- Предчувствие любви

Предчувствие любви

Аннотация издательства: Небо — стихия смелых. Военная авиация воспитывает закаленных, крепких духом, мужественных людей. Еще недавно освоение реактивных сверхзвуковых самолетов было на грани фантастики. Теперь это повседневная действительность. Повесть С. Каширина «Предчувствие любви» о тех, кто летает на чудо-машинах, о том, как начинают молодые люди свой путь в небо, чем заполнены их боевые будни. Герои повести — наши современники: летчики, штурманы, техники, механики.

А все-таки она вертится!

Г. Галилей

Земля начала вращаться вокруг меня.

Это открытие я сделал давно, еще при первом своем старте в небо. Помню, как только моя окрыленная машина устремилась ввысь, наша крутобокая планета вздрогнула, качнулась и, набирая скорость, ринулась в невообразимое круговращение. Все так и мелькало по сторонам, все сливалось в сплошные разноцветные полосы.

Были потом еще более отчаянные полеты, была ни с чем не сравнимая акробатика в зоне высшего пилотажа, и всякий раз повторялось одно и то же. Оттуда, с большой высоты, земной шар казался огромным волчком. Он то и дело соскакивал со своей оси, неистово шарахался куда-то вбок, невесомо опрокидывался и на какой-то миг пропадал из поля зрения, чтобы тут же сигануть на новую орбиту. А я неизменно оказывался в центре всех орбит, и от восторга у меня сладко щемило в груди.

Во всю свою луженую глотку рокотал мотор. С дикой удалью свистел рассекаемый крыльями воздух. Весело, с неуемным молодым азартом выписывал пилотажные пируэты мой самолет, и уже как-то по-свойски озоровала земля.

Не только там, вверху, но и на аэродроме, когда я выходил из кабины, меня слегка покачивало и горизонт плыл перед моими глазами. Так бывало, пожалуй, лишь в детстве, когда меня, осоловелого, снимали с качелей.

Постепенно головокружение прекращалось. Облака, деревья, дома — все водворялось на свои прежние места, все обретало привычную неподвижность и оставалось незыблемым до очередного полета.

Рассказать о своих ощущениях я не решался. А если это было только у меня? Засмеют ведь…

И вдруг совершенно неожиданно мной, овладела небывалая самоуверенность. Это случилось вскоре после выпуска из училища, когда я получил диплом военного летчика. Точнее — в тот день, когда перед строем нашей курсантской эскадрильи был оглашен приказ, коим мне присваивалось офицерское звание — лейтенант.

Взрывная волна радости подняла меня выше седьмого неба. Какие дали распахнулись передо мной, какие перспективы — дух захватило!..

Вот тут земля дернулась и пошла, пошла, из-под моих ног. Меня качнуло. Нарушив торжественность момента, я нечаянно толкнул плечом соседа по шеренге.

Глянул: кого? А это — Пономарь! Вообще-то, если полностью, то Пономарев, Валентин Пономарев. Веселый парень, свойский. Но язва та еще. Не язык — жало. Словом, Пономарь. А чего это он оказался возле меня — левофлангового? Ведь обычно красовался чуть ли не на самом правом.

Ах, да, училище закончено: можно позволить себе хотя бы какую-то маленькую вольность. Вот многие и заняли не свои места, лишь бы формально обозначить строй.

А с Пономарем лучше не связываться. Ну вот, так и есть. Сильно ли я задел его — чуть коснулся, а он уже взял меня на мушку. Сощурил свои хитрющие глаза и выразительно щелкнул себя пальцем по горлу:

— Уже хватил? Да?

Ему дай только повод — разведет турусы. Поэтому я промолчал.

Слева рядом со мной стоял Зуб. Вообще-то, если полностью, то Зубарев, Николай Зубарев. А попросту — Зуб. Наивняк жуткий. Любую чушь сморозь — поверит! Вот и сейчас Вальке поверил и не то с упреком, не то с сожалением обронил: «Эх ты!..» — да еще и за локоть поддержал, точно я и в самом деле с трудом держался на ногах.

Всех, кому присваивалось офицерское звание, командир вызывал поименно. Они выходили вперед, гордо вскинув голову и печатая шаг. Я тоже рубанул строевым, словно на параде, но… споткнулся. А чтобы не грохнуться, не растянуться на виду у всего строя, подпрыгнул и сбалансировал руками. И сразу же ритуальную тишину, точно орудийный залп, потряс взрыв хохота. Настигая меня, осколками полетели реплики:

— На радостях в пляс пошел!

— Вспрыснуть успел…

— Ловкач!..

Давно ли под строгим взглядом командира все замирали, вытянув руки по швам, как под гипнозом, а отныне — сами с усами. Так что знай наших! Летчики, дескать, соблюдают дисциплину строя только в воздухе. А на земле для нас шагистика постольку-поскольку.

И пошло: шум, смех. Подумаешь, оступился человек на ровном месте. Никто от такого не застрахован. А вот поди ж ты…

— Да бросьте, он просто чудит.

— Ага. Как Суворов на дворцовом паркете… Командир и стоявшие рядом с ним инструкторы, поздравляя меня, не без подозрения заглядывали мне в глаза: уж не под мухой ли? Не нарушил ли авиационный сухой закон?

Я сделал четкий поворот кругом и нарочито чеканно промаршировал к своему месту. А стоя уже в строю, неожиданно для себя громко сказал:

— А все-таки она вертится!

И опять грянул смех. А Пономарь тут как тут:

— Вокруг тебя? Ясно. Головокружение от успехов.

— Товарищи офицеры! Раз-говор-рчики! Команды «вольно» не было…

Торжественное построение близилось к концу. Сменяя друг друга, к нам с теплыми напутственными речами обращались наши инструкторы. Если верить им, то мы, нынешние выпускники, были самыми способными, самыми настойчивыми, самыми достойными, чуть ли не выдающимися. Как будто это совсем не они в недавнем прошлом чехвостили нас и за ошибки в полетах, и за мелкие земные грехи.

«А все-таки она вертится!» — упрямо повторил я, но уже про себя.

Я часто вспоминал Галилея. Вспоминал, когда было трудно. Вспоминал, когда одолевали сомнения. Вспоминал, когда положение казалось безвыходным.

Именно его вещие слова машинально сорвались с языка, А как иначе можно было выразить мое теперешнее душевное состояние? Голова у меня действительно шла кругом.

А как только нам была подана команда разойтись, Валька обнял меня за плечи и фальшиво заблажил:

Коперник целый век трудился, Чтоб доказать земли вращенье…

Я не любил эти игривые куплеты и не терпел телячьих нежностей. И чего, орясина долговязая, пристает. Рад, что длиннее меня. Сграбастал — моя голова у него под мышкой — и орет.

— Валюта, — ласково попросил я, — убери грабли. Ух, как он зыркнул! Валя — имя девичье, а он — Валентин. Пономарь — это тоже по-свойски, но Валя и уж тем более Валюта — извините, он не девица. Небрежно меня оттолкнув, Валька куда-то заспешил.

Плац быстро пустел. Возле меня остался один Зуб. Он с каким-то странным напряжением смотрел мне в глаза. К вдруг осторожно спросил:

— Послушай, а ты… А у тебя раньше не было такого?

— Какого — такого? — не понял я.

— Ну, этого, — Николай выразительно посверлил пальцем у своего виска.

В нашей курсантской эскадрилье шутки и подначки были в ходу, и безобидные, и грубоватые — всякие, по любому поводу. Обижаться на остроумие товарищей считалось дурным тоном. Но сейчас я оторопел. Что такое? Кто подкусывает — Зуб! Да от него иногда за весь день лишнего слова не услышишь. А тут на тебе!..

— Знаешь что? — взвился я, — иди-ка ты… Ты что мутоту разводишь? Хочешь, чтоб меня из-за твоего трепа на баранье кресло повели?

Бараньим с чьей-то легкой руки в авиации прозвали вращающееся медицинское кресло. На этой вертушке врачи проверяют у летчиков чувство равновесия. Посадят, раскрутят, потом резко остановят и пальцем перед твоим носом туда-сюда, туда-сюда: смотри вправо, смотри влево, смотри вверх. А ты сидишь осоловелый, действительно как баран, — собственные глаза не слушаются. Ужасно дурацкое состояние.

— Вот и не жди, пока поведут, сам сходи, — посоветовал Николай.

— Да на кой черт оно мне нужно?! — окончательно рассердился я.

— Брось, проверишься — самому же спокойнее будет.

— Колька, иди в болото! — Зубарев пожал плечами. Гляди, мол, дело твое.

Махнув рукой, я поспешил уйти.

Построение для зачитки приказа проходило на строевом плацу, окруженном еще густыми, но уже пожухлыми кустами акации. Мне хотелось побыть одному. Я приотстал от товарищей, свернул с дорожки и побрел вдоль этой декоративной заросли.

Рядом находился стадион. Он был так огромен, что не у каждого курсанта-первогодка хватало сил обежать этот необозримый пустырь по кругу. Впрочем, спустя год все бегали и пять, и десять кругов подряд. И хоть бы хны.

А как же иначе? Летчик прежде всего спортсмен.

Справа, неподалеку от стадиона, высились белокаменные казармы. За ними были видны многоэтажные здания учебного центра, или, как мы его называли, учебно-летного отдела, а сокращенно — УЛО. Еще чуть дальше, напоминая чем-то старинный особняк, стояло в окружении тополей и берез строение штаба. На его выкрашенном в зеленый цвет фасаде уже издали можно было прочесть лозунг: «СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ РОССИЯ ДОЛЖНА ИМЕТЬ СВОЙ ВОЗДУШНЫЙ ФЛОТ!» Слова этого ленинского завета, насколько мне известно, были выложены здесь из красного огнеупорного кирпича еще при основании училища. А у парадного входа по обеим сторонам, как часовые на вечном посту, бессменно и сурово стояли две черныа авиационные бомбы. Огромные, каждая высотой в полтора человеческих роста и весом в пять тонн.

Посмотришь на них — сразу ясно: наше училище — бомбардировочное. Однако при виде их думалось и о другом: какое это грозное, какое страшное оружие! Бомбы такого калибра наша авиация применяла в годы войны лишь для поражения особо значимых целей.

Упираясь в облака, над громадами домов торчала пузатая башня водокачки. Чуть поодаль, как могучий паровоз, дымила своей высоченной трубой гарнизонная электростанция.

Слева цинком и стеклом сверкали крыши просторных, построенных еще в довоенное время аэродромных ангаров. В их широкие раздвижные ворота запросто вкатывались тяжелые двухмоторные бомбардировщики. От этих ворот и до самого горизонта расстилалось так называемое естественное летное поле. А попросту — обыкновенная степь, ровная, как стол, и первобытно-пустынная. Оттуда тянул вполне современный ветерок, напоенный ароматами бензина и машинного масла.

Был конец сентября, но погода еще стояла теплая, сухая. Солнце в небе достигло своей высшей точки. Где-то вдалеке чуть погромыхивало. Может быть, на военном полигоне, а может, в грозовых тучах. Над притихшей землей стоял душный полдень двадцатого века. День переламывался пополам.

Хотелось тишины и одиночества. Страшно гордый и вместе с тем недовольный собой, я шел, не разбирая дороги, мысленно споря и с моими друзьями-приятелями, и с самим собой. Я уже не злился на Пономаря и тем более на Николу Зуба. Какое у бедняги было обескураженное выражение лица!.. Я сам виноват: изо всех сил пыжился, а чего добился? Эх ты, пуп земли, не сумел даже отшутиться. В бутылку полез. Ну, смеялись, ну, подначивали, а ты бы не смеялся, если бы, скажем, тот же Зуб на плацу этакое отчубучил? Впрочем, это мелочи.

А что? Стал летчиком? Стал. И не каким-то там воздушным извозчиком, пилотом захудалого транспортника, а летчиком военным! Событие это или не событие? Для меня — да. Пусть не такое, чтобы давать в честь его артиллерийский салют, но весьма к тому близкое. Трус летчиком не станет.

Сегодня я лишний раз убедился в том, что нельзя быть мямлей, тихоней, скромником. Разговоры об этом в эскадрилье возникали часто, и Зуб однажды ввернул общеизвестное: «Скромность украшает…» А Пономарь, не моргнув глазом:

— Только не летчика! Летчику от нее — один вред.

Он не раз с жаром распинался перед нами, развивая эту мысль. Дескать, представьте, в наше воздушное пространство вторгся чужак. Был такой случай? Был, и не один. А сейчас положение особо опасное. Вон по радио сегодня передавали — я сперва собственным ушам не поверил. Шутка ли, нашлись за кордоном умники, которые призывают сбросить атомную бомбу в самом центре Кремля! И ладно бы кто-то где-то там сгоряча сболтнул, а то ведь напечатали об этом, по радио диктор газету читал.

— Так вот, — все больше возбуждаясь, продолжал Валентин, — встречаю я в небе самолет. Гляжу — опознавательные знаки не наши. Догадываюсь, что у него на борту, и… — Подчеркивая ответственность момента, он сделал паузу и понизил голос: — Ну, не то. чтобы в поджилках ослаб, а просто мне как-то неуютно стало, и я застенчиво медлю за мимолетной тучкой. И это, — на губах Пономаря появилась ироническая полуулыбка, — в обстановке, когда все решают секунды! Хорош бы я был со своей скромностью, а?..

Спорили мы тогда долго, и я не во всем с ним согласился, но кое в чем он, по-моему, был прав.

В самом деле, кого из летчиков назовешь тихоней? Про кого из моих друзей можно сказать, что он и мухи не обидит? Да любой из них счел бы такой комплимент насмешкой. Тот же молчун Коля Зубарев. А уж Пономарь… Да он сам взорвался бы, как атомная бомба.

Не ради беззаботного порхания по небу освоили мы профессию воздушного бойца. В ней крайности на каждом шагу, в каждом полете, и не пристало нам встречать опасности, скромно потупив глаза. Так что и я не хочу и не стану выставлять себя скромнягой.

Со дня на день мы ожидаем распределения по строевым частям. В какой-то из них начнется моя самостоятельная жизнь, и тогда…

Что тогда — подвиги?

А почему бы и нет? В военной авиации служу, не где-нибудь.

В каком роде войск больше всего Героев? В авиации. А дважды Героев? Тоже в авиации.

Вот так-то. Только попасть бы в такое место, где можно быстрее проявить себя.

Куда же меня пошлют?

Все еще празднично возбужденный, я остановился, прощальным взглядом окинул учебный аэродром. Очерченная размытым от полуденного марева горизонтом, степная равнина была беспредельной. Куда-то вдаль, за окоем, убегала серая лента шоссе, и выстроенные вдоль него телефонные столбы казались мне пограничными. За ними лежало выгоревшее под летним солнцем, знакомое до каждой травинки летное поле. За ними оставалась моя курсантская юность.

В груди шевельнулась грусть. Я знал, куда заспешили мои друзья. Они пишут письма, отбивают телеграммы, названивают родным и близким по телефону… Эх, будь живыми мои отец и мать, я тоже со всех ног помчался бы сейчас на почту. И дед Кондрат порадовался бы за меня, и дядя Николай. «Вот, — сказал бы я им, — я же говорил, что буду летчиком!..» Увы, никого из них давно уже нет. Война…

Нет, об этом лучше и не вспоминать.

* * *

Казарма, когда я вернулся туда, встретила меня небывалым гомоном. Мои сверстники, двадцатилетние лейтенанты — такие молодые, и уже лейтенанты! — бурно обсуждали последнюю и потому самую важную новость: всех нас, весь наш выпуск направляют якобы на Дальний Восток. Никто не мог точно сказать, откуда это стало известно, однако галдели ребята, подобно стае перелетных птиц перед их броском за моря-океаны. И невольно подумалось о том, что летчики — племя воистину крылатое: едва оперились — и уже спешат покинуть родное гнездо.

— Экая все-таки даль! — не то с радостью, не то с грустью повел головой Зубарев.

— А по мне — хоть в огонь, хоть в воду! — порывисто повернулся к нему Пономарев. И, как бы предупреждая возражения, решительно рубанул воздух ребром ладони: — Хоть к черту на рога, хоть к дьяволу в зубы!

У него была завидная способность быстро вовлекать окружающих в орбиту своего настроения. Двух слов еще не сказал, а вокруг него уже толпа. Все одобрительно загудели:

— Даешь Дальний!..

— Почему именно Дальний? — негромко, словно бы сам себя, спросил Зубарев. — Говорили же, что большую группу отправят в Подмосковье. И еще…

— Что? В парадный полк захотел? — перебил его Пономарев. — Нет уж, если быть настоящим военным летчиком, то и служить надо в боевом полку.

— Правильно! — послышались голоса. — Тут нечего и разговаривать. А не то напишем рапорт, потребуем…

Лихие парни в нашей бесшабашной ватаге! Каждый готов по первому зову махнуть за тридевять земель. И ничегошеньки нам не надо, кроме раздольного неба, где можно было бы во весь размах расправить крылья. А на передряги чихать! Без них не проживешь. Да и неинтересно.

Совсем недавно, будто специально приурочив к нашему выпуску из училища, в авиации ввели новую форму. И вот нарядились мои хлопцы — мама родная! Вместо тяжелых кирзовых сапог — легкие хромовые ботиночки. Брюки — навыпуск, ширина — хоть аэродром подметай. Рубаха — с галстуком, тужурка — двубортная. По воротнику, на обшлагах, сверху донизу на штанинах — голубые канты. И петлицы голубые, и околыш фуражки голубой, а над лакированным козырьком — ослепительная кокарда с крылышками. От погон и эмблем, от пуговиц и нагрудных знаков такое сияние, хоть к зеркалу не подходи. Глянешь на самого себя — зажмуришься.

Приятно, черт побери! Невольно сам собой залюбуешься. А из моих друзей никто и бровью не повел. Как же, настоящий мужчина должен быть чуточку небрежен к своей одежде. А подтянутость — это другое дело, для военного человека она непременно нужна.

И стали вчерашние курсанты такими степенными, такими гордыми, преисполненными чувства собственного достоинства! Их лица освещались изнутри возвышенными мыслями, в их взорах угадывалось нечто героическое. Еще бы! Форма и содержание — неразрывны. Диалектика!

Кто-нибудь из посторонних мог бы заметить, что форма и содержание не всегда едины. Но в тот момент об этом лучше было не заикаться, иначе любому досталось бы на орехи. Мы — выпускники военного летного училища, а это говорит само за себя. И каждый уже видел в сиянии своих скромных нагрудных значков матовый блеск будущих боевых орденов. Зря, что ли, воздушных бойцов называют гордыми соколами, дерзновенными покорителями пятого океана!

Никому почему-то и в голову не приходило, что даже птицы в одно перо не родятся. А ведь это так. Вон у индюка гонору — на целую дивизию орлов, однако индюк — он и есть индюк.

Да, крылатый крылатому рознь. И если мои однокашники и напоминали каких-либо птиц, то скорее всего молодых задиристых петушков. Даже в лейтенантских погонах они оставались все теми же ершистыми и неуемными парнями, какими я привык видеть их до сих пор. Кое-кто еще охорашивался и важничал, но большинство вело азартный спор, где служить да как служить. Потом нашелся запевала, и в казарме зазвенела песня:

Пора в путь-дорогу, Дорогу дальнюю, дальнюю, дальнюю идем…

Слова, казалось, как нельзя лучше отвечали общему настроению. Однако в самой мелодии, по-видимому, чего-то все же недоставало. Не успела она зазвучать в полную силу, как рядом кто-то затянул другую:

Там, где пехота не пройдет, Где бронепоезд не промчится…

Это была песня летчиков-фронтовиков. Мы обычно пели ее как строевую:

За вечный мир, в последний бой Летит стальная эскадрилья…

Но строевая хорошо поется лишь в строю, когда каждый такт ложится в ритм шага. Это и усек наш Пономарь. Словно отчаянный крик, взвился его неестественно напряженный голос:

Граждане, жениться я хочу! Найдите мне невесту, трепачу!..

Никто из нес толком не знал ни одного куплета «Гоп со смыком», но слова и напев были заразительны, и мы подхватили хором. Рты — на ширину приклада, да еще с притопом. Авиационное звено приравнивается к пехотной роте, эскадрилья — к батальону, а тут начало твориться такое, будто в казарме базарил по меньшей мере полк. Нелегкими были годы курсантской учебы, теперь они позади, училище закончено, и переполнявшая нас радость по-юношески бестолково выплескивалась наружу. Благо, строгие отцы-командиры здесь не присутствовали, и мы могли дать своим чувствам полную волю.

Верховодил Пономарь. Ему, сколько я его знаю, вечно надо не как другим, а непременно в пику: что-то выдумывать, кем-то командовать, кого-то поддразнивать. Не совладав с приступом безудержного озорства, он забавлялся и забавлял других, дирижируя и беком идя по кругу. Затем картинно, как крылья, раскинул руки и, оттесняя столпившихся, помчался с носка на пятку:

Раздайся, народ, Меня пляска берет!..

Огневой парень! Заводила. Улыбка никогда не сходит с лица. Над левым ухом у него белел большой давний шрам, но это его нисколько не смущало. А сам Валентин делает вид, будто об этом шраме он и не вспоминает, хотя я-то знаю, что он малость стесняется. Особенно в присутствии девушек.

— Николаша, ты где? А ну тащи баян! — отыскивая глазами Колю Зубарева, закричал Пономарь. — Выдай на всю катушку.

Николай возражать не стал. Он осторожно извлек из квадратного футляра старенький тульский инструмент — трехрядку, доставшуюся ему от погибшего отца, любовно погладил ладонью, стирая невидимые пылинки, и рванул мехи. Валентин еще веселее понесся вперед, на ходу выделывая всевозможные коленца.

А ты кто такой, молодчик, Я спрошу молодчика, Ты молодчик, да не летчик, А мне надо летчика…

За азартным плясуном ринулось сразу целое отделение. И еще, и еще. Через минуту добрая половина эскадрильи откалывала дошедшую к нам с незапамятных времен и никогда не стареющую русскую. От молодецкого топота стонали и прогибались крашеные половицы, ходуном ходила казарма. Те, кто запоздал выйти в круг, с гиканьем и подсвистом плясали на месте, били в ладоши. Пономарь чертом ударился вприсядку…

Выпускного вечера у нас не было. Как отменили такие вечера в годы войны, так пока что и не возобновляли, хотя вроде бы собирались. Скромно поужинав в столовой, мы снова вернулись в казарму и допоздна спорили все на ту же, самую важную для нас тему: кто и куда хотел бы получить направление. Тут Валентин возьми да и брякни:

— Чего вы гадаете, если все давно решено. Наш экипаж, например, едет в Крымду.

В училище экипаж — летная курсантская группа, которую обучает какой-то один инструктор. Меня, Пономаря, Зуба и Леву Шатохина учил летать старший лейтенант Шкатов. Вместе мы везде и держались — даже кровати рядом стояли. Лева, правда, был замкнутым, в наши яростные споры не лез. Был он не по возрасту толст, довольно неповоротлив и очень боялся Валькиных ядовитых насмешек. Валька почти под Горького предрекал Леве: «Рожденный ползать летать не сможет!» Лишь теперь, когда это зловещее предсказание не сбылось, Шатохин немного осмелел:

— Куда, куда? — усмехнулся он. — В Крым? Губа не дура!

— Глухарь! — рассердился Валентин. — Я сказал — в Крымду.

— Это что еще за географические новости? Город? Где он?

— Агромадный! А ты, что же, не слышал? Есть такая авиационная столица на Крайнем Севере.

— Трепло! Покажи. Где?..

В казарме висела большая, во всю стену, карта Советского Союза, которую мы использовали при самоподготовке к политическим занятиям. Подойдя к ней, Пономарев привстал на цыпочки и начал ползать пальцем за Полярным кругом.

— Амдерма, — бормотал он, пружиня на носках и раскачиваясь, — Амдерму мы знаем. Тут летал Водопьянов. С ним были Махоткин и Аккуратов. Они садились… Садились они вот здесь, в Нарьян-Маре и на острове Вайгач. А вот мыс Желания, остров Уединения…

Опять возле него собралась чуть ли не вся эскадрилья. Валентин, недолго думая, взгромоздился на табуретку и при его высоком росте казался сейчас великаном. Колени его ног касались экватора, а голова — Северного полюса. Ледовитый океан лежал у Вальки на плечах, и чудилось, что это не океан, а само небо. Ни дать ни взять — Антей в летной форме. Водя пальцем по карте, он стал вслух читать названия не столь уж и многочисленных на Севере населенных пунктов и тут же пояснял. Вспоминал имена летчиков, которые спасали челюскинцев. Первые Герои Советского Союза. Их было семеро, и все — летчики. Потом — перелеты Чкалова и Громова.

— А кто доставил на полюс папанинцев? Тоже летчики. Кого ни возьми из полярных пилотов, каждый — герой.

Меня вдруг с такой силой потянуло в края вечных льдов и белого безмолвия, что хоть бросай все и немедленно отправляйся туда. Да, пожалуй, и не одного меня. Задрав головы, все напряженно смотрели за тот же Полярный круг. Однако Крымды мы не нашли, и кто-то разочарованно протянул:

— А ее, наверно, и вообще нет.

— То есть как это нет? — вскинулся Пономарев. — Если я говорю — есть, значит — есть!

— Так найди! Покажи. Может, тебе бинокль раздобыть?

— Просто у карты не тот масштаб, — оправдывался Валентин.

Кое-кто уже скептически ухмылялся. Один уныло бубнил: мол, романтика — палка о двух концах. Если даже и есть где-то такой аэродром, то нужно еще крепко подумать, прежде чем ехать туда. Никакой, даже самый совершенный самолет не застрахован от вынужденной посадки. А чем грозит приземление на ледяные торосы — объяснять не надо.

— Чушь собачья! — махнул рукой Пономарев. — Наши летчики и на самом полюсе садились. — И тут же, прищурясь, окинул окружающих насмешливым взглядом: — Никак сдрейфили?

Ну не нахал ли! Его подначки только подлили масла в огонь. Николай Зубарев, на что уж молчун, и тот не стерпел, сердито огрызнулся:

— Гляди, герой, сам не сдрейфь! — Пономарь опять на ходу перестроился. Призвав на помощь все резервы своего красноречия, он принялся расписывать неведомый нам северный край.

Его фантазия была безудержной. Возбужденно блестя глазами, Валентин так и сыпал. Мы словно наяву видели неисчислимые стада крутолобых сопок, угрюмые отроги скал, бескрайние просторы тундры. Верили, что зимой там под снегом замирает всякая жизнь, зато летом, когда наступает полугодовой день, из голубых озер ведрами черпают рыбу, грибы косят косой, а клюкву собирают комбайном.

Увлекшись, Пономарев пообещал в ближайшем будущем прислать на память училищу шкуру собственноручно убитого на охоте белого медведя. А заключил так:

— Вы еще нам позавидуете! Это я вам категорически говорю.

— Кому это — вам? — спросил Олег Маханьков, наш эскадрильский комсорг. Теперь-то, конечно, комсоргом его можно было и не считать, но в силу привычки ему хотелось оставить решающее слово за собой.

— Тебе и всем остальным, — небрежно отозвался Валентин. — На Север поедет наш экипаж.

— Почему только ваш? А другие?

— А ты вспомни капитана, который принимал у нас экзамен по летной подготовке. Он был как раз оттуда, из Крымды. Как, по-твоему, это случайность? Нет, дорогой, он давний друг старшего лейтенанта Шкатова, нашего инструктора, признанного мастера слепого полета. Кое-чему и мы у него научились. Вот нашу четверку он на Север и сосватал.

— Брось загибать, — Маханьков рассердился. — Распрями! Если следовать такой логике, то тех, кого по пилотированию экзаменовали дальневосточники, пошлют на Дальний Восток…

— Дошло! — усмехнулся Пономарев. — Всегда так было, будет и впредь. Кота в мешке не продают.

Разговор прервался. Лейтенанты — целая эскадрилья лейтенантов! — призадумались. Кое-что о Крымде мы уже, в общем-то, слышали. Валька на сей раз трепался не напропалую. Об этом отдаленном северном гарнизоне нам рассказывали военные летчики, которые приезжали в училище из боевых частей. Наши инструкторы называли их «купцами», потому что они не только принимали у нас экзамены по технике пилотирования, но якобы должны были отобрать из числа выпускников пополнение для своих эскадрилий.

Условия выпускного экзамена в воздухе известны: каждому из нас предстояло подняться с кем-то из «купцов» в воздух и показать все, на что ты способен за штурвалом боевой машины. И тут уж кровь из носу, а марку не урони. Иначе грош цена и тебе самому, и всем тем, кто тебя учил.

Мы целый месяц сдавали государственные экзамены по теоретическим предметам. Это тоже потребовало немалого труда, но вместе с тем еще ровно ничего не значило. Плохо слетаешь с экзаменатором — все пойдет насмарку, даже если в твоей зачетке уже красуются одни круглые пятерки. Из училища тебя, конечно, выпустят, но будешь ты не летчиком, а просто строевым офицером. Скорее всего, командиром взвода в какой-нибудь аэродромной роте.

А полет есть полет. Мало ли из-за чего в небе могла случиться неприятность! В последние дни механики и мотористы с особой дотошностью готовили наши самолеты к ответственному старту, но при пилотаже какую-либо промашку можно допустить и на абсолютно исправной машине. Стоит ли говорить, как мы робели перед нагрянувшими к нам гостями. Поначалу даже подойти не осмеливались. А Лева Шатохин аж худеть начал. Внешне все держались спокойно, даже хорохорились: а, была не была! И все же чувствовали себя скованно. Сделаешь лишний, неловкий шаг, не понравишься чем-то на земле — на тебя и в воздухе будут смотреть с предубеждением. Лучше уж подтянуться буквально во всем. Тактика наша была в общем-то не очень гибкой и своеобразием не отличалась. Не мудрствуя лукаво, мы следовали давней, кем-то в шутку придуманной солдатской заповеди: «Всякая кривая вокруг начальства короче любой прямой».

А будущее наше начальство выглядело довольно представительным, для нашего брата, курсанта, даже грозным. Все «купцы» были в весьма высоких званиях — майоры да подполковники. Поневоле стушуешься, если до сих пор имел дело главным образом со своим инструктором, на погонах которого скромно поблескивали три маленькие звездочки.

— Интересно, какие они занимают должности, — строил догадки Лева Шатохин. — Если у нас майор — командир эскадрильи, стало быть, комэски и они. А подполковники…

— Инструкторы, — предположил Зубарев.

— Чего? — язвительно засмеялся Пономарев. — Скажешь тоже — инструкторы! Они же инспектирующие. Значит — инспекторы. Соображать надо! Инспекторы по технике пилотирования.

Валентин, как всегда, был прав, но нам-то от этого легче не стало. Инспектор — это инспектор, к каждому из нас он предъявит такие же требования, как и к любому летчику строевой части. А скорее всего, даже более жесткие.

Был, впрочем, среди приехавших один капитан, добродушный толстяк и балагур с приценивающимся, улыбчивым взглядом. Посмотришь — взаправду купец, только наряженный в летную форму. Не ожидая, пока его представят официально, он сам пришел в казарму, первым завел с нами разговор и этим сразу расположил нас к себе.

Узнав, что полечу именно с ним, я обрадовался. Но когда полетел, не знал что и думать. С виду веселый и разговорчивый, капитан оказался в воздухе немым. Перед стартом он молча сел позади меня в инструкторское кресло, да так и не обронил ни единого слова на протяжении всего полета. Ни подсказки, ни замечания, точно его и вовсе не было на борту.

«Недоволен, наверно, вот и молчит», — думал я и, когда приземлился, с упавшим сердцем спросил:

— Товарищ капитан! Разрешите получить замечания.

Козырнул — и руки по швам. Жду: поморщится сейчас, укоризненно усмехнется и в своей благодушно-насмешливой манере выдаст что-нибудь вроде того, что тройка — оценка тоже государственная. А причина для таких переживаний у меня была: при снижении перед посадкой я малость превысил скорость. По нормативам плюс-минус десять километров в час ошибка не столь уж и грубая, при ней можно надеяться на твердую четверку, да кто его знает, какой мерой будет оценивать мой полет этот загадочный толстяк!

Каково же было мое удивление, когда капитан, все так же ни слова не говоря, показал мне растопыренную пятерню. Пятерка! Я не верил своим глазам, а губы сами собой растягивались в улыбку…

Вторым тому же «купцу» сдавал экзамен Пономарев, Что там у них было в воздухе, не угадаешь, но после приземления капитан на виду у всех пожал Валентину руку.

— Ну?! — окружили мы его. — Рассказывай!

Пономарь сиял, точно электролампа высокого напряжения при полном накале. Отстегивая лямки парашюта, он восторженно захлебывался словами:

— У-у, братцы, это мужик! Из кожи перед ним лезу — ноль внимания. Весь выложился — хоть бы хны. Самого себя превзошел — тишина как в испорченном передатчике. Выдержка у него железная, вот что. Такого ничем не проймешь. Кремень! Зато когда сели — спасибо, говорит, порадовали вы меня. Видели — даже руку пожал! Истинный пилотяга!..

«Истинный пилотяга» в заключение объявил, что считает нас отлично подготовленными летчиками. Вот тут, окончательно осмелев, Валентин и спросил у него, куда бы он посоветовал нам просить назначения. Тут уже в самом этом вопросе подразумевался ответ: куда же, мол, если не туда, откуда наш «купец» прибыл! Но капитан усмехнулся, заговорщицки посмотрел по сторонам, как бы желая удостовериться, не подслушивают ли, и доверительно, по-свойски заметил:

— Куда угодно, только не в Крымду!

Мы, принимая игру, с нарочитым удивлением вытаращили глаза: почему? Да потому, был ответ, что место это забыто и людьми, и самим богом.

— Кушку, надеюсь, знаете? — продолжал капитан, взглядывая на нас с лукавой усмешкой, и пояснил: — Кушка, скажу я вам, в сравнении с Крымдой — курорт.

Мы смотрели на него уже почти влюбленными глазами. Нам жалко было с ним расставаться, и Пономарь принялся упрашивать его, чтобы товарищ капитан замолвил, где следует, за нас доброе словечко.

Дальше Кушки не пошлют, Меньше взвода не дадут…

Вряд ли найдешь военного человека, который не слышал этого старинного присловья. В незапамятные времена сочинил ее какой-то молодой пехотный офицер, будто бы жалуясь на горькую армейскую долю. Как же, едва вручив заветные погоны, судьба тотчас бросает его невесть куда — в знойную пустыню, в сыпучие пески, в такую глушь, какую трудно себе вообразить.

Нам все это было давно известно, и все же казалось, что выражено в присловье не только огорчение. Чувствовалась в нем еще и удаль: человек готов без раздумья отправиться хоть на край света. Пономарь тут же его перефразировал:

Дальше Крымды не пошлют, Меньше ИЛа не дадут!

И мы дружно решили:

— Даешь северную Кушку!..

* * *

Случилось так, что в дни экзаменов у нас в училище побывал корреспондент из нашей авиационной газеты. Потом, пока мы ждали распределения, пока на нас оформляли документы, пока то да се, появилась статья. Большая — в полстраницы, И заголовок аршинными буквами: «Лейтенанты просятся на Север». Не заголовок — плакат, и не проза под ним — поэма: «Туда, где труднее, туда, где сложнее, туда, где нужны крепкие телом и смелые духом!»

К тому времени уже стало известно, что одна группа, и довольно-таки солидная, поедет на Дальний Восток, другая — в Подмосковье, третья — на западные рубежи. Были и другие назначения, а в газете шла речь именно о нашем экипаже, о нашей четверке, и Пономарев взирал на нас с видом победителя.

— Что я вам говорил? — восклицал он. — Я же говорил!

Первой в статье была названа фамилия старшего лейтенанта Шкатова, хотя наш инструктор на Север и не просился. И когда ему показали газету, Николай Сергеевич с укоризной взглянул на Валентина:

— Твои проделки?

Но Пономаря не так-то просто смутить.

— Там же не написано, что и вы едете. Сказано, что вы нас подготовили. Вы нас учили и все такое. Разве не правильно?

— Не нравится мне слава, которая впереди бежит, — вздохнул Николай Сергеевич.

— Если быть, значит быть лучшим! — задорно тряхнув головой, улыбнулся Пономарев. Чтобы скрыть шрам, он начал отращивать длинные волосы и теперь постоянно приглаживал их левой рукой. А они не слушались, топорщились и рассыпались при каждом неосторожном движении. Вот он опять потянулся к волосам пятерней и весело добавил: — А слава… Что слава… Она всегда впереди. И если идти за ней, значит идти только вперед.

— Это как понимать?

— Элементарно… Налево поехати — женату быти, направо — богату быти, прямо… — Форсисто, ничего не скажешь!..

— Витязь на распутье, — кивнул Шкатов. — Ну-ну, дерзай. Авось северные ветры остудят твою горячую головушку. Эх, боюсь я за тебя, не уймешься — наломаешь дров…

Валентин лишь беззаботно смеялся. Мы знали, что с корреспондентом больше всех разговаривал он. С его слов, чувствовалось, и написана статья. Ну так что? Все в общем-то правильно.

И мы поехали в Крымду.

А когда приехали…

* * *

Скорый дальнего следования, лязгнув буферами, темной осенней ночью остановился на каком-то захолустном полустанке.

— Крымда! — хриплым, простуженным басом оповестил нас угрюмый пожилой проводник. Сердито откашлялся в кулак: — Кхы, кхы! — и поторопил: — Вытряхайтесь, летуны, да поживее! Стоянка — одна минута.

Корябая о крутые ступеньки свои новехонькие чемоданы, мы едва успели «вытряхнуться» из теплого плацкартного вагона, как поезд тронулся и умчался. Он сразу набрал скорость, словно торопился побыстрее удрать отсюда, коротко гуднул на повороте — и был таков. Вскоре не стало слышно даже перестука колес. И тут нас постигло первое разочарование: ни встречающих, ни провожающих, а за нами не то что автобуса — захудалого грузовика не прислали! Если ничего примечательного не произошло до сих пор, то здесь, кажется, начинались не весьма приятные неожиданности.

Не очень приветливо встретила нас и погода. Ночь с маху окатила волной чернильной тьмы и холода. Надо же, на дворе октябрь, а тут — зима зимучая, метель. К тему же больше никто не сходил на этой пустынной остановке, поблизости не оказалось даже стрелочника, и не у кого было спросить, куда нам теперь податься.

В лицо, слепя глаза, наотмашь бил колючий снег. Сильный порывистый ветер перехватывал дыхание. Он, казалось, нес с собой пронизывающий холод Ледовитого океана. Где-то далеко-далеко полыхали мириадами веселых огней большие города, а здесь в невзрачном станционном домике тускло светилось лишь одно-единственное окно, да поодаль раскаленным углем тревожно рдел светофор.

Вокруг стояла суровая тишина. Поеживаясь, я втянул голову в жесткий воротник шинели. Меня охватило неприятное щемящее чувство досады. Черт побери, куда это нас нелегкая занесла?!

— Странно, даже вокзала нет, — удивился Шатохин. — Там ли мы сошли?

Рядом с Левой переминался с ноги на ногу Зубарев. Он, по обыкновению, что-то молча обдумывал.

— Там! — послышался уверенный голос Пономарева. — Лева, ты слеп! И вокзал есть. Вот он — сия хибара. Только туда не стоит и заходить, там, вероятно, и присесть не на чем. А до утра еще ой-е-ей!..

— За мной! — скомандовал вдруг Валентин.

— Куда? — сердито спросил Шатохин.

— На кудыкину гору! — с раздражением отозвался Пономарев. — И, чуть помедлив, снизошел: — В гарнизон, куда же еще.

— Да ты откуда знаешь, в какую сторону?

— Говорю, значит — знаю. О таких вещах надо заранее думать! На извозчика надеяться нечего. — И он, обозвав нас Митрофанами, пояснил, будто бы догадался расспросить еще у того приезжего «купца», где находится «забытый богом и людьми» военный городок.

Хотелось нам того или не хотелось, он сразу стал хозяином положения. Мы волей-неволей двинулись вслед за ним.

А что оставалось делать? Не очень-то приятно стоять на леденящем ветру в одной шинельке и легких ботиночках. Тоже — нарядились, будто не знали куда едем! Старший лейтенант Шкатов, провожая, советовал обуть сапоги. Где там! В курсантские годы нам до того надоели кирзачи, что о них и вспоминать противно. Мы лишь беззаботно посмеялись: дрожи, но форс держи. А теперь и вправду дрожим.

— Ничего, хлопцы, тут недалеко! — бодренько покрикивал Валентин. — Не отставать!.. Не растягиваться! Вперед, гвардия!

Ему удалось расшевелить нас, но ненадолго. Поначалу, подзадоривая друг друга, мы, не на шутку перезябшие, рванули наперегонки, однако вскоре выдохлись и зашагали медленнее. Мутное окно станционного домика и красный глаз светофора давно скрылись из виду, а мы еще никуда не пришли. Вокруг властвовала беспросветная темень. Ни огонька, ни звездочки в небе, и дикая тишина.

В душу невольно закрадывалось сомнение: туда ли бредем? Наше доверие к Пономареву постепенно меркло. Он, должно быть, почувствовал это, остановился и, словно поддразнивая нас, плачущим голосом сказал:

— Ух ты, чижало! Придется малость передохнуть, а то сердчишко вот-вот выскочит. В прямом и в переносном…

Лица Валентина мы не видели, а он в этот момент, судя по всему, ехидно улыбался. «Мне все нипочем, не хнычьте и вы!» — так можно было расценить его поведение. Силен, бродяга! Тут рта раскрывать не хочется — от ветра захлебнешься, а ему, зубоскалу, хоть бы что.

— Признайся лучше, что не знаешь, куда идти, — зло огрызнулся Зубарев. Ему было еще тяжелее, чем нам: помимо чемодана он нес свой баян.

— Ты зато знаешь, — процедил Пономарев.

— Да уж как-нибудь, — глухо обронил Николай и, упрямо нагнув голову, зашагал куда-то вправо. Он не позвал нас за собой, даже не оглянулся, и мы нерешительно топтались на месте. Остановить его или догонять?

— Еще один Сусанин! — в сердцах пробормотал Шатохин, глядя в ту сторону, куда удалялся Зубарев. И вдруг обрадованно закричал: — Смотрите, огонь!

Действительно, там виднелось какое-то тусклое желтое пятно. Оно то меркло, затушеванное метелью, то обозначалось более отчетливо. Сомнений не оставалось: там расплывчато, еле различимо светилось окно. Сразу повеселев, мы чуть ли не бегом устремились в том направлении.

Идти было нелегко. Дорога забирала в гору, на ней то и дело попадались выбоины и невидимые в темноте камни. Неожиданно Валентин громко охнул, потерял равновесие и с глухим мычанием осел наземь.

— Что с тобой? — испугался я. — Что случилось?

— А, ч-черт, нога! — зашипел он сквозь сжатые зубы. — Ногу подвернул!

Ему, видимо, было очень больно, а я не знал, чем помочь. Растерялся.

Нас догнал шедший сзади Шатохин. Он тоже склонился, сочувственно спросил:

— Как же это ты, а? Идти сможешь? Или, может, у тебя перелом? Покажи, где болит?

Валентин попытался встать, но снова ойкнул и жалобным голосом пробормотал:

— Не наступить… Надо нее…

Шатохин взял у него чемодан, крикнул в пространство:

— Э-эй, Коля, подожди-и! Беда-а!..

Зубарев не остановился. Наверно, не услышал, и звать его было бессмысленно. Я подошел к Пономареву, присел, подставил ему плечо. Он обнял меня за шею, и мы, спотыкаясь, побрели дальше. Не ходьба — мука, того и гляди, оба растянемся.

Вряд ли я один довел бы его до места. Хорошо, Зубарев все же догадался подождать нас. Он повесил футляр с баяном Леве за спину, и мы вдвоем с ним подхватили Валентина. Необходимость заботиться о пострадавшем товарище словно прибавила нам сил. А еще было досадно: не смогли добраться до части без ЧП! Офицеры, называется, военные летчики!..

Заметенная снегом дорога, огибая пологую сопку, привела к невысокому кирпичному домику. Слева стояла арка с массивными металлическими воротами и решетчатой калиткой. Это был контрольно-пропускной пункт, какие обычно находятся при въезде на территорию любого военного городка. Нас еще при подходе осветили прожектором, и властный оклик часового показался радостным приветствием.

Яркий луч, ослепив, тут же погас. От этого стало вроде еще темнее. Зато дверь открыли нам без промедлений. Заметили, наверно, что у нас что-то не в порядке, не зря же мы человека на руках несем. И вдруг, отстранив меня и Зубарева, наш пострадавший как ни в чем не бывало первым шагнул через порог.

Мы не сразу поняли, что произошло. А когда сообразили, никто в замешательстве не мог вымолвить и слова. Да он, прохиндей, нас обманул! Он над нами потешался!

А у Пономаря ни следа раскаяния, ни малейшего угрызения совести: улыбка — от уха до уха.

— Вот где Ташкент! Порядочек. А то я уже от мороза вибрировать начал.

— Так ты что же — притворялся? — вырвалось у меня.

Он взглянул на меня с самым простодушным удивлением, даже вроде с обидой:

— Скажешь тоже! Просто я споткнулся… о Полярный круг.

Лева Шатохин хихикнул и, не получив нашей поддержки, смущенно умолк. А Зубарев сердито блеснул глазами:

— Нахал! Пора бы и поумнеть, ты не в училище.

— А ты, Коленька? — живо повернулся к нему Пономарев. — Как только завидел жилье, сразу о нас забыл. Хорошо, да? Чего молчишь?

— Сказал бы я тебе, — Николай понизил голос, — да вот… — Он кивнул в сторону коричневого дощатого барьера, за которым у тумбочки с телефоном стоял солдат.

А тот, будто ничего и не слышал, кого-то вызывал:

— Ало, ало! Заснули вы, что ли! Чево? Ах, нет его… Понял…

Потом, положив трубку, он попросил нас минуточку подождать и вышел в соседнюю комнату. Воспользовавшись этим, Шатохин — вот уж чего я от него никак не ожидал! — наградил Пономарева крепким тычком в спину. А по комплекции Лева — тяжеловес, и силенка у него — дай бог! Валентин чуть было не запахал носом. Смешно взмахнув руками, он отлетел в сторону и еле устоял на ногах.

Как раз в этот момент в дверях появился дежурный по части — невысокий офицер с погонами старшего техника-лейтенанта. На правом боку — кобура с пистолетом, на левой руке — красная повязка.

— В чем дело, товарищ лейтенант? — удивленно взглянул он на Пономарева.

— Да нет, ничего… Не беспокойтесь… — При всем своем умении оставаться невозмутимым в любой обстановке, Валентин смутился и, пряча глаза, пробормотал: — Просто я, это самое… споткнулся.

— Ага, — буркнул Зубарев. — О Полярный круг.

Я дернул Леву за рукав, чтобы тот не пыжился от распиравшего его смеха.

— Понятно, — сказал дежурный, пряча усмешку. — А я-то было подумал…

— И ничего вам не понятно, товарищ старший лейтенант! — со злостью перебил его Пономарев. — А вот почему вы машину не подослали — это уж извините… Вы что, телеграмму от нашего начальства не получили?

— Теперь это уже детали, — не ответил на его вопрос дежурный. — Главное, вы на месте. Так что, с прибытием вас. — И, пожимая нам руки, он назвал себя: — Рябков. Петр Тимофеевич Рябков. — Затем как бы между прочим сказал: — Сегодня переночуете в клубе. Командира будить не стану, он только что лег. Завтра представитесь честь по чести, не так, как мне.

— Все правильно, — кивнул Валентин. — В службе важно что? Подход — отход. Это, знаете, как один товарищ очередное звание получил? За четкий рапорт инспектирующему. Тоже был дежурным по части, рубанул навстречу строевым, отбарабанил как по нотам и — шаг в сторону: «Лейтенант такой-то!» А генерал ему: «Здравствуйте, товарищ старший лейтенант!..»

Сглаживая неловкость, Пономарев пытался найти общий язык с Рябковым, но его анекдот был, что называется, с бородой. Старший техник-лейтенант вежливо кивнул и предложил пройти с ним в клуб. По дороге он пояснил, что там у них есть резервная комната для приезжих артистов, открыл ее и распрощался:

— Сами понимаете, служба…

В помещении, куда он нас привел, стояли узкие, с металлическими спинками солдатские кровати. Как в казарме или в лазарете.

— Сойдет, — махнул рукой Пономарев. — Занимай, ребята, горизонтальное положение!

Засыпает он легко и быстро, как набегавшийся за день ребенок. Ткнулся лицом в подушку — и моментально отключился. Завидный у него характер! А я долго лежал с открытыми глазами.

За окном шумел ветер. В стекла, как ночные бабочки, с шорохом и стуком бились снежинки. На соседних кроватях беспокойно ворочались Шатохин и Зубарев. Тоже не спали, о чем-то думали. О чем? Да наверно, о завтрашнем дне. И о том, что ждет нас в дальнейшем. Вот наступит утро, и начнется та жизнь, о которой каждый из моих однокашников не просто мечтал, а к которой настойчиво готовил себя на протяжении нескольких лет.

Надеялись мы на самое хорошее. Но когда рассвело, а рассвело примерно к полудню, наши розовые лейтенантские мечты начали рассеиваться, как сон, как утренний туман.

* * *

Унылая картина открылась взгляду из окон солдатского клуба. Гарнизон, в котором нам предстояло служить, никоим образом не напоминал военный городок. Посмотришь — поселок не поселок, деревня не деревня — так, что-то среднее. Серые дощатые крыши, серые деревянные дома, похожие друг на друга, словно обшарпанные детские кубики. Стандартные, как говорится, типовые. Некоторые казались двухэтажными, но на самом деле никаких двухэтажных не было. Просто одни стояли на уступах сопок чуть выше, другие — ниже.

До неправдоподобия одинаковыми были и сопки. Лысые, покрытые у основания лесом, они сливались в одну бесконечную волнистую гряду. Деревья, как солдаты под огнем врага, упрямо карабкались навстречу морозному ветру вверх, но так и не могли захватить ни одной вершины.

Снега ночью выпало не так уж и много, и по всему косогору густо чернели разнокалиберные валуны. Иные из них по размерам были больше любого здешнего дома. Если их приволок сюда первобытный ледник, то каким же он был могучим, каким огромным!

Вниз от клуба, изгибаясь через каждую сотню метров, тянулась дорога. Она игриво убегала за уже знакомый нам дощатый забор, мимо контрольно-пропускного пункта, к железнодорожному полустанку и дальше, за одноколейку, к довольно-таки просторной и ровной площадке. Там и находилось летное поле, окруженное похожими на блюдца озерами, сопками и подковообразными капонирами. Самолеты, впрочем, стояли не в капонирах, а вдоль рулежной дорожки. Массивные, укутанные чехлами, они напоминали покрытых попонами лошадей, отдыхающих после долгой и тяжелой работы.

Над всем этим нависал угрюмый, весь в складках, темный полог облаков. До их скомканной, лохматой пелены можно было дотянуться рукой. Мутное, набрякшее водой и мокрым снегом небо, прогибаясь под собственной тяжестью, опускалось все ниже и ниже. И такая тишина царила вокруг — аж в ушах звенело.

Чужой, неодушевленный пейзаж. Замкнутый, тесный мирок. Это, конечно, не равнина, не степь, где даже в ненастные дни видно далеко-далеко во все четыре стороны.

Невольно подумалось: уединенный, укромный уголок! Сонное царство, захолустье, тихая заводь. Сюда, пожалуй, не докатываются даже самые бурные волны двадцатого века.

— Мыс Желания! Остров Уединения! — взглядывая то в окно, то на Пономарева, бубнил Шатохин. Он был явно разочарован и пытался сорвать на ком-нибудь закипавшее раздражение.

Валентин не реагировал, будто не слышал. Не привлек его внимания и окрестный ландшафт, словно северная экзотика была ему не в диковинку. Мельком, без особого интереса посмотрел он в окно, лениво зевнул и отошел к радиоприемнику.

Приемник долго капризничал — хрипел, как простуженный, трещал, гудел и противно попискивал. Неожиданно сквозь дребезжащее, злое жужжание пробился негромкий, ускользающий голос далекого диктора:

«…Произведен экспериментальный взрыв водородной бомбы. Испытания показали, что новое оружие в пятьсот — семьсот раз сильнее того, которое было использовано при налете на Хиросиму».

— Как? — всем телом дернулся Шатохин. — Во сколько раз?

— Тише ты! Не мешай, — отмахнулся Пономарев. Слышимость была плохой, и он продолжал плавно поворачивать рычажок настройки. Пробиваясь сквозь осиное гудение, голос диктора то усиливался до крика, то затихал, точно колеблемый ветром:

«Мы сохраняем превосходство и в области авиации. Наши самолеты способны достигать любой точки на земном шаре и возвращаться на свои базы. Таким образом, у нас есть все необходимое для нанесения превентивного удара по Москве и другим советским городам. Если же мы упустим благоприятный момент и позволим России произвести достаточное количество атомных бомб и стратегических бомбардировщиков, то никогда уже не сможем нанести ей решающего военного поражения».

— Во дают! — опять не сдержался Шатохин. — Это что же — «Голос Америки» или Би-би-си?

— Да черт их знает, — отозвался Валентин. — Я случайно напоролся. Хотел хорошую музыку поймать, а тут вон какие ноты!

«Капеллан наших ВВС полковник Фергюссон считает, что аморально затягивать мучения, если можно добиться скорой победы…»

— Он что, — Шатохин недоуменно кивнул головой в сторону приемника, — хрен ел или так одурел?

Действительно, диким, безумным был этот невероятный призыв: «Война — как можно скорее! Сейчас!»

— Дураку закон не писан, — обронил Пономарев.

— А если такой вот чокнутый да окажется там у власти? — растерянно спросил Лева. — Ведь он же черт знает что натворить может! Отдаст сдуру приказ — и все. Страшно подумать, в какое время мы живем. Судьба миллионов разумных людей зависит от абсурдного поступка какого-нибудь одного идиота. Или от какой-либо глупой случайности.

— Мура, — с пренебрежением сказал Зубарев. — Очередной шантаж. Выключите вы этих брехунов.

— Подожди, подожди, любопытно все-таки.

«Успешные рейсы самолетов Скандинавской авиационной компании по северным трассам укрепляют уверенность в возможности и необходимости полярных полетов. Эти маршруты, безусловно, сэкономят много часов летного времени для наших атомных бомбардировщиков…»

— Да найди ты в конце концов что-нибудь другое! — сердито нахмурился Зубарев. Всем своим видом показывая, что слушать дальше не намерен, он быстрым шагом вышел из комнаты.

За окном по-прежнему было туманно и тихо. В неподвижном величии дремали вершины холмистой гряды, будто их не касались никакие мировые потрясения. И все же в подернутых дымкой очертаниях сопок угадывалось какое-то затаенное напряжение, от которого тягуче щемило сердце. Казалось, если приложиться ухом к земле, то можно услышать ядерные взрывы и почувствовать содрогание нашей планеты от ударов тяжелых бомб в противоположном полушарии.

Непрерывное вибрирующее подвывание и зудящий треск в динамике стали невыносимыми. Приемник пришлось все же выключить.

— Помехи, — поморщился Пономарев. — Ну да шут с ним, хватит, а то действительно тошно. — Он встал, сладко потянулся и, с усмешкой взглянув на нас, беззаботно махнул рукой:

А, ерунда! Наш труд сполна Окупится улыбкой счастья. Получим деньги мы в финчасти, Хлебнем запретного вина, И пусть начальство энской части Склоняет наши имена!..

Пухлые губы Шатохина растянулись в широкой улыбке.

— Лихо ты Пушкина калечишь, — сказал он.

— Нравится?

— Да как сказать? Я бы не осмелился. Нравится твоя способность мигом отмахиваться от неприятных мыслей, А я так не умею. Я все думаю об этой передаче. Неужели дело к войне идет?

— Будем надеяться, что разум победит безрассудство. А Пушкина я люблю. И давай повторим вслед за Пушкиным: «Да здравствует разум!»

— Да, но у него там про любовь, про вино. А я…

— Не ной! — повысил голос Валентин. — По мне лучше уж от водки умереть, чем от атомной бомбы.

В его озорных глазах играли бесенята. Он храбрился, а я не очень-то верил сейчас в его беспечность. Не мог он не думать о том, о чем думали мы.

Мы не воевали. Мальчишками были в годы войны. Но и нам пришлось повидать и пережить немало.

В нашей деревне Бобринке до сих пор сохранилась большая, невероятно глубокая воронка, оставшаяся после бомбежки. Она заполнилась водой и превратилась в пруд. Его берега поросли травой, и теперь, кто не знает, удивляется: откуда это затхлое озерцо в самом центре села? А какая воронка может образоваться от взрыва водородной бомбы? Трудно вообразить!..

— Ребята, идите-ка сюда! — послышался из-за открытой двери голос Зубарева. Чувствовалось, что он чем-то взволнован. Мы поспешили на его зов.

Помещение, куда Николай пригласил нас, оказалось небольшим читальным залом. Обстановка в нем была самой строгой, как в учебной аудитории: стулья, столы с подшивками газет и журналов, застекленные полки с книгами и брошюрами, а на стене — огромная карта северного полушария. Полюс, где сходились меридианы, находился в ее центре, и от этого континенты выглядели как-то очень уж непривычно, казались незнакомыми.

— Ну-ка, ну-ка, покажи, где мы находимся, — оживился Шатохин. — Что-то я не вижу…

— Да вот же, разуй глаза! — Зубярев ткнул пальцем в то место, где возле тонкой ниточки железной дороги был тушью нарисован треугольник с рукописной пометкой: «Крымда». Полярный круг, отсекая такую громадную территорию, на которой свободно уместилось бы несколько европейских государств, проходил чуть выше.

— Значит, оклад здесь не двойной и даже не полуторный, — без всякого выражения, просто, наверно, отвечая своим мыслям, сказал Лева.

Мы молчали. Никто из нас, конечно, не отказался бы от северной надбавки, но об этом не хотелось сейчас и думать: всех ошарашила карта. Словно черной оспой, она была густо усыпана затушеванными кружочками. Они зловеще располагались вдоль наших границ, вблизи и вдали, на побережье безжизненно-ледяной Гренландии и в иных, самых неожиданных местах. Надпись над ними поясняла: «Авиационные базы и аэродромы НАТО».

Напрямую, по линейке от каждого такого знака, будто жало ядовитого гада, тянулась стрела. Стрелы нацеливались на Москву, Ленинград, Хабаровск и другие советские города. Сбоку, дробью, цифры: в числителе — расстояние, в знаменателе — продолжительность полета. Это — маршруты атомных бомбардировщиков, готовых нанести внезапный удар. На нижнем обрезе карты — примечание: «По материалам зарубежной печати».

— Ничего себе, обложили, как медведя! — Пономарев, задрав голову, попытался сосчитать эти, как он выразился, осиные гнезда, но сбился и с возмущением сказал: — Если столько известно по данным печати, то сколько же еще засекреченных! М-да, тут крепко попахивает порохом.

— Не порохом, а продуктом ядерного полураспада, — мрачно поправил Зубарев.

В коридоре хлопнула дверь, послышались чьи-то шаги. Это был дежурный по части.

— Доброе утро, — совсем по-штатски поздоровался он. — Просвещаетесь? Как спалось? Говорят, на новом месте и сны вещие.

— Говорят, что кур доят, — пожимая руку Рябкова, совсем уже по-свойски заговорил Валентин. — Вы бы лучше подсказали, где нам согреться.

— Как это? — не понял старший техник-лейтенант. — Здесь, по-моему, тепло.

— Да я не о том, — усмехнулся Валентин.

— А-а, ясно. Только насчет выпить, у нас, товарищи летчики, ни-ни. Сухой закон.

— Жаль. — Пономарев изобразил на лице мину искреннего сожаления. — В здешнем климате, — он сделал жест в сторону карты, — сто граммов не роскошь, а предмет первой необходимости.

— Ты за всех не расписывайся, — буркнул Шатохин. Он, как всегда, предпочел остаться в сторонке, отгородиться от всего того, что могло бы выставить его в невыгодном свете.

— Помолчи! — с укоризной взглянул на Леву Зубарев. Дескать, ты что, шуток не понимаешь? Или Валентин такой уж выпивоха, чтобы спрашивать о спиртном на полном серьезе? Мы только что перекусили, по-братски разделив свои дорожные припасы, и ни ему, ни нам никаких ста граммов не нужно. Просто забавляется человек. И дежурный по части видит, что разговор ведется праздный, ради красного словца.

— Тогда, на худой конец, пивка бы, а?

— Пивка? — улыбнулся старший техник-лейтенант. — Пивка бы и я не прочь, да бывает оно у нас лишь по большим праздникам, и то не каждый год.

— А на станции?

— На станции и буфета нет.

— Ну и глу-ушь, — протянул Пономарев. — А название какое-то крымское.

— Это точно, — согласился дежурный. По праву старожила он словоохотливо пояснил, почему так называют военный городок. Будто бы давным-давно приехал сюда летом известный в свое время генерал. А летом здесь красиво: склоны сопок покрываются яркими пятнами зелени, ласково отливают голубизной озера и небо. К тому же и денек выдался тогда на редкость солнечный, даже жаркий. К обеду солнце так припекло, что генерал, расстегнув шинель, заключил:

— Да тут настоящий Крым!

И впрямь картина здешних мест в июне чем-то напоминала пейзаж Черноморского побережья Крыма. Зато через час рванул холодный северный ветер, набежали, срезая вершины сопок, свинцовые тучи, и с июньского неба сыпанул… снег.

— Крым… м-да! — поежился генерал.

С тех пор так и пошло: Крымда. И станция — Крымда, и поселок — Крымда, и гарнизон, хотя на карте они обозначены совсем под иным наименованием.

— Улавливаете, в чем соль? — лукаво прищурился старший техник-лейтенант, как бы прикидывая, занимает нас его повествование или нет. Потом, посмеиваясь, добавил: — Тут подтекст. Климат, если судить по названию, крымский. А на самом деле три месяца — гнилое лето, остальные девять — зима.

Армейский анекдот, подумал я. Вымысел. Красивая небыль. Хочешь — верь, не хочешь — пожалуйста, а все-таки любопытно.

Нам, молодым, как говорится только что испеченным, зеленым лейтенантам, любая экзотическая подробность приятно щекотала самолюбие. Служба все-таки начиналась не где-нибудь, а в краю настоящего белого безмолвия. И не корысти ради мы сюда приехали, а по велению глубоко осознанного воинского долга. Конечно, трезвонить об этом во всеуслышание никто из нас не собирался. Но это ведь ясно и без этого.

Крымда — глушь? Ну и что же? Если военные аэродромы запрятаны в лесах или вот так, среди сопок, значит, это продиктовано необходимостью. А трудности… Трудности для того и существуют, чтобы их преодолевать.

— Странно все лее, снег — в июне, — задумчиво произнес Зубарев. — А ученые пишут, что в этом поясе когда-то было тепло, как в субтропиках. Выходит, земля отчего-то повернулась к солнцу другим боком. Может, от ядерного взрыва? Может, цивилизация уже погибала?

Пономарев язвительно фыркнул. Дескать, ну, ну, философ, толкуй!

— Я серьезно, — обиженно взглянул на него Николай. — Ведь было же: пальмы, мамонты…

— Ага, — с ехидством подхватил Валентин. — Вечнозеленые кущи, птички. Эти, как их… Райские!

Все захохотали. Ну, Пономарь!

— Не верите? — Зубарев сконфуженно моргнул своими длиннющими, девичьими ресницами. — Я читал.

— Ну зачем вы так? — вступился за Николая Рябков, — Я тоже читал. Да и вы, наверно, читали, что при раскопках в этих широтах находят мамонтов. А птицы и нынче прилетают сюда весной самые разные. Правда, райские не встречаются, — он со значением посмотрел на Валентина, — зато наведываются кое-какие другие. Наши летчики не раз заставляли их удаляться в сторону моря. Об этом тоже в газетах сообщалось. Так что Север для нас — не край света, а передний край.

Здорово он сказал. Весомо. Мы даже заволновались. У Зубарева заблестели глаза. А Пономарев резко вскинул голову. Его мягкие русые волосы отлетели назад, он пригладил их пятерней и задорно продекламировал:

Тамбов на карте генеральной Кружком означен не всегда.

— Вас надо будет в художественную самодеятельность записать, — засмеялся Рябков. — Вот представлю начальству, сразу и подскажу. Да впрочем, пора двигать к штабу. — Отвернув обшлаг, дежурный посмотрел на часы и кивнул: — Собирайтесь.

Шапку в охапку — и мы готовы, но пришлось поджидать Шатохина. Широкий в кости, грузноватый для своих двадцати лет, Лева был неповоротлив и медлителен.

— А я… это самое… Тут мне одна фраза вспомнилась. — Он пыхтел, натягивая шинель, и делал вид, что не торопится, поскольку занят разговором. — Какая? Да вы должны знать. Говорят, лучше служить на северном берегу Черного моря, чем на южном берегу Белого.

У Левы — он не скрывал этого — был всегда с собой изящный, в красивой обложке блокнот. Там, на первой странице, красовалось заглавие: «Свои мысли». Очевидно, туда был внесен и этот «афоризм».

— Сам придумал? — с подковыркой спросил Пономарев.

— А хотя бы и сам, ну так что? — вызывающе зыркнул на него Шатохин и вдруг умолк. Снаружи кто-то со стуком сильным толчком открыл дверь и по-медвежьи валко шагнул через порог. Мы взглянули на вошедшего и обрадованно заулыбались. Перед нами стоял тот добродушный «купец» — толстяк капитан, который не советовал нам ехать в Крымду. Мохноногий — в рыжих собачьих унтах, в теплых, с накладными карманами, брюках, в меховой куртке с большим цигейковым воротником и в шапке-ушанке, он выглядел настоящим полярником.

— Здравия желаю, товарищ майор! — козырнул старший техник-лейтенант. — Мы к вам собираемся, а вы уже здесь…

Вот те раз! Может, это вовсе и не тот капитан, а совсем другой человек? Да нет же, он это, он! Просто повышен в звании. Как-никак со времени его приезда в училище прошло уже почти три месяца. Мы стали лейтенантами, а он — майором. Только еще больше потолстел. Судя по внешности, ни за что не подумаешь, что он — военный летчик. Вон какой увалень — топтыгин! И лицо полное, как бы одутловатое, со здоровым, проступающим сквозь загар, румянцем во всю щеку.

— Здравствуй, — поздоровался майор с дежурным по части. — Здравствуйте, товарищи! — повернулся к нам. — Представляюсь — Филатов. Иван Петрович Филатов, — добавил он и подчеркнул: — Командир эскадрильи. Рад вас видеть в наших краях, как говорится, с приездом. Что, удивлены? — в его глазах теплилась усмешка. — Разве не догадывались, что будете служить в моем подчинении? Ну, ну, не удивляйтесь, мир тесен. Особенно авиационный…

Обескураженные неожиданной встречей, мы отвечали неуверенно, смущенно. А комэск весело балагурил и пожимал нам руки, окидывая каждого приветливым, добрым взглядом.

— Итак, ребятки, за мной — арш! — скомандовал он. — Сначала покажу отведенные вам апартаменты, а потом — на кормежку.

Выходя, Филатов заметил, что у Зубарева в одной руке футляр с баяном, а в другой — чемодан и ловко перехватил у него ручку:

— Давай-ка, братец, подсоблю. Музыку сам неси, а чемоданчик доверь мне.

— Да что вы, товарищ майор! Я сам, — запротестовал Николай.

— А я не за так, — шутливо отозвался комэск. — По весу чую — книги. За услуги дадите почитать. Или домашние пряники? Тоже не откажусь…

Его простота помогла нам побороть смущение. Он угадал: чемодан Зубарева был действительно набит книгами, и Николай польщенно улыбнулся.

— Почитать есть кое-что. Надеюсь, вам понравится.

Майор быстро шагал по припорошенной снегом дорожке. Мы еле поспевали за ним. Грузен, даже вроде бы мешковат, а на ногу легок. Лишь Пономарев не отставал от него и все что-то порывался сказать, то с разгона наступая Филатову на пятки, то бесцеремонно обгоняя его и заглядывая в глаза. Вести себя со старшим по званию ему, конечно, следовало бы более осмотрительно, но такая уж у него мальчишеская привычка: с кем бы ни шел — норовит забежать вперед. Утренняя дымка постепенно редела, небо мало-помалу прояснялось. На склонах сопок, на крышах домов, на огромных валунах мягко белел свежевыпавший пушистый снежок. Пощипывая щеки, приятно бодрил крепкий морозец. Стало отчего-то необычайно легко и радостно.

— Красиво у нас? — спросил Филатов, остановившись на повороте, откуда хорошо был виден рассыпанный по склону сопки военный городок.

Пономарев, соглашаясь, кивнул головой и тут же задал майору вопрос, который, что называется, вертелся на языке и у меня.

— Товарищ командир, — солидно начал он и замялся, подбирая слова: — А почему вы… ну, так говорили тогда, в училище?

— Что вы имеете в виду? — пытливо взглянул на него комэск.

— Да насчет того, чтоб сюда не ехать, — вынужден был прямо сказать Валентин.

— А-а, — лукаво усмехнулся Филатов. — Да просто правды от вас не скрывал. Чтобы не приезжали те, у кого нервишки шалят. А то иной романтик, не прослужив здесь и года, начинает засыпать начальство рапортами о переводе в более подходящий климат. Но вы-то, полагаю, не из таких. Зря, что ли, о вас уже в газетах пишут?!

Майор засмеялся, а нам все равно было приятно узнать, что он читал статью о нашем решении. Каждый из нас готов был еще и еще раз подтвердить, что мы добивались направления именно сюда и драпать отсюда не собираемся. Наша мечта — служить здесь, только здесь и больше нигде.

Валентин так и заявил. И еще на всякий случай с хитринкой добавил:

— Лишь бы скорее начать летать!

Как хотелось получить обнадеживающий ответ: на днях. А еще лучше — твердый: завтра! Но комэск не отозвался. Может, не уловил в словах Валентина вопросительной интонации? Или не расслышал?

Под ногами слишком громко скрипел снег…

Нашими апартаментами оказалась небольшая комната в длинном одноэтажном здании с террасой и скамеечками у входа.

— Стиль — «баракко», — определил Пономарев.

— И это летная гостиница! — покачал головой Шатохин. — Уж лучше бы в клубе остаться.

— А вы что, рассчитывали на отдельные номера? — поддразнил Зубарев. — Тогда пишите рапорт о переводе. Аргумент будет веским: «Требуем люксы!..»

— Ничего, товарищи летчики, — улыбнулся Филатов. — Пока поживете здесь, а там посмотрим. Кто женится, — он взглянул на Валентина, будто заранее знал, кто женится первым, — квартиру получит. А для холостяков скоро новая гостиница будет — весной строить начнем. И вообще через несколько лет наш военный городок не узнаешь.

Нам нравилось, что командир с подчеркнутым уважением называет нас летчиками. Нравились его добрые глаза, спокойный голос, мягкая, чуть ироническая усмешка. Он говорил, и легче становилось на душе, и не такой уж казенной выглядела скромная мебель, и даже сама Крымда не казалась столь угрюмой, как при первом взгляде на нее.

В дверь постучали. Вошел запыхавшийся Рябков.

— Товарищ майор! Вас срочно вызывают в штаб. Я на машине…

Дежурный по части был явно чем-то взволнован. Что ж, служба есть служба. И все-таки командир, прежде чем уйти, снова повернулся к нам:

— Столовую видели, шагайте туда сами. После завтрака — ко мне.

Они ушли, а мы начали устраиваться в нашей — теперь уже по-настоящему нашей! — комнате.

Зубарев сразу же облюбовал правый угол около окна. Над кроватью он повесил портрет Чкалова, на тумбочку, застеленную белой салфеткой, положил стопку книг, поставил фотографию отца в самодельной плексигласовой рамочке. Отец был в довоенной гимнастерке с двумя «кубарями» на отложном воротнике. Николай очень дорожил этим, единственным у него, снимком.

Шатохин долго осматривался, недовольно сопел к вздыхал. Потом вдруг сердито ткнул кулаком в одеяло, пробуя, мягка ли постель, и пренебрежительно скривил губы.

Бросив на него насмешливый взгляд, Валентин задом прыгнул на койку, поерзал на пружинящей сетке и подмигнул:

— Перина! Можно приглашать любую принцессу.

И тут же вскочил, забегал от стены к стене по узкому проходу, как бы измеряя свободное пространство шагами.

Неуемный! Ему и минуты не усидеть на месте — вечно надо куда-то спешить, мчаться, что-то предпринимать. И походка у него стремительная, размашистая, будто он не ходит, а летает, разрезая воздух своим гибким, упругим телом.

— Сколько можно ковыряться? А ну… Валентин не договорил. За окном внезапно возник какой-то протяжный, отвратительно ноющий вой. Набирая силу, он становился все более нестерпимо пронзительным. Что такое? Сирена?

В гостинице, как холостые выстрелы, захлопали двери, послышался гулкий топот множества ног.

— Что случилось? — Пономарев выглянул в коридор.

— Тревога! — отвечали ему. — Боевая тревога! Тревоги, чаще всего ночью, бывали и в училище.

Но они объявлялись иначе. Дежурный колошматил железным билом в подвешенный рельс, но сирена не выла. Мы уже привыкли к тому, что тревоги были учебными. А тут сразу повеяло чем-то по-настоящему грозным. Невольно вспомнились и газетные сообщения об испытаниях ядерного оружия за рубежом, и случайно прослушанная враждебная радиопередача, и карта с обозначенными на ней чужими военными базами, и накал страстей в холодной войне. Холодная-то рна холодная, да долго ли до горячей! Государственная граница — рядом…

Было не по себе еще и оттого, что мы, по существу, оказались как бы вне боевого строя.

— Та-ак! — озадаченно протянул Пономарев. — С корабля — на бал. Ну, что ж, вперед! Нужны мы там или не нужны, но отсиживаться в норе… Я не суслик!

— «Я, я, я»! — передразнил Зубарев.

— Не мешало бы пожевать, — ляпнул некстати Шатохин.

— Обжора! Мы же недавно ели, — пристыдил его Зуб.

Молодец тихоня! Вовремя характер проявляет!

— Отставить щиблеты! — орал Пономарев. — Доставайте сапоги. Живо! — Ишь, раскомандовался…

А сирена все еще закатывала железную истерику. Ее нескончаемый истошный вопль пугал, будоражил, подстегивал, и все, что было в Крымде живого, пришло в движение. Когда мы выскочили на крыльцо, по улицам, напрямик по склону сопки бежали люди, по дороге мчались автомашины и мотоциклы, кто-то ехал даже на велосипеде. Весь этот поток неудержимо катился в одном направлении — к аэродрому. Лишь возле казарм еще стояло несколько грузовиков. Их кузова брали на абордаж.

— За мной! — Пономарев жестом полководца указал туда, и мы ринулись за ним.

Около грузовика, к которому мы мчались как угорелые, путь нам преградил какой-то сердитый технарь. В каком он звании — не поймешь, погоны скрыты под черной замасленной курткой, однако голос начальственный:

— Кто такие? Откуда?

— Мы из комиссии, — не сморгнув, выдал Валентин. — Посредники.

Мигом сообразил, что здесь можно получить от ворот поворот, и не растерялся. В любом гарнизоне подъем по тревоге редко проводится так, чтобы не прибыли какие-либо проверяющие. Конечно, техник мог усомниться, но он поверил, даже представился:

— Капитан Коса.

— Пономарев, — небрежно, как бы пренебрегая уставной официальностью, назвал себя Валентин и авторитетно добавил: — Мы едем с вами.

— Слушаюсь! — откозырял капитан.

Мы не успели осмыслить происшедшего, а машина резко взяв с места, уже неслась к воротам контрольно-пропускного пункта, которые были распахнуты по случаю тревоги.

Автоколонна, обогнув сопку, вымахнула к просторному прямоугольнику летного поля. Справа вдоль него стояли укрытые чехлами бомбардировщики. Я мельком подумал: «Стоило балаганить! Тут и пехом-то всего ничего…» Шатохин, неловко спрыгнув с кузова, приземлился на все точки и, вероятно, кое-что ушиб. Поднявшись на ноги, забубнил: «Вот хмырь не нашего болота! Загнут нам из-за него салазки…» Но Валька шагал, как правый, рядом с капитаном Косой и уже что-то ему вкручивал. А мы трое не без смущения трюхали позади. О чем у них шел разговор, мы не слышали, но капитан вдруг весело расхохотался и, покачав головой, несердито укорил Пономаря:

— Ну и шуткарь! Далеко пойдешь, если не остановят. Доволен? Старого воробья на мякине провел? Ишь ты — «комиссия»!.. Счастье твое, что я люблю вашего брата, сам думал летчиком стать. Ну вот что, братцы-посреднички! Тут для вас дела нет. А работенка, между прочим, имеется. Вон, — он показал рукой на стоящий поодаль бомбардировщик. — Его хозяин старший техник-лейтенант Рябков сегодня в наряде. Помогите-ка механику Калюжному.

Отплатил, отплатил-таки, коварный! Чистой монетой. Да еще и подначил:

— Что, не по нраву? Да, работа не парадная, зато не пыльная и нам по плечу…

Огрызнуться? Не подчиниться? Вроде бы… А Валька уже козыряет:

— Бу сделано! За мной, орлы!

В данный момент вид у нас был, конечно же, далеко не орлиный. Нас обгоняла разбегающаяся по стоянкам своих машин обслуга — солдаты в черных куртках и таких же брюках. Со стороны казалось — морская пехота пошла на штурм. А от самолета капитана Косы задорно неслось: «Пошла техническая моща!»

Это было нам понятно. Технари-трудяги по тревоге идут к своим самолетам поистине как в атаку. Но их бой — работа, где секундам ведется более строгий счет, чем патронам. И тут уж дух из тебя вон, выдай, выложись до предела, но к моменту появления на аэродроме твоего летчика машину его снаряди!

— Берем на себя обязанности технократов, — решил на ходу Пономарь. Да еще и прикрикнул: — Шире шаг!

Раскомандовался, баламут! Но не заводить же с ним тут перепалку…

Привести бомбардировщик в боевую готовность — дело довольно-таки не простое. Особенно зимой, когда от холодного металла враз заходятся руки. А тут еще от мороза задубели промокшие накануне от мокрого снега чехлы. Немало пришлось повозиться, чтобы содрать тяжелый, ломкий брезент с лобастых моторов и огромного, как длинный и круглый бензосклад, фюзеляжа. А время не ждало. Время диктовало свой яростный темп: живее, живее! Нужно осмотреть шасси, освободить от струбцин-зажимов рули, проверить заправку баков горючим, зарядить скорострельные пушки и крупнокалиберные пулеметы открыть бомболюки, подвесить бомбы…

— Отставить! — раздался вдруг чей-то зычный окрик. Команда показалась нам неуместной: кто это озорует при такой запарке?

— Комкор, — тихо обронил Калюжный.

— Кто, кто? — удивился наш самостийный атаман Пономарь.

— Командир корабля, — все так же вполголоса пояснил механик, не удержавшись от усмешки.

Рослый летчик в меховом комбинезоне, в лохматых сапогах-«собаках», в кожаном шлеме на меху, пока еще не застегнутом на ремешки, с каким-то странным выражением суженных глаз сердито окинул взглядом нашу четверку:

— Эт-то что за шатия?

Мы невольно уставились друг на друга: «Шатия»?.. Ах, да. Летчик по сигналу боевой тревоги появляется у самолета только в меховой одежде! Но где бы мы ее взяли? И с чего набросился? Не с той ноги встал, что ли! Или вообще…

— Не шатия, а летчики! — не стерпел Зубарев.

— С кем имеем честь? — учтиво изогнулся Валька. Ну не артист ли!

— Старший лейтенант Карпущенко, — явно нехотя козырнул «комкор», вроде отмахнулся. Нет, не зря его так прозвали — тут кроется весьма прозрачный намек. Осанка — гвардейская, лицо холодное и самоуверенное, взгляд надменный. А голос… Голос зычный, о пренебрежительными нотками.

— Летчики?! Из какого полка? Где воевали?

— Мы не воевали. Мы из училища, — пробормотал Лева и покраснел, бедняга, как будто и действительно сознавал вину, что не успел хватить войны.

— Тоже мне асы! Полуфабрикаты вы еще, а не летчики. Почему здесь? Кто прислал? Ефрейтор Калюжный, у тебя на стоянке что — проходной двор?

— Я думал… Они ж хорошо помогли…

— Он думал! Вот сейчас по-гля-жу, что вы тут на-партачили…

Обида казалась такой незаслуженной, впечатление от первой встречи таким тяжелым, что даже Валька Пономарев растерялся.

— Если что не так огородили — перья повыдергаю!..

— Поберегите свои! — процедил Коля Зубарев.

— Че-го? — Карпущенко обернулся к нему всем корпусом. Посверлил глазами и отвернулся.

«А пошел бы ты!.. — едва не сорвалось у меня. Про такого наш инструктор Шкатов сказал бы: «Шибко летчик!» Боясь взорваться, я до боли прикусил губу. А наш отчаянный Валька вдруг завертелся:

— Дозвольте обратиться… Извините, но осмелюсь заявить, что вы не совсем правы. Вы лично нас не звали, это верно. Но… механик у машины один, почему бы и не помочь? Мы ж…

Валькина работа над образом Швейка не была удостоена никакой оценки. Так тебе и надо, скоморох!

А грозный ас сунул мне в руки свой планшет с небрежно втиснутой в него картой и, не глядя на меня, приказал:

— Потрудись. Сложи, как положено, и верни.

Карта была точно такой же пятикилометровкой, какой мы пользовались и в училище, но размеры! Если там для недальних курсантских полетов мне выдавали лишь лоскуток, равный носовому платку, то здесь была склеенная из таких лоскутков-квадратов целая простыня. Ее требовалось сложить аккуратной гармошкой — так, чтобы там, в небе, пилот мог, не выпуская штурвала, открывать участок за участком одной рукой. Зная это, я не стал и спорить: трудно мне, что ли. Однако гармошка получилась не в меру пухлой и вдобавок скособоченной. Когда Карпущенко, закончив осмотр бомбардировщика, опять подошел ко мне и взял планшет, то его взгляд при этом не выразил ровно ничего, точно лучшего он и не ожидал.

И вдруг спросил:

— Тоже летчик?

— Так точно!

— Оно и видно, — Карпущенко поджал губы.

Кровь бросилась мне в лицо. Я отвернулся. Не объяснять же ему, черт побери, что не в классе за столом пришлось мне возиться с его картой, а стоя возле стеллажа для инструментов. Да и пальцы от холода не гнулись, и шинель сковывала. «М-да, шибко летчик!..»

— Хватит, петухи. Сыт по горло. Тут не до вас. Дуйте-ка вон в тот ангар, он теплый, — Карпущенко указал на одно из строений. — Там и отсиживайтесь до самого отбоя.

Пришлось, что называется, сматывать удочки.

На стоянках в эту минуту взревели моторы бомбардировщиков. Взревели и, приглушенные, зарокотали на малом газу — для прогрева. Со стороны Крымды прибежал зеленый автобус. Из него высыпали летчики. Ага, значит Карпущенко появился на аэродроме заранее, потому что техник его экипажа был в наряде и контролировать работу механиков ему пришлось самому. А теперь сюда прибыли все.

Летчики… Они всегда представлялись мне людьми особого склада. Да, пожалуй, так оно и есть. Сколько нужно знать и уметь, чтобы тебе доверили водить самолет!

«Летчик, — любил говорить наш инструктор старший лейтенант Шкатов, — начинается с характера. Особенно — военный летчик…»

Себя, между прочим, он таковым не считал. Инструктор — это, мол, всего лишь инструктор, а настоящую закалку можно получить лишь в боевом строю летной части.

И вот они — военные летчики — передо мной. Что-то необычное виделось мне уже в самом их облике. И невольно хотелось глядеть на них, и отчего-то замирало сердце. Могучие, будто цельнокованые фигуры — из какого сплава их выковали? Вот люди, знающие себе цену!

Валькины глаза горели восторгом:

— Видали?!

В эту крылатую семью предстоит влиться и нам. Как-то она нас примет?

Едва летчики заняли свои места в кабинах, как где-то неподалеку отрывисто грохнул выстрел и над нашими головами с шипением взвилась сигнальная ракета. Она не успела еще догореть, а земля уже содрогнулась от злого, утробного рыка моторов. Вздымая огромными четырехлопастными винтами снежную пыль, самолеты один за другим поползли на взлетную полосу. Там они, не мешкая, выстроились в колонну и, надсадно взревев, тройками рванули вперед.

Страшно было смотреть на этот групповой старт. Плоскость к плоскости, почти впритык, тяжелые, как танки, двухкилевые бомбовозы с яростным гулом взмывали вверх, и даже неприступные с виду сопки оробело втягивали в плечи свои надменные лысые головы.

Когда летное поле опустело, мы долго еще топтались возле ангара, не находя слов от избытка чувств. И уже совсем в другом свете предстала перед нами окружающая местность. Военный городок, приютившийся в ложбине, был невзрачен, зато здесь, на просторной площадке, нам нравилось все без исключения: и зонтичная мачта радиостанции, и разбросанные вокруг приземистые строения, и даже обыкновенные красные щиты с подвешенным к ним противопожарным инвентарем.

Аэродром, на наш взгляд, был первоклассным. В училище летать приходилось с грунта, засеваемого для крепости травой, а тут из конца в конец весело разметнулась зовущая вдаль бетонка. Строго, точно по линейке очерченная и невероятно длинная, она напоминала собой проспект большого нового города, вдоль которого почему-то не видно домов. Лишь чуть поодаль от торца, точно маяк перед выходом в открытое море, сурово вздымалась над пустырем вышка стартового командного пункта, обращенная своими широкими окнами ко всем сторонам света. Над нею гордо развевался золотисто-голубой флаг Военно-Воздушных Сил.

Радостное, окрыляющее чувство шевельнулось в груди. Вот она — дорога в небо! Именно такой она и должна быть: чистой, как скатерть, и прямой, как стрела.

Словно специально для нас, чтобы мы могли получше рассмотреть все окружающее, из-за холмистой гряды сопок выглянуло солнце. Оно лежало между двух заснеженных вершин, как бы нежась в мягком белом пуху и заливая летное поле спокойными негреющими лучами. Однако на северо-западе, в той стороне, где проходила государственная граница, по-прежнему громоздились причудливые глыбы зловеще мрачной облачности. Журавлиным клином скользнули туда только что ушедшие с аэродрома бомбардировщики, и небо теперь раскалывалось от их свирепого гула, как будто там уже началось ожесточенное воздушное сражение.

— А не зайти ли нам на радиостанцию? — предложил Пономарев. — По крайней мере, будем в курсе событий.

Предложение было заманчивым. Тихо, пустынно стало вокруг. Вот уже и гул отдалился, стих, замер. Самолеты только что были здесь, и нет их, исчезли, растворились в воздухе. Куда, зачем они ушли, где сейчас находятся, какое задание выполняют экипажи — обо всем этом можно узнать лишь прослушивая эфир. И все-таки, взглянув на Валентина, мы замялись. Кто знает, как нас там, на радиостанции, встретят. Не напороться бы еще на какого-нибудь Карпущенко!

— Ладно, рискнем, — поддержал Валентина Зубарев.

Я тоже согласился: заскочить на минутку можно. И хотя Лева хмуро протестовал, мы направились к одному из аэродромных домиков, возле которого торчала высокая, с растяжками мачта антенны. Чуть поодаль, справа и слева виднелись еще несколько строений с возвышающимися над ними антеннами, но и антенны эти, и сами строения были гораздо меньшими. Там внутри, конечно же, теснота, и туда нас могут не пустить, тем более во время тревоги, а нам хотелось обогреться, посидеть хотя бы недолго в тепле.

Войдя, мы нерешительно остановились у порога. Впрочем, никто из связистов в нашу сторону даже не глянул. Судя по напряженным, сосредоточенным лицам, все сидящие у пультов и панелей специалисты были загружены работой по обеспечению полетов радиосвязью.

Нам навстречу поднялся скуластый узкоглазый сержант, по-видимому казах. На левом рукаве — съехавшая к локтю красная повязка. Дежурный.

— Летчики первой гвардейской! — солидно, со значением козырнул Пономарев. — Приказано ознакомиться с радиотехническим хозяйством аэродрома.

Однако ожидаемого впечатления на сержанта Валька не произвел. Тот лишь коротко кивнул:

— Доложу начальнику.

Это в наши расчеты не входило. Враз потеряв напускную солидность, Пономарев торопливо зашептал:

— Потом, потом. После тревоги…

Поддернув повязку, дежурный пожал плечами и указал на стоящую у самого входа скамейку:

— Присаживайтесь, товарищи офицеры. Только тихо.

Само собой. Разве ж мы не соображаем?

Чинно усевшись один подле другого, мы потихоньку осматривались. Помещение радиостанции, судя по всему, было совмещено с диспетчерским пунктом и казалось тесным от громоздкой, расположенной вдоль трех стен аппаратуры. Тусклой желтизной светились многочисленные шкалы, кошачьими глазами подмигивали зеленые лампочки. Остро пахло нагретой резиновой изоляцией, в динамиках раздавались резкие шорохи, щелчки и непрерывное потрескивание, словно что-то шкворчало на невидимой сковородке. В тягучий шум то и дело вплеталось мышиное попискивание морзянки. Временами все звуки заглушал металлический голос: кто-то из летчиков докладывал о местонахождении своего корабля или о состоянии погоды на дальнем маршруте.

— Смотри, смотри! — толкнул вдруг меня плечом Валентин. — Ба… То есть женщина. Хм, женщина на аэродроме!

— Тише ты, охламон! — я тоже ткнул его локтем в бок. И тоже заметил женщину. Вернее — девушку. На узких плечах — погоны. Погоны, пожалуй, меня больше всего и поразили: они были такими же, как и у нас: с голубым просветом и двумя звездочками — лейтенантские!

С короткими вьющимися волосами, в форменной зеленой куртке, девушка-лейтенант сидела возле одного из мощных приемников, плавно вращая колесико настройки, и что-то помечала в блокноте, лежащем на ее не прикрытых короткой юбкой коленях в тонких чулках телесного цвета.

Валька, впившись в нее взглядом, не выдержал, зашипел мне в самое ухо:

— Фея! Королева эфира!

Девушка и глаз не подняла. Мы для нее не существовали. По крайней мере, сейчас.

Пономарев не выдержал, лихорадочно зашарил по карманам. В его руках оказался лист бумаги. Сержант подал ему завидно отточенный карандаш, и наш ухарь суетливо накарябал: «Сражен и очарован с первого взгляда». Вместо подписи он изобразил нечто хвостатое и, сложив записку фронтовым треугольником, протянул дежурному:

— Передай!

Услужливый парень передал тут же. Но не девушке, а… ее соседу, бравому капитану с холеными русыми усами.

Вальку будто мина подбросила:

— Ты что? — взвился он, забыв, где находится.

А капитан уже разворачивал поданную ему «депешу». Ничего хорошего это нам не сулило, и мы поднялись, чтобы улизнуть, как вдруг один из крупногабаритных динамиков выдал нечто несообразное. Из него, перекрывая все иные звуки, раскатисто загремел чей-то могучий бас:

— Иван, чего ты там ползаешь? Иди домой!

И следом — этакий презрительно-ехидный смешок:

— Ххе-хе…

Девушка мгновенно изменилась в лице. Все замерли, насторожились. Усатый капитан, бросив быстрый взгляд на часы, что-то записал в раскрытом перед ним журнале. Видимо, сделал пометку о грубом нарушений правил радиообмена. Но кто это так распоясался? Вот, вот опять. Голос скрипучий, будто надтреснутый. Только тот ли? Или уже другой? Ведь разговор теперь идет не на русском, на чужом языке.

— Вижу русские истребители, — вслух перевел Пономарев. — Ложусь на обратный курс.

— Вы зачем здесь? — резко обернулся в нашу сторону капитан. — Немедленно освободите помещение! — И уже не нам, а девушке приказал: — Лейтенант Круговая, не отвлекайтесь. Четвертый канал!

Щелкнул переключатель диапазонов частот, и чьи-то торопливые, нервные, злые голоса зазвучали, казалось, здесь, рядом с нами.

И снова все заглушил уже знакомый бас, но из отрывистой фразы, прозвучавшей на чужом, кажется английском, языке, я понял лишь то, что снова там кто-то поминал какого-то Ивана.

— У Ивана мал потолок, — опять перевел Валентин.

Я с силой дернул его за рукав и потащил к выходу:

— Сматываем удочки, пока добром просят. Не ищи приключений.

— Погоди, — упирался он. — Там же чужак, понимаешь — чужак ходит! Да еще издевается над нашими перехватчиками. Иванами обзывает. Вот гад, как немчура в войну. Неужели наши его не долбанут? Эх, я бы!…

— Да уж, конечно, ты бы!.. Ты бы лучше не лез на рожон, — одернул его оказавшийся рядом Зубарев. — Тебе капитан что сказал?

— Этот усач? — пренебрежительно скривился Валентин. — Он же от ревности закипел. Вишь как на меня зыркнул, словно я у него жену отбиваю.

— А откуда ты знаешь, кто она ему? Может, жена и есть.

— Брось! Он же намного старше. И вообще…

— И вообще твоя дурацкая записочка — игра не к месту!

— Не игра, а любовь с первого взгляда. И если она его жена — отобью.

Он мог балагурить без остановки, и я не слушал. Мои мысли вновь и вновь возвращались к тому, что мы услышали в аппаратной. Ощущение было таким, будто нас все глубже и глубже затягивает бурный водоворот. Тревога-то объявлена неспроста: неподалеку рыщут чужие самолеты!

Над летным полем, как ни в чем не бывало, властвовала тишина, а мне вдруг почудилось, что мерзлый грунт подрагивает под ногами. Впрочем, нет, не почудилось — и мои приятели остановились, с недоумением оглядываясь по сторонам и прислушиваясь. Не очень сильные глухие толчки напоминали колебание почвы от ослабленных расстоянием сейсмических волн. Мы не сразу и поняли, откуда они идут — не то из подземных глубин, не то из наших сердец.

— А ведь это, ребята, бомбежка! — первым догадался Шатохин. Он произнес эти слова тихо, почти шепотом, и в его глазах плеснулось что-то похожее на испуг.

— Ну и что? — ухмыльнулся Пономарев и тоном знатока пояснил: — Мы же сами по тревоге бомбы подвешивали, а их после взлета назад на стоянку не возят. Вот эскадрилья и разгружается над полигоном. Обычное дело.

— Тише! — взволнованно перебил их Зубарев. Он минуту-другую, вглядывался в даль, даже ладонь козырьком ко лбу приложил, и вдруг воскликнул: — Смотрите!..

Мы вгляделись и застыли в немых позах. С той стороны, куда Николай указывал рукой, к аэродрому с натужным ревом шел бомбардировщик. Он снижался, не делая традиционного круга. За его левым мотором оставался дымный след.

К посадочной полосе, тревожно сигналя, помчалась пожарная машина. За ней заголосила «санитарка». Напрямик по летному полю бежали люди. Захваченные общим возбуждением, что есть духу припустили и мы.

Самолет грузно плюхнулся на землю и покатился. Хотелось надеяться, что опасность теперь уже позади. Но вдруг из-под капота дымящего мотора взметнулось пламя. Летчик резко затормозил, откинул колпак кабины и, хлопая ладонью по борту, требовал стремянку. Это был старший лейтенант Карпущенко.

Пожарные проворно разматывали шланг.

«Что горит — металл? Нет, не металл. Из картера выбило масло, оно и вспыхнуло на раскаленных ребрах цилиндров. А если так, зачем шланг? — туго соображал я. — Надо… Надо просто закрыть жалюзи воздушного охлаждения, чтобы под капот не задувал ветер, и пламя захлебнется. Почему Карпущенко сам не догадался сделать это? Как бы ему подсказать? Крикнуть, что ли?»

— Створки! — загремело над моим ухом. — Закрой створки!

Кричал капитан Коса. Оттолкнув меня, он выбежал вперед и принялся энергично жестикулировать. Карпущенко наконец понял, склонился в кабину, отыскивая нужный включатель, и вот вокруг втулки винта забелел веер раздвинувшихся серебристых пластин жалюзи. Гуще повалил черный дым, пламя задохлось.

Возле самолета враз собралась толпа технарей. Они чуть ли не на руках убрали пострадавшую машину с посадочной полосы. И вовремя: к аэродрому с раскатистым ревом подходила возвращающаяся эскадрилья.

Как и при взлете, бомбардировщики шли в столь плотном строю, что опять боязно было смотреть: опять плоскость к плоскости. Ни мы, будучи курсантами, ни инструкторы нашего училища в таком сомкнутом боевом порядке не взлетали и не садились. Нам это категорически запрещалось во избежание столкновений.

А как они снижались! В училище над летным полем разом находилось не более трех самолетов, на посадочном курсе — один. А тут точно гигантская карусель завертелась в небе, и крылатые машины посыпались оттуда одна за другой. Круто, будто с обрыва, скользя с высоты, они буквально наседали друг на друга, и казалось — вот-вот порубят сверкающими винтами хвосты впереди идущих. Глухо ухала и стонала от тяжелых ударов земля. Сердито, со звоном взвывали моторы, гремели и дребезжали фюзеляжи.

Что-то невероятное творилось и при рулежке. Лязг, грохот, визг тормозов, резкие повороты, клубы снежной пыли. Словно стая огромных птиц била воздух крыльями и мчалась, сама не зная куда. Любого курсанта за такую гонку инструктор в три шеи вытурил бы из кабины.

Все стихло. Разом оборвался гул, осела, улеглась снежная пыль, и глазам представилась иная картина. Бомбардировщики стояли один возле другого, почти касаясь плоскостями, на такой идеальной прямой, точно перед их колесами был протянут невидимый шнур. Ни дать ни взять — солдаты в строю.

Мы лишь молча переглянулись. Действительно, натиск, глазомер, расчет..

Вот как надо летать!

Вот как надо рулить!..

Летчики между тем выбирались из затихших кораблей, разминали затекшие ноги, улыбались и обменивались шутками. Техники торопливо готовили инструмент для послеполетного осмотра своих машин.

— Не мешало бы узнать, что произошло у Карпущенко, — засуетился Шатохин. — Мы тоже обслуживали его самолет.

— Не лезь туда, куда тебя не зовут, — возразил Пономарев. — К моторам никто из нас и не подходил…

Он, как всегда, командовал.

А короткий северный день уже угасал. Вдоль посадочной полосы из далекой расселины между сопками тянуло промозглым сквозняком. Солнце, как в сугробы, кануло в рыхлые серые тучи. Их волнисто очерченные края были огненными, словно раскаленные, пылающие угли. И снова в тишине ощущалось какое-то непонятное, томительно-возбужденное напряжение.

Как много впечатлений за один день!

* * *

Я подошел к самому краю земли и заглянул за горизонт. Странная, невиданная картина открылась передо мной. Как скала над пропастью, округлый бок нашей утлой планеты нависал над умопомрачительной бездной. В лицо пахнуло ледяным космическим сквозняком. Вблизи и вдали, насколько хватал глаз, угрюмо громоздились тяжелые, мрачные тучи. Между ними, подобно ведьмам на помеле, мелькали какие-то хвостатые чудища и зловеще роились черные звезды. Все они почему-то имели форму стандартно правильных кружков, сделанных циркулем и жирно закрашенных тушью. И лучи от них тянулись черные, злые, словно острые жала вороненых штыков. У меня похолодело в груди.

Мне уже давно, еще с детства, хотелось узнать, куда садится солнце. Вечерами его ослепительный шар прятался всегда в одном и том же месте — невдалеке за нашей деревней. Светит, светит, потом раз — и нет. И у кого ни спросишь, где оно ночует, никто не дает вразумительного ответа. И однажды ноги сами понесли меня за околицу.

Увы, не удалось мне тогда доковылять до той таинственной черты, за которой скрылось солнышко. Помню, иду, иду, а она все отодвигается и отодвигается. Я — к ней, а она — от меня, как заколдованная.

Потом гляжу — передо мной незнакомая старушка.

«Ты один? Ай-ай, озорник, чего надумал на ночь глядя! — Вроде испугалась, а в добрых глазах — смешинки. — Дитя неразумное, туда и большому-то не дойти…»

Погладила меня по голове, взяла за руку и отвела назад, к маме.

Мама — в слезы: «А я-то его ищу, а я-то бегаю! Утоп, думала». И на радостях хвать хворостину. Да так приласкала, что я надолго зарекся повторять свое рискованное путешествие.

А все-таки не одолел до конца давнего соблазна, повторил. И вот, спустя много лет, стою на краю земли, смотрю за горизонт — сам себе не верю. Где они, седьмые небеса, где океан-море, где три кита — нету их! Пусто кругом, сумеречно, и звезды в полутьме черные. А в том направлении, куда они нацелены, косяками несутся какие-то уродливые тени — не то дьяволы, не то кометы.

Я интуитивно ощущал, что эти ночные призраки враждебны всему живому. Я сознавал, что их нужно остановить, задержать, и ничего не мог сделать. Рванулся навстречу — ни рукой не шевельнуть, ни ногой.

— А-а!.. А-а…

Что такое? Крик не крик, а сдавленный вопль, будто кому-то не дают возможности в полный голос позвать на помощь.

Преодолевая непонятное оцепенение, я очумело мотнул головой, протер слипающиеся глаза. В темноте на соседней кровати стонал Шатохин.

— Лева! — подскочил к нему Пономарев. — Лева, ты чего?

Зубарев щелкнул выключателем. Жмурясь от света, Шатохин минуту-другую смотрел на нас бессмысленным взглядом, затем снова откинулся на подушку, облегченно вздохнул:

— Ф-фу! Чертовщина, да и только. Приснится же такое — вроде на Крымду атомную бомбу сбросили.

— Врешь! — удивился Валентин. И вдруг хохотнул: — Х-ха! Сухой?

— Чего? — не понял Лева.

— Того самого. Простыню менять не надо?

— Психи! — рассердился Николай. — Ни днем ни ночью угомону нет. Говорил же, не слушайте дурацкой радиобрехни. Летчики, называется, без пяти минут асы!

Шатохин долго молчал. Обиделся, наверно. Потом виновато объяснил:

— Мне и самому, ребята, тошно. Когда нас эвакуировали, наш эшелон немцы разбомбили. Что было! Женщины, дети, кровь… Я с тех пор… Извините…

Нам стало неловко. Каждый из нас дорожил репутацией человека железной выдержки, каждый старался не вспоминать о своих страхах, и откровенное признание Левы подкупало, обезоруживало.

Как не понять его! Помню, еще в начале войны впервые услышав жуткий, леденящий душу визг падающей бомбы, я помчался куда-то, ничего не видя и не соображая. Смотрю — зеленый куст. Я в него с маху, а это — крапива. Все лицо сразу волдырями покрылось, и после я долго еще пугался любого загудевшего в небе самолета, даже если он был нашим.

А Валентин? Неудобно было спрашивать, откуда у него над ухом такой большой шрам, но я однажды все же спросил. И он, хмурясь, рассказал, что это — отметина военной поры. Когда в Курске фашисты кинотеатр разбомбили, ему на голове то ли осколком, то ли кирпичом кожу с волосами снесло. Я обомлел:

— Чуть левее — каюк!

— А! — отмахнулся Валентин. — Лучше и не вспоминать. Матери, главное, еще потом сколько со мной мучиться пришлось. Как, бывало, услышу самолет, так и зайдусь…

Ах, чего там я, Валентин или Лева! Какие у нас, пацанов, были тогда нервишки! А бомбежки не выносили даже иные фронтовики.

В подготовительной спецшколе ВВС командиром роты у нас был суровый неразговорчивый капитан-фронтовик. Мы по мальчишескому обычаю тайком называли его «смирно — и умри!» Очень уж он любил такую команду. Однажды, во время культпохода в кино, он даже на городской улице гаркнул:

— Смирно!.. И умри!

А мы не могли умереть. Стоя в строю, мы дышали, ровная линия шеренги чуть колебалась, и молодцевато-подтянутый капитан выжидал. Прищуря, как перед выстрелом, левый глаз, правым он с фланга наблюдал: не выпирает ли чья-либо грудь? Равнение требовалось безукоризненное — как по шнуру. Тут прохожие — и те примолкли: в строю мальчишки с голубыми погонами, авиаторы, значит, будущие летчики, а их вон как школят — словно заурядную пехтуру.

Обидно было нам, да что поделаешь — затаили дыхание, умерли. И как раз в этот момент, будто нарочно, из-за крыш с грохотом вывернулся старенький ПО-2.

— Во-о-здух! — озоруя, крикнул какой-то шутник.

Что произошло дальше, мы не сразу и поняли. Эка невидаль — фанерный, похожий на стрекозу — почтарь-кукурузник, а наш завзятый строевик где стоял, там и грохнулся наземь. Как подкошенный.

После-то он сам рассказал, что на фронте был тяжело контужен и чудом уцелел при авиационной штурмовке. Мы поняли его, даже по-своему пожалели, а все равно остался в душе неприятный осадок. И обидно было за человека, и стыдно как-то. Сам он после этого случая вскорости и ушел от нас. Его по личной просьбе куда-то перевели…

— Слышь, Лева, и часто тебе кошмары снятся? — спросил Пономарев. Чувствовал, что шутка его была грубой, и теперь заглаживал вину.

— Такое, ребята, не забывается, — отозвался Шатохин. — Выскочили мы из вагонов — кругом голая степь. Все с ревом врассыпную. А я в белой рубашонке был. Упал, ползу, и казалось, что каждая бомба — моя. — Помолчав, он вздохнул и негромко, как бы сам себя, спросил: — Неужели у них ни капли жалости не было? Видели же они сверху, когда пикировали, что внизу — дети.

— Фашисты, — тоном понимающего человека сказал Валентин.

— А те, кто сжег Хиросиму? А те, кто сегодня грозится забросать атомными бомбами Россию? — с болью спрашивал Шатохин. — Это что — люди? Их-то как понимать?

— А Наполеон? — рывком поднялся и сел на кровати Зубарев.

— Что — Наполеон? При чем тут Наполеон? — озадаченно взглянул на него Лева. Ему, да и всем нам, поначалу показалось, что Николай язвит, чтобы прервать затянувшийся ночной разговор. Однако Зубарев не подначивал, просто ему тоже захотелось высказаться, поделиться с нами внезапно пришедшей в голову мыслью.

— Да вот читал я, — заговорил он, волнуясь и широко открывая глаза, — читал в какой-то книге письмо Наполеона этой своей… Как ее… Жозефине. В последней битве, мол, погибло тридцать тысяч солдат, но это пустяк в сравнении с тем, что он скоро будет в ее объятиях. Каково, а? Ведь это же были французы, и он — француз, а ему — плевать. Он, значит, не думал, что у погибших — дети. А сколько еще было раненых, искалеченных, безногих и безруких. А ему все — пустяк. Нет, таких людей нам не понять.

— Ты что же, корсиканское чудовище равняешь с бесноватым ефрейтором? — перебил Николая Пономарев. — Тогда не забудь, что Гитлер похож на Наполеона, как котенок на льва.

— Да помолчи, дай сказать! — взорвался Зубарев. — Всегда ты все знаешь… другому и рта открыть не даешь.

— С чего ты завелся? — опешил Валентин.

— Не повторяй общеизвестного, учись соображать сам, — отрезал Николай. — Красиво сказано: «Как котенок на льва». Вроде бы совершенно разные они, так? А если вникнуть — оба из одного теста.

— Ну и что? — пытался вникнуть в его слова Шатохин.

— А то! — запальчиво продолжал Зубарев. — Мало ли и сейчас на земле таких вот чудовищ да бесноватых? Им и атомную войну начать — пустяк. — Высказавшись, Николай вздохнул, помолчал и снова повернулся к Пономареву. — Ты все хи-хи да ха-ха. Тебе когда-нибудь страшное снится?

— Я, когда вижу что-то такое, сразу догадываюсь, что это — во сне, и заставляю себя проснуться, — ответил Валентин.

Это было похоже на правду. А может, он и пошутил. Все мы обычно задирали друг друга, и никто не имел права обижаться. Поэтому примирительный тон. Валентина вызвал у нас чувство молчаливого одобрения.

— А мне вот, представьте себе, этот фашистский пес приснился, — все еще серьезно продолжал Зубарев.

— Какой пес? Овчарка?

— Да Гитлер, кол ему осиновый! — со злостью пояснил Николай. — Вроде еду я в поезде, гляжу, а в купе — он. Я хвать пистолет…

— Во дает! — восхитился Лева. — Ну и что? Хлопнул?

— А-а, — с досадой, как бы сожалея о чем-то реально не сбывшемся, махнул рукой Зубарев. — Проснулся я…

— Эх ты! — разочарованно произнес Шатохин. — Надо было сразу…

— М-да, жаль, — посочувствовал Пономарев и тут же похвастался: — А я такую кралю запеленговал — пальчики оближешь.

— Во сне? — засмеялся Лева.

— Явь и сны всегда взаимосвязаны, так что понимай как знаешь. А меня с курса не сбивай. Ты ведь тоже на лейтенанта Круговую глаз положил.

— Еще чего не хватало! Я не такой, как некоторые.

— Брось. Вон Зуб и тот оценил ее по достоинству. Значит, она того стоит.

— Тошно мне тебя слушать, — отозвался Зубарев. — Мы еще и службу не начали, а ты уже пытаешься шашни завести. Прикинь, что о нас в эскадрилье скажут?

— Ладно, давайте спать, — зевнул Пономарев. — До утра еще далеко. — И, с наслаждением вытягиваясь на постели, он совсем уже сонным голосом бормотнул: — Приснись, невеста, ради нового места…

Нельзя не позавидовать иной раз его беспечности. Улыбнулся, смежая ресницы, да так с улыбкой и заснул. И сны ему, будто по заказу, снятся только приятные, от страшных он умеет избавляться. А тут лежишь — глаза в потолок, и задремлешь — разная белиберда мерещится. Надо же, край света привиделся!

Хотя, если разобраться, это был и сон и не сон. Просто в мозгу от избытка впечатлений теснились вперемежку с воспоминаниями о далеком прошлом картины минувшего дня. Ведь я и наяву добрался, считай, до края света. Вообще-то говорят, что сны иногда бывают чуть ли не пророческими, но, пожалуй, прав Пономарев: явь и сны всегда взаимосвязаны.

«Поменьше фантазируй!» — одернул бы меня сейчас старший лейтенант Шкатов. Когда мы, собираясь ехать в Крымду, с жаром разглагольствовали о романтике высоких широт, Николай Сергеевич, посмеиваясь, заметил, что полярная и приполярная территории занимают треть суши на земном шаре. Так где же он — край света? Похоже, что не здесь.

Шкатов частенько охлаждал наши пылкие мечтания. Он не раз говорил, что курсантам, у которых слишком развито воображение, труднее дается летное дело. А летчику надо чураться всяких там интеллигентских сантиментов.

Спорить с инструктором не стоит: у него наблюдения, опыт. И все же я однажды не согласился, сказал ему, что у летчика, по-моему, и душа должна быть крылатой.

Николай Сергеевич внимательно посмотрел на меня и раздумчиво произнес:

— Есть еще в авиации машины с четырьмя крыльями. Были в свое время и с шестью. А надежнее все-таки с двумя — как у птиц.

— Шутка? — спросил я. — А если всерьез?

— А если всерьез, то пилот, склонный к ахам да охам, рано или поздно за это поплатится.

— То есть как?

— Элементарно. Фантазер из любой мухи слона делает. Он все преувеличивает — и удачи, и неудачи. Самая пустяковая опасность кажется ему крайней, и он теряется. А в полете секунда подчас стоит жизни.

В чем-то он, наш суровый учитель, был прав. В летчики, как известно, отбирают самых крепких. Тем не менее не каждый, далеко не каждый может научиться летать. Для этого помимо отменного здоровья нужен еще особый склад характера.

О том, что это действительно так, мы уже знали не понаслышке. Даже из числа тех, кто на теоретическом курсе выбился в отличники, многие вынуждены были распрощаться с небом, как только начались пробные полеты. Кое-кто ушел позже: освоил тихоходную учебную машину, однако спасовал перед скоростной. А за три года обучения из нашей группы отсеялась добрая половина.

Причина отчисления указывалась во всех приказах предельно кратко: «за профессиональную непригодность» или «за летную неуспеваемость». Столь категоричные формулировки объясняли все и не раскрывали ничего. Поди узнай из них, каких таких слабостей следует опасаться и какие достоинства развивать в себе, чтобы стать летчиком. И не случайно каждый из нас судил и рядил об этом по-своему.

При разноречивых толках и кривотолках все, впрочем, сходились в одном: летчик — это отчаюга, лихач, если хотите, сорвиголова. Вон Чкалов по двести мертвых петель подряд накручивал, под мостом пролетал. Перепадало ему за это? Да, перепадало. Была и гауптвахта, и от летной работы его отстраняли, ну так что? Опять признали. А не будь у него неукротимой русской удали, не достиг бы он тех высот, о которых нельзя не мечтать.

Рассуждая так, мы тоже старались вести себя с безоглядной лихостью и свысока посматривали даже на некоторых своих однокашников, казавшихся нам благопристойно-скромными. Особенно на таких, кто не принимал участия в наших пылких спорах. Дескать, тихоня — он тихоня везде, и на земле, и в воздухе. Что он может сказать о захватывающей дух радости полета, если во время пилотажа душа у него наверняка в пятках!

Все это я и высказал инструктору, особо упирая на то, что робкий человек не может быть отважным. Он, скорее всего, и в мыслях своих, и в мечтах бескрыл.

Тут и Пономарев меня поддержал.

— Вы как хотите, а я твердо убежден, что есть люди, рожденные для неба, — с апломбом заявил он, всем своим видом показывая, что и сам принадлежит к породе таких людей. — Почему Чкалов мог летать в тумане, когда на самолетах еще не было приборов для слепого полета? Он чувствовал положение машины в воздухе каждым мускулом.

— А я думаю несколько иначе, — спокойно возразил тогда Николай Сергеевич. — Чкалов рос на Волге, любил плавать, много нырял. В воде он и развил способность ориентироваться даже с закрытыми глазами.

— Не слишком ли утилитарно? — с вызовом спросил Валентин.

Инструктор рассердился.

— Что-то я не пойму вас, друзья, — произнес он недовольным тоном. — Вы или уже возомнили о себе, или рисуетесь, а зачем? Или, может, кто-то не уверен в себе? Так скажите прямо. Загонишь болезнь внутрь — выйдет боком…

Разговор со Шкатовым происходил незадолго перед нашим выпуском из училища, и мы, захваченные круговоротом событий, вскоре о нем забыли. А теперь, ворочаясь на жесткой кровати, я вдруг припомнил его во всех подробностях.

Толчком к этому послужило неожиданное признание Шатохина. С виду он парень сдержанный, даже флегматичный, а гляди-ка, неистребимо живет у него в душе память о том, что довелось пережить в годы военного детства. Не скажется ли затаенный страх на будущем поведении Левы, на его летной работе? Ведь одно дело — летать под постоянным контролем опытного инструктора, и совсем другое — самостоятельно.

Да и сам я не совсем такой, каким хотел бы видеть себя, получив диплом военного летчика. Что греха таить, подзакружилась на радостях голова, рано я воспарил в своих наивных мечтах, слишком рано. Сегодняшний день сразу показал, что проза житейская куда грубее книжной.

Что, разве не так? Раскроешь иной роман, так это же бог знает что! Не успел герой и шага ступить — подвиг. А в жизни-то все сложнее и грубее.

Я повернулся на другой бок и уставился в черное, без занавесок, окно. На улице была беспросветная тьма. Как в аэродинамической трубе, шумел ветер.

Казалось, неподалеку с натужным гудением шла невидимая в темноте бесконечная колонна автомашин. Но бесконечных колонн не бывает, и я в полудреме все удивлялся, почему так долго не прекращается тяжелый гул моторов.

Потом в это непрерывное гудение вплелся какой-то новый звук, словно во дворе тоскливо заскулила собака. Ее, вероятно, донимал мороз, она долго скреблась и повизгивала возле запертой двери, а затем, не утерпев, раскрыла пасть и подняла такой неистовый, такой по-звериному голодный вой, что мне начала мерещиться волчья стая.

«Этого еще не хватало! Всю ночь разная ерунда в башку лезет!» — разозлился я сам на себя, еще не понимая, в чем дело, и потянул одеяло, чтобы укрыться с головой, чтобы ничего не слышать. Однако невыносимо противный дикий скулеж назойливо лез в уши, вызывал глухое раздражение и неосознанное, смутное беспокойство. Настораживаясь, я открыл глаза и минуту-другую молча смотрел в темноту.

Звук не прекращался. Наоборот, он нарастал, усиливался. Я, значит, все-таки заснул. А над Крымдой снова выла сирена. Ее надсадный стон лился на этот раз прерывисто, с небольшими паузами, и казалось, что там, за окном, перебивала друг друга добрая дюжина заполошно надрывающихся сирен. (Так население большого города оповещалось в годы войны о внезапном воздушном налете.)

— Неужели опять тревога? — хриплым спросонья голосом спросил Пономарев.

В это не хотелось верить. Ну, раз в квартал, ну, куда ни шло, раз в месяц можно было для тренировки объявить срочный общий сбор на аэродроме, но чтобы вот так, второй день подряд — такого в училище никогда не бывало. Да и здесь наверняка случилось что-то из ряда вон выходящее.

— А может, война? — испуганно подхватился с кровати Шатохин.

— Кто знает! — угрюмо буркнул Зубарев. Он, не мешкая, принялся одеваться.

Пономарев, прошлепав босыми ногами по полу, шарил рукой по стене — искал выключатель. Щелчок, другой — лампочка не зажглась. Это еще больше усилило наше недоумение.

Я взглянул на часы. Светящиеся стрелки показывали ровно четыре.

В коридоре громко хлопнула дверь, кто-то пробежал, тяжело стуча каблуками. А в следующий момент раздался такой топот, будто там, за стеной, загрохотала на булыжной дороге громоздкая колымага.

Миг — и все стихло. Гостиница опустела быстрее, чем вчера утром. Было похоже, что все, кто живет здесь, толпой ринулись на пожар. Разом замолчав, мы направились следом.

В лицо картечью впивались ледяные иглы. Ветер был таким упругим, что на него, казалось, можно лечь. Поеживаясь от холода, мы торопливо зашагали по взбудораженному военному городку.

Идти пришлось в кромешной тьме. В гарнизоне, точно перед воздушным налетом, строго соблюдалась светомаскировка. А может, и в самом деле ожидался воздушный налет?

Впотьмах, да еще против сильного ветра, не разбежишься. И мы шли, как в разведку, готовые к любой неожиданности.

* * *

Тревога — это война.

Еще не гудят самолеты, еще не гремят пушки, еще не рвутся снаряды и бомбы, но как только взвыла сирена, ты уже взвинчен, ты весь в каком-то почти лихорадочном состоянии.

Ночь. Тишина.

Где-то спокойно спят мирные города и деревни.

Где-то сладко спят ребятишки.

Где-то над колыбелью нежно улыбается счастливая мать.

А им уже, может быть, грозит беда.

Кто же, если не ты, первым встанет на пути внезапной опасности! Ты — военный, и в этом твой долг.

А неожиданный сигнал общего оповещения еще сильнее обостряет чувство ответственности. Разве угадаешь, зачем среди ночи приводится в боевую готовность весь гарнизон? Об этом знает лишь командир. Впрочем, иногда поначалу не знает даже он.

Тогда нервы у всех напряжены до предела, и обстановка в военном городке напоминает фронтовую. Разница только в том, что с неба еще не падают бомбы. Но кто знает, не посыплются ли они через минуту!

Вчера к нашей границе шла целая группа чужих бомбовозов. Они летели над безжизненными арктическими льдами вовсе не для того, чтобы их экипажи могли полюбоваться белым безмолвием. На борту этих многомоторных чудищ — ядерная смерть. Потому и была объявлена в Крымде тревога.

Сегодня, по-видимому, причина та же, если не серьезнее. Погода совсем не та, чтобы выводить людей на аэродром для обычной тренировки.

Ветер буквально валил с ног. Сверху неслось невесть что — не то снег с дождем, не то крупный, тающий на лету град. Злое завывание пурги временами перерастало в неистовый гул, и тогда казалось, что где-то в темноте рушатся стены домов, слышатся чьи-то протяжные стоны и причитания. Не холод, а эти заунывные звуки леденили душу.

Возле ворот контрольно-пропускного пункта нас встретил майор Филатов. Стараясь предстать перед ним бодрыми и ко всему готовыми, мы дружно поприветствовали его, а он, как нам показалось, взволнованно сказал:

— Тревога, товарищи летчики, объявлена атомная.

Земля качнулась у меня под ногами. Ну и ветрище, черт бы его побрал! Того и гляди опрокинет.

А где-то сейчас штиль, тишина, над головою — спокойное звездное небо. На тысячи километров простирается циклон, однако и его стихийное буйство ограничено своими пределами. Только уж лучше бы на всей планете и климат, и синоптическая обстановка были одинаковыми. Ведь оттуда, где тишь да гладь, в любой момент могут подняться в воздух носители термоядерных бомб. А для нашей авиации ненастье — капкан. Тут не то что взлететь — со стоянок не вырулить. Одна надежда на зенитные ракеты, которые стали недавно поступать на вооружение. Но их, может быть, еще не так и много. Слышать о них мы слышали, читать — читали, а видеть пока не видели.

— Простите, товарищ майор, я не понял, — растерянно произнес Шатохин. — Какая, вы сказали, тревога? Атомная?

— Самодеятельная, — недовольно отозвался Филатов. Он, вероятно, иронизировал. А может, имел в виду то, что такую тревогу объявили здесь, в Крымде, как говорится, в самодеятельном порядке, без установки свыше. И вообще, если командир обращается сразу ко всем, будь добр, слушай. Не станет же он повторяться для каждого в отдельности. И перебивать его не положено.

Как бы там ни было, мы невольно подтянулись, притихли. До сих пор в училище, да и в войсках, тревоги именовались учебными или боевыми, и вдруг — атомная.

Что ж, всему свое время. Если возникла угроза атомного нападения, то нужны и соответствующие тренировки для его отражения, чтобы не оказаться застигнутыми врасплох. И если такую тренировку Филатов решил провести по собственной инициативе, то он, безусловно, прав. Рано или поздно об этом подумать надо. Только вернее было бы назвать тревогу не атомной, а противоатомной. Ну, да не в названии дело.

— Женихи, — майор то ли насмешливо хмыкнул, то ли шмыгнул простуженным носом, — ох, женихи! Шинелки на них, сапожки, ремешки. Нет, друзья, при такой завирухе вы в своей одежонке много не навоюете. — Он замолчал, что-то прикидывая, и уже более строгим тоном добавил: — Не смешите народ. На аэродроме вам в портупеях делать нечего. Ступайте в бомбоубежище. А после отбоя — на склад. Я позвоню, чтобы меховое обмундирование выписали. Получите — тогда и встретимся. Понятно?

Что же тут непонятного? Сам все решил, да еще и спрашивает!

— Значит, договорились. Видите тропу? Вот прямехонько по ней и топайте.

Заряды града, как пулеметные очереди, барабанили по воротам контрольно-пропускного пункта. Ветер зло трепал полы наших шинелей, задувал в рукава, пробирался за воротник. Втягивая головы в плечи, мы уныло побрели по еле различимой в темноте скользкой тропинке.

— Проклятая погода! — спотыкаясь, чертыхался Пономарев, и я его понимал. Тревога есть тревога, в такие минуты надо быть в строю, чувствовать руками оружие, а вместо этого нас культурненько сплавили в какое-то укромное местечко. И неизвестно, как долго придется там отсиживаться — час, два или больше.

Бомбоубежище оказалось обыкновенной землянкой. Она сохранилась здесь, по всей видимости, еще с военных лет. Продолговатое, врезанное в склон сопки помещение с глухими стенами было довольно-таки просторным. В двух шагах от прочной дубовой двери, упираясь круглой трубой в мрачный бревенчатый потолок, топилась железная печка. Впрочем, если называть вещи своими именами, это была не печка, а большая, поставленная на попа ребристая бочка. Возле нее в тусклом свете сиротливо свисающей с потолка электролампочки сидело несколько солдат. При нашем появлении они встали, и один из них вскинул руку к ушанке:

— Старший группы ефрейтор Калюжный…

— Вольно, вольно, — усмехнулся Пономарев, давая понять, что мы не столь уж строгое начальство, перед которым нужно тянуться. А осмотревшись, он с удовлетворением отметил: — О, русским духом пахнет. Зимовать можно.

— Вполне, — непринужденно ответил уже знакомый нам ефрейтор Калюжный. Мы вчера помогали ему обслуживать самолет.

Приятно пахло горьковатым дымком, нагретым железом и сырым деревом. Мы сняли шапки, присели.

Землянка была не просто укрытием, она служила еще и классом. Справа и слева, образуя узкий проход, стояли прочные дощатые столы и скамейки. На бревенчатых стенах висело множество авиационных схем, диаграмм и графиков. Среди них наше внимание привлек длинный ряд одинаковых, по линейке вывешенных рисунков. Это были силуэты неизвестных нам самолетов. Над всеми — броская, почти плакатная надпись: «Твой вероятный воздушный противник». Под каждым — название, летно-тактические характеристики и другие весьма любопытные сведения.

Некоторые обозначения, особенно буквенные в сочетании с цифровыми, мы, хотя и понаслышке, знали. Однако большинство наименований — новые. При этом многие были прямо-таки кричащими. Они как бы стремились ошеломить, запугать, грозили гибелью.

«Корсар…»

«Пантера…»

«Барракуда…»

«Вампир…»

Зубарев неожиданно сказал:

— Добрый все-таки наш русский народ.

— Ты чего? — удивленно посмотрел на него Шатохин.

— Да вот, гляжу, придумают же, а? У нас даже во время войны оружие душевно, ласково называли. Помните, истребитель был — «чайка!» Знаменитый гвардейский миномет — «катюша». А тут черт знает что.

— Ты, пожалуй, верно подметил, — согласился Лева. — Это же… Это как у фашистов. У тех танк был «пантера», у этих — самолет. Кровожадный хищник, стало быть. А «корсар» — это морской разбойник, пират. Без всякой аллегории назначение подчеркивается.

— Не зря их так и зовут — воздушными пиратами, — подал голос ефрейтор Калюжный.

— Ну, зовут-то их так по другой причине — за пиратские повадки, — счел нужным уточнить Пономарев. Подойдя к одному из рисунков, он прочел пояснительный текст под ним и позвал нас: — Вот, пожалуйста, здесь все сказано…

«Этот тяжелый бомбардировщик на 21 километр вторгся в наше мирное небо южнее Либавы. Советские военные летчики, поднявшиеся в воздух, решительно потребовали, чтобы нарушитель следовал за ними для посадки. Однако чужой экипаж в ответ на это законное требование открыл огонь. Наши истребители вынуждены были применить свое бортовое оружие. Самолет со снижением ушел в сторону моря».

На стене землянки висели силуэты иностранных самолетов самых различных типов. Тут были толстобрюхие бомбардировщики, и длиннокрылые разведчики, и ощетинившиеся пушками штурмовики, и самые скоростные истребители, и даже неуклюжие тихоходные транспортники. Черные, зловеще нацеленные, они были враждебны всему живому, и каждый из них неоднократно рыскал возле советских границ. А если иного из этих бронированных гадов своевременно не отпугивали, то он норовил прокрасться в наше воздушное пространство.

Казалось бы, при чем тут вот этот, по виду неповоротливый, пузатый ковчег? И скоростенка у него черепашья, и маневренность как у грузовой баржи. А с его борта над Молдавией были сброшены два парашютиста, прошедшие в шпионской школе специальную подготовку для диверсий. Когда диверсантов задержали, у них обнаружили фальшивые документы, крупные суммы денег и даже яд.

Рядом с силуэтом тупорылого транспортника находилось изображение настоящего страшилища. Название, не в пример иным, божественное: «Нептун». Бог морей, черт побери! Только дела, судя по сопроводительному тексту, далеко не божьи.

«Двухмоторный бомбардировщик типа «Нептун» грубо нарушил государственную границу СССР в районе мыса Островной. Поднявшись навстречу, наши истребители предъявили ему требование приземлиться. Зарвавшиеся летчики-шпионы открыли огонь и получили ответный удар. «Нептун» удалился в сторону моря».

Заключительная строка явно что-то не досказывала и, как ни странно, именно поэтому вызывала улыбку. Куда же еще удаляться богу морей после хорошей вздрючки, если не в свое подводное царство?

Туда ему и дорога! Чтобы другим неповадно было.

— Так это же все взято из газет! — воскликнул вдруг Шатохин. — Дословно.

— Дошло, — усмехнулся Пономарев. — А ты думал с потолка, что ли?

— Не язви, — рассердился Лева. — Как будто ты все эти сообщения помнишь.

— Ты о содержании?

— Нет, о количестве. Вон их сколько! — Лева повел рукой в сторону рисунков с подтекстовками. — В газете появится одно и через месяц-другой забудется. А когда вот так читаешь, подряд, — не по себе становится. Это же не отдельные провокации, это — система. Что, разве не так? Прямо-таки необъявленная воздушная война.

— Холодная война, — напомнил Валентин.

— Ничего себе — холодная! С пушечным огнем.

— Ладно, не каркай, — перебил Пономарев и повернулся к сидящим возле печки солдатам: — Подкормите-ка, хлопцы, ваш реактор. А то, гляжу, он у вас совсем заглохнет.

— Это можно, это — пожалуйста, — откликнулся Калюжный. И вчера возле самолета, и сейчас он держался спокойно, без малейшей робости. Посмотришь на него — сразу видно: расторопен, находчив, смышлен. Пружинисто поднявшись со скамейки, он тотчас вышел, а минуту спустя вернулся с охапкой дров, осторожно ссыпал их наземь и, выбирая поленья посуше, начал подбрасывать в топку.

Весело загудело пламя. Железная бочка из черной стала на глазах превращаться в малиновую.

— Закурим? — Пономарев извлек из кармана пачку модных по тому времени папирос «Звездочка», протянул солдатам: — Угощайтесь.

— Спасибо. Попробуйте взаимно и наших.

— А у вас что?

— Сигареты «термоядерные».

— О, это какие-то новые. Давайте.

Зубарев был некурящим. Окинув нас снисходительным взглядом, он отвернулся. Дескать, охота вам гробить свое здоровье — дело ваше, а меня увольте.

Зато мы дружно сделали по хорошей затяжке. И тут же разом, словно по команде, качнулись от судорожного кашля. У меня перехватило дыхание. Как ободранное наждаком, саднило горло. У Левы от натуги побагровело лицо, с ресниц на пухлые щеки поползли слезы. Валентин вымученно улыбался. Ему не хотелось выглядеть слабаком.

Солдаты, смеясь, деликатно отводили глаза.

— Охо-хо! — сдерживая перханье, проговорил наконец Пономарев. — Покажите-ка, чем вы нас подкузьмили.

На шершавой сигаретной пачке, которую подал ему ефрейтор Калюжный, стояла скромная надпись: «Махорочные».

— М-да, по крепости — поистине термоядерные. В голове звон, как после контузии, — признался Шатохин.

— Извините, товарищ лейтенант. Это вы с непривычки, — с лукавым видом взглянул на него Калюжный. — А для нас — самый смак.

Ну как тут не сказать: во всем ощущается атомный век! Когда-то железную печку называли «буржуйкой», а Валентин походя окрестил ее реактором. Обыкновенные махорочные сигареты кто-то в обиходе шутливо переименовал в термоядерные. Так чего же удивляться тому, что тревога сегодня — атомная!

А в душе снова шевельнулся холодок. Что делается сейчас на аэродроме? Не прошло еще и двух суток, как мы прибыли сюда, а гарнизон вторично взбудоражен сигналом сирены. Не на всякой пограничной заставе так часто звучит команда «В ружье!».

Что же случилось? Что-то, видимо, серьезное. Что-то очень серьезное. Нет, право, лучше находиться на самом трудном участке, чем томиться в неведении.

Зубарев, заложив руки за спину, нетерпеливо прохаживался взад-вперед между столами. Шатохин, морщась и смешно оттопыривая губы, пытался докурить непривычно горькую сигарету. Один Пономарев выглядел совершенно спокойным, продолжая беседовать с ефрейтором Калюжным.

— И часто в этом подземелье проводятся занятия? — спрашивал он.

— Обычно в дни летно-тактических учений. Командир говорит, что не надо забывать, как приходилось готовиться к полетам в годы войны.

— А сегодня вы здесь зачем? В наряде?

— Нет, это новички. Они только-только к нам прибыли. Их еще и в боевой расчет не включили. Вот мне и приказано дежурить тут с ними до отбоя. Когда объявляется тревога, в казарме не положено оставаться никому.

— Понятно, — усмехнулся Валентин. — Товарищи по несчастью.

— Что вы сказали?

— Да нет, ничего. Это я в шутку. Давайте-ка подбросим еще пару полешек…

Не в таких ли укрытиях на прифронтовых аэродромах наши летчики готовились к вылетам в бой? Не в таких ли скупо освещенных, наспех оборудованных классах теоретически выверялась знаменитая формула Покрышкина? А теперь сюда пришли мы. Мы не воевали, но если потребуется…

Рывком, как от порыва ветра, распахнулась дверь, по полу потянуло холодом. Обернувшись, мы увидели невысокого человека в меховом обмундировании. Через плечо у него был перекинут ремень противогазной сумки. В левой руке он как-то совсем по-штатски держал пухлый дерматиновый портфель.

— Замполит! — негромко, почти шепотом предупредил нас Калюжный, поднимаясь со скамейки.

— Начинается, — процедил Пономарев. — Сейчас заведет…

— Пономарь, — оборвал его Зубарев, — замри!

Сбоку раздался грохот: Шатохин нечаянно опрокинул табуретку. Вошедший подождал, пока он поднимет ее, и вскинул руку к ушанке:

— Капитан Зайцев. Заместитель командира по политической части.

У него было продолговатое худощавое лицо, возле тонких нервных губ — две глубокие, скобками, морщины. По виду — лет тридцать, а голос — высокий, звонкий. Подумалось: несолидный какой-то голос, мальчишеский. Да еще этот портфель!..

— Ефрейтор Калюжный! Ведите вашу группу в распоряжение инженера, — приказал он.

— Есть! — ефрейтор прищелкнул каблуками.

А капитан уже повернулся к нам. Окинув каждого пристальным, изучающим взглядом, он подчеркнуто официальным тоном сказал:

— Товарищи летчики, нам необходимо перегнать на другой аэродром несколько боевых машин. Готовы?

— Боевых? — переспросил Шатохин.

— Да, боевых.

«Вот оно!» Таких вопросов ради знакомства не задают. Значит, мера вынужденная. Значит, тревога не учебная.

— Я готов! — Пономарев первым сделал шаг вперед.

— Надо так надо, — невозмутимо, словно речь шла о самом обычном деле, произнес Зубарев. Он тотчас встал рядом с Валентином. Я поспешил присоединиться к ним. Чуть помедлив, занял место в нашей небольшой шеренге и Лева.

— Та-ак, — удовлетворенно протянул замполит, глядя на нас потеплевшими глазами. — Рад, очень рад такому пополнению. — И повел рукой в сторону столов: — Прошу садиться.

Садиться? Зачем? Мы ожидали, что после такого разговора Зайцев сразу же поведет нас к самолетам, а он и не собирался. Но почему?

— Начальство изволило пошутить, — разочарованно обронил Валентин.

— Вы о чем? — недоуменно взглянул на него капитан.

— Нет, это вы о чем?! — Пономарев смотрел уже с вызовом. — Проверочку нам устроили, да? Разыграли? Вторые сутки мы здесь болтаемся, не знаем, что происходит, и никому до нас никакого дела. Наконец является замполит. Ну, думаем, объяснит. А вы? «Садитесь!..» Нет, хватит! — Валентин рубанул воздух кулаком, — насиделись.

— Товарищ лейтенант, да имейте же выдержку! — повысил голос капитан Зайцев.

— Виноват, — осекся Пономарев.

Раскрыв свой вздутый портфель, капитан достал карту и расстелил ее на столе:

— Читайте. А я поясню.

Карта напоминала ту, которую мы видели в солдатском клубе. Острова и материки в ней были развернуты вокруг Северного полюса, повсюду густо пестрели нанесенные цветными карандашами условные обозначения. Через центр и справа налево тянулись ломаные черные линии. Одна из них шла от американского берега к Гренландии, другая к Аляске, но большинство — вдоль советских границ.

— По этим трассам, — Зайцев показал карандашом, — ежедневно курсируют самолеты. Да, да, те самые, что в прессе принято называть неизвестными. Ну, нам-то они известны. Они подглядывают в каждую щель за нашими военными объектами. Словом, шпионят господа.

— Так надо отвадить! — вырвалось у Зубарева.

— Согласен, — кивнул капитан, — надо. Да ведь они ходят в нейтральной зоне. Вот здесь, над международными водами. А вот здесь, — он повел карандашом чуть севернее, — патрулируют их бомбардировщики. Зачем? Чтобы постоянно быть ближе к намеченным целям. Чуть что — разворот в любую сторону. Вчера один драпает, видит, что нашим его не достать, и совсем, наглец, распоясался. «Иван, — говорит, — иди домой». Ну, об этом вы знаете. А сегодня…

Если не все, то почти все, о чем он рассказывал нам, мы уже знали. Как-никак и с дежурным по части потолковали, и на аэродроме успели побывать, и на радиостанции. Правда, до сих пор наши представления о происходящем были обрывочными, строились на догадках, но теперь-то с нами беседовал замполит. И не просто беседовал — обстоятельно знакомил нас с обстановкой, которая, судя по всему, обострялась с каждым часом.

— Сегодня, товарищи, вот с этих точек, — карандаш снова пополз по карте, — поднялась вся базирующаяся там авиация. Экраны локаторов буквально забиты рябью отметок от воздушных целей. Наша эскадрилья приведена в боевую готовность. По первому же сигналу все экипажи поднимутся в воздух.

«А мы?» — хотел спросить я и не решился. Перевел взгляд на Пономарева, но тот даже не шелохнулся. И эта так не свойственная ему сдержанность больше слов говорила о его состоянии.

На минуту воцарилась тишина. Стало слышно, как у кого-то на руке тикают часы.

— Н-да, — мотнул головой Лева, словно отмахиваясь от невеселых мыслей. — Думать не думал и гадать не гадал.

— О чем? — пристально посмотрел на него замполит.

— Да как же, товарищ капитан?.. Север — это пустыня. Если даже вот так, просто так вот сюда взглянуть, — он повел ребром ладони по развернутой на столе карте, — все белым-бело. На сотни, на тысячи километров безжизненное пространство. Снег, льды, торосы… Ну, я понимаю, центральные районы — там и промышленность, и все такое. А здесь-то чего разведывать, сюда зачем лететь?

— Вы, что же, не слышали о полярной стратегии НАТО?

— Ее еще арктической называют.

— Н-нет, как-то не приходилось.

— А что такое авиационная доктрина?..

У этого простоватого по виду капитана была поистине замполитская струнка. В первый раз с нами беседует, а уже норовит прощупать, проэкзаменовать, заставить самостоятельно шевелить мозгами. Вишь куда метнул — доктрина!

— Доктрина? — Шатохин смешно наморщил лоб, оттопырил пухлые губы. — Ну, доктрина — это…

— Товарищи! — укоризненно протянул замполит. — Вы же только-только из училища!..

Ну, Лева! Ну, мямля! Не только себя — всех нас в неприглядном свете выставил. Вроде мы недоучки какие!

— Да знаем мы, знаем! И он знает, — возмущенно поднялся со скамейки Пономарев. — Зарубежные военные теоретики считают, что ядерное оружие дает возможность одержать победу в войне использованием одной лишь авиации. Другим родам и видам войск отводится при этом второстепенная роль, поскольку современная воздушная мощь якобы сделала понятие поля боя ненужным.

— Правильно, — с одобрением произнес Зайцев. — Именно на этой концепции и основывается так называемая арктическая стратегия. В тех районах, которые вы считаете пустынными, ведется работа по созданию гигантского плацдарма для нападения на нашу страну. Помимо наземных баз под аэродромы для военных самолетов приспособлены даже дрейфующие ледяные острова.

— Да вы садитесь, — кивнул он Пономареву и, пошарив в своем дерматиновом портфеле, достал записную книжку. — Быстро найдя нужную страницу, капитан прочитал: — «Нам нужны базы поближе к полюсу, чтобы бомбардировщики могли начинать перелет, находясь как можно ближе к русским целям».

Совсем другими глазами смотрели мы на карту. Еще не поднялись из руин многие европейские города, еще продолжалось разминирование полей после войны с фашизмом, а здесь готовился плацдарм для еще более страшной.

— Такова, товарищи, обстановка на данном стратегическом театре, — подытожил замполит.

— Какая же наша роль? — спросил Пономарев.

— Тогда перейдем к конкретному вопросу. Смотрите сюда, — Зайцев встал на скамейку коленом, склонился над картой: — По засечкам локаторов вероятный противник находится вот здесь.

— Понятно, товарищ капитан.

— Тихо! — постучав по столу костяшками пальцев, перебил замполит. — Ничего вам пока что не понятно. Самолетов в эскадрилье больше, чем летчиков. К вам просьба: в случае необходимости вывести из-под возможного удара наши лишние самолеты.

— А погода? — заерзал на скамейке Шатохин.

— Погода здесь меняется быстро. Едва ли не каждые полчаса. Сейчас ветер — шестнадцать метров в секунду. Синоптики обещают падение до десяти — двенадцати.

— А экипажи? — не унимался Лева. — Или хотя бы ведущего…

— Ведущим пойдет старший лейтенант Карпущенко. И экипажи есть. Я сам — штурман, — замполит со значением выпрямился, его высокий голос зазвучал солиднее, тверже. — Кстати, перегон самолетов с основного аэродрома на запасной в годы войны приравнивался к выполнению боевого задания. Учтите. А я полечу с кем-то из вас. Да вот с вами и полечу, — он пристально посмотрел на Шатохина.

Это было доверие. Это было большое доверие. А доверие нужно оправдывать.

Нас охватило необычное возбуждение. Мы разом поднялись со скамеек, выражая тем самым свою готовность сейчас же отправиться на аэродром. Нас подмывало припустить бегом. Печка уже погасла, и нам казалось, что в землянке стало холодно и неуютно. Нам казалось, что Зайцев слишком медленно складывает расстеленную на столе карту. Мы пытались помочь ему, но только мешали.

А мысли были заняты одним. Если через час-другой вероятный противник не изменит своего курса, то еще примерно через час его головная группа достигнет нашей границы. К этому времени эскадрилья, конечно же, будет в воздухе. А следом нужно взлететь и нам.

— Как же мы полетим? — растерянно, словно спохватясь, спросил Шатохин. — У нас же ни шлемофонов, ни унтов…

Лева, кажется, дрейфил. Боясь сознаться в этом, он выискивал причину, которая могла бы помешать нашему вылету. Чудак, уж лучше бы сказал откровенно, его наивная хитрость все равно видна каждому. Лишь один замполит словно ничего не замечал.

— Это мелочи, — успокоил он Шатохина. — Заскочим на склад, обмундируетесь и — к самолетам.

* * *

А земля все-таки вращалась. Вращалась несмотря ни на что.

Я летел над ней, набирая высоту, и особенно отчетливо видел земное круговращение. Когда одна гряда сопок уплывала под крыло моего самолета, из-за горизонта, как зубья огромной шестерни, поднимались новые. Этим зубьям, казалось, не будет конца.

Все происходящее воспринималось как-то смутно. Не знаю, хотелось мне лететь или не хотелось. С того момента, когда замполит повез нас к самолетам, я толком не успел ни о чем и подумать. Проще говоря, был малость сбит с панталыку. Где-то в глубине души таилась вообще-то надежда, что вот приедем на стоянку, и все прояснится, все станет на свои места. Однако ничего не прояснилось. Совсем наоборот. Аэродром встретил нас такой многомоторной вакханалией, что не слышно было даже собственных мыслей.

Эскадрилья вырулила на взлетную полосу и изготовилась к старту. Загромыхали, зарокотали, завыли лобастые двигатели. Огромные четырехлопастные винты, с неистовым свистящим звоном кромсая воздух, родили бурю. Тяжелые бомбардировщики, словно в неведомое будущее, устремились в туманную даль, и разъяренное небо заревело, как перед кончиной света. В этом шуме и громе невозможно было оставаться спокойным. Так и подмывало кинуться куда-то во все лопатки, что-то предпринять. И когда старший лейтенант Карпущенко, накоротке проводя с нами предполетный инструктаж, о чем-то меня спросил, я поспешно закивал головой, соглашаясь с тем, чего еще и не осмыслил.

— Ну, тогда — по машинам, — как-то слишком уж будничным тоном распорядился Карпущенко. И так это было на него не похоже, что я сперва даже ушам своим не поверил. Уж не почудилось ли?!

А все дальнейшее происходило словно не наяву и словно не со мной. Я все видел, все понимал, делал все, что положено, и в то же время смотрел на все как бы со стороны. И самого себя видел со стороны.

Вот я подошел к самолету. Вот нахлобучил на голову шлемофон, застегнул на шее ларингофоны. Вот натянул перчатки, сел на пилотское кресло, защелкнул привязные ремни, включил зажигание для запуска моторов…

— Интервал — минута, — уже по радио оповестил ведущий. — Поехали…

Затем в наушниках послышался голос руководителя полетов:

— На взлетную разрешаю…

И вдруг короткое, как выстрел:

— Старт!

Рычаги газа — на всю железку вперед. Оглушив меня исступленным ревом, бомбардировщик встрепенулся, напряг свои исполинские плоскости и взял в карьер. Бетонка, на глазах сужаясь от стремительно нарастающей скорости, гадюкой шмыгнула под колеса. Последний, еле ощутимый толчок — и я вознесся на небеса.

Теперь, падая ниц, весь мир ложился к моим ногам, но это меня не восхищало. Аэродром удалялся, скрываясь в дымке, словно погружался в мутную воду, и мне казалось, что уже через четверть часа ни за что не найдешь этот бетонированный прямоугольный островок среди россыпи однообразно серых сопок.

Остервенело надрывались моторы. Тонко отзванивая, от их работы резонировала обшивка и фюзеляж пронзала нервная дрожь. Озноб машины передавался мне. А скорее, наоборот — мое состояние передавалось машине.

Убрав шасси и щитки-закрылки, я не сразу сообразил, что нужно сбалансировать корабль триммерами, и мне пришлось долго держать его на весу. Неустойчивая многотонная махина, как подвешенная на ниточке, раскачивалась из стороны в сторону, то зарываясь, то снова задирая нос. Всем своим поведением самолет доказывал, что, даже будучи крылатым, он остается аппаратом тяжелее воздуха и в любой момент может камнем загреметь вниз.

Не только бомбардировщик — весь земной шар висел на моем штурвале. От напряжения у меня заныла спина, словно на плечи давил непосильный груз. Мне стало жарко, лицо покрылось испариной, между лопаток поползла струйка пота, хотя одет я был легко — в одной кожаной куртке.

Совсем недавно такая куртка могла мне только сниться. И сегодня, когда начальник вещевого склада вывалил на прилавок перед нами ворох летного обмундирования, я сразу выбрал ее. Взял в руки, повертел — и уже не выпустил. На ней серебром отливала застежка-молния, талию перехватывал красиво простроченный пояс, под лопатками — аккуратный шов, под рукавами — пистончики для вентиляции. Не куртка — курточка, куртенок, куртенчик. Но и это вкусно пахнущее хромом шевровое сокровище, о котором так мечталось в курсантские годы, сейчас не вызывало у меня особой радости. Да что же это со мной, в самом-то деле?!

«Это не страх, просто ты излишне возбужден, — сказал бы мне старший лейтенант Шкатов. — Не усердствуй сверх меры, расслабься, поерзай в кресле, осмотрись…»

Ага, вот чего мне недостает! Вроде и взлетел, и пилотирую сносно, а все хочется оглянуться на инструктора, поймать его одобрительный взгляд. А инструктора нет. Внизу — пустынная местность. Над такой я еще не летал. Вверху — колеблющиеся и таинственные, как морская пучина, осенние облака. В облаках я тоже еще не летал. Невольно рождается чувство одиночества, чувство какой-то незащищенности. Будто ты — мишень, открытая со всех сторон, и не знаешь, откуда грянет выстрел.

— Желторотик! Младенец! Нянька тебе нужна, слюнтяй, — разжигая в себе злость, напустился я сам на себя, чтобы хоть как-то отвлечься, отмахнуться от знобкого, сковывающего ощущения опасности. — Нет, хватит надеяться на дядю, привыкай шевелить собственными мозгами!..

Изводила меня еще и бортовая рация. Слушая эфир, я морщился, мычал сквозь стиснутые зубы и чертыхался. Кажущееся безмолвным пустынное небо было переполнено звуками всех тонов и оттенков.

Небо…

Кто-то любит лес, кто-то любит поля, кто-то — моря-океаны.

Я тоже люблю и лес, и поля, и моря-океаны. Но больше всего на свете я люблю небо. С тех пор как начал помнить себя, с тех пор и люблю. В детстве лягу, бывало, в летний день на зеленую траву и смотрю, смотрю, часами смотрю в солнечную синеву. Вон проплывает маленькое, белое-белое, пушистое, как котенок, облачко. А вот — второе, побольше. Оно похоже на огромную охапку ваты. Вот бы сесть на него и плыть, плыть в неведомую даль, рассматривая сверху все, что ни есть на земле…

И еще я очень завидовал птицам. Они-то могут полететь, а я — нет. Вот бы стать птицей! Да только может ли человек обернуться птицей? Разве что в сказке…

А однажды сказка сбылась — над нашей деревней появился самолет. Сделав круг, он сел за околицей. В те довоенные годы, пожалуй, над каждым селом кружили агитаэропланы, но чтобы сел хоть один — такого не бывало. А этот — сел, и мгновенно вокруг него собралась толпа. Крик, шум, гам, точно на базаре. И вдруг наступила мертвая тишина: из кабины на крыло вылез летчик. Сдернув с головы шлем, он улыбнулся и приветственно помахал рукой: «Здравствуйте, товарищи!» А мы лишь изумленно пялились на него и молчали. «Ну что вы на меня так смотрите?» — засмеялся этот необыкновенный человек, и тогда дед Кондрат, держа меня за руку, негромко сказал: «А как же нам не смотреть на тебя, сынок? Ты — птица!..» И все оживились, заговорили, перебивая друг друга, зашумели, а я уже и не слышал ничего, точно оглох. «Человек-птица! — стучало в висках: — Человек-птица!..»

С того дня и родилась у меня мечта стать летчиком, стать человеком-птицей. И я еще сильнее полюбил небо.

Сегодняшнее небо мне не нравилось. Угрюмое, неприветливое, ненастное, оно хлестало меня по глазам мокрыми космами раздерганных туч, врывалось в наушники чьими-то сердитыми голосами и лающими выкриками на чужом языке. Ай-гав-юю-гав! А следом — тяжелая возня, будто кто-то принимался кого-то душить, судорожные всхрипы и завывание.

Треск, писк, визг, невнятная скороговорка, протяжные стоны, обрывки умопомрачительной музыки — весь этот содом мешал сосредоточиться, выбивал из равновесия. Я подозревал, что такой кавардак в эфире подстроен нам нарочно, и все равно нервничал, напрягался, терял координацию при работе рулями. А выключить радиоприемник не имел права. В групповом полете главное — внешняя связь. Непрерывная и четкая внешняя связь с командиром группы. С флагманом.

Наш флагман — старший лейтенант Карпущенко. Он пока что молчал. Он, пожалуй, терпеливо молчал. Мы шли за ним в боевом порядке «клин пятерки». Слева — Пономарев, справа — я, за нами — Зубарев и Шатохин. Только какой там, к дьяволу, боевой порядок — одно название. Боясь оторваться от ведущего и в одиночку заблудиться над незнакомой безориентирной местностью, каждый из нас норовил держаться поближе к нему, и получался не клин, а строй-рой. Это грозило нечаянным столкновением, а Карпущенко все-таки молчал. Он лишь изредка грозил нам из своей кабины кулаком и махал рукой, требуя отойти на положенную дистанцию. Я то отставал, то снова догонял его и однажды проскочил, вырвался вперед, словно решил вести группу сам. Так в журавлиной стае при долгом перелете ведомые временами подменяют уставшего вожака. Но даже журавли делают это лишь по определенному сигналу, с согласия самого вожака, А я нарушил дисциплину строя как легкомысленный выскочка. Пришлось почти полностью убрать обороты моторов и, до хруста в позвонках вывернув назад голову, виновато ожидать возвращения флагмана на свое место.

Ведущий должен был появиться слева, влево я и смотрел. А когда спохватился и глянул вправо, по коже продрал мороз. Оттуда, вырастая на глазах и закрывая своей многотонной тушей все небо, на меня юзом пер огромный, с закопченными до черноты гондолами, бомбардировщик Шатохина. В какой-то момент я различил за остеклением кабины его ошеломленное лицо. Он, вероятно, тоже слишком поздно заметил наше опасное сближение и впопыхах попытался разом переложить машину в обратный крен. Однако тяжелый корабль, медленно выворачивая грязное, усыпанное заклепками брюхо, мчался теперь в мою сторону по инерции.

Слева — Карпущенко, справа — Шатохин. Куда деваться? Успею ли, сумею ли выскользнуть невредимым? Я обмер, оцепенел, боясь шелохнуться. А рука рефлексивно, как бы помимо моей воли уже толкнула штурвал от себя. Точно включенные циркулярные пилы, совсем рядом сверкнули и пропали из вида бешено вращающиеся винты. Мне почудился скрежет рвущегося железа, но мы все-таки разошлись.

Успели. Отделались легким испугом.

Легким?..

Строй распался. Не только мы с Левой — все шарахнулись от нас кто куда, как перепуганные вороны. И тут, пожалуй, до каждого начало доходить, что наше сегодняшнее согласие подняться в воздух было все же опрометчивым.

Да так уж получилось. После объявления тревоги атмосфера в гарнизоне накалялась с каждой минутой. Время шло, возможность воздушного налета не исключалась, и эскадрилья взяла старт. Захваченные общим возбуждением, не могли остаться на земле и мы. В конце концов, думалось, не такое уж и трудное задание — вывести из-под удара, перегнать с аэродрома на аэродром машины такого типа, на каких мы и в училище летали:

А тут еще Карпущенко подстегнул. Там, на стоянке, я как-то не вник в его слова, а сейчас живо вспомнил обращенный ко мне вопрос:

— Ветер боковой, взлетать трудно. Справитесь?

Он смотрел на меня, но спрашивал, конечно, всех, и первым отозвался Шатохин:

— Взлететь-то взлетим, да не знаем, как сядем, — ляпнул он.

Эта фраза в авиации давно уже стала расхожей. Ее иронический смысл в том, что посадка, приземление всегда опаснее взлета. Именно так — как шутку — и воспринял ее Карпущенко. С усмешкой взглянув на Леву, он небрежно обронил:

— Жить захочешь — сядешь.

И эта прибаутка — тоже из арсенала авиационного юмора. У людей, чья работа постоянно сопряжена с риском, и юмор рисковый.

С тем мы и разошлись по самолетам, с тем и стартовали. Была тут, конечно, и спешка, была и переоценка собственных сил, была и надежда на пресловутое русское «авось», но более всего подстегивала гнетущая неизвестность. Откуда же мы могли знать, что произошло!

А произошло вот что.

Где-то там, на чужих военных базах, экраны радаров неожиданно запестрели отметками от непонятных летящих в небе предметов.

Где-то там, за океаном, на командном центре автоматически сработала система подъема самолетов по тревоге.

Армада стратегических бомбардировщиков без промедления взмыла в воздух и легла на заранее рассчитанный курс.

Она черной тучей поползла к заранее намеченным целям. К русским целям!

Эта атомная туча, готовая разразиться атомным градом, непозволительно долго двигалась к нашим границам. А потом выяснилось, что подозрительная рябь на чужих радиолокационных экранах возникла от перелетной стаи диких гусей. Лишь после этого ядерные стервятники получили распоряжение повернуть обратно.

А если бы ошибка не выяснилась или выяснилась с чуть большим опозданием? Она могла бы стать роковой.

Когда-то, согласно преданию, гуси спасли Рим. А тут гуси, — подумать только, безобидные гуси! — чуть было не погубили мир.

Преувеличение? Да как сказать! Для взрыва порохового склада достаточно случайной искры. А сейчас таким складом стал весь земной шар.

Хотя причины тревоги я в тот день еще не знал, сердце сжималось от недоброго предчувствия. Из-под шлемофона ползли капли пота, взмокшая рубаха прилипала к горячему телу, а душу леденил противный холод неясной опасности. Трудно вчерашнему курсанту вот так сразу осознать, насколько тесно его летная судьба связана с тревогами «холодной войны».

Нелегким был наш полет. Говорят, хороший летчик, пилотируя самолет, настолько сливается с ним, что ощущает его крылья как продолжение собственных рук. А по-моему, это все-таки художественный вымысел. Машина остается машиной, даже имея птичий облик. Вряд ли пилот, ведя ее в строю рядом с другими, может чувствовать себя так же свободно, как птица в летящей стае.

Вы только посмотрите: какие-то глупые воробьи не летят — вьются вверх и вниз, едва не задевая друг дружку, и — не сталкиваются. Какое чутье, какой дар пространственного ориентирования, какая реакция! А я, чтобы удерживать свое место в боевом порядке всего лишь пяти самолетов, изнемогал от напряжения. И все вертел, вертел головой, и сам вертелся на сиденье, точно на горячей плите. Не подставить бы снова под удар себя, не напороться бы на кого самому!

От непрерывного одуряющего гула закладывало уши, от нескончаемой вибрации становились чужими, одеревенелыми мышцы. Я грубо, нервно двигал рычагами. Не двигал, а рвал, дергал, и до того раздразнил бомбардировщик, что еле-еле справлялся с управлением. И когда нам разрешили наконец возвращаться на свою точку, меня это ничуть не обрадовало. Мне было как-то безразлично, куда лететь — назад или вперед. Только бы поскорее на землю!

При развороте на обратный курс никто из нашей пятерки не удержался возле ведущего. Вираж должен выполняться в составе группы так, чтобы плоскости всех машин составляли одну прямую линию под довольно-таки большим углом наклона к горизонту. А этого-то добиться нам и не удалось, хотя мы старались изо всех сил. Строй-рой опять рассыпался, и каждый летел как бы сам по себе.

Самому по себе лететь гораздо легче. Не зря, наверно, при перелете на юг поодиночке держатся ястребы. Они не подходят друг к другу ближе ста пятидесяти метров. Вроде и обозначают стаю, а тесноты не любят.

— Где вас там носит? — не утерпев, закричал Карпущенко. — Подтянитесь! Немедленно подтянитесь!

Его раздраженный голос заставил меня встряхнуться. Не хотелось выглядеть перед ним слабаком. Вспомнилось снисходительно-насмешливое: «Полуфабрикаты!» — и грудь обжег злой, жаркий толчок летного азарта. Я вдруг ощутил прилив свежих сил, будто у меня открылось второе дыхание. Тяжело? Ничего, мы еще поспорим! Я еще докажу!..

Сопки на горизонте казались облаками, а облака — сопками. Очертания наземных ориентиров в пасмурном небе были нечеткими, расплывчатыми. Я с трудом различил впереди перед собой еле заметную с высоты ленту бетонированной полосы. Какая она, однако, узкая! Да, это не учебный аэродром, тут нужен точный расчет для захода на посадку, а то и промахнуться недолго.

Приглушив моторы, я начал пологий спуск. Нос самолета нацелился в передний торец бетонки. Посадочный курс по приборам — градус в градус. Порядок!

При выпуске шасси и тормозных щитков бомбардировщик заволновался, пошел как бы по ухабам, то ощутимо взмывая, то проседая. И земля подо мной то опускалась, то снова вздымалась. Я успокоил машину триммером, еще раз проверил угол снижения. Вроде все нормально. Стоп, а это что? Это…

Справа и слева, словно стремясь зажать меня в клещи, разом взметнулись две угрюмые вершины. Самолет засквозил между ними, едва не задевая плоскостями припорошенные снегом склоны. У-у, канальи, чиркнешь крылом — амба!

Высотомер показывал почти полкилометра, а на уровне кабины, сливаясь в сплошные полосы, проносились и исчезали позади валуны, деревья, серые кочки лишайника. Экзотика, черт побери!

Будь она трижды неладна, эта северная экзотика! В момент подхода к земле летчику, как нигде, нужны полная собранность, выдержка и глазомер, а я отвлекся. И всего-то на какую-то долю секунды отвлекся, а когда опять перевел взгляд вперед, впору было зажмуриться. Бетонка и без того приближалась слишком быстро, а теперь бросилась на меня стремглав. Я рванул штурвал к себе и до упора затянул рычаги газа. Круто ломая траекторию спуска, бомбардировщик выровнялся, но вдруг, будто не желая садиться, опять полез вверх.

Резко, слишком резко! Кто же так работает рулями перед самым приземлением! И ветер. Я не учел встречно-боковой ветер, и машина взмыла. Высота сейчас должка быть не больше метра, а у меня…

Что делать? Врубить моторам форсаж и, пока не поздно, уйти на второй круг? А если моторы не заберут? Трахнешься — частей и костей не соберешь.

Онемевшая рука до боли стиснула и чуть отжала штурвал. Самолет, словно задумавшись, на мгновение завис, вяло качнулся и камнем ухнул вниз. Инстинктивно втянув голову в плечи, я падал отдельно, а сердце — мое сердце! — падало отдельно. У-уфф!..

Долгим-долгим, затяжным, до тошноты противным было секундное падение. Как будто чья-то холодная и безжалостная пятерня сграбастала, сжала в комок мои внутренности и рывком подтянула их к самому горлу. Наконец — удар! Встряхнувшись, словно собака, выскочившая из воды, машина сделала отчаянный прыжок.

«Козел»… Здоровенный, дикий «козлище». Сердце юркнуло в пятки. С хрустом, готовые отвалиться, содрогнулись, затрепетали плоскости. Прося пощады, гулко охнули, застонали гидравлические амортизаторы.

В смотровом стекле — пустота. Как высоко я взмыл? Где земля?

— Держи, держи!.. Добирай! — загремело в наушниках.

Это — голос руководителя полетов. По его подсказке я почти бессознательно шевельнул штурвалом и успел смягчить второй удар. Бомбардировщик подпрыгнул уже не так высоко, затем сделал еще несколько мелких подскоков и, подрагивая на стыках бетонных плит, побежал по посадочной полосе. Казалось, он подрагивает от только что пережитого страха.

— Тормози! — уже спокойнее подсказал мне руководитель полетов. И все же не сдержал гнева, выдал: — Отруливай к чертовой матери! Убирайся к едрени-фене!

Это уже не юмор. Это суровая авиационная проза. Не до учтивости, не до тонкостей в обращении, когда один покоритель воздушной стихии чуть не разгрохал самолет, а за ним на посадку заходят такие же другие. Того и гляди наскочит задний на переднего — от них всего ожидать можно.

Я и сам понимал, что нужно поскорее освобождать бетонку, но мой норовистый бомбовоз продолжал взбрыкивать по-козлиному даже после пробега. Срывая на нем закипевшую злость, я на всю катушку дал газ и с силой даванул левый тормоз. Тяжелый корабль обиженно взревел, резко крутанулся на одном колесе и, опрометью выскочив на рулежную дорожку, понесся по ней, как ужаленный.

А злиться-то мне следовало на самого себя. Пыжился: сяду — все позавидуют. Сел! В лужу сел. «Доказал»!..

За мной садился Шатохин. Ему, видимо, понравились мои «козлы», и он отколол целую серию собственных, еще более резвых. Одному аллаху известно, как уцелела его машина.

Аэродром, к счастью, был пустым, эскадрилья еще не вернулась, и никто из бывалых пилотов этих художеств не видел. Зато видел Карпущенко, и нашего самолюбия он не пощадил.

— Покажитесь, голубчики, покажитесь! — встретил он нас на стоянке. — Носы не расквасили? И шишек не набили? Как же вы это, а? Такого кордебалета я давно не видал.

Оправдываться и что-то возражать ему из-за вполне понятной скромности мне не хотелось. Молчали и остальные. Но наше молчание лишь распалило старшего лейтенанта.

— У вас что — шестеренки в мозгу позаржавели? Летчики! — гремел он. — Какой дурак вас учил? Гробовозы!

— Полегче на поворотах! — негромко, но внятно выдал вдруг Пономарев.

— Что? — дернулся Карпущенко. — Ты что сказал?

— А ты не кричи, — весь напрягшись, отрезал Валентин. — Здесь глухих нет.

— Ах вы!.. — старший лейтенант, казалось, задохнулся от возмущения. Глаза его недобро сузились, будто он смотрел в прорезь прицела. И все же совладал с собой, заговорил, как бы снисходя к заносчивым юнцам: — Ах портачи вы зеленые… Ну что с вас возьмешь! Вам сразу после училища — бац по две звездочки, вот вы и возомнили. Тоже, мол, офицеры. Только офицеры-то вы офицеры, а летчики пока никакие. Нас во время войны как летчиками делали? За полгода. А летали мы лучше, хотя сержантами были и до лейтенанта три года топали.

— Вы три года, а мы — все шесть. Даже шесть с половиной. Люди за такой срок университеты кончают.

— Ломоносовы, ешь твою корень!.. Грамотеи!.. Это откуда же вы шесть лет наскребли?

Тут уж мы все взбунтовались. И, перебивая друг друга, принялись объяснять. Подготовительная спецшкола — три года. Какая такая подготовительная? Обыкновенная. Спецшкола ВВС — или товарищ старший лейтенант не знает? Так вот, подготовиловка — три года, летное училище — тоже три. Да еще на полгода наш выпуск задержали — дали дополнительно программу боевого применения. Это что — хала-бала или как?

— «Хала-бала»… «Программа»… — зло передразнил Карпущенко. — Не знаю, какая уж там программа, а вот пороха-то вы не нюхали — это ясно. Я за ведущим как ходил? Как привязанный. А почему, спрашивается? Да потому! Знал, отстану — собьют. А вы как в строю держались? Да вас бы «мессера» как цыпленков по одному посшибали. Что?.. Молчите? То-то же. А посадка?..

Прижал он нас, загнал-таки в угол. Шмыгая носами, мы смущенно переминались с ноги на ногу. Неподалеку возле самолета работали, проводя послеполетный осмотр, капитан Коса, ефрейтор Калюжный и другие механики. Они видели, как Карпущенко нас распекает, и нам было неловко.

— Аэродром-то нам незнакомый, — хмуро буркнул Лева Шатохин. — Подходы опять же… И машины… Приноровиться надо…

— Во-во! Плохому танцору всегда что-то мешает! — Старший лейтенант взглянул на нас с полным сознанием своего превосходства. — Эх вы!.. А на фронте как было? Я не успел доложиться о прибытии, командир меня хоп — и в кабину: «Твое дело за мой хвост держаться!» Ну я и держался. Зубами держался! Не удержись — не стоять бы сейчас вот здесь. А вы… Е-мое, птенчики! Телепались весь полет, как опилки в проруби, да еще и на посадке чуть машины не угробили…

— Перекурим, товарищ старший лейтенант? — Валентин полез рукой в карман за папиросами.

— Курите, — в голосе Карпущенко послышались усталость и безразличие. Дескать, что с вами толковать! Хмурясь, он все-таки начальственным тоном предупредил: — Только подальше от самолета!..

С минуты на минуту над аэродромом должна была появиться возвращающаяся эскадрилья, и нам хотелось хоть ненадолго остаться в своем кругу. Мы вчетвером, как побитые, поплелись к ближайшему капониру.

— Видали горлодеров? — услышал я за своей спиной голос Карпущенко. — А начни с ними нянькаться — они вообще на шею сядут.

Никто из нас даже не обернулся, чтобы посмотреть, с кем он там делится своими впечатлениями. Не все ли равно!

— Где уж нам, — идя со мной, обиженно бубнил себе под нос Пономарь. — Он — пилотяга, а мы — так себе, мелкая шушера. Нам только и остается, что подобострастно взирать на него снизу вверх. Как будто я виноват, что позже родился и не успел на фронт попасть. А если на то пошло…

В чем-то он был прав. Старший лейтенат Шкатов тоже как-то обмолвился о том, что чувствует себя вроде в чем-то виноватым, поскольку не воевал. Был он во время войны инструктором, но рвался на передовую, подавал рапорт за рапортом, да ему отказывали. Он потом даже нумеровать стал эти свои «челобитные», только начальство на всех налагало неизменно одну резолюцию: «Некем заменить здесь». А после тринадцатого рапорта вызвали Николая Сергеевича в штаб и строго разъяснили, что работа летчика-инструктора, который готовит воздушных бойцов, приравнивается к боевым вылетам. Однако прошла война, об этом как-то забылось, вот и получается, что он, отличный летчик, все-таки не фронтовик. Его бывшие ученики давным-давно майоры да подполковники, а он все еще старший лейтенант. А ведь и поседел-то он из-за них, своих бывших курсантов. Как выпускает каждого в первый самостоятельный полет, так и ходит по аэродрому сам не свой. Уж это-то мы своими глазами видели.

Мы-то, конечно, вообще не в счет — пацаны. Словом, вроде за спиной фронтовиков отсиживались. Да вот ведь какая штука: не за спиной, а на оккупированной территории. Легко ли было?

Никогда не забуду, как у нас в деревне эсэсовцы партизанку вешали. Привязали веревку на сук огромной вербы. Людей со всех хат согнали, даже баб с грудными младенцами, далее старух. Окружили толпу с автоматами да с овчарками, хошь не хошь — гляди! Это чтоб впредь партизанам зареклись помогать.

Так и повесили, сволочи… Ну, так мы-то тогда, да и потом не корили своих за то, что они отступили, бросили нас беззащитными. А теперь перед Карпущенко в виноватых оказались: «Пороха не нюхали, не воевали!»

И не только перед Карпущенко. Кое-кто из инструкторов и в училище нас маменькиными сынками называл. Чтобы, значит, уколоть, подстегнуть. Только это било мимо цели. Были и у нас отцы, да полегли на войне. Кто под Москвой голову сложил, кто под Берлином. Мы поневоле с одними матерями росли. Маменькины сынки!

А у меня и матери давно уже нет. В сорок первом фашистские каратели расстреляли…

Молчу я об этом, сам как-никак мужик. А сердце щемит, щемит…

— Чего нос повесил? — хлопнул меня по плечу Пономарь. — Переживаешь из-за своих дурацких «козлов»? Наплюй и забудь! Смотри на такую ерундистику с высоты трехтысячного года. А? — довольный своим остроумием, он засмеялся: — Людям тридцатого века сегодняшние треволнения — тьфу! Тем паче чьи-то личные неурядицы. Истории подавай великие дела! Ко всякой будничной мелочишке она безразлична.

— Филозоф! — усмехнулся я. — Мыслитель гарнизонного масштаба.

— У-у, бука! — укоризненно протянул Валентин и вдруг, понизив голос, чтобы не слышали Зубарев и Шатохин, с ухмылкой предложил: — Махнем-ка на радиостанцию, а? Погреемся. Новости узнаем. Чего тут на сквозняке торчать?

Уже по одному тому, как он заговорил, нетрудно было догадаться, что его туда тянет. Вернее, не что, а кто.

— Газуй один. Только смотри, не сорвись в штопор. Уж больно крутые виражи гнешь, — отшутился я. И приотстал, сделав вид, что на ветру никак не раскурить сигарету.

Пономарь тотчас принялся что-то нашептывать Леве. Но тот, войдя в капонир, лишь угрюмо хмурился и, глубоко затягиваясь папиросой, выпускал такие клубы, будто хотел поставить вокруг себя дымовую завесу.

А мне опять и опять вспоминалась моя грубая, почти аварийная посадка. Черт побери, а ведь я сегодня запросто мог разбиться. И для трехтысячного года это действительно не имело бы ровно никакого значения.

* * *

Истории — что! История знай себе шествовала вперед. Спокойно шествовала. Невозмутимо.

Об этом ежедневно кричали заголовки в газетах, об этом вещало радио. Московский диктор, зачитывая очередное «Заявление ТАСС», внушительно и торжественно провозглашал:

«Никому и никогда не повернуть колесо истории вспять!»

Вращаясь вокруг своей условной оси, земной шар с непостижимой скоростью мчался в солнечные дали реальной бесконечности. Должно быть, от вращения, а возможно, от исполинской поступи истории тревожно подрагивали континенты.

Тревожно было и у меня на душе. Наверно, от перенапряжения в неожиданно трудном полете еще болели мышцы рук и ног. Или я малость простудился? Тяжелой, будто налитой свинцом, казалась голова, ломило и стучало в висках.

Время тянулось как допотопный биплан против встречного ветра. Или, может, это лишь для меня?

Летать на бипланах мне не доводилось. Да, признаться, не очень-то и хотелось. В военной авиации этих небесных тихоходов оставалось с каждым годом все меньше. Даже в училищах первоначального обучения им на смену пришли верткие, похожие на истребители, красавцы монопланы. В небе, подобно белым молниям, уже сновали серебристые реактивные самолеты. В Крымде таких, правда, пока что не было, но, добиваясь сюда назначения, мы верили: они должны появиться и здесь. И если бы кто-то сказал, что в строевой части мне придется начинать свою летную службу на стареньком деревянно-тряпичном ПО-2, я счел бы такие слова злой шуткой.

А судьба распорядилась иначе. Впрочем, не судьба, а комэск майор Филатов.

Когда старший лейтенант Карпущенко доложил ему о том, как мы летали и как варварски сели, командир эскадрильи внешне спокойно отнесся к рапорту нашего ведущего. Даже вроде бы с юморком:

— Значит, козлили?.. Все козлили?

— Зубарев и Пономарев чуть легче, — соблюдая справедливость, уточнил Карпущенко. — А эти двое, — он ткнул пальцем в меня, потом в Леву, — чудом не гробанулись.

— Так-таки чудом? — комэск не сдержал иронической улыбки. — А может, просто присказку оправдали: «Летчик без «козла», что соловей без голоса»? То есть не тот пилот, кто «козла» не выдает, а тот… — Он не договорил. — А вот почему они все-таки не гробанулись, надо подумать…

Мы с Левой переглянулись и оба разом вздохнули: куда гнет? Во всяком случае таким тоном не хвалят. И мы не ошиблись, майор продолжал:

— Все хорошо, что хорошо кончается. А все же «козел» — скотина поганая. И лучше его на посадочной не зреть. Посему придется мне лично присмотреть за этими прыткими козлятниками. А сие означает только одно: с бухты-барахты их в небо не пускать. Всех четверых. Вот так, однако.

— Обрадовали! — вспыхнул Пономарев. Редко с ним такое случается, никогда наш Валюха не краснеет, а тут хоть прикуривай от лица. Разобиделся и за себя, и за нас: — Кругом, выходит, виноваты! — пульнул он, набычившись.

— Ошибаешься, лейтенант! — живо возразил ему майор Филатов. — Виноват только я. А вы… Вы сегодня выдержали первый и очень серьезный экзамен. Так сказать, по нужде. Своего рода боевое крещение. Й по этому поводу будет специальный приказ. Но прошу и меня понять: впредь такого риска не допущу! В любой обстановке.

М-да… Вот ты его и пойми. А внешне, казалось, прост. Вроде даже какой-то вяловатый. Посмотришь со стороны — шествует мешковато, переваливаясь с боку на бок, невольно усмехнешься: медведь! Задники в рыжих, словно вылинявших, унтах скривлены, в накладные карманы поношенных брюк небрежно впихнуты перчатки. Он их, наверно, и не надевает: обветренные кисти рук в царапинах и ссадинах, как у мастерового.

И куртка на нем такая же поношенная, с вытертыми до блеска рукавами. На левом плече — пятно от алюминиевой краски. Полы тоже в пятнах — от авиационного бензина и масла. Сразу видно, что майор залезал не только в кабину — во все закоулки крылатых машин.

Судя по его внешнему виду и по простоте в обхождении, мы легкомысленно поначалу и решили: простак и добряк! Оказывается, не то и не другое. Говорит с усмешечкой, а тебя корежит, как бересту на огне.

Еще более строгим предстал он перед нами во время нашей беседы в его кабинете. Придя в назначенный час, мы сунулись к нему все сразу, но он сухо распорядился:

— По одному!

Первым, не постучав, вошел Пономарев. Почти в то же мгновение он выскочил назад. Постоял в замешательстве, ни на кого не глядя, и робко постучал в дверь. Нам было слышно, как после разрешения войти Валентин подчеркнуто громко рапортовал:

— Товарищ майор! Лейтенант Пономарев прибыл в ваше распоряжение для дальнейшего прохождения службы.

Мы переглянулись. По уставу. Строго по уставу!

Так оно и было. Комэск сразу дал нам понять, что между обыденным, вольным разговором и служебными взаимоотношениями существует весьма определенная грань.

В кабинете командир казался холодным и отчужденным. Принаряженный как бы специально для беседы с нами в бостоновый, видимо, недавно сшитый костюм, он восседал за огромным двухтумбовым столом. Из-под форменной двубортной тужурки виднелась свежая, хорошо отутюженная рубаха с аккуратно повязанным галстуком. На плечах — новенькие, еще не обмятые погоны, на груди — знак военного летчика первого класса и четыре ряда орденских планок. Ни за что не сказал бы, что это тот самый мешковатый увалень, который шастал по аэродрому в меховом обмундировании!

Вероятно, для того, чтобы вызвать нас на откровенность, майор поговорил сначала с каждым в отдельности о том о сем, а вроде бы и ни о чем.

Когда мы, уже чуть осмелев, расселись на стульях все четверо, Пономарев вдруг выразительно посмотрел на меня и указал глазами под стол. Я проследил за его взглядом и не сдержал усмешки. Ох, Пономарь! От него не ускользнуло, что под острыми стрелками чуть вздернутых брюк у нашего комэска были видны модные клетчатые носки. Мелочь для военного человека вроде бы и не существенная. Но она позволяла надеяться, что майор не такой уж и педантично придирчивый в уставных формальностях.

На эти мысли наводила и обстановка в небольшом командирском кабинете. Слева в углу помещался массивный несгораемый сейф для секретных документов. Над его дверцей была наклеена пожелтевшая бумажная табличка с надписью: «Ответственный — капитан Филатов». Будь Иван Петрович педантом, он приказал бы заменить эту наклейку тотчас после получения им майорского звания.

Изрядный беспорядок царил и на рабочем столе. Два громоздких телефона были едва видны за высокими стопками положенных одна на другую папок, книг и справочников. Вразброс лежали цветные карандаши, циркуль, ветрочет и целый набор линеек: масштабная, навигационная и резная — командирская. Из-под прозрачной плексигласовой пластины торчали загнутые и уже изрядно потрепанные схемы аэродрома и пилотажных зон, переснятый с чертежа на фотографическую бумагу план-график летной работы. Поверх валялись совсем уж лишние здесь погнутые плоскогубцы, сплющенный снаряд от скорострельной авиационной пушки и обломок неизвестной, тщательно отполированной детали. Я не сразу догадался, что это половина лопатки от ротора реактивной турбины.

Беседуя с нами, Иван Петрович брал то одну, то другую из этих вещей, задумчиво вертел перед глазами и перекладывал, как бы выбирая для нее более подходящее место. Трудно было понять, слушает он нас или занят какими-то своими мыслями. Это сковывало, отбивало охоту говорить, и почему-то рождалось предположение, что командиром эскадрильи Филатов стал по стечению случайных обстоятельств.

Бывает же так: предшественник получает повышение или увольняется в запас, а освободившуюся должность занимает его заместитель. И не потому, что так заведено, а просто выдвигать в данный момент больше некого.

Похоже, и Филатов из таких. При первой встрече с нами еще в училище он по-свойски балагурил, здесь, в Крымде, сам нас в гостиницу проводил, хотя мог приказать, чтобы это сделал посыльный, а теперь устроил формальный прием. Зачем? Не исключено, что от неопытности, от неуверенности в себе придерживается не им заведенной традиции. Потому и сидит набычившись, крутит в пальцах какие-то безделушки. Небось самому скучно, а как вести себя, не знает. Или, может быть, уже составил о каждом из нас весьма определенное мнение, и мы ему просто неинтересны.

— А теперь о вашей стычке с Карпущенко, — вдруг озадачил нас майор. — Подробности опускаю. Наплевать и забыть, как говорил Чапаев.

И опять мы смущенно замялись. И это Карпущенко доложил! Неприятно!..

— Я, товарищи, вот что скажу, — строго продолжал комэск. — Карпущенко я знаю. Он, конечно, резковат, но, видать, и вы хороши. Поэтому сразу предупреждаю, давайте без фокусов. А то вы, гляжу, уж больно строгие судьи. Ни один из вас не подумал, что Карпущенко — фронтовик. Его нервы или ваши? Да и возраст… И опять же… ответственность. Кто за кого отвечал в этом вынужденном полете? — Он без перехода посмотрел на Зубарева: — Сколько вам лет?

— Я… Мне… Вы меня спрашиваете? — растерянно замигал Николай.

— Да вы своей молодости не стесняйтесь. Летчики и должны быть молодыми. Но — с одним условием, — Филатов медленно перевел укоряющий взгляд на Пономарева, — ни в коем разе не легкомысленными. А вы как себя ведете? «Бу-сде… Бу-спок…» Пижоните? Держите себя в узде!

Зазвонил телефон. Подняв трубку, командир озабоченно нахмурился. Ему, должно быть, сообщали что-то тревожное или неприятное, и он, не церемонясь, махнул рукой в сторону двери:

— Можете быть свободны.

— Побеседовали, — хмыкнул уже за дверью Валентин. А на улице недовольно сказал: — Да-а, тут надо ухо держать востро…

На следующий день утром Филатов официально представил нас эскадрилье. Туго затянув ремни, в шинелях, застегнутых наглухо до самой верхней пуговицы, мы с подобающим моменту молодцеватым видом стояли перед боевым строем. Когда командир называл фамилию, каждый из нас делал шаг вперед, выступая для всеобщего обозрения.

— Прошу любить и жаловать, — произносил при этом майор, будто не мог найти других слов, и было неловко слышать одну и ту же, отдающую старомодностью фразу.

Трудно оставаться самим собою в такую минуту, когда на тебя устремлены многие пытливые взоры незнакомых и, несомненно, видавших виды людей. Напыжась, Зубарев задрал голову, колесом выпятил грудь: вот он я, смотрите! И вдруг — о, ужас! — с шинели у него с треском отскочила оторвавшаяся пуговица. Вжик — и в снег.

Ох, этот массовый пошив одежды для выпускников офицерского училища в военторговском ателье. На живую нитку!.. Сконфуженный Николай стоял ни жив ни мертв. Беззвучно смеясь — в строю все-таки! — перед ним колыхнулись шеренги офицеров и солдат.

— Смир-рно! — сердито прогремело над плацем. Все враз замерли. А Филатов, сделав паузу, так же громко и со значением распорядился: — Начальник штаба, зачитайте приказ.

Какой приказ? О чем? Любопытно.

— За инициативу, выразившуюся в добровольной подготовке бомбардировщика к вылету по тревоге…

Еще не вникнув в стандартные, привычные для военного человека формулировки, мы заволновались.

— За выполнение ответственного полетного задания в обстановке, приближенной к боевой, лейтенантам…

(Мама родная, это же о нас! Это — нам!)

Старательно, чтобы не ошибиться, или, может быть, для большей весомости, начальник штаба чуть ли не по слогам зачитал наши фамилии, помедлил, переводя дыхание, и отрывисто, с расстановкой выкрикнул:

— Объявить… благодарность!

Радостно екнуло и зачастило, запело сердце. Счастливый восторг холодком пробежал по спине. Вот оно — долгожданное признание. И это — лишь начало. А впереди…

Впереди — вся служба. И если уж летать, так летать! Для того мы и учились, для того и прибыли сюда, на самый край света. Отныне в небесном царстве, в воздушном государстве пойдет-потечет наша гордая молодая жизнь. Там, в холодной бездне стратосферы, покроются инеем ранней седины наши буйные головы. Мы будем летать выше всех, дальше всех и быстрее всех. Никакие тяготы, никакие передряги не заставят нас раньше времени сложить свои закаленные крылья. На землю мы спустимся лишь тогда, когда прозвучит сигнал отбоя всемирной тревоги…

Вот куда взыграла мысль. Меня, да конечно же и моих друзей, переполнили, захлестнули, воспламенили такие вот, или примерно такие жаркие чувства. Стремясь выразить их со всей полнотой, мы дружно гаркнули:

— Служим Советскому Союзу!

Довольный не меньше нашего, майор Филатов весело вскинул руку к ушанке:

— Становитесь в строй!..

Мы долго еще не могли прийти в себя, внутренне ликуя и в то же время испытывая некоторое смущение.

В строгих рядах эскадрильи каждый знал свое место, раз и навсегда определенное согласно боевому расчету. Впереди — летчики. Вся передняя шеренга — одни летчики, и в зтом угадывался символический смысл. Летчик — первый среди воздушных бойцов. Он всюду должен быть первым — и здесь, на земле, и там, в небе. Во второй шеренге — штурманы, затем стрелки-радисты. Тоже как бы в соответствии со значимостью их боевых ролей. А за ними — вся «техническая моща», как сказал капитан Коса.

Приятно на равных влиться в такой строй. Приятно сознавать, что ты здесь необходим. Но, как на грех, рядом оказался старший лейтенант Карпущенко. Окинув нас холодным взглядом, он обронил:

— А я не поздравляю.

До чего же он все-таки непонятный человек! Занозистый! Ке знаешь, как и реагировать. Трудно будет найти с ним общий язык. Или я слишком много значения придаю мелочам? Может, не обращать внимания? Вон как Зубарев — будто и не слышит. Кремень! А Шатохин?

Леву занимало совсем другое.

— Товарищ майор, — озабоченно спросил он, — нам теперь на построение каждый день ходить?

— А как же?! — удивился комэск. — Непременно. Построение, если хотите, проверка нашей боеготовности. И тут уж давайте без всяких. Ливень, вьюга, град, камни с неба — ничто не должно задержать. Иди, ковыляй, ползи, но, будь добр, явись как штык. Ясно?

— Так точно! — смущенно отозвался Лева.

Как того и следовало ожидать, после нечаянной удачи у нас началась полоса затяжной невезухи. Мы заикнулись было о том, что готовы наравне со всеми выполнять любые полетные задания, но комэск и слушать не стал. Потребовал сдать экзамены по всем тем предметам, которые были пройдены нами в училище. То есть, объяснил он, таков порядок, а нам казалось, что ему просто нужно чем-то занять нас, отставленных от полетов.

И оказались мы с того дня не на аэродроме, а в учебной базе.

База эта при столь солидном ее наименовании снаружи смахивала на обыкновенный щитовой барак. По определению Пономарева, тот же унылый стиль «баракко», что и у нашей не весьма гостеприимной гостиницы. Внутри, по длинному коридору, точно в аэродинамической трубе, весело гулял сквозняк. Справа и слева вдоль коридора располагались тесные, разделенные тонкими перегородками классы. Сидишь в одном, а слышно все, о чем говорят в соседних. А когда хлопала входная дверь, неказистое дощатое здание вздрагивало, словно от пушечного выстрела. Попробуй-ка поторчи здесь с утра до ночи — забудешь даже то, что знал раньше.

Первый день занятий, как нарочно, выпал на субботу. Ну разве не насмешка! Какой же уважающий себя летчик станет в субботу корпеть за канцелярским столом?! Любое настоящее дело лучше всего начинать с понедельника.

Придя к столь категоричным выводам, мы вознамерились столь же решительно претворить их в жизнь. Однако Крымда не была бы Крымдой, если бы события в этом медвежьем углу развивались по нормальным житейским законам. Стоило нам чуть пораньше улизнуть из учебной базы в гостиницу, как следом примчался ефрейтор Калюжный.

— Посыльный! — громко, возбужденно закричал он с порога. Спохватясь, вскинул руку к ушанке, представился как положено, по всей форме: — Посыльный ефрейтор Калюжный. — Затем все так же четко, но понизив голос, доложил: — В эскадрилье объявлена боевая готовность. Приказано всем срочно быть у самолетов. — И убежал.

— А где наши самолеты? — пожал плечами Лева. — А ты на чем «козлил»? — поддел его Валентин. — Влезай, хлопцы, в унты — и айда!

Сирена на этот раз не гудела. Оповещенные, как и мы, через посыльных, экипажи собрались и выехали на аэродром безо всяких звуковых сигналов, как перед началом обычных полетов. Однако нас автобус не подождал, словно отъезжающие очень уж торопились, и теперь даже тишина казалась нам какой-то подозрительной, таящей в себе приближающуюся опасность. Ведь боевая готовность, по существу, та же тревога. Значит, третья подряд! Да еще как бы в обстановке скрытности, да еще и перед выходным днем.

В невеселом раздумье, молча шагали мы по знакомой дороге. Мысли снова и снова обращались к июню сорок первого. Тогда война тоже началась в выходной, и этого нельзя не учитывать.

Время и без того двигалось еле-еле, а тут и вовсе затормозило свой замедленный ход. Не зафитилило бы оно в обратном направлении. Время, говорят, остановить нельзя, в прошлое вернуться невозможно, да кто знает, что произойдет, если разразится ядерная катастрофа. Оружие массового поражения может превратить землю в мертвую, непригодную для жизни пустыню. А если случится такое, то не окажется ли человечество отброшенным к первобытному состоянию, на несколько тысячелетий назад?..

Нудно моросил дождь. Снег, выпавший в день нашего приезда, растаял, все вокруг стало серым и тоскливым. Мрачное, затянутое тучами небо лежало на вершинах сопок, точно потолок в низком, угрюмом бомбоубежище, и казалось, не дождевые капли, а мокрый песок струится из щелей тяжелого, закопченного наката.

Невзирая на плохую погоду, технический персонал в спешном порядке приводил крылатые корабли в полную боевую готовность. Однако тех самолетов, на которых мы летали в прошлый раз, никто даже и не расчехлял. Их отбуксировали в капониры и замаскировали. Догадываясь, что нынче нас в воздух не выпустят, мы машинально побрели к бомбардировщику старшего лейтенанта Карпущенко.

Только лучше бы нам к нему и не подходить.

— Ать твою двадцать, они опять здесь! — и полез в кабину, ворча: — Можно подумать, без них и земной шар перестанет вертеться.

В этот момент старший техник-лейтенант Рябков доложил:

— Командир, оружейники зашиваются. Надо бы подкрепление.

— Вот же тебе подкрепление! — Карпущенко кивнул в нашу сторону.

Послать бы его… Но не о личном одолжении шла речь. А Рябков был нам симпатичен с первой встречи.

В открытом бомбоотсеке возились два механика. Как принято их называть, младшие специалисты по авиавооружению. А еще проще — оружейники. К лебедке встали Пономарев и Шатохин. Мне и Зубареву было поручено подкатывать стокилограммовые фугаски.

Увесистые тупорылые чушки, именуемые в обиходе «сотками», были подвезены заранее и сложены штабелем метрах в тридцати от бомбардировщика. Каждая из них покоилась в округлом шестигранном контейнере. Подкатишь, вывалишь наземь — беги за следующей.

Подкатив последнюю, я остановился малость передохнуть. И вдруг на моих глазах произошло что-то непонятное. Одна из «соток», поднятая лебедкой к бомбодержателю, сорвалась с замка и плашмя грохнулась о бетон. Ветрянка на ее головном взрывателе осталась без предохранителя. То ли от рывка резко выдернутой при падении контровки, то ли от сотрясения она быстро вращалась, свинчиваясь с резьбы.

Я прирос к месту. Как только ветрянка отделится от корпуса, взрыватель сработает. А в баках самолета — бензин. А в бомбоотсеке — бомбы. Целый склад…

Откуда ни возьмись, мимо меня к упавшей «сотке» метнулся Карпущенко. Нагнувшись, он, как трепыхающегося птенца, поймал растопыренными пальцами вращающуюся ветрянку, остановил ее, затем, осторожно поворачивая в обратную сторону, вернул в исходное положение.

Все. Опасность была устранена. Как просто! Или, Может, никакой опасности и не существовало?

Старший лейтенант спокойно, не торопясь, разогнулся. А я не узнал его перекошенного злостью лица. Тонкие губы Карпущенко стали почти лиловыми. Кончик носа заострился и побелел, а глаза метали молнии.

— В господа бога! — надсадно прохрипел он до неузнаваемости изменившимся голосом. — Хвост ты моржовый!..

Из-за створки бомболюка удивленно выглянул Пономарев. Он, как всегда, улыбался, но как-то ненатурально, жалко. Рядом со мной оторопело застыли Рябков и Зубарев. Метрах в трех от самолета — и когда успел отползти! — ничком на грязном бетоне лежал Шатохин. Оружейники, присев возле «сотки» на корточки, заново готовили ее к подъему. В их позах было что-то виноватое, они склонились к бомбе, как бы пряча от нас глаза, но я так и не понял, кого же Карпущенко обложил.

— Кто там валяется, как трофей? — сердито продолжал он, указывая на Шатохина. — Поднимите и выкиньте к чертовой матери. Помощнички, язви вас в печенку. Свяжешься с вами — греха потом не оберешься, обормоты…

Хотелось как-то успокоить его, хотелось сказать что-то доброе, и опять я ничего не сказал. Есть же такие люди: поступками, сноровкой, безоглядной смелостью вызывают уважение к себе, а словами все портят.

И уйти мы не успели. Заварушка привлекла на стоянку майора Филатова и капитана Зайцева. Приближаясь, они с недоумением смотрели на Шатохина. Вскочив на ноги, тот смущенно отряхивал от песка свое новехонькое меховое обмундирование. У него были измазаны локти и грудь, два больших грязных пятна темнели как раз на коленях.

— Что стряслось? — встревоженно спросил комэск, окидывая нас всех быстрым внимательным взглядом.

— Чепе, товарищ майор, — шагнул навстречу ему Карпущенко. — При подвеске уронили бомбу.

— Как? Кто? — закричал Филатов.

— Оружейники напортачили!

— Так чего же базар затеяли? Вызывайте начальника группы. Инженера тоже. Это же… Это… — От возмущения комэск не находил слов.

Не выказывая ни малейшего признака волнения, Карпущенко распорядился:

— Рябков, зови свое техническое начальство.

— А вы? — сдерживая раздражение, Филатов повернулся к Шатохину. — Что с вами?

Лева виновато заморгал и потупился. Его тугие, толстые щеки вспыхнули, подобно магнию.

— Струхнул малость, — пробормотал он.

— Летчик! — с невыразимым презрением взглянул на него Карпущенко. — На карачках пополз. Срамотища.

— А что же вы хотите, — заговорил капитан Зайцев. — Ну-ка фукнет такая чуха — человека ни по каким чертежам не соберешь. — Он коротко хохотнул: — Пожалуй, я бы тоже дал стрекача.

— Сами же испугались! — не выдержал я. Да и Левку стало жаль.

— Товарищ майор! — взмолился Карпущенко. — Уберите вы от меня этих ухарей! Замучили — спасу нет. И чего сюда лезут? Вон глядите на этого умника, — Карпущенко передразнил меня, и очень похоже: — «Испугались!» Да, испугался: а если бы кому на голову или на ноги? Кому отвечать — мне или вам? А взорваться она и не могла. Взрыватель не того типа.

— Старший лейтенант Карпущенко! — прикрикнул комэск.

— Во-во, они только и ждут, как бы за них заступились, — обиженно обронил Карпущенко.

Инженер и начальник группы вооружения, осмотрев бомбоотсек, обнаружили какую-то неисправность в механизме электросброса. Где-то что-то в нем замыкало. Чтобы устранить дефект, нужно было сперва более точно определить его, проверив под током многочисленные контакты. А для этого требовалось снять только что подвешенные бомбы.

— Какая уж тут боеготовность! — махнул рукой майор Филатов.

Карпущенко твердо выдержал взгляд командира эскадрильи и глаз своих не отвел:

— Да на этом задрипанном корыте летать — все равно что целоваться с тигрой! Вы же знаете: ресурс на пределе.

— Не надо преувеличивать, — поморщился майор. — Такая же машина, как и все другие.

— А чего преувеличивать? Да этой старухе в обед сто лет! Мотор в воздухе горел? Горел. Теперь нате вам — бомбы сами выпадают. Что дальше? Прикажете ждать, пока начнут отваливаться плоскости? Сейчас ведь не война, чтобы так рисковать.

Старший лейтенант с пренебрежением посмотрел на свой бомбардировщик: — У, старая колода! — и безнадежно махнул рукой. Невольно проникаясь его настроением, и мы по-иному взглянули на тяжелую, внушительную с виду крылатую машину. Внешне вроде бы корабль как корабль, однако, если приглядеться внимательно, новым его, конечно, не назовешь. Прозрачное остекление фонаря кабины потускнело от времени, мотогондолы в копоти и в потеках масла, заклепки на обтекателях тронуты сыпью коррозии, на фюзеляже местами стерта краска. У нас в училище техника была тоже старая, но то — в училище, а здесь хотелось видеть современную, реактивную. Тем паче что на другие аэродромы она давно уже поступила.

Позади вдруг послышался топот быстро идущего человека. Мы обернулись и увидели нашего посыльного — ефрейтора Калюжного. Запыхавшийся, раскрасневшийся, в сбитой набок ушанке, он остановился, как положено, в трех шагах перед командиром эскадрильи и, тяжело переводя дыхание, доложил:

— Товарищ майор, телефонограмма.

Все еще накрапывал дождь. Попадая на развернутый листок, капли расползались, словно чернильные пятна. Пробежав глазами текст, Филатов аккуратно сложил мокрую бумажку, сунул ее в планшет и негромко, вроде бы задумчиво объявил:

— Вылета не будет. До особого распоряжения. Приказано находиться в боевой готовности.

Кто-то из технарей, кажется, Рябков, досадливо крякнул. В такую погоду поскорее бы в тепло, да к горячему чайку, а вместо этого придется торчать под мглистым небом на стоянке. И неизвестно, как долго — до ночи, до утра или, может, больше суток.

— Вот, Миша, и ответ на твой вопрос, — сказал капитан Зайцев. — Война не война, но и мирной такую обстановку назвать трудно.

— Я такого вопроса не задавал, — недовольно возразил Карпущенко.

— Все, товарищи, — заключил комэск. — О делах потом. А сейчас — по местам. С аэродрома без моего разрешения никому и никуда. Ужин привезут сюда.

— А мы? — не вытерпел Пономарев.

— Вы свое место знаете. Сдадите зачеты комиссии, тогда и…

— Обрадовали! — фыркнул Зубарев.

И, не давая майору уйти, мы сдвинулись плотнее.

— Хорошенькое дело! Опять в обоз.

— Так мы и сто лет летать не начнем!

Нас неожиданно поддержал капитан Зайцев. Он вдруг сказал:

— Парни правы, пожалуй. Можно и без комиссии. Пусть по мере готовности сдают прямо начальникам служб.

Комэск подумал и согласно кивнул:

— В этом, пожалуй, есть резон. Пусть сдают. Мы посмотрели на замполита с горячей благодарностью и, ободренные его поддержкой, разом заныли:

— А летать? Нам же летать надо…

— Эх, молодо-зелено! — усмехнулся комэск. — Да успеете, налетаетесь еще под самую завязку. — Но уловив, что поверг нас в уныние, тут же решил: — Ладно, шут с вами, разрешаю провести в ближайшие дни облет района полетов. Берите связную машину и резвитесь.

— На ПО-2? — разочарованно уточнил Пономарев, и лицо у него вытянулось, будто ему, джигиту, вместо резвого скакуна подсунули захудалую клячу.:

— А чем не машина? Да на ней фронтовики…

— Знаем! Согласны! — наперебой закричали мы трое, опасаясь, как бы Валентин сдуру не испортил все дело. Лучше уж хоть на чем-то летать, чем вовсе не летать. — Согласны!

— Вот и договорились, — засмеялся Филатов. — У ПО-2 и скоростенка подходящая, и горючки меньше сожрет…

Романтика, та самая романтика, что сперва так благосклонно погладила нас по головке, теперь ехидно Ухмыльнулась да и была такова.

* * *

«Берите связную машину и резвитесь…» Порезвишься тут! Нам, чтобы подняться в небо, нужна была ясная, так сказать, курсантская погода, а в Крымде она отличалась редким непостоянством.

Все в этом суровом краю казалось нам необычным. Солнце, если всходило, то всходило не на востоке, а на юге, да там же вскорости и гасло. Как на другой планете. Воздух из прозрачного и сверкающего мог за какие-нибудь пять минут превратиться в сплошной туман. Когда мороз сменялся оттепелью, занудливо и долго моросил холодный въедливый дождь, перемежающийся снежными зарядами.

Поистине первобытными были ветры. Вырываясь из-за сопок, они налетали внезапно, словно из засады. Ложишься спать — тихо, а среди ночи просыпаешься от свирепого гула. Выйдешь потом на улицу — все перевернуто вверх тормашками.

В дни подготовки к ноябрьским праздникам над гарнизонным клубом офицеров был вывешен большой красочный плакат. Назавтра в скособоченной раме трепыхались лишь клочья истерзанного холста. Не выдержали напора буйной стихии даже жестяные щиты кинорекламы и наглядной агитации, закрепленные вдоль дорожек на трубчатых металлических стойках. Они торчали вкривь и вкось, словно их кто-то расшатал и повалил в разные стороны озорства ради.

Капитан Зайцев, увидев эту картину, сокрушенно почесал затылок:

— Эх, все надо заново. Причем срочно. Хорошо хоть окна не побило. А то за прошлую зиму ушло два лимита стекла. Два годовых лимита…

Больше недели экипажи находились в боевой готовности на аэродроме. Несмотря на ненастье, крылатые корабли стояли без чехлов, с заряженными пушками и подвешенными бомбами. Чтобы они могли по первому сигналу уйти в воздух, на них через каждые два-три часа прогревались моторы.

За эти дни мы разделались с зачетами и, как только боевой готовности был дан отбой, приступили к полетам на ПО-2. Летали, правда, урывками, но все же летали. Инструктором для нас, к нашему немалому смущению, майор Филатов назначил старшего лейтенанта Карпущенко. Ему и самому такое назначение было явно не по душе. Чертыхаясь, он обзывал ни в чем не повинный биплан механической дрянью и уверял, что именно на этом музейном экспонате Нестеров сделал первую в истории авиации мертвую петлю.

Коробчатый, четырехкрылый летательный аппарат, вероятно, и в самом деле был старше всех нас четверых, взятых вместе. Латаный-перелатаный, крашеный-перекрашеный и все равно облезлый, он фырчал, тарахтел, трещал, по-утиному переваливаясь при рулежке, и все в нем — от мотора до последней заклепки — тряслось и дребезжало. Казалось, он вот-вот содрогнется еще раз на очередной кочке и рассыплется.

Между тем старенький связной самолетик при всей своей неказистости характером обладал летучим. Азартно рокоча пятицилиндровым моторчиком, эта фанерная стрекоза почти с места, без разбега, взмывала ввысь и с явным удовольствием парила над угрюмыми сопками.

Одно было плохо: открытая, без остекления, кабина. В нее неистово задували все арктические циклоны и антициклоны. Перед вылетом я облачался в меховое летное обмундирование, натягивал теплые перчатки с крагами и собачьи унты. Но и холод был собачий. Находя лазейки, под мои полярные одежки просачивались до невозможности противные струйки ледяного, прямо-таки космического сквозняка.

Однажды я не выдержал и, спасаясь от завихрений, поднял цигейковый воротник. Мама родная, что тут началось! Встречный поток в тот же момент сграбастал меня за шкирку и принялся тормошить с таким остервенением, будто хотел напрочь оторвать голову.

Я и так, я и сяк — ни в какую. Дурацкое положение! Правой рукой надо держать руль, а одной левой ну ничегошеньки не сделать. Словно крылья вырывающейся птицы, концы воротника злорадно хлестали меня по лицу и по глазам, мешая следить за положением самолета. А самолет — он хотя и самолет, да сам летать не может, его нужно пилотировать. Тем паче что совсем неподалеку внизу — вершины усыпанных валунами сопок. Тут гляди в оба, зри в три. Зацепишь — гвозданешься будь здоров.

Вдруг на плечи мне легли чьи-то руки. Забывшись, я от неожиданности вздрогнул. Что такое? Кто? Откуда?.. Ах, да, в задней кабине — Карпущенко. Но он Же пристегнут привязными ремнями, ему до меня не Дотянуться.

Я оглянулся и ощутил в груди толчок знобкого, почти восторженного испуга. Отстегнув привязные ремни, старший лейтенант встал под неистовым ветром в полный рост, наклонился через козырек своей кабины и опустил мой трепыхающийся воротник. Да еще и поприжал к плечам, как бы успокаивая меня дружеским прикосновением.

А летели-то мы без парашютов. На четырехкрылом небесном драндулете парашюты не обязательны.

И самолетно-переговорного телефонного устройства в кабинах у нас не было. А кричать бесполезно: сквозь завывание встречного потока воздуха и рокот мотора друг друга не услышишь. Это и вынудило Карпущенко пойти на крайность.

Горячий мужик! Отчаюга. Ведь запросто мог кувырнуться за борт…

Теперь я готов был впредь простить ему любую резкость. Но чехвостить меня он не стал. После приземления я хотел сказать спасибо, но Карпущенко опередил:

— Замерз, едрена Матрена? — И, не ожидая ответа, жестко добавил: — Все, шабаш. Хватит нам на этой козявке людей смешить.

Сказал — как отрубил. Опять на длительное время мы были отлучены от неба, опять с подъема и почти до отбоя нам пришлось томиться в учебной базе. И только тут мы поняли во всем значении реплику Карпущенко во время построения, когда майор Филатов столь церемонно представил нас личному составу эскадрильи.

«Я не поздравляю», — обронил тогда Карпущенко, и Пономарь соответственно отшутился: «Вы еще об этом пожалеете». А пожалеть-то пришлось нам.

В учебной базе уроки, как в школе, шли по строгому расписанию, один за другим с малыми перерывами на перекур и с большим — на обед. И так — день за днем.

Провожая нас в Крымду, старший лейтенант Шкатов на прощанье дружески предупреждал, чтобы мы не надеялись сразу сесть за штурвал боевых кораблей и тотчас начать летать. Он говорил, что многое из уже изученного нам придется еще углубленно повторить, а лишь потом… А мы тут почти сразу полетели. Поэтому и майору Филатову теперь не хотелось верить, что такое случилось «с бухты-барахты». Словом, на радостях мы возомнили, вознеслись. За что и расплачивались. Даже никогда не унывающий Пономарь, кажется, опустил крылья.

А как тут не приуныть! Похоже на то, что никто здесь не верит тем оценкам, которые мы ценой многолетнего труда получили на госэкзаменах при выпуске из училища. Вот и сидим, как птенчики, в классе, и нам тошно глядеть на стены, увешанные чертежами, схемами, таблицами и рисунками. «Подъемная сила крыла… Лобовое сопротивление крыла… Зависимость коэффициента лобового сопротивления от угла атаки… Аэродинамическая нагрузка крыла…» Все это нам осточертело еще в училище. А тут — очередная новость: с нами в качестве преподавателей отныне будут заниматься офицеры эскадрильи. Майор Филатов, кажется, усомнился и в том, что мы можем штудировать учебники самостоятельно.

Ну что ж, сидим, ждем преподавателя. Большая группа летчиков убыла из Крымды на завод — за новыми самолетами. Кто же придет к нам в класс? Вроде бы и некому. Даже Карпущенко временно заменяет одного из командиров звеньев. И вдруг — вот он, здрасьте, давно не встречались! Необыкновенно бравый и улыбчивый:

— Врио кэ-зэ старший лейтенант Карпущенко! Мы поднялись из-за столов вразвалку и, разумеется, без особой радости. А ему-то что?

— Второй день звеном командую. Занят — во! А тут еще вас навесили…

И сел на преподавательское место в этакой горделивой, чуть небрежной позе, как и подобает видавшему виды пилотяге в кругу желторотых подлетков. Еще бы! Он же теперь как бог — един в трех лицах: летчик-инструктор, преподаватель да еще и «врио кэ-зэ»!

Валька чуть слышно пробубнил:

— Растет «комкор». Растет…

— Раз-го-воррчики!

И повело, и поехало.

Для начала наш новоявленный педагог внушительно потряс довольно объемистой книжицей в твердой голубой обложке и многозначительно изрек:

— Мотайте на ус, это — НПП. Наставление по производству полетов. Учтите, один экземпляр на всю эскадрилью выдан, так что в руки не получите. Тем более, что это сугубо служебное. Потому слушайте внимательно, чтоб на зачетах пузыри не пускать! Бросать спасательные круги не в моих правилах. И вообще НПП есть НПП, его надо читать и перечитывать, как: молитвенник.

— Понятно, — кивнул Валентин. — Один день без НПП — бесполезно прожитый день.

Учуяв подвох, Карпущенко осадил нашего острослова:

— Поменьше болтайте, лейтенант Пономарев! — и глухо хлопнул ладонью по столу: — Предупреждаю, сам отродясь перед командиром звена фортелей не выкидывал и перед собой не позволю! Дело, и только дело. Одним словом, цацкаться с вами не намерен. Понятно?

И начал читать с самой первой страницы, со вводного. Честно признаться, читал он внятно, хорошо поставленным голосом. Не читал — декламировал, выделяя наиболее важные места интонацией. И не уставал, хотя его уроки продолжались ежедневно, да еще оказывались сдвоенными, строенными, а иногда и счетверенными. Дочитав очередной раздел, тут же спрашивал:

— Лейтенант Зубарев, как вы это себе представляете?

— Да так и представляю, как написано. Как же еще?

— Садитесь. Идем дальше. «Причинами, угрожающими безопасности полета, могут быть пожар в воздухе, частичный или полный отказ в работе двигателя, неисправность или поломка самолета и его оборудования, попадание в сложные метеорологические условия, для полета в которых экипаж не имеет соответствующей подготовки…»

А майор Филатов о нашем существовании словно бы начисто забыл. Мы сознавали, что ему в общем-то и не до нас. Частые тревоги, боевое дежурство, содержание бомбардировщиков в постоянной готовности к немедленному старту в небо — все это и многое другое требовало от командира эскадрильи немалых забот. Ну а мы… Мы были и как бы «при деле», и в то же время как бы в стороне. К тому же было нудно по нескольку часов подряд заниматься одним и тем же, то есть слушать чтение и повторять только что услышанное. Мы отвлекались, перешептывались, а Пономарь даже демонстративно, с подвыванием зевал. Однако Карпущенко эти вольности быстро пресек.

— Опять траливали? — строго одернул он Валентина. — Прекратите! Не уважаете меня — уважайте мое звание, я его не на паркете заслужил.

— Я плохо запоминаю, когда читает кто-то другой, — попытался оправдаться Пономарев. — Мне нужно прочесть самому.

— Не хотите слушать сидя, будете стоять! — еще строже перебил Карпущенко. — Распустили, смотрю, вас в училище, елки-моталки, разбаловали. Предупреждаю… В последний раз!..

Велика ли, казалось, разница у нас между званиями. Он — старший лейтенант, мы — лейтенанты, а, гляди-ка, круто как взял. Не много ли берет на себя? Лева Шатохин нерешительно предложил было пожаловаться капитану Зайцеву, но мы его тут же высмеяли. «Товарищ волк знает, кого и как кушать», — усмехнулся Пономарев, имея в виду не Карпущенко, а майора Филатова. Этот вяловатый добряк и простак, видать, знал, что делал, когда передавал нашу ершистую четверку в ежовые рукавицы Карпущенко. Да и на что, собственно, жаловаться? Замполит выслушает жалобы на грубость, несправедливость и уж тем более на издевки. Но ведь этого нет. А на ехидные улыбочки не пожалуешься, на строгость — тем паче.

Зато наш врио учитель вздумал еще гонять нас вчетвером… строем. Ввел такую практику. Если его уроки начинались с утра, мы должны были явиться не прямо в учебную базу, а сначала к штабу. Поздоровавшись по-уставному, Карпущенко картинно поднимал вверх руку и, невзирая на ранний час, зычно командовал: «Становись!.. Смир-рно! Левое плечо вперед — арш! Ать-два, ать… Ногу!..»

Утром еще что! Ну, улыбнется дежурный офицер, хихикнут посыльные. Не над нами же — над ним самим, поскольку «комкор» командовал и подсчитывал шаг колонне из четырех человек с таким усердием, словно под началом у него находился полнокровный пехотный батальон. Но вот наступало время обеда, и таким же манером Карпущенко вел нас в офицерскую столовую. Мимо мальчишек, вечно всезнающих и захлебывающихся от восторга: «Новобранцы!» Мимо молоденьких офицерских жен с детскими колясками и без оных. Мимо подросших в гарнизоне смешливых Девчонок. Вот это был щелчок по нашему обостренному самолюбию! Как только Вальку изнутри не разорвало?!

И в столовой Карпущенко бдил: «Лейтенант Шатохин, руки мыли?.. Зубарев, не крошите хлеб!.. Пономарев, почему официантке спасибо не сказали?!»

Валька в отместку пытался ехидничать: «Рыбу ножом не едят!» Но безуспешно. «А я не училище кончал — фронтовые курсы… И делать замечания старшему по званию не положено!..»

Мы с облегчением вздохнули лишь тогда, когда Карпущенко дочитал нам последнюю — триста восемнадцатую! — страницу НПП. Наконец-то!.. Однако не успел выйти из класса Карпущенко, как перед нами предстал новый преподаватель. И кто? Круговая! То бишь лейтенант Круговая.

— Здравствуйте, товарищи летчики! — В уголках ее свежих губ, в живых карих глазах таился игривый задор. А мы…

Как-то так получилось, что заранее о ее приходе нас никто не предупредил, и мы замерли в странном недоумении: она-то зачем явилась? В учебной базе занимается только летный состав, и ей здесь делать вроде бы нечего.

— Кого мы видим, кого мы сегодня видим! — сладким голосом запел Пономарев, всем своим видом выражая необычную радость: — Здравствуйте, Валя! — Во жук, уже имя знает!

— Здравствуйте, — нерешительно пробормотали мы с Шатохиным.

Зубарев лишь сконфуженно моргал. Он всегда подчеркивал, что к слабому полу относится в высшей степени безразлично, а на самом деле в присутствии девушек просто робел и становился неловким.

Круговая, мельком взглянув на Валентина, начала было хмурить тонкие брови, но тут же овладела собой и строго сказала:

— Обращайтесь, товарищи, как положено, по воинскому званию.

Губы у меня сами собой растягивались в смущенную и, должно быть, глупую улыбку. Хотя Круговая и в военной форме, она — девушка. Не верилось, что она будет разговаривать с нами на официальном, уставном языке.

— Ясно, товарищ Валя, — шутливо отозвался Пономарев и с нарочитой поспешностью поправился: — Ох, извините, товарищ лейтенант…

Я подумал, что Круговая из тех женщин, которые умеют следить за своим поведением. Держалась она с завидной непринужденностью. Спокойно, терпеливо подождала, пока Валентин уймется, и веско, с достоинством объявила:

— Мне поручено проводить с вами занятия по радиотехнике и тренажи по приему на слух.

Наши вытянувшиеся физиономии выразили, вероятно, совсем не те чувства, которые следовало бы проявить по поводу столь приятного события. Круговая, видя это, поспешила успокоить нас:

— Як вам временно. Начальник связи старший лейтенант Архаров сейчас в командировке.

— Жаль, — со вздохом обронил Пономарев.

— Что? — вырвалось у нее. — Чего вам жаль?

— Жаль, что вы — временно, — с обворожительной улыбкой пояснил наш разбитной приятель.

— Благодарю. Только разговоры на вольные темы отложим на потом. А сейчас пройдемте в класс радиосвязи.

Она повернулась и, не оглядываясь, направилась к выходу. В ее походке сквозило что-то мужское — то ли слишком широкий шаг, то ли привычка твердо, как в строю, ставить ногу. А может, это просто казалось из-за того, что она была обута в офицерские сапоги.

Пропустив ее вперед, Пономарев нарочно замешкался в дверях, чтобы на минуту задержать нас, и выразительно подмигнул:

— Правильный бабец! А?

— Проходи, проходи, не распускай павлиний хвост, — подтолкнул его Зубарев. В голосе этого скромняги послышались вдруг какие-то незнакомые, вроде бы угрожающие нотки.

Лева захихикал:

— Ишь, замурлыкали.

— Зуб, не строй из себя праведника, — отмахнулся Валентин.

* * *

В противоположность Николаю он всегда выставлял себя завзятым сердцеедом и частенько хвастался своими амурными победами. Иногда сядет с папиросой в зубах да как начнет вспоминать имена своих поклонниц, так им и счета нет. Целая рота. А может, и больше.

Бахвалясь, Валентин с видом этакого забубённого гуляки принимался напевать:

И в Омске есть и в Томске есть Моя любимая…

Посмотришь на него в такую минуту — невольно думаешь, что и в самом деле есть в нем нечто неотразимое. Какая-то продувная веселость, подмывающее озорство, будто весь он начинен неуемной взрывчатой силой.

— А как же любовь? — спросил как-то Зубарев.

— Любовь? — прищурился Пономарев. — Вот чудак! А я про что?

— Нет, полюбить можно только раз, — возразил Николай. — Одну на всю жизнь. — Он, кажется, в этом был убежден.

— Тоже мне Ромео! — поддразнил Валька.

— А ты пошляк.

— Зуб, выбирай выражения.

— А ты не треплись. Где шлялся, хахаль?

Валентин и в самом деле, как только нас заставили целыми днями заниматься в учебной базе, перестал проводить вечера дома, точно его тяготила наша мужская компания. Сразу же после ужина он незаметно исчезал и возвращался в гостиницу поздно. Мы все трое подозревали, что Пономарь отирается вокруг радиостанции, но относились к этому по-разному. Мы с Левой — даже поощрительно: а почему бы и нет? Если Валька действительно влюбился, то лейтенантиха Круговая не может этого не оценить.

Нас всех после выпуска из училища переполняло чувство собственной исключительности. Мы ощущали себя людьми суровой и возвышенной, поистине трагедийной судьбы. Жизнь военного летчика сопряжена с постоянным риском, с опасностью, и нам казалось, что уже за одно это любая красотка должна взирать на нашего брата если не с явным обожанием, то хотя бы с тайным замиранием сердца. Тем паче — на Вальку. Наш Валька — писаный красавец и хват, каких поискать. Уж если что задумал — лучше вынь да положь.

А Николай Зубарев явно на Валентина злился. Но Пономарь — ноль внимания. Вот и сейчас вместо ответа он насмешливо запел:

Люби, покуда любится, Встречай, пока встречается…

И сейчас же в тонкую стенку кто-то из наших соседей слева бухнул кулаком. Тут не только Никола, но и Лева разозлился:

— Ну, затянул, как голодный козел! — поморщился он.

Я захохотал. Но Валька, ничуть не смутившись, парировал с ходу:

— Левушка, дорогой! Не вижу логики в твоих умных речах. «Козлишь» ты, а козел, выходит, я? Да еще и голодный!

— Не голодный, так блудный, — ввернул все такой же хмурый Зуб.

В стенку опять бухнули. Теперь уже справа…

* * *

Лейтенант Круговая стояла за преподавательским столом и смотрела на нас спокойно и дружелюбно, не выказывая особого внимания нашему влюбленному. Мне поначалу показалось, что смотрела она даже чуть иронично. И вообще мы были малость уязвлены: учились, учились, а теперь нас — летчиков! — еще и эта краля будет учить. Педагог, черт возьми…

Да, но погоны! Хотя и на девичьих плечиках, но погоны лейтенантские, она — равная нам в воинском звании и служит, вероятно, не меньше нашего. Краем глаза я уловил взгляд Зубарева: он глядел на девушку, как на святыню, — с каким-то немым обожанием. Вот тебе и застенчивый! Да и Лева уставился как-то по-телячьи. Как бы и меня не повело… Она, кажется, и в самом деле ничего…

Главное, что меня приятно поразило, — ни одного мазка краски! Ни на ресницах, ни на губах — нигде. Все — свое, природой данное. Дурацкую косметику, бурно вошедшую в моду почти сразу после войны, я терпеть не мог.

И зачем только эти дурочки мажутся? И чем моложе, тем сильней. Из-за этого мы с, Зубаревым, еще будучи в подготовительной спецшколе ВВС, перестали ходить в соседнее ремесленное училище телефонисток. Они красились, как клоуны. Никола ворчал: «Вот штукатурятся!..» А Валька в одну такую размалеванную даже втрескался, но потом жаловался, что мыла наелся, когда поцеловал.

Примерно та же картина — «на щеках тэ-жэ, на губах тэ-жэ» — была и в медтехникуме, куда мы ходили на вечера из летного училища. Там студентки, наши ровесницы, «штукатурились» еще хлеще. Мы с Зубаревым даже и ходить туда не хотели. Но пристыдил Николай Сергеевич Шкатов, наш любимец. «Опомнитесь, дички! — укорил он. — Советский офицер, тем более летчик, должен уметь танцевать. И не как-нибудь, а блистательно!» Однако блистал там, пожалуй, лишь Валька. Он прямо-таки порхал по залу, то и дело меняя партнерш. Да и Лева старался — пыхтел как паровоз. А мы… Мы с Николой, когда объявляли «дамский вальс», спешили улизнуть в курилку…

Интересно, а Круговая танцует? Вот с кем Валька повоображал бы под музыку! Впрочем, думалось мне, ничего у Пономаря с ней не выйдет. Увидит она, разглядит, что он собой представляет, — сразу даст от ворот поворот. Вот смеху-то будет! — Я едва не рассмеялся, напрочь забыв, что сижу на уроке.

В классе радиосвязи, как и во всех других классах учебной базы, стояли обычные канцелярские столы. Однако обычными они выглядели здесь лишь внешне. Приподнимешь откидывающуюся крышку — под ней радиопанель. На панели три телеграфных ключа, наушники, розетки для их подключения, пучки аккуратно протянутых к сети проводов. По всей видимости, это хозяйство было предназначено для тренажей стрелков-радистов. Летчику достаточно того, чтобы он умел различать позывные радиомаяков, а связь в полете ему дозволяется держать и открытым текстом. И мы, приоткрыв крышки, тут же их захлопнули.

На столе руководителя занятий помимо ключа располагался еще и массивный динамик. Когда Круговая, делая длинные нажатия ключом, подбирала нужную громкость и тональность, этот серый, обшарпанный ящик хрипел и кукарекал, как молодой петух. Но вот он прочистил свое металлическое горло, и наша новая наставница, наша классная дама важно приосанилась:

— Итак, товарищи офицеры, сколько знаков можете принимать?

Принимать азбуку Морзе на слух — дело далеко не простое. Для этого нужны и определенные навыки, и систематические тренировки, и даже некоторые музыкальные способности. А более всего, пожалуй, требовалась хотя бы мало-мальская склонность. Никакой такой склонности никто из нас в себе не ощущал. В училище зачетная скорость приема не превышала сорока букв в минуту, сорок мы и принимали.

— Сколько, сколько? — как бы не поверив, переспросила Круговая. — Всего сорок?

— Хорошего понемножку, — от имени всех выпендривался Валентин. — Лишнего нам не надо. Мы народ скромный.

— Как же так? — разочарованно протянула она. — У нас для летчика минимум — шестьдесят. Обязательный минимум. И вам придется приналечь. Иначе вас и к полетам не допустят.

— Я и сейчас могу шестьдесят! — прихвастнул Пономарев без раздумья. — Могу и больше. Подумаешь, невидаль. Семечки.

Заело Вальку. Взяло за живое. И Круговая поняла это.

— Что ж, посмотрим, — кивнула она, кладя руку на ключ. — Осилите — прекрасно, не осилите — все равно тренироваться надо. Приготовились?

А чего тут готовиться? Бумага на столе, карандаши — вот они. Слушай да записывай.

— Начали!

И запищало, залилось, заверещало, запело. Звонкая, мелодичная трель рассыпалась по классу: «Та-та-ти-ти-ти-та…»

Еле различимые по своей продолжительности звуковые тире и точки слились в замысловатую, почти непрерывную ноту. Лишь изощренный слух мог уловить в ней оттенки и до невозможности короткие, микронные паузы. Ключ выбивал морзянку с такой веселостью, будто радовался тому, что его держит легкая рука девушки.

Темп передачи постепенно усиливался, нарастал. Некоторое время мы записывали принятые буквы, но вскоре начали сбиваться, делать пропуски, и наконец, не угнавшись за увеличивающейся частотой сигналов, отложили карандаши. Продолжал писать лишь Пономарев.

Круговая невозмутимо стучала ключом. Из динамика игривым ручейком катилась звонкая дробь. Она становилась все мельче и мельче, превращалась в бисер, в маковые зерна, в какие-то сыпучие крупинки. Трудно было представить, что эти звуки, этот водопад звуков рождался от похожего на вибрацию трепета человеческих пальцев.

— Да! — переглянулись мы. Нам стало ясно, что так работать ключом, как работала эта молоденькая радистка, способен только мастер своего дела.

— Уф! — выдохнул Пономарев. — Все, лапки кверху, сдаюсь. — Он отбросил карандаш, как бы в изнеможении откинулся на спинку стула и, глядя на Круговую восхищенными глазами, громко заявил: — Я так и думал. Я сразу понял. Еще тогда — на радиостанции. Как увидел вас — королева, говорю. Королева эфира!

— Благодарю, — кивнула она и призналась: — Скорость, конечно, я превысила, вам нужно помедленнее. Но если поупражняться, осилите и такую.

— Вряд ли, — с сомнением покачал головой Шатохин. — Да нам и ни к чему.

— А по-моему, начальству виднее, что вам к чему, а что ни к чему, — возразила Круговая и решила: — Продолжим тренировку.

Мы старательно тренировались. Круговая на сей раз явно снизила темп. Лучшие результаты неожиданно оказались у Левы — почти шестьдесят. Вальку от зависти аж передернуло.

— Еще разок! — решила преподавательница. И опять победил Лева.

— Да вы, товарищ лейтенант, прямо-таки природный связист, — похвалила она, и Шатохин на радостях скромно зарделся. А Пономарь не выдержал, съязвил:

— А что ж? Тут «козла» не выдашь!

— В чем дело, лейтенант Пономарев? — не поняла Круговая.

— Он шутит, — недовольно буркнул Зубарев. — Понимаете, он у нас ба-аль-шой шутник!

— Вот как? — улыбнулась связистка. Но тон Николы насторожил Валентина, и он резко перевернул пластинку:

— А вопросы вам задавать можно?

— Конечно. Даже обязательно, если по существу.

— А если не по существу?.. В порядке дружеской беседы?

— Ну что ж. — Круговая узкой ладонью пригладила свою короткую стрижку, рассыпающуюся на непокорные кудряшки. — На первый раз, пожалуй, дозволительно и побеседовать.

— Вы летали? — ошарашил ее Пономарев.

— Я?.. На чем?

— На самолетах, разумеется.

— Ах да, — мило покраснела она. — Я подумала… Я летала только на пассажирских.

— А на боевых? — не отступал Валентин.

— Какой вы, однако, дотошный! — на лице Круговой выразилась мимолетная гримаска досады. — Я же кончала училище связи, а не летное. Да и туда попала только потому, что владею английским.

— А по-английски с вами поговорить можно?

— Валентин, кончай пижонить! — возмутился Лева. — Ты тут не в единственном числе. — Круговая улыбнулась и кивнула Зубареву:

— Вы тоже что-то хотели спросить? — Но тот мрачно насупился: «Вопросов не имею», — и покраснел как рак.

У меня тоже таковых не нашлось. А Лева осмелел:

— Вы откуда родом, товарищ лейтенант?

— Из Ленинграда.

И опять влез Валентин:

— Вот это да! И в войну там?

— М-м… Не совсем… В декабре нас эвакуировали. Но город уже бомбили. Да и в дороге досталось… Нет, извините, не хочу об этом говорить. Не хочу! Будь она проклята! Не-на-вижу!.. — Девушка так взволновалась, что вся кровь отхлынула от лица, и оно стало белым, тусклым, как неживым. Мы с минуту молчали, злясь в душе на Пономарева. Завел, болтун неуемный! Круговая, отвернувшись, смотрела в темное окно. Что-то она там, бедняга, видела?..

— Я вас понимаю, — с сочувствием взглянул на нее Шатохин. — Я тоже это самое… ненавижу войну. Как бомбежку вспомню…

А Валентин вдруг словно взбесился, заорал:

— Похвально для офицера — ничего не скажешь! Пережил одну-единственную бомбежку и теперь всю жизнь будешь хвастаться? Баба ты!

— Лейтенант Пономарев! — Круговая глядела прямо в лицо Валентину, и в глазах ее горело непередаваемое возмущение: — Что вы себе позволяете?!

— Что слышите! — несло Пономарева. — Да и не вас я имею в виду. Что с вас взять? Вы женщина. А он… Он-то…

— А что я?! — несколько запоздало возмутился медлительный где не надо Шатохин. — Я не хвастаюсь. Я просто не могу забыть. И я тоже ненавижу войну.

— Вон как ты запел! Подумать только… А зачем же пошел в военное училище, раз ты убежденный пацифист?!

— Валентин, не бросайся словами! — вступил в спор Зубарев. Его тут же поддержала Круговая:

— Да при чем тут пацифизм? Все честные люди земли ненавидят войну.

— Он боится, что в случае чего я за его спину спрячусь. — Лева, сдерживая обиду, еще пытался свести разговор к шутке.

— Твоя пошире! Или давно с тыла в зеркало не гляделся?

Лицо Шатохина побелело, напряглось. Он, кажется, скрипнул зубами и глухо промычал. Зубарев, вскочив, грохнул кулаком по столу:

— Замолкни, хам!.. Замри! — И, спохватившись, сдержал себя: — Счастье твое, что здесь женщина. Он, хмурясь, взглянул на Круговую: — Извините, товарищ лейтенант.

— Пономарев, — глухо и медленно заговорила она. — Может, вы возьмете свои слова обратно?

— Да пошли вы все!..

— До свиданья! — Круговая вздернула подбородок и с достоинством вышла из класса.

— Наглец! — зло повернулся к Валентину Зубарев. — Доигрался?!

— Больной — и не лечишься, — укорил его и Шатохин. Валька, не отвечая, быстрым шагом вышел вон и демонстративно бухнул дверью.

— А ты чего в рот воды набрал? Нейтралитетик держишь? — Никола напал теперь на меня.

— Да я и сообразить ничего не успел!.. И сейчас еще не соображу, из-за чего сыр-бор? Он что — приревновал? — удивился я.

— Какая, к черту, ревность! С чего? — не мог остыть Зубарев.

— Ну он же это… Намекал… Куда-то бегал… — А ты и поверил? Да он просто мелкий интриган. Впрочем, сами виноваты — все его выходки прощали.

— А может, сходим к Круговой, уговорим? — несмело предложил Шатохин. — Жалко дурака, попадет же ему, если она…

— Медуза ты, Левка, — беззлобно укорил Николай. — Нет уж, пусть теперь как знает сам выкручивается. Или вы забыли его проделки в училище?..

Из училища Валентин чуть было не вылетел, уже будучи на последнем курсе. Удержался он только благодаря своим круглым пятеркам по всем предметам да отличной технике пилотирования, а главное — заступничеству Николая Сергеевича. А заступался Шкатов за него не единожды.

В нашем курсантском кругу Пономарь начал верховодить еще в те дни, когда мы проходили так называемую «терку», то есть первый, теоретический курс. Схватывая все на лету, он преуспевал в учебе, безо всякого преувеличения, блистал незаурядными способностями. Часто обращались к нему за помощью товарищи, и он никому не отказывал, с удовольствием объяснял любой непонятный вопрос, охотно «брал на буксир» отстающих. За это ему одному прощались не всегда безобидные насмешки, грубый юмор, хвастливость, нескромная болтология. И все же авторитет у Вальки был непрочный, а репутация складывалась скандальная. Очень уж хотелось ему везде быть первым — ив деле, и в веселье, и в любви. И вот отпустили его в город на выходной день. Пономарь явился с опозданием на целый час. Увлекся, мол, никак не мог с девушкой распрощаться. Запретили ему увольнения — он завел шуры-муры с женой одного из инструкторов.

Стали мы его стыдить — смеется: «Любовь — не картошка…» Пришлось поговорить с ним всем сообща — на комсомольском собрании. Но, спустя каких-нибудь полгода, едва успели снять с него комсомольский выговор, он опять отличился! На этот раз — в воздухе, в пилотажной зоне. Что уж он там вытворял, точно сказать трудно, можно было. лишь догадываться, но приземлился, зарулил на стоянку, а дюраль на фюзеляже — гармошкой. Было очень похоже на то, что по крупу перепуганного коня прошла лихорадочная дрожь, да так и застыла.

Наши учебные полеты были немедленно прерваны. Командир более часа допрашивал Пономарева о том, что же он все-таки делал в полете, но так ничего толком и не добился от него. Собрали нас всех возле покореженной машины: «Смотрите, как не надо летать!» А виновник, всем своим видом изображая несправедливо обиженного, даже руки к груди приложил:

— Да не нарочно я! Сам не пойму, как получилось. Попал в непонятное положение — еле из пике вылез…

Самолету был нужен капитальный ремонт, так как инженер заявил, что не исключены повреждения и внутри, в узлах каркаса. Но Валентин умел оправдываться столь искренне, что его объяснения приняли за чистую монету. Словом, наказывать его не стали, а сам он выводов для себя не сделал и вскоре погорел вдругорядь.

Случилось это опять в небе. Шел тогда Пономарев по дальнему маршруту уже на боевом бомбардировщике. Вдруг смотрит — под ним тихоходный транспортник, И не удержался наш доблестный ас от язвительной реплики. «Эй вы, — нажал он кнопку радиопередатчика, — не путайтесь под ногами, воздушные извозчики!» Те обиделись. «Постыдился бы, — говорят, — все же товарищ по крылу». Так Валька и еще присовокупил: «Видали вы их — зачирикали! Вот уж правда — всякая ползающая букашка хочет видеть себя порхающей стрекозой».

Гражданские летчики, естественно, доложили о происшедшем по инстанции. У нас на аэродроме поднялся шум. И немалый. Вопрос о дальнейшей судьбе Пономарева был вынесен на инструкторско-командирский педсовет. За грубое нарушение правил радиообмена, а главное — за высокомерие, чуть было не отчислили Валентина из училища. И если бы не Шкатов, не видать бы нашему лихачу лейтенантских погон. Николай Сергеевич сумел его отстоять, поскольку, мол, такие способные курсанты попадаются чуть ли не раз в десять лет.

Неужели Валька мог такое забыть? А похоже, что — да. Эх, мать честная. Зубарев, пожалуй, прав — мы в этом тоже виноваты.

Не сговариваясь, мы объявили Валентину бойкот молчания. Да он и сам это понимал и ни с кем из нас не пытался заговорить, что стоило ему неимоверных усилий. В первый раз на его долю пало столь тяжкое испытание. Над ним еще в училище посмеивались: «Не выключи — неделю будет языком молоть!» Теперь Пономарь-звонарь мучился, как больной: то бросался плашмя на койку — лицом в тощую подушку и замирал ненадолго, то извлекал из тумбочки какой-то потрепанный детектив и, полистав, опять прятал, то, как после селедки, хлестал ледяную воду из графина — прямо из горлышка.

Был выходной день. Время тянулось, как зубная боль, тем более, что до самого обеда никто из нас не проронил ни слова. Мы трое сидели вокруг стола словно мрачные сычи, уткнув носы в книги. А Вальке не сиделось, не лежалось и не читалось. Он и обедать не пошел, видимо, ожидал, что мы его позовем. Но мы и тут выдержали характер. Правда, в столовой Лева начал было заворачивать в бумажную салфетку кусок хлеба с котлетой, но Зуб на него — тигром: «Ешь тут!» Так и не дал с собой унести.

Вечером мы собирались в кино: наш связной самолет должен был привезти от соседей очередную серию трофейного «Тарзана». Но после обеда на улице так взыграло — не то что взлететь, на ногах не устоять! За окном выло, гудело, свистело, завывало — нос за дверь не высунешь. На ужин мы кое-как пробрались, зато из столовой уже не шли, а буквально катились кубарем под самую сатанинскую музыку. С полчаса потом оттирали хнычущему Леве его нежные щеки. Короче, погодка была, что называется, под настроение.

И вот в такую-то вьюгу-завируху из штаба к нам заявился посыльный: «Лейтенанта Пономарева вызывает капитан Зайцев!» Зачем бы, спрашивается? Круговая пожаловалась, не иначе. «Ну да что там, — подумал я. — Везет ему, как всегда. Отбоярится…»

— А до утра подождать нельзя? — тревожно кивнул на окно Лева.

Посыльный, приняв на свой счет, вытянулся по стойке «смирно»:

— Никак нет! Приказ есть приказ, сами понимаете… Да вы, товарищ лейтенант, не тушуйтесь, — утешил он лениво собирающегося Валентина, — добредем. Палку лыжную я для вас прихватил, в сенях… В подъезде то есть оставил. Веревку — тоже там кинул…

Вернулся Пономарев не скоро. Он долго отряхивался возле двери, громко топал в коридоре промороженными унтами — выбивал из шерсти снег, а предстал перед нами сияющий во все скулы.

— Я так и знал! — с досадой вырвалось у Зубарева.

— Ничего ты, брат Никола, не знал! — бодро возразил Валька. — Думаешь, добренький дяденька — размазня? Ох, лихо мое, лишенько! Уж он меня пилил-пилил, ел-ел, да все с перчиком, да с уксусом, как только я жив остался. Одним словом, подробности — письмом. Простите меня, братья-славяне! Сам не знаю, с чего я, шаромыжник, завелся. Слышь, Лева, прости, дружище. Да ведь мы же… Да я…

— Финтишь, Пономарь! — не поверил Николай. — Права Круговая.

— Лева, ну хочешь — на колени встану?

— Отстань! — испугался Шатохин. — И не у меня… Не у нас проси прощения.

— Нам что? — добавил Зубарев. — Мы толстокожие. Чихали мы на это дело с потолка. А ты… Ты не нас — хорошую девушку обидел. Неужели до сих пор не дошло?

— Дошло, хлопцы, дошло. Был я уже у нее. Но она добрее вас оказалась.

— Ладно. В таком случае я тоже, — буркнул Лева.

— Черт с тобой! — подытожил Зубарев. — Но впредь — гляди. Знаешь, как у нас на заводе говорили? «Ходи ровней, знай край — не падай».

— Ни-ни! На веки вечные! — поклялся Валька. И заходил во круги, и захохотал.

— Сядь, артист! — прикрикнул Зубарев. — Рассказывай. Сильно ругался?

— Не то слово! Кабы отлаял на чем свет стоит, легче было бы. А то — душу вына́л! Да все с улыбочкой, с подковырочкой, — помереть можно. А начал-то как! Посмотрел на меня с сожалением и вздохнул. Я, говорит, и до сих пор больше штурман, чем политработник… А вот летаю все реже… Из-за таких, говорит, сволочей, как ты.

— Так и сказал? — усомнился Лева.

— Ну, не совсем так, а понимать надо так. Стыдно, мол. Ну, и я ему не спустил, будь спок. Нас, говорю, сюда не посылали, мы сами — добровольно. А он… ха-ха-ха! Вскочил и поклон мне отвесил: простите, сударь, великодушно, не догадались горячо поблагодарить таких героев. Я ему: что, мы сюда приехали — летать или за партой штаны протирать? А он: вы бесконечно правы, ученого учить — только портить. Я ему: как нас тут встретили? Никто не любит! А он: заставим! Приказ в клубе вывесим. Я ему про кипятильник, что вот вечером стакан чая не добудешь. А он: простите, забыл вашу бедность. Вот с получки скинемся с командиром — купим вам и чайник, и стаканы. Я ему: батареи в комнате чуть теплятся. А он: оплошка, сударь, извините. Завтра же школу прикрою — вам уголька подкину…

— Короче! — отмахнулся Зубарев. — «Я ему — он мне…» Про Круговую — что?

— А ничего. Только и спросил, чего это ты частенько возле радиостанции виражишь? Прогуливаюсь, говорю, на сон грядущий. А он, видать, рифмы любит: «Мой друг, нельзя ли для прогулок подальше выбрать закоулок?» Ха-ха-ха!

Ну что ты с него возьмешь, чудика! Тут и нас стало одолевать похохатывание.

— Про Карпущенко, небось, смолчал? — вспомнил Шатохин.

— Сказал! Гоняет, говорю, четверых строем, точно мы и не офицеры. Мальчишки, говорю, смеются…

— А он?

— А он как заржет!.. Заставь, говорит, кое-кого богу молиться… Ладно, мол, об этом я сам с ним потолкую…

— Хорошо бы! — воскликнул Лева. И вдруг запнулся, встретив колючий взгляд Зубарева: — Ты чего?

— Ну, я думаю, замполит завтра же все растолкует сам, — отозвался Николай.

И он не ошибся.

На другой день, хотя это было воскресенье, капитан Зайцев вечерком пожаловал к нам самолично. И как дважды два доказал, во сколько каждый из нас обходится разоренному войной государству. Надо ли, дескать, напоминать, ради чего? Сами видите: заголовки в газетах — чернее грозовых туч. Мы с вами должны о нашей летной работе, о боеготовности больше думать, а вместо этого я вынужден разжевывать вам азы офицерской этики. И пошел, и пошел! А закончил так: «Несознательный вы народ. Политически недозрелый. Не умеете мыслить большими категориями». Эгоисты, одним словом, — только о себе думаем…

Не очень приятно было выслушивать такое, но во многом он прав. Вспомнить хотя бы мою партизанскую Брянщину — какой она осталась после изгнания фашистов? Жуть жуткая! А тут — угроза новой войны. Атомное оружие вскружило головы не только заморским генералам, но и политикам. На страницах зарубежных газет и журналов открыто обсуждается, сколько ядерных бомб потребуется для уничтожения Москвы и Ленинграда. А мы в своей спокойной будничной жизни вроде бы об этом и не думаем.

* * *

На другой день первые два часа были посвящены знакомству с конструкцией реактивного двигателя нового типа. Он был установлен на бомбардировщиках, прилета которых ожидали в эскадрилье, и сообщение об этом вызвало у нас радостное оживление. Наконец-то мы займемся настоящим делом.

Урок вел капитан Коса. Он не отличался особой склонностью к соблюдению уставной этики и был как-то завидно небрежен. Право, он даже выигрывал тем, что совершенно не старался держаться служебной формалистики. В эскадрилье его, как правило, величали не по званию, а по имени-отчеству, Семеном Петровичем. И как только он вошел в класс, Пономарев расцвел:

— Петрович-два…

Слух у Косы оказался острым, как и его фамилия.

— И все-то они знают… А Петрович-один кто? Командир?

— Так точно! — на всякий случай по-уставному подтвердил Валентин.

— Ну, запорожцы, здоровеньки булы! — весело кивнул Коса. — Рад вас видеть.

— Здравия желаем, товарищ капитан!

— Во, молотки, чуть не оглушили.

— Так мы же тоже рады, — улыбнулся во все скулы Пономарев.

— Спасибочки. Сидайте, земляки.

— Да нет, мы не казаки, — возразил Валентин.

— Я в том смысле, что все мы одного рода-племени. Братья-славяне. Да и службы одной. Только вам, хлопчики, полегче, чем нашему брату-технарю.

Было что-то добродушное и одновременно хитроватое в выражении его прищуренных глаз и обожженного морозом и ветром худощавого лица.

— Летчику — что? — пояснил он свою мысль с мягкой усмешкой: — Слетал, закинул планшет за спину и пошел себе вразвалочку до хаты. А наше дело — знай вкалывай. Руки в масле, нос в тавоте, но зато — в воздушном флоте. Эк раскатились! Чего тут смешного?

— А вы воевали, Семен Петрович? — не удержался Валька.

— А как же! Как пришел в авиацию в сороковом сержантом-механиком, так и доселе воюю. Ну и хватит. Зараз приступаем. Слухайте сюда.

Вероятно, не одному мне подумалось, что Карпущенко — тоже украинская фамилия, а как они между собой не схожи! Нам нравился мягкий говорок капитана Косы на смешанном русско-украинском, его необидный юморок. Да и весь он нравился, точно мы были знакомы бог весть с какого времени.

— Мальчишки! — засмеялся Семен Петрович. — Слыхал, всех критикуете. И про меня мабуть думаете: вот чудак дядько. А себя? Лиха-то военного вы хватили, а повоевать не пришлось. Так ведь? Потому кое-чего и не шурупите…

И вдруг как бы без всякой связи с предыдущим поведал нам о тех с виду непримечательных предметах, которые мы видели на столе командира эскадрильи. Нам думалось, что эти детали — ненужный хлам, а они были для Филатова чем-то вроде реликвий.

Плоскогубцы, оказывается, кто-то из механиков обронил в кабине бомбардировщика и не доложил об этом. Когда самолет поднялся в воздух, они попали в тяги руля высоты. Руль заклинило, полет чуть было не закончился аварией. Лишь выдержка и мастерство да медвежья силища Ивана Петровича помогли ему спасти машину и благополучно приземлить ее на аэродроме.

У сплющенного снаряда тоже была своя история. Однажды Филатов буксировал воздушную мишень, по которой летчики, атакуя с разных направлений, вели учебные стрельбы. И тут кто-то из молодых, неправильно построив маневр, пальнул в самолет-буксировщик. Хорошо еще, что бронебойный снаряд, пробив обшивку центроплана, застрял в узле балочного лонжерона.

Не меньшей опасности подвергался Филатов в свое время и от небольшой, безобидной с виду лопатки реактивной турбины. В полете она почему-то разрушилась и вырвалась из своего гнезда. Двигателю грозил пожар, пришлось его немедленно выключить и тянуть на одном. А высота была небольшой: осложнись положение — нельзя было бы и катапультироваться…

Мы слушали, забыв обо всем на свете.

— От бисовы парубки! — спохватился капитан Коса, — а моторчик-то? А, нехай перший блин будет комом. Нагоним в темпе?

— Так точно, товарищ Семен Петрович!

* * *

Класс, оборудованный для занятий по практической аэродинамике, нам нравился больше других. На стенах в нем от пола до потолка висели красочные, преимущественно самодельные, нарисованные кем-то из своих художников, схемы, диаграммы, графики и чертежи. На них в разных положениях были изображены самолеты с направленными от них во все стороны черными стрелами — векторами сил, действующими при взлете, наборе высоты, вираже, спирали, снижении.

Под потолком над дверью висели обращенные носами к слушателям модели самолетов самых различных модификаций. Три макета реактивных бомбардировщиков стояли на столе преподавателя. Слева была прибита черная школьная доска. Здесь же, в углу, угнездился широкий книжный шкаф. За стеклом на корешках книг можно было прочесть: «Очерки по истории летного дела», «Теория полета», «Динамика маневрирования в бою», «Самолетовождение», «Специальные тренировки летного состава» — и множество других с названиями подобного рода.

Справа от двери был прикреплен большой, во всю стену, красочно оформленный стенд с материалами, посвященными истории нашей эскадрильи. В рамках из самолетного плексигласа на нем помещались и фотографии, и рисунки, и страницы машинописного текста, и даже подлинные письма ветеранов. Они-то больше всего и привлекали наше внимание. Ожидая прихода командира, мы читали и перечитывали эти любопытные документы. Содержание их подчас казалось нам почти легендой.

«Аэропланы враждующих сторон вели себя в воздухе исключительно корректно. При встречах противники приветственно покачивали крыльями и разлетались каждый по своим делам. Словом, авиаторы считали летную профессию настолько опасной, что, не сговариваясь, решили не ухудшать своего положения в небе. Но это длилось недолго. В одном из очередных вылетов русский авиатор, встретив немца, подлетел поближе и в знак приветствия качнул крылом. Немец в ответ вытащил «кольт» и обстрелял вежливого коллегу. С того выстрела началась война в воздухе. Пилоты слетались, как на дуэль — с револьверами, и палили друг в друга».

О том, как воевали в те давние годы авиаторы, рассказывалось и в письме одного из летчиков-наблюдателей. Была когда-то в военной авиации такая должность, ныне ей соответствовала должность штурмана. Один из тех красных штурманов писал:

«Мы сбрасывали на противника железные стрелы и даже камни, а иногда брали на борт несколько больших тыкв с привязанными к ним продырявленными коробками из-под консервов. Эти безобидные снаряды летели вниз со страшным визгом и наводили на врага, особенно на кавалерию, прямо-таки невообразимый ужас».

Читая такое, и не хочешь, да улыбнешься. Впрочем, какие тогда были самолеты! Вот что рассказывается о них в письме бывшего авиамеханика:

«Новый, только что полученный аэроплан казался нам великолепным. Целых три прибора украшали пилотскую кабину: показатель скорости, компас и счетчик оборотов мотора. Правда, проку от последнего было немного, мотор часто отказывал. Взрывом срывало крышку карбюратора, вслед за этим пилота окатывало струей горящего бензина. Несомненно, если бы моторы в те времена не останавливались так часто, жизнь летчиков была бы менее интересной, хотя и более продолжительной».

Юморист, однако, этот бывший механик! Сам-то наверняка не летал. И совсем иным, суровым, заставляющим задуматься, было расположенное рядом как бы для контраста письмо одного из летчиков, участвовавшего в Великой Отечественной войне:

«Наш бомбовый, удар был метким, но досталось и нам. Прямое попадание зенитного снаряда разворотило кабину, был тяжело ранен штурман, осколками вдребезги разбило приборную доску. Как найти дорогу домой, если нет даже компаса? Я долго летел, что называется наобум, и вдруг чуть не выпустил штурвал, увидев подползшего ко мне штурмана. Лицо его было обмотано окровавленным бинтом, выбитый глаз закрывала кожаная перчатка, привязанная телефонным шнуром. С трудом дотянулся он до моего планшета и, водя пальцем по карте, стал показывать, куда довернуть самолет».

Да… Трудно представить себя на месте этих стойких, самоотверженных людей, хотя ты сам — летчик.

А это что? В центре стенда среди пожелтевших писем и рисунков — свежая газетная вырезка:

«Комиссия по атомной энергии в очередном докладе конгрессу США бодро оповещает, что производство атомных бомб достигло самого высокого уровня, что продолжаются работы над водородной бомбой и над «бомбой-ядом». Журнал «Атомик сайентист» сообщает о новом оружии массового уничтожения — смертоносном песке. В меморандуме «комитета по изучению европейских проблем» говорится об употреблении бомб, микробов, ядов и насекомых для повсеместного уничтожения людей, скота и растений, а также о «метеорологической войне»».

Черт знает что! Это уже не история, это — современность. О таком не хотелось бы ни читать, ни думать.

— Садитесь, ребята, за столы, — взглянув на часы, сказал Зубарев. Он был сегодня дежурным и напомнил нам, что время приближается к началу занятий. Вот-вот в класс должен был войти Филатов.

Через минуту-другую открылась дверь. При появлении командира мы поспешно встали. Приняв рапорт Зубарева, майор разрешил садиться, снял с плеч меховую куртку, грузно сел сам. Стул под ним жалобно скрипнул. Полное добродушное лицо Ивана Петровича было красным от мороза, а нам подумалось: «Сердит!» Обычно улыбчивые глаза его смотрели сурово, недовольно.

В ожидании неприятного разговора мы чувствовали себя как на иголках. А Филатов молчал, словно испытывая наше терпение. Потом негромко спросил, колюче взглянув на Пономарева:

— Опять?

Валентин поднялся из-за стола, но ничего не ответил, лишь тихонько вздохнул. Любопытно, в самом деле он испытывал неловкость или опять притворялся, играл?

— У многих из нас, — строго сказал майор, — сложилось впечатление, что вы возомнили себя готовыми тактиками и стратегами. Предупреждаю: рано! Училище дало вам основательные знания, но запомните: летчик учится всю жизнь. Не мне вам напоминать: успех в воздухе куется на земле. Две третьих своего времени — теории, и лишь одну — полетам. — Помолчав, он заключил: — Все. Садитесь, Пономарев. Приступим к занятиям. — И добавил, пряча усмешку: — Протирайте штаны…

Мы переглянулись: и об этом знает!

— Однако шутки в сторону! — продолжал комэск. — Мы со дня на день ждем реактивные самолеты. Вы обязаны изучить и освоить эту сложную технику в сжатые сроки. Предупреждаю, кто получит хотя бы одну тройку, пусть о полетах и не мечтает. Это у нас закон…

В училище было немало хороших преподавателей, и все же, казалось, никто еще так доходчиво не объяснял нам законы аэродинамики. Мы до сего времени относились к авиационной терминологий, так сказать, с почтением, а Иван Петрович по-хозяйски распоряжался словами и перекраивал формулировки, сдобривая речь летным жаргоном. Тем самым он как бы давал понять: ничего сложного в этой науке нет и не надо робеть перед столь рядовым делом, каким является полет на реактивном самолете.

Теоретические положения Филатов обязательно дополнял интересными примерами из своего летного опыта и вскоре всецело овладел нашим вниманием. Увлекшись, мы перестали замечать, что от дощатого пола немилосердно сифонило холодом, словно в старой деревенской избе.

— Сел в первый раз на реактивный — ноги от страха на педалях морзянку выбивают, — посмеиваясь, рассказывал майор. — До того летал — самолеты нормальные были. Глянешь — палка крутится, значит — летишь. А тут спереди дыра, сзади тоже. Разве это машина? Примус какой-то, а не самолет. И кабина наглухо задраена, не слышишь ни черта. То ли гудят движки, то ли давно заглохли…

Мы понимающе заулыбались. Палка — это воздушный винт, пропеллер. Дыра — реактивное сопло. А у Филатова всему свое, земное, даже как бы пренебрежительное наименование.

Мысли невольно обращались к истории развития авиации. Давно ли, кажется, в небо поднялись беспомощные, покорные ветру воздушные шары? За ними — громадные, неповоротливые, как звероящеры, дирижабли и примитивные, как таратайки, четырехкрылые аэропланы. И вот перед нами человек, который освоил реактивный самолет. А вскоре на таком будем летать и мы.

Какая же у этой машины скорость? Подумать только, она мчится быстрее артиллерийского снаряда! Сумеем ли мы оседлать ее? Должны!..

Хотя черт его знает! Заранее утверждать трудно. Каких только страстей не рассказывали нам об этих, пока еще неведомых, машинах. В училище ходили легенды о капитане Бахчиванджи, который погиб в испытательном полете на реактивном истребителе. А еще говорят, что необычайной мощности двигатели взрываются и до сих пор. Говорят, будто при пилотировании таких самолетов у летчика от перегрузок сами собой закрываются глаза.

А, да мало ли что говорят! Я попытался отмахнуться от неприятных мыслей и вдруг вспомнил обломок лопатки от ротора реактивной турбины, который лежит на столе комэска в его кабинете. Теперь этот безобидный с виду кусочек металла казался мне страшным, смертоносным осколком, занесенным туда с поля боя. Хотелось попросить Филатова, чтобы он сам рассказал о своих «реликвиях», но я не решился.

А пока что он говорил о другом. Послушать его, так летать на новом самолете — одно удовольствие. И кабины на нем комфортабельные, и движки надежные, и в пилотировании он гораздо проще, чем любой винтомоторный. Конечно, есть, мол, кое-какие особенности, есть определенные сложности, но они скорее чисто морального, психологического порядка. Все новое в технике, как и вообще все новое и непонятное, первоначально вызывает у человека если не страх, то некоторую робость. А это чувство нужно загодя в себе подавить и отбросить.

— В свое время я опасался даже велосипеда, — посмеиваясь и как бы размышляя вслух, говорил Филатов. — Потом так же самолета боялся. С виду — птица, да ведь железная, того и гляди клюнет и грохнется. Смешно? Да, сейчас смешно, а было по-настоящему страшно. Значит, от чего страх? От незнания…

Мы смотрели на командира эскадрильи, невольно любуясь его крепко сбитой кряжистой фигурой, его открытым, смелым лицом. Беседуя с нами, он поднялся из-за стола, неторопливо прошелся по классу и, прищурясь, окинул нас цепким, пытливым взглядом:

— О валёжке слышали? Я недавно здорово напугался…

Он пояснил: валёжка — самопроизвольное кренение самолета на высоких скоростях, и опять рассказывал по-своему:

— Гляжу — пошла машина вперевалку, как утка с набитым зобом: ковыль, ковыль… Вот, думаю, штука! Сдурела она, что ли? Ведь опрокинется сейчас, гробанется. А с парашютом сигать неохота, катапульта — та же пушка. Выстреливать вместо снаряда самим собой — приятного мало. Да и самолет жалко бросить. Это какие же деньжищи!..

Он стоял перед нами, слегка нагнув свою лобастую голову и надежно расставив ноги. А мне вдруг стало отчего-то жутко и весело. Попробуй его, медведя, качни! А катапульта? «Катапульта — та же пушка». Какая же она, эта пушка, если может запросто выбросить в небо такого вот топтыгина из летящего самолета?!

Нет, не напрасно я всем своим существом предчувствовал, что со мной рано или поздно произойдет что-то необыкновенное. Вот она — романтика! Не отвлеченная, не надуманная, а вполне конкретная, реальная. Она предстала перед нами в образе этого обыкновенного и необыкновенного человека с чуть лукавым прищуром и глуховатым голосом. Но теперь-то мы знали, что он не просто летчик, а летчик-реактивщик. Наш командир. Под его началом мы будем стоять у колыбели реактивной авиации, летать на таких скоростях, которые иначе как сумасшедшими и не назовешь.

Над многочисленными схемами, графиками и рисунками на стене в классе висел большой, словно лозунг, красивыми буквами написанный плакат: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!» Чуть пониже — другой. На нем — знаменитые слова Циолковского: «За эрой аэропланов поршневых должна следовать эра аэропланов реактивных».

Неужели и вправду эта эра уже наступила? Дух захватывало от такой мысли.

У Филатова был явно иронический склад ума. И о столь важном, поистине историческом событии, и о личной причастности к нему майор говорил как о чем-то обыденном, да еще с небрежной усмешечкой. Впрочем, это, на мой взгляд, лишь подчеркивало его незаурядность. Только мужественный человек может вот так откровенно и снисходительно посмеиваться над опасностями, с которыми связана избранная им рискованная профессия.

Час промелькнул как одна минута. Мы даже удивились, услышав сигнал на перерыв: так быстро? И впервые за все время занятий в учебной базе никто не спешил из класса.

В комнату для курения Иван Петрович не пошел. О чем-то размышляя, он прогуливался по коридору. Наблюдая за ним, я отметил про себя, что и походка у него своеобразная, летная. Ходил он неторопливо, вперевалку и немножко боком — правым плечом вперед. Так вышагивают люди, привыкшие к унтам и встречному ветру.

— У майора — валёжка, — пошутил Пономарев, ничуть не опасаясь того, что Филатов его услышит. А может, он произнес эти слова вслух и не без умысла, чтобы покрасоваться: мне, мол, все нипочем. Его вечно томила жажда острых ощущений. Обладая способностью моментально забывать любые огорчения, наш бесшабашный приятель снова держался так непринужденно, будто это совсем не он какой-нибудь час назад с самым смиренным видом стоял перед комэском навытяжку.

— Тише ты! Он же слышит, — указывая глазами в сторону Филатова, шепнул Шатохин. — Не дразни гусей.

— А ты не шипи, как баллон со сжатым воздухом, — ухмыльнулся Пономарь.

— Истребители уже все на реактивных летают, — вступил в разговор Коля Зубарев. — Переучились. А мы еще и не начинали.

— Ничего, начнем и мы, — отмахнулся Валентин. — Время такое. Как когда-то парусный флот был вытеснен паровым, так теперь винтомоторная авиация уступает место реактивной. От этого никуда не уйдешь. Закон. — И вдруг, увлекаясь, он окинул нас загоревшимся взглядом: — Нет, вы только вникните, что происходит! Это… Это же самая настоящая техническая революция!..

Мысль, высказанная им, была, скорее всего, лишь предположением, догадкой, но Валентин редко говорил о чем-нибудь с сомнением или хотя бы с раздумьем. Он всегда категорично утверждал или отрицал. И мы восприняли его заявление с иронией. Чего-чего — революция? Какая такая революция? Ну, братец, тут ты хватил через край, подзагнул.

— Почему? — задиристо вскинулся Пономарев. — Появление парового двигателя было самой настоящей революцией для всего тогдашнего транспорта. Да и не только для транспорта — для всей индустрии. А тут — реактивный. Нет, не зря Циолковский сказал: новая эра!..

Спорить с ним невозможно. Ты слово — он тебе сто. Вот и сейчас он весь ощетинился от наших возражений. Докуренная до основания сигарета обожгла ему пальцы, он зашипел сквозь стиснутые зубы, щелчком послал окурок в урну, тут же закурил снова, сделал пару глубоких затяжек и опять зарокотал, как мотор на холостых оборотах.

Отстаивая свою точку зрения, Валентин говорил громко, почти кричал. Это привлекло внимание Филатова. Майор неторопливо двинулся в нашу сторону, но вдруг остановился, прислушался и шагнул к окну.

Пономарев умолк. На минуту воцарилась тишина, и в этой тишине зародился непонятный, быстро усиливающийся звук. Казалось, где-то неподалеку с тяжелым шумом хлынула огромная масса воды. В ее клокотание вплелся пронзительный звенящий свист, а в следующий момент все вдруг содрогнулось от неслыханного грохота.

Ах, какой это был грохот! Небо ревело, стонало, громыхало, крошилось на куски, выворачивалось наизнанку. Угрюмые северные сопки вздрагивали с головы до пят, словно бы и они гудели своими нутряными басами. Не знаю, от страха или от восторга, у меня по телу пробегал озноб и замирало сердце. А Филатов, слушая этот неистовый гул, был похож на полководца, наслаждающегося музыкой победного наступления.

— Летят! — сказал он, поворачиваясь к нам всем своим медвежьим туловищем. — Наши! Реактивные…

Так вот каким оказалось происхождение этого бешеного, до жути грозного рева! С гудением бензиновых моторов мы давно уже свыклись, а такого еще не знали. И чудилось, что это был не просто гул, а утробный рык какого-то мифического чудища, полный исступленной ярости и необузданной силы.

Самолеты летели группой, в строю. От грома их турбин дрожмя дрожала земля, трепетали стены нашей учебной базы, жалобно дребезжали оконные стекла.

С живостью, неожиданной для его грузной фигуры, майор устремился к выходу.

Пономарев в приливе буйной радости подпрыгнул до потолка.

Не будь потолка, он сиганул бы выше.

Обгоняя друг друга, мы выскочили на крыльцо, втиснулись в командирскую легковушку и, как по тревоге, помчались на аэродром. Уже знакомая дорога казалась нам иной, незнакомой.

Она вела нас в будущее..

В новую эру.

* * *

От тяжелых раскатов неслыханно мощного гула распались хмурые осенние тучи. Из-за них осторожно, вполглаза выглянуло робкое северное солнце. Ему, наверно, тоже хотелось полюбоваться новоявленными громовержцами, но оно то ли стеснялось, то ли побаивалось этих стальных великанов.

Они, впрочем, были не стальными — дюралевыми. Однако серебристый дюраль их обшивки, аккуратно прилизанной в стыках плоскостей с фюзеляжем, был отполирован почти до зеркального блеска. Поэтому издали каждый из них представлялся цельно отлитым из нержавеющей стали.

Как только бомбардировщики приземлились и зарулили на стоянку, вокруг сразу же собралась толпа. Безучастным не остался никто. Летчики, техники, механики, специалисты наземных служб, среди которых была даже Круговая, — все с жадным любопытством рассматривали новые самолеты.

Вблизи реактивный корабль особенно громаден и вроде бы чрезмерно тяжел. Глянешь на высоко задранный киль — шапка валится. Справа и слева у самого фюзеляжа вместо привычных четырехлопастных винтов зияют черные дыры. Это — сопла упрятанных в обтекаемые гондолы могучих двигателей. Не сопла — тоннели, в которые может свободно вползти человек. Мы выстроились в очередь, чтобы побывать в кабинах, и сгорали от нетерпения. Нужно было сейчас же, немедленно посидеть в катапультном пилотском кресле, пощелкать тумблерами, сжать ладонью ребристый рог штурвала, ощутить его романтическую прохладу. По стремянке, приставленной к борту, вслед за товарищами поднялся и я. Поднялся и, сознаюсь, оторопел. Что такое? Куда меня занесло? Я — летчик! — вижу в кабине летчика один-единственный знакомый предмет — белую дюралевую чашку пилотского сиденья. Даже штурвал здесь не такой, какие были на старых самолетах. А уж все остальное…

Все остальное было вне пределов моего разумения. В глазах зарябило от множества самых разнообразных рычагов и вентилей, шкал и циферблатов, переключателей и кнопок, осветительных плафонов и сигнальных лампочек, табличек с надписями и цифирью.

Таинственным светом поблескивали приборы. Некоторые из них были трехцветными: сине-зелено-красными. Панели и пульты ярко сверкали никелем, вкусно пахли лаком. Каждая тонко выточенная деталь, каждый механизм и агрегат казались мне прекрасными, как изящные игрушки, и умными, как живые, одухотворенные существа. Все до мелочей в этом сложном хозяйстве с гордостью заявляло, что оно предназначено не для того, чтобы им любовались, а для дела, для полета.

Сесть за штурвал можно было лишь одному. Первым мы предоставили такую возможность Шатохину, а сами расположились вокруг него, облепив нос самолета, словно муравьи кусок сахара. Следовало, конечно, подождать своей очереди на земле, но у нас не хватило терпения. Сзади, вцепившись руками в наголовник бронеспинки, примостился Зубарев, сбоку — я, справа — Пономарев.

Лева, судя по выражению его лица, чувствовал себя на катапультном кресле весьма неуютно. Он ерзал, растерянно озирался и громко сопел. То ли ему было там неудобно, то ли его смущал установленный под сиденьем пороховой заряд.

— Чего пыхтишь? Давай взлетай! — в шутку сказал Валентин.

— Что ты! — смущенно отозвался Шатохин. — Тут не то что взлететь — двигатели запустить не сумеешь.

— Слышь, ребята, — заговорил Зубарев, — а я вот вспомнил, что в наших сказках ведьмы летали на помеле.

Мы воззрились на него, как на ненормального.

— В огороде бузина…

— С чего это тебе взбрело?

— Да как же… За реактивной турбиной не клубы, а струи пламени и раскаленного газа. Если смотреть со стороны, если изобразить схематично, самое настоящее помело!

— Ну ты и сморозил! — захохотал Пономарев и ввернул в рифму: — Я не чудило, уверял чудило, но это никого не убедило.

Николай, несмотря на свои двадцать лет, не утратил еще того полудетского дара воображения, при котором оседланная хворостинка представляется мальчишке взаправдашним конем. Ничуть не обидясь, он прямо и открыто посмотрел на Валентина:

— Ты не смейся. Я вот думаю: не было ли уже такого? Вспомни, как в старину всяких там богов и ангелов рисовали. С нимбом вокруг головы. А может, так изображали гермошлем?

Увлекаясь и возбужденно жестикулируя, он продолжал:

— Или, возьмите, как крестились. Пальцем в лоб, взгляд, в небо, потом — в грудь и так далее. А вдруг это от тех далеких времен, когда кто-то прилетал на землю с других планет? Он, возможно, вот так нажимал на своем скафандре включатели радиостанции. А вверх глядел — ожидал, что к нему другие летят. Может быть, помощи просил, и помощь приходила оттуда, с неба. Наши предки тогда, разумеется, были еще дикарями, сущности не поняли. Просто скопировали этот жест, да так и пошло суеверие. Мол, осенишь себя крестом, обратишься к всевышнему, он и явит тебе свою милость.

— Буйная у тебя фантазия, — хмыкнул Пономарь.

— Циолковского тоже считали фантазером, — обернулся к Валентину Шатохин, и вдруг от его неосторожного движения в катапульте что-то громко щелкнуло. Точно боек ударил по капсюлю. А следом раздалось сухое, отрывистое стрекотание, словно во взрывателе замедленного действия включился часовой механизм.

Р-раз!.. При всей своей медлительности Лева опрометью вылетел из кабины. Он чуть не сшиб меня. Вместе с ним мы грохнулись на твердый, как железо, бетон стояночной площадки. Здесь уже были Зубарев и Пономарев. Опередили. Выскочили раньше нас.

— Ха-ха-ха-ха!..

— Га-га-га-га!..

Не успев сообразить, что к чему, мы все вчетвером с самым глупым видом таращились друг на друга. А собравшиеся возле самолета летчики и техники хохотали. Хохотали над нами. Мы-то думали, что Шатохин нечаянно нажал спусковую скобу катапульты и, попросту говоря, бездарно струсили. «Катапульта — та же пушка…» Однако выстрела не последовало. Да его и не могло быть. Щелкнул не боек, а всего лишь автомат, расстегивающий на катапультном кресле привязные ремни.

— Ха-ха-ха-ха!..

— Га-га-га-га!..

Теперь, поняв в чем дело, хохотали и мы. Хохотали, хотя готовы были сгореть со стыда. Надо же так осрамиться на глазах у всего аэродромного люда!

— Опять ты, да? — пренебрежительно взглянув на Леву, Карпущенко укорил: — Эх ты!..

— Не вижу ничего смешного, — строго перебил его Филатов. — А вывод сделать всем. Кабина сложная, и чтобы больше туда без инструктора никто не совался! Учтите, катапульта швыряет человека вверх метров этак на десять. Выстрелит на земле — убиться можно. Прошу учесть.

— Они же еще не изучали, — вступился за нас капитан Коса.

— Вот и пусть сперва изучат, — покладисто заметил комэск. — Им на этой машине летать, и поверхностное знакомство недопустимо. Это раньше считалось: главное — уметь держать штурвал. Вроде ты шофер: крути себе баранку. Но сейчас летчик обязан знать свой самолет так, будто он сам его сконструировал.

Я опять окинул взглядом реактивный бомбардировщик снаружи и увидел его совсем по-иному. Мама родная, вот махина! Крыло — танцплощадка. Еще более внушительно выглядит фюзеляж: не то лоснящаяся туша доисторического зверя, не то металлическая, наподобие огромного челнока, сигара фантастического корабля. Прямо-таки крылатый «Наутилус»! Его крутобокий, обшитый дюралем, корпус начинен, как рыба икрой, самой современной аппаратурой, механизмами и приборами.

Я никому бы в том не сознался, но не ощутил ни гордости, ни счастья. Наоборот, показался сам себе жалким муравьем, осознавшим, что он вознамерился сдвинуть с места скалу. Изучить-то, допустим, изучу, а вот смогу ли управлять в полете таким крылатым гигантом?!

В Крымду я и мои друзья прибыли в общем-то не беспомощными начинающими летчиками. Каждый успел уже освоить несколько типов боевых машин. Тем не менее с реактивными бомбардировщиками в натуре мы знакомились не без робости. Все-таки это было нечто необычное, доселе невиданное. Как говорится, слышать-то о них мы слышали, да видеть — не видели. Вот теперь и приценивались, пытаясь в меру своего разумения определить, каковы они в управлении, устойчивы ли в полете. Нам же их нужно оседлать!

— Что, хищные звери, да? — угадывая наши мысли, шутливо спросил Филатов. И видя, что мы засмущались, с улыбкой успокоил: — А вы не бойтесь. Они дрессированные.

Мы понимали, что он имел в виду. Дрессированные — значит покорные, выверенные в пилотаже на всех режимах, вплоть до критического. Такие будут вести себя в небе без лишних фокусов и капризов, всецело повинуясь воле летчика.

Хорошо, если бы так!

На стоянке долго царило радостное оживление. Судя по восхищенным взглядам и веселым возгласам, бывалым авиаторам прилетевшие бомбардировщики нравились безоговорочно. Особенно восторгались технари. Как же, на двигателях, в отличие от поршневых, ни копоти, ни потеков масла. Обслуживать такие — одно удовольствие. А до чего тщательно обработаны каждый шов, каждая заклепка! Если раньше фюзеляж и капоты были, словно бородавками, усыпаны шляпками шурупов, то здесь все сработано впотай, поверхность покрыта специальным лаком.

Влюбленно смотрел на новые самолеты капитан Коса. Он ласково погладил серебристую обшивку ладонью, точно это был круп лошади:

— Породистые!..

Я хмыкнул: занятно! Однако и не согласиться не мог. В точеных, как у резвого скакуна, стойках шасси, в широко раскинутых крыльях, в изящной выразительности обводов могучего корпуса — во всем чувствовалась порода. И приятно было сознавать, что порода эта — наша, отечественная.

— Гляди, гляди! — воскликнул кто-то. — А в кабинах — ковры.

— Шик-блеск! — раздалось в ответ. — Тут с грязными сапожищами не лезь. Культурная пошла авиация…

Прислушиваясь к тому, о чем говорили окружающие, я проникался общим приподнятым настроением, и грозные бомбардировщики представали передо мной как бы в другом свете. Красавцы! Казалось, они созданы не для боя, а для веселых прогулок по небу. Пожалуй, лишь вороненые стволы сдвоенных крупнокалиберных пушек напоминали о том, что эти машины — военные.

— Хороши птички! — громко воскликнул капитан Зайцев. — Цены нет…

В словах замполита можно было уловить намек: вот какую технику дает нам народ, и надо беречь ее, не допускать аварий. Учтите, молодые!

Ну, об этом-то напоминать нам и не стоило. Кто же из начинающих летчиков не мечтает о том дне, когда ему наконец дадут самолет. Вот получит такую машину, и тогда…

О, тогда все увидят, что в нем не ошиблись! Он будет летать так, что все ахнут. Он не допустит ни малейшей поломки. Он позаботится о том, чтобы вверенный ему крылатый корабль был в идеальном состоянии.

В состоянии полной боевой готовности.

Ах, мечты, мечты!..

* * *

Мечты, к сожалению, всегда обгоняют действительность, осуществляются не вдруг.

Сто лет мы летали на стареньком ПО-2.

Еще одно столетие занимались зубрежкой.

А о «собственном» самолете пока что нечего было и помышлять.

То ли из-за плохой погоды, то ли по каким-то другим причинам в Крымду вначале прибыло всего-навсего четыре реактивных бомбардировщика, да на том Дело надолго и застопорилось. А спарка, то бишь учебно-тренировочная машина со спаренным управлением, пришла лишь одна. Поэтому ознакомительные и вывозные полеты нам давали на ней скупо: в порядке очереди.

А очередь вон какая — общая. За исключением командиров звеньев, которые уже прошли переподготовку на специальных курсах, в очереди к спарке оказались на равных с нами все летчики эскадрильи. В том числе и старший лейтенант Карпущенко.

Это его прямо-таки взбесило:

— Черт знает что! Попилили бы сперва, как мы, на старых, так нет — туда же.

— Эх, Миша, ты думаешь лишь о себе, — укорил его капитан Зайцев.

— Да уж как хотите, а я на месте комэска провес» бы в первую очередь тех, кто больше того достоин. Так было бы правильнее.

— Ошибаешься! — строго перебил замполит. — Нам не отдельные асы нужны. Нам нужно, чтобы в строю были все. И ты, пожалуйста, такие разговоры прекрати…

Их голоса заглушил гул включенных турбин. Спарка, та самая спарка, из-за которой возник спор, вырулила со стоянки на взлетную полосу и, яростно взревев, взяла старт в небо. Ветерок донес к нам запахи раскаленной жаростойкой стали, машинного масла и сгоревшего керосина.

Керосин! Еще совсем недавно нас коробило от одного упоминания о нем. Испокон веку горючим в авиации был высокосортный бензин. Его так и называли: авиационный. Он чист и прозрачен, как слеза. Он благороден, как голубое небо. И вот поди ж ты, даже мотор престарелого ПО-2 работает на бензине, а в баки реактивного самолета заливают керосин, словно это какой-нибудь колхозный трактор.

— Тьфу! — плевались истые пилотяги: — Примус. Керогаз…

Так когда-то старые моряки, преданные каравеллам да фрегатам, не жалели малопочтенных выражений из своего соленого лексикона в адрес первых паровых судов. Парусники были для них «невестами ветра», а пароходы — «самоварами» и «коптильными бочками».

Впрочем, сметливый аэродромный люд быстро нашел выход из обидного положения: о керосине забыли. Начисто забыли, словно его и не существовало. То есть он был, но все стали говорить: «топливо». И не керосинозаправщик, а топливозаправщик. Или еще проще — ТЗ.

Своими размерами ТЗ напоминали железнодорожные цистерны. Со слоновьей неповоротливостью ползали они по рулежным дорожкам, и трудно было представить, что содержимое такой посудины умещалось в утробе реактивного бомбардировщика. Однако — умещалось. Только слишком уж долго длилась перекачка, точно заправлялся не самолет, а летающий танкер. Казалось, водить этот танкер, этот воздушный корабль в небе могут лишь какие-то особенные люди. А мы… Мы пока что были летчиками обыкновенными… И если размеры новой крылатой машины поражали, наше воображение, то ее двигатели, пожирающие такое количество топлива, поначалу просто пугали.

Первый пробный запуск реактивного двигателя я проводил под наблюдением капитана Косы. Старший техник-лейтенант Рябков встал впереди самолета, ефрейтор Калюжный — сзади. В поле их зрения были передние и задние сопла. А Семен Петрович поднялся по стремянке к борту кабины. Проследив, все ли тумблеры включены, он подал команду: «Смотреть пламя!» Я тотчас нажал кнопку зажигания. Зашумел, раскручиваясь, ротор турбины, и сзади донесся громкий, даже словно бы торжественный голос механика: «Есть пламя!» Еще мгновение — и из огненного зева жаровой трубы, будто из кратера вулкана, могучим потоком ударили струи раскаленных газов.

Фантастика! Сзади на расстоянии добрых полусотни метров грозовой тучей клубилась сдутая до самой земли, моментально растаявшая и смешанная с песком снежная пыль. От исступленного рева, переходящего в неистовый свист, все вокруг тряслось мелкой дрожью…

Инструктором на спарке с нами летал сам Филатов. Чтобы не тратить время на выключение и повторный запуск двигателей, он не вылезал из кабины до тех пор, пока в баках было топливо. Зато мы сменяли друг друга за штурвалом через каждые полчаса: один выходит, другой занимает его место.

Больше всех такое положение удручало Зубарева. Он, что называется, не вышел ростом — был среди летчиков ниже всех. Сядет в пилотское кресло после того, как слетает кто-то долговязый, — ему, бедолаге, ногами до педалей и не достать. Пришлось Николе раздобыть дерматиновую подушку и класть ее между спиной и бронеплитой. Лишь при этом он мог работать рулем поворота и тормозами.

— Ты часом не спишь в полете? — с язвецой спрашивал его Пономарев, — Подушечки в самолет берешь… Потом эту, как ее… Ну, для приятного послеобеденного размышления…

— Думку, — подсказывал Шатохин.

— Во-во. Наполеон дремал в седле, Зубарев — в бомбовозе…

До чего же несправедлива бывает порой природа! Одному дает и внешность броскую, и ум живой, а другому…

Пономареву и в летном деле, и в теоретической учебе все словно само в руки шло, а Зубареву успеха приходилось добиваться большим трудом и упорством. Настойчивость у него была необычайная. Этим он и брал. Однако усидчивость обычно больше бросается в глаза. И если Валентину мы симпатизировали, то над Николаем частенько подтрунивали.

Сложилось такое отношение к Зубареву едва ли не с первых дней его прихода в училище. Тогда среди курсантов распространился слух, будто кто-то из членов приемной комиссии, взглянув на Николая, усомнился в том, что столь невзрачный с виду паренек сможет стать летчиком-бомбардировщиком. Зубарев испугался: «Не примут!» — и тут же с жаром поклялся:

— Я подрасту! Вот увидите…

Это якобы и смягчило суровые сердца старых воздушных волков. Поверили. А Николай так и не подрос. Естественно, через год разговор повторился, да еще в более строгом тоне: речь шла уже о допуске к полетам на бомбардировщиках. Теперь даже начальник училища склонялся к мысли о том, что Зубарева следует перевести в легкомоторную авиацию. Но тут за Николая вступился инструктор старший лейтенант Шкатов.

— А вы посмотрите на него в спортзале, — сказал он.

Быть или не быть курсанту летчиком — вопрос далеко не простой. Но Шкатова в училище ценили.

Это и решило судьбу Зубарева. На всех снарядах Николай работал с завидной легкостью, словно профессиональный спортсмен. А какая у него стала фигура! Откуда только взялись крепкий торс, широкая грудь, резко обозначились бицепсы. Начальник училища пришел на экзамен по физической подготовке, понаблюдал за Николаем и переменил свое мнение.

Да, не зря он усиленно тренировался. Спортивная закалка помогла ему стать летчиком. А вскоре после прибытия в Крымду он покорил своей сноровкой и майора Филатова.

Филатов очень любил лопинг. А нам поначалу не нравилось это сооружение, предназначенное для тренировки вестибулярного аппарата. Оно напоминало обычные качели, но шарнирная рама вращалась и вокруг горизонтальной, и вокруг вертикальной оси. Раскачаешься неумело, зависнешь в верхней точке вниз головой и падаешь потом, крутясь волчком, аж в глазах темнеет.

Возле лопинга и вышла у нас заминка. Не хотелось показывать свою слабость перед командиром.

Тогда Филатов вышел к снаряду сам. Он грузно встал на педали, аккуратно пристегнул ремешками ступни ног, привязал запястья и, легко сделав два-три толчка, начал запросто крутить «мертвые петли». Затем, сойдя на пол, с хитринкой спросил:

— Кто повторит?

Мы смущенно замялись. Упражнение на лопинге не входило в программу зачетных, и выполнял его каждый из нас лишь по желанию.

— Разрешите мне? — раздался вдруг голос Зубарева.

— Валяй! — весело подбодрил его Филатов, хотя, кажется, был удивлен тем, что первым осмелился именно этот тихий недоросток.

А Николай уверенно, стремительным рывком взметнулся вверх и пошел, пошел вертеть звенящую раму. Причем не только передом, но и боком.

— Ого! — одобрил комэск.

Зубарев лишь пожал плечами, вроде хотел сказать: «А чего тут особенного?»

В жестких рамках строго регламентированной курсантской жизни нам до чертиков надоела даже обязательная утренняя физзарядка. В Крымде Лева и Валентин от нее немедленно отказались. Я делал после сна легкую разминку, но и то не каждый день. Зачем? Первые два часа занятий — спорт, вот и достаточно.

Зубарев был верен себе. При любой погоде он, проснувшись, спешил на улицу и, раздетый до пояса, неизменно выполнял сложный комплекс физических упражнений. Гантели в здешних местах достать было негде, так вместо них Николай брал в руки два кирпича.

Появилась у него и собственная «штанга» — ржавая, выброшенная за непригодностью ось узкоколейной вагонетки с колесами. И «снаряд» этот, и то, как Зубарев тренировался, выжимая его вверх по нескольку десятков раз, служили поводом для иронических ухмылок. Есть же штанга в спортивном зале, иди туда, занимайся, сколько душе угодно, так нет, ему, видите ли, нужен домашний, личный спортинвентарь. Ну не чудак ли?!

— Ба-альшой оригинал! — ехидничал Пономарев, наблюдая за тем, как Николай возится со своей «штангой». А у того — точно вата в ушах: даже не обернется. Постоит минуту-другую расслабясь, поплюет на ладони и пошел отсчитывать очередной десяток толчков.

Нетрудно было догадаться, почему Зубарев с таким рвением продолжал занятия физкультурой. Майор Филатов не раз говорил о том, что летчик — это спортсмен. Воздушный, разумеется. Но чтобы стать спортсменом неба, надо прежде всего закалить себя на земле.

Комэск, бесспорно, был прав, и мы поначалу добросовестно мучились на гимнастических колесах, подбрасывающей сетке — батуте и других снарядах. Однако постепенно начали охладевать. Посмотришь на бывалых летчиков — они в полетах не нам чета, а от спорта подчас отлынивают, как школьники. Значит, рассудили мы, не в мускульной силе секрет мастерства, и тоже стали под всякими предлогами увиливать от занятий по физической подготовке.

Ну, а самим брать на себя дополнительную нагрузку — это было бы, по нашему мнению, верхом наивности. Один лишь Зубарев следовал совету Ивана Петровича, систематически проводя физзарядку утром и вечером.

Таким пунктуальным он был во всем. Потребовал командир эскадрильи назубок выучить инструкцию по технике пилотирования нового бомбардировщика — Николай вскоре знал ее чуть ли не наизусть. Заявил майор Филатов, что надо обжить кабину, — Зубарев готов был целыми днями сидеть в самолете на земле. А там при свирепом северном морозе даже в унтах и меховом обмундировании за полчаса можно окоченеть.

Выражение «обжить кабину» имело весьма определенный смысл. Оно означало: летчик должен так изучить ее оборудование и настолько привыкнуть к ней, чтобы чувствовать себя в пилотском кресле, словно в родном доме.

Как человек ориентируется в своей квартире? Он словно бы видит все даже ночью без света. Надо включить лампу — вот она, розетка. Надо взять будильник — вот он, на столе. Вот так, с закрытыми глазами пилот обязан без лишних потуг находить в кабине любой рычаг, прибор или тумблер. В полете мешкать недопустимо, шарить в поисках нужного предмета некогда. Большая скорость требует особой точности, особой отточенности в действиях. Ошибешься в чем-нибудь — погубишь и самолет, и себя, и экипаж.

Первым такого автоматизма, иначе говоря полной непринужденности в работе с бесчисленными переключателями и приборами, добился Зубарев. Он сел в присутствии командира за штурвал, ему завязали шарфом глаза, и он, тыча пальцем, начал перечислять:

— Авиагоризонт, высотомер, указатель скорости, радиокомпас, гирокомпас, вариометр, радиовысотомер…

Пономарев тут же принялся рассказывать авиационный анекдот. Приехала, мол, к сыну летчику старушка-мать и пришла на аэродром. Полюбопытствовала, естественно, удобная ли машина — ероплан, заглянула в кабину и ахнула: «Сыночек! Да зачем тебе столько часов! Дал бы одни домой…»

Говорил Валентин, словно нарочно, в полный голос и сам громко смеялся. Похоже, хотел сбить Николая или отвлечь наше внимание, и мы отмахнулись:

— Да ладно тебе!. Старо…

А «часов» в кабине реактивного бомбардировщика, действительно, не сосчитать. Круглые и продолговатые, черные и разноцветные шкалы со стрелками и рисками делений лепятся вплотную друг к другу на левом и правом пультах, на широкой приборной доске. Чтобы их удобнее было читать, они сведены по группам: пилотажно-навигационные, контроля за электрооборудованием, контроля работы двигателей, вооружения и других систем. Все это блестит никелем, лаком, фосфором, стеклом — аж в глазах рябит. А Зубарев не глядя показывал каждый циферблат в отдельности и хотя бы один раз в чем-то ошибся!

— Не сдвинул ли он повязку? — усомнился Карпущенко.

Майор Филатов потрогал, крепко ли держится лбу у Николая шарф, и засмеялся:

— Нет, тут без халтуры… Потом, уже в классе, он вызвал Зубарева к доске:

— Нарисуй кабину по памяти. Схематично.

Мы и дыхание затаили: мыслимое ли это дело — изобразить по памяти в строго определенном порядке несколько сотен сигнальных шкал, тумблеров, кнопочек, кнопок, вентилей и рычагов! А Зубарев уверенно начертил все, словно держал перед собой фотографический снимок.

— Вот так всем знать оборудование кабины! — приказал комэск.

А зубрежки и без того хватало. Что ни возьми — все нужно знать наизусть, причем заучивать не механически, а осмысленно, ведь в полете нет времени для того, чтобы неторопливо размышлять и с потугами вспоминать назначение того или иного прибора. Поэтому мы сочетали изучение кабины с тренажами: садясь на пилотское кресло, работали на земле так, словно самолет находился в воздухе. А сидеть там поначалу было, честно говоря, не очень-то приятно. Глаза то и дело сами собой обращались к ярко-красной чеке предохранителя над скобой спускового механизма катапульты. Не задеть бы, как недавно Лева!..

Раньше, чтобы покинуть боевой самолет в аварийной обстановке, надо было вылезти из кабины с парашютом и прыгнуть. Скорость реактивной машины не позволяла пользоваться этим дедовским способом спасения. Стоит в полете высунуть руку или голову — их напрочь срежет встречный поток воздуха. И конструкторы превратили пилотское кресло в своего рода артиллерийское орудие. Теперь не надо ни выбираться на крыло, ни прыгать. Нажми спуск — и тебя мгновенно вынесет в небо, после чего шелковый купол парашюта доставит прямехонько на землю.

Слушая такие вот объяснения майора Филатова, мы улыбались: все понятно, просто и удобно. А комэск вдруг сказал:

— Ну, коли понятно, проделаем практически…

И повел нас в ангар, где стояла катапульта для наземных тренировок летного состава. Вместе с нами он пригласил эскадрильского врача.

Внешне катапульта напоминала собой кабину нашего реактивного бомбардировщика, над которой метров на десять — двенадцать вверх тянулись два рельса. Нужно было сесть в сиденье, привязаться и нажать спусковую скобу. Проще говоря, самому выстрелить собой и взлететь вместе с креслом до верхнего упора торчащих над ним рельсов.

— Кто первый? — спросил Иван Петрович и посмотрел на Шатохина: — Прошу…

Побледнев, Лева попятился: — Я это… Мне сегодня нездоровится. Врач тут же проверил у него температуру и улыбнулся:

— Товарищ лейтенант, вы просто малость волнуетесь. И зря. Это же совершенно безопасно. Один миг — и все…

— Ладно, давайте по списку, — решил майор. Первым по списку должен был «стрельнуться» Зубарев. Он шагнул к катапульте с улыбкой, но мы не очень-то ему верили. Храбрится Никола! Какая уж там безопасность, если под тобой — пороховой заряд! Судя по калибру — противотанковая пушка.

А майор командовал:

— Ноги на подножки!.. Затылок к наголовнику… Мускулы напрячь… Пуск!..

Грохнул взрыв. В мгновение ока кресло вместе с Николой оказалось на самом верху высоко задранных рельсов и застыло на защелках специальных замков. Как он там, живой ли?.. Николай зашевелился, отстегивая ремни, и мы вздохнули: живой!

Когда он выбрался из кресла, врач подсчитал у него пульс и похвалил:

— Отлично, молодой человек! Завидное хладнокровие.

А майор Филатов продолжал распоряжаться:

— Очередной — к катапульте!

Это звучало успокаивающе, как в спортивном зале давно привычное: «Очередной — к снаряду!» И, конечно же, вторым идти легче. Однако я все же замешкался. Потребовалось немалое усилие, чтобы пересилить самого себя.

— Руки на поручни… Пальцы на скобу… Сгруппируйся… Пуск!

Я судорожно надавил спуск… Бах! — ударило в уши, и…

Где я? Уже на верхотуре… В самом деле, не так черт и страшен, как его малюют. Только под левым ребром — ек-ек! Врач положил пальцы на мое запястье, щелкнул секундомером и ошарашил:

— Сто двадцать… Ничего себе! А мой нормальный пульс — семьдесят шесть. Впрочем, я вскорости успокоился: сто двадцать было и у Пономарева. А сколько у Левы, врач даже не сказал. Видимо, больше. Очень уж он переживал, даже губы побелели.

Один Никола ходил именинником. Однако, по обыкновению, был сдержан, ни над кем из нас не подтрунивал. А когда я попытался его похвалить, он удивился:

— А чего же тут бояться? Катапульта — устройство спасательное. — И вдруг вздохнул: — Эх, будь нечто подобное на самолете капитана Бахчиванджи!..

Капитан Григорий Бахчиванджи погиб, испытывая первый отечественный реактивный самолет. Произошло это в мае сорок второго. Конечно, будь на его машине катапульта, он наверняка мог бы спастись…

Часто удивлял меня Зубарев и неожиданными мыслями, и неожиданными поступками, и своим усердием в службе. Лучше всех, без запинки, сдал он экзамены и по знанию конструкции только что прибывшего в эскадрилью реактивного бомбардировщика. Тем не менее мы отнеслись к его достижениям с легкой иронией. Ах, Николай, Николай, вполне объяснимо твое усердие, да много ли в нем проку! Курсантом ты тоже был старательным, но где тебе тягаться в летном деле с Пономаревым. Способности и буквоедство — вещи разные.

В подоплеке такого суждения крылась известная доля зависти, но Зубарев не мог опровергнуть нас столь же блистательными успехами в полетах. Едва приступив к освоению нового самолета, он получил строгое замечание от майора Филатова. И ладно бы за какую-то ошибку в технике пилотирования, а то за неумелое руление по земле.

Чего в этом сложного — управлять любой машиной, движущейся по гладкой, асфальтированной дороге? Увы, представьте себе, рулить реактивный бомбардировщик не так-то просто, как кажется на первый взгляд. Мне вначале тоже пришлось попотеть.

Сел я в кабину, запустил двигатели, дал газ и улыбнулся: поехали! Но уже через минуту настроение мое резко изменилось. Длинный, вытянутый вперед фюзеляж, опирающийся на переднее колесо, повело влево. Да как повело! Нажал я на правую педаль — никакого впечатления. Даванул второпях сильнее — самолет рывком дернулся вправо и пошел, пошел зигзагами — в одну сторону, в другую, влево, вправо, туда-сюда. Покачиваясь, мотая высоким килем, огромная машина двигалась рывками, точно делала реверансы.

От стоянки до линии старта каких-нибудь полтора километра, но пока я дорулил туда, с меня семь потов сошло. Да и стыдно было: со стороны смотреть — в кабине не летчик, а тюха-матюха.

Успокаивало одно: так поначалу рулили все. Самолет — не автомобиль, на нем нет «баранки», и если хочешь развернуться, двигаясь по земле, — шуруй сектором газа, жми на тормоза. А тут, на тяжелом крылатом корабле, реактивные турбины. Дал несинхронно обороты — волокут вбок. Мучение!

Мало-помалу мы все же рулили. А Зубарев оплошал, еще раз подтвердив нашу мысль о том, что одно дело — знания, и совсем другое — летный талант.

Рулежная дорожка для нового бомбардировщика была в Крымде слишком узка, расширять ее собирались лишь весной, а сейчас с обеих сторон высились сугробы. Тут гляди да гляди, не то в один момент заедешь в снег.

— Рулить со скоростью быстроидущего человека. Не больше! — предупреждал Филатов.

Зубарев строго придерживался требования командира, раз за разом щелкал педалями ножных тормозов, стараясь вести самолет точно по центру дорожки. Но именно это его и подвело. Стрелка манометра, показывающая давление гидросмеси в тормозной сети, быстро ползла влево и вскоре достигла красной черты, которая предупреждала: «Подзаряди систему!»

На борту бомбардировщика находился командир эскадрильи. У него было правило: не отвлекать проверяемого летчика лишними разговорами. Он не вмешивался, а Зубареву чудилось в молчании Филатова недовольство.

— Товарищ майор, — заговорил Николай, — надо остановиться…

Филатов не любил попусту терять летное время, дорожил каждой минутой. Видя, что молодому пилоту трудно, он взял управление сам. Однако было уже поздно: скользя по оледенелому бетону, самолет пошел юзом. Не спасло и аварийное торможение — правое колесо увязло в сугробе.

Майор двинул вперед рычаги дроссельных кранов, турбины взревели, но бомбардировщик лишь дрожал, глубже зарываясь в снег.

— Приехали! — невесело усмехнулся комэск и выключил двигатели. Теперь надо было ждать аварийную команду.

Перед глазами Зубарева, точно крылышки испуганных бабочек, трепыхнулись и замерли белые стрелки обесточенных приборов, мигнули и погасли сигнальные лампочки. С хриплым, сердитым подвыванием. как бы протестуя, в последний раз подали свой голос и затихли турбины. В наступившей тишине было слышно лишь шелестящее жужжание гироскопов да сухое потрескивание быстро остывающих на морозе жаровых труб.

Филатов что-то буркнул. «Даст прикурить!» — подумал Зубарев и, открыв кабину, соскользнул по холодной обшивке фюзеляжа в снег. Это окончательно вывело комэска из терпения: летчик не пожелал выслушать его! И когда, наконец, старший техник-лейтенант Рябков подал командиру стремянку, майор, сбежав по ней наземь, первым делом отчитал Николая:

— Ноги решил поломать? Ладно уж, рулить не умеешь, так еще и фокусы! Инструкции не знаешь…

— Знаю! — перебил его лейтенант.

— А я говорю — нет! — вспылил Иван Петрович.

— А я говорю — знаю! Вы же сами мне пятерку поставили. Или прикажете сдать зачет повторно?

Майор запнулся, словно не зная, что ответить, и вдруг на удивление быстро смягчился:

— А вот прыгать с такой высоты на мерзлую землю не советую.

Он даже улыбнулся. Правда, улыбнулся как-то очень уж странно — терпеливо и понимающе. Так улыбаются детям, и трудно было предположить, о чем Иван Петрович думал.

После, когда мы обсуждали это событие, Лева с сожалением покачал головой:

— Ох, Никола, не жди теперь добра. С начальством спорить — что против ветра дуть. Зажмет тебя Филатов…

Вопреки столь мрачному предсказанию ничего не случилось. Вернее, случилось, но совсем не то, чего ожидал Шатохин. Через несколько дней Зубарев первым среди нас получил допуск к самостоятельным полетам на реактивном бомбардировщике.

* * *

Вот это была новость! Сенсация! Она повергла нас в немое изумление. А уж Пономарев…

Шестнадцать минут длился первый самостоятельный полет Зубарева, и все эти шестнадцать минут мы стояли на аэродроме, задрав головы. И ничего-то особенного он там не совершил, просто взлетел и теперь выполнял два традиционных круга, чтобы приноровиться к машине, но мы смотрели в небо как загипнотизированные, радуясь за товарища и завидуя ему.

А Пономарев места себе не находил. Он то нервно закуривал, ломая спички, то вдруг гасил только что зажженную сигарету и принимался быстро шагать взад-вперед.

Все мы в ту пору, подчас сами того не сознавая, соперничали друг с другом и завидовали тому, кто в чем-то преуспевал. Это была в общем-то и не зависть, а профессиональная ревность. Она легко рождалась и вскоре так же легко исчезала: ты обогнал меня сегодня, а я тебя — завтра.

Пономарев вел себя по-иному. Он уже в училище привык первенствовать, быть на виду, выслушивать похвалы, ловить наши восхищенные взгляды. Постоянные удачи в летном деле, поощрения командиров, беспечный нрав, остроумие — все это создавало вокруг него ореол некой исключительности. Постепенно Валентин сам свыкся с мыслью о своей исключительности, поверил в нее, и когда мы заводили речь о полетах, он с небрежной важностью замечал:

— Что вы ни говорите, а летчиком нужно родиться.

Если же кто-то пытался оспаривать эти слова, Валентин отвечал перефразированными стихами Блока:

— Там жили пилоты, — и каждый встречал Другого надменной улыбкой…

Вот так всем своим поведением Пономарев старался доказать, что он человек особенный, незаурядный. Тем сильнее был удар, который нанес по его самолюбию Зубарев. Ему, «прирожденному летчику», трудно было смириться с тем, что первым на реактивном самолете самостоятельно полетел не он, а именно Зубарев. Это прямо-таки ошеломило его, и Валентин не мог скрыть своей ревности.

Ревность его была, конечно же, далеко не той, которую принято называть профессиональной. Он не просто переживал — казался близким к отчаянию, и я догадывался, в чем тут заковыка. Не в небо, где кружил Зубарев, а в сторону аэродромной радиостанции бросал Валентин свои тоскливые взоры. Там, возле приемопередающей аппаратуры, несла дежурство его тезка — Валентина Круговая. Ах, как не хотелось ему, чтобы она узнала, кого из нашей группы Филатов выпустил сегодня в полет! Ах, как много отдал бы он за то, чтобы оказаться сейчас на месте Николая!

К делам сердечным, если верить его словам, Валентин никогда не относился всерьез. Он уверял, что еще не родилась та зазноба, которая могла бы его окрутить, что годов этак до тридцати бабить себя не намерен, и вообще на все эти фигли-мигли ему глубоко плевать.

Тут мы были с ним целиком солидарны. Не зря же и в нашей любимой песне поется, что самое главное для нас — самолеты. Ну, а девушки?.. А девушки — потом. Вот освоим реактивный бомбардировщик, тогда, может, и позволим себе. А пока — ни-ни! Железно…

Ах, друзья мои, летчики-пилоты! Приятно сознавать свою принадлежность к гордому племени одержимых небом. Приятно во всеуслышание заявить, что ты выше мелких земных радостей. Только говорить-то можно все что угодно, а жизнь есть жизнь. Шарахнет она прямой наводкой — и останется от твоей бронированной самоуверенности одно смешное воспоминание.

Так и получилось. Безоблачным был наш холостяцкий горизонт, но стоило появиться на нем Валентине Круговой, и враз рухнули все стены, все бастионы, за которыми мы укрывались от еще не изведанных нами нежных чувств.

Ах эта девушка-лейтенант! Как мы ни хорохорились, наше воображение она поразила. В ее присутствии каждый из нас невольно подтягивался, старался казаться лучше другого. А Пономарев, изощряясь в остроумии, подчас и вовсе терял контроль над своими выходками. Нет, никаких непристойностей он не допускал, но вел себя как неотесанный мальчишка.

Очередной радиотренаж, согласно расписанию, проводился в понедельник утром. Когда Круговая пришла в класс, до начала занятий оставалось еще целых пятнадцать минут, но мы уже сидели за столами. Специально явились пораньше, чтобы поболтать с ней, и теперь, дружно вскочив, с нарочитой бодростью гаркнули:

— Здравия желаем, товарищ лейтенант!

Она нахмурилась было, пытаясь принять строгий вид, однако не сумела сдержать улыбки и шутливо закрыла уши ладошками.

Пономарев отвесил почтительный полупоклон:

— О синьорита! Радость сама рвется наружу из наших сердец. Мы так вас ждали. Как видите, чуть свет — и все у ваших ног.

О том, что из-за нее ему пришлось краснеть и перед замполитом, и перед комэском, Валентин не обмолвился. Наоборот, всячески хотел показать, что он и думать забыл о своей выходке. А она, казалось, опять ожидала сюрприза и смотрела на Пономарева настороженно. Но вдруг засмеялась:

— А вы, лейтенант, умеете быть и любезным. Знаете небось, что это девушкам нравится.

— Не знаю, — нахмурился Валентин, — да, извините, и знать не хочу. Я — однолюб.

— Вот как! — Круговая иронически сощурилась.

Торопливым взмахом левой руки Пономарев пригладил копну своих непокорных волос. Нервничал, и я догадывался, отчего. Не понравилось ему, что она назвала его лейтенантом, тем самым как бы равняя с собой. А он-то считал, что лейтенант-летчик и лейтенант-связист далеко не одно и то же.

— Значит, однолюб? — с усмешкой продолжала Круговая. — Это, вероятно, надо понимать, что любите только одного себя?

Мы захохотали.

— Чего ржете! — дернулся Валентин. Его красивое лицо перекосила гримаса обиды, взгляд стал злым и отчужденным.

Мы грохнули еще сильнее. Против шерсти и погладить не смей! А сам?

— Тише, гусары! — смеясь, Круговая повернулась к Валентину: — Неужели юмористы шуток не понимают?

Пономарев тут же подхватил шутливый тон:

— Да, вы правы. Не зря сказано: избави меня бог от критики, а от самокритики я избавлюсь сам.

— Ну, это… Извините, мягко говоря, нескромно.

— Ха! Скромность вознаграждается только в старинных романах. Кому нужна скромность ради скромности?

Нельзя было не подивиться его умению переломить самого себя. Только что вспылил, и уже зубоскалит. И всегда вот так — из любого положения вывернется. Никто из нас таким даром не обладает.

Мы не знали как и реагировать. Шатохин лишь сконфуженно улыбался. Зубарев, хмурясь, молчал. Я тоже чувствовал себя скованно. Боялся сказать что-нибудь не так, боялся оказаться перед Круговой в смешном положении. А Валентину хоть бы что.

Да и красив, чертяка! Ему очень идет форменная рубаха с галстуком, кожаная летная куртка, темно-синие бриджи. Он строен, подтянут, умеет всегда гордо держать голову. Похоже, и сам себе нравится — такой разбитной, такой независимый!

Глаза Круговой стали вдруг строгими:

— Все. Поболтали — и хватит. Приступим к занятиям.

Зазвучала морзянка. Четкой, подчеркнуто чистой была передача. За телеграфным ключом Круговая сидела так, что стул ее стоял на углу стола, и Пономарев попытался еще пошутить: плохая, мол, примета, семь лет без взаимности. Но мы на него цыкнули, и он умолк. Однако ненадолго. Скорость более пятидесяти знаков в минуту была нам пока не по силам. В принятом тексте ошибок и пропусков на сей раз не оказалось лишь у одного Валентина, и он начал бахвалиться.

— Сказано — сделано. Говорил, что могу шестьдесят — пожалуйста. Надо больше — могу и больше. А вы… — Он покосился на Леву и пренебрежительно махнул рукой.

— Да замолчи же ты, пустозвон! — не выдержал Зубарев. — Мешаешь…

Валентин ухмыльнулся. Скука превосходства отразилась в его взгляде. Нахально скосив на Николая глаза, он с вызовом протянул:

— Усидчивость — отличная черта, когда таланта нету ни черта!

— Позвольте, — возмутилась Круговая, — давно известно, что талант без труда, то есть без мастерства…

— Чушь, — бесцеремонно прервал ее Пономарев. — Вол никогда не станет скакуном.

Круговая рассердилась не на шутку. Щеки ее заметно порозовели, в глазах зажглись злые огоньки.

— Вы плохо… Вернее, вы никак не воспитаны, лейтенант. Удалось принять пятьдесят знаков, и уже вскружилась голова. Ну ни капли скромности! — Ища сочувствия, Круговая посмотрела на меня.

А я промолчал. Что ей сказать? Она-то Валентина не знала, как знали его мы. Он забавлялся, играл. Он сел на своего любимого конька. Бахвалился, чтобы затмить любого из нас, кто хоть в какой-то мере попытался бы стать ему соперником.

— Ой, что же это я! — взглянув на часы, спохватилась Круговая. — Я же опаздываю. Перерыв.

Попрощавшись, она заспешила к выходу.

По лицу Пономарева блуждала самодовольная ухмылка. Отодвинувшись вместе со стулом от стола, он озорно подмигнул, важно поднялся и, глядя ей вслед, подкрутил воображаемый ус:

— А ничего фигурка! Равнобедренная.

И надо же — Круговая услышала. Она резко обернулась и, окинув его презрительным взглядом, покачала головой:

— Эх вы… а-ля́ Карпущенко.

И хлопнула дверью.

Этого Валентин никак не ожидал. Он вздрогнул, словно от пощечины, и густо покраснел. Да и нам было стыдно. Стыдно и смешно. Сознательно или сам того не замечая, он в чем-то подражал Карпущенко, хотя вроде бы и осуждал его за высокомерие и грубость.

— Правильно выдала! — насмешливо покосился на Валентина Зубарев. — В самую точку.

— Подумаешь! — беспечностью тона Пономарев пытался скрыть замешательство, но не совладал с собой, озлился: — Заступники. Опять, рыцари, растаяли? Забыли, кто нашу дружбу чуть не расколол? Кру-го-вая! Хоть бы вдумались.

— Замолчи! — вскочил вдруг Николай. Сжав кулаки, он шагнул к Валентину: — Заткнись, пошляк!

— О-о! — изумленно протянул Валька. — Я так и предполагал. Втюрился! — И деланно захохотал: — Что ж, соперники? Дуэль?..

Мы с Левой еле-еле их успокоили. А вот помирить, кажется, не удалось. Между ними началось и все сильнее разгоралось какое-то нездоровое соревнование. Была ли тут причиной любовь? Не знаю. Когда кто-либо, посмеиваясь, называл их соперниками, ни тот ни другой не реагировал. Мол, шутка есть шутка, мы не обижаемся. Однако соперничали они тем не менее не только в любви, но и в летной работе.

Как раз в эти дни Зубарев впервые побрился. Борода у него еще не росла, лишь на щеках пробивался мягкий юношеский пушок, и раньше он его терпел. А тут — соскоблил начисто. Это почему-то сразу привлекло внимание Пономарева и явно его обеспокоило.

— Николаша, — хитренько ухмыльнулся он, — а смешным ты будешь старикашкой.

Тот простодушно удивился:

— Почему?

— Ну представь: маленький, щупленький, сгорбленный и — безбородый. Если уж сейчас у тебя волос небогато, то откуда же им взяться с возрастом?

Сдвинув брови, Зубарев минуту-другую молчал. А потом вдруг заявил:

— А стариком я и не буду.

Теперь удивился Пономарев:

— Как так?

Николай не отвечал, и тогда Валентин начал строить догадки, стремясь вывести его из себя:

— А, понимаю! Ты станешь великим. А великие люди долго не живут. Хотя — нет, великим тебе не стать. Росточком не вышел. Калибр не тот.

— Ну брось, — не сдержался Зубарев. — Возьми Суворова…

— Или Наполеона, — якобы соглашаясь, подхватил Пономарев. Но, видя, что приятель помрачнел, со смехом хлопнул его по плечу: — Да не обижайся ты! Ну вот, уже надулся.

— Пошел к черту! — взорвался Николай. — Ты мне надоел, баламут. Давно надоел. Хлестаков!

Напичканный былями и небылицами, стихами и афоризмами, анекдотами и каламбурами, Пономарев мог переговорить кого угодно, но с некоторого времени перед Зубаревым пасовал. Николай никогда ни в чем не притворялся, ни к кому не приспосабливался. Он был весь как на ладони. В училище он прослыл тихоней и великим молчуном. Со стороны казалось, что его, кроме учебы, ничто не интересует. Он даже на баяне играл только тогда, когда его настойчиво просили.

Не нравилась мне в нем назойливо-неприятная привычка вечно обо всем спрашивать и переспрашивать. Он был дотошно жаден. Если, например, кто-то хвалил книгу, он должен был тут же ее раздобыть и немедленно прочитать, удерживая собственное мнение при себе. Если что-то слышал, независимо, хорошее или плохое, на слово никогда не верил, непременно проверял и тогда уже судил обо всем самостоятельно.

Круговая дотошность Зубарева одобряла. На ее уроках Никола смотрел ей в рот, ловил каждое слово, то и дело просил повторить, и она с большой охотой выполняла его просьбы. Ей был приятен такой внимательный слушатель.

Пономарев, как и при первом своем заскоке, перед Круговой извинился. Сделать это он постарался без свидетелей, и как уж они там объяснялись, мы не слышали. Если верить Вальке, то свое покаяние он преподнес ей словно ключ от ворот побежденной крепости, и «неприступная амазонка сменила гнев на милость».

— Любовь — то же сражение, — опять трепался он. — Здесь прежде всего важно узнать силы противника. Я провел разведку боем, совершил обходной маневр. Теперь — удар, натиск, и — ваших нет.

Верили мы ему и не верили. Говорил-то он складно, да в действительности все было не так.

Круговая по-прежнему проводила с нами занятия в нелетные дни. Первый час посвящался все той же морзянке, второй — изучению аэродромных радиотехнических средств. Как только в учебной базе объявлялся перерыв, мы трое сразу же спешили в курилку. Зубарев, некурящий, оставался в классе. Казалось бы, ну что тут такого? Однако Пономарь в такие минуты терял всякую выдержку и выдавал себя с головой.

— Видали? — язвил он. — Зуб воспылал любовью к радиосвязи…

А сам уже и курить не мог. Наскоро сделав несколько затяжек, он бежал обратно.

Мы с Левой, возвращаясь следом, всегда заставали одну и ту же картину. Круговая что-то оживленно рассказывала. Пономарев все порывался привлечь ее внимание шутливыми репликами, но она его словно и не замечала. А Николай, скрестив руки на груди, стоял в сторонке. В его томно сощуренных глазах светилась задумчивая, чуть грустная улыбка. Тоже умел себя подать, скромняга! Что там, за этой загадочной улыбкой? Какая тайна? Какая печаль-тоска? Какие душевные бури?!

Иногда, улыбаясь вот так, Зубарев со значением взглядывал из-под приспущенных ресниц на Круговую, и этот прицельный взгляд был красноречивее всяких слов. Видишь, читалось в нем, лишь мы одни можем с достаточной полнотой понимать друг друга!

И — странное дело — Пономарев вдруг как-то потускнел. Он еще пытался острить, держался с прежней развязностью, но и смех, и озорство, и сама веселость его казались теперь показными. Буквально за несколько дней он осунулся, похудел, под глазами у него появились синие тени. И если переживания свои ему в какой-то мере удавалось скрыть, то эти внешние перемены не утаишь. Даже майор Филатов обеспокоился:

— Что с тобой? Смотри, реактивщик должен строго соблюдать предполетный режим. А то вон, гляди, Зубарев обгоняет.

— Кто? Зуб?! — ошалел Валька. В его представлении Николай был не очень способным летчиком, и слова Филатова он воспринял как подначку.

— Пора курсантские привычки забыть, — нахмурился комэск. — Не считайте других слабее себя. Зубарев летает хорошо!

Пономарев посмотрел на майора с вызовом и обидой, словно тот несправедливо объявил ему пять суток гауптвахты. Ну, думалось, уж в полетах-то он нипочем не уступит Николаю, возьмет реванш за все. Однако Зубарев его обошел. Он первым из нашей группы добился почетного права стартовать в небо на новом реактивном бомбардировщике.

К самолету Зубарева провожали чуть ли не всей эскадрильей, как будто он отправлялся не в обычный тренировочный полет, а по меньшей мере в кругосветное путешествие. Несмотря на то что утром Зубарев уже проходил медицинский осмотр, врач снова замерил у него кровяное давление и сосчитал пульс. Чтобы он — герой дня! — чего доброго, не оступился, ефрейтор Калюжный поддержал и без того прочно приставленную к борту стремянку, а старший техник-лейтенант Рябков услужливо помог ему накинуть на плечи парашютные лямки и застегнуть привязные ремни. Затем капитан Коса собственноручно снял с катапульты предохранитель и запустил двигатели, а майор Филатов лично проверил показания приборов и дал последние — особо ценные! — указания.

— Фон-барон, директор тяги! — усмехнулся Пономарев, наблюдая за всей этой суетой. А у самого вид был кислый, словно он только что лимон разжевал.

Николай, задраив кабину, вырулил на взлетную полосу. Там еще ему положено было притормозить, чтобы осмотреться, а точнее, мало-мальски успокоиться перед решительным стартом. Однако этим требованием он пренебрег и газанул с ходу. И такое виделось в его действиях нетерпение, такой порыв, словно он уже с трудом владел собой от чувства наконец-то обретенной независимости.

«Не хватало лишь оркестра! — подумал я и тут же себя одернул: — Завидуешь? Нехорошо!»

А Пономарев и не скрывал своей зависти. Шестнадцать минут кружил Зубарев над Крымдой, и все шестнадцать минут Валентин метался взад-вперед по стоянке. Мне почудилось, что он чего-то там про себя бормочет, и я нарочито громко спросил:

— Что с тобой? Носишься как угорелый.

— Да вот, понимаешь, думаю, какой бы совершить подвиг, — сказал он, останавливаясь возле меня.

Мы давно привыкли к тому, что он постоянно чудил, и я воспринял эти его слова как очередную хохму. Однако глаза Валентина были грустными и серьезными. Черт побери, неужели он не шутит? Странный человек! Я ведь тоже втайне мечтал о подвиге, но никогда и никому не признался бы в этом вслух. «Крепко же тебя заело!» — подумал я.

Полет Зубарева между тем подходил к концу. Победно гудя турбинами, пилотируемый им красавец корабль величественно сделал последний разворот и начал снижение. Спуск его был спокойным, плавным, словно самолет тоже чувствовал, что им любовались, и сознавал важность и торжественность момента.

— Бетонку вижу! — нараспев радировал Николай. — Шасси, закрылки выпущены. На борту все в порядке.

Его юношеский голос, искаженный бортовой рацией и аэродромными динамиками, казался совсем мальчишеским, даже чуть писклявым. Как будто там, за штурвалом, не пилот, а слабосильный и растерянный подросток.

Пономарев пренебрежительно фыркнул: да разве так докладывают? Уж он бы — доложил? Уж он бы позаботился о дикции! Это же как раз тот случай, когда и в самом голосе должно звучать мужество. Даром, что ли, есть побаска о том, как зеленый лейтенант, едва прибыв из училища в часть, враз получил повышение в звании за один лишь рапорт, молодцевато отданный какому-то столичному инспектору-генералу.

Нет, Зубарев не из тех, кто умеет ловить миг удачи. Тут в самом деле стоило бы заговорить этаким солидным баском, а он залился, как молодой петушок, и все, кто слышал его тоненький голосишко, невольно заулыбались.

— Я же говорю — желторотик, — пренебрежительно скривил губы Карпущенко.

— Ничего, — вступился за нашего приятеля капитан Коса, — Этот птенец еще в Кремль за наградой войдет. По ковровой дорожке…

До ковровой дорожки Зубареву, конечно, было еще далеко, однако к тому моменту, когда он приземлился, встреча ему была подготовлена еще более торжественная, чем проводы в полет. Ефрейтор Калюжный приколол на переносном стенде листовку-«молнию». На ней был приклеен портрет Николая, сфотографированного в шлемофоне и в меховой куртке. Под снимком, как на плакате, сами бросались в глаза большие печатные буквы впечатляющего текста:

ВЗЛЕТ — ОТЛИЧНО.

РАСЧЕТ — ОТЛИЧНО.

ПОСАДКА — ОТЛИЧНО.

КАКОВ ПОЛЕТ — ТАКОВ ПОЧЕТ!

Над стоянкой, куда Зубарев должен был зарулить бомбардировщик, старший техник-лейтенант Рябков водрузил укрепленный на мачте переходящий вымпел с золотистой надписью: «Лучшему экипажу!» Для командира этого экипажа, то бишь для Зубарева, капитан Зайцев принес памятный подарок: макет реактивного корабля, изготовленный эскадрильскими умельцами из пластмассы.

А Николай и в этот праздничный для него день умудрился позабавить окружающих. Тяжелую грозную машину он приземлил мягко, точно пушинку, но потом…

— Классная посадка! — похвалил майор Филатов и добавил: — Со временем хороший будет летчик. Ас!

Вдруг выходит этот ас из кабины, снимает шлемофон, сует его подмышку и растерянно озирается, словно с луны свалился и родной аэродром не узнает. Волосы на голове слиплись от пота, над ними — пар столбом: видать, нелегким был короткий шестнадцатиминутный полет. А на простодушной физиономии Николая — удивленная улыбка. Похоже, смотрит человек на самолет и сам себе не верит: «Неужели это я только что укротил эту надменную стальную птицу?!»

— Товарищ лейтенант, простудитесь, — шагнул к Зубареву ефрейтор Калюжный, протягивая ему ушанку.

— Что? — испуганно спросил Николай, точно пробуждаясь от сна, и спохватился: — Экипаж, строиться!

К стоянке приближался командир эскадрильи. Забыв подать команду «Смирно!», Зубарев поспешил навстречу:

— Товарищ майор! Разрешите получить замечания…

Ему надо было доложить, что самостоятельный полет на новом бомбардировщике выполнен, а он стушевался, заговорил совсем не о том. И честь не отдал: левой рукой прижат к боку шлемофон, в правой — ушанка. Филатов, правда, понял его состояние и как бы не придал значения мелочам:

— Замечаний нет.

Затем майор взял у Зубарева ушанку и собственноручно надел ему на голову.

Капитан Зайцев тут же вручил Николаю памятный подарок. А тот опять не понял, что к чему. Взял модель самолета и, любуясь, с удивлением спросил:

— Это мне? Вот спасибо!.. — И вдруг покраснел — дошло!

Замполит счел должным сказать небольшую, приличествующую моменту речь. Вот, дескать, с виду и не богатырь, а вверенной боевой техникой овладел в числе первых. И в чем, вы думаете, секрет его успеха? Евгений Васильевич, задав этот риторический вопрос, с многозначительным видом повернулся к Зубареву:

— Раскройте, лейтенант, ваш секрет.

Зайцев, вероятно, ждал тех слов, которые обычно произносят в такой обстановке: никаких, мол, секретов нет, есть только упорная учеба, тренировки и настойчивость в достижении цели. Однако наш приятель был смущен всеобщим вниманием, голова у него кружилась не столько от похвал, сколько от пережитого в полете волнения, и он, думая, очевидно, совсем о другом, негромко сказал:

— Мне, товарищ капитан, подушка помогла…

Мы так и покатились со смеху, а замполит растерянно смотрел на Зубарева: издевается над ним молодой летчик, что ли? Майор Филатов тоже нахмурился: «Сам люблю шутить, но здесь вольность явно не к месту».

Для тех, кто не знал Зубарева, он мог показаться сейчас находчивым, остроумным человеком, который умеет непринужденно держать себя в любой ситуации. Мы и то гадали: не счел ли Николай, в самом деле, что ему теперь все дозволено? Нет, смекнув, в каком положении оказался, он сконфуженно сник.

Вот так всегда, когда удавалось добиться в чем-то удачи, Зубарева захлестывала бурная волна радости. Однако стоило кому-то из командиров похвалить его, он приходил в сильное смущение, испытывал странную скованность и мямлил что-то невразумительное или нес явную околесицу, из-за чего нередко попадал впросак. Нам казалось смешным и то, что штурмана в экипаж Николаю подобрали словно нарочно: высокого, плечистого, атлетического сложения человека — старшего лейтенанта Владимира Пинчука. Он был на удивление неповоротливым. Поднимается в кабину — стремянка, смотришь, прогибается под ним, а этот увалень еще приостановится, как бы прикидывая, выдержат ли дюралевые рейки.

— Пат и Паташон, — говорили о них в эскадрилье. А Пономарев, подтрунивая, спрашивал Зубарева: — И как ты только нос с таким противовесом поднимаешь?

Иронический смысл его вопроса был вот в чем: взлетая, летчик при разбеге машины должен соразмерно с нарастанием скорости тянуть штурвал на себя, — иначе говоря, поднимать нос самолета. А кабина штурмана на новом бомбардировщике расположена в передней части фюзеляжа. Чем большую поместить в нее кладь, тем ощутимее будет нагрузка на руль высоты из-за нарушения центровки. При взгляде на массивную фигуру Пинчука невольно возникала мысль о том, что «поднимать» его Зубареву куда как тяжело. Вот Пономарев и подначивал.

Николай не умел отбиться шуткой, отводил взгляд:

— Поднимаю, как видишь.

— Тренировки помогают? — не унимался Валентин. Умел он, умел задеть за живое. Тон вроде безобидный, а на самом деле опять шпилька: не зря, мол, без устали возишься со своей ржавой «штангой».

— Пустобрех! — злился Николай. — Ума у тебя палата, да ключ от нее потерян… — Глаза его смотрели печально и строго.

Ах, любовь, любовь!

Жили-были два хороших парня.

Жили-были два давнишних приятеля.

А стали соперниками.

* * *

И что они в ней нашли? Не знаю.

Нет, она, конечно, не дурнушка. Скорее, наоборот. Но не такая уж и красавица. Да, оказывается, и постарше каждого из нас. А выглядит совсем девчонкой. И если бы не офицерские погоны, вряд ли бы они оба в нее влюбились. В особенности Валентин, падкий на все необычное.

Мы попытались было выпытать у Круговой, как она попала в армию, давно ли здесь служит и нравится ли ей в авиации. Она отшутилась: «Военная тайна! Да к тому же у женщины прошлого нет, есть лишь настоящее и будущее…»

Хитра? Значит, умна. Ведь говорят, хитрость — второй ум. Может, и так.

Что еще? Ну, хорошая радистка, этого у нее не отнимешь. Когда разговор заходит о литературе, видно, что начитанная. Недавно увидела в руках у Пономарева роман «Кавалер Золотой Звезды» и спросила, понравился ли мне образ главного героя. А я смотрю на нее и глазами хлопаю. Если честно, то и половины не осилил. Пономарь из рук выхватил. Название ему понравилось.

— Татарская, — подсказал он мне, — татарская фамилия…

А у меня и вовсе мозги на массу замкнуло. Какой еще, думаю, Ибрагим-оглы?

— Да Тутаринов, — засмеялась Круговая. — Тутаринов…

А я от злости себя кулаком в лоб треснул. Я же теперь для нее пустое место. Где уж мне судить о всяких там лирических тонкостях, если у меня не башка, а порожняя емкость. Ах, недотепа!..

Когда Валентин в пику мне начал расхваливать роман, Круговая с ним не согласилась. Однако спорить не стала, повернулась к Зубареву:

— А вы, Коля, как считаете? Вы согласны?

— Я чужих мнений не разделяю, — ухмыльнулся тот. — Я имею свои.

Ай да Николаша! Ему тоже палец в рот не клади. А Круговая словно засветилась вся:

— Правильно. Нужно иметь свое мнение.

А, да ну ее! Что это я все о ней да о ней? Так, чего доброго, у двух соперников появится третий.

Нет уж, дудки! Если на то пошло, то я — настоящий однолюб. И, конечно же, не такой, каким она выставила Валентина, а совсем в другом смысле: я люблю небо. Одно небо! И это — на всю жизнь.

Почему я еще мальчишкой начал думать и мечтать о небе?

Почему люди издревле вознесли к облакам божественную колесницу громовержца Перуна?

Почему наши предки посадили любимого героя народных сказок на ковер-самолет?

Почему и сегодня каждый из нас, глядя в небо, испытывает чувства необъяснимого волнения и счастья?

Почему мы завидуем птицам и, получая все блага на земле, тоскуем о недоступной нам высоте?

Не потому ли, что и самих этих благ не было бы без неба?!

Небо — это свет.

Небо — это солнечное тепло.

Небо — это воздух, которым мы дышим.

Небо — это облака и живительный дождь.

Небо открывается человеку в младенчестве, едва он начинает видеть мир, и остается с ним до последнего часа, пока он не закроет глаза навсегда.

Небо неразлучно с человеком, и человек неразлучен с небом, как и с самой Землей, которую оно окружает своим голубым ореолом.

Я могу часами любоваться небом и думать о нем. Оно приходит даже в мои сны. Не будь неба — не будет и меня.

Небо, мое русское небо!..

Поздравляя Зубарева с его первым самостоятельным полетом на реактивном корабле, я откровенно признался ему:

— Знаешь, Коля, завидую я тебе. Может, и нехорошее это чувство зависть, а вот — завидую.

— Чего же тут нехорошего? — просто отозвался он. — Я тоже завидую.

— Кому?

— О, многим. Покрышкину, например, Кожедубу…

— Славы хочешь? — вырвалось у меня. Сам того не заметив, я невзначай повторил слова, которые говорил ему Пономарев, и поспешил оправдаться: — Понимаешь, молоды мы еще равнять себя с такими людьми.

— Молоды? — переспросил Николай. — А Кожедуб? Кожедуб стал дважды Героем, когда ему не было еще и двадцати пяти…

Ну и друзья у меня, ну и ребята! Один вслух мечтает, как бы поскорее совершить подвиг, другой столь же открыто заявляет о том, что равняется на героев! А я? Разве я имею право быть в чем-то хуже их?

Только в том-то и беда, что я отставал. Вскоре следом за Зубаревым самостоятельно слетали и Пономарев, и даже Шатохин, а меня майор Филатов все еще возил на спарке, все учил. И если когда-то, особенно после выпуска из училища, я тоже мечтал о подвиге, то теперь стыдился об этом и вспоминать.

Посмотришь на Шатохина — не узнать. Чувствовалось, что он обрел уверенность в себе. Вспоминая свои недавние страхи и опасаясь подначек, Лева старался скрыть переполнявшую его радость, но все равно не мог сдержать счастливую улыбку. Его пышущее здоровьем лицо сияло, глаза светились безграничным дружелюбием.

Снова воспрянул духом и Валентин. Ощущение успеха всегда подхлестывало его, приподнимало, как на крыльях. Он ходил фертом и, казалось, готов был здесь же, на самолетной стоянке, пойти колесам.

— Николаша, — с усмешкой, тоном балованного любимца публики задирал он Зубарева. — Это правда, что ты читаешь все книги подряд в том порядке, в каком они расположены в библиотечном каталоге?

— Нет, в обратном, — обрезал Зубарев. Вот что дает ощущение собственной значимости.

А у меня на душе кошки скребли. Мне было неловко перед товарищами. Летал-то я хуже их, и поэтому чувствовал себя как бы неполноценным.

— Не унывай! — в приливе неуемного озорства Валентин дружески хлопнул меня по плечу. — Весь полет — это сплошная ошибка, и надо ее исправить — хорошо посадить самолет.

И сам засмеялся, довольный своей выдумкой.

Хорошо ему острить, а мне не до шуток. Он уже, можно сказать, настоящий пилот, а я до сих пор и рулить-то толком не научился. Иной раз при пробеге после приземления или при повороте так давану тормоза, что они визжат, точно их режут. Пронзительный визг перекрывает гудение двигателей, звучит как протяжный стон, как жалоба: «ыыы!.. ы-ы-ы!..» Тяжелый корабль дергается всем своим огромным телом и словно бы с болью орет: «Да за что же ты меня так терзаешь?!»

Рулежная дорожка узка. Того и гляди съедешь за кромку. Не застрять бы, как недавно Зубарев, в сугробе. Не оказаться бы на обочине…

А сам полет? Сегодня обычный полет требует такой подготовки, такого напряжения и такой отдачи, какие вчера еще нужны были разве что для рекорда.

Я вроде бы и не такой уж слабак, чтобы совсем ничего не соображать. Реактивный самолет в сравнении с винтомоторным куда лучше! Он не уклоняется в сторону при разбеге для взлета. Мощные двигатели быстро развивают достаточную тягу, и сразу же после отрыва от земли можно без выдерживания переходить в режим набора высоты. Поставишь машину чуть ли не на попа, она и полезла вверх, опираясь на струи ревущего пламени. Но скорость, скорость! Не успел глазом моргнуть — высота первого разворота. Еще раз моргнул — уже и облака под тобой. А посадка…

С посадкой у меня и не заладилось. Причем всерьез и надолго. Смущала слишком большая скорость спуска. Когда земля мчится на тебя как шальная, когда все внизу так и мелькает перед глазами, чертовски трудно быть хладнокровно-расчетливым и прицельно-точным. Однажды я так приложил спарку к бетонке, что она захрустела всеми своими металлическими суставами.

Сижу в кабине, чувствую — все тело у меня мгновенно покрылось горячей испариной, а переживать-то некогда: надо работать, держать направление, тормозить. Жму, жму на тормозные педали — где там! Колеса крутятся, крутятся — так мне и аэродрома не хватит. Ну, я и придавил посильнее. Вдруг слышу — бах, бах! — словно две мины на посадочной полосе взорвались, и из-под фюзеляжа — черный дым. В ноздри ударил острый, едкий запах жженой резины, раздался невыносимо противный лязг и скрежет. Что случилось? Пожар, что ли?

— Как сидишь? — не выдержав, рявкнул со своего инструкторского кресла майор Филатов. — Разул машину, шалопай! Куда смотришь?!

Тут только до меня дошло, в чем дело. Когда я слишком резко тормознул, на зажатых мертвой хваткой колесах лопнули и превратились в лохмотья покрышки колес. Тяжелый корабль бежал теперь на металлических ребордах, высекая из бетонированной полосы искры. Ладно еще, что произошло это во второй половине пробега, а то, пожалуй, не выдержали бы и реборды.

— Ну, братец, мне аварийщики не нужны, — вылезая из кабины, отрезал комэск.

При этом он так на меня глянул, что подо мной качнулась и завертелась земля. Ведь выгонит, медведь, выгонит из эскадрильи, попрет в легкомоторную авиацию, и не видать мне реактивной, как собственных ушей.

И Карпущенко не преминул съязвить:

— Мазила! Настоящий летчик — это знаешь кто? Художник! Он должен уметь, по крайней мере, к трем вещам подходить — к земле, к женщине и к буфетной стойке. А в тебе я что-то такой сноровки нигде не замечал. — И смотрел на меня, как на школьника. Хуже — как на закоренелого двоечника.

Колеса на спарке тут же поставили новые и о происшедшем мне не напоминали, да сам-то я забыть неприятный случай не мог. С тех пор и пошли у меня нелады с посадкой. Сделаю круг в небе для расчета перед приземлением, начинаю пологий спуск, все вроде бы идет честь по чести, и Филатов молчит в своем инструкторском кресле, а я уже жду окрика: «Как сидишь! Куда смотришь!..»

Как, как! Да словно и не в кабине самолета, а на остекленной веранде многоэтажного дома. Этот неистово гудящий и кренящийся дом надо вывести из головокружительного снижения с таким расчетом, чтобы над поверхностью аэродрома колеса шасси оказались на высоте одного метра. Лишь тогда, плавно подпуская машину к земле, можно думать о мягкой посадке. А что делать, если у меня то два, то полтора, то вообще черт его знает сколько!

От злости, от стыда и переживаний в моей никчемной башке — полный сумбур. Иногда мне и самому казалось, что никакой я не летчик, а действительно беспомощный и непонятливый мальчишка. Учат, учат, и все без толку. Мазила и есть.

Как раз в эти дни Карпущенко из-за плохой погоды вынужденно приземлился на аэродроме истребителей-перехватчиков. Там он со своим экипажем и заночевал. А когда возвратился, у него только и разговоров было, что о переучивании наших воздушных собратьев. К ним якобы пришли новые реактивные боевые самолеты, а спарка такой модификации не пришла. Так они, если верить Карпущенко, и без спарки обошлись — сразу начали летать на боевых машинах.

— Вот это летчики! — говорил он и при этом многозначительно посматривал в мою сторону. — А тут некоторые… А тут из-за некоторых…

Приходилось терпеливо молчать. Спорь не спорь, огрызайся не огрызайся, он во всем прав. Обстановка «холодной войны» заставляла не только истребителей, но и нас, бомберов, перевооружаться с винтовых самолетов на реактивные в предельно сжатые сроки. А я, выходит, не только сам отставал, но, занимая нашу единственную спарку, мешал и другим. Словом, куда ни кинь, — кругом виноват. Самолюбие мое жестоко страдало. Хоть плачь!

А подчас я чувствовал себя и вовсе случайным в авиации человеком, попавшим в реактивную эру чуть ли не из каменного века. Там, в далеком-далеком прошлом, я уныло понукал понурую клячонку, ходил за плугом, махал косой, вручную жал. На мизинце левой руки у меня до сих пор не сошел след от пореза серпом.

Эх, товарищ старший лейтенант Карпущенко, воевать-то я не воевал, а пахать пахал. Ничего, что рукояти плуга были выше плеч, я дотягивался. Надо было! Фронт и тыл были едины…

А Зубарев? Чтобы работать на станке, он взбирался на специально подставленный ящик. Снаряды вытачивал…

Правда, станок — это все-таки станок, техника. А мне, когда фашисты разграбили наш колхоз, земельку ковырять доводилось даже сохой. Орало, дьявол его возьми, орудие производства времен первобытнообщинного строя! Гожусь ли я после этого в реактивщики? Норовистой конягой править и то не так-то просто, а тут — вон какой зверь. Фыркнет — из стальных ноздрей и дым, и пламя. Змей-горыныч!..

Здесь, в эскадрилье, мне, по сути дела, не повезло. Надо же, аккурат перед тем, как сесть за штурвал этого чудища, я по прихоти судьбы вынужден был длительное время летать на допотопном биплане. Его и самолетом-то назвать язык не поворачивается. Задрипанный четырехкрылый шарабан, а не самолет. Ныне в авиации он все равно что в колхозе соха. Пожалуй, лишь в таком забытом богом медвежьем углу, как Крымда, этот поистине музейный экземпляр и сохранился. Словно нарочно, для контраста, чтобы нагляднее сопоставить одну эпоху воздухоплавания с другой. Только мне-то не сопоставлять — на собственном горбу разницу ощутить пришлось. Ну-ка попробуй пересядь с тихоходной небесной таратайки на реактивный громовержец!

— Я почему хорошо летаю? — спрашивал Филатов и сам же отвечал: — Прежде всего потому, что уже на многих типах машин летал. Опыт, стало быть, у меня, перенос навыков.

А какой перенос навыков у меня? На стареньком аэроплане — примитивный тарахтящий моторчик, здесь — двигатели реактивные. Сопла у них — кратеры вулканов. Да и моща! Там тяга — сто лошадиных сил, тут у каждой турбины — тысячи. Там в обшарпанной, открытой всем ветрам кабине — ручка да рычаг газа, тут под пуленепробиваемым прозрачным колпаком — настоящая лаборатория. Глянешь на приборы — глаза разбегаются, а мне показания бесчисленных стрелок надо уметь читать с полувзгляда.

«Дрессированные!» — сказал об этих чудо-птицах майор Филатов. Дескать, испытатели их на всех режимах проверили, и наше дело — садись да погоняй.

Так-то оно, может, и так, однако испытатели прошли — лишь тропинку наметили, а дорогу торить нам. И еще неизвестно, какие там, впереди, встретятся кочки да колдобины. Тем, кто пойдет следом, будет уже легче. А нынче не мешало бы иной раз и приостановиться, оглядеться да осмотреться не торопясь, прежде чем сделать очередной шаг.

Где там! О передышке можно было лишь мечтать. В Крымду прибыла еще одна большая группа новых бомбардировщиков, эскадрилья спешно перевооружалась, и майор Филатов целыми днями не вылезал из кабины спарки, стараясь побыстрее ввести в строй всех пилотов. Взлет, полет по кругу, посадка. Взлет, полет по кругу, посадка. И так — изо дня в день.

Двужильный наш комэск. А я устал. Устал от непривычной нагрузки. Устал от одуряющего грохота турбин. Устал от своих неудач, от собственных невеселых мыслей.

По утрам, в часы предполетных медицинских проверок, ко мне начал слишком уж внимательно присматриваться наш эскадрильский врач. Да хитренько так, чтобы я и не замечал. Замерит своей пукалкой кровяное давление, градусник под мышку сунет и начнет вокруг да около. Никаких изъянов в моем здоровье он не находил и, словно бы недовольный этим, ворчливо назидал:

— Предполетный режим надо соблюдать, молодой человек, режим! Пораньше ложитесь спать. Что?.. Знаю я вас. Небось допоздна за какой-нибудь трясогузкой ухлестываете.

— Что, уж и в кино сходить нельзя?

— Перед полетами — нельзя! Никаких отрицательных эмоций!

— А если комедия?

— Тем более! Все, что излишне возбуждает, летчику вредно. Летчик должен уметь отказываться от многого.

Я-то знал, что со мной происходит, да не сознался бы в том даже Шкатову. Из памяти у меня никак не выходила та злополучная посадка, когда при торможении лопнули покрышки колес. Уж больно противными были тогда скрежет, лязг и грохот стальных реборд по бетону посадочной полосы! Да еще искры летели — мог возникнуть пожар. С того случая, если честно признаться, поселился в моей душе страх: я опасался повторить такой, почти аварийный пробег после неудачного приземления. Но сказать вслух, что я чего-то там боюсь… Нет, у меня не поворачивался язык. Словом, я загонял болезнь внутрь, и она, как того и следовало ожидать, выходила боком: что ни посадка — новый ляп.

После очередного моего ляпа майор Филатов безнадежно махнул рукой: «Сила есть — ума не надо!» — да с тем и ушел, не простившись. Видать, пришел конец его терпению. Тут окончательно ухнули мои честолюбивые замыслы.

Несмотря на усталость, в гостиницу я теперь не спешил. Не хотелось видеть укоряющих глаз труженика Николы. Не согревало молчаливое сочувствие Левы, раздражали шуточки Валентина. И вообще, чего стоит мужчина-неудачник, достойный жалости! Может, не ждать, пока меня турнут, самому подать рапорт? Пусть переведут в истребительную авиацию — там летчик все-таки в самолете один, ему, пожалуй, полегче — не надо отвечать еще и за экипаж. Или, может, плюнуть на свое самолюбие и уйти совсем? В конце концов не все же могут быть летчиками… Надо смотреть правде в глаза!

В таком минорном настроении и застал меня у спарки капитан Зайцев.

— Переживаешь? — спросил он.

— Допустим, — насторожился я. — А что?

— Да ничего особенного. Поговорить надо.

Я с трудом сдержал себя, чтобы не сказать ему лишнего. Заведет сейчас во спасение. Нет, надо извиниться и сразу уйти.

— Чего надулся, как мышь на крупу? — улыбнулся замполит и как-то необидно укорил: — Ишь, кипяток! К нему с добром, а он на дыбы. Посмотрел бы сейчас на себя в зеркало — пылаешь.

— Да устал я, товарищ капитан, очень устал, — вырвалось у меня. — До того устал, что вот так плюнул бы на все и ушел куда глаза глядят. Не способен на реактивном летать, так чего уж тут пыжиться.

— Что я слышу? И от кого! Решил, значит, навострить лыжи?

— Да я же это… Не совсем… Не в прямом смысле.

— А я в прямом. Один уйдет, второй уйдет, третий… Всем трудно, все и уйдут, так, что ли? А летать кто будет? Кто будет служить в армии? Обстановка-то вон какая — не хуже меня знаешь.

Обстановка, что и говорить, была сложной. «Перекуем мечи на орала!» — громко звучал призыв советских людей, обращенный к народам всех континентов. Однако в заморских кузнях по-прежнему ковались мечи. В небе еще не успели развеяться тучи недавно отгремевшей войны, а горизонт уже затягивало новыми. Да какими! Эти огромные грибовидные облака, осыпающиеся смертоносным пеплом, были зловещими предвестниками невиданно страшной грозы. И находились человеконенавистники, которые торопили ее приход.

— Вот, смотри, — капитан Зайцев достал из кармана газету и, протягивая мне, хлопнул по ней ладонью: — Читай…

В глаза сразу бросились отчеркнутые красным карандашом строчки: ««Атомная бомба несет более легкую смерть!» — со змеиной улыбкой вещал в своем интервью газете «Пост Диспетч» отец холодной войны Джон Фостер Даллес».

А чуть ниже еще одно, тоже подчеркнутое красным карандашом, «заявление» подобного рода: «Дайте мне пятьсот стратегических бомбардировщиков, и я сокрушу коммунизм!» Это уже слова другого отца «холодной войны» — Дугласа Макартура.

В свое время Гитлер грозился завершить войну таким ударом, от которого «содрогнется все человечество». Того называли бесноватым, этих — бешеными. Таких, кроме как силой, ничем не образумишь. Сила нужна, реальная сила!

— Каждый самолет, каждый летчик у нас сейчас на учете, — продолжал замполит, — а ты…

Я молчал. А что скажешь, все правильно. Садясь в кабину реактивной машины, я всякий раз напрочь отстранялся от всего земного. Полет — каждый полет, а учебный в особенности — очень труден, и за штурвалом нельзя думать больше ни о чем, кроме как о пилотировании самолета. Все мысли, все чувства — работе, и только работе. Не ошибиться бы в показаниях приборов, не допустить бы аварии из-за собственной оплошности. Не зря говорят, что летчик, как и сапер, ошибается один раз. Вот я и заставлял себя забывать обо всем постороннем. Но заканчивался полет, заканчивалась летная смена, и жизнь снова несла все свои заботы и тревоги.

Когда на аэродроме замирал грохот турбин, в Крымде можно было услышать, как падают снежинки. И все равно тишина казалась напряженной, тревожной, словно предгрозовой. Такая тишина воцаряется в тот момент, когда разряжают бомбу замедленного действия с секретным и сложным взрывным механизмом.

А разряжают ли?..

В обстановке непримиримого противостояния двух социальных систем вся пресса постоянно шумит о необходимости разрядки международной напряженности, но дальше разговоров дело пока что не идет…

— Забирай парашют, пошли, — кивнул Зайцев, а когда мы зашагали в сторону высотного домика, как бы между прочим сказал: — Толковый у Рябкова механик. Старательный.

— Кто? Ваня Калюжный? — уточнил я. — Ну, так он ведь уже третий год служит. Опытный специалист. Жаль, уволится скоро.

— Нет, он не увольняется, — возразил капитан. — Подал рапорт — просит оставить на сверхсрочную. Пишет, что, мол, в такой обстановке солдату рано снимать шинель.

Я даже приостановился. Вот ведь как получается! Солдат сознательнее… Крепко поддел меня замполит! И еще делает вид, будто заговорил об этом как бы мимоходом. Пытаясь оправдаться, я смущенно пробормотал:

— Вы все же не так меня поняли. Просто слишком уж часто приходится слышать, что летчиком надо родиться.

— Ишь, как тебе мозги вкрутил этот ваш фанфарон!

— Зря вы так. Валентин хороший парень. Да и не от одного него я это слышал. Майор Филатов тоже…

— Что — тоже? Я от него такого не слыхал.

— Ну, не дословно… Но примерно… Дескать, плохой человек не может стать летчиком, летчики — люди особого склада, и все такое…

— Согласен, — горячо заговорил капитан. — Да и я врожденных способностей не отрицаю. Взять Нестерова. Он не только мертвую петлю… Он еще и конструктором был. Или Арцеулов… Он и тайну «штопора» разгадал, и потом хорошим художником стал. А Чкалов… И Чкалов, и Покрышкин, и Кожедуб — прирожденные пилоты. Может быть, неповторимые. Но не с пеленок же они взлетели, не за здорово живешь совершали подвиги. Ра-бо-та-ли! А ты, извини, рассуждаешь, как школьник младших классов. Не мне тебе напоминать, что Покрышкин свою знаменитую формулу воздушного боя разрабатывал и обосновывал на фронте, сочетая теорию с практикой.

— А Водопьянов еще и писатель. А Иван Шамов, когда потерпел аварию, поэтом стал, — начал было я и замолчал. Сообразил, что противоречу сам себе.

Видя мое смущение, замполит потрепал меня по плечу:

— Дошло?.. То-то же… И о тебе я с командиром толковал. Он в тебя верит. Не верил бы — и возиться не стал.

— Так и сказал?

— Сказал, есть летчики, которые ловят все на лету. Другие, наоборот, медлительны. Реакция у них замедленная. Зато если уж схватят, то накрепко. Навсегда. — Зайцев улыбнулся и, прощаясь, протянул руку: — Ну, бывай. Мне — в штаб. — Помолчав, спокойно добавил: — А сегодняшний наш разговор останется между нами. Со временем сам посмеешься над своими пустыми страхами…

* * *

Не знаю, о чем он там толковал с майором Филатовым, но в дальнейшем комэск стал относиться ко мне заметно терпеливее. Детально обговаривал со мной каждый элемент полета на реактивной машине. Сам-то он пилотировал ее виртуозно, словно это был не тяжелый бомбардировщик, а трехколесный велосипед. Только что задом наперед не летал.

Если я в чем-то ошибался, командир теперь не повышал голоса, замечания делал спокойно, и воркотня его стала сдержанной, более добродушной. Сидя за столом в классе, он вдруг выдал:

— При взлете загорелась лампочка «пожар»…

— У меня? Когда?..

— Да я же вводную даю, вводную! Отвечать нужно мгновенно, реакцию у себя вырабатывать. Взлетели — падают обороты…

— Обороты?.. На каком двигателе — левом или правом?..

— На обоих! На обоих, дорогой! Не тяни резину.

— Ну, это… Проверяю, включены ли изолирующие клапаны.

— Правильно. На правом развороте отказал левый двигатель.

— Вывожу из разворота. Затем…

— Вот так. Так отвечай всегда!.. Чтобы от зубов отскакивало. Тогда и в полете дело на лад пойдет. Там в затылке чесать некогда…

Еще более сдержанным был теперь комэск в кабине спарки. Я знал, что у него там установлено зеркало, глядя в которое, он мог наблюдать и за каждым моим движением, и даже за выражением лица. Но не было ни единого окрика, хотя я нередко того заслуживал. Вместо нотации слышалось грубовато-добродушное: «…Сутулиться молодому не след. Зачем фигуру портишь? Девчата не жалуют вислоплечих… В кабине мое тело — уже не мое, оно машине принадлежит. А к бронеспинке надо — вплотную. Управляют не только руками и ногами — всем туловищем. Даже тем местом, которым сидишь…»

Большая скорость, непрерывный рев двигателей, большая высота, напоминающая о том, что ты можешь упасть, необходимость быстро читать приборы и моментально реагировать на их показания — все это сковывало, вызывало ненужное напряжение. Я подчас не просто сутулился — цепенел. И здесь как нельзя кстати было доброе слово инструктора. Расслабляясь и смелея, я пилотировал самолет увереннее и в свою очередь выдавал шуточку:

— А головой? Голова тоже для пилотирования нужна?

— Гм, — хмыкнул Иван Петрович. — Читал я когда-то книженцию «Всадник без головы». А вот летчиков безголовых что-то не видывал…

Уже через минуту я о своей шутке пожалел. Приближалась земля, и снова началось черт те что. Машина меня не слушалась, а я не понимал ее, точно мы с ней мешали друг другу. Вверх-вниз, вверх-вниз. Не пологий спуск, а волнообразное раскачивание.

— Спокойненько, спокойненько, — опять зазвучало в шлемофоне. — Придержи штурвал, придержи. Во, хорошо. Порядок. Она же молодая еще, глупая, с ней ласково надо. Вот так. Не тот летчик, кто взлетел, а тот, кто сел…

Но когда наша «молодая-глупая» коснулась наконец бетона посадочной полосы, и Филатов и я на какой-то миг оцепенели. Вместо мягкого касания получился грубый удар и следом — здоровенный «козел». Не испытай этого сам, я никогда бы даже не предположил, что тяжелая стальная громада может прыгать резвее и выше футбольного мяча. А скорость гасла, крылья могли вот-вот потерять подъемную силу…

Штурвалом я сработал словно в полусне, но мое движение было удивительно своевременным и точным. Взмывание прекратилось, машина вновь пошла к земле. Опасность до предела обострила все чувства, и я вдруг ощутил, как руль глубины опирается на воздух. Ощутил вроде бы и не через штурвал, а самой ладонью. Все мое существо переполнила странная и неуместная радость: вот оно! Вот так, наверно, и птица ощущает воздух крыльями! Счет высоты шел уже на сантиметры, но укрощенный бомбардировщик был покорен моей руке и по-птичьи мягко опускался на шершавый бетон. Опустился и побежал, будто все еще не желая признавать мою власть.

— Эх, всадник! — Филатов все же не сдержал вздоха.

С досады я резко выжал тормозные педали. Раздался противный визг. «Тьфу, дьявол! Опять! — мысленно выругал я сам себя. — Сундук с гвоздями! Рано обрадовался, тюфяк!..»

А в наушниках все тот же глуховатый, негромкий голос:

— К теще на блины торопишься? Или нервишки шалят? Так ты держи их в кулаке. А чтобы мягче тормозить, тренируйся, на цыпочках ходи, на цыпочках. Спать ляжешь — под одеялом ступнями двигай…

Выбираясь из кабины, я поглядывал на Филатова с недоверием: смеется, что ли? Нет, он не шутил, глядел на меня прямодушно. И вдруг весело объявил:

— Все. Кажется, отнянчился. Полетишь сам.

У меня и вовсе глаза на лоб полезли: это после такого-то «козла»?

— Чего зенки вылупил? Полетишь. Козел-то козлом, но исправил ты его сам. Что и требовалось. Шуруй на боевой!

Самостоятельный полет — всегда радость, а я и не обрадовался. Наоборот, разволновался. Сердце застучало в ребра, точно кулак о стену, аж больно стало. Но не отказываться же в самом-то деле! Не то — снова вывозные. Нет уж, полечу!..

И я полетел. Нервы были напряжены, как у солдата, который слишком долго ждал команды «в атаку», но я все же полетел. И слетал нормально.

Хотя, честно говоря, от чрезмерного возбуждения действовал чисто механически. Даже там, вверху, толком не огляделся. Где уж тут любоваться небесными пейзажами, если все мое внимание было сосредоточено на пилотировании самолета! В кабине и то все плыло перед глазами, словно в тумане. Добрых полторы сотни шкал и циферблатов наперебой подмигивали мне своими разноцветными стрелками, но я видел лишь авиагоризонт, вариометр, указатель скорости да счетчики оборотов турбин. Эти приборы были самыми необходимыми, не видя их, я просто не мог бы лететь. А уж летел… Не летел — ощупью шел. Рулями работал осторожно, плавно, боясь сделать лишнее движение. И ни на минуту, ни на одну минуту не забывал о двигателях. Как они, мои реактивные, гудят ли, тянут ли? Гудят, гудят, тянут!..

Так что же, может, меня опять обуял страх? Нет, страха я не испытывал. Давно, во время войны, мать однажды послала меня к партизанам. Я должен был сказать, что она прийти в лес не сможет, но не прошел и сам, попал под перекрестный ружейно-пулеметный огонь. С одной стороны оказались немцы, с другой — партизаны. А я лежал в поросшей кустами низинке, и пули с леденящим душу посвистом секли надо мной листву и с фронта и с тыла. Вот тогда мне действительно стало страшно. Но там-то я был безоружным тринадцатилетним мальчишкой, а сейчас моей воле повиновался могучий боевой корабль. Мы составляли с ним единое целое, мне передавалась его неукротимая сила, и впечатление было таким, как будто я вел грозную машину в бой.

И я выиграл этот бой! Победил!..

Самого себя победил!

А разве это не победа?!

Именно так — как победителя! — меня встречали на аэродроме. Не успел выбраться из кабины — спина и плечи заныли от крепких объятий и увесистых хлопков. Мускулы еще не расслабились, тело казалось деревянным, чужим, словно там, в небе, меня кто-то всего измолотил, а теперь добавили и приятели.

Были дружеские рукопожатия, подковырки и смех, была традиционная листовка-«молния», на которой красовался мой шаржированный портрет. Потом из динамиков местного радиовещания над самолетной стоянкой громко зазвучал голос капитана Зайцева. Замполит во всеуслышание поздравил меня, последнего из нашей неразлучной четверки, с успешным самостоятельным полетом на реактивном бомбардировщике.

Как раз в этот момент ко мне, дружелюбно улыбаясь, подошел командир эскадрильи.

— Новшество, — кивнул я головой в сторону ближайшего динамика. — Новинка в политико-массовой… — и вдруг осекся. Улыбка медленно сползла с полного, добродушного лица Ивана Петровича, глаза его стали колючими, чужими.

— Почему не докладываете? — жестким, холодным тоном спросил майор. И уже — на «вы»…

Совсем недавно я посмеивался над Зубаревым, когда тот забыл отдать рапорт о выполнении своего первого самостоятельного полета, а теперь в таком же положении оказался сам. Не помню, как оплошку исправил.

А Карпущенко вконец мне настроение испортил. Вроде бы и без обычного яда, но все равно как-то нехорошо хохотнул:

— Летчику на субординацию начхать!..

Майор Филатов ушел недовольный. За ним ушли капитан Коса и старший лейтенант Карпущенко. Стоянка опустела, как будто бы тут и не было парадного момента в мою честь.

— Что, полный нокаут? — подначил меня Пономарев.

— Уйди, изверг! — взмолился я. — Хоть ты-то не подсыпай соли на мои раны.

— Тю, захныкал! Да тебе сейчас плясать надо, — захохотал Валентин и, склонившись ко мне, заговорщицки подмигнул: — Ты, именинник, на ужин не ходи. Устроим небольшой сабантуйчик дома. Тебя только ждали, чтобы всей нашей капеллой…

Когда я вяло приплелся в гостиницу, в нашей комнате уже был накрыт стол. Хозяйничал Лева, проворно вспарывая консервные банки и открывая бутылки с лимонадом. Уловив мой иронический взгляд, он виновато развел руками:

— В гарнизоне сухой закон. — И первым сел, подвигая к себе банку тушенки.

— Братья, орлы! Самозванцев нам не надо, тамадой я единогласно избрал себя, — рисуясь, объявил Пономарев. Он разлил лимонад по граненым стаканам, окинул нас веселым взглядом и торжественно провозгласил здравицу: — Друзья мои, прекрасен наш союз! Так поднимем бокалы, содвинем их сразу… За наш первый реактивный шаг в небо и во славу русского оружия. Чтоб крутились турбины… Чтобы ярче горели на крыльях алые пятиконечные звезды!..

Вместе с нами за столом сидели наши штурманы — каждый рядом со своим летчиком. Пономарев чокнулся сперва с Зубаревым (Коля самостоятельно вылетел первым!), с Шатохиным и со мной, затем — так же поочередно — со штурманами и приказным тоном заключил:

— Следовать моему примеру. Залпом — пли! — и единым махом осушил свой «бокал».

Зубарев тоже поднес было стакан к губам, но вдруг люто сморщился:

— Что за гадость? Клопами пахнет!

Мы прыснули.

— Ага. Эликсир вечной молодости…

Николай спиртного никогда еще в рот не брал. Ни грамма. Курить под нашим нажимом пробовал, однако только дым пускал, не затягиваясь. А чтобы выпить…

— Пинчук, — распорядился Пономарев, — заставь своего пилотягу причаститься.

— Зачем? — хрипловатым баском отозвался тот. — Не пьет человек — принуждать не надо.

— А хотите анекдот? — Валентин входил в роль тамады.

— Ну-ка, ну-ка, — подбодрили его. — Только не очень длинный.

— Да нет, — Пономарев выразительно посмотрел на Зубарева, — в нем всего два слова. — И, помолчав, подчеркнуто, с нажимом произнес: — Непьющий летчик!..

Никто, однако, не засмеялся, да и Николай не реагировал, будто это его и не касалось. Чистое, с нежным, почти девичьим овалом лицо и полудетская линия рта делали его совсем юным. Однако я вдруг с удивлением заметил, что передо мной уже совсем не тот простодушный и наивный Коля, каким мы привыкли видеть его еще с курсантских дней. Времени с той поры, как мы приехали сюда, в Крымду, прошло не так уж и много, а Зубарев сильно изменился. И взгляд стал строже, и жесты увереннее, и в осанке появилось что-то спокойное, мужское. А Вальку он теперь ни во что не ставил.

Вот так штука! Наверно, и я уже в чем-то не тот, каким был. Со стороны-то себя не видно. Да и в тех, с кем рядом живешь, перемен вроде не замечаешь. А мы меняемся…

— Шут с ним! — махнул рукой Валентин. — Не пьет — пусть не пьет. Нам больше достанется.

Уютно стало в нашей невзрачной комнате. Приятное тепло расплывалось в груди, мягко, словно при мелком вираже, кружилась голова. Восторженно, проникновенно и чуть театрально «толкал речуху» Пономарев. Мы уплетали бутерброды да посмеивались, а он успевал и жевать, и острить, не умолкая ни на минуту.

Пьянея, он ощущал себя личностью незаурядной и трагической. Или, что называется, играл на зрителя.

— Эх, орелики-соколики, друзья мои закадычные, — разглагольствовал он. — Вот сижу я здесь с вами… Сижу в казенном номере холостяцкой гостиницы глухого, отдаленного гарнизона и пью запретное для летчика зелье. А почему? Почему я позволяю себе такое? Да может, завтра гробанусь с высоты в дикие скалистые сопки. Или сгорю, как метеорит, не долетев до земли. И никто, никто в трехтысячном году даже не вспомнит, даже не узнает, что жил на белом свете один из множества пилотов реактивной эры. И никому, никому там не будет дела ни до моих горестей, ни до моих маленьких радостей. Так почему я сегодня должен отказывать себе…

— Валя, не выдрющивайся! — оборвал его Зубарев. — Ты пьян.

— Кто? Я? Много ты понимаешь!..

Зубарева отвлек Пинчук:

— Послушай, Коля, а может, правда — по махонькой?

И тотчас все повернулись к ним, принялись уговаривать Зубарева, чтобы тот хоть немножко выпил. Зашумели, перебивая друг друга, заспорили.

Пономарев уже молчал, грустно свесив голову. Мне почему-то стало жалко его.

— Валюха, — негромко спросил я, — что ты все его задираешь? Ревнуешь?

— Кого? — вскинулся Валентин. — Его? — Покосившись в сторону Николая, он пренебрежительно хмыкнул: — Ничего ты не знаешь. Она ему тоже отставку дала. Я же говорил. Она — Круговая! Любого вокруг пальца обведет.

— Перестань.

— Перестану. Потому что ничего и нет. А задумался я о другом. Не хотелось об этом, ну да тебе расскажу, ты поймешь…

— А почему я должен пить? — доносился с противоположной стороны голос Зубарева. — Потому что все пьют? Ну и пусть пьют, а я не буду!..

— Понимаешь, мать у меня болеет. И никого у нее, кроме меня, нет, — продолжал Пономарев. — А что я ей дал? Только страдания. Тянула, растила, в люди старалась вывести. Умоляла: не ходи в летчики — пошел. А во время войны…

— Почему я не курю? — спрашивал Зубарев и сердито отвечал: — Да не хочу, и точка. Все курят? Ну и пусть курят. А я не буду!

— Эх! — печально взглянув на меня, вздохнул и поник Валентин. Однако, чувствуя потребность излить душу, тут же заговорил снова. — Понимаешь, — рассказывал он, — однажды мать получила по карточкам хлеб на два дня вперед. Отрезала по краюхе, остальное отложила. А я — тринадцать мне, дураку, было тогда! — с голодухи не удержался, и все без нее умолол. Приходит она с работы еле живая — ни крошки на столе. И в доме никаких продуктов больше нет. Ну, запричитала, замахнулась, а я…

— Сбежал, что ли?

— Хуже! — он махнул рукой. — От обиды да со злости рванул к реке — топиться. Как был одет, так и сиганул с берега в воду. Ладно, люди поблизости оказались. — Валентин усмехнулся, но усмешка была виноватой, жалкой. — Ну, привели мокренького — мать обомлела. А потом… Представляешь, никогда до этого пальцем не трогала, а тут всего батькиным ремнем исполосовала. И веришь — я ее после этого как-то сразу зауважал.

— Идиот! Весь ты тут, как на ладони. Стыдно теперь?

— Стыдно, — кивнул он и вдруг разозлился: — А, что тебе говорить! Тебе хорошо, ты один. Разобьешься — хрен с тобой, страдать никого не заставишь, и самому душой болеть не о ком. А мне? Куда я ее заберу? В нашу общагу?

— Во-во. Я же говорю — весь ты в том мальчишеском поступке. И тогда лишь о себе думал, и сейчас. Эгоист. Знаешь ведь — у меня два младших брата и сестра. Мне им тоже помочь надо.

— Ну, извини. Давай по такому поводу…

— Нет, хватит. Ты и так много выпил.

— Кто? Я? — Он пьяно засмеялся. — Ну и что? Завтра полетов нет.

За столом замолчали, он обернулся, обвел всех осоловелыми глазами и вдруг закричал:

— Николаша! Чего сидишь букой? Доставай-ка баян, выдай что-нибудь этакое, веселое! — И, выбив на столе дробь, как на полковом барабане, громко затянул: «Эх, Андрюша, нам ли жить в печали…»

— Не ори! — строго сказал Зубарев. — Зачем лишний шум? Дойдет до начальства — знаешь, какая будет реакция?

— Знаю, — захохотал Валентин, — цепная. А ты не дрожи. А то, смотрю, ты так же трусоват, как и Шатохин. Ах, ах, я пай-мальчик, и не думайте обо мне плохо. Брось! Главное — крепко держать штурвал. Если ты настоящий летчик, будь летчиком во всем.

Лева бросил на Вальку неприязненный взгляд. Однако Пономарев не заметил этого. В приливе хмельного дружелюбия он полез обниматься ко мне:

— Эх, Андрюха!

— Уймись! — отстранился я.

— Эх вы! Не понимаете вы меня, — с видом незаслуженно оскорбленного человека заговорил Пономарев, и в его голосе зазвучали хорошо различимые нотки жалости к самому себе. — Я, может, потому и смеюсь, чтобы не хныкать. И чтобы на других тоску не нагонять. А шутка — это шутка. На нее не обижаются…

Лицо его снова приняло выражение холодности и некоторой гордости, чего я в нем не любил. Все мы порой подкусывали друг друга и даже кичились своей нарочитой грубостью, но Валентин нередко терял чувство всякой меры.

До чего же мы все-таки разные! Давно живем в одинаковых условиях, делаем одно дело, читаем одни и те же книги, смотрим одни и те же фильмы, а все — разные.

Потому, наверно, по-разному и летаем.

* * *

Частенько не понимал я своих друзей.

Не понимал пока что и новой машины. Да и она не отвечала мне взаимопониманием. Хотя что с нее взять! «Молодая, — как сказал майор Филатов, — глупая».

Он по-прежнему возил нас на спарке. Получишь с утра один-два провозных, и лишь после этого поднимаешься в воздух самостоятельно. Если, конечно, позволяет погода.

Теперь, впрочем, такие вылеты назывались не провозными, а контрольными. Постепенно я все больше приноравливался к реактивному бомбардировщику, и вскоре комэск безо всякой предварительной проверки разрешил мне пойти в зону для отработки пилотажных фигур.

Чем притягателен полет? Пожалуй, прежде всего тем, что ты, человек, взмывая ввысь, уподобляешься птице. А еще тем, что в твоих руках вроде бы и не штурвал, а волшебный рычаг, которым можно запросто повернуть всю вселенную. Хочешь — качни ее вверх-вниз, хочешь — накрени влево или вправо, хочешь — ставь на дыбы или раскручивай вокруг себя и пускай волчком.

Одно плохо: там, в небесах, подчас начинает тяготить одиночество. И тогда так нужно отвести душу, перекинуться с кем-нибудь хотя бы единым словечком.

Раньше в таких случаях я заводил беседу со своей крылатой машиной. А вот с реактивной — не мог. Я уж ее и подружкой называл, и голубушкой — она в ответ лишь рычит. Так какая же тут, к чертям собачьим, беседа!

— У-у, змеюка, — посмеиваясь, говорил я. — Злопамятная. Все не можешь простить мне грубых посадок и резкого торможения. Ну ничего, никуда ты не денешься. Теперь мы с тобой связаны накрепко, и я тебя приручу.

От сердитого громоподобного рычания мне и в полете становилось не по себе, и после полета долго еще гудело в голове. Поэтому в тот день, когда комэск допустил меня к пилотажу на высоте, я перед стартом включил герметизацию кабины. И сразу оглушительный рев двигателей стал слабым, еле различимым, словно мой самолет из огнедышащего зверя превратился в ласкового мурлыку.

В тишине управлять машиной гораздо легче. Взлетев, я работал без напряжения и, кажется, совсем не думал о том, куда повернуть штурвал, какие обороты дать турбинам, какой и когда нажать тумблер. Все получалось вроде бы само собой. Могучий корабль жил моей волей, дышал моим дыханием, покорно отдавая мне свою неукротимую мощь.

Радовала и погода. Прокаленный морозом воздух был плотен, прозрачен и сух. Опираясь на него, серебристые плоскости легко несли меня вверх, и все шире открывалась взору разметнувшаяся подо мной земля. «Солдат, — спросили русского солдата, — а велика ли земля, которую ты охраняешь?»

«Солнце взойдет — там начало, — ответил русский солдат. — Солнце зайдет — там край».

Я тоже солдат. Я — солдат русского неба. Советской авиации — рядовой. Вон она какая, та земля, которую мне доверено охранять. Даже отсюда, с огромной высоты, всю ее не окинуть взглядом. Чье сердце не вздрогнет, чья душа не замрет при виде этой богатырской земли!

И крылатой машине передалось мое настроение. Она заговорила со мной. Заговорила сама.

«Что с тобой? — спросила она. — Тебя сегодня не узнать».

«Мне хочется петь, — сказал я. — Давай споем вместе. И поднимись выше. Как можно выше». И она меня поняла. И запела.

«Ты — мой командир. Повелевай, и я исполню любое твое приказание. Круче вверх? Пожалуйста. Кругами? Согласна. Это же ни с чем не сравнимое удовольствие — пилотаж. Где еще испытаешь подобное? Разве что во сне. А здесь — наяву…»

Несмотря на бесконечную пустоту, в небе было уютно. Я любовался тончайшими оттенками пронизанной солнцем голубизны. Я как стук собственного сердца чувствовал биение пламени в жерлах жаровых труб и как напряжение собственных мышц ощущал упругую силу рулей.

«О моя королева! Взгляни, какой перед нами сияющий голубизной паркет. Его мыли дожди, натирали своими боками мохнатые тучи, полировали веселые ветры. Это — для нас. Приглашаю тебя на тур виража!»

«Люблю танцевать. Обожаю галантных пилотов. Та-ра-ра-ра… Та-ра-ра-ра… Только разве это вираж? Это — вальс. А, понимаю, тебе нравятся более мужественные слова. Но будь учтив с дамой. Почему бы не совместить мужество с нежностью? Давай назовем этот танец так: вальс-вираж».

«Не смею возражать».

«У-ух! Зачем ты так резко двинул штурвалом? Или увидел нечто такое, чего еще не вижу я? Но где? Укажи. Твой друг — мой друг, твой враг — мой враг. Боевым разворотом — в атаку!..»

«Все, спасибо, — сказал я, сбрасывая газ. — Теперь пикнем и — домой».

Корабль послушно заскользил вниз. Остекление кабины на нем, в отличие от прежних самолетов, не пересекали металлические ребра. От этого казалось, что кабина сливается с окружающим пространством, и ощущение было таким, будто я парю высоко над землею сам по себе.

Право, ради таких минут стоило жить. Молодые, крепкие духом и телом, мы до самозабвения любили летать и, осваивая скоростную, маневренную машину, испытывали от пилотажа неизъяснимое наслаждение. И долго еще после посадки нас все умиляло, смешило, радовало и переполняло счастьем. А если что и огорчало, то лишь вынужденные перерывы в полетах.

Зимой подниматься в воздух приходилось, к сожалению, не часто. Мешала ненастная погода. Наши «старики» летали и в сложных метеорологических условиях. Зато на нас, молодых, в такие дни ложились все земные заботы: то гарнизонный наряд, то стартовый, то бесконечные хлопоты по уходу за аэродромом.

С утра в темноте по всему военному городку разносился деловитый скрежет лопат. Это солдаты вместо физзарядки выходили на расчистку улиц и тротуаров от снежных заносов. После завтрака такая же работа ожидала их и на летном поле. Привлекали к этому малоприятному занятию и нас.

Порой сутками напролет, а то и всю неделю без; передышки, над Крымдой с присвистом крутила свои шальные вихри северная метель. Тогда вокруг все утопало в сугробах. На взлетно-посадочной полосе не умолкая гудели снегоуборочные автомобили, стрекотали тракторы, однако сражаться с развоевавшейся зимой было не так-то просто. Глядишь, и завируха уже унялась, и ясное небо звенит от мороза, как колокол, и полетать можно бы, а возле самолетов все еще громоздятся белые сверкающие горы. Тут и со стоянки не вырулишь!

Издали казалось, что тяжелые бомбардировщики лежат прямо на снегу, поджав под себя стойки шасси. Проделывать проходы для них приходилось вручную.

Копали все. Даже майор Филатов на время оставлял свой штабной кабинет и, сняв меховую куртку, работал вместе со всеми. Завидно легкой казалась лопата в его руках. Он быстро отсекал большие квадраты слежавшегося снега, аккуратно поддевал их снизу, и они как бы сами собой летели в сторону.

Подзадоривая Ивана Петровича, с ним пытался соревноваться капитан Зайцев. Он рубил снег короткими частыми тычками. Однако от замполита комэск не отставал, хотя вроде бы и не торопился.

Белели снежные наносы и на плоскостях, и на фюзеляжах. Взойдя туда с метлами, старший техник-лейтенант Рябков и ефрейтор Калюжный снимали с валенок галоши. Там требовалась особая сноровка. Ходить по скользкой полированной обшивке в грубой обуви запрещалось, а валенки разъезжались, словно на льду.

Быстрее всех на снегоаврале уставал Шатохин. Его полное лицо пылало. Стирая со лба пот, Лева угрюмо ворчал:

— Через день — на ремень. С ума сойти. Скоро забуду, как в кабине штурвал расположен. Только и летаю, что на «ла-пятых».

Был в годы войны такой истребитель ЛА-5. Хорошая машина, грозная. Мы в шутку называли «ла-пятыми» обыкновенные лопаты.

— Летать не летаем — аэродром подметаем, — весело рифмовал Пономарев. — Ледчики — от слов: лед колем. Ну, ничего, если спишут из авиации, за плечами — профессия ледоруба. Я уже сейчас, можно сказать, готовый дворник…

Север стал казаться нам огромной, непрерывно действующей фабрикой метелей, вьюг и снегопадов. По взлетно-посадочной полосе и по рулежным дорожкам ночами безостановочно двигалась взад-вперед целая колонна специальных автомобилей. Две громадные шнекороторные машины были настоящими комбайнами. С сердитым рычанием ползли они друг за другом, заглатывая и мощной струей отплевывая снег метров на семь в сторону. Следом с лязгом и грохотом двигались щетко-плужковые, которые подскребали ледяную корку и одновременно подметали бетонированное покрытие аэродрома дочиста, как аккуратная хозяйка пол в своей квартире.

А снег валил и валил. Иной раз за ночь сугробы вырастали выше плоскостей, и нередко даже техника не могла справиться с разбушевавшейся стихией. Для подмоги спецмашинам была сооружена «волокуша» — сколоченный из бревен треугольный агрегат. Его цепляли к гусеничному трактору, и этот дубовый снаряд тараном вгрызался в спрессованные вьюгой заносы. Чтобы вызволить бомбардировщики, из снежного плена, в дело шли и такие вот самодельные приспособления, потому что стоянки самолетов, капониры и подходы к ним были слишком узкими для неповоротливых «комбайнов».

Зимняя страда изматывала самых выносливых. На ладонях вздувались мозоли, порой опускались руки. Пожалуй, один Зубарев невозмутимо относился ко Есем тяготам. Он находил в себе силы соревноваться даже с таким здоровяком, каким выглядел штурман Володя Пинчук. Во всяком случае, тот делал передышки чаще, и Николай подбадривал его:

— Тебе ли жаловаться на усталость! Мне бы твой рост. И потом учти — физический труд на свежем воздухе полезен.

Сами того не заметив, мы вскоре втянулись и в эту работу, окрепли, повеселели. Разогреешься — и рукавицы не нужны. Подзадоривая друг друга, покряхтывая, взмахивали большими совковыми лопатами, и сугробы отступали перед нашим решительным натиском.

— Снежная фантазия! — восклицал Пономарев. В голосе — радость, в глазах — неугасающие озорные искорки: — Вот бы сообразить, а? Сто грамм пива на кружечку… этого самого. Братцы, у кого блат в военторге?

— Ты в своем уме? — возмутился Зубарев.

— Да брось, Коля, с мороза да с устатку…

— Ты уже раз нарушил сухой закон. Видно, понравилось?

— А мы и тебе малость плеснем, — уговаривал Пономарев.

— Ты же знаешь, что я не пью. Отстань, а то я доложу Филатову.

— М-да, — протянул Пономарев. — Ну тебя к черту! Ты и в самом деле не вздумай Филатову стукнуть.

С тех пор Валентин никогда больше не предлагал Николе «разделить компанию» и вообще в его присутствии разговора о выпивке не заводил. Зато частенько стал называть его ярым служакой.

Нашу неразлучную четверку, впрочем, вскоре расселили. Холостые летчики и штурманы стали жить, как и летали: поэкипажно, вдвоем в одной комнате все в той же гостинице. На этом настоял капитан Зайцев. Замполит считал, что главное в экипаже — спайка и дружба. А где, как не в тесном повседневном общении, рождается полное взаимопонимание!

Была в гостинице отдельная большая комната отдыха. Там мы собирались, чтобы поспорить, обменяться впечатлениями, поделиться новостями. Глухой, отдаленный гарнизон — Крымда, однако и на нее середина двадцатого века обрушивала все многообразие своих острых проблем. Не только днем, на занятиях по марксистско-ленинской теории, но и здесь, в своем тесном кругу, хотелось высказаться по самым различным вопросам, начиная с политики и кончая событиями спортивного сезона.

Жизнь военного пилота, как ничья другая, неразрывно связана с международной обстановкой. Обострился какой-то очередной политический конфликт — у нас сразу же объявляется повышенная боевая готовность. Разгорелась где-то так называемая локальная война — нам приходится нести дежурство на аэродроме. Приутих немного накал мировых страстей — облегченно вздыхаем и мы.

Да и сама по себе летная работа с ее огромным напряжением требовала хоть какой-то нервной разрядки. В полете, особенно в длительном, за штурвалом сидишь молча. Тяжело тебе — молчишь, радостно — тоже молчишь. Прикрикнешь иногда в сердцах за что-нибудь на машину или похвалишь за послушание, но нельзя же без конца разговаривать с одной машиной. Хочется и с кем-либо живым потолковать. И хотя иной раз после приземления прямо-таки с ног валишься от усталости, ноги сами несут тебя к друзьям. Задушевная приятельская беседа снимает напряжение лучше самого доброго вина.

В часы досуга мы устраивали шахматные турниры, в сотый раз прослушивали любимые пластинки, читали стихи, пускались в пляс. И песня, песня! Она звучала в гостинице почти каждый вечер.

Песен о летчиках, к сожалению, пока что очень и очень мало. Авиация развивалась так стремительно, что поэты и композиторы далеко отстали от недоступных для них скоростей и высот.

А мы и здесь нашли выход: сложили песню сами. Слова написали сообща, а музыку подобрал на баяне Зубарев.

Запевал обычно старший техник-лейтенант Рябков.

Мы самые обычные ребята, Веселые и верные друзья, Но нас недаром гвардией крылатой Давно зовет армейская семья…

Николай аккомпанировал. Мы дружно подхватывали припев:

Клубятся тучи Чернее сажи, Бьют стрелы молний Вдоль фюзеляжей…

Верно подмечено. Летишь порой, а в небе громоздятся зловещие, иссиня-черные облака. Кучевообразные, проще говоря грозовые, достигают десятка километров высоты. Стоит перед тобой такая широченная, аляповатая «колонна», и видеть ее жутковато: во все стороны ослепительными зигзагами летят, сверкая, молнии.

Но мы проходим, Со шквалами споря, Над городами, Над синим морем.

Красиво звучит песня, когда ее поют с настроением, с таким чувством, словно о себе самих.

И гордо реют. Крылья косые, Оберегая Небо России.

А мелодия так и берет за душу. Пономарев увлекся, дирижирует без палочки:

Умеем мы сражаться до победы. Враги затронут — спуску не дадим. А если надо — сядем на ракеты И до любой планеты долетим.

Шатохин весь отдался песне и стал, ну честное слово, очень похож на мечтающего мальчишку, у которого еще нет никакого прошлого, а есть лишь безмятежное настоящее и хорошее, ясное будущее. Пономарев выглядел совсем по-другому. Брови Валентина были сурово сдвинуты, глаза блестели, и очень хотелось узнать: какие картины проходили перед его мысленным взором? Он с особым подъемом повторил слова припева:

И гордо реют Сверхзвуковые, Оберегая Небо России…

Отзвучала песня, и в комнате долго длилось молчание. Задумались ребята, а во взглядах светится нечто такое, будто все стали ближе, роднее. Одна семья. Да ведь так оно и есть. И мечты у нас одни, и помыслы, и дела, и цель одна…

— А я, ребята, письмо получил, — первым заговорил Зубарев.

— Откуда? От кого? — оживился Пономарев.

— Наши пишут. Из Подмосковья.

Наши — это те, с кем мы вместе закончили училище. Естественно, все заинтересовались, как у них идут дела, опередили они нас в полетах или так же «тянут лямку», поднимаясь в небо от случая к случаю.

Письмо было коллективное, но по почерку мы узнали руку нашего училищного комсорга Олега Маханькова. Если верить ему, их группе очень повезло. Летают вовсю. Досыта. За последний месяц даже устали. Погода выдалась чудная, под стать той, о которой у Пушкина сказано: «Мороз и солнце», ну и, само собой, приходилось вылезать из кабин только на время дозаправки самолетных баков топливом.

— От дают! — позавидовал Лева. — Сказки! — не поверил Пономарев. — Заливают, хохмачи.

Начало было лишь присказкой, сказка, как и положено, оказалась впереди. Дальнейшее повествование, точно радуга всеми цветами спектра, изобиловало междометиями по поводу тех благ, которые дает близость огромного густонаселенного города с театрами, ресторанами, музеями, стадионами и универсальными магазинами, с уютной тишиной библиотек и, конечно же, с веселой толпой на ярко освещенных улицах.

Лева вздохнул: нам похвастаться при всем желании было нечем. Кино в офицерском клубе — два раза в неделю, да и фильмы не из новых. Возле бильярда — очередь, в библиотеке за ходовой книгой — тоже.

— Хвастовство! — Пономарев с подчеркнутым пренебрежением бросил прочитанное письмо на стол. — И вы поверили? — Он постоял минуту в раздумье и вдруг вскинул голову, рассмеялся: — Ведь им до Москвы — две поездных остановки по нескольку сотен километров. Ну, мы им сейчас тоже накатаем!..

— А что? Это идея! — радостно загалдели мы. — Рисуй!

И Пономарев начал «рисовать».

«Край, в котором мы живем, — сочинял он, — чертовски живописный. Находится он от вас за семью морями, за высокими горами, за широкими долами, за дремучими лесами. Шлем вам отсюда свой боевой привет.

Подобно Москве городок наш расположен на семи холмах. Не пытайтесь искать его на картах — в отличие от столицы он возведен несколько позже, но и здесь имеются свои достопримечательности. Взять хотя бы Дом пилотов. Это — настоящий дворец изящной архитектуры с роскошными залами. Библиотека, между прочим, находится в отдельном здании, и не случайно: в ней очень богатый фонд. В читальном зале — уют и тишина. А самое неожиданное — просторный спортивный зал — и представьте! — с плавательным бассейном. Наконец, рядом с прекрасной гостиницей, в которой мы живем, — шикарное кафе «Северная березка». Там по вечерам — танцы под духовой оркестр».

В общем, насочинял Валька под нашу диктовку с три короба. Мы подписали письмо не только вчетвером, наши штурманы тоже руку приложили. И вся наша братия была очень довольна. А что ж? Все развлечение.

— Валька, перечитай главное, — попросил Лева. — Как мы летаем.

И Валентин завелся как артист: «В дни нашего прибытия сюда в небе были дурные знамения. Среди ночи над сопками разразилась страшная буря, а перед рассветом во мраке летали хищные птицы неизвестной породы. Навстречу им ввысь взмыла стая наших гордых соколов, и стервятники вынуждены были удалиться в сторону моря.

Вместе с соколами поднимались и небезызвестные вам соколята. Ведущий сокол сразу признал их равными в своей богатырской стае. А сейчас они достигли таких высот, которые вам, друзья, пока что и не снились».

— Как? — улыбнулся Пономарь.

— Порядок! — засмеялись все разом. Но что ни пиши, что ни выдумывай, Крымда — не сахар. С каждым днем здесь все более сильным становится ощущение отдаленности от шумных и веселых городов, от тех больших и малых радостей, без которых подчас неполной кажется жизнь.

Сколько же времени прошло с тех пор, как мы сюда прибыли? Два месяца или вечность? Пожалуй, две вечности кряду.

В комнате водворилась тишина. Слышнее стал шелест бьющей в стекла окон снежной крупы. На дворе снова вовсю гуляла вьюга. У меня, как у старика перед ненастьем, тупо ныла поясница, а завтра с утра опять нужно будет браться за лопату. Аэродром постоянно должен содержаться в боевой готовности.

— Слушали радио? — заговорил Шатохин. — На каком-то там атолле произвели еще одно испытание. Может, потому и погода испортилась? Чего доброго, и снег радиоактивный.

Никто ничего Леве не ответил.

— Что ж вы, черти, приуныли? — нараспев протянул Валентин и повернулся к Зубареву: — Вдарь, Коля, по всем клавишам. А я — сбацаю!

И гоголем пошел по кругу. Пальцы Николая весело забегали по перламутровой клавиатуре баяна, а Валентин с азартом пустился в пляс.

В комнате сразу прибавилось народа. Кто в форменной тужурке с погонами, кто в рубахе с расстегнутым воротом, а кто и попросту в пижаме, лейтенанты и старшие лейтенанты, летчики и штурманы, техники и офицеры аэродромных служб — все входили не церемонясь и рассаживались на свободных стульях. Кому места не досталось, тот стоял, прислонясь к стене. Обстановка была непринужденной, домашней.

Внезапно баян всхлипнул и умолк, точно подавился. Пономарев резко обернулся, да так и застыл в неестественной позе. В один миг водворилась та почтительная тишина, которая в армейском коллективе обычно свидетельствует о появлении начальника.

— Добрый вечер! — послышалось сдержанно и глуховато, и мы увидели командира эскадрильи. — Продолжайте, — махнул он рукой.

Рябков, вскочив, предложил ему свой стул.

— Спасибо! — Майор Филатов спокойно, не торопясь, снял шинель и ушанку, повесил их возле двери, пригладил ладонями свои еще завидно густые волосы.

Наблюдая за ним, я вдруг подумал, что он чем-то напоминает нашего училищного инструктора старшего лейтенанта Шкатова. Нет, не внешностью, а умением держать себя в любой обстановке, манерами, что ли. Тот вот так же заглядывал к нам вечерами на огонек. И умел вот так же сделать вид, что не замечает смущения подчиненных. А от этого и ты сам чувствуешь себя увереннее.

Зубарев снова растянул баян. Пальцы его в первый момент надавили не те кнопки. Но, уловив сигнал Пономарева, он перетряхнул лады на плясовую.

А Валентин как будто только Филатова и ждал. Лукаво сощурясь, он вдруг топнул перед ним ногой, с полупоклоном выбросил вперед руку и, выворачивая кисть, сделал широкий приглашающий жест.

Все оживленно зашумели, задвигались. На языке танца это могло означать лишь одно: «Вызываю на круг!» Да ведь майор не пойдет! Командир все-таки, между ним и нашим братом — вон какая дистанция. Но комэск встал. И тоже смиренно поклонился. Неужели пойдет? Вот будет номер!

— Да разве так пляшут? — молодо выпрямившись и воинственно вскинув тяжелый подбородок, Иван Петрович полуобернулся к Зубареву: — А ну-ка, брат, подсыпь жару!

Он вдруг преобразился у нас на глазах — подтянулся, стал выше, стройнее, даже как бы помолодел. Глядя куда-то вдаль, он, кажется, уже никого не видел и ничего не замечал. Он как будто и баяна не слышал — прислушивался к чему-то внутри себя.

— И-эх!

Музыка, чувствовалось, переполнила все его существо. Молодо откинув голову, он с непостижимой для его комплекции легкостью сорвался с места и понесся, и завертелся, рассыпая азартный перестук каблуков. Пономарев восторженно ухнул и на одних носках ринулся следом. И они пошли чесать ногами, то залихватски наскакивая друг на друга, то порывисто расходясь и выделывая черт те что.

Два удальца.

Два сгустка неукротимости.

Лейтенант и майор…

— Огня, баянист! Огня!

Полной грудью дышал, звенел, пел баян. Ликуя, во всю ивановскую заливались серебряные лады. Густо рокотали басы. Охал и гудел от буйной русской пляски казенный дощатый пол. По комнате, касаясь наших лиц, гулял поднятый танцорами сквозняк.

Лейтенант гибок и неутомим. Куда, казалось бы, до него плотному, медлительному на вид майору. Но комэск точно сбросил с себя добрый десяток лет и не уступал!

Ух, ты! Пономарев сбился с ритма, споткнулся. А Филатов подбоченился и пустился вприсядку.

Переспорил он Валентина. Переплясал!

Умаялся и Николай. В последний раз рванув баян, он отрывисто взял завершающий аккорд и поднял руки:

— Фу-у! Сдаюсь…

Филатов остановился перед ним, отвесил церемонный поклон и рывком выпрямился. Его растрепавшиеся в пляске волосы сразу легли покорно, как только что причесанные, и он как-то очень по-русски — во все лицо — радушно улыбнулся:

— Спасибо, гармонист! Спасибо, друзья…

Незаметно выскользнув за дверь, Пономарев через минуту появился опять. В руках у него был круглый поднос, на котором в нашей комнате обычно стоял графин с водой. Сейчас Валентин нес на нем бутылку лимонада, граненый стакан и даже блюдце с нарезанным лимоном. Изображая из себя гостеприимного хозяина и как бы разыгрывая некое праздничное действо, он подошел к командиру эскадрильи:

— Товарищ майор, не побрезгуйте скромным холостяцким хлебом-солью.

— Не откажусь, — согласился комэск, делая вид, что принимает игру. — После такой скачки горло промочить не лишне.

Ему, вероятно, и в самом деле хотелось пить. Он даже поперхнулся при первом глотке. Но помедлив, не спеша осушил стакан и удовлетворенно крякнул:

— Вот это лимонад!

Потом, взяв дольку лимона, с удовольствием сжевал ее и вроде бы пошутил:

— Пять звездочек, да?

Лишь тут мы смекнули, каким напитком потчевал командира наш бедовый Валька.

— Чем богаты, тем и рады, — лукаво улыбнулся он. — Прикажете повторить?

Мы внутренне ахнули. Ну не шкодник ли!

— Спасибо, — отказался Иван Петрович. И, усевшись на свое место, добавил: — Твое счастье, плут, что я сегодня ваш гость. Долг вежливости лишает меня командирского права немедленно всыпать тебе под первый номер. Но узелок на память все ж таки завяжу. А теперь, хлопцы, слушайте сюда и зарубите накрепко: впредь — ни-ни! И ка-те-горически! Летчику эта пагубная гадость ни к чему.

— А на фронте? — спросил Пономарев, ставя поднос с бутылкой на стол. — Вам же после боевого вылета полагалось?

— Вот именно — после вылета. И всего по сто грамм. Но фронт — это фронт. Разрядка нужна была. Понятно?.. Ну, а сейчас… Реактивные машины предъявляют нам более жесткий счет, чем те, на которых мы летали раньше. — Склонив голову, Филатов строго помолчал и вдруг посмотрел на нас со значением: — Кстати, знаете, сколько американских летчиков страдает психическим расстройством? Чуть ли не каждый четвертый… Да, ребята, страшное это дело — ядерное безумие… Потому-то они и лакают сверх всякой меры.

— Товарищ майор, а вот недавно передавали про тех, кто Хиросиму угробил. Это правда, что двое из них чокнулись? — спросил Лева Шатохин.

— Да вроде так. Один — в дурдом, другой в монастырь упрятался. Грехи замаливать…

И еще раз комэск предупредил нас, чтобы мы не увлекались спиртным.

— Да ведь мы и не пьем, — оправдывался Валентин. — Так, на всякий случай купили. Про хорошего гостя. Вроде вас…

— Не юли, Пономарев! Я все сказал.

— Товарищ майор, — вежливо привстал Зубарев. — Расскажите, как вы воевали.

Отвернув обшлаг, Иван Петрович взглянул на часы:

— Семья ждет, друзья мои. Я ведь с утра как ушел на аэродром, так домой еще и не заглядывал. Да и не очень это приятное занятие — вспоминать о войне.

— Ну хотя бы один эпизод, — умоляюще протянул Коля. — Самый-самый.

Видя, что все мы выжидательно притихли, комэск, собравшийся было встать, снова опустился на стул.

— Самый-самый… А он как раз и самый тяжелый. Пошли мы на задание девяткой, а вернулось лишь одно звено. Только легли на боевой курс — ведущему зенитка бензобак подожгла. Глядим — падает, потом вроде выровнялся, но пламя уже кабину охватило. Он мне открытым текстом: «Филатов, принимай командование, иду за Гастелло…» И у нас на глазах — в скопление техники. Видим — взрыв до неба. А заград-огонь перед нами — стеной. Но тут и мы уже остервенели — напролом в самое пекло полезли. Меня тоже подбили. До линии фронта с горящим мотором тянул, да «мессеры», сволота, догнали, второй подожгли. Пришлось с парашютом прыгать. Хорошо, дело к ночи, и в сумерках я через Северный Донец к своим вплавь добрался…

Лева зябко передернул плечами. Майор грустно улыбнулся:

— Я же говорю — приятного мало. Там, в горящей кабине, шлемофон у меня на голове начал тлеть. Сбросил я его, а в кустах возле реки — комарье. Целой тучей атаковали. Да злющие, паразиты, злее «мессершмиттов».

Из скромности, должно быть, он свой рассказ к шутке свел, а меня его шутка словно ножом по сердцу резанула. Сколько повидал человек, сколько пережил, а держится с нами просто, без всякого чванства.

И летать нас учит, не жалея себя. Как же я мог обидеться на его требовательность, показавшуюся мне излишне жесткой! Ведь спрашивал-то он с меня справедливо!

Нет, мне все-таки здорово повезло! Хорошим инструктором был старший лейтенант Шкатов. Он научил меня летать, дал путевку в небо. А реактивные крылья я расправил благодаря майору Филатову. Богатый летный опыт у него приумножен боевым. И главное, оба мои наставника в чем-то неуловимо схожи. Поэтому в кабине самолета у меня подчас возникает такое ощущение, будто в воздух со мной до сих пор поднимается один и тот же человек.

— А, да что там, всего не расскажешь, — продолжал комэск. — Война, ребятки, труд нелегкий, лучше бы его век не знать. — Хлопнув себя руками по коленям, он поднялся и, прощаясь, опять пошутил: — Пойду, а то моя половина мне задаст. Не мне бы, а ей вас под начало. Хотя бы на месяц.

Мы засмеялись. Жена у него махонькая такая, хрупкая. Судя по внешности, и характером мягкая, тихая. Нам доводилось встречать их вместе в офицерском клубе, и я, впервые увидев ее рядом с Иваном Петровичем, поначалу решил было, что это его дочь. Потом, рассмотрев, удивился: вот так пара!

— Дюймовочка! — тотчас окрестил ее Пономарев.

— А что, симпатичная, — заключил тогда же Шатохин.

— Ничего, — согласился Валентин. — Впрочем, у Карпущенко супружница мощнее.

Сейчас, когда майор Филатов ушел, мы пытались представить, как он заявится домой, о чем они будут говорить. И невольно рождалось чувство, близкое к зависти. Сознавайся в том или не сознавайся, все равно частенько тоскует холостяк о семейном уюте, о женской ласке. Жениться, что ли?

А где тут невесты — в затерянном у черта на куличках гарнизоне! Лейтенант Круговая да несколько капризных от внимания официанток. Были, конечно, и другие женщины, но — чужие жены. Молодые летчики и техники, уезжая в очередной отпуск, возвращались уже женатыми. Таких красоток привозили — как по заказу. А наш первый офицерский отпуск был отодвинут «до особого распоряжения», понимай — до освоения новых машин. Наш закадычный друг Карпущенко подсмеивался: «У молодого летчика — три мечты: получить реглан, заиметь самолет и жениться на официантке».

«Почему именно на официантке?» — наивно хорохорился Лева Шатохин. А Пономарь ляпнул: «Вот отобью у вас жену — посмеетесь другим голосом!»

— Мелко плаваешь, — самонадеянно ухмыльнулся наш экс-кэзэ.

А когда его разнаряженная в пух и прах половина появилась однажды в офицерском клубе на танцах, Валька даже ахнул и начал нас подталкивать, восхищаясь едва ли не вслух: «Вот это — дама! Сроду таких не видывал…» И решительно пошел приглашать ее на вальс. Но как на грех за спиной жены оказался некстати вышедший из бильярдной Карпущенко. Он показал Вальке увесистый кулак и пустился вальсировать сам. А наш сердцеед остался с носом.

Долго мы его потом дразнили. Тем более что ему и с Круговой потанцевать не удалось. Она пришла в сопровождении красивого капитана с усами, с которым мы в первый день познакомились на радиостанции. Нам стало ясно: никто из нашей четверки ее серьезно не интересует. Мы как-то и к танцам постепенно охладели, ходили в офицерский клуб все реже и реже, коротая долгие зимние вечера за чтением или набиваясь до предела в комнату отдыха: играли в шахматы, травили холостяцкую баланду, слушали Валькины хохмы да по мелочам вздорили.

Возмутителем спокойствия в выходной день, как всегда, оказался Пономарев. Он появился в комнате отдыха с развернутой двухкилометровкой в руках и, хитро улыбаясь, предложил:

— А не провести ли нам, друзья, разведку боем?

— Опять чего-то надумал, — ухмыльнулся Зубарев. — На охоту, что ли? За шкурой белого медведя?

— На свободную охоту, — невозмутимо отозвался Валентин и, расстелив карту на столе, ткнул ногтем: — Вот здесь, в данном населенном пункте — какой-то производственный комбинат, а там…

А там, если верить этому заводиле, в пятиэтажном доме — только подумать! — женское общежитие. Да еще и с собственным клубом.

— Вот куда надо спикировать! Вообразите, какие нежные сердца томятся там в ожидании принцев. И вдруг — здрасьте, товарищи летчики! Рванем?

— В такую-то даль по бездорожью? — испуганно протянул Лева Шатохин. — Да и холодрыга собачья… Это ж тебе не летом!..

— Левушка! — Валентин уничтожил его взглядом. — Для холостяка и сто верст не крюк. Впрочем, дело твое, насильно не потащим. Добровольцы, за мной!

— Оно бы, конечно, можно, — пытался оправдать свою нерешительность Шатохин. — Но надо же поставить в известность командира. Он может и не разрешить…

— Ну, это я беру на себя! — Пономарев, свертывая на ходу карту, куда-то на полчаса исчез, а затем появился снова, но уже не один — в сопровождении старшего лейтенанта Архарова. Оба они улыбались.

— Все! — объявил Валентин. — Майор Филатов против нашей субботней вылазки не возражает.

Начальник связи эскадрильи Олег Архаров был постарше нас и поопытнее, но тоже маялся скукой в холостяках. От него-то и узнал Валентин координаты промкомбината. А поскольку Олег летал в составе экипажа майора Филатова, то и договориться с командиром ему, конечно же, не составляло особого труда.

— Пор-рядок в авиации! — петушился Валька. — По газам, братва!

— Быстрота и натиск, что и говорить, девиз полководца, — засмеялся Архаров. — Но поспешность нужна только… сами знаете, где. Вам, летчикам, сверху все кажется рядом. Но лететь-то придется на своих двоих.

— Ну и что? — Пономарева уже было не остановить. Он снова развернул двухкилометровку: — Тут и ходьбы-то всего ничего…

— Э, нет, братец, это если напрямик. Но тут, где ты показываешь, грунтовую дорогу перемело, снега по пояс. А топать придется вот так, — Олег провел ногтем черту. — Смотрите сюда. Вот — шоссе. До него около трех километров. Да и там… Хорошо, если остановим какую-нибудь попутку. А если нет?

— Остановим! — Валька рубанул воображаемую ленту финиша. — Слабаки — не мы. Игра стоит свеч! Марафон так марафон!

Словом, уговорил. И мы двинули.

К конечному пункту маршрута добрались лишь к половине восьмого, то есть в девятнадцать тридцать. По шоссе трястись пришлось в открытом кузове грузовика, но это уже детали. Главное, шофер оказался по-русски покладистым и подвез нас едва ли не к самым дверям поселкового клуба.

Залитый ярким электрическим светом клубный зал был уже битком набит молодежью. Важно восседая на стуле, поставленном посреди пустой открытой сцены, местный баянист с увлечением наяривал фокстрот. А по паркету, колыхаясь разноцветной волной нарядных платьев, с несусветным шарканьем скользила целая дивизия румянощеких северянок.

Нас так и обдало жаром. Намерзлись мы все-таки, пока добирались, а тут — такая теплынь. Красота!

Я странно заволновался и на какой-то момент точно оглох. Право, наши лопаты при расчистке аэродрома шуршали намного тише, чем туфельки здешних модниц.

— А где же эти, как их… самоеды? — с какой-то чисто мальчишеской непосредственностью спросил Лева Шатохин. В его простодушном взгляде сквозило явное разочарование.

— Сам ты самоед, — снисходительно фыркнул Пономарев, устремляясь к распахнутой двери. Он уже взял кого-то на мушку, и в его глазах заиграл огонек азарта. Олег Архаров, наблюдая за ним, тихо посмеивался.

Зубарев растерянно хлопал своими длиннющими ресницами. Да я и сам был малость смущен. Когда мы ехали из училища в Крымду, представление о Севере у нас наивно связывалось с чукчами, ненцами, эскимосами и другими жителями тундры. А городок-то наш, чисто русский. И простые, открытые лица девушек казались нам такими красивыми, такими родными, как будто мы их знали уже с незапамятных времен.

— Билетики, молодые люди, — остановила нас по-праздничному одетая контролерша.

— Пожалуйста, — в тон ей отозвался Олег Архаров, предусмотрительно взявший билеты на всех. А Пономарев, вдруг учтиво склонившись, спросил:

— Как зовут вашего баяниста?

— Кольку-то? — билетерша улыбнулась.

Валентин тотчас извлек из кармана блокнот, что-то черкнул, вырвал листок, сложил его пополам и попросил:

— Будьте добры, передайте ему записочку.

— А как же?..

— Не беспокойтесь, мы за вас подежурим. Без билета и муха не пролетит.

Что взбрело ему в голову? Не спрашивая, я хотел было пройти в зал, но Валентин загородил мне дорогу и поднес к губам палец:

— Тсс! Притормози.

Он всех нас задержал. Олега тоже не пропустил. И зашептал, обстреливая глазами танцующих девушек:

— Гляньте, гляньте сюда! Какой бюст! Не бюст — бруствер. А вот эта, а? Хороша-а!

— Оставь, не дури! — одернул его Зубарев. Валентин словно и не слышал.

— Смотри, а парни-то, парни… Во стиляги! Не штаны — дудочки. И как они в них влезают? Без мыла, пожалуй, не натянешь. Ха-ха… Страдальцы моды.

Волосатики.

Танец меж тем закончился. Пары быстро разошлись, освободив центр зала, и нам было видно, как баянист читает поданную ему записку. Затем он посмотрел в нашу сторону, кивнул и положил пальцы на лады.

— Что ты там ему написал? — полюбопытствовал я.

— За мной шагом арш! — не отвечая, скомандовал Валентин и с победным выражением лукаво сощуренных глаз первым шагнул вперед. Следом, как почетный эскорт, двинулись мы.

И тут грянул авиационный марш.

Вон оно что! Ну, Валюха! С ним не заскучаешь.

— Летчики! — прошелестело из конца в конец. — Летчики идут!

— Небось под градусом, — послышался чей-то ревнивый мужской голос.

— Почему? — возразил другой.

— Жизнь у них такая. Вечно в обнимку с опасностью, вот и…

Мы не удостоили ревнивцев и взглядом. Ишь, выдумали! Ну что ж, смотрите! Петлицы голубые, эмблемы золотые. И канты — тоже голубые. На груди — значки: широко распростертые крылышки со скрещенными мечами на них. И плечи развернуты, и грудь — колесом. Каждый строен, подтянут, а уж поступь, поступь!.. Молодые живые боги, — как сказал мой любимый поэт Алексей Недогонов. А что? Пусть не боги, но небожители. И ни в одном глазу. Зарубите себе на носу, досужие остряки: пилоты не пьют!

«И — ша! Смирно и умри!» — как говорил тот пехотинец, который терял самообладание при крике «Воздух!». Знал: с авиацией не шутят. Нигде. Ни там, в небе, ни на земле.

— Дамский вальс! — перекрывая разноголосый шум, объявил баянист и бросил выразительный взгляд на Валентина. Чувствовалось, что и это он сделал по его указке: — Дамы приглашают кавалеров, дамы кавалеров отбивают.

Как и подобает настоящим мужчинам, мы сохраняли независимый вид. Нет, дорогие северяночки, всякие там сантименты и томные ахи-охи нам противопоказаны. Мы — ребята серьезные. Мы — парни суровые. Нервы — железо, и никаких соловьев! Наши соловьи — реактивные турбины. Запоют — весь мир запрокидывает голову и замирает в немом восторге, дивясь невиданному мужеству рыцарей воздушного океана.

А девчата уже окружили нас плотным кольцом. Мы сдаваться не торопились, но кто же устоит перед девичьей улыбкой! Первым был взят в плен Пономарев, а следом и мы пошли нарасхват. Не успеешь рассмотреть одну партнершу, как над ухом раздается хлопок нежных ладош, и ты уже перехвачен другой.

За дамским вальсом было дамское танго, потом фокстрот, потом снова вальс. В зале становилось все теснее. Я пытался защищать свою напарницу от толчков, растопыривая локти, но это почти не помогало. Рядом, то и дело натыкаясь на нас, с грацией тяжелого бомбовоза виражил Шатохин.

Неугомоннее всех был Валентин. Он вертелся как заведенный. Однако вскоре и он, шумно отдуваясь, рухнул в придвинутое к стене откидное кресло. Лицо его возбужденно пылало.

А где же Зубарев? В зале его не видать. Исчез. Или он вообще не танцевал?

Мы отправились на поиски и обнаружили его в фойе. Смущенно отводя глаза, он в гордом одиночестве топтался за дверью.

— Николаша! — кинулся к нему Валентин. — Ты что срамишь нашу летную породу?

Зубарев отмахнулся:

— Отстань. Иди скакай.

Танцевать Николай умел, однако относился к этому занятию как к чему-то несерьезному. Зачем, дескать, часами подряд дергать ногами? Тем паче сейчас, когда любопытная публика пристрастно оценивает каждый твой шаг.

Не дослушав Зубарева, Пономарев убежал и, казалось, тотчас о нем забыл. Через минуту я увидел его оживленно разговаривающим с какой-то невысокой миловидной девушкой. Из всех углов на него мрачно и ревниво косились местные сердцееды, а он стоял перед ней и улыбался, блестя глазами, звездочками, эмблемами и значками. И она улыбалась ему, никого больше не замечая вокруг, и согласно кивала головой.

Вдруг, точно почувствовав мой взгляд, девушка посмотрела в нашу сторону и, коротко кивнув Валентину, направилась к нам. Я почему-то подумал, что она идет ко мне и о чем-то сейчас спросит. Наверно, следовало отвернуться, а я, наоборот, воззрился на нее в упор.

Она, однако, нисколько не смутилась. Даже улыбнулась, словно давно знакомому. У нее было приятное, свеженькое личико с чуть вздернутым носиком и припухлой верхней губкой, что придавало ей задиристый вид.

— По письменной заявке, — донесся из зала голос баяниста, — повторяется дамский танец!

А девушка вся словно засветилась.

— Какой красивый летчик! — воскликнула она, глядя на Николая: — Разрешите вас пригласить…

Зубарев совсем по-мальчишески замигал и, честное слово, даже попятился.

— Но я же прошу! — она капризно топнула ножкой.

Рассмеявшись, я подтолкнул Николая сзади, и рука его тотчас оказалась в руке бойкой незнакомки.

— Меня зовут Аллой, — щебетала она. — А вас?

Теперь-то я сообразил, о чем разговаривал с ней Валентин. Он подослал ее к Николаю, это точно! И сам уже спешил к нам, на ходу скорчив удивленную мину:

— Аллочка, с кем вы связываетесь! Это же отъявленный хулиган.

— Ой! — вроде бы испугалась она, но руки Николая не выпустила.

— Да, да, — смеялся Пономарев. — Самый настоящий хулиган. — И, сделав паузу, добавил: — Воздушный хулиган!

— Ой! — игриво встрепенулась Аллочка: — Люблю! Люблю таких хулиганов. Обожаю.

И не успел Зубарев опомниться, как был вовлечен в круг. Поначалу он чувствовал себя скованно, кружась, натыкался на соседние пары, извинялся и, когда умолкла музыка, опять ретировался к двери. Но — вот уж, поистине, непостижима женская душа — застенчивость Николая почему-то очень понравилась, и не только Алле, но и ее подругам. Теперь они приглашали Николу наперебой.

— Держи хвост веером! — незаметно толкнув приятеля в бок, шепнул Валентин. — На то и даны селезню сизые перья…

К концу вечера наш робкий кавалер мало-мальски освоился и повеселел. Уходя из клуба, он даже приотстал от нас: задержался в раздевалке, вежливо помогая Аллочке надеть пальто.

— Ну, что я говорил? — подмигнул нам Пономарев. — Все, клюнул. Помяните мое слово, в другой раз первым сюда помчится.

И в самом деле, Николай стал ездить с нами в поселок без лишних уговоров. На всех вечерах он танцевал неизменно лишь с Аллой и держал ее так бережно, точно она была стеклянной.

Однажды она появилась с большим опозданием. Зубарев обрадовался, сразу же поспешил к ней навстречу. Но девушка была в плохом настроении и что-то такое ему сказала, что он вдруг сник, засобирался домой. Мы еле уговорили его подождать нас. Он подождал, но уже в следующую субботу ехать в поселковый клуб отказался. Ему, видите ли, надоело добираться туда на попутных машинах. Иной раз, дескать, более часа на дороге голосуешь, но водители будто не видят.

Что ж, не хочет человек, и не надо. А мы стали бывать в гостях у девушек каждый выходной. Пономарев, случалось, ухитрялся навещать свою зазнобу и среди недели. Этого рыцаря не останавливали ни мороз, ни метель. Облачится в меховое летное обмундирование, натянет унты — и пошел. А к утру — дома.

А у какой девушки не дрогнет сердце, если вот так, внезапно, нагрянет к ней тот, о ком она вздыхает! Да еще весь с ног до головы в снегу, в инее…

Однажды Валентин едва успел к утреннему построению. Майор Филатов потребовал объяснений: где был, почему одет не по форме, почему не завтракал? Заметил-таки командир, что Пономарев не приходил в столовую.

Пономарев отпираться и не думал. Доложил все, как было. Нелегка, мол, холостяцкая доля в Крымде!

Слушая его, Иван Петрович хмурился. Мы волновались: отныне конец нашим романтическим вылазкам. Шутка ли — покидать гарнизон на ночь. Да еще в непогодь!

А ходить с нами начали уже и многие другие офицеры — штурманы и техники. Теперь, конечно, наши прогулки могут и прикрыть.

— Эх, молодежь, — с укором сказал командир. — Чем же офицерский клуб хуже поселкового?

Валентин ответил прямо:

— У них хоть потанцевать есть с кем.

— Ясно, — спокойно продолжал майор. — И все же учтите: уйдет кто-нибудь среди недели самовольно — разговор будет другим.

Выдержка у Филатова — позавидуешь. Другой бы давно уже отстрогал на всю катушку, а он говорит сдержанно, ровно, не повышая голоса. Впрочем, результат в общем-то один и тот же: повторишь нарушение — пеняй на себя.

— Усвоили? — вдруг улыбнулся Иван Петрович, обращаясь к нам всем. И помолчав, уже совсем другим, доброжелательным тоном добавил: — Ладно, архаровцы. В субботу, так и быть, отпускаю. Только чур — не на попутных. Выделим транспорт…

Нашей радости не было предела. Правда, командир части решил посылать в поселок офицерский патруль, но это даже лучше: транспорт не просто обещан — гарантирован.

Так самым неожиданным образом все устроилось как нельзя лучше. Зубарев и тот опять присоединился к нам. Во всяком случае особых уговоров не потребовалось. Вдобавок при первой же официально разрешенной поездке он здорово нас выручил.

Жизнь действительно богата приключениями. Зная, что возле клуба ждет специально выделенная машина, мы танцевали в тот вечер до полуночи. Вышли из зала лишь тогда, когда отгремел заключительный аккорд прощального марша. Кое-кто успел даже проводить свою даму, смекнув, что Олег Архаров не отправит патрульную машину, пока не соберутся все до единого. Он оказался хорошим товарищем.

Машина для нас была выделена не ахти какая комфортабельная: обыкновенный грузовик. Над кузовом — брезентовый тент, и то ладно.

Подошли мы к месту сбора, ждем. Смех, шутки со всех сторон. А стужа — терпеть невмоготу. В деревянных постройках то и дело пистолетными выстрелами грохал мороз. Кое-кто уже озяб, приплясывать начал: «А почему не едем?» Вдруг смотрим — бежит Карпущенко (он был начальником патруля) и расстроенным голосом спрашивает:

— Кто умеет водить машину?

— А что такое? В чем дело? — раздалось сразу несколько настороженных возгласов.

— Да вот, черт возьми, с водителем беда — живот скрутило.

— И что, крепко?

— Да вон — в дугу парня согнуло. Бегал я к местным медикам, а у них тут только фельдшерский пункт, помочь не могут. Надо срочно везти в нашу санчасть.

Все обеспокоенно примолкли. Время — около часа, попутных не жди, если вызвать по телефону «скорую помощь» из гарнизона, когда ее дождешься! А тут, как назло, метель, холод.

— Так есть среди вас водитель? — повторил Карпущенко.

— Есть! — шагнул вперед Зубарев.

— Ты?! — вырвалось у Шатохина.

Я тоже был озадачен: никогда прежде не видел Николу за рулем автомобиля, и никогда он не говорил нам, что имеет водительские права. Впрочем, он не из хвастливых, может, права у него и есть…

А Зубарев уже вскочил на подножку грузовика, хлопнул дверцей, не мешкая, включил зажигание и нажал стартер. Услышав, как зарокотал заведенный мотор, Карпущенко обрадованно повернулся к нам.

— Там, в кузове, брезент. Разверните, положим на него шофера. Если по дороге ему станет хуже, держать на руках. Ясно?..

Через минуту-другую наш грузовик мчался навстречу косо летящему густому снегу. Зубарев вел его неплохо, только почему-то не по правой, а по левой стороне дороги. «Наверно, выбирает, где меньше выбоин», — подумал я, успокаиваясь. Когда сильно встряхивало, больной водитель-солдат стонал, и мы держали его на растянутом брезенте, как на носилках. А из кабины время от времени слышался сердитый крик Карпущенко: «Сбрось газ!.. Куда жмешь?!.»

Судя по этим возгласам, можно было предположить, что Зубарев за рулем чувствует себя уверенно. Да и скорость была большой, газовал он и в самом деле напропалую. Но как не понять его: в кузове — больной, надо торопиться.

Лишь один раз случилось что-то непонятное: Николай так тормознул, что мы чуть не попадали со скамеек. Но, оказывается, на переезде через железнодорожное полотно неожиданно закрылся шлагбаум. Подождав, пока он откроется, Зубарев плавно выжал сцепление и на удивление осторожно, без резких толчков проехал по рельсам. А еще через несколько минут наш грузовик, загодя посигналив, остановился возле знакомых ворот контрольно-пропускного пункта.

— Быстрее открывайте! — поторопил дежурных Карпущенко.

Дальше дорога была асфальтированной, и до лазарета Николай домчал нас во мгновение ока. Сдав заболевшего солдата медикам, мы потоптались в коридоре, пытаясь разузнать, что же все-таки с ним стряслось, но нас выпроводили за дверь: «Не шумите здесь!» А Зубарев все еще оставался в кабине. Уткнувшись лицом в сложенные накрест руки, он грудью лежал на руле.

— Что с ним? — забеспокоились мы. — Уснул, что ли?

Карпущенко, враз насторожившись, потребовал:

— А ну-ка, дыхни!..

Повел носом, удивился:

— Нет, не пьян. А чего же ты жал, как шальной? Ишь, лихач!

Ничего не ответив, Николай выбрался из кабины и, понуря голову, устало зашагал к гостинице.

— Сознайся, впервые сидел за рулем, — догнав, тронул его за локоть Пономарев.

— Пошел к черту! — отмахнулся он. Потом, видя, что Карпущенко вернулся в лазарет, с вызовом сказал: — Надо — я и танк поведу!

Он вел машину действительно впервые, зато в последний раз был в клубе промкомбината. Не захотел больше ездить туда, как бы мгновенно потеряв всякий интерес к нашим веселым «рейдам». Мы и подзадоривали, передавая приветы от девушек, и подтрунивать пытались — не помогло ничто.

Пономарев, стараясь как-то повлиять на несговорчивого приятеля, стал называть Николая «старым мальцом». Выражение «старый малец» было местным, видимо, равноценным общеизвестному «старая дева». В обращении к парню оно казалось особенно колким. Но несмотря ни на какие подначки, Зубарев оставался в гостинице. А однажды, когда его очень уж допекли, он сердито сверкнул глазами:

— Отстаньте вы! Сказал — все!..

«Сказал — все!..» Не часто слышали мы эти слова от Зубарева, но если уж он их произносил, то требовать чего-нибудь от него было бесполезно.

В те дни резко похолодало, и Лева решил, что Николая испугала непривычная стужа.

— Я, признаться, тоже посидел бы дома, — заколебался он. — В такую лютую погоду не до прогулок.

— Ну вот, еще один дезертир! — разозлился Пономарев. — Подумаешь, похолодало. Сейчас во всем мире похолодало. Вы только вникните, какая заварилась каша. От одного названия мороз по коже дерет: «холодная война». — Валентин повторил по слогам: — Хо-лод-на-я! Тут в любой момент вся планета может превратиться в ледяную пустыню. И по-моему, — он засмеялся, — глупо отправляться на тот свет нецелованным девственником.

Николай промолчал. Но как! Весь его вид выражал полнейшее пренебрежение и к нашим выпадам против него, и к самому предмету разговора. Оставалось лишь одно: закрыть дверь с обратной стороны. Все наши доводы и колючие наскоки разбились о его молчаливое упорство, словно о каменную стену.

— Он, скорее всего, росточка своего стесняется, — небрежно махнул рукой Пономарев, когда мы, оставив Николая в комнате, вышли из гостиницы.

Никто ему ничего не ответил. Было понятно: он раздражен. А Зубарев в чем-то по-своему прав. Не лишне иногда развлечься, но стоит ли шастать в поселок каждый выходной ради одних танцулек!

Словом, мы отступили перед Николаем и на этот раз.

* * *

Утомительно длинна на Севере зимняя ночь. Медленно и отчужденно проплывали над Крымдой далекие галактики. Холодными и острыми, словно шипы на колючей проволоке, казались звезды. С каждой неделей росло чувство нашей оторванности от всего мира.

Рассветало все позже и позже. К тому времени, когда в белесой предутренней мгле проступали вершины сопок, мы обычно были уже на аэродроме и, если позволяла погода, спешили подняться в воздух. Однако нам, молодым летчикам, сделать удавалось, как правило, всего лишь по одному-два коротких вылета: вскоре после обеда на землю опять опускалась темень. В считанные дневные часы мы работали как при аврале. Тогда сама земля вынуждена была приостанавливать свой извечный круговорот. Наши реактивные самолеты обгоняли ее вращение.

Старослужащие пилоты летали и ночью. Чернота вокруг была такой, что электрический свет в военном городке не достигал от одного дома до другого, а они летали. Ночной мрак над аэродромом был насыщен шумом, визгом тормозов, гулом двигателей. Когда какой-нибудь бомбардировщик разворачивался со включенными фарами, то издалека было видно, как в их длинных лучах мелькала или чья-нибудь фигура, казавшаяся неправдоподобно большой, или цистерна топливозаправщика, или поблескивающий холодным серебром силуэт другого крылатого корабля. А когда самолет стартовал, яркое пламя, вырывающееся из жаровых труб, напоминало огненный хвост кометы. Иногда небо охватывало таинственное космическое свечение. Оно полыхало во всю ширь — от горизонта до горизонта. Там, вверху, словно огромные волны, вздымались и перекатывались из края в край радужные полосы северного сияния. Зрелище было невероятно красивым, но оно рождало в атмосфере магнитные бури и приводило в неистовство стрелки самолетных приборов. Летать в это время могли лишь самые опытные экипажи.

Жизнь между тем прибавляла забот и нам. Если до сих пор мы жили и работали в эскадрилье обособленно, отдельной группой, то вскоре после допуска к самостоятельным полетам начальник штаба объявил о включении нас в боевой расчет. Меня и Шатохина зачислили во второе звено, Пономарева и Зубарева — в третье. Теперь каждому нужно было думать не только о себе, но и о своих подчиненных. Майор Филатов требовал, чтобы мы, как командиры экипажей, вечерами занимались в казарме с нашими механиками и стрелками-радистами.

Возвращаться в гостиницу приходилось поздно. За день иной раз так намерзнешься, что уже ничего не надо, только бы поскорее в тепло. Пономарев, утешая нас, шутил: на Северном полюсе еще холоднее! Однако стужа и усталость брали свое. Мы даже в комнате отдыха стали реже собираться. Заглянешь в газеты, книжку в руки возьмешь — и в постель. А Зубарев по-прежнему удивлял нас своей железной выдержкой и необычайной выносливостью. Включив настольную лампу, он до полуночи засиживался над учебниками и конспектами.

Конспекты у него были аккуратными и обстоятельными, как у примерного студента. На семинарах по марксизму-ленинизму наш замполит капитан Зайцев часто ставил ему пятерку уже за то, что у него была подробно законспектирована очередная тема.

План командирской подготовки предполагал и непрерывную самостоятельную учебу, но, как говорится, увы! Приближается день зачетов — мы поднажмем, а затем учебники и наставления откладываются в сторону. Только Зубарев занимался с разумной последовательностью, точно готовился к вступительным экзаменам в вуз.

Нас его усердие раздражало. Чтобы быть принятым в академию, пилоту нужно иметь большой налет часов и получить аттестацию на должность командира звена. Об этом Николай пока что не мог и помышлять. Зачем же так себя во всем ограничивать? А у него, видите ли, железное правило: время, как и снаряды, нужно тратить разумно. Тоже — деятель! Вишь, формулировочки…

И еще словечко такое стал употреблять: «железно!» Чуть что, так и слышишь: «железно!..»

Недавно, споря с Пономаревым, он сказал:

— Ты, Валентин, часто цитируешь Пушкина. А помнишь, что Александр Сергеевич говорил о самообразовании? «И в просвещении встать с веком наравне!» — вот! Понял?

— Хорошие слова, — согласился Пономарев и тут же хитро прищурился: — Только одно мне не ясно: при чем тут твоя штанга?

Это, конечно, была увертка, но мы смеялись: охота человеку нянчить кусок ржавого металла! Пользы — ноль целых и столько же десятых. Валентин, скажем, увлекается стихами, так не зря: за участие в художественной самодеятельности Филатов недавно объявил ему благодарность. А Зубареву командир приказал вынести ржавую ось вагонетки из коридора гостиницы на свалку металлолома.

Николай вообще-то тоже кое-чего достиг. Он стал чемпионом гарнизона по поднятию тяжестей. Однако и эта его удача казалась нам комичной. Дело в том, что майор Филатов время от времени проводил с летным составом вольные спортивные состязания. В них принимали участие все летчики, штурманы и стрелки-радисты, выступая соперниками техников и механиков в перетягивании каната, в беге на лыжах, даже в боксе. Зубарев, естественно, вышел на помост штангистов. Его весовую категорию определили как наилегчайшую — сколько ни вызывали, равного с ним по весу не нашлось никого. Тогда судья, недолго думая, взял да и присудил ему звание чемпиона. А Никола вдруг важно подбоченился и победно вскинул сжатую в кулак правую руку. Мы чуть было животики не надорвали, хлопая в ладоши и крича «браво!».

Примерно таким же манером отличился он и на лыжном кроссе. Среди молодых солдат в эскадрилье было немало южан. Кое-кто из них, как они говорили, до призыва в армию лыж и в глаза не видел. Поэтому Филатов поставил условие: главное — пройти до конца всю десятикилометровую дистанцию, а уж за какое время — неважно. Шли они, конечно, долго — ни о каких нормативах не могло быть и речи. Но вот к финишу явились уже самые беспомощные, а Зубарева все нет и нет. Его уже искать хотели, думали, не случилось ли чего. И вдруг шкандыбает наш Никола на одной лыже, а вторая — сломанная — у него в руках. Другой бы на его месте сразу после аварии повернул назад, а он, оказывается, шел все десять километров.

— Характер, однако! — одобрил майор Филатов и махнул рукой стоявшему на финише оркестру. У бедных трубачей уже не слушались посиневшие от мороза губы, и вместо марша они выдули нечто вроде душераздирающего «кто в лес, кто по дрова». А от Николы — пар столбом, и на пылающем лице — счастливая улыбка: дошел-таки, дотопал!

— Дошел! — заорали мы, вкладывая в это слово совсем иной, иронический смысл. — Дошел! Ур-ра!..

Часто он попадал вот так в смешное, неловкое, а подчас и досадное положение из-за своего нескладного характера. И хоть бы что ему! Поведения своего он не менял, снискав славу человека с чудинкой.

Здесь, в Крымде, Николай вскоре заболел, и опять же, по нашему мнению, из-за собственной глупости. Решив закаляться, он начал выходить на физзарядку без рубахи на улицу и обтираться до пояса снегом. Мало того, когда Пинчук, с которым они жили теперь в одной комнате, уходил в наряд, Зубарев на всю ночь оставлял открытой форточку. А ночи, хотя уже приближалась весна, были все еще холодными, с крепкими морозами. Утром вода из крана — наждак, даже умываться страшно. Мудрено ли тут простудиться. И Зубарев угодил в лазарет, где и провалялся больше недели.

— Нет уж, — говорил Пономарев, когда мы отправились навестить Николая, — если тебе чего не дано природой, то тут ты, хоть из собственной кожи вылезь, ничего не добьешься, лишь себе навредишь.

Лева Шатохин пытался возражать, но это только пуще разозлило Валентина.

— Не спорь! — отмахнулся он. — Дано, скажем, человеку поднимать полета килограммов — поднимет. Схватит больше — надорвется. Или взять Зубарева с его короткими ногами — никогда он не станет хорошим бегуном или лыжником.

— Ну, ты ему-то об этом не напоминай, — предупредил Пономарева старший лейтенант Пинчук. — Обидишь парня.

Валентин, соглашаясь, кивнул головой, да разве он сдержит свой ехидный язык! Ляпнул-таки! А Зубарев? Он недоуменно взглянул на Пономарева, помолчал, обдумывая его слова, потом негромко, как бы размышляя вслух, произнес:

— Я не согласен. Никогда не узнаешь себя, пока не испытаешь, на что ты способен.

Больше он и разговаривать не стал. Мы посидели для приличия еще немного, перебрасываясь незначительными словами о том о сем, пожелали ему скорее выздороветь да с тем и ушли.

Испытывая неловкость, все долго молчали. Валентин часто подчеркивал, что любит резать правду-матку в глаза, гордился своей прямотой, но ведь опять допустил явную бестактность. Не учел даже того, что человек нездоров.

— История нас рассудит, — как всегда, попытался он сгладить неприятное впечатление излюбленной фразой.

Снимая больничный халат, Пинчук посмотрел на Пономарева исподлобья и медленно вздохнул:

— Говоришь-то ты красиво, а вот ведешь себя… Э, да что!..

Валентин притворно хохотнул:

— Не радист он и не летчик, значит, кто же сей молодчик?

Заставить его замолчать не так-то просто. Лучше уж замолчать самому. И мы — уже в который раз! — длительное время избегали с ним каких бы то ни было разговоров.

Спор, начатый в санчасти, между тем продолжался. Теперь продолжал его Зубарев. Причем, что весьма существенно, не словами, а молча, делами. Находясь, как он говорил, на вынужденном отдыхе, наш настырный приятель, пока его заставляли лежать, набросился на беллетристику. В тумбочке у него благодаря Пинчуку образовалась целая библиотека. И вот из какой-то книги он узнал, что известный советский летчик Николай Францевич Гастелло, будучи не очень крепким от природы, постоянно занимался физкультурой и после упорных тренировок научился делать стойку на одной руке.

Это поразило Зубарева. Как только его выписали из лазарета, он, еще как следует не оправившись посла болезни, начал учиться ходить на руках. У него вначале ничего не получалось. Было забавно наблюдать, как он падал — со всего маху валился на пол то спиной, то боком в длинном коридоре гостиницы, где уборщица стелила узкую ковровую дорожку. Мы смеялись, шутливо подбадривая его, а Николай упрямо продолжал тренировки.

В те дни штурман, с которым мы вместе жили, веселый и добродушный толстяк Саша Каменев, частенько жаловавшийся на декомпрессионные боли после высотных полетов, списался с летной работы и уехал к месту нового назначения. Я остался в комнате один, и Зубарев вечерами заходил ко мне излить душу. Впрочем, и здесь, о чем бы у нас ни зашла речь, он неизменно вспоминал Гастелло, находя много общего в своей и его судьбе. Бывало, только и слышишь от него: «А вот Гастелло… Знаешь, Гастелло начал работать с четырнадцати лет… Гастелло хорошо играл на баяне… У Гастелло была прическа ежиком…»

Однажды, облокотясь на стол и подперев голову руками, он долго сидел молча, затем негромко спросил:

— Послушай, а ты… А мы, если бы вот так, смогли бы?

— Что? На огненный таран? — переспросил я.

Нахмурясь, Зубарев ничего не ответил и ничего больше не сказал, лишь посуровел лицом. А мне подумалось, что двух мнений на сей счет у него не существует.

Не знай я его, определенно решил бы, что он рисуется. Но я-то его знал, Николай — не хвастун, наоборот, он даже излишне застенчив и лишь наедине со мной позволяет себе малость пооткровенничать.

Зато нельзя не подивиться его настойчивости. Понравилось ему, как Гастелло изучал карту района полетов — по вечерам вместе с женой, отводя ей роль экзаменатора, и сразу себе на ус намотал. А недели через две, позанимавшись вечерами с Пинчуком, лучше всех нас знал карту в радиусе предельного действия наших самолетов. Знал в деталях: и характерные признаки каждого мало-мальски приметного ориентира, и истинные курсы, и время полета от любого населенного пункта до нашего аэродрома. Все — наизусть.

Это было здорово. В дни учебы в училище мы летали над бесконечной степью, там тоже было трудно ориентироваться: глянешь сверху — вокруг необозримая пустая равнина, и взгляду не за что зацепиться. Здесь, на Севере, местность оказалась еще более однообразной — среди покрытых снегом сопок терялась даже тонкая ниточка одной-единственной железной дороги. Стоит ли говорить, как важна в таких условиях навигационная подготовка для летчика.

— Не преувеличивайте, — небрежно заметил Пономарев, когда Лева завел разговор об этом. — Нам, летчикам, в воздухе и без того работы хватает. А вести ориентировку — дело штурманов.

Тут мы не согласились с Валентином, да он и сам почувствовал, что его доводы несостоятельны. Однако продолжал упорствовать:

— Во всяком случае я по вечерам не намерен корпеть над картой. Мне погулять хочется, а в этой глуши и без того ничего хорошего не видишь…

Нелегко было в чем-то убедить Пономарева. Он всегда умел повернуть разговор так, что мы теряли нить спора и, сами того не замечая, начинали запальчиво обсуждать какие-то досаждающие нам мелочи быта. Впрочем, добиться этого Валентину не составляло особого труда, поскольку в Крымде нас многое не удовлетворяло.

Зубарев нашего недовольства не разделял. Северная Кушка, то есть, Крымда, нравилась ему с каждым днем все больше и больше. А нам иногда думалось, что он просто не хочет высказывать своих мыслей. В его манере держаться было что-то от поведения безусого юнца, пытающегося выглядеть более солидным, рассудительным, даже оригинальным. Это невольно вызывало улыбку. Потому у нас и установилось небрежно-снисходительное отношение к нему.

Майор Филатов и капитан Зайцев, наоборот, имели о Зубареве самое высокое мнение. Они называли Николая человеком цельной натуры и всем советовали брать с него пример.

Мы лишь многозначительно переглядывались… Как же — праведник! Не курит, не пьет, дисциплину не нарушает. Увлекается опять же только тем, что предписывает начальство. Сначала помешался на спорте, потом жадно накинулся на учебу и одновременно зачастил на тренажер.

Тренажер появился в Крымде недавно, и был он, следует сказать, самодельным. Его сконструировал майор Филатов, использовав для этого кабину списанного бомбардировщика. Мы подивились тому, что наш командир оказался рационализатором, но особого восторга его изобретение ни у кого не вызвало.

Конечно, это приспособление было очень похоже на кабину только что прибывших реактивных самолетов. Смонтированная в нем аппаратура воспроизводила даже гудение двигателей, и мы получили возможность на земле тренироваться в выполнении полета, а также захода и расчета на посадку по приборам.

Тем не менее всякая имитация всегда остается подделкой, так сказать, бутафорией. И если говорить о тех ощущениях, которые летчик испытывает при пилотировании машины в воздухе, то сооруженный кустарным способом тренажер не давал даже подобия их. Он был еще не отлажен, не доведен, и внутри его, когда двигали рули, что-то стучало, брякало, вызванивало и дребезжало; стрелки на шкалах то надолго застревали на одном месте, то вдруг прыгали через несколько делений сразу, как на вокзальных часах.

Как бы там ни было, этой чудо-машиной заинтересовалась инженерно-техническая комиссия. Стало известно, что тренажер решено принять к изготовлению на заводе. Это воодушевило Филатова, и он приказал нам упражняться в оборудованной им кабине ежедневно.

— Хитер майор! — по-своему расценил его требование Пономарев. — Самолетов пока на всех не хватает, летаем от случая к случаю, так он для забавы смастерил нам игрушку.

Валентин часто потешался над капризами самодельного тренажера. Зато Зубарев согласен был шуровать на нем штурвалом и педалями чуть ли не до изнеможения, словно в кабине настоящего самолета. И старания его не пропали даром. Он в конце концов приноровился к своенравной машине и «пилотировал» ее не хуже самого Филатова. Во всяком случае, слепой полет, и в особенности заход на посадку при невидимости закрытых облаками земных ориентиров, Николай имитировал с идеальной точностью. Только мы не придавали его успехам ровно никакого значения. Ведь ефрейтор Калюжный, которому поручили присматривать за тренажером, научился «летать» на нем еще лучше.

— А посади его на самолет, разве он полетит? — усмехнулся Пономарь.

— По твоей теории — не полетит. Ты всю жизнь твердишь одно: летчиком надо родиться, — сухо сказал Николай.

— Ну, суди как хочешь, — пожал плечами Валентин. — А все же на земле, не поднимаясь в воздух, летать не научишься. На том стояла и стоять будет страна Авиация…

— Ты у нас все знаешь, — ворчал Зубарев. — А вот скажи, почему птица в облаках лететь не может? А человек летит.

— Это смотря какая птица, — Валентин, ухмыляясь, явно дразнил Николая, и тот вскидывался:

— Какая, какая! Всякая. Голубь, например. Даже орел… Как попадет в облака — камнем вниз падает…

Спорить вот так они могли без конца, и мы с Левой лишь посмеивались. Пусть почешут языки, если им это нравится. А кто из них прав, кто не прав — сказать трудно. Доводы Зубарева убедительны, однако, первому разрешив ему самостоятельный полет на реактивном бомбардировщике, Филатов вскоре стал его ограничивать в летной работе. Поначалу-то все у парня шло хорошо, а теперь что ни вылет, то какой-нибудь ляпсус. На днях такого курсантского «козла» выдал — хоть самому с аэродрома смывайся.

А Пономарев тем временем догнал и обогнал Николая, пилотируя самолет лучше его. Вот и думай, что же важнее для летчика — тренировки на земле и упорство или та врожденная способность к полетам, о которой гадают и, наверно, долго еще будут судить-рядить авиационные психологи.

Случались срывы и у меня, не все ладилось у Левы Шатохина. А ведь каждый из нас, придя в боевую часть, не хотел плестись в обозе, мечтал занять достойное, даже лучшее место в строю воздушных бойцов. Этого можно было добиться только практикой — летать, летать и летать. Однако нам, молодым, мешал до невозможности короткий — короче воробьиного носа! — северный зимний день. Темнота на Крымду падала чертовски рано, а ночи казались бесконечными. Но больше всего досаждала капризная погода. Нередко полеты отменялись уже с самого утра или внезапно прерывались, едва начавшись. Иной раз только-только взлетишь, еще и крылья, можно сказать, не расправил во весь размах, еще и сердце не запело в унисон с веселой реактивной турбиной, а с земли — команда: «Немедленно на посадку!» Все ясно: на подходе — снежный заряд. Коварная штука! Бьет по машине картечью, и если не успеешь сесть, пиши пропало.

В такие минуты, возвратясь на аэродром, бывалые пилотяги поминали всю небесную канцелярию и самого господа бога такими хлесткими благословениями, что даже ко всему привычные самолеты опасливо поджимали свои могуче задранные хвосты. Капитан Коса при таких загибах и перегибах лишь посмеивался да головой покачивал, словно от удовольствия: «Я же говорю — запорожцы!..» Мы-то, молодежь, от соленых выражений воздерживались, но и не возмущались. Работа пилотская, всем известно, и при распрекрасной погоде постоянно держит в напряжении, так на тебе, допекает еще и ненастье. Вот летчики и отводили душу, как их не понять. Лишь один Зубарев то краснел, то сердито хмурился и все ворчал, что людям, владеющим самой передовой техникой, подобная изящная словесность явно не к лицу. Право, иной раз ему лучше бы помолчать, тошно и без того.

Не радовало нас даже наступление весны. Светлое время суток прибывало все заметнее, да что толку. Выйдешь утром из гостиницы — все вокруг белым-бело. И сопки, и аэродром в снегу, и в небе роятся снежинки, высокая мачта радиостанции наполовину скрыта в мрачной хмари. Тоска смертная: видимость — ноль, тут не взлетишь.

Лишь в марте, когда солнце наконец пробилось сквозь многослойную пелену туч, мы воспрянули духом. Ведь всю зиму подниматься в воздух приходилось, что называется, ловя погоду, а теперь появилась возможность начать регулярные плановые полеты в простых метеорологических условиях.

Выходя на аэродром, мы пьянели от долгожданного счастья. Небо, зеленея огромным ледяным ковшом, манило нас в свою бездонную высь. Из-за сопок над летным полем временами тянул морозный пронизывающий ветер, но никто не обращал внимания на то, что он все еще по-зимнему обжигал лицо и руки. Даже снежинки казались удивительными. Они имели геометрически правильные формы игл, звездочек и других причудливо-замысловатых фигур. Хорошо летать в такую погоду!

Как правило, увереннее всех выполнял полетные задания лейтенант Пономарев. Будучи способным, он брал еще смелостью и напористостью. У него, без преувеличения, было особое летное чутье и завидная хватка. Все иной раз только головами покачивали, когда Валентин, взлетая или заходя на посадку, легкокрылой ласточкой проводил тяжелый самолет над самыми вершинами сопок, тесно окружавших аэродром.

Так обычно пилотировал сам майор Филатов. Пономарев, надо признать, имел острый взгляд и быстро перенял почерк командира. Никто из нас еще не решался на такое, а Зубарев — тот вообще водил бомбардировщик очень осторожно, стараясь не делать малейших отклонений от тех режимов полета, которые предписывает летчику инструкция. И все же он допускал ошибки. У него недоставало той цепкости, того наступательного духа, каким отличался Валентин.

Оплошал Николай сразу, как только его экипажу разрешили приступить к отработке самолетовождения по дальним маршрутам. Упражнение это в общем-то несложное, тут даже начинающему летчику делать нечего. Главное — хорошо стартовать, а потом держи машину по горизонту да вводи поправки в курс, которые дает штурман. Остается, возвратясь на аэродром, красиво приземлить самолет, и отличная оценка обеспечена.

Именно здесь, при посадке, и дал маху Зубарев. То ли он скорость, планируя, потерял, то ли слишком рано убрал обороты двигателям, но получилось так, что бомбардировщик, не дотянув до бетонированной полосы добрую сотню метров, плюхнулся на грунт.

Хорошо еще, снег в том месте был укатан: колеса шасси не увязли и обошлось без поломки. Но все равно капитан Коса потребовал произвести детальный осмотр машины в ремонтных мастерских, и при подведении итогов летного дня фамилию незадачливого пилота склоняли по всем падежам.

На следующий день майор Филатов приказал Зубареву выполнить дополнительный провозной полет с инструктором, чтобы тот научил его делать правильный расчет на посадку. Такая мера всегда больно бьет по самолюбию любого летчика, и Николай ходил не поднимая головы.

Мы деликатно молчали. Хватило такта придержать свой острый язык и у Пономарева. Только ненадолго. Стоило Зубареву в чем-то не согласиться с ним, и Валентин ляпнул:

— По небу надо летать, а не ползать!..

Разговаривали они на самолетной стоянке. Здесь же, занятый своим делом, находился и старший техник-лейтенант Рябков. Услышав выпад Валентина, он удивленно вскинул голову:

— Ох, Пономарев, заносчивый вы человек!

— Я, кажется, не обращался к вам, товарищ старший техник-лейтенант, — резко обернулся к нему Валентин. Выражение его лица говорило: «Ты — не летчик, и не тебе судить о наших делах».

— Зато я обращаюсь к вам, товарищ лейтенант, — спокойно продолжал Рябков. Он помолчал, вытер ветошью руки, бросил ее на стеллаж и веско добавил: — Как старший по званию и как секретарь комсомольского бюро.

— Ах, так! — вырвалось у Пономарева.

— Представьте, именно так, — строго ответил техник. — Простите за прямоту, ведете вы себя… Советую вам быть самокритичнее.

— Благодарю, — склонил голову Валентин, и по губам его скользнула ироническая усмешка. Он небрежным жестом перекинул через плечо ремешок планшета, взглянул на Рябкова с вызовом, но быстро овладел собой и попытался отшутиться: — Здесь меня не поняли, я гордо удаляюсь.

— А гордиться-то как раз и нечем, — перебил техник.

Сделав вид, что не расслышал последней фразы, Пономарев поспешно ушел.

— Зря вы вмешались, Петр Тимофеевич, — смущенно заговорил Зубарев. — Парень он вообще-то неплохой, просто у него такая манера — кусать по мелочам. Да я и не обижаюсь.

— Ничего, переживет, — старший техник-лейтенант проводил Валентина осуждающим взглядом. — Это ему на пользу. А вы… Не понимаю, почему вы ему во всем потакаете. А он наглеет.

— Просто не хочется лишний раз связываться, — вздохнул Зубарев.

Рябков никак не мог поверить тому, что Пономарев способнее Зубарева в летном деле. Николай нравился ему своей вдумчивостью и серьезным подходом к любому поручению. Избранный секретарем комсомольской организации, старший техник-лейтенант частенько привлекал нас к проведению различных мероприятий, и охотнее всех откликался на его просьбы Зубарев.

Весной, накануне празднования Дня Победы, замполит порекомендовал Рябкову провести с солдатами и молодыми офицерами тематический вечер под девизом «В жизни всегда есть место подвигу». Сделать доклад капитан Зайцев попросил командира, но Филатов не согласился:

— Нам бы с молодежью о насущных делах потолковать, а вы — о подвиге. Почему вы взяли такую тему?

— Есть такая необходимость, — пояснил Зайцев. — Кое-кто из молодых летчиков начинает этак свысока посматривать на технарей. Да, впрочем, и на своих товарищей. Я, мол, в авиации — главная фигура, вам до меня — как от земли до неба.

— Ну, такие ухари есть не только среди молодых, — улыбнулся майор.

— В том-то и беда, — подхватил замполит. — Вот, дескать, на фронте — там и подвиг, там — все. А сегодня, в мирные дни, — обычная служба, можно позволить себе и расслабиться.

— Понятно, — кивнул Филатов. — Но, на мой взгляд, получится лучше, если у комсомольцев и докладчик будет свой.

— Да, но кто? — озадаченно произнес замполит.

— Поручите Зубареву, — подал голос капитан Коса.

— Зубареву? — переспросил комэск. — Ну, какой из него оратор! Можно бы Пономареву, так ведь он, чего доброго, и не подготовится.

— Давайте все-таки Зубареву! — настаивал Коса. И Рябков его поддержал. Почему, мол, не рискнуть?

— Да рискнуть-то не грех, только не свести бы дело к очередной галочке в плане. Тема все же не простая, — колеблясь, вслух размышлял замполит, и вдруг в его глазах засветилась по-юношески лукавая улыбка. — А знаете что? — воскликнул он. — Пусть эти два друга выступят вдвоем. Пономарев — докладчиком, Зубарев — содокладчиком. Но — чур! — Он погрозил Рябкову пальцем, — тексты выступлений заранее не обсуждать, не согласовывать и ни в коем случае не приглаживать. В чем-то их мнения не совпадут, а это как раз то, что и нужно.

— Не вышел бы блин комом, — усомнился Филатов.

— Ничего, командир, — успокоил его Зайцев. — Мы тоже подготовимся и в случае заминки поправим. И потом — это же не собрание, а молодежный вечер. Разговор должен быть непринужденным. Вот пусть каждый и говорит так, как думает.

— Товарищ майор, — обратился к Филатову Рябков, — а вас я все же прошу прийти. Как фронтовика.

— Комсомолу отказать не могу, — улыбнулся Иван Петрович. — Только ведь в эскадрилье есть и другие фронтовики.

— А мы всех пригласим, — заявил Рябков.

— Правильно, — одобрил замполит. Затем, что-то быстро прикинув, посоветовал: — Пригласите еще и специалистов обслуживающих подразделений. А то ведь встречаемся с ними лишь на аэродроме…

На том и порешили.

* * *

К докладу Пономарев, как мы того и ожидали, не подготовился. К трибуне он вышел безо всякой бумажки, и уже начало его выступления заставило всех насторожиться.

— Товарищи, — сказал он, — в связи с темой нашего сегодняшнего разговора я должен сразу же сказать, что мы, военные летчики, для подвига рождены. Может, кому-нибудь такое заявление покажется нескромным, но это так.

Тематический вечер проходил в солдатском клубе. Здесь обычно проводились служебные совещания и собрания, поэтому обстановка была для нас привычной. На невысоком помосте, служившем сценой, стоял покрытый красным сукном стол. За столом сидели капитан Зайцев и старший техник-лейтенант Рябков. Справа от них возвышалась сколоченная из фанеры и выкрашенная в коричневый цвет трибуна. Пономарев, впрочем, от трибуны сразу же отошел. Заложив руки на спину, он встал около стола и говорил, устремив на присутствующих горделиво-вдохновенный взор.

— Давно ли родилась профессия летчика? — вопрошал он и сам же отвечал: — Нет, кажется, совсем недавно. Если вести счет с полетов первых аэропланов, то всего лишь несколько десятилетий назад. Но, по-моему, она родилась значительно раньше. Пожалуй, еще тогда, когда рязанский подьячий Крякутной первым в мире поднялся в небо на воздушном шаре. Помните… Впрочем, я позволю себе процитировать летопись по памяти. — Валентин приосанился: — «Тысяча семьсот тридцать первого года подьячий Нерехтец Крякутной Фурвин сделал, как мяч большой, надул дымом зело поганым и вонючим, от него сделал петлю, сел в нее, и нечистая сила подняла его выше березы и ударила о колокольню. Однако он успел ухватиться за то, чем звонят, и тако остался жив…»

Ну, а если прикинуть, если вникнуть, — продолжал Валентин, — то летная профессия является еще более древней. Она ведет свою родословную от тех безудержно-отчаянных людей, которые дерзали бросаться с колоколен на крыльях из досок, из веников и из холста.

В зале послышались покашливания, скрип стульев, шепот и смешки. Слишком уж издалека оратор начал. И кое-кто с ехидцей подсказал:

— Раньше. С полетов на ковре-самолете.

— А может, и так, — отозвался Пономарев. — Ведь я о чем? Чтобы подняться ввысь хотя бы в мечтах, тогда нужно было обладать великим мужеством. В те времена в небе обитали только боги, из туч метал свои огненные стрелы Перун. За одну только мысль о попытке проникнуть в божье царство человека казнили. Помните, как смерд Никитка, боярского сына Лупатова холоп, пытался летать? — Валентин опять ввернул цитату: — «Человек не птица, крыльев не имать. Аще же приставит себе аки крылья деревянны — против естества творит… За сие дружество с нечистой силой отрубить выдумщику голову, — повелел Иван Грозный. — А выдумку, аки дьявольскою помощью снаряженную, после божественной литургии огнем сжечь».

А потом? — воодушевлялся Валентин. — Что ни взлет — гибель. Один упал — разбился, другой… Бог, значит, карает, не пускает в небо. А смельчаки все же не отступали. Они отвоевали небо у богов и подарили его людям. Разве не ясно, какие это были храбрецы? Они были рождены для подвига, и они совершили его! Майор Филатов сидел в первом ряду. Откинувшись к спинке стула, он хмуро уставился на Пономарева. Комэск пытался перехватить его взгляд и дать понять, что пора переходить ближе к теме. А Валентин, видимо, нарочно не встречался с ним глазами, упорно глядя прямо перед собой.

— Обратите внимание, — говорил он, — каждый летчик непременно отличается от других людей. Далее среди нас, авиаторов, одетых в одинаковую форму, он чем-то все-таки выделяется. Чем же? Сразу и не скажешь. Возможно, богатырской внешностью? Нет. Иной человек, смотришь, вон какой битюг, ему ничего не стоит самолет плечом сдвинуть, а он в летчик? не идет. А почему? Да, очевидно, сознает: нет у него для этого способностей. От природы не дано. И он понимает это. Или чувствует подсознательно.

— Рожденный ползать летать не может? — не то спросила, не то просто к месту вспомнила лейтенант Круговая. Она тоже пришла на комсомольский вечер вместе со специалистами аэродромных служб и сидела где-то в задних рядах.

Валентин, услышав ее голос, так весь и встрепенулся. Шагнув вперед, он с вызовом вскинул голову, и глаза его блеснули каким-то недобрым огнем. Ни разу еще я не видел у него таких отчаянных, таких веселых и вместе с тем таких насмешливых глаз. Он, вероятно, еще не остыл к ней.

— Это невозможно объяснить, но это действительно так! — изрек он тоном избороздившего небо воздушного аса. — Не случайно же порой у летчика просыпается самый настоящий птичий инстинкт. Летишь порой, на борту все в полном порядке, а ты вдруг насторожился, не зная сам почему, и в нужный, в критический момент успеваешь сделать именно то, что надо. Это чутье близко к ясновидению, к озарению. Не знаю, как его и назвать.

По залу прошелестел то ли удивленный, то ли недоверчивый шепоток. Пономарев уловил реакцию слушателей и, как бы пресекая возражения, вскинул руку:

— Судите сами. Скорость — сумасшедшая, а перед тобой — раз! — препятствие. Ты еще и не увидел, и подумать не успел, а рука уже сама рванула штурвал, самолет взмыл, огибая преграду, и понесся дальше. А ведь достаточно было доли секунды, и лежать бы тебе под обломками. Что же помогло избежать катастрофы? Интуиция? Особый талант?

— Импульс страха! — подсказали откуда-то из зала. Похоже, эту реплику бросил усатый капитан, который сидел рядом с Круговой.

— Летчик не имеет права на страх! — с жаром возразил Пономарев. — Он должен невозмутимо встречать любую опасность и быть уверенным, что выйдет победителем из любой передряги. Иначе он не летчик.

Я осторожно покосился на Шатохина. Лева сидел, низко склонив голову. Так он обычно сидел на служебных и комсомольских собраниях, когда там разбирались какие-либо неприятные касающиеся его вопросы. Впрочем, мне иногда казалось, что длинные выступления штатных эскадрильских ораторов нагоняли на него сонливость.

А Валентин, явно довольный собой, прошелся вправо-влево по сцене и словно бы в раздумье произнес:

— Если я когда-нибудь чего-то и боялся, то лишь одного: вдруг не сумею стать летчиком! Ведь если не научусь летать, значит во мне есть какой-то изъян. Да и друзья засмеют, вот, мол, хвастался, а не смог. И если я чего-то боюсь сейчас, то лишь одного: потерять небо, потерять возможность летать, пилотировать самолет.

Заскрипев стулом, Филатов нахмурился и негромко обронил:

— Самолюбие — это еще не смелость.

Глубоко уязвленный, Пономарев торопливым взмахом поправил прическу и гордо выпрямился. Категоричный в суждениях, изворотливый в аргументах, он был заядлым спорщиком и распалялся тем сильнее, чем больше ему возражали.

— А без самолюбия летчика я не признаю!. — отрезал он зазвеневшим голосом. — У нас должна быть своя профессиональная гордость, свой кодекс чести. Как, скажем, у моряков.

— Кодекс чести летчика? — сдержанно переспросил капитан Зайцев. — Хм, это звучит. Только, замечу, у нас нет одного кодекса чести для летчиков, другого — для моряков, третьего, к примеру, для танкистов или артиллеристов. В нашей армии у всех одна высокая честь — честь советского воина, честь советского гражданина. Вспомните присягу. Она так и начинается — словами: «Я — гражданин Советского Союза…»

— Товарищ капитан! — резко обернулся к нему Пономарев. — Я знаю присягу наизусть и полностью с вами согласен. Но поскольку мне поручено выступить, то вы уж сперва выслушайте, а потом поправляйте и дополняйте. А я пока не закончил. Так вот. Я служу в авиации и бесконечно горжусь своей профессией. Отнимите у меня эту гордость — и я не летчик. А я люблю летать и говорю об этом, как умею. Говорю прямо, в открытую, вслух. Тут мне стесняться нечего.

— Извините, товарищ докладчик, — мягко улыбнулся замполит. — Я и сам не заметил, как ввязался в полемику. Но у нас ведь не собрание, а молодежный вечер. Так или иначе без обмена мнениями не обойтись.

— Ладно, — кивнул Пономарев. — Но я все равно буду говорить, как думаю. Так вот. — Он вновь обратился к залу, в его голосе с новой силой зазвучал задор, лицо выражало страстную убежденность. — Нигде летчик не испытывает такого полного удовлетворения, как в полете. На земле иной раз чего только не перечувствуешь. И скушно тебе, и грустно, одна мысль сменяет другую. И забот полно, и мелочи разные одолевают, и все уже, кажется, осточертело. Но вот ты взмываешь над всеми этими мелочами, и все они сразу становятся никчемными. Душа точно освобождается от гнета повседневных будничных неурядиц, и ты вдруг становишься веселым, смелым, гордым. Весь ты уже собран, подтянут, готов к поединку со стихией, а если бой — к бою. Ты ощущаешь в себе силу необыкновенную и заранее знаешь: а, была не была, пан или пропал!

— В этом вы и видите свою готовность к подвигу? — спросил капитан Зайцев, стараясь повернуть разговор к теме сегодняшнего вечера.

— Именно в этом и вижу, — подчеркнуто четко ответил Валентин. Затем, поискав кого-то глазами в зале, он задиристо выпрямился и жестким, неожиданным для него тоном, произнес: — Кое-кому из присутствующих здесь очень хотелось, чтобы мы, молодые, как можно дольше оставались на вторых ролях. Дескать, мы не воевали и посему способны лишь ходить в наряд по аэродрому да бегать на танцульки. А мы…

— Ну, это, положим, отсебятина, — запротестовал с места майор Филатов. — Факты где? Факты!..

— Вы знаете, кого я имею в виду, — внятно возразил Валентин. — Уж как кое-кому хотелось придержать нас, не допускать к полетам на реактивных! Дескать, надо создать группу наиболее опытных пилотов, дать им зеленую улицу, чтобы сколотить из них ударный кулак. А уж нас, молодых, потом, постепенно вводить в строй. А мы летаем… Ну, а подвиг, — Пономарев самоуверенно улыбнулся: — Подвиг — это дело случая. Подвернется случай — не упустим!

В зале оживленно зашумели, послышались чьи-то одобрительные хлопки. Филатов, кажется, хотел что-то сказать, он даже привстал, но потом снова сел и недовольно нахмурился. Карпущенко, чувствуя на себе взгляды окружающих, даже не шелохнулся. Сидел он подтянуто-прямо, выражение его лица было, как всегда, высокомерно-надменным, словно все, о чем здесь говорили, его вовсе и не касалось.

Как только Валентин закончил, раздался громкий, взволнованный голос ефрейтора Калюжного:

— Разрешите мне! Дайте мне слово…

— Товарищи, — нерешительно поднялся из-за стола старший техник-лейтенант Рябков. — У нас есть… У нас записан вторым…

— Петр Тимофеевич, — тронул его за локоть капитан Зайцев. — Пусть выскажется сначала желающий.

А Калюжный и так садиться не собирался:

— Я с места, — настаивал он. — Я коротко.

— Пожалуйста, — с улыбкой кивнул ему замполит. — Можно и с места.

Калюжный стоял на виду у всех, в центре зала, где сидели солдаты. Это были, нужно заметить, несколько необычные солдаты. Вернее, это были солдаты особенные. Как и все рядовые, они изучали общевоинские уставы и занимались строевой подготовкой. Как и все рядовые, они имели личное оружие и метко били из него по мишеням на стрельбище. Они, как водится в армии, и караульную службу несли, и в наряд на кухню ходили. Но главной их обязанностью была совсем иная работа — работа на аэродроме. На диспут они пришли наряженные, словно на парад: в красивых выходных мундирах, у каждого на груди — сверкающие голубой эмалью значки, на голубых погонах — золотистые, с крылышками, эмблемы. А обычно мы видели это веселое молодое воинство в грубой замасленной робе. С утра и до позднего вечера, порою сутками напролет оно наравне с техниками-офицерами обслуживало крылатые боевые корабли, снаряжало их в полет.

— От имени всех механиков, — Калюжный широким жестом указал на сидящих вокруг него сослуживцев, — от их имени и от себя лично я хочу сказать… Я должен сказать нашим летчикам, как мы их любим. Да, любим и гордимся.

Его глаза сияли. Было видно, что ему очень понравилось выступление Пономарева, и ефрейтор, разволновавшись, говорил сбивчиво, прерывающимся голосом:

— Если надо, каждый из нас… Надо ночью — поработаем и ночью… Я сам тоже… Вот… И у меня такое чувство, такое чувство — я готов летчика на руках носить. Вот этими руками, — он поднял свои крепкие руки с крупными, в ссадинах, кистями, с мозолями на ладонях, — вот этими руками я могу, я согласен вкалывать за двоих… Только бы на самолете, который мне доверено обслуживать, все работало как часы. И все мы так. Чтобы наши летчики, поднимаясь в небо, были спокойными. Вот!..

Произносить речей Калюжный, чувствовалось, не умел, и даже это короткое выступление утомило его. Утирая покрывшееся испариной лицо, он смущенно сел. В зале заулыбались, громко и дружно зааплодировали.

Я тоже, к сожалению, не оратор. Вот Пономарев — тот мастак. Он и в училище выступал на всех собраниях и митингах. И всегда шпарил без бумажки. Ему непременно поручали выдвигать президиумы, зачитывать резолюции. Он был агитатором, редактором «боевого листка», членом редколлегии стенной газеты, участвовал в художественной самодеятельности, — словом, успевал и преуспевал везде. Шатохин, поддразнивая, называл Валентина дежурным выступлером, а я, признаться, и в этом его одобрял. Ведь так хочется иногда высказаться обо всем, что тебя волнует, а я, как только выйду к трибуне, сразу становлюсь неловким и косноязычным.

Да вот хотя бы и сегодня. Разве я не так думал, как Валентин? Мне и самому не раз приходили мысли о необычности нашей профессии. Летчик — это летчик! Его действительно с полувзгляда различишь даже в нашем кругу. В авиации много офицеров — и синоптики, и радисты, и инженеры, и техники, и штурманы. Но летчик чем-то выделяется и среди них.

А там, в небе? Иногда вся эскадрилья одновременно поднимается в воздух. Один самолет идет по маршруту, другой — на полигон, третий — в зону пилотажа, четвертый и пятый кружат где-то в стороне от аэродрома. Ты их не видишь, они далеко от тебя. Однако когда летчики ведут радиообмен, ты уже по их голосам представляешь всю картину воздушной обстановки: этот набирает высоту, тот — снижается, а тот — виражит. Разве это не птичье чутье?

И разговоры у нас такие. Летчик, например, никогда не назовет посадку самолета приземлением. Самолет — это машина, и машина тяжелая, тут точнее было бы сказать, что она — приземляется. И все же мы говорим: садится. Как о птице!

Нет, пусть кто угодно возражает и спорит, а я согласен с Валентином. О летном таланте он здорово рассудил. И о подвиге — тоже.

Мои размышления прервал высокий голос капитана Зайцева.

— Товарищи! — весело объявил он. — Содокладчиком выступит лейтенант Зубарев.

Николай поднялся и неторопливо, словно бы нехотя, направился к сцене, держа в руках блокнот.

Любопытно, о чем он будет говорить после Валентина? Он и начитан, и знает не меньше, но если начинает о чем-то рассказывать, то делает это с какой-то докучливой обстоятельностью, будто боится что-то пропустить или перепутать.

Все так же не спеша, а может, медля от нерешительности, Зубарев поднялся на сцену. Положив перед собою блокнот, он смущенно нагнул голову, что придало ему до смешного бодливый и сердитый вид. Затем, нахмурясь, выждал, пока умолкнет шум, и тихо сказал:

— Я, конечно, не Чкалов…

— Оно и видно! — хмыкнул Карпущенко. Он, кажется, и сам сконфузился от неуместной колкости и растерянно оглянулся. Но кто-то уже хохотнул, и по рядам покатился сдержанный смех.

— Тише, товарищи, тише! — приподнялся из-за стола Рябков.

Филатов искоса метнул на Карпущенко выразительный взгляд. Старший лейтенант, изображая на лице раскаяние, поднес к губам ладонь. Дескать, все, ша!

Николай, помолчав, упрямо повторил:

— Я, конечно, не Чкалов. Да…

На аэродроме, когда ревут турбины, нам обычно приходится объясняться на крике. Невольно вырабатывается неприятная привычка кричать даже там, где этого и не требуется.

Зубарев говорил тихо, как бы уверенный в том, что его будут слушать. Значит, владел собой. И наша шумная братия оценила его выдержку, притихла.

— Я понимаю, — продолжал он, — упоминать имена маститых в применении к себе нескромно. Но я о чем? Я тоже о летном таланте. Можно вспомнить многих людей, наделенных даром летать. Возьмем первых, ныне широко всем известных русских летчиков. Среди них таким был Уточкин. Он посмотрел, как летают другие, сел в аэроплан и — полетел. Вот так, что называется, вприглядку научился летать и Ефимов. А для Попова, если верить тому, что о нем писали, в авиации вообще не было ничего невозможного.

— Но это же так! — запальчиво воскликнул Пономарев. Он еще не остыл после своего выступления и слушал Зубарева настороженно, ревниво. — Уточкин не только взлетел. Он потом еще в присутствии стотысячной толпы целый час кружил в воздухе.

— Так-то оно так, — согласился Николай, — однако не надо забывать, что Уточкин был уже к тому времени известным велосипедным и автомобильным гонщиком. А если учесть, на каких аэропланах в те годы летали, то все выглядит в несколько ином свете. Скорость самолетов, напоминающих собой воздушного змея, ненамного превышала скорость автомобиля. Ну и, как говорит наш комэск, перенос навыков…

Пономарев нервно заерзал, а Филатов, улыбаясь, одобрительно кивнул. В зале стало еще тише, и слова Зубарева зазвучали сильнее, весомее.

— Теперь о подвиге, — Николай спокойно посмотрел на Валентина. — Послушать нашего докладчика, так подвиг — это порыв при случае. Причем говорил докладчик лишь о летчиках. А как же, к примеру, знаменитая балерина? За какой героизм ей слава? У нее какой подвиг?

И опять послышался чей-то смех. Слишком уж неожиданным было и сопоставление сурового труда пилота с легким, грациозным танцем балерины, и само упоминание о ней в нашем сугубо мужском кругу.

— Остряк! — снисходительно усмехнулся Пономарев. Но Николай шутить и не собирался.

— Кому, как не балерине, нужны исключительные природные данные, правда? — спросил он, обращаясь к залу так, будто беседовал с одним человеком. — В наш город приезжала на гастроли московская балетная труппа. Балерины так порхали, что нам казалось, будто им это ничего не стоит. А вот недавно я прочитал, что во время репетиций с балерины пот в семь ручьев! И это — каждый день…

— Я летчик — о летчиках и говорил! — громко, с раздражением выкрикнул Пономарев. — А ты? — Ища сочувствия, Валентин обернулся к залу, но никто его не поддержал, и он раздраженно процедил: — Ну, ну! Давай еще про каких-нибудь скоморохов.

Зубарев на мгновение запнулся и, чтобы собраться с духом, покашлял в кулак. Затем с прежней рассудительностью заметил:

— На груди техника нашего звена я вижу орден Красной Звезды и много медалей. Значит, он тоже отличился. И не один раз.

Все, кто был в зале, словно по команде, повернулись в сторону капитана Косы. Майор Филатов захлопал, и его бурно поддержали. Старший лейтенант Пинчук смотрел на Зубарева с одобрительной улыбкой и делал такие знаки, будто посыпал порошком большой палец левой руки.

Поднявшись с места, капитан Коса легким наклоном головы поблагодарил за оказанное ему внимание.

— Семен Петрович, — попросил его замполит, — расскажите молодежи, за что вас наградили.

— Да рассказывать-то особо и нечего, — пожал плечами капитан Коса. — У нас, технарей, подвиг один — работа.

— Я вижу у вас боевую медаль «За отвагу», — с живым интересом произнес Зубарев. — Когда вам ее вручили?

— Добре. Отвечу, — согласился Коса. — Я ее получил под Ленинградом. В дни блокады летчиков еще мало-мальски кормили, им — летать, а у нас паек… ноги еле держали. Пока из землянки до самолета идешь, семь раз остановишься дух перевести. А морозына!.. Страшно вспомнить, какой это был враг для голодных. Так что бомбежки мы вроде и не замечали. Работали. Не упомню случая, чтоб по вине технарей самолет оказался неготовым к вылету… А, да что там, — Семен Петрович вздохнул. — Обо всем не расскажешь…

Скромному фронтовику хлопали долго и благодарно. А я подумал: расстроили ветерана, аж свою украинскую мову позабыл.

А Зубарев заключил:

— Говоря о подвиге, нам не следует забывать о тружениках аэродрома. Самолет — оружие коллективное. На неисправном самолете при всем рвении подвига не совершишь.

Глядя на Зубарева, я никак не мог отделаться от странно навязчивой мысли: кого он мне сейчас напоминает? Он явно кому-то подражал. И вдруг я догадался: да конечно же майору Филатову! Точно так же, как наш комэск, Николай вроде бы не выступал, а размышлял вслух, беседовал с залом. Не знаю, сознательно ли он брал пример с командира или, может, действовал по наитию, но именно это помогло ему овладеть вниманием присутствующих.

— Кинуться в ледяную воду на помощь утопающему — подвиг? Да. А что в основе его? Смелость и благородство? Бесспорно. Но только ли? Не умея плавать, утонешь и сам. А скорее всего, не решишься, останешься на берегу, даже если тебя в этот момент обзовут трусом. Вот ведь как может получиться.

Или взять работу. Человек, к примеру, жизнью не рисковал, просто трудился и получил высокое звание Героя. Значит, он совершил подвиг? Само собой. Так почему же докладчик утверждал, что подвиг — дело случая? Или летная профессия исключает труд? Нет, нам, как никому другому, нужны и боевая выучка, и профессиональное мастерство. А они сами собой не приходят. Их необходимо приобретать в учебе, в тренировочных полетах. Вот и выходит, что подвигу должна предшествовать долгая и настойчивая подготовка.

И последнее. Пономарев в своем докладе то и дело повторял: «Мы — летчики. Мы — летаем. Мы — совершим…» Надеюсь, он не имел в виду меня. Я откровенно и без ложной скромности заявляю, что себя летчиком-реактивщиком пока считать не могу. Думаю, со мной согласятся и мои товарищи-однокашники. Мы пока еще лишь подлетки, вставшие на одно реактивное крыло. Нам еще много надо работать, учиться.

А я, слушая Николая, растерялся. Надо же, слушал Валентина — соглашался с ним. Слушаю Зубарева — готов рукоплескать этому. Так кто же из них прав?

— Мы не просто летчики, — продолжал Зубарев. — Мы — летчики военные. Смысл нашей жизни — в службе. А если мечтать о подвиге, то в этом нам, пожалуй, надо руководствоваться словами Суворова. Может, я приведу их не совсем точно, но суть их такова: возьми себе в пример героя, иди за ним, догони его, обгони его — слава тебе!

Пономарев, облокотившись на спинку переднего кресла, прицелился в Николая снисходительно-ироническим взглядом. Нетрудно было понять, чему он усмехается. Ежедневная физзарядка, обтирания до пояса холодной водой и снегом, упорство в учебе — все это шло у Зубарева от одного желания: приобрести те качества, которых он не имел. Суворов, мол, тоже от природы был слабым, даже болезненным, однако сумел закалить себя для суровой ратной жизни.

— А у нас, товарищи, — Николай на минуту запнулся, не решаясь, очевидно, произнести следующей фразы, но тут же поборол свое смущение и твердо закончил: — У нас есть на кого равняться, есть с кого брать пример. И прежде всего я имею в виду наших фронтовиков. И тех, чьи имена известны всей стране. И тех, вместе с кем мы служим в эскадрилье.

Все дружно и громко захлопали. А капитан Коса, растроганно улыбаясь, опять свою мову вспомнил:

— Ось яки у нас парубки! Вот какая у нас молодежь!..

— Выступать-то они мастера, — снисходительно возразил ему Карпущенко. — Только ведь болтать — не летать…

Зубарев уже собирался сойти с помоста, но вдруг остановился. Все тотчас заинтригованно притихли. А он, словно спохватясь, сказал:

— Выступал я не ради выступления. Я выполнял комсомольское поручение. А хотелось бы послушать более достойных. Старшего лейтенанта Карпущенко, например. Или еще кого.

— Правильно! — раздалось из зала. — Просим Карпущенко.

— Михаил Григорьевич, — поднялся капитан Зайцев. — Пожалуйста.

— Нет, нет, — запротестовал Карпущенко. — Никаких подвигов я не совершал. И потом, — он ухмыльнулся, — мне поручения не давали, я не готовился. Словом, не могу…

К трибуне вышла лейтенант Круговая. И хотя мы уже знали, что она присутствует здесь, ее появление на сцене всех несколько удивило. Она-то о чем поведет речь? Ей сподручнее было бы участвовать в диспуте о любви!

Валентина, видимо, поняла, о чем мы подумали, и заговорила застенчиво, мягко, но тем не менее решительно.

— Я не летчик, — начала она. В зале засмеялись, вспомнив, наверно, реплику Карпущенко, и Круговая покраснела, стала оправдываться: — Я в том смысле, что не мне судить о летной работе. Кто как летает и как надо летать, разберутся и без меня. А я о другом. И чтобы не ходить вокруг да около, скажу прямо. Мне очень не понравилось выступление комсомольца Пономарева. Не выполнил он комсомольского поручения. То есть к докладу не подготовился. И потом этот, простите за прямоту, хвастливый тон. Абсурд, товарищи! Едва начав самостоятельно летать на реактивных самолетах, он уже заявляет: «Мы летаем не хуже других. А подвернется случай — и подвиг совершим». Вот в чем он видит счастье своего летного призвания. А если случай не подвернется? Тогда, выходит, и летать я служить не стоит? Так, что ли? В чем же тогда, по-вашему, счастье? А вот моя бабушка…

Я подивился: умеет Круговая выступать! Вон как повернула — все вдруг посуровели, задумались.

— Мы с бабушкой давно вдвоем, — рассказывала Валентина. — Мама, отец, два старших брата — все на фронте погибли. Сама, помню, сижу на уроке русского языка, вдруг как грохнет — и тьма. Очнулась уже на носилках. Оказывается, тяжелый немецкий, снаряд в нашу школу угодил. Полкласса погибло. А одна девочка без ног осталась…

Я украдкой взглянул на Пономарева. Валентин нервно приглаживал ладонью свои рассыпающиеся волосы. Волнуясь, он всегда вот так старался прикрыть белеющий над левым ухом давнишний шрам. Тоже — метка войны.

А у кого из нас нет этих страшных меток! У одних — на теле, у других — на душе. И останутся они на всю жизнь.

— Не хочу вспоминать… Не могу вспоминать и — не могу не вспоминать! — говорила Круговая. Она тоже разволновалась, и в ее голосе послышалась затаенная боль. — Бывало, как ночь, так налет за налетом. До самого утра — гул: у-у-у!.. Потом-то нас вывезли. Спасли. Нас, ленинградских детей, так и называют: спасенное поколение. А я все равно до сих пор боюсь темноты. И сирены боюсь…

Она, значит, ленинградка. А Пономарев — из Курска. А Лева Шатохин — из Гомеля. Оба они тоже были в эвакуации. Нас у матери — четверо, выехать мы не сумели. Собрались, да поздно: железная дорога оказалась перерезанной. Впрочем, так или иначе, все мы — спасенное поколение. Нас, разгромив фашизм, спасла наша армия…

— А сейчас? — гневно спросила Круговая. — Сейчас что творится? Когда дежуришь, только и слышишь: опять летят! Да кто же они, эти летуны? Ни свет ни заря вскакивают, подвешивают атомные бомбы и — к нашим границам. Да люди ли это? Или у них матерей нет? Или детей нет? Или они уже забыли ужасы Хиросимы и Нагасаки? Ведь из-за них, из-за этих, мир сейчас живет на грани войны.

— Для того мы и служим, чтобы не дать им распоясаться, — отвечая на вопросы Круговой, заметил капитан Зайцев.

— Вот! — Круговая благодарно взглянула на замполита. — Об этом и я… Когда в военкомате мне предложили послужить в армии, я сначала заколебалась. А моя бабушка… — Валентина смущенно запнулась, но тут же выпрямилась, вскинула голову: — Моя бабушка и говорит… «Раз ты нужна — иди. Благословляю. Береги мир. И пусть это будет твоим подвигом!»

— Нашим подвигом! — подчеркнуто громко сказал Зайцев. — Подвигом всей нашей армии, всего народа. Не дать холодной войне перерасти в горячую, выиграть мир без кровопролития — вот в чем мы должны видеть свой главный подвиг!

Тихо-тихо стало в зале. А Круговая кивнула и застенчиво улыбнулась:

— Спасибо, товарищ капитан. Не решалась я произносить такие слова вслух, а теперь скажу. Мне, признаюсь, очень приятно, что на нашу службу в армии люди смотрят как на подвиг. И я горжусь тем, что служу в армии… В такой армии, которая находится на переднем крае борьбы за мир во всем мире.

Ну, тут она, на мой взгляд, выразилась несколько напыщенно, даже высокопарно. Служба — это все-таки будни, а в повседневных, будничных делах не все можно назвать героическим. Тем не менее и замполит, и комэск, и капитан Коса, и все присутствующие восприняли ее взволнованную речь с нескрываемым удовлетворением. Как только она закончила, сразу несколько человек подняли руки, прося слова. А выйдя к трибуне, каждый считал своим долгом сослаться на ее выступление. Вот, мол, как сказала лейтенант Круговая, мы не должны забывать, ради чего служим и какой подвиг вершим.

Пономарев сидел, точно замороженный, добела закусив губу. Видать, сильно переживал. Кого ни послушай, все Круговая да Круговая. Как будто она и доклад делала.

А может, ему попросту неловко было. Раньше-то он в нашем кругу отзывался о ней не очень лестно, а она теперь явно затмила его и перед нами. Никто из нас больше не поверит его хвастливым выдумкам. Уж это-то он понимал отчетливо…

Когда Рябков предоставил слово замполиту, капитан отметил, что тематический вечер, по его мнению, удался, и похвалил в первую очередь опять-таки Круговую. Вообще-то он и Зубарева похвалил, и Калюжного, и многих других ораторов. Однако подробнее всего говорил о выступлении Круговой.

— Верно, очень верно подчеркнула комсомолка Круговая, что счастье — это когда нет войны. Правильно, совершенно правильно сказала товарищ Круговая, что подвиг — это прежде всего труд.

— Это сказал Зубарев, — поправил Карпущенко.

— Да, и Зубарев, — спокойно кивнул капитан. — А я хочу напомнить, что лишь социализм провозгласил труд делом чести, доблести и геройства. Вдумайтесь в это, товарищи. Именно с таких позиций мы должны смотреть и на подвиг, и на нашу службу.

— Ну, доклад заново, — покривился Карпущенко и громко спросил: — А при чем тут труд? Мы все-таки военные.

— Я тоже военный, — строго взглянул на него капитан. — И все-таки мечтаю о том, чтобы подвиги на земле совершались лишь трудовые. Чтобы нам не пришлось больше воевать. Чтобы дети наши не знали войны. И если поколение, к которому принадлежат вот эти парни, — замполит указал в сторону нашей четверки, — называют спасенным от фашизма, то оно еще острее должно сознавать свою ответственность за спасение от войн поколений последующих. И все мы именно для этого служим в армии, не так ли? Поразмыслите, товарищ Карпущенко, на досуге. Девизом сегодняшнего тематического вечера молодежь взяла слова Горького: «В жизни всегда есть место подвигу». И это так. Массовым был подвиг нашего народа в жестокой борьбе с фашизмом, массовым стал у нас и подвиг трудовой. И я никак не могу согласиться с докладчиком, будто бы подвиг способны совершать лишь люди, так сказать, для подвига рожденные. Это в корне неправильное мнение…

Пономарев поднял руку и, не дожидаясь приглашения, вскочил с места. Лицо его пылало.

— Прошу, — кивнул Зайцев.

— Я вот о чем, — сбивчиво заговорил Валентин. — Я, конечно, понимаю, что не во всем прав. Но ведь я же… У меня… Это был полемический прием. А дополнили правильно. Я могу лишь поблагодарить…

— Вот это — правильно, — улыбнулся замполит и посмотрел на Филатова: — А что скажет командир?

Майор неторопливо вышел к сцене и некоторое время молчал, как бы собираясь с мыслями, затем вдруг окинул всех добрым, теплым взглядом.

— С молодыми и сам молодеешь душой, — начал он. — И я знаете о чем думал, слушая вас? — Его полное лицо озарилось дружелюбной улыбкой: — Я, представьте себе, размечтался. Хорошо бы, думаю, прожил каждый из вас свой век без войны. Ну, чтобы лет пятьдесят без войны. Чтобы лет сто… Чтобы вообще… Но для этого, товарищи, — голос майора построжал, — для этого многое, очень многое обязан сделать каждый из вас. Докладчик здесь красиво говорил о том, как люди отвоевали небо у богов. Да, я согласен, это был подвиг. Но не меньший подвиг нужен для того, чтобы это небо было мирным, ясным, чистым…

Мы ожидали от командира эскадрильи очередного рассказа о его фронтовых делах, но он, посмотрев на часы, неожиданно оборвал речь и объявил, что у солдат и сержантов через пять минут ужин, поэтому их следует отпустить, а летный состав попросил остаться.

День был воскресный, поэтому не очень-то хотелось засиживаться в клубе и нам. Тем более — нашим, как мы называли их, старикам-женатикам. И Карпущенко демонстративно посмотрел на часы:

— Сперва собраньице, потом заседаньице. Даже в выходной…

— А ведь я задержал людей из-за вас, — перебил его комэск.

— Да-а?

Это полуудивленное, полушутливое «да» вывело Филатова из равновесия.

— Не показывайте мне своих золотых! Смотреть на часы, когда командир просит остаться, по меньшей мере, бестактно. И вообще… Сколько раз я предупреждал, что вам свои фронтовые замашки пора бросать, а вы…

— А что я? — насупился Карпущенко. — Я, кажется, сейчас не на строевом смотре, чтобы и слова не сказать.

— Он еще оправдывается, — с сожалеющей усмешкой произнес комэск. — Просили выступить — пороху не хватило, а подпускать шпильки — удержу нет.

— Болтовней к подвигу не готовят, — ухмыльнулся Карпущенко. — Вы же сами говорили, что к ним надо быть требовательнее, а теперь… Вы слышали, как этот герой тут пел? — он кивнул в сторону Пономарева. — Он уже сегодня герой. Он ас, а я, видите ли, ему развернуться не даю. Нет, что вы мне ни говорите, а я в него не верю. Летать-то он будет, и неплохо, а вот как поведет себя в трудный момент…

— Прекратите! — приказал комэск. — Опять вы… Готовых летчиков нам с вами на блюдечке с каемочкой никто не поднесет. Мы обязаны обучать и воспитывать молодых. И вы в том числе. Но не вот так…

— Нельзя и пошутить?

— Хороши шуточки! Делаю вам замечание. Хотя, — он взглянул на Пономарева, — оба вы друг друга стоите. Вас я на первый случай тоже предупреждаю.

— Слушаюсь! — вскочил Пономарев. Лицо его выразило полное сознание своей вины, и Филатов, стоявший в напряженной позе, расслабился. — Эх, молодежь! — Он укоризненно вздохнул. — Технику вам вон какую доверили, осваивать ее нелегко. Даром, что ли, год службы, нам, реактивщикам, засчитывают за два. Как, бывало, на фронте. Да так оно и есть. По сути, мы и сегодня на передовой. И нам нужны не отдельные асы, не какая-то ударная группа из числа лучших… Нам надо, чтобы вся эскадрилья была боеготовой, сплоченной, спаянной. — Майор поднял руку и сжал кулак, показывая, какой именно должна быть эскадрилья. — А что получится, если каждый будет выказывать свое превосходство над другими? Да ни хрена не получится.

Карпущенко и Пономарев стояли перед ним навытяжку. Сверля их взглядом, Филатов ворчливо произнес:

— Ну-ка представьте, начнем мы шпынять своих сослуживцев да по пустякам крыть? К чему это приведет? К отчужденности, к разброду. Разве не так?

— Так, — пряча глаза, пробормотал Валентин.

— Ну вот, понимаете, а ведете себя… Нельзя так. Летчик обязан следить за собой. Плохой человек не может быть хорошим летчиком. — Видя, что его слушают, видя смущение Пономарева, майор уже окончательно смягчился и спокойнее добавил: — Работать нам приходится на износ. За каждый полет мы расплачиваемся нервами. Зачем же еще и здесь, на земле, лишняя нервотрепка? Наоборот, надо помогать друг другу. Мы, старшие, — вам свой опыт, вы — своими знаниями делитесь. Вы же пограмотнее, чем наш брат, фронтовик. — Комэск вроде бы оправдывался за свою излишнюю резкость, и Карпущенко, тотчас уловив это, не преминул ввернуть:

— Даже у реактивного самолета есть недостатки. А ведь это, так сказать, последнее слово науки и техники.

— Что? — не сразу понял Филатов. — Что такое? — и, осмыслив услышанное, вздохнул: — Эх, вы!.. Недостатки недостаткам рознь. Не могу вообразить самолет без тормозов. Летчика — тем более. И если вы сами не отрегулируете свои внутренние тормоза, придется мне принять меры покруче.

Наступила неловкая тишина. Все понимали, что такой разговор в коллективе назревал давно. Задирист и подчас высокомерен Карпущенко. Ему нередко подражает Пономарев. С Валькой надо было давно уже построже обойтись нам с Николой и Левой. Хвастается: «Я — сын интеллигентных родителей», а сам…

Хмурясь, летчики и штурманы молчали. Я повернул голову и стал глядеть в окно.

Неожиданно за окном взметнулся знакомый ноющий звук. Сколько раз я его слышал, а все равно вздрогнул: сирена!

Командир эскадрильи поднял на нас озабоченный взгляд, некоторое время смотрел, не произнося ни слова, затем мягко улыбнулся:

— Запел наш гудок. Ишь, выводит. На работу зовет.

И, мгновенно преображаясь, снова стал таким, каким мы привыкли его видеть перед началом полетов, — собранным, подтянутым, властным:

— Боевая тревога! Всем на аэродром.

Всякое бывает в жизни — и радости, и огорчения, но служба — превыше всего. Напоминая об этом, отвлекая от прочих житейских тревог, все громче, все требовательнее гремел сигнал самой главной для нас тревоги — тревоги боевой.

Он звал нас на боевую позицию — к самолетам.

Он звал нас выполнять наш служебный долг.

Он звал нас продолжать наш будничный подвиг.

* * *

Наконец-то и я лечу по дальнему маршруту. Взлетев, убираю шасси, делаю над Крымдой прощальный круг и минуту-другую рассматриваю уже знакомый до малейших подробностей северный городок.

Нет городка более мирного, чем Крымда. Когда на аэродроме не гудят турбины, все вокруг объято небывалым покоем. Какие бы события ни случались, мы после полетов неторопливо идем в столовую, а потом — на боковую. И такая уютная, такая безмятежная воцаряется тишина, что она, кажется, обнимает весь земной шар.

Нет городка более захолустного, чем Крымда. За сопками — лесотундра, за лесотундрой — тундра, а там уже и Ледовитый океан. И гуляют над всем этим необозримым простором буйные ветры да радужные сполохи северного сияния.

Нет между тем на всем Севере городка более южного, чем Крымда. От нее и до Крыма рукой подать. При современных скоростях каких-нибудь два-три часа лету. Сегодня погода ясная, и все передо мной как на ладони: за сопками — вечнозеленые хвойные леса, за смешанными лесами — лесостепи, а там уже и степи, и вечнозеленые субтропики. Чего же тут удивляться тому, что когда-то здесь жили мамонты!

Нет вместе с тем городка более сурового и более неприступного, чем Крымда. Это исконно русский городок. Когда-то давным-давно приглянулось внешне неброское холмистое место россиянам, они здесь и осели. А затем начали рассеиваться, расселяться по всей округе. Слово «Россия», или, как говорят в глубинке многих ее областей, «Рассея», и пошло, по-моему, от слов «рассеять», «рассеиваться». Вон как она рассеялась — на шестую часть планеты.

Многие чужеземцы зарились на наши неоглядные просторы. Зарились и на Крымду. Однако никому из них не удалось побывать здесь — ни тевтонам, ни монголо-татарам, ни прочим басурманам. И сохранились в здешних краях в своей великой чистоте народные обычаи и певучий русский говор, богатырские сказания и жизнерадостные песни, бревенчатые избушки на курьих ножках и узорчатые храмы, возведенные без единого железного гвоздя.

Скорее всего, именно своей неприступностью и привлекла Крымда наших вольнолюбивых дедов и прадедов. Наверно, вон на той самой высокой сопке, которую мы в шутку окрестили «зубом дракона», стоял когда-то с копьем российский дозорный. Заметив приближавшегося чужеземца, зажигал он на вершине костер, а на соседних тотчас вспыхивали другие. Передавался по той огненной цепочке сигнал тревоги. И не раз убеждались незваные гости, что русского человека лучше не трогать.

Теперь в Крымде стоит наша эскадрилья. Нам не нужно чужих земель и богатств, нам не нужно чужого неба — у нас всего вдосталь. Мы хоть сегодня готовы перековать мечи на орала. Но что делать, если не перевелись еще на белом свете любители чужих земель. Приходится нести дозор, приходится быть наготове. Не зря, наверно, даже шишки на здешних елях и соснах напоминают собой рубчатые осколочные гранаты, которые во время войны называли лимонками.

Находясь в учебном полете, тоже нужно быть начеку. Что там мелькнуло вдали, на горизонте — птица или какой-нибудь неизвестный самолет? В той стороне — граница, и тут гляди да гляди!

Бомбардировщик, конечно, не истребитель, и никого из нас наперехват непрошеным гостям не посылают. Тем не менее Пономарев правильно говорит, что если в воздухе встретится какая-либо прокравшаяся в наше небо нечисть, то живой от нас она ускользнуть не должна. Назначение вверенного нам реактивного корабля многоцелевое. Его скорость и вооружение позволяют вести и штурмовку наземных мишеней и, если потребуется, маневренный воздушный бой.

Да, скоростенка у моей машины хорошая. Не скоростенка — скоростища! Только что под крылом была Крымда, и вот она уже далеко позади. И оттого что она скрылась из поля моего зрения, мне немножко грустно.

Задраивая перед стартом кабину, я всякий раз словно бы напрочь отсекаю себя от всего окружающего. Здесь, в кабине, битком набитой приборами, совсем иной мир — небесный. Он строг и опасен. Он сурово требует, чтобы ты отдавал все свое внимание ему, и только ему. Упустишь что-либо, сделаешь что-то не так — беда! И все же земной мир и мир небесный тесно взаимосвязаны.

Я люблю летать и люблю наблюдать за взлетом и посадкой крылатых машин. Их упругие рубчатые колеса тотчас после отрыва от земли спешат спрятаться в ниши гондол, а в момент приземления с неохотой, с явной брезгливостью касаются грязного бетона. Они, должно быть, сознают, что созданы вместе с самолетом для жизни в совершенно другой стихии. Но ведь давно известно: сколько ни витай в облаках, рано или поздно с небес нужно спускаться.

Я рожден на земле и, находясь в небе, все равно не могу не смотреть на землю. Однако, даже любуясь широко открытыми сверху красивыми пейзажами, я ни на минуту не забываю, где нахожусь. Мои нервы напряжены, слух чутко ловит малейшие оттенки в гуле турбин, а глаза цепко обшаривают каждый клочок небосвода.

Штурман молчит. И стрелок-радист молчит. Они заняты, и мы обычно стараемся не мешать друг другу лишними разговорами.

Жаль, докучает разноголосая болтовня многочисленных незнакомых дикторов. О чем только они не судачат! Особенно те, кого Зубарев называет радиобрехунами. Один из них на полном серьезе рекламирует комфортабельные бункеры, в которых якобы можно укрыться от атомной бомбежки. Другие, словно сговорившись, помогают ему: хором трезвонят о все возрастающей мощи русской авиации. Понятно, чем они озабочены. Пока что лишь бомбардировщики — основное средство доставки ядерных бомб, и там, за океаном, кое-кому очень хотелось бы, чтобы их авиация значительно превосходила нашу. Но их расчеты провалились, вот они и шумят.

— Боевой курс! — напомнил мне штурман.

Впереди в гуще зеленого лесного массива показалась огромная рыжая проплешина. Там — болото, и в центре его с высоты хорошо виден белый круг с крестом. Широкий крест как бы обведен мелом с помощью циркуля. Это — мишень для учебного бомбометания.

— Люки! — скомандовал я. — Открыть люки! Послышался отрывистый стук, и в монотонный гул двигателей вплелось острое металлическое дребезжание. Это от встречного ветра завибрировали распахнутые створки бомбоотсека. По могучему корпусу корабля током пошла дрожь усиливающейся вибрации. Стараясь с предельной точностью выдерживать режим полета, я даже дыхание затаил — как перед выстрелом. Боевой курс — курс прицеливания, машина должна идти по идеальной прямой. Шелохнется, накренится — бомбы зафитилят в сторону.

— Сброс! — доложил штурман.

Мы учились бомбить, и меня переполняло чувство странного, почти хмельного волнения. Я никому не сказал бы о том вслух, но ощущение было таким, будто в моей груди стучало сердце мифического громовержца. Подобно ракете мчался в небе наш неукротимо ревущий самолет, а сброшенные с него бомбы напоминали стрелы карающих молний.

— Разворот! — повеселел штурман. — Идем домой.

Выключив планку автопилота и закрыв изнутри кабину темными шторками, я взялся за штурвал. В полете по обратному маршруту нужно было потренироваться в пилотировании бомбардировщика по показаниям приборов.

Нелегок такой полет. Нет никакого преувеличения в том, что его называют слепым. Ведь летчик, не видя ни земли, ни неба, оказывается в положении человека, бегущего по краю пропасти с завязанными глазами. И луч радиовысотомера служит при этом как бы батожком, которым приходится нащупывать дорогу.

А надо знать не только высоту. Надо знать еще и скорость, и курс, и удаление от аэродрома, и — самое главное! — свое положение в пространстве. Велик угол спуска — затянет в пике. Велик угол набора — загремишь вниз хвостом. Велик крен — опрокинешься вверх тормашками, и никто тебе не поможет — ни штурман, ни стрелок-радист, все зависит только от тебя одного. Ты — летчик.

Стрелком-радистом в моем экипаже был совсем еще молодой парнишка сержант Миша Рычкин, а постоянного штурмана мне и вообще пока не дали, так что летал я, так сказать, с кем придется. Однажды даже с капитаном Зайцевым летал. И не хотелось, чтобы он или кто-то другой из штурманов считали меня слабым летчиком. Поэтому я старался вовсю.

В затемненной кабине острее ощущается каждый толчок, каждое колебание. А многотонная громада корабля ни на секунду не остается в равновесии. Чтобы придать ей устойчивость, нужно почти безостановочно двигать рулями, и вскоре начинает мерещиться черт те что. Кажется, ты уже не летишь, а зависаешь, опрокидываешься и вот-вот камнем рухнешь в бездну…

Своим ощущениям верить здесь нельзя. Одна у тебя надежда — на приборы. Они — твои поводыри. Но и тут беда — вон их сколько: не сосчитать. И каждый не просто подсказывает — кричит: «Куда? Не туда! Вверх! Влево! Вниз! Вправо!»

Им что, они не устают. Зато устает твой мозг, не выдерживают нервы, не хватает внимания. Дублируя и проверяя друг дружку, две стрелки указывают расстояние до земли. Две — скорость. Сразу три — курс. Качающийся, подрагивающий силуэтик самолета над линией искусственного горизонта — крены. Подкрашенный, как в плотницком уровне, пузырек — скольжение. Лопаточка вариометра — движение по вертикали. Смотришь на все это хозяйство — в глазах мельтешит. Вот где нужна сноровка, вот где нужна тренировка, вот где нужно самообладание! А каково сейчас штурману и стрелку-радисту? Они-то вообще не имеют никакого представления о том, что я тут делаю. Сидят небось как на иголках: не угробил бы их неопытный пилот!

С непривычки я уже через каких-нибудь полчаса весь взмок. Не семь — семьдесят семь ручьев струилось по напрягшейся спине. Руки — на рычагах управления, за платком тянуться недосуг, и я сдувал горячие соленые капли с кончика носа, оттопыривая нижнюю губу. Эх, вот где был бы кстати автопилот, но такого автопилота, который водил бы машину вслепую, пока что, к сожалению, не придумали.

Чем ближе к земле, тем большая нужна осторожность. Снизу, невидимые тебе, навстречу быстро вздымаются усыпанные валунами верхушки сопок. Одно неверное движение — труба!

— Открывайся! — не утерпел штурман. — Подходим к точке.

Ф-фу, наконец-то! Точкой мы называем свой аэродром. Но еще немного, и я дошел бы до точки в ином смысле этого слова.

После посадки не хотелось даже курить. Наработался. Налетался. Кожаные перчатки — хоть выжимай. Мысленно обозвав себя слабаком, я устало сбросил с плеч лямки парашюта и присел на контейнер, в котором хранился технический инструмент. А тело долго еще не могло расслабиться, казалось чугунным. Между лопаток под влажной рубахой бегали мурашки, и мышцы мелко покалывало, словно я не летел, а тащил бомбардировщик на собственном горбу.

Летный день продолжался. Воздух то и дело будоражили сдвоенные и строенные голоса турбин. С юга, освежая лицо, тянул легкий весенний ветерок. Он нее с собой запахи оттаявшей земли, сырого бетона и жженой резины: кто-то из летчиков перегрел тормоза. А я дышал и не мог надышаться. Это был тот аромат таинственно-тревожной романтики, какой может быть лишь над аэродромом. Вот если б только не комары! Они неслись со всех сторон с противным звоном, точно осколки бомб.

Неподалеку возле переносного стенда столпилась группа летчиков и штурманов. На стенде был прикреплен плакат: «Курс на полигон — боевой курс!» Под плакатом — свежая листовка-«молния» с заголовком: «Лучшему бомбардиру».

Вниманием собравшихся, как всегда, уже завладел Пономарев. Возбужденно жестикулируя и сияя белозубой улыбкой, он что-то там рассказывал.

Зубарев из полета вернулся следом за мной. Похоже, он был расстроенным и недовольным и, едва выбравшись из кабины, принялся зачем-то осматривать свой самолет.

Почувствовав что-то неладное, Рябков осторожно спросил:

— Надеюсь, по работе материальной части замечаний не будет?

— Есть замечания, Петр Тимофеевич, — нахмурясь, сказал Николай. — Плохо сбалансирован руль поворота.

Рябков не поверил. Чтобы такое да на обслуживаемой им машине? Быть этого не может! После профилактического ремонта, недавно проведенного специалистами технико-эксплуатационной части, он собственноручно проверил на самолете каждый узел, каждую деталь, а рулевое управление — с особым пристрастием. Облет бомбардировщика было поручено сделать старшему лейтенанту Карпущенко. В воздух на нем он поднимался дважды и ничего не заметил подозрительного. А тут…

— Зачем спорить? — пожал плечами Николай. — Ставь педали нейтрально, и пойдем глянем.

Техник кинулся к кабине, застопорил рули и поспешил к хвосту. Отошел чуть назад, чтобы видеть весь киль, посмотрел — и не поверил на этот раз уже собственным глазам: подвижная часть вертикального оперения была чуть заметно отклонена вправо.

— М-да, — пробормотал Рябков. — Десятая доля градуса, не больше… — Повернувшись к Зубареву, удивленно спросил: — Неужели такая мелочь ощутима?

В этот момент мимо проходил капитан Коса. Заподозрив, что Зубарев опять допустил какую-то оплошность в полете и теперь спорит с техником самолета, Семен Петрович окликнул Рябкова:

— В чем дело? Снова небось на посадке машину приложил?

— Да нет, — растерянно повернулся к нему Рябков. — Теперь, кажется, я виноват. Вот видите, руль направления чуть вправо сдвинут. Очевидно, что-то с тягами…

Прищурив один глаз, Коса прицелился, даже голову склонил, выбирая такое положение, чтобы взгляд был в створе киля, и озадаченно хмыкнул:

— А ведь верно! И это он в воздухе почувствовал? Рябков кивнул.

— Ишь ты! — восхитился капитан. — Стало быть, культурно летает.

Пришлось Рябкову опять буксировать бомбардировщик в технико-эксплуатационную часть для балансировки ножного управления. Зато с тех пор старший техник-лейтенант не хотел даже слышать ничьих уверений в том, что Пономарев или кто-то там еще способнее Зубарева в летном деле.

— Вы просто ничего не понимаете, — говорил он. — Вот у Николая чутье — это да. И попомните мое слово — он еще покажет себя.

Показать, то бишь проявить себя Зубарев, может быть, и хотел бы, но это было ему пока не по силам. Летал он, так сказать, средне, получал за выполнение полетных заданий хорошие оценки — и только. До отличных не дотягивал.

Пономарев, после того как его отчитал майор Филатов, некоторое время Зубарева не задевал. Зато в отношениях с другими старался вознаградить себя с лихвой: трунил над каждым из нас по поводу и без повода. Мишенью его грубовато-шутовских нападок сегодня становился кто-то один, завтра — другой. Он, казалось, уже отступился от Николы, но ненадолго.

Своей очередной выходкой Валентин развлек нас в начале мая. Третье число как раз выпало на воскресенье, и три дня Пономарева в гостинице не было. Лева сказал, что он проводит праздник в поселке комбината, у невесты, которой якобы предложил руку и сердце. Мы не очень-то поверили, но когда Валентин возвратился, встретили его веселыми возгласами:

— Привет, жених! Когда свадьба? Зажимаешь?

— Какая свадьба! — с притворной грустью отозвался Пономарев. Сокрушенно вздохнув, он пояснил: — У меня невесту среди бела дня отбили, а вы — свадьба…

Не ожидая подвоха, мы и рты раскрыли:

— Кто? Не может быть!

— «Кто-кто», — передразнил «жених». — Разве не замечаете, что один из вас уже давно на меня косо смотрит?

Мы не знали, что и думать. Да о ком речь? А Валентин с самым серьезным видом обратился к Зубареву:

— Слушай, Коля, я на тебя зла таить не стану. Понимаю: любовь. Только зачем тайком? Почему ты скрываешь, что переписываешься с Аллочкой? Ведь все знают: я к ней неравнодушен, а ты… Эх, а еще друг называется!

Николай молчал, и мы смотрели на него с недоумением. Неужели правда? Вот ведь скрытный какой!

Тут же, впрочем, все и выяснилось. Аллочка в самом деле вначале нравилась Валентину, и он всячески оказывал ей знаки внимания. Даже похвастался, что духи дарил. Но попробуй пойми девичье сердце — бойкой северянке приглянулся Николай, хотя в сравнении с Валентином он внешне проигрывал. Последние два месяца Коля в поселке не бывал, и тогда Аллочка стала бомбить его письмами. Полагая, что ее подбил на это шутки ради все тот же Пономарев, Зубарев на письма не отвечал и в поселке больше не бывал.

— Уж ты ей хоть открыточку-то пошли, — зудил Валентин. — А то мало ли что. Возьмет да напишет в комсомольское бюро. Дескать, воспользовался доверчивостью, обольстил и бросил. А потом доказывай, что ты не верблюд…

— Отстань! — внезапно взорвался Зубарев. — Это ты… Сам ты верблюд. — И спросил напрямик: — Ты был с ней, когда она опоздала на танцы?

— Ну, был, — усмехнулся Валька. — В кино был. Но она же теперь любит тебя.

— Вот как! Сначала — тебя, теперь — меня? Общая мне не нужна.

— Да нельзя же быть таким ревнивым!

— Пошел ты знаешь куда?!

— Знаю. А ты знаешь, что такое ревность? Ревность — это пережиток капитализма. Вот пожалуюсь капитану Зайцеву…

Тут миролюбивый Лева предложил Зубареву нашу дружескую помощь: в следующий выходной съездить в поселок, найти Аллочку и все выяснить. Тогда, мол, будет ясно, кто вкручивает — она или Пономарь?

— Спасибо, в посредниках не нуждаюсь! — отказался Николай. — Если в любви нужны помощники, это не любовь.

Впрочем, в ближайшее время никому из нас побывать в девичьем поселке не удалось. В мае и даже в первые дни июня выехать куда-либо из Крымды мы не смогли: слишком много приходилось летать. А тут еще Николая подвел его штурман старший лейтенант Пинчук. В одном из очередных полетов он неловко повернулся в кабине и нечаянно зацепил своим медвежьим боком кран аварийного открытия входного люка. Верхняя створка кабины мгновенно слетела, а где упала — попробуй найди в сопках. И долго стоял бомбардировщик в чехлах, пока наконец не привезли новую крышку. Зубарев с Пинчуком тем временем в наказание несколько дней не летали, ходили дежурными по части и аэродрому или несли наряд на стартовом командном пункте.

Посмотришь на иного человека — невольно вспомнишь старинную присказку: «Счастливому и по грибы ходить, а невезучему лучше дома сидеть». Так вот и Зубареву. Сам только-только в летной учебе на ноги встал — у штурмана дела не заладились. Во всем, казалось, подстерегали его огорчения. Иногда даже то, в чем Николай добивался успеха, неожиданно оборачивалось какой-нибудь нелепостью. Кто бы, к примеру, мог подумать о том, что ему принесет неприятность хождение на руках, а вот поди ж ты…

На руках ходить он научился здорово. Встанет в самом начале коридора и пошел, как циркач, в другой конец. Дверь из гостиницы открывалась наружу. Наш завзятый акробат толкнет ее поднятыми кверху ногами и шагает дальше, благо снег уже стаял и на улице стало подсыхать.

Как-то подошел он таким манером к порогу, а дверь вдруг распахнулась сама, точно от порыва ветра. Николай, не удержав равновесия, опрокинулся через голову и навзничь грянулся кому-то под ноги. Вскочил — лицо красное от натуги, волосы растрепанные, сам едва ли что толком соображает, а перед ним — генерал.

— Эт-то что такое?! А?!

Опешив, Зубарев лишь растерянно таращил глаза. Подумать только — генерал! У нас в Крымде и полковника не было, а тут нате вам: лампасы, вся грудь в регалиях, да еще и Золотая Звезда Героя!

Это был наш генерал. Встречаться с ним до сего времени нам еще не приходилось, но от старожилов Крымды мы о нем были достаточно наслышаны. По приметам сразу догадались: он! И, признаться, порядком струхнули, вспомнив его заглазное прозвище — Генерал Тревога.

Небольшой такой, сухонький, а бравый — куда там! Строгий и цепкоглазый, все насквозь видит. Наши летчики и технари дивились: и что ему не сидится в штабе? Адъютантов — вагон, порученцев — тележка, весь стол в телефонах, снял трубку — вот тебе любая справка о самом дальнем гарнизоне. А он — то ли по фронтовой привычке, то ли вообще характер у него такой — все должен сам видеть. Заявится внезапно, без предупреждения, велит дежурному не докладывать никому о своем прибытии, да и пошел по низам. Везде побывает — ив казармах, и в столовых, и на складах, и даже в бане, все осмотрит, все проверит самолично, начиная с солдатских харчей и кончая боеприпасами.

И тут уж, как говорится, только держись! Хозяйственники после его визита неделю мечутся точно наскипидаренные. Да и не одни хозяйственники.

А чаще всего, едва прилетит, бах — боевая тревога! Весь летный и технический состав — на аэродром. Немедленно.

К тревогам в Крымде мы уже попривыкли. Их объявляли не только по будним дням, но даже по субботам и воскресеньям. И всегда в самый неподходящий момент: то среди ночи, то ранним утром, то во время обеда. Приходилось откладывать отутюженный выходной костюм, вскакивать с теплой постели, отодвигать в сторону дымящиеся ароматным парком тарелки и сломя голову мчаться к самолетам.

Все это постепенно становилось обыденным и, честно говоря, начинало надоедать. Мы иногда каким-то чутьем угадывали, что ничего особенного не случилось, просто проводится очередная тренировка. В таком разе и работали спокойнее. Нет, халтурить не халтурили, это исключалось, но и рвения особого не проявляли. Уложимся в требуемые нормативы, если надо, слетаем — и точка, отбой.

А генерал действовал иначе. Приедет, когда erg не ждут, к дежурному по части, прикажет вырубить всю сигнализацию и ставит вводную:

— Поднимайте людей!

А сам включает хронометр.

Общий подъем в полной тишине с оповещением через посыльных взвинчивал сильнее пронзительного воя сирены. Учение или война? Кто знает, у старших спрашивать не положено.

И начиналось! Время — фактор решающий. Опыт показал, что враг старается нападать внезапно. Свой первый удар он обрушивает на военные аэродромы, чтобы уничтожить авиацию. И не исключено, что стратегические бомбардировщики вероятного противника уже на подходе. А если на гарнизон упадет хоть одна атомная бомба, воевать и вообще будет некому. Значит, нельзя, недопустимо оказаться застигнутым врасплох. Нужно быть готовыми подняться в воздух по первому сигналу, В любой час дня и ночи.

Перед взлетом по тревоге генерал сам ставил экипажам боевую задачу. Под его диктовку летчики и штурманы цветными карандашами наносили на рабочих картах условные обозначения. В районах, где вдоль дорог теснились прямоугольнички городов и промышленных объектов, появлялись ядовито-красные круги условных ядерных взрывов, расплывались огромные желтые пятна радиоактивного заражения. В зависимости от направления ветра эти зоны вытягивались на восток или на юг, захватывали огромные пространства, и подчас кто-нибудь с удивлением спрашивал, зачем вдаваться в оперативную обстановку, если для учебного полета нужна всего лишь тактическая.

Такие вопросы Генерал Тревога называл детскими. Не исключено, что в первые же минуты после применения современных бомб на всем плацдарме уцелеет лишь одна эскадрилья. Или, может быть, всего несколько экипажей. И каждому придется действовать самостоятельно. Кто тогда подскажет, куда лететь, что делать, где приземляться?..

— И вообще, — добавлял он назидательно, — не надо считать себя мелкой сошкой. Учитесь мыслить по-государственному…

А еще было у генерала правило лично проверять жизнь, быт и выучку молодых пилотов. Вот и в тот день, нагрянув в Крымду, он даже в штабе не побывал, а прямиком заявился в гостиницу.

А мы? Как мы его встретили? Смехота, да и только: Зуб предстал вверх ногами! Нарочно такого не придумаешь. И одеты кто в чем. Один Пономарев оказался случайно в полной форме, так и у него на тужурке не застегнута ни одна пуговица. Душа нараспашку. Волосы, как всегда, растрепаны, не прическа, а взлохмаченная копна.

Шатохин стоял в домашних тапочках. От солнца и морозов, от постоянного пребывания на открытом всем ветрам аэродроме мы загорели до черноты, а у Левы на щеках шелушилась кожа и нос облез. Стесняясь своего вида, он потупился и втянул рано округлившийся животик.

Лева, впрочем, всегда норовил держаться от начальства подальше. При его солидной комплекции остаться незаметным было не так-то просто, и все же он как-то ухитрялся. Ну вот, пожалуйста: потихоньку-потихоньку спрятался за широкую спину Пинчука.

Зубарев, закусив нижнюю губу, досадливо морщился. Его лицо было малиново-красным, отчего глаза казались синими-синими и, право, слишком уж виновато-мальчишескими.

— Что же вы молчите? — строго спросил его наш высокий гость.

— Он, товарищ генерал, тренируется, — смело шагнул вперед Пономарев.

Валька уже и застегнуться успел. Ловко он управился и весьма кстати. Генерал метнул на него взгляд — точно сфотографировал.

— Как прикажете понимать? — в самом тоне вопроса, в выражении лица — нетерпеливое раздражение. — Голову ломать тренируется, что ли?

— Никак нет. Он на руках ходит.

— А вы, заступник, кто? — генерал шевельнул густыми бровями.

— Лейтенант Пономарев. — вытянулся в струнку Валентин, опустив руки по швам, И плечи развернул, и грудь колесом выпятил. Гвоздь парень! Сейчас, как тот зеленый выпускник, о котором он нам когда-то рассказывал, получит повышение за четкий рапорт.

— Вижу, что лейтенант, — строго продолжал генерал. — А вот значка на груди не вижу. Форму нарушаете. Кто вы — летчик или штурман? Или, может быть, техник?

На значке у летчика — скрещенные мечи, у штурмана — бомбы, у техника — молоточки. Глянешь — сразу видно, кто ты по профессии.

Валентин значка не носил. И не случайно. Значок показывает не только твою специальность, но еще и квалификацию. Если на нем красная единичка — у тебя первый класс, двойка — второй, тройка — третий. Об этом теперь знают все. Далее мальчишки. Даже девушки из соседнего промкомбината. А Пономарев классности еще не имел. Вообще не имел. И ему не хотелось, чтобы это видели посторонние. Незачем им вдаваться в такие детали.

Только вот генералу-то этого не втолкуешь. Не поймет. Или, вернее, не захочет понять. И Валентин выпалил:

— Я начальник связи эскадрильи!

Ну и хлюст! Всем, даже стрелкам-радистам и механикам, всем давно введены нагрудные значки, а для начальника связи никакой особой эмблемы нет. Должность у Олега Архарова такая — он и летает, он и стрелками-радистами командует, он вместе с тем и техник по вооружению, он же и связист. Конечно, в критическую минуту кто-то другой вряд ли все это вспомнил бы, а Валентин смекнул. Словом, выкрутился.

— Ну, ну, — внимательно, как бы запоминая, посмотрел на него генерал. — А вот прическа у вас, товарищ начальник, не лейтенантская.

Чтобы прикрыть шрам, белеющий у него над левым ухом, Пономарев и вправду отрастил слишком уж длинные волосы. И как он их ни приглаживал, вечно они у него рассыпались и топорщились.

— Модничаешь, лейтенант? Валька нехотя показал свой шрам. Нахмурясь, генерал минуту-другую стоял молча.

Лицо его смягчилось:

— В аварии?

— Никак нет, — нехотя отозвался Пономарев. — В детстве. Война…

— Долго жить будешь, лейтенант! — генерал похлопал Валентина по плечу. И так по-русски это у него получилось, что мы невольно прониклись к нему самым теплым чувством. А когда остались одни, Зубарев с укором обронил:

— Начальник связи!.. И кому ты очки втирал!

— Ладно, — отмахнулся Пономарев, — не все же такие образцовые, как ты…

Никто из нас почему-то и не подумал о том, что с генералом нам придется встретиться буквально на следующий день.

Друзья мои, летчики! Никогда не верьте голубому небу. Из самых безоблачных рассветов, какие я знал, это был самый ясный, самый спокойный рассвет. И как же его спокойствие меня обмануло!

Да и не только меня.

Ночью мне снился непонятный сон. Я снова добрался до конца света и заглянул за горизонт. Там по-прежнему властвовала тьма, в лицо мне повеяло промозглой сыростью, и все же я рассмотрел, что передо мной разверзлась огромная трещина. Длинной изломанной линией тянулась она справа налево, и не было у нее ни дна, ни перемычки. Казалось, небывало глубокий противотанковый ров разрезал земной шар на две половины. И откуда-то издалека, должно быть из потустороннего мира, доносился пронзительный вой.

Проснулся я от звука сирены. Генерал Тревога остался верен себе: поднял нас по тревоге внезапно, перед рассветом, когда так хорошо спится. Он приказал нашей эскадрилье провести летно-тактические учения и заодно решил проверить, чему мы, молодые пилоты, научились за время пребывания в Крымде. Едва рассвело, нам был дан старт.

Я не особенно верю в сны и, набирая высоту, с усмешкой вспомнил о пригрезившейся ночью чертовщине. При восходе солнца тьма отступила, рассеялась, стало видно далеко-далеко, от окоема до окоема и даже дальше. Вот бы подняться еще чуть выше, и взору открылось бы все северное полушарие.

Да и без того я летел на недосягаемой высоте. Стоит прищуриться — и на востоке можно будет различить берега Камчатки, а на западе — скалы Скандинавского полуострова.

И меня охватила радость: цела наша старушка земля, цела, не расколота!

Чем больше скорость, тем больше радиус разворота. А я летел не только на крыльях самолета, но и на крыльях мечты. И вот, накренив машину, я описал полукруг едва ли не над всей шестой частью планеты. Могуче горбясь трудовым Уральским хребтом, внизу широко лежали необозримые российские просторы. Казалось, и Москва — вот она, можно рукой дотянуться. И гордый город на Неве, и другие, древние и молодые, города — все как бы рядом. Сколько же их? Не счесть! Приятно было видеть такую уймищу городов — аж дух захватило. А вокруг — поселки, деревни, и — поля, поля! — и поле Бородинское, и поле Куликово, и великое множество хлебных.

Не пустынным было сегодня и наше родное русское небо. Когда я мельком окинул его взглядом, оно тоже показалось мне полем. В нем из конца в конец, словно ровные, проложенные тракторными плугами борозды, тянулись волнистые полосы. Лишь присмотревшись внимательнее, я понял, что это — инверсионные следы, оставленные в холодной атмосфере раскаленным дыханием реактивных турбин.

В плотном строю, крылом к крылу, шли бомбардировщики. В центре — ударная группа нашей эскадрильи. Поодаль — такие же сплоченные, грозные стаи реактивных кораблей, стартовавших с других аэродромов. На флангах и в зените, поблескивая красиво откинутыми назад серебристыми плоскостями, мчались стреловидные истребители. И мной при виде этой краснозвездной армады овладело горделивое чувство: вон сколько нас! Попробуй сунься, вражья сила, мы тебе покажем кузькину мать!

Наша молодежная четверка летела чуть обособленно — один за другим с временным интервалом в четверть часа. Словом, в растянутой кильватерной колонне. Нам была поставлена задача нанести бомбовый удар по малоразмерной мишени одиночными экипажами.

Задание не пугало: каждый имел на счету уже по нескольку вылетов на полигон. И все же я малость волновался, потому что генерал усложнил задание дополнительной вводной: бомб на самолет — одну, заходов на цель — один. Повторных для прицеливания не дано. Промажет штурман — условный вражеский объект останется невредимым, допустит тактическую ошибку пилот — будет сбит твой бомбардировщик.

Проще говоря, и в той и в другой промашке — плохая оценка. А если за двойку в школе по головке не гладят, то в военной авиации — тем паче. Нас для того и учат, чтобы каждый воздушный боец, каждый экипаж мог в любой момент, по первому сигналу подняться в небо и с ходу выполнить боевое задание не меньше чем на отлично.

Смущало меня еще и то, что бомбовый удар нужно было нанести как бы экспромтом, без всякой предварительной подготовки. Обычно к такому вылету мы готовились загодя. Прокладывали и рассчитывали на полетных картах маршрут, намечали контрольные ориентиры, детально обговаривали со штурманом порядок работы на боевом курсе. А тут — прибежали по тревоге на аэродром, подвесили бомбы — и пошел!

— Привыкайте действовать по-фронтовому! — напутствовал нас майор Филатов. — И на боевом курсе не мешкайте. При подходе к цели и зенитки, и истребители — все по тебе лупит. Там не до повторных заходов. Вот так-то…

Включив и настроив автопилот, я постепенно забыл о своих сомнениях. Машина шла сама, почти не требуя моего вмешательства. Мне оставалось лишь поглядывать на приборы да время от времени легонько поворачивать кремальеру высоты, чтобы не нарушался устойчивый горизонтальный режим.

Дружно гудели двигатели. Забортный термометр показывал пятьдесят три градуса мороза, а в кабине сохранилась ровная комнатная температура. Это тоже настраивало на спокойный лад.

Здорово помогла и погода. Хотя синоптик и предупреждал, что на маршруте возможна встреча с кратковременными зарядами дождя и снега, небо было чистым и прозрачным, как хрусталь. Тронь — зазвенит. С большой высоты мишень на бледно-зеленом замшелом болоте, отведенном под полигон, была видна отчетливо, точно приподнятая на ладони. При такой видимости промахнуться мог, пожалуй, только слепой, и все штурманы нашего звена отбомбились метко. Следом к мишени шли экипажи Пономарева и Зубарева. Можно было надеяться, что не промахнутся и они.

Зубарев стартовал с аэродрома последним. Его штурман Владимир Пинчук частенько «прокатывался на тройках», вот майор Филатов и наметил для него время удара в заключение, чтобы он приободрился, узнав об успехе впереди идущих.

По-своему воодушевлял своего штурмана Зубарев. Перед вылетом он его предостерег:

— Смотри у меня!

— Помолчи, Николай, а то катапультируюсь над целью, — отшутился Пинчук, но выражение его лица было тревожным. Он медведем влез в лямки парашюта, потоптался возле стремянки и, нахмурясь, буркнул: — Ладно, буду стараться. Только чтобы режим на боевом курсе — по струнке…

Относились они друг к другу с ворчливой доброжелательностью. Роль старшего, как положено, твердо и бесповоротно взял на себя Зубарев, верховодя над великаном-штурманом во всем.

В их комнате Пинчук вечно что-то ронял, разбивал, забывал положить взятую вещь на место. Николай этого терпеть не мог. Не найдя нужной ему книги или зеркала, он тотчас напускался на Владимира:

— Твоих рук дело!

Пинчук безропотно прибирал за собой.

Таким же строгим Зубарев был и к себе. Пилотируя машину, он исключительно точно выдерживал заданные штурманом высоту, курс и скорость. Поэтому и в сегодняшнем полете им удалось положить бомбу почти в центр мишени.

Строго соблюдая временные интервалы, наши экипажи возвращались на аэродром. Настроение у всех было праздничным. Однако полет еще не был закончен, и неожиданно нагрянула беда. Каверзу нам подстроила северная погода. С утра, заманивая бомбардировщики в ловушку, она расстелила перед нами красивый ярко-синий ковер июньского неба, а когда мы удалились от своего гнезда на расстояние предельного радиуса полета, она вдруг кинулась на нас лохматым чудищем. С запада, перерезая нам дорогу к аэродрому, в сторону Крымды двинулись неисчислимые полчища туч.

— Всем немедленно возвращаться на точку! — тотчас забил тревогу руководитель полетов. — Как поняли? Прием…

Небо всегда загадочно. Сотнями оптических и радиолокационных глаз следит за ним земля, прощупывая каждый километр безбрежного пятого океана, чтобы немедленно оповестить летчиков о первом признаке опасности. В наше время синоптики научились давать довольно точный прогноз. Но случается всякое. Ведь одно и то же метеорологическое явление от тысячи самых различных причин всякий раз оказывается новым, необъяснимым.

Коварна стихия. Порой из легких на вид пушистых облаков никто не ждет и редкого дождика, а оттуда вдруг сыпанет град. Ладно, если он окажется мелким, быстро тающим снежным горохом. А то ведь бывает и с голубиное яйцо. Несдобровать самолету. Были случаи, когда фюзеляж и плоскости становились рябыми от вмятин, будто изрытые оспой.

Плохи шутки и с грозой. Держись подальше, не дразни ее, не лезь в пекло: задаст трепку! А от молнии возможен пожар. Впрочем, не только электрические разряды таит в себе грозовой фронт. Угодишь ему в пасть — драконьи челюсти лязгнут гигантской камнедробилкой, и летающая громада превратится в жалкие изжеванные обломки.

Да что гроза! Известные всему Аэрофлоту небесные «ямы», точнее, обычная воздушная качка и та всегда разная — от еле ощутимых толчков до невероятных бросков. Под ее ударами стальные балки самолета и дюраль обшивки хрустят иногда, как лед под гусеницей танка.

В тот летный день внезапное ухудшение погоды застигло врасплох и дежурного синоптика, и руководителя полетов. А самым опасным было то, что никто из нашей четверки не имел еще допуска к слепым полетам. Закроет облачность аэродром — не пробиться нам к невидимой земле. Вдобавок неизвестно, какой будет нижняя кромка туч: опустится до сопок — ловушка, считай, захлопнется. А надвигался, судя по всему, так называемый холодный фронт.

— Всем срочно на точку! Скорость — максимальная! Идти по прямой! — летели в эфир тревожные распоряжения. — Посадка — с ходу!

Как цыплята от коршуна, убегали самолеты из далекого поднебесья. Это были настоящие гонки. Каждый стремился побыстрее снизиться и напрямую вывести самолет к посадочной полосе, пока она еще вовсе не закрылась туманной мглой. Я даже планировал, не сбавляя оборотов турбин, и в их тягучем гудении чудились раздраженно-нетерпеливые нотки.

Экипаж Шатохина отбомбился первым, и Лева успел возвратиться на аэродром до того, как на нашем обратном маршруте стеной встала густая мрачная облачность. А я проскочить не успел. Тучи накатились как вздыбившийся штормовой вал и, обдав мой бомбардировщик брызгами, потащили его в свою мутную глубь.

Звук рассекаемого плоскостями воздуха показался мне шипением оседающей на них пены. Облака, подсвеченные сверху солнцем, были поначалу бледно-розовыми. Но вскоре стало по-настоящему темно, как будто резко сгустились сумерки. В кабине зеленовато замерцали фосфоресцирующие приборы. Я впился в них глазами и судорожно вцепился в штурвал.

Кое-какой опыт пилотирования самолета по приборам у меня был, и мне думалось, что я смогу лететь и в облаках. Увы! Задернутые изнутри шторки можно мгновенно открыть. Облачная пелена — не шторки, ее не отдернешь. Она становилась все гуще, все злее. Болтанка то швыряла мою тяжелую машину вниз, то подбрасывала сразу на полкилометра вверх. В какой-то момент мне почудилось, что эта качка норовит поставить самолет торчком. Я резко, с силой двинул штурвалом и потерял всякое представление о своем положении в пространстве.

Стрелки приборов теперь не просто кричали — они закатили настоящую истерику. Глаза заливал соленый пот, сердце стучало где-то в горле, мешая дышать.

Падаю? Неужели падаю? А как? Боком? Хвостом вперед? Черт его знает, как! Ясно одно: падаю. Стрелка высотомера, обезумев, бежит влево, словно на часах со сломанным анкером. А в башке — звон и какая-то дурацкая формула: высота падения равна половине произведения ускорения силы тяжести на квадрат времени. Чокнулся я, что ли? Смотрю на вариометр и никак не могу сообразить, что он показывает: то ли спуск, то ли подъем.

Облака сейчас были для меня страшнее войны. Я ощутил холодное, леденящее душу дыхание смерти и вдруг с ужасающей ясностью понял, что не хочу умирать. Небо, небо… Я люблю тебя, небо… Неужели ты можешь меня погубить?!

Самолет вывалился из туч с невероятно глубоким креном. Все сильнее опуская нос и левую плоскость, он с отчаянным воем устремился к земле. Крутая спираль! Для бомбардировщика — тот же штопор. Почуяв близость неизбежного удара, внизу врассыпную разбегались перепуганные сопки. Они удирали с того места, куда вот-вот должен был рухнуть я.

Перегрузка медвежьей лапой выдирала меня из катапультного кресла. Прыгать? Ни за что! Ведь я на самолете не один. Со мной — молодой штурман и стрелок-радист. До боли в коленке надавив правую педаль руля поворота, я двумя руками поволок штурвал на себя. Повоюем!..

Безудержно, причудливыми тенями мельтешили перед глазами обрывки туч. По остеклению кабины со злостью хлестали струи дождя. Зыбкий, неверный мир ненастного поднебесья, словно трясина, продолжал затягивать громаду моего корабля в свой неуемный круговорот. Однако я не щадил ни себя, ни машину и наконец почувствовал, что она, все еще грузно проседая, уже начала выкарабкиваться в режим горизонтального полета.

От неимоверных потуг застонал, заскрипел стальной корпус, завибрировало хвостовое оперение. Жестко распростертые плоскости затрепетали, заколебались, точно пытаясь превратиться в машущие. Наверно, совсем не случайно природа научила птиц махать крыльями. Машущим крыльям, по-видимому, легче переносить такие вот головоломные броски.

В левом ухе больно кольнуло: от перепада давлений при резком спуске. Я нарочито сглотнул, чтобы избавиться от неприятного ощущения, и дал турбинам полные обороты. Как лодку в легкой зыби, машину еще подбалтывало с борта на борт, но она пошла увереннее, веселее. Проплывающие неподалеку облака теперь невинно отворачивали от нас свои лохматые морды, а внизу стыдливо горбились присмиревшие сопки.

— Лихо ты пикнул! — похвалил штурман. — Молодец.

— А чего хорошего? Ушам больно, — пожаловался стрелок-радист.

Я ничего не ответил. Знали бы они, каким было наше затяжное пикирование! Но что делать, если самолеты при всем своем сходстве с птицами имеют, в отличие от них, одну нехорошую привычку — они могут падать!

После сильного напряжения, пережитого в этом полете, не очень-то мягкой получилась у меня и посадка. Высота выравнивания была нормальной, не больше метра, но в последний момент бомбардировщик завис, как будто выдохся, и плашмя — всеми тремя колесами — шмякнулся на бетонку.

В другой раз влетело бы мне за такое приземление по первое число, но сегодня руководителю полетов было не до этого. Плохо ли, хорошо ли, я все-таки дотопал, дотянул до аэродрома, а Пономарев и Зубарев были еще где-то в воздухе. Где — никто не знал, потому что с ними то и дело прерывалась связь. По примерным прикидкам их машины находились на середине пути от полигона, но они, видимо, не слышали вызова из-за атмосферных помех или разговаривали со своими штурманами по внутреннему самолетно-переговорному устройству. А пока их запрашивали повторно, пока отстукивали телеграфным ключом радиограммы стрелкам-радистам, словом, пока то да се, облака все гуще и гуще затягивали потемневшее небо.

Случись такое хотя бы получасом раньше, можно было выйти из положения, направив застигнутые ненастьем самолеты на какой-либо соседний аэродром. Теперь, когда они прошли по дальнему маршруту до полигона и обратно, их топливные баки были почти пустыми, а погода испортилась по всей округе. Оставалось лишь два варианта: либо приказать экипажам катапультироваться, либо разрешить им пробиваться сквозь многослойную завесу туч.

Когда я вошел в помещение стартового командного пункта, в мою сторону никто даже и не обернулся. Лица у всех были озабоченными, суровыми. Я взял свободную табуретку и молча, стараясь никому не помешать, устроился в затененном уголке, где сухо потрескивали крупногабаритные блоки раций дальней связи.

На пульте дежурного синоптика за коричневым полевым телефоном стоял графин с таким же коричневым, крепко заваренным холодным чаем. Мне очень хотелось пить, но и попить я не решился. По комнате, заложив руки за спину, сновал взад-вперед Генерал Тревога. Не сводя с него настороженного взгляда, старший лейтенант Карпущенко то и дело поддергивал и без того аккуратно затянутую у него на левой руке красную повязку с буквами «ПР». Он был сегодня помощником руководителя полетов и всем своим видом выражал готовность немедленно выполнить любое распоряжение генерала.

— Что будем делать, командир? — генерал повернулся к майору Филатову. — Ваше слово решающее. Вы лучше знаете своих летчиков.

Тишина на командном пункте казалась шершавой, словно наждак. Филатов медленно встал, одернул тесноватую куртку, собираясь что-то сказать, но в динамике послышался голос Пономарева, и майор поспешно включил микрофон. За него генералу поспешил ответить Карпущенко:

— А что с них взять? Лейтенанты…

— Перед небом все равны, — сердито взглянул на него генерал. — В авиации не так важно, какое у кот звание. Важно, кто как летает.

— Да в общем, — Карпущенко смущенно пожал плечами, — парни надежные, смелые.

— Смелые! — хмыкнул генерал. — Да смелость у них, по-моему, пока что слепая. Они по молодости как лошади в шорах: смотрят только вперед, а с боков не видят. Может, послать им лидера?

— Пошлите меня! — оживился Карпущенко.

Мне предложение генерала тоже показалось дельным. Пристроившись к крылу самолета, пилотируемого более опытным летчиком, Пономарев и Зубарев, пожалуй, гораздо спокойнее пробились бы вслед за ним сквозь облака к аэродрому. Однако майор Филатов, покачав головой, глухо сказал:

— Не успеем. У них на исходе горючка. Да и опасно: столкнуться могут.

— Что же вы предлагаете? — нахмурился генерал. Сквозь широкие окна в помещение лился мутный свет ненастного дня. Между двойными рамами бледно розовела электрическая спираль. В свое время ее протянули здесь по предложению Филатова, чтобы подогретый воздух не давал стеклам запотевать и покрываться морозным узором. Иван Петрович был страстным рационализатором и постоянно норовил что-то переделать на свой лад, улучшить, усовершенствовать.

Сейчас он смотрел на витую проволоку угрюмо, с явным раздражением. Ток шел по ней с легким жужжащим шорохом: где-то в цепи было замыкание.

Что мог предложить командир эскадрильи? Генералу не хуже, чем ему, было известно: в сложившейся обстановке наиболее верный шаг один — выброска экипажей с парашютами. Конечно, бомбардировщики — новые, могучие, дорогостоящие корабли — превратятся в груды покореженного металла, зато будут спасены люди. Если же решиться на посадку, можно загубить и самолеты, и людей. Ведь за штурвалами — безусые лейтенанты, не прослужившие в части и года.

У каждого из нас знакомство с особенностью полетов в сложных метеорологических условиях было весьма поверхностным. Училище в счет не шло. В Крымде Пономарев успел сделать лишь несколько полетов в зашторенной кабине. Как строить маневр для захода и расчета на посадку вслепую он, конечно, знал, но только теоретически. Навыков в таком маневрировании у него пока что не было. А у Зубарева дела обстояли еще хуже. В продвижении по программе летной подготовки Николай несколько приотстал и мог судить о пилотировании самолета в облаках разве что по занятиям на тренажере.

Майор Филатов долго молчал. Видимо, взвешивал все «за» и «против». Наконец он произнес:

— Разрешите, товарищ генерал, попытаться…

Генерал внимательно посмотрел на него, кивнул и, ссутулившись, отвернулся к окну. Никто не обронил ни слова, только солдат-хронометрист еще ниже склонился к раскрытому перед ним журналу, а дежурный метеоролог виновато втянул голову в плечи.

Все, кто присутствовал на стартовом командном пункте, избегали встречаться с Филатовым глазами. Чем можно было ему в эту минуту помочь? А медлить больше нельзя. Топливные баки на самолетах не бездонны. Заглохнут двигатели… Новые машины, только-только полученные… Такие размышления, вероятно, и толкнули комэска на риск.

Хорошенькое дело — снижаться к земле, земли не видя! И ладно бы аэродром лежал на равнине, в степи, а здесь подходы к нему загорожены сопками. Даже в ясную погоду глянешь иной раз вбок — и сердце замрет. Чуть уклонись с посадочного курса — загремишь вниз с отбитым крылом!

Распоряжение было уже отдано. Может быть, еще вмешается генерал? Нет, он не вмешивался. Он стоял у окна, смотрел в ту сторону, откуда должны были появиться бомбардировщики, и лицо его словно окаменело.

Первым подходил к аэродрому Пономарев. Из нескольких теоретически известных ему методов выхода на посадочный курс вслепую Валентин избрал наиболее простой и легкий: снижение по прямой.

— Рубеж, — послышалось в динамике командной рации. — Шасси, закрылки выпущены.

Обычно Пономарев говорил, словно из пулемета сыпал. «Авиационный скорострельный», — усмехался при этом майор Филатов. Но сейчас, оказавшись в трудной обстановке, Валентин вел радиообмен как заправский диктор, каждое слово произносил отчетливо, твердо, точно до конца хотел показать, что он совершенно спокоен, что владеет собой.

А до полного порядка было еще очень далеко. Самолет не вышел, а буквально вывалился из туч. Он падал. Падал с сумасшедшим, все увеличивающимся креном. Было ясно, что для пилотирования вслепую у летчика не хватило умения. Да и сейчас, после выхода из облачности, Валентин наверняка еще не очухался и не мог восстановить пространственной ориентировки. Бомбардировщик, круто забирая влево, мчался в сторону высокой горы, точно неуправляемый.

Вот так падал и я. Хорошо, что это было вдалеке от аэродрома, и никто моего падения не видел. Слишком уж неприятно смотреть на падающий самолет.

— Дай ногу! — подсказал Пономареву майор Филатов. — Помоги рулем поворота.

— По-онял, — нараспев, будто обрадовавшись, отозвался Валентин. И тут же, выровняв самолет по горизонту, радостно затараторил: — Бетонку вижу, разрешите на второй круг!

— Разрешаю, — коротко бросил в микрофон майор Филатов.

На это он, видимо, и рассчитывал. Главное, чтобы машины вышли под облака. Пусть раком, пусть боком, только бы вышли. А уж тут, когда пилот увидит землю, дело пойдет проще. Пономарев, во всяком случае, должен справиться.

И он справился, наш бесшабашный, во всем удачливый Валюха. Ему, как всегда, повезло. Нижняя кромка туч еще не достигала сопок. С запада, подгоняемая ветром, стеной надвигалась мутная завеса мороси, но она была еще далеко. А юго-восточная часть горизонта просматривалась пока неплохо. Этим Пономарев и воспользовался. Он не стал набирать высоту, повел самолет под облаками.

Его на каждом шагу караулила опасность. Нижняя граница облачности была неровной, ее клочья местами провисали почти до холмистой гряды. Окажись одна из вершин, скрытых непроглядной хмарью, на линии полета, самолет расшибся бы о нее в лепешку. Да и вообще, что значит высота в каких-то полсотни метров для реактивного корабля! Зевнешь — и ваших нет. Но все обошлось. Ревущая двигателями многотонная махина верткой ласточкой проскользнула между мрачным пологом неба и страшной в своей близости самой высокой сопкой. Ориентируясь не по приборам, а визуально, по наземным ориентирам, что было ему привычнее и проще, Валентин сделал последний разворот.

И все же этот воздушный лихач нервничал. Подходя к аэродрому с пологим углом планирования, что называется, крадучись, он развил излишне большую скорость, поздно убрал газ и приземлился не в начале, а чуть ли не на середине посадочной полосы…

— Тормози! — повысил голос Филатов.

От колес, намертво схваченных мощными тормозами, повалил дым, а машина все мчалась точно пришпоренная. Она выскочила за торец бетонки и поползла, увязая в рыхлом сыром грунте. Чудом уцелели шасси, створки колесных гондол смялись, высокий киль судорожно вскинулся кверху да так задранным и застыл.

Как бы там ни было, бомбардировщик находился уже на земле, и Пономарев мог сказать, что о кое-каких мелких неприятностях в трехтысячном году никто и не узнает. А вот Зубарев был еще в небе.

Над стартовым командным пунктом взметнулась красная ракета. Это был сигнал аварийной группе, которую возглавлял капитан Коса: «Срочно убрать застрявший самолет!» Ведь не исключалось, что не сумеет правильно рассчитать, промажет и Зубарев. Тогда, чего доброго, один корабль с разбега врежется в другой; и они взорвутся, погибнут уже после приземления.

По рулежной дорожке с ревом и грохотом к Валькиной машине понесся мощный тягач. Пыхнув дымом, напрямик по летному полю двинулся и гусеничный трактор. Обычно, когда проходили полеты, всякое движение транспорта там запрещалось. Сейчас было не до запретов. Нужно срочно принять все меры для обеспечения безопасной посадки Зубарева. Подстегиваемый общим возбуждением, спешил тракторист. Быстрее, быстрее!

А беда опять подкралась совершенно с другой стороны.

Первым охнул оторопевший синоптик. Только что он звонил на метеостанцию. По полученным оттуда сведениям резкого ухудшения погоды в течение ближайшего времени не ожидалось. И вдруг вопреки этим данным из низких лохматых туч посыпалось что-то невероятное: мглистая пыль вперемешку с белой крупой и сырыми завитками пуха.

Майор Филатов глухо чертыхнулся и сжал зубы. На его полном лице мгновенно выступила испарина.

Генерал Тревога грозно обернулся к дежурному метеорологу:

— Почему не предупредили? Тот виновато развел руками:

— Не ожидали…

— Не ожидали! Вечно у вас сюрпризы. Надолго эта мура?

— Север… Снежный заряд, — убитым голосом оправдывался синоптик. — Снежный заряд проходит быстро…

— Точнее!

— Приблизительно двадцать — тридцать минут.

— Ничего себе — быстро! Да у него топлива не хватит! — сердито воскликнул генерал и, оборачиваясь к руководителю полетов, сделал короткий отстраняющий жест: — Экипажу — катапультироваться!

Он как бы пресекал всякие колебания и был прав. Жизнь человека дороже любой машины. Пока оставалась хоть небольшая надежда на спасение новых самолетов, ее использовали. Теперь погода испортилась окончательно, и вернее будет заботиться о людях, жертвуя бомбардировщиком. Жалко, чертовски жалко терять красавец корабль, да ведь иного выхода нет.

— Как меня слышите? Как меня слышите? — неторопливо, с холодным спокойствием, будто в самой обычной обстановке, руководитель полетов вызывал на связь Колю Зубарева. А когда услышал его голос, четко, внятно передал: — Снижение прекратить! Набирайте высоту. Приказываю катапультироваться. Высоту для прыжка набирайте по кругу над аэродромом. Как поняли? Прием…

Минуту-другую длилась тишина, затем в динамике раздалось какое-то невразумительное бормотание: то ли хриплое, захлебывающееся «ладно», то ли «сяду». Было похоже, что Николай раздумывал и отвечал неуверенно, вроде бы даже нехотя, сквозь стиснутые зубы. А может быть, он просто находился в сильном напряжении и поэтому лишь промычал: «Мм… Мм…» Когда пилотируешь самолет по показаниям приборов, внимание занято настолько, что не хватает времени на радиообмен. Тут малоопытный летчик уподобляется человеку, который пишет и наряду с тем вынужден отвечать на вопросы. Нужно выждать, дать ему возможность сосредоточиться.

— Повторите, как поняли, — снова запросил руководитель полетов. — Повторите, как меня поняли. Перехожу на прием.

Опять тишина. Я догадывался, в чем дело. На себе прочувствовал, как тяжело в облаках. Хочется хотя бы маленькой остановки, хотя бы коротенького отдыха, чтобы расслабиться, перевести дыхание. А самолет летит, им нужно управлять.

И вдруг рация выдала нечто несуразное:

— Сказал — все!

— Что такое? — насторожился генерал. — О чем он?

Филатов нахмурился и пожал плечами. Откуда ему известно, что там надумал летчик. Может, просто не ту кнопку нажал, вместо внутреннего телефона включил передатчик.

— Он говорит, что сядет, — подал голос помощник руководителя полетов старший лейтенант Карпущенко. Кто-кто, а он знал, очень хорошо знал характер Зубарева, и тихо, скорее себе, нежели генералу, буркнул: — Ну, теперь наломает дров…

— Зубарев! — открытым текстом немедленно радировал командир эскадрильи. — Внизу снег, метель. Понял?

Николай не отвечал. Он не мог не слышать адресованного ему предупреждения, а просто решил, видимо, идти напролом. Так или иначе его самолет продолжал снижаться: со стороны дальней приводной все явственнее доносилось сердитое гудение, напоминающее бурливый рокот горной реки. В этом нарастающем гуле ощущались и сила, и стремительность.

В испуганном ожидании притих весь аэродром. На лице старшего лейтенанта Карпущенко застыло недоумение. Мы переглянулись с синоптиком. Вообще не понимали, как там Зубарев держится и как сумеет пройти по тесному коридору между двумя сопками, где метель натянула многорядную сеть.

Поскольку Зубарев допуска к слепым полетам не имел, входить в облака ему запрещалось. А он, словно забыв об этом, бесстрашно ринулся в самое пекло.

Пробьется ли Николай? Может и пробьется, да что толку. Система слепой посадки со всеми своими хитроумными радиотехническими устройствами показывает ему курс подхода к аэродрому, да пилотировать-то она ему не помогает. Пилотировать машину, держать рули, как говорят авиаторы, шуровать штурвалом летчик должен сам. И если даже самолет выйдет из облачности, пилоту нужно, обязательно нужно увидеть полосу приземления. Лишь после этого, уточнив расчет, он решает, убирать газ или, наоборот, прибавлять, садиться или уходить на второй круг. А тут видимость почти нулевая. Запросто с разгона воткнешься в землю…

В испытательных полетах методом фотоконтроля доказано, что начинающий летчик, пилотируя самолет в облаках, переносит взгляд с прибора на прибор в среднем до ста пятидесяти раз в минуту. При таком напряжении устаешь до тошноты. Как же этот тихоня решился снижаться?

Объяснить его поступок можно было лишь одним: он хотел несмотря ни на что спасти машину. И тут уж ты ему в лоб стреляй — он от своего не отступит.

В этом я его понимал и был с ним согласен. Но что будет дальше? Не опрокинулся бы он там вверх тормашками. Когда выполняешь глубокий вираж, кажется, что самолет стоит на месте, а вращается земля. Когда летишь в сплошной облачности, чудится порой и вообще черт знает что. Возникают так называемые иллюзии слепого полета. Показания приборов нормальные, а у тебя такое ощущение, будто ты переворачиваешься. Рванешь рули — и еще больше запутаешься.

Особенно тяжело, когда самолет теряет последние метры высоты при ограниченной видимости. Нестерпимо хочется хотя бы на миг, хотя бы на полмига увидеть землю. Где она — далеко, близко? Снижаться или прекращать спуск? Доворачивать на посадочный курс или держать прямую? Сейчас, сейчас, не совладав с собой, Николай оторвет взгляд от приборов, посмотрит вперед, а за остеклением кабины — беспросветная мгла. Секундное замешательство — и от удара о бетон грянет взрыв…

— Включите ночной старт! — не выдержав, почти закричал генерал.

С громким хлопком взвилась ракета, Она была красной, но в метельном мраке ее свет мерк и казался оранжевым. Вдоль бетонки ярко вспыхнули два ряда разноцветных фонарей. Может, хоть они предупредят летчика об опасной близости земли. Если, конечно, он их различит.

И тут мы заметили снижающийся бомбардировщик. Его серебристый силуэт, размытый скоростью и мглистой полутьмой, был еле различим в белесой круговерти метели. Казалось, в мутной воде опускается на дно океана большая, неповоротливая туша голубого кита, и черные шины колес — это растопыренные плавники. Приглушенно звеня задросселированными двигателями, сигарообразная громада невесомо, как по ниточке, скользила к черно-серой бетонке.

Зубарев плавно выровнял и мягко, бережно, по всем правилам летного искусства, приземлил свой крылатый дредноут. Две цепочки огней ночного старта легли перед ним весенними полевыми цветами, точно желая удесятерить радость благополучного возвращения. Шины оставили на припорошенной снегом посадочной полосе три широких узорных следа.

«Кит» весело затрепыхал хвостом: Николай, тормозя, двигал педалями ножного управления, чтобы не дать тяжелой машине пойти по скользкому бетону юзом. Лишь после того, как самолет, закончив пробег, остановился, Зубарев подал голос:

— Разрешите рулить на якорь?

— Разрешаю, — облегченно вздохнул руководитель полетов.

Где-то на середине аэродрома раздавалось натужное гудение автомобиля: тягач буксировал самолет Пономарева. Потом этот зудящий гул разом растворился в веселом звоне реактивных турбин: с посадочной полосы на рулежную дорожку двинулся бомбардировщик Зубарева.

Тонким ознобом отозвались окна. Так дребезжат стекла широких витрин в магазине большого города, когда по улице проходит спаренный трамвай. Спираль в этот момент сделалась ярко-красной и тут же, на глазах, начала быстро темнеть. Все-таки перегорела.

— Товарищ генерал! — спохватясь, вскинул руку к виску майор Филатов. — Разрешите получить замечания.

Полное, добродушное лицо Ивана Петровича уже цвело улыбкой, от глаз, затрепетав, лучиками побежали морщинки. Лишь на щеках еще хорошо заметен был густой румянец — след пережитого волнения. Держался майор уверенно и не старался скрывать своей радости. Он знал, что недавний риск его казался окружающим почти безрассудным, но что делать, в авиации нередко приходится рисковать.

— Замечания после, — сухо, словно не разделяя чувств командира эскадрильи, произнес генерал и, помолчав, распорядился: — Обоих летчиков ко мне.

Скрипнули отодвигаемые стулья, щелкнули тумблеры выключаемой аппаратуры: все вдруг ожили, зашумели, обмениваясь впечатлениями. Генерал, нетерпеливо вышагивая взад-вперед по тесной комнатушке, то ли с восхищением, то ли осуждающе повторял:

— Орлы… Ну, орлы!..

Мне давно нужно было уйти, но я, услышав эти слова, решил остаться. Неспроста Генерал Тревога назвал Пономарева и Зубарева орлами! Неспроста он приглашает их сюда. Наверняка решил лично поблагодарить за выдержку и смелость в сегодняшнем полете. А может и к награде представить…

Прислонясь плечом к массивному блоку рации, я смотрел в ту сторону, откуда должны были появиться Валентин и Николай. Видимость была ограниченной до предела. С трудом различался даже находящийся в полукилометре отсюда столб с полосатым «колдуном» — указателем направления ветра. С неба продолжала сеяться снежно-дождевая скука. И все же на стоянках продолжалась работа. Там от самолета к самолету ползали топливозаправщики, подвижная кислородная станция и тягачи с очередным комплектом бомб.

Техники и механики снаряжали наши корабли к повторному старту. Летчики, штурманы и стрелки-радисты направились тем временем к «высотке» — специальному аэродромному домику, где мы обычно готовились к высотным полетам. Пока они там отдыхали, наш местный радиоузел включил громкоговорящую связь. С обзором последних событий в мире выступал столичный политический радиокомментатор. Опять шла речь о «ястребах», «бешеных» и всяких прочих сумасбродах, «размахивающих атомной дубинкой». Такие передачи повторялись часто, они, можно сказать, навязли в зубах, набили оскомину, и я слушал вполуха. Давало себя знать недавно пережитое напряжение в полете, и теперь, в тепле, меня клонило в сон. Впрочем, стоп, стоп, это что-то новое!

— Ныне отцам «холодной войны» пришлось сбавить свой поджигательский тон. По их собственному признанию, «русский воздушный флот и численностью и вооружением превзошел авиацию, имеющуюся в распоряжении натовского блока…»

Честно говоря, мне это понравилось. Я даже кемарить перестал.

А на стены стартового командного пункта снова налетел порыв злого северо-западного ветра. Срезая вершины сопок, по небу, как полки на штурм, вал за валом ползли тяжелые глыбистые облака. Чудилось, что оттуда в нашу сторону движется огромный первобытный ледник, который подомнет, раздавит, сравняет с землей и оказавшиеся на его пути аэродромные строения, и россыпь крутолобых валунов, и даже неприступную, поросшую у основания лесом скалистую гряду.

В динамике щелкнуло, затрещало, атмосферные разряды на минуту заглушили слова, но вскоре голос вновь зазвучал чисто и внятно, как будто диктор находился здесь, рядом со мной:

— До сих пор «бешеные» стращали нас атомным блицкригом. Теперь, по их выводам, война не может привести к победе какой-то одной из сторон, а лишь к обоюдному уничтожению. Такую обстановку, такое положение они называют ядерным тупиком. Иначе говоря, их политика, политика шантажа и угроз, политика развязывания новой войны зашла в тупик.

«Вот так-то!» — с удовлетворением подумал я, с гордостью ощущая себя представителем того воадушного флота, с мощью которого вынуждены считаться заморские «ястребы». А что, разве не так? Когда мы вчетвером прибыли сюда, в Крымду, здесь и самолеты, потрепанные в боях Отечественной, были старыми, и летчиков не хватало. Теперь у нас новые, самые современные, реактивные бомбардировщики, и полностью укомплектованы летные экипажи. А ведь из таких эскадрилий и состоит наш воздушный флот!..

Репродукторы умолкли, наступила тишина. За окнами, как бы прислушиваясь, присмирел даже ветер. И хмурые, неряшливо растрепанные облака уже не казались такими враждебными, как полчаса назад, хотя они еще скрывали горизонт.

Обо мне вдруг вспомнил майор Филатов. Вернее, заметив меня на табуретке возле синоптика, он удивился: «Чего здесь торчишь? Ступай-ка лучше к своим, горячим кофейком погрейся, а то Шатохин все подчистую подметет».

Да, нашему Левушке что! Приземлился-то он в числе первых, ему не пришлось трепыхаться в облаках, и он со спокойной совестью уже наверняка десяток бутербродов свинтил. А я… я даже воды попить стесняюсь, а о еде и думать не могу. И идти никуда не хочется. До сих пор в ногах противная слабость, как будто мой полет длился не полтора часа, а добрых полжизни. Нижнюю рубаху еще и сейчас хоть выжимай, волосы мокрые, лицо горит. Не стоит представать перед друзьями в таком дохлом виде, слабаком сочтут. Они-то пошустрее меня — и подвиг уже совершили, и дважды влюбились.

Хотя какая там любовь! Это, пожалуй, еще не любовь, а лишь поиск любви, предчувствие любви.

Вот о себе — так тут я со всей определенностью сказать могу: у меня — самое настоящее предчувствие. Все время чего-то жду, жду… Жду и верю: сбудутся мои мечты и ожидания, обязательно сбудутся! Конечно, я пока что отстаю от друзей. Майор Филатов думает, что я нарочно держусь «золотой серединки», спрашивает: «Хитришь?» Да нет же, какая тут хитрость! Просто мне труднее дается летное дело. Легко ли научиться летать вслепую? Очень даже нелегко. Но я знаю: надо! Вон на дворе июнь, а наши самолеты были застигнуты в небе ненастьем. Небо не спрашивает, опытный ты пилот или молодой. Если летаешь — будь готовым ко всему.

Птицы в такую погоду не летают. И самолеты Аэрофлота где-то отсиживаются, хотя у них — строгое расписание. Лучше на час-другой, а то и на сутки отложить рейс, чем подвергать пассажиров и экипаж риску. А нам, военным пилотам, приходится рисковать. Никто не знает, в какой момент может грянуть неигровая боевая тревога, потому и нужно быть готовым по первому сигналу взлететь при любых метеорологических условиях. Как ненастье, так и крадется к нам за тучами какая-нибудь «барракуда» с атомной бомбой на борту. Поди узнай, кто там за штурвалом, какое у него задание и что ему самому сдуру взбредет в башку. Вон на днях в печати было сообщение, будто бы один командир «летающей крепости» откровенно признался, что в полете с ядерным оружием его все время подмывает «нажать кнопку». При таких заявлениях надо быть постоянно настороже.

Потому-то и живем мы здесь, в забытой богом Крымде, для того и служим. На нас смотрят с уважением и надеждой люди всей нашей мирной страны. На фуражках у нас славой всех поколений русских летчиков сверкают золотистые летные кокарды. Нас называют людьми больших скоростей и больших высот. Наши самолеты обгоняют вращение земли, и мы, вылетев из Крымды, можем не только в тот же день, но и в тот же час прилететь в другой часовой пояс. Наши самолеты обгоняют звук, и это тоже нынче никого не удивляет. Вот бы обогнать еще и время, чтобы заглянуть в будущее!..

И я вдруг заглянул. Крылья мечты подняли меня высоко-высоко и мгновенно перенесли в трехтысячный год.

«У тебя неприятности? — спрашивал, бывало, Пономарев. И, усмехаясь, шутливо успокаивал: — Брось, не переживай. Плюнь на все, береги здоровье. И вообще смотри на все с высоты тридцатого века. Кому там какое дело до наших огорчений и радостей! Никто нас и не вспомнит».

И вот я — в тридцатом веке. Иду, а навстречу — люди. Много, очень много людей. Лица у всех добрые, Счастливые. Все дружелюбно улыбаются. Я слышу их голоса на незнакомом языке, но понимаю каждое слово.

— Глядите, глядите, человек из эры реактивной авиации!

— Ага. Из России.

— Точно. Русский военный летчик.

Мне даже неловко стало. Народу — как на митинге, и все в мою сторону смотрят.

— Откуда же вы меня знаете? — спрашиваю.

— Мы все знаем, — отвечают, — все помним. Россия спасла мир от фашизма. Россия…

— Вы хотите сказать — Советский Союз, — уточняю я.

— В те годы вашу страну на всех языках называли Россией. Да так и пошло сквозь века, — объясняют. А кто-то вслух восхищается: — Глядите, какой герой! — Совсем в краску вогнали.

— Да какое — герой, — лепечу. — Я же не воевал. Не пришлось…

— Знаем! — говорят мне люди тридцатого века. — Все знаем. Вы не воевали, вы не хотели воевать и поэтому сделали больше. Человечество никогда не забудет, что ваше поколение спасло мир от ядерной катастрофы. Спасибо вам за это! Великое спасибо!..

Букеты невыразимо прекрасных цветов не помещаются в моих руках. Мне и приятно, и смущаюсь я. Сердце в груди — стук-стук! Аж дышать трудно. Словно на большой высота, когда не хватает кислорода. Ух ты, куда меня занесло!..

Сзади меня слышится какой-то громкий топот. Вздрогнув, вскидываю голову — задремал все-таки! Оборачиваюсь и вижу наших «орлов» — Пономарева и Зубарева. Оба стоят перед генералом учтивые, но, честное слово, без малейшего смущения. А у Вальки на физиономии такое выражение, будто скажет сейчас: «Вот они — мы. Знай наших!»

Густые, колючие брови Генерала Тревоги изумленно поползли вверх.

— Та-ак! Мы, значит, уже знакомы! А? Вот вы, — он посмотрел на Зубарева, — вы меня чуть с ног не сбили при входе в гостиницу… А вы, — он перевел взгляд на Пономарева, — «начальник связи»!

«Орлы» смущенно молчали, и генерал улыбнулся:

— Что-о? Не слышу. Или там, в воздухе, языки отнялись? Страшно было, а?

Валькины губы тронула еле уловимая усмешка, однако он тут же придал своему лицу самое учтивое выражение:

— Перед вами сейчас страшней, товарищ командующий!

Умел Валентин вывертываться! В любых обстоятельствах умел. В разговоре со старшим младший должен называть его по званию, а он — «командующий». На всякий случай пристегнул. Авось понравится. Но не понравилось.

— Это ты там над сопкой брил? — нахмурился генерал.

Бреющим называют полет, когда надо бы ниже, да некуда: плоскости травку стригут. Нам так летать запрещали. Особенно над сопками. Моргнешь — брюхо фюзеляжа о вершину распорешь. И генерал с сердцем процедил:

— Па-рик-махер!

— Так я же, товарищ генерал, не под нулевку, — с самым беспечным видом усмехнулся Пономарев.

— Что-о?! — Генерал Тревога, казалось, задохнется от гнева. — Опять шуточки? — он круто, всем туловищем обернулся к Филатову: — Вот так и начинается разболтанность! Ему приказ — катапультироваться, а он — «сяду»! Да я вам… Да вы у меня год летать не будете… Отстраню!.. Все уставы заново…

— Уставы, товарищ генерал, мы знаем, — хриплым, севшим от переживаний голосом возразил Зубарев. — Наставление по производству полетов тоже знаем. А если я принял решение садиться… Кхы! — он откашлялся в кулак и твердо закончил: — Решение покинуть самолет и порядок его покидания принимает командир экипажа. НПП — параграф семьсот восемьдесят один.

— Он мне еще параграф тычет! — возмутился генерал. — А если бы…

— Машину жалко, — опустил глаза Зубарев. — Вы же сами летчик… Извините…

— Машину!.. Машин мы наделаем десятки, сотни, а жизнь… Жизнь человека дороже любых машин. Когда мы наконец усвоим это! — Генерал окинул строгим взглядом всех собравшихся на командном пункте и назидательно добавил свое излюбленное: — Учитесь мыслить по-государственному!..

Николай осторожно, как бы украдкой, сглотнул слюну. Его лицо было красным, словно распаренным, в углах губ белела накипь от долгого дыхания через кислородную маску. Два круглых розовых пятна выделялись на шее, где застегиваются ларингофоны. Глянешь — сразу видно: крепко досталось парню, весь точно перегорел.

Пономарев вроде бы безразлично глядел в окно. Брови его вздрагивали, как крылья бабочки, лицо было в поту и красных пятнах, волосы влажные. Из бани — да в баню…

— Майор Филатов, разберитесь с этими героями и доложите ваше решение. А сейчас проводите меня, — распорядился Генерал Тревога и, не ожидая ответа, быстрым, пружинистым шагом направился к выходу. Филатов и Карпущенко поспешили следом — проводить.

На пороге Карпущенко приостановился и подмигнул:

— Молодцом! Он это любит, когда перед ним не дрейфят.

А Валентин, как только мы остались одни, порывисто шагнул к Зубареву.

— Колька, черт! Дружище! Ну, ты сегодня… Знаешь, как я за тебя переживал?! Дай, я тебя обниму! — и сгреб его в охапку.

Николай хмурился. Он не хотел выказывать своих чувств и все же не мог утаить волнения. Его рука то опускала, то снова поднимала замок на механической застежке шевретовой куртки.

— Полно, Валентин, — устало сказал он. — Как тебе только не надоест.

А погода вдруг утихомирилась. Утихомирилась так же неожиданно, как и разбушевалась. Усталые, выдохшиеся тучи поредели, ветер разметал их, и они большими бесформенными клочьями, словно вулканический дым, быстро уползали за горизонт. Сквозь разрывы в облаках засияло набирающее силы июньское солнце, и по склонам припорошенных снегом сопок, весело журча, побежали вертлявые ручейки.

— Гляди, — кивнул я Валентину. — Потеплело.

— Угу, — улыбнулся он. — Во всем мире…

Из окон стартового командного пункта, обращенных ко всем четырем сторонам света, стало видно далеко-далеко окрест. На мокром бетоне глянцевито заблестели перламутровые разводы пролитого керосина, в выемках летного поля засверкали дождевые лужицы. Сопки недвижно и спокойно подставляли свои лысины солнцу, небо разверзло над ними немыслимую голубую беспредельность. И — о, чудо! — на низкорослых березах, гордо распрямившихся над россыпью разнокалиберных валунов, ярко зазеленели лопнувшие почки. В хлопьях тающего снега они искрились и сияли на фоне небесной синевы, словно спешили оттенить своей свежей, молодой силой суровое величие окружающей природы.

— Товарищи! — послышался вдруг в динамике голос Валентины Круговой… — Говорит местный радиоузел…

Мы насторожились, не ожидали. С чего это она?

— Дорогие товарищи командиры кораблей Пономарев и Зубарев! Я поздравляю вас… Все комсомольцы поздравляют… Ваш сегодняшний полет — подвиг. Я горжусь… Мы все гордимся… — И голос умолк, прервался, будто у нее не хватило дыхания.

— А вот и награда! — захохотал Валька.

— Жаль, не при генерале! — раздалось с порога. Там, распахнув дверь, стоял возвратившийся на командный пункт майор Филатов. Он окинул нас нахмуренным взглядом и негромко спросил:

— Отдышались?

— Так точно! — за всех ответил Пономарев.

— Легко отделались. Или, думали, победителей не судят?

В такие минуты лучше помолчать. И мы молчали.

— Ладно. Обсудим наши подвиги на послеполетном разборе. А сейчас не будем терять времени. — Комэск шагнул к пульту руководителя полетов, взял микрофон: — Все экипажи — по местам!

Усилив, аэродромные динамики громко разнесли над самолетными стоянками его твердый голос:

— Полеты продолжать!..

Table of Contents

Предчувствие любви