Annotation

Барон Теодор фон С. находит в Тиргартене небольшой кошелёк небесно-голубого цвета, но вскоре забывает об этом. Вскоре он видит в Газете Гауде и Шпенера объявление, в котором говорится именно об этом кошельке…

- Эрнст Теодор Амадей Гофман

- Странная переписка автора с разными лицами (вместо вступления)

- Первый листок

- Второй листок

- Третий листок

- Четвёртый листок

- Пятый листок

- Шестой листок

- Послесловие

Эрнст Теодор Амадей Гофман

Тайны

Продолжение фрагмента из жизни одного фантазёра "Ошибки"

(Перевод с немецкого Нины Берновской)

Странная переписка автора с разными лицами (вместо вступления)

Сударь!

Хотя некоторые писатели и так называемые поэты из-за своей почти непреодолимой склонности к грубейшей лжи и всякого рода фантазиям, вредным с точки зрения здравого смысла, пользуются не слишком хорошей славой, всё же Вас, человека, который занимает официальную должность и, значит, что-то собой представляет, я считал в виде исключения доброжелательным и честным. Однако, оказавшись в Берлине, мне тотчас пришлось убедиться, что дело обстоит как раз наоборот. Чем я, старый, скромный, непритязательный человек, я, с почётом уволенный в отставку ассистент канцелярии, я, человек тонкого ума, гуманных чувств, больших познаний, я, воплощение душевной доброты и благородства помыслов, чем – повторяю – я заслужил от Вас, что Вы выставили меня на показ перед почтеннейшей берлинской публикой и в карманном календаре этого года не только рассказали всё случившееся с господином Теодором фон С., моей высокородной подопечной и со мной, но помимо этого (мне всё известно) велели зарисовать меня с натуры и потом изготовить гравюры на меди, изображающие, как я с моей дорогой девочкой гуляю по Парижской площади и Унтер ден Линден, как я лежу в постели в изящном ночном одеянии и прихожу в ужас от неожиданного посещения господина барона. Может быть, Вам не понравился электрофор, коса, в которой я держу свой дорожный столовый прибор? Или мой букет? Может, Вы недовольны тем, что Надзорная коллегия на Кипре назначила меня опекуном… Да, Вы, конечно, думаете, что сейчас я напишу имя красавицы, чтобы Вы могли его выболтать в своих календарях и журналах. Этого я, конечно, не сделаю, но хочу спросить в общих чертах, может быть, Вы в самом деле недовольны решением этой коллегии на Кипре? Так будьте уверены, сударь мой: Ваша бесполезная деятельность писателя и музыканта никогда не внушила бы к Вам доверия ни одному президенту или советнику какой-либо Надзорной коллегии, будь то здесь или где-то ещё, и никто не назначил бы Вас опекуном женщины неземной красоты и замечательного ума, как сделала та почтенная коллегия. И вообще, если Вы стремитесь что-нибудь представлять собой в этом городе, то, даже если Вы и способны сделать что-то полезное на своей службе, Вам прежде всего надо перестать интересоваться тем, что решают на Кипре, точно так же не следует заниматься моими восковыми пальцами и моим чепцом, которые Вы, видимо, с завистью разглядывали на гравюре господина Вольфа. Благодарите Бога, сударь, что Вы, подобно мне, не попытались войти в Оттоманские вороты как раз в тот момент, когда их закрывали. Вероятно, Вы из особого писательского любопытства засунули бы в них не пальцы, а нос, и теперь вместо того, чтобы нагло показывать восковой нос приличным людям, Вы сами бы такой имели. То, что изящному ночному одеянию из белого муслина с розовыми лентами и кружевному чепцу Вы предпочитаете Варшавский шлафрок с красным колпаком, это дело вкуса, и я не стану об этом спорить. А знаете ли Вы, сударь мой, что Ваша легкомысленная болтовня в карманном календаре сразу после того, как в серьёзных газетах среди вновь прибывших в город было названо моё имя, принесла мне величайшие неприятности? Меня задержала полиция, поскольку Вы наболтали всякой чепухи и раструбили тайны моей дорогой девочки, они вообразили, что я тот самый нахал, который изуродовал похожего на дыню Аполлона в Тиргартене, а может быть, и другие статуи, и мне стоило немалого труда оправдаться перед ними и убедить их в том, что я восторженный почитатель искусств, а не какой-то переодетый суеверный турок. Будучи человеком, искушённым в вопросах права, Вы даже не подумали о том, что проклятый аполлонов нос могли рассмотреть как государственное преступление и отправить меня в Шпандау, что он мог для меня означать порцию самых несправедливых побоев, впрочем, что касается последнего, то великодушная природа навеки избавила меня от этой опасности, укрепив у меня на спине надёжное защитное устройство. Прочитайте 210,211 двадцатого раздела во второй части Всеобщего земельного права и стыдитесь, что отставному ассистенту канцелярии из Бранденбурга приходится напоминать Вам о них. Едва избежав расследования и штрафа, я подвергся столь ужасному нападению в своей квартире, адрес которой узнали, что можно было сойти с ума или придти в отчаяние, если бы я не был человеком твёрдым и уравновешенным, в достаточной степени привыкшим к бедам и опасностям в многочисленных путешествиях. Это была толпа женщин, из тех, кто привык покупать всё, что только пожелаешь, дёшево и без задержки, но именно поэтому упорно и скандально торговаться, когда, закрывая свои лавки, купцы продают на аукционах дорогие модные товары; они потребовали, чтобы я немедленно делал для них турецкие шали с рисунком. Самой невыносимой была мадмуазель Амалия Симсон, она не умолкая просила и молила, чтобы на жакете из красного кашемира я отпечатал на станочке впереди сонет на иврите собственного её сочинения, причём золотой краской. Другие люди самых различных сословий желали посмотреть на мои восковые пальцы, поиграть с косой или послушать, как мой попугай говорит по-гречески.

Молодые люди с осиной талией, в шляпах высотою с башню, в казацких шароварах, с золотыми шпорами озирались, вооружившись лорнетами и биноклями, как будто бы хотели увидеть что-то сквозь стены. Я знаю, кого они искали, да кое-кто вовсе этого не скрывал, бессовестно, нагло и прямо спрашивая о прекрасной гречанке, как будто бы моё небесное благородное дитя это какая-то игра природы, которую я готов выставить на показ для праздной толпы. Эти молодые люди были мне отвратительны, просто отвратительны, но вовсе нестерпимо становилось тогда, когда кто-то приближался ко мне с мистическими разговорами о магнетизме, сидеризме, магических связях, симпатии и антипатии и прочее и делал при этом какие-то странные телодвижения и жесты, стремясь изобразить из себя посвящённого, а я вообще не мог понять, что всё это значит. Гораздо приятнее были мне те, кто с наивной простотою просил погадать на руке или на кофейной гуще. В доме была такая суета, прямо дьявольское наваждение. Наконец, под покровом ночи мне удалось бежать, чтобы обосноваться в квартире, которая удобней, лучше обставлена и больше соответствует желаниям моей подопечной – соответствовала бы, так следует сказать, потому что теперь я один. Мой теперешний адрес не узнает никто и меньше всего – Вы, потому что от Вас я ничего хорошего не ожидаю.

А кто виноват во всём этом спектакле? Только Вы один! Как это Вам пришло в голову представить меня публике в таком двусмысленном виде, что я оказался каким-то мрачным приверженцем каббалы, который находится в странной связи с неким таинственным существом?

Честный отставной ассистент канцелярии предстаёт каким-то чародеем, что за вздор! И какое Вам дело, сударь, до магической связи между мной и моей дорогой девочкой, независимо от того, имеется ли она на самом деле? Может быть, у Вас и достанет таланта кое-как слепить рассказ или роман, если очень постараться, но уже наверняка нет ни в малейшей степени глубокого понимания и утончённых познаний уразуметь хоть один слог, если бы я снизошёл до того, чтобы объяснить тайны Вам союза, который мог бы быть достоин первого из магов, самого мудрого Заратустры. Это не так легко, сударь, проникнуть подобно мне в самые глубокие глубины божественной каббалы, из которых уже здесь на земле возникает высшее существование, подобно тому, как из куколки рождается прекрасная бабочка и смело воспаряет ввысь. Но первая моя обязанность заключается в том, чтобы держать в тайне от всех мои каббалистические знания и связи, поэтому и Вам я их не сообщу, так что Вы можете по-прежнему считать меня всего лишь скромным отставным ассистентом канцелярии и частным опекуном очаровательной молодой аристократки. Очень нежелательно и неприятно будет для меня узнать, что Вы или кто-то другой разведали, что я живу на Фридрихштрассе 9 возле Вадендамского моста. Теперь, когда я достаточно ясно показал Вам, сударь, как плохо Вы поступили со мной, пусть не со зла, но по легкомыслию, хочу добавить заверение в том, что сам я прямая противоположность Вам – человек рассудительный, добродушный, всё, что собираюсь предпринять, как следует обдумываю наперёд. Поэтому Вы можете совершенно не опасаться мести с моей стороны, тем более, что я не располагаю для неё никакими средствами. Будь я рецензентом, я бы основательно разгромил все Ваши сочинения и показал бы публике, что Вы не обладаете ни одним из свойств, необходимых для хорошего писателя, так что ни один читатель не стал бы Вас читать, ни один издатель Вас публиковать. Но тогда надо было бы сначала прочитать Ваши произведения, от чего избави меня Боже, ведь там, должно быть, ничего не найдёшь, кроме полной чепухи и лживых измышлений. Помимо этого не могу себе представить, где мне, самому кроткому и честному существу на свете, взять то большое количество желчи, которое всякий добросовестный рецензент должен всегда иметь в запасе. Если бы я, как Вы пытались внушить публике, действительно был магом, то месть могла бы быть совсем иной. Поэтому я вас пока прощаю и готов забыть всю ту бессмыслицу, которую вы нагородили относительно меня и моей подопечной. Однако если Вам придёт в голову дерзкая мысль хоть словом упомянуть, например, в следующем Карманном календаре о том, что будет происходить с бароном фон С. или с нами, то я полон решимости немедленно, где бы я в тот момент ни находился, превратиться в маленькую фигурку чёрта в испанском костюме, которая стоит на Вашем письменном столе, и не давать Вам покоя, пока мысль о писании Вас не покинет. То вскочу Вам на плечо, начну свистеть и шипеть Вам в ухо так, что в голове у Вас не останется ни одной мысли, даже самой дурацкой. То прыгну в чернильницу и обрызгаю чернилами всю рукопись, так что самый искусный наборщик ничего не сможет разобрать в мраморном узоре. Потом я расщеплю так аппетитно заострённые перья, брошу на пол перочинный ножик как раз в тот момент, когда Вы протянули к нему руку, и так, что лезвие сломается, перепутаю все листы, маленькие листочки с записями положу так, что, как только откроется дверь, сквозняк подхватит их и унесёт, захлопну открытые книги и вытащу закладки на нужных местах, потом я выдерну бумагу у Вас из-под рук как раз, когда Вы пишете, так что уродливые каракули испортят написанный текст, вдруг опрокину стакан с водой, которую вы собирались выпить, всё погрузится в потоп, и Ваши водянистые мысли вернутся назад в свою стихию. Короче говоря, всё своё умение я употреблю на то, чтобы в виде чёртика придумывать для Вас всё новые мучения, и мы ещё посмотрим тогда, будет ли у Вас охота прибавлять новые глупости к тому, что уже написано. Как уже сказано выше, я тихий добродушный миролюбивый ассистент канцелярии, которому совершенно чужды всякие дьявольские фокусы, но знаете, сударь, когда малорослые люди с неправильным телосложением и с длинными косами приходят в ярость, то о пощаде уже не надо говорить. Примите всерьёз моё благожелательное предостережение и воздержитесь в дальнейшем от каких-либо сообщений в карманных изданиях, иначе мы вернёмся к чертёнку с его весёлыми шуточками.

Между прочим, сударь, из всего написанного Вы должны были понять, что я Вас знаю гораздо лучше, чем Вы меня. Приятным наше дальнейшее знакомство теперь уже быть не может, поэтому мы будем тщательно избегать друг друга, я также принял меры к тому, чтобы Вы никогда не узнали моего адреса. Прощайте навсегда!

Ещё одно! Вас, конечно, разбирает любопытство узнать, со мной ли моё дорогое дитя? Ха, ха, ха, могу себя представить! Но ни звука Вы об этом не услышите, и пусть это маленькое оскорбление будет единственным наказанием за Ваши деяния.

С уважением, которое Вы, сударь мой, в остальном заслуживаете, остаюсь

Вашим преданнейшим

Иренэусом Шнюспельпольдом,

бывшим ассистентом канцелярии

в Бранденбурге.

Берлин

25 мая 1821 г.

Тот, кому было направлено это письмо, назовём его для краткости Гф., получил его как раз в то время, когда сидел за столом в так называемом испанском обществе, которое, как известно, собирается раз в две недели у Кемпфера в Тиргартене с единственной целью пообедать на хороший немецкий манер.

Можно себе представить, как безмерно удивился Гф., когда, следуя своей привычке, прочёл сначала подпись и увидел имя Шнюспельпольд. С жадностью проглотив первые строчки, он увидел, что письмо невероятной длины, к тому же буквы имеют какие-то странные росчерки, что оно по мере чтения будет возбуждать всё больший интерес, а в конце концов, возможно, и некое малоприятное волнение, поэтому Гф. рассудил, что лучше пока письмо не читать, и засунул его в карман. Трудно сказать, что это было – нечистая совесть или напряжённое любопытство, но все друзья заметили рассеянность и беспокойство Гф., он терял нить разговора, улыбался бессмысленно, когда профессор Б. бросал свои блестящие остроты, отвечал невпопад, короче говоря, был потерян для компании. По окончании обеда он бросился в отдалённую беседку, чтобы в одиночестве прочесть письмо, которое горело у него в кармане. Хотя, конечно, можно было и обидеться на столь пренебрежительное и грубое обращение со стороны этого чудаковатого ассистента канцелярии Иренэуса Шнюспельпольда, ведь как писателя он прямо-таки беспощадно его отругал, но это было сейчас неважно, от радости Гф. готов был прыгать до потолка, и это имело две причины.

Во-первых, у него создалось впечатление, что, невзирая на все упрёки и поношения, Шнюспельпольд не мог подавить стремления познакомиться поближе со своим флегматичным биографом, а может быть, даже посвятить его в мистическую романтическую жизнь своей подопечной. Да, конечно! Иначе Шнюспельпольд не стал бы в смятении называть улицу и номер дома под аккомпанемент торжественных заявлений, что никто не должен знать, где он укрылся, а менее всего Гф. Иначе вопрос о дамских украшениях не показал бы, что она здесь, она сама, прекрасная, очаровательная тайна. Теперь Гф. достаточно было пойти туда между девятью и десятью часами, чтобы увидеть в движении жизни то, что пригрезилось ему как бы во сне. Что за божественная перспектива для автора, который так любить писать!

И во-вторых, Гф. хотел бы прыгать до потолка вот по какой причине: казалось, что судьба проявила к нему благосклонность и решила вызволить его из неприятнейшего положения. Обещание создаёт долги, так говорится в старой известной поговорке. Так вот Гф. обещал дать в Карманный календарь 1821-го года продолжение рассказа о бароне Теодоре фон С. и его таинственных обстоятельствах, если узнает что-то новое. Время подходит, печатник берётся за пресс, художник за карандаш, гравёр готовит медную лоску. Уважаемые представители Календаря спрашивают: "Ну, как дела, мой милый, как с обещанным рассказом для нашего 1821-го?" А Гф. не знает, ничего не знает, потому что иссяк источник, который принёс "ошибки". Май подходит к концу, уважаемые представители Календаря заявляют: "Середина июня последний срок, иначе Вы будете человеком, бросающим слова на ветер и не способным выполнить обещание". А у Гф. всё ещё ничего, 25-го мая в три часа пополудни всё ещё ничего! И тут он получил от Шнюспельпольда это необыкновенно важное письмо, ключ к накрепко запертой калитке, перед которой стоял без всякой надежды и притом в раздражении. Какой же автор не согласится выслушать несколько оскорблений, если зато ему помогут справиться с бедой!

Несчастье никогда не приходит одно. Точно также и счастье. Казалось, настал момент взаимодействия писем, потому что, вернувшись домой из Тиргартена, Гф. нашёл целых два на своём письменном столе, оба из Мекленбурга. В первом, которое Гф. открыл, было сказано следующее.

"Милостивый государь, Вы доставили мне истинную радость, когда обнародовали все глупости моего племянника, рассказав о них в берлинском Карманном календаре этого года. Я прочёл Вашу повесть всего пару дней назад. Мой племянник также прочёл календарь, он стенал и бушевал невероятно. Не обращайте ни малейшего внимания на угрозы, которые он, возможно, будет изрыгать в Ваш адрес, и спокойно пишите обещанное продолжение, расскажите всё, что Вам удастся узнать о дальнейших выходках моего племянника и о сумасшедшей принцессе вместе с её наглым опекуном. Я со своей стороны с удовольствием помог бы Вам в этом, однако, мальчик (т.е. мой племянник) как в рот воды набрал, поэтому прилагаемые письма моего племянника и господина фон Т., который за ним наблюдал и сообщал мне об этом, всё, чем я располагаю для Вашего продолжения. Ещё раз – не обращайте внимания ни на что и пишите, пишите! Может быть, именно Вы будете способствовать тому, что этот дурачок наконец образумится. С глубоким уважением и т. д и т. п.

Штрелиц, 22 мая 1821 Ахатиус фон Г."

А вот второе письмо:

Сударь!

Предатель из моих друзей, который очень хотел бы считать себя моим ментором, сообщил Вам о приключениях, которые произошли со мной в Б. несколько лет назад, и Вы имели смелость сделать меня героем несуразного рассказа, озаглавленного "Фрагмент из жизни одного фантазёра". Если бы Вы не были всего лишь ординарным писателем, который с жадностью хватает каждый брошенный ему кусок, если бы вы имели хоть какое-то понятие о глубокой романтике жизни, то, наверное, отличали бы людей, всё существование которых есть ничто иное, как высокая поэзия, от фантазёров. Для меня непостижимо, каким образом вам стало подробно известно содержание листка, найденного мною в роковом бумажнике. Я бы, конечно, со всей серьёзностью выяснил это и кое-что ещё касательно историй, которые Вы сочли возможным преподнести читающей публике, если бы некие таинственные связи, некие душевные созвучия не запрещали мне иметь дело с таким любителем писания рассказов. Забудем поэтому о том, что Вы сделали; если же у Вас достанет дерзости, получив, скажем, новые сведения у моего уважаемого господина ментора, делать дальнейшие сообщения о моей жизни, то я буду вынужден потребовать удовлетворения, как это принято у мужчин, имеющих чувство чести, если мне не помешает в этом далёкое путешествие, в которое я предполагаю отправиться завтра. При этом остаюсь с величайшим почтением и т. д. и т. п.

Штрелиц, 22 мая 1821 Теодор Барон фон С."

Гф. очень обрадовался письму дядюшки и от души смеялся над письмом племянника. Он решил ответить и на то, и на другое, после того, как познакомится со Шнюспельпольдом и его прекрасной подопечной.

Как только пробило девять часов, Гф. отправился на Фридрихштрассе. Сердце его сильно билось в предвкушении того необычайного, что должно было произойти, когда он позвонил у дома, номер которого был назван Шнюспельпольдом.

На вопрос, живёт ли здесь ассистент канцелярии Шнюспельпольд, девушка, которая открыла дверь, ответила: "Конечно" и приветливо проводила его, освещая путь по лестнице.

– Войдите! – крикнул знакомый голос, когда Гф. тихонько постучал. Но войдя он почувствовал, что сердце остановилось и кровь застыла в жилах, он едва устоял на ногах! Не тот Шнюспельпольд, хорошо ему знакомый по виду, а мужчина в широком варшавском шлафроке с красной шапочкой на голове и длинной турецкой трубкой, из которой клубами струился дым, лицом и позой – ну, в общем полный его двойник – вышел навстречу и вежливо спросил, с кем он имеет честь в столь поздний час. Гф., изо всех сил стараясь держать себя в руках, с трудом пробормотал вопрос, действительно ли он имеет удовольствие видеть господина Шнюспельпольда.

– Конечно, – ответил двойник, смеясь и выколачивая трубку, которую затем поставил в угол, – конечно, это я, и либо я очень ошибаюсь, либо Вы тот самый человек, визита которого я ожидаю сегодня. Не правда ли, сударь, ведь Вы… – он назвал имя Гф. и описал его характер.

– Боже! – воскликнул Гф., сотрясаясь, как в ознобе. – Великий Боже! До сего момента я всегда считал себя именно тем, кого Вы только что изволили назвать, да и сейчас предполагаю, что я действительно он и есть! Но, почтеннейших господин Шнюспельпольд, это такая ненадёжная вещь – сознание того, что ты существуешь на свете. Вот Вы, дорогой господин Шнюспельпольд, Вы действительно до глубины души убеждены, что Вы это Вы – господин Шнюспельпольд, а не кто-нибудь другой? Ну, например…

– Ха! – вскричал двойник. – Я понимаю, Вы предполагали, что увидите другой облик. Однако ваши сомнения пробуждают и мои, потому что простое предположение я не могу считать определённостью и не могу считать вас тем, кого здесь ожидали, пока Вы не подтвердите своей личности, правильно ответив на простой вопрос. Действительно ли вы, мой уважаемый гость, верите в гармонию психических сил при условии повышенной деятельности церебральной системы, независимую от животного характера физического существования?

Гф. совершенно оторопел от этого вопроса, смысл которого был ему непонятен, и подгоняемый одним только страхом, от всей души воскликнул: "Да!"

– О! – Обрадовался двойник, – о, сударь, теперь вы доказали, что имеете законное право принять от меня завещание дорогого мне лица, и я вручу вам его немедля.

Тут двойник извлёк маленький небесно-голубой бумажник с золотым замочком, в котором был и ключик.

Гф. Почувствовал, что сердце его замирает, когда увидел тот самый роковой небесно-голубой бумажник, который барон Теодор фон. С нашёл и снова потерял. С надлежащей вежливостью он взял сокровище из рук своего двойника и хотел его любезно поблагодарить, но тут в атмосфере возникло нечто пугающее и таинственное, острый сверкающий взгляд двойника вдруг настолько выбил его из колеи, что он уже совсем не понимал, что делал.

Резкий звонок рассеял оцепенение. Это он сам позвонил в колокольчик у дома № 97. И, полностью приходя в себя, заговорил в восторге: "Что за великолепный природный инстинкт, доходящий до самых глубин! В тот момент, когда я и физически, и психически ощущаю какую-то неуверенность, он ведёт меня к моему дорогому другу доктору Г. М., который быстро поможет мне встать на ноги, как это уже бывало". Гф. подробно рассказал доктору М. обо всём невероятном и ужасном, что с ним произошло двумя домами дальше вперёд или назад, и жалостным голосом попросил поскорее прописать ему средство, которое разгонит страхи и все тяжёлые последствия. Доктор М., обычно очень серьёзно говоривший с пациентами, рассмеялся прямо в лицо ошарашенному Гф. и сказал, что против такого приступа болезни, который случился с Гф. и ещё продолжается, нет иного лекарства, кроме некоего шипучего напитка, который пока герметически закупорен в бутылках, но если начнёт пениться, то может подарить ещё и не таких прекрасных духов – куда интереснее двойников, Шнюспельпольдов и прочей запутанной чепухи. Но сначала пациенту надлежит как следует поесть. Тут доктор взял под руку своего друга Гф. и повёл его в комнату, где было много весёлых людей, они как раз кончили партию в вист и вместе с доктором и его другом уселись за прекрасно сервированный стол. Вскоре появился и медицинский напиток, который должен был помочь излечению Гф. Все заявили, что тоже выпьют, чтобы подбодрить бедного Гф. Но он глотал лекарство с такой быстротой и легкостью, без всяких признаков муки и отвращения, стоически и героически заверяя, что питьё имеет вполне приличный вкус, что все присутствующие очень удивлялись и предсказывали заметно приободрившемуся Гф. долгую жизнь.

Весьма примечательно было то, что Гф. спокойно спал и не видел во сне ничего из тех странных событий, которые случились накануне. Он объяснял это целебным действием вкусного лекарства, прописанного доктором. Только в момент пробуждения его, как молния, пронзила мысль о таинственном бумажнике. Он вскочил и сунул руку в нагрудный карман фрака, который был на нём вчера, и действительно нашёл там чудесно-голубую драгоценность. Можно себе представить, какие чувства охватили Гф., когда он открывал бумажник. Он надеялся, что окажется более ловким, чем барон Теодор фон С. и ему удастся проникнуть в тайны содержимого. Однако это содержимое оказалось совсем иным, чем тогда, когда барон Теодор фон С. нашёл бумажник на скамейке в Тиргартене вблизи статуи Аполлона. Ни хирургического ножичка, ни светложёлтой ленты, ни экзотического цветка, ни флакончика с розовым маслом – ничего этого не было, только очень маленькие тоненькие листки, покрытые едва заметным шрифтом, лежали в бумажнике, который Гф. осмотрел с величайшей тщательностью.

На первом листке изящным женским почерком были написаны итальянские стихи, которые по-немецки звучали примерно так:

Магические нити жизни вьются,

Стремясь связать, что кажется раздельным;

Тщеславный демон их порвать стремится.

Деянья высших сил открыты взору

В лучах поэзии зеркал волшебных,

Всё в мире обретает цвет и форму.

Маг не боится недоступной тайны,

Надеждой служит внутренняя сила,

В духовный мир войдёт он не случайно.

Не ты ль тот маг, кто смог меня увидеть?

Не твой ли дух мне устремился вслед?

Да, это ты, ты в сладких снах воспет,

Ты угадал мою любовь и гордость,

Вдвоём с тобой, в твой взгляд я погрузилась.

Возникла связь, её порвать нет средства,

Страданья, мой восторг тебе открылись,

Теперь ты облечёшь в слова всех чувств соседство.

Возможно ли, чтоб ты вдруг стал безумным?

Чтоб дух твой был опутан колдовством?

Чтоб ты стал жертвой шарлатанов шумных?

Нет, то, что дух познал внутри, в глубинах,

Должно взметнуться ввысь и выйти в жизнь.

Маг не колеблется в своих волшебных силах.

Отсюда прочь в возлюбленные сферы

Влечёт меня надежда и стремленье.

Звезда счастливая восходит с блеском в небе,

Тропой (самим намеченной тобою)

Иди вперёд и отгони сомненья,

Тот, кто страданьем был, моею страстью,

Здесь станет только беглой зарисовкой,

Фантазия пусть не жалеет красок,

Рисуй, что видел, смело, со сноровкой.

Гф. несколько раз внимательно прочёл стихи, и ему показалось, что сочинил их не кто иной, как подопечная Шнюспельпольда, гречанка, и адресованы они не кому иному, как ему самому. Если бы только она не забыла поставить город, дату и подпись, если бы она писала простой и ясной классической прозой вместо этих запутанных, туманных мистических стихов, то всё стало бы куда понятнее, и я бы точно знал, на чём стою, а так… Но как это часто бывает, когда мысль, пришедшая в голову, становится всё более убедительной по мере того, как входит в сознание, так и для Гф. вскоре стало непостижимо, что хоть одно мгновенье он мог сомневаться в том, что именно о нём идёт речь в этих приятных стихах и что они есть поэтическая рекомендация, посредством которой ему передаётся небесно-голубая драгоценность. Было совершенно ясно, что незнакомка получила весть о том духовном общении, в котором Гф. находился с ней, когда писал "фрагмент из жизни одного фантазёра", будь то косвенным путём или непосредственно благодаря собственному мистическому проникновению или скорее психическим связям, о которых говорил двойник. Как иначе можно было истолковать эти стихи, кроме того, что духовное общение с автором показалось незнакомке достаточно привлекательным, чтобы возобновить его без страха и оглядки, и что небесно-голубой бумажник вместе с содержимым должен послужить знаком объединения.

Покраснев от смущения, Гф. вынужден был признаться самому себе, что в каждое женское существо, с которым он вступал в такое духовное общение, он влюблялся гораздо сильнее, чем нужно, и что эта неоправданная влюблённость возрастала тем быстрее, чем дольше он носил в своём сердце образ красавицы и старался с помощью прекрасных слов и самых элегантных конструкций, какие можно создать на немецком языке, воплотить его в своих творениях. Эти любовные комплексы с особой силой овладевают Гф. во сне и, перевоплощаясь в селадона, он получает прекрасную. компенсацию за тот недостаток в идиллических любовных ситуациях, который давно уже испытывает в реальной жизни. Впрочем, жена, должно быть, равнодушно взирает на то, как пишущий супруг раз за разом влюбляется в своих духовные создания женского пола, пишет, издаёт и затем, совершенно успокоившись, ставит свои творения в книжный шкаф.

Гф. Вновь перечитал стихи незнакомки, они нравились ему всё больше и, дойдя до слов:

"Тот, что страданьем был, моею страстью…",

он не мог удержаться и воскликнул: "О, небеса и всё, что ещё выше! Если бы я только знал! Если бы мог предположить!" Бедняга не думал, что гречанка говорит исключительно о любовной тоске, которая во сне возникла в его собственной фантазии и только поэтому стала её любовью и тоской. Но так как в ходе дальнейшего развития такого восприятия себя самого могут возникнуть всевозможные двусмысленные недоразумения, то мы прерываем размышление на эту тему.

Теперь, когда с двух сторон к нему попал необходимый материал, Гф. был полон решимости выполнить данное обещание и тут же принялся за сочинение ответов на три полученных письма. Прежде всего он написал Шнюспельпольду:

" Глубокоуважаемый господин ассистент канцелярии!

Несмотря на то, что Вы, как с полной ясностью показывает содержание бесценного письма, направленного мне 25-го числа этого месяца, являетесь, с Вашего позволения, маленьким наглым грубияном, я Вас охотно прощаю, потому что человек, который занимается таким презренным искусством, как Вы, не отвечает за свои поступки, никого не может обидеть и, собственно говоря, должен быть изгнан из страны. Всё, что я написал о Вас, это правда, точно так же, как и то, что я намереваюсь сообщить публике в продолжении рассказа о событиях жизни барона Теодора фон С. Ваша смешная злоба не помешает мне написать продолжение, для которого прекрасное существо, избавившееся, наконец, насколько мне известно, от Вашей смехотворной опеки, собственноручно предоставило материалы. Что до чёртика на моём письменного столе, то он настолько предан мне и так боится моей власти над ним, что лучше откусит Вам нос и выцарапает Ваши большие глаза, чем согласится одолжить Вам свою одежду, чтобы меня дразнить. Если же Вам, господин ассистент канцелярии, всё-таки достанет наглости появиться у меня на письменном столе или тем более прыгнуть в чернильницу, то будьте уверены, что Вы не выйдете оттуда до тех пор, пока в Вас останется искра жизни. Таких людей, как Вы, господин ассистент канцелярии, абсолютно никто не боится, какие бы длинные косы они ни носили. С уважением и т. д."

Барону Ахатиусу фон Ф.:

" Милостивый государь, господин барон, позвольте выразить величайшую благодарность за любезно предоставленные мне сообщения, касающиеся Вашего уважаемого племянника, господина барона Теодора фон С. Я воспользуюсь ими в духе Ваших пожеланий и хотел бы надеяться, что ожидаемое Вашей милостью целебное воздействие не замедлит наступить. С величайшим почтением".

Барону Теодору фон С.:

"Мой дорогой господин барон!

Ваше письмо от 22-го мая этого месяца такое необычное и странное, что я улыбался, читая его, причём сделать это мне пришлось несколько раз, пока я понял, чего же Вы хотите. Чего хочу я – мне совершено ясно: описать дальнейшие события Вашей жизни, поскольку они относятся к чудесному существу, по несчастной случайности судьбы соприкоснувшемуся с Вами, и отдать рассказ о них в берлинский Карманный календарь будущего года. Знайте, что сама она, прекраснейшая женщина на свете, вдохновила меня на это, сообщив мне необходимые сведения. Знайте, что я теперь владею небесно-голубым бумажником со всеми его тайнами! Надеюсь, господин барон, что теперь Вы не будете возражать против моих намерений. Если однако всё же захотите возражать, то имейте в в иду, что для меня это не будет иметь ни малейшего значения, так как завет прекрасной незнакомки мне важнее всего, в том числе ответственности перед Вами. В остальном остаюсь с надлежащим уважением и т. д. и т п."

Говоря в этом последнем письме о тайнах небесно-голубого бумажника, Гф., конечно, имел в виду ножичек, магическую ленту и т. д. и в этот момент ему казалось, что он действительно их нашёл. Ведь он не собирался лгать, ещё того меньше внушить барону фон С. какое-то уважение к себе как владельцу магических инструментов.

С удовольствием отправив письма на Фридрихштрассе и на почту, Гф. занялся листками, исписанными различными, частью довольно неразборчивыми почерками. Он разложил их по порядку, сравнил с записями, полученными от барона Ахатиуса фон С., по возможности привёл все сведения в соответствие между собой, и вот каков был результат этих стараний.

Первый листок

На первом листке несколько строк по-итальянски были написаны, по-видимому, той же рукой, что и стихи, только что упомянутые, то есть рукой владелицы бумажника. Слова эти как будто относились к странным событиям в квартире Шнюспельпольда, которые описаны в конце фрагмента, поэтому естественно, что этот листок должен быть первым среди всех остальных.

Вот эти строки:

"Прощай, доверие, прощайте, все надежды! Харитон, милая Харитон! Что за чёрная пропасть дьявольской хитрости и коварства вдруг разверзлась предо мной сегодня! Мой маг предатель и злодей, он не тот, кого мне предсказала добрая мать, не тот, за кого он так ловко выдавал себя, чтобы обмануть нас всех. Спасибо мудрой старухе, которая распознала его и предостерегла меня незадолго до того, как мы покинули Патрас, дала мне познать талисман, ниспосланный мне благословением высших сил, чудодейственная сила которого оставалась мне неизвестной. Что бы стало со мной, если бы этот талисман не дал мне власть над малышом, не служил бы мне часто щитом, о который разбивались его коварные и злобные затеи! Я гуляла с Марией, как обычно. Ах, я надеялась встретить его, того, кто пробуждает страстную тоску в моей душе. Как это случилось, что он исчез, совершенно непостижимо! Неужели он не узнал меня? Неужели мой дух напрасно разговаривал с ним? Разве он не прочитал тех слов, которые я вырезала магическим ножичком на тайном дереве? Возвратившись в комнату, я услышала тихое кряхтение за пологом моей кровати. Я знала, что произошло, но была добродушно настроена и не хотела сгонять с постели малыша, потому что утром он жаловался на колику. Прошло немного времени, когда, находясь в соседней комнате, я услышала сначала шум, а потом громкий разговор мага с каким-то посторонним. При этом Апокатастос так шумел и кричал, что можно было предполагать что-то необычное, хотя кольцо мой оставалось спокойным. Я открыла дверь, о, Харитон! Он сам, Теодор, стоял передо мной. Мой маг кутался в простыню, я знала, что в этот момент из него ушла вся его сила. Сердце мой сильно билось от восторга. Страшно было видеть, как Теодор, бросившись мне навстречу, как-то нескладно растянулся и затем стал делать очень смешные движения. Меня охватили сомнения, но чем внимательнее я смотрела на него, тем больше мне казалось, что, если это и не сам Теодорос Капитанаки, то во всяком случае юноша из греческого княжеского рода, которому суждено освободить меня и делать большие дела. Казалось, час пришёл, я призвала его вступить в борьбу, но тут он задрожал. Потом пришёл в себя и рассказал о своих предках. О, счастье, о, блаженство! Я не ошиблась, не надо больше сомневаться, заключить его в объятия, сказать ему, что пришло время исполнить предназначение и никакие жертвы не страшны. Но тут – о, небо! – щёки его побелели, нос заострился, глаза стали стеклянными! Тело его, и без того довольно тонкое, совершенно съёжилось! Мне казалось, что он не имеет тени! Страшный мираж! Меня охватило желание разрушить дьявольское наваждение, я выхватила ножичек, но с быстротой молнии оборотень скрылся! Апокатастос трещал, свистел и злобно хохотал, маг вскочил с постели и бросился к двери, всё время восклицая: "Невеста, невеста!" Но я схватила его и обмотала ленту вокруг шеи. Он рухнул и стал жалобно просить пощады. "Грегорос Селескес, – закричал Апокатастос, – ты оглашён; ты не заслуживаешь пощады!" "О, Господи, – воскликнул маг, – почему же Селескес, я же всего лишь ассистент канцелярии Шнюспельпольд из Бранденбурга!" При этих страшных волшебных словах – ассистент канцелярии, Шнюспельпольд, Бранденбург – меня охватил ужас, я почувствовала, что всё ещё во власти демонической силы старика! Шатаясь, я вышла из комнаты. Предайся горю вместе со мной, милая Харитон! Теперь мне совершенно ясно, что призрак, который маг собирался мне подсунуть, уже и раньше появлялся в виде бездельника в чёрном в Тиргартене, что именно ему подкинул маг небесно-голубой бумажник, что – о, Боже! следует ли мне высказать вслух это страшное подозрение? Перед моим взором встаёт образ молодого человека в последнее мгновение, и мне кажется, что он как будто был сделан из пробки. Мой маг ведь очень искушён в каббалистических науках Востока, и, может быть, этот мнимый Теодорос есть не что иное, как вырезанный из пробки Терапим, который лишь иногда оживает. Поэтому так и случилось, что когда маг заманил меня сюда, обещав соединить меня с Теодоросом, волшебство потеряло силу, потому что Терапим, которого я обнаружила ночью лежащим на софе в гостиной в самом жалком положении, в этот момент был как раз лишён всех чувств, искусственно ему привитых. Мой талисман подействовал, я тотчас узнала бездельника в чёрном и сделала так, что он сам под воздействием планет отдал мне небесно-голубой бумажник.

Но скоро всё разъяснится."

К этим строкам можно ещё кое-что добавить из записей барона Ахатиуса фон Ф.

"Где же, – спросила госпожа фон Г., элегантная хозяйка ещё более элегантного салона, – где же наш дорогой барон? Это прекрасный юноша с замечательным умом, поразительным образованием, к тому же с фантазией и редким вкусом в одежде, поэтому для меня большое горе не видеть его за этим чайным столом!"

В это мгновение в залу вошёл барон Теодор фон С., о котором как раз говорили. Тихое "ах!" прошелестело среди дам.

Однако вскоре все заметили полную перемену в облике барона. Прежде всего бросалась в глаза небрежность в одежде, почти переходившая предел приличия. Дело в том, что фрак барон застегнул, пропустив в ряду пуговиц один интервал, булавка на жабо была приколота на два пальца ниже, чем надо, лорнет же, наоборот, висел по меньшей мере на полтора дюйма выше, чем надо, но уж совсем непростительным представлялось то, что локоны на его голове в пренебрежении эстетическим принципом, лежали так, как волосы растут сами по себе, от природы. Дамы оглядели барона с большим удивлением, что до светских франтов, то те не удостоили его ни словом, ни взглядом. В конце концов граф фон Е. Проникся к нему сочувствием. Он отвёл барона в дальнюю комнату, указал ему на грубые ошибки в одежде и облике, которые могли бы стоить барону доброго имени, и помог привести всё в порядок, вооружившись карманным гребешком, он собственноручно, ловко и умело, осуществил работу парикмахера.

Когда барон возвратился в зал, дамы улыбались, франты пожимали ему руку, всё общество было довольно. Сначала граф фон Е. Вовсе не знал, что делать с бароном. Так осторожно, как только возможно, он показал ему его ошибки, чтобы страх и отчаяние не оказали разрушительного действия, но барон был равнодушен, глух и нем. Вскоре всё общество уже не знало, что делать с бароном, такой же равнодушный, глухой и немой он сел за стол, на все вопросы щедрой на чай и беседы хозяйки отвечал лаконично и невпопад. Вокруг недовольно качали головами, а шесть девиц, смущённо краснея, опустили взор, потому что каждая считала, что барон в неё влюблён и потому так рассеян и небрежно одет. Должно быть, упомянутые девицы внимательно прочли Шекспира, а именно "Как вам это понравится" (третий акт, вторая сцена).

В тот момент, когда настала тишина после того, как долго обсуждали и хвалили новый довольно дурацкий балет, барон, словно просыпаясь от глубокого сна, вдруг громко воскликнул: "Порох, порох насыпать в уши и затем поджечь это чудовищно, ужасно, варварство!" Можно себе представить, с каким удивлением все посмотрели на барона. "Скажите, дорогой барон, – заговорила хозяйка, – скажите, должно быть, что-то всколыхнуло вашу фантазию до самой глубины, ваша душа растерзана, вы как будто сам не свой. Что с вами, о говорите же! Наверное, это что-то очень интересное!" Барон достаточно пришёл в себя, чтобы почувствовать, как интересно он может выглядеть в этот момент. Поэтому он закатил глаза, положил руку на грудь и заговорил взволнованным голосом: "О сударыня, пусть эта страшная тайна останется глубоко скрытой в моей душе, для неё не существует слов, только смертельная боль!" Все затрепетали, слыша эти простые слова, только профессор Л. Саркастически улыбнулся и… Но тут да будет позволено автору вставить несколько слов о целесообразной организации наших чаепитий, по крайней мере тех, которые соответствуют правилам. Пёстрый флер девиц в разноцветных нарядах и юношей в чёрном и синем, парящих, как ласточки, обычно пронизан двумя-тремя поэтами и учёными, так что психическую смесь этого общества можно сравнить с физической смесью чая.

Это выглядит так:

1. Чай, хорошенькие и нарядные девицы и дамы как основа и вдохновляющий аромат целого.

2. Тёплая вода (кипит в очень редких случаях), юноши, парящие, как ласточки.

3. Сахар, поэты. Именно так они должны себя вести, чтобы быть годными к употреблению за чаем.

4. Ром, учёные.

За сухарики и кекс, короче говоря, всё то, что иногда надкусывают некоторые гости, могут сойти те, кто толкует о последних сообщениях о том, что на такой-то и такой-то улице ребёнок упал из окна, о последнем пожаре, когда так пригодились брандспойты, начинают обычно словами: "Вы уже знаете…?" и вскоре удаляются, чтобы тайно выкурить сигарету в шестой комнате.

Итак, профессор Л. Саркастически улыбнулся и заметил, что барон сегодня превосходно выглядит, несмотря на смертельную душевную боль.

Не обращая внимания на слова профессора, барон стал уверять, что сегодня с ним не могло случиться ничего приятнее, чем встреча с человеком таких глубоких исторических познаний, как господин профессор.

И тут он начал с жадностью расспрашивать, правда ли, что во время войны турки убивают своих пленников самым жестоким образом и не является ли это серьезнейшим нарушением международного права. Профессор сообщил, что чем дальше к Азии, тем хуже дело обстоит с международным правом и уже даже в Константинополе попадаются упрямцы, не желающие признавать естественного права. Что же касается убийства пленных, то оно, как и вообще война, трудно поддаётся правовому истолкованию, такая попытка, наверное, стоила много крови старому Гуго Гротиусу, когда он писал маленькую карманную книжечку под названием "О праве во время войны и мира". Поэтому здесь трудно говорить о том, что справедливо, скорее, о том, что полезно и красиво. Конечно, некрасиво избавляться таким образом от беззащитных пленных, но часто это полезно. Впрочем, даже этой пользой турки пренебрегают в новейшие времена, с расточительной щедростью они великодушно прощают пленников, довольствуясь лишь отрезанными ушами. Однако бывают случаи, когда не только обе стороны убивают пленных друг друга, но применяют методы такой звериной жестокости, какую может придумать только самый изобретательный варвар. Такое, например, наверняка произошло бы, если бы грекам когда-нибудь пришло в голову силой сбросить иго, под которым они изнывают. И ту профессор, хвастаясь своими историческими знаниями, принялся во всех деталях описывать пытки, существующие на Востоке. Он начал с малого – отрезания ушей и носа, бегло затронул вырывание и выжигание глаз, подробно рассказал о разных способах прокалывать копьём, с похвалой отозвался о гуманном Чингисхане, по приказу которого людей привязывали между двух досок и затем распиливали вместе с ними, и хотел как раз переходить к поджариванию и кипячению в масле, как вдруг к его большому удивлению барон Теодор фон С. В два прыжка оказался у двери и был таков.

Среди бумаг, которые переслал мне барон Ахатиус фон Ф., есть маленькая записка, где рукой барона Теодора фон С. Начертаны следующие слова:

"О небесное, прекрасное, волшебное создание! Каких смертельных мук, каких мук ада я, победоносный герой, не согласился бы вынести ради тебя! Нет, ты должна быть моей, пусть за это мне будет уготован страшный конец! О природа, прекрасная, жестокая природа, почему не только мой дух, но и тело моё ты создала таким чувствительным, что каждый блошиный укус доставляет мне боль! Почему, ах, почему я не могу видеть крови, чтобы тотчас не упасть в обморок, и меньше всего своей собственной!"

Второй листок

Здесь помещаются отдельные замечания о поведении и действиях барона Теодора фон С., записанные кем-то, внимательно наблюдавшим его, и предназначенные, видимо, для передачи Шнюспельпольду. Почерк чужеродный и часто трудно поддаётся расшифровке. Установив некоторую взаимосвязь, можно сообщить следующее:

"Тот вечер в доме госпожи фон Г., несмотря на то, что всеобщее недовольство вначале, казалось, сулит несчастье, имел благотворные последствия для барона. Его озарял некий особый блеск, и он вошёл в моду больше, чем когда-либо раньше. Он был по-прежнему погружён в себя, рассеян, говорил сбивчиво и туманно, вздыхал, смотрел на людей ничего не выражающим взглядом, рискнул даже несколько раз небрежно повязать галстук и появиться в пальто льняного цвета, которое он специально заказал, так как и цвет, и форма очень ему шли, как он считал, а сама бессмысленность казалась интересной. Всё это находили восхитительным, прелестным. Каждый и каждая дама подстерегали момент, чтобы оказаться с ним наедине и выспросить всё о предполагаемой тайне, и за этим стояло нечто большее, чем просто любопытство. Иная девица задавала вопросы в надежде, что ничто иное, как признание в любви будет ответом барона. Другая, не имевшая такой надежды, приступалась к барону, хорошо понимая, что если мужчина готов открыть молодой женщине какую-то тайну, будь это даже тщательно скрываемый любовный союз с другой, он дарит ей вместе с этим хоть небольшую часть своего сердца, и обычно потом та, что удостоилась доверия, мало-помалу может увеличить свою долю за счёт счастливицы, пока не завоюет всё. Дамы желали знать тайну, чтобы выступать потом в роли образованной хозяйки, а молодые люди потому, что никак не могли понять, почему необычное произошло с бароном, а не с ними, и хотели выяснить, что надо предпринять, чтобы стать такими же интересными, как он. Но рассказать о том, что произошло в тот день в квартире Шнюспельпольда, было, конечно, невозможно. Барон был вынужден молчать, потому что открыть-то ему было в сущности нечего. И по этой самой причине он скоро вообразил себе, что в самом деле владеет некой тайной, которая тайной была и для него самого. Другого человека, более меланхолического склада, эта мысль могла бы довести до сумасшествия, но барону она ничуть не мешала, он даже забыл имевшуюся тайну и Шнюспельпольда, и прекрасную гречанку заодно. В это время Амалия Симпсон, оказавшись искусной кокеткой, сумела вновь привлечь к себе барона. Теперь его главным занятием было сочинение плохих стихов, совсем уже скверных мелодий к ним, чтобы прохныкать потом перед дочкой банкира эти уродливые создания своей упрямой музы. Им восхищались. Он был на небесах. Но долго продолжаться этому было не суждено. Однажды поздно ночью, когда, вернувшись с приёма у банкира Натанаэля Симсона, барон велел себя раздеть, желая вынуть кошелёк из нагрудного кармана фрака, он обнаружил там маленькую записку, на которой было написано следующее:

"Несчастный, ослеплённый! Неужели ты можешь забыть так легко ту, что должна была стать твоей жизнью, всем для тебя, ту, с кем высшие силы связали тебя для высшего существования?"

Его как будто бы пронзило электрическим разрядом. Не кто иной, как гречанка написала эти слова. Небесный облик стоял перед его глазами, он держал её в своих объятиях, он чувствовал на губах горячие её поцелуи. "Ха! – воскликнул он в восторге. – Она любит меня и не может со мной расстаться! Исчезни, мерзкий обман! Возвращайся в ничто, наглая дочь банкира! Бежать к ней, божественной, прекрасной, неземной, броситься к её ногам и вымолить прощение!"

Барон хотел бежать, однако камердинер возразил, что, пожалуй, лучше было бы сейчас отправиться спать, тут барон схватил его за горло и, окинув его испепеляющим страшным взглядом, воскликнул: "Предатель, ты говоришь о сне, когда в душе моей пылает Этна любовного огня!" И пока камердинер продолжал его раздевать, он целовал записку, произнося при этом невразумительные и непонятные речи. Так и не поняв, как эта записка попала в его карман, он улёгся в постель и вскоре заснул сладким сном.

Можно себе представить, с какой поспешностью, элегантно и красиво одевшись, барон на следующее утро отправился на Фридрихштрассе. Его сердце сильно билось от восторга, но ещё сильнеё от страха и смущения, когда он взялся за шнур колокольчика. Если бы только не эти жестокие требования, думал он, и долго медлил перед дверью в тяжёлой борьбе с самим собой, пока наконец не решился с мужеством отчаяния сильно дёрнуть за шнур.

Дверь отворилась, тихо прокравшись наверх, он стал прислушиваться у знакомой двери. Внутри слышался резкий каркающий голос:

– Полководец приближается вооружённый и готовый к бою, с мечом в руке. Он свершит то, что ты ему прикажешь. Но если это слабый трус, решивший тебя обмануть, вонзи свой нож в его сердце!

Барон быстро повернулся сбежал по лестнице и понёсся что есть духу вниз по Фридрихштрассе.

На Унтер ден Линден собралась толпа народу, она смотрела, как гусарский офицер не может справиться со взбесившейся лошадью. Лошадь прыгала, становилась на дыбы, казалось, каждую минуту она может опрокинуться. Страшно было смотреть. Но твёрдо, как прикованный, держался в седле офицер, в конце концов он заставил лошадь скакать изящными курбетами и мелкой рысью удалился.

Раздался громкий возглас: "Какое мужество, какое спокойствие, великолепно!" Голос прозвучал как будто из окна первого этажа дома напротив и привлёк внимание барона. Подняв глаза, он увидал очаровательную девушку, с лицом, покрасневшим от страха, со слезами на глазах она смотрела вслед храброму всаднику.

– В самом деле, – сказал барон ритмейстеру фон Б., который подошёл в этот момент, – отважный, смелый всадник, опасность была велика.

– Да нет, вовсе нет, – возразил ритмейстер, улыбаясь, – господин лейтенант продемонстрировал здесь обычные приёмы искусства верховой езды. Его красивая умная лошадь самая смирная из всех, каких я знаю, при этом превосходная артистка, она всегда вовремя умеет включиться в игру своего хозяина. Весь спектакль был разыгран ради той хорошенькой девушки. Она полна ужаса и сладостного восторга перед мужественным всадником и, наверное, не откажет ему в танце, а то и в тайном поцелуе.

Барон стал подробно расспрашивать, трудно ли овладеть подобным искусством, когда ритмейстер заверил его, что, поскольку барон ездит верхом довольно прилично, то сможет быстро научиться этой игре, барон открыл ему, что особые тайные связи заставляют его стремиться к тому, чтобы продефилировать перед некой дамой так, как сейчас гусарский лейтенант перед девушкой. Ритмейстер, затаив лукавый замысел, предложил себя в учителя и одну из своих лошадей, способную к подобным играм, для осуществления плана.

Следует заметить, что этот случай породил у барона идею таким безопасным путём продемонстрировать гречанке своё мужество с тем, чтобы больше она о нём уже не спрашивала, и тогда всё остальное, в том числе и химерические планы освобождения этих жалких греков (так ему казалось) забудется само собой.

Обучение барона закончилось, даже на улице в присутствии ритмейстера у него уже были удачные попытки. И вот как-то утром, вернее, в час обеда, когда на улицах особенно много народу, он ехал верхом по Фридрихштрассе. О небо! Гречанка стоит у окна, рядом с ней Шнюспельпольд. Барон стал показывать своё искусство, но то ли он перестарался в момент восторга, то ли лошадь не была настроена на игры – короче, не успел он оглянуться, как полетел на мостовую, лошадь тотчас остановилась, повернула голову и смотрела умными глазами на поверженного. Сбежались люди, чтобы перенести в дом барона, бывшего в глубоком обмороке. Но проходивший мимо старый полковой хирург протиснулся сквозь толпу, посмотрел в лицо барона, послушал пульс, ощупал всё тело и разразился тирадой:

– Чёрт побери, сударь, что за дурацкие шутки, вы в полном сознании, целы и невредимы, не валяйте дурака и садитесь на лошадь!

В бешенстве барон вырвался из обступившего его круга, вскочил на лошадь и поскакал прочь, сопровождаемый громовым хохотом толпы и весёлыми уличными мальчишками, которые с восторженными криками бежали рядом. Никак не получалось у барона показаться предмету своей любви в виде отважного и храброго мужчины, вот и последнее средство, подсказанное отчаянием изобразить обморок – не дало результата из-за бессовестного вмешательства беспощадного, прямолинейного хирурга."

Вот содержание листка. В записях барона Ахатиуса фон Ф. не оказалось ничего, что можно было бы объединить с описанными событиями.

Третий листок

Четыре листка можно тут спокойно соединить в один, так как они представляют собой непрерывный рассказ об одном событии. И написаны, по-видимому, самим ассистентом канцелярии Шнюспельпольдом.

"Облачной и дождливой ночью Святого Варфоломея барон Теодор фон С. Спал так удивительно крепко, что даже сильный вой ветра, стук и позвякивание распахнувшейся оконной створки не смогли его разбудить. Но вдруг он стал принюхиваться и еле слышно пролепетал: "Дай мне эти прекрасные цветы, любовь моя!" И открыл глаза. Каково же было его удивление, когда он увидал, что комната залита ослепительным светом, а прямо перед ним благоухает букет цветов. Букет был приколот на сюртуке старого человека, которого писатель-клеветник изобразил кривоногим уродливым гротескным существом. Хорошо ещё, что писатель велел его нарисовать с натуры и рисунок получился очень похожим на это описание. Каждый мог таким образом убедиться, что оно целиком не соответствует действительности.

– Господи помилуй, – воскликнул барон в полном ужасе, – господин ассистент канцелярии Шнюспельпольд, как вы сюда попали в такое время?

– Позвольте, – заговорил Шнюспельпольд после того, как он закрыл и закрепил распахнувшуюся створку и опустился в кресло, сначала подвинув его к самой кровати, – позвольте, уважаемый господин барон, нанести вам визит. Конечно, это необычный час, однако единственный, когда я мог отправиться сюда, не привлекая внимания, чтобы посвятить вас в тайны, от которых зависит счастье вашей любви.

– Говорите, – промолвил барон, окончательно проснувшись, – говорите, дорогой Шнюспельпольд, может быть, вам удастся вырвать меня из полной безнадёжности, в которой я нахожусь. О Шнюспельпольд!

– Я знаю, – продолжал Шнюспельпольд, – я знаю, что вы хотите сказать, милый господин барон, и не хочу скрывать, что иные дурацкие шутки, как, например, падение с лошади…

– О, о, о! – вздыхал барон, прячась в подушки.

– Ну, ну, – говорил Шнюспельпольд, – я больше не буду касаться этой неблагозвучной струны, хочу только заметить в целом, что всё ваше поведение, все поступки, бесценный барон, с тех пор, как вы увидали мою подопечную и влюбились в неё, были самого странного свойства, так что все мои усилия соединить вас с красавицей должны были потерпеть крах. Поэтому будет вернее заранее вам объяснить, что надо делать, для чего мне придётся рассказать вам более подробно об обстоятельствах жизни моих и моей подопечной, хотя определённые условия заставляют считать это не очень желательным. Итак, слушайте! Я начинаю с себя самого, как этого требует мудрость во всех жизненных ситуациях. Все с кем мне приходилось встречаться, утверждают, что я странный человек, у которого не всё в порядке, и при этом сами не знают, что они хотят этим сказать. Все эксцентричные люди, то есть те, кому тесно в узком кругу обыденной жизни, кому не хватает обычных ограниченных наук, кто черпает субстанцию и соки высшей мудрости не в книгах, а у самих пророков в дальних странах, попадают в такое положение. Точно так же и я. Узнайте же, дорогой барон – однако вы спите!

– Нет, нет, – простонал барон из-под подушки, просто я не совсем ещё пришёл в себя после злосчастного падения с лошади, продолжайте рассказ, Шнюспельпольдхен!

– Итак, узнайте, – продолжал Шнюспельпольд., – став ассистентом канцелярии, я почувствовал неудержимую тягу к науке всех наук, пренебрегать которой может лишь пошлая, отупевшая современная мысль, только необразованный болван может считать её старомодной безвкусицей. Это божественная каббала! Рассказывать вам подробно об этой науке и о том, каким образом мне удалось проникнуть в её глубины, не стоит труда, потому что вы ни черта в этом не смыслите и вскоре крепко заснули бы от пошлой дурацкой скуки. Достаточно будет сказать, что каббалист ни в коем случае не может долго оставаться ассистентом канцелярии. Святая божественная каббала гнала меня из канцелярии, гнала из милого Бранденбурга в дальние страны, где я встретил пророков, и они приняли меня как любознательного понятливого ученика. Надо чтить прах отцов! Мой отец пуговичник Шнюспельпольд тоже был отчасти каббалистом, и талисман, плод его многолетних усилий, который я как часть наследства моего отца взял с собой в дорогу, сослужил мне хорошую службу. Этот талисман представляет собой изящно сделанную брючную пуговицу, которую надо носить на груди около сердца и… Но вы меня не слушаете, барон!

– Слушаю, – отвечал барон всё ещё из подушек, – но вы ужасно подробно рассказываете, Шнюспельпольд, и при этом не сказали ещё ничего, что могло бы меня утешить.

– Шнюспельпольд заверил, что это ещё впереди, и продолжал свой рассказ.

– Я объехал всю Турцию, Грецию, Аравию, Египет и другие страны, где посвящённым открываются кладези глубочайшей мудрости, и возвратился наконец в Патрас после трехсот тридцати трёх лет путешествий. Как-то я проходил в Патрасе мимо дома, который принадлежал, как мне было известно, греку княжеского рода. Кто-то крикнул мне вслед: "Грегорос Селескес, войди, ты пришёл как раз вовремя". Я обернулся и увидел в дверях старую женщину, лицо и фигура которой вам, дорогой барон, и другим любителям искусства напомнили бы древнюю прорицательницу. Это была Апономерия, мудрая женщина, с которой я общался в Патрасе и которая необычайно обогатила мои познания. Тут я подумал, что Апономерия находилась здесь, видимо, в качестве акушерки, это собственно и была её профессия в Патросе. Я вошёл. Роды княгини подходили к концу, и вскоре появилась девочка, прелестное чудо. "Грегорос Селескес, произнесла Апономерия торжественно, – посмотри внимательно на этого ребёнка и скажи, что ты увидел". Я сделал это, всё своё внимание, все свои мысли сосредоточил на маленьком существе. И тут вокруг головы ребёнка возникло яркое сияние, в лучах его показался кровавый меч и затем корона, увитая ветвями лавра и пальмы. Когда я это провозгласил, Апономерия в восторге воскликнула: "Слава, слава княжеской дочери!" Княгиня как будто дремала, но вдруг глаза её засветились, она встала с постели бодрая и молодая, прелестное лицо её сияло, как цветок, она опустилась на колени перед образом святого Иоанна, который находился в комнате в маленьком алтаре, и начала молиться, подняв к небу просветлённый взор. "Да, – заговорила она голосом, полным волнения, – да, мои мечты сбываются. Теодорос Капитанаки – это твой огненный меч, а увитую пальмами и лаврами корону ты получишь из рук этой девы. Грегорос Селескес, Апономерия! Скоро моего супруга – о, Господи, может быть, его уже нет! – и меня унесёт ранняя смерть. Будьте верными родителями этому ребёнку. Грегорос Селескес, я знаю, как ты мудр, какие средства у тебя в руках, ты найдёшь того, кто носит кровавый меч, ему отдашь ты княжескую дочь на ранней заре, когда зажгутся первые лучи и воспламенённый ими угнетённый народ оживёт и встанет во весь рост."

Когда спустя двенадцать лет я вновь оказался в Патрасе, обоих уже не было в живых – князя и его супруги. У Апономерии я нашёл их дочь, которая стала теперь нашим ребёнком. Мы отправились на Кипр и нашли того, кого искали, кого должны были искать, чтобы вступить во владение богатыми сокровищами, собственностью принцессы в полуразрушенном дворце в Бассе, когда-то Пафос. Здесь мне пришло в голову составить гороскоп принцессы. Я узнал, что её высшее счастье на троне в союзе с государем, но в то же время я увидел знаки кровавых убийств, жестоких злодеяний, страшной смертельной борьбы, я видел себя самого в этой борьбе, а потом, в момент высшего торжества принцессы, бедным, покинутым, страдающим, лишённым всех моих знаний, моей каббалистической силы. Однако возникало ощущение, что каббале дано будет победить власть созвездий путём искусственного разделения двух взаимодействующих принципов и создания третьего, чтобы развязать этот узел. Это последнее было моё дело, если я хотел предотвратить угрожавшее мне несчастье, заключённое в судьбе моей подопечной, прожить спокойно и счастливо до конца моих дней. Я долго изучал идею этого третьего принципа. Я приготовил Терапима. Вы знаете, господин барон, что так называют каббалисты искусственный образ, который, пробуждая тайные духовные силы, создаёт иллюзию кажущейся жизни. Я сделал из глины красивого юношу и дал ему имя Теодор. Принцессе нравился его облик и ум, но стоило ей прикоснуться к нему, он распадался в пыль, тогда я понял, что княжеская дочь обладала какими-то магическими силами, которые казались скрытыми от острого взгляда каббалиста. Значит, Терапим не поможет и ничего не остаётся, как найти человека, который с помощью магических операций получит способность осуществить это разделение и занять место грозящего бедой Теодороса Капитанаки. Мой друг пророк Зифур помог мне выйти из положения. Он сказал мне, что за шесть лет до рождения принцессы баронесса фон С. Недалеко от Штрелица в Мекленбурге, дочь греческой княгини с острова Кипр, родила сына…

– Что? – воскликнул барон, отбрасывая подушки и глядя на ассистента канцелярии сверкающим взором, – что? Как? Шнюспельпольдхен, ведь вы же говорите о моей матери… так, значит, это правда?

– Видите, – сказал Шнюспельпольд с коварной улыбкой, – видите, драгоценнейший господин барон, теперь начинается самое интересное, речь пойдёт о вашей собственной уважаемой персоне. – И продолжал: – Итак, пророк Зифур открыл мне, что существует некий восемнадцатилетний мекленбургский барон, который по крайней мере с материнской стороны происходит из княжеского греческого рода и при рождении которого были соблюдены все национальные обычаи греков, имя этого красивого и весьма приятного молодого человека Теодор. Этот барон, как уверял пророк, очень подходит для роли реального живого Терапима, с помощью которого можно уничтожить гороскоп и предать вечному забвению князя Теодороса Капитанаки вместе с его кровавым мечом. Пророк вырезал из пробкового дерева маленькую фигурку мужчины, раскрасил её, одел весьма забавно, как мне показалось, и уверял, что это и есть барон Теодор фон С., правда, в уменьшенном масштабе. Должен также признаться, бесценный господин барон, что, когда я впервые имел счастье увидеть вас, мне тотчас пришёл на память пробковый человечек, большее сходство трудно себе представить. Тот же прекрасный мечтательный взгляд, каким освещены ваши глаза…

– Вы видите в моих глазах мечтательность, отражение гениальной души? этими словами барон прервал ассистента канцелярии, чудовищно закатив глаза.

– Конечно, – продолжал Шнюспельпольд, – конечно! Кроме этого, дурацкий вид и поведение.

– Какого чёрта! – воскликнул в гневе барон.

– Позвольте, – продолжал Шнюспельпольд, – позвольте, я имею в в иду тот дурацкий вид, который отличает гениев, эксцентрические существа от обычных разумных людей. Мне тоже присущи кое-какие черты этого типа, и я бы развернулся ещё куда сильнее, если бы не мешала моя коса. Мы оба, пророк и я, от души смеялись над маленькой куколкой, она казалась нам удивительно глупой, однако вскоре мне пришлось полностью убедиться в правильности каббалистических и астрологических наблюдений мудрого пророка. Куколка не рассыпалась в пыль, когда принцесса до неё дотронулась, а стала весело прыгать у неё на коленях. Принцесса полюбила её и стала звать "мой Теодор". Апономерия, наоборот, питала глубокое отвращение к маленькому человечку, оказывала постоянное сопротивление всем моим делам и планам и особенно моему намерению четырьмя годами позднее вместе с ней и принцессой отправиться в Германию в тайной надежде отыскать вас, бесценный господин барон, и устроить ваш союз с принцессой для вашего и моего благополучия, чего бы это ни стоило. Коварство Апономерии было таково, что она бросила в огонь пробкового человечка, то есть, в известной степени, вас самого, господин барон. Но эта неосторожность привела к тому, что она оказалась целиком в моей власти, и я сумел от неё избавиться. С моей принцессой и богатыми сокровищами, которые принадлежали ей, а значит, отчасти и мне, я покинул Кипр и отправился в Патрас, где был радушно принят прусским консулом, господином Андреасом Кондогури. О, лучше бы мне туда не приезжать! Здесь принцессе показали талисман, древнюю семейную реликвию среди её богатств. Я видел старуху, которая от неё выходила. Ну, короче говоря, принцесса так хорошо воспользовалась талисманом, что, хотя мои каббалистические силы и не были сломлены, однако, я стал её рабом в той же мере, как являюсь её господином. Благодаря гороскопу, моим каббалистическим операциям и этому талисману создалось такое странное сплетение магических сил, что должен погибнуть я и ли принцесса, в зависимости от того, победит ли гороскоп или моя каббала. Я прибыл сюда, я нашёл вас. Вполне понятно, что операции, в результате которых принцесса должна была стать вашей, надлежало проводить с величайшей осторожностью. Я подбросил вам бумажник, который, как вы полагали, вы нашли. Мы часто были вблизи от вас, но вы нас не видели. Я поместил объявление в газете, вы его не заметили! Если бы вы поехали в Патрас, всё было бы в порядке. Но – только не сердитесь, бесценный господин барон – ваше странное поведение, ваши фантастические, хочется даже сказать – дурацкие поступки были виной тому, что мои точно рассчитанные усилия терпели крах. Да с самого начала, когда мы нашли вас в гостинице – ваше состояние, храп итальянца! Принцессе ничего не стоило вновь завладеть бумажником и всеми магическими игрушками, которые в нём находились, а между тем они могли бы вам очень пригодиться, чтобы распутать тот колдовской узел, который я завязал. В тот момент…

– Молчите, – прервал ассистента канцелярии барон жалобным голосом, молчите, дорогой друг, не говорите о той злосчастной ночи, путешествие в Патрас так утомило меня, что…

– Я знаю всё, – продолжал ассистент канцелярии, – в тот момент принцесса увидела в вас мираж, который она имеет обыкновение называть бездельником из Тиргартена. Но ещё не всё потеряно, и я открываю вам все свои тайны для того, чтобы вы вели себя прилично и дали мне делать всё, что я считаю нужным. Я ещё забыл сказать, что по пути сюда к нам присоединился попугай, с которым вы беседовали у меня в последний раз. Берегитесь его, я чувствую, что это старая Апономерия! Сейчас настал благоприятный момент. Ночь святого Варфоломея связана с вами, милый господин барон, особыми тайными связями. Мы тотчас начинаем операцию, и она может привести нас к цели.

Тут Шнюспельпольд задул все свечи, которые раньше зажёг, вынул маленькое сверкающее металлическое зеркало и прошептал барону, чтобы тот, забыв все прочие мысли и чувства, с любовью сосредоточился на образе принцессы и неотрывно смотрел в зеркало. Барон так и сделал. О, небо! Гречанка вышла из зеркала в небесном сиянии неземной красоты. Она распростёрла обнажённые до плеч ослепительно белые руки, как будто хотела обнять любимого. Она парила всё ближе и ближе к барону, так что на щеках своих он ощущал сладкий аромат её дыхания.

– О восторг! О блаженство! – воскликнул барон вне себя. – Да, дивное, обожаемое существо, я твой князь Теодорос, а вовсе не презренный мираж из пробкового дерева. Приди в мои объятия, прекрасная невеста. Я никогда не покину тебя.

Барон хотел обнять принцессу. Вдруг всё исчезло, настала полная темнота, и Шнюспельпольд злобно закричал:

– Чеснок тебе в глаза! Проклятый бездельник. Твоя поспешность снова всё испортила."

К этому листку из записей барона Ахатиуса фон Ф. тоже нечего добавить.

Четвёртый листок

Совершенно очевидно, что этот листок есть не что иное, как письмо, написанное бароном Теодором фон С. Ассистенту канцелярии Шнюспельпольду. На нём ещё ясно видны места сгибов и следы от печати. Вот его текст:

" Достопочтеннейший господин ассистент канцелярии!

Я охотно признаю все совершённые ошибки и раскаиваюсь в них самым искренним образом. Но подумайте, дорогой Шнюспельпольд, ведь юноша, имеющий столь горячую и страстную натуру, как я, охваченный сладким безумием страстной любви, вообще не может действовать разумно и расчётливо, тем более когда в деле участвует волшебство и жестоко меня дразнит. И разве я уже не достаточно наказан за то, что по неосторожности, по неведению сделал ошибку? Со дня рокового падения с лошади я выпал также из моды. Один Господь знает, каким образом весть об этом событии в мгновенье ока распространилась в Берлине. Где бы я ни появился, меня начинают расспрашивать с насмешливым участием, не имел ли тот случай тяжёлых последствий, а потом открыто смеются в лицо. Нет ничего страшнее, чем оказаться в смешном положении, за этим следует обычно полная потеря интереса. Так случилось и со мной, к несчастью; если в каком-то из самых блестящих кружков я появляюсь как победоносный герой дня, никто не обращает на меня внимания, никто не хочет узнать мою тайну и самые тупые из девиц высокомерно морщат лоб как раз в тот момент, когда я совершенно неотразим. Я знаю, что меня может спасти фрак, который поразит воображение смелостью покроя, я уже написал в Париж и в Лондон и выберу самый броский, самый причудливый фасон, но разве это может надолго сделать меня счастливым? Нет, она должна быть моей, она моя жизнь, все мои надежды! О Боже, зачем нужны сердцу, полному любви, новомодные фраки и всё такое! Да, если более высокие цели, чем чаепития в элегантном салоне! Она прекрасна, богата, происходит из высокого рода. Шнюспельпольд, я заклинаю Вас, употребите все свои знания, все свои таинственные силы, исправьте то, что я испортил, восстановите – о, я проклинаю свою храбрость, свою несдержанность – восстановите волшебство, которое я разрушил. Я целиком отдаюсь в Вашу власть, я сделаю всё, что Вы прикажете! Вспомните, что моё соединение с принцессой означает и Ваше благополучие. Шнюспельпольд, дорогой Шнюспельпольд, работайте активно! Об ответе, утешительном ответе умоляет в страстной тоске

Ваш искренне преданнейший

Теодор барон фон С."

Ответ Шнюспельпольда написан на обратной стороне листка.

"Высокородный господин барон!

Планеты благоприятствуют Вам. Несмотря на Вашу чудовищную неосторожность, которая могла бы дорого обойтись нам обоим, всё-таки нельзя сказать, что каббалистическая операция полностью не удалась, хотя теперь потребуется гораздо больше времени и сил, чтобы создать волшебство, чем это было раньше. Попугай неподвижно застыл в магическом сне. Моя подопечная также оставалась ещё в том состоянии, в которое я погрузил её. Однако она жаловалась мне на то, что как только она в высшем экстазе любви захотела обнять своего идола, князя Теодора Капитанаки, появился неуклюжий бездельник из пробки и помешал ей, и попросила меня заколоть его при случае, когда представится возможность, а может быть, она и сама это сделает или во всяком случае вскроет ему вены магическим ножичком для того, чтобы люди, которых он так долго коварно обманывал, смогли наконец убедиться, что в жилах его течёт холодная белая кровь. Несмотря на это, Вы, высокородный господин барон, можете почти считать себя помолвленным с принцессой. Вы должны только очень внимательно следить за своим поведением, чтобы снова всё не испортить, потому что тогда уже волшебство погибло бы безвозвратно. Прежде всего: не бегайте под моими окнами по меньшей мере по сто раз в день. Помимо того, что это и само по себе выглядит довольно по-дурацки, принцесса ещё больше укрепляется в своём предвзятом мнении, что Вы всего лишь пробковый бездельник из Тиргартена. Теперь особенно важно, чтобы принцесса вообще видела Вас только в некоем сонном состоянии, в которое Вы, если меня не обманывает моя наука, впадаете каждый раз около полуночи. Но для этого необходимо, чтобы каждый вечер Вы ложились в постель ровно в десять часов и вообще вели спокойный, уединённый, трезвый образ жизни. Рано утром, в пять или самое позднее шесть часов встаёте и, если позволяет погода, совершаете прогулку в Тиргартен. Будет хорошо, если сможете дойти до статуи Аполлона. Там Вы можете, если хотите, немного побуйствовать, подекламировать безумные любовные стихи, даже Ваши собственные, те, которые касаются Вашей любви к принцессе возвращении (ещё до всякой еды) я разрешаю Вам выпить чашку кофе, но без сахара и рома. В десять часов бутербродик с вестфальской ветчиной и парой кусочков салями и стакан пива от Иости. Ровно в час Вы один в своей комнате садитесь за стол и съедаете тарелку овощного супа, потом немножко отварной говядины с маринованным огурцом, не очень острым, а если уж Вам так хочется жаркого, то можете варьировать жареных голубей и жареную щуку, но при этом никаких острых приправ и салатов, самое большее, что можно себе позволить, это сливовый мусс. К этому выпейте полбутылки жидкого белого вина, которое уже и само по себе достаточно разбавлено водой. Вы найдёте его в любом погребке города. Что касается Ваших занятий, то избегайте всего, что может Вас разгорячить. Читайте романы Лафонтена и комедии Ифланда, стихи поэтических дам, которые есть в любом календаре и во многих романах, а что ещё лучше – сочиняйте сами. Те психические муки, которые Вы испытаете при этом, не зная, что такое вдохновение, очень приблизят нас к цели. Больше всего я должен Вас предостеречь от двух вещей – ни в коем случае Вы не должны пить шампанского, ни одной рюмки, и ни при каких обстоятельствах не ухаживать за дамами. Каждый влюблённый взгляд, каждое сладкое слово или тем более поцелуй руки – это подлая измена, которая тотчас будет наказана пренеприятнейшим образом, чтобы не дать Вам сбиться с пути. Прежде всего избегайте дома Симсона и Амалии Симсон, которая уже пыталась Вам внушить, что я еврей из Смирны, а принцесса моя умалишённая дочь, и заловить Вас таким образом в свои сети. Может быть, Вам неизвестно, что Натанаэль Симсон сам именно то, за что его милая дочка пыталась выдать меня? То есть еврей, хотя он и уплетает ветчину и кровавую колбасу. Он в комплоте с дочерью, но действует слишком уверенно, и если демон, застав его за едой, крикнет: "Яд в твою пищу, проклятый жид!" Это он пропал. Избегайте также верховой езды, уже два раза Вы попадали в беду с лошадьми. Если Вы, бесценный господин барон, будете точно следовать этим правилам, то скоро вновь услышите обо мне.

С наилучшими и т. д…"

Здесь необходимо поместить несколько коротких сообщений из записей барона Ахатиуса фон Ф.

"Нет, совершенно невозможно разгадать, какая муха укусила этого молодого человека, твоего племянника Теодора. Он бледен, как смерть, растерян до последней степени, короче говоря, совсем не тот, что был всегда. Я посетил его в десять утра, опасаясь, что могу застать его ещё в постели. Однако вместо этого застал его за завтраком. Но догадайся, в чём этот завтрак состоял! Нет, никогда не угадаешь! На тарелке лежало несколько ломтиков салями, а рядом стоял небольшой стакан, в котором пенилось тёмное пиво. Ты помнишь, какое отвращение питал всегда Теодор к чесноку? А пиво, когда-нибудь он выпил его хоть каплю? Я высказал ему своё удивление при виде прекрасного, обильного завтрака, который был ему подан. Тут он пошёл нести всякую околесицу о необходимости строгой диеты, о кофе без рома и сахара, об овощных супах, неострых маринованных огурцах, о жареной щуке и сливовом муссе, о водянистом вине. При упоминании о жареной щуке и мусса из слив на глазах его появились слёзы. Казалось, он совсем не рад моему приходу, поэтому я вскоре покинул его".

"Нет, твой племянник не болен ни в малейшей степени, но он во власти странных видений. Хотя в нём не заметно никаких следов душевного расстройства, однако, как полагает доктор Х., не исключается возможность мании оккульта, особенность которой состоит в том, что она никак не проявляется ни психически, ни физически и похожа на врага, на которого нельзя напасть, потому что его нигде нельзя увидеть. Было бы жаль твоего племянника…."

"Что такое? Неужели я должен стать суеверным и поверить в колдовские чары? Ты знаешь, я всегда был человеком несокрушимого здравого смысла и кем угодно, только не мечтателем, но того, что слышал собственными ушами и видел своими глазами, при всём желании невозможно просто отрицать. С большим трудом мне удалось уговорить твоего племянника пойти со мной на обед к госпоже фон Г. Там была прехорошенькая фролейн фон Т. в полном блеске обаяния, одетая, как ангел. Приветливо и мило, как обычно, она обратилась к мрачному молчаливому кузену. Я видел, какого труда стоило Теодору оторвать взгляд от её прелестного облика. "Может быть, его возлюбленная тиран и деспот?" – подумал я. В десять часов начали садиться за стол. Теодор решительно собрался уходить, но пока я спорил с ним, подошла фролейн фон Т.: "Как, кузен, вы не проводите меня к столу?". Она сказала это наивно-весело и без всяких разговоров взяла его под руку. Я сидел напротив и с удовольствием наблюдал, как Теодор рядом с хорошенькой соседкой всё больше оттаивал. Он выпил один за другим несколько бокалов шампанского. Взгляд его становился всё оживлённее, бледность исчезала с его щёк. Когда вставали из-за стола, Теодор схватил руку прелестной кузины и нежно прижал к губам, Но в этот момент раздался шлепок, так что всё в зале зазвенело, Теодор, в ужасе отшатнувшись, схватился за щёку, которая распухла и стала красной, как вишня. И, как безумный, выбежал из зала. Все были страшно испуганы, особенно хорошенькая кузина, но не столько пощёчиной, которую дала невидимая рука, сколько ужасом и внезапным бегством Теодора. Казалось, немногие обратили внимание на безумные призрачные игры, но меня пробирал мороз".

"Теодор заперся у себя и не хочет ни с кем говорить. Его посещает врач".

"Прямо трудно поверить, на что способна стареющая кокетка! Амалия Симсон, особа, которая противна мне до глубины души, преодолела все преграды. Она вместе с приятельницей была у Теодора и уговорила его поехать в Тиргартен. Он обедал у банкира и, говорят, был в превосходном настроении, потом читал стихи, отчего разбежались все гости, так что в конце концов он остался наедине с очаровательной Амалией".

"Это ужасно, ужасно, в моей голове всё идёт кругом, я еле стою на ногах, как будто меня верят лопасти мельницы! Вчера меня пригласил на обед банкир Натанаэль Симсон. Я пошёл в надежде увидеть там Теодора. И вправду он был там, одетый элегантнее, то есть более причудливо и по-дурацки, чем когда бы то ни было, и вёл себя совершенно определённо как возлюбленный Амалии. Амалия, тщательно освежившая свои увядающие прелести, выглядела при вечернем свете хорошенькой и молодой, так что мне очень хотелось выбросить её из окна. Теодор пожимал и целовал её руки, она бросала вокруг победоносные взгляды. После обеда оба сумели сделать так, что остались наедине в кабинете. Я пошёл за ними и заглянул в приоткрытую дверь. Тут я вижу, что наш дурачок страстно обнимает злосчастную еврейскую девицу. И вдруг хлоп, хлоп, хлоп – поток пощёчин невидимой рукой. Теодор, полубезумный, шатаясь вышел в зал, хлоп, хлоп – пощёчины продолжаются, и, когда он без шляпы уже выбежал на улицу, всё ещё слышится хлоп, хлоп, хлоп… Амалия лежит в глубоком обмороке. Вокруг смертельно бледные лица гостей со следами потрясения. Никто не может вымолвить ни слова о случившемся. Ошеломлённые, все расходятся в полном молчании."

"Теодор не пожелал со мной разговаривать. Он послал мне только маленькую записку. Вот она:

"Вы видите, я оплетён таинственными, злыми силами. Я на грани отчаняия. Я должен вырваться, уехать. Назад в Мекленбург. Не покидайте меня. Не правда ли, мы едем вместе? Если Вы согласны, через три дня".

Я сделаю все необходимые приготовления к отъезду и, если будет на то воля божья, передам в твои объятия племянника, здорового и бодрого, свободного от власти всей этой призрачной нечисти".

Здесь будет к месту добавить ещё один небольшой листок из папки, по всей видимости, это копия записки, написанной барону Шнюспельпольдом:

"Так вот как Вы, Высокородный, следуете предписаниям, которые я дал Вам, чтобы завоевать руку принцессы? Если бы я мог себе представить, что Вы так легкомысленны, как это оказалось в действительности, никогда не стал бы я на Вас рассчитывать. Пророк Зифур, должно быть, обознался. Но есть и слово утешения. Поскольку в главном Вашем прегрешении повинны собственны не Вы, а происки старого еврея и его дочери, так как Вы действовали не по собственной воле, то волшебство не потеряло силы и всё может быть восстановлено, если Вы отныне будете следовать правилам в точности и прежде всего полностью избегать дома Симсона. Учтите, что банкир владеет некими искусствами, правда, их можно назвать всего лишь талмудическими, но они вполне способны погубить христианскую душу.

Имею честь с совершеннейшим почтением и т. д."

(Тотчас вручено Астариону для передачи).

Пятый листок

Этот листок написан рукою принцессы.

"Что за странное состояние, в котором я нахожусь вот уже несколько дней? Что случилось той ночью, когда я вдруг как будто бы отрешилась от самой себя, превратилась в сплошную нестерпимую боль, которая была в то же время страстной любовной тоской? Все мои мысли устремились к нему, моей печали, моей единственной надежде – но какая сила удерживает меня, чьи невидимые руки обхватили меня как будто в восторге страстного желания? И нет сил вырваться, как будто я только и могу существовать во власти этой силы. Она сжигает мне душу, как ярко пылающий огонь, но это пламя – чувства, желания, которых я не умею назвать! Апокатастос печален, опустил крылья и, когда он смотрит на меня, взгляд его полон сострадания и горя. А маг, наоборот, веселится, в радостном и бодром настроении, и мне в моей растерянности часто не удаётся держать его в надлежащих границах. Бедное сердце, оно разобьётся, если это состояние скоро не кончится. Здесь, в этих стенах, вдали от любимой родины…

Я плакала и сетовала вслух. Мария плакала вместе со мной, не зная, в чём моя мука, но тут Апокатастос вдруг встряхнул крыльями, чего давно уже не делал, и громко сказал: "Скоро! Терпение! Настало время для борьбы!" Казалось, он говорит с большим трудом. Потом он подлетел к шкафу, в котором, как я знала, маг держит герметически закупоренную капсулу, хранилище самой чудесной из его тайн. Апокатастос с силой ударил в замок шкафа, так что всё в нём задрожало, зазвенело, загудело. В это время вошёл маг и, увидев, чем занят попугай, как будто очень испугался. Апокатастос поднял такой пронзительный ужасный крик, какого я ещё никогда не слыхала, зашумел крыльями и бросился магу прямо в лицо. Маг, как обычно, зарылся в постель и с головой накрылся одеялом. Апокатастос сказал: "Ещё не время, но скоро, Теодорос". Нет, я не совсем одинока, Апокатастос – вот моя защита, Мария, милое дитя, очень испугалась и сказала, что всё это страшные вещи и ей боязно. Я напомнила ей о ночи Святого Иоанна, тогда она повеселела, уступила моим мольбам и осталась до позднего вечера. Я тоже успокоилась, мы пели, играли, шутили, смеялись. Даже игрушки из бумажника, цветок и лента, послужили нам для развлечения. Ах, радость была недолгой. Маг высунул голову и, только я хотела рассмеяться на его забавный вид ( он опять надел кружевной чепец), как вдруг вновь впала в то же ужасное состояние, маг неподвижно смотрел на меня своим ужасным взглядом, и мне казалось, что я даю кому-то пощёчины. Я ясно видела, что правой рукой непрерывно била по воздуху и ясно слышала звуки пощёчин. Ха, конечно, это подозрительность и злобность мага во всём виновата!

"Талисман сделает своё дело", – крикнул в этот момент Апокатастос. Во мне вновь проснулась радостная надежда. О, Теодорос!"

Из многочисленных записей барона Ахатиуса фон Ф. в этой связи приведём следующую:

"Если происходит что-то несуразное, то, значит, вслед за тем случится какая-то ещё большая дикость. Теодор начал уже приходить в себя от боли и отчаяния, жизнерадостный ритмейстер фон Б. Добился не только того, что он отменил свои планы путешествия в Мекленбург и остался в Берлине, но даже заставил его несколько отступить от своей строгой диеты. Место салями занял хороший итальянский салат и отлично приготовленный бифштекс, вместо пива от Иости появилась рюмка хорошего портвейна или мадеры. Но так как аппетит не был сразу удовлетворён, то два часа спустя в ресторации Ягора ещё раз поели и выпили и нельзя сказать, чтобы умеренно. Единственное, что было одобрено ритмейстером, это ранние прогулки в Тиргартен, которые он, правда, собирался превратить в прогулки конные. Странное состояние барона ритмейстер объяснял глубокой ипохондрией и считал верховую езду лучшим средством против неё, как и вообще универсальным средством против всяких жалоб. Однако барон никак не хотел соглашаться ввиду недавно пережитой катастрофы, а также из-за предостережений Шнюспельпольда. Впрочем, о бароне с полным правом можно было утверждать, что небо не одарило его слишком сильным характером и что он, подобно слабому тростнику, должен был сгибаться перед бурей, чтобы не сломаться. Так случилось, что однажды, когда он как раз отобедал в ресторации Ягора в обществе ритмейстера фон Б. И тот велел привести двух оседланных лошадей, барон дал себя уговорить, сел на лошадь и отправился с ритмейстером в Шарлоттенбург. Всё шло спокойно, без всяких бед. Ритмейстер не уставал хвалить барона за изящную и ловкую еду, и тот был несказанно рад, что наконец оценили и это преимущество, которое дала ему природа и искусство. Друзья с удовольствием выпили прекрасного кофе у мадам Паули и снова сели на лошадей. Совершенно естественно было то, что ритмейстер пытался узнать, в чём собственно причина странных перемен в поведении Теодора, его странного образа жизни, и так же естественно то, что Теодор толком ничего не мог сказать об этом. Не мог и не смел. Он говорил только о том, что все беды и муки, которые ему приходится переносить (имея в виду, вероятно, пощёчины, полученные от невидимой руки), происходят от Натанаэля Симсона и его жадной, корыстной дочки. Ритмейстер, давно уже питавший отвращение к отцу и дочери, принялся с энергией поносить старого еврея, не зная точно, что собственно он сделал барону плохого; барон тоже всё больше распалялся, в конце концов готов был приписать барону решительно всё, что произошло с ним плохого, и решил отомстить страшной местью. Полный горечи и гнева барон приблизился к загородному дому Симсона. Друзья поскакали через владения Хофегера улицей загородных вилл.

В открытом вестибюле дома барон увидел стол, за ним сидели Натанаэль Симсон с дочерью и множество гостей, после роскошного обеда подали десерт. Уже стемнело, зажгли светильники. Тут барона осенила блестящая мысль. "Сделай мне, – сказал он тихо ритмейстеру, – сделай мне одолжение, поезжай не спеша вперёд, а я раз навсегда положу конец мерзким шуткам коварного еврея и его предприимчивой дочери." "Только без глупостей, дорогой брат, довольно позориться перед людьми!" – сказал ритмейстер предостерегающе и медленно двинулся вниз по улице, как и просил Теодор. Тогда барон тихо, очень тихо приблизился к ограде. Свисавшие ветви дерева закрывали его так, что никто в доме не мог его заметить. И он закричал, изо всех сил стараясь придать своему голосу гулкое, глубокое, призрачное и ужасное звучание: "Натанаэль Симсон, Натанаэль Симсон, ты жрёшь вместе с семейством? Яд в твою пищу, проклятый жид! Твой демон зовёт тебя!" Прокричав эти слова, барон хотел одним прыжком оказаться в кустах и скрыться, как дух. Но судьба сулила приключению иной исход. Лошадь вдруг заартачилась, встала на дыбы, и все старания барона заставить её сдвинуться с места оказались напрасными. Натанаэль Симсон уронил от испуга вилку и ножик, гости окаменели, один поднёс стакан ко рту и крепко держал его, забыв, что собирался пить, другой взял в рот кусок торта и забыл проглотить. Потом услышали топот копыт и ржанье лошади, тогда все вскочили с мест и бросились к ограде. "Ах, ах, так это вы, барон? Добрый вечер, господин барон! Не хотите ли сойти с лошади, прекрасный демон?" Все кричали, перебивая друг друга, и хохотали так, что свет такого не видал, в то время как барон в гневе и полном отчаянии напрасно старался спастись от вихря язвительных убийственных насмешек. Ритмейстер, услышавший шум, понял, что с другом случилось новое несчастье и тотчас вернулся назад. Увидав его, лошадь барона сразу же обошлась, как будто с неё спали колдовские чары, и понеслась с бароном к Лейпцигским воротам совсем не диким, а самым обычным галопом. Ритмейстер, не оставляя друга, скакал рядом с ним.

"О, лучше бы мне не родиться на свет, о, если бы не было этого дня!" воскликнул барон трагически, когда оба спешились около дома барона. "Чёрт, продолжал он, ударяя себя по лбу кулаком, – чёрт бы побрал верховую езду и всех лошадей вместе с ней. Самый страшный позор принесла она мне сегодня!" "Видишь, – заговорил ритмейстер спокойно и невозмутимо, – видишь, дорогой брат, вот ты опять пытаешься свалить на верховую езду и на благородное лошадиное племя то, в чём виноват лишь ты один. Если бы ты спросил меня заранее, может ли мой конь участвовать в демонических заговорах, я сказал бы – нет, и ничего бы не произошло". Страшное подозрение закралось в душу барона также и в отношении Шнюспельпольда, потому что к ужасу своему он заметил его среди гостей банкира.

"Господин барон!

Ваше поведение вчера у ограды моего загородного дома было отвратительно смешным. Никто не может обижаться, только Вас постигла беда и насмешки. Но и я, и моя дочь просим Вас в будущем не появляться в нашем доме. Я скоро возвращаюсь в город; если Вы, дорогой господин барон, опять хотите делать сделки с хорошими бумагами, прошу не пройти мимо моей конторы. Остаюсь преданнейшим и т. Д.

Берлин, такого-то…

Натанаэль Симсон

(за себя и дочь Амалию Симсон)".

Шестой листок

Здесь также можно соединить три листка, так как в известном смысле они составляют конец тех приключений, которые произошли с бароном Теодором фон С. И с прекрасной гречанкой. На первом листке письмо ассистента канцелярии Шнюспельпольда барону Теодору фон С. Вот его текст:

"Высокородный господин барон!

Наконец – благодарение тёмным силам – я могу окончательно спасти Вас от Вашей безутешности и сообщить Вам заранее, что колдовство удалось, и Ваше счастье, а также и моё, окончательно закреплено. Я уже говорил, что планеты благоприятствуют Вам, то, что для других становится источником ущерба, Вас приводит к цели. Дурацкий эпизод у сада Симсона, свидетелем которого мне случилось быть, как раз и разрушил чары, которыми коварный старик хотел Вас опутать. К этому присоединилось и то, что последние две недели Вы строго следовали моим предписаниям, не выходили из дому и, тем более, не поехали в Мекленбург. Правда, это произошло оттого, что после этого события, где бы Вы ни появлялись, Вас всюду встречали насмешками, а для путешествия Вам недоставало ожидавшегося векселя, но это всё равно. В ближайшую ночь равноденствия, т. е. в ночь с сегодняшнего дня на завтра колдовство завершится, принцесса будет привязана к Вам навсегда и больше никогда не сможет от Вас оторваться. Когда часы пробьют двенадцать, Вы должны быть в греческом одеянии в Тиргартене у статуи Аполлона, там будет торжественно заключён союз, который ещё через несколько дней будет торжественно скреплён по всем правилам ритуала греческой церкви. Необходимо, чтобы во время церемонии в Тиргартене Вы вели себя прилично и точно следовали знакам, которые я подам. Итак, мы встретимся этой ночью ровно в двенадцать часов, в греческом платье.

С совершеннейшим и т. д.

(Вручено Астариоту для передачи)".

Второй листок написан очень изящным почерком, вполне разборчиво, этот почерк ещё не встречался. Вот что там сказано:

"На той самой скамье в Тиргартене, на которой он нашёл роковой бумажник, сидел барон Теодор фон С., закутанный в пальто, в греческом тюрбане на голове. Со стороны города раздавался колокольный звон. Пробило полночь. Сильный ветер шумел в деревьях и кустарнике, летали ночные птицы, со свистом рассекая воздух, становилось всё темнее, время от времени свет луны пробивался сквозь облака, лучи освещали деревья, и тогда казалось, что странные призрачные образы перебегают по аллеям и шёпотом ведут свои призрачные разговоры, играя в таинственную и странную игру. В глубоком ночном одиночестве барона охватил страх. "Так вот начало праздника любви, который тебе обещан? Силы небесные! Если бы мне догадаться наполнить охотничью фляжку ямайским ромом и без ущерба для греческого одеяния повесить её на шею, подобно вольным стрелкам, я мог бы сейчас глотнуть оттуда".

В этот момент невидимые руки сняли пальто с плеч барона. Он в ужасе вскочил, собираясь бежать, но тут сквозь лес пролетел дивный мелодичный звук, ему ответило отдалённое эхо, ветер зазвучал нежнее, месяц победно рассёк облака и осветил прекрасную высокую фигуру, окутанную вуалью. "Теодорос", – выдохнула она, откидывая вуаль. О небесное блаженство! Барон узнал принцессу в роскошном греческом наряде, в тёмных волосах её сверкала диадема. "Теодорос, – сказала принцесса голосом, полным любви, – мой Теодорос, да, я нашла тебя, я твоя, возьми это кольцо". В этот момент в лесу как будто бы прозвучал громовой раскат, высокая женщина величественной стати с серьёзным и статным лицом вдруг встала между бароном и принцессой. "Апономерия, – закричала принцесса, как будто с радостью проснувшись от страшного сна, и бросилась на шею старой даме, смотревшей на барона пронизывающим страшным взглядом. Обнимая принцессу одной рукой, подняв другую высоко к небу, она заговорила торжественно и проникновенно: "Разрушена адские чары чёрного демона, он в позорном плену – ты свободна, высокородная княгиня, о, мой дорогой ангел, моё любимое дитя, смотри, смотри, вот он, твой Теодорос!" Ослепительный блеск засиял вокруг, в нём показалась высокая фигура героя на боевом коне, в руках трепещущее знамя, на одной стороне его красный крест в сиянии лучей, на другой встающий из пепла феникс!"

Здесь рассказ обрывается, ни о бароне Теодоре фон С., ни об ассистенте канцелярии Шнюспельпольде больше ничего не сказано. На третьем, последнем листке всего несколько слов, написанных рукой принцессы.

"О, силы небесные, злобный маг заманил меня на самый край пропасти, голова моя закружилась, я готова была упасть! И тут ты разрушила колдовство, о, Апономерия, моя вторая мать! Ха, я свободна, свободна! Путы разорваны! Он мой раб, я могла бы его растоптать, если бы не сострадание к его жалкому положению! Я хочу великодушно оставить ему его магические инструменты. Теодорос, я видела тебя в зеркале, из него мне навстречу сияет счастливейшее будущее! Да, я сплетаю из пальмы и лавра венок, который украсит твою корону! О! Стой, моё сердце! Не разорвись от беспредельного восторга! Нет! Я буду терпеть и ждать до тех пор, когда придёт время и Теодорос меня позовёт! Апономерия со мной, а маг укрощён!"

На полях этого листка Шнюспельпольд написал мелким почерком:

"Я подчиняюсь своему жребию. Принцесса так добра, что он остаётся довольно сносным. Она оставила мне косу и ещё кое-что из игрушек вдобавок. Один Бог знает, как мне теперь придётся жить в Греции. Я расплачиваюсь за собственную глупость, потому что, несмотря на все мои каббалистические знания, я всё-таки не понял, что фантазёр и франт ещё меньше годится для высоких целей, чем пробковая затычка, и что Терапим пророка Зифура был куда более разумным существом, чем господин барон Теодор фон С., и гораздо скорее мог сойти за возлюбленного принцессы Теодороса Капитанаки".

Остаётся ещё несколько записей барона Ахатиуса фон Ф.

"История наделала много шума в Б. Промокший до костей, одеревеневший от холода, вскоре после полуночи твой племянник появился у Кемпфера. Ты знаешь, что это название увеселительного заведения в Тиргартене. Он был одет в странное турецкое или, как говорят, новогреческое платье и попросил поскорее подать ему чаю с пуншем или с ромом, иначе он сейчас умрёт. Чай подали. Но вскоре он стал говорить какую-то бессмыслицу, так что Кемпфер, который, к счастью, знал барона, часто бывавшего у него, решил, что барон тяжело заболел и велел в карете отвести его домой. Весь город думает, что он сошёл с ума, и то, что он вытворял в последнее время, считает признаками болезни. Однако, по мнению врачей, у него только очень высокая температура. Правда, бред у него весьма странный. Он говорит о каббалистических ассистентах канцелярии, которые его заколдовали, о греческих принцессах, магических бумажниках, прорицателях-попугаях, всё наперемешку. Но главное, что он всё время повторяет, это рассказ об Энпузе, с которой он был обручён, потом изменил ей, и теперь она из мести высосет его кровь, так что спасенья нет, он должен умереть".

"Ты можешь совершенно успокоиться, мой друг! Твой племянник на пути к полному выздоровлению. Чёрные мысли всё больше отходят, и он уже способен наслаждаться всем тем прекрасным, что предлагает ему жизнь. Так, например, вчера он был безмерно счастлив видеть новомодный фасон шляпы, в которой посетил его граф фон Е., так что, сидя в постели, он надел её сам и попросил подать зеркало. Он уже ест телячьи котлеты и пишет стихи. Самое позднее через месяц я привезу тебе племянника в Мекленбург, в Берлине он не должен оставаться, я уже говорил, что его истории наделали здесь шума, и стоит ему появиться, как вновь начнутся разговоры и т. д."

"Итак, после двухлетнего отсутствия твой племянник вернулся? Правда ли, что он был в Греции? Не думаю. Его таинственный вид, то, что он каждую минуту вставляет фразы: "Да, тот, кто не был в Мореа или на Кипре" и т. д. для меня это доказательство того, что он там не был. Очень жаль, что твой племянник, если он действительно был в Греции, не посетил Антициру и остался всё тем же фантазёром, каким был всегда. Апропо, посылаю тебе берлинский Карманный календарь 1821-го года. Здесь под заголовком "Ошибки" Фрагмент из жизни одного фантазёра" напечатан рассказ о некоторых приключениях твоего племянника. Теодора этот рассказ удивляет. Может быть, он увидит, как в зеркале, как он курьёзно выглядит, ему станет стыдно и он исправится. Было бы хорошо, если бы и новые приключения могли быть напечатаны до того, как он покинет Берлин и т. д."

Послесловие

Благосклонному читателю, должно быть, не будет неприятно узнать, что посланный, которого Гф. Отправил с запиской к господину ассистенту канцелярии Шнюспельпольду, принёс её назад нераспечатанной и сообщил, что, по словам хозяина дома, вышеупомянутый господин не живёт и никогда не жил по этому адресу. Несомненно одно: принцесса поручила магу передать свои записки Гф., и маг вынужден был это сделать, но, будучи не в состоянии удержаться от злобного коварства, написал сначала грубое письмо, а потом нагло мистифицировал доброго Гф. Отвратительной игрой химер.

То, что наступил момент, предсказанный княгине в Тиргартене, что знамя с красным крестом и фениксом действительно развевается и что вследствие этих событий княгиня вернулась на родину – это понятно из стихов, направленных Гф. Для Гф. Эти стихи потому являются милой и дорогой памятью о необыкновенной личности, что в них изображён как маг, к тому же добрый маг, не имеющий ничего общего с бесовским колдовством. Такого с ним ещё никогда не бывало.

Чудесным представляется также и то, что события, которые просто как фабула были, казалось, взяты буквально ниоткуда в прошлом (1820 году), так сказать, намёки наугад, в этом 1821-м году вдруг получили реальные основания.

Кто знает, какой Теодорос в этот момент держит знамя с крестом и фениксом!

Очень жаль, что нигде во фрагментах не названо имя юной греческой княгини, поэтому Гф. Также не имел возможности его узнать, что и послужило единственным препятствием к тому, чтобы обратиться в бюро регистрации приезжих и узнать о молодой аристократке из Греции, покинувшей Берлин в конце мая.

Ясно одно, что эта дама не была мадам Бублина, участвовавшая в осаде Наполи ди Романья, потому что невеста князя Теодороса, хотя и преисполнена любви к своей родине, но она не героиня, что совершенно ясно из её стихов.

Если бы кому-нибудь из благосклонных читателей вдруг случилось узнать какие-то подробности о неизвестной княгине или о чудаковатом ассистенте канцелярии Шнюспельпольде, то Гф. Покорнейше просит благоволить ему об этом сообщить через любезную достопочтенную редакцию календаря.

Написано в июне 1821-го года.

Table of Contents

Эрнст Теодор Амадей Гофман Тайны

Странная переписка автора с разными лицами (вместо вступления)

Первый листок

Второй листок

Третий листок

Четвёртый листок

Пятый листок

Шестой листок

Послесловие