Annotation

Николас Блейк — псевдоним известного английского поэта Сесила Дея Льюиса (1904-1972). Под этим псевдонимом он писал детективные романы, которые привлекают блистательной игрой интеллекта и фантазии, глубокой психологической прорисовкой героев, как главных, так и второстепенных. Описывая хитроумнейшие преступления, автор ни на миг не теряет светлой веры в победу Добра над Злом. Этот сборник впервые представляет вниманию читателей два лучших романа Николаса Блейка.

- Николас Блейк

- ПРЕДИСЛОВИЕ

- СМЕРТЕЛЬНЫЙ РОЗЫГРЫШ

- 1. НОЧНОЕ КУКОВАНИЕ

- 2. НЕСЧАСТЛИВЫЕ КАРТЫ

- 3. ЧЕРНАЯ ЖЕМЧУЖИНА

- 4. ЗЛОБНЫЕ ПИСЬМА

- 5. ШКОЛА ВЕРХОВОЙ ЕЗДЫ

- 6. ГРАНАТА МИЛЛЗА

- 7. ЦЫГАНЕНОК

- 8. ЧЕЛОВЕК-НОЖНИЦЫ

- 9. СЫЩИК

- 10. БЕДНЫЙ ЩЕНОК

- 11. ЦВЕТОЧНАЯ ВЫСТАВКА

- 12. РАЗГНЕВАННЫЙ МАГНАТ

- 13. СТАРШИЙ БРАТ

- 14. МЛАДШИЙ СЫН

- 15. ДЖОКЕР И ВСЯ КОЛОДА

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

Николас Блейк

Смертельный розыгрыш

ПРЕДИСЛОВИЕ

Николас Блейк — псевдоним, под которым известный английский поэт и критик Сесил Дей Льюис писал детективные романы. Репутация Дея Льюиса-поэта в высшей степени прочна, но, как поговаривают знатоки, в литературно-детективной иерархии он все же стоит еще выше, чем в поэтической.

Сесил Дей Льюис родился в 1904 в Баллинтаббере (Ирландия) в семье протестантского священника. После смерти матери семья переехала в Лондон, где Сесила воспитывала в основном тетка. Окончив Оксфордский университет, с 1927 по 1935 год Дей Льюис преподавал в ряде школ Англии, постоянно вступая в конфликты с администрацией из-за своих левых взглядов. В середине 30-х годов Дей Льюис вступает в компартию Великобритании, однако после гражданской войны в Испании, как и многие представители западной интеллигенции, испытывает разочарование в Светлой Доктрине Ленина — Сталина. Поэтический дебют Льюиса состоялся еще в 20-е годы, поэтические сборники 30-х годов приносят ему известность. В 1938 и 1954 годах выпускает два представительных тома «Избранного». С 1951 по 1956 год он профессор поэзии в Оксфордском университете, затем директор издательства «Чатто энд Уиндус». В 1968 году удостоен звания поэта-лауреата. Скончался Дей Льюис в 1972 году.

Детективный автор Николас Блейк родился в 1935 году, когда Дей Льюис написал и опубликовал роман «Требуются доказательства». По словам его биографа, он не мог придумать иного способа честно заработать сто фунтов, необходимых для починки прохудившейся крыши.

В том же году родился и его герой Найджел Стрейнджуэйс, верой и правдой прослуживший своему создателю тридцать с лишним лет.

Найджел Стрейнджуэйс — детектив-любитель. Он поглощенно сочиняет ученые трактаты, но происходит преступление, и он бросает свои штудии, чтобы попытаться расколоть крепкий криминальный орешек. Он влюбляется, а потом и женится на известной путешественнице Джорджии Кавендиш, которая погибает смертью героя на второй мировой войне. Затем Стрейнджуэйс знакомится со скульптором Клэр Мессинджер, которая, однако, отказывается выйти за него замуж. Этот высокий, худой, голубоглазый человек с копной светлых волос обожает разгадывать всяческие тайны, но подчас испытывает весьма противоречивые чувства по отношению к преступникам — к осуждению примешивается сострадание и даже уважение.

В таком двойственном отношении блейковского сыщика к своим подопечным отразились воззрения его создателя на буржуазное общество. Блейк, кстати сказать, однажды заметил, что в традиционном детективе конан-дойловского образца (доминировавшего в Англии в 20—40-е годы) достаточно тенденциозно трактуется проблема преступник — общество. Сюжеты, в которых сыщик выступает в качестве надежного защитника общества, апеллируют, по его мнению, к чувствам представителей высших и «верхних средних» слоев общества, весьма заинтересованных в сохранении социального статус-кво и видящих своих заклятых врагов в тех, кто посягает на Закон. Те же, кто занимает нижние ступеньки социальной лестницы, чаще отдают свои симпатии, по Блейку, «триллеру», той разновидности авантюрного романа, где главный персонаж находится в сложных отношениях с Законом, вовсе не являющимся воплощением справедливости. Замечено, что в детективных романах Блейка к преступникам проявляется снисхождение в том смысле, что большинству из них позволено ускользнуть от официозного Правосудия.

В детективную прозу Блейк пришел в середине 30-х годов. Детективный жанр, громко заявивший о себе на рубеже столетий, в период между двумя мировыми войнами переживал второе рождение, что дало основание историкам жанра говорить о наступлении «золотого века». В Англии блистали Агата Кристи, Дороти Сэйерс, Энтони Беркли, в Америке Эрл Стенли Гарднер, Рекс Стаут, Эллери Куин развивали традиции интеллектуального детектива, а Дэшил Хэммет и Реймонд Чандлер закладывали основы «крутой школы». Блейк-теоретик детектива считал, что у сочинителя здесь есть два пути: изображение невероятных персонажей во вполне достоверной обстановке, и, наоборот, реальных людей в не совсем реальных обстоятельствах. Блейк-практик явно тяготел ко второму варианту. Уважая основные детективные каноны, он создавал характеры любопытные, по-настоящему сложные. Владея искусством построения хитроумной детективной интриги, он избегал тех клише в описаниях и диалогах, которыми грешили корифеи «золотого века». По мнению Джулиана Симонса, одного из ведущих авторитетов в области детективного жанра, «Блейк сумел внести в детектив «золотого века» тональность настоящей литературы. Кроме того, в его ранних вещах дают о себе знать его левые политические взгляды. Для того времени и то и другое было новинкой. Не забуду потрясения, испытанного мной, когда на первой же странице его первого романа «Требуются доказательства» я встретил имя Т. С. Элиота. Готов побиться об заклад, что в 20—30-е годы не появилось и десятка детективов, где хоть раз упоминался бы современный поэт».

Блейковские детективные сюжеты изобилуют литературными аллюзиями, доставляющими удовольствие читателю, сведущему в истории литературы (иногда, впрочем, аллюзии бывали и детективного свойства — один из сюжетов, например, напоминает «Убийство Роджера Экройда» Кристи, другой «Незнакомцев в поезде» П. Хайсмит), но не в обилии имен и цитат дело. Уважение канонов детектива в сочетании с прекрасным слогом и умение обратить читательское внимание на иные проблемы, помимо традиционного «кто убил?», позволяет числить Николаса Блейка с его двумя десятками романов о преступлении среди тех, кто умел поднять «низкий жанр» до уровня настоящего искусства.

Сергей Белов

СМЕРТЕЛЬНЫЙ РОЗЫГРЫШ

1. НОЧНОЕ КУКОВАНИЕ

Мы с Дженни решили провести неделю в одном из номеров для постояльцев при таверне «Глоток винца»: за это время мастера должны были закончить пристройку к нашему новому дому «Зеленый уголок» — там, в этой пристройке, я предполагал разместить свою библиотеку. Оставалось только перевезти мебель из Оксфорда, и мы могли окончательно обосноваться в Нетерплаше Канторуме, где я надеялся провести остаток своих дней вместе с моей милой Дженни. Шла первая неделя мая — впереди было чудесное лето 1959 года — чудесное для всей Англии, но роковое для Нетерплаша Канторума.

На эту деревню мы наткнулись два года назад, во время свадебного путешествия по Дорсету. Среди всех английских графств нет для меня более привлекательного, чем Дорсет; здесь я и задумал поселиться после выхода на пенсию. Мы с Дженни с первого взгляда влюбились в Нетерплаш Канторум. Мне предстояло отработать еще несколько лет. Но через полгода у Дженни появились симптомы тяжелого нервного расстройства, и я вынужден был изменить свои первоначальные намерения. Я работал тогда школьным инспектором, это было связано с частыми и нередко длительными разъездами и могло плохо сказаться на ее здоровье, поэтому я счел своим долгом немедленно уйти с работы и целиком посвятить себя заботе о моей милой Дженни.

По счастливой случайности в воскресном номере газеты, которую я выписываю, я увидел объявление о продаже дома в Нетерплаше; об этом прелестном уединенном местечке у нас с Дженни сохранились самые приятные воспоминания, и я подумал, что ничего лучшего нам не найти.

Переговоры о покупке «Зеленого уголка» завершились успешно. В министерстве не противились моей просьбе об отставке: пенсия мне причиталась довольно скромная, но я мог подрабатывать, принимая экзамены в оксфордских и кембриджских колледжах, во время каникул я мог брать частных учеников. Вот уже несколько лет я был, поверьте, неплохим репетитором для выпускников Эмберли. В будущем же, когда у меня будет больше свободного времени, я решил заняться подготовкой нового издания «Энеиды». Это решение созрело во мне уже давно.

Надеюсь, отныне ничто не помешает мне выполнить свое намерение. Но сперва я должен описать все, случившееся прошлым летом в Нетерплаше Канторуме, хотя бы только ради успокоения моей нервной системы, все еще взбудораженной пережитыми ужасами.

Элементарная вежливость требует, чтобы я прежде всего представился читателям, если, конечно, таковые найдутся. Зовут меня Джон Уотерсон. Я окончил Оксфордский университет, магистр искусств. И скоро, слишком скоро, мне стукнет шестьдесят два. От первой жены — она умерла в 1946 году — у меня осталось двое детей. Сэму — двадцать два, он репортер, сотрудник бристольской газеты. Коринне — семнадцать. Я считаю, что с детьми мне просто повезло: они в прекрасных отношениях со своей мачехой. Это тем более отрадно, что Дженни моложе меня на двадцать пять лет.

Что до моей милой Дженни, то я вряд ли смогу написать о ней хоть с какой-нибудь долей объективности. Она работала учительницей в одной из престижных женских школ. Нас свел случай и общая профессия. Я сразу же полюбил ее. Мы оба были одиноки. Вначале я даже не допускал мысли, что она может разделять мои чувства. Но Дженни со всей решительностью убедила меня в обратном. Что еще добавить? Она возвратила мне молодость — по крайней мере, ее иллюзию. Тяжкие испытания, выпавшие на нашу долю, лишь подтвердили, сколь прочен наш союз. События минувшего лета держали ее в невероятном напряжении, которое усугублялось моими недостойными сомнениями и подозрениями, но она вышла победительницей из всех испытаний. Когда все уже было позади, я спросил ее, нет ли у нее желания покинуть Нетерплаш Канторум, но она ответила, что коль скоро она не спятила от всего пережитого, отныне ничто не может заставить ее покинуть это прелестное место. Не скрою, словечко «спятила» покоробило меня, но в душе я был с ней согласен. Здоровье не позволяет Дженни иметь детей, но у нас есть Сэм и Коринна, а то счастье, которое мы черпаем друг в друге, пожалуй, превосходит все, на что может рассчитывать любой неисправимый оптимист.

Была ночь на десятое мая. Таверна только что закрылась. Перед сном мы с Дженни решили выпить вместе с хозяевами — четой Киндерсли. Врываясь в открытые окна, ласковый юго-западный ветерок понемногу рассеивал пивные пары и табачный дым. Потягивая виски с содовой, я поглядывал на Дженни — она сидела на табурете у стойки и разговаривала с Доротеей Киндерсли. Контраст между ними был очаровательный. Мисс Киндерсли — высокая темноволосая женщина, что-то в ее бледной, лишенной живости красоте напоминает цветок душистого табака в вечерних сумерках, а грация ее движений придает прелесть даже такой нехитрой работе, как мытье и вытирание пивных кружек. Зато Дженни — небольшого росточка, необыкновенно живая, ее щебет и смех напоминают отрывистые трели вьюрка. Да и золотистые волосы походят на птичье оперенье. И сейчас их отражение ярко искрилось на бутылках. Я рад был видеть, как ее руки, типичные руки пианистки с короткими тупыми пальцами, расслабленно покоятся на стойке; ушли в прошлое дни, когда по ее рукам постоянно пробегала дрожь — зрелище, на которое я не мог смотреть без глубокой жалости.

— А кто живет в Замке?— полюбопытствовала Дженни.

— Мистер Пейстон. Роналд Пейстон. Бизнесмен,— ответила Доротея.

Фред Киндерсли в это время передвигал в угол ящики с пустыми, выпитыми за день бутылками.

— Если только о нем можно сказать «живет»,— сухо уточнил он, отрываясь от работы.— У нас, в Нетерплаше, он бывает лишь наездами, по субботам и воскресеньям.

— Странно для владельца замка,— сказала Дженни.

Фред поднял со стойки свою кружку с пивом, посмотрел на нее оценивающим взглядом трактирщика и только потом отхлебнул. Все его движения точно рассчитаны и неторопливы, так же неторопливо и обдуманно каждое слово. Говорит он с акцентом северянина. Этот человек, подумал я, никогда не спешит с принятием решения, но если уж решение принято, ни за что от него не отступится.

— Он появился здесь два года назад и скупил все, на что мог наложить лапу. За исключением разве что нашей таверны и «Зеленого уголка». Хозяин он, заметьте, хороший. Привел Замок в порядок, кое-что переделал, а вот Карты не могли себе этого позволить.

— Карты?

— Да. Бывшие владельцы Замка. Двое братьев. Замок — их родовое владение. С тысяча шестьсот двадцатого года, если не ошибаюсь.

— Вы недолюбливаете нового хозяина?— Дженни одарила Фреда обворожительной улыбкой.

— Помилуйте, миссис Уотерсон. Трактирщики не могут себе позволить дурно отзываться о своих клиентах, тем более в такой крошечной деревушке,— усмехнулся Фред.

— Но вы же — и не пытайтесь отрицать — далеко не обычный трактирщик.

Дженни говорила сущую правду. Фред Киндерсли — человек воспитанный, культурный, его внешность — почти белые льняные волосы, четко вылепленное лицо, прямой взгляд голубых глаз — на редкость своеобразна и внушает глубокое уважение; он составляет отличную пару со своей исполненной спокойного достоинства женой. В Нетерплаше Канторуме они осели лет пять назад, их, как и нас, очаровала красота здешних мест, они арендовали «Глоток винца» и превратили таверну из довольно захудалой, хотя и живописной пивнушки в перворазрядное заведение; не только сама таверна, но и комнаты для постояльцев обставлены и отделаны с замечательным вкусом, а кухня славится своим меню во всем графстве.

— Что же стало с Картами — старым сквайром и его братом?— осведомился я.— Представляю, как тяжко было им покидать родное гнездо.

— Но они его и не покинули,— ответила Доротея.— Только переселились из Замка вон в тот флигель на лужайке — он называется «Пайдал», по имени местной речки, посмотрите налево сквозь деревья, там вы его и увидите.

— Старый Карт — Элвин — большой чудак. Как говорят, с приветцем. Впрочем, он не так уж стар; чуть-чуть за шестьдесят,— сказал Фред.— Карты — из старинного дорсетского рода. Даже имена у них саксонские: Элвин, Эгберт.

— Они родные братья?

— Единокровные.

— А что представляет собой Эгберт? — заинтересовалась Дженни.

— Дикий малый,— лаконично ответил Фред.

На бледных щеках его жены проглянул легкий румянец, но ее глаза были опущены, и я не видел их выражения.

Это, само собой, не ускользнуло и от внимания моей милой Дженни. Когда, минут через пять, мы отправились к себе в номер, она спросила:

— Как ты думаешь, уж не пробовал ли этот «дикий малый» приволокнуться за Доротеей?

— Если и пробовал, то наверняка впустую.

— Конечно. Трудно принимать всерьез человека с именем Эгберт.— Она чуточку помолчала и добавила:— Ах, если бы я была такой же красивой, как… По-настоящему красивой…

— Как Эгберт?

— Что за абсурд, мой дорогой старичок! Как Доротея.

— Вероятно, бесполезно советовать тебе посмотреться вон в то зеркало?

— Увы, бесполезно. Я знаю, ты считаешь меня хорошенькой.

— Нет, не считаю.

Какой-то миг у нее был такой потрясенный и жалкий вид, будто я вдруг ударил ее. Я вспомнил, сколь хрупка еще ее вера в себя, и поспешил добавить:

— Я не считаю тебя хорошенькой. Ты самая прекрасная женщина на свете.

Дженни обвила руками мою шею.

— Всегда так думай! Пожалуйста!— В ее голосе прорвалась пылкая мольба. Руки напряглись.

— Обещаю. Могу только прибавить, что ты слишком прекрасна для такой старой калоши, как я.

— Ты нарушаешь наш уговор. Ты ведь поклялся никогда не говорить о своем или моем возрасте.

— Но ты только что назвала меня «дорогим старичком».

— Не лови меня на слове. Это просто ласкательное обращение, не обижайся.

Раздевшись, Дженни присела на диван у окна и поманила меня к себе. В маленькое окошко мы смотрели на деревню, дремлющую в лунном свете. Перед нами, ярдах в ста западнее луга, тускло мерцали беленые стены «Зеленого уголка», куда нам предстояло вскоре вселиться. Высоко над ним, четко вырисовываясь на фоне неба, тянулась черная гряда холмов. Ветерок стих. На нас веяло запахом влажной травы и желтофиолей. Деревня, казалось, дышала миром и спокойствием.

В серо-голубых глазах Дженни блеснули слезинки.

— Любовь моя! Мы будем так счастливы здесь, я знаю, так счастливы! Это наш рай. Возвращенный рай. Ты сама доброта!

Через несколько секунд слева, с одного из деревьев, что растут вдоль проулка, послышались крики кукушки. Вначале это было приятно, хотя и странно. Лежа в постели, мы говорили с Дженни, какое это редкое явление: кукушки обычно не кричат по ночам. Впрочем, необычен был только час, сами же крики звучали вполне естественно: шесть-десять «куку», затем тишина — эта тишина каждый раз вселяла надежду, что злосчастная птица уснула или улетела. Но крики возобновлялись опять и опять. Я почувствовал: Дженни вся подобралась, ее тело напряглось. Я слез с кровати, подошел к окну и, высунувшись, принялся кричать и хлопать в ладоши. Бесполезно: кукушка по природе своей боязливая, таящаяся от всех птица, ее можно спугнуть скорее движениями, чем криками, а она, очевидно, не видела моей отчаянной жестикуляции. Вернувшись к кровати, я заметил при лунном свете, что у самых корешков перистых волос Дженни поблескивают капельки пота. Я был неприятно поражен, услышав в ее голосе те самые жесткие нотки, которые надеялся никогда больше не слышать.

— Это не… не чудится мне, Джон? Ты тоже слышишь эти звуки? Только скажи правду.

— Конечно, слышу, любимая. Как и вся деревня, я уверен.

— Почему же никто не прогонит эту птицу? У меня не выдерживают нервы.

— Сейчас я ее прогоню.

— Нет, нет, не оставляй меня, Джон,— Она была на грани истерики.— Не оставляй меня.

— Хорошо, Дженни.— Я решил играть в открытую.— Успокойся, это не галлюцинация, моя дорогая.

Она смотрела на меня, как ребенок, которому привиделся кошмар: открыв глаза, он видит, что отец рядом, но это успокаивает его лишь отчасти.

— Прими снотворное.

Дженни упрямо мотнула головой. С большим трудом удалось ей избавиться от привычки к успокоительным, которыми ее пичкали врачи, и она не хотела начинать все снова.

— Понятно. Тогда сделаем вот так.— Я нашел пачку ваты, отщипнул от нее два клочка, смазал их кремом для лица и вставил ей в уши. Я панически боялся, как бы она не услышала кукушечьи крики и сквозь затычки и не уверилась, что в ее мозгу отдается голос безумия. Но ее лицо расслабилось, она с улыбкой потянулась к моей руке.

— Ах, дорогой, что бы я без тебя делала?

Я сидел на краю кровати, глядя, как Дженни засыпает, а эта треклятая птица все повторяла свое осточертевшее «куку». «Ты птица или нежный стон, блуждающий вокруг…»[1] — невольно вспомнились слова Вордсворта. Однако, в отличие от поэта, мне хотелось назвать ее жуткой занудой, а то и похлеще. И я решил: как только удостоверюсь, что Дженни крепко спит и не проснется в мое отсутствие, я тихонечко выскользну и прогоню камнями эту отвратную тварь. Крики как будто бы доносились с одного из деревьев в конце проулка, но кукушку трудно увидеть даже днем — ее дразнящее кукование обволакивает тебя со всех сторон, а уж ночью!…

Но я слишком хорошо понимал, как болезненно могут откликаться эти крики в голове Дженни.

Это было самое темное, самое расслабляющее время суток — предрассветный час. Злой как черт, не смыкая глаз, я сидел на диване у окна, а кукушка продолжала куковать, и Дженни беспокойно ворочалась во сне. Из страха разбудить ее я даже не мог включить свет и почитать книгу. И вот тогда-то силы тьмы, чьим голосом, очевидно, была кукушка, внушили мне ужасную мысль. Всякий человек, воспитанный с детства на классике, склонен, вопреки доводам рассудка, верить в добрые и дурные предзнаменования. Так вот с какой зловещей прелюдии начинается наша новая жизнь! Настораживал меня не испуг Дженни, а то, что кукушка исстари ассоциируется с рогоносцем[2]. Дженни, конечно, любит меня всем сердцем, говорил я себе, но ведь она еще так молода, а я… Покуда она нуждается в утешителе, в человеке, который совмещал бы в себе и любовника и отца, который был бы опорой для ее неустойчивой психики, все будет хорошо. Но долго ли продлится эта ее зависимость — ведь она почти исцелилась от своего недуга. Какие у меня основания надеяться, что она — с ее красотой, живостью, страстным интересом к окружающим-сможет довольствоваться таким сухарем, как я.

Какой-то подленький голосок вкрадчиво нашептывал мне: «Признайся, что тебе выгодно, выгодно, чтобы ее психика оставалась неустойчивой!»

Посулы, которыми пытается совратить нас Дьявол или Ид[3] — называйте его как хотите,— необыкновенно вульгарны. Я улыбнулся, хорошо сознавая, что готов с радостью умереть хоть завтра, лишь бы моя смерть способствовала полному излечению Дженни. И все же капелька отравы просочилась в мои мысли, в голове у меня бесконечно повторялись две пары слов: «кукушка» — «рогоносец», «молодость» — «старость».

Я все еще боролся с этими навязчивыми мыслями, когда вдруг грянул ружейный выстрел. Стреляли из темноты, откуда-то слева. После недолгой тишины кукушка снова взялась за свое. Последовал второй выстрел, и на сей раз стрелок, по-видимому, не промахнулся.

Громко зашуршала листва, и что-то с мягким стуком шлепнулось оземь; затем я услышал шаги и грохот резко захлопнутой двери. Как я прикинул, стрелок вышел из Замка, расположенного в нашем проулке, ярдах в семидесяти от таверны, по той же стороне.

Итак, кукушка перестала быть «блуждающим стоном», и я мог вернуться в постель. Но спать уже расхотелось, а тут как раз птичий хор грянул свою торжественную песнь в честь наступающего утра, окончательно лишив меня всякой надежды на сон. Невзирая на усталость, голова работала активно: я обдумывал некую странность, которую заметил в убийстве кукушки. Я наспех настрочил записку и пришпилил ее к подушке, рядом с головой Дженни: «Кто-то подстрелил кукушку, я хочу найти ее останки». Надев брюки и толстый свитер поверх пижамы, я тихо соскользнул вниз по лестнице, отодвинул засов и вышел в бледные утренние сумерки. Идя вдоль по проулку, я заметил, что меня уже опередили. Какой-то незнакомец шарил тростью в густой траве и кустах под деревьями, граничащими с лугом.

Это был маленький, смахивающий на бочонок человечек в старомодной норфолкской куртке и бриджах, с сумкою через плечо. Его лицо оказалось значительно моложе, чем можно было предположить по шапке совершенно белых волос; оно было румяное, пухлощекое и походило на личики резиновых кукол, которыми мы играли в детстве: нажмешь — и выражение сразу меняется. Доведись мне встретить этого человека в лондонском клубе, я принял бы его за актера, некогда блиставшего в салонных комедиях, которые уже не пользуются популярностью у нынешнего поколения.

Он дружелюбно помахал мне рукой.

— Доброе утро, сэр. Ищете убитую птицу?

— Это вы подстрелили кукушку?

— Нет. Я долго валялся без сна, тщетно проклиная ее, но стрелял не я.— Он говорил приятным переливчатым тенорком с высокими нотками, знакомыми всякому, кто слышал, как британские певцы выводят речитатив.— Разрешите представиться. Карт. Элвин Карт. А вы живете в таверне?

— Временно, пока не въедем в свой дом. Джон Уотерсон. Новый хозяин «Зеленого уголка».

Он тепло пожал мне руку. Его ярко-голубые, цвета вероники, глаза живо замерцали.

— Замечательно, просто замечательно. Очень рад познакомиться. Добро пожаловать в Нетерплаш Канторум. Я слышал о вашем приезде. Жаль, что мы познакомились не на торжественной встрече, а здесь, в поисках убитой кукушки.

— Вам удалось ее найти?

Его глаза как-то вдруг поблекли.

— Кукушку? Нет.— Он еще раз ткнул в кусты тростью.— Трудно определить точное место по звуку. Вы не орнитолог, сэр?

— Увы, нет. Но, согласитесь, странно, что кукушка пела ночью.

— Пожалуй. Я живу вон там.— Он показал тростью на запущенный белый дом, который просвечивал сквозь деревья, на левом краю луга.— Раньше мы жили в Замке, вы знаете, но у нас такие высокие налоги на наследство, да и вообще… Хотите чашечку кофе? Холод собачий.

Я вежливо отклонил его приглашение, выразив намерение все же отыскать застреленную птицу.

— Видите ли,— пояснил я,— во всем этом было что-то неестественное. Вы слышали выстрелы?

— Да. Пожалуйста, продолжайте, сэр, вы пробуждаете во мне необычайное любопытство,— с едва уловимой насмешкой произнес Элвин Карт.

— После первого выстрела кукушка умолкла, но тут же снова начала петь. Ее пение прекратил лишь второй выстрел. Непонятно, почему ее не спугнул первый выстрел.

Он взглянул на меня с живейшим интересом.

— Кукушки часто поют, перелетая с дерева на дерево.

— Эта же и после первого выстрела продолжала куковать на прежнем месте. После второго выстрела я услышал шум ее падения.

— Какая наблюдательность, мой дорогой Холмс!— Элвин засиял улыбкой.— Может, эта кукушка была глухая? Во всяком случае, пренаглая, никому не давала спать всю ночь. Ну что ж,— продолжал он. доставая из сумки вересковую трубку и табак.— «И вот уж ранний затрубил петух…»

Судя по этой неудачной игре слов, он черпал свое остроумие из журнала «Панч» эпохи королевы Виктории или ее сына Эдуарда Седьмого. Вообще-то я не против игры слов: она свидетельствует об определенной живости ума, хотя и не очень высокого полета. Я начинал ощущать на себе обаяние личности Элвина Карта. Он бросил жестяную коробочку с табаком в сумку — там что-то звякнуло. Затем он стал раскуривать трубку. Я заметил, что одежда на нем довольно поношенная, манжеты рубашки сильно обтрепаны. Повернувшись спиной к лугу, я внимательно разглядывал его родовое жилище. По мере того как небеса светлели, благородный, времен Якова Первого[4] фасад из хэмхильского камня менял свой серый цвет на тусклый блеск старого золота. Между Замком и невысокой каменной оградой простирался бархатистый газон. Рассеченные вертикальными брусьями окна походили на глаза, сомкнутые тяжелым сном.

— Какая жалость, что вам пришлось расстаться со своим Замком,— пустил я пробный шар.

Лицо моего собеседника на миг исказилось.

— Что поделаешь. Tempora mutantur et nos[5]… Меняются времена. Меняются и владельцы домов. Вы еще не встречались с новым хозяином? Он, кажется, здесь.

— Нет, не встречался. Его зовут Пейстон?

— Сквайр Пейстон,— язвительно поправил Элвин.— Ужасный мужлан. Конечно, пообтесался немного. Даже, представляете себе, охотится.— Широко открыв голубые глаза, он изобразил некое подобие шутливого негодования, направленного, как я понял, не против самой охоты, то бишь убийства бедных зверюшек, но против того, чтобы этим делом занимался деловой человек, магнат.— Он метит в председатели Толлертонского охотничьего клуба,— продолжал Элвин,— ради этого готов на все. Но согласится ли клуб избрать своим председателем человека, женатого на черномазой?…

— Черномазой?— удивился я.

Элвин передернулся, но тут же просиял снова.

— Его жена — индианка. Вера Пейстон. Сногсшибательная, должен я признать, красотка. Только редко появляется на людях. Тип гаремной затворницы. Экзотическая — так, кажется, принято говорить?— женщина. Редкая птица в наших краях. Страстоцвет среди примул.— Его лицо вдруг приняло озабоченное выражение.— Послушайте, мой дорогой Уотерсон, с моей стороны просто невежливо задерживать вас так долго своей болтовней: вы, верно, прозябли до мозга костей. На вашем месте я поторопился бы домой. Эта утренняя роса… в вашем возрасте…

— Благодарю вас, я ничуть не замерз,— ответил я, слегка задетый этим намеком на мои годы, да еще исходившим от человека всего на несколько лет моложе меня.— Свитер на мне очень теплый.

Я подобрал валявшийся на земле сук и тоже стал шарить в гуще травы. Несколько минут Элвин ходил следом за мной, но затем слегка раздраженным тоном произнес:

— Зря стараетесь, дружище. Я уже все здесь обыскал. Как говорится: «Любопытство сгубило кота»— бедняга, должно быть, схватил воспаление легких. Я ухожу. Приглашаю вас сегодня на ужин. Вместе с женой.

Я принял это неожиданное приглашение, которое прозвучало скорее как приказ: Элвин Карт, по всей вероятности, был стеснен в деньгах, но недаром в его жилах текла кровь многих поколений сквайров, привыкших повелевать. Он повернулся — в сумке опять что-то звякнуло — и размашисто зашагал через луг.

Солнце уже ярко сверкало, и под его пологими лучами седая роса превратилась в бриллиантовые россыпи. Еще с четверть часа я продолжал поиски, но так и не нашел останков кукушки — только несколько ржавых жестянок, набрякшие от влаги листья, пустая коробка из-под сигарет, давно сдохший грач, яичная скорлупа, блестящий кусок проволоки с припаянной к нему небольшой шестеренкой и несколько увядших колокольчиков, кем-то сорванных и брошенных. Повинуясь безотчетному импульсу, я вытащил из травы проволоку с шестеренкой и направился к таверне.

И вдруг я увидел золотую вспышку: в широком парадном подъезде Замка появилась женщина. Она постояла, заслонив ладонью глаза, и стала прогуливаться по обрызганному росой газону. Женщина была в золотом сари, босиком. Меня поразила грациозность ее походки. Она как будто парила над травой. Я вспомнил, как Вергилий описывает Камиллу[6]. Честно сознаюсь: несколько минут — пока женщина не вошла в Замок — я стоял, не замеченный ею, в тени дерева. Меня переполнял чисто эстетический восторг.

2. НЕСЧАСТЛИВЫЕ КАРТЫ

К тому времени, когда мы с Дженни рука об руку направились к дому Картов, она уже полностью оправилась от испытанного ею ночью потрясения. Вместо обеда мы устроили себе пикник на холме, откуда в блаженной праздности любовались спокойной равниной, убегающей к Дорчестеру. Тишь стояла такая, что слышно было, как коровы пережевывают свою жвачку на выпасе в ста ярдах от нас, а жужжание пчелы звучало столь же громко, как гудение волынки. Но даже идиллически прекрасные холмы не могли удержать нас надолго: к четырем часам мы спустились в свой любимый «Зеленый уголок», отворили белую калитку, прошли по засыпанной битым кирпичом дорожке с бордюром из желтофиолей, полюбовались цветущим садиком в глубине и, наконец, оказались у себя дома. Когда мы прошли в гостиную, Дженни сплела пальцы рук перед грудью и с глубоким удовлетворением вздохнула, глаза ее так и сияли.

— Ах, как я счастлива!— воскликнула она.

Гостиная, отделанная по ее указаниям, выглядела просто великолепно; мы еще не успели перевезти мебель, но пол уже был застлан ковром, а оба окна, выходящие на юг, где тянулась цепь холмов,— занавешены шторами; оклеенная белыми с золотыми лирами обоями, комната казалась очень просторной. По отрешенному виду Дженни нетрудно было догадаться, что она уже двадцатый раз подбирает наиболее удачную расстановку мебели. Я зашел в пристройку; окна здесь смотрели на юг и на запад: вот только подсохнет штукатурка, и комната окончательно готова. Один из наших мастеров — Джордж Миллз — устанавливал стеллажи для книг. Уроженец Сомерсета, он живет в Толлертоне десять лет, но все еще считается чужаком.

Мы поболтали несколько минут. Он очень вежливо осведомился, не могу ли я выдать ему аванс под уже завезенные материалы.

— Пожалуйста.— Я достал чековую книжку.— Пятидесяти фунтов хватит? Почему вы не попросили об этом раньше?

Джордж с большой благодарностью принял эту скромную сумму.

— Вы не представляете себе,— поделился он со мной,— сколько трудностей бывает у нас с должниками. Не хочу называть никаких имен, но здесь есть один человек, который должен мне пятьсот фунтов. И так по всему округу. И заметьте, не какая-то там шантрапа, а люди родовитые, с титулами.

— Почему вы не подадите на них в суд?

— Не могу, сэр. Это подорвет мою репутацию. К тому же, только свяжись с этими судейскими, процесс затянется на много лет, расходов уйма, и даже если выиграешь — выгода невелика.— И Джордж завел долгий и путаный рассказ о том, как он оборудовал ванную в Толлертоне, а заказчица отказалась оплатить необходимые переделки под тем предлогом, что они не были включены в предварительную смету, а устная договоренность не в счет.

Пока он рассказывал, появилась Дженни. Она посмотрела на нас с лукавой насмешкой.

— Опять сплетничаете?

— Да, миссис Уотерсон,— подтвердил Джордж: он просто обожал Дженни.

Я никогда не мог уразуметь, почему моралисты столь сурово осуждают так называемые «сплетни». Это не только особый жанр устной литературы, распространенный среди малограмотных, но и любимое развлечение таких интеллектуалов, как университетские преподаватели и священники. Как обесцветилось бы наще общение, если бы этот, по выражению Бернса, «непокорный член» — язык — не получал иногда свободу позлословить.

— Я слышал, мистер Пейстон многое переделал в своем Замке да и во всей деревне?

— Говорят, так. Он не признает местных мастеров,— ответил Джордж без какой-либо досады.— Ему подавай подрядчика из Пула.

Стало быть, это не Пейстон задолжал пятьсот фунтов…

Вечером, перейдя через луг, мы с Дженни позвонили в дверь Картов. Жили они в двухэтажном, с незатейливым квадратным фасадом доме времен королевы Анны[7]. Построен он был как отдельный флигель при Замке, вероятно, в пору семейного процветания, но сейчас имел довольно запущенный вид. Дверь отворил Элвин Карт в куртке лилового бархата и желтовато-белых фланелевых брюках. Встретил он нас очень любезно и, оживленно разговаривая с Дженни, провел через холл в заднюю часть дома, а оттуда в сад.

Лужайка, лишь кое-где поросшая растрепанными султанами пампасной травы, отлого спускалась к речушке Пайдал; в промежутках между песнями дроздов и словами нашего хозяина отчетливо слышался легкий звон ее вод. Справа, под хилыми, словно скрученными ревматизмом яблонями, стояли рядком три улья, маленькая кирпичная пристройка с этой стороны дома резко контрастировала с его общим изящным обликом. Посреди лужайки — белый железный стол, уставленный бутылками, вокруг него — четыре новомодных садовых кресла из алюминия. Элвин, суетясь, усадил Дженни в одно из кресел и настаивал, чтобы она устроилась поудобнее.

— Нет, нет,— запротестовала она,— вы не должны обращаться со мной, как с больной.

— Извините, но ведь вы и в самом деле были больны. Помяните мое слово, миссис Уотерсон, здесь, в Дорсете, ваши щечки снова зацветут розами.

Проклятая старая лиса, обозлился я, заметив, как поежилась Дженни, откуда он пронюхал о ее болезни — или это просто так, наугад?

— Мы тут все люди скучные, тихие,— бормотал Элвин.— Самое место, чтобы подлечиться. Говорят, нынче в Оксфорде — вы ведь живете в Оксфорде?— ужасно шумно. Сам-то я учился в Кембридже. Но простите, я совсем забыл о своем приятном долге хозяина: слишком долго живу анахоретом. Что вам можно пить, дорогая миссис Уотерсон?

— Все. Я вполне здорова. И уже давно,— ответила Дженни с чуть заметной натянутостью.

— Хорошо. Превосходно.— Голос Элвина звучал как-то неотчетливо.— Разрешите мне порекомендовать вам джин с горьким лимоном.

Он налил ей в бокал джина с горьким лимонным соком и предложил мне жестом налить себе сока из другой бутылки. Я снял металлическую пробку и наклонил бутылку. Из горлышка не вытекло ни капли. Я посмотрел бутылку на просвет. Она была полна.

— Тут что-то не так…

— Ах, дорогой сэр, это все моя рассеянность. Я держу эту бутылку, чтобы развлекать ребятишек. Не правда ли, забавная штучка? Не знаю, как она сюда затесалась. Попробуйте вот эту.— Его младенчески голубые глаза сверкали лукавством.— У вас есть дети, миссис Уотерсон?

— Двое. Пасынок и падчерица. И оба очень славные.

— Не сомневаюсь,— с энтузиазмом подхватил он.— Но ведь вам надо завести своих собственных. Непременно.— Его обаяние исключало всякую возможность намеренной обиды, но глаза Дженни на миг помрачнели.

— О чем вы тут толкуете?— послышался вдруг чей-то голос.

— О том, что нашей гостье надо завести своих детей… Разрешите представить моего брата Берти. Миссис Уотерсон. Джон Уотерсон.

Я с изумлением отметил, что Эгберт Карт разительно отличается от своего единокровного брата, по крайней мере, на первый взгляд. Это был темноволосый, угрюмого вида, высокий и подтянутый, относительно молодой еще человек с жесткой, словно дубленой кожей и четкой лепкой лица — типичный профессиональный наездник. Широко расставляя ноги, он подошел к Дженни и пожал ей руку. Одет он был в бриджи и жокейскую курточку — так, кажется, их называют. Буду откровенен, я невзлюбил Берти с самого начала. В нем было слишком много животного магнетизма. Он чересчур долго держал руку Дженни и, казалось, всю вобрал ее в себя своими темно-карими глазами. В последующем разговоре он почти не принимал участия и только бесцеремонно разглядывал мою жену; однажды он заметил, что я за ним наблюдаю, скользнул по мне небрежным, высокомерным взглядом и снова повернулся к Дженни. Людей такого типа в мое время называли сердцеедами; теперь, как говорит мой сын, в ходу словцо «волк». Почему — я не знаю. Волки не отличаются особой похотливостью, а сердцееды не охотятся стаями.

Я не смел даже взглянуть, как Дженни реагирует на это беззастенчивое рассматривание. Ведь и самым разборчивым, самым верным женщинам льстит внимание тех, кого принято называть настоящими мужчинами. К тому же на вид Берти было не более сорока, хотя позднее я узнал, что ему сорок пять.

Тем временем Элвин всячески превозносил своего брата. Берти — замечательный наездник, одерживал много побед на любительских состязаниях, играл в поло за команду «Гепарды», сейчас держит школу верховой езды в Толлертоне. Во время этого панегирика Берти сидел, молча потягивая виски и покручивая свои черные, не толще карандаша, усики.

— А вы, миссис Уотерсон, умеете ездить на лошади?— в заключение спросил Элвин.

— Нет. Я только и умею, что играть на рояле. Но лошадей люблю.

— Возьмите несколько уроков у Берти.

— Сразу видно, что руки у нее ловкие, правда, Элвин?— протянул Берти, продолжая глазеть на Дженни.— Не то что у негритянки. Сегодня она ездила на Китти. Так чуть не разодрала удилами пасть бедной кобылке.

Видя недоумение Дженни, Элвин пояснил:

— Мой брат говорит об экзотической Вере Пейстон.

— Неужели о ней?-воскликнула Дженни.— Я слышала от миссис Киндерсли, что миссис Пейстон — знатная леди из Индии.

— Все равно черномазая,— стоял на своем Берти.

— Стало быть, всех небелых вы называете неграми, мистер Карт? Я полагала, что расовые предрассудки сохранились лишь у людей недоразвитых.

Все это время я следил за безмолвным диалогом между братьями; не берусь судить, что лежало в его основе: вражда, недоверие или сообщничество. Только сейчас я заметил, что Дженни на точке кипения.

— Ну что ж, значит, я человек недоразвитый,— с раздражающей невозмутимостью согласился Берти.

— Ну, насколько мне известно, дорогой брат, ты вполне свободен от расовых предрассудков,— вставил Элвин.

Берти ухмыльнулся, обнажив белоснежные зубы. В этой ухмылке было что-то обаятельное.

— От кого слышу!

У всех женщин есть одна досадная черта: они никогда не могут остановиться на полпути. Выразив свое мнение — или возмущение,— они повторяют сказанное снова и снова. Их подталкивает какой-то демон, поэтому они заходят слишком далеко. В сущности, все женщины нецивилизованны, более того, неспособны к приятию цивилизованности. Они не признают необходимости соблюдать вежливость в споре — это для них пустая условность. И моя милая Дженни не исключение из общего правила. Она засверкала глазами, как Медуза.

— Какая… какая мерзость!— выпалила она.— Называть людей черномазыми! Дело даже не столько в самом слове, сколько в той жизненной позиции, которую оно отражает. Как бы вы реагировали, если бы негр назвал вас «белым отребьем»?

— Я бы врезал ему так, чтобы он полетел вверх копытами,— не горячась, ответил Берти.

— Но вы позволяете себе безнаказанно оскорблять миссис Пейстон. Она-то не может врезать вам так, чтобы вы полетели вверх копытами.

— Вы можете смело сказать, что она уложила его на обе лопатки,— вмешался Элвин.— Это примерно то же самое.

— Главное — свести все к шутке, злой мужской шутке.

— Вот именно.— Берти явно провоцировал Дженни.— Мы с Элвином называем ее черномазой. Прямо в глаза. Такая уж у нас шутка. Она забавляет Веру. В отместку она зовет нас «белым отребьем», «нетерплашскими бледнолицыми», ну и в таком духе. И это тоже шутка, злая женская шутка.

— Мистер Пейстон, я думаю, просто катается со смеху.— Бедная Дженни была глубоко уязвлена. Минута была неприятная: мы все хорошо знаем, что сексуальный антагонизм легко обращается в свою противоположность.

Элвин поинтересовался, скоро ли будет готов наш дом. Оказалось, что это Джордж Миллз соорудил кирпичную пристройку к южному торцу их дома.

— Конечно, не шедевр красоты,— заметил по этому поводу Элвин.— Но нам нужна была мастерская.

— Не нам, а тебе,— поправил его Берти.— Элвин у нас большой мастак на всякие поделки. Руки у него просто золотые. Не правда ли, он смахивает на Безумного Изобретателя.

— С этим Джорджем Миллзом надо держать ухо востро,— сказал Элвин.— Не то он обдерет вас как липку. Я зову его не Миллз, а Биллз[8]. Работник он неплохой, но своего не упустит. Мастера нынче не те, что были.

Я видел, что Дженни снова заводится. Она терпеть не может — и тут я ее понимаю — людей, которые любят подчеркнуть свое превосходство над всякими лавочниками и мастеровыми. К счастью, она не успела выплеснуть свое негодование — Элвин пригласил нас к столу. Еда была приготовлена и подана старой глухой экономкой Картов, миссис Бенсон, особого аппетита она не вызывала, но зато хозяин угостил нас бутылочкой отменного «Шато тальбо», а затем поистине превосходным бренди. Столовая, как и гостиная, куда мы вскоре перешли, была красивой формы, с панельной обшивкой, но выглядели обе комнаты заброшенно: разрозненная, купленная по дешевке мебель, истертые ковры, дырявые занавески. Напрашивался естественный вывод, что Роналд Пейстон приобрел Замок со всей его обстановкой и с коллекцией фамильных портретов.

— Они были чересчур велики для этого домишки,— объяснил Элвин.— Пришлось отдать их вместе с Замком. Не сомневаюсь, что своим приятелям-дельцам Пейстон выдает их за портреты предков.

Осталось лишь три портрета, они висели в гостиной, ничем не примечательные изображения их отца и двух его жен. Покойный Карт был типичным сквайром, первая жена его была кроткая, невзрачная особа, зато вторая — мать Берти — женщина яркая, дерзкого цыганского обличья.

Время протекало в приятных, спокойных разговорах и сплетнях о местной жизни. Элвин блеснул целой серией фантастических измышлений о начале карьеры Роналда Пейстона; я развивал свои взгляды на образование, а Берти, стараясь угодить мне, уважительно слушал.

— А все-таки этот старый чудак довольно мил,— высказалась Дженни на обратном пути.

— Да. Но боюсь, что при близком общении он может оказаться человеком довольно нудным.

Поразмыслив, она сказала:

— Эти двое недолюбливают друг друга.

— Вполне понятно. Пейстон выкурил его из родового гнезда.

— Я говорю об Элвине и его брате.

Я был поражен этим суждением Дженни. У самого меня сложилось впечатление, что братья отлично ладят друг с другом.

— Так мне показалось,— уклончиво ответила Дженни, когда я попросил ее обосновать это любопытное мнение. Я не мог не отметить про себя, что она ни словом не обмолвилась об Эгберте Карте.

Через три дня я поехал на званый ужин, куда меня пригласил ректор моего старого колледжа Святого Иосифа. На другой день мне предстояло присмотреть за погрузкой наших вещей. Дженни осталась в Нетерплаше, чтобы проследить за их водворением в наш новый дом.

Я с радостью увидел за длинным столом весь ученый совет колледжа и еще несколько человек, среди них Тома Барнарда, который был директором Эмберли, когда я там учительствовал, а потом стал настоятелем Сильчестерского кафедрального собора. За ужином я сидел по левую руку от моего принципала, а Барнард оказался моим визави, бремя своих восьмидесяти лет он нес с такой же легкостью, с какой сорок лет назад носил квадратную академическую шапочку.

Ужин был изысканнейший. Но меня ждал еще более приятный сюрприз. Когда мы все перешли в профессорскую, ректор — к вящему моему удивлению и радости — объявил, что он и его коллеги предлагают мне почетное членство в совете. Я с глубоким волнением слушал чудесную короткую речь ректора, а затем несколько слов нашего гостя Тома Барнарда. Колледж Святого Иосифа не принадлежит к числу самых знаменитых, но почетное членство в его совете — я и не мечтал об этой чести — не такой уж пустяк. Надеюсь, я действительно внес некоторый вклад в преподавание классической философии и древних языков и литературы, и все же честь, оказанная мне колледжем, несоизмерима с моими заслугами. Как счастлива будет моя милая Дженни, мелькнула у меня мысль, и я решил позвонить ей перед сном.

Когда торжественная, так сказать, часть закончилась, мы разбились на небольшие группки и стали пить кофе и бренди. Я оказался рядом с Томом Барнардом. Он посмотрел на меня своими старыми умными глазами из-под густых кустистых бровей.

— Ну, Джон, бьюсь об заклад, вы не предвидели ничего подобного, когда вели у меня в Эмберли выпускной класс.

— Мне и сейчас не верится, что все это правда. Боюсь, меня перепутали с каким-то прославленным однофамильцем.

— Вздор, друг мой! Вы всегда были слишком застенчивы и скромны. Берите пример с меня. Я пробился в ректоры, а потом и в настоятели. Меня так и звали: «Пробивной Том Барнард». Если бы вашу голову соединить с моей энергией, мы бы далеко пошли. Могли бы стать настоятелем Кентерберийского собора.

Приятно было слышать это от человека отнюдь не светского, поистине святого нрава. Том расспросил меня о детях и жене, с которой он не был знаком.

— Я слышал, вы поселились в Дорсете. Счастливчик.

— Да. Мы переехали в Нетерплаш Канторум, есть там такое местечко.

— Господи, да я же прекрасно знаю эту деревушку. В молодости живал в Замке, был репетитором у… как его звали?… Эйлвина… Нет, Элвина Карта. Он все еще там? Я слышал, его отец умер, оставив ему Замок и кучу долгов.

— Они продали Замок — переехали во флигель. Но с долгами, похоже, так и не рассчитались.

— Презанятный был юноша. Блестящего ума. В Итоне по выбранным им дисциплинам шел вторым. Но в поступках — совершенно непредсказуем. Неистощим на проказы. Таким, полагаю, воспитал его отец. Это был настоящий дуб: он старался приучить сына к охоте, стрельбе и выпивке. Элвин был баловнем своей матери — и сам ее обожал. Ее смерть буквально вышибла его из колеи.

— В каком смысле?

— Ничего преступного он, конечно, не совершал. В двадцатые годы он входил в круг золотой молодежи. Обычные выходки, рисовка. Слишком много энергии — и слишком мало идеалов. Он славился своими розыгрышами.

— В самом деле?

— Он и меня пробовал разыгрывать, когда я был его репетитором. Но не так, как других,— более утонченно, что ли. Элвин продумывал свои розыгрыши до мельчайших подробностей и всегда выходил из воды сухим, даже когда его сообщники и попадались. Одним из его шедевров был подмен лекторов в Кембридже. Сам он к этому времени уже окончил учебу, но он провернул этот розыгрыш через своих приятелей.

При этом воспоминании достопочтенный настоятель расхохотался, как школьник.

— Как-то одного американского профессора литературы — кажется, из Йельского университета — пригласили для чтения публичной лекции. Это было, заметьте, еще до того, как американцы переняли строгие немецкие научные методы и поставили литературоведение на поток. Никто в Кембридже не был лично знаком с этим профессором, но он обладал достаточно высокой репутацией, чтобы собрать полную аудиторию. На вокзале профессора — как же его звали?… Стобб, да, Пелем Й. Стобб — встретили друзья Элвина. Угостив американского ученого обильным ужином, они отвезли его в свой колледж, где он выступил перед именитыми английскими коллегами. Его лекция, надо полагать, была исполнена столь глубокой учености, что присутствующие долго не могли уразуметь, что говорит он отнюдь не об энзимах[9] и не на какую-либо другую тему из области, где, как их заверили, профессор был признанным авторитетом.

Тем временем двое с факультета английского языка и литературы, ни о чем не догадываясь, накормили Элвина — его лицо было неузнаваемо изменено большой накладной бородой — и отвезли его в лекционную аудиторию. И там с ярко выраженным акцентом коннектикутского янки он прочитал чрезвычайно затянутую и нестерпимо нудную лекцию.

Прежде чем продолжать, Том Барнард раскурил новую сигару, глаза его лукаво поблескивали.

— Но я не совсем себе представляю, как…— начал было я.

— Это была лекция о несуществующем английском поэте, который якобы тридцати лет от роду эмигрировал в Америку. 1690 год упоминался как год расцвета его творчества. Я уже говорил о внимании Элвина к подробностям. Прежде чем читать лекцию об этом поэте, надо было написать его произведения. Элвин обладал даром литературной мистификации и к тому же умел ловко имитировать чужой голос.

Он сочинил целую, довольно большую, в несколько сотен строк дидактическую поэму в стиле Денхема[10] о выращивании картофеля. Свою бесконечную лекцию он уснастил чрезвычайно подробными комментариями к поэме.

Но это были только цветочки. Прожив несколько лет в Виргинии, наш поэт — Джасинт Фрум — ополчился против американского образа жизни и излил свое возмущение в разящей сатире. Лектор процитировал отрывки из нее. Отрывки в стиле зрелого Александра Попа[11], написанные, однако, в то время, когда Поп даже еще не знал счета. Профессор Пелем Й. Стобб с глубоким сарказмом обрушился на пандитов[12] с британских литературных факультетов: какое невежество — игнорировать творчество столь одаренного, плодовитого поэта, чье сильнейшее влияние испытал сам Поп, хотя и не решился признать это публично.

Лекция оказалась настоящей сенсацией. Студенты настойчиво требовали от своих преподавателей каких-либо сведений о Джасинте Фруме, и несколько простофиль обратились к настоящему Пелему Й. Стоббу в Нью-Хейвен с просьбой об информации. Элвин и в этот раз вышел сухим из воды. Лишь года через два мистификация была разоблачена. Вот на что способна богатая фантазия в сочетании с трудолюбием.

Тут я понял, что Элвин Карт может оказаться отнюдь не таким занудливым соседом, как я ожидал. У меня были основания полагать, что тяга к таким вот хитроумным розыгрышам отнюдь не ослабла в нем с годами. Я вытянул из Тома Барнарда его теорию о любителях розыгрышей. Как всякий оксфордский, независимо от возраста, интеллектуал, он склонен к теоретизированию, и чем заумнее выдвигаемая теория, тем лучше. Собственные мысли для него как молоко для ребенка. В данном случае он высказал предположение, что в основе проделок Элвина лежит его необузданность и предприимчивость, проявляющаяся в форме того же осмеяния общества, что и в «Терре-Филиус» (он цитировал Николаса Амхёрста)[13],— в сущности, это протест против традиционных ценностей отца, которого он одновременно презирал и боялся.

— Необузданность у них — фамильная черта. Говорят, единокровный брат Элвина влип в какую-то грязную историю и вынужден был уйти из полка, где служил. Вы с ним уже познакомились?

— Да. Он живет вместе с Элвином.— Я не хотел говорить о Берти Карте: антипатия — непреодолимая помеха для здравого суждения. Чтобы скрыть свое замешательство, я рассказал Тому о случае с кукушкой. Он выслушал меня с острым интересом и поманил одного из присутствующих к нашему столу.

— Вот кто вам нужен. Лайтфут, знакомы вы с Джоном Уотерсоном?… Лайтфут возглавляет орнитологические исследования в новом институте. Расскажите-ка ему о своем необычном наблюдении.

Лайтфут — неряшливо одетый, лет сорока человек с задумчивым взглядом — выслушал меня с удивлением и недоверием.

— Вы точно излагаете факты?— спросил он с прямотой ученого.

— Еще бы! Птица не давала мне спать почти всю ночь. Спросите любого в нашей деревне — он подтвердит.

— Весьма странно. В высоких широтах — в Шотландии или Скандинавии, где летние сумерки длятся допоздна,— случается иногда, что кукушки кукуют до полуночи. Но в Дорсете, в мае — просто невероятно. Впрочем, я загляну в наши регистрационные журналы.

— Бедняга сильно раздосадован,— обронил Том когда Лайтфут отошел.— Как смеет природа нарушат, правила, установленные для нее учеными! Человек он, однако, способный…

Я извинился, вышел в вестибюль и попросил дежурного заказать для меня телефонный разговор с женой.

— Миссис Уотерсон будет очень рада выслушать ваши добрые новости, сэр. С вашего позволения, я бы тоже хотел вас поздравить.

Вот так! От служащих колледжа, как и от Всевышнего, ничего не утаить.

Дженни и в самом деле очень порадовалась за меня. Но я уловил в ее голосе нотки беспокойства, которое она не могла скрыть, и спросил, все ли у нее там в порядке.

— Как бы тебе сказать… Какая-то нелепая история… Я была слегка расстроена, но… Буду счастлива видеть тебя завтра, мой дорогой.

— Скажи мне, что случилось, Дженни. Ну, пожалуйста.

Оказалось, утром она ходила в «Зеленый уголок» и обнаружила, что кто-то — скорее всего деревенские ребятишки — забрался ночью к нам в дом и что-то на-корябал на свежей штукатурке в моем кабинете. На мой вопрос, что именно, Дженни дрогнувшим голосом ответила: «Lhude sing cucu»[14], в таком написании.

Кто бы мог подумать, что в какой-то забытой Богом деревушке сыщется человек, который напишет на стене моего кабинета строку из средневекового лирического стихотворения! До чего же, однако, громок кукушечий голос!

3. ЧЕРНАЯ ЖЕМЧУЖИНА

С Пейстонами мы познакомились лишь на третий уик-энд, после того как водворились в «Зеленом уголке». Дел было превеликое множество: мы с Дженни снова и снова переставляли мебель, приводили в порядок запущенный сад, а это требовало времени и сил, каждый день Дженни по два часа играла на рояле, в хорошую погоду мы устраивали пикники, обедали или пили чай на свежем воздухе, осматривали окрестности, и тут нам не требовалось никакой компании. В начале июня к нам должна была приехать Коринна. Она перенесла тяжелую ангину, и, хотя особой опасности эта болезнь не представляла, в школе решили, что для полного выздоровления ей необходимо побыть дома.

Сама Дженни цвела, как и вся окружающая нас природа. Вернувшись из Оксфорда, я нашел ее глубоко встревоженной. Проникнуть в дом через незапертое окно не составляло, понятно, особого труда, но ничего похищено не было, да и что можно утащить из пустого дома. Я даже не стал заявлять в полицию. Но и не обратить внимания — мол, дело пустяковое,— тоже не мог. Деревенские ребятишки не такие уж знатоки средневековой поэзии, чтобы цитировать ее в своих настенных надписях. Дабы рассеять всякие сомнения, я поговорил с директрисой толлертонской школы, куда нетерплашских школьников возили на автобусе, она навела справки и заверила меня, что ее ученики не читали этого стихотворения и не могли слышать «Весеннюю симфонию» Бриттена. Мысль, что это сделал взрослый человек и именно в моей комнате, настораживала и даже удручала меня. Дженни была расстроена по другой, более простой причине. Неизвестно кем сделанная на стене надпись была равнозначна для нее анонимному письму, а в анонимках всегда есть что-то мерзопакостное, что-то, от чего болезненно сжимается сердце; у бедной Дженни были все основания опасаться их. Но это было единственное облачко на нашем горизонте, оно уплыло, и небо над нами снова ясное. Так я думал.

Приглашение от Пейстонов мы получили по почте; оно поразило меня строгой официальностью: плотная глянцевитая бумага с типографской шапкой «От Роналда Пейстона. Замок, Нетерплаш Канторум, Дорсет» и отпечатанным на машинке текстом. В субботу приглашали на ужин (надлежало быть в смокинге). Коринна приехала накануне, на уик-энд мы ждали моего сына Сэма из Бристоля, и первым моим побуждением было отказаться. Но Дженни сказала, что это не по-соседски. К тому же ей хотелось посмотреть Замок: почему бы нам не позвонить им и не спросить, нельзя ли прийти вместе с Сэмом и Коринной. Вот так я впервые услышал голос женщины, которую видел три недели назад на росистом газоне, где она прогуливалась в своем золотом сари. Даже в телефонной трубке ее голос звучал, словно экзотический музыкальный инструмент: необыкновенно мелодично, с какой-то воздушной легкостью.

Я объяснил наши затруднения.

— Конечно, приводите их обоих,— перебил меня голос.

— Мне не хотелось бы обременять вас.

— Да что вы! Я уверена — все будет отлично.

Вера Пейстон произнесла это как-то неопределенно, почти мечтательно, похоже, подготовка к званому ужину ее совершенно не касалась. У них в доме, верно, целый штат прислуги, подумал я. Или везде работает автоматика. Я поблагодарил ее и добавил:

— Не ручаюсь только за своего сына. Он терпеть не может смокинг, особенно в жару.

Она засмеялась. Будь на ее месте любая другая женщина, я бы сказал: захихикала, но ее смех напоминал перезвон храмовых колокольцев.

— Пусть приходит в чем ему нравится. Понятия не имею, почему мой муж приписал: «Надлежит быть в смокинге». Будет всего несколько друзей. Во всяком случае, я так думаю, никогда не знаю наперед, кого привезет с собой Роналд на уик-энд.— Она снова рассмеялась.— Если хотите искупнуться, прихватите с собой купальные костюмы.

Вера говорила по-английски прекрасно, если не считать легкого иностранного акцента, и это отклонение от литературной нормы явилось первым свидетельством того, что Вера Пейстон еще не окончательно «англизировалась». Я начал было говорить, с каким нетерпением мы ждем дня, когда сможем осмотреть Замок, но вдруг услышал сигнал отбоя. Лишь впоследствии я привык к тому, что Вера отключается без всякого предупреждения — характерное проявление ее ускользающей сущности; пройдет совсем немного времени, и я пойму, что именно эта ее неуловимость, хочет она того или нет, привлекает к себе мужчин.

В пятницу после обеда мы встретили в Дорчестере Коринну. Дочь была бледненькая, осунувшаяся, она и в детстве-то не была упитанной, а тут уж совсем исхудала.

К нашей с Дженни радости, она восторгалась новым домом и деревней. Особое удовольствие доставляло мне видеть, какие непринужденные у них с Дженни отношения: не мачеха и падчерица, а старшая и младшая сестры. Дженни отвела Коринне комнату с солнечной стороны дома и постаралась как можно лучше ее обставить; во время каникул они целыми часами вместе выбирали обои; у Дженни чудесный дар: не подавляя чужого вкуса, она умеет наводить на удачное решение; когда Коринна увидела свою комнату, она ахнула от восторга, обвила шею Дженни руками и воскликнула:

— Лучше, право, не может быть! Спасибо, спасибо огромное!

Должен признаться, я люблю девушек, умеющих радоваться и непосредственно выражать свои чувства; не очень-то приятно иметь дочь, которая с мрачным видом слоняется по дому, постоянно ворча на родителей, что бы они ни делали.

К концу дня подкатил и Сэм на своем стареньком «моррисе». В противоположность сестре характер у него замкнутый, свою привязанность к Дженни он проявляет не прямо; в этот раз он привез ей большущего омара, которого извлек из багажника вместе с измятой сумкой, кипой газет, парой грязных ботинок, нотными тетрадями и теннисной ракеткой. Наш с ним разговор прервало поскуливание, которое донеслось с переднего сиденья.

— Ох, я забыл о песике,— спохватился Сэм.

Он вынул из машины нечто похожее на пончик, но пушистое и извивающееся, и передал Коринне.

— Это собака,— сказал он.— Хотя об этом и не сразу догадаешься. Но если ты хочешь стать крепкой горластой деревенской девкой и, не боясь простудиться, разгуливать под дождем, тебе просто необходима собака. К сожалению, у меня не хватило денег на лошадь.

— О Сэм! Милый! Ты сущий ангел. Как его зовут?

— Бастер. Предупреждаю только: он ужасный привереда,— продолжал Сэм с совершенно невозмутимым видом.— Давай ему мелко нарезанную жареную лососину и пастеризованное молоко с капелькой рома.

Очаровательно-простодушная Коринна, привыкшая понимать все буквально, разумеется, приняла слова брата за чистую монету.

И вот наконец мы все вместе: четверо счастливейших людей во всей Англии. А по ковру, как потешный цирковой клоун, семенит небольшой щенок, и в окно льется закатный свет.

На следующий вечер мы отправились в гости. Странно было идти через деревенский луг в смокинге. Сэм, хотя и с большой неохотой, тоже обрядился в смокинг, но при этом повесил на него купальные трусы, вид у него был преуморительный.

— Это будет настоящая оргия?— спросил он с надеждой в голосе.— Магнаты будут плескаться в бассейне вместе с голыми платными партнершами?

— Искренне надеюсь, что нет.

Впереди нас в коротких вечерних туалетах шли Дженни и Коринна, смотреть на них было одно удовольствие.

— Ты знаешь, что означает название этой деревни?

Само собой, я знал, но мой принцип — молча выслушивать объяснения молодежи: это полезно для ее воспитания.

— Нетерплаш означает «нижний пруд»,— продолжал Сэм.— Кантор — «певчий». В здешнем лесу,— он ткнул куда-то на юго-восток,— сохранились руины средневековой часовни. Как ты думаешь, что она собой представляла?

— По всей вероятности, это была небольшая часовенка, где священники совершали заупокойные мессы.

Пока Сэм переваривал услышанное, я вспомнил, как еще в школе мальчиком девяти-десяти лет, увидев на улице траурную процессию, он сказал мне: «Я надеюсь, папа, ты никогда не умрешь», и в груди у меня сладостно заныло.

— Откуда тебе все это известно? — поинтересовался я.

— Заглянул в туристический справочник, когда ты написал, что вы сюда переезжаете.— Он нагнулся, сорвал одуванчик и воткнул его в петлицу.— А Дженни правда уже поправилась? — несмело осведомился он.

— Думаю, что да. Почти уверен.

— Не скажется ли этот дурацкий ужин на ее нервах?

— В конце концов, это только ужин, а не торжественное собрание благотворительной организации.

Вопреки нашим ожиданиям, в большой гостиной Замка оказалось полно народу. Круглолицый, среднего роста человек тепло приветствовал нас и извинился, что не пригласил раньше,— это был сам хозяин. За ним, совсем рядом, стояла его жена в пурпурно-алом, цвета фуксии сари. Рука, которую она протянула мне для пожатия, была маленькая, изысканной красивой формы и как будто без костей. Я уже пытался описать ее голос и грацию движений, но ее лицо я видел вблизи впервые, и оно поразило меня своей редкостной красотой: выступающие скулы, чувственный рот, тонкий нос, большие, широко поставленные глаза, излучающие неяркий свет, и низкий лоб в окаймлении эбеново-черных волос. Впечатление такое, будто перед тобой мерцающая, прозрачная черная жемчужина, именно черная, хотя цвет ее кожи был не темнее кофе с молоком. И снова, как во время разговора по телефону, я почувствовал в ней отрешенность, нечто ускользающе-неуловимое, и это была отнюдь не робость, а намеренное или бессознательное стремление отгородиться от окружающей жизни.

С остальными гостями нас познакомил сам Роналд Пейстон — не его жена. Все разделились на две группы: местные жители и приезжие бизнесмены. Женщины в первой группе были — в зависимости от возраста — румянощекие или с дубленой кожей; их платья дали Дженни повод съязвить, что они купили их в лондонском военном универмаге. Мужчины — белоусые, пустоглазые, с молодцеватой осанкой, их смокинги попахивали нафталином. Деловые друзья Роналда были все однообразно холеные, с однообразно невыразительными лицами. Их было пятеро или шестеро, все без жен, все в двубортных смокингах, все с красными гвоздиками в петлицах: одуванчик Сэма на этом фоне казался еще более вызывающим, чем тот предполагал. Эти дельцы — очевидно, птицы высокого полета — бокал за бокалом пили мартини с подноса, который держал в руках осанистый молодой официант в короткой белой куртке и белых перчатках.

Вера Пейстон подлетела, как бабочка, к отставному адмиралу и его жене, те взирали на нее с комической смесью любопытства и испуга: как будто из гущи тропического леса вдруг выпорхнуло какое-то редкое создание. Роналд Пейстон уделял много внимания Дженни и Коринне; несомненно, у него есть обаяние и чувство собственного достоинства, к тому же прекрасные манеры, ничего похожего на благоприобретенную обходительность, свойственную нуворишам. Картов должно бесить, пришло мне на ум, что человек, занявший их место, выглядит истинным джентльменом.

— Кем вы работаете?-обратился он к Сэму, вовлекая его в разговор.

— Журналист. В Бристоле.

— Общие репортажи?

— Да. О благотворительных базарах, самоубийствах, свадьбах, местных скандалах, обедах в «Ротари-клубе»[15]. Словом, обо всем.

— Ну что ж, сегодня у меня есть для вас кое-какие местные новости, хотя ваша газета вряд ли интересуется тем, что происходит так далеко на юге.— Роналд глянул на ручные часы и слегка нахмурился. Я догадался, что он ожидает еще кого-то из гостей. Вскоре они и впрямь появились. К вящему моему изумлению, это оказались Элвин и Берти Карты.

— Очень любезно с вашей стороны, что вы пришли,— сказал Пейстон.

— Очень любезно, что вы нас пригласили,— столь же учтиво откликнулся Элвин.

— Добрый вечер, сквайр,— вступил в разговор Берти.

В этом приветствии я без труда различил скрытую иронию. Но на лице Пейстона не отразилось ничего, кроме доброжелательства. Видимо, он человек толстокожий, предположил я: преуспевающий делец не может позволить себе быть излишне ранимым. Вера Пейстон тоже пропела им обворожительным голоском:

— Привет, белое отребье!

— Как себя чувствует индианочка? Ножки не бо-бо после катания на лошадке?

Элвин в поклоне поцеловал Вере руку. Сэм сардонически усмехался, прислушиваясь к этому великосветскому обмену любезностями.

Пригласили к столу, в Большой зал, представляющий собой одну из достопримечательностей нашего графства. Его сводчатый потолок освещается скрытым светом. Он с большим вкусом и оригинальностью расписан мифологическими существами из старинных геральдических книг и бестиариев. По всему фризу — барельеф, изображающий фрукты, цветы и листья. Стены этого зала, сооруженного в 1612 году, обшиты деревянными панелями: каждая — на какой-нибудь сюжет из Священного Писания.

Я не мог отделаться от мысли, что под столь великолепным творением рук человеческих почти все мы выглядим жалкими червями; должен, правда, оговориться: в начале ужина у меня не было времени осмотреть зал внимательно — я сидел по левую руку от хозяйки, Элвин, мой визави, был не так словоохотлив, как обычно, и мне приходилось занимать разговором Веру Пейстон. Лицо Элвина, столь похожее на личико херувима, на этот раз было угрюмым; я приписал это тем чувствам, которые он должен был испытывать, будучи гостем в своем собственном родовом Замке. Несколько раз он исподтишка поглядывал на хозяйку, в его взгляде странно смешивались любопытство и досада. Сама Вера была непонятно пассивной в роли хозяйки, не блистала она и как собеседница. Она довольно охотно поддержала легкую светскую беседу, которую я начал, но вскоре замолкла. Между прочим, я поинтересовался: не ее ли муж убил злополучную кукушку?

— Нет. Он спал так крепко, что ничего не слышал. Стрелял, должно быть, наш дворецкий. И вы тоже не спали? — Лицо Веры зажглось оживлением, от стремительных жестов зазвенели браслеты на тонких запястьях. Я рассказал ей о своем недавнем разговоре с оксфордским орнитологом.

— Ему никогда не доводилось слышать, чтобы кукушка пела так поздно,— сказал я.

— Редкая птица,— вставил Элвин.— И пела она для еще более редкой птицы — райской птицы, обитающей в Замке.

Услышав этот нелепый комплимент, Вера прыснула.

— Птица и правда очень редкая,— сухо заметил я.— Она не испугалась первого выстрела и исчезла безо всякого следа: можно подумать, она сама спрятала свои останки.

Я рассказал миссис Пейстон, что Элвин и я не нашли ни единого перышка убитой птицы. Она всплеснула руками, и снова зазвенели браслеты.

— Удивительная история. И очень загадочная.

— Достойная внимания профессора Пелема Й. Стобба,— сказал я, поглядев на своего визави. Вскинув брови, он ответил мне ироничным и в то же время подчеркнуто простодушным взглядом.

— Стобб? Что за нелепая фамилия? Кто он такой?— рассмеялась Вера.

— Йельский профессор. Во всяком случае был таковым.

— Какое отношение имеет он к кукушке?

— Кто-то подложил ему яйцо в гнездо, воспользовавшись его отсутствием.

Элвин улыбнулся Вере.

— Ему наставили рога. Так сказать, в переносном смысле. Но…

— Не знаю, что означает это выражение,— перебила Вера.

— Это выражение означает, что кто-то, тайком от мужа, забирается в постель к его жене,— пропел Элвин.

Вера слегка нахмурилась. На ее лицо, как тень от облака, легла странная печаль; она ушла в себя, глубоко задумалась, выпятив чувственную нижнюю губку,— так бывает, когда людей захлестнут воспоминания. Меня вдруг охватила неизъяснимая тревога за нее, мне захотелось стереть эту нагловатую ухмылку с физиономии Элвина. Но это было не в моих силах.

Я огляделся по сторонам. Сэм сидел рядом с упитанной девицей, видимо, впервые появившейся в обществе, я заподозрил, что он коварно провоцирует ее на все новые и новые банальности. Дженни сидела в конце стола, по левую руку от Роналда Пейстона, рядом с ней — Берти Карт, за ним — Коринна. Мне давно уже хотелось знать, как чувствует себя Коринна на этом рауте — званые ужины в Оксфорде скромнее. Я убедился, что она чувствует себя превосходно, весело щебечет с Берти, который проявляет к ней большое внимание. Очень мило с его стороны, подумал я, так старательно развлекать неискушенную шестнадцатилетнюю девочку.

Сам ужин походил на корпоративные банкеты и, при всей своей изысканности, отличался полным отсутствием выдумки. По-видимому, он был доставлен из ресторана; это предположение подтверждалось полным равнодушием нашей хозяйки к подаваемым блюдам — ела она очень мало и без всякого аппетита. Когда этот бесконечный, казалось бы, ужин все же подошел к концу, Роналд поднялся на ноги. Я с ужасом понял, что он собирается произнести спич. Сходство с официальным банкетом было разительное.

— Это счастливейший день для меня,— возгласил наш хозяин.— И я рад, что некоторые мои друзья и соседи могут разделить со мной это счастье. Вы, полагаю, знаете, что я всегда принимал близко к сердцу интересы Толлертонского охотничьего клуба, с тех пор как живу в этих краях.— Он сделал паузу и отхлебнул холодной, со льдом воды. Я окончательно утвердился в мысли, что он джентльмен в первом поколении: его отец наверняка выбился из низов.

— Сегодня утром,— продолжал Пейстон,— я получил уведомление от секретаря клуба: комитет оказывает мне большую честь, приглашая занять место председателя после ухода в следующем году генерала Брутона.

Роналд Пейстон снова замолчал. Его деловые друзья с красными гвоздиками в петлицах шумно захлопали в ладоши; местные жители, однако, вели себя сдержанно: некоторые даже украдкой переглядывались с недоумением или замешательством. Если Пейстон и заметил, что его слова отнюдь не вызвали всеобщего энтузиазма, то не подал виду. Я убедился, что он не теряет присутствия духа и, при всей любви к пышнословию, производит впечатление человека, умеющего повелевать и обладающего большой внутренней силой. Проговорив еще несколько минут, он сел. Смолкшие было рукоплескания возобновились, затем наступила неловкая тишина. Встал Элвин Карт.

— Поскольку среди нас нет ни одного члена охотничьего клуба, я полагаю своим долгом выразить от вашего имени, леди и джентльмены, наше удовлетворение выбором комитета, оказавшего столь высокую честь нашему другу и соседу Роналду Пейстону, к чьему имени я хотел бы присовокупить имя его достойной супруги.

На его поклон Вера Пейстон ответила неопределенной улыбкой. Я мог только догадываться, скоро ли присутствующие поймут, что Элвин весьма тонко спародировал речь нашего хозяина, но при одной мысли, что рано или поздно это случится, я вздрогнул.

— Сам я, как вы знаете, никудышный, можно сказать, дерьмовый наездник.— Этот намеренный вульгаризм вызвал несколько нервных смешков.— Я предпочитаю, чтобы все барьеры брал вместо меня мой брат Берти. Гордость для меня превыше всего, я не могу позволить себе рисковать падением. Но мой отец много лет был председателем толлертонского клуба, и вполне естественно, что его преемник, наш нынешний сквайр, подхватит великую старую традицию.

Некоторое время Элвин продолжал говорить своим вкрадчивым голосом. И вдруг, к своему удивлению, я услышал:

— Мы должны отметить и другое радостное событие. Наш новый сосед Джон Уотерсон недавно стал почетным членом совета оксфордского колледжа Святого Иосифа. Среди всех нас, восседающих за гостеприимным столом Пейстона, очень мало людей, которых можно было бы назвать академически образованными. (Приглушенный смех.) Позвольте мне объяснить вам, что почетное членство в совете одного из старейших наших университетов — отличие чрезвычайно редкое, по сравнению с ним даже председательство в клубе охотников на лис не столь блистательная честь, как считаем мы, деревенские пентюхи. (Гробовая тишина.) Конечно, почетное членство в совете необходимо заслужить, требуется иметь голову на плечах. (Вежливые аплодисменты.) Разумеется, и председателю охотничьего клуба тоже не мешает иметь голову на плечах, но это не обязательно.

Сказав еще несколько слов в том же скандальном духе, Элвин сел. Когда мы уже выходили из Большого зала, я услышал несколько реплик по поводу его речи и сообщения Пейстона.

— Наш старый Элвин становится все чуднее. И куда он гнул — не пойму.

— Кто этот парень Уотерсон?

— Никогда не слыхал. Но боюсь я этих умников.

— Видать, левак. Все они леваки.

— Стыд и срам. И все потому, что этот Пейстон деньги лопатой гребет. Охота — удовольствие дорогое,— злобно присипела грубоватая на вид женщина.— Что они там в комитете — сбрендили?

Дождавшись Сэма, мы все вышли в сад.

— Ну и дает эта дебютантка,— буркнул он.— Она спросила меня, в какой стае я охочусь.

— И что же ты ответил?

— С бристольскими шакалами. До нее не дошло. Пришлось растолковывать, что под шакалами я разумею журналистов. Да, папа, не повезло тебе с соседями.

Перед нами по газону скользила Вера Пейстон, ее рука слегка касалась рукава Берти Карта. Он что-то серьезно объяснял ей, но она слушала его вполуха. В теплых летних сумерках, густо напоенных ароматами сирени и цветов душистого табака, очарование ее движений казалось почти сверхъестественным.

— Сексапильная женщина,— сказал Сэм.

— «Et Vera incessu patuit rea»,— прошептал я.

— Что означает в переводе?

— «Поступь Веры обличает в ней богиню». Игра слов. У Вергилия: «Et vera incessu»[16] — встреча Энея с его матерью Венерой.

— Но ведь «богиня» по-латыни «dea».

— Да. Так я и сказал.

— Нет, ты сказал «rea». Что это значит?

— Поступь Веры обличает в ней виноватую женщину.

Это была совершенно случайная обмолвка. В наши дни такие обмолвки называют «фрейдистскими» и выискивают в них тайный смысл.

— И в чем же она, по-твоему, провинилась?— с острым интересом спросил Сэм.

— Насколько мне известно, ни в чем.

В этот момент Вера покинула Берти и заскользила в нашу сторону.

— Вы должны искупаться,— сказала она Сэму.— Я уверена, что вы не прочь. Вы захватили с собой?…

Сэм вытащил купальные трусы из кармана. Вера провела нас через калитку в старой кирпичной садовой ограде. Обутая в сандалии, она ступала совершенно бесшумно. Рядом с бассейном стоял маленький круглый бельведер восемнадцатого столетия — его использовали для переодевания, по краям бассейна были расставлены шезлонги. Мы пришли сюда первыми, да и вряд ли кто-нибудь из гостей пожелал бы выкупаться после столь обильной трапезы. Но Сэм обладает пищеварительными способностями страуса, и вскоре уже он, как заправский ныряльщик, прыгал в воду с трамплина. Миссис Пейстон наблюдала за его подвигами со свойственным ей рассеянным мечтательным видом. Я сказал ей, что она должна радоваться за мужа.

— Да,— ответила она,— он очень доволен. Всегда хотел быть деревенским джентльменом.

— Это означает, что ему придется жить здесь весь охотничий сезон.

— Видимо, да. Но у него множество дедовых обязательств.

И снова я был озадачен неопределенностью ее слов. Она говорила о муже как о некой непредсказуемой стихийной силе, не имеющей касательства к ней самой.

— Вы очень скучаете в этом громадном доме, когда ваш муж в отъезде?

— В девичестве я жила совсем по-другому. В нашем доме всегда было полно родственников: дедушка и бабушка, отец и мать, братья и сестры, дяди и тети, двоюродные братья и сестра. Шум там стоял невообразимый.

— Чем же вы заполняете весь день здесь?

Миссис Пейстон улыбнулась и посмотрела на меня удрученно.

— Сама не знаю. Убиваю время — слоняюсь по усадьбе. Пробовала самостоятельно изучать итальянский язык. Но ни на чем не могу сосредоточиться. Признаюсь, я ужасная лентяйка: в Индии у нас была масса слуг — я никогда ничего не делала сама, и это меня развратило. Мое место — в гареме. Только я очень устаю от женской болтовни.

— По вас не скажешь, что вы женщина разочарованная.

— Даже в здешней жизни есть свои приятные стороны.— Она устремила на меня загадочный взгляд и тут же потупила свои прекрасные глаза.

— Вы имеете в виду общество соседей? Красоту здешних мест?

Весело зазвенели храмовые колокольцы.

— Общество соседей? Они такие потешные. Не знают, как ко мне относиться. Для них я все равно что карлица… в этом… как его… балагане.

Сэм, весь в каплях воды, вылез из бассейна и, набросив на себя махровую простыню, уселся у ног Веры Пейстон. Они заговорили об Индии и эмансипации тамошних женщин. Сэм, как настоящий профессионал, умеет заставить людей разговориться, и я обнаружил, что в разговоре на серьезную тему наша хозяйка проявляет незаурядный интеллект. Они уже добрались до кампании ненасильственного сопротивления, проводившейся Ганди, попутно выяснилось, что два дяди Веры — члены Национального Конгресса,— когда я услышал громкие голоса за спиной.

— Как будто тебя оседлала злая обезьяна… Вообще-то мне, конечно, плевать…

В калитку вошел Берти Карт с не знакомым мне человеком. При виде нас он на миг смутился, но тут же овладел собой.

— На всем белом свете нет такой плохой хозяйки, как вы, Вера,— улыбнулся он.— Пока все эти важные шишки разгуливают по саду, нюхая цветочки и пяля глаза на чужих жен, вы сидите здесь. Нехорошо.

Мне претит такая развязная манера разговаривать, но из Берти так и прет грубая животная сила, которая иногда сглаживает этот недостаток.

— Сэм Уотерсон — замечательный ныряльщик,— похвалила Вера.— Жаль, что вы не видели, как он прыгал.

— Вот как. Ловец жемчуга?

Она проигнорировала этот выпад.

— Идите оденьтесь, Сэм. Становится прохладно.— Она одарила моего сына чарующей улыбкой, он встал и пошел в бельведер.

— Прохладно?— сказал Берти Карт.— Такой чудный теплый вечерок. Просто у вас, индийцев, холодная кровь. Я и сам не прочь поплескаться.

Он взбежал на трамплин и, не раздеваясь, исполнил образцовый прыжок ласточкой.

— Ну и дуралей же вы, Берти,— воскликнула Вера, когда он вынырнул.— Испортили свой костюм.

— Ронни может одолжить мне один из своих старых костюмов, у него их вагон. Я скажу, что это вы столкнули меня в воду. Придется ему расщедриться.

— Почему вы всегда стремитесь всех поразить?

— Не всех, а только вас, о мой восточный цветок. Со стороны казалось, будто они наедине друг с другом и говорят на каком-то зашифрованном языке. Я видел, что Вера Пейстон не только смущена, но и разгневана.

— Зайдите в дом и переоденьтесь. Дженкинс подыщет вам что-нибудь подходящее.

— Благодарю, но я возвращаюсь в свою развалюху. Как раз собирался уходить. Восхитительный, просто восхитительный прием. Не забудьте предупредить Ронни, чтобы позвонил в клуб секретарю: он будет завтра или в понедельник.

Вернувшись в сад, я отыскал свою жену и Коринну: они беседовали с Роналдом Пейстоном. В тот вечер милая Дженни выглядела особенно веселой и беспечной, характер у нее добрый и великодушный, и я успел заметить, как радовалась она за меня, когда Элвин Карт оповестил всех о моем почетном членстве. Дженни не из тех особ, которые втайне недовольны любым, даже незначительным успехом мужа: огни рампы должны озарять только их.

— Мы говорили о речи мистера Карта,— сказала Дженни.

— В самом деле?— осторожно переспросил я.

— Редкостный старый чудак,— заметил Пейстон.— Никак не может удержаться от подковырок.

Стало быть, от Пейстона не ускользнуло, что Элвин спародировал стиль его выступления.

— Наши друзья,— продолжал он,— далеко не в восторге, что их обозвали деревенскими пентюхами, не по вкусу им и утверждение, будто всякий дуралей может возглавить охотничий клуб. Не обошлось и без камешков в мой огород. Эти интеллектуалы — извините, Уотерсон, я не о вас — почему-то полагают, что можно добиться успехов в делах, не имея головы на плечах,— в этом их беда.

— Я лично не назвал бы Элвина интеллектуалом,— запротестовал я.

— Возможно, вы и правы. Но глупцом его не назовешь. Жаль, что он занимается всякой чепухой, лучше бы обратил свои способности на что-нибудь дельное. Говоря откровенно, он живое ископаемое, этакий местный реликт. Он сам себя отгородил от современного мира, ему импонирует роль петуха на средневековой навозной куче. Впрочем, это его дело.

У меня были довольно веские основания не согласиться с этим мнением, но я промолчал, только отметил про себя, что под светским обличием и обходительностью Пейстона кроется беспощадная жестокость.

— И все же,— вмешалась Дженни,— вы поступили разумно, сохранив приличные отношения с Картами. Создалось бы затруднительное положение, если бы…

— Если бы они оставались в деревне, а я… Но ведь они ни во что не вмешиваются. Соседи они неплохие. Не могу сказать, чтобы я испытывал особую симпатию к Берти. Но Элвин был бы вполне сносным человеком, не будь он таким смешным снобом. Прежде чем принять приглашение, он позвонил моему секретарю и уточнил список гостей. Для особы королевской крови это, может быть, и в порядке вещей, но когда так выпендривается несчастный деревенский джентльмен, это уж, черт побери, слишком!

— По-моему, он не такой уж несчастный,— сказала Дженни.

— Но и счастливым его не назовешь. Знали бы вы, в каком плачевном состоянии его дела. А Берти — жуткий мот. Я не хотел бы повторять то, что слышал о его школе. Он еще не подкатывался к вам?

— С просьбой одолжить ему денег?

— Ну да, конечно. Имейте в виду: если дадите, плакали ваши денежки.

Я понял, что Роналд Пейстон изрядно перебрал. Его умное, тяжеловесное лицо расплылось, а резкие высказывания воспринимались как досадное отступление от обычной чопорности. Я заметил, что Коринна поджала губки, она сдерживалась с большим трудом. И вдруг выпалила:

— А по-моему, Берти очень славный. Единственный, кто говорил со мной всерьез. От остальных я не слышала ничего, кроме обычных светских благоглупостей.

Последовало смущенное молчание.

— Извините,— наконец заговорил Пейстон.— Приходите в другой раз, когда у нас будет больше молодежи. Мы все для вас, вероятно, старые хрычи.

— Вот и вы разговариваете со мной, как с ребенком.

— Такой уж я нескладный… Вы очаровательная молодая девушка. Неудивительно, что Берти Карт…

— Извините, нам пора,— сказала Дженни.— Это был восхитительный вечер. Где миссис Пейстон?

Мы нашли Сэма и все вместе поблагодарили миссис Пейстон.

— Когда у вас будет желание выкупаться, приходите запросто, без звонка.

Формально предложение было адресовано всем нам, но по тончайшим нюансам можно было понять, что миссис Пейстон приглашает прежде всего Сэма.

— Ну и противный же он! — Коринна как будто продолжала прерванный спор.

— Кто?— спросил Сэм.

— Мистер Пейстон. Весь какой-то масленый, чванливый. И позволяет себе некрасивые намеки. И как она с ним живет? Она… она как жемчужина в роскошном свинарнике…

Я рассеянно слушал этот разговор; не обратил я особого внимания и на сравнение, которое сделала моя дочь. Если миссис Пейстон и впрямь жемчужина, то в течение вечера эта жемчужина, казалось, обретала все новые и новые облики. Меня угнетало недоброе предчувствие: если я верно истолковал некоторые услышанные реплики, этот званый ужин должен был поднять сильную бурю в нашей деревне.

4. ЗЛОБНЫЕ ПИСЬМА

На следующий день была страшная жарища. Как все английские деревни по воскресеньям, Нетерплаш Канторум погрузился после обеда в мертвый сон. Только у нас во дворе слышался легкий хруст: это, вооружась кривым садовым ножом, Сэм вырезал заросли крапивы и подравнивал разросшуюся живую изгородь в дальнем конце сада. Я подозревал, что в основе его кипучей деятельности лежит не просто естественное для молодого человека желание поиграть мускулами, а нечто другое. Дженни наслаждалась сиестой, не выходя во двор. Коринна, покачиваясь в гамаке, натянутом между яблонями, пыталась одолеть книгу, а Бастер так и норовил отгрызть уголок от ее переплета. Я тоже пробовал читать, но вскоре вернулся в тень веранды, пристроенной Джорджем Миллзом к моему кабинету в западной части дома, и стал любоваться клумбой, густо засаженной колумбинами, в самом центре лужайки.

Дженни и я — одно целое. Какое-то телепатическое наитие заставило меня войти в дом и подняться в нашу спальню. Дженни металась на постели, громко всхлипывая. Вдруг она села, глядя на меня сонными глазами, и вскрикнула. Я подбежал к ней и стал ее успокаивать.

— Я проглотила его,— сказала она, все еще в дремоте. Отвращение смешивалось в ее голосе с недоумением.— Я проглотила его,— повторила она.

— Что проглотила, любимая?

Только тогда она окончательно пробудилась.

— Не помню.— Наконец-то она узнала меня.— Я что-то говорила во сне?

— Да. Ты выкрикнула: «Я проглотила его». Что это было?

— В самом деле? Не помню.

— Может, тебе приснилось, что ты проглотила снотворное или что-нибудь в этом роде?

Дженни была вся в поту. Я тоже.

— Не помню, что мне привиделось,— повторила она с легкой дрожью в голосе.— Странно… Который час? Не выпить ли нам холодного чая?

Вот и все. После ужина Сэм укатил на своей колымаге в Бристоль — свободен он каждый третий уик-энд и приедет теперь лишь в июле, когда у него будет двухнедельный отпуск. Тогда-то мы вдоволь пообщаемся.

Если не считать кошмара, который приснился Дженни, день прошел спокойно. Но, как оказалось, это было затишье перед бурей. На другой день вечером, когда Дженни с Коринной готовили ужин, я отправился в таверну. Обычно она заполняется посетителями после восьми вечера. Но в шесть часов она была совершенно пуста.

— Слыхали вы последние деревенские сплетни? — спросил Фред Киндерсли, наливая мне пинту вина.

— Нет. Но догадываюсь, о чем люди судачат.

— Да?

— О будущем председателе Толлертонского охотничьего клуба?

— Попали в самую точку.— Он слегка улыбнулся.— Вы просто читаете чужие мысли.

— В субботу мы ужинали в Замке. Мистер Пейстон оповестил всех, что комитет предложил ему занять место председателя. Это была настоящая сенсация.

— Сегодня была еще более сногсшибательная сенсация.

— Выяснилось, что все это розыгрыш?

— Мистер Уотерсон читает чужие мысли,— повторил Фред только что вошедшей в бар Доротее. Она была такая же спокойная и красивая, как всегда.— Может, вы скажете нам, и кто его устроил?

Я колебался недолго. Фред и Доротея — люди вполне здравомыслящие, не злые. В Нетерплаше я человек новый, и прежде чем решить, как мне поступать, надо посоветоваться с такими вот беспристрастными людьми, как Фред и Доротея.

— Есть ли в охотничьем клубе специальные бланки для писем — с официальным его названием?

— Да.

Отец Элвина Карта в свое время был председателем клуба, вполне возможно, что у них сохранилась кипа старых бланков: всего-то и дела отстучать текст на машинке и поставить поддельную подпись. Но самое подозрительное заключается в том, что перед званым ужином Элвин выяснял список приглашенных. Окажись среди них хоть один член комитета, вся затея была бы обречена на провал. Прошлый уик-энд секретарь клуба отсутствовал, и можно не сомневаться, что Пейстон с ним созвонится.

Эти свои соображения я изложил Фреду и Доротее, они выслушали меня достаточно спокойно, но мне не удалось убедить их полностью.

— Надеюсь, все это останется между нами. Мне бы не хотелось, чтобы против меня возбудили дело о клевете.

— Не беспокойтесь, мистер Уотерсон,— успокоил меня Фред.— При нашей работе надо держать язык за зубами. Но как-то не верится, что это правда. Мистер Карт — человек пожилой, в здешних краях уважаемый. Зачем бы ему пускаться на такие авантюры?

— Вы слышали, что в двадцатые годы он был знаменит своими розыгрышами?

Это оказалось для них обоих полной неожиданностью.

— Он такой милый старикан,— вступила Доротея за Элвина.— По-моему, он просто неспособен на такую злую шутку. Вот если бы это был его брат… — Она слегка покраснела. Наступило недолгое молчание, затем Фред сказал:

— Вскоре после того, как мы здесь поселились, Берти Карт причинил нам уйму неприятностей.— Он повернулся ко мне спиной и стал аккуратно укладывать блоки сигарет за стойкой.

— Расскажи мистеру Уотерсону, я не возражаю,— сказала Доротея.

— Зовите меня оба Джоном.

— Так вот, Джон,— медленно произнес Фред,— Берти начал приставать к моей жене, прямо здесь, в баре. И однажды вечером мне пришлось сказать ему пару ласковых слов и выставить вон. После этого он стал добиваться, чтобы меня лишили лицензии: приводил сюда своих дружков, закатывал скандалы, сидел допоздна, когда положено уже закрывать, ну, и в таком духе. Мстительный тип. Однажды он с моего же телефона позвонил в толлертонскую полицию и донес им, что если они приедут в течение десяти минут, то поймают меня на продаже спиртных напитков в неположенные часы. Это уже совсем подлость.

— И все потому что…

— Не потому что Фред его выставил,— сказала Доротея.— Он считает себя неотразимым мужчиной. И когда я сказала ему, что он не вызывает у меня ничего, кроме отвращения, его самолюбие было сильно задето.— Некоторое простодушие, свойственное Доротее, составляет приятный контраст с изысканностью вкуса, проявляющегося и в одежде, и во всем облике.

Мы поговорили о последнем розыгрыше. Местные жители обсудили уже это в баре за обедом. Фред удивлялся, с какой быстротой распространяются новости. Он, кстати, сказал мне, что кое-кто радуется унижению Пейстона: в здешних местах его недолюбливают.

Доротея отправилась готовить ужин на несколько персон, заказанный на семь тридцать, а мы с Фредом возобновили конфиденциальный разговор.

— Как вы думаете, руки у Берти Карта искусные?

— Так, вероятно, считают его любовницы.

— Я имею в виду другое: умеет ли он делать всякие механические штуковины?

— Никогда не слышал. А что?

— А вот Элвин умеет. Я думаю, это он смастерил кукушку, которая не давала нам всем спать тогда, в мае.

— Продолжайте.

— В этом нет ничего невозможного. Бывают же часы с кукушкой, работающие на батарейках. Будь это настоящая птица, она улетела бы после первого выстрела. В то утро я пошел искать убитую кукушку, но опоздал: Элвин уже шарил тростью в траве. Мы так ничего и не нашли. Но в сумке у Элвина что-то подозрительно позвякивало. Уже после его ухода я нашел шестеренку с припаянной к ней стальной проволокой — на них не было никаких следов ржавчины. Эту-то часть механизма он, по-моему, и разыскивал. Фред медленно обмозговал мои слова.

— М-да. Не слишком ли это заковыристый способ, чтобы насолить мистеру Пейстону?

— Элвин Карт всегда славился хитроумными розыгрышами.

— Хитроумными и злыми?

— В том-то и штука. В молодости, как я слышал, они не были злыми. Но с тех пор много воды утекло.

— Вообще-то говоря, проделка с кукушкой довольно безобидная. Ребяческая шалость. Но вот этот последний розыгрыш не такой уж безобидный. В нем чувствуется злоба.— Фред впился в меня своими голубыми глазами викинга.— Что вы намерены сделать? Сказать Элвину Карту, что вы его раскусили?

— За ужином я завел разговор о кукушке. Он посмотрел на меня как смышленый школьник: отнеситесь, мол, к этому как к шутке.

— Насколько мне известно, мистер Пейстон не видит в этом розыгрыше ничего забавного. Не хотел бы я оказаться на месте Элвина. Если это и впрямь его проделка. За Пейстоном — важные шишки, вы знаете. Пару лет назад его крепко приложили, так он потом сполна расквитался со своим обидчиком…

В эту минуту в бар вошли два местных жителя, и мы вынуждены были прервать разговор.

Не знаю, что происходило в Замке; идя домой, я тщетно пытался представить себе реакцию Веры Пейстон на розыгрыш, но все это было пока лишь слабым предвестием грозы, которая грянула в девять пятнадцать на следующее утро.

Спускаясь к завтраку, я вынул из почтового ящика всю корреспонденцию: несколько счетов, каталог редких книг, два письма на мое имя и одно, адресованное Дженни: адрес на нем выведен большими неуклюжими буквами, так пишут обычно люди безграмотные,— очевидно, это ответ на объявление о найме прислуги, которое она поместила в здешней газетенке.

За завтраком — кофе с тостами — я пролистывал каталог (газеты у нас приходят позже) и вдруг заметил, что Дженни, обычно такая разговорчивая по утрам, вот уже несколько минут молчит. Я поднял глаза.

Она сидела, уставясь в одну точку, странно неподвижная, точно с ней случился удар, и только рука ее сильно дрожала; мне показалось, что она держит игральную карту.

— Дженни, родная, что с тобой?

Она посмотрела на меня тем же пустым взглядом, что и в воскресенье, когда ей приснился кошмар. Затем в ее глазах появилось странное выражение. Она протянула ко мне руку с зажатым в ней листком плотной глянцевитой бумаги и с душераздирающим отчаянием проговорила:

— Опять началось!

Это и впрямь была игральная карта — джокер[17]. С лицевой стороны, с самого краешка, был приклеен клочок писчей бумаги, и на нем такими же крупными буквами, как и на конверте, выведено:

НЕМУДРЕНО ЧТО ТЫ БОЛЬНА СУКА

СО СТАРЫМ ХРЫЧОМ НЕ ЖИЗНЬ А МУКА.

Слава Богу, хоть нет Коринны: она у нас была на положении больной, и мы подавали ей завтрак прямо в постель. Руки бедной Дженни бились как раненые птицы, зубы стучали. В этот момент я готов был убить сочинителя этой пакости, кто бы он ни был.

Не сразу удалось мне привести ее в чувство. Наконец она расслабилась и горько зарыдала в моих руках. Я плеснул бренди ей в кофе и поднес чашку к ее губам. Она поглядела на меня с такой тоскою, что мое сердце едва не разорвалось от жалости и гнева.

— Успокойся, любимая. Не надо расстраиваться. Уверяю тебя, это не имеет никакого отношения к твоей болезни, просто какая-то мразь…

— Я не хочу говорить об этом,— воскликнула она страдальчески.

Я уложил ее в постель в спальне наверху и дал успокоительное. Как только лекарство подействовало, я поспешил в комнату Коринны. Она делила свой завтрак с Бастером.

— Дженни было плохо. Надень халат и посиди с ней. Если она проснется до моего возвращения, постарайся ее успокоить. И не задавай никаких вопросов.

— Что случилось, отец? С Сэмом все в порядке?

— Сэм тут ни при чем. Ничего серьезного. Потом все расскажу.

Коринна у меня умница. Она тут же отправилась к Дженни.

Через две минуты я уже стучался в дверь Картов.

Если Элвин и заметил, что я в сильном волнении, он ничем не показал этого: с несколько витиеватым, в обычном его стиле приветствием он повел меня в свое святилище — неопрятную солнечную комнату, которая, по всей видимости, служила для утреннего туалета, когда «Пайдал» был флигелем Замка.

— Вы получили сегодня утром анонимное письмо?— спросил я резко, обрывая его любезности.

— Мой дорогой Уотерсон,— ответил он, и в его певучем голосе прорезались надменные нотки,— приличия приличиями, но какое, собственно, вам дело, получил ли я анонимное письмо или нет?

— На имя моей жены пришла омерзительная анонимка. Она просто убита.

— В самом деле? Какой ужас! Очень вам сочувствую, но…

— Авторы анонимок редко ограничиваются одной жертвой.

— Ах, вот оно что. Вы опасаетесь повального бедствия. Нет, пока я не получил никакой анонимки. Не сомневаюсь, она еще придет позднее. Я был бы оскорблен, если бы меня обошли,— добавил он легкомысленным тоном. И тут на его лицо — лицо великовозрастного мальца из церковного хора — пала тень задумчивости.— А ведь это было бы подозрительно, если бы мне не прислали анонимки.

За его нарочитой беззаботностью я — или это мне показалось?— уловил болезненное любопытство. Однако проникнуть в глубь этих младенческих синих глаз было невозможно.

— А ваш брат? — спокойно спросил я.— Не получил ли и он анонимку?

— Понятия не имею. Берти — довольно скрытный человек в некоторых отношениях. Сейчас мы его спросим.

Берти все еще завтракал, просматривая расписание очередных бегов. Он небрежно кивнул мне в знак приветствия, и Элвин изложил ему причину моего прихода.

— Не знаю,— ответил он на мой вопрос.— Может, в одном из этих надорванных конвертов и лежит анонимка. Я думал, это все счета.

Среди конвертов оказался один с адресом, написанным крупными буквами. Я вытащил из него разорванную пополам игральную карту и передал ее Берти. Почему он не ощутил, что в конверте лежит что-то твердое? Странно. Или у него необыкновенно сильные пальцы, или же он начисто лишен любопытства, а может быть, и то и другое вместе.

— Так, так,— сказал он, складывая половинки.— Посмотри-ка, старина Элвин. Джокер.

Румяное лицо Элвина пошло белыми пятнами. Ярче обозначились красные жилки.

— Ну и дела!— проговорил он.

— Куры возвращаются на свой насест, а?— Во взгляде, которым Берти вперился в брата, я прочитал неприятно поразившее меня злорадство.

— Что же там сказано?

— Читай сам.

Элвин и я одновременно заглянули через его плечо. Записка, прикрепленная к карте, гласила:

ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ПЛАТИШЬ ПО СЧЕТАМ

БЕЗМОЗГЛЫЙ БЛЯДУН?

— Впервые сталкиваюсь с таким способом выколачивать деньги из своих должников,— холодно заметил Берти.

Я с ужасом ждал продолжения. И оно не замедлило:

— За последние недели меня уже второй раз обзывают безмозглым. Если так пойдет дальше, у меня может возникнуть комплекс неполноценности.

— Вы получили… такую же… записку?-спросил Элвин в явном замешательстве.

— Письмо было адресовано моей жене… Да, тоже джокер с запиской.

— Теперь остается только сыскать этого гада,— позевывая, сказал Берти.— И тогда его карта бита.

— Советую тебе отнестись ко всей этой истории серьезно,— сказал Элвин.

— Ну, конечно, конечно.

— Почему бы тебе и правда не оплатить эти чертовы счета, как рекомендует анонимщик? Не хватит ли жить за…

— Положил я с прибором на все твои советы. И на его тоже!

Беспокойство Элвина сменилось яростью. Его просто трясло. С моей стороны было бы неблагородно воспользоваться в своих целях разладом между братьями, к тому же я изо всех сил старался скрыть собственную тревогу.

— Я считаю, это тот случай, когда надо обратиться в полицию,— вымолвил Элвин после долгого молчания.— Мы должны показать им все эти гнусные писульки вместе с конвертами.

— И вместе с картами, к которым они присобачены,— буркнул Берти из-за своей газеты.

— Естественно,— согласился Элвин.

— Не лучше ли выяснить сперва,— вмешался я,— кто еще в нашей деревне получил анонимки?

— Зачем?— спросил Берти.

— Чем больше вещественных доказательств, тем лучше. Получатели таких писем обычно рвут их на клочки. Поэтому надо действовать быстро.

— Великолепная мысль, мой дорогой Уотерсон. Что значит первоклассный интеллект!— К Элвину возвращалась его обычная живость.— А как ее осуществить?

— Вот телефон. Чего проще,— сказал Берти.

Я обернулся к Элвину.

— Согласен. Но я здесь человек новый. Думаю, позвонить следует именно вам.

Элвин не возражал, только попросил меня, чтобы я сам навел справки в Замке.

— Вы же знаете, мы не в ладах с Пейстоном.— Развивать эту тему он не стал, и я счел несвоевременным высказывать какие-либо подозрения по поводу недавнего розыгрыша. Я позвонил Коринне, она сказала, что Дженни еще спит. Я предупредил дочь, что иду в Замок; если будет необходимость, пусть позвонит туда.

Дворецкий провел меня в библиотеку; Роналд Пейстон сидел в дальнем ее конце, за большим письменным столом. Мне предстояло пройти довольно приличное расстояние. Я вспомнил, что такому же испытанию подвергал Муссолини всех, кому жаловал аудиенцию. Когда я наконец добрался до стола, Пейстон встал и вежливо приветствовал меня. Но в его глазах тлели зловещие искры, и эти искры разгорелись жгучим пламенем, когда я сообщил ему о цели своего прихода и упомянул о том, что поговорить с ним меня просил Элвин Карт.

— Ничего удивительного. Скорей всего, этот музейный экспонат, старый плейбой сам же и накатал письма.

— Вы тоже получили анонимку?

— Да.

— Надеюсь, вы ее не порвали? Чем больше таких улик, тем легче полиции будет установить…

— Разумеется, не порвал,— перебил он.— Люди моего положения часто получают анонимные письма. Многие не обращают на них внимания. Я считаю, это неразумно: по одной из ста анонимок можно догадаться, откуда дует ветер. Мой личный секретарь подшивает их в специальное досье.

Я просто оторопел, услышав это странное признание.

— Сдается мне, по характеру этих писем можно определить, кто их сочинитель,— сказал я.

— Очевидно.— По выражению лица Пейстона я понял, что он не терпит трюизмов.

— В тех двух письмах, что я видел,— на имя моей жены и Берти Карта,— нет никаких интимных или секретных сведений, ничего такого, что их автор не мог бы почерпнуть из разговоров со знакомыми, близкими и дальними, или же из местных сплетен.

— Тем труднее его разоблачить. Так получается?

Я пожал плечами.

— Надо было бы глянуть на другие письма. Это может навести на след. Или хотя бы снять подозрение кое с кого.

— Вы хотели бы прочитать полученную мною анонимку?

— Нет, конечно,— отозвался я, уязвленный скрытым намеком на то, что вмешиваюсь в чужие дела.— У меня нет ни малейшего желания…

Он снова не дал мне договорить — бросил передо мной игральную карту.

— Вот эта анонимка. Достаточно мерзкая. Но писал, безусловно, какой-то идиот.

Я прочитал:

СМОТРИ ЗА СВОЕЙ ШЛЮХОЙ СТАРЬЕВЩИК

УЖ БОЛЬНО ОНА СЛАБА НА ПЕРЕДОК

— Мой отец нажил состояние на скупке товарных излишков у правительства,— вдруг сказал Пейстон.

Я был чрезвычайно смущен — тем более что он, видимо, хотел бы знать мое мнение, голову мне сверлила одна-единственная мысль: «Правда ли то, что написано?» Наконец я взял себя в руки.

— Видела ли это… миссис Пейстон?

— Нет, разумеется.

Снова молчание.

— Может, и ей прислали такое письмо?

— Не знаю. Никогда не вижу ее по утрам.— В его голосе сквозило раздражение. Он стал не спеша наводить порядок на столе, руки его ничуть не дрожали.— Ну что, поможет вам это письмо?

— Поможет? В чем?

— Установить личность писаки.

— Пока трудно сказать. Но все три письма свидетельствуют, что это человек образованный.

— Почему вы так полагаете?

— Их лексика не похожа на, скажем, крестьянскую. А ваше письмо, при всей его непристойности, не лишено даже остроумия.

— Остроумия?— Голос Пейстона обрушился с тяжестью молота.— Вы находите в этой грязной писанине остроумие?— Его глаза метали гневные искры, как будто это я был анонимным автором.

— Я хочу сказать, что в нем чувствуется определенная живость ума. Богатая выдумка.

— Выдумка? Ну, чего-чего, а этого там пруд пруди. Намекать, что моя жена…— Он говорил захлебываясь, и я только сейчас осознал, какая ярость клокотала в нем все это время, и еще я подумал, что, будь он полностью уверен в жене, вряд ли он позволил бы себе взорваться.

— У меня есть еще одна причина предполагать, что анонимщик человек образованный.— Я рассказал о надписи, которую Дженни обнаружила на стене моего кабинета. Роналд Пейстон нетерпеливо махнул рукой, словно упрекая меня в многоречивости, а это и вправду мой недостаток.

— Что же вы советуете предпринять?— резко спросил он тоном начальника, обращающегося к подчиненному.

— Очевидно, следует заявить в полицию. Не знаю только, насколько местные полицейские…

— Бесполезно. Состаршим констеблем яужезнаком. Общаюсь с ним по другому поводу.— Пейстон что-то черкнул в своем блокноте, инкрустированном слоновой костью.— Что вы еще можете посоветовать?

— Надо попытаться собрать остальные письма, пока их еще не уничтожили. Элвин Карт обещал обзвонить всех знакомых…

— Элвин?— переспросил Пейстон, широко открыв свои карие глаза.— Ну что ж, как раз подходящая работенка для него. Этот старый болван обожает совать нос куда не надо. Не знаю, разумно ли вы поступили?…

— Почему?

— Между нами, я почти убежден: именно Элвин устроил тот розыгрыш.

— Об этом-то вы и вели речь со старшим констеблем?

— Да. Он отвергает мои предположения. Все эти местные заодно, вы знаете.

Особой симпатии к Роналду Пейстону я не испытывал, но унижение, которое ему пришлось претерпеть, вызвало у меня некоторое сочувствие.

— Это была глупейшая затея, кто бы ее ни придумал,— сказал я.— Однако с анонимками дело куда серьезнее. Я сильно сомневаюсь, что их автор и тот, кто устроил розыгрыш,— одно лицо.

— Поясните.

— Розыгрыш был шуткой — очень для вас, согласен, неприятной, но все же ребяческой шуткой. А вот эти письма — дело отнюдь не шуточное: они дышат злобой, их цель — причинить людям зло, а не просто публично посмеяться над ними.

— Может, вы и правы, хотя я не нахожу тут существенного различия. Если не Элвин, то кто же? Высокообразованных соседей у нас тут можно по пальцам перечесть, а согласно вашей теории…— Пейстон вонзил в меня острый взгляд.— Что у вас на уме, Уотерсон?

Его проницательность, будь она неладна, смутила меня. От необходимости отвечать меня избавило появление Веры Пейстон -она вплыла в комнату, как ярко расцвеченное облачко.

— Что-то ты сегодня с утра на ногах, дорогая,— сказал ей муж, прикрывая анонимное письмо листком промокательной бумаги.— Что-нибудь случилось?

— Я вспомнила, что записала в свою тетрадь любопытную мысль. Я нашла ее и…

— И что это за любопытная мысль?— весело спросил Роналд.— Дорогая, у нас мистер Уотерсон.

— Доброе утро, Джон… Конечно, о розыгрышах.

— В такую рань Вера у нас неуправляема.— Роналд говорил с явной гордостью, словно показывал мне чудо-ребенка. До сих пор я не замечал у него таких проявлений нежности.

Вера озарила меня сияющей улыбкой.

— Мы, индийцы, неутомимые искатели мудрости, Джон. Еще со школьной скамьи я держу толстую тетрадь, куда записываю поразившие меня мысли. Кстати, почему вы, англичане, называете ее общей, хотя записываете в нее отнюдь не общие места, а мысли великих людей.

— У нас, англичан, тоже есть привычка к самооценке.

— При чем тут самооценка? Я оцениваю мысли поэтов и философов. Конечно, вы делаете то же самое? Ведь вы все — филистеры.

— Вера!

— Джон знает, что я его поддразниваю. Он настоящий ученый. В Индии я сидела бы у его ног.

— Слава Богу, мы не в Индии. Боюсь, ты поставила бы его в нелепое положение. Так что же это за мысль?

Звякнув браслетами, Вера открыла толстую тетрадь в яркой цветной обложке на странице, где у нее лежала закладка, и прочитала:

— «Любитель розыгрышей презирает свои жертвы и в то же время им завидует, ибо ощущает реальность их желаний, пусть даже это желания детские и необдуманные, ведь у него самого нет желаний, которые он мог бы назвать своими собственными». Это Оден[18],— добавила она.— Теперь-то ты, надеюсь, понял?

— Что понял?

— Ну, Роналд, что нужно найти человека, у которого нет своих собственных желаний.

— Такое определение можно отнести и к тебе, Вера.— Он произнес это как бы шутя, но меня потрясла его реплика.

У Веры был такой озадаченно-растерянный вид, как будто она наткнулась на невидимую кирпичную кладку. Кстати, я замечал это уже не в первый раз.

— Я хочу сказать,— поспешил сказать Пейстон,— что ты пассивная натура, принимаешь все, что ни пошлет судьба, ты, как и все на Востоке,— фаталистка. Погоди-ка.— Он взял у нее из рук тетрадь.— «Презирает свои жертвы и в то же время им завидует…» Но ведь это сказано прямо об Элвине Карте, разве нет?

Возвращаясь в «Зеленый уголок», я размышлял не о психологии любителя розыгрышей. У меня в голове, как дробинка шрапнели, засел вопрос Пейстона: «Если не Элвин, то кто же?»

Незадолго до срыва бедная Дженни принялась писать анонимные письма моим друзьям в Оксфорде. Это было проявлением ее заболевания. Дело замяли — все проявили сочувствие и понимание.

«Все ли?»-спросил я себя. И проявил ли я сам должное сочувствие и понимание, когда эта история всплыла на свет.

5. ШКОЛА ВЕРХОВОЙ ЕЗДЫ

К моему возвращению Дженни уже проснулась. Волосы, прямыми прядями окаймлявшие ее раскрасневшееся лицо, утратили свой обычный блеск. Полные тревоги глаза молили о сострадании. Я присел на краешек постели в твердом намерении защитить ее, пусть даже от самой себя, и начал рассказывать о своих разговорах с Картами и Роналдом Пейстоном. Когда я закончил, она крепко ухватилась за мою руку.

— Ты… ты думаешь… Это я? — запинаясь проговорила она.

— Нет, Дженни, любимая.

— Говори прямо.

— Я совершенно уверен, что это не ты. Да ты и сама знаешь.

Она вздохнула.

— А в прошлый раз было наоборот. Я не знала, что это я.

— В тот раз — другое дело. У тебя был срыв, ты не могла отвечать за себя.

— И опять случится срыв, если все это будет продолжаться. Почему люди пишут такие жестокие вещи?

Я молчал, размышляя о полученном Дженни письме. «Ты больна, сука…» Я вспомнил, с какой настойчивостью Элвин возвращался к ее здоровью, когда мы у него ужинали; можно было подумать, что он знал о ее болезни. Но откуда? У нас нет ни одного общего знакомого.

— Видишь ли, такие письма может писать только душевнобольной.

— Глубоко заблуждаешься, дорогая,— сказал я, пытаясь не слышать дрожи в ее голосе, проникнутом самосостраданием. И тут меня вдруг осенило.— Послушай, все письма, что я видел, приклеены к обтрепанным картам — джокерам. У их автора самое малое три колоды старых карт. Мы с тобой никогда не играем в карты. У нас их просто нет. А подержанных колод не продают. Что и требовалось доказать.

Дженни сразу просияла.

— Какой же ты умница, мой старичок! Вот что значит хорошо тренированный интеллект.— Она притянула меня к себе и поцеловала.— Но ведь я могла украсть несколько старых колод,— весело добавила она.

— У меня тут есть догадка. Джокерами не пользуются ни в бридже, ни в висте. Карты с анонимными письмами порядком истрепаны. Отсюда следует, что автор писем часто играет в игры, где требуются джокеры.

— А я вот о чем думаю. Не странно ли приклеивать анонимные письма к картам? По-моему, кто-то пытается бросить тень на Элвина и его брата — ведь они Карты.

— Не очень-то логичное предположение.

— Во всей этой истории очень мало логики. Просто невероятно, что в таком месте…

— Самые ядовитые змеи водятся в самых райских уголках.

Дженни рассмеялась.

— Кто бы заподозрил, глядя на тебя, что ты у меня такой романтик? А может, кто и догадывается?… Была ли там Вера?

Я уже давно привык к беспорядочным скачкам ее мысли, но тут оторопел.

— Вера, в Замке сегодня утром? Да, она заглядывала. Прочитала изречение о природе любителей розыгрышей.

— В самом деле?

— На меня оно не произвело особого впечатления… Надеюсь, ты не подозреваешь ее, Дженни?

— Но ведь она изнывает от безделья.

— Упаси нас Бог отравиться ядом, который разлит повсюду.

— Но кто-то же их написал? Насколько нам известно, у Пейстонов больше всего оснований недолюбливать Элвина.

— Конечно, Роналд из тех, кто не прощает обид. Очень мстительный. Но с его деньгами и влиянием нет никакой нужды прибегать к таким булавочным уколам, как анонимки.

— А ты не допускаешь мысли, что и Вера — женщина мстительная?— лукаво спросила Дженни.

— Я бы сказал, что у нее недостаточно активный характер. Кстати, Роналд тоже отметил -разумеется, он только поддразнивал ее,— что она вполне соответствует процитированному ею описанию любителя розыгрышей: и у нее нет желаний, которые она могла бы назвать своими собственными.

— Нет желаний? Если он так думает о своей жене, то разбирается в людях хуже, чем…

— Он имел в виду другое.— И вдруг я голосом чревовещателя произнес два слова, точно вложенные в мои уста кем-то посторонним,— спустя несколько недель я с ужасом вспомню о таившемся в них образе.— Она мотылек.

— Мотылек?

— Мотылек не стремится к пламени, оно просто затягивает его.

Дженни глянула на меня искоса, сквозь россыпь своих волос.

— Ты находишь ее обворожительной?— с нарочитым безразличием спросила она.— Верно, Джон?

— Да.

— И загадочной?

— Несомненно. Хотя в этой загадочности, может быть, и нет глубокого тайного смысла.

— Потому что она другой расы? Интересно, как Роналд встретился с ней?

— Спроси у нее… Я вижу, и ты очарована?

— Точнее, заинтригована. В дни твоей бурной молодости, Джон, у тебя не было восточной женщины?

— Нет, моя любовь. Не было и, могу тебя успокоить, не будет. Я уже вышел из опасного возраста. И вполне счастлив.

Не перестаю удивляться, как женщины умеют создавать трудную или эмоционально взрывчатую ситуацию буквально из ничего. Я восхищался Верой Пейстон, она меня очень интересовала, но ни малейшего физического влечения я не чувствовал. Однако Дженни слабым дуновением своей ревности растормошила во мне сексуальное любопытство.

Несколько дней прошли без каких-либо событий. Сияло солнце, звенели пчелы. Нетерплаш Канторум дремал, упиваясь теплом летнего воздуха, насыщенного ароматом гвоздик. Дженни занималась своими музыкальными экзерсисами, а я наконец уселся за Вергилия. На лицо Коринны возвратился румянец, приятно было смотреть, как она загорает под окном моего кабинета. Наша семья являла собой картину полного довольства, но где-то в уголке моей души таилось опасение, что беды еще не миновали нашей деревни. Заходил сержант из уголовного розыска, он взял анонимное письмо, задал несколько стереотипных вопросов, а заодно рассказал, что на другой день после первой партии анонимок пришла вторая: Элвину Карту, супругам Киндерсли, толлер-тонскому викарию, управляющему Пейстонов и одному из местных фермеров. На всех конвертах — толлертонский почтовый штемпель.

Сержант — крепыш-блондин — был, по-видимому, не слишком озабочен этим выплеском отравленных чернил; он дал понять, что никаких дальнейших неприятностей не предвидит — главное, чтобы улеглись страсти; сам он вполне мог служить олицетворением бесстрастия: вопросы задавал спокойно и неторопливо.

Я постепенно свыкался с ритмом жизни в уединенном сельском округе. Лошадей сменили трактора, но пройдет еще немало времени, прежде чем крестьянин утратит рассчитанную неспешность в мыслях и движениях: эта неспешность выработана долгими столетиями тяжелого ручного труда: надо было беречь силы, чтобы их хватило на целый рабочий день.

Оказалось, что и обычная поездка за продуктами может стать трудным испытанием. Через несколько дней мы отправились в Толлертон, в бакалейную лавку. Подъезжая, мы увидели, что оттуда вышел Эгберт Карт и уселся в свой «бентли». Хозяйку лавки мы застали за увлеченным разговором с одной из местных жительниц. Она приветливо улыбнулась нам и продолжала говорить; при виде людей незнакомых обе женщины перешли на зашифрованный язык: их диалог своей загадочностью и напыщенностью напоминал теперь диалог Вестника и Хора в древнегреческой трагедии.

— Не знаю, будет ли он продолжать в том же духе.

— И я не знаю. Пожалуйста, пакет овсяных хлопьев.

— Хорошо… Кое-кто просто не создан для этого.

— А что им?

— Счастливчики.

— Говорят, их осталось не так уж много.

— Посмотришь, как кое-кто живет, с трудом верится.

— За чужой счет жить легко. И пакет стирального порошка.

— Хорошо… Но день расплаты уже не за горами. Скоро мистер…

— Похоже, весь корень зла в нем.

— Иному и не надо, а Господь ему дает.

— Везет некоторым… И фунт чеддера.

— Хорошо… Уж мы-то знаем, откуда ветер дует.

— И куда дует.

— Этот другой — неужто он ничего не может поделать?

— Что с него взять — старая развалина, песок сыплется. А все же настоящий джентльмен, этого у него не отнимешь.

— Да, как говорят, другая закалка… Таких мало осталось, раз-два, и обчелся.

— Одни семьи процветают, другие хиреют. Такой уж закон у природы.

— Ясное дело. Кровь постепенно разжижается… Всего, значит… Сейчас посчитаю… Один фунт три шиллинга два пенса, миссус.

— Хорошо. Плачу наличными — записывать за мной не нужно.

— Да, не то что некоторые. Спасибо, миссус.

— Ну, я пошла… Где моя вторая корзинка? Как поживает Том?

— Хорошо, спасибо… Неплохую деньгу зашибает, да еще и обедом кормят. Грех жаловаться… Но как вспомнишь былые деньки, сердце щемит,— не та стала наша деревня, не та. Наша жисть не для городских.

— Говорят, он тут только наездами бывает.

— Кое-кому это в досаду.

— Мало что в досаду, а ты терпи.

— Кому они там перемывали косточки? — спросила Коринна, когда мы вышли на улицу.

— Нашим соседям… Берти Карту и…

— Противные старые сплетницы.

— Но ты с таким вниманием ловила каждое их слово, Коринна.

— Я не знала, что они говорят о мистере Карте.— Она вспыхнула.

Еще совсем недавно Коринна была ребенком. Мне, как и другим отцам, трудно свыкнуться с мыслью, что она уже без пяти минут молодая женщина, невеста. На всех ее поклонников я, должно быть, буду взирать с подозрением или неприязнью. Все они будут казаться мне недостойными моей дочери.

— Он тебе в отцы годится,— неожиданно для самого себя выпалил я.

— «Шик-блеск»,— к сожалению, таково было прозвище чрезвычайно шикарной и всегда невозмутимой директрисы школы, где училась Коринна,— «Шик-блеск» говорила, что все женщины хотят выйти замуж за человека, олицетворяющего для них отца. В том, конечно, случае, когда у них добрые отношения с отцами.

— Так прямо и говорила?

— А ведь малышкой я хотела выйти за тебя замуж, папа.

— Теперь-то ты взрослая.

Коринна схватила меня за руку, заливаясь восхитительным смехом. «Бентли» промахнул всю деревенскую улицу и грузно осел перед нами.

— Доброе утро! Не подбросить ли вас?— спросил Берти Карт.

— Спасибо, у нас своя машина.

— А вы, Коринна? Хотите прокатиться с ветерком?

— Нет. Как-нибудь в другой раз. Я поеду с папой. Спасибо.

— Когда вы начнете обучаться верховой езде?

— Но я не могу… у меня…

— Да вы мигом научитесь. Готов ли ваш отец выложить двенадцать шиллингов шесть пенсов за урок?

— Ой, папа! Можно мне…

— Конечно, доченька.

— Тогда обзаведитесь джодхпурами[19] и стальным шлемом, чтобы не размозжить себе голову при падении. Пятница, одиннадцать часов — подходит?

Школа верховой езды помещалась на восточной окраине Толлертона. Крашенные в белый колер ворота и дощатая ограда, манеж в три акра, поросший колючей, бурой от нескольких недель бездождья травой. По обеим его сторонам — барьеры, в дальнем конце — дощатые постройки, очевидно, конюшни.

В самой середине манежа выстроились в шеренгу десять наездниц на лошадях, все смотрели на Берти Карта, который давал наставления. Дженни, Коринна и я уселись на бревно возле изгороди. Мимо нас торжественно проехали четыре девушки на пони, руководила ими молодая женщина, та самая упитанная дебютантка, что сидела рядом с Сэмом на ужине у Пейстонов. Она была в амазонке. Проезжая мимо, она попросила:

— Придержите, пожалуйста, свою собачонку.

Коринна привела с собой на поводке Бастера, впервые в ошейнике; пес подозрительно обнюхивал мокрицу, выползшую из трещины в коре бревна. Четыре девчушки скользнули по нам равнодушными глазами, но тут же их лица снова озарились восторженным выражением, свойственным всем одержимым гиппоманией[20], и они поехали дальше.

Наездницы, слушавшие наставления Берти Карта, двинулись по широкому кругу, сперва шагом, затем легкой рысцой и, наконец, кентером. Берти строго, по-солдафонски покрикивал на своих учениц:

— Руки ниже… Пятки к бокам лошади… Держите дистанцию… Энн, вы не в очереди на распродажу… Рысью… Сьюзен, управляйте коленями… Что вы там подпрыгиваете, как мячик, Кэролайн… Так лучше… Не сутультесь, Джейн, эта школа не для горбатых… Шагом… Стоп. Я сказал: стоп. Мэри, не тяните поводья так, будто хотите оторвать лошади голову… Анджела, не ерзайте в седле… Какая лошадь будет стоять смирно, если вы крутитесь, как контуженная. Хорошо, слезайте. Нет, нет, так не пойдет. Я же сказал «слезайте», а не «сползайте»… Вы все сегодня как сонные мухи. В седло!… Уж не подать ли вам лестницу, Присилла? Поживее, поживее… В седло. Спешиться. В седло. Спешиться…

Больше десяти раз подряд заставил он их сесть и спешиться, прежде чем остался доволен. Бедная Коринна была явно напугана. Обладая таким голосом, Берти не нуждался в хлысте. Он стоял в центре широкого круга и, медленно поворачиваясь вокруг своей оси, наблюдал за возобновившимся движением всадниц. Их черные бархатные жокейские шапочки и желтые и зеленые свитеры живописно смотрелись в лучах солнца.

— Почему инструкторы верховой езды всегда в котелках?— выразила свое недоумение Дженни.— И у этих котелков такой прочный вид, что кажется, их не проломить и тараном.

— Невероятный грубиян! — восхитилась Коринна.— Похоже, ему просто приятно облаивать этих нежных цыпок.

— Они мне вовсе не кажутся нежными.

Наездницы снова двинулись по кругу, они были в возрасте от двенадцати до семнадцати, у всех такой сосредоточенный, отрешенный, не от мира сего вид, словно они принимают участие в мистическом обряде.

— Вот бы сюда Сэма! Он бы сразу накатал сенсационную статью на тему: вырабатывает ли гиппомания необходимые для хорошей жены качества?

— Надеюсь, этот цирк скоро кончится,— молвила Дженни.

И действительно, через несколько минут Берти Карт отпустил своих учениц и с пони на поводу, широко расставляя ноги, подошел к нам.

— Доброе утро. Извините, что задержал вас, Коринна, разрешите представить вам Китти — она у нас девочка спокойная, не норовистая. Завтра же будет есть с вашей ладони.— Он так и впялился глазами в Дженни.— Вы не волнуетесь, миссис Уотерсон?

— С какой стати? Я-то не собираюсь залезать на эту животину.

— Ничего, мы и вас сагитируем. Великолепное физическое упражнение. Лучше не придумаешь.

Берти медленно отвел от нее глаза и обратился к Коринне:

— Ну что ж, начинаем. Вы держите поводья левой рукой, правой беретесь за седельную луку. Вдеваете левую ногу в стремя, заносите правую ногу — и вот вы уже на коне, сам черт вам не брат. Недурно, попробуйте снова — только не влезайте, а как бы взлетайте… Отлично! Как пушинка! Мы еще сделаем из вас настоящую наездницу. Теперь о поводьях. Очень важно с самого начала держать их правильно. Растопырьте пальцы — вот так.

Коринна раскраснелась, ее глаза заискрились. Да, пронеслось у меня в голове, инструктор много раз прикоснется к ручкам своей ученицы, прежде чем научит ее держать поводья.

— Запомните, Коринна, лошадью управляют коленями. Коленями и бедрами. Только не напрягайтесь, сидите прямо, но расслабленно. Я поведу лошадь по кругу, чтобы вы хоть чуть-чуть почувствовали вкус верховой езды.

Они уже сделали круг по манежу и приближались к нам, когда из конюшни на гладком, нервно переступающем жеребце выехала упитанная дебютантка. Она была одна, без учениц. Берти представил нам мисс Хелен Антробус.

— На своем гнедом она принимает участие в скачках с препятствиями на Бриджпортской выставке. Покажите, как он ходит, Хелен.

Мисс Антробус развернула жеребца, пришпорила его каблучками и стала один за другим брать барьеры. В дальнем конце манежа она повернула и поскакала обратно. Следя за ее приближением, Бастер натерпеливо переминался и поскуливал. И вдруг обежал ближайший барьер и кинулся наискось к приближающемуся жеребцу. Тот рванулся в сторону, круто остановился перед барьером, и мисс Антробус полетела через его голову. Она тяжело шмякнулась о залитую солнцем землю и лежала неподвижно.

— Откуда взялась эта чертова псина?— заорал Берти. Его лицо потемнело от злости.

— Ради Бога, простите,— сказала Дженни.— Он умудрился выдернуть голову из ошейника.

— Ну, скажу я вам!…

— Сейчас я его поймаю.— Коринна пустилась вдогонку за Бастером. Дженни тоже вскочила.

— Ни с места! — скомандовал Берти.— Она должна знать, как вести себя при падении. Но вы соображаете, что жеребец мог сломать себе ногу из-за вашей псины?

— Извините, пожалуйста. Он еще щенок,— начала было Дженни, но Берти уже шагал по направлению к распростертой мисс Антробус. Пройдя мимо нее, он поспешил к жеребцу. Когда он повел его обратно, мисс Антробус кое-как поднялась на четвереньки, голова ее беспомощно моталась. Берти остановился.

— Кости, я вижу, целы… Малость напугались? Ничего, сейчас отойдете… Как бы там ни было, вы начали прыжок слишком далеко от барьера. Сколько раз вам вдалбливать: он прирожденный прыгун, пусть сам рассчитывает расстояние, ваше дело только удержаться на нем.

— Извините, майор Карт,— вздохнула девушка.

— Ничего. Хоп-ля-ля! Вставайте!— Он поднял ее на ноги и отвел в сторонку. Она сидела на траве возле нас и трясла головой, чтобы окончательно прийти в себя. Берти поправил стременные ремни и вскочил на жеребца. Лицо у него было такое каменно-злое, что я побаивался, как бы он не выместил свой гнев на животном.

Напрасное опасение. Как перышко взлетев в седло, Берти в один миг успокоил дрожащего жеребца: казалось, он сам обратился в коня или же конь слился в одно с ним целое. Берти пустил его шагом, подвел к барьеру, который тот не смог взять,— то были двойные ворота,— и притронулся к бокам жеребца пятками. Жеребец ринулся с быстротой стрелы, пущенной из лука, и перемахнул через ворота на добрый фут выше, чем требовалось; всадник сидел в седле как влитой. Проезжая мимо нас, он сказал коню:

— Не будь так нетерпелив, дружок. Успокойся, не торопись. Сам рассчитывай прыжки.

Берти продемонстрировал нам великолепный — даже я мог это понять — образец скачки с препятствиями. Он дважды прогнал жеребца по всей дистанции, безупречно рассчитывая каждый прыжок, жеребец как на крыльях перелетел через два самых трудных барьера, лишь иногда Берти сдерживал его нетерпение. Я словно чувствовал бархатистое прикосновение седока к пасти животного. Красота этого зрелища, ритм и строгая сдержанность движений зачаровывали, как стихи Вакхилида[21].

Спешившись, он передал жеребца мисс Антробус.

— Это вам не какой-нибудь одер, Хелен. На сегодня достаточно. Пойдите и почистите его.— Девушка увела жеребца в конюшню.— Я всегда заставляю своих учениц ухаживать за лошадьми. Они сами должны смотреть за животными, а не просто кататься на них, а потом передавать конюху. Вроде тех водителей, что не могут отличить карбюратор от аккумулятора. Настоящий призовой скакун.

— Но почему вы сами не участвуете в скачках на Бриджпортской выставке? — спросила Дженни.

— На Пэтси? Это счастье не про мою честь. Не могу себе позволить ездить на таком дорогом жеребце — он принадлежит Хелен. Да и не хочу участвовать в этой погоне за призами. Никакого удовольствия, если ты вынужден тягаться со сворой жокеев, которые просто подыхают от желания, чтобы им пришпилили еще розетку. Ну что ж, покрасовался я перед вами — и баста. Коринна, пора начинать наш дорогостоящий урок.

Коринна передала Бастера Дженни и вновь села на пони. Они выехали на середину манежа. Берти отпустил корду, и Коринна стала править сама.

— Великолепный спектакль устроил он для нас.

— Да,— откликнулась Дженни.— Вот только зря так наорал на нас из-за бедного малыша Бастера.

— Ну, своим ученицам он выдал и почище.

— О, один взгляд его глаз, которые так и зазывают в постель,— и раны, нанесенные его языком, сразу затянутся.

— Ты невзлюбила его?

— Я не доверяю ему, Джон. Мужественная солдатская внешность. А под ней — полная распущенность.

— У нас нет достаточных доказательств, чтобы утверждать это, Дженни.

— А мне и не нужно доказательств. За что его турнули из армии?

— Если верить Тому Барнарду, ему предложили выйти в отставку. Думаю, за неподчинение приказу или неуплату долгов.

— А по-моему, он просто отодрал полковничиху.

Дженни всегда избегала грубых выражений. Ее замечание встревожило меня, так же, как в свое время слишком бурная реакция на Берти при первой с ним встрече,— такая реакция может легко обратиться в свою противоположность. Odi et amo[22]. Старина Катулл выразил это в словах, которым суждена вечная жизнь.

Урок верховой езды кончился, и мы все направились в конюшню. Берти показал Коринне, как расседлывать Китти и как ее чистить. У него был свой конюх, несколько кляч и пони; многие его ученицы приводили своих собственных лошадей.

Мы осмотрели стойла, затем помещение, где седлали лошадей. Тут в углу я заметил электрический кузнечный горн.

Свое заведение со всеми, как выразился Берти, «причиндалами» он получил от предыдущего владельца, который обанкротился. Дело это, объяснил он, рискованное и всецело зависит от доброго расположения местных жителей.

— Разумеется,— добавил он,— у меня есть кое-какие преимущества: родовое имя и прочее…

Поддерживая разговор, он с удивительной ловкостью чинил порванную подпругу. Дженни, на редкость молчаливая, сидела на скамье у затканного паутиной окошка, глядя во двор, где Коринна болтала с конюхом, который вилами принес связку сена для лошадей.

— Здешняя жизнь, после Оксфорда, должно быть, непривычна для вас,— сказал Берти.

— Мне тут нравится. Всегда мечтал уйти на покой, поселиться где-нибудь в этих краях.

— И вам не скучно?

— Ни капли.

— Жаль, что не могу сказать о себе то же самое… Кстати, вы не знали в Оксфорде мисс…?— Берти назвал преподавательницу, снискавшую дурную славу своим ядовитым языком.

— Да, я встречался с ней.

— Не слышу энтузиазма в вашем голосе. Она дальняя родственница Элвина. Однажды гостила здесь. Ну и язык у нее — сущее помело.

— Он все еще поддерживает с ней отношения?

— Кажется, они переписываются. Хоть и не часто.

Я украдкой покосился на Дженни. Она догадалась, о чем я думаю, и слегка кивнула головой. Попытка, мол, не пытка.

— Мы с Дженни недоумеваем, откуда автор анонимного письма узнал, что у нее был нервный срыв в Оксфорде.

Берти оторвал взгляд от подпруги.

— Извините, я не понял.

В голосе Дженни слышалась легкая дрожь, но звучал он вполне отчетливо:

— «Немудрено, что ты больна, сука, со старым хрычом не жизнь, а мука».

Я с зоркостью рыси вглядывался в лицо Берти. Он был неприятно смущен, но под этим смущением крылось какое-то другое чувство — так мне, по крайней мере, казалось.

— Фу, чертовщина!— сказал он наконец.— Поганая история! Но я не совсем понимаю…

— Дело в том,— перебила его Дженни,— что я давно уже совершенно здорова.

— Ах, вот оно что. Ясно.

— Оба утверждения, что содержатся в анонимке,— неверны,— сухо сказал я.

Берти сконфузился еще сильнее.

— Послушайте,— пробормотал он,— не торопите меня. Я не так быстро соображаю.

— Когда мы впервые встретились с вашим братом,— сказала Дженни,— он настойчиво заводил разговор о моем здоровье. А потом я получила это письмо, где меня называют «больной сукой». Ваш брат в переписке с родственницей, живущей в Оксфорде, уж она-то знает о моей болезни. Надо ли договаривать?

Берти выпрямился, он явно был озадачен.

— Если мой крошечный мозг ухватывает правильно, вы полагаете, что все эти письма накатал Элвин?

— Больше никто в Нетерплаше не мог знать о болезни Дженни.

— Нет, нет, это просто невероятно. Исключено. Элвин, конечно, у нас с чудинкой, но не подлец. Сплетник, правда, жуткий, вы и сами знаете.

— Вы думаете, он мог разболтать кому-нибудь то, что сообщила ему родственница?

— Не думаю, а знаю.— Берти с вызовом поглядел на Дженни.— В частности, он сказал мне. Послушайте, миссис Уотерсон, в таком захолустье, как Нетерплаш, всех приезжих обсуждают так, будто они прибыли с Марса. Это только любопытство, не злоба. Можно не сомневаться, что Элвин раззвонил о вас и о вашем муже еще за несколько недель до вашего приезда.

— Значит, и вы могли написать это письмо?— спросила Дженни, глядя на него в упор.

— Да, мог. Как и любой из знакомых моего брата.

— Включая Пейстонов?

— Почему бы и нет?

— Вот уж не предполагала, что вы так близки с мистером Пейстоном.

Намеренно или случайно, Дженни сделала ударение на слове «мистер», и вся фраза приобрела глубоко саркастическое звучание. Но Берти проигнорировал это.

— Элвин не близок ни с ним, ни с его женой. Но иногда мы встречаемся. Конечно, в разговоре с ними он вполне мог упомянуть о том… что…

— Что я не в своем уме?

Такая прямолинейность ошарашила Берти, вид у него был просто дурацкий.

— За что вы набросились на меня, миссис Уотерсон? Я не адвокат моего брата, но не допущу, чтобы его обвиняли в такой подлости.

— Ваша преданность делает вам честь, мистер Карт,— извините, майор Карт.

— Не так официально, миссис Уотерсон. Свое звание я приберегаю для снобов, вроде той же Хелен. Не лучше ли называть друг друга по имени — Берти и Дженни… и Джон. А?

В темной конюшне происходила настоящая дуэль, и я не принимал в ней никакого участия, даже в роли секунданта.

— Послушайте, Дженни,— продолжал Берти,— эти письма получили многие. И многие — и здесь, в Нетерплаше, и в Толлертоне — могли их написать. Эта кампания ведется не только против вас, поэтому не стоит слишком беспокоиться. Все перемелется. В конце концов выяснится, что письма сочинила какая-нибудь придурочная старая дева. Заведомая ложь не может никого ранить.

— Вы так полагаете? Ведь в этих письмах есть зернышки истины.

— Только не в том, что получили вы.— Опершись локтем о поблескивающее седло, Берти повернулся ко мне.— И зачем пишут такие пакости, Джон?

Немного поразмыслив, я ответил:

— Это нечто вроде мести — не столько отдельным людям, сколько самой жизни, обращающей кое-кого в неудачников, в полные ничтожества. Стремление тайно властвовать над другими, взрыв долго подавляемых разрушительных начал. Не знаю.

— По-моему, это чистое злобствование.

— Называйте как хотите,— сказала Дженни,— Одно для меня ясно: эти письма написаны душевнобольным человеком.

6. ГРАНАТА МИЛЛЗА

В последующие дни не произошло ничего примечательного, если не считать того, что в окрестностях деревни объявился цыганенок. У Фреда Киндерсли сломалась машина, и он попросил меня свозить его в Дорчестер за продуктами; по пути он и рассказал мне о цыганенке.

Вот уже несколько недель деревенские жители встречают по ночам цыганенка. Поблизости нет ни одного цыганского табора, и это довольно странно. По их описанию, цыганенок — стройный паренек в надвинутой на лоб старой фетровой шляпенке. На приветствия он не отвечает, тихо проскальзывает мимо.

— И что же, по их мнению, он делает по ночам? Крадет кур?

— Ни у кого не пропало ни одной курицы,— сказал Фред.

— Может, он переодетый русский шпион?

— Нет тут для шпионов ничего интересного. Теперь у наших деревенских новая тема для разговоров. А то они все обсуждали эти паскудные письма.

— Деревенские знают о них?

— Знают. А чего не знают, додумывают.

На самой вершине холма мы свернули на дорогу, соединяющую Дорчестер с Шерборном, ее лента зыбилась перед нами в знойном мареве.

Я всегда уважал типично североанглийскую сдержанность Фреда и не расспрашивал его об анонимке, которую получил он сам. И вдруг, сидя подле меня в прямой неподвижной позе, он признался:

— Доротея очень расстроена. Не знаю, правильно ли я поступил, показав ей письмо.

Я сочувственно кашлянул.

— Меня просто поражает, откуда этот человек мог знать…— Фред помолчал, глядя сквозь лобовое стекло прямо вперед.— Я уже рассказывал вам, мы натерпелись неприятностей от Берти Карта. В письме сказано, что моя жена продолжает «путаться» с ним. Только сказано погрязнее. Конечно, я не лишился сна. Я знаю, это неправда. Но как этот тип пронюхал, что Берти и впрямь приставал к моей жене?

— Обычная деревенская сплетня? Вы же сами говорили, что…

— На людях он ничего себе не позволял. Только когда бар был пуст.

— И он оставался наедине с Доротеей?

— Да, началось так. Но пару раз он пробовал заигрывать с ней и при мне. Но я это сразу же прекратил; надо сказать, нахал он редкий.

Я с некоторым беспокойством вспомнил о перепалке между ним и Джейн.

— Я слышал, что папаша не гнушался правом первой ночи,— продолжал Фред.— Молодой Карт, видать, весь в него. Но закавыка в том, что об этом знаем только мы трое.

— И я. Вы рассказали и мне.

— Полноте, полноте, мистер Уотерсон. Подозревай я, что это вы рассылаете анонимки, я не поехал бы с вами в одной машине.

— Может, Берти проболтался кому-нибудь из женщин?

Фред Киндерсли вздохнул.

— Случались у нас в Нетерплаше мелкие неприятности, но такого еще никогда не было. Эти письма никого не щадят. Начинаешь опасаться всех. Как будто за тобой следит глаз Старшего Брата.

— Старшего Брата, то бишь Элвина,— прошептал я.

Фред призадумался.

— Элвин? Но ведь он человек безобидный. Язык у него, конечно, длинный, но…

— А как он разыграл Пейстона? Так ли уж он безобиден?

— Нет никакой уверенности, что это сделал именно он. А все же это только розыгрыш — достаточно жестокий, не спорю, но его нельзя ставить на одну доску с этими письмами. К тому же розыгрыш был устроен открыто — сам Элвин присутствовал на званом ужине и вовсю наслаждался своей проделкой. Но эти письма — тайные, трусливые — все равно что удары ножом в темноте.

— Любопытно, что они стали приходить почти сразу после розыгрыша.

— Что вы хотите сказать?

— Похоже, что розыгрыш навел кого-то на мысль написать эти анонимки: он знал, что подозрение должно неминуемо пасть на шутника, и, чтобы ни у кого не оставалось никаких сомнений, наклеил свои записки на карты.

Обдумав мою мысль, Фред сказал:

— Выходит, он точно знал, что розыгрыш устроил Элвин?

— Знал или догадывался.

— И у него есть зуб на Элвина — он хотел опорочить его.

— Возможно и так. Но не обязательно.

— Но если все же так, мистер Уотерсон, искать придется недалеко.

— И кто же, по-вашему, виновник?

— Человек, который пострадал от розыгрыша Элвина.

— Не представляю себе, чтобы крупный делец унизился до анонимки.

— Пейстон — малый беспощадный. Мы уже кое-чего насмотрелись.

— Беспощадный? Да, согласен. Но способен ли он на мелкие пакости?

— Меня очень тревожит, что будет дальше,— не сразу сказал Фред.— Письма вроде бы прекратились, но я всем своим нутром чую, что мы еще услышим об этом подонке, кто бы он ни был.

— Это зависит от того, какая у него цель. Нацелился ли он на Элвина или просто гадит как только может?

В следующий уик-энд Дженни вместе с Коринной уехала на несколько дней к своим родителям. Перед их отъездом я ощущал необычную наэлектризованность в атмосфере нашего дома; я приписал это взвинченным нервам Дженни: она, видимо, никак не может успокоиться после анонимки. И Коринна ходила со странно рассеянным видом. Я узнал лишь в пятницу, когда мы с Дженни легли спать, я узнал причину всего этого.

— Что нам делать с Коринной?— вдруг спросила Дженни.

— С Коринной? А что с ней неладно?

— Она влюбилась' в Берти. Только, Бога ради, не причитай, Джон: «Но ведь она еще школьница».

— Хорошо, моя любовь, не буду. Но я не очень хорошо представляю себе, чем мы можем помочь девочке, если она, как ты говоришь…

— Но ведь он — жуткое дерьмо и вполне может совратить ее…

— Возможно, ты и права, но…

— Не будь таким бесчувственным, Джон. Это твоя дочь. Неужели ты не понимаешь, что он может испортить ей жизнь?

Я почувствовал: Дженни вся напряглась в темноте.

— Она призналась тебе в своей влюбленности?

— Не прямо. Это-то меня и тревожит — до сих пор Коринна ничего не таила от меня. А теперь стала.

— Конечно, можно запретить ей видеться с ним, только вряд ли это принесет какую-нибудь пользу… Но ведь ты ходила с ней на все уроки верховой езды.

— Она недовольна, что ее все время провожают.

— Как бы она добиралась до Толлертона?

— Берти предложил подбрасывать ее туда и обратно на своей машине. В те дни, когда у нее уроки. В последнее время она совершает одна долгие прогулки — откуда мне знать, может, она встречается с ним.

— Спроси у нее. Она ведь никогда не обманывала.

— Ни на одну женщину нельзя положиться, если она влюблена. Мы все хитрые, как кошки.

— Ты хочешь, чтобы я отвадил его?

— Боюсь, это тебе не удастся. Поговори с ней. Она так трогательно восхищается тобой.

— Ну, не знаю. Могу только сказать, что малый он дрянной, а это классический способ толкнуть молодую девушку в объятия мужчины. Не поступить ли нам наоборот — нахваливать его так, чтобы она почувствовала отвращение?

— По-моему, это не тема для шуток, Джон. Если бы ее мать была жива…

— Она не могла бы сделать для Коринны больше, чем ты, дорогая.

Дженни стиснула мне руку. Иногда она так не уверена в себе — и даже в моей любви,— что самая пустячная похвала действует на нее с непропорционально большой силой. Но я ошибался, принимая этот жест исключительно за проявление благодарности. Следующие же ее слова показали, что она внутренне готовилась к предстоящему ей испытанию.

— А знаешь, Джон, для чего он волочится за Коринной? Чтобы возбудить во мне ревность. Нет, нет, не говори ничего. На самом деле он домогается меня. Он знает, что я его на дух не принимаю. Приударяя за Коринной, он как бы берет реванш за то, что я его отвергаю.

— Что ты говоришь, моя любовь?…

— Я знаю, что говорю. Его тщеславие уязвлено. Нашлась женщина, которая отнюдь не считает его неотразимым. Вот Коринна и должна быть принесена в жертву.

— Допустим, ты права. Но я не могу поверить, что он…

— Сущее животное? Ты слишком культурный человек, Джон. Слишком добрый. Ты и понятия не имеешь, на что способны негодяи такого пошиба.— Дженни тяжело вздохнула.— Я чувствую всю свою ответственность за Коринну. Но не знаю, что делать.

Я постарался ее успокоить, и вскоре она задремала. Но сам я долго лежал с открытыми глазами, глубоко встревоженный тем, что мне открыла Дженни. Если дело обстоит так, что можно предпринять? Но если Дженни все это вообразила или невероятно преувеличила, это ничуть не лучше — значит, у нее снова нелады с психикой.

Я уже засыпал, когда она вздрогнула — ей, очевидно, приснился кошмар — и закричала: «Я должна!… Во что бы то ни стало!…»

На другое утро я отвез Дженни с Коринной в Шерборн и посадил их на лондонский поезд. Повар из меня никудышный, и я договорился с четой Киндерсли, что в предстоящий уик-энд буду столоваться у них. В субботу в таверне было столпотворение, и мне пришлось разделить столик с двумя офицерами Королевского флота, лейтенантом и младшим лейтенантом — они приехали с группой матросов из Портленда, где стоял их фрегат.

Разделяя восхищение морскими офицерами, свойственное мисс Джейн Остен, я, в отличие от ее героинь, нахожу их несколько тяжеловатыми в общении. Их выучка и дисциплина, сама их профессия, на мой взгляд, отгораживают их от посторонних, как будто они члены тайного ордена, если только речь не идет об их службе,— тут они, несомненно, хорошо подкованы, но подобно монахам, мальчишески простодушны, эмоционально и интеллектуально ограниченны. В наши дни их интересы еще теснее замыкаются рамками корабельных дел, ибо их профессия требует все больших и больших технических знаний.

Однако офицеры, с которыми я ужинал в тот вечер, оказались вполне приятной компанией. Когда мы вместе осушили бутылочку «Нюи Сен-Жорж», они почувствовали себя свободнее. Младший лейтенант учился в Эмберли — разумеется, через много лет после того, как я там преподавал, а его командир, лейтенант Барнрайт, высказывал весьма неглупые и оригинальные взгляды на стратегию морского флота в атомной войне; может статься, что он займет высокое место на иерархической лестнице, но может статься и так, что его образ мыслей придет в резкое столкновение с общепринятым, и тогда его карьера загублена. От стратегии мы перешли к судовой дисциплине, и тут его рассуждения были не менее интересны. Он говорил о различном характере дисциплины на малых и больших судах, при одном общем условии: «Каждый член команды должен обладать лучшей реакцией и действовать чуть-чуть быстрее, чем его противник на неприятельском судне».

По мере того как матросы за стойкой хмелели, шум усиливался и говорить становилось все труднее. В баре сидели два флотских старшины и с дюжину матросов. Старшины спокойно беседовали. Особенно поразил меня один из них,— Барнрайт сказал, что это его главный старшина,— темноволосый, очень красивый тридцатилетний малый с властным лицом, которое сразу же приковало мое внимание. Когда кое-кто из матросов слишком расшумелся, он сказал им несколько слов — у него был приятный девонский выговор,— и они тотчас утихомирились.

— На нашем судне никаких проблем с дисциплиной,— сказал Барнрайт.— Уоррен — мой главный старшина — просто молодец. Давно заслуживает повышения.

За четверть часа до закрытия Барнрайт и младший лейтенант предложили обоим старшинам сыграть в дарты[23]. Я вызвался судить их состязание. К этому времени Уоррен изрядно нагрузился: лицо его побелело, на ногах он стоял нетвердо, но на всех остальных его способностях это никак не отразилось. Он дружески потряс мою руку, сказал, что очень рад со мной познакомиться, и для начала выбил дважды по двадцать очков. Затем он выбил трижды по двадцать, трижды по девятнадцать и единичку — тут он заметил:

— Что-то я сегодня не в ударе.

Я сидел спиной к окну, выходившему на дорогу. За окнами напротив уже сгустилась тьма: там был сад. Фред и Доротея метались за стойкой, стараясь утолить жажду моряков.

Первый лег[24] за пять минут выиграли старшины. Во втором леге Барнрайт разошелся и добился победы для себя и своего партнера. Третий лег проходил в напряженной борьбе, но ему не суждено было завершиться: громко задребезжало стекло, в одном из глядящих на сад окон образовалась дыра, и какой-то черный предмет перелетел через стойку и упал у ног игроков.

Я быстро сообразил, что это отнюдь не маленький черный ананас, а граната Миллза. «Ложись!»— громко закричал Барнрайт. Фред и Доротея нырнули за стойку, несколько посетителей распластались на полу, другие отпрянули подальше от гранаты. Моя собственная реакция, к сожалению, оказалась убийственно медлительной. Среди общей паники я сидел, точно примерзший, на табурете; с его высоты я увидел, как Уоррен одним стремительным рывком схватил гранату и швырнул ее в открытое окно. Граната, к несчастью, ударилась о вертикальную деревянную стойку рамы и откатилась обратно в зал.

Кто-то завопил. Я наконец преодолел свою инертность и лег на пол. Вопли прекратились, и на несколько мгновений воцарилась зловещая тишина. Я пишу «несколько мгновений», но время, казалось, остановило свой бег. Рядом со мной, уткнувшись лицом в пол, лежал Уоррен. Секунд через десять — они показались мне целой вечностью — он медленно поднялся на четвереньки, вытащил из-под себя гранату и сказал хрипловатым голосом:

— Отбой, ребята. Это просто скорлупа. Без начинки.

По залу прокатилась почти физически ощутимая волна облегчения. Героический подвиг старшины был сведен на нет, перечеркнут отсутствием всякой в нем необходимости. Более того, он приобрел комическую окраску.

— Ну и яичко вы снесли, старшина,— съязвил один из матросов и тут же весь побагровел под суровым взглядом лейтенанта Барнрайта.

Флотская дисциплина взяла верх. Второй старшина собрал своих людей и устроил перекличку. Весь состав оказался налицо, трое пытавшихся выбежать в переднюю дверь доложили, что она была заперта снаружи. С заметным облегчением, убедясь, что никто из его людей не виноват в инциденте, Барнрайт послал двоих матросов через заднюю дверь — осмотреть сад, откуда бросили гранату, и еще одного — через окно — проверить, не торчит ли ключ в замочной скважине,— там он действительно и оказался. Только тогда лейтенант повернулся к Уоррену и сказал ему несколько похвальных слов.

Фред Киндерсли пришел в себя и позвонил в полицейский участок. Я попросил разрешения воспользоваться его телефоном. Когда я поспешил в гостиную Киндерсли, где стоял телефон, в баре уже слышался веселый гомон и смех. Я позвонил в «Пайдал», и после короткой задержки мне ответил Элвин Карт. Мне показалось, что он запыхался.

— Это Уотерсон. Ваш брат дома?

— Добрый вечер. Вы хотели с ним поговорить? Пойду погляжу: вернулся ли он.

— Не трудитесь. Не могу ли я забежать к вам на несколько минут? У нас тут в «Глотке винца» случилось довольно неприятное происшествие.

— Пожалуйста, заходите, дружище. Но что там?…

Я резко повесил трубку и позвонил в Замок. Отозвался молодой слуга Пейстонов.

— Да, в этот уик-энд хозяин дома, но велел, чтобы после ужина его не беспокоили, ему надо просмотреть кое-какие бумаги.

— У меня срочное дело.— сказал я.

— Извините, сэр. Если вы объясните мне, какое именно, я доложу секретарю мистера Пейстона.

— Ладно, я перезвоню утром.

Даже если бы Роналд Пейстон и соизволил снять трубку, я бы не решился задать вопрос: «Вы были у себя в кабинете весь вечер?» Впрочем, я только хотел исключить его из числа подозреваемых: трудно представить себе всерьез, чтобы он или его экзотическая жена метали гранаты в окна таверны.

Миновало всего пять минут после происшествия. Моряки уже усаживались в автобус, на котором приехали; остальные посетители переговаривались в проулке или заводили свои машины. Толлертонский сержант попросил Фреда записать фамилии и адреса всех присутствующих, сам же он приедет завтра. Те, кто осматривал сад, не нашли никаких следов, а если следы и были, то, уж конечно, их затоптали.

Я попрощался с лейтенантом Барнрайтом, перебросился несколькими словами с Доротеей Киндерсли — она все еще не могла оправиться от потрясения — и зашагал через луг к «Пайдалу». Мне было понятно только одно: тот, кто затеял все это, не подвергал себя особому риску. Ночь была безлунная. Должно быть, он наблюдал за передней дверью таверны из-за деревьев, стоящих стеной вдоль проулка, убедился, что снаружи никого нет, взобрался на крыльцо, приоткрыл дверь, вытащил ключ и запер ее с наружной стороны, а затем проскользнул в сад и кинул свою чертову гранату, не опасаясь, что его увидят или услышат. Случись ему наткнуться на кого-нибудь, ему нетрудно было бы объяснить свое присутствие и переиграть задуманное, если, конечно, это не таинственный цыганенок. Запертая дверь позволяла виновнику происшествия благополучно ускользнуть еще до начала погони. Куда он, любопытно, мог направиться: через луг? по толлертонской дороге? по проулку, ведущему к Замку и усадьбе? В последнем случае ему пришлось бы пройти мимо автостоянки, что возле «Глотка винца», но в такой темени это не столь рискованно.

Через минуту я уже сидел в обшарпанной гостиной «Пайдала». Элвин Карт протянул мне бокал с виски, и я сделал несколько глотков. Чувствовал я себя словно адвокат, явившийся в суд без заранее подготовленных бумаг. Тут же был и Берти, в смокинге. Он ужинал с друзьями в Толлертоне и возвратился всего с четверть часа назад — когда я позвонил, он как раз ставил машину в гараж — так, по крайней мере, сказал его брат. Сам он был в кабинете. Накачался Берти порядком, все время молчал. Когда я рассказал им о том, что случилось в таверне, он откинулся на спинку стула и уставился на мыски своих полуботинок.

Элвин выказал сильное изумление и негодование, но я уловил в нем скрытое беспокойство.

— Не знаю, что стало с нашей деревней. С тех пор как здесь водворился этот мужлан Пейстон, у нас сплошные неприятности. Спасибо хоть обошлось без жертв.

— Думаю, этого шутника не стоит благодарить. В общей давке легко мог пострадать кто-нибудь из женщин.

— Вы называете его «шутником»? — воскликнул Элвин. Его голубые глаза странно помутнели.— Я бы употребил словцо похлеще. Во мне просто все клокочет, когда я подумаю, какие могли быть последствия. Вы уверены, что это не кто-нибудь из моряков?

— Их невиновность установлена совершенно точно.

Берти, видимо, немного протрезвел.

— Вы знаете, доктор Уотербери, мой брат — старина Эл — был большим шутником в свое время. Вспоминаю, какой номер он отмочил на железной дороге. Есть такой паршивый полустанок Эвершот.

— Ах, Берти, сейчас не время…

— На перроне Эл увидел пустой деревянный стенд для всяких там дорожных справочников. На стенде была табличка: «Возьмите наши издания, возможно, они вас заинтересуют». Эл насовал туда порнографических открыток. Но самый смак в том, что две недели спустя Эл побывал на этом полустанке, и оказалось, что все открытки на месте. Представляете себе, доктор Уотермен, какая дыра этот Эвершот. Так что там насчет гранаты?

Пока я повторял свой рассказ, Берти смотрел на меня оловянными глазами. Я попробовал закинуть удочку:

— Мне почудилось, что ваша машина проезжала мимо таверны незадолго перед тем, как все это произошло, вот я и позвонил узнать: не видели ли вы кого подозрительного?

— Ни шиша я не видел. После принятой мною дозы спиртного я не мог отвлекаться от дороги.

— А не попался ли вам на глаза этот загадочный цыганенок?— брякнул я наудачу.

В отупелых глазах Берти запрыгали веселые огоньки.

— Цыганенок? Нет-нет. По субботам и воскресеньям он не появляется.

— Цыганенок? Какой еще, к черту, цыганенок?— раздраженно спросил Элвин.

— А я-то думал, ты знаешь все местные сплетни — не только те, что исходят от тебя самого,— сказал Берти.

— Мне неприятно это слышать.

— Ну и пусть, терпи… Кстати, где ты раздобыл тогда эту похабщину?

— Послушай, Берти. Если не можешь говорить о серьезном деле с полным чувством ответственности, лучше иди спать.

— А что тут особо серьезного? На куски никого не разорвало. Пусть этим занимается полиция.

Пухлое розовощекое лицо Элвина походило на личико встревоженного ребенка.

— В том-то и дело, Берти. Завтра они примутся допрашивать всю деревню. А ты, кажется, только тем и занят, что рассказываешь каждому встречному-поперечному о моем старом пристрастии к розыгрышам.

— А где сейчас та граната Миллза?— перебил Берти.

Я сказал, что Фред Киндерсли оставил ее у себя, чтобы передать полиции.

— Да нет, отцовская. Память о первой мировой.

— Наверное, валяется на чердаке,— сказал Элвин.

— Поди глянь, не уволок ли ее кто-нибудь.

После недолгого колебания Элвин встал и не вышел, а, я бы сказал, выкатился из комнаты. Берти плеснул мне виски, налил себе побольше и погрузился в пьяное молчание.

Мои мысли устремились в неожиданное русло. Я вспомнил, как после нашей первой встречи с братьями Дженни сказала, что братья недолюбливают друг друга. Но вспышки вражды между ними казались такими случайными — уж не фарс ли это, разыгрываемый нарочно для меня? Если братья и вправду на ножах, не странно ли, что они продолжают жить вместе. Но, допустим, они действуют заодно, тогда и анонимные письма, и случай с гранатой Миллза, и розыгрыш, устроенный на званом ужине у Пейстонов, и проявления взаимной неприязни — все это лишь дымовая завеса для прикрытия их тайного сговора. Но если все это составляет одну общую кампанию, какова же ее конечная цель? Два взрослых человека не станут разрабатывать замысловатый план лишь для того, чтобы запугать нашу маленькую деревенскую общину. У этой гнусной кампании должна быть практическая цель.

Здравый смысл подсказывал: объект кампании — Роналд Пейстон. Именно он лишил их родовых владений, сила его богатства торжествует над традиционным влиянием семьи Картов. Не являются ли происшествия последних недель составными частями замысла, рассчитанного на то, чтобы выжить Пейстона из Нетерплаша? Осуществлению этого замысла могли способствовать и розыгрыш с мнимым избранием Пейстона председателем охотничьего клуба, и эта гнусная анонимка о его жене. Но чем могли повредить ему другие письма и случай с гранатой? Возможно, их цель — создать атмосферу общего замешательства, с тем чтобы замаскировать и цель, и побудительные мотивы кампании. Все это смахивает на злобные детские выходки, но в характере Элвина несомненно есть что-то детское, а в характере Берти — злобное.

Мои размышления прервало возвращение Элвина.

— Да, там она и лежала.— Он бросил ржавую гранату на колени брату.— Но, кажется, у нас была еще одна?…

— Опасная штучка!— сказал Берти, поглаживая гранату.— Война, по-моему, полнейшее скотство.

— Тут, я думаю, все с тобой согласны.

— Нет, Эл. Есть люди, которых восхищает идея принести своего сына или брата на алтарь отчизны. Представляю себе, с каким гордым видом ты стоял бы перед военным мемориалом, где среди прочих фамилий была бы высечена и моя. Взбадривает, как хороший пинок под зад.

— Жаль, что ты остался в живых, мой дорогой.— Голос Элвина шелестел как шелк.— Но все знают: ты истинный герой — ты никому не позволишь забыть о своих заслугах.

Вместо ответа Берти швырнул гранату прямо в лицо Элвину. По счастью, он чуточку промахнулся.

— Ты мог сделать мне очень больно,— детски обиженным тоном пожаловался Элвин, но Берти только хохотнул.

Наступил, что называется, момент истины.

— Вы всегда разыгрываете этот спектакль перед гостями?

— Спектакль?

— Да. Прикидываетесь, будто люто ненавидите друг друга.

Впервые я увидел обоих братьев в полной растерянности. Элвин быстро оправился.

— У Берти с детства привычка кидать в меня чем ни попадя. Я уже притерпелся.

— Ты всегда раздражал меня. И сейчас раздражаешь.— Берти повернулся ко мне.— Почему вы сказали: «разыгрываете»?

— Потому что это выглядело как-то неестественно.

— А мне плевать, как это выглядит: естественно или нет! Какого шута вы мне это говорите?

— А какого шута,— отрезал я,— вы так беситесь?

— А вы не суйтесь куда вас не просят!

— Берти! Джон у нас в гостях. Как ты смеешь оскорблять его!

— Ах, простите, простите, простите!

— Я должен извиниться за своего брата,— сказал Элвин.— Это все выпивка. Ни один человек в здравом уме не заподозрил бы вас в дурных намерениях. Ясно же, что вы печетесь об общем благе.

— Надутый старый ублюдок,— пробурчал Берти.— Мой братец, разумеется.

Задерживаться не имело смысла, тем более что я чувствовал себя разбитым — сказывалось пережитое потрясение, да и выпитое виски давало о себе знать. Элвин вызвался проводить меня. Когда мы, спотыкаясь о кочки, брели к моему дому, он нерешительно произнес:

— Джон, надеюсь, вы… как бы поточнее сказать… надеюсь, вы не обидитесь на моего брата за его несдержанность.

Я пробормотал что-то уклончивое.

— Он запустил в меня гранатой не по злобе, просто потому что перебрал.

— Угу.

— Я рад, что вы со мной согласны. Не допускаю даже и мысли, что это он устроил розыгрыш в таверне. Решительно не допускаю. Берти, конечно, малый необузданный, но на такое не способен.

Не слишком ли рьяно защищает Элвин своего брата? Что-то в его тоне наводило меня на подозрение, что он пытается убедить в невиновности Берти не только меня, но и себя самого. Мое предположение, будто между ними существует тайный заговор, казалось мне теперь нелепым, как измышления больного ума; оно быстро улетучилось на тихом ветру, который пахнул на меня благоуханием увлажненной росой травы.

7. ЦЫГАНЕНОК

В ближайшую пятницу, ночью, произошло новое событие. Разбуженный отдаленными криками, я встал и подошел к окну. В той стороне, где стоял дом Картов, сквозь деревья просвечивало пульсирующее алое зарево. Я сказал Дженни, что где-то недалеко пожар, быстро оделся и разбудил Сэма — он приехал на уик-энд. Пока мы торопливо пересекали луг, треск и рев бушующего огня становился все громче и громче. Мы вскоре поняли, что горит не «Пайдал», а что-то во владениях Пейстона, ярдов на сто дальше.

Пылали стога: после долгих недель жаркой погоды они вспыхнули, как зажигательные бомбы. Пока мы успели до них добежать, пламя уже выжгло самую их сердцевину, и они быстро оседали, выбрасывая целые снопы искр, которые тут же подхватывал югозападный ветер и нес через двор, где складывались стога, к крытому соломой дому. Жар стоял нестерпимый, и вначале трудно было различить что-либо сквозь клубы дыма.

Приглядевшись, мы увидели цепочку мужчин, среди них несколько подростков; они передавали друг другу ведра с водой. На одной из нижних перекладин лестницы, приставленной к дому, стоял сам бейлиф[25] Артур Гейтс, он подавал ведро за ведром человеку, забравшемуся на самый верх лестницы, и тот выплескивал воду на крышу. Справа в коровниках ревел испуганный скот, но непосредственной опасности скотному двору не было — если, конечно, ветер вдруг не переменится.

Сэм и я пристроились к цепочке. Мой сосед, хоть и сильно кашлял от дыма, все же сумел мне сообщить, что это Берти Карт на самом верху лестницы. Крыша дважды воспламенялась, но каждый раз Берти, проползая по ее крутым скатам, сбивал пламя метлой. Из Замка появилась фигура — я узнал Роналда Пейстона; он выкрикивал какие-то распоряжения, но никто не обращал на них внимания. Миссис Гейтс вывела из дома детей; они стояли рядком и, посасывая пальцы, сонно таращили глазенки на горящие стога. Во тьме мелькали силуэты людей.

Стыдно признаться, но меня обуяло веселое возбуждение. Смалу любимым моим развлечением было разжигать костры, затапливать камины. В неистребимой жизненной силе пляшущего огня есть нечто стихийное, первозданное, нечто не признающее ничьей власти; и это нечто неудержимо притягивает человека столь педантичного, законопослушного, как я. Можно было бы многое сказать в защиту древнего обычая сжигать тело павшего героя на погребальном костре: это поистине славное, волнующее провожание — никакого сравнения с нашей скучной и прозаичной процедурой закапывания в глину.

— Посмотрите-ка на старого сквайра,— сказал мне сосед.

К дому подъехал фургон. На нем сидел Элвин с ведром и ручной помпой. Цепочка расступилась, приветствуя его радостными криками; Элвин в ответ дружелюбно махнул рукой. Поднявшись, он протянул шланг своему брату и начал энергично качать, а Берти поливал крышу. На лице Элвина, когда он взглядывал вниз, я видел то же воодушевление, какое, вероятно, было и на моем собственном; старый чудак упивался происходящим, и это явно привлекало к нему симпатию деревенского люда. Фургон медленно полз вдоль дома, и Берти орошал все новые и новые участки крыши.

Теперь мы могли бы заняться горящими стогами, но через десять минут они превратились в груды угрюмо тлеющего пепла.

Двое моих соседей разговаривали:

— Уж мы-то знаем, чья это работа.

— Ты думаешь, старик?

— Старик, зад велик.

— Здорово это у тебя.

— Дурень ты! Это все цыганенок набедокурил, помяни мое слово!

— Кто тебе сказал?

— Никто не сказал. Дело-то ясное.

— Ты что, видел цыганенка со спичками в руках?

— Как же я мог его видеть, когда дрых?

— Может, он спал в стогу, да и поджег его, чтобы согреться?

— Это уже не поджог, Билл. По-ученому это называется: «непреднамеренное нанесение ущерба имуществу». А поджог — это когда нарочно. Смекаешь?

— Выпить охота.

— А вот если бы кто нашел бидон с керосином.

— Эту дрянь ты не пей, приятель. Нутро спалишь.

— Сено-то все мокрое, в росе, одной спичкой не подожжешь. Должно, кто керосинчику плеснул.

— Неплохо, ежели бы миссус Гейтс поднесла нам винца. Уж у нее кое-что припасено, можешь мне поверить.

— Ты только погляди на этого Пейстона, носится взад-вперед как очумелый. Никакого тебе соображения. Покарал его Господь Бог за гордыню непомерную!

— Что ему несколько стогов? Одна смехота, когда эти городские джентльмены берутся за наше крестьянское дело.

Сэм отвел меня в сторону, его закопченное лицо сияло. К этому времени пожар уже кончился, и мы направились к ферме.

— Я бы тоже не прочь выпить,— сказал Сэм.— Может, мистер Пейстон выдаст нам по черпаку шампанского? Знаешь, как о нем говорят деревенские парни? «Собака на сене».

— Сдается мне, эти твои деревенские парни изъясняются, как буколические герои у Харди[26], когда рядом кто-нибудь из джентльменов.

Роналд Пейстон крикнул Берти Карту, что приехала пожарная команда и он может спуститься. Когда Берти нагнулся к нему с наконечником шланга в руке, струя воды шибанула прямо в лицо Пейстону. Берти торопливо спустился с лестницы и рассыпался в извинениях. Элвин с помощью собравшихся слез с крыши фургона и стал вытирать банданой[27] тяжелое, с каракулевым воротником пальто Пейстона, наброшенное поверх пижамы.

— Ну и цирк!— шепнул Сэм мне на ухо.— Обхохочешься.

По лицу Пейстона, озаренному светом, струившимся из окна фермы, видно было, что он отнюдь не расположен смеяться, но вряд ли он мог выказать свое неудовольствие братьям, которые спасли его ферму.

Бейлиф Гейтс вынес бочонок сидра, и сразу же собралась целая толпа. Из людей, мне знакомых, не было лишь Фреда Киндерсли; вероятно, как и Роналд Пейстон, он прибегал во время пожара, но отправился восвояси; то же самое, не будучи поклонником сидра, собрался сделать и я. Проходя мимо сгоревших стогов, я наткнулся на Элвина Карта с группой мальчишек — они тащили пустой бидон из-под керосина, найденный в куче мусора. Элвин показал мне бидон и торжествующе воскликнул:

— Видите, Джон? Это поджог, а не случайный пожар.

Я сказал, что бидон, по всей вероятности, валялся там уже много дней.

— Чепуха, дружище,— возразил Элвин.— Гейтс — человек очень аккуратный, не то что некоторые фермеры. У него никогда ничего не валяется.

Спросили Гейтса, и он подтвердил, что еще вечером в мусоре не было этого бидона. Вмешался уже знакомый мне голос:

— Я же говорю, это все цыганенок набедокурил. Вы видели, как он шныряет кругом, мистер Гейтс?

Бейлиф сказал, что ни он, ни его домочадцы давным-давно не видели цыганенка.

— Цыгане — народ дошлый,— продолжал тот же голос. Его обладатель приложился к кружке с сидром и добавил:— Сегодня здесь, завтра там. Как язва, ходящая в полдень[28].

— Сейчас-то не день, старый олух!-сказал другой голос.

— Я в переносном смысле. И не смей насмехаться над Словом Господним, Билл, дубина ты стоеросовая! Цыгане происходят от древних египтян — тех самых, что держали в плену Моисея. Верить им ни-ни. Так и шныряют вокруг, как сонмы мидийцев. Сущий бич для христианского люда. Верно я говорю, мистер Карт?

— Стоит ли паниковать из-за какого-то там цыганенка?— Элвин потрепал одного из парнишек по голове.— Если он вам случайно попадется, приведите его ко мне, посмотрим, что он скажет в свое оправдание.

Каждой общине, по-видимому, нужен свой козел отпущения, думал я, возвращаясь домой вместе с Сэмом. Этот цыганенок скорее всего плод воображения местных жителей. Но брюзжание собравшихся у бочонка доказывает, что многие верят в миф, ими же самими созданный, и горе тому бродяге, которого занесет в наши края. Однако через несколько дней я сам встретился с цыганенком, и именно мне суждено было способствовать исчезновению этого неуловимого скитальца.

Произошло это вечером, в среду. После ужина Дженни играла сонату Шуберта си-бемоль мажор. Когда я шел по проулку, взбегающему к вершине холма на юго-востоке, в голове у меня снова и снова звучали мрачные фразы анданте. Где-то по правую руку лежали руины часовни, которая дала название нашей деревушке, мы там еще не были, но собирались побывать, когда Сэм возьмет летний отпуск. В сумеречном небе плыла молодая луна, по берегам речушки тускло мерцали белые цветы, и освежающе веяло восхитительным благоуханием листьев и трав, а кое-где через высокую живую изгородь перехлестывал пряный аромат жимолости.

Я уже приближался к вершине холма, когда в дальнем конце изгороди послышался шум и пронзительные вопли:

— Вот он! Держи его!

В нескольких шагах от меня справа были низенькие воротца. За ними начиналась едва заметная в сумерках полевая тропинка. Она вела к взъерошенному лесу в нескольких сотнях ярдов от проулка — там-то, как я узнал позднее, и находились развалины. По этой тропке странной ковыляющей побежкой двигалась небольшая фигурка, а за ней мчались с полдюжины ребят, двое из них примерно одного роста с беглецом.

Шагов за десять до ворот они наконец настигли бегущую фигурку; те, что постарше, схватили ее за куртку, остальные принялись плясать вокруг с насмешливыми криками и визгом, затем стали колотить и щипать свою жертву. Цыганенок — ибо это был он — не пытался отвечать на их удары или удрать, он только изо всех сил вцепился в шляпенку, скрывавшую его лицо. Он не подал голоса, даже когда я перелез через воротца и подошел к группке мальчишек, которых отсутствие сопротивления лишь раззадоривало — они еще ожесточеннее ругали и тузили свою жертву.

В одном из двоих мальчишек постарше я узнал сына бейлифа. Он сказал, что это цыганенок поджег отцовы стога. Они искали его весь вечер, наконец увидели, что он зашел в лес, и устроили засаду. Сейчас они отведут его в деревню и вызовут полицию. Такова была суть его сбивчивого рассказа, который мне удалось понять с большим трудом, потому что одновременно то же самое громко, во всю глотку рассказывали и остальные члены этой маленькой шайки.

Все это время их пленник — невысокая сутулая фигурка — стоял молча, закрывая лицо руками. Между его тонких пальцев текла струйка крови — в лунных сумерках она казалась совершенно черной. Цыганенок отворачивался, но я сразу же его узнал. Я сказал младшему Гейтсу, что он поступил правильно, но теперь пленником займусь я сам, а они могут идти домой.

Момент был щекотливый. Младший Гейтс и его шайка не хотели выпускать из рук законную добычу. Но я недаром учительствовал столько лет; в конце концов мне удалось спровадить ребят, и они побрели вниз по проулку. Когда они отошли достаточно далеко и не могли уже меня слышать, я повернулся к цыганенку, который все еще стоял передо мной в фаталистически покорной позе.

— Очень жаль, что так случилось, Вера. Надеюсь, вы ранены не слишком сильно.

Она отняла руки от своего прекрасного смуглого лица. На одной щеке я увидел все еще кровоточащую ранку.

— Кто-то из них бросил в меня камнем. Нет ли у вас чистого платка, Джон?

Я прижал платок к ранке, потом, сбросив свою шляпенку,— такие обычно напяливают на пугала,— она взяла его у меня и приложила к щеке. В лунном свете ее волосы поблескивали, как полированное черное дерево.

— Отвести вас домой или, может, заглянете к нам в «Зеленый уголок», отдохнете немного?

— Чуть погодя. Я хотела бы потолковать с вами, Джон. Все это так…— Она запнулась.— Не посидеть ли нам на этих воротцах?

Мы уселись на верхнюю слегу.

— Вы думаете, они узнали меня?

— Убежден, что нет.

— Но вы-то узнали?

— Скорее угадал, чем узнал. Мальчики так не бегают. Да и поза, в которой вы перед ними стояли, не мальчишеская.

— Мне повезло, что это оказались вы.— Она посмотрела на меня взвешивающим взглядом.— Надеюсь, вы не думаете, что это я подожгла стога?

— Нет, конечно. Но разумно ли бродить вот так, когда вся деревня уверена, что их поджег цыганенок.

— Я этого не знала.

— Но ведь ваш муж был на пожаре… или он ушел раньше, чем завели этот разговор. Это было уже после того, как потушили пожар.

— Он ничего мне не сказал.— Вера задумалась, глаза ее потемнели.— Положение довольно неловкое.

— Неловкое?

— Да. Мальчики разбегутся по домам и тут же расскажут своим родителям, что поймали цыганенка, но вы забрали его у них. Как вы объясните?…

— Я скажу, что убедился в его непричастности к поджогу и отпустил.

— Это им не понравится. Они скажут, что вы должны были послать за полицией, чтобы цыганенка допросили по всей форме.

— Ну что ж, я скажу, что вы удрали. Человек я пожилой, где мне вас догнать.

Вера засмеялась своим звонким, как птичьи трели, смехом.

— Вы поразительный человек, Джон. С виду такой респектабельный и солидный. Кто бы мог подумать…

— Что?

— Нет, ничего… На этой жерди так неудобно сидеть. Вы не схватите смертельную простуду, если снимете свой макинтош и расстелете его на траве?

Я сказал, что постараюсь выдержать это тяжкое испытание. Мы сели на макинтош, спиной к изгороди. И сама Вера, подумал я, поразительная женщина. Все ею сказанное в устах другой могло быть воспринято как неприкрытое заигрывание, но в устах Веры с ее странной аурой пассивности, фатализма звучало совершенно искренне — ничего от обычного женского лукавства. Я поймал себя на мысли, что богиня не нуждается в кокетстве, потому-то она так опасна.

— Ну что,— сказала она после недолгого, с минуту, дружелюбного молчания.— Спрашивайте.

— О чем?

— Послушайте, Джон, просто невероятно, чтобы мужчина был таким нелюбопытным. Вы ведь наверняка горите желанием знать, что я делала в этом маскарадном наряде?

— Но я не уверен, что вы горите желанием рассказать мне. В этом нет никакой необходимости, дорогая.

— Тогда угадайте. Я обещаю сказать, верна ли ваша догадка.

— Хорошо,— согласился я.— Предположим, вам надоело торчать целыми днями одной в Замке. Цыганенка никогда не видели по субботам и воскресеньям, когда ваш муж дома. Бродить по здешним окрестностям в сари немыслимо, вот вы и переодевались цыганенком. Чтобы никто не мог вас узнать. Услышав, что жена бродит одна по ночам, Роналд вряд ли одобрил бы ее поведение. В вас есть что-то дикое, первозданное, вы жаждете одиночества, нет, свободы. Вы та самая кошка, которая гуляла сама по себе.

Она в упор глядела на меня большими, немигающими, горящими, кошачьими глазами.

— Вы, оказывается, самый что ни на есть романтик,— прошептала она.

— Стало быть, я ошибаюсь?

— Вы слишком хорошо воспитанный человек, чтобы прямо высказать свои подозрения. Выскажите же их.

— Вы встречаетесь с кем-нибудь по ночам?

В ее долгом молчании мне почудилась обида, я начал извиняться.

— Нет, нет,— отмела она мои извинения,— вы совершенно правы. Да, я встречалась. Да, с любовником. Поэтому мне и приходилось переодеваться. Не могла же я встречаться с ним в доме Роналда, в этом было бы что-то вульгарное,— она засмеялась,— даже для «черномазой». Сама не знаю, почему рассказываю вам все это,— добавила она с забавным недоумением.

Услышав это словцо «черномазая», я сразу вычислил, о ком речь. В моей памяти всплыла фраза,— какой отвратительной представлялась она мне сейчас!— слышанная мною в саду Замка, на званом ужине.

— Но он же ужасный наглец!— вырвалось у меня.— Вам повезло, если вы отделались от него, дорогая. Если, конечно, отделались.

— Вы знаете, о ком я говорю? О нас уже ходят сплетни?

— Я ничего не слышал.

— Я знаю, что он грубое животное. Знала это с самого начала.— Бесконечная печаль звучала в голосе Веры.— Но я не видела никаких причин… отвергнуть его… Мы встречались здесь, в лесу. По поверью, около развалин часовни водится нечистая сила. Берти сказал, что местные жители боятся туда ходить.

Я снова почувствовал на себе ее взгляд. Задумчивый, как бы размышляющий. И мне вспомнились слова Харди: «…бывало, размышляла она, оглядывая меня, и какой прекрасной казалась нам жизнь!» И вдруг в тревожном озарении я понял, что для меня настал как раз такой миг. Ее рука — маленькая, удивительно гибкая — оказалась в моих пальцах.

— Я боюсь его,— призналась она. И, помолчав, прибавила:-Уверена, что он затеял все это лишь для того, чтобы отомстить Роналду, который отобрал у них с братом родовое имение.

— По-моему, ваше предположение отдает мелодрамой. Он просто неисправимый бабник. И ему трижды наплевать, что они с братом уже не хозяева Замка. Будь на его месте Элвин…

— Но он тоже пытался…

— Пытался вас соблазнить? Боже мой!

— Да.— В ее голосе журчал сдерживаемый смех.— Сущий абсурд, правда? А уж как цветисто он выражался! Я не могла удержаться от хохота. Такая я безнадежная дура — всегда хохочу невпопад. На самом деле это нервозность. Во всяком случае, теперь вы понимаете, почему мы с Берти не могли встречаться в «Пайдале». Это было бы слишком жестоко по (Отношению к бедному старому Элвину.

Судя по разговору в саду, когда мы с Дженни впервые посетили «Пайдал», Элвин был прекрасно осведомлен о романе своего брата, они только что не обменивались мнениями о Вере, но я не стал об этом говорить.

— Вы очень шокированы?— спросила она.

— Ужасно ошарашен.

Вера улыбалась, гладя мои пальцы.

— Началось это с уроков верховой езды.

Я невольно отдернул руку: так больно задело меня это признание.

— И моя дочь берет у него уроки верховой езды.

Вера не проронила ни слова. Что это: проявление такта или эгоцентризма?

— Я хотела бы познакомиться с вашей дочерью поближе. Она у вас такая милая.— После недолгой паузы она добавила:— Как продвигается расследование Сэма?

— Расследование Сэма?

— Вы не знали?— изумилась Вера.— Он приходил к нам в субботу — задал кучу вопросов обо всем, случившемся в Нетерплаше. Он говорит, что из этого можно сделать материал для его газеты.

Я был ошеломлен. Мой сын — человек сдержанный, но до сих пор он никогда ничего не скрывал от меня. Странно, очень странно, что он не поделился ни с Дженни, ни со мной. И, конечно, совершенно исключено, чтобы бристольская газета напечатала рассказ о событиях в захудалой дорсетской деревушке.

— Ваша жена не имеет ничего против того, чтобы он к нам заходил?

— Какие возражения у нее могут быть?— сказал я и тут же мысленно ответил на свой вопрос. Дженни и так тревожится за Коринну. Что, если к ее тревоге присоединится еще и опасение, как бы Сэм не попал под очарование этой женщины? А я слишком хорошо знал неотразимость ее очарования.

Вера как будто читала мысли.

— Может ваша жена побаивается, как бы я не оказала на Сэма дурного влияния.— И снова в ее голосе была печаль, глубоко меня тронувшая.

— Чепуха, дорогая.

— Люди так редко навещают меня,— сказала она без всякого сострадания к себе, что только усугубляло горечь этих слов.

— Тем хуже для них,— нашелся я.

Вера колотила маленькими кулачками по драным старым брючкам.

— Я просто не понимаю вас, англичан. У себя на родине я была… скажем так… не последним человеком: моя семья занимает высокое положение в обществе. Я живу здесь в Англии шесть-семь лет и почти ни с кем не знакома. Да, конечно, соседи наносят нам официальные визиты, но тем дело и ограничивается.

— Я думаю, люди вас опасаются.

— Опасаются? Меня?

— Истинная красота как бы отгораживает женщину от всех окружающих. Порождает благоговейный страх или ревность.

— Что за чушь, Джон! Уж не оправдываете ли вы расовый барьер?

Я не мог ей объяснить, что если барьер и существует, то воздвигнут он не цветом кожи, а ее мужем.

— Вы, индийцы, слишком чувствительны к расовой проблеме.

— Естественно. Потому что страдаем из-за нее.

— Ну, уж меня-то вы не можете обвинить в расизме.

— Нет. Но допустим, ваша дочь вздумает выйти замуж за негра?

— Не скрою, тут будут кое-какие затруднения.

— Или за индийца?

По мере того как Вера усиливала свой натиск, ее голос становился все резче и резче. Нет, вероятно, на свете более завзятых спорщиков, чем образованные индийцы. Я чувствовал всю ее страсть к полемике.

— Если я окажусь перед расовым барьером, то просто переступлю через него,— сказал я и тотчас же пожалел о своей легковесной попытке оправдаться. Но Вера не стала загонять меня в угол. На ее лице вновь появилось раздумчивое выражение.

— И ваш Сэм — славный мальчик.

— Да.

— Надеюсь, он не влюбится в меня.

Нет, положительно, потрясениям этого вечера не будет конца!

— А что, есть такая опасность?— растерянно спросил я.

— Возможно.

— Это не причинило бы ему никакого вреда,— неожиданно вырвалось у меня.— Более того, было бы для него изумительным подарком судьбы.

В воздухе весело зазвенел ее смех.

— Да вы и впрямь человек поразительный! А обо мне вы подумали? Уж не поощряете ли вы меня?

— Отец всегда желает самого лучшего для своего сына,— беспечно заметил я.

— Но вас, дорогой Джон, я отнюдь не представляю себе в роли почтенного отца семейства. Не ваше амплуа.

— И все-таки я человек в летах и мне вредно сидеть на росистой траве. Пора возвращаться.

Вера покорно приподнялась. Стоя уже на коленях, она сказала:

— Обещайте, что вы никому не расскажете о том… о том, кто разгуливал в одежде цыганенка. Никому-никому. Обещайте.

— Я только скажу, что цыганенок ускользнул от меня.

— И никогда больше не появится.

— И никто больше о нем не услышит. Обещаю.

Я протянул руки, помогая ей подняться. В следующее мгновение ее уста прильнули к моим, и я с полной силой ощутил сладость этой удивительной ночи. Я утратил способность размышлять, утратил страх — только чувствовал ее близость и сознавал, что все это назревало уже давно — и вот случилось! На мгновение мы замерли.

— Все же цыганенок не ускользнул от вас,— сказала она дрожащим голосом и осторожно высвободилась. Это было последнее, что я услышал от нее в ту ночь. Все еще как во сне, я накинул свой макинтош. Рваная шапчонка Веры валялась на траве; я спросил, не подобрать ли ее, но она только помотала головой. Мы перелезли через воротца. Она взяла меня за руку, и мы молча пошли вниз по проулку. В том месте, где от него ответвлялась направо тропка, ведущая к «Пайдалу» и Замку, она отпустила мою руку, посмотрела на меня долгим испытующим взором, свернула и тут же с обычной своей неуловимостью упорхнула в ночную темень.

Когда я открыл садовую калитку, навстречу мне кинулась Дженни.

— Где ты так долго пропадал, дорогой?— спросила она, обвивая меня руками.— И ты весь мокрый.

— Я сидел на лугу. Трава вся в росе.

После того как я с такой легкостью сказал эту полуправду, мне уже без труда далась вся последующая ложь: как я наткнулся на толпу ребят, напавших на цыганенка, как я отослал их домой и стал допрашивать цыганенка, но он вырвался и удрал.

Дженни едва прислушивалась к моим словам; тем большее отвращение вызывало во мне мое лганье. Когда мы вошли в дом и сели, она поглядела на меня испытующе, прежде чем выложить свою новость, и сказала, что у нас был Берти Карт, он ушел совсем недавно, перед моим приходом.

— Какого дьявола ему здесь надо было?— спросил я резким тоном.

На ее лице вновь появилось необычное, почти плутоватое выражение. Но я не понял тогда, что оно означает,— я все еще находился под впечатлением встречи с Верой, лишь позднее я догадался, что Дженни нервничала, не зная, как я отнесусь к этому посещению.

— Он просто забежал. Повидать нас. Без всякой цели.

Вот тут-то я и усомнился, в самом ли деле он зашел просто так, без всякой тайной цели. Что, если он видел, как я вышел, и воспользовался моей отлучкой? Но для чего? Вряд ли он мог рассчитывать, что застанет Коринну одну. Как бы то ни было, поэтому, вероятно, он и не явился на свидание с Верой в лесу.

— Коринна была с тобой?

— Да, дорогой. Сначала. А потом ушла спать.

На коленях у Дженни примостился Бастер, она нагнулась, чтобы пощекотать его за ухом, и ее лицо скрылось под перистыми золотыми волосами.

— Значит, она не так уж безумно увлечена?

— Я попросила ее уйти.

— Весьма разумно, дорогая. Мы не должны давать повод думать, будто поощряем…

— Я сказала ей, что мне надо поговорить с Берти.

— Понимаю.

— Ничего ты не понимаешь!— воскликнула Дженни, вспыхивая.— Почему тебя не было дома? Ты ее отец. Неужели ты не сознаешь, в каком трудном я положении?

— Не мог же я знать, что он заявится сюда. Ты хотела поговорить с ним о Коринне?

— Конечно. О чем мне еще с ним говорить? Оставаясь с ним наедине, чувствуешь себя такой замаранной, что хочется пойти вымыться.

— Как он себя вел?

— Довольно нахально.

— В самом деле? Придется мне сказать ему пару ласковых.

— Он, видите ли, не виноват, что девчонка в него втюрилась. Его, мол, дело стороннее. Он предпочитает женщин в соку. И так далее.

Таких, как Вера Пейстон, сказал я себе. Мне стало муторно при мысли, что Вера во власти такого скота, жестокого и тщеславного.

— Я буквально молила… просила его, чтобы он перестал прикидываться, будто увлечен Коринной, ведь сам же говорит, что не увлечен.

Я был все еще так взбудоражен, что не услышал безмолвной мольбы, с которой взывала ко мне Дженни.

— И ты знаешь, что он на это сказал? Что мы можем в любой момент прекратить уроки, но по существующей между нами договоренности должны оплатить полный курс обучения.

— Это вымогательство. Но я думаю, что лучше всего поступить именно так. Хотя и не знаю, как отнесется Коринна…

Глаза Дженни сверкнули диким блеском, ее голос взметнулся ввысь:

— У меня не было другого выбора…

— Успокойся, моя любовь. Нельзя так нервничать. Мне очень жаль, что тебе пришлось пройти столь жестокое испытание. Я улажу все сам. А сейчас — спать.

Я так и не узнал, перед каким выбором стояла Дженни.

8. ЧЕЛОВЕК-НОЖНИЦЫ

Отныне можно было не опасаться появления цыганенка. Но на следующее утро я снова и снова мысленно возвращался к обстоятельствам его — точнее, ее — поимки. Откуда младший Гейтс и его шайка пронюхали, где искать цыганенка? Случайное ли это совпадение, что они оказались в нужный час на нужном месте?

Их действия несомненно направлял человек, который знал о ночных эскападах Веры. Этим указчиком мог быть сам Берти, возможно, он хотел сорвать их свидание в ту ночь, но если только Берти не надоела его любовница, вряд ли этот мерзкий человек поставил бы ее в положение, которое грозило бы разоблачением им обоим.

Может быть, Элвин? Ведь это он подбивал мальчишек выследить цыганенка. Вполне вероятно, что он знал и место свиданий. У него могли быть две причины, чтобы опорочить Веру: он стремился поквитаться со своим заклятым врагом Роналдом Пейстоном, а заодно и отплатить Вере за то, что она отвергла его домогательства. Но неужели пожилой человек может вести себя, словно ожесточившийся злой ребенок? Просто невероятно: одно дело — веселые розыгрыши, другое — кампания злобного насилия.

Некоторое время я прокручивал игривую мысль: уж не Пейстон ли доносчик? Я никогда не мог понять до конца его отношений с женой, но подозревал, что она стала для него лишь символом высокого положения в обществе. Убедись он в ее неверности, он не преминул бы выложить ей все, что по этому поводу думает, и, уж конечно, не стал бы прибегать к такому окольному способу унизить ее — к тому же публичный скандал грозил нанести урон его собственной репутации. И даже если бы это он напустил на нее мальчишек или же прибегнул к помощи кого-нибудь другого, вряд ли анонимные письма на его совести: ведь он тут мало кого знает. И все же нельзя не учитывать, что и эпизод с гранатой Миллза, и поджог стогов пришлись на те дни, когда Роналд был в своей резиденции.

События постепенно выстраивались в логическую цепь. Элвину я приписывал и историю с кукушкой — у него достаточно умелые руки, чтобы сладить механическую птицу,— и розыгрыш с председательством в охотничьем клубе, а возможно, и надпись на стене кабинета. Что до анонимных писем и последующих эпизодов, то они, по моей гипотезе, дело рук некоего Икса: подхватив розыгрыши Элвина, он начал подлую кампанию с еще непонятной для меня целью, рассчитывая, что все подозрения падут на Элвина.

Эти размышления так и не позволили мне заняться текстологической подготовкой первой книги «Энеиды»; в полдень я отправился на ферму возле Замка. По крайней мере в одном пункте Гейтс предвосхитил заготовленное мною объяснение. Я изложил ему свою версию эпизода с цыганенком, а в конце извинился за оплошность. Но Гейтс сказал, что не верит, что стога поджег цыганенок. Оказывается, он расспросил сына обо всем происшедшем накануне ночью и выяснил: ребятишки наткнулись на цыганенка совершенно случайно. Если все это правда, не может быть и речи о том, что кто-то их науськал. Еще я узнал, что к вечеру должен приехать инспектор страховой компании.

Во время нашего разговора прибыл сержант из уголовного розыска графства. Я повторил свой рассказ, который с каждым повторением приобретал все более отшлифованный вид. Сержант записал с моих слов приметы цыганенка; меня кольнуло нелепое опасение, что по этим приметам он может опознать Веру: с такой необыкновенной живостью стояла она перед моими глазами, но мое свидетельство, очевидно, совпало с показаниями младшего Гейтса, и сержант не придал ему особого значения — для него это была обычная рутинная процедура.

В надежде выведать что-нибудь интересное я пригласил его в таверну, и мы пошли мимо церкви и Замка в «Глоток винца». В баре сидел лишь один посетитель: крупный, немного обрюзгший, но еще крепкий мужчина в клетчатой спортивной куртке — Фред представил его как мистера Максвелла. Только-только взялись мы за свои кружки с пивом, как этот мужчина — по его словам, он приехал накануне ночью и на несколько дней остановился в таверне — заговорил о недавних событиях в Нетерплаше.

— Это ж надо, приезжаю из дымного города, чтобы тихо-спокойно отдохнуть здесь у мистера Киндерсли,— его порекомендовал мне наш общий знакомый,— и оказываюсь в самом центре военных действий.

— Ну, это уж вы чересчур,— с каменной физиономией процедил Фред.

— Вчера вечером в баре только об этом и толковали. Райский уголок, прекрасное место для отдыха. Вдали от обезумевшей толпы. В самом сердце сельского Дорсета — и такие безобразия! Можете побить меня камнями, если я вру. Правда, зато и народу побольше, верно, хозяин??

— Мне незачем швырять гранаты в собственные окна для привлечения клиентов,— сказал Фред.— Выпивка и так идет неплохо.

Странный незнакомец покатился со смеху.

— Ну сказанул так сказанул! Никто не обвиняет вас, старина. Не обижайтесь… И скоро вы надеетесь сцапать этого безобразника, сержант?

— Мы ведем расследование,— флегматично отозвался сержант.

— Здорово! А что, еще не хватает вещественных доказательств?

Время от времени я почитываю детективные романы и давно уже усвоил, что полицейские предпочитают задавать вопросы, а не отвечать на них, но толлертонский сержант, видимо, исключение. Энергично пустив в ход свой ручной насос, мистер Максвелл сумел выкачать некоторые любопытные, хотя и малополезные, на мой взгляд, сведения. Пункт первый: кроме Картов, еще несколько человек показали, что у них в доме, как память о первой мировой, хранятся гранаты Миллза, однако ни одна из них не пропала, все на месте, если только на чердаке у Картов в груде хлама не валялась еще одна штука — этого хозяева дома не помнят. Пункт второй: полиция так и не смогла установить, кому принадлежали игральные карты с приклеенными к ним анонимными записками, на них обнаружены только отпечатки пальцев их получателей. Единственный способ выяснить это — найти старые колоды, откуда изъяты джокеры; вышестоящее начальство, однако, не готово ходатайствовать о выдаче ордеров на обыск, впрочем, можно предположить, что автор анонимок уничтожил все эти старые колоды.

— И сколько таких анонимок было разослано?— поинтересовался Максвелл.

— Семь, насколько нам известно.

— Вряд ли, старина, у обычного деревенского жителя может оказаться семь использованных колод.

— Я тут навел кое-какие справки: колоды у всех целы.

— Но ведь джокеры,— заметил я,— употребляются лишь в таких играх, как покер или рамми[29].

— Ага!— воскликнул неподражаемый мистер Максвелл.— Шарики у нашего друга крутятся недурно. А ну-ка, спрашивает мистер Шерлок X., у кого здесь играют в покер? У викария? Там, верно, в ходу бинго[30]. Нужны ли джокеры для игры в бинго? А как насчет вашего местного набоба… мистера… э?…

— Пейстона?

— Он и его друзья в плохую погоду играют скорее всего в покер.

— Да, иногда, как я понял, играют. Но его слуги уверяют, что все колоды на месте, все до единой.

— Он может позволить себе платить им хорошие деньги,— продолжал мистер Максвелл.— Говорят, его отец сколотил приличное состояние на металлоломе. Так-то вот, на металлоломе. А ведь эти гранаты Миллза, ей-же-ей, делали из металлолома. Ясно, приятель? Где был ваш мистер Пейстон в ту ночь, когда у нашего приятеля раскокали окно, есть у него алиби?

— В связи с этим происшествием мы выясняем, кто где был,— сурово произнес сержант.

— О'кей, о'кей, сержант. Молчу. Не хочу совать нос куда не просят. Я здесь чужак,— примирительно забормотал мистер Максвелл.

Возвращаясь домой к обеду, я старался припомнить, где я уже слышал подобную жаргонную речь — бойкую, грубовато шутливую, искусно скрывающую истинные мысли,— и наконец припомнил. Я ехал в йоркширском поезде. Много лет назад. На какой-то остановке в мое купе вошли — по одному — трое пассажиров и, когда поезд тронулся, начали разговаривать, как только что познакомившиеся люди. У них была такая же жаргонная речь — настолько характерная, что даже если бы проводник не предупредил меня, что на этой линии орудуют шулера, я все равно заподозрил бы, что они в сговоре. Через несколько минут один из них с ловкостью профессионального фокусника извлек колоду карт и предложил мне сыграть. Вагоны в поезде были с отдельными купе, без общих проходов, а эти трое были дюжие молодчики, и я позволил им обобрать себя на один фунт. Перед следующей остановкой, едва поезд затормозил, они выскочили из купе.

Этих-то людей и напомнил мне странный мистер Максвелл. Считать его мошенником у меня не было никаких оснований, но в его речи, в его добродушии и интересе к нашим деревенским делам сквозило что-то фальшивое. Уж не в сговоре ли он с кем-нибудь из присутствующих? Во всяком случае, не со мной и не с Фредом Киндерсли. Может, с сержантом из уголовного розыска? Впрочем, было бы нелепо даже предположить, что для расследования наших, пустяковых, в сущности, дел прислали не только сержанта, но и тайного агента в штатском. Тут я вспомнил, какого невысокого мнения Роналд Пейстон о местной полиции и как он жаловался, что старший констебль не проявил ни малейшего интереса к его версиям. Вполне возможно, что Максвелл — частный сыщик на службе у Роналда. Его шутливые нападки на Пейстона — скорее всего неуклюжая попытка отвести от себя подозрения. Сержант, по-видимому, это знает, потому и разговаривает так откровенно в присутствии человека постороннего.

За обедом Коринна была непривычно молчалива. Сквозь загар под глазами проступали синие полукружья: должно быть, она плохо спала. Ее полная апатия встревожила меня. Я обещал Дженни потолковать с Коринной, прежде чем принять окончательное решение о прекращении уроков; и после обеда, когда она лежала в гамаке с раскрытой, обложкой вверх книгой на коленях, я пододвинул шезлонг и сел рядом. Одно дело — поддерживать добрые отношения со своими детьми, совсем другое — вмешиваться в их личную жизнь. Как всякий мужчина, я инстинктивно избегаю эмоциональных сцен, и это делало мою миссию особенно неприятной. С большим трудом я наконец выдавил:

— Мы с Дженни беспокоимся за тебя, дорогая.

— Знаю,— ответила она, глядя на осенявшую ее листву.

— Тебе, пожалуй, не стоит больше видеться с ним.

— Пожалуй.— Голос Коринны звучал глухо и безжизненно.

— Мы могли бы подыскать тебе другого учителя верховой езды.

— Ну это-то меня меньше всего волнует,— воскликнула она.

— Ты сильно влюблена в Берти?— пустил я пробный шар.

— Это очень смешно — шестнадцатилетняя девица и мужчина уже за тридцать?— и вдруг она как будто хлестнула плетью:— Я не ищу у вас понимания. Хочу только, чтобы меня оставили в покое.

— Это совсем не смешно. Но дело это безнадежное, и тебе придется это признать.

— Я не согласна, что безнадежное. А если и так, мне наплевать.

Трудно иметь дело с девушкой в возрасте Коринны — уже не ребенок, но еще и не взрослая, она беспомощно колеблется между двумя состояниями.

— Но, моя ласточка, неужели ты надеешься, что он женится на тебе?

— Почему нет? Через год-другой?

— Потому что он не из тех, кто женится… Он… он просто меняет женщин. У него и сейчас есть по меньшей мере одна любовница. Я знаю это совершенно достоверно.

— А я не прочь стать его любовницей,— упрямствовала Коринна.— И кто же она? Миссис Пейстон, я полагаю?

— Я понимаю тебя. Это было бы потрясающе увлекательное приключение. Правда, недолгое.

Она резко приподнялась и впилась в меня глазами, которые так и сверкали сквозь упавшие на лицо волосы.

— Потрясающе увлекательное приключение? Уж не поощряешь ли ты меня, папа?

— Я сказал: недолгое. Твое сердце было бы разбито.

— Это уже произошло,— сказала Коринна, протягивая мне руку. Я с трудом удержался от слез.

— В твоем возрасте любовь — сплошная мука и отчаяние. Беспросветное отчаяние, потому что ничто не сможет умерить твою боль, отвлечь твои мысли.

— Не заняться ли мне благотворительностью?— Она чуть-чуть улыбнулась.

— Упаси Боже! Послушай, моя ласточка, я не хочу подвергать тебя вивисекции, а не пытался ли он?…

— Подкатиться ко мне? Извини, папа, я не хотела тебя шокировать.

— А ты и не шокировала. Женщины — существа здравомыслящие, обеими ногами стоящие на земле, к тому же достаточно толстокожие. Ты уже без пяти минут женщина, это совершенно ясно, ужасный ты ребенок!

Коринна пожала мою руку и засмеялась — ее голос слегка дрожал.

— Не беспокойся. Он только поцеловал меня однажды. В конюшне. Если уж быть откровенной, я сама навязалась. Наверное, меня подкупило то, что он разговаривал со мной, как со взрослой, делал комплименты. Я думаю, вы с Дженни ошибаетесь в нем.

— Ты умеешь хранить тайны?— спросил я чуть погодя.

— Да!

— Дженни терпеть его не может, потому… потому что он, как ты выражаешься, подкатывался к ней.

Все это время я как будто шел по минному полю и вот наткнулся на мину: сейчас грянет взрыв.

Коринна смотрела на меня широко раскрытыми глазами, затем отвернула свое хорошенькое личико.

— Бедный папочка!— выдохнула она.

— Погоди меня жалеть, молодая леди! Что бы ты там ни думала, не такой уж он неотразимый.

Коринна словно бы не слышала меня.

— Кое-какие подозрения у меня были,— медленно произнесла она.— Берти много расспрашивал меня — о тебе и о Дженни.

— В самом деле? Что же его интересовало?

— Трудно сказать… Ну, как у тебя обстоят дела. Богат ли ты. Можешь ли заплатить за мое обучение в Оксфорде. Деньги не сходят у него с языка. Брат, видимо, держит его на коротком поводке. Насколько я понимаю, Элвин унаследовал все деньги матери, сколько их там оставалось, и половину отцовских денег. Вторая половина досталась Берти, но он быстрехонько ее промотал, «весело пожил», как он говорит. Теперь он вынужден жить на то, что выделяет ему Элвин. Транжира он страшный, я не преминула ему это сказать,— не без некоторого самодовольства добавила Коринна.

— Ты полагаешь, что можешь его исправить?— ласково сказал я.— Это обычное женское заблуждение, очень губительное… И где вы обо всем этом разговаривали? Не перед всеми же этими кентаврихами в школе верховой езды?

— Нет. Ты знаешь, меня всегда провожала Дженни. Я иногда встречала его на прогулке. Честное слово, случайно.— Она покраснела.

— Верю тебе, моя ласточка,— сказал я, но в моей памяти прочно сидели слова Дженни о том, что в любви все женщины хитры.

— Он, конечно, безумно красив и такой великолепный наездник,— мечтательно продолжала Коринна.— Наверно, именно его безразличие — плевать мне, мол, на вас всех — так покоряет женщин.

— Да. И ему действительно плевать на всех. Рано или поздно бедные женщины убеждаются в этом.

В глазах Коринны засверкали озорные искорки.

— Стало быть, это я теперь должна провожать Дженни. Правда, имея такого мужа, она вряд ли даже посмотрит на другого мужчину.

— Вы слишком добры, мэм.

— Не тревожься за меня, дорогой папочка. Это была, если не ошибаюсь, про… профи…

— Профилактическая беседа.

В доме затрезвонил телефон. Я вошел в дверь с чувством сильного облегчения, но Дженни опередила меня. Она сняла трубку в гостиной, и из своего кабинета я услышал ее голос. Я уже хотел было вернуться в сад, но меня остановили непривычные, я бы даже сказал, фальшивые нотки в ее голосе. Разговор прерывался долгими паузами, говорил в основном тот, кто был на другом конце провода.

— …Нет, он в саду… Нет, нет, я категорически отказываюсь. Неужели вы не понимаете, что я не чувствую ничего, кроме глубокой антипатии?… Не будьте так глупо самонадеянны… Неправда… Да, я знаю, что… Не могла поверить, что вы это всерьез… Неужели вы сами не видите, как это мерзко… Ну что ж, раз вы не оставляете мне никакого выбора… Ладно, пусть будет по-вашему… Сегодня вечером?… Да, но… Да, я знаю, где это… Да, верно, но предупреждаю вас…

Я, пошатываясь, вышел на веранду. Лучезарный солнечный день померк у меня в глазах. Все это время я изо всех сил душил в себе ревность, но случайно подслушанный разговор свел на нет мои старания. У меня не было ни малейших сомнений, что Дженни разговаривала с Берти Картом. И согласилась на свидание с ним. Правда, согласие она дала как будто бы с неохотой, но ее возражения звучали в моих ушах фальшиво — обычные женские увертки, лишь сильнее распаляющие мужчину. Выходит, она только прикидывалась, когда грубила ему, или же, в лучшем случае, просто не отдавала себе отчета в собственных чувствах — тщетно стараясь их побороть. А чего я мог ждать? Мужчина, которому уже шестьдесят один,— и молодая жена?

Барахтаясь в водовороте ревности, я вдруг услышал в душе голос Веры — она искушала меня, как Ева — Адама. На лужайке передо мной Коринна играла со щенком. Рассудок мой окончательно помутился.

За чаем, а потом и за ужином Дженни оживленно тараторила, но старательно уклоняла от меня свой взгляд. Ну что ж, пусть поступает как хочет, подумал я, не валяться же мне у нее в ногах, против этого восставала вся моя гордость. Ее лицо горело лихорадочным возбуждением — во взгляде у нее я читал и страх и экзальтацию; истолкование мое было однозначно — так выглядит человек, добровольно идущий на тяжкое испытание.

Но, услышав, как скрипнула, закрываясь, наружная дверь, я усомнился в правильности своего предположения. Экзальтация и страх могут отражаться и на лице мученика. Рассудок мой просветлел, я вспомнил, какая импульсивная, жертвенная натура моя Дженни. Я крикнул Коринне, что передумал и постараюсь догнать Дженни. Она уже скрылась из виду, но мне даже не надо было слышать ее тихие шаги, чтобы понять, в какую сторону она направилась. Я бросился вверх по тому же самому проулку, по которому накануне ночью мы спускались с Верой, и перелез через воротца, на которых мы сидели. Впереди, ярдах в пятидесяти, я различил в сумерках Дженни: она шла по тропинке, ведущей к лесу. Я окликнул ее, не очень громко, но она сразу остановилась и повернулась, затем подбежала и кинулась в мои объятия. Она плакала и дрожала всем телом и, только когда немного успокоилась, спросила:

— Откуда ты узнал?

— Я слышал, как ты говорила по телефону… Присядь, посиди со мной, моя Дженни.

— Не думаю, чтобы я решилась войти в лес… И все же это так хорошо, что ты догнал меня, Джон, мой любимый Джон. Почему же ты меня не остановил?

— Я не был уверен, что это совпадает с твоим желанием. Я был сам не свой от ревности. И во мне заговорила гордость.

— Но ты же знаешь, как я его презираю. Неужели ты не понимаешь, почему я согласилась?…

— Да, моя родная, теперь понимаю. Ты хотела отвлечь его от Коринны. Догадываюсь, он обещал оставить ее в покое, если…

— Я пыталась сказать тебе вчера вечером. Но ты был так занят своими мыслями, что я не решилась.

— Бедняжка! Извини, но в этом не было никакой необходимости. Сегодня я поговорил с Коринной и уверен, что худшее уже позади.

— Почему же ты не сказал мне, Джон?

— Никогда не прощу себе этого.

Мы просидели на лугу около получаса. Я помню, как, уткнувшись лицом мне в плечо, Дженни сказала: «Знаешь, самое ужасное, что я все-таки находила его привлекательным, хоть и знала, что это за субъект». И еще я помню, как она сказала: «Погляди на эту старую шляпу. Любопытно, кто ее потерял». Если бы я не дал слово свято хранить тайну «цыганенка», я бы тоже, вероятно, покаялся, но тут со стороны леса послышались дикие вопли.

Мы оба вскочили. Человек я не суеверный, никогда не склонен был верить в сверхъестественное, но должен признаться, что я просто остолбенел, как любой средневековый крестьянин на моем месте. В двухстах ярдах от нас на фоне еще светлого, но быстро тускнеющего неба выделялась непомерно большая фигура в монашеском облачении с капюшоном, она огромными шагами двигалась по направлению к нам. Справа от дальнего конца леса мелькнули несколько маленьких фигурок — до сих пор их скрывал небольшой бугорок; крича, как скворчата, они покатились вниз с холма, улепетывая от привидения.

При виде гротескно высокой, размашисто шагающей фигуры в моей памяти воскрес самый кошмарный образ моего детства — Человек-Ножницы. Но у меня было очень мало времени для наблюдения за исполинским монахом: один из мальчуганов, которых тот преследовал, далеко отстал от других, он все еще был где-то возле опушки леса — и вдруг с ужасающим криком исчез. Его приятели — среди них я уже узнал младшего Гейтса, сына бейлифа,— опрометью мчались в нашу сторону. Дженни побежала наперерез их преследователю в монашеском одеянии, и я, не раздумывая, побежал за ней. Когда младший Гейтс упал на землю у ног Дженни, всхлипывая и закрывая лицо руками, монах-исполин резко остановился, повернулся и странной страусиной походкой быстро зашагал к лесу; вскоре он скрылся среди деревьев.

Понадобилось несколько минут, чтобы успокоить ребят. Младший Гейтс пришел в себя первый и даже набрался смелости проводить меня к тому месту, где исчез один из его приятелей. Подойдя ближе, я разглядел старый карьер с поросшими буйной растительностью краями; там, где в панике пробежал мальчик, болтались два конца порванной ржавой проволоки. Его скорчившееся тельце лежало у подножья большой глыбы известняка, смутно различимой во тьме.

Я подозвал Дженни. Остальных ребятишек мы послали в деревню за подмогой. Затем все втроем осторожно спустились по более отлогому краю карьера. Мальчик лежал в беспамятстве, он сильно расшибся при падении, но был жив; по его вискам струилась кровь, а одна рука, похоже, была сломана в запястье. Дженни перевязала ему голову моим платком, мы уложили его поудобнее, затем, оставив для присмотра за ним жену и младшего Гейтса, я выбрался из карьера.

Шагах в тридцати выше по склону я отыскал место, где, по моим предположениям, монах в капюшоне вошел в лес: здесь начиналась протоптанная тропка, которая уводила в густую чащобу. В кармане макинтоша у меня лежал электрический фонарик. На поле, покрытом прочной ссохшейся коркой, я не нашел никаких следов, но в самом лесу, где земля была помягче, при свете фонарика, нагнувшись, разглядел слабый круглый отпечаток, по всей вероятности, оставленный ходулей. Конечно же, ходулей. Если этот монах не одно из привидений, якобы водящихся в лесу, нельзя найти иное объяснение его росту и походке.

Даже в этот благодатный вечер в лесу было прохладно. Запах гниющих деревьев смешивался со сладостным тленным запахом кустов бузины. Стояла мертвая, почти угрожающая тишина, какая бывает в древних заброшенных руинах. У того, кто устроил этот непристойный маскарад, вполне хватало времени спрятать рясу и ходули где-нибудь в глубине леса и выйти с другой стороны, прежде чем мы доберемся до карьера. Впрочем, он мог все еще прятаться в темной путанице деревьев, и у меня не было ни малейшего желания сталкиваться с человеком явно безумным.

Я прошел вдоль опушки, по самой вершине холма. Фигура, должно быть, появилась из южной части леса и направилась на запад; там-то на гребне мы ее и увидели. Я наткнулся еще на одну тропу: эта уходила на север; обе тропинки, по-видимому, пересекали весь лес, скрещиваясь где-то в центре; проложили их, очевидно, еще монахи, которые служили в часовне. И здесь тоже, на мшистой кочке, я различил след от ходули.

На обратном пути к карьеру я сосредоточенно размышлял, пытаясь найти ключ к главной тайне: кто этот «монах» и почему он преследовал шайку младшего Гейтса. Скорее всего, это тот самый человек, который повинен во всех предыдущих безобразных проделках. Но и тут может быть ошибка: ни у кого, кроме Веры Пейстон, нет повода для обиды на мальчиков. Нельзя же предположить, что это она швырнула гранату в окно таверны и подожгла стога; еще менее вероятно, что сразу после того, как мальчишки забросали ее камнями, она вооружилась парой ходулей, сшила монашескую рясу, достаточно длинную, чтобы прикрыть деревянные ноги, и тайком снесла все это в лес.

Но вот вопрос: откуда «монах» прознал, что сегодня вечером ребята снова будут здесь? И зачем они пришли — ведь всем известно, что охота за цыганенком прекращена. На этот вопрос, несомненно, мог ответить младший Гейтс.

Тут я вспомнил о свидании, которое вынуждена была назначить моя милая Дженни. Они с Берти Картом условились, что он будет ждать ее у начала той самой тропинки, по которой «монах» углубился в лес, постоянное место встреч Берти с Верой Пейстон. А где сейчас Берти? По моим прикидкам, прождав Дженни полчаса, он заметил то ли меня с Дженни, то ли ребятишек в засаде и, пройдя через лес, вернулся домой. Но трудно было даже вообразить, чтобы он появился в роли привидения именно в час, назначенный для свидания с Дженни, да еще и на том же самом месте; если только в его планы не входило напугать Дженни до беспамятства — нелепейшее, с какой стороны ни возьми, предположение, но ведь и все события этого вечера походили на мрачную фантасмагорию.

Когда я вернулся к карьеру, упавший мальчик лежал без сознания, прикрытый плащом Дженни и курткой младшего Гейтса. Наконец мы услышали приближающиеся голоса в проулке, но прежде чем прибыли спасители, я успел задать Гейтсу несколько вопросов. Он сказал, что они пролежали в засаде около четверти часа до появления «монаха» и не видели, чтобы кто-нибудь входил в лес, не было там слышно и никаких подозрительных звуков. Отсюда следовало, что «монах» затаился где-то на южной опушке леса еще до их прихода.

— Но зачем вы сюда пришли?— спросил я.— Вы же знали, что после вчерашнего цыганенок больше не появится.

— Кто-то сказал Джиму, сэр, чтобы мы еще разок попытали счастья сегодня вечером.

— Кто же это?

— Не знаю. Джим не говорит.

Итак, мои сомнения мог разрешить только мальчик, который лежал без сознания на дне карьера.

— Он сказал Джиму, что даст нам полкроны, если мы поймаем цыганенка,— охотно поделился со мной младший Гейтс.— Ну уж больше я сюда не приду ни за какие денежки. Ох, и страшенное оно, это привидение.

— Никакое это не привидение. Человек на ходулях.

— Да ну?

— Обыщите завтра лес, и вы наверняка найдете пару ходулей — это такие длинные костыли — и монашескую рясу.

Несколько человек спустились в карьер. Они уложили раненого Джима на сделанные ими наспех носилки и направились домой. Мы с Дженни, рука в руке, шли за ними. Со вчерашнего вечера, казалось, прошла целая вечность. Я полностью пришел в себя. Когда я шел по проулку, к моему лицу лепились обрывки паутинок — легких, как остатки горько-сладкого сожаления, все еще не выветрившегося из моей души.

С невольным вздохом я отбросил еще такие свежие воспоминания. Мне предстояло вызвать доктора или «скорую помощь», рассказать вдовой матери Джима о случившемся; эта история была столь же загадочной для меня самого, как и для людей, пришедших отнести Джима в деревню.

9. СЫЩИК

Оглядываясь на прошлое,— хотя худшие для Нетерплаша Канторума времена были еще впереди,— я могу отметить, что именно со дня появления «монаха» в «Зеленом уголке» стала возрождаться прежняя атмосфера жизнерадостности. Повеселела Коринна. с ее лица исчезло выражение апатии. Смелый поступок Дженни, которая, не раздумывая, бросилась на защиту мальчишек, видимо, придал ей уверенность в себе, помог освободиться от подсознательных сомнений и страхов; Берти перестал занимать непропорционально большое место в нашей жизни. Дженни даже порывалась позвонить ему и спросить, почему он не явился на свидание. Я не отговаривал ее, потому что его ответ мог пролить свет на весь этот эпизод с «монахом»; но когда она наконец позвонила, Элвин ответил ей, что Берти в школе верховой езды, а телефона там нет.

— Откуда же он звонил тебе вчера?— спросил я Дженни.

— Из «Пайдала», наверно.

Ах, вот как. В таком случае Элвин вполне мог подслушать их разговор, и, если у него было заранее припасено все необходимое, чтобы появиться в роли привидения, ему ничего не стоило устроить очередной розыгрыш. И тут меня осенила еще более поразительная догадка. Я спросил у Дженни, назвал ли Берти хоть раз ее имя по телефону. Нет, не называл.

Значит, рассуждал я, Элвин мог подумать, что Берти разговаривает с Верой Пейстон: он, конечно, прекрасно осведомлен об их отношениях. А ведь Вера отвергла его домогательства. «Я не могла удержаться от хохота»,— сказала она; может быть, Элвин затаил на нее зло и решил отомстить при удобном случае; письмо, полученное Роналдом Пейстоном, дышало ядовитой ненавистью. Но можно ли себе представить, что такой немолодой человек, как Элвин, устроил всю эту комедию с ходулями и переодеванием только для того, чтобы испугать женщину и сорвать свидание брата? Будь он психически болен — а у нас нет никаких оснований это утверждать,— он наверняка придумал бы что-нибудь более жестокое.

Около одиннадцати утра мне позвонил секретарь Роналда Пейстона. Он передал мне приветствия патрона и просьбу заглянуть к ним в Замок. Было уже ясно, что в это утро мне едва ли удастся поработать над Вергилием, и я отправился в Замок. Роналд очень редко бывал дома среди недели. Конечно, он мог выехать рано утром и к этому времени уже вернуться, но естественнее было предположить, что он ночевал в Замке. Уж не он ли переодевался в монашескую рясу? Вполне возможно, но лишь в том случае, если бы Вера (по телефону) призналась ему в своей эскападе и рассказала, что шайка младшего Гейтса бросала в нее камни, и Роналд решил отомстить им таким необычным способом. Я сразу же отмел эту версию. То, что я вообще мог ее выдвинуть, свидетельствовало о сильном притуплении моей способности критически анализировать события.

Меня провели в библиотеку, и я, к своему удивлению, увидел рядом с хозяином Элвина Карта. Роналд любезно приветствовал меня и предложил бокал шампанского.

— У нас сегодня маленький праздник.— Он со значением поглядел на Элвина.— Я верю и надеюсь, что отношения между нами отныне будут самыми добрососедскими.— Мы удобно устроились в креслах, но все равно казалось, будто Роналд занимает председательское место в конце длинного сверкающего стола.— Элвин и я согласились, что в интересах деревни следует прекратить наш… э-э… антагонизм…

— Рад это слышать, но…

— Штыки в землю. Вражда окончена.— Элвин подмигнул мне своими голубыми глазками.

— Элвин и я уладили все наши разногласия.

— Я признал свою вину и попросил прощения.

— Это было очень благородно,— заявил Роналд. Его округлое смугловатое лицо излучало мягкое доброжелательство.— Должен признаться, что и я не без греха.

— В чем же состояла ваша вина, мистер Карт?— осведомился я, раздраженный приглаженными, неестественно дружелюбными фразами, которыми они обменивались.

— Я устроил довольно дурацкий розыгрыш, вы сами были свидетелем, дружище. Но теперь я другой человек. Роналд вел себя великодушно и не потребовал публичного извинения.

— Мне, видимо, следует сказать, что я отхожу от дел,— подробности в завтрашней прессе, Джон. После Цветочной выставки мы с Верой уезжаем в кругосветное путешествие. По возвращении обоснуемся здесь. При таких обстоятельствах особенно важно, чтобы мы с Элвином уладили наши… э-э… маленькие разногласия.

Элвин слушал с подрагивающими губами, упорно избегая моего взгляда, вид у него был необычно подавленный.

— Необходимо также положить конец всем этим… неприятностям. Это просто нетерпимо. Я слышал, вчера вечером вы, Джон, оказались очевидцем очередного… э-э… происшествия.

Я хотел было рассказать о случившемся, но Роналд поднял руку: на его среднем пальце сверкнул большой перстень-печатка.

— Погодите, я хочу, чтобы ваш рассказ выслушал еще один человек.— Он сказал несколько слов по внутреннему телефону, стоявшему у него на столе.— Местная полиция оказалась совершенно беспомощной, и я вызвал своего человека. Он работает сыщиком на одной из моих фабрик. Здесь он… э-э… под прикрытием, и я буду признателен вам, джентльмены, если вы умолчите о своем с ним знакомстве.

— Уж не Максвелл ли это?— спросил я.

Роналд Пейстон нахмурился.

— Как вы, черт побери, узнали?…

— Догадался. Мы с ним познакомились в таверне.

— Тут нужен настоящий профессионал,— заметил Элвин.— Только такой сможет добиться успеха. Наши деревенские не любят, когда чужаки суются в их дела…

— Я полностью ему доверяю,— чопорно произнес Роналд.— А, Максвелл… Мистер Элвин Карт… Мистер Уотерсон… Вы с ним уже знакомы.

— Доброе утро, джентльмены. Что я вижу? Шампанское? Неужели сама «Вдова»?[31] Уж не празднуете ли вы день рождения, мистер Пейстон?

— Приступим к делу,— решительно перебил Роналд, даже не предлагая незадачливому мистеру Максвеллу бокал.— Рассказывайте, Джон.

Я дал подробный отчет о вчерашнем эпизоде, умолчав только о том, почему мы с Дженни оказались возле леса. Пока я говорил, мистер Максвелл, одетый все в ту же неизменную клетчатую куртку, внимательно разглядывал меня своими поросячьими глазками.

Когда я закончил, Роналд повернулся к нему и резко спросил:

— Что скажете, Чарли?

— Ну, это семечки, сэр. Надо только узнать у пострадавшего, кто надоумил их пойти в лес вчера вечером.

— К сожалению,— сказал я,— у него сильный ушиб головы, и мы не знаем, когда он сможет отвечать на вопросы.

— Надо звякнуть в больницу, чтобы они там были начеку,— сказал Чарли Максвелл.— Как бы этот шутник не забрался в палату и не придушил мальчонку.

— Не нагоняй страха, Чарли.

— А зачем его спрашивать? Это я предложил, чтобы ребята еще раз попробовали поймать цыганенка.

Мы все изумленно уставились на Элвина.

— Не поймите меня превратно.— В чертах лучистой как обычно физиономии Элвина угадывалось беспокойство.— Конечно, я не то жуткое привидение, гроза леса, что водится возле часовни. Во всяком случае, мне уже не по годам расхаживать на ходулях. Вчера вечером этот парень стрелял из рогатки в куропатку в моем саду, и я сказал ему: пусть уж лучше поохотится на цыганенка. Я люблю куропаток и не верю в цыганенка. Иначе я не рискнул бы посулить полкроны.

— Кто-нибудь слышал вас?

— Возможно. Я говорил с Джимми громким голосом, почти кричал.

— Вы никого не видели поблизости?

— Как будто бы нет.

— А ваш брат был дома?— не унимался Максвелл.

— Может быть. Не знаю. Спросите у него сами. Но если вы всерьез полагаете, будто мой брат…

— Вы только что сказали, сэр, что не верите в цыганенка. Вы вообще не верите в его существование?

— Я не верю в то, что это он поджег стога.

— Вы знали, что накануне ночью мистер Уотерсон мог поймать цыганенка, но упустил его?

— О Боже! Они, должно быть, потоптали весь мой виноградник.— Элвин повернулся ко мне. В его глазах заметались насмешливые огоньки — или мне это только показалось?— Вы поймали его, но отпустили, Джон?

— Его поймал младший Гейтс со своими дружками. Они…— Я хотел было сказать, что они швыряли камнями в цыганенка, но вовремя спохватился: ранка на лбу Веры навряд ли уже зажила.— Они отдали его мне, но он удрал.

— Это был мальчик?— спросил Элвин с тайной насмешкой в глазах.

— Подросток. Лет пятнадцати,— поспешил я добавить.— Я спрашивал, где он живет, но он ничего не ответил. Сказал только, что не делал ничего плохого. И тут же выскользнул из моих рук.

— По-моему, мы уклоняемся в сторону,— вмешался Роналд.— Насколько я знаю, полиция ищет в лесу ходули и рясу. Это могло бы вывести их на след. Каким путем предлагаете идти вы, Чарли?

— Путем наименьшего сопротивления, мистер Пейстон. Сидеть в таверне и слушать разговоры местных жителей. Надо выяснить, не вернулся ли кто-нибудь в деревню поздно вечером. Правда, наш шутник наверняка дождался полной темноты, прежде чем выйти из леса.

— Я плачу вам не за то, чтобы вы целыми днями отсиживались в питейных заведениях,— грубо сказал Роналд.

— Разумеется, сэр.— Максвелл отреагировал так, как будто Роналд скомандовал «смирно!».— Но не могу же я обходить все дома, спрашивая, где кто был между девятью и одиннадцатью вчера вечером.

— Почему бы и нет, черт возьми? Нужно действовать.

— Но у меня нет официальных полномочий, мистер Пейстон.

— Вы мой служащий, этого достаточно.

— Вы велели мне помалкивать об этом, когда посылали сюда.

— Я велел вам поступать по обстоятельствам. Неплохо и проявить немного инициативы, Максвелл. Как бывший полицейский, вы могли бы энергичнее вести расследование.

Я думал, что предприимчивый мистер Максвелл будет обескуражен таким обращением,— ничего подобного.

— Превосходно, сэр,— сказал он.— Я начну прямо сейчас. Мы знаем, где были вчера вечером вы, мистер Уотерсон. А где были вы, мистер Карт?

Элвин был явно застигнут врасплох. Он сделал обиженную гримаску.

— Дома.

— Кто может это подтвердить?

— Мне не нравится этот допрос. Но ответить я могу только: никто. Моя экономка рано ложится спать, к тому же она глухая.

— А ваш брат?

— Он ушел вскоре после ужина. Без четверти девять, если не ошибаюсь.

— А когда он вернулся?

— Не знаю. Спросите у него.

— Хорошо, сэр. Стало быть, вы не видели его до сегодняшнего утра?

— Я не говорил этого. Около одиннадцати мы с ним пропустили по рюмочке на сон грядущий. А вернулся он, может быть, и много раньше, не знаю.

— Надеюсь, вы не пытаетесь втереть мне очки, сэр?

— Выбирайте выражения, Максвелл,— строго произнес Роналд.

Возможно, Чарли и был бездарным актером, но он оказался не из тех, кто всегда поддакивает своим хозяевам.

— А как насчет вас, мистер Пейстон?

— Насчет меня?

— Где вы были вчера вечером? Чтобы выполнить задание, я должен знать, где находился каждый.— Максвелл говорил шутливым, но достаточно твердым тоном. Роналд потемнел от гнева, его пальцы отбивали дробь по подоконнику. Однако он тут же овладел собой и повернулся ко мне.

— Видите ли, Джон, Чарли не делает никакого различия между нами. Я всегда придерживался демократических принципов в управлении моими фирмами. Даже младшие служащие могут высказывать свое мнение, и мы обсуждаем дела на равных.

— Все равны, но вы самый равный среди равных?— ядовито заметил Элвин.

Роналд Пейстон рассказал, что вернулся домой около половины седьмого, поужинал с женой и удалился в библиотеку, чтобы просмотреть кое-какие бумаги; спать он лег незадолго до полуночи. Секретаря, после краткого с ним разговора, он отпустил, распорядившись, чтобы никто его не беспокоил.

— Боюсь, что у меня нет алиби, Чарли.

— Так же, как на тот вечер, когда в окно таверны швырнули гранату. Подозрительно, мистер Пейстон,— ухмыльнулся Максвелл.— Все происходит как раз в то время, когда вы в своей резиденции.

— Откровенно говоря, это меня беспокоит. Может быть, кто-то пытается впутать меня в эту историю.

— Только не забывайте,— сухо вставил я,— что никто не мог знать, будете ли вы один в своем кабинете именно в эти часы.

— Не совсем точно, Джон,— сказал Элвин.— Это должен был знать его секретарь. И Вера, я полагаю.— Он показал на стеклянные двери и добавил:— Из этой комнаты можно выйти прямо в сад.

— Я бы просил вас не упоминать о моей жене,— перебил Роналд, его глаза так и жгли Элвина.— Что до моего секретаря, то я вполне могу за него поручиться — он служит у меня почти десять лет.

— Я просто пошутил, дружище. Ну, кому в голову может прийти подозревать Веру.

Она идет во всей красе

Сквозь ночь родной своей страны…[32]

Я пристально вгляделся в Элвина. Странно, что именно он так исказил цитату. Значит, он знал о ночных эскападах Веры, но я не мог понять, почему он снова и снова намекает на это.

— А где был Фред Киндерсли?— спросил Роналд.— Вам удалось что-нибудь выяснить?

— Фред говорит, что в ту ночь, когда сгорели стога, они с миссис устали как собаки и проспали эту заварушку.

— Во всей деревне только они, похоже, и спали, Чарли. Я ни на что не намекаю, но он до сих пор не может мне простить… этой истории с таверной.

— Вертоград Навуфея[33],— тихо, чтобы не слышали остальные, шепнул мне Элвин.

— Фред — славный малый,— запальчиво воскликнул я.— Если вы и правда думаете, что он мог подпалить ваши стога из-за пустяковой размолвки…

— С тех пор прошло уже несколько лет,— поддержал меня Элвин.

— Я ни на что не намекаю,— раздраженно повторил Роналд.— Но в сложившихся обстоятельствах необходимо перебрать все варианты.

— За исключением тупиковых,— парировал я.

Подняв взгляд, я увидел, как мимо стеклянной двери проплыла Вера. Ее виски были прикрыты сари: вот так, оказывается, она скрывала свою ранку. Ее профиль казался особенно прекрасным на фоне тисовой изгороди, в озарении солнечных лучей. В этой красоте было что-то печальное, даже трагичное; Вера проплыла мимо так бесшумно, так бесцельно, что ее можно было принять за привидение. В ладонях она несла, как жертвоприношение, маленькую черепашку.

Пользы от нашего совещания почти не оказалось. Я только узнал, что Чарли Максвелл проверял карточные колоды. Много колод в самом Замке, но все новые — как типично, что Пейстон пользуется каждый раз новыми, а его секретарь заявил, что ни одна из уже использованных и переданных в местную больницу колод не совпадает по рисунку и узору с картами, к которым были приклеены анонимные записки. В «Пайдале» оказалось множество старых колод, но все с джокерами.

Сам факт поджога стогов считался доказанным, но на пустом бидоне из-под керосина были обнаружены лишь отпечатки пальцев Элвина, который держал его на глазах у всех уже после пожара. Предполагалось, что если на нем и были отпечатки чьих-то пальцев — например, продавца,— то злоумышленник их стер. Полиция опрашивала всех москательщиков в округе. Не удалось и установить, кому принадлежала граната. Наш местный сержант обошел все дома, но гранаты, которые деревенские жители хранили как память о войне, были налицо.

В полдень мы разошлись. Роналд Пейстон велел Максвеллу уйти тем же путем, каким он пришел: через стеклянную дверь и сад,— чтобы никто в деревне не узнал о его связи с Замком.

Эта типичная сценка из комедии «плаща и шпаги» позабавила меня, но она так же хорошо вписывалась в вереницу детски непосредственных, гротескно-фантастических проделок, совершенных в Нетерплаше, как и необъяснимое примирение — если только это примирение — между старым и новым владельцами Замка.

Об этом я и сказал Элвину, когда мы шли с ним по направлению к «Пайдалу».

— Да,— согласился он.— Пирог смирения — не самое любимое мое блюдо. Но есть блюда куда более неприятные на вкус.

— Например?

— У меня не было другого выхода.— Он вдруг резко остановился посреди луга и посмотрел на меня жалобными глазами побитой собаки.— Видите ли, Джон, мне немного стыдно за свой розыгрыш.

— Вы имеете в виду историю с председательством? Или с кукушкой?

— Кукушка — пустяк. Сомневаюсь даже, чтобы Роналд понял, в чем тут смысл. Но ведь нам жить вместе, в одной деревне, так что…— Он не договорил и стал вытирать платком пот. Солнце в тот день сильно пекло.— Особенно теперь, когда он хочет обосноваться здесь на постоянное жительство.

— Вы сказали, что у вас не было другого выхода,— напомнил я, когда мы пошли дальше.

— Да, конечно. Меня тревожат все эти дурацкие проделки — я не хочу, чтобы их приписали мне. Тем более что в какой-то степени я чувствую себя ответственным.

— Ответственным?

— Да. Боюсь, что какой-то злобный безумец воспользовался моим розыгрышем и развязал целую кампанию. Вот я и решил покаяться.

— Я так и предполагал. Как-то не представляю себе, чтобы вы метали гранаты в окна или разгуливали в монашеской рясе. Но вот как объяснить надпись «Lhude sing cucu», накорябанную на стене моего кабинета еще до этого розыгрыша?

— Вероятно, упражнялись какие-нибудь школьнички.

— Знающие средневековое написание?

Элвин открыл ржавые кованые железные ворота «Пайдала».

— Надо бы пройтись по ним красочкой,— сказал он.

Он провел меня в кабинет и отправился за вином. В комнате царил неописуемый беспорядок, можно было подумать, что там живет школьник: валяющиеся на полу брюки, кое-как расставленные книги, открытый деревянный ящик с коллекцией птичьих яиц, на стенах — криво повешенные литографии, сценки из охотничьей жизни, в углу — лук и колчан, теннисные ракетки и клюшки для игры в гольф — все под толстым слоем пыли. Крышка бюро поднята, на столешнице — кипы бумаг: бесцеремонно впившись в них взглядом, я увидел, что все это неоплаченные счета. На плетеном стуле примостилась старая, вонючая со-баченция: при моем появлении она приоткрыла свои тусклые глазки.

— И кто же, по-вашему, этот безумец?— спросил я, когда Элвин вернулся с бутылкой «Шамбери».

— Бог его знает. Я-то думал, все жители Нетерплаша — само здравомыслие. Учтите, что за прошедшие столетия здесь заключено немало родственных браков. В том числе и в нашем роду. Моя мать, например, двоюродная сестра отца. Правда, моя мачеха внесла струю свежей крови в нашу семью. Но я не уверен, что это пошло только на пользу. Существо она была необузданное. Смахивала на цыганку. Я бы не удивился, если бы в ней оказалась примесь негритянской крови. Хорошо бы Берти нашел себе жену и остепенился. In felix lolium et steriles nascuntur avenae.[34]

— Я вижу, вы еще помните «Буколики»?— Я был поражен его эрудицией: цитата к слову «остепенился» была подобрана на редкость удачно.

— Как-то в летние каникулы — о, это было сто лет назад — меня натаскивал один малый по имени Барнард. Ему все же удалось вколотить в меня кое-что из Вергилия. До сих пор помню.

— Том Барнард? Да я хорошо его знаю. Он и сейчас работает в моем колледже.

— Какая жалость, что он не преподавал в моем!— с неожиданным пафосом выпалил Элвин.— Мой итонский учитель был пустым местом. Может, Барнард и наставил бы меня на путь истинный, приезжай он сюда почаще. Может, ему удалось бы вразумить моего тупоголового родителя.

Его глаза притуманились, щеки покраснели, пухлое лицо странно перекосилось, как будто его стискивала невидимая ручища.

— Да,— продолжал он чуть слышно.— Том Барнард был тогда совсем еще молодой парень, но он мог спасти мою душу.

— Ну кто мог бы спасти твою душу?— войдя в кабинет, сказал Берти.— Разве что какой чудотворец.— Он спихнул старую собаченцию со стула и уселся, все еще словно не замечая моего присутствия. Я был задет таким наплевательским отношением ко мне и возмущен грубостью его обращения с братом; к тому же в Замке я перебрал шампанского, а от шампанского у меня всегда портится настроение. Все это может служить объяснением моего последующего, не очень для меня характерного, поведения.

— Человек по имени Том Барнард,— ответил Элвин тихо и мечтательно.— Ты не можешь его помнить.

— Ужасно пахнет псиной,— сказал Берти.— Вся комната провоняла. Почему ты не усыпишь Каспара?— Он ткнул в собаченцию мыском сапога.

Не обращая внимания на эти слова, Элвин сказал:

— Пейстон вызвал сюда своего сыщика. Зовут его Максвелл. Сегодня вечером он зайдет поговорить с тобой, Берти.

— Вот идиот! На местную полицию он уже не надеется?

— Он отходит от дел и хочет обосноваться здесь, стать деревенским джентльменом.

— Пейстон? Вот кошмар! Придется уезжать.

— Может, это и неплохой выход. Для тебя,— шелковисто-ласковым голосом проговорил Элвин.

— Хочешь спровадить меня куда-нибудь подальше? Чтобы я жил на жалкие подачки? Ну, нет, старина, тебе так легко от меня не отделаться. Что за мерзкое пойло вы лакаете?— Он налил себе бокал и откинулся на спинку стула.— Этот тип, как его?— Максвелл — чего он хочет?

— Он хочет, например, знать, где ты шлялся вчера вечером.

— Вчера вечером? Почему?

— Потому что вчера младшего Гейтса и его компанию напугало привидение в облике монаха.

— Что ты городишь?

Элвин рассказал.

В первый раз за все время Берти поглядел мне в глаза.

— Почему вы его не сцапали, этого «монаха»? Надо было только обежать вокруг леса и подождать, пока он спрячет свои костыли и выйдет. Тут бы вы его и за шкирку. Или вы боитесь призраков?

— К чему такой вызывающий тон, Берти?— сказал Элвин.— Джон остался присматривать за раненым ребенком.

— Вы хорошо знаете лес?— спросил я.

— Да, я там бывал. Эта тропка, если зайти поглубже, почти совсем заросла.— Берти повернулся к брату.— Послушай, старина, в молодости ты у нас творил чудеса на ходулях.

— Помнится, мы даже бегали с тобой наперегонки.

— Так кто же из нас, любопытно, это жуткое привидение, гроза леса?

— Твои детские воспоминания, без сомнения, весьма трогательны. Но Максвелл спросит тебя, где ты был вечером,— в этом вся загвоздка.

— Да плевать мне на этого Максвелла.

Задребезжал телефон. Берти вышел в коридор и стал разговаривать со своей, как я понял, ученицей, она просила его поменять час завтрашнего урока. Когда он вернулся, Элвин повторил свой вопрос.

— Отстанете вы оба? Не ваше собачье дело, где я был. Неужели я не могу просто пойти погулять? Какого дьявола вы набросились на меня, точно два проклятых фараона.

— Так ты не был в лесу?— спросил Элвин. В его голосе прозвучала то ли забота, то ли тревога.

— Нет, не был.

— Странно,— спокойно заметил я.— Ведь вы назначили там свидание моей жене, в девять часов.

10. БЕДНЫЙ ЩЕНОК

Впервые я видел Берти в столь сильном замешательстве. Я человек не мелочный, но он причинил так много зла Дженни и Коринне, что это зрелище доставило мне удовольствие. Он отвел в сторону свои — обычно такие дерзкие — глаза.

— Что за чушь вы порете?— только и смог выговорить он.

— Вы прекрасно знаете, что это правда.

— Свидание с… Вы что, спятили?

— Дженни сама мне сказала.

Берти был загнан в угол, но продолжал огрызаться.

— Женщины любят выдумывать всякий вздор. Особенно сексуально озабоченные,— сказал он с усмешкой.

— Я слышал, как она разговаривала с вами по телефону.

— Опять подслушивали?

Я держал себя в руках.

— Вам все равно не отвертеться. Вы договорились встретиться на опушке леса.

— Она сама напрашивалась, вы знаете.

— Еще одна ложь — и довольно грязная, даже по вашим критериям. Вы шантажировали ее. За эту цену вы согласились оставить Коринну в покое. Для такого человека, как вы, лишенного даже рудиментарных понятий о порядочности, должно быть, просто счастье, что вы не можете посмотреть на себя со стороны.

Я думал, он кинется на меня с кулаками. Но Элвин встал между нами и в отчаянии прохрипел:

— Берти! Твое поведение выходит за всякие рамки. Даже не предполагал, что такое возможно. Но ведь Коринне еще только…

— Ты, как всегда,— угрюмо перебил его Берти,— готов принять на веру любое обвинение против меня. И тем охотнее, чем гнуснее это обвинение.

— Так ты отрицаешь, что это правда?— взвизгнул Элвин. Вопрос прозвучал, как удар хлыстом.

Берти пожал плечами.

— Мало того, что ты путаешься с этой…— Элвин повернулся ко мне.— Не могу даже выразить, Джон, как я огорчен всем этим.

— Проклятый старый ломака!

Элвин не реагировал на это ругательство.

— Частично вина лежит и на мне.

— Забудем об этом,— сказал я.— Если ваш брат и в самом деле собирался пойти на свидание, вряд ли он стал бы разыгрывать эту комедию с привидением-монахом в тот же самый час и на том же месте.

— Оставьте меня в покое,— неожиданно детским голосом произнес Берти.

— Так ты был на свидании?— допрашивал Элвин.

— Не твое дело.

— Ни дать ни взять нашкодивший школьник. Был ты или не был в лесу вчера вечером? Чего ты артачишься — ведь все равно придется сказать Максвеллу.

— Ну, что ты ко мне прицепился. Да, я там был.

— И что же произошло?

— Ни черта не произошло. Я ждал у самого начала этой тропинки. Минут через пять туда набежала толпа пацанов. Меня они не заметили. Я подождал еще немного. Потом подумал, что миссис Уотерсон, вероятно, побоялась простудить ножки, к тому же эти пацаны устроили там засаду — ну, я и отчалил. Это все, что ты хотел слышать?

— Ты пошел прямо домой?

— Нет. У меня разыгралось желание, и, чтобы успокоиться, я решил пройтись. Дома меня ожидала моя добрая нянюшка с ночным колпаком — то бишь чарой вина. На том и конец сказке.

— Ты не слышал в лесу ничего подозрительного, никаких шагов?

— Нет, сэр. Разрешите идти, сэр? С вашего любезного позволения я пошел.

— Нахальный щенок,— бросил вдогонку Элвин.

Мне пришлось выслушать целый поток нудных извинений, прежде чем я смог наконец уйти.

Пока что я раскопал немногое. Я узнал, что телефон находится в коридоре, рядом с кабинетом. В наших утренних разговорах я уловил одно примечательное, хотя, возможно, и совершенно случайное расхождение. И все. Я уже уяснил себе, почему Элвин мог сыграть роль монаха. А Берти? Он ведь тоже, как и Элвин, еще в юные дни научился расхаживать на ходулях. Но зачем ему, себе же во вред, впутывать в это дело Дженни? И не Берти, а Элвин предложил Джиму из шайки младшего Гейтса еще раз подкараулить цыганенка. Берти мог переодеться монахом лишь с целью смертельно напугать Дженни.

Мысль неприятная, но не такая уж фантастическая, если вдуматься. Дженни относилась к нему с презрением, от которого даже мне иногда было не по себе. Но неужели для Берти главное — выместить свою злобу, а не подчинить ее своей воле? Анонимное письмо можно было истолковать как попытку нарушить психическое равновесие Дженни: Берти, вероятно, знал о ее болезни от своего брата.

Но основной вопрос оставался еще без ответа. С какой целью совершены остальные розыгрыши, если не сказать преступления? Кто бы ни был неведомый шутник, он, казалось, наносил удары без разбора — по многим членам нашей маленькой общины. А может, шутников было двое: один — сравнительно безобидный (Элвин уже признался в своем розыгрыше), другой — смертельно опасный безумец, который, все распаляясь, продолжает начатое первым. Уголовно наказуемыми были лишь анонимные письма и поджог стогов, поэтому полиция не могла уделять достаточно времени другим происшествиям. Письма прекратились, стогов больше не поджигают. Не удивительно, что полиция не проявляет чрезмерного рвения в установлении алиби, а именно здесь, по-моему, ключ к успеху.

На следующей неделе мы обсудили все это с Сэмом — он приехал к нам на летний отпуск. Для своих лет мой сын — необычайно рассудительный малый, и я рассказал ему о последних событиях, в своей, естественно, трактовке. Он выслушал меня с той чуть иронической внимательностью, с какой, без сомнения, выслушивает особо важных персон, когда берет у них интервью.

— В прошлый свой приезд,— сказал он,— я разговаривал с Верой. Она считает, что цель всей этой кампании — выжить из деревни ее мужа.

— В самом деле? Труднее всего — установить побудительную причину, мотив.

— Она сказала мне, что эту мысль внушил ей Элвин. На званом ужине. Кукушка. Хитроумный способ намекнуть мужу, что его жена ему изменяет. А он и вправду рогоносец?

— Да.

— И кто же этот счастливчик?— спросил Сэм как-то слишком спокойно.

— Берти Карт.

— Так я и думал. О том же говорится в анонимном письме на имя Роналда, и…

— Я вижу, ты неплохо осведомлен.

— Веру как прорвало. Уж если она разболтается, ее не остановишь.

Я был обескуражен такой подчеркнутой беспристрастностью Сэма: мои чувства к Вере — после нашего с ней разговора в поле — были куда романтичнее.

— Розыгрыш с председательством был нацелен на то, чтобы сделать Роналда всеобщим посмешищем и выжить его отсюда. Стога принадлежали ему. Все остальное,— продолжал Сэм,— только прикрытие для истинных мотивов и рассчитано на то, чтобы создать впечатление, будто орудует какой-то псих.

— Значит, это Элвин.

— Или его брат. Если исходить из мотивов. Ни у кого больше нет таких весомых причин подкапываться под Пейстона. Насколько нам известно.

У меня мелькнула новая догадка.

— Допустим, Роналд понял тайный смысл этой затеи с кукушкой — он не дурак. Бесспорно, его уязвил розыгрыш с председательством. А что, если и все остальное сделал он сам. С таким расчетом, чтобы свалить вину на Картов и выкурить их отсюда? У него нет убедительного алиби, и я кое-что слышал о его мстительности: упаси Бог стать у него на пути.

Сэм обмозговал мое предположение.

— Навряд ли. С такой прорвой денег, как у него, можно было придумать что-нибудь попроще для экспроприации Картов.

— Денег у него, конечно, вагон. Но влияние в здешних краях не очень большое. А он добивается влияния, которое за наличные не купишь. Не странно ли, что он с такой кротостью принял извинения Элвина? Похоже, он хотел показать, что его ничуть не задел розыгрыш.

— И скрыть свои истинные побуждения. Возможно, ты и прав.— И Сэм сразу же переключился на другую тему:— Коринна выглядит куда лучше, чем в прошлый мой приезд.

— Рад слышать,— уклончиво отозвался я.

— Вчера ночью она написала письмо Берти.

— Боже! Откуда ты?…

— Многие любят разговаривать с репортерами. Даже их родные сестры.

— Но я думал… она… преодолела свое увлечение.

— Вот об этом она и написала. Рвать цветы запрещено. Для нее это было что-то вроде экзамена.

— Экзамена?— Я был озадачен. Никогда не знаешь, чего ждать от молодежи.

— Да. Наша милая девочка сказала, что, к своему удивлению, не чувствует почти никакой боли. Ну что ж, опыт великая вещь; эту мысль я почерпнул в глубоком источнике своей мудрости.— Сэм сардонически воззрился на меня.

— Если бы ты знал, как я доволен. И тобой. И вами обоими.

— Она рассказала, что у вас с ней был чудесный разговор. Это и помогло ей справиться с собой.

С минуту я молча смотрел в окно на лужайку, где Коринна с помощью кусочка сахара пыталась обучить Бастера какому-то трюку.

— Хорошо бы источник твоей мудрости помог тебе уладить и собственные дела,— произнес я наконец.

— Ну, это особь статья.

— В разговоре со мной Вера выразила надежду, что ты не влюбишься в нее.

Сэм задумчиво посмотрел на меня.

— Почему? А я полагал, это будет ей приятно.

— Видимо, она не хотела бы причинить тебе боль.

— Я не о том: ей приятно, когда англичане относятся к ней как к человеческому существу, а не диковинной экзотической птице. Ведь она, что ни говори, принесла большую жертву: вся ее семья ожесточенно противилась ее браку с белым. Роналд держит ее. в клетке. Разумеется, она обречена.

— Обречена?— Я вздрогнул.— Что ты хочешь сказать?

— Она целиком подчинена власти обстоятельств. Беспомощна. У нее нет достаточно веских причин, чтобы жить — или не жить. Она спокойно принимает все, что ни случится. Легче сказать «да», чем «нет». Очень умна, но воли никакой. Ей бы завести кучу ребятишек. Вот тебе и ответ.

— Что же ей мешает иметь детей?

— Роналд их не любит, у него настоящая детофобия.

Интересно, задумался я, останется ли Вера такой же одинокой, отрезанной от всех окружающих, если ее муж окончательно обоснуется в Замке? Лишь позднее я оценил ловкость, с какой Сэм увел разговор в сторону от его чувств.

Мне очень хотелось знать, что именно написала Коринна в своем письме, но спрашивать я, понятно, не стал. Уроки верховой езды были прекращены — до тех пор пока мы не подыщем какого-нибудь другого инструктора. Полиции все же удалось обнаружить в лесной чащобе ходули и монашеское облачение с капюшоном; ряса была наспех сшита из темной старой дерюжины, ходули сколочены из неструганых деревяшек. Этого явно не хватало для каких-либо определенных выводов. Придя в сознание, Джим подтвердил объяснения Элвина.

Нетерплаш Канторум проявлял уже меньший интерес к недавним событиям, чем к предстоящей Цветочной выставке: с приближением дня ее открытия среди местных жителей все сильнее разгорались страсти, а то и откровенное недовольство. Дженни была включена в состав подготовительного комитета, и я получал полный отчет обо всем происходящем. Вражда между Роналдом Пейстоном и Картами вроде бы прекратилась; во всяком случае, Роналд как председатель комитета часто опирался на мнение Элвина. Окончательно поселившись в Замке, Роналд решил возродить Цветочную выставку: он не жалел денег на ее организацию; она стала важным местным событием, для участия в ней съезжались со всей округи. Жители деревенских коттеджей с особой заботой ухаживали за созревающими плодами, косо поглядывая на сады и огороды соседей. Старший садовник Замка с каждым днем все более походил на начальника генерального штаба перед решающим сражением. По субботам и воскресеньям школьники рыскали по окрестностям в поисках диких цветов. Во всех домах варили джем и готовились печь пироги. Для экспонатов был сооружен большой шатер в саду Замка.

В самый разгар приготовлений к выставке один из приятелей Сэма — он жил в Уэймуте — пригласил нас покататься на яхте. Выехали мы ровно в двенадцать тридцать, оставив дома Бастера: возьми мы его с собой, он, чего доброго, свалился бы в воду или перегрыз какую-нибудь очень важную снасть. Пообедали на борту яхты: она была пришвартована у причала на Ноте, среди сонма самых разнообразных суденышек. Эдвард, как звали Сэмова друга, рассуждал об их сравнительных достоинствах с профессиональной компетентностью, не оцененной, к сожалению, Сэмом, который выражал серьезнейшие сомнения по поводу всей этой затеи. Коринна, напротив, была на седьмом небе, забыла и Берти Карта, и даже лошадей — особенно после того, как, подгоняемая ровным юго-западным бризом, яхта вышла из гавани и Эдвард позволил ей подержать румпель и дал первый урок навигации. Это был видный, приятный в обращении молодой человек, на год моложе Сэма, и по загоревшимся глазам моей милой Дженни я понял, что она впервые задумалась о замужестве Коринны. Моя дочь выглядела в этот день восхитительно хорошенькой, неотразима была и Дженни — беспечная, веселая, с развевающимися на ветру золотыми волосами.

— А что, если ветер стихнет?— допытывался Сэм.

— Не стихнет,— отвечал Эдвард.— Возьми чуть в сторону. Держи по ветру, Коринна,— вот так.

— А если все же стихнет?

— Перейдем на мотор.

— Какая радость — знать, что у нас есть и мотор. А если мотор забарахлит?

— Тогда нас затянет Портленд-Рейс[35], и яхта пойдет ко дну. Плавать ты умеешь?

— Портленд-Плейс?[36]— простодушно переспросил Сэм.— Это там, где Би-Би-Си? Как же там можно утонуть?

— Твой брат неисправим,— сказал Эдвард.

— Он у нас сугубо сухопутный человек. Я помню, как меня впервые вывезли к морю: он только пренебрежительно покосился на волны, повернулся к ним спиной и развернул газету.

— Ничего, ничего, мы выправим курс на другом галсе.

Мы вошли в военно-морскую гавань и сделали несколько кругов, разглядывая два корвета и плавучую базу, которые стояли у причала. Затем прошли две-три мили вдоль побережья на восток и бросили якорь в Рингстедском заливе, чтобы искупаться и выпить по чашечке чая.

Когда, преодолевая свежеющий ветер, который забрасывал бушприт хлопьями пены, мы возвращались обратно в Уэймут, я перехватил взгляд Эдварда, устремленный на Дженни. Еще одно очко в его пользу: яхтсмены, как и все моряки, частенько так увлекаются своим делом, что забывают о пассажирах. Дженни сидела рядом со мной в кокпите, бледная как полотно.

— Тебя укачало, любимая?— шепнул я.

— Море здесь немного неспокойное,— сказал Эдвард.— Ничего, скоро мы окажемся под прикрытием.

— Нет-нет, еще рано причаливать,— запротестовала Дженни.— Странно только, что у меня вдруг начался жуткий озноб. Но и впрямь холодно. Надо бы накинуть свитер.

Нырнув в кабину за свитером, я заметил на стене часы и барометр. Часы показывали 17.12.

Дженни очень быстро оправилась и тоже взялась за румпель, тем временем Сэм со зловещим видом допрашивал хозяина яхты, есть ли на борту тазик или придется травить прямо в шпигат[37].

Мы были в открытом море до шести, затем включили мотор и поднялись по Ноту до нашего причала. Эдвард настойчиво приглашал нас на новую морскую прогулку в самое ближайшее время. Когда он помог Коринне подняться на берег с низкого суденышка, ее глаза сияли, и все время, пока мы ехали домой, она с довольным видом молчала.

Случилось так, что я вошел в дом первый — у нас в сельской местности входные двери не запирают,— и сразу же увидел, что с люстры в холле свисает тельце мертвого Бастера.

Сэм ставил машину в гараж. Дженни и Коринна собирались уже войти, но я остановил их:

— Дженни, дорогая, сходи, пожалуйста, с Коринной в таверну и купи мне сигарет. У меня ни одной не осталось.

Дженни, очевидно, почувствовала необычную настойчивость в моей просьбе, и они с Коринной вышли в проулок.

Через минуту подоспел Сэм — и тоже уставился на щенка. Потрясение было ужасное. Только последний подонок мог убить щенка молодой девушки и повесить его на люстре. Это просто не укладывалось в голове. Даже Сэм, а ему как репортеру пришлось уже видеть двух самоубийц, с таким трудом переводил дух, точно его изо всех сил хватили кулаком в грудь.

— Боже милосердный!— вскричал он.— Какое счастье, что Коринна не успела войти, не то бы она наткнулась прямо на…

Приподнявшись на цыпочки, он отвязал проволоку от люстры. Другой конец проволоки был туго затянут на шее Бастера. Тельце уже остыло.

— Из этой проволоки делают силки для кроликов,— сказал Сэм.

— Послушай, она не должна его видеть. Они вернутся через несколько минут.

Я взял тряпку и стал вытирать пол под люстрой. Я еще не кончил, а Сэм уже исчез с мертвым щенком. В критических обстоятельствах он действует с молниеносной быстротой. Когда Дженни и Коринна возвратились, я сказал им, что пока нас не было, Бас-тер удрал из кухни,— тут я показал на приоткрытое мной в самом низу окно. Сэм, добавил я, отправился его искать.

— Но я готова поклясться, что закрыла перед уходом окно,— промолвила Коринна.

Сэм вернулся через полчаса. Он сказал Коринне, что нашел щенка в четверти мили ниже по склону. Бедняжка сунул голову в старый кроличий силок и задохнулся. Это был щекотливый момент: Коринна, вероятно, знала о миксоматозе[38], но она только проронила:

— Бедный мой лапочка! Это моя вина. Должно быть, я все же оставила окно открытым.

И снова мой замечательный сын проявил находчивость. Хорошо понимая, каким бременем может лечь такая небрежность на ее совесть, он поспешил принять вину на себя: это он перед уходом открыл окно внизу; день был жаркий, и он боялся, что щенку будет душно, но не предполагал, что тот сможет пролезть в оставленную им узкую щель. Он не заметил, что Коринна открыла окно вверху.

— Я похоронил Бастера,— продолжал он.— Если хочешь, могу показать тебе место.

— Как-нибудь в другой раз. Спасибо, Сэм.

— И, само собой, я куплю тебе другого щенка. Хоть он и не сможет заменить Бастера.

— Ты так добр ко мне, Сэм… А какой это был счастливый день. Пока не…

Коринна была на грани слез, но все же расстроена не так сильно, как я опасался. Меньше, чем Дженни на ее месте. Только тут мне пришло в голову, что первой в дом должна была войти Дженни. Может быть, на это и был расчет убийцы Бастера.

Когда Дженни и Коринна отправились спать, я похвалил Сэма:

— Ты действовал просто мастерски. Очень тебе благодарен.

— Я подумал, что это наилучший выход.

— Не говори Дженни, где мы нашли щенка.

— Поверила ли она моей байке? Не удивилась ли тому, что ты послал их за сигаретами.

— Не уверен. Но я не хочу, чтобы у нее возобновилась мания преследования. Мы будем держаться твоей версии. Хотел бы я видеть лицо этого проклятого шутника, когда он услышит, что Бастера нашли мертвым на склоне холма.

— Ты еще увидишь. Когда будешь рассказывать об этом.— Сэм хлебнул виски.— А Дженни у нас случаем не провидица? Не телепат? Ты помнишь, что было на яхте? Как у нее ни с того ни с сего начался озноб?…

— Это случилось в семнадцать двенадцать — плюс-минус минута.

— Когда все деревенские пьют чай. И не так жарко.

— К чему ты клонишь, Сэм?

— Как раз тот час, когда Икс мог проникнуть в наш дом незамеченным.

— Ясно. И все-таки это было очень рискованно. • — Не так уж рискованно, если зайти сзади и открыть боковую дверь. Этот Икс, очевидно, услышал, как скулит Бастер, прося, чтобы его выпустили из кухни.

— Я уверен, он задумал это заранее. Поэтому и вооружился проволокой. Во всяком случае, у нас нет никаких доказательств, что это случилось в семнадцать двенадцать. Вряд ли Икс мог предполагать, что мы так надолго задержимся.

— Согласен. Вполне может оказаться, что к нам заглядывала сегодня добрая половина деревенских жителей… Да, кстати, я нашел эту записку в почтовом ящике, когда побежал хоронить Бастера. Сунул ее в карман — и только сейчас вспомнил.

Я взял записку со смутным опасением, что она содержит грозное предупреждение от убийцы Бастера. Записка была от Элвина — он просил помочь ему с устройством одной из игр на Цветочной выставке.

— Обрати внимание,— сказал Сэм,— это письмо кто-то принес сам. Там, наверно, есть номер телефона.

Я позвонил в «Пайдал». Трубку снял Элвин.

— Хелло, говорит Уотерсон. Да, я помогу вам, если мне удастся усвоить правила игры. Кстати, когда вы оставили записку?

— В начале шестого. А почему вы спрашиваете? Что-нибудь случилось, дружище?

— Как вам сказать… Пропал Бастер, щенок моей дочери.

Короткая пауза — или мне только показалось?

— Весьма огорчен,— с легкой досадой ответил Элвин.— Но кража собак не входит в число моих пороков.

— Вы меня не поняли. Может, вы слышали, как он скулит, когда подходили к нашему дому? Или видели его поблизости?

— К сожалению, нет, Джон. Но пусть Коринна не тревожится. Я уверен, он отыщется. Спокойной ночи.

И это было все.

11. ЦВЕТОЧНАЯ ВЫСТАВКА

Спасительная ложь, к которой мы вынуждены были прибегнуть, повлекла за собой — таково уж ее свойство — необходимость лгать снова и снова. Я попытался себе представить, как может отреагировать Икс, когда ему скажут, что щенок, повешенный им на люстре, куда-то исчез. Поймет ли он, для чего я — или кто-то другой — похоронил щенка? Тут таилась для него ловушка.

После завтрака я отправился через луг в «Пайдал», а Сэм тем временем опрашивал соседей. «Вы не видели, кто заходил к нам домой вчера днем?» Особых надежд на успех этого опроса я не возлагал: в такой деревне, как наша, тотчас же заметят чужака, но своих не замечают, будто они невидимки.

Я сказал Элвину, что пришел выяснить кое-какие подробности о предстоящей игре. У него был рассеянно-задумчивый вид, но он сообщил мне все, необходимые сведения.

— Ну что, нашли щенка вашей девочки?

— Да.

Элвин посмотрел на меня с изумлением.

— Вот и хорошо. Я рад.

— К несчастью, он был мертв.

Элвин явно ждал дополнительных объяснений, но я не спешил удовлетворить его любопытство.

— Мертв?— наконец переспросил он недоуменно.— Где же вы его нашли? И что с ним случилось?

— Сэм нашел его на склоне холма, выше нашего дома. Там, говорят, водились кролики. Щенок сунул голову в старый проволочный силок, петля затянулась, и он задохся.

— Престранная история.

— И самое странное — как он сумел выбраться из дома. Мы оставили его в кухне, где окно было приоткрыто лишь наверху. Он не проскользнул у вас под ногами, когда вы входили?

— Я видел, как вы все укатили на машине еще до обеда. Поэтому я не заходил, дружище, только бросил записку в почтовый ящик.— Его чуть навыкате глаза внимательно следили за мной.

— Кто-то его выпустил,— сказал я.— Все это, конечно, чистейшая случайность.

— Возможно, и так.

— Я не совсем вас понимаю.

— Если уж говорить начистоту, Джон, ваш рассказ звучит не вполне убедительно.

— Но ведь Сэм нашел…

— Не спорю, может, и нашел, дружище. Но откуда там силок, в наши-то времена? И как щенок изловчился сунуть в него голову?

Высказанные им сомнения в моей правдивости смутили меня; и не только смутили, но и обозлили; как и всякого в подобной ситуации. Я подозрительно уставился на Элвина.

— Может, кто-нибудь поймал его, придушил и бросил на холме?— сказал он.

— Как? Прямо днем?

— Трудно ли было спрятать его под одеждой? Ведь он такой крохотуля.

— Это просто невероятно…

— Может, это и полный бред. Но когда кругом творятся такие ужасы, начинаешь пугаться собственной тени.

— Понимаю вас. Страшно даже подумать,— медленно произнес я,— что в нашей деревне живет опасный маньяк.

Элвин хотел что-то сказать, но передумал; на его лице изобразилось почти комическое отчаяние.

— Как бы то ни было,— продолжал я,— ваше предположение может послужить отправной точкой для расспросов Сэма.

— Сэма? Ах да, вашего сына. Что он задумал?

— Обойти всех соседей; а вдруг они заметили, кто заходил к нам в дом вчера. Кроме вас, естественно.

У меня не хватило нахальства спросить Элвина о его брате, хотя Берти — единственный, кто мог испытывать желание отомстить Коринне.

От Элвина я направился в Замок. Как в самое первое утро, когда я искал останки кукушки, Вера прогуливалась по лужайке перед их великолепным домом. Я заколебался. Мы не виделись с той ночи, когда сидели на траве недалеко от леса. Я вдруг почувствовал сильное смятение, стало так трудно дышать, словно я очутился в разреженной атмосфере. Мне почему-то казалось, что за это время она сильно изменилась, даже внешне, но от нее, через лужайку, веяло все тем же загадочным обаянием. «Глупый старый романтик,— шепнул я себе.— Вера — индианка, но при всей своей красоте она не мифическое существо, а земная женщина, уставшая от жизни, уставшая, вероятно, от мужа, способная увлечься любым мужчиной, который появится на ее горизонте».

Приближаясь к ней, я чувствовал, какая ненадежная защита — подобные мысли. Она наклонила голову и сложила ладони, приветствуя меня по индийскому обычаю.

— Давно не видела вас, Джон,— сказала она.— Почему вы не приходили?

— За это время произошло много событий,— ответил я, уклоняясь от прямого ответа.

— У нас в Нетерплаше?— Она ласково поддразнивала меня.

— Вы же слышали о них?

— Да. Окольным путем. Муж тщательно оберегает меня от холодных сквозняков реальной жизни.

Мы прошли мимо стеклянных дверей библиотеки и, обогнув дом, углубились в сад; достаточно было одной минуты, чтобы к нам возвратилось прежнее чувство близости — то же самое, что и в памятную ночь, когда, рука в руке, мы спускались по проулку. Это было нечто вроде транса: слова — пустые скорлупки, окружающий мир утратил всякое значение.

— Я слышал, вы с Роналдом отправляетесь в кругосветное путешествие.

— Ему надо отдохнуть,— тихо и равнодушно сказала Вера.

— А чего хотели бы вы сами?

— Не знаю. Подскажите мне. Ведь вы мой гуру[39]. Я сяду у ваших ног, и вы поделитесь со мной своей мудростью.

Мы были около плавательного бассейна. Вера усадила меня в шезлонг, а сама легко опустилась на землю и откинулась на мою левую ногу. Вода в бассейне была голубая, как в Средиземном море.

— Займитесь добрыми делами, дитя мое,— организуйте женский институт, станьте мировым судьей или читайте лекции о проблемах Индии.

— Ну уж нет,— восхитительно зазвенел ее голосок,— я домашняя птица.

— Вы-то — домашняя?

— У меня это в крови. Какая жалость, что вы женаты!— проговорила Вера без всякого кокетства, просто констатируя факт.

Я ничего не ответил, и она продолжала:

— Я была бы рада стать вашей женой, родить вам детей. Вы человек, которого я могу уважать.

— Уважать? Я просто старый педант. Неисправимый консерватор.

Она повернулась ко мне и своими темными глазами заглянула в глубь моих глаз.

— Сами знаете, что говорите вздор. Уж меня вы можете не опасаться. Я не стану осложнять вашу жизнь. Вам дано многое, и не мне лишать вас этого.

Никогда не забуду, как я был растроган ее словами, какая необыкновенная нежность к ней затопила мое сердце. Последовало долгое, пронизанное токами взаимной симпатии молчание.

— Я очень тоскую по родному дому,— наконец заговорила она.— Там всегда было множество народу. Все говорили, говорили, говорили. Вы бы не выдержали этого шума и гама.

— Почему бы вам не вернуться домой?

— Мы заедем туда во время нашего кругосветного турне. Боюсь, это слишком трудное испытание для Роналда.

— Я имел в виду совсем не то, дорогая.

— Знаю. Но я слишком давно уехала — сомневаюсь, что смогу прижиться там заново. Я сама выбрала себе темницу и должна смириться со своей судьбой.

— В вашей жизни с Роналдом есть что-то ирреальное.

На ее прекрасное лицо упала тень.

— Да, это была ошибка… Но я была такая неопытная, такая неживая — я просто не могла не выкинуть что-нибудь отчаянное.

— Вы говорите не о своем замужестве?

— Нет, я говорю о Берти. Он вдохнул в меня немного жизни.

— Ну, это-то действительно ошибка.

— И все же я кое-что поняла.

— Что именно?

— Что от природы я не такая уж порочная женщина. Конечно, это было волнующее приключение, есть что-то волнующее в том, чтобы бросать вызов собственной природе, вначале, по крайней мере.

— Вы с ним окончательно порвали?

— Просто перестала видеться. Или вы считаете, что я должна официально оповестить его о нашем разрыве?— Вера засмеялась, но как-то нерешительно.— Он, должно быть, уверен, что я жить без него не могу. Ужасно тщеславный человек.

— У Берти сейчас другие проблемы…— начал я.

— Я побаиваюсь говорить с ним на эту тему. Он такой необузданный.

После короткой паузы я спросил:

— Ваш муж знает… что-нибудь подозревает?

— Понятия не имею, о чем думает Роналд. В некоторых отношениях это машина. Автоматический мозг. Вы знаете, он очень умен. Но всегда старается что-то себе доказать: доказать, что он может обставить своих конкурентов, доказать, что может сделаться деревенским джентльменом.

— Доказать, что может завладеть прекраснейшей женщиной Индии. Для коллекции.

— О Джон! Как грустно, что мы не встретились семь лет назад!— Она улыбнулась.— Представляю, как прискучила бы я вам своей болтовней.

За оградой послышались голоса. Вера не спеша поднялась, нагнулась и поцеловала меня в губы, затем вытянулась в шезлонге.

В калитку вошли Роналд и Чарли Максвелл.

— А, вот ты где,— сказал Роналд жене.— Доброе утро, Джон.

Одет он был в легкий твидовый костюм безупречного покроя, и, может быть, именно поэтому я не представлял себе его в роли деревенского джентльмена. Сознаюсь, я никогда не мог постичь, что таится под этим гладким смуглым лбом, под этими властными манерами высокопоставленного менеджера: люди «бизнеса» всегда были для меня книгой за семью печатями.

Несколько минут мы говорили о Цветочной выставке.

— Наше общее желание — чтобы призы в этом году вручала моя жена,— сказал Роналд.

Это было для меня неожиданностью, но я только обронил:

— Разумеется.

— Найдите кого-нибудь другого,— запротестовала Вера.— У меня такое чувство… Я считаю, что мы не должны монополизировать выставку.

— При чем тут монополизация?— досадливо возразил Роналд.— Ты моя жена. И должна играть подобающую роль в жизни моей… в жизни деревни.

— Туземцам будет страсть как приятно получать призы из прелестных ручек миссис Пейстон,— брякнул Чарли Максвелл.

Вера сделала гримаску.

— Ты настаиваешь?

— Не такое уж это обременительное дело, дорогая. Я уверен, Джон поддержит меня.

— Выбор, по-моему, очень удачный,— выдавил я.

— Ну что ж, если такова воля моего гуру…

— Гуру?— переспросил Максвелл.— А кто он, интересно, у себя дома?

— Великолепно!— Роналд энергично потер руки.— Тем более что в нашей программе есть один пункт — это пока еще маленький секрет…

— Надеюсь, не помешал?— послышался голос Сэма. Он вошел в калитку и поздоровался.— Очень жаль, что мы вчера не встретились с вами, мистер Пейстон. Мы все ездили кататься на яхте.

— О чем это вы? Вы заезжали сюда по дороге?— с хитрым, настороженным видом спросил Роналд.

— Нет. Вы заходили вчера в «Зеленый уголок»?

— Извините, не понимаю,— отрезал Пейстон.

— Наша соседка миссис Чалмерз видела, как вы подходили к нашей двери. Около пяти.

— А, ясно. Бедная старушка немного напутала. Я разговаривал с миссис Пик.— Это наша соседка, она живет напротив.— Она будет судьей в конкурсе на лучший пирог. Когда-то она стряпала для Картов.

Странно, что Роналд с такой готовностью снабжает нас информацией, хотя мы о ней и не просили. На лбу у него блестели крупные капли пота, но это можно было списать на жаркое утро.

— Копаешь, старина?— спросил Чарли.

Мы с Сэмом обменялись взглядами. Я незаметно кивнул.

— Да,— ответил Сэм.— Пытаюсь выяснить обстоятельства таинственной гибели Бастера.

— Бастера?

— Да. Щенка моей сестры. Он погиб.

— О Джон! Вы ни словом не обмолвились об этом,— сказала Вера.

— Каким-то образом он удрал из дома и угодил в старый кроличий силок,— продолжал Сэм, с совершенно бесстрастным лицом глядя на Роналда.

— Это вина моих арендаторов — они должны были убрать все силки. Очень жаль.

— Откуда вы знаете, что это случилось на земле арендаторов?— Сэм постарался задать свой вопрос как можно безобиднее.

— Поскольку мне принадлежит здесь почти вся земля, я могу предположить это с большой статистической долей вероятности.

— Вот уж не знал, что здесь еще водятся кролики,— вставил Чарли Максвелл.

— В том-то и дело, что нет,— сказал я.— Элвин высказал догадку, что кто-то задушил щенка и бросил его с проволочной петлей на шее.

— Какой ужас!— воскликнула Вера своим певучим голоском.

— Новая проделка нашего шутника?— спросил Чарли.

— Теперь я понял, куда вы гнете.— Роналд с откровенной злобой оглядел Сэма, лицо его потемнело.— Впрочем, меня абсолютно не интересует подоплека ваших вопросов.

— Подоплека? Какая подоплека?— Сэм сохранял полнейшее хладнокровие.

— Вы, кажется, намекаете на мою причастность к этому…

— Да что вы, мистер Пейстон. Такое мне и в голову прийти не могло.— Голос Сэма отдавал подчеркнутым уважением.— Я только хотел спросить, не попадался ли вам на глаза щенок, когда вы шли к… к миссис Пик.

— Или, может, вы заметили в кустах какого-нибудь подозрительного типа — из тех, что воруют собак?— широко ухмыльнулся Максвелл.

Только тут Роналд понял, что свалял дурака, и это отнюдь не улучшило его настроения.

— Очень жаль, ничем не могу помочь. Элвин — старый паникер. Что ни случись, он все валит на этого шутника.— Он снова обратился к Сэму:— Какое огорчение для вашей сестры!… Паркер из Толлертона говорил мне, что у его суки новый помет. Я попрошу его выбрать одного щенка для… э-э… Коринны.

— Благодарю вас,— сказал Сэм.— Но я вполне могу позволить себе подарить сестре нового щенка.

Впервые я слышал от моего сына такую отповедь. Я изумленно взглянул на него. Вежливое, невозмутимое лицо. Он повернулся к Вере, раздумчиво посмотрел на нее и улыбнулся. Противиться такому обаянию было невозможно. И Вера ответила улыбкой.

— Ты просто вылитый отец, Сэм.

До дня открытия Цветочной выставки не произошло ничего нового. Нетерплаш может по праву гордиться этим детищем Роналда, думал я, заходя после обеда в огромный шатер, воздвигнутый на лужайке перед Замком. Здесь на помостах были выставлены экспонаты, отобранные и снабженные ярлыками еще утром. Призовые цветы, букеты, овощи, фрукты в вазах и корзинах, изображения рога изобилия, банки с вареньем — все это слепило глаза и приятно раздражало обоняние. В каждом разделе были отдельные награды для садовников-профессионалов и любителей — это условие тактично предусмотрели Роналд и его комитет.

— Вот уж не думала, что творения природы могут выглядеть так вульгарно,— шепнула Дженни мне на ухо, когда мы задержались перед чудовищно огромной, составленной из множества цветов композицией, которая мучительно корчилась перед нами в своей неестественной, насильственной симметрии.

— Любопытный факт,— сказал Сэм Коринне,— срезанные цветы стали использовать для украшения жилищ всего около ста лет назад.

— Очаровательное зрелище!— воскликнула Коринна, подделываясь под преувеличенно восторженный тон дебютантки.— А вот и Джимми, хелло!— И она побежала навстречу мальчику, которого только что привела мать. При падении в карьер он сломал запястье; но сейчас вид у него был хоть и осунувшийся, но бодрый.

Когда мы подошли к разделу фруктов и ягод, я услышал, как один пожилой крестьянин сказал другому:

— Том опять огреб вторую премию за свою малину.

— Должно, выставил судьям несколько пинт пива.

— Или хорошо заплатил пастору, чтобы тот за него помолился.

— Пусть сам жрет свою малину. Ягоды здоровущие, а вкус дерьмовый.

— Говорят, всю эту жратву передадут в больницу.

— Ну и простак же ты! Попомни мои слова: все самое лучшее пойдет в брюхо Пейстону.

— Вот-вот. Так же, как после праздника урожая все пошло пастору Хэндесайду.

— Слыхал, как он говорит с кафедры: «Плоды земли да созреют в урочное время! И первые из них принадлежат мне, братья мои. Зарубите это себе на носу!»?

— А старый сквайр выставлял что-нибудь в этом году?

— Он-то? Да у него нет и шести пенсов на пакетик цветочной смеси. Совсем обнищал, пидер несчастный.

— При жизни его отца дела шли не так плохо.

— Что верно, то верно. «Куда ни гляну, тлен и разрушенье»[40]. Как твой ревматизм?

— То припрет, то отпустит. Смерти никому не миновать.

— «Ибо всякая плоть — как трава»[41].

— Да, раз уж мы заговорили о траве, ты слыхал, что Пейстон покупает пустырь, где пасутся клячи этого дикого Карта?

— Ну и что?

— Мне сказал один толлертонский мужик. Младший Карт только арендует эту землю.

— Зачем она Пейстону?

— Может, думает чего построить. У них это называется «расширять свои владения».

— Если хочешь знать мое мнение, приятель, Пейстон покупает этот пустырь только потому, что старается прибрать все к рукам.

Мы так и не дослушали этого разговора, в котором явственно слышались отголоски феодальной эпохи. Прежде чем собеседники принялись перемывать косточки другим именитым жителям деревни, мы двинулись дальше. В дальнем конце шатра висел занавес с надписью «ЖЮРИ И КОМИТЕТ». Из-за него появился Роналд Пейстон. Он приветствовал нас с такой подчеркнутой любезностью, как будто мы были членами важной депутации.

— Не забудьте, пожалуйста, заглянуть к нам перед раздачей призов и получить свою веточку, Дженни,— сказал он в заключение.

Мы вышли в сад.

— Про какую веточку он говорит?

— Он выдает всем женщинам — членам жюри и комитета — по цветку. Бьюсь об заклад, это будут орхидеи. И всем мужчинам — по бутоньерке. Фирма Пейстона — обслуживание по высшему классу. Шикарное шоу, правда? И какие туалеты!

На лужайке за домом и в самом деле происходил неофициальный конкурс туалетов: преобладали свободно ниспадающие шифоново-прозрачные платья, какие надевают обычно для приемов на открытом воздухе. Крестьяне держались стесненно, с видимым напряжением, как на богослужении. Только дети свободно резвились в отгороженной плетнями аллее с указателем: «К спортивной площадке».

В конце аллеи, застенчиво приветствуя гостей, стояла Вера в своем самом великолепном золотом сари. Простые крестьяне глазели на нее с откровенным или тайным любопытством, деревенская знать маскировала свое смущение под преувеличенно любезными манерами. Пройдя мимо Веры, они принимались обсуждать хозяйку с тонкой светской иронией.

— Здесь, кажется, есть все, кроме большого военного оркестра,— резюмировал Сэм, когда мы всем семейством собрались за обнесенными забором огородными грядками.

Была уже половина третьего. Берти Карт начал организовывать состязания по бегу среди детей. Соревнования происходили на площадке, по периметру которой размещались ларьки, аттракционы, игровые павильончики. Тут же, в сторонке, должны были устроить игру и мы с Фредом Киндерсли. Около площадки расхаживал Элвин Карт: он выглядел очень эксцентрично в своих поношенных бриджах и панаме с лентой, где красовались буквы Ч С Г — член совета графства. Он приветливо беседовал со всеми собравшимися.

Время шло. Жители Нетерплаша Канторума были в полном сборе, к ним присоединились и люди из соседних деревень. Играли в кегли. В небесную синь взмыло множество воздушных шариков. На состязаниях по бегу с препятствиями все матери без зазрения совести старались поставить своих детишек хоть на ярд впереди стартовой линии. С той стороны, где в неизвестной мне игре катали кокосовые орехи, то и дело слышались громкие крики Чарли Максвелла: «А ну валяй! Еще раз!» Это простодушное, чистосердечное веселье и необыкновенная яркость зрелища будили во мне ностальгические воспоминания о временах царствования Эдуарда Седьмого, когда я был еще ребенком.

— Что же все-таки случилось с собачонкой Коринны?— спросил меня Фред, воспользовавшись временным затишьем. Его вопрос возвратил меня к нынешней мрачной реальности.

— Только не для разглашения, Фред. Кто-то прокрался в наш дом, задушил ее и повесил на люстре.

— О Господи!… Никогда не верил этой басне о кроличьем силке. Кто же обнаружил щенка?

— К счастью, я увидел его первым. Дженни и Коринна шли за мной, но я успел остановить их и послал за сигаретами. А Сэм быстро похоронил его.

— Представляю, каким бы это было для них потрясением… Кого-нибудь подозреваете?

— В тот день к нам приходил Элвин Карт. У ближайшей нашей соседки побывал Роналд Пейстон. Но это ничего не значит. Все так бессмысленно.

— Вы правы, на все сто.— Пронзительные голубые глаза Фреда заволокла дымка размышлений.— С тех пор не случилось ничего худого, спасибо и на этом. Может, этот подонок угомонился? Хотя сегодня самое время что-нибудь отмочить… Дорри, поди сюда на минутку.

Подошла Доротея Киндерсли, спокойная и очень элегантная в темно-коричневом льняном костюме, отделанном белыми кружевами.

— Помнишь тот вечер, когда у Коринны пропал щенок?— спросил Фред.— Сразу после открытия к нам ввалился Берти Карт, так?

Доротея кивнула.

— Я был на заднем дворе, и обслуживала его Дорри. Расскажи Джону, что случилось.

— Вообще-то ничего особенного. Он швырнул бокал на стойку, расколотил его вдребезги — и выскочил. Настроение у него было препоганое. Я только успела сказать ему, что вы со всей семьей уехали кататься на яхте. Я знала об этом от Сэма.

— Как вы думаете, почему он так взбесился?— спросил Фред.— Может, вы договорились с ним о встрече, да забыли?

— Нет, конечно!— Но сердце у меня упало.— Я с ним не договаривался.— Тут я вспомнил, что Дженни сначала отказывалась ехать с нами: она, мол, плохо переносит качку. Может, она назначила ему свидание, а потом передумала, но не предупредила его об этом? Тогда понятно, почему он так взбеленился, когда обнаружил, что наш дом пуст. Но неужели он способен выместить свою злость на щенке?

Одно то, что я мог подозревать в убийстве щенка Берти, свидетельствует, в каком смятении я был все эти недели: наш милый шутник создал атмосферу, в которой я утратил ощущение реальности. Должен, однако, признаться, что не последнюю роль тут сыграло мое чувство к Вере. Наша собственная вина ищет себе оправдание в чужой. Когда в семнадцать тридцать мы все собрались в шатре, некий малопочтенный Джон Уотерсон принялся убеждать меня, что если Дженни обманывает меня с Берти Картом, то ничто не препятствует моему сближению с Верой.

Вера Пейстон появилась из-за занавеса с надписью «ЖЮРИ И КОМИТЕТ» и взошла на невысокий помост, воздвигнутый перед ним; она была невыразимо прекрасна в своем золотом сари. Я стоял в первом ряду, и мне показалось, что ее взгляд задержался на мне. За ней вышли еще несколько женщин, украшенных — Дженни угадала совершенно точно — веточками орхидей. Следом -потянулись судьи-мужчины с гвоздиками на лацканах; стебли цветов были упрятаны в металлические чехольчики. Замыкал это маленькое шествие Роналд Пейстон.

Послышался гул рукоплесканий. Роналд обратился к Элвину Карту с несколькими словами, тот, со странно оробевшим видом, спустился с помоста и зашептал на ухо своему брату. Берти нырнул за занавес и вынес оттуда какой-то небольшой предмет, этот предмет он передал Элвину, который стоял спиной к публике. Элвин поставил его на пол, около занавеса; это была бутоньерка в металлическом чехольчике.

Затем Роналд выступил с краткой речью. Она была куда менее напыщенной, чем та, которой он попотчевал нас на званом ужине, в ней даже звучали самокритичные нотки, но в конце концов все празднество устроено им, и чтобы отдать должное его благородной деятельности, достаточно оглядеться вокруг. Он приветствовал посетителей, поблагодарил судей и других помощников; по его мнению — а он надеется, что это мнение разделяют все присутствующие,— в Нетерплаше еще не было столь удачной выставки. В заключение он сказал, что ему удалось уговорить свою жену вручить призы, и, многозначительно взглянув на Элвина, сел.

Вера приподнялась, но Элвин жестом попросил ее сесть, и она села.

— Леди и джентльмены,— начал он,— мне выпала честь поблагодарить Роналда Пейстона и его супругу за их щедродушие. Мистер Пейстон совершенно прав в своем утверждении, что в Нетерплаше еще не было столь замечательной выставки; по своей скромности он, однако, умалчивает, что без него Нетерплашская цветочная выставка вообще прекратила бы существование…— Элвин замолчал и глотнул воды из стакана. Он, казалось, был в чудовищном напряжении; и я даже заподозрил, что он в сильном подпитии.— Мы все с большой радостью узнали, что наш сквайр оставляет свою широкую коммерческую деятельность, чтобы обосноваться на постоянное жительство здесь, среди нас, в прекраснейшей из деревень прекраснейшего графства. К сожалению, как многие из вас знают, мирная жизнь в этой прекраснейшей деревне, которой мы все так гордимся, недавно была омрачена неприятными происшествиями.— При этих словах публика перестала ерзать и начала внимательно слушать.— Мы верим и надеемся, что эти происшествия больше не повторятся, а преступник будет изобличен и схвачен. Но хватит об этом. Я только хотел бы, с милостивого согласия Роналда Пейстона, объявить во всеуслышание, что, если между нашими домами и были какие-то недоразумения, отныне они принадлежат прошлому…

— Катился бы ты, старый олух, домой!— громко пробурчал вдруг один из тех деревенских стариков, разговор между которыми я случайно подслушал на выставке ягод и плодов.

Элвин, ничуть не растерявшись, ответил ему на том же дорсетском диалекте:

— Если ты считаешь, Джек Мастере, что язык у тебя подвешен лучше, подымайся сюда, на помост, и шпарь сам.

Ответом был громовой хохот, и старый Джек Мастере добродушно покрутил головой: сдаюсь, мол, твоя взяла.

— В далекие дни своей молодости я, как известно, был приверженцем той устарелой формы шутки, которая называется розыгрышем. Вот таким розыгрышем я хотел бы, леди и джентльмены, отметить это празднество.

Если Элвин стремился возбудить интерес и удивление публики, то он, безусловно, в этом преуспел. Роналд Пейстон, сидевший поблизости, устремил на него тот преувеличенно одобрительный взгляд, которым председательствующий подбадривает выступающего после званого ужина оратора. Элвин пошарил рукой у себя за спиною, достал цветок в металлическом чехольчике и воткнул его в петлицу.

— Не волнуйтесь,— продолжал он, поправляя лацкан.— Вот петлица, цветок, чехольчик, а вот резиновая груша. Если я приглашу кого-нибудь понюхать цветок и нажму грушу, в лицо ему брызнет струйка воды. Устройство, как видите, самое примитивное, можно сказать, детское. Сегодня я наполнил чехольчик не водой, а дорогими духами. И больше всех заслуживает опрыскивания духами, конечно же, лучший цветок Нетерплаша — прекрасная леди, которая будет сейчас раздавать награды. Пользуюсь случаем добавить, что Роналд Пейстон охотно дал согласие на эту маленькую церемонию — дань восхищения самой красоте и изяществу.

Он поманил Веру, она встала и направилась к нему с покорным, чуточку смущенным выражением своего прекрасного лица. Она наклонила голову и понюхала цветок в петлице Элвина. Когда он нажал грушу, какое-то предчувствие чуть было не заставило меня выкрикнуть: «Не надо!» Но я промолчал.

Несколько секунд ничего не происходило. Затем на лице Веры выразилось странное недоумение, которое тут же передалось пухлому лицу Элвина. И вдруг ее лицо изменилось в цвете, под смуглотой проступили пунцовые пятна, руки потянулись к тонкой, лебединой шее, она начала метаться по помосту, натыкаясь на стулья и стол, смахнула на пол графин — в своем золотом сари она походила на экзотическую бабочку, бьющуюся крылышками о невидимые для нее стенки стеклянной банки.

Сначала мы все думали, что Вера разыгрывает роль по нелепому и невообразимо вульгарному сценарию, состряпанному ею вместе с Элвином. Но его полное остолбенение и сдавленные хлюпающие звуки, которые вырывались из ее горла, быстро нас разуверили. Роналд Пейстон вскочил и попытался удержать жену, но она вырвалась и спрыгнула с помоста прямо в мои объятия.

Толпа тесно окружила нас со всех сторон, но с помощью Роналда и Сэма мне удалось отнести Веру за занавес. Укладывая ее, я услышал, как над общим шумом взмыл чей-то властный крик:

— Всем оставаться на местах! Никому не уходить!

Рядом со мной неподвижно, как парализованные, стояли Берти Карт и Роналд.

— Позовите доктора,— распорядился я.— И никого не впускайте.

Лицо Веры было искажено до неузнаваемости. Она рыгала, шумно глотала воздух, билась в судорогах. Затем ее длинные ресницы затрепетали — казалось, она узнала меня: в ее глазах я прочитал отчаянную мольбу о помощи. Но я только мог приподнять ее и держать в своих руках. Начались конвульсии. Она вдохнула воздух и замерла. Он нее веяло слабым запахом цветущих персиковых деревьев.

12. РАЗГНЕВАННЫЙ МАГНАТ

В последующие дни Дженни была единственной моей поддержкой и опорой. Потрясенный смертью Веры, я чувствовал себя глубоким стариком, надломленным и ни на что не способным. Все эти происшествия, омрачавшие нашу жизнь в Нетерплаше, казались теперь совершенно незначительными, но стало ясно, что они неминуемо вели к гибели Веры, я должен был это предвидеть и спасти ее. В ту ночь, когда мы с Дженни, невероятно измученные, легли спать, она шепнула мне:

— Ты был немного влюблен в нее, дорогой?

— Да.

Она задала свой вопрос с большой нежностью, без всякой задней мысли, и, не расспрашивая о моих чувствах, добавила:

— Если ты захочешь рассказать мне об этом…

— Захочу. И расскажу. Но не сейчас. Я никогда бы… у тебя не было никаких причин опасаться ее.

Невольно в моем голосе прозвучали горькие нотки. Это был как будто отголосок того сарказма, с которым Сэм сказал мне, когда мы наконец вышли из шатра:

— Пойду позвоню в свое агентство. Удивительный сюжет. Необыкновенно эффектный. Будь проклят гад, который ее убил!

Полицейский надолго задержал нас в шатре: он записывал фамилии и адреса всех присутствующих. Когда к нему прибыло подкрепление, со всех, кто заходил в комнату, где размещался комитет, сняли предварительные показания; исключение было сделано лишь для Элвина: он выглядел таким потрясенным и больным, что ему разрешили, в сопровождении эскорта, вернуться в «Пайдал».

Все это происходило как в тумане, как в страшном сне. Ясно было только одно: в какой-то миг преступник подменил чехольчик с духами чехольчиком с синильной кислотой. Невозможно даже предположить, чтобы это проделал старый Элвин: слишком велика была опасность немедленного разоблачения. И все же Вера погибла от его руки, и полиция могла не утруждать себя поисками другого убийцы.

С того времени я перестал вести дневник, который до сих пор лежал в основе моего повествования, поэтому возможны нарушения дальнейшей последовательности событий.

Деревни в стороне от больших дорог обычно не бывают шумными, но в эти несколько дней Нетерплаш как будто затаил дыхание — такая неестественная там стояла тишина. Убийство Веры было слишком большой сенсацией, чтобы служить темой сплетен, и произошло оно при обстоятельствах столь гротескно-причудливых, что у местных сплетников не оказалось достаточного простора для вымыслов. Главные споры, как я понял, шли вокруг того, можно ли хоронить индианку на христианском кладбище. Расследование по делу об убийстве вели инспектор и сержант из Скотленд-Ярда, сразу же вызванные нашим старшим констеблем; к этому расследованию деревня относилась с обычным своим недоверием и фатализмом; во всяком случае, все предположения, которые мне довелось слышать в таверне, отличались неправдоподобием. Элвина открыто не обвиняли; Фред Киндерсли объяснял это популярностью сквайра среди деревенских жителей, особенно пожилых, и их нежеланием пинать упавшего; почти все они были убеждены в виновности Элвина, но дружно ополчались против чужаков, которые позволяли себе говорить об этом.

Но горше всего мне было видеть, как быстро улетучивается память о Вере. Над ее головой будто сомкнулись бушующие волны, бесследно поглотив это еще недавно полное жизни, загадочное и обреченное существо. Она прожила в деревне не год и не два, но лишь немногие из нас знали ее достаточно хорошо, для всех прочих она так и осталась темноволосой женщиной в сари, которая иногда разгуливала вокруг Замка, мифом, не имеющим никакого отношения к их повседневной жизни, именем в сенсационном газетном сообщении. Никто даже не сожалел, что при ее жизни не познакомился с ней поближе, не постарался сделать так, чтобы она не чувствовала себя чужой.

На другой день после похорон — Веру все же погребли на церковном кладбище, и это дало повод некоторым приверженцам строгой обрядности намекать, что ее муж сделал крупный взнос в церковные фонды,— я был приглашен в Замок.

Меня провели в библиотеку и попросили обождать несколько минут. Полки в библиотеке большей частью были заставлены старыми, в кожаных переплетах, книгами, очевидно, купленными у Картов. Какая у него страшная хватка!— размышлял я. Он прибрал к рукам всю деревенскую землю, а теперь еще и пустырь, где размещалась школа верховой езды. Неужели после всего, что случилось, он останется один в этом великолепном, но похожем на пустую скорлупу доме? А дом и впрямь был пустой скорлупой, в нем даже не жила душа покойной. Я, по крайней мере, этого не чувствовал.

Уголок дорсетского луга — вот и все, что будет отныне напоминать мне о Вере. А в этом безмолвном доме, где пахнет паркетным воском, розами и деньгами, ее больше нет.

Роналд вошел бодрым шагом, лицо у него было исхудалое — нет, уточнил я про себя, оно выглядит так, словно лишилось кожи. Глаза горели лихорадочным блеском. Я с трудом выдавил несколько фраз соболезнования — как жаль, что я чувствую к нему мало симпатии, даже как будто сомневаюсь в его реальности. Потом нерешительно спросил, собирается ли он остаться в деревне.

— Еще бы! Им меня отсюда не вытурить!— воскликнул он и поспешил укрыться за своими привычными клише.— Разумеется, эти места всегда будут будить у меня печальные воспоминания, но, несмотря ни на что, я не должен поддаваться отчаянию, должен продолжать жить.

— Но ведь никто не пытается, как вы выражаетесь, Роналд, вытурить вас.

— Они всячески третировали бедную Веру. Охотно брали у меня деньги и оскорбляли покровительственным отношением. А потом убили ее. Меня просто тошнит от этих живых ископаемых — местных аристократических семеек. Проклятые снобы!

Наконец-то из-под панциря выглянула живая человеческая душа.

— Но, Роналд, у вас нет оснований утверждать, что Веру убили из чисто снобистских побуждений?

На его лице мелькнула полуулыбка-полугримаса.

— Нет, конечно. Не так буквально. Но если бы они вели себя по отношению к ней чуть-чуть приветливее, этого никогда не случилось бы.

Я посмотрел на него с изумлением.

— Прежде всего, она бы так не скучала. Разумеется, мне не следовало оставлять ее одну — это моя вина.

— Вы хотите сказать?…

— Что она впуталась в неприглядную историю. Связалась с одним человеком. А он решил отделаться от нее.— Роналд проницательно посмотрел на меня.— Я знаю, о чем вы думаете. Неверную жену убивает обычно муж, а не любовник.

— Да, так.

— Но если она угрожает благополучию своего любовника?

На какое-то довольно неприятное мгновение мне показалось, что Роналд подозревает, будто Вера была моей любовницей.

— У вас есть какие-нибудь доказательства?— несмело поинтересовался я.

— Оставьте, Джон. Вы помните, какое грязное письмо я получил?

— Это не очень-то надежное доказательство.

— Нет дыма без огня. И я знаю в этой деревне лишь одного мужчину, который не дает прохода женщинам.

— Возможно, вы и правы. Но каким, скажите, образом она могла угрожать его благополучию?

— Он прекрасно понимал: если вся эта история получит огласку, я вышвырну его из своей деревни.

— Полагаю, речь идет о Берти Карте?

— О ком же еще!

— И как же вы «вышвырнете» его из деревни?

— А деньги на что?— ответил Роналд, и я лишний раз убедился в его беспощадности.— Я сдал Элвину «Пайдал» за чисто символическую плату. Могу вам, строго по секрету, признаться, что после того как Элвин покаялся в своем дурацком розыгрыше, я поставил ему условие: либо он отправит своего братца куда-нибудь подальше, либо я подниму плату и выставлю их обоих. Я уже веду переговоры о покупке земли, где размещается манеж Берти.

— Хотя у вас не было еще никаких достоверных доказательств относительно жены и Берти?

Роналд отвел глаза в сторону.

— Значит, его благополучие уже находилось под угрозой, зачем же ему убивать ее?— не унимался я.

— Может, она ему надоела… Может, порвала с ним, совсем недавно. В последнее время я несколько раз перехватывал ее взгляд: она смотрела на меня со странной робостью, словно хотела в чем-то признаться.— Роналд соображал туговато, но в проницательности ему нельзя было отказать.

— Неужели вы всерьез думаете, будто Берти мог совершить такое фантастическое убийство?

— Если не он, то кто же?

— Понятия не имею,— в сердцах обронил я.— Я ведь даже не знаю еще всех фактов.

Роналд снова перешел на деловой тон.

— Да, вы правы. Мое упущение. Сейчас я позову Чарли Максвелла. Он знает все досконально; оказывается, они близкие приятели с этим инспектором из Скотленд-Ярда, вместе тянули лямку.

Пока мы дожидались Максвелла, я вдруг подумал, что если Роналд и в самом деле убийца, ему очень повезло: сыщик, состоящий у него на службе, хорошо знаком с полицейскими, которые ведут расследование. Но так ли это на самом деле?

Появился Чарли Максвелл — при черном галстуке, с таким выражением лица, какое, вероятно, бывает у немого на похоронах. Будь бедная Вера жива, она не преминула бы от души посмеяться над ним. Роналд велел ему доложить о ходе следствия — таким тоном председатель обращается к членам подкомитета. Резюмирую изложенные им факты.

В качестве яда использовалась синильная кислота. Вера вдохнула смертельную дозу ее паров. К тому же она страдала «сердечной недостаточностью», чего я не знал и что наряду с сильным отравлением привело к летальному исходу.

Мысль опрыснуть Веру духами принадлежала Элвину, который принес чехольчик и резиновую грушу. И он тоже отравился ядовитыми испарениями. В этот розыгрыш, насколько известно полиции, посвящены были лишь трое: он, Вера и Роналд. Естественно предположить, что Элвин поделился секретом со своим братом, но тот категорически это отрицает, а сам Элвин не помнит, говорил он что-нибудь или нет.

Сразу же после убийства Элвина обыскали, в его кармане обнаружили большой флакон духов «Арпеж», где не хватало как раз той порции, которую он отлил в чехольчик. Этот флакон он намеревался преподнести Вере после раздачи призов.

Чехольчик с духами был найден позднее рядом с помещением для жюри. На нем оказались лишь отпечатки пальцев Элвина. Смертоносный чехольчик ничем не отличался от своего двойника.

Элвин показал, что чехольчик с духами он принес в своей старой сумке, а сумку повесил на крючок. Подменить чехольчик можно было в любое время, но сделать это мог только человек, посвященный в тайну.

И Роналд и Элвин много раз входили в комнату для жюри и выходили из нее. Берти показал, что он был там лишь однажды: перед тем как начать речь, Элвин попросил его принести чехольчик из своей сумки.

Полиции еще не удалось установить, где взяли яд.

— Что вы об этом думаете?— спросил Чарли Максвелл, изложив все известные ему факты.

— Здесь есть одно трудно объяснимое обстоятельство,— ответил я.— Затеял розыгрыш с духами Элвин, он отлично знал, что будет в центре всеобщего внимания, но почему-то забыл прихватить с собой чехольчик с духами, когда все они поднялись на помост.

— Жарьте дальше, сэр!— с воодушевлением вскричал Чарли, забыв о разыгрываемой им роли немого на похоронах.— То же самое, точь-в-точь, говорит и инспектор.

— А как это объясняет Элвин?— спросил Роналд.

— Говорит, что это просто выскочило у него из головы.

— Не очень убедительное оправдание,— заметил Роналд.

— Не могу с вами согласиться. У кого не бывает провалов в памяти. А Элвин — рассеянный старый чудак. И все же трудно допустить, чтобы убийца забыл взять орудие убийства.

— Простейшая хитрость. Для отвода глаз,— нетерпеливо фыркнул Роналд.

— А по-моему, это свидетельство его невиновности.

— Какие еще соображения, мистер Уотерсон?

— Прежде всего необходимо удостовериться, не знал ли кто-нибудь о задуманном розыгрыше. Элвин мог проболтаться брату, у него просто недержание речи. И Вера могла проговориться.

— И я мог проговориться,— вставил Роналд.— Но вот не проговорился же.

— Вполне вероятно, что убийца постарался посвятить в эту тайну как можно больше людей. Чтобы все они оказались под подозрением.

— Его не устраивало соотношение два к одному, так, что ли?— сказал Чарли.

Роналд не сводил с меня глаз.

— А отпечатки пальцев?— спросил я.

— На чехольчике с духами — отпечатки пальцев Элвина, на том, что с ядом,— его и Берти. Это не позволяет сделать окончательных выводов. Отпечатки пальцев можно легко стереть носовым платком. Что-нибудь еще, сэр?

— Да, самое главное. Вы говорите, что розыгрыш с духами придумал Элвин. Это действительно так, Роналд?

— Я же сказал,— запальчиво произнес Роналд: он явно оборонялся.

— Меня удивляет, что вы с Верой согласились.

— Ах, вот оно что. Но ведь мне… но ведь нам и в голову не могло прийти, что… кто-то… воспользуется этим для…

— Я не о том. Это была такая детская затея. Нелепая. Бьющая на дешевый эффект. Не скажу прямо, вульгарного пошиба, но все же унизительная и очень уж странная. Не могу понять, почему вы с Верой согласились.

Роналд сидел неподвижно, обуреваемый гневом, причин которого я не мог постичь.

— Не скрою, сначала мы немного сомневались, но…— И вдруг его прорвало.— Меня возмущает ваше высокомерие. Да кто вы, собственно, такой, чтобы указывать, что для меня унизительно! Вы, видимо, думаете, что если я разговариваю с вами, понизив голос…

— Не кричите на меня, Роналд. Я не из тех, кого можно взять на испуг.

— Джентльмены, джентльмены,— принялся увещевать нас Чарли Максвелл.

— Вы же признались, что у вас были сомнения,— продолжал я, с новой болью ощущая весь ужас понесенной утраты.— У вас могло быть лишь две причины согласиться на эту затею. Причина первая: вы терпеть не можете Элвина и были бы рады прилюдно выставить его глупцом.

Я замолчал.

— Причина вторая?— Роналд смотрел на меня ледяным взглядом.

— Она очевидна.

— Вы хотите сказать, что он принудил меня к этому с помощью шантажа? В ваши годы следовало бы рассуждать более здраво.

До сих пор я даже не задумывался о возможности шантажа. Но тут я понял, что Элвин, конечно, мог шантажировать Веру, но никак не ее мужа.

— Нет,— сказал я,— но полиция может предположить, что вы дали согласие на этот нелепый розыгрыш в каких-то своих интересах.

— Осторожнее на поворотах,— предостерег меня Чарли.— Не зарывайтесь. Это довольно смелое предположение…

— Заткни пасть, Чарли,— оборвал его Роналд, давая выход природной грубости.— Думайте что хотите,— продолжал он, повернувшись ко мне.— Плевать я хотел на ваши гнусные инсинуации.— Он тут же овладел собой.— Извините, старина, мне не следовало так говорить. Но меня взбесил ваш намек, будто… Вы даже не знаете, как сильно я любил жену.

Его слова не убедили меня: мне никогда не доводилось встречать таких безразличных друг к другу супругов.

— Но ведь я не обвиняю вас, Роналд. Только прикидываю, к каким выводам может прийти полиция, особенно если принять во внимание то, о чем мы говорили перед приходом мистера Максвелла.

Грубое, похожее на кусок окорока лицо Максвелла засветилось любопытством. Какие, интересно, отношения между ним и его патроном? В какой стае он сейчас охотится? Никто из нас не пожелал удовлетворить его любопытство, и он сказал:

— Все это не по существу дела, джентльмены. Как только инспектор установит, откуда похищен яд,— он прищелкнул пальцами,— считайте, преступник у нас в руках.

Роналд смотрел на стеклянную дверь — ту самую, сквозь которую я еще так недавно видел Веру: она прошла мимо с черепашкой в руках, держа эту черепашку как жертвоприношение. И вот она сама — кем и с какой целью?— принесена в жертву перед толпой равнодушных зевак.

— В этом-то вся загвоздка.— Роналд отвел глаза в сторону.— Вы же знаете, Чарли, что на моем алфертонском заводе используют для производственных нужд чистую синильную кислоту.

— Синильную кислоту? Нет, я этого не знал, мистер Пейстон.

— Соединяя ее с металлическим основанием, они вырабатывают цианистый калий, употребляемый при гальванопокрытии.

— Понятно. Тут и впрямь есть закавыка.— Забавно было наблюдать, как неуклюже пытается Чарли скрыть свое беспокойство.— Надеюсь, вы сообщили об этом инспектору?

— Он меня не спрашивал,— ворчливо ответил Роналд.

— И все же вам стоило бы сообщить ему.

— Но вы должны знать все это: в прошлом году я посылал вас в Алфертон.

— Вы посылали меня расследовать частые случаи хищения, а не изучать химические процессы, сэр,— вежливо возразил Чарли.

— Вы у нас человек прямой, бьете в одну точку. И вдруг в памяти у меня забрезжило смутное воспоминание.

— «Синильная кислота — легколетучее вещество». Когда я повторил эту фразу вслух, Роналд рассеянно кивнул.

— В незакрытом или неплотно закрытом чехольчике она должна была быстро испариться.

— И что отсюда следует?— Роналд весь обратился во внимание, но я не стал высказывать свою мысль, пока не обдумаю все, что из нее вытекает.

— Не знаю еще. Я просто вспомнил,— ответил я.

— Ну, наш мистер Уотерсон смотрит в самый корень,— заметил Чарли Максвелл.— В небольшой урне в шатре нашли пустой медицинский пузырек: установлено, что там хранилась синильная кислота.

До сих пор Чарли представлялся мне комическим персонажем, но, когда он с такой легкостью прочитал мои мысли, он сразу вырос в моих глазах. Убийца, очевидно, перелил яд из плотно закупоренного пузырька в металлический чехольчик перед самым преступлением.

Вспоминая теперь эту минуту, я чувствую, что держал в руках ключ к разгадке всей тайны. Но мое внимание отвлек Роналд Пейстон.

— Чего бы мне ни стоило, я все равно добьюсь, чтобы этого негодяя вздернули. Если бы я мог потолковать с ним минут десять наедине, он бы сам запросился на тот свет.

Эти слова походили на реплику из дешевой мелодрамы, но холодный гнев в голосе Роналда придал им неотразимую убедительность.

— Сперва надо ухватить его за шкирку,— весело сказал Чарли, разряжая напряжение.

— Уж мы-то знаем, кто это сделал, Чарли! Остается лишь доказать это, вот и все.

— И кто же?— спросил я.

— А что тут мудреного? Вы сами видели, кто это сделал. Элвин Карт, кто же еще? Один или на пару со своим братцем.

По дороге домой я полушутя обдумывал, не в сговоре ли Роналд и Максвелл. Вначале я отмел эту мысль. Конечно, Роналд мог раздобыть яд и подменить чехольчик. Он даже мог разослать анонимки. Но подозревать, что он устроил и остальные розыгрыши, которые требовали большой физической ловкости, невозможно. Может быть, Чарли Максвелл? Но он приехал на другой день после поджога стогов, точнее сказать, объявился уже впоследствии. Впрочем, даже если предположить, что он прятался где-то поблизости, я не допускал и мысли, что Роналд нанял этого дюжего мужчину ради нескольких дурацких розыгрышей.

На вопрос, способен ли Роналд на убийство, я мысленно ответил: да, способен. Но зачем ему было убивать Веру? Чтобы покарать ее за измену? Это слишком уж в духе трагедии семнадцатого века. Как-то не верилось, чтобы его чувства к ней могли достичь такой губительной силы. Его врагами были Карты, а не Вера.

Но положим, Максвелл тут ни при чем. Неужели Роналд задумал это дьявольское дело лишь ради мести одному из Картов или обоим сразу? Неужели он воспользовался розыгрышами, чтобы погубить Элвина? Я почувствовал, что зашел в тупик. Если, конечно, Роналд не маньяк, хладнокровно убивающий свои жертвы, невозможно представить себе, что он убил Веру для того, чтобы отправить на виселицу Элвина или Берти.

Я уже стоял возле своей калитки. Я отпер ее в приятном предвкушении ужина с Дженни и моими милыми детьми, как вдруг кто-то невидимый шепнул мне на ухо слово «легколетучая». Я задвинул засов изнутри, прислонился к калитке и уставился невидящими глазами на оплетенный плющом белый фасад нашего чудесного дома. В калейдоскопе моих мыслей сложился совершенно новый узор.

Роналд, несомненно, не хотел смерти своей жены. Он знал, какое летучее вещество — синильная кислота. Он-то и мог совершить подмену, предполагая, что, прежде чем выйти на помост, Элвин, как и другие члены жюри, воткнет смертоносный чехольчик себе в петлицу. Затем он, Роналд, произнесет свою вступительную речь. Вторым выступит Элвин. У него будет больше чем достаточно времени надышаться испарениями, он так и не успеет опрыскать Веру духами «Арпеж». А следствие придет к выводу, что Элвин сам подменил чехольчик, чтобы отравить Веру, но, не зная свойств синильной кислоты, попался в собственную ловушку.

Какой-то миг мне казалось: вот она, великолепная разгадка! Затем я вернулся на исходные позиции. Роналд должен был видеть, что Элвин не сразу воткнул чехольчик в петлицу. Стало быть, он знал, что тот может остаться жив, пока не нажмет резиновую грушу. Но даже не пытался удержать его. Мог, но не хотел предотвратить убийство жены.

Итак, бедная Вера была обречена на заклание?

Мой внутренний монолог прервала Дженни.

— Тебя ждет инспектор,— крикнула она.

13. СТАРШИЙ БРАТ

Я почти не помнил предыдущего разговора с инспектором Райтом: он прибыл на другой день после смерти Веры, когда в мыслях у меня была полнейшая сумятица. Сегодня я мог разглядеть его лучше: худощавое, с заостренными чертами лицо, привычка подкреплять свои доводы жестами, как бы вылепляя эти жесты из пустоты, лихорадочный блеск в проницательных глазах.

Я пригласил его в свой кабинет.

— Вергилий,— сказал он, скользнув взглядом по текстам и комментариям, разложенным на моем письменном столе.— Veteris vestigiae flammae. Слова Дидоны. Дело, вы полагаете, именно в этом?

Вопрос был отнюдь не риторический.

— Но ведь Дидона покончила с собой,— возразил я.

— Да.

Сознаюсь, я был поражен подоплекой его слов.

— Роналд Пейстон имел доступ к яду, отсюда следует, по крайней мере теоретически, что и его жена тоже. Она могла совершить все это сама.— Райт быстро сложил руки на груди.— А может, она разгадала замысел убийцы и решила не противиться его осуществлению.

— Вы это серьезно?— Я невольно подумал о покорном, фаталистическом складе ума Веры. Райт оказывал на меня почти гипнотическое действие.

— Почему бы и нет,— сказал он.— Любовник ее бросил. Так зачем жить?

— Но покончить с собой на людях? Да еще таким демонстративно-вычурным способом?

— Дидона была мстительной женщиной. Она прокляла Энея, когда он оставил ее.

Я не сразу схватывал обрывистые фразы Райта.

— Вы полагаете, Вера сама сделала так, чтобы ее отравили, лишь бы вина легла на ее любовника? Нет, это совершенно надуманное предположение. Странное, противоестественное.

— Как и все, что здесь происходило.— Глаза Райта были как два огнемета.— Вы знали о ее связи с Эгбертом Картом?

— Да. От нее самой.

Райт вздернул брови в некоем подобии изумления. Я рассказал ему об истории с цыганенком.

— Все так,— произнес Райт.— Мне пришлось вытягивать это клещами из Элвина. Его брат, впрочем, не отрицал.

— Могу вас заверить,— сказал я,— Вера отнюдь не была мстительной женщиной. И не очень-то она горевала, когда Берти стал ухаживать за… оставил ее…

— Ухаживать? И на кого же он переключился?

Юлить перед инспектором Райтом не имело никакого смысла.

— На мою жену. И на мою дочь.

— Ну и ну! Предприимчивый молодой человек. И как его успехи? Извините, мы, инспекторы, народ циничный.

— Тут ему ничего не обломилось,— ответил я с излишней, может быть, твердостью. К моему удивлению, Райт не стал углубляться в эту тему.

— Что, если побудительный мотив не любовь, а деньги?— Он смотрел на меня живым, ободряющим взглядом, как школьный учитель на способного ученика.

— Деньги? Разве после Веры осталось какое-нибудь наследство?

— Да, небольшое. Она разделила его между племянником и племянницей в Индии.

— Значит, дело не в деньгах.

— Нет?

Я понял, что недотягиваю роль способного ученика.

— Что вы думаете об Элвине Карте?— продолжал Райт.

— Большой чудак,— медленно произнес я.— Пожалуй, злой. Очень популярный в деревне. Любопытный. Сплетник.

— Со странностями?

— Этого я за ним не замечал.

— В каких отношениях он был с миссис Пейстон?

— По-моему, в неплохих. Во всяком случае, в лучших, чем с ее мужем. Он так и не смирился с тем, что Роналд занял его место и стал сквайром.— Тут я упомянул об эпизодах с кукушкой и с председательством.— Но мы ведь говорили о деньгах.

— Карты, если не ошибаюсь, на мели?— предположил Райт.

— Судя по всему. Но убийство Веры не помогло бы…

— Пополнить оскудевшую казну? Нет, конечно. Но может быть, им удалось бы залатать дыры в бюджете.

Райт заткнул большим пальцем воображаемое отверстие. Я смотрел на него с недоумением.

— Кто же из них тратит деньги? Те, что есть?— спросил он.

— Наверно, Берти. Впрочем, долги делают они оба.

Инспектор Райт бросил на меня бесстрастный взгляд.

— Если бы одного из этих джентльменов вздернули или упрятали за решетку, другой мог бы жить повольготнее.

— Я об этом не задумывался. По-моему, это совершенно фантастическое предпо…

— Может, даже спастись от разорения.— Райт помолчал.— Это вполне достаточный мотив, мистер Уотерсон. Допустим, у него был зуб на миссис Пейстон. Двух птиц одним камнем?— Райт сделал вид, как будто стреляет из рогатки.— Вы уверены, что ни тот, ни другой Карт не питали к ней личной вражды?

— Однажды она призналась мне, что отвергла домогательства Элвина.

— Она была очень откровенна с вами.

— Да. И я испытывал к ней самые нежные чувства.

— Ваша жена знала?

— Да. Бог мой, неужели вы думаете, что?…

— Еще до убийства?

— Я рассказал ей потом.

— Но она, должно быть, подозревала еще раньше.

— Спросите у нее самой.

— Я уже спрашивал. Но она очень неохотно отвечает. Чего она опасается, мистер Уотерсон?

— Опасается? Она? Наверно, у нее взвинчены нервы после всех этих милых шуток. Не так давно у нее был срыв. А тут еще эта ужасная смерть миссис Пейстон. У нее на глазах.

— Тогда-то она и писала анонимные письма?

— Откуда это вам, черт побери, известно?— удивился я.

— При расследовании таких дел, как это, мы проверяем всех.

Сердце у меня защемило, я ничего не мог ответить.

— Не тревожилась ли она из-за этих анонимок: не на ней ли самой лежит вина?

— Тревожилась, но недолго. К счастью, мне удалось успокоить ее. Но я не понимаю, какое отношение это имеет к убийству.

Инспектор Райт сосредоточенно смотрел на меня.

— Дело-то не простое. Если не любовь и деньги, то что же? Уж не молчание ли мотив убийства, мистер Уотерсон?

— Молчание?

— Не знала ли миссис Пейстон чего-то такого, что могло бы погубить убийцу?— Он сделал долгую паузу.— Она очень вам доверяла. Тут я надеюсь на вашу помощь.

— Она не стала бы никого шантажировать — в этом я уверен.

— Верю вам на слово. По крайней мере, пока. Но предположим, она узнала, кто автор анонимок.

Ужасное подозрение вползло в мое сердце. Уж не указывает ли Райт на Дженни? Я постарался ответить как можно тверже:

— Моя жена не писала анонимок, которые здесь рассылались. Она не могла знать об этой затее с опрыскиванием духами. И не имела доступа к синильной кислоте. Ваше дело — установить, откуда она похищена…

— И не задавать неуместных вопросов?— По лицу Райта скользнула наэлектризованная улыбка.— Но это может затянуть следствие. А тем временем убийца может найти себе новую жертву. Так-то вот. Есть ли у вас еще какие-нибудь соображения, мистер Уотерсон?

— Да, два. Сегодня утром Роналд Пейстон признался мне: он подозревал, что жена изменяет ему с Берти Картом. И на вашем месте я бы тщательнейшим образом обдумал связь между розыгрышами и убийством.

— Попытаюсь, сэр. Здесь я рассчитываю на помощь Чарли Максвелла, хорошо осведомленного о местных делах.

— Могу ли я поговорить с Элвином Картом — или он под домашним арестом?

— Никому еще не предъявлено обвинение.— Инспектор пронизал меня рентгеновскими лучами своего взгляда. У меня было такое ощущение, будто он читает самые сокровенные мои мысли.— Будьте осторожны, мистер Уотерсон. Убийцы — люди опасные.

В этом предупреждении, пожалуй, не было надобности. И все же по пути в «Пайдал» я невольно задумался над тем, как обманчиво бывает личное впечатление. Сотни людей были очевидцами убийства. Каждый из них мог описать виденное по-разному, но спроси у них, кто убийца, они без колебания назовут его имя. Все зрители, кроме меня, следили за судорожными метаниями жертвы, и только я один видел остолбенение и ужас на лице Элвина; я присягнул бы, что в этом выражении не было никакой фальши, вот почему я не верил, что убийца — Элвин.

Он полулежал в плетеном шезлонге в саду; глаза — мертвенно-тусклые, обычно румяные щеки — землистого цвета, с красными прожилками. Полное тело расплылось в бесформенную тушу.

— Спасибо, что навестили, дружище.— Он вяло пожал мою руку.— Все сторонятся меня, как неприкасаемого.

— Надеюсь, вам лучше.

— К сожалению, я еще поживу. Во всяком случае, до виселицы.

— Не отчаивайтесь.

— Несчастная женщина!— Его глаза увлажнились.— Никак не могу осознать, что произошло. Я чувствую свою вину. Да ведь я и впрямь, черт возьми, виноват!

— Вы были лишь исполнителем чужой воли: кто-то вложил в ваши руки смертоносное орудие. Может, мое мнение и немногого стоит, Элвин, но я глубоко убежден, что вы не замышляли убийства.

Он долго пучил на меня глаза, затем потряс мою руку, смахнул слезинку и надтреснутым голосом произнес:

— Не знаю, мой друг, как вас… ваша поддержка особенно ценна для меня.

Я отвернулся. На давно не полотой клумбе желтели несколько роз. За ними безутешной Ниобеей[42] клонилась к ручью ива.

— Боюсь, что полиция придерживается другого мнения,— добавил он чуть погодя.

— Полиция не может предъявить обвинения, пока не установит, откуда была взята синильная кислота. Поэтому вам ничто не грозит. Надеюсь, вы не запасались кислотой?

Эта плоская шутка возымела неожиданный эффект.

— В том-то и весь ужас, Джон,— сказал он.— Кислоты я не покупал. Но, признаюсь вам по строжайшему секрету, у меня… У нас было несколько ампул с цианистым калием — их привез Берти, на память о войне; вы знаете, ему пришлось действовать в тылу врага, вместе с участниками Сопротивления.

— Понятно.

— Это ведь вещественное доказательство?

— На месте ли ампулы?

— Нет. Видите ли…— Лицо Элвина выдавало беспокойство.— Берти утопил их в ручье. После смерти Веры. Редкостный идиот. Я просто обомлел, когда узнал. Но он опасался, что у нас будет обыск, и если полиция их обнаружит, она обеими руками ухватится за эту улику.

— Вы сообщили полиции?

— Ну конечно же, нет! Тогда бы мне крышка. Они только и ждут случая, чтобы накрыть меня с поличным.— Элвин изобразил слабое подобие своей прежней озорной улыбки.— Я полагаю, дорогой друг, что вы не такой уж рьяный защитник так называемых общественных интересов.

— Я не сообщу в полицию. Если только…

— Если только?

— Если только мне не придется сделать это ради спасения вашей жизни.

Он недоуменно уставился на меня.

— Странный, должен я сказать, способ спасти мою жизнь.

Появилась глухая экономка: принесла чашки с дешевым чаем и печенье «Мария» на серебряном подносе эпохи Георгов[43].

— Кто-нибудь еще знает об этих ампулах?

— Понятия не имею. Погодите минутку. Сдается мне, Берти упоминал о них в разговоре с Пейсто_ ном — вскоре после того, как тот вступил во владение Замком; однажды вечером они ужинали у нас. Я сразу подумал тогда: «Ужасный мужлан».

— Ваш брат показал ампулы или сказал, где они спрятаны?

— Не помню,— хихикнул Элвин.— Когда мы получше познакомились с нашим Роналдом, Берти написал на коробочке с ампулами: «ЯД. ЗАПРЕЩАЕТСЯ ТРОГАТЬ ВСЕМ, КРОМЕ РОНАЛДА ПЕЙСТОНА». Но это так, между прочим. Не мог же он тайно прокрасться к нам в дом и утащить их?

— Кое-кто у нас в деревне свободно заходит в чужие дома в отсутствие их хозяев.

— Вы вспомнили об эпизоде с Аманом?[44] Я как раз собирался сказать вам…— Элвин запнулся в явном замешательстве.— Чертовски неприятная тема. Мы с Берти, вы знаете, не всегда ладим, но я чувствую себя ответственным за его… Я хочу сказать, за ним надо присматривать,— неуклюже заключил он.

— Потому что он такой бабник?— Я решил извлечь хоть какое-то рациональное зерно из Элвиновой болтовни. На его болезненно-сером лице появилось выражение облегчения.

— Вот-вот, старина. В сущности, он не такой уж испорченный человек. Но зачем ходить вокруг да около? В тот день, когда вы все поехали на морскую прогулку,— мы узнали об этом, сами понимаете, позднее,— произошел один забавный случай. Я вижу, Берти куда-то собирается. Я как раз хотел с ним потолковать, но ему не до меня. Только хлопнул себя по карману и говорит: «У меня дельце поприятнее, чем болтать с тобой». Ну, думаю, опять в загул. Смотрю, направляется по лужайке прямо к вашему дому. Вернулся злой как собака.

— Ну и что?

— У меня мелькнула одна глупая мыслишка. Может, он договорился о свидании с вашей женой, а она возьми да и улизни,— выпалил Элвин.

— А вам не пришло в голову, что в кармане у него лежала не записка о встрече, а кусок проволоки от кроличьего силка?

Элвин, ошеломленный, выкатил на меня глаза.

— Ну нет, дружище. Берти, конечно, малый диковатый, но чтобы он задушил щенка — никогда не поверю!

— Вы полагаете, это куда более мерзко, чем соблазнить мою жену?

— Это удар ниже пояса, Джон. Я только хотел сказать, что на такое он не способен.

— Со зла или из садистских побуждений, может, и не способен. Но если он ведет против вас кампанию…

— Я вас не понимаю,— чопорно произнес Элвин — его глаза глядели настороженно и выжидающе.

— За вашими розыгрышами последовали анонимные письма, всякие происшествия — хотели бы вы знать, кто стоит за всем этим?

— Само собой,— неуверенно подтвердил он.

— А вы не задумывались, с какой целью все это делалось?

— Задумывался. Откровенно признаться, я решил, что мои розыгрыши продолжил какой-то маньяк.

— Цель была опорочить вас, выставить кровожадным злодеем, способным на все, а значит, и на убийство Веры. И заметьте, все совершалось именно тогда, когда у вас не было алиби. А знать, когда именно у вас нет алиби, мог лишь один человек.

Элвин выпрямился в шезлонге. И заговорил резким, пронзительным голосом:

— Нет, нет, это чушь! Ну, зачем Берти стал бы?…

— Кто унаследовал бы деньги в случае вашей смерти?

— Но я же не собираюсь умирать!

— В случае, если вас повесили бы или засадили в Бродмур?

— Не говорите так. Вы всегда слишком строго судили Берти.

— Я не уверен, что он заслуживает снисхождения. Он по уши в долгах, он знает, что он ваш прямой наследник, но его ждало бы неминуемое разоблачение, убей он вас сам, своими руками. Вот он и постарался выставить вас убийцей.

Элвин ничего не ответил, только смахнул пот со лба. Я стал настойчиво его расспрашивать о затее с опрыскиванием духами. В конце концов он неохотно признал, что, возможно, упомянул об этом в разговоре с Берти. Нельзя было не восхититься его преданностью непутевому брату, но тот, конечно же, ее не заслуживал.

— Когда вы спохватились, что забыли бутоньерку, вы попросили Берти принести ее?

— Не совсем так. Я спустился с помоста, собираясь сходить за ней сам. Но Берти спросил меня, за чем я иду, и вызвался принести ее; я объяснил ему, где ее найти.

— Но когда он принес бутоньерку, вы почему-то не вдели ее сразу в петлицу.

— Не понимаю, к чему этот допрос,— недовольно пробурчал Элвин.

— Если бы вы сразу же вдели ее в петлицу, вы могли бы надышаться паров — вам стало бы худо. Ваше счастье, что вы этого не сделали.

— Я даже не подумал об этом.— Элвин снова вытер пот.— Не знаю, почему я замешкался. Похоже, меня спасло само провидение. Наверно, мне казалось, что публика будет заинтригована, если я отложу это на конец.

— А где вы раздобыли этот чехольчик с секретом?

— Купил на Холборне, в специальной лавке, где продаются всякие занятные штучки. Целый день на это убил.

Итак, Берти имел доступ к яду, у него были веские побудительные причины для убийства, вот он и вызвался сходить за чехольчиком, а если при подмене духов синильной кислотой на чехольчике и останутся отпечатки пальцев, ничего страшного, объяснить это — дело нетрудное. Однако в этих рассуждениях было одно слабое место. Для отравления использовалась чистая синильная кислота, а в этих ампулах обычно бывает производное чистой синильной кислоты — цианистый калий или что-то в этом роде. Годится ли он для распрыскивания?

— Забудьте об этом, старина, вы на ложном пути.— Слова Элвина причудливо перекликались с моими мыслями.— Я знаю, вы желаете мне добра. Но я знаю и своего брата. Задумай он меня убить, он просто схватил бы ружье и всадил в меня пулю. Его, без сомнения, сильно позабавило бы хитроумное обвинение, которое вы против него выдвинули.

— Вы собираетесь рассказать ему?— ужаснулся я.

— Я хотел бы лишь убедиться, ради своего душевного спокойствия, что вы заблуждаетесь. Но если вы возражаете…

— Категорически возражаю. Ради вашей собственной безопасности. Если он и правда хочет вашей смерти, а тут вдруг выяснится, что на помощь закона ему не приходится рассчитывать, он может предпринять новое покушение — более эффективное.

По лицу Элвина скользнула тень страха.

— Вздор, дружище,— промямлил он.

— К тому же,— развивал я свою мысль,— у вас нет никаких доказательств, что он уничтожил все ампулы,— только его слово. Самоубийство было бы истолковано как признание вами своей вины, а ему ничего не стоит инсценировать ваше самоубийство.

После вечернего чая мы с Сэмом сидели в саду. Он сдержал слово и только что привез Коринне нового щенка. Не могу судить, сколь сильно его ранила смерть Веры, его поколение менее романтично, чем мое, быстрее оправляется от утрат — или это мне только кажется? Но всякий раз, когда упоминалось Верино имя, его спокойное обычно лицо сразу суровело; я знал, что он ведет свое собственное расследование, опрашивая посетителей таверны и наших соседей. Между прочим, он докопался до самой сути эпизода с виноградником Навуфея. Купив Замок, Роналд пытался за спиной у четы Киндерсли купить и таверну «Глоток винца», намереваясь расширить ее и превратить в нечто вроде деревенского клуба. Совершенно очевидно, что он оценивает все попадающее ему на глаза с точки зрения возможного извлечения прибыли; это для него так же естественно, как дышать. Тем более трудно понять, почему он, относительно молодой еще человек, решил отойти от бизнеса. По гипотезе Сэма Роналд поступил так под давлением Обстоятельств, но я склонен считать, что, покорив едва ли не весь мир, за исключением графства, он задумал сломить и этот последний оплот сопротивления.

— Я хотел составить себе точное представление обо всех розыгрышах, если можно их так назвать,— вскоре сказал Сэм; он достал и развернул стандартный лист бумаги, на котором было аккуратно отпечатано следующее:

1. Ночное кукование. Элвин признался в этом розыгрыше, направленном против Пейстона (намек на неверность его жены).

2. Надпись в отцовом кабинете. Предположительно сделана Элвином. Против Пейстона и/или Уотерсона. Элвин — если это он — действовал без заранее обдуманного намерения. Или же ставил перед собой цель вывести Дженни из душевного равновесия (зачем? просто из недоброжелательства?).

3. Розыгрыш с председательством. По этому поводу имеется собственное признание Элвина. Ясно просматривается антипейстоновская направленность. Никаких комментариев.

4. Письма. Возможные авторы: Элвин, Берти, Пейстон или некий Икс. Направлены против всех (за исключением одного). Местные жители склоняются к мнению, что написаны они Э. или Б., но не П. (в роли Икса мог бы фигурировать Фред Киндерсли). Nβ. С этого времени розыгрыши становятся все более жестокими.

5. Граната. Предположительно кинута Э., Б. или П., но не Фредом К. Цель? По-видимому, бросить подозрение на того, кто — истинный виновник это знал — не имел алиби; вероятнее всего, Э. или Б.

6. Поджог стогов. Ни у кого нет убедительного алиби (Фред К.?). Направленность — антипейстоновская (теоретически можно предположить, что Икс пытался отвлечь от себя общее внимание, чтобы провернуть какое-то грязное дело. Но никаких г. д., насколько мы знаем, не было совершено).

7. Лжемонах. Ни у Э., ни у Б., ни у П. нет убедительного алиби. Против кого? Мотив, вероятно, тот же, что и в пункте 5.

8. Бастер. Убийство щенка могло быть совершено Э., Б., П. или Иксом. Направлено против У. Ср. с пунктом 5.

— По-моему это исчерпывающий анализ,— осторожно подытожил я.

— Как видишь, я не включил бродячего цыганенка.

— И правильно сделал.— Надеюсь, мне удалось скрыть приступ боли, которая стиснула мое сердце. Даже Сэму я не мог открыть всего.— Думаю, что ты можешь исключить и Фреда Киндерсли.

— А как насчет Доротеи?

— Доротея? Господь с тобой. Совершенно очаровательная женщина.

— Какой же ты чувствительный старикан,— дружелюбно сказал Сэм.

— Ну, Сэм!…

— Ты даже не представляешь себе, какие замыслы могут гнездиться в голове этой бледной темноволосой красотки. Киндерсли имеют зуб на Роналда Пейстона. И на Берти. Сам же мне рассказывал.

— Ловишь меня на слове, Сэм?

— А не целый ли это заговор? Больше всех ненавидят Пейстона Элвин и Берти — они-то и могли возглавить заговорщиков.

— Я уже обдумывал эту версию. Но она не выдерживает анализа. Будь Элвин и Берти в сговоре, они обеспечили бы друг другу алиби.

— Может, у них очень изощренные умы?

— Скорее извращенные. Нет, нет.

— Значит, остаются Элвин или Берти либо Пейстон.— Лицо Сэма вновь стало непроницаемым.— Я думаю, Пейстон вряд ли решился бы сам убить жену, да еще таким способом. Он прибегнул бы к услугам наемного убийцы.

Меня поразила скрытая горечь в его голосе.

— У него были для этого основания. Он знал о неверности жены,— сказал я.

Сэм смотрел прямо перед собой все с тем же каменным лицом и молчал.

— Но убийство было совершено так, чтобы все подозрения пали на Картов. А если бы Пейстон хотел погубить одного из них или обоих сразу, в его распоряжении есть другие средства.

— Может, ты и прав. Но он представляется мне этаким мстительным ветхозаветным старцем. Око за око… Тебе плохо, отец?— вдруг забеспокоился Сэм.

— Ничего. Просто я… Ты навел меня на одну мысль. Я должен хорошенько ее обдумать… Кажется, ты дал мне ключ…— Я осекся. Снаружи слышались звуки шагов — кто-то обходил наш дом. К нам подошел Берти Карт. Под мышкой у него был зажат дробовик. Меня сильно встревожил его взгляд.

14. МЛАДШИЙ СЫН

— Я хочу поговорить с вами наедине,— сказал он, не глядя на Сэма.

— Разрешите мне забрать у вас оружие,— вежливо произнес Сэм.

Берти непонимающе уставился на него.

— А, это?— Он с презрением переломил ружье, показывая, что оно не заряжено, и положил его на траву.— Я хочу поговорить с вами с глазу на глаз,— повторил он.

— Ты хочешь поговорить с ним с глазу на глаз, отец?— спросил Сэм.

— Почему бы и нет? Попозже принеси нам чего-нибудь выпить,— ответил я как можно хладнокровнее.

Сэм нехотя вошел в дом. В окне мелькнуло лицо моей милой Дженни. Ну что ж, подбодрил я себя, не решится же он убить меня на виду у всех,— и тут же вспомнил о Вериной смерти.

— По какому праву вы суете нос в наши дела?— решительно начал Берти.

Я ничего не ответил. Он уже неоднократно выражал мне свое возмущение по этому поводу. На его загорелом, худом, порочном лице ярко выделялись сверкающие глаза. Мне вспомнились слышанные мной намеки на наследственное безумие, преследующее эту семью: в частности, поговаривали, что отец Берти в последние годы жизни отличался большими странностями. В лучах вечернего солнца ослепительно загорелось окно, и я переставил стул так, чтобы оказаться спиной к дому.

Мое безмолвие еще сильней распалило Берти. Но и я был достаточно обозлен тем, что он явился как раз в тот самый момент, когда Сэм дал мне ключ к тайне и мне не терпелось хорошенько все это обдумать.

— И без того нет никакого житья от этих проклятых репортеришек, которые толкутся вокруг нашего дома, а тут еще вы привязались к моему брату. Неужели до вас не доходит, что он болен?

— По-вашему, более порядочно было зайти в мой дом и убить щенка Коринны?

Этот неожиданный отпор ошарашил Берти.

— Что за чушь!

— Это произошло в тот день, когда мы ездили кататься на яхте. Вас ведь никто не приглашал в наш дом? Или я ошибаюсь?

Берти был в полной растерянности. При всей своей склонности к отчаянным выходкам он все же старается придерживаться общепринятых условностей. Но я намеревался пробить этот заслон.

— Догадываюсь: вы скажете, что вас пригласила моя жена.

— Да, пригласила,— выдавил он из себя.

— По телефону?

— Нет, запиской.

— Вы знаете ее руку?

— Вообще-то нет. Но…

— Могу вас заверить, что она не посылала вам никакой записки. Если сомневаетесь, спросите у нее, сделайте одолжение. Вы сохранили записку?

— Само собой, нет. Порвал ее на клочки.

Я выяснил у него все подробности. В записке говорилось, что во второй половине дня Дженни будет одна. Он получил эту записку примерно в 17.20, когда вернулся из своей школы. Принял ванну и поспешил к нашему дому.

— Вы вошли в дверь? Позвали мою жену?

Берти все еще был в сильном замешательстве.

— Нет. Нажал пару раз на звонок и смотал удочки.

У меня не было ни малейшего сомнения, что он лжет, и это, видимо, отразилось на моем лице. Он понял и снова стал задираться:

— Что вы за человек — всегда предполагаете самое скверное. Неужели вы и правда верите, что я могу убить щенка?

— В обычном своем состоянии, может быть, и нет. Но в тот день — так сказала мне миссис Киндерсли — вы были в сильной ярости. Это подтвердил и ваш брат.

— Все шпионите. Зарубите себе на носу, что, если вы будете еще приставать к моему брату, вы об этом пожалеете.

— Приставать к вашему брату? Что за бред!

Его белоснежные зубы обнажились в злобной ухмылке.

— Ляпнуть моему брату, чтобы он остерегался меня… потому что я могу… Да вы просто рехнулись!

Значит, Элвин пренебрег моим предостережением и обо всем рассказал брату. Большая неосторожность.

— Вы утопили все ампулы с цианистым калием? Но есть ведь и другие способы.

Я ждал, что Берти шарахнет меня прикладом по голове, но он вдруг пришел в себя.

— Мы с вами не поладили,— заговорил он чуть погодя.— Готов признать, что я совершил несколько поступков, которые мне не следовало совершать. Совершил — или пытался совершить. Но убийство — не в их числе.

— Хотите ли вы, чтобы убийца Веры был обезврежен?— спросил я с прямотой, не исключавшей, однако, некоторой двусмысленности.

— Конечно.

— Я не слышу в вашем голосе полной убежденности.

— Мне надоели ваши любительские трюки. Сыт ими по горло.

Я буравил его глазами.

— Не могу понять, чего вам больше хочется: знать правду о Вериной смерти или выгородить своего брата?

— Зачем этот крутеж? Я очень любил Веру.

— Я знаю. У вас был с ней роман. Она сама мне призналась.

— Призналась вам? С какой стати?— Берти явно не находил слов.

— Роман этот закончился совсем недавно. Вы занялись ловлей другой рыбки. А какой женщине приятно, когда ее бросают.

— Да уж, конечно, какой бабе приятно…

— Вот именно. А отвергнутая женщина может пригрозить любовнику, что расскажет обо всем мужу.

Берти настороженно наблюдал за мной.

— Роналд Пейстон мог бы превратить вашу жизнь здесь в сущий ад, поэтому надо было любой ценой не допустить этого. Можете ли вы доказать, что выбросили все ампулы?

— Разрази меня гром,— с напускной легкостью воскликнул Берти.— Уж если за расследование взялся сам Шерлок, полиции нечего делать.

— К тому же, если Элвина осудят за убийство,— а это представляется более чем вероятным,— вы сможете получать небольшой доход. И даже расплатиться с долгами.

Берти изо всех сил старался держать себя в руках. Он, видимо, колебался, задать ли мне взбучку или просто уйти прочь, но ему хотелось выведать, что у меня на уме.

— Вы уже донесли полиции о своих безумных подозрениях?

— Нет еще.

— Ваше счастье. По делам о клевете взыскиваются крупные суммы.

— Никому не возбраняется помогать полиции. Это…

— …долг каждого законопослушного гражданина. Чепуха какая-то.— Насмешка исчезла с его лица.— Я бы и сам мог кое-что им порассказать… Послушайте, Уотерсон, скажите начистоту: вы и впрямь верите, будто это я отравил Веру? Да, мне приходилось убивать людей — и довольно жестокими способами, но с благословения Короля и Страны… Но чтобы я убил Веру? Да еще так подло?

— Если это не вы, то ваш брат. Так?

— Уж не думаете ли вы, что я заложу старого Эла?

— Прочитайте-ка.

Я вручил ему лист бумаги, который дал мне Сэм. Едва Берти начал читать, у него задрожала рука. Он скомкал лист и хотел было его бросить, но тут же разгладил и стал читать дальше.

— Вы тут состряпали целое дело,— сказал он наконец.— Выходит, я воспользовался безобидными розыгрышами Эла и совершил уйму преступлений, чтобы подготовить убийство Веры,— с таким расчетом, что отвечать придется Элу.

— Это одна из возможных версий.— Я быстро изложил ему другую версию. Он смотрел на меня с возрастающим смятением. И когда я кончил, Берти, видимо, принял очень трудное для себя решение.

— Есть еще и третья версия,— сказал он, вырывая травинки рядом с шезлонгом.— Да, мне придется выложить все, что я знаю. Я вижу, вы порядком потрудились, чтобы отправить бедного старого Эла на виселицу. Но это вам не удастся. Уж я-то знаю его как облупленного. Мы с ним частенько цапались — особенно когда я был мальцом: отец очень баловал меня, а его держал в строгости, случалось, что и порол. И все же, вы знаете, кровь не вода, он никогда не натворил бы того, что вы ему приписываете, и уж конечно, не стал бы подставлять меня. Просто неспособен на это.— Берти запнулся, воззвав ко мне странно умоляющим взглядом.

— Вы сказали, что есть еще и третья версия?

— Да. Чертовски неприятно рассказывать. Но придется. Перед самым заседанием жюри я сунул нос к ним в комнату. Там был один Роналд Пейстон. Вижу, он наливает что-то из пузырька в тот самый чехольчик, который приготовил Эл. Пузырек он старался держать как можно дальше. Эл по секрету рассказал мне об этой затее с духами, язык у него, сами знаете, без костей, и я решил, что Роналд наливает в чехольчик духи. Он стоял под углом, и самого пузырька я не видел. Естественно, я не стал обнаруживать свое присутствие, ведь я не должен был знать эту тайну. Роналд положил чехольчик в сумку Эла, а я потихоньку смылся. Переливая духи или что там у него было, Роналд несколько раз оглядывался через плечо — этак исподтишка, но я подумал, он осторожничает потому, что не хочет, чтобы кто-нибудь проведал о сюрпризе. Вот и все.

Я выслушал его с глубоким вниманием. Потом сказал:

— Господи, и вы молчали обо всем этом?

— Выходит, так.

— Но почему? Вера умерла, а вашему брату в любую минуту могут предъявить обвинение в убийстве. Какой смысл вам спасать Пейстона — ведь вы его терпеть не можете.

— Да тут есть еще одна загвоздка.— Красивое лицо Берти залилось краской; он выпрямился, непроизвольно расправил плечи.— Год назад Роналд ссудил мне кругленькую сумму. Мне надо было уплатить один должок, и я не хотел, чтобы старина Эл знал об этом. Если Роналда упрячут, этот должок сразу всплывет и с меня потребуют уплаты. Конечно, если дело примет худой для Элвина оборот, я вынужден буду дать показания. Сам не знаю, почему я рассказываю это именно вам, а не кому другому. Но мне сдается, что теперь вы не будете судить так строго, как…

— Как Элвин?— подсказал я.

— Как судите о других вещах,— сказал он с озорной улыбкой, очень похожей на братнину.

— Таких, как попытка соблазнить мою жену?

— Когда вы не цепляетесь за условности, в вас много человеческого.

— И вы ожидаете, что я всему этому поверю?

— Я допускаю, что это было бы слишком наивно.

— В вашем рассказе столько немотивированного, что я склонен поверить. Но объясните мне, что могло бы побудить Роналда убить свою жену?

— На вид он лощеный джентльмен, но если заглянуть в его душу — жутко мстительный тип. Не стану, конечно, уверять, что он ревнив, как восточный человек, и убил свою жену за измену, но это не исключено. Я мог бы многое рассказать вам о Ронал-де, но не стану. Думаю, он увидел тут превосходную возможность отыграться за все на Эле. Братец изводил его как мог, выставлял посмешищем, к тому же для всего графства и деревни Эл по-прежнему остается сквайром. Это бесило Роналда. В океане он был крупной акулой, а в нашем деревенском пруду оказался мелким пескаришкой. Вот почему он пустил в ход деньги, скупая все подряд. Он пытался укрепить свое влияние.

— И поэтому швырнул в окно таверны гранату и подпалил собственные стога?

— Не прикидывайтесь идиотом. Все делалось для того, чтобы подвести старину Эла под монастырь. Он, дескать, большой шутник, начинает с забавных проделок, а потом срывается с цепи и творит черт-те что, а в конце отравляет бедную Веру. Именно такое впечатление стремился создать Роналд. И надо признать, он дьявольски умен: вся эта затея с отравлением, по-моему, вполне в духе Эла.

— Вы хотели сказать, вся эта затея с опрыскиванием духами? Ну уж эта блистательная идея, бесспорно, принадлежит Элвину, а воспользовался ли ею Роналд, чтобы отравить свою жену, это другой вопрос.

— Ничего подобного, старина. Эту идею подсказал моему брату Роналд, что бы он сейчас ни говорил.

— Об этом вам сказал сам Элвин?

— Кто же еще?

— Это нельзя считать объективным свидетельством.

— Я верю своему брату,— упрямо заявил Берти.

— Это очень трогательно — видеть, как вы поддерживаете друг друга в трудную минуту,— сухо произнес я.

— Перестаньте шпынять меня.— Берти говорил тоном обиженного мальчика. Очень для него характерно, что он не помнит о своих посягательствах на Коринну и Дженни — или не придает им значения — и возмущается любым проявлением недружелюбия с моей стороны. Отец его баловал, женщины слепо подчинялись его воле, даже Элвин по-своему, с обычной своей суетливостью, пытался защитить Берти от последствий его же собственных возмутительных выходок. Не удивительно, что при всеобщем попустительстве и привычке потакать своим прихотям Берти утратил чувство реальности. Типичный экстраверт, он судит о реальной жизни исходя из потребностей, впечатлений и усвоенных привычек.

Казалось, все уже сказано, но Берти не собирался уходить. Я предложил ему выпить, и, к моему удивлению, он согласился. Я зашел в дом. Выйдя с бутылками и бокалами на подносе, я увидел, что он стоит у центральной клумбы и, нагнувшись, нюхает розу.

Вдруг он отшатнулся, на его лице было то же самое выражение, с которым Элвин смотрел на Веру, когда она наклонила свою прелестную головку, чтобы вдохнуть аромат его бутоньерки. Потом он стал отмахиваться от чего-то невидимого. Зрелище было невеселое.

— В этом розане сидела пчела, черт бы ее побрал!— объяснил он, когда я подошел.— Терпеть не могу пчел!

Ну что ж, подумал я, был некогда доблестный фельдмаршал, который побаивался кошек. Что-то настойчиво стучалось в дверцы моего ума, но я не успел понять, что именно,— в сад вышла Дженни в сопровождении Коринны и Сэма.

Берти был несколько сконфужен тем, что последнюю сценку видели две женщины. Он бросил на них привычно вызывающий взгляд, но в этом взгляде чего-то не хватало. Коринна, поджав ноги, села на траву; со скромным видом потягивая джин и имбирное пиво, она перешептывалась с Сэмом, а Дженни вела светскую беседу с Берти. Подковылял новый щенок, и Берти почесал у него за ухом. Вернулась обычная непринужденная атмосфера, время словно обратилось вспять: мы проводим свой первый день в «Зеленом уголке», еще не произошло, да и никогда не произойдет тех событий, которые так сильно омрачили нашу жизнь эти несколько недель.

Раза два Сэм окидывал Берти бесстрастным, оценивающим взором, но, кажется, он единственный подозревал, что мы пьем с убийцей. Глядя, как шаловливый ветерок играет золотыми волосами Дженни, я не мог думать ни о чем, кроме ее любви ко мне. Как непростительно было сомневаться в ее верности! Даже когда Берти что-то шепнул ей на ухо и они удалились в глубь сада и несколько минут о чем-то беседовали, я был совершенно спокоен.

— Ах ты, злая обезьянка,— сказала Коринна, когда щенок стал хватать ее пальцы.

Снова вернулось прошлое. И я услышал голос Берти из-за садовой ограды (это было после званого ужина у Пейстонов): «Как будто тебя оседлала злая обезьяна…» Берти рассказывал о Вере одному из своих веселых дружков. Так обычно болтают мужчины в курилках. Вульгарный, бессердечный треп, не заслуживающий ничего, кроме презрения. В таком духе отзываться о своей любовнице! Только чурбан мог не оценить, что это за редкостное, неповторимое существо. Мне стало тошно.

Они с Дженни вернулись по лужайке. Берти был явно озабочен. Но он попытался отмахнуться от того, что его тревожило, с помощью шутки:

— Идиллическая сцена! Словно мы в Эдемском саду. Змею остается только уползти…

Мы с Дженни прошли в кухню.

— О чем вы с ним разговаривали?

— Престранная история. Он захотел знать, я ли написала записку с приглашением зайти к нам в тот день, когда мы ездили кататься на яхте. Я сказала — конечно, нет. Он не счел нужным объяснять, что стоит за этим вопросом. Но вид у него был пришибленный, ты заметил? А о чем был ваш разговор?

— Главным образом об Элвине. И о Роналде Пейстоне. Дженни, любимая, как ты думаешь, Берти — отъявленный лгун?

Дженни принялась накрывать стол. Ответила она не сразу:

— Он не побрезгует никакой ложью, чтобы затащить женщину в постель. Женщин он, разумеется, презирает, это оправдывает его в собственных глазах.

— Но допустим, он попал в беду — большую беду. Стал бы он лгать, чтобы выкрутиться?

— Смотря в каком случае,— раздумчиво ответила Дженни.— Человек он совершенно аморальный. Но не трус. И у него есть чувство собственного достоинства и чисто мужское высокомерие. И еще сохранились остатки школьной и полковой этики. Не уронить свою честь.

— Ты хочешь сказать, он скорее соврет, чтобы выручить другого, чем ради собственного спасения?

— Да. Если этот другой — мужчина, товарищ.

— Или брат?

Глаза Дженни широко раскрылись.

— Что ты имеешь в виду?… Впрочем, если не хочешь, не говори.

— Ты как-то говорила, что они с Элвином недолюбливают друг друга. Ты все еще такого же мнения? Он ненавидит Элвина?

— Нет, я бы сказала, дело обстоит наоборот. Конечно, жить с Элвином не сладко. Но я полагаю, что он все еще дорожит семейной солидарностью. Не посрамить имя Картов. В сущности, он не слишком умен.

— Значит, он мог бы солгать для сохранения фамильной чести? А чтобы погубить врага?

— При исполнении служебного долга — если бы он был, например, разведчиком или сотрудником секретной службы, думаю, да, солгал бы не раздумывая.

— А для того, чтобы расправиться с личным врагом?

— Нет. Это было бы нарушением его кодекса чести.

— Пошел бы он на ложь ради собственной выгоды, ради денег?

— О Боже! Какой трудный вопрос!— Дженни взъерошила ручкой черпака свои перистые волосы.— По зрелом размышлении я сказала бы: нет. Он привык к легкой жизни как потомственной привилегии своего класса, вот почему он и ему подобные без зазрения совести залезают в долги. Деньги для него нечто вроде женщин: пользуешься ими, получаешь удовольствие, но в глубине души презираешь.

— Не противоречишь ли ты самой себе? Ты только что сказала, что он не побрезгует никакой ложью, чтобы затащить женщину в постель. Значит, он не погнушается солгать и ради денег, которые презирает так же, как женщин.

— Возможно. Не знаю. Смотря на какую ложь ему придется пойти. Но если тебе нужен пример человека, готового на любую ложь, любую подлость ради денег, то это Роналд Пейстон. У них в деловом мире считается вполне этичным надувать своих конкурентов.

— Ага,— сказал я и пошел звонить по телефону. Инспектор Райт сидел в «Глотке винца», где он остановился. Он сказал, что поужинает, кое-что запишет и зайдет к нам.

Пришел он около девяти. Почти целый час он слушал меня с неослабным вниманием, даже не моргая. Я вкратце изложил ему свою новую трактовку всех событий, происшедших в Нетерплаше, рассказал и о сегодняшних разговорах с Элвином и Берти. Один из них обронил фразу, которая изобличила его как автора розыгрышей, но это лишь мое личное убеждение, а не прямое доказательство. Другой снабдил меня рычагом, с помощью которого я могу устранить непреодолимое, казалось бы, препятствие с пути моих логических рассуждений. Чтобы меня не приняли за одного из тех пронырливых, всезнающих сыщиков-любителей, которые в детективных романах неизменно затыкают за пояс профессионалов, спешу уточнить, что свое импровизированное сообщение я сделал по просьбе самого инспектора Райта.

— Я склонен согласиться с вашими заключениями,— сказал он.— Но пока мы не установим, откуда взята кислота, было бы преждевременно… Я бы не хотел спугнуть дичь, мистер Уотерсон.

Зазвонил телефон. Я снял трубку. Это был Чарли Максвелл. Инспектор Райт еще у меня? Я подозвал инспектора к телефону и вернулся к себе в кабинет. Вскоре туда пришел и инспектор.

— Чарли поймал Берти на краже со взломом.

— Что? В Замке?

— Да, в кабинете Пейстона. Берти похитил подписанное им долговое обязательство и хотел удрать.

15. ДЖОКЕР И ВСЯ КОЛОДА

Райт велел Чарли Максвеллу отвести задержанного в «Пайдал», туда же отправился и Роналд Пейстон. Разумеется, не как конвойный — вздумай Берти бежать, от Роналда было бы мало проку. Не сомневаюсь, что Берти при желании мог легко справиться с обоими; примечательно, что побег не входил в его планы.

Через пять минут Райт и я вошли в кабинет Элвина, где уже собралось много народу. Элвин Карт полулежал на потертой кушетке, Берти сидел на полу у его ног, он встретил меня насмешливым взглядом. Окно было почти закупорено тушей задыхающегося от жары Чарли Максвелла. Роналд сидел за бюро справа от двери, рассматривая свои ногти. Перед моим приходом они, видимо, все молчали.

— Как раз вовремя,— сказал Пейстон.— Арестуйте этого человека, инспектор, и мы пойдем спать.

— И какое предъявить ему обвинение, сэр?

— В краже со взломом.

— Ха-ха!— сказал Берти.— Я прошел через стеклянную дверь в вашем кабинете, она была открыта.

— Он что-то выкрал из моего стола,— продолжал Пейстон, словно не замечал Берти.— Что он там спер, Чарли?

Вытащив вонючую трубку изо рта, Максвелл протянул патрону листок бумаги. Роналд стал читать, сдвинув брови и беззвучно шевеля губами,— привычка, особенно мне ненавистная.

— Что это за бумаженция? Я никогда не давал вам денег. С таким же успехом я мог бы спустить их в унитаз.

— Это вы теперь так говорите. Очень великодушно с вашей стороны — простить мне долг. Я могу порвать обязательство?

Райт быстро встал между ними и завладел листком.

— Почему же эта бумага лежала в вашем столе, мистер Пейстон?

— Ее никогда там не было. Тут какая-то непонятная игра.

— В таком случае у нас нет оснований предъявлять ему обвинение.

— Можете обвинить его в убийстве моей жены.

— У вас есть доказательства, чтобы подкрепить это новое обвинение, сэр?

— Да нет у него ничего,— вмешался Элвин, его голос дрожал от плохо скрываемой тревоги.— Это просто смехотворно… И что-то я не помню, чтобы приглашал вас к себе, мистер Пейстон.

— Помолчи, Эл. Я разъясню ему, в чем состоит моя игра.— Берти сел верхом на стул и положил руки на спинку. С совершенно невозмутимым лицом он повторил ту же историю, что рассказывал мне утром. Тем временем в кабинет вошел сержант, который приехал с инспектором Райтом. Духота стала просто невыносимой.

— Вот я и хотел забрать свое долговое обязательство,— заключил Берти,— пока нашего Рона не упекли в тюрягу.

— Вы всерьез утверждаете, что не давали столь важных показаний по делу об убийстве, чтобы скрыть свой долг?— спросил Райт.

— Этот ублюдок врет!— закричал Роналд, и его лицо приобрело желтоватый оттенок.— Я и в руки не брал чехольчика. Я…

— Но у вас был доступ к синильной кислоте, сэр.

— Я никогда и не отрицал.

— И вы привезли немного кислоты, чтобы выморить ос,— продолжал Райт.— Так показал ваш старший садовник. Но он не использовал кислоту.

— Я же вам все это объяснял.— Роналд был вне себя от бешенства.— Мой садовник побоялся использовать ее. А потом пузырек исчез.

Все это было для меня новостью. Почему Райт утаил это от меня?

— Но Элвин Карт знал, где хранится кислота.

— Да,— сказал Берти,— вы потрудились предупредить его, чтобы впоследствии можно было доказать, что он знал, где ее раздобыть. Какая же вы мразь!

— Успокойтесь, джентльмены, успокойтесь.— Глаза Райта так и метались между Берти и Роналдом — заметно было, что чем жарче перепалка, тем интересней она для него.— Мы отклонились от темы. Мистер Карт утверждает, что забрал свое долговое обязательство из стола мистера Пейстона. Последний, однако, отрицает существование такого долгового обязательства; если он говорит правду, это означает, что мистер Карт положил обязательство в стол, а не выкрал его.

— Странное предположение,— сказал Элвин.

— Возможно, и так. Но оно легко поддается проверке. Обязательство датировано июлем прошлого года. Наши эксперты смогут установить, когда оно было написано — тогда или сейчас.

В замешательстве Берти принялся щипать усы.

— Вот вам и объяснение,— торжествующе провозгласил Роналд.— Он и его брат невзлюбили меня с тех самых пор, как я здесь поселился. В средствах они не стесняются. Нисколько не сомневаюсь, что оба они участвовали в этом гнусном отравлении, а теперь пытаются взвалить вину на меня…

— Но зачем, дружище, зачем нам было убивать вашу жену?— проверещал Элвин.— Как бы мы ни относились к вам лично, жену вашу мы любили.

— Да, любили. Особенно ваш брат, он был от нее просто без ума. Жиголо[45] проклятый!

— Вот вы и убили ее из ревности. Чего и ожидать от человека, который воспитывался на самом дне общества!

— Уж кому-кому, а вам бы помалкивать!— Роналд яростно сверкнул глазами на Элвина.— Вера мне рассказывала, что и вы к ней приставали. Старая перечница — просто умора! И Вера смеялась над вами. Слышали бы вы, как она измывалась над вашим святым правом сеньора!

— Какой же у вас вульгарный образ мыслей! — Элвин старался сохранять спокойствие, но по его лицу пробежала судорога.

Райт поощрительно смотрел на эту пару, глаза его так и горели. Но на какое-то время Роналд и Элвин, видимо, истощили взаимную антипатию.

— Ладно, джентльмены,— сказал Райт,— так мы далеко не продвинемся. У нас есть полная уверенность только в одном: убийца миссис Пейстон…— тут он сделал эффектную паузу, у него была несомненная склонность к рисовке,— находится в этой комнате.

Мы прятали друг от друга глаза в постыдном страхе перед разоблачением.

— У мистера Карта, у его брата и у мистера Пейстона имелись достаточно весомые мотивы для совершения убийства. И была возможность для этого: все они знали, где можно запастись ядом. Не исключено, что двое из них действовали в сговоре. И здесь я должен вспомнить о так называемых розыгрышах, хотя уместно было бы употребить более сильное слово. Эти розыгрыши тесно связаны с убийством — вы согласны со мной, мистер Уотерсон?

— Да. Тот, кто устроил розыгрыши, и есть убийца,— ответил я, глядя прямо на одного из присутствующих. Напряжение в комнате было так велико, что, казалось, грозило взрывом.

— Нельзя ли открыть окно?— взмолился Роналд Пейстон. По его смуглому лицу текли капли пота.

Чарли Максвелл открыл пошире нижнюю часть окна; в комнату ворвался легкий ветерок, со стороны леса донеслось уханье совы.

— У этих розыгрышей,— продолжал Райт,— была не одна цель. Некоторые из них, по всей видимости, были направлены против мистера Пейстона. Другие, в частности, анонимные, письма должны были сеять смятение и тревогу, в то же время в них вкладывался один определенный замысел. Нападение монаха на ребят и убийство щенка миссис Уотерсон, на первый взгляд, выпадают из общего ряда, но фактически преследуют ту же цель, что и розыгрыши: навлечь подозрение на одного человека, с тем чтобы впоследствии взвалить на него всю вину за убийство. Я не говорю о первых двух розыгрышах: мистер Элвин Карт признался в них и принес должные извинения. Эти еще можно считать озорными проделками, в отличие от последующих, которые уже нельзя назвать розыгрышами, а тем более шутками. Чарли Максвелл пришел к выводу, что преступник воспользовался розыгрышами мистера Карта, чтобы начать свою собственную кампанию.

— В таком случае,— сказал Роналд Пейстон,— совершенно ясно, кто убийца. Да, у меня нет алиби. Но я вряд ли стал бы поджигать собственные стога и я не умею ходить на ходулях, да еще по пересеченной местности.

— В плохой форме,— не преминул съязвить Берти.— Вот к чему приводят постоянные банкеты.

— А ваш брат староват для подобных подвигов.

— Значит, это я?

— Очевидно,— подтвердил Райт.

Элвин сильно заволновался.

— Нет-нет, не может быть. Ты тут ни при чем, Берти; здесь должно быть какое-то иное объяснение. Я…

— К тому же ваш брат,— перебил Райт,— единственный, кто мог бы выгадать от вашей смерти. Ему позарез нужны деньги. И если бы вы были осуждены, он получил бы их.

Элвин сморщился — и тут же прикрыл лицо руками.

— Тут, правда, есть одно «но»,— продолжал Райт уже другим тоном.— Если допустить, что наш шутник действовал в одиночку, вина Берти Карта как-то слишком очевидна.

— Вы хотите сказать, что кое-какие из этих розыгрышей устроил он, остальные — его брат? Они действовали на пару?

— Возможно. Но что бы они выиграли от смерти в.ашей жены, если бы действовали заодно?

— Они…

— Нет-нет, мистер Пейстон. Розыгрыш — одно, убийство — совершенно другое. Никто не вступает в сговор с целью убийства женщины только потому, что не переваривает, пусть ненавидит ее мужа.

— Вот это честная игра.— Берти с насмешкой вылупил глаза на Роналда.

— А сейчас передаю слово мистеру Уотерсону,— сказал инспектор.— У него есть любопытная теория розыгрышей, и я хочу, чтобы вы все ее выслушали. К тому же он не только беспристрастный, но и очень внимательный наблюдатель.

Райт слегка поклонился мне. Момент был затруднительный: я никак не ожидал, что он предложит мне высказаться. Но когда я уселся на краешек письменного стола и увидел перед собой убийцу Веры, все мои колебания как рукой сняло.

— Правда иногда открывается,— начал я,— в телефонном разговоре, цитате из Библии или даже в пчеле.— В тот же миг я почувствовал на себе поддразнивающий взгляд Райта. Я словно читал лекцию и, как все хорошие лекторы — к их числу я бы отнес и самого Райта,— не мог обойтись без некоторой рисовки. Во всяком случае, я сразу же завладел вниманием аудитории.

— Телефон в этом доме,— продолжал я,— установлен как раз за дверью кабинета. Любой разговор можно при желании подслушать изнутри. Возьмем для начала эпизод с гранатой. Спустя несколько минут я позвонил в «Пайдал». Ответил мне Элвин. Голос у него был запыхавшийся. Позднее, когда я зашел, он сказал, что мой звонок застал его в кабинете. Вряд ли можно запыхаться, выйдя отсюда к телефону.

— Что за галиматья, дружище!— сказал Элвин.

— Второй эпизод, невольным очевидцем которого я оказался,— эпизод с лжемонахом. Излагаю его вкратце. В тот вечер Берти назначил моей жене свидание в лесу; говорил он со здешнего телефона. Экономка у них глухая. Слышать его мог только Элвин. Невозможно допустить, чтобы Берти договорился с моей женой о встрече, а затем, вырядившись монахом, принялся ее пугать. Для чего чинить помехи самому себе? Элвин, со своей стороны, завидовал новой, как полагал, победе брата, точно так же, как он ревновал к нему Веру, отвергшую его, Элвина, домогательства. Этим розыгрышем он хотел добиться двух целей: сорвать свидание брата и, пользуясь тем, что тот будет на холме возле леса, выставить его виновником. Чтобы заварить кашу погуще, Элвин посоветовал парнишке из компании младшего Гейтса устроить засаду на цыганенка.

В забывчивости я протянул руку к графину с водой, обычно стоящему на кафедре перед лектором. Излишне говорить, что его там не оказалось.

— Невероятно!— пробормотал Роналд Пейстон.

Берти искоса глядел на брата. Вид у него был такой потрясенный и недоверчивый, как будто хорошо знакомый человек вдруг превратился в химеру. Элвин, казалось, погрузился в летаргический сон и лишь изредка вздувал щеки в знак полного презрения к моим словам.

— А теперь обратимся к убийству щенка моей дочери. По некоторым соображениям мы с сыном рассказывали всем, будто Бастер погиб, угодив в кроличий силок. На самом же деле щенка задушили и повесили на люстре.

— Ни черта себе!— вскричал Чарли Максвелл.

— В недавнем разговоре Элвин упомянул об этом как об эпизоде с Аманом. Вы все, конечно, знаете выражение «висеть высоко, как Аман». Но ведь никто не говорил Элвину, что щенок был повешен на люстре. Он мог знать об этом, лишь если задушил его сам, своими руками. Мне он сказал, что в тот день опустил в наш почтовый ящик записку, но в дом не заходил, отсюда следует…

— Минутку, дружище,— выпрямившись, прервал меня Элвин.— Должен сознаться в маленькой неточности. Я действительно заходил к вам в дом. И видел щенка — там, где вы сказали.

— Тогда почему же?… Какой смысл был в вашей лжи?

— Я опасался,— неохотно, как будто каждое слово вытягивали из него клещами, ответил Элвин,— я опасался, что тут замешан Берти.

— Но ведь Берти заходил к нам в шестом часу, после вас.— Я повернулся к остальным.— Он получил поддельную записку, подписанную именем моей жены,— она якобы назначила ему свидание. Ясно, что эта записка написана самим Элвином,— еще одна попытка бросить тень на брата. Но здесь он грубо просчитался. Берти — человек горячий, но он не станет вымещать злобу на животных.— Тут я вспомнил, как вел себя Берти на первом уроке, который он дал Коринне.— Итак, мы разобрались с телефонным разговором и цитатой из Библии. Переходим к пчеле.

— Ну и загибает!— сказал Берти без обычной своей самоуверенности.

— Сегодня,— сказал я ему,— вы нюхали розу у меня в саду и вдруг отшатнулись в смятении. В цветке оказалась пчела.

— Что вы несете?

— Сейчас вам все станет ясно. Остолбенение, в котором был Элвин, когда началась агония Веры, убедило меня в его невиновности. Я готов был поклясться, что это выражение неподдельного ужаса. Так оно и было. Ужас и впрямь был неподдельным. Но вызвало его не действие яда на бедную Веру. Элвин испугался за самого себя. Он чуял запах персиковых цветов. И понял, что и сам надышался отравленных, испарений. Вот этот страх, что он погибнет вместе со своей жертвой, и выразился на его лице.

Я не сводил глаз с Элвина. При тусклом свете, который сквозь завесу пыли просачивался в комнату, я с ужасом заметил, что из уголков его рта ползут две поблескивающие струйки, похожие на следы улитки.

Берти поспешил на помощь к своему брату. Вытирая слюну, он что-то настойчиво шептал ему на ухо, затем он обернулся к Чарли Максвеллу:

— Неужели вы не видите, что моему брату плохо? Дайте ему глотнуть свежего воздуха. Ради Бога.

Чарли отодвинулся от окна. Элвин все еще походил на жирного зверька, прикинувшегося мертвым при появлении охотника.

— Все это весьма интересно,— обратился ко мне Берти,— но скажите на милость, зачем моему брату было убивать Веру Пейстон?

Я уже был сыт по горло всей этой историей. Но тут я вдруг ощутил незримое присутствие Веры. Даже уловил ее благоухание. Я должен был исполнить свой долг до конца.

— Он ненавидел ее, потому что испытывал к ней сильное влечение, а она только смеялась над ним. Такие шутники не любят, чтобы их высмеивали.

— Ему бы только выставлять других на посмешище,— сказал Роналд.

— Заткнись, болван! Не твое собачье дело!— Берти повернулся ко мне. В его голосе зазвучала отчаянная мольба:— Неужели вы верите в это?

— Но я назвал не все причины. Вас он ненавидел еще больше — вы всегда были любимцем отца. А теперь угрожаете его благополучию. Одно время я полагал, что это вы стараетесь упрятать его за решетку, чтобы завладеть его деньгами. Оказалось — как раз наоборот. Вы промотали все, что он выручил от продажи Замка. Не довольствуясь той суммой, которую он вам выделяет, вы все глубже залезаете в долги. Выдворить вас ему мешал только страх — страх перед вашей силой и решительностью. Да еще фамильная гордость. Когда Роналд купит ваш манеж, вы потеряете последний источник дохода. Неужели вы не заметили, как это гнетет его? Не будь вас, он мог бы перекрутиться с деньгами. И ему не пришлось бы покидать деревню. А Нетерплаш — единственное, что он любит, хотя и странно извращенной любовью.

— Понятно.

— Вы же сами все это видели в последнее время, по крайней мере, догадывались. По-моему, вы уже в достаточной степени проявили свою лояльность.

На лице Берти мелькнула бледная тень его обычной насмешливой улыбки.

— Стало быть, блудный сын должен разделить позор?

— Уотерсон, вы злоупотребили моим гостеприимством, моей дружбой.— Элвин кое-как поднялся на ноги. Голубые, цвета вероники глаза обдали меня жгучей ненавистью. Его кургузое тело выпрямилось, он приобрел даже что-то вроде горделивой осанки.— Я полагаю, инспектор, вы не поддерживаете чудовищные обвинения этого человека?

Райт ничего не ответил.

— Ну что же вы молчите, инспектор? Выведите всю эту публику из моего дома.

Райт по-прежнему не раскрывал рта.

— Я решительно отвергаю… Где ваши вещественные доказательства? Я повторяю, где ваши доказательства, где улики? Надеюсь, вы не собираетесь предъявить мне обвинение? О Боже! Чтобы я убил эту женщину!— Его голос взмыл фальцетом.— Да что я, свихнулся?

— Да, мистер Карт,— ответил Райт.— Я в самом деле думаю, что вы свихнулись. Совершенно свихнулись!

— Я считаю, надо смириться, Эл,— сказал Берти. Позевывая, он медленно поднял руки к висевшему у него над головой светильнику. И вдруг, схватив правой рукой лампочку, раздавил ее.

Комнату сразу затопила темнота. Кто-то пушечным ядром врезался в меня.

— Держите его!— крикнул Райт.

Мы все беспорядочно толкались. Ни у кого не оказалось с собой фонарика. Я нащупал дверную ручку, но дверь была заперта. На фоне тускло освещенного окна боролись две фигуры, одна из них отшвырнула другую от окна и резко его захлопнула.

Я крикнул, что дверь заперта. Сержант после нескольких ударов плечом вышиб ее. В комнату хлынул свет из коридора. Я увидел, что Роналд Пейстон прячется под бюро. Максвелл, пошатываясь, поднимался с пола, одна его рука висела как плеть. Райт выбирался наружу через окно. Элвина и Берти среди нас уже не было.

— Сержант! Позвоните в полицию, чтобы перекрыли все дороги. Быстрее!-крикнул снаружи Райт.— И вы все вылезайте.

Выползая в окно, Максвелл постанывал от боли. Ступив на землю, он достал полицейский свисток и громко засвистел. Мы все кинулись вслед за Райтом в гараж.

Из его открытых ворот выкатил задом «бентли». Прежде чем он успел развернуться, Райт вскочил на подножку и вытащил ключ зажигания.

— Выходите, мистер Карт,— скомандовал он.

— Его здесь нет, приятель,— ответил голос Берти, упоенного своим успехом.— Отвлекающий маневр. Должен же я был помочь бедному старику, который угробил на меня столько денег. Извините, что вывихнул вам руку, Чарли.

Элвина и в самом деле не было ни на сиденье, ни в багажнике. Верность его брата выдержала еще одно испытание. Это он, Берти, запер дверь и отпихнул Максвелла от окна, чтобы Элвин мог бежать; сам же он намеревался сесть в свой «бентли» и направить погоню по ложному следу. Но, раздавливая лампочку, он так сильно обжег и поранил руку, что ему не удалось, быстро вывести машину.

— Куда он бежал?— рявкнул Райт.

— Обыщите меня,— Берти прятал поврежденную руку под мышкой.

— Он вооружен?

— Откуда мне знать?

— Перед тем как погас свет,— сказал Роналд Пейстон,— он бросился в угол, где у него свалены клюшки для гольфа и всякий хлам. Не было ли там дробовика?

— Нет,— сказал Берти,— там не было никакого смертоносного оружия — только лук и стрелы.

— Не выпендривайтесь. Вы и так уже натворили достаточно вреда.— Райт был в неистовстве.— Пейстон, бегите в таверну. Соберите людей и перекройте толлертонскую дорогу. Куда, черт возьми, запропастился сержант? А, вы здесь. Поднимите всю деревню, пусть идут сюда. Мне нужна группа для поисков.

Но те, кто услышал свисток Максвелла, уже бежали к нам через луг.

— А я как же?— притворно жалобным тоном спросил Берти.

— С вами мы разберемся попозже. Идите в дом, Чарли, позвоните доктору, пусть он займется вашей рукой. Отдайте свисток мистеру Уотерсону.— Райт повернулся ко мне.— Возьмите четверых и обыщите проулок, что идет мимо вашего дома. Если увидите его, свистите.

Мы побежали по тропке от луга. Мы уже были около проулка, когда увидели мчащуюся машину. Машина была моя собственная, за рулем сидела Дженни. На крыше горел сигнальный огонь. На заднем сиденье, перегнувшись вперед, сидел Элвин Карт.

Это был для меня самый страшный момент. Каким-то образом Элвин принудил — или уговорил — Дженни посадить его в нашу машину; сам он не умел водить. Едва они доберутся до какого-нибудь пустынного местечка, он убьет ее. Убьет за то, что я разоблачил его; он ненавидит меня, и это самая жестокая месть, какую можно придумать.

Я отчаянно засвистел, и мы бросились по узкому проулку в безнадежной попытке догнать автомобиль. И вдруг где-то впереди, не очень далеко, мы услышали гудок и, завернув за угол, увидели темный силуэт моей машины, высвеченный чьими-то фарами. Случилось почти невероятное. Как раз за воротцами, ведущими в поле, а оттуда в лес, Дженни преградил путь встречный автомобиль, спускавшийся по обычно пустынному проулку. Места для разъезда не хватало. Дженни вышла, чтобы договориться с водителем другой машины, кому из них подать назад. Когда она вернулась, ее пассажир уже исчез. Даже он не решился убить ее, когда в нескольких шагах от них был другой человек.

Сама Дженни не сознавала опасности, ей грозившей. Она не могла понять, почему я так взбудоражен и что я вообще тут делаю. Позднее она рассказала мне, что Элвин постучал в нашу парадную дверь и, тяжело дыша, сказал ей, будто бы полицейские схватили Берти, но он вырвался и убежал по дороге, проходящей мимо фермы: видимо, направился на юго-восток, к шоссе. Инспектор якобы попросил ее поехать вместе с ним, Элвином, чтобы тот перехватил беглеца. Пронзительные трели свистка, казалось, подтверждали его слова, и впопыхах она не стала ни о чем расспрашивать, тем более что я никогда не говорил ей о своих подозрениях.

«Зачем вам это?»— спросила она, показывая на лук и стрелы.

«Это единственное оружие, которое у меня есть,— ответил он.— Сами знаете, моя дорогая, он человек опасный…»

Водитель встречной машины сказал мне, что пассажир Дженни выпрыгнул и бросился бежать в поле. Я попросил Дженни подать назад — до того места, где проулок был пошире. Мои спутники ринулись в открытые воротца. Они увидели на фоне неба фигуру Элвина и с криками помчались вслед за ним.

Минуту спустя прибыл инспектор Райт с целым ополчением. Мы все стали подниматься по холму к лесу, где, как сказали мои спутники, скрылся Элвин. Ничего другого ему и не оставалось, так как за гребнем холма простиралась пустынная открытая местность, где не было никаких дорог, а мы гнались за ним по пятам.

Райт быстро расставил людей вокруг леса. Ночь была темная, но Элвин не мог покинуть свое укрытие — он тотчас выдал бы себя шорохом в густом подлеске.

Рядом со мной оказался Берти Карт, рука у него была обмотана носовым платком.

— Лук и стрелы,— пробормотал он.— Таким оружием не покончишь с собой.

— Зачем же он их взял — это ведь лишняя тяжесть?

— Это поступок безумца. Безумие у нас в крови. Бедняга Эл! Он был метким стрелком из этого старинного оружия.

«Бедняга Эл!» После того, как он убил Веру и пытался подстроить так, чтобы за это вздернули его брата, после того, как только счастливый случай спас от него Дженни, я не чувствовал к нему никакой жалости. Пока мы, молчаливые, настороженные, стояли цепочкой вокруг темного леса, его убежища, у меня было достаточно времени для размышления о тех гнусностях, которые он вытворял. Элвин прошел всю гамму оттенков, отделяющих озорную проделку от преступления, и от упоения успехами его безумие только усугублялось. Берти можно считать «моральным уродом», интеллектом он не блещет, его лживые показания, будто бы он видел, как Роналд наливал яд в чехольчик,— совершенно неубедительны, однако цель у него была бескорыстная, в то время как Элвин тщательно рассчитывал каждый свой поступок и действовал лишь в собственных интересах.

В моих ушах снова зазвучал восхитительный голос Веры, читающей выписанную ею цитату о любителе розыгрышей: он одновременно и презирает свои жертвы, и завидует им. Я вспомнил, как при первой же нашей встрече Элвин под личиной сочувствия безжалостно бередил еще не зажившие раны Дженни, говоря о ее недавнем нервном срыве, усугубляя ее страх лишиться рассудка. Причинять зло, будить беспокойство и тревогу, сеять сомнение и горе — для него лишь удовольствие. Вот почему он не мог удержаться, чтобы не рассказать брату о моем совете быть начеку, так как он, Берти, может покушаться на его жизнь.

Подпрыгивая на кочках, подъехал полицейский автомобиль с громкоговорителем и прожектором; его лучи высветили опушку. Наружу высыпали полицейские. Быстро посовещавшись с Райтом, они примкнули к цепочке людей, окруживших лес. В ночной темени то и дело грохотал громкоговоритель: «Выходите! Вы окружены!» Волна звуков откатывалась, наступала тишина, но никто не выходил из леса…

Становилось все холоднее. Где-то там, среди гниющей растительности, кустов бузины с их тошнотворным запахом, деревьев, которые, разрастаясь, сужали и без того узкие тропки, прятался продрогший Элвин. Что сейчас происходит в его душе? Верит ли он, что ему все еще сопутствует удача и хитрость поможет ему выкрутиться и на этот раз? Надеется на свою дерзость и находчивость? А в находчивости ему не откажешь — достаточно вспомнить, как ловко он старался сгладить расхождения в своих и Берти показаниях об эпизоде с монахом и о том, кто и как принес яд из комнаты жюри. Или он достиг высшей точки безумия — апатии — и лежит сейчас там, ни о чем не думая, потеряв всякую надежду,— маленький затравленный зверек, прикинувшийся мертвым в жалком заблуждении, будто бы это спасет ему жизнь?

И все же, повторяю, я не чувствовал к Элвину никакой жалости, только отвращение. Он лишился всякого права на сочувствие — не только из-за своего злобного характера и гнусных поступков, но и — главным образом — из-за того кощунственного лицемерия, с которым он так искусно разыгрывал верность брату, хотя больше всего хотел уничтожить его. Истинная преданность — и я не мог не восхищаться сейчас ею — воплощалась в человеке рядом со мной. Он стоял, весь дрожа, изо всех сил превозмогая боль в обожженной, пораненной руке — мот, повеса, гуляка!

— Вот ублюдок!— пробормотал он.— Пора бы ему понять, что он проиграл. Да и я тоже.

Он подошел к лесу и закричал:

— Эл! Эл! Выходи. Это я, Берти. Выходи! Мы все замерзли.

Прошел еще час-другой, и только когда край неба посветлел и стали видимыми очертания людей и деревьев, мы услышали потрескивание и шорох в лесу. Но тут же воцарилась полная тишина; похоже было, что у Элвина не хватило решимости. И снова началось бесконечное ожидание.

Но как только показалось солнце и от деревьев потянулись длинные тени, мы вдруг увидели его в лесу, с самого краю — он смотрел на нас.

Он сделал несколько шагов — круглый, похожий на бочонок человечек в норфолкской куртке и бриджах с налипшими на них листьями; за спиной — колчан, в левой руке — большой лук с возложенной на него стрелой.

Он быстро огляделся, его пухлое лицо было лишено всякого выражения, как будто он утратил память; затем он различил Берти, и его лицо исказилось то ли от отчаяния, то ли от ненависти.

Райт и еще один человек стали торопливо спускаться с холма, направляясь к нему.

— Опустите эту штуку, мистер Карт,— потребовал инспектор.

Элвин прицелился в него.

— Я убью первого, кто сделает еще шаг.

Райт махнул рукой в сторону патрульной машины, которая была ярдах в ста оттуда. Но не успела она рвануться с места, как Берти Карт прошептал: «Ну вот и все!» — и твердым шагом пошел к своему брату.

— Иди сюда, Эл, старина,— сказал он.— Пикник окончен.

Легкий звон, свист — и из спины Берти торчал наконечник стрелы. Прежде чем Элвин успел выстрелить еще раз, Райт прыгнул вперед и скрутил его.

В тот миг, когда я подбежал к Берти, он был уже мертв. Он был прав, когда сказал, что его брат — отличный лучник, но, пожалуй, ошибался, утверждая, что нельзя покончить с собой с помощью стрелы и лука. Да, это было чистейшее самоубийство, но людей чтут и за менее отважные поступки.

notes

Примечания

1

Из стихотворения английского поэта У. Вордсворта «Кукушка». (Перев. С. Маршака. Здесь и далее примеч. переводчика)

2

Между словами «кукушка» и «рогоносец» по-английски есть некоторое созвучие

3

Ид — психоаналитический термин, обозначающий источник стихийной, импульсивной энергии, кроющийся в душе.

4

Яков Первый — английский король, годы царствования — 1603-1625.

5

Времена, меняясь, меняют и нас (лат.).

6

«В поле летала она по верхушкам злаков высоких,/ Не приминая ногой стеблей и ломких колосьев». Вергилий. Энеида, книга седьмая (перев. С. Ошерова).

7

Годы царствования королевы Анны — 1702-1714.

8

Биллз — счет (англ.).

9

Энзимы — ферменты.

10

Джон Денхем (1615-1669) — английский поэт.

11

Александр Поп (1688-1744) — английский поэт.

12

Пандит — знаток священных книг (инд.).

13

«Терре-Филиус» (лат. сын земли, человек) — двухтомная работа английского поэта, вига по убеждениям, Николаса Амхёрста (1697-1742). Полное название: «Терре-Филиус, или Тайная история Оксфордского университета».

14

«Громко поет кукушка» — цитата из анонимного стихотворения XIII века.

15

«Ротари-клуб» — отделение широко разветвленной организации «Ротари интернэшнл», выступающей, в частности, за упрочение мира.

16

Ср.: «Поступь выдала им богиню». Вергилий. Энеида, книга первая (перев. С. Ошерова).

17

Джокер (букв. шутник) — одна из двух дополнительных карт в колоде, обычно с изображенной на ней фигурой шута, используется в некоторых играх.

18

Уинстен Хью Оден (1907-1972) — английский поэт.

19

Джодхпуры — галифе для верховой езды. По названию индийского города Джодхпура, где они производились.

20

Гиппомания — букв.: любовь к лошади, верховой езде.

21

Вакхилид (V век до н. э.) — древнегреческий лирик, современник Пиндара.

22

Ненавижу и люблю (лат.) — знаменитое стихотворение Катулла.

23

Дарты — игра, состоящая в метании стрелок в особую мишень. Очки начисляются в зависимости от попадания в ту или иную ее часть.

24

Лег — часть партии в дарты.

25

Бейлиф — здесь: управляющий имением.

26

Томас Харди (1840-1928) — английский романист и поэт. Многие его произведения посвящены деревенской жизни.

27

Бандана — пестрый платок, обычно шелковый.

28

Искаженно цитируется Библия (Псалтирь, 90, 6): «Не убоишься… язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень…»

29

Рамми — карточная игра на двоих, троих, четверых игроков. Игра состоит в подборе карт по определенным принципам.

30

Бинго — игра типа лото.

31

Имеется в виду знаменитая марка шампанского «Вдова Клико».

32

Элвин намеренно перевирает начальные строки стихотворения Байрона: «Она идет во всей красе,/ Светла, как ночь своей страны». (Перев. С. Маршака.)

33

Навуфей (библ.) — хозяин виноградника, отказавшийся продать его алчному Ахаву и казненный последним (Третья Книга Царств, 21, 1-19).

34

Дикий овес лишь одна да куколь родится злосчастный — Вергилий. Буколики, эклога V (перев. С. Шервинского). Здесь перекличка с английским выражением «посеять дикий овес» — перебеситься, остепениться.

35

Портленд-Рейс — течение вблизи острова Портленд (Дорсет).

36

Портленд-Плейс — Портлендская площадь.

37

Шпигат — отверстие для стока воды.

38

Миксоматоз — вирусная болезнь кроликов, искусственно культивировалась в Англии для борьбы с кроликами.

39

Гуру — духовный наставник (инд.).

40

Из стихотворения «Пребудь со мной» английского поэта Генри Фрэнсиса Лайта (1793-1847).

41

Библия. Первое Послание Петра, 1, 24.

42

Ниобея — в греческой мифологии дочь Тантала, супруга фиванского цара Амфиона. Ее дети были убиты, сама Ниобея превращена в камень. Но и окаменев, она продолжала оплакивать свою потерю.

43

Имеются в виду короли Ганноверской династии (1714-1830).

44

Аман (библ.) — фаворит Артаксеркса, повешенный за то, что хотел погубить иудеев. Книга Есфирь, 3-7.

45

Жиголо — здесь: сутенер; платный партнер в танцах.

Table of Contents

Николас Блейк Смертельный розыгрыш

ПРЕДИСЛОВИЕ

СМЕРТЕЛЬНЫЙ РОЗЫГРЫШ

1. НОЧНОЕ КУКОВАНИЕ

2. НЕСЧАСТЛИВЫЕ КАРТЫ

3. ЧЕРНАЯ ЖЕМЧУЖИНА

4. ЗЛОБНЫЕ ПИСЬМА

5. ШКОЛА ВЕРХОВОЙ ЕЗДЫ

6. ГРАНАТА МИЛЛЗА

7. ЦЫГАНЕНОК

8. ЧЕЛОВЕК-НОЖНИЦЫ

9. СЫЩИК

10. БЕДНЫЙ ЩЕНОК

11. ЦВЕТОЧНАЯ ВЫСТАВКА

12. РАЗГНЕВАННЫЙ МАГНАТ

13. СТАРШИЙ БРАТ

14. МЛАДШИЙ СЫН

15. ДЖОКЕР И ВСЯ КОЛОДА

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45