Annotation

В романах и рассказах известного итальянского писателя перед нами предстает неповторимо индивидуальный мир, где сказочные и реальные воспоминания детства переплетаются с философскими размышлениями о судьбах нашей эпохи.

- Джузеппе Бонавири

Джузеппе Бонавири

ЗАМАРАШКА

Жил когда-то в Сицилии король Карл, жестокий воитель, покоривший многие земли; и, куда бы он ни пришел, сопутствовал ему везде зловещий знак Скорпиона, черневший на тысячах знамен.

Был у того короля сын по имени Руджеро, бесстрашный рыцарь, который с некоторых пор стал битвам предпочитать увеселение, балы, игру в кости и долгие верховые прогулки лунными, да и безлунными, ночами. Мать Руджеро, женщина высокого происхождения и тонкого ума, привыкшая-к почету и поклонению своих подданных, французов, держала в услужении простую сарацинку; девушка жила в хлеву вместе с курами, петухом Кукареку и ослом Ронделло.

Каждое утро, едва дамы пристегнут Руджеро сбоку серебряный меч, кричал он этой служанке:

— Замарашка, подай-ка мне на завтрак яиц!

— Слушаю, хозяин.

Надо сказать, что яйца от королевских несушек были белые-пребелые и поблескивали порой в скорлупках крошечные брильянты.

Но однажды Замарашка отвечает:

— Простите, господин мой принц Руджеро, но сейчас никак не могу, мне за водой надо идти.

Сходила она к роднику, что сверкает на солнце хрустальным блеском, возвращается обратно, а Руджеро в своем шлеме, увенчанном белоснежным орлиным пером, ей и говорит:

— Знаешь, Замарашка, я завтра на бал еду.

— А мне можно?

— Тебе? Ха-ха-ха! Да ты вся в золе перемазана!

Промолчала девушка, но сердце у нее сжалось; поставила она пустые кувшины в сумы переметные, что свисали по бокам у осла Ронделло, и опять за водой пошла. Идет по солнцепеку, плачет, полные кувшины уже наплакала, вдруг слышит голос, нежный, как дуновение ветерка:

— Замарашка!

— Кто меня зовет?

Оглянулась — никого нет, лишь голубка гулит в ветвях дерева.

Вдруг откуда ни возьмись прекрасная женщина, дымкой окутана, точно легким покрывалом.

— О Мадонна! — только и вымолвила сквозь слезы девушка-сарацинка.

— Не плачь, — говорит ей женщина, — помогу я твоему горю. Вот тебе платье, расшитое золотыми петухами, вот изумрудные сверкающие сережки. Когда твой хозяин Принц Руджеро, рыцарь орлиного пера, скажет, что собирается на бал, ты держись как ни в чем не бывало, а сама надень этот наряд.

Прошло восемь дней, и Руджеро ей говорит:

— Замарашка, нынче вечером я на бал еду. — И сияют его глаза, как лучезарные солнца.

— Желаю вашей милости хорошо повеселиться, а мне пора к моим курам, петуху и ослу Ронделло.

Вот стихает конский топот на раскаленной дороге, а Замарашка, не теряя времени, надевает на себя платье, расшитое золотыми петухами, и становится прекрасной, как Мадонна, как чарующая звезда.

И только она подумала: что же мне дальше-то делать? — как пропел петух, ему отозвалась курица и появилась фея.

— Вот тебе, Замарашка, крылатый конь и кучер в придачу.

Стоит перед ней конь, белый как снег, удила грызет, бьет копытом. Понес ее конь над крышами, над дворами, над гумном, где мужики клевали носом от усыпляющего круговращения ослов. Прилетает Замарашка на бал, ну, скажем, в Палагонию, что совсем рядом с нашей деревней, входит во дворец, утопающий в апельсиновых и мандариновых садах. Все на нее смотрят, а один старик аж руками всплеснул:

— Ах ты господи, красота-то какая — глаз не оторвать! Ну прямо услаждение души.

Увидел ее Руджеро — влюбился без памяти. Снял он с головы шлем и просит:

— Потанцуйте со мной, прекрасная госпожа.

Пока танцевали они польку и мазурку, бродили по долине тучные стада, румянились на трепещущих ветвях апельсины. Во время танца стащила Замарашка у принца Руджеро часы с топазами и рубинами. Тут же она выходит под благовидным предлогом, бежит к своему коню, и несет ее конь над мирно спящими полями, над жаждущей влаги рекой.

Руджеро хватился — нет часов.

— Ну и дурак же я! Ведь это она часы украла!

На следующее утро кричит Руджеро, как обычно:

— Замарашка, подай-ка мне на завтрак яиц!

— Слушаю, ваша милость.

— Ах, Замарашка, танцевал я сегодня ночью с одной девушкой, да с такой красавицей: платье расшито золотыми петухами, серьги как звезды сверкают, а прическа — ты бы видела! Только вот беда — часы у меня украла. Узнать бы, кто она и откуда.

— Поищите, ваша милость, может, и найдете.

Рвет и мечет Руджеро от злости, насилу успокоился. Через пятнадцать дней говорит:

— Замарашка, а Замарашка, я нынче вечером на бал еду.

— Желаю вашей милости хорошо повеселиться.

Вот трубы заиграли, уезжает он, а старый отец, французский король Карл, вышел на балкон под атласный балдахин и кричит вслед:

— Опять на бал? Престола лишу!

Вдруг откуда ни возьмись фея, у Замарашки сердце от радости запело в груди.

— Вот тебе, Замарашка, платье, усыпанное звездами, вот сережки из золота и серебра.

— Ах, спасибо!

Нарядила ее фея, взмыл конь крылатый в ночное небо, и полетела Замарашка при свете восходящего полумесяца над крышами домов, где спали усталые крестьяне.

Едва она вошла в залу, всю залитую ярким, точно солнечным, светом, все вокруг зашептали:

— Она, это она!

Подходит к ней Руджеро, ведет в круг танцевать. Пока перехватывали они в танце руки, удалось ей снять перстень у него с пальца. Тут же она выходит под благовидным предлогом, и несет ее конь обратно через широкую реку, посеребренную лунным сиянием.

Наутро говорит молодой принц Замарашке:

— А ведь та красавица вчера опять была и украла у меня перстень с королевской печаткой.

— Что же мне вам сказать, ваша милость? Я тут при курах да при петухе состою, а вы в другой раз глядите в оба.

Ладно. Проходят еще пятнадцать дней, один на другой похож, как бусинки в четках. Руджеро снова ей говорит:

— Знаешь, Замарашка, я вечером на бал еду. В бывший замок нашего заклятого врага короля Фридриха.

— Хвала вам, Ваше королевское Высочество, хвала Господу, вседержителю земли и тверди.

— Ха-ха-ха! — смеется он. — Где это ты выучилась так говорить?

Уезжает юный принц в своем великолепном шлеме, за ним и юная Замарашка отправляется в путь, уносит ее крылатый конь через бронзовые врата в высь поднебесную. Прибывают они в замок, откуда смотрел когда-то Фридрих, как пламенеют закаты над Минео — нашей деревней, — как спускаются на горные пастбища вечерние сумерки. Но не об этом речь.

Увидел ее Руджеро, приглашает танцевать, а сам думает: уж на этот раз буду глядеть в оба, не дам себя провести.

Но она, пока кружились в вальсе до упаду, сняла у него с камзола золотую цепь. Хватился принц, да поздно, уже в королевских покоях.

— Господи Иисусе! Разве такую перехитришь, когда у нее каждый раз новое на уме.

Настал лучезарный день, и говорит Руджеро служанке:

— Слыхала, Замарашка, та красавица-то цепь золотую у меня украла.

— Так она до нитки вас оберет, ваша милость.

— Была бы она мужчиной, я бы ее мечом пополам разрубил, а с этой чертовой ведьмой как мне сладить?

Долго ли, коротко ли, захотелось Руджеро сладкого пирога, да чтобы он был на меду, с корицей и со всеми душистыми травами наших гор.

— Замарашка, а Замарашка, — говорит, — приготовь мне сладкий пирог и положи в него яйца от каждой птицы из моего сада.

А в королевском саду и воробьи водились, и куропатки, и скворцы, и райские птицы.

— Слушаю, ваша милость.

Отыскала девушка в ветвях лавра и ладанника птичьи гнезда, набрала зеленых, желтых, красных яичек, замесила тесто ловкими руками, слепила из него пирог и начинку положила по своему вкусу.

Вот кричит принц с парадной лестницы:

— Замарашка, эй, Замарашка, готов ли пирог?

— Несу, ваша милость.

Стала королева-мать пирог резать, вдруг — что такое? Глазам своим не верит: перстень!

— Как сюда перстень попал? — спрашивает принц Замарашку.

— Почем я знаю, ваша милость?

— Разве не ты пирог пекла?

— Я, ваша милость, только про кольцо ничего не ведаю.

Поохали-поахали, дальше живут.

Прошло еще время, и принц Руджеро, рыцарь орлиного пера, опять говорит Замарашке:

— Хочется мне сладкого пирога.

— Будет пирог вашей милости.

Нарвала она трав душистых, собрала яиц из королевского сада, купила у великого искусника пекаря Тури Казаччо муки самого тонкого помола, замесила тесто.

Как показалась из разрезанного пирога сверкающая цепь, закричал принц Руджеро:

— Это дело рук проклятых сарацин. Повелеваю выгнать всех до единого с моих земель! Чтобы и духу их тут не было!

Ладно. Через десять дней снова он требует сладкого пирога; и когда разрезал его собственнолично, нашел внутри золотые часы, что своим ровным тиканьем отмеряли время. Закричали тут в один голос принц Руджеро и старый король Карл:

— Смерть сарацинам!

Но не знали они того, что исстрадавшийся, замученный вечным голодом народ поднялся по всей земле сицилийской против короля. Народ — что река: не остановишь. Стали французов убивать, а у тех от страха глаза повылезли, язык отнялся.

Неизвестно, чем бы все кончилось, если б на балу во время танца не открылась Замарашка принцу Руджеро, не ведавшему еще, что восстал крестьянин, что взбунтовался сапожник, что возмущается на площади портной, что гончар мечет громы и молнии.

— Господин мой, ведь это я, Замарашка, неужто не признаете?

Приподняла она вуаль, и увидел принц ее лицо — прекрасное, как летний день.

Себя не помня от любви, говорит он матери:

— Матушка, я хочу жениться на Замарашке.

— Как — на Замарашке? Ведь она служанка.

— Ну и что же, матушка? А вы ее видели?

— Конечно, видела! Вечно в золе перемазана.

— Так вот же она, смотрите.

— Что? Эта жемчужина божественной красоты — наша Замарашка?! Да быть того не может!

Платье на Замарашке расшито золотыми петухами, на шее ожерелье сверкает, от черных волос сияние льется, голос как у птицы певчей.

— Госпожи Иисусе, неужели это ты, Замарашка?

А тем временем перед дворцом собрался народ — кто с мечом, кто с ружьем, кто с косой, кто с мотыгой, а кто сокола боевого наготове держит, чтоб вырвал он сердце королю Карлу.

— Остановитесь, люди! — говорит королева. — Мой сын Руджеро, рыцарь орлиного пера, женится на Замарашке, такой же сарацинке, как вы. Вот она!

Ликует народ. Замарашка людей словно весной одарила. Все отправились в собор.

— Дети мои! — сказал священник. — Время, как быстроводная река, все смывает.

И был там сапожник с шилом и дратвой, и каменщик Джованни со своим мастерком, и Пеппи Подопристену, и Тури Хромой, и Маттеу Почеммасло, и Чиччо Спичка, и Тано Обжора, и Анджуцу Щавель. Даже птицы в собор влетели — воробей и скворец, зеленушка и райская птица.

А женщины-сарацинки оставили потаенные горные пещеры, покинули темные закоулки, где горькое одиночество порождает грустные мысли, пришли и принесли кускус и фимиам, мед и корицу. Первым делом опустились они на колени, поцеловали землю, в которой, прорывая извилистые ходы, трудится червь Божий. Потом, возблагодарив Бога Морокуна, ударили они в бубны и запели. Вот как они пели — в шутку и всерьез:

Звяк, звяк, звяк,

семь французов за пятак,

а пятак в пустом кармане,

а карман в чужом кафтане,

семь французов за корову,

а корову за подкову,

за подкову для коня,

что привязан у плетня,

семь французов за попону,

семь французов за мадонну,

а мадонна сарацинка,

а мадонна как картинка,

сам король в нее влюблен

и зовет к себе на трон

и французскую корону

надевает на мадонну.

Звяк, звяк, звяк,

семь французов не пустяк,

семь французов за лепешку,

чтобы кушать понемножку,

только в том-то все и дело,

что лепешка зачерствела,

есть такую не захочешь,

если толком не размочишь,

семь французов за ручей,

сарацинка свет очей,

сарацинка как картинка,

кожа нежная черна,

кожа черная нежна.

К радости Господа нашего, великого и всемогущего Морокуна, рассеялось людское горе, как рассеиваются ненастные тучи, и в сияющих небесах запели, зачирикали птицы.

Идет пир на весь мир, пирует Руджеро со своей Замарашкой, а нам еще спину гнуть, чтоб на хлеб заработать.

Table of Contents

Джузеппе Бонавири ЗАМАРАШКА