Annotation

Произведения Э.Ф.Рассела хорошо известны нашим читателям, поэтому не стоит пересказывать сюжет романа «Война с невидимым врагом», следует лишь заметить, что он не разочарует поклонников творчества писателя.

- Эрик Френк Рассел

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

Эрик Френк Рассел

Война с невидимым врагом

1

Крепче, чем Форт Нокс, мрачнее, чем Алькатраз, неприступней Бастилии, таинственней Кремля — серое здание из алюмоцемента, крепость, в которой всего лишь две бдительно охраняемые двери. Много лет глаза врагов тщетно ищут трещину в этих стенах, слабинку в охране. Нерушимая твердыня — национальный научный центр. Здесь решались судьбы мира, здесь созидалось будущее, его процветание или погибель. Режим секретности вечной повивальной бабкой стоял над колыбелью будущего. И, конечно, прозевал самое главное.

Бессмысленно кидаться на эти стены извне. Но можно взорвать их изнутри…

Несмотря на хитрости и предосторожности, очевидное было упущено. Люди, стоящие высоко на лестнице научного центра, были блестящими специалистами каждый в своей сфере и полные невежды в других областях. Главный бактериолог мог часами рассказывать о новом вирусе и не мог ответить на такой вопрос: сколько спутников имеет Сатурн. Главный баллистик мог быстро нарисовать сложнейшую шую траекторию движения тела, но не мог сказать, к какому классу относится опоссум, — к лошадям, оленям или жирафам. Все предприятие было напичкано высококвалифицированными специалистами, там не было лишь такого, который мог бы заметить и дать оценку признакам, становившимися уже явными.

Например, никто не придавал значения тому факту, что если служащие и смирились с постоянными подслушиваниями, подсматриваниями и периодическими обысками, то большинство из них ненавидели принятую для административного удобства цветовую систему. Цвет стал символом престижа. Служащие желтого отдела считали себя обделенными по сравнению со служащими голубого отдела, хотя и те и другие получали одинаковое жалованье. Человек, работающий за красными дверями, считал себя на голову выше, чем служащий находящийся за белыми. И так далее.

Женщины, которые всегда были ревнивы к чужому благополучию, раздули это еще сильнее. Женщины-служащие и жены работников в своих связях твердо придерживались кастового принципа. Жены работников черного отдела считали себя выше остальных и гордились этим, а жены работников белого отдела очень на это сердились. Сладкая улыбка, воркующий голос и в то же время по-кошачьи показанные когти были нормальной формой приветствия у них.

Такое положение дел было принято всеми и рассматривалось просто как заведенный порядок. Но это был далеко не простой порядок, а прямое доказательство, что в центре работают обычные люди, а не стальные роботы. Отсутствующий специалист — грамотный психолог — мог увидеть это с первого взгляда, даже если бы он и не мог отличить системы навигации ракеты от системы наведения той же ракеты.

Вот в этом-то и была главная слабость. Не в бетоне, граните или стали, не в механизмах или электронных устройствах, не в режиме, не в предосторожностях, не в бюрократии, а просто — во плоти и крови.

Отставка Хаперни принесла больше раздражения, чем тревоги. Он был специалистом по глубокому вакууму. Все, кто его знал, считали его умным, работящим и спокойным, как гипсовая статуя. Насколько было известно, его ничего не беспокоило, кроме работы. То, что он был холостяком, рассматривалось как доказательство преданности делу.

Байтс, начальник отдела, и Лендлер, начальник охраны, вызвали его для собеседования. Они сидели рядом за большим письменным столом, когда Хаперни, шаркая ногами, вошел в кабинет и, мигая, уставился на них сквозь толстые стекла очков. Байтс взял из стопки лист бумаги и положил его перед собой.

— Мистер Хаперни, я только что получил вот это. Ваше заявление об отставке. В чем дело?

— Я хочу уйти, — ответил Хаперни, нервно двигая руками.

— Почему? Вы нашли себе лучшее место где-нибудь еще? Мы должны это знать.

Хаперни начал шаркать ногами. Вид у него был довольно несчастный.

— Нет, я не нашел еще другой работы. Да я и не искал. Пока что нет. Может быть, потом.

— Тогда почему вы решили уйти? — спросил Байте.

— С меня довольно, — сказал Хаперни смущенно и взволнованно.

— Довольно? — скептически переспросил Байтс — Довольно чего?

— Работы здесь.

— Давайте говорить прямо, — настаивал Байтс. — Мы вас ценим. Вы работаете здесь уже четырнадцать лет. До сих пор вы, казалось, были довольны. Ваша работа считалась первоклассной, и никто никогда не критиковал ее или вас. Если вы будете продолжать в том же духе, вы обеспечите себя до конца своих дней. Вы действительно хотите отказаться от выгодной и интересной работы?

— Да, — подтвердил Хаперни.

— И не имеете ничего лучшего в перспективе? — Именно так.

Откинувшись на спинку стула, Байтс уставился на него и задумался.

— Знаете, что я подумал? Вам стоит показаться врачу.

— Я не хочу, — ответил Хаперни. — Более того, мне это не надо, и я не буду этого делать.

— Врач может просто определить, что вы страдаете неврозом в результате того, что много и упорно работали. Он, может быть, просто порекомендует вам долгий и полный отдых, — настаивал Байтс. — Вы можете тогда взять оплачиваемый отпуск. Поехать куда-нибудь в спокойное местечко, порыбачить и в положенное, время вернуться — такой же блестящий, как миллион долларов.

— Я не интересуюсь рыбалкой.

— Какой же черт вас тогда интересует? Что вы собираетесь делать после того, как уйдете отсюда?

— Поеду куда глаза глядят, попутешествую немного. Мне хочется быть свободным и ехать, куда захочу.

Нахмурившись, вступил Лендлер.

— Вы хотите выехать из страны?

— Не сразу, — ответил Хаперни.

— Вы еще ни разу не запрашивали заграничного паспорта, — продолжал Лендлер. — Я должен предупредить, что вам придется ответить на много нескромных вопросов, если вдруг запросите этот паспорт. Вы были допущены к информации, которая может быть полезна врагу. Правительство не может игнорировать этот факт.

— Вы хотите сказать, что я намереваюсь торговать этой информацией? — спросил Хаперни, слегка покраснев.

— Совсем нет. По крайней мере, не при этих обстоятельствах, — горячо заявил Лендлер. — На данный момент ваша репутация безупречна. Никто не сомневается в вашей преданности. Но…

— Что но?

— Обстоятельства могут измениться. Субъект, который просто ездит по стране, без работы, без каких-либо источников доходов, в конце концов встает перед финансовой проблемой. И тоща он получит свой первый опыт в испытании бедностью. Его убеждения начнут меняться. Вы понимаете, что я хочу сказать?

— Я найду работу когда угодно и где угодно, если мне понадобится.

— Ах так! — вмешался опять Байте, ехидно подняв брови. — Кому это, интересно, пригодится специалист по глубокому вакууму?

— С моей квалификацией я могу и посуду мыть, — отрезал Хаперни. — Если вы не возражаете, я бы хотел решать свои проблемы сам, на свой манер. Это ведь свободная страна, не так ли?

— Мы просто хотим внести ясность, — с угрозой в голосе сказал Лендлер.

Байтс глубоко вздохнул и возразил:

— Если человек настаивает на том, чтобы стать сумасшедшим, то мне его не удержать. Так что я принимаю его отставку и передаю его дело в штаб-квартиру. Если они решат, что вас надо пристрелить до рассвета, то это будет на их совести. — он махнул рукой. — Хорошо, идите, я все сделаю.

Когда Хаперни вышел, Лейдлер сказал:

— Ты заметил его реакцию, когда сказал, что его надо пристрелить до рассвета? Мне она показалась чересчур острой. Может быть, он чего-то боится?

— Иллюзия, — возразил Байтс. — Я думаю, он просто поддался естественному зову природы.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Он просто задержался в сексуальном развитии, а сейчас созрел. Даже в сорок два не поздно заняться тем, чем занимаются в юности. Бьюсь об заклад, что он пустился отсюда во всю прыть, как разгоряченный бык. И так и будет скакать, пока не наткнется на подходящую самку. Тогда он ею воспользуется по прямому назначению, остынет и захочет обратно на свою работу.

— Возможно, ты и прав, — согласился Лендлер, — но я бы на это свои деньги не поставил. Нутром чую, что его что-то беспокоит. Хорошо бы узнать причину.

— Не тот тип, чтобы психовать, — заверил его Байтс. — Никогда таким не был и никогда не будет. Все, что он хочет, это поваляться с кем-нибудь на сене. А против этого нет закона, не так ли?

— Иногда я думаю, что такой закон не мешало бы принять, — многозначительно молвил Лендлер. — Во всяком случае, когда высококвалифицированные специалисты вдруг впадают в лирику, я не могу рассматривать это просто как начало брачного сезона. Здесь могут быть более глубокие причины. Нам надо знать о них.

— И что?

— За ним надо вести наблюдение, до тех пор, пока мы не убедимся, что он не сделает никакого вреда и не намерен это сделать в будущем. Пара агентов из контрразведки потаскается за ним это время. Это, правда, стоит денег.

— Не из твоего же кармана, — заметил Байтс.

— Конечно, нет.

— Так чего волноваться?

Новость об отставке Хаперни растеклась но центру, но обсуждалась как бы между прочим. В столовой Ричард Брансон, металлург из зеленого отдела, упомянул об этом своему сослуживцу Арнольду Бергу. В дальнейшем они будут участниками еще более таинственных событий, но тогда ни один ив них об этом еще и не подозревал.

— Арии, ты слышал, что Хаперни собрался слинять?

— Хм, неужели задержка с результатами но его тематике так его разбила? Или, может, ему где-нибудь предложили большие деньги?

— Нет, — возразил Берг, — он сказал, что устал от режима и хочет какое-то время пожить свободно. В нем просто проснулся цыган.

— Странно, — пробормотал Брансон. — Он никогда не казался мне непоседой. Всегда был таким домоседом, прочным как окала.

— Да, он никогда не производил впечатления бродяги, — согласился Берг. — Но ты же знаешь, недаром говорят: чужая душа — потемки.

— Может, ты и прав. Я сам иногда устаю от этих порядков. Но уж, конечно, не настолько, чтобы бросить хорошую работу.

— Тебе надо содержать жену и двух наследников, — возразил Берг. — У Хаперни — никого, кроме него самого, нет. Он может делать все, что захочет. Если он хочет поменять профессию научного работника на уборщика мусора, я могу пожелать ему только удачи на новом поприще. Кто-то должен для нас и помои убирать, а то мы все в них утонем. Ты об этом не думал?

— Мои мысли заняты более высокими делами, — уклончиво ответил Брансон.

— Твои мысли опустятся, если твои завязни двор будет утопать в помоях, — пообещал Берг.

Проигнорировав последнее замечание, Брансон сказал:

— Хаперни — зануда, но не дурак. У пего блестящая голова, хоти он и тугодум. Если уж он уходит, то это, несомненно, но важной причине, но он достаточно умен, чтобы не афишировать эту причину.

— Например, какую?

— Не знаю. Я могу только догадываться. Может, он нашел себе работу где-нибудь в другом государственном центре, но ему велели держать язык за зубами.

— Может быть. В этом нестабильном мире вое может быть. В один прекрасный день я сам могу исчезнуть и сделать карьеру как стриптизный танцор.

— С таким-то пузом?

— Это может подогреть интерес, — хохотнул Берг, любовно похлопывая себя но животу.

— Ну, пусть будет так, — Брансон помолчал, потом сказал: — Теперь, когда я думаю об этом, мне кажется, что это место становится все более и более гнилым.

— Все, что можно рассматривать как бремя для налогоплательщиков, должно получать время от времени толчок, — пояснил Берт. — Всегда есть кто-нибудь, кто воюет с расходами.

— Я не имею в виду разговоры о новых сокращениях в бюджете. Я думаю о Хаперни.

— Его уход работы не остановит, — заверил его Берг. — Просто небольшие затруднения. Для того, чтобы найти специалиста, надо приложить усилия и потратить время. Количество таких специалистов не безгранично.

— Точно. А мне кажется, что за последнее время такая трата сил и времени происходит все чаше и чаще.

— С чего ты взял? — спросил Берг.

— Я здесь уже восемь лет. За первые шесть лет наши потери были вполне разумными, и их можно было предсказать. Мужики достигали шестидесяти пяти и пользовались своим правом на пенсию. Другие продолжали работать и через какое-то время умирали или заболевали. Несколько молодых загнулись от естественных причин, да и то это были вполне заменяемые работники. И так далее. Как я уже сказал, потери можно было предвидеть.

— Ну?

— А теперь посмотрим на последние два года. Кроме нормального количества ушедших в отставку, переведенных на другую работу, умерших, появились такие, которые исчезли по менее обычным причинам. Например, были Маклайн и Симпсон. Поехали в отпуск на Амазонку и прямо как растворились, никаких следов не нашли до сих пор.

— Это было полтора года тому назад, — согласился Берг. — Бьюсь об заклад, что они давно мертвы. Могло произойти все что угодно: утонули, змеиный укус, лихорадка или просто их живьем съели пираньи.

— Потом был Хакобер. Женился на состоятельной даме, у которой был замок где-то в Аргентине. Поехал туда помочь по хозяйству. Но вряд ли этот очень способный химик мог точно сказать, из какого конца коровы раздается «му».

— Он мог этого и не знать. Но выучил бы из-за любви и денег. Это стоит усилий. Дай мне шанс, я бы сумел.

— Хендерсон, — продолжал Брансон, не обращая внимания на замечание, — та же история, что и с Хаперни. Попросил отставку. Я слышал, что потом его видели где-то на западе, он там заимел промтоварный магазин.

— А я слышал, что как только его там обнаружили, то тут же он исчез опять, — заметил Берг.

— Да, ты напомнил мне о слухах. Так вот, был еще один слух, о Мюллере. Его нашли застреленным. Заключение: смерть от несчастного случая. По слухам это было самоубийство. А ведь Мюллер не имел каких бы то ни было причин лишать себя жизни, и он не был похож на идиота, который небрежно обращается с оружием.

— Ты хочешь сказать, что его убили? — спросил Берг, подняв брови.

— Я хочу сказать, что его смерть была странной, мягко говоря. К этому прибавь случай с Арваньяном, который произошел пару месяцев назад. Свалил свою машину с набережной прямо в воду на глубину сорок футов. Сказали, что он был в обморочном состоянии. Ему тридцать два года, атлетического сложения и прекрасного здоровья. Версия с обмороком не кажется мне слишком убедительной.

— И какое у тебя медицинское звание?

— Никакого, — согласился Брансон.

— Ну, а парень, который выдвинул версию с обмороком, опытный доктор. Я думаю, он знал, что говорил.

— А я и не говорю, что не знал. Я только сказал, что он сделал подходящую догадку, а не поставил диагноз. Но догадка есть догадка, а не диагноз. И это не зависит от того, кто ее выдвинул.

— У тебя есть лучшее предположение?

— Да. Если бы Арваньян был любителем закладывать за воротник и вел бы машину в пьяном виде, то в этом случае все сходится. Но, насколько я знаю, он не был любителем выпить. Не был он и диабетиком. — Брансон задумался на минуту и добавил: — Может, он заснул на рулем?

— Вполне возможно, — согласился Берг, — со мной самим такое произошло много лет назад. Я заснул от долгой монотонной дороги в темноте, от шуршания шин и пляски огней от фар на шоссе. Я зевнул несколько раз и потом — бам! Очнулся на полу с портфелем на голове. Этот случай встряхнул меня на несколько недель, скажу я тебе.

— Арваньян недолго был в пути. Он проехал точно двадцать четыре мили.

— Ну и что? Он мог от переутомления задремать после рабочего дня. Может, он до этого не выспался. Несколько испорченных ночей могут подкосить человека. Он может в таком состоянии уснуть где угодно.

— Ты прав, Арни. Как отец двоих детей я знаю, что это такое. Недосыпание может свалить человека. И это заметно по его работе. — Брансон постучал по столу, подчеркивая свои слова. — По работе Арваньяна этого не было заметно.

— Но…

— Более того, он по всем данным ехал домой. А набережная была в стороне от прямой дороги домой. Он делал крюк в три мили. Зачем? Чтобы попасть туда?

— Понятия не имею.

— И я тоже. Это выглядит, как самоубийство. Вполне возможно, это и не было самоубийством. Никто не знает, что произошло. У меня такое чувство, будто во всем происходящем есть что-то странное. Это все, что я знаю.

— Ты чересчур подозрителен, — заметил Берг. — Тебе бы надо стать частным детективом, и открыть сыскное агентство.

— Слишком беспокойно и никаких гарантий, — ответил Брансон.

Он взглянул на часы и вздохнул:

— Пора вкалывать…

Через два месяца Берг исчез. В течение десяти дней, предшествовавших его исчезновению, Берг был тихим, задумчивым и молчаливым. Брансон, который работал рядом с ним, первые дни относил это просто на счет плохого настроения. Но постепенно он начал беспокоиться и как-то поинтересовался:

— Что-нибудь случилось?

— А?

— Я говорю, у тебя что-нибудь случилось? Ты ходишь нахохлившись, как наседка.

— Я этого не замечал, — возразил Берг.

— Так обрати внимание на это теперь, когда я тебе сказал. Ты хорошо себя чувствуешь?

— Со мной все в порядке, — отмахнулся Берг, — не может же человек постоянно трепаться.

— Про тебя-то уж такого не скажешь.

— Ну вот и нормально. Я говорю, когда мне этого хочется, и молчу, когда хочу.

После этого молчание уже не нарушалось. В последний день от Берга слышали только слова, которые были необходимы но работе. На следующий день он не появился. В обед Брансона вызвали в кабинет Лейдлера. Лейдлер поприветствовал его, нахмурившись, и указал на стул.

— Садитесь. Вы работаете вместе с Бергом, не так ли? — Да.

— Вы с ним в дружеских отношениях?

— В достаточно хороших, но я бы не назвал это дружбой.

— Что вы хотите этим сказать?

— Мы вполне сработались, — ответил Брансон. — Он понимает меня, а я его. Каждый из нас знает, что он полностью может положиться на другого. Вот и все.

— Чисто рабочие отношения?

— Да.

— А вне работы вы не общаетесь?

— Нет, вне работы у нас нет никаких контактов.

— Хм, — Лейдлер был разочарован. — Он сегодня не появился на работе. И никаких объяснений не оставил. Вы не знаете, в чем тут дело?

— Нет. Вчера он ничего не говорил. Может, он болен?

— Нет, — возразил Лейдлер. — У нас нет медицинского сертификата.

— Прошло еще слишком мало времени. Бели сертификат послали сегодня, то вы сможете получить его только завтра.

— Он мог позвонить, — настаивал Лейдлер. — Знает же, как пользоваться телефоном. Он уже вполне взрослый для этого. И даже если он где-нибудь прикован к постели, то мог попросить кого-нибудь позвонить там.

— Может быть, его привезли в больницу в таком состоянии, что он не мог говорить, — предположил Брансон. — Такое иногда случается. Во всяком случае, телефон работает в оба конца. Если бы вы сами позвонили ему…

— Гениальная идея! Это делает вам честь, — огрызнулся Лейдлер раздраженно. — Мы звонили ему два часа назад. Никто не подходит. Затем позвонили соседу. Сосед поднялся и несколько минут колотил в дверь. Никакого ответа. Сосед нашел хозяина, и они открыли дверь запасным ключом. Осмотрели дом. Никого. Квартира в обычном состоянии, ничего необычного они не заметили. Хозяин не знает, когда Берг вышел из дому и, кстати говоря, приезжал ли он вчера вечером домой, тоже не знает. — Лейдлер потер подбородок, немного подумал, потом продолжил: — Берг разведен. Вы не знаете, у него есть какая-нибудь знакомая?

Брансон задумался:

— Случайно он упоминал о девушке, с которой встречался и которая ему нравилась. Он упоминал о ней четыре или пять раз. Но мне кажется, это все не настолько серьезно. Просто развлечение. В отношении к женщинам он напоминал замороженную рыбу, и они это чувствовали, по крайней мере, большинство из них, и платили ему тем же.

— В таком случае не похоже, чтобы он проспал в каком-нибудь любовном гнездышке, — вздохнул Лейдлер, потом добавил, — если только он не восстановил отношения со своей прежней женой.

— Сомневаюсь.

— Он говорил о ней в последнее время?

— Нет. Я думаю, что он вообще не вспоминал о ней. По его словам, они были совершенно несовместимы, но выяснили это только после свадьбы. Ей нужна была страсть, а ему — покой. Она называла это интеллектуальным мучением и выбросила его за борт. Через несколько лет она вышла замуж снова.

— В его личном деле сказано, что у него нет детей, а ближайшим родственником является его мать. Ей восемьдесят лет.

— Может, с ней плохо, и он помчался к ней? — предположил Брансон.

— Как мы уже говорили, у него был целый день, чтобы позвонить нам. А он не позвонил. Более того, с его матерью все в порядке. Мы проверили это совсем недавно.

— Тогда ничем не могу помочь.

— Нет, можете, — возразил Лейдлер. — Последний вопрос. Есть еще кто-нибудь в центре, кто мог бы быть хорошо информирован о личных делах Берга? Кто-нибудь, кто разделяет его вкусы и хобби? Кто-нибудь, кто может с ним проводить выходные дни?

— Никого из таких людей я не знаю. Берг не был замкнутым, но и общительным его не назовешь. Полное ощущение, что после работы он вполне удовлетворен своей собственной компанией. Я всегда на него смотрел как на очень самодовольного индивидуума.

— Ну, если завтра он появится на работе с улыбкой во всю рожу» то ему понадобятся все его самодовольство, так как он тут же попадет на ковер за прогул без уважительной причины и без предупреждения. Это против правил и заставляет нас волноваться. Правила созданы не для того, чтобы их нарушать. А мы не любим волноваться, — закончил Лейдлер с нотками раздражения и властности в голосе. — Если он появится или вы услышите о нем что-нибудь из каких-либо источников, ваш долг немедленно сообщить нам.

— Я обязательно так и сделаю, — пообещал Брансон.

Покинув кабинет Лейдлера и отправившись в свой зеленый отдел, Брансон все время думал о происшедшем. Может быть, ему следовало рассказать Лейдлеру о недавнем разговоре или о подозрениях Берга? Но что это даст? Он не может ничего этого объяснить. А может, следовало рассказать о недавней грубости Берга? Может быть, он просто, сам того не желая, оскорбил Берга? Но Берг не похож на человека, который долго носит в себе обиду. И еще меньше он похож на человека, который будет отсиживаться в укромном местечке, как обиженный ребенок.

Обдумывая и взвешивая все это, он вспомнил замечание Берга несколько месяцев тому назад: «В один прекрасный день я сам, может быть, исчезну и сделаю карьеру стриптизного танцора». Что это — простая шутка, или здесь скрыт какой-то смысл? И если в этом есть смысл, то что Берг подразумевал под «стриптизным танцором»? Все это были вопросы без ответов.

— Да Бог с ним, — подумал про себя Брансон, — у меня довольно своих собственных проблем. Во всяком случае, он наверняка завтра появится с какой-нибудь уважительной причиной.

Но Берг не появился ни завтра, ни послезавтра. Он исчез навсегда.

2

В следующие три месяца пропали еще три высококвалифицированных специалиста при обстоятельствах, которые могли и должны были вызвать тревогу, но не вызвали. Один, так же, как Берг, просто исчез в неизвестном направлении, очевидно, следуя своей прихоти. Два других ушли официально, сославшись на малоубедительные обстоятельства, которые только усилили гнев Байтса и Леидлера. Последний решил, что в связи с этим надо что-то делать. В свободной стране каждый может оставить свою работу и искать другую без того, чтобы его арестовывали за недостаточную откровенность или заставили сделать лоботомию! Потом пришла очередь Ричарда Брансона. Мир начал для него распадаться в пятницу, тринадцатого. До этого дня он жил в приятном удобном мире, не обращая внимания на некоторые недостатки. В нем были досадные случайности, рутина, скука и соперничество, страх и тысяча разных других неприятностей, которые переживает каждый человек. Но жизнь надо прожить. Жизнь полна мелочей, которые мы принимаем как должное и почти не замечаем их, пока они не исчезнут.

Каждое утро в восемь десять отходил поезд. Те же лица, тот же шелест разворачиваемых газет и тот же гул голосов при разговоре. Или вечерняя дорога домой вдоль обсаженной деревьями аллеи, где всегда можно встретить какого-нибудь соседа, чистящего машину или подстригающего газон на лужайке. Щенок, прыгающий вокруг тебя перед твоим крыльцом. Улыбающееся, раскрасневшееся от кухонной жары лицо Дороти, приглашающей тебя в дом, когда двое детей виснут у тебя на руках и просят сделать для них что-то смешное и веселое.

Вот это и есть малюсенькие, но ценные крупицы, из которых и состоит обычный день; и вот разом они потеряли свою ценность, утратили реальный смысл, оставив его в ужасном умственном одиночестве.

Все началось с нескольких случайных слов… Брансон возвращался домой в холодный предзимний вечер. Клубы тумана плавали в густых сумерках. Как всегда, он должен был пересесть с поезда на поезд, и для этого ему надо было двенадцать минут подождать на платформе. Следуя своей обычной привычке, он прошел в буфет, чтобы выпить за это время кофе. Он сел на стул за стойкой с правой стороны и сделал заказ, который делал уже бесчисленное количество раз:

— Черный кофе, пожалуйста.

Рядом с ним сидели два человека, вертели в руках чашечки с кофе и вели несвязную беседу.

Они выглядели, как ночные шоферы-«дальнобойщики», собирающиеся вскоре приступить к своим обязанностям. Один из них говорил со странным непонятным акцентом, который Брансон не смог определить.

— Шансы пятьдесят на пятьдесят, — сказал тот, что говорил с акцентом. — Даже если это было сделано вчера. Полиция никогда не раскрывает более половины убийств. Они сами в этом признаются.

— Не знаю, — возразил другой. — Цифры могут врать. Например, сколько раз они прихватывали кого-нибудь, кто совершил более одного преступления, к примеру, дюжину?

— Что ты этим хочешь сказать?

— Давай разберемся, как все происходит на самом деле.

Никого не наказали за убийство: это будет начальный факт. Парня, допустим, приговорили к смерти совсем за другие грехи. Но они знают, что он убийца, а доказать этого не могут. А должны доказать, иначе им его не прихватить.

— Ну?

— Но он, возможно, замешан в нескольких других убийствах, о которых они не знают или не могут их доказать. Все эти убийства остаются нераскрытыми. Но что толку, если они и сумеют их на него повесить? Никакого! Они же не могут казнить его несколько раз. Когда-то он ответит за свое убийство. Но не за все сразу. Он заплатит за определенное преступление, которое они раскрыли, — говоривший задумчиво отхлебнул кофе. — Этот факт никогда не публиковался и никогда о нем не скажут. Но если бы он был обнаружен, то мы бы увидели, что шанс для убийцы остаться безнаказанным — это двадцать из ста.

— Пусть будет так, — согласился тот, что говорил с акцентом. — Но как они утверждают, это было совершено лет двадцать назад, что дает преступнику кое-какую фору.

— А как ты оказался в этом замешан?

— Я же говорил тебе. Вода подмыла то большое дерево. Оно очень низко склонилось над дорогой. Заставило меня даже пригнуть голову, когда я проезжал мимо. Через несколько миль я встретил патрульную полицейскую машину. Я остановил ее и предупредил их о том, что пятьдесят тонн готовы перекрыть дорогу. Они поехали туда посмотреть.

— А потом?

— Затем полицейский пришел в контору и спросил меня. Он сказал, что дерево спилили и увезли, а вот под корнями нашли человеческие кости, принадлежавшие женщине, убитой около двадцати лег назад. Что они ждут какого-то эксперта, который осмотрит эти кости, — говорящий отхлебнул кофе, посмотрел, нахмурившись, на стену и продолжил. — Он сказал, что у нее пробит череп. При этом он уставился на меня, как будто я и есть тот кадр, которого они ищут. Он спросил меня, сколько лет я езжу по этой дороге и не видел ли я там кого-нибудь или что-нибудь подозрительное.

— И ты ему ничего не сказал, — усмехнулся второй собеседник.,

— А я ничего и не мог ему сказать. Он записал мой адрес, на случай, если я им еще понадоблюсь. Может быть, они теперь будут за мной следить, когда я буду проезжать через Бельстон. Это все, что я получил за заботу об обществе.

Бельстон!

Бельстон!

Человек, слышавший все это и сидевший с другой стороны прилавка, уставился в свою чашечку кофе. Чашка опустилась вместе с рукой, как будто из руки внезапно утекла вся сила. Бельстон! Чашечка чуть не упала. Он не дал ей упасть, только собрав всю свою силу, поставил ее аккуратно на блюдечко, затем соскользнул со стула и медленно вышел. Шоферы не заметили, как он удалился. Он шел медленно, коленки дрожали, по спине пробегал колодок, голова кружилась.

«Ричард Брансон, высококвалифицированный металлург, государственный служащий. Мне доверяет мое начальство. Уважают друзья и коллеги. Меня любит моя жена, дети и даже щенок. Прежде чем меня поставили на секретную работу, меня проверяли люди, специально обученные этому. Мое дело чистое. Моя репутация безупречна. На мне нет ни одного пятна.

Нет пятна?

Боже, почему мертвые встают из могил и вмешиваются в дела других? Почему они не лежат в своих могилах и не дают живым жить в мире и покое?»

Он стоял и пустыми глазами смотрел на подходящий поезд, которого он до этого ждал, и сейчас не осознавал его приближения. Ноги сами внесли его в вагон, в котором он обычно ездил. Он шел как слепой. Он непонимающе огляделся, сел на свое обычное место, и все это как во сне, не понимая, что он делает.

«Почему я убил Элайн?»

Вагон был, как всегда, полон. Рядом с ним и вокруг него сидели все те же люди. Он приветствовал их при входе обычным кивком головы, и они были готовы, как всегда, поболтать с ним о пустяках.

Человек, сидевший против него, Фамилоу, свернул свою вечернюю газету, пихнул ее в карма», откашлялся и сказал:

— Сегодня был прекрасный день, я думаю, вы со мной согласитесь. За последнее время погода компенсирует нам… — он осекся и продолжил уже громче: — Вы плохо себя чувствуете, Брансон?

— Я? — Брансон заметно вздрогнул. — Нет, все в порядке.

— Вы плохо выгляните, — сообщил Фамилоу. — Вы такой бледный, как будто вас побелили. — Он наклонился в сторону и, хихикнув, легонько толкнул локтем Коннелли, человека, сидящего рядом с ним. — Слышишь, что говорю: Брансон такой бледный, как будто его побелили.

— Да, он выглядит плоховато, — согласился Коннелли, не собираясь восхищаться чужим остроумием. Он отодвинул в сторону свои колени. — Не споткнись о мои ноги.

— Все нормально. Со мной все в порядке, — слова прозвучали как-то ненатурально.

Почему я убил Элайн? Фамилоу оставил его в покое и начал жаловаться то на жуликов-жокеев, то на падение деловой активности.

Все это время он смотрел на Брансона своими бесцветными, слегка вытаращенными глазами. Казалось, что он все время ожидает, что произойдет нечто неприятное, Коннелли тоже ожидал чего-то, правда, не в таком явном виде. У них был вид людей, которые не по своей воле были вызваны оказать первую помощь человеку, катающемуся в припадке по полу.

Поезд продолжал громыхать колесами по рельсам, разговор заглох, и все трое сидели, чувствуя себя не в своей тарелке. Никто не пытался возобновить беседу. Наконец за окном показалась полоса огней, и поезд остановился. В туманной темноте на платформе послышались голоса. Кто-то в голове поезда с грохотом вез сундук. Коннелли и Фамилоу не отрывали пристальных взглядов от Брансона, который, похоже, совершенно не замечал их внимания.

В конце концов Фамилоу наклонился и похлопал Брансона по коленке:

— Если вы, конечно, не проехали, то это ваша станция.

— Да? — Брансон недоверчиво посмотрел на него. Он приподнял занавеску и уставился в окно.

— Действительно! — он схватил свой портфель и ринулся в проход. — Должно быть, я просто задремал.

Когда он выходил из вагона, то услышал, как Коннелли сказал:

— Задремал с кошмарами, наверное.

Затем Брансон оказался на платформе, наблюдая, как отходит поезд. Ярко освещенные вагоны один за другим проезжали мимо него. Он мог видеть в окнах пассажиров, которые болтали между собой, читали газеты или покачивались в полудреме. Ни у кого из них не было настоящих причин для волнения. Их головы были заняты вполне тривиальными мыслями. Что им подадут сегодня вечером на стол? Чувствовали желание провести вечер перед телевизором и задумывались, хочет ли Мабл тоже провести вечер дома или же лучше куда-нибудь сходить. Они были ленивы и благодушны, каким был и он сам по дороге домой до сегодняшнего дня.

Но сейчас началась охота, и дичью на этой охоте был Брансон. Стоя один, если не считать этих проезжающих вагонов, он испытывал настоящий страх преследования. Это было не какое-нибудь ощущение приключения, если так можно сказать. Это было разбивающее сердце, расстраивающее мысли психическое состояние, которое он никогда не испытывал. И в конце этого бега на длинную дистанцию стоял приз — для побежденного электрический стул. Он мог представить со всей отчетливостью этот стул, и это видение вызывало в нем головокружение.

Он не мог избежать этих мыслей и в то же время не мог ничего придумать. Выйдя со станции, пройдя по улице и завернув за угол, он продолжал идти, совершенно не представляя себе, где он. Автопилот, который находился у него в голове, взял управление на себя и вел его домой по хорошо известному маршруту. Он видел ярко освещенные окна соседей. Раньше эти огни наводили на мысли о жизни, протекающей повсюду, теперь он смотрел на них как на просто огни, потому что мысля его были о смерти. Кости под корнями, которые должны были остаться там до тех пор, пока не пройдет столько времени, что связать эти кости с настоящим будет невозможно. В этой цепи случайностей, казалось, есть какое-то дьявольское упрямство, которое хотело уличить виновного. Из миллиона деревьев только одно, вполне определенное, должно было наклониться и тем начать окоту на человека.

Навстречу ему попался маленький Джимми Лендстром, таща за веревку игрушечный грузовик ярко-красного цвета.

— Здравствуйте, мистер Брансон, — крикнул он.

— Здравствуйте, — машинально ответил Брансон, забыв прибавить «Джимми», как он всегда делал.

Он пошел дольше механически, будто робот.

Пару месяцев назад он заполнял однообразные часы какого-то путешествия чтением одного из сенсационных журнальчиков о преступлениях. Кто-то забыл этот журнальчик на сиденье в поезде, и Брансон подобрал его, из любопытства начав перелистывать. Одна из правдивых историй в журнале рассказывала, как собака во время прогулки выкопала кости руки с золотым кольцом на пальце, всего лишь с золотым кольцом. И отталкиваясь от этой малюсенькой детали, шаг за шагом, они проследовали по всей линии, задавая вопросы, пока вся паутина лжи не легла перед ними. Шериф и его помощники, адвокаты и детективы разъезжали по всему свету и собирали, складывали кусочки мозаики в течение Двух лет. И вдруг стала видна вся картина во всей своей неприглядности, и человек пошел на электрический стул через четырнадцать лет после совершения преступления.

А теперь вот это. Где-то недалеко находится большая контора, в которой работают криминологи, и они уже изучают жертву: определяют примерную дату убийства, пол, вес, рост и множество других деталей, которые понятны только специалистам. Распутывание паутины лжи началось, а окончание этой процедуры зависит только от времени.

Его пульс участился от таких мыслей. «Когда настанет конец? Дома, на работе или, может быть, вот как сейчас, по дороге домой или на работу? Возможно, дома», — этого он боялся больше всего. В своем мозгу, возбужденном происходящим, он легко мог представить себе эту сцену. Дороти пойдет, откроет дверь и впустит двух или больше суровых мужчин с грубыми лицами и будет стоять с широко раскрытыми глазами, пока один из них будет говорить.

— Ричард Брансон? Мы из полиции. У нас есть ордер на ваш арест, и мы должны вас предупредить, что все, вами сказанное, может…

Визг Дороти. Дети плачут и пытаются выставить полицию за дверь. Щенок повизгивает от симпатии к нему и ищет укромное местечко. А полиция уведет его, ежи пойдут рядом, с обеих сторон от него, чтобы он не убежал. Поведут его от Дороти, от детей, от щенка, от дома, от всего, что для, него так дорого. И это навсегда, навсегда, навсегда.

Его прошиб холодный пот, несмотря на ветреный вечер, когда он обнаружил, что прошел собственный дом. Развернувшись на одном каблуке, он вернулся, поднялся на крыльцо и как пьяный начал беспорядочно шарить в карманах в поисках ключа.

Как только он вошел в дом, дети с визгом бросились к нему и начали на него прыгать. Каждый визг казался ему особенно пронзительным и ударял по нервам, такого он еще никогда не испытывал. Щенок повизгивал и крутился у него под ногами, заставляя его постоянно спотыкаться. Ему потребовалось собрать всю свою волю, чтобы не реагировать на визг и водворить на лицо фальшивую улыбку. Он погладил две растрепанные головки, похлопал по двум мягким щечкам, осторожно переступил через щенка и, сняв пальто и шляпу, повесил их на вешалку.

Дети сразу заметили: что-то не в порядке. Они замолчали, отошли в сторону и мрячно наблюдали за ним, зная, что у него какие-то неприятности. Он попытался развеселить их, но теперь ему это уже не удалось. В свою очередь, они не сделали ничего, что мотло бы его успокоить. Даже сам их вид как бы говориш о том, что они знают о его страшной тайне.

Из кухни послышался голос Дороти:

— Это ты, дорогой? Ну, как прошел день?

— Беспокойно, — признался он.

Он прошел на кухню, поцеловал ее и на какое-то время поддался слабости. Он обвял ее чуть-чуть слишком сильно и держал ее в руках чуть-чуть слишком долго, как будто хотел сказать, что никогда с ней не расстанется.

Она немного отодвинулась от него, внимательно посмотрела, и ее изогнутые брони нахмурились.

— Что-нибудь серьезное, Рич?

— Что серьезное?

— То, что у тебя в голове.

— Нет, меня ничего не тревожит, — соврал он, — просто сложности на работе. Со всеми этими проблемами сойдешь с ума, но за это мне и платят деньги.

— Ну, — сказала она с сомнением, — постарайся не поддаваться этому. Дом — это то место, куда люди укорят от всего этого.

— Знаю, — согласился он, — но от проблем не так просто избавиться. Может, некоторые и могут отбросить их сразу же после выхода из лаборатории, но у меня так не получается. Даже дома мне надо еще около получаса, чтобы от них избавиться.

— Но тебе за такую переработку не платят.

— Мне и так платят достаточно.

— Ты этого заслуживаешь, — сказала она убежденно, — лучшие головы заслуживают лучшей платы.

Он похлопал ее по щеке.

— Они это знают, милая ты моя. Но на свете есть куда лучшее головы, чем моя.

— Ерунда, — ответила она, ставя под миксер мяску. — У тебя появимся комплекс неполноценности. Ты меня просто удивляешь!

— Нет, — возразил он. — Хорошая голова достаточно хороша, чтобы увидеть еще более хорошую голову. В институте есть такие, которые достойны широкий известности, поверь уж мне. Умные люди, Дороти, очень умные. Хотел бы я быть таким же компетентным, как они.

— Ничего, если ты еще не такой, то скоро обязательно будешь таким, — заверила Дороти.

— Надеюсь.

Он задумался. Будешь, сказала она. Будущее время. Это имело смысл еще вчера, но не сегодня. Его будущее было отобрано чужими руками, медленно, по кусочку, частичка за частичкой. До того дня, рано или поздно…

— Ты какой-то вялый сегодня. Голоден?

— Не очень.

— Обед будет готов через несколько минут.

— Хорошо, дорогая. Я как раз за это время помоюсь. По дороге в ванную он стянул с себя рубашку и начал мыться, как будто таким образом хотел смыть черные мысли. Его мутило, каждый раз, как он наклонялся над раковиной, его слегка качало в стороны. Поспешно вошла Дороти.

— Я забыла тебе сказать, там есть сухое и теплое полотенце… Ой, Рич, ты где-то рассадил себе руку.

— Знаю, — он взял из ее рук полотенце и начал промокать себе шею и грудь, потом согнул руку, чтобы посмотреть на ссадину на локте. Локоть побаливал. — Упал на ступеньках в Браншгане сегодня утром. Разбил локоть н ударялся затылком.

Она ощупала его затылок, запустив свои тонкие пальцы ему в волосы.

— Да, там здоровая шишка.

— И не говори. Очень больно, когда до нее дотрагиваешься.

— Рич, ты так можешь сломать себе шею. Там очень крутые ступеньки. Как же это случилось?

— Сам не знаю. — Он кончил вытираться и взял рубашку. — Я спускался по ним так же, как и тысячу раз до этого. И вдруг нырнул прямо вниз. И не поскользнулся, и ни за что не зацепился. Не помню, чтобы плохо себя чувствовал, головокружение там или еще что. Просто взял и нелетел вниз, прямо лицом на землю. Навстречу поднимались два парня, они увидели, как я пошатнулся, кинулись ко мне и сумели подхватить. Я думаю, если бы не они, все было бы гораздо хуже.

— Ну, а потом?

— Я, видимо, вырубился на какое-то время, потому что, хлопал меня по щеке и спрашивал: «С вами все в порядке, мистер?» Я с трудом поднялся, ноги у меня дрожали, и пошел дальше. Надо сказать, я чувствовал себя очень глупо.

— Ты сходил к доктору?

— Нет. Не было каких-либо оснований. Пара синяков и все. Я не привык бегать к докторам каждый раз, как ударюсь или поцарапаюсь.

Она озабоченно оглядела его.

— Но, Рич, если с тобой случился такой обморок, то значит, что-то не в порядке и…

— Со мной все в порядке. Я настолько здоров, что вполне могу упасть с Большого Каньона и потом запрыгнуть туда обратно. Не надо беспокоиться о какой-то ссадине и шишке. Дети, пока не повзрослеют, получают их постоянно, — он взял воротничок и галстук и начал их надевать. — Я просто о чем-нибудь задумался или оступился, что-нибудь подобное. Это научит меня смотреть, куда я иду. Давай забудем об этом. Хорошо?

— И все равно, я… — ее голос вдруг затих, на лице появилась озадаченность. — Что-то горит, — вскрикнула она и бросилась на кухню.

Он внимательно осмотрел себя в зеркале, пока завязывал галстук. Вытянутое аскетическое лицо, тонкие губы, довольно темные глаза, темные волосы. Маленький белый шрам на левом виске. Хорошо выбрит, хорошо одет. Через сколько времени они составят это описание его наружности? Как долго до того момента, когда какой-нибудь писака, без галстука, постоянно жующий сигареты, напишет о нем статью с броским названием вроде: «Фанатик-убийца из Купер-крик!»?

То лицо, что смотрело на него из зеркала, никак не походило на лицо убийцы. Слишком интеллигентное. Но его вполне можно изменить, особенно на фотографии с глазами, уставленными в камеру и с полицейским номером, висящим на шее. Каждый может выглядеть убийцей при таких обстоятельствах, особенно, когда глаза устали от яркого света и сам валишься с йог от бессонной ночи, проведенной на допросе.

— Обед готов!

— Иду, — отозвался он.

Ему совершенно не хотелось есть, но надо было пройти через всю эту процедуру обеда — отказ от пищи мог вызвать еще больше нежелательных вопросов. Ему пришлось есть через силу.

Перед смертью не надышишься. Смешно!

Когда человек видит свой конец, ему должно быть не до еды.

Он прошел мимо охраны как всегда, в девять утра. Кивнул охранникам всех трех отрядов, переминаясь, подождал у каждой двери. По инструкции охранники должны были спросить его пропуск и изучать его несколько минут, несмотря на то, что хорошо знают его. Но это правило перестало быть строгим после того, как Кейн изорвался, когда его шурин спросил у него пропуск в семнадцатый раз за день. Теперь охранники лишь кивали знакомым и бросались на тщательную проверку только к незнакомым для них лицам.

В раздевалке он снял пальто и шляпу и повесил их в металлический шкафчик, потом натянул на себя рабочий халат темно-зеленого цвета с металлической круглой бляхой на груди. Затем прошел по коридорам мимо еще нескольких охранников и отворил темно-зеленые двери. Дальше миновал хорошо оборудованную лабораторию и, наконец, дошел до большого помещения в глубине. Помещение по своим раз-мерям напоминало авиационный ангар. Кейн и Портер были уже там, они водили карандашами по чертежу, разложенному на скамейке, обсуждая что-то в устройстве, стоящем в центре зала.

Блестящий металлический объект напоминал нечто среднее между автомобильным двигателем и длинноствольной зениткой. Но его вид не мог никого обмануть. Любой грамотный специалист-баллистик после краткого изучения мог понять назначение этого устройства. Ряд маленьких ракет, стоящих у основания устройства, выдавал его предназначение с головой: снаряды без гильз.

Кейн прекратил ворчать на Портера и повернулся к Брансону:

— Ну, вот еще един непризнанный гений, — сказал он. — Да будет вам известно: мы пришли наконец к решению проблемы.

— И какое же это решение? — спросил Брансон.

— Или же корпусы ракет должны быть направляющие, или же их надо делать из сплава, опадающего минимальное трение, — улыбнулся Кейн. — Как специалисту в области сплавов теперь тебе и карты в руки. Так что давай, дерзай!

— Очень хорошо. Сделаю, если, конечно, смогу.

— Но нам надо обскакать Хиндельмана, — заметил Портер, — если они смогут стабилизировать полет снарядов самостоятельно, то это можно просто выбросить, — он махнул рукой в сторону установки. — Ракеты будут управляемыми, и тогда нужна всего лишь стартовая установка, чтобы получилась гигантская базука.

— Я не специалист во взрывчатых веществах, но не понимаю, чем этот способ лучше нашего, — заметил Кейи. — Впрочем, и его надо попробовать. — Он четыре раза обошел вокруг установки. — Эта штука — жертва собственной эффективности. Нам надо найти какой-то способ, чтобы устранить все недостатки и сохранить достоинства. И что бы мне в свое время не заняться литературой, тогда бы у меня была сейчас такая легкая жизнь.

— Установка должна быть многоствольной, — сказал Портер.

— Это значит признать поражение. А я не хочу признавать поражение. Да и ты, думаю, тоже. Нет, сдаваться нельзя. Я строил эту штуку. Это — моя жизнь. Это — моя любовь. И пусть идут к чертям все критики. — Он заметил сочувствие в плазах Брансона. — Вот ты бы выбросил предмет своей любви только из-за того, что он приносит тебе много хлопот?

Когда Кейн увидел, что Брансон при этих словах побледнел и, не отвечая, отошел в сторону, то спросил Портера удивленно:

— Я что-нибудь не так сказал? Черт побери, я так и не понял, то ли он хочет броситься на меня, то ли выброситься в окно. Я никогда таким его не видел.

Портер уставился на дверь, через которую вышел Брансон, и заметил:

— Ты, наверное, наступил на его любимую мозоль…

— Какую мозоль? Я только сказал…

— Я слышал, что ты сказал. Я слышал тебя прекрасно. Очевидно, это для него что-то значит, что-то очень важное. Может, у него дома неприятности. Может, они поругались с женой, и сгоряча он пожелал ей смерти?

— Рич никогда такого не сделает. Я его очень хорошо знаю. Он не такой, чтобы поддаться эмоциям, даже дома.

— Может, его жена? Некоторые женщины могут впасть в истерику из-за любого пустяка. Может, жена довела его до того, что ему свет не мил?

— Я думаю, он в таких случаях просто умолкнет и не будет подливать масла в огонь. В последний раз на курорте он просто собрал чемодан и уехал.

— Да, я тоже так думаю о нем, — согласился Портер. — Но мы можем и ошибаться. Никто не в состоянии сказать, что можно ожидать от человека в критической ситуации. Здоровенный, сильный мужчина начинает как страус зарывать голову в песок, в то время как хилый мужичонка совершает героические подвиги.

— Да Бог с ним, — сказал терпеливо Кейн. — Пусть сам решает свои проблемы, а нам хоть бы наполовину сократить свои собственные.

И вернувшись к чертежам на скамейке, они снова принялись обсуждать орудие.

3

Брансон вышел с работы в пять, кивком попрощался с охранниками и направился домой. День был очень неудачным, самым неудачным из тех, что он мог вспомнить. Все получалось не так, как хотелось. Казалось, что весь день он оглядывался в страхе через плечо, отгоняя ужас перед будущим, и пытался сосредоточиться на работе.

Способность сосредоточиваться на своей работе — главная черта любого ученого. А как человек может решать научные задачи, если в его голове постоянно крутятся мысли об электрическом стуле? Теперь он страдал все двадцать четыре часа кряду от нервного напряжения только из-за того, что подслушал болтовню двух водителей грузовиков о районе Бельстона. Дерево, о котором они говорили, не обязательно было тем деревом, а кости были не обязательно костями его жертвы. Вполне возможно, что на свет появился совсем не его старый грех, а чей-то другой, и сейчас полным ходом идет травля не его, а кого-то совеем другого.

«Очень жаль, — думал он, — что у меня не хватило ума вмешаться в разговор водителей и выпытать у них кое-какие детали, чтобы быть полностью уверенным. А, может, это было, наоборот, очень мудрым решением?» Ведь он мог бы этим вызвать к себе подозрение. В таком положении, как его, лучше сохранять максимальную скромность. «А вам-то что до всего этого, мистер?» Как ответила на такой вопрос? Что тут можно сказать? Только что-нибудь глупое или совсем неподходящее. И это тоже может вызвать еще большие подозрении. «Да просто я там раньше жил поблизости». «Около Бельстона? А может быть, вы сами знаете что-нибудь?» Если эти двое будут опять там в буфете, что сделать лучше: не обратить на них внимания или, наоборот, подсесть к ним и навести их на разговор об этом и выяснить подробности? Он не мог этого решить. Если бы он умел пить спиртное в больших дозах, то можно было бы подсесть к парням и навести их на разговор за пивом, купить несколько бутылок и пить с ними вместе. Но он редко пил спиртное, да еще в таком обществе, и боялся, что у него не хватит способностей сделать все это естественно, не возбуждая подозрения. Все эти мысли вылетели из его головы, как только он повернул за угол и столкнулся лицом к лицу с полицейским. Его сердце так и подпрыгнуло. Он постарался пройти мимо с видом полной независимости и безразличия, он даже начал насвистывать какую-то песенку. Полицейский следил за ним глазами, поблескивающими под козырьком фуражки. Брансон старался идти как можно более независимо и спокойно, чувствовал или воображал, что чувствует, как глаза полицейского сверлят его затылок. Брансон шел и думал, не привлекает ли он внимание тем, что переигрывает свое безразличие, как ребенок выдает свой проступок, делая слишком невинный вид. Он шел вперед, натянутый как струна, и прекрасно понимал, что раздайся сейчас за его спи-пои повелительный окрик «Эй, ты!», он бросится бежать. Тогда он побежит, как сумасшедший, по тротуару, через улицу, не обращая внимания на движение, потом куда-нибудь в дальние аллеи, а за его спиной будут греметь чьи-то шаги, будут свистеть свистки и раздаваться крики. А он будет бежать, бежать, бежать, пока не упадет без сил. И тогда они его возьмут. Но окрика, который заставил бы его бежать, не последовало. Дойдя до следующего угла, он не смог удержаться, чдобы не взглянуть назад. Полицейский стоял все на том же месте и все так же смотрел ему вслед. Оказавшись за углом, Брансон остановился, досчитал до десяти и после этого выглянул за угол. Полицейский стоял все на том же месте, но теперь его внимание привлекало что-то на другой стороне улицы.

Он облегченно вздохнул (от миновавшей опасности его прошиб пот) и направился дальше, к станции. На станция купил вечерние газеты, спешно просмотрел их, ища там новости, которые его так волновали, но ничего не нашел. Правда, это еще ничего не значило. Полиция может дать материал в газеты только после того, как его арестуют, и не раньше. Обычно они не любят преждевременного шума, разве что имя преступника им уже известно и огласка в прессе только поможет в охоте, тогда — другое дело.

Поезд вез его к станция пересадки. Выйдя из вагона, он направился прямо в буфет. Водителей там не было. Единственный посетитель — здоровенный мужчина с невыразительным лицом, который сидел на стуле у стойки и рассматривал со скуки свое отражение в зеркале, висящем в углу буфета.

Брансон заказал черный кофе, сел за стойку, и когда кофе подали, его глаза встретились с глазами посетителя. Ему показалось, что незнакомец не просто взглянул на него, а рассматривал его с подозрительным интересом. Брансон отвел взгляд, подождал минуту, потом взглянул в зеркало снова. Детина все еще изучал его отражение в стекле, и взгляд его был полон надменности, как будто в его привычке было вот так уставиться на людей и этим открыто вызвать их на какие-то действия.

В буфет зашел железнодорожник, купил пару сандвичей и вышел. Детина продолжал сидеть, вопросительно уставившись в зеркало. Брансон старался изо всех сил безразлично пить кофе и не смотреть туда, но какая-то гипнотическая сила так и притягивала его взгляд к зеркалу. И всякий раз его взгляд встречался с другим взглядом.

«Мне надо избегать этого буфета, — решил он. — Слишком часто и слишком давно я захожу сюда. Надо постоянно менять привычки, иначе преследователи будут точно знать, где меня найти в любой момент. Все, что им потребуется, это пройти по созданному мной же маршруту и взять меня в одной из его точек. Надо изменить привычки, и тогда ищейки не будут знать, где меня искать».

Кто они?

Служители закона всех рангов, конечно. Не исключено, что и этот здоровенный детина. Вполне возможно, что это — переодетый полицейский, которому не хватает улик, чтобы его арестовать, и который следит за ним в надежде, что Брансон совершит какую-нибудь огромную ошибку и выдаст себя с годовой.

Ну нет, он сам себя выдавать не будет. Нет, по крайней мере, пока что он в здравом уме. Полиция нашла груду человеческих костей и пусть сама решает их загадку. Он им в этом не помощник. Свое дело пусть делают сами, потому что жизнь прекрасна, даже если у тебя в голове сидит дьявол и грызет тебя. А смерть ужасна.

Не доняв кофе, он слез со стула и направился к выходу. Детина повернулся, тоже встал со стула, все его внимание было устремлено на Брансона. Он как бы чуть-чуть ослабил веревочку, чтобы дать преследуемой жертве отбежать подальше, когда жертва дается слишком просто в руки.

Если идея заключалась в том, что Брансон сейчас бросится бежать как заяц, то она не сработала. И хотя в играх с законом Брансон был новичок, он все же был не дурак. Он был человек высокого интеллекта и пытался действовать разумно в незнакомой ему обстановке, хотя любой уголовник знает наизусть, как поступать в таких случаях. Но у него было большое желание научиться этому, и медленно он осваивал криминальные приемы. Та встреча с полицейским на улице научила его не действовать слишком быстро и открыто. Поспешность — это поражение.

«Правильная тактика, — решил ой, — это действовать совершенно нормально. Это тяжело, чертовски тяжело. Особенно для человека, у которого нет актерской подготовки. Но это надо сделать».

Таким образом, при выходе он постарался на взгляд детины ответить таким же взглядом. Он вышел на станцию и сел в самый последний вагон. Это давало ему преимущество: он мог наблюдать за всей платформой и видеть все происходящее, в то время, как окружающие думают, что он читает газету.

Он увидел, как детина из буфета прошел на перрон и сел в третий вагон, как раз в тот, где сейчас сидели Коннелли и Фамилоу.

Почему детина сел в тот вагон? Было ли это просто совпадением или же они уже знают его привычки? Если так, то детина должен что-то предпринять, когда обнаружит, что Брансона в вагоне нет. Но что он тогда сделает? Он наверняка попадет в затруднительное положение, когда обнаружит, что Брансона в поезде нет, и у него уже нет времени, чтобы обследовать поезд до отправления. Перед ним встанет выбор: или ехать в поезде и осмотреть его во время пути, или же остаться на станции и обыскать все вокруг там.

Поезд загудел, дернулся и стал набирать скорость, постукивая все быстрее и быстрее на стыках. Брансон не заметил, чтобы детина выходил из поезда. Очевидно, остался в вагоне. Если он останется в поезде и не выйдет на станции, где выходит обычно Брансон, то все в порядке. Все это просто докажет, что его перепуганный мозг куста боится.

Но если этот тип пойдет вдоль поезда, если попытается следить за Брансоном, если сойдет на той же станции, что и Брансон…

Возможно, он сейчас сидит и пытается втянуть в разговор Коннелли и Фамилоу, стараясь свести разговор на интересующую его тему и получить крохи информации, которые не имеют огромного значения для говорящих, но имеют огромное значение для слушающего, и все это делается с привычной профессиональной сноровкой. Может быть, именно в этот момент детина узнает, что сегодня первый раз за многие месяцы Брансон отказался от своих обычный попутчиков, что вчера он вел себя очень странно: был чем-то озабочен или просто болен и так далее.

Это ставит перед преследуемым дилемму выбора. Изменить ли свои обычные действия, если они уже известны противнику, или же продолжать жить как ни в чем не бывало. Изменишь привычки, и они не узнают, где тебя искать, но прекрасно будут знать, что ты виновен.

«Не виновен, да? А почему ты тогда бегал от нас и петлял как заяц?»

Или же: «Нам пришлось побегать за тобой! А от нас бегают только виновные. Как ты все это объяснишь»?» И с этого момента все и начнется. «Почему ты убил Элайн?»

«Ну, давай, рассказывай нам про Элайн… Элайн!» Это ударило его, как кирпичом. Элайн… А как, дальше?

Поезд подъехал к его станции и остановился. Он автоматически вышел, не вполне соображая, что делает. Он был так занят попыткой вспомнить имя своей жертвы, что совсем забыл проследить за детиной из буфета.

«Я должен точно знать имя женщины, которую убил. Я мог стать забывчивым, но не до такой же степени. Имя должно быть где-то у меня в памяти, просто я не могу его так быстро найти. Двадцать лет — большой срок. Я знаю, я очень старался стереть этот эпизод из своей памяти, как дурной сон, я пытался убедить себя, что этого никогда не было, что все это я просто придумал. И все равно это очень странно, что я не могу вспомнить ее полного имени».

Элайн?..

Детина из буфета попал в его поле зрения, когда поезд дал гудок и тронулся с места. Проблема с именем сразу же вылетела у Брансона из головы, он вышел со станции и направился по дороге к дому. У него похолодел затылок, когда услышал спокойные уверенные шаги позади себя, всего лишь в нескольких метрах за ним.

Вопросы один за другим нанизывались на нитку. Он завернул за угол, шаги последовали за ним. Он перешел улицу, шаги — за ним. Он вышел к своему кварталу, человек следовал за ним.

Теперь перед ним стоял новый вопрос: знает ли преследователь его адрес или же он хочет выяснить это? В первом случае Брансон может спокойно идти домой. Во втором варианте пойти домой означало снабдить их информацией, которую они хотят получить.

Наконец он пришел к решению и твердо прошел мимо собственного дома, молясь в душе, чтобы дети его не увидели и не выбежали с криком ему вдогонку, раскрывая незнакомцу то, что он старался скрыть. Ни на одно мгновение в его голове не возник вопрос, почему его преследователь делает свою работу так небрежно. Если бы он догадался задуматься об этом, то сразу же понял бы, что цель такой наглой слежки — заставить его паниковать и в панике выдать себя.

Ни одна знакомая фигура не попалась на пути и не поставила под угрозу его обходной маневр, пока он не заметил вдали малыша Джимми Лендстрома. Но он очень удачно избежал встречи, свернув на боковую улицу. Тяжелые шаги продолжали его преследовать.

На другом конце своей улицы он заметил полицейского, прислонившегося к столбу. Брансону показалось, что он нашел удачный выход из ситуации.

Ускорив шаг, он подошел к полицейскому и сказал:

— Здоровенный детина преследует меня вот уже полчаса. Мне это не нравится. Я боюсь, что он хочет обокрасть меня.

— Что за парень? — спросил полицейский, уставившись вдоль улицы.

Брансон обернулся — пария нигде не было видно.

— Я слышал, как он повернул за мной еще у того угла. Полицейский со свистом втянул воздух сквозь сжатые губы и сказал:

— Пойдемте посмотрим.

Они вместе подошли к углу. Парня нигде не было видно.

— Вы уверены, что вам не показалось?

— Вполне, — ответил Брансон.

— Значит, он свернул в одну из боковых аллей или зашел в какой-нибудь дом.

— Возможно. Но я знаю почти всех здесь в округе. Его я вижу впервые.

— Это ничего не значит, — отрезал полицейский, — люди приезжают и уезжают. Если бы я дергался всякий раз, как увижу новое лицо, то я бы поседел десять лет назад, — он внимательно осмотрел Брансона. — У вас что, с собой большая сумма денег?

— Да нет.

— Где вы живете?

— Вон там, — указал Брансон.

— Хорошо, мистер, идите домой и не думайте об этом. Я понаблюдаю за вами. И я еще побуду здесь какое-то время, так что успокойтесь.

— Спасибо, — ответил Брансон. — Извините, что побеспокоил.

Он направился к дому, стараясь сообразить, правильно ли поступил. Этот детина вполне может и сейчас наблюдать за ним, просто присутствие полицейского заставило его быть более осторожным. Конечно, преследователь мог быть и вполне невинным новоселом в этом районе. А если нет…

Впервые он начал задумываться, сколько так протянет и к какому концу это может привести.

Дороги встретила его с видом заботливой жены:

— Рич, у тебя такое разгоряченное лицо. А сегодня на улице очень холодно.

Он поцеловал ее:

— Я очень спешил. Не знаю даже, почему. Просто хотелось быстрее домой.

— Спешил? — она с удивлением нахмурилась и посмотрела на часы. — Но ты ведь минут на семь позже обычного. Что, опаздывал поезд?

Он постарался продумать подтверждение прежде, чем оно сорвалось с его губ. Так просто сказать ложь и так же просто она будет открыта. Сложности накапливались. Теперь он должен был решать, как себя вести с собственной женой. Даже в такой мелочи он не мог врать и не хотел делать этого, по крайней мере, пока.

— Нет, дорогая, — ответил он. — Я просто поболтал немного с полицейским.

— Но это не заставило же тебя бежать, как сумасшедшего. Обед всегда может подождать несколько минут, ты же знаешь, — она положила свою изящную руку ему на щеку. — Рич, ты мне говоришь правду?

— Правду о чем?

— О себе.

— Зачем ты задаешь такие странные вопросы? — поинтересовался он.

— Ты весь горишь, я тебе это уже сказала. И ты какой-то необычный. Я все время это чувствую. Я прожила с тобой довольно долго, достаточно, чтобы видеть, когда с тобой что-то не в порядке.

— Хватит придираться ко мне, — огрызнулся он, но тут же пожалел об этом и добавил: — Извини, дорогая. У меня сегодня был очень тяжелый день. Я сейчас умоюсь и несколько освежусь.

Он пошел в ванную, в голове у него крутилась мысль, что все это с ним уже было. Нервозное возвращение домой, раздражающие вопросы Дороти, резкости с его стороны, бегство в ванную. Это не может продолжаться долго.

Раздевшись по пояс, он осмотрел свой локоть. На локте был еще синяк и подсохшая царапина, но рана больше не саднила. Шишка на голове тоже уменьшилась. В конце концов, это падение было не очень-то серьезным.

Скоро он присоединился к своей семье за обеденным столом. Они сидели за столом и ели в непривычной тишине. Даже щенок вея себя тихо. Над домом как будто нависла какая-то темная туча, которую все чувствовали, но никто не видел. Через некоторое время напряжение стало невыносимым. Они нарушали тишину короткими вопросами и такими же короткими ответами, но разговор был вымученным и фальшивым, и все понимали это.

В эту ночь, в кровати, Дороти не могла угомониться около часа, она ворочалась с боку на бок и наконец прошептала:

— Рич, ты спишь?

— Нет, — ответил он, понимая, что не сможет ее провести, притворившись спящим.

— Может, тебе взять неделю отпуска?

— Мне еще далеко до отпуска.

— Разве ты не можешь попросить недельку авансом?

— Зачем?

— Тебе надо отдохнуть, это пойдет тебе на пользу.

— Слушай… — начал он, но тут же постарался прогнать раздражение, так как ему в голову принта идея. — Я посмотрю, как буду чувствовать себя утром. А сейчас давай спать, ладно? Уже поздно.

Она дотронулась до него и нежно поглядала. За завтраком она вернулась к этой мысли.

— Возьми себе отпуск, Рич, — сказала Дороти. — Другие же делают это довольно часто. Когда чувствуют себя хоть немного уставшими. Почему ты не можешь? Ты же не железный.

— Но я и не уставший тоже.

— И не надо этого дожидаться. Небольшой отпуск сделает тебя совсем другим, вот увидишь.

— Почему другим? Каким другим?

— Ты будешь ко всему спокойней относиться и не будешь таким издерганным, — убеждала она. — Я знаю, что твоя работа для тебя все, но здоровье прежде всего.

— Никто еще не умирал от работы.

— То же самое говорил Джефф Андерсен своей жене, помнишь?

Он кивнул и возразил:

— Джеффа хватил удар не обязательно от работы. У многих людей случаются удары.

— Возможно и так, — согласилась она, но добавила: — А может, и нет.

— Посмотри на меня, — сказал Брансон резко. — Ты уговариваешь меня не нервничать, а сама занята с самого утра тем, что раздражаешь меня.

— Рич, но мы же супруги. Мы должны заботиться друг о друге. Если не мы, то кто же еще?

— Хорошо, — сказал он.

Он встал из-за стола, нашел свою шляпу и портфель. Поцеловав ее на крыльце, он сказал:

— Я обдумаю все это в поезде. С этим он и уехал.

Так продолжалось четыре дня. В первый вечер верзила опять преследовал его до дома. В остальные три дня он изменил маршрут и отвязался от непрошеного попутчика. Но так как каждый обходной маршрут был длиннее обычного, то он приходил домой все позже и позже. А это опять означало объяснение с Дороти и все большее волнение с ее стороны. Он видел, как ее беспокойство все растет, и что она делает все, чтобы скрыть это.

На работе было еще труднее. Несмотря на то, что он изо всех сия старался казаться вполне нормальным и обычным, люди, которые его хорошо знали, были удивлены резкой переменой в его поведении. Они с подозрением смотрели на него, когда он делал неожиданные промахи, когда он не сразу соображал, о чем идет речь. Многие начали обращаться с ним, как обращаются с больным или с человеком, который вот-вот заболеет.

Но четвертый день был самым худшим. Высокий человек с цепким взглядом появился в отделе и все время околачивался недалеко от Брансона. Возросшая подозрительность Брансона подсказывала ему, что тот собирается следить за ним, и вскоре он заметил, что человек делает это почти в открытую. Но так как никто не может попасть в институт без разрешения властей, видимо, соглядатай имел разрешение.

Боже правый, но не могли же ищейки так быстро напасть на его след после двадцати долгих, долгих лет? Неужели они уже выяснили, что он и есть преступник, и сейчас держат его под постоянным наблюдением, чтобы просто собрать достаточно улик для суда? Все это так застряло в голове Брансона, что он решился поднять вопрос в разговоре с Портером во время обеда.

— Что это за парень, который болтается и ничего не делает?

— Какой-нибудь детектив, я думаю.

— Да? И что или кого он здесь изучает?

— А черт его знает, — ответил безразлично Портер. — Я как-то видел его раньше. Года полтора назад.

— Его не было у нас в отделе. Я никогда его раньше не видел.

— Он таскался по красной зоне, — объяснил Портер, — поэтому ты и не заметил его. Он появился вскоре после того, как пропал Хендерсон. Все думали, что он будет работать на месте Хендерсона, но ошиблись. Он просто болтался вокруг, ничего не говоря, ничего не делая, а потом убрался восвояси. Может, он просто следит, чтобы никто не валял дурака на работе. Может быть, там, в Вашингтоне, думают, что мы все тут превратимся в бездельников, если они не будут следить за нами время от времени.

— Какой-то детектив, — задумчиво повторял Брансон. — Болтается без дела, курит сигарету за сигаретой и ничего не говорит. Даже никаких вопросов.

— А тебе еще вопросы нужны?

— Нет.

— Тогда чего ты дергаешься?

— Меня просто раздражает, что какой-то тин дышит мне в спину.

— Меня это не трогает, — сказал Портер. — У меня совесть чиста.

Брансон уставился на Портера, сжав губы, и на этом разговор и закончился.

Он знал, что еще один такой день, и ему не выдержать; замечание Портера засело у него в голове, острые глаза Рирдона преследовали его повсюду, домой ему надо идти, избегая встречи с тем верзилой, и дома ему надо объясняться с Дороти. Отчаянное решение созрело в его голове: пора взять отпуск.

Когда кончилась работа, он отправился прямо в отдел персонала, нашел там Макхена и сказал:

— Очень сожалею, что явился без предупреждения, но мне надо бы взять недельку отпуска без содержания, прямо с завтрашнего дня.

— А почему без содержания?

— Не хочется потом гулять неполный отпуск. На лице Макхена появилось сочувствие:

— Неприятности дома? Дети болеют?

— Нет, там все в порядке, — он судорожно искал подходящую причину, казалось, что теперь он всю оставшуюся жизнь проведет в поисках подходящих причин и объяснений. — Просто неприятности у родственников. Я съезжу навестить их, улажу все дела и сразу же обратно.

— Это не предусмотрено режимом, — сказал Макхен, покусывая губы.

— Я знаю, но я бы не стал просить, если бы не было необходимости.

— Конечно, конечно.

Он немного подумал, потом взял телефон, коротко переговорил с Кейном и сказал Брансону:

— Кейн не возражает, значит Лейдлер тоже возражать не будет. В таком случае все в порядке. Значит, вы будете через неделю?

— Да.

— Хорошо. Я отмечу это в вашей карточке.

— Большое спасибо. Я очень вам благодарен. Выходя из отдела, в дверях он столкнулся с Рирдоном.

Боковым зрением, через окно, он увидел, что Рирдон беседует с Макхеном. По непонятным причинам он прибавил шаг.

Случайный знакомый, которого он встретил по дороге, подвез его на машине почти до дома. Это позволило ему не беспокоиться о верзиле и прибыть домой вовремя. Возможно, удача опять вернулась к нему. Он сможет лучше обдумать все происходящее, если события не будут меняться в худшую сторону.

Семья с восторгом приняла новость о его кратковременном отдыхе. Это показало ему, насколько все были удручены и обеспокоены его мрачным настроением. Дети визжали от восторга вокруг него, а щенок даже намочил на коврик. Дороти улыбнулась, потом взглянула на часы и кинулась было на кухню.

— Я ненадолго уеду, дорогая.

Она замерла, продолжая держать в руке сковородку.

— Ты хочешь сказать, что поедешь отдохнуть, как я тебе советовала?

— Совсем нет! Я бы не стал проводить отпуск один, без тебя и детей. Это не совсем отпуск. Но это еще и лучше.

— Что же тогда?

— Я еду в командировку, всего на неделю. Это будет и переменой обстановки, и небольшим отдыхом.

— Я рада. Это как раз то, что тебе надо, — она поставила сковородку и накрыла ее крышкой. — И куда же они тебя посылают?

«Куда?» До этого момента он об этом и не думал, даже для того, чтобы иметь готовый ответ. Все, что ему хотелось, это побыстрей уехать из города, от соглядатаев, детективов, института, просто найти укромное место, все обдумать и прийти к какому-нибудь спасительному решению.

«Куда?» Жена ждала ответа.

— Бельстон, — ответил он в мрачном отчаянии.

Он не мог сказать, почему назвал это местечко. Это название, которое он ненавидел, вырвалось изо рта против его воли.

— Где это?

— Небольшое местечко на Среднем Западе.

— А… почему?

Он поспешно старался предупредить следующие вопросы:

— Я буду там четыре дня. На самолете не полечу, поеду поездом, буду качаться в кресле и любоваться пейзажем. В этом безделье и отдохну, — он выдавил из себя улыбку в полной належне, что она выглядит натурально. — Поездка, конечно, скучная, если едешь один, хорошо бы, конечно, вместе с тобой.

— Придумал! И оставить детей, предоставив их самим себе? Или хочешь сказать, что надо ваять их на неделю из школы? Не будь глупым! — Она снова погрузилась в работу на кухне, но ее настроение заметно улучшилось. — Это прекрасно, что ты едешь, Рич. Хорошо питайся, хорошенько выспись и ни о чем не думай. И тогда ты вернешься вполне отдохнувшим и посвежевшим.

— Слушаюсь, доктор, — сказал он, изображая видимое послушание.

Но вернуться к чему? Он может вернуться только в опасную зону. Зачем тогда уезжать?

Таким образом, ему надо за эту неделю найти место, где он начнет новую, анонимную жизнь, где за ним не будут постоянно наблюдать зоркие глаза, где за каждым его шагом не будут слышны эти тяжелые шаги. Но это не все, ему надо будет еще найти способ внезапно и без следов переселить Дороти и детей из одного дома в другой. А это значило, что ему придется рассказать Дороти очень много, и неизвестно, как она все воспримет.

Но альтернативы не было. В противном случае придется покинуть семью, оставив ее на съедение детективам.

Хотя это очень рискованно: связывать себя семьей в таких обстоятельствах, он никогда не бросит их, если его, конечно, не вынудят чрезвычайные обстоятельства.

Смертный приговор может стать таким обстоятельством.

4

Утром он выехал из дома на такси, взяв с собой всего один чемодан. Дороти стояла на дороге около их машины и улыбалась ему на прощанье. Она собиралась отвезти детей в школу. Дети прыгали на лужайке перед домом и махали ему на прощанье руками. Ему в голову пришла мысль, которая чуть было не повергла его в панику: он подумал, что если его возьмут в ближайшие четыре дня, то это последний раз, когда он винит их веселыми. Повернувшись, он не отрывал от них взгляда, смотря на ник через заднее стекло такси, пока машина не повернула за угол.

Такси остановилось у местного отделения байка и подождало, пока он возьмет скромную сумму. Большая сумма была для него удобней, но могла сделать для Дороти более тяжелой жизнь, если вдруг их воссоединение задержится. Он должен был пойти на компромисс между своими неотложными нуждами и нуждами Дороти в будущем. За время их совместной жизни у них накопилась солидная сумма.

Оттуда он поехал на станцию. Такси уехало, а он остался одни на станции и стал с тревогой оглядываться, стараясь первым заметить знакомые лица. Но никто из знакомых на глаза ему не попадался, и за это он был ужасно благодарен судьбе. Он прибыл на час позже, чем обычно, и это спасло его от любопытства знакомых.

Поезд увез его от дома. Он добрался до города без каких-либо происшествий и затерялся в суете миллионной толпы, как крупица песка в кузове самосвала. У него было только желание избавиться от всех своих неприятностей. Он надеялся, что его не так-то просто будет поймать, если он будет постоянно переезжать с места на место и делать это без всякой системы, без заранее продуманного плана.

Он бесцельно бродил по тротуарам, толкаясь в толпе, пока внезапно не обнаружил себя на главной станции. Тогда и только тогда он понял, что какая-то часть его мозга, работая независимо и ясно, привела его сюда, считая, что отсюда он должен начать свой новый маршрут. Ему даже показалось странным, что какой-то участок его мозга еще может работать спокойно и без паники. Он и не подозревал тогда, что все проблемы, которые волнуют человека, будоражат только верхнюю часть мозга, в то время, как аналитический ум остается таким же трезвым, как и во время спокойной работы.

Во всяком случае, он получал команды от инстинкта или из глубины своего мозга, или все равно откуда. Он пришел на станцию, подошел к кассе и совиными глазами уставился на кассира, как будто ожидал, что кассир сам сейчас же предложит ему маршрут. Ведь нельзя же спросить билет куда-нибудь в спокойное место, недосягаемое для закона. Надо самому назвать место назначения, любое, даже то, которое первое придет в голову. Он уже раскрыл рот, чтобы назвать станцию, как сообразил, что именно это место он назвал Дороти, когда судорожно подыскивал ответ на ее вопрос: куда он едет.

Та часть мозга, которая продолжала работать ясно, остановила это слово на полпути к губам. Если они начнут искать тебя, они быстро проследят твой путь до города и начнут спрашивать всех на автобусных и железнодорожных станциях, пока не нападут на след. Они будут говорить с этим кассиром, и он им все расскажет. И хотя мимо него и проходят сотни людей, он может иметь блестящую память и вспомнить тебя по самой малюсенькой детали, и тогда он расскажет все, что знает, а это может быть очень много. Не рискуй с ним. Не рискуй ни с кем. Те, кто сидят сейчас в тюрьме, это те, кто шел на необязательный риск.

Брансон купил билет в город, который находился на расстоянии трех четвертей пути от того места, куда он хотел попасть. Положив билет в карман, Брансон взял чемодан, повернулся и почти наткнулся на высокого человека, худого, с коротко подстриженными волосами и сверлящими глазами.

— А, мистер Брансон, — сказал Рирдон с деланным радушием. — Отдыхаете?

— По официальному разрешению, — ответил Брансон, собрав всю свою волю, чтобы взять себя в руки, потом добавил: — Люди иногда должны отдохнуть.

— Конечно, конечно, — согласился Рирдон, уставившись на чемодан Брансона с таким видом, как будто он может видеть вещи насквозь. — Желаю приятного времяпрепровождения.

— Ради этого и еду, — ответил Брансон, затем в нем поднялась злоба. — А вы что здесь делаете?

— То же, что и вы, — улыбнулся Рирдон, — уезжаю. Нам случайно не по пути?

— Не знаю, — отпарировал Брансон. — Я не знаю, куда вы направляетесь.

— Ну, какое это имеет значение, куда ехать, — ответил Рирдон, словно не заметив неприязненного тона Брансона, потом взглянул на вокзальные часы и бросился к кассе. — Мне надо спешить. Еще увидимся.

— Может быть, — согласился Брансон, не выражая восторга от этой идеи.

Он сел в поезд, не уверенный, что отделался от Рирдона. Его мысли прыгали резвей, чем кошка на углях. Встретить этого парня здесь — это уже совсем не похоже на совпадение. Когда он проходил через барьер перрона, то быстро и незаметно оглянулся. Рирдона поблизости не было.

До отправления поезда оставалось десять минут, и эти десять минут Брансон провел очень беспокойно, ожидая в любой момент появления нежелательного попутчика. Если Рирдон следит за ним, то у него есть соответствующий документ, и ему не составит труда выяснить на станции, куда взял билет Брансон, и взять себе билет на тот же поезд. А чего меньше всего хотелось Брансону, так это видеть любопытное, нахальное лицо напротив себя и нескольких часов беседы, в которой нельзя расслабиться и надо постоянно обдумывать свой ответ. Он с волнением всматривался в окно поезда, но не заметил, чтобы Рирдон сел на этот же поезд.

Прибыв на станцию назначения, Брансон бесцельно начал бродить по городу, постоянно следя за тем, что происходит у него за спиной, но никаких признаков какой-либо слежки не обнаружил. Он перекусил в какой-то закусочной, совершенно не чувствуя вкуса пищи, поболтался еще по городу и вернулся на станцию. Насколько он мог определить, никто за ним не шел и никто не околачивался у входа на станцию в ожидании его появления.

— Мне надо попасть в Бельстон, — объявил он в билетной кассе.

— С этим городом нет железнодорожного сообщения, — развел руками кассир. — Ближайшая станция — Хенбери, всего в двадцати четырех милях от Бельстона. Оттуда вы можете добраться автобусом.

— Хорошо. Дайте мне билет до Хенбери, — согласился он. — Когда отходит ближайший поезд?

— Вам повезло. Поезд отходит через две минуты. Девятая платформа. Поторопитесь!

Схватив билет, Брансон галопом бросился на девятую платформу. Он заскочил в поезд и не успел еще занять свое место, как поезд тронулся. Это принесло ему громадное удовлетворение: если его действительно преследовали, и он этого не смог обнаружить, то такой поспешный отъезд наверняка стряхнул хвост.

На нем лежало проклятие из прошлого, которое делало его настоящее таким мрачным: у него было постоянное чувство, что его преследуют, что его подозревают, что за ним наблюдают. Ему казалось, что его окружают всезнающие глаза, которые видят правду и осуждают его.

«Почему я убил Элайн?»

Когда в его голове мелькнул этот вопрос, он сразу почувствовал, как похолодело в животе. По каким-то непонятным причинам у него перед глазами встали картины прошлого, теперь более отчетливые.

Теперь он мог вспомнить ее полное имя: Элайн Лафарк. Да, так ее и звали. Она как-то сама объяснила ему, что ее первое имя происходит от обычного Элин, а фамилия напоминает о французских предках. У нее была замечательная фигура, и она всячески это подчеркивала, вот, пожалуй, и все, что можно было о ней сказать. У нее были темные волосы, темные глаза, и еще она расчетлива и совершенно бездушна. Старая ведьма в молодом обличьи.

Она имела на него почти гипнотическое влияние тогда, когда ему не было еще и двадцати, и он был в десять раз большим дураком, чем до или после этого. Она собиралась держать его на расстоянии, пока он не сделает карьеру. А до этого времени ему отводилась роль горящего желанием любовника-раба, мечтающего когда-нибудь получить ее тело в награду за все. Время от времени она требовала подтверждений того, что ее влияние на него безгранично. И он покорно предоставлял их ей, желая и ненавидя ее одновременно.

И вот тогда, два десятка лет назад, он взорвался. Она вызвала его в Бельстон, на денек, желая помахать перед ним наживкой, как перед рыбкой, она хотела просто вытереть об него ноги и убедиться еще раз, что он принадлежит ей душой и телом. Это-то и было ее ошибкой. Что-то в нем лопнуло, от сердца что-то оторвалось, и его ненависть достигла критической массы. Он швырнул ее на землю, но его ярость была слишком большой, чтобы удовлетвориться этим. Вот так он и проломил ей череп. А потом он похоронил ее под тем деревом.

Он, должно быть, был тогда совсем сумасшедшим.

Детали всего этого всплыли в нем так живо, как будто это было вчера, а не двадцать лет назад. Он увидел ее бледное лицо, сведенное судорогой от яростного удара, ее измятое тело, неподвижно лежащее на земле, маленькую струйку крови, вытекающую из-под ее темных волос. Он до сих пор чувствовал ту ярость, которую вложил в удар. Он видел себя, укладывающего последний кусок дерна между корнями и утаптывающего рыхлую землю, чтобы скрыть следы своего преступления.

А потом последовал долгий период умственной тренировки, которой он приучал свой мозг забыть прошлое: он полностью убедил себя, что ничего этого не было, что Элайн Лафарк никогда не существовало, а он за всю свою жизнь никогда не был в Бельстоне.

И он сумел-таки изгнать ужасные воспоминания из головы, пока катились мимо года. Сегодня он мог представить свое преступление ясно и в оттенках, тогда как в предшествующие годы оно уже полностью потерялось в тумане. Даже для того, чтобы вспомнить полное имя Элайн, ему потребовалось какое-то время. Но как он ни старался, он никак не мог воспроизвести в своей памяти ни одного из пейзажей Бельстона, он был совершенно не уверен, помнит ли он вообще именно этот городок. В прошлом он много поездил и видел очень много одноэтажных провинциальных городков, и в этом смысле ему было трудно отделить их один от другого.

И даже сейчас он не может понять, почему Элайн выбрала тогда именно Бельстон.

Ко всему прочему, он не мог сейчас точно сказать, чем его так взяла Элайн. Очевидно, он должен был помнить это, потому что именно здесь и лежало начало его преступления. И все равно он этого не помнил. Насколько помнил Брансон прежние времена, он не превзошел своих товарищей в юношеских безумиях, никогда не был мартовским котом. Здесь должна быть какая-то необычная причина, заставившая его избавиться от Элайн. Где-то когда-то он сделал что-то и, очевидно, Элайн это знала и держала его в руках.

Но он не мог найти в своей памяти и намека на подобное. Что бы это могло быть? Воровство? Вооруженное ограбление? Растрата или подлог? В своих мыслях он снова прошел все свое детство и юность с пеленок до двадцати лет, но ничего, что могло бы отдать его во власть бесстыжей бабы, вспомнить не мог. Насколько можно было доверять его памяти, кроме детских проступков, таких, как синяк под глазом у соседского ребенка или разбитое мячом окно, он вспомнить не Мог. Ничего большего.

Он устало начал потирать лоб: длительное нервное напряжение иногда играет странные шутки с памятью, он слышал об этом и от своих коллег. Иногда он со страхом начинал думать о том, что где-то внутри его гнездится безумие. Наверное, тогда он был не совсем в здравом рассудке.

Когда он приехал в Хенбери, было уже темно. Он снял комнатку в небольшой гостинице, спал беспокойно, постоянно ворочаясь и вздрагивая, позавтракал с тяжелой головой и без аппетита. Первый автобус на Бельстон отходил в девять тридцать. Он поехал на этом автобусе, оставив свой чемодан в гостинице.

Автобус привез его в Бельстон в десять пятьдесят. Он несколько раз прошелся по главной улице взад и вперед, но совершенно не мог вспомнить ее. Впрочем, это его не очень удивило: за двадцать лет многое может измениться. Иногда города становятся совсем неузнаваемыми, когда сносятся старые дома, а на их месте встают новые, пустые места застраиваются, вместо старых помоек вырастают скверы. За двадцать лет хутор может превратиться в деревню, деревня — в городок, городок — в город.

На его взгляд, Бельстон был теперь провинциальным городком с населением около четырех тысяч. Он оказался большим, чем он того ожидал. Он не мог сказать, почему он считал Бельстон таким маленьким в прошлом, просто, видимо, память о его первом визите в Бельстон лежала где-то в подсознании.

Какое-то время он стоял на улице, не зная, что делать дальше. Он даже не мог понять, почему его внутренний страх привел его сюда, наверное, он повиновался какому-то инстинкту без всякой логики и мысли. А может, это и было то пресловутое желание преступника вернуться на место преступления, хотя он и не знал, где находится это место: к югу, к северу или как раз там, где он сейчас стоит.

В его памяти сохранился только вид пригородной дороги, такой же, как и в сотне других мест. Он отчетливо видел эту дорогу: прямое двустороннее шоссе, хорошо асфальтированное, с молодыми деревцами по краям, посаженными с интервалом в пятьдесят футов. Вокруг были ноля невысокой пшеницы. Одно дерево он помнил особенно хорошо — то, под которым он вырыл яму и спрятал жертву. Он пихнул ее туда головой вперед. Ее туфли никак не хотели прятаться в дыре, они скрылись только под последними кусками дерна и последними комьями земли.

Это было где-то в пригороде Бельстона, по крайней мере, должно было быть. В миле от города, в пяти, в десяти? Он не знал. И в каком направлении? Этого он не знал тоже. На улице он не видел ничего, мало-мальски знакомого, ничего, что могло бы ему подсказать ответ.

Ему надо было решить эту проблему наилучшим способом, так, чтобы не начали задавать лишних вопросов. Он нанял такси и сказал шоферу, что он бизнесмен, который ищет место для небольшой фабрики в пригороде. Шофер, которого намного больше интересовал заработок, чем цель поездки, повез его по всем пригородным дорогам в радиусе десяти миль. Бесполезная трата времени. Ни одной из дорог он не смог узнать.

Когда они вернулись к месту начала своего путешествия, Брансон сказал шоферу:

— Мне советовали посмотреть участок среди полей, вдоль двусторонней дороги, обсаженной по краям деревьями через равные интервалы. Где бы это могло быть?

— Не знаю. Мы проехали по всем дорогам, проходящим вблизи города. Других дорог нет. Я не знаю обсаженной деревьями дороги ближе, чем в десяти милях в другую сторону от Хенбери. Могу свезти вас туда, если хотите.

— Нет, спасибо, — поспешно отказался Брансон. — Мне определенно говорили про Бельстон.

— Тут что-то напутали, — предположил шофер. — Умные советчики всегда что-нибудь напутают.

С этим философским утверждением он и уехал.

Ну, возможно, что дорогу расширили и деревья спилили. А может, он протрясся в нескольких футах от этого места, но не узнал его? Нет, вряд ли. Шофер, который напутал его, говорил определенно о дереве, которое склонилось над дорогой и готово было упасть. То дерево, кажется, спилили. Но во время своей поездки он нигде не видел пней только что спиленных деревьев.

Потом он еще несколько раз прошелся взад и вперед по главной улице, рассматривая магазины, кабачки, гостиницы, стараясь получить хоть какой-нибудь намек для своей памяти, любое смутное воспоминание. Бесполезно. Все оставалось таким же незнакомым, как и любой другой чужой город. Если это действительно так, если он действительно никогда не был здесь, значит он неправильно помнит название. Значит, это был не Бельстон. Это должно быть тогда какое-нибудь местечко с подобным названием, например, Больстаун или Бельефорд, или даже Бейкертаун.

«Это Бельстон», — настаивала память.

Странно!

Его память говорила одно, а глаза утверждали другое. Его память говорила:

«Сюда ты и приехал, чтобы убить Элайн». А его глаза утверждали:

«Этот город тебе так же. знаком, как Сингапур или Серингопотам».

Затем стало еще хуже: его сознание раздвоилось на две антагонистические части, и одна часть говорила:

«Смотри! Полиция ищет доказательства! Смотри, осторожней!»

Другая ей возражала:

«Да черт с ней, с полицией. Ты должен доказать это хотя бы себе. Вот в чем все дело».

«Шизофрения», — поставил он сам себе диагноз. Это все объясняло. Он живет и жил в двух различных мирах. Тогда его правая рука не знает, что делает левая. Тогда Брансон-ученый не может отвечать за дела Брансона-убийцы.

Может, это и есть спасение? Они не казнят маньяков. Они просто направляют их в сумасшедшие дома.

Лучше уж смерть!

Полный мужчина в дверях магазинчика обратился к нему, когда он прошел мимо него в шестой или седьмой раз:

— Что-нибудь ищете, мистер?

На этот раз Брансон не колебался. С практикой приходит умение легко придумывать правдивые истории, а за последнее время у него была большая практика. Он сразу же сообразил, что история должна сочетаться с той, что он рассказал шоферу такси. Люди в маленьких городках часто сплетничают между собой, и несовпадение истории вызовет только лишнее подозрение.

— Я ищу место для маленькой фабрики за городом. Да вот не могу найти ничего. Видно, что-то напутали, когда мне рассказывали.

— В Бельстоне? — переспросил толстяк и сощурился, изображая тем самым глубокую задумчивость.

— Нет, в пригороде.

— А что нужно? Если вы мне опишете, я думаю, что смогу помочь вам.

Брансон, насколько мог, описал местечко и добавил:

— Мне говорили, что одно из деревьев недавно подмыло потоком воды, и оно упало на дорогу.

Это было рискованно. Он с волнением стоял, ожидая, что его собеседник воскликнет: «А, это там, где нашли скелет этой бедной девушки!»

Но, к его удивлению, собеседник оскалился и сказал:

— Такое могло быть только лет пятьдесят назад.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я здесь уже пятьдесят лет, и за это время здесь нигде не было и не могло быть потоков воды.

— Вы в этом уверены?

— Да уж куда быть уверенней!

— Может, это просто не тот Бельстон?

— Сомневаюсь, — возразил толстяк. — Я никогда не слышал о другом Бельстоне. По крайней мере, в этом полушарии.

Брансон пожал плечами, стараясь выглядеть равнодушным.

— Ничего не остается, как вернуться и проверить все снова. Поездка оказалась пустой тратой времени и денег.

— Не повезло, — посочувствовал его собеседник. — А почему бы вам не попробовать обратиться в контору по недвижимости Кастера в Хенбери?

— А это идея! Спасибо.

Он вернулся на автобусную остановку в полной растерянности. В таком малюсеньком городишке такое событие, как убийство, пусть даже и очень давнее, должно было вызвать массу разговоров. И уж шофер такси об этом непременно рассказал бы, когда они проезжали мимо. А толстяк, услышав об упавшем дереве, должен был тут же выложить все детали этого события. Увы, ни один из них об этом даже не заикнулся.

И тут ему в голову пришла очень простая мысль.

Как он раньше не додумался? Надо просто просмотреть местные газеты! Он узнает все, не привлекая излишнего внимания.

Он обратился к старику на соседней скамейке:

— Где здесь редакция местной газеты?

— У нас нет такого заведения. Мы пользуемся «Хенбери газет», она выходит по пятницам.

Подошел автобус, он сел в него и устроился у окна. Через улицу, в дверях магазинчика, все еще стоял толстяк и со скучающим видом наблюдал за автобусом. Он вполне теперь был уверен, что если толстяка кто-нибудь спросит о нем, то тот сможет дать точное его описание и точное время приезда и отъезда. Он вполне выглядел внимательным наблюдателем, который ничего не упустит, если его спросить о том, что он видел.

Господи, почему другие люди обладают такой хорошей памятью, в то время как его собственная так его подводит?

Если его преследователи докопаются до его поездки в Бельстон, это может быть серьезной уликой. Возможно, он и сделал серьезную ошибку, поехав сюда. Возможно, ему не следовало поступать так, давая волю подсознательным порывам. Когда начнутся допросы, это путешествие будет иметь очень большой вес на чаще обвинения.

«Очень хорошо. Вы не виновны. Допустим такой вариант. Допустим, что вы никогда не знали Элайн Лафарк. Тогда почему вы пустились в бега? Почему вы покинули свой дом в таком паническом бегстве?»

«Я совсем не пускался в бега. Мне не от кого убегать. Я просто решил недельку отдохнуть от работы. Я просто устал, и мне нужен был отдых».

«Это вам сказал врач?»

«Нет, я не консультировался у моего доктора по этому вопросу».

«А почему нет? Если вы настолько устали, то доктор выдал бы вам на этот счет документ, и все было бы намного проще, не так ли?»

«Я не настолько устал. Я этого не утверждал. Не надо приписывать мне липшее».

«Не надо нас учить. Просто давайте прямые ответы на прямые вопросы. Вам ведь нечего скрывать, не так ли?»

«Да».

«Отлично. Вы сказали, что очень устали и хотели немного отдохнуть». «Да».

«Вы сами себе поставили диагноз, и сами себе прописали лекарство?»

«Да, против этого нет закона».

«Мы хорошо знаем законы. А теперь ответьте на такой вопрос: вам не кажется странным, что вы решили отдохнуть как раз в тот момент, когда мы напали на ваш след? И почему вы не могли отдохнуть дома, вместе с женой й детьми?»

«Это никому бы не принесло пользы».

«Что вы хотите этим сказать?»

«Мое состояние беспокоило их, и это, в свою очередь, беспокоило меня. Чем хуже я себя чувствовал, тем хуже сказывалась на мне их тревога. И я решил, что единственно правильное: решение — это отдохнуть где-нибудь в мирном спокойном местечке».

«В таком, как Бельстон?» «Раз я уезжал из дома, мне надо было куда-то ехать, не так ли? Я мог поехать куда угодно, совершенно произвольно».

«Вы сами сказали, что могли поехать куда угодно во всем большом мире. Но вы поехали в Бельстон. Как вы это можете объяснить?»

«Я никак не могу этого объяснить».

Возможно, что в этот момент он начнет кричать, и они обменяются многозначительными взглядами, давая друг другу понять, что тот, кто кричит, обычно загнан в угол. Он прокричит ответ, желая подчеркнуть свою невиновность, а на самом деле только покажет им, что он находится на пределе и вот-вот сломается.

«Я не могу вам сказать, почему я поехал именно туда. Я был на грани нервного срыва и не мог логически рассуждать. Я поехал куда глаза глядят, считая, что эта поездка поможет мне. Это чистая случайность — то, что я поехал в Бельстон».

«Так и никак иначе?»

«Да».

«Вы совершенно случайно поехали именно туда?» «Правильно».

«Вы вполне в этом уверены?» «Да».

Дальше последует волчья улыбка.

«Когда вы уезжали из дома, вы сказали жене, что едете в Бельстон?» «Да».

Попытка выиграть время, отчаянное обдумывание ответа.

«Она так сказала».

«Она ошиблась».

«Ваши дети тоже слышали это».

Молчание.

«Все трое совершенно одинаково ошиблись?»

«Возможно, я это и говорил, но я не помню этого. Возможно, это название и сидело у меня в голове, и я сказал, не думая».

«И таким образом вы поехали в Богом забытый уголок, а? Многие из ваших соседей и не подозревают о его существовании. И как же это пришло вам в голову? Как вы узнали об этом городке?»

«Не знаю».

«Насколько мы знаем, вы там не родились. Вы там не женились. Ваша жена тоже не из тех мест. Таким образом, у вас с этим местом нет ничего общего. Так что же побудило вас поехать туда?»

«Я вам уже говорил несколько раз, что я не знаю, почему я туда поехал».

«А почему вы решили наговорить кучу лжи об этой поездке?»

«Я ничего не говорил. Я сказал об этом только своей жене, вы сами это только что утверждали».

«Не берите в голову, что мы говорили. Подумайте лучше о том, что вы сами говорили. Вы сказали Макхену, что у ваших родственников неприятности. А ваша жена об этом ничего не знает. Вы сказали жене, что едете по делам в Бельстон, а на службе это начисто отрицают. Вы сказали шоферу такси и владельцу магазина, что ищете место для фабрики, а на самом деле болтались, по вашим словам, без дела».

«Я не хотел, чтобы Макхен знал, что я устал».

«А почему нет?»

«Я не хотел, чтобы он подумал, будто я выбился из ритма. Я не хотел показывать своей слабости».

«Ах так, но это не очень убедительно. Это вполне нормально, когда служащий признается, что он устал и ему нужен отдых, а ему его предоставляют. Десять процентов персонала только в этом году пользовались отпуском. Почему вы считаете свой случай исключением?»

Молчание.

«А что вы скажете о той сказке, которую вы рассказали жене? Мужчины не врут привлекательным женщинам без основательных на то причин».

«Она и так уже была очень взволнована моим состоянием. Я не хотел усиливать ее волнение».

«Хорошо. Значит, вы поехали в Бельстон искать место для фабрики или, по крайней мере, сказали, что ищете. У нас есть два свидетеля на этот счет. Вы хотели завести собственное дело? И что за производство вы хотели там организовать? Почему вы выбрали Бельстон, где нет даже железнодорожной ветки?»

«Свидетели ошиблись».

«Оба сразу?»

«Да».

«Хм, они страдают галлюцинациями, так же, как ваша жена и дети? Странно, как это все вас не понимают или понимают неправильно. А?»

Ответа нет.

«Медицинская экспертиза показала, что девушка была убита. Из всех подозреваемых вы единственный, у кого была такая возможность, и, мы думаем, мотивы тоже. Преступление было совершено двадцать лет тому назад, за это время вы успели сделаться любящим отцом и мужем, благонадежным гражданином. Вы стали образцом провинциальной респектабельности».

Молчание.

«И вот еще одно совпадение: вы устали от всего этого в то время, когда выплыло наружу убийство. Еще большее совпадение: вы неожиданно взяли отпуск. И куда же вы поехали? В Бельстон!»

Молчание.

«Хватит валять дурака. Мы и так потеряли уже достаточно времени. Давайте посмотрим фактам в лицо. Новость заставила вас подпрыгнуть, так как у вас были для этого основательные причины. Вы решили все проверить. Вы решили выяснить, напала ли полиция на чей-нибудь след, и если да, то на чей? Иначе вам не спалось».

Молчание.

«Мистер, вы достаточно выдали себя, все это удовлетворит любого судью. Ваша единственная надежда — чистосердечное признание. По крайней мере, только это может спасти вашу шкуру».

Тишина, пристальный взгляд, потом небрежный взмах рукой.

«Уведите его. Пусть посидит и подумает, пока его адвокат не приедет сюда».

Брансону не составило труда представить весь этот ужасный диалог, в котором ему была предназначена роль загнанной в угол крысы. Неужели это все так и будет, когда придет конец? Когда он подумал об этом, его пульс резко участился.

5

Это неприятное чувство прошло к тому времени, как он достиг Хенбери. Он сумел убедить себя в том, что плохое предчувствие и реальность — совершенно разные вещи. Будущее в руках Бога. Худшее может вообще никогда не случиться, А если и случится, то он встретит его в свое время и не раньше.

Он нашел редакцию «Хенбери газет» в нескольких ярдах от своего отеля, вошел туда и спросил худого юношу с болезненным лицом, сидящего за прилавком:

— У вас есть старые номера газет?

— Смотря насколько старые.

— Несколько, начиная с последнего.

— Сколько угодно. Сколько вам?

— Дайте мне, пожалуйста, дюжину, — сказал Брансон, немного подумав.

— Вы хотите двенадцать копий последнего номера?

— Нет. Я хочу по одному номеру последних двенадцати выпусков.

Парень подобрал номера, свернул их в сверток, перевязал бечевкой и подал Брансону. Брансон заплатил и вернулся к себе в номер. Он закрыл дверь, сел на стол у окна и начал изучать газеты, страница за страницей, колонка за колонкой, не пропуская ничего.

Эти газеты освещали период в три месяца. Они сообщили о пожаре, о нескольких ограблениях, о кражах машин, о самоубийстве где-то за городом и о перестрелке. Но ничего экстраординарного не произошло ни в Бельстоне, ни в его окрестностях.

Он мог объяснить это двояко. Шофер в буфете мог говорить о преступлении, которое было совершено где-нибудь в другом месте. Это обнадежило Брансона.

С одной стороны, история, которую рассказал шофер, могла быть и чистой правдой, без всяких ошибок, но произошла она много раньше. Хотя с другой стороны, парень имел такой вид, будто пережил все это совсем недавно: несколько дней назад или, по крайней мере, на прошлой неделе. Из его рассказа Брансон ясно понял, что все это рассказывается по свежим следам.

У Брансона закружилась голова. До этого он считал, что у властей еще слишком мало времени, чтобы выследить его. Если же у них было более трех месяцев, то они могут висеть у него на пятках. Может быть, сейчас, в этот момент, они уже обстреливают своими вопросами Дороти.

«Куда, говорите, он поехал? В Бельстон? А где это? Джо, попробуй связаться там с полицией. Скажи им, что его надо задержать. Если это не ложный след, они могут его тут же прихватить».

Он сидел в своем номере, борясь с сомнениями. С самого первого момента до этой поры он поддавался панике. Теперь он пытался бороться. В его ушах как бы гудели провода, по которым допрашивающие Дороти пытаются связаться с полицией в Бельстоне или Хенбери. День или два назад от такой мысли он бросился бы наутек без оглядки. Но не сейчас. Он просидит здесь до утра и попробует чего-то добиться.

Ему просто необходимо дождаться здесь утра, так как редакция «Хенбери газет» сейчас уже наверняка закрыта. Новых номеров газет он не сможет получить до завтра. Та часть мозга, которая боролась с паникой, которая убеждала его трезво оценить ситуацию, настаивала, чтобы он не уезжал отсюда, пока не убедится, что его либо ищут, либо его преступление так и осталось похоронено навечно. Для такой цели можно и рискнуть.

Бросив газеты в урну, он потер свой подбородок и решил, что ему стоит побриться перед обедом. Открыв свой чемодан, он уставился на него с подозрением. Вещи были аккуратно уложены, ничего не пропало. Он всегда был очень аккуратен в вопросах упаковки своих вещей и, подобно всем людям такого типа, мог с первого взгляда определить, заглядывал ли в его чемодан посторонний. Вещи в чемодане лежали все, но не совсем так, как он их укладывал. Он был в полной уверенности, что кто-то опорожнил чемодан, а потом заново его уложил.

Он не был абсолютно уверен, что его чемодан быстро и грамотно обыскали. Что же они искали? При данных обстоятельствах можно было дать только один ответ: они искали доказательства. Вор не стал бы так аккуратно паковать чемодан снова. Скорее всего он бы разбросал вещи по всему номеру от злости, что ничего ценного в чемодане не было. Только при официальном обыске так стараются замести следы.

Он проверил замки, взламывались ли они, но замки работали легко и четко. А не ошибся ли он? Может, чемодан просто протрясло в дороге, и вещи слегка сдвинулись? Или все же полиция в Хенбери начала уже действовать?

Следующие несколько минут он тщательно осматривал комнату, пытаясь найти окурок, небрежно сброшенный табачный пепел или что-нибудь еще в этом роде, что могло бы свидетельствовать о непрошенных гостях. Он ничего не нашел. Ни кровать, ни платяной шкаф не выдавали никаких признаков обыска. Никаких доказательств не было, если не считать, что его запасной галстук был сложен слева направо, а не наоборот, и пачка воротничков лежала кончиками вперед, а не назад.

Затем он боком подошел к окну и, скрываясь за занавеской, долго наблюдал за улицей напротив отеля, пытаясь определить, находится ли отель под наблюдением. Это тоже ни к чему не привело. Прохожих было много, но насколько он заметил, никто из них не прошел в течение двадцати минут мимо отеля дважды, никто не проявил к отелю повышенного интереса.

Конечно, тому, кто официально наблюдает за отелем, не обязательно шляться снаружи. Он вполне может находиться в самом отеле, сидеть в холле и с невинным видом изображать, что он кого-то ждет, или сидеть за конторкой под видом отдыхающего клерка. Брансон пошел вниз взглянуть, что там происходит. Единственными посетителями фойе были две престарелые леди, которые оживленно что-то обсуждали; ни одна из них не походила на полицейского, преследующего убийцу. За стойкой сидел дежурный. Это был очень тощий парень, который явно не годился в полицейские. Брансон подошел к нему.

— Меня никто не спрашивал, пока меня не было?

— Нет, мистер Брансон.

— А кому-нибудь показывали мою комнату?

— Насколько я знаю, нет.

— Хм…

— Что-нибудь не в порядке? — спросил клерк, уставившись на него.

— Ничего особенного. Просто у меня такое чувство, что кто-то побывал в моей комнате.

— Что-нибудь пропало? — спросил клерк, напрягаясь в предчувствии неприятностей.

— Нет, нет, ничего. Клерк заметно расслабился.

— Может быть, уборщица?

— Возможно.

Брансон в растерянности опустил глаза: Перед его носом оказалась гостиничная книга, раскрытая на последней странице. Книга была развернута в сторону клерка, но Брансон мог вполне четко видеть последнюю запись:

ДЖОЗЕФ РИРДОН, КОМНАТА № 13.

— Спасибо, — поблагодарил он клерка.

Он быстро поднялся наверх, закрылся в номере, сел на кровать и, судорожно сжимая и разжимая пальцы, попытался представить, сколько может быть в мире Рирдонов. Ну, скажем, шесть или семь тысяч, может быть, даже десять или больше. Он этого не знал и не мог сказать даже приблизительно. К тому же этот долговязый с острыми глазами шпик из института не обязательно должен быть Джозефом. Он может быть Дадли или Мортимером, или еще как-нибудь, только не Джозефом.

И все равно, это было неприятное совпадение. Равно как и случайная встреча с ним на станции перед отъездом.

Какое-то время он думал оплатить счет и уехать, уехать не совсем из города, а перекочевать куда-нибудь в пригород и там провести ночь. Это, конечно, не просто. В Хенбери только два отеля, а ходить сейчас по улицам в поисках дома, где можно снять жилье, слишком поздно.

Была, конечно, и альтернатива. Он пойдет в тринадцатую комнату, постучит в дверь и встретится лицем к лицу с Рирдоном. Если парень окажется незнакомцем, то все нормально.

«Извините, я ошибся комнатой».

Но если это окажется тот самый Рирдон, то у Брансона будет наготове несколько вопросов, как только он откроет дверь.

«Какого черта ты здесь делаешь? С чего это ты меня преследуешь?»

Да, это может сработать. Рирдон не сумеет обвинить его в чем-либо, не имея доказательств. А если бы такие доказательства существовали, то он, Брансон, был бы уже арестован. То, что еще никто не сумел найти достаточно улик, дает ему преимущество, хотя и временное.

Преисполненный решимости, он вышел в коридор и поспешил к двери с номером тринадцать. Он решительно постучал в дверь в полной готовности закатить сцену, если покажется знакомое лицо. Брансон постучал еще раз, на этот раз более громко и с нетерпением. Ответа не было. Он приложил ухо к замочной скважине — за дверью не было слышно ни звука. Он попробовал открыть дверь, но ему не повезло.

В конце коридора послышались шаги, Брансон метнулся к своей комнате, нырнул в нее, но оставил дверь слегка приоткрытой, а сам стал наблюдать за коридором через щелку. Крупный, с большим животом мужчина прошел мимо, комнаты тринадцать и проследовал к выходу. Брансон закрыл свою дверь, сел на кровать и стал задумчиво смотреть на. чемодан.

В конце концов, для большей безопасности он подставил под ручку двери стул, долго изучал в окно улицу, стараясь найти соглядатаев, и, не обнаружив ничего подозрительного, лег спать. Он скучал по Дороти и детям, представляя их в мыслях, пытался догадаться, что они сейчас делают, и мечтал, когда снова увидит их. Часами он лежал, находясь в каком-то состоянии, которое можно было определить как нечто среднее между бодрствованием и полубессознательным забытьем. Иногда он погружался в царство каких-то кошмарных снов, из которых его выводил малейший посторонний звук. К рассвету он был совершенно разбитым, с опухшими глазами.

В восемь тридцать утра он был уже в редакции «Хенбери газет», едва она успела открыться. Возвратившись в отель, он принес огромную кипу газет, положил их себе в номер и спустился завтракать. В столовой было около дюжины людей, которые ели и болтали. Но среди них не было никого, кого бы он мог опознать.

Покончив с завтраком, он поспешил к себе в номер, чтобы быстренько просмотреть все газеты. По газетам он вернулся на год назад. Нище не упоминалось о его преступлении. Ни в одном номере ни слова. Может быть, полиция по известным только ей причинам задержала публикацию новости, но такое долгое молчание казалось тоже нереальным. А вдруг, все это произошло еще раньше, и упоминание есть в более старых газетах? Или все же шофера говорили о подобном, но о другом преступлении?

Он считал, что ему надо узнать все точно, но старался не испытывать судьбу методами, которыми он будет этого добиваться. И все же он смог придумать единственный способ, чтобы узнать всю правду. Вот только хватит ли у него смелости? Он должен пойти в полицию и спросить их об этом прямо и откровенно, вот так!

Но сможет ли он улизнуть от них, если появится там под чужим именем и придумает какую-нибудь правдоподобную историю? Ну, например, представится писателем, который пишет запутанные детективные истории, и попросит у них помощи по делу об убийстве Элайн Лафарк? Афера! Это уж слишком! Он сразу представил реакцию полиции на такой визит.

«Эй, а как вы об этом узнали? В газетах об этом ничего не упоминалось! А как вы узнали имя жертвы? Мы его еще сами не знаем. Нам кажется, мистер, что вы знаете об этом слишком много, чтобы это хорошо сказалось на вашем здоровье. Только один человек может так много знать об этом деле — тот человек, который это сделал!»

Затем они задержат его, как главного подозреваемого, довольно скоро установят настоящее имя и вот тогда у него под ногами загорится земля. Слишком рискованно и настолько же глупо. А что, если позвонить им по телефону-автомату? Это идея. Они не смогут схватить человека, который находится от них на расстоянии нескольких миль на другом конце медного провода, как бы они того ни хотели. Равно как и не смогут проследить, откуда звонят, если он не будет затягивать разговор. Потихоньку он начал обучаться тем трюкам, которые обычно используют беглецы.

Телефонная будка около автобусной станции будет идеальным местом. Надо узнать, когда отходят автобусы, и сделать звонок перед отправлением двух-трех рейсов в разные концы. Если полиция бросится в погоню за автобусами, он спокойно пойдет к себе в отель. Полиция догонит автобусы, но никого там задержать не сможет, так как у них не будет описания преступника.

Отлично, он это попробует и, может быть, ему улыбнется удача, он узнает что-нибудь важное. Если, к примеру, он скажет дежурному, что знает кое-что о тех костях, которые нашли под деревом, и в ответ дежурный заинтересуется, начнет задавать вопросы, попросит подождать, пока он позовет детектива, то значит все это мрачная реальность: преступление обнаружено, и власти работают над его раскрытием.

Обдумав свои действия, он решил, что нет смысла оттягивать выполнение операции, и отправился на станцию, предварительно убедившись, что дверь и чемодан надежно закрыты. Он бодро шагал по коридору, а когда поравнялся с комнатой номер тринадцать, дверь комнаты открылась и на него уставился Рирдон.

Даже не изобразив удивления, Рирдон воскликнул:

— Вот так неожиданная встреча…

Он не успел закончить, как Брансон тут же заехал ему по зубам. Это был очень сильный удар, в который Брансон вложил всю свою ярость и страх. Рирдон сразу же отлетел обратно в комнату.

В отчаянном гневе Брансон бросился за ним и нанес ему еще один удар, на этот раз в подбородок. Это был сильный, хорошо нацеленный удар, который мог бы свалить с ног человека намного здоровее и тяжелее Рирдона. Но, несмотря на свою худобу, Рирдон оказался крепким малым. И хотя удары были совершенно для него неожиданными, Рирдон удержался на ногах. Он развернулся, взмахнул руками и попробовал сгруппироваться.

Брансон решил полностью использовать свое преимущество и не дать Рирдону никакой возможности сопротивляться. Ярость родила в нем такую силу, о существовании которой он и не подозревал. Он отскочил в сторону и со всех сил ударил Рирдона по горлу. Рирдон издал хриплый кашляющий звук и начал падать.

Брансон нанес еще три удара, прежде чем Рирдон упал, упал не резко, а тихо и спокойно, словно лишенный человека костюм. Да, он был крепкий мужик, и ему пришлось нелегко. Брансон, тяжело дыша, склонился над ним. Бросив взгляд назад, он заметил, что дверь в номер широко раскрыта. Он подошел к двери и выглянул в коридор. Ни души. Никто не слышал шума короткой схватки, никто не поднял тревогу. Тщательно закрыв дверь, он вернулся к своему противнику.

Стоя над Рирдоном и глядя на него, Брансон задумчиво потирал костяшки пальцев. Внутри у него все еще дрожало от возбуждения, а нервы были натянуты как струны.

Сейчас у него была отличная возможность избавиться от Рирдона навсегда. Человека можно казнить за убийство только один раз. Они не могут посадить его на электрический стул дважды. И в то же время, Брансон не мог бы так хладнокровно убить кого-нибудь и за миллион долларов.

Брансон не мог убить Рирдона даже для собственного спасения. Рирдон лежал на полу, его пиджак раскрылся и была видна кобура, из которой торчал пистолет. Брансон задумчиво посмотрел на пистолет, но трогать его не стал.

Брансон подошел к чемодану Рирдона и открыл его. Внутри он обнаружил полдюжины наручников, а также два галстука и прочие необходимые для путешествия вещи. При помощи наручников и галстука Брансон связал руки и ноги Рирдона и заткнул рот кляпом. К тому времени, когда он кончил это дело, Рирдон начал сопеть и потихоньку приходить в себя.

Брансон быстренько обыскал его, нашел бумажник и решил его осмотреть. Купюры, несколько писем, не представляющих интереса, сложенная страховка на машину. В другом отделении — почтовые марки. В кармашке лежала запечатанная в целлофан продолговатая карточка. Брансон взглянул на карточку, и волосы его встали дыбом. На карточке был вытиснен орел, серийный номер и надпись:

ФЕДЕРАЛЬНОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО

СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ АМЕРИКИ

ОТДЕЛЕНИЕ ВОЕННОЙ РАЗВЕДКИ

ДЖОЗЕФ РИРДОН

Во имя всего святого, что может делать военная разведка в обычном уголовном расследовании? Это его поразило. Единственным объяснением, которое он смог придумать, было то, что разведка взяла его дело у полиции, ведь он служащий чрезвычайно секретного учреждения. Но это тоже казалось маловероятным. Насколько он знал, полиция никогда не отдавала свои дела, кто бы ни был в них замешан.

Но, как ни говори, ищейка пока выведена из строя. Теперь все зависело от быстроты действий. Положив бумажник на место, он затащил Рирдона под кровать, выглянул в коридор, там никого не было. Он вышел из комнаты номер тринадцать и услышал, как за ним щелкнул замок.

После этого он заскочил в свою комнату, схватил чемодан, быстро оглядел номер и убедился, что ничего не оставил. Спустившись в фойе, оплатил свой счет. Клерк был медлительный и томный, как будто хотел испытать терпение Брансона. Пока клерк возился с бумагами, Брансон со страхом ожидал, что вот-вот наверху начнется шум. Взяв счет, он выскочил на улицу и быстрым шагом направился к автобусной станции, но там оказалось, что в ближайшие пятьдесят минут не отходит ни один автобус. Тогда он отправился на вокзал. Но и там в ближайшие полтора часа не отходил ни один поезд.

Это означало нежелательную задержку. Инстинкт преследуемого подсказал ему, что ему не стоит задерживаться в Хенбери ни на минуту дольше необходимого. На время он оставил идею звонить в полицию. Можно будет позвонить туда откуда угодно, даже из-за тысячи миль.

Главная задача — выбраться из города до того, как Рирдон высвободится, и власти закроют город. Он решил отправиться пешком. Автобус подберет его в четырех или пяти милях от города, и таким образом он избежит облавы, если в ближайшие пятьдесят минут Рирдон сумеет высвободиться и поднять шум. Первое, что тогда сделают власти, отправят патрули на автобусную и железнодорожную станции, опросят шоферов такси и водителей грузовиков.

Итак, он быстрым деловым шагом направился из города, думая только о том, что до конца дня ему надо будет позвонить Дороти и узнать, как дела у нее и у детей. А также он спросит ее, не интересовался ли кто-нибудь его местопребыванием. И опять сказалось отсутствие у него опыта преступника: ему и в голову не пришло украсть машину и быстренько на ней удалиться, бросить машину в первом же большом городе и украсть другую. За свою жизнь он украл только раз, в возрасте шести лет, предметом кражи было большое яблоко.

С другой стороны, если дела обстояли так, как он предполагал, то отсутствие опыта давало ему преимущество. С точки зрения полиции все закоренелые преступники действуют очень похоже. На каждый шаг полиции они в ответ предпринимают вполне определенные действия. А вот новички непредсказуемы. Опытный преступник был бы уже далеко, мчась на чужой машине, а вот новичок мог сотворить все, что угодно, даже попытаться остаться незамеченным, шагая на своих двоих. Вот так Брансон и шагал.

Вначале ему повезло. Через двадцать минут пути его обогнал изрядно помятый, фыркающий седан. Машина остановилась, и шофер предложил ему подвезти его. Брансон принял предложение, залез в машину и устроился рядом с краснолицым шофером; он честно сказал шоферу, что просто идет по дороге, чтобы убить время, и рассчитывает сесть на автобус, когда тот его догонит.

— А куда направляешься-то? — спросил краснолицый.

— В любой большой город, — ответил Брансон и похлопал по своєму чемодану, чтобы привлечь к нему внимание шофера. — Я хожу по домам.

— А что продаешь?

— Страховку.

Неужели это никогда не кончится: вопросы и быстрое придумывание ответов на них?

— Грязное дело, — заметил краснолицый с полным отсутствием такта. — Мою жену почти уговорили купить такую штуку. Точно тебе говорю! Я-то ей, конечно, сказал: «Только попробуй! Почему ты хочешь, чтобы я мертвый стоил больше, чем живой?» Грязное дело, скажу я тебе. Заинтересовать бабу трупом! Нехорошее это дело! В этом мире и так достаточно неприятностей, чтобы предлагать кому-нибудь сорвать банк за то, что парень сыграл в ящик.

— Я продаю против пожаров и ограблений, — попробовал успокоить его Брансон.

— Ну, это совсем другое дело, мистер. В этом есть еще смысл. Вот у моего дяди из Декатора сеновал полыхнул — прямо как вулкан. Он вообще-то скряга, а тут столько потерял сразу. Я всегда говорил…

Шофер продолжал болтать, пока седан кряхтел, подпрыгивал на ухабах, и оставлял за собой милю за милей. Шофер перечислил и описал в деталях все большие пожары в этом регионе за последние сорок лет и кончил тем, что страховка от пожаров — стоящее дело, а вот страховка против ограблений гиблое дело, потому что здесь очень мало проходимцев.

— Это ты лучше попробуй где-нибудь в другом месте, — посоветовал краснолицый. — У нас даже жулики не задерживаются.

— Должно быть, хорошо жить в таком уголке, — предположил Брансон. — А как насчет убийств? Бывает?

— Да было несколько. Все из-за баб или водяры. Только одно никак не раскрыли.

— Это какое же? — навострил уши Брансон, рассчитывая хоть теперь услышать что-нибудь стоящее.

— Да это было лет восемь-десять назад, — охотно ответил краснолицый. — Старика Джефа Воткинса нашли здорово избитым. Он так и умер, ничего не сказав. Полиция искала одного тут сезонника, но его и след простыл. Так его и не нашли.

— А что с той девочкой, которую нашли под деревом?

Краснолицый тут же все внимание переключил с дороги на Брансона.

— Какой девочкой?

— Вероятно, это только слухи, — сказал Брансон, — просто несколько дней назад я слышал, как два парня говорили, что где-то возле Бельстона нашли под деревом скелет девушки.

— Это когда же?

— Да я не знаю, когда это случилось. Может, неделю назад, а может, и несколько месяцев. Похоже было, что парень говорил о чем-то совсем недавнем.

— Выдумал он все это, — определенно заявил краснолицый.

— Может, и так.

— Если бы такое произошло, это разлетелось бы на сотню миль, как степной пожар, — заверил он. — В этих местах любят поговорить и делают это основательно. Я-то уж об этом точно слышал бы.

— А не слышал?

— Нет, мистер. Вы, наверное, не так поняли этого парня.

В это время машина въехала в городок поменьше, чем Хенбери, но побольше, чем Бельстон. Краснолицый взглянул на пассажира:

— Ну, как местечко?

— Вполне подойдет, если дальше не едешь.

— Могу провезти еще сорок миль. Но тогда вам останется еще двадцать, чтобы добраться до города.

— Попробую туда. А может, мне повезет, и меня кто-нибудь подвезет дальше.

— Хочешь отъехать подальше? Думаешь, здесь ничего не заработаешь?

— Сказать по правде, я устал от маленьких городков. Думаю, мне лучше податься куда-нибудь в большой город.

— Не могу вас за это осудить, — сказал краснолицый. — А что, ваша контора вас машинами не снабжает?

— Снабжает, но я оставил свою дома, жене.

— У нее есть на тебя страховка?

— Конечно, есть.

— Женщины! — воскликнул он, наклонившись вперед. — Им лишь бы что-нибудь хапнуть! Все забирают, что мужчина имеет.

Он замолчал, покусывая нижнюю губу, пока машина тряслась через весь город. Увеличивающееся расстояние вполне устраивало Брансона, который считал: чем дальше, тем лучше. Шофер продолжал молчать, очевидно, раздосадованный жадностью слабого пола.

Они отъехали около тридцати миль от последнего города, и осталось всего десять миль до цели путешествия краснолицего. Здесь дорога вывела их на прямое шоссе, довольно широкое, на котором стояли две машины. Седан подъезжал к ним все ближе и ближе. От машин отделилась фигура в форме и стала посередине дороги. Это был патрульный полицейский, который поднял руку, приказывая остановиться.

Одна из стоящих машин зафыркала и отъехала как раз в тот момент, когда краснолицый спросил:

— Ну, и что теперь?

Рядом с первым патрульным показался второй. Они подходили к седану осторожно, с двух сторон. Всем видом они говорили, что их больше интересует не машина, а пассажиры.

Заглянув внутрь машины, тот, который был повыше, спросил:

— А, привет, Вильмер. Как делишки? — Так себе, — ответил краснолицый, не выражая особой радости. — И какого рожна вам надо на этот раз?

— Не суетись, Вильмер, — посоветовал другой. — Мы кое-что ищем, — он сделал жест в сторону Брансона. — Знаешь этого парня?

— А что?

— Он едет с тобой, не так ли?

— Как видишь. Ну, и что с того?

— Слушай, Вильмер, будь умницей, а? Я на тебе не женат, так что попридержи язычок. Ты лучше ответь мне прямо на один-два вопроса. Где ты откопал этого парня?

— Подобрал его на окраине Хенбери, — признался краснолицый.

— Подобрал, да? — патрульный начал с интересом разглядывать Брансона, тем же самым занялся и его партнер. — Вы подходите под описание человека, которого мы ищем. Кто вы?

— Картер.

— И чем вы занимаетесь?

— Я — страховой агент.

— А как ваше имя?

— Люсиус, — сообщил Брансон, даже не понимая, в каком уголке своей головы он сумел откопать такое.

Эти данные поколебали уверенность допрашивающих. Они переглянулись и вновь принялись рассматривать Брансона, очевидно, сравнивая его с описанием, полученным по радио.

— И что вы делали в Хенбери?

— Продавал страховки, — криво улыбнулся Брансон. — Точнее, пробовал продавать.

У него уже очень хорошо получалось вранье. Для этого, оказывается, надо просто взять себя в руки и иметь большую практику. Но все же ему очень не нравилось это новое занятие: по своей природе он ненавидел ложь.

— У вас есть какие-нибудь документы? — спросил тот, что был пониже.

— К сожалению, нет. Со мной нет. Я оставил все документы дома.

— И ничего ни в чемодане, ни в бумажнике? Никаких писем, карточек и тому подобного?

— Извините, нет.

— Очень странно для человека, который находится в пути. Никаких бумаг на его имя, — полицейский поджал губы и бросил многозначительный взгляд на своего партнера. — Я думаю, вам лучше выйти из машины, мистер Картер, — сказал он, открывая дверцу и делая властный жест рукой. — Нам надо лучше посмотреть на вас и на то, что вы везете с собой.

Брансон вылез. Что-то в его голове кричало: «Вот и все! Это конец!» Краснолицый сидел за рулем со злой физиономией. Патрульный вытащил из машины чемодан и разложил его на дороге, в то время как высокий стоял в нескольких ярдах, держа руку на рукоятке пистолета. Бежать бесполезно. Патрульный всадит ему пулю в спину, не успеет он пробежать и пяти ярдов.

— Ваш бумажник и ключи, пожалуйста. Брансон протянул.

Патрульный тщательно просмотрел содержимое бумажника.

— Люсиус Картер, как бы не так! Это и есть тот парень, Ричард Брансон! — он махнул рукой краснолицему. — Поехал!

Краснолицый со злостью захлопнул дверцу и заорал в открытое окно:

— Раскомандовались тут! Это моя машина! Я купил ее на свои денежки! И как налогоплательщик я могу…

Краснолицый одарил полицейских и Брансона убийственным взглядом и умчался, обдав их клубами пыли и бензина.

— Садитесь в машину, мистер, — сказал невысокий полицейский, указывая Брансону на патрульную машину.

— Почему? В чем вы меня обвиняете? Если у вас есть что-нибудь против меня, скажите!

— Вам все расскажут в участке, — отрезал патрульный. — Мы можем задержать вас на двадцать четыре часа под любым предлогом. Так что утихни, мистер, и садись в машину.

Бросив дальнейший спор, Брансон залез в машину. Короткий полицейский сел на заднее сиденье рядом с Брансоном, а высокий занял место водителя, щелкнул выключателем и проговорил в микрофон:

— Машина девять, Хили и Грег. Мы только что подобрали Брансона, сейчас привезем.

6

В участке их отношение к нему было по крайней мере странным. Они обращались с ним бесцеремонно, но в то же время без той грубости, с которой они обращались с явно виновными. Складывалось такое впечатление, что они не представляли, кто он такой: то ли его искали потому, что он взорвал Соединенные Штаты, то ли он был кандидатом на медаль конгресса, которого не могли найти. После тщательной проверки его личности, они его покормили и отвели в камеру, не задавая никаких вопросов.

Все, что Брансон получил в ответ на свои вопросы, было:

— Молчите и ждите.

Рирдон прибыл через три часа. Нашлепки медицинского пластыря были прикреплены у него на губе, больше никаких повреждений не наблюдалось, Ему предоставили маленький кабинет, где он терпеливо и ждал, пока туда приведут Брансона.

Оставшись одни, они без всяких эмоций оглядели друг друга, и наконец Рирдон сказал:

— Я полагаю, вы понимаете, что мы можем обвинить вас в элементарном нападении на человека.

— Пусть будет так, — пожал плечами Брансон.

— Почему вы это сделали? Почему вы так обошлись со мной?

— Чтобы научить вас заниматься своими делами, а не совать нос в чужие.

— Понятно. Вам не нравилось, что я все время попадался вам на глаза.

— Конечно. А кому это понравится?

— Большинство людей ничего против не имеют, — сказал

Рирдон. — А с чего бы им иметь? Им нечего скрывать. А что вы скрываете?

— Выясните.

— Вот я сейчас и стараюсь это сделать. А вы не хотите мне сказать?

Брансон тупо уставился в стену. Пока убийство не упоминалось. Это странно, если учесть, что они его преследовали и наконец задержали. Может быть, Рирдон бережет это напоследок и причмокивает губами в предвкушении удовольствия? Садист играет в кошки-мышки.

— Может быть, я смогу помочь вам? — продолжал Рирдон спокойно и собранно. — Я ХОЧУ помочь вам.

— Очень мило, — ответил Брансон.

— Но очень трудно помочь, когда не знаешь, в какой помощи нуждается человек.

— Держи карман шире, — посоветовал Брансон. Рирдон резко возразил:

— Это не водевиль, Брансон. Это — серьезное дело. Если вы вляпались в какую-нибудь историю, и вам нужна помощь, вы должны рассказать об этом.

— Я сам могу улаживать свои дела.

— Убежав от работы, дома, семьи? Не очень-то эффективный способ.

— Это уж мне судить.

— И мне тоже, — зарычал Рирдон. — Я докопаюсь до истины любым способом.

— До какой истины? — спросил Брансон с сарказмом. — Я взял небольшой отпуск, официально, как положено его оформил. Это было вполне законно, и с тех пор, как я знаю, закон не менялся.

Рирдон глубоко вздохнул:

— Как я вижу, вы не хотите мне доверять. Пока не хотите…. Ну что же, мне остается одно: отвезти вас обратно. Мы обсудим все по дороге домой.

— Вы не можете отвезти меня обратно, — возразил Брансон, — нападение на человека — не такое уж крупное преступление.

— Такое обвинение вам еще не предъявлено. Это будет уж последнее дело, если я прибегну к помощи закона из-за удара по зубам. Вы поедете со мной домой по собственному желанию или…

— Или что?

— Я подниму вопрос о вашей измене и разглашении государственной тайны. И вот тогда мы посмотрим, как вам это понравится.

Брансон побагровел и закричал, наклонившись вперед:

— Я не предатель!

— А никто и не говорит, что вы предатель.

— Вы только что сами сказали.

— Ничего подобного, — возразил Рирдон. — По крайней мере, пока. Я пока не нахожу никаких причин, чтобы не верить в вашу лояльность. Но если будет необходимо, я могу покривить душой. Я просто показал вам, на какие грязные трюки я способен, чтобы выяснить, что вы скрываете.

— Вы хотите сказать, что не остановитесь и перед ложным обвинением?

— Да. Я должен учесть любую возможность.

— И в то же время вы хотите помочь мне?

— Конечно!

— Ну, из этого я могу сделать два вывода: либо вы сумасшедший, либо вы считаете меня сумасшедшим, — ответил Брансон.

— Насколько я знаю, вы, возможно, и не в своем уме, — согласился Рирдон. — Если это так, то я хочу знать, как это так внезапно с вами произошло.

— Почему?

— Потому что вы не первый и, насколько я могу судить, не последний.

Брансон прищурил глаза:

— О чем это вы?

— О помешанных. Я говорю об умных и талантливых людях, которые вдруг, неожиданно становятся странными. Их уже достаточно много. И пора с этим кончать.

— Я не понимаю этого и более того, я не хочу этого понимать. Если вы считаете человека, который взял отпуск из-за того, что ему очень нужен отдых, сумасшедшим, то вы сами тронулись.

— Вы не просто взяли отпуск. — Да?

— Если бы это было так, то вы взяли бы жену и детей с собой.

— У меня складывается впечатление, будто вы лучше меня знаете, что мне надо делать, — сухо заметил Брансон. — И что же я делаю в таком случае, по вашему мнению?

— Бежите от чего-то. Или, может быть, бежите за чем-то. Более вероятно первое.

— Убегаю от чего?

— Именно это вы мне и должны были бы сказать, — проворчал Рирдон, не отрывая глаз от Брансона.

— Это ваша теория, а не моя. Вы сами откапываете подтверждения своим выдумкам. Таким образом или вы мне все это рассказываете, или уж молчите.

Нахмурившись, Рирдон посмотрел на часы.

— Я не могу оставаться здесь весь день из-за пустых споров. Через двадцать минут отходит поезд. Мы вполне успеем на него, если сейчас же отправимся в путь.

— Для этого вам придется тащить меня волоком, и тогда, может быть, и я смогу возбудить против вас дело о телесных повреждениях.

— Пустая надежда. Любой компетентный адвокат скажет вам, что судиться с правительством бесполезно. Кроме того, я знаю, что делаю. Я сам могу прибегнуть к закону.

— Ну, хорошо. Поедем.

Брансон встал, голова у него слегка кружилась. Ни одного слова не сказано об Элайн Лафарк. Во всем этом было нечто подозрительное.

Если человек преднамеренно и обдуманно убил женщину, то это — преступление. Этого достаточно для любого суда, и суды имеют с этим дело каждый месяц. Но здесь в уголовное дело вмешались военные власти, объявляя его невиновным по причине безумия.

Почему?

Это его озадачило.

Когда поезд уже мчался по пригородным местам, Рирдон опять уставился на Брансона.

— Послушайте меня, Брансон. Я буду с вами откровенным. Ради Христа, постарайтесь снизойти до моего уровня. Я скажу, почему я так заинтересован в вас. А вы в ответ расскажете мне, что вы скрываете, что заставило вас пуститься в бега.

— Я не в бегах.

— Сейчас, возможно, нет. Нет, с тех пор, как вы мне попались. Но до этого вы были в бегах.

— Нет. Это просто ваши догадки.

— Давайте раскинем мозгами вместе. Если мы будем продолжать сталкиваться лбами, то ничего, кроме синяков, не получим. Я хочу вам напомнить то, что вы, как специалист, как мне кажется, забыли, а именно: сейчас идет война. Еще не стреляют, но это все равно война. Иначе зачем бы вам и вашим коллегам так усиленно работать над еще более новым и более мощным оружием?

— Ну?

— Потому, что холодная война превращается в горячую. И война без стрельбы ведется своими способами. Каждая сторона старается украсть лучшие головы другой стороны, купить их, или же просто уничтожить. Мы теряем людей, лаборатории, идеи. Они тоже. Мы покупаем кое-какие их головы. И они покупают наши. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Конечно, старая песня.

— Ну, хоть и старая песня, а действует все так же, — согласился Рирдон, наклонился к Брансону и прищурил глаза. — Орудия в этой войне: подкуп, шантаж, воровство, соблазн, убийство, все, что помогает достичь цели. И это происходит с обеими сторонами. Главная цель в этой борьбе: как можно больше отнять у противника и как можно меньше потерять самому. Первая часть так же важна, как и вторая. Я специализируюсь на второй. Это моя работа. Это задача нашего отдела: отбить вражеские атаки на наши умы.

— Вы не сказали мне ничего нового или удивительного, — посетовал Брансон. — И это чертовски обидно, что человек не может взять отпуск, не будучи заподозрен в попытке продать свои профессиональные секреты.

— Вы слишком упрощаете ситуацию, — возразил Рирдон. — В основном есть два способа ослабить противника. Первое — это попытаться использовать умы противника для своей пользы. Второе — не дать противнику использовать его собственные, если первое невозможно. Это политика собаки на сене — ни себе, ни людям. Понятно? А теперь представим, что вы слишком лояльны, чтобы продать секреты, что тогда?

— Ну, и что тогда?

— Враг выводит из строя вашу голову… Раз он не может ею воспользоваться, то пусть и другие не пользуются.

— Чушь! Я не стою такой заботы.

— Это все равно, что сказать, что солдата не стоит посылать на поле битвы. Если, конечно, рассматривать его как одного человека, то это верно. Но если их сотни, тысячи, десятки тысяч, то это уже причина поражения или победы, — Рирдон сделал паузу, чтобы эти слова лучше уложились в голове Брансона, потом продолжил: — Лично я не стал бы беспокоиться о каком-то там Брансоне, но о сотне сотен Брансонов заботиться мое дело.

— Ну, у вас есть хотя бы одно утешение, — улыбнулся Брансон, — моя голова еще крепко держится у меня на плечах.

— Как вы прекрасно понимаете, я говорю образно. Ум, который резко перестал работать для своей страны, потерян для нее. Это уже жертва в необъявленной войне. И в наш технический век очень опасны удары, которые наносит враг по лучшим умам.

— Все это очевидно. И это понятно и дураку. Не сочтите за хвастовство, я это знал уже много лет назад. Но как все это можно приложить ко мне в данный момент?

— Я к этому и подхожу, — ответил Рирдон. — Определенное число хороших ученых было потеряно за последние два года не только из вашего института, но и из некоторых других. Это число гораздо выше числа потерь в естественных условиях от смерти, болезни и пенсии. Если мы не найдем способ остановить эти потери, потери превратятся в полк, полк в армию, — он махнул рукой.

— Вы уверены, что потери превосходят естественные? — спросил Брансон, вспоминая возражения, которые он высказывал Бергу.

— Вполне уверены. Мы потеряли очень много времени, прежде чем поняли, что происходит что-то необычное. Все, с кем это произошло, были ценные люди, и все они заслуживали доверия. Все они вдруг потеряли интерес к работе, начали действовать совершенно не в духе своего характера и в конце концов пропали для своей страны. С одними это произошло быстрее, чем с другими. Некоторые исчезли, едва успев крикнуть короткое: «Прощай!» Другие брали отставку, уезжали в отпуск и никогда больше не возвращались. Некоторые покидали страну. Мы знаем, что они сейчас делают. Это ни в коей мере не угрожает интересам государства, но мы не можем их вернуть никакими уговорами. Пока они живут так, как хотят, они ничего не предпринимают. Недавно мы выследили троих, которые все еще остались в стране.

— И что с ними произошло?

— Все трое твердо стояли на позиции, что имеют право жить, где хотят и выполнять работу, которую хотят. Та работа, которой они занимаются сейчас, намного хуже оставленной, но они уверяют, что это их больше устраивает, и не хотят объяснять причины. По мнению агентов, которые с ними разговаривали, они все чем-то напуганы и совершенно не хотят отвечать ни на какие вопросы.

— Я не осуждаю их, — сказал Брансон. — Мне тоже не нравится, когда за мной цепляется хвост, куда бы я ни пошел. Я ударил вас по зубам не просто так. Я считал, что пришло время научить вас жить самому и дать жить другим.

Не обратив внимания на это замечание, Рирдон продолжал:

— После этого они пропадали снова и находились уже в других местах и занятые другой работой. Мы решили не спускать глаз с них, но не беспокоить их больше. Мы встали перед фактом, что мозги перестали работать на нашу страну, и нам надо было найти путь исправить ситуацию. Их ложь — это слабость нашей добродетели: другие режимы заставили бы их говорить.

— Итак, вы наклеили на меня ярлык еще одного мятежника из этого списка? — спросил Брансон, вздохнув от того, что истинная причина его бегства осталась им неизвестной.

— Если бы одного, — вздохнул Рирдон. — В тот день, когда мы решили взять вас под наблюдение, появился еще один парень с теми же симптомами, что и у вас.

— Выяснили, что с ним?

— Нет, но я думаю, выясним, — сказал Рирдон. — Вам, конечно, неизвестно, но мы разослали своих людей по всем научным центрам, которые занимаются вооружением. Эти люди собирают информацию о всех, кто вдруг резко бросил работу, кто начал проявлять признаки надлома или просто странно вести себя. Таким образом мы вышли и на вас.

— Кто навел вас на меня?

— Не будем об этом, — махнул рукой Рирдон, — это был некто, кто считал, что вы на данный момент несколько не в себе.

— Могу поспорить, что Кейн, — прошипел Брансон, — он всегда считал себя психологом-любителем.

— Я не играю с вами в отгадки, так что не надо меня провоцировать.

— Хорошо. Принимаю это правило.

— Итак, я продолжаю. Я рассмотрел все свидетельства о вашем поведении, следовал за вами повсюду и пришел к выводу, что вы очень нервничаете и готовы бросить хорошую работу, обжитой дом и пуститься в бега. А ведь на такой шаг должно толкнуть нечто серьезное… Мы должны знать, что заставило вас это сделать, если мы поймем причины, то сможем это остановить.

— Ну, в моем случае вам придется долго искать то, чего нет, — заявил Брансон.

— Я вам не верю. Знаете, о чем я подумал? Я думаю, что вы узнали о какой-то угрозе для вас и для вашей жены или для ваших детей!

Брансон ничего не ответил.

— Нет такой угрозы, которую мы не смогли бы отвести, — сообщил Рирдон, обнадеженный молчанием собеседника. — Мы можем встретить эту угрозу и ликвидировать ее, но для этого нам надо знать, что это за угроза, иначе мы будем тыкаться вслепую. — Рирдон уперся взглядом в Брансона. — Если кто-то угрожает вам, скажите, как и кто. Я могу поклясться своей жизнью, что мы сумеем с ним справиться.

«Ха, это смешно! Правительство будет защищать преступника, которого само же и казнит, если узнает правду. Рирдон говорит о врагах на другом конце планеты, когда истинная угроза таится в законе этой страны, вооруженном электрическим стулом и газовой камерой».

Вмешательство военной разведки теперь было понятно. Она работала с полицией рука об руку, не зная этого. Первые подозревают, что его принуждают к предательству, вторые не могут найти ниточку, которая приведет их к убийце. Несколько неприятно, что разведка смотрит на него, как на перспективного дезертира, но радует, что полиция топчется на месте.

— Я прав? — настаивал Рирдон. — Чья-то жизнь под угрозой?

— Нет!

— Лжете!

— Думайте как хотите, — устало сказал Брансон. Рирдон отвернулся к окну и начал вглядываться в пейзаж, мелькающий за окном. Несколько минут он сидел молча, погруженный в свои думы. Вдруг он резко повернулся и спросил:

— Каким образом здесь замешан Бельстон?

Брансон вздрогнул и побледнел. Это было, как удар в солнечное сплетение.

— Что вы хотите этим сказать?

— Вы все еще продолжаете врать, но вас выдает ваше лицо. Бельстон имеет большое значение для вас, это нечто черное и пугающее, и в то же время он тянет вас, так как вы хотите что-то выяснить.

— Если вы знаете так много, то должны знать остальное.

— Не знаю. И, думаю, вы тоже не найдете то, что ищете. — Рирдон сжал кулаки и внимательно начал рассматривать костяшки пальцев. — Я догадываюсь, почему ваши поиски безуспешны.

— Ну давайте, догадывайтесь, если это вас развлекает.

— Вы хотите наладить контакт с кем-то, кто вам неизвестен, и причем по его инициативе. Но я испортил вам всю игру. Они видели, что за вами следят, и мое лицо им не понравилось. Вот поэтому они и не вышли на контакт с вами, как было сговорено. А может, они не дали вам обещанного.

— Они?

— Противники. Не притворяйтесь невинным. Вы прекрасно понимаете, о ком я говорю.

— Да вы просто здоровенная пчела в улье. Вы не хотите никого слушать, кроме своего жужжания.

— Слушайте, Брансон, я информирован лучше, чем вы думаете. Вы бродили по Бельстону, как потерянная душа по аду, ища что-то, чего вы не смогли найти или ожидая чего-то, что не случилось. Прекрасное занятие для проведения отпуска, не так ли?

Брансон продолжал молчать.

— Вы разговаривали со многими людьми в Бельстоне и Хенбери. Мы проверили их всех, никаких намеков на зарубежную связь. Все они были чисты, как новорожденные щенки. Вы или кто-то еще поняли, что за вами следят, и стали слишком осторожны, чтобы дать нам в руки хотя бы намек.

— Я искал рыжую педикюршу, а таких в мире не много.

— Понятно, понятно, — сказал Рирдон обиженно.

— А теперь я скажу вам кое-что, — прошептал Брансон, наклонившись вперед. — Труднее всего найти то, что никогда не существовало.

— То, что вы искали, существовало иди существует: человек вашего ума не будет просто так искать вчерашний день.

— Я уже говорил вам, что все это чушь!

— Да вы такой же как те три, о которых упоминал я. Говорить не хотите. А на вопросы даете бессмысленные ответы. Теперь вам остается сообщить мне, что нет закона, который запрещал бы людям делать то, что они желают.

— То, что они делают, может быть вполне невинным, — заметил Брансон.

— Про вас это трудно сказать, — отрезал гирдон. — Хендерсон, по крайней мере, заимел промтоварный магазин. И как мог объяснил это: «Мне это нравится. Я хочу работать сам на себя. Я этим очень доволен, я устал от режима, я хочу делать, что мне хочется, и быть независимым».

— Вполне обоснованные причины, сказал бы я.

— Я вас не спрашиваю, — отрезал Рирдон, — эти причины ложны, и мы это знаем. Мы нашли Хендерсона в Колумете. Мы задали ему несколько вопросов. Через месяц он продал свое дело и смылся. Двумя неделями позже мы нашли его торгующим в Лейксайде. Таким образом мы стали следить за ним с безопасного расстояния. У него, видимо, есть основательные причины избегать официального внимания. То же самое с вами.

Брансон изобразил полную скуку и уставился в окно.

— Вас приперло, и вы поехали в Бельстон искать выход. Вы так же приперты к стене. Вы это поняли и носились по Бельстону, как крыса по клетке, но ничего хорошего этим не добились.

— Замолчите, — попытался остановить его Брансон.

— Черт за вашей спиной не слез с нее и в Бельстоне, как вы на это и надеялись. Он крепко вцепился в вас и все еще скачет вместе с вами. И он так и будет скакать на вашей спине, пока вы не услышите голос разума и не позволите кому-нибудь, кто это может, стянуть его с вашей спины. Все, что вам надо сделать — это открыть рот и сообщить, кто этот черт.

— Извините, — сказал Брансон, — я ненадолго отлучусь. Он вышел из купе прежде, чем Рирдон, растерявшись от неожиданности, сообразил, что ему делать в этой ситуации. Предлог, под которым он мог бы пойти сопровождать его или остановить, было не просто придумать за доли секунды. Брансон еще не был под арестом и не был ни в чем обвинен. На данный момент он был свободен и имел статус обычного пассажира.

Торопливо проходя по коридору, Брансон краем глаза заметил, как Рирдон встал, но сделал это медленно, явно не зная, что делать. Брансон ускорил шаг, подошел к туалету, захлопнул за собой дверь и открыл окно. Затем выбрался наружу. Несколько секунд он стоял на раме окна, уцепившись пальцами за крышу вагона, его тело трепали порывы несущегося навстречу ветра. А потом он оттолкнулся от окна.

7

Он тяжело ударился о покрытый травой откос и покатился вниз.

Какое-то время он лежал, тяжело дыша и прислушиваясь к грохоту удаляющегося поезда. Вместе с поездом удалялся от него и Рирдон.

А может, этот проницательный агент предвидел прыжок Брансона и сам тоже прыгнул с поезда? Брансон резко вскочил на ноги. Он осмотрел себя: пострадала только одежда. Да, такой побег редко бывает даже в кино.

В кино? Кино… Кино!

Когда-то он думал о кино так же, как многие думают о собаках, французских булках и прочих обычных предметах обихода, рассматривая его как неотъемлемую часть цивилизации. Но теперь все было совсем по-другому. Теперь он думал о кино с каким-то страхом иди ужасом, с каким-то новым чувством, которое он затруднялся определить. Ведь что такое кино? Неестественная жизнь, ложная правда. А что происходит с ним?

Наверное, Рирдон был прав, когда говорил, что Брансон не в своем уме или на пути к этому. А дальше — ад, только он этого уже не поймет.

Выбравшись из канавы, он поднялся на железнодорожное полотно и посмотрел вдоль него. Поезд скрылся из глаз, а запыленного, поцарапанного Рирдона нигде не было видно. Удовлетворенный этим, Брансон осмотрел себя и пришел к выводу, что как бы он ни выглядел, он страдает от чего угодно, но только не от безумия. Он попробовал совладать со своими чувствами и вполне убедился, что еще не свихнулся; он был просто человеком, перегруженным тревогами, от которых ему надо было избавиться любым способом, который он сможет придумать.

Двигаясь в обратном направлении по полотну, Брансон дошел до железнодорожного моста через грязную дорогу. Он сошел с насыпи и вышел на трассу. Он понятия не имел, куда идти. Но все равно — лишь бы подальше от Рирдона.

Он повернул налево и отмахал две мили по узкой проселочной дороге с глубокими колеями. Затем вышел на федеральное шоссе, где через десять минут его подобрал грузовик, груженный овощами. Не расспрашивая его, кто он и откуда, рода и там высадил, попрощавшись коротким кивком.

Это место скоро будет для него очень опасно, и болтаться здесь просто непозволительная глупость. Он сел на ближайший автобус, благодаря Бога за то, что хоть и оставил чемодан в поезде, но бумажник и деньги были все еще при нем.

Он продремал около шестидесяти миль и приехал в довольно большой город. Представляя, в каком он виде, задержался в городе как раз на то время, чтобы вымыться, побриться и причесаться. Это прибавило ему уверенности. После этого он поел и несколько восстановил силы. Из ресторана пошел на автобусную станцию, по дороге пройдя мимо двух полицейских. Оба полицейских скучали на углах, и ни один из них не обратил на Брансона никакого внимания.

От станции вскоре отправлялся автобус, который шел в город, расположенный примерно в семидесяти милях к востоку. Он сел в этот автобус и без всяких приключений добрался до города. Там слился с толпой и стал незаметным. Теперь он был ближе к дому. Дом! Он обнаружил, что до боли хочет услышать голос своей жены. Это был риск, но он должен услышать ее голос! И пусть потом по его следу кинется свора ищеек…

Ряд телефонных будок стоял в помещении центральной почты. Он выбрал среднюю и набрал свой домашний номер. Ответила Дороти.

Изо всех сил он старался, чтобы его голос звучал бодро и спокойно, когда он приветствовал Дороти:

— Привет, крошка. Это твой сбежавший любовник.

— Рич! — воскликнула она. — Я ждала твоего звонка вчера вечером.

— Я собирался звякнуть, но у меня никак не получалось. Тут один зануда полностью меня монополизировал. Я решил отложить это дело на сегодня. Лучше поздно, чем никогда, правда?

— Конечно! Как у тебя дела? Ты чувствуешь себя лучше?

— На пять, — соврал он. — А как дела у вас?

— Все хорошо, правда, были два странных события.

— Что случилось?

— На следующий день, как ты уехал, кто-то звонил, якобы из института, и спрашивал, куда ты уехал.

— И что ты ему сказала?

— Такой вопрос показался мне очень странным, ты же уехал в командировку. Ведь ты сам всегда советовал мне быть очень аккуратной в разговорах о твоей работе. Ну я и сказала этому типу, чтобы он поинтересовался в твоем отделе.

— Ну, и что он на это ответил?

— Не думаю, что это ему понравилось, — ответила Дороти, в ее голосе послышались нотки беспокойства. — Он повесил трубку, по-моему, очень раздраженный. Надеюсь, я не отшила кого-нибудь из начальства.

— Ты поступила совершенно верно, — успокоил ее Брансон.

— Но это не все, — продолжала она. — Через пару часов после этого звонка к нам пришли двое мужчин и сказали, что они из охраны института, они даже показали документы, удостоверяющие это. Один был высокий худой парень с глазами-бусинками, другой — коренастый, с сильно развитой мускулатурой. Они сказали, что мне нечего беспокоиться, что они делают обычную проверку. Затем спросили меня, сказал ли ты мне, куда едешь, и если да, то что ты еще об этом говорил. Ну, я им сказала, что ты поехал в Бельстон, но не знаю, зачем, да и знать не хочу. Они сказали, что этого им вполне достаточно, поболтали немного и уехали. Они были вполне приятными парнями.

— Что-нибудь еще?

— Да. На следующее утро здоровенный мужчина пришел к нам и спросил тебя. Но у меня было такое чувство, что он прекрасно знает, что тебя нет. Я сказала, что ты ненадолго уехал. Он спросил куда и насколько. Он не назвал мне ни своего имени, ни зачем ты ему нужен, и мне не понравилась его настырность. Я направила его в институт. Мне показалось, что он не собирается туда обращаться. Правда, я не могу сказать, почему я так решила. Во всяком случае я от него отделалась.

— Возможно, это был тот же человек, который звонил перед этим? — предположил Брансон, пытаясь переварить все это.

— Не думаю, что это он. Его голос звучал совсем по-другому.

— А как он выглядел?

Будучи очень наблюдательной от природы, она сумела обрисовать посетителя до мельчайших деталей. Полученный портрет очень напоминал человека, который следил за ним и несколько раз провожал его до дома. По крайней мере, он не мог припомнить больше никого, кто подошел бы под описание, которое дала Дороти.

— А он не сказал, зачем я ему нужен?

— Нет, Рич, он больше ничего не сказал, — ответила Дороти, потом задумалась и добавила: — Может, это просто мои глупости, но мне показалось, что он вообще не хочет тебя видеть. Он, по-моему, просто хотел убедиться, что тебя здесь нет и что ты действительно уехал. У меня сложилось твердое мнение, будто он ожидал, что я откажусь сказать ему больше, и поэтому не удивился, когда я так и сделала.

— Возможно.

— Но надо отдать ему должное, он был чрезвычайно вежлив. Он был так вежлив, как бывают вежливы только иностранцы.

— Да? — Брансон навострил уши. — Ты думаешь, он иностранец?

— Я уверена в этом. В нем была какая-то излишняя манерность. Он говорил довольно свободно, но в его речи слышались какие-то гортанные звуки.

— Ты позвонила в институт тем двоим и сказала им об этом?

— Нет, не звонила. А что, надо было? Мне не показалось, что в этом было что-то такое, о чем стоило сообщить.

— Ладно, оставим это. Это неважно.

Брансон поболтал с ней еще немного, спросил, как ведут себя дети, немного пошутил, предупредил, что его возвращение может задержаться на несколько дней. Окончив разговор, он поспешил покинуть будку, чувствуя, что говорил опасно долго. Он быстро перешел улицу, все еще переваривая те сведения, которые почерпнул из разговора с Дороти, и пытаясь понять, что все это значит.

Если последний посетитель был тем, кого он подозревал, и если Дороти не ошиблась в своем предположении об иностранце, тоща его первоначальное предположение должно быть в корне неверным. Тоща этот парень не был ни переодетым полицейским, ни каким-нибудь другим официальным агентом. Он следил за ним, это факт, но делал это не по поручению официальных властей.

Итак, сначала кто-то позвонил, уверяя, что звонит из института, но его интерес не удовлетворили. Затем к ним зашел Рирдон со своим коллегой, причем Рирдон не последовал за ним сразу на станцию, а по каким-то причинам задержался. Возможно, он хотел доложить об этом, а может, они хотели все обсудить или просто проверить, прежде чем пуститься в преследование.

А потом пришел этот иностранец. Ясно было одно: две совершенно разные группы очень заинтересованы его передвижениями.

Но ни одна из этих групп не принадлежала полиции.

И в то же время только полиция имела основания интересоваться его действиями и следить за ним. Чем больше он размышлял, тем более бессмысленным все это казалось. Должно быть где-то решение всех этих проблем, но вот может ли он найти его?

Брансон провел ночь в меблированных комнатах на окраине. Местечко было грязное, не многим лучше крысиной норы, но хозяйка, некрасивая женщина с мрачным лицом, не задавала никаких вопросов и производила впечатление человека неболтливого. Эта ее добродетель привлекала к ней, как подозревал Брансон, людей, которым надо было получить более чем спокойное убежище. Он нашел это место, поговорив на углу с мальчиком, разносчиком газет.

К десяти часам Брансон был опять в центре города. Он нашел библиотеку, спросил там национальный справочник и уселся с ним в читальном зале. В справочнике оказалось множество различных «озерных» городков: Лейктэйс, Лейктехест, Лейксайд. Только последние его заинтересовали, и он начал читать подробности. В первом население составляло около четырехсот человек, а во втором вообще всего двадцать два. И хотя он ничего не знал о торговле промышленными товарами, все же сообразил, что ни в одном из этих мест нет смысла заводить торговлю. А вот последние два Лейксайда были многообещающими: оба имели население около двух тысяч. Но какой из них стоит попробовать?

Немного подумав, Брансон пришел к выводу, что сидя здесь, он не сможет определить, какой из двух ему нужен, даже если он сейчас начнет туда звонить. Ему надо попробовать поехать в один из них наугад, а если потребуется, то оттуда уже поехать во второй. Из соображений экономии самым разумным было попробовать сначала поехать в ближайший. Путешествовать дальше было пустой тратой времени и денег.

Он отправился на главный вокзал и пока брал в кассе билет и шел к поезду, постоянно следил, не увязался ли кто-нибудь за ним. Вокзалы и автобусные станции были узловыми местами для передвижения по стране, посему он предположил, что они же являются и центром наблюдения для агентов и прочих официальных и неофициальных лиц, занимающихся слежкой. Это были как оазисы в пустыне: места встречи как охотников, так и дичи. Поэтому он был начеку, пока не сел в поезд. В поезде он понял, что повышенного интереса к его личности никто не проявляет.

Путешествие заняло у него добрую часть дня, к тому же ему пришлось два раза пересаживаться. Ранним вечером он сошел с поезда и оказался в маленьком городке, затерянном в лесистой местности. С южной стороны блестело длинное озеро, которое разделяло город. Брансон зашел в кафе, съел несколько сандвичей и выпил кофе, а потом спросил у хозяина:

— Вы не подскажете, где здесь ближайший промтоварный магазин?

— Пройдите квартал вверх и окажетесь как раз рядом с ним, — ответил владелец.

— У этого магазина недавно сменился хозяин, не так ли?

— Вот не знаю.

— Спасибо, — ответил Брансон и подумал, что в таком маленьком местечке каждый должен знать все о каждом.

Выйдя из кафе на улицу, он понял, что не может определить, в какую сторону будет вверх, а в какую вниз. Ни в одну сторону не было видно уклона. Ну хорошо, безразлично. Он повернул направо, прошел один квартал, свернул за угол и понял, что выбрал правильное направление. Он оказался перед маленьким промтоварным магазинчиком. Брансон толкнул дверь и вошел в магазин.

В магазине было всего два покупателя; один покупал моток проволоки для забора, другой изучал сорта масла. Первого обслуживал молодой человек, долговязый, с прической, напоминающей птичье гнездо. Рядом со вторым стоял мужчина в очках с толстыми стеклами. Когда Брансон вошел, мужчина коротко взглянул на него, но ничем не выразил своего удивления и вернулся к обсуждению сортов масла. Брансон присел на ящик с гвоздями и стал ждать, пока покупатели закончат свои дела и удалятся. Когда покупатели вышли, Брансон сказал:

— Привет, Хени!

Без всякого восторга Хендерсон ответил:

— Что вы желаете?

— Вот это я и называю сердечным приемом, — ответил Брансон. — Разве ты не рад видеть своего старого коллегу?

— Я думал, что я тебя знаю только в лицо и по имени. То, что ты мой приятель — для меня новость.

— Знать в лицо и по имени достаточно, чтобы начать долгую и крепкую дружбу, не так ли?

— Ты ведь проделал весь этот путь не для того, чтобы поцеловать меня, — возразил Хендерсон очень недовольным тоном. — Так что давай отбросим всю эту чушь. Что ты от меня хочешь?

— Поговорить с тобой с глазу на глаз.

— Кто тебя послал?

— Никто! Ни одна живая душа меня сюда не посылала. Я приехал исключительно по своему желанию.

— Я не могу этому поверить, — возразил Хендерсон, не скрывая раздражения. — Ты хочешь сказать, что увидел мой адрес в кофейной гуще?

— Нет.

— Тогда откуда ты его взял? Кто тебе его дал?

— Я смогу тебе все объяснить и ты будешь полностью удовлетворен, но я бы хотел сделать это в какой-нибудь более приятной и спокойной обстановке, — он поднял руку, остановил Хендерсона, который хотел его перебить, и добавил. — Это не подходящее место для того, чтобы препираться. Как насчет того, чтобы я зашел к тебе, когда ты закроешь магазин?

Хендерсон нахмурился и очень недовольно согласился!

— Хорошо! Приходи в восемь часов. Позвони в боковую дверь.

— Договорились.

Брансон вышел, когда в магазин как раз входил новый покупатель. Уже снаружи он вспомнил, как Рирдон упомянул, что за домом Хендерсона ведется тайное наблюдение. Такое наблюдение отмечает каждого, кто приходит сюда, и наверняка может быстро определить человека, которого они ищут. Он внимательно оглядел улицу в надежде вычислить соглядатая, но тот был или очень профессионален, или у него был выходной. Насколько он мог определить, никто не вел пристального наблюдения за этим местом.

Как провести время до встречи с Хендерсоном тоже проблема: болтаться взад и вперед по главной улице два часа значит привлечь к себе внимание, а этого он хотел меньше всего. Он решил эту проблему, спустившись к озеру и начав прогуливаться по берегу, изображая праздного туриста. Когда это наскучило, он вернулся в город, но ему надо было деть куда-то еще полчаса. Он решил еще раз подкрепиться в кафе, где он уже был.

— Кофе с молоком и сандвич с ветчиной.

Хозяин подошел и бесцеремонно поставил заказ на стол.

— Шестьдесят центов.

Потом он бросил счет на прилавок и принялся наводить порядок на задних полках.

Ровно в восемь часов Брансон позвонил в боковую дверь магазина. Хендерсон открыл дверь сразу, провел его в гостиную и указал на мягкий стул. С непроницаемым лицом, он устало сел напротив, закурил сигарету и заговорил первым.

— Хочу предупредить тебя, Брансон, что эту музыку я слышал уже раньше. Ее исполняли уже два-три раза и все для моей же пользы, — он выпустил в воздух струйку дыма и задумчиво посмотрел, как она растворяется в воздухе. — «Твоя работа на оборону приносит тебе кругленькую сумму в год. Разве этот затхлый магазинчик приносит тебе столько же? Как можно сравнивать такую торговлю с исследованиями на переднем крае науки? В чем действительные причины того, что вы поменяли свою научную карьеру на заштатный магазинчик?» — он немного помолчал, петом спросил: — Правильно?

— Нет, — ответил Брансон. — Мне все равно, содержи ты хоть сеть борделей.

— Приятная перемена, — цинично усмехнулся Хендерсон. — Итак, они решили взять меня под другим углом атаки, а?

— Я приехал сюда не для того, чтобы взять тебя.

— Тогда зачем?

— У меня достаточно своих неприятностей! И я думаю, что ты можешь мне здорово помочь.

— Это почему я…

— И, — оборвал его Брансон, — у меня такое чувство, что я тебе тоже могу оказать большую помощь.

— Мне не нужна никакая помощь, — заверил его Хендерсон, — все что я хочу — это спокойной жизни.

— Того же хочу и я, но у меня не получается, — он сделал жест пальцем, подчеркивая свои слова, — не получается она и у тебя.

— Это мне решать.

— Я не собираюсь обсуждать твои права в данном случае. Я просто хочу обрести душевный покой. И я не верю, что ты его обрел. Но я думаю, что вместе мы можем найти решение этой проблемы. Хочешь услышать мою историю?

— Можешь рассказывать все, что хочешь, раз уж ты здесь, но не начинай этой старой песни: «Вернись, я все прощу». Я уже научился сопротивляться таким разговорам и продолжать делать все, что мне заблагорассудится.

— Ты все подозреваешь меня, — сказал Брансон, — но я тебя за это ни капельки не осуждаю. Когда ты услышишь мою историю, то, возможно, изменишь свое мнение. А теперь слушай…

Он начал так:

— Хени, мы с тобой оба ученые, ты в одной области, я — в другой. И мы оба знаем, что главным достоинством любого ученого или просто хорошего инженера является память. Без нее мы бы не смогли получить нужного образования с самого начала. Без нее мы бы не смогли делать выводы из данных, полученных опытным путем и решать научные проблемы. Для нас и нам подобных хорошая память необходимое условие. Ты согласен с этим?

— Это слишком очевидно, чтобы об этом упоминать, — заметил Хендерсон невозмутимо. — Надеюсь, что ты перейдешь к чему-нибудь более интересному, чем обычная лекция.

— Не сомневайся. Потерпи немного. Продолжаю: моя память всегда была прекрасной, если бы это было не так, я бы не смог стать ведущим специалистом в моей области. Я привык использовать ее полностью и привык полагаться на нее. Не сомневаюсь, что все это можно отнести и к тебе.

— Несомненно, — согласился Хендерсон, изображая на лице явную скуку.

— А теперь я скажу тебе больше: я — убийца. Я убил девушку около двадцати лет назад и тщательно убрал это из своей памяти. Я полностью убрал это из моей головы, так как не хотел, чтобы меня это тревожило. А недавно я услышал, что об этом преступлении узнали. Это значит, что полиция начала расследование по делу. И если они еще не узнали обо мне, то узнают скоро. Я в бегах, Хени, потому что я не хочу быть пойманным. Я не хочу, чтобы меня казнили в худшем случае или приговорили к пожизненному заключению в лучшем.

Хенденсон с изумлением уставился на него:

— Ты хочешь мне сказать, что ты действительно настоящий убийца?

— Так меня уверяет моя прекрасная память, — Брансон подождал, пока его собеседник переварит его слова, потом резко закончил. — Но моя память врет самым бессовестным образом.

Наполовину выкуренная сигарета выпала из рук Хендерсона. Он наклонился, чтобы поднять ее с кровати. Он уже собирался сунуть ее в рот горящим концом, когда заметил это, перевернул и глубоко затянулся. Но дым попал не в то горло, и Хендерсон закашлялся. Наконец он смог говорить:

— Давай поставим точки над «i», Брансон. Ты виновен или нет в этом убийстве?

— Моя память меня уверяет, что да. Она мне описывает все в мельчайших подробностях. Я как сейчас вижу рассерженное лицо девушки, когда мы орем друг на друга. Я прекрасно помню, как она лежала у моих ног и умирала. Помню ее безразличное мертвое лицо, прекрасно все помню. Это свежо, как будто все произошло неделю или две назад. И у меня родилась теория: все это так живо в моей памяти потому, что это ДЕЙСТВИТЕЛЬНО случилось неделю или две назад.

— Что ты мелешь? Ты только что сказал, что ты сделал это двадцать лет тому назад.

— Это говорит моя память. Но я повторяю, что моя память умелый и умный лжец.

— Откуда ты знаешь?

— Факты ей противоречат. Или, точнее, отсутствие фактов. Они хором утверждают, что я никогда не совершал этого преступления.

— Какие факты? — спросил Хендерсон, безуспешно стараясь скрыть свой интерес.

— Я набрался смелости и сбежал. Я был перепуган и, очевидно, пребывал в полной уверенности, что движущуюся цель труднее поразить. Я мог бежать куда угодно, но я сделал то, что любят приписывать преступникам, и что они делают в настоящей жизни исключительно редко: я побежал на место преступления.

— А, — сказал Хендерсон, наклонился к собеседнику в полном внимании и затушил сигарету. — И что тоща?

— Я не нашел никаких доказательств.

— Никаких?!

— Абсолютно никаких. Я убил эту девушку в пригороде маленького городка под названием Бельстон. Знаешь такой?

— Нет.

Брансона, похоже, не совсем удовлетворил такой ответ, но он продолжал:

— Я приехал в Бельстон и разговаривал с жителями, которые провели там всю свою жизнь. Они ничего не слышали о недавно открытом убийстве. Я обошел все окрестности, стараясь найти то место, но и этого я тоже не нашел, не нашел даже ничего похожего. Я просмотрел подшивки всех старых газет, я просмотрел их за целый год, и там я не нашел никаких намеков на недавно открытое преступление.

— Может быть, ты поехал не в тот Бельстон? — предположил Хендерсон.

— Я тоже подумал об этом и проверил по национальному справочнику. Но там есть только один Бельстон.

— Ну хорошо, может быть, ты перепутал название. Может, это было место с другим похожим названием.

— Моя память говорит, что это был Бельстон и ничто другое.

Хендерсон немного подумал, потом сказал:

— Послушав тебя, можно подумать, что твоя память играет с тобой страшные шутки.

— Чертовски верно, — согласился Брансон со странной интонацией. — А твоя?

Резко вскочив на ноги, Хендерсон спросил:

— Что ты имеешь в виду, говоря «А твоя?»

— Ты помнишь девушку по имени Элайн Лафарк?

— Никогда не слышал о ней, и это истинная правда, Брансон. — Хендерсон начал расхаживать взад и вперед по комнате, держа руки за спиной; лицо сосредоточено, весь как-то напряжен. — Это та женщина, которую ты убил?

— Да.

— Тогда почему я должен знать про нее?

— Я надеялся, что ты убил ее тоже, — сказал Брансон спокойно. — Это бы открыло нам обоим глаза на происходящее. Мы бы тогда смогли вместе разобраться, как мы дошли до этого и как нам вместе лучше с этим справиться, — он внимательно наблюдал за Хендерсоном, метавшимся взад и вперед по комнате, как загнанный зверь.

Наступила долгая напряженная тишина, и тут Брансон спросил.

— А кого ты убил, Хени?

— Ты с ума сошел? — спросил Хендерсон, резко остановившись.

— Вполне возможно, но если я сошел с ума, то это произошло далеко не со мной одним. Многие покинули институт при загадочных обстоятельствах, за последнее время, по крайней мере. У меня данные из достоверного источника, что другие институты теряют персонал тоже. И никто не может сказать, почему это происходит. Я сам не мог понять всего этого.

Но теперь все иначе. Я один из таких сбежавших, и я знаю, что заставило меня изображать напуганного кролика. Каждый человек имеет свои собственные причины пуститься в бега, но мало кто знает причины, которые заставили пуститься в бега другого человека. Некоторые даже не догадываются, что есть и другие жертвы.

— Я знал, — тихо сказал Хендерсон, ковыряя носком ковер. — Я был еще там, когда некоторые из них сбежали.

Не обращая внимания на его слова, Брансон продолжал:

— Я многое проверил, Бог знает почему. Возможно, что у меня просто более подозрительная натура, чем у других. А может быть, мания взяла меня не так крепко, как других. У меня не было норы, в которой я мог бы свернуться калачиком и отсидеться, и я не знал, что мне дальше делать, короче говоря, какими бы ни были причины, но я приехал в Бельстон. Я проверил все и обнаружил, что считаю себя виноватым в преступлении, которое никогда не совершалось.

— Для чего ты мне все это рассказываешь?

Когда Брансон отвечал, он внимательно следил за выражением лица собеседника.

— Если все исчезнувшие бросились в бега по таким же причинам как и я, то неплохо бы было им вернуться на место преступления и поискать доказательства. Могу поклясться, что это было бы очень результативно. То, что они там найдут, точнее не найдут, подействует на них так, что у них волосы станут дыбом. И это поможет им докопаться до самой сути, если, конечно, они сумеют объединить свои усилия и все сопоставить.

— Поэтому ты и приехал ко мне? — спросил Хендерсон. — Да.

— Ты сумел найти еще кого-нибудь?

— Нет. Они исчезли в никуда. Я нашел тебя только по счастливой случайности. Я думаю, это была такая счастливая случайность, что было бы очень обидно упускать ее. Но это мне ничего не даст, если мы не будем откровенны оба.

— Этот шаг сделал ты, а не я.

— Я знаю. Я рассказал тебе о своих причинах. Я также могу дать тебе прекрасный совет: если на твоей совести что-нибудь висит, то лучше проверь-ка это со всей тщательностью. Я могу ставить десять к одному, что ты никак не сумеешь этого доказать, хотя твои память и сознание будут убеждать тебя в обратном.

— Я не считаю твою проверку убедительной, — возразил Хендерсон. — На твой взгляд она была убедительной, но если бы я был в твоей шкуре, я бы сделал следующее. В конце концов, ты ищешь доказательства своего сумасшествия потому, что свихнувшимся быть приятней, чем виновным. Для меня надо было бы несколько больше, чем доказать такими пустяками, что у меня голова поехала в другую сторону.

— Не могу не согласиться с тобой, — заявил Брансон. — Завтра я собираюсь окончательно решить эту проблему.

— И как же?

— Я переложу решение на плечи полиции.

— Ты пойдешь сдаваться?

— Ни за что на свете! Я признаю вину, только когда мне это докажут, но не раньше. Нет, не сдаваться, — он улыбнулся Хендерсону и продолжил, — я собираюсь позвонить в полицию по междугородней связи и выслушать их. Если они не проявят интереса и будут ко мне безразличны так же, как и остальные люди, то все станет на свои места. Я тогда буду полностью удовлетворен и, как ты предположил, буду считать себя сумасшедшим.

— А потом?

— Я постараюсь понять, что послужило причиной для того, чтобы я сошел с ума. Если будет возможно, то я постараюсь что-нибудь сделать с этим. У меня совершенно нет желания получить новый кошмар в будущем.

— Логично, — согласился Хендерсон, перестал теребить ногой ковер, сел в кресло и закурил новую сигарету. Но курение было скорее просто нервной реакцией, чем удовольствием. Он задумчиво рассматривал своего собеседника и наконец сказал. — Ну давай предположим, ради эксперимента, что ты знаешь, где искать корни этого?

— Конечно! Там, дома.

— Прямо у себя в доме?

— Нет. Я такого не сказал. Дома или в институте, или где-нибудь посередине. В общем, в том районе. Единственный другой источник информации — это Бельстон. Но если полиция там ничего не знает…

— Отлично! У тебя есть приблизительная точка, где искать? И что искать?

— На данный момент я понятия не имею, — признался Брансон. — Но если полиция в Бельстоне меня оправдает, то я поеду обратно с твердым намерением найти это, если смогу, конечно. Я не профессиональный детектив, и мне придется все это делать по наитию и при помощи Бога.

Хендерсон переварил это и задумчиво сказал:

— Хотел бы я, чтобы здесь был Маерсон.

— Кто это такой?

— Знакомый парень. Он работал в отделе бактериологического оружия. Я слышал кое-какие странные слухи, которые ходили там. Говорят, что они изобрели какой-то вирус, который делает людей совершенно безумными. Может, этот вирус выпущен? Маерсон мог бы нам рассказать об этом.

— Нам? — переспросил Брансон, ухватившись за это слово.

— Это, конечно, твоя проблема, но мы ее обсуждаем вместе, не так ли? — вывернулся Хендерсон.

— Так. Но это никуда нас не привело. И знаешь, почему?

— Почему?

— Я неоднократно поддевал тебя, и тебе это не нравилось. Ты слишком уклончив в своих ответах. С самого начала ты практически не подпускаешь меня к себе ни с какой стороны.

— Ну, Брансон, я имею право хранить…

— Ты что-то скрываешь и хочешь оставаться в безопасности до тех пор, пока это не раскроется. Без сомнения, ты мне симпатизируешь. Но ты сомневаешься. Это вполне может быть приманкой, на которую тебя хотят поймать.

— Постой, смотри…

— Слушай меня, — твердо сказал Брансон. — Давай предположим, что ты в таком же положении, как и я, но в твоем случае галлюцинации намного глубже, и ты не рискнул пойти на место преступления и проверить все это. Ясно, что ты не хочешь создавать себе неприятности, сознавшись в преступлении и назвав имя жертвы. С твоей точки зрения это будет достаточным доказательством вины.

— Но…

— Однако предположим, ты мне скажешь, что когда-то ты убил кого-то или сделал что-то в этом роде. Предположим, я сразу побегу с этой информацией в полицию. Знаешь, что они сделают? Они пригласят меня к себе и будут улыбаться до ушей. Они найдут мне кресло и предложат кофе. А вот потом они захотят узнать, когда, где, кого и как. А я скажу, что не знаю. Они вырвут из-под меня кресло, отберут кофе и пинком вышвырнут за дверь. А если они придут к тебе, что ты им скажешь? Ты будешь все отрицать и скажешь им, что я свихнулся. Полиция на этом успокоится и дальше копаться в этом не будет. У них и так по горло работы, чтобы терять еще время на сумасшедшие бредни.

Хендерсон потер подбородок и взъерошил волосы. Он выглядел совершенно озадаченным.

— И что ты хочешь, чтобы я ответил на этот бред?

— Мне не надо имен, дат и прочих подробностей. Я хочу четкий ответ на прямой вопрос. Скорее даже на два вопроса. Первое: ты твердо уверен, что ты убил кого-то? Второе: нашел ты или пытался найти какое-нибудь доказательство тому, что ты сделал?

После долгой паузы Хендерсон ответил:

— И да, и нет.

8

Брансон встал и сказал:

— Это я и хотел узнать. Очень трудно плыть одному в лодке по океану иллюзий. Намного спокойнее знать, что ты в этой лодке не один. А что чувствуешь ты?

— То же самое.

— Жаль, что мы не можем добраться до других. Вдвоем мы бы смогли заставить их говорить. И тогда мы скопом смогли бы разобраться, что так подействовало на наши мозги.

Он начал оглядываться в поисках пальто и шляпы.

— Ты собираешься уходить? — взволнованно спросил Хендерсон.

— Да, вечеринка окончилась. Надо когда-то и уходить.

— Куда ты пойдешь в такой час?

С удивлением взглянув на часы, Брансон заметил:

— Надо найти место для ночевки. В крайнем случае, я могу подремать и в зале ожидания на вокзале.

— Разве ты не на машине?

— Нет, я оставил ее жене.

— Ты теперь не в центре цивилизации, — напомнил Хендерсон. — Ты глубоко в лесах. Ближайший поезд уйдет в десять тридцать утра. Почему бы тебе не остаться здесь. У меня есть свободная кровать.

— Очень мило с твоей стороны. А ты уверен, что я не буду тебе в тягость?

— Вовсе нет! Буду очень рад твоей компании. У нас есть что-то общее, пусть даже и умственное расстройство.

— Ты начал говорить правду, — сказал Брансон, снова садясь на свой стул. — Что ты собираешься с этим делать?

— Учитывая все сказанное, я просто должен что-то делать. Сейчас я удивляюсь, почему мне первому не пришла идея проверить все сразу, как это сделал ты. Мне бы сразу же надо было об этом подумать, но этого, как видишь, не случилось. Единственное, что мне хотелось, это быстрее исчезнуть.

— Естественно, у тебя было куда спрятаться, а у меня такого места не было. Единственное место, которое мне пришло в голову, это Бельстон. Я поехал туда просто потому, что я не мог придумать другого места. — Брансон немного подумал и добавил: — А может быть, я был намного больше тебя напуган и в страхе не мог придумать ничего лучшего.

— Сомневаюсь. Я думаю, что у тебя в голове осталась маленькая частичка недоверия, она-то и заставила тебя поехать туда. И вообще, люди далеко не одинаковы. Они могут действовать подобно, но никогда одинаково.

— Наверное, так.

— Вернемся к моей проблеме, — продолжал Хендерсон. — Мне надо будет все проверить. Я был дурак, что не сделал этого раньше. Значит, старик Эдди должен помочь мне вырваться отсюда, если он, конечно, захочет.

— Кто это старик Эдди?

— Старик, который раньше владел этим магазином. Он растратил часть моих денег на отпуск, которого он не имел в течение нескольких лет. Он вернулся из него несколько дней назад, проведя время настолько хорошо, как только можно провести в семьдесят два года. С этих пор он болтается вокруг, как потерянный ребенок. Не может привыкнуть ничего не делать. Пару раз он мне намекал, что может помочь, если мне нужна помощь. Этим и можно будет воспользоваться, если мне понадобится время для изучения собственного прошлого. Я слишком зависим сейчас от этих денег, чтобы пренебрегать бизнесом даже на неделю. Если старик Эдди согласится посмотреть за магазином некоторое время, я смогу съездить в…

Голос Хендерсона споткнулся, но Брансон его подбодрил:

— Не говори мне. Я и знать этого не хочу.

— В данных обстоятельствах это не играет роли. В конце концов, ты же сказал мне о Бельстоне.

— Да, но я чувствовал себя намного спокойнее, сделав шаг вперед. Я кое-что уже проверил, а ты еще нет. В этом вся разница. Пока ты не убедишься сам, что ты в плену фантазии, ты будешь чувствовать себя уверенней, зная, что я не могу тебя выдать. И ты не будешь волноваться после моего отъезда, не сказал ли ты слишком много. У тебя и так достаточно беспокойств. Я знаю, у меня самого достаточно своих.

— Но ты с ними и справляешься лучше.

— Есть еще одна вещь, которую я хотел бы узнать, если ты, конечно, не возражаешь.

— Какая?

— Допустим, ты проверишь и убедишься, что все это фантазия. И что тогда? Ты успокоишь свою совесть и будешь продолжать торговать? Или ты вернешься в институт?

— В институт мне уже не вернуться. Они меня уже списали. По крайней мере им не нужны типы, которые уходят и возвращаются по своему усмотрению.

— Но ведь они пытались уговорить тебя вернуться обратно.

— Нет. Пара любопытных ищеек заглянула ко мне, стараясь выудить у меня причины моего ухода. Это, кажется, все, что их интересовало. — Хендерсон глубоко вздохнул. — Я просто их выгнал. Они от меня ничего не добились. Вскоре после этого я переехал сюда, и с тех пор они меня не беспокоили. Я решил, что если они меня выследят и явятся сюда, то следующий переезд будет за границу.

— Большинство других туда и поехали. — Я знаю.

— Хотелось бы найти их и поговорить с ними, — повторил Брансон, который боролся с желанием сказать Хендерсону, что тот уже выслежен и что за ним постоянно наблюдают, но немного подумав, решил, что это только вызовет ненужнее беспокойство и ни к чему не приведет. Он продолжил: — Что бы ты ни делал со своими проблемами в будущем, я думаю, мы должны поддерживать контакт друг с другом.

— Я тоже так думаю.

— А как насчет того, что я буду время от времени звонить сюда? Если ты опять переедешь, то сможешь найти способ дать знать, где тебя найти. Я бы хотел узнать результат твоей проверки, и думаю, тебя интересует результат моей. Один из нас может нажнуться на нечто, что поможет пролить свет на это дело. Мы, свихнувшиеся, должны держаться вместе, чтобы нас не поймали в капкан.

— Полностью с тобой согласен. Звони мне в любое время. Точно так же я позвоню тебе домой, если у меня будет что сказать. — Хендерсон взглянул на часы. — Не пора ли на покой?

— Я готов, — скавал Брансон, вставая и подавляя зевок. — Завтра у меня полиция. Я свяжусь с ними в Бельстоне, но только смелости у меня не очень-то хватает на это. Хорошо бы ты мне подкинул своей.

— Ты сам мне прибавил смелости, — возразил Хендерсон. Утром Хендерсон хотел пойти на станцию и проводить Брансона. Но Брансон наотрез отказался.

— Давай не будем привлекать к себе внимания. Ты оставайся в магазине, а я выйду, изображая случайного покупателя.

Они пожали друг другу руки и разошлись. Выйдя из магазина, Брансон попытался обнаружить рирдоновского агента. Единственный, кого он мог подозревать, был неряшливо одетый тип, болтающийся бесцельно на углу. Когда Брансон проходил мимо него, тот проводил его скучающим взглядом. Пройдя дальше по дороге, Брансон оглянулся. Тип так и остался на углу и не делал никаких попыток преследовать его. Или наблюдатель за домом Хендерсона был слишком искусен, либо наблюдение проводилось эпизодически.

В поезде никто подозрительный к нему не присоединился тоже. Путешествие протекало с двумя пересадками в тех же местах, что и первый раз, с получасовым ожиданием поезда в одном месте. Он использовал это время на то, чтобы найти телефон и позвонить в полицейский участок в Хенбери. Когда ему ответили, он попросил к телефону начальника участка. Голос сразу стал заинтересованным и начал официально допытываться, зачем ему нужен начальник, но Брансон вел себя твердо и пригрозил повесить трубку, если его желание не удовлетворят. Тогда его тут же соединили.

— Шеф Паскоу, — ответил низкий хриплый голос. — С кем я разговариваю?

— Меня зовут Роберт Лафарк, — бойко ответил Брансон. — Около двадцати лет назад моя сестра Элайн поехала в Бельстон и не вернулась. Мы решили, что она сбежала с каким-нибудь мужчиной или что-нибудь подобное. Она, знаете ли, была так импульсивна.

— Ну, и что вы хотите от меня?

«Не знает! Не знает!» — закричало у него в голове. Он почувствовал триумф.

— Не так давно мне рассказывал парень из вашего города, — продолжал Брансон, — что вы нашли скелет девушки, спрятанный под деревом. Похоже на то, что обнаружилось старое преступление. И я начал беспокоиться, может быть, это моя сестра. Я решил поинтересоваться, не установили ли вы личность убитой.

— Кто вам это рассказал? Ваш друг?

— Нет, просто случайный знакомый.

— Вы уверены, что он говорил про Хенбери?

— Нет, он сказал в окрестностях Бельстона. Но ведь это ваш район, не так ли?

— Наш, и если бы там случилось что-нибудь подобное, мы бы знали, конечно. Но мы ничего об этом не слышали.

— Вы хотите сказать…

— Мы не находили никаких скелетов, мистер Лафарк. У вас есть основания подозревать, что ваша сестра встретилась с каким-нибудь преступником?

— Боюсь, что нет. Просто мы много лет ничего о ней не слышали, а эта история навела нас на мысль об ее смерти.

— Тот, кто вам это рассказал, знал о вашей сестре?

— Совершенно ничего.

— И вы ему ничего не сказали о ней?

— Определенно нет.

— Ну, он просто демонстрировал вам свое воображение.

— Возможно и так, — согласился Брансон, чувствуя, что никто не собирается затягивать разговор для того, чтобы определить, откуда он звонит. — Но я не вижу в этом никакого смысла. Он ничего не выигрывал от того, что рассказывал сказки.

— Он приобретал слушателя, — цинично возразил шеф полиции. — Трепачу всегда нужен слушатель, как наркоману шприц. Даже мы время от времени принимаем их здесь, и они нам признаются в преступлениях, которые никогда и никто не совершал. На мой взгляд, было бы неплохо принять какой-нибудь закон, наказывающий за такие вещи, мы теряем очень много времени на эти выдумки.

— Значит, вы считаете, нет смысла мне приезжать к вам и посмотреть на все это своими глазами? — спросил Брансон, рассчитывая, что если они хотят поставить на него капкан, то обязательно попадутся на его уловку.

— Вам совершенно не на что здесь смотреть, мистер Лафарк.

— Спасибо, — ответил Брансон, чувствуя глубокое облегчение. — Извините, пожалуйста, за беспокойство.

— Не думайте об этом. Вы поступили совершенно верно в данной ситуации. Нам всегда очень помогает население. Но в вашем случае нет никаких оснований для беспокойства. Это все, что мы можем вам сказать.

Брансон еще раз поблагодарил его и повесил трубку. Он вышел из будки, сел на ближайшую скамейку и начал все обдумывать. Его обманули. Насколько можно судить о собеседнике по голосу, шеф полиции был искренним и бесхитростным. Он даже не пытался затянуть телефонный разговор, пока его полицейские определят, откуда звонят. Это стандартная тактика, если бы у них действительно было нераскрытое преступление и им позвонил бы кто-нибудь, кто мог помочь.

Он даже отклонил предложение Брансона сунуть голову в пасть льву. Все начинало проясняться. В Бельстоне не было никакого трупа. Этот труп существовал только в памяти Брансона и в разговоре шоферов из буфета.

Самое простое объяснение: шофера говорили о каком-то другом, подобном преступлении, а совесть Брансона приняла это на свой счет. Но в этой версии было несколько серьезных дыр. Если это и могло объяснить его паническое поведение, то никак не объясняло поведение Хендерсона. И это не могло так активизировать Рирдона и того типа, которого Дороти определила как иностранца.

Даже объяснения самого Рирдона не вписывались в эту картину. Согласно его утверждениям многие оборонные учреждения в стране за последнее время теряли хороших специалистов, и сам Рирдон следил за двумя. Как все это можно было связать с болтливыми шоферами?

«Как это Рирдон сказал? «Если так будет продолжаться, то наши потери будут составлять скоро целую армию. Это надо остановить». Но остановить ЧТО? Ответ: то, что заставляет человека внезапно искать потаенное место. Надо еще и учесть, что все это были ученые, крупные специалисты, образованные, менее всего подходящие под тот тип людей, которые вдруг внезапно сходят с рельсов. Что может вывести из равновесия таких людей?»

Он мог придумать только одно объяснение.

Страх смерти. Любой смерти, особенно казни.

Когда подошел поезд, он выбрал себе уединенное местечко, где мог спокойно решать свои проблемы. На данный момент он едва ли чувствовал присутствие других пассажиров и уж тем более не любопытствовал, интересуются ли они им.

Теперь он мог обдумать все более систематично и продуктивно. У него было такое чувство, что чья-то рука забралась к нему в голову и вынула оттуда шар, который слишком долго катался внутри и приводил в беспорядок все его мысли. У него еще остались кое-какие неприятные воспоминания, но теперь они уже не внушали леденящий душу страх и не звонили в тревожные колокола. Шеф Паскоу вынул все посторонние предметы и выбросил их на свалку. Впервые за много дней он мог спокойно сесть и подумать о своих делах.

Первое: Элайн, действительная или мнимая, все еще лежит там, где ее положили, и при удачном стечении обстоятельств пролежит там до скончания веков. С его точки зрения, это был первый по важности факт. Полиция не ищет его, не подозревает его и совершенно не интересуется этим эпизодом из его прошлого. Его не ждет камера смертников. Если она и наготове, то для кого-то другого, а не для него, Брансона.

Второе: за ним наблюдают две группы, не имеющие отношения к полиции, и делают это по непонятным причинам. Но за этим не маячит казнь. Очевидно, они подозревают, что он может что-то сделать, и, по их мнению, сделает это обязательно.

Ничего подобного он еще не сделал. В этом он был совершенно уверен. Несомненно, Элайн монополизировала темные участки его мозга, но другой вины у него не было, это несомненно.

Значит, речь шла о будущем преступлении, которое он с большой вероятностью мог совершить. Но, по его мнению, он мог сделать только две вещи, которые способны взволновать власти: он мог перейти на сторону врага или просто дезертировать со своей стороны. Это-то и беспокоило Рирдона, и он сказал об этом, не скрывая. Просто обе стороны, и своя и вражеская, рассматривали его как слабое звено. Обе стороны определяли его как слабака, сосунка.

Его передернуло от этой мысли. Значит, мнение о нем у других людей было очень низким, если все видели в нем такое слабое звено. Они же не выбрали таких крутых мужиков как Портер, Кейн, Маркхам и многих других. Нет, они все видели, что Брансону нужен только легкий толчок.

Он подумал, что в нем опять начинают говорить эмоции. Так поступают управляемые люди. Надо смотреть на вещи объективно.

Почему враги выбрали меня как подходящую цель и не обратили внимания на других? Ответ: потому что в данных обстоятельствах я был самым доступным. Почему я им подходил? Ответ: потому что они были готовы к удару, а я был доступен для удара, когда другие были недоступны. Это чистая случайность. Почему Джо Соап был сбит машиной, когда никто из его друзей или соседей не пострадал от такого несчастья? Ответ: потому что Джо и машина по случайным совпадениям встретились во времени и в пространстве.

Сбит?

СБИТ!

Внезапно его глаза уставились в одну точку, его руки повлажнели. Тот проклятый день начался с того, что он упал с лестницы. Он мысленно увидал все это с самого начала. Он прошел уже десять или двадцать ступенек и ему оставалось еще около двадцати. И тут вспышка, и он нырнул вниз, и от серьезных повреждений его спасли только двое мужчин, которые оказались рядом. Он прекрасно мог видеть их вытянутые руки, их взволнованные глаза.

Их руки схватили его за мгновение до падения. Теперь, когда он подумал об этом, ему показалось, что они были очень проворны и умелы, как будто знали, что должно произойти, и заранее подготовились к своей роли. Они действовали, как будто предвидели все от начала до конца, и этим спасли его от серьезных повреждений.

Однако он все же ударился немного сильнее, чем признался в этом Дороти. Он потерял сознание и очнулся уже сидя посередине лестницы, с озабоченными спасителями по краям. Синяк и ссадина на локте от удара о перила — это он помнил, а вот как он получил шишку на голове, этого он не помнил и не мог понять.

«О, Боже, а может, его ударили сзади?!»

Вот так и началась та пятница, тринадцатое число.

Его несчастливый день. Падение. Двое мужчин, готовых поймать его. Удар по черепу непонятно откуда. Провал во времени. Двое шоферов, делающие намек. Здоровенный детина, преследующий его. Вспышка страха. Рирдон, идущий по следу. Компания, полк, армия.

Он замер на месте, его губы стали тонкими, кулаки сжались. Для того, чтобы сделать атомную бомбу, потребуется тщательная и кропотливая работа. Но для того, чтобы она сработала, нужен детонатор.

Она ничего не стоит, пока не дернешь за веревочку.

Предположим, просто предположим, что кто-то сумел перенести подобную технику на человеческий мозг: в банк данных мозга вносится довольно большая часть информации, способная создавать критическую массу. Мозг будет оставаться в покое, чужая информация будет ждать своего часа. Он может оставаться в покое недели, месяцы, до того момента, пока не дернут за веревочку в подходящей ситуации.

Несколько слов, сказанных шофером-болтуном. Детонатор.

Мозговой взрыв!

Он выскочил из поезда на станции, почти побежал, распихивая прохожих, наткнулся на двоих-троих, извинился. Несколько людей даже повернулись, уставившись на него. Он понимал, что привлекает внимание, что он забыл о конспирации, но он слишком был погружен в свои заботы, чтобы беспокоиться об этом.

Надо собирать всех беглецов. Но очень трудно им все объяснить.

Попробуй растолковать им: я не полицейский, не тайный агент, я не представитель власти. Я — Ричард Брансон, такой же, как и ты, ученый, и я удираю от всех, потому что живу в своем придуманном фантастическом мире. Меня не ловят за убийство, которое я якобы совершил. Я думал, что убил девушку по имени Элайн Лафарк. А что ты сделал?

Если хоть один из них, только один, скажет:

— Боже мой, Брансон, в этом есть что-то странное! Это я убил ее в местечке Бельстон. Я знаю, что я это сделал. Какого черта, как же ты мог…

— Скажи мне, почему ты это сделал?

— Она сама довела меня до этого. Я совсем не собирался убивать ее, но я был не в себе.

— Как?

— Ну… э… я не могу сейчас точно сказать. Это было так давно, и я старался забыть обо всем.

— То же самое и со мной. А может, нам вместе объехать других и узнать, сколько еще людей прибило эту самую Элайн Лафарк? Это будет приятно узнать. Мы можем заполнить целую камеру в тюрьме, и в такой компании нам будет легче считать свои последние часы.

Может, это произойдет таким путем? С другой стороны, вражеские силы могут быть намного умнее и искуснее: они позаботятся снабдить каждого своей собственной легендой. Хендерсон, например, думает о своем преступлении: он даже глазом не моргнул, когда услышал и об Элайн, и о Бельстоне.

Он начал чувствовать полную уверенность в том, что эта злосчастная Элайн Лафарк была просто иллюзией. Это было трудно, очень трудно, так как его память настаивала на обратном. А спорить со своей памятью так же трудно, как отвергать свое отражение в зеркале.

Несмотря на новые факты, несмотря на отсутствие старых фактов, память цепко держалась за самый страшный момент в его жизни. И хотя видение прошлого может быть просто дурным сном, построенным вокруг призрачной женщины, он очень хорошо мог представить черты Элайн, когда она умирала, ее темные волосы, перевязанные голубой лентой, ее черные глаза, наполненные болью, ее тонкие ноздри, струйку крови, стекающую по лбу. На ней было ожерелье из жемчуга, черные туфли, золотой браслет на руке. Это была картина со всеми оттенками. Это была такая полная картина, какая может быть только в жизни.

Но была ли она реальной?

Или это был тот кусок информации, который представлял критическую массу?

Другие должны будут знать о ней или о ее фантоме так же много. Но получить это от них без помощи Рирдона будет очень трудно. Но ему не хотелось обращаться туда за помощью, особенно после последних событий. Кроме того, это может полностью связать его как раз в тот момент, когда он уже превратился из дичи в охотника. Он обратится к Рирдону и силам, стоящим за его спиной, как к последней инстанции, только в крайнем случае.

Хотя его коллеги-беглецы могут оказаться еще менее разговорчивыми, чем тот же Хендерсон. Но на данный момент ему надо самому попробовать во всем разобраться. И он решил, что есть источники, которые ему надо будет выследить.

Пять человек знают многое о ней, и их можно заставить говорить.

Эти пятеро были: те двое, которые поймали его тогда на лестнице, двое разговорчивых шоферов и его преследователь, здоровенный иностранец, который и заставил его пуститься в бега. Если он прав в своих догадках, то должен быть еще и шестой человек, невидимый руководитель, которого он не включил в список, потому что его идентифицировать не мог.

Любой из этих пяти мог дать ниточку, которая приведет к другим четырем, а может, и к еще большей толпе, которая прячется за ними.

Продолжая думать в том же роде, он забавлялся тем, что более или менее беспристрастно изучал свою жажду мести. Будучи тем, кем он был раньше, аналитическим мыслителем, он всегда считал желание заехать кому-нибудь по зубам примитивным чувством. Теперь такое желание совсем не казалось ему совсем уж первобытным. И в самом деле, он бы стал презирать себя, если бы у него не появилось такого желания. Никто не может лишить себя основных человеческих чувств.

Да, если выпадет возможность, то он соберет всю свою силу и злость в кулак и этим кулаком вышибет напрочь чьи-нибудь зубы.

Другими словами, он был в ярости и наслаждался этим.

9

Ночное небо легло над городом, уличные фонари замерцали своим теплым светом, витрины магазинов ярко осветились. Это был его город, но он не шел домой: если кто-нибудь хочет встретить его, то именно дома он его и ждет, сидит и наблюдает, когда заблудшая овца вернется в стадо. Ну, они могут сидеть там, пока не пустят корни. У него еще нет никакого желания, чтобы его повязали. Что ему было больше всего надо — так это время, достаточно времени, чтобы побродить вокруг, выбрать себе цель и нанести по ней сокрушающий удар.

Он продвигался по городу быстро, но осторожно. Сотни людей, некоторые из них — служащие института, жили вокруг и хорошо знали его в лицо. Ему совершенно не хотелось, чтобы его кто-нибудь увидел, еще меньше ему хотелось, чтобы кто-нибудь с ним заговорил. Чем меньше другие будут знать о его возвращении, тем лучше. Избегая хорошо освещенных улиц и улиц с крупными магазинами, он зашел только в маленький магазинчик, чтобы купить себе расческу, зубную пасту и бритву. Его путешествие закончилось в мотеле на окраине города, далеко от его дома.

Там он привел себя в порядок и поел. Какое-то время его снедал соблазн позвонить Дороти и договориться с ней о встрече где-нибудь в кафе на краю города или в каком-нибудь укромном месте. Но детям скоро надо будет ложиться спать, и ей тогда придется искать кого-нибудь из соседей, чтобы посидеть с ними. Лучше, когда дети будут в школе. А пока ему следует позвонить Хендерсону, если тот, конечно, еще в Лейксайде. Он набрал номер, и Хендерсон ответил.

— Ты все еще там? — спросил Брансон. — Я думал, ты уже уехал.

— Поеду завтра, — сообщил Хендерсон. — Старик Элди приглядит за магазином, и от этого он в восторге. Ну, а ты связался… сам знаешь, с кем?

— Да. Они ничего не делают.

— Что ты имеешь в виду?

— Они ничего об этом не знают, и это вполне определенно.

Но Хендерсон был скептиком:

— Если они и знают что-нибудь, то совсем не обязательно, чтобы они признались в этом первому попавшемуся голосу по телефону. Более вероятно, что они постарались бы тебя прихватить. Ты дал им достаточно времени на это?

— Нет.

— Тогда ничего нельзя гарантировать.

— Мне совершенно не надо было давать им время. Они совершенно не собирались меня прихватывать.

— Почему ты в этом так уверен?

— Потому что они даже не сделали попытки затянуть разговор, — объяснил Брансон. — Более того, я предложил приехать к ним, а они стали меня от этого отговаривать. Сказали, что это будет пустой тратой времени. Они небыли заинтересованы даже увидеть меня, не то что схватить. Я говорю тебе, Хени, все это дело — фикция, и я собираюсь действовать, полностью исходя из этого предположения.

— Что ты имеешь в виду? Ты собираешься вернуться в институт?

— Нет. Пока нет.

— Тогда как?

— Поболтаться вокруг и посовать нос в разные дыры. По крайней мере, я попробую. Без труда не вытащишь и рыбку из пруда.

— У тебя есть ниточка, за которую стоит потянуть?

— Может быть, я еще в этом не уверен. — Брансон нахмурился и продолжал: — Если проверка покажет, что твои опасения беспочвенны, советую тебе подумать об обстоятельствах, при которых все это началось. Ты должен вспомнить людей, с которых все это началось. Ты должен вспомнить свидетелей событий. И их-то ты и должен подозревать. Понял, что я хочу сказать?

— Брансон, — сказал Хендерсон, ничуть не зажигаясь полученными советами, — ты можешь попытать свои шансы как частный детектив, но я свои испытывать в этой области не собираюсь. Я не подхожу для такой работы ни по образованию, ни по наклонностям.

— Равно как и я, но это меня не останавливает. Никогда не узнаешь, что ты можешь сделать, пока не попробуешь.

— Ну, делай по-своему.

— Так и делаю. Я уже устал делать что-то по чужому желанию, — он сжал кулак и уставился на него, как будто это был какой-то символ. — Хени, если ты выяснишь, что ты чист, ради всего святого, не успокаивайся на этом, не впадай в спячку ленивой счастливой собаки. Возвращайся и присоединяйся ко мне. Возможно, что нас приговорили к этому одни и те же люди. Ты можешь узнать одних, я — других. Мы можем помочь друг другу прихватить их.

— Я еще ни в чем не убедил себя, — возразил Хендерсон, инстинктивно продолжая сопротивляться песне «вернись, я все прощу». — Ты все проверил и жаждешь крови. Я еще только собираюсь проверить и надеюсь на избавление. В данный момент у нас разные позиции. Возможно, через несколько дней я тоже встану на твою позицию. Возможно, я тогда для чего-нибудь созрею и решу, что мне делать.

— Тебя нельзя будет назвать человеком, если ты после всего этого не захочешь посадить этих типов на электрический стул, — взорвался Брансон. — И тебе не надо искать помощника, я согласен быть им. И ты для меня должен быть согласен на то же самое.

— Я сообщу тебе, как у меня пойдут дела, — пообещал Хендерсон.

— Удачи тебе.

Закончив разговор, Брансон взял у клерка телефонный справочник и начал изучать его, страницу за страницей, строчку за строчкой. Время от времени он делал какие-то выписки на листке бумаги.

Он закончил свою работу, и у него на руках оказался короткий список адресов и телефонов нескольких адвокатских контор, нескольких психиатров, агентств, четырех компаний по транспортным средствам и нескольких дешевых забегаловок, в которые он раньше никогда не заходил. Большинство из этих данных могут никогда и не понадобиться, но иметь их под рукой было очень удобно. Запихав список в бумажник, он начал приготовления ко сну. Его сон в эту ночь был глубоким и спокойным.

Утром в девять тридцать, предположив, что Дороти уже вернулась домой, проводив детей в школу, он позвонил. Он был очень осторожен, организуя эту встречу: мало ли кто подслушивает телефон и рад бы узнать о встрече, поэтому он должен был назначить свидание так, чтобы это поняла только она.

— Слушай, дорогая, это срочно, и я не могу попусту тратить слова. Так что давай поговорим быстренько, ладно? Можешь ты со мной позавтракать около половины первого?

— Конечно, Рич, я вполне…

— Помнишь то место, где ты потеряла свою серебряную пудреницу, а потом ее нашла? Я буду тебя ждать там.

— Хорошо, но почему?..

Он повесил трубку, когда она еще говорила. Несомненно, это ее очень обидело, но другого выхода не было. Рирдон и те, кто стоит за ним, имеют полную возможность подслушивать телефонные разговоры и, несомненно, делают это, если считают полезным. Краткость и неопределенность были единственной защитой от этого.

В десять он околачивался около ворот транспортной компании. Это был промышленный район, вдоль широкой дороги которого стояли фабрики, заводы и склады. Движение здесь было не таким интенсивным, как в центре города, по дороге проезжали только груженые грузовики. Прохожих тоже было очень мало. Раздраженный, он прогуливался вдоль ворот взад и вперед около полутора часа, за это время только один грузовик въехал в ворота и ни одного не выехало. Он внимательно рассмотрел шофера и его напарника. Оба они были ему совершенно незнакомы.

Сразу же за воротами были весы для автомашин и рядом с ними стояла будка, в которой сидел мужчина. Мужчина что-то записывал, когда проезжала мимо машина, а потом, продолжал скучающе смотреть в окно будки. Он заметил, что Брансон постоянно маячит перед воротами, и стал с любопытством наблюдать за ним. В конце концов он вылез из своей будки, подошел к воротам и сказал:

— Ждете кого-нибудь, мистер?

— Ищу знакомых, — лаконично ответил Брансон.

— Они заставляют себя ждать, не так ли? Скажите, как их зовут, и я передам им, что вы здесь их ждете.

— К сожалению, не могу. Я знаю их только в лицо.

— Это хуже, — заметил мужчина. В будке зазвонил телефон.

— Подождите немного, — сказал мужчина и пошел к будке.

Он снял трубку, посмотрел что-то в своей тетрадке, передал какие-то сведения и вернулся к воротам.

— Я могу описать их, — предложил Брансон без всякой надежды.

— Нет, это не поможет. Я так не умею. Я не узнаю свою тетю Марту, если вы даже нарисуете ее маслом.

— А может быть, я смогу так, что вы поймете?

— Нет, не получится, — он почесал свою лохматую голову, раздумывая над возникшей проблемой, затем показал рукой через двор. — Вот что я вам скажу: идите вон туда, в контору, и спросите там Ричардса. Он знает всех служащих так же хорошо, как свое лицо. Должен знать: он их нанимает и увольняет.

Брансон поспешил через двор, вошел в контору и обратился к девушке, сидящей за барьерчиком:

— Могу я переговорить с мистером Ричардсом? Она холодно, оценивающе его оглядела.

— Вам нужна работа?

— Нет, — ответил Брансон, несколько шокированный, — мне нужна кое-какая информация.

Ричардс вышел через несколько минут. Это был мужчина с тонкими чертами лица и холодным взглядом. В его голосе была вежливость, которая давалась ему с видимым усилием.

— Чем могу помочь?

— Я пытаюсь найти двух водителей.

— Зачем? — Э…

— Зачем вам они нужны? Что, они натворили что-нибудь? И вообще, кто вы такой? Вы из полиции или расследуете страховки?

— Мне кажется, вы сразу же ожидаете худшего, — попытался улыбнуться Брансон. — Видно, с этой шоферней много возни.

— Это уж мое дело. А вот в чем ваше дело? Брансон сказал ему полуправду:

— Я служащий министерства обороны, — и он протянул Ричардсу свой пропуск, который тот изучил с большим вниманием и уважением.

— У меня есть основания считать, что двое ваших шоферов располагают информацией, которая может заинтересовать наш отдел. Если я найду их, я бы хотел задать им несколько вопросов.

Удовлетворенный таким оборотом дела, Ричардс сказал уже более доброжелательно:

— Как их имена?

— Я не знаю. Я могу дать их словесный потрет. Ваш служащий у ворот сказал мне, что вы сможете их узнать по словесному портрету.

— Хорошо, я попробую. И как же они выглядят? Брансон дал словесные описания обоих шоферов, которые болтали в буфете. Он даже подумал, что ему очень удались эти портреты с мельчайшими деталями. Когда он кончил, Ричардс сказал:

— У нас сорок восемь шоферов, разъезжающих по всей стране. Под ваше описание подходят более или менее около двадцати из них. Некоторые из них вернутся через пару дней, другие — через пару недель. Если вы захотите их всех увидеть, вам придется ждать довольно долго.

— Плохо, — заметил Брансон разочарованно.

— Вы уверены, что они работают в нашей компании?

— Я не знаю, где они работают.

— Святой Боже! — недоверчиво уставился на него Ричардс. — Какие знаки они носили на фуражках или на нагрудных карманах?

— Не знаю.

— Хорошо, на каких марках автомашин они были? Какого цвета были грузовики, какие на них были написаны буквы, какие знаки?

— Не знаю. Когда я их видел, они были без машин, и, очевидно, ждали поезда на железнодорожной станции.

— Господи, — Ричардс молитвенно взглянул на небеса, — позвольте мне вам кое-что сказать. Обычные шофера грузовиков не пользуются поездами, разве что только их повезут в крематорий. Они отвозят груз и привозят груз обратно, если могут себе найти фрахт. Если не могут, то возвращаются домой порожняком. Так что те, о ком вы говорите, были скорее всего перегонщиками.

— ?

— Перегонщиками грузовиков, — объяснил Ричардс с подчеркнутым терпением. — Они берут груз и доставляют его куда-нибудь вместе с грузовиком. А дальнейшие указания они получают там. Или им там дают новый грузовик с грузом, который они перегоняют в новое место, либо им говорят, куда надо ехать и получать новый грузовик с грузом, и тогда они пользуются автобусом или поездом. И так далее, и так далее. Их также используют как подменных шоферов: они заменяют шоферов, которые в отпуске или болеют. Это цыгане, настоящие кочевники. Сегодня — здесь, а завтра Бог знает где еще!

— Понятно, — сказал Брансон, понимая, что детектив из него получился более чем слабый.

— Дело в том, что перегонщиков нанимают крупные фирмы, разбросанные по всей стране. А не такие маленькие компании, как те четыре, которые находятся в нашем городе. Таких фирм по всей стране всего лишь дюжина, и каждая имеет более сотни шоферов. Ваше описание может подойти к сотне шоферов, которые находятся в данный момент в любом месте от Северного Полюса до Южного, — он беспомощно развел руками. — Искать их — хуже, чем двух определенных блох в собачьей будке. Я бы на вашем месте это бросил: жизнь слишком коротка.

— Понятно, — сказал Брансон. — К этому стоит прислушаться. Большое спасибо за то, что вы мне рассказали. Учиться никогда не поздно.

— Не стоит благодарности, — ответил Ричардс, провожая Брансона глазами. — Да, вот что. Я только что об этом подумал: перегонщики не могли ждать поезда на нашей станции.

— Почему нет?

— Они никогда сюда не заезжают. Здесь нет для них никакой базы.

Брансон переварил и это:

— Значит, они были не теми, кем казались, а? Но я их сам видел: они выглядели, как обычные шоферы.

— В наши дни можно встретить человека, который выглядит как Наполеон, но он не Наполеон.

Брансон вернулся к барьерчику, перегнулся через него и, пожав Ричардсу руку, сказал:

— Вы победили.

Он вышел, поспешно пересек двор и подошел к воротам. Сторож вылез из своей будки и поинтересовался:

— Успешно, мистер?

— Нет, — ответил Брансон. — Их вчера повесили. Справедливость восторжествовала!

Он ушел, не дав возможности для дальнейших вопросов. Сторож стоял, как пораженный громом, потом бросился в будку и схватился за телефон.

— Кого там повесили? Или этот парень сумасшедший?

— Тебе платят за то, чтобы ты держал их снаружи, а не проводил внутрь. Проснись, Свинни!

Точно зная из своего опыта, каким будет маршрут Дороти, Брансон встал в конце небольшой стоянки для автомашин и наблюдал за ее приездом. Примерно за пять минут до назначенного времени она въехала на стоянку, ловко поставила машину на свободное место, вышла из нее и закрыла дверцу. Задержавшись только для того, чтобы уплатить за стоянку, она вышла на улицу и поспешила вдоль. Бе сумка висела у нее под правой рукой, хорошо знакомый для него чемоданчик она несла в левой руке. Она шла довольно быстро, демонстрируя свои стройные ноги, на которые некоторые мужчины бросали восхищенные взгляды.

К стоянке подъехала еще одна машина и встала неподалеку от машины Дороти. Из нее вылезли двое мужчин, заплатили за стоянку и повернули направо. Они шли неторопливым шагом всего в ста ярдах за Дороти. Несколько дней назад Брансон бы с большим подозрением отнесся к этой паре, но сейчас, по его мнению, мужчины были слишком седые и пожилые, чтобы играть в Шерлоков Холмсов. Но все равно он осторожно направился за ними, следя в то же время, не появятся ли другие сопровождающие, которых могла привести за собой Дороти.

Вскоре пожилые мужчины свернули в какое-то учреждение и пропіли внутрь через крутящиеся двери. Дороти продолжала идти впереди, иногда замедляя шаги перед интересующими ее витринами. Постоянно оглядывая улицу вокруг, Брансон пришел к выводу, что слежки за Дороти нет. Он обратил внимание только на двух случайных прохожих, идущих в том же направлении. Обращать внимание на проходящий мимо транспорт он не догадался.

Дороти подошла к небольшому ресторанчику, где несколько лет назад оставила серебряную пудреницу, а потом вернулась и нашла ее. Она вошла туда как раз вовремя. Двигаясь по противоположной стороне, Брансон прошел дальше более ста ярдов, затем перешел дорогу и вернулся. Но он не заметил никого, кого бы ввел в растерянность этот его маневр. Насколько он мог судить, все было спокойно. Он вошел в ресторанчик и нашел Дороти сидящей за уединенным столиком для двоих.

— Привет, милашка, — сказал он, вешая шляпу на ближайшую вешалку и садясь на стул напротив.

— Привет, милочек, — ответила она. — Ты так в своем костюме и спишь?

Инстинктивно разгладив рукава, он возразил:

— Он не так уж измят.

— А в чем же ты спишь? — продолжала она с подозрительной любезностью.

— Я сплю в кроватях, — ответил он. — Послушай, я встретился с тобой не для того, чтобы…

Он замер на полуслове, когда увидел, как она наклонилась и, достав из-под стола, поставила на него чемоданчик. Это был чемоданчик, который он оставил в поезде, во время бегства от Рирдона. Он мрачно уставился на чемодан.

— Где ты его взяла?

— Высокий темный незнакомец пришел к нам, постучал в дверь и отдал мне его.

— Он не сказал, как его зовут?

— Сказал: Рирдон. И я, естественно, хочу знать, как он попал к нему и как ты обходишься без своих бритвенных принадлежностей и без одежды для сна.

— Если уж тебя это так интересует, я сплю в подштанниках. Что он тебе сказал?

— Он сказал, что ты отпускаешь бороду и предпочитаешь спать голым, а причины всего этого он просто не знает. Если я не буду задавать вопросов, то и не услышу лжи, а он не хочет быть виновником возможного развода.

— Верь ему больше, — заметил Брансон. — Он хотел разозлить тебя. Без всякого сомнения, он решил, что если разозлит тебя, ты быстрее согласишься ему помочь. Он, конечно, задал тебе вагон вопросов на тему: когда ты обо мне что-либо слышала и где я нахожусь, и что я делаю и так далее.

— Он задал несколько вопросов. Но в конце концов, я ему ничего не сказала. Да я и не могла ему ничего сказать при всем желании. Слушай, Рич, что происходит?

— Я бы очень хотел рассказать тебе все, но пока не могу этого сделать. Пока нет. Когда это кончится, власти могут захотеть оставить все в тайне. Ты знаешь, что они могут сделать с людьми, которые разговаривают слишком много.

— Да, конечно.

— Пока я могу сказать тебе одно: все это очень секретно. Это напрямую касается меня и это-то так меня и беспокоило перед отъездом. С тех пор я узнал, что это касается не только меня, но и многих других. Я также выяснил, что это не так уж серьезно, как мне казалось вначале.

— Это успокаивает, — сказала она с явным облегчением.

— Успокаивает, но только наполовину. По причинам, которые я не могу объяснить тебе, это надо довести до удовлетворительного конца — он хотел объяснить ей хотя бы часть, не раскрывая всей сущности. — Это как больной зуб.

Ты можешь положить в него ватку с каплями, и он перестанет так болеть. Но это полумера. На самом деле надо просто вырвать его.

— Тебе самому?

— Я один из тех, кто от этого страдает. И я считаю, что должен что-то по этому поводу сделать, если получится.

— О каких страданиях ты говоришь? А что власти? Не могут они помочь?

— Им пока до этого не дотянуться. К тому же, они не понимают, что происходит. Я нашел… — он заметил ее предупреждающий взгляд, взглянул и увидел, что рядом с ним молча стоит официант.

Взяв у официанта меню, он обсудил его с Дороти и сделал заказ. Официант ушел, и Брансон продолжил:

— Я нашел одного парня, который может захотеть помочь. Это — Хендерсон, баллистик из красного отдела. Ты помнишь его?

— По-моему, нет, — призналась она, немного подумав.

— Такой крупный мужчина, с небольшим брюшком, лысеющий на макушке, в таких очках без оправы. Ты видела его несколько месяцев назад.

— Все равно, не могу вспомнить. Наверное, он не очень-то производит впечатление.

— Это так, да он никогда и не стремился к этому. Он не из тех, на кого женщины обращают внимание.

— Хочешь сказать, что он очень замкнут?

— Пусть будет так, — он изобразил физиономию, которая вызвала у нее улыбку. — Хендерсон может позвонить в любую минуту. Меня не будет дома еще несколько дней, но пусть это тебя не тревожит. У меня есть веские причины для этого.

— Об этом говорил и тот тип, Рирдон.

— Чертов Рирдон! Теперь слушай, если этот парень Хендерсон позвонит, скажи ему, что я на работе и со мной нет связи, и спроси у него, что мне передать. Если ему надо, чтобы я позвонил, спроси у него, куда: в магазин или по какому-нибудь другому номеру. Все понятно?

— Я справлюсь. Искусство брака и состоит в том, чтобы уметь управляться.

— И еще… Если кто-нибудь — Рирдон, или тот здоровый иностранец, или еще кто-нибудь придет к тебе и начнет донимать тебя вопросами, ты ничего не знаешь, понятно? Ты не слышала о Хендерсоне, даже если ты только что разговаривала с ним по телефону. И не обращай внимания, кто спрашивает: репортер, агент ФБР, сам маршал в полной форме — ты все равно ничего не знаешь. Ладно?

— Хорошо, — согласилась она. — Но могу я узнать, кто такой Рирдон?

— Офицер разведки.

На ее лице выразилось удивление и озадаченность:

— Тогда это явно его работа, а не твоя… Он оборвал ее:

— Первое: страдания обучают, а он не страдает и вряд ли сможет понять психологию тех, кто страдает. Второе: есть разные мнения, из чего состоит разведка. И третье: он обучен иметь дело с обычными вещами и пользоваться обычными методами. Я не хочу, чтобы он путался у меня под ногами и предлагал мне свои методы: достаточно правил, которые я выполняю в институте, чтобы подчиняться каким-то еще и вне.

— Хорошо, если он покажется у нас, я буду разговаривать с ним с широко раскрытыми, ничего не понимающими глазами.

— Так и сделай. Его, конечно, не проведешь, но и узнать от тебя он ничего не должен.

Им подали заказ. Во время еды они вели пустую беседу, но за кофе Брансон опять вернулся к беспокоившему его вопросу.

— Еще одна вещь: этого верзилу, которого ты определила как иностранца, я видел. Но я бы хотел, чтобы ты его мне описала еще раз. Разные люди видят по-разному, и ты можешь дать мне дополнительные детали, которые мне пригодятся.

Дороти сделала то, что он просил, и еще раз доказала, что очень наблюдательна. В дополнение к тому описанию, которое помнил Брансон, она добавила маленький белый шрам, длиной с дюйм, расположенный по диагонали с правой стороны его верхней губы. У него есть привычка морщить губы после того, как он задаст вопрос, и тогда шрам особенно выделяется. Кроме этого, она ничего существенного не добавила к тому, что помнил Брансон. И еще ей показалось, будто этого человека очень трудно вывести из себя, но если уж выведешь, то успокоить его будет нелегко.

— Мне кажется, — сказала она, — что этот человек хладнокровно может вынести очень многое, но если уж его выведешь из себя, то он сам не будет знать, как остановиться!

— Он вел себя с тобой грубо?

— Нет, нет, он был сама вежливость.

— Хм, — сказал он и начал в задумчивости постукивать пальцами по крышке стола. Официант неправильно понял этот жест и принес счет. Брансон заплатил по счету и, когда официант отошел, спросил Дороти:

— Ты не замечала, что в последние дни за тобой кто-то следит?

— Нет, Рич, не замечала. Ты думаешь, такое возможно?

— Возможно. Любой, кто хочет выяснить, где я, будет держать тебя в поле зрения.

— Да, наверное.

— Отныне постарайся заметить, не околачивается ли кто-нибудь около дома. Если ты заметишь, что кто-то все время топчется там, то не беспокойся. Но постарайся рассмотреть его так, чтобы ты мне при встрече могла подробно его описать. Возможно, я смогу уцепиться за эту ниточку.

— А что если это просто другой офицер?

— Да, вполне возможно, что он будет из конторы Рирдона. Но вполне возможно, что он будет из совершенно другой компании, и тогда он тот, кого я ищу, — он встал и взял свою шляпу. — Скажи детям, что я скоро вернусь. Я позвоню тебе завтра вечером, когда дети лягут спать.

— Хорошо, — сказала она, собрала вещи и вышла вместе с ним. На улице она спросила: — Тебе нужна машина? Может быть, тебя куда-нибудь подвезти?

— Я лучше обойдусь без нее. Слишком много народу знает ее номер. Я не хочу, чтобы кто-нибудь знал о моем возвращении в город.

Она положила руку ему на плечо:

— Рич, ты уверен, что знаешь, что делаешь?

— Нет. Я как слепой, идущий наощупь и старающийся положить руку на что-нибудь, что стоит схватить, — он посмотрел на нее, стараясь успокоить ее взглядом. — Я могу ничего не добиться, но если так случится, не буду считать, что это произошло из-за моей пассивности.

— Представляю, как ты себя чувствуешь.

С деланной улыбкой она направилась к автомобильной стоянке.

Брансон проводил ее взглядом, пока она не скрылась из глаз, потом остановил такси и направился к конторе другой транспортной компании. Он не возлагал надежд на этот визит, но ему нужно было получить подтверждение словам Ричардса.

Там ему сказали:

— Слушайте, мистер, без имен и фотографий у вас такие же шансы найти этих парней, как выпить с Тутанхамоном. Они могут быть кем угодно и находиться где угодно. Что вы хотите, чтобы мы сделали?

Он вышел оттуда в полной уверенности, что этот путь бесполезен. Итак, ему надо искать другой путь. Он признает себя побежденным только тогда, когда перепробует каждую возможность, и не раньше.

Бродя по боковым улочкам, он перебирал в голове всевозможные варианты поиска этих шоферов. В итоге он смог придумать только одно место, где можно попробовать их найти: это станция и особенно станционный буфет. Кто-нибудь, кто часто бывает на станции, может вспомнить их описание: служащий станции, буфетчик или какой-нибудь другой шофер.

А если исключить эту пару, то что тогда останется? Во-первых, детина, который за ним следил. Он тогда исчез около его дома и, возможно, живет где-нибудь по соседству. И еще остаются те двое, которые поймали его на лестнице. Он видел их какие-то доли секунды, когда падал, и буквально минуту после того, как пришел в себя. Но их лица запечатлелись в его памяти с фотографической точностью, и он был уверен, что встреть он их где-нибудь, он их тут же узнает. Но где их искать? Как и исчезнувшие шоферы, они могут быть кем угодно и где угодно.

В конце концов, у него остается три пути: используя Дороти как приманку, найти этого здоровяка и через него выйти на остальных. Или связаться с Хендерсоном и тогда, возможно, вдвоем они поведут дела успешнее, чем он сам. Или же найти Рирдона, все ему рассказать, воспользоваться его связями и решать проблему методами Рирдона.

Последняя идея так ему не понравилась, что он автоматически ускорил шаги и направился к станции. Он не знал, да и не мог знать, что это было первое его движение в правильном направлении.

10

Придя в буфет задолго до обеденного времени, Брансон уселся на высокий стул, заказал кофе и подождал, пока официант обслужит других посетителей. Когда парень освободился, он кивком подозвал его к себе, наклонился через прилавок

— Вольт, я кое-кого ищу, и ты, наверное, сможешь мне помочь. Ты не помнишь двух довольно здоровых парней в комбинезонах и фуражках, пивших здесь кофе около недели назад? Они выглядели как шоферы грузовиков. А говорили они о каком-то убийстве.

— Убийстве? — Вольт изогнул брови, и лицо его приняло выражение человека, надеющегося на лучшее, но ожидающего худшего. — Нет, мистер Брансон, не помню ничего подобного. И ничего подобного не слышал. Нет, я не помню этих парней.

— Постарайся вспомнить. Два шофера. Сидели как раз вот здесь.

— Нет, мистер Брансон, извините, но не помню. Я бы их обязательно запомнил, если они были шоферами. Шофера к нам редко заходят! Но я не видел здесь давно никаких шоферов, — и тут его осенила другая мысль: — А вы уверены, что тогда именно я работал?

— Да, ведь ты всегда работаешь по вечерам в пятницу, не так ли?

— Это так, но не исключено, что я тогда был просто занят. Я не больно смотрю по сторонам, когда у меня много работы. Люди вокруг меня постоянно разговаривают, но я стараюсь их не слышать, пока они не начинают выкрикивать заказ.

— Ты бы запомнил их, если бы они были здесь несколько раз?

— Конечно, — ответил Вольт. — Я же сказал, шофера к нам редко заходят.

— Значит, может быть один вывод: они были здесь всего один раз, и ты их с тех пор не видел?

— Конечно.

— Хорошо. А вот такого парня ты не помнишь? Он был здесь несколькими днями позже. Приблизительно шести футов ростом, двести фунтов весом, плоский нос, тяжелые скулы, грубоватое лицо, белый шрам над верхней губой, напоминает переодетого полицейского. Он сидел вон там, как раз напротив зеркала, ничего не говорил, а только уставился в зеркало, как будто оно его загипнотизировало.

— Носит кольцо в виде змеи на левой руке, — продолжил Вольт, расправив брови.

— У него, по-моему, было кольцо, но я его не рассматривал.

— Разговаривает как иностранец?

— Я сам не слышал, чтобы он сказал хотя бы одно слово, но очень может быть, что он приезжий.

Примерно вот в это время. Не видел его уже около недели. Я его хорошо запомнил потому, что он всегда сидел, обшаривал все глазами и не говорил ни единого слова. Иногда уставится на меня, как будто хочет на что-то пожаловаться, но ничего не говорит.

— Что-нибудь знаешь о нем?

— Вот только то, что я считал его иностранцем.

— Когда-нибудь видел его в компании кого-нибудь, кого ты знаешь?

— Нет, мистер Брансон, — ответил Вольт и со скучающим видом вытер несколько незримых пятен с прилавка.

— Плохо, — вздохнул Брансон.

Вольта окликнул клиент, тот пошел и обслужил его, потом навел порядок на дальних полках. Брансон все сидел над своей чашкой кофе. Наконец Вольт подошел к нему, и сказал:

— Его, по-моему, зовут Коззи или Косси, что-то вроде этого. А зачем он вам?

— Да тут о нем полицейский расспрашивал. А откуда ты знаешь его имя?

— Как-то вечером он сидел здесь, как всегда уставившись в зеркало, а тут пришли четверо парней, один из них поздоровался с ним и назвал его то ли Косси, то ли Коззи. Ему это не понравилось. Он посмотрел на парня тяжелым взглядом, надел кепку и вышел. Парень на это только пожал плечами.

— Знаешь этого парня?

— Нет. Я видел его несколько раз, но не часто. Просто случайный посетитель, который заходит сюда под настроение.

— А тех трех других знаешь?

— Одного из них, Джима Фолькнера.

— Ну, ладно, — сказал Брансон, отодвинул чашку и встал со стула. — А где можно найти этого Джима Фолькнера?

— Я не знаю, ще он живет, мистер Брансон, могу только сказать, где он работает. — Вольт опять взглянул на часы. — В парикмахерской Воуса на Бликер-стрит. Он должен быть сейчас там.

Брансон направился в парикмахерскую, которая располагалась неподалеку. Это было небольшое грязное помещение с двумя служащими и четырьмя стульями. На неприбранном полу валялись остриженные волосы. Один парикмахер, седой мужчина лет пятидесяти, обслуживал клиента, сидящего на дальнем стуле. Второй парикмахер, щуплый юноша, развалился на скамейке и читал комикс. Коща Брансон вошел, юноша встал и указал ему на стул. Брансон сел и сказал:

Коща юноша кончил, Брансон расплатился и, сунув ему чаевые, тихо сказал:

— Я бы хотел переговорить с тобой у дверей.

Пройдя с ним до дверей, юноша спросил таким же тихим голосом:

— Что вы хотите?

— Ты Джим Фолькнер?

— Да, а откуда вы знаете мое имя?

— Мне сказал его мой друг, Вольт, из станционного буфета.

— А, этот…

— Я пытаюсь найти парня, которого последний раз видели в этом буфете. Такой здоровый тип, который был там несколько раз. Вольт сказал, что однажды вечером ты был там с тремя друзьями и один из них поздоровался с ним. Ты помнишь это?

— Конечно, помню. Такой верзила, всегда очень мрачный. Жиль еще засмеялся и сказал, что они такие закадычные друзья, как кошка с собакой.

— Жиль?

— Жильберт, — на лице юноши появилось беспокойство. — А вам зачем это? Вы что, из полиции?

— Разве я похож на полицейского? Я просто потерял след этого парня и хочу его найти. Это личное дело. Жильберту нечего беспокоиться, могу тебе поклясться. Так кто такой Жильберт и как его найти?

Фолькнер ответил с явной неохотой:

— Его полное имя Жильберт Мичел. Он работает в Стар-гараж, в конце дороги.

— Это все, что я хотел узнать. Спасибо за помощь.

— Хорошо, — ответил Фолькнер, все еще сомневаясь, хорошо ли выдавать своих друзей.

Мичел оказался отлично сложенным парнем с постоянно приклеенной улыбкой на круглой физиономии. Его руки были перепачканы автомобильной грязью, и несколько пятен этой грязи были даже на щеках. Вытерев лицо и руки еще более грязной тряпкой, он переключил свое внимание на Брансона.

— Я ищу такого здорового парня, — начал Брансон, — но не знаю ни его имени, ни адреса. Последний раз его видели в буфете на станции. Вольт сказал, что ты там тоже был с Джимом Фолькнером и парой других парней. Ты поздоровался с этим верзилой, а он не очень-то обрадовался этому. Что ты о нем знаешь?

— Ничего.

— Но ведь ты с ним разговаривал, не так ли?

— Просто убивал время.

— Но все же ты должен о нем что-то знать.

— Нет. Я видел его много раз в бильярдной в нижнем городе. Я ходил туда два-три раза в неделю, и в большинстве случаев он был там. Обычно он играл за соседним столом. Он играл с таким мрачным типом, который звал его Косси. Вот и все, что я знаю.

— А где эта биллиардная?

Мичел рассказал, как найти бильярдную.

— Когда Косси там обычно появляется?

— По-разному. Иногда приходит туда рано, иногда довольно поздно. Самое лучшее около девяти часов, — Мичел расплылся в улыбке. — Не вздумайте играть с ним на деньги, мистер. Он вас разделает под орех.

— Спасибо за информацию и за совет.

У него совершенно не было желания играть в бильярд с Косси или с кем-нибудь другим. Единственным его желанием было увидеть его, а уж дальше он будет действовать согласно обстановке.

В бильярдной было около тридцати столов, примерно за двадцатью играли. Брансон бродил в облаках табачного дыма и разглядывал игроков и зрителей, которые так были поглощены игрой, что не обращали на него никакого внимания. Никого из знакомых он там не заметил.

Он подошел к маленькой конторке в углу и заглянул в дверь. Там за столом сидел лысый мужчина, перебирал какие-то мелкие детали и курил тонкую сигару. У стенки валялось несколько киев с обломанными концами и рядом стояла раскрытая коробка с зеленым мелом.

— Случайно не знаете здорового парня по имени Косси? Мужчина поднял голову, показав морщинистое живое лицо. Вынул сигару изо рта и спросил:

— А почему я должен отвечать?

Не обратив внимания на вопрос, Брансон достал бумажник, вынул оттуда банкноту. Мужчина взял банкноту, и она. тут же исчезла, как при хорошо отработанном фокусе. Деньги исчезли, но выражение лица от этого не стало более доброжелательным.

— Его зовут Коставик или что-то в этом роде, — сообщил лысый, почти не двигая губами, — живет где-то поблизости. Приходит сюда только последние пять или шесть недель, но довольно часто. По-моему, часто переезжает с места на место. Чем зарабатывает на жизнь, не знаю, да и знать не хочу. Вот и все, что я могу о нем сказать.

— А что вы знаете о его приятелях?

— Одного из них зовут Шас, другого Эдди. Есть и четвертый, но я никогда не слышал его имени. Все они говорят по-английски как-то странно. Если они и горожане, то в их паспортах еще не высохли чернила.

— Очень вам благодарен. — Брансон посмотрел многозначительно на собеседника. — Никто вас ни о чем не спрашивал. Ни вопроса. Не так ли?

— Да ничего такого и в помине не было, — ответил лысый, засунув сигару обратно в рот, и возобновил игру с деталями.

Выйдя из бильярдной, Брансон перешел дорогу, устроился в подъезде и стал наблюдать за входом в бильярдную. Пока он получил максимум возможного и должен был пока удовлетвориться этим. Если никто не покажется сегодня, он попробует то же самое завтра, а если надо, то и послезавтра. Лучше быть охотником, нежели дичью.

Небо уже потемнело и на город упали сумерки, магазины начали закрываться, не составил исключения и тот, у входа в который прятался Брансон. Свет от фонарей и витрин магазинов хорошо освещал лица прохожих на обеих сторонах улицы. Мешали только машины, иногда закрывающие объект наблюдения. Кроме этого, он боялся, что какой-нибудь ревностный полицейский выгонит его на улицу. Это должно будет случиться рано или поздно. Полицейские не любят бездельников в парадных, особенно у входа в магазин.

Не успела эта мысль прийти ему в голову, как появился полицейский и как раз на его стороне улицы. Полицейский был всего в ста ярдах от него и приближался к нему неторопливым свободным шагом. Брансон подумал, что у шпионов не такая уж простая работа, как это кажется на первый взгляд. Он простоял-то здесь не более десяти минут, и вот уже вынужден менять дислокацию. Насколько он мог оценить ситуацию, избежать этого невозможно: выйти и пойти по улице было еще более подозрительным, чем оставаться в парадном.

Важно и медленно полицейский подошел к магазину, проплыл мимо, совершенно его не замечая. Это было очень странно. Брансон уставился вслед полицейскому и был полностью озадачен происходящим.

Ровно через час полицейский вернулся, изучил все парадные, за исключением того, где прятался Брансон. Здесь он улыбнулся и даже поприветствовал Брансона кивком. Затем прошел дальше, заглядывая в темные уголки и время от времени пробуя замки. Брансон чувствовал себя как человек, которому вручили медаль; а он не знает за что.

После этого его внимание снова переключилось на вход в бильярдную. Шесть человек вышло оттуда и четверо вошло.

Он мог видеть лица тех, кто выходит, но никак не мог разглядеть входящих. Однако все, кто входил, были среднего роста, и, естественно, долгожданного Коставика среди них не было.

Его терпение было вознаграждено в одиннадцать тридцать. Появились три человека, и с трепетным волнением Брансон узнал в одном из них парня, который поймал его на ступеньках лестницы. Остальные были ему совершенно незнакомы. Брансон не видел, как этот парень вошел в бильярдную и не видел его там, очевидно, это был один из тех, кто при входе показал Брансону лишь спину, а мысли Брансона в этот момент были заняты только Коставиком. Временно он прогнал все мысли о Коставике и переключился на эту троицу. Насколько он мог судить, одна ниточка другой стоила.

Беспечно разговаривая, троица пошла вдоль улицы, преследуемая Брансоном, который шел за ними по другой стороне улицы. А за ними из темноты вынырнули еще два человека и последовали за Брансоном, каждый по своей стороне. А еще дальше, на углу, полицейский сделал знак, и машина с четырьмя мужчинами медленно развернулась и поехала в том же направлении.

Эта процессия растянулась на полмили вдоль по улице, и наконец головное трио дошло до места, где от улицы отходили несколько боковых улочек. Здесь трио остановилось, несколько минут поговорило и разошлось в трех направлениях. Без колебания Брансон последовал за тем парнем, которого он узнал.

Идущие за Брансоном двое преследователей разделились и последовали за теми двумя, которых Брансон проигнорировал. Машина остановилась, и из нее вылез мужчина, который последовал за Брансоном, а машина продолжала свой путь за ним на почтительном расстоянии.

Перейдя пустынную площадь, ничего не подозревающий лидер цепочки подошел к телефонной будке на углу, вошел в нее и начал набирать номер. Брансон остановился в тени стены и прислонился к холодному кирпичу. Его преследователь сделал вид, что кого-то поджидает, а замыкающая шествие машина остановилась у тротуара.

Человек в будке дождался, когда телефон соединится, и сказал:

— Косси, я на Десятой улице. За мной следят. А? Да разрази меня гром! Этот парень настолько зеленый, что над ним будто мигает сигнальный огонь, как над полицейской машиной, и вовсю завывает сирена. Что? Хорошо. Я приведу его к Семми.

Выйдя из будки, он даже не взглянул в ту сторону, где в тени прятался Брансон. Парень по-деловому пошел по улице. Брансон дал ему немного удалиться и последовал за ним. То же самое сделала машина.

Через полминуты машина подъехала к телефонной будке и остановилась. Из машины вышел человек, быстро набрал специальный номер, о чем-то быстро переговорил. Затем он позвонил еще раз и вернулся к машине.

— Этот парень хорош, если он, конечно, не даст вышибить себе мозги до того, как все это кончится.

— Что хорошего сообщили?

— Они уже знают, кому он звонил.

Машина тронулась дальше. Ведущий цепочки был уже невидим, но это ничего не значило: человек, который шел за Брансоном, указывал им путь.

Когда машина проехала еще несколько боковых улочек, человек, преследующий Брансона, вышел из тени и остановил машину. Он что-то прошептал сидящим в машине и указал на большое здание из серого камня, которое стояло впереди на правой стороне улицы. Когда он отошел от машины, шофер наклонился, сунул руку под приборную доску, достал оттуда микрофон, включил радиостанцию и что-то передал в эфир. Где-то в городе и совсем недалеко от них еще две машины, полные пассажиров, двинулись на подмогу.

Так и не оборачиваясь назад, человек, который вел за собой многочисленную цепочку, резко свернул, взбежал на крыльцо и вошел в здание из серого камня. Его фигура растворилась в темноте парадного, хотя дверь оставалась открытой.

Все еще прижимаясь к противоположной стороне, Брансон осторожно прошел серое здание, остановился на ближайшем углу, оценил ситуацию. Решиться на дальнейшее было довольно просто. У него было два варианта: либо зайти в дом, либо оставаться на улице. Во втором случае ему надо было приготовиться проторчать на улице всю ночь и стоять там до того времени, пока этот парень не выведет его на своих сообщников. Брансону обязательно нужно было установить связь между ними, так как без нее все его догадки и предположения при официальном рассмотрении оставались бы догадками и предположениями, а все дело выглядело очень фантастично.

Установить наблюдение за каким-то адресом было работой, больше подходящей для полиции или частного детективного агентства. У него в кармане были два адреса детективных агентств. Но при данных обстоятельствах от них было мало пользы: так же, как и полиция, они не будут знать, за кем наблюдать. Он мог дать словесные описания подозреваемых, но после его неудачи с транспортными компаниями он не очень-то доверял словесным портретам. Он стоял перед фактом, что только он, Брансон, мог узнать в лицо этих людей. Таким образом, только он мог довести это дело до конца.

Для того, чтобы околачиваться здесь всю ночь, надо было иметь большой запас терпения. У него было достаточно терпения для решения научных задач, но терпения для осуществления возмездия ему не хватало. Кроме того, сегодня вечером он обнаружил определенную связь между подозреваемыми: он следил за биллиардной в надежде найти одного человека, а обнаружил и другого, значит, по крайней мере, двое из подозреваемых часто бывают в одном и том же месте.

Но здесь, в этом каменном убежище, может быть и третий член банды. А возможно, их вообще здесь пять или шесть, собрались вместе, замышляют новые преступления и смеются, сидя за пивом. Да, хихикают, потому что где-то лучшие люди прячутся от воображаемых трупов.

В нем поднялся гнев, и он понял, что сейчас войдет туда и испытает судьбу. В первый раз за всю свою жизнь он пожалел, что у него нет оружия. Но, вообще-то, оружие не было таким необходимым. Если гостиничные воришки могут проникать в комнаты и обшаривать у спящих людей карманы, то уж он наверняка сможет проскочить в это логово, узнать что-нибудь полезное и ускользнуть невредимым.

Он тихонько проберется в здание и узнает имена хозяев квартир, которые наверняка написаны на табличках, висящих перед дверьми. Если Коставик там значится, то можно вызывать полицию.

Он вернулся к серому зданию, поднялся на крыльцо, вошел в дверь и оказался в длинном коридоре, слабо освещенном одной-единственной лампочкой. Коридор заканчивался узкой лестницей с маленьким лифтом сбоку. В коридор выходили двери четырех квартир. На этом этаже царила тишина, как будто здесь и не было обитателей, а вот наверху он слышал приглушенные звуки радио, играющего марш Радецкого. Коридор был грязным, с облупившейся краской и выщербленными перилами.

Как можно тише он переходил от двери к двери и читал имена хозяев квартир. В слабом свете лампочки ему приходилось почти водить носом по табличкам. Он внимательно присматривался к карточке, которая была прикреплена к одной из задних дверей, и успел только прочитать «Самуэль…», как дверь резко открылась и сильный удар в затылок послал его вперед.

Эта двойная неожиданность была для него настолько внезапной, что он потерял равновесие и влетел в квартиру, уже упав и зарывшись лицом в ковер, он услышал, как захлопнулась дверь. Несколько стремительных мыслей пронеслись в его голове, когда он еще падал. Такой поступок со стороны его противников был обдуман и рассчитан. Тот, кто это сделал, имеет на этот счет какой-то план. В таком положении неуместны никакие извинения, объяснения ошибки или что-нибудь в этом роде. Надо что-то быстро и уверенно делать.

Таким образом, как только Брансон ударился о ковер, он покатился по ковру, докатился до пары здоровенных ног, схватил человека за колени и изо всех сил дернул. Вся квартира содрогнулась, когда его противник рухнул на пол. Им оказался Косси.

Кто-то склонился над Брансоном, но падение Косси помешало ему что-либо сделать. Он начал метаться вокруг них с дикими ругательствами, но в это время здоровенный сапог Косси попал ему по коленной чашечке. Нападающий еще раз выругался и выронил из рук что-то металлическое.

У Косси были основательные причины дрыгать всеми своими конечностями. Когда голова Косси коснулась ковра, Брансон сразу же узнал его и мертвой хваткой вцепился ему в горло.

Еще неделю назад Брансон ни за что бы не поверил, что он может получить садистское наслаждение, ощутив под пальцами горло врага. Но вот сейчас он с большим удовольствием сжимал мощную шею Косси, стараясь не дать ему никаких шансов, отчасти из-за накатившей ярости, отчасти потому что он знал: Косси намного сильнее его, и если ему дать малейшую возможность, он тут же разорвет Брансона на мелкие части. Эта смесь гнева и страха придала ему такую силу, о существовании которой он и не подозревал.

Итак, Брансон все сильнее сжимал горло Косси, а в его мозгу стучала только одна мысль: «Я тебе покажу Элайн! Я тебе покажу Элайн!»

Косси схватил своими волосатыми руками запястья Брансона и пытался разомкнуть смертельное кольцо, но Брансон вцепился крепко. Они отчаянно катались по полу, и Косси постепенно все больше багровел. Третий человек прекратил ругаться и, схватив Брансона за волосы, попытался оторвать его от Косси. Но короткая стрижка Брансона не дала его противнику крепко уцепиться, и его руки соскользнули с волос Брансона. Тогда этот третий схватил Брансона за плечи. Но Брансон отчаянно лягался, как сумасшедший осел. Вскоре один из ударов Брансона достиг цели: он услышал, как его противник взвыл и отпустил плечи.

На крики и шум борьбы открылась дверь в другую комнату и оттуда послышались шага, но Брансон не стал смотреть, кто идет на помощь противнику, все его внимание было сосредоточено на жертве. К этому времени дыхание Косси стало тяжелым и хриплым, и он попытался ударить Брансона коленом в живот.

Но вот несколько рук крепко схватили Брансона и оторвали от его жертвы. Брансона поставили на ноги, а потом нанесли ему несколько ударов в лицо, таких резких и сильных, что у него закружилась голова, и он начал падать на спину.

Как сквозь вату он слышал вокруг себя разные звуки: тяжелое дыхание, проклятия, восклицания и шарканье многих ног. Сильный удар по уху опять вызвал у него головокружение. Он замигал, стараясь рассмотреть, что происходит, и вместо лица Косси как сквозь туман увидел несколько лиц, в одном из которых узнал псевдошофера, который так много рассказал о скелете, найденном в Бельстоне. Брансон умудрился вывернуться из державших его рук и со всей силой ударил по этому лицу. Он почувствовал, как костяшки его пальцев хрустнули при соприкосновении с челюстью.

От сильного ответного удара в его левом глазу вспыхнуло множество искр, и он упал во второй раз. Когда он падал, в его голове пронеслась мысль, что он сделал большую ошибку, войдя в здание, что он сделал очень глупо, не предупредив никого, и это, видимо, его последняя ошибка. В комнате находились по крайней мере шесть человек, и все они были враги, и пощады от них ждать глупо. Силы слишком неравны. У него не осталось никаких шансов.

Кто-то подскочил к нему и пнул ногой, так что у него перехватило дыхание. Инстинктивно он понимал, что следующий пинок сломает ему одно или несколько ребер, но он почти потерял сознание и от этого. Он лежал на спине, ловил ртом воздух и ожидал следующего пинка.

Послышалось несколько тяжелых ударов, потом за ними последовал треск, в комнату ворвалась струя свежего ночного воздуха, и хриплый твердый голос прокричал:

— Стоять!

Упала полная тишина. Пинок, который должен был сломать его ребра, так и не последовал. С большим усилием Брансон повернулся на живот и постарался, чтобы его вырвало. Это ему не удалось. Тогда он повернулся на спину и привстал, держась за живот. Левый глаз у него кровоточил. Он был неправ. Его противников было не шесть, а восемь. Они стояли лицом к нему, но их глаза уставились на входную дверь. Вся эта группа напоминала восковые фигуры в музее.

Брансон почувствовал руки у себя подмышками. С их помощью он медленно встал на ноги. Постепенно к нему возвращались силы. Он повернулся и увидел четырех мужчин в гражданском и одного в форме полицейского, все они держали пистолеты. Среди них был Рирдон.

Не придумав ничего более подходящего для данной ситуации, Брансон сказал:

— Привет.

Он улыбнулся одной половиной лица, другая отказалась ему подчиниться.

Но Рирдон не увидел в происходящем ничего веселого. Очень серьезным голосом он спросил:

— С вами все в порядке?

— Нет. Я чувствую себя, как подогретый покойник.

— Хотите в больницу?

— Нет, спасибо, я сейчас отойду. И все будет в порядке.

— Ну, вы и задали нам работенку, — сказал Рирдон без обиняков. — Сначала вы отказались с нами сотрудничать и даже просто помочь в чем-либо, а потом решили сделать все самостоятельно.

— Но похоже, что я это сделал, правда, с вашей помощью.

— Ваше счастье, что мы подоспели вовремя, — он сделал полицейскому жест в направлении молча стоящей восьмерки. — Этих в фургон. Выводить по одному.

По одному, с мрачными, будто окаменевшими лицами, восьмерка вышла из комнаты. Даже Косси не выразил никаких эмоций, когда выходил, а лишь массировал свое горло.

Рирдон своим цепким взглядом осмотрел всю комнату и сказал:

— Ну-ка, ребятки, уделите этой квартире должное внимание. Да не забудьте осмотреть все остальные в доме. Если какой-нибудь адвокат-любитель вздумает говорить об ордере на обыск, запишите его в подозреваемые и отвезите в участок. Осмотрите все, если надо, то и стены разберите. Если что-нибудь найдете, звоните прямо в управление. — Потом он повернулся к Брансону. — Ну, Шерлок Холмс, пойдем.

Брансон последовал за ним, чувствуя все еще боль во всем теле и легкое головокружение. Он сел на заднее сиденье машины, провел рукой по лицу и чуть не вскрикнул от боли, когда задел синяк. Лицо горело, один глаз заплыл, ухо распухло и была разбита губа. Живот болел, и сильно тошнило.

Сев на переднее сиденье, Рирдон сказал несколько слов шоферу, переговорил о чем-то по рации, и они тронулись. К этому времени вокруг серого здания стояло уже три машины и небольшая толпа любопытных, некоторые из них были прямо в пижамах. Машина, в которой находились Рирдон и Брансон, помчалась по пустынным улицам. Рирдон, положив руку на спинку сиденья, повернулся к своему пассажиру:

— Если мне надо будет узнать точку разрыва материала при высокой температуре, я приду к вам, но если вам надо узнать, кто подсматривает в вашу замочную скважину, то вам надо обратиться ко мне.

Брансон ничего на это не ответил.

— У меня нет сомнений, что вы очень компетентны как ученый, — продолжал Рирдон, — но как жулик вы — салага. А уж если говорить о вас как о детективе, то вы полное ничто.

— Спасибо, — мрачно ответил Брансон.

— Когда вы выскочили из поезда, вы могли насмерть разбиться. Это было очень глупо. И я вообще не вижу в этом рационального зерна. Это совершенно не стоило вашей головы.

— Нет?

— Нет. С этого момента мы искали вас, расширяя круг наших поисков. Мы знали, что некоторые направления были наиболее вероятны из-за лучших транспортных возможностей, — он немного помолчал и, ухватившись за ручку, которая висела над дверью, переждал, пока машина сделает резкий поворот. — Шеф Паскоу, согласно полученному приказу, доложил о странном звонке по поводу Бельстона, и мы поняли, что на верном пути.

— Вы сумели связать это, да?

— Конечно! Никто кроме вас не мог позвонить из определенного места и задать совершенно идиотский вопрос о каких-то мифических костях, найденных под деревом. На самом деле, вы намекнули, что на вашей совести, точнее, в вашем сознании, давнее убийство.

Брансон сделал вид, что очень занят своим синяком, и ничего не ответил.

— Все стало проясняться, — продолжал Рирдон. — Но такого преступления никогда не было. Шеф Паскоу клялся в этом всеми святыми. Это же он сказал и вам. Теперь можно было предвидеть ваши дальнейшие шаги: или вы придете в неописуемую ярость, или же вернетесь в лоно семьи, предпочтя забыть обо всем. Но если вы были в бешенстве, то вы приехали сюда для того, чтобы вытряхнуть кого-нибудь из штанов. Мы не могли ничего сделать потому, что не знали виновных. А вы знали и, более того, вы могли привести нас к ним. Таким образом мы следили за приезжающими машинами, автобусами и поездами. Найти вас на станции было очень просто, и так же просто было продолжать слежку за вами.

— Я не видел никого, кто бы меня преследовал, — заме-

тил Брансон и облизнул гуоы, которые на ощупь напоминали резину и с каждой минутой казались все толще.

— Мы и рассчитывали, что вы этого не заметите. Мы не собирались делать это спустя рукава, — оскалился Рирдон. — Итак, вы не пошли домой а начали носиться по городу, жаждая крови. Это нас устраивало больше всего. Вы получили ниточку от официанта в буфете, потом от парикмахера и, наконец, от механика в гараже. А когда вы спрятались у входа в бильярдную, мы решили, что настало время, когда вы укажете нам кого-нибудь стоящего. Так и оказалось.

— Но двое из них исчезли, — заметил Брансон. — Я не мог следить сразу за тремя.

— Зато мы могли, и как только они пришли туда, куда шли, мы их тут же взяли.

Машина подъехала к большому, официального вида зданию, у которого был освещен только второй этаж. Рирдон вышел из машины, Брансон последовал его примеру. Они вошли в здание, проигнорировали лифт и, поднявшись по лестнице, пошли по ярко освещенному коридору к двери, на которой была только табличка с номером. Весь этаж имел такой вид, как будто здесь работают двадцать четыре часа семь дней в неделю.

Войдя в кабинет, Брансон сел на стул и стал оглядываться, хорошо видя одним глазом и наполовину вторым.

— Не больно-то это напоминает полицейский участок, — заметил он.

— А это и не полицейский участок. Полиция является сюда только тоща, когда их вызывают. Наше дело шпионаж, саботаж и прочие преступления против конституции, — ответил Рирдон, усаживаясь за письменный стол, потом включил переговорное устройство и сказал в микрофон: — Пригласите ко мне Касасолу.

Через минуту в кабинет вошел мужчина. Он был довольно молодой, смуглый и у него был вид доктора, который не должен терять времени.

Рирдон кивнул в сторону Брансона и сказал:

— Этот друг позволил изрядно помять себя. Подправьте его и придайте ему сходство с человеческим существом.

Касасола кивнул Брансону и повел его в комнату первой помощи. Там он сразу принялся за работу: помазал чем-то радужный синяк под глазом Брансона, заклеил разбитую губу, смазал распухшие щеки и ухо прохладной жидкостью. Он работал быстро и молча, очевидно, привыкнув к такой работе в любое время дня и ночи. Когда он закончил и вернул Брансона в кабинет Рирдона, тот нетерпеливо ерзал на стуле.

— Вы все равно выглядите как после драки собаки с кошками, — улыбнулся он и показал на стенные часы. — Еще не так поздно, всего без десяти два, но похоже, что нам придется бодрствовать всю ночь.

— Почему? Еще что-нибудь случилось?

— Да. Те двое привели нас еще в два адреса. В одном из них не обошлось без перепалки. Был ранен полицейский, прострелили руку. Взяли еще четырех. Но я еще надеюсь услышать и о других адресах.

Он бросил испепеляющий взгляд на телефон, и тот, как будто поняв значение взгляда, тут же зазвонил. Рирдон схватил трубку.

— Кто? Мак-Крекен? Да? Еще троих? Что? Уйма аппаратуры? Не подумайте разбирать ее. Я сейчас же выезжаю с компетентными специалистами. А этих троих пошлите сюда и поставьте охрану у дома, — он взял адрес, повесив трубку, сунул листок бумаги в карман и встал. — Я думаю, это конец охоты. Вам, наверное, лучше прогуляться со мной.

— Согласен, — ответил Брансон. — Может, попадется еще кто-нибудь, кому я с удовольствием заеду по физиономии.

— Ничего подобного вам делать не придется, — заверил его Рирдон. — Я беру вас с собой в надежде, что вы сможете что-нибудь сказать нам об этой аппаратуре. Мы хотим разобраться, что это такое, как работает и зачем.

— Да какой с меня помощник!.. Я же ничего не знаю.

— Должны знать. Может быть, когда вы увидите ее, то очнетесь и вспомните.

По дороге они зашли еще в один кабинет и захватили еще двоих — Сандреса и Вайта. Первый был средних лет, полноватый и очень важный, второй пожилой, задумчивый и близорукий. У обоих был вид уверенных в себе людей, у которых никогда не было крупных неприятностей.

Они все сели в машину, которая отвезла их через весь город к какому-то складу и конторе, находящимся на одной из темных боковых улочек. Когда они подошли к двери, им открыл человек с большой челюстью и мощной мускулатурой.

— Мак забрал тех людей, которых мы здесь нашли, — доложил он Рирдону, когда они вошли внутрь, и показал пальцем на дверь в конце коридора. — Двое спали вон там, храпели, как стадо тигров. Третий был тот, который нас сюда и привел. Они очень возмутились нашими действиями, поэтому пришлось подпортить им здоровье.

— Кто-нибудь показывался здесь с тех пор?

— Ни души.

— Кое-кто может показаться еще до утра. Я бы выставил еще пару людей на улице. — Рирдон внимательно осмотрелся. — А где те приборы, о которых докладывал Мак?

Рирдон открыл дверь и пошел внутрь. Остальные последовали за ним. Грязные и оборванные рекламы говорили, что в старые добрые времена на складе хранились игрушки. Теперь комната была разделена ширмами на четыре части: одна часть представляла собой спальню на троих, другая кухню, третья туалет, а четвертая была занята аппаратурой, о которой говорил Рирдон.

Стоя рядышком, они рассматривали хитроумное изобретение. Устройство было закрыто панелями, которые можно было легко снять и добраться до внутренностей. Устройство было шести футов в высоту, шести футов в длину и три фута шириной. Весом около двух тонн. Сзади к нему был прикреплен электромотор, а впереди виднелась линза. Линза была направлена на черный вельветовый занавес, висящий на стене.

Рирдон сказал Вайту и Сандресу:

— Ну, начинайте работать и посмотрите, что вы здесь сумеете обнаружить. Я не ограничиваю вас во времени, но чем быстрее вы разберетесь, тем лучше. Если понадоблюсь, буду в коридоре.

Сделав знак Брансону, он вышел из комнаты. Они вошли в коридор, где в полутьме сидели охранники, наблюдавшие за входной дверью.

Один из охранников сказал:

— Больше сюда не зайдет ни одна крыса: нас выдаст машина у дверей.

— Знаю, — сказал Рирдон, садясь за обшарпанный стол и водрузив на него ноги. — Возьми машину и съезди за двумя, которых вы отправили сопровождать. Спрячь машину где-нибудь за две улицы отсюда, оставь там одного человека. А с остальными возвращайся. Нас будет шесть. Этого, я думаю, вполне достаточно.

— Хорошо, — сказал охранник, открыл дверь, выглянул наружу и вышел.

Они услышали, как от дома отъехала машина.

— Шесть будет достаточно для чего? — спросил Брансон.

— Пока мы полностью не кончим с этой бандой, мы не будем знать, сколько их всего — двадцать или двести. Может быть, мы уже взяли всех, но мы в этом не уверены. Некоторые могли остаться на свободе и поднять тревогу, обнаружив, что кое-кто из них уже попался, и прийти сюда, чтобы уничтожить это устройство. А может, они разбегутся по лодкам и самолетам. Я не знаю, что они будут делать, но я не хочу пренебрегать вероятностью, что они могут прийти сюда.

— Думаю, это правильно.

Рирдон наклонился к нему и пристально посмотрел на него:

— Вы помните эту нору?

— Нет.

— Ну, а аппаратуру вы узнаете?

— Нет.

— Вы вполне уверены, что никогда не видели ее?

— Нет, я не могу припомнить такого, — разочарование Рирдона было настолько очевидно, что Брансон опять начал копаться в глубинах своей памяти. — У меня такое чувство, что она должна быть мне знакома, но вспомнить не могу.

— Жаль…

Они замолчали. Весь дом был без света, чтобы не спугнуть возможных посетителей, но свет от уличных фонарей проникал внутрь и позволял видеть происходящее. Так они просидели три часа, за это время еще двое охранников пришли и сели вместе с ними. В пять часов кто-то дернул дверь и попробовал замок. Один охранник широко распахнул дверь, держа пистолет в руке, остальные тоже вскочили на ноги. Но это был всего лишь дежурный полицейский.

Еще через двадцать минут из задней комнаты появился Вайт. В руке он держал блестящую скрученную ленту. Лицо его было усталым, а очки съехали на кончик носа.

— Эту штуку использовали не для собак, — объявил — он. — Это стробоскопический ужас. Парень, который это придумал, сделал бы миру одолжение, если бы разрешил себе ампутировать голову.

— Что это? — спросил Рирдон.

— Минуточку, — сказал Вайт и обернулся к двери в заднюю комнату.

Появился Сандрес, сел на край стола, вытер свое пухлое лицо платком и посмотрел на Рирдона. Он был пунцовым, по его лбу струился пот.

— Будучи предупрежденным и не напичканным наркотиками, я выжил. Другие вряд ли, — сказал он и опять вытер лицо платком. — В той комнате пыток я только что убил парня. Я его разделал быстро и по всем правилам, и сделал это с большим вкусом. Я прижал его к кровати и вскрыл ему горло от уха до уха.

— Правильно, — подтвердил Вайт. — Это было обдуманное и хладнокровное убийство, и такое сочное, что бывает лишь раз в тысячу лет. Одно только подкачало.

— Что? — спросил Рирдон.

— Сандрес не мог его убить, потому что это только что совершил я. Вот так прямо от уха до уха.

Впечатленный такой конкуренцией на убийство, Рирдон спросил:

— То же место? Та же техника? Те же мотивы? Та же жертва?

— Конечно! — ответил Вайт. — Та же программа, — он помахал блестящей лентой. — Это сцена убийства, — он бросил ленту на стол. — Посмотри сам. Вся эта штука — специальный кинопроектор. Он показывает стробоскопические кадры в естественных красках. Картина проецируется на экран, сделанный из тысячи маленьких пирамид из специальной пластмассы, и пространственный эффект получается без поляроидных очков.

— Ничего нового, — заметил Рирдон. — Это делали и раньше.

— Кое-что новое есть, — заметил Вайт, — фильм снят так, что камера все время смотрит на происходящее с точки зрения того, кто все это совершает.

— И это делалось раньше, — опять заметил Рирдон.

— А что не делалось раньше, так это вырезки на ленте. Пленка нестандартного размера, и она движется со скоростью триста тридцать кадров в минуту. Каждый пятый кадр дает резкую вспышку. Это создает стробоскопический эффект с частотой одиннадцать вспышек в секунду, что совпадает с пульсацией зрительного нерва. Понимаете, что это значит?

— Нет, продолжайте.

— Эффект вращающегося зеркала. Это вводит зрителя в состояние гипноза.

— Черт, — сказал Рирдон, взял ленту и попробовал рассмотреть ее в свете уличного фонаря.

— Даже если предположить, что зрителя не напичкали наркотиками, а мы предполагаем обратное, — продолжал Вайт, — зритель смотрит фильм, хорошо зная, что это фильм. Но вскоре он входит в состояние гипноза и отождествляет себя с камерой. Мозг не может совместить это с местом и временем в памяти. Но в памяти есть пустые ячейки, когда происходили события, не стоящие запоминания. Эта аппаратура создает преступления: преступников, место, обстоятельства, мотивы и примерный период прошлого. И мозг заносит это в память туда, где ничего не было.

— Может показаться невероятным для тех, кто этого не испытал на своей шкуре, — заметил мрачно Брансон. — Я-то уж хорошо знаю, насколько это убедительное чувство.

— Какой-то гений придумал очень эффективное промывание мозгов, — сказал Вайт, — и этого вполне достаточно для убеждения человека в чем угодно, учитывая, конечно, что все это делается без предупреждения и человек ничего не подозревает, — порывшись в кармане, он достал еще одну киноленту. Он дал ее Брансону. — Там в контейнере небольшая фильмотека убийств. Убийства с широкой географией — отсюда до Тимбукту. А эта пленка содержит бельстонское убийство, хотя у меня такое впечатление, будто его снимали за тысячу миль от Бельстона. Как вам это нравится?

Брансон посмотрел пленку на свет.

— Бог мой, — сказал он, — это Элайн?

— Возможно, второстепенная актриса на другом конце планеты, — предположил Рирдон.

— Сомневаюсь, — вмешался в разговор Сандрес впервые за время обсуждения техники. Он все еще был в поту. — Эти убийства слишком реальные. У меня такое чувство, что главный артист действительно погибает.

— У меня тоже, — заметил Вайт.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил Рирдон.

— Там смерть слишком естественна, чтобы ее так подделать. Я думаю, что кого-то по каким-то причинам приговаривают к смерти, но им это не объявляют, а надувают их и уговаривают принять участие в съемках. Все они играют роль и только в последний момент узнают, что финальная сцена для них смертельна.

Рирдон все это обдумал с бледным лицом, не выражая никаких эмоций, потом заметил:

— Я бы не рискнул применить это.

— Но это сработало. Все, кого подвергли этой процедуре, разбежались по укромным убежищам и помалкивали.

— Знаю, знаю, — заметил Рирдон и многозначительно посмотрел на Брансона. — Я отправлю аппаратуру куда-нибудь для дальнейшего изучения, — он взглянул на часы. — Нет смысла сидеть здесь дольше, — потом повернулся к Брансону. — Вы тоже поедете со мной в управление. Мы дадим вам часов восемь поспать, потом накормим. А вот затем вы нам расскажете вашу историю во всех деталях и определите роли тех задержанных, которых вы узнаете. А потом пойдете домой.

В шесть часов вечера Рирдон вез Брансона домой, разговаривая по пути:

— Нет сомнения, что они вас тогда выбрали потому, что при сложившихся обстоятельствах вы были для них самым доступным. Они вас сбили, напичкали наркотиками, увезли, прокрутили фильм, а затем отвезли обратно на лестницу и привели там в чувство, выражая к вам сочувствие. После этого другой парень изобразил «детонатор», а третий отправил вас в бега.

— Так и было, — согласился Брансон. — Жаль, что я не заметил тех пропавших двух часов.

— Вы были под действием наркотика, — возразил Рирдон. — Надо собрать остальных жертв. Они еще не знают, что бегают от призраков, которых мы уничтожили и что такое не повторится. Та банда, которую мы выловили, могла быть только первой ласточкой, за ней могут последовать другие и обосноваться где угодно.

— Здесь ответ простой, — сказал Брансон, — можете предъявлять меня как живой пример. Расскажите всем, что произошло со мной и как это случилось. Я не против, я буду хорошим противоядием. Ученые сумеют сами сделать выводы из этого.

— Думаете, это может возвратить остальных?

— Конечно! Они тут же появятся, как овечки. И это их так разозлит, что они будут согласны работать день и ночь, чтобы придумать контрудар. И они его придумают, — он взглянул на своего собеседника. — Есть еще одна вещь, которую вы мне не сказали и которую я бы хотел узнать.

— И что же это?

— Кто стоит за всем этим?

— Извините, но я не должен говорить вам этого. Но я скажу вам в утешение кое-что другое. Первое: по нашему настоятельному требованию трое представителей одного из посольств сегодня ночью срочно покинули страну. Второе: медаль вы, конечно, не заслужили, но вот ваш семейный бюджет несколько увеличился.

— Уже кое-что. Я думаю, заслужил.

— Да? А я думаю, что в этом мире нет справедливости. Машина остановилась напротив дома Брансона. Рирдон вышел из машины вместе с Брансоном и проводил его до крыльца. Когда на крыльце появилась Дороти, он сказал:

— Я привез вам беглеца обратно. Слегка поцарапанным, но целым. Он обещал мне рисовый пудинг и большой стакан виски.

Застигнутая врасплох Дороти поспешила в дом. Держа перед собой стакан виски, Рирдон объявил:

— За убийство! — и выпил все до дна.

Зазвонил телефон. Дороти сняла трубку, потом протянула ее Брансону.

— Это тебя.

Брансон улыбнулся ей и взял трубку. В трубке закричали:

— Брансон, ты прав! Я совершенно чист! Ты слышишь, что я говорю? Я совершенно чист! И мы должны разобраться в этом вместе, Брансон! Я уже на пути к тебе, я приеду в десять тридцать. Ты меня встретишь?

— Конечно, встречу, — он зажал трубку и сказал Рирдону. — Это Хендерсон, он приедет в десять тридцать, чтобы принять участие в охоте.

— Мы подберем его, как только он покажется. Он может кое-кого узнать тоже, — Рирдон уставился на бутылку виски. — Я думаю, что это тоже можно отметить, а?

Дороти, все еще не понимая, что происходит, наполнила его стакан.

Подняв стакан, Рирдон объявил:

— Ну, еще за одно убийство!

ПОИСКИ УЧЕНОГО В ГОРАХ Баден-Баден, 4 октября

Поисковая группа обыскала сегодня самую высокую вершину в Германии, Пугшпитце, 9.630 футов. Группа ищет профессора Эдуарда фон Винтерфельда, эксперта в области электроники. Пятидесятисемилетнего профессора, ведущего специалиста в области радарных установок, последний раз видели в его загородном домике 14 сентября. Он сказал, что собирается предпринять прогулку в горы в район Зеефельдер Доломит, недалеко от австрийской границы.

Сегодня его брат, доктор Иоахим фон Винтерфельд, сказал, что профессор находился в процессе работы над новым радарным устройством, которое могло найти применение в космической технике и особенно в противоспутниковых системах.

Вполне возможно, что это похищение. Однако брат и его близкие друзья сказали, что последнее время профессор был чем-то очень сильно встревожен. «Рейтер»

«Гардиан», среда, 5 октября 1963 г.

Заметка напечатана с любезного разрешения редакции «Гардиан» и агентства «Рейтер».

Table of Contents

Эрик Френк Рассел Война с невидимым врагом

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10