Annotation

Гунки-моногатари (воинские повествования) — литературный жанр, сформировавшийся на рубеже XII–XIII вв. Берёт начало от устных описаний военных столкновений X и XI вв. Эти описания к началу периода Камакура сложились в особый жанр устного рассказа — катаримоно, исполнявшегося сказителями.

Крупнейшим повествованием гунки, насчитывающим 40 свитков, считается "Тайхэйки" ("Повесть о Великом мире"). В центре — события 1318–1367 гг., связанные с войной между Южной и Северной династиями.

Воспевает самурайские доблести и нормы поведения (бусидо).

- Кодзима-хоси

- СВИТОК ПЕРВЫЙ

- ВСТУПЛЕНИЕ

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- СВИТОК ВТОРОЙ

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- СВИТОК ТРЕТИЙ

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- СВИТОК ЧЕТВЁРТЫЙ

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- СВИТОК ПЯТЫЙ

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- СВИТОК ШЕСТОЙ

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- СВИТОК СЕДЬМОЙ

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- СВИТОК ВОСЬМОЙ

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- СВИТОК ДЕВЯТЫЙ

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- СВИТОК ДЕСЯТЫЙ

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- СВИТОК ОДИННАДЦАТЫЙ

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- СВИТОК ДВЕНАДЦАТЫЙ

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- ВОИНСКИЕ ПОВЕСТВОВАНИЯ СРЕДНЕВЕКОВОЙ ЯПОНИИ

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

- 59

- 60

- 61

- 62

- 63

- 64

- 65

- 66

- 67

- 68

- 69

- 70

- 71

- 72

- 73

- 74

- 75

- 76

- 77

- 78

- 79

- 80

- 81

- 82

- 83

- 84

- 85

- 86

- 87

- 88

- 89

- 90

- 91

- 92

- 93

- 94

- 95

- 96

- 97

- 98

- 99

- 100

- 101

- 102

- 103

- 104

- 105

- 106

- 107

- 108

- 109

- 110

- 111

- 112

- 113

- 114

- 115

- 116

- 117

- 118

- 119

- 120

- 121

- 122

- 123

- 124

- 125

- 126

- 127

- 128

- 129

- 130

- 131

- 132

- 133

- 134

- 135

- 136

- 137

- 138

- 139

- 140

- 141

- 142

- 143

- 144

- 145

- 146

- 147

- 148

- 149

- 150

- 151

- 152

- 153

- 154

- 155

- 156

- 157

- 158

- 159

- 160

- 161

- 162

- 163

- 164

- 165

- 166

- 167

- 168

- 169

- 170

- 171

- 172

- 173

- 174

- 175

- 176

- 177

- 178

- 179

- 180

- 181

- 182

- 183

- 184

- 185

- 186

- 187

- 188

- 189

- 190

- 191

- 192

- 193

- 194

- 195

- 196

- 197

- 198

- 199

- 200

- 201

- 202

- 203

- 204

- 205

- 206

- 207

- 208

- 209

- 210

- 211

- 212

- 213

- 214

- 215

- 216

- 217

- 218

- 219

- 220

- 221

- 222

- 223

- 224

- 225

- 226

- 227

- 228

- 229

- 230

- 231

- 232

- 233

- 234

- 235

- 236

- 237

- 238

- 239

- 240

- 241

- 242

- 243

- 244

- 245

- 246

- 247

- 248

- 249

- 250

- 251

- 252

- 253

- 254

- 255

- 256

- 257

- 258

- 259

- 260

- 261

- 262

- 263

- 264

- 265

- 266

- 267

- 268

- 269

- 270

- 271

- 272

- 273

- 274

- 275

- 276

- 277

- 278

- 279

- 280

- 281

- 282

- 283

- 284

- 285

- 286

- 287

- 288

- 289

- 290

- 291

- 292

- 293

- 294

- 295

- 296

- 297

- 298

- 299

- 300

- 301

- 302

- 303

- 304

- 305

- 306

- 307

- 308

- 309

- 310

- 311

- 312

- 313

- 314

- 315

- 316

- 317

- 318

- 319

- 320

- 321

- 322

- 323

- 324

- 325

- 326

- 327

- 328

- 329

- 330

- 331

- 332

- 333

- 334

- 335

- 336

- 337

- 338

- 339

- 340

- 341

- 342

- 343

- 344

- 345

- 346

- 347

- 348

- 349

- 350

- 351

- 352

- 353

- 354

- 355

- 356

- 357

- 358

- 359

- 360

- 361

- 362

- 363

- 364

- 365

- 366

- 367

- 368

- 369

- 370

- 371

- 372

- 373

- 374

- 375

- 376

- 377

- 378

- 379

- 380

- 381

- 382

- 383

- 384

- 385

- 386

- 387

- 388

- 389

- 390

- 391

- 392

- 393

- 394

- 395

- 396

- 397

- 398

- 399

- 400

- 401

- 402

- 403

- 404

- 405

- 406

- 407

- 408

- 409

- 410

- 411

- 412

- 413

- 414

- 415

- 416

- 417

- 418

- 419

- 420

- 421

- 422

- 423

- 424

- 425

- 426

- 427

- 428

- 429

- 430

- 431

- 432

- 433

- 434

- 435

- 436

- 437

- 438

- 439

- 440

- 441

- 442

- 443

- 444

- 445

- 446

- 447

- 448

- 449

- 450

- 451

- 452

- 453

- 454

- 455

- 456

- 457

- 458

- 459

- 460

- 461

- 462

- 463

- 464

- 465

- 466

- 467

- 468

- 469

- 470

- 471

- 472

- 473

- 474

- 475

- 476

- 477

- 478

- 479

- 480

- 481

- 482

- 483

- 484

- 485

- 486

- 487

- 488

- 489

- 490

- 491

- 492

- 493

- 494

- 495

- 496

- 497

- 498

- 499

- 500

- 501

- 502

- 503

- 504

- 505

- 506

- 507

- 508

- 509

- 510

- 511

- 512

- 513

- 514

- 515

- 516

- 517

- 518

- 519

- 520

- 521

- 522

- 523

- 524

- 525

- 526

- 527

- 528

- 529

- 530

- 531

- 532

- 533

- 534

- 535

- 536

- 537

- 538

- 539

- 540

- 541

- 542

- 543

- 544

- 545

- 546

- 547

- 548

- 549

- 550

- 551

- 552

- 553

- 554

- 555

- 556

- 557

- 558

- 559

- 560

- 561

- 562

- 563

- 564

- 565

- 566

- 567

- 568

- 569

- 570

- 571

- 572

- 573

- 574

- 575

- 576

- 577

- 578

- 579

- 580

- 581

- 582

- 583

- 584

- 585

- 586

- 587

- 588

- 589

- 590

- 591

- 592

- 593

- 594

- 595

- 596

- 597

- 598

- 599

- 600

- 601

- 602

- 603

- 604

- 605

- 606

- 607

- 608

- 609

- 610

- 611

- 612

- 613

- 614

- 615

- 616

- 617

- 618

- 619

- 620

- 621

- 622

- 623

- 624

- 625

- 626

- 627

- 628

- 629

- 630

- 631

- 632

- 633

- 634

- 635

- 636

- 637

- 638

- 639

- 640

- 641

- 642

- 643

- 644

- 645

- 646

- 647

- 648

- 649

- 650

- 651

- 652

- 653

- 654

- 655

- 656

- 657

- 658

- 659

- 660

- 661

- 662

- 663

- 664

- 665

- 666

- 667

- 668

- 669

- 670

- 671

- 672

- 673

- 674

- 675

- 676

- 677

- 678

- 679

- 680

- 681

- 682

- 683

- 684

- 685

- 686

- 687

- 688

- 689

- 690

- 691

- 692

- 693

- 694

- 695

- 696

- 697

- 698

- 699

- 700

- 701

- 702

- 703

- 704

- 705

- 706

- 707

- 708

- 709

- 710

- 711

- 712

- 713

- 714

- 715

- 716

- 717

- 718

- 719

- 720

- 721

- 722

- 723

- 724

- 725

- 726

- 727

- 728

- 729

- 730

- 731

- 732

- 733

- 734

- 735

- 736

- 737

- 738

- 739

- 740

- 741

- 742

- 743

- 744

- 745

- 746

- 747

- 748

- 749

- 750

- 751

- 752

- 753

- 754

- 755

- 756

- 757

- 758

- 759

- 760

- 761

- 762

- 763

- 764

- 765

- 766

- 767

- 768

- 769

- 770

- 771

- 772

- 773

- 774

- 775

- 776

- 777

- 778

- 779

- 780

- 781

- 782

- 783

- 784

- 785

- 786

- 787

- 788

- 789

- 790

- 791

- 792

- 793

- 794

- 795

- 796

- 797

- 798

- 799

- 800

- 801

- 802

- 803

- 804

- 805

- 806

- 807

- 808

- 809

- 810

- 811

- 812

- 813

- 814

- 815

- 816

- 817

- 818

- 819

- 820

- 821

- 822

- 823

- 824

- 825

- 826

- 827

- 828

- 829

- 830

- 831

- 832

- 833

- 834

- 835

- 836

- 837

- 838

- 839

- 840

- 841

- 842

- 843

- 844

- 845

- 846

- 847

- 848

- 849

- 850

- 851

- 852

- 853

- 854

- 855

- 856

- 857

- 858

- 859

- 860

- 861

- 862

- 863

- 864

- 865

- 866

- 867

- 868

- 869

- 870

- 871

- 872

- 873

- 874

- 875

- 876

- 877

- 878

- 879

- 880

- 881

- 882

- 883

- 884

- 885

- 886

- 887

- 888

- 889

- 890

- 891

- 892

- 893

- 894

- 895

- 896

- 897

- 898

- 899

- 900

- 901

- 902

- 903

- 904

- 905

- 906

- 907

- 908

- 909

- 910

- 911

- 912

- 913

- 914

- 915

- 916

- 917

- 918

- 919

- 920

- 921

- 922

- 923

- 924

- 925

- 926

- 927

- 928

- 929

- 930

- 931

- 932

- 933

- 934

- 935

- 936

- 937

- 938

- 939

- 940

- 941

- 942

- 943

- 944

- 945

- 946

- 947

- 948

- 949

- 950

- 951

- 952

- 953

- 954

- 955

- 956

- 957

- 958

- 959

- 960

- 961

- 962

- 963

- 964

- 965

- 966

- 967

- 968

- 969

- 970

- 971

- 972

- 973

- 974

- 975

- 976

- 977

- 978

- 979

- 980

- 981

- 982

- 983

- 984

- 985

- 986

- 987

- 988

- 989

- 990

- 991

- 992

- 993

- 994

- 995

- 996

- 997

- 998

- 999

- 1000

- 1001

- 1002

- 1003

- 1004

- 1005

- 1006

- 1007

- 1008

- 1009

- 1010

- 1011

- 1012

- 1013

- 1014

- 1015

- 1016

- 1017

- 1018

- 1019

- 1020

- 1021

- 1022

- 1023

- 1024

- 1025

- 1026

- 1027

- 1028

- 1029

- 1030

- 1031

- 1032

- 1033

- 1034

- 1035

- 1036

- 1037

- 1038

- 1039

- 1040

- 1041

- 1042

- 1043

- 1044

- 1045

- 1046

Кодзима-хоси

ПОВЕСТЬ О ВЕЛИКОМ МИРЕ. (ТАЙХЭЙКИ)

СВИТОК ПЕРВЫЙ

ВСТУПЛЕНИЕ

Я невежа, выбрал втайне перемены, что случились от древности до наших дней, и узрел причины спокойствия и опасностей.

Покрывать собой всё, ничего не оставляя, — это добродетель Неба. Мудрый государь, будучи воплощением его, оберегает государство. Нести на себе всё, ничего не выбрасывая, — это удел Земли. Верноподданные, будучи подобием её, охраняют богов земли и злаков[1].

Ежели недостаёт той добродетели, — не удержать государю своего ранга, хоть и обладает он им. Тот, кого называли Цзе из династии Ся, бежал в Наньчао, а Чжоу из династии Инь был разбит в Муе[2].

Ежели уклоняются от того удела, — недолговечна сила подданных, хоть и обладают они ею. Некогда слышали, как Чжао-гао был наказан в Сяньяне, а Лу-шань убит в Фэнсяне[3].

Поэтому прежние мудрецы, проявив осмотрительность, смогли оставить законы на грядущее. О, последующие поколения! Оглядываясь назад, не пренебрегайте предостережениями прошлого!

1

ОБ АВГУСТЕЙШЕМ ПРАВЛЕНИИ ИМПЕРАТОРА ГОДАЙГО И О ПРОЦВЕТАНИИ ВОИНОВ

И вот, в августейшее царствование императора Годайго[4], девяносто пятого государя со времён Дзимму-тэнно[5], который был первым из императоров-людей нашей страны, жил воин по имени Тайра-но Такатоки[6], владетель Сагами[7]. В те времена он нарушил добродетели в отношении господина, потерял свою почтительность подданного. С тех пор разбушевались Четыре моря[8] и не успокаиваются ни на один день. Вот уже сорок с лишним лет боевые костры затмевают собою небо, а бранные кличи приводят в движение землю. Ни один человек не может достигнуть долголетия. Десяткам тысяч негде обрести покой.

Ежели доискиваться начала тех бед, — оно не от какого-то одного вредоносного утра или вечера.

Когда в годы под девизом правления Гэнряку[9] его милость Ёритомо[10], великий военачальник Правой стороны из Камакура, удостоился признания заслуг тем, что разгромил дом Тайра, он, по щедрости высочайшей воли экс-императора Госиракава[11] стал нести службу Всеобщего ревнителя порядка Шестидесяти шести провинций[12]. С тех пор воины впервые определили для провинций охранителей[13] и учредили для поместий управляющих. Старший сын того Ёритомо, глава Левой гвардии Ёрииэ, и второй сын, Правый министр князь Санэтомо, — оба они, один за другим, завладели титулом сэйи-сёгуна, Полководца-покорителя варваров. Их нарекли сёгунами трёх поколений.

Однако же его милость Ёрииэ был сражён Санэтомо[14], а Санэтомо сражён был сыном Ёрииэ, ревностным Наставником в созерцании Кугё[15], так что три поколения, отец и дети, сошли на нет за сорок два года.

А после того, Ёситоки[16], бывший владетель провинции Муцу, сын Тайра-но Токимаса[17], владетеля провинции Тотоми, бывшего тестем его милости Ёритомо, по праву забрал в Поднебесной власть и вознамерился могущество своё мало-помалу распространить на Четыре моря.

Тогдашним государем, отрёкшимся от престола, был экс-император Готоба[18]. Опечаленный думой о том, что ежели всесилие воинов станет сотрясать страну снизу, то наверху быть отменёнными законам двора, — решил он повергнуть Ёситоки.

Тут наступила смута годов правления под девизом Сёкю[19]. Поднебесная ни на миг не обретала спокойствие. Наконец боевые знамёна коснулись солнца, и грянула битва при Удзи и Сэта[20]. Ещё не закончился день, как правительственные войска нежданно потерпели поражение, и тогда экс-императора Готоба сослали в провинцию Оки[21], а Ёситоки зажал, наконец, в своей длани все Восемь сторон[22].

Начиная с него, правители в течение семи поколений один за другим выходили из воинского рода: владетель провинции Мусаси — Ясутоки[23], помощник главы Ведомства дворцовых строений — Токиудзи[24], владетель провинции Мусаси — Цунэтоки[25], владетель провинции Сагами — Токиёри[26], глава Левых монарших конюшен — Токимунэ[27] и владетель провинции Сагами — Садатоки[28]. Но, хотя и говорят, что добродетелей у них доставало, чтобы утешать бедный люд, а величие своё они простёрли надо всем народом, — чинами они не поднимались выше четвёртого ранга[29].

Живя в скромности, они дарили милосердие; порицая себя, соблюдали правила вежливости. И благодаря этому, — хоть и высоки они были, но не опасны, хоть и полны властью, но не через край.

Начиная с годов Сёкю, из числа принцев и регентов один человек благородной крови, обладающий талантом управления миром и приведения в спокойствие народа, стал высочайшим волеизъявлением направляться в Камакура[30] и назначаться там полководцем-покорителем варваров, а все воины стали совершать перед ним церемонию поклонения.

В 3-м году той же эры правления в столицу впервые назначили двух членов одного рода[31], и они стали называться двумя Рокухара[32]. Им надлежало управлять западными провинциями и обеспечивать охрану столицы. Кроме того, начиная с первого года правления эры под девизом Эйнин[33], стали посылать губернаторов на Тиндзэй[34], решать на Кюсю дела управления и укреплять оборону от вторжения чужеземцев. Таким образом, ни в целой Поднебесной места, где бы не следовали их предписаниям, не осталось, ни за пределами Четырёх морей человека, который бы не повиновался их могуществу, тоже не стало.

Раз уж есть такой обычай, чтобы утреннее солнце похищало блеск у оставшихся звёзд, хоть оно и не держит против них зла, — то, когда в поместьях усиливается управитель, там слабеет господин; когда в провинциях становится весомее защита, там делается незаметнее императорский чиновник, и это неминуемо, хотя воины и не желают наносить оскорбления придворной знати. По этой причине императорский двор год от года приходил в упадок, а воинское сословие день ото дня процветало.

Вот потому-то высочайшая воля государей одного поколения за другим неизменно обращалась к мысли о том, как бы уничтожить восточных варваров[35], — в старину, чтобы удовлетворить стремления императоров времён Сёкю, а ныне от печальных размышлений о падении всевластия установлений двора. Однако, либо малы были для этого силы, либо время к тому ещё не подходило. Между тем, наступила пора правления потомка Токимаса в девятом колене — время прежнего владетеля провинции Сагами, Вступившего на Путь Такатоки Сокана из рода Тайра[36], и тут проявились опасные признаки необходимости улучшить повеления Небу и Земле.

Когда посмотришь на нынешнего правителя пристально, сравнивая его с древними, то видишь, что Такатоки, крайне легкомысленный в своих поступках, не обращает внимания на людские насмешки; что не соблюдая правильного пути в управлении подданными, он не думает о горестях народа; что днём и ночью находя удовольствие лишь в собственных прихотях, он позорит предков, лежащих в земле; что забавляясь с утра до вечера вещами диковинными, он стремится при жизни достигнуть погибели для своего рода.

Скоро кончилась радость вэйского И-гуна, заставлявшего катать журавлей[37], горевал и циньский Ли Сы, что мечтал поохотиться с собаками[38]; ныне Такатоки стремился к тому же. Кто видел это, хмурил брови, кто слышал, — поджимал губы.

Императором в ту пору был Годайго-тэнно, второй сын экс-императора Гоуда[39], рождённый из августейшего чрева Даттэн-монъин[40]. В возрасте тридцати одного года он, по воле владетеля провинции Сагами, взошёл на августейший престол. Во время своего царствования он был во дворце твёрд в принципах трёх уз и шести добродетелей[41] и следовал пути Чжоу-гуна[42] и Конфуция, а вне дворца не пренебрегал делами управления тьмой дел и сотней служб[43], но подражал образцам времён Энги и Тэнряку[44], поэтому Четыре моря радовались, глядя на него, а весь народ, вернувшись на стезю добродетели, наслаждался.

Во всех учениях он поднимал то, что находилось в упадке, хвалил всякое благое дело, и потому именно теперь храмы и святилища, созерцание и монашеская дисциплина[45] стали процветать, а великие таланты Ясного и Тайного[46] и конфуцианского учений — все прониклись надеждами. И не было человека, который бы не гордился теми переменами и не восхвалял бы те добродетели, произнося: «Поистине, священный властитель, дарованный Небом, это мудрый государь на земле».

2

ОБ ОТМЕНЕ ЗАСТАВ

Эти заставы Четырёх границ и Семи дорог[47] были устроены для того, чтобы оповещать о строгих ограничениях в государстве и предупреждать происшествия тех времён. Однако теперь, под тем предлогом, что из-за исключительного права на пошлины заставы приносят вред торговым связям и доставляют хлопоты при перевозках годовой подати, они были закрыты совсем и повсюду, кроме Оцу и Кудзуха[48].

Кроме того, летом первого года правления под девизом Гэнко[49] великая засуха иссушила землю. За пределами столичных провинций[50] в окружности ста ри[51] не осталось зелёного ростка, а был только голый краснозём. Умершие от голода заполнили кладбища, голодные валились на землю. В том году один то[52] проса покупали за триста монет.

Слыша издалека о голоде в Поднебесной, государь был опечален мыслями о том, что собственные его добродетели неугодны Небу. «Если у меня нет добродетелей, — подумал он, — Небо должно винить в этом одного меня. Что за преступление совершила чернь, если она ввергнута в такие страдания?!» И его величество перестал вкушать свой утренний рис, повелев отдавать его людям, доведённым до крайности голоданием.

Но, считая, что и это ещё не может облегчить страдания народа, он призвал к себе главу Ведомства дознаний и повелел ему взять под наблюдение всех тогдашних богачей, которые скапливали рис, чтобы удвоить свои прибыли, распорядился соорудить временные постройки в районе Второй линии, Нидзё[53], где надсмотрщики сами давали бы разрешения, устанавливали цену и распоряжались продавать тот рис. Таким способом все торговцы получили прибыли, а всякий человек уподобился тому, кто имеет девятилетние запасы.

Когда случилось, что люди подавали жалобы, император, полагая, что положение народа неведомо знати, сам изволил выходить в Архивное ведомство, тут же выслушивать и выяснять жалобы и устанавливал правоту или неправоту, так что быстро прекратились тяжбы Юй и Жуй[54], розги сгнили, а в барабан увещевания ударять стало некому[55].

Поистине, это правление принесло порядок государству и успокоение народу; если же смотреть на него с точки зрения мудрости государя, её можно назвать талантом умения прославиться в поколениях, следуя за мудрецами. Одно лишь наводит грусть: высочайшая воля его немного напоминала то, как циньский Хуань осуществлял управление[56] и как чуский человек потерял лук[57]. Это означает, что, хоть и объединил он вначале Вселенную, но просвещённое его правление не продолжалось и трёх лет.

3

ОБ ИЗБРАНИИ ИМПЕРАТРИЦЫ. А ТАКЖЕ О ПРИДВОРНОЙ ДАМЕ, ГОСПОЖЕ САММИ

На третий день восьмой луны второго года правления под девизом Бумпо[58] дочь Первого министра князя Сайондзи Санэканэ[59] посвящена была в ранг императрицы и введена во дворец Кокидэн[60], дворец Щедрых наград. Тем самым уже пятое царствование женщины из этого дома назначались служить государю, из-за того, что ещё с годов правления под девизом Сёкю[61] все поколения владетелей провинции Сагами испытывали почтение к дому Сайондзи, — поэтому-то своим процветанием этот дом поражал слух и зрение Поднебесной. Не думал ли государь угодить желаниям Канто[62], особенно когда издавал высочайший указ об избрании императрицы?

Ей было дважды по восемь лет, когда она вошла в покои Яшмового дворца, чтобы прислуживать перед дверьми с золотыми петухами[63]. И весь её облик — украшение из молодых персиков, наводящих грусть о весне, плакучая ива под ветром, — был таким, что Мао Цянь и Си Ши стыдились бы за свои лица, а Цзян Шу и Цин Цинь закрыли бы свои зеркала[64]. Поэтому и государь в мыслях своих решил, наверное, что она равных себе не имеет.

Однако же тоньше лепестка государева милость: ей всю жизнь пришлось понапрасну ждать, чтобы её приблизили к яшмовому его лику. Укрывшись в глубине дворца, она вздыхала о том, что никак не меркнет весенний день, и погружалась в печаль оттого, что длинна осенняя ночь.

Когда никого не оставалось в расписанных золотом покоях, она думала о том, как справедливо писал Бо Лэ-тянь[65], что «тень от света единственного фонаря на стене, стук дождя в окно во тьме, пронизанной свистом ветра», когда исчезнет уже аромат в сосуде для возжигания благовоний, — всё это вызывает слёзы, и что

Человеком рождаясь, женщиной не родись.

Для неё от другого зависят всю жизнь

И страдания, и наслажденья…

В ту же пору увидел однажды государь дочь Кинкадо, среднего ранга военачальника Ано[66], ту женщину, что прозывалась придворного дамой, госпожой Самми, которая прислуживала августейшей из Внутренних покоев[67], — и выделил её из всех остальных. И тогда будто бы цвет лица потеряли те, что белились и румянились в Шести павильонах, ибо любовью, предназначенной трём тысячам красавиц, завладела она одна.

Никто, ни три госпожи, ни девять принцесс, ни двадцать семь наложниц, ни восемьдесят одна придворная дама[68], взятые вместе, ни красавицы из задних павильонов[69] и певицы из Музыкальной палаты, — не могли обратить к себе милость августейшего сердца Сына Неба.

И только одна, которая была само очарование и истинная женственность, не только часто творила добро, но умело и умно предугадывая волю императора, боролась со своими причудами, и потому, коли ехала она, — на весеннее ли гулянье под цветами сакуры или на осеннее празднество при полной луне, то была рядом с государевым паланкином, а когда совершался высочайший выезд, — место ей отводилось особо.

С тех пор перестал государь по утрам заниматься делами управления. Неожиданно вышел высочайший эдикт о наречении императрицы, и люди стали почитать её первой среди государевых жён. Все поражались, видя, как её род впервые преисполнился великолепия. Жители Поднебесной тех времён не ценили рождение сына и дорожили рождением дочери.

И повсюду, вплоть до постановлений личного государева совета и распоряжений по незначительным нарушениям, если только говорилось, что замолвила слово та, что наречена императрицей, — даже высшие сановники раздавали награды без заслуг, а судьи определяли, что причины для наказания нет, хоть она и была.

В «Гуань Цзюй»[70] поэт так воспевал добродетели государыни: «Развлекаясь, она не излишествует, печалясь, не сокрушается». Как бы там ни было, я полагаю, что от той поры и наступили раздоры из-за красавицы, которые вредят и замкам, и державам, — вот что достойно всяческого сожаления.

4

О НАСЛЕДНИКЕ ПРЕСТОЛА

Поскольку и кроме государыни-первой супруги было у государя очень много жён, кои совершая превращение кузнечика[71], могли бы гордиться высочайшей милостью, — принцы изволили рождаться один за другим, и число их уже достигло шестнадцати.

Первым из них был принц Сонрё, появившийся из августейшего чрева Тамэко, что посмертно получила младший разряд третьего ранга и была дочерью его милости Тамэё, старшего советника Левой стороны. Воспитателем и наставником Сонрё стал князь Садафуса, Внутренний министр Ёсида. С достижением возраста стремления к наукам[72] ему было позволено совершенствоваться в шести видах поэтического искусства. Итак, утоляя жажду из чистых струй реки Томиноо, ступая по древним следам на горе Асака[73], своё сердце заставлял он сжиматься от свиста ветра и от любования луной.

Из того же августейшего чрева появился и второй принц. Ещё со времён детской причёски агэмаки принял он духовный сан в монастыре Удивительного Закона, Мёхоин, и там его наставляли в учении Шакьямуни. Но и он, в свободное от постижения трёх тайн йогов[74] время, изволил забавляться, испытывая судьбу на поприще стихосложения, а потому и в знании древности мог не стыдиться Высокого первонаставника[75], и по изяществу своих стихотворений превосходил Дзитин-касё[76].

Третий принц был из августейшего чрева госпожи третьего ранга, её милости Мимбу. Ещё с младенчества он показал себя мудрым и проницательным, поэтому именно на этом принце остановил государь свой выбор для передачи августейшего трона. Однако ещё со времён правления экс-императора Госага было установлено, что на царствование следует избирать попеременно государей из Дайкакудзи и Дзимёин[77], и поэтому на этот раз наследного принца следовало выдвигать со стороны августейших особ из Дзимёин.

Все дела в Поднебесной, большие и малые, вершились, обычно, по усмотрению Канто и не зависели от высочайшей воли, поэтому, совершив церемонию перемены детского платья[78], принц ушёл в монастырь Насимото и стал учеником принца Дзётина[79]. В мире не было другого человека, равного ему в мудрой способности слыша об одной вещи, усваивать десять, и потому ветер с Цзицин овевал его ароматом цветов внезапного озарения всеобъемлющей истиной, а струи Яшмового источника вливали в него лунный свет неделимости трёх истин[80].

По этой причине весь монастырь, сложив благоговейно ладони, радовался, и служители девяти храмов, склонив головы, уповали; «Лишь при этом настоятеле должны наступить времена, когда вновь разожгут готовый погаснуть светильник Закона и станут получать готовые прекратиться благодетельные веления Закона».

Из того же августейшего чрева появился и четвёртый принц. Он стал учеником и последователем принца Второго ранга из храма Священной защиты, Сёгоин, и тогда начал черпать воду Закона из струй Трёх колодцев[81] и ожидать рассвета Майтрейи, чтобы стать буддой[82]. И ещё: избирая принцев и монархов, заботясь о бамбуковом саде и перечном дворике[83], люди думали, что поистине наступила пора восстанавливать самодержавную власть и укреплять вечные основы благополучия трона.

5

О ТОМ, КАК ГОСПОЖА ИЗ ВНУТРЕННИХ ПОКОЕВ МОЛИЛАСЬ О РОЖДЕНИИ РЕБЁНКА И ОБ ОБМАННОМ ЗАТВОРНИЧЕСТВЕ ТОСИМОТО

Приблизительно с весны 2-го года правления под девизом Гэнко[84] госпожа из Внутренних покоев стала обращаться к почитаемым священнослужителям и великим священнослужителям из храмов и с гор, вознося моления о том, чтобы зачать и просила отправлять разнообразные обряды Великого Закона и Тайного Закона.

Двое из них, высокомудрый Энкан из храма Победы дхармы, Хоссёдзи[85], и праведный священнослужитель Монкан из Оно[86], получив особый императорский указ, возвели в Золотых вратах[87] алтарь, и, приблизившись к яшмовой особе госпожи, с неусыпным усердием возносили моления.

Обряды ока Будды, Золотого колеса и Пяти алтарей, обряды Пятикратного чтения каждого знака «Сутры о Махамаюри»[88], Сжигающего пламени Семи будд-исцелителей и Очищения, превращающего в мужчину, обряды Сокровищницы пяти видов Великого недеяния, шести Каннон, шести знаков, к реке обращённых, и Царственной матери Кали, Восьми знаков Манчжушри с Продлевающим жизнь всеобщей мудрости и Златокрепким отроком совершались над нею; ароматы от воскурения благовоний гома заполняли дворцовый сад, а звон колокольчиков отражался в боковом павильоне[89]. Видно было, что какой бы злой демон-дух ненависти ни находился здесь, — ему трудно было бы чинить помехи.

И хотя проводила госпожа вот так день за днём, добавляя новые и новые благоприятствующие тому обряды, и исчерпала до конца чистую истину молений, — наступил уже и третий год правления под девизом Гэнко, а родов у неё всё не было и не было. И только потом, когда принялись устанавливать подробности этого дела, оказалось, что под предлогом приближения родов у госпожи из Внутренних покоев такого рода обряды Тайного закона совершались с целью умалить зло, идущее от Канто.

Поскольку такое важнейшее дело стало предметом желания государя, у него появилось искушение спросить также и о возражениях его министров. Однако же при встречах его величество не изволил ни о чём говорить ни со старыми министрами, дальновидными и мудрейшими, ни со своими приближёнными, опасаясь, что ежели дело это достигнет ушей многих, то может случиться, что молва донесёт его и до слуха воинских домов.

Он встретился и поговорил только с Сукэтомо — советником среднего ранга из Хино, с чиновником Распорядительного ведомства, младшим толкователем законов Правой стороны Тосимото, с Такасукэ — советником среднего ранга из Сидзё, со старшим советником, главой Законодательного ведомства — Мороката и с Нарисукэ, советником Имперского совета из дома Тайра, стремясь привлечь нужных для дела ратников. Немногие отозвались тогда на решения государя. Это чиновники из резиденции экс-императора в Нисигори, Асукэ-но Дзиро Сигэнари и воины-монахи Южной столицы и Северного пика[90].

Этот Тосимото, унаследовав от многих поколений своих предков занятие конфуцианством, достиг непревзойдённой учёности, а посему, призванный служить на высоких постах, он возвысился до чина Помоста орхидей[91] и был направлен ведать придворными бумагами. Как раз в то время дел у него было такое изобилие, что времени для разработки планов не оставалось, поэтому Тосимото решил, приняв на некоторое время затворничество, разработать план того, как поднять ратников.

Вот тут-то и случилось, что монахи-воины из Горных ворот и из Ёкава[92] обратились ко двору с челобитной; развернув ту челобитную, Тосимото прочёл её вслух, однако во время чтения допустил ошибку и слово Рёгонъин прочёл как Мангонъин[93]. Услышав это, сидевшие вокруг вельможи переглянулись и, всплеснув руками, рассмеялись:

— А если взять знак «со», «совместно», так его хоть по левой части, хоть по правой, всё равно надо читать «моку»[94]!

От великого стыда Тосимото залился краской и вышел.

После того случая, объявив, что от позора он принимает затворничество, Тосимото на полгода оставил слркбу и, приняв облик монаха-странника, отправился по провинциям Ямато и Кавати, высматривая места, где можно было бы возвести замки и укрепления, и пошёл по восточным и западным провинциям, выведывая местные нравы и общественное положение жителей.

6

О ДРУЖЕСКОЙ ПИРУШКЕ И О ТОМ, КАК ГЭНЪЭ БЕСЕДОВАЛ О ЛИТЕРАТУРЕ

Итак, были в провинции Мино два жителя, и звали их Токи Хоки-но Дзюро Ёрисада и Тадзими Сиродзиро Кунинага. Оба они, как отпрыски рода Сэйва Гэндзи[95], пользовались славой доблестных воинов, поэтому его милость Сукэтомо, хорошенько разузнав их родословную, близко с ним сошёлся, и дружеские их отношения уже не были слабыми. Однако в такие важные дела без разбору людей не посвящают, и подумав о том, что бы такое предпринять ещё, Сукэтомо устроил им дружескую пирушку, дабы ещё лучше изведать их сердца. Среди людей, собравшихся здесь, были старший советник, глава Законодательного ведомства, Мороката, Такасукэ — советник среднего ранга из Сидзё, глава Левой гвардии охраны дворцовых ворот Тоин Санэё, чиновник Распорядительного ведомства, младший толкователь законов Правой стороны Тосимото, чиновник третьего ранга монах Датэ Юга, Гэнки-хогэн[96] из павильона Защиты мудрости, Сёгоин, Асукэ-но Дзиро Сигэнари, Тад-зими Сиродзиро Кунинага и другие.

Зрелище пира этой компании поражало зрение и слух, уши и глаза Порядок подношения чарки не говорил о благородстве или худородности гостей; мужчины сняли свои головные уборы и распустили волосы на макушке; монахи, не надев своих облачений, сидели в белых нижних одеяниях; более двадцати женщин лет по семнадцати-восемнадцати, изящные лицом и станом, с особенно чистой кожей, одетые лишь в тонкие одинарные одежды, угощали присутствующих сакэ, и снежно-белая их кожа, просвечивающая сквозь ткань, ничем не отличалась от цветов лотоса, только что выглянувших из вод пруда Тайи[97].

Доставлены были все редкие кушанья с гор и из морей, приятное на вкус вино было обильным, как в источнике; все веселились, играли, танцевали и пели. А между тем, не было у них другой задачи, кроме той, чтобы наметить, как можно умертвить Восточного варвара[98].

Подумав, что если их компания будет всегда собираться без особенного предлога, то со стороны это вызовет, пожалуй, подозрения, участники её решили предлогом избрать беседы о литературе, и для этого пригласили книжника по имени Гэнъэ-хоин[99], который слыл в те времена человеком несравненного таланта и учёности, попросив его провести с ними беседы о «Литературном сборнике Чан-ли»[100].

В том сборнике есть длинное стихотворение под названием «Чан-ли направляется в Чаочжоу». Когда дошли до этого стихотворения, слушатели прекратили беседы о «Литературном сборнике Чан-ли», сказав:

— Это всё нехорошие книги. Вот «У-цзы», «Сунь-цзы», «Шесть секретов», «Три тактики»[101] — это как раз те сочинения, которые нам нужны.

Тот, кого звали Хань Чан-ли, стал известен на закате этохи Тан[102], и был человеком блестящего литературного таланта. Стихи его равняют плечи с творениями Ду Цзы-мэя[103] и Ли Тай-бо[104], а проза превосходит всё, что было написано в эпохи Хань, Вэй, Цин и Сун[105]. У Чан-ли был племянник по имени Хань Сян. Он ни письма не любил, ни со стихами не соприкасался, а изучая лишь искусство даосов[106], занятием своим сделал незанятость, а делом — недеяние.

Однажды Чан-ли, обращаясь к Хань сяну, сказал:

— Живя между землёй и небом, ты блуждаешь в стороне от человеколюбия. Это — постыдное для благородного человека, но ставшее главным для подлого человека занятие. Вот отчего я всегда печалюсь из-за тебя.

И когда он прочёл это стихотворение, Хань Сян крайне насмешливо ответил ему:

— Человеколюбие вышло оттуда, где был отвергнут Великий путь[107]; учёность достигла расцвета тогда, когда появилось Великое недеяние. Я наслаждаюсь в границах недеяния, просветляюсь по ту сторону добра и зла. А коли так, — я оттаскиваю Истинного главу за локоть, прячу в горшке небо и землю, похищаю мастерство сотворения, вздымаю горы и реки внутри мандарина[108]. И наоборот, печалюсь я только о вас, — о тех, кто довольствуется объедками со стола древних мудрецов, о том, что попусту тратите вы свою жизнь по мелочам.

Тогда вновь заговорил Чан-ли:

— Я не верю твоим словам. Выходит, теперь ты можешь похитить мастерство сотворения?! — спросил он.

Ничего не отвечая, Хань Сян ударом опрокинул стоявший перед ним изумрудный поднос, тут же сгрёб осколки в кучу, и вдруг обнаружилась прелестная яшмовая ветка с цветами пиона. Поражённый Чан-ли взглянул на неё и увидел стихотворную строфу, золотом начертанную между цветами:

Облака лежат на горном пике Цинь.

Где мой дом?

Снег в объятьях держит Ланьгуань, —

Не пройти коню.

В изумлении читал это Чан-ли, преисполненный грусти, перечитывал снова и снова, но изящество и глубина той фразы была лишь в её построении, и трудно было понять её цель и заключение. А когда он взял ветку в руки и пожелал рассмотреть её, она вдруг исчезла.

Именно с тех пор и стало известно людям в Поднебесной, что Хань Сян постиг искусство магов-отшельников.

Некоторое время спустя Чан-ли был вынужден отправиться в Чаочжоу, обвинённый в том, что порвав с Законом Будды, он подал государю петицию, призывающую почитать учение Конфуция. Смеркалось, лошадь упрямилась, а дорога впереди была ещё далека. Когда изгнанник обернулся, чтобы посмотреть в сторону далёкой родины своей, на горном пике Цинь лежали облака, и поэту не угадать было мест, откуда он прибыл. Опечаленный, захотел он взобраться на обрыв высотою в десять тысяч жэнь[109], но Ланьгуань завалило снегом, так что не было даже дороги, чтобы пройти вперёд. И когда, потеряв надежду сделать хотя бы шаг вперёд или назад, он повернул голову, рядом внезапно оказался неизвестно откуда взявшийся Хань Сян.

Обрадовавшись, Чан-ли сошёл с коня и, взяв Хань Сяна за рукав, промолвил сквозь слёзы:

— Той, начертанной среди яшмовых цветов фразой, что показал ты мне в прошлом году, ты заранее поведал о горестях ссылки. Теперь ты опять пришёл сюда. Но предначертанное мне я уже знаю: в конце концов, отторженный от людей я умру от горя, назад мне не вернуться. Другой встречи у нас не будет, теперь настаёт наша разлука навек. О, какие страдания терплю я!

С теми словами в продолжение прежней строфы он сложил стихотворение из восьми строк и отдал его Хань Сяну:

Поутру к Небесам Девятистворным[110]

с петицией я обратился,

А к вечеру был сослан в Чаоянь,

за восемь тысяч ли.

Деянья мудрого и светлого владыки

желая зла лишить,

Увы, в упадке и гниении

оставшиеся годы обречён скорбеть!

Облака лежат на горном пике Цинь,

но где мой дом?

Снег держит Ланьгуань в объятьях,

и не пройти коню.

Я знаю, ты пришёл издалека,

и должен сердце ты иметь,

На душно-смрадных берегах реки

мои собрать ты хочешь кости.

Хань Сян положил бумагу со стихами себе в рукав, и разминулись они с Чан-ли, стеная; один пошёл на восток, другой на запад.

Ах, как верно это сказано: «При дураках сны не рассказывай». Глупы же были люди, слушавшие те беседы, когда они претили им!

7

О НАРУШЕНИИ ЁРИКАДЗУ ВЕРНОСТИ

Один из группы заговорщиков, приближённый из Левой гвардии Токи Ёрикадзу был женат на дочери управляющего из Рокухара, офицера Левой гвардии охраны дворцовых ворот Сайто Таро Тосиюки. Он очень её любил и всё задумывался о том, что ежели в мире произойдут раздоры и ему придётся участвовать в сражениях, то вряд ли отыщется один шанс из тысячи, чтобы он не погиб.

Мысль о разлуке заранее повергала его в уныние, и однажды ночью, проснувшись, он поведал жене:

— И то, что мы останавливаемся на ночлег под сенью одного дерева, и то, что черпаем из одного потока[111], — всё это глубоко связано со множеством наших прежних жизней, тем более, что уже больше трёх лет мы неразлучны друг с другом. Сколь сильны неусыпные мои о тебе помыслы, отражается на моём лице, и ты, видимо, замечаешь это время от времени. Так вот, — среди людей распространено непостоянство. Но раз при встрече с тобой мы согласились на это, — если теперь ты услышишь, что плоть моя перестала существовать, тогда и после того, как меня не станет, сохрани, пожалуйста, своё сердце верной жены и вымаливай для меня счастье в будущем мире. Ежели мы когда-то возвратимся в мир людей, то снова продолжим наш уговор стать супругами; если же родимся в Чистой земле[112], мы непременно станем ждать того, чтобы поделить пополам место на чашечке одного лотоса.

Так, не называя причины, твердил он ей и обливался слезами.

Поражённая этими словами жена выслушала его и, горько рыдая, спросила:

— Отчего они, эти странные твои речи?! В этом мире, где не ведаешь даже, о чём можно уговариваться на завтра, ты взываешь к моим чувствам, чтобы я не забыла наш уговор до грядущего мира! Здесь что-то не то, и я не верю, что дело так просто.

Вконец потеряв присутствие духа, муж признался ей:

— Оттого это, что я получил приказ императора. А когда тебя просит государь, то нет способа отказать ему; когда же примкнёшь к мятежу августейшего, трудно рассчитывать на один шанс из тысячи, чтобы сохранить свою жизнь. Горечь приближающейся разлуки так сильна, что становится жалко, и я решил поведать тебе обо всём заранее. Но остерегайся, чтобы ни один человек не узнал об этом!

И он велел ей крепче сжать губы.

Но, поскольку у его жены душа была труслива, то, встав поутру, женщина об этом деле глубоко задумалась и решила, что если государев августейший мятеж не удастся, то и мужей, к нему примкнувших, безвременно убьют, если же, напротив, погубят воинские дома, то надобно, чтобы остался в живых хотя бы кто-то из её родственников. А если дело обстоит так, то, рассказав обо всём отцу своему Тосиюки, она сделает Приближённого из Левой гвардии нарушителем верности[113]. «Как бы это и делу помочь, и родственникам посодействовать», — подумала она и, спешно побежав к отцу, по секрету рассказала ему о том деле всё, как оно было.

Сайто очень испугался и немедленно вызвал к себе Приближённого из Левой гвардии.

— Я услышал нечто поразительное. Правда ли это?! Тот, кто в нашем мире замышляет такое, должен быть не кем иным, как человеком, который, обхватив камень, ныряет в омут. Если потечёт из чужого рта[114], то казнить могут всех, включая и нас с тобой, поэтому Тосиюки хочет срочно рассказать главе Рокухара обо всём, что ты поведал ему, и вместе с тобой избежать этого наказания. Что ты об этом думаешь? — спросил он Ёрикадзу.

Но отчего же должен был поразить этот вопрос того, чьё сердце позволило женщине узнать о таком великом деле?! Он сказал так:

— Я стал единомышленником в этом деле по подстрекательству моего однофамильца Ёрисада и Тадзими Сиродзиро. Так или иначе, Вы только предложите, как облегчить здесь мою вину!

Ещё не рассвело, когда Сайто отправился в Рокухара и досконально изложил все подробности дела. И тут же, не теряя времени впустую, в Камакура послали верхового гонца; воинов, что находились в столице и за пределами города, скликали в Рокухара и всех прибывших сразу же отмечали.

В это время в провинции Сэтцу, в местности под названием Кудзуха, тамошние низшие дружинники ослушались наместника и начали сражение. К управляющему теми местами, чтобы по распоряжению из Рокухара навести порядок в конторе поместья, вызвали сторожей-сигнальщиков от сорока восьми костров[115], а также бывших в столице воинов, и о причине вызова им было объявлено. Это задумали для того, чтобы участники мятежа не разбежались. Ни Токи, ни Тадзими и мысли не допускали о грозящей им опасности, а находились каждый у себя дома, готовясь утром выступить в Кудзуха.

И вот, как стало рассветать, в девятнадцатый день девятой луны первого года правления под девизом Гэнтоку[116], в час Зайца[117], тучи и мгла войск поскакали в сторону Кудзуха. Помощник главы Левой гвардии охраны дворцовых ворот Когуси Сабуро Нориюки и Ямамото Куро Токицуна, которым вручены были стяги с гербом Ходзё, получили звания военачальников ударных сил; они вышли к реке возле Шестой линии, Рокудзё[118], разделили три тысячи своих всадников на две части и приблизились к резиденции Токи Дзюро на углу улицы Хорикава и Третьей линии, Сандзё.

Токицуна, позаботившись, чтобы такой важный противник не сбежал каким-нибудь способом, нарочно оставил главные свои силы у берега реки на Третьей линии, а сам один скрытно поехал к резиденции Токи в сопровождении только двух пеших воинов с алебардами. Перед воротами он сошёл с коня, внезапно вошёл внутрь через малые ворота и, глянув в сторону средних ворот, увидел людей, которых принял за ночную стражу. Это, бросив себе в изголовья доспехи, большие и малые мечи, с громким храпом спали воины.

Обойдя заднюю стену конюшни, он посмотрел, нет ли где скрытых проходов, — позади был сплошной земляной вал и дороги нигде, кроме как через ворота, не было. Успокоившись на том, он с шумом открыл дверь в малую гостиную.

Токи Дзюро, кажется, только что встал: он зачёсывал кверху волосы на висках и связывал их на макушке, но внезапно увидев Ямамото Куро, вскричал: «Узнали!» — и схватив стоявший на подставке большой меч, ударом ноги пробил бывшую рядом с ним перегородку, выпрыгнул в большую гостиную и, чтобы не вонзить свой меч в потолок, нанёс противнику боковой, «чистящий» удар.

Токицуна нарочно хотел выманить противника на широкий двор и, как только тот допустит оплошность, — пленить его живым. От «чистящих» ударов он отступал, от «бросков в воду» — косых ударов сверху — отскакивал, и никто в тот поединок не вмешивался. Когда же с возвышения глянул Токицуна назад, то стоявшая в засаде великая сила в две с лишним тысячи всадников ворвалась в ограду через вторые ворота и огласила воздух дружным кличем.

Долго сражался Токи Дзюро и стал уже очень опасаться, как бы не взяли его живым. Тогда он бегом вернулся в свою спальню, разрезал себе живот крест накрест и рухнул головой на север. Молодые его приверженцы, спавшие во внутренних помещениях, каждый по-своему приняли смерть в бою и не было среди них ни одного, кто бы обратился в бегство. Воины Ямамото Куро взяли их головы, насадили на острия своих мечей и поскакали оттуда в Рокухара.

К резиденции Тадзими двинулось три с лишним тысячи всадников[119] под командованием помощника главы Левой гвардии охраны дворцовых ворот Когуси Сабуро Нориюки. Тадзими всю ночь напролёт пил сакэ и теперь лежал пьяный, не ведая, где начало и где конец, как вдруг его разбудил дружный крик.

— Что это значит?! — встревожился он.

Сотрапезницей его, лежавшей теперь с ним рядом, была привычная ко всему женщина. Она схватила кольчугу, что служила им изголовьем, заставила Тадзими надеть её, крепко перепоясала его наружным поясом, а потом подняла людей, спавших здесь же. Огасавара Магороку, разбуженный этой гулящей женщиной, взяв один лишь большой меч, выбежал через средние ворота и, когда протёр глаза и окинул взглядом все четыре стороны, то увидел над земляным валом стяг, на нём герб Ходзё, колесо повозки. Войдя в дом, Магороку крикнул:

— От Рокухара сюда направлен ударный отряд. Я думаю, что нынешний государев мятеж уже раскрыт. Быстрее хватайте мечи и рубитесь, покуда выдержат рукояти мечей, а потом разрежьте себе животы!

Тут он набросил себе на плечи панцирь и, держа в руках колчан на двадцать четыре гнезда и лук, обвитый побегами глицинии, вбежал на сторожевую башню над воротами, вложил в тетиву стрелу, не поместившуюся в колчан, и настежь раздвинул у бойницы ставни.

— О, как много здесь силы! Понимают, ведь, как мы искусны в бою! Ну, так как же зовут того, кто назначен в этом отряде предводителем? Взгляните, как он получит от меня стрелу, когда приблизится!

С теми словами Магороку до отказа натянул тетиву и выпустил стрелу длиною в двенадцать ладоней и три пальца. Блеснув остриём наконечника, стрела пронзила от лобной части до самого назатыльника шлем молодого дружинника Кано-но-дзэндзи, Кинудзукури-но Сукэфуса, проезжавшего прямо перед башней, и он кубарем полетел с коня. Положив такое начало, Магороку выпустил целый поток стрел, куда только ему хотелось — в рукава кольчуг, в набедренники, не говоря уже о касках шлемов, и двадцать четыре воина, стоявшие у него на виду, упали, сражённые стрелами. И тогда, вынув из колчана последнюю оставшуюся там стрелу, Магороку швырнул вдруг колчан к подножью сторожевой башни и со словами: «А эту стрелу я должен оставить, чтобы охранять себе путь по преисподней!» — заткнул её за пояс и вскричал громким голосом:

— Смотрите сюда и расскажите людям, как японский храбрец, к мятежу примкнувший, кончает с собой! После этого он вложил себе в рот остриё меча, бросился вниз головой с башни и погиб, пронзённый насквозь. Тем временем, под началом Тадзими во двор выскочили двадцать с лишним крепко закованных в латы молодых его соратников и встали у деревянного засова ворот, поджидая противников.

Хотя и говорилось, что наступающие были подобны тучам и мгле, однако, когда с безумной мыслью умереть люди, решившие погибнуть в схватке, прочно затворились, тогда и таких, кто захотел бы врезаться в их гущу, не отыскалось. И тут-то четыре человека — Ито Хикодзиро-отец, сын его, младший и старший его братья пробрались через небольшое отверстие, проломанное в створке ворот, внутрь двора. Но, хоть и воинственны были их помыслы, когда они пробрались в стан поджидавших их противников, то до рукопашной даже и не дошло: все они были расстреляны поблизости от ворот. Когда нападающие увидели это, среди них не нашлось никого, кто бы хоть чуть-чуть приблизился к воротам. Тогда защитники изнутри распахнули створки ворот и встали, громко стыдя их:

— Вы, о которых мы слышали, будто это ударный отряд! Какими же грязными трусами вы себя показали! Ну, живо, входите сюда! Мы принесём вам в подарок наши головы.

Нападающие были нещадно осмеяны противниками. Тогда головной их отряд из пятисот с лишним всадников сошёл с коней и в пешем строю с воплями ворвался во двор.

Воины, которые заперлись там, твёрдо решили, что не побегут ни в коем случае, поэтому ни одна их нога никуда не должна отступить. Двадцать с лишним человек ринулись в гущу великой той силы, не оглядываясь по сторонам, врезались в неё и закружились в ней. Пятьсот с лишним нападающих из передового отряда всюду, где бы они ни стояли, попали под удары их мечей и бурей отхлынули от ворот наружу. Однако, поскольку нападающих была великая сила, то когда отхлынул передовой отряд, во двор с воплями ворвался второй отряд. Едва он ворвался, — его прогнали, едва прогнали, — ворвался снова, и так сражались противники до того, что от мечей отскакивал огонь, начиная с часа Дракона и кончая часом Лошади[120].

И настолько силён был отряд воинов у главных ворот, что судья Сасаки обошёл с подчинёнными ему тысячью с лишним человеками замок с тыла и ворвался в него со стороны дороги Нисики-но-кодзи, разломав дома простолюдинов. «Теперь уже всё», — подумал Тадзими.

Но тут двадцать два человека, стоявшие в ряду у средних ворот, пронзили друг друга мечами и пали, будто брошенные гадательные палочки. А как раз в это время атакующий отряд карателей взломал ворота, врезался в строй воинов, что бились возле задних ворот, и, забрав с собой головы защитников замка, поскакал в Рокухара. Всего четыре часа длилось сражение, а когда посчитали раненых и мёртвых, оказалось их двести семьдесят три человека.

8

О ТОМ, КАК СУКЭТОМО И ТОСИМОТО ОТПРАВИЛИСЬ В КАНТО

После того, как Токи и Тадзими были разбиты, постепенно стал выявляться замысел августейшего мятежа, и поэтому в столицу прибыли два человека — чиновники с Востока[121], офицеры Левой гвардии охраны дворцовых ворот Нагасаки Сиро Ясумицу и Нандзё Дзиро Мунэнао. В десятый день пятой луны они вызвали к себе Сукэтомо и Тосимото.

«Когда был разбит Токи, — подумали они, — живым не захватили ни одного пленника, и не от кого было получить признание, значит, вряд ли обнаружилось наше участие в деле».

Пренебрегая робкими просьбами домашних, они не готовились к тому заранее, поэтому их жёны и дети теперь разбежались на восток и на запад, и не было у них места, где можно было бы укрыться. Сокровища их были рассыпаны по большим дорогам и стали пылью под копытами коней.

Его милость Сукэтомо принадлежал к роду Хино, по должности он был главою Ведомства дознаний, а чином дослужился до советника среднего ранга, потому что государь августейшей своей милостью выделял его среди других людей, и род его достиг процветания. Придворный Тосимото вышел из семьи тонких знатоков конфуцианского учения и достиг вершин желанных великих деяний, так что и те, кто был равен ему чином, стремились к пыли от копыт тучных его коней, да и высшие подхватывали остатки вина из его бокала.

Как верно это сказано: «Вероломством достигший богатства и почестей сам подобен плывущему облаку»! Ведь это — прекрасные слова Конфуция, они записаны в «Беседах и суждениях»[122], — так может ли быть иначе?! Когда кончается радость, увиденная во сне, тут же приходит горе. И никто из видевших его или о нём слышавших не ведал о том законе, что достигший расцвета не избегнет падения, — и рукав, увлажнённый слезами, не мог отжать досуха.

В ту же луну, в день двадцать седьмой, двое чиновников с Востока, сопровождая Сукэтомо и Тосимото, прибыли в Камакура. Поскольку люди эти были руководителями мятежа, они думали, что сразу же будут казнены, но поскольку оба они являлись приближёнными императорского двора и выделялись талантами и учёностью, правители, страшась мирской хулы и августейшего государева гнева, не довели дела даже до того, чтобы распорядиться о пытках, а лишь заключили их в караульное помещение, уподобив обыкновенным заключённым.

Седьмой день седьмой луны[123]. В эту ночь две звезды, Волопас и Ткачиха, пересекают сорочий мост. Это — ночь, когда проясняется то, что человек лелеял в сердце весь год, поэтому, по обычаям придворных, этой ночью вывешивают на бамбуковых шестах «нитки желаний», перед двориками рядами раскладывают добрые плоды и так проводят Ночь молений о мастерстве. Но, несмотря на этот обычай, на этот раз не было ни поэтов, слагающих китайские стихи и японские песни, ни музыкантов, играющих на бива[124] и флейтах, потому что настала в мире пора беспорядков.

Время от времени луноподобные вельможи и гости с облаков[125], стоявшие в ночной страже дворца, хмурили брови и склоняли лица, оттого что наступило время, когда душа угасала и печень стыла при мысли о том, кого ещё затронут беспричинные те смуты, что царят в мире.

Когда спустилась глубокая ночь, государь позвал: «Кто здесь?!» — и стражник, откликнувшись: «Это я, советник среднего ранга Ёсида-но Фуюфуса», — предстал перед августейшим. Высочайший властитель велел ему приблизиться и молвил:

— После того, как арестовали Сукэтомо и Тосимото, Восточный ветер[126] ещё не успокоился, и находиться в столице очень опасно. В беспокойство приходит опять наше сердце при мысли о том, какие ещё распоряжения отдадут они сверх прежних. И отчего это нет такого плана, чтобы сразу утопить восточных варваров? — вопросил августейший, и Фуюфуса благоговейно ответствовал:

— Я не слышал, чтобы Сукэтомо и Тосимото признались, и потому считаю, что военные правители не отдадут более никакого распоряжения. Однако же неуместной была бы и небрежность августейшего, потому что в последнее время поступки восточных варваров изобилуют примерами безрассудства. Ах, если бы теперь же, послав лист бумаги с августейшими уверениями, умерить гнев Вступившего на Путь владетеля Сагами!

Высочайший властитель подумал, что это действительно так. Он изволил промолвить:

— В таком случае, Фуюфуса, скорее пиши!

И тогда советник среднего ранга сочинил в высочайшем присутствии черновик письма и представил его взору императора. Государь смотрел на него некоторое время, и на то послание часто закапали августейшие его слёзы. Он вытер их рукавом, и тогда уже среди верных его подданных, что находились в высочайшем присутствии, не осталось ни одного, кто не залился бы слезами горести.

Потом, избрав государевым посланцем старшего советника, его милость Мадэнокодзи Нобуфуса, отправили это августейшее послание в Канто.

Когда, получив императорское послание через посредство Аита-но Дзёносукэ, Вступивший на Путь владетель Сагами приготовился уже развернуть и прочесть его, Вступивший на Путь Никайдо-но Доун из провинции Дэва, настоятельно предостерегая владетеля, почтительно промолвил:

— Не было ещё ни в других странах, ни в нашем отечестве такого случая, чтобы Сын Неба направлял своё послание прямо военному правителю. И надобно остерегаться посторонних глаз, ежели станете его читать с небрежением! Не следует ли Вам, не раскрывая шкатулку с бумагою, просто распорядиться вернуть её императорскому посланнику?

Он повторял это снова и снова, и тогда Вступивший на Путь владетель Сагами заметил ему:

— Ну, что здесь может быть страшного? — и велел офицеру Левой гвардии охраны дворцовых ворот Сайто Таро Тосиюки прочесть послание.

И вот, когда Тосиюки читал то место, где было сказано: «Мудрейшее сердце государя не ведает лжи, чему порукою — светлый взор небес», — голова у него вдруг закружилась, кровь хлынула из носу, и он вышел, не кончив читать. С этого дня в нижней части горла стал у него вырастать нехороший нарыв, семь дней он плевал кровью и, наконец, умер. Не было ни одного человека, который бы, услышав об этом, не трепетал от страха, думая: «Хоть и говорят, что время наше достигло низости падения, а поведение людей пало в грязь и пламя, но когда отличны обычаи государя и подданных, высокородных и подлых, видимо, приходит кара будд и богов».

— Если тайный заговор Сукэтомо и Тосимото каким-нибудь образом происходит от высочайшей воли, хоть и велел государь доставить сюда своё послание, оно не могло бы сотворить такую кару. А высочайшего властителя надо переселить в дальние провинции, — решили поначалу воины. Однако, кроме того, что истинной казалась им цель, о которой доложил императорский посланник, его милость Нобуфуса, также и то, что читавший государево послание Тосиюки неожиданно умер, истекая кровью, всем свернуло языки и закрыло рты. Да и Вступивший на Путь владетель Сагами проникся, как будто, робостью перед волей Неба и вернул назад то послание, на словах велев передать императору такой ответ:

— Дела августейшего управления миром поручены двору, и нельзя сказать, чтобы воины вмешивались в них.

Когда его милость Нобуфуса, с этим возвратившись в столицу, почтительно доложил эти резоны, государево сердце впервые возрадовалось, а лица всех приближённых его приняли надлежащий цвет.

Немного погодя, с придворного Тосимото сняли подозрение в его виновности и он был прощён, а заслуживающая смерти вина его милости Сукэтомо была снижена на одну ступень, и он принуждён был отплыть в провинцию Садо.

СВИТОК ВТОРОЙ

1

О ПОЕЗДКЕ ГОСУДАРЯ К ЮЖНОЙ СТОЛИЦЕ И СЕВЕРНОМУ ПИКУ

В четвёртый день второй луны второго года эры правления под девизом Гэнтоку[127] государь, призвав к себе главу Ведомства дознаний, ответственного за августейшие выезды, советника двора, его милости Мадэнокодзи Фудзифуса[128], молвил ему:

— В следующую луну, в восьмой день, должен состояться наш выезд в Великий храм Востока и в храм Счастья[129]. Надлежит сейчас же отдать распоряжения отряду сопровождающих.

И тогда Фудзифуса, справившись со старинными обычаями и продумав церемонии, определил, каковы будут облачения сопровождающих и порядок шествия по дорогам.

Сасаки, владетель провинции Биттю, как офицер дворцовой охраны пересёк мост; воины от сорока восьми сигнальных костров надели доспехи и шлемы и усилили охрану перекрёстков. Три министра и девять вельмож[130] следовали свитой, сотни правительственных и тысячи местных чиновников выстроились в ряд, и была эта церемония несказанно торжественной.

Тот храм, что нарекли Великим храмом Востока, был построен по августейшему обету императора Сёму[131] для первого в Джамбудвипе[132] будды Вайрочаны[133], а тот, что нарекли храмом Счастья, — по обету князя Танкай[134]. Был он великим храмом служителей для почитания рода Фудзивара, поэтому многие поколения мудрых правителей задавались целью именно здесь скрепить связью причин всех своих потомков; однако же нелёгкое это дело, выезд Единственного!

Поэтому-то и не было многие годы церемонии высочайшего выезда для обозрения храмов. И оттого, что вращал государь колёса фениксовой своей колесницы, преемствуя то, что прекратилось ещё до августейшего его правления, поднимая то, что брошено было, монахи-воины в ликовании сложили ладони и соединились с лучезарностью добродетелей животворящего Будды. Вот что удивительно: не возглашал ли шум бури с горы Весеннего солнца вечное от сего дня благоденствие? А северная Волна глициний, нанизав на себя тысячу лет, обрела глубокую тень в ту весеннюю пору, когда распускаются цветы[135].

В ту же луну, в двадцать седьмой день, государь совершил выезд на гору Хиэй[136], и там совершены были приношения и служба в павильоне Великих размышлений. Тот павильон был построен по августейшему обету императора Фукакуса[137] для статуи Махавайрочаны — будды Всеобщего осияния Великого Солнца. Однако с тех пор, как тот павильон был воздвигнут, в нём не провели ещё ни одной службы с приношениями, но звёзды и иней, сменяя друг друга, годы собой громоздили, и вот:

Черепичная крыша разбита,

и вечным своим фимиамом

курится туман сквозь неё.

Рухнули створки дверей,

и над ними луна

как бессменный светильник висит.

Оттого и стенали все монастыри долгие-долгие годы, как вдруг велено было произвести большие строительные работы, и скоро всё подготовили к приношениям и службе. Тогда расправились брови у служителей всего монастыря, и склонили они головы в девяти его храмах.

Наставником, возглашавшим церемонию, был тогда монах-принц крови Сонтё из храма Удивительного Закона, а возглашающим благопожелания — тогдашний настоятель, монах-принц крови Сонъун из Великой пагоды[138].

Во время возглашения славословий Будде цветы Орлиного пика[139] уступили им свой аромат, а в том месте, где распевались восхваления добродетелям Будды, их сопровождало эхо с горы Юйшань[140]. Когда же заиграли мелодию, красотою своей останавливающую облака, а танцующие отроки взмахнули, как снегом кружащимся, рукавами, сотворилось так, будто сотни зверей начали ладный танец, а птица Феникс прилетела сюда к торжеству. Когда главный жрец святилища Сумиёси[141] поднялся на гору, чтобы ударить в барабан, на столбе монашеской обители он начертал слова песни:

В прежних жизнях исполнив обеты,

Эту гору в награду за это увидел и я.

Может быть, уж посеены семена,

Из которых вырастут будды

Ануттара-самяк-самоодхи[142] —

Превыше всех и воистину просветлённые!

Должно быть, это была песня, сложенная в память о старинном предании о тех далёких временах, когда при основании этого монастыря великий наставник Дэнгё-дайси[143] обращался к буддам самяк-самбодхи, превыше всех и воистину просветлённым, с молением:

— Окажите милостивое покровительство лесом покрытой горе, на которой я стою!

Итак, после годов правления под девизом Гэнко[144] государь скорбел, подданные его были опозорены, а в Поднебесной опять не было спокойствия. Случаев высочайшего выезда много было и прежде, но если бы мы спросили, чем ныне вызвано мудрейшее желание государя отправиться в поездку по Южной столице и Северному пику[145], то могли бы услышать, что за последние годы Вступивший на Путь владетель провинции Сагами в своей безнравственности превзошёл самого себя. И что, поскольку оравы варваров[146] — это люди, следующие одному только воинскому приказу, они ни за что не отзовутся на высочайшее повеление, как его ни возглашай. Что, лишь поговорив с большим скоплением служителей из Горных врат и из Южной столицы, организует государь заговор для того, чтобы покарать восточных варваров.

Из-за этого принц Второго ранга из Великой пагоды[147], который изволил тогда занимать пост настоятеля, с этих пор равно забросил и благие деяния, и совершенствование в учёности, но с утра до вечера не имел иной заботы, кроме одного лишь стремления к воинской доблести.

Может быть, это происходило оттого, что так вести себя ему нравилось, но в ловкости он превосходил даже лёгкого и быстрого Цзян Ду[148], так что не всегда были для него чрезмерно высоки ширмы в семь сэки. По части рубки он сумел постигнуть воинские установления Цзы Фана[149], так что нельзя сказать, будто он не использовал хотя бы одно из тайных сочинений. Такой удивительный настоятель не заступал на это место от самого начала патриархов тэндай со времён Гисин-касё[150]. Позднее, мысленно всё сопоставив, люди поняли, что для покорения восточных варваров он ступил на путь воинского искусства, закалившего его благородную плоть.

2

О ТОМ. КАК МОНАХОВ АРЕСТОВАЛИ И ПРЕПРОВОДИЛИ В РОКУХАРА. И О ТОМ, КАК ТАМЭАКИРА СЛОЖИЛ СТИХОТВОРЕНИЕ

Лёгкость, с которой становится известно о деле, — это пособник бедствия, поэтому раз за разом и доходили до Канто[151] слухи о поведении принца из Великой пагоды, о том, что при дворе проводятся обряды для погибели заклятого врага. Вступивший на Путь владетель провинции Сагами, сильно разгневавшись, воскликнул:

— Нет-нет! Пока сей государь занимает свой августейший пост, Поднебесная не будет спокойна. В конце концов, государя, по примеру переворота годов правления под девизом Сёкю[152], следует отправить в отдалённую провинцию, а принца из Великой пагоды предать смертной казни. Но прежде всего, в ближайшие же дни, нужно схватить тех, кто служил в особенной близости к лику дракона[153] и посылал проклятия нашему дому, — святейшего Энкана из храма Победы дхармы, Хоссёдзи, Монкан-содзё из Оно, Тикё из Южной столицы, Тюэна из храма Чистой земли — и выпытать у них все подробности!

Имея при себе такой воинский приказ, Никайдо Симоцукэ-но-хоган и Нагаи, губернатор провинции Тотоми, вдвоём прибыли из Канто в столицу. Едва лишь оба посланца прибыли туда, государь стал терзать себя одной мыслью[154]: «Какие же ещё последуют грубые распоряжения?» И вот, на заре одиннадцатого дня пятой луны в качестве посланца прибыл Сайга Хаято-но-сукэ. Он арестовал и препроводил в Рокухара[155] трёх человек: святейшего Энкана из храма Победы дхармы, Монкан-содзё из Оно и Тюэн-содзё из храма Чистой земли.

И хотя бывший среди них Тюэн-содзё не принадлежал к числу тех людей, о которых говорили, будто они совершают обряды проклятия, ибо он обладал добродетелью обширной учёности явных школ[156], его тоже схватили, полагая, что и этот священнослужитель, близко прислуживая своему государю, непосредственно слышал все распоряжения, которые государю благоугодно было произносить, — начиная с заупокойной службы в зале для проповедей храма Горных ворот, — а потому вряд ли де не знает, кого поддерживают толпы монахов. Не только эти люди, но и ещё двое — Тике и Кёэн были вызваны из Южной столицы и тоже отбыли в Рокухара.

И ещё взяли господина Тамэакира, генерала Нидзё, — как человека, искусного в поэзии[157], его приглашали во дворец на собрания по случаю стихотворных турниров лунными ночами и снежными утрами, когда одних поэтов хвалят, других порицают[158]; кроме того, ему беспрестанно доводилось присутствовать на августейших пирах. Его взяли несмотря на то, что он не был в числе людей, названных подозрительными, — чтобы допросить о намерениях государя, — и поручили это дело некоему Сайто.

Поскольку в отношении пяти священнослужителей поступило, должно быть, распоряжение сразу же вызвать их в Канто, до чрезмерных допросов в Рокухара не дошло. В отношении же господина Тамэакира поступило такое распоряжение: прежде всего, учинить ему допрос в Киото, а буде признается, — переслать его признание в Канто. Распорядившись учинить дознание, власти были уже готовы отдать приказ о пытках.

В Рокухара, в северном дворике, наложили углей, устроили нечто вроде возвышения с очагом для чана горячей воды, а сверху уложили рядами лучину из молодого бамбука; если её чуть приоткрыть, сквозь щель вырывается и с силой полыхает жаркое пламя. Двое из тех, кто с утра до вечера носит платье разных расцветок[159], встали в ряд слева и справа от возвышения, чтобы растянуть узнику обе руки и принудить его идти поверху. От одного только взгляда на это у людей тает печень[160], и тогда они думают: «Такое, видимо, случается только тогда, когда у грешника, повинного в четырёх тяжких и пяти великих грехах[161], станут сжигать плоть в пламени “Сжигающего жара” и “Великого сжигающего жара[162]” и когда он встретится с истязаниями, что творят быкоголовые и конеголовые[163]».

Увидев это, господин Тамэакира попросил:

— Есть ли у вас тушечница?

Решив, что она нужна ему для написания признания, принесли тушечницу и вдобавок к ней писчей бумаги, но Тамэакира начертал совсем не признание, а стихи:

Так о чём же я думаю? —

Думаю, спросят меня

Не о судьбах поэзии

Нашей страны Сикисима[164],

А о волнениях зыбкого мира.

Увидев эти стихи, Токива, владетель Суруга[165], запечатлел в своём сердце восхищение и, проливая слёзы, склонился к справедливости. Два посланца с Востока, прочтя их, оба увлажнили свои рукава слезами, так что Тамэакира избежал пытки водой и огнём и был признан невиновным.

Стихи и песни — это утеха двора, а луки и кони — пристрастие воинов, поэтому у них не обязательны владение искусством шести поэтических стилей и изящный вкус, и всё-таки из-за чувства, вызванного одним этим стихотворением, были остановлены мучительные пытки, а сердца восточных варваров смягчились. Это потому, что в природе всего лежит воздействие одних вещей на другие. «Ничто иное, как поэзия, без усилия приводит в движение Небо и Землю, пробуждает чувства невидимых взору богов и демонов, смягчает отношения между мужчиной и женщиной, умиротворяет сердца яростных воителей», — писал Ки-но Цураюки в предисловии к «Старым и новым японским песням»[166]. Думаю, что к тому основания есть.

3

ТРОЕ СВЯЩЕННОСЛУЖИТЕЛЕЙ НАПРАВЛЯЮТСЯ В КАНТО

В восьмой день шестой луны того же года посланцы с Востока, сопровождая трёх священнослужителей, направились в Канто.

Тот, кого называли Тюэн-содзё, в качестве ученика Дзисё-содзё из храма Чистой земли держал экзамен по разбору десяти спорных тем и был учёным, не имевшим себе равных в своём монастыре. Тот, кого называли Монкан-содзё, сначала жил в храме Цветка Закона в провинции Харима, но по достижении зрелого возраста переселился в храм Высшей истины, Дайгодзи и стал Великим адзяри[167] — главным наставником аскетов в сингон, школе Истинного слова, а потому, заняв место главного служителя храма Востока и настоятеля храма Высшей истины, сделался столпом Четырёх видов мандалы и Трёх таинств[168]. Тот, кого называли высокомудрым Энканом, сначала занимал место среди горной братии[169], и вряд ли был во всём монастыре блеск таланта, равный блеску его таланта в обоих учениях — явном и тайном[170], и похоже, что славою сочетания в себе мудрости и добродетельных деяний некому было с ним сравниться. Однако он решил, что если долго следовать обычаям, принятым в храме Горных врат в нашу эпоху вероломства, то подверженный гордыне занесётся и в конце концов неминуемо упадёт в объятия демона зла. Нужно отказаться от почестей, воздаваемых в залах для диспутов между приглашёнными служителями, и возвратиться к установлениям Высокого основателя-наставника[171], — с этими мыслями отвратился он однажды от уз славы и выгоды и надолго затворил за собой двери в уединённой тихой хижине из мха.

Первое время он определил себе для проживания так называемую Чёрную долину возле Западной пагоды[172], Осенью, когда листья лотоса покрываются инеем, надевая одну на другую три ризы и позволяя утреннему ветру насыпать в его чашу цветы сосен, но: «Добродетельный не бывает одинок, он обязательно имеет соседа»[173], а солнцу своего сияния не спрятать, поэтому в конце концов, как от наставника пяти мудрых государей[174], от него пошли три вида чистых заповедей[175].

Хотя и говорят, что всё это были почитаемые мужи, обладающие мудростью и высокодобродетельным поведением, — разве нельзя было им избежать бедствий тогдашних времён? Или же это зависело от воздаяния за прежние жизни? Поистине, достойно удивления то, что став узниками далёких варваров, они скитаются под луною подневольных странствий.

Только за высокомудрым Энканом, подобно теням, следовали три его ученика, которых звали Соин, Энсё и Досё. Они составили свиту, сопровождавшую паланкин учителя спереди и сзади. Кроме них у Монкан-содзё и Тюэн-содзё не было ни одного сопровождающего; им приходилось ехать на грубых станционных лошадях. В окружении непривычных для их взоров воинов, в ту пору, когда стояла ещё глубокая ночь, отправились они в путь на восток, где птицы поют[176], и на душе у них было печально. Слышались разговоры о том, что до Камакура им не добраться, что они, должно быть, погибнут в дороге, поэтому священнослужители настолько пали духом, что, добравшись до одного ночлега, считали, что теперь-то уж и настал предел, а отдыхая на другой горе, — что предел — вот он, при этом жизнь свою считали росой, готовой высохнуть. Между тем проходил вчерашний день, клонился к сумеркам нынешний, и хотя само по себе путешествие не было спешным, накапливалось число дней, и вот, в двадцать четвёртый день шестой луны[177] путники прибыли в Камакура.

Высокомудрого Энкана поручили попечению Сасукэ, губернатора провинции Этидзэн, Монкан-содзё поручили попечению Сакаи-но-сукэ, губернатора провинции Тотоми, а Тюэн-содзё — попечению Асикага, губернатора провинции Сануки.

Когда оба посланца возвратились к своей прежней службе, они сообщили о форме главной святыни, которой поклонялись эти священнослужители, и о том, как выглядит у них алтарь со светильником, нарисовав их. Но это было не то, что простой человек может понять с первого взгляда, поэтому было решено призвать Райдзэн-содзё из Сасамэ и показать изображения ему.

— Нет сомнения, — молвил священнослужитель, — что это наука о подавлении неприятеля.

— В таком случае, пытать этих монахов! — последовал приказ, и несчастных перевели в Сабураидокоро[178] и приготовились к пыткам водой и огнём.

Монкан-бо[179], как долго ни допрашивали его, не уронил яшму верности, но когда ужесточили пытку водой, видимо, ослабели у него и тело, и уставшее сердце, и он вынужден был признаться:

— По государеву решению, я проводил обряды подавления неприятелей. Не сомневайтесь в этом.

После этого решили пытать Тюэн-бо. Этот содзё, от природы человек трусливый, ещё до начала пыток признался во всём без остатка: как государь изволил разговаривать с братией в Горных воротах, рассказал и о поведении принца из Великой пагоды, о заговоре Тосимото, о том, что было, и даже о том, чего не было, — и всё дал записать на одном свитке.

И хотя после этого никаких сомнений не должно было оставаться, последним священнослужителем пренебречь было нельзя, ибо преступления этого человека были равнозначны преступлениям остальных. Было решено, что назавтра следует допросить и высокомудрого Энкана

Той ночью Вступивший на Путь владетель Сагами, увидел во сне, будто с восточного склона горы Хиэйдзан пришло стадо обезьян тысячи в две или три голов и будто встали те обезьяны в ряд, так, словно они оберегают этого высокомудрого. Подумав, что знамение, полученное во сне, дело не пустое, владетель ещё затемно отправил к охранникам гонца и велел передать им распоряжение: «Пытку высокомудрого временно отложить!». Но прежде того к особе Вступившего на Путь владетеля Сагами, прибыл охранник и почтительно доложил:

— Когда мы явились к высокомудрому, чтобы нынче же с рассветом исполнить Ваше повеление о пытках, он, повесив светильник, сидел в позе созерцания и обнимал взором Закон Будды. Тень же его ложилась на ширму, стоявшую сзади, и она приняла там форму пресветлого короля Фудо[180]. Потрясённые, мы поспешили сюда, чтобы прежде всего доложить подробности этого дела.

Поняв, что и вещий сон, и чудотворное проявление говорят о том, что это не простой человек, владетель Сагами велел отменить распоряжение о пытках.

В тринадцатый день седьмой луны того же года всем троим священнослужителям были назначены места для дальней ссылки. Монкан-содзё был выслан на остров Ивогасима, Тюэн-содзё — в провинцию Этиго. Лишь высокомудрому Энкану наказание в виде дальней ссылки уменьшили на одну ступень и поручили догляд за ним Вступившему на Путь Юки Кодзукэ, после чего тот, взяв монаха с собой, пустился в далёкое странствие в провинцию Осю[181]. Но это только по названию не было дальней ссылкой с отстранением от должности. Велено ведь было переселиться в пределы отдалённых варваров, поэтому и его ссылку представляли таким же, как у других, дальним странствием.

Высокомудрый понял тогда, каковы были мучения законоучителя Чжао от жестокой казни, страдания наставника аскетов И-сина из-за скитаний по горным рекам, когда он был сослан в страну Кора[182]. Переправляясь через реку Натори («Берущую Имя»), высокомудрый сложил такое стихотворение:

Река в Митиноку,

Берущая зыбкое имя,

Стрёмит свои воды сюда.

Неужто утонет морёное дерево

В водах его навсегда?[183]

Неужто бедствий эпохи не может избежать даже мудрец — воплощение будды? В старину в Индии, в стране Варанаси, был один шрамана[184], сочетавший в себе три вида учёности — поведения, созерцания и мудрости. В качестве наставника тамошнего государя он стал опорой Четырёх морей[185], поэтому жители Поднебесной уверовали в него и почитали его, и это было точь-в-точь подобно тому, как Великий мудрец, почитаемый в мире[186], ушёл от мира и основал Путь. Однажды великий король той страны должен был провести религиозную службу, и главным наставником в толковании заповедей он попросил быть этого шраману. И вот шрамана, выполняя повеление своего государя, прибывает к Фениксовой заставе[187]. Как раз в это время государь изволил развлекаться игрой в го[188], и когда к нему пришли и почтительно доложили о посещении дворца шраманой, государь, всем сердцем погрузившись в игру, не услышал этого, но, обращаясь к своему партнёру по игре, изволил промолвить: «Отрежь!» Придворный, вошедший с докладом, ослышался и, решив, что государь повелел зарубить того шраману, вышел за ворота дворца и тут же отрубил ему голову.

Когда государь закончил игру в го и изволил вызвать шраману к себе, начальник тюрьмы доложил его величеству: «По государеву повелению ему отрубили голову!»

Сильно разгневавшись, государь вымолвил:

— Сказано ведь: «Приговаривая к смертной казни, приговор повторяют трижды». Несмотря на это, по единственному нашему слову совершили ошибку, усугубив этим недостаток благоразумия у нас Такое злодеяние равносильно великому греху[189], — и тут же вызвал придворного, передающего его повеления, и наказал три вида его родственников[190].

Но вот, подумав, что этот шрамана не напрасно был без вины подвергнут смертной казни, что это было, видимо, определено поступками, совершёнными им в прежней жизни, государь спросил об этом у архата. Семь дней архат, погрузившись в раздумья и сумев проникнуть в судьбы, обозревал прошлое и настоящее и наконец увидел, что в предыдущем рождении шрамана был крестьянином, который занимался обработкой земли. А император в предыдущем рождении был лягушкой и жил в воде. Когда однажды весной этот крестьянин обрабатывал мотыгой горное поле, он по ошибке концом мотыги отрубил лягушке голову. Благодаря своей карме[191], крестьянин родился шраманой, а лягушка родилась великим королём государства Варанаси, который по ошибке тоже совершил смертную казнь.

Так, значит, из-за какой же кармы наш высокомудрый тоже погрузился в столь непредвиденное прегрешение? О, как это всё удивительно!

4

О ТОМ, КАК ТОСИМОТО-АСОН ВТОРИЧНО НАПРАВИЛСЯ В КАНТО

Хотя в прошлом году, после того, как разгромили Токи Дзюро Ёрисада, Тосимото-асон и был арестован и доставлен в Камакура, его освободили, потому что сочли достаточными разного рода объяснения, которые он привёл. Но поскольку на этот раз в признаниях снова было упомянуто, что в планах заговора всецело участвовал этот асон, в одиннадцатый день седьмой луны его под конвоем доставили в Рокухара и препроводили в Канто.

Законом определено, что повторное преступление не прощается, поэтому какие бы оправдания ни приводились, их не принимают. «Одно из двух: либо пропаду по дороге, либо меня зарубят в Камакура», — раздумывал он, отправляясь в дорогу.

Бредёт, приминая ногами

Снег опавших цветов,

В Катано любуется

Весеннею сакурой

Или домой возвращается,

Одевшись парчою багряной листвы,

В осенние сумерки,

Покрывшие гору Араси;

Бывает тоскливо,

Когда хоть одну

Проводит он ночь до рассвета

В дорожном приюте.

Не слабы

Семейные узы любви —

Жену и детей,

Что оставил на родине,

Вспомнил с тоскою,

Не зная, что с ними теперь.

Туда, где за долгие годы

Обжился,

На Девятивратную

Государя столицу

В последний теперешний раз

Оглянувшись,

В нежданный свой путь

Отправляется он,

А в сердце такая печаль!

Не угасит её

Даже Застава встреч.

Её чистыми водами

Свои увлажнив рукава,

Прошёл он в конце

через горный проход

К песчаному берегу Утидэ.

Далёко в открытое море

Свой взор устремив,

Увидел, что в мареве движется

По несолёному морю[192],

Словно это он сам, зыбкая лодка —

Она то всплывёт,

то погрузится в волны.

С грохотом кони

Стучат копытами,

Переходя

Через длинный мост Сэта,

По дороге Оми

Люди идут и туда, и навстречу;

Плачет журавль

На равнине Унэ.

Жаль его —

Не журавлёнка ли он вспоминает?![193]

В Морияма

Идёт и идёт дождь осенний,

Под деревом

Намок уж рукав от росы[194].

Когда ж в Синохара —

на Равнине бамбука,

Где ветром сбивает росу,

Прошёл той дорогой,

Что разделяет бамбуки;

Хоть и была на пути

Кагаминояма, Зерцало-гора, -

Из-за тумана от слёз

В ней отражения не было видно.

Но лишь задумается,

Так даже средь ночи

Там, на траве,

Что в роще Оисо,

Коней остановив,

Назад с тоскою смотрит, —

Но, видно, родину

Закрыли облака…

Вот Бамба, Самэгаи,

Касивабара,

Вот домик у заставы Фува —

Совсем он разрушен,

А стерегут её

Осенние дожди.

Когда ж ему

Придёт кончина?[195]

Перед мечом из Ацута

Священным[196] преклонился.

Теперь, когда отлив

В лагуне Наруми, —

От заходящей здесь луны

Видна дорожка.

В рассвет ли, в сумерки ль

Его дороге

Где конец настанет?

Как в Тотоми[197]

На волнах вечернего прилива

У моста Хамана

Покинутая лодка,

Которую никто не вытащит на берег,

Утонет, —

С ним так же будет,

И тогда его кто пожалеет?

Но вот уж в сумерках

Раздался звон вечерний.

Пора и отдохнуть, — подумал он.

И на почтовой станции Икэда

Остановился на ночлег.

Не в первом ли было

Году эры Гэнряку?[198] —

Тогда военачальник

Сигэхира[199],

Пленённый

Дикарями[200],

На той же станции

Остановился.

Смотрителя же дочь

Стихи тогда сложила —

«На Восточной дороге

В убожестве

Хижины жалкой

Родные места

Он, видно, с тоской вспоминает».

Вспомнив всю до конца

Ту старинную

Грустную повесть,

[Тосимото] залился слезами.

В придорожном ночлеге

Тускло светит фонарь,

Но раздался лишь крик петуха,

И забрезжил рассвет,

На ветру

Уже лошадь заржала —

Путник реку Небесных драконов

Пересекал,

А когда через реку Саё

Переправлялся,

Заслонили дорогу

Белые облака,

Так что вечером, в сумерках,

Не разобрать,

Где же небо над домом родным, —

Как ни гляди.

С какою завистью

Подумал он,

Что Сайгё-хоси[201] в старину

Здесь дважды довелось

Переправляться,

Тогда сложил он: «Такова

Была моя судьба».[202]

Быстры ноги у коня,

На котором скачет время, —

Уж солнце

В полдень поднялось,

Когда, сказав, что уж пора

Давать ему дорожный рис,

Его носилки

Внесли во двор, остановились…

Постучав по оглобле, пленник вызвал воинов конвоя и спросил у них, как называется эта почтовая станция. «Её называют Кикукава, Река хризантем», — был ответ. Во время сражений годов правления под девизом Сёкю[203] его милость Мицутика вызвали в Канто по обвинению в том, что он записывал повеление монашествующего экс-императора, и когда на этой самой станции его собирались казнить, он написал:

Прежде воду Реки хризантем

из уезда Наньян

Черпая в нижнем теченье её,

годы себе продлевали.

Ныне же возле Реки хризантем,

что на тракте Токайдо,

Остановившись на ночь

на западном бреге,

жизнь обрываю себе[204].

След кисти

Из старины далёкой —

Он был. То запись

И о его,

теперешнего пленника,

судьбе.

Печаль его

Всё больше становилась,

И Тосимото

Сложил стихи и на столбе приюта

Начертал:

«Такое в старину

Уже случилось.

Наверное, утопят и меня

В потоке той же

Хризантемовой реки!»

Как миновали

Реку Ои,

Пленник, её названье услыхав,

Знакомое такое[205],

Подумал о том,

Что теперь уже стали

Ночным сновиденьем,

Которое дважды не видят, —

Отъезд государя

В дворец Камэяма,

Вишни в цвету

На Арасияма[206]

Катанье на лодках

С головами драконов

И шеями цапель[207]

И то, как бывал на пирах

С их стихами под звуки свирелей и струн

Миновав

Симада, и Фудзиэда,

И увядшие стебли лиан

У Окабэ[208],

В сумерках,

Полных печали,

Горы Уцу пересёк —

Там разрослись,

Закрывая дорогу,

Винограда и клёна побеги и ветви.

В старину

Нарихира-тюдзё[209],

В восточные пределы

Отправляясь,

Желал найти,

Где поселиться.

Прочтя свои стихи:

«Здесь даже и во сне

Не встретишь человека»,

Он, видно,

То же чувство испытал.

Когда же миновали

Взморье Киёми[210],

Застава из морской волны,

Чей шум пройти мешает

Даже снам,

В которых возвращаешься

в столицу, —

Невольные

Всё больше вызывала слёзы.

Но что же там, напротив? —

Мыс Михо,

А от него пройдя

Окицу и Камбара,

Увидел он

Высокую вершину Фудзи,

Из снега прямо

Встаёт там дым.

Его не спутать ни с чем.

И в мыслях

Равняя дым с невзгодами своими,

В рассветной дымке

Рассмотрел он сосны

И миновал

Равнину Укисимагахара[211] —

Так мелко здесь из-за отлива?

И сам он как селянин,

Что вышел в поле.

Плывёт на лодке[212].

Возвратная повозка — Курумагаэси

— Вращает этот зыбкий мир.

На ней поехал до Такэносита,

Дороге Под Бамбуком,

От перевала Асигараяма

Вниз на Большое с Малым

Морские побережья[213] посмотрев,

Увидел, будто волны

Рукав ему перехлестнули.

Он, правда, не спешил,

Но много дней

В пути нагромоздилось,

И под вечер

В луну седьмую,

день двадцать шестой

В Камакура

Прибыть изволил.

В тот же день, немного погодя, Нандзё Саэмон Така-нао благоволил принять его и передать на попечение Сува Саэмона, Запертый в тесной каморке с крепкими решётками «паутина», он чувствовал себя грешником в преисподней, переданным в Ведомство десяти королей[214], закованным в шейные колодки и ручные кандалы для установления тяжести его грехов.

5

О МНЕНИИ НАГАСАКИ СИНДЗАЭМОН-НО-ДЗЁ И О ГОСПОДИНЕ КУМАБАКА

После того как дело с заговором царствующего государя[215] было раскрыто, приближённые господина из Дзимёин[216] вплоть до самых младших дам из его свиты стали радоваться, считая, что августейший трон скоро перейдёт к их господину, но даже после того, как было совершено нападение на Токи, вестей об этом никаких не последовало. Теперь же, хотя Тосимото и призвали вновь из столицы, об августейшем троне ничего нового слышно не было, поэтому планы людей из окружения господина из Дзимёин нарушались, и многие из этих людей стали «петь о пяти печалях»[217].

Ввиду этого, возможно, и нашёлся человек, давший такой совет, согласно которому от господина из Дзимёин в Канто был тайно направлен посланец, и ему велено было сказать: «Осуществление заговора царствующего государя — дело ближайших дней. Опасность уже нависла. Если воины немедленно не отдадут распоряжение о тщательном расследовании, в Поднебесной скоро может наступить смута». Тогда Вступивший на Путь владетель Сагами в смятении воскликнул: «Воистину, это так!» — и собрал людей из семей главных своих вассалов, а также глав ведомств и членов Верховного суда, спросив мнение каждого: «Как следует поступить с этим делом?». Однако некоторые закрыли свои рты на запор, уступая слово другим, а некоторые из опасения за самих себя не произносили ни слова, и тогда сын Вступившего на Путь Нагасаки, Синдзаэмон-но-дзё Такасукэ, вышел вперёд и почтительно промолвил:

— В прошлом, когда было совершено нападение на Токи Дзюро, следовало произвести и передачу трона царствующего государя. Однако из опасений перед установлениями двора ваши распоряжения были нерешительными, из-за чего дело так и не прекратилось. Первая добродетель воинов — отринув смуту, привести страну к миру. Отправить немедленно ныне царствующего государя в отдалённые провинции, принца из Великой пагоды препроводить в дальнюю ссылку без возврата. Тосимото, Сукэтомо и более низкопоставленных мятежных подданных казнить по одному — иначе быть не может, — так вымолвил он без робости.

В ответ на это, немного поразмыслив, почтительно высказался Доун, Вступивший на Путь Никайдо из провинции Дэва:

— Мне это мнение кажется разумным. Так и должно быть. Однако же, если отвлечься от него и обратиться к моим неразумным мыслям, мы увидим, что с тех пор, как воинские дома взяли власть, прошло более ста шестидесяти лет, могущество их достигло границ Четырёх морей, а удача блистает из поколения в поколение — и не иначе. Это лишь потому, что наверху они с почтением взирают на Единственного[218], от преданности ему не имея никакой корысти, а внизу, поглощённые заботами о простом народе, осуществляют милосердное управление. Однако то, что ныне двое из ближайших подданных государя схвачены, а трое высших священнослужителей, наставлявших его в вере, отправлены в ссылку, следует назвать особенно тяжким проступком подданных-воинов. Если же, сверх этого, его величество также принудят переехать в отдалённую местность, а настоятеля тэндай[219] отправят в ссылку, не только небесные боги, но и Врата гор[220] невзлюбят их за гордыню: как смогут они не испытывать чувства негодования?!

Если боги разгневаны, а люди не повинуются, участь воинов неминуемо становится опаснее. Ведь сказано же: «Даже если государь — это не государь, подданный из-за этого не может не быть подданным.»[221] И пусть далее государь замыслит дело со своим августейшим заговором, в ту пору, пока воины находятся в расцвете сил, не должно быть людей, которые бы примкнули к нему. К тому же, если воинские дома действительно станут с почтением выполнять государевы повеления, отчего же тогда и государю не переменить свои замыслы? Я полагаю, что благодаря этому государство будет пребывать в покое, а воинское счастье — в долголетии. А как об этом думают присутствующие?

Так он промолвил, но Нагасаки Синдзаэмон-но-дзё, не дожидаясь мнения других, так как у него испортилось настроение, опять высказался:

— Хоть и говорят, что у светских и у воинских властей цель одна, действие их различается во времени. В спокойную пору управление всё более осуществляется просвещением, в мятежное время спокойствие быстро достигается оружием. Поэтому во времена Сражающихся царств[222] дело не доходило до использования учений Конфуция и Мэн-цзы, а в пору великого спокойствия не использовали щиты и копья. Теперь дело дошло до быстрых действий. Управлять надо оружием. В державе иной имеется пример того, как подданные Вэнь-ван и У-ван напали на государя, не знающего Пути[223]. В нашей державе известен пример того, как стоящие внизу Ёситоки и Ясутоки ссылали лишённых добродетелей повелителей[224]. Весь мир признал это правильным. К тому же в древних книгах тоже говорится: «Если государь смотрит на подданных как на мусор, то подданные смотрят на государя как на заклятого врага»[225]. Если же, пока мы находимся в нерешительности, государь повелит усмирить воинские дома, — от нашего запоздалого раскаянья проку не будет никакого. Теперь нам ничего другого не остаётся, как принудить государя уехать в отдалённую провинцию, принца из Великой пагоды выслать на остров Ио[226], а заговорщиков и мятежных подданных Сукэтомо и Тосимото казнить. Смею полагать, что именно так можно добиться спокойствия для воинских домов на тысячу поколений вперёд.

Когда он вымолвил это с властным видом, сидевшие там главы служб и ближние советники, угодничая ли перед могущественным или же опустившись до глупых его планов, все согласились с его мнением. После этого Доун не стал повторять своих слов о верности, а насупил брови и покинул собрание. Тем временем собравшиеся заодно определили: «Каждый, кто убеждал государя устроить заговор, — советник среднего ранга Гэн Томоюки, младший толкователь законов Правой стороны Тосимото и советник среднего ранга Хино Сукэтомо — подлежит смертной казни», а наместнику сёгуна в провинции Садо, вступившему на Путь Хомма из Ямасиро, отослали повеление: «Надлежит прежде всего казнить его милость Сукэтомо, который с прошлого года пребывает в вашей провинции в ссылке».

Когда слух об этом распространился в Киото, сын этого Сукэтомо, советник среднего ранга Кунимицу, — он прозывался в те времена господином Кумавака, и было ему тринадцать лет, — скрывался в окрестностях храма Ниннадзи, потому что его вельможный отец был арестован. Услышав о том, что отца должны казнить, Кумавака испросил у матери позволения отлучиться:

— Почему я должен теперь дорожить своей жизнью? Пусть меня казнят вместе с моим отцом, и я стану сопровождать его в путешествии по царству теней, но я должен видеть отца в самые последние его мгновения.

Упорно увещевая его, мать говорила:

— Я слышала, что Садо — ужасный остров, который и люди-то не посещают. Как сможешь добраться туда ты? Ведь дорога занимает много дней! Кроме того, мне кажется, что в разлуке с тобой мне не прожить и полчаса в день.

Но когда она перестала плакать и сокрушаться, сын промолвил:

— Если меня некому будет сопровождать в пути, то в случае каких-либо превратностей судьбы я брошусь в воду и погибну.

При этих словах мать усмирила боль, и, потерявшись от мысли о том, что на её глазах должна будет произойти ещё одна смертельная разлука, всё-таки отпустила сына в далёкую провинцию Садо и, делать нечего, велела сопровождать его телохранителю, единственному, кто оставался при ней до того дня. Хоть и далёкая предстояла дорога, но верхового коня у путника не было, и потому, надев на ноги непривычные соломенные сандалии и надвинув на глаза шляпу-зонтик из осоки, отправился он в странствие по северным дорогам, разделённым росами, — даже представишь себе, жалость берёт.

На тринадцатый день после того, как он покинул столицу, Кумавака прибыл в бухту Цуруга, что в провинции Этидзэн. Здесь он сел на торговое судно и вскоре достиг провинции Садо, Поскольку Кумавака ни через кого не мог известить о своём прибытии, он сам пришёл к дому Хомма и встал напротив центральных ворот. Как раз в это время из ворот вышел монах.

— Вы изволите стоять здесь из-за того, что в этом доме у Вас есть дело? В чём же Ваше дело состоит? — спросил он.

— Я сын советника среднего ранга Хино. Прослышав, что в скором времени его должны будут казнить, я поспешил сюда издалека, из самой столицы, чтобы увидеть отца в его последние мгновенья! — не договорив, господин Кумавака залился потоками слёз.

Тогда монах, оказавшийся человеком с чувствительным сердцем, спешно пошёл и рассказал обо всём Хомма, а тот тоже не был бесчувственной скалой или деревом: как и следовало ожидать, он проникся жалостью и тотчас же велел этому монаху пригласить путника в помещение с изваяниями будд[227], снять с него кожаные чулки и соломенные гетры и вымыть ему ноги, — и монах обращался с гостем безо всякого небрежения. Господин Кумавака мысленно обрадовался этому, но хотя он тут же спросил, как бы ему поскорее увидеть своего вельможного отца, — свидание сына с отцом не разрешили, сказав, что показать мальчика тому, кто не сегодня-завтра будет казнён, поистине означает сотворить помеху на его пути в царство тьмы. Кроме того, что будет, если об этом услышат в Канто? Однако место, в которое был помещён благородный отец, было расположено в четырёх или пяти тё[228], так что, услышав об этом, он затосковал даже более, нежели от прежних мыслей о том, как мальчик живёт там, в столице, не ведая, что его ожидает в будущем.

А у сына ни на одно мгновение не просыхали рукава, когда он думал, что ничего не значат те слёзы, которые он проливал когда-то в мучительных думах, всматриваясь в эту сторону и издали представляя себе сельское жилище, отделённое от него дорогой из волн. Надеясь разглядеть ту башню, в которой находится советник среднего ранга, сын всматривался в заросшее бамбуковой чащей место, окружённое рвом и обнесённое забором, — туда, где и люди-то ходили редко.

Что сострадания не ведало, так это сердце Хомма! Отец пребывал в заточении, сын был ещё незрелым Даже если бы они и были вместе, что было бы в этом страшного? Но им даже свидеться не позволили! Однако, если даже сейчас, живя в одном и том же мире, они оказались словно рождёнными в разных мирах, что же вырастет там, подо мхом, после того, как их не станет? Трудно же им тогда будет увидеться: ведь это не грёзы, в которых видится то, о чём грезишь во сне. Ах, как печальна участь отца и сына, благодетельная их любовь, что доставляет взаимные страдания!

С наступлением темноты в двадцать девятый день пятой луны его милость Сукэтомо вывели из тюрьмы и сказали ему:

— Давно не изволили Вы просить горячей воды, так что пожалуйте мыться.

«Вот-вот наступит время, когда мне должны будут отрубить голову», — подумал Сукэтомо, но вслух сказал только:

— О, как это бессердечно! Я встречу свой конец, так и не увидев ни разу малолетнего сына, который прибыл сюда издалека, чтобы увидеть меня в мои последние минуты!

И после этого не сказал ни слова. До нынешнего утра настроение у Сукэтомо было подавленное, он то и дело утирал слёзы, а тут, словно решив погасить в своей голове огонь заботы о мирских делах, перестал видеть иные заботы, кроме тонкостей достижения просветления. Когда наступила ночь, за Сукэтомо прислали паланкин и препроводили его к речной долине, что всего в десяти тё отсюда; а когда паланкин принесли на место, Сукэтомо, не выказывая никакого страха, присел на меховую подстилку и написал предсмертное славословие[229]:

Пять Скоплений временно

принимают форму,

Четыре Великих теперь

возвращаются к пустоте,

Поэтому голову подставляю

под обнажённый меч —

Срежет её одним дуновением ветра[230].

Когда Сукэтомо проставил на бумаге год, луну и число, а внизу приписал своё имя, он увидел, что за спину ему зашёл палач. Голова вельможи упала на меховую подстилку, а тело всё ещё продолжало сидеть. Вскоре пришёл священнослужитель, который обычно произносил здесь проповеди. Он по принятой форме совершил обряд кремации, собрал прах покойного и передал его Кумавака. Едва отрок взглянул на него, как протянутые его руки ослабели.

— Так и не удалось нам под конец встретиться в этой жизни, и вот теперь вижу я эти неузнаваемые белые кости! — заплакал он горько.

Причина для этого была. Несмотря на то, что Кумавака был ещё мал, сердце у него было отважное, поэтому он и передал останки своего отца единственному слуге, которого брал с собою.

— Прежде всего, прежде меня следуй к горе Коя[231] и помести их во внутренний павильон или иное место! — такими словами велел он слуге вернуться в столицу, а сам, сказавшись нездоровым, продолжал оставаться во дворце у Хомма. Дело в том, что он решил отомстить Хомма за то, что тот безжалостно не позволил ему увидеться с отцом в этой жизни. И вот в течение четырёх или пяти дней Кумавака в дневное время сказывался больным и весь день напролёт лежал, а по ночам крадучись выбирался наружу и подробно обследовал спальню Хомма, твёрдо определив себе — если удастся, одного из Хомма, отца или сына, убить, а потом себе самому взрезать живот.

Однажды ночью дул сильный ветер и шёл дождь. Даже все слуги, которые несли стражу, ушли спать на отдалённый пост. «Вот он, долгожданный случай!» — подумал Кумавака и потихоньку пробрался туда, где находилась спальня Хомма. Но, может быть, у Хомма была крепка их судьба? В эту ночь они поменяли свою постоянную спальню, и нигде их не было видно. Потом показался огонь светильника в комнате, где стоят два опорных столба, — быть может, там Хомма-сын? «Хотя бы на этого нападу, утолю свою обиду», — решил Кумавака, но, когда он проскользнул вовнутрь и посмотрел, — оказалось, что и здесь сына не было. В комнате спал только один человек — Хомма Сабуро, который отрубал голову господину советнику среднего ранга.

«Хорошо же, — подумал Кумавака, — этот — тоже враг моего батюшки, не меньше, чем Вступивший на Путь из Ямасиро!» — и уже приготовился было наброситься на него, да засомневался: «У меня ещё нет ни большого, ни малого меча, и мне остаётся только завладеть его мечом, только светильники горят слишком ярко, поэтому я, пожалуй, могу вспугнуть спящего, едва к нему приближусь», — и не смог легко приблизиться к Хомма Сабуро.

Пока Кумавака стоял, в растерянности соображая, как ему поступить, на огонь светильника — дело происходило как раз летом — слетелось множество мотыльков. Они облепили освещённые изнутри раздвижные двери[232]. «Ого, — подумал Кумавака, — это же замечательно!» Чуть потянув двери вбок, он приоткрыл их. Тогда множество насекомых влетело в помещение, и вскоре они загасили светильник. «Теперь годится», — обрадовался он и, когда, приблизившись к изголовью Хомма Сабуро, пошарил рукой у его изголовья, обнаружил там большой и малый мечи. Хозяин крепко спал.

Сначала Кумавака взял малый меч, заткнул его за пояс, потом извлёк большой меч и приставил его под сердце Сабуро. Потом подумал: «Убивать спящего — всё равно что мёртвого; разбужу-ка я его!». И неожиданно пнул ногой подушку. Напуганного этим пинком врага Кумавака пронзил ударом большого меча выше пупка до самой циновки, повернул меч и перерезал недругу дыхательное горло, после чего со спокойным сердцем спрятался позади усадьбы в низине, заросшей бамбуком. Хомма Сабуро успел вскрикнуть, когда меч проходил сквозь его грудь. Стражники всполошились, зажгли светильники, и когда осматривали это место, увидели окровавленные следы маленьких ног.

«Ну, это дело рук господина Кумавака. Вода во рву глубока, так что он вряд ли убежал за ворота. Отыскать и зарубить!» — с этими словами они взяли в руки по зажжённому сосновому факелу и принялись обыскивать вокруг всё, даже места под деревьями и в тени от травы. Разве теперь мог убежать куда-нибудь Кумавака, скрывавшийся посреди бамбуковой низины? Он подумал, что уж лучше покончить с собой, чем попасться им в руки, но теперь, после нападения на ненавистного врага своего батюшки, исполнить долг верного подданного и почтительного сына значило для него, во что бы то ни стало сохранив свою жизнь, стоять за августейшее дело государево и осуществить заветное желание отца. Поэтому Кумавака вернулся к мысли о том, чтобы в первую очередь попытаться бежать. Хотел было перепрыгнуть через ров, но при ширине в два дзё[233] глубина рва была более одного дзё, так что преодолеть его не было возможности. Тогда он решил перейти ров как бы по мосту, быстро взобрался на ствол китайского бамбука, что склонялся надо рвом, наклонил его верхушку в сторону другой стороны рва и с лёгкостью этот ров преодолел.

Стояла ещё глубокая ночь. Кумавака направился в сторону порта, намереваясь сесть на корабль и добраться до противоположного берега. Постепенно, пока под покровом темноты он шёл в сторону моря, рассвело, скрытно передвигаться по дороге стало невозможно, поэтому Кумавака решил притаиться и подождать, пока стемнеет. Он укрылся среди густых зарослей конопли и полыни. Врассыпную проскакало человек сто сорок-сто пятьдесят всадников — по-видимому, погоня. Когда они проехали вперёд, было слышно, как по дороге спрашивали каждого встречного, не видел ли он, чтобы здесь проходил мальчик лет двенадцати-тринадцати.

Кумавака весь день дотемна провёл в конопле, а когда наступила ночь, он, стремясь попасть в порт, пошёл, сам не ведая куда. В это время, может быть, будды и боги почувствовали его приверженность сыновней почтительности и обратили к нему свои защищающие взоры, но только встретился на пути Кумавака один старый ямабуси[234]. Увидев мальчика, тот, похоже, почувствовал сострадание.

— Откуда и куда изволите направляться? — спросил он, и Кумавака рассказал ему обо всём, что случилось. Выслушав его, ямабуси подумал: «Если я не помогу этому человеку, ему неминуемо вскоре же придётся встретиться с бедой».

— Успокойтесь, пожалуйста! В порту много купеческих судов. Я посажу Вас на одно из них и провожу до Этиго и Эттю[235], — с этими словами он взял мальчика к себе на плечи и понёс его, потому что у того ослабели ноги, и вскоре подошёл к порту.

Рассвело. Ямабуси стал допытываться, нет ли проходящих судов, однако на этот раз в пределах порта не оказалось ни одного судна. Пока он раздумывал, как быть, оказалось, что далеко в море на волнах покачивается большой корабль. Видя, что ветер стал попутным, на нём ставят мачту и устраивают навес из циновок, ямабуси поднял руки и окликнул корабельщиков:

— Эй, на корабле! Пожалуйста, подойдите сюда, возьмите попутчика! — Но там и ухом не повели; корабельщики громко галдели, поднимая паруса, гребли от порта прочь.

Очень рассердился ямабуси. Он связал шнуры на рукавах своего одеяния цвета персимона, закрепил их у себя за плечами и, повернувшись лицом к уходящему в море кораблю и легонько потирая косточки чёток, стал приплясывать, напрягши всю свою печень в заклинанье:

— Сказано, что взявший единожды тайные тексты во многих рождениях пользуется заступничеством; тот, кто отправляет службы, подобен Бхагавату[236]. Но, а когда человек занят служением многие годы?! Изначальный обет Светлого короля[237] — не ошибка; ты, явленный миру в облике Алмазного дитяти[238], вы, небеса, драконы и якши[239], и вы, восемь великих драконов-королей, поверните этот корабль вспять, в мою сторону!

По-видимому, заклинание чудотворца достигло богов, и ему было ниспослано покровительство Светлого короля. Со стороны моря вдруг подул жестокий ветер, готовый одним махом опрокинуть тот корабль. Тогда корабельщики растерялись и, молитвенно сложив ладони, опустились на колени:

— О, досточтимый ямабуси! Пощадите, пожалуйста! — и стали изо всех сил грести назад.

Едва приблизилась кромка берега, кормщик спрыгнул с корабля, поднял мальчика себе на плечи, взял ямабуси за руку и привёл в каюту на палубе. Тогда ветер снова принял прежнее направление, и корабль вышел из порта. После этого прискакала погоня — сто сорок или сто пятьдесят всадников; они гнали коней по далёкой отмели и кричали:

— Остановите корабль! — Но корабельщики притворились, что не видят их, и при попутном ветре подняли парус.

В сумерки того же дня корабль причалил к самому управлению провинции Этиго. То, что Кумавака с помощью ямабуси избежал смерти в пасти крокодила, — это замечательный знак действенности божественного обета Светлого короля о заступничестве.

6

О ТОМ, КАК БЫЛ КАЗНЁН ТОСИМОТО, И О СУКЭМИЦУ

Относительно Тосимото-асон было определено: поскольку он является зачинщиком мятежа, его нельзя ссылать в отдалённые провинции, а надлежит в ближайшие же дни доставить в Камакура и отрубить ему голову. Однако этот человек соблюдал многолетний обет: шестьсот раз прочитать вслух «Сутру Лотоса»[240]. Теперь ему оставалось прочитать её ещё двести раз, и он выразил настоятельную просьбу не спешить лишать его жизни, покуда он не исполнит свой обет о шестистах чтениях, — а потом будь что будет.

— Действительно, было бы грешно не позволить ему исполнить такое великое желание, — таков был ответ.

Жалости достойна самая участь человека, который проводит время, подсчитывая ничтожные дни, покуда завершатся эти двести чтений!

Этому асону много лет прислуживал молодой слуга, звали которого Гото Саэмон-но-дзё Сукэмицу. После того как его господина, Тосимото, арестовали, он поехал с госпожой из Северных покоев[241] укрыться где-нибудь в Сага[242]. Но услышав, что Тосимото вызван в Канто, госпожа поникла от непереносимых дум. При виде того, как она горюет и печалится, и сам нестерпимо опечаленный Сукэмицу тайком отправился в Камакура с письмом от госпожи из Северных покоев.

Расспрашивая по дороге путников, не казнили ль уже его господина, — потому что ходили слухи, что это случится не сегодня-завтра, — Сукэмицу вскоре прибыл в Камакура. Сняв гостиницу по соседству с тем местом, где находился Тосимото, младший толкователь законов из Правых ведомств, стал он разузнавать обо всех мелочах, надеясь получить хоть какие-нибудь сведения о своём господине, — но проходили дни, а надёжны его не оправдывались. И вот как-то разнеслась весть: «Сегодня должны казнить узника из Киото, какая жалость!». Сукэмицу был ошеломлён: «Что делать?!». Пошёл туда и сюда, посмотрел, послушал: Тосимото рке унесли в «занавешенном Паланкине». И отправился он на склон Кэваидзака. Здесь его принял Кудо Дзиро Саэмон-но-дзё. На холме Кудзухара натянули большой шатёр, и он сел там на расстеленную шкуру. Когда Сукэмицу увидел его, он не знал, с чем сравнить охватившее его чувство. В глазах его потемнело, ноги ослабели, дыхание едва не прервалось, однако он с плачем выступил вперёд перед господином Кудо и почтительно проговорил:

— Я слуга господина младшего толкователя законов из Правых ведомств. Приехал сюда издалека, для того чтобы с почтением взглянуть на своего господина в его последний миг. Если будет на то Ваше позволение, я пойду к моему господину и покажу ему письмо от госпожи из Северных покоев.

Не успел он это произнести, как залился потоками слёз. Глядя на него, и Кудо был охвачен глубоким волнением и не сумел сдержать невольные слёзы.

— Я не возражаю. Быстро пройдите в шатёр, — разрешил он.

Сукэмицу вошёл внутрь шатра и преклонил колени перед своим господином.

Бросив взгляд на Сукэмицу, Тосимото только и молвил:

— Как дела? — и тут же захлебнулся слезами.

— Извольте, вот письмо от госпожи из Северных покоев, — с этими словами Сукэмицу просто положил письмо перед господином, опустил голову и заплакал, ослепнув от своих слёз.

Немного погодя, Тосимото вытер слёзы и посмотрел на письмо. Густой тушью там было написано о любви, такой глубокой, что не умещается в словах: «Хоть некуда мне деть себя, подобную исчезающей росе, я думаю — когда, в какие сумерки мне сообщат, что настала вечная с Вами разлука; Вам, наверное, и невдомёк, какие слёзы разрушают моё сердце».

Тосимото не в силах был читать: слёзы всё больше застилали ему глаза. Из тех, кто видел его, не было человека, который не увлажнил бы рукава слезами.

— Тушечницу положить? — спросил он, и Сукэмицу поставил перед своим господином походную тушечницу «гнездо для стрелы». Ножичком, находившимся внутри тушечницы, Тосимото отрезал маленький локон своих волос и завернул его в письмо госпожи из Северных покоев, одним движением кисти начертал ответ и передал его в руки Сукэмицу. Сукэмицу, утопая в слезах, поместил его у себя за пазухой — вид у слуги был горестным сверх всякой меры.

Кудо Саэмон, войдя в шатёр, поторопил их:

— Прошло слишком много времени! — после чего Тосимото достал сложенный лист бумаги, круговым движением вытер себе шею, потом развернул этот лист и написал на нём «Славословие расставанию с жизнью»[243]:

Исстари так говорится —

«Смерти не существует, не существует и жизни».

На десятках тысяч ри растаяли облака,

В бесконечно длинной реке прозрачна вода.

Отложив в сторону кисть, он едва лишь собрался отвести назад боковые локоны, как за спиной у него блеснул меч, и его голова упала вперёд, а сам он, будто подхватывая её руками, упал ничком. Что испытал Сукэмицу, который всё это видел, невозможно сравнить ни с чем. Заливаясь слезами, он совершил над мёртвым телом своего господина похоронные обряды[244], повесил себе на шею бренный его прах, забрал с собою прощальное письмо господина и весь в слезах отправился в столицу.

Госпожа из Северных покоев ожидала Сукэмицу. В радости от того, что услышит о судьбе господина толкователя законов, не стыдясь людских глаз, она вышла навстречу слуге из-за бамбуковой шторы и спросила его:

— Ну, как там наш господин? Когда он изволит ответить, что сможет пожаловать в столицу?

Проливая потоки слёз, Сукэмицу проговорил:

— Господина казнили. Вот последний его ответ, — потом протянул ей локон и послание и заплакал, не сдерживая громких рыданий.

Госпожа из Северных покоев взглянула на прощальное письмо и белый прах и, не входя в помещение, повалилась на пол галереи. Казалось, жизнь в ней угасла.

Уж так повелось: печальной бывает разлука, даже когда расстаёшься с человеком, которого и сам не знаешь и которому ты незнаком, — просто вы останавливались на ночлег в тени одного дерева и черпали из струй одной реки. Нечего говорить о том случае, когда глубокие клятвы скрепляют людей вот уже более десяти лет. Узнать, что более не увидеться с ним иначе, как во сне, что навсегда разлучился он с этим миром, — достаточная причина для того, чтобы от горя потерять сознание. Совершив буддийские обряды по обычаям сорок девятого дня[245], госпожа из Северных покоев изменила свой облик[246]: облачилась во всё чёрное и, встречая рассветы и сумерки за дверью из хвороста[247], стала совершать моления за то, чтобы её покойный супруг достиг конечного просветления бодхи[248]. Сукэмицу тоже обрил себе голову и, надолго затворившись в монастыре на горе Коя, истово молился за достижение просветления бодхи покойным господином в его будущей жизни. Так клятва супругов и долг господина и слуги оставались в силе и после смерти человека — всё это трогает за душу.

7

О СТРАННЫХ ДЕЛАХ В ПОДНЕБЕСНОЙ

Весной второго года эры правления под девизом Каряку[249] монахи-наставники в созерцании из Дайдзёин, павильона Великой колесницы, что находится в Южной столице, и толпы монахов с шести сторон[250], бывшие между собою в неприязненных отношениях, дошли до вооружённых стычек. Золотой павильон, Павильон для проповедей, южный Круглый павильон и западный Золотой павильон[251] из-за военных действий были вмиг охвачены пожаром и сгорели дотла. Кроме того, в первом году эры правления под девизом Гэнко[252] пожар, вызванный военными действиями, пришёл от Северной долины Восточных пиков Горных врат и в одночасье обратил в пепел храм Четырёх королей, храм Долгой жизни, Большой павильон для проповедей, павильон Лотоса и павильон Постоянного шествия[253]. От всего этого у людей заледенели души: не знак ли это, предвещающий бедствия в Поднебесной?!

Тем временем в третий день седьмой луны того же года[254] произошло большое землетрясение. Широкий приливной берег Сэнрибама в провинции Кии на двадцать с лишним тё вдруг превратился в сушу. Ещё одно землетрясение произошло в час Птицы[255] в седьмой день той же луны; вершина Фудзи разрушилась на несколько сот дзё.

Урабэ-но-сукунэ совершал гадание, разогревая на огне панцирь большой черепахи, а профессора в учении о тёмном и светлом началах, разъясняя гадательные тексты, читали: «Вид у гадательных текстов тревожный; государю надлежит соблюдать крайнюю осторожность». А люди со страхом в сердце думали, что не просто так происходят пожары в буддийских храмах и землетрясения повсеместно, что теперь может случиться что-то поразительное. И действительно, в двадцать второй день восьмой луны того же года[256] прошёл слух, что в столицу прибыли два посланца Востока в сопровождении трёх с лишним тысяч всадников. Не зная, в чём дело и что такое могло случиться в столице, воины из ближних провинций сбегались туда с криками: «И мы, и мы тоже!» В столице ни с того ни с сего поднялся непозволительный гвалт.

Когда оба посланца прибыли в столицу, ещё до того, как они открыли шкатулку с предписанием, стали какими-то путями распространяться слухи. В обители Горных врат передавали: «На этот раз посланцы Востока прибыли в столицу, чтобы увезти государя в отдалённые провинции, а принца из Великой пагоды предать смерти». Поэтому с наступлением ночи двадцать четвёртого числа восьмой луны от принца из Великой пагоды к государю был снаряжён гонец, которому велели всеподданнейше доложить следующее:

«Мне удалось выведать, что настоящее прибытие восточных посланцев в столицу предпринято для того, чтобы государя сослать в отдалённые провинции, а Соуна предать смерти. Государю надлежит незамедлительно, нынче же ночью, скрыться в Южной столице. Если отряды злодеев приблизятся к государевой обители прежде, чем будут возведены крепостные стены и собраны верные двору войска, разве не лишится государь преимущества в оборонительном сражении?! Чтобы устранить неприятеля, который находится в Киото, а ещё для того, чтобы изведать сердца монахов-воинов, пусть один из приближённых государя с позволения Вашего величества назовёт себя Сыном неба и отправится в Горные врата. Когда же будет оповещено о государевом отбытии, враждебные нам войска, несомненно, направятся к горе Эйдзан и постараются завязать там сражение. Коль скоро это случится, монахи-воины в тревоге за свою обитель поднимутся, чтобы не щадя жизни оборонять её в сражении.

Если изматывающие сражения с отрядами злодеев затянутся на несколько дней, Киото, напротив того, смогут занять верные двору войска из провинций Ига, Исэ, Ямато и Кавати, а отряды злодеев не смогут даже повернуть пятки, чтобы совершить свои убийства. Это усилие может оказаться тем единственным, что определяет судьбы государства».

Так и было передано.

Государь всего лишь безмерно изумился, и только. Никакого августейшего волеизъявления не последовало. Он благоволил призвать к себе несколько человек из тех, кто был на ночной страже при дворе, — старшего советника Ин-но Мороката, советника среднего ранга Мадэнокодзи-но Фудзифуса, его младшего брата Суэфуса — и вопросил:

— Как Нам следует с этим делом поступить?

Выступив вперёд, его милость Фудзифуса изволил молвить так:

— Есть благие примеры из прошлого, как на некоторое время отдалить бедствия и поддержать государство, когда мятежные вассалы нарушают долг в отношении государя. Человек по имени Чжун Эр бежал в Чжай[257], а Таван уехал из Бинь[258]. Оба они выполняли долг государей и соблаговолили озарить своих потомков сиянием забот об избавлении их от тягот. Если у государя возникли определённого рода намерения, да благоволит он заметить, что уже поздняя ночь и укрываться следует поскорее.

С этими словами для государя подали экипаж, поместили в него священные регалии трёх видов[259], из-под нижних штор высунули конец шёлковой ткани, чтобы показать, будто это — экипаж придворной дамы, потом помогли сесть туда государю и выехали через ворота Солнечного сияния[260].

Воины стражи, охранявшие ворота, остановили экипаж и спросили:

— Кто это изволит ехать?

На это Фудзифуса и Суэфуса, вдвоём сопровождавшие государев экипаж, ответили:

— Это императрица. Изволит под покровом ночи отправляться во дворец в Северных горах.

— Тогда мешать не станем! — и пропустили экипаж.

Советник среднего ранга Гэн Томоюки, инспектор и старший советник Кинтоси и младший военачальник Рокудзё-но Тадааки догнали его в долине реки в районе Сандзё. От этого места, оставив экипаж, государь изволил пересесть в необычный для него грубый паланкин и дальше ехать в нём, однако, поскольку дело было неожиданным, носильщиков не оказалось, и августейший паланкин понесли глава налоговой службы двора Сигэясу, придворный музыкант Тоёхара-но Канэаки и телохранитель Хада-но Хисатакэ. Вельможи, составившие государеву свиту, освободились ото всех одежд и головных уборов, заменив их шапочками эбоси и хитатарэ, простыми куртками на тесёмках с шароварами, чтобы выглядеть как сопровождение дамы, совершающей паломничество по семи крупным буддийским храмам, — молодые самураи из столичного дома. Они последовали впереди государева паланкина и позади него.

Когда государь проезжал мимо каменного Дзидзо в Кодзу[261], едва-едва забрезжил рассвет. Здесь ему был предложен августейший завтрак.

Прежде всего, государь изволил въехать в Юго-Восточную обитель в Южной столице[262]. Поскольку её настоятель с самого начала отличался неподдельной верностью государю, первым делом он выведал настроение монастырского братства, не ставя его в известность о государевом выезде.

Однако Кэндзицу-содзё из Западного помещения, Нисимуро[263] состоял в кровном родстве с людьми из Канто, а пока продолжается передача сана между такими влиятельными особами, угрозы с их стороны все будут опасаться, и у государя не будет сторонников среди братии.

Тогда государь решил, что Южная столица — неподходящее место для его пребывания, и на следующий день, двадцать шестого числа, изволил пожаловать на гору Дзюбу в местности Вацука[264]. Но из-за того, что это место расположено далеко в горах, удалено от селений и не годится для составления каких-либо планов, государь вызвал паланкин, чтобы отправиться в такое место, которое будет предпочтительным для его сторонников и вредным для врагов. Двадцать седьмого числа, совершив тайную церемонию для благополучного путешествия, он изволил взять с собою малое число монашеской братии из Южной столицы и отправился в путь к гротам Касоги.

8

О ТОМ, КАК МОРОКАТА ПОДНЯЛСЯ В ГОРЫ, И О СРАЖЕНИИ НА ПОБЕРЕЖЬЕ КАРАСАКИ

Старший советник, его милость Ин-но Мороката, в ту ночь, когда государь отбыл из дворца, почтительно сопровождал его величество до речного берега в районе Третьей линии, Сандзё, и тогда разные речи изволил молвить принц из Великой пагоды, а именно: «Под видом выезда августейшего поднимись в Горные врата, изведай сердца монастырской братии, собери силы и вступай в сражение». Когда он благоволил это молвить, Мороката перед храмом Победы дхармы, Хоссёдзи, облачился в государевы драконовы одеяния[265], пересел в паланкин государя и изволил подняться в Западную пагоду Горных врат. Советник среднего ранга Сидзё-но Такасукэ, генерал Нидзё-но Тамэакира, генерал из Левой гвардии Наканоин-но Садахира — все переменили свои одеяния и головные уборы, сделав вид, будто они сопровождают в поездке самого государя. Всё выглядело, как настоящая церемония.

Местом пребывания императора сделали павильон Шакьямуни Западной пагоды. Тогда же пустили слух, будто государь, имея для себя опору на Горные врата, предпринимает августейший выезд, — и тогда все, не говоря уже о монахах с Сакамото на Горе[266], вплоть до жителей Оцу, Мацумото, Тодзу, Хиэцудзи, Оги, Кинугава, Вани и Катада — поспешили сюда, стремясь обогнать друг друга. Силы их до отказа заполнили Восточный и Западный павильоны, и казались подобными тучам и мгле.

И хотя всё так и происходило, в Рокухара ничего этого ещё не знали. Когда рассвело, ко двору направились двое посыльных с Востока, намереваясь первым делом препроводить государя в Рокухара, но едва они выехали, как от Гоё, адзяри из Дзёримбо[267], в Рокухара прибыл гонец, который доложил:

— Сегодня ночью, в час Тигра[268], государь предпринял высочайший выезд из дворца и избрал августейшей своей опорой Горные врата. Три тысячи воинов из монастырской братии тотчас же поспешили примкнуть к нему. Они решили, что завтра должны напасть на Рокухара, дождавшись подхода сил из провинций Оми и Этидзэн. Прежде, чем всё это примет особенно большой размах, срочно направьте ваши силы на Восточный Сакамото. Я ударю по ним с тыла, так что государь непременно будет взят.

Оба главы Рокухара, очень удивившись, отправились во дворец посмотреть: государя там не было; только придворные дамы, тут и там собравшиеся в женских покоях, плакали в голос.

— Государь изволил отбыть к Горным вратам — в этом нет никаких сомнений. Атакуем Горные врата прежде чем там соберутся силы! — решили в Рокухара и добавили к стражам от сорока восьми боевых костров силы из пяти внутренних провинций[269], пять с лишним тысяч всадников из войск прямого удара были направлены к подножию Сэкисан[270] и в сторону Сагаримацу. К судье Сасаки Сабуро Токинобу, чиновнику Левой дворцовой стражи Кайтю, Нагаи Мунэхира, владетелю провинции Танго, Садатомо, прежнему губернатору провинции Этиго, Хадано Нобумити, прежнему губернатору провинции Кодзукэ, и Токитомо, прежнему губернатору провинции Хитати, присоединились более семи тысяч всадников, и, пройдя через Оцу и Мацумото, они выехали в тыл, в район сосен Карасаки.

По знаку, который давно уже подали в Сакамото, оба настоятеля-принца — один из монастыря Мёхоин и другой из Великой пагоды — ранним вечером поднялись на вершину Восьми принцев[271] и водрузили там государево знамя, и тогда, начиная с Юдзэна, помощника настоятеля храма Гонсёан той же секты, и адзяри Гэнсона из Мёкобо, с разных сторон стали прибывать всадники — по триста и по пятьсот человек, так что за одну ночь собралась сила более чем в шесть тысяч всадников. Глава секты тэндай впервые снял с себя монашескую смиренную рясу, переменив свой облик на облик воина в прочных доспехах с прочным оружием. На этом месте вдруг изменился спокойный огонь явленного следа[272], и стало оно местом защиты для доблестных воинов, поэтому все пребывали в напряжённых раздумьях о том, какою окажется воля богов.

Между тем в Сакамото возникло смятение от слухов о том, будто силы Рокухара здесь продвинулись до почтовой станции Тодзу, — и тогда, не теряя времени на сборы, навстречу неприятелю к побережью Карасаки двинулись квартировавшие в одном месте воодушевившиеся мужи из монастыря Энсюин на южном побережье и из зала Сёгёбо в центральном храме. Все эти воины выступили пешим ходом, но общим числом они не превышали трёхсот человек.

Увидев это, Кайто сказал:

— Силы неприятеля малы. Мы должны рассеять их, прежде чем они умножатся за счёт воинов из тыловых лагерей, За мной! — с этими словами обнажил меч длиною в три сяку и четыре сун[273], поднял вверх левую руку в доспехах, врезался в самую гущу неприятельского водоворота, троих зарубил и унялся лишь у кромки воды, поджидая соратников, которые следовали за ним.

Всё это издали увидел Харима-но Кайдзицу, наставник в монашеской дисциплине из храма Окамото. Он прыгнул к самой кромке воды, выставив вперёд щит, и стал подпрыгивать, вращая короткой алебардой в два сяку и восемь сун[274], будто держал в руке водяное колесо. Каито отразил её рукой для лука[275], а другою нанёс удар, желая надвое раскроить навершие шлема, но удар пришёлся мимо, косо полоснув от наплечной пластины к ромбовидной дощечке в нижней части доспехов. Собираясь повторно нанести сильнейший удар, воин угодил левой рукой в стремя и чуть не упал с коня, но потом стал выпрямляться в седле, как вдруг Кайдзицу поднял за рукоять свою алебарду и тут же два или три раза вонзил её остриё ему под шлем, после чего Кайто, раненный прямо в дыхательное горло, свалился с коня вниз головой.

Кайдзицу тут же прижал ногой пластину на тыльной стороне доспехов Кайто, ухватил и намотал себе на пальцы его боковой локон, отрезал противнику голову, надел её на свою алебарду и, радуясь хорошему началу, тому, что убил одного из предводителей воинских домов, остановился, насмехаясь над неприятелем. Тогда неизвестно кто из толпы зрителей, мальчик лет пятнадцати или шестнадцати, с детской стрижкой — кольцом волос на голове, — в зелёных доспехах из бамбуковых пластин с бледно-жёлтым поясом, с высоко поддёрнутыми сбоку шароварами, — обнажив отделанный золотом меч, налетел на Кайдзицу и нанёс ему изо всех сил три или четыре удара по навершию шлема. Кайдзицу, обернувшись, сурово глянул на него и увидел ребёнка дважды по восемь лет с подведёнными бровями и чернёнными зубами. Убить такого ребёнка было бы для монаха делом постыдным.

В то время, когда он, решив не поражать обидчика, стал прыгать и прыгать кругом, быстро вращая рукой с оружием, с намерением изловчиться и выбить рукоятью алебарды из рук мальчика меч, а потом стиснуть его в своих объятьях, — сбоку выпустили стрелу люди с Хэицудзи, которые цепочкой прошли по меже в рисовых полях и внезапно пронзили нагрудную пластину в доспехах этого мальчика. Он тут же рухнул замертво. Потом стали расспрашивать, кто такой он был, и узнали, что мальчик являлся старшим сыном Кайто по имени Ковакамаро, не сопровождавший войско, в котором находился его отец, а с чувством ещё большей неопределённости шедший по его следам, смешавшись с толпой зевак. Хотя и называли Ковака ребёнком, родился он в воинском доме, поэтому, увидев, что его отец сражён, подумал: «Ах, отчего не погиб я в бою на том же бранном поле, оставив после себя славное имя!». Увидев всё это, вассалы Кайто воскликнули:

— Мы, у которых на глазах сражены оба господина, которые к тому же позволили неприятелю забрать их головы, сможем ли мы возвратиться домой живыми?!

Тридцать шесть всадников, выровняв друг с другом удила коней, выехали вперёд и вступили в бой, готовые погибнуть, сделав тело господина своим изголовьем.

Увидев это, Кайдзицу расхохотался:

— Это совершенно непонятно! В то время, когда вы должны стремиться получить головы противников, вы хотите забрать эту вашу голову! Вот уж доброе предзнаменование самоубийства воинских домов. Ну, если хотите, — вот она, забирайте! — и с этими словами швырнул голову Кайто, которую держал у себя, в гущу противников, поклонился в сторону Сакамото и стал рубиться на все восемь сторон, так что полетели искры.

Тридцать шесть всадников, гонимые мечом одного Кайдзицу, не могли остановить своих коней. Позади них выскочил Сасаки Сабуро Хоган Токинобу с приказом:

— Не позволим перебить их! За мной!!! — и его зову повиновались триста с лишним всадников из Иба, Мэкада, Кимура и Мабути. И когда уже стало видно, что Кайдзицу хотят поразить, слева и справа от него с неприятелями скрестили оружие четыре человека: Аку Сануки из павильона Леса коричных деревьев, Косагами из Среднего павильона, Дзёкай, бывший член государевой свиты, наставник в ритуале из павильона Превосходного поведения и Хоки Дзикигэн из павильона Золотого лотоса — острия их мечей вращались в схватке, образуя замкнутый круг. Когда же на этом месте были сражены Сануки и Дзикигэн, пятьдесят с лишним монахов-воинов из заднего лагеря выстроились в ряд и тоже включились в битву.

К востоку от той местности, что зовётся побережьем Карасаки, лежит озеро Бива; его берег был разрушен. На запад от неё расположено глубокое заливное поле, по которому не могли ступать даже конские копыта, кругом широко простиралась песчаная равнина, а дорога была узкой. Бойцы хотели обойти неприятеля — и не смогли; хотели окружить его — и тоже не смогли. Значит, те и другие — и монахи-воины, и их противники — сражались только стоя лицом друг к другу, а силы, находившиеся позади них, оставались простыми зрителями.

Тогда, услышав, что сражение в Карасаки началось, три с лишним тысячи всадников из числа сторонников монастыря Энрякудзи направились в сторону Имамити к лесу Сироки. Больше семи тысяч монахов из главного храма спустились к лесу Санномия. Люди из Вани и Катада сели в триста с лишним лодок и окружили неприятеля в Оцу, стараясь отрезать ему путь назад. Увидев это, воины Рокухара, видимо, подумали, что их надежды вряд ли исполнятся, пересекли путь перед пагодой Эмма в Сига и вышли назад к Имамити. Отряды монахов прекрасно знакомы с местностью, поэтому в конце концов они собрались вместе — кто отсюда, кто оттуда — и ударили изо всех сил. Из воинов никто местности не знал; не разбирая канав и обрывов, понукали они своих коней, не в силах отойти назад.

В это время восемь молодых всадников из числа сторонников Кайто, отошедшие к заднему лагерю, тринадцать всадников-подданных Хатано, Вступившие на Путь отец и сын Маноно и верховые Хираи Куро с его слугой погибли на дне лощины. Пока судья Сасаки, конь под которым был ранен стрелой, ожидал сменного коня, чтобы пересесть на него, он чуть было не погиб, охваченный слева и справа множеством неприятелей. В это время его молодые сподвижники, дорожившие своим именем и ни во что не ставившие собственные жизни, стали, сопротивляясь неприятелю, отходить назад, то тут, то там погибая от стрел. Тогда Сасаки вышел живым из тьмы смертей и среди бела дня вернулся в столицу.

До тех пор Поднебесная долгое время была спокойной, ушей совсем не касалось слово «война» — и вдруг случились эти страшные события. Тогда все растерялись и зашумели, и не стало места, которое не полнилось бы слухами, будто теперь небо и земля поменялись местами.

9

О ТОМ, КАК ОСОБА ИЗ ХРАМА ДЗИМЁИН СОВЕРШАЕТ ВЫСОЧАЙШИЙ ВЫЕЗД В РОКУХАРА

Беспокоясь, чтобы их не схватили злодеи, потому что в это время Вселенная была полна беспорядков, назавтра, двадцать седьмого числа, в час Змеи[276], старший из монашествующих экс-императоров, живший в храме Сохранения света, Дзимёин[277], и особа из Весеннего дворца[278], что в поместье на Шестом проспекте, изволили отбыть в северном направлении, в Рокухара. Люди из их свиты: бывший Правый министр князь Имадэгава Канэсуэ, старший советник Сандзё Митиаки, старший советник Сайондзи Киммунэ, бывший советник среднего ранга Хино-но Сукэна, государственный советник Бодзё Цунэаки, государственный советник Хино-но Сукэакира — все в придворных церемониальных платьях и головных уборах сопровождали августейший экипаж спереди и сзади. Остальные — стражи северной стены, обслуга, чиновники — по большей части надели под охотничьи платья набедренные повязки. Недавно произошли изменения в столице, а уже шесть армий охраняли знамя с изображением зелёного цветка, принадлежавшее принцу. Видеть и слышать это было поразительно для глаз и ушей.

10

О ТОМ, КАК ИЗМЕНИЛОСЬ НАСТРОЕНИЕ В ГОРНЫХ ВРАТАХ ИЗ-ЗА ТОГО, ЧТО ВЫЕЗД ГОСУДАРЯ НЕ БЫЛ ПОДЛИННЫМ, И О ЦЗИ СИНЕ

Толпы монахов из Горных врат, одержав победу в сражении при Карасаки, радовались чрезвычайно тому, что это — доброе начало. И тогда они стали говорить, что назначить Западную пагоду резиденцией государя — это подобно бесчестию для основного храма. В старину, в годы Дзюэй[279], когда экс-император Госиракава[280] делал своей опорой Горные врата, прежде всего он изволил подняться на гору Ёкава, однако через некоторое время переехал в Южную долину у Восточной пагоды, в обитель Совершенного умиротворения Энъю[281]. Вот предшествующий образец для подражания, вот добрый пример! Пошлём людей в Западную пагоду передать, что государю следовало бы скорее совершить путешествие в основной храм.

Монахи-воины, посчитав это справедливым, пожаловали к месту пребывания государя, чтобы споспешествовать переезду его величества. Как раз в это время из глубины гор подул сильный ветер, своим порывом поднявший у августейшего штору, и они увидели, что там, где должен находиться драконов лик, государя не было, а находился там старший советник Ин-но Мороката, облачённый в государевы одеяния. Увидев это, монахи возмутились:

— Что это за проделки оборотня?!

После этого ни одного человека из прибывшей сюда братии здесь не оказалось. Тогда старший советник Ин-но Мороката, советник среднего ранга Сидзё-но Такасукэ и генерал Нидзё-но Тамэакира, едва наступила полночь, делая вид, что им неизвестны претензии монахов из Горных врат, скрытно покинули Горные врата и были доставлены в гроты Касаги. Тем временем адзяри Гоё из обители Дзёрин, чьё сердце с самого начала склонялось к воинским домам, захватил в плен управляющего принца из Великой пагоды по имени Тёсюн, советника среднего ранга, и Печать Закона[282] из обители Агуи, и отправил его в Рокухара. Содзу[283] из храма Госёин по имени Юдзэн, человек влиятельный среди последователей принца, укреплял единственные ворота в храме Восьми царевичей[284], и поэтому он, видимо, решил, что этим дело не закончится. Он взял с собой монахов из своего храма, ему подчинённых, и сдался Рокухара. С этого и началось: побежал один, потом двое — все убежали вниз[285], и теперь из братии никого не осталось, кроме трёх-четырёх человек, таких как рисси[286] Коримбо Гэнсон, Мёкобо-но Косагами и отважный рисси Наканобо.

Принц из обители Удивительного Закона и принц из Великой пагоды в тот день до самой ночи имели пребывание всё ещё в храме Восьми царевичей, но они уже считали, что всё складывается плохо, и что в конце концов, спасаясь бегством, хорошо бы услышать о судьбе его величества; а двадцать девятого числа среди ночи на вершине Восьми царевичей запылало множество сигнальных огней, показывая неприятелю, что там ещё полно людей; сами же настоятели изволили вызвать из рыбацкого посёлка Тодзунохама лодки и, взяв для сопровождения троих[287] оставшихся своих приверженцев, первым делом поспешили в Исияма.

То, что на этот раз августейшим отпрыскам угодно стало бежать в одно и то же место, было придумано не вполне разумно, а кроме того, принц из обители Удивительного Закона не мог благополучно передвигаться пешком, поэтому он сказал, что некоторое время должен побыть здесь, и после Исияма два принца разъехались. Тот, что из обители Удивительного Закона, направился в Касаги, а тот, что из Великой пагоды, замыслил сначала бежать в сторону Южной столицы, а затем углубиться к верховьям реки Тоцугава.

Бросив даже посты глав почитаемых обителей, изволили они пуститься в неизведанные странствия; жалея о разлуке, которая на этом прерывает связь между Королём-исцелителем и Владыкой горы[288], безрадостно размышляя о том, когда же смогут вновь встретиться друг с другом эти рядом выросшие ветви бамбукового сада[289], плача и плача, поехали порознь — один на восток, другой на запад, оглядываясь друг на друга, покуда не скрылся вдали высокочтимый облик того, с кем разлучился. Как жаль их благородных сердец!

Итак, намерения монастырской братии внезапно переменились из-за того, что в этот раз государь не изволил нанести августейший визит в Горные врата, — и из-за этого не получилось то, что задумано. Несмотря на то, что так оно и есть, если хорошенько поразмыслить о том, что произошло, обнаружится в нём и немалая мудрость.

В старину, после гибели могучего государства Цинь[290], чуский Сан Юй[291] и ханьский Гао Цзу[292] восемь лет воевали между собою за владение страной; войска сталкивались одно с другим больше семидесяти раз. В каждом из этих сражений победу обычно одерживал Сян Юй, а Гао Цзу много раз попадал в очень трудное положение. Однажды Гао Цзу затворился в крепости Синъян, а Сян Юй окружил эту крепость воинами в несколько сот рядов. Шли дни. В крепости закончилась провизия, воины дошли до истощения, поэтому у Гао Цзу не было сил для того, чтобы сражаться, и не было пути, чтобы спастись бегством.

И тут воин Гао Цзу по имени Цзи Синь, обращаясь к нему, молвил:

— Сян Юй теперь окружил нашу крепость в несколько сот рядов. У ханьцев уже закончилась провизия, ратники дошли до истощения. Если воинов выпустить из крепости сражаться, ханьцы наверняка окажутся в плену у чусцев. Можно тайно бежать из крепости, но для этого нужно обмануть противника. Ваш подданный просит позволения Вашего величества использовать высокочтимое имя ханьского государя и отправиться в чуский лагерь, чтобы сдаться. Как только чусцы схватят Вашего подданного и ослабят осаду, ханьский государь сможет тотчас же покинуть крепость, снова поднять большое войско и сокрушить чусцев.

Как ни жаль было, что Цзи Синя убьют, когда он вдруг сдастся чусцам, Гао Цзу во благо своего государства не мог к самому себе отнестись легкомысленно. Так что делать было нечего — после того, как Цзи Синь вымолвил это, Гао Цзу, обливаясь слезами и сокрушаясь о их разлуке, последовал его совету.

Весьма обрадованный, Цзи Синь надел личные августейшие облачения ханьского государя, сел в экипаж, обтянутый жёлтой тканью, слева к нему прикрепил кисть от бычьего хвоста[293] и с возгласом: «Гао Цзу просит прощения за свою вину и сдаётся великому государю Чу!» — выехал из западных ворот крепости и двинулся к Чэнгу.

После того как рассвело, чусцы рассмотрели пленного ханьского государя — это был не Гао Цзу, а его подданный по имени Цзи Синь. Разгневанный Сян Юй зарубил Цзи Синя.

Вскоре Гао Цзу, предводительствуя воинами из Чэнгу, сам напал на Сян Юя. Сян Юй собрал все свои силы, но в конце концов был убит при Уцзяне, а Гао Цзу, долгие годы верша монаршие дела, стал властелином Поднебесной[294].

Вспомнил ли на этот раз государь подобный благой пример, думал ли и Мороката о такой преданности государю? Цзи Син, чтобы разомкнуть кольцо неприятеля, обманул его; Мороката замыслил своё, чтобы задержать воинов неприятеля. Хотя в Японии время было иное, чем в стране Хань, чувства государя и подданного совпадали; поистине, такие преданность и честность, которые встречаются раз в тысячу лет, долгое время дают самые разные примеры находчивости.

СВИТОК ТРЕТИЙ

1

ОБ АВГУСТЕЙШЕМ СНЕ ГОСУДАРЯ И О КУСУНОКИ

В двадцать седьмой день восьмой луны первого года правления под девизом Гэнко государь предпринял выезд в Касаги и имел августейшее пребывание в главном павильоне. Сначала, в течение одного или двух дней, из страха перед властью воинов ни один человек не приходил, чтобы служить ему, но после того, как прошёл слух, что в сражении у восточного подножия Эйдзан силы Рокухара были разбиты, туда собрались все, начиная от монахов этого храма и кончая воинами из ближайших провинций, которые прискакали отовсюду. Однако к государю не прибыл ни один дайме, у которого было сто или двести всадников.

Как можно одними только этими силами охранять местопребывание императора? — подумал государь с тревогой, ненадолго забылся и во сне увидел место, которое было, как будто, садиком перед дворцом Сисиндэн. Там было большое вечнозелёное дерево. Отбрасывая густую тень, зелёные ветви его особенно буйно простирались к югу. Под ним, расположившись в соответствии со своими рангами, рядами сидели три вельможи и множество чиновников. На обращённом к югу сиденье с высоко положенными одна на другую циновками не сидел никто. В порыве чувств государь во сне удивился и подумав: «Для кого это место оставлено?» — изволил встать. И тут внезапно пришли два мальчика с причёсками биндзора, преклонили перед государем колени и слезами увлажнили себе рукава:

— Под небом нет такого места, где государь, хоть ненадолго, мог бы спрятаться. Но в тени вон того дерева имеется сиденье, обращённое к югу. Это яшмовый трон для вас, поэтому сядьте в него на некоторое время.

Августейший увидел, как мальчики, произнеся это, вознеслись на далёкое небо, и скоро пробудился ото сна.

Государь изволил подумать, что при помощи этого сна ему вещает Небо. Если же судить по написанию знаков, то, расположив рядом знаки ки, дерево, и минами, юг, мы получаем иероглиф кусуноки, камфарное дерево. Когда двое мальчиков сказали, чтобы я сел в его тени, обратясь на юг, они сообщили мне указание бодхисаттв Солнечного Света, Никко, и Лунного Света, Гакко, вторично овладеть добродетелями того, кто обращён к югу и управлял мужами Поднебесной.

Так августейший сам истолковывал свой сон, и стало ему радостно.

Когда рассвело, государь призвал к себе монаха той обители, наставника в монашеской дисциплине Дзёдзюбо и спросил его:

— Видимо, в этих местах есть воин, которого зовут Кусуноки?

Монах отвечал государю.

— До сих пор здесь не было слышно, что поблизости есть человек с таким именем. В провинции Кавати, к западу от горы Конго живёт человек по имени Кусуноки Тамон Монхё Масасигэ, который прославился как мастер лука и стрел. Передают, что он из отпрысков князя Татибана-но Мороэ, Левого министра Идэ, потомка императора Битацу, в четвёртом колене, которые много лет живут среди простых людей.

Говорят, что его матушка, когда она была молодой, совершила стодневное паломничество к Бисямону из Сиги, и там во сне ей было сказано, что у неё родится ребёнок, а поэтому детское его имя — Тамон.

«В таком случае, — подумал государь, — сегодняшний сон был о нём».

— Сейчас же призвать его, — повелел он, и вельможный Фудзифуса, получив высочайшее повеление, спешно вызвал Кусуноки Масасигэ.

Когда посланец государя с приказом августейшего прибыл в дом Кусуноки и передал подробности этого дела, Масасигэ подумал: «Что может быть выше этой чести для мастера лука и стрел?!» — и, много не раздумывая, сразу же тайком отправился в Касаги.

Государь через советника среднего ранга Мадэно-кодзи, его милости Фудзифуса, благоволил молвить ему:

— Императорский посланец был отправлен потому, что государь полагает, будто покорение восточных варваров Масасигэ по силам. Государь глубоко удовлетворён тем, что вы прибыли, не теряя времени. Прежде всего, исчерпывающе доложите своё мнение о том, что в Поднебесной самое важное и какой план вы держите относительно него, как можно быстро одержать победу и достичь умиротворения Четырёх морей.

Таково было решение императора, и Масасигэ почтительно отвечал:

— В последние дни восточные варвары своими великими преступлениями навлекли на себя недовольство Неба. Кроме того, они ослаблены беспорядками и дошли до того, что их настигнет небесная кара. Какие же ещё нужны причины? Однако успехи в Поднебесной сводятся к двум началам: военной хитрости и умному плану. Если сражаться, столкнув между собою две силы, то, даже если мы соберём воинов из шестидесяти с лишним провинций, против двух, Мусаси и Сагами, одержать победу будет трудно. Если же мы будем сражаться в соответствии с планом, нас это не должно смущать и бояться нам будет нечего, ибо восточные варвары своей военной силой сделать не могут ничего, кроме как ударить по острому и разбить крепкое. Поскольку у воинов существует обычай так вести сражение, государю не обязательно наблюдать за исходом одной единственной битвы. Покуда августейший слышит, что ещё жив лишь один Масасигэ, пусть он считает, что для государя удача открыта.

Так сказал Масасигэ многообещающе и возвратился в Кавата.

2

О БИТВЕ ПРИ КАСАГИ И О НОЧНОМ НАПАДЕНИИ НА СУЯМА И КОМИЯМА

Между тем, когда в Киото услышали, что за государем во время его пребывания в Касаги последовали войска из ближних провинций, там возникло опасение, что против Рокухара могут двинуть свои силы и монахи из Горных врат. Собрав вместе силы из провинции Оми, их направили в Оцу к Сасаки-хоган Токинобу. Когда же сказали, что этих сил мало, к ним добавили восемьсот с лишним всадников, принадлежавших семьям Кугэ и Нагасава, жителей провинции Тамба, и они расположились лагерем к востоку и западу от почтовой станции Оцу.

В первый день девятой луны оба военных протектора из Рокухара, Касуя-но Сабуро Мунэаки и Суда-но Дзиро Саэмон, с пятьюстами всадниками направились в монастырь Равного мира, Бёдоин, что в Удзи, отметить прибытие туда воинских сил.

Не дожидаясь напоминаний, днём и ночью без перерыва прибывали воинские силы из разных провинций, и число всадников превысило сто тысяч человек. Они решили, что уже назавтра, второго числа, в час Змеи должны будут вступить в бой. А накануне Такахаси Матасиро выбрался из лагеря и, решив добыть славу для себя одного, собрал триста с лишним всадников из одних только своих сородичей и направил их к подножию горы Касаги.

Говорят, что правительственных войск в крепости было не так много, но дух отваги в них был ещё крепок. Это были люди, которые считали, что возьмут в свои руки рычаги управления Поднебесной и явят силы, вращающие Небо. Поэтому, видя перед собою ничтожно малые силы противника, как могли они удержаться и не ударить по этим силам?! Более трёх тысяч всадников спустились с горы на берег реки Кидзугава, окружили отряд Такахаси и все как один начали беспощадно сражаться. Такахаси же позабыл свой первоначальный пыл и, увидев большие силы соперников, ни разу не оглянувшись, повернул назад, был обстрелян и отступил, Множество его людей было загнано в бурные воды реки Кидзугава и обстреляно там. Спаслись лишь немногие. Потеряв коней, побросав доспехи, они остались нагишом и при свете белого дня бежали в столицу.

Зрелище было непереносимым. Некий человек плохо об этом подумал. Возле спуска с моста у монастыря Бёдоин он написал такое стихотворение:

Стремительны

Волны в стремнинах

Реки Кидзугава.

Мгновенно обрушился в них

Высокий Мост

Заслышав о срочном выступлении Такахаси, следом за ним сейчас же выступил Кобаякава, который решил добыть себе славу вместо Такахаси, если тот отступит. Говорят что воинов его отряда преследовали тогда же, так что они без оглядки бежали до самого Удзи. Поэтому вдобавок к первой дощечке прикрепили ещё одну:

Не в силах держаться

Свалился Высокий Мост.

А быстрая речка

Бесчестье несёт

В бегущие воды.

«Едва только станет известно, что во вчерашнем сражении верные двору войска одержали победу, прискачут отряды из провинций, и тогда появятся трудности. Времени терять нельзя», — с такими мыслями оба военных протектора разделили войска, расположившиеся под Удзи, на четыре группы и во второй день девятой луны направили их на замок Касаги.

В Южную группу направили воинов пяти провинций Гокинай. В этой группе было больше семи тысяч шестисот всадников, они окружили гору Коме сзади и направились в тыл к замку. В Восточную группу направили воинов из провинций Ига, Исэ, Овари, Микава и То-томи, которые входят в пятнадцать провинций Токайдо. Он был силою более двадцати пяти тысяч всадников и по дороге Ига направлялся, чтобы преодолеть горы Конго-сан. В северной группе были воины из восьми провинций Санъиндо. Свыше двенадцати тысяч всадников направлялись от окрестностей почтовой станции Насима, чтобы окружить подножие горы Итинобэ и атаковать замок с фронта. В западную группу были направлены воины из восьми провинций Санъёдо. Их силы численностью более тридцати двух тысяч всадников, поднявшихся вверх по Кидзугава, наступали по крутому берегу, разделившись надвое. В общей сложности с фронта и с тыла больше семидесяти пяти тысяч всадников заполнили на глубину в два-три ри с четырёх сторон всё пространство вокруг горы Касаги так, что не оставалось свободной ни одной пяди земли.

Когда стало светать, третьего числа девятой луны, в час Зайца войска, наступающие с востока, запада, юга и севера стали сближаться друг с другом. Их голоса гремели словно сотни и тысячи раскатов грома и двигали землю и небо. Троекратно издав воинский клич, нападающие выпустили встречные стрелы с гудящими наконечниками, однако в замке было тихо, ответных кличей не было слышно и встречные стрелы оттуда не летели.

Этот замок под названием Касаги стоял на высокой горе. Одна сторона горы была покрыта белыми облаками. В ущельях позеленевшие камни загромождали дорогу на протяжении десятков тысяч дзин. На восемнадцать тё поднимались ввысь извилистые дороги. Рвы были сооружены из затёсанных скал, стены выложены камнями. Поэтому, хотя людей, державших оборону, и не было, подниматься вверх было нелегко. Подумав, что в замке не раздаётся ни звука и всё спокойно, не видно ни одного человека, а значит, противник бежал, нападавшие со всех четырёх сторон больше семидесяти пяти всадников преодолели рвы и, цепляясь за побеги лиан, поднялись на вершину скалы, оказавшись у деревянных ворот перед павильоном Двух Королей.

Немного передохнув здесь, нападающие, конечно, подняли глаза вверх, заглянули внутрь замка и увидели, как при свете яркого солнца сверкает парчовый стяг государя с солнцем и луной из золота и серебра на нём. Под его сенью плечом к плечу, безо всякого просвета, выстроились сверкающие звёздами наверший шлемов более трёх тысяч воинов, одетых в доспехи. Их ряды были подобны облакам и туману. Кроме них, на башнях и в тени бойниц находились те, кого принимали за лучников, они увлажняли ртами тетивы своих луков, ослабляли шнуры у колчанов, а в наконечники стрел втирали жир с ноздрей. Силы эти были настроены решительно, нельзя было опрометчиво нападать на них.

Более десятка тысяч всадников, осаждавших замок, пребывали в растерянности, не решаясь ни наступать, ни отходить.

Чуть погодя, в башне над воротами замка откинулась доска, закрывавшая бойницу, и послышалось называние имени:

— Я Асукэ Дзиро Сигэнори, житель провинции Микава, всемилостивейше призван Владыкой Поднебесной и охраняю в замке эти ворота. Не ошибаюсь ли я, что знамёна наступающих отрядов — это знамёна людей из провинций Мина и Овари? Здесь замок, где имеет пребывание обладатель Десяти видов благих деяний, поэтому я ожидал, что против замка двинутся господа из Рокухара. Чтобы к этому приготовиться, я припас немного стрел с наконечниками работы кузнецов из Ямато. Извольте получить одну из них!

С этими словами он до предела натянул тетиву лука, которую обычно натягивали трое, со стрелою длиной в тринадцать ладоней и три пальца, не спеша прицелился и выстрелил. Его стрела перелетела через долину и, пробив пластину в доспехах, глубоко, по самое древко, вонзилась в правый бок Арао Куро, который спокойно сидел на коне на расстоянии больше двух тё от стрелка. Хоть и считается, что это была простая стрела, но цель для неё была выбрана удачно, поэтому Араи тотчас же рухнул с коня и сразу умер.

Его младший брат Ягоро, встал лицом к противнику, укрывшись от него так, чтобы тот не увидел его, чуть высунулся из-за края щита и прокричал насмешливо:

Мощь лука господина Асукэ не настолько велика, как я считал прежде! Благоволите выстрелить сюда! Проверим при помощи Вашей стрелы стыки моих доспехов! — и стоял, похлопывая себя по набрюшнику.

Услышав его слова, Асукэ подумал: «Судя по тому, что говорит этот человек, у него под доспехами наверняка надеты безрукавка или кольчуга. Увидев мою первую стрелу, он хлопает себя по груди со словами "стреляй сюда!". Если попасть в верхнюю часть доспехов, древко стрелы сломается, а наконечник рассыплется. А если угодить стрелой в забрало шлема, — отчего бы ей и не разбить забрало и не пройти насквозь?!»

Потом Асукэ достал из колчана стрелу с металлическим наконечником, провёл по ней носовым жиром и произнёс:

— Ну, тогда одну стрелу пошлю. Попробуй-ка, получи её!

Он несколько ослабил на себе доспехи, тетиву со стрелой длиною в тринадцать ладоней и три пальца оттянул пуще прежнего, до самого упора, и выстрелил. Стрела не отклонилась от намеченной цели, разбила забрало у шлема Араи Ягоро в двух сунах выше его металлического края и, угодив как раз посередине между бровями, вонзилась туда Не сказав и двух слов, оба брата мёртвыми легли на одну подушку.

Это было началом сражения. Нападающие с фронта и с тыла, люди внутри замка, издавая вопли и крики, отчаянно сражались. Звон стрел и голоса людей не прекращались ни на мгновение. Казалось, это большие горы рушатся и тонут в море, что земная ось ломается и разом погружается в недра земли.

Когда опустились вечерние сумерки, многими рядами нападающие устремились в сторону ворот, выставив перед собой щиты, однако здесь был монах секты рицу по имени Хондзёбо, человек огромной силы, который принёс с собой из храма Совершенной мудрости, Ханнядзи, что в Южной столице, список буддийских сутр. Он связал за спиной рукава своего монашеского облачения и, легко сжимая в руках большие обломки скалы, которые трудно было бы сдвинуть с места даже сотне обычных людей, и, словно мячи, метнул их один за другим штук двадцать или тридцать. Ими монах не только вдребезги разбивал щиты десятков тысяч нападающих. Люди, которых эти камни задевали хотя бы слегка, падали навзничь.

На восточных и западных склонах людскую лавину смело, сверху на неё падали и падали кони и люди. Долины были очень глубоки, но они обе были заполнены мёртвыми телами. И даже после того, как сражение закончилось, река Кидзугава текла кровью, её воды своим тёмно-красным цветом не отличались от тех, по которым плывут сплошным потоком багряные листья клёна. Несмотря на то, что нападающие были подобны облакам и туману, ни один человек не пытался идти приступом на замок. На замок нападали только издалека, окружив его со всех четырёх сторон.

Так шли дни за днями. В одиннадцатый день той же луны из провинции Кавата прискакал срочный гонец. Он доложил:

— Человек по имени Кусуноки-хёэ Масасигэ принял сторону двора и поднял знамя. Те из его соседей, которые сочувствуют Масасигэ, примкнули к нему, а те, которые не сочувствуют ему, бежали и укрылись на востоке и на западе. Простому народу своей провинции он выставил требование поставлять его воинам провизию и построил на горе Акасака, что возвышается над его резиденцией, укрепление и укрылся в нём со своими силами численностью в пятьсот всадников. Если промедлить с его усмирением, могут возникнуть трудности. Нужно срочно направить против него войско.

В Рокухара зашумели, посчитав это дело серьёзным.

Кроме того, к вечеру тринадцатого дня той же луны прибыл срочный гонец из провинции Бинго, который передал:

— Вступивший на Путь Сакураяма Сиро со своими сородичами принял сторону двора и поднял знамя. Своим укреплением он сделал главное святилище провинции. К нему примкнули некоторые мятежники из соседних провинций, так что силы его составляют уже более семисот всадников, и он собирается захватить всю провинцию, а после этого ударить по другим провинциям. Думаю, что нужно срочно, превратив ночь в день, направить воинов против него, иначе дело может стать серьёзным. Небрежность недопустима.

Сначала укрепился замок Касаги, и он до сих пор не пал, хотя крупные силы из провинций штурмуют его днём и ночью. Потом каждый день стали прибывать гонцы с докладами о том, что следом за ним поднялись мятежники Кусуноки и Сакураяма. Уже принесли смуту дикари с юга и варвары с запада. Кто знает, как поведут себя восточные варвары и северные дикари? — так думал владетель провинции Суруга, управляющий северной частью Рокухара, и не было на душе у него покоя. Поэтому он каждый день отправлял срочных верховых на восток, прося прислать воинские силы.

Сильно встревоженный Вступивший на Путь владетель Сагами созвал шестьдесят три человека своих родственников и главных вассалов из других домов и сказал им:

— В таком случае, скоро посылаем карательную экспедицию!

Командующими были Осараги Саданао — губернатор провинции Муцу, Осараги — губернатор провинции Тотоми, Фуондзи — губернатор провинции Сагами, Масуда — губернатор провинции Этидзэн, Сакурада — губернатор провинции Микава, Акахаси — губернатор провинции Овари, Эма — губернатор провинции Этидзэн, глава Левых придворных конюшен Итода, Ида — помощник начальника уезда Хёго, Сакаи — губернатор провинции Кадзуса, помощник главы Правых придворных конюшен Нагоя, помощник главы Правых придворных конюшен Канадзава, Тотоми-но сакон-таю-сёгэн Харутоки, старший помощник главы Ведомства гражданской администрации Асикага Такаудзи; командиром отряда — помощник командира Левой дворцовой охраны Нагасаки Сиро, помощниками командира — вступивший на Путь Миура-но Сукэ, помощник командира Левой дворцовой охраны Такэда Каи-но Дзиро, Вступивший на Путь Юки Кодзукэ, Вступивший на Путь Ояма Дэва, Удзиэ — губернатор провинции Мимасака, Вступивший на Путь Сатакэ Кадзуса, Вступивший на Путь Наганума Сиро из Левой дворцовой охраны, Цутия — помощник губернатора провинции Аки, Насу — помощник губернатора провинции Kara, помощник командира Левой дворцовой охраны Кадзихара Кодзукэ-но Таро, Вступивший на Путь Иваки Дзиро, Сано-но Ава-но Ятаро, помощник командира Левой дворцовой охраны Кимура Сиро, Сома Дзиро из Правой дворцовой охраны, Намбу Сабуро Дзиро, Мори — прежний протектор провинции Танго, Наба-сакон-таю-сёгэн, Игусэ-таю из Ведомства народных дел, Тохи — прежний протектор провинции Садо, Уцуномия — прежний протектор провинции Аки, Уцуномия, помощник губернатора провинции Хиго, помощник главы Воинского ведомства Касаи-но Сабуро, Санго-но Ясиро, Кодзукэ-но Ситиро Сабуро, Оути — прежний протектор провинции Ямасиро, младший помощник главы Ведомства гражданской администрации Нагаи, Нагаи Бидзэн-но Таро, Вступивший на Путь старший помощник главы Народного ведомства Нагаи Инаба, прежний протектор провинции Этиго, Вступивший на Путь Симоцуса, таю из Левой дворцовой охраны Ямасиро, Вступивший на Путь Уцуномия Мино, помощник командира Левой дворцовой охраны Ямадзаки Дансё, Коку Досон Хикосабуро, Вступивший на Путь Датэ, Вступивший на Путь старший помощник Ведомства юстиции Тамура, семья Ириэ Камбара, обе партии Ёкояма Иномата; кроме того, там были военные силы из пяти провинций: Мусаси, Сагами, Идзу, Суруга и Кодзукэ, а всего более двухсот семи тысяч шестисот всадников в двадцатый день девятой луны были отправлены из Камакура и в последний день той же луны их передовые отряды достигли провинций Мино и Овари, арьергардные же находились ещё на вершинах Такаси и Футамура.

Суяма Тодзо Ёситака, житель провинции Биттю, и некий Комияма Дзиро, повинуясь требованиям Рокухара, присоединились к числу нападающих на замок Касаги и встали лагерем на берегу реки, но, когда они услышали, что крупные силы из восточных провинций уже прибыли в Оми, они собрали своих сородичей и молодых сподвижников и сказали им так:

— Каково будет ваше мнение? Нет числа тем тысячам и десяткам тысяч воинов, которые побиты камнями или погибли, поражённые дальними стрелами, в эти дни в многодневных сражениях. Все они умерли, так и не свершив выдающихся деяний, поэтому тела их ещё не высохли, а имена уже забыты. Мы с вами одинаково смертны, но если мы все разом погибнем в бою, отважно сражаясь, мы на тысячу лет оставим потомкам свои славные имена, а воздаяние за это расцветёт в домах наших потомков. Если хорошенько подумать о тех людях, слава о которых, как о людях большой твёрдости высоко вознеслась в древности и современности со времён мятежа дома Тайра, они совсем не заслуживают такой чести. Во время битвы при Итинотани первыми ворвались в расположение противника Кумагаэ и Хираяма, потому что они полагались на большие силы в тылу. Кадзивара Хэйдзо выступил дважды, чтобы выручить Гэнта. То, что Сасаки Сабуро переправился через бухту Фудзито, было заслугой его проводника, Сасаки Сиро Такацуна первым переправился через реку Удзи благодаря своему коню Икэдзуки. Но в нынешнем мире даже и о них передают, имена их остались на устах людей в Поднебесной.

Так он сказал, и пятьдесят с лишним его сородичей и молодых сподвижников согласились с ним:

— Это будет лучше всего!

Решив, что живым вряд ли вернётся назад один из тысячи, все заранее приготовились к смерти и прикрепили к себе мандалы. Сложив вдвое поводки уздечек длиною в десять дзё и связав их так, что получилось по одному сяку, к их концам воины привязали «медвежьи лапы». Теперь появилась возможность подниматься на скалы и камни, так что нападающие решили использовать эти поводки для того, чтобы подниматься наверх, зацепившись «медвежьими лапами» за ветви деревьев и за скалы.

Это была ночь последнего дня девятой луны, поэтому она была тёмной, хоть глаз коли; дождь и ветер были такими жестокими, что невозможно было ни с кем встретиться. Пятьдесят с лишним человек с большими мечами за спиной и малыми мечами сзади поднимались на каменную стену с северной стороны замка, что возвышается на несколько сот дзё, где и птицам пролетать трудно.

И вот, поднявшись только на высоту в два тё, воины обнаружили ещё более высокое место. Там громоздились скалы наподобие стоящих складных ширм, старые сосны свешивали вниз ветви, дорога была скользкой от зелёного мха.

Добравшись до этого места, все призадумались: как тут быть? Остановились и посмотрели далеко вверх, Суяма Тодзо, легко поднимаясь на скалы, набрасывал свою верёвку на ветки деревьев, которые росли выше, и спускался с верхушек скал, а каждый из воинов, следовавших по его стопам, хватался за неё, и все они легко преодолевали даже самые трудные места. Оттуда вверх не было отвесных скал, поэтому некоторые держались за корни лиан, некоторые же на цыпочках передвигались по мху, и всего через четыре часа трудного пути добрались до самого гребня стены.

Немного отдохнув там, все перебрались через стену и, следя за тем, как ночные стражи ходят по кругу, в первую очередь стали наблюдать, что происходит внутри замка.

Главные ворота, обращённые к западному склону горы, обороняли более тысячи верховых воинов из провинций Ига и Исэ. Задние ворота — восточный проход в стене — обороняли силы в пятьсот с лишним всадников из провинций Ямато и Кавати. На южном склоне, перед павильоном Ниодо, оборону держали силы в семьсот с лишним всадников из провинций Идзуми и Кии. Полагались ли защитники замка на отвесные скалы с северной стороны? Воинов охраны здесь не было ни одного, только два или три человека из низкоранговых, которые никакого отношения к сражению не имели. Они расстелили под башней рогожи, раздули угли в металлической жаровне и легли спать.

Суяма и Кономияма обошли замок вокруг и быстро осмотрели лагерь противника со всех четырёх сторон. Задавшись вопросом, где же находится император, они направились к главному павильону, и там их услыхал кто-то из штаба.

— Удивительно, как много людей крадучись проходят мимо нас среди ночи. Что вы за люди?! — спросил он, и Суяма-но Ёсицугу тут же ответил:

— Мы из войска провинции Ямато. Нынче ночью чересчур свирепствует дождь с ветром, и пока столь беспокойно, мы совершаем ночной обход, чтобы на нас не совершили ночное нападение и не проникли сюда скрытно.

— Действительно! — послышалось замечание, и больше вопросов не было.

После этого они уже особенно не таились и громко окликали осаждённых:

— Эй, во всех станах! Быть начеку! — и преспокойно заглянув в главный павильон, решили, что здесь — место пребывания государя: во многих местах горят свечи, чуть слышен звон колокольчиков.

На просторной галерее прислуживали человека три-четыре в надлежащих одеяниях и головных уборах. Они спрашивали воинов охраны:

— Кто вы?

Воины, выстроившиеся в ряд в изогнутом дугой коридоре, в ответ называли себя:

— Мы такие-то из такой-то провинции!

Когда Суяма и его люди высмотрели всё, вплоть до внешнего вида места пребывания императора, и решили, что этого довольно, они совершили благодарственное поклонение местному божеству, потом, поднявшись на вершину, которая возвышается над главным павильоном, в пустующей монашеской келье зажгли огонь и в один голос издали воинственный клич.

Нападавшие на замок со всех четырёх сторон, услышав этот клич, решили: «Это мятежники вышли из замка и зажгли огонь. Надо соединить наш боевой клич с их кличем!» — и голоса семидесяти с лишним тысяч всадников, осадивших главные ворота и задние ворота, слились в единый мощный вопль. Этот вопль отозвался на небе и на земле, он был таким, что мог разрушить восемьдесят тысяч йоджан горы Сумэру.

Теперь пятьдесят с лишним воинов Суяма всё подробно выведали внутри замка. Они зажгли огонь у здания управления и там издали воинственный клич; улучив момент, зажгли огонь у башни и, бегая по кругу во всех четырёх углах и восьми сторонах замка, на своём пути издавали такой шум, словно замок переполнен военными силами нападающих.

Верные двору войска, оборонявшие свои позиции, могли подумать, что в замок проникли большие силы противника. Сбросив с себя доспехи, люди бежали, в спешке побросав луки и стрелы, не разбирая ни круч, ни рвов, падая и опрокидываясь.

Увидев это, чиновник резиденции экс-императора Нисигори воскликнул:

— Что за гадкое поведение! Похоже, что люди, на которых угодно было положиться государю, совершившему десять благих деяний, те, которые способны стать врагами воинских домов, бросились бежать без боя, посчитав, что силы врага чересчур велики. Для чего же нам жалеть наши жизни?!

Он бросался и бросался на врага, по пояс обнажился и когда выпустил все свои стрелы и сломал меч, вместе со своим сыном и тринадцатью вассалами разрезал себе живот. Они вместе замертво упали на одну подушку.

3

О ТОМ, КАК ПАЛ ГОСУДАРЕВ ЗАМОК КАЦУРАГИ

Вскоре огонь, раздуваемый неведомо откуда — с востока и с запада, — и дым достигли того места, где пребывал император, и начал подбираться к августейшей особе. Близкие государя, высшие сановники, гости с облаков — все бросились бежать прямо босиком, сами не зная, куда. Первые один или два тё эти люди помогали государю, сопровождая его величество спереди и сзади. Однако дождь и ветер были свирепыми, дорога терялась в темноте, а воинственные кличи противников слышались тут и там, поэтому постепенно все разделились, и под конец протянуть государю руку помощи стало некому, кроме двоих — Фудзифуса и Суэфуса. Признательный Сын Неба, совершивший десять благих деяний, свою яшмовую плоть скрыл под видом селянина и побрёл, неведомо куда. Августейший облик его вызывал опасения.

Государь всем сердцем стремился во что бы то ни стало под покровом ночи добраться до замка Акасака, но он не изволил привыкнуть даже недолго передвигаться пешком, поэтому он испытывал такое чувство, будто двигается во сне. Сделав один шаг, он отдыхал, сделав два шага, останавливался. Днём изволил укрывать своё августейшее тело в тени покрытых зеленью холмов у обочин дороги; из холодной травы делал себе подстилки для сиденья, ночами брёл по безлюдной росистой равнине и не мог просушить рукава из тонкого полотна.

Тем не менее, за три ночи и три дня государь изволил следовать к подножию горы Арио в уезде Така провинции Ямасиро. И у Фудзифуса, и у Суэфуса три дня во рту не было ни крошки, ноги у них устали, тело болело, и не было желания бежать, с чем бы они ни встретились. Им поневоле приходилось вместо подушек класть под голову камни из глубокой долины; господин и подданные, старший брат и младший вместе спали тревожным сном. Государь, слушая ветер, который обрушился на верхушки сосен, и шум дождя, изволил стоять в тени дерева, и частые капли падали на рукава августейшего. Глядя на них, государь произнёс:

С тех пор,

Как оставили

Гору Касаги,

Под небесами

Нам спрятаться негде.

Фудзифуса, роняя слёзы, сказал:

Стоим и стоим

Здесь, под сенью,

Как будто, надёжной.

А рукава увлажняют

Частые капли с сосны.

Два жителя провинции Ямасиро — Вступивший на Путь Мису и чиновник Административного ведомства Мацуи были знатоками этих мест, поэтому они обшарили все без остатка горы и пики и отыскали то место, откуда не таясь вышел император. Государь, чей облик поистине внушал трепет, изволил произнести:

— Вы люди благоразумные, а потому, удостоившись благорасположения Неба, достигните процветания.

Как и следовало ожидать, сознание Вступившего на Путь Мису внезапно переменилось, и он стал думать, как бы ему спрятать государя и поднять верных долгу воинов. Но узнать, что лежит на душе у Мацуи, который следовал сзади, было трудно, и, рассчитав, что разболтать о деле легко, а совершить поступок трудно, он промолчал и ничего ему не сказал. Это очень жаль.

Дело было неожиданным, и, поскольку даже носилок в сетку там не было, принесли грубые носилки, занавешенные соломенными циновками, и прежде всего доставили государя в храм Утияма в Южной столице. Положение его было в точности таким, как в старинных снах, где Тан-ван был заточён в башню в княжестве Ся или где Юе-ван сдался при Хуэйцзи. Говорят, что среди людей, которые слышали об этом или видели это, не было никого, кто бы не увлажнил рукава слезами.

Среди людей, взятых в это время тут и там живыми, были, прежде всего, его высочество Первый принц — глава Ведомства Центральных дел, Второй принц — монашествующий принц Сонтё из монастыря Мёхоин, содзё, Сюнга из Минэ, содзё Сёдзин из Юго-восточного павильона, старший советник Мадэнокодзи Нобуфуса, старший советник Кадзанъин Мороката, старший советник Адзэти Кинтоси, советник среднего ранга Гэндзи Томоюки, камергер двора, советник среднего ранга Кинъакира, глава Ведомства дознаний и командир Левого отряда дворцовой охраны Санэё, советник среднего ранга Фудзифуса, государственный советник Суэфуса, государственный советник Хэй Нарисукэ, помощник командира Левого отряда дворцовой охраны Тамэакира, Левого отряда средний военачальник Юкифуса, Левого отряда младший военачальник Тадааки, младший военачальник Минамото-но Ёсисада, младший военачальник Сидзё-но Такаканэ и Тёсюн-хоин — управитель храма Мёхоин. Из воинов, охранявших северную стену дворца, и из самураев, служивших в домах вельмож, — чиновник пятого ранга Удзинобу из Левого отряда дворцовой охраны, чиновник пятого ранга Арикиё из Правого отряда охраны, воин охраны Цусима-но Сигэсада, чиновник пятого ранга сёгэн Канэаки, сёгэн Сакон-но Мунэаки, младший офицер из отряда воинов охраны Ута Нориа-ки, заместитель главы университета Нагаакира, Асукэ-но Дзиро Сигэнори, помощник главы Ведомства двора Ёсикжи, младший офицер из Левого отряда дворцовой охраны Окавара Гэнсити Арисигэ. Из нарских закононаставников — Сюндзо, Кёмицу, Гёкай, Сигараки-но Дзибубо Эндзицу, младший офицер из Левого отряда дворцовой охраны Кинто Сабуро Мунэмицу, Вступивший на Путь Кунимура Сабуро Мунэмицу, Вступивший на Путь Кунимура Сабуро Дзёхо, Вступивший на Путь воин отряда Левой дворцовой охраны Гэн Дзиган, Вступивший на Путь Оку-но Дзёэн, Вступивший на Путь Рокуро Дзёун. Из горной братии Сёгёбо Дзёкай, Сюдзэмбо Дзёун и Дзёдзицубо Дзисан, В общей сложности шестьдесят один человек, а их сородичей и слуг невозможно было сосчитать. За одними из них были вызваны паланкины, другие были посажены верхом на почтовых лошадей и среди бела дня доставлены в столицу. Мужчины и женщины, которые, видимо, имели к ним отношение, рядами стояли вдоль улиц и от жалости плакали, не стесняясь людских глаз. Жаль их было безмерно.

Во второй день десятой луны сёгунский наместник северной части столицы из Рокухара, губернатор провинции Суруга Токива Норисада, послав охранять дорогу три с лишним тысячи всадников, переправил государя в Удзи, в храм Бёдоин. В тот же день два полководца из Канто, не заезжая в столицу, направились сразу в Удзи, предстали перед Ликом дракона и прежде всего стали просить его передать им Три священных сокровища, чтобы они могли преподнести их новому императору из Дзимёин.

Его величество изволил передать через Фудзифуса:

— Издревле ведётся так, что, когда новый государь принимает свой ранг от Неба, его предшественник сам передаёт ему Три священные сокровища. Хотя и говорят, что есть люди, некоторое время сжимающие в своих дланях Поднебесную, мы не слыхивали о таких случаях, когда кто-то своевольно передавал бы Три сокровища новому императору. Кроме того, священное зерцало оставили в главном павильоне в Касаги, поэтому оно, по-видимому, обратилось в пепел на поле битвы. Священная яшма была подвешена на ветви дерева, когда мы блуждали в горах, поэтому она в конце концов снова сможет защищать нашу страну. Что касается драгоценного меча, то, если люди из воинских домов, не боясь кары Неба, приблизятся к яшмовому телу государя, я сам лягу на этот меч и не выпущу его ни на миг.

Так государь изволил молвить, и оба посланца с Востока и протекторы из Рокухара удалились, не произнеся ни слова.

На следующий день вызвали Повозку дракона с тем, чтобы перенести августейшего в Рокухара, но государь твёрдо произнёс, что без проведения прежних церемоний по высочайшим выездам его возвращение в столицу не состоится. Делать нечего, приготовили носилки с навершием в виде феникса и облачили государя в церемониальное платье. Государь оставался в храме Бёдоин до трёх дней, после чего благоволил прибыть в Рокухара.

Императорский выезд отличался от вчерашнего. Повозка феникса была окружена десятками тысяч воинов, а лунные вельможи и гости с облаков ехали в грубых паланкинах, на носилках или верхом на почтовых лошадях. Когда процессия двигалась по Седьмой линии на восток, к берегу реки, и была направлена в сторону Рокухара, люди, видевшие её, проливали слёзы, а те, кто слышал, испытывали скорбь. Как это печально!

Ещё вчера государь высоко восседал в северной части дворца Пурпурных покоев, Сисиндэн, его окружали сотни чиновников, наряженных в церемониальные платья, а теперь изволит нисходить к грубым восточным варварам из жилищ под камышовыми крышами и заставляет страдать своё августейшее сердце из-за суровости десятков тысяч воинов охраны, Времена меняются, дела уходят в прошлое; радость истощается, приходит печаль. У небожителя есть пять печатей смерти, но у людей они представляются всего лишь пустыми мечтами. Неподалёку отсюда находится государева облачная обитель, и в это время государь вспоминалось многое. Одно время государю послышались беглые звуки дождя, преграждавшего свет луны на стрехах и тогда он сочинил:

В деревне

Я слушаю звуки дождя.

Здесь в кровлю из дранки

Он так непривычно стучит.

А рукав мои уже намокает…

Дня через четыре или пять от императрицы прислали лютню-бива и письмо:

Представьте себе —

Одна только пыль покрывает

Четыре струны.

Не в силах я вытереть пыль,

Как и слёзы свои.

Государь сразу же послал ответ:

Из-за слёз

Полумесяц

Подёрнулся дымкой.

Только мне не забыть

Проведённых с тобою ночей.

В восьмой день той же луны оба инспектора — Такахаси Гёбу Саэмон и Касуя Сабуро Мунэаки прибыли в Рокухара; все пленники по одному были переданы наместникам сёгуна. Первого принца, главу Ведомства центральных дел, передали судье Сасаки Токинобу, второго принца из храма Мёхоин — судье из Ведомства ближней охраны, чиновнику пятого ранга Нагай Сакон Такахиро, советника среднего ранга Гэн Томоюки — Садатомо, прежнему протектору провинции Тикуго, содзё из Юго-Западного павильона — Токимото, прежнему протектору провинции Хитати, советника среднего ранга Мадэнокодзи Фудзифуса и Младшего военачальника Рокудзё Тадааки поместили под стражу в Рокухара как правонарушителей, сказав, что они могут выполнять обязанности ближних слуг государя.

В девятый день той же луны государь передал Три священные регалии новому императору из храма Дзимёин. Получив их, старший советник Хорикава Томотика и советник среднего ранга Хино-но Сукэна отправились в зал Тёгодо. В почётный эскорт были назначены цензор, чиновник Административного ведомства Нагай, воин охраны, чиновник Административного ведомства Мидзутани, чиновник пятого ранга из Народного ведомства Тадзима и судья из провинции Оки Сасаки Киётака. В тринадцатый день той же луны новый император изволил из Тёкодо прибыть во дворец, чтобы занять престол. Вельможи его свиты шествовали в процессии словно цветы, воины сопровождения, облачённые в шлемы и доспехи, предупреждали всякого рода происшествия.

Судя по их внешнему виду, вельможи из свиты прежнего императора, виновные и невиновные, переживали всяческие невзгоды, по любому случаю опасались за себя и беспокоились. Люди, прислуживавшие новому императору, как преданные ему, так и нет, считая, что теперь-то и начинается их процветание, радовали себе взоры и услаждали слух.

Семя проросло и стало отбрасывать тень, цветы осыпались и падали с веток. Процветание и успех, слава и позор разделились между собой. Мир страданий начался не теперь, но именно в это время сновидения стали особенно неразделимы с явью.

4

О БИТВЕ ПРИ ЗАМКЕ АКАСАКА

Замок Касаги пал ещё раньше, чем даже могучее войско, направлявшееся в столицу из далёких восточных провинций, вошло в провинцию Оми, поэтому из чувства досады ни один человек из этого войска в Киото не въехал. Некоторые из них пересекли горы Ига и Исэ, другие пересекли дорогу на Удзи и Дайго и направились к замку Акасака, где заперся воин охраны Кусуноки Масасигэ. Когда они проследовали через долину реки Исикава, им открылся общий вид этого замка. Всё в нём казалось сделанным наспех, неглубокими были вырыты рвы, была сооружена лишь оштукатуренная ограда в один ряд не более одного-двух тё с четырёх сторон и с двадцатью или тридцатью башнями внутри неё.

Всякий, кто увидел это, подумал: «Что за жалкий вид у нашего противника! Если бы надо было взять этот замок в руку и швырнуть его, мы могли бы и швырнуть. Пусть Кусуноки ко всеобщему удивлению продержится хотя бы один день, тогда мы захватим его, прославим свои имена и добьёмся наград».

Не было человека, который бы так не думал. С такими мыслями нападающие силой в тридцать тысяч всадников в едином порыве спешились, спрыгнули в ров и, встав под башнями рядами, стали спорить, кто из них раньше ворвётся внутрь.

Масасигэ с самого начала управлял из своей ставки согласно плану, решив «одержать победу с расстояния в тысячу ри». Он был человеком мудрым, вроде Чжэнь Пина и Чжан Ляна, поэтому закрыл в замке больше двухсот выдающихся лучников, а своему младшему брату Ситиро и Вада Горо Масато предоставил триста с лишним всадников и разместил их вне замка, в горах. Нападающие об этом и не подозревали. Они мыслили однобоко; готовясь одним лишь штурмом взять замок, все собрались на дне крутого рва, окружавшего замок со всех четырёх сторон. Но лучники в тени бойниц натянули тугие тетивы и выпустили стрелы с острыми наконечниками. В один миг замертво упали больше тысячи нападавших. Воины из восточных провинций не ожидали этого.

— Ну, нет! Судя по виду этого замка, он не падёт за один или два дня. Немного подождём и, установив места скопления противника и его службы управления, мы разделимся на группы и начнём сражение.

С такими словами они немного отступили, расседлали коней, сняли с себя доспехи и расположились на отдых в боевых порядках.

Кусуноки Ситиро и Вада Горо спустились с отдалённых гор и, решив, что подходящее время пришло, разделили своих триста с лишним всадников на два отряда. Они тихо пустили коней из-под укрытия деревьев на восточных и западных горах и с двумя развевающимися на ветру среди сосен знамёнами с цветками хризантем на воде двинулись вперёд, окутанные туманом.

Увидев их, воины из восточных провинций засомневались, противники это или свои, а триста с лишним всадников улучили момент и с двух сторон клиньями врезались в войско из трёхсот тысяч всадников, расстелившихся подобно облакам и туману. Они рвались на восток, на запад, на юг и на север, кружились, разрезая осаждавших на четыре стороны и восемь частей. Силы осаждавших, потрясённые, были не в силах организоваться.

Трое ворот замка вдруг одновременно распахнулись, и более двухсот всадников с луками наготове вырвались из них, изо всех сил пуская стрелы. Силы осаждающих были так велики, но оторопевшие от шума, поднятого немногочисленными врагами, некоторые вскакивали на привязанных коней и понукали их, пришпоривая и стегая плётками, другие пытались отстреливаться из луков, не натянув как следует тетиву, но выстрелить не могли. За одни и те же доспехи хватались по два-три человека и тянули их каждый к себе: «Это моё, это чужое!» — а в это время подданный не знал, что убит его господин, сын не знал, что убит его отец, и все, словно падающие пауки, отступали к долине реки Исикава. На протяжении пятидесяти те их пути некуда было поставить ногу из-за брошенных коней и доспехов. Похоже, что жителям уезда Тодзё неожиданно привалило богатство!

Даже воины из восточных провинций, из-за того, что они, против ожидания, понесли потери и первое сражение проиграли, стали думать, что презирать стратегию Кусуноки нельзя. Несмотря на то, что их силы нагрянули сюда из окрестностей Ханда и Нарабара, сразу же атаковать они не стали. Немного подождав здесь, осаждавшие посовещались и решили, что нужно впереди своего войска поставить проводников из Кинай, вырубить в горах деревья, чтобы не подвергаться нападению с тыла, до основания сжечь все дома и со спокойным сердцем идти приступом на замок. А поскольку среди воинов из Хомма и Сибуя много было убито отцов и пало сыновей, оставшиеся с горячностью заявили: «Для чего нам сохранять жизнь?! Пускай у нас осталась одна только решимость, мы всё же поскачем навстречу врагу и умрём в бою», И все, воодушевлённые этими словами, поскакали вперёд с возгласами: «Я тоже! Я тоже!».

У того замка Акасака с восточной стороны к горам одна над другой высились террасы рисовых полей, и это представляло некоторую трудность для атаки, а со всех остальных трёх сторон тянулись равнины и был один ров и одна оштукатуренная стена, поэтому нападающие подумали презрительно: «Какие бы чудища там ни заперлись, что они смогут с нами поделать?!»

Снова дружно приблизившись, они бросились вперёд, до противоположной крутой стенки рва, порубили заградительный колючий кустарник и уже готовы были проникнуть внутрь, но в замке не раздавалось ни звука.

Это чем-то напоминало вчерашний день. Осаждённые считали, что многие из нападавших будут ранены, и туда, где от стрельбы возникнет замешательство, они направят резервные силы, чтобы те ввязались в драку.

Нападающие отделили от основных сил более ста тысяч всадников и направили их на горы в тылу. Остальные двести тысяч всадников плотно окружили замок, подобно стеблям риса, конопле, бамбуку и тростнику. Тем временем, из замка не выпустили ни одной стрелы, и там по-прежнему не было видно ни одного человека, поэтому нападающие мало-помалу воспряли духом, окружили стены с четырёх сторон и приготовились все разом взобраться на них.

Стены с самого начала были построены двойными. Чтобы обрушить наружные стены, с четырёх сторон изнутри разом обрубили канаты, которые поддерживали их, а более тысячи нападавших, карабкавшихся по стенам, были придавлены так, что у них двигались одни только глаза. Из замка на них сбрасывали большие брёвна и крупные камни, отчего и в этот день нападавшие потеряли в сражении более семисот человек.

В войсках из восточных провинций, за два дня получивших горький урок в сражениях, теперь не осталось ни одного желающего атаковать замок. Основав поблизости укреплённые лагеря, они лишь обстреливали замок издалека. Так прошло четыре или пять дней. Нападающие пытались вовлечь противников в бой, но безуспешно. Им было жаль, что люди до скончания века будут смеяться: какая нелепость — в замке менее четырёх квадратных тё затворились человек четыреста-пятьсот, а войска восьми восточных провинций не могут взять его приступом и обстреливают издалека.

— Прежде, — говорили они, — мы атаковали, полагаясь только на свою отвагу, даже не поднимая щиты и не приводя в готовность орудия атаки, поэтому зря потеряли людей.

На этот раз способ нападения изменили; каждому было велено привести в порядок свой щит, воины обтянули поверхность щитов склеенной кожей, так, чтобы пробить щит было нелегко, украсили свои шлемы и пошли на приступ. Нападавшие думали, что очень легко с ходу преодолеют стену, потому что насыпи не так высоки, а ров не очень глубок. Они сомневались, что и эту стену обрушат при помощи верёвок, однако напролом на неё не полезли ни слева, ни справа. Все спустились в ров и мокли там. Зацепившись за стену «медвежьими лапами», они уже видели, что стены уже вот-вот должны рухнуть, когда осаждённые в замке ковшами с рукоятками длиною в один-два дзё стали зачерпывать крутой кипяток и через отверстия в макушках шлемов и через щели в наплечниках принялись ошпаривать тела нападавших этим, кипятком. Не в силах терпеть, нападавшие в беспорядке побросали щиты и «медвежьи лапы». Смотреть на это было невыносимо. Хотя на поле боя мёртвых не было, но у одних были ошпарены руки и ноги, и они не могли даже стоять, другие лежали, страдая от боли во всех частях тела, — и всего таких насчитывалось до двухсот-трёхсот человек.

На какие бы новые уловки нападающие ни пускались, в обороне применялись всё новые приёмы. Тогда нападающие вынесли решение: теперь делать ничего не надо, а надо морить врагов голодом. И после этого, сражение прекратив, в воинских станах у себя они соорудили башни, и, укрывшись за брёвнами, стали вести обстрел издалека. Воины в замке, напротив, устали без развлечений.

Кусуноки строил этот замок в спешке, поэтому продовольствию для воинов не было уделено достаточно внимания. От начала сражения и после того, как замок был окружён, прошло чуть больше двадцати дней, но запасов продовольствия в замке теперь оставалось дня на четыре-пять.

По этому случаю Масасигэ сказал, обращаясь к воинам:

— Хотя за это время в нескольких сражениях мы одержали победу и перебили насмерть неисчислимое количество врагов, но из-за множества врагов твёрдо назвать общее их число нельзя. А провизия в замке уже закончилась, и нет бойцов, которые помогли бы нам. Я с самого начала стою впереди всех воинов Поднебесной и не пожалею своей жизни, отстаивая верность государю. Однако отважный человек, приступая к делу, проявляет осмотрительность и придерживается плана. Поэтому я на некоторое время покину этот замок, а враги будут считать, что Масасигэ покончил с собой, но им не опознать его тело. Поэтому, если воины из восточных провинций будут уверены, что Масасигэ покончил с собой, они возрадуются и должны будут уйти к себе. Когда же враги уйдут, Масасигэ опять начнёт сражаться, а как только они снова придут сюда, Масасигэ уйдёт в горы. Повторив это раза четыре-пять, я измотаю войска из восточных провинций. Разве они не устанут?!

— Так тому и быть, — согласились все.

— Ну, тогда так… — сказал Масасигэ и выкопал в замке большую яму размером в два дзё, сложил в эту яму человек двадцать-тридцать из множества тех, убитых накануне, что лежали во рву, навалил на них угли и хворост и стал ожидать ночи, когда подует ветер и польёт дождь. Видимо, в согласии с судьбой Масасигэ и волей Неба, ветер внезапно поднял песок, а бамбуковый хворост, как будто, насквозь пронизало дождём. Ночь была черным черна, и в лагере все опустили занавеси. Как раз такую ночь и ожидал Масасигэ, поэтому он оставил внутри замка только одного человека, наказав ему:

— Когда ты решишь, что мы удалились от замка на четыре-пять тё, запали в замке огонь.

Все освободились от снаряжения и, смешавшись с нападавшими, разделились на группы по пять и по три человека и прошли перед штабом противника и там, где спокойно спали войска. Когда Масасигэ проходил пред конюшнями Нагасаки, противник увидел его и недовольно спросил:

Кто это такой, не называя себя, крадётся перед штабом?!

Это человек из окружения полководца. Перепутал дорогу, — ответил Масасигэ и быстро проследовал мимо.

Тот недовольный подбежал близко к Масасигэ и выстрелил прямо в него со словами:

— Подозрительный тип. Думаю, что это не иначе, как конокрад. Застрелить его!

Стрела коснулась локтя Масасигэ и отлетела. Казалось, что стрела с силой вонзится, но она не задела даже кожу воина, но повернулась и отлетела прочь. Потом, когда осмотрели след, оставленный этой стрелой, оказалось, что она угодила в амулет — сутру о богине Каннон, в которую Масасигэ верил и читал много лет, и своим наконечником попала на две строфы гатхи с восхвалением всем сердцем имён будд и бодхисаттв. Как это удивительно!

Когда Масасигэ избежал неминуемой смерти, он бежал ещё двенадцать с лишним тё, а когда оглянулся назад, — как и было обещано, штаб в замке уже подожгли. Наступающие войска издали победный клич:

— Ого! Замок пал! Никого не выпускать! — волновались они.

Когда осмотрели внутреннюю часть замка после того, как пламя погасло, в огромной яме, заполненной углями, обнаружилось много сгоревших трупов. Все, кто увидел это, говорили:

— Какая жалость! Масасигэ покончил с собой. Хоть и был он врагом, но это — прекрасная смерть с луком и стрелами в руках.

Не было ни одного человека, который бы не хвалил его.

5

О САМОУБИЙСТВЕ САКУРАЯМА

Тем временем, вступивший на Путь Сакураяма Сиро, заняв только половину провинции Бинго, считал, что он пересечёт Биттю и сможет усмирить провинцию Аки. Когда же пронёсся слух, что и замок Касаги пал, и Кусуноки покончил с собой, все войска, следовавшие за ним, разбежались. Теперь с ним остались сородичи, неразрывно между собой связанные, и двадцать с лишним молодых вассалов, которые издавна служили ему.

В последние годы вне власти, захваченной в старину воинскими домами, не осталось и малой толики земли во всех Девяти провинциях среди Четырёх морей, поэтому их не могли спрятать у себя даже близкие люди, а малознакомых тем более нельзя было об этом просить. Чем попадать в руки чужих людей, которые выставят напоказ его труп, Сакураяма направился в главное святилище своей провинции, предал смерти любимого сына, которому исполнилось восемь лет, и свою верную жену двадцати семи лет. Потом развёл на алтаре святилища огонь, сам себе взрезал живот, а двадцать три его сородича и молодых вассала — все превратились в пепел.

Итак, если спросить, почему Сакураяма из множества мест именно этот алтарь избрал, чтобы на его огне сжечь своё тело, выяснится, что этот Вступивший на Путь долгие годы преклонял голову в данном святилище и скорбел о том, что передняя его часть слишком повреждена. Сакураяма дал обет восстановить её, а поскольку это была большая работа, у него было просто желание и не было сил. И к теперешнему заговору он присоединился исключительно для того, чтобы выполнить этот обет.

Однако не встретились ли здесь боги с непочтительностью? Обет выполнен не был, а человек захотел умереть.

Но он при этом думал: «Если мы сожжём это святилище, то и придворным вельможам, и воинским домам ничего другого не останется, как распорядиться каким-то образом восстановить его. Пусть сам я упаду на дно преисподней, я не буду страдать, если обет исполнится. Поэтому я с отважным сердцем сжигаю себя на алтаре святилища. Если всё больше думать о милосердии будд и бодхисаттв, явленных в этом мире в других ипостасях, хорошее и дурное связаны и равно являются средствами спасения, поэтому, совершив грехи в этой жизни, я встречу благо в грядущей. Думаю, что это желание не мелкое».

СВИТОК ЧЕТВЁРТЫЙ

1

О КАЗНИ И О ССЫЛКЕ ПЛЕННИКОВ ИЗ КАСАГИ, А ТАКЖЕ О ЕГО МИЛОСТИ ФУДЗИФУСА

Когда принудили к сдаче замок Касаги, до людей, которых взяли в плен, некоторое время руки не доходили из-за того, что навалились дела, связанные с концом уходящего года. Когда наступил новый год[295], вельможи явились ко двору с поклоном, а после того, как воинские дома начали производить оценку обстановки, в столицу прибыли два посланца Востока, Кудо Дзиро Саэмон-но-дзё и Вступивший на Путь из Синано по имени Никайдо Гётин. Они представили в Рокухара содержание решений Канто о людях, которых следует казнить смертью, и о провинциях, в которые следует ссылать.

Принцев, бывших настоятелями в Горных воротах[296] и в Южной столице[297], лунных вельмож и гостей с облаков, вплоть до особ из службы охраны дворца, в зависимости от тяжести их вины, приговорили к тюремному заключению или к ссылке. Однако в отношении Асукэ Дзиро Сигэнори определили: его следует доставить на речной берег у Шестой линии, Рокудзё и там отрубить голову. Старшего советника, его милость Мадэнокодзи Нобуфуса[298] воинские дома арестовали за преступления его сыновей Фудзифуса и Суэфуса и тоже держали в заключении. Ему было уже за семьдесят лет, поэтому пошли слухи, что так можно отправить в ссылку на отдалённые острова и священного повелителя десяти тысяч колесниц[299]. Он с горечью думал, что два его замечательных сына будут приговорены к смерти, а сам он стал узником царства Чу[300], поэтому в необычных своих раздумьях и в печали от того, что до сего времени он прожил такую долгую жизнь только лишь затем, чтобы видеть и слышать о подобных горестных вещах, сложил такие стихи:

Мечтал я о долгой жизни.

Но долго прожить —

Значит видеть

Лишь горести

Этого мира.

И виновные, и невиновные лунные вельможи и гости с облаков, посещавшие прежнего государя[301], были либо отстранены от дел и пошли по стопам Тао Мина[302], либо освобождены от официальных обязанностей и страдали от голода и нужды. Неизвестно, сон ли, явь ли переменчивая судьба, неприятности и спокойствие времени. Времена меняются, события проходят, горе и радость меняются местами. Что такое радость, и что за польза может быть от сетований в этом мире скорби?

Действительного советника среднего ранга, его милость Томоюки в сопровождении Вступившего на Путь судьи Сасаки Садоно Доё отправили в Камакура. Видимо, кто-то заранее сказал ему, что по пути он может лишиться жизни, поэтому, пересекая Заставу встреч, он произнёс:

Больше я никогда

Не смогу возвратиться домой.

Вот она.

Та застава Афусака,

По которой теперь ухожу!

А переходя через мост Сэта[303], прочёл:

Кажется мне,

Это случится сегодня —

Перейду через мир сновидений.

Какой же он длинный,

Мост Сэта!

Поскольку заранее было определено, что этот вельможа по пути должен лишиться жизни, прибыли надзирающие, сказавшие, что его нужно зарубить в Касивара провинции Оми[304], поэтому Доё вышел перед советником среднего ранга и сказал:

— Должно быть, из-за кармы, определённой в какой-то из прежних жизней, среди множества людей именно Вставший на Путь был назначен охранять Вас. Сейчас я говорю так, поэтому похож на человека бессердечного, не ведающего сочувствия. Но такие, как я, силы не имеют. До сих пор я проводил долгие дни в ожидании вашего прощения от Поднебесной, но из Канто твёрдо заявили, что вас следует лишить жизни. Поэтому пусть вас утешат мысли о том, что всё является следствием прежних жизней, — и, не договорив, прижал рукава к лицу.

Его милость советник среднего ранга тоже вытер нежданные слёзы:

— Это поистине так. Всё, что случилось за это время, трудно будет забыть даже вплоть до грядущего мира. Находясь на самом краю своей жизни, я слышу, что повелитель десяти тысяч колесниц уже изволил проследовать на отдалённые острова во внешних землях[305]. Тем более те, кто ниже его, — мы ничего не в силах поделать. К примеру, за такое ваше сочувствие мне будет трудно отблагодарить вас, даже если я действительно останусь в живых, — только и сказал он и после этого не произнёс ни слова.

Пододвинув к себе тушечницу и бумагу, он написал подробное письмо и сказал:

— При случае передайте это близкой мне особе.

Так как уже стемнело, вызвали паланкин, и он прибыл.

Когда паланкин принесли, под сенью группы сосен в горах к западу от морского тракта пленник уместился на меховой подстилке, опять придвинул к себе тушечницу и спокойно написал гатху на смерть:

Живу от рожденья до смерти

Сорок два года.

Враз изменились

Горы и реки,

Разверзлись земля и небо.

Приписав: «Девятнадцатый день шестой луны, я», — отбросил кисть и скрестил руки. А когда Таго Рокуро Саэмон-но-дзё зашёл ему за спину, голова вельможи упала вперёд.

Нет предела словам сострадания! Вступивший на Путь, плача и плача, превратил в дым его останки, совершил разные благие деяния и вознёс молитвы о просветлении.

«Какая жалость! — думал он — ещё с тех времён, когда этот вельможа служил дому прежнего императора, был он приближён к особе государя и ревностно служил его величеству с утра до вечера, отличался верным исполнением своих обязанностей днём и ночью. От этого его шаг за шагом продвижение по службе следовало без задержки, углублялось благоволение к нему государя. Какую же скорбь изволит он испытать, когда августейшего слуха достигнет весть о том, что этот вельможа был сейчас лишён жизни!».

В двадцать первый день той же луны хоин[306] Рётю[307] захватил Когуси Горо Хёэ Хидэнобу от боевого костра на перекрёстке Оиномикадо и Абуранокодзи и направил его в Рокухара. А владетель провинции Этиго Накатоки[308] передал Рётю через Сайто Дзюро Хёэ: «То, что замыслила особа вашего положения в то время, когда не осуществился даже заговор повелителя Поднебесной, непонятно. Считаю это опрометчивым. Не имеют предела ваши меры, враждебные военным, направленные на выручку прежнего государя, вплоть до того, что имеете вы даже карту здешних мест[309]. Строя тайные планы, вы излишне усугубляете свою вину. Поведайте по порядку обо всех ваших планах. Следует подробно доложить о них в Канто».

Хоин изволил ответить ему: «Нельзя говорить, что внизу, под бескрайним небом есть земля, которая не является государевой. До самого края земли нет таких людей, которые не были бы государевыми. Есть ли кто-нибудь такой, кого не печалили бы горести прежнего государя?! Разве может человек радоваться им? Замыслы захватить его яшмовую плоть вместе с августейшей душою отнюдь нельзя считать опрометчивыми. Строить тайные планы, чтобы казнить того, кто не имеет Пути, это дело совсем не опрометчивое. Я не знаю сущности раздумий государя с самого начала. Или подробностей о пребывании государя в Касаги. Ещё прежде, после того, как я выехал из столицы, замок не защищали, правительственные войска потерпели поражение на севере, остались без сил, потеряли свою цель. Безусловно то, что в это время я поговорил с вельможным Томоюки, получил от него повеление государя и разослал ею воинам разных провинций. Так обстояло дело.» — Так он ответил.

Как к этому отнестись, в Рокухара высказывались по-разному. Вперёд вышел Вступивший на Путь Никайдо из Синано, сказав:

— Вина его бесспорна, и его, несомненно, нужно казнить. Однако надо ещё разузнать, кто его сообщники, и об этом непременно известить Канто.

Так он молвил, а Нагаи Уманосукэ[310] произнёс:

— Это надо выяснить во что бы то ни стало. О таких серьёзных делах докладывают в Канто.

Поскольку мнения с разных сторон высказывались одинаковые, решили велеть Кага-дзэндзи от сигнального костра на углу Пятой линии, Годзё и Кёгоку арестовать хоина и непременно доложить об этом в Канто.

А советника Хэй Нарисукэ[311] препроводил Вступивший на Путь Микава Эндзю из Кавагоэ. Ему тоже сказали, что он проследует в Камакура, но и он в Камакура не прибыл, а был лишён жизни в Хаякавадзири, в провинции Сагами. Приближённого к высочайшей особе, советника среднего ранга, его милость Кинъакира[312] и главы Сыскного ведомства его милость Санэё[313] — того и другого помиловали, однако их опасения до конца не рассеялись: не дав им вернуться в свои дома, их передали на руки Хадано Кодзукэ-но-сукэ Нобумити и Сасаки Сабуро Дзаэмон-но-дзё.

Старшего чиновника ведомства, старшего советника, его милость Мороката сослали в провинцию Симоса и передали на попечение помощника начальника области Тиба[314]. Этот человек издавна, со времён стремления к учению[315], обнаруживал таланты в японских и китайских науках и не задерживал сердце на почестях и поношениях, а посему, встретившись теперь с наказанием в виде дальней ссылки, близко к сердцу не принял этого ни капельки. Поэт процветающей Тан по имени Ду Шаолин[316], встретившись с мятежом конца годов правления под девизом Тянь Бао[317], описал горечь ссылки в отдалённые пределы в стихах:

Переправляюсь через Яньюй,

Растрепалась причёска.

Небо упало в синие волны…

Одинокая лодка.

Наш волшебник поэзии Оно-но Такамура[318] был сослан в провинцию Оки. Когда он плыл на вёслах по открытой воде или мимо восьмидесяти островов[319], он передавал свои думы об этом путешествии рыбакам простыми словами.

«Зная, как переменчивы трудности, что приносит время, они не печалились, когда наступало печальное; видя самые большие трудности, что доставляет судьба, не горевали о горьком. Недаром говорится: «Когда господин горюет, слугам бывает стыдно, когда господина унижают, слуги умирают». Пусть мои кости просолят, плоть распределят по телегам, жалеть я не стану ни о чём», — и не печалился совсем. Только время от времени, сидя в паланкине, слагал стихи и проводил свои дни в безмятежности.

Теперь же он стал непрестанно говорить, что имеет намерение порвать с желаниями этого зыбкого мира и стать монахом, на что Такатоки из Сагами, Вставший на Путь, давал согласие в словах: «Этому не мешает ничто».

Для него ещё не наступил «возраст силы»[320], когда остриг он свои чёрные волосы и стал человеком, покинувшим мир; но совсем скоро, в начале смуты Гэнко, внезапно заболел и умер — должно быть, проследовал в нирвану.

Что касается Суэфуса[321], высшего сановника из дворца наследного принца, то его сослали в провинцию Хитати, под надзор Наганума, губернатора провинции Суруга.

Советника же среднего ранга Фудзифуса сослали в ту же провинцию где его передали под надзор Ода, помощника главы Управления народных дел.

Конечно, уныние из-за выселения и дальней ссылки всегда вызывает слёзы, горше которых нет, но в душе этого вельможи оно вызвало тоску сверх всякого ожидания. Ибо в эту пору в свите принцессы была особа прекраснейшей на свете наружности по имени Саэмон-но-сукэ. Кажется, это было осенью в минувшие годы правления под девизом Гэнко[322]. Её высочество предприняла поездку во дворец, что в Северных горах. Когда там стал исполняться поздравительный танец, стоявшие под стеной павильона взмахнули рукавами, а юные музыканты заиграли мелодию. И звуки струнных инструментов, и звуки быстрых флейт, и голоса, подобные золоту и драгоценным камням, были ясными.

А эту свитскую даму позвали играть на бива[323]. Когда она заиграла мелодию «Волны синего моря», слушателям показалось, будто это щебечет соловей под цветами, будто подо льдом, на дне, еле журчит источник. Переходя по очереди то к сердитой, то к чистой, то к спокойной мелодии, звуки четырёх струн сливались в один и как будто рвали ткань. Отталкивали от себя и снова завлекали. В чистых звуках этой мелодии только и слышалось, как под стрехами летают ласточки, в воде танцуют рыбы[324].

С той поры, как советник среднего ранга едва разглядел эту даму, он, никому не давая об этом знать, всем сердцем полюбил её, и любовь день ото дня становилась всё глубже. Он не говорил о своей любви и вестей не подавал, а затаившись в душе, предавался воздыханиям, В думах о ней он провёл целых три года, и они были долгими.

Завяжешь ли связь, мимолётную, как роса, если всячески таишься от глаз людских? Сновидением одной ночи стал у них обмен такими ненадёжными подушками. Кажется, уже на следующую ночь его высочество внезапно изволил выехать в замок Касаги, поэтому Фудзифуса снял свои одеяния и головной убор, надел воинскую форму и приготовился его сопровождать, не зная, встретит ли он эту даму когда-нибудь ещё. Представляя её образ, виденный в мечтаниях одной ночи, он думал о том, как бы увидеть её ещё раз.

Тогда, чтобы её увидеть, он пошёл к западному крылу павильона, где она проживала, но там ему сказали, что нынче утром даму вызвала принцесса, и она изволила отправиться во дворец в Северных горах. Тогда советник среднего ранга отрезал небольшую прядь своих волос, написал стихи, приложил волосы к стихам и оставил для этой дамы.

В мире нынче живём

Перепутанном,

Словно пряди волос[325].

Так смотрите на них,

Как на мой прощальный подарок.

Когда эта дама вернулась и увидела подаренную на прощанье прядь волос и стихотворение, она прочла его и заплакала. Плакала и читала. Сворачивала и разворачивала свиток тысячи и сотни раз, но успокоиться была не в силах. Слёзы текли и смывали буквы, а тяжёлые думы всё не проходили. Если бы она знала хотя бы место, где этот человек живёт, она готова была устремиться туда, пусть это будет равнина, где лежат тигры, или бухта, в которую заплывают киты, только не могла узнать, куда направиться. Она терялась от избытка дум, потому что не знала, где тот желанный мир, где они вновь повстречаются.

О ты, мой господин,

Для меня написавший письмо!

Ты послал мне его

В знак прощанья

До встречи в будущем мире.

Приложив этот куплет к прежнему стихотворению, она положила в свой рукав прощальную прядь его волос и бросилась в глубокие пучины реки Оигава[326]. О, как это печально! Можно повторить слова о том, что «Я отказалась от ста лет своей жизни ради одного лишь дня благорасположения господина»[327].

Прошёл слух, что старший советник Адзэти, его милость Кинтоси, сослан в провинцию Кадзуса, преосвященный Сёдзин из Юго-Восточного павильона — в провинцию Симоса, а преосвященный Сюнга из Минэ — в провинцию Цусима, но это решение внезапно переменили и его направили в провинцию Нагана Четвёртого принца отправили в провинцию Тадзима, под охрану губернатора этой провинции, судьи Ота.

2

О ПЕСНЕ ВОСЬМИЛЕТНЕГО ПРИНЦА

Девятый принц был ещё ребёнком, поэтому находился в столице на попечении советника среднего ранга Наканомикадо, его милости Нобуакира. Принцу в этом году исполнилось восемь лет, но он был смышлёнее обычных людей и всё время твердил в скорби:

— Говорят, будто его величество уже сослан на острова Оки, куда даже люди не приезжают, так почему в столице должен оставаться один я? Увы! Я хочу, чтобы меня тоже сослали в края поблизости от той провинции, где изволит пребывать государь! По крайней мере, тогда я хоть мимоходом буду узнавать о судьбе августейшего, — и слёзы у принца текли, не переставая.

— В самом деле, если бы Нобуакира сказали, что Сиракава, где в заточении изволит пребывать государь, находится близко от столицы, почему бы ему не сопровождать вас туда? — молвил ему его милость Нобуакира, обливаясь слезами, но даже если бы мы находились в месте, близком к обители государя, мы вряд ли смогли бы, держась друг за друга, узнавать о нём подробности. Однако же место, называемое Сиракава, находится в нескольких сотнях ри от столицы. Потому-то закононаставник Ноин[328] и сложил такие стихи:

Покинул столицу

В пору весенних туманов,

А на заставе

Сиракава

Подули весенние ветры.

— Из них можно узнать, что путь туда далёк, и есть непреодолимые для путника заставы.

Так он сказал, и принц, сдерживая слёзы, перестал говорить об этом так часто. Прошло некоторое время, и он рассердил Нобуакира, произнеся:

— Значит, Нобуакира не хочет со мной ехать, вот и говорит так. То, что воспевается как застава Сиракава, — это совсем не то, что Вэйшуй у Лояни[329]. Эта застава — местность в провинции Осю. А недавно Цумори-но Куниацу, взяв эту песню за основу, сложил свою:

Вот пройдёт много дней,

И осенние ветры подуют

На реке Сиракава,

Которая не достигает

Заставы Восточного тракта.

— Кроме того, собираясь убрать и заменить высохшее дерево сакуры на поле для игры в ножной мяч кэмари возле храма Наивысшей победы, Сайсёдзи, Фудзивара Масацунэ-асон[330] написал:

Нашим взорам привычна

Эта сакура, у которой цветы

Отражались в воде Сиракава!

Для неё та весна

Оказалась последней.

— Оба эти названия одинаковые, но песни подтверждают, что места разные. Ладно же! Замкнусь в себе и говорить не стану ничего, — так он сказал, обидевшись на Нобуакира, и после этого даже говорить о любви к отцу перестал совсем.

Казалось, всё приводило его в уныние. Время от времени он останавливался у центральных ворот дворца, где, слушая звон вечерних колоколов из дальних храмов, сложил:

День проводя

В думах тяжёлых,

По господину тоскую,

Даже слушая храмовый звон

Вечерами.

Слова сами выходят на волю, когда они движимы чувствами[331]. Это было как стихи взрослого поэта. В ту пору очарованные ими монахи и миряне, мужчины и женщины в столице переписывали их на бумажные салфетки и на веера, и не было человека, который бы при этом не говорил, что это стихи восьмилетнего принца.

3

О ПЕРВОМ ПРИНЦЕ И О ПРИНЦЕ ИЗ ПАВИЛЬОНА МЁХОИН

В восьмой день третьей луны его императорское высочество Первого принца из Министерства центральных дел услали в Хата в провинции Тоса под охраной Сасаки-таю Токинобу. Он посмотрел на небо, распростёрся на земле и вознёс молитву: «Пусть до сих пор люди умирали от осенних наказаний и бывали погребены подо мхами на равнине Лунмэнь[332], только я хотел бы, чтобы со мной это случилось поблизости от столицы».

Но тут он услышал, как воины из охраны говорят между собой, что уже завтра собираются отправить в ссылку прежнего императора, утратил веру в молитву и впал в неизбывную печаль. Когда же появилось множество воинов, и паланкин с государем приблизился к центральным воротам, он, не в силах подняться, произнёс в слезах:

Мне в беде не сдержать

Этих горьких рыданий.

Моя зыбкая плоть!

А слёзы

Рекою текут.

В тот же день и принца Второго ранга из павильона Мёхоин тоже сослали под охраной Нагаи-сакон-но-таю-сёгэн Такахиро в провинцию Сануки. Когда этот принц услышал, что завтра его величество получит основания для перемены своего местонахождения, а сегодня Первый принц уже был отправлен в ссылку, сердце его было охвачено болью. Им всем предстоял одинаково горький путь, но отправляли их порознь, и в августейших сердцах царила печаль.

Поначалу из столицы их высочества отправились по отдельности, но вечером одиннадцатого дня и Первый принц, и принц из павильона Мёхоин оба изволили прибыть в Хёго[333]. Здесь Первый принц садился на судно, и говорили, что он должен приплыть в Хатакэ, в провинции Тоса. Монашествующий принц изволил написать ему:

До нынешней поры

Мы прибывали

На те же самые ночлеги.

Печально слышать: впереди

Лишь волны, где следов не видно.

Ответ Первого принца:

Уж завтра

Понесусь по волнам,

Следов не оставляя.

Но пусть дорогу

Мне твоё укажет сердце.

Говорили, что местом ссылки для них обоих будет остров Сикоку. Хотелось, чтобы это была по крайней мере одна и та же провинция[334]. Не исполнилось желание их высочеств. Величиной даже с бамбуковое коленце не навеяли утешения ветры с новостями. Первый принц изволил поплыть по волнам, доверившись утлому судну и направился в Хатакэ провинции Тоса, где для него тогда сооружали комнату в особняке Арии Сабуро Саэмон-но-дзё.

В этом Хатакэ с юга возвышались горы, а на севере простирался морской берег. С сосновых веток на створки дверей падала роса, примешиваясь к обильным слезам на рукавах его высочества. Звуки волн, бьющихся в песчаный берег, доносились до самой подушки и во сне только они напоминали, как далека стала дорога в родные места.

Принц из павильона Мёхоин был разлучён с ним и до провинции Бидзэн следовал по суше, а на берегу Кодзима[335] его посадили на судно и доставили в Такума, что в провинции Сануки. Это тоже было место, близкое к морскому берегу, поэтому ядовитые туманы окружали тело принца, миазмы моря были ужасны, песни рыбаков, звуки вечерних пастушьих флейт, лучи осенней луны, падающие на горные пики, на облака и море, — всё это касалось ушей, отражалось в глазах и вызывало тоску. Нечего и говорить, что всё это добавляло принцу слёз.

Что касается прежнего императора, то было решено по примеру годов правления под девизом Дзёкю[336] сослать его в провинцию Оки. Но, наверное, даже в Канто побаивались того, чтобы подданные пренебрегали государем, поэтому на трон возвели старшего сына экс-императора Гофусими[337], решив, что он может издать высочайшее повеление о переезде прежнего императора. В управлении Поднебесной никаких перемен ждать больше нечего, — считали в воинских домах, — поэтому прежнему императору надлежит принять монашеский сан. И прислали его величеству монашеские благоуханные крашенные облачения[338]. Но августейший изволил сказать, что принятие им монашеского облика случится не скоро.

Он не снял с себя одеяний могучего дракона[339], каждое утро проводил церемонию омовения, произвёл обряд очищения временной августейшей обители и вознёс моления перед божницей, сооружённой по образцу покрытой известью молельни в Великом святилище в Исэ[340]. Хоть и нет в небе двух солнц, но в стране стало два государя, а воинские дома были обижены и озадачены. Это тоже входило в мудрые расчёты августейшего.

4

О ТОМ, КАК ВО ДВОРЕЦ ПРИЕХАЛ ЦЗЮНЬ МИНЦЗИ

Весной минувшего первого года правления под девизом Гэнко[341] из государства Юань[342] прибыл в нашу страну добродетельный и мудрый наставник в созерцании[343] по имени Цзюнь Минцзи. Хотя прежде никогда не было такого, чтобы иноземный священнослужитель был лично принят Сыном Неба, но этот государь[344] изволил повелеть секте дзэн, чтобы она объяснила ему содержание разных сторон учения, поэтому для беседы о законоучении во дворец пригласили этого наставника в созерцании.

Чтобы церемонию аудиенции разработать до мелочей и не стыдиться за свою страну, все три министра[345] и высшие сановники тоже вышли одетыми в церемониальные платья; писцы из Государственного совета, учёные мужи и стражи были наготове и выглядели величественными. Среди ночи, установив во дворце светильники, впустили наставника в созерцании.

Государь изволил подняться на яшмовый свой престол, во дворце Пурпурных покоев, Сисиндэн. Наставник в созерцании трижды распростёрся в поклоне, возжёг ароматы и возгласил государю вечную жизнь. После этого государь обратился к нему с вопросом.

— Вы прибыли сюда в полном здравии, перейдя через горы, переправившись через моря. Каким способом станет учитель далее вести живые существа?

Наставник в созерцании произнёс в ответ:

— Стану вести с непременной помощью Закона Будды.

Государь снова спросил:

— А как вы даёте наставления именно сейчас?

Ответ был таким:

— В небе все звёзды встречаются на севере. В нашем мире нет такой реки, которая не устремлялась бы на восток.

Когда беседа о Законе завершилась, наставник в созерцании поклонился государю и вышел. На следующий день государь послал главу Ведомства дознаний его милость Санэё присвоить наставнику в созерцании официальный сан. Тогда этот наставник сказал посланцу государя:

— Хотя и говорят, что существует раскаянье вознёсшегося дракона[346], видно, что сей государь должен во второй раз вступить на престол императора.

Теперь государь, захваченный своими вассалами-воинами, испытывает раскаянье вознёсшегося дракона, однако, как предсказал сей наставник в созерцании, то, что он займёт трон во второй раз и станет девяносто пятым государем, никакого сомнения не вызывает. Поэтому он твёрдо изволил сказать, что ещё долго не примет монашеский облик.

5

О СКОРБИ ИМПЕРАТРИЦЫ

Прошёл слух, что в седьмой день третьей луны прежний император уже изволит переменить место пребывания на провинцию Оки, поэтому императрица под покровом ночи поехала во дворец в Рокухара, и когда её экипаж приблизился к центральным воротам, его величество вышел наружу, а шторы в экипаже государыни были подняты.

Государю благоугодно было оставить императрицу в столице; он продолжал размышлять о своём будущем, которое сложится из скитаний под шум волн на ночлегах скитаний, при свете луны над дальними берегами. Императрица тоже представляла его величество вдали, на далёких рубежах, где нет ни малейшей надежды, а есть ощущение душевных блужданий в долгой безрассветной ночи.

Их ночь всё длилась, они предавались воспоминаниям, вели друг с другом беседы, и тысяча осенних ночей становились одной сплошной ночью. Когда же наступил рассвет, а слова ещё оставались, вести какое-либо разговоры не требовалось совсем, ибо горечь в августейших сердцах не выражалась в одних только словах. Августейшие особы только заливались слезами, когда появились признаки безжалостного рассвета при луне.

Рассвет уже готов был наступить, поэтому государыня вернулась в свой экипаж и поехала назад, произнося сквозь слёзы:

Горше этой

Думы не бывает —

Когда ж наступит

Твой предел,

О жизнь, наполненная болью?

А при заходе солнца, едучи в экипаже на обратном пути, она и не помышляла встретиться когда-либо с государем ещё, и в сердце императрицы царила скорбь.

6

О ТОМ, КАК БЫВШИЙ ИМПЕРАТОР ЕХАЛ В ССЫЛКУ

Когда в седьмой день третьей луны рассвело, более пятисот всадников под командой Тиба-но-сукэ Садатанэ, Ояма-но Горо Саэмона, судьи Сасаки Садо и Вступившего на Путь Доё охраняли путь следования прежнего государя, который менял место своего пребывания на провинцию Оки.

В числе сопровождающих государя были только Главный секретарь Итидзё Юкифуса, младший военачальник Рокудзё Тадааки и из женской свиты — госпожа Самми. Кроме них спереди и сзади, слева и справа его окружали воины в шлемах и доспехах, вооружённые луками и стрелами.

Задевая друг за друга, экипажи направились на запад по Седьмой линии, Ситидзё, потом вниз[347] по Хигаси-но-тоин, а вдоль дороги стояли жители столицы, знатные и простолюдины, мужчины и женщины и без стеснения наполняли перекрёстки улиц голосами:

— Повелителя всей Поднебесной везут в ссылку подданные! Отныне истощится судьба у воинских домов.

Так они плакали и стенали, словно дети, тоскующие по матери, и было жаль слышать их. Даже воины из конвоя все как один вытирали слёзы рукавами доспехов. После того, как проехали мимо постоялого двора Сакура, государь велел опустить паланкин на землю, чтобы поклониться в Яхата[348]. Августейшая молитва была о том, чтобы ещё раз увидеть столицу, вернувшись из этой дальней ссылки.

Тот, кого называют великим бодхисаттвой Хатиманом[349], был инкарнацией императора Одзина и давал клятву алмазной крепости о защите ста поколений монархов, поэтому он непременно будет иметь в виду своё божественное покровительство Сыну Неба и за пределами его дворца. Так изволил уверенно думать августейший.

Когда государь переправился через реку Минатогава, он изволил посмотреть на столицу Фукухара[350], и ему утешительно было подумать в связи с нею о том, что Первый министр Хэй Киёмори[351], держа в своих дланях Четыре моря[352], перенёс столицу в это низменное сырое место и тотчас же скончался. Он всеми силами бесчестил верхи, и в конце концов, как и следовало ожидать, последовало наказание Неба.

Посмотрев под конец на равнину Инано, государь изволил переправиться через бухту Сума и снова подумать о том, что в старину вокруг военачальника Гэндзи[353] туманными лунными ночами пошли слухи о его связи с дамой. Он провёл на берегу этой бухты три осени. Было такое чувство, что здесь слышен только шум волн. Казалось, будто лишь слёзы падают, а подушка плавает в них. Тоска осенью в дорожных снах кажется такой настоящей!

В утреннем тумане государь проехал бухту Акаси, позади остался остров Авадзи, над соснами Оноэ[354], что в Такасаго, на который тоже накатывали волны, потом миновали многие горы и реки, склоны Сугисака, наступило время, когда он достиг одной за другою Мимасака и горы Сараяма в Кумэ. На закрытых облаками горах виднелся снег, а в отдалении — горные пики.

От нетерпения однажды петухи на крыше из мисканта встретили песнями луну, в другой раз кони попирали ногами иней на дощатом мосту[355]. Дни, проведённые в пути, все скапливались, и через тринадцать дней после отправления из столицы государь изволил прибыть в порт Мио провинции Идзумо. Там наготове стояло судно, которое ждало только попутного ветра, чтобы переправиться через море.

7

О БИНГО САБУРО ТАКАНОРИ И О ВОЙНЕ МЕЖДУ У И ЮЭ[356]

В ту пору в провинции Бидзэн проживал человек по имени Кодзама Бинго Сабуро Таканори. Когда его величество пребывал в Касаги, он пришёл к государю и преподнёс ему верных долгу воинов, но после того, как услышал, что замок пал прежде, чем дело было сделано, а Кусуноки покончил с собой, он лишился сил. Однако, услышав, что его величество ссылают в провинцию Оки, он собрал единомышленников из своей семьи и сообщил им своё решение:

— Говорится, что решительный муж и добродетельный человек ради спасения своей жизни не жертвует добродетелью, что бывали случаи, когда, погубив плоть, совершали добродетельное[357]. Так, в старину, увидев, что Вэйский[358] князь И убит северными варварами, его вассал по имени Хун Янь не мог этого стерпеть, взрезал себе живот и, поместив в него печень князя И, после смерти своего государя, этим отблагодарил его за милости[359]. Тот, кто знает свой долг и ничего не делает, лишён доблести[360]. Давайте же, поедем и встретим проезжающего императора на пути его следования, похитим государя, поднимем большие воинские силы, и пусть наши тела останутся на месте битвы, но имена наши будут переданы потомкам! — так он сказал, и все его родственники-единомышленники с ним согласились.

— В таком случае, — сказал он, — подкараулим в опасном месте на пути следования и улучим момент.

Они залегли, спрятавшись на вершине горы Фунасакаяма на границе провинций Бидзэн и Харима и стали ждать: вот сейчас, вот сейчас!

Поскольку процессия с государем сильно опаздывала, послали человека сбегать посмотреть. Оказалось, что воинский конвой не следует по тракту Санъёдо, а от развилки от Имадзюку в провинции Харима направился по тракту Санъиндо. Высокодобродетельные планы Таканори по освобождению государя во время его переезда пропали зря.

— Ну, тогда, — решил он, — есть подходящие глухие горы в Сугисака, в земле Мимасака. Подождём там.

После того, как, пройдя наискось от покрытой тучами горы Трёх камней, они безо всякой дороги прибыли в Сугисака, им сказали, что его величество уже изволил въехать в поместье Инносё.

По крайней мере, — подумал Таканори, — хотелось бы, чтобы наши намеренья достигли государева слуха!

Незаметно прокравшись поближе, он старался выбрать для этого подходящий момент, но удобного случая всё не было, и тогда Таканори соскоблил кору с большого дерева сакуры в садике перед гостиницей, где пребывал государь, и написал крупными иероглифами стихотворение:

О, небеса! Не надо

Нового Гоу Цзяня.

Уже нашёлся

Преданный Фан Ли[361].

Воины охраны увидели это стихотворение утром. Они прочли его и заговорили: «Что это? Кто это написал?» Но стихотворение уже достигло государева слуха. Его смысл сразу открылся августейшему, и на его драконовом челе появилась улыбка удовлетворения, Воины же определённо не знали его исторической подоплёки и не подумали ни о чём предосудительном.

Итак, смысл этого стихотворения заключается в том, что в старину в иных пределах было два государства: У и Юэ[362]. Никто из вельмож в обоих этих государствах не соблюдал Пути монарха, каждый управлял с помощью оружия. Княжество У хотело напасть на Юэ и взять его, а Юэ хотело разбить У и присоединить его к себе. Таким образом сражения продолжались много лет. У и Юэ поочерёдно то побеждали друг друга, то терпели поражение; родители становились врагами, и дети тоже становились врагами, потому что им было стыдно существовать с противниками вместе под одним и тем же небом.

В конце династии Чжоу[363] главу государства У называли уским ваном Фу Ча, а главу государства Юэ именовали юэским ваном Гоу Цзяном. Однажды этот юэский ван призвал к себе министра по имени Фань Ли и молвил:

— У — враги моих предков. Если я не перебью их, я напрасно проживу свои годы, буду стыдиться не только насмешек людей в Поднебесной, но и тел моих предков, что покоятся под девятью слоями мха. Поэтому сейчас я созываю в своём государстве воинов, хочу сам ударить по государству У и убить уского вана Фу Ча, чтобы мои предки были отомщены. Ты же должен остаться в нашей стране, чтобы защитить богов земли и злаков.

В ответ Фань Ли стал его отговаривать:

— Я, ваш вассал, втайне проверил положение дел. Сейчас силами нашего княжества Юэ трудно повергнуть У. Начнём с того, что посчитаем воинов обоих княжеств. В княжестве У двадцать тысяч всадников, в княжестве Юэ — только десять тысяч. Поистине, малые силы не нападают на большие[364]. Это — одна из причин, почему трудно уничтожить у. Другая причина — время. Весна и лето — это время положительного начала, ян, когда присуждают награды за преданность, осень и зима — время отрицательного начала, инь, когда занимаются исключительно наказаниями. Теперь начало лета. Это не время для проведения карательной экспедиции. Такова вторая причина, по которой трудно повергнуть У. Далее. Место, куда возвращается мудрый человек, это сильная страна. Ваш вассал слышал, что среди подданных уского вана Фу Ча есть человек по имени У-цзы. Глубокой мудростью он снискал расположение людей, выдающимся благоразумием вселил в своего государя присутствие духа. Пока он будет находиться в государстве У, оно не может быть повергнуто. Такова третья причина. У единорога[365] есть в роге мясо, и он не проявляет свою свирепость; нырнувший дракон скрывается три зимних луны, ожидая прихода весеннего равноденствия. Если мой господин хочет объединить княжества У и Юэ, если, находясь в центре страны[366], он хочет обратиться челом к югу и называться Единственным[367], он должен на некоторое время скрыть воинов, спрятать оружие и выждать время.

Тогда ван княжества Юэ весьма разгневался:

— В «Ли цзи»[368] сказано, что с врагами отца нельзя оставаться под одним небом. Теперь, когда я достиг возраста мужественности[369], я уничтожу княжество у. Не стыдно ли мне было бы жить с ним под лучами той же луны и того же солнца?! Для этого я соберу воинов. Ты привёл три довода против, чтобы остановить меня. Ни один из них не соответствует долгу. Прежде всего, если судить по количеству воинов, то Юэ не может противостоять У. Но победа и поражение в войне не зависят непременно от величины силы, но зависят только от воли случая. И ещё зависят от планов военачальника. Так У и Юэ не раз сражались между собой. Победа переходила то к тем, то к другим. Обо всём этом ты знаешь. Можно ли теперь уговаривать меня не воевать с таким сильным противником, как У из-за того, что силы Юэ малы? Это один пункт, который свидетельствует, что ты слаб в воинском искусстве. Дальше. Если поразмыслить о победах и поражениях в войне в зависимости от времени года, то об этом в Поднебесной должны знать всё. Тогда кто же в войне побеждает? Ты говоришь, что весна и лето — время ян, но именно весной иньский Тан-ван напал на Цзе[370]. Чжоуский У-ван напал на другой Чжоу[371] тоже весной. Поэтому и говорят: «Лучше ждать выгоду от расположения на земле, чем случай, ниспосланный Небом, лучше мир между людьми, чем выгода на земле». Однако сейчас ты уговариваешь меня, утверждая, что время не благоприятствует военному походу. Это второй пример того, что ты мыслишь мелко. Далее. Когда говорят, что нельзя уничтожить государство У пока в нём есть У-цзы Сюй, это значит, что я в конце концов не смогу сразить врагов своих предков и тем отомстить за обиды, нанесённые тем, кто находится в ином мире. Если попусту ждать, когда умрёт У-цзы Сюй, то смерть и жизнь предопределены, и заранее неизвестно, кто умрёт раньше, старый или молодой. Кто раньше умрёт, я или У-цзы Сюй? По-твоему, я должен остановить поход, не зная этого? Здесь твоя третья глупость. Так вот, если я буду ждать много дней, чтобы созвать воинов, об этом наверняка дадут знать государству У Из-за моей медлительности уский ван сам нападёт на меня, и как это ни досадно, победить мы не сможем. Говорят, что когда других упреждаешь, держишь их под контролем, а когда запаздываешь, под контролем держат тебя[372]. Дело уже решено. Остановить его нельзя ни на мгновенье.

Так он сказал, и в первую декаду второй луны одиннадцатого года правления юэского вана[373] Гоу Цзян сам повёл более ста тысяч всадников, чтобы напасть на государство У.

Услышав об этом, уский ван Фу Ча, сказав: «Малочисленного врага и обманывать не надо», — сам встал во главе двадцати тысяч всадников, выстроил их на границе княжеств У и Юэ в местности под названием Фуцзяо-сянь и разместил лагерь, имея в тылу гору Хуэйцзи, а перед фронтом большую реку. Специально, чтобы завлечь врага, он выдвинул вперёд тридцать с лишним тысяч всадников, а сто семьдесят тысяч укрыл глубоко в тени гор позади своего лагеря.

Вскоре юэский ван приблизился к этой местности, и когда он увидел воинов У, силы которых не превышали двадцать-тридцать тысяч всадников, находящихся в разных местах, он подумал: «Удивительно малые силы!» — и приказал ста тысячам своих всадников одновременно ввести в реку коней, сплотить их и переправиться на другой берег.

Была первая декада второй луны, поэтому было ещё очень холодно, и на реке лежал лёд. Воины замёрзшими руками не могли натянуть луки. Кони увязали в снегу и не могли свободно передвигаться. Однако юэский ван под барабанный бой пустил их в атаку, воины, выровняв удила, рванулись вперёд, и каждый их них стремился быть впереди.

Воины государства У заранее приготовились завлечь противника в неудобные места, чтобы там окружить его И ударить, а поэтому в бой специально не вступали, отойдя от лагеря Фуцзяосянь и укрывшись у горы Хуэйцзи. А воины Юэ больше тридцати ри преследовали отступавших, соединив свои четыре линии атаки в одну и не глядя ни влево, ни вправо. Каждый был готов загнать коня, лишь бы настигнуть противника.

В час, когда уже готовы были опуститься сумерки, войска У силою в двести тысяч всадников, как и было задумано, заманив противника в неудобные места, с четырёх сторон, от гор, вышли на него, окружили того юэского вана Гоу Цзяня и начали сражение, стараясь, чтобы ни один человек наружу не попал.

Что касается воинов Юэ, то в долгом утреннем сражении и люди, и кони устали, сил было мало, поэтому окружённые превосходящими силами У они сбились в одно место. Если, продвигаясь вперёд, они захотят напасть на врага, что перед ними, то враг держит там оборону со стрелами наготове. Если же нападающие захотят развернуться и погнать врага, что позади, — то враг обладает крупными силами, а воины Юэ устали. Здесь-то и приходит конец наступлениям и отступлениям: поражение становится неизбежным.

Однако юэский ван Гоу Цзянь таил в себе энергию Сян-вана в раскалывании крепкого и превосходил Паньхуэя[374] в доблести, поэтому он вторгся в превосходящие силы, разрезал их крест-накрест, закружил, как в водовороте.

Сойдясь в одном месте, нападавшие разделились на три части, смели прочь четыре стороны и обратились ещё на восемь сторон. Они меняли направление ежечасно, сотни раз наносили удары, однако в конце концов юэский ван сражение проиграл, и больше семидесяти тысяч его всадников были убиты.

Гоу Цзянь не смог удержаться, поднялся к горе Хуэй-цзи, а когда пересчитал воинов Юэ, то оставшимися в живых оказалось всего тридцать с лишним тысяч всадников. Половина из них была ранена, у всех кончились стрелы, острия пик сломаны.

Многие из ванов соседних государств, не присоединившихся ни к кому, пока они сомневались, на чьей стороне, У или Юэ, будет победа, прислали своих всадников на сторону У, и силы того всё больше увеличивались. А тридцать тысяч всадников окружили гору Хуэйцзи со всех четырёх сторон, и они разрастались, как рис, конопля, бамбук или тростник.

Юэский ван вошёл в свою командную палатку, собрал воинов и молвил:

— Наша судьба истощилась. Теперь мы окружены. Совсем не можем сражаться — это меня губит Небо. А поскольку это так, завтра я вместе с вами, мои герои, прорвусь через вражескую осаду и ворвусь в лагерь уского вана. Я оставлю свой труп на поле битвы, а за обиды отомщу в грядущей жизни! — и с этими словами изволил снять с себя грузные знаки власти в государстве Юэ, чтобы бросить их в огонь.

Кроме того, его любимый сын по имени наследный принц Шиюй, которому в этом году исполнилось восемь лет, вслед за юэским ваном тоже собирался отправиться в военный лагерь противника. Юэский ван подозвал его, вытер себе слёзы левым рукавом и сказал:

— Ты ещё очень молод, поэтому было бы горько увидеть твои страдания, когда враги захватят тебя после моей смерти. Если враги схватят меня, будет жаль оставлять тебя в живых, погибнув прежде тебя. Лучше послать тебя впереди, свободно распорядиться собой и завтра погибнуть в сражении. Я думаю, что когда покоятся под девятью слоями мха, где лежат росы Трёх Путей[375], привязанность отца и сына друг к другу не пропадает.

Когда, держа в правой руке меч, он убеждал наследного принца покончить с собой, там случился Левый полководец юэского вана, его вассал по имени Дафу Чжун. Он выступил перед юэским ваном и промолвил:

— Прожить жизнь до конца и ожидать решения судьбы — долго и трудно, а следовать обстоятельствам и с лёгкостью умереть — быстро и легко. Господин мой! Подожди бросать в огонь грузные знаки власти Юэ и убивать наследного принца. Хотя твой подданный — человек несообразительный, он, тем не менее, хочет обмануть уского вана, спасти своего господина от смерти, возвратиться на родину, ещё раз поднять большое войско и смыть этот позор. Окруживший теперь лагерем эту гору главный уский полководец Тай Цзайфэй мой старинный друг. За долгое время привыкнув к нему, я стал понимать его сердце: поистине, можно сказать, что по природе он человек отважный, и всё-таки его сердце до последней степени наполнено алчностью и не задумывается о дурных последствиях. Кроме того, если послушать разговоры об уском ване Фу Ча, — ум у него мелкий, планы недалёкие, он предаётся разврату и в принципах морали тёмен. И господин, и подданные с лёгкостью обманывают друг друга. Итак, теперешнее сражение войск Юэ оказалось безрезультатным, а причина того, что мы окружены войсками У, заключается в том, что государь пренебрёг увещеваниями Фань Ли. Прошу, чтобы ван, мой господин, разрешил своему вассалу осуществить его крошечный план и избавить наше разбитое войско от гибели.

Когда он произнёс это увещевание, юэский ван уступил его доводам и изволил сказать:

Хоть и говорят, что предводитель проигравшего войска вторично сражение не планирует, впредь я буду Дафу Чжуну верить, — и не стал сжигать грузные знаки власти и не стал подталкивать наследного принца к самоубийству.

Дафу Чжун, получив от своего господина приказ, снял доспехи, свернул своё знамя и поскакал вниз от горы Хуэйцзи, возглашая:

— Силы юэского вана истощены, разбиты у ворот военного лагеря У! — и триста тысяч воинов государства У закричали: «Ура!!!», отмечая этим победу.

После этого Дафу Чжун въехал в ворота лагеря У и сказал:

— Ничтожный слуга господина-вана, последователь юэского Гоу Цзяня Чжун почтительно выполняет обязанности низшего управляющего главного полководца У, — и преклонив колени и опустив до земли голову, распростёрся перед Тай Цзайфэем.

Тай Цзайфэй сидел на напольном возвышении. Велев поднять у себя занавес, он принял Дафу Чжуна. Дафу Чжун, из почтительности не глядя на него прямо, молвил сквозь слёзы, бегущие по лицу:

— Мой бедный господин Гоу Цзянь истощил свою судьбу, растерял силы, окружён воинами У. И теперь через ничтожного своего вассала Чжуна умоляет простить ему прежнюю вину и спасти от сегодняшней смерти. Если полководец выручит Гоу Цзяня от гибели, он преподнесёт вану У государство Юэ, которое станет землями, отдаваемыми в распоряжение вассалам. Его грузные знаки власти пожалуют полководцу, красавицу Сиши сделают наложницей низшего разряда, пусть она целыми днями доставляет удовольствие вану. Если же эта просьба не подходит, если в конце концов Гоу Цзяня обвинить, он должен будет бросить грузные знаки власти Юэ в огонь, соберёт воедино сердца своих воинов, ворвётся в лагерь У и оставит у его ворот свой труп. Мы с полководцем давно связаны крепче клея и лака. От вашего благодеяния зависит жизнь. Прошу полководца скорее пожаловать к вану и, пока Гоу Цзянь жив, доложить вану, о чём я здесь сказал, — так он говорил, то пугая, то скорбя, пока истощил запас слов.

— Это дело нетрудное, — заметил действительно заинтересованный Тай Цзайфу, — скажу, что юэского вана за его вину надо непременно простить, — и тут же отправился в расположение уского вана.

Когда он изложил существо дела, уский ван очень рассердился и произнёс:

— Прежде всего, для того, чтобы государства У и Юэ сражались друг с другом, воинов поднимали не только сегодня. Зная об этом, ты просишь сохранить жизнь Гоу Цзяню. Это отнюдь не черта, свойственная преданному вассалу.

Тогда Тай Цзайфу заговорил ещё раз:

— Хоть я и негодный вассал, но пожалован чином полководца, а в тот день, когда я вёл воинов в сражение против Юэ, я хитростью разбил сильного врага и, не щадя жизни, добился радости победы. Одно это можно считать доказательством моего чистосердечия. Разве я не склоняю своё сердце к тому, чтобы до конца исчерпать свою преданность, стремясь усмирить Поднебесную для вана, моего господина?! Если над этим подумать хорошенько, то, хотя юэский ван и проиграл сражение, истощив свои силы, у него ещё остаётся больше тридцати тысяч всадников. Все они выдающиеся воины, отборные всадники. Хотя воинов государства У много, но если завтра им идти в бой, они сегодня и впредь неизбежно станут думать о том, чтобы сохранить свои жизни, и гнаться за наградами. Хоть и мало сил у Юэ, но воля у них едина, и бойцы знают, что бежать им некуда. Говорят, что загнанная в угол крыса сама кусает кошку[376]. Воробей в пылу боя не пугается человека. Если У и Юэ сразятся снова, опасность для У определённо близка. Зато, пощадив прежде жизнь юэского вана, вы дадите ему одну-единственную межу земли, и он станет вашим низшим вассалом. В этом случае ван, мой господин, не только соединит оба государства — У и Юэ — но ни одно из таких княжеств, как Ци, Чу, Цзинь и Чжао, не сможет противостоять ему. Это способ сделать корни глубокими, а семена крепкими.

Так он говорил, исчерпав все доводы, и уский ван внезапно отдал своё сердце алчности.

— В таком случае, — молвил он, — надо снять осаду с горы Хуэйцзи и помочь Гоу Цзяню.

Когда Тай Цзайфэй возвратился и рассказал об этом Да Фучжуну, тот очень обрадовался, поскакал обратно к горе Хуэйцзи и доложил юэскому вану о содержании бесед.

У бойцов исправился цвет лица. Не было человека, который не говорил бы с радостью:

— Все мы избежали смерти и возвратились к жизни. И этим обязаны мудрости Да Фучжуна.

Юэский ван велел поднять флаг о сдаче, осаду с Хуэйцзи сняли, воины У вернулись в государство У, а воины Юэ вернулись в государство Юэ. Гоу Цзянь сразу отослал наследного принца Шиюя назад на родину в сопровождении Дафу Чжуна. Сам же он в простом деревянном экипаже запряжённом белыми лошадьми, со шнуром от государственной печати Юэ на шее, объявил себя самым низким вассалом У и поехал к воротам лагеря У.

Несмотря на всё это, ван государства У, по-видимому не успокоился и даже не взглянул в сторону Гоу Цзяня, сказав:

— Благородный муж к наказанному не приближается!

И не ограничился этим. Он передал Гоу Цзяня чиновникам Ведомства наказаний. Вместе они проскакали целый станционный перегон[377] за один день и въехали в крепость Гусу.

Из людей, которые видели арестованного, не было такого, чьи рукава не были бы мокрыми от слёз. Прошли дни после того, Гоу Цзяня доставили в крепость Гусу. На него надели наручники и кандалы и поместили в подземную тюрьму. После этого он не видел, светает ли после ночи или смеркается после дня, не ведал лучей луны и солнца, но так и проводил свою жизнь в темноте и не знал, как проходят годы и луны. Слёзы его на полу были глубокими, как роса.

Между тем, в государстве Юэ об этом услышал Фань Ли. Его возмущение было невыносимым, пронзив его до мозга костей. «Ах, — подумал он, — я должен любыми способами спасти жизнь вану Юэ и возвратить его на родину. Мы вместе разработаем план и смоем позор поражения у горы Хуэйцзи».

Придумав некую уловку, он изменил свой внешний вид, сложил в корзину для переноски земли рыбу и под видом торговца рыбой отправился в сторону государства У. Там он задержался возле крепости Гусу и начал расспрашивать, где содержится Гоу Цзянь, и один человек подробно рассказал ему об этом. Фань Ли обрадовался, пошёл к этой тюрьме, а так как у её ворот была строгая охрана, чинившая препятствия, он вложил короткую записку в живот рыбе и забросил её внутрь тюрьмы. Гоу Цзянь весьма удивился, а когда вскрыл у рыбы живот, там было написано:

Си Бао был заточён в Юли

за много ли,

А Чжун Эр сбежал в Чжо.

Оба они стали ванами.

Не уступайте врагам,

не умирайте![378]

По твёрдости кисти и стилю изложения было видно, что это писал верный Фань Ли. «Он всё ещё продолжает убиваться, все свои сокровенные мысли посвятил мне[379]», — подумал ван. Он был охвачен печалью и считал страданием один день и даже полчаса жизни. О своей собственной судьбе тоже думал с чувством жалости.

Между тем, уский ван внезапно заболел — камни в мочевом пузыре. Его тело и душа испытывали бесконечные мучения. За него молились жрецы, — никакого результата, его лечили врачи, — не помогало. Стало понятно, что непостоянная как роса жизнь во всё большей опасности. Приехал знаменитый врач из-за границы, и он сказал:

— Хотя болезнь и действительно тяжёлая, нельзя сказать, что искусство врача не достигнет результата. Я смогу излечить её без труда, если найдётся человек, который попробует на вкус камень, взятый из мочевого пузыря, и распознает в нём один из пяти вкусов[380].

— В таком случае, — спросил Фу Ча, — кто сможет распознать вкус этого камня? — и стоявшие у него но сторонам приближённые вассалы переглянулись, но человека, который стал бы лизать камень, не нашлось.

Когда об этом услышал Гоу Цзян, это выжало из него слёзы, и он молвил:

— В то время, когда я был окружён у Хуэйцзи, меня нужно было примерно наказать. Но мне сохраняют жизнь до настоящего времени. То, что я жду снисхождения от Поднебесной, — это милость государя. Если я, пользуясь ею, не отблагодарю его за благодеяния сейчас, когда же ещё мне представится подобный случай? — после чего по секрету от других взял камень, вынутый из мочевого пузыря, лизнул его и сообщил врачу о его вкусе.

Узнав, что за вкус у камня, врач назначил лечение и совершенно исцелил уского вана. Безмерно обрадованный уский ван сказал:

— У этого человека есть сердце, он спас мне жизнь. Почему же я не могу отблагодарить его?

Он не только выпустил юэского вана из тюрьмы, но и вернул ему государство Юэ, сказав, чтобы он возвращался на родину. Тогда подданный уского вана по имени У Цзышу сказал ему:

— Говорят так: «Если не взять предоставленное Небом, оно может осудить вас». Сейчас вы не взяли землю Юэ и отослали назад Гоу Цзяна. Это всё равно, что выпустить тигра на обширную равнину размером в тысячу ли. Бедствия должны скоро последовать.

Уский ван не захотел его слушать и отослал Гоу Цзяна в его страну.

А юэский ван развернул оглобли своего экипажа и поехал обратно в государство Юэ, как вдруг перед его экипажем стало прыгать бесчисленное количество лягушек. Увидев их, Гоу Цзян сошёл с экипажа и сказал:

— Это благоприятный знак того, что я добьюсь своей цели, ибо ко мне прибудут отважные герои.

Когда, возвратясь в государство Юэ, он увидел свой старый дворец, который три года находился в запустении, — там совы ухали на ветвях сосен и багряника, лисы укрывались в зарослях папоротника. Подметать было некому, сад наполнился опавшими листьями, нагоняющими грусть. Услышав, что юэский ван избежал смерти и изволил вернуться домой, Фань Ли привёл во дворец наследного принца Шиюя.

Супругой юэского вана была красавица по имени Сиши. Она всех в мире превосходила красотой, не было равных ей в прелести, поэтому благоволение и любовь к ней юэского вана были особенно сильными, и он ни на миг не отпускал её от себя. Пока юэский ван находился в плену у государства У, она, чтобы избежать бедствий, утаила свой облик и спряталась, когда же услышала, что юэский ван вернулся, сразу благоволила возвратиться в свои прежние покои. Три года супруга вана ожидала его в тоске, была погружена в невыносимые думы, и было видно, насколько она страдала, — её локоны были небрежны, кожа, вопреки обычному, от глубоких переживаний выглядела пожухлой, а прежде её не сравнить было и с цветками на ветке груши, что распустились под весенним дождём.

Собрались, понаехав отовсюду, высшие сановники и члены свиты, гражданские и военные чиновники, мчались, поднимая пыль, по дорогам столицы лёгкие паланкины, в дворцовом саду глухо позвякивали при луне украшения на шляпах и поясах сановников. Весь дворец сверху донизу опять был подобен распустившемуся цветку.

Тем временем, из государства У прибыл посол. Юэский ван удивился и через Фань Ли спросил о цели его приезда. Посол сказал:

— Мой господин, великий уский ван любит распущенные волосы, ценит женскую красоту. Он ищет красавиц по всей Поднебесной, однако же до сих пор не видел красавицы, подобной Сиши. Когда юэский ван выходил из окружения у горы Хуэйцзи, он дал одно обещание: быстро прислать эту Сиши в задние покои[381] уского вана, и она будет возведена в ранг государыни.

Выслушав его, юэский ван изволил молвить:

— То, что сойдя в лагерь уского вана Фу Ча, я, забыв стыд, лизнул камень, взятый из мочевого пузыря, и тем спас себе жизнь, совсем не значит, что я намеревался удержать в своих руках страну или достичь процветания. Я делал это только для того, чтобы скрепить себя и Сиши клятвой прожить в супружестве до глубокой старости. Если, разлучившись при этой жизни, мы умрём, а после смерти встретимся ещё раз, — что по сравнению с этим значит управлять могучей страной?! А поскольку дело обстоит так, то пусть будет нарушен договор между У и Юэ и я во второй раз буду взят в плен войсками У, но отправить Сиши в чужую страну я не могу.

Фань Ли сквозь слёзы, бегущие по его лицу, проговорил:

— Поистине, хоть и сказано, что вассал не может не горевать, когда государь ворочается во сне от дум[382], всё-таки, если сейчас пожалеть Сиши, тогда У не только присоединит к себе государство Юэ, но непременно захватит Сиши. Может разрушить богов земли и злаков[383]. Ваш вассал всё хорошо рассчитал. Нет сомнения, что уский ван отличается распущенностью и весь отдаётся вожделению. Когда Сиши войдёт в его задние покои, уский ван, соблазнённый ею, забудет о делах управления. Когда же настанет такое время, что страна обнищает, а народ повернётся к вану спиной, можно будет быстро добиться победы, если поднять воинов и вторгнуться в У. Это верный путь к тому, чтобы ваши внуки достигли долголетия, а клятвы единения супругов были долговечными.

Так он говорил и приводил доводы, то плача, то увещевая, и юэский ван этим доводам уступил и изволил послать Сиши в государство У.

Отправляясь в непривычное путешествие, Сиши думала, что разлука ей предстоит совсем маленькая, как рожки у оленёнка, но расставаясь с тем, о ком думала, безмолвно тоскуя по ещё маленькому наследному принцу Ши Юю, она не могла сдержать слёзы разлуки, не прекращавшиеся ни на одно мгновение. Никак не просыхали от слёз концы её рукавов.

Юэский ван тоже думал, что это их окончательная разлука, и когда погружённый в такие думы он всматривался вдаль, в небо в той стороне, где была она, его обильные слёзы становились словно дождь из облаков над далёкими горами, скрытыми в сумерках. Лёжа один в пустой постели, он мечтал увидеть встречу с нею хотя бы во сне и когда на подушке он поворачивал голову в её сторону, его охватывала нестерпимая горечь, оттого что на самом деле её он не видел.

Эта Сиши была первой красавицей в Поднебесной. Если она один только раз улыбалась, своим видом она прельщала своего господина сотней соблазнов, и казалось, что равных ей нет среди цветов на поверхности пруда. Она очаровывала сердца тысяч людей, едва только они взглянут на её прелестную фигуру. Люди бывали поражены, словно это луна внезапно выглянула в просвет между облаками. Поэтому, с той поры, как она вошла во дворец и приблизились к особе вана, хозяина дворца, сердце уского вана зашлось, он стал целыми ночами предаваться плотским удовольствиям, не желая слушать о делах управления миром, а целыми днями сплошь пиршествовал и не задумывался об опасностях, грозящих государству. С Золотого павильона, пронзающего облака, он на триста ли осматривал горы и реки на все четыре стороны, не отрываясь от подушки.

Занимаясь пиршествами с Сиши, паланкин не снаряжал даже во сне. Весенним днём, когда не было цветов вдоль дороги, по которой следовал экипаж вана, он велел закапывать мускус от мускусного оленя, чтобы его ароматом пропитывалась обувь эскорта; безлунной летней ночью, в путевом дворце велел собирать светлячков, заменяя ими светильники. Дни распутной жизни следовали один за другим без остановки, и хотя наверху всё было разрушено, а внизу находилось в упадке, льстивые вассалы закрывали на это глаза и не увещевали вана. Казалось, что уский ван постоянно находится в пьяном забытьи. Только У Цзышу, наблюдая это, высказал ускому вану слова увещевания:

— Мой господин, наверное, не знает, что иньский ван Чжоу, очарованный Да Цзы, разрушил мир, а чжоуский ван из-за любви к Бао Сы расшатал государство[384]. Ныне мой господин превзошёл их распущенностью с Сиши. Гибель государства недалека. Прошу, чтобы господин прекратил это.

Хотя он и произнёс бесстрашно эти слова увещевания, но уский ван слушать его не захотел.

Однажды уский ван решил опять устроить пиршество для Сиши и на него созвал всех подданных, стремясь напоить их среди цветов Южного павильона. У Цзышу пришёл туда с величественно-церемонным видом. Когда он поднимался по лестницам, украшенным драгоценными каменьями и отделанным золотом, он высоко поднял полы своих облачений, в точности так, словно проходил по воде. Когда же его спросили о причине столь странного поведения, У Цзышу сказал в ответ:

— Недалеко то время, когда эта башня Гусутай[385] станет местом, где густая трава будет покрыта обильной росой, ибо будет разрушена уским ваном. Если я до этого доживу, я попытаюсь отыскать следы привычного прошлого, и тогда роса на шипах будет обильна и глубока[386]. Я думаю о грядущей осени[387], поэтому и поднимаю полы одежд, приучая к ней своё тело.

Говоря это, У Цзышу в глубине души думал: «Хотя я, верный вассал, и увещевал его, уский ван меня совсем не слушал. Поэтому, чем излишне уговаривать его, лучше я убью себя и тем спасу страну». В другой раз У Цзышу пришёл, держа в руках меч Голубая Змея, только что полученный из заточки. Обнажив его и что было сил сжав в руке перед уским ваном, У Цзышу сказал:

— Ваш вассал наточил меч для того, чтобы устранить зло и прогнать врага. Если доискиваться истоков того, что государство расшатывает, — всё исходит от Сиши. Страшнее её врага нет. Прошу вас отрубить голову Сиши и тем устранить опасность для богов Неба и Злаков.

Сказав это, он встал и окал зубы. Сказано, что господину не устранить несправедливость в то время, когда его уши противятся словам преданности. Уский ван очень рассердился и хотел казнить У Цзышу. У Цзышу не противился этому.

— Умереть из-за своей верности, упорно увещевая господина, — это закон для подданного. Пусть я лучше умру от руки государя, чем буду жалеть, умирая от руки солдата государства Юэ. Это будет радость, смешанная с досадой. То, что государь, разгневанный моей вассальной преданностью, пожалует меня смертью, означает, что Небо от него уже отвернулось. Не пройдёт и трёх лет прежде, чем мой господин будет наказан смертной казнью и погибнет от руки юэского вана. Я прошу, чтобы у меня вырвали оба глаза и повесили их на Восточных воротах У, а потом отрубили голову. Прежде, чем мои глаза засохнут[388], им будет приятно разок улыбнуться, увидев, как господин направляется к месту казни, и его убивает Сиши.

Так он говорил, а уский ван всё больше и больше раздражался и вдруг повелел казнить У Цзышу. Оба его глаза выковырнули и повесили на флагштоке Восточных ворот государства у. После этого случая, несмотря на то, что господин нагромождал злые дела одно на другое, подданные боялись увещевать его. Все люди берегли свои глаза. Услышав об этом, Фань Ли обрадовался: время пришло. Сам возглавив войско в триста тысяч всадников, он вторгся в государство у. Было как раз такое время, когда уский ван Фу Ча, услышав, что государство Цзинь выступило против У, направился против него поэтому для обороны У не осталось ни одного солдата.

Фань Ли прежде всего забрал Сиши, вернул её во дворец юэского вана и сжёг Гусутай. Два государства, Ци и Чу, выступили в согласии с юэским ваном. Они выставили триста тысяч всадников и объединили свои силы с силами Фань Ли. Узнав об этом, уский ван оставил сражения с государством Цин, вернулся к себе в У и собрался воевать с Юэ. Но солдаты Юэ, Ци и Чу ожидали его словно облака и туман. Кроме них, в тылу войск У был сильный враг, государство Цзинь, победно наступавшее.

Ускому вану, зажатому спереди и сзади сильными врагами, бежать было невозможно, поэтому он сражался насмерть три дня и три ночи, однако Фань Ли заменил свои старые войска новыми и нападал на него, не переводя дыхания, перебил больше трёхсот тысяч солдат войска У, так что от него осталось только сто всадников. Уский ван сам выходил навстречу противнику тридцать два раза, в полночь прорвал окружение и в сопровождении шестидесяти семи всадников взял в свои руки Гусутай.

Он отправил посла к юэскому вану и передал через него:

— Когда государь[389] в старину испытывал страдания у горы Хуэйцзи, его вассал Фуча помог ему. Отныне и впредь я прошу сделать меня низшим вассалом Юэ у яшмовых пальцев ног государя. Если господин не изволил забыть обеты, принесённые им у Хуэйцзи, сегодня ему благоугодно будет спасти вассала от смерти.

Так он просил, щедро употребляя уничижительные выражения и всяческую учтивость.

Выслушав это, юэский ван был тронут и подумал: «Так же, как я переживал когда-то, ныне горюет другой человек», — и не хотел убивать уского вана, решив избавить его от смерти. Но услышав такое, пред юэским ваном вышел Фань Ли, который бесстрашно проговорил:

— Когда вырезают топорище, в руках бывает топор. Когда-то, под Хуэйцзи, Небо отдавало Юэ государству у. Но уский ван тот дар не принял и тотчас же столкнулся с этими бедами. Теперь же напротив, Небо отдаёт У государству Юэ. Не брать его нельзя, иначе Юэ тоже встретится с подобными бедами. В течение двадцати одного года вассал со своим государем, разрушая свои лёгкие и печень, изо всех сил старались одолеть у. Так не жалко ли будет за одно утро отказаться от результатов наших стараний? Когда государь поступает неверно, значит, он не задумывается над словами преданного вассала.

Так он сказал. Посол уского вана ещё не вернулся, когда Фань Ли сам ударил в барабан, поднимая солдат в атаку.

В результате уского вана взяли живым и притащили к входу в юэский лагерь. Уский ван с руками за спиной проследовал через Восточные ворота У. Когда его верному вассалу У Цзышу отрубили голову за то, что он увещевал своего господина, оба его глаза повесили там на флагштоке. С тех пор не прошло трёх лет, и они ещё не засохли; их зрачки явно открылись и, увидев вана, как будто засмеялись. Уский ван, повернувшись к ним лицом, прежде всего, должно быть, испытал чувство стыда, закрылся рукавом и проехал мимо, опустив голову. Среди множества солдат, это увидевших, не было одного, у кого не потекли бы слёзы.

Скоро уского вана отдали тюремщикам, и в конце концов ему отрубили голову у подножья горы Хуэйцзи. Старинная народная пословица гласит: «Хуэйцзи устраняет стыд». Видимо, так говорят об этом.

После этого юэский ван не только присоединил к себе государство У, но и подчинив Пу, Чу, Ци и Цзинь, стал главой военного союза, а Фань Ли за его заслуги решил чествовать как хозяина десяти тысяч дворов. Однако Фань Ли наотрез отказался, сказав:

— Получивший великое имя не может долго оставаться в таком положении. Имея заслуги, прославиться, а потом бежать от мира — таков Путь Неба.

В конце концов он сменил фамилию и имя, стал называться Тао Чжугуном, укрылся в местности, называемой Пять озёр и жил там, удалившись от мира. Он занимался рыбной ловлей, построил себе хижину на берегу, где цветут тростники. На его коротком плаще они оседали как снег. Когда, напевая, он проплывал осенью в тени багряных листьев клёна, эти листья осыпали его лодку. Он стал седовласым старцем, живя под крышей из тростника и удалившись от мирской пыли.

Имея в виду этот случай, Таканори изложил содержание тысяч дум в одном своём куплете и втайне довёл его до сведения прежнего государя. Тем временем, прежний император больше, чем на десять дней, остановился в порту Мио, в провинции Идзумо, а когда подул попутный ветер, лодочники отдали швартовы и вывели корабль в море. Спереди и сзади, слева и справа следовали более трёхсот военных судов, и все они направились к облакам за десять тысяч ри. Солнце теперь погружалось в море на северо-западе, а из-за облаков и гребней гор на юго-востоке в небо поднималась луна. Виднелись рыбацкие лодки, возвращающиеся домой. Между ивами на берегу светили их фонари. Когда темнело, корабль в тумане причаливал к берегу, покрытому тростником, а когда светало, поднимал парус под ветром, который дул от бухты, поросшей соснами. После того, как в путешествии по волнам нагромоздились многие дни, стали говорить, что с тех пор, как путники отправились из столицы, минуло двадцать шесть дней. Корабль с государем пристал к берегу в провинции Оки. Судья Сасаки Садакиё из Оки поселил государя в местности с названием Кофуносима в доме из круглых брёвен. Приближёнными, служившими у яшмовой особы государя, были младший военачальник Рокудзё Тадааки и глава даю Юкифуса, а из свитских дам была одна только госпожа Самми.

Яшмовые башни и золотые павильоны прежних времён сменились унылыми стропилами из бамбука с частыми коленцами и забором из сосновых досок без щелей, вызывающими потоки слёз. Всю ночь напролёт это будило нестерпимо печальные чувства. Поблизости от подушки августейшего звучали только голоса стражей, возвещающих рассвет[390], и голоса, выкликающие имена часовых. Они проникали даже сквозь ночной сон, не давая покоя ни на миг. Не было тех утренних дел, которые, бывало, ожидали государя там, где двери с леспедецей[391], однако даже тогда, когда к государю приходил сон с богиней облаков и дождя Ушань[392], он действительно не выполнял ни утренние службы, ни обряды в честь Полярной звезды[393]. Что за год наступил теперь? Множество безупречных чиновников проливает горестные слёзы под луною места изгнания; первое лицо оставляет свой пост, а помыслы государя отягощены ветрами иных земель. О таких удивительных делах не приходилось слышать со времён разделения неба и земли. Тогда кому же будут бесстыдно светить с неба солнце и луна?!

Печальны травы и деревья, лишённые сердца, а цветы должны забыть о том, чтобы распускаться.

СВИТОК ПЯТЫЙ

1

О ВОСШЕСТВИИ НА ПРЕСТОЛ ВЕЛЬМОЖИ ИЗ ПАВИЛЬОНА ДЗИМЁИН[394]

В двадцать второй день третьей луны второго года правления под девизом Гэнко[395] старший сын экс-императора Гофусими, находясь в возрасте девятнадцати лет, изволил взойти на императорский престол. Его августейшая матушка, дочь Левого министра Такэути Кинхира, потом стала прозываться Коги-монъин. В двадцать восьмой день десятой луны того же года над ним сотворили священное очищение в долине реки[396], а в тринадцатый день одиннадцатой луны он совершил церемонию подношения богам риса нового урожая.

Регентом стал Левый министр из Такадзукаса князь Фуюнори, главой Ведомства наказаний стал его милость Советник среднего ранга Хино Сукэна. Вскоре все тогдашние придворные разом получили всё, чего они желали. Въезды во дворец сделались многолюдны, как рынки, а помещения в павильонах стали подобны цветам. Среди прочих был принц второго ранга Кадзии, изволивший стать патриархом секты тэндай. Поскольку он совместил управление Великой пагодой[397] и Насимото[398], толпы из множества его последователей-монахов собрались на церемонию принятия им сана, которая была великолепной. Не только это. Принц второго ранга Ходзю из Омуро[399] стал настоятелем храма Ниннадзи, производил окропление очистительной водой в традициях Восточного храма, Тодзи[400], изволил молиться о долголетии Полярной звезды[401], о благоденствии государя. Оба они дети экс-императора Гофусими, августейшие ветви, связанные с императором, ныне взошедшим на престол.

2

О ТОМ, КАК ЕГО МИЛОСТЬ НОБУФУСА СЛУЖИЛ ДВУМ ГОСПОДАМ

Старший советник, его милость Мадэнокодзи Нобуфуса[402], поначалу был любимым вассалом прежнего государя. Вдобавок два его сына, Фудзифуса и Нобуфуса, были арестованы в замке Касаги и отправлены в дальнюю ссылку, потому на их вельможного отца тоже ложилась тяжкая вина. Но он слыл мудрым и талантливым человеком, поэтому в Канто в виде исключения наказание за провинность ему смягчили и сказали, что его следует пригласить служить нынешнему императору. Поэтому император послал его милость советника среднего ранга Хино Сукэакира[403], тот сообщил смысл этого решения, и Нобухира изволил ответить императорскому посланцу:

— Хотя я и являюсь человеком недостойным, однако многие годы трудился на господина и пользовался милостивым расположением государя, продвигаясь вперёд в чинах и в получении вознаграждений. Мне довелось даже осквернить своей особой звание помощника канцлера в области политики. Ведь говорится же: «Учтивость того, кто служит государю, — это прямо в глаза соответственно Пути увещевать его, когда он совершает ошибки. Когда же государь трижды не поддаётся увещеванию, советник с почтением отступает. Преданно исправлять недостатки — это не значит предаваться лести. Это верный признак хорошего подданного. Если он не увещевает государя, когда видит, что увещевать его нужно, о нём говорят: «пустое место»[404]. Если он не уходит со своего поста, когда видит, что уйти необходимо, говорят: «добивается благоволения». И тот, кто добивается благоволения, и «пустое место» — люди, для государства вредные». Ныне государя за его неправедные деяния могут стыдить его военные подданные. Я не был заранее уведомлен о них, поэтому и не произносил слова увещевания. Так отчего это люди в мире считают, что я безгрешен? Вдобавок два моих старших сына за их провинности отправлены в дальние ссылки, а мой собственный возраст уже превышает семь десятков лет. Кому желать процветания на будущее? Не лучше ли переживать чувство стыда из-за прежних своих провинностей? Лучше уж по примеру Бо И[405] голодать, укрывшись на горе Шоуян, — и залился слезами.

После этого его милость Сукэакира, от нахлынувших чувств не в силах сдержать слёзы, долго не мог ничего сказать. А потом произнёс

— Говорят так: «Верноподданный никогда не выбирает себе государя. Он только видит, что исполняя свои обязанности, он может управлять государством». Поэтому Бай Лиси дважды служил циньскому Мугуну[406] и долгое время поддерживал его власть. Гуань И-у, пользуясь доверием и помогая цискому Чэнгуну, девять раз являлся ко двору разных повелителей[407], Чэнгун ничего не говорил своему подданному о его преступлении, когда тот стрелял ему в застёжку[408]. Правда, в мире все говорили, что стыд от торговли своей шкурой не искупить. Теперь, когда воинские дома таким образом вас прощают, не будет ли сверх этого распоряжения о помиловании двоих ваших досточтимых сыновей? А какой толк был в том, что Бо И и Шу Ци голодали? Сюй Ю и Чао Фу жили в уединении и не признавали служения[409]. Прежде всего, — что лучше: спрятаться и надолго отрезать своим потомкам путь к продвижению вперёд или, служа при дворе, не лишаться плодов долгих блестящих деяний собственных предков? Уподобляться птицам и животным — этого Конфуций не признавал.

Такие доводы исчерпал его милость Сукэакира, убеждая собеседника. Тогда его милость Нобуфуса с истинным смирением склонил лицо и произнёс:

— Сказано: «Если человек расстаётся с жизнью отягощённым виною, значит, он не соблюдал советы старых мудрецов по вечерам исправлять сделанные за день ошибки. Если грязь скрываешь до конца, значит, это тебя поэт осуждает за варварское лицо». Написать такие стихи чжоуского Цао Цзыцзяня[410] на обложке этого послания — самое подходящее.

Так он промолвил и в конце концов передал посланцу согласие принять предложение государя.

3

О ТОМ, КАК ПОГАС НОВЫЙ ВЕЧНЫЙ СВЕТИЛЬНИК В ЦЕНТРАЛЬНОМ ПАВИЛЬОНЕ

В ту пору в столице и в провинции происходило много удивительного. Во внутреннее помещение Центральной пагоды Нэмото Горных врат прилетела пара диких голубей, влетела в лампадницу с маслом для нового вечного светильника, и пламя в светильнике тотчас погасло[411].

В темноте пагоды эти дикие голуби заблудились, сложили крылья и сели на буддийский алтарь.

Тут со стороны балки выбежала красная, словно выкрашенная киноварью, ласка, насмерть загрызла этих голубей и скрылась.

А то, что называется вечным светильником, это тот светильник, который установил прежний император[412], когда он осчастливил своим посещением Горные врата. Как в древности император Камму[413] благоволил лично установить его и наречь вечным светильником, государь собственноручно связал вместе сто двадцать фитилей, налил масла в серебряную лампадницу и сам изволил привернуть фитили.

Это был вечный светильник, с самого начала целиком посвящённый августейшим молитвам о том, чтобы бесконечно сияла императорская линия, и в то же время — мыслям о ярких огнях светильника мудрого Закона[414], озаряющего тьму там, где пребывают существа шести обликов[415], поэтому он не должен погаснуть никогда. Это удивительно, что светильник погас, когда прилетели дикие голуби. Удивительно также, что их насмерть загрызла ласка.

4

О ТОМ, КАК ЗАБАВЛЯЛСЯ ТАНЦАМИ ДЭНГАКУ[416] ВСТУПИВШИЙ НА ПУТЬ ИЗ САГАМИ[417] И О БОЙЦОВЫХ СОБАКАХ

А ещё в это время в столице процветали увлечения танцами дэнгаку. Знать и простолюдины — все и каждый ими увлекались. Услышав об этом, Вступивший на Путь из Сагами вызвал к себе из столицы две труппы дэнгаку — Синдза и Хондза, Новую и Основную — и развлекался, не ведая отдыха ни днём, ни ночью, ни утром, ни вечером. В конце концов он стал отдавать исполнителей танцев дэнгаку по одному на попечение могущественным даймё[418], и, завидев их разнаряженными и изукрашенными, люди говорили: что за господин у этого дэнгаку, как прозывается господин у того дэнгаку? Им без разбора жаловали золото, серебро и драгоценные камни, украшали узорочьем и парчой.

Когда они исполняли свои мелодии на званых обедах, Вступивший на Путь из Сагами и родственные ему даймё снимали с себя и бросали исполнителям куртки хитатарэ и шаровары огути[419], не желая уступить друг другу. Собранные в одном месте они были как гора. Траты на них было не счесть — тысячи, десятки тысяч.

Однажды ночью во время пиршества Вступивший на Путь из Сагами, наклоняя рюмки, опьянел, встал и очень долго танцевал. Это не был тот интересный танец, который показывают люди молодые, и это не было также исполнением с прибаутками мастеров кёгэн[420]. Это был танец сильно опьяневшего старого монаха сорока с лишним лет, поэтому и не предполагали, что он может быть изящным. Вдруг неизвестно откуда появились больше десяти исполнителей дэнгаку из трупп синдза и хондза. Они встали в ряд и принялись танцевать и петь. Интерес к их исполнению был необыкновенным!

Через некоторое время они сменили мелодию и запели песню «Ах, как бы нам увидеть звезду Волшебных душ храма Небесных королей, Тэннодзи!»

Одна дама из свиты, исключительно этим заинтересовавшись, стала смотреть на танец через отверстие в раздвижной ширме — и не увидела ни одного человека, который бы выглядел как исполнитель дэнгаку из труппы синдза или хондза. Они были либо вроде коршунов с клювами, либо существами с крыльями, а были и такие, которые выглядели как ямабуси[421]. Это были сплошь оборотни, которые обернулись людьми.

Обнаружив это, дама была совершенно потрясена, убежала оттуда и обо всём рассказала Вступившему на Путь из замка[422].

Монах в миру, не теряя времени, взял меч и направился к тому пиршественному залу. Но заслышав резкие звуки его шагов в центральных воротах, оборотни исчезли без следа, будто их соскоблили. Всё это время Вступивший на Путь из Сагами лежал пьяный, ничего не зная.

Со светильником осмотрев пиршественный зал, пришли к выводу, что здесь действительно собирались тэнгу[423] — на затоптанных грязных циновках было множество птичьих и звериных следов. Вступивший на Путь из замка некоторое время стоял, уставившись на пустое место, но в его глазах никто не отразился. Много времени спустя, Вступивший на Путь из Сагами проснулся и встал, однако решительно ничего не помнил.

Позднее учёный-конфуцианец из Южной ветви рода Фудзивара, помощник главы Правового ведомства, Наканори сказал об этом:

— Говорят так: «Когда Поднебесная готова ввергнуться в беспорядки, сверху спускается дурная звезда, называемая звездой Волшебных душ, и наступают бедствия». Однако храм Тэннодзи — это самое первое в буддийском Законе место для душ. Здесь принц Сётоку лично изволил оставить записи о будущем всей Японии[424]. Поэтому удивительно, что оборотни пели именно о звезде Волшебных Душ храма Тэннодзи. Никак не думаю, что со стороны храма Тэннодзи в Поднебесную придёт смута, которая разрушит государство. Ах, пусть бы государь у нас управлял добродетелями, а воинские дома проявляли человеколюбие, чтобы все призраки исчезли! — так он сказал, но в конце концов тот мир, который он имел в виду, наступил. На этом примере он распознал в зародыше дурные приметы; были они как образец грядущего.

Вступивший на Путь из Сагами таких оборотней не боялся; он всё больше и больше любил всё необычное и остановиться не мог. Увидев однажды, как в его саду собрались собаки, которые грызлись между собой, Посвятивший себя созерцанию[425] нашёл это интересным и полюбил до мозга костей. Из-за этого он разослал по провинциям распоряжения, чтобы там либо требовали собак в качестве регулярного налога и казённых сборов, либо же требовали их у влиятельных аристократов и высокопоставленных воинских домов. После этого наместники в провинциях и губернаторы, родственные Ходзё дайме, в разных провинциях, стали держать по десять и по двадцать животных и присылать их в Камакура. Для кормления собак держали птицу и рыбу, в поводки им вплетали золото и серебро. Затраты на это были очень велики.

Когда собак носили по дорогам в паланкинах, люди, спешившие по этим дорогам, сходили с коней и опускались на колени, а крестьян, занятых земледелием, тоже на некоторое время забирали у их господ и заставляли носить паланкины на плечах. Из-за того, что Такатоки находил во всём этом такое удовольствие, Камакура заполняли необычные собаки, пресыщенные мясом и одетые в парчу, и количество их достигало четырёх-пяти тысяч животных.

Двенадцать раз в месяц назначался день собачьих боёв. Родственные даймё, наследственные вассалы и высокопоставленные чиновники наблюдали их, либо заняв места в рядах в павильоне, либо разместившись в саду. Тогда стравливали между собой две стаи собак по сто-двести голов в каждой, и собаки гонялись одна за другой, оказываясь то наверху, то внизу, а лай их оглашал небо и двигал землю. Лишённые сердца люди, глядя на это, думали: «Ух, как интересно! Не иначе, исход драки предрешён заранее». Мудрые же, слыша это, сокрушались: «Как отвратительно! Точь в точь драка над трупами в диком поле».

Хотя у тех, кто такое видел и слышал, уши и глаза были разными, и они по-разному всё воспринимали, такое общее поведение им представлялось жалким, предзнаменующим собой людские войны и смерти.

5

О ПАЛОМНИЧЕСТВЕ ТОКИМАСА НА ОСТРОВ ЭНОСИМА

Время упадка уже наступило. Воинские дома стали владычествовать в Поднебесной опять, и это снова привело к таким же отношениям, как между Минамото и Тайра[426]. Однако же, следуя обязательному Пути Неба[427], люди или умирают в течение одной эры правления, или гибнут, не дождавшись конца царствования императора. Семья Вступившего на Путь из Сагами поддерживает Поднебесную уже в течение девяти поколений. По этой самой причине.

В старину, в самом начале учреждения Камакура[428], Ходзё Сиро Токимаса[429] совершил паломничество на остров Эносима[430] и молился там за процветание своих потомков. В ночь на трижды седьмой[431] день перед Токимаса внезапно предстала величественная и прекрасная дама в просторной алой юбке на светло-зелёной подкладке и сказала:

— В прошлой жизни вы имели облик закононаставника Хаконэ. Благодаря доброй карме, осуществлённой в чудесных явлениях шестидесяти шести провинций нашей страны из-за того, что вы переписали шестьдесят шесть глав «Сутры лотоса», вы смогли повторно родиться в этой земле. Поэтому ваши потомки долго будут становиться владыками Японии и смогут гордиться своим процветанием Однако, ежели их слова и дела будут следовать не тем путём, они не смогут проследовать далее семи поколений. А если сказанное мною неясно, посмотрите на чудесные явления, описанные в «Сутре лотоса» из разных провинций.

Бросив эту фразу, она ушла назад. Когда поглядели ей вслед, эта величественная и красивая женщина внезапно превратилась в огромную, длиной в двадцать дзё[432], змею и погрузилась в море. Когда же за нею проследили, она уронила три большие чешуи. Токимаса обрадовался, что его желание исполняется, взял эти чешуи и прикрепил их к своему знамени в качестве герба. Нынешний герб в форме трёх чешуи — это он. После этого, руководствуясь словами богини Бэндзайтэн с острова Эносима, послали людей в те места в провинциях, где были явлены чудеса, связанные с приношением «Сутры лотоса», и были удивлены, когда увидели, что на преподнесённом свитке написано: «Великий закононаставник Дзисэй» — монашеское имя того, чьим мирским именем было Токимаса[433].

И вот теперь миновало семь поколений до Вступившего на Путь владетеля Сагами, владавших единой Поднебесной, чувствовали пользу для богини Бэндзайтэн с острова Эносима, а кроме того, чувствовали благую карму из-за минувших деяний.

До нынешнего Такатоки-дзэммон миновало семь поколений, наступило уже девятое поколение. Значит, настало время гибели дома Ходзё думалось, что поэтому Вступивший на Путь так странно вёл себя.

6

О ТОМ, КАК ПРИНЦ ИЗ ВЕЛИКОЙ ПАГОДЫ ПОЕХАЛ В КУМАНО

Второго ранга принц из Великой пагоды, чтобы упрочить положение замка Касаги, некоторое время скрывался в храме Совершенной Мудрости в Южной столице, но когда услышал, что замок Касаги уже пал, а его величество схвачен, то приблизился к опасности, будто наступил на хвост тигра. Ему негде стало укрыться, хоть и обширны небо и земля. Когда ярко светили солнце и луна, у него было такое чувство, будто он блуждает долгими ночами, днём прячась в степной траве и лежал на подстилке из росы, борясь со своими слезами, а по ночам недвижно стоял на перекрёстке у отдалённой деревни, страдая от злых деревенских собак, и нигде не мог найти себе места, чтобы успокоиться. Как бы там ни было, он желал на какое-то время спрятаться. Что-то услышав об этом, Око Закона Конин-адзэти Косэн во главе пятисот с лишним всадников ещё затемно направился к храму Совершенной мудрости.

Как раз в это время не было никого, кто бы следовал за принцем. Из-за того, что никто не мог пасть, обороняя его, воины противника сразу же прорвались внутрь храма и незаметно выйти наружу не было никакой возможности.

Делать нечего, приготовившись покончить с собой, его высочество уже обнажил своё тело. Но в конце концов этот его план нарушился — решиться взрезать себе живот легче всего. Принц вернулся к мысли о том, чтобы попытаться спрятаться. Тогда он обратился взором к главному павильону — там было три китайских сундука с большей частью «Сутры о совершенной мудрости», лежавшей там, чтобы люди её читали. У двух сундуков крышки не были открыты, и лишь у одного сундука больше половины свитков с сутрой было вынуто, а крышки не было. Его высочество съёжился, влез в этот сундук, сверху навалил свитки с сутрой и сидел, в сердце своём вознося моления Сокрытым формам[434]. А на тот случай, если его отыщут, сразу извлёк холодный, как лёд, меч и наставил его на живот. Про себя его высочество ожидал, что вот-вот раздастся возглас вражеского воина; «Он здесь!».

Тем временем, вражеские воины силой ворвались в главный павильон, обыскали всё без остатка, от подножия статуи будды до конька крыши, но ничего не нашли и со словами:

— Это совершенно удивительно! Давайте, откроем и осмотрим те сундуки с сутрой о нирване, — открыли два сундука с крышками и вынули из них свитки с почитаемой сутрой, перевернули вверх дном, осмотрели их, но и там ничего не было. Сказав, что сундук с открытой крышкой нечего и осматривать, все воины вышли из помещения храма.

Принц, как это ни удивительно, жизнь свою сохранил. Он испытывал такое чувство, будто во сне идёт по дороге, всё ещё находился внутри сундука, потом представил себе: а что, если воины опять вернутся и тщательно всё обыщут, поскорее забрался в сундук с крышкой, который перед тем воины осмотрели.

Как принц и предполагал, воины опять вернулись в главный павильон и, заявляя:

— Беспокоит нас то, что прежде мы не осмотрели сундук с открытой крышкой, — вынули все свитки с сутрой, осмотрели его и расхохотались:

— Если хорошенько закрыть сундук с «Сутрой о совершенной мудрости» крышкой, то принц из Великой пагоды из него не выйдет. Здесь восседает Сюаньцзан-санцан[435] из Великой Тан, — дурачась, заявили вражеские воины и, расхохотавшись, все, как один, вышли за ворота.

«Моя жизнь продолжается благодаря ревностной защите Маричи, а также благодаря покровительству шестнадцати добрых богов[436]», — вот что запечатлел принц в своём проникнутом верой сердце и увлажнил рукав прочувствованными слезами.

После этого укрываться в доме в окрестностях Южной столицы было опасно, поэтому принц, оставив храм Мудрости, изволил направиться в сторону Кумано. Среди его спутников было в общей сложности девять человек: Коринбо-гэнсон, Акамацу-рисси Сокую, Кодэра-но Сагами, Окамото-но Санкабо, Мусасибо, Мураками Хикосиро, Катаока Хатиро, Яда Хикосити и Хирага-но Сабуро.

Всё, начиная с господина и кончая его спутниками, были в однотонных одеяниях цвета хурмы, с дорожными корзинами за спиной и в капюшонах, надвинутых ниже бровей. Они двигались в ряд, со старейшим впереди, и выглядели как группа сельских паломников ямабуси, следующих на поклонение в Кумано[437]. Спутники его высочества сначала страдали от мысли что господин их с самого начала вырос в пределах башни дракона и дворца феникса[438] и не изволил выходить за пределы прекрасных экипажей и благоуханных повозок, а потому не сможет дальний путь преодолеть пешком, однако, против ожидания, — когда он только научился этому? — принц потребовал себе грубые кожаные носки, гетры и соломенные сандалии и, не показывая признаков усталости, во всех святилищах вешал гохэй[439], а на ночлегах велел проводить буддийские службы. Поэтому по дороге никто из встречных паломников и опытных религиозных наставников не мог его упрекнуть.

После того, как путники увидели порт Юра, гребное судно отдало концы. Берега бухты густо заросли кустами, где-то над волнами слышались крики куликов, в направлении провинции Кии виднелись дальние горы, волны омывали покрытые соснами рифы Фудзисиро, Вака и Фукиагэ[440]. Как раз в это время сверкал отливающий блеском под лучами луны остров Тамацу[441], тревожа сердца, длинной дорогой странствий изгибался берег бухты, деревья в одиноком селенье, пропитанные дождём, колокол в дальнем храме, провожающий вечер, — это было время, когда чувства обостряются. Путники прибыли к принцу Киримэ[442].

Той ночью, постелив под голову свой рукав, в покрытой росою молельне, что расположена среди зарослей кустарника, его высочество до утра возносил молитвы: «Земной поклон тому, кто возвращает жизнь, тем, кто воплощён в трёх местах[443], защищающим Закон во всех горах[444], ста тысячам семей[445], восьмидесяти тысячам алмазных чад[446], светлому лунному следу, что ярко озаряет тьму общего жилища тех, кто разделён на части, — повелите же, чтобы негодные вассалы разом погибли, а государев двор опять воссиял! Передают, что два явленных следа это инкарнации богов Идзанаги и Идзанами[447]. Наш государь — их отдалённый потомок — спрятался в кромешной тьме, как утреннее солнце прячется за плывущим облаком. Ему ни за что не будет ущерба! Похоже, что небо ныне тёмным-тёмное. Если у богов есть сила богов, то государи не могут вновь не стать государями!»

Бросившись всеми пятью частями тела[448] на землю, его высочество проникся в душе истиной и произносил моления. Поведение его было беспримерным, и боги понимали, что оно не могло не исходить из чувства преданности им. Во время поклонения богам на исходе ночи его высочество почувствовал недомогание, поэтому, он согнул локоть и, положив его под голову, на некоторое время уснул.

Во сне ему привиделся мальчик, который сказал: «Среди трёх гор Кумано людские сердца ещё не умиротворились, поэтому здесь немного преданных государю подданных. Переправьтесь отсюда в сторону реки Тодзугава и подождите благоприятного случая. Мне надлежит проводить Вас от местопребывания двух перевоплотившихся божеств, поэтому я буду Вашим проводником».

Так мальчик сказал, и на этом сон внезапно кончился. Его высочество подумал с надеждой, что это было сообщение самих перевоплотившихся поэтому ещё до рассвета поднёс богам благодарственные гохэй и скоро уже пробирался к реке Тодзугава.

За эту дорогу на протяжении тридцати с лишним ри не было ни одного людского жилища, поэтому путники или, заботясь о подушках среди облаков, в высоких горных пиках, расстилали рукава одежд на циновках изо мха, или же испытывали жажду возле воды, текущей в скалах, теряли мужество на подгнивших мостах.

На горной дороге, даже когда не было дождя, одежда на людях была влажной от зелени над головой. Поднимаясь на берег напротив, путники срубали мечами зелёную стену над бездонным обрывом.

Прямо внизу синева была окрашена в цвет индиго на тысячу дзё. После того, как такие недоступные кручи принц преодолевал в течение многих дней, тело его устало, а пот струился, как вода. Ноги его высочества были изранены, соломенные сандалии были все окрашены кровью.

Все его спутники тоже были не из железа или камня, поэтому они шагали голодные и усталые, однако толкали его высочество в спину, тащили за руки и через тринадцать дней пути прибыли к реке Тодзугава.

Принц расположился в придорожной пагоде, сопровождавшие его люди пошли в селение и сказали, что они сопровождают отшельника-ямабуси, следующего на поклонение в Кумано, отчего местные жители испытали к ним сострадание, достали еду из каштанов, кашицу из конских каштанов и помогли утолить голод. Принцу дали такой же пищи.

Так прошло дня два-три.

Однако, не зная, сколько в таком виде можно оставаться, Коринбо-гэнсон пошёл в этом селении к дому, показавшемуся ему тем, который нужен, и, когда спросил у вышедшего наружу ребёнка, как зовут хозяина дома, тот ответил:

— Это жилище племянника господина Вступившего на Путь Такэхара Хатиро, человека по имени Тоно-но Хэйбэй.

«Вот оно. Это тот самый человек, который славится владением луком и стрелами. В любом случае, надо положиться на него», — подумал Гэнсон, вошёл в ворота, осмотрелся и прислушался. Как будто, в доме есть больной человек, он подал голос:

— Эй! Не прибыл ли это чудотворец-ямабуси? Ступайте сюда, помолитесь!

«Какой подходящий случай», — подумал Гэнсон и возвысил голос:

— Мы отшельники-ямабуси, которые вышли, чтобы семь дней провести у трёхступенчатого водопада[449], на тысячу дней затвориться в горах Нати, совершить поклонение в тридцати трёх местах почитания богини Каннон. Заблудились в пути и вышли к этому селению. Позвольте нам переночевать разок и утолить голод, отдохнув у вас один день.

Из дома вышла сельская служанка.

— Думаю, что это — провидение будд и богов. Супруга здешнего хозяина болеет, одержимая злым духом. Пожалуйста, удостойте её молением! — произнесла она. Тогда Гэнсон сказал ей:

— Мы простые ямабуси, нам это вряд ли по силам. Самые действенные молитвы у нашего предводителя, который отдыхает вон в той пагоде. Если ему рассказать о вашем деле, он непременно вознесёт моления.

Женщина очень обрадовалась:

— Тогда, проводите, пожалуйста, сюда того господина, главного священнослужителя! — и радости её не было предела.

Когда Гэнсон бегом вернулся к своим и сообщил об этом, все, начиная с принца и кончая его спутниками, явились в особняк. Принц вошёл в помещение, где лежала больная, и произнёс заклинания, сопровождая их магическими жестами.

После того, как он два или три раза громко возгласил дхарани Тысячерукой[450] и потёр свои чётки, больная сама забормотала, произнося разные слова. Заклинания действительно достигли слуха Пресветлого короля[451]. Руки-ноги у больной съёжились и задрожали, по всему телу заструился пот, больная сразу выпрямилась и внезапно выздоровела. Хозяин, её муж, обрадовался безмерно и сказал:

— У меня нет особых накоплений, так что я, может быть, не выполню ваших пожеланий. Но пусть это не так важно, только, пожалуйста, оставайтесь здесь дней на десять с лишним, дайте отдых вашим ногам. В последнее время ямабуси не могут срочно бежать отсюда незаметно, а потому нужно осторожно разузнать об этом.

С этими словами он велел собрать вместе дорожные корзины и все их разместил внутри усадьбы.

Хотя сопровождавшие принца люди внешне себя не проявили никак, в душе все испытали радость.

Так прошло больше десяти дней. Однажды вечером хозяин этого дома Хэйбэй вошёл в комнату для гостей, разжёг в печи дрова, стал вести разные разговоры и сказал так:

— Господа! Думаю, что вы наверняка об этом слышали. Правда ли это, не знаю, но говорят, что принц из Великой пагоды оставил Киото и направился в сторону Кумано. Но Дзёбэн-содзу, управитель района Трёх гор Кумано, — бесспорный приверженец воинских домов, поэтому я считаю, что укрываться в районе Кумано его высочеству трудно. Ах, если бы он приехал в наше селение! Хотя изнутри местность здесь узка, со всех четырёх сторон по краям долины размером в десять на двадцать ри высятся крутые обрывы, — это местность, через которую даже птице перелететь трудно. Сердце этого высокомудрого не лживо, он превосходно владеет луком и стрелами. Человек по имени Корэмори, потомок Хэйкэ[452], доверился нашим предкам и прятался в этих местах. Я слышал, что, когда мир был подчинён Гэндзи, он пребывал здесь в безопасности.

Тогда принц, действительно обрадованный, с довольным видом обратился к нему с вопросом:

— Если бы его высочество принц из Великой пагоды решил кому-то довериться и прибыл в эти места, мог бы он вам довериться?

Тоно-но Хэйбэй почтительно молвил:

— Нечего даже и говорить. Хоть я существо недостойное, но если я один так считаю, то вряд ли кто-нибудь станет возражать против этого от Сисигасэ, Кабурасака, Юаса, Адзэгава, Обара, Имосэ и Накацугава до восемнадцати уездов Есино.

— Тут принц встретился глазами с Кодэра-но Сагами, и Сагами придвинулся к Хэйбэй и проговорил:

— Вы и сейчас что-то прячете. Тот священнослужитель, который находится напротив, и есть принц из Великой пагоды.

Хэйбэй стал недоверчиво всматриваться в лица монахов, и тогда Катаока Хатиро и Яда Хикосити, произнеся: «Уф, как жарко!» — сняли капюшоны и положили рядом. Из-за того, что они не были настоящими ямабуси, стали явственно видны следы выбритых полумесяцем волос. Увидев это, Хэйбэй весьма удивился:

— И правда, вы не изволите быть ямабуси. А я так самоуверенно об этом говорил! Как совестно! Такое моё поведение непростительно.

Он прижал голову к земле, сложил руки и сел на корточки, опустившись с татами вниз.

Тотчас же провели срочные приготовления: построили для принца бревенчатый дворец и стали его охранять, в горах с четырёх сторон устроили заставы, перегородили дороги. Однако считая, что и этого ещё мало для того, чтобы осуществить такой важный план, о нём рассказали дяде хозяина, Вступившему на Путь Такэхара Хатиро. Тот сразу же стал сторонником Тоно.

Он быстро перевёл принца в свой особняк, выказал несравненную преданность ему, поэтому его высочество успокоился и провёл там взаперти примерно полгода, думая, что его никто не видит.

Принц снова приобрёл вид мирянина, потому и вызвал в свою опочивальню дочь Вступившего на Путь Такэхара Хатиро, и она стала его единственной возлюбленной. Говорят, что Вступивший на Путь хозяин дома тоже мало-помалу приблизился к принцу, что жители ближайшего селения стали изъявлять покорность его особе, к воинским же домам они, напротив, относились с пренебрежением.

Тем временем, об этом услышал Дзёбэн, управитель Кумано, и приблизился к реке Тодзугава. Но ему не хватало сил даже в сто тысяч всадников. Рассчитывая выманить принца наружу, пользуясь алчностью жителей окрестных селений, на перекрёстках дорог установили таблицы с надписью: «Имеется грамота из Канто о том, что человеку, который выдаст принца из Великой пагоды, пусть даже он не имеет чина или является простолюдином, в награду будет пожаловано поместье Курума в провинции Исэ. Сверх того, сначала Дзёбэн от себя в течение трёх дней выдаст шестьдесят тысяч кан[453] деньгами. Человеку, который убьёт его слугу или приверженца, — пятьсот кан, а тем, которые выйдут сдаваться сами, — по триста кан велено неукоснительно выдавать в тот же день». В конце текста были помещены жёсткие правила со словами клятвы.

Это было то же самое, что твёрдое обещание, данное для того, чтобы верили перемещённому столбу[454], и намерение похитить кого-то в обмен на пустяковые даяния, поэтому пошёл слух, что когда чрезвычайно алчные старосты восьми поместий увидели эти таблички, сердца их как-то изменились, цвет лица поменялся, а поступки стали неприятными.

Принц изволил молвить:

— Тогда в этом месте оставаться нельзя. Как бы нам отправиться в Есино?!

Вступивший на Путь Такэхара принялся его усиленно удерживать:

— Что из этого получится?

Вселить во Вступившего на Путь уныние было нельзя, но его высочество проводил луны и дни в опасениях.

В конце концов даже дети Такэхара отвернулись от отца. Заслышав, что на принца замышляют напасть, его высочество изволил тайком покинуть Тодзугава и направиться в сторону Коя. Из-за того, что по дороге ему предстояло миновать такие препятствия, как вражеские лагеря Обара, Имосэ и Накацугава, принцу хотелось попытаться использовать силы противника, и для начала он навестил управляющего поместьем Имосэ. Управляющий Имосэ не впустил принца в здание управления, но поместил его в бывшую по соседству пагоду и через посыльного сообщил:

«Управляющий Тремя горами Дзёбэн, имеет на руках приказ воинских властей[455] передавать в Канто сообщения о группах заговорщиков, поэтому позволить по этой дороге проследовать беспрепятственно — значит не иметь в будущем оправдания своей вине. Задерживать проезжающего принца страшно, поэтому, если вы отдадите нам одного-двух знаменитых людей из числа сопровождающих принца, чтобы мы передали их воинскому дому, или пожалуете знамя с гербом принца, мы отдадим его как свидетельство сражения и сможем рассказать о нём воинскому дому. А если из этих двух способов вы не соблаговолите принять ни одного, тогда делать нечего, придётся нам сразиться», — передал он, и принц подумал: «Похоже, что с этим действительно ничего не поделаешь», — но ответ дать не решился.

Тогда вперёд двинулся Акамацу-рисси Сокую, который произнёс:

— Выполнить приказ, встретившись с опасностью, — таков удел воина. Поэтому Цзи Синь[456], выдав себя за своего государя, сдался неприятелю, а Вэй Бао[457] остался и оборонял замок. Разве они не те люди, которые оставили потомству свои имена тем, что отдали свои жизни взамен жизни своего государя?! Как бы там ни было, если мы успокоим управляющего поместьем Имосэ и проследуем до особняка его высочества, мы в точности последуем их примеру.

Услышав эти слова, Хирага Сабуро промолвил:

— Самому никудышному из всех высказывать своё мнение неучтиво, и, всё-таки, человека, в столь трудные времена стоящего под знаменем командующего, его высочеству бросить труднее, чем бёдра, локти, уши и глаза. Но здесь нельзя не считаться с управляющим поместьем Имосэ, и самое лёгкое — это передать ему знамя его высочества. Это не так болезненно. Бросить на поле сражения коней и доспехи, потерять мечи и сабли, чтобы их захватили враги, не так стыдно. Из того, что он просит, отдайте, пожалуйста, ему знамя его высочества.

Тогда принц подумал, что это разумно. Он изволил отдать управляющему поместьем Имосэ своё парчовое знамя, отделанное блёстками лун и солнц из золота и серебра.

Так его высочество изволил проехать дальше. Некоторое время назад сильно отстал Мураками Хикосиро Еситэру. Спеша по следам принца, в пути он встретил, к несчастью, того управляющего поместьем Имосэ. Увидев слугу из Имосэ со знаменем в руках, Еситэру понял, что это знамя принца Мураками удивился и спросил, в чём дело. Ему обо всём рассказали, и Мураками, заявив:

— Собственно говоря, что это значит? Так ли должны вести себя низкородные типы вроде вас, встретив на дороге сына милостивого государя, владыки страны Четырёх морей, который направлялся, чтобы догнать и покарать врагов династии?! — тут же знамя его высочества отнял, в довершение всего схватил крупного мужчину, слугу из Имосэ, который держал знамя, и отбросил его на четыре или пять дзё[458].

Его удивительная сила, не имевшая себе равных, устрашала. Управляющий поместьем Имосэ не произнёс в ответ ни слова, поэтому Мураками сам взял знамя на плечо и вскоре догнал принца. Еситэру опустился перед его высочеством на колени, рассказал обо всём, и тогда принц, искренне обрадовавшись, рассмеялся:

Преданность Сокую сберегает верность долгу Мо Шишэ, находчивость Хирага раскрывает замыслы министра Чэнь, доблесть Еситэру превосходит мощь Бэй Гунъю[459]. Так отчего же с помощью этих трёх выдающихся личностей я не стану управлять Поднебесной?!

Той ночью в убогой хижине жителя гор, покрытой сплошной стеной деревьев сииноки[460] со многими просеками, его высочество изволил преклонить свою голову на подушку. Когда рассвело, он решил направиться к долине Обара, а, встретив по пути дровосека с вязанкой дров за спиной, спросил у него дорогу. Дровосек (видно, даже бесхитростные горцы узнавали его высочество) опустил вязанку на землю, упал на колени и почтительно молвил:

— На полпути у вашего высочества отсюда до Обара живёт не имеющий себе равных сторонник воинских домов, которого называют господином управляющим поместьем Тамаги. Я не думаю, что мимо этого человека может пройти войско, каким бы большим оно ни было, если с ним не договориться. Осмелюсь доложить вашему высочеству, что лучше бы прежде всего в качестве послов отправить к нему одного-двух человек, чтобы они выяснили его настроение.

Принц внимательно выслушал его и заметил:

— Именно о таких случаях говорят: «Не пренебрегай ничьими словами, ни косца, ни дровосека». Полагаю, что поистине дело говорит этот дровосек!

Он послал в поместье Тамаги двух человек Катаока Хатиро и Яда Хикосити, повелев им сказать: «Его высочество должен проследовать по этой дороге. Откройте ворота и разберите завалы!».

Управляющий поместьем Тамаги встретился с посланцами его высочества, выслушал их резоны и, ничего не ответив, вошёл внутрь. Но вскоре стало видно, что молодёжи и рядовым воинам приказали вооружиться и оседлать коней. От этого поднялся большой шум. Тогда посланцы его высочества решили: «Похоже, что из нашего дела не вышло ничего. Поэтому поскорее вернёмся и доложим об этом». Когда они поскакали обратно, то за ними погнались человек пятьдесят или шестьдесят молодых воинов из Тамаги с одними мечами в руках.

Два посланца задержались и, выскочив из тени росших там нескольких сосенок, рубанули по коленям коней самых передних воинов и повалили их; встречным движением мечей отсекли всадникам головы, повернули мечи лезвиями вниз и встали поперёк дороги. Среди преследователей, которые скакали сзади, не оказалось ни одного, кто бы, увидев это, приблизился к ним. Они только издали пускали стрелы. Катаока Хатиро, в которого попали две стрелы, подумал, что теперь помочь им будет трудно, и произнёс несколько слов.

— Эй! Господин Яда! — сказал он, — меня тяжело ранили, и я здесь умру. Вы же срочно скачите к его высочеству принцу и доложите обо всём, чтобы он спешно бежал, не теряя ни мгновения.

Яда был там же, поэтому подумал, что и он будет убит, однако, действительно, не сообщить принцу обо всём значило бы нарушить верность ему, но в душе сильно переживал из-за того, что будучи не в силах что-либо сделать, он возвращался, бросая товарища, готового вот-вот умереть от ран.

После того, как Яда, отъехав далеко, оглянулся, он увидел, что Катаока Хатиро уже погиб от стрел, а голову его держал человек, отсёкший её остриём меча. Яда поспешил возвратиться и доложить об этом принцу,

— Значит, дальше по дороге, по которой не убежать, мы не поедем. Когда везение находится у предела, слова жалоб бесполезны[461], — сказал он, и никто, вплоть до сопровождающих его людей, беспокойства не выразил. В таком случае, здесь оставаться нельзя, и, решив ехать, пока ехать можно, тридцать с лишним высших и низших воинов с принцем во главе поехали, по пути расспрашивая о горных дорогах.

Когда собирались пересечь перевал Накацугава, на двух горных вершинах напротив показались человек пятьсот-шестьсот в доспехах и шлемах. Их приняли за войско из Тамаги. Лучники там выставили перед собой щиты, разделились на две части — левую и правую — и издали боевой клич. Когда принц увидел это, яшмовый его лик озарился особенно величественной улыбкой. Обращаясь к своим подчинённым, его высочество промолвил:

— Стрелять всеми оборонительными стрелами, сколько их есть! Мы должны погибнуть со спокойным сердцем и оставить свои имена десяти тысячам поколений. Однако никто и ни в коем случае не должен совершать харакири раньше меня. После того, как я покончу с собой, срежьте у меня кожу с лица, отрежьте уши и нос и выбросьте, чтобы не видно было, чья это голова. Ибо, если мою голову выставят на тюремных воротах, наши сторонники в Поднебесной потеряют силу, а воинские дома постепенно перестанут их бояться. Говорят так: «Мёртвый Кун Мин обратил в бегство живого Чжун Цзиня»[462]. А значит, даже после смерти наш авторитет в Поднебесной остаётся и становится хорошим военачальником. Теперь же бежать никак нельзя. Не посрамите себя и не дайте врагу смеяться над нами!

Тогда сопровождавшие принца воины воскликнули: «Почему же мы должны посрамить себя?!», — вышли перед его высочеством и спустились вниз до склона, по которому во множестве поднималось наступавшее войско противника. Их было всего тридцать два человека, и хотя каждый всадник равнялся тысяче, похоже, что они не могли сражаться, столкнувшись с пятьюстами с лишним всадниками.

Наступавшие, как крылья, подняли над головами щиты, а оборонявшиеся воины отцепили ножны с мечами. Противник приближался со всех сторон. На северной вершине среди сосен буря развевала три красных знамени.

Оттуда показалось войско всадников в шестьсот-семьсот. Это войско постепенно приближалось и воины, разделившись на три части, издали боевой клич и двинулись на поместье Такаги. Воин, скакавший впереди всех, громким голосом закричал:

— Жители провинции Кии Нонагасэ-но Рокуро и Ситиро со своим войском в три с лишним тысячи всадников прибыли навстречу принцу из Великой пагоды! Кто те люди, которые противятся нашему господину и выставили против него луки? Не ошибаемся ли мы, видя господина управляющего поместьем Тамаги? Сейчас, согласно приказу гибнущих воинских домов, объявлять себя врагами принца, которому как раз в этот момент открывается судьба, — это какое же место под небом выбрать для себя?! Наказание Неба недалеко. Как их утихомирить, мы решим в одном сражении. Никого не оставим, не выпустим!

Увидев это, войско Тамаги в пятьсот с лишним всадников подумало, что ничего у него не получится, побросало щиты, свернуло знамёна и вдруг ударилось в бегство на все восемь сторон.

После этого братья Нонагасэ сняли шлемы, прижали к бокам луки и издали выразили смирение. Принц подозвал их к себе ближе, и они почтительно произнесли:

— Похоже, что, пока обстановка в горах делает трудным выполнение плана восстановления великой справедливости[463]. Поэтому мы приказали своему войску двинуться в провинции Ямато и Кавати. А из-за нынешнего поведения управляющего поместьем Тамаки, подумали мы, из числа воинов вашего высочества едва ли останется один живой на десять тысяч мёртвых, и тогда пришли к вам на помощь и встретились с вами, словно выполняя желание Неба. Разве мы не разбили большое войско мятежников, бросившись в это сражение с ним?

— Вчера около полудня мальчик по имени Оимацу известил нас: «Принц из Великой пагоды завтра изволит выехать из Тоцугава и проследовать в Обара, однако мне думается, что по дороге его встретят трудности. Если хотите — отправляйтесь ему навстречу». Мы решили, что это посланец вашего высочества, и выехали.

Принц поразмыслил над этим и решил, что здесь дело не простое. С давних пор он носил на своём теле оберег пленника. Когда однажды чуть приоткрыл его, стал всё больше и больше испытывать странное чувство, а после того, как открыл и посмотрел, то увидел священное тело пресветлого бога Оимацу, который сродни отлитому в Золотом павильоне священному телу небесного бога из Китано[464]. По всему телу у него выступил пот, и бог коснулся ногами земли — это было очень странно. «Вот божественный знак-предвестник доброй судьбы. Какие могут быть сомнения в усмирении мятежников?!» — подумал тогда принц и направился в замок Макино, но говорят, будто подумал, что и он может оказаться тесным, расспросил монахов из Есино[465], переделал башню-сокровищницу Айдзэн в замок — перед ним была река Есино, которая разрезает скалу, — и с тремя с лишним тысячами всадников изволил закрыться в нём.

СВИТОК ШЕСТОЙ

1

О СНОВИДЕНИИ ПРИДВОРНОЙ ДАМЫ ТРЕТЬЕГО РАНГА МИМБУКЁ[466]

Годы идут, не останавливаясь, подобно летящей стреле, падающему потоку воды[467]. Радость и печаль сменяют друг друга, как на дереве алые цветы заменяются опадающими жёлтыми листьями. Поэтому никто не может сказать, что такое этот мир — всего лишь сон или же явь. Хотя и говорят, что это началось не теперь, — оттого, что люди по очереди испытывают печаль и радость, чувствуя росу на рукавах[468], однако после того, как в девятую луну прошлого года[469] был разрушен замок Касаги, а прежний император сослан в провинцию Оки, сотня чиновников-старых вассалов, объятая печалью, безвыходно сидела по домам в разных местах, а вид трёх тысяч придворных дам[470], утонувших в потоках слёз, особенно навевал печаль, поистине олицетворяя собой сей горестный мир. Это притягивало к себе мысли придворной дамы третьего ранга Мимбукё.

Как ни говори, но кроме того, что она оставалась дорогой возлюбленной прежнего императора, госпожа эта изволила быть матушкой принца из Великой пагоды, а потому все дамы из свиты императора и его наложницы были рядом с нею как лишённые аромата деревья из глухих гор по сравнению с благоуханным цветком. После того, как в мире не стало спокойствия, не было и в Девятислойном[471] для неё определённого пристанища. Госпожа чувствовала себя словно рыбак в лодке, влекомой бушующими волнами, — несёт, и неведомо, где пристанешь.

Ей рисовался облик государя, который невозвратно укрылся за волнами Западного моря и беспрерывно увлажняет августейшие рукава слезами, и госпожа в напрасной тоске всматривалась за десять тысяч ри в рассветную луну, представляя, как принц, её сын, блуждает, не зная дороги, среди облаков Южных гор[472]. Хоть госпожа и слышала, где он пребывает в своих скитаниях, она уже три лета не могла передать ему весточку с перелётными гусями. О том ли заговоришь, или о другом, — одна лишь печаль. Истончились блестящие нити волос[473], охватывали дурные предчувствия, что когда-то и старость так подойдёт, и поблекнет алая яшма её кожи. Лучше бы сегодня, — думалось ей, — закончилась жизнь, предел которой положен.

В утешение неизбывной печали госпожи некий наставник, многие годы возносивший молитвы, читал святые сутры и совершал очистительные церемонии. Это был сясо[474] в святилище Китано. Госпожа молвила, что намерена на семь дней затвориться. Наставник подумал, что он не то, чтобы не боялся, как бы об этом деле не прослышали воинские дома, однако в обычное время госпожа оказывала ему настолько серьёзные благодеяния! Теперь же у неё такое состояние, что утешения нет совсем.

Он устроил для неё всего лишь келейку по соседству с молельным залом, чтобы думали, будто здесь затворилась молодая придворная низкого ранга.

Увы. Прежде госпожа прятала свой облик за парчовыми занавесами, закрывала очарование узорчатыми окнами, не ведала числа женской прислуге слева и справа от себя, всё вокруг осияла собой, и все служили ей с благоговением. Теперь же, когда она затворилась внезапно и втайне ото всех, никто её не навещал, хоть столица и была близко.

Только ночные бури, шумевшие в соснах, что вырастают за одну только ночь[475], тревожили сон госпожи. Теперешние думы государя подобны, а скорбь государя вызывает в памяти ту древнюю весну, о которой напоминали ароматы сливы, что не давали хозяину забыть её[476], последний год правления под девизом Сётай, когда мятежный человек сделался богом[477], и вплоть до жизни в дорожном приюте в тронувшем сердце Цукуси[478].

Чувство печали умножалось, госпожа прекратила на некоторое время возглашение имени Будды, а написала сквозь слёзы стихи:

Мне не забыть.

Думаю, ты, божество,

Тоже печалишься,

О старом пути вспоминая

В тронувший сердце Цукуси.

Отдохнув за стихами, госпожа немного вздремнула, и в эту ночь во сне ей привиделся старец в строгих одеяниях и соответствующем головном уборе, годами восьмидесяти с лишним лет. В левой руке он держал ветку с цветами сливы, а правой опирался на посох с рукояткой в форме голубя. С очень озабоченным видом он стоял возле изголовья у постели, где возлежала госпожа.

Госпожа чувствовала, что это сон, но изволила спросить: «В этом заросшем полынью месте, что находится за пределами столицы, посетителя не ожидаешь даже на мгновенье. Так кто этот странный человек? Наверное, заблудился в пути и остановился здесь отдохнуть?» Старец не проронил ни слова, с сочувствующим видом положил перед нею ветку сливы, которую держал в руке, возвратился на место и вышел. Госпожа смотрела на ветку удивлённая и написала на листочке бумаги:

Повернувшись, приходит опять,

А сама остаётся всё той же.

Так зачем сокрушаться,

Когда ненадолго

От нас облаками закрыта луна?

Пробудившись ото сна, госпожа изволила вникнуть в смысл стихотворения и решила, что сон был вещий, — о том, что государь в конце концов благоволит возвратиться и снова должен будет проживать на облаках[479]. Поистине, в этом месте, именуемом священной усыпальницей будд и бодхисаттв великого попечения и великого сострадания, явленных в облике небесного бога Тэмман-тэндзин, поэтому человек, один только раз пришедший сюда на поклонение, достигает совершенства в двух мирах[480], те же, кто возглашает имя Будды, достигают осуществления всех своих желаний. Больше того, если искренне молиться семь дней и семь ночей, — тысячью струи, десятью тысяч струи до капли источая кровавые слёзы, преодолеваешь кромешную тьму, и тебе вдруг является чудо. Хоть и говорят, что мир достиг своего последнего конца, но когда в тебе есть вера и истина, думы постепенно наполняются убеждением в том, что боги твои молитвы принимают.

2

О ТОМ, КАК КУСУНОКИ ВЫЕХАЛ В МОНАСТЫРЬ ТЭННОДЗИ, А ТАКЖЕ О СУДА, ТАКАХАСИ И УЦУНОМИЯ

В пятый день третьей луны второго года правления под девизом Гэнко[481] Сакон-сёгэн Токимасу и губернатор провинции Этиго Накатоки, назначенные на должность Двух Рокухара, прибыли из Канто в столицу. Говорили, что они приехали потому, что Токива Норисада, губернатор провинции Суруга, эти три-четыре года один, твёрдо ведя дела обоих Рокухара, свои обязанности исполнял неукоснительно.

Воинские дома поверили, когда Кусуноки Масасигэ из дворцовой охраны в прошлом году сделал вид, будто покончил с собой и насмерть сгорел в замке Акасака. По его следам они послали в качестве управляющего Юаса Магороку, Вставшего на Путь Дзёбуцу, и с чувством облегчения думали: «Теперь в провинции Кавати ничего особенного нет». Но в третий день четвёртой луны того же года Кусуноки во главе с пятьюстами всадниками внезапно подступил к замку Юаса и, не переводя дыхания, стал атаковать его.

Может быть, в замке были трудности с припасами, но Кусуноки и его сподвижники слышали, будто из Асэгава, что в провинции Кии, где находятся владения Юаса, ночью собираются проникнуть в замок человек пятьсот-шестьсот с припасами. Тогда он послал в укромное место на дороге своих воинов, и те всё у них отняли, а в короба погрузили доспехи и заставили погонщиков лошадей нести их на себе. Сами же воины, человек двести-триста, под видом стражей поместья поехали в замок.

Кусуноки притворился, будто он преследует это войско, погнался за своими товарищами, словно желая рассеять их. Монах в миру Юаса увидел это и подумал, что его воины доставляют припасы и сражаются с силами Кусуноки. Он вышел из замка и, сам того не желая, впустил в него воинов противника. Войска Кусуноки, как и было задумано, ворвались в замок, достали из коробов доспехи, как следует вооружились и издали громкий боевой клич.

Войско снаружи замка в это время ломало его деревянные ворота, перебиралось через стены и проникало внутрь. Монах в миру Юаса оказался в трудном положении, встретившись с противником внутри и снаружи. Сражаться было невозможно, и он сейчас же склонил голову и сдался в плен.

Вместе с его силами у Кусуноки стало насчитываться больше семисот всадников. С этим войском он подчинил себе две провинции, Идзуми и Кавати, а потом — в семнадцатый день пятой луны — вышел для начала в окрестности святилища Сумиёси и монастыря Тэннодзи и разбил лагерь к югу от моста Ватанабэ.

Всё это время к Рокухара волнами накатывали гонцы из провинций Идзуми и Кавати, докладывая, что Кусуноки уже нападает на столицу, и в столице поднялся большой шум. Воины скакали на восток и на запад, волнениям знати, верхов и низов не было предела. «Не похоже на то, что мы слышали. Видимо, у Кусуноки маленькое войско. Если по нему ударить, оно рассыпется». С такими мыслями оба Рокухара назначили командирами своих войск Суда и Такахаси. Войска от сорока восьми сигнальных костров, людей из столицы, жителей пристоличных и ближних провинций собрались вместе и двинулись на монастырь Небесных королей, Тэннодзи.

Все вместе эти силы насчитывали пять с лишним тысяч всадников. Отправившись из Киото в двадцатый день той же луны, они расположились лагерем в окрестностях Амасаки, Кандзаки и Хасимото[482], зажгли сигнальные костры, видные издалека, и стали ждать, когда рассветёт. Услышав об этом, Кусуноки разделил на три части две с лишним тысячи своих всадников, сделал их основной ударной силой и укрыл в Сумиёси и Тэннодзи, а всего каким-то трёмстам всадникам велел поджидать к югу от моста Ватанабэ и в двух-трёх местах напротив противника зажечь большие сигнальные костры. Это для того, чтобы специально заманить противника на мост, опрокинуть его в воду и в одночасье определить победителя.

Тем временем, когда рассвело, в двадцать первый день пятой луны войско Рокухара из пяти с лишним тысяч всадников собралось из разных лагерей в одно место и двинулось к мосту Ватанабэ.

Когда увидели войско противника на той стороне реки, оказалось, что оно не превышает двести-триста всадников. В нём были воины на тощих конях, взнузданных при помощи самодельных верёвочек.

Увидев их, Суда и Такахаси подумали: «Вот как! Мы и ожидали, что размеры у войска Идзуми и Кавати не то, чтобы очень велики, но у них, даже против ожидания, нет ни одного расторопного воина. Мы переловим этих типов по одному, отрубим им головы на прибрежной речной отмели у Шестой линии, Рокудзё[483] и сдадим их на хранение в Рокухара», — после чего и Суда, и Такахаси, не дожидаясь остальных, один за другим, как прямая линия, переправились через реку под мостом. При виде этого, пять с лишним тысяч всадников стали наперегонки погонять коней — одни пустили их по мосту, другие переправлялись на противоположный берег по мелководью.

Войско Кусуноки за ними наблюдало, но в сражение не вступало, только выпустило издалека несколько стрел. Из-за этого войско Рокухара не давало передохнуть ни людям, ни коням, но теснясь и толкаясь, преследовало противника до самых жилых домов к северу от монастыря Небесных королей.

Кусуноки, как он и задумал, утомив людей и коней противника, разделил свои две тысячи всадников на три рукава и один из них выпустил на левый фланг противника из восточных ворот монастыря Небесных королей.

Другой выпустил из западных ворот, каменных тории[484], построив его в форме рыбьей чешуи[485]. Третий показался из тени сосен святилища Сумиёси, построенный в форме журавлиного крыла[486].

Глядя на количество сил Рокухара, было видно, что это было крупное войско, противостоять которому нельзя, однако крепости в его лагере не было; напротив, было видно, что окружить его можно малыми силами.

Суда и Такахаси, обнаружив это, отдали приказ: «Противник укрывает в своём тылу большие силы. Коню в этих местах негде ступить ногой. Нужно выманить противника на открытое место, по частям сосчитать его силы, снова и снова встретиться с ним в бою и решить дело победы». Пять с лишним тысяч всадников отошли к мосту Ватанабэ, чтобы противник не напал с тыла.

Хотя армия Рокухара была сильнее, чем та, которую ожидал встретить Кусуноки, но силы Кусуноки занимали выгодные позиции и гнали её с трёх сторон с победными кличами.

Суда и Такахаси, увидев, что их войско уже приближается к мосту, скомандовали:

— У противника силы невелики. Но если здесь не повернуть назад, у нас в тылу окажется река, и это плохо. Воины! Развернитесь!

Хотя они и велели всадникам вести коней осторожно, ещё и ещё раз проверяя, куда те ступают, но, поскольку войско было готово обратиться в бегство, оно и не разворачивалось.

Каждый только рвался на мост, не сознавая, что это опасно. Кони скучились, люди и лошади стали падать с моста вниз, и неведомо число людей, которые тонули в воде.

Были такие, кто погибал, не отличив при переправе стремнины от пучины, были такие, кто погонял коня на крутом берегу и разбивался при падении. Так из пяти с лишним тысяч всадников мало осталось таких, кто ползком добрался до столицы.

На следующий день на речной отмели возле Рокудзё кто-то высоко укрепил дощечку и написал на ней стихотворение:

Оттого ль, что вода

В Ватанабэ стремительна,

Но рухнул Высокий Мост,

И потекло

То Угловое Поле![487]

По своему обычаю столичные злословы сочиняли стихи, вставляя в них эти издевательские слова, или со смехом пересказывали их, В это время Суда и Такахаси потеряли лицо и глаза[488], надолго перестали выполнять свои обязанности и жили дома, притворившись больными.

Оба Рокухара, узнав об этом, обеспокоились и стали строить новые планы нападения. Считая, что в Киото сил недостаёт, они вызвали из Канто Уцуномия Дзибутаю. Когда совет состоялся, они сказали ему:

— Нельзя сказать, чтобы издревле не существовало способов определения победы или поражения из-за воли судьбы. Однако же нынешнее поражение нашего войска на юге обязано единственно просчётам командиров и ещё — малодушию рядовых воинов. В мире людские насмешки остановить нельзя. Кроме всего прочего, после того, как в столицу явился приглашённый сюда Накатоки, ваше прибытие в столицу имеет целью выступление против и усмирение разбойников и мятежников, ежели таковые будут. После того, что случилось, мы не думаем, что можно сражаться, собирая по нескольку раз воинов разбитого войска. Кроме этого, теперешнее время — важнейшее для Поднебесной, поэтому вы выступите против неприятеля, уничтожите его!

Когда они это промолвили, Уцуномия сказал, и вида колебаний не показав:

— Я не знаю, как выступать малыми силами после того, как потеряла победу большая армия, однако с самого начала, отправляясь из Канто, я знал, что не пощажу своей жизни ради такого важного дела. Сейчас я собираюсь посмотреть, чья будет победа в сражении, поэтому хочу направиться навстречу противнику и сразиться с ним, пусть даже в одиночку, и прошу вас, как это ни трудно, увеличить ваше войско, — и вернулся к себе, всем своим видом показывая, что он действительно в своих убеждениях крепок

То, что Уцуномия один, с военным приказом в руках, выступает против сильного противника, означало, что он не жалел жизни, ибо он намеренно не возвратился на место своего ночлега, но из Рокухара сразу же, в девятнадцатый день седьмой луны, в час Лошади[489], выехал из Киото и направился к монастырю Небесных королей.

До окрестностей Восточного храма, Тодзи[490], командир и сопровождающие его всадники насчитывали всего четырнадцать-пятнадцать человек, но в разных местах столицы к ним присоединялись ещё верхоконные сторонники, и у Четырёх курганов и дороги Цукуримити[491] всадников стало уже больше пятисот.

У людей, которые попадались им по пути, независимо от их положения и влияния, они отнимали коней, простолюдинов разгоняли, странников заставляли свернуть с дороги, так что жители окрестных деревень затворяли от них ворота. Той ночью они ожидали рассвета на открытом биваке в Хасирамото[492]. Ни один из них не чаял вернуться домой живым.

Между тем, Вада Магодзабуро[493], житель провинции Кавати, услышав об этом, пришёл к Кусуноки и сказал ему:

— Из столицы, рассердившись из-за своего поражения в прошлом сражении, против нас направили Уцуномия. Этой ночью он уже прибыл в Хасирамото. Я слышал, что его войско насчитывает не больше каких-то шести-семи сотен всадников. Перед этим Суда и Такахаси выставляли против нас больше пяти тысяч всадников, и то мы погнали и разбили их малыми силами. На этот раз кроме них к нам прибыли превосходящие силы. У противника силы малы и победный дух утерян. Пусть Уцуномия и отважен, но во сколько крат он сильнее других? Вот бы подойти к нему сегодня ночью, ударить и разбить его!

Так он сказал, а Кусуноки, немного поразмыслил и ответил:

— Победа или поражение в битве не обязательно зависят от того, велика твоя сила или мала. Она зависит прежде всего от единства воли всех бойцов. Поэтому и говорят, что увидев большие силы, обманешься; бойся сил малых. Прежде всего, я считаю, что после того, как большие силы проиграли прошлое сражение, Уцуномия решил по их следам выступить малыми силами. Никто в них не надеется вернуться живым. Кроме этого, Уцуномия лучший боец к востоку от застав[494]. Это воин того же типа, что Ки и Киёвара.

Они с самого начала не щадили жизни на поле битвы, ценя её меньше пыли и грязи. Если его семьсот с лишним всадников вступят в сражение с единым сердцем, а наши воины отступать не захотят, они обязательно перебьют большую половину наших. Положение дел в Поднебесной не должно зависеть только от исхода нынешнего сражения. Если в первом же сражении немногочисленный отряд перебьёт много наших, откуда мы тогда возьмём силы, чтобы сражаться потом, в войнах отдалённого будущего? Говорят, что хороший полководец побеждает без сражения, поэтому завтра я специально покину этот лагерь, чтобы противнику придать уверенность в себе, а дня через четыре-пять зажгу на окрестных вершинах сигнальные костры, будто собираюсь нападать. Тогда воины, что с востока от застав, по своему обыкновению, тотчас же потеряют выдержку и все, как один, заговорят: «Нет-нет! Дольше здесь оставаться нельзя! Давайте, лучше повернём назад, покуда ещё наша честь при нас». Тогда уж и мы будем, в зависимости от обстоятельств, говорить об атаке или об отступлении. Но теперь небо уже светлеет. Сейчас наверняка противник приблизится. Ну, ступай. После этого Кусуноки выехал из монастыря Небесных королей. Его сопровождали Вада и Юаса.

Светало. Уцуномия с войском в семьсот всадников приблизился к монастырю. Воины подожгли в окрестностях Удзу дома местных жителей, издали воинственный клич, однако противник не показывался.

— Не иначе, как что-то задумали. В этих местах коню ступить негде, а дороги узкие. Не давайте противнику напасть и врезаться в нашу колонну, не дайте отсечь у неё хвост! — приказал Уцуномия.

Ки и Киёвара пустили своих коней рядом и проскакали у восточных и у западных ворот монастыря Небесных королей. Они проехали там два или три раза, но ни одного противника не увидели — были только дымившиеся остатки сигнальных костров. Постепенно начинало светать. Уцуномия, в душе считая, что победу он одержал, не вступая в сражение, спешился перед главным павильоном и совершил поклонение принцу[495]. «Отнюдь не силою оружия, но единственно благодаря сакральной защите пресветлых богов и будд свершилось это». — думал он с радостью и искренней верой.

Тотчас же в Киото снарядили срочного гонца сказать: «Что касается противника из монастыря Небесных королей, то он скоро падёт!» Поэтому-то и не было такого человека, начиная с обоих Рокухара и кончая внутренними и внешними военными[496], который бы не хвалил Уцуномия за нынешний его образ действий, называя его выдающимся. Чувствуя, что он легко одолел противника, Уцуномия испытывал чувство гордости, В продолжение успеха он намеревался сразу же вторгнуться в лагерь противника, но этого сделать уже не смог, потому что у него не было войска. Кроме того, возвращаться без единого настоящего сражения не годилось, поэтому Уцуномия ждал атаки или отхода противника.

Прошло дня четыре или пять, и тогда Вада и Кусуноки собрали четыре или пять тысяч мятежников из провинций Идзуми и Кавати, прибавили к ним двести-триста всадников из настоящих воинов и велели им зажечь дальние сигнальные костры в окрестностях Тэннодзи, монастыря Небесных королей.

— О, — оживились в лагере Уцуномия, — появился противник!

Когда с наступлением рассвета вгляделись, то огни «В Акисино, в горных селениях и на вершинах Икома»[497] были чаще, чем звёзды на рассветном небе. Бухта Сигицу, где выпаривают соль на кострах из травы, костры, горевшие в селениях у Ёсино и Нанива, волны, в которых отражались огни, горевшие на рыбацких лодках, были удивительны. В провинциях Ямато, Кавати и Кии, вместе взятых, на горах и в бухтах, которые там есть, не было стольких мест, где жгут костры. Казалось, что силы Кусуноки насчитывают тьмы и тьмы всадников.

Так продолжалось две или три ночи. Огни постепенно приближались, заполняя понемногу четыре направления сверху донизу — восток, запад, юг и север, — и превращали тёмную ночь в день.

Видя эти огни, Уцуномия думал: «Когда неприятель приблизится, мы сразу решим вопрос победы и поражения!» Он был в постоянной готовности, не рассёдлывал коня, не ослаблял внешний пояс на доспехах. А битвы всё не было. Плотно окружённый противником он терял боевой дух, пребывал в смятении и в глубине души думал: «Ах, как бы это нам отступить!».

В этих условиях люди из отрядов Ки и Киёвара между собой говорили:

— Силы наши малы. Как это мы встретимся с таким многочисленным противником? Может быть, лучше поехать в столицу, гордясь тем, что накануне в этом же месте прогнали и развеяли противника?

Все сошлись на этом мнении. Уцуномия в двадцать седьмой день седьмой луны среди ночи оставил монастырь Небесных королей и уехал в столицу, а на другой день рано утром Кусуноки вдруг въехал туда вместо него. Поистине, если определять, чья была победа и чьё поражение в битве между Уцуномия и Кусуноки, — это как в битве между двумя тиграми или двумя драконами: оба должны погибнуть.

Наверное, это понимают оба. Поэтому один раз отошёл Кусуноки, а свои планы он простирал дальше, чем на тысячу ри; в другой раз отступил Уцуномия, который сражение не проиграл. Не было ни одного человека, который бы не хвалил их, потому что оба полководца далеко просчитывают свои планы, видят отдалённое будущее.

Между тем, несмотря на то, что Кусуноки Масасигэ из дворцовой охраны оставил монастырь Небесных королей и обнаружил свою решительность, он не разорял дома местных жителей, рядовым воинам выдавал увеличенное содержание, так что, не говоря уже о ближних провинциях, но и в пределах отдалённых зависимые люди, наслышанные об этом, спешили непременно присоединиться к нему, так что силы Кусуноки постепенно росли и укреплялись, и стало уже видно, что даже из Киото было не по силам без раздумий нанести по ним удар.

3

О ТОМ, КАК МАСАСИГЭ ПРОЧЁЛ ПРЕДСКАЗАНИЯ МОНАСТЫРЯ ТЭННОДЗИ

В третий день восьмой луны второго года правления под девизом Гэнко[498] Кусуноки Масасигэ из дворцовой охраны совершил поклонение в святилище Сумиёси и преподнёс ему трёх священных коней[499]. На другой день на поклонении в монастыре Тэннодзи он преподнёс ему коня под седлом с серебряными луками, меч в ножнах, отделанных серебром, и пару доспехов. Это было благодарственным подношением за выборочное чтение «Сутры о великой мудрости», «Сутра о совершенной мудрости»[500]. Когда закончили Сообщения[501], пришёл старейший священнослужитель храма и зачитал «Перечень свитков»[502].

— Я, Масасигэ, — личность тупая[503]. Когда я задумываюсь о самом великом деле[504], я не знаю, что станется со мной самим, и всё-таки, когда представляю себе, что жизнь августейшего действительно нелегка, исполняю надлежащие ритуалы. Благодаря этому, я забываю о том, что моя собственная жизнь в опасности. Однако в двух сражениях я добился небольших побед, а воины из разных провинций прискакали ко мне, не дожидаясь приглашения. Я думаю, не потому ли это произошло, что Небо мне благоприятствовало, а буддам благоугодно было окружить меня своими покровительственными взорами. Не знаю, правда ли это, но мне передавали, что древний принц[505], пребывая в этом мире, размышлял о спокойствии и опасностях в правление ста монархов и написал сочинение «Записки о будущем», касающиеся всей Японии. Если затруднений в том, чтобы показать его мне, нет, хотелось бы только один взгляд бросить на тот свиток, который касается нынешнего времени!

Так он сказал, и старейший священнослужитель монастыря произнёс в ответ;

— Принц победил мятежного вассала Мория[506], впервые построил этот монастырь и распространил Закон Будды. После этого он написал сочинение в тридцати свитках под названием «Книга о древних деяниях в прежние правления», начиная её с эры богов и кончая августейшим правлением императрицы Дзито[507], передал его дому Урабэ-но-сукунэ, который следит за соблюдением принятых церемоний. Кроме этого принц изволил оставить один свиток тайных записей. В нём изложены деяния одного за другим монархов грядущих эпох после императрицы Дзито. С лёгкостью её не может увидеть никто, но вы можете специально пойти и посмотреть её потихоньку.

После этого старец серебряным ключём открыл тайную сокровищницу и достал из неё свиток на золотом стержне[508]. Масасигэ сейчас же с радостью его развернул и прочёл. Там была удивительная запись. В той записи говорилось:

«В девяносто пятое правление монарха-человека[509] Поднебесная на время ввергнется в смуту, и государю будет нелегко. В это время с востока явятся рыбы и поглотят Четыре Моря. Через триста семьдесят с лишним дней после того, как Солнце зайдёт на западе, с запада прилетят птицы и склюют восточных рыб. После этого земля Внутри Морей на три года вернётся к единому, а потом человек, подобный обезьяне, на тридцать с лишним лет взбаламутит Поднебесную, и большое злодейство прекратится. Всё опять вернётся к единству». И так далее.

Масасигэ удивился и крепко задумался над этой записью. Правление прежнего императора как раз соответствовало девяносто пятому правлению от начала монархов-людей. Уяснив себе сущность записи и как следует подумав, что перевороты в Поднебесной, скорее всего, недалеки, Масасигэ вручил престарелому священнослужителю меч, отделанный золотом, и отдал это сочинение, чтобы тот поместил его в тайную сокровищницу. Потом, мысленно всё сопоставив, мы увидели, что написано: «Поднебесная на время ввергнется в смуту, и государю будет нелегко», — это, несомненно, о нашем времени. «С востока явятся рыбы и поглотят Четыре моря», бесспорно, это о единомышленниках мятежного вассала, Вступившего на Путь из Сагами. «Западные птицы склюют восточных рыб», — это о людях, которые истребят Канто[510]. «Солнце зайдёт на западе», — это о том, что прежний император вынужден быть сосланным в провинцию Оки. Триста с лишним дней» значит, что весной будущего года наш государь пожалует из провинции Оки и должен будет вторично занять свой престол. События ни в чём не отличаются от тех, которые имел в виду Масасигэ. Действительно, мудрец, бывший земным воплощением будды, раздумывая о грядущих поколениях, изволил свои размышления записывать. Получилось удивительное пророчество, ни в чём не уступающее предсказаниям трёх царств[511].

4

О ТОМ, КАК МОНАХ В МИРУ АКАМАЦУ ЭНСИН ПОЛУЧИЛ ПОВЕЛЕНИЕ ОТ ПРИНЦА ИЗ ВЕЛИКОЙ ПАГОДЫ

В ту пору в провинции Харима жил потомок в шестом колене принца Гухэй, седьмого сына императора Мураками[512], отпрыск чиновника младшего третьего ранга Суэфуса, монах в миру по имени Акамацу Дзиро Энсин, муж несравненной доблести, мастерски владеющий луком и стрелами.

Обладая широкой натурой, он изначально не считал для себя возможным кому-то подчиняться, поэтому в это время мечтал наследовать то, что некогда было прервано, поднять то, что было брошено, имя своё прославить и в своей преданности превзойти всех. Тогда к Энсину прибыл с повелением принца сын его, наставник в монашеской дисциплине Сокую, который в эти два-три года служил принцу из Великой пагоды и переносил трудности Есино и Тодзугава.

Когда Энсин развернул свиток и посмотрел, в нём говорилось: «Вам надлежит, не теряя времени, поднять верных долгу воинов, возглавить войско и казнить врагов династии. Совершив этот подвиг, вы удостоитесь желанных наград».

К этому было приложено семнадцать статей с подробным перечнем наград. В каждой из этих статей воздавалась честь семье Энсина, и каждая отвечала желаниям всякого человека, живущего в этом мире, поэтому Энсин был весьма доволен.

Прежде всего, он построил замок на горе Кокэнава, что в поместье Саё в его провинции, и созвал единомышленников для совместного выступления. Его авторитет постепенно распространялся на ближние провинции, и к нему собирались воины из Тюгоку[513]. Скоро их силы составляли более тысячи всадников. Точно так же, приехав в готовое рухнуть царство Цинь, Чжэнь Шэн, простой воин из царства Чу, поднял восстание в Дацзэ[514]. Вскоре он учредил заставы в двух местах — в Сугисака и Ямано-сато, — перекрыв тракты Санъёдо и Санъиндо. Отныне движение по дорогам в западные провинции было остановлено, и войска из провинций не могли проехать в столицу.

5

О ТОМ, КАК БОЛЬШОЕ ВОЙСКО ИЗ КАНТО ОТПРАВИЛОСЬ В СТОЛИЦУ

Между тем, из Рокухара выслали срочного гонца в Канто передать, что недавно восстали мятежники из пристоличных и западных провинций. Вступивший на Путь из Сагами, весьма этим напуганный, посчитал, что нужно отправить карательный отряд и созвал своих родственников, а кроме того, сильных даймё из восьми восточных провинций, и послал их в столицу.

Прежде всего, среди членов его рода были Дан-дзё-сёхицу из Асо, Вступивший на Путь Тотоми из Нагоя, губернатор провинции Муцу Осараги-но Саданао, с ним полководец Мусасино-сакон, полководец Игу-но-укон-даю, помощник Правого конюшего из Муцу. Людьми сторонними в его роду были Тиба-но-сукэ, губернатор провинции Микава уцуномия, судья Ояма, Такэда Идзу Сабуро, Огасавара Хикогоро, Вступивший на Путь Доки Хоки, судья Асина, Миура Вакаса Горо, Тида-но Таро, старший начальник из замка[515] Вступивший на Путь Дайни, прежний губернатор провинции Аки Сасаки, с ним губернатор провинции Биттю, его милость Юки-но Ситиродзаэмон, прежний губернатор провинции Хитати Ода, его милость Сиродзаэмон из Нагасаки, с ним его милость Куродзаэмон, его милость Нагаэ-но Ямуцу Саэмон, губернатор провинции Суруга Наганума, губернатор провинции Тотоми Сибуя, Вступивший на путь Кавагоэ Санка, Кудо Дзиро Саэмон Такакагэ, его милость Ситиродзаэмон из Кано, прежний губернатор провинции Хитати Ито, с ним Вступивший на Путь Ямато, его милость Андо Тонайдзаэмон, прежний губернатор провинции Сэтцу Усами, Вступивший на Путь Никайдо Дэва, с ним судья Дэва, с ними помощник губернатора провинции Хитати, Вступивший на Путь Абу-но Саэмон, Намбу Дзиро и Ямасиро Сиродзаэмон — начиная с них, сто тридцать два человека даймё, а всего больше трёхсот семи тысяч пятисот всадников в двадцатый день девятой луны выехали из Камакура, и в восьмой день десятой луны их передовые отряды уже достигли столицы, а арьергард был ещё в Асигара и Хаконэ.

Не только они. Коно Куро во главе войск с Сикоку на трёхстах с лишним больших кораблях вышел из Амагасаки и прибыл в южную часть Киото. Монах в миру Кодо, Ооти-но-сукэ, Кумагаи из провинции Аки, имея при себе войска из Суо и Нагато, на двухстах с лишним боевых кораблях вышли из Хего и прибыли в западную часть столицы. Больше семи тысяч всадников Гэндзи из провинций Каи и Синано по центральному горному тракту прибыли в Хигасияма[516]. Эма, губернатор провинции Этидзэн, и Аикава, помощник наместника восточной половины столицы, во главе войска из семи провинций тракта Хокурикудо силою больше тридцати тысяч всадников прибыли через Восточный Сакамото в северную часть столицы.

В итоге военные силы из всех провинций и с семи направлений скакали в столицу, состязаясь в том, кто будет раньше. Дома в столичном районе Сиракава были переполнены, а в храмах и святилищах Дайго, Огурусу, Хино, Кандзюдзи, Сага, Ниннадзи, в окрестностях Удзумаса, на Западных горах, на Северных горах, в Камо, Китано, Кодо, Косаки, Киёмидзу, под сводами ворот Шестиугольной пагоды и даже во внутреннем пространстве звонниц не было такого места, где бы не были расквартированы войска. Тогда люди впервые с удивлением заговорили: «Япония страна маленькая, но так много в ней людей!»

Тем временем, в последний день первой луны третьего года правления под девизом Гэнко[517] восемьсот тысяч всадников из войск провинций разделились на три направления[518], и двинулись к трём замкам — Есино, Акасака и Конгосэн.

Первыми к Есино под командованием Никайдо Доуна, Вступившего на Путь из Дэва, нарочно не смешиваясь с другими войсками, направились двадцать семь тысяч всадников, которые следовали по трём дорогам: верхней, нижней и средней, К Акасака направились под командованием Асо Дандзе Сохацу его войско более, чем в восемьдесят тысяч всадников, которое сначала стояло лагерем в монастыре Небесных королей и в Акасака. К горе Конгодзан в виде авангарда под командованием Уманосукэ из Муцу его войско в двадцать тысяч всадников направилось со стороны дороги Нара.

Среди них Нагасаки Акусиро Саэмон-но-дзё, получив особый приказ на командование, направлялся для главного удара, но, как считали, специально, чтобы никто не знал о силе его войска, оно отправилось с опозданием на один день. Походная одежда Нагасаки на посторонний взгляд была удивительной.

Впереди него был знаменосец, за ним на мощных конях, в богатых украшениях, опережая других на два тё[519], сдерживая коней, следовали более восьмисот всадников в одинаковых доспехах. На нём был воротник «кабанья шея»[520], наголенники, инкрустированные серебром, он был опоясан двумя мечами, отделанными золотом; жеребец Итинохэгуро[521] в пять сяку три сун[522] ростом, лучший к востоку от застав, был покрыт седлом, отделанным золотыми ракушками, словно лодка, добывающая в бухте соль и рассыпавшая её, с подхвостником золотистого оттенка. У командира было тридцать шесть больших чёрных стрел с крупными серебряными языками; он крепко держал в руках лук, плотно обмотанный посередине побегами глицинии, пустив коня шагом по узкой дороге.

В две колонны вытянулись пятьсот с лишним пеших воинов, каждый в одной левой рукавице[523] и в набрюшнике, вооружённый от головы до ног. Они мерно шагали впереди и позади верховых, за ними на расстоянии в четыре-пять те на пять или шесть ри растянулись по дороге сто с лишним тысяч всадников в доспехах, у каждого на свой вкус. На их шлемах сверкали звёзды, рядами, будто гвозди на подошвах обуви, выстроились рукава доспехов. Их мощь сотрясала небо и землю, двигала горы и реки.

Кроме них, тринадцать дней днём и ночью следовали воины, разделившись на армии по пять тысяч и три тысячи всадников.

Не говоря уже о нашей стране, такие большие армии доселе не поднимались ни в земле Тан, ни в Индии, ни у Юань[524], ни у южных варваров[525]. Не было и людей, которые бы их себе представляли.

6

О СРАЖЕНИИ ПРИ АКАСАКА, А ТАКЖЕ О ТОМ, КАК ХИТОМИ И ХОММА ОПЕРЕДИЛИ ДРУГИХ

Тем временем, полководец, направлявшийся против замка Акасака, Асо-но-дандзе Сёхицу, сказал, что на два дня задерживается у монастыря Небесных королей, чтобы подождать войска из тыловых лагерей, а в час Лошади второго дня второй луны того же года должен состояться «обмен стрелами»[526]. К тем, кто выступит раньше времени, следует принять меры.

Был там житель провинции Мусаси, человек по имени Хитоми Сиро, монах в миру Онъа. Этот Онъа, обратившись к Хомма Куро Сукэсада, сказал:

— Войска Вашей милости подобны облакам и туману, поэтому сомнений в том, что лагерь противника падёт, нет. Но едва задумаешься об этом, понимаешь, что Канто управляет Поднебесной уже более семи поколений. А принципа, что уменьшать полноту власти — это путь Неба, — не отменить. Кроме того, разве не погубят сами себя те вассалы, которые нагромоздили зло, отправив в ссылку государя?![527] Хоть личность я и недостойная, но с благодетелями из воинства общаюсь уже больше семидесяти лет. Если я, человек, которому нечего вспомнить сейчас и долго жить ни к чему, увижу как склоняется к падению воинское правление, это наверняка будет для меня скорбью в старости и помехой в смертный час, поэтому в завтрашнее сражение я вступлю раньше всех и первым буду сражён стрелой, имя же своё оставлю грядущим поколениям.

Хомма Куро в глубине души согласился с ним, но вслух сказал:

— Изволили сказать пустое! Вряд ли можно говорить о славном имени из-за того, что погибнешь от стрелы, выйдя впереди войска, подобного этому. Поэтому я буду вести себя как обычный человек.

После его слов Хитоми с невесёлым видом пошёл в сторону главного павильона, а Хомма, что-то заподозрив, послал посмотреть за ним.

Тот достал походную тушечницу, что-то написал на каменных тории, и вернулся к себе, на место ночлега. Хомма Куро подумал про себя: «Так и есть! Этот человек наверняка собрался завтра отправиться раньше всех», — поэтому он с вечера один выехал из лагеря и поскакал в сторону Тодзё[528].

Когда он был уже в долине реки Исикава, наступил рассвет. После того, как утренний туман рассеялся, Хомма Куро посмотрел на юг и увидел одинокого всадника в синих узорчатых китайских доспехах, с белой накидкой за спиной. Верхом на коне оленьей масти[529] он направлялся в сторону замка Акасака.

Кто бы это был? — Подскакав ближе, он увидел, что это Вступивший на Путь Хитоми Сиро. Заметив Хомма, Хитоми сказал:

— Если верить Вашим вчерашним словам, Вы годитесь мне во внуки. Поеду-ка я раньше Вас, — улыбнулся и пришпорил своего коня.

Хомма последовал за ним, говоря:

— Сейчас не время спорить, кто будет впереди. Скажем лучше, что в одном и том же месте выставят на позор наши трупы, одной дорогой пойдём мы потусторонними путями.

Хитоми ответил ему:

— Стоит ли об этом говорить!

Так они и ехали, разговаривая друг с другом, — один сзади, другой впереди, а когда приблизились к замку Акасака, оба поравняли храпы своих коней, подъехали к краю крепостного рва, приподнялись на стременах, опёрлись на луки и громкими голосами возгласили свои имена:

— Житель провинции Мусаси Хитоми Сиро, Вступивший на Путь Онъа. Ает мне набежало семьдесят три. Житель провинции Сагами Хомма Куро Сукэсада, тридцати семи лет. Были в авангарде войска, что вышло из Камакура. Прибыли сюда, зная, что наши трупы будут выставлены на поле сражения! Те, кто уверен в себе, выезжайте, проверьте наши силы!

Так воззвали они в один голос, поглядывая на замок со стороны. Люди в замке, глядя на них, говорили:

— Говорят, такое в обычае у воинов к востоку от застав. Передают, что так, прежде всех, начинали Кумагаи и Хираяма в битве при Итинотани[530], — завистливые люди! За ними сзади не следует ни один воин. Да и сами они не похожи на влиятельных даймё. И что проку в том, чтобы налететь и лишить жизни воина-неудачника? Лучше останемся здесь и посмотрим, что будет, — а на вопли с востока и с запада не отвечаем, ведём себя тихо.

Хитоми рассердился:

— Мы с самого утра обратились к вам, возгласили наши имена, а из замка в нас не пустили ни одной стрелы! Вы струсили или презираете противника!? В таком случае, покажите, на что способны!

Выкрикнув это, он спрыгнул с коня, легко перебежал через узкий мостик надо рвом и вдвоём с Хомма приблизился вплотную к боковым выступам стены[531], намереваясь взломать и обрушить ворота замка. В замке испугались. Из бойниц и башенок замка стрелы, подобные дождю, посыпались обоим на доспехи и торчали из них, как щетина. А поскольку и Хомма, и Хитоми с самого начала мечтали погибнуть от стрел, они и не отступали ни на шаг, а держались вместе, покуда были живы.

Мудрец[532], до этих пор следовавший за ними, возгласил десятикратно последнее нэмбуцу[533], выпросил обе головы и отвёз их в монастырь Тэннодзи, всё с самого начала рассказав Гэннай-хёэ Сукэтада, сыну Хомма. Когда Сукэтада увидел голову отца, он не произнёс ни слова, только слёзы застряли у него в горле. Он набросил себе на плечи доспехи, оседлал коня и, судя по всему, решил ехать один. Мудрец удивился, удержал его, потянув за рукав доспехов:

— Что это вы надумали?! Ваш почтенный родитель, вступив в это сражение раньше всех, хотел только, чтобы имя его стало известным людям Поднебесной. Отец мог взять с собой и сына, однако он хотел пожертвовать свою жизнь его милости из Сагами. Думая, что восхищение им принесёт процветание его потомкам, он решил прежде других пасть под ударами стрел Однако брать вас с собой у него и в мыслях не было. Кроме того, если отец с сыном вместе проникнут в лагерь противника и вместе погибнут под ударами стрел, кто же будет им наследовать, кто должен будет получить вознаграждение за это? Говорят, что долгое процветание потомков — это путь, в котором явлен долг предков. Горе ваше безмерно. Понятно, что вы твёрдо решили сейчас же вместе с ним принять смерть. Но остановитесь, пожалуйста! — такими словами он твёрдо отговаривал Сукэтада, и тот, не в силах удерживать слёзы, снял с себя доспехи.

Довольный мудрец, подумав, что тот в конце концов сдержался, завернул голову Хомма в свой косодэ[534] и направился в степь поблизости похоронить её.

В это время Сукэтада решил, что теперь-то нет человека, который может его удержать, быстро выехал и сначала направился к павильону принца[535], где, плача и плача, возгласил молитву: «О процветании в этом рождении я не молюсь, ибо жизнь моя сегодня закончится. Если верен всеобъемлющий обет твой о сострадании[536], сделай так, чтобы я был погребён подо мхом на том же поле битвы, где изволил погибнуть от стрел мой батюшка, и чтобы мы с ним родились в Чистой земле сидящими на одном и том же цветке лотоса!» — и со слезами поехал.

Проезжая мимо каменных тории, он взглянул; на них были стихи, которые написал Вступивший на Путь Хитоми Сиро, погибший под ударами стрел вместе с его отцом. Решив, что это как раз то, о чём действительно станут рассказывать всем вплоть до будущих поколений, он надкусил мизинец на своей правой руке и кровью из него написал рядом стихотворение, после чего направился к замку Акаксака. Приблизившись к замку, он сошёл с коня, прижал свой лук к боку, постучал в ворота и воскликнул:

— Хочу кое-что сказать тем, кто в замке!

Через какое-то время два воина высунулись из бойниц башни и спросили:

— Кто это пожаловал?

— Я сын того Хомма Куро Сукэсада, который сегодня утром приехал к этому замку и погиб под ударами стрел. Меня зовут Гэннай-хёэ Сукэтада. Чувства родителей, пекущихся о детях, в обычае у сердец, блуждающих во тьме. В печали от мысли, что мы оба вместе погибнем под ударами стрел, батюшка мой без моего ведома под ударами стрел погиб один. Меня никто не сопровождает. Я подумал, что так и буду блуждать по дорогам Срединного бытия[537], поэтому и прискакал сюда один, надеясь так же, как и мой батюшка, погибнуть от стрел и до конца проследовать по пути сыновнего долга даже и после кончины. Командующему замком доложите об этих причинах и отворите ворота. Я выполню своё желание, лишившись жизни так же, как и мой батюшка, на том же самом месте погибнув под ударами стрел.

Так он просил от всего сердца и стоял, захлёбываясь слезами.

Пятьдесят с лишним воинов противника, защищавшие внешние ворота, тронутые тем, что он движим чувством сыновней почтительности, открыли эти ворота, убрали завалы из деревьев, и Сукэтада сел на коня и въехал внутрь замка, где встретился с пятьюдесятью с лишним врагами и с падающим на него огнём.

Какая жалость! Отец, Сукэсада, был мастером лука и стрелы, какого не бывало, человеком, в котором нуждалась страна. Сукэтада был героем, обладавшим бесподобным чувством сыновней почтительности. Он оставил славное имя своей семье. Хитоми по возрасту уже склонился к старости, однако ему было ведомо чувство долга, он раздумывал о жизни и умер в согласии со временем Когда люди слышали, что эти три человека погибли от стрел в одно и то же время, не бывало никого, кто не горевал бы, — ни из тех, кто их знал, ни из тех, кто не был знаком с ними.

Командующему войсками доложили, что уже обнаружились первые воины, которые дерзко направились к замку Акасака и погибли там под ударами стрел. Поэтому он сразу же выехал из монастыря Небесных королей, сошёл с коня перед Пагодой принца, посмотрел на каменные тории и на левой их опоре написал стихи:

Уже не цветёт

Старое дерево сакуры —

Хоть и сгнило оно,

Но подо мхом

Его имя хранится нетленным.

А потом приписал: «Житель провинции Мусаси Хитоми Сиро Онъа, семидесяти трёх лет от роду, во второй день второй луны второго года правления под девизом Сёкё[538] направился к замку Акасака и в благодарность за благодеяния воинского правления пал под ударами стрел».

А на правой опоре написал:

Проводил он тебя

Шестью путями[539],

Где ты блуждаешь

По перекрёсткам

В заботах своих о потомках.

И добавил: «Житель провинции Сагами, сын Хомма Куро Сукэсада по имени Гэннай-хёэ Сукэтада, в возрасте восемнадцати лет, во второй день середины весны[540] второго года правления под девизом Сёкё своей подушкой сделал мёртвое тело отца и расстался с жизнью на том же поле битвы».

В этих двух стихотворениях был отражён долг почтительного сына по отношению к отцу и преданного вассала по отношению к господину. Кости сотлеют под слоем жёлтой глины, но имена останутся, поднявшись на голубые облака девятислойных небес. Поэтому и до сих пор среди людей, которые видят тридцать один знак[541], сохранившийся на каменной опоре, нет таких, кто не проливал бы прочувствованные слёзы.

Вскоре Асо-но Дандзё Сехицу во главе войска в восемьдесят с лишним тысяч всадников двинулся на Акасака и, окружив замок с четырёх сторон на двадцать с лишним те, будто облаками и туманом, прежде всего издал громкий боевой клич. Звуки его голоса двигали горы, сотрясали землю и могли разом сокрушить зелёные утёсы. Скалы, возвышавшиеся с трёх сторон замка, стояли отвесно, как раздвижные ширмы. Только с южной стороны тянулась равнина. Отрезанная от неё широким и глубоким рвом к берегу была обращена оштукатуренная стена. На ней в ряд выстроились башни. Поэтому какими бы большими мечами ни наносить по ней быстрые удары, взять её было нельзя.

Но поскольку силы нападавших были велики, они пренебрежительно считали, что обойдутся без щитов, спрыгивали от летящих стрел в ров и рассчитывали подняться по его отвесной стене. А от крепостной стены могучие лучники дружно выпускали стрелы; при каждой атаке раненых и убитых было по пятьсот-шестьсот человек, и не было времени убрать тела павших от стрел. Не печалясь об этом, вводили и вводили свежие силы, и так атаковали до тринадцатого дня. Однако в замке, казалось, силы не слабели совсем.

И тут человек по имени Кицукава[542] Хатиро, житель провинции Харима, предстал перед командующим и доложил ему:

— Судя по виду этого замка, скоро его одной только силой не взять. Кусуноки эти год или два владел провинциями Идзуми и Кавати, так что припас много воинского продовольствия. И продовольствие у воинов вряд ли скоро закончится. Если хорошенько вдуматься, понятно, что у этого замка с трёх сторон расположены глубокие ущелья, и с одной стороны — равнина, горы же находятся в отдалении. Значит, места, откуда можно брать воду, не видно, но когда мы пускаем зажигательные стрелы, противник гасит их из водяных трубок[543]. В последнее время дожди не выпадали, и по тому, как много воды он расходует, я думаю; не провёл ли он воду в замок прямо из глубины Южных гор, проложив трубу под землёй? А может быть, вам собрать людей, велеть раскопать подножье гор и посмотреть на неё?!

Командующий согласился и собрал людей. У подножья горы, что тянулось в сторону замка, выкопали прямой как знак «I», ров. И когда посмотрели, то, как и предполагали, на дне рва на глубине более двух дзё[544], был проложен жёлоб. Его бока были выложены камнем, сверху уложены кипарисовые плиты, и снаружи по нему стекало больше десяти тё воды. После того, как поступление воды прекратили, вода в замке оскудела, у воинов наступила жажда, и четыре-пять дней они слизывали утреннюю росу с листьев травы, по ночам прижимали тела к отсыревшей земле, а дождь всё не шёл.

Нападавшие воспользовались этим, тут же забросали их зажигательными стрелами и сожгли две башни на центральной стене. Воины в замке двенадцать дней не пили воды, упали духом и обороняться уже не могли.

Те, кто умер, обратно не возвращаются. «Куда ни кинь, — подумали осаждённые, — всё равно умирать. Прежде, чем каждый из нас здесь упадёт, выйдем из замка и погибнем, как кому предназначено, пронзённые мечами противника или под ударами стрел». С такими мыслями намеревались распахнуть ворота замка и все до одного выйти из них, но комендант замка, Вступивший на Путь Хирано-сёгэн, бегом спустился с главной башни и удержал их, говоря:

— Подождите немного, не поступайте так опрометчиво. Сейчас вы до такой степени истощены и ослаблены жаждой, что вам трудно будет сразиться с достойным противником. Если вас возьмут в плен безымянные вояки, люди низших сословий, вам станет горько быть выставленными на позор. Внимательно поразмыслив над положением дел, мы увидим, что пока замки в Есино и на Конгодзан ещё держатся, вопросы победы и поражения не будут решены. Пока мятежи в западных провинциях не будут подавлены, то, если окажутся люди, намеренные выйти и сдаться, стрелять в них не должны, чтобы этих людей не убить. А поскольку деваться нам совершенно некуда, нужно всё рассчитать и, сдавшись в плен, жизни свои сохранить и дождаться благоприятных времён.

Так он сказал, и воины с ним согласились. В тот день от мыслей о гибели под ударами стрел отказались.

Между тем, на следующий день в разгар сражения Вступивший на Путь Хирано поднялся на центральную башню и обратился к противнику.

— Я должен кое-что сообщить господину командующему. Ненадолго остановите битву и послушайте!

Командующий велел Сибуя Дзюро послушать, что тот скажет, и тогда Хирано выехал из ворот замка и встретился с ним.

— Кусуноки, подчинив себе две провинции, Идзуми и Кавати, укрепил свои силы. Чтобы избежать опасностей, я против желания примкнул к вашему противнику. Я намеревался уже приехать в Киото и подробно об этом рассказать, но вы как раз изволили наступать на меня с большим войском, и я, как и велит обычай, взял лук и стрелы и ввязался в сражение. Если вы благоволите простить мне такую вину, я готов склонить свою повинную голову и сдаться. Если же вы решите не давать мне прощения, тогда делать нечего — я должен буду использовать стрелы и оставить свой труп в военном лагере. Вот об этом подробно и доложите.

Так он сказал, и командующий очень обрадовался. Он ответил Хирано, что тому будет пожалована грамота сёгуна о владении им изначально принадлежавшими ему землями, а его особенно заслуженным людям выдадут вознаграждение. И остановил сражение.

Двести восемьдесят два воина, которые затворились в замке, не зная, что уже завтра они лишатся жизни, не в силах терпеть жажду, все вышли наружу и сдались в плен. Приняв их, Нагасаки Куро Саэмон-но-дзё отобрал у них доспехи, большие и малые мечи, связал их по рукам и ногам и препроводил в Рокухара.

Сдавшиеся в плен с поздним раскаяньем говорили: «Коли так получилось, лучше бы мы погибли от стрел!» — но было уже бесполезно.

Прошёл день, и когда они прибыли в Киото, их забрали в Рокухара, а там заявили, что раз уж они начали сражение, то станут молитвенным приношением богам войны и назиданием людям. Их повели на берег реки возле Шестой линии и всем до одного отрубили головы.

Услышав об этом, воины в Есино и на горе Конгодзан как львы, ещё сильнее стиснули зубы. Никто больше не хотел выходить наружу и сдаваться в плен.

Отпускать ли вину — это зависит от великодушия военачальника. Достойны удивления поступки Рокухара, которые об этом не знали. Они никого не оставили в живых и всех уничтожили, тогда как все и каждый считали, что это плохо. «Милосердие приносит человеку пользу»[545]. Если гордость у военачальника доходит до крайности, и он предаётся самолюбованию, его воинская судьба скоро истощается. Когда принцип кармы знают, он запечатлевается в сердце.

СВИТОК СЕДЬМОЙ

1

О БИТВЕ ПРИ ЗАМКЕ ЕСИНО

В шестнадцатый день первой луны третьего года правления под девизом Гэнко Вступивший на Путь Никайдо Доун из провинции Дэва с войском больше шестидесяти тысяч всадников приблизился к замку Ёсино, в котором заперся принц из Великой пагоды. Когда от заводей на реке Нацумигава[546] воины посмотрели вверх, в сторону замка, они увидели, что на вершинах гор белые, красные, парчовые стяги колышутся под ветрами, веющими из глубины гор. Это было удивительно, как облака или цветы.

Под стенами замка войско в несколько тысяч человек сверкало звёздами на шлемах и стояло с плотно прижатыми друг к другу рукавами доспехов. Это было как основа, высланная парчой. А высокие горные пики были покрыты узкими дорогами, заросшими горным скользким мхом. Значит, непохоже было, что замок легко может пасть, наступай на него силами хоть в несколько сот тысяч всадников.

Начиная с часа Зайца[547] в восемнадцатый день той же луны, оба лагеря обменялись стрелами и уже посылали в бой всё новых людей. У войска принца имелись проводники, знающие окрестности, поэтому оно избегало опасных мест, воины съезжались вместе, делились на группы и осыпали противника стрелами. Нападающие были отважными воинами с востока от застав, не знающими страха смерти, они не обращали внимания на то, что сражён отец или сын, пал господин или подданный, а наступали ряды за рядами. Семь суток день и ночь они сражались, не переводя дыхания, и поразили стрелами более трёхсот защитников замка, из числа же осаждающих тоже было поражено стрелами свыше восьмисот человек.

Больше того, неведомо, какое число тысяч и десятков тысяч человек лишилось жизни, погибнув под стрелами и под ударами камней. Кровь окрашивала траву окрест, трупы сплошь устилали линии дорог. Однако непохоже было, что замок стал сколько-нибудь слабее, тогда как многие осаждающие, казалось, выдыхаются.

Командир войска, направленного против Ёсино, по имени Ивагикикумаро слыл знатоком этих гор. Собрав подчинённых, он обратился к ним с воззванием:

— Я слышал, что командующий войском из Тодзё[548], его милость Канадзава Уманосукэ, уже поверг замок Акасака и направился против Конгодзан. Нам было приказано выступать в этом направлении из-за того, что мы знатоки здешних гор, но зря. Прошло много дней, а замок не пал, и это досадно. Внимательно обдумав положение дел, я понял, что замок не падёт, если его атаковать в лоб. Мы только людей потеряем. Считаю, что понадеявшись на отвесные скалы, противник не держит столь же большие силы напротив гор Комбусэн позади замка. Я отберу человек сто пятьдесят пеших воинов, которые пойдут и под прикрытием ночи незаметно проникнут в замок Комбусэн, а когда на вершине башни Айдзэнхо появится свет утренней зари, они издадут боевой клич. Пока защитники замка, оторопев от звуков боевого клича, потеряют голову, наши главные силы нападут с трёх сторон, и замок непременно падёт, а принца мы возьмём живым, — так он велел своим подчинённым.

Сказав это, он отобрал сто пятьдесят воинов, знавших местность. В этот же день с наступлением сумерек эти воины обогнули Комбусэн, двигаясь вдоль скал, поднялись на равнину и, как и предполагалось, обследовали горные кручи и не обнаружили там ни одного воина из числа оборонявшихся. Только тут и там к верхушкам деревьев были привязаны знамёна.

Сто с лишним человек, как и было задумано, прошли украдкой, под деревьями в тени скалы сложили луки и стрелы, вместо подушек под головы положили шлемы и стали ждать, когда рассветёт.

Как только пришёл намеченный час, более пятидесяти тысяч всадников основных сил с трёх сторон двинулись в наступление. Пятьсот с лишним монахов из Ёсино с боем встретили их у ворот, подвергшихся нападению. И нападающие, и защитники замка не жалели жизней, а стремились прогнать друг друга. Сражались так, что летели искры. В это время сто пятьдесят воинов, которые обогнули Комбусэн и находились в тылу, спустились с башни Айдзэнхо, в разных местах зажгли огни и издали боевой клич. Монахи из Ёсино, не в силах противостоять противнику и с фронта и с тыла, либо приняли смерть, кто взрезав себе живот, кто бросившись в бушующее пламя, либо пали, схватившись с атакующим противником и погибнув вместе с ним. Каждый по-своему погиб от стрел, а ров впереди наполнился телами павших и сравнялся с уровнем земли.

Тем временем воины, бывшие в тылу, против их ожидания, были оттеснены от Кацутэ, пресветлого бога-дарителя побед[549], к павильону Монаршей сокровищницы, местопребыванию принца, и тогда принц из Великой пагоды подумал, что убежать уже не сможет, и ещё до того, как наступил час Змеи[550], не теряя времени, надел на себя доспехи из красной парчи, завязал шнуры шлема, украшенного головой дракона, с наголенниками из белых пластин, с малым и большим в три сяку и пять сун мечами у пояса и с двадцатью далеко не худшими воинами впереди и сзади, слева и справа ворвался в гущу врага, крутящегося вихрем. Врага погнали на восток и на запад, преследовали, кружа на юге и на севере, — кружили так, что поднималась чёрная пыль, и рассеяли по окрестным долинам, словно листья с деревьев, облетевшие от ветра.

Прогнав противника, принц выстроил своих людей в большом дворе перед павильоном Монаршей сокровищницы и, велев натянуть огромный тент, устроил последний пир. Семь стрел, торчавшие в доспехах принца причиняли ему страдания, в двух местах его высочество был поражён в предплечье. Кровь текла водопадом. Но он не выдёргивал торчащие стрелы и не вытирал потоки крови, а стоял на нескольких шкурах и трижды опорожнил большую чарку. Кодэра-но Сагами закружился перед принцем в танце, нанизав на меч длиной в четыре сяку три сун[551] голову врага и распевая:

Алебарды с мечами кружат,

Словно это сверкают огни.

Рушатся скалы и камни,

Будто льётся весенний дождь.

Всё это так, но к особе Индры

Камни не падают близко, —

Поверг он, разбил.

Ашуру, демона зла[552]!

Так он распевал, танцуя в сопровождении музыки, и облик его вызывал в памяти, как во время встречи войск Хань и Чу при Хунмэн с мечами танцевали Чуские Сян Бо и Сян Чжун, а фань Цэн стоял во дворе, поднял полог шатра и любовался сверканием воинской мощи сянского вана[553].

Когда сражение перед главной стеной замка сочли, наконец, закончившимся, было слышно, как боевые кличи противников и сторонников перемешались между собой. Перед принцем предстал Мураками Хикосиро Ёситэру. Видно было, что он лично активно сражался. В его доспехах торчало шестнадцать стрел, поникших, как увядшая трава в зимней степи, согнувшаяся под ветром.

— Первые ворота в центральной стене нападавшие сильно поломали, поэтому я много часов сражался перед вторыми воротами. Пришёл сюда потому, что с содроганием услышал пиршественные голоса в лагере Вашего высочества. Противник уже подавлен, и дух его угнетён, поэтому мы не можем сейчас в этом замке проявлять благодушие. Пока войска противника не повернули назад, Вы, Ваше высочество, как мне представляется, должны в одном месте прорваться и опрокинуть противника. Однако, если в тылу не останется ни одного воина, который бы продолжал сражаться, понятно, что принцу нанесут поражение. Пока противник считает, что может продолжать преследование, опасность будет оставаться, однако если Ваше высочество пожалует мне свои парчовые облачения под доспехи и шлем, я под видом принца обману противника и пожертвую своей жизнью вместо жизни вашего высочества.

В ответ на эти слова принц изволил молвить:

— Это невозможно! Если уж умирать, то в одном и том же месте. Это в любом случае.

Тогда Ёситэру резко проговорил;

— Куда это годится?! Когда Ханьский Гао-цзу был окружён при Инъянь, то, после того, как Цзи Синь попросил разрешения у Гао-цзу отвернуться от него, чтобы обмануть Чу, разве Гао-цзу не изволил это разрешить?[554] Подчинять великие дела Поднебесной таким никчёмным мыслям жестоко! Извольте скорее снять Ваши доспехи.

Сказав это, он распустил шнуры на доспехах его высочества, принц же про себя, должно быть, решил, что это действительно справедливо, снял с себя доспехи и одежду под ними и молвил:

— Если останусь жив после твоей смерти, то должен буду отслужить по тебе панихиду. Если же падём от руки неприятеля вместе, то должны будем пройти по одной и той же дороге до путей потусторонних.

Так сказал его высочество и со слезами, бегущими по его лицу, направился к югу, к святилищу Пресветлых богов победы. Ёситэру же поднялся на высокую башню возле вторых ворот, смотрел ему вслед, пока принц ушёл далеко, и подумал: «Ну, теперь пора!». Потом отломил и сбросил вниз доски, закрывавшие бойницу, показался в ней и громким голосом произнёс возглашение имени:

— Я второй сын императора Годайго, государя в девяносто пятом поколении от императора Дзимму, августейшего потомка Великой богини, озаряющей Небо, глава Военного ведомства, принц Первого ранга Сонъун. Потерпев поражение от мятежников, я сейчас покончу с собой, чтобы на потусторонних путях совершать возмездие за свои горести. Смотрите на пример того, как будете разрезать себе животы вы, когда судьба вдруг изменит воинским домам!

Говоря это, он снял с себя доспехи, сбросил их с башни вниз и облачённый только в парчовые шаровары хакама, раздетый до самого расшитого шёлком двуслойного косодэ пронзил свою белую чистую кожу кинжалом, полоснул себе по животу слева направо по прямой, как знак «I» линии, взял в горсть свои кишки и бросил их на доски башни. Потом, вставив в рот меч, он упал с башни вниз лицом.

Осаждавшие спереди и сзади подумали; «Ого, принц из Великой пагоды покончил самоубийством! Надо раньше всех взять его голову», — и со всех четырёх сторон собрались в одном месте. А тело «принца» в это время скатилось и упало в реку Тэннокава.

Пятьсот с лишним всадников из войска, подчинённого Есино, обошли замок с юга. Это были знатоки местности с многолетним опытом, поэтому они миновали все помехи на дороге и заняли господствующие позиции.

Хёэ-куродо Ёситака, сын Мураками Хикосиро Ёситэру, решил, что, если его отец покончит с собой, он вместе с ним разрежет себе живот, и для этого прискакал к подножью башни, что у вторых ворот. Однако отец горячо отговаривал его, наставляя такими словами;

— Конечно, таков сыновний долг, но ты пока поживи, иди и сопровождай его высочество до конца.

Делать нечего, Ёситака продлил свою мимолётную жизнь и остался сопровождать принца.

В сражении на пути отхода, когда дело близилось к развязке, Ёситака решил, что, если он не останется, чтобы умереть под ударами стрел, его высочество не сможет убежать от врагов. Поэтому Ёситака один остался позади его войска. У преследовавших противников он рассекал коням сухожилия на ногах, перерезал им горло, а самих седоков сбрасывал наземь и отсекал им головы. На извилистой узкой тропе от держался так целый час против пятисот с лишним неприятелей.

Говорят, что верное сердце Ёситака было словно камень, но тело у него было не из золота или железа, поэтому стрелы, пущенные врагами, уже ранили Ёситака больше, чем в десяти местах. Подумав, что лучше умереть, чем попасть в руки противника, Ёситака вбежал в заросли мелкого бамбука, разрезал себе живот и умер.

В то время, когда отец и сын Мураками оборонялись от противников, принц избежал пасти тигра и смог добраться до горы Коя[555]. Вступивший на Путь Доун из провинции Дэва понял правду о том, что Мураками под видом принца разрезал живот себе. Дэва взял его голову, поехал в Киото и представил доказательство в Рокухара. Но там сказали, что это голова человека, даже не похожего на принца. Не вывешивая её на тюремные ворота, голову просто зарыли под девятислойным мхом[556].

До падения замка Ёсино Доун был самым преданным властям воином, и тем не менее, он раскаивался в том, что позволил принцу из Великой пагоды бежать. Быстро достигнув горы Коя, Доун встал лагерем у главной её пагоды и стал допытываться, где находится принц. Вся монастырская братия, объединив свои сердца, принца прятала, и преследователи, промучившись несколько дней, направились к замку Тихая.

2

О БИТВЕ ПРИ ЗАМКЕ ТИХАЯ

У войск, осаждавших замок Тихая передовой отряд насчитывал восемьсот тысяч всадников, а вместе с войсками из Акасака и войсками из Ёсино более миллиона всадников, поэтому они окружали замок с четырёх сторон, как площадку для зрелищ на два-три ри, плотно заполняя собою на всём пространстве каждую щёлочку. Боевые знамёна, развевающиеся и колышущиеся на ветру, стояли теснее, чем кончики метёлок у степных трав. Мечи и копья блестели и сверкали на солнце, как утренние росы, увлажнившие сухие травы.

Когда большое войско приближалось, казалось, что сдвигались с места горы, что от звуков боевых кличей ось земли вдруг переломилась. Но Кусуноки не боялся этих войск, хотя сил у него было мало, меньше тысячи человек. Он не зависел ни от кого и ничего не ожидал. Его сердце обладало беспримерной храбростью.

С востока и с запада этот замок очерчивали глубокие долины, преодолеть которые человеку, казалось, было невозможно. На юге и на севере тянулись Алмазные горы, вздымаясь обрывистыми пиками[557].

Но поскольку это был маленький замок высотою всего в два тё и в окружности меньше одного ри, нападающие уже пренебрежительно прикидывали, как его лучше взять, и первые день-два не оборудовали перед ним позиции и о подготовке к штурму не заботились, а поднимали щиты и устремлялись к воротам замка, при этом каждый стремился быть раньше других.

Защитники замка вели себя спокойно, никакого шума не производили, а сбрасывали и сбрасывали на них с высоких башен большие камни, в щепки разбивая щиты нападающих. Те приходили в замешательство, и их одного за другим поражали стрелами.

Тем временем, число людей, которые спускались с окружающих склонов и, скапливаясь внизу, получали ранения или погибали, за один день достигало пяти-шести тысяч человек. Когда Нагасаки Сиро Дзаэмон-но дзё, командовавший войсками нападения, запросил данные о раненых и убитых, двенадцать писцов ночью и днём трое суток записывали их имена, не откладывая кисти в сторону. После этого был отдан приказ: «Отныне и впредь, если обнаружится, что кто-то ввязался в битву без разрешения полководца, он должен быть, напротив того, наказан!». Тогда войска на некоторое время прекратили сражения и стали прежде всего оборудовать себе позиции.

И здесь Канадзава Маносукэ, военачальник, прибывший из Акасака, обратившись к Дайбуцу из провинции Осю, молвил:

— В минувшие дни взятие замка Акасака было произведено отнюдь не знаменитыми воинами. Предположив, что обороняющиеся в замке соорудили водяной жёлоб, мы перерезали пути поступления воды к ним, из-за чего противник немедленно потерпел поражение. Глядя под таким углом зрения на этот замок, я не думаю, что здесь может быть водяной жёлоб, проложенный от ближних горных вершин. Но вода не может сюда подниматься и с других гор. Поэтому мне кажется, что в замке она имеется в изобилии. И я думаю, не лучше ли ночью прокопать водовод, чтобы вода потекла к подножию Восточных гор? Пожалуйста, подробно объясните это одному-двум сообразительным людям и скажите, чтобы они велели отвести воду.

Так он сказал, и два военачальника согласились с ним:

— Кажется, это вполне может иметь смысл.

Нагоя[558], губернатора провинции Этидзэн, сделали командующим. Он разделил своё войско в три с лишним тысячи всадников на части и расположил их лагерем вдоль долин с водой, а на дорогах, по которым в них могут спускаться люди из замка, их ждали наваленные ветви с колючками.

Кусуноки от природы был человеком выдающейся доблести и ума, поэтому, когда он начал сооружать этот замок, то предусмотрел, чтобы вода была под рукой, и в пяти потайных местах обнаружил родники, где проходившие по горам отшельники скрытно черпали воду, — за одну ночь там набиралось пять коку[559]. Сколько бы ни убывала эта вода при засухе, такого, чтобы штатное для замка количество людей испытывало жажду, не должно было быть, но Кусуноки, подумав, что если, одной этой воды будет недоставать, ибо в разгар битвы нужно будет гасить зажигательные стрелы, а также на тот случай, если станет часто пересыхать в горле, велел изготовить две или три сотни колод из больших деревьев, и их заполнили водой. А ещё под карнизами служебных зданий в нескольких сотнях мест были оборудованы водосточные трубы, и когда шёл дождь, немало воды стекалось в особые ёмкости. Дно этих ёмкостей вымазали глиной, чтобы вода не портилась. Всей воды, — считал Кусуноки, — должно хватить, даже если дождей не будет дней пятьдесят-шестьдесят. Но как это может быть, чтобы столько времени не шли дожди?! — немалой была глубина мудрости в таком умозаключении.

Поэтому из замка понапрасну за водой не выходили, а воины, которые водоёмы стерегли, каждую ночь напряжённо ожидали: «Вот сейчас, вот сейчас!» Но так было, только вначале, а потом охрана постепенно теряла бдительность и стала думать: «Эту воду они брать не будут». Её озабоченность постепенно перешла в небрежность.

Предвидя это, Кусуноки собрал своих сильнейших лучников. Двести или триста человек вышли из замка под прикрытием ночи и, появившись из предрассветного тумана, зарубили больше двадцати человек из охраны водоёма, а Нагоя, губернатор провинции Этидзэн, не в силах противостоять этой яростной рубке, откатился на свои основные позиции. Несколько десятков тысяч нападающих, увидев это, устремились, чтобы вступить в сражение, но они были отделены долиной и подножием горы, поэтому воинов, которым было бы легко прискакать и присоединиться к его войску, не было.

Пока то да другое, отряд Кусуноки спокойно вернулся в замок, захватив с собой брошенные врагом знамёна и занавеси для ограждения позиций. На следующий день на фронтоне замка укрепили знамёна с гербом в виде трёх китайских зонтиков крест-накрест и занавеси с таким же гербом.

В замке говорили:

— Это всё знамёна, пожалованные нам его милостью Нагоя. Когда на них укреплён его герб, посторонние ими не пользуются. Люди его, пожалуйте сюда, возьмите их, будьте любезны! — и смеялись в один голос.

Видя такое дело, воины со всей Поднебесной передавали из уст в уста: «Ах, какой это позор для его милости Нагоя!»

Как только это заслышали члены клана Нагоя, они не смогли оставаться спокойными, а заявили:

— О, наши воины! Все до одного погибнем в бою и подушками для себя сделаем ворота замка!

В результате пять с лишним тысяч их воинов, не обращая внимания на летящие в них камни и стрелы, подъезжали всё ближе и ближе, ломали оборонительные ветки с колючками и продвигались вперёд до самого подножья отвесного утёса. Но утёс был высокий, поэтому, как всадники ни пытались, они так и не смогли на него подняться.

Они только попусту злобно косились на замок, выплёскивая на него свою ярость. В это время в замке срезали и сбросили с вершины отвесной скалы десяток больших деревьев, так что человек четыреста-пятьсот нападавших были перебиты и попадали, словно шахматные фигуры. Тех, кто в замешательстве поднимал шум, пытаясь от этих деревьев освободиться, с башен со всех сторон, как хотели, обстреливали, так что пять с лишним тысяч воинов были перебиты почти без остатка, и на этом битва в тот день закончилась. Поистине, намерения нападавших были доблестными, однако добиться своего они так и не смогли, и значительная их часть была перебита, так что люди между собой не переставали говорить: «Увы, но к стыду добавились потери!». Глядя на необычные способы защитников замка сражаться, и нападающие тоже стали думать, что пренебрегать ими нельзя. С тех пор впервые не стало людей, которые захотели бы отважно атаковать замок.

Нагасаки Сиро Саэмон-но-дзё, наблюдая эти способы, распорядился:

— Брать этот замок одной только силой бесполезно. Подождём, когда там закончится еда, — и остановил сражение, всем велел отдыхать, вызвал мастеров рэнга[560], слагавших стихи в храмах под цветущими деревьями сакуры, и они начали сочинять стихотворение-рэнга в десять тысяч строф. Начальный куплет предложил в первый день Нагасаки Куро Саэмон Моромунэ:

Прежде других

Покажи нам цветы свои,

Горная сакура!

Следующий за ним куплет сочинил Кудо Дзиро Уэмон-но-дзё:

Но буря противником будет

Цветам распустившимся сакуры…

Слов нет, оба эти куплета содержат искусные намёки и соразмерность куплетов в них блестяща, однако сравнивать своих сторонников с цветами, а противника с бурей — зловещее предзнаменование. Но это стало понятно потом. Вероятно потому, что по приказу полководца войско прекратило все сражения, оно предавалось развлечениям, либо проводя дни за сражениями в иго и сугороку, либо коротая ночи до рассвета за выборами способов заваривать чай и за стихотворными состязаниями. Из-за этого воины в замке очень страдали: у них не было способов отвести душу.

Немного погодя, Масасигэ сказал:

— Ну, тогда мы заставим осаждающих открыть глаза!

Из соломы сделали двадцать или тридцать чучел в рост человека, надели на них шлемы и доспехи, снабдили боевым оружием, ночью расставили под стенами замка, спереди прикрепили щиты из циновок, сзади собрались пятьсот воинов, которые ими управляли, и те под прикрытием предрассветного тумана все в одно время внезапно издали боевой клич.

Осада, услышав с четырёх сторон боевой клич, подумала: «Ого, они выбежали из замка! Это врагу изменила судьба, это сумасшествие», — и каждый устремился вступить в бой первым.

Масасигэ, перехитрив противника, велел сбросить на него разом сорок или пятьдесят больших камней. Больше трёхсот собравшихся вместе врагов были одним махом убиты и ещё пятьсот человек были тяжело ранены. Когда битва закончилась, оказалось, что из числа тех, кого принимали за мужественных воинов, ни один не был человеком — все они были соломенными чучелами. Невелика была честь погибнуть от ударов камней и стрел для тех, кто собирался их перестрелять. Нечего и говорить, насколько трусливы были те, кто не мог двинуться вперёд из страха перед ними! Как бы там ни было, но десятки тысяч человек смеялись над ними.

Битвы после этого всё более и более прекращались, а войска из провинций только попусту стерегли замок и не предпринимали ничего. В это время какой-то человек, переиначив старинное стихотворение, прочёл его перед ставкой военачальника:

Глядя только

Со стороны, в тебе

Увидишь мало.

О лавр на вершине горы Такама[562],

Где замок опутан лозой![563]

Без сражений невольно встретившись с бездельем, в ставки военачальников вызвали «тяготеющих к замкам» женщин из Эгути и Канадзаки и всячески с ними развлекались. Два помощника глав воинских ставок Нагоя, оба Вступившие на Путь из провинции Тотоми, дядя и племянник, оба бывшие военачальниками одной стороны, располагались лагерем поблизости от ворот замка и свои службы выстроили в ряд друг с другом.

Однажды перед «госпожами развлечений» они играли в сугороку, размолвились, постепенно поссорились и оба, дядя с племянником, пронзили друг друга мечами и погибли. Слуги обоих из них, не питавшие друг к другу никакой неприязни, всё больше и больше расходились, и в одно мгновение число погибших среди них достигло двухсот с лишним человек.

Из замка, глядя на них, смеялись:

— Посмотрим, как благодаря наказанию Неба враги Обладателя десяти добродетелей[564] занимаются самоубийством!

Поистине, такого ещё не бывало. Может быть, это проделки демона зла Тэмма, событие на редкость жалкое!?

В четвёртый день третьей луны того же года из Канто прибыл срочный гонец и передал приказание:

— Время впустую, без сражений, проводить нельзя.

Поэтому главные полководцы провели совет и решили соорудить мост через глубокий ров между замком противника и противостоящим основным их лагерем, чтобы ударить по замку и ворваться в него. Для этого из Киото вызвали больше пятисот плотников, собрали брёвна от пяти-шести до восьми-девяти сун[565] толщиной и велели сделать висячий мост шириной в один дзё пять сяку[566] и длиной больше двадцати дзё[567]. Когда висячий мост был, наконец, готов, к нему прикрепили две или три тысячи канатов, обмотали ими несущие брёвна и забросили на крутой берег со стороны замка. Мост был построен так искусно, что казался висячим мостом Лу Баня[568], касающимся облаков.

Скоро пять или шесть тысяч человек отважных воинов переправились через этот мост, стремясь быть первыми. Казалось, будто замок вот-вот падёт, но Кусуноки заранее это предусмотрел, велел поджечь метательные факелы, и набросать их на мост, навалив, словно дрова, а через водяные трубки водопадом лить на них масло. Огонь охватил фермы моста, ветер долины раздувал пламя. Когда воины, бездумно перешедшие мост, пытались двинуться вперёд, их обжигало свирепо бушевавшее пламя. Когда же они хотели вернуться назад, им мешало большое войско, стоявшее лагерем: оно не знало, что тем грозит впереди. Когда воины собирались отпрыгнуть в сторону, у них холодела печень оттого, что ущелье было глубоким, а скала отвесной.

Пока они спорили, куда податься, фермы моста в центре прогорели, рухнули и упали на дно ущелья. Несколько тысяч воинов одновременно свалились друг на друга в середину бушующего огня. Все до одного сгорели насмерть. Их вид вызывал в сознании точь-в-точь образ грешников в восьми великих преисподних. Тела людей насквозь пронзили мечи скал и сабли деревьев, обожгли бушующий огонь и железная ванна.

Между тем, тут и там, на вершинах и в долинах прятались больше семи тысяч человек, которые собрались там по приказу принца из Великой пагоды. Они перекрыли пути подхода осаждающим замок Тихая.

Из-за этого вдруг прекратилась поставка провианта для воинов провинций, люди и кони отощали, перевозка по суше и по воде находилась под обстрелом, по сто и по двести всадников поворачивали назад. Знатоки местности поджидали осаждающих там и сям в удобных местах и обстреливали их. При этом неизвестно было число поражённых стрелами каждый день и каждую ночь. Те, кто чудом спасались, бросали коней и доспехи, снимали с себя всю одежду и оставались обнажёнными. Они либо закрывали обломки скал и так прятали свою наготу, либо оборачивали свои животы листьями травы. Беглецы, которые показывали свой стыд, каждый день непрерывно разбегались на все десять сторон. Такое бесчестье в прежние времена было неслыханным. Ибо воины Японии, дожив до этих времён, теряли доставшиеся им от поколений предков доспехи, тяжёлые и лёгкие мечи. В бессмысленном споре погибли двое из Нагоя, Вступивший на Путь из Тотоми и Хёносукэ.

Кроме того, среди воинов, если у кого убивали отца, то сын срезал себе волосы[569], если же ранили господина, то подданный помогал ему и возвращался с ним домой. Хотя вначале говорили о восьмистах тысячах всадников, теперь нападающих оставалось всего сто с лишним тысяч всадников.

3

ОБ ИМПЕРАТОРСКОМ УКАЗЕ, ПОЖАЛОВАННОМ НИТТА ЁСИСАДА

Житель провинции Кодзукэ по имени Нитта Котаро Ёсисада[570] — потомок в семнадцатом поколении Хатимана Таро Ёсииэ[571], отпрыск знаменитого рода Минамото. Но миром тогда владел род Тайра[572], который был облечён властью над Четырьмя морями, поэтому Ёсисада должен был последовать приказу Канто и направиться в обход Алмазной горы.

В одном месте он однажды приблизил к себе командира собственного войска Вступившего на Путь Фунада Ёсимаса и промолвил:

— Исстари повелось так, что оба дома, Минамото и Тайра, служили двору, и когда род Тайра поднимал мятеж, дом Минамото усмирял его, а в те дни, когда от своего господина отворачивался род Минамото, его подавлял дом Тайра. Несмотря на свою глупость, Ёсисада понимает, что у членов нашего дома от поколения к поколению теряется слава искусных воинов. Сейчас же по поведению Вступившего на Путь из Сагами видно, что гибель его недалека. Я вернусь к себе в провинцию, соберу верных долгу совести воинов и успокою сердце прежнего государя. Однако без повеления августейшего мне это вряд ли будет по силам. Как бы это удостоиться повеления его высочества принца из Великой пагоды? Я смог бы тогда осуществить эту свою многолетнюю мечту.

Так он вопросил, и монах в миру Фунада спокойно ответил:

— Принц из Великой пагоды изволит укрываться среди окрестных гор, поэтому Ёсимаса должен обдумать способы и спешно получить повеление его высочества, — и вернулся на своё постоянное место в лагере.

На другой день Фунада послал больше тридцати молодых людей под видом мятежников, велев им среди ночи подняться на гору Кудзураки, сам же спустился к своему войску и утром под прикрытием тумана погнался за ними и преследовал около часа. Мятежники из Уда и Утинокори, увидев их, решили, что это их сторонники и, чтобы соединить их силы со своими, спустились с другой горы и приблизились к ним. Тогда Фунада окружил мятежные силы и захватил живыми до одиннадцати человек.

Фунада развязал пленников и по-секрету сказал им:

— Сейчас вас только захватили и никого не застрелили. Его милость Нитта намеревается, вернувшись к себе в родную провинцию, поднять государево знамя, но он не может обойтись без повеления его высочества, поэтому мы и захватили вас с тем, чтобы узнать местопребывание принца из Великой пагоды. Если вам дорога ваша жизнь, возьмите от нас проводника, ведите его в качестве посланника и идите в то место, где пребывает принц.

Так он сказал, и мятежники весьма обрадовались:

— Если таково ваше желание, это сделать очень легко. Освободите на некоторое время одного из нас. Велите ему вернуться и сообщить вам повеление его высочества.

Один человек отправился к особе принца, а остальных десять оставили. Ушедшего ожидали каждую минуту: вот сейчас, вот сейчас он вернётся, и однажды он пришёл с повелением его величества, начертанном на бумаге с гербом августейшего. Говорилось в нём следующее.

«Пожалованные мне речения его величества гласят: "Распространяя своё влияние, управлять тьмой провинций есть добродетель просвещённого государя, подавляя мятежи, утихомиривать Четыре моря есть обязанность его подданных-воинов. В последние годы закононаставник Такатоки и его единомышленники пренебрегают законами, установленными двором, и творят злые дела, как того хотят. Нагромождение зол уже проявилось в небесных карах. Наша обеспокоенность продолжается уже много лет, в результате поднимаются воины, стоящие за добро. К вам у государя самые глубокие чувства. И воздаяние будет немалым. Нужно поскорее определить план подавления Канто и привести Поднебесную в спокойствие. Именно таково высочайшее волеизъявление".

Так повелел государь.

Первый день второй луны третьего года правления под девизом Гэнко.

Младший военачальник Левой стороны.

Его милость Нитта Котаро».

Текст государева повеления содержал слова Его величества, которые следовало иметь дома перед глазами, поэтому Есисада очень обрадовался, со следующего дня сказался больным и срочно выехал в свою провинцию. Воинские силы, которые должны были вести главные сражения, под тем или иным предлогом возвращались в свои провинции. Дороги для подвоза продовольствия воинам были перерезаны, и осаждающие замок Тихая теряли присутствие духа. Услышав это, из Рокухара к месту осады послали Уцуномия. Тот добавил к осаждающим больше тысячи всадников двух отрядов, Ки и Киёвара. Это были новые войска, не имевшие потерь, поэтому они срочно выступили под стены замка и десять с лишним дней атаковали замок, не переставая ни днём, ни ночью. За это время они разрушили все оборонительные заграждения у краёв рва, и было видно, что этим несколько затруднили оборону замка. Однако люди из обоих отрядов, Ки и Киёвара, не обладали плотью принца Хандзоку[573].

Не обладали они и силой Рюхакуко[574], горы раскалывать не могли. Больше ничего делать не оставалось, нападавшие вели сражения с воинами, которые были перед ними, а из тех, кто находился сзади, каждый взял заступ или мотыгу и готов был подкопать и опрокинуть гору. И действительно, главную башню подкапывали ночью и днём трое суток и в конце концов обрушили. Люди, увидев это, стали говорить с сожалением: «Надо было с самого начала остановить сражение и вести подкоп». Но, хотя каждый стремился копать быстрее всех, было видно, что подкопать большую гору больше одного ри в окружности нелегко.

4

О ВОССТАНИИ АКАМАЦУ

Тем временем, услышав, что замок Кусуноки крепок, а Киото бессилен, Вступивший на Путь Акамацу Дзиро Энсин выступил из замка Кокэнава в провинции Хари-ма, перекрыл два тракта, Санъё и Санъин, и расположился лагерем между Яманосато и Нисигахара. Здесь по приказу из Рокухара в столицу двигались войска из провинций Бидзэн, Биттю, Бинго, Аки и Суо. Собравшись на станции Мицуиси, они прогнали из Яманосато войско. Об этом узнал Акамацу, прежний губернатор провинции Тикудзэн[575], который занимал гору Фунасаки, и он захватил в плен больше двадцати главных соперников.

Однако Акамацу не перестрелял их, а отнёсся к пленникам весьма душевно, поэтому Ито Ямато-но Дзиро, почувствовав его благодеяния, внезапно изменил свою приверженность силам воинских домов и решил присоединиться к союзу армий императора. Сначала он занял замок на горе Мицуиси, которая возвышается над его особняком, но вскоре завладел горой Кумаяма[576] и собрал там добрых воинов. Ему проиграл сражение Кадзи-но Гэндзиро Дзаэмон, протектор провинции Бидзэн, который отступил в Кодзима. С этих пор, наконец, были перерезаны дороги в западные провинции, а центральные провинции пришли в беспорядок.

Он велел Ито остановить войско, направлявшееся в столицу из западных провинций, после чего, не тревожась о безопасности своего тыла, Акамацу быстро взял замок Токада Хего-но-сукэ и, не дав минуты отдыха своим ногам, напал на тракт Санъиндо. По пути к нему присоединялись вооружённые всадники, и скоро у него стало больше семи тысяч воинов.

Он полагал, что с такими силами победит Рокухара, однако, на случай, если сражения затянутся, сначала, для того, чтобы люди и кони отходили назад и некоторое время отдыхали, Акамацу построил замок в горном храме по названию Мая к северу от своего лагеря, сократив расстояние до соперника до двадцати ри.

5

О МЯТЕЖЕ КОНО

Ожидавшийся в Рокухара Уцуномия с его сильным войском отправился к замку Тихая, войска западных провинций не могли прибыть в столицу, отрезанные Ито. Было решено, что сейчас нужно направить к замку Мая войска с Сикоку, но в четвёртый день дополнительной второй луны из провинции Ие прибыл срочный гонец, который доложил:

— Дои-но Дзиро и Токуно-но Ясабуро перешли на сторону принца и подняли боевые знамёна. Сговорившись с воинами нашей провинции, они хотят вторгнуться в Тоса. В двенадцатый день прошедшей луны Кодзукэ-но-сукэ Токинао, военный комиссар Нагато, переправился в нашу провинцию на трёхстах с лишним боевых кораблях и принял сражение при Хосигаока. Войска Нагато и Суо потерпели поражение, но число убитых и раненых неизвестно. Кроме того, говорят, что неизвестно, куда ушли Токинао и его сын. После всего этого войска Сикоку полностью стали подчиняться Дои и Токуно. Шесть с лишним тысяч их всадников собрались в портах Утацу и Имабари и теперь намерены двинуться на столицу. Нужно быть наготове.

6

О ТОМ, КАК ПРЕЖНИЙ ИМПЕРАТОР ПОСЕТИЛ ФУНАНОЭ

Сражения в окрестностях столицы ещё не утихли, а на Сикоку и в западных провинциях начались волнения, так что люди в Канто были в тревоге, словно они наступают на тонкий лёд, и опасались за страну, будто заглядывают в пропасть.

«Начнём с того, что такие, как теперь, беспорядки в Поднебесной поднялись только благодаря помыслам прежнего императора. Надо быть очень и очень настороже, чтобы мятежные подданные не забыли о своём долге и не выкрали его».

Такое предупреждение послали в адрес Оки-но-хоган из Рокухара, и тот собрал местных управляющих из ближних провинций и прямых вассалов сёгуна, строго-настрого велев им установить постоянную дневную стражу и ночные обходы и запирать ворота в дворцовых покоях.

В последнюю декаду дополнительной второй луны Сасаки Фудзина-но-хоган, находясь на страже, закрыл центральные ворота, а сам в глубине души думал, как бы это освободить государя и поднять мятеж. Однако его беспокоило, что сообщить об этом его величеству не было возможности.

Однажды ночью от государя через посредство придворной дамы ему передали рюмку вина. Хоган, принимая её, решил, что случай этот подходящий, и тайно сообщил через эту даму:

— Наверное, его величество ещё не изволит быть осведомлён об этом. Кусуноки Масасигэ из дворцовой охраны выстроил на Алмазной горе замок, и говорят, что больше миллиона всадников из войск восточных провинций, следуя в столицу, пройти туда не могут, но с начала второй луны ведут сражения. Несмотря на это, замок стоит крепко, а нападающие уже терпят поражение. Кроме того, Ито Ямато-но Дзиро выстроил замок в местности Мицуиси, в провинции Бидзэн, и перекрыл тракт Санъёдо. В Харима Вступивший на Путь Акамацу Эсин, получив повеление принца, провёл наступление до провинции Сэтцу и остановился лагерем в местности Мая, в Хёго. Его силы насчитывают уже более трёх тысяч всадников, угрожают столице, сокращают её владения и действуют в ближних к столице провинциях. Дои-но Дзиро и Токуно-но Ясабуро из семьи Коно на Сикоку приняли сторону государя и, подняв боевые знамёна, нанесли поражение Кодзукэ-но-сукэ Токинао, местному комиссару из Нагато, который бежал в неизвестном направлении. После этого, как говорят, все войска Сикоку примкнули к Дои и Токуно и, погрузившись на большие корабли, должны направиться сюда, навстречу государю. Ходят также разговоры, что сначала они должны атаковать столицу, Я думаю, что постепенно приближается время, когда государь должен быть освобождён. Пока я, Ёсицуна, нахожусь на страже, государь мог бы скрытно выйти на своей лодке из порта Тибури, а от ветра лодка августейшего могла бы причалить в какой-нибудь бухте между Идзумо и Хоки и подождать некоторое время, а государю было бы угодно положиться на соответствующих воинов. Ёсицуна с трепетом сделает вид, что нападает на государя, и таким способом сможет присоединиться к его августейшей особе, — так он сказал.

После того, как придворная дама выслушала и доложила этот план, государь изволил подумать, не лукавство ли то, что этот человек говорил. Чтобы ещё и ещё раз поразмыслить о планах Ёсицуна, его величество послал к нему ту придворную даму. Хоган, сверх того, что ещё более проявил своё понятие о чести, до крайности полюбил даму, а потому проявлял всё больше и больше преданности его величеству.

— В таком случае, сначала поезжай в провинцию Идзумо, переговори с нашими единомышленниками и возвращайся назад, — повелел августейший, после чего Ёсицуна направился в Идзумо и побеседовал с Энъя-хоган[577].

Энъя надо всем подумал, запер Ёсицуна и не дал ему вернуться в провинцию Оки. Государь изволил некоторое время подождать Ёсицуна, но, из-за того, что дело слишком затягивалось, он решил отправляться, вверив себя одной лишь судьбе. Однажды ночью, в полной темноте сказав, что приближается время родов придворной дамы госпожи Самми, и она должна выехать из дворца[578], государь велел подать для неё паланкин, а сам, в сопровождении одного только младшего военачальника Рокудзё Тадааки-асона, тайно выехал из своего дворца.

Но этим можно удивить людей. Кроме того отказавшись от паланкина, чтобы не было носильщиков, милостивый Сын Неба, совершивший десять добрых деяний, сам оставил на пыли яшмовые следы своей соломенной обуви и лично изволил ступать по грязной земле. Как это было прискорбно! Был двадцать третий день третьей луны, поэтому ночь стояла безлунная, тёмная, и государь изволил брести неведомо где по дорогам далёкой степи.

Ему хотелось уйти далеко, поэтому звук водопада в горах позади был едва слышен. Его величество изволил подумать со страхом: «Может быть, сюда явятся мои преследователи?» — и шаг за шагом продвигался вперёд, куда ему хотелось. Когда это государь мог научиться ходить по дорогам?!

Тадааки-асон тянул государя за руки, толкал его в бёдра с таким ощущением, будто они ступают по дорогам во сне, будто ходят по одному и тому же месту, тревожился о том, как быть дальше. Они брели по степным росам, утомляя свой дух и плоть. Когда опустилась совсем глубокая ночь, невдалеке в лучах луны послышался звон колокола, и ориентируясь на этот звук, Тадааки-асон вышел к какому-то дому и постучал в ворота.

— Как пройти к порту Тибури? — спросил он.

Из дома к ним вышел мужчина-простолюдин. Опознав его величество по внешнему виду, он, хотя и был грубым земледельцем, выказал ему глубокую почтительность и молвил:

— До порта Тибури отсюда всего пятьдесят тё, но дорога делится на южную и северную, так что вы станете сомневаться, которую из них выбрать, поэтому я лучше провожу вас.

Его величество легко согласился на это, и вскоре они прибыли в порт Тибури. Когда здесь послышались удары барабана, отбивавшего время, была ещё ночь, начиналась пятая стража[579]. Мужчина, бывший в дороге провожатым, быстро обежал вокруг порта, обнаружил торговое судно, которое возвращалось в провинцию Хоки, поговорил о том и о сём, поместил государя в каюту на судне и после этого успокоился и остался на берегу. Этот мужчина, наверное, на самом деле не был простым человеком.

После того, как гонения на государя закончились, нужно было вознаградить его особую преданность. Мужчину разыскивали по всем провинциям, однако не нашлось человека, который бы сказал: «Это я!»

Когда рассвело, корабельщики отдали швартовы, при попутном ветре подняли парус, и судно вышло из порта. Капитан посмотрел на особу его величества и решил, что человек это не рядовой. Он склонился в поклоне перед каютой государя и проговорил:

— Это время вы можете судном распоряжаться. Для нас это будет делом чести. Какую бухту вы ни выбрали бы, чтобы к ней приблизиться, мы повернём к ней судовой руль.

Вид у него был такой, что он действительно оставит все другие дела. Выслушав его, Тадааки-асон подумал, не замыслил ли тот втайне что-нибудь плохое, подозвал капитана к себе и сказал:

— Что мы можем скрывать сверх того, что ты предполагаешь? Особа, что находится в каюте, изволит быть хозяином страны Японии, милостивым вершителем десяти добрых деяний. До твоего слуха тоже, наверное, доходило, что с прошлого года его величество затворили в особняке Оки-но-хоган. Тадааки же выкрал его. Веди судно на подходящую стоянку где-нибудь между провинциями Идзумо и Хоки, быстро причаль и выпусти нас на берег. Если судьба будет благоприятна, я обязательно возведу тебя в самураи и сделаю владельцем поместья.

Капитан, судя по его виду, действительно обрадовался, взялся за руль и парус, поймал боковой ветер и пустил судно бежать на всех парусах[580].

Когда стало казаться, что по морю прошли двадцать или тридцать ри, в море увидели около десяти судов, которые шли под парусами при том же ветре и направлялись в сторону Идзумо и Хоки. Посмотрели, не суда ли это, следующие в Цукуси, или это местные торговые суда? Нет, это были суда Оки-хоган Масатака, преследующие государя!

— Вряд ли мы сможем тягаться с ними. Спрячьтесь, пожалуйста, — сказал капитан, глядя на них.

Он переместил государя и Тадааки-асона на днище судна, сверху на них под видом использованных навалил мешки с сушёной рыбой, на них встали гребцы и рулевой и стали грести вёслами.

Тем временем, один из кораблей преследователей догнал судно, на котором находился государь, причалил к нему, преследователи вошли внутрь каюты, искали тут и там, но ничего не обнаружили.

— Значит, это не то судно. Может быть, — спросили они, — здесь проходило какое-то необычное судно?

Капитан отвечал:

— На судно, вышедшее из порта Тибури сегодня ночью, в час Мыши[581], пришли два человека, которые показались нам людьми из высшей столичной знати. На одном было надето что-то вроде церемониальной шляпы, а на другом — шляпа «стоящий ворон»[582]. Теперь это судно идёт впереди нас на пять-шесть ри.

— Тогда дело несомненное. Быстрее двигаемся!

С этими словами они подняли парус, взяли нужное направление, и их корабль быстро стал удаляться. После этого беглецы немного успокоились, но, оглянувшись назад, всего в одном ри снова увидели, что их преследуют более ста судов, которые летят за ними, словно птицы. Увидев их, капитан судна помимо паруса установил вёсла. Казалось, судно в одночасье пробежит десять тысяч ри. Но, как ни понуждали гребцов криками, судно с его величеством не двигалось совершенно: ветер утих, а течение было встречным.

Пока матросы и рулевой волновались, как быть, государь поднялся с днища судна наверх, извлёк кусочек священной кости Будды из своего нательного амулета, завернул его в тонкую бумагу и отпустил плыть по волнам.

Видимо, бог драконов[583] принял эту жертву. На море внезапно поднялся ветер и повлёк судно, где пребывал государь, на восток, а суда преследователей погнал на запад. Так его величество избежал опасности оказаться в пасти тигра, а его судно тотчас же пристало к берегу в порту Нава провинции Хоки.

Младший полководец Рокудзё Тадааки-асон один, раньше всех, сошёл с судна и спросил:

— Кто в этих краях слывёт лучшим мастером лука и стрел?

Шедший по дороге человек остановился и сказал:

— В этих краях есть человек по имени Мататаро Нагатоси из Нава. Это не настолько знаменитый воин, но дом у него богатый, родня обширная, а сам он человек весьма рассудительный.

Тадааки-асон разузнал о нём все подробности и сейчас же послал к Нагатоси посланника от имени государя со словами:

— Государь изволил убежать из особняка Оки-хоган. Сейчас он пребывает в этом порту. Нагатоси издавна пользуется известностью доблестного воина, поэтому его величество сказал, что можно обратиться к нему с августейшей просьбой. Можете или нет эту просьбу выполнить, ответить государю нужно сразу.

Как раз в это время Матагоро из Нава созвал родню, чтобы выпить и закусить всем вместе, но, услышав об этом деле, сделал вид что ему трудно определиться, обговорил с ними его и так, и этак, и тут его младший брат Котаро Дзаэмон-но-дзё Нагасигэ вышел вперёд и сказал:

— С древности и поныне есть два обстоятельства, желательные для человека, — это слава и выгода. Мы удостоились просьбы милостивого государя, вершителя десяти добрых деяний, и, если даже оставим свои трупы на поле битвы, мы передадим свои имена грядущим поколениям. Покуда живём, у нас будут воспоминания, а умрём, — честь нам и слава. Сейчас же для нас нет другого выбора, чем стоять на этом.

После этих слов все родственники, находившиеся там, начиная с Матагоро, числом более двадцати человек, сошлись с ним во мнении.

— Тогда нужно срочно готовиться к бою. Здесь наверняка скоро будут преследователи. Нагасигэ же пойдёт сопровождать государя и сразу поведёт его на гору Фунаноэ[584]. Все присутствующие тоже должны быстро встать и последовать на Фунаноэ, — бросил он, надел доспехи и выбежал.

Пятеро из сородичей после этого взяли набрюшники, один за другим надели их через голову, затянули шнуры и все вместе пошли встретить государя.

Дело было неожиданным, и для государя не оказалось ни одного паланкина, поэтому Нагасигэ обернул свои доспехи грубой циновкой, поместил государя себе на спину и как птица полетел на Фунаноэ.

Нагатоси послал людей к окрестным жителям и велел:

— Везите в Фунаноэ любой провиант, какой захотите. Каждому, кто доставит рис из своего амбара, будет выдано по пятьсот монет.

Со всех десяти сторон прибыло пять или шесть тысяч человек, обгонявших друг друга. За один день доставляли больше пяти тысяч коку[585] провианта.

После этого он раздал все сокровища подчинённым и крестьянам, а свой особняк предал огню. Его силы в сто пятьдесят всадников переехали на Фунаноэ и стали охранять императора. Родственник Нагатоки по имени Нава Ситиро был человеком воинского склада. Он взял пятьсот полос белого полотна, сделал из них знамёна, закоптил дымом из зажжённой сосновой хвои и, расписав их гербами воинов ближних провинций, расставил под деревьями на этой горе. Эти знамёна развевались на позициях от дуновения горного ветра, и казалось, что гора переполнена войсками.

7

О БИТВЕ ПРИ ЯРУНАНОЭ

Тем временем, в двадцать девятый день той же луны Оки-хоган и Сасаки Дандзёдзаэмон с юга и с севера перешли в наступление с силами более, чем три тысячи всадников. К северу Фунаноэ продолжается большими горами, а с трёх сторон от неё поверхность земли понижается, и белые облака, что цепляются за вершину горы, окружают её подножье. Поскольку замок был сооружён внезапно, в нём не прорыли ни одного канала, не оштукатурили ни одну стену, и только в разных местах срубили немного больших деревьев и натащили веток с колючками, наломали черепицу с монашеских келий и устроили завалы.

Нападающие силами более, чем в три тысячи всадников, поднялись до середины склона и замок, несомненно, увидели. Но в густой тени зарослей сосен и дубов не могли определить, много там сил или мало. Однако было видно, как четыреста или пятьсот знамён разных домов колышутся, словно облака, и отражаются на солнце.

Значит, здесь собрались все войска из ближних провинций, — думали нападающие, — их трудно атаковать только этими нашими силами. Нападающие сомневались, могут ли они продвигаться вперёд. Противнику не было видно войско в замке; укрывшись в тени деревьев и в траве, он время от времени стрелял, и так, пуская дальние стрелы, провёл весь день.

В этой обстановке его милость Сасаки Дандзёдзаэмон, нападавший с одной из сторон, находился в отдалении на склоне горы, как вдруг был поражён в правый глаз прилетевшей откуда-то стрелой и тут же упал замертво. Из-за этого подчинённые ему пятьсот с лишним всадников растерялись и сражаться не могли. Садо-но-дзэндзи, имея под своей командой больше восьмисот всадников, зашёл в тыл противнику, но внезапно свернул знамя, снял шлем и сдался в плен.

Оки-но-хоган ничего этого не знал. Он решил, что войско, заходившее с тыла, наверное, уже приблизилось к противнику, двинулся на внешние ворота замка и, вводя в бой всё новые и новые силы, без перерыва атаковал замок. Когда солнце уже готово было спрятаться за западные горы, небо вдруг заволокло тучами, подул ветер, пошёл крупный, как тележные оси, дождь. Загремел такой гром, будто рушились горы. Перепуганные нападающие тут и там столпились в тени деревьев, а Тародзаэмон Нагасигэ и Кодзиро Нагатака, младшие братья Нава Мататаро Нагатоси, послали лучников налево и направо, и те нещадно расстреливали их. Передние ряды врагов тряслись от страха, их рубили там и сям, где только могли, и поражали стрелами.

Тысячу с лишним всадников из нападающих погнали вниз, на дно долины, и те пронзили друг друга мечами и алебардами и лишились жизни. Число их неизвестно.

Только Оки-но-хоган спас свою горькую жизнь, сел в маленькую лодку и бежал назад в свою провинцию. Однако расположение жителей провинций резко переменилось. Он ни в одной бухте не мог выйти на берег, и его несло по волнам и влекло ветрами, так что принесло к порту Цуруга в провинции Этидзэн. А вскоре, когда Рокухара пали, он покончил с собой в придорожной пагоде Бамба в провинции Оми, вскрыв себе живот.

Хотя и говорят, что наступила эпоха ухудшения нравов, небесный принцип, как будто, ещё действует. Удивительно, что Оки-но-хоган, который причинил так много страданий государю, был уничтожен за какие-то тридцать дней, а голова его была надета на копьё с флажком, укреплённое на воротах.

Когда прошёл слух, что государь возвращается из провинции Оки и находится в Фунаноэ, к нему, не переставая, поскакали воины из провинций. Первыми прискакали больше, чем с тысячью всадников губернатор Идзумо Энъя-но-хоган Такасада и Фудзина-но-хоган. После них больше восьмисот всадников Асаяма Дзиро, отряд в триста с лишним всадников Канадзи, семьсот с лишним всадников-монахов с горы Дайсэн, а в трёх провинциях, Идзумо, Хоки и Инаба, не было ни одного воина, имевшего дело с луком и стрелами, который бы не прискакал.

Не только они. Из провинции Ивами прискакали семейства Сава и Масуми, из провинции Аки — Кумагаи и Кобаикава, из провинции Мимасака — семья Канкэ, Эми Хага, Сибуя, Минами Санго, из провинции Бинго — Эда, Хиросава, Мия, Миёси, из Биттю — Ниими, Нариаи, Насу, Мимура, Косака, Кавамура, Сё, Макабэ, из Бидзэн — Имаги, Одоми-но Таро Ёсинори, Увада Бинго-но Дзиро Норинага, Тима-но Дзиро Тикацунэ, Фудзии, Инокоси Горо Саэмон Норисада, Кодзима Накагири, Мино-но Гонносукэ, Вакэ-но Ядзиро Суэцунэ, Осико Хикодзабуро. И кроме них, как передавали, были даже воины с Сикоку и Кюсю. Каждый старался прискакать раньше других, и эти силы переполнили горы у Фунаноэ. С четырёх сторон от подножья на два-три ри не было такого места, где бы под деревом и даже в тени трав не было людей.

СВИТОК ВОСЬМОЙ

1

О БИТВЕ ПРИ МАЯ И О БИТВАХ ПРИ САКАБЭ И СЭГАВА

Прежний государь уже прибыл в Фунаноэ. После того, как Оки-но-хоган Киётака проиграл сражение, все воины ближних провинций скачут туда, — с такими сообщениями в Фукухара один за другим спешили срочные гонцы. Те, кто слышал их, теряли цвет лица, считая, что уже дошло до дел чудовищных.

В такой обстановке вряд ли можно позволить противнику обосноваться в ближних к столице местах, — решили в Рокухара. Сначала нужно двинуться на замок Мая в провинции Сэтцу, а потом подчинить Акамацу. К войску Сасаки-хоган Токинобу и Хитати-но-дзэндзи Токитомо добавили стражей от сорока восьми сигнальных костров, столичных воинов и более трёхсот монахов храма Миидэра, и эти пять с лишним тысяч всадников направили против замка Мая. Это войско оставило Киото в пятый день дополнительной второй луны и в ту же луну в час Зайца[586] одиннадцатого дня осадили южное подножье горы у замка Мая со стороны Мотомэдзука и Яхатабаяси.

Увидев их, монах в миру Акамацу послал к подножью горы сто или двести пеших лучников чтобы заманить противника в неудобные места, и велел пострелять дальними стрелами и вернуться в замок. Больше пяти тысяч победно настроенных нападающих, теснясь, поднимались по крутому южному склону горы. Люди и кони не переводили дыхания.

На эту гору вела крутая узкая тропа по названию Семь Изгибов. Дойдя до этого места, нападающие не смогли дальше подниматься и остановились. Наставник в монашеской дисциплине Акамацу Сокую и Акума Куродзаэмон-но-дзё Мицуясу вдвоём спустились к южному склону горы и открыли непрерывную стрельбу, не жалея стрел. Нападавшие несколько смешались, стали прятаться друг за другом. Видя их растерянность и попытки спрятаться в тень, сын Вступившего на Путь Акамацу, губернатор Синано Норисукэ, губернатор Тикудзэн Саданори, Саё, Кодзуки, Кодэра и Хаями с отрядом в пятьсот с лишним человек, дружно подняв вверх острия мечей, с двух вершин свалились на них, будто разрушилась большая гора. Осаждавшие побежали от нападения сзади и, хотя им командовали, чтобы они повернули, эта команда не достигала их ушей. Каждый бежал, обгоняя других.

Их путь проходил либо по глубокой колее, где конские копыта увязали по колена, либо по густым зарослям терний. Проход становился всё уже поэтому назад было не повернуть, и не было таких признаков, что они намерены защищаться.

Из-за этого от стен замка до западного берега реки Муко на протяжении трёх ри дорога была завалена мёртвыми людьми и лошадьми, так что пешие по ней идти не отваживались. Ходили разговоры о том, что силы Рокухара, когда они сюда направлялись, состояли из семи тысяч всадников, теперь же еле-еле тащилась назад всего тысяча всадников. Какой же это был удар для столицы и Рокухара! Тем не менее, некоторые считали, что они не слышали, чтобы у противника было настолько много сил, чтобы они сами поднялись из ближних провинций, а поэтому пусть он одержит и одну, и две победы, — это ни о чём не говорит. Но если всех противников считать мобилизованными, то несмотря на отступление, боевой дух не потеряешь!

В то же время стали говорить, будто по большей части управляющие на местах и прямые вассалы сёгуна в провинции Бидзэн стали противниками военных властей, поэтому вначале на замок Мая двинули небольшой отряд стрелков, а в двадцать восьмой день той же луны — ещё одну армию в десять с лишним тысяч стрелков.

Услышав от этом, Вступивший на Путь Акамацу сказал:

— К войску успех приходит от неожиданности. Нужно у большой армии противника подавить боевой дух, а дальше опережать его.

Сказав это, он покинул замок Мая во главе трёх с лишним тысяч всадников и занял лагерь в Кукути и Сакабэ.

Когда ему стало известно, что в десятый день третьей луны Рокухара уже прибыли в Сэгава, Акамацу решил, что наутро быть сражению, но повёл себя несколько небрежно. Внезапно пошёл дождик, и Акамацу, чтобы вытереть капли с доспехов, вошёл в маленькое жилище, а пока он ждал, чтобы небо прояснилось, на него напал Ава-но Огасавара с тремя с лишним тысячами всадников, сошедших с кораблей из Амагасаки.

Хотя у Акамацу было всего пятьдесят с лишним всадников, они поскакали в гущу превосходящих сил противника и начали безоглядно биться, а большое войско противника не могло их одолеть. Сорок семь человек было сражено, остались только шесть отцов и сыновей.

Эти шестеро воинов выбросили все свои отличительные знаки, чтобы противник не опознал их. Они смешались с большим войском противника и, положившись на судьбу, все благополучно прискакали в самую гущу своих войск из трёх с лишним тысяч всадников, которые ждали их к западу от почтовой станции Кояно, словно избежали смерти в пасти тигра. Войска Рокухара увидели во вчерашнем сражении отвагу и энергию противника и поняли, что к нему нельзя относиться легкомысленно, даже если его силы и малы, и отошли к почтовой станции Сэгава.

Акамацу тоже не начинал сражение — он решил собрать своих разбитых воинов и подождать отставшие войска. Но, хотя полевые ставки у них были порознь, исход сражения определить было нельзя. Бойцы, в которых играла кровь, на биваках скучали без дела, из-за чего стали уже подумывать, что могут потерять нюх на врага, поэтому в одиннадцатый день той же луны три с лишним тысячи всадников Акамацу двинулись на полевой стан противника и, когда сначала они посмотрели на общий вид его лагеря, то увидели, что с востока и с запада от почтовой станции Сэгава под верховым ветром развеваются две или три сотни боевых знамён воинских домов. Было видно, что те войска составляют двадцать или тридцать тысяч всадников.

Хотя семеро всадников — Саданори, губернатор провинции Тикудзэн, Саё-хёго-но-сукэ Норииэ, губернатор провинции Ното Уно-но Куниёри, Накаяма-но Городзаэмон-но-дзё Мицуёси, Акума Куродзаэмон-но-дзё Мицуясу и двое их вассалов — увидев это, подумали, что, если их войско сравнить с войском противника, то окажется, что с сотней неприятелей надо будет сражаться одному или двум их воинам, и всё же были готовы как один просто погибнуть, потому что способа победить без сражения не бывает.

Они выехали, поднявшись из тени бамбука на южный склон горы. Увидев их, противники немного пошевелили краями щитов, показывая, будто они собираются нападать. Семеро всадников, наблюдая общую суматоху, соскочили с коней, встали за стволы деревьев в бамбуковой роще и открыли ураганную стрельбу из луков.

В тридцати с лишним те к югу и к северу от станции Сэгава противник набился, словно гвозди на подошве обуви, поэтому ему трудно было рассредоточиться, и двадцать пять всадников противника, которых смогли достичь стрелы, упали под стрелами вниз головами. Поэтому там использовали павших как щиты, боясь, что стрелы поразят их коней. Молодые люди из войск Хирано-но Исэ-но-дзэндзи, Саё, Кодзуки, Танака, Кодэра, Яки и Кинугаса ударили по своим колчанам и издали победный клич: «Противник показывает, что проиграл!» Семьсот с лишним всадников бросились в атаку, выровняв уздечки своих коней.

Когда дрогнули основные силы, армия Рокухара уже не могла вернуться на прежние позиции, а тыловые части не последовали за нею. Дороги были узкими, и хотя раздавалась команда: «Двигаться тише!», — никто её не слушал. Сыновья бросали своих отцов, слуги не узнавали хозяев. Отступали наперегонки, большая половина армии была перебита, мало кто возвратился в столицу.

Акамацу велел в Сюкугавара отсечь и повесить головы более чем трёмстам раненым и пленным и хотел опять вернуться в замок Мая, когда вперёд выступил его сын, наставник в монашеской дисциплине Сокую, и промолвил:

— Преимущество в сражении достигается преследованием убегающих, когда побеждаешь. Послушав на этот раз перечень имён тех, кто нам противостоит, я понял, что размеры войск в Киото пошли на убыль. Последние четыре-пять дней эти войска вели неудачные сражения, поэтому ни люди, ни кони не смогут подняться на новую битву. Почему мы не можем низвергнуть Рокухара в одном сражении, покуда не почувствовали в себе присутствие бога робости? Может быть, это вошло в книги по воинскому искусству Тай-гуна[587] и содержало самую большую тайну в сокровенном сердце Цзы Фана[588]?

Так он сказал, и все с ним согласились. В ту же ночь они разом оставили Сюкугавара, по дороге предали огню жилые дома, освещая их пламенем себе путь, и бросились преследовать убегающего в столицу противника.

2

О БИТВЕ В ДВЕНАДЦАТЫЙ ДЕНЬ ТРЕТЬЕЙ ЛУНЫ

В Рокухара такого не видывали и во сне. Когда их главные силы отправлялись на замок Мая, они спокойно рассчитывали, что не пройдёт и дня, как противник битву проиграет. Этого ждали с минуты на минуту, слева и справа, и вдруг получили сообщение, что нападающие разбиты и убегают в столицу. Однако всей правды там ещё не слышали и думали: «Что будет дальше?».

Когда было ещё многое неясно, что же произошло, лишь в час Обезьяны[589] в двенадцатый день третьей луны в тридцати с лишним местах в стороне Ёдо, Акай, Ямадзаки и Нисиноока зажглись огни.

В столице заволновались:

— Что это?!

— Войска западных провинций уже придвинулись с трёх сторон!

Оба Рокухара испугались, ударили в колокол павильона Дзидзо, чтобы собрать столичные войска, однако основные силы под ударами войск из замка Мая разбежались кто куда и попрятались. Кроме них собрали четыреста или пятьсот всадников из тех людей, о которых говорят, что они растолстели на службе в управлении губернатора и на местах. Их посадили на коней, но все они только вызывали удивление и настоящей армией не были.

Управляющий Северным округом Рокухара Левый Ближний военачальник Накатоки заметил:

— Глядя на теперешнее положение дел, я думаю, что, во всяком случае, недвижно ожидать противника в Киото — это тактика ущербная.

Двадцать с лишним тысяч всадников, бывших в столице, он передал двум инспекторам, Суда и Такахаси, и направил в сторону Имадзайкэ, Цукуримити, Западной Сюсяка и западной части Восьмой линии, Хатидзё[590]. Так он рассчитывал дать бой на берегах реки Кацурагава, потому что в эту пору южные ветры растапливают снег, и наступает время, когда вода покрывает её берега.

Тем временем, Вступивший на Путь Акамацу Энсин разделил свои три с лишним тысячи всадников на две части и ударил со стороны Коганаватэ и западной части Седьмой линии, Ситидзё. Когда эти главные силы прибыли на западный берег реки Кацурагава, они увидели на противоположном берегу войско Рокухара. На осеннем горном ветру со стороны Тоба развевались знамёна воинских домов, от западных ворот южного императорского дворца Сэйнан до самых Цукуримити, Ёцудзука, восточных и западных ворот Расёмон и западного въезда в Ситидзё всё было заполнено войсками, словно облаками и туманом. Однако этим войскам было велено обороняться только перед рекой Кацурагава и, соблюдая этот приказ, реку никто не пересекал.

Нападавшие тоже подумали, что это, против их ожидания, главные силы противника, и без толку в них стрелять не стали. Оба войска, разделённые рекой, проводили время в лучной перестрелке.

Один из стрелявших, наставник в монашеской дисциплине Сокую, спешился и встал на землю. Он рывком развязал пучок стрел и, стоя за однослойным щитом, стал одну за другой беспрерывно посылать стрелы в противника, но затем сказал себе, что исход сражения одной перестрелкой не решишь. Тогда Сокую набросил себе на плечи снятые было доспехи, завязал шнуры на шлеме, подтянул подпруги у коня, в одиночку спустился с берега и собрался пересечь реку, держась за удила.

Его отец, Вступивший на Путь, увидев это издалека, подал коня вперёд, подъехал к нему и сказал, преградив сыну путь:

— В прежние времена Сасаки Сабуро переправился через Фудзито, Асикага Мататаро переправился через реку Удзигава[591]. Они заранее рассчитали место переправы, приметили, где сил у противника меньше, и пустились вперёд. Сейчас снег в верховьях реки тает, вода прибывает. Разве можно переправиться через большую реку, на которой не распознать глубоких и мелких мест, если переправляться, совсем не имея об этом представления!? Например, хоть конь и мощный и переправиться может, но, если в главные силы противника проникнет отсюда только один всадник, без стрельбы не обойтись. Проблему благополучия и мятежей в Поднебесной нельзя окончательно решить в единственном сражении. Разве ты не хочешь продлить свою жизнь, чтобы дождаться нового воцарения государя?!

Так он повторял и два, и три раза, силой удерживая сына, поэтому Сакую остановил коня, вложил обнажённый меч в ножны и бросил:

— Если бы наши силы были настолько велики, чтобы противостоять противнику, тогда бы и без моих усилий можно было видеть, как судьба решает исход сражения. Но у нас всего три с лишним тысячи всадников, а у противника в сто раз больше. Не решившись напасть быстро, пока противнику ещё не видно, насколько нас мало, мы не сможем победить, даже если будем сражаться. Именно от этом Тай Гун, говоря о воинском искусстве, сказал: «Искусство побеждать — это тайно разведать расположение неприятеля, внезапно воспользоваться благоприятным случаем, быстро напасть и лишить его воли». Разве для нашей армии, испытывающей трудности, это не способ разбить сильного противника?

Он пришпорил доброго коня на разлившееся мелководье и, подняв волну, пустил его вплавь.

Увидев это, в воду один за другим въехали пять всадников: Акума Куродзаэмон, Ито-таю, Каварабаяси Дзиро, Кодэра-но Сагами и Уноно Куниёри, губернатор провинции Ното. Уно и Ито, понукая своих коней переправились по прямой, как знак «I», линии. Кодэра-но Сагами развернулся, и его коня отнесло течением. На волнах был виден только купол его шлема. Он то плыл поверх волн, то погружался под воду, но переправился раньше всех и, стоя на другом берегу, выливал воду из доспехов. Посмотрев на то, как ведут себя эти пять человек, и решив, что они также не одиноки, двадцать с лишним тысяч всадников Рокухара на своих конях подались кто куда, и не было среди них никого, кто пожелал бы вступить в сражение.

Кроме того, у них заколыхались края щитов, а Нории-сукэ, губернатор провинции Синано, и Саданори, губернатор провинции Этидзэн, видя, что противник бежит, воскликнули:

— Не дадим же пострелять своих, вперёд! — и больше трёх тысяч всадников под командой Саё и Кодзуки все, как один, разом въехали в реку, так что вода покрыла противоположный берег, разделившись на многие струи, сразу же устроила на суше пучины и отмели.

Три с лишним тысячи всадников вынеслись на противоположный берег, и войско Рокухара видя доблестных воинов, которые продвигаются вперёд, нимало не задумываясь о смерти, подумало, что вряд ли справиться с этими воинами будет им по силам. Прежде, чем начать сражаться, то войско побросало щиты, потащило за собой знамёна — одни отступали на север по дороге Цукуримити в сторону Восточного храма, Тодзи, иные же вверх по ложу реки Такэда, бежали по тракту в направлении храма Победы дхармы, Хоссёдзи. По этой дороге на протяжении двадцати-тридцати тё брошенные доспехи устилали землю и утопали в пыли от конских копыт.

Тем временем, войска, верные прежнему императору, на западе Седьмой линии, Ситидзё, — воины Саэмон-но-сукэ, сына младшего полководца Такакура, а также Кодэра и Кинугаса — быстро входили в столицу и в пятидесяти с лишним местах в стороне Омия, Инокума, Хорикава и Абуранокодзи зажгли сигнальные огни.

Кроме того, чувствовалось, что между Восьмой и Девятой линиями, Хатидзё и Кудзё также происходят стычки — всадники на взмыленных конях скачут кто на восток, кто на запад, боевые кличи оглашают небо и землю. Казалось, что одновременно случается три вида великих бедствий[592], будто весь мир поглощает всепожирающий огонь[593]. Сражение внутри столицы происходило среди ночи поэтому в ночной темноте ничего не было видно, боевые кличи слышались то тут, то там; ни размеров войска ни его построения было не разобрать — куда ни направишься, неизвестно, как следует вести сражение. Войска, бывшие в столице, первым делом собирались на берегу реки в районе Шестой линии, Рокудзё и толпились там, сбитые с толку.

3

О ПОСЕЩЕНИИ РОКУХАРА ЕГО ВЫСОЧЕСТВОМ, ОСОБОЙ ИЗ ПАВИЛЬОНА ДЗИМЁИН

Советник среднего ранга Хино Сукэна и Старший Левый управляющий Хино Сукэакира ехали вдвоём в одном экипаже, а когда въехали в пределы императорского дворца, все четверо ворот там были раскрыты, и возле них не было ни одного караульного. Император[594] удалился в Южный дворец Он спросил: «Кто там?» Но охрана и придворные чиновники, управляющие и гражданские служащие куда-то удалились, и кроме двух человек — свитского письмоводителя и юного пажа — при особе императора никого не было.

Сукэна и Сукэакира вдвоём предстали перед особой его величества и промолвили:

— Правительственные войска ослабели в сражениях, и мятежники, не теряя времени, вторглись в столицу. Если Вашему величеству будет угодно так же оставаться на Вашем месте, то мятежники, как нам кажется, могут по ошибке внести беспорядки и в императорский дворец. Скорее соблаговолите забрать три священные регалии[595] и проследовать в Рокухара.

Император срочно вызвал паланкин, украшенный драгоценными каменьями, и проследовал от речного берега[596] в районе Второй линии, Нидзё в Рокухара. После этого в пути его сопровождали больше двадцати лунных вельмож и гостей с облаков под началом Старшего советника Хорикава, Действительного Старшего советника Сандзё Минамото, Советника среднего ранга Васиноо и Государственного советника Бодзё.

Когда слухи об этом распространились, в Рокухара направились также экс-император[597], монашествующий император[598], принц из Весеннего павильона[599], императрица[600] и даже принц второго ранга Кадзаи, которые, смешавшись с войсками, как и свитские вельможи и гости с облаков, направились в Рокухара. Часто были слышны голоса высшей знати, чем в Рокухара все были изумлены. Внезапно там открыли северные покои и устроили в них палаты императора. Шум от всего этого был большой.

Вскоре на берегу реки возле Седьмой линии, Ситидзё оба Рокухара ожидали неприятеля. Увидев главные его силы, они подумали, что у противника их действительно неисчислимое количество. Однако противник, рассыпавшись тут и там, зажигал огни и издавал боевые кличи, сам же находился на одних и тех же позициях.

«Что делать? — подумали оба Рокухара, — мы считали, что неприятелей мало. Надо их рассеять!». Придав Суда и Такахаси больше трёх тысяч всадников, они направили их к въезду на Восьмую линию, Хатидзё. Две с лишним тысячи всадников придали Коно Куродзаэмону и Суяма Дзиро и направили их к павильону Короля Лотосового Цветка[601].

Обращаясь к Коно, Суяма проговорил:

— Если мы будем сражаться, смешавшись с этим недостойным сборищем нападающих, мы станем без толку чинить себе помехи и вряд ли сможем свободно двигаться вперёд и назад. Если войска, которые нам передали их милости Рокухара, послать на берег реки возле Хатидзё и велеть им издавать там боевые кличи, то мы с нашими собственными вассалами вторгнемся от восточного крыла павильона Короля Лотосового цветка в ряды неприятеля, охватим его «паучьими лапками», разделим крест-накрест, погоним раздроблённого на части и вдогонку ударим из луков.

Коно согласился:

— Да, это будет лучше всего!

Больше двух тысяч всадников из приданного войска послали к дороге перед дорогой Сионокодзи[602], от них отделились войско Коно в триста с лишним всадников и войско Суяма в сто пятьдесят с лишним всадников, окружив с востока павильон Короля Лотосового цветка.

Когда урочный час наступил, войско на берегу реки возле Хатидзё издало боевой клич, и противник, чтобы встретиться с ним, повернул своих коней на запад, а более четырёхсот всадников Суяма и Коно неожиданно издали боевой клич в тылу и вклинились в гущу превосходящих сил противника, ударяли с востока, с запада, с юга и с севера. Не нападая на противника в одном только месте, они сражались, то отходя, то ударяя, то снова отходя и опять ударяя, — и так делали многократно. Коно и Суяма сходились вместе и разделялись на две части; разделившись, сходились опять и ударяли так раз семь-восемь.

Пешие воины, утомлённые долгим путём, следовали за теми, кто сидел верхом, так что стрелявшие в них не знали их числа. Раненых бросали, и они валялись на дорогах. Войско начало в беспорядке отступать.

Суяма и Коно не обратили внимания на отступающего противника и со словами: «Беспокоимся, нет ли сражения в районе западной Ситидзё», — повернули на запад, поскакали наискось к берегу реки возле Седьмой линии, Ситидзё и остановили коней у святилища Ситидзё. Когда же они посмотрели в сторону дороги Красной Птицы, три с лишним тысячи всадников Суда и Такахаси стояли там в конном строю, остановленные двумя с лишним тысячами всадников Такакура Саэмон-но-сукэ, Кодэра и Кинугаса. Увидев это, Коно сказал:

— Думается, что здесь по нашим ударили. Ударим же и мы! — но Суяма остановил, заметив: «Минутку!» Он стал наблюдать со словами:

— Поскольку пока ситуация в битве между этими лагерями не определилась, наше выступление объединёнными силами в помощь его высочеству не послужит прославлению наших заслуг из-за злословия Суда и Такахаси. А если даже победит противник, в конце концов ничего особенного не случится.

Итак, Суда и Такахаси направили крупные силы, а Кодэра и Кинугаса — малые силы, а вернуть их обратно уже не могли. Некоторые стали отступать к Утино по дороге Красной Птицы, некоторые бежали на восток по Седьмой линии, Ситидзе, а те из них, которые остались без коней, против своей воли вступали в бой и погибали.

Увидев это, Суяма сказал:

— Слишком долго мы это наблюдаем, наши совсем ослабели. Ну, теперь к битве мы присоединимся!

— Точно! — отозвался Коно, и тут, объединив оба отряда, они врезались в середину большого войска и сражались, покуда сменился токи[603]. С четырёх сторон взломали вражеские укрепления, в доблести не уступая героям ста сражений, поэтому в этой битве нападавшие опять потерпели поражение и отступили на запад, к Тэрадо.

Братья Саданори, губернатор провинции Тикудзэн, и наставник в монашеской дисциплине Сокую в сражении с самого начала, с того времени, когда они переправились через реку Кацурагава, гнались за убегающим противником, не зная, что за ними никто не следует. Они с вассалами, всего шесть всадников, скакали к селению Такэда и по пути вдоль тракта, идущего мимо храма Победы дхармы, Хоссёдзи, выехали к долине реки у Шестой линии и стали поджидать своих сторонников, которые вторгнутся в замок Рокухара. Им подумалось, что те их сторонники, которые двигались со стороны храма Хоссёдзи, уже проиграли битву и повернули назад: куда ни посмотришь, — на восток ли, на запад, на юг или на север, — нигде не было никого, кроме врагов. «В таком случае, — решили они, — надо некоторое время ждать своих, смешавшись с противниками». Шестеро всадников оторвали и выбросили эмблемы со своих шлемов и держались все вместе.

Когда Суда и Такахаси, описав дугу, прискакали туда, они вскричали громкими голосами:

— Похоже, что сторонники Акамацу как-то затесались среди наших. Это враги, которые переправлялись через реку, поэтому не может быть, чтобы их кони и их доспехи не были мокрыми. Проверяйте это, набрасывайтесь на них и рубите!

Поскольку и Саданори, и Сокую очень рассчитывали смешаться с противниками, они подумали, что это плохо. Шестеро всадников, братья и их вассалы, тесной группой, верхом с громким криком вторглись в гущу двухтысячного противника, провозгласили там свои имена и стали сражаться. Противники, решив, что перед ними находятся такие малые силы, думали, что могут к нему приблизиться, и перемешавшись как попало, побили немало своих товарищей. Но, когда сталкиваешься с крупными силами противника, сил надолго не хватает, поэтому четверо вассалов стали рубиться и там и тут, а губернатор провинции Тикудзэн сражался в стороне от остальных.

Сокую, оставшись один, поскакал к улице Омия, на запад от Ситидзё, За ним погнались восемь вассалов Игу, губернатора провинции Овари.

— Ты хоть и противник, но похвалы заслуживаешь! Кто ты такой? Назови своё имя!

Сокую придержал коня и отвечал:

— Человек я недостойный, так что, если и назову своё имя, вряд ли оно знакомо вам. Возьмите мою голову и покажите её людям!

Пока он говорил это, противники приблизились. Сокую развернулся и, когда противники попятились, погнал коня и двадцать с лишним кварталов спасался бегством от восьми всадников противника. Когда же он выехал к южной стене храма на западной стороне Восьмой линии, Саданори, губернатор провинции Синано, с тремястами с лишним всадников, остудив ноги коней на мелководье перед воротами Расемон, собрал воинов разбитого войска. Они стояли лагерем, подняв свои знамёна. Обнаружив это, Сокую одним махом въехал в тот лагерь и услышал голоса гнавшихся за ним восьми всадников:

— Очень жаль, что человек, которого мы считали добрым воином, в конце концов погиб!

С этими словами они повернули коней. Через некоторое время с разных сторон — с речного берега у Ситидзё, с западной оконечности дороги Красной птицы — там собрались воины из рассеянных отрядов. Опять их стало больше тысячи всадников.

Акамацу послал этих воинов по малой дороге, проходящей с востока на запад, и в окрестностях Седьмой линии они опять издали боевой клич. Тогда войско Рокухара в семь с лишним тысяч всадников, оставив позади себя павильон Рокудзё, то наступая, то отходя, в течение двух страж нападало на своих. Тут Коно и Суяма, думая, что определить, чья здесь победа и чьё поражение невозможно, ударили с пятью с лишним сотнями всадников от улицы Омия, развернулись задом наперёд и разрушили тылы. Многих нападавших постреляли, и Акамацу с поредевшим войском вернулся в Ямадзаки.

Коно и Суяма, взяв верх, гнали противника до окрестностей дороги Сакудо, а Акамацу, постоянно оглядываясь на своё войско, готовое перейти в контратаку, скомандовал:

— Сражение закончено! Дальше не продолжать! — и от дворца Тоба повернул назад, взяв больше двадцати человек пленных и семьдесят три головы, пронзив их остриями пик. Окровавленные они поскакали назад в Рокухара.

Император Когон, повелев подвернуть шторы, смотрел на них. Оба Рокухара, сидя на шкурах, их осматривали.

— Коно и Суяма оба вели себя как всегда, особенно во время сражения нынешней ночью. Похоже, что если бы они опустили руки и не действовали так самоотверженно, они ничего бы не добились, — восхищённо повторили они несколько раз.

Той же ночью был срочно выпущен эдикт о назначении на должность. Коно-но Куро был назначен губернатором провинции Цусима и пожалован мечом. Суяма Дзиро был назначен губернатором провинции Биттю и пожалован конём из государевой конюшни. Поэтому воины, которые видели и слышали это, говорили: «О, какая честь для мастеров лука и стрел!» — некоторые с завистью, некоторые недоверчиво. Их имена стали известны во всей Поднебесной.

На следующий день после того, как сражение закончилось, Суда и Такахаси объезжали вокруг столицы, там и сям собирая в канавах и рвах головы раненых и убитых. Головы выставили на речном берегу возле Шестой линии, их количество составило восемьсот семьдесят три головы. Хотя настолько много врагов убито не было, воины Рокухара, те, которые в сражении и не участвовали, говорили: «Мы прославились!». Здесь были и посторонние головы жителей столицы и её окрестностей, на которых написали самые разные имена. Среди них было пять голов с бирками: «Вступивший на Путь Акамацу Энсин». А поскольку в лицо его никто не знал, напоказ выставили их все. Столичные мальчишки, увидев их, смеялись все как один:

— Людям, у которых эти головы позаимствовали, надо вернуть проценты. Тело Вступившего на Путь Акамацу множится и множится, так что конца врагам не будет!

4

О РЕЛИГИОЗНЫХ ЦЕРЕМОНИЯХ В ПЕЩЕРЕ ОТШЕЛЬНИКА[604] И В ПОКОЯХ ГОСУДАРЯ, А ТАКЖЕ О СРАЖЕНИИ ПРИ ЯМАДЗАКИ

В эту пору сильно разбушевались Четыре моря, боевые костры коснулись неба. Когда император Когон взошёл на престол, он не знал покоя ни весной, ни осенью, а военные его вассалы держали в руках копья, и не было дня, когда бы оставались в покое боевые знамёна. При помощи буддийского Закона мятежных вассалов было не усмирить, поэтому те времена спокойными считать нельзя. Из-за этого император велел провести большие церемонии и тайные обряды в буддийских храмах и в синтоистских святилищах. Принц Кадзии[605] — брат императора, занимавший место настоятеля Горных ворот[606]. Установив в императорском дворце помост, он благоволил провести моление глазам Будды[607]. Дзидзю-содзё из храма за перекрёстком дорог[608] вознёс моления будде Якута в пещере отшельника.

Воинские дома выясняли настроение монахов из Горных ворот, Южной столицы[609], храма Ондзедзи[610] и, чтобы монахи обратились с просьбами об увеличении чудесной защиты, повсеместно вносили пожертвования храмам и святилищам в поместьях, преподносили разные священные драгоценности, чтобы там молились за них. Однако способ правления знати неправилен, нагромождение дурного у воинских домов навлекает несчастья, поэтому как люди ни молились, боги жертв не принимали. Но сколько ни говори, разве людские желания бесполезны? Проходили дни, и из провинций непрерывно сообщали о надвигающихся событиях.

Акамацу потерпел поражение в сражении в двадцать второй день третьей луны, отступил к Ямадзаки и скоро остался один на один с преследователями, но задержать противника не смог. Тот потерял бдительность, подумав, что теперь-то ничего не случится. Тогда воины проигравшей сражение армии стали скапливаться в одном месте и скоро сделались крупной силой. Акамацу при покровительстве среднего военачальника Наканоин Садаёси назвался принцем Сегоин, разбил в Ямадзаки и Яхата лагерь, перегородил устье реки и отрезал дорогу в западные провинции. Из-за этого остановилась торговля в столице, передвижение солдат на помощь столице затруднилось. Оба Рокухара, услышав об этом, приказали:

— Акамацу один доставляет столице страдания. Сейчас же облегчите мучения солдат! Судя по сражению прошедшего двенадцатого числа, у противника не было таких больших сил. А если без разбору верить слухам, то противника допустили от границы до границы. Для воинских домов это позор до самой следующей жизни. Короче говоря, на этот раз правительственные войска надо двинуть на расположение противника, разбить оба его лагеря, Яхата и Ямадзаки, мятежников сбросить в реку, а их головы взять и выставить на речной долине у Шестой линии!

Стражи от сорока восьми сигнальных костров и воины, бывшие в столице, общим числом в пять тысяч всадников сосредоточились на речной долине у Пятой линии, Годзё, и в час Зайца[611] в пятнадцатый день третьей луны двинулись на Ямадзаки.

Сначала это войско раздвоили, но дорога Нава[612], проходившая между рисовыми полями, узка, поэтому, углубившись в поля, было нельзя свободно продвигаться верхом вперёд и назад, и после Восьмой линии оно соединилось, перешло через реку Кацурагава, с юга миновало остров на реке и после Содзумэ и Охара стало сближаться с противником.

Акамацу услышал об этом и разделил свои три тысячи всадников на три части. Одну часть из пеших лучников, отобрав в неё пятьсот с лишним человек, направил в обход горы Осио. Другую часть из тысячи с лишним человек бродячих самураев с небольшой долей верхоконных воинов послал вдоль берега реки Кицунэ. Ещё одну часть из восьмисот с лишним исключительно верховых копейщиков выстроил по порядку и спрятал в тени сосновой рощи позади пресветлого бога Мукау[613].

Войско Рокухара не думало, что противник может продвинуться до этих мест. Нечаянно углубившись в поля, оно подожгло крестьянский дом в Тэрадо, а когда его передовой отряд уже продвигался мимо пресветлого бога Мукау, от вершин Ёсиминэ и Ивакура пешие лучники со щитами в руках спускались к подножью, пуская стрелы. Увидев их, нападающие хотели отбросить их в конном строю, но горы были крутыми, и подниматься было невозможно. Хотели было выманить противника на открытое место и там побить его, но противник понял это и не попадался на уловки.

— Всё равно! Попадёшься на глаза этим ничтожным бродячим самураям, ни за что ничего не поделаешь. Бросим это, двинемся на Ямадзаки! — говорили они между собой, потом обошли Нисиока с юга.

В это время Бодзё Саэмон с пятьюдесятью с лишним всадниками выехал из сосновой рощи у пресветлого бога Мукау и врезался в середину большого войска. Там с пренебрежением отнеслись к малым силам противника, но как только окружили его у себя в середине и приготовились всех перебить, со всех сторон налетели по сто и двести всадников их Танака, Кодэра, Яги и Кандзава, готовых надвинуться на врага «рыбьей чешуёй» и охватить его «журавлиным крылом».

Пятьсот с лишним всадников войска на берегу реки Кицунэ, увидев это, задумали отрезать арьергард войска Рокухара, посмотрели, как лучше описать дугу по дороге между рисовыми полями и решили, что со столичным войском им, должно быть, не справиться, хлестнули коней и повернули назад.

Схватка была короткой, и хотя столичное войско много не потеряло, все кони и доспехи угодили в грязь, попадав в канавы, рвы и глубокие межи. Когда среди бела дня войско проходило по столице, среди людей, которые смотрели на него, не было человека, который бы не смеялся: «Ого! А если бы с вами столкнулись Суяма и Коно, вы бы и то не оказались такими грязными!».

Таким образом, столичное войско на этот раз потерпело поражение. Коно и Суяма, которые оставались в столице и в бой не вступали, весьма прославились своими заслугами.

5

О ТОМ, КАК ГОРНАЯ БРАТИЯ[614] ДВИНУЛАСЬ НА КИОТО

В Киото началось сражение. Распространилась молва о Том, что правительственные войска упускают победу, поэтому от принца из Великой пагоды прислал гонца, который стал ожидать письменный ответ, и изволил уговаривать братию из Горных врат[615]. Поэтому в двадцать шестой день третьей луны братия собралась во дворе перед главным павильоном для проповедей.

— Итак, наш монастырь — это земля, где явлены перевоплощения Будды в семи святилищах, поэтому он и стал алмазным стражем монархов в ста поколениях. Когда великий наставник-основатель нашего учения[616] начал строить его, он сосредоточился на постижении сущности вселенной, однако после того, как Дзиэ-содзё[617] стал настоятелем, он терпеливо надевал поверх монашеского облачения пояс «осенний иней», заставляющий сдаваться демонов зла. С тех пор, когда на небе появляются знаки бедствия, то есть колеблется авторитет Закона, пояс пресекает это. Когда, поднимая мятеж, приводят страну в беспорядок, то присваивают себе силу богов и оттесняют её в сторону. По этой причине бога называют Горным Королём. Сейчас, конечно, кругом царит смута. Наша гора называется Хиэй, Императорская. А посему она совмещает Закон Будды с законом монарха. Однако сейчас Четыре моря в беспорядке, Единственный[618] неспокоен. Военные его вассалы нагромоздили зло, Небо, как и следовало ожидать, казнит их. Предзнаменования этого знают все, независимо от их ума или глупости. Пусть мы оставили этот мир. Но дело государя хрупкое. Поэтому, хотя братия и отошла от скверны этого мира, но в это время не иссякла наша верность стране в знак благодарности ей. Исправим же все прежние неправедные дела воинских домов хоть на час раньше, поможем двору в его критическом положении! — так говорило многолюдное собрание, и все три тысячи монахов, как один, одобрив это, возвратились в свои павильоны и долины, и после этого не было у них иных планов, кроме планов усмирения воинских домов.

В Горных вратах решили, что уже в двадцать восьмой день можно наступать на Рокухара, и тогда, не говоря уже о монахах из последнего храма и служителях из последнего святилища, вместе со всадниками из ближних провинций они сделались подобны облаку и туману. В двадцать седьмой день, когда войско прибыло к большой пагоде, в него было записано больше ста шести тысяч всадников. Как это и принято у монахов-воинов, они не помышляли ни о чём, кроме того, чтобы побыстрее проявить свою отвагу, поэтому их армия двинулась на столицу. В Рокухара, видимо, не останется никого: думалось, что все убегут, едва до них дойдут слухи об этом.

Всему войску было приказано не идти в Яхата и Ямадзаки на соединение с единомышленниками, а в двадцать восьмой день, в час Зайца, собраться у храма Победы дхармы. Поэтому монахи-воины, не надевая доспехи и не принимая пищу, направились туда от ближней дороги или спустились с Западного склона. Услышав об этом, оба Рокухара подумали, что в войске с горы Хиэйдзан, как ни будь оно велико, вряд ли найдётся хоть один всадник. Мы выберем здесь, — решили они, — верхоконных стрелков из лука, велим подождать противника на берегу реки возле Третьей линии, улицы Сандзё. Они либо рассеются, либо соберутся вместе, отвлекут на себя противника слева и справа и сверху будут стрелять, как на стрельбище[619]. Как бы ни была воинственна горная братия, она пешая и скоро устанет. Тяжёлые доспехи оттянут плечи и утомят монахов в один момент. Так мы побьём малыми силами силы большие, слабыми победим крепких.

После этого семь с лишним тысяч всадников разделились на семь частей, заняли позиции на востоке и на западе речной долины в районе Третьей линии и стали ожидать. Монахи-воины об этом не подумали и остановились на ночлег, считая, что хорошо бы им раньше всех войти в столицу. Они рассчитывали распоряжаться драгоценностями, у каждого было по двадцать-тридцать именных табличек на постой. Прежде всего они собрались к храму Победы дхармы.

Если окинуть взглядом эти войска, можно увидеть, что они тянутся к Имамити, Нисидзака, Фурутогэ, Ясэ, Ябусато, Сагаримацу и Сэкисангути. Когда передовые отряды уже достигли храмов Победы дхармы и Синнёдо, задние ещё проходили по горе[620] и у подножья горы. На утреннем солнце доспехи сверкали точь-в-точь, как молнии. Знамёна развевались на горном ветру словно драконы и змеи. Если сравнивать войска на горе и войска в столице по размерам, то силы воинских домов не достигают и десятой части сил противника, «Действительно, эти силы мы сомнём легко», — в душе подумали горные монахи о Рокухара, и в общем для этого были основания.

И вот, после того, когда передовой отряд монахов прибыл к храму Победы дхармы, он стал поджидать задние отряды. На это место с трёх сторон напало войско Рокухара из семи с лишним тысяч всадников и издало воинственный клич. Монахи удивились боевому кличу, зашумели, хватая доспехи, мечи, алебарды и не успев взять то, что нужно, собрались у западных ворот храма Победы дхармы в количестве всего тысяча человек.

Самураи, как и было раньше задумано, как только напали на противника, развернули коней и стали отступать. Противник остановился, рассредоточился и начал их преследовать. Так повторялось шесть или семь раз. Все монахи были пешими, тяжёлые доспехи оттягивали им плечи, было видно, как они мало-помалу уставали.

Самураи от этого набирались сил, собирали лучников и вволю постреляли их. Стрелы поражали монахов, и те подумали, что не могут вести сражение на равнине, решили ещё раз затвориться в храме Победы дхармы, а житель провинции Тамба, воин по имени Сати-но Магогоро, поставил своего коня перед западными воротами поперёк пути, после чего мечом в пять сяку три суна[621], каких прежде не было, троих противников зарубил, причём его меч немного отклонился и угодил в створку ворот. Он ещё подождал противников, обратясь лицом к западным воротам и удерживая коня.

Увидев это, горная братия — пошла ли она на попятный, или подумала, что и в храме Победы дхармы тоже имеются противники, только внутрь этого храма идти не захотела. Монахи, которые были перед западными воротами, направились на север и разделились на два отряда — перед пагодой Синнёдо и позади холма Кагураока — и вернулись исключительно на гору Хиэйдзан.

Среди них были знаменитые на весь монастырь дурные монахи по имени Гокан и Госэн, жившие в одной келье Дзэнти, что в долине к югу от Восточной пагоды. Их сотоварищи привлекли этих монахов к участию в битвах, но они против своей воли отошли к Китасиракава, и там Гокан окликнул Госэна:

— Бывает, что сражение заканчивается победой, а бывает, что и поражением, а поскольку всё зависит от везения на данный момент, то и стыдного не стыдятся. Однако все обстоятельства сегодняшнего сражения — это стыд для Горных ворот. Поднебесная будет насмехаться над нами. Возвращаясь вдвоём, мы погибнем от стрел. Если же лишимся жизни вдвоём, мы смоем позор с наших Трёх пагод[622].

Госэн сказал в ответ:

— Нечего и говорить, это желательнее всего.

Оба монаха встали как вкопанные, остановившись перед северными воротами храма Хоссёдзи, и громкими голосами возгласили свои имена:

— Да будет известно, что из большого войска, которое вот так отступило, только двое повернули назад — это твёрдые люди из Трёх пагод! Наши имена вы, должно быть, слышали. Мы зовёмся Гокан и Госэн, живём в одной келье Дзэнти, что в долине к югу от Восточной пагоды, чьи имена знают во всём монастыре. Те самураи, которые считают себя первыми, приблизьтесь к нам, скрестите с нами мечи, покажите себя остальным!

С этими словами они стали будто крыльями водяного колеса вращать своими мечами длиной больше четырёх сяку, в прыжках рубить ими, высекая искры.

Монахи напали на самураев, которые приблизились к ним, рассчитывая их захватить, посекли многим коням ноги и поломали навершия у многих шлемов. Они вдвоём сражались на этом месте целый час, но за ними не последовал ни один человек. Стрелы, которые пускал враг, сыпались как дождь, оба монаха были ранены больше, чем в десяти места.

— На этом хватит! Теперь пойдём же вместе до путей потусторонних, — поклялись они, сбросили с себя доспехи, обнажились до пояса, полоснули себя по животу крест накрест и оба легли на одну и ту же подушку. Самураи, которые это видели, сказали:

— О, это самые мужественные в Японии люди! — и не было никого, кто бы не жалел их.

Монахи потерпели поражение у первой позиции и отступили, поэтому большое войско на второй позиции, не видя поля для сражения, отошло к Горным вратам. Слава Горных врат возросла только благодаря поведению Гонят и Госэна.

6

О СРАЖЕНИИ В ТРЕТИЙ ДЕНЬ ЧЕТВЁРТОЙ ЛУНЫ И О ДОБЛЕСТИ МЭГА МАГОСАБУРО

В двенадцатый день предыдущей луны, после того, как силы Акамацу потерпели поражение и отступили, воинские дома заявили, что они, наконец, одержали победу и перебили несколько тысяч противников. Тем не менее, Четыре моря не успокоились, к тому же Горные врата опять стали врагами воинских домов, на главной вершине зажгли сигнальные огни, а у подножья горы собирали войска. Вдобавок, прошёл слух, что они могут двинуться на Рокухара. Пользуясь настроениями монахов, воинские дома двинули на Горные врата свои силы от тринадцати крупных поместий.

Кроме того, главным священнослужителям выдали награды под предлогом проведения одной-двух молитв в соответствующих местах. Из-за этого сердца братии из Горных врат по одному стали склоняться на сторону воинских домов, и таких монахов сделалось много. Поскольку в правительственных войсках из Яхата и Ямадзаки во время прежнего сражения в Киото многие были убиты или ранены, в подавляющей части этих войск не хватало десяти тысяч всадников.

Обстановка в Киото не внушала опасений, поскольку там размещались войска, поэтому семь с лишним тысяч всадников разделили на две части и в третий день четвёртой луны в час Зайца опять направили на столицу.

Одна его часть под командованием военачальников Тоно-но-хоин Рётю и Нака-но-ин Садахира это отряды Ито, Мацуда, Тонгу и Тонда-но-хоган вместе с бродягами из Маки и Кудзуха состоявшие из трёх с лишним тысяч всадников, зажгли огни в Фусими и Кобата, надвигались от Тоба и Такэда, Другая часть, начиная от Вступившего на Путь Акамацу Энсина, объединяла отряды Уно, Касивабара, Саё, Масима, Токухира, Кинугаса и Канкэ, составлявшие в общей сложности больше трёх с половиной тысяч всадников, зажгли огни в селениях Косима и Кацура и надвигались со стороны западной части Седьмой линии. Оба Рокухара раз за разом побеждали в сражениях, у их воинов поднималось настроение, силы их насчитывали больше тридцати тысяч всадников. Хотя противник уже приближался, они ничуть не испугались. Войска собрались на перекрёстке речной долины и Шестой линии и расположились там на отдых. Хотя Горные врата теперь и сочувствовали воинским домам, было неизвестно, какие у них ещё появятся замыслы. Считая, что проявлять небрежность нельзя, Сасаки-хоган Токинобу, прежний губернатор провинции Хитати Токитомо и Нагаи Куй Хидэмаса с тремя с лишним тысячами всадников направили к речной долине Тадасу[623]. Отсюда начиналась победа в битве в двенадцатый день прошлой луны, поэтому это место называли примерным образцом. Коно и Суяма собрали войско из пяти тысяч всадников и направились отсюда к дороге у храма Хоссёдзи. В двух войсках, родственников Тогаси с Хаяси и Кабисава, объединились больше шести тысяч конных воинов из провинций. Они были направлены на Восьмую линию, улицу Хатидзё, со стороны Восточного храма. Кото, губернатор провинции Kara, его милость Кадзи-но Гэнтадзаэмон, Суда, Такахаси, Касуя, Цутия и Огасавара объединили больше семи тысяч воинов. Они направились к въезду в западную часть Седьмой линии.

Больше тысячи всадников были оставлены, потому что ещё не участвовали в бою. Их построили в ряд в Рокухара. В тот день с часа Змеи[624] одновременно с трёх сторон началось сражение, раненых воинов постоянно заменяли свежие. Среди нападающих всадников было мало, а пеших стрелков много, поэтому они переполнили узкие дороги, набрав стрел, нещадно пускали их. У Рокухара было мало пеших воинов и много всадников, поэтому они стремились разминуться между собой и окружить противника.

План тысячи перемен[625] господина Сунь[626] и закон построения восьми военных станов господина У[627] — это военные правила, которые знакомы обоим противникам, поэтому обе стороны с риском для жизни не ломали и не сгибали друг друга, и ни одна из сторон не побеждала и не терпела поражение. В последний день, когда уже наступали вечерние сумерки, Коно и Суяма соединились в один отряд, выстроили в ряд стремена у трёхсот с лишним всадников, а нападающие из Кохата разом погнали коней и отступили к дороге на Удзи. Суяма и Коно ударили по бегущему противнику, по диагонали направились к Такэда у речной долины, свернули к северным воротам дворца Тоба и приготовились окружить нападающих, находившихся перед Восточным храмом.

Видя это, нападавшие, которые заполнили восемнадцатый квартал Цукуримити, подумали, что ничего из этого не получится, и при пересечении ворот Расёмон с запада повернули обратно в сторону Тэрадо. Кобаикава и прежний протектор провинции Аки Симадзу повернули в сторону противника у Восточного храма и вступили в сражение, но их прогнали из собственного лагеря их противники Коно и Суяма, и они с сожалением подумали, что сражение их сторонники проигрывают.

— Встретившись с противником, который приближается к западной части Седьмой линии, мы проведём блестящее сражение! — решили они, направились к западной части Восьмой линии и вышли к западной оконечности дороги Красной птицы.

Туда Вступивший на Путь Акамацу привёл три с лишним тысячи всадников, отборных воинов, поэтому их нельзя было легко разбить. Но увидев, что войско Симадзу и Кобаикава идёт им наперерез, уставшие в боях войска Рокухара набрались сил и стали надвигаться с трёх сторон. Тогда войско Акамацу вдруг разделилось и двинулось в трёх направлениях.

В это время из войска Акамацу выдвинулись четыре воина и очертя голову врезались в самую середину многотысячного войска противника Силой и решительностью они превосходили Паньхуэя и Сян Юя[628]. Когда же рассмотрели их приближавшиеся фигуры, они оказались мужчинами по семь сяку[629] ростом, с бородами на две стороны, с разнесёнными врозь внешними уголками глаз, с доспехами поверх кольчуг, с железными наколенниками, прикреплёнными к большим набрюшникам, в шлемах в форме головы дракона спереди и шеи вепря сзади, опоясанные мечами длиною в пять с лишним сяку[630]. Они легко держали в руках восьмигранные копья в восемь с лишним сяку[631] с круглой рукоятью длиной больше двух сяку[632].

Силы Рокухара, которые сдерживали много тысяч всадников, увидев этих четырёх человек до того, как они начали сражаться, отступили, разделившись на три части. Зазывая себе соперников, те четверо громкими голосами возгласили свои имена:

— Мы жители провинции Биттю по имени Вступивший на Путь Хаями Матадзиро, его сын Сабуро, Танака Токуро Мориканэ и его младший брат Якуро Мориясу. Мы, отец с сыном и два брата, смолоду, когда появились военные противники государей, стали вести жизнь горных мятежников. Но сейчас мы счастливы участием в этих беспорядках, тем, что прибыли к сторонникам милостивого нашего государя десяти тысяч поколений[633]. А прошлое сражение было неважным, и то, что наша сторона его проиграла, случилось к нашему стыду. Сегодня, пусть наши даже и отступят, поражения мы не потерпим. Противник хоть и силён, но не настолько. Мы собираемся взломать ваши позиции, пройти через них и предстать прямо перед глазами господ Рокухара! — кричали они во весь рот, стоя, как стоят перед воротами храма охранители Учения.

Услышав их, Симадзу, прежний протектор провинции Аки, обратился к двум своим сыновьям и к вассалам со словами:

— До меня уже давно доходили слухи, что лучшие мастера меча в западных провинциях это они. Застрелить их не под силу даже большому войску. Вы пока отправляйтесь на сторону, можете сразиться с другими противниками. С этими мы сойдёмся втроём, отец с сыновьями. Помучимся, то наступая, то отступая, так почему бы нам и не застрелить их? Как бы сильны они ни были, тела их не могут не поразить стрелы, как быстро они не убегали бы, от коней им не убежать. Мы много лет тренировались в стрельбе по собакам, так когда же, если не теперь, пришло время для дела?! Так вот, покажем же людям это редкостное сражение! — и с этими словами поехал навстречу четверым противникам. Завидев их, Танака Токуро рассмеялся:

— Хоть я пока и не знаю ваших имён, замысел у вас отважный. Мы же хотим в этом сражении взять вас живыми и сделать своими сторонниками!

И потрясая упомянутыми выше пиками, они стали не спеша приближаться. Симадзу тоже приближался шагом, сдерживая коня. Когда расстояние между ними достигло дальности полёта стрелы, прежний протектор провинции Аки первым из пучка в двенадцать стрел три стрелы вложил в тетиву лука, натянуть которую было под силу трём человекам, прицелился и выстрелил: «тё». Эти стрелы не пролетели мимо, а угодили в ромбовидную пластину на бармице шлема, что свешивалась от правой щеки Танака. Бамбуковый стебель стрелы прошёл сквозь неё. Танака ослабел от тяжёлой раны в уязвимое место, и, хотя был сильным мужчиной, после поражения стрелой дальше двигаться не мог.

Подбежал его младший брат Якуро, выдернул и отбросил вон эту стрелу.

— Враги государя[634] — это Рокухара. Враги моего младшего брата — вы. Убью вас всех до одного!

Говоря это, он потрясал металлическим копьём старшего брата. Отец и сын Хаями прижали к боку мечи по пять сяку два сун и маленькими прыжками следовали за ним. Симадзу с самого начала были мастерами верховой езды, искусными стрелками из лука, поэтому совсем не волновались, а когда Танака двинулись вперёд, стегнули коней плётками и, пригнувшись, стреляли из луков. Танака повернулся направо и стрелял с левой руки. Прославленный в западных провинциях рубака и не имевшие себе равных в северных провинциях мастера верховой езды поочерёдно то наступали, то отступали и сражались, не допуская вмешательства посторонних. В прежние эпохи о таком не слыхивали.

Тем временем, Симада израсходовал свои стрелы и, увидев, что стрелять ему стало нечем, подумал, что теперь он не сможет выполнить свой замысел. Тут от пагоды Дзидзо, что на дороге Красной птицы, с громкими криками показалось двести всадников. Войско позади Танака в замешательстве отступило. В щели доспехов и открытые места шлемов четырёх воинов, братьев Танака и отца с сыном Хаями, было пущено по двадцать-тридцать стрел на каждого. Оборонялись они мечами, и все погибли, не сходя с места. Из тех, кто видел это, кто слышал об этом, даже до будущих эпох никого не было, кто бы их не жалел.

Семья Канкэ, жителей провинции Мимасака с тремястами всадников напала на угол Четвёртой линии и улицы Инокума и встретились в конном строю с тысячью с лишним всадников Такэда Хегоносукэ, Касуя и Такахаси. Они сражались до перемены часа[635]. Увидев, что их сторонники из заднего лагеря отступили, они решили с самого начала не отходить. Кроме того, встречному противнику показывать свои затылки стыдно. Три брата, всадники Аримото Кансиро Суэхиро, Аримото Горо Сукэмицу и Аримото Матасабуро Сукэеси, развернули коней навстречу приближавшемуся противнику и полегли в бою. У Сукэхиро в этом утреннем бою рассекли колено. Наверное, он сильно ослабел: Такэда Ситиро одолел ею и отрубил ему голову; Сукэмицу взял голову Такэда Дзиро. Сукэеси и вассал Такэда пронзили друг друга мечами и оба упали на землю.

Среди противников было два брата, и среди своих тоже было два брата, так кто же теперь остался в живых? И те, и другие хотели определить, кто победил и кто проиграл. Сукэмицу и Такэда Ситиро привезли головы врагов, бросили их противной стороне и снова начали рубиться. Глядя на это, Фукумицу-но Хикодзиро Сукэнага, Уэцукэ-но Хикогоро Сигэсукэ, Харада Хикосабуро Сукэхидэ и Такатори Хикодзиро Танэсукэ одновременно повернули коней обратно, разом съехались, разделились и в одном и том же месте двадцать семь человек пали под стрелами, а военный лагерь был разрушен.

Житель провинции Харима, человек по имени Мэга Сондзабуро Нагамунэ, потомок Сацума-но Удзинага, имел незаурядную физическую силу и превосходил всех в мире. Со своей двенадцатой весны увлекался драками, в шестидесяти с лишним провинциях Японии не было человека, с которым он не справлялся одной рукой. Обычно такие люди собираются вместе. Их собралось на состязание семнадцать человек, все они превосходили обычных людей.

Поэтому эти воины без участия посторонних образовали первую боевую линию и продвинулись до Бонзовых ворот на углу Шестой линии и улицы Омия, но от храма Тодзи и Такэда возвратились с победой три с лишним тысячи всадников Рокухара. Они окружили семнадцать воинов и ударили по ним. В живых остался один только Сондзабуро.

— Я остался в живых, но это жизнь бесполезная. Однако великое дело государя на этом не заканчивается. Хоть и один я остался, буду дальше слркить делу августейшего, — только и сказал он и один поехал в сторону западной части дороги Красной птицы. За ним последовали пятьдесят с лишним всадников Игу, губернатора провинции Цуруга.

От них, понукая своего коня, отделился молодой воин лет двадцати и стал в одиночку приближаться к Мэга Сондзабуро, который возвращался к своим, и в конце концов крепко ухватил его за рукав доспехов. Сондзабуро, не связываясь с ним, поднял локоть и за шнуры на спине доспехов молодого воина поднял его в воздух и так пронёс его вместе с конём три квартала. Воин этот, наверное, был сыном человека соответствующего положения. Он воскликнул:

— В этого человека не стреляйте! — и пятьдесят с лишним всадников неотступно скакали за ними следом.

Сондзабуро посмотрел искоса:

— Враг врагу рознь. Ты прискакал ко мне один, так что не ошибись! Если хочешь, подумай об этом. И запомни! — и с теми словами перенёс воина в доспехах, которого держал в левой руке, в правую руку и швырнул его с восклицанием: «Эй!». Тот упал сверху на шестерых всадников, скакавших позади. Они погрузились в глубокую грязь на рисовом поле, так что их не стало видно.

Увидев это пятьдесят с лишним всадников одновременно повернули коней назад и поспешили бежать.

Вступивший на Путь Акамацу в одних только сегодняшних сражениях из числа воинов, на которых он полагался, потерял больше восьмисот всадников, поэтому пал духом, ослабел и опять вернулся в Яхата и Ямадзаки.

7

О ТОМ, КАК ГОСУДАРЬ ИЗВОЛИЛ ЛИЧНО ОВЛАДЕТЬ ОБРЯДОМ ЗОЛОТОГО КОЛЕСА[636], А ТАКЖЕ О СРАЖЕНИИ ВЕЛЬМОЖНОГО ТИГУСА В СТОЛИЦЕ

В многочисленных сражениях в Киото правительственные войска каждый раз терпели поражение, и люди заговорили, что в лагере Яхата-Ямадзаки сил осталось мало, поэтому августейшее сердце государя страдало при мысли о том, что же будет с Поднебесной. В императорской обители на горе Фунаноуэ установили молитвенный алтарь, и сын Неба лично проводил обряд Золотого колеса. В ночь на седьмой день, когда три небесных светила[637] встали в ряд и проявились на алтаре, государь решил, что это знак того, что желание августейшего сразу же исполнится.

По этой причине государь вызвал старшего военачальника. Вступивший на Путь Акамацу собрал силы и, заявив, что он нападёт на Рокухара, назначил старшего военачальника Тадааки-асон с Шестой линии головным средним полководцем и тот, как старший военачальник всех воинов с двух трактов — Санъе и Санъон, — был вызван в столицу. Говорили, что его войско перед тем, как оно отправилось из провинции Хоки, насчитывало всего тысячу с лишним всадников, а с прибавлением всадников из Инаба, Хоки, Идзумо, Мимасака, Тадзима, Танго, Тамба и Вакаса вскоре стало насчитывать больше двухсот семи тысяч всадников.

И ещё: четвёртый принц в начале мятежа годов Гэнко был схвачен воинскими домами и сослан в провинцию Тадзима. Помощник губернатора этой провинции Ода Сабуродзаэмон-но-сукэ помог его высочеству, созвал войско из ближних провинций и сосредоточил его в селении Синомура провинции Тамба.

Старший военачальник и средний военачальник безмерно обрадовались и подняли парчовый стяг. Того принца нарекли верховным военачальником и получили от него приказ сосредоточить все войска. Во второй день четвёртой луны принц изволил отбыть из деревни Синомура, определив свою ставку в Минэдо, Пагоде-на-вершине, в Западных горах. Следовавшее за ним войско в двести тысяч всадников заполняло пагоды в долине, селения Хамуро и Кинугаса, тракт Мангоку, селения Мацуноо и Кацура. Половина его разместилась на полях. Тоно-но-хоин Ретю свою ставку раскинул в Яхата. Вступивший на Путь Акамацу Энсин разместился лагерем в Ямадзаки.

Этот лагерь и лагерь его милости Тигуса разделяло всего пятьдесят с лишним кварталов, поэтому они могли согласовывать друг с другом условные знаки и посещать Киото. И всё-таки, или средний военачальник Тигуса То надеялся на многочисленность собственного войска, или же он один задумал добыть себе всю славу, но только тайком, определив для этого день, в час Зайца восьмого дня четвёртой луны полководец двинулся на Рокухара.

Люди недоумевали: Что это за странное дело! Сегодня, в день рождения Будды[638], и тот, кто имеет сердце, и тот, кто его не имеет, очищают сердце водой, поливая Будду[639], возлагая на алтарь цветы и возжигая благовония, читают одну за другой сутры и тем научают отвергать зло и совершенствовать добро. Дней в году много, но начинать сражение в праздничный день — это обучаться пути злых духов. Им это непонятно.

Таким образом солдаты противника и свои друг с Другом перемешались как Гэн и Хэй[640]. Ни у кого не было отличительных знаков и, подумав, что свои могут перебить друг друга, велели нарезать из полотна полосы по одному сяку[641], написать на них иероглиф «Ветер» и прикрепить к рукавам доспехов. Нужно помнить, что о таком Конфуций сказал: «Добродетель благородного человека — ветер, добродетель маленького человека — трава. Когда к траве прибавляется ветер, не скажешь, что она не ложится». В Рокухара противника ожидали с запада, поэтому запланировали от Третьей до Девятой линии стены на стороне, обращённой к Омия, оштукатурить, построить башни и на них поднять лучников. На малых дорогах разместить по одной и по две тысячи всадников, построить их в форме «рыбьей чешуи» и вокруг огородиться «журавлиным крылом».

На вопрос: «старший военачальник у них — это кто?» — последовал ответ:

— Молодой принц, шестой сын прежнего императора. Помощник старшего военачальника — средний военачальник Тигуса-но То Тадааки-но-асон.

— Значит, исход сражения ясен. Хоть его предки из рода Минамото, но, ведь, говорится что мандарин с южной стороны реки становится дичком, когда его переправят на северную[642]. Исход сражения между воинскими домами, хранящими искусство стрельбы из лука и верховой езды и вассалами придворных, обладающих талантом ветра и луны[643], определён заранее. О том, что воинские дома не победят, говорить невозможно, с этими словами все отважно двинулись вперёд.

Семь с лишним тысяч всадников продвинулись до линии Омия и там стали ожидать нападающих, которые запаздывали.

Тем временем, Тадаакира-асон остановился перед Советом по делам синто и здесь своё войско разделил от Управления одонэри (телохранителей и членов дворцовой охраны) на севере и до Четвёртой линии на юге, направив на каждую из малых дорог по тысяче всадников и приказав атаковать.

Самураи, сооружая укрепления, впереди поставили стрелков из лука, а конных воинов разместили позади, чтобы они, когда увидят, что противник сдаёт, выдвигались вперёд и гнали его. Правительственные войска поставили в два-три ряда новичков, чтобы, если отступит первый эшелон, взамен ввести в бой второй, а если второй будет разбит, вместо него ввести третий. Дав передышку людям и коням, они подняли в небо облако пыли и вступили в сражение. И правительственные войска, и самураи во имя долга не жалели жизни, заботились только о своей чести и сражались насмерть и упорно двигались на помощь своим сторонникам, а встретившись с противником, назад не отступали. Таким образом, было не понять, когда и кто здесь победит или потерпит поражение.

И тут из объединённого войска провинций Тадзима и Тамба доставили людей, которые издавна помнили улицы столицы, и они то тут, то там запалили огонь. Как раз в нужное время подул жестокий ветер, позади них поднялся густой дым, и самураи, которые сдерживали первый эшелон, оставили линию огня и едва удержались в столице.

В Рокухара, услышав об этом, обратились к тем, кто прежде считался слабым, к осторожным Сасаки-хоган Токинобу, Суда, Такахаси, Намбу, Ситаяма, Коно, Суяма, Тогаси, Обаикава и другим присоединили больше пяти тысяч всадников и направили их к въезду на улицы Итидзе и Нидзе. С этими новыми войсками сошёлся в бою Ода Сабуродзаэмон, протектор провинции Тадзима.

Жители провинции Тамба Огино Хикороку и Адати Сабуро во главе пятисот с лишним всадников проникли до перекрёстка Четвёртой линии и дороги Абуранокодзи, жители провинции Бидзэн Якусидзи-но Хатиро, Накагири-но Дзюро, Тан и Кодама сражались, соединив вместе семьсот всадников, но когда они увидели, что войско, направленное, разбито, Огино вместе с Адати, узнавшие, что их сторонники потерпели поражение, от Второй линии вернулись назад. Семью Коидзука из провинции Харима, окружённую тремястами всадников, найдя в их окружении просвет, взяли в плен.

Монахи из храма Миикэ из провинции Тамба, более восьмидесяти всадников проникли до перекрёстка Пятой линии и улицы Нисинотоин. Они сражались, не зная, куда продвинулись их сторонники. Жители провинции Биттю Се-но Сабуро и Макабэ-но Сиро были окружены тремястами с лишним всадниками, которые ни одного не оставили в живых.

Наступающие со всех сторон были либо побиты, либо рассеяны, и все отступили к реке Кацурагава, и тем не менее, те из нападающих, которые образовали единую линию Нава Кодзиро — Кодзима Ёго-но Сабуро, не отступили, а сражались до конца часа. Оборонялись Суяма и Коно, нападали Нава и Кодзима. Кодзима и Нава были родственниками, а Нава и Суяма — знакомыми. Они или стыдились разговоров об этом в обычное время, или думали, что потом их станут обвинять, но только ни те, ни другие не жалели жизней, сражаясь и крича, что лучше погибнут и оставят свои тела на поле боя, но не осквернят свои имена тем, что побегут.

Командующий, средний военачальник То, отступал до Утино, но пока что не дошёл до цели, и слышались разговоры, что он находится в самом центре сражения, а поэтому вернулся к Управлению по делам синто и послал гонца, чтобы отозвать Кодзима и Нава. Оба они обратились к Суяма и Коно:

— Сегодня уже стемнело. Завтра увидимся опять, — и вернулись в свои ставки, одни поехали на восток, другие на запад.

С наступлением вечера сражение затихло, и его милость Тигуса вернулся в павильон на вершине, в главную ставку. Потери среди его сторонников составили больше семи тысяч человек убитыми. Среди них погибло несколько сот человек под командованием семьи Ота и Канадзи, главной опоры войска. Видимо, поэтому считалось, что Тигуса должен стать старшим военачальником Он вызвал Кодзима Бинго Сабуро Таканори и сказал ему:

— Воины, потерпевшие поражение, устали и опять сражаться не смогут. Считаю, что их позиции вблизи столицы нехороши, поэтому надо позиции для них устроить на некотором расстоянии от границы, ещё раз собрать войско из ближних провинций и опять напасть на Киото. Как вы считаете?

Кодзима Сабуро, не дослушав его, промолвил:

— Победа или поражение в бою зависит от судьбы на данный момент, поэтому потерпеть поражение не обязательно бывает стыдно. Приказать войску отступить там, где отступать нельзя, и наступать там, где нельзя наступать, — только это называют недостатком полководца. Как бы там ни было, Вступивший на Путь Акамацу с войском всего в тысячу с лишним всадников до трёх раз вторгался в Киото, а когда не получалось, отступал, но в конце концов, до своих позиций в Яхата-Ямадзаки не доходил. Даже если большая часть его последователей перебита, оставшихся воинов наверняка всё ещё больше, чем у Рокухара. Позади этих позиций находятся глухие горы, впереди — большая река. Если противник нападал, они становились лучшим укреплением. Нужно быть осмотрительными и не помышлять об отступлении с этих позиций. Однако, не зная, не предпримет ли противник ночное нападение, когда свои устанут и ослабеют, Таканори устроил лагерь у основания моста возле улицы Ситидзё и, видимо, ожидает там. Воины, на которых полагается его высочество, около четырёхсот-пятисот всадников направьте к переправе Умэцу-Хорин, чтобы укрепить её!

Тогда Кодзима Сабуро Таканори во главе трёх с лишним сотен всадников укрепил позиции к западу от моста возле Седьмой линии. Слова Кодзима умерили чувство стыда у его милости Тигуса, и через некоторое время он уже находился в Пагоде на вершине, но здесь его поразила мысль: «а что, если противник предпримет ночное нападение?!» — и, может быть, охватила робость, но едва миновала полночь, он на коне принца, наискось, мимо Хамуро, пустился по направлению к Яхата. Бинго-но Сабуро и мысли не допускал об этом, и когда глубокой ночью он всматривался в Пагоду на вершине, то заметил, что сигнальные огни, которые прежде светились как звёзды, стали гаснуть один за другим: их переставали зажигать. Ого, — удивился он, — похоже, что старший военачальник удаляется из столицы. Чтобы посмотреть, в чём дело, он стал подниматься от тракта Хамуро к Пагоде на вершине. Здесь он перед храмом Дзедзю встретил Хагино Хикороку Томотада.

— Старший военачальник уже ночью, в час Крысы[644], благоволил удалиться из столицы. Мы обессилены и собираемся уехать отсюда. Поедем вместе с нами!

Бинго Сабуро эти слова Хагино очень рассердили:

— Когда такой трусливый человек пользуется властью великого военачальника, — это ошибка. А если такое случается, и сразу же в существо дела не вникают, потом обязательно следуют тяжёлые испытания. Скорее проезжайте. Таканори каким-то образом поднимается к Пагоде на вершине. Он может обнаружить там следы принца и последовать за ним.

Так он сказал. Подчинённых ему воинов оставил у подножья горы, сам же в одиночку, продвигаясь и продвигаясь сквозь войско, которое следовало из столицы, стал подниматься к Пагоде на вершине.

Когда он вошёл в главную пагоду, где пребывал старший военачальник, и посмотрел, то подумал, что тот бежал панически: было брошено всё, вплоть до парчового знамени его высочества и белья, которое надевают под доспехи. Бинго-но Сабуро рассердился и бросил:

— О, свалившись в какую канаву, с какого обрыва умрёт этот старший военачальник?! — и ещё некоторое время стоял, скрежеща зубами и думая: «Видимо, его сейчас с нетерпением ожидают подчинённые». Потом свернул один только парчёвый стяг его высочества, велел слугам ждать, поспешил к храму Дзедзюдзи и приказал подчинённым погонять коней, а возле постоялого двора на развилке дорог его догнал Огино Хикороку.

Огино собрал в селениях Синомура и Хиэда войска, которые направлялись в провинции Тамба, Танго, Идзумо и Хоки, объединил три с лишним тысячи всадников, изгнал сельских самураев, живших вдоль линии дороги, и закрылся в замке храма Косэндзи в провинции Тамба.

8

О ТОМ, КАК СГОРЕЛА ПАГОДА В ДОЛИНЕ

Когда разнёсся слух, что средний военачальник Тигуса-но То бежал из своего лагеря в Западных горах, назавтра же, в девятый день четвёртой луны, войска из столицы вторглись в подчинённые Пагоде в долине и Пагоде на вершине такие места, как храм Дзедзюдзи, Мацуноо, тракт Мангоку, Хамуро и Кинугаса, разрушили буддийские храмы и синтоистские святилища, захватили кельи и жилые дома, забрали всё имущество, после чего жилые дома предали огню. Подули жестокие сезонные ветры, храмы Дзедзюдзи, Сайфукудзи, Кинугаса и павильон Сансон-ин — в общей сложности больше трёхсот пагод и других построек, пять с лишним тысяч жилых домов в одночасье обратились в пепел, изваяния будд, символы богов[645], сутры и шастры[646], учения мудрецов[647] поднялись вверх дымом небытия.

То, что называют Пагодой в долине — это чудотворное место, сооружённое пресвятым Энро, внуком Ёситика, губернатора провинции Цусима, бывшего старшим сыном милостивого Хатимана[648]. Этот пресвятой исстари, ещё с младенчества, отделился от своего дома, который в течение многих поколений был воинским, а после того, как с упорством завершил занятие комнаты, в которой нет человека, охваченного грустью[649], он сочетал в себе три науки: заповеди, созерцание и мудрость, понимал смысл добродетели чистоты шести корней[650], поэтому перед окном, у которого он читал «Сутру лотоса», рядом с ним садился и внимательно слушал его пресветлый бог Мацуо, в дверях таинств сингон[651] находилось дитя, охраняющее Закон, складывающего свои руки ладонями вместе[652].

Из-за того, что этому положил начало такой мудрый и высокодобродетельный пресвятой, на протяжении пятисот с лишним лет с их сменой звёзд и инея[653] до теперешней последней эпохи[654], когда добродетель оскудела, вода из потока мудрости остаётся чистой, светильник Закона горит светло. В квадратном, со стороной в три кэн[655] хранилище для Трипитаки, что проявляет силу Закона, разрушающего чувственные страсти, помещается больше семи тысяч свитков сутр и шастр. В окрестностях пруда, украшенного редкостными деревьями и диковинными каменьями, переносишься во внутренние павильоны неба Тушита[656], где стоят в ряд сорок девять дворцов. Обращённые к небу двенадцать перил украшены драгоценными камнями и нефритом. Пагоды пяти видов инкрустированы золотом и серебром и сверкают при свете луны. Их сверкание таково, что кажется подобным Чистой земле Крайней радости[657], украшенной драгоценностями семи видов.

Кроме того, храм, который называется Дзедзюдзи, храмом Чистого жилища — это центр распространения заповедей, место действия секты рицу[658]. В тот час, когда Почитаемый в мире Сяка[659] умирал, когда ещё не был закрыт его золотой гроб, к основанию двух деревьев тайком приблизился злой демон, которого зовут Проворным демоном, выдернул зуб у Сяка и взял его. Четыре вида учеников Будды[660] смотрели с удивлением и хотели это остановить, но в течение половины стражи демон пролетел сорок тысяч ри и бежал, до половины горы Сюми до неба Четырёх королей[661]. Идатэн[662] догнал его и отнял зуб. А получив его, потом отдал китайскому Дао Сюань-люйши[663]. После этого он мало-помалу передавался в другие места и достиг нашей страны, а в правление императора Сага[664] впервые был помещён в этот храм. Через две тысячи триста с лишним лет после смерти высокомудрого, Почитаемого в мире, части плоти Будды широко распространялись в Поднебесной[665].

Беспричинно погубить такой высокопочитаемый храм — это серьёзный знак того, что судьба воинов[666] должна иссякнуть — так все люди критиковали их и, что удивительно, на самом деле прошло немного времени, и все Рокухара погибли в Бамба, а вся семья Ходзе погибла в Камакура. Не было человека, который не подумал бы, что правду говорят: «В дом, где одно на другое нагромождаются злые дела, обязательно приходит беда».

СВИТОК ДЕВЯТЫЙ

1

О ТОМ, КАК ЕГО МИЛОСТЬ АСИКАГА ПРИБЫЛ В СТОЛИЦУ

Из Рокухара постоянно направляли гонцов в Камакура с докладами о том, что предыдущий государь[667], пребывая на горе Фунаноуэ, направляет в Киото нападающих и, когда в Канто услышали, что дело уже становится опасным, Вступивший на Путь из Сагами очень испугался и направил в столицу большие силы. Половину их он назначил защищать Киото, а главному войску приказал двигаться на Фунаноуэ. Нагоя, губернатора провинции Овари, назначил старшим военачальником и призвал двадцать восемь сторонних дайме[668]. Среди них был помощник главы Ведомства гражданской администрации[669] Асикага Такаудзи. Он был в это время болен и ещё не выздоровел, но упорно настаивал на том, чтобы тоже войти в их число и отправиться в столицу. По этой причине его милость Асикага в душе почувствовал раздражение.

«Не прошло и трёх лун с тех пор, как почил мой батюшка. Горькие слёзы ещё не высохли. К тому же, я поражён болезнью и всё время печалюсь, что не могу носить дрова[670], а повеление собраться по долгу наказания мятежников наводит уныние. Я принадлежу к дому потомков рода Гэн[671]. Не так давно было то время, когда наш дом вышел из монаршего рода[672]. Если это учитывать, можно понять долг государя и подданного, а то, что при этом был выпущен такой приказ, происходит из-за глупости человека. Оказавшись в тяжёлом положении, настаивать ещё и на походе в столицу значит, что мы всем домом предстанем пред особой прежнего государя, сбросим Рокухара и сами сможем определить благополучие и падение своего дома». Так он подумал про себя, а люди об этом ничего не знали.

Вступившему на Путь из Сагами такое и на ум не приходило. Он до двух раз в день посылал Кудо Саэмон-но-дзе с упрёками:

— Нельзя тянуть с вашим отправлением в столицу!

Его милость Асикага замыслил мятеж и про себя уже всё решил, поэтому своё мнение никак не высказывал. Он отвечал:

— В ближайшие дни смогу отбыть в столицу.

Однако за ночью последовал день, и он выехал. Не говоря уже о его семье и подданных, в столицу отправились все до одного, вплоть до женщин и молодых господ. Такие ходили разговоры, поэтому Вступивший на Путь Нагасаки Энки удивился, срочно поехал к Вступившему на Путь из Сагами и сказал:

— Извольте взглянуть на правду. Его милость Асикага в столицу отправил всех, вплоть до своей главной супруги и молодых господ. Это странно. В наше время даже близкие родственники должны вести себя осторожно. Тем более, потому, что Асикага в течение многих лет были лишены политической власти и теперь желают обладать ею. Всюду, от иных стран и до нашей империи, в те времена, когда мир погружается в смуту, собирают вассалов, преданных монарху, убивают жертвенных животных, пьют их кровь и приносят недвусмысленные клятвы. Нынешние клятвенные письмена — это они и есть. Или же принято отдавать своих детей в заложники, рассеивать подозрения в своём честолюбии. Сына его милости Кисо, Симидзу-кандзя, послали к старшему военачальнику[673]. Если поразмыслить над этим примером, его милость Асикага должен был оставить в Камакура своего сына и старшую супругу и написать клятвенную грамоту.

Так он сказал, и Вступивший на Путь из Сагами подумал, что это, наверное, правда. Он немедленно передал через гонца:

— Восточные провинции пока спокойны, причины для беспокойства нет. Все Ваши малолетние дети должны оставаться в Камакура. Далее: оба наши дома — одно целое, они связаны, как вода с рыбой[674]. Наши родственные связи стали ещё крепче благодаря связи с Акахаси-сосю[675], но для того, чтобы рассеять сомнения людей, почтительно прошу у Вас оставить бумагу с клятвой это будет достойно и в общественном и в личном плане.

Так он передал, и его милость Асикага, хоть он и испытывал в душе всё более глубокие чувства, но внешне не показал признаков возмущения. Он вернул гонца обратно, сказав ему:

— Теперь я могу дать ему ответ.

После этого он вызвал своего младшего брата[676], помощника начальника Военного ведомства, и спросил о его мнении.

— Что это значит? — и тот, немного подумав, ответил:

— Сейчас я подумал над этим серьёзным делом, — сказал он, — оно совсем не для вас. Вместо Неба просто исключать то, что не соответствует Пути, значит вознамериться ради государя отойти от неисполнения долга. Кроме того, меня учили, что ложные клятвы не принимают и боги. Пусть Вы даже напишете ложные клятвенные слова, будды и боги не станут принимать их за Ваши искренние желания. А дело с тем, чтобы оставить в Камакура Ваших детей и супругу, расположено непосредственно перед этим серьёзным делом: нельзя насильно доставлять Вам страдания. Дети Ваши ещё малолетние, поэтому, если с ними, на всякий случай, из предосторожности оставить немного вассалов, — куда они понесут детей, где спрячут?! Что же касается Вашей супруги, то, пока она пребывает у своего старшего брата, вельможного Акамацу, почему же об этом нужно сожалеть? Говорят: «Человека, который намерен вершить большие дела, небольшая осмотрительность не обременит». В таком малом деле нельзя быть нерешительным. Так или иначе, если проследить за тем, что говорил Вступивший на Путь из Сагами, всё станет ясно после того, как Вы прибудете в столицу. Тогда нужно будет обдумать план того большого дела.

Так он сказал, и вельможный Асикага согласился с его доводами. Своего сына, его милость князя Сэндзю[677], и супругу, младшую сестру Акахаси-сосю, он оставил в Камакура, написал бумагу с клятвой и послал её Вступившему на Путь из Сагами. Вступивший на путь из Сагами, ничего не подозревая, обрадовался этому, вызвал Такаудзи к себе и высказал ему самые разные похвалы:

— Есть белое знамя, которое передавалось из поколения в поколение нашими предками. Это великая драгоценность, которая в поколениях передаётся от его милости Хатимана[678] наследникам дома. Вдова покойного вельможи Ёритомо, монахиня, получила её по наследству, и наш род обладает ею до настоящего времени. Её называют редкостной драгоценностью для многих поколений. Для других родов она не подходит. С этим знаменем усмирите же злодеев побыстрее! — и с этими словами лично вручил ему знамя, вложив его в парчовый чехол.

Кроме того, пока Такаудзи менял и кормил коня, он положил на десять коней серебром украшенные седла, надел серебряные доспехи в десять слоёв, опоясался мечем, украшенным золотом, и выехал.

Его милость Асикага со старшими и младшими братьями — Кира, Уэсуги, Никки, Хосокава, Имагава и Аракава, отрядом вассалов в тридцать два человека, с сорока тремя человеками из знатных домов, а всего с силами свыше трёх тысяч всадников в двадцать седьмой день третьей луны третьего года правления под девизом Гэнко[679] отбыл из Камакура. Он был назначен старшим военачальником главного войска и, опередив Нагоя Такаиэ, губернатора провинции Овари, на три дня, в шестнадцатый день четвёртой луны прибыл в Киото.

2

О НАСТУПЛЕНИИ НАГАСАКИ И О БИТВЕ ПРИ КОГА НАВАТЭ

Двое Рокухара раз за разом побеждали в сражениях, поэтому относились с пренебрежением к угрозам противников из западных провинций. Тем временем, Юки Куродзаэмон-но-дзё[680], на которого полагались, как на основного доблестного воина, стал их врагом и примкнул К войску провинции Ямасиро. Кроме того, в то самое время, когда воины из провинций по пять и по десять всадников или, утомившись перевозкой провизии, возвращались в свои провинции, или, сообразуясь с судьбами эпохи[681], склонялись перед противником, сторонники прежнего императора, несмотря на поражения, постепенно наращивали силы, а у воинских домов, хоть они и одерживали победы, число воинов день ото дня уменьшалось. Всё больше становилось людей, которые говорили с опаской: что будет, если так же пойдёт дальше! А когда в столицу опять прибыли, словно облака и туман, два войска — Асикага и Нагоя — цвет лица у людей выправился, и люди приободрились.

В такой обстановке на следующий день после того, как его милость Асикага прибыл в столицу, он втайне отправил гонца на гору Фунаноуэ в провинции Хоки и передал, что может стать их сторонником. Государь был чрезвычайно обрадован и, созвав правительственные войска из провинций, он отдал повеление о том, чтобы подавить врагов династии. Ни обоим Рокухара, ни Нагоя, губернатору провинции Овари, на ум не могло придти, что у вельможного Асикага есть такой замысел, поэтому они каждый день собирались, совещались между собой и решали разрушить ставку в Яхата и в Ямадзаки, так что в подробностях до конца эти разговоры было не исчерпать.

«Дорога в гору Дайко легко разбивает повозки, но по сравнению с людскими сердцами это ровная дорога. Воды Буке легко переворачивают лодки, но если их сравнить с людскими сердцами, течение в них спокойное. Наклонности у людских сердец очень непостоянны». Выражаясь этими словами поэта, их милости Асикага испытывали благодарность, когда из поколения в поколение получали благодеяния от губернаторов провинции Сагами. Процветание их дома, вероятно, не равнялось с процветанием людей в Поднебесной. Кроме того, появилось много аристократов, породнившись с Акахаси, прежним губернатором провинции Сагами. Поэтому Вступивший на Путь из Сагами вряд ли ожидал с их стороны предательства.

Битва в двадцать седьмой день четвёртой луны при Яхата и Ямадзаки была определена заранее, поэтому Нагоя, губернатор провинции Овари, в качестве старшего военачальника передовой части войска с семью тысячами шестьюстами с лишним всадниками двинулся туда от дороги Тоба. Помощник главы Ведомства административных дел Асикага Такаудзи в качестве старшего военачальника арьергарда с пятью с лишним тысячами всадников двинулся со стороны западных холмов. Узнав об этом, правительственные войска в Яхата и Ямадзаки решили выйти к ним в неудобных местах и неожиданно дать сражение. Глава Ведомства мелких чиновников[682], средний военачальник Тадааки-асон, с пятьюстами с лишним всадниками перешёл через мост у Великой переправы[683] и расположился на речном берегу у Акай, Красного Колодца. Его милость Юки-но Куродзаэмон Тикамицу с тремястами с лишним всадниками направился в окрестности Кицунэгава, Лисьей реки.

Вступивший на Путь Акамацу Энсин с тремя с лишним тысячами всадников расположился лагерем в трёх местах — Ёдо, Фурукава и на северо-западе Кога Наватэ. Хотя и говорили, что все они готовы сокрушить сильного противника, вращать небо, вбок наклонить землю и поглотить силу духа противника, было непохоже, что они готовы сражаться с войском в десять с лишним тысяч всадников, прибывших сейчас из восточных провинций. Правда, стало заранее известно в подробностях, что его милость Асикага переходит на их сторону, но всё-таки, вдруг это окажется обманом, — подумал стоявший на линии города младший военачальник Масатада-асон и, созвав человек пятьсот-шестьсот для укрытия в засаде от Тэрадо до Западных холмов, двинул их в сторону Ивакура.

Тем временем, как только стало известно, что его милость Асикага, старший военачальник арьергарда, в предрассветных сумерках оставил Киото, старший военачальник передовых сил Нагоя, губернатор провинции Овари, выразил сожаление:

— Значит, он раньше всех ворвался в расположение противника?

И безрассудно ринулся вперёд, вынуждая копыта коней глубоко погружаться в грязь на дороге Кога Наватэ. Губернатор провинции Овари с самого начала был пылким молодым воином, так что заранее был уверен, что в нынешнем сражении он поразит слух и зрение людей и прославит своё имя. Поэтому в тот день он отправился на битву так, что конь, доспехи и даже эмблема на его шлеме осияли окрестности.

На рубашку под доспехами из покрашенной тёмно-красным цветочной камки плотно надеты отделанные золотом доспехи из фиолетовых нитей. В шлеме с пятиполосным назатыльником, инкрустированным звёздами, смотрели вверх ажурной работы из золота и серебра два небесных принца — Солнечного света и Лунного света[684]. Он был опоясан фамильной драгоценностью, отделанным золотом мечом по имени Марудзая, Круглые ножны[685]. За спиной высоко поднимался колчан на тридцать шесть стрел с оперением из орлиных перьев. Военачальник сидел на белом коне с чёрной гривой, в седле, расписанном золотыми гербами с тройным китайским веером; алый подхвостник на сбруе был украшен толстыми кистями, сверкал под лучами утреннего солнца. Военачальник мало-помалу выезжал впереди своего войска, осматриваясь вокруг, и поторапливал коня. Не было среди противников таких, которые по его виду не поняли бы; вот он, сегодняшний старший военачальник главных сил.

Из-за этого противники не обращали внимания на рядовых воинов, они рассредоточивались в одном месте, собирались вместе в другом и стремились поразить его одного, но доспехи на нём были добрые, и стрелы не пробивали их даже сзади. Кроме того, этот воин был умелым рубакой и приближающихся врагов рубил наповал. Его мощь была такой внушительной, что несколько десятков тысяч рядовых солдат правительственных войск уже дрогнули перед ним. В это время сильные и быстрые стрелки из лука, члены семьи Акамацу, по имени Сае, Саэмон, Сабуро и Норииэ кичились нападениями из засады на бегущих воинов; князь Тикуэн сделал своими все укрытия.

Специально сняв с себя доспехи, всадники стали пешими стрелками, двинулись вдоль межей на полях, скрывались в зарослях, прятались в тени некоторых межей и, приблизившись к старшему военачальнику противника, стали ожидать случая пустить в него стрелу. Губернатор провинции Овари прогонял врага, пришедшего с трёх направлений, стирая кровь на мече Онимару отличительными лентами на шлеме[686].

В ожидании того, что исполнится задуманное, Нориикэ раскрыл веер, подошёл к нему совсем близко и: «Дзинь!» — выстрелил.

Его стрела от цели не отклонилась. Она угодила спереди в центр шлема губернатора провинции Овари и попала ему в самую середину между бровями, пробила мозг и разрушила кость, а белый наконечник стрелы вышел из конца затылочной кости.

И хотя это был храбрый военачальник, он от одной этой стрелы ослабел, с грохотом упал с коня вниз головой. Норииэ ударил ладонью о колчан и радостно воскликнул:

— Нагоя, старшего военачальника противников и губернатора провинции Овари, я, Норииэ, поразил с одного выстрела! Люди, действуйте так же!

Правительственные войска, начавшие, было, свыкаться с поражением, воспряли духом и с трёх сторон вступили в победное сражение. Войско губернатора провинции Овари в семь с лишним тысяч всадников стало в беспорядке отходить, но некоторые воины после того, как был убит старший военачальник, раздумывали, куда следует возвращаться, а когда они поворачивали назад, то погибали от стрел.

Некоторые поскакали в Фуката. Были и такие, кому это было не по силам, и они покончили с собой. Поэтому по дороге от берега Кицунэгава, Лисьей реки, до Имадзайкэ на протяжении пятидесяти с лишним тё сплошь лежали убитые.

3

О ТОМ, КАК ВЕЛЬМОЖНЫЙ АСИКАГА ПЕРЕХОДИЛ ЧЕРЕЗ ГОРУ ОИНОЯМА

Сражение между передовыми отрядами началось тем же утром, в час Дракона[687]; следы конских копыт тянулись с востока на запад в дорожной пыли с востока на запад, войска атаковали друг друга, сотрясая небо и землю победными кличами, однако его милость Асикага, старший военачальник арьергарда, спустился на западный берег реки Кацурагава, и его воины стали угощать друг друга сакэ. После того, как прошло несколько часов, пришло известие о том, что в сражении между основными силами атакующие отряды терпят поражение. После этого его милость Асикага приказал:

— Тогда перейдём вон через те горы!

Все сели на коней и, отказавшись ехать слишком далеко по провинции Ямасиро, быстро поскакали по дороге Тамба на запад, к селению Синомура. Здесь житель провинции Бидзэн Накагири-но Дзюро и житель провинции Сэтцу Нука-но Сиро решили определить победителя в битве между двумя витязями, и Накагири-но Дзюро у подножья горы Оинояма погнал коня наверх от дороги и вызвал к себе Нука-но Сиро словами:

— Не понимаю, в чём дело! Говорят, что битва витязей, в которой высекаются искры, начинается сегодня утром, в час Дракона, поэтому войско, идущее от тыльных ворот крепости, завершит её большой пирушкой на лужайке. В конце концов, когда услышим, что его милость Нагоя поражён стрелой, мы быстро погоним коней к дороге Тамба. Каковы же, по-вашему, честолюбивые замыслы Асикага Такаудзи? И куда мы должны следовать? До каких пор мы с вами будем скакать? Повернём отсюда назад и доложим обо всём их милостям Рокухара!

Так он сказал, и Нука-но Сиро ответил ему:

— Отлично сказано! Я тоже, когда думаю о том, что обстоятельства изменились, прикидываю, как теперь нужно готовиться к ним? Жаль, что я не смог участвовать уже в сегодняшней битве. Однако увидев, что старший военачальник перешёл на сторону противника, решил, что просто повернуть обратно было бы слишком бессмысленно, значит, вернуться нужно, выпустив сначала хоть одну стрелу.

С этими словами он вынул из колчана стрелу и вложил её в тетиву лука, собираясь под стук копыт повернуть коня. Накагири приостановился и произнёс:

— Что это такое? Вы с ума сошли! Нас всего двадцать или тридцать всадников. Или нам, вторгнувшись в середину того большого войска, выполнить свою давнишнюю мечту о собачьей смерти?! Не надо мечтать о славе дурака, а теперь же благополучно повернуть назад и сберечь свои жизни для будущих сражений. Тогда мы будем людьми, хранящими верность долгу, и разве же не останутся наши имена на будущие времена?!

И Нука-но Сиро, и Накагири повернули коней назад от горы Оинояма и вернулись к Рокухара. Как только сказали, что они прискакали вдвоём, двое Рокухара ударили по Нагоя, губернатору провинции Овари, который полагался на свои щиты и копья.

Даже его милость Асикага, связанный с домом Ходзе как кости с мясом, то есть был с ним как единое неделимое, с которым, казалось, воинские власти связаны будто вода с рыбой, стал противником, поэтому появилось такое чувство, словно под деревом, где ты укрывался, протекла дождевая вода. В связи с этим появилось чувство безнадёжности и не было человека, который бы не сомневался в душе, что воины, которые до сих пор были преданными, могут изменить.

4

О ТОМ, КАК ЕГО МИЛОСТЬ АСИКАГА ПРИБЫЛ В СЕЛЕНЬЕ СИНОМУРА И О ТОМ, КАК СРАЗУ ЖЕ ПРИСКАКАЛИ ЖИТЕЛИ ЭТОЙ ПРОВИНЦИИ[688]

Тем временем, его милость Асикага разбил лагерь в селенье Синомура и стал созывать войско из жителей ближних провинций. Первым к нему прискакал тамошний житель по имени Кугэ-но Ясабуро Токисигэ во главе отряда в двести пятьдесят всадников. На гербе на его знамени и на эмблемах на головных уборах, повсюду было написано: «Первейший». Его милость Асикага, увидев это, удивился и спросил его милость Ко-но Уэмон Моронао[689]:

— У людей Кугэ на эмблемах головных уборов написаны знаки «Первейший». Это что, с самого начала такими были фамильные знаки, или же это означает, что эти люди прибыли к нам первыми?

Так он спросил, и Моронао почтительно отвечал:

— Это его родовой знак. Предок Кугэ, житель провинции Мусаси Кугэ-но Дзиро Сигэмицу, когда старший военачальник Ёритомо[690] поднял своё знамя в поросших криптомериями горах поместья Тои, прискакал к нему самым первым. Его милость старший военачальник промолвил тогда прочувствованно: «Когда я буду сжимать в руках Поднебесную, я награжу вас эмблемой Первейший», — и собственноручно написал иероглифы, означающие «Первейший». В таком виде они стали эмблемой этого дома.

— Значит, у этого дома есть прекрасный пример прибывать к нам самыми первыми, — сказал Такаудзи с особенным удовольствием.

Укрывавшиеся с самого начала в храме Косэндзи люди Асидати, Огино, Кодзима, Вада, Индэн, Хондзе, и Хирадзе, решив, что теперь они уже не могут уступать чужим, двинулись из провинции Тамба в сторону Вакаса и от области Хокурокудо предполагали напасть на столицу. Кроме того, прискакали Кугэ, Нагасава, Сиути, Яманоути, Асида, Ёда, Сакаи, Хагано, Ояма, Хаукабэ, а кроме того, все до одного жители ближних провинций. Вскоре силы в Синомура увеличились, и своими размерами превысили двадцать тысяч всадников.

Когда в Рокухара услышали об этом, то расценили это так: «Значит, в следующем сражении должно будет определиться, быть ли спокойствию в Поднебесной. Если, против ожидания, мы потерпим поражение, царствующего и бывшего императоров[691] нужно будет отправлять на восток, в Канто, в Камакура учреждать столицу, повторно поднимать великое войска и подавлять злодеев», — и с минувшей третьей луны для местопребывания государей определили дворец в северной части Рокухара и смиренно просили их величества переехать в него.

Принц второго ранга Кадзин занимал место главы секты тэндай, поэтому какие бы перемены ни происходили, у него не должно было быть никаких треволнений, однако из-за того, что он изволил состоять в родственных отношениях с нынешним императором, а также был приближён к яшмовой особе государя, он желал вознести моления за долголетие его драгоценного царствования, и посему он также изволил пожаловать в Рокухара. Но не только это. Мать державы[692], императрица, монашествующая государыня-вдова, супруги принцев и высших сановников, три опоры[693], девять вельмож, заросли софоры[694], вассалы из трёх домов, самые разные чиновники, а также массы людей августейшего рода и верующих одной с ним секты, самураи из домов ниже членов охраны императоров дворца, молодая прислуга вельмож и вплоть до придворных дам наперегонки собирались ко дворцу в Рокухара. В столице сразу стало тихо. Как листья с деревьев после бури, всякий ложился на своё место. Поэтому в районе Сиракава стало оживлённо, а цветы сакуры расцвели в одночасье. Не сон ли это, который длится бесконечно? Именно таков наш изменчивый мир, это тот принцип, который поражает нас и теперь.

Говорят так: «Сын Неба строит свой дом, владея Четырьмя морями»[695]. Кроме того, местность по названию Рокухара находится вблизи столицы, поэтому император[696] не изволил в своём августейшем сердце испытывать настолько сильную боль. Но после того, как этот государь занял престол, Поднебесная никогда не была спокойной, к тому же сотня служебных ведомств разом смешалась с пылью окрестностей столицы[697], и это, как полагал государь, стало истинной причиной того, что добродетели императора повернулись к Небу спиной. Вину за это нынешний государь принял на себя одного и испытывал особенно сильное сожаление. Каждодневно до четырёх часов утра он не входил в свою опочивальню, а изволил вызывать к себе старейшин и мудрейших из вассалов, спрашивая их только об одном: о последствиях правления мудрого принца древности и древних государей[698], и поддавался суевериям в необычайную силу бога смуты.

В шестнадцатый день луны Зайца[699], хотя он и соответствовал второму дню Обезьяны[700], празднества бога Хиеси не было, поэтому и боги земель пребывали в печали, а красивые рыбы, которым надлежало быть спутниками божеств, резвились в водах озера Бива. В семнадцатый день, хотя он и соответствовал второму дню Птицы, не было празднества в Камо[701], поэтому дорога по Первой линии, Итидзе была свободна от людей, и повозки на ней не сталкивались одна с другой. На поверхности серебряных украшений для коней понапрасну скапливалась пыль, облачные драгоценности на конских сбруях потеряли блеск. Говорят, что празднества в урожайный год не добавляют, а в худородный год не добавляют ничего, однако тогда впервые от сотворения мира в этих святилищах были прерваны праздничные обряды, поэтому трудно было предвидеть, как к этому отнесутся боги, и это внушало страх.

Итак, в седьмой день пятой луны правительственные войска приблизились к столице, и тогда решили: быть сражению! Поэтому передовые силы из Синомура, Яхата и Ямадзаки с раннего вечера встали лагерем и зажгли сигнальные костры — на западе в Умэдзу и в селенье Кацура, на юге в Такэда и Фусими. На обоих трактах, Санъе и Санъин было уже сделано то же самое. Кроме этого, прошёл слух, что они прошли по дороге Вакаса, а войско из монастыря Косэндзи приближается со стороны дороги Курама и от Такао.

Хотя теперь была немного открыта Тосэндо, Дорога по восточным горам, у монахов Горных врат в самом центре их замыслов была идея держать её в своих руках, поэтому они собирались перегородить также и Сэта[702]. Уподобившись птицам в клетке и рыбам в плетёной из бамбука ловушке, которые сбежать никуда не могут, воины Рокухара, хотя внешне они и имели геройский вид, в глубине души были потрясены.

Некогда государство Тан намеревалось вести войну на отдалении в десять тысяч ри в провинции Юньнань, и тогда было сказано: «Если в доме есть три человека призывного возраста, одного берите!». Тем более, что для взятия одного маленького, на тысячу мечей, замка Рокухара направили туда войска провинций, до конца истощив их, однако тот замок не пал, но раньше того из его стен вышли бедствия, и знамёна справедливости вдруг придвинулись к западным районам столицы.

Готовясь к обороне, воинские дома направили немалые силы, готовые помогать им, и перегородили дороги. Стало понятно, что всё это нужно было сделать раньше. Оба главы Рокухара прежде всего подумали с запоздалым раскаяньем, но не без пользы: столичные войска за пределы столицы решили не посылать.

Вначале в Рокухара часто обсуждали обстановку, закрывшись в здании управления: на этот раз противники, которые придерживались разных направлений, объединились и наступают на нас крупными силами, поэтому сражения будут происходить на равнинных местах. Сооружая нужное и вредное[703], время от времени давай отдохнуть ногам коней и помогай сердцам воинов, а если приближается противник, нужно всякий раз скакать ему навстречу и сражаться.

Вырыв глубокий ров шириной в семь-восемь тё, вышли к реке Камогава. В том просторном рву вставали волны совсем как в пруду Куньмин[704], в летниеводы которого погружалось заходящее солнце. С остальных трёх сторон соорудили высокие земляные валы, покрытые дёрном, рядами установили вышки и проделали частые засеки, отчего представлялось, что такова же была крепость Шоусян в провинции Яньчжоу[705]. Действительно, было похоже, что устройство замка подчинено какому-то плану, тем не менее, оно не было продуманным как следует. Не говорят ли: «Хоть и обрывиста Цзяньгэ[706], тот, кто положился на неё, потерпит неудачу. Потому что он не заглубляет корни растения и не укрепляет чашечку плода. Хоть и говорят, что озеро Дунтинху глубоко, те, кто на это полагаются, терпят поражение. Потому что страной управляют без любви к людям»?

Поднебесная уже теперь поделилась на две части, а в одном этом сражении определялась судьба страны, поэтому было нужно обдумать замыслы выбрасывать провизию и топить суда. С сегодняшнего дня они пустились в бегство и заперлись только в маленьких замках, испытывая прежние тревоги; им печально было пересчитывать своих воинов.

5

О ТОМ, КАК ТАКАУДЗИ ИЗВОЛИЛ ЗАТВОРИТЬСЯ В СВЯТИЛИЩЕ ХАТИМАНГУ В СЕЛЕНЬЕ СИНОМУРА И О МОЛИТВЕННЫХ ЗАПИСЯХ

Тем временем, когда рассвело, в час Тигра[707], в седьмой день пятой луны помощник главы Ведомства гражданской администрации Асикага Такаудзи-асон во главе более чем двадцати пяти тысяч всадников изволил остановиться на ночлег в селенье Синомура. Была ещё глубокая ночь, поэтому, потихоньку понукая коня, он изволил определить, где восток, где запад, и место ночлега оказалось на юге. Было похоже, что в сумеречной роще под старыми ивами и софорами находится святилище. При слабых отблесках оставленного непогашенным костра доносились звуки колокольчиков, укрытых в рукавах служителей.

Хоть и неясно было, что здесь за святилище, но считая, что от этих ворот предстоит отправляться к месту сражения, Асикага спешился с коня, снял шлем и опустился на колени перед молельней[708]:

— Приложите, пожалуйста, силы, окажите нам покровительство, чтобы сегодня сражение было благополучным, и утром мы уничтожили противника, — он целиком сосредоточился на молитве. И тут же спросил жрицу, совершавшую обряды:

— Какое божество почитают в этом святилище?

Она отвечала:

— С той поры, как в старину переместили Хатимана[709], это святилище называют Новый Хатиман из Синоура.

Его милость Асикага изволил промолвить: — Значит, здесь пребывает душа божества, которое почитается нашим домом! Оно лучше всего услышит мои молитвы. Надо воспользоваться случаем и подать ему лист с просьбами.

Хикида-но-мегэн извлёк из своих доспехов походную тушечницу, приготовил кисть и записал его слова, которые гласили:

«С трепетом и благоговением молитвенно прошу. Когда смотрю внимательно и вдумываюсь, я вижу, что великий бодхисаттва Хатиман это покровитель предков государей, бог-покровитель рода Минамото на новом его подъёме. Доказательство изначальной сущности[710] — луна, что пребывает на небе над ста тысячами раз по сто миллионов чистых земель; блеск явленного следа[711] сияет над семью с лишним тысячами мест[712]. Хоть и говорят, что свои заслуги они разделяют между всеми живущими, но прежде всего одаряют людей честных. Да будут грузными плоды их заслуг, дарованные нам. Так живут, расходуя на это все свои силы, люди в целом мире. Но с известных нам времён Четырьмя морями управляют по своей прихоти и во все направления распростирают собственную свирепость девять поколений отдалённых потомков рода Хэй, наследственного вассала нашего дома. В довершение всего, теперь государя[713] переместили к волнам Западного моря[714] а принц из Великой пагоды страдает среди облаков в Южных горах. Мятежники ничего не слышали о прежних поколениях. Поэтому они первейшие враги династии. Долг подданного — подняться против них, не щадя жизни. Кроме того, они первые среди противников богов. Отчего бы Небу не казнить их?! Коль скоро Такаудзи видит такое нагромождение злых деяний, он беспрерывно испытывает желание стрелять в негодяев, чуть ли не строгать их, словно острым ножом тонкие ломтики рыбы. Добродетельные солдаты соединили свои силы. Сегодня их войско расположилось к юго-западу от столицы, а высший их военачальник раскинул свой лагерь на вершине Хатоминэ, в селении Синомура. Оно полностью находится под тенью Счастливой изгороди[715] и пользуется покровительством одного и того же божества. Какие могут быть сомнения в том, что оно подавит мятежников?! Защищать сто поколений монархов — таков божественный обет охранения их[716]. Будем же неколебимы, словно каменные изваяния перед святилищем. О чём я молю, так это о благополучной судьбе моего рода, в котором люди из поколения в поколение веровали в тебя. Чтобы золотая крыса перегрызла у врага тетиву лука. Чтобы приняв участие в справедливом сражении, боги дали воссиять священной своей власти. Чтобы склонив на свою сторону ветры добродетели, подчинили они противника более, чем на тысячу ри, а вместо мечей к победе в единственном сражении привело нас божественное влияние. Чистосердечие есть истина, боги и будды видят всё без ошибки. Почтительно молю!

Седьмой день пятой луны третьего года правления под девизом Гэнко[717].

Почтительно молю, Минамото-асон Такаудзи».

— так возгласил он нижайше.

Люди, которые слышали его, считали, что стиль этого молитвословия подобен цепочке драгоценных камней, поэтому и боги приняли его, на что и полагались все солдаты до единого.

Его милость Асикага изволил взять кисть, проставил свой росчерк, прикрепил свиток к сигнальной стреле из своего колчана и преподнёс его палатам сокровищ[718]. После этого последователи военачальника, начиная с его младшего брата Тадаеси-асон, — Кира, Исидо, Никки, Хосокава, Имагава, Аракава, Ко и Уэсуги наперегонки стали преподносить богам по одной сигнальной стреле, и стебли их, заполнив алтарь, высились на нём подобно холму.

Уже рассвело, поэтому передовой отряд выдвинулся вперёд и поджидал задних. Когда старший военачальник перевалил через вершину горы Оинояма, прилетела пара горных голубей и затрепетала крыльями над его белым стягом.

— Это знак того, что сюда прилетел и изволит защищать нас великий бодхисаттва Хатиман. Двигаемся в том направлении, в котором полетят эти голуби! — приказал полководец.

Все поспешили за знаменосцем, и пока войско следовало за голубями, они летели спокойно, а потом сели на куст мелии японской, росшей перед Управлением по делам синто.

Правительственные войска, поняв это удивительное предзнаменование, воспряли духом и поскакали вперёд по дороге в сторону Утино. По этой дороге группами по пять и по десять всадников из столицы бежали, свернув знамёна и сняв с себя шлемы, вражеские воины.

Когда его милость Асикага отправлялся из селения Синомура, у него было всего лишь двадцать с лишним тысяч всадников, а после того, как он проследовал через Правые ближние конюшни, его силы достигали более чем пятидесяти с лишним тысяч всадников.

6

О НАПАДЕНИИ НА РОКУХАРА

Тем временем, в Рокухара разделили на три части шестьдесят с лишним тысяч всадников и одну часть направили к Управлению по делам религии синто и велели там обороняться от господина Асикага. Другую направили к Тодзи, Восточному храму, и велели обороняться от Акамацу. Ещё одну часть направили на Фусими и велели приблизиться к господину Тикуса и поддерживать Такэда и Фусими. С часа Змеи[719] одновременно во всех направлениях началось сражение. Песок и пыль под копытами коней были примяты на юге и на севере, боевые кличи сотрясали небо и землю.

Когда в Утино были направлены двадцать с лишним тысяч доблестных воинов, подданных Суяма и Коно, то и правительственное войско беспорядочно не нападало, и противник не высовывался с лёгкостью. Оба отряда противостояли друг другу и проводили время только в одной перестрелке. И здесь из состава правительственного войска перед строем противника выехал одинокий всадник в доспехах цвета листьев воскового дерева[720] и светло-фиолетовой накидке против вражеских стрел. Он громким голосом возгласил своё имя.

— Я не принадлежу к числу ваших родов, так что вряд ли кто из вас знает моё имя! Я вассал господина Асикага, прозываюсь офицер Сидара Городзаэмон. Вассалом господ из Рокухара себя не считаю, так что извольте на моё мастерство взглянуть в личной схватке! — и с тем обнажил меч длиною в три сяку пять сун[721], занёс его над самым своим шлемом, из лука точно прицелился в противника и пустил коня прямо на него.

Своею боевой силой этот всадник один равнялся тысяче, поэтому сторонники противника остановили сражение и стали смотреть.

Но тут из самой середины войска Рокухара к нему выехал на буланом коне под сбруей, украшенной зелёной бахромой, старый воин лет пятидесяти, облачённый в доспехи, прошитые чёрными нитями, в шлеме с бармицей о пяти крепко пришитых одна к другой пластинах. Он попридержал коня и громким голосом возгласил своё имя:

— Хоть я и глуп, но имею честь принадлежать к дому, который многие годы пополняет ряды префектов, поэтому на меня наверняка смотрят свысока, как на человека книжного, и думают, наверное, что я противник не стоящий. Но если говорить о моих предках, это род полководца Тосихито[722], многие поколения наследственных стратегов. И вот я — его потомок в семнадцатом колене по имени Сайто Иефуса Гэнки. Если самочувствие противников в сегодняшнем сражении будет хорошим, то зачем мне жалеть свою жизнь?! Если кто останется в живых, пусть он расскажет потомкам о моей преданности долгу.

Так он сказал, после чего противники съехались вместе, переплели между собой рукава доспехов, яростно сцепились друг с другом и в конце концов упали. Сидара был сильнее соперника, поэтому оказался наверху и приготовился обезглавить Сайто, но тот оказался проворнее и снизу трижды вонзил в Сидара меч. Оба они были крепкими, поэтому до самой смерти никто не ослаблял сплетённых рук, тот и другой пронзал друг друга мечами, и оба пали ниц на одну и ту же подушку.

И снова из лагеря Гэндзи[723] до середины вражеского стана доскакал воин в богато отделанных китайских узорчатых доспехах, с туго стянутыми завязками шлема, украшенного грозными мотыгами. Он держал на плече обнажённый тяжёлый меч длиною больше пяти сяку[724] и громким голосом возглашал своё имя:

— Моё имя никогда не пряталось в тень, я принадлежу к потомственным вассалам рода Гэндзи со времён господина Хатимана[725]. Правда, сейчас это имя широко не известно, но я до сих пор не мог встретить достойного противника! Я вассал господина Асикага, прозываюсь Дайко-но Дзиро Сигэнари. Я слышал, что в сражениях последних дней не раз были прославлены имена губернатора провинции Биттю Суяма и губернатор провинции Цусима Коно. Выходите же, покажем людям нашу рубку! — и с теми словами сдержал коня, до отказа натянув поводья, так что у того выступила изо рта пена.

Суяма, считая, что сражение у Тодзи, Восточного храма, будет решающим, внезапно повернул к Восьмой линии, так что в этом лагере его не было. Губернатор провинции Цусима Коно благоволил выдвинуться вперёд и заговорить с Дайко, ибо он изначально был доблестным воином. Отчего же ему нельзя было выступить против врага? Воскликнув: «Митихару здесь!», — он приблизился к Дайко, собираясь схватиться с ним.

Увидев это, приёмный сын губернатора провинции Цусима господина Коно, молодой воин Ситиро Митито, которому в том году исполнилось шестнадцать лет, подумал, видимо, что отца могут застрелить, поскакал впереди всех, наперерез, поравнялся с Дайко, желая схватиться с ним. Дайко ухватил Коно Ситиро за шнуры на тыльной стороне доспехов и, держа его на весу, воскликнул:

— В схватке с таким младенцем исход битвы не решить!

Потом оттолкнул его и обнаружил эмблему на его боевом шлеме. Она представляла собой сломанную пополам линию, в которую был вписан знак «3». Увидев по этому знаку, что пред ним или родной, или приёмный сын господина Коно, он взмахом одной руки отрубил юноше обе ноги по колена и отшвырнул их на расстояние в три длины лука[726]. Когда любимого воспитанника губернатора провинции Цусима порубили перед его глазами, для чего ему нужно было жалеть свою жизнь? Он с обеих сторон сжал бока коня стременами и пустил его вскачь на Дайко. Больше трёхсот всадников, вассалов Коно, увидев это, испугались, что их хозяин будет убит, и закричали. Сторонники рода Гэн силами в тысячу с лишним всадников тоже с криком пошли в наступление, опасаясь, что будет убит Дайко. Гэн и Хэй перемешались друг с другом и ожесточённо сражались, подняв чёрный дым. Правительственное войско напало на множество солдат и, не теряя времени, преследовало их до Утино. Войско рода Гэн сражалось, получив пополнение. Силы Рокухара под новым натиском отошли к долине реки Камогава, и тогда войско рода Хэй, заменив свои отряды свежими, дали решающее сражение.

Отойдя на восток и на запад от улиц Итидзе и Нидзе, оба войска ожесточённо сталкивались раз семь-восемь. Те, и другие, Гэн и Хэй, не щадили жизней, и не видно было, которое из них было податливым или робело, однако у рода Гэн сил было больше, поэтому род Хэй в конце концов начал проигрывать и отступил в сторону Рокухара.

К Тодзи, Восточному храму, прибыл Вступивший на Путь Акамацу Энсин с тремя с лишним тысячами всадников. Поблизости от ворот с башней губернатор провинции Синано Норисукэ привстал на стременах, посмотрел налево и направо и велел:

— Кто-нибудь здесь есть?! Разломать эти ворота и защитную стену! — и триста с лишним горячих молодых всадников из отрядов Уно, Касивабара, Сае, и Мисима оставили своих коней и побежали к замку, а когда окинули взглядом устройство замка, то увидели, что от фундамента ворот Расемон на западе до окрестностей речной долины возле Восьмой линии на востоке из отборного дерева от пяти-шести до восьми-девяти сун в окружности сложена крепкая стена из деревьев уезда Ясу[727], а перед ней сплошь протянулись сваи и защитные стены, был прорыт канал шириною в три дзё, поток воды перегораживала запруда.

Захотели перепрыгнуть через неё, — не знали, насколько глубока вода. Захотели переехать, — мост был разобран. Стали беспокоиться, как быть, и тогда житель провинции Харима по имени Мэга-но Сондзабуро Нагаму-нэ соскочил с коня, погрузил в воду лук и измерил её глубину. Место крепления тетивы осталось чуть-чуть наверху. Потом он встал во весь свой рост, обнажил меч длиною в пять сяку три сун, положил его на плечо, снял и выбросил кожаную обувь и бултыхнулся вниз. Вода не поднялась выше его нагрудных пластин. Такэбэ-но Ситиро, который следовал позади, увидев это, воскликнул:

— Канал мелкий!

Когда в воду, хорошенько не подумав, прыгнул небольшой мужчина ростом всего в пять сяку[728], вода покрыла его шлем. Нагамунэ резко обернулся и сказал:

— Хватайте его за причёску агэмаки и вытаскивайте!

Такэбэ-но Ситиро зацепил внешний пояс его доспехов, взял его за плечо и одним рывком поднял на противоположный берег. Мэга расхохотался:

— Вы перешли по мне, как по мосту?! А теперь разломайте эту стену и раскидайте её.

С этими словами он одним рывком поднялся с берега наверх и, увидев там столб высотою больше четырёх-пяти сун, коснулся его и… ух! — потащил на себя, так что землю, насыпанную сверху горкой в один-два дзё, обрушил вместе со стеной, так что канал превратился в ровную площадку земли.

Увидев это, с башен, возвышавшихся над земляным валом в трёхстах с лишним местах, противник принялся обильнее, чем дождём, одною за другой осыпать их стрелами. Тогда Нагамунэ, постепенно ломая стрелы, ударившие его в нижнюю пластину доспехов и лобную часть шлема, вбежал к подножию высокой башни, воткнул меч возле алмазных стражей[729] и встал, закусив верхнюю губу. Одним он казался стражем Закона, другим — Сондзабуро.

В это время десять с лишним тысяч всадников Рокухара располагались у Тодзи, Восточного храма, на западной части Восьмой линии. На дороге Хари и у Карахаси, Китайского мостика, они громко закричали, что в сражении у ворот Восточного храма противник оказался сильным, все соединились вместе и стремглав выскочили из восточных ворот Восточного храма, так же, как в сумерках надвигается из-за гор дождевая туча. Казалось, что и Мэга, и Такэбэ сильно пострадали от стрел, поэтому помощник начальника оружейного склада Сае, Токухира-но Гэнта, Бэссе-но Рокуродзаэмон, а также Городзаэмон и другие сражались безоглядно.

— Не стреляйте туда, господа! — приказал Вступивший на Путь Акамацу Энсин, и три с лишним тысячи всадников его законного наследника, губернатора провинции Синано Норисукэ, его второго сына, губернатора провинции Тикудзэн Саданори, третьего сына, наставника в монашеской дисциплине Сокую, Мадзима, Кодзуки, Канкэ и Кинугаса проскакали насквозь. Десять с лишним тысяч всадников Рокухара они разрезали вдоль и поперёк на много частей и погнали к речной долине возле Седьмой линии.

Передовой отряд был разгромлен, его остатки развеяны поэтому силы Рокухара были разбиты в сражении при Такэда и потерпели поражение в битве при Ковата и Фусими, оставшиеся в живых в беспорядке бежали и затворились в замке Рокухара. Более пятидесяти тысяч всадников, добившихся победы и преследовавшие противника со всех четырёх сторон, собрались все вместе, от края моста на углу Пятой линии и до речной долины возле Седьмой линии, окружили Рокухара. Число их было неизвестно — может быть, тысяча раз по десять тысяч.

Однако же открытой была специально оставлена только восточная сторона. Для противника это положение было безвыходным. Существовал план легко взять укрепление приступом.

Средний военачальник Тигуса Тадааки-асон обратился к солдатам с приказом:

— Когда мы решили провести на этот замок долгожданную атаку, то подумали, что войска, атакующие замок Тихая, оставят свои позиции и нападут на нас с тыла. Солдаты должны свести воедино свои помыслы и атаковать все разом! — так он приказал, и воины из провинций Идзумо и Хоки собрали двести или триста разного рода повозок, соединили оглобли с оглоблями, сверху горой навалили брёвна от разломанных домов, придвинули их под башню и подожгли ворота замка с одной стороны.

С другой стороны от Рокухара сторонники принца Кадзии-но-мия[730] могучие лучники Дзеримбо и Сегебо, триста с лишним человек, одетые в шлемы и доспехи, вышли из северных ворот павильона Дзидзо[731] к мосту у пересечения с Пятой линией, а войско в три с лишним тысячи всадников малого военачальника Бомон и Тоно-но-хоин, господина Печать Закона, стали преследовать эти небольшие военные силы и прогнали их за третий квартал речной долины. Однако, поскольку само войско горной братии было мало, там подумали, что долго преследовать противника оно не сможет, и опять укрылось внутри замка.

Хотя воинские силы, укрывшиеся в Рокухара, были малочисленны, количество их превышало пятьдесят тысяч всадников. Если бы тогда всё войско объединило свою волю и выступило в одно и то же время, вряд ли нападавшие, которые переминались с ноги на ногу, смогли бы выстоять, и воинским домам никак не суждено было бы погибнуть.

Но даже люди, которые обычно славились своей твёрдостью, теперь пали духом, а те, кто были прославлены как несравненно сильные лучники, не могли даже натянуть тетиву, а только бежали группами то туда, то сюда. Так вели себя даже те воины, которые дорожили своим именем, чьи дома пользовались уважением.

Более того, никто, начиная с его величества[732] и прошлых императоров[733], и вплоть до дам свиты, императриц, супруг регента и канцлера, лунных вельмож и гостей с облаков, малолетней прислуги сановников, девочек-прислужниц и женской обслуги до сих пор не видел, что такое сражение, поэтому все изволили пугаться бранных кличей и звуков летящих стрел: «Что это значит?!». Казалось, что у них перехватывало дыхание. Увидев, что причина действительно тягостная, оба главы Рокухара постепенно падали духом и совершенно растерялись.

Хотя других таких воинов до сих пор не было, увидев, что войско в замке терпит такое поражение, оборонявшиеся подумали, должно быть, что их желаниям не суждено исполниться и, когда наступила ночь, они открыли ворота и переехали через засеки, после чего наперегонки бросились наружу.

Оставшихся воинов, которые соблюдали долг и не дорожили своими жизнями, было, казалось, не больше тысячи всадников.

7

ОБ ОТЪЕЗДЕ ИЗ СТОЛИЦЫ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА И ПРОШЛЫХ ИМПЕРАТОРОВ

Тогда перед его милостью Рокухара выступил Касуя Сабуро Мунэаки, который сказал:

— Последователи, приверженные вашей милости, из столицы бежали; сейчас их осталось около тысячи всадников. Благоволите подумать, что этим вашим силам не продержаться перед крупным противником. Восточную сторону замка противник ещё не захватил, поэтому следует доложить об этом его величеству и прошлым императорам, поехать с ними в Канто, а потом, собрав крупные силы, нанести удар по Киото. Пришло сообщение, что Сасаки-хоган Токинобу обороняет мост Сэта, но и его вспомогательных сил было бы недостаточно. Если взять сподвижников Токинобу, они не смогут выступить первыми в провинции Оми. Говорят, что в провинциях Мино, Овари, Микава и Тотоми находятся войска противника, поэтому дорогу нужно преодолеть благополучно, чтобы по прибытии в Камакура прежде всего и безотлагательно решить дело с усмирением бунтовщиков. Его величеству и прошлым императорам следовало бы выехать и укрыться в замке, расположенном не очень далеко на равнине; разве знаменитому военачальнику не жаль было бы своё имя потерять под ударом меча простолюдина?!

Так он настойчиво произнёс и два, и три раза, и тогда оба главы Рокухара изволили подумать, что это действительно так. Они посоветовались и решили:

— Тогда прежде всего сначала нужно потихоньку послать дам свиты, монашествующих императриц, государыню, супругу канцлера и разных малолетних прислужниц, а потом со спокойным сердцем пробиваться через расположение противника.

Об этом через Когуси Горобэ-но-дзе доложили экс-императорам и государю, и тогда, опасаясь запереть в замке всех, вплоть до матери государя, государыни императрицы, придворных дам, супруги канцлера, дам, ведающих прислугой, мальчиков и девочек в услужении сановников, чиновниц высоких рангов, — их отправили, печалясь о негаданной разлуке, о том, какое их ожидает будущее. Они побрели босые, торопясь идти быстрее. Это было как распустившиеся летние цветы из сада Цзиньгу, увлекаемые бурей, разошлись они на все четыре стороны, точь-в-точь как туман из старинного сновидения[734].

Накатоки, губернатор провинции Этиго, обращаясь к своей супруге, произнёс:

— В обычные времена тоже бывали случаи, когда столицу люди покидали помимо своего ожидания, и мы думали, до каких мест вас провожать. Но мы слышим, что противника полно всюду, на востоке и на западе, что он перегородил дороги, поэтому я не думаю, что мы сможем спокойно спасаться бегством до Канто. Вы женщины, поэтому для вас трудностей не должно быть. Мандзю ещё молод, поэтому, даже если его увидят противники, они, по-видимому, подумают, что это чей-то ребёнок. Сейчас нужно под покровом ночи куда-то потихоньку отправиться, укрыться где-то в сельской местности и некоторое время подождать, пока в мире станет спокойно. Если мы беспрепятственно прибудем в Канто, мы сразу же вышлем людей вам навстречу. Если же вы услышите, что по пути нас обстреляли, присоединитесь к каким-нибудь хорошим людям, во главу себе поставьте Мацудзю: он человек ответственный и станет священнослужителем. После нашей смерти отслужите панихиду.

Так говорил он уныло, и слёзы у него текли ручьём. Его супруга, удерживая губернатора провинции Этиго за рукав доспехов, говорила с плачем:

— Отчего это слышу я такие бездушные слова? Если в этом случае противники не узнают, кто таков этот молодой человек, они не смогут не думать о том, кто же здесь беглецы. Кроме того, когда я буду поблизости от человека, с которым знакома с далёких дней, мне будет казаться, что это меня разыскивает противник. Ничего, кроме стыда для меня в этом не будет. И будет печально, если тот молодой человек лишится жизни. Если в пути и быть чем-то озабоченным, так в любом случае, лучше делать это вместе. У меня, живущей под деревом, не бросающем тень, на которую можно положиться, засыпаемой осенними росами, нет такого чувства, что я проживу долго.

Хотя сердце у губернатора провинции Этиго и было отважным, оно, конечно, не было скалой или деревом, поэтому и отказалось от давнего замысла разлучиться с любящей супругой.

В старину ханьский Гаоцзу и чуский Сян Юй воевали между собой больше семидесяти раз, и в конце концов Сян Юй был окружён войском Гаоцзу. Когда уже собирались нанести ему на рассвете смертельный удар, ханьские воины услышали со всех четырёх сторон, как все чусцы поют. Это Сян Юй вошёл в шатёр и, обращаясь к своей супруге Юйши, с тоской о разлуке сочинил и прочёл песню:

Есть сила, чтобы ею горы пронзить,

Есть сила духа, чтобы ею покрыть

целый мир,

Однако судьба не играет

на руку времени,

Наши кони не продвигаются дальше.

О Юй, о Юй. Что же нам делать?!

В скорби лил Сян Юй свои слёзы, а Юйши, не в силах сдержать печаль, сама упала на меч и умерла раньше, чем Сян Юй.

На следующий день в битве Сян Юй во главе двадцати восьми всадников развеял ханьское войско в четыреста тысяч всадников и лично взял головы трёх ханьских полководцев. Обратясь к оставшимся в живых воинам, он сказал:

— Тот, кто в конце концов погиб из-за ханьского Гаоцзу, погиб не из-за неумения сражаться, — их погубило Небо.

Сам же, осознавая свою судьбу, покончил с собой в окрестностях Няоцзян, и не было воина, который бы, узнав об этом, не проливал слёзы.

Глава южного квартала генерал-инспектор Укон Токимасу ехал впереди августейшей процессии, но перед самыми Средними воротами к нему приблизился верхом на коне глава северного квартала, губернатор провинции Этиго. Он выехал со словами:

— Говорят, что его величество срочно вызвал к себе коней из государевой конюшни, так отчего вы не изволите так долго выезжать?!

Делать было нечего, Накатоки расстался со своей супругой и малыми детьми, цеплявшимися за рукава его доспехов, и от наружной галереи поскакал на коне. После того, как процессия от Северных ворот направилась на восток, оставшиеся люди, плача и плача, разошлись налево и направо и от восточных ворот побрели прочь.

Куда ни пойдёшь, плачущие в тоске голоса разносились далеко, а от тоски из-за мучительной разлуки дорога для уезжавших из столицы темнела перед глазами, и они продвигались вперёд, доверившись коням. Было такое чувство, что ни те, ни другие не знают, не окончательная ли это их разлука. Когда миновали четырнадцатый-пятнадцатый кварталы и оглянулись назад, то увидели, что над зданием управления Рокухара занялось, и с одной стороны поднимается дым и огонь.

Стояла тьма пятой луны, и из-за темноты ничего не было видно ни впереди, ни сзади. В окрестностях дороги Кудзумэ было полно скрывавшихся там воинов без командиров. Стрелами, которые они пускали со всех десяти сторон, был поражён в шейную кость и упал с коня генерал-инспектор Сакон Токимасу.

Касуя Ситиро спешился, выдернул те стрелы, и у раненого сразу остановилось дыхание. Было неизвестно, где находится противник, поэтому всадники не могли в него стрелять. Кроме того, они уезжали из столицы тайком, поэтому встречную атаку предпринять не могли, чтобы тем себя не обнаружить. Ничего другого не остаётся, — подумал Касуя, — кроме как покончить с собой на той же подушке и так соблюсти долг господина и подданного до самого грядущего мира. Поэтому Касуя, плача и плача, взял голову своего господина, завернул её в парчовые рукава доспехов, спрятал глубоко в поле рядом с дорогой, после чего разрезал себе живот и упал ниц, обхватив руками мёртвое тело господина.

Драконов паланкин уже изволил проследовать далеко от речной долины Четвёртого принца[735], когда со всех сторон послышался призыв:

— Проходят беглецы! Хватайте и снимайте с них доспехи!

Словно дождь, посыпались стрелы. Что же будет дальше? Ехавшие впереди всех Весенний принц[736], сопровождавшие его сановники и гости с облаков рассыпались по сторонам, и теперь только старший советник Хино Сукэна, советник среднего ранга Кансюдзи Цунэаки, советник среднего ранга Аянокодзи Сигэсукэ, государственный советник Дзэнриндзи Аримицу сопровождали спереди и сзади драконов паланкин.

От столицы беглецов отделяли закатные облака, мысли их были сосредоточены на восточной дороге длиною в десять тысяч ри. Это вызвало в памяти Цзаньгэ[737] из далёкой старины, доставляло августейшему страдания, как во времена мятежа годов правления под девизом Дзюэй[738]. Его величество и прошлые императоры не могли удержать слёзы.

Ещё не начинала светлеть короткая ночь пятой луны, в той стороне, где находится застава[739], было ещё темно, из-за чего лошадей пока оставляли в тени криптомерии, давая им некоторое время отдохнуть, и тут прилетевшая неизвестно откуда шальная стрела ударила его величество в локоть левой руки. Суяма, губернатор провинции Биттю, быстро соскочил с коня, выдернул наконечник стрелы и обсосал рану августейшего, так что бежавшая кровь, которая окрашивала белоснежную кожу государя, пропала из глаз.

То, что милостивый повелитель десяти тысяч колесниц был ранен человеком низкого звания, что священный дракон внезапно попал в сети рыбака, — дело постыдное.

Тем временем, начало понемногу светать, и когда остался один только утренний туман, беглецы, посмотрев на края северных гор, решили, что видят бродячих воинов: человек пятьсот-шестьсот держали в руках щиты, готовясь отразить стрелы. Увидев это, все потеряли покой.

Тогда Накагири-но Яхати, житель провинции Бидзэн, выехал впереди процессии и, подпустив своего коня совсем близко к противнику, заявил:

— Во время августейшего выезда в Канто достойного благодарений государя всей Поднебесной кто это сотворил подобное безобразие?! Если это человек с искренним сердцем, он должен положить свой лук, снять шлем и удалиться. Если же это тип, не знающий правил поведения, следует пройти мимо с его отрубленной головой.

Бродячие воины расхохотались:

— Какому бы государю всей Поднебесной ни угодно было проследовать здесь, его судьба уже истощилась, поэтому он, изволив уезжать из столицы, собирается проехать здесь. Если государь хочет проехать без труда, то сопровождающие его воины должны оставить здесь всех своих коней и доспехи и со спокойной душой следовать дальше! — задиристо заявили они в один голос.

Выслушав это, Накагири-но Яхати сказал:

— Так себя ведут дурные типы! Возьмите же доспехи, которых вы так жаждете.

Пока он говорил, шестеро молодых всадников, выстроившись в ряд, подъехали к другим шестерым всадникам, алчным бродячим воинам, и те, как пауки ткут свою паутину, рассыпались по четырём углам и восьми сторонам.

Шестеро всадников разделились на шесть частей и преследовали беглецов на протяжении нескольких десятков кварталов. Но Якухати отнюдь не пал духом, он на скаку поравнялся с противником, который казался среди преследователей главным, и между крупами двух коней вместе с ним, перевернувшись вверх ногами, с шумом полетел в грязь рисового поля с обрыва высотой в четыре-пять дзё. Поскольку Накагири оказался внизу, он хотел было пырнуть того, кто лежал сверху, мечом и стал искать меч, но когда ощупал ножны, оказалось, что меч, по-видимому, выпал во время падения, и в ножнах его не было.

Противник сверху навалился на нагрудную пластину Накагири, ухватил его за пряди волос на висках и хотел было обезглавить, но в это время Накагири вместе с мечем противника крепко сжал кисть его руки.

— Послушайте, — сказал он, — я должен вам кое-что сказать. Отныне вам меня не позабыть. Если бы сейчас у меня был меч, он и определил бы победу. Кроме того, если бы за мной следовали мои сторонники, они поддержали бы меня, а в этой свалке мне помочь некому. Раз это так, то, если вы даже изволите забрать мою голову, вам не будет хватать её опознания, и славы вы не добьётесь. Я — низший вассал его милости Рокухара, зовут меня Рокуротаро, так что меня вряд ли кто узнает. Чем брать на душу грех, беря голову ни к чему не годного слуги, вы, может быть, лучше сохраните мне жизнь? В благодарность за это, поскольку я знаю, где его милость Рокухара спрятал свои деньги, шесть тысяч кан[740], я провожу вас туда и отдам их вам, — так он сказал.

Бродячий воин подумал, что это, наверное, правда, вложил в ножны обнажённый меч, поднял лежавшего внизу Накагири и не только даровал ему жизнь, но и всячески одарил, угостил сакэ, а когда привёз в столицу, Яхати отправился на пожарище в Рокухара и обманул его:

— Это на самом деле было закопано здесь. Не иначе, кто-то раньше нас выкопал клад и забрал себе. Я хотел сделать вас богачом; у вас тонкий слух, но нет везения, — потом деланно засмеялся и повернул назад.

Пока Накагири выполнял свой замысел, его величество прибыл на ночлег в Синохара. Здесь запросили паланкин грубого плетения, и пешие воины внезапно стали напоминать носильщиков паланкина и следовали впереди и позади паланкина августейшего. Местоблюститель секты тэндай принц второго ранга Кадзин до этого места изволил сопровождать государя, но он не думал, что сможет предстоящую дорогу преодолеть со спокойным сердцем, а потому раздумывал, где бы укрыться на некоторое время, и спросил:

— Есть ли здесь кто-нибудь из братии?

— В придорожной битве прошлой ночью, — ответили ему, — некоторые были ранены и остались, некоторые, видимо, дрогнули и бежали. Кроме двоих, советника среднего ранга содзу Кете, и второго ранга настоятеля храма Дзесе, нет ни одного сановника, исполняющего обет в храме, или священнослужителя.

Подумав что в этих условиях он вряд ли сможет совершить дальнее путешествие, принц отделился от остальных и направился отсюда в сторону Исэ. На собственных конях он со спутниками поехал по горам Судзука, изобилующим разбойниками, положив на коней серебряные сёдла. Считая, что они могут стать помехой в пути, всех коней пожаловали хозяину гостиницы, а настоятель монастыря[741] в длиннополом монашеском одеянии набросил накидку из листьев веерной пальмы без подкладки, Кете-содзу в чёрном одеянии поверх белья держал в руках чётки из кристаллов и не передвигал ногами. Не было такого человека, который бы не подумал, что это беглецы.

Однако, видимо, благодаря защите Великого наставника[742] и богов Горного короля[743] встреченные по дороге горные дровосеки и косцы, косившие траву на обочинах дороги, вытаскивали принца за руки и подталкивали в бёдра, так что он перевалил через горы Судзука. И вот принц уже настоятельно просит священнослужителя в святилище Исэ, и тот священнослужитель, имея благородное сердце, и не вспомнил о лишениях, которые ожидают его. Во всяком случае, когда он спрятал принца, тот укрывался у него больше тридцати дней, а когда в Киото стало немного спокойнее, изволил возвратиться назад и в течение трёх или четырёх лет жить в уединении в павильоне Бякугоин.

8

О ТОМ, КАК НАКАТОКИ, ГУБЕРНАТОР ПРОВИНЦИИ ЭТИГО И ЕГО ВАССАЛЫ СОВЕРШИЛИ САМОУБИЙСТВО

Между тем, когда стало известно, что двое из Рокуха-ра, потерпев поражение в Киото, отбыли в Канто, из Атака, Синохара, Хинацу, Оицу, Этикава, Оно, из павильона Сорока девяти обетов, Сурихари, Бамба, Самэгаи, Касивабара и других мест к подножью горы Ибуки и к окрестностям реки Судзука за одну ночь прискакали верхом две или три тысячи разбойников, воров и бродяг. Пятый сын прежнего императора[744] затворился от мира И втайне пребывал у подножия горы Ибуки. Об этом доложили великому полководцу, он высоко поднял парчовое знамя государя и поднялся на вершину Кояма, что находится к востоку от гостиницы Бамба на самом трудном участке тракта Тосандо, стал ожидать его между узкими дорогами, спускающимися с обрыва.

Когда рассвело, Накатоки, губернатор провинции Этиго, покинул гостиницу Синохара и поторопил императорскую процессию углубиться в громоздящиеся горы. До вчерашнего дня, когда она отбыла из столицы, воинов сопровождения было две с лишним тысячи всадников, теперь же, по-видимому, из-за того, что многие сбежали, осталось лишь меньше семисот всадников.

— Если нас будут преследовать, стреляйте! — приказал судья Сасаки Токинобу арьергарду.

— Если мятежники перегородят дорогу завалом, растаскивайте его и расчищайте путь! — приказал Касуя Сабуро, подъехав к передовому отряду.

Фениксов паланкин[745] следовал сзади, а когда путники преодолели перевал Бамба, дорогу им перерезал многотысячный противник, который ожидал, выставив перед собой в ряд щиты и наконечники стрел. Касуя увидел его издалека и проговорил:

— Здесь наверняка собрались злодеи из этой и той провинции, чтобы содрать доспехи с павших. Если их сразу бросить им, вряд ли придётся сражаться, не жалея жизней. А ну-ка, одним ударом нападите и отбросьте их!

Вместе с этими словами тридцать шесть всадников построили в ряд своих коней. Пятьсот с лишним бродячих воинов, которые держали первую линию обороны, отогнали на далёкие вершины, и они смешались с воинскими силами второй линии.

Касуя в этой битве одержал победу над первой линией и, успокоившись, подумал: теперь злодеев больше нет. В одно время с тем, как стал рассеиваться утренний туман, стало видно далеко ту дорогу через последнюю гору, которую нужно будет пересечь. Там пять или шесть тысяч воинов с парчовым знаменем, развевающимся под порывами горной бури, ожидали беглецов в неприступных местах.

Касуя, увидев два лагеря крупных сил противника, остановился изумлённый. Если попытаться ещё раз прорваться, — и люди, и кони устанут, а противник продержится на крутом обрыве. Если сблизиться с ним и устроить лучный бой, то после того, как будут до конца израсходованы все стрелы, у противника ещё останутся очень большие силы. Так или иначе, решив, что это им по силам, беглецы спустились к подножью горы, где на перекрёстке дорог стояла пагода, и стали там поджидать силы арьергарда.

Губернатор провинции Этиго, услышав, что авангард ввязался в бой, пришпорил коня и прискакал туда. Касуя-но Сабуро, обратившись к губернатору Этиго, сказал:

— Есть правило, которое гласит, что те, кто владеет луком и стрелами, считают постыдным, если они не умирают там, где должны умереть. Мы — люди, которые должны были погибнуть от стрел в столице, однако, дорожа каждым днём своей жизни, бежали до этого места. Теперь мы попали в руки бродяг без роду и племени, а на наши трупы будут ложиться придорожные росы. Это достойно сожаления. Поскольку противник находится только в одном этом месте, мы можем с риском для жизни напасть на него и пройти насквозь. Но, как я предполагаю, семья Доки прежде всего и с самого начала находилась во главе заговора, поэтому мы не сможем, пользуясь случаем, не пройти через провинцию Мино. Семья Кира тоже часто не отвечает на приглашения властей; ходили слухи, что она строит замок в провинции Тотоми, поэтому мы вряд ли избежим столкновения с нею. Встретившись с такими противниками, уничтожить их, вряд ли по силам и войску в десять тысяч всадников. Более того, с тех пор, как мы стали беглецами, и люди, и кони у нас устали, не осталось сил выпустить даже одну стрелу, так до каких пор мы сможем ещё отступать?! Подождём только войско Сасаки из арьергарда, повернём на провинцию Оми, на некоторое время затворимся там в замке и подождём, пока войско из Канто двинется на столицу.

Тогда Накатоки, губернатор провинции Этиго, заметил:

— В этом смысл есть, но я думаю, что сейчас, может быть, Сасаки стал каким-нибудь мятежником и ненадёжен, и когда немного поразмыслил, над вашей просьбой, то решил, что о движении отсюда нужно спросить мнение разных людей. Это значит, что обязательно проведя в этой пагоде некоторое время, мы дождёмся Токинобу и посоветуемся.

После этого все пятьдесят с лишним тысяч всадников спешились во дворе пагоды, что у перекрёстка дорог.

Всего в одном ри за судьёй Сасаки Токинобу скакали триста с лишним всадников. Это было какое-то дьявольское поведение. Некоторые говорили:

— Господа из Рокухара окружены на перевале Бамба бродячими воинами. Перестреляли всех до одного.

Токинобу тогда заявил:

— Теперь я делать не должен ничего! — и от реки Эдзикава повернул назад, сдался в плен и поехал в столицу.

Однако Накатоки, губернатор провинции Этиго, считал, что Токинобу опаздывает, и ожидал его. Но срок ожидания миновал, обстоятельства изменились, и Токинобу, наверное, тоже стал противником. Куда поворачивать теперь, до каких пор можно бежать? Лучше вообще взрезать себе живот! — думал он и окончательно определился. Поведение его выглядело мужественным. В это время, обратившись к войскам, он сказал:

— Воинская удача постепенно клонится к упадку. Вижу, что гибель рода[746] близится, имена тех, кто владеет луком и стрелами, высоко ценятся, нет слов, чтобы, не забывая о своей давнишней приязни, выразить намерение следовать за ними по пятам до сих пор. Хоть и глубоки мысли о благодарности, но, поскольку судьба одного дома уже истощилась, как можно об этом сообщить?! После того, как сейчас я, господа, совершу ради вас самоубийство, после своей смерти я собираюсь сообщить о прижизненных для себя благодеяниях. Хотя я, Накатоки, личность недостойная, но я принадлежу к ответвлению рода Хэй, и поэтому думаю, что, если враги захватят мою голову, они получат во владение тысячу дворов. Поскорее возьмите голову Накатоки и передайте её в руки рода Гэн[747], а искупив прошлую вину, проявляйте верность долгу!

Так он сказал, и после этих слов снял доспехи, рывком обнажил кожу, полоснул себя по животу и упал ничком. Когда Касуя Сабуро Мунэаки увидел это, он уронил слёзы на рукава своих доспехов и проговорил:

— Мунэаки собирался, покончив с собой раньше, служить ему провожатым по путям потусторонним. Как жаль, что господин оказался там раньше! Я говорил ему, что при этом рождении раньше увижу собственными глазами рубежи нашей жизни. Дальше — пути потусторонней тьмы, поэтому я не смогу лично увидеть их. Подождите немного. Мы вместе перейдём гору Сидэнояма[748].

Губернатор провинции Этиго выдернул меч, торчавший в животе покойного по самую рукоятку, и вонзил его в свой собственный живот, обхватил руками колени Накатоки и лёг, откинувшись навзничь. Начиная с него, прежний протектор провинции Оки, его сыновья Дзироэмон, Сабуробэ и Эйдзюмару, Такахаси Куродзаэмон, его родственники Магосиро, Матасиро, Ясиро Саэмон и Горо, его милость Суда Гэнсити Саэмон, его родственники Магогоро, его милость Тонай Саэмон, Еити, Сиро, Горо, Магохати, его милость Синдзаэмон, Матагоро, Тороку, и Сабуро, Вступивший на Путь Андо Тародзаэмон, его родственники Вступивший на Путь Магосабуро, Саэмон Таро, Саэмон Сабуро, Дзюро, Сабуро, Матадзиро, Синдзаэмон, Ситиро Сабуро и Тодзиро, Накабури Городзаэмон, Ивами Хикосабуро, Такэда Гэдзе Дзюро, Сэкия Хатиро Дзюро, Курода Синдзаэмон и Дзиродзаэмон, Такэи-но Таро и его милость Камон Саэмон, Ерифудзи Дзюробэ, Минагири Саке-но-сукэ и Кагэю Ситиробэ, Кояки-но Ситиро, Сиояки-но Ситиро, Сиоя Умано-дзе и Хатиро, Ивагири Сабуро Саэмон и его сыновья Синдзаэмон и Ситиро, Ураками Хатиро, Окада Хэйрокубэ, Вступивший на Путь Кикуносукэ, его сын Сукэсабуро, Ёсии Хикосабуро и Сиро, Ики-но Магосиро, Кубо-но Дзиро, Вступивший на Путь Касуя-но Магодзиро и его однофамильцы Вступивший на Путь Магосабуро, Рокуро, Дзиро, Ига-но Сабуро, Вступивший на Путь Хикосабуро, Фи Дзиро, Вступивший на Путь Дзиро и Рокуро, его милость Кусихаси Дзиро Саэмон, Нава-но Горо и Матагоро, Вступивший на Путь Харамунэ-но Сакон-секан и его сыновья Хикосити, Ситиро, Ситиро Дзиро и Хэйма Сабуро, Гокисо-но Сабуро, Нукария Хикосабуро, Нисикори Дзюро, Акидзуки Дзиробэ, Ханда Хикосабуро, Хирацука Магосиро, Майдэн Сабуро, Вступивший на Путь Ханабуса Рокуро, Миядзаки Сабуро и Таро Дзиро, Вступивший на Путь Ямамото Хатиро и Вступивший на Путь Ситиро с его сыновьями Хикосабуро, Когоро с сыновьями Хикогоро и Магосиро, Адати Гэнго, Микава Магороку, Хирота Горо Саэмон, Иса Дзибуносукэ с его родственниками Магохати и Сабуро с сыном Магосиро, Вступивший на Путь Катаяма Дзюро, Кимура Сиро, Сасаки, судья из провинции Оки, Вступивший на Путь Никайдо Идзо, Исии Накадзука-но-сукэ с сыновьями Магосабуро и Сиро, Эбина-но Сиро и Коити, Хирота Хатиро, Самэгаи Сабуро, Исикава Куро с сыном Матадзиро, Синдо Рокуро и Хикосиро, Мимбу-но-таю из провинции Бинго, оттуда же Вступивший на Путь Сабуро, Хикотаро из провинции Kara, оттуда же Маготаро, Мисима Синдзабуро и Синтаро, Такэда Кодзо, Мицувано Тодзаэмон, Икэмори Тонайбэ с однофамильцами Саэмон Горо, Саэмон Ситиро, Саэмон Таро и Синдзаэмон, Сайто Кунай-но-сукэ с сыновьями Такэмару и Кунай Саэмон и его сыновья Ситиро и Сабуро, Мимбу-таю из провинции Тикудзэн и оттуда же Ситиро Саэмон, Вступивший на Путь Тамура-накацукаса с однофамильцами Хикогоро и Хэйдзиро, малый секретарь из провинции Синано, Маками-но Хикосабуро с сыном Сабуро, Суяма Дзиро и Когоро, Комияма Маготаро и Горо, и Рокуро Дзиро, Такасака Магосабуро, Сионояно Ядзиро, Се-но Саэмон Сиро, Фудзита Рокуро и Ситиро, Канэко-но Дзюросаэмон, Макабэ Сабуро, Эма Хикодзиро, Комбэ Ситиро, Ното-но Хикодзиро, Ниино-но Сиро, Сами-но Хатиро Сабуро, Фудзисато Хатиро, Атаги Накацукаса-но-сукэ и его сын Ядзиро — все они как верноподданные, в общей сложности четыреста тридцать два человека, одновременно разрезали себе животы.

Кровь заливала их тела, текла, словно струи реки Когава. Мёртвые тела заполнили двор пагоды, и стали как туши в месте забоя скота. Когда-то в эпоху Тан в год Кигай[749] погибли в варварской пыли пять тысяч человек в куньих и парчовых шапках[750], говорят, что в сражении при Тунгуань миллион солдат погиб в водах реки.

Несмотря на то, что всё это, по-видимому, не превзойти, но теперешнюю сцену взгляд не выдерживал и рассказать о ней слов не хватало. Его величество и бывшие государи, увидев этих мёртвых людей, лишились печени и сердца и только сидели ошеломлёнными.

9

О ТОМ, КАК ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО И БЫВШИЕ ГОСУДАРИ БЫЛИ ЗАХВАЧЕНЫ ПЯТЫМ ПРИНЦЕМ И О ПОСТРИЖЕНИИ В МОНАХИ ЕГО МИЛОСТИ СУКЭНА

Между тем, правительственное войско под командованием Пятого принца захватило его величество и бывших государей и первым делом вошло в храм Долгой славы, Текодзи, где его величество сам изволил передать Пятому принцу три священных регалии[751], а также Гэндзе, Сусаго[752] и даже будд и бодхисаттв из государевых покоев. Это было как во времена падения династии Цинь, когда циньский Цзыин погиб из-за основателя династии Хань. С печатью сына Неба на шее[753] он ехал в простой телеге[754], запряжённой в белую лошадь, и был доставлен до окрестностей Чжидао.

Старший советник, его милость Хино-но Сукэна был верноподданным сановником, которому особенно благоволил нынешний государь[755], поэтому он опасался за себя, думая, какие опасности он ещё встретит. Зная, что в этих местах, в пагоде на перекрёстке дорог, часто бывают странствующие монахи, Сукэна сказал, что должен принять постриг.

Странствующие монахи принимают обеты сразу и, не успевают они рта раскрыть, как им сбривают волосы. Его милость Сукэна обратился к странствующему монаху:

— Не произнесёте ли четырехстрофную гатху[756], которую декламируют, когда постигаются в монахи? — но тот монах, похоже, не знал её текста и произнёс «Ты рождён животным, но обрети же просветлённое сердце!».

Томотоси, губернатор провинции Микава, тоже решил здесь постричься в монахи и уже вымыл волосы, но, услышав об этом, монах развеселился:

— Скажи, что постригаешься в монахи потому, что тебе жалко своей жизни. Весьма печально повторять, что ты рождён животным.

Так же точно тут и там выбыли из строя те вельможи и гости с облаков, которые до сих пор изволили неразлучно следовать вместе со всеми: они укрылись от мира, постригшись в монахи, и разошлись. Теперь сторонников его величества, наследного принца и бывших государей не осталось никого, кроме двоих — Цунэаки и его милости Ёримицу. Все они в непривычном окружении вражеских войск, в паланкинах грубого плетения были возвращены в столицу. Зеваки высокого и низкого звания, стоя на перекрёстках дорог, говорили:

— Как это удивительно! В прошлые годы говорили, что прежнего императора захватили в Касаги, и воздаянием ему была ссылка в провинцию Оки. Но не прошло и трёх лет, как он прибыл назад. Это стыдно. Можно сказать так: мы слышали, что вчера это было горе, случившееся в другой провинции, сегодня же это пытка для нас самих. Этот государь тоже куда-то будет препровождён в ссылку и в душе будет страдать.

Так говорили и те, кто имеет сердце, и те, кто его не имеет. Люди, которые все видели, каждый раз думали о том, что своими глазами наблюдают осуществление принципа кармы, и не было таких, кто не увлажнил бы свои рукава слезами.

10

О ПОРАЖЕНИИ ОСАЖДАВШИХ ЗАМОК ТИХАЯ

Между тем, слух о том, что прошлой ночью его величество и бывшие государи уже препровождены в Рокухара, и никто из них не смог проехать к востоку от застав, в час Лошади[757] следующего дня достиг Тихая, поэтому в замке обрадовались и воспряли духом, как радуется в лесу птица, выпущенная из клетки. Осаждающие же казались жертвенными баранами, которых притащили к храму для поклонения предкам. Как бы там ни было, поскольку они на один день опоздали, там всё скапливались бродячие воины и создавали на горных дорогах трудности, и ранним утром десятого дня сто с лишним тысяч всадников, осаждавших Тихая, направились в сторону Южной столицы[758]. Впереди было полным-полно бродячих воинов. Сзади их тоже поспешно преследовали противники.

Как это всегда бывает, когда большие воинские силы собираются пуститься в бегство, люди побросали луки и стрелы, родители разлучались с детьми, старшие братья с младшими; они бежали в беспорядке, стараясь опередить один другого. Некоторые попадали в безвыходное положение на бездорожье, у обрывов каменных скал, и разрезали себе животы, некоторые падали в ущелья глубиной во много тысяч дзё и на мелкие части ломали себе кости. Неизвестно, сколько их было миллионов человек.

Поначалу, думая, что войско их сторонников назад не повернёт, нападающие лишь давили на противника, поэтому некому стало убирать заставы в долинах и растаскивать завалы. Натыкаясь на препятствия, всадники падали с коней, а свалившись, погибали, затоптанные другими людьми. Они отходили по горной дороге на протяжении двух или трёх ри, преследуемые десятками тысяч врагов, и ни разу не вступали с ними в сражение, поэтому войско наступавших, которое до сегодняшнего утра, как казалось, насчитывало больше ста тысяч всадников, убитыми потеряло немного, но оставшегося в целости войска, не брошенных коней и доспехов почти не было, По этой причине до нынешнего времени у подножья горы Конгосэн и вокруг дороги, идущей по долине Тодзедани, не было человека, чьи белые кости не имели бы отверстий от стрел и рубцов от мечей. Они были укутаны мхом и завалены. Однако из основных военачальников ни один по дороге не был убит, и, хотя из того, что они остались живы, проку не было, к полуночи все прибыли в Южную столицу.

СВИТОК ДЕСЯТЫЙ

1

О ТОМ, КАК ЕГО МИЛОСТЬ СЭНДЗЮО БЕЖАЛ В ДОЛИНУ ОКУРАНОЯ

О том, что старший помощник начальника Ведомства гражданской администрации господин Асикага Такаудзи стал врагом, сразу не узнали, потому что из-за дальности дороги срочный гонец не прибыл, и в Камакура известия не было. Как раз в полночь второго дня пятой луны третьего года правления под девизом Гэнко[759] второй сын его милости Асикага его милость Сэндзюо удалился в долину Фкураноя[760], а куда он поехал потом, — неизвестно.

Поэтому благородные и низкие жители города Камакура подняли крупные беспорядки, говоря, что дело это весьма значительное. Поскольку дорога до Киото дальняя, ясных объяснений того, как там обстоят дела, не было. Считая, что там всё внушает тревогу, в столицу послали двух гонцов — Вступившего на Путь Нагасаки-кагэю Саэмона и Вступившего на Путь Суханомоку Саэмона. В городе Такахаси провинции Суруга они встретились со срочными гонцами из Рокухара.

— Его милость Нагоя изволил погибнуть, его милость Асикага стал противником, — сказали те, и оба посланника повернули назад в Камакура:

— В таком случае дела в Камакура тоже внушают беспокойство.

Тогда старший сын Такаудзи, его милость Такэвака, находился в горах Идзу[761], а его дядя, государственный советник Рёбэн-хоин, служки и тринадцать человек, имевшие общее с ними пристанище, приняли облик отшельников-ямабуси и тайно отправились в столицу, но на равнине Укисима встретились с теми двумя гонцами. Суха и Нагасаки хотели взять их живыми, но государственный советник-Печать Закона, хоин, не произнёс ни слова, но, не сходя с коня, разрезал себе живот и упал ничком на обочину дороги. Нагасаки на это сказал:

— Значит, у этого человека, таившего в себе злой умысел, другого выхода не было.

Потом исподтишка убил Такэвака, отрезал головы его тринадцати попутчикам и проехал через долину Укисима, насадив их головы на концы пик.

2

О МЯТЕЖЕ НИТТА ЁСИСАДА, А ТАКЖЕ О ТОМ, КАК ТЭНГУ[762] ПРОВОДИЛ ВОЙСКО ПРОВИНЦИИ ЭТИГО

В такой обстановке Нитта Таро Ёсисада в одиннадцатый день прошлой третьей луны был пожалован повелением прежнего государя и, прикинувшись больным, вернулся в свою провинцию, тайно собрал там всех родственников, которые оказались ему доступны, и стал обдумывать план заговора.

Вступивший на Путь из провинции Сагами, которому на ум не приходила мысль о подобной затее, добавил своему младшему брату сто с лишним тысяч всадников, отправил его в Киото, велел усмирить мятежи в пристоличных и западных провинциях и собрать войска в шести провинциях: Мусаси, Кодзукэ, Ава, Кадзуса, Хитати и Симоцукэ. Для их пропитания поместья в ближайших провинциях обложили специальной пошлиной. Говорили, что в их числе в Сэрада, поместье Нитта, было много зажиточных людей. Посыльным, Идзумо-но-сукэ Тикацура и Вступившему на Путь Куронума решительно приказали:

— Вы должны за пять дней собрать шестьдесят тысяч кан.

Поэтому посыльные первым делом направились туда, главные силы ввели в здание управления поместьем и сходу напали на него.

Нитта Ёсисада услышал об этом и направил туда большие людские силы, заявив:

— Очень жаль, что окрестности нашего управления бывали неоднократно покрыты следами коней черни. Как можно на это смотреть?!

Он немедленно захватил обоих посланников. Идзумо-но-сукэ связал, а Вступившему на Путь Куронума отрубил голову. Вечером того же дня она была выставлена в селенье Сэрада.

Когда Вступивший на Путь из Сагами услышал об этом, он очень жёстко сказал:

— Наш дом уже девять поколений правит миром, и среди морей[763] не было такого случая, чтобы его повелениям не следовали неукоснительно. Однако в последнее время, если поехать в отдалённые провинции, то окажется, что там не следуют воинским повелениям, а в ближних провинциях с ними сплошь и рядом не считаются. Вдобавок, убийство нашего посланца в прямых владениях клана есть преступление особенно тяжкое. Если теперь мы промедлим, это может стать основой для великой измены.

После этого он обратился к воинам двух провинций, Мусаси и Кодзукэ, и приказал;

— Следует застрелить Нитта Таро Ёсисада и его младшего брата Вакия Дзиро Ёсисукэ!

Услышав об этом, Ёсисада собрал своих родственников и спросил их мнение:

— Что теперь будем делать?

Мнения были самые разные. Иные говорили:

— Укрепим поместье Нумата и станем ждать противника за рекой Танэгава.

Иные же высказывались неопределённо:

— В провинции Этиго, вероятно, есть наши родственники. Давайте, переедем в уезд Цубари провинции Этиго, укрепимся там на горе Уэда и будем там держать оборону.

Младший брат военачальника Вакия Дзиро Ёсисукэ немного подумал, потом выступил вперёд и высказался так:

— Путь владения луком и стрелами заключается в том, чтобы легко относиться к собственной смерти и дорожить своим именем. Губернаторы провинции Сагами[764] держат в своих руках Поднебесную больше ста шестидесяти лет. До настоящего времени они активно использовали военную власть, и нельзя сказать, что свою жизнь не ценят. Поэтому, даже отгородившись рекой Тонэгава, обороняться невозможно, если судьба истощилась. И если мы даже попросим своих родственников из провинции Этиго, наше с ними единодушие долго не продлится. Из-за того, что сопротивляться они не смогут, они разбегутся кто куда, но будет жаль, если в Поднебесной распространится слух, будто некто Нитта, обвинённый в том, что он зарубил посланника губернатора Сагами, бежал в другую провинцию и был там убит. Наречённый мятежником, который отдал жизнь за дело императорского двора, и доблесть его станет достоянием потомков до тех самых времён, когда его не станет, а это его имя сможет очистить мёртвое тело, лежащее возле дороги. Как можем мы исполнить письменное повеление государя, спущенное нам ранее?! Каждый, смиренно исполняя повеление августейшего, вверяет свою судьбу воле Неба. Пусть хоть один-единственный всадник в этой провинции пустит стрелу, — он представится добрым воином, войско же может повергнуть власти Камакура. Если же сил у нас не добавится, и мы сделаем землю Камакура для себя подушкой, значит, поделать нельзя будет ничего, кроме, как погибнуть под ударами стрел.

Так он молвил, на первое место поставив долг, а главным сделав доблесть. И тогда все тридцать с лишним родственников, находившихся там же, одобрили сказанное о долге. Решив, что в таком случае нужно отправляться скорее, пока об этом не стали распространяться слухи, в час Зайца[765] в восьмой день той же пятой луны подняли знамя перед пресветлым богом Икусина[766], развернули свиток с августейшим повелением, трижды совершили поклонение и выехали в степь Касакакэ. За ними следовали всадники из того же рода и вассалы; Отати Дзиро Мунэудзи, его сын Магодзиро Нариудзи, второй сын Ядзиро Удзиакира, третий сын Хикодзиро Удзиканэ, Хоригути Сабуро Садамицу, младший брат Сиро Юкиеси, Ивамацу Сабуро Цунэиэ, Сатоми Горо Ёситанэ, Вакия Дзиро Ёсисукэ, Эта Сабуро Мицуёси и Момои Дзиро Наоёси, а всего не более ста пятидесяти воинов.

Пока думали, что с такими силами делать, вечером того же дня увидели коней и шлемы: со стороны реки Тонэгава, поднимая пыль, приближаются две тысячи свежих всадников. Сторонники Нитта вытаращили глаза: не противники ли это? Но это были не противники, а военные силы сородичей из провинции Этиго, люди семейств Сатоми, Торияма, Танака, Оида и Ханэкава. Ёсисада очень обрадовался, придержал коня и спросил:

— Это задумано давно, а не вчера, и не сегодня. На ум пришло не вдруг. Но как же вы узнали о нашем выступлении, когда у нас не было времени сообщить о нём?

Губернатор провинции Оми Оида, сидя в седле, почтительно молвил:

— Благодаря государеву повелению, мы призваны выполнять великий долг, а потому — отчего бы нам было не прискакать сюда? В минувший пятый день в качестве нашего провожатого выступал один леший-тэнгу, чудодей-ямабуси, и мы в течение одного дня пересекли провинцию Этиго, для чего скакали ночь и день напролёт. Назавтра прибудут все, даже и с отдалённых границ. Прежде, чем отправиться в другие провинции, мы некоторое время подождём эти войска здесь.

Говоря это, он спешился с коня, поклонился на все стороны и дал передышку людям, и коням Силы арьергарда из провинции Этиго, а также каждый дом рода Гэн из провинций Каи и Синано подняли свои знамёна, а всего эти войска насчитывали более пяти тысяч всадников. Безмерно обрадованные Ёсисада и Ёсисукэ сказали:

— Это люди, которые находятся исключительно под покровительством великого бодхисаттвы Хатимана. Дольше задерживаться совсем нельзя, — и в девятый день той же луны войско двинулось на провинцию Мусаси.

На этот раз Ки-но Годзаэмон прибыл с двумястами с лишним всадниками сопровождать сына его милости Асикага, Сэндзюо. После них неожиданно собрались воины из Кодзукэ, Симоцукэ, Кадзуса, Хитати и Мусаси. Они прискакали без всякого вызова, и пока в тот день спускались сумерки, выстроили в ряд шлемы более двадцати семи тысяч всадников. Поэтому в долине Мусасино, превышающей восемьсот квадратных ри, заполнили люди и кони, так что негде было пошевелиться. Из-за того, что всё запрудили войска, ни птицы в небе не могли пролететь, ни зверям на земле негде было спрятаться. Луна, которая вставала над степью, светилась над конскими сёдлами, освещала рукава доспехов. Ветер, который раздвигал колосья мисканта, заставлял их блестеть, как знамёна. Не могли успокоиться края попон.

Из-за всего этого в Камакура из провинций одного за другим отправляли срочных гонцов; спешка была такая, будто выдёргивали зубья из гребней. Люди, которые не представляли себе, что времена изменились, слыша об этом, говорили друг другу насмешливо:

О, как их много, разве такое возможно? Если бы сказали, что они прибыли из Китая или Индии, можно было бы действительно посчитать это правдой. А то, что они вышли из нашей страны Стрекозиных островов[767] и собираются убить господина из Камакура[768], — всё равно, что богомол преградил путь повозке и замахнулся топором, а птица цзинвэй[769] захотела засыпать море.

Люди, которые суть вещей понимают, говорили между собой со страхом:

— О, случилось важнейшее дело! Ещё не стихли сражения в западных и пристоличных провинциях, а из августейшей ограды уже поднимается великий противник. Говорят, когда У-цзы Сюй увещевал уского вана Фу Ча, то государство Цзинь было в шрамах от ран, а у государства Юэ болело всё внутри. Теперь творится то же самое.

Между тем, в Камакура решили пока отложить поход на Киото и ограничиться только усмирением господина Нитта. В девятый день той же луны приняли решение сражаться, а в час Змеи следующего дня Канадзава Садамаса, губернатору провинции Мусаси, придали пятьдесят с лишним тысяч всадников и отправили их в Симокобэ. К этому войску ещё прежде присоединили силы из Кадзуса и Симоса, решив напасть на противника сзади.

С другой стороны, помощнику главы Административного управления Сакурада Садакуни как старшему военачальнику, а также Нагасаки Дзиро Такасигэ, Нагасаки Магосиро Саэмон и Вступившему на Путь Кадзи Дзиро Саэмон добавили войска из двух провинций, Мусаси и Кодзукэ, в шестьдесят с лишним тысяч воинов и с верхней дороги направили к реке Ирума. Целью их было ударить в место переправы противника через открытое болото. Со времён мятежа годов правления под девизом Сёкю[770], когда восточные ветры утихли, люди, как будто, позабыли о луках и стрелах, теперь впервые случилось необычное: заставили двигаться щиты и копья, и воины открыто вышли с ними на сцену. Сияло-сверкало всё: кони, доспехи, большие и малые мечи. Посмотреть было на что.

В пути войско провело два дня и в час Дракона[771] в одиннадцатый день той же луны вышло к долине Котэсасибара в провинции Мусаси. Здесь просматривался вдали лагерь рода Гэн. Силы его были подобны облаку и туману, и неизвестно было, сколько в нём десятков миллионов всадников. Увидев их, Сакурада и Нагасаки были, видимо, поражены, попридержали коней и дальше двигаться не могли. Войско Ёсисада немедленно переправилось через реку Ирума, прежде всего издало боевой клич, напало на военный лагерь и быстро осыпало его звучащими стрелами. Войско Хэйкэ тоже отозвалось боевым кличем, подняло знамёна и двинулось вперёд. Сначала нападающих обильно осыпали стрелами, впереди ступали копыта коней.

Те и другие были воинами, воспитанными в восточных провинциях, поэтому не сражаться не могли совершенно. Они привели в готовность лезвия больших и малых мечей и выровняли конские удила. Вот добавилось в сражении двести, триста, тысяча, две тысячи всадников и когда в нём стало участвовать больше трёх тысяч всадников, триста с лишним воинов Ёсисада были поражены стрелами, а со стороны Камакура было насмерть убито пятьсот с лишним воинов. Уже стемнело, потому и люди, и кони устали.

Пообещав продолжить сражение назавтра, Ёсисада отошёл на три ри и разбил лагерь у реки Ирума. Войско Камакура тоже отошло на три ри и разбило лагерь на реке Кумэ. Если прикинуть расстояние между ними, — оба лагеря отстояли друг от друга не более, чем на тридцать с лишним ри. Те и другие рассказывали о сегодняшнем сражении, давали людям перевести дыхание, в обоих лагерях зажгли сигнальные костры и ожидали рассвета, беспокоясь, что он запаздывает.

Когда рассвело, войска Гэн, чтобы их не опередили войска дома Хэй, стали подгонять коней и напали на лагерь у реки Кумэ. Войско дома Хэй тоже ожидало, что с рассветом войска Гэн, вероятно, нападут на него, и если будет сражение, то они победят. Воины затянули на конях подпруги, закрепили шнуры у шлемов и стали ждать.

Когда оба войска сошлись, Хэй собрали в общей сложности более шестидесяти тысяч всадников, свой лагерь развернули, в середину взяли противника и воспряли духом. Воины Ёсисада, увидев это, решили взломать вражеское кольцо изнутри. Это был способ, при помощи которого Хуан Шигун[772] схватил тигра, искусство, пользуясь которым, Чан Цзыфан разгромил чертей.

Поскольку такая наука была известна тем и другим, оба войска между собою перемешались, вражеское кольцо не взламывали и себя охватить кольцом не давали, но только бились насмерть, будто жизней имели на сто сражений. Поэтому все сражались так, что из тысячи всадников оставался один, но друг другу не уступали. Может быть, такова была судьба, но у рода Гэн мало воинов пало от стрел, а у дома Хэй погибло много, поэтому создавалось впечатление, что Кадза и Нагасаки отошли в сторону реки Бумбай с таким чувством, будто они проиграли оба сражения.

Войска Гэн собирались продолжать атаки на них, но так как за эти дни во многих сражениях и люди, и кони устали, коням дали отдохнуть одну ночь, сами остановились лагерем у реки Кумэ и ждали рассвета.

Тем временем, до Камакура дошёл слух, что помощник главы Административного управления Сакурада Садакуни, Кадзи, Нагасаки и другие проиграли сражение двенадцатого дня, поэтому Вступивший на Путь из Сагами назначил своего младшего брата, Вступившего на Путь Сиро Сакон-таю Эсе старшим военачальником, придал ему Вступившего на Путь Сакурада Рикуоку, Андо Саэмон-но-дзё Такасада, Вступившего на Путь Ёкомидзо Горо, Намбу Магодзиро, Вступившего на Путь Сингай Саэмона и Миура Вакаса-но Горо, велел дать им дополнительно свыше ста тысяч всадников, и эти силы в полночь пятнадцатого дня прибыли к реке Бумбай, отчего потерпевшее поражение войско в том лагере, пополнив свои силы, воспряло духом.

Ёсисада и не думал, что противник пополнится крупными свежими силами. В пятнадцатый день ещё не рассвело, когда его войско придвинулось к берегу Бумбай и внезапно издало боевой клич.

Камакурское войско прежде всего отобрало три тысячи превосходных лучников и выдвинуло их на переднюю линию.

Стрелы посыпались, словно частый дождь, и в это время воины Гэн, осыпанные стрелами, не могли быстро продвигаться. Войско Хэй оказалось в выгодном положении, полностью окружило войско Ёсисада и напало на него. Нитта Ёсисада отобрал самых доблестных воинов, ударил по главным силам противника и прошёл через них до тыла, потом развернулся и с воинственным кличем ударил изнутри.

Яростные, как молнии, его воины соприкоснулись с противником семь или восемь раз паучьими лапками, кольцами паутины. Однако главные силы противника были свежими, он стремился смыть с себя позор за прошлое поражение и сражался самоотверженно, соблюдая верность долгу, и Ёсисада уступил, отойдя к Хориканэ. Многие в его войске были изранены, числа тяжелораненых было не счесть.

Так в тот день его преследовали, и Ёсисада погиб здесь, поражённый стрелой.

Каков теперь противник? Наверняка Нитта взял людей из Мусаси и Кодзукэ, отправил их и проводит время, полагаясь на других в меру.

Это предвестье того, что судьба дома Хэй истощилась.

3

МНЕНИЕ О СРАЖЕНИИ МИУРА ОТАВА

В таких условиях Ёсисада также подумал, что у него не хватает умения, а Миура Отава Хэйроку Саэмон Ёсикацу, поскольку он давно знал о намерении Ёсисада, взял с собой Мацуда, Комура, Тохи, Цутия, Хомма и Сибуя из войска провинции Сагами — а всего более шести тысяч всадников — и в вечерних сумерках пятнадцатого дня прискакал в лагерь Ёсисада. Ёсисада очень обрадовался, спешно встретился с ним, отвесил глубокий поклон и, пригласив придвинуться к нему, изволил спросить его мнение о последнем сражении. Хэйроку Саэмон послушно молвил:

— Теперь Поднебесная поделилась на две части. Они сражаются между собой, чтобы добиться победы, и само собой разумеется, что и десять, и двадцать раз их ожидают то победы, то поражения. Однако окончательный результат решается по воле Неба, поэтому в конце концов Небо доведёт нас до великого мира. Какие тут могут быть сомнения? Когда Ёсикацу повёл своё войско сражаться, то сто с лишним тысяч всадников всё равно не доставали до численности войска противника. Тем не менее, в теперешнем сражении победитель определиться не может.

Ёсисада на это промолвил:

— Это так. Как могут усталые воины доблестно сражаться с крупным противником?

Ёсикацу к его словам добавил:

— В сегодняшнем сражении мы обязательно должны были победить. Потому что, когда в древности сражались государства Цинь и Чу, циньский полководец У Синьцзюнь располагал всего восемьюдесятью с лишним тысячами всадников, но он победил чуского полководца с его войском в восемьсот тысяч всадников. Было отрезано больше четырёхсот тысяч голов. После этого У Синьцзюнь в душе проникся самонадеянностью, забыл об обороне и стал недостаточно остерегаться циньских воинов, Чуский помощник военачальника, воин по имени Сун И, видя это, сказал:

— Говорят, что, когда военачальник-победитель в сражении проникается самонадеянностью, он обязательно бывает разбит. Таков сейчас У Синьцзюнь. Чего он ждёт, если не гибели!?

В результате, в будущем сражении У Синьцзюнь погиб в единственной битве, пал от стрелы Чжан Ганя, командовавшего левым флангом войска противника.

Ёсикацу вчера тайно послал лазутчика осмотреть лагерь противника — самонадеянность его была точно такая, как у У Синьцзюня. То есть, всё было так, как говорил Сун И. Как бы там ни было, но в завтрашнем сражении, если Ёсикацу использует свежие силы, он пустит их вперёд и попробует внести путаницу в ряды противника.

Ёсисада согласился, и в соответствии с этим, план следующего сражения велел выполнять Миура Хэйроку Саэмон. Когда рассвело, в час Тигра в шестнадцатый день пятой луны Миура прежде всего выдвинул сорок тысяч всадников и атаковал равнину Бумбай. До того, как они приблизились к лагерю противника, они специально не опускали навершия знамён и не издавали боевые кличи.

Это было неожиданностью для противника и сразу лее определило победителя. Как и предполагали, накануне в нескольких сражениях устали все — и люди, и кони. Кроме того, в лагере думали, что теперь противник приблизиться к нему не может, поэтому коней не осёдлывали и доспехи в порядок не приводили. Некоторые лежали, деля подушку с гулящими женщинами и распустив пояса, другие проводили время, допьяна напившись сакэ, а были и такие, кто спал без памяти.

Для тех, кто ощущает действие закона причинной связи, это было не что иное, как приглашение к себе самоуничтожения.

Увидев теперь приближение атакующих, люди, стоявшие лагерем на речном берегу, сказали: «Сейчас на нас с фронта со свёрнутыми знамёнами, потихоньку понукая коней, движется большое войско. Не противник ли это? Будем осторожны!».

Все, начиная со старшего военачальника, отвечали им:

— Да, такое дело есть! Мы слышали, будто Миура Отава собрал войско провинции Сагами. Думается, что это, наверное, оно. Радоваться особенно нечему.

Ни один человек не удивился. Как бы там ни было, люди изумлялись только тому, насколько истощилась их судьба.

Между тем, войско Ёсисада и Миура вторглось в передние ряды вражеского лагеря, сто с лишним тысяч всадников разделило на три части и одновременно атаковало их с трёх сторон. Эсё[773], удивившись его боевому кличу, в ответ на этот шум растерянно крикнул: «Коня! Доспехи!» — а воины Ёсисада и Ёсисукэ уже беспрепятственно сновали вдоль и поперёк. На помощь оборонявшимся пришёл Миура Хёроку, восемь отрядов Хэй из Эдо, Тосима, Касаи, Кавагоэ и Бандо, а также семь отрядов из Мусаси он разделил на семь частей и ударил по всем нападавшим и «паучьими лапками», и двойными кругами, и крест-накрест.

Хотя у Вступившего на Путь Сиро Сакон-но-таю и были главные силы, они были разрушены из-за тогдашних замыслов Миура, отступавшее войско было рассеяно и бежало в Камакура. Не счесть было тех, кто пал от стрел. Вступивший на Путь старший военачальник Сакон-но-таю, как говорили, тоже, должно быть, убит в окрестностях Сэкито.

Но Ёкомидзу Хатиро остановился на одном месте, за короткое время поразил стрелами двадцать три всадника и спас его, а сам, в числе трёх человек погиб вместе со своими слугами. Трое, Вступивший на Путь Абу-но Докан с сыновьями, а следом за ними сто с лишним воинов замертво пали на одну подушку.

Кроме того, от стрел погибли больше трёхсот слуг наследственных вассалов Ходзё — воинов, выразивших в одном слове свою признательность им. За это время старший военачальник, Вступивший на Путь Сиро Сакон-но-таю, благополучно отступил в горы.

Во время сражения Нагасаки Дзиро Такасигэ при реке Кумэ его воины взяли две головы противников, тринадцать голов противников отрубили и, связав их вместе, отдали слугам. Стрелы, торчавшие в доспехах, не вынимали, и кровь, бежавшая из ран, постепенно окрашивала белые нити, которые скрепляли доспехи, в алый цвет. Медленно подъехали к усадьбе господина Камакура[774] и остановились в почтительных позах у центральных ворот.

Навстречу им вышел, радостно взирая на мир, Вступивший на Путь дедушка владельца усадьбы. Он сам отсосал кровь из раны и сказал сквозь слёзы:

— Хотя старинная пословица гласит: «Сын на отца не похож», считать, будто ты плохо служил делу господина, и не любить тебя было большой ошибкой. Избежав сейчас десять тысяч смертей, ты получил взамен одну жизнь, а то, что разрушил лагерь противника, можно расценить как трудный подвиг Чжэнь Пина и Чжан Ляна. Укрепив своё сердце, ты и впредь будешь стараться считать сражения важнейшим занятием нашего дома, прославлять имя предков и тем отблагодаришь его милость Ходзе за его благодеяния.

Когда он так, вместо обычного нагоняя, восхвалял теперешнюю отвагу Такасигэ, тот уткнул свою голову в землю, и из обоих его глаз побежали слёзы.

Тем временем, пришло известие о том, что Рокухара были разбиты и в Бамба, провинции Оми, все покончили с собой, поэтому, когда в Камакура услышали, будто сейчас в самом разгаре сражение с главными силами противника, там были безмерно ошеломлены, будто погасили большой пожар; когда же об этом услышали подданные и родственники Ходзе, ни с чем было не сравнить их стенания и скорбь. Сколь отважны они ни были, эти люди почувствовали, что лишились сил и совсем не разбираются, где восток и где запад.

Однако было решено, что отступая от этих главных сил противника, надо пробиваться на Киото, а прежде дать сражение в Камакура.

Об этом противник не должен был знать: всё следовало делать в тайне.

Но он обо всём услышал, и не было у него людей, которые бы не обрадовались и не воспряли бы духом, считая такое решение одолжением для себя.

4

СРАЖЕНИЕ ПРИ КАМАКУРА

Между тем, прошёл слух, что Ёсисада одержал победу в нескольких сражениях, поэтому воины восьми провинций[775] последовали за ним подобно облакам и туману. В Сэкито они делали остановку на один день, и в книге регистрации прибывших войск было записано шестьсот семь тысяч всадников. Там это войско разделили на три части, каждой придали двух полководцев, назначили для всех трёх армий общего командующего. У одной части командующим левым крылом сделали Отати-но Дзиро Мунэудзи, командующим правым крылом — Эда-но Сабуро Юкиёси. Всё это войско из ста с лишним тысяч всадников направили к дорожной выемке у Гокуракудзи, храма Крайней радости. У другой части старшим командующим сделали Хоригути Сабуро Садамицу, а помощником командующего — губернатора провинции Сануки Осима Мориюки. Это войско общей численностью более ста тысяч всадников направили к склону Кобукуро[776]. Ещё одно войско, получив приказ полководцев Нитта Ёсисада и Ёсисукэ, окружило со всех сторон приверженцев Хоригути, Ямана, Ивамацу, Фида, Момонои, Сатоми, Торияма, Нукада, Итинои и Ханэкава, общей численностью более пятисот семи тысяч всадников, наступало со стороны склона Кэваи.

Хотя и говорили, что камакурцы в сражениях при реке Бубай и Сэкито ещё до вчерашнего и даже позавчерашнего дня растеряли своих сторонников, они по-прежнему не придавали значения войску противника и относились к нему с пренебрежением, но отнюдь не выглядели потерявшими самообладание и велели Вступившему на Путь Сиро Сакон-но-таю, противостоявшему военачальнику центрального крыла, перейти в атаку и во вчерашних вечерних сумерках оттеснить его к Яманоути.

Командовавший обороной задних ворот замка, направленный к берегу реки Симокава губернатор провинции Мусаси Канадзава Садамаса потерпел поражение от судьи Ояма и Тибаносукэ и от нижней дороги повернул назад, на Камакура, и тут все заволновались: какое это неожиданное и редкостное происшествие! В конце концов, в час Зайца в восемнадцатый день пятой луны в пятидесяти с лишним местах, таких, как Мураока, Фудзисава, Катасэ, Косигоэ и Дзиккэдзака, зажгли костры, и противник стал с трёх сторон наступать. Воины заметались в разные стороны на востоке и на западе, в горах и долинах перемешались между собой знатные и низкорождённые.

Это напоминало гибель чжоуского Ю-вана после того, как под звуки Радужной мелодии сотрясали землю в Юйян наступательные барабаны и зажигали сигнальные костры на пространстве в тысячу ри, выглядело так же, как начало заката танского Сюань Цзуна[777]. Об этом думали, это знали, но были жалкими, не в силах остановить слёзы.

Между тем, прошёл слух, что воины Ёсисада наступают с трёх сторон. Тогда в Камакура старшие военачальники помощник начальника Левых конюшен Сагами Таканари, старший помощник Дзё-но-сикибу Кагэудзи и генерал-инспектор из Тамба Сакон-но-таю Токимори разделили войско на три части и стали обороняться. К одной части добавили генерал-инспектора Канадзава Сакон-но-таю из провинции Этиго, и с войском в тридцать с лишним тысяч всадников из Ава, Кадзуса и Симоцукэ он укрепил склон Кэваи. В другой старшим военачальником назначили губернатора Рикуоку Дайбуцу Саданао и следом за войсками из провинций Каи, Сина-но, Идзу и Суру га с пятьюдесятью тысячами всадников укрепили впадины по дороге к храму Крайней радости, Гокуракудзи. В третьей части старшим военачальником назначили прежнего губернатора провинции Сагами Акахаси-но Моритоки, и с шестьюдесятью с лишним тысячами всадников из провинций Мусаси, Сагами, Дэва и Осю направили навстречу противнику из Сусаки. Кроме того, оставшиеся восемьдесят с лишним человек из дома Хэй с десятью с лишним тысячами воинов из разных провинций оставили в Камакура, чтобы их можно было направить в те места, которые окажутся слабыми.

Тем временем, в час Змеи того же дня началось сражение, которое продолжалось круглые сутки. Наступавшие представляли собой большое войско, перемещали, опять перемещали и вводили в бой свежие силы, поэтому Камакура стал укреплённым оборонительным пунктом. Оборонялись, нанося один за другим ответные удары. Боевые кличи, раздававшиеся с трёх сторон, голоса поющих стрел из обоих лагерей оглашали небо и двигали землю. Построившись в форме рыбьей чешуи, раскрывшись крыльями журавля, нападавшие имели успех спереди и сзади, поддерживали друг друга слева и справа; дорожа выполнением долга и пренебрегая своими жизнями, в одночасье определяли положение дел, сражались, оставляя в поколениях память о своей отваге или трусости; даже когда сыновья погибали от стрел, отцы пересаживались на их коней и скакали вперёд, на врага, Когда поражённые стрелой падали предводители, на их коней пересаживались слуги. Бывало так, что некоторые открывали стрельбу на победу или поражение, а некоторые с противником рубились, и оба погибали. Глядя на этих храбрых воинов, можно было увидеть, как на десять тысяч мёртвых приходился один живой, на сто разбитых повозок — одна целая, и не было видно, когда сражение закончится.

5

О САМОУБИЙСТВЕ АКАХАСИ, ГУБЕРНАТОРА САГАМИ, И О САМОУБИЙСТВЕ ХОММА

В таких условиях Акахаси, губернатор Сагами, тем же утром направлялся в Сусаки, но эта битва между двумя лагерями была ожесточённой, и на протяжении одного дня и одной ночи происходило до шестидесяти пяти схваток.

Из-за этого и среди вассалов в схватках пало много десятков тысяч всадников, а в живых осталось всего триста с лишним всадников. Старший военачальник самураев, обратившись к Нандзё Саэмон Таканао из своего лагеря, промолвил:

— Хотя в войне между Хань и Чжоу, продолжавшейся восемь лет, Гао-цзун проигрывал сражения всякий раз, он сумел однажды выиграть битву при Уцзян, и Сян Юй был убит. Хотя Чжун Эр[778] в семидесяти сражениях между княжествами Ци и Цзинь никогда не одерживал победу, в конце концов, напав на границы Ци, он сохранил своё государство. Избежав таким образом смерти десять тысяч раз, спасти свою жизнь единожды, проиграв сто боёв, выиграть один — таковы уроки сражений. Хотя сейчас, в этом сражении, противник, как представляется, несколько ближе нас к победе, я, всё-таки, не думаю, что сегодня судьба нашего дома[779] зашла в тупик. Однако из наших только у Моритоки не дошло до проверки его верности, но глава лагеря собирается разрезать себе живот. Моритоки с его милостью Асикага связан узами родства по женской линии, и все наши родственники, начиная с его милости губернатора Сагами, не могут от этого отрешиться. Для героя это стыдно. Когда Даню из княжества Янь его наставник Тянь Гуан рассказывал о государственных делах, он говорил: «Выход этому не давай», — а чтобы избавиться от сомнений, он лишился жизни и умер перед яньским Данем. Сражение в их лагере было ожесточённым, и все воины устали. Какова бы ни была моя собственная репутация, но отступи я из этого укреплённого лагеря и вернись домой, обуянный сомнениями, сохраню ли я хотя бы ненадолго свою жизнь?

Сказав это, он, несмотря на то, что битва ещё не достигла и середины, в своей ставке снял с себя и отбросил доспехи, полоснул себе по животу крест накрест и лёг головой на север.

Увидев это, Нандзё сказал:

— Старший военачальник уже покончил с собой. Ради кого надо жалеть свои жизни простым солдатам? В этом случае они, наверное, станут его спутниками.

Вслед за тем он разрезал себе живот, больше девяноста человек его сотоварищей-самураев повалились друг на друга, разрезав себе животы. Так, к сумеркам восемнадцатого дня больше всего был разрушен Сусаки, и правительственное войско Ёсисада вошло в Яманоути.

И здесь Хомма Ямасиро-но Саэмон, как человек, который много лет пользовался милостью Дайбуцу Окусю Саданао, был особенно близок к нему, но ненадолго попал в немилость и, не получив разрешение выходить на службу, оставался в своём собственном жилище.

Уже ранним утром девятнадцатого дня пятой луны передавали, что в битве на впадине по пути к Гокуракудзи, храму Крайней радости, камакурские войска потерпели поражение, и противник вторгся в город. Поэтому Хомма Ямасиро-но Саэмон вместе со ста с лишним молодыми воинами и разными своими сторонниками в самом конце сражения вырвались оттуда и направились к холму у храма Гокуракудзи. Старший военачальник противника Отати Дзиро Мунэудзи врезался в самую гущу войска в тридцать с лишним тысяч всадников, бывшего перед ним, большое войско перед собой, кичившееся своей отвагой, рассеял на все восемь сторон, а когда старший военачальник Мунэудзи сталкивался с противником, он неизменно наступал. Тридцать с лишним тысяч всадников через некоторое время рассеялись и отступили до границы города.

Хомма продвигался вперёд чересчур яростно, поэтому Мунэудзи, старший военачальник противника, развернулся и начал сражение с ним по собственному замыслу, встретился со слугами Хомма, стал рубиться с ними и упал ничком. Хомма очень обрадовался, слетел с коня и, взяв его голову, насадил её на остриё своего копья и, поскакав в лагерь Саданао, склонился перед его палаткой:

— Много лет я служил господину и в этом сражении отплатил за многодневные его милости. Случись мне сгинуть в немилости у господина, я до грядущего мира упорствовал бы в заблуждениях, а ныне же, получив признание господина, могу со спокойным сердцем проследовать в мир тьмы! — сказав это, он вытер бегущие слёзы, разрезал себе живот и умер.

Можно сказать, «он смог захватить командующего тремя армиями[780]». О нём же можно сказать: «оказал благодеяние, испытывая вражду[781]». Это Хомма, из-за которого в душе испытываешь стыд за себя.

Сказав это, Саданао вытер слёзы и со словами:

— По сути дела, мы тоже разделяем стремления Хомма, — сам покончил с собой, а среди его подчинённых воинов не было никого, у кого не побежали бы слёзы.

6

О ТОМ, КАК ПОСЛЕ ОТЛИВА СТАЛ СУХИМ МЫС ИНАМУРА

Тем временем, услышав, что Окати Дзиро Мунэудзи, направленный в сторону впадины у Гокуракудзи, храма Крайней радости, пал от стрелы Хомма, а воины его отступили до Катасэ и Косигоэ, Нитта Ёсисада, командуя больше, чем двадцатью тысячами доблестных воинов, в середине ночи двадцать первого числа окружил Катасэ и Косигоэ и повёл наступление на склон у Гокуракудзи.

Когда при свете луны он осмотрел многолюдный стан противника, там на севере до самой придорожной впадины высоко в горах шла крутая дорога, а над нею, наподобие ограды, в ряд стояли щиты, между которыми были проходы. В лагере находилось несколько десятков тысяч воинов. На юге, на мысу Инамура, над узкой песчаной дорогой до самой кромки волн густо рос терновник, а в открытом море, в черырёх-пяти тё, выстроились в ряд большие корабли, оборудованные башнями для лучников, которые были готовы стрелять с обоих бортов.

Ёсисада увидел, что действительно, там сделано всё, для того, чтобы никому не было по силам атаковать этот лагерь, и всякий отступил бы, поэтому он сошёл с коня, снял с себя доспехи, зашёл далеко в море и опустился в поклоне, обратясь с молитвой к богу-дракону[782].

— Почтительно передаю, что наша госпожа со времени основания Японии, Великая богиня Аматэрасу из Исэ, сокрыла свою изначальную сущность в почитаемом образе Дайнити, будды Великого Солнца, а явленный след её проявляется в боге-драконе синего моря. Моего же господина, их потомка, из-за его мятежных вассалов носит по волнам западного моря. Ёсисада до конца прошёл путь верноподданного, поэтому он предстал перед вражеским станом с секирой в руках. Намерения его служат единственно добродетелям государя и спокойствию народа. Я почтительно прошу богов-драконов восьми сторон внутренних и внешних морей: «Сделайте подданных образцами верности, прилив отодвиньте за пределы десяти тысяч ри, а дороги велите открыть для трёх армий.

Так он молился, преисполненный верой, сам же обнажил свой золотой меч и бросил его в море. Поистине, бог-дракон, видимо, это подношение принял, и той ночью при закате луны на мысе Инамура, где давным-давно сухости не было, вдруг на двадцать с лишним тё поднялась суша и образовалась песчаная равнина. Много тысяч военных кораблей, нацеленных на лучную стрельбу с бортов, были увлечены отливом и унесены далеко в открытое море. Удивление людей было беспримерным. Увидев это, Ёсисада[783] распорядился:

— Передают, что когда позднеханьского полководца Эр Ши обвинили в том, что в крепости недостаёт воды, он обнажил меч и вонзил его в каменную скалу. Вдруг из неё вырвался поток водопада. Говорят, что в нашей стране, когда императрица из комплекса синтоистских святилищ[784] изволила напасть на Силла[785], сама взяла жемчужину засухи[786], оросила её в море, после чего приливная вода далеко отступила, и в конце концов императрица смогла назвать эту жемчужину драгоценностью победы. То и другое — два прекрасных примера из истории Японии и Китая, старинные и нынешние повторные проявления чудесных предзнаменований. Так двинемся же вперёд, о воины!

И тогда, начиная с людей Эда, Отати, Сатоми, Торияма, Танака, Ханэкава, Ямана и Момонои, шестьдесят с лишним тысяч всадников из войск провинций Этиго, Кодзукэ, Мусаси и Сагами стали единым целым и прямым, как цифра I, строем выехали на мыс Инамура, далеко высохший от прилива и вторглись в центр Камакура.

Увидев это, многочисленные воины обороны хотели ударить противника с тыла, но их атаковал авангард наступавших. Захотели обороняться от противника спереди, но крупное войско арьергарда преградило им дорогу и намерено было по ним ударить. Они растерялись, не зная, куда двинуться, заблудились между востоком и западом и не могли вести сражение, прямо развернувшись к противнику фронтом.

Был в Камакура человек по имени Симадзу Сиро, который славился владением мечом. Он поистине превосходил обычных людей внешним обликом и телосложением, поэтому являлся тем человеком, который должен был вершить большие дела. Сам Вступивший на Путь Нагасаки совершал над ним обряд надевания головного убора[787]. Доблестью он один равнялся тысяче, поэтому, когда теперь вступил в решительное сражение, то не стал искать места, где можно из него выйти, а нарочно остановился возле особняка Вступившего на Путь из Сагами.

В этом месте отряды охраны побережья были разбиты. Люди шумели, что Гэндзи уже пробились к дороге Вакамия кодзи[788], поэтому Вступивший на Путь из Сагами вызвал Симадзу к себе, сам угостил его, и когда трижды преподнёс ему чашечку сакэ, то провёл его в конюшню в три кэн[789] и велел вывести для него под седлом с серебряной лукой коня по кличке Сиранами, Белая волна, в Канто не имевшего себе равных. Среди людей, которые это видели, не было таких, кто бы сказал, что не завидует Симадзу. Симадзу поскакал на этом коне от самых ворот, под ветром с берега бухты Юинохама, который овевал его гербы в виде тёмно-красных зонтов. Взяв три вещи и четыре вещи[790], он поскакал навстречу противнику, рассчитывая на успех.

Увидев это, многочисленное войско решило, что это действительно всадник, который один равен тысяче воинов. До сих пор он пользовался милостью вышестоящих и более всего отличался заносчивым поведением, — так считал каждый, и других людей не было.

Увидев-Симадзу, воины Ёсисада вскричали: «О, вот это противник!» — и начиная с Курифу, Синодзука, Хата, Ябэ, Хоригути, Юра и Нагахама, доблестные воины, которые пользовались славой силачей, наперегонки двинули навстречу ему коней, решив тут же определить победителя.

На обеих сторонах были прославленные силачи, и они сражались, не смешиваясь с другими людьми. С громкими криками «Смотри туда!» противники разом затаили дыхание. По ним струился пот, и все удерживались от того, чтобы глазеть на них. Здесь Симадзу спрыгнул с коня, снял шлем, поправил на себе одежду, посмотрел, что ему делать дальше, а потом преспокойно сдался в плен и перешёл на сторону войска Ёсисада Не было никого из благородных и подлых, высоких и низких, кто, увидев это, не сменил бы хвалебные слова о нём на дурные.

Те, кто сдаются в плен, это или наследственные вассалы, или в течение многих поколений прямые подданные сёгуна, которые бросают своего господина и становятся пленниками, бросают своих родителей и переходят к противнику. Видеть их невыносимо.

В общем, Гэн и Хэй, те и другие, используя свою власть, заставляли Поднебесную сражаться и считали, что сегодня-то этому уже виден конец.

7

О БОЕВЫХ ОГНЯХ В КАМАКУРА И ОБ ОТВАГЕ ОТЦА И СЫНА НАГАСАКИ

Тем временем, загорелись хижины местных жителей на побережье к востоку и к западу от речки Инасэ, и как раз в это время подул сильный прибрежный ветер. Пламя в чёрном дыму покатилось как колесо повозки и одновременно распространилось в двадцати с лишним местах, разделённых промежутками в десять и двадцать тё. Из-под бушующего пламени в беспорядке выскакивали воины Гэндзи, тут и там они поражали стрелами и рубили растерявшегося противника. Они действовали по-разному, или пронзая врага насквозь, или захватывая живым. Женщин и детей, блуждающих в дыму, выпроваживали вон. Зрелище того, как они убегали от огня и падали на дно канав, напоминало сражение во дворце Тэйсяку[791], наказание, которое наложили помощники демона Ашура на небесных царей. Они падали на мечи и пики. Казалось, это грешники, гонимые палками, в большом замке Аби[792], погружаются на дно сосуда с расплавленным железом. Страшные сцены, нет слов, чтобы рассказать о них, даже слышать об этом без слёз никто не мог.

Тем временем, со всех четырёх сторон нанесло дым, а огонь подступил к самым покоям вступившего на Путь из Сагами. Тогда Вступивший на Путь из Сагами с тысячью с лишним всадников затворился в долине Касаи, и сёгунские воины заполнили Тосёдзи, храм Победы на востоке. Это была земля с могилами многих поколений предков, поэтому здесь воины приготовились обороняться стрелами и со спокойным сердцем покончить с собой.

Среди них два человека — Вступивший на Путь Нагасаки Сабуро Саэмон Сигэн и его сын Кагэю Саэмон Тамэмото направились к выемке в дороге к Гокурадзи, храму Крайней радости, задержали там ворвавшегося противника, но, услышав его боевые кличи уже у въезда на улицу Комати и увидев, что огонь охватил покои господина из Камакура[793], оставили там подчинённых им семь с лишним тысяч всадников и вдвоём, отец и сын, отобрав шестьсот с лишним своих всадников, направились ко въезду на улицу Комати.

Увидев их, воины Ёсисада решили стрелять, укрывшись в центре. Отец и сын Нагасаки сосредоточили свой отряд, построили его в форме «рыбьей чешуи», взломали оборону, двинулись вперёд, разделившись по типу «тигриного мешка»[794] и атаковали противника семь или восемь раз. Воины Ёсисада мужественно отбивались от них, ударяя «паучьими лапками» и крест-накрест и отойдя к дороге Вакамия кодзи, дали перевести дыхание людям и коням.

Тогда, думая, что в пагоде Тэнгу, Небесной собаки, и долине Огигатани идёт сражение, значит, много песка и грязи там, где ступают кони, отец и сын Нагасаки поскакали, разделившись налево и направо, и сын, Кагэю Саэмон, решив, что наступил конец, остановился, жалея о разлуке, и посмотрел вдаль, в сторону своего отца. Из обоих его глаз текли слёзы. Отец сурово взглянул на него, придержал коня и произнёс:

— Что ты жалеешь о нашей разлуке!? Если один из нас умрёт, а другой останется жив, время нашей следующей встречи наступит нескоро. Если же и я, и ты в течение сегодняшнего дня погибнем от стрел, то завтра мы опять встретимся на дорогах тьмы[795]. Разлука будет длиться всего одну ночь, так стоит ли о ней так сокрушаться?!

Так он произнёс громким голосом, и Тамэмото вытер свои слёзы, бросив:

— Раз дело такое, то скорее поспешим на дороги тьмы! Обещаю ждать вас на дорогах горы Сидэнояма[796]! — и с тем врезался в середину большого вражеского войска. Настроение его тронуло всех.

За ним остались следовать всего двадцать с лишним всадников, поэтому более трёх тысяч вражеских всадников окружили их со всех сторон и хотели тут же подавить коротким оружием[797]. Тамэтомо свой большой меч называл Омокагэ, Лицо. Рай Таро Куниюки увлечённо занимался им сто дней, а меч длиной в три сяку три сун[798] весил сто кан[799], поэтому человек, который этим мечом взмахивал, или начисто рассекал у противника горшок шлема, или надвое разрубал у него нагрудную пластину, так что боевая накидка у того сваливалась с обоих плеч. Все противники от него бежали врассыпную, и ни один не приближался.

Только отойдя на большое расстояние, они без перерыва пускали в него стрелы, и пока старались убить, стреляя издали, в коня, на котором сидел Тамэтомо, угодило семь стрел. Считая, что в этих условиях он не может приблизиться к своим противникам, Тамэтомо легко спрыгнул с коня перед большими тории[800] на побережье Юинохама и совсем один, держа меч как палку, остриём вверх, встал во весь рост, наподобие нио[801]. Увидев это, воины Ёсисада начали ещё ожесточённее обстреливать его дальними стрелами с десяти сторон, но никто не хотел к нему приближаться. Тогда Тамэтомо, чтобы обмануть противников, притворился раненым и лёг, будто поражённый в колено.

Не разобравшись, кто это, воины в шлемах с круглыми эмблемами спереди и сзади тесной группой в пятьдесят с лишним всадников, собираясь взять голову Кагэю Саэмона, набросились на него, и тут Тамэтомо резко поднялся и взял свой меч наизготовку:

— Что за люди?! Нарушают обеденный сон у человека, уставшего от сражений. Так берите же голову, которую вы так хотели!

С этими словами он размахнулся мечом, окровавленным по самую гарду и, словно гром грянул, — раскинул руки и помчался за врагами, а пятьдесят с лишним всадников проворно бежали прочь. Кагэю Саэмон же вскричал громким голосом:

— Куда вы бежите?! Вернитесь, презренные!

Но его возглас пронёсся мимо их ушей. Даже кони скакали все разом, будто думали: только бы скорее, чем обычно! Никто не говорил, как ему жутко. Тамэтомо преследовал противников в одиночку и ворвался в их расположение, сражаясь, будто это был его последний день. В этой битве двадцать первого дня большое войско с побережья Юинохама он рассеял на восток, на запад, на юг и на север, изумил противника, а после этого неизвестно, живой он был или мёртвый.

8

О ДАЙБУЦУ САДАНАО И О ТОМ, КАК ПОГИБ ОТ СТРЕЛ КАНАДЗАВА САДАМАСА

Тем временем, Дайбуцу Саданао, губернатор провинции Муцу, держал оборону упираясь в выемку дороги к Гокуракудзи, храму Крайней радости, однако в сегодняшнем сражении на побережье больше трёхсот всадников погибли от стрел, и они потеряли представление о том, куда податься, отрезанные сзади ещё большим числом врагов. Тут стало видно, что палаты господ Камакура охватило огнём, и больше тридцати человек его слуг подумали то ли, что пришёл всему конец, то ли, что их хозяина вынудили покончить с собой, только сбросили на песок свои боевые доспехи, выстроились в ряд и разрезали себе животы.

Видя это, Саданао воскликнул:

— Так ведут себя самые презренные в Японии люди! Одному всаднику, в котором воплотилась тысяча, уничтожить противника и оставить своё имя грядущим поколениям — это истинное желание героя. Значит, нужно вызвать противника на последний бой и выполнить долг воина!

За ним последовали двести с лишним всадников, которые врезались в более чем шеститысячное войско обороны во главе с Осима, Сатоми, Нукада и Момонои и самозабвенно сражались с ним, побили множество врагов, проскакали одним духом насквозь, и осталось у них всего шестьдесят с лишним всадников. Саданао подозвал к себе этих воинов и сказал:

— Сейчас сражаться в конном строю с простолюдинами бесполезно.

Потом врезался в самую гущу подобного облаку и туману державшего оборону войска Вакия Ёсисукэ, так что погибли все до одного, оставив на поле боя свои тела.

Губернатор провинции Мусаси Канадзава Садамаса тоже потерял в сражении среди гор убитыми больше восьмисот своих воинов, сам был ранен местах в семи и возвратился в Тосёдзи, храм Победы Востока, где пребывал Вступивший на Путь из Сагами. Вступивший на Путь, благодарный необычайно, написал послание о назначении его наместником и изволил передать его губернатору Сагами.

Хотя Садамаса и подумал, что ещё не прошёл тот день, когда погибли его родичи, он взял послание с мыслью: «Это моя многолетняя мечта. Эта должность составит честь нашему роду, а потому теперь будет, о чём вспоминать на путях мира тьмы», — и опять отправился к месту сражения, написав на обороте послания крупными знаками: «Сто лет моей жизни не стоят одного дня милостей господина»[802], — поместил его себе на доспехи, врезался в гущу вражеского войска и в конце концов погиб в бою. Ни среди своих, ни среди чужих не было никого, кто бы не растрогался.

9

О САМОУБИЙСТВЕ СИННИН

Тем временем Синнин, прежний Вступивший на Путь из Сагами, из Фуондзи, храма Распространения милостей, также направился к склону Кэваидзака, но в сражениях, длившихся пять ночей и пять дней, погибли все его вассалы, осталось всего двадцать с лишним всадников.

Говорили, что со всех сторон проделаны проломы в стене для нападения, противник раз за разом прорывался внутрь, поэтому Вступивший на Путь из храма Распространения милостей вместе с оставшимися в живых молодыми вассалами изволил покончить с собой, но тут сообщили, что его сын Накатоки, губернатор провинции Этиго, бежал из Рокухара и в Бамба, провинции Оми, изволил сделать себе харакири. Вспомнив, как сын выглядел в самый последний раз, отец не в силах был сдержать своих переживаний и на столбе пагоды кровью написал стихотворение:

Подожди же немного —

Путешествуя

В горах Сидэнояма

По одной с тобою дороге,

О зыбком мире тебе расскажу.

Все проливали прочувствованные слёзы, говоря о том, к чему он был склонен издавна, о чём не забывал и в свой последний час, рассказывали о горе в душе, о том, что оставил после себя в Поднебесной восхищение собой, говорили о его изысканном мужестве.

10

О САМОУБИЙСТВЕ ОТЦА И СЫНА СИОДА

Здесь случилось удивительное. Тосиюки, помощник начальника Народного ведомства, сын Сиода Дою, Вступившего на Путь из Муцу, когда его родитель призвал совершить самоубийство, вспорол себе живот и упал перед его глазами.

При виде этого, перед скорым расставанием с бренным миром у Дою потемнело в глазах, зашлось сердце, и он не мог остановить потоки слёз. Он молился о конечном просветлении опередившего его сына. Видимо, Дою подумал и о том, чтобы помолиться и о собственном потустороннем блаженстве. Обратившись в сторону мёртвого тела сына, он развязал шнуры на сутре, которую издавна постоянно носил при себе, умиротворил душу тем, что громким голосом прочёл из неё важные места.

Свыше двухсот человек оставшихся в живых его вассалов, решив совершить самоубийство вместе со своим господином, выстроились в ряд, но господин послал их на три стороны и приказал:

— Поразите меня оборонительными стрелами за то время, пока я читаю эту сутру!

Среди них только Кано-но Горо Сигэмицу издавна пользовался ею милостями, поэтому Дою подозвал его к себе поближе и сказал:

— После того, как я разрежу себе живот, подожги этот дом, не дай врагам взять мою голову! — и остался один.

Но когда он уже собирался закончить чтение пятого свитка «Сутры Лотоса» «Дэвадатта»[803], Кано-но Горо выбежал перед воротами дома, посмотрел вокруг себя во все стороны и поторопил господина:

— Люди с оборонительными стрелами скоро начнут стрелять, враги приближаются. Скорее совершайте харакири!

Тогда Вступивший на Путь, сказав: «Ну, тогда…», взял сутру в левую руку, правой рукой обнажил меч, резанул себя по животу крест-накрест и лёг на одну подушку с сыном.

От тогдашнего завещания о многолетнем слркении Сигэмицу, о том, что он пользовался особой милостью Сиода Дою, никуда не денешься, поэтому он лишь подумал, что господин его тут же разрезал себе живот, сам так не поступил, но снял с двух своих господ, отца и сына, Доспехи, а также большие и малые мечи, младшим слугам разрешил взять себе домашние драгоценности, а сам спрятался в жилой комнате хранителя сокровищ храма Энгакудзи. Он подумал, что самого ценного из этих сокровищ человеку должно хватить на целую жизнь, и тем, наверное, навлёк на себя кару Неба. Услышав его, Вступивший на Путь Фунэда приблизился к Сигэмицу и, худого слова не говоря, в конце концов отрубил ему голову и выставил её на всеобщее обозрение на взморье Юи. «Так и должно быть» — решил он, и никто его не осудил.

11

О САМОУБИЙСТВЕ ВСТУПИВШЕГО НА ПУТЬ СИАКУ

Вступивший на Путь Сиаку Синсакон Сёэн позвал своего старшего сына Сабуро Саэмон Тадаёри и произнёс сквозь слёзы:

— Говорят, что нас лишили возможностей для нападения, что почти все наши сородичи изволили разрезать себе животы. Вступивший на Путь Дою тоже опередил в этом господина губернатора[804] и этим, как я думаю, дал знать о своей преданности. Однако ты ещё находишься на моём иждивении, поэтому и не испытываешь милостей властей. Пусть сейчас ты вместе со мной и не отрешишься от жизни, люди не посчитают тебя человеком, не ведающем обострённого чувства долга. Поэтому на некоторое время спрячься где-нибудь или стань монахом, бежавшим от мира, молись о моей потусторонней жизни и благополучно проживи сам.

У Сабуро Саэмона Тадаёри тоже полились слёзы из обоих глаз. Некоторое время он ничего не мог выговорить, а потом произнёс:

— Не верю, что это говорит мой отец. Хотя Тадаёри сам и не был окружён милостями властей, зато нельзя не сказать, что сородичи его все жили, благодаря милостям воинов. Кроме того, коли Тадаёри с младенчества достигнет ворот Будды, он тогда отринет милости родителя и будет следовать по пути недеяния. Коль скоро я был рождён в доме с луками и стрелами, моё имя принадлежит этому роду, и для меня должно быть стыдом, сильнее которого нет, если в Поднебесной люди будут указывать на меня пальцем, считая, будто я увидел, что судьба воинов дала крен и укрылся от мирской пыли, чтобы спастись от невзгод нашего времени. Если вы изволите разрезать себе живот, я стану вашим проводником по дорогам мира тьмы.

Не закончив говорить, он вынул из рукава кинжал, незаметно воткнул его себе в живот и умертвил себя. Его младший брат, Сиаку Сиро, увидев это, тоже хотел разрезать себе живот, но отец, Вступивший на Путь, отговорил его, сказав:

— Подожди немного, пропусти меня вперёд. Только соблюдя правила сыновней почтительности, ты можешь покончить с собой!

После этого Сиаку Сиро, послушавшись своего отца, Вступившего на Путь, вложил обратно обнажённый кинжал. Увидев это, Вступивший на Путь по-доброму улыбнулся, спокойно велел установить перед собой гнутое сиденье из средних ворот[805], скрестив ноги сел на него, придвинул к себе тушечницу, обмакнул в неё кисть и написал предсмертную гатху:

Держу свой меч в руках.

Разрежу пустоту[806].

В пламени большого огня

Чистого ветра порыв.

Так он написал, закрыл руками грудь[807], поднял голову и велел своему сыну Сиро:

— Руби!

Сиро обнажил отцу кожу вокруг шеи, отрубил ему голову, потом повернул его меч и по самую рукоять вонзил его себе в живот, опустил голову и упал. Трое слуг, увидев это, подбежали и пронзили их одним мечом. Головы их легли в ряд, словно рыбы, нанизанные на вертел.

12

О САМОУБИЙСТВЕ ВСТУПИВШЕГО НА ПУТЬ АНДО И О ХАНЬСКОМ ВАН ЛИНЕ

Тот, кого звали Вступивший на Путь Андо Саэмон Сёсю, приходился дядей госпоже из Северных покоев[808] Нитта Ёсисада, поэтому его супруга на письме Ёсисада изволила приписать своё послание и потихоньку отправило его к Сёсю, Андо сначала направился с тремя с лишним тысячами всадников к реке Инасэ, но войско Сэра-да Таро помимо того что повернуло от мыса Инамура назад, нарушило этим свои позиции и отошло, было окружено войском Юра и Нагахама и разбито, так что от него осталось только сто с лишним всадников. Сам он получил множество лёгких ран и вернулся в свою усадьбу и в то же утро в час Змеи[809] его жилище сгорело, так что от него и следа не осталось. Жена, дети и родственники куда-то бежали — никто не знал, куда именно, а спросить было не у кого.

И не только это. Сгорела также и усадьба господина Камакура. Некоторые говорили, что господин Вступивший на Путь[810] изволил удалиться в Тосёдзи, храм Победы Востока, поэтому на вопрос: «Значит, на пепелище этой усадьбы умерли многие его сторонники, разрезавшие себе животы?», следовал ответ: «Не видели ни одного».

Услышав это, Андо произнёс:

— Как жаль! Место, где издавна изволил пребывать хозяин японской державы, господин Камакура, попрано копытами вражеских коней. Стыдно, что потомки будут насмехаться над тем, что там не погибло и одной-двух тысяч человек. Когда время приходит, люди так или иначе умирают, а со спокойным сердцем покончить с собой на пепелище дома своего господина — значит, стремиться смыть позор с господина Камакура! — и в сопровождении оставшихся в живых своих подданных, ста с лишним всадников, направился к дороге Коматигути.

Словно явился на службу в прежние времена, он спешился на перекрёстке возле пагоды и обвёл взглядом пустое пепелище: до сего дня окружённое большим забором высокое здание вмиг стало пеплом. Остался только дым всеобщей изменчивости.

Многие из родственников и друзей, которые до вчерашнего дня развлекались и шутили, погибли на поле боя. Оставлены трупы некогда процветавших, которые гибнут непременно.

Скорбь среди скорби. Ошеломлённый Андо вытер слёзы, и тут появился человек, назвавшийся посыльным от госпожи из Северных покоев господина Нитта, и вручил письмо, написанное на листе тонкой бумаги. «Что это?» — подумал Андо, открыл письмо и прочёл: «Мне сейчас передали о положении Камакура. Во что бы то ни стало, выезжайте туда. Обстоятельства в последнее время изменились, можно сказать, смягчились».

Прочтя это, Андо потерял цвет лица и сказал:

— Говорят, что у человека, который входит в лес, полный ароматов, одежда сама благоухает. Та, что доводится воину супругой, сердце имеет отважное, наследует и прославляет его дом и имена детей. Поэтому в старину, когда сражались ханьский Гао Цзу и чуский Сян Юй, человек по имени Ван Лин построил замок и заперся в нём, а когда чуское войско этот замок атаковало, он не пал. Тогда чуские воины обсудили всё между собой и решили: «Сыновняя преданность Ван Лина по отношению к матери не мелкая. Если мы, захватив мать Ван Лина, оказавшегося в трудном положении, привяжем её к щиту и атакуем замок, Ван Лин не сможет стрелять в нас и должен будет сдаться», и с этими словами исподтишка захватили его мать. Мать Ван Лина считала в душе, что её сын в своём служении ей превосходит сыновнюю почтительность Да Цзяня и Цзэн Цаня[811]. Если меня привяжут к щиту и двинутся на замок, то Ван Лин будет не в силах выносить страдания, и замок может пасть. Она решила ради потомка отказаться от остатка своей жизни, умерла на собственном мече и тем в конце концов восславила имя Ван Лина.

— Я до сих пор пользовался милостями воина[812] и стал людям известен. Если я сейчас поспешно выйду и сдамся в плен, как это люди смогут считать меня человеком, знающим, что такое стыд? Пусть такое выскажет человек, имеющий женское сердце но поскольку Ёсисада разбирается в том, что есть долг отважного воина, само собой разумеется, он соблюдёт его. Кроме того, если Ёсисада что-то говорит, он хочет испытать намерения противника, но если госпожа из Северных покоев считает, что этим он оскверняет семейное имя, она должна от этою решительно отказаться. Ради детей нельзя отвергать печаль близких друзей.

То горюя, то раздражаясь, он на глазах у посыльного обернул этим письмом кинжал, разрезал себе живот и упал замертво.

13

О ТОМ, КАК ГОСПОДИНУ КАМЭДЗЮ БЫЛО ВЕЛЕНО ОТСТУПИТЬ В СИНАНО И О ЛОЖНОМ ОТСТУПЛЕНИИ САКОН-НО-ТАЮ В ПРОВИНЦИЮ ОСЮ

У младшего брата Вступившего на Путь Сагами, у Вступившего на Путь Сиро Сакон-но-таю был вассал, Вступивший на Путь помощник Левого конюшего Сува, чей сын Сува Сабуро Моритака во многих сражениях потерял убитыми всех своих подданных. Остались только два всадника, хозяин и слуга. Они прискакали к покоям Вступившего на Путь Сакон-но-таю и доложили: «Мы думаем, что на этом заканчивается битва в черте Камакура и прибыли, чтобы сослужить последнюю службу. Скорее проявите решимость, покончите с собой!».

Вступивший на Путь отдалил от себя окружавших его людей и на ухо Моротака тихонько проговорил:

— Этот мятеж случился нежданно. Род наш наверняка уже погиб, потому что Вступивший на Путь Сагами в своём поведении отвернулся от обращённых к нему чаяний, отдалился от упований богов. Небо не терпит высокомерия, с пренебрежением относится к излишествам, однако, если в роду не иссякли излишки добра, накопленные многими поколениями, разве не будет среди потомков таких, кто возродит и продолжит прерванное?!

В старину, видя, что государство не может погибнуть из-за того, что циский Сан-гун не ведает Пути, его вассал, человек по имени Бао Шуя, забрал Сяобо, сына[813] Сан-гуна, и бежал в другую страну. Тем временем, Сан-гун, как он и предполагал, был убит княжеским потомком Учжи[814] и потерял государства Ци. В это время Бао Шуя привёз Сяобо в государство Ци, застрелил княжеского потомка Учжи и в конце концов ещё раз государство Ци сохранил. Это и есть циский Хуань-гун. Значит, и мы, если хорошенько подумать, не должны опрометчиво совершать самоубийство. Если мы сможем убежать, то подумаем, как бы нам вторично смыть с себя позор поражения! Наше окружение тоже, если оно хорошенько пораскинет умом, то поймёт: куда бы мы ни спрятались или сдались в плен, мы продлим свои жизни, спрячем Камэдзю, племянника Такатоки, а когда увидим, что время пришло, то опять поднимем большое войско и сможем снова обрести надежду. Его старший сын Мандзю во всём доверился Годайи-но Уэмону, поэтому я думаю, что всё обойдётся благополучно.

На эти слова Моритака, сдерживая слёзы, проговорил:

— До сих пор моё положение зависело от того, жив или погиб мой род, поэтому собственную жизнь мне не было жаль. Осуществить самоубийство перед лицом господина значит показать, что нет у тебя двоедушия, поэтому я и явился сюда. Но есть такая пословица: «Легко решиться на смерть в одночасье, трудно осуществить запланированное десять тысяч поколений назад», а потому так или иначе надо последовать тому, что вы сейчас предложили.

Сказав это, Моритика уехал от него и прибыл в долину Оги, где находились покои госпожи Ниидоно, любимой наложницы господина из Сагами. Все дамы, начиная с Ниидоно, искренне обрадовались ему.

— Что же надо делать в этом мире!? Мы женщины, поэтому должны куда-то спрятаться. А как нужно поступить Камэдзю? Говорят, что его старший брат Мандзю должен схорониться у Годайи-но Уэмона, а сегодня утром его куда-то проводили, и мы успокоились. Мы горюем только о Камэдзю: он растает, словно роса, — так убеждали его дамы сквозь слёзы.

Моритака хотел утешить их, рассказав, как обстоят дела. Однако женщина — существо непостоянное, поэтому он с опаской подумал, что потом они могут кому-нибудь проговориться, и сквозь слёзы сказал:

— Считается, что сейчас этому миру конец[815]. Члены вашего рода большей частью изволили покончить с собой. Только Большой господин[816] пока пребывает в долине Касай. После того, как он мельком взглянул на княжича, тот вышел ему навстречу, потому что его призвали совершить харакири.

Когда он сообщил об этом, радовавшаяся наложница впала в уныние.

— За Мандзю я спокойна: его отдали на попечение Мунэсигэ. Но хорошенько спрячьте и этого ребёнка.

Не договорив она захлебнулась слезами, Моритака же не скала и не дерево, поэтому сердце его сжалось в груди, однако он взял себя в руки и проговорил:

— Молодого господина Мандзю сопровождал Годайи-но Уэмон Мунэсигэ, и когда противник обнаружил их и стал преследовать, они вбежали в дом при дороге Каматигути. Мунэсигэ зарубил молодого господина, а сам разрезал себе живот и сжёг себя насмерть. А другой молодой господин, Камэдзю, тоже сегодня разлучится с миром; считайте этот день его последним днём. Их никак не спрятали, поэтому они словно фазаны на охотничьем поле, укрывшиеся в траве, сами вышли на врага, который их искал. Какая жалость, что со смертью младенцев утеряно и родовое имя! Но известно, что оттого, что отсюда до путей мира тьмы их будет сопровождать, держа за руки, Большой господин, они в будущих жизнях и мирах будут обладать сыновней почтительностью. Скорее дайте пройти внутрь! — торопил он.

Тогда дамы, начиная с наложницы и кончая кормилицами, заговорили: «Как горько то, что вы нам поведали! Но по крайней мере, как быть, если попадёшь в руки врага? Какое горе мы испытали, узнав, что люди, которые жалели и растили двух господ, убили их своими руками! Лучше бы сначала убили меня, а потом делали, что угодно!»

Так они оплакивали мальчиков, причитая во весь голос, и у Моритака тоже потемнело в глазах и стало замирать сердце, однако он подумал, что не достигнет цели, если не проявит решительность, рассердился, с хмурым видом исподлобья посмотрел на наложницу господина и сказал:

— Человек, который родился в семье воина, жалок, если не думает, что такое может случиться. Наверное, Большой господин с нетерпением ожидает такого же. Идите скорее к нему, нареките себя спутником господина губернатора после его смерти, — и с этими словами выбежал, взял на руки господина Камэдзю, понёс его, положив на доспехи, а когда выбежал за ворота, монотонный плач слышался далеко за их пределами и застревал на самом дне ушей, поэтому Моритака, будучи не в силах сдержать слёзы, остановился и обернулся назад.

Кормилица-мать, не стесняясь людских глаз, выбежала босиком и в четырёх-пяти тё[817] с плачем упала, а упав, поднялась снова и побежала за ним. Моритака, скрепя сердце, понукал коня, сам не зная, в каком направлении, — и скоро уже не видел, что творится позади него. Тогда кормилица-мать, воскликнув: «Кого теперь воспитывать, на кого понадеяться, чтобы дорожить жизнью?!» — бросилась в старый колодец, который был поблизости, и погибла.

После этого Моритака забрал молодого княжича и поехал с ним в провинцию Синано, где доверился служителю святилища Сува, а весной первого года правления под девизом Камму[818] взял приступом Канто и поднял большое войско Поднебесной. Старший военачальник Промежуточной эпохи[819] Сагами Дзиро — это он и есть.

Одновременно Вступивший на Путь Сиро Сакон-но-таю созвал лишённых двоедушия слуг и промолвил:

— После раздумий я направляюсь в провинцию Осю и планирую, как можно вторично перевернуть Поднебесную. Намбу-но Таро и Датэ-но Рокуро отправятся со мной проводниками. Другие люди покончили с собой, погибли в огне горящих домов, а я должен увидеть сгоревшее тело противника со взрезанным животом.

Больше, чем у двадцати его слуг сомнений не было: «Все должны следовать вашему решению!» — сказали они.

Два человека, Датэ и Намбу, переоделись в простолюдинов, надели доспехи гонцов, сели на коней и прикрепили себе на шлемы эмблемы с чёрным знаком[820]. Вступившего на Путь Сиро поместили в плетённые из бамбука носилки, сверху их накрыли окровавленными занавесями и сделали вид, будто это раненый воин из рода Гэн возвращается в свою провинцию. Так они отправились в Мусаси.

После этого остальные вассалы выбежали из Средних ворот и закричали:

— Господин совершил самоубийство! Все, кто разделяет его идеалы, последуем за ним!

Под эти возгласы они подожгли усадьбу, а среди дыма внезапно сели в ряд, и двадцать с лишним человек разом разрезали себе животы. Видя это, во дворе и за воротами триста с лишним всадников, выстроившиеся в ряд, не желая уступать друг другу, разрезали себе животы, бросились в бушующее пламя и сгорели насмерть, не оставив целыми даже трупы. Так, не зная, что Вступивший на Путь Сиро Сакон-но-таю уехал, думали, что он изволил покончить с собой. Тот, кто после этого служил дому Сайондзи, в эпоху Камму был старшим военачальником киотоского мятежа и стал зваться Токиоки, — это и есть Вступивший на Путь Сиро.

14

О ПОСЛЕДНЕМ СРАЖЕНИИ НАГАСАКИ ТАКАСИГЭ

Тем временем, Нагасаки Дзиро Такасигэ, начиная со сражения в долине Мусаси и до сегодня, в восьмидесяти с лишним битвах днём и ночью всякий раз был впереди и, прорвав осаду, бесчисленное количество раз сам вступал в схватку с противником. Слуги и молодые воины один за другим погибали, так что теперь оставалось всего сто пятьдесят всадников.

В двадцать второй день пятой луны мятежный Гэндзи быстро вторгся в долины Камакура. Передавали, что старшие военачальники Ходзё в своём большинстве были убиты, поэтому не говорили, кто удерживает лагерь, но Такасигэ скакал только к тем местам, возле которых находился противник, изгоняя его с восьми сторон, взламывая его строй с четырёх сторон. За это время его конь устал, поэтому он пересел на другого, сменил меч, которым рубился, сам зарубил тридцать два человека противников, восемь раз взламывая вражеский лагерь. Вскоре Такасигэ возвратился в долину Касайнояцу, где находился Вступивший на Путь из Сагами, остановился у Средних ворот и проговорил сквозь слёзы:

— Такасигэ служил князьям многих поколений, а теперь разлучается с их милостивыми лицами, с которыми имел дело с утра до вечера, и думает, что сегодня видит их в последний раз в этой жизни. Хотя Такасигэ в одиночку бил врага во многих местах, он во множестве сражений каждый раз одерживал победу, все нападавшие на него бывали разгромлены. В Камакура имеется много вражеских воинов, только теперь одной отваги недостаточно. Сейчас поймите одно: ни в коем случае не попадайте в руки противника! Но Такасигэ, предлагая возвращаться, отнюдь не кончает жизнь самоубийством. Пока жив наш повелитель[821], я с готовностью ещё раз вторгнусь в гущу противника, изо всех сил столкнусь с ним в сражении и дам людям тему для рассказов о том, как я стал провожатым на дорогах мира тьмы, — и с тем выехал из Тосёгу, храма Восточной победы. Далеко позади него Такасигэ проводил взглядом фигуру Вступившего на Путь из Сагами и остановился в слезах, сокрушаясь о расставании с тем, кого видит в последний раз.

Нагасаки Дзиро Такасигэ сбросил с себя доспехи, облачился в полосатое лёгкое кимоно с отпечатанными на нём луной и солнцем, поверх накидки хакама с широкими рукавами надел прошитой красной нитью набрюшник без бахромы и сел верхом на знаменитого, лучшего в Канто, скакуна по кличке Токэй, в седло, украшенное рисунками, и с кисточками на попоне. Решив, что это он делает в последний раз, Такасигэ прежде всего направился к Нандзан-осё, старейшине Содзюдзи, храма Почитания долголетия, и когда попросил старейшину войти к нему, тот вышел навстречу Такасигэ, исполненный величия.

Со всех сторон бушевали сражения. Такасигэ, как был в боевом набрюшнике, вышел во двор и спросил, поприветствовав всех налево и направо:

— Какого воина называют отважным? За что?

Осё сказал в ответ;

— Такого, который продвигается только вперёд, отчаянно размахивая мечом.

Такасигэ услышал это высказывание, спросил ещё кое о чём, приблизился к коню, отъехал от ворот в сопровождении окружавших его со всех сторон ста пятидесяти всадников, отшвырнул в сторону эмблему на шлеме и спокойно направил своего коня во вражеский лагерь. Его целью было просто встретиться с Ёсисада, сразиться с ним и выявить победителя.

Это место выглядело точно так же, как то самое, где судьба рода Гэн, по-видимому, укреплялась. Замечавший это Юра Синдзаэмон, который поджидал прямо перед Ёсисада, громким голосом провозгласил:

— Похоже, что войско, которое сейчас приближается сюда, даже не поднимая знамён, принадлежит Нагасаки Дзиро. Это такой отважный воин, что, вероятно, прибыл сюда с продуманным планом. Не оставляйте в живых никого, не дайте убежать!

После этого три с лишним тысячи всадников из семи отрядов провинции Мусаси, которые удерживали переднюю линию лагеря с востока и запада, зашли в тыл противнику, оттеснили его к центру и наперебой открыли стрельбу. Такасигэ решил отойти от первоначального плана и мгновенно созвал в одно место своих сто пятьдесят всадников. Все вместе они издали боевой клич и врезались в войско из трёхсот с лишним всадников, смешали его, там появлялись, здесь исчезали и рубились, высекая искры. Они вдруг меняли свой облик, то собираясь вместе, то рассыпаясь, то перемешиваясь, то объединяясь. Кажется, вот они впереди, а они уже сзади, Думаешь, что это свой, а на самом деле это противник. Разделившись на десять сторон[822], нападавшие сделались всё равно, что десять тысяч солдат, поэтому воины Ёсисада не могли определить, где находятся воины Такасигэ, и многие стреляли в своих.

Увидев это, Нагахама Рокуро скомандовал:

— Это ненормально, стрелять в своих! Мы видим, что никто из противников не носит эмблемы на шлемах. Если они смешиваются с нами, находите их по этому признаку, бейтесь с ними и стреляйте!

Тогда воины из провинций Кии, Синано, Мусаси и Сагами встали в ряд, вступали в яростную схватку и падали. Одни забирали головы противников, у других забирали головы противники. Сор и пыль коснулись неба, пот и кровь пропитали землю. Казалось, это зрелище не уступало тем случаям, когда Сян-ван подчинил себе трёх ханьских полководцев, а Ло Ян вернул на место солнце и продолжал сражаться[823].

Тем не менее, Нагасаки Дзиро убит пока не был. Он сражался вместе с вассалами, которых осталось только восемь всадников, всё ещё желая сразиться с Ёсисада и оттесняя приближающихся противников. Пока они продвигались, то заметили, что в другом направлении кружили братья Ёсисада, а к ним направил своего коня и приближался к ним с желанием сразиться Ёкояма-но Таро Сигэдзанэ, житель провинции Мусаси.

Нагасаки был противником достойным и скакал, намереваясь сразиться но когда взглянул, — перед ним Ёкояма-но Таро Сигэдзанэ. Решив, что это недостойный его противник, Нагасаки ухватил его левой рукой и разрубил ему шлем от макушки до висячих пластин, так что Сигэдзанэ развалился надвое и умер. Получив удар мечом, его конь осел назад, ноги его подломились, и он рухнул на землю.

Житель той же провинции Сё-но Сабуро Тамэхиса, увидев это, понял, что противник здесь достойный, и решил напасть на него следующим. Раскинув руки, он поскакал галопом. Увидев всадника издалека, Нагасаки расхохотался:

— Если на меня должны нападать люди из этого отряда, отчего мне не должен был нравиться Ёкояма? Сейчас я покажу способ, которым убивают недостойного меня противника!

Потом схватил Тамэхиса за выступы в доспехах, поднял его в воздух и с лёгкостью отшвырнул на расстояние в пять длин лука[824]. Мелкими камешками, которые от этого человека угодили в двух воинов, те были сбиты с коней, истекли кровью и испустили дух.

Такасигэ думал, что теперь-то уж противнику стало ясно, каков он, придержал коня и громким голосом возгласил своё имя:

— Я Такатоки, потомок в тринадцатом колене[825] полководца Тайра-но Садамори, потомка в третьем поколении принца Кацурахара[826], пятого сына императора Камму, управляющий прежнего губернатора провинции Сагами, внук от наложницы Вступившего на Путь Нагасаки Энги по имени Дзиро Такасигэ в благодарность воину[827] за милости принимаю смерть в бою. Кто хочет прославиться, выходи!

С этими словами он оторвал рукава от своих доспехов, срезал и уронил на землю опояску с поясницы, вложил меч в ножны, развёл в стороны руки, стал ездить то туда, то сюда, растрепал свои волосы и поскакал.

Когда слуги Такасигэ выехали впереди его коня и сказали: «Что происходит? Вы, господин, изволили выехать один, а противник вторгся в здешние долины большими силами, запускает огонь и поднимает смуту. Быстрее возвращайтесь назад, убедите господина правителя[828] покончить с собой!», — Такасигэ обратился к ним со словами:

— Если человек пытается сбежать, это очень интересно. Значит, он забыл, что обещал нашему господину. Так вернёмся же к себе!

Господин и восемь его слуг повернули от Яманоути назад, противники же решили, что они убегают, и пятьсот с лишним всадников из отряда Кодама закричали: «Вернитесь, презренные!» — стегнули коней и погнались за ними.

— Горластые типы. Как они говорят, что они могут? — спросил Такасигэ, сделав вид, что не расслышал, и продолжал понукать коня.

А поскольку его упорно преследовали, было видно, как господин и восемь его вассалов резко оглянулись назад, потянули коней за удила и развернули их. От Яманоути до въезда в долину Касаи они поворачивали семнадцать раз, отгоняли пятьсот с лишним всадников и снова спокойно гнали своих коней дальше.

Тридцать две стрелы, попавшие в доспехи Тосикагэ, ломались, как соломины, а когда он прибыл в долину Касаи, Вступивший на Путь его батюшка ждал его там и спросил:

— Почему ты задержался до этих пор? Теперь-то уже всё?

Такасигэ почтительно ответил:

— Если бы я смог встретиться со старшим военачальником Ёсисада, то хотел бы в схватке с ним определить победителя. Хотя я вторгался в его лагерь больше двадцати раз, но вплотную приблизиться к нему так и не смог. Даже не встретившись с таким противником, каким он мне представляется, я зарублю человек четыреста-пятьсот из его презренного отряда. Пусть считается, что убийство это грех, но я хотел выгнать этих типов на взморье, притягивать их к себе правой и левой рукой[829] и рубить на куски вдоль и поперёк, однако отчего-то возвращался, не удовлетворив своего желания.

Он произнёс это решительно, а люди, которые приблизились к нему в самом конце, немного успокоились.

15

О САМОУБИЙСТВЕ ТАКАСИГЭ, ЧЛЕНОВ ЕГО РОДА И ВАССАЛОВ В ТОСЁДЗИ, ХРАМЕ ПОБЕДЫ ВОСТОКА

Тем временем, Такасигэ развернулся и побежал.

— Скорее, кончайте с собой! Такасигэ сделает это первым и этим покажет всем пример!

Сказав это, он снял и отбросил вон оставшиеся на нём доспехи, взял в руки чарку, протянул её своему младшему брату Синъэмону, потом трижды поклонился, поставил её перед Вступившим на Путь Сэтцу-но гёбу-но-таю Додзюном и со словами: «Говорю со всей душой. Прими это с закуской», — вонзил себе в левый бок кинжал, сделал длинный разрез до правой стороны живота, рукой извлёк изнутри кишки и повалился перед Додзюном.

Додзюн, взяв чарку, пошутил:

— Закуска прекрасная! Какой бы непьющий человек ни был, нет такого, кто бы не выпил под неё.

Отпив из этой чарки половину, он поставил её перед Вступившим на Путь Сува, так же разрезал себе живот и умер. Вступивший на Путь Сува Дзикисё взял эту чарку, трижды спокойно поклонился, поставил её перед господином Вступившим на Путь Сагами и промолвил:

— Молодым людям достаточно показали искусство делать харакири, и в своём поведении мы можем состязаться с пожилыми людьми. Отныне и впредь все должны испробовать прощальную чарку.

Потом он крест-накрест разрезал себе живот, извлёк кинжал и положил его перед господином Вступившим на Путь. Вступивший на Путь Нагасаки Энки был озабочен тем, как обстоят дела у Вступившего на Путь Сагами, и живот себе не разрезал. Однако Нагасаки Синъуэмону в этом году исполнилось пятнадцать лет, и он смиренно склонился перед своим отцом:

— Средством прославить имя дедов и отцов является проявление сыновней почтительности их потомками, значит будды, боги и три сокровища[830] решат позволить мне это.

Оставшийся в живых его отец Энки вынул два кинжала, прикреплённые возле его локтевых суставов, и этими кинжалами разрезал себе живот. Сын последовал за отцом и лёг на него сверху. Когда свой долг выполнил подросток, Вступивший на Путь из Сагами тоже разрезал себе живот, а вслед за ним разрезал себе живот Вступивший на Путь Дзё. Среди слуг, которые сидели в ряд наверху пагоды, и людей из других семейств были такие, которые, увидев это, обнажили свою кожу, подобную снегу, и были такие, которые сами перерезали себе горло, и тела их в эти последние мгновения казались особенно прекрасными.

Среди прочих людей Вступивший на Путь Канадзава-таю Сокэн, прежний протектор провинции Оми Сасукэ Мунэнао, губернатор провинции Цуруга Аманау Мунэаки, его сын, инспектор из Цуруга Сакон-таю Токиаки, старший помощник главы Ведомства центральных дел Комати Томодзанэ, губернатор провинции Цуруга Токива Норисада, прежний протектор провинции Тоса Нагоя Токимото, Вступивший на Путь старший помощник главы Ведомства наказаний из Сэтцу, прежний протектор провинции Этидзэн Игу Мунэари, прежний протектор провинции Kara Дзё-но Мороаки, помощник начальника замка Акита Моротоки, протектор провинции Этидзэн Дзё-но Аритоки, старший Правый конюший Намбу Сигэтоки, помощник Правого конюшего из Муцу Иэтоки, помощник Правого конюшего Сагами Такамото, инспектор из Мусаси Сакон-но-таю Токина, инспектор из Муцу Сакон Токифуса, старший помощник начальника Административного управления Сакурада Садакуни, губернатор провинции Тотоми Эма Кинъацу, Асо-но Дзэнсэй Сёхицу Харутоки, Кацута-сикибу-таю Ацутоки, помощник начальника военных хранилищ Тотоми Акикацу, инспектор из Бидзэн Сакон-но-таю Macao, губернатор провинции Тотоми Саканоуэ Садатомо, старший помощник начальника Церемониального управления Муцу-но Такатомо, Дзё-но-сукэ Такакадзу, Дзё-но-сикибу-таю Акитака, губернатор провинции Мино Дзё-но Такасигэ, Вступивший на Путь помощник начальника замка Акита Эммё, Вступивший на Путь Акаси Нагакадо-но-сукэ Энъа, Вступивший на Путь Нагасаки Сабуро Саэмон Сигэн, Суда Дзиро Саэмон, старший помощник начальника Придворного ведомства Сэтцу-но Такатика, инспектор из Сэтцу Сакон-но-таю Тикасада, тридцать четыре человека из семьи Нагоя, Сиода, Акахаси, Токива, сорок шесть человек Сасукэ, а всего двести восемьдесят три человека из одного рода, наперегонки разрезали себе животы, поджигали свои жилища. Вверх поднялось бушующее пламя, небо заволокло чёрным дымом.

Некоторые воины, выстроившиеся в ряд, во дворе и перед воротами, видя это, разрезали себе животы и прыгали в пламя, некоторые падали, без разбору валились друг на друга отец и сын, старший и младший братья. Кровь текла, широко разливаясь по земле. Она разливалась словно большая река, и трупы лежали поперёк дорог грудами, как в степи. Хотя сгоревшие трупы было не различить, но когда потом стали выяснять имена, оказалось, что всего их умерло в одном месте больше восьмисот семидесяти человек.

Кроме этого, среди родственников, людей, которым оказывали милости, были разные люди — священнослужители и миряне, мужчины и женщины. Как выяснилось после опросов, количество тех, кто в потустороннем мире отблагодарил за милости, кто был в объятиях смерти, в дальних провинциях неизвестно, а в Камакура в общей сложности больше шести тысяч человек. Ах, что это был за день!

В двадцать второй день пятой луны третьего года правления под девизом Гэнко[831] процветание Хэйкэ, длившееся девять поколений, сгинуло в одночасье, а бывшее под спудом много лет благоволение судьбы к роду Гэн смогло раскрыться в одно утро.

СВИТОК ОДИННАДЦАТЫЙ

1

О ТОМ, КАК ГОДАИ-НО УЭМОН МУНЭСИГЭ УГОВАРИВАЛ САГАМИ ТАРО

Ёсисада уже усмирил Камакура, и его власть проявилась вдали и вблизи, поэтому в восточных провинциях не было среди дайме и домов влиятельных никого, кто бы связал себе руки и не преклонил перед ним колени. Среди них были даже такие, кто по много дней выказывал ему покорность и изъявлял преданность. Тем более, те, кто до сего дня пользовался милостями рода Хэй и принадлежал к враждебному лагерю. Чтобы продлить свою недостойную жизнь, они признали себя побеждёнными, доискиваясь тех, кто имеет связи, стремились окунуться в пыль от копыт тучных коней победителей, подметали землю за высокими воротами сановных, в глубине души желая искупить свою вину. Теперь они забирали из храмов родственников Хэй, которые стали священниками и законоучителями, и поливали кровью их монашеские облачения. Они выискивали повсюду и принуждали лишаться сердец чистых женщин, вдов умерших, которые не давали людям клятву второй раз, сбрили волосы на голове, изменили свой облик и стали монахинями.

— Как это просто! То, что люди, которые стремились только к тому, чтобы выполнить долг, мгновенно умерли и надолго стали подданными демона Ашура, на длительное время подверглись страданиям. Как это прискорбно! То, что люди, которые, терпя стыд, ведут жизнь низменную, быстро оказываются в трудном положении, над ними смеются множество людей.

Главные среди них Годаи-но Уэмон-но-дзё Мунэсигэ, который служил покойному господину Вступившему на Путь из Сагами, а также Сагами Таро Кунитоки, сын Вступившего на Путь из Сагами, рождённый младшей сестрой этого Годаи-но Уэмона, то есть его племянник. И он главный. Что бы ни случилось, он не двоедушен и заслуживает глубокого доверия.

— Этого Кунитоки доверяю твоему попечению. Любым способом прячь этого ребёнка, а когда увидишь, что наступил подходящий момент, помоги рассеять ненависть ко мне, — промолвил Вступивший на Путь из Сагами.

Мунэсигэ согласился с ним: «Ну, это легко!». В камакурском сражении он потерпел поражение. Дня через два-три весь род Хэй до единого человека погиб, поэтому все киотские войска стали следовать приказам рода Гэн; членов рода Хэй, укрывавшихся здесь и там, во множестве извлекали из укрытий, схваченных помещали в их владения, многих из прятавшихся казнили сразу же.

Увидев это, Годаи-но Уэмон решил, что лучше он сообщит воинам рода Гэн об известных ему местах, где находятся эти люди, чем лишится своей ускользающей жизни. Выявив, где находятся те, кто лишён двоедушия, хорошо бы удостоиться хоть одного владения, — так подумал он и однажды обратился к Сагами Таро:

— Я считал, будто никто не знает, что Вы находитесь здесь, но об этом каким-то образом прошёл слух. Говорят, Вступивший на Путь Фунада собирается завтра пожаловать сюда и отыскать Вас. Я только что узнал об этом у одного человека. Пожалуйста, изъявите Вашу волю и под покровом ночи поскорее уезжайте отсюда в святилище Идзу! Хоть я и считаю, что этот Мунэсигэ скажет, что должен сопровождать Вас, однако, если Вы сбежите, взяв с собою только Вашу семью, то Вступивший на Путь Фунада подумает: «Ну, так и есть!» — и захочет узнать, куда Вы скрылись, но не будет у Вас спутника, который взялся бы об этом сказать.

Так он проговорил с самым искренним видом, поэтому Сагами Таро принял его слова за истинную правду и в двадцать седьмой день пятой луны в полночь тайком покинул Камакура. Он был законным наследником Вступившего на Путь из Сагами, который до вчерашнего дня был хозяином Поднебесной. Прежде даже по случаю незначительного паломничества в синтоистское святилище, а также при перемене направления[832] потомственные и посторонние дайме[833] взнуздывали своих знаменитых коней и скакали, и скакали туда и обратно в окружении пятисот и трёхсот всадников. Но облик нашего переменчивого мира совершенно удивителен. Одному из низших слуг дали меч и не посадили даже на почтовую лошадь. Обутый в рваные соломенные сандалии, с плетёной шляпой на голове, он, расспрашивая о незнакомой дороге в святилище Идзу, направлял к нему стопы. В душе его было сострадание. Годаи-но Уэмон, обманув таким образом Сагами Таро, отбыл.

Если бы стрелял он сам, люди показывали бы на него пальцем, называя его человеком, который забыл о многолетнем благоволении к нему господина. Если же самураи из войска рода Гэн, пользуясь случаем, застрелят Сагами Таро, то их заслуги он разделит с ними поровну и получит земельное владение, — так думал Годаи-но Уэмон и поспешно отправился к Вступившему на Путь Фунада.

— Я точно знаю то место, где пребывает Вступивший на Путь господин Сагами Таро. Если Вы отправитесь и без помощи других воинов застрелите его, Ваши заслуги несомненно превзойдут заслуги всех прочих. А за мою преданность Вам, за то, что я сообщил об этом, рекомендуйте отдать мне одно земельное владение.

Вступивший на Путь Фунада в глубине души подумал, что это — высказывание дурного человека но пообещал: «Это не трудно», — и заставил Годаи-но Уэмона ждать вместе с собой, когда перегородят дорогу, по которой уехал Сагами Таро.

Сагами Таро и в голову не приходила мысль о том, что на дороге его встретят враги, и на рассвете двадцать восьмого дня пятой луны на берегу реки Сагами в ожидании переправы стоял этот озабоченный, исхудавший путник. Годаи Уэмон, стоя в тени, указал на него:

— Вот он, тот самый человек!

Трое слуг Фунада соскочили с коней и схватили его живым, не дав опомниться. Всё было сделано внезапно и, поскольку на месте не оказалось ничего типа носилок, пленника посадили верхом на коня и крепко связали корабельной верёвкой; двое слуг взяли коня под уздцы и среди бела дня ввели его в Камакура. Среди людей, которые видели и слышали это, не было ни одного, кто бы не отжимал рукава от слёз.

Человек этот был юн и ничего ещё не мог натворить, но решив, что поскольку он является старшим сыном врага династии, это нельзя оставить без внимания; на рассвете следующего дня ему тайком отрубили голову.

В старину в благодарность за милости старого господина Чэн Ин убил собственного сына, обменяв его жизнь, на жизнь своего юного хозяина[834]. Но тот хозяин, которому годы, пока это не произошло, служил Годаи Уэмон, был убит врагами. Каждый человек, видевший его, относился к Годаи Уэмону, из-за своей алчности забывшему долг, с презрением и ненавистью, считая, что истинная его сущность это жадность, это отсутствие Пути.

Узнав об этом всю правду, Ёсисада решил, что его нужно казнить. Когда об этом передали Мунэсигэ, он сбежал и стал прятаться тут и там; но может быть, его злодейство приносило несчастье, — хоть и широки три мира[835], но и в них не было для него места, хоть и много у него старых знакомых, некому было покормить его, и в конце концов, как говорили, он закончил жизнь как нищий, умерев с голода на обочине дороги.

2

О ТОМ, КАК ПОЛКОВОДЦЫ ОТПРАВИЛИ ГОНЦОВ НА ФУНАНОУЭ

В столице в двенадцатый день пятой луны средний военачальник Тикуса-то Тадааки-асон, помощник главы Административного ведомства Асикага Такаудзи, Вступивший на Путь Акамацу Энсин и другие подняли одного за другим гонцов, чтобы известить его величество на Фунаноуэ о том, что Рокухара уничтожены. Этим вельможи выражали общее мнение о том, что возвращение государя стало возможным. В это же время второй чиновник Ведомства толкования грамот Мицумори пытался отговорить государя:

— Хотя оба Рокухара уже уничтожены, враги династии, которые направились на Тихая, заполняют пристоличные провинции, Кроме того, в простонародье говорится: «Войско восьми восточных провинций равно войску всей Японии, войско Камакура равно войску восьми провинций». Поэтому в длительном сражении прогнать судью Ига Мицусуэ было легко. Тем не менее, когда восточное войско снова двинется на столицу, правительственное войско сражение проиграет, и Поднебесная надолго окажется под властью воинских домов. Если сейчас оценивать только одно это сражение, сторонники государя в нём составят всего лишь одну-две десятых части. Сказано, ведь: «Благородный человек к преступнику не приближается», поэтому прошу, чтобы сейчас некоторое время Вы не меняли места Вашего пребывания, но спустили в провинции высочайший рескрипт и, возможно, ознакомились с переменами в восточных провинциях.

Все вельможи, которые там находились, посоветовались между собой и согласились с ним. Однако его величество не мог принять решение о точном времени, поэтому изволил повелеть раскрыть «Книгу перемен»[836] и взглянул на гадательные палочки, предсказывавшие его будущее возвращение на трон.

Бросив гадательные палочки, гадатель сказал:

— Война справедлива. Человек достойный хорош, вины нет. Государь повелевает жаловать своим сторонникам титулы, делать их вельможами. Для людей малых он это не использует. Ван Би[837] говорит в комментариях, что предел войны — это окончание войны. По повелению государя заслуги не теряют. Государь жалует титулы, делает людей вельможами, и от этого страна спокойна. Для людей малых это не используется, этого пути нет[838].

Таким же было и гадание августейшего. Нужно ли в чём-то ещё сомневаться? Подумав так, государь в двадцать третий день той же луны выехал из Фунаноуэ провинции Хоки, и августейший паланкин направился по дороге Сэнъин[839] на восток.

Его величество, сменив своё дорожное платье, сопровождали всего два человека в церемониальных нарядах — второй чиновник То-но-таю Юкифуса и Кагэю Мицумори. Прочие лунные вельможи и гости с облаков, все помощники глав ведомств охраны и служб, одетые в воинские одеяния, ехали спереди и сзади. Воины всех шести армий надели доспехи, опоясались колчанами, следовали и следовали впереди и позади больше тридцати ри. Судья Энъя Такасада с тысячью с лишним всадников отправился на один день раньше и образовал авангард. Кроме того, на день позже выехал и образовал арьергард Асаяма Таро с пятьюстами с лишним всадниками.

Губернатор Ямато Канадзи ехал с левой стороны с парчовым знаменем августейшего, Нагатоки, губернатор провинции Коки, в качестве меченосца следовал справа. Бог дождя омывал путь, бог ветра сметал пыль. Окружённый со всех сторон светилами как звезда Сиби и Северная Полярная звезда[840], лагерь государя выглядел величественно.

Когда весной прошлого года его величество был отправлен в провинцию Оки, мысли монарха помимо его воли были печальны, цвет гор, облаков, моря и луны были причиной августейших слёз. Теперь же драконов его лик выражал радость. Удивительно, что даже ветер в соснах, казалось, сам призывает к нему долголетие. А дым в бухте, где выпаривают соль, стал таким, будто поднимается из печей в домах множества оживлённых людей.

3

О ПОЕЗДКЕ В ХРАМ СЕСЯСАН И О СООБЩЕНИИ НИТТА

В двадцать седьмой день пятой луны состоялась поездка государя в храм Сесясан провинции Харима в осуществление его прошлогоднего желания. Объезжая храмы в том порядке, в котором они расположены, по дороге посетили пагоду, в которой помещён образ её основателя, высокомудрого Сегу, и издавна, считая, что делают это втайне, хранили много бесценных сокровищ. Когда государь позвал знающего старца из этого храма и спросил его: «Каково происхождение этих вещей?», — старец смиренно объяснил историю каждой из них в отдельности. Прежде всего, он открыл лист бумаги из Суибара[841]. Там мелкими знаками были записаны все восемь свитков «Лотосовой сутры», а также две сутры, вступительная и заключительная к ней. Это та самая сутра, которую за короткое время переписал превратившийся в человека чиновник потустороннего мира, когда высокомудрый, сидя за дверью уединения[842], изволил заниматься чтением «Лотосовой».

Ещё там были изношенные сандалии асида[843] из криптомерии со стёршимися подставками. Это те асида, которые надевал высокомудрый, когда каждый день изволил за два часа проходить по дороге вдоль моря от этого храма до горы Хиэйдзан. Кроме того, там имелось благоуханное монашеское платье кэса[844], сшитое из полотна. Его высокомудрый, не снимая с себя, благоволил носить долгое время, а почувствовав, что оно пропиталось запахом, подумал: «Надо бы его вымыть!». Тогда охранитель Закона Ото[845], который обычно находился поблизости от него, промолвил: «Я пойду, вымою его!», — и вылетел, направляясь далеко на запад. Немного погодя, он вывесил это кэса на свежем воздухе и высушил, и оно стало словно бы отражать кусочек облака в вечерних солнечных лучах.

Высокомудрый позвал охранителя Закона и спросил его:

— В какой воде ты вымыл это кэса?

— В Японии такой чистой и холодной воды нет. Я полоскал его в воде пруда Нежаркого в Индии[846], — ответил охранитель Закона.

Это было то самое кэса.

— «Кандзэон[847], будде, вырезанному из сырого дерева, поклоняюсь. Преисполнен пожеланиями счастья и долголетия, а также преисполнен пожеланиями долгого счастья ныне живущим, после их смерти. Здесь место, где я молюсь за все несметные массы людей». — Вот образ, перед которым произнёс эту заупокойную молитву сошедший сюда небожитель[848]. Вот пять Великих почитаемых[849], изготовленные Бисюкацума[850]. И не только это. Во время чтения «Лотосовой сутры» Фудо и Бисямон[851] явили свои облики в виде двух отроков. Кроме того, в дни заупокойных служб в центральной пагоде монастыря Энрякудзи высокомудрый, сидя в этом монастыре, тихонько тянул песню о добродетелях Будды. Его пение отзывалось далеко в облаках над горой Эйдзан и проявляло достохвальность собрания.

Так подробно разъяснял старец Его величество изволил проникнуться необычайным благоговением. Потом он направился в селение Ясумуро той же провинции и как обычно изволил распределить там расходы на проведение обрядов по «Лотосовой сутре». До сего дня эти прекрасные деяния не ведают ни минуты небрежения, службы совершаются в соответствии с проповедями Будды. Поистине, желание его величества — это уничтожать пороки, рождать добро.

В двадцать восьмой день состоялась поездка в Хоккэсан, храмы Цветка лотоса — это было августейшее паломничество. Отсюда, поторопив драконов паланкин, в последний день луны в храме под названием Фукугондзи, храм Укрепления счастья, в провинции Хего, его величество проверил места хранения войсковых припасов и благоволил немного отдохнуть. В этот день к нему прибыли четыре человека, Вступивший на Путь Акамацу и его сыновья, во главе пятисот с лишним всадников.

Драконов лик был особенно прекрасен, его величество выразил своё одобрение.

— Ваши заслуги перед Поднебесной — в сражениях за верность, которым вы отдаёте все силы. Каждому по его желанию воздаётся награда, — и велел им стать охраной у запретных ворот[852].

Пребывание государя в этом храме продолжалось один день. Была организована церемония возвращения августейшего с процессией сопровождения, и в полдень того же дня до самых ворот поскакали три срочных гонца с сообщением, висящим на шее, и у дворика это сообщение преподнесли.

Когда удивлённые вельможи поспешно открыли его и посмотрели, из лагеря Нитта Котаро Ёсисада срочно сообщалось, что члены семьи и слуги Вступившего на Путь из Сагами только что подавлены, а восточные провинции умиротворены.

В сражениях в западных провинциях и в столице правительственные войска пришли к победе, обоих Рокухара захватили. Государь возвращался к мысли о том, что очень важно привлечь Канто к ответственности, а так как прибыло это срочное сообщение, то у всех, начиная с его величества и вплоть до всех вельмож, пропали в душе сомнения, источались радость и похвалы. «Награды — какие попросят!» — повелел государь, и каждому из трёх посланцев были пожалованы награды за выдающиеся заслуги.

4

О ПРИЕЗДЕ МАСАСИГЭ В ХЕГО И ВОЗВРАЩЕНИИ ГОСУДАРЯ

В Хего государь пребывал один день и во второй день шестой луны его паланкин, украшенный драгоценными каменьями повернул назад. Кусуноки Тамон-хеэ Масасигэ и его семь с лишним тысяч всадников прибыли ему навстречу. Это войско выглядело особенно доблестным.

Его величество высоко поднял штору и подозвал Масасигэ поближе.

— Твоей заслугой при выполнении вассального долга стала скорость. Уже это одно является твоей битвой за верность, — так изволил он молвить, растрогавшись.

Тогда Масасигэ смиренно произнёс.

— Если бы подданные Вашего величества не опирались на государевы добродетели в делах гражданских и военных, как бы могли мы с помощью наших мелких ухищрений выйти из окружения сильного противника?! — и тем скромно отрицал свои заслуги.

С того дня, когда он отправился из Хего, Масасигэ образовал передовой отряд, а вместе с войском из внутренних провинций — авангард в семь с лишним тысяч всадников. Вдоль этого пути на протяжении восемнадцати ри тихо следовало пятицветное облако[853], его сопровождала императорская охрана, расположившаяся слева и справа от него со щитами, копьями, боевыми топорами и секирами. В сумерках пятого дня[854] шестой луны государь достиг Тодзи, Восточного храма, и все, не говоря уже о людях военных, — вплоть до регента, канцлера, Первого государственного министра, глав Левой и Правой ближней охраны, Старших и Среднего ранга советников, восьми советников Государственного совета, семи их помощников, чиновников пятого ранга и шестого ранга, внутренних и внешних посыльных, лекарей и служителей Светлого начала собрались с одной мыслью: не отстать от другого. Поэтому перед воротами экипажи и кони скучились, а на остальной земле они уподобились облаку, зелёное и фиолетовое[855] отливали блеском на пагоде, выстроились на небе рядом со звёздами.

Назавтра, в шестой день шестой луны из Тодзи, Восточного храма, августейший вернулся во дворец на Второй линии. В тот день первым делом состоялось всемилостивейшее специальное назначение Асикага дзибу-но-таю Такаудзи главой Административного управления. Его младшего брата, помощника главы Военного ведомства Тадаеси назначили главой Левых конюшен.

В прошлом средний военачальник Тикуса-но То Такааки-асон, состоя на службе меченосцем, находился впереди государева экипажа с фениксом на нём, теперь же, считая, что настало время быть настороже против неожиданностей, он велел пятистам воинам-меченосцам идти двумя рядами. Такаудзи и Тадаёси вдвоём ехали замыкающими, продвигаясь позади всех чиновников. В качестве охраны пятьсот конных воинов в шлемах и доспехах продвигались позади них. Вслед за ними больше пятисот всадников Уцуномия, больше семисот всадников судьи Сасаки, больше двух тысяч всадников Дои и Токуно, кроме того силы дайме из провинций, подчинённые Масасигэ, Нагатоси, Энсин, Юуки, Наганума и Энъя тянулись одно войско за другим по пятьсот и по триста всадников, каждое под своим знаменем, спокойно продвигались по дороге с государевым экипажем в середине. В общем, дорожные одежды в пути следования процессии изменились по сравнению с прежними поездками императора, а охрана всех чиновников стала очень строгой. Путешествующие аристократы и простолюдины скопились на перекрёстках дорог, слух наполняли голоса восхищения добродетелями государя.

5

О БИТВЕ НА ЦУКУСИ

Киото и Камакура благодаря боевым заслугам Такаудзи и Ёсисада были уже успокоены. Теперь, направляя карательные силы на Цукуси, решили, что нужно атаковать наместника в Девяти провинциях Хидэтоки. Старшего советника, вельможного Нидзе Моромото назначили главой Дадзайфу[856] и уже направили туда. В седьмой день шестой луны от Кикути, Сени и Фдомо в столицу в одно и то же время прибыли гонцы, которые доложили, что на Кюсю враги династии истреблены все без остатка.

Потом о ходе этого сражения расспрашивали подробно. В то время, когда его величество ещё изволил пребывать на Фунаноуэ, три человека — Вступивший на Путь Сени, Вступивший на Путь Одомо Тукан и Вступивший на Путь Кикути Дзякуа, настроения которых совпадали, доложили, что они желают быть сторонниками государя, после чего его величество высочайшим повелением распорядился, чтобы они следовали за государевым парчовым знаменем.

Свой план эти три человека таили в сердце и вида о нём не показывали; на самом же деле совсем скрыть его они не смогли и скоро о нём прослышал наместник Хидэтоки. Хидэтоки прежде всего вызвал к себе в Хаката Вступившего на Путь Кикути Дзякуа, чтобы хорошо увидеть, является ли слух о его предательстве правдой. Приняв его посланца, Кикути понял, что как-то узнав о существовании заговора, их вызывают, чтобы напасть на них. Поэтому, прежде, чем его опередят, он первым двинулся на Хаката и решил немедленно определить, кто победитель. Положившись на прежние обещания, он послал известить об этом Сени и Одомо, но Одомо, оттого, что ещё не определилось, чья в Поднебесной будет победа, ясного ответа не дал. Сени также слышал, что в то время в Киотоских сражениях всякий раз побеждали Рокухара, и, наверное, думал загладить свою вину и убил посланца Кикути по имени Яхата Ясиро Мунэясу, а голову его отослал к наместнику.

Вступивший на Путь Кикути очень разгневался: «Моё решение положиться в таком большом деле на первых в Японии нарушителей закона было ошибкой. Хорошо же! Разве нельзя сражаться и без этих людей?» — и в час Зайца[857] в тринадцатый день третьей луны третьего года правления под девизом Гэнко[858] всего со ста пятьюдесятью всадниками ударил по зданию управления наместника. Когда Вступивший на Путь Кикути скакал перед святилищем Кусида, ему, видимо, было указано на плохой исход сражения. Или же его осуждали за то, что он перед святилищем проезжал верхом. Только конь, на котором ехал Кикути, внезапно остановился, не в силах продвинуться дальше ни на шаг. Вступивший на Путь сильно рассердился: «Какие бы это ни были боги, разве могут они осуждать Дзякуа, когда он проезжает по дороге к месту сражения?! А коли такое случилось, я пущу стрелу. Получите её и взгляните!». С этими словами Кикути вынул две стрелы из колчана и выстрелил в дверь святилища.

Когда он выстрелил, онемение в ногах у коня прошло, и всадник произнёс насмешливо:

— Вот так-то! — и поехал дальше.

А после того, как оглянулся на святилище, он удивился: большая змея длиной в два дзё была пронзена стрелами Кикути и сдохла.

Наместник приготовился к его нападению заранее, поэтому, выпустив из ворот замка большое войско, приказал ему сражаться, но в войске Кикути, хоть оно и было мало, все воины сравнивали свои жизни с пылью и мусором, долг лее был для них подобен железу и камню. Они сражались ожесточённо и многих оборонявшихся побили, а остальные отошли и заперлись в замке. В то время, когда воины Кикути, окрылённые победами, преодолели стену, взломали ворота и без задержки вторглись внутрь, а Хидэтоки не мог более защищаться и уже решил покончить с собой, Сени и Фдомо с шестью с лишним тысячами всадников напали на Кикути с тыла.

Вступивший на Путь Кикути, увидев их, вызвал своего сына Такасигэ, губернатора провинции Хиго, и велел ему.

— Сейчас на меня нападают Сени и Одомо. Я погибну на поле боя, но считаю, что выполнял свой долг, и посему не раскаиваюсь. Поэтому я, Дзякуа, погибну, сделав для себя подушкой замок Хидэтоки. Ты же срочно возвращайся домой, укрепи замок, подними воинов и после моей смерти развей то, о чём я сожалел в этой жизни.

Отделив больше пятидесяти молодых всадников, он придал их Такэсигэ, чтобы тот вернулся в провинцию Хиго. Оставшиеся на родине его жена и дети не знали, что этот его отъезд — окончательная с ним разлука, и надеялись, что он вот-вот вернётся. Так думал Дзякуа с тоской, начертал на нарукавном знаке стихотворение, чтобы отослать его на родину:

На родине

Не знают, жив ли я

В сегодняшнюю ночь.

Там ждёт меня

Любимая.

Губернатор Хиго Такэсигэ трижды повторил:

— Единственный мой родитель сорока с лишним лет выйдет сейчас на битву с большими силами противника с мыслью погибнуть. Я во что бы то ни стало хочу погибнуть с ним вместе.

Однако отец дал ему строгий родительский наказ:

— Ты должен остаться ради Поднебесной!

Делать нечего, Такэсигэ, увидев, что это их окончательная разлука, плача и плача, с тоскою в сердце вернулся в Хиго. После этого Вступивший на Путь Кикути вместе со вторым своим сыном Хиго-но Сабуро в окружении ста с лишним всадников, избежав внимания преследовавшего их войска, напали на дом наместника и в конце концов, не отступив ни на шаг, все до одного погибли в рукопашной схватке с врагами.

Чжуань Чжу и Цзин Цин посвятили свои сердца благодарности за милости, Хоу Шэн и Юй-цзы для выполнения долга не пожалели жизней[859]. Не так ли можно сказать и о них?

Однако тогдашнее поведение Сени и Одомо было бессердечным и людьми в Поднебесной осуждалось. Они делали вид, что не знают ничего и прислушивались к тому, что делается в мире. Стало слышно, что в седьмой день пятой луны оба Рокухара были уже низвергнуты, а войско, атаковавшее замок Тихая, полностью отступило к Южной столице, и это изумило Вступившего на Путь Сени: как это могло произойти, — думал он. В этой обстановке, подумав, как бы это застрелить наместника и тем умалить свою вину, он послал тайных гонцов к губернатору провинции Хиго Кикути и к Вступившему на Путь Одомо, напутствуя их, что они и слыхом не слыхали о горькой участи Кикути.

Сам Одомо был виноват, поэтому согласился оказать помощь. Хидэтоки, услышав о тайном его замысле и зная о действительном положении дел, выбрал благоприятный отправил к Сени Нагаока Рокуро. Нагаока сразу же выехал, но Сени не встретился с ним, сказавшись больным. Делать нечего, Нагаока попросил проводить его к сыну Вступившего на Путь Сени, молодому Сени из Тикуго. Там он как ни в чём ни бывало, осмотрелся по сторонам и с таким видом, будто сейчас же собирается оставить лагерь, принялся чинить свой щит и точить наконечники стрел. Потом, посмотрев вдаль, за дальние самурайские строения, он увидел там на флагштоке стяг с изображением зелёного бамбука и с белым навершием.

Тогда он подумал, что государево парчовое знамя действительно сняли с корабля и пожаловали сюда. Если бы с Сени встретиться здесь, мы бы и пронзали друг друга мечами. И тут он неожиданно встретился с молодым Сени. Тогда Нагаока воскликнул:

— Какую ещё измену вознамерились осуществить эти злодеи?! — обнажил кинжал и подскочил к нему.

Молодой Сени был человеком весьма проворным, поэтому он схватил бывшую рядом шахматную доску и подставил её под удар кинжала. Они крепко переплелись друг с другом, каждый оказывался то сверху, то снизу.

Внезапно подбежали слуги Сени и вонзили три меча в противника, бывшего сверху, и выручили хозяина, оказавшегося снизу. Поэтому Нагаока Рокуро не выполнил своего главного желания, но сразу же лишился жизни.

А Вступивший на Путь Сени из Тикуго сказал: «Итак, наш замысел, похоже, уже стал известен наместнику. Теперь отступать некуда», — и вместе со Вступившим на Путь Одомо во главе войска в семь с лишним тысяч всадников в час Лошади[860] двадцать пятого дня той же пятой луны ударил по управлению наместника Хидэтоки. По обычаям, существующим в эпоху конца Закона, есть мало людей, которые ценят выполнение долга, и много людей, которые стремятся к выгоде, поэтому те воины из девяти провинций Цукуси, которые были им приданы до сих пор, либо забыли об оказанных им благодеяниях, и бежали, либо изменили долгу, не пощадив своих имён.

После непродолжительного сражения Хидэтоки проиграл его и в конце концов покончил с собой, а вслед за ним взрезали себе животы триста сорок его слуг. Удивительно! Вчера Сени и Одомо вслед за Хидэтоки нападали на Кикути, а сегодня Сени и Одомо вслед за правительственными войсками напали на Хидэтоки. Это вызывает в памяти слова, начертанные кистью Бо Цзюй-и[861]:

Труден жизненный путь.

Пусть не будет на нём

Гор крутых или бурных потоков,

Но чувства людские

Перевернутся!

6

О ТОМ, КАК СДАЛСЯ НАМЕСТНИК НАГАТО

Токинао, наместник Нагато, губернатор провинции Тотоми, услышав о бедствиях Киотоского сражения, решил придти на помощь Рокухара силами, взял сто с лишним больших кораблей и вышел в море по направлению к столице. Но при Наруто, что в Суо, и киотосцы, и камакурцы были наголову разбиты сторонниками Гэндзи. Когда наместнику сказали, что вся Поднебесная последовала за добродетелями государя, он, всем сердцем страдая, развернул свои суда от Наруто, желая объединиться с наместником Кюсю.

Прибыв на границу с Акама[862], он расспросил о положении дел на Кюсю, и ему сказали, что Хидэтоки, наместника на Цукуси, уже вчера убили Сени и Одомо. К ним на помощь пришли все аристократические дома с двух островов Кюсю[863].

И тогда, согласно поверью[864], воины, которые до тех пор следовали за Токинао, переменили свои душевные привязанности, и каждый сбегал от него по-своему, так что Токинао уже скитался по волнам бухты Янагигаура всего с пятьюдесятью с лишним воинами. Когда они хотели в той бухте опустить паруса, противники ожидали этого, держа наготове наконечники стрел, когда же на здешних островах хотели связать вместе канаты, казённые войска обстреливали их, заслонившись щитами. Даже у тех, кто оставался под его командой, теперь сердца были как волны в открытом море, которым некуда вернуться и успокоиться, для которых нет места, куда бы они могли приблизиться; не стало вёсел, чтобы их лодки смогли пересечь житейское море, а лишь носились по воле капризного ветра.

Узнать бы, что сталось с женой и детьми, оставленными дома, что станется с ними в будущем, — тогда можно было бы погибнуть в бою, — думал Токинао. Чтобы несколько продлить свою жизнь, он вызвал с корабля одного слугу и отправил его к Сени и Симадзу и передал, что желает сдаться в плен.

И Сени, и Симадзу издавна испытывали к нему добрые чувства. Кроме того, когда они услышали о теперешних его обстоятельствах, они были расстроганы, срочно выехали ему навстречу и каждый предложил ему ночлег. Тогда Минэ-но содзе Сюнга[865] призвал его к родственникам государя по материнской линии. В час сражения при Касаги государь был сослан в провинцию Тикудзэн, но сейчас пока что его судьба открылась, все люди этой провинции благоразумно следуют за ним, почтительно обступив его слева и справа. Управление Кюсю ещё до получения государевой санкции некоторое время проводилось согласно замыслам этого содзе, поэтому Сени и Симадзу доложили ему, что тот Токинао капитулировал.

— Здесь проблем не будет! — сказал содзе и вызвал его к себе.

Токинао согнул ноги в коленях и опустил голову, не смея её поднять. Он смиренно оставался в отдалённом месте. Глядя на него, содзе залился потоками слёз:

— Когда в начале прошедших годов правления Гэнко[866] я был безо всякой вины отправлен сюда в дальнюю ссылку, губернатор провинции Тотоми Токинао обращался со мною как с преступником, поэтому иногда он скрывал своё лицо под грубыми речами и вытирал слёзы, а иногда под грубыми манерами прятал свой стыд, бездеятельно сложа руки. Однако же теперь Путь Неба укрепляет смирение[867], глядя на неожиданные перемены в мире, мы видим, что счастье и беда перемешались между собой, что процветающие и увядающие земли поменялись местами. То, что вчера во сне и наяву было моей печалью, сегодня сделалось страданием другого человека. Сказано, ведь: «Вместо ненависти вернуть благодеяние», поэтому что бы ни случилось, я велю только сохранить вам жизнь.

Когда он вымолвил это, Токинао прижал голову к земле, и из его глаз потекли слёзы.

Ещё не закончился день, когда об этом деле доложили государю. Тотчас же последовало разрешение поселить Токинао в пожалованном ему земельном владении. Токинао была дарована жизнь не в его провинции Каи, и, хотя десятки тысяч человек с насмешкой указывали на него пальцем, он ждал того времени, когда восстановится его семья. Но после того прошло много дней, его окутал недуг, и жизнь угасла, как ночная роса.

7

О САМОУБИЙСТВЕ ПРОТЕКТОРА УСИГАВАРА В ПРОВИНЦИИ ЭТИДЗЭН

Помощник управляющего Правой половины столицы Айкава Токихару в самый разгар киотоского сражения для того, чтобы собрать вместе пчелиный рой с собранной взяткой, прискакал в провинцию Этидзэн и находился там в местности Усигахара, в уезде Оно. Прошло совсем немного времени, когда сказали, что Рокухара погибли, поэтому скоро разбежались воинские силы в провинциях, следующих за ними, так что его некому стало навестить кроме собственных жены и детей.

Тем временем, священнослужители храма Хэйсэндзи улучили момент, и, чтобы получить награды за свои заслуги, созвали воинские силы из своей и из других провинций, встали во главе семи с лишним тысяч всадников и двинулись на Усигахара. Токихару, видя, что вражеские силы подобны облаку и туману, подумал: «Сколько нужно ждать сражения с ними?», а своим двадцати с лишним слугам велел противостоять противнику, созвал бывших поблизости монахов, всем, вплоть до женщин и детей, велел обрить головы и принять заповеди, так что им единственно, что оставалось, это проливать слёзы, мечтая сделаться буддами после нынешней жизни.

Когда возвратились священнослужители, Токихару обратился к своей супруге и произнёс:

— Оба наши ребёнка — мальчики, поэтому, хоть они и малы, враги не сохранят им жизнь. Отправь их в путешествие по потустороннему миру. Ты — женщина, поэтому, хоть и знают враги, что ты моя супруга, но до того, чтобы лишить тебя жизни, дело не дойдёт. Если будешь продолжать жить в этом мире, то с кем бы ни сблизилась, найди успокоение своим горьким думам. Когда от меня и следа не останется, будь спокойной. Надо мной будет тень от травы и мох, — а твои думы пусть будут радостными, — так повторял он сквозь слёзы, а его супруга в безмерном горе заливала слезами пол:

— Мандаринские утки, живущие на воде, ласточки, что гнездятся на балках, не забывают своей клятвы верности. И тем более, — мы, счастливо прожившие вместе больше десяти лет, воспитали двоих детей и молились за них на тысячу лет вперёд, — и всё без толку. Теперь ты желаешь, чтобы твоя плоть покоилась под осенней росой, а малыши наши растаяли скорее утренней росы, я же осталась бы в непереносимой тоске и продолжала так жить дальше?! Этого никак нельзя вынести, и жить такой жизнью невозможно, Я не забуду своего обещания оставить эту бренную жизнь вместе со своим возлюбленным, быть погребённым подо мхом в одной с тобой могильной яме! — и с этими словами она повалилась на покрытый слезами пол.

Тем временем, когда Аикава узнал, что все слуги убиты оборонительными стрелами, а монахи-воины перешли через переправу Хако и повернули к горам, что позади, он велел поместить мальчиков, которым исполнилось пять и шесть лет, в походный китайский сундук. Спереди и сзади его велели нести на руках двум кормилицам, после чего погрузить сундук в пучины реки Камакурагава и провожать глазами как можно более далеко. Их мать тоже хотела погрузиться в ту же пучину, уцепилась за шнур на китайском сундуке и пошла за ним со скорбью в сердце.

Вынесли китайский сундук на берег, открыли его крышку, и два мальчика подняли головы:

— О, матушка! Куда это вы изволите направляться? Когда вы шаг за шагом изволите идти, вам это так больно! Подойдите же сюда, — наивно шутили они, отчего матушка их, вытирая слёзы, увещевала детей:

— Эта река называется Прудом Добродетелей Восьми Достижений в Чистой земле Крайней радости, это место, где малыши играючи возрождаются к новой жизни. Сделайте так, как я — громко возгласите Нэмбуцу[868] и погрузитесь в воды этой реки!

Тогда оба мальчика, как и матушка их, сложили руки ладонями вместе, оба один за другим обнялись со своей кормилицей и полетели до самого дна зелёных глубин, матушка же их, презрев свою жизнь, погрузилась в ту же пучину. После этого Токихару тоже покончил с собой и вместе с ними превратился в пепел.

Говорят, что человек забывает свои прошлые жизни, когда возрождается к новой; один помысел определяет пятьсот рождений, а цепь помыслов приводит к бесконечным воздаяниям, поэтому до самого дна наири в восемьдесят тысяч[869] существа бывают охвачены одной обжигающей думой. Даже представления о ней возбуждают чувства.

8

О САМОУБИЙСТВЕ ПРОТЕКТОРА ЭТТЮ И О ЗЛОБНОМ ДУХЕ

Когда три человека — протектор Эттю, губернатор провинции Тотоми Нагоя Токиари, его младший брат, помощник главы Ремонтного ведомства Аритомо, и племянник, помощник главы Арсенального ведомства Садамоти, — услышали, что сторонники государя из Эттю по дороге Хокурокудо[870] должны проследовать в столицу, с намерением остановить их в дороге, они встали лагерем в местности под названием Футацудзука, Два Кургана, в Эттю и объединили силы ближних провинций. При этих условиях распространялись разные слухи — о том, что Рокухара уже принуждены к сдаче, в Канто начались сражения, а войска уже движутся на Камакура. Поэтому в том же порядке, как их созывали, — бывшие сейчас здесь всадники из Ното и Эттю отступили и решили возвратиться к бухте Ходзедзу и напасть на лагерь протектора.

Увидев это, их вассалы, соблюдавшие долг и хранившие верность, решив сменить свой прежний облик и переменить свою жизнь, через некоторое время бежали, да ещё и присоединились к вражескому войску. Приходили утра, уходили вечера, и даже друзья, чьи чувства были глубокими, крепко переплетённые и связанные между собою, вдруг поменяли привязанности и, напротив того, стали искать опасности. Теперь осталось верными долгу всего семьдесят девять человек — это три вида родственников[871] и вассалы, которым поколение за поколением оказывали серьёзные благодеяния.

Когда заговорили, что в час Лошади в семнадцатый день пятой луны враги уже надвигаются силами более, чем в десять тысяч всадников, прежде чем они приблизились, со словами:

— Даже если мы будем сражаться с ними такими малыми силами, что мы сможем сделать?! А сражаться кое-как — это беспомощными попасть в руки врага. Позор же быть повязанным пленником означает на будущие времена быть предметом насмешек, — женщин и детей три сторонника воинских домов велели посадить на корабли и погрузить в море. А сами отправились в замок, чтобы покончить с собой.

Что касается супруги губернатора Тотоми, она была связана супружескими узами давно — в этом году их совместной жизни исполнился двадцать один год. В любви супруги воспитывали двух сыновей — старшему девять, младшему семь лет. Супруга Аритомо, помощника главы Ремонтного ведомства, была замужем больше трёх лет и сейчас уже несколько месяцев была беременна. Супруга Садамоти, помощника главы Арсенального ведомства, была высокочтимой особой, которую всего четыре или пять дней назад встречали из столицы.

В прежние времена её облик с румяным лицом и подведёнными бровями, не имевшими равных себе в целом мире, даже при беглом взгляде на него трогал за душу словно бамбуковая штора в драгоценностях. В любовном томлении он жил больше трёх лет и всеми возможными способами старался похитить её, пока, наконец, они соединились.

Всего лишь вчера и сегодня они могли переговариваться, а после того, как не смогли друг с другом встречаться, наступила печаль, и жизнь стала достойна сожалений. Луны и дни, проведённые в любовной тоске, кажутся длиннее, чем то время, за которое небожитель перетирает крылом свой камень[872], а встреча возлюбленных бывает короче, нежели сон в летнюю ночь. Для тех, которые скреплены между собой клятвой, внезапная встреча с такой печалью — это одно только горе. Роса на кончиках листьев, капли на корнях деревьев — всё высыхает своим чередом, что раньше, что позже. Плыть ли на волнах или погрузиться в дым и томиться там означает горе из-за разлуки. Как здесь быть? Для обеих сторон это сожаления из-за расставаний, которые заставляют плакать, упавши ниц.

Тем временем, противник, по-видимому, быстро приближался — слышались разговоры о том, что видна пыль, которую на востоке и на западе поднимают копыта коней, поэтому все женщины и дети, плача и плача, садились на корабли и выходили далеко в море. Печальный попутный ветер не утихал ни на минуту и угнал корабли путников по волнам далеко. Чувств не ведающее морское течение назад не возвращается. Оно увлекало оснащённые вёслами корабли прочь от бухты.

Та древняя принцесса Мацура Саехимэ[873] махала платком на Яшмовом острове, призывая к себе уходящий в открытое море корабль — здесь можно познать и теперешнюю печаль.

Кормчий велел погрузить вёсла в воду и притормозить корабль среди волн. Тогда одна женщина обхватила двоих детей с обеих сторон, а две женщины взялись за руки и все вместе бросились в море. Некоторое время носились по волнам алые кимоно и тёмно-красные хакама, в водах рек Ёсино и Тацута они казались рассыпанными опавшими цветами и алыми листьями, но в набегавших волнах они пропадали и было видно, как по очереди тонули. После этого оставшиеся в замке семьдесят девять человек высокого и низкого положения в одно и то же время взрезали себе животы и сгорели в полыхавшем огне сражения.

Души погибших, духи этих мёртвых всё ещё оставались на земле; может быть, они излучали скорбь от взаимной привязанности супругов. Когда кормчий, прибывший тогда из провинции Этиго, входил в эту бухту, внезапно поднялся встречный ветер и разбушевались волны. Тогда в море погрузили якорь и корабль остановили в открытом море. С приходом ночи волны утихли, и при шуме ветра и сиянье луны на метёлках тростника этот путевой ночлег оставлял в душе тягостное чувство: далеко в море слышались звуки женских рыданий. Когда послышался этот странный звук, со стороны взморья мужские голоса позвали:

— Этот корабль гоните сюда!

Корабельщики без передышки погнали корабль к берегу, а когда он прибыл к взморью, трое овеянных свежим ветром мужчин сели под навес на корме корабля со словами:

— Везите нас до открытого моря!

Корабельщики повезли их, и когда остановили корабль среди открытого моря, трое мужчин сошли с корабля и встали поверх безбрежных волн. Через некоторое время со дна моря с плачем поднялись три женщины шестнадцати, семнадцати и двадцати лет, в разных одеяниях и красных хакама. Когда мужчины разом приблизились к ним, внезапно вспыхнул яростный огонь, и пламя отгородило мужчин от женщин. Тогда три женщины, всем своим видом показывая, что они сгорают от любви к супругам, погрузились на дно моря. Мужчины же, плача и плача, по волнам вернулись назад и пешком ушли в сторону Футацудзука.

Безмерно удивлённые корабельщики, удержав этих мужчин за рукава, спросили их:

— Кто вы, покидающие нас?

Мужчины в ответ назвали себя:

— Мы — губернатор Тотоми Нагоя, помощник главы Ремонтного ведомства из того же рода и помощник главы Арсенального ведомства, — и пропали, будто растаяли.

Дзюббага из Индии[874] полюбил императрицу и сгорел в пламени любви, в наших пределах дева-хранительница моста через Удзи[875], тоскуя по любимому, увлажнила в волне свой рукав. Обо всех этих удивительных вещах, случившихся в далёкую старину, написано в древних скрижалях. А то, что ясно видели собственными глазами, было результатом глубокого заблуждения людей.

9

О ТОМ, КАК БЫЛИ КАЗНЕНЫ НАСТУПАВШИЕ НА КОНГОДЗАН И О САКАИ САДАТОСИ

Хотя столица была уже успокоена, говорили, что войска Хэйдзи, которые возвращались от горы Конгодзан, остановились в Южной столице и собирались напасть на императорскую столицу, поэтому, назначив среднего военачальника из Центральной пагоды Садахира старшим военачальником, направили с ним по дороге Ямато пятьдесят с лишним тысяч всадников. Военные силы Кусуноки Масасигэ во Внутренних провинциях составляли больше двадцати тысяч всадников. Они направлялись в тыл противнику со стороны провинции Кавати. Несмотря на то, что войска Хэйдзи в Южной столице разбежались на все десять сторон, оставшиеся составляли пятьдесят с лишним тысяч всадников, и теперь они решили, что сражение будет ожесточённым.

Свойственная им сила духа до конца иссякла, и пока они без толку коротали дни, словно рыба, которая поднимает брызги на мелководье, получив императорское повеление через Первые ворота ворвались в Южную столицу семьсот с лишним всадников Уцуномия и Ки Сэй, укреплявшие Ханнядзи, храм Высшей Мудрости. После этого все сторонники Хэйдзи, кроме наследственных дайме, в течение поколений получавших особые благодеяния, стали сдаваться в плен по сто и по двести, и по пять, и по десять всадников, так что в конце концов не осталось никого.

Когда это случилось, надеяться стало не на что и жалеть о своей жизни стало не нужно. Каждому следовало бы умереть в бою, чтобы оставить своё имя грядущим поколениям, но им, наверное, было стыдно даже за обычные свои поступки, так что, начиная с младшего помощника главы Палаты цензоров Асо-но Токихару, помощника Правого конюшего Дайбуцу Саданао, губернатора Тотоми Эма и Сасукэ, губернатора Аки, тринадцать главных членов рода Хэйдзи, а также его милость Нагасаки Сиро Саэмон, Вступивший на Путь Никайдо Дэва Доун с подданными, а всего больше пятидесяти человек, обладавших властью в Канто, и их подданные приняли духовный сан, вступив на Путь в Ханнядзи, храме Высшей Мудрости, стали священнослужителями секты рицу, надели на себя оплечья трёх видов, взяли в руки по плошке для снеди и вышли, чтобы сдаться в плен.

Садахира-асон, взяв их в плен, велел связать по рукам и ногам и, приторочив к сёдлам перегонных коней, приказал провезти перед правительственными войсками числом во многие десятки тысяч и вернуть в столицу среди бела дня.

Во времена смуты годов Хэйдзи жил Акугэнда Есихира[876]. Хэйкэ велели лишить его жизни, и ему отрубили голову. В годы Гэнряку Внутреннего министра князя Мунэмори[877] захватили в плен Гэндзи, которые провели его по главным улицам столицы. Всё это было в дни сражений. Люди были либо обмануты врагами, либо непрерывно чинили себе вред, попадали в руки бессердечных врагов. Людские разговоры — это до сих пор насмешки, и когда потомки обоих домов слышат их, им и сто с лишним лет спустя стыдно бывает поднять лицо. На сей же раз люди и врагами не были обмануты, и сами себе вред не наносили, но, хотя их силы и не иссякли, они сами облачились в чёрные одеяния и отреклись от бесполезных жизней. Но когда их вели со связанными за спиной верёвкой руками и понурыми лицами, их вид был воплощением стыда, о каком прежние поколения и не слыхивали.

Когда пленники прибыли в Киото, всех их заставили снять чёрные одеяния, сменить монашеские имена на прежние, а самих по одному отдали под надзор дайме. Той осенью, пока ждали приговора, они находились в заключении, и, размышляя об этом бренном мире, непрерывно проливали слёзы.

Если судить о делах в Камакура по неясным слухам, там уже верных жён, связанных давними клятвами, у которых подушки покрыты пылью, похищают ужасные деревенщины. Ван Чжаоцзюнь[878] сохранила свою обиду. Воспитанники аристократов, взлелеянные в богатых и знатных высоких теремах, стали низкими простолюдинами, к которым прежде они и не приближались. Им грезится, будто они гребцы на судах, с жёлтыми повязками на головах. Рассказывали, что они, хотя и были в грустном состоянии, но ещё живы, поэтому много не сокрушались.

Путник, который вчера миновал перекрёсток дорог, а сегодня отдыхает возле городских ворот, говорит так: «Ах, как хорошо! Та женщина, которая расстилала для отдыха свои рукава при дороге и выпрашивала пищу, падает и умирает, — тоже чья-то мать. Странник, который в поисках родни бродил, переодетый в рубище, умер — он тоже чей-то родитель». Когда мы слушаем, как такие разговоры разносятся ветром, печально бывает нам, до сих пор остающимся в живых.

В девятый день седьмой луны младший помощник главы Палаты цензоров Асо, помощник Правого конюшего Дайбуцу Саданао, губернатор Тотоми Эма и губернатор провинции Аки Сасукэ, а также Нагасаки Сиро Саэмон и другие — всего пятнадцать человек были казнены на вершине Амидагаминэ. После того, как нынешний государь вернул себе престол и прежде, чем он стал управлять всеми делами, по тому, как совершались все наказания, его правление нельзя называть гуманным, поэтому эти люди были тайно обезглавлены, их головы не провезли по главным улицам, а мёртвые тела каждого из них отослали в храмы, заслуживающие доверия, где над ними совершили заупокойные молитвы о благополучии в грядущем мире.

Хотя Вступивший на Путь из Дэва, Никайдо Доун был первейшим врагом династии и помощником главы воинского дома, слава о нём как о человеке умном и талантливом ещё ранее достигала слуха августейшего, поэтому государь повелел вызвать его, признал за ним преступление первого разряда и успокоиться в его земельном владении. Потом, как говорят, он снова замыслил заговор и в конце осени того же года, наконец-то, был приговорён к смертной казни.

Помощник главы левой половины столицы Сасукэ Садатоси помимо того, что он был отпрыском рода Хэйдзи, обладал воинскими хитростями и иными талантами, несомненно, поэтому он высоко ценил себя и надеялся, что будет назначен старшим военачальником, однако Вступивший на Путь из Сагами до такой-то степени им не восхищался, из-за чего Садатоси, тая обиду и испытывая негодование, выступил в составе войска, наступавшего на гору Конгосэн. В этих условиях средний военачальник, возглавлявший многочисленное войско, получил государево повеление и сказав, что должен отправиться к августейшему, в начале следующей пятой луны поехал из Тихая и вернулся в Киото.

После того, как все члены рода Хэйдзи постриглись в монахи и были арестованы, чиновники в воинских домах все до одного были вызваны в их владения и оставили свои жилища. Не осталось ни одного человека, а поскольку Садатоси тоже был сослан в провинцию Ава, теперь компания молодых вассалов и прислуга не были близки друг к другу, а то, что вчера было радостью, ныне стало печалью. Степень их обнищания становилась всё сильнее и сильнее, потому что есть такое правило: те, что процветали, обязательно приходят в упадок, так что теперь в мире, лишённом чувств, они решали, в глубине каких гор им нужно будет прятаться.

Если задаться вопросом, что сталось в таких условиях с особами из Канто, то говорили, что, начиная со Вступившего на Путь из Сагами, из всей семьи Ходзе не осталось никого, вплоть до слуг. Все были застрелены. Куда делись жёны, дети и родня — никто не знал, и теперь было неизвестно, кого можно спрашивать, чего ещё можно ждать в этом мире. Кто видел это, кто слышал об этом поражались всё больше и больше. Люди только за то, что они принадлежали к числу вельмож Канто, все стали пленниками, в конце концов признаны мятежниками и были казнены. Садатоси опять арестовали.

Хотя ему и не было жаль своей жизни в этом зыбком мире, к которому никак не лежало его сердце, сердце его больше всего было озабочено будущим жены и детей, оставленных на родине, — о них он ничего не слышал и не знал, живы ли они. Поэтому Садатоси попросил мудреца[879], который в последнее время десятикратно возглашал Нэмбуцу[880], взять у своего секунданта меч, которым издавна лишали себя жизни, разрезая себе животы, и отослать его на родину жене и детям.

Мудрец взял меч, и когда сказал, что ему надо знать, где скрываются жена и дети Садатоси, тот безмерно обрадовался и, сев на несколько шкур, сложил стихотворение, громким голосом возгласил Нэмбуцу и спокойно велел отрубить себе голову.

Счесть невозможно

Людей,

Живущих в этом мире.

Но я из тех,

Кто горечь знает.

Мудрец взял прощальный меч и косодэ[881] который Садатоси носил в последнее время, срочно поехал в Камакура, там узнал, где его жена живёт и передал всё это ей. Жена Садатоси, не дослушав его рассказ, упала на пол, залитый потоками слёз, и с таким видом, который показывал, что она не в состоянии терпеть своё горе, взяла тушечницу, бывшую с нею рядом, и написала на рукаве прощального косодэ:

Кому велел

Смотреть на это

Мой любимый?

Мне этого не вынести —

Нет жизни без него…

Потом укрылась с головой прощальным косодэ, наставила себе на грудь тот меч — и вдруг упала бездыханной. Кроме этого, одна женщина, напрасно дававшая супружескую клятву и разлучённая с мужем, сокрушаясь о том, что выйдет замуж второй раз[882], бросилась в глубокую пучину, а другая, старая женщина, лишившись кормильца и опоздав умереть раньше своего сына, всего лишь один день не могла принимать пищу и упала, покончив с собой.

После эры правления под девизом Секю[883] Хэйдзи на протяжении девяти поколений держали в своих руках мир, количество лет, когда они господствовали, уже достигло ста шестидесяти с лишним[884], поэтому родственники их процветали в Поднебесной, распространяли своё влияние, повсеместно были протекторами, а в провинциях наместниками и восславляли свои имена. В Поднебесной таких было больше восьмисот человек. Тем более, люди, которые приходились вассалами этим домам — число их было никому не известно: говорили, что их насчитывалось десятки тысяч и сотни миллионов человек.

Но Рокухара, например, хоть они и легко рассчитывали дела управления, однако усмирить Цукуси или Камакура не могли и за десять, и за двенадцать лет, ибо во всех шестидесяти с лишним провинциях Японии, будто сговорившись, в одно и то же время поднялись войска, так что всего за сорок три дня весь их род был уничтожен, — это на удивление яркое проявление закона причины и следствия.

Кто был глуп, так это храбрецы из Канто. Хотя они долго поддерживали Поднебесную и простирали своё достоинство на все моря, намерения управлять государством у них не было. Поэтому крепкие доспехи воинов разбивали палками и розгами напрасно.

Они могли погибнуть в мгновение ока. Высокородные гибнут, осторожные живут. Так ведётся исстари. Тем не менее, люди думающие знают, что Пути Неба недостаёт полноты. И ещё: человек безудержно предан жадности. Отчего бы ему не погрязнуть в заблуждениях?!

СВИТОК ДВЕНАДЦАТЫЙ

1

О ПОЛИТИКЕ УПРАВЛЕНИЯ ПРИДВОРНОЙ ЗНАТИ

После того, как прежний государь возвратился на престол, он вернул свой исконный девиз правления Гэнко, отказавшись от девиза Сёкю, который учредил возведённый вместо него император[885]. Летом второго года правления под прежним девизом дела в Поднебесной стали решаться в один приём[886]. Награды и наказания, законы и указы стали определяться только придворной аристократией, поэтому весь народ стал как будто осиян вешними лучами солнца, согнавшими иней. В Китае жители боятся мятежей, как люди, опоясанные мечами, боятся оглушительного грома.

В третий день шестой луны того же года стало известно, что принц из Великой пагоды пребывает в пагоде Бисямон на горе Сиги[887], поэтому, обгоняя один другого, помчались всадники — не говоря уже о пристоличных и ближних провинциях, но и из дальних, так что войска принца стали весьма многочисленны, занимая большую часть Поднебесной.

Было решено, что в тринадцатый день той же луны принц должен будет войти в столицу, но этого не случилось: произошла задержка. Прошёл слух, что принц изволил вызвать к себе воинов всех провинций, велел им изготовить щиты, наточить наконечники стрел и готовиться к сражению. Поэтому, не зная с кем придётся им столкнуться, столичные воины в душе были очень неспокойны.

Его величество, посылая Правого главноуправляющего, советника Киётада, вымолвил:

— Поднебесная уже стала спокойной. В это время, когда в избытке представлены достоинства семи добродетелей[888], образуются великие перемены в девяти заслугах[889], но щиты и копья ещё перемещаются, солдаты собираются вместе. В чём необходимость этого? Далее: во время буйного мятежа среди Четырёх морей, чтобы избавиться от угрозы со стороны врагов, мы однажды принимали облик простолюдина, но после того, как мир уже стал спокойным, принцу надлежит сбрить на голове волосы, облачиться в чёрные одеяния и, отправившись в обитель монашествующего принца, ревностно исполнить своё дело, — так он изволил молвить.

Принц приблизил к себе Киётада и благоволил спросить:

— Сейчас на какое-то время среди Четырёх морей установилось спокойствие. Весь народ доволен тем, что перемен нет. Прекрасные и светлые добродетели его величества поддерживаются успешностью моего замысла. Однако таю из Министерства гражданской администрации Асикага Такаудзи, благодаря успеху всего лишь в одном сражении, теперь, как видно, стремился встать над десятью тысячами человек. Если теперь, пока они ещё слабы, его силы не разбить, будет так, что к силам Такаудзи присоединится изменник Вступивший на Путь Такатоки. Поэтому я и собираю воинов и упрёков за это не заслуживаю совсем. Что касается пострижения, то, если оно не осуществлено заранее, люди, которые не могут себе представить этого или не знают этого, от изумления высунут языки. Хотя сейчас бунтовщики внезапно исчезли, и Поднебесная потрясений не знает, мятежники ещё скрываются, и ждать, когда их не станет, нельзя. Если в такое время верхи не обладают влиянием, сердца у низов обязательно будут буйные и высокомерные. Тогда нынешний мир — это тот мир, которым должны править в одно и то же время люди просвещённые и воины. Если я возвращусь к облику монаха с бритой головой и в чёрных одеяниях и откажусь от славы отважного военного предводителя, кто же тогда будет охранять императорский двор силой оружия?! Собственно говоря, у всех будд и бодхисаттв способов избавления живущих от заблуждений существует два: сломить злого и подчинить доброго и привлекать милосердием.

— Те, кто привлечён милосердием, кротки и не переживают, если терпят разного рода обиды; сломить злого значит наказать его в форме сильного принуждения и проявления гнева. Тем более, когда добродетелям императора требуется поддержка мудростью или воинским талантом, то либо ушедшие от мирской пыли снова возвращаются к облику мирян, либо оставаясь в постриге, благоволят занимать монарший престол. Таких примеров много и в Японии, и в Китае. Так называемый бродяга Цзя Дао[890] ушёл из врат Шакьямуни. В нашей стране Тэмму и Кокэн, приняв монашеский облик, занимали престол ещё раз. Так вот: что будет для государства полезнее — то, что я затворившись среди вершин Хиэйдзан, стану охранять Учение или то, что, будучи высшим военачальником правительства, умиротворю большую часть Поднебесной? Я хочу, чтобы о двух этих возможностях услышал государь, и изволил выразить по этому поводу свою августейшую волю, — сказал принц и отослал Киётада обратно.

Его милость Киётада возвратился, всё это довёл до сведения государя, и его величество изволил внимательно его выслушать, промолвив:

— Занимая положение высшего военачальника, обеспечить приготовления к обороне до конца значит действительно ради интересов двора забыть о людских насмешках. Что же касается казни Такаудзи, — такое что представляет собой его предательство?! Поэтому не должно быть планов относительно тех, кто служил сёгуну. Такие планы, вплоть до тех, что относятся к подавлению Такаудзи, следует решительно оставить, — твёрдо вымолвил император и всемилостивейше изволил назначить принца полководцем-покорителем варваров.

Может быть, принц был этим огорчён, однако в семнадцатый день шестой луны его высочество оставил Сиги, на семь дней остановился в Яхата и в двадцать седьмой день той же луны въехал в столицу. Во время этой поездки и остановки в пути он до конца изведал великолепные виды Поднебесной.

Прежде всего авангард в тысячу с лишним всадников выдвинул Вступивший на Путь Акамацу Энсин. Вторым с семьюстами с лишним всадниками ударил Тоно-но хоин Рётю. Третьим ударил с пятьюстами с лишним всадниками младший военачальник Такасукэ с Сидзё, четвёртым — средний военачальник из Центрального павильона Тадахира с восемьюстами с. лишним всадниками. Следом за ними двумя рядами выступили опоясанные мечами пятьсот воинов в блестящих доспехах. Далее следовал принц в доспехах на основе из красной парчи. Пластины на доспехах были прошиты алым, а на свисающих золочёных рукавах контуром пионового цвета вырезаны шуточные фигуры львов, покрывающие их спереди и сзади, справа и слева. Низко свешивались пластины, прикрывавшие у доспехов подол; меч покоился в ножнах из шкуры тигра, сработанных в Хёго, белые, лишь со слегка покрытыми лаком узлами стебли стрел, за спиной возвышались закреплённые в колчане тридцать шесть боевых стрел с перьями малого лебедя, лук, в двух местах укреплённый побегами глицинии, с рукоятью, крест-накрест обмотанной серебряной лентой, белый конь с густой вороной гривой и хвостом, с мощными ногами, на мягком потничке положено седло, богатая попона словно только что выкрашенная, свисает низко. Его держат под уздцы двенадцать слуг, заставляя ступать шагом ржанки, идти по узким дорогам. В арьергарде — глава простых воинов средний военачальник Тадааки-асон с тысячью с лишним всадников. Кроме того, больше всего внимания уделялось предельной насторожённости телохранителей, а по малым дорогам спокойно продвигались три с лишним тысячи верховых воинов из провинций. После них помощник таю Юаса, Ямамото Сиро Дзиро Тадаюки, Ито Сабуро Юкитака и Като Таро Мицунао, собрав воедино силы из ближних провинций района Кинай, три дня продвигались с двадцатью семью с лишним тысячами всадников. Времена переменились, и перед всеми предстало редкое зрелище, когда патриарх секты тэндай[891] в том мире, где всё сделалось не таким, каким было встарь, вдруг получил монаршее волеизъявление стать военачальником и одетый в доспехи в окружении воинов вступил в столицу.

После этого принц из Мёхоин, пагоды Удивительного Закона[892], во главе войска из четырёх провинций двинулся в столицу из провинции Сануки. Советник среднего ранга, его милость Мадэнокодзи Фудзифуса, в сопровождении инспектора, старшего советника из Министерства народных дел Ода изволил направиться из провинции Хитати в столицу. Суэфуса, высший чиновник службы принца из Весеннего павильона, успокоился в подведомственных ему землях, поэтому его отец, его милость Нобуфуса, когда всюду царила радость, пребывал в горе, на старости лет оплакивая своего сына.

А высокомудрый Энкан из храма Победы Закона, Хосёдзи, прибыл в столицу, сопровождаемый Вступившим на Путь Юки Кодзукэ, поэтому государь был очень доволен тем, что они прибыли в столицу благополучно и изволил пожаловать успокоившемуся Юки его прежние владения. Высокомудрый Монкан прибыл в столицу с острова Ивогасима[893], Тюэн-содзё изволил вернуться из провинции Этиго. В общем, к тому времени, когда государь прибыл в Касаги, отовсюду были вызваны люди, которых освободили от их обязанностей, и потомки тех людей, которые были отправлены в ссылку за тяжкие преступления, так что в одно и то же время у всех у них свободно расправилась грудь.

В этих условиях воины из высокопоставленных и знатных домов, которые долгое время кичились своей военной властью и не считались с управляющими поместьями, некогда сделались родовой знатью, а теперь или бежали позади лёгких расписных повозок, или стояли на коленях перед зелёной чиновной мелюзгой.

В пору перемен в мире, его процветаний и падений, как о них ни сожалей, поделать нельзя ничего, а в такие дни, как ныне, если придворная знать в Поднебесной будет принадлежать к единой линии, тогда и протекторы в провинциях, и прямые вассалы сёгуна должны стать челядью и простолюдинами. Но как это ни удивительно, было много людей, которые думали, что в мире опять настанет время, когда властью среди Четырёх морей будут владеть воинские дома.

С третьего дня восьмой луны того же года, решив, что нужно жаловать воинские награды, государь благоволил назначить для этого его милость Тоин Саэмон-но-ками Санэё. На этом основании войска из провинций представили свидетельства воинской доблести; число людей, жаждущих наград, было неизвестно — сколько тысяч, десятков тысяч человек. Действительно, преданные люди есть. Прося награды, они не подхалимничают. Люди, лишённые верности, угодливы перед сидящими в переднем углу[894], ищут расположения сидящих у печки[895]. Так они обманывали его величество в течение нескольких месяцев, поэтому распоряжения о наградах имелись только в отношении двадцати с лишним человек, и всё-таки, в тех случаях, когда эти распоряжения были ошибочными, его величество благоволил отсылать их обратно. В этой обстановке, решив сменить высших сановников, государь изволил выпустить августейший рескрипт о заменах для его милости советника среднего ранга Мадэнокодзи.

Получив этот рескрипт, Фудзифуса проверял, есть ли или нет у человека боевые заслуги и определяя, насколько они серьёзны, докладывал об этом государю и каждому определял награду. Благодаря этим секретным сообщениям даже тех людей, которые до сих пор являлись врагами династии, успокаивали, а тем, кто не предан, жаловали владения в пяти и в десяти разных местах. Фудзифуса давно отговаривал государя от этого и в конце концов под предлогом болезни оставил пост управляющего Наградным ведомством. Тогда, чтобы дело не застопорилось, решили, что его милость Кудзё, высший сановник из Министерства народных дел, повышается в чине, и его милость Кудзё Мицуцунэ изволил тщательно изучить преданность людей, подчинённых старшим военачальникам, и воздать им должное, а владения Вступившего на Путь из Сагами передать государю. Владения его младшего брата, Вступившего на Путь Сиро Сакон-но-таю велели передать принцу, возглавлявшему Военное ведомство[896]. Бывшие владения Дайбуцу, губернатора провинции Муцу, перешли в собственность императрицы.

Владения прочих родичей особы из провинции Сагами и верных вассалов Канто жаловали по одному и по два без указания их заслуг группе исполнительниц старинных мелодий и песен, комедиантам и развлекателям, вплоть до стражей из дворцовой гвардии, придворных-дам и священнослужителей высокого сана, докладывая об этом государю. Теперь во всех шестидесяти шести провинциях Японии не осталось ни одной полоски земли, хотя бы такой узкой, как шило, чтобы её можно было пожаловать воину. В этих условиях, хотя его милость Мицуцунэ тоже пытался дать наградам беспристрастную оценку, он только впустую потратил годы и луны.

Кроме того, чтобы вынести решения по разного рода искам, в воротах Благоухания, Юхомон[897] с левой и правой стороны были устроены места для их вынесения. Множество людей, относительно которых эти решения выносились, делились натри группы: выдающейся учёности и знаний высшие сановники, гости с облаков; знатоки истории и словесности, знатоки законоположений; секретари Высшего государственного совета и мелкие чиновники. В месяц было шесть дней вынесения решений.

Вообще внешне всё выглядело великолепно, однако не было способом управления миром и успокоения страны. Возможно, истцы подпадали под государев указ неофициально и добивались справедливости в местах вынесения решений. В таких местах первоначальных владельцев земли успокаивали, а земли, пожалованные неофициально, жаловали в награду другим людям, отчего всё и перепуталось так, что одна и та же земля выдавалась четырём-пяти человекам. Волнения в провинциях происходили без отдыха.

С начала седьмой луны того же года императрица занемогла сердцем и во второй день восьмой луны изволила сокрыться[898]. И не только это: в третий день одиннадцатой луны опочил принц крови[899]. Всё это неспроста. Поговаривали, что те смерти навлекли разгневанные души погибших воинов. Для того, чтобы беды прекратились, чтобы отправить эти разгневанные души в доброе место — в Чистую землю — в четырёх крупных храмах каждый день переписывали пять тысяч триста свитков из Трипитаки, а в Хосёдзи, храме Победы Закона, отслужили по ним заупокойную службу.

2

О СООРУЖЕНИИ БОЛЬШОГО ДВОРЦОВОГО КОМПЛЕКСА И ОБ УСЫПАЛЬНИЦЕ МУДРЕЦА

В двенадцатый день первой луны следующего года вельможи, посовещавшись между собой, порешили:

— Дело государя — это забота о благополучном проведении всех церемоний, организация сотен служб. Теперешние покои феникса ограничены всего лишь четырьмя те, поэтому внутри их тесно, места для проведения церемоний нет. Можно расширить их на один те с каждой из четырёх сторон и построить павильон. Но и тогда он не сравняется размером со старинными императорскими дворцами. Нужно сооружать большой дворцовый комплекс, — так они сказали.

Было решено, что обеспечивать строительство будут провинции Аки и Суо, и с владений каждого управляющего поместьем и самурая, прямого вассала сёгуна, взимать одну двадцатую часть доходов.

В результате то, что называется Большим императорским дворцом, было построено по образцу дворца Чэнъянгун в столице первого императора династии Цинь[900]: с юга на север тридцать шесть те, с востока на запад двадцать те. Кроме того, были уложены камни Драконьего хвоста[901], а с четырёх сторон сооружены двенадцать ворот. На востоке это ворота Света, Емэймон, Ожидания Мудрости, Тайкэммон и Благоухания, Юхомон, на юге ворота Красоты и Счастья, Бифуку, Красной Птицы, Сюдзяку и Императорского Восхищения, Кокамон, на западе ворота Разговора с Небом, Даттэн, Стены водорослей, Сохэки, и Разрушенного счастья, Инфумон, на севере ворота Спокойного восхищения, Анка, Замечательного примера, Инкан, Достижения мудрости, Татти; кроме того, с востока и с запада по двое ворот на всякий случай охраняла дворцовая стража, которая обычно бывала начеку. Тридцать шесть задних павильонов[902] украшали собой три тысячи прекрасных дам[903], а в семидесяти двух передних павильонах ожидали высочайших повелений сто просвещённых чиновников, К востоку и западу от павильона Пурпурных покоев, Сисиндэн — павильоны Чистой прохлады, Сэйрёдэн, и Тёплого света, Уммэйдэн. К северу — павильоны Дзёнэйдэн и Тёгандэн (Целомудренных взглядов). Тот, что называется Павильоном Целомудренных взглядов, это павильон для пошива одежд позади городка императрицы. Там, где находится павильон, что именуют Сравнения книг, Косёдэн[904] прежде был павильон для стрельбы из лука к югу от павильона Чистой Прохлады. Покои Отражённого света, Сёёся окружены грушами, покои Светлых видов, Сигэйся, окружены павлонией, покои Летящих ароматов Хикиёся, окружены глицинией, покои Свернувшихся цветов, Гёкася, окружены сливами, а то, что называется Сюхося, покоями Внезапных Ароматов, окружено раскатами грома[905]. Раздвижные двери с нарисованными на них побегами хаги[906], места для сидения на церемониях, двери у невидимого истока водопада, место кормления птиц, швейный павильон. Лагеря для воинов дворцовой охраны — слева ворота Сэнъёмон, Явленного Света, справа ворота Иммэймон, Сокрытого и Света. Двое ворот — Солнечного Цветка и Лунного Цветка находились слева и справа от этих помещений.

Здесь проводились церемонии Госэцу-но Энсуй, Пиршественной воды Пяти сезонов, и Дайдзёэ, Собрание Великого вкушения — в павильонах Дайгоку, Великого предела, и Коа, Малого покоя, башнях Соре, Бледного дракона, и Бякуко, Белого тигра, палате Бураку, Бурной радости, пагоде Сэйсёдо, Чистого управления.

Павильон Тюва — это центральный павильон, а павильон Найкёбо — это место исполнения гагаку[907]. Совершенствование законов его величество изволил наблюдать в павильоне Сингон, Истинного слова, вкушение пищи богами во дворце Синкадэн, Божественной радости, лучную стрельбу во время верховой езды и конские скачки — возле дворца Бутокудэн, Воинских добродетелей. То, что именуется Утренним павильоном, Тёдоин, есть общее здание для Восьми министерств.

Апельсиновое дерево у расположения Ближней правой гвардии удерживает аромат, навевающий воспоминания о старине, на заросли бамбука у дворцовой лестницы много поколений ложится обильная роса. Место, где средний военачальник Аривара[908] нацепил лук и колчан на исходе ночи, когда громыхал гром, находился возле строения, у которого не запирались двери, — это дворец Восьми ведомств Великого государственного совета, а то место, где старший военачальник, блистательный Гэндзи[909], тосковал ночью, освещённой тусклой луной, декламируя стихи о том, что такого больше нет, — это галерея дворца Кокидэн, дворца Щедрых наград. Когда в старину князь Оэ-но Отодо ехал по дороге Хокурикудо, он написал в тоске из-за своей разлуки длинное вступление к стихам: «Время будущей встречи далеко; встречаю рассвет в Коро. Накидка на груди у коня намокла от слёз». Это было его расставаньем с павильоном Корокан к югу от ворот Расёмон[910]. Комната демонов[911], помещение для отдыха высших сановников, шнур от сигнального колокольчика[912]. Ширма с изображением бушующего моря была установлена во дворце Чистой прохлады, ширмы с изображениями мудрецов[913] установлены во дворце Пурпурных покоев. На востоке в одной комнате находились изображения Ма Чжоу, Фан Сюаньлина, Ду Жухуэя и И Чжэна, в другой комнате — изображения Чжу Гэляна, Цзюй Бована, Чан Цзыфана и Ти Улуня, в третьей — изображения Гуань Чжуна, Дэн Юя, Цзы Чаня и Сяо Хэ, в четвёртой — изображения И Иня, Фу Шо, Тай Гунвана и Чжун Шанбу; за западе в одной комнате были изображены Ли Цзи, Юй Шинань, Ду Юй и Чан Хуа, в другой Ян Гу, Ян Сюн, Чэнь Ши и Бань Гу, в третьей Гэн Жун, Чжэн Сюань, Су У и Ни Куань, в четвёртой комнате Дун Чжунчжу, Вэнь Вэн, Цзя И и Шу Суньтун. Изображения принадлежали кисти Канаока[914], хвалебные стихи к ним написаны Оно-но Тофу[915].

Выстроенные в два ряда великолепные дворцы, у которых до облаков высились радужные коньки крыш, крытые фениксовой черепицей, словно летящей в небе, погибли от стихийных бедствий, сгорели в частых пожарах, так что теперь от них остались только камни фундамента. Если подумать о причинах этих пожаров, мы увидим, что такие мудрые государи, как Яо и Шунь[916], хозяева четырёхсот провинций Китая, хотя они и следовали принципам Неба и Земли, передавали так: «Мискант на кровлях не обрезают, на стропила свежий хворост не употребляют». И тем более, добродетелям Неба не может не соответствовать повеление хозяина малой, как рассыпанные каштаны, страны построить такой дворец.

Если будущий монарх не добродетелен, но лишь желает, чтобы с лёгкостью построили его обиталище, из-за этого непременно иссякает финансовая мощь страны, — так предостерегал великий наставник с горы Коя[917]. Когда выполняли каллиграфические надписи на воротах дворца, то, вырезая посередине дворца Великого предела иероглиф «Великий», написали «Огонь»[918], а на воротах Красной птицы иероглиф «Красный» поменяли на знак «Рис»[919]. Увидев это, Оно-но Тофу осудил то, что дворец Великого предела назван дворцом Огненного предела, а ворота Красной птицы названы воротами Рисовой птицы.

Может быть, в виде предостережения о том, что это написано в то время, когда ещё не пришёл мудрец, явленный в великой инкарнации[920], и в наказание за то, что был он человеком обычным, у Тофу после этого дрожала рука, и знаки, начертанные его трясущейся рукой, получались неверными. Однако в скорописи он был чудесным мастером, поэтому даже то, что написано его трясущейся рукой, и в таком виде показывало силу его кисти.

В конце концов из дворца Великого предела вырвался огонь, и здание Восьми министерств сгорело дотла. Оно было сейчас же отстроено заново, но когда сопровождавшее небесного бога из Китано[921] божество грома и молнии пало на опорный столб дворца Чистой прохлады, оно сожгло его.

Так вот, тот бог Тэмман-тэндзин[922] — это обладатель вкуса, родоначальник изящной словесности. Восседая на небе, и воплощаясь в солнце и луне, он освещает страну, а спустившись на землю, делается помощником государя и изволит приносить пользу всем живым существам. Что касается самого начала всего этого, то когда-то в южном дворике усадьбы его милости советника Сугавара Дзэндзэна[923] прекрасноликий ребёнок лет всего лишь пяти-шести стоял в одиночестве, любуясь цветами, и слагал стихи. Увидев это, государственный советник Кан[924] удивился и благоволил спросить:

— Ты откуда, из чьей семьи изволишь быть?

— У меня нет ни отца, ни матери. Моё желание — чтобы господин государственный советник стал моим родителем, — молвил в ответ ребёнок.

Советник обрадовался, взял его на руки и стал с любовью воспитывать его под покрывалом мандаринских уток[925]. А назвали мальчика младшим военачальником Кан. С тех пор, когда он ещё не обучался, мальчик осознал Путь, и стало очевидно, что у него ни с чём не сравнимый талант к учениям, а когда ему было одиннадцать лет, отец, государственный советник Кан, погладив сына по голове, спросил его:

— Может быть, ты сочинишь стихотворение-си[926]? — и тот, как будто нисколько не задумываясь, тут же сложил ясными словами чудесное пятистишие о холодной ночи:

Свет луны словно снег чистейший.

Сливы цветы ясным звёздам подобны.

Катится по небу милое золотое зерцало[927].

Благоухает в саду яшмоподобный цветок.

После этого он твёрдо усвоил в своих стихах все поэтические приёмы эпохи расцвета Тан, показал способность сочинять стихотворение семи шагов[928], а что касается стиля, но он воспринял блестящий вкус эпох Хань и Вэй, помнил наизусть десять тысяч сочинений, и поэтому в двадцать третий день третьей луны двенадцатого года правления под девизом Дзёган[929] выдержал экзамен на должность чиновника и в обществе сочинителей изволил сломить лавр[930]. Весной того года в доме То Кёрё[931] собрались люди, и младший военачальник Кан пошёл туда, где стреляли из лука. То Кёрё подумал, что этот сановник каким-то образом собрал светлячков в окне учёности, но если он неотрывно набирался знаний только из старинных книг, то не знает, где начало и где конец у лука и насмешит нас, стреляя в цель.

Кёрё вложил в лук стрелу, протянул его младшему военачальнику Кану и попросил его:

— Начинается весна, так развлечёмся разок стрельбой из лука.

Младший военачальник Кан и не подумал отказываться. Он встал рядом со своим соперником, поднял рукав, обнажив белоснежную кожу, поднял и вновь опустил лук. Немного погодя, всё в нём, начиная с крепкой фигуры, мастерски выпущенной стрелы, звона тетивы, вида согнутого лука и всех пяти добродетелей лучной стрельбы было преисполнено мощью. Ни на один сун не отклоняясь от точки прицеливания, он в пять приёмов выпустил десять стрел. То Рёкё не сдержал восхищения, спустился к нему и протянул руку. Он провёл со стрелком несколько часов в пиршественном зале и одарил самыми разными подарками.

В двадцать шестой день третьей луны того же года, когда император Энги[932] ещё восседал в Весеннем дворце Тогу, он призвал к себе младшего военачальника Кан и молвил ему:

— Кажется, китайский поэт Ли Цяо[933] за одну ночь сложил сто стихов. Разве ты не сравнишься с ним своим талантом? Так сложи в присутствии императора за один час десять стихов! — и предложил для них десять тем.

Младший военачальник Кан сложил десять стихов за полчаса.

Когда провожаешь весну,

Не используешь лодку или телегу.

Только с последней камышевкой

Да цветами опавшими

расстаёшься.

Если вешний огонь

Знает сердце разлуки моей,

Нынче ночью ночлегом

дорожным

Станет дом стихотворный.

Такие стихи о конце весны вместились в стихотворение из десяти строф по десять слогов.

Не было недостатка в восхвалении его талантов, его человеколюбия и справедливости, кои соединились в единое целое. Государь возвратился к добродетелям трёх монархов и пяти императоров[934], вселенная управлялась ровно, как при Чжоу-гуне[935] и Кун-цзы[936], — и всё это благодаря младшему военачальнику Кан. Так безмерно восхищался им государь, поэтому в шестую луну девятого года правления под девизом Канхэй[937] он поднялся от должности советника среднего ранга до старшего советника, а вскоре стал старшим военачальником.

В десятую луну того же года, после того, как император Энги изволил занять свой престол[938], все дела государственного управления вершил старший военачальник ближней дворцовой охраны. И регент, и высшие сановники не могли с ним сравниться. Во вторую луну второго года правления под девизом Сётай[939] он стал министром-старшим военачальником.

В это время министр по прозванию Хонъин[940], потомок в девятом колене обладателя Большого тканого венца[941], сын его милости Сёсэн[942], старший брат императрицы, стал дядей императора Мураками[943]. Его дом называли домом канцлеров[944], называли домом высокочтимым. Во всяком случае, он считал, что человека, равного ему, нет. А поскольку в чинах, титулах и наградах министр Кан превзошёл его[945], Токихира не знал покоя от негодования. Тайно договорившись с его милостью Хикару[946], его милостью Садакуни[947] и Суганэ-но-асон[948] он вызвал старшего чиновника Ведомства светлого и тёмного начала, и в восьми сторонах императорского дворца они закопали кукол и вознесли молитвы богам Но хотя они и прокляли министра Кан, бедствия на него они не навлекли, потому что сами в душе не следовали по Пути Неба. Поэтому они решились на преступление, оклеветав его. Время от времени министр Хонъин стал говорить государю, что помощник Первого министра Кан при управлении Поднебесной своекорыстен, является зловредным вассалом, который наносит народу вред, горестей народных не знает, а своим принципом сделал несправедливость. Жаль, что по этой причине император стал думать, что Кан вносит в мир беспорядок, вредит народу, что он — зловредный вассал, а не верноподданный, которого можно увещевать воздерживаться от зла.

Можно согласиться со словами: «Кто это знает: искусство лжи подобно язычку у флейты. Он побуждает господина нос зажимать, а господин не зажимает. Господин может разделить мужа и жену как западную звезду с восточной. Господин просит — это пчела отнимает, а господин не отнимает. Из-за господина матери и сыновья становятся шакалами и волками»[949]. Даже те, которые всегда должны быть в согласии, муж и жена, отец и сын, отдаляются друг от друга из-за лжи клеветника. Тем более, это бывает между господином и подданным.

В конце концов, в двадцатый день первой луны четвёртого года правления под девизом Сётай было решено, что помощник Первого министра Кан следует сослать на Цукуси заместителем начальника Дадзайфу[950]. Перемена была невыносимо горькой. О своём безмерном горе он рассказал в стихотворении, которое послал в павильон Тэйдзиин[951].

Несёт как мусор

По воде меня.

Стань же запрудою,

Мой государь, —

Здесь задержи меня!

Увидев это стихотворение, монашествующий экс-император увлажнил свои августейшие одежды слезами. Поэтому, желая успокоить приговорённого к ссылке, он прибыл во дворец, однако в конце концов правящий император к нему не вышел, так что возмущённый монашествующий экс-император возвратился ни с чем.

После этого дело о ссылке было решено, и помощника Первого министра сейчас же отправили в ссылку в Дадзайфу. Из его двадцати трёх детей отцу отдали только четырёх мальчиков, а остальные были сосланы в провинции, лежащие во всех четырёх сторонах. В столице была оставлена только одна старшая дочь, а остальные восемнадцать человек, плача и плача, покинули столицу. Как же печален был вид страдающего отца, отправляемого в ссылку! Он оставил Кобайдоно, дворец Алой Сливы, где изволил проживать долгие годы, и при неверном свете заходящей луны у него оставался на рукавах только забытый аромат сливы. Теперь он думал о вёснах в родных местах, не в силах сдерживать слёзы.

Когда дует ветер с востока,

Пришли аромат

Сливы цветущей.

Думаешь, нет с тобой мужа,

Но о весне не забывай!

Так он продекламировал, считая, что сегодняшним вечером не переправится через Ёдо[952]. Но конвойные чиновники спешили в дорогу и вызвали экипаж. Не оттого ли, что всё, вплоть до лишённых чувств трав и деревьев, печалилось о расставании с привычным для него хозяином, восточный ветер вскоре навеял весточку от его слив тем сливам что росли во дворике в месте ссылки. Потом было сказано в вещем сне, что ломают их люди дурные, ибо летучие сливы в Дадзайфу — это они и есть.

Когда в прошлом, в годы правления под девизом Нинна[953], младший военачальник Кан отправлялся на службу в провинцию Сануки[954], отдали роскошные парчовые швартовы и, взявшись за вёсла из магнолии и за руль из багряника, повели судно под луной южных морей. А теперь, в годы правления под девизом Сётай, Процветающее Спокойствие, он изволил направляться по пути к месту ссылки и расстилал себе под голову рукава одеяний, пожалованных ему когда-то государем, на полу судовой надстройки и предавался раздумьям под облаками западной провинции.

Он думал с тоской о своей супруге и своей дочери, оставленных в столице, о том, что вчерашняя разлука с ними была окончательной, что остальных восемнадцать его детей увозят в неведомые провинции, что они, направляясь в нежданное путешествие, испытывают телесные страдания и душевные муки. Когда несчастный думал обо всём этом, у него не просыхали слёзы. Свои горестные думы во время остановок в пути он выразил в стихах:

В сопровождении посланца государя верхом уезжая, Отец в один миг разлучился с детьми. Из-за дум вместо слов лишь кровавые слёзы струятся, Обращаю мольбу я к небесным богам и к земным.

Когда среди пути возвращался домой посланец его супруги, опальный министр отправил с ним письмо: «Я всё смотрел на ветки дерева, которое растёт во дворе дома, где ты живёшь, пока они не скрылись из вида».

В печали проехал ссыльный сосновую равнину на Цукуси, рассвет и сумерки наступали для него нежеланными, когда же он достиг места ссылки, Дадзайфу, — поселив его в сумеречной убогой хижине, сопровождавший ссыльного чиновник вернулся в столицу. Глядя на цвет черепицы на башнях Дадзайфу, слушая звуки колокола из храма богини Каннон, Каннондзи, он печалился. Та осень была осенью его одиночества. На полу, покрытом росой, было пролито много слёз от тоски по родине и сказано много горестных слов. У обвинённого без вины не просыхали рукава, ему невыносима была мысль о том, что из-за неправедной клеветы его привезли в место ссылки. Горечь проникала до мозга костей и, пройдя очищение плоти в течение семи дней, он написал целый свиток молений богам, поднялся на высокую гору и прикрепил его перед шестом. В течение семи дней опальный министр стоял на кончиках пальцев ног — наверное, теперь боги Бонтэн[955] и Тайсяку[956] поняли эту неправду. С неба опустилась чёрная туча, взяла эту запись молитвы и подняла её на далёкое небо.

В конце концов, после этого, в двадцать пятый день второй луны третьего года правления под девизом Энги объятый негодованием из-за этой ссылки оклеветанный министр почил. Его проводили на кладбище в нынешнем храме Спокойной Радости, Анракудзи. Как это горько, что весенний цветок не вернулся, следуя за потоками воды, к северным палатам! Отчего ночная луна над западными заставами зашла за тучу и не проглянула?! Из-за этого и благородные, и низкие проливали слёзы: им бесхитростно гордились в мире и любили его. Далёкие и близкие горевали по умершему, сдерживая рыдания, и положили начало обычаям грядущих веков.

В конце лета того же года тринадцатый настоятель монастыря Энрякудзи Хосэйбо-гонъи присвоил ему посмертно сан содзё, праведного наставника[957], на вершине горы Симэйдзан[958], сидя перед буддой, глядел на луну и очищал своё помутнённое сердце. Когда послышался стук во входную дверь Дзибуцудо, пагоды Домашнего Будды, он толкнул эту дверь и вошёл внутрь. Внутри был помощник Первого министра Кан, который, как говорили, изволил умереть на Цукуси минувшей весной. Праведный наставник поразился и услышал приглашение:

— Сначала пожалуйте сюда!

— Но мы точно знаем, что вы изволили сокрыться в двадцать пятый день минувшей второй луны на Цукуси. Скорбя, мы промокаем слёзы рукавами, — сказал настоятель, — и молимся только о вашем вечном блаженстве в грядущей жизни. Но облик, в котором вы предстали здесь, оказался нисколько не изменившимся, так что мне думается, не во сне ли я вас вижу?

Тогда помощник Первого министра Кан вытер слёзы, бежавшие по его лицу, и произнёс:

— Как подданный двора его величества я старался умиротворить Поднебесную, и для этого на некоторое время спустился вниз и родился человеком Государю угодно было допустить, чтобы его милость Токихира оклеветал меня, и в конце концов я был неправедно обвинён в преступлении, отчего гнев во мне разгорелся сильнее, чем огонь при вселенском пожаре[959]. Хотя из-за этого я и утерял свой человеческий облик, но божественная душа моя пребывает на безоблачном небе. Теперь, удостоившись позволения великих и малых, небесных и земных богов, Брахмы, Индры и Четырёх небесных королей[960], я приблизился к Девятислойной обители государя, чтобы отомстить за эту обиду и тех, кто принёс мне горе, льстецов и клеветников перебить по одному. В данное время до Горных врат наверняка доведено повеление государя произносить дхарани[961] для устранения бедствий. Но пусть даже и есть такое высочайшее повеление, высшие священнослужители не могут посетить дворец Когда он вымолвил это, содзё произнёс:

— Между вами и мной, глупым священником, как говорят, существует крепкая связь учителя с учеником. А церемонии между государем и подданными, высшими и низшими ещё глубже. Даже если один раз отказываются выполнить высочайшее повеление, а тем более, когда делают это раз за разом, отчего же вам и не войти в императорский дворец?

И тогда лицо помощника Первого министра Кан внезапно исказилось. Из угощения, приготовленного для гостей, он взял в руки гранат, разжевал его и со свистом выплюнул во входную дверь Дзибуцудо, пагоды Домашнего Будды. От этого семена граната превратились в бушующее пламя, которое охватило входную дверь. Праведный наставник нимало не всполошился, но, обернувшись к этому пламени, сотворил знак окропления водой[962], и бушующее пламя сразу же погасло, дверь же подгорела только наполовину. Говорят, эта дверь осталась в Горных Вратах и передаётся там по сию пору.

После этого, священнослужитель увидел, как помощник Первого министра Кан встал со своего места и вознёсся на небо. Над императорским дворцом сейчас же прогрохотал гром. Высокое небо упало на землю, а большая земля раскололась. Единственный[963] и сто чиновников съёжились и пали духом. Семь дней и семь ночей шёл сильный дождь и дул жестокий ветер, мир словно погрузился во мрак, дома плавали в полой воде, поэтому в столичном районе Сиракава благородные и низкие мужчины и женщины вопили; их крики и вопли были подобны истошным воплям страдающих грешников.

В конце концов молния ударила в Сэйрёдэн, павильон Чистой прохлады императорского дворцового комплекса. На верхние одежды его милости старшего советника Киёцура[964] угодил огонь, и хотя вельможа упал и стал кататься, огонь всё равно не погас. Правый главноуправляющий Марэё-но-асон[965] был человеком решительным, и он сказал:

— Из-за того, что гремит любой небесный гром, теряет ли силу мощь государева?!

С этими словами Марэё вложил стрелу в лук, повернулся и, съёжившись всем телом, упал. Погиб окутанный дымом Ки-но Кагэцура. Тогда министр Хонъин подумал: «Ах, это наказание богов для меня!» — потом обнажил меч, чтобы сопровождать яшмовую особу государя.

— Даже когда он служил при дворе, он не нарушал ритуал. Теперь же, пусть даже гремят боги, разве государь и подданные, высшие и низшие могут утерять принципы? Ранг императора высок, боги-покровители вас не бросили. Пока успокойтесь и позвольте им проявить свои добродетели, — промолвил он благоразумно, и может быть, из-за этого благоразумия министр Токихира тоже не был убит, яшмовая особа государя осталась благополучной, а бог грома поднялся на небо.

Однако дождь и ветер продолжались, не прекращаясь. И тогда, увидев, что похоже, будто вся земля в стране унесена водой, решили успокоить гнев богов с помощью Закона Будды, позвали содзё Хосэйбо. Дважды тот отказывался, а на третий раз, когда ему сообщили повеление государя, содзё отказаться был не в силах и спустился с горы в столицу. Вода в реке Камогава необычайно прибавилась, так что передвигаться по ней без лодки было невозможно, и содзё распорядился: — Отправьте в воду этот экипаж! По его распоряжению бычник решительно погрузил экипаж в разлившуюся реку, и экипаж, раздвигая полую воду налево и направо, выехал на противоположный берег.

Когда прибыл праведный наставник, сразу же стало видно, что дождь перестал, а ветер стих. Тогда наставник, которому его величеством было высказано удовлетворение, изволил вернуться к себе на гору Хиэйдзан. Говорили, что государь выражал восхищение результатами заклинательных действий, проведённых монахами Горных врат.

После этого заболел и стал постоянно страдать телом и душой министр Хонъин. К нему позвали высокочтимого монаха Дзёдзо-кисо[966]. Когда он показал тайные заклинательные жесты, из левого и правого уха министра высунула голову маленькая зелёная змея и промолвила:

— О, Дзёдзо-кисо! Я хочу убить этого министра, чтобы развеять горе, в которое погрузился из-за его неправедной клеветы. Поэтому здесь не нужно испытывать ни молитвы, ни лечение. Это значит, кто я такой, как вы считаете? Да, я божество, воплотившееся в помощника Первого министра Кан, бог Тэмман Дайдзидзайтэн[967].

Дзёдзо-кисо необычайно удивился и ненадолго перестал произносить заклинания, отчего министр Хонъин сразу умер. Через некоторое время изволили сокрыться наложница государя и его внук, принц из Весеннего дворца. Второй его сын, старший военачальник Ясутада с Хатидзё тоже тяжело заболел и скончался, а когда читали сутру о будде-целителе, выявляющем инкарнации, громко возгласили имя великого военачальника Кубира[968], то услышали голос: «Разрежьте себе горло!», — и тут же перестали читать. Третий сын, Ацутада, тоже скоро оставил мир. В том, что в одночасье умерли и сам этот человек, и все, вплоть до его внуков, состояла кара богов; это было страшно.

В то время среди подчинённых отца и братьев императора Энги был человек по имени Правый главноуправляющий Кинтада. Он умер скоропостижно, безо всякой болезни. Через три дня Кинтада воскрес, тяжело вздохнул и произнёс:

— Я обязан доложить это государю. Помогите мне пройти во дворец.

Два его сына, Нобуакира и Нобутака, взяли его под левую и правую руку и провели во дворец. Когда государь спросил его: «В чём дело?», — Кинтада задрожал всем телом и доложил:

— Подданный Вашего величества побывал в страшном месте под названием Потустороннее ведомство. Там человек ростом в один с лишним дзё, в нормальной одежде и короне, вручил мне свиток, адресованный двору, и произнёс: «Хозяин земель осыпающегося риса, император Энги, поверил клевете министра Токихира и сослал безвинного подданного. Это его самая тяжкая ошибка. Пусть быстрее напишет обо всём на ярлыке нашего ведомства и спустит его в преисподнюю Аби[969]». Потом тридцать с лишним чиновников Ведомства выстроились в ряд и с гневом произнесли: «Нужно, не теряя времени, пытать его!», на что сидевший там второй потусторонний чиновник вымолвил: «Как мы будем вести себя, если поменяется девиз правления, и нам придётся извиняться за проступки?». Казалось, все, сидевшие там, были обеспокоены. После этого Кинтада возвратился к жизни.

Государь был очень удивлён. Он сразу изменил девиз годов своего правления, сжёг и выбросил августейшую грамоту о ссылке помощника Первого министра Кан, а прежний его официальный статус министра вернул, повысив его ранг на одну ступень до действительного второго ранга.

После этого, в девятом году правления под девизом Тэнгё[970] служитель святилища Хара в провинции Оми Мибу-но Есидзанэ было божественное послание о том, что на равнине к северу от императорского дворца за одну ночь выросла тысяча сосен, поэтому здесь было построено святилище[971], которое почтительно назвали святилищем бога Тэмман Дайдзидзайтэн. Но оттого ли, что никак не успокаивались близкие ему сто шестьдесят восемь тысяч богов, но в течение двадцати пяти лет со второго года правления под девизом Тэнтоку до пятого года правления под девизом Тэнгэн[972] трижды сгорели служебные павильоны Восьми ведомств. Тогда, подумав, что этого больше быть не должно, решили построить новый императорский дворцовый комплекс, но на новом опорном столбе, который мастерски установили плотники, обнаружились строчки стихотворения, проточенные жучками:

Пусть построят его,

Он снова будет гореть,

Пока у Сугавара

Душевная боль

Не утихнет.

В этом стихотворении боги показали, что они по-прежнему не удовлетворены, — с испугом подумал государь и из дворца Итидзё[973] изволил посмертно даровать опальному министру действительный первый ранг, ранг Первого министра. Когда его посланник приехал в храм покойной радости, Анракудзи, и стал читать вслух императорское послание, до небес донёсся его голос, возглашавший стихи:

Вчера печальную судьбу я испытал на севере, в столице,

Теперь же смыл позор,

став трупом в Дадзайфу.

Обижен был при жизни,

порадуюсь ли, умерев?

Теперь надежды хватит —

основы государя охранять.

После этого и гнев богов утих, и страна успокоилась. Как они могущественны! Ежели доискиваться истинной их сущности[974], — это воплощение великой жалости и великой скорби Кандзэон[975]. Обширные её обеты глубоки, словно море, и судно, спасающее живые существа от заблуждений, не могут без них достичь берега. Если же говорить о явленном следе, он воплощён в боге Тэмман Дадзидзайтэн; блага, им приносимые, день ото дня обновляются. Помыслы людей, раз и навсегда связавших свою судьбу с учением Будды, подчинены велению сердца. Из-за этого все, начиная с Единственного наверху и вплоть до тьмы простолюдинов внизу, нет такого человека, который не склонил бы охваченную жаждой голову. Поистине, достойное удивления, не имеющее себе подобных святилище.

Между тем, в четырнадцатый день восьмой луны четвёртого года правления под девизом Дзиряку[976] началось строительство императорского дворцового комплекса, а в правление экс-императора Госандзё[977], в пятнадцатый день четвёртой луны четвёртого года правления под девизом Энкю[978] столицу перенесли. Литераторы посвящали этому событию стихи, музыканты исполняли мелодии. Это были поздравления, а немного погодя, во втором году правления под девизом Ангэн[979], из-за проклятия Горного короля Хиёси[980] строения императорского дворцового комплекса сгорели все, до последнего здания, и теперь, после выступлений с оружием и в доспехах, мир был неспокойным, страна болела, а народ страдал.

Хотя коней не вернули на Хуашань, а волов не выпустили на равнину с персиковой рощей[981], все решили, что императорский дворец должен быть построен в том же виде, в котором он был в старину; изготовили бумажные деньги, которые в нашей державе не использовались никогда, приняли статью о запрете налогов с земельных владений управляющих поместьями и прямых вассалов сёгуна в провинциях и о запрете принудительного труда на них — они же и с волей богов не совпадают, и служат развитию роскоши и чванства. Было много мудрых вассалов, которые из-за этого хмурили брови.

3

О ЗАКОНАХ, УСПОКАИВАЮЩИХ СТРАНУ, И О НАГРАЖДЕНИИ ВОЕНАЧАЛЬНИКОВ

Весной третьего года правления под девизом Гэнко[982] на Цукуси появились семьи рода Тайра, возглавляемые Кику-но Камон-но-сукэ Такамаса и военачальником Итода-сакон-но-таю Садаёси. Они хотели собрать оставшихся сторонников уже покойного Такатоки, отовсюду пригласить туда мятежников и поднять в стране смуту. Кроме того, мятежники из провинции Кавати привлекли к себе человека по имени Сасамэ Кэмбо-содзё и на горе Иимори построили крепость. И не только это: в провинции Иё сын Акахаси, губернатора провинции Цуруга, по имени Цуруга-но Таро Сигэтоки построил замок на вершине Татээбоси. Они завладели всеми окрестными поместьями.

Уничтожить этих злодеев двору вместе с воинскими силами буддийских монастырей вряд ли было возможно. В государевом дворце Сисиндэн, Пурпурных покоев, срочно соорудили алтарь, пригласили Такэноути Дзигон-содзё и провели службу успокоения Поднебесной. Во время проведения этой службы ворота с четырёх сторон охраняли вооружённые воины в доспехах. Когда эту службу проводили, найбэн[983] и гэбэн[984] и ближняя охрана заняли позиции у лестницы; музыканты начали играть на своих инструментах, отряды воинов выстроились в ряд в южном дворе слева и справа и обнажили мечи, показывая готовность усмирить четыре стороны. В охране четырёх ворот находились Юки Ситиро Саэмон Тикамицу, губернатор Кавати Кусуноки Масасигэ, судья Энъя Такасада и губернатор Хоки Нава Нагатоси. В лагеря в южном дворе вызвали в правый — Миураноскэ[985], в левый — архивариуса Тиба-но Садатанэ.

Говорят, что эти два человека давно дали согласие исполнять такие обязанности, но в то время Тиба не нравилось быть напарником Миура, а Миура возмутился тем, что Тиба будет стоять справа от него[986], поэтому оба они не вышли на свой пост. Это стало помехой, творимой демоном Тэмма и нарушило течение буддийской службы.

Тогда потом они подумали сообща, то поняли, что это было знаком того, что в Поднебесной не будет продолжительного благополучия. Однако, может быть, в результате этой службы была атакована и взята войском Масасигэ крепость на Иимори, замок на Татээбоси разрушен Дои и Токуно, войска на Цукуси потерпели поражение от Отомо и Они, глава врагов династии прибыл в Киото, и всех вместе их провезли по большому тракту и скоро заточили в тюрьму.

Восточные и западные провинции уже успокоились, поэтому Они, Отомо, Кикути и Мацура вошли в столицу на семистах с лишним больших судах. В столицу прибыли помощник начальника Левой императорской конюшни Нитта и его младший брат, помощник начальника дворцовой стражи с семью с лишним тысячами всадников. Воины других провинций собрались все до одного, заполнив собой столичный район Сиракава, а оживление в монаршей цитадели[987] по сравнению с обычным временем, казалось, возросло стократно.

Хотя награждение за воинские заслуги несколько откладывалось, прежде всего выборочно наградили группу старших помощников: старшему помощнику главы Административного управления Асикага Такаудзи передали три провинции — Мусаси, Хитати и Симоса, его младшему брату, главе Левых императорских конюшен Тадаёси, — провинцию Тотоми, помощнику главы Левых императорских конюшен Нитта Есисада две провинции — Кодзукэ и Харима, его сыну Ёсиаки — провинцию Этиго, а младшему брату, помощнику начальника Военного ведомства Ёсисукэ — провинцию Цуруга, судье Кусуноки Масасигэ — провинции Сэтцу и Кавати, а Нава, губернатору провинции Хоки, на долгие годы передали две провинции — Инаба и Хоки.

Несмотря на то, что кроме них получили по две и по три провинции придворные сановники и группа предводителей воинов, такому заслуженному воину, как Вступивший на Путь Акамацу Энсину было пожаловано одно только поместье Саё. Протектор провинции Харима был немедленно отозван в столицу. Поэтому, как говорили, во время мятежа годов Кэмму Энсин внезапно переменил свои намерения и, обидевшись на это, сделался врагом династии. Кроме того, владения охранителей и протекторов пятидесяти с лишним провинций и крупные поместья, бывшие земельными владениями в провинциях, полностью раздали придворным сановникам и чиновным людям, а те, которые гордились своими богатствами и почитанием, как Тао Чжу, ныне расставались с доходами, дававшими пищу и одежду.

4

О РОСКОШИ ГОСПОДИНА ТИКУСА И МОНКАН-СОДЗЁ, А ТАКЖЕ О ВЫСОКОМУДРОМ ГЭДАЦУ

Среди них был внук покойного старшего помощника главы ведомства, его милости Рокудзё-но Арифуса, глава отряда простолюдинов, Тикуса-но-то, средний военачальник Тадааки-асон. Ему должно было нравиться наследственное занятие его семьи, книжное дело, тем не менее, со времён «короны юности»[988] он любил упражнения в стрельбе из лука и стрельбу по собакам, которые не были его семейными занятиями, и в то время, когда он увлекался азартными играми и распутством, со своим отцом, его милостью Аритада, который этого не любил, он не поддерживал отношения отца и сына.

Однако этот асон, видимо, из-за того, что однажды он смог достичь процветания, — сопровождал государя, когда его величество переезжал в провинцию, Оки и проявил преданность, будучи лучником при въезде в столицу против Рокухара, теперь был жалован тремя большими провинциями и ещё десятками мест, так что милости двора для него были чрезмерными и роскошь его поражала. Вассалов, которые о нём заботились, он каждый день обносил чарками сакэ; высоких сановников и чиновников, которые сидели у него локоть к локтю, насчитывалось больше трёхсот. На его расходы на редкостные вина и закуски за один раз не хватало и десятка тысяч монет. Кроме того, выстроив в ряд конюшни площадью в несколько десятков кан, Тадааки держал в них по пятьдесят-шестьдесят откормленных коней. Когда пирушки заканчивали и начинали развлекаться скачками, его гости в окружении нескольких сот коней выезжали в окрестности Утино и Северных гор и проводили целые дни в псовой и соколиной охоте.

В его одежде боевой фартук был сшит из собачьих и тигровых шкур, на плечах висели отделанные парчой и птичьими перьями хитатарэ[989]. К сожалению, он не стыдился предостережения Кун Аньго[990] о том, что самодовольно одеваясь в роскошные наряды, чернь переходит все границы, а тот, кто переходит границы и теряет этикет, является мятежником.

Но, поскольку военачальник был простолюдином, нечего было и говорить. Когда слышали о его поведении, удивлялись все, вплоть до праведного наставника Монкан[991]. Один раз, случайно, оставив мысли о славе и выгоде, он этим не воспользовался, не вступил на стезю трёх таинств и соответствия[992], но направился лишь к выгодам и завоеванию репутации, мало того, забыл об обязанностях, определяемых верными представлениями.

Хотя необходимости в этом не было никакой, он копил сокровища, бедным не помогал, собирал у себя оружие и содержал солдат. В то время, когда он был человеком угодливым и получил награды безо всяких заслуг в преданности, те, кто именовались подчинёнными праведного наставника Монкана, заполонили столицу: число их достигало пяти-шести сотен человек. В то время, когда они были не так далеко от входа во дворец, несколько сот вооружённых всадников окружали императорский паланкин спереди и сзади, следуя вдоль дороги с гордыми лицами. Вдруг оказалось, что одежды монахов запачканы грязью из-под конских копыт. Недовольство и упрёки монахов пропадали впустую.

С тех пор, как Лушаньский законоучитель Хуэй Юань[993] отказался однажды от сего мира ветра и пыли, он изволил поместиться в спокойной пустынной келье и дал обет даже временно не выходить в горы, но соединил вместе восемнадцать уважаемых мудрецов[994], и они долгими днями по шесть раз возглашали хвалу будде Амида. А Чан-хэшан из Таймэй[995] совсем не знал тех мест, где живут миряне, переселился из тростниковой хижины в глухие горы и, воспевая прелесть жизни в горах, смог получить свидетельство высшей мудрости и мастерства. Все люди, имеющие сердце, и в старину, и теперь скрываются и прячут свои следы: вместе с облаками над укутанными сумерками горами они одеваются в листья лотоса в пруду[996]; правило, которому они следуют — это всю жизнь до конца проводить, очищая своё сердце. Этот праведный наставник не напрасно пользовался славой такого же существа, что и они. Но может быть, его поведение давало основание считать, в душе он перешёл на чуждый путь демона Тэмма?

Почему так говорили? В годы правления под девизом Бундзи[997] был в столице некий шрамана. Звали его высокомудрый Гэдацу. Его мать в семилетнем возрасте[998] увидела во сне, что она проглотила колокольчик. От этого появился ребёнок, из-за чего подумали, что он не простой человек. Когда ему было три года, он вошёл во врата Будды и в конце концов стал почитаемым мудрецом[999].

Будучи глубоко милосердным, мудрец не огорчался, порвав монашеский ризы трёх видов, не отступал от религиозной практики, не печалился о том, что пуста его миска. Он не обязательно укрывался в горах, но не отказывался и от жизни в городе. Хоть и смешивалась его плоть с пятью видами мирской пыли[1000], сердце не затуманивалось тремя ядами[1001]. Положившись на карму, он проводил годы и месяцы, ради всех живущих совершая паломничества по горам и рекам. Однажды он пришёл в Великие святилища в Исэ[1002] и, совершив поклонение во Внутреннем и Внешнем святилищах, втайне прочёл сутру, более всего радующую будд. Должно быть, возле прочих святилищ тысячи деревьев не гнулись, падая на крыши, стволы не искривлялись. Вероятно, такова была форма, в которой будды руководят людьми. Ветви старинных сосен свешивались вниз, где стелились листья старых деревьев — представлялось, что всё это — проявление того, как будды спасают от заблуждений живых существ.

Послушав рассказы о способах реализации «явленного следа», мудрец, пусть на время, невзлюбил названия трёх сокровищ[1003], а испытав глубоко в душе внутреннее просветление, думал также о принципе реализации кармы, превращающей высокомудрого в простолюдина. Когда он невольно увлажнил свои рукава слезами, уже смеркалось, однако праведный наставник не захотел провести ночь как мирянин и перед внешним святилищем ночь напролёт возглашал имя будды Амитабха и спал под шум ветра в соснах, сердце очищал перед отражением луны в водах реки Мимосусо. Внезапно небо заволокло тучами, подул жестокий ветер с дождём, а над тучами загрохотали повозки, с востока и с запада докатился топот копыт бегущих коней.

— Ой, как страшно! — изумлённо подумал высокомудрый.

Когда он изволил посмотреть, то увидел, как в воздухе внезапно появился нефритовый павильон, отделанный золотом, а в его дворе и перед воротами натянут занавес. Туда со всех десяти сторон[1004] примчались конные экипажи. Казалось, было их тысячи две-три. Они расположились с левой и правой сторон, а над ними всеми сидел один огромный человек. Его фигура была весьма необычной: казалось, что ростом он возвышается на двадцать-тридцать дзё, его голова была как у демона якши, а на ней выстроились двенадцать лиц. Слева и справа протянулись сорок две руки. В них он держал или солнце и луну, или мечи и пики. Он ехал верхом на восьми драконах.

Слуги, которые сопровождали его, не были обыкновенными людьми: имея по восемь локтей и по шесть ног, они сжимали в руках железные щиты; имея на одном теле по три лица, они были одеты в золотые доспехи. После того, как слуги уселись на свои места, тот огромный человек обратился в левую и правую сторону с такими словами:

— В последнее время, одерживая победы вместе с войском императора, мы держим в руках солнце и луну, хотя сами пребываем на вершине Сумеру[1005] а одной ногой попираем океан, много десятков тысяч человек из наших подопечных каждый день умирает. В чём причина этого? В столицу страны Тутовых деревьев[1006], что в Джамбудвипе[1007], пришёл некий мудрец по имени монах Гэдацу. Пока он просвещает массы живущих, сила Закона всё более расцветает, Небесный император черпает силу, демон зла слабеет, Ашура теряет свою энергию. Вообще, покуда этот мудрец остаётся таким, нам не по силам сражаться с Небесным императором. Как бы там ни было, нужно, чтобы в нём ослабла душа Учения, чтобы он погряз в роскоши и обленился сердцем.

Так великан сказал. После этого из числа сидевших вокруг него выдвинулся некто с начертанными золотом на лобной части шлема именем: Король демонов Шестого неба[1008].

— Видимо, — произнёс он, — легко можно сделать так, чтобы он разочаровался в своих нравственных устоях. Некогда, решив погубить воинские дома, экс-император Готоба напал на Рокухара, а помощник главы Левой половины столицы Ёситоки[1009] должен был вызвать на битву правительственное войско. В то время с помощью военной силы Ёситоки правительственное войско потерпело поражение, экс-император Готоба был отправлен в ссылку в дальнюю провинцию, а Ёситоки, намереваясь сжать в своих ладонях власть в Поднебесной и распоряжаться небесами, должен был возвести на престол второго сына экс-императора Хиросэ[1010]. Если этот монах Гэдацу — тот мудрец, который склоняется на сторону принца, его могут призвать ко двору и приблизить к лику дракона. Тогда он будет выходить на церемониальные службы. Значит, отныне да пренебрегает он ежедневными практиками, да возрастает в нём день ото дня высокомерие, и став таким бику[1011], которому не стыдно нарушать заветы, он не доставит нам затруднений, и в таком случае, мы тоже сможем заполучить для себя многих подопечных.

После его слов стоявшие в два ряда злые демоны, противники Учения, согласились с ним:

— Думаем, что это лучше всего! — и все разлетелись на восток и на запад.

Услышав всё это, высокомудрый пролил радостные слёзы: «Это меня подвигли на искреннее служение пресветлые боги!», после чего опять возвратился в столицу, поселился в одинокой хижине в глухих горах Касаги в провинции Ямасиро, делал себе одежду из опавших листьев, в пищу употреблял подобранные в лесу фрукты, сердцем отвратился от мирской грязи и всецело сосредоточился на желании возродиться в Чистой земле. В то время, как он проводил три или четыре года такой жизни, произошли сражения годов правления под девизом Сёкю, Еситоки забрал себе власть в Поднебесной, экс-император Готова был сослан, а престол сына Неба занял принц Хиросэ.

В это время его величество изволил услышать, что высокомудрый Гэдацу пребывает в Касаги. Желая принять монашеский постриг, он благоволил часто отправлять к нему с приглашением своих посланцев, но может быть, оттого, что так было задумано демонами с Шестого неба, только в результате государевым повелениям Гэдацу не следовал, но сердцем своим всё более предавался буддийским упражнениям.

Вскоре, с помощью своей мудрости, праведного поведения и добродетелей он стал основателем этого храма, который до сих пор способствует процветанию буддийского Закона. Если подумать, то поведение высокомудрого Монкана вводило в заблуждение людей глупых и невежественных. В конце концов, вскоре произошёл мятеж годов Кэмму, поэтому у него не было ни одного ученика, который бы распространял Закон. В одиночестве он пришёл в упадок и захирел, переселился в окрестности Есино и там закончил свои дни.

5

О ТОМ, КАК ХИРОАРИ СТРЕЛЯЛ В ПТИЦУ-ОБОРОТНЯ

В седьмую луну третьего года правления под девизом Гэнко этот девиз сменили на Кэмму. Говорят, что таков был добрый пример позднеханьского Гуан У[1012], который, усмирив мятеж Ван Мана[1013], вторично унаследовал ханьскую державу и благоволил изменить девиз правления.

В том году очень много людей умерло от повальных болезней. И не только это. С той осени на дворце Пурпурных покоев появилась птица-оборотень, которая стала кричать: «До каких пор?! До каких пор?!». Её голос отдавался в облаках и прогонял сон. Среди людей, которые этот крик слышали, не было таких, кто бы не возненавидел его. Вельможи соглашались между собой, говоря: «В старину в иной стране, в эпоху правления Яо, взошло девять солнц. Человек по имени И узнал об этом и восемь солнц сбил стрелами.

В нашей стране в старину, в те времена, когда на престоле находился экс-император Хорикава, водился оборотень, и он мучил государя. Государево повеление получил прежний губернатор провинции Рикуоку Ёсииэ[1014]. У нижнего входа во дворец трижды запела его тетива и он заставил оборотня утихнуть. Кроме того, в бытность на престоле экс-императора Конъэ[1015], поднявшись в облака, кричала птица нуэ[1016]. Тогда его милость Гэн-самми Еримаса по воле императора сбил её стрелой. Так разве не найдётся в роду Гэн такого человека, который бы смог сбить её стрелой?».

Так все спрашивали, однако, может быть, оттого, что все считали, что если промахнёшься, то это будет стыд на всю жизнь, — только никто стрелять не вызвался.

Тогда, подумав, нет ли подходящего человека среди стражей северной стены дворца или воинов на службе у придворных сановников, предложили:

— Человек по имени Сануки Дзиро Саэмон Хироари, который служит у его милости канцлера и Левого министра Нидзё, этим искусством, как будто, владеет.

С этими словами сейчас же вызвали Хироари. Получив повеление императора, Хироари обследовал сигнальные колокольчики на дворце. В действительности эта птица была так мала, словно могла свить гнездо в ресницах у комара, так что стрелой её было не достать. Пока птица не поднимется в воздух, в неё не попасть. Если её станет видно, и она будет на расстоянии полёта стрелы, я в неё попаду во что бы то ни стало, — так он подумал, возражений против не нашёл и согласился взяться за это дело. Потом, взяв лук и стрелы, которые были у его слуги, он укрылся в тени под навесом крыши и стал наблюдать за внешним видом этой птицы. Ночью семнадцатого числа восьмой луны, когда луна была особенно ясной, в прозрачном воздухе над обителью его величества повисло чёрное облако, и стал то и дело раздаваться крик птицы.

Когда она кричала, было видно, как из её рта исторгалось пламя, из звуков своего голоса она метала молнии, и сполохи от них проникали за бамбуковые шторы государя. Хироари высмотрел место, где находилась эта птица, натянул тетиву лука и вложил в неё стрелу с наконечником в форме листа стрелолиста. А государь изволил выйти из дверей южного дворца[1017] и смотреть на него. Его милость канцлер и те, кто ниже его, — левый и правый старшие военачальники, старшие и средние государственные советники, восемь советников Высшего государственного совета, семь секретарей, помощники глав восьми ведомств, домашние чиновники встали плечом к плечу наверху и внизу пагод, сотня гражданских и военных чиновников смотрели на это. Все напряглись от страха: что-то будет?!

Хироари повернулся и уже хотел натянуть тетиву, но, как будто, подумал немного, выдернул из стрелы наконечник для охоты на диких гусей и отбросил его. Потом в лук, рассчитанный на двоих, с силой вложил двойной толщины стрелу длиной в двенадцать кулаков, но сразу не выстрелил, а подождал, пока птица закричит. На слух он угадал, что птица слетела ниже обычного, что место, где она закричала, находится в двадцати дзё от гребня крыши дворца Пурпурных покоев и со звоном спустил тетиву. Наконечник стрелы пропел-прозвучал наверху дворца Пурпурных покоев, на звук его отозвались облака. Что получилось? — не знали. Потом услышали, как рухнуло что-то вроде большой скалы и, расколовшись надвое, упало с края крыши дворца Добродетельной старости к основанию бамбука.

Те, кто находился наверху и внизу пагоды, в один голос с чувством закричали:

— Ого! Сбил, сбил!

Этот крик не утихал целые полчаса[1018]. Когда воины дворцовой охраны, высоко подняв сосновые факелы, посмотрели на птицу, голова у неё была как у человека, форма тела — как у змеи. Клюв загнут вперёд, зубы острые, как у пилы. На обеих ногах имелись длинные шпоры, которые действовали, как сабли. Когда её крылья растянули и посмотрели, их размах был в один дзё шесть сяку[1019].

Тогда государь благоволил поинтересоваться:

— И всё-таки, в то время, когда Хироари стрелял, он вдруг выдернул и отбросил прочь наконечник стрелы для охоты на диких гусей. Отчего это?

Хироари благоговейно произнёс:

— Когда эта птица закричала на крыше дворца августейшего, упала стрела, которую я собирался выпустить, и тут я решил, что следует отказаться от стрельбы, пока птица находится на дворце, и отбросил наконечник стрелы, предназначенный для охоты на диких гусей.

Государь всё больше проникался чувством восхищения и в ту же ночь возвёл Хироари в пятый ранг, а на следующий день пожаловал ему два больших поместья в провинции Инаба.

Он до грядущих поколений прославился как мастер лука и стрел.

6

О САДЕ СИНДЗЭН, СВЯЩЕННОГО ИСТОЧНИКА

После вооружённого мятежа дух призрака больше не появлялся. Считая, что это бесподобное проявление тайных действий секты сингон, срочно привели в порядок Синдзэн, сад Священного источника.

То, что называют садом Священного источника, соорудили, когда начали строить императорский дворцовый комплекс, по восемь те с каждой стороны, уподобив его саду Линтай Чжоуского Вэнь-вана[1020]. После этого, в царствование Камму[1021], впервые на восток и на запад от Сюдзякумон, ворот Красной птицы, построили два храма. Тот, что слева, назвали Тодзи, Восточным храмом, а тот, что справа, назвали Сэйдзи, Западным храмом.

В Восточном храме высокомудрый наставник с горы Коя[1022], сосредоточив семьсот с лишним святынь мира чрева-хранилища[1023], оберегал положение августейшего. В Западном храме Сюбин-содзу[1024] сосредоточил больше пятисот святынь Южной столицы и молился за долголетие его яшмовой плоти. После этого, в августейшее царствование Камму, весной 23-го года правления под девизом Энряку[1025], высокомудрый наставник Кобо-дайси, желая утвердить Закон, отправился на корабле в Китай.

Между тем, Сюбин-содзу, будучи приближён к лику дракона один, утром и вечером исполнял тайные обряды за его здравие. Однажды император попросил воды для умывания. Вода покрылась льдом и была очень холодной, поэтому Сюбин взял её, некоторое время подержал над огнём, после чего лёд растаял, и вода нагрелась.

Микадо изволил посмотреть и очень удивился. В сосуд для огня велели поместить побольше углей, поставили ширмы, и жар стал оставаться внутри загородки. В результате, зимний воздух стал подобен весеннему, какой бывает в третью луну. А когда государь вытер пот с лица и промолвил: «Ох, надо бы унять этот огонь!», — Сюбин плеснул на огонь воды. От этого огонь в очаге сразу погас, там образовалась холодная зола, холод коснулся кожи и словно омыл все части тела. Потом Сюбин постоянно получал этот удивительный результат и умел добиваться поразительных перемен. Поэтому то, что император изъявлял покорность Учению, не было необычным.

Тут на родину возвратился высокомудрый наставник Кобо-дайси. Император расспросил его о том, о сём, что бывает в иной державе, а потом поведал о разных чудесах, которые за это время творил Сюбин-содзу. Всё выслушав, высокомудрый слукавил:

— От обратной стороны занавеса бодхисаттвы Мэмё бегут даже брахманские демоны и боги. Говорят, что в старину было такое: князь Чандана разрушил башню, которой поклонялись иноверцы, и были там трупы. После этого в том месте, где пребывал Кукай, подобного чуда не сотворил бы даже Сюбин.

Тогда император, которому дали осознать силу Закона, полученную двумя мудрецами, изъявил желание посмотреть, чья добродетель выше, чья ниже, и однажды, когда высокомудрый наставник посетил дворец, тайно поместил его в соседние покои. Сюбина по августейшему повелению вызвали к особе государя. В это время император желал отведать лечебного отвара и повелел поставить рядом с собой деревянную чашку для чая.

— Мне думается, что вода здесь чересчур холодна. Согрей её, как обычно! — произнёс он.

Сюбин, думая, что сделать это просто, обратился к чайной чашке, сотворил заклинание огненных символов, однако из-за этого вода отнюдь не стала горячей.

— Что это за странность?! — молвил государь и, подмигнув приближённым, которые находились слева и справа, подождал, пока воду согреет помощница главы дворцовых прислужниц.

Потом его величество снова пожелал испить лечебного отвара и опять повелел заполнить им деревянную чашку для чая.

— Она слишком горячая, даже в руки не взять!

Сюбин, не наученный предыдущим опытом, опять обратился к чайной чашке и сотворил заклинание водных символов, тем не менее горячая вода отнюдь не остыла, а снова закипела внутри чайной чашки. Дважды потерпев поражение, Сюбин изменился в лице и растерялся. Высокомудрый наставник, выйдя из-за ширмы из соседнего помещения, засмеялся:

— Ах, Сюбин! Неужели ты не узнал, что здесь находится Кукай?! Ведь в лучах утреннего солнца меркнут звёзды, а при свете луны светлячки прячутся?

Сюбин испытал глубокий стыд, пришёл в угрюмое настроение и ретировался негодуя. После этого Сюбин досадовал на государя, а его негодование проникало глубоко, до мозга костей, поэтому он захотел пробудить в Поднебесной бога Великой засухи и всех до одного людей среди Четырёх морей ввергнуть в голодание и, захватив среди трёх тысяч больших миров богов-драконов, втиснуть их всего-навсего в маленький пруд. Поэтому в начале лета в течение трёх месяцев не выпадали дожди, и крестьяне не могли заниматься земледелием. В Поднебесной по вине одного человека наступил голод.

Государь в своём дворце горевал из-за страданий народа от стихийного бедствия. Он призвал к себе высокомудрого наставника Кобо-дайси и повелел ему молиться о дожде. Наставник, удостоенный повеления его величества, первым делом в течение семи дней занимался созерцанием и изволил ясно рассмотреть всё в трёх тысячах миров — богов-драконов Внутренних морей и Внешних морей, каждый из которых заклинаниями Сюбина был заперт в кувшине с водой, и не было богов-драконов, способных пролить дождь. Однако к северу от Больших снежных гор[1026] на границе с северной Индией одна драконша Дзэннё из пруда под названием Нежаркий была рангом выше Сюбина и пребывала в благоденствии. Высокомудрый наставник вышел из созерцания. Когда он рассказал обо всём государю, его величество повелел срочно вырыть перед дворцовым комплексом пруд, заполнить его чистой и прохладной водой и попросить пожаловать туда драконшу. Тогда та золотистого цвета добрая драконша длиною в восемь сун обернулась змеем длиной в девять сяку[1027] и приползла в этот пруд. Об этом доложили государю.

Придворные сановники совершили особенное поклонение, Вакэ-но Мацуна[1028] в качестве императорского посланца снабдили разными опахалами гохэй[1029]. Ему было велено почтить короля драконов. После этого сгустились дождевые тучи, и на страну пролились обильные дожди. Они не переставали три дня, они шли так долго, что стали вызывать беспокойство, не было бы беды. После этого почитание государем учения сингон всё более процветало.

Сюбин рассердился ещё больше. В душе он проклинал высокомудрого наставника Кобо-дайси и затворился в Сайдзи, Западном храме, соорудил там треугольный алтарь и, встав лицом к северу в молитвенной позе, принялся творить молитвенные заклинания якше Кундали[1030]. Прослышав об этом, высокомудрый наставник, в свою очередь, соорудил алтарь-светильник в Тодзи, Восточном храме, и стал творить заклинания пресветлому королю Великих Добродетелей, Дайитоку-мёо[1031].

Каждый из двух бодхисаттв накопил заслуги, был высокодобродетельным и почитаемым, поэтому стрелы, которые они друг в друга выпустили, столкнулись в воздухе и упали, — и так продолжалось беспрерывно. Тогда высокомудрый наставник решил вынудить Сюбина забыть об осмотрительности и распустил слух, что он скоропостижно скончался. Монахи и миряне от горя залились слезами, знатные и простолюдины едва сдерживали горестные рыдания. Услышав об этом, Сюбин обрадовался: «Достигла цели моя сила в Законе Будды!», — и разрушил свой алтарь.

И тут Сюбин внезапно ослеп, носом у него пошла кровь, мысли перепутались, а тело стало испытывать страдания. Он лёг перед алтарём Будды и в конце концов сошёл в могилу. В этом воистину проявились золотое изречение Будды о том, что все яды проклятий возвращаются назад, к тому же человеку, — и это было его удивительное проявление. С тех пор Тодзи, Восточный храм, процветал, а Сайдзи, Западный храм, хирел. Высокомудрый наставник сплёл из травы под названием китайский мискант фигуру в виде дракона и установил её на алтарь.

После того, как Закон Будды достиг своей цели, наставник проводил бодхисаттв, но истинно добрую королеву драконов пожелал оставить там же, в саду Священного Источника, Синдзэнъэн, поставив условие: «До того времени, когда сия драконша в нашем мире родится трижды, да охраняет она эту страну, управляет с помощью нашего Закона Будды», — и королева драконов остаётся здесь до сих пор, живёт в том же пруду. Говорят, что та королева драконов, сделанная из мисканта, стала большим драконом и перелетела в Нежаркий пруд, говорят также, что она поднялась на небо вместе с другими бодхисаттвами, поднялась в небо и, улетев на восток, остановилась во дворце Ацута в провинции Овари.

Разве удивительно усмирение и защита страны Восточных морей[1032], если Закон Будды распространяется на восток? Наставник сказал:

— Если эта королева драконов переместится в другие миры, пруд обмелеет, воды в нём станет мало, страна будет совершенно запущена и наш мир обнищает. В наше время число адептов школы сингон увеличивается. Упросив королеву драконов, мы поможем стране.

Так он сказал. Ныне же пруд обмелел, вода в нём высохла. Видимо, королева драконов переместилась в другие миры. Однако каждый раз, когда проводят церемонию чтения сутры о ниспослании дождя, на неё непременно следует чудодейственный ответ: похоже, что на самом деле королева драконов не бросает нашу страну. Когда дует ветер и идёт дождь, это и есть чудодейственный ответ того удивительного пруда. Поколение за поколением микадо обожествляли этот пруд, все дома вассалов его почитали. В те времена, когда наступала засуха, прежде всего чистили пруд.

Однако после того, как монашествующий император Готоба благоволил оставить престол, начиная с годов правления под девизом Кэмпо[1033], это место пришло в запустение; дорогу покрыли заросли терновника, мало того, там развелись кабаны и олени, которые наносят вред змеям, звон охотничьих стрел поражал слух богов-охранителей, топот бегущих коней тревожил сердца богов. Среди людей, имеющих сердце, не было никого, кто бы не жалел об этом.

После мятежа годов правления под девизом Дзёкю[1034] втайне, один, покойный губернатор провинции Мусаси буддийский монах[1035], испытывал жалость. Он начал строить замок с высокими стенами, укрепил ворота и вычистил всевозможную грязь. Нечистые, покрытые скверной мужчины и женщины[1036] входили и выходили непрерывно; коровы и кони в поисках воды и травы безбоязненно бродили туда и обратно. Несомненно, знавшему об этом богу драконов было приятно. Скорее починив этот пруд, смогли проявить к нему почитание. Почитая это место, смогли управлять державой.

7

О ССЫЛКЕ ПРИНЦА КРОВИ ЕГО МИЛОСТИ ГЛАВЕ ВОЕННОГО ВЕДОМСТВА[1037] И О БАРЫШНЕ ВОРОНОЙ

В то время, пока принц крови его милость глава Военного ведомства был занят мятежом в Поднебесной, он изо всех сил предотвращал бедствия, грозившие особе государя, и был возвращён от монашеской к мирской ипостаси. Но, поскольку Четыре моря уже успокоились, он изволил возвращаться на свой прежний пост главы трёх тысяч монахов и отдалялся от государевых законов в сторону Закона Будды, уходя от стремления к воинской славе.

Его готовили к посту полководца-покорителя варваров, полагая, что он может военными средствами защитить Поднебесную, такое высочайшее мнение с неудовольствием изволил выразить государь и в конце концов повелел принцу стать полководцем-покорителем варваров. В этих условиях принц в ответ на пожелание повелителя Четырёх морей проявил сдержанность. Но, поскольку к этому посту следовало проявлять уважение, он, в согласии с волей государя, пребывал в чрезвычайной роскоши, забывая о поношениях мира, предавался сплошным удовольствиям, поэтому все люди в Поднебесной думали, что в мире во второй раз наступят бедствия. Говорят, что после великих беспорядков луки и стрелы завернули, щиты и алебарды положили в сумки. Никакой нужды в них не было, а если говорить о лучниках и воинах, использующих большие мечи, то хотя они и не имели заслуг, но милостями пользовались и служили приближённым государя.

Помимо того, люди, у которых разрешений не было, каждую ночь кружили у столичного района Сиракава нападали на прохожих на перекрёстках, здесь и там на дорогах рубили мечами встречных мужчин и женщин, и не было конца людям, которые встречали от их руки нежданную смерть. Считалось, что они также намерены напасть на его милость Асикага Такаудзи из Ведомства упорядочения и установлений, поэтому собрали воинов и стали тренировать их в совершенствовании воинского искусства.

Собственно говоря, его милость Такаудзи до сих пор был человеком верноподданным, и не было слышно, чтобы он чувствовал несоответствие отношения к нему его положению; но по какой причине принц крови из Военного ведомства был им недоволен? Если доискиваться истоков этого недовольства, окажется, что когда в пятую луну прошедшего года правительственное войско наступало на Рокухара, воинские силы, подчинённые его милости хоину, разломали склады в столице и разграбили драгоценности. Дабы утихомирить волчье логово, его милость Асикага вызвал к себе и казнил больше двадцати человек, выставив их напоказ на пересечении Шестой линии с берегом реки.

На высоко поднятой дощечке было написано: «Произведена смертная казнь монахов, служивших у принца из Великой пагоды, верноподданных его милости хоина, его подчинённых, которые в разных местах занимались грабежами». Когда об этом узнал его милость хоин, он почувствовал раздражение и пустил в ход всевозможные виды клеветы, а в адрес его милости принца из Военного ведомства, возгласили ложь.

Когда всё это накопилось и достигло слуха государя, принц возмутился. С того времени, когда его высочество находился в Сиги, он был готов застрелить Такаудзи, и такое желание у него оставалось, однако из-за того, что на это не была изъявлена государева воля, он ничего не мог поделать и сдерживал себя. Но, видимо, потому, что клевета не прекращалась, между собою исподтишка разговоры велись, принц изволил разослать в провинции письма и вызвать к себе воинов.

Его милость Такаудзи услышал об этом и по секрету, через мачеху принца, вторую супругу императора, известил его величество, передав ему: «Чтобы захватить императорский престол, принц крови из Военного ведомства созывает воинов из провинций. Доказательства этого совершенно ясны». Тогда государь изъял приказ, разосланный принцем по провинциям, прочёл его и очень разгневался. В гневе у государя поднялась его чешуя дракона и он повелел:

— Этого принца отправить в ссылку!

Принц из Военного ведомства был приглашён на собрание в Центральном дворце[1038]. Ни о чём таком не думая, он вызвал двух всадников и больше десяти чиновников и тайком поехал в императорский дворец. Два человека, судья Юки и губернатор провинции Хоки, подождали и захватили его, заранее получив повеление государя. Они заперли принца в помещении придворных конюшен. Принца в его комнатке, крохотной, как ячейка паутины, не посещал ни один человек; он лежал на полу, залитом слезами, и думал: «Что со мной будет?! В начале годов правления под девизом Гэнко я прятался от воинских домов. Под деревьями, между скалами не мог высушить от росы свои рукава. Теперь, на обратном пути в столицу, когда заканчивается самый радостный в моей жизни день, оболганный клеветником-вассалом я страдаю в ожидании смертной казни». Ни о чём другом, кроме самому ему неведомого будущего он не мог думать.

Есть такое правило: «Ложь долго не стоит», — поэтому он полагал, что государь тоже может передумать, исправив своё мнение о той лжи, которую слышал об этом деле. Узнав, что двор уже решил отправить его в дальнюю ссылку, принц испытал нестерпимую горечь и по секрету передал для августейшего через даму, близкую к его сердцу, подробное письмо, прося срочно доложить о нём государю на словах. В его челобитной говорилось:

«Прежде всего, я с омрачённым потоками слёз сердцем хотел бы высказать своё горькое слово о том, что вины моей перед особой государя нет. Всего только одно дело породило десять тысяч предположений, а если сюда можно будет присовокупить слова, исполненные горечи, то окажется довольно сказанного глупым вассалом Вашего величества. Начиная с годов правления под девизом Дзёкю, воинские дома забрали у двора власть, а двор надолго был отрешён от государственного управления.

Подданный Вашего величества такого проглядеть не мог бы. Однажды он снял с себя монашеские одеяния, в которых лелеют милосердие и не замечают оскорблений, и тут же надел неприступные для врага крепкие воинские доспехи. Внутри себя я боялся, что нарушаю монашеские заповеди, а извне терпел жестокие поношения. Во имя государя забыл о самом себе и не боялся смерти от руки врага. В наше время у двора много верноподданных сыновей, однако все они либо не прилагают усилий для достижения цели, либо напрасно ожидают удачи. Один я, вассал Вашего величества, не вооружённый и ножом в один сяку, укрыл в опасном и тесном месте добрых воинов и проследил за вражеским войском. По этой причине в то время, когда бунтовщики лишь меня считали вожаком своих противников, в приказах для Поднебесной давали за меня десять тысяч дворов. Воистину, хотя жизнь и принадлежит богам, для меня места под небом нет. Днём я весь день лежу в глухих горах и в ущельях, на мху в каменистых скалах. Ночи напролёт ступаю босыми ногами на иней в диких деревнях и дальних селениях.

Гладя усы дракону, я гасил его дух, наступая тигру на хвост, остужал его сердце, — и так было тысячи, десятки тысяч раз. В конце концов внутри боевых порядков я пустился на хитрость и своею секирой уничтожил врага. Экипаж дракона возвратился в столицу, фениксовы годы долго будут следовать примеру Неба. Вероятно, здесь нет заслуги от моей, презренного вассала, преданности. Но кто же это сделал?! Сейчас ещё не дана оценка моим военным заслугам, но вдруг появились обвинения в прегрешениях. До меня дошли неясные слухи об этой обвинительной грамоте, но я не совершил ни одного дурного деяния.

Мне горько, что государь не благоволил определить то место, из которого ложь пошла. Точно так, глядя на небо, жалуются, что солнце и луна не светит тому, кто отрекается от детей. Опустив голову к земле, сокрушаются, что горы и реки не вмещают в себя неблагодарного вассала.

Связь между отцом и сыном прекратилась, небо и земля оставили меня. Какое горе можно сравнить с этим горем?! Для кого после этого я стану планировать мои свершения? Теперь мне можно легко отправиться куда угодно; если на это будет высочайшее повеление, пусть мне вынесут смертный приговор, пусть моё имя навечно исключат из перечня членов бамбукового сада[1039], я с лёгкостью приму монашеский постриг. Разве государь не изволит видеть, что государство Цзинь разрушилось, когда умер Шэнь Шэн[1040], что мир государства Син пришёл в упадок, когда наказали Фу Су[1041]? Ложь просачивается постепенно и достигает кожи; всякое дело возникает из малого и приводит к великим несчастьям. Примеры далёкой старины не служат уроком для наших дней. Дошло до нестерпимой боли, и я покорнейше прошу доложить государю. С трепетом и почтением

В пятый день третьей луны Мориёси[1042],

Прежний Левый министр».

Так принц изволил написать. Если бы это послание достигло внимания августейшего, мог бы появиться его рескрипт о прощении, но из опасения разного вида монаршего гнева, в конце концов письмо не довели до сведения императора. Говорят, что до того, чтобы тридцать с лишним монахов-воинов, сопровождавших принца эти два-три года, которые ожидали награды за свою преданность, были бы втайне убиты, дело не дошло, но в конце концов принца в третий день пятой луны препроводили к Тадаёси[1043], в сопровождении войска из нескольких сот всадников увезли в Камакура и посадили в подземную тюрьму, которую соорудили в долине Никайдо.

За принцем не следовал ни один человек, кроме придворной дамы по имени Минами-но-онката, Южная Госпожа. Он сидел в тёмной комнате, не ведавшей лунного и солнечного света, с рукавами, намокшими от косого дождя, не в состоянии высушить свою подушку, сырую от капель воды, сочившейся из скалы. Так он провёл в тоскливых размышлениях больше полугода. Хотя государь под влиянием минутной горячности и отослал принца в Камакура, но до такого воля августейшего не доходила, и господин Тадаёси с его давними обидами был изумлён тем, что принца заточили в тюрьму.

Исстари было много таких примеров, когда, несмотря на то, что почтительный сын выполнял свой долг перед отцом, если мачеха клеветала на своего пасынка, — страна клонилась к закату, а семья пропадала, В старину, в иной стране, жил человек по имени цзиньский Сянь-гун. У его государыни-супруги Ци Цзян родилось трое детей. Наследника звали Шэнь Шэн, второго сына — Чжун Эр, третьего сына звали И у. После того, как эти трое детей уже стали взрослыми, их мать Ци Цзян заболела и скоро умерла. Сянь-гун сильно горевал, но постепенно, по мере того, как день разлуки становился всё дальше, цветы его сердца увядали, и, забыв о своих былых клятвах, он приблизил к себе красавицу по имени Ли Цзи.

Эта Ли Цзи очаровывала не только своим румяным лицом и чернёнными бровями, но также ублажала государево сердце умелыми словами и подобострастным видом, поэтому благоволение и любовь Сянь-гуна стали необыкновенными, и он даже во сне не видел облика другой женщины. Так проходили годы и месяцы, и Ли Цзи родила ребёнка. Его назвали Си Ци. Хотя Си Ци был ещё младенцем, благодаря любви к матери отцовское расположение к нему превысило любовь к остальным трём принцам, поэтому Сянь-гун отверг трёх сыновей императрицы Ци Цзян и решил отдать государство Цзинь Си Ци, своему сыну от нынешней любимицы Ли Цзи.

В душе Ли Цзи была рада, но время от времени увещевала монарха притворными речами:

— Си Цы ещё младенец, не разбирается, что хорошо, что плохо, а также не видит умного и глупого, поэтому наследовать эту страну, перешагнув через трёх принцев, — это может быть плохо для людей Поднебесной.

Сянь-гун постепенно стал чувствовать, что в душе Ли Цзи справедлива и беспристрастна, стыдится людских поношений, думает о спокойствии в стране, и хорошо бы возложить на неё десять тысяч дел, — поэтому её влияние всё больше и больше усиливалось, и в Поднебесной все расположились к ней.

Однажды наследный принц Шэнь Шэн для заупокойной службы по своей матери приготовил трёх жертвенных животных[1044] и совершил поклонение на могиле в Цюйво[1045], где Ци Цзян была после смерти похоронена. Остатки жертвенного мяса он преподнёс отцу, Сянь-гуну. Сянь-гун как раз отправлялся на охоту, поэтому он завернул это жертвенное мясо и положил его, а Ли Цзи потихоньку вложила в него сильную отраву из крыла ядовитой птицы тин.

Сянь-гун, возвратясь с охоты, вскоре собрался съесть эту жертвенную пищу, но Ли Цзи сказала ему:

— Если еду преподносят со стороны, господин отведает её только после того, как кому-то дадут попробовать, — и дала мясо человеку, находившемуся перед повелителем. Этого человека внезапно вырвало кровью, и он умер.

«Что это значит?» — подумал Сянь-гун, отдал остатки курам и собакам во дворе и посмотрел. И куры, и собаки как одна повалились и сдохли. Сянь-гун был поражён, выбросил остальное на землю и велел на этом месте выкопать яму. Вся трава и деревья окрест неё засохли.

Ли Цзи притворно пролила слёзы и молвила:

— Я не меньше, чем о Си Ци, думаю о принце Шэнь Шэне. Поэтому я отговаривала государя от намерения сделать Си Ци наследным принцем. Тем не менее, очень печальна теперешняя попытка при помощи яда убить и меня, и отца и поскорее присвоить себе государство Цзинь. Как подумаешь об этом, то после кончины Сянь-гуна Шэнь Шэн, видимо, ни мне, ни Си Ци не даст и дня прожить. Прошу вас, государь, бросьте меня, убейте Си Ци, успокойте сердце Шэнь Шэна! — так говорила она Сянь-гуну, плача и плача.

Сянь-гун с самого начала не был человеком мудрым и этой клевете поверил, поэтому он пришёл в сильное негодование, велел напасть на Шэнь Шэна и посадить его в тюрьму. Все подданные сокрушались о том, что предадут смерти безвинного Шэнь Шэна и говорили так: «Ему нужно срочно бежать в другую страну!». Шэнь Шэн услышал это и сказал:

— В старину, когда я был юн, я потерял мать. Сейчас, через много лет, я с родной матерью могу встретиться. Кроме того, что это несчастье, это сомнительная судьба. Собственно говоря, в каком же месте между небом и землёй есть страна, в которой нет отцов и детей? Сейчас если я уеду в другую страну, чтобы избежать этой смерти, для людей я буду злодеем, который дал своему отцу яд птицы тин. Если я останусь жить, как я буду выглядеть? То, что ошибок я не совершал, знает Небо. Только лучше своей смертью умерить гнев отца, чем принимать смерть с ложной репутацией.

Палач ещё не пришёл, когда принц пронзил себя мечем и в конце концов ушёл в небытие. Его младшие братья Чжун Эр и И У услышали об этом и, боясь, что клевета Ли Цзи обернётся на них, они оба бежали в другую страну. Таким способом, благодаря клевете смогли передать государство Цзинь, но, пойдя против воли Неба, тотчас же отец с сыном, Сянь-гун и Си Ци, были убиты их вассалом, человеком по имени Ли Кэ, а государство Цзинь внезапно погибло.

Так вот, то, что теперь сражения на время остановились, а отставленный от дел император изволил снова занять престол, произошло только благодаря военным заслугам этого принца, поэтому люди говорили, что его убийство руками врагов, не раздумывая, хорошо это или плохо, не есть ли предвестие того, что двор падёт вторично, а воинские дома опять станут процветать? Как и ожидалось, после того, как принц из Великой пагоды был убит, внезапно все в Поднебесной перешли на сторону военачальника[1046]. Древние мудрецы говорили: если курица возвещает утро, это знак того, что дом приходит в упадок. Действительно, это надо иметь в виду.

ВОИНСКИЕ ПОВЕСТВОВАНИЯ СРЕДНЕВЕКОВОЙ ЯПОНИИ

Воинские повествования по определению должны быть насыщены изложениями героических подвигов. Конец XX века ознаменовался в России бумом изданий по боевому искусству самураев, по самурайскому «кодексу чести», бусидо, поэтому с этой поры в сознании широкого читателя такие повествования неминуемо должны были ассоциироваться, во-первых, с самураями, во-вторых, с их боевым искусством и с их безоглядной храбростью. Не каждому известно, что в эпоху появления в Японии воинских повествований самурайское сословие там только начало зарождаться, а кодекс бусидо оформился, когда войны в стране уже закончились, и самураи остались не у дел, если их делом считать участие в сражениях.

Согласно японским мифам, первым японским императором стал в 660 г. до н. э. Дзимму-тэнно, прямой потомок богини Солнца Аматэрасу Омиками. От него начинается непрерывная линия императорской династии, продолжающаяся до сих пор. В 1184 г. на престол возвели под именем Готоба-тэнно четырёхлетнего принца Такахира, царствование которого стали считать 82-м после правления его мифического пращура. От имени ребёнка делами управления занимался дед малолетнего императора по имени Госиракава, который формально занимал «хризантемовый трон» в 1156–1158 гг.

На самом деле государственными делами управляли не императоры и не их опекуны, деды или отцы, а родственники императоров по материнской линии. В XI–XII вв. реальная власть в стране принадлежала роду Тайра (на китайский манер этот иероглиф читается как «Хэй»), Сам этот род происходил от принца Кацурабара (786–853), сына императора Камму.

В это же время набирал силу другой феодальный род — Минамото («китайское» чтение этого иероглифа — «Гэн»). Фамилию Минамото в разное время, от IX до XI в. давали своим потомкам разные многодетные императоры: Сага, Дайго, Сэйва, Уда, Мураками. Таким способом они выводили своих младших отпрысков из числа претендентов на престол. Наибольшим влиянием обладали представители Минамото, происходившие от двух сыновей принца Сададзуми (874–916), шестого сына императора Сэйва.

Соперничество между обладавшими реальной властью Тайра и стремившимися к такой власти Минамото в 1180 г. завершилось открытым военным конфликтом, закончившимся через пять лет победой Минамото и полным уничтожением Тайра.

Впрочем, выступления против диктатуры Тайра, организованные императорами и их окружением, отмечались и раньше — в 1156 г. («Смута годов правления под девизом Хогэн») и в 1159 г. («Смута годов Хэйдзи»), После победы над соперниками в 1185 г. глава рода Минамото (Гэн, Гэндзи) по имени Ёритомо (1147–1199) стал сэйи тайсёгуном, «великим полководцем-покорителем варваров», военным диктатором Японии, основателем так называемого сёгуната Минамото. Своей столицей (бакуфу, «полевой ставкой») он сделал г. Камакура на берегу Тихого океана, тем самым отдалив свою социальную опору, молодое сословие самураев от влияния изнеженной придворной аристократии. Как выразился много позднее японский историк Рай Санъё (1780–1832), он «установил для всей страны на многие века сёгунат, как нечто неизбежное, и поставил пределы, выйти за которые было невозможно». Действительность не была такой однозначной. Уже третий сёгун, Санэтомо (1192–1219), оказался и последним. Власть перешла к его родственникам по женской линии из рода Ходзё, которые стали зваться «держателями власти» (сиккэн).

Власть сиккэнов опиралась на формирующиеся дружины самураев («самурай» буквально означает «служилый»), которых киотосские аристократы пренебрежительно называли «восточными варварами». К концу XIII в. эта власть стала постепенно расшатываться стараниями императорского двора и крупных буддийских монастырей, которые к этому времени обзавелись собственными дружинами монахов-воинов. Настоятелями многих монастырей были принцы крови, так что сомневаться в их политической ориентации не приходилось.

Весной 1221 г. император обратился к самураям с призывом восстать против сиккэнов, но его поддержали немногие из них. Вооружённые схватки между войсками Киото и Камакура («смута годов Дзёкю-но ран») продолжались меньше месяца и закончились поражением первых. Организаторы смуты, император и три экс-императора, были отправлены в ссылку сиккэнами, которые формально считались их вассалами. Поместья участников заговора были конфискованы, В столицу камакурские властители назначили двух своих наместников с самыми широкими полномочиями.

Казалось бы, наступил период стабильности режима. Но продолжался он недолго. В середине столетия возникли неурядицы между приближёнными сиккэна, а в первой четверти XIV в. среди придворных сановников стал формироваться новый антисёгунский заговор. Его возглавил император Годайго (1288–1339, на престоле в 1319–1338 гг.). Заговор был раскрыт, заговорщиков арестовали, многих из них обезглавили, а самого Годайго отправили в дальнюю ссылку. Из ссылки мятежный император бежал, с помощью преданных ему людей сплотил антикамакурские силы, во главе которых поставил одного из своих сыновей, и начал ожесточённую войну.

Режим сиккэнов Ходзё пал. Но готовых торжествовать свою окончательную победу сторонников Годайго ждало разочарование. Асикага Такаудзи (1305–1358), один из военачальников, перешедший к ним из стана Ходзё, которым он приходился родственником, отрёкся от императора, основал новый сёгунат и посадил на престол принца Тоёхито, девятого сына императора Гофусими, троюродного брата Годайго, и он стал называться императором Коме (1321–1380). Страна разделилась на два лагеря — Южный и Северный. У каждого лагеря был свой император, собственная система государственного управления, свои воинские формирования. Гражданская война, начавшаяся в 1336 г., закончилась только в 1392 г. Почти 65-летний период получил название Намбокутё дзидай — Эпохой Южной и Северной династий.

События междоусобных войн XII, XIII и XIV веков служили богатым материалом для создания устных сказаний.

В Японии издревле существовала корпорация сказителей, катарибэ. Благодаря ей сохранились и были записаны древние мифы и архаичный фольклор. В средние века по японским городам и весям бродили многочисленные «монахи с лютней», бива хоси. Они нараспев рассказывали под звон струн холодящие кровь слушателей истории о столкновениях армий в сотни тысяч воинов каждая, о единоборствах героем, о массовых самоубийствах-харакири. На первых порах бродячие сказители специализировались только на изложении отдельных событий, эпизодов сражений, на рассказах о казнях и самоубийствах. Со временем устные сюжеты начали циклизоваться, обрастать историческими параллелями, идеологическими объяснениями. Но этот второй этап формирования воинские повествования проходили, главным образом, уже в монастырских скрипториях. Смута 1156 г. дала материал для «Повести о годах Хогэн» (Хогэн моногатари), смута 1159 г. — для «Повести о годах Хэйдзи» (Хэйдзи моногатари), междоусобная война 1180-85 гг. — для «Повести о доме Тайра» (Хэйкэ моногатари), а война Южной и Северной династий — для «Повести о великом мире» (Тайхэйки). В литературоведении эти повести относят к жанру гунки (воинские записки) или сэнки (записки о войнах).

По времени циклизация сказаний о событиях XII и XIV века не совпадала, чем и объясняется некоторое расхождение в толковании однотипных событий и характеров героев, скажем, в «Повести о доме Тайра» и в «Повести о великом мире».

В первой из них преобладает буддийский подход, во второй — конфуцианский. Несколько примеров:

«В отзвуке колоколов, оглашавших пределы Гиона,

Бренность деяний земных обрела непреложность закона.

Разом поблекла листва на деревьях сяра в час успения —

Неотвратимо грядёт увядание, сменяя цветенье.»

(Свиток 1, гл. 1, Вступление.)

(Пер. А. Долина)

«Ныне он достиг высоких званий военачальника

и министра, потому что в предыдущих рождениях

добродетель его была совершенной!».

(Свиток 2, гл. 7)

«— Какая карма судила мне стать их пленником,

а им превратиться в моих стражей? — думал государь,

и тоска грызла душу».

(Свиток 3, гл. 19)

«— В награду за соблюдение всех Десяти Заветов

в предыдущих рождениях я удостоился императорского

престола, — сказал государь-инок…».

(Свиток «Окропление главы», гл. 3)

(Перевод И. Львовой).

Вступление к «Повести о великом мире» в идейном смысле носит установочный конфуцианский характер:

«Я, невежа, выбрал втайне перемены, что случились от древности до наших дней, и узрел причины спокойствия и опасностей.

Покрывать собою всё, ничего не оставляя, — это добродетель Неба. Мудрый государь, будучи воплощением его, оберегает государство. Нести на себе всё, ничего не выбрасывая, — это удел земли. Верноподданные, будучи подобием её, охраняют богов земли и злаков.

Ежели недостаёт той добродетели, не удержать государю своего ранга, хоть и обладает он им. Тот, кого называли Цзе из династии Ся, бежал в Наньчао, а Чжоу из династии Инь был разбит в Муе.

Ежели уклоняются от того удела, — недолговечна сила подданных, хоть и обладают они ею. Некогда слышали, как Чжао-гао был накзан в Сяньяне, а Лу-шань убит в Фэнсяне.

Поэтому прежние мудрецы, проявив осмотрительность, смогли оставить законы на грядущее. О, последующие поколения! Оглядываясь назад, не пренебрегайте предостережениями прошлого!»

Буддийскими идеями японское средневековое общество было пропитано насквозь. Многие из них прямо или вскользь упоминаются и в «Повести о великом мире». Но на место главной сюжетообразующей идеи здесь выходит конфуцианская концепция долга как основы вселенской гармонии. Прежде всего в «Повести» развивается проблема взаимных обязанностей господина и подданного. Потом, при создании бусидо, она стала основной при воспитании подрастающего поколения.

Нельзя сказать, что конфуцианские идеи не встречаются в ранних гунки. Просто там они не стоят на первом месте. Для японского идеологического синкретизма это сочетание разных концептуальных систем — дело обычное. Можно заметить, что синтоистские и даосские представления тоже щедро рассыпаны по всем памятникам.

В дневнике высокопоставленного средневекового специалиста по генеалогии древних японских фамилий Тонн Кинсада (1340–1399), в записи за третий день пятой луны седьмого года правления под девизом Оан (13 июня 13 74 г.) отмечено, что накануне умер автор «Тайхэйки», буддийский монах Кодзима-хоси. Никаких помёт при упоминании этого произведения в дневнике нет: предполагалось, что читателю оно хорошо известно.

Воин и поэт Имагава Рёсюн (1329–1414) в «Нан Тайхэйки» (1402 г.) в качестве её автора указал Энтина, священнослужителя из буддийского храма Победы дхармы, Хоссёдзи (находится в Киото). Некоторые особенности самого произведения говорят о том, что создавал его не один автор и что его создание не было единичным актом.

С одной стороны, «Повесть о Великом мире», как и более ранние гунки, обладает характерными признаками устного героического сказания. Это гиперболизация физических данных и сноровки героя, идеализация характеров, подробное перечисление деталей вооружения воина, собирающегося на битву, и деталей сбруи его боевого коня, называние героями собственного имени (нанори) и упоминание ими имён нескольких поколений собственных предков перед началом схватки, описание однотипных положений и использование формульной техники устного повествования. Ещё один признак «Повести» вызывает аналогию со сборниками устных легенд сэцувасю. Это фрагменты фантастического и легендарного характера — рассказы об отшельнике-ямабуси, о королеве-драконше и др., иллюстративные вставки поучительного характера. С другой стороны изложение событий часто перебивается вставками с примерами из истории Китая, заимствованными из письменных источников, упоминаниями иноземных событий и имён. Иногда целые страницы «Повести о великом мире» оказываются заполненными камбуном, т. е. текстом на китайском языке, размеченным значками для прочтения их по-японски.

Отсутствие стилевой унификации в «Повести» проявляется уже при беглом ознакомлении с нею. Стиль устного повествования в этом произведении часто он сменяется сухим стилем письменного изложения, насыщен китайской лексикой. Японские исторические реалии заменяются китайскими: названия должностей сановников, детали организации жизни киотоского двора заменены их китайскими эквивалентами что, несомненно, требовало большой начитанности авторов, свободно оперировавших материалами китайских исторических сочинений, книг конфуцианского канона и индийских мифов. Это, без сомнения, говорит о «кабинетном» происхождении соответствующих фрагментов текста. Обилие вставных эпизодов, прямо заимствованных из китайских исторических сочинений (главным образом, из «Записок историка» Сыма Цяня) и буддийских легенд, частые отсылки к именам китайских исторических деятелей и упоминания китайских и индийских географических названий, а также употребление китайских образных выражений и иносказаний говорят о том, что их включение в текст производилось людьми, искушёнными в китайской учёности. Одних только китайских легенд и исторических преданий здесь насчитывается 62. Китайских исторических и легендарных персонажей (считая эпизодические) в «Повести о великом мире» насчитывается около 350.

Разностильность, наблюдаемая во многих частях «Повести», свидетельствует о том, что письменная её обработка производились разными людьми и не в один приём, а на протяжении длительного времени.

Те же обстоятельства отразились и на проведении авторами «Повести» общих идей. Они делятся на два типа. Начальные части пронизаны конфуцианскими идеями вассальной преданности сюзерену, мудрого управления подданными, связи законов Неба с положением дел в Поднебесной. В соответствии с этими идеями расположен материал, им же подчинены и авторские ремарки. В других частях произведения изложение и трактовка событий подчинены буддийским идеям кармы и эфемерности сущего — тем идеям, которые играли ведущую роль в первых гунки.

Событийная основа «Повести» лежит в тех реальных событиях, которые происходили в Японии XIV в. Основные её герои — исторические лица, биографии которых можно выяснить по другим письменным источникам, в том числе историческим хроникам. Изложение сверхъестественных событий (вроде эпизода с ямабуси из 2-й книги) так искусно вплетено в описания реальных, что воспринимается на одном с ними уровне, причём сухой стиль отдельных фрагментов и частые отсылки к японским, китайским и индийским прецедентам такому восприятию способствует. Поэтому в Японии долгое время бытовало отношение к «воинским повествованиям» как к исторически достоверному, чуть ли не документальному, материалу. Уже в наше время стали публиковаться исследования, опровергающие его справедливость. В немалой степени этому способствовало открытие новых и новых списков и редакций сочинения и соответствующих им изменений фактологического и идейного характера. Особенно много отступлений от истины содержится там, где приведены данные о количестве участников битв, живых и погибших. Нередко размеры воинских формирований, названные в «Повести о великом мире», значительно превышают возможности тогдашнего населения страны.

Как можно легко обнаружить, основной корпус «Повести о Великом мире» с его отсылками на прецеденты, отступлениями от основного сюжета, рассуждениями и т. п. был сконструирован достаточно образованными книжниками. В него были вписаны бытовавшие в устной традиции сказания на темы о событиях эпохи Южной и Северной династий. Эти сказания были расположены в хронологическом порядке, скреплены между собой по тематическому признаку и обработаны в соответствии с основными идеями памятника. Доля устных сюжетов в последних свитках «Повести» заметно понижается.

Анализ конфуцианского аспекта идеологии этого произведения наводит на неожиданные мысли. Рассмотренный с этих позиций образ императора Годайго оказывается здесь противоречивым. Вначале это мудрый и справедливый государь, озабоченный приведением управления в Поднебесной в гармонию с велениями Неба.

После победы над «восточными варварами» он превращается в несправедливого деспота, из-за ложного наговора приговорившего к жестокой смерти собственного сына, который совсем недавно обеспечил ему победу в междоусобной войне. Род Ходзё, представленный в первых свитках как нарушитель законов Неба и гармонии среди подданных, после его поражения в сражениях начинает вызывать сочувствие из-за тех гонений, которым его подвергали сторонники Годайго.

Чем вызван этот поворот? Возможно, тем, что окончательный вариант памятника включил в себя описание эпизодов, о которых рассказывалось слушателям одной и другой противоборствующих сторон, а обрабатывался он в монастырях разной политической ориентации. Правда, не исключено, что создавался этот вариант в одном месте, а его создатель (или создатели) руководствовался общей идеей соответствия управления государством велениям Неба: когда его демонстрировал Годайго, а вопреки велениям Неба поступали сиккэны, судьба благоприятствовала императору; после того, как несправедливыми стали деяния Годайго, Небо наказало его тем, что стало помогать Асикага Такаудзи и его ставленникам при Северном дворе.

«Повесть о Великом мире» — одно из самых крупных произведений в средневековой японской литературе. Появлению многочисленных редакций она обязана, по-видимому, не только долговременному устному бытованию, но и сознательным письменным обработкам уже имевших хождение её текстов. Отсюда разница в объёме редакций и в составе вошедших в каждую из них свитков.

Считается, что «Повесть» создана после 1370 г., но раньше 1392 г. В полном виде она состоит из 40 свитков и структурно делится на три части: свитки 1-12, рассказывающие о событиях, начиная с организации императором Годайго заговора против засилия «восточных варваров», и кончая «реставрацией годов Кэмму»; свитки 13–21, посвящённые раскольническим действиям Асикага Такаудзи, разделению двора на Южный и Северный и смерти Годайго, и свитки 22–40, где на первый план выходит Северный двор и происходит становление сёгуната Асикага. Воссоединение Южного и Северного дворов и окончание гражданских войн XIV в. произошло в 1392 г., но в «Повести о великом мире» оно не отражено, что и послужило определению верхней границы при датировке произведения.

Разные соображения высказываются специалистами относительно названия произведения: памятник, описывающий одну из самых затяжных войн в японской истории, называют «Повестью о великом мире». Можно было бы подумать, что под словом тайхэй здесь имеется в виду не «великий мир», а замирение, умиротворение. Но считается, что «Повесть» написана ещё до окончания военных действий, то есть, в то время когда о замирении речи не шло. Или мы имеем дело с табуированием слова «война»? Тогда почему оно касается только названия памятника в целом и не распространяется на названия отдельных глав?

Впервые на несоответствие названия этого произведения его содержанию обратили внимание японские учёные XVII в. С тех пор были высказаны разные мнения о природе этого несоответствия: противоположение антонимов, толкование слова «мир», как цели, к которой стремятся участники сражений.

Современный японский читатель, как правило, с интересом следит за сюжетом только первых двенадцати свитков «Повести». Дальше художественный уровень изложения понижается, описания основных событий всё больше уступают место сухим перечислениям и дидактике, перебиваются вставными новеллами, которые мешают следить за развитием основного сюжета. Первые двенадцать свитков и представлены в русском переводе в настоящем издании.

Перевод выполнен с издания «Серии классической японской литературы» (Нихон котэн бунгаку тайкэй, т. 34) издательства Иванами (1964 год). Перевод «Повести о великом мире» на русский язык, за исключением первых двух свитков, перевод которых выполнен тем же исполнителем и напечатан в «Петербургском востоковедении» (выпуски 2 и 9), публикуется впервые.

В.Н. Горегляд

notes

1

Прим.1 Свиток 1:

«Боги земли и злаков» — в переносном смысле: государство.

2

Прим.2 Свиток 1:

Цзе — последний государь древней китайской династии Ся, бежал в 930 г. до н. э. в Наньчао, где и умер. Чжоу — государь династии Шан-Инь (2-е тысячелетие до н. э.), один из мифических тиранов древности, погиб от рук Чжоуского императора У-вана.

3

Прим.3 Свиток 1:

Чжао-гао — подданный Циньских государей, умертвивший двух императоров. В 210 г. до н. э. был убит (разорван лошадьми, впряжёнными в телеги) по приказанию внука первого из них. Лу-шань (Ань Лу-шань) — варвар по рождению, занимал несколько важных постов при Танском дворе, потом поднял мятеж, объявил себя императором, однако в 757 г. был убит.

4

Прим.4 Свиток 1:

Годайго (1319–1338) — не 95-й, а 96-й император Японии, организатор борьбы за возрождение императорской власти, независимой от засилья феодального дома Ходзё.

5

Прим.5 Свиток 1:

Дзимму-тэнно — мифический основатель императорской династии Японии, прямой потомок богини Солнца Аматэрасу Омиками. На престол, согласно преданиям, вступил в 660 г. до н. э.

6

Прим.6 Свиток 1:

Тайра (Ходзё) — но Такатоки (1303–1333) — 9-й и последний сиккэн («держатель власти», фактический глава государства) из рода Ходзё.

7

Прим.7 Свиток 1:

Сагами — название провинции на востоке Японии. Владетель Сагами — один из титулов сиккэна Ходзё Ёритомо.

8

Прим.8 Свиток 1:

«Четыре моря» — одно из поэтических обозначений Японии.

9

Прим.9 Свиток 1:

Годы Гэнряку (Гэнрэки) — 1184 г.

10

Прим.10 Свиток 1:

Ёритомо — Минамото Ёритомо (1147–1199), 1-й сёгун (военно-феодальный правитель Японии) из династии Минамото.

11

Прим.11 Свиток 1:

Госиракаба — 77-й император Японии (1156–1158). После отречения от престола в пользу своего сына продолжал удерживать дела управления страной на протяжении царствования трёх императоров. 1129–1192.

12

Прим.12 Свиток 1:

«Шестьдесят шесть провинций» — в переносном смысле: Япония.

13

Прим.13 Свиток 1:

Охранители (сюго) — официальная должность, учреждённая для провинций сёгунским правительством.

14

Прим.14 Свиток 1:

Ёрииэ (1182–1204) и Санэтомо (1192–1219) сыновья Минамото Ёритомо и его преемники на посту сёгуна. Фактическая власть при них принадлежала их матери Масако, происходившей из рода Ходзё.

15

Прим.15 Свиток 1:

Куге — (1201–1219) — второй сын Ёрииэ. Младенцем был пострижен в буддийские монахи в одном из камакурских храмов. Здесь он заколол кинжалом своего дядю Санэтомо, когда тот посетил его храм для отправления благодарственной молитвы по случаю получения чина Правого министра: родственники по линии бабушки с детства внушали ему, что Санэтомо зарезал когда-то его отца, своего брата.

16

Прим.16 Свиток 1:

Ёситоки — Ходзё Ёситоки (1163–1224), 2-й камакурский сиккэн, брат Масако, деливший с нею неограниченную власть в стране.

17

Прим.17 Свиток 1:

Тайра (Ходзё) — но Токимаса (1138–1215), отец Масако и Ёситоки. Первым получил титул сиккэна (1199 г.).

18

Прим.18 Свиток 1:

Готоба — 82-й император Японии (1184–1198), внук Госиракава. Заступил на трон в возрасте четырёх лет. После отречения правил от имени своих сыновей, пытался восстать против власти сиккэнов, но потерпел поражение и 18 лет провёл в ссылке.

19

Прим.19 Свиток 1:

«Смута годов Сёкю» — гражданская война 1221 г. (Сёкю-но ран), когда по призыву двух экс-императоров против засилья Ходзё выступили войска из провинций, объединившие несколько тысяч человек. Армия Ходзё разгромила их, и власть сиккэнов продолжала существовать ещё сто с лишним лет.

20

Прим.20 Свиток 1:

Удзи и Сэта — город и селение неподалёку от г. Киото, возле которых произошло решительное сражение армии Ходзё с мятежниками (сторонниками двора) в 1221 г.

21

Прим.21 Свиток 1:

В ссылке в провинции Оки (остров Наканосима) экс-император Готоба прожил 18 лет.

22

Прим.22 Свиток 1:

«Восемь сторон» — иносказательно: Япония.

23

Прим.23 Свиток 1:

Ясутоки — Ходзё Ясутоки (1183–1242), 3-й камакурский сиккэн, сын Ёситоки.

24

Прим.24 Свиток 1:

Токиудзи — сын Ходзё Ясутоки, 1203–1230. Вместе с отцом участвовал в подавлении «смуты годов Сёкю».

25

Прим.25 Свиток 1:

Цунэтоки — Ходзё Цунэтоки (1224–1246), 4-й камакурский сиккэн, сын Токиудзи.

26

Прим.26 Свиток 1:

Токиёри — Ходзё Токиёри (1226–1263), 5-й камакурский сиккэн, 2-й сын Токиудзи.

27

Прим.27 Свиток 1:

Токимунэ — Ходзё Токимунэ (1251–1284), 6-й камакурский сиккэн, унаследовавший этот пост от своего отца, Токиёри, в шестилетнем возрасте.

28

Прим.28 Свиток 1:

Садатоки — Ходзё Садатоки (1270–1311), 7-й камакурский сиккэн, сын Токимунэ.

29

Прим.29 Свиток 1:

«Чинами они не поднимались выше четвёртого ранга» — имеются в виду придворные ранги, в структуре сёгуната не отражавшие фактической власти их обладателя.

30

Прим.30 Свиток 1:

Камакура — сёгунская столица Японии в XIII в.

31

Прим.31 Свиток 1:

«Одна фамилия» — род Ходзё.

32

Прим.32 Свиток 1:

«Два Рокухара» — Рокухара тандай, высшие сёгунские чиновники из рода Ходзё, с резиденцией в киотоским районом Рокухара. Губернаторы императорской столицы, назначавшиеся с 1221 г.

33

Прим.33 Свиток 1:

1-й год эры правления под девизом Эйнин — 1291 г.

34

Прим.34 Свиток 1:

Тиндзэй — о. Кюсю.

35

Прим.35 Свиток 1:

«Восточные варвары» — самураи, военная опора сёгунского правительства на востоке страны.

36

Прим.36 Свиток 1:

Тайра-но Такатоки-нюдо Сокан — см. прим. 3. Вступивший на Путь — человек, принявший буддийские монашеские обеты, но продолжавший исполнять мирские обязанности.

37

Прим.37 Свиток 1:

По преданию, И-гун, правитель древнекитайского княжества Вэй (VII в. до н. э.) очень любил журавлей и даже заставлял катать их в экипажах для знатных сановников. В 695 г. до н. э., когда на его княжество напали северные варвары, воины отказались сражаться против них, заявив; «Заставь воевать своих журавлей». И-гун потерпел поражение и был убит.

38

Прим.38 Свиток 1:

Министр государства Цинь Ли Сы (III в. до н. э.) в результате клеветническою доноса был приговорён к смерти. Перед смертью он сказал своему сыну, что с удовольствием поохотился бы с собаками на зайцев, но сделать это уже невозможно.

39

Прим.39 Свиток 1:

Гоуда (1267–1324) был императором Японии в 1275–1287 гг.

40

Прим.40 виток 1:

Даттэн-монъин — монашеское имя супруги императора Гоуда, урождённой Фудзивара Тадако.

41

Прим.41 Свиток 1:

По конфуцианской морали узы, связывающие человека, — это отношения господина и подданного, отца и сына, мужа и жены, а добродетели, которыми должен обладать человек, — это милосердие, справедливость, соблюдение церемоний (почтительность), мудрость и честность.

42

Прим.42 Свиток 1:

Чжоу-гун — младший брат 1-го императора династии Чжоу У-вана (1121–1115 гг. до н. э.), идеальный муж древности, известный заслугами перед династией и готовностью к самопожертвованию для процветания страны.

43

Прим.43 Свиток 1:

«Дела управления тьмой дел и сотней служб» — долг императора по управлению государством.

44

Прим.44 Свиток 1:

Энги и Тэнряку (901–922 и 947–956 гг. соответственно) — девизы годов правления, японский «золотой век прошлого».

45

Прим.45 Свиток 1:

«Храмы и святилища» — буддизм и синто. Созерцание и монашеская дисциплина — принципы, на которых строилась практика буддийских сект дзэн и рицу.

46

Прим.46 Свиток 1:

«Ясное учение» — здесь: учение буддийской секты тэндай, Тайное учение — учение секты сингон.

47

Прим.47 Свиток 1:

«Четыре заставы» — расположенные по сторонам света заставы Киото. Семь дорог расходились от семи ворот столицы.

48

Прим.48 Свиток 1:

Оцу и Кудзуха — города на берегу реки Едогава, 1-й в провинции Оми, 2-й в провинции Сэтцу.

49

Прим.49 Свиток 1:

1-й год Гэнко — 1331 г.

50

Прим.50 Свиток 1:

«Столичные провинции» — пять провинций вокруг Киото, «по 500 ри на четыре стороны от замка», облагавшиеся повинностями в пользу двора.

51

Прим.51 Свиток 1:

Ри — мера расстояний, 3,93 км.

52

Прим.52 Свиток 1:

То — мера ёмкости, 18 л.

53

Прим.53 Свиток 1:

Нидзё — название улицы и квартала в Киото, по соседству с императорским дворцом.

54

Прим.54 Свиток 1:

Юй и Жуй — древние китайские царства, враждовавшие между собой из-за территории.

55

Прим.55 Свиток 1:

В правление мифического китайского императора Яо (2377–2258 гг. до н. э.), как утверждает традиция, за воротами его дворца был выставлен барабан, в который мог ударить всякий, кто хотел высказать государю недовольство его поступками.

56

Прим.56 Свиток 1:

Традиция гласит, что Хуань-гун из династии Ци (479–501 гг. н. э.) управлял страной при помощи хитрости и военной силы, однако накормить подданных не мог.

57

Прим.57 Свиток 1:

По преданию, Гун-ван, государь княжества Чу (704–222 гг. до н. э.), однажды потерял свой лук. Один из его подданных собрался было искать пропажу, но Гун-ван запретил ему делать это. Конфуций высказал сожаление об этом.

58

Прим.58 Свиток 1:

2-й год правления под девизом Бумпо — 1318 г.

59

Прим.59 Свиток 1:

Сайондзи — часть Северной ветви рода Фудзивара. Дочь Санэканэ звали Кико.

60

Прим.60 Свиток 1:

Кокидэн — часть императорского дворцового комплекса, отведённая императрицам, старшим наложницам и их служанкам.

61

Прим.61 Свиток 1:

Годы Сёкю -1219-1222 гг.

62

Прим.62 Свиток 1:

Канто — восточные районы Японии, где располагалось сёгунское правительство. Здесь имеются в виду сиккэны Ходзё.

63

Прим.63 Свиток 1:

«Прислуживать перед дверьми с золотыми петухами» — быть фрейлиной императора.

64

Прим.64 Свиток 1:

Мао Цян, Си Щи, Цзян Шу и Цин Цинь — знаменитые красавицы древнего Китая.

65

Прим.65 Свиток 1:

Бо Лэ-тянь — псевдоним знаменитого китайского поэта Бо Цзюй-и (772–846).

66

Прим.66 Свиток 1:

Кадоко — дочь придворного сановника Фудзивара Киннака.

67

Прим.67 Свиток 1:

«Августейшая из Внутренних покоев» — главная супруга императора.

68

Прим.68 Свиток 1:

Оборот чисто фигуральный, заимствован из практики китайского императорского двора. В Японии реального содержания не имел.

69

Прим.69 Свиток 1:

«Задние павильоны» — помещения для женской прислуги.

70

Прим.70 Свиток 1:

«Гуань Цзюй» — название первой песни «Ши Цзина» (китайской классической «Книги песен»), воспевающей, по преданию, супругу основателя династии Чжоу — Вэнь-вана (XII в. до н. э.).

71

Прим.71 Свиток 1:

Фигуральное выражение, обозначающее рождение детей.

72

Прим.72 Свиток 1:

«Возраст стремления к наукам» — 15 лет.

73

Прим.73 Свиток 1:

«Утолять жажду из чистых струй реки Томиноо, ступать по древним следам на горе Асака» — фигуральный оборот, обозначающий занятие поэзией.

74

Прим.74 Свиток 1:

«Изучение трёх тайн йогов» — имеется в виду переход к состоянию будды посредством достижения гармонии в самом себе.

75

Прим.75 Свиток 1:

«Высокий первонаставник» — основатель буддийской школы тэндай Дэнгё-дайси (767–822).

76

Прим.76 Свиток 1:

Дзитин-касё — буддийский священнослужитель, глава школы тэндай, происходил из рода Фудзивара. Известный в своё время поэт и учёный-историк. 1155–1225.

77

Прим.77 Свиток 1:

Дайкакудзи — храм буддийской школы сингон, расположенный в провинции Сага, к западу от Киото. В нём после отречения от престола жили экс-императоры Камэяма (с 1276 г.) и Гоуда (с 1288 г.). Их потомки образовали «линию Дайкакудзи» в престолонаследии. Дзимёин — резиденция экс-императора Гофукакуса (с 1259) и его потомков (императоров Фусими, Гофусими и др.), получивших наименование «линия Дзимёин». Наличие этих двух линий в императорской династии сыграло большую роль в расколе Японии и в ходе гражданской войны XIV в.

78

Прим.78 Свиток 1:

Церемония перемены детского платья на взрослое в ту эпоху совершалась, когда мальчику исполнялось 15–16 лет. На него надевали мужское платье, завязывали ему волосы пучком и т. д. В день проведения этой церемонии мальчикам из знатных домов присваивали первый чин.

79

Прим.79 Свиток 1:

Принц Дзётин — буддийский священнослужитель, сын Минамото Хикохито, правнук императора Дзюнтоку (1211–1221).

80

Прим.80 Свиток 1:

Цзицин — в Китае — один из центров буддийской школы тяньтай (яп. тэндай). Упомянут иносказательно: имеется в виду монастырь Энрякудзи, центр тэндай. Яшмовый источник — ручей в Китае. На его берегах «мудрецы-наставники» тяньтай в беседах постигали истину. Три истины — а) Законы суть ничто; б) Законы сущи и в) Законы не ничто и не сущи. Эти три истины, по буддийскому учению, действенны лишь в их единстве и неделимости.

81

Прим.81 Свиток 1:

«Три колодца» — буддийский храм Санъидзи.

82

Прим.82 Свиток 1:

Майтрейя — будда грядущего мира, чьё пришествие ожидается через 5 670 000 000 лет после вхождения в нирвану будды Шакьямуни. Здесь имеется в виду воздаяние в очень отдалённом будущем.

83

Прим.83 Свиток 1:

«Бамбуковый сад» — в переносном смысле: потомки императора. Перечный дворик — супруга императора. Оба термина восходят к китайской литературной традиции.

84

Прим.84 Свиток 1:

2-й год Гэнко — 1322 г., однако специалисты усматривают здесь ошибку, считая, что упомянутое здесь явление относится ко 2-му году правления под девизом Каряку (1327 г.).

85

Прим.85 Свиток 1:

Хоссёдзи — буддийский храм в Киото. Энкан (1281–1356) — настоятель этого храма.

86

Прим.86 Свиток 1:

Оно — храм ветви Оно секты сингон в Киото. Монкан жил в 1278–1357 гг.

87

Прим.87 Свиток 1:

«Золотые врата» — резиденция императора.

88

Прим.88 Свиток 1:

Махамаюри — буддийское божество. Изображается сидящим на фазане, который «питается насекомыми».

89

Прим.89 Свиток 1:

Обряды Ока Будды, Золотого колеса и Пяти алтарей… — здесь перечислены буддийские обряды, призванные помочь благополучному зачатию.

90

Прим.90 Свиток 1:

«Воины-монахи Южной столицы и Северного пика» — монахи храма Кофукудзи в Нара и монастыря Энрякудзи на горе Хиэйдзан возле Киото.

91

Прим.91 Свиток 1:

Чин «Помост орхидей» (рантай) — китайское название чина, соответствующего должности секретаря Высшего государственного совета.

92

Прим.92 Свиток 1:

Ёкава — одна из трёх частей монастыря Энрякудзи (другое название монастыря — Горные врата).

93

Прим.93 Свиток 1:

Рёгонъин — одна из пагод Ёкава. Иероглиф, который читается как «рё», включает в себя элемент, читаемый «ман», однако этот элемент, вопреки мнению Тосимото, не является фонетиком.

94

Прим.94 Свиток 1:

Иероглиф с чтением «со» делится на две части — «дерево» и «глаз». Обе части в отдельности читаются «моку», однако ни одна из них не является фонетиком: написанные рядом они читаются как «со».

95

Прим.95 Свиток 1:

Сэйва Гэндзи — ветвь рода Минамото (Гэндзи), восходящая к императору Сэйва (850–880). К этой ветви принадлежала первая династия сёгунов — Ёритомо и другие.

96

Прим.96 Свиток 1:

Хогэн («Око Закона») — буддийский духовный сан, следующий по восходящей за саном хоин («Печать Закона»).

97

Прим.97 Свиток 1:

Тайи — название пруда в саду у дворца китайского императора.

98

Прим.98 Свиток 1:

«Восточный варвар» — здесь: сиккэн Ходзё.

99

Прим.99 Свиток 1:

Гэнъэ-хоин — буддийский священнослужитель, наставник императора Годайго в поэзии. 1269–1350.

100

Прим.100 Свиток 1:

Чан-ли — псевдоним танского поэта Хань Юя (768–824).

101

Прим.101 Свиток 1:

«У-цзы», «Сунь-цзы» и др. — названия древнекитайских трактатов по воинскому искусству.

102

Прим.102 Свиток 1:

Закат эпохи Тан — IX в.

103

Прим.103 Свиток 1:

Ду Цзы-мэй — второе имя знаменитого китайского поэта Ду Фу (712–770).

104

Прим.104 Свиток 1:

Ли Тай-бо (Ли Бо) — знаменитый китайский поэт (701–762).

105

Прим.105 Свиток 1:

Указанные здесь исторические эпохи охватывают период времени почти в 700 лет: эпоха Хань началась в 206 г. до н. э., эпоха Сун закончилась в 479 г. н. э.

106

Прим.106 Свиток 1:

«Искусство даосов» — здесь: владение мастерством волшебных превращений, провидения будущего и пр.

107

Прим.107 Свиток 1:

«Великий путь» — здесь: учение о недеянии (даосск).

108

Прим.108 Свиток 1:

Приведены примеры овладения искусством даосов-отшельников.

109

Прим.109 Свиток 1:

Жэнь (япон. дзин) — единица измерения высоты или глубины, около 2,5 м.

110

Прим.110 Свиток 1:

«Небеса Девятистворные» — императорский дворец, имевший девять ворот. В переносном смысле — особа императора.

111

Прим.111 Свиток 1:

«Ночующие под одним деревом и черпающие воду из одного речного потока… Все были связаны в предыдущей жизни» — выражение, которое приписывается принцу Сётоку-тайси (522–621).

112

Прим.112 Свиток 1:

«Чистая земля» — Сукхавати, рай будды Амитабха (яп. Амида).

113

Прим.113 Свиток 1:

Нарушить верность клятве заговорщикам в то же время означало продемонстрировать верность сиккэну.

114

Прим.114 Свиток 1:

«Если потечёт из чужого рта…» — если кто-нибудь проговорится.

115

Прим.115 Свиток 1:

«Сорок восемь костров» — в столице было расположено 48 военных постов, на которых по ночам зажигали сигнальные костры.

116

Прим.116 Свиток 1:

1-й год Гэнтоку (1329 г.) здесь указан ошибочно. На самом деле описанные события происходили в 1-м году правления под девизом Сётю (1324 г.).

117

Прим.117 Свиток 1:

Час Зайца — время от 6 до 8 часов утра.

118

Прим.118 Свиток 1:

Киото был разделён на кварталы с соответствующими номерами прямыми проспектами и линиями.

119

Прим.119 Свиток 1:

«Три с лишним тысячи всадников» — в некоторых списках «Повести» указано число 2000 всадников, в других — 1000 всадников.

120

Прим.120 Свиток 1:

От часа дракона до часа Лошади — от 8 часов утра до 2-х часов пополудни.

121

Прим.121 Свиток 1:

«Чиновники с Востока» — чиновники из Камакура, состоящие на службе у сиккэна Ходзё.

122

Прим.122 Свиток 1:

«Беседы и суждения» — «Лунь юй», собрания бесед Конфуция с его учениками, каноническая книга конфуцианцев.

123

Прим.123 Свиток 1:

Седьмой день седьмой луны — праздник Волопаса и Ткачихи (Танабата), т. е. звёзд Альтаира и Веги. По старинному китайскому поверью, в ночь на седьмое звёзды Волопас и Ткачиха, плывя по Небесной реке (Млечный путь), по разные её стороны, единственный раз в году могут встретиться между собой, так как Небесные сороки, собравшись вместе и распластав крылья, образуют мост, по которому Ткачиха переходит на другой берег реки к своему возлюбленному. Считается праздником всех влюблённых. В Японии широко отмечается до нашего времени.

124

Прим.124 Свиток 1:

Бива — музыкальный инструмент. Разновидность лютни.

125

Прим.125 Свиток 1:

«Луноподобные вельможи и гости с облаков» — традиционное обозначение хэйанской придворной знати.

126

Прим.126 Свиток 1:

«Восточный ветер» — враждебные действия камакурских властей.

127

Прим.1 Свиток 2:

Четвёртый день второй луны второго года эры правления под девизом Гэнтоку — 21 февраля 1330 г.

128

Прим.2 Свиток 2:

Мадэнокодзи (Фудзивара) Фудзифуса — приближённый императора Годайго, в 1335 г. постригся в буддийские монахи в храме Китаяма.

129

Прим.3 Свиток 2:

Великий храм Востока (Тодайдзи) — храмовый комплекс буддийской секты кэгон в г. Нара. Храм Счастья (Кофукудзи) — храмовый комплекс буддийской секты хоссо в Нара. Оба комплекса обладали крупными военными силами.

130

Прим.4 Свиток 2:

Согласно китайской традиции, три министра — это высшие чиновники в придворной иерархии: Первый (Великий) министр (Дадзё дайдзин), Левый (Садайдзин) и Правый (Удайдзин) министры. Девять вельмож — представители девяти знатнейших аристократических родов.

131

Прим.5 Свиток 2:

Император Сёму пользовался славой благочестивого буддиста. Правил в 724–748 гг.

132

Прим.6 Свиток 2:

Джамбудвипа (санскр.; яп. Эмбудай) — в старину одно из названий Индии, распространённое впоследствии на все страны буддийского мира. Здесь: Япония.

133

Прим.7 Свиток 2:

Будда Вайрочана (санскр.; яп. Бирусяна, Русяна, Дайнити) — «солнечный» эпитет Будды. Здесь имеется в виду статуя Большого Будды, установленная в храме Тодайдзи в 746 г.

134

Прим.8 Свиток 2:

Танкай — посмертное имя Фудзивара Фухито (659–720), Правого министра, деда императора Сёму по материнской линии.

135

Прим.9 Свиток 2:

Гора Весеннего солнца — синтоистское святилище Касуга, сооружённое у подножья горы в окрестностях Нара в 710 г. Фудзивара Фухито. Родовое святилище Фудзивара. Волна глициний — одна из четырёх ветвей («Северная») рода Фудзивара, достигшего расцвета и вершины могущества в эпоху Хэйан (IX–XII вв.). Здесь речь идёт о том, что с тех пор, когда вооружённые отряды буддийских храмовых центров Тодайдзи и Кофукудзи ранней весной 1330 г. согласились поддержать императора Годайго в его борьбе против властей Камакура, у придворной аристократии появилась надежда на возврат «золотого века» древности и всевластия дома Фудзивара.

136

Прим.10 Свиток 2:

Гора Хиэй (Хиэйдзан) расположена к северо-востоку от Киото. На ней с конца VIII в. размещается огромный буддийский храмовый комплекс Энрякудзи, включающий около 3000 строений и располагавший значительными финансовыми и людскими ресурсами.

137

Прим.11 Свиток 2:

Император Фукакуса — имеется в виду император Ниммё (834–850), похороненный в Киото, в квартале Фукакуса.

138

Прим.12 Свиток 2:

Сонтё — монашеское имя принца Мунэнага (1312–1385), Сонъун — монашеское имя принца Моринага (1308–1335), сыновей императора Годайго, возглавивших в 1331 г. вооружённые отряды монахов из Энрякудзи, выступивших против диктатуры рода Ходзё. Оба принца сыграли важную роль в борьбе придворной аристократии за свержение Ходзё.

139

Прим.13 Свиток 2:

Орлиный пик или Вершина Священного орла — гора в Индии, где будда Шакьямуни читал свои последние проповеди. Вместо приношений слушатели осыпали его цветами.

140

Прим.14 Свиток 2:

Гора Юйшань находится в Китае, в провинции Шаньдун. По преданию, один из поэтов эпохи Вэй (III в. до н. э.), гуляя на горе Юйшань, услышал с неба голос Брахмадэвы, божества одного из высших миров. В подражание звукам этого голоса сочинили мелодию буддийских славословий.

141

Прим.15 Свиток 2:

Сумиёси — синтоистское святилище в г. Осака, в квартале Сумиёси. Главными его жрецами из поколения в поколение были представители рода Цумори.

142

Прим.16 Свиток 2:

Ануттара-самяк-самбодхи (санскр.; яп. анокутара саммяку самбодаи) — высшая и непреходящая мудрость; совершенное просветление.

143

Прим.17 Свиток 2:

Дэнгё-дайси (букв.: Великий наставник, передающий Учение) — посмертное имя основателя буддийской школы тэндай и монастырского комплекса Энрякудзи Сайте (767–822).

144

Прим.18 Свиток 2:

Годы правления под девизом Гэнко — 1331–1333 гг.

145

Прим.19 Свиток 2:

Южная столица — Нара, столица Японии в 710–784 гг. Северный пик — буддийский храмовый комплекс Энрякудзи на горе Хиэйдзан к северу от Киото. Другое его обозначение — Горные врата.

146

Прим.20 Свиток 2:

«Оравы варваров» — пренебрежительное название дружинников-самураев, бывшее в употреблении среди жителей столицы.

147

Прим.21 Свиток 2:

«Принц из Великой пагоды» — сын императора Годайго принц Моринага (Сонъун).

148

Прим.22 Свиток 2:

Цзян Ду — китайский ван (династия Ранняя Хань, 202 г. до н. э. — 8 г.н. э.), который, по утверждению японского поэта и филолога Минамото-но Ситаго (911-83), был так ловок, что без труда перепрыгивал через ширмы высотою в 7 сэку (совр. 7 сяку, ок. 2 м 12 см).

149

Прим.23 Свиток 2:

Цзы Фан (настоящее имя Чжан Лян) — приближённый императора Гао Цзу (II в. до н. э.).

150

Прим.24 Свиток 2:

Согласно «Записям о патриархах тэндай» (Тэндай-дзасу ки), Гисин-касё (781–833) был 1-м настоятелем Энрякудзи, а Сонъун — 116-м.

151

Прим.25 Свиток 2:

Канто — восточные районы Японии. В переносном смысле — сёгунское правительство.

152

Прим.26 Свиток 2:

Во время переворота годов Сёкю (1221) Ходзё Ёситоки захватил власть, отправив в отдалённые провинции в ссылку трёх императоров одного за другим.

153

Прим.27 Свиток 2:

«Лик дракона» — особа императора.

154

Прим.28 Свиток 2:

Буквально: «Терзать свою государеву душу».

155

Прим.29 Свиток 2:

Рокухара — столичный район, в котором располагались сёгунские службы. В переносном смысле — сёгунская управа в г. Киото и наместники сиккэнов в императорской столице.

156

Прим.30 Свиток 2:

То есть не был сторонником «тайных школ», придающих особое значение оккультной практике, в том числе наговорам и проклятиям. К таким школам принадлежала, в частности, и тэндай, центр которой располагался в мятежном комплексе Энрякудзи, главном оплоте противников Ходзё.

157

Прим.31 Свиток 2:

Имеется в виду Фудзивара Тамэакира (после пострига взял монашеское имя Тонъа), знаменитый поэт того времени, один из составителей антологии «Син вака сюисю».

158

Прим.32 Свиток 2:

Речь идёт о придворных поэтических турнирах, участники которых состязались в умении сложить стихотворный экспромт на заданную тему, а специальная комиссия оценивала экспромты. Тамэакира часто входил в состав таких комиссий.

159

Прим.33 Свиток 2:

Разноцветное платье носили мелкие чиновники и челядинцы в домах поместных феодалов.

160

Прим.34 Свиток 2:

«У людей тает печень» — люди теряют сознание.

161

Прим.35 Свиток 2:

В буддизме четыре тяжких греха — прелюбодеяние, воровство, убийство и ложь; пять великих грехов — убийство отца, убийство матери, убийство архата, пускание крови из тела будды и нарушение гармонии среди священнослужителей.

162

Прим.36 Свиток 2:

Сжигающий жар и Великий сжигающий жар (будд.) — названия двух из восьми миров преисподней (Шестого и Седьмого), где из тела грешника и из всех окружающих его предметов вырываются языки жаркого пламени.

163

Прим.37 Свиток 2:

«Быкоголовые и конеголовые» — демоны-мучители преисподней с телом человека и головой быка или коня.

164

Прим.38 Свиток 2:

Сикисима — поэтическое название Японии.

165

Прим.39 Свиток 2:

Токива, владетель провинции Суруга, — Токива Норисада, тогдашний глава ведомства Рокухара. Происходил из рода Тайра.

166

Прим.40 Свиток 2:

Ки-но Цураюки (859?-946) — крупнейший поэт, прозаик и теоретик японской поэзии. Автор многих стихотворений и предисловия в антологии «Собрание старых и новых японских песен», в котором излагает свои взгляды на историю и сущность японского поэтического искусства. Русский перевод см.: Собрание старых и новых японских песен Кокинвакасю, Т. 1–3. Пер. со старояп. А. Долина. М., Радуга, 1995.

167

Прим.41 Свиток 2:

Адзяри (от санскр. ачарья) — здесь: обладатель таинств, передающий их ученикам в эзотерической буддийской секте.

168

Прим.42 Свиток 2:

«Столп Четырёх видов мандалы и Трёх таинств» — здесь: глава эзотерической школы японского буддизма сингон.

169

Прим.43 Свиток 2:

«Занимал место среди горной братии…» — был служителем в монастырском комплексе Энрякудзи.

170

Прим.44 Свиток 2:

Явное и тайное учения — два основных направления в камакурском буддизме, экзотерическое и эзотерическое.

171

Прим.45 Свиток 2:

«Высокий основатель-наставник» — основатель Энрякудзи Дэнгё-дайси.

172

Прим.46 Свиток 2:

«Западная пагода» — одна из так называемых Трёх пагод в комплексе Энрякудзи.

173

Прим.47 Свиток 2:

«Добродетельный не бывает одинок…» — цитата из «Бесед и суждений» Конфуция.

174

Прим.48 Свиток 2:

Энкан-сёнин был духовным наставником императоров Гофусими, Гонидзё, Ханадзоно, Годайго и Когон.

175

Прим.49 Свиток 2:

Три вида чистых заповедей — религиозные заповеди, которые буддийские послушники получают от своих наставников.

176

Прим.50 Свиток 2:

«Восток, где птицы поют» — поэтический образ Адзума, восточных провинций Японии.

177

Прим.51 Свиток 2:

Двадцать четвёртый день шестой луны — 29 июля (1331 г.).

178

Прим.52 Свиток 2:

Сабураидокоро (Самураидокоро) — в эпоху Камакура подчинённое воинскому правительству (бакуфу) управление, ведавшее делами воинского сословия: охраной сёгунского дворца, назначением сёгунских чиновников, судопроизводством и т. д.

179

Прим.53 Свиток 2:

Бо — буддийский монах, бонза.

180

Прим.54 Свиток 2:

Фудо — одно из проявлений космического будды Дайнити (Вайрочана). Противостоит демонам зла.

181

Прим.55 Свиток 2:

Осю — провинция на крайнем севере о. Хонсю. Другие названия — Муцу, Митинокуни, Митиноку…

182

Прим.56 Свиток 2:

Законоучитель Чжао и наставник аскетов И-син — китайские буддийские монахи эпохи Тан (618–907), пострадавшие за их преданность трону. Страна Кора — название не идентифицировано.

183

Прим.57 Свиток 2:

В подлиннике игра слов: автор сравнивает себя со старым морёным деревом, которое может сгинуть в безвестности на дне реки.

184

Прим.58 Свиток 2:

Шрамана (япон. сямон) — аскет.

185

Прим.59 Свиток 2:

Четыре моря, Поднебесная — здесь: Индия.

186

Прим.60 Свиток 2: Великий мудрец, почитаемый в мире, — один из эпитетов будды Шакьямуни.

187

Прим.61 Свиток 2:

Застава Феникса — императорский дворец.

188

Прим.62 Свиток 2:

Го — японские облавные шашки.

189

Прим.63 Свиток 2:

Великий грех — здесь: отцеубийство или убийство государя.

190

Прим.64 Свиток 2:

Три вида родственников — родители, братья и дети.

191

Прим.65 Свиток 2:

Карма (будд.) — закон нравственной причинности, определяющий будущее живого существа теми поступками, которые оно совершило в прошлом, в том числе и в прежних жизнях.

192

Прим.66 Свиток 2:

Несолёное море — оз. Бива, расположенное к северо-востоку от Киото, Крупнейший пресноводный водоём Японии. По южному его берегу проходила дорога из Киото в Камакура.

193

Прим.67 Свиток 2:

Образ журавля, ночью тоскующего по своему детёнышу, заимствован из стихов китайского поэта Во Цзюй-и (772–846).

194

Прим.68 Свиток 2:

Роса — здесь: метафора слёз.

195

Прим.69 Свиток 2:

В оригинале игра слов, с помощью которой зашифрованы названия провинций Мино и Овари.

196

Прим.70 Свиток 2:

«Священный меч из Ацута» — Амэ-но муракумо-но цуруги, один из трёх символов императорской власти. Хранился в павильоне Яцуругиномия в синтоистском святилище Ацута в одноимённом городе провинции Овари.

197

Прим.71 Свиток 2:

Тотоми — одна из пяти провинции Токайдо. Здесь игра слов: первый иероглиф в её названии может читаться как тоу («спрашивать»).

198

Прим.72 Свиток 2:

Первый год эры Гэнряку — 1184 г.

199

Прим.73 Свиток 2:

Военачальник Сигэхира — Тайра-но Сигэхира (1156–1185), сын главы клана Тайра и фактического правителя страны Тайра-но Киёмори (1118–1181), занимал придворную должность командира Левой гвардии охраны дворцовых ворот. Во время междоусобной войны его войско было разбито сторонниками Минамото в битве при Итинотани, и во 2-ю луну 1184 г. Сигэхира был отправлен в Камакура, откуда летом 1185 г. препровождался в Нара, однако по дороге, на берегу реки Кудзугава, был убит.

200

Прим.74 Свиток 2:

Здесь восточными дикарями названы сторонники клана Минамото.

201

Прим.75 Свиток 2:

Сайгё-хоси (1118–1190) — знаменитый поэт-странник, буддийский монах. Мирское имя — Сато Норикиё. Любимая тема Сайгё — эфемерность, непостоянство человеческой жизни, странствия.

202

Прим.76 Свиток 2:

Впервые Сайгё-хоси побывал на перевале в горах Саё в старости, поэтому не рассчитывал, что увидит его ещё раз. Остановившись здесь же несколько лет спустя, он сложил на эту тему стихотворение, включавшее строфу: «Знать, такова была моя судьба!».

203

Прим.77 Свиток 2:

Сражения годов Сёкю («смута годов Сёкю») — вооружённое выступление экс-императора Готоба в 1219-21 гг. против диктатуры Ходзё; закончилось поражением и ссылкой Готоба на остров Оки.

204

Прим.78 Свиток 2:

Стихотворение написано на китайском языке и содержит намёк на китайское поверье о том, что глоток воды, сделанный в нижнем течении Цзюйшуй («Хризантемовые воды» — рукав реки Бохэ в уезде Наньян провинции Хэнань), продлевает жизнь. Токайдо — тракт, ведущий из Киото в Камакура.

205

Прим.79 Свиток 2:

Река Ои, о которой говорится в данном случае, протекает на границе между провинциями Тотоми и Суруга. Река с тем же названием протекает в окрестностях столицы.

206

Прим.80 Свиток 2:

Арасияма — живописная гора в окрестностях Киото.

207

Прим.81 Свиток 2:

Украшения в виде головы дракона на шее цапли укрепляли на носах лодок, принадлежавших императору и придворной знати.

208

Прим.82 Свиток 2:

Симада, Фудзиэда, Окабэ — небольшие города на востоке о. Хонсю, в районе г. Сидзуока, Увядшие стебли лиан — имеются в виду травянистые лианы пуэрарии, из высушенных корней которых готовят питательную крахмальную муку аррорут.

209

Прим.83 Свиток 2:

Нарихира-тюдзё — один из Шести магов японской поэзии Аривара Нарихира (825–880). Здесь назван по его придворному чину; в 877 г, поэту был пожалован придворный ранг командира Правой гвардии охраны дворцовых ворот укон-тюдзё.

210

Прим.84 Свиток 2:

Киёми — старинное название Симидзу, ныне — портового города на берегу залива Суруга (префектура Сидзуока).

211

Прим.85 Свиток 2:

Равнина Укисимагахара (букв: «Равнина плавучего острова») находится у подножья горы Аситакаяма в префектуре Сидзуока (уезд Сунто).

212

Прим.86 Свиток 2:

Здесь и дальше обыгрываются географические названия: иногда они не называются прямо, а угадываются по созвучиям и этимологическим намёкам.

213

Прим.87 Свиток 2:

Большое морское побережье — Оисо, небольшой город в провинции Канагава. Малое морское побережье — Коисо, один из его районов.

214

Прим.88 Свиток 2:

Десять королей (будд) — десять судей в мире теней, которые на 7-й день после смерти человека определяют тяжесть его грехов и его грядущие рождения.

215

Прим.89 Свиток 2:

«Царствующий государь» — император Годайго.

216

Прим.90 Свиток 2:

«Господин из Дзимёин» — принц Кадзухито, будущий император Когон (1314-64), представитель «Северной линии» императорского дома.

217

Прим.91 Свиток 2:

«Песня о пяти печалях» помещена в «Хоу Хань шу» (Истории ранней Хань). По преданию, её написал позднеханьский поэт Лян Хун, когда он проезжал через столицу, не имея возможности остаться в ней (намёк на то, что надежда сторонников Северной ветви на низложение Годайго и на занятие престола её представителями оказалась тщетной). Считается, что образ заимствован здесь не прямо из китайской хроники, а из японского поэтического собрания начала XI в. типа «Хонтё мондзуй» (Литературные стили нашей страны) или «Вакан роэйсю» (Собрание японских и китайских песен для декламации).

218

Прим.92 Свиток 2:

«Единственный» — иносказательное обозначение императора.

219

Прим.93 Свиток 2:

Настоятель тэндай — тэндай-дзасу, глава храмового комплекса Энрякудзи и патриарх одной из школ японского эзотерического буддизма тэндай. Здесь — сын императора Годайго принц Мунэнага (Сонтё, принц из Великой пагоды).

220

Прим.94 Свиток 2:

«Врата гор» — здесь: монахи комплекса Энрякудзи.

221

Прим.95 Свиток 2:

Фраза из предисловия Кун Аньго к китайской классической «Книге о почитании родителей» (Сяо цзин).

222

Прим.96 Свиток 2:

Эпоха сражающихся царств в Китае — 403–221 гг. до н. э.

223

Прим.97 Свиток 2:

Подданные Вэнь-ван и У-ван напали на государя, не знающего Пути — прецедент из китайской истории: Вэнь-ван в 1027 г. до н. э. низложил последнего императора династии Инь и основал династию Чжоу. Его сын У-ван в перевороте участия не принимал и упоминается лишь для полноты аналогии с японскими событиями.

224

Прим.98 Свиток 2:

Военно-феодальные правители Японии отец и сын Ходзё Ёситоки (1143–1224) и Ясутоки (1183–1242), после «смуты годов Сёкю» (Дзёкю, 1221 г.) отправили в ссылку поочерёдно трёх императоров: Готоба, Дзюнтоку и Цутимикадо.

225

Прим.99 Свиток 2:

Имеется в виду высказывание древнекитайского философа Мэн-цзы.

226

Прим.100 Свиток 2:

Ио — маленький остров в группе Осуми к югу от о. Кюсю.

227

Прим.101 Свиток 2:

«Помещение с изваяниями будд» — здесь: помещение в буддийском храме, где хранятся посмертные таблички с именами предков, и прихожанин может помолиться за них.

228

Прим.102 Свиток 2:

Тё — мера длины, равная 109,9 м.

229

Прим.103 Свиток 2:

Славословие — здесь: гатха, стихотворение, воспевающее буддийский взгляд на мир или буддийскую святыню. Как правило, четырёхстрофное стихотворение на китайском языке.

230

Прим.104 Свиток 2:

Пять Скоплений (будд.) — пять скандх, элементов, временное сочетание которых образует психические и физические характеристики конкретной личности — её тело, восприятия и ощущения, мысли, побуждения и акты сознания. Четыре Великих первоэлемента — земля, вода, огонь и ветер, в совокупности образующие мгновенные формы, но постоянно стремящиеся вернуться к абсолюту — изначальной пустоте. Смысл приведённого стихотворения: человек представляет собой только временное сочетание вечно сущих элементов, поэтому я без страха встречу свою смерть. Она лишь мгновение в абсолютном бытии.

231

Прим.105 Свиток 2:

Гора Коя расположена неподалёку от Киото, в южной части уезда Ито (провинция Вакаяма). В 816 г. основатель буддийской школы сингон Кукай основал на ней первый сингон-буддийский монастырь Конгобудзи (Нандзан).

232

Прим.106 Свиток 2:

Раздвижные двери в японском доме (сёдзи) изготавливаются из плотной бумаги, натянутой на деревянный каркас. Бумага пропускает рассеянный свет, который в темноте южной ночи привлекает к себе множество мотыльков.

233

Прим.107 Свиток 2:

Дзё — мера длины, равная 3,03 м.

234

Прим.108 Свиток 2:

Ямабуси — «спящие среди гор», последователи эклектического учения сюгэндо, совмещающего буддийскую, оккультно-даосскую и шаманскую практику. Пользовались репутацией чудодеев и прорицателей, повелевающих стихиями.

235

Прим.109 Свиток 2:

Этиго и Эттю — провинции на западном побережье о. Хонсю.

236

Прим.110 Свиток 2:

Бхагават — одно из почтительных имён будды Шакьямуни.

237

Прим.111 Свиток 2:

Светлый король Фудо-мёо, один из Пяти почитаемых светлых королей сингон-буддизма. Изображается сидящим на камне в окружении языков пламени, По преданию, Фудо-мёо поклялся одолеть злых демонов.

238

Прим.112 Свиток 2:

Алмазное дитя (Конго-додзи) — бог-охранитель учения Будды. Изображался в виде мальчика, держащего в руке «алмазный пестик» — двусторонний кистевой трезубец для сражения с силами зла.

239

Прим.113 Свиток 2:

«Небеса, драконы и якши» — три самых могущественных из восьми богов-охранителей учения Будды.

240

Прим.114 Свиток 2:

«Сутра Лотоса» (санскр. Сад-дхарма-пундарика-сутра, япон. Мёхо Рэнгэ-кё) состоит из 28 глав.

241

Прим.115 Свиток 2:

«Госпожа из Северных покоев» — иносказательное обозначение главной жены хозяина усадьбы — по расположению этих покоев в усадьбе павильона, который она занимала.

242

Прим.116 Свиток 2:

«Где-нибудь в Сага…» — в тексте: «в глубине Сага», района, примыкавшего к западной части столицы. В некоторых списках сочинения добавлено: буддийского храма Огура, в других — храма Ниннадзи.

243

Прим.117 Свиток 2:

«Славословие расставанию с жизнью» (Дзисэй-но дзю) — предсмертное стихотворение буддийского содержания на китайском языке. Разновидность гатхи.

244

Прим.118 Свиток 2:

Похоронные обряды включали в себя кремацию трупа и чтение молитв в буддийском храме о благополучии усопшего в иных рождениях.

245

Прим.119 Свиток 2:

Обычаи сорок девятого дня — по буддийским представлениям, в течение 49 дней после своей смерти человек пребывает в промежуточном состоянии между прежней жизнью и новым рождением. Обряды сорок девятого дня предназначены помочь умершему вновь родиться в лучшем облике или достичь нирваны.

246

Прим.120 Свиток 2:

«Изменила свой облик» — стала буддийской монахиней.

247

Прим.121 Свиток 2:

«Дверь из хвороста» — принадлежность хижины буддийского отшельника.

248

Прим.122 Свиток 2:

Достигнуть конечного просветления бодхи — стать буддой, погрузиться в нирвану.

249

Прим.123 Свиток 2:

2-й год эры правления под девизом Каряку — 1327 г.

250

Прим.124 Свиток 2:

Толпы монахов с шести сторон — имеются в виду монахи из буддийских храмов, расположенных в шести направлениях от г. Нара и подчинённых храму Счастья (Кофукудзи).

251

Прим.125 Свиток 2:

Здесь перечислены павильоны храма Кофукудзи, сооружённые в середине VIII-начале IX в.

252

Прим.126 Свиток 2:

1-й год эры правления под девизом Гэнко — 1331 г.

253

Прим.127 Свиток 2:

Павильон Постоянного шествия — Дзёгёдо, павильон, где в течение 90 дней совершали ритуальные шествия, сопровождавшиеся возглашением имени Амитабха.

254

Прим.128 Свиток 2:

Третий день Седьмой луны 1-го года эры правления Гэнко — 6 августа 1331 г.

255

Прим.129 Свиток 2:

Час Птицы — около 6 часов утра.

256

Прим.130 Свиток 2:

Двадцать второй день восьмой луны 1-го года эры правления Гэнко — 6 августа 1331 г.

257

Прим.131 Свиток 2:

Чжун Эр (697–628 гг. до н. э.) — сын цзиньского вана. Опасаясь наветов со стороны любимой наложницы отца, он бежал на север, где находились земли его матери. Впоследствии, став цзиньским государем, он назывался Вэнь-гуном.

258

Прим.132 Свиток 2:

Таван (XIII в. до н. э.) — предок чжоуских государей, который, по преданию, выехал из своих владений, чтобы не подвергать опасности подданных во время нападения варваров.

259

Прим.133 Свиток 2:

Священные регалии трёх видов — меч, яшма и зерцало: символы императорской власти в Японии, передаваемые, по преданию, от богини Солнца Аматэрасу Омиками, правящим императором его преемнику из поколения в поколение.

260

Прим.134 Свиток 2:

Ворота Солнечного сияния (Ёмэймон) располагались в боковой, восточной, стене дворцовой стены.

261

Прим.135 Свиток 2:

Дзидзо — японское имя бодхисаттвы Кшитигарбха, покровителя путников. Кодзу — местность к югу от одноимённой речки в префектуре Киото.

262

Прим.136 Свиток 2:

Павильон в восточной части буддийского храма Тодайдзи, сооружённый в 875 г.

263

Прим.137 Свиток 2:

Нисимуро — один из павильонов Тодайдзи, расположенный к северу от Павильона Большого Будды (Дайбуцудэн).

264

Прим.138 Свиток 2:

На горе Дзюбу в префектуре Киото находился храм Гора Орлиного пика.

265

Прим.139 Свиток 2:

«Драконовы одеяния» — церемониальные одежды императора с вышитыми по красному полю солнцем, луной и звёздами.

266

Прим.140 Свиток 2:

Сакамото — храм на восточной стороне подножья горы Хиэйдзан, на территории г. Оцу.

267

Прим.141 Свиток 2:

Дзёримбо — одна из служб комплекса Энрякудзи.

268

Прим.142 Свиток 2:

Час Тигра — промежуток времени от 4 до 6 часов утра.

269

Прим.143 Свиток 2:

Пять внутренних провинций — пять провинций района Кинай, примыкающие к столице: Ямасиро, Ямато, Кавати, Идзумо и Сэтцу.

270

Прим.144 Свиток 2:

Сэкисан — храм буддийской секты тэндай, сооружённый в 888 г. на месте старой сосны у подножья горы на берегу реки Камо.

271

Прим.145 Свиток 2:

Вершина Восьми принцев — гора к северу от Хиэйдзан. Согласно легенде, на неё когда-то сошли с неба восемь потомков богини Солнца Аматэрасу Омиками, посланные ею управлять Страной Обильных Рисовых колосьев (одно из древних обозначений Японии).

272

Прим.146 Свиток 2:

Явленным следом изначальной сущности по терминологии эзотерических школ буддизма, считались синтоистские божества, предстающие в особой ипостаси будды и бодхисаттвы.

273

Прим.147 Свиток 2:

Три сяку и четыре сун — свыше 103 см.

274

Прим.148 Свиток 2:

Два сяку и восемь сун — около 85 см.

275

Прим.149 Свиток 2:

Рукой для лука (юндэ) называли левую руку, в которой во время схватки держали лук.

276

Прим.150 Свиток 2:

Час Змеи — 10 часов утра.

277

Прим.151 Свиток 2:

В буддийском храме Дзимёин 35 лет жил в монашестве экс-император Гофусими (правил в 1299–1364).

278

Прим.152 Свиток 2:

«Особа из Весеннего дворца» — здесь: принц Кадзухито, сын императора Гофусими, впоследствии — император Когон (1314–1364).

279

Прим.153 Свиток 2:

Дзюэй — девиз правления, 1182–1183 гг.

280

Прим.154 Свиток 2:

Госиракава (1125–1192; на престоле; 1156–1158 гг.) — 77-й по официальному счёту император Японии. После отречения от престола долгое время не выпускал из своих рук фактическую власть. Упомянутый здесь эпизод описан в «Повести о доме Тайра» (XIII в.; русский перевод И.Львовой, М., 1982).

281

Прим.155 Свиток 2:

Энью — название покоев настоятеля монастырского комплекса Энрякудзи. Восточная пагода — главная пагода в этом комплексе.

282

Прим.156 Свиток 2:

Печать Закона (хоин) — высший сан в буддийской иерархии.

283

Прим.157 Свиток 2:

Содзу (букв.: Средоточие священнослужителей) — 4-й по важности пост в буддизме.

284

Прим.158 Свиток 2:

Храм Восьми царевичей (Хатиодзи) — небольшой буддийский храм в восточных предгорьях Хиэйдзан.

285

Прим.159 Свиток 2:

«Убежали вниз…» — покинули гору Хиэйдзан и монастырский комплекс Энрякудзи.

286

Прим.160 Свиток 2:

Рисси (наставник в монашеской дисциплине) — следующий после содзу монашеский пост.

287

Прим.161 Свиток 2:

«Троих» — в некоторых списках «Тайхэйки» значатся «три сотни». Очевидно, это описка: вместо знака «4» записано: «100»; такое толкование подтверждается и предыдущим текстом. По-видимому, в протографе было написано «3–4», что по признаку внешнего подобия и привело к ошибочному написанию.

288

Прим.162 Свиток 2:

«Король-исцелитель, Владыка Горы» — иносказание: вместо имён принцев приведены завуалированные имена будды Якуси-нёрай (санскр. Бхайшаджья-гуру) и духа горы Хиэйдзан, культу которых посвящены те обители, которые они возглавляли.

289

Прим.163 Свиток 2:

«Ветви бамбукового сада» — потомки императора.

290

Прим.164 Свиток 2:

Цинь — название государства в древнем Китае. 221–206 гг. до н. э.

291

Прим.165 Свиток 2:

Цу — название удела в древнем Китае. Сан Юй — имя чуского вана. 232–202 гг. до н. э.

292

Прим.166 Свиток 2:

Гао Цзу — имя ханьского государя, 247–195 гг. до н. э.

293

Прим.167 Свиток 2:

Экипаж, обтянутый жёлтой шёлковой тканью, и стяг из хвоста чёрного быка — знаки монаршей власти в древнем Китае.

294

Прим.168 Свиток 2:

Поднебесная — здесь: Китай. Описанный эпизод взят из «Исторических записок» Сыма Цяня (145 г. до н. э. — ?).

295

Прим.1 Свиток 4:

Новый год — 4-й год правления под девизом Гэнтоку, 1332 г.

296

Прим.2 Свиток 4:

«в Горных вратах…» — в монастыре Энрякудзи, настоятелем которого был сын императора Годайго принц Сонтё (Мунэнага).

297

Прим.3 Свиток 4:

«В Южной столице» — в г. Нара, в котором сыновья Годайго возглавляли несколько крупных буддийских храмов.

298

Прим.4 Свиток 4:

Мадэнокодзи (Фудзивара) Нобуфуса — крупный чиновник при дворе Годайго. 1258–1348. Два его сына участвовали в антисёгунском заговоре императора.

299

Прим.5 Свиток 4:

«Повелитель десяти тысяч колесниц» — император.

300

Прим.6 Свиток 4:

Чу — древнекитайское государство. Здесь иносказательно — сторонники властей Камакура.

301

Прим.7 Свиток 4:

«Прежнего государя» — императора Годайго.

302

Прим.8 Свиток 4:

Тао Мин — Тао Юаньмин, китайский поэт, воспевавший одинокую жизнь на лоне природы. 345–427.

303

Прим.9 Свиток 4:

Сэта — мост от оз. Бива к истоку реки Сэтагава. Распространённый в поэзии образ для описания этих мест (утамакура).

304

Прим.10 Свиток 4:

Касивара провинции Оми — местность у современного города Санто префектуры Сига.

305

Прим.11 Свиток 4:

Во внешних землях — здесь: в местах за пределами столицы.

306

Прим.12 Свиток 4:

Хоин — «печать Закона», высший буддийский сан.

307

Прим.13 Свиток 4:

Рётю — священнослужитель секты тэндай, внук канцлера Нидзё Есидзанэ, организатор заговора для спасения императора Годайго.

308

Прим.14 Свиток 4:

Накатоки — Тайра (ветвь Камму Хэйдзи) Накатоки, наместник Северного Рокухара.

309

Прим.15 Свиток 4:

«Карту здешних мест» — план района Рокухара.

310

Прим.16 Свиток 4:

Нагаи Уманосукэ — представитель Камакурских властей. В «Масукагами», памятнике XIV в., есть такая запись: «С Востока посланцем прибыл Нагаи Уманосукэ Такафую».

311

Прим.17 Свиток 4:

Хэй Нарисукэ — Тайра (ветвь Камму Хэйси) Нарисую, сын действительного советника среднего второго ранга Тайра Корэсукэ.

312

Прим.18 Свиток 4:

Кинъакира — Фудзивара Кинъакира, придворный, сын советника второго ранга Санэнака.

313

Прим.19 Свиток 4:

Санэё — Фудзивара Санэё, сын советника второго ранга, действительного старшего советника Фудзивара Киннобу.

314

Прим.20 Свиток 4:

«Помощника начальника области Тиба…» — Тайра (ветвь Камму Хэйси) Садатанэ. Провинция Симоса являлась частью области Тиба.

315

Прим.21 Свиток 4: «Со времён стремления к учению…» — скрытая цитата из «Луньюй» Конфуция: с пятнадцати лет.

316

Прим.22 Свиток 4:

Ду Шаолин — Ду Фу, китайский поэт VIII в., скитавшийся по стране после восстания Ан Лушаня.

317

Прим.23 Свиток 4:

Восстание Ан Лушаня произошло в 755 г., в 14-м году правления под девизом Тянь Бао.

318

Прим.24 Свиток 4:

Оно-но Такамура — чиновник, учёный и поэт (писал стихи по-китайски). 802–852.

319

Прим.25 Свиток 4:

Путь ссыльного поэта пролегал по Внутреннему Японскому морю, изобилующему островами.

320

Прим.26 Свиток 4:

«Возраст силы» — сорокалетний возраст.

321

Прим.27 Свиток 4:

Суэфуса — младший брат Фудзивара (Мадэнокодзи) Фудзифуса (1295-?), чиновник второго ранга. Согласно «Масукагами», после падения замка Касаги был сослан в провинцию Симоцукэ.

322

Прим.28 Свиток 4:

Гэнко — девиз правления императора Годайго. 1331–1334.

323

Прим.29 Свиток 4:

Бива — четырёхструнный музыкальный инструмент.

324

Прим.30 Свиток 4:

Большая часть этого описания игры на бива заимствована из сборника стихов китайского классика Бо Цзюйи «Бо-ши вэнь-сюань» (Сборник сочинений господина Бо).

325

Прим.31 Свиток 4:

«Спутанный» — в поэзии постоянный эпитет к слову «волосы».

326

Прим.32 Свиток 4:

Оигава — река у подножья реки Арасияма. Ниже по течению, в черте столицы называется Кацурагава.

327

Прим.33 Свиток 4:

Парафраз стихотворения Бо Цзюйи из указанного сборника.

328

Прим.34 Свиток 4:

Закононаставник Ноин — Ноин-хоси, один из «тридцати шести гениев поэзии» эпохи Хэйан. Мирское имя — Татибана Нагаясу. 988-?.

329

Прим.35 Свиток 4:

Вэйшуй — название реки в окрестностях китайской столицы Лоянь. В переносном смысле — река в окрестностях столицы.

330

Прим.36 Свиток 4:

Фудзивара (Асукаи) Масацунэ-асон — поэт, один из составителей поэтической антологии «Син Кокинсю». 1170–1221.

331

Прим.37 Свиток 4:

Фраза из Предисловия к китайской классической «Книге песен» (Шицзин).

332

Прим.38 Свиток 4:

Намёк на стихотворение Бо Цзюйи. Осенью, в пору увядания природы, в Китае проводили казни, поэтому палачей в быту называли «осенними чиновниками».

333

Прим.39 Свиток 4:

Хёго — название порта. Ныне район г. Кобэ.

334

Прим.40 Свиток 4:

Остров Сикоку делился на четыре провинции: Сануки, Тоса, Иё и Ава.

335

Прим.41 Свиток 4:

Кодзима — бухта в провинции Бидзэн (совр. провинция Окаяма).

336

Прим.42 Свиток 4:

Дзёкю — девиз правления 1219-22 годов. Здесь — ссылка на прецедент 1221 г., когда экс-император Готоба (1313-39) был сослан в провинцию Сануки (ныне префектура Кагава).

337

Прим.43 Свиток 4:

«Старшего сына экс-императора Гофусими…» — принца Кадзухито, впоследствии императора Когон (1313-64; на престоле в 1331-33).

338

Прим.44 Свиток 4:

Крашенные облачения — жёлтые и фиолетовые ризы принявшего монашеский сан отрёкшегося монарха.

339

Прим.45 Свиток 4:

Одеяния дракона — одежда императора.

340

Прим.46 Свиток 4:

Речь идёт о комнате в юго-восточном углу императорского дворца Чистой Прохлады.

341

Прим.47 Свиток 4:

1-й год правления под девизом Гэнко — 1321 г.

342

Прим.48 Свиток 4:

«Из государства Юань…» — из Китая времён правления монгольской династии Юань.

343

Прим.49 Свиток 4:

Наставник в созерцании — монах буддийской секты дзэн.

344

Прим.50 Свиток 4:

«Этот государь…» — император Годайго.

345

Прим.51 Свиток 4:

Три министра — Левый, Правый и Внутренний министры.

346

Прим.52 Свиток 4:

Раскаянье вознёсшегося дракона наступает, когда после наивысшего взлёта неминуемо наступает падение. Образ заимствован из китайской классической «Книги перемен» (И-цзин).

347

Прим.53 Свиток 4:

Вниз — на юг.

348

Прим.54 Свиток 4:

Яхата — синтоистское святилище Ивасимидзу Хатимангу в уезде Цудзуки столичного округа.

349

Прим.55 Свиток 4:

Хатиман — синтоистский бог войны, почитаемый в святилище Яхата. В VIII веке был объявлен великим бодхисаттвой, инкарнацией «императора» Одзина (Хомутавакэ), бывшего, по преданию, четвёртым на японском престоле.

350

Прим.56 Свиток 4:

Фукухара — местность на территории современного г. Кобе, куда в 1180 г. по распоряжению тогдашнего диктатора Тайра-но Киёмори (1118-81) пытались перевести столицу.

351

Прим.57 Свиток 4:

Хэй Киёмори — Тайра-но Киёмори.

352

Прим.58 Свиток 4:

Четыре моря — Япония.

353

Прим.59 Свиток 4:

Гэндзи — блистательный принц, красавец и женолюб, герой романа Мурасаки-сикибу (нач. XI в.) «Повесть о Гэндзи», побывавший в ссылке на берегу бухты Сума.

354

Прим.60 Свиток 4:

«Над соснами Оноэ…» — над двумя соснами в синтоистском святилище Оноэ (г. Такасаго провинции Хёго), воспетыми в легендах, пьесах и стихотворениях-танка.

355

Прим.61 Свиток 4:

Символы суеты и торопливости. Аллюзии на стихи японских дзэн-буддийских поэтов.

356

Прим.62 Свиток 4:

У и Юэ — средневековые китайские княжества.

357

Прим.63 Свиток 4:

Парафраз отрывка из «Бесед и суждений» Конфуция.

358

Прим.64 Свиток 4:

Вэй — древнекитайское государство (?-205 г. до н. э.).

359

Прим.65 Свиток 4:

Хун Янь отблагодарил князя И тем, что укрыл от варваров его печень, чтобы те не смогли съесть её как средоточие доблести противника.

360

Прим.66 Свиток 4:

Выражение из «Бесед и суждений», глава «Вэй чжэн».

361

Прим.67 Свиток 4:

Гoy Цзян — ван древнекитайского княжества Юэ,?-465 гг. до н. э. Многие годы воевал с соседним княжеством У, был взят в плен, но затем освобождён и вернулся домой. Фан Ли — его верный вассал, служивший вану больше двадцати лет и помогший ему сокрушить врагов.

362

Прим.68 Свиток 4:

У (?-473 гг. до н. э.) и Юэ (600–334 гг. до н. э.) — древнекитайские государства, легенды о которых в «Повести» заимствованы из «Исторических записок» Сыма Цяня.

363

Прим.69 Свиток 4:

Чжоу — династия в древнем Китае. 1100-256 гг. до н. э.

364

Прим.70 Свиток 4:

Парафраз из древнекитайского трактата по военному искусству Мо-цзы.

365

Прим.71 Свиток 4:

Единорог — фантастическое животное кирин (кит. цилин).

366

Прим.72 Свиток 4:

«В центре страны…» — в столице государства.

367

Прим.73 Свиток 4:

То есть стать императором.

368

Прим.74 Свиток 4:

«Ли цзи» — «Книга ритуалов», входящая в конфуцианское Пятикнижие.

369

Прим.75 Свиток 4:

Возраст мужественности — тридцати лет.

370

Прим.76 Свиток 4:

Инь и Цзе — древние государства в Китае (2-е тысячелетие до н. э.). Тан-ван разгромил княжество Цзе, последний ван которого бежал из своей страны и умер на чужбине.

371

Прим.77 Свиток 4:

Названия двух древнекитайских государств, звучавшие как Чжоу, пишутся разными иероглифами. У-ван, суверен первого из них, разгромил второе в 1030 г. до н. э.

372

Прим.78 Свиток 4:

Парафраз из «Исторических записок» Сыма Цяня.

373

Прим.79 Свиток 4:

11-й год правления юэского вана — 485 гдо н. э.

374

Прим.80 Свиток 4:

Сянь-ван и Паньхуэй — древнекитайские герои (IV–III вв. до н. э.). В Эпоху сражающихся царств принадлежали к враждующим лагерям.

375

Прим.81 Свиток 4:

Росы Трёх Путей — место, где в первые семь дней после смерти человека определяется характер его будущего рождения.

376

Прим.82 Свиток 4:

Образ заимствован из китайского классического «Трактата о соли и железе», написанного в эпоху Хань.

377

Прим.83 Свиток 4:

Станционный перегон — расстояние от одной почтовой станции до другой. В старом Китае составлял 30 ли.

378

Прим.84 Свиток 4:

В стихотворении содержится намёк на сюжет из «Исторических записок», в котором герой вернулся на родину после девятнадцати лет вынужденной разлуки.

379

Прим.85 Свиток 4:

Буквально: «Из-за меня истощил лёгкие и печень».

380

Прим.86 Свиток 4:

Один из пяти вкусов — кислый, горький, сладкий, острый или солёный.

381

Прим.87 Свиток 4:

Задние покои — женские комнаты во дворце вана.

382

Прим.88 Свиток 4:

Пересказ слов Бо Цзюйи из поэтического сборника «Бо-ши вэнь цзи».

383

Прим.89 Свиток 4:

Богов земли и злаков — в переносном смысле: государство.

384

Прим.90 Свиток 4:

Примеры взяты из «Исторических записок» Сыма Цяня.

385

Прим.91 Свиток 4:

Гусутай — высокая башня на одноимённой возвышенности, часть замка уского вана.

386

Прим.92 Свиток 4:

«Роса на шипах будет обильна и глубока…» — намёк на слова стихотворения из японской антологии начала XII в. «Вакан роэйсю»: «Погибло царство У, цветы остались // На Гусутай обильная роса».

387

Прим.93 Свиток 4:

«О грядущей осени…» — осень в поэзии символизирует грусть.

388

Прим.94 Свиток 4:

Образ заимствован из «Исторических записок» Сыма Цяня.

389

Прим.95 Свиток 4:

Государь — почтительное обращение к адресату. Себя при этом именовали вассалом.

390

Прим.96 Свиток 4:

«Голоса стражей, возвещающих рассвет» — образ заимствован из антологии «Вакан роэйсю».

391

Прим.97 Свиток 4:

Двери с леспедецей — принадлежность утренних покоев дворца Сэйрёдэн в столице.

392

Прим.98 Свиток 4:

Богиня Ушань — в Китае: иносказательное обозначение любовных игр.

393

Прим.99 Свиток 4:

Полярная звезда считалась покровительницей императора и принцев крови.

394

Прим.1 Свиток 5:

«Вельможи из павильона дзимёин» — первого императора Северной династии Когон, сына экс-императора Гофусими принца Кадзухито. 1313–1364. На престоле в 1331–1333 гг.

395

Прим.2 Свиток 5:

Гэнко — девиз правления императора Годайго. 1331–1334. После того, как император Когон, взойдя на престол, девизом своего правления избрал Сёкё, оба девиза существовали параллельно, во враждующих лагерях. С этого времени стали счислять начало эпохи Намбокутё, Южной и Северной династий.

396

Прим.3 Свиток 5:

Церемония, проводимая в святилище Камо, расположенном на окраине столицы, на берегу одноимённой реки.

397

Прим.4 Свиток 5:

«Великая пагода» — иносказательно: монастырь Энрякудзи.

398

Прим.5 Свиток 5:

Насимото — дочерний храм монастыря Энрякудзи в провинции Ямасиро.

399

Прим.6 Свиток 5:

Хосю — сын экс-императора Гофусими. Омуро — другое название храма Ниннадзи (секта сингон).

400

Прим.7 Свиток 5:

Тодзи — буддийский храм в столице, центр одноимённого направления в секте сингон. Окропление водой производится здесь для очищения адепта от чувственной грязи.

401

Прим.8 Свиток 5:

Полярной звезды — императора, «центра вселенной».

402

Прим.9 Свиток 5:

Мадэнокодзи (Фудзивара) Нобуфуса — крупный сановник при дворе Годайго, 1258–1348.

403

Прим.10 Свиток 5:

Хино (Фудзивара) Сукэакира — крупный чиновник при дворе Северной династии, брат сторонника Южной династии Действительного Среднего советника Хино Сукэтомо (1290–1332).

404

Прим.11 Свиток 5:

«Пустое место» — буквально: «должность трупа».

405

Прим.12 Свиток 5:

«По примеру Бо И» — речь идёт о братьях Бо И и Шу Ци (VII в. до н. э.), которые спрятались на горе Шоуян (провинция Шанси, Китай) и голодали, питаясь папоротниками, чтобы не служить другому государю после смерти прежнего. Пример взят из «Исторических записок».

406

Прим.13 Свиток 5:

Мугун — один из государей древнекитайского княжества Цинь. Пример взят из «Исторических записок».

407

Прим.14 Свиток 5:

Пример с министром Гуань И-у, под влиянием обстоятельств служившим разным монархам, взят из «Бесед и суждений» (Луньюй) Конфуция.

408

Прим.15 Свиток 5:

По свидетельству «Исторических записок» Гуань И-у выстрелил в Чэнгуна, который возвращался в Ци из соседнего владения, и попал ему в застёжку на поясе. Чэнгун, как отметил автор «Записок» Сыма Цянь, простил его.

409

Прим.16 Свиток 5:

По преданию, в древнем Китае отшельник Сюй Ю, получив от мифического императора Яо предложение занять высокую государственную должность, омыл в реке свои уши от скверны. Чао Фу не позволял своим телятам пить воду из этой реки.

410

Прим.17 Свиток 5:

Чжоу — древнекитайское государство. 403–225 гг. до н. э. Процитированные строки взяты из «Литературного изборника» (Вэньсюань).

411

Прим.18 Свиток 5:

Этот случай зафиксирован в дневнике Тонн Кинсада (1340–1399) «Энтайряку» в записи на четырнадцатый день четвёртой луны 1345 г., где датирован 1332 годом.

412

Прим.19 Свиток 5:

«Прежний император» — Годайго.

413

Прим.20 Свиток 5:

Камму — «император», в 794 г. основавший столицу Японии в г. Хэйан (ныне г. Киото). 737–806. Годы правления: 781–806.

414

Прим.21 Свиток 5:

Мудрого Закона — буддийского вероучения.

415

Прим.22 Свиток 5:

Существа шести обликов — обитатели шести сфер существования: преисподней, духов голода, животных, демонов ашура, людей и небожителей.

416

Прим.23 Свиток 5:

Дэнгаку — «полевые пляски». Первоначально — обрядовые пляски на полях и у синтоистских святилищ, затем представления, не связанные с определёнными обрядами. Предшествовали появлению театра Но.

417

Прим.24 Свиток 5:

«Вступивший на Путь га Сагами» — глава Камакурского правительства Ходзё Такатоки. 1303–1333.

418

Прим.25 Свиток 5:

Даймё — крупный феодал.

419

Прим.26 Свиток 5:

Хитатарэ, огути — цветные шёлковые одеяния феодалов и высших воинов.

420

Прим.27 Свиток 5:

Кёгэн — средневековые японские фарсы, тексты которых изобилуют остротами и прибаутками.

421

Прим.28 Свиток 5:

Ямабуси — «спящие среди гор», приверженцы шаманистического направления в буддизме (сюгэндо), практикующие оккультизм. Колдуны.

422

Прим.29 Свиток 5:

Монахом в миру из замка Акита называли деда Ходзё Такатоки по матери Адати Токиаки.

423

Прим.30 Свиток 5:

Тэнгу — фантастические существа, обитающие в глухих горах. Представлялись как коварные создания с красными лицами, длинными носами и крыльями за спиной.

424

Прим.31 Свиток 5:

Тэннодзи (Ситэннодзи) — один из первых буддийских храмов Японии. Находится в современном г. Осака. Освящён в 623 г. Сётоку-тайси — принц-регент, крупный государственный деятель древней Японии. 574–622.

425

Прим.32 Свиток 5:

«Посвятивший себя созерцанию» — здесь: Такатоки, который после своего пострига вёл мирскую жизнь.

426

Прим.33 Свиток 5:

Минамото и Тайра — крупнейшие феодальные дома, столкновение, между которыми в конце ХШ в. привело к междоусобной войне, закончившейся гибелью дома Тайра (1185 г.).

427

Прим.34 Свиток 5:

«Пути Неба» — закону природы, по которому полная луна обязательно идёт на ущерб, а ущербный месяц начинает прибывать.

428

Прим.35 Свиток 5:

Учреждение Камакура — учреждение Первого сёгуната с центром в г. Камакура в конце XIII в.

429

Прим.36 Свиток 5:

Ходзё Сиро Токимаса — тесть первого сёгуна Минамото Еритомо, ставший после смерти своего зятя диктатором (сиккэн) Японии. 1138–1215.

430

Прим.37 Свиток 5:

Эносима — морской остров в окрестностях г. Камакура, на котором расположено синтоистское святилище, посвящённое культу богинь Такирихимэ-но-микото, Итикисимахимэ-но-микото и Такицухимэ-но-микото.

431

Прим.38 Свиток 5:

«Трижды седьмой» — двадцать первый.

432

Прим.39 Свиток 5:

Дзё — мера длины, 3,03 м.

433

Прим.40 Свиток 5:

Токимаса — имя пишется теми же иероглифами, что и Дзисэй.

434

Прим.41 Свиток 5:

«Сокрытым формам» — богу Маричи, который может, подобно луне и звёздам, сокрыть от посторонних свой облик. Посвящённая ему «Сутра Маричи» входит в число эзотерических текстов, почитаемых в секте сингон.

435

Прим.42 Свиток 5:

Сюаньцзан-санцан — китайский буддийский монах. В 629–645 гг. совершил путешествие в знаменитые храмы многих стран, включая храм Наланда в Индии. После возвращения на родину описал его в «Записках о путешествии на Запад». Перевёл на китайский язык много буддийских текстов, в том числе «Сутру о совершенной мудрости». 602–664.

436

Прим.43 Свиток 5:

Шестнадцать добрых богов покровительствовали обладателям «Сутры о сокровенной мудрости».

437

Прим.44 Свиток 5:

Кумано — здесь: три синтоистских святилища в провинции Кумано.

438

Прим.45 Свиток 5:

«Башня дракона и дворец феникса» — императорский дворец.

439

Прим.46 Свиток 5:

Гохэй — белые бумажные полоски, подносимые синтоистским богам при поклонении.

440

Прим.47 Свиток 5:

Фудзисиро, Вака и Фукиагэ — название прибрежных местностей в провинции Вакаяма.

441

Прим.48 Свиток 5:

Тамацу — небольшой островок в бухте Вакаяма.

442

Прим.49 Свиток 5:

Принц Киримэ — одно из знаменитых святилищ провинции Вакаяма.

443

Прим.50 Свиток 5:

Имеются в виду три синтоистских святилища в провинции Кумано.

444

Прим.51 Свиток 5:

Во всех горах защищают буддийское вероучение Четыре небесных короля, Двенадцать богов-воителей, Шестнадцать добрых божеств и другие персонажи буддийской мифологии.

445

Прим.52 Свиток 5:

«Сто тысяч семей» — все соплеменники.

446

Прим.53 Свиток 5:

«Восемьдесят тысяч алмазных чад» — синтоистские боги, которым поклоняются адепты сингон-буддизма, считая их инкарнациями будд и бодхисаттв.

447

Прим.54 Свиток 5:

Идзанаги и Идзанами — первобоги синтоистского пантеона, отец и мать богини Солнца Аматэрасу Омиками, которую считают прародительницей императорской династии Японии.

448

Прим.55 Свиток 5:

«Пять частей тела» — всё тело: голова, две руки, две ноги.

449

Прим.56 Свиток 5:

Трёхступенчатый водопад — каскад из трёх водопадов в провинции Вакаяма.

450

Прим.57 Свиток 5:

Дхарани Тысячерукой — заклинания, адресованные буддийской богине милосердия Каннон (бодхисаттве Авалокитешвара). Одно из «таинств» сингон-буддизма.

451

Прим.58 Свиток 5:

«Пресветлый король» — здесь: Фудо-мёо, один из пяти буддийских воителей, сражающихся с силами зла.

452

Прим.59 Свиток 5:

Корэмори, потомок Хэйкэ — Тайра Корэмори, внук Киёмори, полководец. Сражался против войска Минамото Еритомо, После поражения распустил слух, что покончил с собой, утопившись в реке, а сам скрывался в провинции Кии. 1157–1184.

453

Прим.60 Свиток 5:

Один кан содержал тысячу мелких монет.

454

Прим.61 Свиток 5:

В Циньском Китае текст нового закона укрепляли на столбе, установленном возле южных ворот города, а затем переносили этот столб к северным воротам.

455

Прим.62 Свиток 5:

Воинскими властями здесь названо камакурское правительство.

456

Прим.63 Свиток 5:

Цзи Синь — человек, который объявил себя ханьским Гао Цзу, когда того окружили воины враждебного царства Чу, и ценой собственной гибели дал возможность своему вану спастись бегством.

457

Прим.64 Свиток 5:

Вэй Бао — воин, который по повелению ханьского Гао Цзу остался оборонять окружённый войсками княжества Чу замок, пока его войско отходило, и в конце концов погиб в сражении.

458

Прим.65 Свиток 5:

4–5 дзё — 12–15 метров.

459

Прим.66 Свиток 5:

Мо Шишэ, министр Чэнь Пин, Бэй Гунью — древнекитайские герои. Примеры заимствованы из Мэнцзы.

460

Прим.67 Свиток 5:

Сииноки — литокарпус Зибольда, низкорослое вечнозелёное дерево. Используется на топливо.

461

Прим.68 Свиток 5:

Намёк на то, что судьба человека зависит только от воли Неба.

462

Прим.69 Свиток 5:

Ссылка на эпизод из истории Китая: Чжун Цзинь, прослышав о смерти предводителя своих противников Кун Мина, напал на них, но те, не зная о смерти полководца, дали нападавшим отпор и обратили их в бегство.

463

Прим.70 Свиток 5:

Восстановление великой справедливости — повторное возведение на престол Годайго.

464

Прим.71 Свиток 5:

«Небесный бог из Китано» — бог Тэмман-тэндзин (деифицированный поэт и крупный чиновник IX в. Сугавара Митидзанэ), культу которого посвящено синтоистское святилище в киотоском районе Китано.

465

Прим.72 Свиток 5:

«Монахи из Есино» — монахи из павильона Дзао в провинции Есино, на горе Комбодзан.

466

Прим.1 Свиток 6:

Мимбукё — мать принца Мориёси (принца из Великой пагоды), дочь Старшего советника Китабатакэ Моротика из рода Мураками Гэндзи.

467

Прим.2 Свиток 6:

Выражение из поэтической антологии «Вакан роэйсю» (1012 г.).

468

Прим.3 Свиток 6:

«Роса на рукавах» — метафора слёз.

469

Прим.4 Свиток 6: Прошлого года — 1331 г.

470

Прим.5 Свиток 6:

Три тысячи придворных дам — фигуральное выражение, заимствовано из «Песни о бесконечной тоске» Бо Цзюй-и, где упомянуты три тысячи дам при дворе танского императора.

471

Прим.6 Свиток 6:

Девятислойный (Девятивратный) — иносказательно: императорский дворец.

472

Прим.7 Свиток 6:

Южные горы — горы Ёсино.

473

Прим.8 Свиток 6:

«Истончились блестящие нити волос…» — выражение Бо Лэтяня (сборник «Бо-ши вэньеюань»).

474

Прим.9 Свиток 6:

Сясо — священнослужитель в буддийском храме, приданном синтоистскому святилищу.

475

Прим.10 Свиток 6:

Согласно легенде, тысяча сосен в районе Китано выросла вокруг святилища Тэммангу за одну ночь.

476

Прим.11 Свиток 6:

Намёк на стихотворение Сугавара-но Митидзанэ, написанное в ссылке:

Подуйте, восточные ветры,

Принесите её аромат.

О, сливы цветы,

Вы и хозяину

Не дайте забыть о весне.

477

Прим.12 Свиток 6:

Годы Сстай — 898–901 гг. В 901 г. Сугавара-но Митидзанэ был обвинён в подготовке дворцового переворота и сослан в Дадзайфу, а деифицирован после смерти (903 г.), когда многие бедствия в столице стали приписываться его разгневанному духу.

478

Прим.13 Свиток 6:

Цукуси (Тикуси) — старинное название о. Кюсю, где находилось место ссылки поэта.

479

Прим.14 Свиток 6:

На облаках — в императорском дворце.

480

Прим.15 Свиток 6:

В двух мирах — в настоящей и в следующей жизнях.

481

Прим.16 Свиток 6:

2-й год правления под девизом Гэнко — 1332 год. В действительности описанное здесь событие произошло в 1330 г. (2-й год Гэнтоку).

482

Прим.17 Свиток 6:

Акасаки, Кандзаки и Хасимото — название местностей в провинции Хёго и в окрестностях Осака.

483

Прим.18 Свиток 6:

Прибрежная отмель реки Кацурагава в районе столичной улицы Рокудзё (Шестой линии) — место, где по традиции производились казни.

484

Прим.19 Свиток 6:

Тории — ворота в синтоистском святилище в форме буквы «П», в которых перекладина сооружается с большим выносом, В западной стене буддийского монастыря Небесных королей до 1294 г. стояли кипарисовые тории, но затем их заменили каменными. Здесь они служили местом созерцания Чистой земли будды Амитабха, расположенной далеко на западе.

485

Прим.20 Свиток 6:

«Построение в форме рыбьей чешуи» — клин остриём вперёд.

486

Прим.21 Свиток 6:

«Построение в форме журавлиного крыла» — клин остриём назад.

487

Прим.22 Свиток 6:

«Высокий Мост, Угловое Поле» — буквальное значение слов Такахаси и Суда.

488

Прим.23 Свиток 6:

«Потеряли лицо и глаза…» — были опозорены.

489

Прим.24 Свиток 6:

Час Лошади — полдень.

490

Прим.25 Свиток 6:

Тодзи — «Восточный храм», монастырь школы сингон на Девятой линии (улице Кудзё) в Киото.

491

Прим.26 Свиток 6:

Четыре Кургана (Ёцуки) — местность на выезде из столицы, по обеим сторонам центральной столичной дороги Красная Птица, Цукуримити — дорога от ворот Расёмон на дороге Красной Птицы до г. Тоба на о. Сикоку.

492

Прим.27 Свиток 6:

Хасирамото — местность у города Такацуки близ Осака.

493

Прим.28 Свиток 6:

Вада Магодзабуро — генеалогические таблицы относят род Вада к ответвлению Кусуноки.

494

Прим.29 Свиток 6:

«К востоку от застав…» — имеются в виду заставы у озера Хаконэ, делившие Японию на Восточную и Западную.

495

Прим.30 Свиток 6:

Принцу — деифицированному основателю монастыря Небесных королей (Тэннодзи), принцу-регенту Сётоку-тайси (574–622).

496

Прим.31 Свиток 6:

Внутренними называли родственные сиккэнам Ходзё ланы, внешними — кланы, примкнувшие к ним, но не связанные с ними кровными узами.

497

Прим.32 Свиток 6:

Строфа из стихотворения поэта-странника Сайге (1118–1190), помещённого в антологию «Синкокинсю».

498

Прим.33 Свиток 6:

2-й год правления под девизом Гэнко — 1332 г.

499

Прим.34 Свиток 6:

Священных коней — коней, шествие которых в синтоистских святилищах устраивают во время праздничных церемоний.

500

Прим.35 Свиток 6:

Дайханнякё (Махапраджняпарамита сутра) в полном виде состоит из 600 свитков.

501

Прим.36 Свиток 6:

Сообщения — возглашение просьб к Будде перед началом церемонии.

502

Прим.37 Свиток 6:

Перечень свитков — название разделов сутры, которые предполагается читать.

503

Прим.38 Свиток 6:

«Масасигэ — личность тупая…» — самоуничижительная фраза, произносимая по правилам вежливости.

504

Прим.39 Свиток 6:

«О самом великом деле…» — о восстановлении на троне императора Годайго.

505

Прим.40 Свиток 6:

Древний принц — Сётоку-тайси.

506

Прим.41 Свиток 6:

Мория — Мононобэ-но Мория (?-587), главный противник Сётоку-тайси в споре о принятии буддизма в стране. Принц дал обет построить буддийский монастырь, если одержит победу над Мория.

507

Прим.42 Свиток 6:

Дзито (645–702) правила в 690–697 гг., через много лет после смерти (628 г.) принца Сётоку-тайси.

508

Прим.43 Свиток 6:

Обычно стержень, на который наматывали рукописный свиток, был деревянным.

509

Прим.44 Свиток 6:

Первым монархом-человеком (до него миром управляли боги) считался Дзимму-тэнно, а девяносто пятым (девяносто шестым) — Годайго.

510

Прим.45 Свиток 6:

Канто — здесь: воинское правление со столицей в г. Камакура, в области Канто (восток о. Хонсю).

511

Прим.46 Свиток 6:

Три царства — эпоха в истории древнего Китая.

512

Прим.47 Свиток 6:

Мураками — 62-й император Японии. 926–967; на престоле — 946–967.

513

Прим.48 Свиток 6:

Тюгоку — здесь: провинция Харима.

514

Прим.49 Свиток 6:

Ссылка на прецедент из истории Китая III в. до н. э.

515

Прим.50 Свиток 6:

Старший начальник из замка — помощник коменданта замка Акита. В его обязанности входили занятия с гарнизоном.

516

Прим.51 Свиток 6:

Хигасияма — цепь гор на восточной окраине Киото.

517

Прим.52 Свиток 6:

Третий год под девизом правления Гэнко — 1333 год.

518

Прим.53 Свиток 6:

Три направления — дороги к провинциям Кавати, Ямато и Кии.

519

Прим.54 Свиток 6:

Тё — мера расстояния, 109 м.

520

Прим.55 Свиток 6:

«Кабанья шея» — высокий воротник, закрывающий шею.

521

Прим.56 Свиток 6:

Итинохэгуро — буквально: Вороной из Итинохэ, небольшого города в современной провинции Иватэ.

522

Прим.57 Свиток 6:

Пять сяку три сун — около 160 см.

523

Прим.58 Свиток 6:

Левая рукавица предохраняла руку, державшую лук, от удара тетивы при стрельбе.

524

Прим.59 Свиток 6:

Юань — здесь: монгольские кочевники, с 1271 по 1368 г. завоевавшие земли от Маньчжурии до Аннама и основавшие в Китае собственную династию Юань.

525

Прим.60 Свиток 6:

Южные варвары — жители Филиппин и Индонезии, впоследствии — европейцы.

526

Прим.61 Свиток 6:

«Обмен стрелами» — перестрелка, предваряющая начало сражения.

527

Прим.62 Свиток 6:

Реминисценция из китайской классической «Книги перемен» (Ицзин).

528

Прим.63 Свиток 6:

Тодзё — местность в современном городе Тондабаяси префектуры Осака.

529

Прим.64 Свиток 6:

Оленья масть у коня — коричневый круп и чёрные грива, хвост и нижняя часть ног.

530

Прим.65 Свиток 6:

Кумагаи и Хираяма — воины Минамото, участники междоусобной войны конца XIII века («война Гэмпэй»). Битва при Итинотани — решающее сражение между войсками феодальных домов Минамото и Тайра.

531

Прим.66 Свиток 6:

Имеются в виду вспомогательные стены замка, построенные для лучников и камнеметателей.

532

Прим.67 Свиток 6:

Мудрец — буддийский монах.

533

Прим.68 Свиток 6:

Нэмбуцу — сокращение от Ному Амида-буцу (О, будда Амитабаха!), молитвенной формулы, возглашаемой в знак веры в могущество этого будды с целью возрождения с его помощью в его Чистой земле Сукхавати. Распространена в амидаистских сектах буддизма.

534

Прим.69 Свиток 6:

Косодэ — вид нижней одежды с короткими рукавами.

535

Прим.70 Свиток 6:

«К павильону принца…» — к монастырю Небесных королей.

536

Прим.71 Свиток 6:

Обет о сострадании, принесённый бодхисаттвой Каннон.

537

Прим.72 Свиток 6:

Срединное бытие (Промежуточная тьма) — будд.: 49 дней между смертью и рождением в новой жизни.

538

Прим.73 Свиток 6:

Сёкё — девиз правления императоров Северной династии 1332–1334.

539

Прим.74 Свиток 6:

Шесть путей в потустороннем мире ведут к шести мирам, в одном их которых родится для следующей жизни умерший.

540

Прим.75 Свиток 6:

Серединой весны считалась вторая луна.

541

Прим.76 Свиток 6:

Тридцать один знак — стихотворение-танка, содержащее 31 слог.

542

Прим.77 Свиток 6: Кицукава — часть дома Кудо, принадлежавшего к Северной ветви рода Фудзивара.

543

Прим.78 Свиток 6:

Водяные трубки — противопожарные пустотелые трубки из бамбука.

544

Прим.79 Свиток 6:

Два дзё — около шести метров.

545

Прим.80 Свиток 6:

«Милосердие приносит человеку пользу…» — японская пословица. Речь идёт о накоплении доброй кармы.

546

Прим.1 Свиток 7:

Нацумигава — название реки Ёсиногава в пределах местности Нацуми, в уезде Есино провинции Нара.

547

Прим.2 Свиток 7:

Час Зайца — шесть часов утра.

548

Прим.3 Свиток 7:

Тодзё — местность на территории современного города Тондабаяси в префектуре Осака.

549

Прим.4 Свиток 7:

Богу Кацутэ посвящено одно из восьми святилищ в Ёсино.

550

Прим.5 Свиток 7:

Час Змеи — время от 10 до 12 часов утра.

551

Прим.6 Свиток 7:

Четыре сяку три сун — 1,3 метра.

552

Прим.7 Свиток 7:

Аллегорическое описание битвы при замке Ёсино на примерах из индийской мифологии.

553

Прим.8 Свиток 7:

Намёк на прецедент из истории древнего Китая, описанный в «Исторических записках».

554

Прим.9 Свиток 7:

Также указание на случай, описанный в «Исторических записках».

555

Прим.10 Свиток 7:

Коя — гора на северо-востоке провинции Вакаяма, опорный центр сторонников Годайго. Место расположения основного монастырского центра буддийской секты сингон.

556

Прим.11 Свиток 7:

«Зарыли под девятислойным мхом…» — похоронили на кладбище.

557

Прим.12 Свиток 7:

Алмазные горы — горы Конгодзан, отдельные пики которых поднимаются на высоту 1125 метров.

558

Прим.13 Свиток 7:

Нагоя — ветвь рода Ходзё. Здесь: Нагоя Уманосукэ.

559

Прим.14 Свиток 7:

Пять коку — около 900 литров.

560

Прим.15 Свиток 7:

Рэнга — стихотворные цепочки, жанр средневековой поэзии. Одно стихотворение, слагаемое поочерёдно несколькими участниками, состояло из чередования десятков, сотен и даже тысяч куплетов по 5-7-5 и 7–7 строф.

561

Прим.16 Свиток 7:

Сугороку (сигороку) — вид старинной настольной игры типа шашек.

562

Прим.17 Свиток 7:

Такама (Высокая гора) — другое название Алмазной горы (Конгодзан), на вершине которой построен замок Тихая.

563

Прим.18 Свиток 7:

Оригинал стихотворения неизвестного автора взят из 11-го свитка антологии «Синкокинсю» (1204 г.). В оригинале вместо слова «лавр» (Кусуноки) значилось: «Белое облако» (сиракумо).

564

Прим.19 Свиток 7:

Обладатель десяти добродетелей — император Годайго.

565

Прим.20 Свиток 7:

Пятъ-шестъ сун — пятнадцать-восемнадцать сантиметров.

566

Прим.21 Свиток 7:

Один дзё и пять сяку — около 4,5 м.

567

Прим.22 Свиток 7:

Двадцать дзё — около 60 м.

568

Прим.23 Свиток 7:

Лy Бань — искусный китайский строитель, соорудивший чудесный мост в эпоху Воюющих царств (403–221 гг. до н. э.).

569

Прим.24 Свиток 7:

«Срезал волосы…» — принимал монашеский постриг. В тексте названа мужская причёска мотодори.

570

Прим.25 Свиток 7:

Нитта Котаро Ёсисада — знаменитый полководец, ставший сторонником императора Годайго. Одержал ряд блестящих побед над войсками Ходзё, погиб в бою. 1301–1338.

571

Прим.26 Свиток 7:

Хатиман Таро — «Старший сын Хатимана», прозвище Минамото Ёсииэ, прославленного воина XI в., которое он получил в честь бога войны Хатимана. 1041–1108.

572

Прим.27 Свиток 7:

Тайра — здесь: род Ходзё, представлявший одну из ветвей рода Тайра (Камму Хэйси).

573

Прим.28 Свиток 7:

Хиндзоку — Калмаса-пада, герой буддийской сутры «О благочестивых царях» (Нинъокё), принц из индийского княжества Магадха, сын раджи и львицы, за спиной имел крылья, а на ногах копыта, мог летать по воздуху.

574

Прим.29 Свиток 7:

Рюхакуко — Лун Бо-гун, ван страны великанов из китайских легенд о чудесных краях (Шанхайцзин, Лецзи). Его рост превышал 60 метров.

575

Прим.30 Свиток 7:

Этот военачальник был вторым сыном Энсина.

576

Прим.31 Свиток 7:

«Медвежья гора» в провинции Окаяма, в двадцати километрах к западу от горы Мицуиси.

577

Прим.32 Свиток 7:

Энъя-хоган — Акасада из рода Сасаки, ответвления Мина мото (Уда-Гэндзи).

578

Прим.33 Свиток 7:

Роды по синтоистским понятиям были делом нечистым, принимались в специальном «домике для рожениц» и не могли совершаться вблизи императорского дворца.

579

Прим.34 Свиток 7:

Начало пятой стражи — четыре часа утра.

580

Прим.35 Свиток 7:

Боковой ветер считался для судна наиболее благоприятным.

581

Прим.36 Свиток 7:

Час Мыши — двенадцать часов ночи.

582

Прим.37 Свиток 7:

Стоящий ворон — повседневный высокий головной убор киотоской знати, покрытый лаком.

583

Прим.38 Свиток 7: Бог (царь) драконов — один из восьми охранителей Закона Будды.

584

Прим.39 Свиток 7: Фунаноэ — гора в провинции Тоттори (уезд Тохаку). Современное прочтение названия — Сэндзёсан.

585

Прим.40 Свиток 7:

Пять тысяч коку — девятьсот тысяч литров.

586

Прим.1 Свиток 8:

Час Зайца — шесть часов утра.

587

Прим.2 Свиток 8:

Тай-гун (Тайгун Ван) — древнекитайский теоретик воинского искусства, наставник Чжоуского Вэн-вана.

588

Прим.3 Свиток 8:

Цзы Фан — см. Свиток 2.

589

Прим.4 Свиток 8:

Час Обезьяны — 4 часа пополудни.

590

Прим.5 Свиток 8:

Улицы и дороги в пределах Киото.

591

Прим.6 Свиток 8:

Указание на прецеденты из междоусобной войны XII в., описанные в эпическом произведении «Описание расцвета и гибели Минамото и Тайра» (Гэмпэй сэйсуйки).

592

Прим.7 Свиток 8:

Три вида великих бедствий — пожары, потоп и бури (будд).

593

Прим.8 Свиток 8:

Всепожирающий огонь — огонь, в котором сгорает мир при его конце, огонь кальпы (будд.).

594

Прим.9 Свиток 8:

Император — Коме, второй сын императора Гофусими, император Северной династии (1336–1348).

595

Прим.10 Свиток 8:

Три священные регалии — меч, яшма и зерцало, три регалии императорской власти в Японии.

596

Прим.11 Свиток 8:

Императорский дворец стоял на берегу реки Камо.

597

Прим.12 Свиток 8:

Экс-император — отец правящего императора Северной династии, Гофусими (1288–1338; на престоле — в 1298–1301).

598

Прим.13 Свиток 8:

Монашествующий император — предполагают, что имеется в виду Ханадзоно, принявший постриг в 1335 г.

599

Прим.14 Свиток 8:

«Принц из Весеннего павильона» — Ясухито, внук императора Гонидзе (1283–1308).

600

Прим.15 Свиток 8:

«Императрица» — имеется в виду супруга Ханадзоно.

601

Прим.16 Свиток 8:

Павильон Короля Лотосового Цветка — ныне: буддийский храм Сандзюсандо секты тэндай в киотоском районе Хигасияма.

602

Прим.17 Свиток 8:

Дорога перед Сионокодзи — район Золотого храма (Конгодзи).

603

Прим.18 Свиток 8:

Имеется в виду токи, единица времени. Продолжительность одного токи — два часа.

604

Прим.19 Свиток 8:

«Пещера отшельника» — дворец экс-императора.

605

Прим.20 Свиток 8:

Принц Кадзии — в монашестве — Сонъин.

606

Прим.21 Свиток 8:

Горные ворота — монастырь Энрякудзи на горе Хиэйдзан.

607

Прим.22 Свиток 8:

Моление глазам Будды — эзотерический обряд вызывания благополучия.

608

Прим.23 Свиток 8:

«Храм за перекрёстком дорог» — храм Кофукудзи в Нара.

609

Прим.24 Свиток 8:

Южная столица — г. Нара.

610

Прим.25 Свиток 8:

Ондзедзи — буддийский храм на северо-западе провинции Оми. Другое название — Миидэра.

611

Прим.26 Свиток 8:

Час Зайца — 6 часов утра.

612

Прим.27 Свиток 8:

Нава — дорога от столичного района Фусими до Ямадзаки.

613

Прим.28 Свиток 8:

Мукау — синтоистское божество, культу которого посвящено святилище на склоне холма в городке Мукау.

614

Прим.29 Свиток 8:

Горная братия — монахи из монастыря Энрякудзи на горе Хиэйдзан.

615

Прим.30 Свиток 8:

Горные врата — монастырь Энрякудзи.

616

Прим.31 Свиток 8:

Основатель учения тэндай — Сайте (Дэнге-дайси, 767–822).

617

Прим.32 Свиток 8:

Дзиэ-содзё — глава секты тэндай и настоятель Энрякудзи с 966 г. 912–985.

618

Прим.33 Свиток 8:

Единственный — император.

619

Прим.34 Свиток 8:

Стрельбище для конных лучников устраивали в виде квадратного загона из бамбука. Тренировались в стрельбе по живым собакам.

620

Прим.35 Свиток 8:

«По горе…» — имеется в виду гора Хиэйдзан.

621

Прим.36 Свиток 8:

Пять сяку три суна — 160,59 см.

622

Прим.37 Свиток 8:

Три пагоды — иносказательно: монастырь Энрякудзи.

623

Прим.38 Свиток 8:

Тадасу — место слияния рек Камогава и Таканогава возле святилища Нижний Камо в Киото.

624

Прим.39 Свиток 8:

Час Змеи — 10 часов утра.

625

Прим.40 Свиток 8:

«Тысяча перемен…» — здесь: проявление воли богов, устранение злых духов.

626

Прим.41 Свиток 8:

Господин Сунь — Сунь-цзы, китайский военный теоретик IV в. до н. э. Автор трактата «О военном искусстве». Служил в царстве Ци.

627

Прим.42 Свиток 8:

Господин У — У-цзы, китайский военный теоретик IV в. до н. э. Автор трактата «У-цзы». Служил в царстве Вэй.

628

Прим.43 Свиток 8:

Паньхуэй и Сян Юй — древнекитайские герои. См. свиток IV.

629

Прим.44 Свиток 8:

Семь сяку — около 212 см.

630

Прим.45 Свиток 8:

Пять сяку — 151,5 см.

631

Прим.46 Свиток 8:

Восемь сяку — 242,4 см.

632

Прим.47 Свиток 8:

Два сяку — 60,4 см.

633

Прим.48 Свиток 8:

«Государь десяти тысяч поколений…» — император. Образ заимствован у Мэн-цзы.

634

Прим.49 Свиток 8:

Государем здесь назван Годайго.

635

Прим.50 Свиток 8:

«До перемены часа…» — в течение двух часов в современном счислении.

636

Прим.51 Свиток 8:

Золотое колесо — один из уровней, составляющих самое дно Земли (будд.).

637

Прим.52 Свиток 8:

Три небесных светила — солнце, луна и звёзды.

638

Прим.53 Свиток 8:

День рождения Будды Шакьямуни отмечали в восьмой день четвёртой луны.

639

Прим.54 Свиток 8:

Буддийский обряд очищения: голову статуи Будды поливают водой в день рождения Шакьямуни.

640

Прим.55 Свиток 8:

Гэн и Хэй — Минамото и Тайра, два феодальных дома, противостоявших друг другу в междоусобных войнах XIII в.

641

Прим.56 Свиток 8:

Сяку — 30,3 см.

642

Прим.57 Свиток 8:

Китайская пословица. Имеется в виду река Янцзы.

643

Прим.58 Свиток 8:

Талант ветра и луны — поэтический талант.

644

Прим.59 Свиток 8:

Час Крысы — время от нуля до двух часов пополуночи.

645

Прим.60 Свиток 8:

Символы богов — синтай (буквально: тело бога), главная святыня в синтоистском святилище, в котором пребывает дух почитаемого там божества.

646

Прим.61 Свиток 8:

Сутры — запись проповедей будды Шакьямуни со слов его ученика и племянника Ананды. Шастры — комментарии к сутрам, трактаты, вошедшие в Трипитаку.

647

Прим.62 Свиток 8:

Учения мудрецов — сочинения буддийских мыслителей.

648

Прим.63 Свиток 8: Энро-сенин происходил из рода Минамото, был потомком в четвёртом колене Минамото Хатиман Таро, занимавшего должность великого полководца.

649

Прим.64 Свиток 8:

«Человек, охваченный грустью…» — мирянин. Занять комнату, свободную от такого человека, — стать монахом.

650

Прим.65 Свиток 8:

Шесть корней (или источников) мирской суеты — рот, уши, нос, язык, плоть и мысль (будд.).

651

Прим.66 Свиток 8:

Сингон — буддийская эзотерическая секта Истинного слова (т. е., заклинаний мантра).

652

Прим.67 Свиток 8:

Благочестивая поза, которую принимают во время молитвы.

653

Прим.68 Свиток 8:

«Смена звёзд и инея…» — метафора течения времени, смены сезонов.

654

Прим.69 Свиток 8:

Последняя эпоха — современный этап в истории буддийского учения. Эпоха всеобщей деградации и злобы.

655

Прим.70 Свиток 8:

Кэн — мера длины, 1,81 м.

656

Прим.71 Свиток 8:

Тушита — чистая земля будды грядущего мира Мироку (санскр. Майтрейя). Японск. Тосонутэн. Расположена высоко над головой.

657

Прим.72 Свиток 8:

Чистая земля Крайней радости — буддийский рай, нирвана.

658

Прим.73 Свиток 8:

Рицу — буддийская секта, основой которой является соблюдение заповедей.

659

Прим.74 Свиток 8:

Сяка — будда Шакьямуни. Почитаемый в мире — один из десяти его почётных титулов.

660

Прим.75 Свиток 8:

Четыре вида учеников Будды — монахи (бхикшу), монахини (бхикшуни), верующие миряне (упасока) и верующие монахини (убаи).

661

Прим.76 Свиток 8:

Сюми — гора в центре вселенной (будд.), санскр.: Сумэру. Четыре короля — в мире желаний: охранители Закона Будды с четырёх сторон света.

662

Прим.77 Свиток 8:

Идатэн — буддийское божество, один из восьми полководцев, славится быстрым бегом. Санскр. Сканда.

663

Прим.78 Свиток 8:

Дао Сюань-люйши — китайский буддийский иерарх эпохи Тан. 596–667 гг.

664

Прим.79 Свиток 8:

Сага — 52-й император Японии. На престоле — в 810–823 гг.

665

Прим.80 Свиток 8:

Согласно буддийской традиции, Шакьямуни умер в 486 г. до н. э. От этой даты до 1333 г. прошло 1819 лет. Японская традиция относит смерть исторического Будды в X в. до н. э.

666

Прим.81 Свиток 8:

«Воинов» — здесь: дома Ходзе.

667

Прим.1 Свиток 9:

«Предыдущий государь» — император Годайго.

668

Прим.2 Свиток 9:

«Сторонние дайне» — крупные феодалы, не являвшиеся прямыми вассалами сиккэнов.

669

Прим.3 Свиток 9:

Ведомство гражданской администрации — одно из восьми центральных ведомств, учреждённых в середине VII в. Занималось проблемами генеалогии, наследования, браков, похорон, императорских могил и т. д.

670

Прим.4 Свиток 9:

«Не могу носить дрова…» — иносказательно: не справляюсь со своим недугом Образное выражение заимствовано из китайской классической Книги ритуалов (Лицзи).

671

Прим.5 Свиток 9:

Отец Асикага Такаудзи происходил из рода Гэн (Минамото), а мать — из рода Хэй (Тайра).

672

Прим.6 Свиток 9:

Такаудзи был потомком императора Сэйва (на престоле в 859–876 гг.) в шестнадцатом колене.

673

Прим.7 Свиток 9:

Намёк на эпизод из междоусобной войны конца XII в. Старшим военачальником здесь назван Минамото Ёритомо (1147–1199).

674

Прим.8 Свиток 9:

Дед Асикага Такаудзи по материнской линии принадлежал к дому Ходзе.

675

Прим.9 Свиток 9:

Акахаси-сосю — Акахаси (Акабаси) Моритоки (?-1333), член дома Ходзе. Его сестра была замужем за Асикага Такаудзи. Сосю — другое название провинции Сагами, откуда брали начало Ходзе.

676

Прим.10 Свиток 9:

Тадаеси, младший брат и помощник Асикага Такаудзи. Занимал ряд высших административных должностей. 1307–1352.

677

Прим.11 Свиток 9:

Сэндзю — Ёсиакира, третий сын Такаудзи, будущий второй сёгун Асикага (1358–1367). 1330–1367.

678

Прим.12 Свиток 9:

Хатиман — здесь: Минамото Ёсииэ (1041–1108), знаменитый воин. Прозвище Хатиман Таро получил потому, что в семилетнем возрасте проходил обряд инициации в святилище Хатимана, в Ивасимидзу (провинция Ямасиро).

679

Прим.13 Свиток 9:

6-е апреля 1333 г., по европейскому солнечному календарю.

680

Прим.14 Свиток 9: Юки Куродзаэмон-но-дзё — Юки Тикамицу (убит в 1336 г.), первоначально сторонник Ходзе, в 1333 г. оборонявший Киото от войск Годайго, впоследствии перешедший на его сторону.

681

Прим.15 Свиток 9:

Судьба эпохи — предопределённость исторических событий, следствие групповой кармы.

682

Прим.16 Свиток 9:

Мелкими чиновниками (тигуса, буквально: тысяча трав) здесь названы тонэри.

683

Прим.17 Свиток 9:

Великая переправа, как и другие пункты, указанные здесь и далее, находилась между Яхата и Ямадзаки. Точное местонахождение в наши дни не установлено.

684

Прим.18 Свиток 9:

Боддхисатвы, находящиеся на горе Сумэру и освещающие четыре стороны света.

685

Прим.19 Свиток 9:

Другое название меча — Онимару, Круглый чёрт.

686

Прим.20 Свиток 9:

По лентам на шлемах определяли принадлежность воина к тому или иному войску.

687

Прим.21 Свиток 9:

Час Дракона — 8 часов утра.

688

Прим.22 Свиток 9:

Имеется в виду провинция Тамба.

689

Прим.23 Свиток 9:

Ко-но Моронао — воин на службе у Асикага Такаудзи, которому он помог разбить войско Рокухара в 1333 г. и одержал ещё несколько важных побед над его соперниками.?-1351.

690

Прим.24 Свиток 9:

Ёритомо — Минамото Ёритомо, первый сёгун династии Минамото. 1147–1199.

691

Прим.25 Свиток 9:

Имеются в виду император Северной династии Когон и его отец Гофусими.

692

Прим.26 Свиток 9:

Мать державы — монашествующая императрица-мать.

693

Прим.27 Свиток 9:

Три опоры — Первый, Левый и Правый министры.

694

Прим.28 Свиток 9:

Заросли софоры — иносказательно: придворная знать.

695

Прим.29 Свиток 9:

Четыре моря — государство. Здесь: Япония.

696

Прим.30 Свиток 9:

Император — здесь Когон.

697

Прим.31 Свиток 9:

«Смешались с пылью окрестностей столицы…» — было переведено из столицы в её окрестности.

698

Прим.32 Свиток 9:

Намёк на эпизод из истории древнего Китая, упомянутого в «Беседах и суждениях» (Луньюй) Конфуция.

699

Прим.33 Свиток 9:

Луна Зайца — четвёртая луна.

700

Прим.34 Свиток 9:

Второй день Обезьяны — при циклическом обозначении дней — этот день второй раз в четвёртую луну обозначался как день Обезьяны. В этот день по обычаю отмечали праздник в честь синтоистского бога Хиёси.

701

Прим.35 Свиток 9:

Камо — два синтоистских святилища в Киото.

702

Прим.36 Свиток 9:

Сэта — важная дорога от одноимённого города в провинции Сига до Киото.

703

Прим.37 Свиток 9:

«Нужное и вредное» — крепости, приносящие пользу своим и наносящие вред противнику.

704

Прим.38 Свиток 9:

Пруд Куньмин — огромный водоём, вырытый к западу от столицы Чанъань по велению Ханьского императора У-ди для тренировки в морских сражениях.

705

Прим.39 Свиток 9:

Образ крепости Шоусян заимствован из стихотворения Бо Цзюйи.

706

Прим.40 Свиток 9:

Цзяньгэ — крутые горы в Китае. Полагаться в сражении на их природную крутизну недостаточно. Образ заимствован из китайского сборника «Вэньсюань».

707

Прим.41 Свиток 9:

Час Тигра — четыре часа утра.

708

Прим.42 Свиток 9:

Молельня — сооружение на территории синтоистского святилища, напоминающее его миниатюрную модель и приравненное к нему по функциям.

709

Прим.43 Свиток 9:

Хатиман — бог войны, деифицированный император Одзин (201–310), считался покровителем рода Минамото.

710

Прим.44 Свиток 9:

Изначальная сущность — будды и бодхисаттвы в их настоящем виде, не представшие в облике богов местных религий (будд.).

711

Прим.45 Свиток 9:

Явленный след — синтоистское божество, в виде которого явлена изначальная сущность (инкарнация будд и бодхисаттв).

712

Прим.46 Свиток 9:

Имеются в виду синтоистские святилища.

713

Прим.47 Свиток 9:

Государя — императора Годайго.

714

Прим.48 Свиток 9:

«К волнам Западного моря…» — на острова Оки в Японском море.

715

Прим.49 Свиток 9:

«Счастливая изгородь» — ограда вокруг синтоистского святилища.

716

Прим.50 Свиток 9:

Имеется в виду сакральная защита императорского дома со стороны его родоначальницы, богини Аматэрасу.

717

Прим.51 Свиток 9:

Седьмой день пятой луны 3-го года Гэнко — 17 июня 1333 г.

718

Прим.52 Свиток 9:

Палаты сокровищ — синтоистское святилище.

719

Прим.53 Свиток 9:

Час Змеи — 10 часов утра.

720

Прим.54 Свиток 9:

«Доспехи цвета листьев воскового дерева…» — доспехи с рукавами алого цвета, более тёмными сверху и постепенно светлеющими книзу.

721

Прим.55 Свиток 9:

Пять сяку три сун — 106,5 см.

722

Прим.56 Свиток 9:

Тосихито — Фудзивара Тосихито, приближённый императора Дайго, X в.

723

Прим.57 Свиток 9:

Гэндзи — здесь: Асикага.

724

Прим.58 Свиток 9:

Пять сяку — около 151 см.

725

Прим.59 Свиток 9:

Господин Хатиман — прозвище Минамото Таро Ёсииэ, см. выше.

726

Прим.60 Свиток 9:

Три длины лука — расстояние примерно в 6 м. 80 см.

727

Прим.61 Свиток 9:

Брёвна из деревьев уезда Ясу провинции Сага считались особо крепкими.

728

Прим.62 Свиток 9:

Пять сяку — около 151 см.

729

Прим.63 Свиток 9:

Алмазные стражи — в эзотерических сектах: статуи стражей Закона по сторонам ворот перед буддийским храмом.

730

Прим.64 Свиток 9:

Кадзии-но-мия — монашествующий принц Сонъин, сын императора Гофусими, младший брат императоров Когон и Коме.

731

Прим.65 Свиток 9:

Павильон Дзидзо (бодхисаттвы Кшитигарбха) — находился в северном квартале района Рокухара.

732

Прим.66 Свиток 9:

«Его величество» — здесь: император Когон.

733

Прим.67 Свиток 9:

«Прошлые императоры» — Гофусими и Ханадзоно.

734

Прим.68 Свиток 9:

Намёк на образ древнего китайского загородного сада из стихотворения XI в. (антология «Бакан роэйсю», 1013 г.).

735

Прим.69 Свиток 9:

«Долина Четвёртого принца» — местность где находился дворец четвёртого сына императора Нимме (834–840), Дзинко.

736

Прим.70 Свиток 9:

«Весенний принц» — наследный принц Северной династии Ясухито.

737

Прим.71 Свиток 9:

Цзаньгэ — труднопреодолимая местность которую проезжал по дороге в Шу танский император Сюаньцзун в 756 г., когда он бежал из столицы Чанъань после мятежа Ань Лушаня.

738

Прим.72 Свиток 9:

Дзюэй — девиз правления годов 1182–1183. В третью луну 2-го года правления под девизом Дзюэй Тайра Мунэмори (1147–1185) под ударами войск Минамото бежал из столицы вместе с малолетним императором Антоку (1181–1183).

739

Прим.73 Свиток 9:

Застава — застава Склона встреч (Афусака, Осака)на западе, в той стороне, где осталась столица.

740

Прим.74 Свиток 9:

Кан — крупная монета. В XIV в. за один кан можно было купить 1,5 тонны риса.

741

Прим.75 Свиток 9:

«Настоятель монастыря» — монашествующий принц Кете.

742

Прим.76 Свиток 9:

«Великий наставник» — один из почтительных эпитетов Будды.

743

Прим.77 Свиток 9:

«Горный король» — синтоистское святилище Хиёси у подножья горы в г. Оцу

744

Прим.78 Свиток 9:

«Прежний император» — император Годайго.

745

Прим.79 Свиток 9:

«Фениксов паланкин» — паланкин императора.

746

Прим.80 Свиток 9:

«Гибель рода» — имеется в виду род Ходзе.

747

Прим.81 Свиток 9:

Род Гэн — здесь: Асикага.

748

Прим.82 Свиток 9:

Сидэнояма — гора на границе с миром тьмы, куда попадает умерший, блуждая по потусторонним путям.

749

Прим.83 Свиток 9:

Кигай — циклическое обозначение 759 года.

750

Прим.84 Свиток 9:

По-видимому, речь идёт о воинах Ань Лушаня.

751

Прим.85 Свиток 9:

Три священных регалии — три символа императорской власти в Японии: меч, яшма и зерцало.

752

Прим.86 Свиток 9:

Гэндзе, Сусаго — собственные названия музыкальных инструментов бива из императорского дворца.

753

Прим.87 Свиток 9:

В древнем Китае печать на шею ставили самоубийцам.

754

Прим.88 Свиток 9:

Простая (некрашеная, без узоров) телега использовалась на похоронах.

755

Прим.89 Свиток 9:

«Нынешний государь» — император Когон.

756

Прим.90 Свиток 9:

Гатха — буддийское стихотворное славословие.

757

Прим.91 Свиток 9:

Час Лошади — поддень.

758

Прим.92 Свиток 9:

«Южная столица» — г. Нара, бывший столицей Японии в 710–784 гг.

759

Прим.1 Свиток 10:

Второй день пятой луны 3-го года Гэнко — 15 июня 1333 г.

760

Прим.2 Свиток 10:

Долина Окураноя — местность на западе г. Камакура.

761

Прим.3 Свиток 10:

Горы Идзу (Идзу-но ояма) — здесь: синтоистское святилище Идзусан в одноимённых горах в провинции Сидзуока.

762

Прим.4 Свиток 10:

Тэнгу — сказочное существо. Леший с крыльями и длинным носом.

763

Прим.5 Свиток 10:

«среди морей…» — в Японии.

764

Прим.6 Свиток 10:

Губернаторы Сагами — сиккэны Ходзё.

765

Прим.7 Свиток 10:

Час Зайца — 6 часов утра.

766

Прим.8 Свиток 10:

Имеется в виду синтоистское святилище, посвящённое культу этого бога, в уезде Нитта провинции Гумма.

767

Прим.9 Свиток 10:

Стрекозиные острова — одно из поэтических названий Японии, данное ей первым императором Дзимму.

768

Прим.10 Свиток 10:

Господин из Камакура — сиккэн Ходзё Такатоки.

769

Прим.11 Свиток 10:

Цзинвэй — фантастическая птица из китайского фольклора.

770

Прим.12 Свиток 10:

Сёкю — девиз правления императора Дзюнтоку. 1219–1221. Мятеж годов Сёкю — попытка двух экс-императоров вооружённого свержения диктатуры дома Ходзё. 1221 г.

771

Прим.13 Свиток 10:

Час Дракона — 8 часов утра.

772

Прим.14 Свиток 10:

Хуан Шигун — старик, который, согласно китайскому апокрифу, вручил вассалу ханьского императора Чан Ляну (Цзыфану,?-198 г.н. э.) трактат по военному искусству.

773

Прим.15 Свиток 10:

Эсё — монашеское имя полководца Ходзё Ясуиэ (Сиро Сакон-но-таю).

774

Прим.16 Свиток 10:

Господин Камакура — Ходзё Такатоки.

775

Прим.17 Свиток 10:

Восемь провинций к востоку от застав — Сагами, Мусаси, Ава, Кадзуса, Симоса, Хитати, Кодзукэ и Симоцукэ.

776

Прим.18 Свиток 10:

Кобукуро — местность в горах в окрестностях Камакура.

777

Прим.19 Свиток 10:

Примеры из истории Китая, описанные в «Исторических записках» Сыма Цяня.

778

Прим.20 Свиток 10:

Чжун Эр — личное имя Вэнь-гуна из княжества Цзинь.?-628 г.

779

Прим.21 Свиток 10:

Данного дома — дома Ходзё.

780

Прим.22 Свиток 10:

Парафраз слов Конфуция о том, что в войсках эпохи Чжоу было три армии по двенадцать тысяч пятьсот человек, но если у воинов этой огромной армии сердца лишены спокойствия, можно захватить их командующего.

781

Прим.23 Свиток 10:

Намёк на слова Конфуция из «Луньюй».

782

Прим.24 Свиток 10:

Бог-дракон — морской бог, охраняющий буддийский мир, управляющий стихией дождя и водной стихией.

783

Прим.25 Свиток 10:

«… позднеханьский» — в тексте ошибка. Должно быть: раннеханьский.

784

Прим.26 Свиток 10:

По-видимому, имеется в виду императрица Дзингу, которая, по утверждению «Нихонги» (свиток 9), приняла сан синтоистской жрицы.

785

Прим.27 Свиток 10:

Силла — одно из государств на Корейском полуострове в средние века.

786

Прим.28 Свиток 10:

Жемчужина засухи (жемчужина отлива) была вручена богом моря богу Хикохоходэми-но микото для того, чтобы он мог отомстить своему брату. Упоминается в мифах «Кодзики» и «Нихонги».

787

Прим.29 Свиток 10:

Обряд надевания головного убора — обряд надевания взрослого платья, обряд инициации.

788

Прим.30 Свиток 10:

Вакамия кодзи — дорога в центре г. Камакура.

789

Прим.31 Свиток 10:

Кэн — мера длины, 1,81 м.

790

Прим.32 Свиток 10:

Три вещи — нагрудная пластина, нарукавники и шлем. Четыре вещи — меч, лук, стрелы и попона.

791

Прим.33 Свиток 10:

Тэйсяку — дворец, где обитают боги-охранители буддийского учения. Расположен в восточной части первой из двенадцати небесных сфер.

792

Прим.34 Свиток 10:

Аби — одна из восьми преисподних, место, куда после смерти попадают большие грешники.

793

Прим.35 Свиток 10:

«Господин из Камакура» — сиккэн Ходзё Такатоки.

794

Прим.36 Свиток 10:

В старинных китайских военных трактатах описано шесть видов такого строя: гражданский, военный, драконов, тигриный, волчий и собачий мешки.

795

Прим.37 Свиток 10:

Дороги тьмы — потусторонний мир.

796

Прим.38 Свиток 10:

Сидэнояма — гора, ведущая умерших в потустороннем мире.

797

Прим.39 Свиток 10:

«…коротким оружием» — с помощью мечей, не прибегая к лукам и стрелам.

798

Прим.40 Свиток 10:

Три сяку три сун — около одного метра.

799

Прим.41 Свиток 10:

Сто кан — 375 кг.

800

Прим.42 Свиток 10:

Тории — сооружение в форме ворот перед входом на территорию синтоистского святилища.

801

Прим.43 Свиток 10:

Нио — фигуры дэва, двух могучих королей-защитников буддийского Закона, стоящие по обеим сторонам входа в буддийский храм.

802

Прим.44 Свиток 10:

Реминисценция на стихи Бо Лэтяня (сборник «Бо-ши вэньсюань», цз.4).

803

Прим.45 Свиток 10:

«Дэвадатта» — 12-й из 28 свитков «Сутры лотоса».

804

Прим.46 Свиток 10:

«…губернатора» — Ходзё Такатоки, имевшего почётный титул «губернатор Сагами».

805

Прим.47 Свиток 10:

Разновидность церемониальных сидений, напоминающих плетёные кресла без ножек, стояли в так наз. средних воротах (стояли в промежутке между внешними воротами и спальным павильоном). Использовались священнослужителями во время буддийских церемоний.

806

Прим.48 Свиток 10:

Пустота по дзэн-буддийским представлениям — человеческая личность.

807

Прим.49 Свиток 10:

Ритуальный жест: после того, как руки складывают ладонями вместе, правую руку берут в левую и закрывают ею грудь.

808

Прим.50 Свиток 10:

Госпожа из Северных покоев — главная жена.

809

Прим.51 Свиток 10:

Час Змеи — 10 часов утра.

810

Прим.52 Свиток 10:

Вступивший на Путь — здесь: Ходзё Такатоки.

811

Прим.53 Свиток 10:

Да Цзянъ — легендарный китайский император, Цзэн Цань — один из учеников философа Лао-цзы. Оба славились сыновней почтительностью.

812

Прим.54 Свиток 10:

«…воина» — Ходзё Такатоки.

813

Прим.55 Свиток 10:

«…сына» — в тексте ошибка. Должно быть: младшего брата.

814

Прим.56 Свиток 10:

Учжи — младший брат Сан-гуна.

815

Прим.57 Свиток 10:

По буддийским представлениям, наш мир переживает последний этап в истории учения: 10000 лет всеобщей деградации и злобы.

816

Прим.58 Свиток 10:

«Большой господин» — Ходзё Такатоки.

817

Прим.59 Свиток 10:

Тё — мера длины. 109,09 м.

818

Прим.60 Свиток 10:

1-й год правления под девизом Комму — 1334 г. На самом деле это событие произошло в 7-ю луну следующего года.

819

Прим.61 Свиток 10:

Промежуточная эпоха — около двадцати дней лета 1335 г. между правлением Ходзё Такатоки и Асикага Такаудзи.

820

Прим.62 Свиток 10:

«Эмблема с чёрным знаком» — родовой герб Нитта: круг с широкой горизонтальной чёрной полосой в центре.

821

Прим.63 Свиток 10:

Повелитель — сиккэн Ходзё Такатоки.

822

Прим.64 Свиток 10:

Десять сторон — 4 стороны, 4 угла, верх и низ.

823

Прим.65 Свиток 10:

Намёк на китайские легенды. Имена не идентифицированы.

824

Прим.66 Свиток 10:

Пять длин лука — ок. 116,7 м.

825

Прим.67 Свиток 10:

«…в тринадцатом колене» — в действительности в 15-м колене.

826

Прим.68 Свиток 10:

В действительности Садамори был потомком принца Кацурахара в пятом колене.

827

Прим.69 Свиток 10:

«…воину» — Ходзё Такатоки.

828

Прим.70 Свиток 10:

«…правитель» — Ходзё Такатоки.

829

Прим.71 Свиток 10:

В тексте — рукой, которой держат лук, и рукой, которой управляют конём.

830

Прим.72 Свиток 10:

Три сокровища — будда, его учение и община священнослужителей.

831

Прим.73 Свиток 10:

Двадцать второй день пятой луны 3-го года правления под девизом Гэнко» — 4 июля 1333 г.

832

Прим.1 Свиток 11:

Перемена направления — согласно учению о Тёмном и Светлом началах, перед отправлением в дорогу следует определить путём гадания благоприятное направление и последнюю ночь провести во временном обиталище, чтобы поменялось направление путешествия, если оно оказывалось неблагоприятным.

833

Прим.2 Свиток 11:

«…посторонние дайме» — крупные феодалы, принявшие вассалитет после прихода Ходзё к власти.

834

Прим.3 Свиток 11:

Намёк на эпизод из «Исторических записок» Сыма Цяня.

835

Прим.4 Свиток 11:

Три мира — мир желаний, мир чувств, мир без чувств (будд.).

836

Прим.5 Свиток 11:

«Книга перемен» — «Ицзин», одна из книг конфуцианского канона. Гексаграммы этой книги использовались для гаданий.

837

Прим.6 Свиток 11:

Ван Би — древнекитайский комментатор «Книги перемен».

838

Прим.7 Свиток 11:

Считалось, что если мелких чиновников сделать крупными вельможами, в стране может наступить смута.

839

Прим.8 Свиток 11:

Сэнъин — другое название тракта Санъедо.

840

Прим.9 Свиток 11:

Звезда Сиби и Северная Полярная звезда — иносказательно: особа императора.

841

Прим.10 Свиток 11:

Суибара — местность в провинции Хего, где из бумажного дерева изготавливали тонкую писчую бумагу.

842

Прим.11 Свиток 11:

«…за дверью уединения» — в отшельнической келье.

843

Прим.12 Свиток 11: Асида — деревянная обувь на высоких поперечных подставках для ходьбы по грязным дорогам.

844

Прим.13 Свиток 11: Кэса — одеяние буддийского монаха.

845

Прим.14 Свиток 11:

Ото — один из двух богов-охранителей буддийского Закона.

846

Прим.15 Свиток 11:

Пруд Нежаркий в Гималаях упоминается в «Записках о путешествии на Запад» («Сиюйцзи») танского паломника Сюань Цзана (600–664).

847

Прим.16 Свиток 11:

Кандзэон (Каннон, санскр. Авалокитешвара) — бодхисаттва, будд, богиня милосердия.

848

Прим.17 Свиток 11:

По преданию, эту гатху произнёс небожитель, молившийся перед статуей Каннон, изготовленной из деревьев, посших перед кельей Сегу.

849

Прим.18 Свиток 11:

Пять Великих почитаемых — буддийские святые («светлые короли»), обитающие в центре мира и по четырём сторонам от него.

850

Прим.19 Свиток 11:

Бисюкацума (санскр. Вишвакарман) — будд. бог строительства.

851

Прим.20 Свиток 11:

Бисямон (санскр. Вайшравана, Всеслышащий) — один из богов, охраняющих центр мира, гору Сумэру.

852

Прим.21 Свиток 11:

Запретные ворота — ворота императорского дворца.

853

Прим.22 Свиток 11:

Пятицветное облако — аллегорическое обозначение императорского паланкина.

854

Прим.23 Свиток 11:

«…пятого дня» — в других источниках — четвёртого дня.

855

Прим.24 Свиток 11:

«…зелёное и фиолетовое» — цвета одежд высшей аристократии.

856

Прим.25 Свиток 11:

Цукуси, Девять провинций — о. Кюсю. Дадзайфу — административный центр острова.

857

Прим.26 Свиток 11:

Час Зайца — 6 часов утра.

858

Прим.27 Свиток 11:

Тринадцатый день третьей луны 3-го года Гэнко — 29 марта 1333 г.

859

Прим.28 Свиток 11:

Чжуань Чжу, Цзин Цин, Хоу Шэн, Юй-цзы — персонажи «Исторических записок» Сыма Цяня.

860

Прим.29 Свиток 11:

Час Лошади — полдень.

861

Прим.30 Свиток 11:

Бо Цзюй-и (Бо Лэ-тянь) — знаменитый китайский поэт, очень популярный в хэйанской Японии. 772–846.

862

Прим.31 Свиток 11:

Акама — старинное название г. Симоносэки.

863

Прим.32 Свиток 11:

Два острова с Кюсю — о-ва Ики и Цусима.

864

Прим.33 Свиток 11:

«…согласно поверью» — имеется в виду поверье о том, что от воинских домов отвернулась судьба.

865

Прим.34 Свиток 11:

Сюнга — высокопоставленный буддийский священнослужитель, внук Тадацугу, советника экс-императора Ханадзоно (1290–1348; на престоле — 1308–1318).

866

Прим.35 Свиток 11:

Гэнко — девиз годов правления. 1331–1333.

867

Прим.36 Свиток 11:

«…путь Неба укрепляет смирение» — намёк на одну из гексаграмм «Книги перемен».

868

Прим.37 Свиток 11:

Нэмбуцу — «Ному Амида буцу» — возглашение имени будды Амитаба, который помогает возрождению в своей Чистой земле Западного мира тем, кто при жизни верует в него.

869

Прим.38 Свиток 11:

Наири (санскр. нирая) — преисподняя. По буддийским представлениям существует много видов нирая. Здесь говорится о Безграничной преисподней шириною в 80 тысяч едзяна (единица длины в несколько десятков ри).

870

Прим.39 Свиток 11:

Хокурокудо (Хокурикудо) — дорога на востоке Японии, проходящая через 7 провинций.

871

Прим.40 Свиток 11:

Три вида родственников — родственники со стороны отца, матери и жены.

872

Прим.41 Свиток 11:

Небожитель своим крылом перетирает камень со стороной в сорок ри за время, равное одной кальпе.

873

Прим.42 Свиток 11:

Мацура Саехимэ — легендарная красавица древности, о расставании которой с мужем написано в нескольких стихотворениях «Манъесю» (кн. 5).

874

Прим.43 Свиток 11:

Дзюббага из Индии — индийский рыбак, погибший от любви к царице, персонаж из комментария к сутре о Великой мудрости, Mahaprajna-paramitopadesha (япон. Дайтидорон).

875

Прим.44 Свиток 11:

Дева-хранительница моста через реку Удзи в западной Японии — богиня, воспетая в старинных легендах.

876

Прим.45 Свиток 11: Акугэнда Ёсихира — прозвище Минамото-но Ёсихира, участника войны против диктатуры Тайра. 1141–1160. После гибели своего отца тайно приехал в Киото из провинции Овари, но был там схвачен и казнён.

877

Прим.46 Свиток 11:

Мунэмори — сын и наследник Тайра Киемори. Участник битвы при Данноура против Минамото, которые взяли ею в плен и казнили. 1147–1185.

878

Прим.47 Свиток 11:

Ван Чжаоцзюнь — красавица-наложница ханьского императора Юань-ди (I в. н. э.), посланная в дар предводителю гуннов по условиям перемирия с ними. Для отсылки к варварам была выбрана по портрету, на котором художник изобразил её уродливой. На чужбине сильно тосковала и в конце концов покончила с собой.

879

Прим.48 Свиток 11:

«…мудреца» — буддийского монаха.

880

Прим.49 Свиток 11:

Нэмбуцу — молитвенная формула «О, будда Амитабха», принятая японскими амидаистами.

881

Прим.50 Свиток 11:

Косодэ — халат с короткими рукавами.

882

Прим.51 Свиток 11:

Намёк на фразу из «Повести о доме Тайра» (свиток 9): «Верный вассал не служит двум господам, честная женщина двух мужей не имеет», заимствованную из «Исторических записок» Сыма Цяня.

883

Прим.52 Свиток 11: Годы Секю — 1219–1221 гг.

884

Прим.53 Свиток 11:

В действительности, род Ходзе был у власти 114 лет (1219–1333 гг.)

885

Прим.1 Свиток 12:

Первый император Северной династии Когон учредил свой девиз правления в 22 день 3-й луны 2-го года правления под девизом Гэнко.

886

Прим.2 Свиток 12:

«…в один приём» — только решением двора, без санкции камакурских властей.

887

Прим.3 Свиток 12:

Сиги — гора в уезде Хэгури префектуры Нара, с восточной стороны которой расположен храм Бисямон, в просторечии — храм на горе Сиги.

888

Прим.4 Свиток 12:

Семь добродетелей полководца: — воздерживаться от буйства, управлять воинами, сохранять большое, закреплять успех, успокаивать народ, быть в мире и согласии с массами, преумножать богатства.

889

Прим.5 Свиток 12:

Девять заслуг — это Шесть средоточий (вода, огонь, металл, дерево, земля и зерно), которые кормят народ, и Три обстоятельства (Истинная добродетель, Установление и Подъём благосостояния), благодаря которым управляется государство.

890

Прим.6 Свиток 12:

Бродяга Цзя Дао — танский поэт. В молодости был буддийским монахом, затем вернулся к мирской жизни.

891

Прим.7 Свиток 12:

Патриарх секты тэндай — принц из Большой пагоды.

892

Прим.8 Свиток 12:

Почтительное обозначение принца Мунэёси.

893

Прим.9 Свиток 12:

Ивогасима — остров в совр. уезде Осима префектуры Кагосима.

894

Прим.10 Свиток 12:

«…в переднем углу» — в юго-западном углу дома, отводимого самым уважаемым людям.

895

Прим.11 Свиток 12:

Места у печки отводились для прислуги.

896

Прим.12 Свиток 12:

Военное ведомство возглавлял принц Моринага.

897

Прим.13 Свиток 12:

Ворота Юхомон находились в южной части восточной стены дворцового комплекса.

898

Прим.14 Свиток 12:

В действительности императрица скончалась в 12-й день 10-й луны.

899

Прим.15 Свиток 12:

Возможно, имеется в виду сын императора Годайго принц Морикуни, который умер в 16-й день 8-й луны.

900

Прим.16 Свиток 12:

Первый император древнекитайской династии Цинь по имени Чжэн жил в 259–210 гг. до н. э.

901

Прим.17 Свиток 12:

Драконий хвост — пешеходная дорожка в южном направлении от дворца Великого Предела.

902

Прим.18 Свиток 12:

«…Тридцать шесть павильонов позади основного» — имелись в императорском дворцовом комплексе эпохи ранней Хань в древнем Китае. Здесь: множество.

903

Прим.19 Свиток 12:

Три тысячи — здесь: бесчисленное множество.

904

Прим.20 Свиток 12:

Косёдэн — помещение императорского книгохранилища.

905

Прим.21 Свиток 12:

Эти покои были предназначены для придворных дам и для отдыха начальника Правой императорской охраны. Говорили, что раскаты грома здесь напоминают шум водопада.

906

Прим.22 Свиток 12:

Хаги — декоративный полукустарник.

907

Прим.23 Свиток 12:

Гагаку — придворная церемониальная музыка.

908

Прим.24 Свиток 12:

Аривара — Аривара Нарихира (825–880), пятый сын принца Ахо, знаменитый поэт и писатель. Здесь — намёк на эпизод из его повести «Исэ моногатари» (6-й дан).

909

Прим.25 Свиток 12:

Принц Гэндзи — герой романа Мурасаки Сикибу «Повесть о Гэндзи» (XI в.).

910

Прим.26 Свиток 12:

Расёмон — южные ворота города Киото.

911

Прим.27 Свиток 12:

Комната демонов — комната с изображениями пяти демонов в павильоне Чистой Прохлады.

912

Прим.28 Свиток 12:

Сигнальный колокольчик висел в малом павильоне. Шнур к нему был протянут из императорского книгохранилища.

913

Прим.29 Свиток 12:

Имеются в виду шестнадцать ширм с изображениями деятелей древнего Китая от эпохи Троецарствия до эпохи Тан.

914

Прим.30 Свиток 12:

Канаока — Косэ-но Канаока, художник начала эпохи Хэйан.

915

Прим.31 Свиток 12:

Оно-но Тофу — Оно-но Митикадзэ, художник. 894–966.

916

Прим.32 Свиток 12:

Яо и Шунь — легендарные императоры-мудрецы древнего Китая.

917

Прим.33 Свиток 12:

Великий наставник с горы Коя — основатель буддийской секты сингон Кукай (посмертное имя — Кобо-дайси, 774–835). На горе Коя он построил центральный монастырский комплекс секты сингон, в котором жил до самой своей смерти.

918

Прим.34 Свиток 12:

Иероглиф «Великий» и «Огонь» — очень похожи.

919

Прим.35 Свиток 12:

Иероглиф «Красный» и «Рис» — очень похожи.

920

Прим.36 Свиток 12:

Великая инкарнация — будды и бодхисаттвы, явленные миру в разнообразных обличиях, чтобы вести смертных к конечному просветлению. Мудрец, явленный в великой инкарнации — совершенномудрый подвижник.

921

Прим.37 Свиток 12:

Небесный бог из Китано — деифицированный поэт и крупный чиновник Сугавара Митидзанэ (845–903). Посвящённое его культу святилище построено в киотоском районе Китано.

922

Прим.38 Свиток 12:

Тэмман-тэндзин имя, под которым был деифицирован Сугавара Митидзанэ.

923

Прим.39 Свиток 12:

Сугавара Дзэндзэн — Сугавара Корэёси, отец Митидзанэ. Учёный, доктор стилистики, глава «Университета», государственный советник, наставник принца крови. 812–880.

924

Прим.40 Свиток 12:

Кан — китайское чтение первого из двух иероглифов, которыми пишется фамилия Сугавара.

925

Прим.41 Свиток 12:

«…под покрывалом мандаринских уток» — вместе с супругой. Мандаринские утки (утки-неразлучницы) — символ любящих супругов.

926

Прим.42 Свиток 12:

Си — стихотворение на китайском языке в жанре ши.

927

Прим.43 Свиток 12:

Золотое зерцало — поэтическое обозначение луны.

928

Прим.44 Свиток 12:

Стихотворение семи шагов — согласно китайскому преданию, вэйский Вэньди под страхом смертной казни велел своему брату Цао Чжи сочинить стихотворение за то время, когда он сам сделает семь шагов. Тот сочинил:

Варили бобовый суп.

Процедив солёные бобы,

сделали подливку,

Под котлом разожгли бобовую ботву.

Заплакали бобы в котле:

«Мы с вами рождены от одного корня,

Как это ужасно — варить нас!»

После этого способность слагать стихотворные экспромты стали называть талантом стихотворений семи шагов.

929

Прим.45 Свиток 12:

Дзёган — девиз правления императора Сэйва. 859–876 гг.

930

Прим.46 Свиток 12:

«…Сломать ветку лунного лавра» — успешно сдать экзамен.

931

Прим.47 Свиток 12:

То Кёрё — китайское прочтение фамилии и имени Мияко-но Ёсика (834–879), поэта и учёного, доктора стилистики, специалиста по китайской литературе.

932

Прим.48 Свиток 12:

Энги — девиз правления императора Дайго (885–930). В средневековой Японии годы Энги считались «золотым веком».

933

Прим.49 Свиток 12:

Ли Цяо — китайский поэт начала VIII в.

934

Прим.50 Свиток 12:

Имеются в виду добродетельные императоры Китая.

935

Прим.51 Свиток 12:

Чжоу-гун — китайский политический деятель эпохи Чжоу.

936

Прим.52 Свиток 12:

Кун-цзы — Конфуций, древнекитайский мыслитель.

937

Прим.53 Свиток 12:

Канхэй (Кампё) — девиз правления императора Уда.

938

Прим.54 Свиток 12:

В действительности император Дайго занял престол не в 10-ю, а в 7-ю луну 901 г.

939

Прим.55 Свиток 12:

Сётай — девиз правления в 898–900 гг.

940

Прим.56 Свиток 12:

Хонъин — прозвище Левого министра Фудзивара Токихира (871–909).

941

Прим.57 Свиток 12:

Обладатель Большого тканого венца — Фудзивара Каматари (614–669), основатель рода Фудзивара.

942

Прим.58 Свиток 12:

Сёсэн — посмертное имя Фудзивара Мотоцунэ (836–891), Первого министра и канцлера.

943

Прим.59 Свиток 12:

Мураками — 62-й император Японии (947–967), 16-й сын императора Дайго (926–967).

944

Прим.60 Свиток 12:

Домами канцлеров называли пять ветвей рода Фудзивара, из которых выходили регенты и канцлеры: Коноэ, Кудзё, Нидзё, Итидзё и Такацукаса.

945

Прим.61 Свиток 12:

В действительности должность Левого министра, которую занимал Фудзивара Токихира, была выше, чем должность Правого министра, которую занял Сугавара Митидзанэ («министр Каи»).

946

Прим.62 Свиток 12:

Хикару — принц Минамото-но Хикару, сын императора Ниммё.

947

Прим.63 Свиток 12:

Садакуни — сын Внутреннего министра Фудзивара-но Такафудзи (867–906).

948

Прим.64 Свиток 12:

Суганэ — Фудзивара-но Суганэ, сын главы Правой гвардии Фудзивара-но Есинао (858–913).

949

Прим.65 Свиток 12:

Пересказ стихов Бо Лэтяня из сборника «Бо-ши вэньцзи».

950

Прим.66 Свиток 12:

Дадзайфу — наместничество на о. Кюсю.

951

Прим.67 Свиток 12:

В павильоне Тэйдзиин, в Киото, после пострижения жил экс-император Уда.

952

Прим.68 Свиток 12:

Ёдо — речка, протекающая в районе Фусими в Киото, через которую была устроена переправа.

953

Прим.69 Свиток 12:

Нинна (Нинва) — 885–888 гг.

954

Прим.70 Свиток 12:

Сугавара Митидзанэ был губернатором провинции Сануки в 886–890 гг., после чего возвратился в столицу.

955

Прим.71 Свиток 12:

Бонтэн — основное божество мира чувств.

956

Прим.72 Свиток 12:

Тэйсяку — божество, вместе с Бонтэном охраняющее Закон Будды.

957

Прим.73 Свиток 12:

Содзё («праведный наставник») — высший сан в буддийской иерархии.

958

Прим.74 Свиток 12:

Симэйдзан — другое название горы Хиэйдзан.

959

Прим.75 Свиток 12:

Буквально: чем пожар при смене кальп.

960

Прим.76 Свиток 12:

Четыре небесных короля — буддийские охранители четырёх сторон света.

961

Прим.77 Свиток 12:

Дхарани — буддийские молитвенные формулы, произносимые на санскрите, без перевода на другие языки.

962

Прим.78 Свиток 12:

Один из «тайных знаков», символических жестов, принятых в эзотерическом буддизме.

963

Прим.79 Свиток 12:

Единственный — почтительное обозначение императора.

964

Прим.80 Свиток 12:

Киёцура — сын государственного советника Фудзивара Ясунори (825–895).

965

Прим.81 Свиток 12:

Марэё-но-асон — Тайра-но Марэё, потомок императора Ниммё.?-930.

966

Прим.82 Свиток 12:

Дзёдзо-кисо — ученик покровителя Сугавара Митидзанэ, экс-императора Уда. Постриг принял в монастыре Энрякудзи. 892–964.

967

Прим.83 Свиток 12:

Дайдзидзайтэн — санскр. Махешвара, другое имя индуистского бога Шивы.

968

Прим.84 Свиток 12:

Кубира (санскр. Кумбхира) — один из воителей, охраняющих буддийский Закон. Имеет тело змеи и хвост в драгоценных камнях.

969

Прим.85 Свиток 12:

Аби (санскр. Авичи) — одна из восьми сфер Преисподней, ад безвременья.

970

Прим.86 Свиток 12:

9-й год Тзнгё — 955-й год.

971

Прим.87 Свиток 12:

Синтоистские святилища находятся в сосновых рощах.

972

Прим.88 Свиток 12:

Тэнтоку — 957–960 гг., Тэнгэн — 978–982 гг.

973

Прим.89 Свиток 12:

Из дворца Итидзё правил 66-й император Японии Итидзё, старший сын императора Эныо. 981-1011.

974

Прим.90 Свиток 12:

Истинная сущность — подлинный облик будды или бодхисаттвы, которые могут воплощаться в любое существо. Такое временное воплощение трактуется как «явленный след» их истинной сущности.

975

Прим.91 Свиток 12:

Кандзэон (Каннон) — бодхисаттва Авалокитешвара, считается богиней милосердия.

976

Прим.92 Свиток 12:

4-й год Дзиряку — 1068 г.

977

Прим.93 Свиток 12:

Госандзё — 71-й император Японии (1069–1072).

978

Прим.94 Свиток 12:

4-й год Энкю — 1072 г.

979

Прим.95 Свиток 12:

2-й год Ангэн — 1176 г. В действительности указанное событие имело место в 3-м г, Ангэн.

980

Прим.96 Свиток 12:

Горный Король Хиёси — синтоистское святилище Хиёси в г. Оцу, у подножья горы Сакамото.

981

Прим.97 Свиток 12:

Намёк на эпизод из истории Китая, описанный в «Исторических записках» Сыма Цяня, когда княжества Чжоу и Инь решили прекратить войну между собой после поражения Чжоу.

982

Прим.98 Свиток 12:

Должно быть: 4-го года Гэнко.

983

Прим.99 Свиток 12:

Найбэн — сановник второго ранга (министр), наблюдавший за ходом дворцовых церемоний изнутри главных ворот дворца.

984

Прим.100 Свиток 12:

Гэбэн — сановник второго ранга (министр), наблюдавший за ходом дворцовых церемоний, находясь снаружи главных дворцовых ворот.

985

Прим.101 Свиток 12:

Миураноскэ — Такацугия Миураноскэ, знаменитый стрелок из лука.

986

Прим.102 Свиток 12:

В описываемую эпоху правая сторона считалась главнее левой.

987

Прим.103 Свиток 12:

Монаршая цитадель — императорская столица.

988

Прим.104 Свиток 12:

Время «короны юности» — двадцатилетний возраст.

989

Прим.105 Свиток 12:

Хитатарэ — распространённое в средние века в аристократической среде просторное одеяние с широкими рукавами и длинными (длиннее роста хозяина) штанинами.

990

Прим.106 Свиток 12:

Кун Аньго — китайский учёный-конфуцианец эпохи Ранняя Хань (202 г. до н. э. — 8 г. н. э.).

991

Прим.107 Свиток 12:

Монкан — см. свиток 1, гл. 5

992

Прим.108 Свиток 12:

Стезя трёх таинств и соответствия реального положения идеалам — по концепции сингон-буддизма, готовность стать буддой в нынешней плоти.

993

Прим.109 Свиток 12:

Хуэй Юань — древнекитайский мыслитель. В юности был сторонником конфуцианского учения, но в возрасте 21 года постригся в буддийские монахи и стал одним из основателей китайского амидаизма. 334–416.

994

Прим.110 Свиток 12:

Восемнадцать мудрецов — общество членов общества Байляньшэ (общество Белого лотоса) амидаистской секты Чистой земли.

995

Прим.111 Свиток 12:

Чан-хэшан из Таймэй — Фа Чан-хэшан, танский высокопоставленный служитель буддийской секты чань. 752–839.

996

Прим.112 Свиток 12:

«…одеваются в листья лотоса» — следуют по пути буддийского совершенства.

997

Прим.113 Свиток 12:

Бундзи — девиз правления императора Готоба. 1184–1190.

998

Прим.114 Свиток 12:

Во многих текстах: в семнадцатилетнем возрасте.

999

Прим.115 Свиток 12:

Мудрец — здесь: буддийский священнослужитель высокого ранга.

1000

Прим.116 Свиток 12:

Пять видов скверны, замутняющие сознание — долгий жизненный путь, увиденное, сама жизнь, чувственные страсти и всё живое.

1001

Прим.117 Свиток 12:

Три яда — алчность, гнев и глупость.

1002

Прим.118 Свиток 12:

В провинции Исэ расположен комплекс синтоистских святилищ, посвящённый культу богини Солнца Аматэрасу.

1003

Прим.119 Свиток 12:

Три сокровища — Будда, его учение (Закон) и община священнослужителей (сангха).

1004

Прим.120 Свиток 12:

«…все десять сторон» — это четыре боковые стороны, четыре угла, верх и низ.

1005

Прим.121 Свиток 12:

Гора Сумеру — центр мира (будд.).

1006

Прим.122 Свиток 12:

Страна Тутовых деревьев — Япония.

1007

Прим.123 Свиток 12:

Джамбудвипа — буддийская Ойкумена. Земли к югу от горы Сумеру.

1008

Прим.124 Свиток 12:

Шестое небо в буддизме считается высшим из существующих в мире желаний.

1009

Прим.125 Свиток 12:

Ёситоки — 2-й камакурский сиккэн (с 1205 г.) Ходзё Еситоки. 1163–1224.

1010

Прим.126 Свиток 12:

В действительности речь идёт о внуке императора Готоба принце Морисада (1212–1234), ставшем впоследствии 86-м императором Японии по имени Гохорикава (1222–1232).

1011

Прим.127 Свиток 12:

Бику (санскр, бхикшу) — буддийский монах.

1012

Прим.128 Свиток 12:

Гуан У — древнекитайский император, основатель династии Поздняя Хань. 6-й г. до н. э.-23-й г.н. э.

1013

Прим.129 Свиток 12:

Ван Ман — племянник китайской императрицы, умертвивший прежнего императора и занявший пост регента при его малолетнем преемнике. 45–23 гг. до н. э.

1014

Прим.130 Свиток 12:

Ёсииэ — легендарный силач и воин Минамото Хатиман Таро Есииэ (ок. 1038–1155).

1015

Прим.131 Свиток 12:

Конъэ (Коноэ) — 76-й император Японии, 9-й сын императорa Тоба, занявший престол в трёхлетнем возрасте. 1139–1155.

1016

Прим.132 Свиток 12:

Нуэ — фантастическая птица. По одной версии имела голову обезьяны, туловище енотовидной собаки, хвост змеи и лапы тигра, по другой версии — голову обезьяны, спину тигра, хвост лисы и ноги енотовидной собаки.

1017

Прим.133 Свиток 12:

Южный дворец — дворец Сисиндэн, Пурпурных Покоев.

1018

Прим.134 Свиток 12:

Полчаса — хандоки, совр. час.

1019

Прим.135 Свиток 12:

Один дзё шесть сяку — около 4,85 м.

1020

Прим.136 Свиток 12:

Вэнь-ван — основатель древнекитайского государства Чжоу, Годы жизни неизвестны.

1021

Прим.137 Свиток 12:

Комму — 50-й император Японии. 782–805.

1022

Прим.138 Свиток 12:

Высокомудрый наставник с горы Коя — основоположник буддийской секты сингон Кобо-дайси (774–835).

1023

Прим.139 Свиток 12:

Мир чрева-хранилища — яп. Тайдзокай, санскр. Гарбхакукши. Согласно доктрине сингон, один из двух аспектов вселенной, динамический.

1024

Прим.140 Свиток 12:

Сюбин — по мнению японских специалистов, это имя должно писаться другими иероглифами, как это принято в тексте памятника в дальнейшем. Годы жизни этого священнослужителя неизвестны.

1025

Прим.141 Свиток 12:

Энряку — девиз правления: 782–805.

1026

Прим.142 Свиток 12:

Большие снежные горы — Гималаи.

1027

Прим.143 Свиток 12:

8 сун — 24,24 см., 9 сяку — 27,27 м.

1028

Прим.144 Свиток 12:

Вакэ-но Мацуна — придворный, сын старшего советника Вакэ-но Киёмаро (733–799), активного участника придворных интриг VIII в.

1029

Прим.145 Свиток 12:

Гохэй — в синто: опахало из узких полос белой (иногда серебристой, золотистой или тёмно-голубой) бумаги, зигзагообразно закреплённых на центральном стержне. Использовалось для умилостивления богов.

1030

Прим.146 Свиток 12:

Якша Кундали — один из главных объектов поклонения в сингон-буддизме.

1031

Прим.147 Свиток 12:

Дайитоку-мёо — один из защитников Учения, инкарнация милосердного будды Амитабха.

1032

Прим.148 Свиток 12:

Страна Восточных морей — Япония.

1033

Прим.149 Свиток 12:

Кэмпо — девиз правления пятого сына Готоба, императора Дзюнтоку. 1214–1219.

1034

Прим.150 Свиток 12:

Мятеж 3-го года Дзёкю (1221 г.) был поднят императором Готоба за возвращение двору реальной власти, узурпированной сёгунами Минамото.

1035

Прим.151 Свиток 12:

Имеется в виду сиккэн Ходзё Ясутоки (1183–1242).

1036

Прим.152 Свиток 12:

Здесь: миряне, не соблюдающие буддийские монашеские заповеди.

1037

Прим.153 Свиток 12:

Военное ведомство возглавлял принц Моринага.

1038

Прим.154 Свиток 12:

Центральный дворец — другое название дворца Чистой прохлады. Собрание — здесь: стихотворное состязание.

1039

Прим.155 Свиток 12:

Бамбуковый сад — императорская семья.

1040

Прим.156 Свиток 12:

Шэнь Шэн — старший сын государя древнекитайского княжества Цзинь.

1041

Прим.157 Свиток 12:

Фу Су — старший сын первого государя древнекитайского княжества Син.

1042

Прим.158 Свиток 12:

Мориёси — другое прочтение иероглифов с именем Моринага.

1043

Прим.159 Свиток 12:

Тадаёси — Асикага Тадаёси, брат Такаудзи. 1307–1352.

1044

Прим.160 Свиток 12:

Три жертвенных животных — бык, баран и свинья.

1045

Прим.161 Свиток 12:

Цюйво — местность в уезде Шаньси.

1046

Прим.162 Свиток 12: Военачальник — здесь: Асикага Такаудзи (1305–1358), основатель второй сёгунской династии.

Table of Contents

Кодзима-хоси ПОВЕСТЬ О ВЕЛИКОМ МИРЕ. (ТАЙХЭЙКИ)

СВИТОК ПЕРВЫЙ

ВСТУПЛЕНИЕ

1 ОБ АВГУСТЕЙШЕМ ПРАВЛЕНИИ ИМПЕРАТОРА ГОДАЙГО И О ПРОЦВЕТАНИИ ВОИНОВ

2 ОБ ОТМЕНЕ ЗАСТАВ

3 ОБ ИЗБРАНИИ ИМПЕРАТРИЦЫ. А ТАКЖЕ О ПРИДВОРНОЙ ДАМЕ, ГОСПОЖЕ САММИ

4 О НАСЛЕДНИКЕ ПРЕСТОЛА

5 О ТОМ, КАК ГОСПОЖА ИЗ ВНУТРЕННИХ ПОКОЕВ МОЛИЛАСЬ О РОЖДЕНИИ РЕБЁНКА И ОБ ОБМАННОМ ЗАТВОРНИЧЕСТВЕ ТОСИМОТО

6 О ДРУЖЕСКОЙ ПИРУШКЕ И О ТОМ, КАК ГЭНЪЭ БЕСЕДОВАЛ О ЛИТЕРАТУРЕ

7 О НАРУШЕНИИ ЁРИКАДЗУ ВЕРНОСТИ

8 О ТОМ, КАК СУКЭТОМО И ТОСИМОТО ОТПРАВИЛИСЬ В КАНТО

СВИТОК ВТОРОЙ

1 О ПОЕЗДКЕ ГОСУДАРЯ К ЮЖНОЙ СТОЛИЦЕ И СЕВЕРНОМУ ПИКУ

2 О ТОМ. КАК МОНАХОВ АРЕСТОВАЛИ И ПРЕПРОВОДИЛИ В РОКУХАРА. И О ТОМ, КАК ТАМЭАКИРА СЛОЖИЛ СТИХОТВОРЕНИЕ

3 ТРОЕ СВЯЩЕННОСЛУЖИТЕЛЕЙ НАПРАВЛЯЮТСЯ В КАНТО

4 О ТОМ, КАК ТОСИМОТО-АСОН ВТОРИЧНО НАПРАВИЛСЯ В КАНТО

5 О МНЕНИИ НАГАСАКИ СИНДЗАЭМОН-НО-ДЗЁ И О ГОСПОДИНЕ КУМАБАКА

6 О ТОМ, КАК БЫЛ КАЗНЁН ТОСИМОТО, И О СУКЭМИЦУ

7 О СТРАННЫХ ДЕЛАХ В ПОДНЕБЕСНОЙ

8 О ТОМ, КАК МОРОКАТА ПОДНЯЛСЯ В ГОРЫ, И О СРАЖЕНИИ НА ПОБЕРЕЖЬЕ КАРАСАКИ

9 О ТОМ, КАК ОСОБА ИЗ ХРАМА ДЗИМЁИН СОВЕРШАЕТ ВЫСОЧАЙШИЙ ВЫЕЗД В РОКУХАРА

10 О ТОМ, КАК ИЗМЕНИЛОСЬ НАСТРОЕНИЕ В ГОРНЫХ ВРАТАХ ИЗ-ЗА ТОГО, ЧТО ВЫЕЗД ГОСУДАРЯ НЕ БЫЛ ПОДЛИННЫМ, И О ЦЗИ СИНЕ

СВИТОК ТРЕТИЙ

1 ОБ АВГУСТЕЙШЕМ СНЕ ГОСУДАРЯ И О КУСУНОКИ

2 О БИТВЕ ПРИ КАСАГИ И О НОЧНОМ НАПАДЕНИИ НА СУЯМА И КОМИЯМА

3 О ТОМ, КАК ПАЛ ГОСУДАРЕВ ЗАМОК КАЦУРАГИ

4 О БИТВЕ ПРИ ЗАМКЕ АКАСАКА

5 О САМОУБИЙСТВЕ САКУРАЯМА

СВИТОК ЧЕТВЁРТЫЙ

1 О КАЗНИ И О ССЫЛКЕ ПЛЕННИКОВ ИЗ КАСАГИ, А ТАКЖЕ О ЕГО МИЛОСТИ ФУДЗИФУСА

2 О ПЕСНЕ ВОСЬМИЛЕТНЕГО ПРИНЦА

3 О ПЕРВОМ ПРИНЦЕ И О ПРИНЦЕ ИЗ ПАВИЛЬОНА МЁХОИН

4 О ТОМ, КАК ВО ДВОРЕЦ ПРИЕХАЛ ЦЗЮНЬ МИНЦЗИ

5 О СКОРБИ ИМПЕРАТРИЦЫ

6 О ТОМ, КАК БЫВШИЙ ИМПЕРАТОР ЕХАЛ В ССЫЛКУ

7 О БИНГО САБУРО ТАКАНОРИ И О ВОЙНЕ МЕЖДУ У И ЮЭ[356]

СВИТОК ПЯТЫЙ

1 О ВОСШЕСТВИИ НА ПРЕСТОЛ ВЕЛЬМОЖИ ИЗ ПАВИЛЬОНА ДЗИМЁИН[394]

2 О ТОМ, КАК ЕГО МИЛОСТЬ НОБУФУСА СЛУЖИЛ ДВУМ ГОСПОДАМ

3 О ТОМ, КАК ПОГАС НОВЫЙ ВЕЧНЫЙ СВЕТИЛЬНИК В ЦЕНТРАЛЬНОМ ПАВИЛЬОНЕ

4 О ТОМ, КАК ЗАБАВЛЯЛСЯ ТАНЦАМИ ДЭНГАКУ[416] ВСТУПИВШИЙ НА ПУТЬ ИЗ САГАМИ[417] И О БОЙЦОВЫХ СОБАКАХ

5 О ПАЛОМНИЧЕСТВЕ ТОКИМАСА НА ОСТРОВ ЭНОСИМА

6 О ТОМ, КАК ПРИНЦ ИЗ ВЕЛИКОЙ ПАГОДЫ ПОЕХАЛ В КУМАНО

СВИТОК ШЕСТОЙ

1 О СНОВИДЕНИИ ПРИДВОРНОЙ ДАМЫ ТРЕТЬЕГО РАНГА МИМБУКЁ[466]

2 О ТОМ, КАК КУСУНОКИ ВЫЕХАЛ В МОНАСТЫРЬ ТЭННОДЗИ, А ТАКЖЕ О СУДА, ТАКАХАСИ И УЦУНОМИЯ

3 О ТОМ, КАК МАСАСИГЭ ПРОЧЁЛ ПРЕДСКАЗАНИЯ МОНАСТЫРЯ ТЭННОДЗИ

4 О ТОМ, КАК МОНАХ В МИРУ АКАМАЦУ ЭНСИН ПОЛУЧИЛ ПОВЕЛЕНИЕ ОТ ПРИНЦА ИЗ ВЕЛИКОЙ ПАГОДЫ

5 О ТОМ, КАК БОЛЬШОЕ ВОЙСКО ИЗ КАНТО ОТПРАВИЛОСЬ В СТОЛИЦУ

6 О СРАЖЕНИИ ПРИ АКАСАКА, А ТАКЖЕ О ТОМ, КАК ХИТОМИ И ХОММА ОПЕРЕДИЛИ ДРУГИХ

СВИТОК СЕДЬМОЙ

1 О БИТВЕ ПРИ ЗАМКЕ ЕСИНО

2 О БИТВЕ ПРИ ЗАМКЕ ТИХАЯ

3 ОБ ИМПЕРАТОРСКОМ УКАЗЕ, ПОЖАЛОВАННОМ НИТТА ЁСИСАДА

4 О ВОССТАНИИ АКАМАЦУ

5 О МЯТЕЖЕ КОНО

6 О ТОМ, КАК ПРЕЖНИЙ ИМПЕРАТОР ПОСЕТИЛ ФУНАНОЭ

7 О БИТВЕ ПРИ ЯРУНАНОЭ

СВИТОК ВОСЬМОЙ

1 О БИТВЕ ПРИ МАЯ И О БИТВАХ ПРИ САКАБЭ И СЭГАВА

2 О БИТВЕ В ДВЕНАДЦАТЫЙ ДЕНЬ ТРЕТЬЕЙ ЛУНЫ

3 О ПОСЕЩЕНИИ РОКУХАРА ЕГО ВЫСОЧЕСТВОМ, ОСОБОЙ ИЗ ПАВИЛЬОНА ДЗИМЁИН

4 О РЕЛИГИОЗНЫХ ЦЕРЕМОНИЯХ В ПЕЩЕРЕ ОТШЕЛЬНИКА[604] И В ПОКОЯХ ГОСУДАРЯ, А ТАКЖЕ О СРАЖЕНИИ ПРИ ЯМАДЗАКИ

5 О ТОМ, КАК ГОРНАЯ БРАТИЯ[614] ДВИНУЛАСЬ НА КИОТО

6 О СРАЖЕНИИ В ТРЕТИЙ ДЕНЬ ЧЕТВЁРТОЙ ЛУНЫ И О ДОБЛЕСТИ МЭГА МАГОСАБУРО

7 О ТОМ, КАК ГОСУДАРЬ ИЗВОЛИЛ ЛИЧНО ОВЛАДЕТЬ ОБРЯДОМ ЗОЛОТОГО КОЛЕСА[636], А ТАКЖЕ О СРАЖЕНИИ ВЕЛЬМОЖНОГО ТИГУСА В СТОЛИЦЕ

8 О ТОМ, КАК СГОРЕЛА ПАГОДА В ДОЛИНЕ

СВИТОК ДЕВЯТЫЙ

1 О ТОМ, КАК ЕГО МИЛОСТЬ АСИКАГА ПРИБЫЛ В СТОЛИЦУ

2 О НАСТУПЛЕНИИ НАГАСАКИ И О БИТВЕ ПРИ КОГА НАВАТЭ

3 О ТОМ, КАК ВЕЛЬМОЖНЫЙ АСИКАГА ПЕРЕХОДИЛ ЧЕРЕЗ ГОРУ ОИНОЯМА

4 О ТОМ, КАК ЕГО МИЛОСТЬ АСИКАГА ПРИБЫЛ В СЕЛЕНЬЕ СИНОМУРА И О ТОМ, КАК СРАЗУ ЖЕ ПРИСКАКАЛИ ЖИТЕЛИ ЭТОЙ ПРОВИНЦИИ[688]

5 О ТОМ, КАК ТАКАУДЗИ ИЗВОЛИЛ ЗАТВОРИТЬСЯ В СВЯТИЛИЩЕ ХАТИМАНГУ В СЕЛЕНЬЕ СИНОМУРА И О МОЛИТВЕННЫХ ЗАПИСЯХ

6 О НАПАДЕНИИ НА РОКУХАРА

7 ОБ ОТЪЕЗДЕ ИЗ СТОЛИЦЫ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА И ПРОШЛЫХ ИМПЕРАТОРОВ

8 О ТОМ, КАК НАКАТОКИ, ГУБЕРНАТОР ПРОВИНЦИИ ЭТИГО И ЕГО ВАССАЛЫ СОВЕРШИЛИ САМОУБИЙСТВО

9 О ТОМ, КАК ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО И БЫВШИЕ ГОСУДАРИ БЫЛИ ЗАХВАЧЕНЫ ПЯТЫМ ПРИНЦЕМ И О ПОСТРИЖЕНИИ В МОНАХИ ЕГО МИЛОСТИ СУКЭНА

10 О ПОРАЖЕНИИ ОСАЖДАВШИХ ЗАМОК ТИХАЯ

СВИТОК ДЕСЯТЫЙ

1 О ТОМ, КАК ЕГО МИЛОСТЬ СЭНДЗЮО БЕЖАЛ В ДОЛИНУ ОКУРАНОЯ

2 О МЯТЕЖЕ НИТТА ЁСИСАДА, А ТАКЖЕ О ТОМ, КАК ТЭНГУ[762] ПРОВОДИЛ ВОЙСКО ПРОВИНЦИИ ЭТИГО

3 МНЕНИЕ О СРАЖЕНИИ МИУРА ОТАВА

4 СРАЖЕНИЕ ПРИ КАМАКУРА

5 О САМОУБИЙСТВЕ АКАХАСИ, ГУБЕРНАТОРА САГАМИ, И О САМОУБИЙСТВЕ ХОММА

6 О ТОМ, КАК ПОСЛЕ ОТЛИВА СТАЛ СУХИМ МЫС ИНАМУРА

7 О БОЕВЫХ ОГНЯХ В КАМАКУРА И ОБ ОТВАГЕ ОТЦА И СЫНА НАГАСАКИ

8 О ДАЙБУЦУ САДАНАО И О ТОМ, КАК ПОГИБ ОТ СТРЕЛ КАНАДЗАВА САДАМАСА

9 О САМОУБИЙСТВЕ СИННИН

10 О САМОУБИЙСТВЕ ОТЦА И СЫНА СИОДА

11 О САМОУБИЙСТВЕ ВСТУПИВШЕГО НА ПУТЬ СИАКУ

12 О САМОУБИЙСТВЕ ВСТУПИВШЕГО НА ПУТЬ АНДО И О ХАНЬСКОМ ВАН ЛИНЕ

13 О ТОМ, КАК ГОСПОДИНУ КАМЭДЗЮ БЫЛО ВЕЛЕНО ОТСТУПИТЬ В СИНАНО И О ЛОЖНОМ ОТСТУПЛЕНИИ САКОН-НО-ТАЮ В ПРОВИНЦИЮ ОСЮ

14 О ПОСЛЕДНЕМ СРАЖЕНИИ НАГАСАКИ ТАКАСИГЭ

15 О САМОУБИЙСТВЕ ТАКАСИГЭ, ЧЛЕНОВ ЕГО РОДА И ВАССАЛОВ В ТОСЁДЗИ, ХРАМЕ ПОБЕДЫ ВОСТОКА

СВИТОК ОДИННАДЦАТЫЙ

1 О ТОМ, КАК ГОДАИ-НО УЭМОН МУНЭСИГЭ УГОВАРИВАЛ САГАМИ ТАРО

2 О ТОМ, КАК ПОЛКОВОДЦЫ ОТПРАВИЛИ ГОНЦОВ НА ФУНАНОУЭ

3 О ПОЕЗДКЕ В ХРАМ СЕСЯСАН И О СООБЩЕНИИ НИТТА

4 О ПРИЕЗДЕ МАСАСИГЭ В ХЕГО И ВОЗВРАЩЕНИИ ГОСУДАРЯ

5 О БИТВЕ НА ЦУКУСИ

6 О ТОМ, КАК СДАЛСЯ НАМЕСТНИК НАГАТО

7 О САМОУБИЙСТВЕ ПРОТЕКТОРА УСИГАВАРА В ПРОВИНЦИИ ЭТИДЗЭН

8 О САМОУБИЙСТВЕ ПРОТЕКТОРА ЭТТЮ И О ЗЛОБНОМ ДУХЕ

9 О ТОМ, КАК БЫЛИ КАЗНЕНЫ НАСТУПАВШИЕ НА КОНГОДЗАН И О САКАИ САДАТОСИ

СВИТОК ДВЕНАДЦАТЫЙ

1 О ПОЛИТИКЕ УПРАВЛЕНИЯ ПРИДВОРНОЙ ЗНАТИ

2 О СООРУЖЕНИИ БОЛЬШОГО ДВОРЦОВОГО КОМПЛЕКСА И ОБ УСЫПАЛЬНИЦЕ МУДРЕЦА

3 О ЗАКОНАХ, УСПОКАИВАЮЩИХ СТРАНУ, И О НАГРАЖДЕНИИ ВОЕНАЧАЛЬНИКОВ

4 О РОСКОШИ ГОСПОДИНА ТИКУСА И МОНКАН-СОДЗЁ, А ТАКЖЕ О ВЫСОКОМУДРОМ ГЭДАЦУ

5 О ТОМ, КАК ХИРОАРИ СТРЕЛЯЛ В ПТИЦУ-ОБОРОТНЯ

6 О САДЕ СИНДЗЭН, СВЯЩЕННОГО ИСТОЧНИКА

7 О ССЫЛКЕ ПРИНЦА КРОВИ ЕГО МИЛОСТИ ГЛАВЕ ВОЕННОГО ВЕДОМСТВА[1037] И О БАРЫШНЕ ВОРОНОЙ

ВОИНСКИЕ ПОВЕСТВОВАНИЯ СРЕДНЕВЕКОВОЙ ЯПОНИИ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154

155

156

157

158

159

160

161

162

163

164

165

166

167

168

169

170

171

172

173

174

175

176

177

178

179

180

181

182

183

184

185

186

187

188

189

190

191

192

193

194

195

196

197

198

199

200

201

202

203

204

205

206

207

208

209

210

211

212

213

214

215

216

217

218

219

220

221

222

223

224

225

226

227

228

229

230

231

232

233

234

235

236

237

238

239

240

241

242

243

244

245

246

247

248

249

250

251

252

253

254

255

256

257

258

259

260

261

262

263

264

265

266

267

268

269

270

271

272

273

274

275

276

277

278

279

280

281

282

283

284

285

286

287

288

289

290

291

292

293

294

295

296

297

298

299

300

301

302

303

304

305

306

307

308

309

310

311

312

313

314

315

316

317

318

319

320

321

322

323

324

325

326

327

328

329

330

331

332

333

334

335

336

337

338

339

340

341

342

343

344

345

346

347

348

349

350

351

352

353

354

355

356

357

358

359

360

361

362

363

364

365

366

367

368

369

370

371

372

373

374

375

376

377

378

379

380

381

382

383

384

385

386

387

388

389

390

391

392

393

394

395

396

397

398

399

400

401

402

403

404

405

406

407

408

409

410

411

412

413

414

415

416

417

418

419

420

421

422

423

424

425

426

427

428

429

430

431

432

433

434

435

436

437

438

439

440

441

442

443

444

445

446

447

448

449

450

451

452

453

454

455

456

457

458

459

460

461

462

463

464

465

466

467

468

469

470

471

472

473

474

475

476

477

478

479

480

481

482

483

484

485

486

487

488

489

490

491

492

493

494

495

496

497

498

499

500

501

502

503

504

505

506

507

508

509

510

511

512

513

514

515

516

517

518

519

520

521

522

523

524

525

526

527

528

529

530

531

532

533

534

535

536

537

538

539

540

541

542

543

544

545

546

547

548

549

550

551

552

553

554

555

556

557

558

559

560

561

562

563

564

565

566

567

568

569

570

571

572

573

574

575

576

577

578

579

580

581

582

583

584

585

586

587

588

589

590

591

592

593

594

595

596

597

598

599

600

601

602

603

604

605

606

607

608

609

610

611

612

613

614

615

616

617

618

619

620

621

622

623

624

625

626

627

628

629

630

631

632

633

634

635

636

637

638

639

640

641

642

643

644

645

646

647

648

649

650

651

652

653

654

655

656

657

658

659

660

661

662

663

664

665

666

667

668

669

670

671

672

673

674

675

676

677

678

679

680

681

682

683

684

685

686

687

688

689

690

691

692

693

694

695

696

697

698

699

700

701

702

703

704

705

706

707

708

709

710

711

712

713

714

715

716

717

718

719

720

721

722

723

724

725

726

727

728

729

730

731

732

733

734

735

736

737

738

739

740

741

742

743

744

745

746

747

748

749

750

751

752

753

754

755

756

757

758

759

760

761

762

763

764

765

766

767

768

769

770

771

772

773

774

775

776

777

778

779

780

781

782

783

784

785

786

787

788

789

790

791

792

793

794

795

796

797

798

799

800

801

802

803

804

805

806

807

808

809

810

811

812

813

814

815

816

817

818

819

820

821

822

823

824

825

826

827

828

829

830

831

832

833

834

835

836

837

838

839

840

841

842

843

844

845

846

847

848

849

850

851

852

853

854

855

856

857

858

859

860

861

862

863

864

865

866

867

868

869

870

871

872

873

874

875

876

877

878

879

880

881

882

883

884

885

886

887

888

889

890

891

892

893

894

895

896

897

898

899

900

901

902

903

904

905

906

907

908

909

910

911

912

913

914

915

916

917

918

919

920

921

922

923

924

925

926

927

928

929

930

931

932

933

934

935

936

937

938

939

940

941

942

943

944

945

946

947

948

949

950

951

952

953

954

955

956

957

958

959

960

961

962

963

964

965

966

967

968

969

970

971

972

973

974

975

976

977

978

979

980

981

982

983

984

985

986

987

988

989

990

991

992

993

994

995

996

997

998

999

1000

1001

1002

1003

1004

1005

1006

1007

1008

1009

1010

1011

1012

1013

1014

1015

1016

1017

1018

1019

1020

1021

1022

1023

1024

1025

1026

1027

1028

1029

1030

1031

1032

1033

1034

1035

1036

1037

1038

1039

1040

1041

1042

1043

1044

1045

1046