Annotation

В повести «Вторая весна» рассказывается о первых покорителях целинных земель, об их жизни в казахстанских степях весной 1955 года.

Это одно из лучших произведений об освоении целины в Казахстане. В апреле 1957 года писатель по бездорожью отправился на целину. Вернулся он с богатым материалом. В книгу вложил всю свою душу, любовь к людям, смело идущим на преодоление трудностей. Автор повести был удостоен медали «За освоение целинных и залежных земель».

- М. Е. Зуев-Ордынец. Вторая весна

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Глава 13

- Глава 14

- Глава 15

- Глава 16

- Глава 17

- Глава 18

- Глава 19

- Глава 20

- Глава 21

- Глава 22

- Глава 23

- Глава 24

- Глава 25

- Глава 26

- Глава 27

- Глава 28

- Глава 29

- Глава 30

- Глава 31

- Глава 32

- Глава 33

- Глава 34

- Глава 35

- Глава 36

- Глава 37,

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

М. Е. Зуев-Ордынец. Вторая весна

Михаил Ефимович Зуев-Ордынец

Вторая весна

Глава 1

Печаль ночей

Разбудил шум. Не открывая глаз, прислушался. Но было тихо. Теперь, когда ученики разъехались из интерната на каникулы, так тихо бывает в школе и днем и ночью. И все же разбудил именно шум, непонятный, не похожий на привычные шумы.

Галим Нуржанович открыл глаза, приподнялся на локте и снова прислушался. Прошумел ветер по крыше, будто кто-то пробежал по ее железным листам, да Карабас шумно вздохнул в прихожей. Услышав покашливание хозяина, он твердо, как палкой, застучал по полу хвостом.

Директор встал, надел шлепанцы и открыл форточку. Но и за окном, в черной весенней ночи, была нетронутая степная тишина. Не верилось даже, что в природе может быть так тихо. И остро представилось, как просторная тишина спящих степей лежит на сотни километров вокруг его маленькой школы, по всему глухому степному краю. Все спит: долинки, сопки, заброшенные дороги, ленивые речки, тихие озерца и люди в редких аулах, разбросанных по степи. А в этом океане сна и тишины не спит один он и слушает степное безмолвие.

Галим Нуржанович накинул халат и зажег свечу. Часы на ночном столике показывали, что ночь только началась. Но теперь он не заснет. Еще одна ночь бессонницы. Он поднял свечу и прошел в кабинетик — отыскать не дочитанные вечером газеты. Маленькое пламя свечи слабо повторилось в хрустале чернильницы, как повторялось оно много-много раз, в такие же бессонные, одинокие и тоскливые ночи. И вот он снова один на один со своей тоской. Угадывая настроение хозяина, в кабинет пробрался Карабас, сухоребрая, голенастая борзая, и ткнулся в колени острой длинной мордой.

Погладив собаку, Галим Нуржанович нашел газету, но очки были в спальне, и он задумался, глядя в глубину кабинета. Там, в полутьме, Амангельды, подняв коня на дыбы над лакированно блестевшим глобусом, грозил кому-то кривой саблей. Выше, на стене, висел — большой фотографический портрет молодого офицера в рамке, обвитой выгоревшим траурным крепом. При слабом свете свечи ясно видны были только петлицы с двумя квадратиками и руки, державшие автомат. Но и в полумраке Галим Нуржанович различал родное до последней черточки, бесхитростно-грубоватое лицо простого казахского парня: острые монгольские скулы и плоский нос, округлый юношеский подбородок, пухлые губы с доверчивой улыбкой и узкие, длинные, тревожно и невесело задумавшиеся глаза. Не раз замечал, бывало, Галим Нуржанович у сына этот ушедший — в себя, беспокойный, недовольный собой взгляд и с трудом сдерживался, чтобы не опросить: «О чем ты все задумываешься, сынок, э? Что беспокоит тебя?» Но нельзя вторгаться в чужую душу, даже в душу сына.

Тяжело опираясь на стол, Галим Нуржанович встал, подошел к портрету, и на него в упор взглянули взволнованные, тревожные глаза. Такие же глаза были у Темира и в последнюю их встречу, когда — сын поделился наконец с отцом своими заветными мыслями.

Тогда тоже была весна, но поздняя. Степь уже дышала сухим зноем. Темир, студент последнего курса сельскохозяйственного института, вырвался на несколько дней с дипломной практики навестить отца. Для рано овдовевшего Галима Нуржановича приезды единственного сына бывали большой радостью. Его особенно трогало то, что сын, высадившись из поезда, должен был, ради свиданья с отцом, не один день тащиться по глухой степи, ловя попутные подводы и редкие в этих краях машины. От школы, где директорствовал Галим Нуржанович, до ближайшей железнодорожной станции было без малого триста километров.

После ужина отец и сын вышли на школьный двор и сели на скамью. Маленькая начальная школа с интернатом для детей окрестных колхозов стояла на пологом скате лесистой сапки, одной из вершинок горного хребта Султан-Тау. Лес, покрывавший этот невысокий хребет, подступал к школе с тыла и сливался с ее садом. А школьный двор, расположенный по фасаду, был обращен в сторону степи, и с него, — с высоты, открывались такие сияющие, залитые солнцем дали, что при взгляде на них и в душе становилось просторно, свежо и светло.

Но такой свежей и светлой степь открывалась только весной, в солнечные дни, а сейчас, на пороге суховейного лета и при тихом, беспорывном закате, она наполняла сердце грустным покоем. Печальной была и пустая, безлюдная дорога — когда-то шумный ямщицкий тракт, — устало вытянувшаяся до горизонта. На ней взвихрился маленький смерч, побежал, лениво крутясь, но сбился с дороги и лег, обессилев, на придорожную траву. Тишина, задумчивость, печаль…

Вдоль дороги вытянулся в один порядок колхозный аул — былая зимовка-кстау, — огороженный стеной из объедков сена, складывавшихся десятилетиями. За этой косматой, неряшливой стеной аул прятался от безжалостных степных буранов. Саманные и дерновые мазанки, низкие и кособокие, видны были неясно в сумеречном свете. И только стоявший среди аула одинокий карагач четко рисовался на пурпуре заката. Его сухие ветви висели, как пряди седых, нечесаных волос, и была в этом силуэте одиноко умиравшего дерева тревожившая душу тоскливая покорность.

— Когда я остаюсь с нею с глазу на глаз, — заговорил вдруг, глядя на степь, Темир, — у меня кулаки сжимаются! Простор! Но какой бесполезный простор! А в мире не должно быть ничего бесполезного.

В голосе его звучала молодая, горячая злость. Она же подняла его со скамейки, и он начал быстро, нервно ходить, поглядывая на степь. Галим Нуржанович покосился на сына. Опять он полон этого непонятного беспокойства и недовольства собой, что всегда светятся в его глазах.

— Она та же, что и при хане Аблае, — остановился Темир и, сцепив крепко за спиной руки, обвел степь медленным взглядом. — Ковыль, полынь, верблюжья колючка! А через месяц и это выгорит, и будет она лежать, как пепелище огромного костра. Суслику жить нечем! Если колхозники поторопятся, они накосят тощую скирду сена. Плохого сена. В непаханой степи сено со старьем, и скот неохотно его ест. Вот все, что она даст человеку. Бесполезный пустырь! Отцы отвоевали степь у баев и кулаков. Такое богатство отвоевали! А мы, сыновья, не можем распахнуть этот золотой сундук!..

Над степью поднялась огромная мутная луна, и вдали, в степи, что-то забелело, как разостланные полотна. Потом, когда луна поднялась выше и прояснела, стало видно, что это машет лисьими хвостами пушистый ковыль.

— Посмотрите, ата, — указал Темир вдаль, — как размахивает своими бунчуками ковыль. Апырмай, совсем степной султан, празднующий удачный набег! Смотрите, как он бушует. Именно бушует, черт его возьми! Нетронутая ковыльная степь! Сказочный клад плодородия! Тучные урожаи! — с горьким восхищением воскликнул он. — А где эти урожаи? Почему мы не поднимаем, не пашем эту плодородную землю? Почему мы сталью лемеха не вскрываем этот золотой пласт? Степь, мать наша! Ты для казаха все. Дом, работа, горе, радость, любовь и все мысли наши, все тут! Почему же и мы с вами, ата, природные степняки, смотрим равнодушно, как нищенствует наша мать? Почему, ата?

Он внезапно замолчал, сел на скамью и конфузливо улыбнулся отцу:

— Простите, ата, я обидел вас?

Галим Нуржанович покачал головой:

— Нет, сынок, ты прав в своих обвинениях. И вот теперь я знаю, что ты носишь в душе. Я не специалист, спорить с тобой не могу. Но нужно ли это? Ты знаешь сказку об Алдаре-Косе, о нашем хитром и мудром Алдаре-Косе? Не удивляйся, сказка говорит о том же, о чем говоришь сейчас и ты… Пашет жигит на волах степь. С него пот ручьями льется, а волы даже языки высунули. Хорошо работает! А мимо шел безбородый насмешник Алдар-Косе. Посмотрел он, покачал головой, вот так же, как я только что покачал, и говорит пахарю: «Отдохни, досым[1], кумысу попей, усни часок, а я за тебя пахать буду». Жигит рад помощнику, бросил плуг, кумысу напился, лег и уснул. А Косе этого и ждал. Отрезал он у волов хвосты, воткнул их в землю, а волов в овраге спрятал. Потом разбудил пахаря и говорит: «Беда, досым! Недолго я пахал. Страшными голосами замычали вдруг твои волы и ушли в землю. Видишь, одни хвосты торчат!» Посмотрел жигит на хвосты и схватился за голову: «Ой-бой-ёй, правда, беда! Нельзя казаху землю пахать, скот погубишь!..» Вот и вся сказка, сынок. Понятна она тебе?

Темир слушал внимательно, покусывая сорванную травинку и поглядывая исподлобья на отца. На бледном под луной лице его сухо, зло блестели глаза.

— Я слышал эту сказку. А с Алдаром-Косе и я встречался.

Он повернул правую руку ладонью кверху и протянул отцу. Ладонь изрыли широкие и глубокие шрамы-ожоги. Отец схватил его руку и поднес близко к главам.

— Что это? Зверь грыз твою руку?

— Алдар-Косе поздоровался со мной, — недобро улыбнулся Темир, — хотел сжечь мою ниву. Дело старое, прошлого года. И не пойму я, кто наш Алдар-Косе, наивный простак или опасный враг? А конец этой сказки можно видеть там! — посмотрел он вниз, на редкие, подслеповатые огни колхоза. — Мало огней, мало песен и мало хлеба.

— Да, колхоз слабый, как овца в конце зимы, — вздохнул печально Галим Нуржанович.

— А называется он «Жаксы-Жол»[2]. Хорошее название! И горячая вера в нем и крепкая надежда. А мы с вами видели их поля. Нет на свете ничего печальнее тощей и сорной нивы. Сеют на истощенной земле, скот голодает, а порой и гибнет на проклятых тебеневках в зимней степи под снегом и буранами. Зимой придет чабан в колхоз с одной герлыгой и зальется слезами: «Овцы погибли. Джут!..» — Темир задышал часто и шумно. Его брови дрожали. — Джут! Проклятое слово! Когда я слышу его, я вижу, как по снежной степи шагает громадная, до облаков, мертвая корова, с выдранными птицами глазами, с лохмотьями шкуры на спине и боках. Она косится на меня пустой орбитой и взметывает снег ободранным хвостом. А на голове ее, меж рогов, сидит орел-могильник, траурно-черный, космоногий, зобастый и такой сытый-сытый…

— Замечательный образ! — Галим Нуржанович улыбнулся невесело. — Годится для мрачной баллады. Где ты его взял?

— У нас в степи. Прошлой зимой видел скот, погибший от джута. И такая корова там была. И стервятник меж рогов сидел.

— Тоже старое дело?

— Старое? Ой-бой-ёй, ата! — голос Темира зазвенел сдерживаемым раздражением. — Разве можно ручаться, что это «старое» не повторится и в этом году, и в будущем? Стыдно, стыдно всем нам!

Он смутился своей горячности и замолчал. Молчал и Галим Нуржанович. Темир вдруг крепко обнял отца за плечи и близко придвинул свое лицо к лицу старого учителя. Глаза юноши под широкими, как у отца, бровями смотрели умоляюще.

— Что же вы молчите, ата? Глупости я говорю? Жеребенок задрал хвост и носится взбрыкивая по степи? Глупый жеребенок? Э?

Он ждал, что отец заговорит тоном старшего и учителя, но Галим Нуржанович ответил с мягкой, осторожной и не обидной иронией:

— У тебя нюх на плодородные земли, как у борзой на лисицу. Дай тебе в руки плуг, ты не оставишь здесь незапаханным и клочка с овечью шкуру.

Он опять замолчал, задумавшись. Потом тихо спросил:

— Ты начал уже свое дело?

Темир поднял на отца непонимающие глаза:

— Воевать с Алдаром-Косе?

— Да.

— Начал, ата.

— И… как?

— Трудно. — Голова Темира поникла. — Но я не жалуюсь и не опускаю руки. Счастье трудных дорог — большое счастье.

Отец поднял опущенную голову сына, легко провел ладонью по его лицу и долго с восторженным изумлением смотрел на Темира.

— Вот какие у тебя мысли, сынок! Распахать нашу бабушку степь? Это сделают только твои сыновья, а может быть и внуки. Не раньше, Темир, не раньше. Только мои правнуки откроют в этом океане окостеневшей земли новые материки изобилия и плодородия. Ой, бала[3], это только мечта! Но это хорошо. В твои годы и мечтать. Это счастье, когда душа рвется ввысь и берет широкий размах, самый широкий, какой выдержат крылья. Мечтай, сынок! Лучше быть Дон-Кихотом, чем прозябать в тупой, сытой покорности. — Глаза старого учителя сияли, может быть потому, что в них отражалась луна. Но вот он лукаво прищурил один глаз. — И знаешь, бала, от мечты один шаг до веры. Ведь был же случай, когда даже прозаик Санчо Панса поверил Дон-Кихоту, что перед ними не бараны, а могучее войско. А вот я уже не мечтаю. — Он с комической покорностью развел руки. — Лежу, как старый верблюд на теплом кострище, и даже палкой меня не поднимешь!

— Дон-Кихот? — Темир умно улыбнулся и покачал головой. — Фигура симпатичная, но я не собираюсь воевать с ветряными мельницами. Распахать океан окостенелой земли, сказали вы, ата? Вот это действительно донкихотская мечта, и она разлетится вдребезги при первом столкновении с жизнью. Вообразим, сколько для этого понадобится одних только тракторов. Что-то уэллсовское, какое-то марсианское нашествие машин! А как убирать этот урожай, где хранить, как перевозить? О аллай, это кошмар! Хлеб засыплет нас, мы утонем в нашем богатстве или сгноим его без пользы. Кошмар, кошмар! Мне однажды приснилось такое — гибнущий урожай, и я проснулся от ужаса. А перед этим так заорал, что разбудил соседа по койке. — Темир помолчал, наклонив голову, о чем-то думая, не решаясь что-то сказать. Потом, вздрагивая ресницами, сказал осторожно: — Да, это дело моих сыновей. А у меня другая мысль. А если там и там, здесь и здесь появятся на окаменевшей земле островки новых хлебных полей? Небольшие островки! Но каждый колхоз поднимет хотя бы сотню, пусть полсотни гектаров целины. Как сказочная красавица Баян-Слу, бросив в степи свою ленту и ожерелье, чудесно превратила их в степные речки, так и я хотел бы разбросать по нашей степи золотые ожерелья из хлебных нив. Маленькое золотистое зернышко, брошенное в нашу древнюю землю, сделает мой народ счастливым. Хлебная нива, вставшая литой стеной, — вот где богатство народа! Теплый шорох колосьев пшеницы — вот песня новой жизни! Это тоже мечта? Пусть! И попробуйте отнять у меня эту мечту, люди добрые! — крикнул Темир с веселым вызовом, вскочил и помчался на школьную спортплощадку в конце двора.

Подтянувшись легко на турнике, он ловко, отчетливо сделал «солнце», затем сел верхом на верхний брус и оттуда крикнул отцу:

— Драться придется, ата! Много и беспощадно придется драться! Старое без драки новое не пустит. А у нас все новое будет, только небо старое останется. — Он спрыгнул с турника и, глядя смело и жарко на закат, где пурпур присыпало уже темной золой, сказал с силой: — Пусть будет драка! Не побоюсь! И мне в морду насуют, знаю, но и я кое-кому синяков наставлю! И не один я буду драться. Придут в степь люди с дерзкой мыслью и крепкой костью!..

На другой день Темир уехал. Уже простившись с отцом и Кожагулом, он вышел на крыльцо и тут вдруг остановился и стоял долго, с лицом напряженным и отсутствующим. Галим Нуржанович сначала удивился, но вскоре понял: в глубине сада монотонно и глухо, как в бочку, куковала кукушка.

— Сто один!.. Сто два!.. Сто три!.. — отсчитал Темир, взмахивая рукой, и весело засмеялся. — Долгий у меня век будет. Вот это хорошо! Впереди столько работы, котлом не прикроешь!

Он крепко, нетерпеливо потер ладонью бритую голову, и опять появились в его глазах беспокойство и недовольство собой.

Через два месяца после его отъезда была объявлена война. Вскоре пришло от него письмо. Темир писал, что он мобилизован и едет на фронт. Второе письмо он прислал с дороги. Третье письмо пришло осенним ненастным вечером, когда по крыше и стенам шуршал дождь, а разгулявшийся ветер стучал в окно веткой, заставляя Галима Нуржановича вздрагивать, подходить к окну и прислушиваться. Из колхоза, через который школа получала почту, прискакал нарочный. Он привез директору пухлую бандероль. На ней был номер полевой почты, но адрес написала незнакомая рука. Охваченный расслабляющим предчувствием несчастья, он вскрыл бандероль. Там была толстая потрепанная тетрадь, сшитая из нескольких школьных тетрадок. Директор раскрыл ее и узнал неэкономный, размашистый почерк сына. В тетрадь была вложена фронтовая фотография сына, увеличенный портрет с которой висит теперь в кабинете, и письмо однополчан Темира. Они извещали отца о славной смерти сына…

Тетрадь, карточка и письмо упали на пол. Вытянув перед собой руку, как слепой, Галим Нуржанович дошел до спальни и упал на кровать. Обманутая длительной тишиной, выбежала мышь и, стоя на задних лапках, повела носиком, тревожно прислушиваясь. А Галим Нуржанович смотрел на ее дергающийся носик и не мог ни пошевельнуться, ни крикнуть, чтобы принесли из кабинета валидол: сердце, подступившее к горлу, душило его.

Глава 2

Степь, ночь и огни на горизонте

Шли годы. Выли и свистели вразнобой зимние бураны, били в окна тяжелые, как дробь, осенние дожди, клубились весенние туманы и дули летние суховеи над маленькой школой, а в ее стенах старый человек с болезненной тоской в усталых глазах жил со своим горем, не показывая, но и не забывая его. Он боялся своих комнат, где притаилась та нехорошая тишина, как после вынесенного покойника, когда говорят вполголоса, боятся стукнуть дверью или двинуть стулом. Школа, работа помогали переносить душевную боль. Становилось легче, когда наваливались заботы об этих малышах с сияющими глазами и звонкими голосами. Помогали, но не излечивали, хотя постороннему взгляду и могло так казаться. Галим Нуржанович принадлежал к людям, которые к себе более строги, чем к окружающим. Он не хотел ставить себя в особое положение, чтобы его жалели и утешали. Разве мало кругом горя, принесенного войной? Но все же он не мог избежать робкого сочувствия колхозников, отцов учеников. Здоровенные, медлительные, кривоногие степняки робели перед маленьким, хрупким мугалымом[4], и сочувствие их было молчаливым. Они смотрели на учителя добрыми печальными глазами, вздыхали и, поглаживая бороды, еле слышно, неразборчиво шептали слова утешения. И всегда при этом был с ними сынишка, за которым они приехали, или которого привезли в интернат после каникул. Они ласкали прильнувшего мальчишку, виновато отводя глаза. И боль утраты с новой остротой и силой поднималась в душе Галима Нуржановича. Но особенно тяжело и тоскливо было летом. В конце весны, с окончанием учебного года, разъезжались и ученики из интерната и педагоги. Галим Нуржанович оставался в школе с Кожагулом, школьным кучером и конюхом, и с уборщицей Варварой Шубиной. Из смоленского колхоза ее занесло военной эвакуацией в глубину казахстанских степей, она прижилась, пригрелась здесь и не хотела возвращаться на родину.

Однажды летом, в год окончания войны, Галим Нуржанович долго не мог заснуть. Ночь была сухая, жесткая, без прохлады. Сердце изныло от боли, тугой и такой огромной, что непонятно было, как она вмещалась в маленьком, ослабевшем сердце. Галим Нуржанович встал, зажег лампу и вытащил из стола тетрадь сына. Он медленно перевернул обложку и начал читать, борясь с собой, собираясь на каждой строке прекратить чтение: ведь перед ним была открытая душа сына. И незаметно увлекся.

Записи свои Темир вел почти три года. Здесь были его заветные мысли, его искания, волнения, надежды, сомнения, даже отчаяние, и снова надежды и нетерпение человека, не умеющего равнодушно ходить по земле. И все было подчинено одной мысли, одной страстной и высокой мечте: разбудить могучее, но спящее плодородие степей, чтобы колосилась пшеница, тучнел скот, чтобы сыты, веселы и счастливы были люди.

Галим Нуржанович закрыл тетрадь. Нежность и печаль залили его глаза, и он тронул ресницы кончиками пальцев. Горько было сознавать, что он не понял скрытую в сыне мудрую силу творца, делателя и украшателя земли. Пусть много, в этих стремлениях от юношеской восторженности, от молодой жадности к жизни и к бурной деятельности. Но разве не в этом счастье молодости? Горько улыбаясь, Галим Нуржанович вспомнил, как он пытался охладить эту кипучую, честную молодость сказками об осторожном Алдаре-Косе… Он запер дневники сына в шкаф и, резко поворачивая ключ, решил никому и никогда не показывать их. Разве сам он не усомнился в Темире? А сколько на земле завистливых, трусливых и равнодушных людей, оскорбляющих и обеспложивающих живую душу.

Когда он утром вышел из кабинета, Варвара испугалась. Он пригнулся еще более, словно встал после тяжелой болезни, еще печальнее стали глаза и, казалось, еще больше побелела голова, хотя больше некуда ей было белеть.

И все же через девять лет он снова достал записи сына, достал торопливо, нетерпеливо разбрасывая бумаги, завалившие тетрадь Темира. Постановление партии о целинных землях в первый раз он прочел бегло в школе на перемене. Вечером, дома, перечитал вторично, медленно, внимательно, останавливаясь и перечитывая особенно поразившие его места. Затем раскрыл дневник сына и перечитал те страницы, где говорилось о трудностях и отчаянии Темира.

Глаза его устало затуманились. Он снял очки, ладонями привычно потер глаза и забыл руки на лице. Как счастлив был бы Темир, Дожив до этих дней. Там, где у юноши с горячим, рвущимся вперед взглядом были трудные поиски, догадки и сомнения, там, где для него были ухабы, ямы и тупики нехоженых дорог, там открыт теперь широкий, верный путь. С тех памятных дней жизнь, словно стоявшая для старого учителя в горестном оцепенении, стремительно бросилась ему навстречу и захлестнула его. Он нетерпеливо ждал, когда Кожагул привезет почту, газеты и журналы, а дождавшись, жадно искал материалы о целине. Прочитав, поднимал глаза и видел улыбку сына на портрете. Он отвечал ему тоже улыбкой. Это был безмолвный, но понятный обоим и очень важный разговор. Старый учитель мысленно рассказывал сыну, как весной вокруг школы встанут на горизонте черные густые дымы предпахотных пожогов, а затем сменятся мирными дымками артельных костров, древних человеческих очагов. Это придут люди, чья мудрая власть смирит бесплодное буйство древней Сары-Арки[5].

Весну он ждал взволнованно и нетерпеливо, но она прошла, как проходили все весны в этом глухом углу, тихо, неторопливо, без перемен. А зимой Галим Нуржанович снова затосковал. Из щелястых половиц старой школы сквозил острый холодок буранов, и в старое сердце начали врываться не только острая тоска одиночества, но и холод разочарования, как у человека, обойденного долгожданным праздником. Неужели не зазеленеют нивами эти необъятные просторы, которые он видит ежедневно со своей сопки, из своих окон? Неужели обойдут этот глухой край дороги Темира? Он гнал эти черные сомнения и снова нетерпеливо ждал весну.

И вот она пришла, вторая целинная весна! Что же принесешь ты, вторая весна?

…Через открытую форточку спальни донесся звук, слабый, но упругий и звенящий, будто далеко в степи били барабаны. Директор поспешно вернулся в спальню и, встав около форточки, прислушался улыбаясь. Вот что его разбудило, беспокойный радостный голос весны. Это летят над степью перелетные птицы: лебеди, гуси, журавли, утки, казарки. Летят на разной высоте, колыхаясь и обгоняя друг друга, вереницами, стаями, клиньями, а тугие, звенящие взмахи их крыльев будят степь. Забившимся в радостной тревоге сердцем слушал старый директор эту вольную песню неба, которую так любил с детства, с которой связано так много хороших, чистых воспоминаний.

Ветерок потянул в другую сторону, и тугие барабаны смолкли. Директор вздохнул и с удивлением посмотрел на газету в руке. Ах, да, он собирался читать газеты. Но когда это было? — взглянул он на часы. Прошло всего две минуты. Две минуты только, а сколько передумал он, сколько вспомнил за эти короткие минуты!

А за окном снова родился звенящий звук. Галим Нуржанович встал на цыпочки, подтягиваясь к форточке. Нет, это не весенний перелет! Это тот самый необъяснимый шум, что разбудил его. Директор рванул рамы. Посыпалась окаменевшая замазка, окно распахнулось, и в комнату вместе с влажным ветром ворвался то осекающийся, то снова возникающий гул многих моторов. Гул этот хлынул упругой волной, и от нее звякнули стекла в отсыревших рамах.

Галим Нуржанович приложил руки к груди, унимая больно забившееся сердце. Это тоже вестники весны, это пришли они! Пришли наконец и сюда! Он бросился в прихожую, торопливо, не попадая в рукава, надел прямо на белье тяжелую овчинную шубу и выбежал во двор.

Там уже стоили Кожагул и Варвара. Их тоже разбудил певучий гул моторов. Варвара, белевшая в темноте платком, нервно зевала и вздрагивала, когда ветер приносил урчанье машин.

— За сердце хватает. Так-то и дома бывало, весной… трактора, — тихо оказала она, и старый учитель, не видя ее, почувствовал, что она смотрит на степь, а видит родину, Смоленщину.

А в степи было черно. Туча, вчера днем разразившаяся весенним ливнем, все еще висела над степью, закрывай луну и звезды. И в этой тьме плыл протяжный, глубокий гул, словно суровый и важный голос строго говорил что-то замершей в испуге степи.

Первый слабый огонек загорелся внизу, в мазанке колхоза, затем огни зажглись во всех колхозных домах, осветив холодно и маслено блестевшую размытую ливнем дорогу. И это было как сигнал: далеко в степи, у самого горизонта, возникло дымящееся зелено-серебристое зарево. Оно было живое, пульсировало, дышало, то припадая к земле, то взлетая к черному небу. Он завораживал, притягивал, этот живой, трепещущий свет.

Вместе с заревом начал стремительно нарастать гул моторов, мощный и звонкий, от которого дрожала каждая частица воздуха. Карабас зло залаял на этот непонятный шум, но Кожагул пнул собаку, и она, взвизгнув, смолкла.

Зарево упало на землю, и, как огни корабля в море, блеснула вдали первая пара фар, за ней вторая, третья. Каждый миг взлетали на горизонте новые огоньки, а вскоре стали видны и сами машины. Маленькие, темные, они бежали по степи, как тараканы по столу, ощупывая дорогу усиками-лучами. Их огни двигались по ломаным линиям, и от этого степь осветилась во все концы. Стало очень светло и будто бы даже тепло. В этом веселом свете безжалостно выступило убожество колхозных кибиток, а полузасохший карагач стоял залитый светом, как поднявшийся с постели умирающий.

Со степи потянуло бензиновой гарью. Машины шли уже у подножия сопки, мимо школы. Они включили дальний свет, и на белых стенах школы запрыгали угольно-черные тени троих людей. Маленькие машины пролетали, шипя шинами по грязи и раскачивая на ухабах полосы света. Тяжеловозы налетали как шквал, со свистом разрывая воздух. По-слоновьи топали толстыми баллонами огромные самосвалы Осторожно, чтобы не расплескать свой опасный груз, проплывали бензовозы. Ярко освещенной уютной комнатой, непонятно как попавшей в темную сырую степь, пролетел бесшумно большой автобус. На занавесках его окон угадывались силуэты разговаривающих людей. Большая жизнь мчалась по замершей степи, ибо шли не только машины — шли новые люди с новыми, богатыми, смелыми мыслями и крепкой костью. А для Галима Нуржановича вернулся тот памятный вечер поздней весны. Снова стоит рядом Те-мир, юношески надменно откинута его голова, а горячий взгляд его рвется вслед за проходящими машинами.

— Аллах праведный! — восхищенно крикнул и шлепнул себя по бедрам где-то в темноте Кожагул. — Считал, считал — сбился. Овец в отаре хорошо считал, здесь совсем сбился, верь аллаху.

— Поди, и земляки мои тут едут, — растроганно сказала Варвара. — Помочь бы им надо. Люди впервой в степь приехали. А она, степь-то, ой не сахар, если кто впервой. По себе знаю.

— Помочь? — рассеянно спросил Галям Нуржанович и вдруг оживился, загорелся. — Помочь, это замечательно. Но чем мы можем помочь?

— Русски пироги давай делай, Варваруш! Пирогами будем помогать, — засмеялся Кожагул, и слышно было, как он хлопнул Варвару по спине. — Уй, кумыс на медовых дрожжах!

— Не время, — сказала сухо и сурово Варвара. Кожагул смущенно покашлял и подошел к учителю:

— Целина идет, агай?

— Целина, Кожаке.

— Хорошо! — закивал головой Кожагул. — Соседями будем.

По степи шли последние машины, а по красным стоп-сигналам можно было видеть, как много их уже прошло. Эти огоньки образовали в степи улицу, освещенную горячим рубиновым светом. Но вот пробежала торопливо, видимо, отставшая машина, рубиновые огоньки начали гаснуть, а рокот моторов стихать, уходя, как отливная волна, на восток. Теперь мигали только желтые огни колхоза. Но скоро и их слизала ночь черным, влажным языком. Снова стало тихо, темно и пронизывающе сыро.

И тогда, протянув руки ладонями вверх, в ту сторону, куда ушли машины, Кожагул сказал торжественно и проникновенно:

— Бесмильда![6] Хорошего вам тягла!

Так говорили когда-то в степи, провожая в кочевку милых сердцу родичей и друзей.

…Галим Нуржанович почувствовал вдруг страшную усталость. Придавливая ладонью прыгающее сердце, он пошел в школу. Дома он накапал на сахар валидола, пососал и лег. Он хотел вообразить идущую постегай колонну машин, но тотчас крепко уснул.

Ему приснился радостный сон. Сон — то был самый обыкновенный: будто бы Варвара месит тугое белое тесто, а Кожагул шлепает ее по спине и смеется: «Скорей, Варваруш! Уедут гости!» Но вот Варвара шваркнула на стол тяжелый ком теста, и на глазах Галима Нуржановича начали закипать счастливые слезы. И он рассердился, когда кто-то толкнул его в плечо, мешая глядеть на тесто, и оглушительно закричал над ухом:

— Агай, проснитесь! Посмотрите, что они делают!

Галим Нуржанович открыл глаза. Над ним стоял Кожагул, трогал осторожно за плечо и не кричал, а шептал испуганно:

— Идите, агай! Идите и посмотрите сами!

— Что случилось? Что посмотреть? — спросил директор, сбросив ноги с кровати.

В столовой была зажжена почему-то большая висячая лампа и стояла пригорюнившись, подперев щеку рукой, Варвара. Галим Нуржанович оделся и вышел во двор. За ним вышли Кожагул и Варвара.

В степи стало еще темнее, как бывает перед рассветом. Сильнее, резче дул порывистый предзоревой ветер, снова заморосил дождь. Ветер приносил с востока, куда ушли машины, бешеное, но беспомощное рычанье моторов. Там уже стоял слабый отсвет огней колонны. И отсвет и вой моторов не усиливались и не стихали, а будто стояли на одном месте.

Кожагул шумно вздохнул:

— Шыбын-Утмес! Плохо дело, верь аллаху. Берег плохой и дно плохое. Муха пройдет, машина разве пройдет?

Галим Нуржанович молчал. Он хорошо знал Шыбын-Утмес, цепь маленьких озер и болот, появлявшихся только весной и осенью, когда подпирали грунтовые воды, а летом, в жару, бесследно исчезавших. Они с Кожагулом не один год охотились там, и сейчас старый учитель вообразил черную, дегтярную, не просвечивающую и на солнце воду, топкие берега и вязкое дно, где тонули даже верблюды.

Степь и небо вдруг ярко осветились. Это взлетела на Шыбын-Утмесе осветительная ракета. Варвара испуганно ойкнула и запричитала:

— Загрузли! На проклятом Шыбыне загрузли! Батюшки мои, что ж теперь делать будем?

— Кожаке! — решительно повернулся учитель к Кожагулу.

— Да, да, агай! — понимающе закивал тот головой. — Бегу две лошади седлать. Одевайтесь, агай.

Кожагул тяжело зарысил к конюшне. На Шыбыне снова взлетела ракета, и Варвара завыла толстым, дурным голосом.

Глава 3

«Что ищет он в краю далеком?..»

Казахстанцы и сибиряки помнят, конечно, что вторая целинная весна 1955 года нагрянула так неожиданно и рано, что в нее сначала не поверили. В прошлые годы в эту пору в степи лежал еще снег и гуляли затяжные мокрые бураны, а в этом году снег как-то сразу подъело, как-то сразу ослабли сугробы, в лога бурно скатились талые воды и взломался лед на степных речках и озерах. Весна не входила, а врывалась, вламывалась в степь.

Она, нагрянувшая без спроса и раньше времени, подхватила, не дав опомниться, оглядеться, проверить, вникнуть, и директора новейшего Жангабыльского совхоза Егора Парменовича Корчакова. (В Казахстане и Западной Сибири как-то само собой повелось, что совхозы, заложенные весной 1954 года, называли «новыми», а совхозы, зарождавшиеся весной 1955 года, — «новейшими».) Жангабыльский совхоз получил массив в тридцать две тысячи гектаров, и уже весной ему предстояло распахать и засеять овсом, ячменем, просом, картошкой и яровой пшеницей пять тысяч гектаров целинных земель. Остальной пригодно-пахотный массив отводился под зябь, что тоже потребует и трудов, и хлопот, и беспокойства.

Но, кроме пахоты и сева, была у совхоза и другая, большая и сложная задача: до зимних холодов и буранов выстроить если не все, то во всяком случае неотложно необходимые хозяйственные и жилые здания. Егор Парменович отказался от услуг подчас неаккуратных строительных организаций и решил обстраиваться своими силами.

— Для себя будем строить, — сказал он в министерстве. — Значит, хорошо построим. А главное — быстро.

Это решение пришло Егору Парменовичу в голову в тот же день, когда судьба послала ему опытного и энергичного прораба, ленинградского инженера-строителя Неуспокоева.

Словом, хлопот полон рот! И понесло Егора Парменовича, как в ледоход, в наскакивающие друг на друга неумолимо неотложные дела и надобности. А совхоз, по сути дела, еще не родился, он еще на колесах, частью в пути, а частью и не тронулся еще в степь.

Техника совхоза, новенькие, «с иголочки» тракторы С-80 и ДТ-54 уже прибыли на разгрузочную площадку совхоза, маленькую железнодорожную станцию Турксиба, и оттуда двинулись, под командой главного агронома, на место будущей центральной усадьбы совхоза, в урочище Жангабыл. С тракторами Корчаков отправил наиболее громоздкий груз: пятикорпусные плуги и посевное зерно. Тракторная колонна должна пройти за двое суток сто пятьдесят километров. Она пойдет с востока на запад, а навстречу ей, с запада на восток, из областного города, двинется сам директор с автоколонной в сто тринадцать машин. Автоколонне придется пройти, тоже за двое суток, добрых четыреста километров. Эти огромные расстояния никого здесь не смущали. Что для Казахстана лишняя сотня километров, когда области здесь размахнулись на целые тысячи! Так и будут они мчаться навстречу друг другу. А через двое суток — встреча в целинной долине Жангабыл. Здесь, соединившись, они начнут бой за урожай, за могучий, яростный, как взрыв, целинный урожай! Весна подгоняла, дружная, жаркая весна! Готовая к походу автоколонна, та самая, которая потом застряла на Шыбын-Утмесеких озерках и болотах, выстроилась тремя рядами, тремя автовзводами, на окраинном пустыре областного города. Кузовные машины и самосвалы были загружены всем, в чем мог нуждаться зарождавшийся совхоз и чем щедро снабдила его страна: в первую очередь прицепным инвентарем, сеялками, дисковыми и зубовыми боронами, валами для прикатки, затем новыми, еще в густой тавотной смазке, станками для ремонтных мастерских совхоза и строительными материалами, вплоть до кирпича и извести, чтобы на первых порах, при весенней распутице, не ломать голову над их подвозом. На этом настоял дальновидный и работавший с большим огоньком прораб Неуспокоев. А кроме того — всем, во что людям обуваться, одеваться, на чем спать и чем питаться. На прицепах шли две походные кухни, поставленные на автоходы. Острая на язык молодежь уже прозвала их «фабрикой-кухней». Попади автоколонна и ее пассажиры на необитаемый остров — все есть для жизни! Не забыты были и триста тысяч рублей наличными — в степи банков нет. Захватили даже «двухметровки», огромные деревянные раскоряки для замера пахоты, — в степи каждая палка дорога. Ничего не забыл директор Корчаков! Кроме грузовых машин, в колонне шли бензовозы, автолавка, санитарный автобус и «техничка», походная ремонтная мастерская. Никаких задержек в пути из-за поломки машин! Четыреста километров колонна должна пройти в двое суток, точно по железному графику!

С колонной ехало без малого триста человек: и люди, завербованные в колхозах, и свои городские добровольцы, и ленинградцы, в большинстве комсомольцы, приехавшие по комсомольским путевкам. Их черные, необмятые еще полушубки дружески перемешивались с черными же шинелями местных ребят и девчат, выпускников городских ремесленных училищ и школ механизации сельского хозяйства. А кроме строителей, механизаторов, хлеборобов, ехали в степь два повара, портной, сапожник, бухгалтер и счетовод, ревниво охранявшие ящики с солидным запасом канцелярских принадлежностей, врач и, наконец, корреспондент местной областной комсомольской газеты. Умело подобрал людей Егор Парменович! А сейчас все эти люди, как всегда бывает перед самым отъездом, бегали, суетились, лезли на машины, что-то тащили, укладывали, опять куда-то убегали и перекликались возбужденно и озабоченно. От этого шума, криков, суеты всем уезжавшим было тревожно и весело, как бывает в ожидании чего-то большого и неизвестного.

Сопровождавший колонну врач, Александра Карповна Квашнина, стояла около санитарного автобуса, новенькой, сияющей лаком и никелем машины. Шура только что прибыла в колонну, успела лишь бросить в автобус чемодан, как уже попала в «розыгрыш». Около соседней машины стояли три молодых парня, судя по ватникам, пропахшим бензином, шоферы. К одному из них, низкому, кряжистому парню с бедовыми глазами и челкой, выпущенной на лоб, Шура обратилась с вопросом:

— Скажите, где шофер санитарного автобуса?

Парень медленно осмотрел ее с головы до ног и повернулся к своим приятелям.

— Вот это девочка! Эт-то да-а! И в кино ходить не надо.

— Ничо-о, — тоже ощупывая Шуру взглядом, лениво и пренебрежительно ответил второй парень, с модной стиляжьей бородкой и шерлокхолмской трубкой в зубах. Он поправил канареечного цвета шарф, повязанный крупным узлом поверх ватника, и галантно изогнулся: — Вадим Неверов! Ленинградец, учтите. Будем знакомы.

Лицо девушки лихорадочно порозовело. Парень с челкой заметил это и неуклюже повторил галантный поклон ленинградца:

— Тысячу раз пардон! Вам нужен шофер этого зеркального шкафа на пневматиках? — кивнул он на санавтобус. — Костя Непомнящих то есть?

— Не беспокойтесь, сама найду! — резко сказала Шура и отошла к своему автобусу.

Но ребята, переглянувшись, поулыбавшись, двинулись за нею.

— Какой же это зеркальный шкаф, Вася? — серьезно сказал парень с бородкой и трубкой. — Это кафе-ресторан на колесах. Гляди, и шелковые занавесочки на окнах.

— Интересно, с подачей или без подачи «этого самого»? — щелкнул себя во воротнику третий, с лицом, в крупных рябинах, и покосился на Шуру. — Спросим, братцы, обслуживающий персонал? И насчет меню выясним.

Шура растерялась. Она воображала людей, едущих на целину, совсем другими, — суровыми, озабоченными, молчаливыми. А эти стоят и зубоскалят, на знакомство навязываются. Взять хотя бы того, что с челкой! Разве такие бывают целинники! Пышные кудри, на них крошечная «бобочка», лихо сдвинутая набекрень, а из-под «бобочки» спущена на лоб наглая челочка. На ногах мягкие сапожки, с голенищами, отвернутыми белой подкладкой наружу. Такие стоят компаниями около входа в городские парки или кино и, пересмеиваясь, перемигиваясь, переталкиваясь локтями, обшаривают каждую девушку наглыми взглядами и провожают пошлыми остротами. Разве такому место на целине? И сейчас он, словно у входа в кино, пытается острить. Поглядывая то на автобус, то на Шуру и копируя Попандопуло из «Свадьбы в Малиновке», он кричит:

— Нет, скажи, почему я в тебя такой влюбленный? Жалко мне, братцы шоферня, этой роскошной красоты! Жалкая копия от нее в степи останется!

А за ним, как по нотам, вступал второй, в канареечном шарфе:

— Про чью красоту говоришь, Вася? Про автобус или про что другое?

— Братцы, — ломался кудрявый, — я б такую в карманчике носил, вот здесь, как зеркальце. Нет, почему я такой влюбленный?

Шура теперь только поняла с испугом, что говорят уже не о машине, а о ней самой, о ее бежевых брючках, о ее ярко-красном с белыми оленями на груди свитере, модной шапочке из цветной шерсти и белых резиновых ботах. А перламутровый маникюр на пальчиках! И дернул же ее черт вырядиться так, собираясь в целинный поход!

Неподалеку от санавтобуса стоял и корреспондент комсомольской газеты Борис Чупров. Он с удивлением разглядывал странный груз одной из машин. Из кузова ее торчали ножки столов, стульев, разобранных кроватей. Как в мебельном магазине, стояли в ряд шкаф, пузатый комод, диван и сундук, обшитый искрящимся, «с морозом» железом. А рядом — ведра, корыто, кадушки, даже ухват и кочерга и большой фикус. Под фикусом на диване сидел паренек с лицом, удивительно похожим на спелый помидор. Но помидор украшали огромные черные очки в толстой белой оправе. Паренек аппетитно жевал колбасу с булкой, кидая кусочки хлеба в прикрученную к борту большую деревянную клетку, тесно набитую снежно-белыми рослыми курами. К машине была прицеплена одна из «фабрик-кухонь». Борис хотел было спросить похожего на помидор паренька, чья эта машина, но услышал «розыгрыш» доктора шоферами и улыбнулся.

Он знал Квашнину. Познакомился он с ней во Дворце шахтера, на новогоднем вечере. Начало этого памятного вечера было для Бориса неприятным и даже обидным. Он пригласил Шуру танцевать, она отказалась, через час пригласил снова, и снова отказ с нелепым объяснением, что ей якобы не хочется танцевать. Борис обиделся было, но вдруг вообразил свой толстый, широкий нос на костлявом лице, длинную кадыкастую шею, а главное, свой рост, от которого поистине страдал. Он был Шуре едва по плечи. Какой же из него кавалер для танцев! Куда уж там! И, как всегда в таких случаях, он начал удивительно ярко, видеть себя со стороны, а потому замыкался и мрачнел.

Но Шура сумела мягко, не обидно разомкнуть его самолюбивую застенчивость, Борис разошелся, а она слушала его внимательно и сочувственно, весело смеялась его остротам и весь тот новогодний вечер провела с ним. Борис проводил ее, уже на рассвете, домой. Шура охотно согласилась погулять еще немного в сквере, и Борис отчаянно влюбился в нее. Впрочем, он быстро и отчаянно влюблялся во всех знакомых хорошеньких девушек, и всегда безответно. И никогда не требовал он объяснений. За внешней его развязностью газетчика скрывалась застарелая, запущенная застенчивость. А доброта и широта натуры не давали ходу темным, ревнивым чувствам или обидам. Сердечные раны его залечивались, и он забывал свое увлечение так же быстро, как и влюблялся. Но чувствовал он, что все это ненастоящее, непрочное, а сердце его не покидало смутное, отрадное предчувствие и ожидание какой-то необыкновенной, всю жизнь определяющей встречи. А с Шурой было совсем другое. Чувство к ней, как песня, спетая вполголоса, было негромким, без восторгов и восхищений, но особенно задушевным и незаметно захватывало целиком. Вот и сейчас, когда он увидел Шуру, его охватило чувство непонятной радости. Он зашагал было к ней и остановился. Безжалостными глазами увидел он рядом с ней, нарядной и красивой, себя, в захватанной шляпе над толстым носом и порыжевшем «разъездном» пальто, с какими-то идиотскими большими пуговицами, с потрепанным портфелем, из уголка которого торчала фарфоровая с проволочным прижимом пробка молочной бутылки. Он стоял в нерешительности, но шофер с челкой заметил его.

— Шоферня, смывайся! Наш собственный корреспондент сюда нацелился! — шепнул он своим дружкам.

Шоферы «смылись», разойдясь по своим машинам. Шура оглянулась, увидела Чупрова и закричала обрадованно:

— Борис Иванович, здравствуйте! Идите-ка сюда!

Пряча за спину портфель, Чупров подошел к Шуре.

— Ну как, прощай любимый город? — здороваясь с ней, шутливо спросил он.

У Бориса был низкий, глуховатый басок, и говорил он, слегка оттопыривая книзу губы. Это для солидности. Он решил, что важно оттопыренные губы и при его незавидном росте придадут ему значительность и основательность.

— Прощай, любимый город!.. — вместо ответа пропела Шура, глядя на Бориса смеющимися глазами.

— А надолго ли — прощай? — тоже заулыбался Борис. — Вы только провожаете колонну или останетесь работать в совхозе?

— А вы только как корреспондент этим интересуетесь? — лукаво спросила Квашнина, покосилась на свое отражение в зеркальном темно-синем кузове автобуса и поправила шапочку.

— Не только как корреспондент, — серьезно ответил Борис, тоже посмотрел на себя в кузове машины и помрачнел.

Квашнина вздохнула:

— Ох, не знаю! Останься в совхозе, так будешь и за терапевта, и за хирурга, и за зубного, и за акушерку, пожалуй.

— И за акушерку, это обязательно, — засмеялся Борис. — А разве это плохо? Очень человеческая какая-то профессия.

— Это неплохо, а справлюсь ли? Ведь я пока еще без пяти минут врач. Всего только субординатор. Это во-первых. Значит, осенью я должна вернуться на учебу, на последний, шестой курс. А во-вторых…

Она замолчала и, улыбаясь, помахала кому-то приветственно рукой. Глаза ее стали теплыми, лучистыми и чуточку тревожными одновременно.

— А во-вторых? — спросил Борис.

— Борис Иванович, милый, есть и во-вторых, — смущенно ответила она и покраснела тонко и ало, как краснеют блондинки. Глаза ее по-прежнему следили за кем-то, находившимся за спиной Бориса.

Он оглянулся.

Слегка рисуясь, кокетливо переламываясь в талии, к ним подходил прораб Неуспокоев. Борис знал его только понаслышке, от Шуры, которая случайно познакомилась с прорабом чуть ли не в первый день его приезда из Ленинграда. Поэтому он спросил:

— Прораб совхоза, кажется?

— Да. Николай Владимирович Неуспокоев. Очень интересный человек. И странный очень! — быстро ответила Шура.

— Нравится он вам? — ревниво, косясь в сторону прораба, спросил Борис.

— Нравится, — на этот раз не сразу ответила Шура и не узнала своего голоса: в нем что-то невесело надломилось.

— Чем?

Она снова помолчала, опустив глаза и сама себя тревожно спрашивая: «Чем же?.. Чем?..»

— Непохожестью! — наконец воскликнула она, радуясь точному и искренне сказанному слову. Она снова подняла глаза на Бориса, потеплевшие и засиявшие. — Он не похож на обычных людей. Приехал на целину из Ленинграда месяц назад, один. В Облсельхозуправлении ему дали направление в один из новых совхозов, основанных еще в прошлом году. Он отказался. Предложили другой такой же совхоз. Он опять отказался. Такой странный человек! — оживлялась счастливо Шура с каждым сказанным словом. — Его спрашивают: «Чего вы копаетесь? Что вам нужно?» А он отвечает: «Мне нужно самое трудное. Ищу, где будет особенно трудно!» И выбрал Жангабыльский совхоз. Вы что-нибудь понимаете, Борис Иванович? У Жангабыла впереди такие трудности! А в прошлогодних совхозах, вы же знаете, самое трудное уже позади, там уже нормальная жизнь налаживается. Непонятный человек! Но очень интересный. Познакомить?

— Так и так знакомиться придется, — пожал плечами Борис, с любопытством глядя на подходившего Неуспокоева. И ему прораб понравился.

Но он и не мог не нравиться, с лицом, сразу запоминающимся, умным, чуть насмешливым и тонким, словно прочерченным острым карандашом. Узенькие подбритые усики, похожие на летящую птичку, как рисуют ее дети, не портили лица, не делали его слащавым и фатоватым, а, наоборот, придавали ему энергичную, мужскую красоту. В модном пальто, похожем на теплый большой халат не по росту, черном берете, черных же лайковых перчатках и не с прозаичным деловым портфелем, а с изящным заграничным несессером, он среди добротно, но неуклюже одетых целинников вылеплялся элегантностью, но не резкой, а скромной и опрятной. И странно, его городского изящества не портили даже грубые, высокие, до колен, резиновые рабочие сапоги.

— Узнал от директора, что вы прибыли в наш караван, и бросился вас искать! — подойдя, сказал он Квашниной, и на Бориса пахнуло какими-то дорогими, вкрадчивыми духами.

Низкий рокочущий голос Неуспокоева все же нельзя было назвать баритоном, мужественным и твердым. Скорее это был, как говорится, баритончик, мягкие, сочные переливы которого так нравятся женщинам, да и у мужчин возникает уважение к такому интеллигентному голосу.

Он взял руку Шуры и красиво, уверенно поцеловал в запястье, отвернув ее перчатку. Квашнина чуть смутилась от этого смелого поцелуя и, положив руки на плечи Бориса и прораба, шутливо подтолкнула их друг к другу:

— Знакомьтесь, товарищи попутчики. Прораб снял перчатку и, протягивая Борису руку, окинул его затаенно-внимательным взглядом.

— Инженер Неуспокоев. Очень приятно. Но… с кем имею честь?

— Чупров. Корреспондент, — ответил Борис. Рука у прораба была сухая, крепкая. Не выпуская руки Бориса, продолжая пожимать ее, он сказал, дружески улыбаясь:

— Читал — ваш очерк. «Беспокойные сердца», так, кажется, он называется? Хорошо написан! Не с огоньком даже, а прямо-таки пламенно! Боевой энтузиазм, жажда подвига, хорошее беспокойство в сердцах! Все как полагается. А неужели вы верите, что все это есть, ну хотя бы вон в том товарище, что и булку жует как по обязанности, — кивнул прораб на паренька под фикусом.

Шура засмеялась, взглянув на лениво жевавшего парня. Чувствуя, что первые слова, которые он скажет, дадут тон их будущим отношениям, Борис тоже улыбнулся и ответил весело, без обиды:

— О ком же я писал? Я не выдумал этих людей.

— Вы писали о самом себе, — посмотрел прораб на Бориса прямо, дружелюбно, но в то же время как-то не подпуская его к себе. — О своем беспокойном сердце вы писали. И боевой энтузиазм, и жажда подвига — все это ваше собственное.

— Спасибо, но… — покраснел Борис, удивляясь и злясь, откуда этот черт узнал, что он действительно писал о своих чувствах? Но тотчас все в нем запротестовало и он сказал тихо, но сильно и с подкупающей искренностью: — Я верю и в этого жующего парня. Человеку, совести его нужны, именно нужны, даже необходимы благородные, высокие поступки! Должна же существовать вера в человека?

— Вера в человека должна быть, но и сомнение в человеке — тоже вещь весьма полезная. — возразил Неуспокоев, и вдруг в глазах его мелькнуло, озорство. — Ваш брат, газетчики, настоящие гудошники Скула и Брошка! Умеете вы вовремя ударить в колокола: «Радость нам! Радость нам!..» — пропел он из «Князя Игоря» и сразу же улыбнулся дружески, просительно. — Борис Иванович, голубчик, не обижайтесь на мои глупые слова. Глупо сказал, признаюсь. Да ну же! Улыбнитесь, ну?

— Я и не обижаюсь, — улыбнулся Борис, но на душе стало нехорошо, неудобно.

А прораб, не дожидаясь ответа Чупрова, повернулся уже к Квашниной:

— Итак, едем в азиатские дебри? Жангабыл — это звучит уже экзотикой. По дороге сюда меня усиленно оставляли — работать в Перми и Вятке. Но я сказал: «Нет! Только Азия! Мои масштабы только в Азии!»

— Николай Владимирович, объясните ради бога, что погнало вас из Ленинграда сюда, в Азию? — спросила серьезно Шура.

Неуспокоев помолчал, сунув руки в карманы и глядя задумчиво в небо. Потом улыбнулся Шуре и тихо пропел:

Что ищет он в краю далеком,

Что кинул он в краю родном?..

Что погнало меня в Азию? — продолжал он улыбаться Квашниной. — А вы разве не знаете, что специалисты, приехавшие сюда из центра, получают десять процентов надбавки к зарплате. За Азию! Приехал на «ловлю денег и чинов»! Не поправляйте, Борис Иванович, знаю, что переврал строку.

— О господи! — с комическим испугом воскликнула Квашнина и замахала руками. — Выдумщик! Сам на себя выдумывает!

— Шучу, шучу, конечно! — поймал ее руки Неуспокоев и, не выпуская их, сказал — Рубль, правда, основной двигатель прогресса, но «кроме свежевымытой сорочки, скажу по совести, мне ничего не надо». Сделать крутой поворот, сломать накатанную, привычную жизнь, и ради чего, ради рубля? Можно ли после этого уважать себя? А потерял самоуважение — конец!

— Вы комсомолец? Приехали по комсомольской путевке? — спросил Борис.

— Последний год в комсомоле. Подал уже заявление в партию. Целина покажет, достоин ли я этой высокой чести. По комсомольской путевке, говорите? А зачем она мне? — искренне удивился Неуспокоев.

Глядя на прораба, снова розовея, Шура сказала горячо, но как-то не слишком убежденно:

— Николай Владимирович приехал сюда по велению сердца! Мне это ясно!

— По ве-ле-нию серд-ца! — с иронией проскандировал прораб. — Модные слова! А я терпеть не могу жить по моде. И ненадежная штука — сердце. Голова — это другое дело! Целину необходимо поднять, я понял это до конца, я буквально осязаю эту необходимость, — пошевелил он пальцами. — От этого очень хорошо будет всем нам. Я приехал по велению ума!

— Делать самое трудное? Искать, где будет особенно трудно? Так, кажется?

В вопросе девушки звучали и просьба и требование уверить ее в этих мыслях. И глаза ее благодарно и доверчиво распахнулись, когда прораб ответил серьезно и просто:

— Вот это верно: делать самое трудное. Собираюсь работать так, что кости будут трещать.

«Хорошо сказано! — подумал Борис. — А все же странные у них отношения. Она хочет найти что-то в нем, найти и поверить в это… А ведь не веришь ты, Шурочка, как ни розовей лицом, как ни сияй глазами! Чувствую, тревожно тебе. Милая…» Борис искоса глядел на девушку и наполнялся сладкой, нежной жалостью.

А Шура уже смеялась облегченно и всплескивала с веселым ужасом руками:

— Боже, какая проза! А я думала, что вы приехали сюда искать романтику.

— Романтику палатки и костра? В палатке жить, змей каблуком давить, лепешки на костре печь. А если еще волчий вой вдали, тогда хоть стихи пиши? Избави бог! — искренне воскликнул Неуспокоев. — Стар я для этого, двадцать шесть лет стукнуло. А помните, Чернышевский говорил о «романтиках до двадцати пяти лет»?

— Вы говорите грустные вещи, — сказала Шура, и глаза ее погрустнели. — Без романтики, как без кислорода, трудно дышать.

— Александра Карповна, да она же мешает, романтика! — улыбнулся ей, как обиженному ребенку, Неуспокоев. — Холодная палатка, дымный костер, комарье! А у нас впереди много работы. Вот, посмотрите! — вытащил он из кармана газетную вырезку и развернул. Это была схематическая карта области, размеченная крестиками, синим и красным карандашами. — Тридцать два крестика! Половина красных — это новые совхозы, и половина синих — новейшие. А вот и наш Жангабыл. Огромные дела у нас впереди!

— От про шо и я кажу. Грандиёзное дило! — раздался где-то рядом голос.

Все оглянулись. У радиатора санавтобуса стоял человек, ни прорабу, ни Чупрову, ни Шуре не знакомый. Он восторженно смотрел на Неуспокоева смешными, желтыми и такими выпуклыми глазами, что они походили на крупные бусины, пришитые к лицу.

— А вы тоже едете на целину? — посмотрел прораб на его замазанную мазутом и машинным маслом телогрейку.

— Объязательно, — вежливо наклонил голову желтоглазый. — Энтузияст. Добровольно рванулся до целины.

— И вы согласны со мной, товарищ энтузиаст? — приятельски улыбнулся ему прораб.

В глазах-бусинах опять появился неподдельный восторг:

— Мы з вамы в едну точку! В едну точку! От так! — крепко ударил он с размаху кулаком в ладонь. — От!

— Вот видите? — довольно сказал прораб. — Это же история, товарищи! Где-то там, — показал Неуспокоев уверенным жестом на видневшиеся за последними городскими домами, дрожавшие и струившиеся под солнцем степные дали, — где-то в степях Азии сейчас делается история. Восемь миллионов гектаров целины! А в этом году еще девять миллионов! Исторические масштабы! И как не отдать этому великому делу всего себя, ни капельки не спрятав!

— Ни капельки не спрятав… — взволнованно прошептала Шура, горячо блестя глазами.

Борис молчал, сжав умные губы. Он завидовал прорабу. За его словами ощущалась продуманная система взглядов, цель жизни. Хотелось Борису и самому, вот так же упорядочить свои мысли. Но в душе почему-то снова стало тесно, неудобно. Медленно, вдумываясь, он тоже повторил последние слова Неуспокоева:

— Отдать всего себя, ни капельки не спрятав… По велению ума? — посмотрел он пристально на прораба.

— Вам больше нравятся «беспокойные сердца»? — улыбнулся прораб, но в улыбке его промелькнула досада. — А мне нравится спокойный ум. Но мы оба едем по зову партии и делать будем общее дело. И отлично, черт возьми, сделаем его! С этим вы согласны?

— Тут, видите ли… — по-прежнему медленно ответил Борис, все еще занятый своими мыслями, — есть или нет в тебе настоящее? Так, что ли, его назовем. Вот что важно.

— О, уверяю вас, что этого самого настоящего в нас сколько угодно! — воскликнул Неуспокоев и повернулся к человеку, стоявшему у радиатора. — Вы и на этот раз согласны со мной, товарищ энтузиаст?

Но около радиатора никого не было. Человек с глазами-бусинами ушел так же незаметно, как и появился.

Глава 4

Люди и машины уходят в степь

А когда же мы наконец отправимся делать наши исторические дела? — спросил после паузы Неуспокоев. — Пресса все знает. Борис Иванович, когда трогаемся в поход?

— Еще не время. По приказу директора трогаемся ровно в восемь. Сейчас мы точно узнаем, — посмотрел Борис в голову колонны.

Оттуда доносился резкий, строгий крик:

— Э-э, малый! На износ работаешь?.. Подтяни!.. Что?.. Обратно пойду — проверю. Чтоб не свистело, не скрипело, не звякало, не брякало! Делай, делай, малый!

— Садык-хан и сопровождающие его лица. Дает жизни! — захохотал водитель соседней машины, тот самый кудрявый, что недавно разыгрывал Шуру. — Так жмет, аж вода капает!

Заведующий совхозным гаражом Садыков шел по колонне солдатской походкой, выбрасывая, как в строю, ногу, высоко и резко вскидывая руки. По каким-то ему одному известным приметам он останавливался около той или другой машины и начинал «давать жизни» ее водителю. Запускал мотор, менял число оборотов, вертел рули, тряс кабину, пинал ногой резину и заглядывал в самые потаенные места. А водитель при его приближении приосанивался, застегивал телогрейку и отвечал Садыкову коротко, без болтовни и шуточек. Даже самые удалые и озорные шоферы не осмеливались «разводить треп» или «давить фасон» в присутствии этого невысокого, плотного, немного сутулого человека в поношенной офицерской шинели и новенькой офицерской же танкистской фуражке.

Неуспокоев вдруг засмеялся:

— Говорят, Садыков покупает новые фуражки на смену износившимся. Жить не может без офицерской фуражки. А был ли он офицером?

— Воевал в танковых частях. Демобилизовался в звании майора, — сухо ответил Чупров. Он обиделся за Садыкова.

Борис знал завгара и раньше. Работник областного автоуправления Садыков добровольно пошел работать на целину, и водители встретили его настороженно: человек штабной, из областных верхов, наверное и понятия не имеет о шоферских повадках и обычаях. А мрачноватый, неразговорчивый Садыков был строгонек и, откровенно говоря, не всегда справедлив. Ну зачем, спрашивается, не говорить, а всегда сердито кричать на людей, словно все были глухими или кругом перед ним виноватыми? И слушая ответ, будто не доверяя, он подставлял ухо к самым губам говорившего. Он так и не сошелся с людьми, но уважение их заслужил быстро. Когда началась настоящая работа, подготовка и ремонт назначенных к походу машин, водители и ремонтники не могли избавиться от ощущения, что за спиной их неотрывно стоит внимательный и строгий начальник, от которого не скроешь никакого изъяна в работе. Обмануть его «керосиновым» ремонтом и не думай! Он придирчиво осматривал каждый мотор и спускался в «яму» под каждую машину. А после шабаша мылся медленно, со вкусом горячей водой, сдирая с ладоней жирную, маслянистую грязь и разбрызгивая черную мыльную пену. Вымывшись до блеска, прицеплял под китель целлулоидный подворотничок, затягивался туго поверх шинели офицерским ремнем и уходил, прямой, строгий, подтянутый. К чести Садыкова надо было отнести и обучение им специально для совхоза двух десятков шоферов. Четырехмесячную программу он сумел уложить в три месяца и выпустил знающих, надежных водителей.

Завгара сопровождали три командира автовзводов. Чупров знал только одного из них, недавно демобилизованного сержанта Илью Воронкова, комсомольца с умным лицом, с блестящими синеватыми белками огневых цыганских глаз. Своей оживленностью, весельем ярких глаз, свежей неустанной бодростью, даже сияньем всегда начищенных щегольских сержантских сапог он невольно привлекал внимание и у всех смотревших на него вызывал одобрительную улыбку. Илья приехал на целину еще зимою, и Борис никак не мог собраться поговорить с ним, узнать: что кинуло парня прямо из армии на целину? Второй командир автовзвода — местный шофер-дальнерейсник Федор Бармаш, непонятного возраста, тихий, незаметный, всегда позади. Он и сейчас шел последним, застенчиво посматривал на людей узкими черными глазами. И узкие эти глаза с косым разрезом, и темное лицо, и чахлые усики над толстыми губами выдавали попавшую в жилы Федора добротную, крепкую кровь степняков-казахов. Третий взводный, тоже казахстанец, Степан Елизарович Грушин, будничный, домашний, начисто лысый и полноватый, вернее-мягкий какой-то, одетый с бережливой рабочей опрятностью в ватный выцветший пиджак, не имел во внешности никакой лихости. И все же именно он пойдет первым на своей машине во главе автоколонны. Как старый, опытный гусак ведет в полете стаю, так и он поведет совхозные машины нехожеными, неезжеными, путаными — словом, степными дорогами и с первого взгляда запомнит все их бесчисленные повороты, развилки и перекрестки.

…Садыков подходил к машине кудряша, и тот бросился холить тряпочкой капот своего «ЗИСа». Остановившись, Садыков строгими темно-карими глазами оглядел машину кудряша, потом его самого с головы до ног. Кудряш невольно поправил «бобочку», сдвинул пятки и опустил руки по швам.

— Ну как, товарищ Мефодин, машиной доволен?! — криком спросил. Садыков.

Водитель погладил «ЗИС» любовным взглядом.

— Машина авторитетная, ничего не скажешь. В грязь лицом не ударит.

— Вот ладно сказал, малый. А ты сам? Не ударишь в грязь лицом? Э? Смотри, Мефодин! — погрозил завгар пальцем.

— Чего смотреть-то, товарищ Садыков? — обиженно повысил голос Мефодин. — «Смотри да смотри, Мефодин!» Только и слышишь. Сколько раз об; одном и том же говорить?

— Сколько нужно, столько говорить будем! А смотреть — сам знаешь, что смотреть. Чтобы не скрипело, не свистело! Понимаешь? — прокричал завгар, не спуская с водителя горячих глаз.

Мефодин смутился и начал для чего-то поднимать белые отвороты сапог. Садыков уже повернулся, чтобы уйти, но, взглянув на водителя, снова остановился.

— А почему не побрился?

На лице Мефодина появилась озороватая улыбка.

— Вы, начальнички, скоро будете ремни у нас на штанах проверять?

Стоявшие вокруг люди заулыбались.

— Напрасно, Мефодин, такие разговоры ведешь, — покачал головой Воронков. Его веселое лицо стало строгим. — В Ленинграде не шоферил? Или в Харькове? Там тебя автоинспектор остановит, если ты небрит, одет неряхой или куришь во время движения. И нагреет в общей сложности!

— В Ленинграде на каждом углу парикмахерская, — продолжал улыбаться Мефодин. — А в степи паяльной лампой бриться будем? Придирочки!

— Не придирки, а заправочка! У водителя, как у солдата, во всем должна быть заправочка. Не работаешь над собой, Мефодин!

— Слыхал, малый? — недовольно посмотрел Садыков на Мефодина. — На первой ночевке побриться. Что?

— Есть такое дело! Побреемся! — ответил весело Мефодин.

Завгар повернулся к нему спиной, раздумывая, куда дальше идти, и Чупров, воспользовавшись паузой, спросил:

— Как дорога, Курман Газизович? Есть сведения?

Садыков погладил подбородок и посмотрел в землю.

— Дорога степная, грунтовая. В степи асфальтов нет. — И вдруг закричал, выкруглив глаза: — Почему про трактора старшего агронома не спрашиваешь?! Что? И они по такой же дороге пойдут. У них моторы, а у нас тарахтелки, пчихалки? Не зацепимся! Надо будет, сам колонну поведу. Моя машина дорогу нюхом чует!

— На охоту вместо собаки можно брать? — спросил серьезно Неуспокоев.

— Что? — посмотрел на него Садыков и снова обратился к Борису. — Будь спокоен, как у этого… у Христа за иазушкой.

— Слушок есть, Курман Газизыч, будто вернулись в город из степи машины геологоразведки. Страшное будто бы болото встретили. Шыбын-Утмес — кажется, так называется, — осторожно сказал степенно молчавший до сих пор Грушин.

— Э, слушок, слушок! — поморщился Садыков и достал из планшета карту. — Шыбын-Утмес… Шыбын-Утмес… Карту ты читаешь, Степан Елизарович, на, смотри. Никакого Шыбын-Утмеса нет. Слушок! Через два дня в Жангабыле будем. Какой разговор?

— Ладно, нет больше никакого разговора, — ответил Грушин, сунув руку под шапку и трогая пальцами лысину. Была у Степана Елизаровича такая привычка — не чесать, не гладить, а перебирать кончиками пальцев по лысине.

Завгар хотел двинуться дальше, но ему и на этот раз помешали. Воронков, наклонившись к его уху, сказал громко:

— Директор сюда идет. Он давно вас ищет.

Директор не шел, а мчался к Садыкову, и встречавшиеся на его пути люди разбегались, как льдинки перед ледоколом. Не толстый и не высокий, осадистый, он был зато непомерно широк, хоть поставь, хоть положи — одинаково. Новенький брезентовый дождевик еле застегивался на нем, а на спине натянулся так, что вот-вот лопнет. Большое пунцово-красное лицо, будто умытое ледяной водой и растертое махровым полотенцем, пушистые белые усы, раздувавшиеся от мощного дыхания, такие же ничем не покрытые волосы (шапку он надевал только в лютые морозы), зычный с хрипотцой голос и руки с властной крупной кистью — все в директоре было большое, яркое, броское, и людям, уходившим в неизвестное, в новую, еще не устроенную жизнь, нравился такой хозяин, прочный, надежный, выпуклый какой-то.

За Корчаковым шагала его секретарша Марфа Башмакова, под стать начальнику ширококостная, пылко-румяная от щедрого здоровья, в черном мужском полушубке и больших кирзовых сапогах. Чугунно-тяжелые и, наверное, самые большие, какие только нашлись на складе, бахилы эти грозили ежеминутно соскочить с ног секретарши, и она смотрела только на них.

— Курман Газизыч, бросьте вы эти фигели-мигели! Вы тысячу раз их проверяли! А нам сегодня надо двести километров пройти! — недовольно сказал, подходя, Корчаков.

Садыков отвернул рукав шинели и посмотрел на часы:

— Не понимаю, какой разговор? Колонна выступает в марш в восемь ноль-ноль. Твой приказ, директор.

— А если бы мы на час-другой раньше выступили, у нас голова заболела бы? Ведь идет уже по степи главный агроном! — Корчаков схватился отчаянно за голову. — И пахать они сразу начнут, а мы стоим. Обгонит нас весна! Посмотрите на солнце, Курман Газизыч. Видели весной такое солнце? А степь? Нет, вы понюхайте, понюхайте! — жадно и глубоко потянул он ноздрями. — Как от опары пахнет. Вздулась, гудит, зерна просит!

Садыков покосился на чистое, горячее солнце, на прозрачный муар теплого марева над степью и перевел недовольный взгляд на директора:

— Приказ есть приказ. Зачем ломаешь? Мне еще пяток машин посмотреть надо?

— Вот утрет вам нос старший агроном, придет на Жангабыл раньше вас. Что вы тогда запоете? — зловеще спросил директор.

— Эй, змею ты мне за шиворот кинул, директор-джан! — крикнул отчаянно Садыков. — Хоп, кончал базар! Воронков, айда, передай, чтоб звонили — по машинам.

Воронков убежал. Директор сунул под мышку негнущиеся, будто из кровельного железа, шоферские перчатки и кулаком расправил усы.

— Медали и ордена одели? Надо. В бой идем. В бой за целинный урожай! — серьезно и торжественно сказал он, обводя взглядом окруживших его людей, а люди под его взглядом выпрямились, затихли, чего-то ожидая. И тогда громко, басисто, с хрипотцой шестого десятка лет директор крикнул: — Товарищи! Поздравляю с целинным походом! С трудным, тяжелым походом поздравляю! Должны мы за двое суток пройти четыреста километров. А каких километров, вы знаете. Степь-то вы хорошо знаете. И почему такая спешка, почему за двое суток, вы тоже знаете. Весна озорничает, и должны мы жать на всю железку, если хотим угнаться за ней и быть с урожаем.

Он замолчал, а люди ожидающе, доверчиво окружили его еще теснее. Ему хотелось сказать им что-нибудь хорошее, но не было хороших слов, только суровые, тяжелые слова о трудностях, о долге, и он молча улыбался. Улыбаться-то было совершенно нечему, ничего веселого не сказал он людям, а они тоже заулыбались. Хрипло, стеснительно откашливаясь, но продолжая улыбаться, директор закончил:

— Вот… у меня как будто бы все. Рейс понятен?

— Ясно!.. Понятно!.. — загудели дружно люди. А Воронков, переждав шум, сказал отчетливо:

— Задача ясна, товарищ директор!

— Тогда отправляйтесь. Курман Газизович, командуйте! — повернулся директор к Садыкову.

— Минуточку, товарищи! — остановил Воронков шевельнувшихся, шагнувших было людей и, взмахнув по-дирижерски рукой, скомандовал: — Ура!

Люди закричали «ура» весело, взволнованно. Их перебили частые, звонкие удары «вечевого колокола». Так целинники прозвали колесный барабан, подвешенный на «техничке». Частый звон означал: «Водители, по машинам!» Люди, окружавшие начальство, начали торопливо расходиться.

— Батюшки мои! Я корму-то в дорогу забыла купить! — всколыхнулась вдруг Марфа и побежала куда-то в сторону от колонны.

Корчаков захохотал, глядя ей вслед:

— Вот непутевая! С нами же автолавка идет. Вместе с Садыковым он пошел в голову колонны.

— Я долго вспоминала, на кого он похож, наш Егор Парменович, — сказала Квашнина. — Седые пушистые волосы, такие же усы, брови, как зубная щетка, и молодые глаза. Вспоминала, вспоминала и сейчас вспомнила! Вылитый Марк Твэн! Верно, похож?

— Марк Твэн? — переспросил Неуспокоев и секунду подумал. — Нет, по-моему, он похож на человека, который плотно пообедал и выпил двести. Этакий непромокаемый бодрячок!

Он нервно тер пальцами сухой и гладкий, как выточенный из кости, лоб, оглядывая колонну. Около машин царила суматоха, обязательная в последний перед отправлением момент. Тот забыл что-то, этому понадобилось перекладывать в кузове вещи, выкидывая их на землю, третий побежал кому-то что-то сказать, у всех нашлось неотложное дело, и все заметались, забегали.

— Вот теперь я верю, что пришла минута прощаться мне с Ленинградом, — сказал тихо Неуспокоев. — Прощание целинника с Ленинградом! — улыбнулся Чупров. — Исторический момент!

— Момент не исторический, но для одного из целинников, для меня, очень грустный, — серьезно и печально ответил Неуспокоев, с укором глядя на корреспондента. — Не знаю, не знаю, как я буду без Мариинки, без Эрмитажа, без Невского проспекта и невской набережной. И за «Зенит» не придется больше поболеть, — печально улыбался он.

— Вы любите Ленинград? — сочувственно спросил Борис.

— Разве можно его не любить? Господи боже мой, это такой город! «Люблю тебя, Петра творенье, люблю твой строгий, стройный вид!» — взволнованно прочитал Неуспокоев.

— Товарищи, так не хочется расставаться в такую минуту! — возбужденно сказала Шура. — Едемте вместе, в моей санитарке, Николай Владимирович?

— О, с удовольствием! — ласково посмотрел на Квашнину прораб. — У вас не хуже мягкого вагона.

— Остерегайтесь, Александра Карповна, пассажиров мягких вагонов. Погубят! — криво улыбнулся Борис.

— Уже чувствую, что гибну! Ладно, губите дальше несчастную девушку! — припала Шура к груди Неуспокоева, припала в шутку, но всю ее охватило при этом блаженное, томительное безволие, предвестие неизведанного, но страстно ожидаемого, чему она готова отдаться счастливо и покорно.

Неуспокоев понял и коротко, затаенно рассмеялся. Чупров резко повернулся, чтобы уйти.

— Борис Иванович, куда же вы? — остановила его Шура. — Для вас тоже место найдется.

— Для меня «тоже». — Глаза Бориса похолодели. — Спасибо, я лучше на грузовой. Воздух чище! — крикнул он, отбегая.

— Что с ним? На что он обиделся? — расстроенно спросила Шура.

— Вас надо спросить. Вы с ним старые друзья. — И, касаясь губами ее уха, почти целуя, он тихо, но драматично пропел — «И тайно, и злобно кипящая ревность пылает!..»

— Неправда! Зачем так плохо думать о нем?

Шура обиженно отклонилась от Неуспокоева, а он не остановил, только посмотрел потемневшими глазами. И девушка от повелительной этой ласки снова покорилась, улыбнувшись послушно. Неуспокоев взял Шуру под руку и повел ее, все еще оглядывающуюся в сторону Чупрова, к санавтобусу.

«Вечевой колокол» начал отбивать медленные, резкие удары. Сигнал «трогай!» И сразу прекратилась суматоха вокруг машин. Все нашли свои места. Только в стороне стояла небольшая кучка провожающих. Колонна тронулась сразу всеми тремя взводами, величественная и нетерпеливая, как корабль перед дальним плаваньем. И когда уже двинулись последние машины, на пустырь влетела Марфа Башмакова с огромным свертком под мышкой. То и дело подтягивая сваливающиеся бахилы, она кричала на бегу:

— Товарищи, погодите! Да что же вы, обормоты, делаете? Оставить меня хотите?

Ее с шутками и смехом втянули в кузов последней машины.

Более часа шла колонна по городским улицам. Прохожие провожали удивленными взглядами бесконечную вереницу машин и вдруг начали кричать, махать кепками, шляпами, платками, руками. Они откуда-то узнали, что едут целинники.

Но вот отскочили назад последние дома окраин, начали уходить в землю заводские трубы, шахтные копры и терриконы, вот они совсем исчезли с горизонта, и в лицо дохнуло той особенной раздольной свежестью, какой встречают нас только открытое море и весенняя степь..

Колонна вышла на большак, ведущий в глубь целинного края. И, обгоняя машины, мчалась по степи весна, тормоша душу, волнуя, радуя и тревожа ее.

Глава 5

Описывающая главным образом степь, а кстати еще одного человека, едущего на целину

Борис Чупров любил в жизни многое. Молодость жадна и берет от жизни больше, чем дает. Но сильнее всего, пожалуй, он любил свою работу. Он страстно хотел, чтобы она была нелегкой и беспокойной, чтобы были разъезды по трудной, степной и пустынной области, встречи все с новыми людьми, с их делами, заботами, надеждами, радостями, разочарованиями, неудачами, даже уныниями. И пусть придется для этого подолгу ожидать на глухой степной дороге попутную машину, ночевать на письменном столе сельсовета или на жестком деревянном диване в кабинете председателя колхоза, а то и на кошме в кибитке чабана отгонных выпасов. Эти разъезды он мысленно называл «глубоким вторжением в нашу действительность», но вслух эти слова никогда не произносил, стыдясь их высокопарности, а главное потому, что таких разъездов и встреч у него почти не было. Глубоко ли вторгнешься в жизнь, собирая городскую хронику? Изредка набежит темка для очерка или фельетона, и та бытовая. А к бытовой теме Борис, мечтавший о романтике и героике, относился с легким пренебрежением, называя ее «бытком», «быточком» и даже «бытословием». И он с восторгом принял командировку на целинные земли.

Вот где будет по-настоящему глубокое вторжение в нашу… Нет, не просто действительность, а в нашу героическую действительность. Будет много новых людей (угадай их желания, мысли, чувства, найди их заветную струнку), будут новые места, (могучая целинная степь), все будет стремительно, огромно, яростно, как на войне. Разве не похожи чем-то целинники на воинов народного ополчения, уходящих в бой, отрешившись от дома и близких? Это мысли о героях и подвигах пьянили его. Ведь ему было только двадцать два года. И сейчас, трясясь в кузове машины, ему хотелось как можно больше увидеть и все тотчас записать. Для него многое на свете было еще ново и любопытно.

А видел он степь, бурую от прошлогодней травы и седоватую на солончаках. Но из-под прелого, слежавшегося за зиму старья уже выстреливала с весенней удалью молодая травка, мягкая, как цыплячий пух. От ее неяркой, нежной зелени степь казалась прозрачной, особенно чистой, словно ее прибрали к приходу весны. Только в низинах лежали еще кулиги последнего ноздреватого снега, неряшливо расползавшегося в грязные лужи. Немного, как будто бы, красок, но какие они свежие, чистые! Как светло, задумчиво, спокойно повсюду!

Степь то наплывала на машину мягкими подъемами, то убегала вдаль окатистыми изволоками, и опять подъем на увал, и опять спуск в Долинку. Степь дышала глубокими, ровными вздохами. Иногда открывались глазу густые заросли караганника, колено ленивой степной речушки, голубые и серебряные окна озер, и опять по обоим бортам машины плавно уплывали назад увалы, неглубокие лощины с конским или рогатым воловьим черепом, и снова подъем — спуск, сопка — долинка, и, боже мой, да есть ли тебе конец, степь?

В просторной долине забелел под солнцем мазар, степной мавзолей, гладкостенный куб с опрокинутой чашей купола. Кто похоронен в его разваливающихся стенах, когда? Степной барон, заспанный жирный бай, с властительным равнодушием хлеставший нагайкой по спинам «черной кости» байгушей и жатаков? Или батыр, защищавший родные степи и родной народ от набегов кокандцев и бухарцев? О чьей славе, мрачной или светлой, говорит эта могила, когда молчат уже и песни и предания? И степь вокруг все та же, что и сотни, и тысячу лет назад, когда со свистом и ревом, развевая за плечами тухлые звериные шкуры, мчались по ней орды гуннов, половцев, монголов.

— А вот это обязательно надо записать! — выхватил Борис из кармана записную книжку.

Сначала вынеслись на дорогу непонятно откуда взявшиеся свирепые собаки, с напускной, играющей злостью бросились на машину и, чихая сконфуженно от пыли, отстали. Потом на берегу озерка открылась овечья отара. Серым облаком клубились овцы, верблюд в грязных клочьях необлинявшей шерсти, как нищий в лохмотьях, надменно поднимал от телеги с сеном змеиную голову, а чабаны, приложив к глазам козырьком ладонь, смотрели на дорогу. Так стояли они и сто, и двести, и тысячу, пожалуй, лет назад и смотрели из-под ладони на тянувшийся по дороге пыльный караван. А теперь мимо их отар стремительно проносилась могучая техника. С веселой яростью выли моторы, оглушительно стреляли, салютуя чабанам, выхлопные трубы, десятки солнц вспыхивали и гасли в ветровых стеклах машин, а в кузовах, там, где сполз брезент, звездочками сияла сталь станков и прицепного инвентаря.

И разве можно не записать о молодой, захмелевшей от щедрого солнца и вольного ветра песне, летящей на машинах в степную даль?

Эх, дороги, пыль да туман,

Холода, тревоги да степной бурьян…

Нам дороги этой

Позабыть нельзя!..

А дорога, которую не забудут многие и многие, дорога к подвигам и славе была скучно пуста. Только одну полуторку с посевным зерном встретила колонна за долгие часы езды. «Сесть на такой дороге одинокой машине с остановившимся мотором — ох, не весело!» — подумал Борис и качнулся, валясь на ящики. А затем его швырнуло вперед. Шофер так круто, с третьей скорости, встал на тормоза, что в машине что-то завизжало. А дальше все пошло по священному ритуалу дальних степных рейсов. Водитель, чертыхаясь, вылез из кабины. Это оказался курчавый Мефодин. Он обошел машину, конечно, пиная баллоны, и, конечно, присел на корточки, разглядывая скептически рессоры. А потом, конечно, открыл капот и залез под него с головой. Слышно было, как он постукивал, подвинчивал, подсасывал и плевался. Борис выпрыгнул из кузова и подошел к мотору.

— Заело? — с видом знатока спросил он. — Или не подсасывает?

— У меня не заест и вполне подсасывает, — ответил из-под капота Мефодин. — Я перед походом ей полную перетяжку сделал. Нервы ей, красавице, подтянул.

— Нервная, значит?

— Не нервная, а хорошее обращение любит. Я ее вот как понимаю! — ответил Мефодин, закрыв капот, но к Борису не обернулся.

Он глядел счастливым взглядом на тихо урчавшую машину, сейчас очень похожую на доброе, сильное, запыхавшееся животное.

— Нет, почему я в тебя такой — влюбленный? — закричал, озорничая, Мефодин, обернулся и удивленно округлил глаза. — Товарищ корреспондент? Откуда вы взялись?

— С вами ехал, — улыбнулся Борис.

Мефодин посмотрел на его запылившиеся ресницы и понял.

— В кузове, зайцам? А почему не со мной, в кабинке?

В хвосте колонны раздался резкий сигнал, Мефодин посмотрел в ту сторону и захохотал:

— Мчится уже, сатана! Ух, жуткое дело кому-то будет!

Вдоль колонны мчался садыковский «козел». Кургузый, словно обрубленный сзади и спереди, взгромоздившийся на толстенные баллоны, он, когда мчался, отчаянно приседая на рессорах, имел очень лихой вид. За «козликом», как привязанная, неслась «техничка». И тотчас по колонне пошла перекличка: «Человек двадцать — в голову колонны! Живо!» — «Жоржики ленинградские, давай, давай!» — «Пошли, ребята! Вылетай без последнего!..»

— Эй, целинники, почему встали? — крикнул Мефодин, сложив руки рупором, в сторону передних машин. — Ленинградец! Паша, почему стоим!

К «ЗИСу» Мефодина подошел пожилой шофер в черном полушубке, ленинградец Павел Полупанов. Вместе с ним пришли водитель санавтобуса Костя Непомнящих, затем второй ленинградский водитель, попыхивающий трубкой Вадим Неверов, и еще один, совсем мальчик, с такими жиденькими усиками, будто под носом его намазали слегка сажей. А при этих усиках совсем не к месту были по-детски мягкие, как у только что проснувшегося ребенка, неокрепшие еще после сна глаза.

— Передние в какой-то луже сели, — сказал Полупанов. — Ну и водители же у вас.

— У вас, поди, лучше? — запальчиво спросил казахстанец Непомнящих. — У тебя, к примеру, что, звезда во лбу, а?

Полупанов высокомерно оглядел Костю и не ответил.

— Видели, как Садык-хан газовал? — засмеялся вдруг Вадим.

— Горяч да кусач! — улыбнулся и Мефодин.

— Будешь кусач! — холодно сказал Полупанов. — За каждую кочку цепляетесь.

— Так сними нас с машин, — весело посмотрел на него Мефодин.

— Нужно будет — снимут.

— А ты за мою баранку сядешь?

— Нужно будет — сяду.

— Ты? За мою баранку? — по-прежнему, не обижаясь, весело удивился Мефодин и захохотал. — Да я, тебе, Паша, раньше нос на сторону сворочу! Ишь задрал нос, кочергой не достать!

— Ну, знаешь, я такие разговорчики не люблю! — Лицо Полупанова обиженно дрогнуло. Он повернулся и зашагал к своей машине.

— Задаются ленинградские водители! — посмотрел вслед Полупанову водитель с будущими усиками, тоже казахстанец. — Прямо абсолютные чемпионы баранки!

— А ты лучше помолчи, Яшенька, — ласково и насмешливо сказал Костя Непомнящих. — Сам-то сколько баранку вертишь? Уже четвертый месяц? Бона! Тогда вытри сначала под носом, сажа у тебя там.

Яшенька покраснел и отвернулся.

— Садык обратно катит! — крикнул Вадим, захохотав, и указал трубкой на мчавшуюся вслед за садыковекой машиной «техничку».

К задней стенке ее был привинчен нестерпимо блестевший на солнце большой медный умывальник.

— Ты смотри! И в степь с умывальником приехал.

— Будьте покойны! — сказал Мефодин. — Он и целлулоидный подворотничок не забыл. Давай по коням, братва. Сейчас тронемся.

Водители побежали к машинам. Мефодин открыл кабину.

— Вася, здорово, друже! — сказал кто-то за его спиной.

Шофер рывком обернулся и увидел человека с глазами-бусинами.

— Шполянский? Ты как сюда попал?

— Целинный энтузияст. А шо? Не веришь?

В голосе Шполянското были и вызов и насмешка.

— Вот так да, — ошеломленно провел ладонью по лицу Мефодин. — Оська Шполянский — целинник… Ладно. Поехали.

— Я з тобою, Вася. Будь ласка, — в спину Мефодину сказал Шполянский.

— Садись, — хмуро ответил водитель.

В кабину сели втроем. Передние машины уже тронулись и сразу пошли па предельной скорости. Мефодин рванулся вдогон. На крутом повороте Шполянский навалился плечом на водителя и, понизив голос, сказал:

— А ты чув, козаче, яки тебе Садык-хан слова казав у городи? «Смотри, Мефодин!» Хай тебя бог милует, Вася, але неначе Садык, на тэ поганэ дило намекал.

— На какое поганое дело? — тихо и трудно спросил Мефодин.

— А з козой, Вася.

«Что за коза?» — подумал Борис.

— Навязался он, сатана, на мою душу! — с сердцем вырвалось у Мефодина. — А ты, Оська, не пугай! Не пугай, слышишь? — крикнул он, бросив на Шполянского быстрый, блесткий взгляд. — С погаными делами кончено! На целину еду, на чистые земли!

Щелчком он сдвинул «бобочку» на затылок и весело поднял одну бровь.

— Садык-хану нужны шоферы некурящие, непьющие, только семечки грызущие. А все же, что там ни говори, есть в нем шоферская душа!

— Разве у шоферов какая-нибудь особенная душа? — засмеялся Борис.

— А как же! — щедро улыбнулся Мефодин. — Лихое наше дело! Свободная профессия! Дурак тот, кто говорит, что шофер, мол, извозчик, подбрасывает да подвозит. Врешь! Шофер — это вроде моряка. Он по-настоящему только на дороге живет. Большое это слово — дорога! С дороги далеко видно! Был бы руль в руках, больше мне ничего не нужно. Всю жизнь готов ехать! Это что, от характера, что ли? — посмотрел он на Бориса.

— Пожалуй, — согласился Чупров. — И очень хорошо, если любишь свое дело. Это уже половина твоего счастья.

— Во-во! — снова улыбнулся Мефодин. Улыбка его была доброй, доверчивой. — Я как получил впервые машину… Ну-у! Куда-а! Счастливее меня никого нет! Без машины я нуль без палочки, а на машине — талант! Я не хвастаю, люди так говорят, спросите. А потому закрепился я за ней намертво!

Борис искоса, осторожно посмотрел на него. Мефодин вел машину с небрежной хваткой опытного водителя. На подушке своей сидит свободно, уверенно, как всадник, слившийся с седлом. И кабину принарядил. По верху боковых окон темно-зеленые плюшевые занавески с помпонами, в стеклянной пробирке бумажный цветок. Не роскошное, но любовное убранство.

— Я дорогу видеть хладнокровно не могу, — снова; заговорил Мефодин после долгого молчания. — Тянет!: Каждый день что-нибудь новое, встречи разные…

— А что ни встретишь, и жаксы и жамая, все клади в карман, — намекая на что-то нехорошее, ухмыльнулся Шполянский.

Мефодин сразу помрачнел, нахмурился, но промолчал.

Борису показалось, что между ними есть что-то, крепко их связывающее. Но что это может быть? Уж очень они разные.

Пышной шапкой весело поднимались Васины кудри. Ими заросла, казалось, и малокозырка-«бобочка», всегда ухарски сдвинутая на одну бровь. А выпущенная на лоб волнистая прядка придавала его лицу неукротимое озорство. Но не только шевелюра, все у Мефодина было кудрявое, бесшабашное, озорное: и пушистые ресницы, и смешные, перевернутые запятыми брови, и задирчивый нос, и трегубый рот с рассеченной верхней губой. И голос был кудрявый, с картавинкой, и даже улыбка, навсегда застрявшая в углах губ, тоже была какой-то перепутанной, то веселой, озорной, с хитринкой, а то несмелой и виноватой.

Совсем другим был Шполянский, высокий, с длинными вялыми руками, с бледным, малокровным лицом, как иглой исцарапанным мелкими, видимо преждевременными, морщинами. Невыразительными были и всегда красненький, насморочный носик, и распущенный, — смятый рот, и голос скользкий, гладкий, без зацеп. Но многое темное могли таить тяжелый волчий лоб и круглые, выпуклые, янтарно-желтые глаза. Остро, внимательно смотрели эти по-птичьи безбровые жмурые глаза, и чуялась за плечами этого человека суматошная, неуютная и нечистая жизнь.

— А у вас какая специальность, товарищ Шполянский? — спросил Борис.

— Анкетируете? — ухмыльнулся Шполянский и коротко ответил — Токарь.

Борис с сомнением посмотрел на его вялые, неловкие руки, нелепо торчавшие из коротких рукавов замасленной До блеска телогрейки. Перехватив его взгляд, Шполянский поднял к лицу Чупрова растопыренные пальцы:

— Вот з этой рукы, з дэсяты, как сказать, пальцив, маю кажный мисяць тыщу. То, как железо, твердо! А инший мисяць и боле пощаетыть. На высших, как сказать, оборотах роблю! На фотокарточку знималы. Пэрэдовик!

— Оська, он все может! — сказал серьезно Мефодин, а ноздри его задрожали от сдерживаемого смеха.

Борису снова показалось, что между ними есть что-то такое, что надо прятать.

— Ну прямо старший научный сотрудник! Он только на потолке спать не может. Неудобно говорит, одеяло сваливается.

Борис и Мефодин засмеялись, а Шполянский не улыбнулся. Кивнув на шофера, он жалеюще вздохнул:

— Ось возмить Ваську. Грандиёзный, как сказать, шофер. Алэ пенять у нас такых людэй? То нет! Отправили на целину из-под бороны карбованци тягать. А шо он заробыть на той целине? На сто граммов нэ заробыть, о куске хлиба уж нэ говорю. Комэдия!

— Не темни, Шполянский! — весело ворвался в разговор Мефодин. — Я на целину по своему желанию еду. Я просился на целину. Понимаешь?

— Орел! Энтузиаст, как сказать! — добродушно и словно любуясь Мефодиным сказал Шполянский, но в глазах его было острое. — Ты тэпэр, Вася, масштабный человек. 3 высоких этажей на тэбэ смотрят.

— Не в том суть, браток! — весь светясь радостью, перебил его шофер. — Ты пойми, почувствуй, куда мы едем! На новые чистые земли! Видишь, впереди нас машина идет, Пашки Полупанова? Это колхозник один, по фамилии Крохалев, всей семьей тронулся на целину. Из России тронулся! И все свои хундры-мундры с собой везет. Значит, думает окорениться на целине. А мы что, хуже людей? — улыбался Мефодин, сверкая зубами. Он был переполнен легкой, светлой радостью.

— Младство! Щеня ты, Вася. Не работаешь над собой, як Воронков каже, — прижмурил Шполянский птичьи глаза. — А колы пропадать на той целине нэ за цапову душу, га?

Мефодин так высоко поднял брови, что они скрылись под кудрявой челкой.

— Молчи, Шполянский! Ты мне на нервах не играй, не порть мне веселое настроение! Скажи лучше, зачем ты, базарная душа, на целину потянулся, чего найти там думаешь? Рожу воротишь? Нет, ты отвечай!

— Зараз отвечу. Волюю деньгами наволочку набить. 3 раннего, как сказать, детства мечтаю на деньгах спать, — с таким напряжением сказал Шполянский, что это уже не звучало шуткой. И вдруг посыпал мелкой, пискливой скороговоркой: — Кохана мамуля, я живу дуже хорошо! Мы з Ваней зразу получилы комнату на осемьдэсят два метра, з отоплением, освещением, з ванною, радьо и тэлевизором. Кохана мамуля, мы з Ваней заробылы за дви недили дви тыщи денег и аж два вагона хлиба. Снабжают нас дуже хорошо. Мамо, сэрдэнько, швыдэнько пришлить нам одну посылочку з сухарикамы, а наилепше з мукой и цукером. Целую вас, ваша доця Вера.

Шполянский закатился быстреньким, с частыми всхлипами, смехом.

— Что это такое? — насторожился Чупров.

— Разве нэ чулы по радьо? Письма родным и знакомым з целинных земель. Кажно воскресенье в семь годын по местному часу. То как железо! Якый-нэбудь отображающий товарищ вроде вас цю брэхню насочинял, нэ наче.

— Нехорошо вы говорите, — строго сказал Борис. — Лучше бы вам помолчать.

— Як нэ москаль, то и руками нэ плескай? — подался Шполянский на Бориса волчьим лбом. — Рот затыкаете порядным людям? Га?

Ответить Борис не успел. Шполянский отвалился на спинку сиденья и, уставив глаза в потолок кабины, заунывно запел:

Кайданы турэцьки,

Каторга бусурманська…

Песню он перебил долгим затяжным зевком. Потом, не глядя на Бориса, сказал:

— Ваше «помолчать» в зубах настряло. Алэ прошел тот час, колы…

На чорни кудри наступаты,

3 лоба очи козацьки выдираты…—

снова заныл Шполянский.

Машина резко остановилась. Мефодин зло распахнул дверцу кабины.

— Шо ты, Васька, шо? — испуганно выставил руки Шполянский. — От скаженный! Молчу, молчу!

— Испугался, что из машины выкину? Надо бы тебя!.. Вот так! — Мефодин крепко взял Шполянского за воротник. — Что жмешься? Ладно уж, сиди… — Он встал на подножку и посмотрел вперед. — Опять кто-то застрял.

— А где ночевка будет, не слышали? — спросил Борис.

— На Цыганском дворе будто бы, — ответил шофер.

— Зайдешь на ночевке? — значительно посмотрел на него Шполянский. — Заходь. Чуешь?

— Приказ директора слышал?

— Хо! Прыказ! — засмеялся темным смехом Шполянский. — Падать, так вместях.

— Сволочь ты, Оська, — глухо сказал Мефодин, низко склонившись над рулем.

Борис вылез из кабины, поблагодарил Мефодина и зашагал к голове колонны.

Глава 6

Все чувства наружу!

На этот раз встали перед ручьем с низкими заболоченными берегами. По ручью уже бродил кто-то из шоферов, обутый в резиновые сапоги, выдирая ноги из грязи, как аист. Он неожиданно провалился в яму по пояс, и с берега ему весело закричали:

— Есть такое дело! Сто граммов имеешь, Петя! Особо строгим приказом директора пить во время похода было запрещено. Но людям, намокшим при переправах в холодной весенней воде, выдавали профилактические сто граммов. И сейчас на берегу стояла Квашнина с поллитровкой и мензуркой.

— Вы что же это, в ходячий буфет превратились? — засмеялся, подойдя к ней, Чупров.

— Прямо кафе-поплавок! — засмеялась и Шура. — Искупался — и ко мне.

— Тогда попрошу сто и бутерброд с сыром.

— Сначала искупайтесь да машину потолкайте! — Ого! Подорожала нынче водочка! — с шутливым испугом попятился от девушки Борис.

— На меня будете держать! — закричал шофер, бродивший по топи.

А где-то рядом закричал Садыков:

— Давай туда человек двадцать на страховку!

Не двадцать, а больше ребят, на бегу перешучиваясь, спустились к ручью и здесь, на берегу, смалодушничали, остановились. Перед ними была не добродушная российская грязь, а степная грязища, черная, тяжелая, злая, срывающая с ног сапоги и намертво хватающая за колеса. Но закричал задорно чей-то звонкий голос:

— Чего встали? Кишка тонка? Прошвырнемся!

И ребята побежали в грязь, к застрявшей машине.

Плачуще вскрикивая мотором, она беспомощно топталась на месте, кидаясь то вперед, то в стороны. Ребята толкали ее руками, плечами, спинами и неслаженно, вразноголосицу орали:

— Раз-два взяли!.. Еще раз взяли!..

— Плохо дело идет! Делай, малый, делай! — крикнул сзади Садыков.

Борис обернулся.

— А почему бы не взять на буксир? Ведь без дела стоят, — указал он на машины, уже перебравшиеся на тот берег. — И не будут ребята надрываться!

— Нельзя, нельзя! — испуганно замахал руками Садыков. — Пчихалки, тарахтелки имеем? Мотор имеем? Что?.. Передний мост разболтают! И раму тоже, и вся подвеска к шайтану! Понимаешь? Делай, жигиты, делай! — закричал снова Садыков и побежал к ручью. Но его на полдороге остановил Неуспокоев и что-то сказал, указывая на ручей. Завгар замахал руками, закричал сердито и, задрав полы шинели, полез в грязь. Прораб, глядя на него, засмеялся и пожал плечами.

— Николай Владимирович, идите сюда! Расскажите: в чем дело? — крикнула ему Шура.

Прораб оглянулся, увидел девушку и побежал к ней, не разбирая дороги, обдавая грязью модное свое, пальто. Шура смотрела на него счастливыми, смеющимися глазами.

— Видели? Первое боевое крещение. Грязью! — с недоброй иронией сказал прораб, глядя на ребят, толкавших машину. — Азиатчина! Бестолковщина! Вот как у нас делают историю! Опять все тот же Федька Умойся грязью! Я сейчас сказал Садыкову, что не — суйся, мол, в воду, не зная броду, что надо было за день-два до похода сделать разведку дороги. А теперь нам на переправах скаты пообрывает. Рассвирепел, закричал, руками замахал и сам полез в болото. А что толку?

— А почему он не хочет вытаскивать машины буксиром? На мой взгляд, людей мучают напрасно, — сердито сказал Борис.

— А-а, и вы здесь? — обернулся Неуспокоев и окинул Бориса невнимательным взглядом. — Воспеваете эту бестолковщину? Ну-ну. А вы бы Садыкову и сказали про буксир.

— Сказал.

— Любопытно, и что же?

— Тоже закричал и руками замахал: «Передний мост разболтается! Вся подвеска к шайтану!» Ему передний мост дороже людей.

Неуспокоев подумал, сцепив пальцы, и сказал, строго глядя на Бориса:

— А он, пожалуй, прав! Если мы покалечим машины, положение у нас будет аховое! Нет, этого нельзя допустить! Нам гнать надо вовсю!

Он снова посмотрел на ручей, где ребята раздраженно переругивались около застрявшей машины.

— Кажется, я тоже полезу сейчас в грязь толкать проклятую машину!

— Не глупите! — положила Шура руку ему на рукав. — Ну чем вы можете помочь?

— Вот этими руками! — широко развел руки прораб и поднял их, выжимая невидимую штангу. — Имейте в виду, у меня жим — девяносто, рывок сто десять. А здесь не столько руки нужны, сколько голова. Голова нужна!

— Да что с вами, Николай Владимирович? — послышалась в голосе Шуры ласковая тревога. — Почему вы так волнуетесь?

— Сам не знаю, что со мной, — доверчиво посмотрел на нее Неуспокоев. Глаза его, в длинных девичьих ресницах, блестели чересчур ярко, лихорадочно, как у изголодавшегося или азартного игрока. — Я сейчас как наизнанку вывернутый. Все чувства наружу! Ехать нужно, работать начинать нужно, дорогая Александра Карповна, а мы без толку в грязи валандаемся! Нет, вы посмотрите на эту дикость! Расстановка людей неправильная! Вое кричат, все командуют, а команду никто не слушает. Не могу! — возмущенно крикнул прораб. Обрывая пуговицы, он расстегнул пальто и сунул его Шуре, пахнув приторными духами. — Держите! Надоест держать — бросьте. И приготовьте ваши сто граммов.

— Там уже Садыков, — с хмурой насмешкой сказал Борис. — Есть кому командовать.

— Шляпа ваш Садыков! — резко бросил Неуспокоев и, повернувшись, помчался к реке, легко и высоко прыгая через лужи, согнув по-спортсменски руки в локтях.

— Сумасшедший! Правда, Борис Иванович? — посмотрела Шура горячими глазами на Чупрова.

— Не согласен, — спокойно ответил Борис. — У него же все «по велению ума».

А прораб ворвался уже в толпу ребят и расставил их по-другому — не только к заднему, но и к боковым бортам, и к кабине, и к передним крыльям. И машина пошла, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее, выбрасывая в обе стороны веера жидкой грязи. Кипела, бултыхала, чавкала тяжелая грязь, ревел мотор, ребята кричали, теперь уже дружно и весело:

— Раз-два, взяли!..

Кричал вместе с ними и Неуспокоев, а солнце, зажигая в грязных брызгах мгновенную, но яркую радугу, превращало тяжелую, грязную работу в смешную, веселую игру.

— Я поняла, в чем тут дело, — воскликнула Шура. Лицо у нее было счастливое и нежное. — Нужен пример, веселый, зажигающий, чтобы работа за душу взяла! И тогда самая тяжелая и неприятная работа становится красивой и веселой.

Борис самолюбиво насупился и не ответил. Он с завистью и даже вспыхнувшей враждебностью, которую тотчас же постарался заглушить, думал о Неуспокоеве: сделал на копейку — полез в грязь, только и всего, а как ярко и красиво у него это получилось. И сам он, красивый, ловкий, нарядный, и в грязную работу ворвался весело, азартно, и солнце зажигает над ним ликующие радуги, и с берега глядят на него ласковые девичьи глаза.

Делая вид, что жмурится от солнца, Борис исподтишка посмотрел на Шуру. Ну конечно, он для нее сейчас не существует, все ее внимание отдано одному Неуспокоеву. Она смотрела на ручей, а когда доносился оттуда голос Неуспокоева, затаенно улыбалась и, сама того не замечая, прижимала к груди его модное пальто.

Позабыв жмуриться, Борис смотрел на нее уже открыто и жадно. И, непонятно взволнованный, видел, словно впервые и по-настоящему, ее узкие, длинные, подтянутые к вискам глаза, ее жестковатые выступающие скулы, широкий, чуть приплюснутый нос и припухшие, как неумело нарисованные, губы. Совсем китаянка, но светлокожая и светловолосая, с гладкими лакированно-блестящими русыми волосами. Бориса волновала и трогала ее доверчивость к людям, ее очень правдивые глаза и та милая простота во всем облике, которой нельзя подражать: получится фальшь.

Шура почувствовала, что Борис на нее смотрит, и ответила лукавым, изучающим взглядом. Борис смутился, как пойманный во время подглядывания.

— Извините, вспомнил… спешное дело, — пробормотал он и торопливо отошел, сделав озабоченное лицо.

Выйдя на дорогу, он оглянулся и посмотрел на ручей. Завязшая машина уже поднималась на противоположный берег, а к ручью спускались очередные машины. Ребята ждали их на опасном, топком месте. Они кричали, гоготали, пинали друг друга под бока, а лица их — блестели от горячего молодого пота. Среди них стояли прораб и Садыков. Они тоже кричали, гоготали и с размаху били друг друга по плечам. Прораб был заляпан грязью выше колен, в грязи были и его руки до локтей. А глаза — яркие и горячие, как у игрока, дорвавшегося до игры.

«Вот чертушка! — с вернувшейся симпатией к прорабу, улыбаясь, подумал Борис. — А все-таки он хороший парень. И вообще все хорошо!..»

На дороге, где стоял Борис, было безлюдно и тихо. Слышно стало порханье ветра и птичьи голоса в небе. Пахло ожившей землей, молодыми травами, свежим ветром. Борис поднял лицо к небу, забыв на губах улыбку. От солнца, от ветра, от запахов весны в теле было горячо и звонко…

* * *

Переправившись через ручей, колонна снова устремилась на восток, оставляя на коротких стоянках затоптанные костры, окурки, консервные банки, запах пролитого бензина. Придет сюда степной рыжеватый волк, опасливо понюхает и, учуяв злой бензиновый запах, порскнет ошалело в сторону.

К концу дня, когда степь задумалась, задымилась сумерками, когда на западе раскинулся ослепительный, охватывающий полнеба закат, колонна подошла к Цыганскому двору.

В первый день было пройдено двести километров — точно по графику завгара Садыкова.

Глава 7

Цыганский двор

Под булькающие печальные звоны верблюжьих колокольцев шли пыльные караваны из Китая, Ирана, Афганистана, Индии. На верблюжьих горбах качались купцы, пилигримы, ученые, послы, невольники и тюки товаров. Потом караванная дорога стала почтовым трактом, и под залихватский звон и бряк поддужных колокольчиков помчались российские тройки с ямщиками казахами на облучках. В те годы и вырос здесь, на берегу небольшого озерка, шумный постоялый двор, с трактиром, конюшнями, крепкими амбарами для купецких товаров. Держал этот двор, видимо, цыган, поэтому и теперь, когда тракт заглох и затравенел, а в бывших амбарах табунились волчьи свадьбы, оставляя клоки шерсти и помет, сохранилось за этими полуразвалившимися постройками название — Цыганский двор.

И вот снова ожил старый постоялый двор, зашумел людскими голосами, смехом, песнями. Первое, что увидел Борис, войдя на Цыганский двор, была автолавка. Будка ее была обклеена неожиданными плакатами: «Пейте советское шампанское!» При свете карбидового фонаря бойкая продавщица ловко орудовала длинным ножом и щебетала:

— Стимулируем вас, дорогие товарищи целинники, рулетом и языковой колбасой. Подходите, не стесняйтесь, на всех хватит!

— Заманивают… Обходным, как сказать, маневром бэруть, — подмигнул стоявший здесь же Шполянский водителю с лицом в крупных и частых, точно наклеванных курицей рябинах.

Тот, укладывая в полу тужурки толстые куски рулета, горько вздыхал:

— Эх, и богатая же закуска пропадает!

— А мабуть, и не пропадеть! — скользко бросил Шполянский.

— Ну-у? — жадно посмотрел на него шофер. — Да ведь дед Корчаков сухой закон объявил. Грозился: сто раз подумайте сто граммов выпить.

Увидев Шполянского, Борис невольно начал искать и Мефодина. Ну конечно, и он здесь, стоит рядом со Шполяйеким, щурится от яркого света фонаря и хохочет:

— Сухой закон, по-американски — прогибишен! А по-русски — погибишен!

Он удало трясет кудрями. Они вьются у него сейчас как-то особенно пышно, празднично, а на лице его такая радость, такая доброта, будто он всему белому свету хочет сделать что-нибудь приятное.

— Чтой-то ты, Васька, сегодня такой веселый? — заулыбался и рябой шофер. — Сто тысяч, что ли, выиграл?

— Выиграл! И не сто, а больше! Нет, ты скажи, почему я в тебя такой влюбленный?

Они, хохоча, отошли от лавки.

В дальнем конце двора, в большом здании с развалившимся крыльцом и остатками тесовой крыши, в бывшем трактире светились пустые оконные проемы и слышались голоса. Борис подошел и заглянул. Прямо на полу, кто сидя, кто полулежа, кто на корточках, расположились своею компанией водители. Горел большой карбидный фонарь, и от его едкого света на стены и потолок легли угольно-черные тени. Водители закусывали и разговаривали сразу в несколько голосов:

— Доберемся за двое суток до Жангабыла?

— Раз надо, то какой разговор?

— Пчихалки, тарахтелки имеем? Моторы имеем! — передразнил кто-то Садыкова.

Водители дружно захохотали.

— А далеко, ребята, до Балхаша?

— Это кто же сморозил?

— Вадим. Кто же еще!

— Сразу видно ленинградца. Хватил! Мы от Балхаша в обратную сторону едем. А зачем тебе, Вадя, Балхаш?

— Интересуюсь балхашской ондатрой, — ответил Неверов.

— Это же вроде крысы. Дрессировать будешь, или в Ленинграде крысы перевелись?

— Нинка заказала шапочку из ондатры, вот в чем вопрос.

Под насмешливыми взглядами водителей он смутился и запыхтел усиленно трубкой.

— За этим сюда и приехал?

— За этим. Из-за этого и родную Каменностровскую автобазу оставил, и квартиру около троллейбусной остановки. Четвертый этаж, лифт, газ и все прочее! — сердито, но с насмешливым огоньком в глазах ответил Вадим.

— Не жалей, Вадя, лифт и газ! Обживем и степь. Будем здесь такие песни петь, что черт зажмурится! Ты Нинку свою сюда зови.

— Погожу, пока песни не начнем петь.

В трактир шумно вошла новая группа водителей, возбужденно переговариваясь усталыми, сердитыми голосами. Среди них был Полупанов, Бармаш, Мефодин, Шполянский и рябой водитель. Борис вошел вслед за ними.

Мефодин и токарь сели в сторонке. Шполянский расстелил на полу свою телогрейку и выложил на нее колбасу, хлеб, яйца. Облупливая яйцо, он вздохнул:

— Бэз ста граммов нэма ниякого настроения кушать. Скажи, как набаловались!

Он выжидательно посмотрел на водителей, но никто не откликнулся.

— Взглянул я на спидометр: оказывается, двести километров мы сегодня прошли! — ворвался в общий шум громкий, веселый голос Полупанова.

— Двести, как одна копеечка, — скромно подтвердил Бармаш.

— Так чего же вы нас, ленинградцев, пугаете? Степь… распутица… поплывут дороги… Мы на фронте и в распутицу так на железку жали, только немецкие километры мелькали да ветровое стекло ветром выгибалось.

— Ай да ну! — восхищенно откликнулся Мефодин. Полупанов покосился в его сторону, помолчал, жуя колбасу, потом сказал твердо:

— Я лично собираюсь завтра в Жангабыле быть. С одной заправочкой до Жангабыла вашего доберусь.

— Ишь как — «до вашего», — снова откликнулся Мефодин. — Значит, Жангабыл только наш, а ты в стороне?

— Не цепляйся, Мефодин, оговорился, — хмуро ответил ленинградец.

— Может, и будем завтра в Жангабыле, а может, и в грязи поплаваем, и поползаем, и на спине под машиной полежим, — тихо, примирительно сказал Бармаш. — Всяко бывает.

— Бывает, Паша, и так, что и мотор по дороге обронишь. Говорят же тебе — степь! Это не чаевые на такси собирать.

— Кто чаевые на такси собирает? — оскорбленно вскинул голову Полупанов.

— Я на такси не ездил, — невинно ответил Мефодин.

— Вот что, Мефодин, — начал подниматься Полупанов.

Бармаш положил успокаивающе руку ему на плечо, но ленинградец стряхнул ее и подошел к Мефодину:

— Вот что, друг. Я на фронте Пинские и Мазурские болота форсировал и ни разу на дифере не сидел. И если посажу я машину здесь, в степи, — кладу права. А ты посадишь — тоже клади. Согласен, степняк?

— Согласен, ленинградец! На! — весело вскочил Мефодин и протянул Полупанову ладонь.

Тот крепко, зло ударил по ней своей ладонью.

— Ой любо, колы козакы от так гарцують! — вскочил и Шполянский и ребром ладони разнял руки спорщиков. — Такэ дило намочить трэба. От она, кохануля! — выхватил он из кармана поллитровку.

Разговоры разом смолкли. Все смотрели на бутылку с алмазно переливающейся жидкостью. Даже тени на стенах перестали шевелиться.

— Где взял? — строго спросил Бармаш. — Запрещено брать в рейс водку.

— Кто ищет, тот всегда найдет! — озорно улыбнулся Мефодин.

— Нэ турбуйся, друже коханый, — ловко ударил в донышко токарь. — Докторша персонально заправила. Медицинськой микстурой, как сказать. Усе бациллы убивает.

— Да ты же в грязь не лазил!

— Боже мий! А прохилактичеськи?

— И здесь блат! — завистливо покачал головой рябой водитель.

Шполянский поднял посудину на уровень глаз, любуясь прозрачностью. И, явно поддразнивая окружающих, ловко раскрутив ее, сделал такой глоток, что сидевший напротив Яшенька охнул:

— Ну и пьет! Как земснаряд!

— Васек, глотай. Будэшь? — протянул Шполянский бутылку Мефодину.

Шофер, ни на кого не глядя, потянулся к посудине, но его остановил Бармаш:

— Это что ж, Васька, его же царствию не будет конца? Ты это… Не пил бы. Ты же у руля. Если ты правильного шоферского засола, не пил бы, а?

Бармаш трудно складывал слова, будто громоздил тяжелые камни или продирался через бурелом. А говоря, опускал стеснительно глаза и смешно втирал что-то большим пальцем правой руки в ладонь левой.

— Дядя Федя, ты на меня не сердись. Коли бы ты знал, за что я пью, и ты бы со мной выпил! — просительно и виновато посмотрел Мефодин на Бармаша.

— Э, глупство! — важно сказал Шполянский и собрал морщинки в презрительной гримасе. — Для шофера сто километров нэ путь, сто граммов нэ выпивка. А мабуть, Вася, колы такая мэтушня, колы такый гвалт, лучше тоби нэ пыть? — потянул он к себе бутылку и каким-то особенным тоном добавил: — Смотры, товарищ Мефодин!

Борис понял, что Шполянский передразнил Садыкова.

Мефодин рванул к себе бутылку:

— Давай сюда! Учат-учат со всех сторон, спасенья нет!

Он поднес поллитровку к губам и замер, глядя через пустой оконный проем на потемневшую степь.

— Эх, здраствуй, целина-матинька, родине — золотой пласт, Ваське Мефодину — новая жизнь! — ликующе выкрикнул он, протягивая к окну посудину.

А глотнул он так звонко, что сидевший к нему спиной водитель санитарного автобуса Костя Непомнящих оглянулся. Узнав Мефодина, он подмигнул остальным: — Вася козу пропивает!

Водители захохотали, хлопая ладонями по коленям.

— Что за коза? — спросил Борис Костю. — Второй раз о ней сегодня слышу.

— Можно рассказать, Вася? — крикнул Костя Мефодину.

— Валяй! Вали все на мою голову! — разудало ответил Василий и кивком отбросил прядку со лба. Глаза его уже заблестели от — водки.

— Тогда слушайте! Едет, значит, Вася по степи на пустой машине, на самосвале, это учтите, а на дороге казах с козой. Голосует. Вася прицелился в козу снайперским глазом и кудрями тряхнул. «Садись, жолдас!» Не калым он хотел сорвать, нет, у него другое на уме было. Пассажир полез в кабину, а Вася заорал: «С козой в кабину?! Соображать надо! Полезай в самосвал!» Полез тот в самосвал, козу за собой втянул. А Вася бегает кругом, оказывает внимание: «Козу привяжи! Выпрыгнет на ходу!..»

Рассказчика прорвало хохотом. Он смеялся, закрывая глаза, тряся головой, хватаясь за бока:

— Ох, батюшки!.. Ох, не могу!..

Смеялись и все остальные. Мефодин сидел с неподвижным, напряженным лицом, глядя в одну точку, словно разговор был не о нем. Только в углах плотно сжатых губ жалко дергались две морщинки.

— Привязали они козу, — отдышавшись, продолжал Непомнящих. — Вася сам узел проверил, поехали. Сколько они там проехали, не знаю, и начал Вася на ходу самосвал опрокидывать. Пассажир орет, за борта цепляется, коза на веревке висит, тоже надрывается. Картиночка! Тут, как на грех, ухаб! Тряхнуло машину, ну и вывалился бедняга пассажир на дорогу. А Вася ему вот этак рукой сделал: махну, мол, серебряным тебе крылом, — поднял самосвал и ходу с козой! Только пыль столбом! Было такое дело, Вася?

— Было, все было! — ответил Вася несмелой, виноватой улыбкой.

— Это что ж получается, братцы? — ненавидяще глядя на Мефодина отвердевшими, повзрослевшими глазами, выкрикнул Яшенька. — Получается, что всякая грязь сплошь на целину полезла!

Мефодин повернул голову в его сторону, но промолчал.

— Это ты врешь, Яшенька, — сказал Полупанов. Он незаметно подошел к Мефодину и стоял за его спиной. — Грязь далеко не уплывает. На новые земли старую грязь не пустим! Нет!

— Подначиваешь, сволочь? — прохрипел Мефодин, оборачиваясь.

Полупанов молча отошел.

После гневного выкрика Яшеньки всем стало как-то неловко: ведь прав, пожалуй, мальчишка, грязное это дело; какие могут быть смех и шутки? И разогнал эту неловкость, эту виноватую тишину хрипловатый тенорок, запевший неизвестно кем сочиненную, но быстро всем понравившуюся песню:

По диким степям Казахстана

Шоферы машину ведут…

Хор подхватил негромко, но дружно, в едином вздохе:

Их жжет раскаленное солнце,

Бураны им песню поют…

Поющие смотрели на звездное небо за окнами, но видели раскинувшуюся под звездами весеннюю степь, необжитые ее просторы.

Придется, быть может, шоферу

С машиной в овраге лежать.

Иль долго с заглохшим мотором

В безлюдной степи «загорать»…

Пел вместе со всеми и Борис, знавший эту песню, пел сладеньким голосом и Шполянский, но не пел Мефодин. Он слушал и улыбался виновато.

Но крепко лежит на штурвале

Шофера стальная рука.

Ах, где вы, целинные земли?

А даль далека-далека…

Песню спели до конца, а потом помолчали, слушая, как шумит за окнами ветер. Мефодин вздыхал и дергал головой, рассыпая по лбу кудри.

— То да, писня! Пид таку писню ще выпыть трэба! — вытащил Шполянский вторую поллитровку. — А шоб шоферяге та нэ выпыть, не-ет, так нэ можна!

— Плесни-ка и мне чуть-чуть, — прошептал рябой шофер и придвинул к Шполянокому кружку, накрытую шапкой.

— Чего ты закрываешься? — закричал Мефодин и, сорвав с головы «бобочку», с пьяной удалью хлестнул ею по колену. — Эх, кутить так кутить! Наливай ему, Оська, полную порцию!

Шполянский быстро налил в кружку рябого. Пил рябой смешно. Опрокинув кружку, он, не закрывая рта, похлопал по щекам:

— Ух! Динамит!

Никто не улыбнулся, и все молчали.

— Хто следующий, подходи! — поднял Шполянский поллитровку. Он был уже пьян, весело и хитро. — Братцы шоферы, хватить з нас подвигов, пора отдохнуть от подвигов! Ходьтэ до нас!

Он снова налил в кружку и протянул ее Мефодину. Тот выпил медленно, отрываясь, угрюмо опустив глаза в пол.

— Надо, ребята, воду из радиаторов вылить. Ночью непременно приморозит, — поднялся Бармаш.

Начали подниматься и водители и пошли к дверям. Но Федор не двинулся. Он стоял, прикусив губу, и тер переносицу. Он трудно думал о чем-то, а заговорив, снова медленно и нерешительно начал складывать слова, будто подкидывал каждое, проверяя, на ладошке.

— Ведь оно как выходит?.. Никто, ни одна окаянная душа никому не скажет об этой пьянке-гулянке. Это как понимать? Хорошо это? И я не скажу. Как же, шоферская круговая порука! Стена!

— Как в бандитской шайке? — обвел всех глазами Полупанов. — У нас в Ленинграде таких правил нет!

Он решительно застегнул на все крючки черный свой полушубок и пошел к дверям.

— Стучать идешь, гад? — начал подниматься угрожающе Мефодин.

— Сидай, сидай! — испуганно потянул его за рукав Шполянский. — Черт зна що! Шкандала нэ хватало!!

Полупанов ушел.

Бармаш постоял, подумал, поглядел на Мефодин а и тоже пошел к дверям.

— Дядя Федя, постой! Слушай, что скажу! — закричал отчаянно Мефодин, но Бармаш уже скрылся за дверью.

Мефодин вытер ладонью распустившийся, слюнявый рот, потянулся было к бутылке и встретился взглядом с Чупровым.

— Молочко пьете? — с издевкой спросил он.

— Молочко, товарищ Мефодин, — спокойно ответил Борис, закрывая пустую бутылку. И сердечно добавил: — Нехорошо у вас получилось, Вася. Неприятности теперь вам будут.

— Будут! Законно! — вяло, пропаще махнул рукой шофер и вдруг резко вскинул голову. — И нечего нас разглядывать! У нас от этого нервы портятся. Понятно?

— Брось, Вася. Отображающий, как сказать, товарищ нас нэ поймет, — тронул его за плечо Шполянский и указал глазами на поллитровку. — Заседание продолжается, Вася.

— Не пейте, товарищ Мефодин, — искренне, тепло сказал Борис, и добрые его глаза просительно посмотрели на шофера. — Не по-целинному получается.

— А як это по-целинному? — прищурился издевательски Шполянский.

— А вот как! — вырвал у него из рук бутылку Мефодин и швырнул ее об землю. — Понял, как по-целинному?

Бутылка разбилась. Резко запахло водкой.

— А бодай тэбэ, гадюку, в рэбра, — заныл Шполянский. — Замучився я з тобой, з байстрюком!

Борис поднялся и пошел к дверям.

— На добра ничь! — дружески крикнул ему вслед Шполянский.

Глава 8

Разговоры у костра о целине, хлебном балансе страны, перманенте и папуасах южных морей

В стороне от дороги, от стоявших на ней темных, безмолвных машин, в открытой степи горел небольшой, но жаркий костерчик из прошлогодних бурьянов. Когда он разгорался, стреляя в звездное небо оранжевыми искрами, из тьмы выступала стоявшая невдалеке машина, груженная скарбом Крохалевых, та самая, что удивила Бориса в городе и о которой шел разговор в кабине Мефодина.

Вокруг костра стояли и сидели шестеро. На раскинутом полушубке сидели Крохалевы, отец и мать. Ипат — большеголовый, в пышной бороде, вившейся тугими бараньими колечками. Живые карие глаза его смотрели на все весело и с любопытством. А вислый нос, видимо, любил заглянуть в рюмочку. Жена его Евдокия, женщина полная, но полнотой не грузной, а легкой, здоровой, пристально и грустно смотрела в костер, изредка тихо, словно украдкой, вздыхая. Огонь ярко освещал ее лицо в морщинах нелегкой жизни, с мягкими добрыми губами.

Против родителей, по другую сторону костра, сидели на снятых с машины венских стульях их дети: сын и дочь. Виктор, в туго охватившей широкие плечи черной шинели школы механизаторов, походил на отца большой головой и выражением веселых, любопытных глаз. Но было в нем много еще неуклюжего, мягкого, щенячьего. А Тоня так низко опустила голову, что виден был только ее белый пуховый платок. Она сидела дальше всех от костра, боясь, что искры испортят ее новенькое модное пальто.

По третью сторону костра, на большом, как сундук, чемодане в полосатом аккуратном чехле, сидел ленинградский парень, которого Борис Чупров видел в городе под фикусом. Никто не знал его фамилии, мало кто знал его имя, а называли его все, кто насмешливо, кто ласково, Помидорчиком. Кличка придумана была неплохо. Его толстые щеки, багровые от избытка крови и здоровья, туго обтянутые тонкой лоснящейся кожей, были удивительно похожи на спелый помидор. Впечатлению этому не мешали две красные припухшие надбровные дуги, скудно поросшие поросячьими щетинками, и поросячьи же белые ресницы.

Против Помидорчика стоял, заложив руки за спину и задумчиво покачиваясь с каблуков на носки, Илья Воронков. По тому, как часто взглядывал он на Антонину, можно было догадаться, что привело его к этому костру. Здесь же у костра грелся, развесив слоновьи уши, и фикус, снятый с машины: мать Крохалева опасалась, не повредили бы ее любимцу казахстанские ночные заморозки.

Старики Крохалевы ужинали, младшие и Воронков просто отдыхали после тряской, пыльной дороги, а Помидорчик делал сразу два дела: ел вареные яйца и читал письма, зверски при этом тиская их. Виктор, взглянув на него, засмеялся:

— Чего ты письма-то тискаешь? Больше того, что написано, не выжмешь, хоть в тиски зажми! А пишет она тебе, чтобы ты шарф не снимал и галоши носил? Не пишет? Значит, не любит!

Помидорчик тяжело вздохнул и взялся за очередное яйцо. Он бил яйца тупым концом о колено, затем ловко, боком большого пальца, сдирал всю сразу скорлупу и отправлял в рот, обмакнув в фигурную солонку, привезенную из дому. Не спеша прожевав яйцо и проглотив, он медленно надел лежавшие под рукой очки и тогда сказал поучающе:

— Глупо и некультурно, Виктор, вторгаться в чужую личную жизнь.

— О господи, чистый профессор! — захохотал Виктор. — Зачем тебе ночью черные очки? Чтоб темнее было?

— Вот вы, например, — не ответив ему, перевел Помидорчик черные очки на Тоню, — как девушка интеллигентная, я уверен, не позволили бы этого.

— А как вы догадались? Насчет интеллигентной? — польщенно спросила, подняв голову, Тоня.

— Сразу видно, — ответил Помидорчик и кокнул о колено очередное яйцо. — Вон какие у вас руки.

— Руки золотые! — любовно посмотрела мать на дочь. — К Тонечке, перманент делать, очередь становится, как за штапельным полотном.

— А ты почему, парень, от своих ленинградских отбился? — спросил Помидорчика Воронков.

— Свои? Где тут свои? — проворчал Помидорчик. — Свои дома остались.

— Да не приставайте вы к человеку, — добро сказала мать. — Ему и без вас тошно. Дико ему. А ты, сынок, не тушуйся. Не пропадешь, не сиротой будешь, не без своих. Яички-то перестань кушать, желудочек закрепишь.

Помидорчик вскинул на нее очки и послушно завернул яйца в газету.

А Воронков томился. Ему хотелось втянуть в разговор Антонину, но она снова, упершись подбородком в ладонь, глядела в землю.

— Зачем это вы машину-то сюда подогнали? — начал он обходами. — Уж не боитесь ли, что обворуют?

— А вот и нет! — Ипат со вкусом обсосал селедочные пальцы. — Чтоб не бегать в колонну за каждой ложкой-плошкой. У нас ведь вся жизнь тут.

— Это верно. Будто на новую квартиру переезжаете. Значит, навечно едете?

Ипат молча подбросил в костер. Пламя на миг прилегло, потом вырвалось, поднялось вверх и закачалось. Тогда ответил:

— Это мы посмотрим еще. Толкач муку покажет. Такое дело решить — два самовара выпить надо.

— Вот и я так думаю, — покосился Воронков на белый Антонинин платок. — Жить на целине весь век я, может, и не собираюсь, но в общей сложности заинтересовала меня целина. И вот в каком разрезе. Демобилизовался я из армии, дорвался до родного дома и думаю: теперь отсюда никуда! Стосковался по домашности. А гляжу, раньше этого не замечал, город у нас маленький, больших дел не предвидится, тишина — прямо экспортная. Словом, не слышно шума городского. А я, надо вам сказать, люблю не тишину, а всякую кутерьму, когда грозы, например, гремят, ливни шумят, ветер с ума сходит. Здесь, говорят, бураны хороши! — блеснули синевато цыганские белки Ильи. — Матерые! Густые!

— За буранами и приехали сюда? — спросила, не поднимая головы, Антонина.

— А хоть бы и так! — быстро и охотно ответил Воронков. — Я с шумом люблю жить, чтоб до свиста в ушах! И чтоб вокруг все большое было. А тут — партия зовет на такие большие дела!

— И-и-и, куда-а! — живо подхватил Ипат. — Огромные дела!

Антонина подняла голову и через плечо, враждебно посмотрела на темную степь:

— Разве можно здесь жить? Пустота какая, даже страшно.

— Не страшно, а просторно! — размахнул руки Виктор. — Ух, и гоны будем делать, на десять километров!

— Ну-ну! — строго сказал Воронков. — Это не реально.

— Ладно, на три километра, — скинул сразу Виктор. — А меньше трех не уступлю! И не подходите!

— Тракторист, значит? Решающая фигура!

— Механизатор широкого профиля, — с мальчишеской важностью ответил Виктор. — Не дадут только сразу-то трактор. Скажут: постарше, поопытнее есть. Вот что обидно!

— Неверный у тебя подход, Виктор. Надо разбираться в вопросах, — солидно возразил ему Воронков. — Мы молодым кадрам широкую дорогу даем. Вот в таком разрезе. Но не сразу, конечно.

У костра помолчали, потом мать сказала, жалеюще глядя на дочь:

— А все же правду Тоня сказала. Такая пропастина земли, и вся пустая. Ну как тут жить?

— Мы не жить будем, а целину поднимать! — зло сверкнула Антонина большими карими, как у отца, глазами.

— Ох, и неудержимая на язык, чудовища! — засмеялся отец.

— Вы, Тоня, странно рассуждаете, — тоном взрослого, обращающегося к ребенку, сказал Воронков. — Мы не можем отрываться от практических задач народного хозяйства. Нас фронт целинных работ ожидает. Мы, в обшей сложности, будем выправлять хлебный баланс страны. Понимаете?

Виктор, отвернувшись, улыбнулся. Ему смешно было, что Илья напускает на себя деловитость и серьезность. Если на то пошло, тоже еще мальчишка, а разговор солидный, основательный, лицо суховатое, без улыбки. Для авторитета, что ли, напускает на себя такую солидность? Есть слушок, что прочат его в комсорги совхоза, вот и создает себе заранее авторитет. А может быть, для Антонины старается? Тогда лопух! Тоньке-то как раз танцоры да ухажеры нравятся, а не такая ходячая директива.

Виктор угадал. Антонина сверкнула и на Варолнова еще не потухшими от злости глазами:

— А идите вы с вашими балансами-малансами! Нет, спрашивается, зачем мы сюда потащились? Плохо нам на старом месте было?

— И, что ты, дитятко? — всплеснула мать руками. — И сыто было, и одето, и пригрето. Зачем бога гневить?

— Уймись, Дуня не скрипи, — поморщился Ипат. — Говорено уже не раз. Надоели ваши ахи да страхи.

— А вы бы знали, какой у нас колхоз! — горячо, с вызовом заговорила Тоня, глядя на Воронкова. — Не хуже города! Два клуба, стадион, танцплощадка, гостиница с рестораном, три парикмахерских. В нашей парикмахерской шесть мастеров работают. Перманент, самые модные прически, маникюр, все что хотите! На днях ателье мод откроют. Понимаете? А вы: «Странно рассуждаете, Тоня!» — зло передразнила она.

Помидорчик продолжительно, прерывисто вздохнул. Все посмотрели на него. Он пытался заснуть, лежа на своем чемодане, поджав ноги, сунув руки в рукава и отвернув большой воротник полушубка вместо подушки.

— Вот еще одно дите мучается, — сказала мать. — А где-нибудь материнское сердце кровью обливается. Ты что, сынок, вздыхаешь?

Помидорчик приподнялся, понюхал воротник и брезгливо сморщился:

— Кислятиной воняет.

— Видали, какие трудности человек превозмогает? — засмеялся Ипат и замолчал, прислушиваясь.

Из степи прилетела песня:

Лучше в речке быть

Утопимому,

Чем на свете жить

Нелюбимому…

Пели два женских голоса.

А вскоре в далеко падавших отсветах костра появились и певицы, одна высокая, широкая в плечах, другая тоненькая и маленькая, едва по плечи подруге.

— Марфа Башмакова, директорова секретарша, а другую не знаю, — заслонившись от костра ладонью, вгляделся Воронков.

— Дамочки! — вскочил вдруг и закричал молодо Ипат. — Зачем топиться? Заворачивайте к нам. У нас здесь полно кавалеров. Я — первый!

— Ой, и веселый же ты, Ипатушка! Ой, веселый! — ядовито сказала жена.

— Верно! — охотно согласился муж. — У меня веселость с кровью по всему телу гуляет!

Первой к костру подошла Марфа. Спутница ее, совсем еще подросток, с глазами детской голубизны, конфузливо пряталась за ее широкую спину.

— И правда! — засмеялась, оглядевшись, Марфа. — Вы что же это всех кавалеров сюда собрали? Лида, садись! Все парни будут наши! Это подружка моя и землячка, тоже ленинградка, Лида Глебова.

— Какая же я вам подружка, Марфа Матвеевна? — тоненьким голоском из-за спины Марфы откликнулась Лида. — Вы мой бригадир и учитель, а не подруга.

Антонина, услышав, что пришли ленинградки, подняла голову и окинула пришедших долгим, изучающим взглядом. Но ничего интересного в них, одетых в черные полушубки и меховые шапки, не было. Разве что квадратно окрашенный рот маленькой девушки. Такого Тоня еще не видела. Она высокомерно отвернулась, сдвинув на затылок платок, показывая высокий модный зачес волос надо лбом. Подчеркивая равнодушие, она вытащила из сумочки колоду карг и начала раскладывать их на коленях.

— Гадаете? — спросила с любопытством Лида. — Можно мне прийти к вам погадать?

— Приходите, — подобрела Тоня. — Мне здесь без подруг скучно.

Воронков, поглядывая на Марфу, форсисто отставил правую ногу. В свете костра зеркально заблестел его начищенный сапог.

— Не спится, Марфуша? — игриво спросил он.

— Ой, не спится, Илюшенька!

— А что так?

— А ночка-то! — бурно вздохнула Марфа. — Кто рано спать лег — пожалеет. Сердце так замирает… будто раскроется сейчас небо и опустится на тебя великая радость. — Она помолчала и спросила: — Не знаете, соловьи здесь есть?

— Здесь только лягушки есть, — грустно откликнулась Лида.

— А что лягушки? Они, девушка, про то же самое поют, если разобраться.

Жавшаяся к Марфе Лида отошла к фикусу. Нежно поглаживая его широкие, теплые листья, она посмотрела несмело на Виктора:

— Это ваш фикус?

— Странно. А чей же еще? — под напускной мальчишеской грубоватостью скрывая смущение, ответил Виктор. — А что?

— Ничего. Красивый.

Она наклонилась к Тоне и шепнула:

— Как вашего брата зовут?

— Виктор, — улыбнулась понимающе Тоня.

— Красивое какое имя. Он тракторист?

— Только-только со сковородочки соскочил. Блестит даже, как новый двугривенный. Замечаешь? — громко и насмешливо ответила Тоня.

— Молчи уж… пеньюар! — исподлобья поглядел на сестру Виктор.

— И чего это ты, девушка, в карты свои уткнулась? — взглянула Марфа через дым костра на Антонину. — В степь бы шла с ласковым каким-нибудь, песни пела бы!

— Дело неплохое! — сказал Воронков.

— А чего зеваете? Землячок наш уже спит, — сказала Марфа, посмотрев на Помидорчика, свернувшегося, как кот, на своем чемодане, и шутливо толкнула Виктора в плечо: — Ну, а ты чего, парень?

— Нашли важное занятие, песни петь, — хмыкнул пренебрежительно Виктор.

— Серьезный какой, — обиженно отвернулась Лида.

— А как ты, Илюша, на это смотришь? — призывно улыбнулась Марфа.

— Поздно. Какие там прогулки, — чс обидным спокойствием ответил Илья и покосился на Тоню.

Улыбка Марфы поблекла.

Над степью встала низкая багровая луна, и все: земля, колонна, стоявшая на дороге, далекие сопки и, казалось, даже воздух — стало розовым. Людей у костра обступила степь, необыкновенная ее тишина. И, слушая ее, люди долго молчали.

— А вот у папуасов южных морей есть интересный обычай, — сказал вдруг Воронков. — Когда папуас садится кушать, он до трех раз кричит об этом. Кто ни услышит, приходи и садись к его котлу. Очень даже свободно!

— Смотри пожалуйста, какой хороший народ! — с радостным удивлением обвел всех взглядом Ипат. И вдруг заозорничал, подталкивая жену под локоть. — А ну-ка, Дуня, встань, встань! И гукни на громкой волне: Млат Михайлович Крохалев ужимает, мол, и у кого аппетит есть — подходи! Давай, давай, Дуня!

— Старенек ты для шуточек, Ипат, поудержался бы. И не до шуток сейчас. Впору выть, — жалобно шмыгнула носом Крохалева.

— Ты чего, чудовища, нюни распускаешь? — начал сердиться муж. — Все дитенков своих жалеешь? А чего жалеть? На целину едут, всего и делов. Они на ней, может, счастье найдут. Не пустыня — обыкновенная земля.

— Верно, папаня, — солидно поддержал отца Виктор. — Обыкновенная земля, только в тысячу раз труднее. Болты срываются, пружины натяжения рвутся, прицепные серьги летят!

— Суетишься небось, крутые повороты делаешь, рывки, — вот и летят.

— Ну, папаня, ваша критика не к месту, — обиделся Виктор. — Все-таки учились чему-нибудь. Сопротивление почвы называется. — В глазах его плясали огоньки костра. — Если бы не направили меня из школы на целину, кажись, пешком пошел бы ее искать. До чего же интересно взнуздать ее, брыкливую! Ничего, вздерем, поубавим и пласт на дно борозды перевернем.

— Красиво как говорит, — засияли голубые глаза Лиды.

А Тоня нервно дернула плечом:

— Вот вам, пожалуйста! Витька целину взнуздать хочет, Илюша бураны ищет, а я чего здесь ищу, а вы чего ищете, родители дорогие?

— Непотерянное — ищем, вот чего! — всхлипнула мать и часто заморгала глазами.

— А кто вас тащил сюда? — рассердился наконец Ипат и обратился к Марфе: —Дело, видите ли, так получилось. Витюшку направили из школы на целину, а я подумал-подумал, да и решил: неужели я хуже сына?

— А все-таки как вы это спланировали? — полюбопытствовала Башмакова. — Вам ведь и в колхозе небось жилось не худо?

Ипат взял бороду в горсть, и глаза его заиграли весело:

— Густых кровей во мне много, видите ли, Марфа Матвеевна. Всегда я жадный был, что до баб, что до новых мест, что до настоящего дела. А тут обширность! — широко повел он рукой.

— Будет тебе дурачка-то валять! И так на него похож, — обиделась жена на слова о «бабах». — Постыдился бы детей, такие слова говорить!

— Во-во, видишь? — захохотал Ипат, указывая на жену. — Побоялась меня одного пустить и потащилась за мной. А тебя никто и не звал, — посмотрел он на дочь. — Оставалась бы в колхозе.

— И дура, что не осталась! — запальчиво ответила Антонина. — Жила как человек. Работа чистая, спокойная. Самые модные дамские прически освоила: и «Лошадиный хвост» и «Юность мира». Кругом культура. На пианине хотела учиться. Бальзака начала читать.

— Разумница ты моя! — умилилась мать.

— Вы себе как хотите с вашей целиной, а я сама по себе! Сама себе буду жизнь строить! Я свою жизнь как на ладоньке видела и ломать ее не буду, не позволю! — Она протягивала руки ладонями вверх, а белые тонкие с ярким маникюром пальцы ее, сжимаясь, когтили кого-то.

Виктор, шевеливший костер палкой, не заметил, как она загорелась и огонек добрался до руки. Он бросил палку и зашипел, не то от ожога, не то от возмущения:

— Ч-черт!.. Это что ж за чин такой — «сама по себе?» На ладошке, вишь, ее жизнь умещалась! Не велика, видать, жизненка у тебя была.

— Витька, бесстыжие твои глаза, перестань! — закричала мать. — Вечно он Тоне нервы треплет, озорник!

— Витька-то ваш правду говорит, мамаша, — строго свела брови Марфа. — Велика ли твоя жизнь, девушка, коли ты ее на ладони уместила? Этак и упустить жизнь недолго.

— А я считаю, у тебя, Виктор, явный перехлест наблюдается, а это политически неверно, — солидно вмешался в спор Воронков. — Давайте поговорим по душам, Тонечка. Заверяю вас, что вы будете в совхозе и Бальзака читать, и, в общей сложности, по своей специальности работать. Перманент, маникюр и все прочее в таком разрезе. Но на первых порах придется поработать и на других участках нашего целинного фронта.

— Уши вы прожужжали своим целинным фронтом! — отмахнулась Тоня и начала нервно заправлять под платок высокий зачес.

— Называется, по душам поговорили, — фыркнул Виктор.

Мать, не сходя с места, шлепнула его полотенцем. Он опрокинулся, дурачась, на спину и захохотал. Лида вторила ему тоненьким, звонким смехом.

А Ипат, заметно было, не слышал семейной перепалки. Заложив ладони под мышки, он пристально смотрел в костер. Там со звоном рассыпалась на угольки головешка, и тогда он, подняв голову, поискал глазами Воронкова.

— Слышь, товарищ Воронков, человек ты политически развитой. Скажи ты мне, как по-твоему, можно добиться, ну само собой, при науке и технике, чтобы хлеба и вообще продуктов было сколько хочешь? Все равно как воздуху? Всем едокам вдоволь и еще останется? Как по-твоему?

— По-моему… — начал было Илья и смущенно смолк.

Но на него все смотрели пристально, ожидающе, даже мать и Тоня.

— По-моему, — опять начал он и решительно, гордо вскинул голову, а высокий тенорок его зазвенел, — это от нас зависит! Я считаю, что это только от нас зависит!

— Вот! Слышите? — улыбнулся Илат широко и облегченно. — А ведь это что? Ведь это называется коммунизм!

— Изобилие — это материальный базис, формула перехода, — раздельно сказал Воронков тоном учителя, поправляющего ученика.

— Пускай формула! — радостно согласился Ипат и с наивной торжественностью поднял руку. — И тогда мы, как твой папуас, встанем и крикнем до трех раз на всю планету: «Кто голодный на земле, иди к нам кушать!» О всей планете думать надо, а то как же иначе?

— Господи, о планете думать будем! Как маленькие дети, ей-богу! — зло, по-кошачьи фыркнула Тоня.

Ей никто не ответил. Все смотрели в огонь и улыбались. Шептал сонно догорающий костер, сопел и чавкал заснувший Помидорчик, и вдруг где-то рядом звонко закричал петух.

— Тьфу, чтоб тебя разорвало! — вздрогнул Ипат. — Напугал, окаянный!

— С собой везете? — кивнул Воронков на машину, где пел петух. — Птицеферма местного значения?

— Все с собой привезли: и праздничное, и будничное, и мелкое, и глубокое. А может, все бросить здесь придется, — жалобно запрыгали морщинки на лице матери, и по щекам ее покатились слезы.

Антонина взглянула испуганно на плачущую мать и, вскочив со стула, закричала плачущим, визгливым голосом:

— Всю жизнь изломали в щепки! И куда мы едем, куда уезжаем? Не поймешь, на какой точке географии находишься! Завезли, спасибо вам, дорогие родители!..

Платок свалился с ее головы, растрепался высокий модный зачес.

Помидорчик вскочил с чемодана и обвел всех ошалелым, испуганным взглядом. Ипат крякнул и уставился в землю. На скулах Виктора туго двигался мускул.

Воронков посмотрел пристально на кричавшую девушку и накрыл своей большой ладонью ее крепко, зло стиснутый кулачок.

— Напрасно вы, Тоня, так ставите вопрос. Пройдут ваши молодые годы, и чем большим вспомните вы молодость? Главное-то и не сделаете. Короче говоря, давайте пройдемся. Мне вам много чего нужно сказать, — опасливо обнял он девушку за плечи.

Антонина рывком освободилась от руки Ильи и как была, простоволосая, пошла от костра в степь. Илья догнал ее и пошел рядом. Низкая луна обливала их красным светом.

— Этот сагитирует! — с тихим смешком сказал Виктор.

— Хлебный баланс разъяснит! — в тон ему подхватил отец.

Они пересмеивались, перешучивались, оба головастые, плечистые, оба с бочковатой грудью и веселыми глазами.

Марфа проводила долгим взглядом уходившую в степь пару и поднялась со вздохом:

— Пойдем и мы, Лидуша. Спать пойдем. Ну ее, эту ночь! Обманывает только… Спасибо за тепло, за беседу, — поклонилась она.

Уходили они молча, без песни. До костра долетел громкий, тоскующий голос Марфы:

— Что это со мной? И все будто кого-то нет, и все будто жду кого-то…

— И сюда любовь свою притащили, — презрительно скривил губы Виктор. — Смешно, ей-богу!

— Смотри, пробросаешься! — хитро прищурился отец. — Седина в бороду грянет, и пошел бы с какой-нибудь ласковой в степь песни петь, ан поздно.

— Больно надо! — заносчиво ответил Виктор.

— Погоди-ка, — остановил его отец. — Бежит сюда кто-то. Двое! Наш Пашка бежит, и Бармаш с ним. Чего это они?

— Где Воронков? Он же здесь был, — спросил запыхавшись подбежавший Полупанов.

— Только что ушел. Крикнуть можно. А что случилось?

Полупанов, не ответив, сложил руки рупором и крикнул:

— Воронков!.. Сюда!.. Живо!..

Через минуту послышался топот бегущего человека, и у костра появился Воронков.

— Илья, дело дрянь! — крикнул ленинградец. — На Цыганском дворе шоферы перепились!

— Не перепились, а трое выпили подходяще, — тихо поправил его Бармаш.

— Ладно. Пошли к начальству. Доло́жите, как очевидцы. Мы этот срыв дисциплины в момент ликвидируем! — погрозил Воронков кулаком в сторону постоялого двора.

Они торопливо зашагали к колонне. Когда их не стало видно, к костру подошла тихо Антонина, села, поджав под стул ноги в легоньких городских «румынках», и снова, зажав подбородок в ладонь, заплакала мелкими, злыми слезами. Глаза она самолюбиво прикрывала платком.

Глава 9

Четыре точки зрения на целинную степь и на человеческое счастье

Всегда дует в степи ветер. Словно в гигантской трубе между землей и небом, катится и катится волнами то теплый, то холодный ветер. Шура Квашнина, сидя на откидном трапике автобуса, заплетала на ночь, перекинув через плечи, толстые косы, и неугомонный ветер трепал их пушистые кончики. Где-то в темной степи слышны были приближавшиеся, но неясные еще голоса директора и Садыкова. Но вот голоса приблизились настолько, что можно было разобрать слова.

— Спешить, спешить надо! Теперь каждый день на вес золота! Отошла земля! — хрипловато басил Корчаков.

И Шура знала (днем она видела это не раз), что директор с этими словами вонзает в землю стальной щуп, вытаскивает теплые, липкие комочки. Он мнет их в пальцах, растирает в ладонях и взволнованно вздыхает.

— Спешим, какой разговор?! — кричал в ответ Садыков. — Сегодня мы в графике, как в аптеке! Двести километров на пневматики намотали.

Все еще не видя их, Шура тоже подала голос:

— И все-то вы спешите, Егор Парменович, все спешите!

— А как же иначе, Александра Карловна? — сказал подошедший к автобусу директор и наклонился, вглядываясь в лицо девушки. — Здесь бывает, что и в апреле суховей налетит. Момент надо ловить, момент между снегом и пылью. У нас пять тысяч яровых, а совхоза, по сути дела, еще и нет. Только приказ министерства. Виноват, есть еще печать и угловой штамп: «Жангабыльский зерносовхоз»! Вот и все наши достижения! — заколыхал Корчаков в смехе животом и снова забеспокоился. — Соседи, поди, уже сеют вовсю! Прочахнет земля, не одну тонну потеряем!

— И мы завтра сеять будем! Ну послезавтра! Увидишь! — кричал за спиной директора Садыков и горячо дышал ему а затылок.

Где-то рядом послышался баритон, печально певший:

Невольно к этим грустным берегам

Меня влечет неведомая сила…

Шура быстро поднялась в автобус и зажгла полный свет. Он лег далеко во все стороны, и виден стал Неуспокоев, подходивший медленной, задумчивой походкой князя из «Русалки». Он, видимо, не ожидал встретить здесь директора и завгара, но, не показав вида, помахал Шуре рукой:

— Привет русалке! А почему русалка принимала гостей без света? Не рекомендую близко подпускать к себе в темноте двух этих старых, многоопытных донжуанов!

— Поганый у вас язык, Николай Владимирович! — ответила Шура и сердито засмеялась. — Я в темноте на степь смотрела.

Все обернулись и тоже посмотрели на степь.

Шура раньше видела степь только на городских окраинах, в виде безобразных и унылых пустырей, захламленных шлаком, шахтной породой и битым кирпичом. А сегодня она увидела настоящую степь, бродившую весенними соками стихию. Ночь скрала горизонты, и степь была, как дно огромной непостижимых размеров бездны. Но бездна эта светилась на всем видимом пространстве неясным, голубоватым стелющимся светом. Это было всего лишь отражение света крупных чистых звезд в озерках, бесчисленных лужах и на влажной земле, но хотелось думать, что светятся сами степные недра. Так было таинственнее, необычайнее, и эта таинственность была чем-то сродни новым и еще неясным, как этот свет, чувствам, овладевшим душой Шуры. Вернее, это было предчувствие чего-то большого, глубокого, важного, что захватит всю силу ее ума и сердца, всю силу молодости, цветущую в человеке только раз. Долгое молчание прервал Неуспокоев:

— Ну, Александра Карповна, насмотрелись на степь? Какою она вам показалась?

Шура в нерешительности прижалась щекой к плечу.

— Расскажу — никто не поймет. И самой не все ясно. Будто шла, шла по неизвестной дороге, волновалась, боялась того, что впереди, и вот укрылась под надежным кровом. Нет, правда, никогда еще я не испытывала такого чувства.

— Чистейшая лирика! И самой неясно, и никто не поймет, — снисходительно и насмешливо сказал Неуспокоев. — А здесь нужна суровая проза. Эпос и патетика! Степь именно патетическая! Волнует, зовет делать большие, огромные дела! Маленькие как-то не вписываются в ее масштабы.

— Э, верно говоришь. У нас в степи все большое, — покивал головой Садыков.

— А нам с вами придется на первых порах маленькими делами заниматься, — сказал Корчаков. — Мне, например, в первую очередь надо людей кормить, значит вам придется скомбинировать из бочек, фанеры и ящиков с продовольствием столовую. А потом и контору. Палаток у нас мало. А еще простые навесы для муки, крупы и соли, ну, еще безопасные от огня площадки для горючего.

— Сделаем и площадку, и навесы, и столовую с конторой, и сделаем на «отлично»! — горячо перебил его Неуспокоев. — А потом удобные, красивые дома выстроим, больницу, клуб, магазины. Люди бросили большие города, прекрасные квартиры, и они не должны жить как попало! Я ничего не забыл?

— Все ладно сказал. Это хорошо, это давай наш сюда! — радостно согласился Садыков и перевернул фуражку козырьком к уху.

— Погодите, товарищ Садыков! Но и это будет только выруливание на старт, как летчики говорят, и нулевой цикл работ, как говорим мы, строители. Пройдет очень немного лет, и хлеб, мясо, масло, шерсть, яйца будут отправляться отсюда на тяжеловесных поездах. Горы хлеба, мяса и молочные реки! Надо все это вправить в русло. И к черту кустарничество, крохоборство! Всю целину надо увязать в единый комплекс. Железные и шоссейные дороги вдоль и поперек! Частокол из мачт электропередач! Мосты, вокзалы, элеваторы, холодильники, мясокомбинаты, мельницы. Вообразите, едете вы степью, такой вот монгольско-половецкой степью. Мазары, конские и верблюжьи черепа, безлюдье, глушь. И вдруг на горизонте встали высоченные, облака подпирают, башни элеватора. А в башнях — невиданный в мире урожай! Или трубы какого-нибудь мощнейшего мясокомбината. И не одна-две, а десятки труб. Сотни!

— Эх, хорошо говоришь, малый! — крикнул Садыков. — И государству к бюджету миллиардик прибавки!

— Миллиард — это вполне реальная цифра. И то на первое только время. Мы здесь такое сотворим! — с яростью и угрозой кому-то крикнул Неуспокоев. — Заплачут у нас Айовы, Канады и Чикаго! Большие дела здесь зашумят! — Он помолчал, подумал, и добавил: — Большие и люди здесь нужны. Здесь одна смелая мысль рождает другую, еще более смелую, дерзкую порой. Это как цепная реакция. Вот как я вижу степь. Сочувствуете, Александра Карповна?

— Я сочувствую всем, кто искренне верит в то, что он делает. Если только он не подлость искренне делает, — открылись доверчиво и ясно навстречу ему правдивые Шурины глаза.

Она смотрела на его чистый, острый профиль, на его руку, затянутую в черную перчатку, то взлетавшую воодушевленно, то, сжимаясь в кулак, сокрушавшую что-то. Ее волновала его рвавшаяся наружу сила, требовавшая немедленно, сию же минуту, полного размаха. И после его возбужденного, богатого эмоциями голоса скучно прозвучал спокойный бас директора:

— Коли пришли, так сядем, конечно, крепко. Но больших дел без больших трудностей не бывает. А степь — земля щедрая, но очень трудная. На себе почувствуете.

— Товарищ прораб правильно говорит! Гляди, — махнул Садыков снятой фуражкой на степь, — расползлась, раскидалась онда-мунда[7], беспорядка много! Порядок здесь надо делать. Чтобы красиво было, надо делать. Он хорошо говорит!

— Завидую я вам, товарищи, — вздохнула Шура. — Поднять первую лопату земли, положить первый кирпич, провести первую борозду! Мы только читали об этом, об Игарке, Комсомольске-на-Амуре, о Караганде. А сами чтобы…

— Караганду и я сподобился поднимать, — сказал директор.

— Трудно было? — с детским любопытством спросила Квашнина.

— Трудно ли? — начал директор медленно разглаживать кулаком пушистые усы. — Это как посмотреть. Тут, видите ли…

Но прораб перебил его:

— «Старый степной волк разгладил седые усы и начал свой рассказ», — сморщил он полные свежие губы. — Извините, не охотник до вечеров воспоминаний. Разрешите в хату, Александра Карповна? Хочу газеты просмотреть.

Шура молча подвинулась на ступеньках. Он поднялся в автобус. Замолчавший Корчаков, по-прежнему медленно поглаживая усы, с любопытством посмотрел внутрь автобуса. Шура и не оборачиваясь знала, что там сейчас происходит, и ей было неприятно, даже немножко стыдно, что Егор Парменович видит, как спокойно, будто у себя дома, располагается прораб в ее автобусе.

Но Егор Парменович перевел уже взгляд на нее. Он заметил, что она сменила яркий свитер с оленями и модную шапочку на новенькую ватную стеганку, неуклюже просторную, не по росту, и на белый ситцевый платок, повязанный по-деревенски «конёчком». Это понравилось ему, и он хорошо улыбнулся ей:

— Простите, я не ответил на ваш вопрос. Конечно, было трудно. Но вот что удивительно — вспомнишь, и кажется, что, наоборот, было много радостей и счастья. А радости какие? Зной, противная вода, мусорное пшено, тяжелая работа. Правда, мусорную пшёнку мы уплетали так, что кряхтели и постанывали от наслаждения. А если вокруг хорошие ребята, хорошая песня вечером и улыбка девушки — вот ты уже и счастлив! Как это понять?

— Не знаю, — грустно ответила Квашнина. — В моей жизни не было мусорного пшена. И счастья настоящего не было.

— И вы поехали сюда, на целину, искать счастье? — крикнул Неуспокоев из автобуса.

— Разве можно счастье искать? — улыбнулась Шура. Улыбка была серьезная, будто она прислушивалась к чему-то, что внутри нее. — Счастье завоевать нужно. Жить яркой, красивой, мужественной жизнью, просто, от всего сердца, делать свое трудное дело… И, оказывается, это был подвиг. Разве это не счастье? А человеку много счастья нужно. Много! Как солнца!

— Все правильно говоришь, доктор, — необычно тихо, без крика сказал Садыков. — Труду цену узнаешь — и счастью цену узнаешь.

— Я с вами согласен, Александра Карповна, — опять крикнул Неуспокоев. — Счастье в том, чтобы достигать. И достигнуть! — тяжко и зло закончил он. Лицо его было сурово и непреклонно.

— А я с вами согласен, Николай Владимирович! — сказал директор. — И у нас тогда, в Караганде, одно было в мыслях — достигнуть! Дать в срок карагандинский уголек Магнитке. А не дали бы уголь, и Магнитка не дала бы точно в назначенный срок свой первый чугун. И тогда на чем бы мы сегодня пахали и сеяли? На волах? Освоение одного гектара целины требует одной тонны металла — только в виде тракторов и прочих земледельческих орудий. У нас, например, пятнадцать тысяч гектаров пригоднопахотной земли, значит только нам, одним нам, вынь да положь пятнадцать тысяч тонн металла! Видите, какая штука получается? — Корчаков шумно вздохнул. — Караганда — моя старая любовь! Такая любовь не ржавеет. Желаю и вам, молодежи, встретить такую любовь, — снова улыбнулся он Шуре.

— Заходите, товарищи, у меня сегодняшние газеты есть, свежий «Огонек» найдется, — поднялась Шура и вскрикнула: — Пожар! Смотрите, как полыхает! Ой, я так боюсь пожаров! Это близко?

— Далеко, — равнодушно ответил Садыков. — Это не пожар, это луна.

Дымно-красное зарево, напугавшее Квашнину, наливалось пламенем, бушевало, и над горизонтом показался край багровой луны. Она поднималась заметно для глаз, и под ее мутно-красным светом засияла лакировка автобуса, затем стала видна колонна машин, потом дальний бугорок и, наконец, дорога до самого горизонта, будто медленно раздвигался гигантский занавес.

— Николай Владимирович, бросьте вы газеты! Идите сюда! — крикнул директор. — В Ленинграде вы такой луны не увидите! В полнеба!

Неуспокоев, не отрываясь от газеты, лениво отмахнулся.

Корчаков и Шура поднялись в автобус. Садыков отошел в степь. Его томило виноватое беспокойство, всегда приходившее в конце дня. Когда день уже кончен, ему начинало казаться, что он сделал сегодня непростительно мало.

Есть среди нас люди, и много таких, которые, окончив трудовой день, строго, придирчиво проверяют себя: все ли я сделал, что положено было сделать сегодня? А Садыков в такие минуты спрашивал себя по-другому: не могу ли я сделать еще что-нибудь, кроме сделанного? Он был уверен, что при той силе и с теми возможностями, которые ощущал в себе, он делает мало, недопустимо мало! Он жил в непрерывных и нетерпеливых поисках еще какого-нибудь дела, которое он сможет сделать, а значит, и должен сделать. И сейчас он искал — что можно сделать еще? Не может быть, чтобы не нашлось еще какое-нибудь дело! И, поглядывая на колонну, он недовольно слушал шум стоянки: голоса, смех, налаживавшуюся песню. Вот ее подхватили гитара и баян. Не спится городским людям в новых, необычных условиях.

— Товарищ прораб, ты дежурный по колонне? — крикнул он, подойдя к автобусу. — Не спят люди. Скоро двенадцать, а подъем в четыре ноль-ноль. Иди, пожалуйста, наведи порядок.

— Позвольте, я должен укладывать спать триста совершеннолетних лоботрясов обоего пола? — неприятно удивился прораб. — Может быть, чулочки им снять и сказочку на ночь рассказать?

— Идите, идите, гоните молодежь спать. Им не напомни, они до рассвета будут песни петь, — сказал Корчаков и прислушался.

Садыков с кем-то разговаривал у двери автобуса. Это пришел Чупров. Затем Садыков поспешно ушел, а Борис окликнул Квашнину:

— Александра Карповна, вы здесь? Вы давали кому-нибудь водку? Два пол-литра?

— Конечно, нет! — удивилась Шура. — А в чем дело?

— На Цыганском дворе шоферы пьют. Говорят, что водку им дали вы. Профилактически.

— За эти слова морду бить надо! — возмущенно крикнул Неуспокоев, глядя через раскрытую дверь на Бориса. — Что вы морщитесь? С этими людьми нельзя быть чересчур интеллигентным. Здесь попроще, погрубее, похамоватее надо!

— Идите, разберитесь, — строго сказал прорабу Егор Парменович. — Морду бить, конечно, не рекомендуется.

— Я вас провожу, — накинула Шура на голову-платок.

Прораб молча, сердито оделся.

— Мне бы только узнать, кто распускает про вас эту грязную клевету! — зловеще выдвинул он подбородок. — Рывок у меня сто десять, между прочим, а жим….

Он не кончил, увидев испуганное лицо Квашниной, и весело засмеялся:

— Александра Карповна, я же шучу. Морду надо бы набить, но этика не позволяет.

Он погладил руку Шуры, лежавшую на его руке, и они вышли из автобуса. Девушка сразу запела верным, но слабым и старательным голоском:

Что так сердце, что так сердце растревожено,

Словно ветром тронуло струну…

Неуспокоев подхватил нестерпимо задушевным баритончиком:

О любви немало песен сложено,

Я спою тебе, спою еще одну.

Но песня что-то не получилась, они замолчали. Шура смеялась волнующе и призывно. Так девушка смеется, когда рядом мужчина, который ей нравится. Потом песня наладилась, полилась легко и счастливо, и два голоса — слабый, несмелый, и уверенный, торжествующий, словно обнявшись, уходили все дальше и дальше в степь. И с тоской Борис подумал, что там, в степи, под луной, сильные мужские руки обнимут покорные девичьи плечи.

Из-за автобуса неожиданно выскочили Воронков, Бармаш и Полупанов. С ходу, перебивая друг друга, они заговорили возбужденно:

— Это не дело, товарищ директор!.. Для целинника дисциплина первее всего, а на Цыганском дворе буфет с водкой открылся!.. Шоферня пьет.

— Знаю! — круто осадил их появившийся в дверях Корчаков. — А зачем вы сюда прибежали? Жаловаться? Силенок не хватает самим прекратить безобразие? Быстренько катайте обратно на Цыганский двор. Туда пошел дежурный по колонне, прораб Неуспокоев. Ему этика хотя и не позволяет морду бить, а вы все же последите за ним. Одерните, в случае чего.

Шоферы повернулись и побежали, но директор остановил их:

— Воронков, погоди!.. С прорабом пошла наша докторица Шурочка. Ты и за шоферами последи. Не ушибли бы ее. А то ведь у вас, шоферни, к каждому слову такая приправа!..

Шоферы ушли. Егор Парменович остался стоять в дверях автобуса. Задумчиво поглаживая усы, он глядел в конец колонны, где варили что-то автогеном. Будто рядом разлетались широким веером и гасли на лету ослепительно-голубые искры.

— Не спится людям, — тихо сказал он. — Да разве заснешь….

Глава 10

Садыков проверяет топографию верблюдом

О степи грустно свистнул суслик. Значит, начинается рассвет. Борис проснулся, дрожа от холода. Он ночевал на Цыганском дворе. В оконные проемы бывшего трактира смотрело безотрадное утро. В степи было серо, скучно и тесно от тумана, закрывавшего горизонты.

Взяв умывальные принадлежности, Борис вышел в степь. Услышав на озерке плеск, остановился. Мефодин, голый до пояса, горстями плескал ледяную воду на лицо, на грудь, на бока. От белого мускулистого его тела вился тонкий розоватый парок. Утираясь, он спросил хмуро Чупрова:

— У вас, случаем, не найдется какой-нибудь препарат от головной боли?

— Нет. Но я попрошу у доктора.

— К докторше я и без вас дорогу знаю, — грубовато бросил Мефодин и ушел.

Когда колонна тронулась, поднялся ветер, степь зашумела широким океанским гулом, неподвижно стоявшие на востоке облака начали свою кочевку, а из жемчужного тумана встало красное дымящееся солн це. И снова древняя Сары-Арка, по-кошачьи выгнув спину, качала машины, как на мягкой волне. По степи бежали тени от облаков, и когда машины догоняли их, сразу становилось сыро, прохладно, сумрачно, а совсем рядом сияла веселая солнечная даль.

Мефодин упорно молчал, хмурился и делал вид, что внимательно всматривается в ветровое стекло. Борис понимал его настроение и не пытался заговорить. Он вздрогнул от неожиданности, когда Мефодин громко и, как показалось Борису, с вызовом спросил:

— Ребята говорят, будто вы первый доложили начальству о нашей пьянке. Это верно?

— Верно. Я первый сообщил. Дальше?

— А что дальше? Правильно сделали, — перевел Мефодин взгляд на Бориса. В глазах его не было ни злобы, ни вражды. — Садык-хан хотел меня с машины снять, да запасных шоферов нет. А если бы снял, вы довольны были бы?

— Доволен не был бы, но согласился бы, что Садыков поступил правильно.

— Смотри, какой правильный человек! Принципиальный! — уголком губ усмехнулся насмешливо Мефодин.

Чуточку обидевшись, Борис отвернулся к окну. Справа, на юге, открылись горы, невысокие и островерхие, как брошенные казахские шапки. По их направлению чувствовалось, что они подходят к дороге под острым углом и где-то соединяются с ней. Но ничего интересного в них пока не было, и Борис откинулся на спинку. В кабине было уютно. Тихо, монотонно, как колыбельную, пел мотор, в ящике под сиденьем позвякивали инструменты, и Бориса укачало.

Проснулся он с сильно бьющимся сердцем. По всему горизонту прокатился тяжелый взрыв, словно раскололось небо и рухнуло на землю. Слева, с севера, медленно, но неотвратимо ползла к дороге грифельно-черная туча, мрачнея и свирепея с каждой минутой. Оттуда потянуло холодом погреба и свежо запахло дождем. Косые серые его полосы уже колыхались на черном пологе тучи. А справа, на юге, над горами, небо было залито таким ослепительным солнечным светом, что больно глазам.

— Закройте окно! — закричал Мефодин. — Сейчас дождь хлынет! Соображать надо!..

Борис испуганно закрутил ручку окна, но поднять стекло до верха не успел. На крышу кабины туго, как в барабан, ударил крупный и тяжелый ливень. Первый после зимы дождь, яростный, кипящий, падал отвесно, как водопад. Ровный, могучий его шум заглушал рокот мотора. По дороге побежали пенистые ручьи.

Борис с тревогой и сочувствием смотрел на Мефодина. Шофер напряженно сгорбился, вцепившись в крестовину штурвала и переводя то и дело быстрый взгляд с дороги на идущую впереди машину. Сквозь грозное веселье весенней грозы колонна неслась на предельной скорости, убегая от опасной удали разгулявшейся стихии. Надсадно выл мотор, наполняя кабину жаром перегретого металла, а снаружи плескалась вода, как за бортом корабля. И как от форштевня корабля, от буфера машины отлетали в обе стороны водяные буруны.

Машину тряхнуло и накренило. Ее вышвырнуло из колеи, и какие-то секунды она летела на колесах только одного борта. Бесшабашное лицо Мефодина исковеркала гримаса злости и мучительного напряжения. Свалившись всем корпусом на штурвал, он выправил машину, но через минуту скользкий выверт колес снова сжал сердце ожиданием беды. И снова, падая на руль, водитель осадил машину. И таким прекрасным, гордым и счастливым было в этот короткий миг борьбы и победы лицо Мефодина, что Борис удивился.

Сквозь дождевые водопады, сквозь залитое дождем смотровое окно Мефодин плохо видел дорогу и впереди идущую машину. Была немалая опасность врезаться ей в корму, зазевайся чуть Мефодин. Но едва Борис подумал об этом, колонна сбавила скорость. А через десяток минут стоп-сигналы замигали остановку. Колонна признала себя побежденной. Машины съехали с дороги в степь, чтобы их не засосало грязью, и остановились.

Приложив щеку к стеклу, Борис увидел потемневшие от дождя, забросанные грязью машины. Они были похожи на вымотавшихся после скачки коней. Над радиаторами их вился парок, совсем как над спинами измученных лошадей. И нигде ни души, ни одного человека на грязной дороге.

Ливень продолжался без малого три часа, и все это время колонна стояла. Мефодин сразу же начал примащивать на штурвал снятую телогрейку. Похлопав по ней, как по подушке, он сказал:

— Кто как хочет, а я поработаю над собой минуток сто двадцать.

И вдруг сказал хорошим, смеющимся голосом:

— Нашего Садыка вспомнил. Непонятный он все-таки человек.

— Почему непонятный?

— А вот слушайте!.. На последнем перед походом собрании он, дьявол, вдруг поманил меня пальцем и спрашивает: «А скажи, Мефодин, во время рейса в кабине спать будешь?» У меня и штаны затряслись! Опять, думаю, «смотри, Мефодин!» Он ведь с меня глаз не спускает, только и слышу от него: «Смотри, Мефодин, да смотри, Мефодин!» Я, конечно, бодро отвечаю: «Ни в коем случае!» А он засмеялся: «Ну, и жаман твое дело! Не в рейсе, ясное дело, а на стоянке умеешь в кабине спать? В степи кабинка твой дом будет. Не умеешь — научу. Есть два способа. Можно спать сидя, а голову на баранку, а можно лежа поперек кабинки, а ноги за борт, в окно. Запоминай!..» Видали такое дело? — засмеялся шофер.

— А скажите, товарищ Мефодин, не обижайтесь на мой вопрос, почему Садыков допекает вас этим — смотри да смотри? Какая причина?

Мефодин медленно отвел глаза:

— Причина есть, а рассказывать не буду. Тоже не обижайтесь.

Заснул он сразу, едва опустил голову на баранку, по-детски выпятив во сне губы.

Ливень перешел в нудный, затяжной дождь. Когда колонна тронулась, на степь спустились сумерки, а затем как-то сразу надвинулась ночь. Машины еле-еле ползли, наматывая на колеса пуды грязи. Прокладывая зажженными фарами светлый коридор, они шли ощупью. Следя напряженно нацеленными, словно вынесенными вперед, глазами за клочком дороги, танцующим в свете фар, Мефодин ругался:

— Плывет дорога! Достанется моей красавице! Как придем в Жангабыл, обязательно еще раз перетяжку сделаю. Подтяну ей опять нервы.

Горный хребет на юге, словно нарисованный тушью на темном небе, подступил к дороге совсем близко. В одном месте от него отошла и встала у самой дороги невысокая сопка. На вершине ее, как маленький маячок, горел теплый домашний свет. «Это в уютной комнате горит над столом лампа, — подумал Борис. — Видят ли оттуда наши огни?» Машины подошли к сопке вплотную, и свет их фар показал на ее склоне небольшое белое здание, а перед ним троих людей — двух мужчин и женщину. Они приветственно махали руками, и колонна ответила им салютом гудков. Потом неожиданно выскочили из темноты захлестанные дождем, нахохлившиеся мазанки какого-то 1 аула. Низкие, с окошками в ладонь, с незаметными, как дыра в нору, дверями, они чем-то напоминали нищих, вставших вдоль дороги. Фары выхватили из тьмы человека, ослепленно закрывшего глаза.

— Какой аул? — крикнул Борис.

— Колхоз «Жаксы-Жол»! — прилетел уже из темноты ответ.

За аулом снова пошла черная, глухая степь, смотреть было не на что, и Борис опять задремал. Сначала он беспокойно ворочался, сквозь сон ему казалось, что они поехали назад, обратно в город, и ему придется объясняться с недовольным редактором. Потом ему начало сниться, что он дома, в России, лежит под вечер дождливого летнего дня в сарае на сене. Дождь что-то шепчет, вкусно булькают капли, падающие в лужицы с крыши. Ну до чего же хорошо!

Так, с улыбкой, и проснулся. Шептал дождь, булькали капли. Колонна стояла, Мефодина в кабине нет. Было очень тихо, ни голоса, ни стука. Борис выскочил из кабины и огляделся. В голове колонны огненным пологом висело яркое зарево от многих зажженных фар. Оттуда же доносилось гуденье моторов. Борис двинулся было в ту сторону и остановился, ослепленный. В черное небо медленно вплыла осветительная ракета — сигнал аврала, по которому все население колонны обязано собираться в одно место для общей работы. Разъезжаясь ногами по грязи, нелепо взмахивая руками, он побежал на зарево.

…Тесно друг к другу, полукругом стояли машины и голубоватым театральным светом фар освещали похожий на декорацию берег не то реки, не то озера, заросший сизым, звенящим на ветру тростником. Берег был сплошь изрыт колесами, и можно было прочитать невеселую историю борьбы машин с топью. Вот тут подкладывали бревна, но они, измочаленные, ушли в трясину, здесь откапывали завязшую машину, а вот тупик — машина не пробилась и отступила. Остро пахло развороченной землей и перегнившими растениями.

Сделав только шаг, перешагнув черту, отделявшую ярко освещенное место от темноты, Борис остановился, ослепший. Когда глаза привыкли, различил понурых, мокрых от дождя людей. Они ушли сюда, за машины, чтобы не застить свет фар, освещавших топь. Это были водители, и Борис узнал Костю Непомнящих, ленинградца Вадима, Яшеньку, рябого шофера. Остальные были незнакомы Чупрову. Водители нервно купили, ожесточенно плевали и перекидывались короткими, сердитыми фразами:

— Бедовые грязи! С берега сразу фарами в болото.

— Гиблое место, чего там!

— Одним словом — вынужденная посадка!

— А чего вы хотите? В самое что ни на есть степное нутро заехали. В запазуху к ней!

— Черту в запазуху заехали, а не степи! Стихия!

— При современной технике слепая стихия не страшна, — поучающе сказал Вадим.

— А по-моему, для современной техники стихия как раз страшна, — несмело возразил Яшенька.

— Вытащим и в другом месте пробьемся, — не сдавался Вадим.

— Еще как страшна! — сердито откликнулся рябой водитель. — Грушин вон всей рамой сел. Грушин, наш ведущий! И всей рамой! Ты погляди!

На середине топи низко осела в грязь великолепная машина, пятитонный «ЗИС». Это был лидер колонны, машина Грушина. Она завалилась набок, тяжело всхрапывая мотором, как выбившаяся из сил, упавшая в тяжелой колее лошадь. Перед радиатором ее кто-то, размахивая зажатой в кулаке кепкой, кричал отчаянно:

— Давай на меня!.. Давай, давай!.. Лады!.. Теперь вперед! Вот она и вся! — заторжествовал размахивающий кепкой человек.

Борис удивился, узнав в нем Мефодина. А где-то рядом скользкий голос Шполянского сказал насмешливо:

— Гарно Васёк вкалываеть! — Потом крикнул совсем по-садыковски: — Смотри, Мефодин!

Мефодин ответил таким диким ругательством, что невидимые в темноте девчата сначала взвизгнули, потом заговорили негодующе, оскорбленно.

А «ЗИС» заревел мотором, судорожно дернулся, но не сдвинулся ни на шаг. И торжествующий голос Мефодина стал плачущим:

— Нет, брат, не вся!.. Да нажимайте, вы, черти, на борта! Печенье перебирать приехали, жоржики ленинградские?

Ребята нажимали и все разом, срыву, злыми голосами кричали на Мефодина, а он уже костерил за что-то вышедшего на подножку Грушина. Грушин отвечал ему срывающимся голосом, а им всем кричали с берега не то брань, не то советы десятки голосов. Сердито, словно тоже ругаясь, ныл на низкой ноте мотор, пронзительно вскрикивали, косо взлетая, потревоженные чайки, и где-то близко, короткими всплесками, как тумаками, били в берег грязные волны тяжелой, взбаламученной воды. Все эти звуки не улетали ввысь, к небу, а глухо метались над трясиной, придавленные низкими тучами. От этого становилось тревожно и беспокойно. Чувствовалось, что работа не ладится и нет смысла продолжать ее дальше.

— Тьфу на тебя, чертова болотина! — выругался Непомнящих. — Если бы не она, в Жангабыле ночевали бы!

— На каждом шагу он всаживает машины в болото, — послышался из темноты голос Неуспокоева.

Борис вгляделся, но увидел только сверканье его великолепных зубов, не то в улыбке, не то в злом оскале.

— А на этот раз влипли, кажется, безнадежно! Черт, придется поворачивать и отступать! Ох, если бы он от меня зависел!

Водители поняли, что разговор пошел о Садыкове, но никто не поддержал прораба, не поддакнул ему.

Слышно было, как прораб отошел, ступая тяжело и крепко, будто топая на кого-то от злости.

— Правду он говорит. Тут нет нам хода. Нет, — уныло сказал рябой шофер. — Поворачивать обратно придется.

— Назад оглядываться начинаешь? — хохотнул зло Непомнящих. — Не ной, рябой черт!

— А я читал, — послышался вдруг голос Яшеньки, — как во время войны, на фронте, очень даже часто бывало до невозможности трудно. Одно оставалось — обратно. Проще говоря, бежать назад. А бойцы писали заявления в партию или просто так: «Если убьют, считайте коммунистом». И шли. Вперед, конечно. Возьмите книжку про войну, почитайте.

Он замолчал, ожидая ответа, но все молчали. Стоявший рядом с Борисом незнакомый водитель решительно высморкался.

— Чего мы, как американские наблюдатели, стоим и любуемся? Я лично пошел.

Под ногами его зачавкала грязь, вскоре он вышел на свет фар и зашагал к завязшей грушинской машине. За ним двинулся Костя Непомнящих, а потом тронулись разом и все остальные. Борис тоже пошел с ними, но в свете фар увидел завгара и свернул к нему.

Садыков, с осунувшимся, сердитым лицом, разглядывал бившуюся на ветру, измоченную карту и горячо доказывал что-то стоявшему рядом Бармашу. Лицо Федора, в свете фар белое, как обсыпанное мукой, страдальчески морщилось. Увидев Бориса, завгар закричал:

— Вот ладно пришел, пресса! Хочу еще одну переправу пробовать. А Бармаш боится. Помогай уговаривать!

— Лучше бы директора подождать, — умоляюще сказал Бармаш. — Он поехал брод искать.

— Обязательно вам директор нужен! Что? Зачем тебе директор? — ревниво кричал Садыков. — Ты, малый, на карту смотри! Топография не соврет! Реки нет, солончака нет, болота нет! Чистая степь! А это лужа! — кивнул он на топь. — Пора плюнуть! Полупанов, ты боишься лужу? Что? Ты на фронте, в автобате, боялся лужу?

Оказывается, они стояли перед фарами полупановской машины с крохалевским добром. Вся семья, кроме Виктора, была в кузове. Был там и Помидорчик.

— Одну машину утопили и вторую хотите? Валяйте, — негромко сказал Бармаш и отошел, сразу пропав в темноте.

Садыков сдвинул фуражку козырьком на ухо, пошевелил бровями, но промолчал.

— Понятная вещь, — примирительно сказал Полупанов. — Ему же не интересно, если из его взвода машина застрянет. Но я считаю, что не застрянем. На фронте мы и не такие болота форсировали.

— Вот ладно сказал. Тогда делай! — поправил фуражку Садыков. — Камень видишь? Теперь сто метров влево гляди. Видишь? Там берег крепкий, своими ногами проверил.

— Я здесь десяток таких берегов своими ногами проверил, — сказал где-то в темноте Бармаш. — Ладно, поезжайте. На вашу голову.

— Слушай, Бармаш! — обернувшись, закричал в темноту Садыков. — Последний ход, последняя надежда! Что?.. Здесь не пройдем… ну, тогда не знаю.

Ответа он не услышал. Люди на берегу закричали:

— Смотри, смотри!.. Вот это вездеход!.. Освещенный десятком фар, так, что видны были даже клоки необлинявшей шерсти на ляжках и лепехи грязи на животе, к топи спускался верблюд с двумя седоками казахами, стариком и мальчуганом, на горбатой спине. Презрительно сложив длинные, отвислые губы, верблюд медленно зашлепал по грязи. Люди на берегу молча, с веселым любопытством и ожиданием смотрели на его спокойную переправу. Голенастые ноги верблюда глубоко уходили в топь, а он все так же не спеша, мерно покачивая шеей, выдирал их с чмоканьем и снова ставил в густую грязь. И когда он входил уже в кусты тальника противоположного берега, мальчуган, сидевший на его горбу, молча показал стоявшим на берегу шоферам конец веревки. Шоферы весело, громыхающе захохотали, снова взметнулись, запищали успокоившиеся было чайки, а Садыков закричал ликующе:

— Аппий, что я говорил? И верблюд эту переправу выбрал! Бармаш топографии не верил. Теперь проверено! Полупанов, делай! И чтоб не звякало, не брякало!

Полупанов включил мотор.

— Нам слезать? — закричал вдруг из кузова Помидорчик. — Не слезу! Я по грязи пешком не пойду!

— Сиди для балласта, — высунулся с улыбкой из кабины Полупанов. — Сцепление лучше будет.

— А не застрянешь? — жалко улыбнулся Помидорчик.

— С первого захода проскочу! — уверенно ответил Павел.

— Проскочит! — закричал Садыков. — Будь я проклят, если не проскочит! Будь я проклят!

Его крик заглушил взвывший мотор. Полупанов газовал, бросаясь в топь с разбега. Вдогонку ему закричали:

— Земляк, не осрами родного города!

— Каменноостровская автобаза, не подкачай!

— Не поддавайся верблюду, Паша!

Развевая у буфера усы воды и грязи, Полупанов влетел в трясину, прополз десяток метров и встал. Колеса буксовали с мокрым, чавкающим звуком. Сцепляемость потеряна! Машина толчками попятилась, снова бросилась вперед, гоня перед собой вал грязи, и снова встала. Под разными углами бросал Полупанов машину то передним, то задним ходом, но движения ее становились с каждым разом короче и медленнее. Она походила на человека, бьющегося из последних сил в болоте.

— Землячок, милый, жми-и-и! — с надрывом закричали на берегу, а кто-то засвистел оглушительно, подняв из тростников всполошившихся чаек.

Когда свист смолк, стало слышно, что мотор полу-пановской машины молчит.

— Всё! — сказал сердито Непомнящих. — Свечи забросало. Пока суд да дело, а машину так засосет, трактором дай бог вырвать!

— Жаман дело, — снял Садыков фуражку и ладонью вытер лоб. — Жаман… — прошептал он.

На застрявшей машине наотмашь распахнулась дверь кабины. На подножку вышел Полупанов.

— Что, Паша, это не Фонтанку по Аничкову мосту перемахнуть?.. А как насчет одной заправочки до Жангабыла? — безжалостно закричали с берега. Не любили и не прощали водители похвальбу.

Полупанов помрачнел, но не ответил, посмотрел на клокотавший паром, как самовар, радиатор и повернулся к пассажирам.

— Желтым билетам станция! — криво улыбнулся он. — Слезайте, приехали.

— Скажи сначала, с какого ты захода проскочить собирался? — не двигаясь, спокойно спросил старший Крохалев.

— Лучше бы вы помолчали, дядя Ипат! — умоляюще воскликнул Полупанов. — И без вас, знаете…

— А на фронте чего это ты форсировал? Не расслышал я, — по-прежнему спокойно спросил Ипат, но глаза его заиграли.

— Эх, сказал бы я вам! — вспылил Полупанов. — Не нравится моя езда, на самолете летайте! Или боитесь, бороду на пропеллер намотает?

— Боже мий! — вздохнул невидимый Шполянский. — Усе пэрэгрызлись, як ти кобели на цепу! От яку жизнь зробылы.

Полупанов спрыгнул с подножки и, не глядя под ноги, забултыхал по грязи к берегу. А из кузова на подножку слез осторожно Помидорчик, шагнул к радиатору, посмотрел и ударил в капот ногой, визгливо вскрикнув:

— Зараза!.. Как в такую грязь слезать?.. Из-за тебя, зараза!

Полупанов обернулся и бросился обратно к машине:

— Не смей!.. Не смей машину бить! Голову оторву, паршивец!

Помидорчик, испуганно оглядываясь на него, полез в кузов. Павел вышел на берег и остановился. Дорогу ему загородил Мефодин. Василий стоял боком, будто собирался бить наотмашь, и молча смотрел на Павла. Ленинградец непослушными пальцами расстегнул полушубок, вытащил права и отчаянным жестом протянул книжку Василию:

— Бери!

— Дурила! — сердито сказал Мефодин. — Шуток не понимаешь?

— Зъел ленинградец гарбуза? — спросил скользкий голос, и рядом с Мефодиным заблестела засаленная телогрейка Шполянского. — Я вже бачу, шо с него шофер, як з жабы сало, По асфальтику кататься. Комэдия!

— А ты поучи его, поучи! Поди, он меньше тебя знает! — крикнул с палящей злобой Мефодин. — А надсмехаться… Уйди, Шполянский, ради Христа, а то хрясну по морде!

Шполянский не двинулся и тягуче, назидательно сказал:

— Нэ зажимай крытику, как сказать. К чему газэты прызывають?

Бориса кто-то толкнул в спину, крикнув грубо:

— Посторонись! Стоят на дороге, зрители! Бармаш и рябой водитель катили к берегу, к полупановской машине, барабан троса. За ними шел Воронков, прямой, строгий и злой, как штык. Он вел десятка два ребят, как недавно еще водил свой взвод, и, может быть, слышал торжественный, крылатый строевой марш. Стоявший рядом Садыков хотел им крикнуть что-то, но лишь пожевал губами и, понурившись, забыв надеть фуражку, пошел вдоль берега к грушинской машине. Намокшие, пропитавшиеся грязью полы шинели хлопали его по ногам.

Чупров пошел за ним. Молчал мотор и грушинской машины. От нее уходили к берегу люди, и не просто уходили, а отступали, повесив головы и устало, равнодушно выдирая ноги из грязи. Последним шел Трушин, то и дело останавливаясь, оборачиваясь на свою попавшую в беду машину. Потом махнул отчаянно рукой и зашагал к большому костру. Борис тоже свернул к его буйному пламени, сулившему в темной, холодной ночи ласковое тепло и яркий, радостный свет.

Глава 11

Добровольцы — два шага вперед!

Сорок лет горят, не угасая, костры по всем просторам нашей родины! Впервые зажглись они в Октябре вокруг Смольного и на торцах Невского, около арки Генерального штаба. Их пламя отразилось в темных окнах Зимнего дворца. Костры атаки старого мира! Искры их, подхваченные ураганом великой революции, зажгли костры и на берегах ледяных болот Сиваша, и на берегах Волги, и в партизанских сибирских лесах, и вокруг заваленной непроходимыми сугробами Волочаевской сопки. Дрожащие от холода красногвардейцы, красноармейцы, партизаны наваливались на пламя костров, ловя тепло жадно вытянутыми руками. Враг в бешенстве бил по нашим фронтовым кострам батарейными залпами, пытаясь потушить, разметать их живой огонь. Но бесплодно было бешенство врага. От разметанных взрывами головней вспыхнули новые огни: полыхающие ненавистью костры комбедовских постов у кулацких амбаров, шумные костры «великого почина», мазутные костры в отогреваемых после многих зим, возрождаемых заводских цехах, а потом зарево огней Шатуры, Волховстроя, Днепростроя. И пошло, пошло полыханье! Величественные костры пятилеток, костры Турксиба, Магнитогорска, Комсомольска-на-Амуре. А солдатские костры Великой войны и победные костры на площади рейхстага!

И сейчас вся в заревах походных и трудовых костров наша держава! Горят костры из пустынного саксаула, степного бурьяна, таежных неохватных бревен, из болотного торфа, сырых, дымных тундряных лишайников и полярного берегового плавника. Кашляя, ругаясь, вытирая слезы, отчаянно дует на чуть живой огонек человек с опухшим от комариных укусов или с подсушенным зноем и ветром лицом. И когда вспыхнет наконец щедрое, широкое, горячее пламя, пойдут устало к костру делатели, открыватели, искатели и украшатели родной земли, наши строители дорог, городов, электростанций, наши строители золотого века человечества, коммунизма. И никому не потушить наши костры, ибо горят они в наших сердцах, вечные костры правды, красоты, любви к людям, пламенные порывы к новым горизонтам, новым поискам, к борьбе и великим трудностям!

Так думал Борис, протягивая охолодевшие руки к походному шоферскому костру, железной бочке, раскалившейся от пылавшей в ней мазутной ветоши. Здесь сушились вытаскивавшие грушинскую машину, незнакомые Борису ленинградцы. Среди них были Виктор Крохалев и Мефодин, тоже мокрые до колен и перемазанные болотной жижей. В темноте, куда уже не падал свет костра, стоял санитарный автобус. На его освещенных изнутри занавесках шевелились человеческие тени. Борис ревниво посмотрел туда и, вздохнув, отвернулся.

Ребята у костра молча, сердито выливали из сапог воду, выкручивали портянки, обжимали пропитавшиеся водой, как губка, ватные штаны. Садыков, раскинув полы шинели, раскорячившись, сушил мокрые галифе. Увидев подходящего Грушина, он опустил полы, вытащил портсигар и, раскрыв, молча протянул шоферу. Они долго Ловили папиросы окоченевшими пальцами, а когда затянулись с наслаждением, Садыков закричал на молчавшего шофера:

— Тихо, без паники! Что скажешь?

— Скажу, что крепко сел, всей рамой!

Шнурок грушинской ушанки развязался, наушники уныло опустились, и он был похож на виноватого, получившего встрепку щенка.

— Испугался?! — глубоко затягиваясь, выкрикнул Садыков. — Терпеть не люблю, когда человек испугался.

— А я считаю, что ходу нам здесь нет! Я не первый день в степь выехал! Слава богу, поездил! — закричал и Грушин, сердито швырнув в костер только что закуренную папиросу. — Здесь западина, с двух сторон сюда сток. Здесь везде болото!

Садыков молчал и дергал головой, будто отгонял мух. Туго хлопнула дверь санавтобуса. С трапика сбежал Неуспокоев и торопливо подошел к костру.

— Ну, как дела? — спросил он Садыкова.

— Дела такие, что и не туды и не сюды! — с усталой злобой сказал Грушин. — Я по радиатор сел, Полупанов почти до пробки. Я полсотни ребят искупал в грязи, а грязь-то не лечебная. А толк какой?

— Еще полсотни купайте! Еще сотню купайте, только двигайтесь вперед. Впереди уйма срочной работы! — нетерпеливо повысил голос Неуспокоев, не замечая переглянувшихся ребят. — Что вы с нами церемонитесь? Мы не на курорт приехали — на целину!

Стоявший невдалеке от прораба парень в зеленом лыжном костюме из какого-то особенно прочного, бил-лиардного сукна и в альпинистских, на высоких железных шипах ботинках, сказал громко, не стесняясь:

— Одно у них — целина, а где о людях забота?

— Тебе толк нужен? Коммунистов позови, будет тебе толк, — глядя в костер, сказал Садыков Трушину. — Учить тебя.

— Учить меня не надо. А сколько их у нас, коммунистов? — сердито спросил Грушин.

— Ты коммунист? — ткнул в грудь ему пальцем Садыков, потом ткнул себя. — Я коммунист!.. Что?..

— Я подал заявление в партию. Кладите и меня в счет, — серьезно сказал Неуспокоев.

Садыков посмотрел на него, но заговорил снова с Грушиным:

— Айда, Степан Елизарович! Пошли! Вытащим твою машину, вместе будем третью переправу искать. Должна быть переправа! Показать карту? Делай!

— Ладно, — сунул Грушин руку под шапку и осторожно потрогал пальцами лысину. — Вываживать придется. Иначе не выдернем.

Они вместе отошли от костра, и долго доносилось из темноты мокрое шлепанье садыковской шинели по голенищам сапог.

— Буквально накрылся наш Садыков! — посмотрел в ту сторону ленинградец в лыжном костюме из биллиардного сукна.

— Филипп не туда влип! — засмеялся второй ленинградец, маленький, верткий, как вьюн, с заносчивым и насмешливым лицом. Он не мог спокойно стоять на месте, все время выделывал что-нибудь ногами, руками и крутил головой. Казалось, что сейчас он пройдется в ловкой пляске, напевая скороговоркой что-нибудь залихватское.

— Влип-то Филипп, а вытаскивать его не иначе как нам придется, — обвел всех веселыми глазами Мефодин. — Готовьтесь, курортнички! Закуривай по последней! — ударил он щелчком в дно пачки, вытолкнув папиросы, и протянул ребятам.

Ему никто не ответил и никто не взял папиросы. В молчании этом Борису почудилось нехорошее.

Снова хлопнула дверь автобуса, выпустив длинного как жердь парня в черном полушубке. На шее его белел новенький бинт. За ним вышла Шура и села на трапик. Парень с бинтом на шее подошел к костру и удивленно оглядел хмуро молчавших парней.

— Шинель-то, Витя, сними, скорее просохнет. На, мой полушубок надень. Простудишься, — послышался за спиной Бориса быстрый беспокойный шепот.

Он оглянулся. В двух шагах от костра стояла малюсенькая Лида Глебова и смотрела на Виктора. Борису подумалось, что она давно стоит здесь, стыдясь подойти к костру, под насмешливые взгляды ребят.

— Здо́рово промок? — снова послышался ее тревожный шепот.

— Все здо́рово промокли, — ответил Виктор, не глядя в ее сторону.

— Там грязи — во! — провел маленький рукой по животу, плясовито притопнув. — Мы машину только зубами не тащили, а она как примерзла.

— Ну, курортнички, пошли лечебные ванны принимать. Дядя Степа и Садык-хан заждались, поди, тягачей, — бросил Мефодин докуренную папиросу в пылавшую бочку. — Но, учтите, никого не приневоливаю, а добровольцы — два шага вперед!

— Как работа будет оплачиваться? — спросил парень в лыжном костюме. — Аккордно или по норме?

— Не бойся, я не вербовщик, не обману! — засмеялся Мефодин. — Кто не пойдет — пожалеет! Пошли, пошли!

В глазах его было столько веселого озорства, столько жизнерадостности, будто звал он не в ледяную грязь, а на смешную проделку. У костра засмеялись, и сразу десяток парней сделали «два шага вперед», подошли к Мефодину. Первым шагнул к нему Виктор.

— Куда ты? — смело выступила к костру Лида. — Ты же еще не высох. Как будто, ей-богу, других, сухих людей нет!

— Ладно тебе! — сконфуженно отвел Виктор глаза. — И чего ты здесь крутишься? Тебе спать пора. Здесь наше дело, мужское, — важно и солидно закончил он.

— Тогда и я с тобой пойду! — встала Лида рядом с Виктором.

— Ну я прямо не знаю! — с отчаянием развел руки Виктор и заорал на девушку, сделав свирепые глаза: — Сказано, иди спать!

— Сам иди! А я деваха здоровенная, не на именины приехала.

Ребята посмотрели на «здоровенную деваху» и взвыли от хохота.

— А что? И правда! — кричал хохоча Мефодин. — Наши девахи отчаянные, и под землю и под воду лезут! А вы? На здоровенную деваху надеетесь? И не совестно?

По другую сторону костра стояло еще немало ребят, среди них парень в лыжном костюме, веселый живчик и длинный парень с повязкой на шее. К ним и обращался Мефодин. Но ему не ответили. Пряча глаза, они смотрели в костер. Только парень в лыжном костюме пробормотал:

— Мне грязевые ванны противопоказаны. У меня люмбаго.

— Вот это да! — отшатнулся ошеломленно Мефодин. — Для жизни опасно? А выглядишь ты как огурчик малосольный. А ты чего шею укутал?

— Чирей. Вот такой! — показал длинный парень кулак, но тотчас передумал и отмерил конец большого пальца. — Вот!

— Прыщик вскочил? — сочувственно прищурился Неуспокоев.

— Николай Владимирович, Сычев освобожден. У него карбункул! — крикнула Шура от автобуса.

— Бросьте, доктор! Не надо! — обернулся к ней Сычев и, сверкнув глазами на прораба, перешел к Мефодину. — У нас не заслабит, будьте покойнички!

Вслед за Сычевым пошли и стоявшие рядом с ним ребята. Теперь по другую сторону костра остались только двое: маленький, с насмешливым лицом, живчик, и парень в лыжном костюме.

— А вы? Отвоевались, землячки? — дружески спросил их Неуспокоев.

— Отвоевались. Сейчас пойдем галстуки подвязывать и патефон гонять. Разрешите представиться, Сергей Зубков, — поклонился вежливо маленький, потом поднял промокший подол полушубка. — Видите? Есть парни, которые не хлебнули еще этого горюшка, а я до белья промок. Хотелось бы обсушиться. Законно? — деликатно улыбаясь, спросил он.

— Вполне законно, — похолодели глаза прораба. — Но вот что, земляки. Работа есть работа. А охота вам или неохота в мокрых штанах работать, потом скажете.

— Николай Владимирович, подойдите сюда! — негромко позвала Шура.

В голосе ее Борису послышалась тревога. Но прораб не слышал. Глядя прямо в глаза Зубкову, он сказал твердо, с недоброй силой:

— Иди, земляк. Живее!

— А вы ответственный пост занимаете? — спросил зло парень в лыжном костюме. — Вы будете у костра зад греть?

Неуспокоев внимательно посмотрел на парня, на его чистенький, сухой лыжный костюм и сказал припоминающе:

— Постой, постой! А ведь я тебя знаю, биллиардист. Знаю.

— Возможно, — равнодушно, глядя в костер, ответил «биллиардист». — Возможно, и встречались в Ленинграде. А что из этого вытекает?

— В Ленинграде мы с тобой не встречались, а я тебя все же хорошо знаю. Это ты будешь через пару дней кричать на целине: «Почему в палатках собачий холод, почему ватные одеяла не выдают, почему в столовке каждый день рис, а в лавке “Беломора” нет?» А потом ты навостришь от нас лыжи с парой казенных одеял. Узнал я тебя, биллиардист?

Ребята засмеялись, засмеялся и Борис: уж очень смешно было глупо-ошеломленное лицо «биллиардиста». А Неуспокоев продолжал:

— И напрасно ты думаешь, что я буду у костра зад греть. Нет, мы вместе пойдем. — Прораб снял пальто. — Идем, ребята!

— Что ж, я считаю предложение вполне подходящее, — засмеялся Зубков и, обойдя костер, встал рядом с прорабом.

«Биллиардист» стоял один, упорно глядя в огонь костра.

— Ну? Марш! — повеселев от злости, крикнул Неуспокоев, не спуская с него взгляда.

— Много вас приказывать, — пробормотал «биллиардист», пряча от прораба озлившееся лицо. И не вытерпев, искоса, трусливо поглядел на него. — Чего уставился? Сказал — не пойду!

— Пойде-ешь, мой миленький! — с недоброй лаской протянул Неуспокоев. — А не пойдешь — пинками в зад в степь прогоню! Дам кило хлеба и коробок спичек. Сиди на кочке, как потерпевший крушение, жди машину, что подберет тебя.

Лицо его было жестко, неуступчиво, верилось, что он готов сию же минуту выгнать «биллиардиста» пинками в черную степь, попробуй тот отказаться работать. Парень поглядел на ребят, стоявших около Мефодина. В их глазах не было ни сочувствия, ни одобрения. Тогда, выставив плечо, будто пробиваясь через враждебную толпу, он отошел от костра и побежал. Из темноты донесся его крик:

— А пошли вы!.. Называется — позвали целину поднимать! Маяковского на вас нет!..

Неуспокоев засмеялся и тоже крикнул:

— Ладно, встретимся! У тебя костюм приметный!

— Николай Владимирович, я вас второй раз зову! Идите скорее! — нетерпеливо крикнула Шура.

— Сию минуточку, Александра Карповна, — обернулся в ее сторону Неуспокоев и приказал — Мефодин, ведите ребят. Я следом за вами.

— Они и без меня дорогу знают. А ну, без последнего! — крикнул Василий и побежал к трясине.

Со смехом, озорными криками ребята бросились за ним.

— Сычев, вернитесь! Вам нельзя! Сычев! — закричала отчаянно Шура, но ребята пропали уже в темноте и темнота не ответила ей.

Неуспокоев и Борис подошли к Квашниной.

— Слушаю вас, Александра Карповна. Только, умоляю, поскорее, — оглянулся нетерпеливо прораб на топь.

— Верните людей — резко сказала и шагнула к нему Шура. В свете окон автобуса стало видно ее лицо, решительное и гневное.

— Что? — удивился Неуспокоев, но тотчас улыбнулся снисходительно. — Только за этим вы меня и позвали?

— Дура я, что не вмешалась раньше! Боялась — пострадает ваш великолепный авторитет. Немедленно верните людей! — приподнималась Шура при каждом слове на цыпочки.

Чупров чувствовал, что она сейчас как туго натянутая струна.

— Требую, как врач! Вы послали в болото мокрых людей, послали во второй раз. У Сычева карбункул…

— Вижу, что я неправ. Ошибся, — виновато ответил Неуспокоев. — Но мы должны сегодня же пробиться на Жангабыл. Для нас сейчас время дороже всего!

— А люди для нас дешевле всего?! — крикнула Шура.

— Люди? — рассеянно переспросил Неуспокоев и начал смеяться беззвучно. Лишь прыгающие брови выдавали его смех. — Составляющие человека белки, жиры, углеводы, соли, железо и тэдэ, и тэпэ, если все это купить в бакалейной лавочке, стоило бы ровным счетом сорок копеек. Четыре гривенника!

— Ручаетесь за точность вашей справки? — Басок Бориса стал колючим.

— Ручаюсь! — усмехнулся прораб коротко и резко. — Да бросьте вы, Борис Иванович, серьезничать на каждом шагу. В любых жизненных случаях сохраняйте чуть-чуть ироническую интонацию. Так веселее жить. Извините, Александра Карповна, дело ждет, — поклонился он Квашниной и отошел.

— Николай Владимирович! — закричала испуганно Шура.

— Шура… милая… не могу! — остановился прораб. — Не умею отменять свой приказ. Убейте, не могу!

Он повернулся и побежал.

— Николай Владимирович! — В голосе девушки были слезы.

Но топот убегавшего Неуспокоева смолк.

— Ах, так! — Она усмехнулась враждебно и зло. — Где сейчас директор, Борис Иванович?

— Право, не знаю. Он уехал искать броды, но, может быть, и вернулся. А зачем вам директор?

Девушка не ответила и пошла в сторону дороги, где стояла колонна.

— Я вас провожу. Можно? — двинулся было за нею Борис.

— Не надо! — раздраженно ответил голос невидимой Шуры. — Не нужны мне ничьи проводы!

Борис прислушивался к ее быстрым, нервным шагам, пока шум их не смолк. Потом вздохнул и зашагал торопливо к топи, к тому месту, где вытаскивали грушинскую машину.

Глава 12

Наперекор всему — весна!

Грушинскую машину «вываживали». Если читать об этом в сухой, теплой комнате, то, как бы ярко ни было описание, вы, читатель, все же не поймете, не почувствуете полностью, какая это дьяволова работенка! Для этого надо вам самому принять в ней участие. И если посмотреть при этом на вас со стороны, то это похоже будет на купанье человека, не умеющего плавать: то присядет, то встанет, а то и лечь попытается. Но купаться вам придется не в прохладной летней водичке, а в весенней жидкой ледяной грязи. И вот, когда бревна, шпалы, чурбаки, скользкие от грязи, как мокрое мыло, начнут вырываться из ваших негнущихся от холода пальцев и бить по рукам, когда спину и плечи ваши как кипятком обварит горячий пот, а хлюпающая в сапогах ледяная жижа сведет ноги судорогой, когда покажется, что кто-то стягивает с вас ватные штаны, от воды и грязи ставшие пудовыми, — тогда, пожалуй, вы поймете, что такое «вываживание» застрявшей в грязи автомашины. Впрочем, нет! Еще не поймете, так как самое страшное впереди. Вот вывешенная на вагах машина заколыхалась в воздухе, и теперь лезьте одеревеневшими руками по локоть, а может быть и по плечо, под колесо, в залитую студеной жижей яму и закладывайте ее, проклятую, пластами дерна, камнями, хворостом, досками, чурбаками. И все время будьте начеку. Машина может сорваться с ваги и придавить ваши руки. А происходит все это чаще всего не днем, под солнцем, а ненастной, продутой всеми ветрами ночью, когда, кажется, весь мир состоит из черной степи, такого же черного неба и одичалого, тоже как будто бы черного ветра. А переставший было дождь исподтишка подкрался и снова заморосил, вымачивая на вас последнюю сухую нитку.

В зыбком, тревожном свете фар Борису хорошо видны были люди, их измученные, перемазанные грязью, посиневшие от холода лица. Вот кто-то сидевший на корточках резко поднялся, ударившись головой о крыло машины, и по черному берету, упавшему в грязь, Борис узнал Неуспокоева, а вот в полосу света попало озорное лицо Васи Мефодина. Он смеялся, и зубы его блестели на перемазанном лице. И снова, откуда-то очень издалека, прилетел крик: «Смотри, Мефодин!» Шофер молча погрозил берегу кулаком.

Борис вдруг заторопился. Положил на высокую кочку портфель, «ФЭД», подумал и снял для чего-то галстук, сунув его в карман пальто. Потом засучил до колен брюки и кальсоны и решительно шагнул в топь. Галоши и ботинки тотчас налились холодной жижей. Колючий холод стрельнул через все тело в мозг. Начал колотить озноб. «Так ничего не получится, — невесело подумал он. — Через пяток минут ноги сведет судорога и я шлепнусь в грязь. Нужны сапоги». Он вылез из грязи, спустил засученные кальсоны и брюки и поспешно зашагал от берега.

Чтобы найти в темноте машину с крупной надписью на бортах «Хозчасть», пришлось идти по дороге. На ноги налипла пудовая грязь. То и дело останавливаясь, Борис прямо ребром ладони снимал с подметок тяжелые лепехи. Но через пару шагов на ногах снова повисали чугунные гири, вызывая злобу и бессильное отчаяние. Он так устал, что потух в его душе недавний порыв, он десятки раз готов был плюнуть на все, сесть на подножку какой-нибудь машины и сидеть полчаса, час, чтобы перестало колотиться сердце, освободилось дыхание и прошла ломающая кости боль в ступнях и под коленями. И он остановился, но не от усталости, а от внезапной мысли: «Сколько же таких километров придется отшагать на целине ее работникам?» И тогда опять побрел, задыхаясь и обливаясь потом.

На подножке машины с надписью «Хозчасть» сидел человек, завернутый в новенький, оранжевый и огромный, по самую землю, тулуп. Борис подошел и постучал в тулуп, как в дверь:

— Можно?

— Кого надо? — донеслось из недр тулупа.

— Завхоза.

— Не знаю, где завхоз. — Из тулупа вылезла голова и кивнула в сторону переправы: — Как там?

— Плохо, — коротко ответил Борис. И, краснея от невинной, по сути дела, лжи, сказал: —Директор приказал выдать мне резиновые сапоги. Дело спешное. Без завхоза нельзя?

Человек плотнее закутался в тулуп и сладко, с подвыванием, зевнул.

— А вам завхоз и не нужен. Наперед найдите бухгалтера, и пусть выпишет он вам первичный документ. Не понимаете? Пусть выпишет ордер на выдачу вам одной пары резиновых сапог, — неторопливо объяснял человек в тулупе. — Тот ордер пускай подпишет завхоз, потом директор, а потом приходите как раз сюда, я вам сразу выдам сапоги.

— К утру эту процедуру закончим? — с зловещим спокойствием спросил Борис.

— Может, и к утру. И это не процедура, а оформление первичных документов. Порядочек должен быть.

— А сейчас, значит, не получу? — еще более зловеще спросил Борис.

— Это почему же не получите? — обиженно удивился человек в тулупе. — Как раз получите.

Он тяжело влез на подножку, пошарил в кузове и бросил к ногам Бориса пару резиновых сапог и еще какой-то сверток.

— Мерьте, ваш размер. А это фланелевая портяночка.

— И без первичного документа? — радостно удивился Борис.

— А вы получайте себе, если дают. Материально ответственное лицо тут я. А я ботинки ваши в заклад оставлю. Принесете первичный документ — верну. А вы небось думали, что вы одни сплошь патриоты, а снабженцы сплошь бюрократы? Обидно даже! Мы тоже идем навстречу…

Обратно на переправу идти было легче. Сноровка, что ли, появилась, или подгоняли резиновые сапоги. Широкие в голенищах, они хлопали по икрам на каждому шагу. Его удивило, что навстречу стали попадаться люди, идущие с переправы. Три парня в черных полушубках разговаривали так громко и возбужденно, что Борис услышал их еще издали и по голосам узнал Зубкова, Сычева и парня в лыжном костюме.

— Имел он, сволочь, право руки выкручивать, грозить и жуликом выставлять? Ты вот что мне скажи! — спрашивал с унылой злостью парень в лыжном костюме.

— Никто его не оправдывает. Держиморда, — ответил Сычев. — Но и ты хорош. Почему с нами не пошел? Боялся альпинистские ботиночки замарать и костюмчик забрызгать?

— Бросьте! — озлобленно тянул «биллиардист». — В горкоме комсомола нам что обещали, когда на целину выпроваживали?

— Обещали: будет повар в белом колпаке, будет компотом кормить, будут танцы под оркестр каждый день, и соловьи будут петь. Полторы тысячи соловьев из Курска выпишут, — весело ответил Зубков, ухватившись под бока, будто приготовился к присядке.

— Вы это бросьте. Говорили, что государственное дело будем делать, на весь Союз будем греметь! Где гром? А в грязи ковыряться я не нанимался!

— Ты что, с трамвая упал? — перебил его Сычев, потрогал больную шею, поморщился болезненно. — Недопонимаешь ты, Сашка! Государственную работу и делаешь.

— Бро-осьте! Я не разнорабочий, я спец, шестой разряд имею.

— Мы это давно знаем, Саша, — деликатно согласился Зубков. — Ты спец по выводке пятен на солнце. Очень ты узкий спец, Саша. А мы приехали сюда делать всё, что понадобится.

— Так дальше пойдет — утеку! — пообещал угрожающе Сашка.

— Не утечешь. Помнишь, как провожали?

— Кто провожал? Кого?

— Нас, тебя! На целину провожали. Ползавода на перроне стояло. Можно тебе обратно? Встретят, как на Внуковском, с оркестром и почетным караулом.

— Как дела на переправе, ребята? — остановил их Борис.

— Кончен бал, — устало ответил длинный Сычев. — Мы свою выдернули. Вываживать пришлось. А вторая машина, полупановская, сидит. Трактором придется вытаскивать.

Приплясывая, будто радуясь, Зубков вздохнул грустно:

— Большая неприятность, что и говорить.

Они пошли, продолжая спорить, и долго еще доносился из темноты ноющий, скулящий Сашкин голос: «Бро-осьте!»

Борис постоял, раздумывая, куда ему идти. И вдруг, вспомнив: «А портфель? А фотоаппарат?» — снова побежал на переправу.

На берегу было безлюдно и темно. Только одна дежурная машина светила малым светом на попавшую в беду подругу, полупановскую четырехтонку, будто успокаивая ее. Но тревожное и безнадежное было в мощной, красивой, бессильно завязшей машине. Ее обмывала уже проступившая над осевшей грязью вода, и стая уток, уткнув головы под крылья, беспечно дремала около борта.

Идя по кромке берега, отыскивая кочку, на которую он положил портфель и фотоаппарат, Борис увидел человека, одиноко стоявшего у самой воды. Он вгляделся и вздрогнул от радости, услышав мягкий, негромкий девичий голос Шуры:

— Что вы потеряли, Борис Иванович? Портфель и фотоаппарат?

— Да-да! Оставил здесь на берегу где-то, — обрадовался Борис.

— Всё в порядке. Они у Николая Владимировича.

— Нашли директора? — подошел Борис к Шуре.

— Нет. Говорят, еще не вернулся.

— А что это вы бродите здесь в одиночестве?

— Так… — медленно ответила она. — Настроение какое-то такое…

— А где же?.. — начал Борис и смутился.

— Николай Владимирович? — отвернувшись, пряча лицо, спросила Шура. — Прогнала. Его всегда иронические сентенции бывают утомительными. И вообще захотелось побыть одной.

— Уйти мне? — жалобно спросил Борис.

— Нет, вы оставайтесь, если не боитесь заразиться моим настроением.

— А что это за настроение? — теплым голосом спросил Борис. — Если плохое, давайте пополам разделим.

— Хорошо. Берите половину… Я не понимаю… Не понимаю! — беспомощно развела она руки. — Почему Сычев не послушался меня, когда я потребовала, чтобы он прекратил работу? Я ведь еще раз говорила с ним. Я была там… — указала она глазами на болото, где вываживали грушинскую машину. — Я сказала ему, что он рискует, а он ответил: «Сейчас, сейчас, доктор! Еще минуточку одну!» Я и остальным сказала, чтобы они сию же минуту шли на берег и переоделись в сухое. С завхозом я уже договорилась. Не пошли, сказали: «После, доктор». Почему? Неуспокоева побоялись?

— Дешево вы людей пените. Александра Карпов-на. Не дороже Неуспокоева, — тоскливо ответил Борис.

— Какой вы колючий, — обиженно прошептала Шура.

Она долго молчала, исподтишка разглядывая освещенное светом дежурной машины лицо Бориса, и удивлялась, почему она считала Чупрова славным, умным, но очень уж непривлекательным, некрасивым до смешного парнем? Из-под полей его уродливой шляпы опускалась плавная и ясная линия лба. Глаза крупные, смелые, на все смотрят прямо и пристально, нос великоват, правда, для худенького мальчишечьего лица, но тонкий в переносице и с горбинкой. Рот сердитый, но не злой, а подбородок хоть и небольшой, ко твердо, решительно выдвинутый. Хорошее лицо, умное и правдивое!

Борис ощущал на себе ее косой, изучающий взор, будивший в нем то надежду, то робость, то отчаяние безнадежности.

— Побродим немного, хорошо? — взяла его под руку Шура. — Мне не хочется вас отпускать.

Борис промолчал, чувствуя, как горит его лицо под холодным ветром и ледяным дождем.

Они пошли рядом, плечо к плечу, и даже теперь, в темноте, Чупров обидно чувствовал свой никудышный рост. И знал Борис, что, как всегда в таких случаях, оставаясь с Шурой наедине, он будет мучительно искать тему для разговора, а наконец найдя, будет следить за каждым своим словом, и разговора не получится.

— А вы знаете, — торопливо заговорил он, усиленно оттопыривая губы для солидности, — что мы находимся в самом центре огромного Евразийского материка? Вообразите карту Восточного полушария, на ней эту махину, этот великий материчище, а в центре его нас, ползающих пылинок. Но у этих пылинок грандиозные замыслы! Любопытное ощущение получается! Я хочу с этого начать свой очерк с целины. Одобряете?

— Да, конечно, — пустым, отсутствующим голосом отозвалась Шура и, словно очнувшись, нервно, брезгливо дернула плечами: — Фу, какая мерзость!

— Вы находите? — упавшим голосом спросил Борце.

Она засмеялась.

— Это я не о вашем очерке — о погоде. Оглянитесь, ну разве не мерзость?

Погода была действительно гнусная, ненавистно ощущавшаяся каждым нервом. Бесприютно и уныло шумел камыш, со всхлипом, похожим на тихий плач, плескались мелкие грязные волны, порывистый холодный ветер то приносил секущий, пронзительный дождь, то относил его куда-то в сторону.

— А все-таки, знаете, чувствуется весна! — сказал солидно Борис.

Шура опять засмеялась, на этот раз звонко и весело:

— Боже, каким тоном это было сказано! Но вы правы, правы, милый Борис Иванович! Все-таки чувствуется весна. И давайте говорить о ней. У меня весной бывают странные чувства. Будто я наконец…

— Знаю, знаю! И со мной это бывает. Но при чем здесь весна? — взволнованно перебил ее Борис. И повторил печально. — Это не весна.

— А что же? — спросила Шура, улыбнувшись чуть-чуть, уголком рта.

Борис скорее почувствовал, чем увидел эту понимающую улыбку, и замолчал, отвернувшись.

Шли они теперь по берегу какой-то черной воды с невидимым противоположным берегом. Шура притихла. Они вышли из света стоявшей на берегу машины, и девушку пугала эта темная, безбрежная ночная вода. С отчаянным кряканьем и резким свистом крыльев упала в тростники утка, и пришедшая оттуда волна плеснулась в берег у самых ног Шуры. Она вздрогнула и прошептала:

— Страшно как!.. А вам не страшно? Тогда вы ничего не поймете. А мне почему-то кажется, что я оставила город и мою городскую жизнь давно-давно и заехала в степь далеко-далеко, так далеко, что уж не вернуться. И мне очень страшно. А возвращаться не хочу. Мне хорошо. Мне было бы очень хорошо, если не мешало бы… — Она невесело смолкла, над чем-то раздумывая. Потом вздохнула тихонько, украдкой, и снова заговорила: — Что «если не мешало бы»? Наши недостатки, наше несовершенство, наши душевные бурьяны и сорняки, которые мы сюда притащили.

Она вдруг схватила Бориса за рукав и выдохнула ликующим шепотом:

— Смотрите!.. Ой, смотрите!

Освещенный непонятным, колеблющимся светом, может быть отражением от воды далеких фар дежурной машины, качался одиноко на ветру невысокий крупный цветок. В полутьме он казался бархатно-черным, но когда Борис зажег спичку, венчик его засиял таким алым, горячим цветом, будто на стройном стебле зажглось яркое маленькое пламя.

— Степной тюльпан! — воскликнул Борис. — Самый ранний цветок в степях.

Одинокий тюльпан качался порывисто под ударами ветра, но не склонял голову, увенчанную лепестками изящной, горделивой формы. Не роскошный, не надменный и не нежный, а простой, веселый и какой-то храбрый, полный крепкой радости жизни, он будил в душе чувства тоже крепкие, смелые и веселые.

Борис зажег вторую спичку. Вокруг тюльпана всё: кустики прошлогодней травы, стебли берегового тростника, даже дернину — содрали шоферы и стащили под колеса буксующих машин, а тюльпан не тронули. Не поднялась рука на его ликующий праздник цветения.

— Какой он веселый и нарядный! — с восторгом и удивлением горячо шептала Шура. — И храбрый-храбрый! Один среди грязи, под холодным ветром. Вот рядом колесо прошло. А он ничего не боится! Верно?

— Сорвать его вам? — протянул Борис руку.

— Не трогайте! Разве можно? И никому о нем не рассказывайте. Хорошо? Это будет только наш веселый, храбрый тюльпан. Обещаете? — умоляюще шептала Шура, а он и в темноте видел ее широко раскрытые глаза. Удивительное дело! Он и в темноте видит ее глаза!

— Шура!.. — несмело взял он ее холодную, мокрую от дождя руку. — Шура… Я знаю, неумелая у меня какая-то любовь… нескладная…

— Борис Иванович, не надо! — прижала она его руку к груди. — Вы будете потом жалеть, вам убудет стыдно. А я не хочу этого. Вы же очень хороший!

Она выпустила его руку и быстро пошла в сторону далеких огней санитарного автобуса. Борис улыбнулся жалко, стыдно и тоже пошел, потом побежал, догоняя ее.

А с черного неба падали и падали вниз птичьи голоса, отрывистые, протяжные, ухающие, звенящие. Все-таки, наперекор всему, была весна!

Глава 13

От сегодня не уйдешь

Чупров и Квашнина издали увидели, что в санавтобусе включено полное освещение. Он светился, как яркий сквозной фонарь. Шура, проходя, заглянула в незанавешенные окна и остановилась.

— Егор Парменович приехал! — радостно сказала она.

Борис тоже подтянулся к окну.

Обе стороны откидного столика, застеленного большой картой, занимали Корчаков и Садыков. Директор сидел, оперев голову в развилку большого и указательного пальцев, задумчиво почесывая то подбородок, то усы. Садыков, без шинели, в смешном кургузом кителе с такой высокой талией, что хотелось сзади одернуть, что-то говорил, наверное по обыкновению кричал, водя пальцем по карте. На противоположной стороне автобуса, на откидном диванчике сидел Неуспокоев, а рядом с ним сиял лысиной Грушин. На внешности прораба не было никаких следов того, что он полчаса назад вылез из болота. Все на нем, даже грубые рабочие сапоги, было как новенькое, чистое и свежее. Он, не слушая Садыкова, раскрыв на коленях несессер, спокойно маникюрил пальцы, выковыривая из-под ногтей болотную грязь. А старый шофер чуть не при каждом слове завгара морщил щеки, подгоняя их почти под глаза, как человек, у которого нестерпимо разболелись зубы. Было известно уже, что райком партии рекомендует Степана Елизаровича парторгом совхоза, и он тяжело переживал неудачу похода. А завязшая полупановская машина — это уже неполадки в его автомобильном «цехе». Кроме них, в автобусе была Марфа Башмакова, но сидела она на чем-то низком и видна была только ее голова.

При входе Квашниной и Чупрова прораб живо обернулся и пристально посмотрел на Шуру:

— Как погода, Александра Карповна? Не помешала интересной прогулке?

— Погода мерзость, а интересной прогулке нет, не мешала, — спокойно ответила Шура, медленно снимая пальто.

Неуспокоев бросился помочь ей и, глядя через плечо девушки на Бориса, деланно удивился:

— Борис Иванович, голубчик, что с вами? Почему у вас такой грустный, я бы сказал, похоронный вид? «Не узнаю Григория Грязнова!» — пропел он томным голосом. — Что вас так расстроило? Может быть, пропажа портфеля с пустой молочной бутылкой и фотоаппарата? Успокойтесь, вон они лежат.

Борис посмотрел на его крупный нос с наглыми ноздрями и вдруг почувствовал, что он очень не любит этого человека. Он сел третьим на диванчик и тут только разобрал, что Башмакова примостилась неудобно на маленьком стальном сейфе.

— Что я вижу? Наша Марфа Матвеевна на трехстах тысячах сидит! — засмеялся он.

— Истинная Марфа-посадница, — хмыкнул Корчаков. — Слышала она где-то лекцию о бдительности и вот уже вторую неделю не слезает с несгораемого ящика. А сейчас, в дороге, одна оставаться боится, так всюду за мной с ящиком ходит. А в нем пять пудов без малого.

— Смейтесь! — сердито посмотрела секретарша на директора. — Сижу, как клушка в лукошке, а я ведь всю жизнь на производстве, на строительстве. Вот такой девчушкой начала работать, еще Ленинград чинила.

— Чинили Ленинград? — спросил Борис, пряча улыбку, но Марфа заметила ее.

— Чего улыбаетесь, товарищ корреспондент? Я рубашки да кофты чинить не согласна. Я согласна города чинить. Всю жизнь горы ворочала, а тут, на-ка, сиди на оборотных средствах, прах их возьми! А всё сапоги!

— Какие сапоги? — удивился Неуспокоев.

— Вот какие! — выставила Марфа ногу в огромном сапоге. — Сорок пятый номер! На Медного Всадника! Шаг шагнешь — они, окаянные, сваливаются, Егор Парменович небось научил завхоза такие бахилы мне выдать, чтоб от секретарства не сбежала!

— Сиди, сиди, Марфа-посадница, — устало улыбнулся ей директор. — Работа как раз по тебе. Женщина, слабый пол.

— Слабый пол! — всплеснула руками Марфа и захохотала, прикрыв рот ладонью. — Иду, аж земля трясется! Центнер чистого веса без бумаги, вот какой слабый пол!

Все, кроме Садыкова, засмеялись. Завгар, морщась, нетерпеливо разглаживал ладонью карту. Неуспокоев смеясь смотрел на Марфу. Жаркотелая, пылко-румяная, с грудью, туго натянувшей кофту, она обольщала одним неиссякаемым своим здоровьем. Жарко, томно было в полушубке ее могучему, цветущему телу.

Все еще смеялись, когда Садыков сказал недовольно:

— Давайте о деле, товарищи. Что?

Он был зол и утомлен до крайности, его пробирал озноб бессонницы и непогасшее еще возбуждение.

— Что же, давайте о деле, — вздохнул покорно Егор Парменович. — Вчера не догонишь, от сегодня не уйдешь.

— Нет, значит, бродов? — посмотрел на него Садыков.

— Со всей ответственностью говорю — нет! Собственными ногами перещупал. Видите, вот! — поднял директор ногу. Подметка была оторвана до половины, и сапог ощерился, как клыкастая собачья пасть. — Подметки что, ноги выдергивает! Трясина зыбучая!

— Я тоже переправу не нашел, — глухо сказал Садыков.

— Да-а, дела! — Усы директора дернулись. — Хороший мы с вами, Курман Газизович, стратегический план разработали. Одна колонна двигается… Другая колонна двигается… Ди ерсте колонне марширт… Ди цвейте колонне марширт… Помните? Типично штабная работа. «Гладко было на бумаге, да забыли про овраги». Вот и обскакал вас старший агроном, Курман Газизыч!

Садыков резко вскинул голову, но сдержался и промолчал, лишь крепко провел ладонью по волосам, жестким и прямым, как вязальные спицы. «Они, наверное, и холодные, как проволока», — брезгливо подумал Неуспокоев. Его сегодня все раздражало в Садыкове: и его набрякшие от бессонных ночей веки, и нелепый, идиотски сшитый китель, и привычка завгара среди речи вдруг, неожиданно спросить криком «что?», и вот даже его волосы. Ровным, вежливым голосом, но желчно кривя рот, он спросил:

— Как же это получилось у вас, товарищ Садыков, что посадили вы всех нас в лужу?

— Вот… так… — вздохнул Курман Газизович и развел руки.

— Так! — Неуспокоев зло поднял плечи. — Еще Достоевский писал: «Прелестное русское слово “так”». Действительно прелестное! Всё объясняет. Как-то так получилось… Не знаю, так вышло… Нет, извините! Так, да не так! — Он с треском захлопнул несессер. — Куда вы нас завели! «Ко Христу за пазушку?» Так, кажется, вы изволили сказать вчера, в городе? Вы же, Садыков, майор запаса, танкист. Вы обязаны были заранее разведать трассу, прямую, короткую и годную для тяжелых машин. А вы, оказывается, и впрямь доверили это дело своей машине. Она у вас дорогу нюхом чует!

Прораб пытался говорить с веселой иронией, с «чуть-чуть иронической интонацией», как сам он советовал, но выходило у него зло, тяжело и отнюдь не весело! Он не спеша закурил и, лениво затянувшись, закончил с тяжелым презрением:

— Видел я у вас здесь верблюда на чигире. Ходит по кругу с завязанными глазами. И вы вели нас с завязанными глазами.

— Вот кто меня подвел! Смотри! — закричал Садыков и ткнул в карту пальцем. — Чистая степь! Что? Я топографии не должен верить?

— Держались вы за топографию, как пьяный за водосточную трубу, — недобро прищурился на него прораб сквозь дым зажатой в зубах папиросы. — И шлепнулись в лужу!

— Чего смеешься? Я как на мине подорвался, а тебе смешно?! — крикнул Садыков. — Тебе смешно, да?

— Кстати, почему вы кричите на меня и зовете на «ты»? Потрудитесь говорить со мной спокойно, вежливо и без крика.

— Разве я кричу? — удивился Садыков. — Тогда извиняюсь.

Все некоторое время молчали. Заговорил первым опять прораб, на этот раз медленно, осторожно, как бы особенно тщательно отбирая слова:

— Если у нас всюду, всегда и во всем будет так — сбегу! Откровенно говорю.

— Куда? — тихо спросил Корчаков.

Лицо Неуспокоева стало непреклонным:

— Целина велика! Туда, где не только требуют от тебя подвигов, но и дают возможность для их свершения. Согласен на любые трудности! Хочу трудностей, люблю трудности, обожаю! Но простои!..

Егор Парменович, не меняя позы, с подбородком, зажатым в развилку пальцев, скосил глаза в сторону прораба. Неуспокоев снял пальто и оказался в короткой, до пояса, вельветке со множеством «молний», расположенных вдоль и поперек, вкривь и вкось. «Разукрасился, как новогодняя елка!» — сердито подумал Егор Парменович, но ответил спокойно, в тон прорабу:

— Работать хорошо, в том числе и без простоев, это уже подвиг. А вам, Николай Владимирович, такой подвиг не по плечу? Так вас прикажете понимать?

Лицо Неуспокоева окаменело.

— Разрешите мне, Егор Парменович? — по привычке встал Борис. — По-моему, для успеха дела первое — это создать для людей человеческие условия труда. А у нас на переправах хватают первых попавшихся парней и ездят на них, пока они не взмылятся. Люди только что вылезли из болота, не успели обсушиться, а им кричат: «Довольно зады греть! Не на курорт приехали!» И снова в болото! А в это время десятки людей болтаются без дела, ищут развлечений.

Грушин зашевелился и посмотрел на директора.

— Вы что, Степан Елизарович? — спросил Корчаков. — Хотите сказать?

— Нет, нет! — замахал руками шофер. — Товарищ корреспондент, спасибо ему, уже сказал за меня. А я считаю, что плохо мы закон соблюдаем.

— Какой закон? — посмотрел на него через плечо Садыков.

— Забота о людях — первый закон. Я считаю, что дальше так дело не пойдет. Почаще надо на людей оглядываться. А сколько мы сегодня людей напрасно в грязи искупали? И даже, оказывается, по два раза искупали!

— Я сам сто раз искупался, пожалуйста, — нетвердо, не находя нужного тона, ответил Садыков. — Терпеть не люблю такого разговора!

— Разговора у нас покуда и нет. А будет разговор, как коммуниста с коммунистом, — ответил негромко Грушин.

Лихорадочно розовея, как всегда при сдерживаемом волнении, поднялась Шура.

— Нельзя, нельзя так делать! Одних и тех же людей посылают по два раза в ледяную грязь. Пересменки надо делать. И надо немедленно организовать переодевание в сухое. И горячий чай должен быть в таких случаях!

— А где же вы раньше, доктор, были? — внимательно разглядывая свою бурую, в трещинах ладонь, будто читая что-то на ней, тихо сказал Грушин. — Мокрых людей в болото погнали, а вы как на это реагировали? Это ведь с моей машиной такое дело вышло, мою машину вытаскивали, — оторвался он наконец от ладони и обвел всех строгими, не просящими пощады глазами.

— Я думала… — осекся голос Шуры.

— Именно — думала! А надо было делать! Именно вам, доктор, делать! — резко сказал Корчаков опустившей голову Шуре. — На первый раз, так уж и быть, не взыщем. А повторится — пеняйте на себя. А какой же это умник погнал мокрых людей в болото?

— Я, — скучающе ответил прораб.

Егор Парменович медленно, всем тяжелым телом повернулся к Неуспокоеву.

Прораб ответил ему безмятежным взглядом.

— Больше ничего не скажете? Прораб твердо подобрал губы:

— Считаю, что я прав! Не богу же на них молиться!

— Отставить поганые разговорчики! — громыхнул бас директора. — Дальше, прораб Неуспокоев?

Прораб улыбнулся лениво, одной стороной рта и сказал тихо, но с нажимом:

— И наконец я считаю, что в коммунизм в брючках с разглаженной складочкой не войдешь.

Марфа, дремавшая на сейфе, вдруг выпрямилась и, сердито подпихивая волосы под косынку, сказала быстро:

— Я рядом с вами, товарищ прораб, не согласна в коммунизм вступать. С вами в коммунизм на костылях вступишь или на носилках.

Сонный, невнятный голос Марфы и заспанное ее лицо так не вязались с сердитыми, быстрыми словами, что все засмеялись, даже Неуспокоев.

— Не к добру наш смех, — вздохнул Корчаков. — Ну-с, а что дальше будем делать? Слушаю вас, товарищи.

— Командуйте поворот на все сто восемьдесят, — сказал Грушин, осторожно трогая лысину пальцами. — Вот что будем делать.

— Панику разводите, Грушин, — не глядя на сидящего рядом шофера, сказал Неуспокоев. — Вы, оказывается, трус.

— А как вы это угадали? — улыбнулся Грушин. — Точно! Чтобы храбрость доказать, на рожон не полезу.

— Егор Парменович, имею серьезное предложение! — Неуспокоев нервно потер сухой точеный лоб. — Надо всех нас, человек двести, триста, раскинуть в цепь. Всем дать шесты. И двинуться на штурм болота!

— Апырмай, какое тебе спасибо! — радостно крикнул Садыков.

— Не допускаю мысли, что мы не нащупаем брод, — продолжал, не взглянув на него, прораб. — Организацию этого дела прошу поручить мне. Начну сейчас же, минуты не теряя!

Корчаков, снова уткнув подбородок в пальцы, молчал.

— Простите. Егор Парменович, — послышалась в голосе прораба осторожная настойчивость, а в глазах появился азартный блеск, — но этот важный вопрос надо решить немедленно. Государственное задание мы обязаны выполнить при любых обстоятельствах и любыми средствами. Вы согласны со мной?

— Как? — обвел всех глазами директор.

— Психическая атака, — сказал Грушин.

— Я категорически против предложения товарища Неуспокоева. Как врач! — сказала твердо Шура.

— То-то и оно! — довольно сказал директор. — Отменяется ваш массовый заплыв, Николай Владимирович.

Прораб, выжидательно подавшийся вперед, откинулся к стене и прикрыл веками сразу потухшие, опустевшие глаза.

— Значит, кругом марш? — странно тихо спросил Садыков и дернул крючки сразу ставшего тесным воротника кителя. Но, взглянув на Шуру и Марфу, снова со вздохом застегнул его.

Все долго молчали. Неуспокоев курил с подчеркнутым спокойствием, медленно пуская красивые колечки. Марфа шепталась с Квашниной, Грушин опять разглядывал ладонь.

Молчание прервал Егор Парменович:

— Сидим вот, хнычем, вздыхаем, виновников ищем, а наши тракторы жмут сейчас на всю железку! На весь Казахстан, на всю Сибирь гремят!

Он положил ладонь на глаза, и перед, ним встало…

…По сопкам и долинам, мимо старых кочевничьих колодцев и степных кладбищ, мимо верблюжьих и конских черепов, чьи пустые глазницы прострелила уже молодая трава, ломятся тракторы Жангабыла. Пятьдесят дизелей, три с половиной тысячи лошадиных сил, лупят через ночь при полном освещении! И вздрагивает степь, как при землетрясении, прочь бегут звери, тучами поднимаются над речками и озерами всполохнутые птицы. А сколько таких тракторных колонн ломится сейчас по всему размету целинных земель! Полки, дивизии, армии мощных машин! Даже Уэллс не видел такое в своих фантастических, снах!..

— Вот где красота, вот где сила! — снял Егор Парменович ладонь с глаз. — Они не сядут, как мы, на мель! — Он выпрямился в кресле, прямой и строгий. — Назад, говоришь, Степан Елизарович? Не было у меня такого, чтобы назад. А придется, видно, впервые в жизни и это испытать.

Он потянул к себе карту, почесал пальцем висок и выругался шепотом:

— Вот ведь он, вот он Жангабыл! Рукой подать! Часа четыре хода, всего и разговора. А если обратно, то ведь придется отступать до Уялы. Километров полтораста назад! Клади сутки! Потом влево повернем, на север, вот на эту дорогу…

— Она вдвое длиннее той, которой мы шли, — сказал Грушин. Он незаметно подошел к столику и стоял за спиной директора, тоже глядя на карту.

— А это еще лишняя, сотня километров! — отодвинул Егор Парменович карту так, что она смялась. — По теперешней грязюке еще лишние сутки! А расход времени для нас невозвратимый расход! — сказал он зло, глядя почему-то на одного Неуспокоева.

Прораб со скучающим лицом, тихонько насвистывая, холил ногти напильничком.

Егор Парменович хотел что-то добавить, но в дверь постучали.

— Да, можно! — сердито крикнул он.

Дверь не открывалась. Шура открыла дверь и удивленная отступила.

Глава 14

Три ночных гостя

О свете, падавшем из автобуса, Шура увидела двух всадников на маленьких, шершавых лошаденках. Один низенький, в черной широкополой «горьковской» шляпе, в городском зимнем пальто и в солдатских кирзовых сапогах, другой высокий и тощий, как Дон-Кихот, тоже в пальто городского покроя, но подпоясан на казахский манер цветастым кушаком почти под мышками. На голове высокого была островерхая, подбитая мехом шапка с большими ушами и таким же языком, спускавшимся на спину. Такую шапку Шура видела только в учебнике истории, на хане Кубилае.

— Кто здесь начальник? — спросил низенький. — Можно его видеть?

— Директора совхоза? Можно. Входите, — ответила Шура.

Низенький всадник ловко спрыгнул с седла и поднялся в автобус. Это был стройный, как юноша, старик, с сухоньким желтым лицом, седой бородкой хвостиком, седыми же волосами, но черными широкими и толстыми, как гусеницы, бровями. Пристальные глаза его глубоко запали в орбиты, — обведенные коричневыми тенями. «Сердце», — подумала привычно Квашнина и решила, что ночной посетитель приехал в колонну к врачу за медицинской помощью. Аккуратно вытерев у порога ноли, он снял мокрую от дождя шляпу и поклонился:

— Директор местной школы, Галим Нуржанов.

Когда, — познакомившись со всеми, он сел, — глаза его со скрытой радостью и любопытством прошли по лицам присутствующих:

— Начало трудных и больших дел? Я счастлив, что могу видеть это.

Он помолчал и добавил несмело:

— А мы приехали оказать большим делам маленькую помощь.

— Оказать нам помощь? Спасибо, но я вас не понимаю, товарищ Нуржанов, — сказал Корчаков.

— Сию минуту, сию минуту, — потянулся Галим Нуржанович к лежавшей на столе карте. — Сначала разрешите взглянуть.

Садыков поспешно вскочил:

— Садитесь сюда, мугальш.

Учитель пересел на его место, надел старинные черепаховые очки и склонился над картой.

— Где вы взяли эту карту? — удивленно поднялись его широкие брови. — Она ввела вас в заблуждение.

Директор школы говорил по-русски правильно, с едва заметным шипящим акцентом. Ответить ему не успели. В дверь опять постучали.

— Это Кожагул, сторож школы. Можно ему войти? На улице дождь, — просительно посмотрел Нуржанов на директора совхоза.

— Конечно, конечно! — ответил Корчаков.

Грушин открыл дверь, и в автобус широко, смело шагнул второй всадник, высокий жердеобразный казах с темным, как из обожженной глины, лицом. Было в его внешности что-то тревожащее и пугающее, и Квашнина, вглядевшись, вздрогнула.

Кожигул был похож на высокое, когда-то стройное дерево, которое пытались выдернуть из земли, крутили во все стороны, гнули, ломали, но оно не поддалось, осталось в родной земле и выжило. Но вывихнули Кожагулу поясницу, свернули шею, выбили один глаз и поломали узловатые и длинные, как сучки, пальцы: на одной руке два не гнутся, на другой два пальца наполовину обрублены. А толстый, мясистый рот так располосован поперек ножом или саблей, что губы срослись неправильно: одна половина выше другой, и та, что выше, не переставая смеется.

«Гуинплен… Человек, который смеется», — вспомнилось Шуре и стало стыдно за это сравнение живого, безжалостно изуродованного человека с вымышленным литературным персонажем.

Кожагул снял сочащийся водой красно-бархатный, подбитый пышной лисой тымак и бесцеремонно встряхнул его, обдав всех брызгами.

— Вы полегче! — брезгливо отстранился Неуспокоев.

А Марфа, глядя на Кожагуловы сапоги с широким раструбом и очень высоким каблуком, фыркнула в ладонь:

— Чистый королевский мушкетер из Дюма. Это кто же такой?

А Кожагул уже шел по автобусу, вглядываясь в людей по-птичьи, одним глазом, всем первый подавал руку с растопыренными пальцами и каждому говорил:

— Издрасть…

Не успел он поздороваться, как в дверь снова кто-то поскребся и жалобно заскулил.

— Это Карабас, — смущенно улыбнулся директор школы.

— Пусть, пусть входит! — радушно прогудел Корчаков. — Мы гостям рады.

Грушин снова открыл дверь, и в автобус одним прыжком, плавно и легко влетела сухоребрая, на высоких тонких ногах, снежно-белая собака, непонятно как сохранившая свою горностаевую белизну среди весенней грязи. Голова ее с узкой длинной мордой была черная, словно ее окунули в тушь. Собака села против Грушина и доверчиво дала ему лапу.

— Вот умница! — восхитился шофер.

— Карабас, лежать! — строго крикнул Нуржанов, и собака с покорным вздохом легла у дверей.

— Карабас? — весело удивился Неуспокоев. — В честь опереточного маркиза Карабаса? Вот не ожидал!

— Карабас по-казахски — черная голова. Только и всего, — вежливо объяснил старый учитель и снова наклонился над картой. — Приблизительно здесь должна быть цепь топких озер и солончаковых болот. Тянутся строго с юга на север. Трасса для перелетных птиц! О, какая здесь охота!

— А броды здесь есть, мугалым? — почтительно спросил Садыков.

— Сейчас, весной? Человек проберется, и лошадь, пожалуй, пройдет. Говорят, и верблюды иногда проходят.

— Верблюд прошел. Сам видел! — оживился Садыков.

— Плыли же поперек утки! — Неуспокоев прикрыл длинными ресницами насмешливые глаза. — Мы, видите ли, товарищ Нуржанов, верблюдом топографию проверяли.

Старый учитель удивленно посмотрел на прораба и сказал ему:

— Но для верблюда надо тропинки знать. А то и верблюд увязнет. Недаром у этого болота название: Шыбын-Утмес.

— А что это значит? — полюбопытствовал Неуспокоев.

— Только муха пройдет.

— Зловещее название. Постойте, постойте… Шыбын-Утмес? Вас предупреждали ведь в городе об этом Шыбын-Утмесе, — посмотрел прораб на Садыкова. — Товарищ Грушин, кажется, и предупреждал. А вы — «слушок!»

— Ты мне скажи, почему Шыбын-Утмес на карту не нанесен? — глядя в пол, сердито спросил его Садыков.

— Это вы у дорожного отдела спросите! — мрачно прогудел Корчаков. — Это их изделие. Так сказать — подарок целинникам! Ох, и поблагодарю же я дорожников.

— Дорожники не виноваты, — мягко возразил Нуржанов. — Летом здесь сухо. А весной и осенью — трясина. В эту долинку во время таяния сток со всех сторон, а кроме того, подпирает мощный горизонт грунтовых вод.

— Мугалым, простите, а объезды? — несмело посмотрел Садыков на Нуржанова.

— Со стороны юга невозможно. Горы Султан-Тау. А со стороны севера… — учитель помолчал, подумал и ответил с виноватым видом: — Придется ехать степью, целиной. Можете застрять на солончаках. Не советую.

— Налево пойдешь — коня потеряешь, направо — голову сложишь. Ну а что же вы советуете? — Меж бровей Неуспокоева легла внушительная начальственная складочка, а голос стал неприятно четким. — Давайте ближе к делу! Мы не видим пока вашей маленькой помощи большому делу, как вы изволили выразиться. Есть у вас какое-нибудь конструктивное предложение? Или оно только в том, чтобы посоветовать нам вернуться?

— Кет, шайтан! Технику ломаешь! — неожиданно и громко заорал Кожагул, и все вздрогнули. Он один услышал, как лошади чесались о крыло автобуса, и опрометью бросился наружу.

Вскоре послышались удары кнута и тяжелые скачки стреноженных лошадей.

— Очень уважает машины, — улыбнулся Галим Нуржанович. — А наше конструктивное предложение — вот эти горы Султан-Тау.

Все с удивлением посмотрели на него.

— А как они в смысле прохождения автомобильного транспорта? — первым спросил Грушин.

— На этот вопрос вам никто не ответит, — обернулся к нему Галим Нуржанович. — Через Султан-Тау не проходила еще ни одна машина.

— Не проходила, мугалым, нужды не было. Кто сказал — не пройдет? — мягко, с сыновьим уважением возразил Садыков. — А через Султан-Тау самый короткий обход Шыбын-Утмеса.

— И я думал об этом, — повеселел Галим Нуржанович. — По народным преданиям, через Султан-Тау шел когда-то «Кан-Жол» — караванный путь. По десять в ряд шли караваны. Но это было очень давно. При ханах.

— Это не важно! А все-таки караваны-то шли поперек, да еще по десять в ряд! — забывшись, закричал Грушин. — А пройдем мы горы — и в дамках!

В автобус вернулся Кожагул, и Галим Нуржанович сказал:

— Надо расспросить Кожагула. Он много ходил по Султан-Тау. Он пас там стада и охотился.

Садыков быстро повернулся и спросил Кожагула:

— Аке, Султан-Таудан машиналар утмес?

— Кудай билсы! — ответил Кожагул, почесывая реденькую, обнажавшую подбородок бороденку. — Барып коруге керек, агай.

— Говорите по-русски! — раздраженно вмешался Неуспокоев. — Что он ответил?

— Не суй два нога в одна сапог, товарищ, — строго посмотрел на него Кожагул. — Я говорил: мал-ма-ла гора смотреть надо. Через глаза головой смотреть надо. Найдем машине дорога. Аллаху праведному молиться будем. Найдем!

— Так в чем дело? — шумно поднялся Егор Парменович. — Надо организовать разведку дороги в горах. Немедленно!

— Егор Парменович, разрешите мне! — вскочил Неуспокоев. — Я в дорогах толк знаю. Ручаюсь — будет вам дорога!

— Терпеть не люблю! — оскорбленно нахмурился Садыков. — В разведку я поеду. Какой разговор?

— Верно, — согласился директор. — Автодорога специальных мозгов требует. Поедете вы, Курман Газизыч. Товарищ Кожагул, вы можете сейчас поехать в горы искать дорогу для машин? — обернулся он к казаху.

— Эт-та можна. Поехать можна, — закивал головой Кожагул. — Сейчас не можна. Гляди. Чего видишь? Иште! Кишкеие светло ждать надо.

— Опять ждать! — махнул рукой Неуспокоев.

— Кожагул прав, товарищи, — поднялся и Нуржанов. — Темно. А я прошу вас к себе. Дайте радость моему дому. Напою вас чаем. Из самовара! Угощу баурсаками. У меня в школе уборщица русская, замечательно делает баурсаки. Выспитесь по-человечески, а утром отправитесь разведывать Султан-Тау.

Галим Нуржанович умоляюще смотрел на Корчакова, а Садыкова, схватив за руку, тянул куда-то.

Завгар посмотрел вопросительно на Егора Парменовича. Тот, соглашаясь, шевельнул бровями.

— Уговорили, Галим Нуржанович! Принимайте гостей!

— Хоп! — радостно потер руки Галим Нуржанович.

— Значит, чаек будем пить? — Марфа сердито застегнула полушубок. — Заехали неведомо куда, одну дорогу потеряли, другую не нашли! Почему же чайку не попить с этими самыми баурсаками, на кроватке не поспать? Самое время!

— Не дури, Марфа, — устало сказал Корчаков. — Ночь так и так потеряна.

— Не надо сердиться, товарищ, — умоляюще посмотрел на Марфу Нуржанов. — Не хорошо сегодня в степи ночевать. А школа сейчас пустая. В интернате есть кровати. И классы пустим под спальни. Сена натаскаем, кошмы настелим. А на костры такие котлы навесим, такой чай сварим!.. Значит, тронулись? — обернулся он к Егору Парменовичу. — Мы с Кожагулом впереди на лошадях, а вы за нами. Я покажу вам дорогу короче.

— За конским хвостом будем тянуться? — горько улыбнулся Егор Парменович. — Вот до какого стыда дожили!

Садыков туго вздохнул, словно до этого задерживал дыхание.

— Трогайтесь без меня, — поднял он с пола сырые, отмытые от грязи шинель и фуражку. — Колонну скоро не повернешь. Не танки. Я сам приведу ее к школе. Пошли, Степан Елизарович.

Садыков и Грушин ушли. Шура тоже подошла к двери и удивленно воскликнула:

— Смотрите, снег!

Она быстро сбежала по трапику, а за ней вышли и все остальные, кроме Марфы. Дождь и ветер перестали. Было так тихо, хоть свечку зажигай. И в этой ласковой тишине медленно спускались на землю редкие, но крупные хлопья снега. В степи стало светло и чисто, лишь дорога, где снег таял в лужах и в налитых водой колеях, лежала черная, как пролитая по бумаге тушь. И тепло стало от этого мягкого как пух снега. А вместе со снегом падал с черного неба свист множества крыльев, торжественное гагаканье гусей, кряканье уток и клыканье казарок.

И ночью шла по степи весна, шла во весь рост, и землею и небом.

— Слышите? — спросил приглушенно Галим Нуржанович. — Не со всей ли земли собираются птицы в нашу степь?

Он поднял лицо к небу, улыбаясь, и седая бородка смешным хвостиком задралась кверху. На лице его была гордость за свою степь, степь красавицу, степь богачку.

— Здесь, на Шыбын-Утмесе, не раз бывал на охоте Абай, сидел на перелетах, прислушиваясь к лету птичьих косяков, — опять заговорил Галим Нуржанович. — В тарантасе или верхом на добром коне проезжал он по этой самой дороге, на которой мы сейчас стоим.

— Лучше она от этого не стала, — зябко передернул плечами вышедший без пальто Неуспокоев. — Куда полезнее было бы, если бы вместо Абая по ней прошелся грейдер..

Старый учитель вздрогнул и прикрыл на мгновение глаза.

— Идемте в хату, Александра Карповна. Грипп схватите, — продолжал, ничего не замечая, прораб.

Шура не двинулась, и Неуспокоев один поднялся в автобус. Старый учитель проводил его глазами и сказал растерянно:

— Не понимаю, как можно так говорить. Шура виновато опустила голову.

Глава 15

Человек снимает с себя стружку

В столовой туман от табачного дыма и самоварного пара. Большая изразцовая печь обдает ровным, сухим жаром. Борис, поигрывая суставчиками, наслаждается теплом, входящим в тело. Приятно горит лицо, настеганное сырым степным ветром.

Над большим круглым столом, уставленным чайной посудой, зажжена керосиновая лампа под бело-матовым абажуром. Глядя на нее, Борис вспоминает маленький маячок, светивший с горы в темную, секущую дождем степь, и решает: «Ну конечно же то был ее теплый домашний свет!» Кроме Бориса, за столом сидят Неуспокоев, Грушин и хозяин Галим Нуржанович. Он тихо разговаривает с Грушиным о целине, и шофер то и дело взволнованно щупает пальцами лысину. На низеньком диванчике пристроились Квашнина и Марфа, облокотившаяся на лежащий под рукой денежный ящик.

Егор Парменович ходит по столовой, заметно приволакивая ногу. Он часто останавливается, подкручивает усы, глядя на всех отсутствующим взглядом. Щедрый избыток сил, острота мысли, радостная готовность и праздничная приподнятость, все те чувства, что охватывают человека перед началом любимого, большого и очень трудного дела, переполняют Егора Парменовича. А кроме того — острая тревога от мысли, что надо действовать немедленно и бурно, а действовать нельзя. И когда тревога эта становится совсем нестерпимой, он подходит к окну, откинув занавеску, вглядывается в ночь и прислушивается к чему-то, недовольно топорща пальцами усы.

— К чему вы всё прислушиваетесь, Егор Парменович? — посмотрел на него скучающий Неуспокоев. — Опасаетесь, что Садыков и здесь заблудится? До чего же не везет человеку! До Берлина дошел, десятки рек форсировал, а здесь в лужу сел.

— Смотрю я, не перестал ли снег. Устроит он нам грязь несусветную, — повернулся к нему на каблуках директор. — А ваше «везет не везет» — философия рыболовов и охотников.

— И картежных игроков! — вырвалось у Бориса.

— Правильно! — дернул усом директор. — Садыков делает все что нужно. И много больше того! Из одного куска человек!

— Я тоже им восхищаюсь, — скучно сказал прораб.

— О чем это вы рассказываете, Галим Нуржанович? — подошел директор к столу и сел рядом с учителем.

— Я говорю, что у степного хлебопашества до последних дней было много противников, — ответил учитель. — Были враги по тупости, по косности, из рабского подчинения древнему укладу жизни. А были враги и сознательные, злостные, непримиримые. Я мог бы привести вам яркий случай, когда эти враги переходили в открытое наступление. Мне рассказал о нем мой сын. Впрочем… это после. Но все же самым опасным противником степного земледелия была косность, так называемая мудрость дедов, которая не всегда бывает мудрой. Аксакалы, признававшие в своем хозяйственном обороте только отгонно-пастбищное животноводство, ревниво относились к хлебопашеству. «Нельзя мешать кислое с пресным!» Так они говорили. И хромали на обе ноги, как закованный конь. Не было хлеба, и скот был под вечной угрозой суховеев, буранов, джута…

— Почему вы улыбаетесь? — перебил вдруг учителя удивленный вопрос Шуры. Она строго смотрела на Неуспокоева. — Разве смешно то, что рассказывает Галим Нуржанович?

— Что вы, что вы, Александра Карповна! — вскинулся прораб. — Я с большим удовольствием слушаю Галима Нуржановича. А улыбнулся я на этот вот самовар. Такой чистокровный тульский пузан! Только в берлогах, подобных вашей, Галим Нуржанович, и можно встретить теперь такую прелесть… Мне непонятно, как вы живете здесь?

Сбитый с толку учитель оторопело помолчал, но спохватился и любезно улыбнулся:

— Ничего, живем. А что?

— Скучно, наверное? Тоска грызет?

— Тоска? Тоска бывает, — глухо ответил Галим Нуржанович. — Но редко. Мы работаем.

— Не знаю. Я бы не выдержал. Форменная ссылка! Жизнь прекрасна своими обещаниями, а что она может обещать в этих стенах? — поморщил прораб свежие, полные тубы и обвел комнату внимательным взглядом, не проявляя, однако, чрезмерного, неприличного любопытства.

Втайне он искал экзотику, надеясь, что найдет ее здесь, в глухих сопках, но никакой экзотики не было. На стенах, в простых, самодельных рамках, красочные репродукции: шевченковские казахстанские пейзажи, а над ними портреты Пушкина, Льва Толстого, Горького и писанный маслом, дилетантской рукой портрет толстого казаха в халате и тюбетейке. «Предок, наверное. Похож на купца», — подумал Неуспокоев. Но это был портрет Абая, перерисованный мальчиком Темиром. Мебель самая обычная, городская, пол, устланный серыми в желтых полосах алашами (такие половички стелют в небогатых, опрятных квартирах), блестел восковой белизной, медные ручки на дверях, шпингалеты на окнах и медный резервуар висячей лампы надраены, как на корабле. Комната была приятная, добрая и уютная, она словно улыбалась приветливо и умно, как улыбался и ее хозяин. Неуспокоев перевел взгляд на хозяина и начал разглядывать насмешливо его узенький вязаный галстук.

— И здо́рово отстаете от жизни, не так ли? В пятидесятых годах донашиваете галстуки и идеи двадцатых?

Широкие черные брови Галима Нуржановича поднялись:

— О галстуках ничего не могу сказать, а идеи… И теперь идеи у нас те же, что были в двадцатых годах. Идеи построения социализма, потом коммунизма. Идеи человеческого счастья!

Неуспокоев улыбнулся с вежливым недоверием. Галим Нуржанович подождал, не спросит ли гость еще что-нибудь, а затем обвел всех взглядом:

— А теперь я попрошу позволения дорогих гостей рассказать о моем сыне… Еще до войны он мечтал о нивах на нашем древнем кочевище. Не только мечтал. Темир не был бесплодным мечтателем. Он пахал целинную степь и сеял семена счастливой жизни.

— Установочка у вашего сына правильная. Отчетливая! — блаженно отдуваясь, отодвинул Грушин выпитый стакан. — Он, конечное дело, был агроном?

— Агроном.

— А где сейчас работает?

— Убит в первые дни войны.

Грушин начал медленно краснеть:

— Простите, товарищ Нуржанов, не знал.

Старый учитель молчал. В углах его рта резче выступила горькая складка, как у человека, не умеющего плакать, не умеющего делиться душевной болью даже в самые тяжелые минуты жизни. Но сейчас ему хотелось рассказать этим людям, продолжающим дело Темира, о своем горе. Он начал бы с той ночи, которая была чернее всех ночей, после которой в душе его образовалась ничем не заполнимая пустота. Их участие было бы ему, как привет и ласка Темира. Но, взглянув на сидевшего напротив молодого, красивого человека, с губами как спелый кизил, с беспокойными, несытыми глазами, учитель почувствовал, что рассказывать о сыне не надо. И, уважая его горе, молчали сочувственно гости.

В тишине этой за стенами дома возник шум. Слабый, как жужжание комара, он нарастал с быстротой полета и разросся до грохота, от которого тоненько задребезжали стекла в окнах и начали вздрагивать стаканы на столе. Подошла колонна. Полыхая по окнам светом фар, сотрясая стены, проходили тяжелые машины. Они останавливались где-то рядом, моторы гасли один за другим, и стали слышны многие людские голоса.

— Импозантно, черт возьми, ведет себя наша колонна! — довольно засмеялся Неуспокоев. — Тяжелая артиллерия, ничего не скажешь!

Галим Нуржанович поднял голову и улыбнулся ему:

— Мы ждем вас давно. Всю зиму и весну у нас спал один глаз. Другой смотрел на степь и ждал. И вот вы пришли.

Он встал, прижимая ладони к сердцу, и медленно отошел к окну.

— С сердцем у него совсем дрянь, — шепнула Шура Корчакову.

В столовую вошла Варвара, в честь гостей одетая в новое, нестираное, громыхавшее, как картон, платье и кумачово-красная от смущения.

— Кто из вас товарищ из газеты? — спросила она. — Его просят выйти.

Борис торопливо допил стакан и вышел. В коридоре ему встретился усталый, с недовольным лицом Садыков. Но, увидев Бориса, он улыбнулся:

— Написал про меня в газету? Ругай, не жалей! И про учителя напиши. Хорошо людей устроил. Все под крышей. Баню затопил. Создал условия, ничего не скажешь, — снова улыбнулся Курман Газизович и пошел, тяжело ставя ноги.

По всему широкому школьному двору и внизу, у подножия сопки, горели костры, стрелявшие в небо охапками красных искр. Черные силуэты людей то и дело заслоняли их. «Фронтовые ночи!» — вспомнил Борис где-то прочитанные слова и вздрогнул от гордой радости, что теперь и он участник фронтовых ночей.

От стены отделился человек и подошел к крыльцу:

— Товарищ корреспондент! Извиняюсь за беспокойство.

— Товарищ Мефодин? — узнал Борис шофера. — В чем дело?

— Дело вот какое. Поговорить мне с вами надо.

— Пожалуйста! — отступил от двери Борис. — Входите.

— Нет, вы уж будьте такие любезные, пойдемте со мной. Там и поговорим.

Борис спустился с крыльца. Мефодин провел его двором, мимо темных молчавших машин, и они вошли в длинное низкое здание. Это и была школа. Она весело гудела голосами целинников. Из открытых дверей классов падал свет. Мефодин остановился около широкой двери.

— Входите.

Это тоже был класс. В дальнем углу громоздились поставленные друг на друга парты. На доске видна была плохо стертая арифметическая задача. Ответ был написан крупно, значит уверенно. На учительском столике горела свеча, укрепленная в большой гайке.

В классе был только один стул, и Борис, почему-то постеснявшись сесть на него, присел на низкий подоконник.

— Я вас слушаю.

Мефодин стоял, перебирая пальцами пуговицы телогрейки. А когда он заговорил, Бориса удивила взвинченная, страстная сила его голоса.

— Вы думаете, кто перед вами стоит? Думаете, стоит лихой, непромокаемый шофер бортовой машины «ЗИС-150»? Ошибаетесь! Перед вами стоит отставной козы барабанщик, как Шполянский говорит.

— Вас сняли с машины? — догадался Борис, и непонятная обида, не разберешь, на кого и за что, поднялась в нем.

— Садык-хан Полупанову передал мою машину. Пашка утопил в грязи свою, а ему, пожалуйста, будьте любезны, берите вторую! — клокочущим от злости голосом прошипел Мефодин, показывая руками, как Полупанову дают вторую машину. — Ссадили меня! Как говорится — ваше место занято, пройдите на свободное!

— За что сняли?

— А вы будто не знаете? — резко, с какими-то неприятными, хулиганскими интонациями выкрикнул шофер.

Крепко стукнув в пол ножками, он поставил стул против Бориса, сел, помолчал, остывая, и сказал отходчиво:

— Ясно, за пьянку на Цыганском дворе. Ну, правильный человек, как? Довольны?

— Пожалуйста, не называйте меня так. Я далеко не правильный. Откровенно говоря, не доволен. Вы хорошо работали на переправе. По-моему, вину свою вы загладили.

Шофер свистнул, и злое, расстроенное лицо его стало веселым и озорным:

— Вы мне медалей не цепляйте! Товарищей хотел выручить. Знаю, каково сладко шоферу, когда машина застрянет.

Шофер снял для чего-то «бобочку» и долго вертел ее перед глазами, внимательно оглядывая со всех сторон. Борис понял, что ему трудно что-то рассказать.

— Ну ладно! — решительно надел он «бобочку». — Теперь подошли мы к самой точке, и начну я с себя стружку снимать! Помните, на Цыганском дворе сопляк Яшка грязью меня назвал? Я смолчал, не дал ему раза. Правду парнишка сказал. — Трегубый рот его дрогнул. Вдавив в грудь кулаки, он сказал негромко, с тоской: — Я ведь не отрицаю, было у меня много чего. Спичку в спидометр, а сам калымить. Сотни от левачка в карман клал. Было? Было! Не отрицаю! Поймали, разоблачили, на общем собрании срамили. А я одного боялся — с машины бы не сняли. За машиной я намертво закрепился. Не сняли. Спичку пришлось бросить, но меня другому научили.

— Кто научил? — быстро спросил Борис и получил ответ, какой и ожидал:

— Шполянский. Он вас какой хотите подлости научит.

— Скажите, товарищ Мефодин, а что, в конце концов, представляет из себя этот Шполянский?

— Жулик чистой воды! — зло выкрикнул Мефодин и смутился. — Конечно, чья бы мычала… Короче говоря, одного поля ягодки мы. Он по части деталей и запасных частей главным образом. И воровал, и покупал по дешевке у кладовщиков, слабых на это дело, — щелкнул он по шее выше воротника. — А потом на базаре в двадцать раз дороже продавал. Когда у него обыск делали, так в сундуке прямо магазин запчастей нашли. А ведь выплыл! Смазал кого надо. Эта собака в любую подворотню пронырнет!

— А может быть, учли его хорошую работу? Он ведь как будто бы отличный токарь?

— Кто, Оська? Да он же, собака, тухтит! И все на водку жмет! Войдет в сделку с шоферами, которые на водку слабы, те и расписываются в наряде, будто получили от него качественный поршень или там втулку. Да еще и похваливают: «Вот расточил, и не берись за шабёр!» Вот откуда его тыщи. А токарь он холодный, прямо скажем. Подучился немного в лагере. Сам мне рассказывал.

— А за что он сидел в лагере? — полюбопытствовал Борис без большого интереса.

Мефодин сжался, помрачнел. Он долго молчал, рисуя на столике пальцем невидимые узоры, прежде чем ответить медленно и неохотно:

— Знаете что… Я о себе буду говорить. О других давайте не будем.

— Хорошо, — сухо и обиженно ответил Борис. — Продолжайте о себе, о других не будем.

Мефодин посмотрел на него робко и смущенно:

— Вы только не сердитесь на меня. Ладно? Я вот не боюсь перед вами свое поганое нутро вывернуть… Да, забыл я! О козе в самосвале скажу. Было и такое дело. Но не грабитель я на большой дороге, до этого еще не докатился. Баловство это было. Правильно назовем — хулиганство. На хулиганство я согласен. Я эту козу в первом же ауле выпустил. Не верите? Что ж я могу поделать, коли не верите.

— Верю, верю! — невольно улыбаясь, успокоил его Борис.

— Честное слово, выпустил! Только не знаю, нашел ли ее хозяин. А левачок меня совсем затянул! Тут главным что является? Деньги в кармане шевелятся. Начал чуть не каждую неделю новые галстуки покупать, и того хуже: бутылкой начал ушибаться. Эх, как закурил! Беда-а! Бурлит во мне игрецкое, как в картежнике, а боязни никакой! Боязни никакой, а на душе грузно, тошно, и голову к земле гнет. Не могу людям в глаза смотреть. И будто стоит кто-то все время сбоку и спрашивает: «Ну, так как же, Вася, а?..»

Он замолчал. Из дальнего класса долетел слитный гул молодых голосов. Мефодин прислушался, подергал бровями-запятыми, и хвостики их грустно опустились вниз.

— Не пойму, как до такого дошел? До костей протух! Кругом во весь рост люди живут, а я по жизни ползком да с оглядкой.

Снова он заговорил, вопросительно глядя на Бориса:

— Имею к вам вопрос. Как вы, писатели, считаете, бывает так, что человек захотел из себя вырваться? Не понимаете? Захотел забыть всё, что прожил? Всё вверх дном перевернуть и ногой притопнуть? А вот со мной такое было. Решил я завязать это грязное дело. И — верите, нет — завязал крепким узлом. Что кончено, то кончено! Но только вы мне прямо скажите — верите?

Борис не успел ответить. Дверь тихо отворилась, я осторожно, точно вползая, вошел Шполянский, с подушкой и плетенной из чия циновкой под мышкой.

— Куда ты лезешь, куда лезешь, нечистый дух? — грубо закричал на него Мефодин.

— От тебе раз! Мабуть, здесь пэрсональнэ купэ, га?

— Персональное! Тебя, во всяком случае, не пущу!

— Нэ выпендзем, алэ проше вощ як полякы кажуть? Наилепшего друга? — жалостно шмыгнул насморочный носик Шполянского, но жмурые глаза остро взблеснули. — Побачим, хто з того плакать будэ. Побачим, козаче!

Мефодин начал молча подниматься. Взглянув на бешеный оскал его рта, Шполянский быстро пошел к порогу.

Приход Шполянского снова взвинтил Мефодина. Сняв «бобочку», он пятерней, быстрыми, короткими рывками расчесал кудри.

— Недооценивают у нас подобных типов. Плохо человеку, если около него подобные Шполянские крутятся. Однако я держался крепко. Характер у меня настойчивый. И прут из меня такие силы, что до слез, а деть их некуда. И вдруг — целина! Объявляют вербовку шоферов в совхоз Жангабыл. Эх, как взвился я! Вот оно, думаю, то самое, что мне нужно! А главное, тут…

Он улыбнулся стыдливо и отвел глаза.

— Не умею я правильно сказать, вы, пожалуй, смеяться будете. Всего мне двадцать лет, а тут партия, тут народ ко мне обращается: «Помогай!» А я отвечаю: «Буду помогать, буду целину поднимать!» Гордость в себе почувствовал. Но и о своей судьбе, конечно, не забываю. Думаю — целина золотой сундук, авось и на мою долю в нем хоть копеечка найдется. Целина мне анкету наново перепишет и новую характеристику выдаст. Так на себя прикидывал. И завербовался в совхоз. Дали мне машину, ну прямо влюбиться можно! Да вы же видели! Живу, дышу в обе ноздри! А в душе, как в горнице, когда вымыли и свежим веником подмели. Вдруг — трах-тах-тарарах! Открываются мои комбинации-спекуляции! Подозреваю, что сука Шполянский на меня настучал, у него душа перевертывается, если человек из грязи начинает вылезать. Вот когда меня прищемило! Голову потерял. Если, думаю, выгонят из совхоза, или себя убью, а не то кому-нибудь голову снесу! Это я уж сдуру. Прямо затмение нашло. Боялся, выходку себе какую-нибудь позволю. Однако повезло мне. Вызвали меня дед Корчаков и Садыков, гайку подкрутили здо́рово, но из совхоза не турнули и на машине оставили. Доверяем, мол. А Садык-хан все ж таки сощурился, ноздри свои вот так сделал и говорит: «Но, смотри, Мефодин!» И прилипло ко мне, как к собаке репей, это «смотри, Мефодин!» А за Садыком и ребята. Двадцать раз на день и три раза на ночь крикнут: «Смотри, Мефодин!» Вы сами слышали. В шутку, конечно, а мне все же обидно.

— С обиды и выпили на Цыганском дворе? — сочувственно спросил Борис.

— Нет, поверьте, честному слову, нет! С радости! Как выехали в степь, все во мне запело! Каждый кустик — родной брат, каждая лужица — родная сестрица! Еду на целину за новой характеристикой! А тут еще солнышко играет, машина соловьем заливается и дорога сама под колеса летит! И хоро-ошо же! — мечтательно протянул он. — Помните, Шполянский к нам подсел. Хотел он мне в душу мути напустить — не вышло! А на Цыганском дворе все-таки подловил меня, нечистый дух! Давай, говорит, обмоем целину! А меня прямо распирает от радости! Так бы и обнял всех или… отлупил бы какого-нибудь гада. И надо бы! А для меня Шполянский будто самый лучший друг стал. И выпили. Да… вот тебе и выпили…

Он замолчал, так низко опустив голову, будто падал со стула. Борису захотелось подойти к нему и крепко, по-дружески шлепнуть по плечу.

— Не знаю, для чего вы рассказали мне все это, — поднялся он с подоконника, — но я попробую попросить товарища Садыкова вернуть вам машину. Но особенно на меня не надейтесь. Не велика персона, может и отказать.

— Не откажет! Убей бог, не откажет! Пресса! — значительно поднял палец шофер.

— А вы меня не подведете? — серьезно посмотрел на него Борис.

Мефодин положил ладонь на горло и что-то трудно проглотил, глядя на журналиста таким глубоким, до конца обнаженным взглядом, что Борис устыдился своих сомнений и не стал ждать ответа.

Глава 16

Две задачи решены неправильно

Борис знал много недостатков за собой. С горечью, например, он не раз убеждался, что поступает в жизни не так, как должен был поступить. Или недосаливал, или пересаливал, — чаще последнее. Опыта не хватало и выдержки тоже. Прав ли он и сейчас, собираясь просить Садыкова за Мефодина, вчерашнего мошенника и пьяницу? Место ли вообще Мефодину на целине? Но почему-то хочется Борису верить, что Мефодин требовательно, до конца разобрался в собственной душе, что-то решительно откинул, что-то утвердил, и теперь у него одна дорога — на чистую землю, на целину! И не надо бы сейчас отнимать у него машину. Послушали бы, как он говорит о ней, задушевно и чуть стыдливо — как иной парень говорит о любви…

…Из столовой гости еще не разошлись. Садыков пил чай, заводя глаза от морившей его дремоты. Борис сел рядом и сказал тихо:

— У меня к вам просьба, Курман Газизович.

Борису хотелось поговорить с завгаром келейно, не привлекая внимание остальных, но Садыков по обыкновению крикнул:

— Давай, говори! Материал какой-нибудь нужен?

Теперь разводить конспирацию не было смысла, и Борис громко сказал:

— Нет, не материал. У меня просьба к вам. Не найдете ли вы возможным вернуть Мефодину машину?

Садыков отодвинул пустой стакан и зевнул, показывая крупные желтые зубы.

— Такое дело не пойдет. Разговору такого не может быть. Я его машину Полупанову уже передал.

— Вы сняли Мефодина? — вмешался недовольно Корчаков. — Не мешало бы и со мной согласовать. Я все-таки директор.

— Слушай, он твой оперативный приказ нарушил, твой сухой закон нарушил! — закричал Садыков. — Он весь коллектив замарал!

— Когда же перестанем мы пустые, высокопарные фразы выкрикивать? — поморщился директор. — Хороший коллектив один пьянчужка не замарает!

— Замарает! Одна паршивый овца все стадо портит!

— Верно! Но коллектив — не стадо.

— Над грешной душой шофера Мефодина идет спор темных и светлых сил, — раздался за спиной Чупрова бархатный баритончик Неуспокоева. — Совсем как в античных трагедиях! Присоединяюсь к темным силам. Мне непонятна ваша горячность, Борис Иванович. Вы же сами сигнализировали о пьянке шоферов, а товарищ Садыков сделал оргвывод. Так сказать, «по следам ваших выступлений». В чем же дело?

— А теперь я узнал другое! — не обернувшись к Неуспокоеву, глядя только на Егора Парменовича, горячо сказал Чупров. — Он от радости выпил, что едет на целину! Вы не представляете, как много значит для него целина!

Прораб скептически гмыкнул, а Садыков зевнул, вытирая пальцами выступившие слезы, и сквозь зевок сказал:

— Аэта у нео неоошая.

Это значило: анкета у него нехорошая. Борис вздохнул, переламывая вспыхнувшую злость, и встретился с глазами Егора Парменовича, ласковыми и одобряющими. Так старость смотрит на хорошее и молодое. Успокоенный Борис обрадованно улыбнулся.

— А вы видели, как он работал на переправе? — Грушин переставил стул и сел лицом к прорабу и Садыкову. — Завязла не его машина, завязла моя! А он барахтался в трясине, пока не почернел!

— Видел. А что в этом особенного? — пожал плечами прораб. — Мы все так на переправе работали. А Мефодин плохой пример молодежи. За ворота таких!

— Вот верно сказал! — крикнул Садыков. — Мефодина в оглобли не введешь. Верно говорю.

— Полегче бы, Курман Газизыч, — тихо сказал Корчаков. — Это же люди, а не ходячий идеал.

— Такими кусками, как Мефодин, не бросаются! — горячо подхватил Грушин.

— Отменить? — встал возбужденно Садыков. — Давай, приказывай, директор!

Егор Парменович покосился на его измученное лицо, на неспавшие глаза и пожалел завгара. У человека и без того неприятности, и впереди, пока не кончен поход, их будет, видимо, не мало, и отвечает за все он.

— Ладно, пусть будет по-вашему, — согласился Егор Парменович и заботливо добавил: — Вам поспать надо. Вторую ночь спать не придется. До рассвета — пустяк, а вам в разведку.

— Разведка дело знакомое, — довольно ответил Садыков и сел.

Борис растерянно посмотрел на директора. Пригнув голову к плечу, сощурив умный глаз под седой бровью, Егор Парменович смотрел на Бориса и сочувственно и насмешливо.

— Мозжит, — потер он, морщась, колено. — Даже не разберешь, где болит, а от этого не легче.

— Это к дождю, — сказала Шура.

— Нет, видно, к старости, Александра Карповна, — горько улыбнулся директор и встал. — Пойду ногу растирать. Варвара небось нагрела уже вашу мазь, Александра Карповна.

Он пошел прихрамывая к дверям. За ним поднялся, зевая, и Садыков. Они вышли.

— Вот и все! — сказал для чего-то Борис сломавшимся от обиды голосом. Он взял чайную ложку и начал внимательно ее разглядывать.

Грушин строго посмотрел на него:

— А вы учи́тесь дело до конца доводить.

Борис встал и молча вышел из комнаты.

…При его входе Мефодин вскочил со стула так стремительно, что заметалось пламя свечи. Напряженные, ожидающие глаза шофера смутили и напугали Бориса.

— Садыков не согласен, — коротко сказал он, глядя на доску с плохо стертой арифметической задачей.

— Та-ак, — протянул Мефодин, растерянно погладив переносицу. Глаза его мигнули несчастно. — А насчет совхоза? Как?

— Тут прораб вмешался. Требует — за ворота! Но я буду говорить с директором.

Мефодин, по-детски оттягивая пальцами нижнюю губу, помолчал, потом крикнул пресекшимся голосом:

— Незачем говорить! А ну вас всех к хрену и с целиной вашей!

Не глянув на Бориса, он выбежал из комнаты.

Борис подошел к свече, сковырнул теплые, мягкие оплывы, не спеша скатал в шарик и, с силой запустив им в угол, тоже вышел. Но на дворе остановился в раздумье. Надо еще раз поговорить с Мефодиным, успокоить его. И с Егором Парменовичем надо поговорить. Это уж обязательно!

Борис поспешно вернулся в школу. Классная дверь была прикрыта неплотно, и в широкую щель Борис увидел Мефодина и Шполянского. Они стояли спиной к двери, лицом к свече. Шполянский встряхивал что-то в руке и говорил презрительно:

— Вже я бачу, якый то пиджак. У нем еле душа держится.

Только теперь Борис заметил, что Мефодин стоит в одной рубашке, а Шполянский встряхивает и подкидывает на руках его пиджак.

— Опять же двуборт. А тэпэр шик — одноборт. Нэ товар!

— Тогда в долг дай! — с мучительным стыдом попросил шофер.

— Смеешься з мэнэ? — спокойно ответил Шполянский. — А платить чем будэшь? На дурняка хотишь взять? Зараз ты отставной козы барабанщик. Бильш ничого! Зараз ты нэ можешь от так! — выразительно схватил он ладонью воздух и, зажав в кулак, сунул в карман.

— Нужно мне сейчас выпить, нужно! Можешь ты это понять? — отчаянно крикнул Мефодин.

— За всяко врэмя! Массу клопот маю от своей отзывчивой души. Гоп, кумэ, нэ журысь! Зараз выпьем! — с дружеским сочувствием хлопнул Шполянский шофера по плечу. — Пид одно дельце. Чуешь, сэрдэнько?

— Под какое дело? — прозвучала в голосе Мефодина враждебная настороженность.

— Алэ ты бачив, у Шполянского погани дила? Грандиёзный комик! К нёму с образамы, он с гарбузамы. Ну, пишлы швыдэнько! — весело обнял Шполянский шофера за поясницу.

— Погоди! — высвободился тот, отступив на шаг. И, стукнув кулаком по столу, крикнул — Не надо!.. Не надо, сука ты поганая!

Свеча упала и погасла. Мефодин выбежал из класса, не заметив Чупрова. За ним промчался Шполянский.

Борис вошел для чего-то в класс. Долго искал и зажигал упавшую на пол свечу. Сел за учительский столик лицом к доске. Подперев голову руками, глядя на доску, глубоко задумался. Перед ним по-прежнему стоял Мефодин, то с лихорадкой в глазах, то с глазами, мигающими несчастно, по-собачьи покорно. Ах, как нужно было сейчас Мефодину схватиться за чье-нибудь плечо и как он искал этого! Борис шевельнулся и переменил позу. Какая-то необъяснимая душевная неловкость томила его и мешала думать о Мефодине. А когда шевельнулся, сразу понял: он, не переставая думать о Мефодине, мучительно, напряженно хотел уловить, что неверно в проступающих на доске цифрах:

12×9 + 24: 4 = 11

И вот теперь понял. Неверен ответ! Он вскочил, подбежал к доске и, перечеркнув крестом 11, вывел так же крупно 33. Держа мел в руке, сказал вслух:

— Вот в чем дело! Задача, оказывается, неправильно решена.

Ему хотелось еще что-нибудь делать, куда-то спешить и с кем-то спорить, даже ругаться! Ему было обидно и совестно.

Глава 17

Барабан Яна Жижки

К удивлению Бориса, в доме директора никто, кроме Садыкова, еще не спал. Все по-прежнему были в столовой, но теперь пересели к столу. Один Егор Парменович полулежал на диване, вытянув болевшую ногу, обмотанную чьей-то шалью. От директора едко и сладко пахло мазью. А все сидевшие за столом сбились в одну сторону, чтобы быть поближе к Галиму Нуржановичу и лучше слышать его тихий голос.

Старый учитель ходил по комнате легко, неслышно, ни за что не задевая. Видно, не один вечер прошагал он по этой привычной дорожке вдоль стены, мимо этажерки, набитой книгами, и передумал не одну думу.

Слушали его внимательно. Грушин, поставив на стол кулак на кулак, положив на эту опору подбородок, медленно переводил глаза за ходившим Галимом Нуржановичем. Шура слушала жадно, навалившись грудью на стол. Марфа, заслушавшись, так туго закрутила угол скатерти, что на столе двигалась посуда. Неуспокоев прихлебывал чай, но с каждым словом Галима Нуржановича глотки становились все реже и реже, и он резко отодвинул стакан, когда учитель сказал:

— Я хочу, чтобы вы поняли все величие дел, которые собираетесь делать. В записях Темира есть интересная мысль. — Он подошел к дивану и взял лежавшую рядом с Корчаковым тетрадь, сшитую из многих ученических тетрадей. Полистав ее, найдя нужную страницу, учитель прочитал: — Вот!.. «Распахать целинную степь — это то же, что открыть новый материк. Люди, сделавшие это, будут достойны славы Колумба!»

— Люди, достойные славы Колумба! — засмеялся вдруг нервно Неуспокоев. Пухлые, капризные его губы стали суровыми и злыми. — Какая высокопарная ерунда! Колумбы толпами не ходят. Колумб был один!

Директор быстро обернулся к нему, шумно вздохнул, будто удерживая себя от чего-то. Затем перевел взгляд на Бориса и сказал:

— Интереснейшая вещь, Борис Иванович! Покойный сын Галима Нуржановича, агроном, еще до войны работал над проблемой хозяйственного освоения целинных степей. Он пропагандировал эту идею, делал опыты, собирал чужой опыт, и все это записано здесь, в этих ученических тетрадях. Это труд трех лет! — Голос Егора Парменовича рокотал, как басовая струна. — Темир Нуржанов наш соратник. Он пахарь нашей нивы, работник нашего общего народного дела!

— Теперь дело всерьез пошло, теперь покатилось! — твердо, по-хозяйски сказал Грушин. — А первым каково было? Силенку, да еще какую, надо было иметь!

— Еще недавно я думал, что никому не дам читать дневники Темира, — потирая ладонью левую сторону груди, заговорил снова Галим Нуржанович. — Равнодушные люди посмеются над заветными мыслями моего сына. А теперь… Возьмите, — протянул он тетради Егору Парменовичу. — Дайте читать вашей молодежи. Пусть ценят они счастье первых трудных дорог.

Размотав с ноги шаль, Егор Парменович встал:

— Спасибо, Галим Нуржанович! Верьте, что вы передаете заветные мысли вашего сына в дружеские руки. Это для нас дорогой подарок!

Галим Нуржанович молчал, сипя грудью. Широкие брови его дрожали, но жарок был взгляд и счастливой была улыбка на запекшихся губах. Корчаков взял бессильно лежавшую на коленях руку учителя и почувствовал старчески слабое ответное пожатие.

— Я совсем такого человека видел! Про целину говорил, как акын пел! — закричал неожиданно из спальни Садыков и вышел в столовую, босой, без кителя. Спохватившись, что в комнате женщины, он стыдливо прикрыл ладонью распахнутую грудь. — На фронте такой знакомый человек был.

— Это был казах? Его фамилия? — выдохнул Галим Нуржанович, хватил вдруг всхлипом воздух и опустился на стул. Пусть успокоится сердце и отхлынет смертельное удушье. Но сердце не успокаивалось и удушье не отпускало. Он повернулся к подоконнику и начал, как слепой, шарить рукой.

— Что вы ищете, Галим Нуржанович? — подбежала к нему Шура.

— Валидол… Тут должен быть валидол. Нет… В спальне забыл…

— Идемте, идемте. Вам лечь надо. Валидол я вам дам.

Она подняла учителя со стула и с помощью Грушина увела в спальню.

— У человека сердце больное, а мы накурили здесь, как на заседании месткома, — сказал сердито Егор Парменович. Подойдя к окну, он распахнул его.

Из черной бездны ночной степи ударил в комнату свежий ветер. Снег перестал. Машины, в полутьме двора казавшиеся громадными, дремали, закутав морды-радиаторы в теплые чехлы. Внизу, под сопкой, дотлевали костры.

— А вы что, Курман Газизыч, — обернулся от окна Корчаков, — действительно на фронте его сына встретили?

— Нет, тот русский малый был, Дубинин фамилия, с Дальнего Востока. У них целины тоже много. Ой, как он про целину говорил! Куда твой солдатский сон делся!

— Не он ли сагитировал вас на целину поехать? — засмеялся Корчаков.

— Вот верно сказал! Десять лет прошло, а его разговор о целине помню. Сагитировал, что думаешь?

— И спасибо ему! А вы, товарищ майор, слышали когда-нибудь, что такое распорядок дня? Ах, слышали! Тогда отправляйтесь спать!

— Волк в снегу повалялся — бодрый. Я полчаса поспал — тоже бодрый. Понимаешь, пропал мой сон. Хоп, пойду, — послушно повернулся он и ушел в спальню.

— Ян Жижка, как известно, завещал натянуть его кожу на барабан, чтобы и после смерти звать на бой, — сказал среди общего молчания Неуспокоев. Он перелистывал тетради Темира, лежавшие на столе. — А вот натянули или нет, не знаю.

— Я не понимаю… — встала Шура и прижала к груди ладони. Темный сарафан придавал ей чистую девичью строгость, и поэтому, может быть, очень строгими были ее сведенные к переносице брови.

Неуспокоев взглянул на нее, закрыл тетради и крепко положил на них ладонь:

— А это и не важно, натянули или не натянули. Кому он нужен, этот трогательный и наивный барабан? Мы выросли и разучились умиляться.

Лихорадочно розовея, Шура подошла к Неуспокоеву, молча сняла его ладонь с тетрадей Темира и протянула их директору.

— Спрячь их в сейф, Марфа, — сказал Егор Парменович Башмаковой.

— А нельзя ли мне познакомиться с этими записями? — жадно посмотрел Борис на тетради.

— Конечно, конечно! — ответил Корчаков. — Это, так сказать, предыстория целины. Вам и карты в руки!

— Идите сюда, товарищ. Здесь вам удобнее будет, — выглянула из кабинетика Варвара.

Она зажгла на письменном столе старинную бронзовую лампу — медведь, вставший на дыбы, — и поставила графин с кумысом.

— А кушать захотите, в столовой на буфете баур-саки. Вы не стесняйтесь!

Борис поблагодарил, сел за стол и услышал взволнованный голос Шуры в столовой:

— Подвиг, страстная потребность человеческой души, это тоже только повод для вашей иронии?

Неуспокоев что-то ответил насмешливое, но слов Борис не разобрал. Он нетерпеливо открыл тетради на первой странице.

Глава 18

Тетради Темира Нуржанова

Они начинались эпиграфом:

…Лишь бездарный уживается с судьбой:

Нет в нем жара, мысли немощны его,

Прозябает он в покорности тупой…

Абай

Затем шла запись без даты.

«Мысли терзают голову! Они прибывают и прибывают, как вода в половодье, а прорвавшись, опрокинут всю мою жизнь.

Пляска мыслей! Хаос мыслей! Надо привести их в порядок. Ненужные выбросить, нужные, важные оставить. Так, отправляясь в дальнюю дорогу, умный путник пересматривает свой заплечный мешок.

Попробуем это сделать. Где же начало?

Начало, пожалуй, в моем приезде к отцу летом, в первый год моего учения в институте. Ата встретил меня на маленькой, затерявшейся в глухой степи, железнодорожной станции, и мы сразу тронулись. При выезде из станционного поселка, в начале степной дороги, стоял и приглушенно ныл телеграфный столб. С милой, мягкой улыбкой отец сказал:

— Жалуется. Ему тоскливо и страшно стоять в голой степи. Тебе не страшно, городской житель?

Нет, мне не было страшно! Степь — мое детство и отрочество. Стоит мне увидеть залитые солнцем, сияющие ее дали, как уже хочется, перекинув сапоги через плечо, шагать и шагать по мягкой пыли дорог, по теплой траве целины, навстречу ветрам. Я тосковал в городе по вас, степные ветры. Мне было тоскливо без вашего шума, то тихого, певучего, то дикого буранного воя.

До отцовской школы-четырехлетки с интернатом мы добрались только к концу третьего дня. И все три дня тянулись пустые, изнемогающие в сухом зное степи. Именно пустые, ни тропки, ни следа. Сары-Арка показывала древний свой лик: седой ковыль, сухой и звонкий, как струна, безвестные могильники да несущиеся по ветру лохматые шары перекати-поля. Школа взобралась на одну из сопок хребта Султан-Тау. Это очень нравилось отцу и волновало его:

— Настоящий маяк! Ты воображаешь, Темир, как далеко в степи виден огонек нашей школы?

Милый, дорогой ата!

Вечером, после ужина, я вышел на школьный двор. Здесь стояла врытая в землю старая, истерзанная перочинными ножами школьников деревянная скамья. Хорошо посидеть тихим вечером на такой простой, уютной скамье. Внизу, под сопкой, в овражке лепетал по-детски родничок и сочно рвали траву две школьные кобылки. Конюх школы Кожагул разложил там небольшой костер. В неподвижном воздухе стояли запахи конского пота, дыма, и всплывал иногда снизу, от степи, душный запашок полыни. Совсем рядом, камнем докинешь, уходило за горизонт мутное, усталое солнце. Великой печалью, безнадежной грустью веяло от вечерней степи. О чем грустишь ты, родная земля?

В этот вечер я впервые заметил километрах в двух от школы аул, такой он был незаметный, прибитый, приниженный. Вдоль дороги вытянулось десятка два саманных и турлучных кибиток, таких низеньких, что высокому человеку в них, наверное, не выпрямиться. Все одинаковые, по убогому шаблону, без выдумки, без желания украсить свой дом. И на весь аул один полузасохший карагач. Аул окружен стеной из объедков сена. Что-то очень древнее было в этом скопище кособоких жилищ, будто давным-давно, в древние времена, застыла тут жизнь и окаменела.

Ложась спать, я спросил отца об этом ауле. Оказалось, это колхоз “Жаксы-Жол”!

Утром я пригласил отца посетить “Жаксы-Жол”. Он взял толстую, суковатую палку, отбиваться от аульных собак, и мы пошли сначала на колхозные поля. Отец то и дело вздыхал:

— Очень некультурные поля!

Некультурные — это сказано слабо. Это было издевательство над землей! Пшеница редкая, низкорослая, засоренная, с тощим колосом. Позже, при встрече, я спросил председателя колхоза: какой они ждут урожай?

Аксакал повертел большими пальцами сложенных рук, посмотрел на небо и с невозмутимым спокойствием степняка ответил:

— Какой аллах даст.

— На аллаха все еще надеетесь? — разозлился я. — А жить своим умом еще не научились?

— И скот у них не лучше, — проворчал отец. — Коровы, а вымя козье.

— Дело в экономике, ата, — сказал я. — А какая здесь экономика? Двести га посева, четыре сотни овец и два десятка коров. Вот и вся экономика.

Отец ничего не ответил и всю обратную дорогу в школу молчал, сбивая дубинкой метелки ковыля.

А вечером я снова сидел на старой скамье. Нам, молодым, неопытным, увлекающимся, нужно, ох как нужно, уйдя от жизненной суеты, почаще сидеть на такой вот простой деревянной скамье. Сесть поплотнее, удобнее, сесть надолго, смотреть на небо, слушать тишину и думать, думать!.. И в эти тихие, пристальные к жизни минуты все станет ясно, все зазвучит согласно.

Вот какова она, глубинка, нутро, запазуха наших степей! Все здесь древнее-древнее, вечное, будто здесь заботятся только о том, чтобы сберечь как святыню все оставленное предками, даже их косность, и бережно передать потомкам.

Тохта![8] Внезапно возник вопрос. Через три года стану агрономом, и тогда, вооруженный до зубов знаниями, что я дам этим глухим углам? Сделаю их поля культурными? Но это — мертвому пломбировать зубы. И противно и бесполезно! Земля истощена до предела, ее ничем не воскресишь. А вокруг их полей плодородная целина! Океан щедрой земли! Нищие около сказочных богатств! Рваными сапогами топчут золотой пласт. Вот куда нужно обратить все наши силы.

На таких просторах можно сделать не шаг, а скачок вперед! Не надо скачков! Это не байга. Нужно много, упорно работать. В целине заложена огромная сила, только подходить к ней надо с умом и верой! Целина не терпит маловеров! Убеждать и поднимать других можно лишь тогда, когда сам убежден до конца. А есть во мне эта убежденность?..

…Я просидел на старой скамье всю ночь. В степи было темно и глухо. Ни огонька, ни звука в ее черной бездне. Нет, звук был. Среди ночи в степи запел переливчатый, страстный и безнадежно тоскливый голос. В нем были и мольба, и жалоба, и горькая укоризна. Степь моя, родная земля, ты родила песни широкие, как ты сама, но почему так унылы, так скорбны они? Даже суслики в степях свистят грустно.

Песня была черна, но все ярче и ярче разгорался у подножия сопки маленький Кожагулов костер, и громче зажурчал там родник. Такой же маленькой, но яркой была и моя первая мысль, а к ней, как звонкие роднички, пробивались новые и новые мысли.

Вспахать целину родных степей — вот единственная для меня жизненная дорога. Это будет не легкий путь, но мне понятно счастье трудных дорог!..

Я поднялся наверх, к школе, на рассвете. Вставало солнце, большое, малиновое, без лучей, как щит степного наездника.

Теперь я все вспомнил. Да, в ту ночь, на деревянной скамье, слушая скорбную песню, я понял окончательно, что вступаю в новую полосу моей жизни, волнующую, тревожную и совсем не легкую».

В дальнейшем Темир датировал свои записи. Борис перелистывал тетради до конца и увидел, что записи велись в течение трех с небольшим лет. Было в них много схем, диаграмм, чертежей, карт, химических формул и длинных выписок из книг агрономических, географических, даже исторических. Не надеясь за остаток ночи прочитать все записи, Борис начал выбирать то, что казалось наиболее интересным.

«С чего начать? В первую очередь — изучить опыт людей, уже пахавших целину и сеявших на ней.

Абай снова и снова прав: “Учись у русских, у них свет и знание”. Русский землепроходец и землепашец, плодотворец полей, первый принес сюда, в “теплую Сибирь”, первую горсть пшеничного зерна. Он, в многовековом поту пашущий, сеющий, собирающий урожай, впервые прошел с плугом по вековечной целине, закаменевшей под копытами гуннских, монгольских, казахских коней. Мимо его первой нивы прошли скрипучие телеги кочевников, и, озираясь удивленно с верблюжьих горбов на невиданную нежную зелень всходов, кочевник сказал слова, которые сейчас часто слышишь в степи: “Где русский пройдет, там зеленеет”. А потом к нему, мудрому другу и брату, пришел кочевник: казах, киргиз, хакас, тувинец — перенять благословенное искусство земледелия.

Пойдем же и мы за помощью к русской науке и к простому русскому хлеборобу-практику».

После записи о первом степном пахаре у Темира идут короткие, отрывочные заметки, некоторые карандашом, сделанные наспех в степи, на поле, а потом уже обведенные по карандашу чернилами. Это было для Темира время нелегких размышлений, опасений и сомнений.

«Оказывается, Казахстан дает ежегодно сорок — пятьдесят миллионов пудов хлеба. А я подсчитал на досуге, что Казахстан может прокормить своим хлебом более ста миллионов человек. “Хлебный восток!” Теперь мне до конца понятны стали эти слова Владимира Ильича, сказанные им еще в первые годы советской власти.

— Аттан![9]»

«Распахать целинные степи это то же, что открыть новый огромный материк. Люди, сделавшие это, будут достойны славы Колумба. Но я не об этом мечтаю. Я не батыр, чтобы перепахать наши степи. Жизни моей на это не хватит. Мои мечты куда скромнее. Разбросать по степи звенья золотой цепочки, новые хлебные поля около каждого колхоза. Пусть для начала небольшие. Косматую шкуру пустырей заменить золотистой нивой. Золотая цепочка! Чтобы сыты были и люди и скот. За последние годы у нас снизилось поголовье скота. Кормовая проблема! Скучные слова, а за ними трагедия джута или суховейного лета.

Задача не гигантская, но и для ее выполнения нужны люди новые, смелые, самоотверженные, что идут в первых рядах атаки и ведут за собой остальных. Сахарных людей нельзя допускать до этого дела. Молодежь, вот кто нужен. А она пойдет до конца, и попробуй только кто-нибудь удержать ее! Она вплетет и казахстанские колосья в наш социалистический герб».

«При мне в аулсовет пришел седой чабан и заявил, что он знает колодец, скрытый в свое время баем. Убегая от коллективизации, бай закрыл степной колодец кошмами и завалил землей: “Пусть не достанется советской власти!” А пастух снова передал колодец народу. И я верю, что у моего народа найдется и энергия и самоотверженность, чтобы сорвать со степи кошму бесплодия, открыть неисчерпаемый колодец ее плодородия. Вместе с народом, только вместе с народом!

— Айрылмас![10] — кричали мои предки в бою. — Айрылмас!»

«Едешь по степи, встретишь казаха верхом на коне, опросишь: “Сколько до Кара-Сая?” Ответит, ободряюще: “Э, мана!”[11] Проедешь еще пятнадцать — двадцать километров, встретишь казаха на верблюде. “Сколько?” Оборвет бесконечную, тягучую песню и крикнет весело: “Э, мана!” Проедешь еще столько же, и снова казах, верхом на корове: “Сколько?” Выплюнет разжеванный насыбай и проворчит: “Э, мана!” Так и моя заветная цель. Начинаешь надеяться, что до нее недалеко, сам себя ободряешь: “Э, мана!” — и вдруг видишь, что путь долог и труден. И опускаются руки, и сомнения впиваются в душу, как клещи в овцу.

Вот, например, одно из препятствий, лежащих на моем пути. Тяжел груз косности и суеверия на плечах моего народа.

Я на практике, в колхозе. В кошару, где идет стрижка овец, набилось много народа. Пользуясь случаем, я начал рассказывать о вспашке целины. Слушали внимательно, восхищенно цокали и горячо кричали: “Ой-бой, меду вам в рот, товарищ агроном!.. Правильно! Нищие, а в суме у нас пуды золота!.. Маскара!.. Позор!..”

Кричат горячо, но опасливо оглядываются, восхищенно цокают, но тотчас прячутся за спины впереди стоящих. Я понял, в чем дело, лишь тогда, когда два парня поманили меня в темный угол и зашептали:

— Побежали за Адырбаем. Сейчас приведут. Он, конечно, святой человек, он хаджи, но не слушайте его, пожалуйста, товарищ агроном. Под зеленой чалмой у него не голова, — пустой барабан.

Два благообразных старика подвели ко мне под руки третьего, в зеленой чалме. Хаджи шел, опадая с ноги на ногу, и мне послышался ржавый скрип его суставов. Глядя на меня выцветшими, налитыми старческой слезой глазами, он заговорил мертвым, бесстрастным голосом:

— Вы молоды, агроном-тюре[12], и не знаете, какой была раньше наша степь. Давным-давно! Я знаю. Трава росла по конское ухо. Выйдет табун в степь — и не видно лошадиных ушей. А потом земля затвердела, закрылась, и трава на ней пошла чахлая, тощая. И тощим стал наш скот. Это случилось в годы, когда начали пахать степь. Она обиделась и закрылась. Я не буду врать. Я над могилой стою. Не дайте нашим детям умереть с голода. Не заставляйте их пахать. Мы привыкли пасти скот.

А за моей спиной кто-то шептал презрительно:

— Э, отсталый человек! Велик верблюд, а след незаметен. Что с ним говорить? Бал-лшой балда!

Но голос хаджи звучал задавленной покорностью, а в его мигающих глазах были великая усталость и тупой страх. И он передался колхозникам. Так же горячо, как и мне, они закричали:

— Верно говорит хаджи! Хлеб делать тяжело! Мы знаем, как тяжело!

— И земля на целине тяжелая! Ничего не вырастет!

— Хлеб пахать и растить надо, а мясо по степи бегает, само растет!..

Я показал на овцу, которую стригли. Руно грязной, свалявшейся кошмой спадало с животного. Оголился бок, синий, тощий.

— Вот какой скот вы растите! Ни шерсти, ни мяса! Пашите целину, сейте траву, житняк, люцерну, будете косить по полторы тонны с гектара. А сколько сейчас берете вы со степи? Стожок мусорного сена? И сейте пшеницу! Даже зерновые отходы и солома пойдут на жир и молоко вашего стада. А сейчас, зимой, грызет ваш скот стены в закутах?

И опять закричали горячо:

— Грызет, ой-бой, грызет! Правильно говорите, товарищ агроном! Век кочевать — добра не видать!

Хаджи медленно перевел взгляд на колхозников, и слезливые глаза его блеснули как бритва:

— Эй, пророком убитые! Где написано в коране: “Сей в степи хлеб, сей траву?” — Он вытянул вперед руки, повернув ладонями вверх, как при клятве. — В святой книге написано: “Твой тучный скот — благословение аллаха”.

Колхозники попятились, смущенно бормоча:

— Хаджи правильно говорит. Он святой человек. Такого святого во всей степи не найдешь! Он над могилой стоит, врать не будет…

Тогда из-за спины моей выступили сакали[13], может быть бывшие бойцы Амангельды, и сказали почтительно:

— Святой человек, а где в коране написано про рентген, которым вас просвечивали в городской больнице? О хаджи, вы ни на шаг не сбиваетесь с пути пророка, но где написано в святой книге про швейную машинку, на которой работает ваша невестка?..

Это было смешно, но я не смеялся. Когда я вижу на лицах моих родичей этот страх перед новым, когда слышу эти ветхие, мертвые слова, какая-то безличная тяжесть начинает давить мне спину, плечи, грудь и не дает свободно вздохнуть.

Я ушел из кошары на аульную площадь, где стоял каменный памятник героям гражданской войны. И светлой, святой памятью тех, кто отстоял в бою наши степи, кто поил их своей кровью и теперь лежит в них погребенный, я поклялся не отступать! И не останавливаться перед каждым человеком, как перед закрытой дверью, не раздумывать, а входить смело, открыто, честно. И найдешь друга!

А друзья у нас будут! И наш великий Абай с нами. Он сказал: “Пахаря славный труд — хорош!”

“Бал-лшой балда!.. А про швейную машинку в коране написано?” — вспомнил я неожиданно и тогда только захохотал. В одиночку, но очень весело, от души».

Борис ладонями потер слипавшиеся, засыпающие глаза и, откинувшись на спинку стула, прислушался. Дом, до краев налитый сонной, теплой тишиной, спал сладко, с легкими вздохами и причмокиванием, будто сосал сон. И у Бориса сразу ослабела шея, не в силах держать ослабевшую, падающую голову. Поплыл на него сначала медленно, потом все быстрее и быстрее — ззмахивающий саблей Амангельды. Борис дернул головой, и красный батыр встал на свое место в глубине кабинета.

Тогда перевернул страницу.

«Наш обоз уже скрылся за горизонтом, мой жеребец рыл снег, прося хода, но я, намотав на руку вожжи, сдерживал его. Сдерживал молча. Голоса не было. Горло стиснул накат неукротимого бешенства. Хотелось выть, кусаться по-звериному!

На страшном месте остановился я.

На степь ложились слоисто-синие, как дым, зимние сумерки. Слюдой посверкивал наст, искрились сугробы. А поверх наста и сугробов, в несколько рядов лежал мерзлый скот, овцы и коровы, то обессиленно выкинув вперед, по-собачьи, передние ноги и ткнувшись мордой в снег, то порываясь выскочить из снега, как утопающий из воды, то на боку, с ногами прямыми, как палки, то навалившись друг на друга, с дико оскаленными зубами, закусившими клочья шерсти. В голодной ярости они рвали с себя и с других шерсть и глотали ее.

Крупная корова, обезумев от голода, втиснулась между двумя большими камнями и, замерзнув, стояла, как живая. Птицы выклевали ей глаза, а лисицы располосовали кожу. А между ее изогнутыми лирой рогами сидел орел-могильник, тяжелый, сытый. Вжимая голову в крылья, он угрюмо косился на меня. Чабаны говорят, что эти стервятники за день-два чуют джут и начинают стаями кружить над тебеневкой.

Было торжественно тихо. Заструги с загнутыми верхушками стояли причудливыми надгробьями гигантского кладбища. Сколько народного добра, сколько людских ожиданий и надежд похоронено здесь, сколько отчаяния будет, и погребального воя, и слез!

Грива и хвост жеребца вдруг отлетели в сторону И повисли горизонтально в воздухе. По степи зыбью, бежала снежная понизовка. Начинался буран. Джут погубил скот, буран скроет следы его злодеяния. Я шевельнул вожжами, и вместе с жеребцом рванулся орел-могильник. Он не хотел обгонять и долго кружил над моей головой.

Едва я поднялся в сопки, буран выскочил из ущелья и ринулся вниз. Я оглянулся. В степи бесновалось уже белое бушующее море. В неистовстве бурана были страстный гнев, как и в моей душе. А над седым, мечущимся морем кровавым глазом повис Марс».

«Я гнал жеребца наметом до колхоза “Женис”. Не тепла, не горячего чая хотелось мне, а горячего дружеского сочувствия. Председатель “Жениса” Рамазанов — мой приятель. Я познакомился с ним во время практики. Его колхоз — сосед нашего учебного хозяйства. Мне очень нравился этот умный человек и умный хозяин. Он молча выслушал мой излишне горячий рассказ о погибшем от джута скоте, и его внимательные, с добродушной хитрецой глаза стали какими-то чересчур снисходительными:

— Хотите, позову нашего чабана, деда Кадырбая? “Большой джут” девятьсот четвертого года помнит. Аллах праведный, шесть миллионов овец, коров, лошадей и верблюдов погибло! Очень интересно рассказывает. Позвать?

— Знаю, знаю! — раздраженно отмахнулся я. — Читал об этом “большом джуте”!

— Тогда зачем горячишься, дорогой? Обычные убытки нашего животноводства.

— Как это — обычные? Тебеневка — это всегда изнурение скота и, очень часто, массовая гибель. Доказательства налицо. Посмотришь — от страха дрожь, как нож по горлу, пробегает! Зачем же и сейчас держаться только за тебеневку? Мертвый лист на живом дереве! Одни только гуменные корма, собранные на целине, крепко ударят по нашей вечной бескормице! Тогда и сухое лето, и даже джут нас не запугают. Это и вы знаете. Верно я говорю?

Он неохотно кивнул головой:

— Беспокойный вы человек!

— Чем больше будет у вас беспокойных людей, тем спокойнее можете быть за ваши хозяйства, за весь район!

— Не скажите. Вы бурлите, как молодой недозревший кумыс. Поймите и другое, дорогой. Район наш спокойный. Вое налажено как часы. Нам бы сдать какие-то там пуды мяса, и можно садиться на кошму пить кумыс. И опять тишина. Корова замычит — в соседнем районе слышно. Вот какая тишина! А вы с целиной. Новый план, новая ответственность. Шум, беспорядок!

Я посмотрел на него с удивлением, не понимая, говорит он серьезно или шутит.

— Я поеду в район! И попробую там пошуметь! — загорячился я. — Мне что-то не нравится такая тишина!

— Не наступайте мне на полу халата, дорогой. Я еще не кончил. У нас с вами получается: поп свое, а черт свое, как русские говорят. Поезжайте, шумите! Они вам скажут: момент не назрел. Что вы им ответите? Они вам скажут: сигнала нет, оттуда! — ткнул Рамазанов пальцем в потолок. — Нет сигнала целиной заниматься. Что вы им скажете?

Аксакал заговорщицки понизил голос:

— Козел ночью закричал — к осени. Не понимаете? Чабанская примета.

— Постойте, постойте, я, кажется, начинаю догадываться, — медленно сказал я и закричал: — Я понял вас, аксакал! Козел еще не кричал! Время еще не настало? Еще сигнала нет? А вы понимаете, аксакал, в какую петлю мы сами себя тянем такими мыслями? Кто же пойдет вперед, если все будут пятиться назад, как пугливая лошадь перед канавой?

Он не ответил и долго молчал, отвернувшись к окну. Потом встал и снял со стены старинную домбру. Я не раз играл на ней и восхищался не только ее звуком, но и внешностью. Ее длинный, тонкий гриф и благородных очертаний корпус, отделанный по краям тонким костяным узором, напоминали лебедя в полете.

Рамазанов приложил корпус к уху и постучал слегка пальцем:

— Хороша! Мастер и дереву голос дал.

А затем на вытянутых руках торжественно преподнес ее мне:

— Это домбра самого Шашубая, славного акына. Пусть она веселит ваш слух и ваше сердце, дорогой.

— Почему вы решили подарить ее мне? — удивился я. — За что?

— Прошу вас, дорогой, не поднимайте в районе вопрос о целине, — по-прежнему протягивая домбру, горячо и печально сказал он. — Не делайте нас нищими. Вы молоды, а мы родились под кошемной крышей, первый солнечный луч в шанраке[14] увидели, а пеленали нас в бараньи шкуры. Нам трудно бежать за новым…

…Я уехал от него без домбры, но с тяжелым сердцем. Твердый орешек положил ты мне на зуб, аксакал Рамазанов!..»

Кто-то легко прикоснулся к плечу Бориса. Он поднял голову и увидел Галима Нуржановича.

— Вы любите спать на лежанке? — шепотом спросил он.

Через раскрытую в столовую дверь Борис увидел приготовленную на лежанке постель — что-то мягкое, яркое, цветастое.

— Очень люблю, — шепотом ответил Борис, никогда не спавший на лежанке.

А Галим Нуржанович молчал, переводя взгляд с тетрадей сына на Бориса, что-то жадно отыскивая в его лице. И когда Борис понял, что дело не в лежанке, учитель вдруг заторопился:

— Читайте, читайте. Не буду мешать.

Он неслышно вышел из кабинета.

Борис перевернул несколько страниц, заполненных выписками о травосеянии, и остановился на строках:

«…Ура! В этом году едем на практику не в учебное хозяйство, а в колхозы, в “глубинку”! Хорошо бы попасть в большой, богатый колхоз. Только в богатом колхозе я смогу поставить крупный опыт с целиной! Довольно убеждать, доказывать, спорить! Довольно слов! Хочу дела, и крупного дела! Иногда это желание разгорается так, что мучит и доводит до тоски».

«Сначала я подумал: вот неудача! Попал не в “глубинку”, а в тот же район, где был на практике в прошлом году. Но пришла в голову другая, смелая мысль, и я обрадовался: “Везет тебе, Темиржан!” Я выбрал куст, в который входит и рамазановский колхоз. Завтра начну действовать».

«Осторожно, без нажимов, говорю с агрономом МТС, моим руководителем на практике, об опытном посеве на целине. Он, заезженный, задерганный, отвечает устало:

— Разные там опыты — не наше с вами дело. Наше дело — вовремя посеять, вовремя прополоть, вовремя собрать. В этом направлении и действуйте…

А я начал действовать в обратном направлении, уговаривать Рамазанова выделить мне из выпасов участок целины, для посева пшеницы. Я думал, что он испугается, заартачится, и приготовился спорить, как спорил уже много раз за эти годы. Но ошибся. Аксакал поднял над головой руки и с силой бросил их вниз, словно швырнул что-то:

— Эх, сердце мое горит! Просторно кочевье, а радости в нем не найти. Бери, дорогой, делай!..

Глаза его смеялись, смеялись и умные морщины на лбу, и усы, и ямочка на подбородке.

— Домбру я передумал вам дарить, дорогой. Вы меня, как быка на веревке, к плугу тянете!..

Хорошо умеет смеяться аксакал Рамазанов».

«Я долго смотрел, как опрокидывались с лемехов черные маслянистые пласты, как падал в борозду-могилу побежденный султан степей — ковыль. Нам нужна степь без ковыля, но с ковыльным плодородием!

Я замерял глубину вспашки, когда подошел мой агроном-руководитель и сказал осторожно:

— Боюсь, — не осрамиться бы нам. На целине земля неважная. Давайте, пока не поздно, выберем и засеем участок старопахотной земли.

Я снял с мерной палочки прилипший ком земли:

— Это неважная земля? Если это не типичный среднегумусный чернозем, то что это такое?

Мой противник (еще один противник!) пожал плечами:

— Не понимаю: почему вы так волнуетесь? Вы целитесь на премию за сверхплановые тонны зерна? Правильно я вас понял? А тогда зачем рисковать? Посев на целине — дело темное, рискованное.

— Нет, вы меня неправильно поняли, Владимир Андреевич. Это не погоня за премией, а маленький опыт очень большого дела.

Он явно мне не поверил и ушел обиженный. А я, чтоб успокоиться, долго смотрел на лоснящиеся под солнцем пласты поднятой целины, на эту могучую земную силу, сырую, сочную, вечно творящую…

Наши гектары — кошачья царапина на бесконечных просторах степей. Но как меня волнует и радует эта царапина! Она делает меня счастливым…»

«Мой руководитель вызвал меня к себе в МТС. И на дворе и в помещениях было пусто. Все в поле. Он сидел один в своем кабинетике, измученный, пыльный, обгоревший, как головешка. Я уже раскусил, что это человек равнодушный, далеко не смелый и себе на уме, но та официальность, с которой он меня принял, и начальственный тон его насторожили меня еще больше.

— Доложите, какие это вы опыты проделываете? Я “доложил”. Потом увлекся и рассказал ему о своей “золотой цепочке”. Он криво усмехнулся:

— Молодо-зелено! Сколько небось на свою затею человеко-дней растранжирили, сколько горючего сожгли.

— Вы же знаете, совсем пустяк. А сев будут проводить конными сеялками ученики старших классов колхозной школы.

— Наше дело — планы, приличные урожаи, севообороты, — показал он на аккуратно вычерченную карту севооборотов, висевшую на стене. — А целина, это…

— Целина поможет нам…

— Целина поможет мне потерять партбилет, — холодно перебил он меня. — Есть у вас, казахов, поговорка: стриг шайтан свинью — визгу много, а шерсти нет. Не будет казах со свиньей возиться, и хлеб растить — не его дело. Казах — овцевод. И с нас животноводство в первую очередь спрашивают. А зерно, это уж как бог пошлет.

— Поголовье овец в районе уменьшилось. Как ваш куст?

— При моем предшественнике было плохо. Но я это быстро выправлю.

— Каким образом?

— Главное для животноводства что?

— Кормовая база! — обрадовался я. — На этом ките и держится животноводство.

— Очень хорошо сказано! Корма — кит! Вот я и приказал сеять на “зеленку” пшеницу и просо. А для будущего года у меня будет засеяна на зеленую подкормку озимая рожь.

— Но ведь можно же на “зеленку” целину распахать! — не вытерпел и возмутился я.

Он тоже заметно разозлился.

— Вообще не ко двору нам ваши выдумки. На целине зубы обломаешь! И не только бороньи. У ваших певцов-акынов есть длинные-длинные песни. Кюй, кажется, называются? А с целиной песня еще длиннее будет. А у меня раз-раз — и готово! Оперативность!

— Пахотный клин на выпасы! Значит, время назад пошло? — поднялся я. — Так делали монголы, завоевав страну земледельцев.

Я поклонился и пошел к дверям. Вдогонку мне донеслось недружелюбное:

— Работаешь мало, а говоришь много! Видели мы таких беспокойных!..

Мне захотелось хлопнуть дверью, аккуратно обитой клеенкой.

Не бреду ли я по степи, по размокшим солончакам и глине? Одну ногу вытащишь — другая увязнет. А равнодушные, с холодной кровью, на это и надеются. Взглянут на тебя, как гоголевский Вий, своим мертвящим взглядом и ухмыльнутся: “Видели мы таких беспокойных! Смирятся и эти. Надоест топтаться на месте, плюнут и откажутся”.

— Не откажемся! Протянется по степи моя золотая цепочка. Не велики будут ее звенья, но это звенья нового».

Борис положил ладонь на тетрадь Темира и благодарно погладил страницу. Его молодую, необмозоленную еще душу пленяла твердая, рассчитанная на долгие годы решимость, стойкость и непреклонность Темира. И не только это пленяло и даже — восхищало. Его, журналиста, мечтающего стать писателем, удивляла манера письма агронома Темира Нуржанова. Борис чувствовал даже профессиональную зависть. Темир писал по-русски, но словно переводил с казахского, сохраняя присущую востоку метафоричность, цветастость и орнаментальность.

Борис перевернул страницу. На следующей было написано:

«Сев, конными сеялками, провели целиком ученики старших классов местной школы. Это идея Рамазанова. Они же известили меня о первых всходах. Сегодня утром прискакал, за восемь километров, мальчишка на неоседланной лошади. Еще издали он кричал:

— Товарищ агроном, суюнчи, суюнчи![15]

По его словам, после ночного дождя всходы поднялись густые, ровные.

Я попал на поле вечером. Под низкими красными лучами лежала наша нива, чистая, без соринки. Она отдыхала, пробившись из земной тьмы к солнцу. На дальнем ее крае раздавались звонкие голоса учеников. Они о чем-то спорили, то и дело указывая на поле, но спорили не раздраженно, а весело и воодушевленно.

И вдруг большая, яркая мысль озарила меня. Плуг, перепахивая целину, перепашет и жизнь этих мальчуганов. Возможно, эти мальчишки и есть те будущие Колумбы, что, бросившись отважно в океан бесплодных степей, откроют в них материк плодородия. Их труд и подвиг, осознанные и одухотворенные мыслью о счастье народа, создадут им характеры сильные, честные, обогатят их желаниями высокими, чистыми и благородными, в которых не будет места чувствам корыстным, завистливым и злым.

Замечательно сказал русский ученый: “Пшеницу рассматривать без человека нельзя”.

На хлебных нивах будут решаться многие человеческие судьбы. Придет конец степной запазухе, захолустью экономическому, культурному, духовному, всякому!

А оно есть, есть еще в моей степи, это захолустье. И очень крепкое! Как вот этот чернобыльник на меже нашей нивы».

«Созрела наша нива!

Рядом нетронутая целина, желто-серая, обожженная, пустая, и только кузнечики прыгают там крест-накрест. А на той же целине, но облагороженной трудом человеческих рук, густые и тяжелые колосья. Они ребячливо толкались, сцепляясь в жаркой тесноте, и мне хотелось потрепать их, как сынишку, за вихры. Около них пахло не лекарственной горечью полыни, не пылью пересохших трав, а хлебом, теплым, сытным, только что испеченным.

Хорошие слова слышал я у русских колхозников:

— Хлебушко-батюшка!..

О, великое счастье трудных дорог!»

Где-то в глубине дома раздались негромкие, заглушённые голоса. Потом голоса стали слышнее — говорившие вышли в переднюю.

— Ни пуха ни пера, Курман Газизыч, — сказал директор сиплым со сна голосом. И добавил резко, вкладывая в слова жесткую силу приказа: — А без дороги не возвращайтесь, слышите?

— Привезу дорогу, — серьезно ответил Садыков.

Хлопнула дверь на улицу, и тотчас на дворе крикнул что-то Кожагул.

— Хазр, хазр, Кожаке![16] — свежо и весело закричал в ответ Садыков под самым окном кабинета.

«И здесь трудные дороги», — счастливо улыбнулся Борис и испугался: неужели уже рассвет? Какая короткая ночь!

Он торопливо перевернул страницу.

«Драться с природой легче. Она противник злой, коварный, но ее удары все же можно предупредить и отвести. А как отвести удар, нанесенный человеком, удар в спину, из-за угла?

Вот как я узнал о несчастье.

Поздно вечером я читал у окна, открытого и незанавешенного из-за духоты. Поднял глаза от книги и увидел широкое и низкое зарево в стороне полей рамазановского колхоза. Зарево сразу поднялось до облаков, охватив полнеба. Отчаянно залаяли колхозные собаки, тревожно заржали лошади, потом закричали, забегали люди.

Все решили, что горит степь, пересохший за лето травостой.

Я бросился на колхозную конюшню, но не успел оседлать лошадь, как примчался вестник беды, опять школьник на неоседланной лошади. И он не кричал: “Суюнчи!” Он кричал:

— Горит наше поле!

Всю ночь ученики и колхозники метались по полю, сбивали огонь вениками, душили его кошмами, пытались перекопать поле. Но огонь победил. Поле сгорело почти целиком. Пожар начался сразу в нескольких местах, даже в середине поля. Там нашли кусок обгорелой кошмы, пропитанной керосином. Поджог? Да, поджог! Классовая борьба! А наше поле — поле битвы.

Исковерканное, перетоптанное, перекопанное, угольно-черное поле было страшно. И, как всякое пожарище, вызывало отчаяние. “Все к черту, все к черту! — думал я, задыхаясь от кислой, вонючей гари и злых безнадежных слез. — Бежать на станцию, сесть в первый попавшийся поезд и уехать! Бросить все: и мою агрономическую профессию, и мои глупые мечты, и проклятую целину!”

Да, в тот черный день я проклял целину.

Обрывая обгоревшие рукава рубахи, ко мне подошел Рамазанов.

— Не отчаивайтесь, дорогой! И считайте, что я уже с вами. Хорошее дело не сожжет ни огонь, ни злоба.

И он улыбнулся. Хорошо умеет улыбаться аксакал Рамазанов!

— А этих, — указал он на межу, — мы вырвем и растопчем!

Удивительное дело! В двух шагах от горящего поля уцелел чернобыльник. Уцепился за землю сухими стариковскими лапами и затаился.

Никуда я, конечно, не уеду и ничего не брошу. Без меня целина проживет, а я без нее уже не смогу прожить.

И чего я испугался? Со мной аксакал Рамазанов, в обгоревшей рубахе, но улыбающийся, со мной старый чабан, сорвавший кошму с колодца, похороненного баем, со мной колхозники, сказавшие про “святого человека”: “Э, отсталый человек!”, со мной школьники, спорящие на засеянной целине. В такой компании — и на волка и на лису!»

«Ночью приснился страшный сон. Лечу над степью не на самолете, а на каких-то крыльях. У меня выросли крылья! Лечу сто километров, двести, триста, и всюду, глазом не охватишь, стоит пшеница. Море, буквально море! И вдруг вижу: течет на землю переспевшее зерно! Отяжелевшие и подсохшие колосья точат зерно струями! Будто кровь вытекает из моих жил. Я начинаю кричать: “Зерно течет! Давайте машины! Жатки, комбайны, лобогрейки! О аллах, серпы, хотя бы серпы давайте!..”

Но поля пусты и безлюдны. А жатва струилась, струилась, как моя кровь…

Меня разбудил испуганный сосед по койке. Говорит, что я во сне дико кричал, стонал и плакал.

От такого сна поседеешь».

«Гощу у отца. Вырвался с практики, с моей последней дипломной практики. Поделился с отцом своими мыслями и надеждами. Он покачал головой и рассказал сказку об Алдаре-Косе, отрезавшем хвост у волов пахаря. Потом назвал меня мечтателем, Дон-Кихотом.

Милый, умный ата! И ты не поверил мне!

В эту ночь я не мог заснуть. Чтобы не тревожить отца, я вылез в окно и пошел бродить по степи. Сухо и знойно шуршали под моими ногами ковыли, под луной белые как саван. Так же шуршали они под ногами моих далеких предков. От вас, наши деды и прадеды, получили мы эту степь и передадим ее нашим детям и внукам. Но разве не наш долг, не смысл всей нашей жизни передать потомкам не степь-полупустыню, что, иссушая хлеб и травы, сушит и человека тоской и страхом голода, а степь могучего плодородия, не степь-сироту, а богатую, щедрую, ласковую мать, у которой дом — полная чаша и большая, шумная, счастливая семья?

Степь моя, земля моя! Вот я стою перед тобой, обнажив голову. Я кричу тебе, ты слышишь? Любовь моя, вера моя, откликнись! Вот я осторожно, как степной охотник, припадаю ухом к твоей груди и слушаю. Проснись! Ведь ты жива! Разве этот ветер не твое дыхание?

Но молчит степь, грозная, неподвижная громада, цепенеет в заколдованном сне. Кто же освободит эту силу из заточения, кто прорвет этот колдовской черный сон?

Маленькое золотистое зерно! Вот тот богатырь, что разбудит степь! Это зерно счастья народа. В нем жизнь! И я отдам всю свою жизнь тому, чтобы опустить в родную землю и мое зернышко.

Ты всегда в моем сердце, родная земля! И все стремления свои, труды, знания, всю свою любовь и свою муку, все отдаю тебе, родная земля!»

Последняя запись в дневнике Темира была сделана наспех, карандашом: может быть, в спешке отправки на фронт, а может быть, и на фронте, перед боем:

«Хочется жить долго-долго. И сделать много-много. И я буду жить! Я вернусь к тебе, родная степь! И ты будешь рожать хлеб, будешь рожать детей-героев! Будешь, будешь!»

На этом записи Темира кончались.

Борис закрыл тетрадь. Глаза его горели, и сна в них уже не было. Какой-то необыкновенный прилив сил, бурную работу мысли и жажду деятельности — тяжелой, трудной, обязательно трудной — ощущал он в душе и теле. И почему-то очень хотелось есть. Он перешел в столовую. Не присаживаясь, стоя у буфета, начал жадно есть тугие, как резиновые мячи, баурсаки. Вспомнив, что в кабинете на столе стоит графин с кумысом, он вернулся туда и увидел Галима Нуржановича.

Старый учитель, судя по костюму, так и не ложился. Он сидел на месте Бориса и медленно перелистывал тетради сына. Услышав шаги, он повернулся и начал молча, пристально смотреть на Бориса. И тот понял молчаливый вопрос старика.

— Я сейчас думаю, — сказал Борис волнуясь, — я все время думаю о том, как тяжело было ему умирать. Умирать, не окончив дела всей своей жизни и не зная, будет ли оно вообще доведено до конца.

Галим Нуржанович молчал и по-прежнему смотрел на Бориса.

— Вы понимаете, как это страшно? Мне кажется, что настоящий человек умирает дважды: когда он расстается с землей и когда думает, что вместе с ним гибнет его дело. Дело, которое он хотел оставить, людям, народу, родине! Это страшная смерть! Человек умер полностью! Никакого следа! Золотая цепочка оборвалась нелепо и трагически!

— Не говорите так! — закричал шепотом учитель. — Темир знал, он твердо знал, что дело его не умрет с ним! Он знал, что по дорогам его мечты пойдут другие люди! Вы плохо читали его дневник, если можете так думать, — волнуясь и спеша, горячо шептал Галим Нуржанович прямо в лицо Бориса. — Вы читали Абая? Простите за глупый вопрос. Конечно, читали. Помните у него такие слова: «Человек — дитя своего времени…»? В этом все дело! Темир был сыном своего времени. Он чувствовал, что время пришло. Наступило время сеять!

— Что сеять? Какое время? — не поспевал Борис за быстрыми, отрывочными мыслями старого директора.

— Садитесь, садитесь! И слушайте! — схватил он Бориса за руки и усадил рядом с собой. — Слушайте внимательно! У нас в степях есть цветок, вишнево-красный, на короткой ножке, яркий как пламя…

— Тюльпан! — вскрикнул Борис.

— Да-да! По-русски он называется тюльпаном. Он расцветает весной, горячим цветком на очень короткое время. Недели через две он засыхает. Но за эти недолгие дни ни ветрам, ни пескам, ни палящему солнцу не заглушить его. Такая могучая сила! А потом он исчезает, и даже стеблей его не найдешь. Смерть? Конец? Нет! — крепко ударил Галим Нуржанович кулаком по колену, словно вбил с одного удара гвоздь. — Цветок успел разметать по степи свои семена. И там, где горел один цветок, будущей весной вспыхнут десятки алых огоньков! — светло улыбался старый учитель. — Посеянное не погибло! Не могло погибнуть! Золотая цепочка Темира не оборвалась! Мы держим в руках ее конец и скуем новые звенья!

Он помолчал, успокаиваясь, потом неожиданно встал и сказал с шутливой строгостью:

— А теперь спать! Немедленно спать! Уже рассвет, а затем день, новый день. А чудесная штука жизнь, вы согласны?

Оба разом тихо засмеялись, глядя друг другу в глаза, и так, смеясь беззвучно, они и разошлись.

Борис подошел к лежанке, и вдруг такая тяжесть легла на его веки, что он, не имея сил раздеться, только стащив нога об ногу сапоги, повалился на мягкие одеяла. Перед закрытыми глазами выросли и поплыли куда-то вбок бархатно-алые шары тюльпанов, а цвели они почему-то на снегу, и оттого еще пламеннее было их цветение. «Да ведь это наш тюльпан! Мой и Шурин!» — с нежностью подумал он. Затем над ним склонился Галим Нуржанович и строго, громко спросил: «Чудесная штука жизнь, вы согласны?» Ответить он не успел, заснул сном легким, радостным и чистым.

Глава 19

Великолепный весенний день

Разбудил его тихий разговор. Он открыл глаза. В окно смотрело солнечное утро. За столом пили чай Грушин и Варвара. Шофер говорил сокрушенно:

— Сорвалось с резьбы наше дело, Варвара Семеновна! Старший агроном уже на Жангабыле. Сегодня с утра небось за очистку и разбивку гонов принялся. А там, глядишь, и пахоту начнет. Вообразите, какую махину они поднимут, пока мы тут торчим? Там же целый табун тракторов, трактористы и прицепщики на плугах — орлы! И вся работа на ветер! Да, да, ветер развеет нашу пашню!

— Не унывайте, Степан Елизарович! — весело крикнул с лежанки Борис. — Товарищ Садыков уехал чуть свет. Я слышал. А найдет он дорогу — за пару часов до Жангабыла добежим!

— А пока сиди вот и жди у моря погоды, — зевнул сердито Грушин.

— Да, вернутся они не скоро, — посочувствовал Борис.

— Вот уж и нет! Кожагул обещал к обеду быть! — горячо возразила Варвара.

— Кожагул говорил, если точно по старой дороге ехать, по всем ее кривулинам и загогулинам, то добрых сто километров набежит, — собрав на лбу заботливые морщины и трогая лысину, оказал Степан Елизарович. — Однако обещал он по прямой товарища Садыкова вести и только трудные места показывать. Часам к двум бы хоть вернулись, и то хлеб.

— Товарищ Садыков в одной шинелюшке поехал, — вздохнула Варвара. — Сунулась я было к нему со своим шерстяным свитером. Бабий, конечно. Отказался. Гордый, офицер!

Борис торопливо умывался, торопливо пил чай, в нетерпеливом предвосхищении большого, интересного дня. Даже дух захватывало, так хотелось поскорее окунуться в солнечный день, в степной ветер, в людской говор и смех. Но прежде всего надо было поговорить с Корчаковым о Мефодине. Лучшего времени для разговора не найдешь. А где он, директор? Где его искать?

Борис вышел на крыльцо. Первое, что он увидел, были горы Султан-Тау, остановившие разбег степей. Горы были невысокие, окатистые. Тепло и густо обросшие лесом, они смешно напоминали мягких, сонных щенков, свернувшихся клубочком, уткнув морды в брюшко. Совсем не страшные горы.

Ломкая, крепкая свежесть воздуха потекла по всем жилам Бориса и, казалось, запенила кровь. Солнце стояло еще в полнеба, но уже жаркое, живое, ослепительно яркое на густой утренней голубизне неба. И совсем по-летнему трещали воробьями школьные акации, гудели крупные мухи, облепившие стены на солнечной стороне, по-летнему пахло горячей пылью, и гордо, кораблями плыли по небу белые облака. С утренней полнотой и свежестью чувств Борис радостно ощущал свое тело, здоровое, полное жизни, чувствовал себя совсем счастливым и… может быть, любимым. Много радостей и счастья в этом сияющем мире!

Борис хотел спуститься с крыльца и увидел директора. По обыкновению, он не шел, а мчался к школе крупными и быстрыми, бегущими шагами. Бармаш, отставая, шел за его спиной.

— На тебя персонально ответственность кладу, Федор! — зычно выговаривал, оборачиваясь на ходу, Егор Парменович. — Сам проследи, чтобы трос наготове был и в полном порядке. Старый, с заусеницами, откинь. Люди руки порежут. Не пришлось бы нам на своем горбу машины на эти кочки-горушки тащить, — кивнул он на горы. — Словом, действуй!

Бармаш на ходу повернулся и зарысил под сопку, к машинам.

— А-а, вы? Доброе утро, — поднял директор на Бориса отсутствующие, еще погруженные в заботы глаза. — Кстати. Говорят, вы всю ночь Темировы дневники читали? Интересно?

— Меня захватило.

— Значит, стоит почитать. Попробую сейчас заняться.

Он поднялся на крыльцо, взялся уже за ручку двери, но обернулся на какой-то шум и засмеялся.

— Поверите, как встал, умыться не могу, — с шутливой жалобой сказал он. — То то, то другое. У всех неотложные вопросы. И вот, извольте, опять…

К школе шли и даже бежали целинники, и одиночки я группы, и ленинградцы, и местные ребята. Кричать они начали еще издали:

— Товарищ директор, что слышно? Новости есть?

— Пора бы трогаться, товарищ директор!

— Успеешь еще наездиться, обожди!

— На «обожди» мы не согласны!

— А когда товарищ Садыков из разведки вернется?

Они подвалили вплотную к крыльцу.

— Что это вы на меня скопом навалились? — засмеялся Корчаков.

— Скопом и батьку легче бить! — ответил весело рябой водитель.

— Разве что. А теперь, ребята, давайте потише. Отвечу разом на все ваши вопросы. Разведка из гор вернется часам к двум-трем. А потому быть всем в готовности номер один, как летчики говорят.

— И тогда сразу тронемся? — с горячей заинтересованностью спросил стоявший в первом ряду Яшенька.

Директор смутился, но скрыл это под деланым раздражением.

— Да дайте вы мне умыться, ребята! — крикнул он, повернулся и ушел в дом.

— От як у нас. Ты куму про Тараса, а кум тоби — полтораста! — выступил из толпы Шполянский. Он обернулся к людям, ожидая одобрения.

Люди молчали.

Директора Борис нашел в кухне. Он умывался. Довольно пофыркивая, он говорил державшему наготове полотенце Галиму Нуржановичу:

— Всю жизнь вот так. Только утром продерешь глаза, обступят тебя хлопоты да неотложные дела. Будто они, понимаете, около кровати ждали. Кончено! Выхожу на пенсию! Буду в «Огоньке» кроссворды решать и чаек с медом попивать.

— Не будете вы чаек попивать, Егор Парменович, — засмеялся Борис. — А у меня, извините, тоже…

— Тоже неотложное дело? — поднял директор от таза густо намыленное, с закрытыми глазами лицо.

— Не то что неотложное… Я о Мефодине хотел.

— А-а, — открыл Егор Парменович один глаз. — Попозже нельзя? Я хотел для начала хоть бегло ознакомиться с дневником Темира Галимовича.

— А мне хотелось бы поскорее, — нетерпеливо вздохнул Борис. — Но ради такого дела… Во всяком случае, часа через два разрешите к вам заглянуть! — крикнул он уже из передней.

— Горяч! Хорош! — сказал Егор Парменович учителю, когда Борис вышел из кухни. — Немного, правда, витает! — покрутил он рукой над головой. — Молодой!

А Борис, выбежав на крыльцо, снова остановился. Люди еще не разошлись, они стояли теперь теснее, окружив Вадима, Сашку-спеца, Сычева и Зубкова.

— В штопор попал ваш Садыков! — говорил Вадим, поглаживая стиляжью бородку. — Напылил, надымил и затолкал нас в тупик! В безвыходное положение поставил.

— Брось, Вадька! — хлопнул его по плечу Костя Непомнящих. — Какой тут тупик может быть. Перепрыгнем горку!

— Прыгай! А я лично голову ломать не согласен. Придумали тоже по горам прыгать! — сказал вызывающе Сашка-спац.

Он стоял, навалившись на плечи маленького Зубкова, и тот ответил Сашке не оборачиваясь:

— Твое суверенное право, Сашок. Не прыгай.

— И не прыгну! Альпинистов ищите для ваших гор, а я лично пас. И вообще поворачивать надо назад.

— Что, что? — не оборачиваясь спросил Сергей.

— Оглох?! — крикнул Сашка в самое ухо Зубкова. — Говорю, назад надо поворачивать. Не прошел номер.

— А ты чего, гад, на спину мне лег? Отойди! — скинул Сергей с плеч руки Сашки.

— А что, не верно я сказал? — удивился обиженно Сашка-спец. — Не бывает разве в жизни такое? Бывает! Где грудью вперед, а где и назад на корячках. Маневр! Был уже со мной однологичный случай…

— Аналогичный, дура стоеросовая, — холодно поправил его Зубков.

— Брось учить, не маленький!

— А придется тебя поучить, придется! — повернулся Сычев к Сашке всем корпусом, боясь потревожить разболевшуюся шею. И резко приказал: — Серега, засучивай рукава! За это самое «назад» линчевать будем Сашку!

— Давай! — охотно согласился Зубков, скинул полушубок и, засучивая рукава, спросил деловито: — А по какому разряду — до полной смерти или до полусмерти только?

— По делу глядя. Там видно будет, — серьезно ответил Сычев.

— Но-но, вы это бросьте! — опасливо попятился Сашок.

— Слушай, Сашка, ты же утечь с целины грозился, — схватил его за воротник полушубка Сычев и притянул к себе. — Уходил бы ты, правда. Надоел ты нам с Серегой хуже горькой редьки! Всем ты надоел!

— А теперь я принял решение остаться, — ухмыльнулся с издевкой Сашка-спец. — Хочу посмотреть, что у вас с этой самой целиной получится. Понял, Левка?

— Остаться? — выпустил Левка его воротник, помолчал и тоже улыбнулся. — Тогда вот что!

Он вытащил из кармана большой блокнот, написал что-то и, вырвав лист, протянул его Сашке:

— Держи! Собери двести подписей ребят и девчат, что они согласны взять тебя на целину.

— Чего, чего? — голос Сашки притих.

— Ладно. Собери сто, хватит. А без этих подписей вышвырнем тебя к чертям собачьим, хоть ты и принял решение остаться. Верно, товарищи? — посмотрел Сычев на ребят.

— Верно, верно! — захлопал в ладоши Яшенька, а остальные ребята поддержали его веселым смехом.

— А ты, дяденька с бородкой, о каком тупике говорил? — повернулся Сычев к Вадиму. — Солидаризируешься с нашим Сашком?

— А ну его, вашего Сашка! — отмахнулся трубкой Вадим. — Такое плел, в никакие ворота не влезет!

— Ну тогда привет! — помахал ему рукой Сычев и вместе с Зубковым отошел от крыльца.

Начали расходиться и другие ребята. Не уходил только Сашка-спец, разглядывая встревоженно и удивленно листок сычевского блокнота.

Улыбаясь, Борис спустился с крыльца и пошел мимо раскрытых интернатских и школьных окон. За окнами было шумно, болтливо, хлопотливо. Борис искал Мефодина. Надо с ним поговорить, парень, наверное, совсем нос повесил. Но в окнах Мефодина не было видно. «Посмотрю, нет ли его на дворе», — решил Борис.

На школьном дворе было шумно и тесно, как на базаре. Земляки держались стайками, отдельно областники и отдельно ленинградцы. Преувеличенно громко и значительно смеялись девчата. Где-то прожалобился баян. К нему мягкими шажками подкралась гитара, и горестно, нежно до слез, поплыла над казахскими степями ленинградская песня:

Споемте, друзья, ведь завтра в поход

Уйдем в предрассветный туман…

Не было Мефодина и на дворе. Подтягивая баском песню, Борис направился к школьному саду. Под садовой оградой, на сухой лужайке стояли вещи Крохалевых, создавая впечатление комнаты без стен и потолка. На столе бушевал паром самовар. Чаевничали Ипат, насупившийся Полупанов и Виктор, одновременно читавший толстую книгу. Тоня и Лида Глебова, обе с квадратно накрашенными ртами, сидели на очищенном от посуды крае стола и гадали на картах. Был здесь и Помидорчик. Он сидел в стороне, на деревянной куриной клетке, и что-то жевал, держа ладонь у подбородка, чтобы не уронить ни крошки. Привязанный к клетке за ногу белый петух укоризненно косился на него одним глазом.

— Семейный уют налаживаем? — подходя, спросил с улыбкой Борис.

Виктор, познакомившийся с Борисом еще в городе, встал и поздоровался. За ним протянул руку и отец, вытерев перед этим рот ладонью, будто собирался целоваться. Задержав руку Бориса в своей, он спросил с любопытством:

— По какой линии на целину едете?

Борис объяснил. Ипат довольно кивнул:

— Будете делать фактические наблюдения? Это нам тоже требуется.

— Не может папаня без анкеты, — усмехнулась Тоня, стреляя в Бориса проворными, бедовыми глазами.

— Дочь моя, — объяснил Борису Ипат. — Гадалка-активистка, за день по десять клиентов пропущает и как в воду смотрит. Всем дальнюю дорогу и большие хлопоты предсказывает. Будто без нее это не известно.

— Помолчали бы, папаня! — обиделась дочь.

— А вам не страшно на целину ехать? — выпытывающе спросил девушку Борис. — Не боитесь так вот, не узнав броду?..

Антонина смущенно молчала. Ответил отец, осуждающе глядя на Бориса:

— Как это — не узнав броду? В Кремле-то, чай, не одну ночку посижено-подумано об этом. Не-ет, теперь дело вознесено! — посмотрел он вниз, на открытую в синюю даль степь.

Там после вчерашнего ливня густо и неправдоподобно ярко, как на детском рисунке, зазеленела трава.

— Эка, свету сколько, простора да сияния, сверкания всякого! Голова закружится!

— Это и главное! На большую вышку поднялись! И друзья и враги видят, каждый твой шажок учитывают, — сказал Полупанов, вздыхая виновато.

— Самокритикуется, — шепнул Ипат Борису. — Утопил машину-то.

Но внимание Бориса привлек Помидорчик. Алчно выпятив нижнюю челюсть, он заправил в рот большой бутерброд с маслом, не спуская с Бориса раздражающе пристального взгляда.

— Вы хотите меня о чем-то спросить? — не вытерпел Борис.

— Да, хотел бы. У нас в Ленинграде, среди окончивших десятилетку, усиленно муссировался слух, что абитуриенты, проработавшие весну и лето на целине, будут пользоваться большими льготами при приеме в вузы. В газетах об этом ничего не было?

— Нет, не было.

— Почему вы улыбаетесь? Для меня это очень важный вопрос. Вы точно это знаете, не было?

— Точно знаю. Это же чепуховина!

— А я вам говорю, не чепуховина! — почему-то обиделся Помидорчик и оскорбленно поднес к глазам, не надевая, большие черные очки.

Борису, почувствовавшему себя виноватым, захотелось сделать что-нибудь приятное парню.

— Вы, наверное, на переправе простудились? — участливо спросил он, глядя на грязное полотенце, кутавшее горло Помидорчика. — Когда из машины до берега добирались?

Глаза Помидорчика стали злыми.

— Где же ему простудиться, когда он в болото и пальчика не окунул, — сузил Ипат глаза в веселые щелки. — Его Витя на закорках с машины на берег вынес.

Мрачный Полупанов неожиданно захохотал, за ним засмеялись Тоня и Лида. А Виктор густо покраснел, отчего яснее проступил на его лице персиковый юношеский пушок.

— Вы не подумайте чего-нибудь такого, товарищ корреспондент. Он дал мне за это «Королеву Марго» почитать. А так ни в какую, не давал. Такой крот! — зло посмотрел он через плечо и, шумно захлопнув книгу, швырнул ее Помидорчику. — Ну тебя к черту! И дочитывать не буду!

Но раздражение его не разрядилось. Поглядев на девушек, он сказал зло:

— Стерли бы свои квадратные уравнения! Раскрасились!

Тоня только вызывающе посмотрела на брата, а Лида, низко нагнувшись над столом, крепко провела по губам носовым платком, разом содрав всю краску. Потом, подняв голову, потрогала разложенные Антониной карты, вздохнула:

— Ничего эти карты сказать не могут. Я так считаю. Никому не известно, что нас впереди ожидает.

— Мне, например, известно! — бросил Виктор. — А тебе чего не известно? Ты чего здесь искать приехала?

— Я, может, счастье свое искать на целину приехала, — посмотрела девушка на Виктора, и была в ее глазах открытая, но робкая любовь, ожидание и надежда.

— Ваше счастье на танцплощадках ищут или на вечеринках, — сказал насмешливо Виктор, не поняв ее взгляда.

— Ух ты, смотри какой… механизатор! — повела в его сторону надменной бровью сестра. — Тоже мне, решающая фигура!

— Ты подожди, чудовища, не встревай, — остановил ее отец. — Давай далее, Виктор.

— Даже у паровозов, которые нас сюда везли, на груди лозунги были и к подвигам нас призывали! А она со своим бабским счастьем. Мне вот интересно, какой он, подвиг? — Лицо юноши смягчилось, стало задумчивым и нетерпеливым. — Их тоже, наверное, искать надо, подвиги.

«Расскажу-ка я им о Темире! — решил вдруг Борис. — Интересно, как они к нему отнесутся?» Но мысли его перебил веселый голос Воронкова, издали кричавшего:

— Тонечка, быстренько! К нам колхозники казахи пришли!

— Нашли важное кушанье! — надула Тоня губы. — На колхозников смотреть.

— Дело-то в том, что они никогда обожженного кирпича не видели! Сидят вокруг кирпичей и языками цокают! Эх, куда мы заехали! — обрадованно засмеялся он.

Глава 20

Тот же великолепный, но уже испорченный весенний день

О месте с Ильей и Тоней пошли и все остальные, кроме Помидорчика. Четыре колхозника казаха сидели на корточках вокруг белых, как сахар, кирпичей, снятых с самосвала. Чуть поодаль стояли их лошади. Их держали за поводья четыре женщины в — малиновых, синих, зеленых казакинах, в белых покрывалах — кимешек, закрывавших голову, плечи, с вырезом для лица. Колхозники осторожно, как стеклянный, брали кирпич в руки, оглядывали его со всех сторон, щупали, щелкали ногтем и, слушая сухой, хрусткий звон, складывали трубочкой губы:

— Апырмай, э?

Вокруг колхозников стояли, сидели и лежали на разостланных полушубках ленинградцы. Украдкой, чтобы не быть назойливыми, они с любопытством поглядывали на холщовые, низко подвязанные цветными платками рубахи мужчин, на их ситцевые шаровары, на яркие казакины и звонкие шолпы — серебряные украшения в косах женщин. Подошедший рябой водитель осведомился игриво:

— Из ансамбля песни и танца?

— Больной, а не лечишься, — вполголоса сказал Костя Непомнящих. — Ты это дело не запускай, Петр.

Кроме казахов, центром внимания был Сычев. Стоя на коленях, он с увлечением показывал колхозникам, как выкладывать стену и в два и в три кирпича. Тяжелые, неуклюжие кирпичи стали вдруг в руках парня необыкновенно легкими, обрели свойство летать. Они порхали в его руках и чудесно слетали с ладони в нужное место. Сычев кричал при этом колхозникам, как глухим:

— Растворный шов тяни ровненько, как струну! Рубчик должен быть тонкий и чуть выпуклый, как шнурок. Мастера по шву отличают!.. Переводи, кто по-казахски знает!

Но переводчик уже нашелся, юноша казах в шинели ремесленника. Он закричал на колхозников еще громче и так сердито, что стоявшие сзади лошади вздрогнули и запрядали ушами.

— Вот это номер! — удивленно раскрыл глаза Яшенька. — Никогда кирпичей не видали! А правду говорят, Джумаш, что они и картошку не знают?

— Картошка, картошка! — недовольно оглянулся переводчик и расстановисто сказал: — Целина, понимаешь? Поднимать надо!

Яшенька жалобно вздохнул:

— Это конечно. А нам-то как без картошки?

Все захохотали.

— А какой колхоз? Откуда гости? — закричал весело из толпы Ипат Крохалев. — Далеко или близко? Посмотреть можно? Как говорится, опытом обменяться?

— Посмотреть можно. Называется «Жаксы-Жол», — указал Джумаш вниз, на убогие мазанки, затем смутился и тихо перевел — «Верный путь» по-русски называется. Обмениваться опытом подожди. Бедный колхоз пока.

Шоферы, рядом с которыми стоял Борис, вдруг все разом оглянулись, а Костя покачал головой:

— Васька опять пьяный. Отчаянная головушка!

Борис поднялся на цыпочки и увидел Мефодина.

Шофер был трудно, беспросветно пьян. Он куражился на школьной спортплощадке, гонялся на подламывающихся ногах за убегавшими от него с визгом девчатами и кричал:

— Слушай, почему я в тебя такой влюбленный? Иногда он налетал на ребят, и те сторонились брезгливо и строго. Но Грушин, на которого тоже налетел Мефодин, не посторонился, взял шофера за пле-чо и крепко тряхнул:

— Опять, никак, напился, подлец? А ну, дыхни на меня!

— Но-но! — враждебно попятился Мефодин, выдавив тупой смешок. — Не нюхай, я не цветок!

Тут он увидел Чупрова и пошел на него, широко распахнув руки, собираясь не то бороться, не то дружески обнять.

— А-а, правильный человек! — путался он деревенеющим языком в неясных словах. — И, замолчав, сам себе погрозил пальцем: — «Смотри, Мефодин!» А чего смотреть? Портки спустите? Спустили уже и выпороли. Пиши, пиши, писатель-бумагомаратель, тля чернильная! — свирепо двинулся он на Бориса.

Чупров не отступил. В нем поднималось горячее чувство незаслуженной обиды и самой обыкновенной злобы. Если бы можно было, с каким злым наслаждением он трахнул бы по этой пьяной морде!

Их обжимало уже плотное кольцо людей. И лица всех были серьезны. Борис видел Ипата Крохалева, Виктора, Полупанова, Воронкова, Тоню, с тихим испугом смотревшую на злобно ломавшегося парня, темные пристальные глаза Галима Нуржановича под «горьковской» шляпой. Где-то в задних рядах он увидел презрительно сощуренные глаза Неуспокоева и мутную усмешку Шполянского.

— Увести бы его, — тихо сказал Полупанов. — Выгонят ведь, а парень не плохой.

— А-а-а… Пашечка! — услышал его Мефодин. — На моей будешь ездить?

— Приказано, Вася, — опустил глаза Полупанов.

— Ух! Бить буду вас таких, абсолютных чемпионов ленинградских! И под душу и под ребро бить буду! — пьяно взрыдал Мефодин. — Машину утопили — цветочки! А ягодки — вон они! — указал он на горы. — Загремите в пропастину, как архангелы! Туда вам и дорога!

— Мерзавец! — холодно сказал где-то за спиной Бориса Неуспокоев.

— У нас в армии за такое… — угрожающе вздохнул рядом Воронков.

Растолкав людей, выбрался в первые ряды Федор Бармаш. В руках его было брезентовое ведро, только что налитое из колодца. Он встал против Мефодина, пристально, молча разглядывая его. Мефодин притих и тоже молча смотрел на Бармаша.

— Вошь поганая, — тихо, задохнувшись, сказал Бармаш и, подхватив свободной рукой дно ведра, выплеснул его в лицо Мефодину.

Тот отшатнулся, захлебываясь, и с ревом кинулся на Бармаша:

— Разражу, сволочь!.. Вобью нос в мозги!..

Но Бармаш не допустил его до себя. Спокойно и деловито, так казалось со стороны, он ударил мокрым, тяжелым ведром в широкую скулу Мефодина. Шофер от этого спокойного удара шатнулся набок, почти падая. И сразу отрезвел. На лице его появилась смятая, виноватая улыбка.

— Аккуратненько, Федя, выдал! — с одобрением крикнули в толпе.

А Бармаш, шваркнув об землю ведро, закричал:

— Хлебом хотим засыпать людей! Не для себя ведь!.. С радостной душой шел! Думал, тут чистые руки и душа чистая будет… А тут, оказывается, пьяницы, да хулиганы, да всякая шатия-братия собралась!..

— Бармаш, отставить! — с армейской звонкостью скомандовал Воронков. — Один, может, такой, аморальное явление, и нашелся!

Федор поднял ведро, постоял, подумал и, ничего не ответив, раздвинув толпу, пошел к колодцу.

К Мефодину, тупо смотревшему в землю, снова подступил Грушин, поднял сбитую водой «бобочку», встряхнул и, напялив на Васины кудри, сказал негромко, уговаривая:

— Уходи, Василий, не срамись. Посмотри на себя, какой у тебя моральный облик. Не на должном, брат, уровне.

— Ладно, дядя Степа, — не поднимая глаз, ответил шофер. — Для тебя только… Васька Мефодин ушел!

Он хотел молодцевато повернуться, но его качнуло, и он ринулся головой вперед.

И, словно это было командой, люди с громким разговором и смехом, стали расходиться. Баянист, самозабвенно закрыв глаза, растянул уже баян, и снова закружились по спортплощадке пары, пока еще девушка с девушкой и парень с парнем.

Борис остался с Воронковым, Антониной, Виктором и Лидой смотреть на танцы.

— До чего же нехорошо получилось с Мефодиным, — вздохнул Илья. — До чего же нехорошо! Не охватили парня, не дали ему твердую установочку.

— Э, бросьте вы, Илюша! — отмахнулась Тоня. — Так ему и надо! Хулигану городскому!

Илья удивленно посмотрел на девушку, и та ответила ему взглядом насмешливого вызова:

— А после вашей установочки он и пить перестал бы и хулиганить? Тоже мне! Из пса солонины не будет!

— Я тоже считаю, что цацкаться с ним нечего, — солидно оттопырил губу Борис. — Еще вчера я думал о нем лучше, чем он есть. Сегодня я хотел говорить с директором, просить оставить Мефодина на машине, оставить в совхозе во всяком случае. Хорош я был бы, если бы полез к директору! Просто законченный алкоголик и хулиган. Слышали, как он обкладывал меня? — Чупров помолчал и добавил мстительно: — У него и в прошлом было что-то такое…

Воронков медленно повел на Бориса глазами, посмотрел так внимательно, что Чупров вспыхнул и обиженно поджал губы.

— Нет, мы его не выбросим из наших стройных рядов. Обсудить, конечно, придется на общем собрании, но мы его оставим и перевоспитаем! — послышалась звонкость в тенорочке Воронкова. — В таком разрезе я буду говорить о Ваське и с Грушиным, и с директором, и с Курман Газизычем. — Илья поднял глаза на небо. — А день-то какой! Эх, и денечек же! Испортили такой день, дурошлепы! Пошли танцевать, что ли, Тонечка?

— Тоже мне, танцплощадка! — поджала высокомерно губы Тоня. — Я уже пробовала, ногу ушибла.

— До свадьбы заживет.

— Долго ждать. Женихов что-то не вижу.

— А вы меня возьмите… В сваты, — бросил Илья на девушку быстрый взгляд. — У меня во взводе тридцать шоферов, я тридцать первый. Все молодые, все холостые, все красивые.

— Тоже мне, муж-шофер! — тоненько смеялась Тоня. — Жоржики городские, набалованные. Ни за что за шофера не пойду!

— А шофер вас выкрадет, — взял Илья девушку под руку, приблизил губы к ее уху и пропел: — «Подлечу, прозвеню бубенцами и тебя на лету подхвачу!» В машину, само собой. И с ветерком! Попробуй, догони шофера!

Тоня смеялась, откинув голову, Илья опять запел про бубенцы, Лида тащила Виктора танцевать, тот упирался:

— Что ты, что ты! Я как медведь танцую. Не пойду!

Все забыли про Бориса, хотя он стоял рядом. А его жгла обида, уязвленное самолюбие. Получилось, что Воронков будто бы оборвал его. Нет, так дело оставить нельзя.

— Воронков, послушай, — начал он.

— Погодите! — остановил его Илья, к чему-то прислушиваясь. — Кого это он исповедует? Прораб.

Голос Неуспокоева доносился издалека. Он был ровен, спокоен, но тем неожиданнее были произносимые слова:

— Воруешь, подлец? Воруешь, скотина тупорылая?

Борис повернулся и быстро пошел на голос прораба. Потом побежал.

Глава 21

Очень неприятная, за что извиняемся перед читателями

Прораб, без пальто и без берета, в шелковой сетке на волосах, стоял в позе небрежной, даже скучающей, расставив циркулем ноги и заложив руки за поясницу. И скучающим голосом цедил:

— Эт-то что такое? Кто вам позволил, скоты?

Перед ним стоял чернобородый, могучего сложения колхозник. В полу рубахи он положил пяток кирпичей и по кирпичу зажал под мышками. Трое остальных сидели уже на лошадях. В полах рубах у них тоже были кирпичи. Больше никого рядом не было. Все толпились на спортплощадке. Подбежав, Борис встал рядом с Неуспокоевым. Но прораб не заметил его.

— Положи кирпичи на место! — уже раздражаясь, крикнул он колхознику.

Тот непонимающе улыбнулся и растерянно поглядел на своих товарищей.

— Не понимаешь? Так я тебе разъясню. Прораб выкинул из-за поясницы руки, левой схватил за ворот рубахи колхозника, а правую, сжатую в кулак, поднес к его лицу.

— Бить вас, скотов, за это надо! Положи обратно!

Чернобородый отшатнулся, выпустив полу рубахи. Кирпичи посыпались ему на ноги. Не спуская глаз с кулака прораба, он ловким, точным движением схватил упавший кирпич и замахнулся.

— Брось! Не смей! — отступив трусливо, закричал Неуспокоев.

Казах вдруг засмеялся дружелюбно, бросил кирпич и протянул прорабу руку, не то показывая, что она пустая, не то в знак примирения.

— Нет, погоди! — отбросил Неуспокоев протянутую ему руку.

Борис увидел, как бешено дергалось его веко.

— Да как ты смел, мерзавец? Кирпичами замахиваться? На меня?! — сдавленным, перехваченным злобой голосом заорал Неуспокоев и широко размахнулся, занося все еще не разжатый кулак.

Борису казалось, что он не сделал ни шага с места, но руки его уже вцепились в плечи прораба. Раздувая ноздри и оскалив зубы, он тряс, дергал и толкал Неуспокоева, выкрикивая чужим, незнакомым голосом:

— Ты… ты… Не смей!..

Они стояли, хрипло дыша друг другу в лицо, сцепившись и руками и ненавидящими взглядами. Жаркая слепота бешенства застлала Борису глаза, но и через жаркий этот туман он видел глянцевитую от свежего бритья щеку прораба и всем сжавшимся телом чувствовал, что сейчас ударит в эту приторно надушенную щеку. Он поднял для удара правую руку, но она почему-то отяжелела, ее что-то тянуло вниз. Это Шура повисла на ней и, прижав Борисову ладонь к своей груди, шептала одни и те же слова:

— Не надо… не надо… не надо…

Борис мягко освободил руку и сделал шаг назад, переломив ярость, но не отводя еще от лица прораба бешеных глаз.

К ним сбегались люди со всего двора. Борису не хотелось с кем-либо встречаться, что-либо объяснять, и он поспешно пошел прочь. Но отошел недалеко. За спиной его послышалось взволнованное дыхание. Он оглянулся и увидел Шуру.

— Проводите меня немного. Нет, пойдемте в сад. Мне надо с вами поговорить, — не глядя на Бориса, сказала она и взяла его под руку.

И только тогда он почувствовал ломоту в до сих пор еще судорожно стиснутом правом кулаке, удивленно посмотрел на него и с трудом разжал.

Они пошли к саду, а за спиной их встревоженно и недобро гудел школьный двор. Ни песен, ни музыки там не было слышно.

От этого недоброго людского гула уходил и Неуспокоев, уходил не спеша, с достоинством, хотя и хотелось прибавить шагу. Скорее по охватившей его тревоге, чем по слуху, он почувствовал, что кто-то идет сзади в нескольких шагах. Прораб оглянулся, увидел, что его догоняет незнакомый человек, и раздраженно подумал: «Начинается!»

Шедший сзади ускорил шаги и, поравнявшись с Неуспокоевым, сказал строго:

— Грандиёзный шкандал! За одын дэнь аж дви дракы! Кошмарна дило!

— Что вам от меня нужно? Идите к черту!.. — высокомерно вскинул подбородок Неуспокоев и снова зашагал, теперь уже торопливо.

Но Шполянский не отстал.

— Бегить, як та мышь по плинтусу! Комэдия, ей же богу!

В скользком голосе Шполянского прозвучало что-то такое, что заставило прораба насторожиться:

— Вы, собственно, о чем?

— Кошмарна дило, кажу! — глядя прямо в глаза Неуспокоеву, сказал Шполянский. — Чистый, как сказать, колониялизм! А мабуть — расизм! А ежели это поганэ дило в газэти заострять? Крупным шрифтом, как сказать! Га?

Неуспокоев понял, и сердце опахнуло холодком. Но он уже узнал Шполянского и облегченно рассмеялся:

— Бросьте, дружище! — Я вспомнил вас. Вы при первой нашей встрече говорили: «Мы в одну точку с вами! Вот так!» — повторил он жест Шполянского. — Так чего же вы пугаете меня?

Шполянский подержал на нем холодные, как бусины, глаза и, понизив голос, сказал:

— Я нэ пугаю, я добрый совет даю. Не обидитесь? Алэ я бачу, шо мы з вамы общий язык, как сказать, знайдэмо. Га? — умно улыбнулся он, не спуская с лица прораба настороженные, не смеявшиеся глаза. Затем поклонился и отошел.

«А ведь он прав, этот целинный энтузиаст со стеклянными глазами, — думал, шагая, Неуспокоев. — Колониализм! Расизм! Что за дикая чушь! А как всё же пугаемся мы некоторых слов. И пугаемся так же инстинктивно и так же глупо, как хватаемся за борта самолета при его взлете. Но если напишут об этом нелепом случае в газету — о, какая буча поднимется вокруг моего имени!..»

В сердце его начала просачиваться тревога.

Как Чупров расценит этот глупейший поступок? Не расист же в самом деле он, советский инженер Неуспокоев! Все эти казахи, чуваши, якуты, и как там их еще, ему глубоко безразличны. Никакой неприязни к ним он никогда не чувствовал. И он сам не может понять, как все это случилось. У него и злости не было. Но когда увидел он эту тупую, счастливо улыбающуюся — морду, ему захотелось стереть счастливую улыбку, отнять кирпичи. Вот и всё! А вот когда этот туземец замахнулся на него кирпичом, тут уж извините! На Неуспокоева замахиваться безнаказанно нельзя! У него высоко развито чувство собственного достоинства! А этот бородач? Почувствовал ли он себя оскорбленным в своем человеческом достоинстве? Смешно и думать об этом. Наверное, пожалел только, что не удалось украсть кирпичи. Они для него, что медная пуговица для дикаря. Но разве способен понимать эти нюансы какой-то Чупров? Конечно, нет! Эти упрощенцы, у которых, как сказал Маяковский, «голова заталмужена», именно так и скажут — расист, человек с пережитками, человек с чуждыми нам вглядами!

Неуспокоев решил тотчас же, не откладывая неприятного дела, найти Чупрова и объясниться с ним начистоту. Сначала прощупать газетчика, узнать его точку зрения и его предполагаемые действия, а затем разубеждать, доказывать, может быть и попросить немного, сослаться на молодость. А если и это не поможет, орать, грозить, наскакивать, помня, что нападение — лучший способ защиты.

Прораб самоуверенно улыбнулся и медленными, красивыми движениями начал натягивать на руки перчатки. Он снял их перед тем, как собрался ударить казаха. Но охватившее его чувство недовольства собой не исчезало, а разрасталось.

Глава 22

О соколах и коршунах

В иззябшем за зиму, голом, сквозном саду было промозгло-холодно, но в ветвях уже кричали как сумасшедшие грачи.

Борис и Шура шли по захламленной, с ледяными горбушками аллее. Догадываясь, о чем будет разговор, он взглядом спросил ее, и она так же молча, взлетом бровей ответила: «Да. Разговор будет о нем». Борис осторожно прижал к себе ее локоть: «Не волнуйтесь. А вы-то здесь при чем?..»

А как он сам относится к Неуспокоеву? На это ответить не легко. Тут все неясно, запутано. Борис пытался видеть в прорабе хорошего парня, со смелыми и чистыми порывами, с большими широкими мыслями, но что-то мешало, какая-то мелочь, может быть одно слово, взгляд, жест, которые тотчас забывались, но оставляли, видимо, след в душе Бориса. Дружить с ним нельзя, Борис убедился теперь в этом, дружба будет неравной. Держится Неуспокоев с окружающими вежливо, даже по-приятельски, но есть всегда в его тоне какая-то снисходительная, с едва уловимым оттенком ехидности, въедливая нотка, от которой даже зубы ноют. И раздражает его манера держаться картинно как-то. Он все время не выходит из различных поз, хотя позировать не перед кем, и незачем, и не место. Но это, видимо, определенный, органический его стиль. А, все это мелочь! У каждого из нас есть словечки противные, и жесты, и даже позочки неприятные. Но вот возмутительный его поступок с колхозником казахом? Не приоткрылось ли в этом настоящее лицо инженера Неуспокоева?

На повороте аллеи стояла деревянная скамейка, уже обсохшая, теплая от солнца. Они сели, и сразу же, глядя в землю, обтягивая платье на круглых коленях, Шура сказала:

— Я знаю, что вы сейчас думаете о нем: шовинист, плантатор с Малайки.

— Вы сделали географическое открытие, — невесело пошутил Борис. — Есть Малакка, есть Малайя, а Малайки нет.

— Хорошо, Малакка… Как вы можете шутить, Борис Иванович? — чуть дрогнули ее губы.

— Плантатор — это слишком. Но вот в чем дело… Если бы просто разодрались два рабочих парня, русский и казах, влетело бы обоим, это было бы не очень страшно. Неприятный факт, конечно. А он хотел избить казаха. Именно избить! Сначала заставил того бросить кирпич, а потом… Если бы у него была в этот момент нагайка в руках, мне кажется, он пустил бы ее в ход. А слова какие! «Бить вас, скотов, нужно!» Как… — Борис подумал секунду и закончил брезгливо: — Как становой пристав!

На руку его, лежавшую на скамье, легла теплая девичья ладонь. Он попытался осторожно освободиться, но пальцы Шуры крепко сжали его руку. В сердце Бориса стало тесно от этой быстрой, невероятной, ослепительной ласки. Он медленно поднял на Шуру глаза, и девушка увидела в них тот душевный порыв, когда сбивчиво, взволнованно высказывается самое дорогое, самое сокровенное. И она испугалась. Краснея от мысли, что она наносит обиду хорошему парню, Шура нахмурилась и отвела глаза.

Борис понял, грубовато выдернул руку и, сунув ее в карман, начал пяткой рыть землю: привычка детства в минуты, когда он бывал недоволен собой. Потом спросил как можно мягче:

— А какое ваше отношение к этому событию? Она взялась обеими руками за концы развязанного платка и, глядя прямо перед собой, сказала негромко, но убежденно:

— Его надо понять. У него трудный характер красивого и талантливого человека.

— Красивого? Ну, это на чей вкус! — фальшиво засмеялся Борис. — Хорошо! Согласен! Он неприятно развязен, самонадеян, но какое-то обаяние в нем несомненно есть. Но откуда видно, что он талантлив?

Шура помолчала, по-прежнему держась за концы платка, и вдруг с силой затянула их под подбородком.

— Красота видна, а талант чувствуется! Остальное досказали ее чистые, без подвоха, глаза.

В них был ясный, глубокий свет.

— Вот оно что! — как можно ироничнее поднял брови Борис. Но это была жалкая ирония.

К скамейке подошла бродившая по саду корова с огромными, как лопухи, мохнатыми ушами. И даже она, медленно перетирая жвачку, посмотрела на Бориса насмешливо и сочувственно. Он неумело, по-городскому замахнулся на нее, но корова лишь шевельнула лопухами и издевательски вздохнула.

— Да, он красив, талантлив и широк в замыслах, — с горькой искренностью заговорил Борис. — Но вот я задаю себе вопрос… Такой вопрос…

Шура сторожила взглядом, его лицо, глядела совсем по-детски прямо ему в глаза, пытаясь узнать его мысли раньше, чем он их выскажет.

— Я спрашиваю себя: достоин гражданин Неуспокоев шагнуть в эпоху коммунизма? Признают его своим люди коммунизма? Или скажут: «Пережиток! Реликт!»

— А кого, какого человека люди коммунизма назовут своим? — не спуская с Чупрова глаз, напряженно спросила Шура.

Борис медленно, глубоко вздохнул и долго задерживал выдох.

— Не знаю! — шумно выдохнул он. — Этого я еще не знаю! Но со мной часто бывает так. Смотрю на человека и чувствую — он органично войдет в коммунизм. И наоборот, наблюдая другого человека, чувствую — а на этого при коммунизме будут пальцами показывать: «Реликт!..» Но это только чувства, ощущения. Иногда я сам не могу понять, на каких основаниях они возникли. А точно не могу сказать, каким должен быть человек коммунизма. Прямо говорю — не знаю!

— А я знаю, — тихо сказала Шура и смущенно опустила глаза.

Борис удивленно посмотрел на нее.

— Я тоже часто задумываюсь над этим… И я знаю, — уверенно положила Шура руку на грудь, — знаю, что человек при коммунизме будет прекрасен до последнего дня своей жизни. Как часто видим мы «старух зловещих, стариков», жадных, трусливых, себялюбивых, скопидомов, человеконенавистников. А разве они такими и родились? Разве не было у них, хотя бы в юности, смелых порывов, чистой любви, широты души? Вы понимаете меня?

— Кажется, понимаю, — подумав, ответил Борис. — Вы продолжайте, продолжайте!

— Вы сказали, что любите наблюдать людей. И вот глядите вы в чьи-нибудь мутные, пронырливые и пустые глаза или на чье-нибудь лицо, хищное, лживое, со злым ртом, с ядовитой улыбкой. Есть такие глаза и такие лица? Есть, — грустно ответила сама себе Шура. — А разве не светилась когда-то в этих глазах отзывчивая, красивая душа, не горела в них любовь к людям, жажда труда и подвига? Поверьте, Борис Иванович, были эти глаза и это лицо иными! Были! Но все растеряно на жизненном пути, все изуродовано. Засосала нечистая, жадная жизнь, и превратился человек в приспособленца, в тупую, ленивую скотину. Это в лучшем еще случае. А в худшем, выйдя в мир большой и трудный, объятый диким страхом перед жизнью, начнет он сбивать, топтать, душить и встречного и поперечного. Ему кажется, что все люди его соперники, его враги. На душе только оболочка, скорлупка осталась, а зернышко уже сгнило. Ну вот и получился законченный подлец, полный ненависти к людям, признающий только подлость, угнетение, грубую силу…

Шура замолчала, невесело задумавшись.

— Боитесь превратиться в этот зловещий портрет? — улыбаясь посмотрел на нее Борис.

— Нет, не боюсь! — ответила девушка смелым, открытым взглядом. — Наше с вами счастье, наше великое счастье, что мы родились в годы социализма и на пороге коммунизма. Ах, как мало мы, молодые, ценим это! Какое будущее ждало бы нас? Подумаешь и вздрогнешь! А я вот не боюсь превратиться в злую, завистливую мегеру. Нас жизнь не изуродует. Коммунизм спасет нас от этого, от грязи, жестокости, подлости. Мы до последнего нашего вздоха донесем все чистое, высокое, святое, что есть в нас. А это и есть самая высокая, самая покоряющая красота! Внутренняя красота. Она не бросается, правда, в глаза с первого взгляда. Мы до конца жизни будем красивы. Вы верите в это, Борис Иванович?

Он не ответил. Тихие и простые Шурины слова взбудоражили его душу. Она заглянула далеко вперед, и стало от этого и радостно и беспокойно. А чувства, которыми жил сейчас Борис, дела, которые он делал, и мысли, теснившиеся в голове, все показалось ему мелким, неярким, даже стыдным.

— После этого не хочется уже говорить о Неуспокоевых, — нежно и тоскливо улыбнулся он Шуре.

— Почему же? Говорите. Пожалуйста, говорите! — тревожно оживилась Шура.

— Разве не видите вы, что он живет и работает, будто колоду карт тасует, и ждет, когда жизнь-колода выбросит ему козырного туза. А какие же высокие и благородные чувства могут быть за карточным столом? Зачем он, в конце-то концов, приехал на целину?

— Он уже ответил нам — «на ловлю денег и чинов»! — резко сорвался голос Шуры.

— Нет, у него это не так грубо и примитивно, — не замечая раздражения девушки, сказал Борис. — Но какой-то эквивалент…

Она хотела возразить ему, судя по быстрому повороту головы, опять чем-то резким, но увидела сквозь голые деревья огибающую сад дорогу и смолчала. По дороге ехали колхозники казахи на своих маленьких, шершавых, серьезных каких-то лошаденках. Чернобородый богатырь ехал, бросив поводья, положив на переднюю луку крепкий кулак. Женщины тащились сзади пешком, привычно выдирая ноги из грязи. Последней шла высокая статная старуха. Она гордо держала голову, а широкая длинная юбка ее и белый кимешек на голове оскорбленно развевались.

Шура взглянула на Бориса — видит ли он колхозников? — и быстро отвела глаза. Чупров тоже смотрел на дорогу, на колхозников.

— Спросите самого Николая Владимировича, зачем он поехал на целину, — сказала вдруг она. — Он идет сюда.

По аллее шел, приветливо улыбаясь им обоим, Неуспокоев.

— Нет, говорить с ним я не буду! — решительно поднялся Борис. — Вы остаетесь? Я ухожу.

Подошедший к Шуре Неуспокоев посмотрел растерянно вслед уходившему Чупрову.

— Почему он ушел?

Шура молчала.

— Понимаю. Суд удаляется на совещание! И даже не выслушав последнего слова подсудимого! Этого я не учел. И это самое скверное. Поистине: бойся быка спереди, коня сзади, а идейного дурака со всех сторон.

— Николай Владимирович! — подняла возмущенно голову Шура.

— Что, Николай Владимирович?! — не скрывая раздражения, воскликнул Неуспокоев. — Для чего он делает из мухи слона? Для очередного фельетона? Дело выеденного яйца не стоит!

— Вы хотели избить казаха. Он протянул вам руку, он дружески улыбался, а вы…

— Эти живописные подробности вы получили от нашего собственного корреспондента?

— Я видела их сама.

— Вас не было на месте прискорбного происшествия!

— Вы хотите сказать — я лгу?

— Простите, зарапортовался.

— Мы с Галимом Нуржановичем стояли невдалеке.

— Н-да… — хмуро сказал Неуспокоев. — Черт меня дернул! Сорвался…

Он сел на скамью и ласково положил ей на колени руку. Девушка не ответила на ласку. Ее не покидало странное беспокойство, всегда охватывавшее ее, когда Неуспокоев был с нею. И сейчас она пристально, не таясь, смотрела прямо ему в глаза, хотела проникнуть в мысли этого то бесконечно дорогого, то пугающего, а сейчас вот даже неприятного ей человека. Он ответил ей улыбкой и коснулся губами ее виска, пушистого, золотившегося на солнце завитка волос. Шура опустила глаза, почувствовав, как тепло счастья хлынуло в сердце. Она легко потрогала голубую вену на его руке, теплую и мягкую, и с нежностью, тихой и горькой, начала перебирать его длинные, тонкие пальцы.

А Борис уходил торопливо, без дороги, виляя между деревьями. Он чувствовал на спине их провожающие взгляды и видел их глазами себя со стороны: низенького, сутулого, в обвисшей, потерявшей форму шляпе, в сапогах, нелепо хлопавших по икрам. И спина его начала сутулиться еще больше, а носки сапог цепляться за корни деревьев. Но особенно мучительно было воображать свой рыжий портфель и выглядывавшую из него молочную бутылку с резиновой пробкой. Как школьник, плетущийся домой после полученной двойки!

Выйдя из сада, он выдернул бутылку из портфеля и швырнул ее о камень. Брызнули осколки, и стало как будто легче. Он легко вздохнул и тогда только услышал над головой переливчатый, похожий на ржанье жеребенка крик коршуна.

Над садом бились куриный вор, рыжий коршун, и темно-серебряный ловчий сокол. Бились беспощадно, насмерть, как заклятые враги. Тяжелый на лету коршун бился подло, с увертками, с неожиданными поворотами, рывками, а сокол красиво рулил веером хвоста и шел, на коршуна открыто, благородно, сначала медленно, плавно, потом бросался на врага стальной широкой грудью. Коршун не раз пытался бежать с поля боя, боком уходя в вышину, беспорядочно махая широкими крыльями, но сокол настигал его коротким мощным броском.

Борис взволнованно следил за воздушным боем, страстно желая победы соколу.

Коршун снова сподличал. Он юркнул, подтек под сокола, тот вынужден был подняться, а коршун вынырнул за его хвостом и ударил в спину. Сокол, теряя перья, пошел вниз и не то упал, не то сел где-то на деревья сада.

Сердце Бориса куда-то поплыло, и он задохнулся. Так жаль ему было гордую, благородную птицу, так тяжело было ее поражение. А коршун пошел вверх медленными надменными кругами, торжествуя победу.

И не видел рыжий вор, как снова поднялся оправившийся сокол, взвился свечой и подержался мгновение в воздухе над растерявшимся врагом. Потом ударил, сложив крылья, отдав этому удару всю свою силу и всю страсть. Не зная страха и презирая смерть, гордая птица решила или победить, или упасть бездыханной на землю. Он ударил врага под левое крыло, всадил коготь и распорол коршуна, как ножом. Коршун сразу обмяк и, ероша перья, комком тряпок полетел на землю. Сокол поднялся еще выше и не оглянувшись полетел в сторону гор.

«Вот так надо драться! — улыбаясь, восторженно подумал Борис. — Открыто, грудью вперед и насмерть!..»

Он хотел бежать посмотреть на сбитого коршуна, но увидел у крыльца школы двух по грудь заляпанных грязью лошадей. Значит, вернулись с разведки Садыков и Кожагул.

Борис повернул и зашагал поспешно к школе.

Глава 23

Будем пробиваться!

Садыкова Борис нашел в кабинетике Галима Нуржановича. Был здесь и Корчаков, и командиры взводов: Грушин, Бармаш и Воронков. Все сидели, Илья, самый молодой, не забыв дисциплины, стоял. Садыков, энергично-возбужденный, бегал по тесному кабинету, одергивая кургузый китель, и докладывал директору о дороге через горы.

Корчаков выложил на стол руки, сжатые в кулаки.

— Ты меня, Курман Газизыч, не пугай! У меня давление крови может повыситься. А тогда я хуже бешеного бугая. Лучше не пугай!..

— Я не пугаю. Я говорю, не лапшу с бараниной будем кушать. Понимаешь? Дорога строгая!

— Думаете, испугаются люди? — спросил Борис.

— Еще чего! Весь страх мы на войне потеряли, — хмуро откликнулся Бармаш.

— Это ты, обстрелянный солдат, страх потерял, — обернулся к нему Егор Парменович. — Аза баранками у нас в большинстве молодо-зелено, молодая травка. Водители, ну прямо потрясающие! Тридцать шестого и тридцать седьмого года. Даже ругаться по-шоферски стыдятся.

— Моего Яшеньку возьмите, — вмешался деликатно Воронков. — Каждую минуту под носом щупает. Никак не растут усы, хоть ты что!

Командиры добродушно посмеялись. А Садыков нахмурился обиженно: говорили об его учениках.

— Зачем так говоришь? Видал, как под дождем по грязи шли? Дистанцию как на параде держали! Что?

— Вы мне прямо скажите, Курман Газизыч, пройдем? — пристукнул по столу кулаком директор.

— Я говорил — не пройдем? — удивился Садыков. — Трудно, а идти надо. Нельзя на полном разбеге и — тохта, стой! Сердце можно потерять.

— Давайте, товарищи, поговорим с людьми. Должны они знать, на что пойдут, — сказал Грушин.

— Какой разговор? — крепко потер ладонью глаза Садыков. — Солдат приказ не обсуждает. Что? Выполняй! Приказ есть приказ!

— У нас все-таки не армия, — задумчиво покрутил ус директор. — А хоть бы и в армии. Солдат должен знать свой маневр.

— Суворов сказал, Александр Васильевич, — солидно прикашлянул Воронков.

— Ладно. Давай говори с людьми, — согласился неохотно Садыков.

Корчаков, свесившись с кресла, заглянул в столовую и засмеялся:

— Пожаловали уже, гости дорогие? Ну-ну, милости просим! — Потом, понизив голос, добавил: — В столовой полно народу. Пошли, товарищи!

Все вышли из кабинета в столовую.

Там на стульях вдоль стен и на диване сидели водители постарше, посолиднее. Шоферы помоложе сидели на полу, свернув ноги калачиком. В той же позе около двери, ведущей в прихожую, сидели старый Крохалев и Кожагул. А из прихожей густо несло кислятиной новых полушубков. Туда набились ленинградцы и местные молодые механизаторы. Ребята принесли в прихожую скамейки, но скамеек оказалось мало, сидели друг у друга на коленях. И в столовой и в прихожей было напряженно тихо. Ясно доносился из глубины дома, из кухни лай Карабаса, встревоженного нашествием людей.

Борис сел за стол рядом с Корчаковым, положил перед собой записную книжку. Борис гордился ею. За короткое время целинного похода она не раз уже намокала, высыхала и закручивалась уголками страниц. Действительно, походная боевая подруга! Не то, что чистенькие книжечки городского репортажа.

Воронков посмотрел вопросительно на Корчакова и сказал деловым тоном:

— Товарищи целинники! На повестке дня нашего общего собрания вопрос…

— Ладно тебе, Илья! — крикнули из передней. — Ты еще президиум выбери!..

— Можно и в таком разрезе, — не смутился Воронков и снова посмотрел на Егора Парменовича. — А для начала, считаю, мы послушаем доклад директора нашего совхоза…

— На колесах!

— И на полном тормозе! — насмешливо добавили из прихожей.

Там коротенько, не зло хохотнули.

— Сначала пускай товарищ Садыков про горы, про дорогу расскажет, — поднявшись, сказал Полупанов и снова сел.

— Точно! — поддержал его Непомнящих. — Душа не на месте, а тут с докладами!

— Давайте, Курман. Газизыч, — посмотрел Трушин на Садыкова. — И чистым весом кладите, без бумаги.

— Какой разговор? Чистым весом положу, — поднялся завгар.

Но говорить ему помешали Неуспокоев и Шура. Они вошли, как входят опоздавшие на собрание: на цыпочках, ни на кого не глядя и почему-то пригнув голову. За ними топала Марфа с денежным ящиком на плече. Шуре уступили стул. Неуспокоев огляделся и сел на подоконник, тесно к Чупрову, за его спиной. Борису показалось, что он сделал это не без тайной цели. Марфа села высокомерно, как на трон, на триста тысяч наличными.

Садыков откашлялся, намереваясь начать, но ему опять помешали. В дверях кабинета показалась Варвара и с встревоженным лицом поманила пальцем и головой Квашнину. По шагам Шуры Борис определил, что она через кабинетик прошла почему-то в спальню.

— Не жди, Курман Газизыч, начинай, — нахмурился Корчаков. — Этим хождениям, видно, конца не будет.

— Я сказал уже — дорога сердится! — начал Садыков. — Уважаемый мугалим, товарищ Нуржанов говорил: в старое время караваны в горах в десять рядов шли. Правду говорил! Проезжая часть широкая, ничего не скажешь. Автострада! Десять верблюдов пройдут, а машина?.. Подъемы крутые есть, на себе будем машины тащить. И спуски крутые тоже есть, как мухи по стенке ползать будем. Вниз головой! Что?.. Крутые повороты есть, пропасти есть.

— Пропасть и кривой увидит, — спокойно сказал Грушин. — А выворотни есть и ямы, заросшие травой? Это настоящая западня для шофера.

— Есть выворотни, ямы тоже есть. А еще, не забыть сказать, придется в лесу делать… как это называется? — затруднительно пошевелил Садыков пальцами. — Да! Просеку в лесу делать, на полкилометра.

— А какой лес? — деловито спросил Неуспокоев. — Мелкий кустарник? Или настоящий?

— Там все настоящее. Очень настоящий лес! Сосна! Еще про одно место скажу. Очень крутой поворот около упавшей скалы и на подъеме. Назови то место «слезы шофера», ошибки не будет. Что? А плакать некогда. На одном колесе вертеться надо. Такая вот дорога. Понимаешь?

Садыков замолчал.

— Всё? — спросил директор.

— А чего еще говорить? — пожал плечами Курман Газизович.

— Это верно: чего еще говорить? — разгладил Корчаков кулаком усы. — А на Жангабыле пахота уже началась сегодня. Давайте не будем об этом забывать. И давайте подсчитаем, — взмахнул он пальцами, будто положил косточки счетов. — За один солнечный весенний день с каждого гектара пашни теряется пятьдесят тонн влаги. Два центнера зерна с гектара теряется! — отмахнулся он, сбрасывая с тех же счетов ребром ладони этот невеселый итог. — Подойди сейчас к пашне, протяни над ней руку. Теплый дух… Дышит земля, живет. А солнце ее задушит, а ветер ее развеет!

— Это что ж получается? — нахмурился Ипат Крохалев. — Народное доверие не оправдаем?

Кто-то протяжно свистнул. Сидевшие в столовой оглянулись. Из прихожей в столовую высунулась голова Сергея Зубкова:

— Работка на ветер? Хм… Карикатура для «Крокодила»!

— Рассвистался! Тут тебе не Обводный! — сердито потянул его Сычев обратно в прихожую.

— А за какое время, Курмаи Газизыч, вы считаете можно пройти Султан-Тау? — посмотрел на завтара Егор Парменович.

— Зачем так говоришь — за какое время? — недовольно поморщившись, поднялся Садыков. — Пройдем за одну ночь! Какой разговор? Надо пройти! Спешить надо! Мы с танками маршала Рыбалко на Прагу спешили — за один день Судеты проскочили. Восьмого мая это было…

— Плюсквамперфектум! Давно прошедшие времена! — сухо сказал Неуспокоев. — А вы поближе к текущему моменту, Садыков.

— У водителей руки судорогой сводило на рычагах! — не обращая внимания на прораба, продолжал Курман Газизович. — Без памяти на рычаги падали! Прошли! Надо! Какой разговор! — положил он ладонь на орденскую планку на кителе.

Встрепенувшийся Чупров записал в книжку первые за это время фразы:

«Завгар вспоминает танковый бросок на Прагу через Судеты. На его орденской планке красно-белые цвета старейшего и славнейшего боевого ордена Красного Знамени, и два раза повторяются желто-черные цвета ордена Славы. Остальные мне не известны».

До этого он не записал ни строчки, скучливо рисуя в книжке домики и елочки. Это мучило его, и он подводил невеселые итоги. Где же «глубокое вторжение в нашу действительность»? Неужели он ограничится первым очерком, написанным впопыхах, под первым впечатлением, а действительность не подтвердит его искренние, но непроверенные чувства? Пока ему встречаются люди только обычные и даже с червоточинкой. Едят, пьют, танцуют, поют. Даже выпивают, дерутся, хулиганят. Про Мефодина, например, и вспомнить стыдно! Кого из них можно сравнить с Темиром? Можно их назвать гордым именем целинника? А целиною должны определяться все мысли и чувства, а значит, и поступки людей. Целина должна чувствоваться уже сейчас, как чувствуется за сотню километров океан, по свежему, могучему дыханию, выметающему из души всю шелуху и весь сор…

Борис нарисовал в книжке женский профиль и подумал: «Как Пушкин». Профиль вышел похожим на Шуру.

«А где же романтика необыкновенных, самоотверженных дел и необыкновенных людей?» — вернулся он к своим невеселым мыслям. И здесь все тот же «быточек»! Писать о пьяницах, о лодырях или о хамском поступке Неуспокоева, когда он мечтал писать о героях, писать страницы, полные романтики? А на этих страницах вот, извольте: домики, елочки и милый Шурин профиль.

Борис положил ручку. А может быть, все это есть? И самоотверженные дела, и яркие люди, и даже романтика, а он этого не видит, не умеет «глубоко вторгаться в нашу действительность»?

Борис провел взглядом по лицам людей, набившихся в столовую, и его удивил блеск в глазах молодежи. У Яшеньки вон даже нос лоснится не то от напряженного внимания, не то от восторга. И на лице Марфы играли не только кровь и здоровье, но и волнение. И лежавшие на коленях руки старого Кроха-лева то сжимались в кулаки, то разжимались, совсем как перед дракой. Что их так взволновало? Ах, да, Садыков рассказывал о танковом броске через Судеты.

А завгар, все еще не севший, кричал, сердито обводя шоферов болезненно пожелтевшими, шальными от бессонных ночей глазами.

— А по текущему моменту у меня всё! Теперь говори, кто испугался! Что?.. Прямо говори! В глаза смотри!

Но все молчали. Лишь Костя Непомнящих бросил неопределенно, отводя глаза:

— Дорожка для смелых, ничего не скажешь.

— Тут так: либо рыбку съесть, либо раком сесть, — тоже глядя в землю, сказал водитель с крупными рябинами.

— И сядем, — негромко, но слезливо откликнулась жена Крохалева, стоявшая в дверях кабинета. — Сядем раком на горах этих. Завез, старый бес! — покосилась она на мужа.

— Тетя Дуня, не по существу! — остановил ее, привстав, Воронков.

— Как раз по существу! — крикнула Тоня, тоже стоявшая рядом с матерью в дверях кабинета. — Завезли, пусть и вывозят! — повела она дерзкими глазами на сидевшее за столом начальство. — Поворачивать надо! Пропасти да горы, разве это дорога?

Отец Крохалев багрово покраснел и толкнул локтем сидевшего рядом сына: выручай!

Виктор вздохнул:

— Эх, дурак я, не пошел с нашими, с тракторной колонной. Был бы уже в Жангабыле, пахал бы, а не сидел бы вот так…

— А ты зачем на целину поехал? — Борода отца задрожала, а веселые глаза его озлились. — Девок брюхатить или государственное задание выполнять?

— Папаня, да вы что? — испуганно посмотрел Виктор на отца.

Воронков стучал по столу какой-то тайкой, недовольно глядя на Ипата, а тот, не обращая внимания, кричал зло и обиженно:

— Молчи, щенок! Взялся за настоящее дело, держи его крепко в руках! Хозяином будь, а не пассажиром! Он, вишь, пахал бы! Без тебя напашут! А ты вот теперь помогай, не умом, так горбом! — Он неожиданно замолчал и добавил обычным, ровным голосом: — Я, конечно, извиняюсь.

— А может быть, Витя прав, — обвела всех Лида умоляющими глазами. — Телеграмму нельзя послать? Бульдозер, что ли, вызвать? Хоть бы немного нам дорогу подровнять.

— Тю! Одна думала? — набросился теперь Виктор на девушку.

— Трусы! Неужели здесь одни только трусы? — соскочил с подоконника Неуспокоев. — Нас к подвигу зовут! Вы часто и много говорите о подвигах на целине, я слышал. Но вы оригинально понимаете подвиг. Как съемку у базарного фотографа. Просунь только голову в прорез декорации, а вздыбившийся конь над пропастью, или разрывы снарядов, или там лодка на бушующих волнах — это все заранее нарисовано. А вам остается только геройское лицо сделать?

— Это надо еще доказать! — высунулась из двери прихожей голова Зубкова и тотчас скрылась.

— Вот вам подвиг! — указал Неуспокоев на окно, за которым виднелись горы. Борис заметил вдруг, что прораб дрожит от необыкновенного возбуждения. — Сейчас у нас эпоха подвигов. Великолепная, роскошная эпоха для смелых людей! Дерзайте! И, черт возьми, когда же и выскакивать в генералы, в маршалы, если не сейчас, не сегодня? Родина зовет нас к подвигам, товарищи!

Он медленно, с видом превосходства обвел всех умными, властными, жадными глазами. Он ждал горячего одобрения, громких аплодисментов, может быть. Видимо, он привык, что его последние слова всегда заглушались аплодисментами. А люди смотрели на него равнодушно, разве что с любопытством.

— Не понял я вас, товарищ прораб, к чему же нас родина зовет? — обычным, будничным тоном, каким на всех собраниях задаются вопросы, спросил Грушин. — Вот вы лично, значит, приехали на целину ордена хватать?

— Совершенно верно, — спокойно, но задрожав нехорошо ноздрями, ответил Неуспокоев. — Я уже и дырочки в пиджаке провертел.

— Приехали подвиги совершать, а на колхозника казаха кулаками замахиваетесь! — ломая голос, стараясь, чтобы он был спокойным, звонко сказал Яшенька.

Неуспокоев откинулся назад, будто его дернули сзади за плечи, попятился и сел на подоконник.

Борис улыбнулся и начал рисовать летящего сокола.

— К делу, к делу ближе, товарищи! — постучал по столу пальцем Егор Парменович. Он ни разу не взглянул на прораба во время его речи. — Давайте о дороге говорить. Ну-с, как на это старые степные волки смотрят? — улыбнулся он сидевшим на диване водителям. — Ваше решающее слово, мастера дальних рейсов.

— Подождите, Егор Парменович. Не с того конца начинаете, — шепнул ему Грушин и громко сказал сидевшим на полу молодым шоферам: — Мы вашего слова ждем, ребята. Партия большое дело молодежи поручила. Она сказала: молодежь — хозяева на целине! Ну и вот, хозяйствуйте.

Ему долго никто не отвечал.

— Долго хозяева думают, — насмешливо покачал головой Ипат. — Долгонько!

— Зачем молчишь? — вскинул Кожагул на молодежь единственный глаз. — Овца язык отжевала?

Вадим, сидевший у самых ног Бориса, внимательно слушал всех говоривших, задумчиво постукивая по зубам шерлокхолмской трубкой. И вдруг лихо крикнул:

— Чего там балакать? Дочапаем! Одно колесо здесь, другое там!

Он вскочил и бросил руки по швам.

— Товарищ директор, истребители бензина на-скрозь целинной, непромокаемой, совхозно-жан-габыльской автоколонны к выполнению боевого задания готовы! Разрешите выполнять? — Он сунул трубку в зубы и молодцевато откинул голову.

Егор Парменович зашевелил усами.

— Ты мне брось петрушку ломать, — сказал он опасным голосом. — Ты трёп не разводи!

— А если это трёп, пусть начальники думают, — обиженно сел Вадим. — Чего они за нас прячутся? А наше дело телячье.

— Телешок! — с веселым презрением сказал кто-то в прихожей. — А свой ум в тряпочку завязал? Серьезно говорить надо.

— Серьезный разговор у директора имеется, — не глядя на Корчакова, старательно наматывая на палец поднятый с пола проводок, сказал Садыков. — Он за молодых шоферов боится. Молодая, говорит, травка, зелень! Это серьезный разговор.

— Да, это меня смущает, — открыто, не тая, заговорил директор. — Много у нас молодняка! Только что с курсов. Настоящую трудную дорогу вы еще не видели, — опустил он глаза на сидевших на полу молодых шоферов. — Мы можем на вас опереться? Не подведете? Голову с нас не снимете? Что голова! Партийные билеты не заставите выложить? — медленно и тихо, загустевшим голосом закончил Егор Парменович.

Молодые шоферы автоколонны, выпускники садыковских курсов, справляли медовый месяц. Наконец-то они мчатся на упругих шинах по степи, наконец-то они познали волнующую власть человека над мощной и умной машиной. Они как-то сразу повзрослели, эти, в сущности, мальчики еще! И вот им открыто не доверяют! Сказаны были такие слова, на которые надо ответить. И ответить по-настоящему!

— Вопросик, — тихо сказал Непомнящих. — Молодежь — хозяева целины, а хозяев вроде просят в сторонку отойти. Не годны к употреблению.

— Ребята, комсомольцы! — страдающе крикнул Воронков. — Неужели нам нечего сказать товарищу директору?

С пола поднялся забившийся в угол маленький, хрупкий мальчуган с нежным девичьим лицом и сердитыми серыми глазами под растрепанными бровками. Его не знали ни директор, ни Чупров. Мальчишку всунули в огромные валенки, оклеенные по низу ярко-красной автомобильной резиной, запеленали в добротный полушубок и вложили под мышки большие рукавицы.

— «Мужичок с ноготок», — шепнул улыбаясь Борис Корчакову.

Тот дернул левым усом.

— Давайте тогда я скажу, — начал неуверенно «мужичок с ноготок». И голос у него был тоже девичий, грудной, негромкий. — Очень вы нас сбили с толку, товарищ директор, когда о партбилете заговорили. Нам вроде неловко призывать вас рисковать партбилетом.

Корчаков не ответил, вычерчивая что-то пальцем по столу. Воронков решил выручить его.

— И не призывай! Тебе отвечать не придется!

— Почему мне отвечать не придется? — обиделся и удивился «мужичок с ноготок». — И мы тоже за все в ответе, за все, что было и что будет. Мы ведь не кирпичи или доски, которые везем.

— Комсомолец? — строго спросил Воронков.

«Мужичок» ответил так же строго:

— Ясно! А если коммунист будет бояться ответственность на себя брать, то кто же ее будет брать? Я свой партбилет, если получу, в сейф запирать не буду. Нет, вот здесь, в карманчике, пусть лежит. — Он дотронулся до груди против сердца. — Пусть со мной работает, а если ошибемся, пусть со мной и отвечает.

— Один — ноль в нашу пользу! — высунув голову в столовую, громким шепотом сказал Зубков.

В столовой засмеялись.

— Да подождите вы, ребята! — укоризненно покачал головой Ипат Крохалев. — Человек красивую инициативу проявляет. Ишь какой огневой паренек, хоть спички об него зажигай. Давай дальше, сынок!

«Мужичок с ноготок» улыбнулся ему и заговорил, все так же не в такт размахивая руками, то и дело оттягивая вниз верхнюю губу. У него, оказывается, был маленький недостаток — щербинка на верхнем зубе, и он, вспомнив об этом, смущался и натягивал губу на изъян.

— И почему бы вам, товарищ директор, не опереться на нас, молодых? Может быть, и не подведем. Нет, не подведем! — с тихой уверенностью и застенчивой гордостью сказал «мужичок с ноготок». — Крутые подъемы, крутые спуски, повороты крутые? А велика ли честь по гладкой дороге машину вести? Мы эту трудную дорогу за честь себе будем считать. А честь свою кто захочет замарать? — обвел он водителей гордым, суровым взглядом.

— В маршалы думаешь выскочить? — обиделся почему-то пожилой водитель, сидевший на диване.

— Не говорите глупостей, папаша, — не оборачиваясь ответил «мужичок».

— Эй, не трогай! — крикнул сердито Кожагул. — Хорошая кровь, сердце крепкий!

«Мужичок с ноготок» постоял, закусив губы. Напряжённо поднятые брови его дрожали. Затем оказал медленно, напористо:

— Вношу, значит, предложение. Будем пробиваться через горы!

— Два — ноль в нашу пользу. Окончательный результат! — опять высунулся из передней Зубков.

И опять захохотала вся столовая, весело, облегченно, благодарно. Громче всех хохотала Марфа, держа ладонь у рта.

— Цыц вы, баловни! — прикрикнул Ипат, делая сердитые глаза. — Тут серьезное дело, а не хаханьки!

— А ты не трогай нас, товарищ Крохалев, — певуче сказала Марфа. — Нам, молодым, не посмеяться, что хлеба не покушать. А смех делу не вредит, — снова фыркнула она в горстку.

Садыков бросил на стол скрученный спиралью проводок и посмотрел торжествующе на Егора Парменовича:

— Теперь твое слово, директор. Идем через горы? Что?.. Говори!

— Я ему сначала отвечу, — кивнул директор на «мужичка». — Убедил ты меня, парень. Попробую вам, молодым, поверить. А с партбилетом ты правильно думаешь поступить. Давай ему жизни. Пусть и работает и ответственность во всю силу несет!

— Тогда, жигиты, по коням! Айда! Сейчас выступаем. И чтоб не звякало, не брякало! Делай, делай! — поднялся Садыков и, схватившись за голову, закричал ужасным голосом: — Ой, камня боюсь! За резину боюсь! Разуем машины! Что?.. Босиком в Жангабыл придем!

— Зачем нам резина? Мы на одном, как сказать, энтузиязме дойдем! — послышалось из прихожей, и Борис оглянулся, отыскивая замасленную телогрейку.

Люди начали подниматься, но не уходили, столпились в дверях, интересуясь, что такое Воронков говорит вполголоса Корчакову. А тот кивал, соглашаясь, потом сказал громко:

— Я считаю, что дело это надо отложить до Жангабыла. Там соберем общее собрание. А сейчас скомкаем вопрос. У людей другое в голове. Но ты объяви об этом, пусть люди знают, что дело это мы так не оставим.

Неуспокоев, уже шедший к дверям, остановился.

— Товарищи, минуточку! — закричал Воронков. — Надо бы, пользуясь случаем, поскольку мы все сюда собрались, обсудить поступок прораба Неуспокоева!..

Столпившиеся в дверях подались вперед, а те, кто уже вышел, с топотом вернулись и тесно, в давку, набились в дверь. Задние встали на скамейки, все хотели видеть прораба.

— На всех ленинградцев черный стыд наложил, — сказал в прихожей юношеский бас. — В «Ленинградскую правду» написать бы!

Не глядя на людей, но чувствуя на себе их взгляды, прораб медленно улыбнулся. Не малых сил стоила ему эта улыбка.

— А что он сделал? — крикнул Садыков.

— Коленце выкинул в таком разрезе, что одним словом не определишь, — ответил Воронков. — Одним словом, пятно на целинниках! Но поскольку мы сейчас разойдемся по нашим повседневным делам, к походу готовиться, то дело откладываем до Жангабыла. А вы пока продумайте вопрос и какие нам сделать выводы на основании имеющегося материала. Ясно?

В прихожей вдруг загрохотало: сломалась скамья, не выдержав нагрузки. Но никто не засмеялся, не оглянулся. От грохота проснулся задремавший к концу собрания Кожагул и спросил тревожно:

— Султан-Тау полезем?

— Обязательно! — сочно, со вкусом ответил Кро-халев-старший. — Ты нас и поведешь. Понял?

— Давай. Вести буду, — доверчиво согласился Кожагул.

Разошлись в недоброй тишине, с тихим разговором, и только на улице заговорили сердито, во весь голос.

Прораб по-прежнему стоял среди столовой и бережно, нежно, двумя пальцами ласкал щегольские усики. Глаза его притухли, насторожились. Борис обошел его, как столб, и через кабинетик направился в спальню, откуда слышались голоса Корчакова и Квашниной. Но, заглянув в открытую дверь, он увидел только Галима Нуржановича. Старый учитель ходил по спальне, поглаживая под пиджаком сердце. Лежавший около кровати Карабас следил за ним тревожным взглядом. На ночном столике лежала черная горьковская шляпа учителя, и, как от внутреннего толчка, в памяти Бориса всплыло: они с Неуспокоевым вцепились друг другу в плечи, а рядом стоят Шура и Галим Нуржанович, закрыв лицо ладонями. Борис шагнул в спальню. Учитель, увидев его, успокаивающе замахал руками:

— Ничего, ничего! Кто захочет ударить, тот найдет палку. А что изменилось от этого? Ничего!

На лице его мелькнула гримаска боли, но темные глаза были спокойны и приветливы, как у человека, у которого тихо и светло на душе.

— Лучше все же вам лечь, Галим Нуржанович, — подошла к нему Шура. — И я решительно против того, чтобы вы шли с нами в поход. Решительно! Ваше сердце…

Широкие брови Галима Нуржановича жалобно, совсем по-детски опустились:

— Доктор-жан, мне шестьдесят семь лет. Тень от меня все слабее ложится на землю. Но я хочу до конца пройти по дороге Темира. Я очень прошу… Я заболею по-настоящему, если не возьмете. Правда, правда! Мне нужно видеть, как вы пройдете горы! — с силой сказал он.

Егор Парменович поймал зубом ус, пожевал и посмотрел на Шуру. Квашнина нахмурилась и показала глазами на дверь в кабинет. Они вышли из спальни, и Борис вместе с ними.

— Я слушала его утром, — сказала встревоженно Шура. — Коронарная недостаточность. Этим не шутят.

Она опустила глаза:

— Случай на дворе, я говорю про безобразный поступок товарища Неуспокоева, вызвал у него сильнейший приступ.

В столовой кто-то сильно двинул стулом, будто вскочил человек. Шура, повернув в ту сторону голову, прислушалась. Но там было тихо, и она докончила:

— А вы хотите тащить его по горам.

— Мы его в кабину посадим и не выпустим всю дорогу.

— Но волноваться он все же будет.

— Волнений у нас всех хватит. А вы слышали, как он просился? Из чего скроены эти старики, доктор? Откуда у них такая сила?

Шура поглядела на седые кудри директора и задумчиво, уступая, сказала:

— Иногда, больной лучше всяких докторов знает, что ему нужно.

Корчаков засмеялся и крикнул весело в спальню:

— Собирайтесь, Галим Нуржанович, поехали!

Улыбающийся учитель появился на пороге, благодарно прижимая к груди ладонь, но Шура опять увела его в спальню.

Директор и Борис пошли на улицу. В столовой сидел в одиночестве, прячась за этажеркой, Неуспоко-ев. Он поднялся при входе Корчакова.

— Егор Парменович, попрошу вас на минуточку. Признаться, я не ждал такого тарарама! — весело и чуточку недоумевающе засмеялся он. — Что я ужасного сделал? За что меня собираются «прорабатывать»?

— Вы совершили антиобщественный поступок, — сказал Егор Парменович. — С общественностью и объясняйтесь. А я здесь при чем?

— Да это просто жулики! Они кирпичи воровали! — закричал Неуспокоев, отмахиваясь короткими, раздраженными взмахами, как от дыма или комаров. — А я строитель, кирпич мой материал! Не выдержал!

— Кирпич дали им наши ребята, показать в ауле, — глядя в сторону, сказал Борис.

— Не знал, честно говорю, не знал! — развел руки прораб. — Но в чем я все же виноват? Ведь не ударил же я этого… туземца?

— Потому что Борис Иванович не позволил вам этого. И вы затеваете опасный разговор. Мы можем обидеть друг друга, — устало и сердито сказал Егор Парменович. — Давайте прекратим.

— Хорошо, прекратим, — подавшись снова в угол, за этажерку, вздохнул прораб раздраженно и недовольно.

Директор и Борис двинулись к дверям. В прихожей Корчаков сказал:

— Утром вы хотели поговорить со мной.

— Теперь не требуется, — нахмурился Борис.

— Что так? Уже не требуется? А вы не судите о людях только по их ошибкам. Он опять, кажется, накуролесил? Мефодин наш?

Борис насупился и не ответил.

На крыльце Егор Парменович остановился.

— Вы все же напомните мне о Мефодине, когда приедем на Жангабыл. — Он сел на перила и обнял крылечный столб. — Мефодин парень яркий, но может и удила закусить. Надо будет дать ему такую работу, чтобы вздохнуть было некогда. Чтобы прекратил он свои прыжки в сторону. Вы уж не забудьте напомнить. Я ведь закрутиться могу. Хорошо?

— Пожалуйста! — с деланым равнодушием пожал плечами Борис и поспешил перевести разговор. — Какое у вас впечатление от записок Темира Нуржанова? Практически они дадут вам что-нибудь?

— И что это вы, молодежь, так практицизмом заразились? — поморщился Егор Парменович. — Обязательно вам — практически! Практически большой ценности его записки не представляют. Это для нас пройденный этап. И в мечтах его много наивного. Но он глубоко прав в одном: надо было разбудить степь. Довольно ей потягиваться. А дорого нам другое. Сам Темир! Как умел он обострить в себе ответственность за дело, которое считал народным! И в этом его сила. Учиться нам надо у него! Не похож он на многих боязливых, смирных, заранее готовых уступить. Очень беспокойный человек!.. А слова-то какие хорошие: золотая цепочка! А вы — «что практически дадут?» Мечтать надо, мечтать, молодежь!

Директор спрыгнул с перил и начал натягивать перчатки.

— Постойте! — шлепнул он по ладони еще не надетой перчаткой. — Как это наш «мужичок с ноготок» сказал?.. А вы заметили: глазенки у мальчугана сердитые, брови взъерошил, а сердце небось замирает. Еще бы, такие всем нам слова сказал… Вспомнил!

И он с удовольствием повторил совсем военные слова:

— Будем пробиваться!

Глава 24

О закопёрщиках, о двенадцати одеялах бая Узбахана и о предсмертном крике человека

Как ни торопились Корчаков и Садыков, а все же когда «вечевой колокол» на «техничке» зазвонил «трогай», день заметно переломился на вторую половину.

Борис стоял, пропуская тихо идущие, еще не набравшие скорость машины, ожидая самосвал «мужичка с ноготок». Его заинтересовал этот незаметный паренек, с недюжинной силой в сердитых глазах. Самосвал подошел, и Борис на ходу вскочил в кабину. «Мужичок» недовольно покосился и проверил, хорошо ли пассажир прикрыл дверцу.

Сразу за школой дорога вошла в узкое ущелье, заросшее высоким и густым кустарником. Нависшие ветви закрыли небо и солнце. Стало темно, как в туннеле. Машины пошли напролом, по-медвежьи раздвигая и подминая кусты. Тугие сучья захлестали по стеклам кабин. Идущая впереди машина часто пропадала в зарослях, и только по колыханию ветвей шоферы угадывали, куда править. В приспущенное окно сладко, тленно тянуло прелой листвой, потом пронзительно ударило горечью оттаявшей осины. Дичь, глушь, заповедные места! Лежки зверей в примятых кустах, летящие по ветру пух и перья растерзанных птиц, пламенеющие на сучьях очески линяющей лисы. А когда Машина вышла на большую поляну, далеко впереди мелькнуло золотистое и живое. Это бежали опьяненные жизнью и любовью, поигрывая в радостном избытке сил, седовато-бурый лисовин с холеным хвостом и красно-золотая лиса. Борис вздрогнул от звериной красоты любовной этой игры и от своей страстной тоски. Над ухом громкий Шурин голос сказал: «Он красив и талантлив». Звери полыхнули хвостами и пропали.

Кустарник начал отходить от машин и разом, будто его смахнула ладонь, пропал. Машины вышли на горные подъемы. Внизу открылась прощально степь. Она, как море, вставала стеной и подпирала небо. Но скоро ее закрыли скалы. А дорога все поднималась крутыми взлетами и виляла, юлила, ныряя в ущелья и узкие, как коридоры, отщелки. «Мужичок с ноготок», не бросая штурвала, часто вытирал с лица пот сгибом левой руки.

— Недавно, наверное, ездите? — спросил Борис.

— Недавно, — коротко ответил шофер осевшим от напряжения голосом.

— С курсов Садыкова?

— С курсов товарища Садыкова, — не отрывая глаз от дороги, ответил «мужичок с ноготок» и улыбнулся. — А что? Боитесь угроблю вас на такой дороге?

— Что вы, и в мыслях не было такого! — горячо запротестовал Борис. — Машину вы прекрасно ведете. Давайте знакомится. Как ваше имя?

— Галя, — прохрипел шофер, привычным движением, в десятый раз за несколько минут, переводя рычаг.

— Виноват, как? — решил Борис, что он ослышался.

— Да господи боже мой — Галя! Поняли теперь? Галя Преснышева! — Губы ее опять дрогнули в улыбке. — Ну как? Остановить машину? На другую пересядете?

— Ядовитая вы девушка! — засмеялся Борис. — Вы из местных, казахстанских?

— Почти что так. Наш род казачий, с Горькой линии.

— Чувствуется, чувствуется казачья кровь! Как вы директора-то рубанули! По-казачьему, с плеча и с оттяжкой!

— И не думала я его рубать! Сказала, что полагается, — засмеялась Галя, не забывая прикрывать губой щербинку. По лицу ее заметно было, что она польщена словами корреспондента.

— Колхозница, конечно?

— Нет. Отец в торговой сети работает. И я собиралась в торговый техникум, а очутилась вот на целине.

— Романов с приключениями начитались? Галя вздернула плечо и посмотрела сердито:

— Вы, знаете что, вы мне разговорами не мешайте! Сами видите: дорога костоломка, мигнуть не успеешь — и под горой! На ней не езда, джигитовка нужна.

Борис промолчал. Дорога действительно становилась все труднее и труднее. Теперь приходилось, делая крутые зигзаги, объезжать вышедшие на дорогу, пока еще отдельные сосны. А выше, по склонам, встал в стройной тесноте могучий красный бор. И казалось, не машины поднимаются к лесу, а лес хитрит, незаметно, бочком, спускается на дорогу, посылая вперед отдельные сосны. И перехитрил-выскочил на дорогу и встал тесно, темно, величаво. Слышен стал его нелюдимый гул.

Машины остановились. Галя устало откинулась На сиденье:

— Лес, о котором, помните, завгар говорил. На такой лес крепкие руки нужны!

Борис вылез из кабинки, сделал несколько шагов, и сосновый, кондовый лес обступил его. Сосны пугали высотой и мощью. Но вспыхнули костры, застучали топоры, и лес, черный, таинственный, перестал пугать.

Топоры, казалось, стучали во всех концах леса, а может быть, обманывало эхо. Борис в нерешительности остановился, но невдалеке блеснул небольшой костерчик, и он свернул в ту сторону.

Здесь работали ленинградцы, все та же неразлучная троица. Зубков и Сычев, стоя под деревом на коленях, водили по его комлю поперечной пилой. Работа у них явно не ладилась. Дерево сопротивлялось, визжало от злости под пилой и словно вывертывалось, выбрасывая пилу из реза. Не лучше было дело и у Сашки-спеца, делавшего для пильщиков зарубку. Яростно закусив губу, он с силой бил по сосне топором. Но недавно оттаявшая древесина была упругой и крепкой, как литая резина. Топор отлетал, почти не оставляя следа. Издав дикий, исступленный крик, Сашка начал бешено лупить по сосне, закрыв глаза, — нанося удары куда попало.

— Плохо, дите, работаешь, — послышался звонкий веселый голос. — Сопишь от злости, как медведь, а толку? Ты не силушкой бери, а бери уловкой да сноровкой.

Сашка открыл глаза. Рядом стоял, зацепив топор лезвием за плечо, Ипат Крохалев и с веселым изумлением смотрел на работу парня.

— Иди ты знаешь куда? — швырнул Сашка топор. — Спешить надо, а он лекции читает. Ты это брось, папаша!

— Ты мне, чудовище, руками не маши, не маши! — засмеялся, не обидевшись, Ипат. — Дай руку. Ладонь покажи!

Сашка протянул ему руку. Подошли, заинтересовавшись, Зубков и Сычев.

— Это чего? — ткнул Ипат пальцем в Сашкину ладонь.

— Ну мозоли набил. Ну и что такого?

— А то такого, что через час тебя в обоз отправлять придется, в санбат. Покажи, как топор держишь.

— Ну, вот! — взялся Сашка за топор правой рукой снизу, левой наверху топорища.

— Лесоруб! — с великолепным презрением протянул Ипат. — Мамке хворост для кухни так руби. Вот так держи! — положил он наоборот руки на топорище.

— Это все, глубокоуважаемый папаша, теория. Чистейший академизм! — сделал Зубков ногой плавный полукруг. — А вы на деле нам покажите.

— А что же, дите, давай покажу, — снял Ипат топор с плеча, поплевал на ладони и не сильно ударил в то же место, по которому лупил безрезультатно ленинградец. Сразу брызнула сочная, желтоватая, как репа, щепа. Удары ложились один на один, метко, без промаха. Работал Ипат радостно и люто, иначе никак не скажешь про красоту его неуловимо быстрых, легких, будто ничего ему не стоящих движений.

— И-эх!.. И-эх!.. — с наслаждением вскрикивал он при каждом ударе, и вскоре на сосне был уже глубокий затес-зарубка. — Веселая работка! — опустил он топор. — И мужская, конечно, работа, соленая.

— Это-то класс! — восхищенно сказал Сашка. — Вы, папаша, спец высокого разряда! А в таком случае…

Он торопливо пошарил по карманам и протянул Крохалеву лист блокнота и карандаш.

— Очень прошу вас, дайте рекомендацию.

— Какую рекомендацию? — удивился Ипат и, схватившись за бока, захохотал. — Знаю, знаю, Витька сказывал! Бегунок тебе всучили? Давай, подпишу. Работаешь ты подходяще.

Поплевав на кончик карандаша, он подписал.

— Получай. Много собрал?

— Не так еще много, — вздохнул Сашка и поднял нетерпеливо топор. — Дай-ка я теперь попробую!

— Эта сделана, ты вон ту подрубай, с обратной стороны. В развал будем рубить, просекой, — указал Ипат на соседнюю сосну. А на Зубкова и Сычева прикрикнул: — К теще на блины пришли, дитяты? Подходи с пилой. Начинай!.. Не дергай, не дергай, плавно веди! Видел, как на скрипке играют? То же самое и тут… Стоп! Чтоб пилу не заклинило, клин вгони! Вот таким макарцем! — с трех точных ударов вогнал он клин в рез. — Действуйте дальше! Хорошо! А теперь — берегись! Берегись, говорю!

Свистнул воздух, как рассекаемый кнутом, и сосна грянула об землю, круша и ломая ветки. Тяжкий грохот ее падения долго кружил по лесу, не находя выхода.

— Такая красота, а валить надо! — жалеюще сказал Крохалев. — Мы теперь к следующей приступим, а вы не желаете ли тоже топором помахать, сучья на ней обрубить? — ласково и хитро посмотрел Ипат на Чупрова.

— А зачем на ней сучья рубить? — удивился Борис.

— Дак мы же ее с собой возьмем. Раскрыжуем на бревна и возьмем, — охотно объяснил Ипат. — В степи кнутовища негде вырезать, а тут бревна! Обязательно, я считаю, надо взять! И сучья, и вершинки, и окомелены, все с собой возьмем.

Никто не заметил, что к ним давно уже подошел Корчаков. Он стоял, широко расставив ноги, и прищурившись смотрел на Крохалева.

— Вишь, какой ты заботливый, — протянул директор руку Ипату.

Тот переложил топор в левую руку и сначала молодцевато козырнул, потом почтительно пожал руку директора.

— Сделаю-ка я тебя заведующим снабжением.

— А я не пойду, — с дружелюбным вызовом ответил Ипат.

— Как это не пойдешь? А почему? — угрожающе пошел на него Корчаков.

— Свое ремесло в руках имею, вот почему. Самое старинное ремесло. Праотец-то Ной кто был? То-то!

— Плотник, значит? И хороший плотник?

— Давайте карандаш топором очиню. Мы, плотники, все можем: избы рубить, телеги ладить, плоты вязать, гробы строить. Только часы чинить не можем, там с топором не развернешься.

Директор смотрел на него внимательно. Ладный, ширококостный мужик. Хитрущие, но добрые глаза, малиновый геройский нос и борода, свернутая набок в рабочем запале. Аккуратно заплатанный полушубок подпоясан низко и туго по крестцу, чтобы не мешать взмаху. И особенно внимательно посмотрел на руки, спокойные, по-рабочему широкие в запястьях, со шрамами и расплющенным ногтем. Лицо иногда обманет, а руки — никогда! А эти руки говорили: «Мы-то поработали!»

— Что-то я тебя не помню.

— Где вам всех нас упомнить. Ипат Крохалев, колхозник.

— Тот, что всей семьей едет на целину?

— Со всем «большим хурултаем». Он самый.

— Слышал, слышал о тебе. Так вот, Ипат Крохалев, будешь ты у нас закопёрщиком.

— Это что же за чин? — насторожился Ипат.

— Чин не малый! Назови, если хочешь, заводилой, коноводом, или запевалой, как больше нравится. Начинаешь соображать?

— Помаленьку начинаю. Песня без запевалы, известно, не поется, — почесал Ипат мизинцем бороду и вытащил из-за пазухи кисет и газету, аккуратно сложенную дольками. Скрутил цигарку, лизнул край бумаги, покусал его, чтобы размягчить и лучше приклеить, закурил, и все это как-то особенно ладно и до того же вкусно, что и Егор Парменович потянулся к кисету.

— Да-а, народ образец любит, — передал Крохалев кисет и бумагу директору. — А по какому делу вам закопёрщик нужен?

— По всем делам. Вот обучи мне за три недели три десятка плотников. Сможешь? Вижу, что сможешь! И давай, давай! Не стой! — начал директор подталкивать Ипата в плечо.

— Куда это вы меня толкаете? — Ипат зажал цигарку в зубах и начал торопливо перепоясываться, будто собирался в дальнюю дорогу.

— Тут теперь и без тебя справятся. А ты иди к другим ребятам, показывай им свой образец. Знаешь, как нас времечко жмет? Знаешь, какая этим дням цена? Нет им цены!

— Еще и не купишь! — ответил Ипат, не слушавший директора. Он думал тревожно о своем: сумеет ли он быть закопёрщиком?

Они пошли торопясь в глубь леса, где кричали и смеялись люди, где взлетали в щедром запахе топоры, где певуче позванивали пилы, трещали обламывающимися сучьями падавшие сосны, а грянувшись о землю, грохотали взрывами. Шум работы вываливался из леса, ударялся о горы и возвращался четким эхом, в котором каждый звук жил отдельно, повторяя и удар топора, и звон пилы, и треск сучьев, и чей-то смех, и густые голоса переговаривающихся, уже вступивших в лес машин.

Борису, усердно обрубавшему сучья, стало жарко, пылало лицо, а шляпа сделалась внутри горячей и мокрой, как вымоченная в кипятке. Но он не переставал махать топором, пока не были обрублены все сучья. Сел на бревно и полизал ладонь со вздувшимися и лопнувшими водяными мозолями. Он был один. Ребята, кончив работу, перешли на другое место. Борис встал и пошел на прорубленную уже просеку.

Здесь, среди поваленных деревьев, два ремесленника — Джумаш и толстячок с бело-розовым мраморным румянцем, — скинув шинели, умело раскрыжовывали мачтовую сосну. Было не холодно, но они разложили костер, большой и жаркий, какой раскладывают жадные до огня мальчишки. Близко к костру, на пне сидел Кожагул, а на комле поваленной сосны сидели рядом Виктор Крохалев со второй пилой в руках и Тоня. Борису бросилось в глаза ее заплаканное лицо и перевязанные носовым платком кисти рук.

— Вот кстати-то! — обрадованно вскочил Виктор, увидев Чупрова. — А я хотел бежать напарника искать. Пила гуляет! Дядя Кожагул нетрудоспособный ведь, а напарник мой, видите, на бюллетень просится.

— Ой, рученьки мои! Ой, золотые мои рученьки! — заныла Антонина и покачала перевязанными руками.

— Что с ней? Обрезалась? — спросил Борис.

— Ничего похожего, — махнул рукой Виктор. — Тонкокожая, мозоли набила, только и всего. А собственным корреспондентам это дело, может быть, тоже противопоказано? — Он согнул в дугу и отпустил звонко запевшую пилу.

У Бориса ныла, не давая согнуться, спина, жгли мозоли, будто он клал руки на раскаленную плиту. Он лизнул горевшую ладонь и ответил:

— Не противопоказано. Начали!

Зазвенела вторая пила. Румяный ремесленник, не бросая работы, крикнул старику:

— Дядя Кожагул, а ты давай дальше рассказывай! Отобрал у вас бай скот. А дальше?

Кожагул, пристально смотревший в костер, перевел на парня единственный глаз:

— Скажу дальше… Узбахан брал наш скот — брал нашу жизнь. Как кошму, выдернул жизнь из-под ног. В кибитке не горел огонь, котел пылью покрылся. Совсем плохо стало. Жена плачет, бала плачет! Ой-бой-ёй! Что будешь делать, такой случай? Пошел я в русский деревня. Один русский мужик, Мишка звать, мой тамыр был. Я сказал: «Помогай, пожалуйста, немножко, тамыр. Жена и бала голодный совсем». Тамыр сказал: «Пойдем твой степь, будем целину плугом драть, будем тебя учить хлеб делать». У меня лошадь не был, бык тоже не был, коза был. Как пахать будешь? Зерно тоже не был. Тамыр свой лошадь немножко давал, зерно давал. Когда кончал пахать, приехали жигиты Узбахана. Аллах праведный! Встречай дорогих гостей, Кожагул! Плеткой меня били, хорошо били, кости трещат, верь аллаху! «Не ковыряй степь, не учись у русских землю сосать! Не делай аллаха сердитым!» Потом еще сказали: «Иди к байеке[17], он говорить тебе будет». Я ходил. Тихо ходил, боялся. Узбахан, суди его аллах по заслугам, лежал на двенадцать одеял, пил монополька. Царский водка так звать. Монополька из человека волк делает, потом чушка делает, потом совсем баран человек будет. Узбахан серчал, кричал мне: «Вонючий ишак, будешь хлеб делать, буду тебе кости ломать! Хлеб с поля соберешь на второй день после своей смерти! Иди!» От бая я быстро ходил…

Ребята перепилили сосну и поднялись с колен перенести пилу. Румяный провел задумчиво кончиками пальцев по зубьям пилы и, взгрустнув, сказал:

— Вот жизнь, даже не верится… И бросил, значит, ты свою затею с пашней, дядя Кожагул?

Старик утопил в узенькой щелке хитрый глаз и лихо заломил малахай:

— Совсем плохо Кожагула знаешь, жан. Кожагул хитрый. Я ночью зерно в землю бросал. Какой земля зеленый стал, когда хлеб вылез! Це-це-це! Я шибко рад был! — Его глаз улыбнулся, но сразу помрачнел. — На другой ночь опять жигиты Узбахана приехали. Я спал. Опять плеткой били. Мало! Ногами били. Еще мало! Шокпар били! Апырмай!

— Шокпар — все одно дубинка. Один конец толстый и тяжелый. По башке трахнешь, как арбуз лопнет! — сердито объяснил Джумаш.

— По башке бил — шею ломал, глаз ломал, зубы к шайтану! По рукам бил — пальцы ломал. — Кожа-гул поднял руки и поглядел печально на изуродованные пальцы. — Все мало! На аркан цепляли, к лошади вязали, по полю таскали: «Кушай свой хлеб, сыволочь!!» Узбахан, да не будет праху его покоя, верно говорил: кости ломали, спина ломали, совсем меня портили, — прошептал горько Кожагул.

Он сидел сгорбившись, нахохлившись, как старая больная птица, и смотрел одним глазом в глубину потемневшего леса, в тьму своей страшной жизни. И пугающей была застывшая улыбка его разбитых, изуродованных шрамами губ. Ребята перешептывались, не решаясь почему-то заговорить громко.

Кожагул встал, покряхтывая, поглаживая вывихнутую поясницу, и тронул ногой отпиленное бревно:

— На машину кладешь?

— На машину, дядя Кожагул, — ответил Виктор.

— Ой-бой, смотри машину не ломай, — заботливо сказал старик и пошел, опираясь на пастушью гер-лыгу.

Виктор, глядя ему вслед, сказал горячо.

— Неувядаемый какой старик!

— Погоди-ка, — остановил его румяный. — Нехорошо чего-то кричат.

Кричали в глубине леса, разноголосо, испуганно, сразу спутав мирный и веселый шум работы. Затем раздался короткий, как выстрел, треск надломившегося дерева, и одновременно взлетел тоненький предсмертно-пронзительный человеческий вопль, всегда встряхивающий душу.

— Ой, боюсь! — взвизгнула Тоня и уткнула лицо в перевязанные ладони.

Затем стало тихо. Слышно было, как в глубине леса скрипит надсадно сухое дерево.

— Человека убило! — схватился за голову Борис и побежал в сторону крика.

Виктор, Джумаш и румяный ремесленник побежали за ним.

Глава 25

Кожагул со знанием дела говорит о паршивой овце

Люди, стоявшие над человеком, пришибленным деревом, были молчаливы и угрюмы, две девушки плакали, третья торопливо уходила, с лицом испуганным и побелевшим.

«Значит, смерть! — решил подбежавший Борис и возмутился: — Почему же они не снимают шапок? В таких случаях полагается обнажать головы». Он пытался протолкаться через толпу, во никто не обратил внимания, как было до сих пор, на специального корреспондента, никто не освободил ему дорогу. Он поднимался на цыпочки, хватался за плечи стоявших впереди, но видел только высокого ленинградца Левку Сычева, возбужденно и обиженно оправдывавшегося:

— Повисло оно на соседнем дереве. А потом сорвалось. Какая наша вина? Ну скажи?

— Не вы, дитенки, виноваты, руки ваши неумелые виноваты, — вздохнул стоявший рядом с ним Ипат Крохалев.

— Я от що кажу! — послышался в толпе голос Шполянского. — Мы данный лес нэ сажалы, нэ полывалы и рубать нэ будэмо! Каличат людэй, черт зна за шо!

— Помолчи, трепло, три минуты подряд! — грубо оборвал его Сашка-спец. — Кто его калечил? Чего, спрашивается, он у нас под ногами крутился? Он же не работал, верно, ребята? Стоял, в носу ковырял, и вот тебе на!

— Постыдился бы? — возмущенно крикнула плакавшая девушка. Это была Лида. — Человек, может, жизни лишился, а он про него такое!

Сычев оробел и отер потное лицо снятой шапкой. Руки его дрожали.

А Сашка-спец заорал:

— Ну, судите нас теперь! Расстреливайте!

— Без истерики, милая дамочка! — строго посмотрел на него Зубков.

К толпе рысью подбежали двое ребят с носилками. За ними бежала Шура с сумкой инструментария через плечо и с ящиком аптечки под мышкой. Борис выхватил у нее аптечку и вместе с Шурой прошел через толпу.

На земле лежал с обнаженной головой Помидорчик. Шапка его отлетела в грязную лужу, и Борис печально и жалостливо удивился: оказывается, размазня и тихоня Помидорчик носил мужественную спортивную прическу «бокс», с голыми висками и боевым хохолком. А под хохолком — страдальчески успокоившееся и какое-то постное лицо, закрытые глаза и вымазанный грязью нос. Борис потрясенно отвернулся. Мертв! Умер Помидорчик, неплохой, возможно, парнишка, не слишком, правда, трудолюбивый и храбрый, немного, правда, ловчила и белоручка, но такой незащищенный, неприспособленный.

— Вот очочки его. И не разбились даже, — всхлипнула Лида. — Интеллигентный был. Ужасно вежливый.

Она отерла ладонью слезы и положила осторожно на грудь Помидорчика его черные очки.

Квашнина встала на колени и взяла руку Помидорчика, отыскивая пульс. Борис тоже наклонился и увидел, как медленно, с опаской приоткрылся один глаз Помидорчика, но не мертвый, остекленевший, а живой, мигающий, смотревший сердито и капризно.

— Ох, глаза открыл! — обрадованно прошептала Лида.

— Где больно? Куда вас ударило дерево? — ласково и участливо спросила Шура.

Помидорчик покашлял, надел для чего-то очки и расслабленно ответил:

— При чем здесь дерево? Я побежал и ногой в яму попал. Ногу начисто сломал.

— Положим его, товарищи, на носилки, — попросила Шура.

А когда Виктор Крохалев и Сычев бережно приподняли Помидорчика, она вскрикнула болезненно:

— Осторожнее! Ради бога, осторожнее!

Затем снова опустилась на колени и спросила:

— Какая нога? В каком месте?

— Левая, — простонал Помидорчик, — в пятке.

Шура осторожно потянула сапог с левой ноги, стянула его до половины, как вдруг лицо Помидорчика исказилось и он дернул ногой. Виктор, тоже стоявший на коленях, надулся, будто сдерживая дыхание, и, не сдержавшись, захохотал. Шура, вынимая из сумки ланцет, укоризненно посмотрела на него. Разрезанный сапог она стащила медленно, закусив губу, слоено сама испытывала при этом страшную боль, и передала стоявшему ближе всех Сычеву. Тот принял его на обе вытянутые руки, будто это был не сапог, а отрезанная Помидорчикова нога. На лице Шуры, ощупывавшей ногу Помидорчика, появилось сначала недоумение, а затем радость.

— Перелома нет, кости целы, — весело сказала она. — Видимо, у вас вывих стопы, но тоже очень благополучный. Разрыва связок не обнаруживается.

Помидорчик вырвал ногу из Шуриных рук и приподнялся на локте:

— Вы короче. В город не отправите?

— Конечно, нет, — улыбнулась успокоительно Шура. — С таким пустяком мы и здесь справимся. Не бойтесь, с целины не уедете.

Помидорчик завозился на носилках, потом решительно поднялся и сел.

— Значит, не отправите? — угрожающе свел он поросячьи бровки. — Значит, хотите неприятность нажить? Я пятку сломал! Травма на производстве! Должны отправить в больницу! КЗОТ я хорошо знаю! Отправляйте в город немедленно!

— Хм… Что-то слышится родное! — понимающе поджал губы Сашка-спец.

— Я вас положу в санавтобус. Хорошо? — сказала мягко Шура. — И буду лечить. А отправить в город не могу. Мы без санитарного автобуса останемся.

Помидорчик молчал, громко шмыгая носом.

— Совесть у тебя есть? — строго опросил Воронков. — Мы в такую глушь заехали. У нас серьезные больные могут быть. А в город и обратно не меньше четырех дней езды.

Помидорчик молчал, только шмыгал по-прежнему носом.

— Уперся как бык! — засмеялся Ипат. — Гляди, дитёнок, веселей!

— Погодите, товарищи, вы совсем его затуркали! — сказал Зубков, опускаясь на корточки перед носилками. Насмешливое и заносчивое его лицо стало добрым. — Он же свой парень, ленинградец. Он понимает. Остаешься, земляк?

— Отправляйте в город! — тоном забалованного ребенка ответил Помидорчик.

— Вот субчик! — возмущенно поднялся с корточек Сергей. — Ему плевать на триста человек!

— Отправьте его, Александра Карповна, — прогудел рядом строгий голос Корчакова.

Борис не заметил, когда подошел директор совхоза.

— Немедленно отправьте в своем санавтобусе.

Помидорчик сразу перестал шмыгать носом, опрокинулся на носилки и сложил по-покойницки руки на груди.

— Но не в город, конечно. — Усы директора чуть дрогнули. — Прикажите шоферу, чтобы он довез его до школы. Я напишу записку Варваре, она наймет для него в колхозе лошадь за наш счет, до райбольницы.

— Я жаловаться буду, — сказал умирающе Помидорчик. — Обязаны отправить в город.

Директор дотронулся до плеча Помидорчика снятой рукавицей:

— Жалуйтесь, молодой человек. КЗОТ я тоже неплохо знаю. Мы обязаны отправить вас в больницу, что и делаем.

— С тем и до свиданья, милое созданье! — неожиданно появилась около носилок Галя Преснышева. — Катись, воздух будет чище!

— Чистого воздуха вам на целине хватит, — опасливо покосился на нее Помидорчик. — Нравится здесь? Оставайтесь! Головой работать не умеете, ну и вкалывайте! А я не для этого аттестата зрелости добивался.

— Вон ты какой, тихоня, оказался! — повела на него Галя неулыбчивые глаза. — Эх, жаль тачки нет! Мы бы тебя, как в старину… Ничего, на руках вынесем. Ребята, волоки его! — звонко, гневно закричала она, присвистывая зубом.

— Но-но, вы не очень! — надменно поднял Помидорчик очки на лоб. Он соскочил с носилок и, прыгая на одной ноге, поджимая босую, с жалкой поспешностью шмыгнул в подошедший санитарный автобус. Но тотчас же раскрылось окно и показались его толстые щеки.

— Шапку отдайте, черти! — крикнул он. — Шапку!

— Вот твоя шапочка, сынок, — протянула ему чистую, вымытую шапку Крохалева-мать. Подавшись к окну, она сказала негромко и просительно: — Может, останешься, сыночек? Ножку твою я скипидарцем разотру, глядишь, и полегчает. Стыдно, дитятко, перед народом стыдно.

— Не суйтесь, тетка, где вас не спрашивают, — спесиво, в нос сказал Помидорчик. — И эта с лозунгами лезет!

— Видно, легкая у тебя жизнь была, — вздохнула Крохалева.

— Вам бы такую легкую! — звучно всхлипнул Помидорчик, будто ел горячий суп. — В три вуза держал, три раза провалился. Конкурсы-то теперь о-го-го! В архитектурном всего семнадцать очков набрал. Жизнь начисто разбита!

— Слушай меня, Помидорчик, — положил Воронков локти на опущенную раму окна, будто провожал лучшего друга. — Тебе не архитектурный, а минимум на два-три года строгий заводской режим нужен. Тогда, может быть, и полегчает, отпустит. Схватило тебя здорово! Не работаешь, брат, над собой.

Помидорчик деловито шапкой вытер мокрые от слез щеки и ядовито прищурился:

— Установочку даешь? Агитируешь? Агитировать легко, а вот попробуй на целине вкалывать. Другое запоешь!

— Слышали?! — тихо изумилась Галя. — И долго еще эти пережитки будут среди нас бродить.

— Вопрос серьезный! — вздохнул Илья и снова поднял лицо к окну. — А ну-ка, слышь, выкладывай путевку!

— Почему это — выкладывай? — покосился Помидорчик мокрым глазом. Под ним часто, зло билась жилка. — Не вы мне ее давали. Комсомол дал. Сдам, где нужно.

— Сейчас же отдавай! — забарабанила Галя кулаками в кузов автобуса. Надо лбом ее гневно развевались легкие, как паутинка, волосы. — Не в ту сторону едешь! В ту сторону путевка не нужна!

— Слушай, не дури. Не отдашь путевку — не выпустим отсюда! — подошел Илья к мотору и решительно встал перед радиатором.

— Перегибаете? — угрожающе засопел Помидорчик и сунул. Гале красную книжечку. — Нате, нате вашу бумажку за печатью и номером!

Девушка передала ее Воронкову.

— Та-ак! — раскрыл Илья путевку. — Значит, так. «Райком комсомола города Ленинграда… вручает… изъявившему добровольное желание поехать на освоение…» Все в порядке. А теперь, значит, уволился с целины по собственному желанию? Нашелся все же среди нас такой. Кто еще на очереди? Говори! — повел он слева направо суровым взглядом, как когда-то по строю взвода.

— Брось, Воронков! — обиженно нахмурился Сычев.

— Ты полегче. За кого нас считаешь? — крикнул Зубков.

— А чего ты стоишь? Заснул? Поехали! — перевесившись в окне, капризно сказал Помидорчик шоферу автобуса.

Костя Непомнящих молча включил зажигание. Все в нем: и то, что он ухом не повел на обидный приказ Помидорчика, и каменно неподвижная спина, и даже резкий скребущий звук стартера, — все выражало холодное презрение. Но тронуться он не успел. Раздался требовательный женский крик:

— Постойте!.. Погодите!.. И меня с собой возьмите!..

К автобусу бежала, развевая полы модного пальто, Крохалева-дочь.

— Дитятко мое! — отчаянно всплеснула руками Крохалева-мать. — И что же ты с нами делаешь? От семьи отламываешься?

— Не могу я… Страшно мне! Непосильно… Зажмурившись ехала сюда! — сердито кричала Антонина и ослабела, дрогнула голосом, ухватилась за отца. — Ой, папаня, что же мне делать? Что же вы молчите, папаня?

— Да не держи ты меня, чудовища! У меня работы по горло! — отцепляя ее руки, крикнул разозленно Ипат. — Решила ехать — езжай! На пару с Помидорчиком. Чу́дная парочка!

Он повернулся к жене и издевательски поклонился в пояс:

— Спасибо за срам. Твое ученье-воспитанье, жена-мироносица!

— Не ври, не ври, бородатый черт! — застонала жена. — Сам, сам мирволил, сам поблажку давал! — Она обеими руками схватила дочь. — Нехорошо-то как получается, родимушка моя, некрасиво как!

— Не могу, маманя! Вы на руки, на руки мои посмотрите! — протянула руки Тоня. — Вот… волдыри… полопались… Хорошая парикмахерская не возьмет. Клиенты побрезгуют!

— Тонечка, стыдно же, ей-богу, перед ребятами! — бросилась к ней Лида Глебова. — Ой, как стыдно!

— Ты и сама-то из-за Витьки остаешься, знаю! — озлилась опять Антонина. — А то бы и сама удрала. А мне никого не стыдно! И не держите меня. Никто меня не удержит!

— Не тронь ее, Лида! Пускай едет в свою парикмахерскую! — не глядя на сестру, проговорил Виктор глухим голосом.

— И то! Таких лучше вовремя отбить. Из зерна — мука, из шелухи — пыль! — безнадежно и отрекаясь сказал Ипат и зашагал к лесосеке.

— Рано вы, дядя Ипат, людей с шелухой мешаете! — колюче крикнул ему вслед Воронков. Он рывком, бесцеремонно и грубо повернул Тоню к себе лицом. — Врешь, я-то тебя удержу! Обратно ты не поедешь! Поняла? Молчи! — прикрикнул он.

Илья крепко, рвись не вырвешься, обнял Антонину за плечи, и она пошла с ним, сразу обмякшая, покорная.

Прощай, Антонина Петровна,

Неспетая песня моя! —

запел плаксиво Сергей, и все засмеялись. А Лида крикнула весело Илье:

— Молодец, товарищ Воронков!

— А ты как думала? — обернулся смеясь Илья. — По армейскому уставу: взаимная помощь и выручка!

Остановившийся Ипат вдруг захохотал, откидываясь в смехе назад. Так, со смехом, и зашагал к лесосеке, весело постукивая по деревьям обушком вытащенного из-за спины топора.

Автобус вдруг взревел басом, напугав взвизгнувших девчат, и поплыл, покачиваясь на колдобинах. А люди, стоявшие по обе его стороны, мгновение так и стояли, удивленно глядя друг на Друга через опустевшую дорогу. В переднем ряду стоял Кожагул, крепко опираясь на пастушью палку-крюк. И, ткнув ею в сторону автобуса, увозившего Помидорчика, старый чабан сказал с беспощадным презрением:

— Хурда![18] Такой на целину рано пускать!

Глава 26

Многие, в том числе и волк, высказывают свое частное мнение

Борис плутал по лесу, отыскивая «штаб». По словам Воронкова, сейчас должны были отправиться смотреть наиболее трудный участок пути директор, Садыков, Неуспокоев и начальники автовзводов. «Штаб» он нашел на уютной полянке, огороженной с трех сторон стеной косматых черных елей. Здесь горел костер, на котором кипел медный ведерный чайник. А по вскрытому ящику с консервами и по валявшимся вокруг во множестве пустым консервным банкам можно было догадаться, что здесь питательный пункт для работавших на лесосеке.

Рядом с костром похилился набок большой шалаш горных охотников или пастухов, из ветвей с пожелтевшей осыпающейся хвоей. А чуть дальше стояла четырехтонка. Борис узнал машину, на которой начал поход, — мефодинскую, переданную теперь Полупанову. Павел сидел в кабине, подремывая, а на подножке ее тесно разместились водители, курили, поплевывали и говорили тихо, почти шепотом, о маслоподаче, амортизаторах и еще о чем-то специальном.

Вокруг костра сидели Шура, Марфа и. Неуспокоев. Не видя ни директора, ни завгара, ни начальников автовзводов, Борис с сожалением решил, что он опоздал, но Шура успокоила его:

— Мы идем сейчас осматривать «Слезы шофера», — тоже почему-то шепотом сказала она. — Пойдете с нами? Директор и Бармаш уже ушли, И Курман Газизович ждет Грушина и Воронкова.

Шура оглянулась, и теперь только Борис увидел завгара. Садыков спал, сидя на кожаной подушке, вынутой из кабины, привалившись к жердям шалаша. Резче выступила на его лице, как у больного, желтизна, обострились скулы со свежими порезами от бритья, но был он, как всегда, туго затянут офицерским ремнем, как всегда, блестели глянцем выбритые щеки и строго стягивал шею белоснежный подворотничок.

— Как сел покурить, так сразу как в воду канул. Вымотался окончательно, — ласково посмотрела на него Шура.

— Пойдемте с нами, товарищ корреспондент? У нас с кавалерами кризис, — кокетливо улыбнулась Борису Марфа. — Кто лес валит, а которые от лесоповала освобождены, те вон об амортизаторах толкуют. Нашли темочку!

— Постойте, а триста тысяч наличными и сапоги на Медного Всадника? — посмотрел Борис на ее ноги.

— Порядок! — протянула Марфа ногу в небольшом кирзовом сапоге. Она засмеялась грудным воркующим смехом. — Илюшечка Воронков выручил своей запасной парой. Ножка у него, как у барышни. А к наличным Егор Парменович комсомольца с наганом приставил.

Они говорили очень тихо, но Садыков беспокойно зашевелился, открыл глаза и спросил плохо повинующимся голосам:

— За Трушиным и Воронковым послали?

— Давно, Курман Газизыч! — крикнул один из шоферов.

— Да вот они идут.

К костру подошли торопливо Воронков и Грушин.

— Приказано явиться, товарищ майор! — весело и щеголевато отрапортовал Илья.

— Как с лесом, Воронков? — спросил не вставая Садыков.

— Кончаем, вот-вот прорубимся, — ответил Илья. — Идем, значит, дорожку осматривать?

Растопыренные пальцы, лежавшие на груди, вздрогнули, но Садыков не шевельнулся. Он за эти секунды ухитрился снова уснуть.

Воронков и Грушин переглянулись.

— Жаль, а прядется, — сказал Воронков. — Будите, Степан Елизарович.

Грушин притронулся осторожно к плечу завгара:

— Начальство, встрепенись!

Садыков вздрогнул, крепко провел по лицу ладонью и улыбнулся сонной улыбкой:

— Дома был. Дочку видел.

Суровое, тугое, как сжатый кулак, лицо его обмякло, подобрело. По-прежнему улыбаясь, он не спеша зажег прилипшую к губе потухшую папироску и, спохватившись, вскочил.

— Айда, пошли! Ночь обогнать надо. Нет, не обгоним! — посмотрел он на солнце. — Придется «Слезы шофера» ночью проходить…

…Пошли через невысокую гряду, заросшую молодым сосняком, белевшим кое-где залежавшимся снегом. Здесь и нагнал их запыхавшийся Полупанов.

— Разрешите, товарищ Садыков, — обратился он к завгару, — посмотреть, какие это такие «Слезы шофера»? Мы, ленинградцы, к проспектам привыкли, а в узкости застрять можем.

В голосе его было покаянное, виноватое. Мучила его брошенная машина.

— Какой разговор? Иди, пожалуйста, — ответил завгар.

Противоположный склон гряды спустился крутым уступом. Марфа пропаще завизжала, когда ее, тяжелую, неудержимо понесло вниз, на дно ущелья, забитого обломками скал. Грушин, глядя на эти каменные россыпи, сдвинул ушанку и потрогал лысину.

— Побьем мы здесь машины, Курман Газизыч, ей-пра, побьем!

— Это еще не самое страшное. Пошли дальше, — ответил ему Садыков тоном, не сулящим хорошего.

Узкую дорогу, по которой они теперь шли, стиснули черные скалы, нацелившиеся друг на друга каменными лбами, как бараны в драке. Вскоре дорога вырвалась из этой щели, но налетела на большую, с двухэтажный дом, скалу. Она сорвалась с вершины, загородив наполовину древнюю караванную дорогу, и замерла перед новым сумасшедшим прыжком вниз. А что внизу? Обрыв или пологий скат? Дорога здесь, будто свалившись набок, огибала скалу узким карнизом в крутом повороте.

— Н-да, местечко! «Слезы шофера», ничего не скажешь, — с уважением вздохнул Полупанов. — На такую дорожку глаз да глаз нужен. Твердая рука тоже нужна. Не то как раз загремишь вниз.

— Тогда мне сухари сушить, трибунал мне тогда, — сказал глухо Садыков. — И люди, и техника, все на моем балансе. За все, как на фронте, отвечаю. Что?

— Так уж прямо и трибунал, — возразил бодро Грушин и добавил деловым тоном — Нежелательно, конечно, вниз греметь, а все же проверить надо, много ли лететь придется.

Он поднял с усилием большой камень и сбросил его вниз. Пропасть ответила летящим гулом и тихим шуршанием оползающего щебня и песка.

— Не надо! — испуганно попятилась Шура и натолкнулась на Бориса.

Он успокаивающе пожал ее локоть.

— И до чего же вы, доктор, нервная собой! — улыбнулся Воронков. — Мировая трусиха!

— Конечно, трусиха, — нервно засмеялась Шура. — Есть у меня такой грех: высоты боюсь.

— Тогда я вам компания! — подхватила Марфа и покрутила пальцем, по груди. — У меня вот здесь от высоты тосковать начинает. Очень это при моей работе мешает.

Садыков медленно отсчитал шаги от упавшей скалы до обрыва:

— Коридорчик не шибко широкий. На фронте бывало такое дело. Прочистят минеры коридор на ширину гусеницы, и тут вся твоя жизнь. Делай! А метр в сторону — и на воздух! — Он снял танкистскую фуражку, повертел — перед глазами, забыв, для чего снял, снова надел. — Там были циркачи, по проволоке «тридцатьчетверку» проведут! Понимаешь? А у нас… Конечно, зелень, молодая травка! Что?.. Правильно директор сказал, какой разговор?

— А мне нравится! — громко, с удовольствием сказал Неуспокоев. — Люблю цирк, опасные номера.

— Слушай, прораб, — подошел к нему Садыков, — а если столбы? Понимаешь? По краю столбы поставить, чтобы шофер видел край? Делай, а?

— На большом расстоянии? — озабоченно посмотрел на него прораб.

— Считай полкилометра.

— Тогда лучше балюстраду с точеными балясинами, — серьезно, пряча насмешку, ответил Неуспокоев. — А вы подумали о том, как будем врывать столбы? Камень! — топнул он. — Бурить, взрывать, зубами грызть? Вы лучше людей столбами по краям расставьте. Энтузиасты! А вам без хлопот.

— Зачем так говоришь? — отступил ошеломленно Садыков.

— А что вас так возмутило? — спокойно пожал плечами Неуспокоев. — Наши парни спасибо вам скажут. Они рвутся к подвигу! А здесь настоящий подвиг, романтика опасности, а не романтика перевыполнения норм укладки бетона.

— Значит, вы не верите, что наши ребята встали бы маяками вот здесь, на этом самом краю?! — закричал вдруг Воронков, подбегая к обрыву. — Встанут, если понадобится. И нечего над энтузиастами насмешки строить!

— Видите ли, товарищ Воронков, — холодно ответил прораб, — энтузиазм консервировать нельзя. При длительном употреблении он выдыхается, скисает. Но это мое частное мнение, можете с ним не соглашаться.

— И не соглашусь! И никогда не соглашусь! — сдавленным, перехваченным тенорком крикнул Илья.

— Прекрати, Воронков! Дискуссию в другом месте организуешь! — резковато вмешался Грушин.

Илья недовольно замолчал. А Степан Елизарович обратился к Садыкову:

— А дальше как, Курман Газизыч? Все так же: справа стена, слева без донышка?

— Сказал уже, считай полкилометра. Однако там дорога много шире. Пойдем посмотрим?

— Обязательно.

Садыков, Грушин, Полупанов и Воронков ушли. После их ухода все долго молчали. Слышен стал ветер, с журчаньем и всплесками, как река, плывший по ущелью. Он обдавал пронзительным весенним холодком и пахнул ледоходом, будто только что пролетел над искрошенными льдинами и черной пенистой водой. Вместе с ветром в ущелье вполз знобящий волчий вой.

— Его только и не хватало для настроения, — хмуро сказал Борис.

Марфа фыркнула в ладонь:

— Тоже свое частное мнение высказывает. Недоволен предстоящим сокращением ихнего штата.

Шура села на камень, — слабо зевнула и повела плечами:

— Холодно становится, и спать хочу… Нет, я не то хотела сказать. — Она несмело улыбнулась. — Я не гожусь в герои, а поэтому я вернулась бы назад. Ну, потеряли бы дней пять…

— Дней пять? Да вы что? — всполошилась Марфа. — Мой Егор Парменович с катушек свалится! Он, говорят, во сне посевную видит, кричит и директивно ругается!

— Я его понимаю, — откликнулся Неуспокоев. Он закуривал и, не гася спички, неприятно усмехнулся. — В рекордсмены рвется Егор Парменович.

— Непонятно что-то, — покосилась на него Марфа. — Как это — в рекордсмены рвется?

— А что же тут непонятного, милая Марфуша? — снова усмехнулся Неуспокоев, бросив догоревшую спичку. — Если уважаемые Егор Парменович и Курман Газизович за остаток дня и ночь перепрыгнут через Султан-Тау, проведя колонну чуть ли не по козьим тропкам, то об этом заговорят в обкоме, а очень возможно, и где-нибудь повыше. Понятно, оттуда последуют для товарищей Корчакова и Садыкова всякие весьма приятные вещи. Еще бы, обеспечили сверхранний сев на целине!

Шура сплела пальцы и выгнула ладони так, что хрустнули суставы. В глазах ее была тоска.

— Это тоже ваше частное мнение? — тихо спросила она.

Неуспокоев не ответил, отошел от скалы и сел на камень, на котором сидела Шура. Девушка сжалась и чуть отодвинулась, но прораб не заметил этого.

Из-за скалы вышли Корчаков, Садыков и все остальные. Неуспокоев поднялся, чтобы идти им навстречу, но его остановила Марфа:

— Погодите, я с вами желаю спорить! Вы нам много наговорили, а я вам одно скажу: сезонник вы! — По тону чувствовалось, что для нее хуже «сезонника» нет ничего на свете. — И ваше частное мнение можете оставить при себе. Я лично с Воронковым согласна. Высоты я страх как боюсь, а надо будет — встану здесь, на краешке, столбом!

— Афишной тумбой, Марфуша! Габарит позволяет! — крикнул подходивший Воронков, и все засмеялись.

— А ну тебя, трепача! — обиделась Марфа. — Как дорога-то, подходящая?

— Другой нет, так и эта будет подходящая, — ответил весело Воронков. — Не беспокойтесь, Марфа Матвеевна, пройдем! Красиво пройдем!

…Когда шли обратно, над горами размахнулся закат. По зеленому прозрачному небу вольная и небрежная кисть разбросала мазки багрового пламени. Пламенели и горы, будто их отлили из раскаленного чугуна и поставили на ночь остывать.

Борис вел Шуру под руку. Городские ее боты плохо были приспособлены для ходьбы по горным дорогам. В его бережных и чистых прикосновениях Шура чувствовала светлое уважение, которое делает прекрасными отношения между женщиной и мужчиной. Ей было радостно, счастливо, и одновременно охватывали печаль и жалость, какие охватывают умную и душевную женщину, видящую человека, достойного любви, но полюбить которого она не может.

А Борис был занят другими мыслями. Может быть, впервые он, будучи с Шурой, думал о другом человеке, о прорабе, о его словах, то циничных, то подогретых каким-то ложным пафосом. Нехорошо, неладно в душе этого человека. И кто же он — просто путаник, себялюбец или оборотень? Над этим стоит подумать. Но думать мешала Марфа. Не стесняясь, громко, так что в ущельях грохотало эхо, она поверяла Шуре свои любовные переживания:

— По секрету скажу вам, Александра Карповна, нравится мне до невозможности Илюша Воронков. А как на ваш вкус? Одобряете? Я наповал в него влюбилась!

— За два дня? — улыбнулась Шура. — Мы когда выехали из города? Ах, нет, сегодня уже три дня.

— Вы уж очень, товарищ доктор! За кого меня считаете? — весело обиделась Марфа. — Я из Ленинграда с первой партией приехала, еще зимой. На курсах прицепщиков с ним познакомилась. Он нам понятие о тракторном моторе давал.

Марфа вдруг стала серьезной.

— Между прочим, по Павлову, любовь — это работа второй сигнальной системы. Там, где сны, мечты, грусть и прочая поэзия. Животные на это не способны, только человек способен. Имейте это в виду.

— Откуда вы это знаете? — не утерпел Борис.

— А что, не могла я брошюрку почитать об условных рефлексах? — с вызовом спросила Марфа и захохотала. — Только это из брошюрки и запомнила.

— Борис Иванович, можно вас на минуточку? — крикнул шедший последним, в одиночестве, Неуспокоев.

Шура перестала смеяться и беспокойно посмотрела на Бориса. Он извинился и остановился, поджидая прораба.

— У меня к вам небольшой вопрос, — сразу же, поравнявшись с Борисом, заговорил Неуспокоев. — Вы давно знакомы с Александрой Карловной? Давно, я знаю. А я всего месяц. И все ж… Вы замечаете?

— Замечаю, — ответил Борис, почувствовав в пальцах мелкую дрожь. Грубая, мужская похвальба Неуспокоева не вызвала в нем ревность, не задела его самолюбие. Это пришло потом. А сейчас он почувствовал только одно: что оскорбляют Шуру.

— У кого-то из наших поэтов я вычитал шутливые, но верные слова. — Неуспокоев посмотрел внимательно на темнеющее небо. — Между влюбленными сердцами — прямой провод… Замечаете? — опустил он глаза на Бориса.

— Замечаю.

— Да-а… — сожалеюще вздохнул прораб. — Сложный и причудливый рисунок жизни. Очень, очень сложный!

— Вы сказали все, что хотели? — спросил Борис, следя, чтобы голос его звучал спокойно.

— А куда это вы рветесь? — искоса посмотрел Неуспокоев и вдруг сказал грубо: — Идите… идите к черту!

Когда Борис догнал Шуру, она тотчас спросила:

— О чем он с вами говорил?

— О сложном и причудливом рисунке жизни. Словом, о вас! — криво улыбнулся Борис и тотчас испугался, пожалел: «Зачем я оказал ей это? Нетактично получилось».

Шура низко опустила голову. А Марфа теребила ее за рукав:

— А вам нравится, Александра Карповна, когда у мужчины легкая походочка? Когда он будто на носочках идет, без каблуков? Я как погляжу на Илюшину походку, так у меня даже под коленками щекотно. Ей-богу!

— Марфуша, хладнокровней! — крикнул Воронков, шедший впереди.

— Неужели услыхал? — ахнула тихонько Марфа. — Ну и пусть! Скорее оргвывод сделает. Не больно-то он торопится с оргвыводами.

И сразу, без паузы, запела:

Лучше в речке быть утопимому,

Чем на свете жить нелюбимому…

Но могучий ее голос был ранен грустью.

— Марфа, вам говорят, помолчите! Дайте послушать! — опять крикнул Илья.

Воронков и все ушедшие вперед стояли и к чему-то прислушивались. Все уже поднялись снова на гряду, заросшую молодым сосняком, а снизу, с дороги, доносилось приближающееся стрекотанье мотора. С гряды видны были «Слезы шофера» до обвалившейся скалы и крутой поворот около нее. Затем дорога уходила в низину, в вечернюю темноту, и снова выходила на свет, поднимаясь «генеральским погоном» — белым зигзагом на очередную гору. Тонкое стрекотанье мотора, чем-то похожее на сучащуюся, крутящуюся нитку, вытянуло на дорогу машину. Она неслась на предельной скорости, и рыжий свет уже зажженных фар пьяно качался перед нею. Было беспокойное что-то и отчаянное в этой черной машине, одиноко летевшей по белой опасной дороге. Будто уходила она от смертельной погони или догоняла что-то бесконечно дорогое, без чего нет жизни, без чего лучше голову свернуть на этих чертоломных поворотах!

— Четырехтонка. Номер, Илья, не видишь? — забеспокоился почему-то Полупанов.

— Что ты, Паша, дистанция велика, — ответил Воронков. — Интересно, кто это собирается голову сломать?

— Здесь теперь народу немало появится, — подал голос Корчаков. — Землеустроители, гидрологи, дорожники, заготовители. Оживает степь!

— Лихо джигитует! — восхитился Садыков. — Люблю в человеке огонь! Пошли, товарищи. Просека готова, наверное. Будем выводить колонну из леса.

— Курман Газизыч, минуточку! — умоляюще сказал Воронков. — Дай посмотреть, как он «Слезы шофера» проскочит.

— Какой разговор, посмотрим, — согласился Садыков.

Одинокая машина, не сбавляя хода, влетела в щель перед обрушенной скалой, выскочила из нее, и световые конусы ее фар, ударившись о скалу, рухнули в пропасть. Это в нужную секунду водитель развернулся круто, как волчок, и машина пропала за скалой. И тотчас черным жучком поползла по белому зигзагу на гору. Стрекотанье мотора начало затихать и оборвалось как нитка.

— Точно сработано! — завистливо вздохнул Воронков. — Ну, пошли?

Когда спустились по противоположному склону к лесу, увидели на опушке большой костер. Вокруг него стояли и сидели ребята.

— Прорубились, — сказал Садыков и крикнул: — Эй, жигиты, просека готова?

— Только что кончили! — поднялся сидевший с ребятами у костра Ипат. — Можно дальше ехать. В общем и целом все у нас, слава богу, благополучно!

Глава 27

Что-то у нас плохо организовано!

Ипат Крохалев ошибся. Не все благополучно было в автоколонне. Первым это увидел Полупанов, когда подошел к костру с шалашом.

— А где же?.. — дрогнуло лицо шофера.

На месте, где стояла его четырехтонка, сидели на корточках шоферы, курили, поплевывали и теперь уже говорили о заднем мосте и коробке скоростей.

— На твоей Мефодин уехал. Ты же просил его, — оказал Вадим, поняв вопрос Павла.

— Что я просил? Ничего я не просил! А вы Мефо-дина к машине допустили?

— Да ты что? — поднялись водители. — Ты, брат, не шути!

— Что случилось? — подошел Садыков.

— Не поймешь, что и случилось, — ответил Вадим. — Сидим мы на подножке его «ЗИСа», курим. Приходит Мефодин и говорит: «Чешите к чертям с машины! Меня Пашка просил руль проверить, люфтует лишнее, и тормоза подтянуть». Мы, конечно, слезли, а он полез в кабинку.

— Товарищи, не было у меня такого разговора с Васькой! — прижал Полупанов руки к груди. — Не было! Я сам ее на ключ запер. Вот он, ключ!

— На прямую соединил, вошь поганая! — сверкнули узенькие глаза Бармаша.

— Зачем на прямую, у Васьки тоже ключ был! — удивился Вадим. — «Вот, говорит, мне Полупанов ключ дал». Как тут не поверишь? Покопался чего-то в кабине и завел мотор: «Надо, говорит, на ходу проверить». И уехал.

— Угнал, гад, машину! Вот кого мы на дороге видели! — крикнул зло Воронков.

— У меня сердце все время не на месте было. Так мне не хотелось Васькину машину брать. Без души брал! — Полупанов сердито посмотрел на Садыкова. — Ваську-то тоже надо понять.

— «Понять, понять!» — передразнил его раздраженно Воронков. — А сам недопонимаешь, товарищ Полупанов. Отрыжка твой Мефодин! Тысяч на десять продуктов уволок, и машину по частям продаст. Это в каком разрезе надо понимать?

— В таком разрезе, Илюша, — мягко вступилась Марфа, — что если ты сегодня поверил человеку, завтра он сам в себя поверит. И горы своротит! Мефодину, понимаешь, до зарезу доброе слово нужно было. А мы сказали ему это слово? Только и слышал: «Смотри, Мефодин, да смотри, Мефодин!»

— Вот это верно, — невесело откликнулся Гру-шин. — И жил парень с перегретыми подшипниками.

— Товарищи! Товарищи же! Кого вы защищаете? — возмущенно взмахнул руками Воронков. — Послушайте лучше нашего товарища корреспондента. Он Мефодину ораву правильную характеристику выдал. Законченный алкоголик и хулиган! А теперь вон до чего докатился! Ваша правда оказалась, товарищ Чупров.

Борис отвернулся. Он не почувствовал себя правым и после слов Воронкова. Он попробовал вообразить, как Мефодин угоняет свою «авторитетную машинку». На озорном лице злорадная улыбка, крохотная «бобочка» лихо сдвинута набекрень, прищуренные глаза издеваются. И все-таки не пропало, а разрасталось в душе чувство вины.

— Ай-яй-яй! — тихо, со скорбью произнес кто-то в темноте, и к костру подошел Шполянский. Его выпуклые глаза, нашитые на лицо бусины, поблескивали желтой искрой. — Як узнав я, шо Васылёк выпрягся з нашого, как оказать, коллективного возу, так зараз подумав: ай-яй-яй! А за казаха з козою слыхали?

— Ты иди, Шполянский, занимай свое место, — покосился недобро Садыков. — Сейчас тронемся.

Шполянский сочувственно всем улыбнулся и ушел.

— Сердце сигнал дает, что этот сын собаки в ме-фодиноком деле по уши сидит, — сказал Садыков. — А как доказать, чтобы его за ушко и на солнышко?

На поляну выехал директорский «козлик». Корча-ков ездил осматривать законченную просеку. Выпрастывая себя из машины, он загремел:

— Что же это у нас происходит? Машины начали угонять. Этого только не хватало! Чью машину он угнал?

— Свою, понимаешь! — вздохнул Садыков.

— Сплошная экзотика! Новый вариант «Бэллы»! — засмеялся Неуспокоев, гревший над костром руки. — Не у Казбича угнали Карагеза, а Казбич угнал своего Карагеза.

— А ты что ж молчишь, сержант? — обратился директор к Воронкову.

Илья потер лоб, откашлялся;

— Я говорил уже, Егор Парменович, что проявили мы политическую слепоту. Мефодин в моральном отношении не на должном уровне, а мы его на самотек пустили. Не охватили!

— Проявили, пустили, не охватили! — ожесточенно дернул ус директор.

— Точно! Не охватили! Будем выправлять положение. Конечно, в обстановке политической я трудовой активности!.

— Протокольно как-то говоришь, Воронков. Готовыми формулировочками шпаришь! Откуда это у тебя?

— Я же в армии комсоргом был. На таком деле без формулировочек нельзя, — ответил серьезно Воронков.

Егор Парменович вдруг почему-то мелко задрожал, закрыв ладонью рот. Борис с удивлением посмотрел на него и понял. Директор хохотал беззвучно, задыхаясь от смеха.

— Называется — оправдался. Ох, не могу! — выдохнул он тоненько, вытирая выступившие от смеха слезы.

— Я ему, черту патлатому, покажу формулировочку! — заорал Воронков, подбежал к директорскому «козлику» и кинул себя на шоферское сиденье. — Он у меня как миленький вернется, будьте покойны! Разрешите догнать, товарищ директор? В лепешку расшибусь, а догоню! И мордой, мордой об радиатор!

В глазах Ильи металось хмельное, ноздри раздувались.

— Теперь ты по-человечески заговорил, — довольно раскинул кулаком усы Егор Парменович. — А глазищами цыганскими чего сверкаешь, будто за конокрадом гонишься? Не разрешаю! Он несется сломя голову и впрямь в лепешку может разбиться. А тебе это зачем? И знаешь, друг, мало что изменится от этого. Прозевали мы Мефодина? Что-то у нас плохо организовано! Всё дела, дела, а люди когда же?

Директор махнул рукой и пошел к газику, крикнув Садыкову:

— Будем трогаться, Курман Газизыч!

Глава 28

«Слезы шофера»

Просеки, прорубленные в недрах леса, казались узенькими тропками, и Борису с трудом верилось, что по этим щелям пройдет громоздкая автоколонна. А она начала уже свой марш по лесу. В низовом, тяжелом ветре смешались свежий запах смолы и горечь бензиновой гари. А поверху летели в ночь, меж соснами, огромные и сердитые шмели: наплывало гуденье моторов. И вдруг темная стена сосен отворилась, выбросив сноп света. Машины вышли из леса. И тотчас кто-то встал рядом с Борисом. Это была Шура.

— Вы поедете со мной. Хорошо? — просительно сказала она.

Борис молча кивнул, скрывая радость. Все острее и острее чувствовал он необходимость ежеминутно видеть ее, слышать ее голос, просто ощущать ее рядом. Он вздрагивал от нежности, даже когда на него падала ее тень; он безошибочно узнавал ее голос в хоре других голосов по тому волнению, которое охватывало его.

Они на ходу сели в тихо двигавшийся, вернувшийся из рейса в школу санитарный автобус. Там был Неуспокоев, и он подхватил Шуру в дверях. Увидев Бориса, прораб прошел в дальний конец и сел, отвернувшись к окну. Все они расселись в разных местах, как чужие люди, и долго молчали. Шура часто взглядывала на спину отвернувшегося Неуспокоева, и на переносице ее появилась морщинка, какой раньше Борис не видел.

Автобус шел уже полным ходом, его дергало и мотало во все стороны, мелкая щебенка щелкала по кузову. Молчание натягивало нервы, и Борис не выдержал.

— Посмотрите сюда, Александра Карповна, — указал он в окно.

В автобусе не было огней, и горы были еще ясно видны.

— Видите, две жуткие, исковерканные скалы друг против друга? Когда не бывает луны, ночкой потемнее они сходятся и зверски дерутся, калечат друг друга. Не верите? Честное слово! Поэтому они такие исковерканные, изломанные, вывихнутые. Эх, черт, вот бы посмотреть драку скал! Почему они дерутся? Они полюбили одну и ту же девушку.

— Ну и фантазия у вас! — покосилась на него Шура, и глаза ее блеснули в полутьме, засмеялись.

— А теперь вон туда смотрите, — повел Борис пальцем по стеклу, пытаясь указать на угрюмую гору, куполообразная вершина которой блестела как костяная. — Видите, голый череп, низкий лоб, жесткие морщины на щеках? А глаза, подлец, спрятал! Это старый отставной палач или сам Вий. Такое если приснится ночью!.. — Он засмеялся.

Шура тоже засмеялась и крикнула Неуспокоеву:

— А вы видите Вия, Николай Владимирович?

Прораб не обернувшись пожал плечами. Шура нахмурилась и, остро щелкнув замочком сумочки, решительно встала. Покачиваясь на дергающемся полу автобуса, она подбежала к Борису, села рядом, обняла за плечи и горячо зашептала:

— Выпрыгнем, когда до обрушившейся скалы доедем? Хорошо? И встанем там… Покажем машинам край… Борис Иванович, милый, ну пожалуйста! — обжигала она щеку Бориса горячим дыханием.

И Борис, счастливо улыбаясь, молча, медленно опустил ресницы: «Вы еще спрашиваете? С вами куда угодно!»

На шепот Шуры обернулся Неуспокоев, включил свет и посмотрел на них подозрительно и ревниво. Они сидели, как и прежде, далеко друг от друга, но во взглядах, которыми они обменивались, был веселый сговор.

Автобус вошел в горную щель. Свет фар запрыгал по черным с прозеленью скалам. Борис распахнул дверь и выпрыгнул. Ветер сорвал с него шляпу, и она, подпрыгивая, унеслась. Он обернулся на слабый вскрик, успел подхватить выпрыгнувшую Шуру и услышал испуганный, ревнивый голос Неуспокоева:

— Куда вы, сумасшедшая?

Затем мигнул красным глазом уходивший автобус, и они остались вдвоем в угрюмом ветреном ущелье. Взявшись за руки и раскачивая ими на ходу, как расшалившиеся дети, они, смеясь, пошли в сторону «Слез шофера». Шура, сбросив неудобные боты, была в туфлях на толстой подошве. Она шла легко, радостно припрыгивая, порываясь бежать, и Борис робко и жадно косился на ее фигуру, проступавшую под облепляемой ветром одеждой, на ее круглые колени, обнажаемые раскинутыми полами.

Вышла молодая, озорная луна, и стало видно, что дорога качнулась не крутым, но длинным уклоном. Лес внизу смутно чернел под луной густой щеткой. Здесь и нагнала их очередная машина. Испуганно повизгивая тормозами и скуля мотором прошел большой самосвал. За ним осторожно, как на цыпочках, прокрался бензовоз. А шедшая за ним кузовная машина, тяжело нагруженная станками, пошла неверно, налезая правым крылом на скалы и обдирая об них борт. Задний ее скат пополз к уклону. Шура вскрикнула и кинулась к машине. Борис успел схватить ее за локоть и рвануть к себе.

— Нет уж, не мешайте! — сердито крикнул он. Машина выровнялась, вцепилась в дорогу всеми четырьмя колесами и, пахнув горячим ветром, скрылась в темноте. Отброшенные ею камни бесшумно полетели вниз.

Лицо Шуры было бледно при луне.

— Дайте мне руку, — сказала она.

Руки их снова встретились. Борис вздрогнул и нахмурился.

— Вы не обращайте внимания, что у меня рука дрожит, — засмеялась она вздрагивающим смехом. — Думаете, от страха? Страшно, конечно, но почему дрожу — и сама не знаю.

Борис смятенно молчал. Трудно быть спокойным, когда влажный весенний ветер плещется в камнях, как река в половодье, когда лукавая весенняя луна то спрячется за тонкое облачко, то снова выглянет, то отдалив, то приблизив милое побледневшее лицо, и когда в руке твоей вздрагивает узкая теплая девичья рука.

Они шли молча, обгоняемые машинами. Ущелье сделало поворот, они увидели обрушившуюся скалу и остановились, удивленные. Дорога со стороны пропасти была обставлена железными бочками с растительным маслом, деревянными бочатами с селедкой, поставленными на-попа ящиками с консервами и папиросами. На бочке с селедкой, равнодушно спустив ноги в пропасть, сидел статный парень в туго подпоясанном широким армейским ремнем белом полушубке, в галифе, сапогах и аккуратной шапке-ушанке. Такими наши художники рисовали во время Отечественной войны молодецких офицеров и сержантов.

Он скучающе покачивал ногой и насвистывал «друзей-однополчан».

— Что здесь происходит? — подходя, спросил Борис.

Человек в полушубке быстро обернулся и чуть было не свалился в пропасть со своего пахучего сиденья, увидев в голубом лунном дыме мужчину с длинными волосами, вставшими от ветра дыбом, и девушку, закусившую зубами рвущуюся с головы косынку. Испуганно разглядывал он городское пальто мужчины, щегольской, с оленями на груди свитер девушки и ее белую лаковую сумочку. Как занесло этих явно городских людей в безлюдные горы в шальную ветреную ночь? А Борис уже узнал завхоза, недавно демобилизованного старшину, я закричал командирским разносным голосом:

— Так-то вы, товарищ старшина, несете караульную службу? Подпустили посторонних людей вплотную к охраняемому объекту?

— Товарищ корреспондент? Вы? А это вы, товарищ доктор? — облегченно засмеялся завхоз. — Ох, и напугали! Я подумал было, не диверсанты ли какие, а я без оружия.

— А вы что, селедками фарватер отмечаете? — тронул Борис бочку.

— Здо́рово придумано? Теперь шофер как за перилки руками держится, — гордо ухмыльнулся завхоз.

— Выдумка неплохая. А чья?

— Тут не разбери-поймешь! — засмеялся завхоз. — Начал этот сабантуй Воронков. Знаете такого? Бывший сержант, мы с ним из одной части. Поговорил Илюшка с комсомольцами, встанем, мол, по краям обрыва, чтобы указывать шоферам опасный рубеж. Одним словом, как на фронте: здесь «разминировано», а здесь «берегись, мины!» Ребятам лестно, конечно, в герои попасть, они сейчас же посылают к деду, к товарищу директору то есть, делегацию: так, мол, и так, разрешите нам этот акт самопожертвования! Мы под танки, обвязавшись гранатами, не бросались, амбразуры в дотах своей грудью не закрывали, так разрешите нам хоть на краю пропасти вместо столбов встать.

— Сочиняете, старшина! — подмигнул Борис завхозу.

— Самую малость если. Я их слов не слышал, но считаю, что геройское дело и слов геройских требует! А по-вашему, как? А дед покрутил усы да как жахнет по ним и фронтальным, и кинжальным, и косоприцельным! Да вы что, говорит, психически больные? Неужели мы пустим машины по краю гибели без техники безопасности? Мы уже послали людей обставить по способу товарища Садыкова бочками и ящиками вое опасные и подозрительные места. Спасибо вам, но пока вашего геройства не требуется. А вот на целине-потребуется!.. Видите, как получилось? Разберись тут, чья выдумка? — Завхоз полез в карман и вытащил пачку «Дели». — Получка еле-еле, а курим «Дели». Закуривайте, товарищ корреспондент. А вы как на дороге очутились, не пойму я что-то?

Борис гмыкнул:

— Отстали. Случайно.

— Бывает, — деликатно отвел глаза завхоз, явно подумав о чем-то очень веселом.

Шура села на ящик, сразу почувствовав усталость, пустоту и холод в душе. Что-то отнято, что-то погасло. Исчезло в душе летящее чувство, и опять все стало будничным. И она рассердилась на себя, когда от вкусного селедочного запаха у нее вдруг разыгрался хороший аппетит.

А мимо шли машины: с прицепным инвентарем, станками, телогрейками, сапогами, матрацами, кирпичом, лесом, книгами, папиросами, консервами. Они шли уверенно, и лишь один раз, когда одна из них так чиркнула бортом по скале, что затрещало дерево, Шура запоздало ахнула, но ее успокоил завхоз:

— Напрасно нервничаете, товарищ доктор. Теперь у них дорожка верная.

Шура встала. Ей стало скучно и досадно на что-то. Она раздраженно крикнула Борису:

— Борис Иванович, вы нанялись селедочные бочки охранять? Я пошла!

Досаду, пожалуй, она чувствовала именно на Бориса. Водит большим носом по записной книжке, записывая что-то при луне, и не замечает, как двусмысленно поглядывает на них завхоз. Борис поспешно захлопнул книжку, но уйти им не удалось.

Из-за скалы выскочил на дорогу весь «большой хурултай». Крохалевых: отец, мать, Виктор и Тоня. Некоторое время люди удивленно смотрели друг на друга, потом Ипат спросил с трепетной надеждой в голосе:

— Петуха не встречали?

— Какого петуха? — обалдело посмотрел на него завхоз. — Да вы чего, правда?

— Петушок у нас из клетки вырвался и залился по дороге. Такое горе! — расстроенно объяснила мать.

— Пропала моя птицеферма местного значения! — сокрушенно шлепнул по бедрам Ипат. — Ты гляди, какая неудача!

Завхоз странно икнул и захохотал, застонал, схватившись за голову:

— Лиса вашим петухом закусила!.. Ой боженька, вчетвером за одним петухом гоняются!..

Теперь засмеялись все, даже Крохалевы, кроме Тони. Она надменно вскинула голову:

— Довольно глупый смех!

— Ух ты… какая! — оборвав смех, восхищенно прошептал завхоз. — Да вы не горюйте, девушка, я вам десяток петухов доставлю.

— Даром не надо твоих петухов, дитенок, — вздохнул горько Ипат. — Тут настоящего петуха нет. Ни хвоста, ни кукареку, ни ухажерского таланту. Наш-то забияка был и ворюга, каких поискать еще. А голос — что у дьякона!

— Наш-то хоть маленький был, а ё-ёрник! — вздохнула и мать.

Завхоз снова заикал, но захохотать не успел. Из-за скалы вышел Неуепокоев.

Он подошел к Шуре и спросил спокойно, но кривя некрасиво рот:

— Зачем вы выпрыгнули из машины?

Шура виновато улыбнулась и в смущении подняла плечо к наклонившейся голове. Она не знала, что ответить. Борис громко задышал и двинулся к девушке. Неуспокоев встретил его вызывающим взглядом и опустил руки в карманы пальто, оставив снаружи большие пальцы. Он ждал, пошевеливая высунутыми пальцами, и его тень от яркой луны тоже шевелила пальцами, длинными, как хвосты озлившихся котов. Борис молчал, ревнивая ненависть перехватила горло.

— А если крушение, если раненые и покалеченные люди валяются на дороге? — зловеще растягивая слова, спросил Неуспокоев, переводя взгляд на Шуру.

— Крушение? — прошептала Шура, прижав руки груди. И закричала, рванувшись бежать: — Где крушение?.. Пустите, да пустите же! — била она по рукам перехватившего ее Неуспокоева.

— Нет крушения, и раненых нет! Я выдумал! — крикнул прораб, напуганный ее порывом.

И когда Шура перестала рваться из его рук, он напряженно улыбнулся:

— Извините, напугал вас. Глупая, конечно, шутка. Я знаю, зачем вы здесь. Боже мой, все рвутся совершать подвиги! А ваше геройство, ваш самоотверженный порыв заменили, как видите, бочкой с селедкой. И проще, и легче, и скучнее.

Шура молча, не мигая смотрела ему в лицо, в его глаза, полные холодного лунного блеска.

— Что вы так смотрите на меня? Сердитесь? Не надо, — ласково взял он ее под руку. — Идемте. Колонна стоит недалеко.

Шура не шевельнулась, потом медленно освободила руку и пошла одна.

— А почему колонна стоит, товарищ прораб?! — крикнул завхоз.

— Дальше хода нет. Дорогу размыло, — любезно улыбнулся ему Неуспокоев.

— И еще новость! Васька Мефодин поймался. Допрыгался! — мстительно сказал Виктор.

— Как поймался? Кто его поймал? — вынырнул Борис из омута ослеплявших и оглушавших его чувств.

— Вы же слышали: дальше дороги нет! Нет, нет дальше дороги! — со злой настойчивостью повторял за его спиной Неуспокоев.

Глава 29

Директор Корчаков отвлекается от своих прямых обязанностей, а Вася Мефодин сажает себя на скамью подсудимых

Колонну остановила широкая промоина. Она начиналась где-то на вершинах гор, постепенно расширяясь, сползала к дороге, разрывала ее нешироким, но глубоким оврагом, уходившим вниз, в долины. На краю промоины-оврага, когда подошел к ней Борис, стояли Бармаш и Галим Нуржанович.

— Теперь все! Приехали! — со злой горечью сказал Федор и начал торопливо застегивать куртку, будто решил на все плюнуть и махнуть рукой.

Галим Нуржанович болезненно вздохнул, снял очки и забыл про них.

Метрах в десяти от промоины стояла мефодинская машина.

— А где Мефодин? — спросил Борис.

— Выездная автодорожная сессия его дело разбирает, — сквозь зубы процедил Бармаш. — Видите, фары горят? Там заседают.

Борис и учитель пошли на свет фар.

На узкой дороге, сжатой с одной стороны скалами, а с другой обрывами, меж машинами тесно сбилась толпа. Люди стояли на дороге, сидели на подножках машин, на крыльях, капотах, в кузовах и на крыше кабин. На двух ящиках с папиросами, снятых с машин, в свете фар, сидели друг против друга Корчаков и Мефодин. Директор был тяжело, мрачно неподвижен. Негнущиеся складки его плаща были как отлитые из бронзы. Рядом с директором сидел на земле Садыков, поджав по-восточному ноги. Опустив глаза, он чертил что-то палочкой на земле. Увидев подошедшего учителя, Мефодин озорно вскочил и указал Галиму Нуржановичу на свой ящик:

— Может, присядете, товарищ педагог? На подсудимую скамью не желаете?

Мефодиным владело то отчаянное безразличие к своей судьбе, когда человек, ни на что уже не надеясь, бросает вызов всем и всему. Вызов чувствовался и в его манере сидеть, положив ногу на ногу, оплетя колени руками, и в бесшабашной, но вымученной улыбке, и в голосе, картавившем особенно насмешливо. Но все видели в глазах его тоску отчужденности. Вокруг его ящика была обведена незримая черта, от которой все отодвинулись и через которую и он не перешагнул бы.

Для Галима Нуржановича нашлась табуретка, переданная из рук в руки над головами, и когда учитель сел, Егор Ларменович сказал густым от возмущения голосом:

— Ты, Мефодин, свое дуракаваляйство брось! Где ты увидел скамью подсудимых? Мы тебя не судим. Значит, тебе нечего нам сказать?

— Значит, нечего. Все ясно, — вызывающе ответил шофер и посвистел Карабасу, улегшемуся, у ног учителя.

Собака враждебно заворчала. Мефодин невесело улыбнулся:

— Вам нечего, а вот Садыкову кое-что сказал бы.

— Так в чем дело, говори.

— Последнее слово подсудимого, так сказать? — встал Мефодин я снял «бобочку». Нравилось ему разыгрывать Из себя подсудимого. — Ладно, слушайте, пока не надоест. А начнем вот с чего. Мог бы я свободно уйти, когда налетел на промоину. Только бы меня и видели! Но вот остался. Хочется мне сказать товарищу Садыкову мое последнее слово! — Он повел бровями в сторону Садыкова, но не взглянул на него. — Куда же ты, Садык-хан, людей и машины завел? Где глаза твои были? И где твое «не звякало, не брякало»? Казнишься небось? Зубами скрипишь? Поворачивать надо, а как повернешь? На этих жердочках, — ткнул он пальцем вниз, на дорогу, — машины не развернутся. Раком будешь пятиться?

Садыков, смотревший куда-то вбок, мимо Мефодина, опустил голову.

— А чего ты радуешься? — с мальчишеской злостью крикнул Яшенька. — Надо будет, повернем! Тебя не попросим. Без жуликов обойдемся!

— Я не радуюсь, Яшенька, — устало, без обиды ответил Мефодин. — В тупик дело зашло, какая же тут радость? А тебе я еще пару слов скажу, Садык-хан. — Садыков поднял голову и повернул к Мефодину большое, тяжелое ухо. — Зачем ты на людей как собака кидаешься? Всегда у тебя разговор криком. Только и слышишь: «Делай, делай!» или «Что, что?» Ты этим своим чтоканьем людям в печенки въелся! Или, думаешь, мы не понимаем тихого человеческого слова? Или душа у тебя вправду собачья?

— Стоп! Тохта! — отчаянно и растерянно закричал Садыков. — Когда я на людей кричал? Кричал, да? Что?.. Когда?..

Он смотрел на стоявших вокруг людей жалобно, прося защиты.

— Не хорошо у тебя, Мефодин, получилось, — тихо и сухо сказал Корчаков, косясь на взволнованного завгара. — Разве ты не знаешь, что Курман Газизыч наполовину глухой? Его на фронте взрывом оглушило, в танке. А глухие все кричат.

— На фронте оглушило? — смутился Мефодин. — Не знал. Тогда извини, товарищ Садыков.

Он улыбнулся ничего не понимавшему, тревожно озиравшемуся Садыкову прежней своей улыбкой, несмелой и перед всеми виноватой. Но сразу же глаза его гневно взблеснули и все в нем яростно закурчавилось: заплясала прядка на лбу, запрыгали запятые бровей, задергалась, как у припадочного, двойная заячья губа. Казалось, и кудри его сейчас задымятся, затрещат и завьются еще круче.

— Эх, братки, не попаду я теперь на чистые земли, на целину! Теперь вы мне окончательный поворот на все сто восемьдесят скомандуете. А только вот весь я тут перед вами! — рванул Мефодин на груди затрещавшую рубаху. — Хотите верьте, хотите не верьте, мне теперь наплевать, а угнал я машину для того только, чтобы показать вам высший класс. Думаю, пока они чухаются, каждую горку руками ощупывают, я первым на Жангабыл ворвусь! С ветерком! Врешь, думаю, не возьмешь Чапаева! Не возьмешь!

— А какой дурак тебе поверит? — холодно и насмешливо спросил Вадим. Он указал дымившимся мундштуком трубки на Мефодина. — Видели, товарищи, какой бяшкой прикидывается?

— А почему ему нельзя верить? — сказал Полупанов. — Я считаю, что Василию вполне можно верить.

— И я верю Мефодину! — крикнул Борис.

Мефодин оглянулся, увидел добрые, сочувствующие глава Бориса и улыбнулся ему все той же вымученной улыбкой.

— Между прочим, я эти ваши «Слезы шофера» с наскока проскочил! — сказал он, и вымученная улыбка стала озорной. — А вы небось на брюхе ползли?

— Не форси! — крикнул Воронков. — И от повестки дня давай не отвлекайся.

— Ладно, не буду отвлекаться, — измученно вздохнул Мефодин. Он провел глазами по близко подступившим к нему людям, что-то решая в душе. Но злое мужское самолюбие не позволило ему открыть недавним друзьям и обиду свою и отчаяние. Он лишь пошутил горько: — Не дал мне Садык-хан пирогов с целины покушать. И надо бы рассчитаться с ним за это на все сто, надо бы машину мою — кувырком в овражину! Чтоб окончательно его показатели испортить!

— Замолчи, гад! — сверкнула суровым, казнящим взглядом стоявшая в первом ряду Галя. — Лишить его слова!

— Не звони, Галька, в колокольчик, мы не на собрании, — не злобно, с усмешкой посмотрел на нее Мефодин. — Если бы был я гад, валялась бы сейчас моя лялечка-четырехтоночка в яме, лапки кверху и потроха наружу! Сил не достало…

Он пытался улыбнуться, но глаза тосковали. Все видели, что человек измотался, издергался до того, что в глазах пусто.

— Самокритикуешься теперь? — с обидной жалостью сказал Грушин. — До чего докатился!..

— Жалеешь, Степан Елизарович? — потеплели глаза Мефодина. — Вижу, что жалеешь. Вот как вышло, дядя Степа. Думал гору своротить, а запнулся на соломинке и упал.

— Стервец ты, Васька! — с горячей обидой сказал старый шофер. — «Запнулся… упал…» Упал — полбеды, не поднялся — вот беда.

Садыков, по-прежнему медленно чертивший палочкой по земле, не поднимая глаз, сказал ровно, без выражения:

— Я пойду, товарищ директор. Посмотреть надо на яму…

— Иди, Курман, — умно посмотрел на него Корчаков, впервые назвав завгара просто по имени на «ты». — На промоине, правда, Неуспокоев и Крохалев возятся, мост сочиняют, но ты и сам посмотри.

— Посмотрю, какой разговор? — пошел Садыков из толпы.

Люди расступились пред ним молчаливо, не глядя на него, и Садыков сгорбился, унося груз людского упрека. Мефодин блеснувшим взглядом ударил завгара в спину. Потом, скрутив в жгут, будто выжимая, щегольскую «бобочку», крикнул нетерпеливо и грубо:

— Давай, директор, решай, как со мной? Нечего резину тянуть!

— Ты погоди со своей персоной! У нас дела поважнее есть. Отвлекаешь нас от прямых наших обязанностей! — устало поднялся с ящика Егор Парменович, но его остановил Воронков:

— Придется на минуточку задержаться, товарищ директор. Новое дело открылось. А вернее сказать — надо раз навсегда с одним дельцем покончить… Иди, иди сюда, чего цепляешься? — крикнул он куда-то в толпу.

Там слышалась глухая возня, кто-то упирался, а его выталкивали на свет фар. И вот, выбитый крепким толчком в спину, из толпы прямо на Корчакова вылетел Шполянский с дорожной корзиной под мышкой.

— Тю, скаженный! — рассердился директор. — На людей начал кидаться?

— А теперь, гражданин Шполянский, открывайте, показывайте ваши ассортименты, — с недобрым спокойствием сказал Воронков.

— Нэ маю ниякого желания. Сами открывайте, колы право на то маетэ, — Шполянский осторожно опустил корзину на землю и отошел в сторону.

Воронков подбежал к корзине и отбросил крышку. В корзине поблескивали жгучим спиртным огоньком поллитровки с водкой. В толпе кто-то смачно крякнул и провел по губам ладонью, кто-то дробненько рассмеялся:

— Эх, вонзить бы стакашку на ночь глядя!

Но смех потух, когда другой голос осуждающе сказал:

— Бросьте, ребята, трепаться. Дело серьезное!

Корчаков брезгливо, носком сапога, дотронулся до корзины:

— Вы знали, Шполянский, что эта штука на время похода запрещена. Зачем же везете с собой целую корзину?

— То мое лекарство, — шкодливо заиграл Шполянский глазами. — Токсины, как сказать, полируеть, и нервы укрэпляеть.

— Не ври, прохиндей чертов! Я тебе отполирую сейчас токсины! — закричали из толпы. — Он в дороге водкой торговал. Пол-литра — полсотни!

— Мабуть, ты у мэнэ и купувал? — с холодным презрением кинул Шполянский.

— И я покупал! Эх, пусть мне за пьянку чуб взгреют, а я тебя все-таки раскулачу! — выступил из толпы водитель. — На Цыганском дворе меня и Ваську Мефодина кто поил? Не было этого?

Борис узнал рябого водителя, вспомнил его смешную манеру выпивать: «Ух… динамит!» — и дружески улыбнулся ему: «Молодчага!» Тот посмотрел непонимающе, потом ответил неуверенной улыбкой.

— То так, то булó, — кивнул Шполянский. — З устатку выпылы по наперстку. Так то ж компанейскэ дило, нэпрыкосиовэнная лична жизнь. Мабуть, нэ так, га?

В толпе скользкие, лживые слова Шполянского вызвали недобрый смех. А он жалостно шмыгнул насморочным носиком:

— Якый может быть шьмех? Тут горэ, а не шьмех!

— Слушай, как тебя, — сказал, подойдя, Бармаш, закрыл корзину и сунул ее Шполянскому в руки. — Забирай! А мы проводим тебя вон за ту горку, и ветер тебе в зад! Чеши от нас! Понял?

— Уходи! Кет! — закричал вдруг тонко и резко невидимый в толпе Кожагул. — Уходи, а мы бросим тебе в спину горсть земли[19].

— Боже ж мий! Дэ ж та правда? — жалобно сказал и отпихнул корзинку Шполянский. — Мы пийшлы на край свиту, мы самопожертвувалысь, а нас за горку?

— Уходи, — глухо выдавил Бармаш. — Уходи по-хорошему! Ты пойми, весь народ от тебя отрекается!

— Гоните з родного коллэктиву? А за шо? Норму всигда сполняю, в профеоюзи задолженности нэ маю, на заем подпысався, в сбэркассу вкладчик. Всю анкэту з сэбэ зниму, про́ше!

— Недобиток бандеровский! — негромко, с тяжелой ненавистью сказал вдруг Мефодин. — Не рано ли тебе амнистию дали?

— Ты, Вася, шо, сказывся? — злобные морщинки Шполянского переместились в удивленную улыбку, а глаза-бусины взглянули цепко, настороженно. — Зачем мне той пан Бандера, колы я й пры социялизме живу и аж цмокаю!

Он стоял сбычившись, выставив страшный лоб, и, как затравленный волк, то и дело оглядывался. Щупая подступивших людей застланными, скрытными глазами, он со злобным торжеством крикнул им:

— Слыхалы? Шполянський й пры социялизме будэ жить в сто разов краще вас, дурней! Що, взялы? В сто разов! От!

Казалось, он издевается над людьми, дразнит их, торжествует победу над ними. Но холодно, глухо и мрачно было в его душе. Ничего, кроме бессильной, не радующей злобы, не было в ней.

— Не бросайся, подлец, большими словами! — крикнул строго и звонко, шагнув к Шполянскому, Яшенька, но его схватили за полу и потянули назад.

— Рот затыкаете? Ну шо ж валяйтэ, мордуйтэ трудового человека! — ненатурально шумно вздохнул Шполянский и пошел прямо на людей.

— Погоди, Шполянский, не уходи, разговор будет! — Это крикнул Мефодин, со злой зоркостью следивший за токарем. — Вот, товарищи, второй ключ от зажигания моей машины! — высоко поднял шофер ключ и швырнул его Полупанову. — Возьми, Пашка, пригодится. Дал мне его Шполянский.

— Ящик мне делаешь, падло? — шагнул к Мефодину Шполянский, облизывая мгновенно пересохшие губы. Но, увидев над головой бешеный кулак Мефодина, испуганно попятился.

— Ближе чем на три шага не подходи! Убью! — закричал распаленно Мефодин. — Я тебя выворочу, собака!.. А вот эту бумажку ты возьми, директор. Тут два адреса дружков Шполянского, куда груз сплавить и куда машину загнать. Под это дело и выдал он мне вчера авансом целый литр. А я, когда машину угнал, об одном думал: показать вам всем, из чего Васька Мефодин сделан, первому на Жангабыл приехать. Чтоб все вы ахнули! А больше мне ничего не надо!

— Фу, похабство какое! — потер Егор Парменович лоб, где начала набухать синяя жила. И было страшно, что вот-вот она лопнет и зальет его лицо горячей кровью. Он помолчал, тяжело дыша, и вдруг рассердился так, что выступили на щеках багровые прожилки. — А идите вы к дьяволу с вашими грязными делами. Жить и работать мешают, мерзавцы!.. Воронков, назначь двух комсомольцев! Пусть глаз не спускают с подлеца Шполянского, пока не сдадим его милиции!

Шполянский ответил только взглядом, но в глазах его мелькнуло такое лютое, что стоявший рядом Воронков вздрогнул. Глядя Егору Парменовичу в переносицу сузившимися глазами, дергая скулами, Шполянский прошептал:

— Востру иголку вам в хлиб, гады!

— Ладно, насчет иголки мы запомним, — ответил строго Воронков и обратился к директору: — А с Мефодиным как, Егор Парменович? Кто поручится, что Васька не убежит?

— За Василия я поручусь! — вышел из толпы Полупанов и встал рядом с Мефодиным.

— И я поручусь! — крикнул Борис.

— Он же машину с грузом угнал! — возмущенно взъерошил бороду Вадим. — Надо же соображать!

— Двоих тебе, Воронков, мало? — весело прищурился Грушин. — Коли мало, тогда, слышь, и меня присчитай. Тоже поручусь.

— Видали? — тихо, потрясенно удивился Мефодин. Но губы его самолюбиво задрожали, и, протянув руки Воронкову, он крикнул: — Не надо мне никаких поручителей! Вяжи мне руки-ноги, и без хлопот!

— А ну тебя к чертям! — засмеялся Воронков, отталкивая руки Мефодина. — И так не убежишь.

— Не убегу, — снова стих Василий.

— Рожа у тебя, Васька, ой нехорошая! — осуждающе посмотрел на него Грушин.

— С похмелья! — опять начал накаляться шофер.

— Я не о том, дурак, — спокойно ответил Степан Елизарович. — На роже у тебя этакое, пропади все пропадом, а сам я в первую очередь! Ты, брат, не очень в меланхолию ударяйся.

Мефодин молчал, глядя в землю.

Глава 30

«Чертов мост»

Навстречу Борису от промоины ветер тащил по земле волны свежих стружек и крепкий запах смолы. А к промоине ребята волокли сосновые бревна, заготовленные заботливым Илатом Крохалевым на просеке. Он уже орудовал с молодыми ремесленниками, сооружал мост. Невдалеке от плотников на толстом бревне сидели рядышком Неуспокоев и Садыков. Прораб блестел при луне застежками вельветки. Модное пальто висело на березе, и сладковатую прель прошлогодней листвы перебивал еще более сладкий запах духов. Борис подавил улыбку. Неуспокоев что-то чертил и высчитывал в блокноте, то и дело сверяясь с рулеткой. Заргар старательно светил ему ручным фонариком.

— Смотри, пресса, кто нам промоину устроил! — закричал Садыков подошедшему Борису. — Утром этого не было, а теперь — пожалуйста вам!

Свободной рукой он указал на склон горы, где поблескивал — под луной ноздреватый потемневший снег. Кружевные, изъязвленные днем солнечными лучами сугробы эти оседали, осыпались, шурша и хрустально позванивая. Из-под них сочился тоненький ручеек синеватой снеговой воды и с веселым, коварным журчаньем свергался в промоину. Растаявший за день снег образовал там озеро, а к вечеру край его, обращенный к дороге, размыло, и вода пошла вниз.

— Вот тебе и сюрприз-мюрприз! Садыков виноват? Что?! — кричал торжествующе завгар.

Неуспокоев заложил в блокнот палец, выхватил бесцеремонно из рук Садыкова фонарик и побежал к Ипату. На бегу он кричал беззлобно-сердитые слова:

— Ты смотри у меня, бородатый черт! На комариный нос от чертежа отступишь — под суд отдам!

— Не пугай, начальничек, пуганые! На чертеже-то оно всегда как в аптеке получается, а начнешь строить — черт-те что получается! — тоже с запалом и без обиды кричал в ответ старый плотник.

— Гляди на чертеж! — водил прораб по блокноту лучом фонарика. — С берега на берег перебрасываем брусья, вот таким способом, на них поперек кладем шпальник. Закрепляем его костылями или скобами с торца. На шпальник стелем доску дюймовку. Пришивай ее брусковым гвоздем. Разжевал?

— Наше дело из дерева строить, а не из бумажек, — насмешничал Ипат, возя по чертежу бородой. Но чертеж бережно спрятал за пазуху. — А не тонка дюймовка? На мой взгляд, миним сороковка нужна…

…Красив труд человека, а плотничий, древнейший труд человечества — особенно. Когда мягко, как в масло, всекутся в дерево тонкие и острые, что твоя бритва, плотничьи топоры, когда начнут вызванивать басовито продольные, самого крупного зуба пилы, когда засвистят, завивая стружку, рубанки, и колоколом загудит брошенное сухое бревно, — необыкновенная бодрость, безотчетная радость и вера в свои силы охватывает человека. Может быть, это отзывается в нем первобытная радость его далекого предка, с пугливой оглядкой кравшегося под темными лесами, под ходячими облаками, под частыми звездами. Но пересилил он косматый лесной страх, врубился верным топором в буреломную трущобу и прорубил в темной лесной потолочине дыру к небу, к ясному солнышку. И пошли часты-пусты леса под пашню, под радостные нивки да под рубленые деревянные города! И не потому ли любят петь за работой и так весело поют плотники?

К промоине, смотреть на работу плотников, понемногу собрался весь «совхоз на колесах». И каждому хотелось самому помахать острым топором, вгрызться пилой в пахучее сосновое бревно, а если этого нельзя, то помочь хотя бы веселым советом, дружелюбной подсказкой, заранее зная, что это будет высокомерно отвергнуто плотниками. Но смотреть пришлось недолго. Топоры и пилы начали смолкать, и через промоину перекинулся настил на толстых бревнах. Двое ребят, дурачась, приплясывая, перебежали на ту сторону. За ними пошли Неуспокоев и Крохалев, остановились на середине моста и попрыгали, с лицами серьезными, вслушивающимися, как у докторов, выстукивающих больного.

— Некрасивый, честно будем говорить, — сказал Неуспокоев, и Крохалев понял это особое, инженерское «некрасивый». — Не люблю дерева. Материал дикарей. То ли дело железо и бетон!

— У дерева характер помягче, конечно, чем у железа. Но и дерево вы не хайте. Полезный продукт! — ответил Ипат. — Ладно, давайте в работе будем пробовать.

Его услышал кто-то из водителей и закричал озорничая:

— Истребители бензина, по коням! Трогаемся!

Первым, под ликующее «ура!» целинников, перелетел мост садыковский «козел». Второй пошла мефодинская четырехтонка. Полупанов, тоже под «ура», перебрался благополучно на ту сторону. Но под колесами машины мост болезненно крякнул, как человек, на которого неожиданно сбросили большую тяжесть. Ребята еще кричали «ура!», а Ипат уже чесал бороду и ворчал:

— Не работает, чудовища. Отпору не дает. Третьей должна была идти пятитонка, груженная кирпичом. Водитель подвел ее к промоине, остановил и вылез. По крупному, как волчий глаз, огоньку трубки Борис узнал ленинградца Вадима. Шофер подошел к мосту, попинал его ногой, потом вышел на стлань и начал топать и прыгать.

— Боишься провалиться? — насмешливо спросил не отходивший от моста Неуспокоев.

— Я с грузом десять тонн потяну. Шуточки? — гордо сказал Вадим. — Десять тонн, учтите!

На мост вдруг вышла Марфа Башмакова. Она встала рядом с Вадимом и сказала:

— А я чистым весом центнер потяну. Хочешь, попрыгаю?

Целинники, стоявшие около промоины, захохотали. Вадим, делая вид, что для него Марфа не существует, подошел к Неуспокоеву.

— Надо бы на вашу конструкцию сначала машину полегче пустить.

— Марфушу пустите! — закричал из толпы, давясь смехом, Непомнящих.

Смех вспыхнул снова, и Косте ответили веселые голоса:

— Тяжела будет! Что тебе троллейбус! — Точно!

Марфа тоже захохотала, прикрыв ладонью рот. Так, смеясь, она, неуклюже передвигая огромные бахилы, сползла с моста, подошла к Вадимовой машине и втиснулась в кабину.

— Поехали! — крикнула она, высунувшись, Вадиму. — Не бойся, с тобой поеду. В случае чего, вместе загремим вниз!

— Вылезай! Сейчас же слезь! — бешено заорал Вадим еще на мосту, а подбежав к машине, замахал кулаками. — Выкидывайся! Выметайся, говорят, чертова тумба!

Марфа, похохатывая в горстку, вылезла из кабины, но от машины не отошла. Вадим сел на водительское место, сердито захлопнул дверцы и, вызывающе задрав бороду, включил зажигание. Переваливаясь с баллона на баллон, пятитонка робко вползла на мост и на середине его опасно накренилась. В тишине моляще вскрикнул Кожагул:

— Аллах праведный!.. Совсем плохо!..

Он вскинул руки, сложенные шалашиком, и, опустив их, медленно повел по бороде, шепча что-то. Кожагул молился.

Машина на мосту дернулась, выровнялась и медленно выползла на противоположную сторону. Кожагул успокоенно снял руки с бороды, а Ипат с сердцем всек в бревно топор и повернулся к мосту спиной:

— Руки бы отшибить таким мастерам! Вот тебе и чертеж!

Левый брус моста угрожающе провис над промоиной.

— Когда Суворов переходил Чертов мост, офицеры и солдаты своими шарфами связали доски. А все-таки перешли! — осуждающе сказал Воронков.

— Вот и снимай с брюк ремень, связывай! — обиженно посмотрел на него Ипат. — Иль боишься портки потерять?

Никто не засмеялся.

— Нужны козлы. Без опор на таком перегоне десять тонн не удержать, — зажав в кулак подбородок, сказал Неуспокоев не то себе, не то стоявшим рядом Корчакову и Садыкову.

— А почему задумались? — спросил директор.

— Позволит ли высота? И какое дно?.. Веревку сюда! Подлиннее! Живо! — резко крикнул он, ни к кому не обращаясь.

«Приказывать умеет, — подумал Корчаков. — И спросить тоже, наверное, сумеет!»

Принесенный моток толстой веревки привязали к ели на краю промоины. Прораб ловко, по-спортсменски, спустился на дно и долго бродил там, светя фонариком. А на обоих берегах оврага стояли на коленях, сидели на корточках люди и беспокойно смотрели вниз, на двигающийся огонек. Воронков не выдержал и тоже опустился в промоину. Через минуту полез туда и Виктор Крохадев.

Борис сидел на бревне вместе с Корчаковым, Галимом Нуржановичем, Садыковым и Грушиным. Молчали и слушали со смутным сердцем, как в горах хохотал пронзительно и веще филин. Курман Газизович курил одну папиросу за другой, часто и жадно затягиваясь. Егор Парменович тер ладонью щетину на подбородке и мрачно сопел, надувая щеки.

Первым вылез из промоины Воронков. Садыков подошел к нему и молча встал рядом. Илья, тоже молча, покачал головой и безнадежно махнул рукой. Борис вздрогнул, охваченный острым предчувствием беды. Потом поднялся из промоины Неуспокоев, подошел к директору и, сматывая рулетку, сказал:

— Высота велика. И дно ползет. Рухляк на несколько метров вглубь. Вода его окончательно раскиселит. Нельзя!

Садыков снял фуражку, опять надел и не закричал, как все ожидали, а сказал тихо:

— Нельзя? Да? Через нельзя делай. Аркан на шее! Что? Понимаешь?

— Как трудно говорить с вами, товарищ Садыков, о самых простых вещах. — Неуспокоев сел на бревно и, страдальчески морщась, поднес кончики пальцев к вискам. — Чего вы от меня хотите? Существуют определенные законы строительства. Это вам известно? Законы физики, наконец!

— Аля-баля-аляля! Шолтай-болтай! — крикнул кто-то — рядом, с недоброй издевкой повторяя надменные, полные значительности интонации Неуспокоева.

— Кто это? Что это значит? — вскочил прораб.

От толпы отделился Кожагул и встал против прораба, в упор глядя на него единственным глазом. Луна освещала его неподвижную улыбку.

— Зачем плюешь, как молодой верблюд? Делать надо!

— Ну, знаете… Я требую, Егор Парменович, прекратить это издевательство!

— Пожалуйста, не сердитесь, товарищ, — умоляюще протянул к нему руку Нуржанов. — Кожагул не может… он просто не умеет… А беспокойство людей естественно. Попробуйте понять их, пожалуйста, поймите их!

Неуспокоев непонятно молчал.

Корчаков поймал его за рукав и, потянув, снова посадил на бревно.

— Повернуть назад? Это займет много времени. Придется пятить машины задним ходом до мест, где можно повернуться, и каждую машину повертывать отдельно. А потом идти назад в Уялы? Словом, положение — хуже не бывает! Вы же понимаете.

И после слов директора Неуспокоев долго молчал. Он был взволнован и раздражен. Он собирался работать на целине, задохнувшись от азарта, запыхавшись в трудном беге к первым местам. Для сильного и умного характера трудности и препятствия не страшны, они даже полезны, чтобы развернуться вовсю, чтобы не зажиреть, не успокоиться. Только в борьбе с полным напряжением он раскроет себя полностью. Он знал, что имеет все данные, чтобы стать первым среди многих других, таких же умных и твердых. Но его передергивало от тяжелой, обидной зависти, когда он видел людей, пытающихся равняться с ним умом, талантами, твердостью. Он считал, что такие люди перебегают ему дорогу. Сейчас он с тихой, едкой ненавистью думал о Корчакове и Садыкове. Толстый увалень и простой шофер, шоферяга, тоже лезут делать большие дела!

— К сожалению, я бессилен, — наконец ответил он. — Мост-времянка, без средней опоры или с опорой на козлы, здесь не пригоден. Нужны сваи или ряжи. Но это уже капитальное строительство. Значит, пусть расхлебывает кашу тот, кто ее заварил. Я сказал все, — отвесил он учтивый полупоклон.

Егор Парменович молча подошел к Садыкову:

— Поворачиваем, Курман?

Глава 31

Как некоторые понимают выражение «тю-тю!»

Никто не ответил на слова Егора Парменовича. Все долго молчали. В неспокойной этой тишине слышно стало коварное журчанье крошечного ручейка на дне промоины, ночные шорохи леса и крики летевших на север птичьих стай. Горячая, сильная жизнь проносилась над головами людей. Гордое, важное, уверенное слышалось в подоблачном разговоре: «Долетим! Долетим!»

— Нельзя, нельзя поворачивать! — ворвался в тишину негромкий, взволнованный голос Галима Нуржановича. — Товарищи, что же вы молчите? Давайте думать! Все вместе будем думать. Вперед надо идти!

— Вперед надо идти. Верно, — глухо повторил Садыков.

— Золотые слова! Но сделать это будет потруднее даже, чем подписаться на Джека Лондона! — деланно засмеялся Неуспокоев и лучом фонаря отыскал лицо завгара.

Осветились провалы его щек и глаза, налитые безмерной усталостью, с темно-желтыми белками в красных и припухших, словно искусанных комарами, веках.

— Зачем так говоришь? — покачал головой Садыков. — Закрытый ты человек был. Теперь вижу, какой ты человек.

— Интересно, какой же я человек? — послышался холодный голос прораба.

А Садыков уже говорил бессвязно, дергая фуражку за козырек то вправо, то влево:

— Не надо сейчас смеяться… Потом будешь над дураком Садыковым смеяться… Теперь помогай!..

Он перешел на хриплый, простуженный крик. В его пугающих глазах, залитых темной желтью, появились слезы отчаяния и бешенства:

— На войне был? В окружении был? Вот так действуй! Объявляй на угрожаемом положении!.. Сам в яму ложись! Что?.. Я сверху лягу… По нас машины пройдут! Какой разговор?

— Не имею ни малейшего желания ложиться под машины, — пожал плечами Неуспокоев. — И вообще несерьезный разговор.

— Несерьезный? — удивленно притих Садыков. — Давай, делай серьезный разговор. Говори, дай радость! Жертвой твоей буду!

Задрожавшими пальцами прораб погладил усики, провел по подбородку. Он чувствовал, что его ответа ждет не один Садыков, решительного, окончательного ответа ждут и люди, стоящие в двух шагах от него. Их молчание раздражало Неуспокоева, как соль, втертая в кожу. Именно всей кожей чувствовал он их напряженное, выжидательное молчание. И, неожиданно для него самого, что-то откупорилось в нем. Взмахнув непотушенным фонариком, он крикнул отчаянно, с наброса, каким-то неприличным, будто голым голосом:

— А если мост рухнет под машинами, кто отвечать будет? Корчаков и Садыков? Черта с два! У Корчако-ва и Садыкова партбилеты. Они застрахованы! А Неуспокоеву — тю-тю! Им пышки, а мне шишки! И мой прием в партию — тоже тю-тю! Недостоин, скажут. Как неоправдавший! Как позорящий! Как… Да что говорить! Подберут формулировочку!..

Он смолк, запаленно дыша, с ужасом осознав, что сказал то, о чем не надо говорить. Опустошенный этим чувством неожиданного, крупного проигрыша, он ждал негодующих возражений, даже возмущенных слов, а люди по-прежнему молчали. Но теперь их молчание было каким-то другим, чем минуту назад.

И недоброе это затишье нарушил директор. Егор Парменович сказал только одно слово:

— Стыдно.

Неуспокоев вызывающе улыбнулся, готовый защищаться и нападать.

— И молчите! — замахал Егор Парменович руками на молчавшего прораба. — Слушать не хочу!

— Нет, нет, дайте ему сказать! — торопливо, страдающе заговорил Галим Нуржанович. — Послушайте, товарищ Неуспокоев, нельзя так. Нельзя, нельзя! Что вы за человек? Во что вы верите? Чем вы живете?

За спиной Неуспокоева кто-то горячо и часто задышал. Он обернулся и увидел Шуру. Лицо девушки мелко дрожало, по-детски дрожали и ее губы. А что блестело влажно в ее глазах? Слезы? Гнев? Прораб шагнул к ней, но не знал, что сказать. Только дернул плечами, будто хотел что-то сбросить с них.

От толпы отделился Федор Бармаш и пошел на прораба. Даже при луне заметно было, как потемнело его лицо, налившись кровью.

— Держал-держал в кулаке и бросил? — В застенчивом, несмелом голосе шофера звучало гневное презрение. — Не смей замахиваться! Слышишь, приятель? Поссорить нас с ней хочешь? Заранее говорю, не выйдет! Мы с ней стояли, с ней и выстояли!

— Ты, Бармаш, полегче, печенки ему не отбивай, — устало улыбнулся директор. — А вы, Неуспокоев, напрасно думаете, что Корча-ков не стал бы отвечать. Я всю жизнь отвечаю. И мой партбилет со мной вместе ответил бы. В сейф его запирать, как Галя Преснышева сказала, я не собираюсь. А вы?..

— Извините, перебью! — изнемогая от вежливости, сказал Неуспокоев. — Боюсь, что нового вы ничего мне не скажете. Нет, не скажете! Все это мы слышали тысячу раз. Так что… Благодарю вас, не беспокойтесь! — с аффектированной вежливостью приподнял он за хвостик берет над головой.

— Вы же молоды, вы очень молоды, — невесело промолвил Егор Парменович.

Он смотрел на Неуспокоева с грустным удивлением, и у прораба появилось странное ощущение, будто директор разглядывает его, поставив на ладонь.

— Когда же вы научились оголяться вот так, до полного бесстыдства?.. А теперь отойдите, не мешайте нам. У нас впереди трудное дело…

Глава 32

Вполне реальное дело

И вот тогда все закрутилось, завертелось, закричало, сорвалось с мест, и сама ночь будто помчалась опрометью, торопясь сделать все что нужно до своего конца, до рассвета. А началось это с решительных слов директора:

— Товарищ Садыков, командуй поворот!

Но завгар не двинулся. Он махнул рукой и отвернулся. А за Садыкова ответам из темноты не слишком смелый голос:

— Все же не дело это. Вперед надо идти!

Затем вступило сразу несколько голосов, сначала спокойно, а потом все злее и злее:

— Придумали тоже, пятиться по-рачьи…

— Конечно, не дело это!

— Вперед надо идти, правильно!

— Как маленькие дети, ей-богу, — начал сердито дергать усы Корчаков. — Куда вперед? Тут и назад-то трудненько идти!

— Давайте товарищи, будем поспокойнее, — поддержал директора Грушин. — Ну, не вышло у нас с горами, ну и что же, волосы рвать? Пробьемся в Жангабыл степью. Затягивайте ремни потуже, и будем двигаться днем и ночью. Как нам организовать круглосуточную езду, вот о чем надо говорить.

— Можно и горами пройти! — ответил ему молодой голос. — Иди, Витька, расскажи. Да иди же ты, черт!

Из толпы вылетел, споткнувшись, Виктор Крохалев… Было понятно, что его, упиравшегося, вытолкнули к начальству. Он оглянулся, погрозил кому-то кулаком и подошел к директору.

— Разрешите, товарищ директор? Имеется такое предложение. Мы считаем, что переправу через промоину можно наладить быстро и надежно.

— Подожди! — выставил ладонь директор. — Опять какое-нибудь самопожертвование придумали? Не позволили вам столбами на краю пропасти стать, так вы под машины в промоину решили лечь? Не требуется пока подвигов! — замахал он сердито руками. — Не мешай, парень, своими глупостями!

— Что вы, товарищ директор! Какие подвиги? — засмеялся Виктор. — Это вполне реальное дело!

— А кто же это вполне реальное дело придумал? Ты? — заинтересованно посмотрел Корчаков на загорелого и ясноглазого парня.

При луне глаза Виктора казались угольно-черными, и Борис удивился: они же голубые у него!

— Почему я? Мы все вместе думали, вместе и придумали. Мы предлагаем засыпать промоину камнями и землей. Она хоть я глубокая, но узкая. Засыпку хорошенько утрамбовать. Таким вот порядком. Считаем, что это вполне реально.

— Вы слышите? Посеянное не погибло! — крепко схватил Бориса за плечи Нуржанав. В глазах учителя разгорался добрый, радостный огонь. — Вот она, могучая сила!.. Помните наш ночной разговор?

И они оба разом тихо засмеялись, глядя друг другу в глаза, как тогда, ночью, около тетрадей Темира.

Егор Парменович потрогал пальцем губу и спросил:

— А как шоферы на это смотрят?

— Вполне подходяще!.. Мы уже обсуждали с ребятами, — обступили директора люди. — В Павлодарской области тоже раз так вот… Можно! Спускай директиву, Егор Парменович!

— А вы учитываете, какой будет объем земляных работ? — неприязненно спросил так и не отошедший Неуспокоев. — Колоссальный будет объем!

— Учитываем, — нахмурился Виктор. — Объем, конечно, большой. Но и времени у нас хватит. Ночь только-только началась. И людей немало. Целое население! А ребята, кажись, не плохие. Словом, кадры подходящие!

Виктор обращался к директору, будто Неуспокоева и не было рядом. Но прораб снова вмешался в разговор:

— А не поползет засыпка вниз, под тяжестью машин? У оврага уклон крутой. И ручеек будет снизу подмывать. Ни черта! — азартно блеснули его глаза. — Подопрем щитами, камнями привалим! — Он завистливо вздохнул. — Такой простой выход. Поистине, простое трудно придумать.

Егор Парменович улыбнулся непонятно кому — прорабу или Виктору.

— Как твоя фамилия? — спросил он юношу.

— Виктор Крохалев, из школы механизации.

— Тоже Крохалев? — засмеялся директор. — Что же, у вас в семье сплошь закопёрщики? Слушай теперь меня, Виктор. Подбери ребят десятка два-три, лучше пять, и марш в разведку! Ищите, где есть поближе мягкий грунт и мелкие камни. Найдете — сразу за лопаты и кирки! Заготовляйте засыпку! За этот участок персонально ты отвечаешь. Действуй!

Виктор убежал, а Егор Парменович, пригорюнившись, сложил по-бабьи руки на животе.

— Как грунт к промоине доставлять будем? Курман, дай хоть парочку самосвалов. Хоть один дай! Не можешь? Маневра у них не будет, развернуться негде? Да, мы здесь как на жердочке. Эх, хоть бы тачек полсотни, самых обыкновенных! Одно колесо, две ручки — вот и вся механизация! И Днепрострой, и Магнитку, и Караганду, и все на свете мы с этими тачками подняли… Ипат Крохалев! Где он? — зычно крикнул вдруг Корчаков. — Старшего Крохалева моментально ко мне!

— Здесь я! — сказал веселый голос откуда-то снизу, с земли. — Носилки будем делать, проще говоря — сам-друг? И то! Миним на семьдесят процентов заменят тачки.

Это Ипат Крохалев прочно пристроился на корточках поближе к начальству, смакуя и переживая острые разговоры.

— Угадал, закопёрщик! Делай не медля носилки! — в восторге замахал директор руками над его головой.

Ипат ринулся в темноту, но Корчаков закричал ему вслед:

— И трамбовки начинай делать! Персонально отвечаешь за носилки и трамбовки!

— А щиты? И щиты начинай делать, — закричал ему в топ Неуспокоев и побежал за Ипатом. — Из барахла делай, из жердей, из горбыля! Деловое дерево береги!

Директор удивленно поднял брови и так, с удивленным лицом, закричал:

— Воронков! Где ты там? Воронков?

— Здесь, товарищ директор! — ответил Воронков, стоявший рядом.

— Ты чего за моей спиной прячешься? Беги к завхозу, требуй мешки, штук… штук сто, не меньше. Пока с носилками суд да дело, в мешках засыпку начнем носить. Погоди! Требуй нее мешки, какие есть! И брезенты волоки! И ящики все, какие можно опорожнить!

— Матрацы, наволочки можно пустить! — крикнул кто-то из девчат.

— А порвем? — нерешительно сказал Егор Парменович.

— Починим! Иголки-то всегда с нами! — закричали девчата.

— Мою корзину бельевую возьмите, товарищ директор, — проговорила где-то старшая Крохалева. — Она у меня что те самосвал!

— Давайте ваш самосвал, мамаша. Спасибо. Воронков, чего стоишь? Беги! Чтоб я тебя не видел!

Убежал и Воронков. А Егор Парменович, сложив руки рупором, закричал в третий раз:

— Внимание! Внимание! Товарищи целинники, разбивайтесь на три бригады. Одна землекопная, две дрягилей! Бригадиры: Крохалев-младший, Грушин, Полупанов! А вое плотники и столяры к старому Крохалеву. Даю на это пятнадцать минут. Потом проверю! Передавай дальше по цепи!

— Ну и голосок! — засмеялся кто-то невидимый. — Динамик!

— Куда-а! — ответили восхищенно в толпе. — Как из пушки садит!

Егор Парменович поперхнулся и сердито сплюнул:

— Шуточки чертям! А что смешного? Голосовая связь, как в рукопашном бою!..

И, как перед боем, перед решающей атакой, закипело вокруг общее движение, перестройка боевых частей. Сначала это была как будто бы суета и бестолочь. Где-то закричали: «Комсомол, вперед!» В другом месте тоже закричали: «Ленинградцы, сюда!» А в третьем месте Грушин крикнул: «Коммунисты, ко мне!» Люди бежали друг другу навстречу, сталкивались, останавливались, внимательно всматриваясь друг в друга, снова разбегались и, наконец, как солдаты, с хода примыкающие к построившейся уже роте, замирали на месте. Так родились бригады. Запоздало крикнул свежий, полный здоровья голос: «А больные как?» Ему ответили с хохотом: «Кто умер, тому бюллетень, остальные на работу!» Затем звякнули, как разбираемое оружие, лопаты, кирки, ломы, сразу где-то хекнули, вонзая в землю лопату, кто-то пронес, пыхтя, к промоине первый камень, и вскипела, зазвенела работа дружная, жадная, может быть излишне шумная, потому что молодежь бросилась в работу, как всегда, с криком и смехом.

Водоворот работы закрутил и Бориса. Его потащил кто-то за рукав, крича над ухом: «Давай со мной!.. Я носилки достал!» Схватив неотесанные, занозистые ручки носилок, Борис побежал вверх на гору, где работали землекопы.

Вскоре он потерял всякое ощущение времени. Не поймешь, в какой несчитанный раз он бежит с пустыми носилками в гору, а оттуда, пошатываясь от тяжести, идет к промоине. Дорога от земляного карьера до промоины освещалась фарами машин. Здесь, как в светлом коридоре, было место встреч, окликов, шуток, и Борис встретил здесь много знакомых.

Протащили носилки Джумаш и толстячок с мраморным румянцем, а за ними четким солдатским шагом прошли Бармаш и шофер с крупными рябинами. Продавщица автолавки, стимулировавшая целинников рулетом, шла с мешком земли за спиной, оглядываясь деловито то вправо, то влево, будто в коридоре ОРСа отыскивала нужный кабинет. На обратном пути встретились, в паре, высокий ленинградец Левка Сычев и Галя Преснышева. «Мужичок с ноготок» тащил сразу две тяжести: в руках носилки и огромные валенки на ногах. Шедшие сзади ребята «заводили» Сычева: «Лева, не мучь ребенка, возьми ее на ручки!» А увидев Бориса, закричали: «Товарищ корреспондент, отметьте в газетке Левку Сычева, комсомольца, тридцать шестого года рождения, уроженца города Ленинграда, специальность — шагающий экскаватор!» Левка молчал и дергал шеей в грязном бинте, будто в него пуляли снежками. Старшая Крохалева, в паре с девушкой, пронесла землю в своей бельевой корзине. Досталось и ей от острых языков: «Зять на теще капусту возил! Эх, и подлец Илюшка Воронков! Заставил тещу работать!» Крохалева улыбалась в ответ мягко и добро: «Ничего, сыночки, я хоть и слабая, а вытяжная. У меня спина без хрусту». Мефодин, с размякшей, прилипшей ко лбу челкой, буквально тащил за собой напарника, Сашку-спеца, покрикивая: «Давай, давай, жоржик! Пяток подписей тебе обеспечу!» Сгибаясь в коленях под тяжестью носилок с камнями, Сашка кряхтел: «Даю, даю! Прикинь еще пяток, работа аккордная!»

На горе, в земляном и каменном карьерах, горели огромные костры. Здесь Борис столкнулся с Воронковым и Антониной. «Вот это жизнь! Это, да!» — закричал Илья Борису. Цыганские его белки под лунным светом стали совсем синими. И вдруг, всегда подтянутый, всегда суховатый, вчерашний сержант засвистел по-разбойничьи: «Люблю всякую кутерьму! От тишины у меня скулы сводит!» Антонина, подпоясанная по модному пальто свернутым в жгут полотенцем, глядя на него, горестно-счастливо вздыхала: «Ох, и тяжко же мне будет с тобой, Илюшка! Ох, тяжко, чую. Да ладно уж…»

Удивила Бориса встреча с Кожагулом и старым учителем. Согнувшись в перебитой пояснице так, что отставала пола чапана, в другой поле Кожагул тащил землю. Галим Нуржанович нес на спине мешок с землей, лихо сдвинув на затылок горьковскую шляпу, по-молодому расстегнув старенькое пальтецо. Но было в его неподвижных, напряженных глазах мучительное желание снять на минуту мешок со спины и потереть грудь против сердца. «У него же коронарная недостаточность. Ему нельзя таскать тяжелое!..» — остановился Борис и опустил носилки. Но кто-то толкнул его в спину и не извинился, а выругался: «Не путайся, черт, под ногами!» И Борис снова схватил носилки и побежал в слепящий, колючий свет фар, в острые запахи разрытой земли и горячего человеческого пота, в лязг лопат, в людские крики, в стук топоров и буханье трамбовок, в работу — единую властительницу весенней ночи.

Передышку делали все разом, по команде бригадиров. И объявлялась она в самую последнюю минуту иссякающего терпения. Когда заволакивало уже глаза, ломило оттянутые носилками плечи, немели руки, особенно пальцы, когда смолкали шутки и смех в светлом коридоре и не хватало сил даже на разговор, тогда и раздавались крики бригадиров: «Перекур с дремотой!.. Десятиминуточка!..»

Оставив напарника стеречь носилки, Борис пошел в колонну. Он уверял себя, что идет за папиросами, забытыми в портфеле, но глаза его искали желтые квадраты освещенных окон автобуса. Колонна была темна и безлюдна, нигде ни голоса, ни шума шагов, и Борис радостно вздрогнул, увидев белевшее при луне женское лицо. Он подошел ближе и узнал Марфу, сидевшую на подножке машины.

— Опять в роли Марфы-посадницы? Опять на охране фондов? — разочарованно пошутил Борис.

Марфа не ответила, подозрительно шмыгнув носом.

— Офелия, ты плачешь? — подсел к ней удивленный Борис.

Она стыдливо отвернулась и сказала сердито:

— Фонды комсомольцы с наганом охраняют, знаете ведь. — И, взрыднув, она вытянула литые, могучие руки. — Разве не пригодились бы? Все работают, а я сижу, как совсем бессовестная!

— А почему же вы сидите?

— Опять все потому же! — выставила она ногу в громадном сапожище. — Не дают мне ходу, чертовы двигалы с Медного Всадника!

— Позвольте, а сапоги Илюшечки?

— Вернула ему, поскольку он с Тонькой-парикмахершей любовь закрутил на полную катушку. Я думала, он серьезный, а он пустышка!

— Прощай, значит, легкая походочка, — улыбнулся ядовито Борис.

Марфа фыркнула в ладонь и захохотала густо, сочно, от всего своего переизбытка душевного и телесного здоровья:

— А я, дура, думала на веники его обломать! Ошибку я сделала, что полюбила весной. Весной все парни хороши. Влюбляться надо осенью, в грязь и слякоть, когда никто не мил.

И без всяких пауз ее смех перешел во всхлипывания:

— Босиком, что ли, пойти на работу? Там много еще работы?

— На вас хватит. А зачем босиком? Обменяйте у завхоза на меньший размер.

— Думаете, не пробовала? Задается, бюрократина! У меня, говорит, новые, а твои бе-у!

— Что такое — бе-у?

— Бывшие в употреблении!

— Вон оно что. Тогда положение ваше безвыходное… Стойте! Ведь некоторая способность к передвижению у вас все же есть? Ну, скажем, как у шагающего экскаватора? Так двигайте на промоину! Там трамбовщики нужны. Работа, требующая усидчивости, вернее — устойчивости.

— Ой, спасибо вам! — обрадованно вскочила Марфа, вытирая ладонью нос и глаза. — А самой то, дуре, и в голову не пришло. Ну, я тронулась тогда!..

По дороге зашмыгали, удаляясь, ее тяжелые, неловкие шаги.

За папиросами Борис уже не пошел, а повернул обратно, к промоине. Ни носилок, ни напарника он не нашел там, где оставил их. Здесь отдыхала, лежа на земле врастяжку, раскинув руки, Лида Глебова.

— Что, деваха здоровенная, «болят мои рученьки со работушки»? — спросил Борис, чувствуя, как и его руки заныли в сгибах.

— И вовсе нет, — медленно приподнялась девушка. — А вы Кольку ищете, напарника? Он побежал на пляску смотреть.

Плясали на дороге, освещенной фарами. Плясал, собственно, один Зубков. Дорвался наконец Серега до пляски! Но как он плясал! У него плясали не только ноги, плясали и руки, то отчаянно заломленные над головой, то раскинутые и колыхавшиеся, как крылья летящей птицы, плясали извивавшийся корпус, дергавшиеся плечи, лихо откинутая голова, веселые, подмигивающие глаза и смеющиеся губы. Не довольствуясь поворотами, кружениями, выкаблучиваниями, он в самые неожиданные моменты бил ладонями в землю, по коленям и по голенищам сапог. И, казалось, не голосистый баян, а сам Сергей вел, рассыпал звонкий, разымчивый плясовой мотив. Пальцы баяниста с веселой яростью рвали лады, едва поспевая за плясуном, а за спиной баяниста стоял Сашка-спец и, наклонясь к его уху, гудел уныло:

— Неужели не подпишешь? Человек ты или нет?

— Отойди! Не видишь — занят? — тряс головой баянист, словно над ухом его жужжала надоедливая муха.

— Да будь ты человеком, — ныл Сашка.

— Ребята, чего стоите? Подхватывайте инициативу! — кричал Сергей, вертясь на каблуке.

— Подхватывают, что падает! А ты крепко на ногах стоишь! — отвечали со смехом ребята.

И все же один, рябой водитель, не выдержал:

— И-эх, жги, жги-и! — завизжал он, вылетая к Сергею, и затопал вокруг него, неумело, но старательно вбивая каблуки в землю.

— Стой! Подожди, друг, не топай! — сказал вдруг тревожно Сергей и замер, прислушиваясь.

Где-то далеко кричали Грушин и Полупанов: «Кончай курить!.. Начали упряжечку!..»

Ребята поспешно разошлись. Своего напарника Борис не нашел и здесь и, махнув рукой, пошел на промоину.

Освещенная со дна большими кострами, она в темноте ночи пламенела и бушевала огнем и дымом, как жерло (вулкана. Борис спрыгнул вниз, на кучу мягкой земли. Ее уминали трамбовками два человека, оба невысокие, но широкие в плечах и спине, оба поднимали трамбовку почти до плеч и, словно соревнуясь, в лад били в землю, утробно выдыхая: «Хоп!.. Хоп!..» Почувствовав сзади человека, один из них обернулся, и Борис увидел Марфу. Она сбросила полушубок и кофту, оставшись в шелковой майке, не столько прикрывавшей, сколько подчеркивающей ее женственную мощь. Ядреное, как отобранная впрок антоновка, лицо ее блестело от пота. А во втором Борис с удивлением узнал Егора Парменовича. Директор попробовал улыбнуться Борису, но губы его — одеревенели от усталости.

— Нет, Марфа, выхожу из соревнования. Года-годочки! — покорно сказал он и с трудом разогнулся. — Шутка ли, Художественному театру ровесник.

Повалив трамбовку, он сел на нее и, похлопав ладонью, пригласил Чупрова:

— Садитесь, Борис Иванович, сделаем внеочередной перекур с дремотой. Авось здешнее начальство не запишет нам прогула.

Они закурили и долго молчали, отдаваясь наслаждению отдыхом, сладкой потяготе наработавшегося тела.

— О ком вы говорили? Кто здесь начальство? — после долгой паузы спросил Борис.

— Неуспокоев, — ответил Егор Парменович. Рука Бориса, поднявшаяся к губам с папиросой, медленно опустилась. Он увидел прораба. В надвинутом до глаз, перемазанном глиной берете, в грязной брезентовке поверх сверкающей вельветки, он орал с необидной, дельной злостью, грозил кому-то черным от сырой земли кулаком, вырывал из чьих-то рук лопату и, вонзая ее в землю, кричал: «Бери больше, кидай дальше, работничек!» Затем бежал к трамбовщикам, переводил их на другое место и там тоже орал, хохотал, пел и свистел. Он наслаждался работой, плескался в ней и нырял на самое ее дно, как дорвавшийся до воды, истомленный зноем человек. Заметив директора и Бориса, он помахал им рукой с этакой бодрой, славной мужской энергией. С него слетели небрежные, холеные какие-то манеры, он стал проще, грубее, понятнее, но все же не смог он найти общий с людьми тон и ритм. Они замыкались, холодели, когда он подбегал с хохотом и острым словцом, но лишь он отходил, снова разгорался тот веселый рабочий запал, при котором каждый чувствует, что «дело само пошло!»

И, кажется, Неуспокоев почувствовал это. Он сел на земляную кучу, в стороне от работавших, опер на расставленные колени вывернутые локтями руки и глубоко о чем-то задумался. Он не замечал грязного пота, катившегося по его лицу.

— Интересно, если его отмочить в керосине и почистить шкуркой, сколько в нем настоящего железа останется? — сказал неожиданно директор.

Борис удивленно посмотрел на Егора Парменовича:

— В нем? Железа? Нет в нем железа ни на атом. Сплошь ржавчина! Он хорошо работает? Да! Но он для одного себя работает. Читал я, что бизнесмены много и хорошо работают, — убежденно и сурово закончил он.

— А вы, оказывается, сердитый! — улыбнулся Егор Парменович, но заметно было, что он не согласен с Борисом. — Это хорошо, что он всю дрянь Свою выложил. Если бы осталась она, то, как заразные микробы, неизлечимо отравила бы его.

— Интересная мысль! — иронически, не сдаваясь, ответил Борис.

— Да-да! Презрением ответили ему люди, вы заметили? А презрение окружающих больно ранит, но все же не убивает. А вот презрение к самому себе! Это конец! С этим жить нельзя!

— И вы думаете, что Неуспокоев начнет теперь презирать себя? — резко спросил Борис.

— Кто его знает, — медленно разгладил усы Егор Парменович. — Это ваше, писательское, дело заглянуть человеку в душу. Вы на такой вопрос и отвечайте…

По земляной и каменной засыпке машины перешли промоину легко, без задержек. Вслед за последней машиной пошли Корчаков, Садыков, Неуспокоев и Чупров. На той стороне директор остановился, оглянулся и озабоченно сложил руки на животе.

— Перейти-то перешли, а девять лопат сломали, две кирки потеряли и тридцать четыре мешка — вдрызг!.. А они у меня считанные, для посевной берег.

— В бою порванные рубахи не считают, — весело откликнулся Садыков и крикнул Неуспокоеву, щепочкой счищавшему грязь с рук: — Иди помойся! В «техничке» рукомойник есть.

Прораб не ответил. Он смотрел на засыпанную промоину остывшими, хмурыми глазами. Перед ним все еще пылали костры, бежали с носилками люди, бухали трамбовки, звякали лопаты, и проплывали лица, усталые, но уверенные и упорные, лица людей, увлеченных трудом. С тоской и раздражением он думал: «Если бы я организовал это! Но почему я этого не сделал? Испугался? В сейф спрятался?..»

В душе его мутно лежал едкий осадок: недовольство собой и особенно людьми. Беспокойно, тревожно с ними! Всегда надо быть начеку, как в засаде.

Глава 33

Когда в Ленинграде спят

На хороших скоростях колонна мчалась не больше часа, а затем дорога круто пошла на подъем. Завыли моторы, машины пошли рывками. Водителям задних машин передние казались жуками, влезающими с горизонтальной плоскости на отвесную. Еще несколько усилий, рывков, дерганий — и колонна встала. Водители вышли из кабинок, огляделись.

На черном небе выгибалась в громадном размахе гора, похожая на белую согнувшуюся человеческую спину, осыпанную паршой каменного рухляка и щебенки. Шоферы переглянулись:

— Тут-то мы накрепко засели!..

— Похоже. Дюже злей подъем…

— Шайтановой спиной, говорят, называется…

В колонне пошумели, посудачили и как-то разом стихли: сморил сон. И когда Корчаков и Садыков пошли по машинам узнать настроение людей, они попали в сказочное сонное царство. Спали в кабинах, в кузовах, в самосвалах, на ящиках, бочках, тюках. Две девушки спали на крыше кабины, крепко обнявшись: если сорвутся, то вместе. Спали не по-домашнему, по-комнатному, заливисто всхрапывая и сладко почесываясь, — спали беззвучно, измученно, пластом.

— Может… пусть спят? — остановился, заколебавшись, Садыков.

У директора вокруг утомленно запавших глаз собрались морщинки нерешительности. Он прислушался к мерному дыханию устало спавших людей, и морщинки разгладились.

— Пусть спят. Ничего не поделаешь, — шепотом ответил Егор Парменович.

Он поднял глаза на луну, определить, много ли осталось ночи, и дернул щекой от упавшей на нее капли дождя. Выставил ладонь, на нее капнула легкая дождинка, вторая, потом еще капелька, а через минуту по лесу и дороге зашелестел, зашептал частый, но мелкий и теплый-теплый дождь. Сразу запахло отпотевшей корой, потеплевшей, дрогнувшей почкой.

— Помощничек пришел! — засмеялся ласково Егор Парменович. — Гуще, гуще, помощничек! Потрудись, похлопочи, друг! Под такой дождь сеять бы! В народе говорят: дай, боже, ведром по жнитву, частым дождичком по посеву. — Он взволнованно сложил руки на животе. — Фу ты, черт, даже утроба дрожит!

Над бортом машины, около которой они остановились, приподнялся человек. Это был Зубков. Он зевнул, причмокивая губами, посмотрел на гору, белевшую под не скрывшейся еще в тучах луной, и удивился:

— Что такое, все еще под этой же горкой стоим? Он опять зевнул и пропал за бортом. Снова засыпая, проговорил бессвязно:

— Директор-то хвосты накручивает: «Давай-давай, посевную сорвем!», а то дрыхнет, черт толстый!

— Он и сейчас сказал бы: «Давай-давай», да не идут машины в гору, — подмигнул луне Егор Парменович. — Подтолкнуть надо.

Сергей снова поднялся над бортом, поглядел на гору я поскреб в затылке всеми пятью:

— Далеко больно толкать. Километр будет, как думаешь? — опустил он глаза и узнал директора. — Будить ребят? — спросил он деловито, твердым, сразу посвежевшим голосом.

Корчаков поднял лицо под дождь, постоял так, будто советуясь с ним, и вздохнул:

— Буди! Ничего не поделаешь. Посевная за горло держит, — дотронулся он до горла.

Зубков скрылся в кузове. Слышно было, как он кряхтит, натягивая сапоги. От его кряхтения в машине проснулись.

— Опять энтузиазм будем демонстрировать? — спросили там вяло и глухо, как в подушку.

— А ты, Левка, на экскурсию сюда приехал? Не нравится — не ходи!

— Может быть, и не пойду. Все равно я на своей спине машину не донесу, — зевая, ответил благодушно Сычев.

Разговор разбудил третьего, Сашку-спеца. Он сказал беззлобно:

— Пускай дед Корчак на своей спине машины в гору тащит.

— Скажешь! У него брюхо поперек лопнет, как арбуз.

— Тише вы! Директор рядом стоит.

В кузове засмеялись приглушенно, потом спросили:

— А сколько сейчас, интересно, времени?

— Скоро два! — крикнул Егор Парменович.

— Ну вот, видите! — поднялся в кузове Сашка-спец и начал надевать в рукава накинутый на плечи полушубок. — В Ленинграде еще и не ложились, а мы уже дрыхнем.

На соседних машинах услышали разговор. Оттуда крикнули недовольно:

— Чего разорались? Одни живете? Что у вас такое?

— Машины надо на гору втаскивать! На чертову спину какую-то! Буди ребят! — крикнул Сашка.

…Они шли в свет фар, и видно было, как опали и потемнели их лица. Они не спешили, переговаривались невыспавшимися, сердитыми голосами, потирали ноющие от неудобного спанья шеи, поеживались, потягивались, еще скованные усталостью. Садыков, раздирая засыпающие глаза, хмурился. Ему не верилось, что в этих вялых, равнодушных, разлаженных людях найдется тугая и, как в поршне цилиндра, в одно направленная сила.

Когда собрались у подножия горы, луна зашла за тучи и стало так темно, хоть глаз выколи. Но начали загораться сразу во многих местах костры, поднимаясь вверх по горе. Их разожгли девчата, горько плача и кашляя от едкого дыма.

Под теплым, благодатным дождем медленно поползли к перевалу, одна за другой, машины. Как сирены в зловещие часы воздушной тревоги, взвыли моторы. Кричала, натуживаясь, сталь. От машин несло жаром, как от паровозов, радиаторы с поднятыми капотами были похожи на оскаленные рты, запаленно хватающие воздух. И сталь сдала, отказала. На помощь ей бросились люди…

Борис вместе с ребятами толкал в гору четырехтонку, груженную прицепным инвентарем. Толкал с распухшим от бешеных усилий сердцем, постанывая от злобы, а машина с издевательским упрямством сползала вниз. Он поднимал голову, с яростным нетерпением смотрел вверх, но по-прежнему на фоне темного неба вздымалась ненавистная громада горы. От этого голову кружила обморочная слабость и подламывались ноги. Сказывалась и бессонная ночь, и носилки с камнями, и голодный желудок. Он выехал из школы, так и не пообедав. И, зачем правду таить, Борис очень обрадовался, когда подбежал Садыков и закричал сердито:

— Отставить! Вот ладно придумали — толкать! А назад машина рванет — что будет? Не кобыла брыкнет! Только тросом тянуть, на буксире!

На гору, как артиллеристы орудие на огневую позицию, ребята вкатывали уже барабан троса. Они кричали при этом, как батарейцы в бою, что-то отчаянное, пропащее, злое до остервенения. Слесари «технички» разрубили трос на куски и привязали его, сопротивляющегося, не вязавшегося в узел, к передним крюкам машин. Ребята впряглись, кто повторяя репинских бурлаков, кто лицом к машине, откинувшись назад на вытянутых руках. Подошел и Борис, но руки его не поднимались. Они выдернулись из суставов и висели только на коже и жилах. «Отдохну немного, потом впрягусь». Он отошел в сторону и сел на камень.

Должно быть, он моментально заснул, потому что рычанье машины испугало его и он вскочил. Ноги ребят, тянувших машину, ушли в щебень и песок по щиколотку, они почти ложились на землю, но машина не двигалась. Борис испуганно сжался, вообразив, что будет, если трос лопнет и резанет концами по людям.

— Ой, мама!.. Убило! — взвизгнула девушка, подживлявшая костер.

Трос лопнул. Свистнув по-змеиному и свиваясь в кольца, он хлестнул по дороге, никого не задев. Люди ткнулись носами в землю, и трос пронесся над их головами. Кто-то испуганно, нервно засмеялся. А затем ребята, как по команде, вскочили и бросились с руганью и кулаками на слесаря, привязывавшего трос. Оказалось, что тросовый узел не то развязался, не то сорвался с крюка. Крики были злые, обидные, оскорбительные.

Ребята, туже затянув на тросе петлю, снова впряглись. Борис тоже схватился за трос и вскрикнул. Ладони язвяще обожгло, как током. Трос был старый, иглистый, как еж.

— Кто же голыми руками хватается? — вывернулся откуда-то Мефодин. — Вон у костра рукавицы выдают.

Борис не ответил, накинул на трос полу пальто и потянул так, что хрустнуло в костях и заныло в пояснице. Машина неуверенно двинулась и снова остановилась. За окном кабинки белело отчаянное лицо Яшеньки. Потом кто: то снаружи распахнул дверь и крикнул в кабину мальчишечьим альтом:

— Ты же неправильно газом форсируешь! Так ты никогда не сдвинешься!

— Здрасьте вам, только Гальки щербатой и не хватало. Всюду свой нос сунет! — с усталой злостью ответил Яшенька. — Свою форсируй, а мы сами с усами!

— Усов-то как раз еще и не вырастил. А моя уже на перевале. Я, как ты, не чикалась, — сморщила Галя в улыбке носик. Она шагнула на подножку. — А ну-ка, подвинься! Что ты за человек, ей-богу! Не цепляйся за баранку! Давай вместе попробуем!

Она уверенно села на водительское место и, маленькая, худенькая, так развернула плечи, что хозяин притиснулся к правой дверце. Галя включила мотор и подкинула газку. Машина двинулась медленно, но плавно, без рывков.

— Эх, родная, карабкайся! — Мефодин сорвал ватник и швырнул под задние колеса, подумал и швырнул туда же «бобочку». Машина обрадованно кинулась вперед, пошла быстрее, и трос провис. Борис с силой потянул его, но свело и налило свинцом шею, а через все тело прошло мутное и шумящее, как волна. Исчезли горы, белая дорога, костры, свет фар. Он вытянул испуганно руки, чувствуя, что сейчас упадет…

Очнувшись, Борис понял, что он сидит на земле около костра, на разостланном брезенте. Под спину ему был подставлен ящик. Рядом сидели на ящиках директор и завхоз. Борис пошевелился, собираясь встать. Егор Парменович повернул голову и внимательно посмотрел на слинявшее лицо Бориса.

— Нечего копошиться, сидите! Очень плохо?

— Нет… ничего, — вяло ответил Борис и удивленно посмотрел на руки. Они были в липкой крови, в глубоких порезах.

— Позвать врача?

Борис не ответил. Он алчно смотрел на завхоза, лениво щипавшего пшеничный каравай и так же лениво жевавшего. Судорожно глотнув сухим горлом, Борис тихо и стеснительно сказал:

— Вы не могли бы дать мне немного хлеба? Завхоз посмотрел удивленно и заторопился, начал ломать хлеб. Борис от нетерпения шевелил пальцами ног.

— Кушайте, пожалуйста, — протянул завхоз. — Извините, не догадался.

Неприлично сопя от жадности, Борис вгрызся в пахучую мякоть хлеба. Корчаков покачал головой.

К костру подошел Воронков и бросил к ногам завхоза охапку мокрых, грязных рукавиц:

— Получай, старшина, последние двадцать. В расчете?

— В расчете, — пересчитал завхоз. — Ну, как там! Двигаемся?

Воронков сел на ящик и закурил.

— Так как-то… Тянут помаленьку, без боевого энтузиазма.

Егор Парменович шлепнул по колену негнущимися перчатками и раздул усы.

— Тянут так, что жилы рвутся, а тебе мало? Какой тебе еще энтузиазм нужен? Чтобы «ура» кричали?

— Да я это к слову, — засмеялся Воронков и чуть хвастливо прищурил глаз. — А в общем, мои все на перевале.

— Иди поспи пока. Глаза-то тоже опухли, — посмотрел на него Корчаков.

— Успеется, — небрежно ответил Илья. — А вернее сказать, теперь уже не успеется. Это последние идут, из Бармашова взвода, — указал оя папиросой вниз, откуда поднималась машина.

Ребята тянули ее тросом и насмешливо, тягуче, такт своим валким, трудным шагом, пели:

Едем мы, друзья,

В дальние края.

— «Едем», — покачал головой завхоз. — Называется «едем»! Пять метров в пять минут, аж столбы мелькают!

— Не стоим же! — обиделся Илья. — Ты вот что учти, старшина!

Вслед за машиной, придерживая отлетавшие от ветра полы пальто, поднимался в гору Неуспокоев. Увидев костер, он подошел и встал боком, всем своим видом показывая, что он здесь не задержится. Дождевые капли скатывались с его берета и носа. Он брезгливо пробормотал:

— И дождь и парит, как в прачечной.

Мимо костра шла очередная машина. Трос был струнно натянут, головы ребят, опущенные на грудь, метались то влево, то вправо, в такт шагам. Борис подергал плечом. Оно опять заможжило, как и полчаса назад, когда трос, впиваясь, будто дробил плечо и ключицу.

Ребята шли без песни, изредка перебрасываясь короткими фразами. До костра долетел чей-то задыхающийся голос:

— А что, в Ленинграде, пожалуй, уже спят?

Ответил голос, тоже запыхавшийся:

— Сейчас, ясное дело, спят.

И снова вспыхнула песня:

Будем новоселами

И ты, и я!

Неуспокоев вытер носовым платком шею и махнул им на поющих ребят:

— Мелодия, к вашему сведению, слизана. Слышали в оперетте «Принцесса цирка» хор кутил в ресторане? Подозрительно похоже.

Воронков вскочил и начал валить на костер сухой лапник. Столбом взвились искры, и со свистом вымахнуло из костра длинное белое пламя. Обвитый дымом, обсыпанный искрами, будто и он запылал, Илья яростно шепнул Борису:

— Так бы и дал по морде! Что за человек, скажи?

А прораб странно всхлипнул, словно потянул воздух на больной зуб, и жалко улыбнулся Борису, умоляя поговорить с ним:

— Вы плохо выглядите, Борис Иванович. Спортом занимаетесь?

Борис не ответил.

— Надо, надо! Заставляйте бегать ваши кровяные шарики. Посмотрите на меня: жим — девяносто, рывок — сто десять!

И Борис посмотрел на него, кусая губы. Он ненавидел не таясь. Но промолчал и на этот раз. Заставил себя промолчать. Да и что он мог сказать ему? Или, вернее, мог бы сказать очень многое, но какая польза от этого? У них разные взгляды: один верит в то, во что другой не верит, над чем издевается, и наоборот. Это потому, что они жили разной жизнью. Неправда! Жизнь у них была одинаковая. Но тогда откуда у Неуспокоева такие взгляды? Вот что непонятно, и вот отчего тяжело становится на душе. Тяжело расставаться с юношеской верой в человека!..

— Понимаю. О ненависть, тебя пою! — тоже глядя прямо в глаза Борису и тоже кусая губы, сказал с пафосом прораб, повернулся и снова начал подниматься в гору.

Вершина Шайтан-Арки была уже близка, и он приближался к ней с каждым шагом, а ему казалось, что он скатывается с горы в какую-то пустоту.

Полчаса назад его окликнул Шполянский.

— Товарищ прораб, будь ласка, папиросочку!

Подойдя вплотную, шаря в портсигаре, он зашептал, косясь через плечо на двоих парней, не спускавших с него глаз:

— Стерегуть, подывытэсь! От кайданы турецьки, га?.. Вызволяйте мэнэ, пан прораб. И скорийше, бо мое дило поганэ. Мы ж з вамы в ёдну точку!

Прораб молча, резко повернулся, не дав Шполянскому даже прикурить, и пошел торопливо прочь. Постыдная и горькая тяжесть давила его душу.

Воронков, долго смотревший вслед Неуспокоеву, неожиданно разозлился:

— Вот и возись теперь с ним. Ей-богу, легче самую капризную машину отрегулировать!

— Так ведь то машина, — согласился завхоз.

— Вопрос о нем мы, конечно, поставим в полный рост. А в каком разрезе его ставить? Главное — товарищ растущий, подающий надежды, заметно работает над собой — и вдруг полная дефектная ведомость, а не растущий товарищ! Спрашивается: по какой же формулировочке ставить о нем вопрос?

— Обаятельный ты формалист, Воронков! — вздохнул Корчаков. — Без формулировочки ни шагу! А я ведь решил, по глазам твоим, что ты под цыганским солнцем родился.

Илья снял шапку и растерянно погладил круглую, по-солдатски стриженную голову.

— И будь я комсомолец, не выбрал бы я тебя в комсомольский комитет, не голосовал бы за тебя, Воронков, — безжалостно добавил Егор Парменович. — Жизнь в ногу пошла, один сержант не в ногу идет! Без формулировки дороги не видит.

Илья убито понурился, разглядывая напряженно каблук сапога, недавно еще зеркально сияющего, а теперь грязного и мокрого. Завхоз двинулся на выручку однополчанина.

— Оторвал? — спросил он весело.

— Оторвал.

— Сапог-то еще армейский, кажется?

— Армейский. Вон куда завел.

— Армейский сапог, имей в виду, в плохое место не заведет.

Не поднимая от сапога глаз, Илья сказал искренне: — Насчет голосования я, пожалуй, соглашусь с вами, товарищ директор. Не работаю я, конечно, над собой. Райком комсомола посылал меня на трехмесячные курсы переподготовки комсомольских работников, а я взял да на целину удрал.

Директор смотрел на Воронкова по-прежнему строго, и только один Борис видел, как дернулся у него левый ус, предвещая улыбку.

Илья вскинул голову и смело, вызывающе посмотрел на директора:

— Но будьте уверены, сумеем мы поговорить с человеком настоящими словами, сумеем и спросить, как он вообще коммунизм собирается строить!

— Вот и спроси! — сурово сказал Егор Парменович.

Мимо костра ползла очередная машина. Шедший головным парень в черном ленинградском полушубке выпустил из рук трос и подошел к костру. Он постоял молча, вглядываясь в сидевших у костра людей, молча же повернулся и пошел к машине.

— Что это он? — удивился Корчаков. — Родственников ищет или вора ловит?

— Пришел посмотреть, нельзя ли у кого из нас подпись выпросить, — объяснил, засмеявшись, завхоз. — Мы на его листке уже расписались, вот и ушел ни с чем.

— Это тот, о котором вы мне рассказывали? — посмотрел директор на Бориса. — Как его фамилия.

— Фамилию не знаю, — ответил Борис. — Его все зовут или просто Сашка, или Сашка-спец.

— Александр, Саша, вернись! — гаркнул Егор Парменович.

Парень вернулся к костру и, переминаясь на онемевших от лютой усталости ногах, тревожно поглядел на директора.

— Дай-ка мне взглянуть на твой бегунок, — сказал Корчаков.

Тревога в глазах Сашки усилилась. Он покорно вздохнул и полез за пазуху.

— Сколько же у тебя подписей не хватает? — вертел Егор Парменович лист, исписанный с обеих сторон.

Сашка покраснел и опустил глаза:

— Одной, последней, будь она неладна.

— По сути дела не знаю я тебя, парень, — сердито сказал директор, разглядывая серое, измученное лицо Сашки, его до крови изрезанные тросом пальцы. — Но ведь не отпуск ты просишь и не путевку в санаторий. Просишь оставить тебя на целине. Что ж, оставайся! — размашисто подписал он толстым, плотничьим карандашом. — А осрамишь ты мою подпись или нет — дело твоей совести, парень. Теперь захлопни рот и догоняй свою машину.

Сашка быстро повернулся и побежал. Лист с подписями он не спрятал, держал его за край, размахивая им на бегу.

Егор Парменович встал и, натягивая перчатки, обратился к Чупрову:

— Как вы насчет того, чтобы подняться на Шайтан-Арку? Скоро, наверно, Курман скомандует «по машинам!» и газанет на всю железку.

От сытости и от костра по телу Бориса разлилась приятная расслабленность. Не хотелось двигаться. Но он встал, и они пошли в гору.

Глава 34

Чтобы сердце горело

Директор шел, ступая по-стариковски на пятку и чуть приволакивая ногу. Незастегнутый его дождевик парусил. Борис шел сзади, устало горбясь.

— Я плохой хозяин, — обернулся к нему Корчаков. — Я до сих пор не поинтересовался, как вам у нас работается. Есть интересный материал? Есть о чем писать?

Борис прибавил шаг, поравнялся с директором, но ответил не сразу. Он крепко потер ладонью лоб. Что с ним? Бессонная ночь, перенапряжение чувств и сил? Когда он уезжал на целину, в голове было ясно, в душе горячо! А сейчас в неспавшей, продымленной табаком голове смутно, а на душе уныло.

— Мне трудно будет писать. Я уже чувствую это. У меня нет фона. А фон — главное, — уныло сказал он.

— Простите, не понимаю. Какого фона?

— Целинного, конечно. А целина — это огромное, героическое, овеянное героикой и романтикой. Признаюсь вам, что я думал найти здесь благородную, боевую романтику. Я верил в это, эта вера была у меня в крови, нет, глубже, в костях! Я верил, что встречусь здесь с двойниками комсомольцев времен гражданской войны, которые, уходя на фронт, вешали на двери своих комитетов записки: «Комитет закрыт. Все ушли на фронт». Как завистливо мы вздыхали, читая об этом.

— А теперь комитеты не закрываются и комсомольцы не едут целиком, всей организацией, на целину? Борис Иванович, дорогой, это и не нужно! Сейчас времена не те.

— Я понимаю, что времена теперь не те. Но, оказывается, и люди теперь не те. Посмотри на людей, которые едут с нами на целину. Один говорит: захотелось степь посмотреть, другой — с родными не поладил, у третьего с квартирой в Ленинграде неладно. Помидорчик поехал недостающие очки для конкурсного экзамена добывать, у Тони Крохалевой на уме и в душе не целина, а парикмахерская и танцплощадка, даже Илья Воронков поехал на целину кутерьму искать. Он тишины не любит.

— А нам тихони и не больно нужны.

— Тихони, возможно, и не нужны. Но достойны ли эти люди славы Колумба? Помните эти слова в записях Темира Нуржанова? Отважные, бескорыстные души, плывущие по туманному океану открывать для человечества новые материки?

Егор Парменович улыбнулся спокойно и умно.

— Вы волнуетесь, и швырнули на одну полку и гражданскую войну, и Колумба. Но это хорошо, что вы волнуетесь. Да, времена теперь не те. Прошла романтика Каховки и Волочаевека, и даже романтика Магнитки и Комсомольска-на-Амуре. Но почему это должно повторяться на целине? Жизнь не умеет повторяться. На целине все будет по-иному, и люди буду иные. Лучше? Не знаю. Хуже? Нет, ни в коем случае Но все будет по-иному. А теперь о Колумбе. А разв на борту у него не было дряни и человеческого балласта? Разве не путались в ногах великого адмирала трусы, авантюристы, склочники? Но не все же склочничали, интриговали, лодырничали. Кто-нибудь и ставил паруса, вертел штурвал, конопатил течь и боролся с ураганами. И не большинство ли было таких?.. Однако оставим пока историю, и далекую и близкую. Вернемся к нашим дням и нашим людям. В списке, который вы начали, есть еще кто-нибудь?

— Найдутся! Шполянский. Поехал шинкарить на целине и организовывать кражи.

— Ну вот еще, Шполянский! Этого сбросьте с ваших счетов. От подлецов нигде не скроешься. Еще?

— Неуспокоев, — осторожно сказал Борис. — Конквистадор целины.

Егор Парменович долго и невесело молчал, потом сказал хмуро:

— Оставим и его пока. О нем рано еще говорить вот так, безапелляционно.

— Тогда Мефодин. Он надеялся, что целина ему новую характеристику выдаст. Так он сам мне сказал.

— Даже так? С Мефодиным у нас нехорошо получилось. Я хотел заняться им в Жангабыле. Эх, черт, сколько раз говорил я себе: никогда ничего не откладывай на завтра!

— Давайте закончим о Мефодине. Он и сейчас работает, тянет машины на перевал. Видели?

— Нет, не видел.

— Работает. И нельзя ли не поднимать против него дела? Я ручаюсь за парня! — горячо вырвалось у Бориса. — Его запутал Шполянский. Вы увидите, каким работником будет Мефодин в совхозе!

— Тут, видите ли, такое положение, — медленно, обдумывая что-то, начал Егор Парменович, но в лицо им ударил такой ветер, что директор закашлялся и отвернулся. — Ого, это с Шайтан-Арки. Значит, перевал недалеко. Давайте постоим за этой машиной, покурим, отдохнем и тогда поднимемся на перевал.

Они спрятались за машиной, стоявшей на тормозах. Рядом с ней отдыхали, тоже спрятавшись за большим камнем, ребята, тащившие машину на перевал.

— А со Шполянским как? Тогда и его придется амнистировать, — закурив, оказал Егор Парменович. — Нет, так не годится! Придется Мефодину ответить за то, что он натворил. А натворил он не так уж много. Кражи не было, теперь это ясно. Была нелепая, мальчишеская месть. Уж не подражал ли он в самом деле Казбичу?

Егор Парменович чему-то тихо улыбнулся и, глядя на окутанные туманом горы и на уходящий ввысь уступ Шайтан-Арки, заговорил медленно, будто читая по книге:

— «Тихо было все на небе и на земле, как в сердце человека в минуту утренней молитвы… Казалось, дорога вела на небо… она все поднималась и, наконец, пропала в облаке, которое вчера еще отдыхало на вершине Гуд-горы… Воздух становился так резок, что больно было дышать… Но со всем тем какое-то отрадное чувство распространялось по всем моим жилам, и мне было так весело, что я так высоко над миром…» — Егор Парменович посмотрел на Бориса виновато. — Забыл местами. И не подумайте, что зубрил или заучивал. Само запомнилось. Позвольте, а почему я вдруг вспомнил это?

— Потому что заговорили о Казбиче, — хмуро ответил Борис. — А надо говорить о Мефодине.

— Вы недовольны? — придвинулся к нему директор.

— Откровенно говоря — недоволен. В беде Мефодина и мы виноваты. Каждый в своей мере.

— Это верно. Грушин очень хорошо заступился за Мефодина в школе и ждал моей поддержки. А у меня другое было в голове. Слишком мы деловые люди, слишком в одну точку устремлены и ничего иногда, кроме этой точки, не видим и не замечаем. Давайте вот что, давайте мы и будем выручать Мефодина из этой беды. Хорошо?

— Это уже лучше, — повеселел Борис.

— Вот мы и вернулись к целинному фону. — Егор Парменович сунул руки в рукава и привалился плечом к борту машины. — Мефодин чутьем понял, что на целине он найдет нужный ему капитальный ремонт и закалку при высоких температурах. Это не фон?

— Согласен. Мефодин думал о целине.

Борис тоже привалился к машине. Они стояли теперь лицом к лицу, близко друг к другу, и под холодным ветром, высоко над землей, на голой горе, им стало теплее и уютнее.

— А думают ли о ней остальные? Тогда почему они охотнее говорят о «Королеве Марго» или о «Возрасте любви», чем о целине? А ведь это огромная перемена в их жизни.

— Поэтому и не говорят. О главном в жизни не легко говорить. Мало говорят, зато много делают. Вы видели их на Шыбын-Утмесе, на рубке леса, на промоине и видите здесь, на этой Чертовой спине. А они даже не замечают, что это подвиг, во всей его силе, разумности и красоте. Вот вам отдельные звенья, найдите в себе уменье и горячее сердце оковать их в единую цепь и тогда на конце ее вы увидите, подобно верному якорю, жажду добрых дел и смелых поступков. А это и есть целина!

Борис ростом был значительно ниже Егора Парменовича, он глядел на директора снизу вверх, как мальчик на взрослого, и думал, что за широкой, доброй спиной этого человека люди будут спокойно трудиться, может быть ошибаться, исправлять ошибки, но беспризорщины, блужданий в потемках, не будет. Борис чувствовал, что его знобит от волнения. Ах, как нужны сейчас, именно сейчас, такие люди! Как нужен их, накопленный за долгую и нелегкую жизнь, чудесный талант веры в людей, талант бережности и любви к человеку.

— Спасибо, Егор Парменович, — с теплотой и признательностью сказал Борис. — Спасибо за хороший совет.

— А я никаких советов и не давал, — удивился Корчаков и указал на ребят, отдыхавших за камнем. Они сидели звездой, спинами друг к другу, разговаривали и смеялись. — Видите? Еще вчера чужие, сегодня они нашли друг в друге тепло и греются в нем. А завтра это будут друзья, верные в дружбе до смерти, друзья, каких нет нигде в мире, кроме как в нашей стране. На целине им будет очень трудно. А это тепло поможет им, они поверят в свои силы, и нельзя уже будет пригнуть их или сломать. А это не целинный фон?

Он озорно, с двух пальцев, запустил в высоту докуренную папиросу. Она полетела, вычерчивая длинные искры.

— Пошли! Покурили, отдохнули, надо и совесть знать.

Они снова начали подниматься в гору. Жесткий и тяжелый, каменный какой-то ветер с перевала дул порывами, будто и он запыхался, воюя с упрямыми людьми. Захлебываясь ветром, наклонившись к плечу Бориса, Егор Парменович кричал:

— Пишите, Борис Иванович, обязательно пишите! Понаедут новые люди и не вспомнят о первых, о целинных Колумбах, забудется их подвиг и быльем порастет их слава. У нас многое забывалось, потому, может быть, что много больших и славных дел мы совершили. Нельзя, чтобы забывались имена зачинателей, закопёрщиков, трудолюбцев и героев. Пишите о них, Борис Иванович!.. Да, мы забыли о романтике, а с нее начали. Не бойтесь романтики. Кричите ей, зовите ее сюда! Сегодня ей здесь место! Сегодня здесь и романтика и высокая героика революции!.. А вот и перевал! — остановился он.

Теперь все, кроме облаков и снова выглянувшей луны, было внизу. А здесь было широкое плоскогорье, каменная пустошь, ветреный, со всех сторон открытый юр. От ветра дребезжали стекла в кабинах, стоявших на перевале машин.

Внизу, из реденького тумана, выступали черные людские фигуры и донеслась песня ребят, тащивших на Чертову спину последние машины. Песня теперь была другая:

Дайте трудное дело,

Дайте дело такое…

Поднимавшаяся машина осветила лицо Егора Парменовича, усталое, с запавшими по-стариковски висками, набрякшими веками и глубокими, как шрамы, морщинами. И была на этом усталом лице та тихая улыбка, когда у человека в душе хорошие мысли и он боится спугнуть эту прекрасную и радостную думу.

Машина вползала уже на перевал. Это была последняя машина, и последние шаги делали ребята, тащившие ее. Они пели, задыхаясь:

Чтобы сердце горело

И не знало покоя…

— Так бы и взял всех их в сыновья, — прошептал Егор Парменович пресекшимся голосом.

Глава 35

Снова о двенадцати одеялах

Подбежал Садыков, потный и веселый:

— Сейчас бензовоз вытянули. Последняя машина, понимаешь?..

Он совсем потерял голос, на землисто-сером, как запыленном, лице провалились глаза, его пошатывало, — но радостно изнеможение победы. Борис впервые увидел, как улыбается завгар. Он даже засмеялся, хрипло, удушливо, когда вкатившийся на перевал бензовоз победно затрубил. Гудок был как первый весенний гром, а горы ответили важным, торжественным гулом.

— А кто говорил: зелень, молодая травка? — прищурился счастливо Садыков. — Молодо, да не зелено! Мои птенцы! А поднимутся птенцы на крыло, что будет? Э?

— Расхвастался! — хлопнул его по плечу Егор Парменович.

— Зачем расхвастался? Ты смотреть умей. Невидящий и верблюда перед собой не увидит!

— Постой-ка, что это, собака так воет? — вскинул голову директор, прислушиваясь. — Чья это? С нами одна собака, нуржановская.

Садыков перестал смеяться, и слышен стал разбегающийся по ущелью переливчатый, плачущий собачий лай.

— Айда! — сразу, с места взял Садыков крупный, поспешный шаг.

За ним пошли директор и Борис, потом присоединились еще несколько человек. А вслед им кто-то заботливо пустил свет в четыре фары.

— Жучка, Шарик, Дружок, как тебя там? — позвал и посвистел шедший рядом с Садыковым Яшенька. — Сюда! Хлеба! На!

— Его Карабасом зовут, — сказал мрачно завгар.

Но Карабас уже выскочил из темноты на свет, прямо в ноги людям. Теперь пес выл, тоскливо и страшно, и порывался бежать. Садыков строго крикнул на него по-казахски, и Карабас замолчал, повел, оглядываясь, на людей.

Редкий, низкорослый кустарник метался под ветром, как люди, застигнутые в степи бурей. Неприятное, тоскливое место! Сюда передвинулся свет фар, и все увидели Галима Нуржановича. Он лежал запорошенный мокрым белым песком, горьковская шляпа свалилась с головы и откатилась, зацепившись за куст. Ветер относил в сторону седую бородку. Побледневшее лицо с резко черневшими бровями и подсохшими губами было неподвижно, погасло. Не погасли только глаза. В них прошла слабая улыбка, когда он увидел наклонившегося — Садыкова. Завгар отвернулся. Он видел на войне раненных насмерть. У них были такие же отрешенные лица.

— Живо кто-нибудь за доктором! — обернувшись, тихо сказал Егор Парменович.

Побежали двое.

Карабас, повизгивая и скуля, рвался к хозяину. Садыков отогнал собаку, сел на землю и, приподняв Галима Нуржановича, прижал его к груди:

— Что с вами, мугалым?

Старый учитель беспомощно улыбался и надрывно дышал. Говорить не было сил. И раньше не раз бывало с ним: вдруг тупо, горячо ударит в сердце, перехватит дыхание, завертятся перед глазами, путая мысли, разноцветные круги. А потом боль в сердце отпускала и возвращалось дыхание. Так случилось и теперь, когда он, подталкивая машину, поднялся на Шайтан-Арку, но никогда ещё старое сердце не получало такого беспощадного удара, свалившего учителя на землю. Он упал здесь, в кустах, и застонал от беспощадно ясного сознания, что пришел последний час его жизни на древней степной земле, застонал не голосом, а мыслью только, ибо голоса уже не было. Он лежал, не имея сил отвернуться от ветра, бившего в лицо крупным песком, и плакал без усилий, мук и содроганий, как плачут маленькие дети и люди с безгрешным и чистым сердцем. Он плакал от счастья видеть рождение новой жизни в родных, уставших степях. И это было так радостно, что новая волна горячих, счастливых слез всколыхнула его грудь и заставила затрепетать угасавшее сердце. Почему же так печально смотрят на него эти дорогие ему люди? Он виновато улыбнулся и прошептал:

— Очки потерял… Старинные очки. Память…

У Бориса засаднило на душе. Он вспомнил привычку учителя часто снимать очки и разглядывать их на свет.

Прибежала Квашнина, опустилась перед больным на колени, щупала его пульс, стерла холодный, липкий пот с лица и начала слушать его сердце. Оно колотилось о ребра, глухо всхлипывало, как бы плача, и замирало. Это была зловещая картина близкой смерти. Но, поднимаясь с колен, Шура сказала спокойно и весело:

— Пустяки! Мы вас в два счета на ноги поставим! Товарищи, надо перенести Галима Нуржановича ко мне в санавтобус.

— В больницу? — громко, испуганно спросил учитель. — Нет, нет! Не надо! Я не хочу!

— Жарайда![20] Не будет больницы, мугалым! — успокоил его Садыков. — Я положу вас в открытую машину. Вы будете лежать, как бай, на двенадцати одеялах и будете смотреть на нашу степь. Жаксы?

Когда Галима Нуржановича клали на носилки, он нашел взглядом Корчакова и приложил благодарно к груди ладонь.

«За что он благодарит меня?» — подумал Егор Парменович, взволнованно обкусывая усы.

Носилки с лежащим на них Галимом Нуржанови-чем подняли и понесли. Рядом пошли Садыков и прибежавший, задыхающийся Кожагул. Старик на ходу гладил ладонями бороду и шептал со стоном молитвы:

— О, кудай!..

Сзади плелся Карабас.

— Он не ребенок, — сказал тихо Егор Парменович Борису, — он понимает, что жить ему осталось всего ничего. Поэтому и не сдается.

Такой же тихий голос послышался и за спиной Бориса. Говорил Яшенька:

— Степан Елизарович как-то раз сказал: это, мол, дедушка целины. А мы тогда кто же? Сыновья?

— Ты, Яшенька, и во внуки годишься, — грустно пошутил кто-то незнакомый Борису.

— Жалко как, — вздохнул прерывисто Яшенька, но его перебил холодный, неприятно бодрый голос Неуспокоева:

— Не хлюпайте носом, юноша! Это недостойно целинника.

Борис испуганно покосился на носилки: не слышал ли? Руки старого учителя неподвижно лежали на груди, мертво вздрагивая при каждом шаге несших его людей.

Борис сунул руку в карман, за платком, но вытащил измятый, скрутившийся галстук и долго, с удивлением смотрел на него, пытаясь вспомнить: почему он в кармане и как попал туда?

Но так и не вспомнил.

Глава 36

В темноте все можно сказать

На юге, где должна была снова открыться степь, все заполнил туман. Ветер гнал его, и он шел медленно и плывуче, как белая река.

Туда, вниз, на белую зыбкую реку, и летела машина. Летела так, что у Бориса душа прихлынула к горлу. Минуту назад Галя резко сбросила обороты. Стало тихо. Двигатель заглушенно урчал на холостом ходу. А машина стремглав летела вниз по инерции.

— Что это такое? — удивился Борис. — Летим куда-то вниз.

— Прощаемся с горками, только и всего, — ответила Галя, напряженно вглядываясь на стоп-сигнал шедшей впереди машины.

— Конец горам? Прошли? — взволновался Борис.

— Должен им быть конец когда-нибудь.

Борис высунулся в окно. Белый горб Шайтан-Арки белел далеко сзади, как низкое облако. Колонна неслась бесшумно, с выключенными скоростями. Изредка коротко и взрывчато взвывал мотор, и снова тишина и стремительное движение, похожее на падение в темноту. Но вот красный глаз стоп-сигнала, словно раскрываясь шире, начал наплывать, наезжать, и Галя с ходу так встала на тормоза, что машину встряхнуло. Колонна остановилась.

Галя и Борис, каждый со своей стороны, высунувшись в окна, пытались понять причину остановки. Но было темно и тихо. Галя хотела уже крикнуть переднему шоферу, но послышались чьи-то торопливые шаги.

— Почему стоим? — спросила Галя темноту. — По такой дорожке ехать бы да ехать!

— Говорят, приехали, — ответила темнота.

— Кто говорит?.. Куда приехали?.. — крикнули в один голос Борис и Галя. Но человек уже прошел.

— Пойду на разведку, — открыл Борис дверцу. Ночь, как всегда перед рассветом, была особенно темна. Надо было постоять с закрытыми глазами, чтобы приучить их к мраку. Только тогда стали различаться машины, стоявшие с потушенными фарами. Борис собирался идти в голову колонны, к директору. Он постоял, сжав кулаки, опущенные в карманы, и пошел в обратную сторону.

В санавтобусе не было огней. Влажно чернели его окна. Перед автобусом стояла машина Бармаша. Федор, привалившись спиной к радиатору и закинув за голову руки, тихо насвистывал.

— Куда это мы приехали, товарищ Бармаш? И стоим почему? — подошел к нему Борис.

— Из гор вышли, — опустил руки Федор. — Директор дал шоферам два часа поспать. Потом без остановки до Жангабыла. Часам к восьми там будем.

— Почему же не спите?

— Сейчас завалюсь, — зевнул Федор. — На небе-то целый планетарий! Смотрю я на звезды, и думается разное. Интересные мысли в голову лезут.

— Даже интересные? Поделились бы.

Бармаш помолчал, тихонько насвистывая, потом откликнулся:

— Сказать разве?

Борис чувствовал, что он смущенно улыбается.

— Ладно, скажу! Только не знаю, сумею ли объяснить?

Он закурил и заговорил, как всегда медленно и трудно, и Борису казалось, что он видит, как Федор смущенно втирает что-то в ладонь большим пальцем.

— Вы не замечали такое дело, что мы работаем, боремся, вообще чего-то достигаем, для будущего?

— Конечно, ради будущего.

— Нет, погодите! Какое же это будущее, если нас с вами в этом будущем не будет? Эх, нескладно я говорю!

— Все понятно, не беспокойтесь. Но в этом будущем я вижу наших детей, внуков, вообще потомство. Вообще человечество!

— Правильно! А если и потомков не будет, и человечества не будет? Никакого будущего не будет! Можете это вообразить?

— Как это? Вот теперь не понимаю.

Федор подошел вплотную и, настороженно вглядываясь в лицо Бориса, сказал опасливо:

— Вы только за ненормального меня не считайте… А дело вот в чем. Вам сказали наверняка, как дважды два четыре, что через семьдесят пять лет наша Земля разлетится в пух и прах! Совершенно определенно, через семьдесят пять лет, в четверг, ровно в двадцать минут одиннадцатого конец придет нашей матушке Земле. Луна на нее сорвется или вот с Марса, — указал он на Венеру, — трахнут в нас какой-нибудь сверхатомной бомбой. Что-нибудь в этом роде. И конец всему! Крышка! И никакого вам будущего. И нет ничего, понимаете? Через семьдесят пять лет, учтите!

— Конец света? — сказал Борис. — Светопреставление?

— Вот чего я и боялся, — послышались в голосе Бармаша обида и разочарование. — Светопреставление! Давайте кончим разговор.

— Нет, нет, продолжайте! — схватил Борис его за рукав и притянул к себе. — Я и не думал смеяться. Продолжайте, прошу вас.

Бармаш молчал и курил. И когда вспыхивала его папироса, из темноты на мгновение выступали освещенные ноздри, часть щеки, иногда взблескивали глаза, а Борис жадно вглядывался, стараясь уловить все его лицо и выражение.

— А как бы вы почувствовали себя в такой обстановке? — заговорил Бармаш. — Стали бы вы работать, стремиться? Вы еще семьдесят пять лет не проживете, вам-то что, если от Земли пыль останется? Но вы точно знаете, что будет конец всем земным делам! И как вы тогда? Руки у вас опустились бы? Или нет, не опустятся? Такое нелегко представить, знаю, а вы понатужтесь! После вас — ничего. Как, а? — запинался на каждом слове Федор.

А Борис уже по-иному видел тьму самого темного предрассветного часа и по-иному слышал тишину ночного мира. Он почувствовал, понял бармашовское «нет ничего». И тьма и тишина стали пустыми: во все стороны, и вверху, и внизу, всюду до бесконечности «нет ничего», только эти тьма и тишина. Нет, не так! И темноты нет, и тишины нет. «Ничего» не имеет ни цвета, ни звука. И в этой безмерной, бесцветной, беззвучной пустоте нет и Бориса, и нет надежды, что после его смерти будет коваться вечная цепь жизни, звеном которой был и он. Цепь, один конец которой уходил в прошедшее, где сиял великий разум и высшая красота, созданная человеком, а другой устремляется в будущее, в жизнь и труд грядущих поколений, — оборвется! Ему приходилось испытывать нечто подобное, когда, проснувшись среди ночи, он не мог определить, где находится. Будто он выпал из мироздания, будто порвались все связи, и он одиноко летел в бездонный провал, в «нет ничего». Но тогда, через некоторое время, все становилось на свои места, и он из «нет ничего» возвращался назад, в мир видимый, осязаемый, слышимый, чувствуемый. А сейчас с ужасом, от которого останавливалось сердце, он не находил дороги назад. Нет, такое не вмещается в нашем рассудке!

— Не только у меня опустились бы руки. У всех! — прерывисто вздохнул Борис. — Люди начали бы сходить с ума! Всеобщее буйство, грабежи, убийства, пожары и пиры во время чумы!

— Это смотря какой человек. У разных людей и поведение разное было бы, — спокойно возразил Федор. — Одни будут буйствовать и пировать, а другие до самой последней секунды будут работать, чтобы эту падающую Луну или бомбу от нас отбить. Я лично так думаю.

Он заговорил вдруг быстро, горячо, мысль его уже не продиралась через бурелом, а понеслась, полетела:

— Не понимаю я, хоть убейте, разных американских президентов, сенаторов, капиталистов. Как могут они отказываться от запрещения атомного и водородного оружия? Ведь если мы начнем друг в друга атомными и водородными бомбами швыряться, ведь это же крышка всему, что та же самая Луна на землю или выстрел с Марса. Вы сочинитель, вот и попробуйте сочинить такую картину. Все гибнет, все разваливается, горят города, люди горят, сама земля горит, море на сушу кинулось, а над всем над этим только красный гриб качается!..

— Какой красный гриб? — прошептал Борис.

— Атомный, какой же еще. Он, говорят, черный, но я его почему-то красным вижу. А потом еще парочка ударов — и лопнул земной шар, как под молотом, и будет летать вокруг солнца горсть раскаленных камней. Это же… волосы дыбом! — прошептал потрясенно Бармаш. — Что же за люди, эти капиталисты да сенаторы, если их не ужасает такая всеобщая гибель? Чугунные какие-то сердца!

Он замолчал. Слышно было лишь, как он пыхтит и чмокает губами, жадно докуривая папиросу.

— Они рассуждают иначе, чем вы, — заговорил Борис. — Они надеются, что их минует эта страшная участь, а другим, то есть нам, они готовят такую всеобщую гибель.

— Так-так-так! Вот в чем дело, оказывается! — весело, как над смешной глупостью, засмеялся Бармаш. — Нам, значит, красный гриб, а они будут свои виски пить? Эту песню мы слышали. Пусть не надеются! Точно могу им сказать! Мы вот пиры во время чумы не устраиваем и руки у нас почему-то не опускаются. Хотим вот целину поднимать и пшеничку сеять. Сыто жить собираемся — это раз! А два — это то, что наша целина обернется, глядишь, атомными какими-нибудь автомобилями, комбайнами, самолетами, вообще сверхмощной да сверхскоростной техникой. Попробуй тогда, тронь нас!.. Смотрите, как интересно люди устроены! Человека дешево не купишь, шалишь! Дешево ситец покупается, а за бархат надо дорого платить, — тихо, шепотом засмеялся Бармаш.

Он заметно остывал после недавнего возбуждения и снова медленно, трудно сказал:

— Не будет жизни конца! И семя человеческое никогда не исчезнет. И распространится повсюду. Там некоторые жилплощадки пустуют, — забелела его рука, поднятая к небу, — но это временно. Распространится! — Потом, помолчав, стеснительно хмыкнул: — Да-а… Вот какой чудной разговор у нас с вами получился. А будь дело днем, не получился бы такой разговор. Я бы боялся, что вы меня за чудика примете. А в темноте я осмелел. Темнота меня попутала.

Он зевнул устало.

— Ну, спасибо вам за беседу. Спокойной ночи. Спать пойду.

Подождав, пока Федор забрался в кабину, Борис подошел к двери автобуса и нерешительно постучал. Ему не ответили. Он постучал еще раз, сильнее. Снова молчание. Но когда он машинально нажал ручку, дверь открылась.

Борис поднялся в автобус. После улицы здесь было тепло, как в комнате, и по-комнатному пахло духами. Борис узнал вкрадчивые духи Неуспокоева и замер, с заколотившимся сердцем. Надо было уйти, а он стоял, прислушиваясь, и ненавидел, презирал себя за это. Он зажег спичку и увидел Шуру. Она полулежала в кресле на боку, свернувшись комочком, и смотрела на Бориса. Кроме нее, в автобусе никого не было. Спичка погасла.

— Извините, я думал здесь никого нет. Я уйду, — смутился Борис.

— Нет-нет, останьтесь, Борис Иванович, — торопливо сказала она. — Хорошо, что вы пришли.

Борис нашарил выключатель и зажег плафон.

— Не надо!.. Потушите!.. — резко, раздраженно крикнула Шура.

Борис погасил свет и, стоя в темноте, думал: почему глаза ее стали такими большими и почему дрожат ее губы, как у обиженной, оскорбленной девочки? Сердце его дрогнуло: она плакала! Она плакала здесь, в темноте, содрогаясь с ног до головы от бесшумных рыданий. От слез большими стали ее глаза и дрожат губы. И света она не хочет потому, что всякий взгляд со стороны на то, что свершается в ее душе, мучителен ей.

— Что же вы стоите? — послышался голос девушки, тихий и добрый, без недавнего раздражения. — Рядом с вами откидной диванчик.

Борис нащупал скобу дивана, опустил его и сел. Он пришел сюда, взволнованный разговором с Бармашом, он хотел рассказать Шуре об этой странной беседе, но теперь чувствовал, что это будет не к месту. Он решил посидеть минут пять и уйти.

— Как Галим Нуржанович? — спросил он.

— Плохо. Через час я опять пойду к нему.

— Сердце?

— Сердце. Инфаркт миокарда.

— Да-а…

Шура молчала. Молчанью не было конца, и Борис решил, что лучше все же уйти. Он хотел встать, но Шура сказала вдруг с горькой насмешкой:

— Ну вот, Шурка, и пришла твоя первая любовь… Борис сидел, боясь шевельнуться, боясь громко дышать. А Шура продолжала горький разговор с собой:

— Мечтала ты, Шурка, о любимом, выдумывала и такого, и сякого, а достался тебе совсем-совсем другой, ничуть на твою мечту не похожий.

— Вы любите его? — с испугом, с отчаянием все понял Борис. — Не торопитесь с этим. Мы часто потребность любви принимаем за любовь. — Он попытался значительно оттопырить книзу губы, но и его губы дрожали. — Проверьте свое чувство! Тысячу раз проверьте! Это какая-то страшная ошибка.

— Спасибо. Вы хороший друг, — тепло сказала Шура и воскликнула с горестной отвагой: — Поздно проверять. Все проверено!

— Он не любит вас! У него это петушиная игра! — закричал Борис, будто боялся, что она не услышит его.

Шура ответила легким вздохом досады. Борис понял. Это означало: «Ну зачем вы это говорите!» Ему стало стыдно до слез.

— Разве я не вижу этого сама? — В голосе ее зазвучала грустная и горькая искренность. — Я удивлялась, когда видела, что вы ревнуете к нему. Борис Иванович, милый, я это чувствовала. Но разве он похож на любящего человека? Разве может быть любящий человек эгоистом? Разве можно, любя, быть фальшивым, нечестным с людьми? Разве любящий человек может быть трусливым и подлым?

Борис видел, как стоят в ее глазах, не проливаясь, слезы. Не глазами — сжавшимся сердцем видел он эти слезы.

А Шура продолжала:

— Помните, еще в городе вы спросили меня, еду я в совхоз работать или только провожаю колонну?

— Да. И вы ответили, что это не от вас одной зависит.

— Не от одной меня, это верно. А теперь я могу ответить на ваш вопрос. Могу твердо ответить. Я остаюсь на целине.

«Ради него?» — хотел крикнуть Борис, но в горле стало тесно, и он только махнул рукой.

— Ради него, — шепотом ответила Шура, будто слышала его вопрос.

Борис так стиснул зубы, что заныло в скулах и висках.

— Многие и многие-найдут на целине свою судьбу, свое счастье. Я в этом теперь уверена, — громко заговорила Шура. — Он тоже ищет на целине свою судьбу. «Когда же и выскакивать в маршалы, если не сейчас?» Какую душонку надо иметь, чтобы так сказать! Но я поняла это не сразу. Ему целина нужна, а он целине не нужен! Работать на целине он будет великолепно, вот увидите. Он и тайгу будет великолепно рубить, и каналы в безводной пустыне будет копать как одержимый, он и в Арктике будет комбинировать дома из льдин, ящиков и бочек, и обморозит при этом десятки людей. А для него все это — нулевой цикл работ и выруливание на старт. О боже мой! — послышался тоскливый вздох. — Одного себя только и видит, и его же персона ему весь мир закрыла. Беспокойная, нетерпеливая, жадная и пустая душа! Теперь я все до конца поняла. Он по людям способен шагать!

— А вы? — быстро спросил Борис. — Вы-то здесь при чем?

— Он прячет это, как накожную болезнь. Я буду смотреть. Никто его не видит так, как я. И я не позволю, не позволю!.. — дрогнул ее голос ненавистью.

Она помолчала, потом тихонько вздохнула:

— Нелегкую задачу приходится тебе, Шурка, решать. И пусть! Пусть, пусть!

— Не боитесь? — прошептал Борис.

— А помните наш веселый, храбрый тюльпан в сырой мерзкой ночи? — радостно спросила Шура. — Он ничего не боялся!

Она помолчала, потом стукнуло о стенку поднятое кресло.

— Мне нужно идти к Галиму Нуржановичу. Извините.

Она пошла и у дверей остановилась.

— Бывают в жизни минуты, когда надо высказаться, все сказать, и знать, что тебя слушает твой верный друг. С вами я говорила без утайки, как сама с собой. Но иное и себе не скажешь. Вот почему я хотела темноты. В темноте все можно сказать.

Она вышла, и лишь только закрылась дверь, он подбежал к окну, посмотреть ей вслед. Но к стенкам прижалась огромным черным лицом ночь. Такая черная, беспросветная, забывшая все сроки ночь, что не верилось в завтрашний день.

Он снова сел. В глазах было горячо и влажно. «Это от бессонной ночи, — подумал он. — Да-да, от бессонной ночи, а не потому, что перед глазами прошла девушка, высоко, гордо неся голову. Будет ли она и дальше так же высоко и гордо нести свою красивую голову? И любить, и ненавидеть одновременно. Разве это можно? Оказывается, можно. Но как это тяжело, как мучительно! Дает светлую радость любовь, дает мрачную радость и ненависть, ненависть утоленная. Но, ощущаемые вместе, они дадут неизбывную, с каждым днем усиливающуюся муку. А если победит любовь, а измученная душа предаст святую ненависть? Если уступка, подлая, оскорбительная, сгибающая человека? Кто поможет ей тогда поднять голову и выпрямиться? Может быть, тогда… Может быть, ие все еще…»

Что «не все еще» — додумывать не стал. Знал: туда дороги нет. Но можно же любить вот так, тревожно и горестно, и надеяться хотя бы краешком сердца?..

Он лег на диванчик, подложив под голову портфель.

Лежать было неудобно, коротко, ноги наполовину свисали.

Подумалось: «Это хорошо, не засну. Она скоро вернется».

И крепко заснул.

Не слышал, как хлопала дверь, как входили и разговаривали люди.

Глава 37,

Которой кончается повесть, но не кончаются еще пути-дороги для многих и многих людей

В дверь постучали, и Шура спросила:

— Можно войти?

«Как хорошо, что я не заснул до ее прихода», — обрадовался Борис и проснулся. В окнах светлело. Он лежал, неудобно скорчившись, покрытый директорским плащом. Потрогал плащ и, улыбнувшись, поискал глазами Егора Парменовича. Директор спал на полу, на носилках, подложив под голову свои перчати-щи и укрывшись потертой, видавшей виды жеребковой курткой. Рядом спал в кресле Садыков, неудобно свесив на грудь голову, опустив с обеих сторон прямые руки и растопырив тоже прямые как палки ноги. Так спят куклы.

Снова постучали в дверь, и снова крикнула Шура:

— Товарищи, можно войти?

Борис не мог понять: продолжается ли еще сон или это уже явь? Егор Парменович заскрипел носилками и сел, сбросив куртку. Правый ус, на котором он спал, растрепался.

— Что же вы, негодяи, хозяйку не пускаете? — хрипло сказал он мятым, ночным еще голосом и зычно крикнул — Да-да! Конечно, можно, Александра Карловна!

Шура вошла и у дверей остановилась, припав головой и плечом к стенке. Можно было подумать, что она бежала, запыхалась и остановилась перевести дыхание.

— Извините нас, Александра Карповна, за нашу бесцеремонность… В будущем советую таких гостей прямо с милиционером выводить, — поднялся директор с носилок.

— Товарищ Нуржанов умер, — сказала Шура безжизненным голосом.

Корчаков снова сел на носилки и начал трясти Садыкова за ногу:

— Курман, проснись! Галим Нуржанович умер. Слышишь?

Завгар перекинул голову на плечо, посмотрел мутно, а поняв, вскочил и стал торопливо застегивать шинель.

— Когда умер? — спросил Корчаков.

— Минут двадцать назад. Все время какой-то травой самбурин бредил. Гнал ее, рубил, рвал.

— Что за трава самбурин? — спросил Корчаков.

— Жирная, косматая. На могилах растет, — ответил тихо Садыков.

— Понятно, — опустил голову Егор Парменович.

— Потом пришел в себя и спросил: «Горы прошли? Дорогу видно?»

Егор Парменович задышал часто и задергал скулами:

— Судить нас за это надо! Как сквозь пальцы человека упустили! И какого человека! Говорят, видели, как он надрывался и на промоине и на Чертовой спине! Вы видели?! — зло закричал он на Бориса. — А ты, Курман? И я видел! А мне, старому бюрократу, не до этого было! Дела, всегда дела!

— На промоине я видел, — убито прошептал Чупров.

Садыков молча поднял валявшуюся на полу фуражку, ударил ею об ладонь, надел и пошел к двери.

— Куда? — спросил Корчаков.

— К нему… — ответил в дверях Садыков.

— Слушай, Курман, давай положим Галима Нуржановича на передовую машину. Пусть первым Жангабыл, целину увидит.

— Вот хорошо сказал, — ответил Садыков и вышел.

— Теперь будем охать, вздыхать, каяться! Нужно ему это! — снова встал с носилок Егор Парменович, сердито накинул на плечи тужурку и тоже вышел.

Шура по-прежнему стояла, припав головой к стене. Лицо ее стало серым, некрасивым, глаза были закрыты, напряженно сдвинутые брови дрожали. Борису страстно захотелось тихо, кончиками пальцев коснуться ее лица и бережно разгладить и морщинки в уголках губ, и напряженно вздрагивающие брови.

— Вам отдохнуть надо, — мягко сказал он. Шура, не ответив, болезненно и раздраженно поморщилась. Борис с болью понял: снова распалось все, что связывало их в ночном разговоре, снова они чужие. Он обошел Шуру на цыпочках и спустился на улицу.

На востоке еще не алело, но высокие сквозные облака уже сияли как серебряные. Ровный серый овет был разлит всюду, и в этом равнодушном свете не было теней. И предрассветная тишина тоже была без отражений, ее не тревожил ни один звук.

Борису все равно было, куда идти, лишь бы не стоять у дверей автобуса, лишь бы не вернуться туда и не смотреть жалкими глазами на некрасивое, усталое лицо. Он обошел машину и попятился: так неожиданно и радостно открылась степь. Она вскинулась ему навстречу и остановилась на половине неба. На океанном ее просторе было так широко, так вольно, таким веселым и легким чувством наполнила душу ее необъятность, что хотелось петь, или говорить стихами, или смеяться.

А рассвет прибывал и разливался, как морской прилив. Из-за темной громады земного шара поднимался только что родившийся весенний день. И туда, в будущий день, летела широкая, прямая дорога.

К Борису подошел и встал рядом Егор Парменович. Он помолчал и вздохнул:

— Пришел в себя, спросил: «Горы прошли? Дорогу видно?..» Вот она, наша дорога. Трудная наша дорога!

Борис понял этот вздох, и сердце его больно тронула печаль о только что умершем человеке, доблестно шедшем трудными дорогами.

Солнце коснулось гребнем края земли, и над степью всплыла тонкая золотая пыль. А затем ударил первый узкий, ослепительный луч, и степь осветилась вся разом, будто ликующе вскрикнула.

Солнечный луч прикоснулся и к душе Бориса, и поникли, отступили ночные тоска и боль, а нарастало в нем бурными, горячими толчками, будто второе огромное сердце, нестерпимое желание рассказать людям о прошедших днях, всего о трех днях второй целинной весны. Луч родившегося дня, осветивший людям верную дорогу, осветил и для него то, что до сих пор было в темноте: человеческий ум, силу, самоотверженность, дружбу, теплоту сердца — все самое прекрасное в мире, чем и были наполнены прошедшие три дня. Он не замечал этого, но это властно овладело его душой, и вот он ощущает нестерпимую алчбу рассказать об этом людям, вернуть им то сокровище, которое он получил от них. Так рождалось в нем чувство творчества.

За спиной его послышался шепот. Он оглянулся. Сзади стояли неслышно подошедшие целинники, молодежь: Виктор Крохалев, Джумаш, толстячок ремесленник с мраморным румянцем на пухлых щеках, Марфа, похохатывая в ладошку, говорившая что-то жавшейся к ней Лиде Глебовой, а детски голубые глаза девушки смотрели то на солнечную степь, то на Виктора. Стояла здесь и Шура, с посветлевшим лицом, радостно прижав к груди руки со стершимся маникюром, и Воронков, снова начистивший до зеркального блеска сержантские сапоги, а рядом с ним Тоня, гладко, по-простому расчесавшая недавно еще взбитый надо лбом модный кок. Три неразлучных ленинградца стояли в обнимку: Сашка-спец обнял друзей за талию, а длинный Лева Сычев и маленький Сергей Зубков положили руки ему на плечи. Лицо Сергея снова стало насмешливым и заносчивым, будто он бросал кому-то вызов. Отдельно стояли молодые шоферы: Галя Преснышева, с обнаженной головой, отдав на забаву утреннему ветерку упрямые завитки нежных девичьих волос, серьезный Костя Непомнящих, Вадим в грязном уже, но завязанном по-прежнему крупным модным узлом канареечном шарфе, и мечтательно улыбающийся Яшенька. Странное дело, за эти три дня пробились наконец его долгожданные усики и даже свисли кисточками к уголкам губ. Здесь же стоял и Мефодин, в телогрейке, изорванной колесами машин, в «бобочке», такой мятой и со сломанным козырьком, словно ее топтали сотни ног. Лицо Василия было грустное и обиженное, но глаза по-шоферски щурились на широкую, летевшую вдаль дорогу. И еще много ребят и девчат, имен которых Борис не знал, стояли тут. Задумчивы и строги были юные лица. Они знали, куда приведет их эта дорога. Упорный, знойный труд ждет их впереди. Они будут по двадцати часов в сутки пахать и засевать целину, будут долбить в окаменевшей земле котлованы, ломать камень, будут делать любую работу, какую понадобится сделать. Это они знали, и, как перед атакой, замирали их сердца. Но они пойдут в эту атаку, потому так строги и решительны их лица.

О Родина, велика любовь к тебе твоих сыновей!

А вспаханная и засеянная ими целина поднимет ниву такой мощи, чуть не в рост человека, такой густоты, что кинь фуражку — закачается, как на волнах, такой чистоты, будто гребнем причесанную, и такого простора на все четыре стороны, что можно заблудиться в ней.

Это будет их подвиг и всенародная слава их!

Но это совсем другая повесть.

Целина — Караганда

1955–1959

notes

Примечания

1

Приятель (казахск.).

2

Хорошая дорога (казахск.).

3

Мальчик (казахск.).

4

Учителем (казахск.).

5

Буквально: Желтый хребет, то есть нагорье желтых сухих трав.

6

С богом! (казахск.)

7

И туда, и сюда (казахск.).

8

Стой! (казахск.)

9

На коня! (казахск.)

10

Не разъединяйся! (казахск.)

11

Близко, рядом! (казахск.).

12

Начальник (казахск.).

13

Бородачи (казахск.).

14

Верхнее отверстие, дымоход, в кочевой юрте (казахск.).

15

По казахским обычаям — подарок за радостную весть.

16

Сейчас, сейчас, Кожагул! (казахск.).

17

Почтительное обращение к баю.

18

Паршивая овца! (казахск.)

19

Казахское поверье. Тогда человек не вернется.

20

Ладно! (казахск.)

Table of Contents

Михаил Ефимович Зуев-Ордынец Вторая весна

Глава 1 Печаль ночей

Глава 2 Степь, ночь и огни на горизонте

Глава 3 «Что ищет он в краю далеком?..»

Глава 4 Люди и машины уходят в степь

Глава 5 Описывающая главным образом степь, а кстати еще одного человека, едущего на целину

Глава 6 Все чувства наружу!

Глава 7 Цыганский двор

Глава 8 Разговоры у костра о целине, хлебном балансе страны, перманенте и папуасах южных морей

Глава 9 Четыре точки зрения на целинную степь и на человеческое счастье

Глава 10 Садыков проверяет топографию верблюдом

Глава 11 Добровольцы — два шага вперед!

Глава 12 Наперекор всему — весна!

Глава 13 От сегодня не уйдешь

Глава 14 Три ночных гостя

Глава 15 Человек снимает с себя стружку

Глава 16 Две задачи решены неправильно

Глава 17 Барабан Яна Жижки

Глава 18 Тетради Темира Нуржанова

Глава 19 Великолепный весенний день

Глава 20 Тот же великолепный, но уже испорченный весенний день

Глава 21 Очень неприятная, за что извиняемся перед читателями

Глава 22 О соколах и коршунах

Глава 23 Будем пробиваться!

Глава 24 О закопёрщиках, о двенадцати одеялах бая Узбахана и о предсмертном крике человека

Глава 25 Кожагул со знанием дела говорит о паршивой овце

Глава 26 Многие, в том числе и волк, высказывают свое частное мнение

Глава 27 Что-то у нас плохо организовано!

Глава 28 «Слезы шофера»

Глава 29 Директор Корчаков отвлекается от своих прямых обязанностей, а Вася Мефодин сажает себя на скамью подсудимых

Глава 30 «Чертов мост»

Глава 31 Как некоторые понимают выражение «тю-тю!»

Глава 32 Вполне реальное дело

Глава 33 Когда в Ленинграде спят

Глава 34 Чтобы сердце горело

Глава 35 Снова о двенадцати одеялах

Глава 36 В темноте все можно сказать

Глава 37, Которой кончается повесть, но не кончаются еще пути-дороги для многих и многих людей

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20