Annotation

Три трактата: «Трактат об элегантной жизни», «Теория походки» и «Трактат о современных возбуждающих средствах» — составляют вместе полушутливое-полусерьезное сочинение под названием «Патология общественной жизни», посвященное исследованию физических и нравственных недугов, обрушивающихся на человека в обществе.

- Оноре де Бальзак

- ТРАКТАТ ОБ ЭЛЕГАНТНОЙ ЖИЗНИ

- Часть первая

- Глава I

- § 1. О жизни трудовой

- § 2. О жизни богемной

- § 3. О жизни элегантной

- Глава II

- Глава III

- Часть вторая

- Глава IV

- Часть третья

- Глава V

- § 1. Умение одеваться. Общие принципы

- ТЕОРИЯ ПОХОДКИ

- ТРАКТАТ О СОВРЕМЕННЫХ ВОЗБУЖДАЮЩИХ СРЕДСТВАХ

- Преамбула

- Трактат о современных возбуждающих средствах

- § I. Постановка вопроса

- § II О водке

- § III. О кофе

- § IV. О табаке

- § V. Выводы

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

- 59

- 60

- 61

- 62

- 63

- 64

- 65

- 66

- 67

- 68

- 69

- 70

- 71

- 72

- 73

- 74

- 75

- 76

- 77

- 78

- 79

- 80

- 81

- 82

- 83

- 84

- 85

- 86

- 87

- 88

- 89

- 90

- 91

- 92

- 93

- 94

- 95

- 96

- 97

- 98

- 99

- 100

- 101

- 102

- 103

- 104

- 105

- 106

- 107

- 108

- 109

- 110

- 111

- 112

- 113

- 114

- 115

- 116

- 117

- 118

- 119

- 120

- 121

- 122

- 123

- 124

- 125

- 126

- 127

- 128

- 129

- 130

- 131

- 132

- 133

- 134

- 135

- 136

- 137

- 138

- 139

- 140

- 141

- 142

- 143

- 144

- 145

- 146

- 147

- 148

- 149

- 150

- 151

- 152

- 153

- 154

- 155

- 156

- 157

- 158

- 159

- 160

- 161

- 162

- 163

- 164

- 165

- 166

- 167

- 168

- 169

- 170

- 171

- 172

- 173

- 174

- 175

- 176

- 177

- 178

- 179

- 180

- 181

- 182

- 183

- 184

- 185

- 186

- 187

- 188

- 189

- 190

- 191

- 192

- 193

- 194

- 195

- 196

- 197

- 198

- 199

- 200

- 201

- 202

- 203

- 204

- 205

- 206

- 207

- 208

- 209

- 210

- 211

- 212

- 213

- 214

- 215

- 216

- 217

- 218

- 219

- 220

- 221

- 222

- 223

- 224

- 225

- 226

- 227

- 228

- 229

- 230

- 231

- 232

- 233

- 234

- 235

- 236

- 237

- 238

- 239

- 240

- 241

- 242

- 243

- 244

- 245

- 246

- 247

- 248

- 249

- 250

- 251

- 252

- 253

- 254

- 255

- 256

- 257

- 258

- 259

- 260

- 261

- 262

- 263

- 264

- 265

- 266

- 267

Оноре де Бальзак

Патология общественной жизни

ТРАКТАТ ОБ ЭЛЕГАНТНОЙ ЖИЗНИ

Часть первая

Общие положения

Mens agitat molem[1].

Вергилий

Ум человека проявляется в том, как он держит трость.

Фешенебельный перевод

Глава I

Пролегомены

Цивилизация разделила людей на три основных типа... Мы могли бы расписать наши категории в стиле г-на Шарля Дюпена[2], но в христианской философии не место шарлатанству, поэтому мы не станем смешивать алгебру с живописью и попытаемся посвятить даже наших противников, тех, кто носят сапоги с отворотами[3], в самые сокровенные глубины учения об элегантности.

Итак, общество делится на три разряда:

люди, которые трудятся;

люди, которые мыслят;

люди, которые ничего не делают.

Отсюда следует, что, идет ли речь о поэтической истории странствующего художника или об унылой и навевающей сон истории конституционного монарха, образов жизни существует только три:

жизнь трудовая;

жизнь богемная;

жизнь элегантная.

§ 1. О жизни трудовой

Трудовая жизнь однообразна. Пуская в ход десять пальцев, человек предрешает свою судьбу; он превращается в орудие и, как бы человеколюбивы мы ни были, восхищение наше вызывает не труженик, но плоды его труда. Млея перед грудами камней, мы редко вспоминаем о тех, кто их нагромоздил, а если и вспоминаем, то лишь затем, чтобы унизить этих людей своей жалостью; архитектора мы еще согласны назвать мыслителем, рабочие же представляются нам не более чем лебедками, и ценим мы их не больше, чем тачки, лопаты или кирки.

Справедливо ли это? Вполне. Работающие люди похожи друг на друга, словно паровые машины; они лишены индивидуальных черт. Человек-инструмент — своего рода социальный нуль, а сколько нулей рядом ни поставь, без цифры более внушительной никакого числа не получится.

Пахарь, каменщик, солдат суть элементы одного и того же множества, сегменты одного и того же круга, одно и то же орудие труда, только с разными рукоятками. Люди эти ложатся и встают с солнцем; одни просыпаются, когда пропоет петух, другие — когда затрубят зорю; на одних — первые попавшиеся лохмотья, на других — два локтя серого сукна да сапоги; и те и другие едят самую грубую пищу; круглый год одни рубят лес, а другие — людей, одни собирают фасоль, а другие — сабельные удары. Кажется, будто для всех этих людей работа — загадка, разгадку которой они ищут до последнего дня жизни. Довольно часто единственной наградой за тяжкий труд становится для них возможность на склоне лет спокойно сидеть на пороге своей хижины под пыльным кустом бузины и не бояться, что лакей скажет им:

— Поди прочь! У нас подают только по понедельникам.

Для всех этих несчастных верх благополучия — хлеб в закромах, а верх элегантности — сундук со старым тряпьем.

Мелкий торговец, младший лейтенант, письмоводитель стоят в иерархии трудовой жизни на ступеньку выше, но и их существование отмечено печатью заурядности. Все тот же труд и все та же лебедка — только механизм у нее чуть сложнее и требует чуть больше ума.

Портной в представлении этих людей — не художник, а безжалостный обирала; они злоупотребляют пристегивающимися воротничками, за всякое излишество в одежде бранят себя, как будто обобрали своих заимодавцев, и ездят по будням в фиакре, а на похороны или свадьбу — в наемной карете.

В отличие от рабочих деньги они копят не только для того, чтобы иметь на старости лет кусок хлеба и крышу над головой; впрочем, и эти трудолюбивые пчелы недалеко ушли в своих чаяниях: предел их мечтаний — холодная каморка в пятом этаже на улице Бушра, капот и грубые перкалевые перчатки для жены, серая шляпа и маленькая чашечка кофе для мужа, учеба в Сен-Дени[4] для детей и два раза в неделю кусок вареного мяса с петрушкой для всей семьи. Ни полные нули, ни целые числа, подобные создания — своего рода десятичные дроби.

В этом мире скорби[5] верх блаженства — пенсион да какие-нибудь процентные бумаги, а верх элегантности — гардины с бахромой, кровать с изогнутой спинкой и канделябры под стеклянным колпаком.

Если мы поднимемся по социальной лестнице, которую трудящиеся люди одолевают, раскачиваясь, словно юнга на снастях большого корабля, еще на несколько ступенек, взору нашему предстанут врач, кюре, адвокат, нотариус, мелкий чиновник, крупный торговец, небогатый помещик, старший офицер и проч.

Люди эти суть чудесно отлаженные механизмы, у которых насосы, цепи, маятники и все тщательно подогнанные, отшлифованные, смазанные винтики скрыты под должным образом расшитыми чехлами. Однако жизнь их — жизнь белки в колесе; мысли их далеки от мыслей свободного творца. Эти господа ежедневно совершают положенное число оборотов, сверяясь с записями в календаре. Записные книжки заменяют беднягам тех цепных псов[6], которые в свое время донимали их в коллеже, и постоянно напоминают им, что они рабы самого капризного и неблагодарного из тиранов.

Достигнув возраста, когда можно уйти на покой, они полностью утрачивают чувство фешенебельности[7]; элегантность им заказана. Они выезжают на прогулку в коляске с шаткой подножкой, которая рано или поздно с треском разваливается, как у знаменитого Порталя[8]. Они по сей день питают страсть к кашемиру; жены их обвешивают себя брильянтами, но за роскошью у них всегда различимы бережливость и прижимистость, а над привратницкой непременно висит табличка: «Обращайтесь к привратнику». Если эти люди и представляют собою цифры, то никак не крупнее единицы.

Для выскочек, принадлежащих к этому разряду, верх успеха — получение титула барона, а верх элегантности — ливрейный лакей на запятках и ложа в Комической Опере.

На сем список людей трудящихся кончается. Крупный чиновник, прелат, генерал, крупный землевладелец, министр, слуга[9] и государь входят в категорию бездельников; они живут элегантной жизнью.

Закончив это безрадостное анатомирование общества, философ проникается таким отвращением к предрассудкам, из-за которых люди шарахаются друг от друга, словно от ядовитых змей, что начинает уговаривать самого себя: народ не выбирают, а принимают как он есть...

Приведенный обзор общества в целом поможет читателю понять наши первые афоризмы, звучащие следующим образом:

I. Цель цивилизованной жизни — досуг.

II. Абсолютный досуг порождает сплин.

III. Элегантная жизнь в широком смысле слова есть искусство одухотворять досуг.

IV. Человек, привыкший к труду, не в силах постичь, что такое элегантная жизнь.

V. Вывод. Чтобы стать элегантным, надо обрести право наслаждаться досугом, минуя труд: иными словами, выиграть крупную сумму в лотерею, родиться сыном миллионера, князем или счастливчиком, который, ничего не делая, занимает несколько должностей сразу.

§ 2. О жизни богемной

Художник — исключение: для него праздность — это работа, а работа — отдых; он то элегантен, то небрежен в одежде; он добровольно надевает робу пахаря, но знает толк во фраках, которые носят щеголи; он не подчиняется законам, но устанавливает их. Чем бы он ни занимался: бездельничал или притворялся, будто бездельничает, в то же самое время обдумывая шедевр, тащился в скверном экипаже, запряженном одной-единственной лошадью, или мчался в коляске, запряженной четверней; сколько бы у него ни было денег: двадцать пять сантимов или груды золота, — он всегда остается носителем великой идеи и властителем дум общества.

Когда г-н Пиль пришел к г-ну виконту де Шатобриану[10], тот принял его в кабинете, обставленном дубовой мебелью: министр, обладающий несметными сокровищами, внезапно убедился, что мебели с золотой и серебряной инкрустацией, загромождающей английские гостиные, не под силу соперничать с этой простотой.

Художник всегда велик. У него особая элегантность и особая судьба, потому что за каждым его движением стоят его ум и его слава. Сколько художников, столько судеб, столько новых идей. Мода над художниками не властна: эти необузданные существа все перекраивают на свой лад. Если они берутся за урода, то для того, чтобы его преобразить.

Из этого учения вытекает афоризм европейского значения:

VI. Художник живет, как хочет, или... как может.

§ 3. О жизни элегантной

Грош цена будет нашему трактату, если мы не дадим в нем определения элегантной жизни. Трактат без дефиниции все равно что полковник без ног: далеко он не уйдет. Дать определение — значит ограничить тему: так ограничим же ее.

Определения

Элегантная жизнь есть совершенство внешнего убранства жизни;

или:

искусство по-умному тратить деньги;

или:

наука, которая учит нас делать все не так, как другие, оставаясь при этом похожими на других;

или еще лучше:

изящество во всем, что находится в нас и вокруг нас;

логичнее же всего было бы сказать вот как:

умение с пользой для своей репутации распоряжаться своим состоянием.

По мнению нашего почтенного друга А-Я[11], элегантность есть

благородство, которое человек сообщает вещам.

По мнению П.-Т. Смита[12],

элегантная жизнь — это то, что оплодотворяет нашу промышленность.

По мнению г-на Жакото[13], трактат об элегантной жизни бесполезен ввиду того, что его уже написал Фенелон[14] (см. в «Телемахе» главу «Салентская конституция»).

Г-н Кузен[15] дал более возвышенное толкование:

«Деятельность разума, неизбежно сопровождающаяся деятельностью чувств, воображения и сердца, которая, вкупе с изначальными установлениями и непосредственно-животными озарениями, окрашивает жизнь в свои цвета»

(обратитесь к «Курсу истории философии», с. 44, и судите сами, не являются ли слова «Элегантная жизнь» разгадкой этого ребуса).

Согласно учению Сен-Симона,

элегантная жизнь — самая тяжкая болезнь, от которой может страдать общество, потому что «большое состояние есть воровство»[16].

По мнению Шодрюка[17],

она — смесь пустяков с нелепостями.

Все эти частные определения, перефразирующие наш афоризм III, объясняют, что такое элегантная жизнь, однако понятие это связано, на наш взгляд, с вопросами куда более важными; так что, раз уж мы обещали ограничить тему, придется для этого ее развить.

Народ богачей — несбыточная политическая утопия. Любая нация состояла и будет состоять из людей, которые производят, и людей, которые потребляют. Как же выходит, что тот, кто сеет, поливает и собирает урожай, ест меньше всех? Разгадать эту загадку нетрудно, хотя многим людям угодно видеть в ней великую тайну бытия. Быть может, мы разъясним этот вопрос позже, когда дойдем до конца пути, которым следует человечество. Пока что, рискуя быть обвиненными в аристократизме, скажем прямо, что человек, стоящий на нижней ступеньке общественной иерархии, имеет не больше прав требовать у Бога отчета в своей судьбе, чем устрица.

Это философское и одновременно исполненное христианского духа замечание, несомненно, разрешит недоумения всех тех, кто хоть немного разбирается в конституциях, а поскольку мы обращаемся именно к ним, продолжим наши рассуждения.

С тех пор как существует общество, правительство всегда играло роль страхового полиса для богачей против бедняков. Междоусобная война, являющаяся плодом этого неравенства, разжигает во всех цивилизованных людях страсть к преуспеянию — слово, которое каждый трактует по-своему; никто не желает принадлежать к сословию страдающему и притесняемому: так возникают знать, аристократия, социальные знаки отличия, царедворцы и куртизанки.

Но важнейшее следствие этого рода лихорадки, которая выражается в том, что человек повсюду видит ярмарочные шесты с призом на верхушке и сокрушается, что взобрался всего на четверть, на треть или на половину их высоты, — важнейшее следствие состоит, само собой разумеется, в том, что лихорадка эта порождает чрезмерное самолюбие и тщеславие. А поскольку тщеславие — не что иное, как искусство всякий день наряжаться по-праздничному, люди почувствовали потребность обзавестись знаками своего могущества, которые оповещали бы прохожих о том, как высоко забрались их владельцы по шесту с призом, до вершины которого добираются одни короли. Вот отчего гербы, ливреи, капюшоны, длинные волосы, красные каблуки, митры, голубятни и флюгера на голубятнях[18], подушечки для молитвы[19], запах ладана, дворянские частицы, орденские ленты, царские венцы, мушки, румяна, короны, башмаки с загнутым носком, бархатные шапочки, длинные просторные плащи, беличий мех[20], пурпур, шпоры и т. д. и т. п. в ту или иную пору становились вещными знаками того, сколько у человека досуга, сколько прихотей он имеет право удовлетворить, сколько людей, денег, мыслей, трудов может пустить на ветер. В те времена прохожий мог сразу отличить человека праздного от трудяги, цифру от нуля.

Но внезапно разразилась революция и мощной рукой смела весь этот четырнадцативековой гардероб, оставив на его месте лишь бумажные деньги. Это привело к одному из самых страшных несчастий, какие могут постигнуть нацию. Трудящимся людям надоело работать за всех; они вознамерились разделить и тяготы и доходы поровну с незадачливыми богачами, которые только и умеют, что тешиться собственным бездельем!..

Весь мир следил за этой борьбой и видел, как самые ярые приверженцы новой системы, стоило им превратиться из тружеников в бездельников, стали ратовать за ее упразднение, объявлять ее пагубной, неразумной и нелепой.

И вот все вновь встало на свои места, общество вновь обаронилось, ографилось[21], олентилось, а обязанность сообщать бедному люду то, о чем его некогда извещали геральдические львы, легла на петушиные перья. Отойди от меня, сатана!..[22] Прочь с дороги, штафирки[23]! Франция, страна в высшей степени философическая, проверив таким образом доброкачественность, полезность и надежность старой системы, на которой зиждутся нации, благодаря нескольким военным вернулась к тому принципу, которым руководствовался Господь, когда создал не только горы, но и долы, не только дубы, но и злаки.

В благословенном 1804 году[24], как и в году 1120-м, было признано, что мужчинам и женщинам бесконечно приятно думать, глядя на своих сограждан: «Я выше их; я втаптываю их в грязь, я защищаю их, я правлю ими, и всякий ясно видит, что я ими правлю, защищаю их и втаптываю в грязь, ибо человек, правящий другими, защищающий их и втаптывающий в грязь, говорит, ест, ходит, спит, кашляет, одевается, развлекается не так, как люди, обливаемые грязью, защищаемые и управляемые».

Так возникла ЭЛЕГАНТНАЯ ЖИЗНЬ!..

Она явилась на свет блестящая, новая и старая одновременно, юная, гордая, разряженная в пух и прах, одобренная, исправленная, дополненная и преображенная этим замечательно нравственным, религиозным, монархическим, литературным, конституционным, эгоистическим монологом:

«Я втаптываю их в грязь, я защищаю, я... и т. д.»

Ибо принципы, по которым живут люди, обладающие талантом, властью или деньгами, никогда не будут похожи на принципы жизни заурядной.

А кому же хочется быть заурядным!

Посему элегантная жизнь есть не что иное, как школа хороших манер.

Теперь мы, кажется, ограничили тему и так же умело поставили вопрос, как его милость граф Равез[25], вздумай он обсуждать сию проблему на заседании избранной на семилетний срок палаты.

Но какие же разряды людей живут по законам элегантной жизни, и все ли праздные люди способны следовать ее принципам?

Вот два афоризма, призванные разрешить сомнения и послужить отправной точкой для наших дальнейших фешенебельных наблюдений.

VII. Единственный полноправный носитель элегантности — кентавр, человек в тильбюри.

VIII. Чтобы вести элегантную жизнь, мало стать или родиться богатым. Надо обладать чувством элегантности.

Еще Солон говорил[26]: «Не называй себя государем, если не научился быть им».

Глава II

О чувстве элегантности

Только уяснив до конца, в чем сущность социального прогресса, можно проникнуться чувством элегантности. Разве не является элегантная жизнь выражением новых отношений и нужд, существующих в молодом, но уже возмужавшем обществе? Следовательно, чтобы объяснить всему миру, что такое элегантность, необходимо рассмотреть по порядку те причины, которые привели к расцвету элегантной жизни.

Первой и самой главной причиной является революция: ибо до революции элегантной жизни не существовало. В самом деле, в былые времена благородный сеньор жил как ему заблагорассудится и неизменно оставался существом исключительным. Щеголям того времени заменой изысков нашей фешенебельной жизни служили придворные церемонии. Впрочем, придворный этикет возник лишь при Екатерине Медичи. Две наши королевы-итальянки[27] привезли во Францию утонченную роскошь, грациозные манеры и сказочные туалеты. Дело, начатое Екатериной, которая ввела при дворе этикет (см. ее письма к Карлу IX) и окружила трон людьми выдающегося ума, продолжили королевы-испанки[28], благодаря которым французский двор сделался судьей и ценителем ухищрений, придуманных маврами и итальянцами.

Но до царствования Людовика XV включительно понять, придворный перед тобою или просто дворянин, можно было единственно по тому, насколько дорогой на нем камзол, насколько широки раструбы его ботфорт, какие на нем брыжи, сильно ли надушены мускусом волосы и много ли он употребляет новых слов. Каждый роскошествовал на свой лад и далеко не во всех сферах жизни. Достаточно было однажды выложить сто тысяч экю на наряды и карету, и этого хватало на всю жизнь. Кроме того, провинциальный дворянин сплошь и рядом одевался кое-как, но зато мог похвастать одним из тех великолепных особняков, что вызывают сегодня наше восхищение и приводят в отчаяние нынешних богачей, меж тем как разодетому в пух и прах вельможе было бы весьма затруднительно принять у себя двух дам. Солонка работы Бенвенуто Челлини[29], купленная за баснословную цену, частенько красовалась на столе, вдоль которого стояли скамьи.

Наконец, если перейти от материальной жизни к жизни моральной, то дворянин мог делать долги, шляться по кабакам, не уметь ни писать, ни вести беседу, мог быть невежественным, раболепствовать, молоть вздор, он все равно оставался дворянином. Палач и закон еще не смешивали его с Жаком-Простаком (восхитительный символ людей трудящихся): ему грозила не виселица, а секира палача. Можно сказать, что он один во Франции имел право называть себя: civis romanus[30]; галлы рядом с ним были в самом деле рабами[31] — их словно не существовало[32].

Убеждение это так прочно укоренилось в умах, что знатная дама одевалась в присутствии своей челяди, словно перед ней не люди, а волы, и не считала зазорным подтибрить денежки буржуа (см. слова герцогини де Таллар в последнем произведении г-на Баррьера[33]); графиня д'Эгмон[34] считала, что, заведя любовника-простолюдина, не совершает измены; госпожа де Шольн утверждала[35], что для выходца из низшего сословия герцогиня всегда молода, а г-н Жоли де Флери[36] делал логический вывод, что двадцать миллионов крестьян — пустяк, никак не влияющий на судьбу государства.

Сегодня дворяне, когда бы — в 1804 или в 1120 году — они ни получили свой титул, уже ничего собой не представляют. Революция была крестовым походом против привилегий, и усилия ее не пропали даром, ибо если Палата пэров, последний оплот наследственных прерогатив, и превратится в земельную олигархию, ей все равно никогда не получить тех неограниченных прав, какие имела аристократия. И все же, несмотря на заметное усовершенствование общественного строя, каким мы обязаны 1789 году, злоупотребления, к которым неизбежно приводит имущественное неравенство, возродились в новых формах. Разве взамен смехотворного и изжившего себя феодального строя мы не получили новую аристократию: аристократию денег, власти и таланта, которая, при всей ее законности, не меньше угнетает массы, навязывая им патрициат банков, деспотию министров и монархию газет или парламентской трибуны — ступенек, по которым поднимаются талантливые люди? Таким образом, хотя, вернувшись к конституционной монархии, французы притворились, будто в их стране царит политическое равенство, на самом деле наша демократия — демократия богачей. Не будем скрывать: в XVIII веке борьба шла между властями и третьим сословием. Народ был всего лишь орудием в руках более ловкой стороны. Поэтому и сейчас, в октябре 1830 года, люди по-прежнему делятся на два разряда: на богачей и бедняков; на тех, кто ездит в карете, и тех, кто ходит пешком; на тех, кто уже приобрел право бездельничать, и тех, кто стремится его приобрести. Общество, как и прежде, состоит из двух слагаемых, и сумма их не изменилась: радостями жизни и властью люди по-прежнему обязаны счастливому случаю, ибо талант они получают от бога, а богатство — от состоятельных родителей.

Итак, человек праздный всегда будет управлять себе подобными: исследовав вещи и наскучив ими, он начинает испытывать желание ПОИГРАТЬ ЛЮДЬМИ. Впрочем, поскольку один лишь богач, человек обеспеченный, имеет возможность изучать, наблюдать, сравнивать, именно он совершенствует свой разум, захватнический по природе; место закованного в латы сеньора занимает человек, вооруженный идеей, которому тройная власть: времени, денег и таланта — обеспечивает абсолютное господство. Распространившись вширь, зло ослабело; движущей силой нашей цивилизации стал разум — таков прогресс, купленный ценою крови наших отцов.

Аристократия воссоединится с буржуазией; одна принесет с собой традиции элегантности, хорошего вкуса и высокой политики, другая — чудесные свершения в сфере искусств и наук, а затем они сообща наставят на путь цивилизации и просвещения народ. Но мыслителям, государственным деятелям и промышленникам, которые войдут в эту обширную касту, так же нестерпимо захочется оповестить весь мир о своем могуществе, как и дворянам былых времен; они еще долго будут ломать голову, отыскивая для себя новые знаки отличия. Душа человеческая жаждет этих отличий: даже у дикаря есть перья, татуировки, изукрашенный лук, каури[37] и стекляшки, за которые он бьется как лев. Таким образом, девятнадцатое столетие — эпоха, когда на смену эксплуатации человека человеком должна прийти эксплуатация человека разумом[38]; эта возвышенная философия неизбежно повлияет и на испытываемое нами чувство превосходства; оно будет зависеть не столько от нашего благосостояния, сколько от нажитого нами духовного богатства.

Еще вчера французы — хилый и вырождающийся народ, лишившийся своих доспехов, — соблюдали обряды отжившей религии и поднимали знамя свергнутой власти. Теперь же всякий человек, который захочет возвыситься, будет рассчитывать только на собственные силы. Праздные люди превратятся из идолов в настоящих богов. Богатым будет считаться тот, кто умеет использовать свое богатство, великим — тот, кто умеет придать законченность своей жизни в целом, ибо и государи и народы уже поняли, что отныне самому красноречивому символу не заменить власть. Приведем пример: мало кому приходит в голову изображать Наполеона в императорской мантии; повсюду мы видим его в скромном зеленом мундире и треуголке, со скрещенными на груди руками. Вся эта комедия с венчанием на царство лишает его облик подлинной поэзии. Низвергнув Наполеона с вершины колонны[39], враги лишь еще больше возвеличили его. Отбросив имперскую мишуру, Наполеон поднялся на недосягаемую высоту; он сделался символом своего века и прообразом века будущего: человек могущественный всегда прост и спокоен.

После того как дворянские грамоты утратили свою власть, после того как внебрачный сын банщика-миллионера и талантливый художник уравнялись в правах с сыном графа, люди обрели возможность оценивать друг друга по достоинству. Таким образом, социальные различия в нашем обществе сгладились: остались одни оттенки. Отныне лишь знание правил хорошего тона, благородные манеры и нечто, являющееся плодом безупречного воспитания, отделяют праздного человека от человека трудящегося. Все привилегии теперь проистекают из превосходства морального. Потому-то многие люди придают такое большое значение образованию, правильности речи, грации манер, умению непринужденно носить одежду, убранству жилища, наконец, совершенству всего облика человека. Разве наши нравы, наш образ мыслей не накладывают отпечаток на все, что окружает нас и нам принадлежит? На смену прежней поговорке, бывшей в ходу среди избранников-придворных, пришло выражение: «Скажи мне, как ты разговариваешь, ходишь, ешь, одеваешься, и я скажу тебе, кто ты». Сегодня маршал Ришелье невозможен[40]. Пэр Франции и даже сам государь рискуют пасть ниже избирателя, владеющего сотней экю, если лишатся уважения окружающих; быть дерзким и распутным не дозволено никому. Чем большее влияние оказал разум на вещный мир, тем чище, возвышеннее и благороднее сделалась повседневная жизнь.

Христианская революция[41] исподволь вытеснила политеизм феодальной эпохи, однако материальные и бренные символы нашего могущества по-прежнему одушевлены неподдельным чувством. Мы вернулись к исходной точке — почитанию золотого тельца, — с той лишь разницей, что идол говорит, ходит, думает — короче говоря, он настоящий великан. Так что бедному Жаку-Простаку долго еще ходить в ярме[42]. Сегодня народная революция невозможна. Если кое-где короли и падут, произойдет это, как во Франции, благодаря холодному презрению людей мыслящих.

Итак, в наше время, чтобы вести элегантную жизнь, мало родиться дворянином или сорвать крупный куш в одной из жизненных лотерей, надо еще обладать тем непостижимым даром (своего рода разумностью чувств!), который позволяет нам окружать себя вещами подлинно прекрасными и добротными, вещами, гармонирующими с нашим обликом и нашей судьбой; обладать тем утонченным чувством меры, которое — при постоянном его упражнении — позволяет постигать отношения между явлениями, предвидеть следствия событий, определять место и значение предметов, слов, идей и людей. Одним словом, основа элегантной жизни — высокая идея гармонии и порядка, призванная одухотворять вещный мир. Отсюда — следующий афоризм:

IX. Богатыми становятся, элегантными рождаются.

Опирающаяся на такой фундамент, увиденная с такой высоты, элегантная жизнь уже не случайная шутка, не пустое слово, которое мыслящие люди презрительно отбрасывают, как прочитанную газету. Напротив, элегантность находится в прямой зависимости от строения общества. Разве не господствует она в нравах и обычаях тех избранников судьбы, которые умеют с удовольствием пускать на ветер свое состояние и добиваться у народа прощения за свою удачную карьеру, оказывая ему разнообразные благодеяния? Разве не является она показателем развитости страны — ведь она соединяет в себе все виды роскоши? Наконец, если она — признак совершенной натуры, разве не обязан каждый человек стремиться исследовать ее, постичь ее тайны?

В таком случае вопрос об отношении к быстро сменяющимся веяниям МОДЫ приобретает значение первостепенное: ведь mens molem agitat[43]; ум человека проявляется в том, как он держит трость. Социальные различия стираются и сходят на нет, но есть сила, создающая новые разграничения; сила эта — общественное мнение: ведь мода всегда была не чем иным, как общественным мнением в области костюма. Поскольку костюм — самый действенный из символов, революция не обошла и моду: сукно боролось с шелком. Впрочем, сегодня мода распространяется не только на одежду и внешний вид. Материальная сторона жизни вследствие всеобщего прогресса заметно усовершенствовалась. Всякой нашей потребности посвящена нынче целая энциклопедия, и наша плотская жизнь стала зависеть от широты человеческих познаний. Следственно, диктуя законы элегантности, мода распространяется на все ремесла. Она — основа дел и изделий. Разве не является она печатью, скрепляющей те открытия и изобретения, что украшают жизнь человека? Разве не составляет она почетную награду гения? Приветствуя прогресс, становясь его символом, она предводительствует всем: она производит перевороты в музыке, словесности, живописи и архитектуре. Иными словами, трактат об элегантной жизни, включающий в себя незыблемые принципы, которыми должно руководствоваться мыслящее существо, созидая внешнюю сторону своей жизни, может, пожалуй, быть назван метафизикой вещного мира.

Глава III

План настоящего трактата

— Я возвращаюсь из Пьерфона, куда ездил повидать дядюшку: он богат, держит лошадей, но при этом не знает, что такое «тигр», «грум», «бричка»[44], и до сих пор разъезжает в допотопном кабриолете...

— Позвольте! — воскликнул наш почтенный друг[45], отдавая свою трубку «Венере, присевшей на черепаху»[46], красующейся на его камине. — Позвольте! Если речь идет о людях вообще, существует кодекс прав человека; если речь идет об одной нации, существует политический кодекс; если речь идет о наших материальных интересах — финансовый кодекс; если о наших распрях — гражданский кодекс; если о наших проступках и нашей безопасности — уголовный кодекс; если о промышленности — коммерческий кодекс; если о деревне — аграрный кодекс; если о солдатах — военный кодекс; если о неграх — рабовладельческий кодекс; если о лесах — лесной кодекс; если о плывущих под нашим флагом кораблях — морской кодекс... Одним словом, мы регламентировали все на свете, от придворных траурных церемоний и объема слез, которыми следует оплакивать короля, дядюшку или кузена, до скорости и распорядка дня эскадронной лошади...

— И что же? — спросил А-Я, не замечая, что наш почтенный друг переводит дыхание.

— Как что же? — отвечал тот. — После того как были утверждены эти кодексы, неведомая эпизоотия[47] (он хотел сказать «эпидемия») охватила графоманов, и они забросали нас кодексами собственного изобретения... Учтивость, чревоугодие, театр, порядочные люди, женщины, пособия, арендаторы, чиновники — все и вся получило свой кодекс[48]. Потом появилось учение Сен-Симона, который утверждал (см. газету «Организатор»[49]), что кодификация — целая наука. Возможно, конечно, что наборщик по ошибке написал codification вместо caudification от cauda — хвост... впрочем, это неважно...

— Я спрашиваю вас, — продолжал он, остановив одного из своих слушателей и схватив его за пуговицу, — разве не удивительно, что вся эта пишущая и мыслящая братия до сих пор не вывела законов элегантной жизни[50]! Разве все эти учебные пособия для сельских полицейских, мэров и налогоплательщиков не пустяк по сравнению с трактатом о МОДЕ? Разве обнародование принципов, вносящих в жизнь поэзию, не принесло бы человечеству огромную пользу? Бóльшая часть наших провинциальных ферм, хуторов, хижин, домов, мыз и т.д. — настоящие конюшни; французы обращаются со скотиной, в особенности с лошадьми, так, как не стал бы обращаться ни один христианский народ; умение создавать комфорт, огниво бессмертного Фюмада[51], кофейник Лемара[52], дешевые ковры неизвестны в шестидесяти лье от Парижа, причем не подлежит сомнению, что причина этой повсеместной нехватки самых заурядных предметов, изобретением которых мы обязаны современной науке, — то невежество, в каком коснеют по нашей вине французские фермеры! Элегантность всеобъемлюща! Она стремится вывести народ из бедности, прививая ему любовь к роскоши, ибо великая и непреложная аксиома гласит:

X. Состояние, которое человек наживает, зависит от потребностей, которые он себе усваивает.

Она — я по-прежнему говорю об элегантности — облагораживает пейзаж и совершенствует земледелие, ибо от заботы о пище и загонах для скота зависит красота и плодовитость породы. Взгляните, в каких развалюхах держат бретонцы своих коров, лошадей и овец, и вы признаете, что самое филантропическое и патриотическое сочинение из всех, в которых нуждается страна, — это трактат об элегантности. Если министр кладет носовой платок[53] и табакерку на стол в стиле Людовика XVIII, если из зеркала, в которое смотрится во время бритья молодой щеголь, приехавший погостить в деревню к престарелым родственникам, на него глядит человек, которого вот-вот хватит апоплексический удар, и если, наконец, ваш дядюшка до сих пор разъезжает в допотопном кабриолете, то виной всему этому — отсутствие классического труда о МОДЕ!..

Наш почтенный друг долго, красиво и непринужденно занимался тем делом, которое завистники именуют болтовней; в заключение он сказал: «Элегантность вносит в жизнь драматизм...»

Эта остроумная мысль была встречена дружным «ура». Прозорливый А-Я стал, впрочем, доказывать, что в единообразии, налагаемом элегантностью на нравы страны, нет ничего драматического, и, сравнивая Англию и Испанию, подтвердил свою мысль примерами из обычаев обеих стран. Окончил он свою речь такими словами:

— Господа, пробел в науке, о котором идет речь, легко объясним. У кого достало бы смелости взвалить на себя такую тяжкую ответственность? Только законченный, фанатичный честолюбец может взяться за трактат об элегантной жизни, продемонстрировав тем самым желание опередить парижских щеголей, которые, полагаясь лишь на самих себя, ищут совершенство методом проб и ошибок и не всегда его находят.

Тут, после щедрых возлияний, посвященных фешенебельной богине чая, на умы снизошло просветление, и один из самых элегантных[54] редакторов журнала «МОДА»[55] произнес, торжествующе глядя на своих коллег:

— Такой человек существует.

Слова его были встречены общим смехом, однако он добавил:

— БРАММЕЛ[56]!.. Браммел живет в Булони; многочисленные заимодавцы, забывшие об услугах, которые этот патриарх фешенебельности оказал своему отечеству, вынудили его покинуть Англию!

Присутствующие восхищенно молчали.

Создание трактата об элегантной жизни тут же показалось делом несложным и было единодушно признано великим благодеянием для рода человеческого, огромным шагом по пути прогресса[57].

Нет нужды объяснять, что именно Браммелу мы обязаны философскими умозаключениями, которые помогли нам показать в двух предшествующих главах, сколь тесно связана элегантная жизнь с совершенствованием всякого человеческого общества; мы надеемся, что старые друзья бессмертного англичанина узнают его мудрые мысли даже в нашем несовершенном пересказе.

Трудно выразить чувство, которое охватило нас при виде этого властелина моды: то была смесь почтения и веселья.

В самом деле, как не кусать себе губы от смеха при виде человека, который изобрел философию мебели и жилетов, а в наследство оставит нам аксиомы, касающиеся панталон, изящества и конской сбруи?

Но, с другой стороны, как без восхищения смотреть на ближайшего из друзей Георга IV[58], щеголя, который диктовал законы всей Англии и привил принцу Уэльскому ту страсть к нарядам и комфортолюбие, благодаря которым хорошо одетые офицеры делали столь стремительную карьеру[59]? Разве не был этот человек живым свидетельством власти моды? А когда мы подумали о том, что нынче Браммелу живется несладко и что Булонь — это его Святая Елена, все прочие чувства уступили в нашей душе место почтительному восторгу.

Мы посетили его утром, когда он только что встал с постели. Домашний халат великого человека носил отпечаток случившегося с ним несчастья, но в то же время прекрасно гармонировал с обстановкой его жилища. И в старости, и в бедности Браммел оставался Браммелом: правда, подобно Георгу IV, он слегка обрюзг, и это нарушило идеальные пропорции его некогда стройной фигуры; хуже того, бывший бог дендизма носил парик!.. Страшный урок!.. Браммел в таком виде!.. Как тут не вспомнить Шеридана[60], выходящего мертвецки пьяным из здания парламента или попадающего в лапы понятых?

Браммел в парике[61]; Наполеон в собственном садике на острове Святой Елены; Кант в припадке старческого маразма; Людовик XVI в красном колпаке[62] и Карл X в Шербуре[63]!.. Вот пять самых поразительных зрелищ нашей эпохи.

Великий человек принял нас с достоинством. Особенно пленительной была его скромность. Судя по всему, ему польстило, что мы относимся к нему как к апостолу, но, поблагодарив нас, он заявил, что не считает себя способным выполнить столь деликатную миссию.

— По счастью, — сказал он, — вместе со мной в Булони находятся несколько джентльменов, принадлежащих к избранному обществу; они оказались во Франции, потому что слишком широко понимали элегантную жизнь, пока были в Лондоне... Честь и хвала безрассудной храбрости! — сказал он доверительно, бросив на нас взгляд веселый и лукавый.

— Так что, — продолжал он, — мы можем собрать здесь совет из людей достаточно известных и достаточно опытных для того, чтобы оговорить все самые сложные моменты в описании элегантной жизни, на первый взгляд столь легкомысленной, а на самом деле требующей величайшей серьезности; потом мы отдадим наши максимы на суд вашим парижским друзьям, и в результате, конечно, получится нечто грандиозное!..

Затем он предложил нам чаю. Мы приняли предложение. Когда из соседней комнаты вышла чуть полноватая, но все еще элегантная леди и пошла готовить чай, мы поняли, что у Браммела есть своя маркиза Конингхэм[64]. Лишь число титулов отличало великого человека от его августейшего друга Георга IV. Увы! теперь они ambo pares[65], оба мертвы или что-то вроде того[66].

Наша первая деловая беседа состоялась за завтраком, изысканность которого убедила нас в том, что по парижским меркам бедность Браммела была богатством.

Мы занялись вопросом, жизненно важным для нашего предприятия.

В самом деле, если чувство элегантности зависит от одаренности натуры, следовательно, люди делятся на поэтов и прозаиков, на элегантных избранников и косную толпу — иными словами, на тех, которые уже все знают, и тех, которые ничему не могут научиться.

Но после всестороннего обсуждения этой проблемы мы сформулировали следующую утешительную аксиому:

XI. Хотя элегантность не столько искусство, сколько чувство, в основе ее помимо инстинкта лежит привычка.

— Да! — воскликнул сэр Вильям Крейд...к[67], верный спутник Браммела, — успокойте пугливое племя мелких помещиков, купцов и банкиров!.. Не все дети аристократов обладают врожденным чувством элегантности и одухотворяющим жизнь вкусом, и тем не менее нет страны, где аристократия не выделялась бы своими манерами и умением жить! В чем же дело? В воспитании, в привычке. Дети знати с колыбели окружены одним лишь прекрасным; их воспитывают элегантные матери, в языке и нравах которых живы лучшие традиции; именно так дети аристократов усваивают начатки нашей науки — ведь надо быть уж совсем бесчувственным, чтобы не поддаться облагораживающему влиянию прекрасной обстановки. Поэтому не может быть зрелища более отвратительного, чем знатный человек, опустившийся ниже буржуа.

Не все люди одинаково умны, но почти все одинаково чувствительны; ведь ум — следствие внутреннего совершенства, а содержание труднее поддается переменам, чем форма; вдобавок, чем предмет протяженнее, тем легче сообщить ему единообразие: лица у всех людей разные, а ноги в общем похожие. Короче говоря, поскольку элегантность — не что иное, как совершенство вещей, внятных чувствам, приучить к ней можно каждого. Мы в силах научить богача носить сапоги и панталоны так же безупречно, как это делаем мы сами, и тратить свое состояние со вкусом. И так далее.

Браммел слегка нахмурил брови. Мы поняли, что сейчас раздастся пророческий голос, еще недавно повелевавший племенем богачей.

— Мысль верна, — сказал он, — и я одобряю часть рассуждений уважаемого коллеги, но я решительно против устранения барьера, отделяющего элегантную жизнь от обычной, и против того, чтобы двери в храм были открыты для толпы.

— Нет!.. — воскликнул Браммел, стукнув кулаком по столу, — нет, отнюдь не на всех ногах сапоги и панталоны смотрятся одинаково... Нет, милорды. Разве не существует на свете хромых, уродов или калек? И разве не является, в свою очередь, аксиомой мысль, которую мы повторяем всю жизнь:

XII. Нет существа, менее похожего на человека, чем человек с улицы.

— Впрочем, — продолжал Браммел, благосклонно оставив неофитам элегантности надежду достичь изящества с помощью воспитания и привычки, — признаем также, что у всякого правила есть исключения, и попробуем определить, какие именно.

После оживленных дебатов и научного обсуждения множества фактов мы пришли к следующим выводам:

XIII. Чтобы вести элегантную жизнь, надо по меньшей мере дойти до класса риторики[68].

XIV. Мелким торговцам, деловым людям и преподавателям гуманитарных наук элегантность обрести не дано.

XV. Скупец — враг элегантности.

XVI. Банкиру, дожившему до сорока лет и не обанкротившемуся или имеющему тридцать шесть дюймов в обхвате, элегантная жизнь заказана: он узрит ее рай, но попасть в него не сможет.

XVII. Человек, который редко бывает в Париже, никогда не будет до конца элегантным.

XVIII. Человек неучтивый — прокаженный фешенебельного мира[69].

— Довольно! — сказал Браммел. — Если мы добавим еще хоть один афоризм, то тем самым начнем изложение общих принципов, а это уже тема второй части трактата.

Тут он соблаговолил лично очертить рамки нашего сочинения и заговорил о его композиции.

— Если вы внимательно рассмотрите все материальные выражения мысли, из коих составляется элегантная жизнь, — сказал он, — вас, как и меня, наверняка поразит тесная связь некоторых предметов с нашей индивидуальностью. Речь, походка, манеры — непосредственные проявления человеческой личности, полностью подчиняющиеся законам элегантности. Стол, слуги, лошади, экипажи, мебель, убранство дома связаны с человеком, так сказать, опосредованно. Хотя все эти составляющие нашей жизни тоже носят на себе печать элегантности, которую мы накладываем на все, что нас окружает, они все же достаточно бездуховны и должны стоять в общей теории элегантности на втором месте. Разве не должны мы в этом сочинении, призванном просветить темных людей, чуждых миру фешенебельности, уделить преимущественное внимание главной идее нашего столетия? Условимся же, что в нашей энциклопедии аристократизма мы рассмотрим прежде всего принципы, касающиеся непосредственно деятельности ума человеческого.

— Однако, господа, — добавил Браммел, — не стоит забывать об одной первостепенной вещи. Прежде чем начать действовать, ходить, разговаривать, есть, человек одевается. Образ действий, манера поведения, речь и т. д. — не более чем следствия нашего туалета. Стерн, этот великолепный наблюдатель, весьма остроумно заметил, что мысли бритого человека коренным образом отличаются от мыслей человека бородатого[70]. Все мы подвластны влиянию костюма. Художник не способен работать в парадном платье. Женщина в пеньюаре и женщина в бальном платье — это, можно сказать, две разные женщины!

Тут Браммел вздохнул.

— Наши утренние манеры не то, что вечерние, — продолжал он. — Наконец, Георг IV, почтивший меня своей дружбой, в день коронации наверняка казался себе более великим, чем на следующий день. Итак, костюм — причина самых решительных изменений, которые произошли с человеком в обществе; от костюма зависит вся жизнь человека. И я не думаю, что погрешу против логики, если предложу вам построить трактат следующим образом: изложив во второй части общие принципы элегантной жизни, вам следует посвятить третью вещам, которые непосредственно связаны с человеком, поставив на первое место костюм. Наконец, в четвертой части речь пойдет об АКСЕССУАРАХ.

Мы простили Браммелу его пристрастие к костюму: ведь именно костюму обязан он своей славой. Быть может, великий человек заблуждался, но мы не посмели ему перечить. Даже рискуя навлечь на свою голову гнев элегантологов всего мира, мы решили разделить заблуждение Браммела.

Поэтому славное собрание модолюбов согласилось с тем, что вторая часть нашего трактата должна носить название «ОБЩИЕ ПРИНЦИПЫ ЭЛЕГАНТНОЙ ЖИЗНИ».

Третью часть, касающуюся ВЕЩЕЙ, НЕПОСРЕДСТВЕННО СВЯЗАННЫХ С ЧЕЛОВЕКОМ, решено было разделить на несколько глав.

Первая глава представит исчерпывающие сведения обо всех деталях туалета. Первый параграф будет посвящен мужскому костюму, второй — женскому, а третий составит очерк о духах, омовениях и прическе.

Во второй главе мы изложим полную теорию походки и хороших манер.

Один из наших лучших друзей г-н Э. Сю, человек, замечательный как своим отточенным стилем и оригинальными наблюдениями, так и любовью к изысканным вещам и на диво гармоничной жизнью, обещал сообщить нам свои мысли о дерзости, рассмотренной в связи с нравственностью, религией, искусством и литературой[71].

Относительно двух последних глав разгорелся спор. Речь шла о том, помещать ли главу о манерах до или после главы об искусстве беседы.

Браммел положил конец спору монологом, который мы, к сожалению, не имеем возможности привести целиком. В заключение он сказал:

— Господа, находись мы в Англии, мы обязательно говорили бы прежде о поступках, а затем уже о словах, ибо мои соотечественники — люди по большей части неразговорчивые, вы же, французы, насколько я мог заметить, прежде чем начать действовать, всегда долго рассуждаете.

В части четвертой, посвященной АКСЕССУАРАМ, будут изложены принципы, определяющие выбор жилища, мебели, кушаний, лошадей, прислуги, экипажа, а заключительную главу мы посвятим искусству принимать гостей в городе и в деревне и умению вести себя в гостях.

Таким образом, мы всесторонне осветим самую обширную из всех наук — ту, что охватывает всю нашу жизнь, диктует нам правила поведения днем и навевает элегантные сны ночью — ибо она царит даже в ночной тиши.

Часть вторая

Общие принципы

Учтите также, сударыня, что и совершенство бывает возмутительным.

Монография о добродетели (неизданное сочинение автора)

Глава IV

Догматы

Церковь признает существование семи смертных грехов и всего трех добродетелей. В таком случае у нас есть семь источников угрызений совести и всего три источника утешения!

Печальная пропорция — 3:7 = человек : х!.. Увы, ни одному живому существу, не исключая ни святую Терезу, ни святого Франциска Ассизского[72], не удалось избегнуть последствий этого фатального закона.

Несмотря на свою суровость, этот догмат распространяется не только на католиков, но и на элегантное общество. Зло охотно идет на уступки, добро неукоснительно следует своим принципам. Из этого вечного закона мы можем вывести аксиому, которую подтверждают все словари, разрешающие сомнения в делах веры[73].

XIX. Добро едино, зло многолико.

Итак, в мире элегантности есть свои смертные грехи и свои основные добродетели. Да, элегантность едина и неделима, как Троица, как свобода, как добродетель. Отсюда вытекают важнейшие из наших общих афоризмов.

XX. Основа элегантности — единство.

XXI. Единство невозможно без чистоты, гармонии и относительной простоты.

Но простота не должна противоречить гармонии, а гармония — чистоте; иначе не добьешься элегантности, рождающейся из таинственного союза этих трех главных ценностей. Создавать такой союз всегда и во всем дано лишь существам, предназначенным к этому природой.

Присмотритесь к безвкусице в одежде, меблировке, речах или манерах, — и вы убедитесь, что она всегда проистекает из более или менее серьезного нарушения этого закона триединства.

Внешняя сторона жизни — стройная система, дающая о человеке такое же верное представление, как раковина — об улитке. Поэтому в мире элегантности все взаимосвязано. Разве г-н Кювье[74] не может по лобной, челюстной или бедренной кости восстановить весь облик животного, вымершего в допотопные времена, и сказать, относится оно к ящерам или к сумчатым, к хищникам или к травоядным?.. Кювье никогда не ошибается: его гений открыл ему всеобщие законы животного мира.

Точно так же в мире элегантности один стул дает представление обо всей мебели, а одна шпора — о лошади. Одежда свидетельствует о благородстве и вкусе ее владельца. Всякое богатство имеет свое основание и свою вершину. Жоржам Кювье элегантного мира не грозят ошибки: они точно скажут вам, сколько нулей в сумме годового дохода человека, владеющего картинной галереей, чистокровными рысаками, роскошными гобеленами, прозрачными шелковыми занавесями, изразцами, этрусскими вазами и каминными часами со статуэткой работы Давида[75]. Да что там: покажите им уголок портьеры — и они опишут вам будуар, спальню, дворец.

Требовательные законы элегантности связуют воедино все составляющие внешней стороны человеческой жизни — поэтому человеку со вкусом, как и художнику, достаточно сущего пустяка, чтобы составить мнение о главном.

Чем более совершенно целое, тем ощутимее в нем любое нарушение гармонии. Только безумец либо гений способен поставить восковую свечу в плоский ручной подсвечник[76]. Этот закон моды прекрасно усвоила одна знаменитая женщина (госпожа Т***), который мы обязаны следующим афоризмом:

XXII. Прямо с порога видно, умна ли хозяйка дома.

Ваше имущество всегда дает полное представление[77] о вашем благосостоянии и никогда не должно создавать о вас превратное мнение. Опасность грозит вам с двух сторон: равно скверно выглядеть и скупцом, и бедняком. Будете ли вы слишком тщеславны или слишком скромны, вы в обоих случаях нарушите закон единства, непременным следствием которого является, среди прочего, счастливое равновесие между вашими возможностями и вашим внешним обликом.

Совершив столь грубую ошибку, человек может полностью потерять лицо.

Первая из опасностей, скупость, уже неоднократно становилась предметом осуждения; но и по сей день многие люди, не будучи подвержены столь постыдному пороку, стремятся убить двух зайцев и жить элегантно, но экономно. Одной цели они безусловно достигают: они выглядят смешными. Разве не уподобляются они неумелым театральным художникам не способным скрыть за расписными щитами рычаги, подпорки и тросы? Люди эти нарушают два основополагающих правила:

XXIII. Элегантность состоит в первую очередь в том, чтобы не показывать, за счет чего она создается.

XXIV. Экономия — враг элегантности.

В самом деле, экономия — всего-навсего средство. Без нее невозможно вести хозяйство, но она, подобно маслу, которым смазывают колеса, чтобы карета катилась быстро и не скрипела, должна быть незаметна.

Тем, кто чересчур бережлив, грозят самые разнообразные неприятности. Намеренно ограничивая себя в тратах, они опускаются ниже своего круга и невольно становятся на одну доску с теми, кто из тщеславия впадает в противоположную крайность. Разве это соседство не ужасно?

Сколько раз, наверное, приходилось вам встречать в городе или в деревне разряженных в пух и прах новоиспеченных аристократов из числа буржуа, которые вынуждены сообразовывать свои визиты, развлечения и дела с предсказаниями погоды, поскольку не имеют собственного выезда! Супруга в таком семействе дрожит за свою шляпку и потому не выходит из дому в пасмурную погоду, а супруг опасается солнца и пыли. Чувствительные, как барометры, эти люди только и думают, что о погоде, и стоит на небе появиться хоть малейшему облачку, как они, все бросив, опрометью бегут домой. Попав под дождь и испачкав платье, они принимаются осыпать друг друга упреками; они вечно всем недовольны, и ничто не доставляет им радости.

Эта теория сконцентрирована в афоризме, приложимом к жизни любого человека, от дамы, вынужденной приподнимать подол, чтобы сесть в экипаж, до немецкого князька, желающего завести у себя итальянскую оперу:

XXV. Только тот живет в свое удовольствие, кто живет по средствам.

Одно лишь неукоснительное соблюдение этого правила позволяет человеку наслаждаться во всем, вплоть до незначащих мелочей, той свободой, без которой нет изящества. Тот, кто соизмеряет свои желания со своими возможностями, всегда остается в своем кругу, и ему не грозит опасность спуститься на несколько ступенек ниже по социальной лестнице. Эта уверенность в своем положении, которую можно назвать сознанием своего благополучия, оберегает нас от всех бедствий, которыми чревато неумеренное тщеславие.

Так, подлинные знатоки элегантной жизни не прикрывают свои ковры длинными зелеными дорожками и не боятся, что старый дядюшка-астматик лишит их наследства. У подъезда их ждет собственный экипаж. Перед выходом из дома они не смотрят на градусник. Они помнят и о тех правах, какие дает богатство, и о тех обязанностях, какие оно налагает, поэтому никогда не огорчаются, понеся убытки: ведь у них всегда под рукой туго набитый кошелек и многочисленная прислуга.

Убирать под колпак вазу или каминные часы, покрывать чехлами диваны, укутывать в тряпки люстру — не значит ли это уподобляться тем простакам, которые долго и старательно копят деньги на канделябры только для того, чтобы, купив, немедленно спрятать их под плотным покрывалом? Человек со вкусом наслаждается всем, что имеет. Он, как Фонтенель[78], «сторонится вещей, требующих к себе излишнего почтения». Подобно природе, он не боится всякий день демонстрировать свое великолепие, ведь он уверен, что оно вечно. Поэтому он не желает, чтобы его диваны и кресла, словно ветераны в Люксембургском саду, щеголяли наградами, полученными во время оно, и смело обновляет их; он никогда не жалуется на дороговизну, поскольку она входит в его расчеты. Для человека трудящегося прием гостей — торжество, периодически повторяющееся священнодействие, ради которого он опустошает кладовые, распахивает шкафы и вытаскивает на свет божий бронзовые подсвечники. Но человек элегантный готов принять гостей в любую минуту; никакое посещение не может застать его врасплох. Его девиз совпадает с девизом рода, овеявшего себя славой при открытии Нового Света[79]: он semper paratus, всегда готов, всегда одинаков. Его дом, прислуга, экипажи, роскошная обстановка выглядят в будний день так же, как и в воскресенье. Для него всякий день — праздник. Наконец, si magna licet componere parvis[80], он подобен прославленному Дессену[81], который, когда ему сообщили о прибытии герцога Йоркского, невозмутимо сказал: «Проводите его в номер четвертый».

Подобен он также и герцогине д'Абрантес[82], которую Наполеон попросил принять в Ле Ренси вестфальскую королеву; «Завтра я принимаю королеву», — сказала герцогиня своему дворецкому, и назавтра для гостей были устроены королевская охота, роскошный пир и великолепный бал.

Всякий, кто хочет быть по-настоящему элегантным, должен по возможности следовать этому примеру; он легко добьется блестящих результатов, если будет неизменно изобретателен и щедр на новшества. Забота о деталях придает изящество целому, как учит нас следующая английская аксиома:

XXVI. Жизнь на широкую ногу есть sine qua non[83] элегантности.

Жизнь на широкую ногу включает в себя не только заботу о чистоте, которая обязывает нас регулярно наводить на все глянец; дело гораздо серьезнее.

В тот момент, когда тяжеловесная золотая парча, украшенные гербами камзолы — творения трудолюбивого средневекового ремесленника — сменились в европейском костюме тонкими изысканными тканями, во всех областях жизни свершилась великая революция. Вместо того чтобы вкладывать деньги в тленную движимость, мы стали тратить их на вещи более легкомысленные, менее дорогие, вещи, которые чаще нуждаются в замене, — и не раскаялись[84].

Взгляды эти, свидетельствующие о том, как далеко ушла вперед наша цивилизация, получили свое самое полное развитие в Англии. Англия — родина комфорта, и на все предметы обихода там смотрят как на своеобразную одежду, постоянно меняющуюся и всецело зависящую от капризов моды. Богач ежегодно меняет лошадей, кареты, обстановку; даже брильянты в новом сезоне получают новую оправу; все преображается. Поэтому любая мелочь изготовляется с учетом этих обстоятельств; краснодеревщики, обойщики и ювелиры расходуют материалы крайне экономно. Хотя мы и не достигли таких потрясающих результатов, все же и мы сделали несколько шагов по пути прогресса. Громоздкая мебель в стиле ампир ныне полностью предана забвению, равно как и неуклюжие кареты и тяжеловесные скульптуры времен империи — горе-шедевры, не способные удовлетворить ни художника, ни светского человека со вкусом. Мы стремимся к элегантности и простоте. Если скромное состояние и не позволяет нам пока обновлять убранство дома так часто, как хотелось бы, мы, по крайней мере, поняли теперь девиз эпохи:

XXVII. Элегантность более разорительна, чем роскошь.

Мы мечтаем избавиться от предрассудков, согласно которым купить вещь — значит выгодно поместить капитал: ведь каждый в глубине души понимает, что и элегантнее, и удобнее пользоваться простой фарфоровой посудой, чем хвастаться перед гостями чашей, которую Константен[85] украсил копией Рафаэлевой Форнарины[86]. На свете существуют шедевры искусства, которыми подобает владеть одним лишь королям, и памятники, принадлежащие народам. Глупец, допускающий в свою жизнь хотя бы один-единственный предмет, связанный не с его обычным, а с более роскошным образом жизни, хочет выдать себя за того, кем он не является, и тем самым расписывается в собственной беспомощности, которая, как мы постарались показать, просто смешна. Подобную манию величия разоблачает следующая максима:

XXVIII. Поскольку элегантность — плод разумного честолюбия, все, в чем сквозит излишнее тщеславие[87], можно назвать плеоназмом[88].

Удивительная вещь!.. Все остальные положения нашей науки — лишь продолжение этого великого принципа: ведь главный закон жизни на широкую ногу — единство[89].

Многие упрекают нас в том, что наши деспотические афоризмы понуждают к громадным тратам.

Каким же нужно обладать состоянием, говорят нам, чтобы следовать вашим теориям?.. Мы закажем новую мебель, новые обои, новую карету, обобьем будуар новым шелком, а на следующий день какой-нибудь напомаженный щеголь, прислонившись к стене, оставит на наших обоях пятно, какой-нибудь злодей нарочно наследит на ковре? неуклюжий кучер встречного экипажа поцарапает нашу карету? Наконец, какой-нибудь наглец переступит священный порог будуара?

Эти возражения, изложенные с той настойчивостью, какой в совершенстве наделены спорящие женщины, рассыпаются в прах от следующего афоризма:

XXIX. Благовоспитанный человек не считает себя единоличным владельцем своего имущества: он предоставляет его окружающим.

Человек элегантный не говорит, как король: наш экипаж, наш дворец, наш замок, наши лошади, но он умеет придать всем своим поступкам оттенок королевской щедрости, словно приглашая всех сограждан разделить с ним его богатства. Недаром эта исполненная благородства теория зиждется еще на одном тезисе, не менее важном, чем предыдущий:

XXX. Если вы приглашаете кого-то в гости, значит, вы считаете его человеком своего круга.

Отсюда следует, что в мнимых бедах, которые незадачливая хозяйка дома приписывает следованию нашим догматам, повинна лишь ее неразборчивость в знакомствах. Как может хозяйка дома жаловаться на пренебрежение или неопрятность гостей? Разве во всем этом виновата не она сама? Разве не существует у светских людей своеобразных масонских знаков, благодаря которым они без труда узнают друг друга?

Человеку, который принимает только людей своего круга, нечего бояться; ему грозят лишь те удары судьбы, от которых не застраховано ни одно живое существо. В Англии, где аристократия преуспевает как нигде, незаменимый атрибут жилища — передняя, где принимают людей не своего круга. Этикет узаконивает ту дистанцию, которая отделяет людей праздных от людей трудящихся. Философы, фрондеры, насмешники, издевающиеся над церемониями, все же не станут принимать лавочника, пусть даже он входит в число избирателей[90], так же радушно, как маркиза. Отсюда вовсе не следует, что модники презирают тружеников: напротив, они отзываются о них в высшей степени уважительно, именуя их людьми почтенными.

Человеку элегантному так же не пристало смеяться над промышленником, как мучить пчелу или докучать художнику: это дурной тон.

Итак, двери гостиных открыты лишь для людей, которые элегантны от природы, подобно тому, как на борт корабля должны всходить лишь природные моряки. Если вы согласны с этой мыслью, то вы не станете возражать против ее развития, а именно, против основополагающего тезиса:

XXXI. В элегантной жизни нет высших и низших — здесь все равно могущественны.

В хорошем обществе никто не скажет: «Честь имею...» Здесь никто не является ничьим покорным слугой.

Ныне приличия рождают новые формулы, которым люди со вкусом умеют найти применение. Тем, кому не хватает воображения, мы советуем заглянуть в письма Монтескье[91]. Этот знаменитый писатель с удивительной изобретательностью разнообразил окончания самых незначительных своих посланий, избегая нелепого «Честь имею».

Поскольку люди элегантные воплощают в себе природную аристократию страны, постольку они должны относиться друг к другу как равный к равному. Талант, деньги и положение в обществе дают одинаковые права, и может случиться так, что сегодня вы удостоите человека, с виду хилого и невзрачного, лишь легкого кивка головы, а завтра он станет первым лицом в государстве, и наоборот, тот, перед кем вы сегодня заискиваете, завтра превратится в ничтожество, имеющее деньги, но лишенное власти.

До сих пор мы больше говорили о содержании элегантности, чем о ее форме. Мы, так сказать, занимались ее эстетикой. Обратившись к ее общим законам, мы были не столько удивлены, сколько растеряны, обнаружив здесь много общего с законами архитектуры. Тогда мы задались вопросом, не подлежат ли многие атрибуты элегантной жизни ведению этого искусства. Платье, постель, экипаж укрывают человека точно так же, как и дом, который, в свою очередь, можно назвать просторным одеянием. Пожалуй, всё, включая язык, служит нам, как сказал г-н де Талейран[92], для того, чтобы скрывать нашу жизнь и наши мысли, которые, впрочем, сколько бы мы ни старались, все равно проступают наружу.

Не преувеличивая значения нижеследующего правила, напомним о нем:

XXXII. Элегантность властно требует, чтобы средства были подчинены цели.

Из этого принципа можно извлечь несколько непосредственных следствий:

XXXIII. Человек со вкусом должен быть скромен в своих запросах.

XXXIV. Всякая вещь должна казаться тем, чем она является.

XXXV. Слишком дорогие украшения не производят должного впечатления.

XXXVI. Украшению следует подыскать подобающее место.

XXXVII. Пестрота неизменно ведет к безвкусице.

Мы не станем сейчас подтверждать эти аксиомы примерами, поскольку в следующей части подробно рассмотрим их следствия. Поэтому мы исключили из этой части те общие положения, из которых вытекают различные вспомогательные разделы нашей науки, почтя более уместным изложить их в начале тех глав, где эти материи будут исследоваться во всех подробностях.

Впрочем, кое-кому рекомендации, которые мы уже изложили и к которым нам еще не раз придется вернуться, могут показаться заурядными.

Мы склонны расценить подобный упрек как комплимент. К тому же, пусть даже сформулированные нами законы незамысловаты, пусть иные знатоки элегантной жизни сумели бы рассказать обо всем этом лучше нас, более логично и связно, мы все-таки выполним свой долг, напомнив неофитам фешенебельности, что хороший вкус проистекает не из знания правил, а из их применения. Человек должен выполнять эти предписания так же непринужденно, как он говорит на родном языке. Тому, кто косноязычен, не место в элегантном обществе. Разве вам не случалось видеть горе-модников, которые ни на минуту не прекращают погони за совершенством, которые приходят в ужас от малейшей морщинки на рубашке, трудятся до седьмого пота, чтобы добиться никому не нужной безукоризненности, уподобляясь несчастным англичанам, поминутно справляющимся с карманным словарем. Почаще вспоминайте, щеголи-недоумки, наш тридцать восьмой афоризм, и пусть он служит вам вечным укором:

XXXVIII. Вымученная элегантность в сравнении с подлинной — все равно что парик в сравнении с волосами.

Следовательно — и это правило не знает исключений —

XXXIX. Дендизм — ересь, вкравшаяся в царство элегантности.[93]

В самом деле, дендизм — это подчеркнутое следование моде.

Становясь денди, человек превращает себя в часть обстановки собственного будуара, в виртуозно выполненный манекен, который умеет ездить верхом и полулежать на кушетке, который покусывает или посасывает набалдашник своей тросточки; но можно ли назвать такого человека мыслящим существом?.. Ни в коем случае! Человек, не видящий в моде ничего, кроме моды, — просто глупец. Элегантность не только не исключает ума и познаний, но, напротив, освящает их. Она учит проводить время не только с удовольствием, но и как можно более возвышенно.

Поскольку мы начали эту часть нашего трактата с параллели между нашими догматами и догматами христианства, окончим ее, позаимствовав у теологии несколько терминов, и с их помощью покажем, чего могут добиться люди, более или менее точно выполняющие наши предписания.

Вот перед нами новообращенный: у него красивая карета, он устраивает превосходные приемы, прислуга у него вышколена, кушанья отлично приготовлены, он в курсе всех модных новинок, всех политических сенсаций, всех анекдотов и острот: более того, кое-какие из них он изобретает сам; наконец, дом его — средоточие комфорта. Он является, так сказать, методистом элегантности и ни в чем не отстает от своей эпохи. Он не грешит чрезмерной угодливостью, но его не назовешь и нелюбезным; он никогда не совершит бестактности... Можно не продолжать: этот человек — послушник элегантности.

А знаком ли вам тот очаровательный эгоист, который наделен поразительной способностью говорить только о себе, не надоедая собеседнику? В нем все грациозно, свежо, изысканно, даже поэтично. Ему невозможно не завидовать. Он как бы приглашает вас разделить с ним его роскошную, полную удовольствий жизнь, но одновременно тревожится, достаточно ли вы богаты. Его изысканная любезность не более чем дань вежливости. Дружба для него — всего лишь неисчерпаемая тема, которую он всякий раз обыгрывает по-новому, подлаживаясь под собеседника.

Он всегда заботится в первую очередь о себе, но никто не держит на него зла, поскольку он в совершенстве владеет искусством общения: с художниками он художник, со стариками — старик, с детьми — ребенок; он покоряет, но не нравится, ибо лжет нам корысти ради и развлекает нас по расчету. Он дорожит нами и льстит нам от скуки, однако, даже заметив, что нас обвели вокруг пальца, назавтра мы вновь охотно поддаемся обману... Этот человек принял постриг элегантности.

Но существует и еще один тип элегантного человека; он полон обаяния, мелодичный голос придает его речам неотразимую прелесть, он умеет и высказаться и промолчать, он заботится о собеседнике и избирает для разговора лишь самые уместные темы; он всегда удачно подбирает слова; язык его чист, насмешки беззлобны, а замечания необидны. Не вступая в спор с самоуверенным невежеством глупцов, он печется единственно об истине и здравом смысле. Он не пускается в рассуждения и не затевает дискуссий; если ему случается выразить несогласие с собеседником, он всегда умеет вовремя остановиться. У него ровный характер, он неизменно улыбчив и приветлив. В его любезности нет ничего деланного, его услужливость далека от угодливости; он выражает свое почтение мягко и ненавязчиво, почти незаметно; он никогда не докучает вам, и вы неизменно остаетесь довольны и им, и собой. Он наделен некиим необъяснимым могуществом, и его обходительность накладывает отпечаток на все, что его окружает: в его покоях все радует глаз, и всякий чувствует себя у него в гостях как дома. С глазу на глаз этот человек покоряет вас своим простодушием. Он естественен. Ничто так не чуждо ему, как манерность, самолюбование, бахвальство; чувства его выражаются просто, потому что они искренни. Его прямота никого не обижает. Принимая людей такими, какими создал их Господь Бог, он прощает им их недостатки и смешные стороны; он сочувствует причудам всех возрастов и ни на что не сердится, потому что ничему не удивляется. Он утешает не словами, а делом, он нежен и весел — его невозможно не любить. Вы видите в нем образец и преклоняетесь перед ним. Это подвижник элегантности.

Шарль Нодье воплотил этот образ в своем Уде[94] — обаятельном человеке, чей портрет написан подлинным мастером. Впрочем, лишь тот, кто не только читал очерк Нодье, но и слышал его устные рассказы об Уде, может судить о поразительном воздействии, которое оказывают на окружающих эти избранники судьбы...

Подобное магнетическое воздействие и является великой целью элегантной жизни. Мы все должны стремиться к нему, но добиться успеха крайне трудно, потому что для этого потребна прекрасная душа. Счастливы те, кому она дарована! как радостно им видеть, что всё: и природа, и люди — благоволит к ним!..

Теперь все самое важное сказано; нам осталось лишь уточнить подробности.

Часть третья

О предметах личного обихода

— Как вы полагаете, можно ли стать гением безо всех этих пустяков?

— Да, сударь, но от них зависит, насколько любезным и воспитанным гением вы будете.

(Из разговоров в гостиной)

Глава V

О костюме и его деталях

Один молодой писатель, чей философский ум подвергает серьезнейшему рассмотрению вопросы самые легкомысленные, высказал, говоря о моде, мысль, которую мы примем за аксиому:

XL. Костюм есть выражение общества.[95]

Эта максима так полно воплощает в себе все наши теории, что все дальнейшее явится не чем иным, как более или менее удачным развитием этой мудрой мысли.

Ученый муж или светский щеголь, который занялся бы изучением костюма того или иного народа в различные эпохи, написал бы в результате живописнейшую и правдивейшую историю наций. Разве длинные волосы франков, тонзура монахов, бритые головы сервов[96], парики короля Попокамбу[97], аристократическая пудра и прически а-ля Тит[98] не воплощают для нас основные этапы нашей истории? Исследовать причины популярности башмаков с острым, загнутым кверху носком, кошельков на поясе, капюшонов, бантов, фижм, перчаток, масок, бархата — значит пуститься в странствие по запутанному лабиринту законов против роскоши и обойти все поля сражений, где цивилизация одержала победу над грубыми нравами, которые занесли в Европу средневековые варвары. Если Церковь постоянно отлучала священников, надевших короткие штаны или панталоны, если парики каноников из Бове[99] целых полвека служили предметом дебатов в парижском парламенте, — значит, эти по видимости пустяковые вещи выражали взгляды и интересы определенных лиц. Возьмите что угодно: обувь, одежду, головные уборы, и вы увидите, что предметы эти неизменно служили символами для прогрессистов или ретроградов, становились для враждующих сторон предметом ожесточенной борьбы. Нередко обувь свидетельствует о привилегированном положении, нередко капюшон, чепец или шляпа возвещают переворот в обществе, узор или перевязь, желтая лента или орнамент являются эмблемой той или иной политической партии, обличают принадлежность к крестоносцам или протестантам, к сторонникам Гизов и Лиги, Генриха IV или Фронды[100].

Вы носите зеленый колпак[101]? Вы человек бесчестный.

У вас на платье желтый лоскут[102] взамен плевка? Прочь отсюда, иудей, пария христианского мира!.. Сиди в своей конуре и не смей выходить после комендантского часа, иначе заплатишь штраф!

А ты, девушка, ты ходишь, звеня запястьями, у тебя на шее дивные ожерелья, а в ушах серьги, сверкающие, как твои глаза!.. Берегись, не попадайся на глаза страже — она схватит тебя и посадит в тюрьму, чтобы тебе неповадно было разгуливать по улицам, играя бедрами, чтобы при взгляде на тебя у стариков не разгорались глаза и они не истощали бы для тебя свою мошну...

У вас белые руки?.. Вас душат с криками: «Да здравствует Жак-Простак! Смерть господам!»

Вашу грудь украшает бургиньонский крест святого Андрея[103]?.. Смело входите в Париж: там правит Иоанн Бесстрашный.

Вы носите трехцветную кокарду[104]?.. Бегите! В Марселе вас могут убить, потому что пушки Ватерлоо изрыгнули на нас смерть и ветхих Бурбонов.

Отчего же костюм — самая красноречивая характеристика человека, как не оттого, что он — своего рода иероглиф, выражающий человека сполна, со всеми его политическими убеждениями и каждодневными привычками? «Вестигномика»[105] достойна считаться составной частью науки, созданной Галлем и Лафатером. Хотя нынче все мы одеваемся почти одинаково, в уличной толпе, в парламенте, в театре или на прогулке можно без труда отличить жителей квартала Маре от обитателей Сен-Жерменского предместья, владельцев особняков в квартале Шоссе-д'Антен от выходцев из Латинского квартала[106], пролетариев от домовладельцев, производителей от потребителей, адвокатов от военных, тех, кто разглагольствует, от тех, кто действует.

Подобно тому как индендант мгновенно распознает мундиры различных полков, физиолог сразу же поймет[107], что скрывается за вашим платьем: роскошь, труд или нищета.

Предположим, перед нами вешалка. На ней висит мужское верхнее платье. Прекрасно. Стоит взглянуть повнимательнее, и вы легко опознаете сюртук чиновника по потертым рукавам и широкой поперечной полосе на спине, оставленной спинкой стула, на которую обладатель этого одеяния так часто опирается, закладывая в нос понюшку табаку или отдыхая от утомительного безделья. По набитым карманам вы без труда определите, что владелец сюртука — человек деловой, по оттопыренным — поймете, что хозяин его — праздношатающийся бездельник, часто разгуливающий руки в брюки, по карманам, зияющим, словно бездонная пасть, готовая проглотить очередную пачку банкнот, сразу догадаетесь, что принадлежит он лавочнику.

Одним словом, чистый или засаленный воротник, обтрепанные петлицы, следы пудры и помады, длина фалд, дырявая или целая подкладка — все недвусмысленно указывает на профессию, нрав и склонности обладателя платья. Вот модный фрак денди, а вот украшенный золотыми пуговицами фрак старомодного жителя Лиона; вот тонкое сукно, в которое облачен рантье, вот короткий коричневый сюртук маклера, а вот засаленная куртка скупца...

Итак, глубоко прав был Браммел, считавший костюм краеугольным камнем элегантной жизни: ведь одежда владычествует над убеждениями, определяет их, повелевает ими!.. Быть может, это дурно, но так уж устроен свет. Где много глупцов, там глупостям несть числа, так что нельзя не принять за аксиому следующую мысль:

XLI. Небрежность в одежде равносильна нравственному самоубийству.

Если утверждение, что костюм — это человек, верно, то к женщинам оно применимо еще больше, чем к мужчинам. Малейшая погрешность в выборе украшений может отбросить безвестную герцогиню на низшую ступень салонной иерархии.

Размышляя о совокупности важных проблем, связанных с наукой об одежде, мы были поражены общностью законов, которым подчиняются как женские, так и мужские костюмы в разных странах; затем мы пришли к выводу, что разумнее всего знакомить читателя с этими законами в том порядке, в каком мы облачаемся в одежды. Начать же придется с некоторых важных предварительных замечаний, имеющих отношение к внешнему облику в целом: ведь подобно тому, как, прежде чем начать говорить и действовать, человек одевается, так же прежде, чем одеться, он принимает ванну. Итак, нижеследующие параграфы суть результаты тщательных наблюдений, подсказавших нам порядок их расположения:

§ 1. Умение одеваться. Общие принципы.

§ 2. О чистоте и ее роли в процессе одевания.

§ 3. О мужских нарядах.

§ 4. О женских нарядах.

§ 5. О разнообразии в костюмах; заключение.

§ 1. Умение одеваться. Общие принципы

Многие люди смотрят на одежду, как чернорабочие на свои грязные смрадные обноски, и совершенно спокойно прячутся ежедневно в одну и ту же ветхую скорлупу; люди эти подобны тем простакам, что живут, не замечая ничего вокруг себя, и умирают, так и не пожив в свое удовольствие, не отведав вкусных блюд, не познав женских ласк, не сказав ничего глупого, но и не произнеся ничего умного. Но «прости им, Господи, их прегрешения, ибо не знают, что делают!»[108]

Можно, конечно, попытаться обратить их в элегантную веру, но поймут ли они когда-нибудь основополагающие принципы нашей науки?

XLII. Чернь прикрывает наготу, богач и глупец разряжаются в пух и прах, элегантный человек одевается.

XLIII. Умение одеваться — это наука и искусство, плод привычки и чувства меры.

В самом деле, какая сорокалетняя женщина не согласится, что костюм — результат подлинно научных изысканий?

И разве не всякому ясно, что до тех пор, пока вы не привыкнете к новому костюму, он не будет сидеть на вас по-настоящему элегантно? Что может быть смешнее гризетки в бальном платье? А если говорить о чувстве меры, то кому не случалось видеть в гостиных ханжей мужского и женского пола, разодетых по-царски, сверкающих золотом и брильянтами и больше всего напоминающих японских божков! Отсюда следует мораль, о которой нелишне напомнить даже завзятым кокеткам и многоопытным соблазнителям:

XLIV. Дело не в костюме, а в умении его носить.

Следовательно, главное не купить ткань подороже, а уловить дух той или иной ткани. В провинции, да и в Париже немало людей, не сведущих в новых модах и способных повторить ошибку одной испанской герцогини, которая, обзаведясь драгоценным сосудом необычной формы, по некотором размышлении сочла, что он достоин украсить праздничный стол, и приказала подать в нем тушеное мясо с трюфелями — ей и в голову не пришло, что сей позолоченный фарфоровый сосуд является предметом личной гигиены.

Нынешние нравы практически уничтожили костюм. Вся Европа носит сукно, поскольку и аристократы, и народ инстинктивно почувствовали великую истину: лучше одеваться в тонкое сукно и иметь лошадей, чем блистать драгоценностями, как средневековые сеньоры и придворная знать времен абсолютной монархии. Элегантность нынче зависит от тщательного отбора деталей туалета: простота роскоши сменилась роскошью простоты. Есть, конечно, и другой вид элегантности... но это всего лишь разновидность тщеславия. Так иные женщины шьют себе наряды, которые бросаются в глаза, они закалывают волосы брильянтовыми пряжками, пришпиливают банты сверкающими булавками, а иные мужчины, мученики моды, живущие на мизерную ренту, ютятся в мансардах, дабы иметь возможность одеваться по последней моде, щеголять в запонках с драгоценными камнями, ходить в панталонах с золотыми пуговицами, подносить к глазам шикарные лорнеты на цепочке и обедать у Табара[109]!.. Сколько их, этих парижских танталов, по неведению или по глупости пренебрегают аксиомой:

XLV. Костюм — не предмет роскоши.

Множество людей, даже более или менее искушенных, образованных и возвышенных, очень плохо понимают разницу между костюмом пешехода и костюмом человека, ездящего в карете!..

Какое несказанное наслаждение доставляет знатоку, прогуливающемуся по улицам и бульварам Парижа, вид тех гениальных женщин, которые запечатлевают свое имя, положение, состояние, образ мыслей и чувств в своем наряде и кажутся художнику или светскому наблюдателю подлинными произведениями искусства, меж тем как пошлая толпа их даже не замечает! Их наряд — это идеальная гармония цвета и форм, это завершенность в мелочах, которой красавицы обязаны изобретательности ловких горничных.

Парижские богини великолепно умеют ходить по улицам пешком, ибо многажды вкушали рискованные удовольствия, к каким располагает экипаж: лишь тот, кто привык ездить в карете, умеет одеться для пешей прогулки.

Именно одной из этих восхитительных парижанок мы обязаны двумя нижеследующими максимами:

XLVI. Карета дает женщине право на любую дерзость.

XLVII. Тот, кто ходит пешком, вынужден постоянно бороться с предрассудками.

В таком случае прозаические пешеходы должны руководствоваться в выборе костюма прежде всего следующей аксиомой:

XLVIII. Все, что делается напоказ, равно как и всякая шумиха, недостойно человека со вкусом.

Впрочем, лучше всех сказал об этом Браммел, и англичане освятили его мысль своими согласием:

XLIX. Если народ глазеет на вас, значит, вы одеты скверно — слишком хорошо, то есть слишком изысканно либо слишком вычурно.

Вняв этому бессмертному афоризму, всякий пешеход постарается выглядеть незаметным. Его цель — казаться разом и заурядным, и изысканным; толпе ни к чему знать, кто он; достаточно, чтобы его узнавали посвященные. Вспомните, что Мюрата прозвали «королем Франкони»[110], и вы поймете, как суров свет к хлыщам! Они навлекают на себя всеобщие насмешки. Тот, кто одевается чересчур роскошно, впадает, быть может, в еще больший грех, чем тот, кто пренебрегает своим внешним видом; без сомнения, не одна претенциозная кокетка содрогнется, услышав нашу аксиому:

L. Опережать моду значит превращаться в карикатуру.

Теперь нам осталось развеять одно из самых прискорбных заблуждений, царящее среди людей, не привыкших размышлять и наблюдать; мы произнесем приговор, который, что бы ни говорили женщины со вкусом и салонные философы, обжалованию не подлежит:

LI. Костюм подобен штукатурке: он все подчеркивает; его цель — не столько скрывать недостатки фигуры, сколько оттенять ее достоинства.

Отсюда вытекает следующая мораль:

LII. Если костюм скрывает, маскирует, утрирует, идет против велений естества и моды, он заслуживает безоговорочного осуждения.

Следственно, всякая мода, основанная на лжи, безвкусна и скоротечна.

Тому, кто усвоил эти принципы, выработанные на основе пристальнейших наблюдений, строжайших расчетов и неумолимой логики, ясно, что хотя дурно сложенная, сутулая, горбатая или хромая женщина не должна, разумеется, хвастать своими недостатками, ей не пристало и вводить окружающих в заблуждение, стараясь полностью замаскировать свои изъяны; обман недостоин женщины. Если вы прихрамываете, делайте это так же грациозно, как мадемуазель де Лавальер, и старайтесь, чтобы очарование вашего ума и ослепительные богатства вашей души заставляли всех забыть о вашей хромоте. Когда же, наконец, женщины поймут, сколько преимуществ таят в себе их недостатки!.. Мужчина или женщина без недостатков — существа ничтожные.

Заключим эти предварительные размышления, верные применительно к любой стране, афоризмом, понятным без комментариев:

LIII. Дыра есть несчастье, пятно есть порок.

1830 г.

ТЕОРИЯ ПОХОДКИ

Чему, как не электрической субстанции, можно приписать магическое действие, с помощью которого воля властно сосредоточивается во взгляде, чтобы по приказу гения испепелить препятствия, звучит в голосе или просачивается, несмотря на лицемерие, сквозь человеческую оболочку?

«Интеллектуальная история Луи Ламбера»[111]

При нынешнем состоянии человеческих познаний эта теория, по моему мнению, — наука самая новая и, следовательно, самая увлекательная, какая только может быть. Это девственно чистая область. Я надеюсь, что с помощью наблюдений, небесполезных для истории духа человеческого, смогу отыскать причину, пропорциональную[112] этой бесценной научной нетронутости. Достопримечательность такого рода, о какой бы области ни шла речь, была редкостью уже во времена Рабле; но, быть может, еще труднее объяснить ее существование сегодня: не в том ли дело, что вокруг нее все спало, пороки и добродетели? Не идя так далеко, как г-н Балланш[113], Перро, сам того не ведая, сотворил миф в «Спящей красавице». Восхитительное преимущество людей, весь гений которых — в простодушии! Их произведения — брильянты, сверкающие всеми своими гранями, в них отражаются и сияют идеи всех эпох. Разве не увидел Лотур-Мезере[114], человек остроумный, который как никто умеет выжимать из произведения все возможное, в «Коте в сапогах» миф о Благовещении, который несет весть о могуществе нынешних государств, который учитывает ценности, не имеющие цены во Французском банке, то есть весь тот ум, какой есть в самой глупой публике мира, всю ту доверчивость, какая сохранилась в эпоху всеобщего неверия, все то сострадание, какое сокрыто в лоне самого эгоистического века?

Разве нет никакой заслуги в том, чтобы нынче, когда каждое утро просыпается неисчислимое множество жадных до знаний умов, которые умеют определить, что есть ценного в идее, и торопятся на охоту за мыслью, ибо каждое новое обстоятельство в подлунном мире порождает соответствующую мысль, — так вот, разве нет никакой заслуги в том, чтобы отыскать в таком исхоженном вдоль и поперек месте, как Париж, руду, из которой еще можно извлечь крупицу золота? Автор много на себя берет? Простите ему его гордыню; а еще лучше — согласитесь, что ему и вправду есть чем гордиться. Разве нет ничего необыкновенного в том, чтобы заметить, что с тех пор, как человек научился ходить, никто не заинтересовался, почему он ходит, каким образом он ходит, коль скоро он ходит, может ли он научиться ходить лучше, какие движения он совершает во время ходьбы, нет ли способа заставить его ходить так, а не иначе, нет ли возможности изменить, изучить его походку; меж тем эти вопросы тесно связаны со всеми философскими, психологическими и политическими системами, какие существовали в мире.

Ну что ж! Покойный господин Мариет[115], академик, рассчитал, сколько воды протекает за минимальную единицу времени под каждой из арок Королевского моста, наблюдая за тем, какое влияние оказывают на это скорость течения, ширина пролета арок, атмосферные условия в разное время года! И ни одному ученому не пришло в голову искать, измерять, вычислять, изучать, выражать с помощью бинома, какое количество силы, жизни, действия — того, что не поддается определению и что мы расходуем на ненависть, на любовь, на разговоры и отступления от темы, — может потратить либо сберечь человек за счет быстрой или медленной ходьбы!..

Увы! Толпа людей, сплошь выдающихся величиной черепной коробки, а также весом и количеством извилин своего мозга, механики, геометры, наконец, доказали тысячи разного рода теорем, лемм, короллариев о движении тел, открыли законы движения небесных светил, постигли все капризы морских приливов и отливов и выразили их в нескольких формулах, заключающих в себе непреложные законы безопасности на море; но никто: ни физиолог, ни врач, не имеющий пациентов, ни праздный ученый, ни безумец из Бисетра[116], ни статистик, уставший считать пшеничные зерна, — ни один человек не удосужился подумать о законах движения применительно к человеку!..

Да что там! Вы скорее найдете трактат «De pantouflis veterum»[117], на который ссылался Шарль Нодье в своей воистину пантагрюэлевской шутке «История богемского короля»[118], чем хоть один том «De re ambulatoria»[119]!.. И однако, еще двести лет назад граф Оксенштирна[120] воскликнул: «Ходьба подтачивает силы солдат и придворных!»

Человек, уже почти забытый, человек, уже канувший в океан тридцати тысяч знаменитых имен, над которыми всплывает едва ли сотня имен, Шампольон посвятил всю свою жизнь тому, чтобы расшифровать иероглифы и перейти от человеческих мыслей, выраженных в примитивной форме, к халдейскому алфавиту, изобретенному пастухом и усовершенствованному купцами; другой переход — от записи звуков к печатному тексту — закрепил священное значение слов; но при этом никто не пожелал найти ключ к человеческой походке, сплошь состоящей из иероглифов!..

Придя к этой мысли, я, подражая Стерну, который, в свой черед, шел по стопам Архимеда, щелкнул пальцами и, подбросив колпак в воздух, вскричал: «Эврика!»

Но отчего же эта наука удостоилась чести забвения? Разве она не такая же мудрая, глубокая, пустая и смехотворная, как другие науки? Разве в основе ее не лежит милая маленькая нелепость, гримаса бессильных демонов? Разве в этом вопросе человек не останется навсегда, как и во множестве других вопросов, благородным шутом? Разве, ходя и не зная о том, какие серьезные вопросы поднимает его ходьба, он не останется навсегда господином Журденом[121], который, сам того не ведая, говорит прозой? Почему ходьба человека никого не занимает, почему все предпочитают изучать ход светил? Разве в этом вопросе, как и в любом другом (если не считать индивидуального распределения флюида, так неудачно названного воображением), наше счастье или несчастье зависит от того, все ли мы знаем или не все об этой новой науке?

Бедные люди, живущие в девятнадцатом веке! И правда, какая им в общем-то радость от убежденности в правоте Кювье, утверждающего, что человек — самый новый из видов, или от веры в истинность теории Нодье, согласно которой человек — прогрессивное существо[122]? Какая им радость от уверенности в том, что на дне моря расположены самые высокие горы? Какая им радость от точного знания, приобретенного заботами Гершеля[123], который разрушил основу всех азиатских религий, отнял счастье у всего сущего, отказывая солнцу в излучении света и тепла? Какое общественное спокойствие принесли вам потоки крови, пролитой за сорок лет революций? Бедные люди! Вы утратили маркизов, ужины в тесном кругу, Французскую академию; вы уже не имеете права ударить слугу, и на вас обрушилась эпидемия холеры[124]. Не будь Россини, не будь Тальони[125], не будь Паганини, вам бы нечем было развлечься; и тем не менее, если вы не остановитесь, ваши хладнокровные новые установления доведут вас до того, что вы отрубите руки Россини, перебьете ноги Тальони и сломаете смычок Паганини. Единственный политический афоризм, который недавно опубликовал Бертран Барер[126] после сорокалетия революций, гласит: «Не останавливай танцующую женщину, чтобы высказать ей свои взгляды на жизнь!..»

Эту сентенцию он украл у меня! Разве она по сути своей не принадлежит к основам моей теории?

Вы спросите, откуда столько напыщенности в такой прозаической науке, почему надо говорить столь высокопарным слогом об искусстве дрыгать ногами? Но разве вам не известно, что достоинство любой вещи обратно пропорционально ее пользе?

Итак, честь открытия этой науки принадлежит мне! Я первый ставлю на ней флажок, как Писарро[127], ступивший на землю Америки с криком: «Это владения испанского короля!» Вероятно, он добавил к этому маленькое политическое воззвание к врачам[128].

Однако Лафатер справедливо утверждал, что поскольку все в человеке подобно, походка его должна быть не менее красноречива, чем его физиономия; походка — лицо тела. Но это был естественный вывод из его первой теоремы: «Все в нас соответствует внутренней причине». Увлеченный мощным течением науки, которая возводит в ранг искусства наблюдения, относящиеся к каждому из частных проявлений человеческой мысли, он не мог развить теорию походки, и она не занимает большого места в его великолепном и обширном труде. Поэтому проблемы, ждущие своего решения, остаются совершенно неизученными, равно как и узы, связующие эту часть жизненной силы с целокупностью жизни отдельного человека, а также общественной и национальной жизни.

...Et vera incessu patuit dea...

Поступь выдала им богиню.[129]

Этот отрывок из стихов Вергилия, как, впрочем, и близкая по духу мысль Гомера, которую я не стану приводить, дабы меня не обвинили в педантизме, свидетельствуют о том, как важна была походка для древних. А кто из нас, бедных школяров, которых заставляли зубрить греческий, не помнит, как Демосфен[130] упрекал Никобула за то, что тот ходит «как попало», уподобляя такую походку, обличающую незнание приличий и хорошего тона, дерзким речам?

Лабрюйер посвятил этой теме несколько занятных строк; но в этих нескольких строках нет ничего научного, в них запечатлен только один случай, меж тем как их в этом искусстве не счесть: «Иные женщины, — пишет он, — умеют так двигаться[131], поворачивать голову и поводить глазами, что это сообщает им некую величавость» и т. д.

Все это доказывает, с каким тщанием я изучил опыт прошлого, а теперь полистайте библиографии, просмотрите каталоги, почитайте рукописные книги в библиотеках; за исключением недавно нацарапанного палимпсеста вы не найдете ничего, кроме этих фрагментов, не имеющих никакого отношения к науке как таковой. Написано множество трактатов о танцах, о мимике; существует «Трактат о повадках животных» Борелли[132]; есть несколько специальных статей, написанных недавно врачами, которые были напуганы тем, что наука умалчивает о самых важных наших действиях; но по примеру Борелли они не столько искали причины, сколько отмечали следствия: в этой области, будь вы хоть сам Господь Бог, трудно избежать возврата к Борелли. Итак, ничего физиологического, ничего психологического, ничего возвышенного, ничего подлинно философского, ничего! Поэтому грош цена всему, что я только что сказал и написал, но я не променял бы эту совершенно новую теорию, прекрасную, как все новое, на горы золота. Новая идея больше, чем целый мир; она дарит целый мир, но это еще не все. Новая мысль! Какое богатство сулит она художнику, музыканту, поэту!

На этом мое предисловие кончается. Я приступаю к своему труду.

У мысли есть три возраста. Если вы высказываете ее новорожденную, еще хранящую тепло материнского лона, она, плод счастливого озарения, неизбежно носит отпечаток пиндарического[133] воодушевления. Пример тому — Дагерр[134], который заперся на двадцать дней, чтобы написать восхитительную картину острова Святой Елены, его вдохновение под стать дантовскому.

Но если вы пропустите первый, счастливый миг зарождения мысли у вас в мозгу и этот возвышенный пароксизм лихорадочного воображения не принесет плода, заставляющего забыть о родовых муках и преисполняющего вас восторгом напряженной умственной деятельности, вас ждет множество трудностей: все опадает, все оседает; вы пресыщены; сюжет расползается; идеи докучают вам. Хлыст Людовика XIV, который вы недавно сжимали в руках, подхлестывая сюжет, перешел в руки этих своенравных созданий; теперь вы — жертва ваших идей, они терзают, истязают вас, они стегают вас, со свистом опуская плеть на вашу спину, и вы восстаете против них. Вот поэт, художник, музыкант, он прогуливается, слоняется без дела по бульварам, скупает тросточки, приобретает старые сундуки, загорается тысячей мимолетных страстей, оставляя свою идею, как бросают любовницу, более любящую и более ревнивую, чем положено.

Наступает последний возраст мысли. Она дала росток, она укоренилась в вашей душе; она созрела; потом, в одно прекрасное утро или в один прекрасный вечер, когда поэт разматывает свой теплый шарф, когда художник зевает, когда музыкант собирается задуть лампу, восстанавливая в памяти дивную руладу, вспоминая изящную женскую ножку или еще какой-нибудь пустяк, который занимает нас перед сном или по пробуждении, их идея вдруг предстает перед ними во всей красе, она расцвела пышным цветом, исподволь разрослась, она роскошна, она прекрасна, как первая красавица, прекрасна, как лошадь без изъяна! И тут художник, пнув ногой перину, если таковая у него имеется, восклицает:

«Хватит! Я напишу картину!»

У поэта был только замысел — и вдруг он видит себя автором целого произведения.

«Несчастный век!..» — восклицает он, швыряя сапог через всю комнату.

Это теория походки наших мыслей.

Не берясь оправдывать честолюбивые притязания этой патологической программы — пусть ее раскладывают по полочкам Дюбуа и Мэгрье[135] мозга, — я заявляю, что «Теория походки» щедро подарила мне все радости зарождения мысли, любовь к идее, потом принесла мне все огорчения, которые приносит избалованный ребенок, на чье образование тратят кучу денег, но все не впрок, ибо он становится все порочнее.

Когда человек находит сокровище, вторая его мысль — какая случайность этому способствовала? Итак, вот где я отыскал «Теорию походки», и вот почему никто не замечал ее до меня...

Один человек сошел с ума оттого, что слишком долго размышлял о том, как надо открывать и закрывать дверь. Он стал сравнивать итоги человеческих споров с этим движением, которое в обоих случаях совершенно одинаково, хотя и приводит к совершенно различному результату. В соседней палате находился другой безумец, он хотел узнать, что появилось раньше: курица или яйцо. Один из них был занят своей дверью, другой — курицей, и оба искали ответа у Бога, но тщетно.

Безумец — это человек, который видит пропасть и падает в нее. Ученый слышит, как он упал, берет аршин, измеряет глубину пропасти, делает лестницу, спускается вниз, потом поднимается наверх и, потирая руки, говорит миру: «Глубина этой пропасти тысяча восемьсот два фута, температура на дне ее на два градуса больше, чем на поверхности земли». Кроме того, он живет в семье. Сумасшедший не покидает больничной палаты. Оба они умирают. Одному Богу известно, кто был ближе к истине: безумец или ученый. Эмпедокл[136] — первый ученый, который совместил в себе оба эти качества.

Любое наше движение, любой наш шаг — пропасть, способная свести с ума самого мудрого человека и подсказать ученому мысль взять аршин и попытаться измерить бесконечность. В крошечном зернышке есть частица бесконечности.

В моем труде я все время буду балансировать между аршином ученого и умопомрачением безумца. Я должен честно предупредить об этом того, кто желает прочесть мой трактат: чтобы удержаться между этими двумя асимптотами[137], потребна отвага. Эта «Теория» могла быть создана только человеком, чья смелость позволяет ему бестрепетно идти рядом с безумием и бесстрашно идти рядом с наукой.

Кроме того, должен заранее указать на заурядность события, послужившего толчком для размышлений, которые постепенно привели меня к этой ликофронической[138] шутке. Только те, кто знает, что земля изрыта пропастями, истоптана безумцами и измерена учеными, простят меня за кажущуюся ничтожность моих наблюдений. Я обращаюсь к людям, привыкшим видеть пример мудрости в падающем листе, неразрешимые проблемы в столбе дыма, теории в мерцании света, мысль в мраморных изваяниях и бурное движение в неподвижности. Я стою точно в том месте, где наука переходит в безумие, и не могу их четко разграничить. Продолжаем.

В 1830 году я возвращался из Турени[139] — благословенного края, где женщины старятся не так быстро, как в других местах. Я стоял посреди большого двора почтовой конторы на улице Нотр-Дам-де-Виктуар и ждал карету, не подозревая о том, что окажусь перед выбором: писать о пустяках или делать бессмертные открытия. Из всех куртизанок мысль самая властная и капризная: она с беспримерной храбростью прокладывает себе путь в стороне от протоптанной тропы; ночует на перекрестках; как ласточка, вьет свое гнездо под стрехой, и не успела любовь подумать о своей стреле, как она уже зачала, снесла яйцо, высидела его и вскормила великана. Папен[140] наклонился над кастрюлей, чтобы посмотреть, есть ли в его бульоне блестки жира, и, увидев, как от пара заплясал лист бумаги над кастрюлей, совершил переворот в промышленности. Фауст[141], садясь на лошадь, поглядел на след подковы на земле — и изобрел книгопечатание. Люди недалекие называют эти озарения случайными, забывая о том, что подобные случайности никогда не происходят с глупцами.

Итак, я стоял посреди двора почтовой конторы, где царит движение, и беззаботно наблюдал разные сценки, которые там происходили, как вдруг один путешественник плюхнулся из дилижанса на землю, словно испуганная лягушка — в воду. Чтобы не упасть, этому человеку пришлось протянуть руки вперед и слегка опереться о стену конторы, к которой подъехал дилижанс. Глядя на него, я задумался о том, зачем он это сделал. Конечно, ученый ответит: «Потому что иначе он потерял бы равновесие». Но за что такая честь, почему человек, как и дилижанс, может терять равновесие? Разве не смешно, когда существо, наделенное разумом, оказывается на земле по какой бы то ни было причине? Поэтому народ всегда сочувствует упавшей лошади, но неизменно смеется над упавшим человеком.

Человек этот был простым работником, неунывающим жителем предместья, местным Фигаро, правда, без мандолины и помазка; он сохранял веселое расположение духа даже выходя из дилижанса, хотя обычно в эту минуту все ворчат. Ему показалось, что в толпе зевак, которые сходятся посмотреть, как прибывают дилижансы, мелькнуло лицо кого-то из его друзей, и он сделал шаг вперед, чтобы похлопать того по плечу, как делают простые деревенские жители, — когда вы задумались о дорогих вашему сердцу людях, они вдруг хлопают вас по колену и пробуждают от грез вопросом: «Вы ходите на охоту?»

В это мгновение друг путешественника по одному богу известной причине решил отступить на один-два шага в сторону. Мой путешественник вывалился из дилижанса и, вытянув руку вперед, пролетел до самой стены, в которую и уперся; но, пролетев расстояние, которое отделяло его голову от стены — этот путь я научно обозначаю как угол, равный девяноста градусам, — работник, увлекаемый тяжестью собственной руки, так сказать, согнулся пополам. Когда он поднялся, у него было красное, налитое кровью лицо — не столько от ярости, сколько от резкого усилия.

«Вот явление, — сказал я себе, — о котором никто не задумывался и которое поставило бы в тупик не одного ученого».

В это мгновение я вспомнил о другом явлении, таком заурядном, случающемся на каждом шагу, что мы никогда не пытаемся докопаться до причины, хотя она открыла бы нам чудеса из чудес. Это явление подтверждает мысль, которая так живо поразила меня тогда, что обогатила нынче науку о пустяках «Теорией походки».

Это воспоминание принадлежит к счастливым дням моего отрочества, поре блаженной глупости, когда все женщины кажутся нам Виргиниями, и мы любим их так же добродетельно, как Поль[142]. Позже происходит несметное число кораблекрушений, в которых, как в произведении Бернардена де Сен-Пьера, тонут наши иллюзии, и на берег мы вытаскиваем лишь их безжизненное тело.

Целомудренное и чистое чувство, которое я питал к моей сестре, не замутняли никакие иные чувства, и оба мы беспечно радовались жизни. Я положил триста или четыреста франков монетами по сто су в шкатулку, где она хранила нитки, иголки и прочие предметы, необходимые молоденькой девушке, только и занятой, что выдергиванием нитей из ткани, шитьем да вышиваньем. Не подозревая об этом, сестра хотела взять свою шкатулку с рукодельем, но шкатулка, обычно очень легкая, не сдвинулась с места, и чтобы поднять ее, сестре пришлось сделать усилие. Естественно, она поспешила открыть шкатулку — ей не терпелось узнать, отчего это шкатулка вдруг стала такой тяжелой. Я попросил сестру хранить мои деньги у себя. Здесь крылась тайна, и, само собой разумеется, мне пришлось доверить ей эту тайну. Получилось так, что вскоре я забрал деньги, не успев предупредить об этом сестру, и когда она два часа спустя захотела взять шкатулку, то потянула ее вверх так сильно, что шкатулка оказалась у нее чуть ли не над головой; ее простосердечное движение так насмешило нас обоих, что я запомнил это физиологическое наблюдение на всю жизнь.

Сближая эти столь несхожие, но имеющие одинаковые корни события, я погрузился в задумчивость, как философ в смирительной рубашке, всерьез размышлявший над тем, каким движением следует открывать дверь.

Я стал сравнивать путника с полным кувшином, который осторожно, боясь расплескать, несет молодая девушка. Она идет к дому, не сводя глаз с его окон, но тут прохожий случайно задевает ее и часть воды из кувшина проливается. Это слабое сравнение в очень грубой форме выражало бессмысленную, на мой взгляд, трату жизненного флюида, которую совершил этот человек. Потом совершенно фантастическое существо — уже родившаяся «Теория походки» — засыпало меня вопросами, и ум мой стал блуждать в потемках, ища ответа. Моя первая мысль дала толчок и пробудила воспоминания, они закружились у меня в голове, как мухи, облепившие сочный плод, оставляют его при звуке наших шагов и начинают роиться в воздухе.

Таким образом, в какое-то мгновение моему внутреннему взору вдруг особенно ярко представилось:

как похрустывают пальцами, потягиваются, расправляя затекшие члены, резко поворачиваются все те, кто подолгу сидят или стоят не шевелясь, будь то художник в своей мастерской, будь то поэт, погруженный в раздумья, будь то дама, неподвижно застывшая в кресле, — такие движения я сам и мои школьные товарищи совершали, устав от долгих занятий;

как человек стремительно выбегает из дома или от Нее, не чуя под собой ног от счастья, — и внезапно останавливается, словно солнце, завершив свой дневной путь;

как от чрезмерной подвижности у человека выступает испарина, такая сильная, что Генрих III, ненароком войдя в комнату, где Мария Клевская[143] меняла рубашку, разгорячившись во время бала, который давала Екатерина Медичи, безоглядно влюбился в нее;

как громко вопят некоторые люди, когда их ни с того ни с сего охватывает жажда деятельности, — вопят просто для того, чтобы дать выход своим силам;

как человеку вдруг хочется что-нибудь разбить, сломать, особенно в минуту радости — это прекрасно показывает Одри в роли кузнеца в «Сельском Эйнхарде»: корчась от смеха, он колотит своего друга Берне[144], приговаривая: «Беги, не то убью».

Наконец меня озарили несколько уже изложенных мною мыслей, которые настолько завладели моим умом, что я, забыв и о карете, и о моей поклаже, стал таким же рассеянным, как господин Ампер[145], и вернулся к себе, увлеченный ясной и животворной идеей «Теории походки». Я восхищался наукой, не умея объяснить, что это за наука, купаясь в ней, как пловец в море, который видит волны, но может удержать в горсти лишь каплю воды.

Моя резвая мысль была в первом, младенческом возрасте.

Полагаясь единственно на интуицию, которая принесла нам больше открытий, чем все синусы и косинусы науки, и не заботясь ни о доказательствах, ни о том, «что люди скажут», я решил, что человек, совершая телодвижения, выделяет вовне определенное количество силы, которая должна оказывать какое-то влияние на его внешнюю жизнь.

Сколько светлых мыслей в этой простой формуле!

Может ли человек управлять этим постоянным явлением, о котором он не задумывается? Может ли сохранять, накапливать невидимый флюид, которым он, сам того не ведая, обладает, как каракатица — черным облаком, обволакивающим ее так, что ее за ним не видно? Прав Месмер[146], которого французы считали эмпириком, или неправ?

С тех пор для меня ДВИЖЕНИЕ включает в себя Мысль, то есть деятельность человека в чистом виде, Слово, являющееся толкованием его мыслей, и наконец, Походку и Жест — более страстное или менее страстное воплощение Слова. Из этого более или менее щедрого излияния жизни и способа, каким человек им управляет, проистекают чудеса осязания, которые подарили нам Паганини, Рафаэля, Микеланджело, гитариста Гуэрта[147], Тальони, Листа — художников, изливающих свои душевные движения способами, секрет которых известен им одним. Из превращения мысли в голос, который делает ее осязаемой, выражающей душу самым непосредственным образом, проистекают чудеса красноречия и неземное очарование вокальной музыки. Не является ли слово в каком-то смысле походкой сердца и мозга?

Если считать, что походка есть выражение движений тела, а голос — выражение движений ума, то движения не могут лгать. Таким образом, углубленное изучение походки становилось настоящей наукой.

Нельзя ли с помощью алгебраических формул определить, сколько души вложила певица в свои рулады и сколько энергии мы рассеиваем в наших движениях? Как было бы славно бросить ученой Европе моральную арифметику с решением таких важных психологических проблем, как, например, нижеследующие:

Каватина Tanti palpiti ОТНОСИТСЯ к жизни Паста[148], КАК I к X.

Ноги Вестриса[149] относятся к его голове, как 100 относится к 2.

Процесс пищеварения Людовика XVIII[150] относился к длительности его царствования, как 1814 ОТНОСИТСЯ к 1793.

Если бы моя система существовала раньше и если бы искали более соразмерные величины, чем 1814 и 1793, быть может, Людовик XVIII царствовал бы и поныне.

Сколько слез я пролил над моими безалаберными познаниями, откуда я извлек лишь жалкие сказки, меж тем как можно было вывести человеческую физиологию! Сумел ли бы я открыть законы, по которым мы посылаем больше или меньше силы из центра в конечности; смог ли бы я угадать, где в нас бог поместил центр этой мощи; удалось ли бы мне дать определение атмосферным явлениям, которые эта способность должна производить вокруг всякого создания?

И правда, если, как сказал самый блестящий гений анализа, геометр[151], который внимательнее всех слушал глас Божий у врат святилища, ветер от пули, выпущенной из пистолета на берегу Средиземного моря, долетает до берегов далекого Китая, что невероятного в том, что, коль скоро мы изливаем вовне избыток силы, это должно либо изменить вокруг нас атмосферные условия, либо обязательно повлиять, посредством этой живой силы, которая ищет себе места, на существа и предметы, которые нас окружают?

Что же выбрасывает в воздух художник, всплескивая руками, после того как ему удалось родить благородную мысль, которую он долго вынашивал, застыв в задумчивости? Куда устремляется рассеянная сила нервной женщины, когда хрустят сильные и хрупкие позвонки ее шеи или когда она заламывает руки после того, как с нетерпением ждала кого-то, а он не пришел?

Наконец, от чего умер грузчик с Центрального рынка, который в пьяном угаре поднял бочку вина; когда потом господа из Центральной больницы вскрыли, изучили и искромсали его тело, их наука была полностью посрамлена, скальпель разочарован, а любопытство обмануто, ибо они не обнаружили ни малейших повреждений ни мускулов, ни органов, ни тканей, ни мозга? Быть может, впервые господин Дюпюитрен[152], который всегда знает, отчего наступила смерть, задумался о том, почему в этом теле нет жизни. Кувшин был пуст.

Тогда я понял, что человек, занятый распилкой мрамора, глуп не от рождения, но оттого, что пилит мрамор. Он всю жизнь шевелит руками, как поэт всю жизнь шевелит мозгами. А всякое движение имеет свои законы. Кеплер, Ньютон, Лаплас и Лежандр[153] полностью укладываются в эту аксиому. Почему же наука пренебрегла поисками законов движения, которые переносят жизнь в ту или иную часть человеческого механизма и даже могут извергнуть ее из человека?

Тогда я понял, что охотники за автографами и те, кто полагают, что могут судить о характере человека по его почерку, — люди незаурядные.

Здесь моя «теория походки» вырастала до размеров, настолько не соответствующих тому скромному месту, которое я занимал у большой кормушки, откуда мои знаменитые современники черпают себе пищу, что я отступился от своих великих планов — так человек испуганно отшатывается, увидев, что стоит на краю бездны. Мысль моя вступила в пору зрелости.

Тем не менее бездна эта так притягивала мое любопытство, что время от времени я подходил к краю пропасти, дабы изведать все радости страха, и заглядывал вниз, крепко держась при этом за несколько глубоко укоренившихся идей, давших прочные побеги. Тогда я предпринял гигантский труд, который, по выражению моего элегантного друга Эжена Сю[154], обломал бы рога даже быку, ибо он не так привык, как я, ходить под ярмом день и ночь в любую погоду, не обращая внимания на дождь и ветер, на побои и ругательства, которые градом сыплются на голову газетчиков.

Как все бедолаги, кому на роду написано стать учеными, я мог по пальцам пересчитать незамутненные радости. Первым и потому самым красивым, а коль скоро самым красивым, то, следственно, и самым обманчивым плодом моих изысканий явилось сообщение астронома господина Савари[155] о том, что итальянец Борелли уже написал большой труд «De actu animalium» («О повадках животных»).

Как я был счастлив, найдя книгу Борелли на набережной[156]! Каким легким показался мне том ин-кварто, когда я нес его под мышкой! С каким нетерпением я его раскрыл! Как поспешно стал я его переводить! Все это невозможно описать. Я так любовно штудировал его! Борелли был для меня, как Варух для Лафонтена[157]. Как доверчивый влюбленный, я не замечал ни пыли, оставленной на страницах книги бурями, которые потрясли Париж, ни подозрительного запаха, исходящего от обложки, ни крошек табака, застрявших между листами еще в те времена, когда она принадлежала старому доктору, к которому я ревновал, читая надпись, сделанную дрожащей рукой: «Ex libris Ангара[158]».

Бррр! Когда я прочел Борелли, я отбросил Борелли, я проклял Борелли, я презрел старика Борелли, который ничего не говорил мне de actu, как молодой человек, встретив через много лет свою первую любовь, опускает голову, неблагодарный! Ученый итальянец, обладающий терпением Мальпиги[159], долгие годы испытывал различные приспособления, установленные природой в нашей мускульной системе, определяя их мощность. Он неопровержимо доказал, что внутренний механизм реальных сил, заложенных в наших мускулах, рассчитан на усилия, в два раза превышающие те, которые мы хотели совершить.

Несомненно, этот итальянец — самый ловкий рабочий подвижной оперной сцены по имени человек. Проследив в его произведении за действием наших рычагов и противовесов, оценив, с какой предусмотрительностью создатель снабдил нас природными балансирами, дабы мы могли принимать разные позы, невозможно не рассматривать людей как неутомимых канатных плясунов. Кроме того, меня не очень-то занимали способы, я хотел узнать причины. Насколько они важны? Судите сами. Борелли действительно объясняет, почему человек, потерявший равновесие, падает; но он ничего не говорит о том, почему зачастую человек не падает, если умеет пользоваться скрытой силой и приводить в сокращение мышцы своих ног.

Когда первый приступ гнева прошел, я воздал Борелли должное. Мы обязаны ему знанием человеческого поля, иными словами, окружающего пространства, в котором мы можем двигаться, не теряя равновесия. Конечно, достоинство человеческой походки должно прежде всего зависеть от того, каким образом человек удерживает равновесие в той сфере, за пределами которой он падает. Кроме того, мы обязаны знаменитому итальянцу любопытными изысканиями в области внутренней динамики человека. Он сосчитал трубы, через которые проходит движущий флюид, эта неуловимая воля, приводящая в отчаяние мыслителей и физиологов; он измерил его силу; он отметил его воздействие; он щедро раскрыл тем, кто, пользуясь его достижениями, захочет пойти дальше него сквозь тьму к свету, материальное воздействие, которое обыкновенно оказывают на тело наши волнения; он взвесил мысль и показал, что результаты, достигнутые человеком, не соответствуют его мускульному механизму и в нем заложены силы, которые обеспечивают этому механизму мощность гораздо большую, чем его исконная мощность.

С тех пор я оставил Борелли, уверенный, что знакомство и беседа с этим гением были небесполезными, и обратился к ученым, которые недавно занимались жизненными силами человека. Но увы! Все они походили на геометра, который берет свой аршин и измеряет глубину пропасти, меж тем как я хотел заглянуть в бездну и постигнуть все ее секреты.

Сколько размышлений бросил я в эту пропасть, как мальчишка, который кидает камни в колодец, чтобы услышать, как они упадут на дно! Сколько вечеров скоротал я, устроившись на мягких подушках и созерцая причудливые очертания облаков, освещенных закатным солнцем! Сколько ночей провел я без сна, моля о вдохновении, но тщетно. Безусловно, самая прекрасная, наиболее полная и наименее чреватая разочарованиями жизнь — жизнь возвышенного безумца, который пытается вычислить неизвестную величину в уравнении с воображаемыми корнями.

Когда я все узнал, я понял, что ничего не знаю, но я хожу!.. Человек, не обладающий моей грудной клеткой, моей шеей, моей черепной коробкой, с горя лишился бы разума. По счастью, второй возраст моей идеи подошел к концу. Когда я слушал дуэт Тамбурини и Рубини в первом действии «Моисея»[160], теория моя явилась мне нарядной, радостной, трепетной, красивой куртизанкой, которая послушно улеглась у моих ног, словно боясь, что неумеренным кокетством убила мою любовь.

Я решил просто наблюдать, какое впечатление производят движения человека, какова бы ни была их природа, записывать и классифицировать их; когда мой анализ будет завершен, я хотел вывести законы идеально прекрасного[161] в области движения и составить свод правил для любознательных людей, желающих дать правильное представление о себе, своих нравах и своих привычках; мысль моя была такова: походка — верное отражение мысли и жизни.

Итак, я собрался отправиться на следующий день на Гентский бульвар[162], сесть на стул и изучать походку всех парижан, которым, на свое несчастье, предстояло пройти мимо меня.

В этот день я сделал самые глубокие и любопытные наблюдения за всю мою жизнь. Я вернулся, сгибаясь под тяжестью моих открытий, как ботаник, который, собирая гербарий, нарвал столько растений, что ему приходится отдать их первой же корове, какая попалась ему навстречу. Мне показалось, что опубликовать «Теорию походки» можно не иначе как в десяти или двенадцати томах, сопроводив ее тысячей семьюстами гравюрами, а также снабдив примечаниями, которые ужаснули бы покойного аббата Бартелеми[163] или моего ученого друга Паризо[164].

Найти, чем грешат порочные походки.

Открыть законы, неукоснительное соблюдение которых обеспечивает красивую походку.

Отыскать способы заставить походку лгать, как придворные, честолюбцы, мстительные люди, актеры, куртизанки, неверные супруги, шпионы заставляют лгать черты своего лица, глаза, голос.

Выяснить, хорошо ли ходили древние, какой народ ходит лучше всех; влияют ли на походку почва и климат.

Бррр! Вопросы налетели, как саранча! Нечего сказать, благодатная тема!

Гурман, снимая лопаткой кожу с сига из озера Бурже, шербурской барабульки или окуня из Эндра; вонзая нож в тушу косули, как иногда поступают в лесу, чтобы затем продолжить свои упражнения на кухне, — так вот, вышеназванный гурман не испытывал такой радости, какую испытал я, когда смог совладать со своим предметом. Пристрастие к интеллектуальным лакомствам — самая сладостная, самая всепоглощающая, самая недобрая страсть: она включает в себя критику — выражение самолюбия, завидующего наслаждениям, которые оно получило.

Искусство требует, чтобы я объяснил здесь истинные причины отрадной литературной или философской девственности, которая предлагает вниманию всех добрых людей «Теорию походки»; затем я должен прямо сказать, что не хочу быть в ответе за пустую болтовню, если не могу подтвердить свои рассуждения полезными наблюдениями.

Один пражский монах по имени Рейхлин, чью историю описал Маркомарци[165], имел такое тонкое, такое наметанное обоняние, что мог отличить непорочную девушку от женщины и мать семейства от бездетной женщины. Я привожу именно эти примеры его незаурядной чувствительности, потому что они довольно любопытны и дают представление обо всех остальных.

Слепой, которому мы обязаны прекрасным письмом Дидро[166], написанным, заметим в скобках, за двенадцать ночных часов, обладал таким глубоким знанием человеческого голоса, что заменил зрение слухом и узнавал характер человека по интонациям его голоса.

Тонкость восприятия сочеталась в обоих этих людях с тонкостью ума, особым талантом. Совершенно исключительная наблюдательность, которой они были одарены, послужит мне примером и поможет объяснить, почему некоторые области психологии мало изучены и почему людям приходится от них отступаться.

Наблюдатель, бесспорно, в первую очередь — человек гениальный. Все человеческие изобретения происходят из аналитического наблюдения, в котором ум с невероятной быстротой выносит суждение. Галль, Лафатер, Месмер, Кювье, Лагранж, доктор Меро, которого мы недавно потеряли, предшественник Бюффона Бернар Палисси, маркиз Ворчестер[167], Ньютон, наконец, великий художник и великий музыкант — все они наблюдатели. Все идут от следствия к причине, меж тем как другие люди не видят ни причины, ни следствия.

Но эти хищные птицы, которые, поднимаясь в заоблачные выси, обладают даром ясно видеть все, что происходит здесь, в дольнем мире, которые умеют и обобщать, и обособлять, делать точный анализ и верный синтез, имеют, так сказать, чисто метафизическую миссию. Природа и сила таланта вынуждают их воспроизводить в своих творениях свои собственные достоинства. Смелый полет собственного гения и неустанный поиск истины влекут их к самым простым формулам. Они наблюдают, выносят суждения и открывают законы, которые другие люди кропотливо доказывают, объясняют и толкуют.

Наблюдение за явлениями, имеющими отношение к человеку, искусство, которое должно улавливать самые сокровенные его движения, изучение внутреннего мира этого привилегированного существа по немногим внешним признакам, какие оно невольно выказывает, требуют и некоего таланта, и мелочности, которые исключают друг друга.

Надо иметь безграничное терпение, каким обладали когда-то Мюсхесброк и Спалланцани[168], а нынче обладают господа Нобили[169], Мажанди, Флуран, Дютроше[170] и многие другие; кроме того, надо обладать взглядом, который стягивает явления к центру, логикой, которая раскладывает их веером, проницательностью, которая смотрит и приходит к тому или иному заключению, неспешностью, которая помогает никогда не делать скоропалительных выводов и, глядя на отдельные детали, не упускать из виду целое, и сообразительностью, которая одним махом охватывает все с ног до головы.

Этот разносторонний гений, свойственный нескольким героическим умам, по праву приобретшим известность и вошедшим в анналы естественных наук, гораздо реже встречается среди исследователей нравственной природы. Писатель, чье предназначение состоит в том, чтобы нести в дольний мир свет, сияющий в мире горнем, должен дать своему произведению литературное тело и суметь пробудить у читателя интерес к самым трудным учениям, он должен сделать науку привлекательной. Поэтому он неизменно в плену у формы, поэзии, второстепенных законов искусства. Быть великим писателем и великим наблюдателем, Жан-Жаком[171] и Бюро долгот[172] — вот задача; решить ее невозможно. Кроме того, Гений, который руководит открытиями в области точных и естественных наук, требует только внутреннего зрения; но дух психологического наблюдения властно требует обоняния монаха и слуха слепого. Для наблюдения необходимы чрезвычайно обостренные чувства и почти нечеловеческая память.

Итак, помимо того, что наблюдатели, изучающие человеческую природу без скальпеля и желающие застать ее врасплох, — большая редкость, у человека, одаренного своего рода духовным микроскопом, потребным для такого изучения, часто недостает способности выразить, а тому, кто сумел бы выразить, как правило, не хватает умения как следует разглядеть. Те, кому удалось верно запечатлеть природу, — например, Мольер, — угадывали всю правду по какой-нибудь мелкой детали; кроме того, они обкрадывали своих современников, убивая тех из них, кто кричал слишком громко. Во все века встречаются люди гениальные, которые становятся летописцами своей эпохи[173]: Гомер, Аристотель, Тацит, Шекспир, Аретино, Макиавелли, Рабле, Бэкон, Мольер, Вольтер писали под диктовку своего времени.

Самые искусные наблюдатели — люди светские, но они либо ленятся, либо не помышляют о славе, они умирают, взяв от этой науки ровно столько, сколько им было нужно для собственного употребления и для того, чтобы поздно вечером, когда почти все гости разошлись и в гостиной остались только двое-трое близких друзей, повеселить их своими рассказами. Если бы Жерар[174] не был великим художником, он стал бы самым остроумным литератором; мазок его не менее выразителен, когда он описывает портрет словами, чем когда он его пишет кистью.

Наконец, часто это грубые люди, рабочие, вступающие в соприкосновение со светом и волей-неволей наблюдающие его, как неверная жена вынуждена изучать своего мужа, чтобы иметь возможность его обманывать; эти обладатели тонких суждений уходят, унося свои открытия с собой и лишая ученый мир знакомства с ними. Часто также самая художественно одаренная женщина, которая в дружеской беседе удивляет глубиной своих замечаний, не хочет писать, смеется над мужчинами, презирает их и использует в своих целях.

Таким образом, самая трудная из всех психологических тем осталась девственной, но не осталась нетронутой. Она требовала слишком серьезных знаний, и, быть может, слишком большого легкомыслия.

Я, побуждаемый верой в наши таланты, единственной, которая у нас остается после великого крушения Веры, побуждаемый, наверное, еще и первой любовью к новой теме, — так вот, повинуясь этой страсти, я пришел на бульвар и уселся на стул; я стал разглядывать прохожих; но, полюбовавшись сокровищами, я ушел, чтобы сначала насладиться ими в одиночестве, унося с собой секрет «Сезам, откройся!»...

Ибо речь шла не о том, чтобы смотреть и смеяться; разве не надо было анализировать, обобщать и классифицировать?

Классифицировать, дабы затем свести наблюдения воедино!

Свести воедино, создать свод правил походки. Иными словами, изложить ряд аксиом для спокойствия немощных и ленивых умов, дабы избавить их от труда размышлять и, явив им некоторые ясные принципы, помочь управлять своими движениями. Изучая этот свод правил, люди просвещенные, так же как и сторонники системы совершенствования[175], получили бы возможность выглядеть любезными, изящными, утонченными, хорошо воспитанными, светскими, милыми, образованными, герцогами, маркизами и графами, вместо того чтобы выглядеть заурядными, глупыми, скучными, педантичными, подлыми, каменщиками короля Филиппа или баронами Империи. А разве это не самое важное для нации, девиз которой: «Все напоказ»?

Если бы я мог проникнуть в глубины сознания неподкупного журналиста, философа-эклектика, добродетельного бакалейщика, милейшего профессора[176], старого торговца тканями, знаменитого бумагопромышленника, которых Луи-Филипп, словно в насмешку, сделал недавно пэрами Франции, я уверен, что прочел бы там их заветное желание, написанное золотыми буквами:

Хочу иметь я благородный вид![177]

Они станут оправдываться, отпираться, они скажут: «Мне это не нужно! Мне это все равно! Я журналист (философ, бакалейщик, профессор, торговец тканями, бумагопромышленник)». Не верьте им! Раз уж они стали пэрами Франции, они хотят быть достойными пэрами Франции; но если они пэры Франции в постели, за столом, в Палате, в Бюллетене законов, в Тюильри, на фамильных портретах, то когда они идут по бульвару, их никак невозможно принять за пэров Франции. На улице эти господа вновь становятся Толстяками Жанами, как прежде. Наблюдатель даже не задает себе вопроса, кто они; меж тем, если на прогулку выходят господин герцог де Лаваль, господин де Ламартин или господин герцог де Роган[178], их сан ни у кого не вызывает сомнений; и я не советовал бы первым идти следом за последними.

Я бы не хотел задевать ничьего самолюбия. Если я ненароком затронул кого-то из новых пэров, чье возведение в сан патриция я не одобряю, но уважаю знания, талант, личные достоинства, честность, ибо прекрасно понимаю, что первый имел право продавать свою газету, а последний — свою бумагу дороже, чем они им стоили, я полагаю, что могу пролить бальзам на эту царапину, заметив им, что вынужден черпать свои примеры в высших сферах, дабы убедить доброжелательные умы в важности этой теории.

И правда, я был ошеломлен наблюдениями, которые сделал на Гентском бульваре, и поражен, увидев, что движения так резко окрашены; отсюда первый афоризм:

I. Походка — лицо тела.

Разве не страшно подумать, что серьезный исследователь может разглядеть пороки, угрызения совести, болезнь, наблюдая за движениями человека? Как красноречивы эти непосредственные проявления воли, бесхитростно запечатленные в жестах! Резкие или плавные наклоны головы и тела; судорожные, как у телеграфного аппарата, движения, которые мы безотчетно совершаем; углы и дуги, которые описывают наши члены, проникнуты нашей волей и пугающе значительны. Это больше, чем слово, это мысль в действии. Самое простое движение, невольное дрожание губ может стать развязкой ужасной драмы, которая долго таилась в двух сердцах. Отсюда другой афоризм:

II. Взгляд, голос, дыхание, походка равно выразительны; но поскольку человек не в силах уследить за всеми четырьмя различными и одновременными выражениями своей мысли, ищите то, что говорит правду, и тогда вы узнаете все о человеке.

Пример

Г-н С.[179] не только химик и капиталист, но еще и серьезный наблюдатель и крупный философ.

Г-н У.[179] не только финансист — он государственный муж. В нем есть нечто и от хищной птицы, и от змеи; он умеет усыпить бдительность сторожей и похитить сокровища.

Когда два этих человека сталкиваются, разве их борьба не восхитительна — хитрость против хитрости, обвинения против обвинений, они пускают в ход самые невероятные измышления, в руках у них денежные расчеты, в голове — цифры.

Итак, однажды вечером они встретились у камина при свечах, ложь была у них на языке, на губах, на лбу, в глазах, в руках; они были вооружены до зубов. Речь шла о деньгах. Этот поединок состоялся во времена Империи.

Г-н У., которому к утру нужны были пятьсот тысяч франков, в полночь оказался рядом с С.

Вглядитесь хорошенько в С., человека твердокаменного, настоящего Шейлока, который, будучи хитрее своего предшественника, прежде чем дать в долг, потребовал бы в залог фунт плоти.

Вы видите, как У., банковский Алкивиад, человек, способный прибрать к рукам одно за другим три королевства, человек, способный убедить весь свет в том, что именно он сделал их богатыми, подходит и заговаривает с С. Посмотрите на них! Г-н У. как бы между прочим просит господина С. ссудить его пятьюстами тысячами франков на сутки, обещая ему вернуть их в таких-то и таких-то ценных бумагах.

«Сударь, — говорил г-н С. человеку, который рассказал мне этот важный для моих изысканий случай, — когда У. подробно описывал мне, в каких бумагах он собирается возвращать долг, левое крыло его носа слегка побелело. Я уже имел случай заметить, что всякий раз, когда У. лгал, левое крыло его носа белело. Таким образом, я понял, что мои пятьсот тысяч франков окажутся под угрозой...»

— И что же? — спросили его.

— А то же! — ответил он со вздохом. — А то, что этот аспид не отпускал меня полчаса; он вырвал у меня обещание ссудить ему пятьсот тысяч франков, и он их получил.

— Он вернул их?..

С. мог оклеветать У. Ненависть его была всем известна и давала ему на это право в эпоху, когда злые языки убивают врагов словом. К чести этого странного человека надо сказать, что он ответил: «Да».

Но это было сказано с досадой. Ему хотелось обвинить своего врага в очередном обмане.

Иные утверждают, что г-н У. умеет скрывать свои мысли и чувства даже лучше, чем г-н князь Беневентский[180]. Охотно верю. Дипломат лжет во имя чужих целей, банкир лжет ради собственной выгоды. Так вот, этот современный Бурвале[181], который умеет потрясающе владеть собой: сохранять невозмутимость черт, спокойствие во взгляде, ровный голос, легкую походку, — не сумел совладать с кончиком своего носа. У каждого из нас есть какое-нибудь слабое место, где проглядывает душа: покрасневшая мочка уха, пульсирующий нерв, весьма красноречивая манера часто моргать, некстати пролегшая морщинка, многозначительно поджатые губы, дрогнувший голос, прерывающееся дыхание. Что делать? Порок несовершенен.

Итак, моя аксиома существует. Она подчиняет себе всю эту теорию; она доказывает ее важность. Мысль — как пар. Что бы вы ни делали, ей, при всей ее неприметности, нужно место, оно ей необходимо, и она занимает его, она заметна даже на лице покойника. Первый скелет, который я видел, принадлежал девушке, умершей двадцати двух лет от роду.

«У нее была тонкая талия, и она, верно, была грациозна», — заметил я врачу.

Он удивился. Расположение ребер и необъяснимая грация скелета сохранили следы походки. Существует не только сравнительная анатомия физических достоинств, но и сравнительная анатомия достоинств моральных. Применительно к душе, как и применительно к телу, деталь позволяет судить о целом. Без сомнения, не бывает двух совершенно одинаковых скелетов; и как растительные яды через положенное время обнаруживаются в чистом виде в организме отравленного человека, так и жизненные привычки предстают глазам морального химика либо в очертаниях черепа, либо в сочленениях тех, кого уже нет в живых.

Но люди гораздо простодушнее, чем они сами думают, и те, кто льстят себя надеждой, что умеют скрывать свою внутреннюю жизнь, — болваны. Если вы хотите скрыть свои мысли, ведите себя как дитя или как дикарь, учитесь у них.

На самом деле утаить свою мысль можно только тогда, когда она всего одна. Всякого сложного человека легко разгадать. Поэтому всех великих людей обманывают существа, которые гораздо ниже их.

Душа теряет в центростремительной силе то, что она приобретает в силе центробежной.

Ведь все лучи круга, в котором живут дикарь и дитя, сходятся к одной мысли, к одному желанию; жизнь их подчинена одной идее, и сила их зиждется на чудесной цельности их поведения.

Человек общественный должен постоянно двигаться от центра к разным точкам, расположенным на окружности; у него тысяча страстей, тысяча идей, и существует такое несоответствие между его сущностью и кругом его действий, что он в любой момент может быть уличен в слабости.

Отсюда великие слова Уильяма Питта[182]: «Если мне удалось столького добиться, то единственно оттого, что всякий раз я хотел добиться только чего-то одного[183]».

Пренебрежение правилом этого министра породило простодушный язык походки. Кто из нас, когда ходит, думает о ходьбе? Никто. Более того, все гордятся тем, что мысли их в это время заняты чем-нибудь другим.

Но прочтите записки путешественников, ближе всех наблюдавших племена, которые совершенно напрасно называют дикими; почитайте барона Ла Онтана[184], который побывал у могикан задолго до Купера, и вы увидите, к стыду цивилизованных людей, какое значение придавали варвары походке. Дикарь в присутствии себе подобных совершает только медленные, степенные движения; он по опыту знает, что чем сдержаннее внешние проявления, тем непроницаемее мысль. Отсюда следующая аксиома:

III. Покой — молчание тела.

IV. Медленное движение по сути своей величественно.

Вы думаете, человек, чье появление, по словам Вергилия[185], успокаивало бунтующую чернь, выбегал к мятежникам вприпрыжку?

Таким образом, мы можем в общих чертах утверждать, что экономия движений есть средство придать походке и благородство, и грацию. Разве человек, который ходит быстро, не выдает тем самым отчасти свой секрет? Он торопится. Доктор Галль заметил, что вес мозга и число его извилин у всех мыслящих существ соотносится с темпом их жизни. Чем медленнее они двигаются, тем тяжелее их мозг и больше число извилин. У птиц мало мыслей. Люди, которые привыкли быстро ходить, как правило, имеют яйцевидную голову и плоский лоб. Впрочем, человек, который много ходит, рано или поздно неизбежно опускается до уровня умственного развития танцора Оперы.

Пойдем дальше!

Если сознательная медлительность походки обличает человека, который не торопится, обладает досугом, то есть человека богатого, знатного, мыслителя, мудреца, — детали должны обязательно согласовываться с общим законом; тогда движения будут неспешными и плавными; отсюда другой афоризм:

V. Всякое резкое движение обличает порок или дурное воспитание.

Разве вам не случалось смеяться над людьми, которые virvouchent?

Virvoucher — замечательное слово, существовавшее в старофранцузском языке, которое Лотур-Мезере снова ввел в обиход. Virvoucher означает бегать взад-вперед, крутиться у кого-то под ногами, все трогать, вскакивать и снова садиться, суетиться, за все хвататься; virvoucher — значит делать массу движений, не имеющих цели, значит быть назойливым, как муха. Надо всегда давать таким людям волю; в их присутствии у вас сразу начинает трещать либо голова, либо мебель.

Не случалось ли вам смеяться над женщиной, чьи руки, ноги, голова и все тело двигаются только под острым углом?

Над женщиной, которая протягивает к вам руку так, словно у нее в локте пружина;

Которая плюхается в кресло или вскакивает, как солдатик из детской игрушки с секретом?

Такие женщины чаще всего добродетельны. Добродетель женщин тесно связана с прямым углом. Все женщины, которые совершили то, что принято называть ошибкой, отличаются изысканной плавностью движений. Если бы я был матерью семейства, то, слыша сакраментальные слова учителя танцев: «Округлите локти», я трепетал бы за своих дочерей. Отсюда следующая аксиома:

VI. Грация любит округлые формы.

Послушайте, с каким торжеством женщина говорит о своей сопернице: «Она угловатая!»

Но когда я наблюдал различные походки, в душе моей зародилось жестокое сомнение, доказавшее мне, что в разного рода науках, даже в самых легкомысленных, человек сталкивается с неразрешимыми трудностями; он не может узнать начало и конец своих движений так же, как не может найти начало и конец горошины.

Поэтому прежде всего я задался вопросом, откуда берется движение. И что же? Определить, где оно начинается в нас и где кончается, так же трудно, как сказать, где начинается и где кончается симпатическая нервная система, этот внутренний орган, который поставил в тупик стольких наблюдателей. Даже Борелли, великий Борелли, обошел стороной эту обширную тему. Страшно подумать, что в самом обычном поступке, в движении, которое восемьсот тысяч парижан совершают каждый день, столько неразрешимых проблем!

Из моих глубоких размышлений над данным вопросом родился следующий афоризм, который я прошу вас серьезно обдумать:

VII. Все в нас принимает участие в движении; при этом ни одна часть тела не должна выделяться.

И правда, природа устроила механизм нашей двигательной способности так хитро и просто, что в нем, как во всех ее созданиях, проявляется восхитительная гармония; и если вы разрушаете ее какой-нибудь дурной привычкой, возникает уродство и смехотворность, ибо мы всегда смеемся только над уродством, в котором человек сам виноват: мы беспощадны по отношению к неискренним движениям, как беспощадны по отношению к невежеству или глупости.

Это относится и к тем людям, которые прошли передо мной и преподали мне основы этого искусства, доныне остававшегося в небрежении.

Первым мимо меня проследовал толстый господин. Хочу заметить, что один писатель, обладающий изрядным остроумием, поддержал несколько превратных мнений и тем самым способствовал их распространению. Брийа-Саварен сказал[186], что человек тучный может «удерживать свой живот в рамках величия». Он неправ. Если величие предполагает обилие плоти, то в тех случаях, когда живот нарушил равновесие между частями тела, ни о какой походке нет и речи. Чрезмерная полнота уничтожает походку. Толстяк неизбежно совершает лишние движения, привнесенные в его экономию животом, который подчиняет ее себе.

Пример

Анри Монье[187] непременно нарисовал бы карикатуру на этого грузного господина, изобразив его туловище в виде барабана, а ноги — в виде скрещенных барабанных палочек. Он ступал так осторожно, словно под ногами у него были яйца. Своеобразный характер походки у этого человека начисто отсутствовал. Походка его была такая же плохая, как слух у старого канонира. Когда-то он стремился вперед и, быть может, бегал вприпрыжку; но нынче бедняга разучился ходить.

Он дал мне подачку: всю свою жизнь, да еще кучу размышлений впридачу. Почему он нетвердо стоит на ногах, отчего у него подагра, откуда полнота? Что изменило его облик: порок или труд? Грустные раздумья! Труд, который созидает, и порок, который разрушает, приводят к одинаковым результатам. Огромный живот делал его несчастного обладателя похожим на корягу. Он с усилием перебирал ногами, ставя их одну за другой, волоча их, как умирающий, который сопротивляется смерти, влекущей его в могилу.

Следом за толстяком шагал человек, являвший собой полную ему противоположность; он двигался, заложив руки за спину, втянув голову в плечи, съежившись; он напоминал молодую куропатку, поданную на ломте поджаренного хлеба. Казалось, толчок его телу дает грудная клетка, и он шел вперед, подергивая шеей.

Затем появилась барышня в сопровождении лакея, она бежала вприпрыжку, подражая англичанкам. Она походила на курицу с подрезанными крыльями, которая пытается взлететь. Движение ее, казалось, идет от поясницы. Видя ее вооруженного зонтиком лакея, можно было подумать, что она боится укола зонтиком в то самое место, откуда начинается ее псевдополет. Это была девица благовоспитанная, но чрезвычайно неуклюжая. Ее совершенно невинная повадка выглядела неприлично.

Потом я увидел человека, который, казалось, состоял из двух частей. Он не мог решиться оторвать от земли левую ногу и все прилегающие к ней части тела, пока не утвердит как следует правую ногу и ее принадлежности. Он был из числа рассеченных надвое мятежников. Очевидно, сначала тело его было разрублено пополам во время какой-нибудь революции, а потом чудесным образом снова срослось, но неудачно. У него было две оси и при этом только один мозг.

Вскоре показался дипломат; худой, как скелет, он шагал всем телом, словно куклы, которых Жолли[188] забывал дергать за ниточки; казалось, он туго спеленут, как мумия. Голова его торчала из галстука, как яблоко, вмерзшее в подернутый льдом ручей. Если кто-то из прохожих ненароком толкал его, он поворачивался вокруг своей оси.

Этот незнакомец доказал мне необходимость сформулировать следующую аксиому:

VIII. Движение человека можно распределить на четкие периоды; если вы их перепутаете, то уподобитесь уродливому механизму.

Красивая женщина, либо стесняясь своего выпуклого бюста, либо оттого, что ей что-то где-то жмет, превратилась в Венеру Каллипигу[189] и шла, как цесарка, вытянув шею, втянув грудь и выпятив противоположную часть тела...

Меж тем, в неуловимых последовательных движениях, которые мы совершаем при ходьбе, должен блистать ум, как свет и краски играют в чешуйках извивающейся кольцами змеи. Весь секрет изящной походки — в распределении движения.

За ней шла другая дама, так же выгнувшись. Воистину, если бы за ними шла еще и третья и если бы вы всех их увидели, вы не смогли бы удержаться от смеха при взгляде на эти огромные выступы в форме полушарий.

Чрезмерная выпуклость этих штук, которым мне трудно подобрать название и которые особенно важны в вопросе о женской походке, особенно в Париже, долго меня занимала. Я спрашивал умных женщин, женщин, обладающих хорошим вкусом, богомолок. После нескольких бесед, обсудив сильные и слабые стороны и приняв в расчет, что понятие о красоте так некстати сочетается с чертовски округлыми формами, мы выработали замечательный афоризм:

IX. Во время ходьбы женщины могут все показать, ничего не открывая нашему взору.

«А как же! — воскликнула одна из дам, у которых я спрашивал совета. — Платья на то и созданы».

Эта дама высказала великую истину. Сила нашего общества — в юбке. Снимите с женщины юбку — прощай кокетство; страсти утихнут. Вся ее сила — в нарядах; там, где есть только набедренная повязка, нет любви. Поэтому многие толкователи, особенно всякие там толкователи Библии, утверждают, что наша праматерь Ева прикрывала наготу не фиговым листком, а кашемировым платьем. Думаю, они правы.

Чтобы покончить с этим второстепенным вопросом, скажу напоследок несколько слов о совершенно новом рассуждении, которое всплыло во время этих бесед.

Должна ли женщина во время ходьбы подбирать платье?

Сложная проблема, если вспомнить, сколько женщин без всякой грации зажимают в кулак пониже спины кусок ткани и идут, образуя подолом огромную щель в платье; сколько бедных девушек ходят, невинно задрав свои подолы под углом, вершина которого находится у правой ступни, а нога над левой икрой остается открытой, выставляя на всеобщее обозрение их белые, туго натянутые чулки, башмаки и прочее. При виде поднятых таким образом женских юбок кажется, будто кто-то приподнял край театрального занавеса и стали видны ножки балерины.

Поначалу все сошлись на том, что обладающие хорошим вкусом женщины никогда не ходят пешком в дождливую погоду, когда на улицах грязь; потом было твердо решено, что женщине никак не подобает дотрагиваться до своей юбки на людях и никогда и ни под каким предлогом не следует подбирать подол.

«А если ей надо перейти через ручей?» — спросил я.

«Ну что ж, сударь, добропорядочная женщина легонько приподнимет юбку с левой стороны, привстанет на цыпочки и сразу опустит подол. Ecco[190]».

Тогда я вспомнил об обилии складок на некоторых платьях; тогда я вспомнил восхитительные колыхания некоторых особ, грациозные изгибы, плавное покачивание юбок и не мог не запечатлеть свою мысль:

X. Бывает колыханье юбок, которое заслуживает премии Монтиона[191].

Все согласны с тем, что женщины должны приподнимать подол только потихоньку. Это правило для французов не подлежит сомнению.

И чтобы закончить с вопросом о том, сколь важна походка для определения склада характера, прошу позволить мне привести рассказ одного дипломата.

Княгиня Гессен-Дармштадтская[192] привезла к императрице трех своих дочерей, чтобы та выбрала невесту для наследника престола, — рассказывает австрийский посол, живший в прошлом веке, господин Мерси д'Аржанто[193]. Императрица указала на среднюю, даже не поговорив с девушками. Княгиня удивилась и спросила, что помогло ей так быстро сделать выбор.

«Я видела из окна, как они выходили из кареты, — ответила императрица. — Старшая оступилась, средняя вышла естественно, младшая перепрыгнула через ступеньку. Старшая, верно, неуклюжа, младшая — легкомысленна».

Это была правда.

Если движение выдает нрав, жизненные привычки, самые сокровенные черты характера, то что вы скажете о походке туго затянутых в корсет женщин, которые, будучи довольно широки в бедрах, равномерно поднимают и опускают их, словно рычаги паровой машины, подчеркивая тем самым размеренность движения. Не свойствен ли им и в любви отвратительно четкий ритм?

На мое счастье, по этому бульвару, где правит бал Спекуляция[194], не преминул пройти биржевой маклер. Это был плотный господин, весьма довольный собой и старающийся держаться легко и непринужденно. Он сообщал своему туловищу вращательное движение, отчего полы его плаща распахивались и запахивались, как пленительная накидка Тальони, когда балерина, закончив пируэт, оборачивается к партнеру, чтобы услышать крики «браво!». Это было круговращение, к которому он привык. Он совершал оборот, как и его деньги.

За ним шла высокая девица; сдвинув ноги, поджав губы, чопорная, она двигалась мелкими рывками, слегка наклонившись вперед, словно в ее неотлаженном механизме что-то сдерживало пружины и ее апофизы уже срослись. Движения девицы отличались резкостью, ее-то мне и не хватало для подтверждения восьмой аксиомы.

Мимо промелькнуло несколько приветливых лиц. Являя собой образец театрального узнавания, все они, казалось, готовы были признать в каждом встречном и поперечном школьного товарища.

Я ничего не скажу об этих невольных шутах, которые разыгрывают драмы на улицах, но прошу их запомнить и обдумать следующую аксиому:

XI. Когда тело находится в движении, лицо должно сохранять неподвижность.

Поэтому мне трудно описать вам мое презрение к озабоченному человеку, идущему быстрым шагом, скользящему сквозь густую толпу прохожих, как угорь сквозь тину. Он отдается ходьбе, как солдат, выступивший в поход. Обыкновенно он словоохотлив, говорит громко, увлекается, возмущается, обращается к отсутствующему противнику, выдвигает неопровержимые доводы, размахивает руками, огорчается, радуется. Прощай, превосходный мим, талантливый вития!

А что бы вы сказали о незнакомце, у которого правая нога передает движение левому плечу, а правое плечо, наоборот, двигается в такт с левой ногой так равномерно, что облик его при ходьбе напоминает огородное пугало? Можно утверждать наверняка, что это разбогатевший работник.

Люди, которым приходится повторять во время работы одно и то же движение, имеют совершенно определенную исходную точку движения, и находится она либо в грудной клетке, либо в бедрах, либо в плечах. Часто случается так, что все тело перекошено. Обыкновенно конторские служащие и люди, занятые учеными штудиями, склоняют голову набок. Тот, кто читал «Физиологию вкуса», должен помнить выражение «нос, повернутый к западу»[195], как у господина Вильмена. И правда, знаменитый профессор держит голову с остроумной оригинальностью, наклоняя ее справа налево.

Я сделал любопытные наблюдения относительно манеры держать голову. Не стоит задирать подбородок вверх, как Мирабо. Эта гордая посадка головы подобает лишь людям, которые бросают вызов эпохе. Немногие знают, что Мирабо перенял эту театральную манеру у своего великого и бессмертного противника Бомарше[196]. Эти два человека одинаково подвергались нападкам, а преследования возвышают гениальную личность и в моральном, и в физическом отношении. Ничего не ждите ни от бедняги, который ходит повесив голову, ни от богача, который ее задирает: один навсегда останется рабом, другой был рабом; богач стал мошенником, у бедняка это еще впереди.

Достоверно известно, что самые уважаемые люди слегка наклоняли голову влево. Эта привычка была у Александра, Цезаря, Людовика XIV, Ньютона, Карла XII, Вольтера, Фридриха II и Байрона. Наполеон держал голову прямо и разглядывал людей в упор. Он привык смотреть людям в глаза, привык смотреть опасности в лицо и не склонял головы перед моралью. Робеспьер, человек, чья роль в истории еще не определена, также смотрел собранию прямо в лицо. Дантон держал голову, как Мирабо. Господин де Шатобриан наклоняет голову влево.

По зрелом размышлении я отдаю предпочтение этой позе. Обычно она свойственна всем грациозным женщинам. Грация (а гений включает в себя грацию) не терпит прямых линий. Это наблюдение подтверждает нашу шестую аксиому.

Существует два типа людей, чья походка порочна в своей основе. Это моряки и военные.

У моряков ноги широко расставлены, они всегда готовы подогнуться, напружиниться. Вынужденные ходить вперевалку по палубе из-за качки, моряки не могут ходить прямо и по земле. Они привыкли лавировать, недаром их нынче назначают на дипломатические посты[197]. Военных легко узнать по походке. Их торс стоит на крестце, как бюст на постаменте, а ноги передвигаются сами по себе, словно их приводит в действие низшая по чину душа, которой поручено следить за тем, чтобы в нижней части тела все было в полном порядке. Верхняя часть тела знать не знает о том, что делает нижняя. Глядя, как ходят военные, можно подумать, будто торс Геркулеса Фарнезе[198] поставили на колесики и выкатили на середину мастерской. Дело вот в чем. Военный вынужден постоянно сосредоточивать всю свою силу в грудной клетке, он всегда ходит грудь колесом и держится очень прямо. Кроме того, говоря словами Амио[199], — а это одно из самых удачных его выражений, — всякий человек, который «восстает на ноги», резко давит на землю, упираясь в нее, при этом сила, которую он таким образом черпает в лоне матери-земли, рикошетом отдается в верхней части тела. Тогда его двигательный аппарат неизбежно разделяется надвое. Средоточие смелости у него в груди. Ноги — не более чем придаток.

Итак, моряки и военные используют законы движения для того, чтобы неизменно добиваться одного и того же результата: излучения силы солнечным сплетением и руками, двумя органами, которые я охотно назвал бы вторым мозгом человека — настолько они умны и чувствительны, неуловимы и действенны. Их воля постоянно устремлена к этим двум действующим силам, что, вероятно, и обусловливает особенную атрофию движений, определяющую физиономию их тела.

Военные — и моряки, и солдаты сухопутных войск — живые доказательства физиологических проблем, которые вдохновили эту теорию. Неуловимое истечение воли, ее внутренняя сущность, родство ее субстанции с субстанцией наших идей, ее несомненная подвижность с очевидностью вытекают из наших последних наблюдений. Но явная несерьезность нашего труда не позволяет нам построить на них даже самую простую систему. Здесь наша цель — продолжать следить за физическими проявлениями мысли и доказать, что платье, висящее на вешалке, позволяет судить о человеке не хуже, чем его обстановка, карета, лошади, слуги, а также дать полезные советы людям достаточно богатым, чтобы позаботиться о своем внешнем облике. Любовь, болтовня, ужины в ресторане, балы, элегантные наряды, светская жизнь, легкомысленное поведение несут в себе больше величия, чем люди полагают. Отсюда следующая аксиома:

XII. Всякое лишнее движение есть верх расточительности.

Фонтенель[200] перешагнул вековую грань благодаря жесткой экономии, с которой он распределял свое жизненное движение. Он больше любил слушать, чем говорить; поэтому он слыл бесконечно любезным. Каждый считал, что получил свою долю прибыли от знаний мудрого академика. Фонтенель произносил слова, которые подводили итог беседе, но никогда не принимал участия в разговоре. Он прекрасно знал, как много жизненного флюида уходит на колебание голосовых связок. Он никогда и ни при каких условиях не повышал голоса, он не разговаривал в карете, чтобы не приходилось напрягать голос. Он не ведал страстей. Он никого не любил; ему нравились. Когда Вольтер пожаловался ему на частые нападки критики, Фонтенель открыл большой сундук, набитый неразрезанными памфлетами, и сказал молодому Аруэ:

«Вот все, что было написано против меня. Первая эпиграмма принадлежит перу господина Расина-отца».

И он захлопнул крышку сундука.

Фонтенель мало ходил, его всю жизнь носили. Президент Роз читал вместо него похвальные слова[201] академикам; таким образом он нашел средство хоть что-то позаимствовать у этого знаменитого скупца.

Когда его племянник, господин д'Об[202], чью вспыльчивость и любовь поспорить прославил в своих стихах Рюльер, открывал рот, Фонтенель усаживался в кресло поглубже, прикрывал глаза и хранил молчание. Он отступал перед любым препятствием. Когда его мучила подагра, он ставил ногу на табурет и сидел смирно. У него не было ни добродетелей, ни пороков, у него был ум. Он основал секту философов и не вошел в нее. Он никогда не проливал слез, никогда не бегал, никогда не смеялся. Госпожа дю Деффан[203] однажды спросила его:

«Почему я никогда не видела, чтобы вы смеялись?»

«Я никогда не говорил «ха-ха-ха», как вы все, — сказал он, — но я смеялся тихо, про себя».

Этот маленький хрупкий механизм, который все считали обреченным на скорую смерть, прожил таким образом больше ста лет.

Вольтер обязан своим долголетием советам Фонтенеля:

«Сударь, — говорил тот, — не ведите себя как дитя, все это глупости!»

Вольтер не забыл ни этих слов, ни этого человека, ни этого принципа, ни его последствий. В восемьдесят лет он говорил, что совершил не больше восьмидесяти глупостей. Поэтому госпожа дю Шатле заменила портрет фернейского жителя изображением Сен-Ламбера[204].

Предостережение людям, которые virvouchent, которые разговаривают, которые суетятся и которые в любви пиндаризируют, сами не зная, откуда что берется.

Что нас больше всего изнуряет, так это наши убеждения! Имейте мнения, но не отстаивайте их, держите их при себе; что же до убеждений, то это уже непозволительная роскошь! Политическое или литературное убеждение — любовница, которая в конце концов разит вас если не шпагой, то словом. Вглядитесь в лицо человека, вдохновленного глубоким убеждением. Оно лучится. Если доселе сияние вокруг воспаленной головы не было видно невооруженным глазом, то в поэзии, в живописи его изображают давно. И если это явление еще не получило физиологического объяснения, то оно вполне вероятно. Я иду дальше, я полагаю, что движения человека высвобождают душевный флюид. Истечение этого флюида — дым неведомого пламени. Отсюда происходит чудесное красноречие походки, взятой как совокупность человеческих движений.

Вот видите?

Есть люди, которые ходят, опустив голову, как лошади, запряженные в фиакр. Богач никогда так не ходит, разве что у него совесть нечиста; в этом случае у него есть золото, но он растратил свои душевные богатства.

Иные люди имеют классическую посадку головы. Они встают к вам вполоборота, как господин М**, бывший министр иностранных дел[205]; торс их неподвижен, шея вытянута. Так и кажется, будто по улицам разгуливают гипсовые слепки Цицерона, Демосфена, Кюжаса[206]. И если известный учитель танцев Марсель[207] утверждал, что неуклюжесть состоит в том, чтобы двигаться с натугой, то что вы скажете о тех, у кого натужность сквозит в каждом движении?

Другие люди, кажется, идут вперед за счет того, что сильно размахивают руками; их руки — весла, которыми они гребут, чтобы плыть; это каторжники походки.

Встречаются глупцы, которые слишком широко расставляют ноги и очень удивляются, когда между ног у них пробегают собаки, спешащие вслед за хозяином. По мнению Плювинеля[208], люди такого телосложения становятся замечательными кавалеристами.

Некоторые люди при ходьбе мотают головой, словно она у них плохо держится, как у Арлекина. Кроме того, есть люди, которые летят стрелой; они рождают ветер, они пародируют Библию[209]; они проносятся, как дух Господень. Они мелькают перед нами, как топор палача. Некоторые ходоки ставят одну ногу поспешно, а другую неторопливо; нет ничего более оригинального. Элегантные господа разгуливают руки в боки, задевая всех локтями. Наконец, кто-то ходит согнувшись, а кто-то скривившись; при этом одни наклоняются всем телом вперед или откидываются назад, а другие вертят головой туда-сюда, как нерешительный жук-рогач. Почти все неловко оборачиваются.

Остановимся.

Сколько людей — столько походок! Пытаться описать их все означало бы стремление найти все ответвления порока, все смешные стороны общества; для этого нужно обойти все слои общества: низшие, средние и высшие. Это мне не по силам.

Из двухсот пятидесяти четырех с половиной человек (ибо безногого калеку я считаю за полчеловека), прошедших передо мной, ни один не двигался грациозно и непринужденно. Я вернулся домой в отчаянии.

«Цивилизация портит все! Она лишает естественности все, даже походку! Не совершить ли мне кругосветное путешествие, дабы изучить повадку дикарей?»

Я говорил себе эти грустные и горькие слова, стоя у окна и глядя на Триумфальную арку на площади Звезды, которую крупные министры с мелкими идеями, сменявшие друг друга начиная с господина Монталиве-отца и кончая господином Монталиве-сыном[210], еще не знали, чем завершить, хотя было бы так просто увенчать ее наполеоновским орлом — великолепным символом Империи, колоссальным орлом с широко раскинутыми крыльями, с клювом, обращенным в сторону своего владыки[211]. Уверенный в том, что мне не суждено увидеть воплощение этой скромной и возвышенной идеи, я опустил глаза на свой скромный садик, как человек, утративший надежду.

Стерн первым заметил[212] этот печальный жест у людей, которые хоронят свои иллюзии. Я подумал о том, как величаво, как отважно орлы распускают крылья, и вдруг заметил козочку, играющую на траве с котенком. За оградой сада бегала собака; страдая, что не может принять участия в игре, она носилась взад-вперед вдоль ограды, визжала, прыгала. Время от времени козочка и котенок прерывали игру и смотрели на собаку с сочувствием. Я всерьез полагаю, что многие животные — христиане, вероятно, взамен тех христиан, которые сущие звери.

Вы думаете, я отклоняюсь от темы своей «теории походки»? Дайте мне закончить мою мысль.

Эти животные были так грациозны, что для их описания потребен талант Шарля Нодье[213], изображающего ящерицу, красавца Кардууна, который то прячется, то выползает на солнце, тащит к себе в нору золотые монеты, принимая их за ломтики сушеной моркови. Это мне, конечно, не под силу! Я пришел в растерянность, с восхищением наблюдая за горячностью козы, за бдительной хитростью кота, за изящным очерком головы и туловища собаки. Нет животного, которое не было бы интереснее, чем человек, если взглянуть на него философски. В животном нет ничего фальшивого! Это заставило меня одуматься, и наблюдения относительно походки, которые я собирал в течение нескольких дней, предстали передо мной в довольно грустном свете. Какой-то насмешливый чертик услужливо подкинул мне омерзительную фразу Руссо[214]:

«Человек, который размышляет, — испорченное животное!»

Тогда, возвращаясь к горделивой осанке орла, к облику походки каждого животного, я решил основывать истинные законы моей теории на углубленном изучении повадок животных. Я опустился до гримас человека, я поднялся до искренности природы.

И вот результат моих анатомических изысканий относительно движений:

Всякий жест что-либо выражает, и выразительность его идет от души. Неестественные движения коренятся прежде всего в природе характера; неловкие движения происходят от привычек. Монтескье, думая, что говорит только о ловкости, в шутку сказал: «Это удачное распределение сил в человеке» — и тем самым дал определение грации.

Животные грациозны в своих движениях и никогда не тратят сил больше, чем им нужно для достижения цели. Простодушно выражая свою мысль, они никогда не бывают ни неискренними, ни неловкими. Вы никогда не ошибетесь, толкуя движения кота: сразу видно, хочет ли он играть, собрался убежать или изготовился к прыжку.

Итак, чтобы хорошо ходить, человек должен держаться прямо, но не так, будто он аршин проглотил, он должен научиться ставить ноги по одной линии, не уклоняться слишком сильно ни вправо, ни влево от своей оси, незаметно вовлекать в движение все тело, легонько покачиваться, дабы равномерным колебанием разрушить потаенную мысль жизни; наклонять голову, менять положение рук, когда он останавливается. Так ходил Людовик XIV. Эти принципы вытекают из описаний, сделанных писателями, которые, на мое счастье, обратили внимание не только на наружность этого великого короля.

В юности выразительные жесты, интонации голоса, гримасы физиономии ни к чему. В эту пору вам не нужно проявлять любезность, остроумие, развлекать, сохранять инкогнито. Но в старости следует более рачительно относиться к возможностям движения; вы принадлежите к светскому обществу постольку, поскольку приносите ему пользу. Когда мы молоды, нас и так видно; на старости лет нам надо приложить усилия, чтобы обратить на себя внимание: это прискорбно, но это так.

Плавность движений для походки то же, что простота в одежде. Животное обыкновенно двигается плавно. Поэтому нет ничего смешнее, чем размашистые жесты, рывки, громкие пронзительные крики, торопливые поклоны. Вы приходите полюбоваться водопадом, но ненадолго, меж тем как на берегу глубокой реки или озера можно сидеть часами. Поэтому вертлявый человек похож на болтуна, все его избегают. Чрезмерная подвижность никому не пристала, и только матери могут выносить беготню своих детей.

Человеческое движение — как бы стиль тела, его надо долго шлифовать, чтобы привести к простоте. В поступках, как и в мыслях, человек всегда идет от сложного к простому. Дать детям хорошее воспитание — значит сохранить их детскую непосредственность и не дать им подражать излишествам взрослых.

В движениях есть гармония, законы которой строги и незыблемы. Если вы, рассказывая историю, вдруг повышаете голос, разве это не то же, что сильный взмах смычком, который режет ухо слушателей? Если вы делаете резкое движение, вы будоражите их. В манере держать себя, как и в литературе, секрет прекрасного заключается в переходах.

Обдумайте эти принципы, примените их — и вас ждет успех. Почему? Никто не знает. О чем бы ни шла речь, невозможно дать определение прекрасному, но оно всегда чувствуется.

Изящная походка, мягкие манеры, ласковые речи неизменно пленяют слушателей и дают человеку посредственному огромные преимущества перед человеком незаурядным. Наверное, счастье — большой глупец! Талант, о какой бы области ни шла речь, связан с чрезмерными движениями, которые вызывают неприязнь, и замечательным преобладанием духа, которое определяет необычный образ жизни. Господство либо тела, либо духа, вечная рана обществ, приводит к этим физическим странностям, этим отклонениям, над которыми мы вечно насмехаемся. Лень турка, сидящего на берегу Босфора и курящего трубку, есть, несомненно, проявление высшей мудрости. Фонтенель, этот гений, обладавший недюжинной жизненной силой, который угадал, что движение надо разделить на мелкие порции, что ходить надо в гомеопатических дозах[215], был по сути своей азиатом.

«Чтобы быть счастливым, — сказал он, — надо занимать мало места и совершать мало движений!»

Итак, мысль есть сила, которая калечит наше движение, которая заставляет извиваться наше тело, которая своими деспотическими усилиями разрушает его. Она — великий растлитель рода человеческого.

Руссо высказал эту мысль в прозаической форме, Гёте в «Фаусте» — в драматической, Байрон в «Манфреде»[216] — в поэтической. Еще до них Святой дух, говоря о тех, кто идут без конца, пророчески воскликнул:

«Да будут они, как пыль в вихре!»[217]

Я обещал показать, что в самой сути этой теории кроется ужасное противоречие, и вот я дошел до него.

С незапамятных времен были достоверно известны три явления, и проистекающие из их сближения следствия в основном предсказал ван Гельмонт[218], а до него Парацельс, которого считали шарлатаном. Пройдет еще сто лет, и Парацельса, быть может, станут считать великим ученым!

Величие, гибкость, сосредоточенность и полет человеческой мысли — одним словом, гений несовместим:

с процессом пищеварения,

с телодвижениями,

с колебанием голосовых связок;

что доказывают в конечном счете обжоры, танцовщики и болтуны; что доказывает в принципе молчание, заповеданное Пифагором[219], почти полная неподвижность самых прославленных геометров, мистиков, мыслителей и воздержанность в еде, необходимая людям, чей ум постоянно находится в напряжении.

Разгул погубил гений Александра[220]. Гонец, который принес в Афины весть о победе при Марафоне, упал замертво на площади. Мыслящие люди всегда немногословны — это утверждение никто не может опровергнуть.

А теперь послушайте другое положение.

Я раскрываю книги, где приведены результаты серьезных анатомических изысканий, доказательства терпения врачей, достижения парижской школы. Я начинаю с королей.

Многочисленные вскрытия венценосных особ доказывают, что привычка восседать на троне изменяет их телосложение; таз их становится широким, как у женщин. Отсюда всем известная походка Бурбонов: они ходили вразвалку; отсюда, как утверждают наблюдатели, вырождение. Недостаток движения или нездоровые движения влекут за собой повреждения, которые распространяются по всему телу. Ведь подобно тому, как нарушение мозговой деятельности вызывает паралич, атрофия движения может в свой черед привести к нарушению мозговой деятельности. Все великие короли, как правило, много двигались. Юлий Цезарь, Карл Великий, Святой Людовик, Генрих IV, Наполеон — блестящие тому доказательства.

Судейских чиновников, ведущих сидячий образ жизни, легко узнать по некоторой скованности, по передергиванию плечами, по приметам, от которых я вас избавлю, ибо в них нет ничего приятного для взора и, следственно, они неинтересны; если хотите знать, почему, понаблюдайте за ними! Судейский чиновник занимает в обществе место, где ум притупляется быстрее всего. Казалось бы, это именно то поприще, где образование должно было принести свои лучшие плоды. Меж тем за пятьсот лет оно не дало миру великих людей. Монтескье и президент де Бросс[221] принадлежат к судейскому сословию лишь номинально: один заседал мало, другой занимался только умственной деятельностью. Л'Опиталь и д'Агессо[222] были людьми незаурядными, но не гениальными. Ум судейского чиновника и ум бюрократа — двух типов людей, ведущих сидячий образ жизни, — быстрее всех других превращаются в машины. Если вы спуститесь ниже по общественной лестнице, то встретите привратников, церковных служек и работников, сидящих по-турецки, — все они застыли в полном отупении оттого, что подолгу не меняют позы. Образ жизни судейских чиновников и образ их мыслей доказывают справедливость наших принципов.

Исследования врачей, которые занимались умопомешательством, слабоумием, показывают, что слишком долгий сон, каковой является бездействием, полностью уничтожает человеческую мысль, высшее выражение сил человека.

Проницательные наблюдения позволяют заметить, что бездействие влечет за собой ослабление умственной деятельности. Это вещи общеизвестные. Физическая вялость приводит мозг в такое же состояние, в какое его приводит слишком долгий сон. Вы можете обвинить меня в том, что я говорю прописные истины. Всякий орган гибнет либо от чрезмерного, либо от недостаточного употребления. Это всякий знает.

Если дух, такое живое выражение души, что многие люди путают его с душой, если vis humana[223] не может быть разом в голове, в легких, в сердце, в животе; в ногах;

если сосредоточение движения в одной части нашей машины идет в ущерб движению в других;

если мысль, нечто, присущее человеку, столь неуловимое, способное так сильно расширяться и сжиматься, мысль, хранилища которой перечислил Галль, приливы которой сумел обнаружить Лафатер, идя таким образом вслед за ван Гельмонтом, Бургаве, Борде[224] и Парацельсом, еще прежде них сказавшим: «В жилах человека текут три сущности, tres in homine fluxus»: лимфа, кровь и нервная субстанция, которую Кардано[225] называл нашим соком; итак, если мысль предпочитает одну из жил нашего организма в ущерб другим и рьяно устремляется туда, то обыкновенно у ребенка она находится в ногах; позже, в отрочестве, она перемещается вверх и захватывает сердце; с двадцати пяти до сорока лет она поднимается в голову человека, а затем опускается в живот;

так вот, если недостаток движения ослабляет силу ума, если покой ее убивает, то почему человек, который алчет энергии, ищет ее в покое, тишине и одиночестве? Если сам Иисус, Богочеловек, удалился на сорок дней в пустыню, дабы почерпнуть там мужество претерпеть Страсти, почему король, судейский чиновник, начальник конторы, привратник становятся такими глупыми? Каким образом движение повинно в глупости танцовщика, чревоугодника и болтуна, меж тем как оно же сделало бы портного умнее и уберегло бы Каролингов от вырождения? Как примирить два взаимоисключающих положения?

Не стоит ли подумать о еще неведомых условиях нашей внутренней природы? Нельзя ли постараться открыть точные законы, которые управляют и нашей умственной деятельностью, и нашим двигательным аппаратом, чтобы верно определить, в какой точке движение благотворно и в какой пагубно?

Речи буржуа, который думает, что, цитируя выражение Горация «Est modus in rebus»[226], он исчерпал тему, — глупость. Вы можете назвать мне хоть одно достижение человека, которое бы не являлось плодом неумеренных движений, телесных или духовных? Среди великих людей Карл Великий и Вольтер — редчайшие исключения. Они одни жили долго, ведя за собой свою эпоху. Во всем, что имеет отношение к человеку, кроется пугающее противостояние двух сил, которое дает начало жизни, но которое вместо всяких определений оставляет науке только отрицание. «Пустяк» — вот вечный эпиграф к нашим попыткам научных изысканий.

Итак, большая часть пути пройдена; и, как сумасшедший в своей палате изучает, как открывается и закрывается дверь, так мы возвращаемся к вопросу о жизни и смерти. Соломон и Рабле — два замечательных гения. Один сказал: «Omnia vanitas. Все суета[227]». Он имел триста жен и не имел от них детей. Другой изучил все общественные установления и в заключение поставил перед нами бутылку, сказав: «Пей и веселись!»[228] Он не сказал: «Ходи!»

Тот, кто сказал: «Первый шаг, который человек делает в жизни, приближает его к могиле», вызывает у меня столь же глубокое восхищение, сколь и тот изумительный тупица, в уста которого Анри Монье вложил великую истину: «Человек без общества есть человек одинокий!»

1833 г.

ТРАКТАТ О СОВРЕМЕННЫХ ВОЗБУЖДАЮЩИХ СРЕДСТВАХ

Преамбула

Господину Шарпантье, который выпускает в свет новое издание «Физиологии вкуса», пришла в голову удачная мысль издать к нему в пару «Физиологию брака». Сходство заглавий обязывает меня дать здесь некоторые разъяснения относительно причин, приведших к счастливому союзу моей книги с книгой Брийа-Саварена.

«Физиология брака» — первое мое произведение, оно написано в 1820 году, — в ту пору о нем знали лишь несколько друзей, каковые долго противились его публикации. В 1826 году оно было напечатано, но так и не дошло до читателей. Так что ни о каком плагиате в области формы не может быть и речи, произошло лестное для меня совпадение с одним из самых гибких, самых чистых, самых разносторонних умов этой эпохи. Еще в 1820 году я задумал объединить все свои наблюдения над жизнью общества в четырех произведениях, посвященных глубокому анализу политической морали, научным изысканиям и шутливой критике. Эти произведения уже начаты, и от них написано примерно поровну, они будут называться «Аналитические этюды» и станут венцом моего труда, включающего «Этюды о нравах» и «Философские этюды».

Название первого этюда — «Анализ образования». Он содержит философское рассмотрение всего, что оказывает влияние на человека до его зачатия, во время нахождения в материнской утробе и с рождения до двадцати пяти лет — к этому времени характер человека окончательно складывается. Он будет охватывать воспитание человека, взятое в более широком плане, нежели у моих предшественников в этом жанре. Ж.-Ж. Руссо не осветил в своем «Эмиле» и десятой доли этой обширной темы, но даже несмотря на это его книга изменила лицо цивилизации. С тех пор как женщины из высших сословий стали сами кормить грудью[229] своих детей, развились и другие чувствительные стороны. Все, что выиграла Семья, обернулось потерей для Общества. А поскольку новое законодательство разбило семью, перед злом во Франции открылось большое будущее. Я отношусь к числу тех, кто рассматривает новшества, введенные Ж.-Ж. Руссо, как большое несчастье: он как никто другой толкнул нашу страну к лицемерной системе, процветающей в Англии, которая постепенно вытесняет наши чудесные обычаи; здравомыслящие люди должны, вопреки разглагольствованиям нескольких слепых подражателей английской и женевской школы, мужественно противостоять ей. Протестантизм, развернувшийся во всю мощь, гол, как его храмы, и мерзок, как иксы в задаче.

В двадцать пять лет мужчины обычно женятся, хотя при нынешнем положении общественных познаний брачным возрастом, за редким исключением, следовало бы считать тридцать лет. Поэтому естественный порядок вещей и идей требует, чтобы вторым произведением стала «Физиология брака». Я выпустил его, дабы узнать, можно ли набраться смелости и обнародовать другие мои теории.

Третий этюд — «Патология общественной жизни, или Математические, физические, химические и трансцендентные размышления о проявлениях умственных способностей во всех формах, какие они приобретают в обществе, будь то в форме крова и пищи, будь то в форме походки и речи, и т. д.» (примерно в тридцати). Человек так или иначе вырос. Он является обособленным существом, с единственным или не единственным в своем роде нравом; он женился, начинается его двойная жизнь, он подчиняется всем прихотям, которые подсказывает ему общество, всем его негласным законам, установленным не королями и властями предержащими, не оппозицией и не министрами, и эти негласные законы неукоснительно выполняются: он носит одежду, он живет в доме, он говорит, он ходит, он ест, он ездит верхом или в карете, он курит, он пьет и протрезвляется, он подчиняется установленным незыблемым правилам; мода вносит в них незначительные изменения, усложняет или упрощает некоторые вещи, но, как правило, не отменяет их. Разве привести в систему принципы этого образа жизни, найти его философское выражение, подметить его слабые стороны не является задачей огромной важности? Название моего труда, на первый взгляд странное, основано на наблюдении, которое сделали и я, и Брийа-Саварен. Общественное мнение побуждает нас предаваться излишествам, чрезмерно увеличивая наши нужды и потребности, чересчур изощряя наши вкусы; подобная невоздержанность оборачивается ранами и болезнями, таким образом, в нас не остается ничего, что бы не было подвержено влиянию общества. Поэтому я позаимствовал заглавие своего труда из медицинской науки. Там, где нет физической болезни, есть болезнь моральная. Отсутствие той или иной вещи, невозможность достичь поставленной цели, а также незнание законов, определяющих общественное мнение, приводят к тому, что человек страдает, ибо тщеславие его уязвлено. Вы можете увидеть, как миллионер тратит двадцать тысяч франков в год на содержание конюшни и при этом ездит в жалкой развалюхе на наемных лошадях. «Патология общественной жизни» находится в печати[230] и выйдет в свет в конце 1839 года, она является полной Антропологией[231], которой так не хватает ученому и литературному миру, высшему свету и семейному очагу.

Четвертый этюд — «Монография о добродетели»; замысел этого произведения появился давно, но книга, по всей вероятности, появится не скоро; само название достаточно говорит о важности сего труда, в котором я уподобляю добродетель растению, имеющему много видов и подчиняющемуся ботаническим законам Линнея[232]. «Аналитические этюды» были бы неполными, если бы, рассмотрев, как общественный человек становится тем, что он есть, как он ведет себя в семейной жизни и как он выглядит со стороны, я не попытался определить законы нравственного сознания, которое нимало не похоже на сознание природное.

Издатель, которому из-за бельгийских контрафакций пришлось изменить цену и формат книг, способствовал тем самым успеху обеих «Физиологий» и печатает сейчас «Патологию общественной жизни», куда, дабы она не была неполной, войдет и «Трактат о современных возбуждающих средствах». Но издатель считает, что этот трактат дополняет «Физиологию вкуса», и желает присовокупить его к ней, несмотря на то, что это кусок из «Патологии общественной жизни». Несколько отрывков из нее, таких как «Теория походки» и «Трактат о нарядах»[233], уже опубликованы. Я надеюсь, эти частичные публикации нисколько не помешают скорому выходу в свет произведения, изобилующего теориями и трактатами обо всех общественных хлопотах, которые украшают или омрачают нашу жизнь; но я считаю мое произведение столь нужным, что в эпоху, когда всякий человек в той или иной степени барышник, я не отдам мои «Основы лечения лошадей» за «Коринну»[234], и в эпоху, когда слово обрело невиданную силу, я не променяю мое «Бережное отношение к голосовым связкам и перечень голосов» на «Рене»[234].

Эта преамбула, весьма себялюбивая и страдающая заразной болезнью, известной под именем РЕКЛАМЫ, все же необходима, дабы объяснить наглую самоуверенность данного приложения, смело поданного на десерт после любимой книги, ставшей праздником для читателей, как одна из тех трапез, о которых, по мнению знаменитого автора, полагается говорить: «Il у a vraiment nopces et festins», непременно произнося звук «р»[235].

Де Бальзак.

Трактат о современных возбуждающих средствах

Всякое излишество, затрагивающее слизистую оболочку, сокращает жизнь.

7-я аксиома

§ I. Постановка вопроса

Потребление пяти субстанций, открытых в последние два столетия и вошедших в наш обиход, в последние годы так выросло, что грозит неузнаваемо изменить облик современных обществ. Эти пять субстанций таковы:

1. Водка или спирт, основа всех ликеров, которые появились в последние годы царствования Людовика XIV и были изобретены, дабы согреть его зябкую старость.

2. Сахар. Эта субстанция лишь недавно[236] появилась на столе у народных масс, поскольку французская промышленность научилась производить ее в больших количествах и продавать по той цене, которую он имел, пока не стал редкостью и не вырос в цене. Эта цена, конечно, еще уменьшится, несмотря на старания налоговой администрации, которая только и ждет, чтобы обложить ее налогом.

3. Чай, известный уже полсотни лет[237].

4. Кофе. Хотя арабы открыли его давно, в Европе это возбуждающее средство получило широкое распространение с середины восемнадцатого века.

5. Табак, употребление которого посредством сожжения стало всеобщим и чрезмерным только с тех пор, как во Франции воцарился мир.

Прежде всего рассмотрим вопрос с самой возвышенной точки зрения.

Какую-то часть своей силы человек тратит на удовлетворение той или иной из своих нужд; отсюда вытекает ощущение, которое мы называем удовольствием; оно бывает различным и зависит от темперамента и от климата. Наши органы — распорядители наших удовольствий. Почти у всех органов двойное предназначение: они воспринимают субстанции, вводят их в наш организм, а затем возвращают их обратно, целиком или частично, в той или иной форме, в общее хранилище, землю или атмосферу — арсенал, где все создания черпают свои неокреативные силы. В этих нескольких словах заключается вся химия человеческой жизни. Ученые не пойдут дальше этой формулы. Вы не найдете ни одного чувства, к какой бы области оно ни относилось (а под чувством следует понимать весь его механизм), которое не подчинялось бы этому правилу. Всякое излишество основано на удовольствии, которое человек хочет получать вновь и вновь, не считаясь с незыблемым законом, установленным природой. Чем меньше силы расходует человек, тем больше он тяготеет к излишествам, ибо мысль неудержимо влечет его к ним.

I. Для человека жить в обществе — значит более быстро или менее быстро растрачивать себя.

Отсюда следует, что чем дальше продвинулось общество по пути цивилизации и чем спокойнее его жизнь, тем больше оно предается излишествам. Для иных людей мирная жизнь пагубна. Быть может, именно это внушило Наполеону мысль о том, что «война — состояние естественное»[238].

Чтобы поглотить, всосать, разложить на части, усвоить, после чего вернуть или воссоздать какую-нибудь субстанцию — операции, которые являют собой механизм всякого без исключения удовольствия, — человек направляет свою силу или часть ее в тот орган или органы, которые управляют любимым удовольствием.

Природа требует, чтобы все органы принимали одинаковое участие в жизни человека, меж тем как общество обостряет у людей жажду того или иного удовольствия, а удовлетворение этой жажды приводит к сосредоточению в том или ином органе большой части, а часто даже и всей силы; эти приливы силы происходят в ущерб всем остальным органам и обделяют их ровно настолько, сколько потребляют органы-лакомки. Отсюда болезни и, в конечном счете, сокращение жизни. Эта теория страшна в своей достоверности, как все теории, основанные на фактах, а не выдвинутые априори. Постоянная умственная деятельность вызывает усиленную работу мозга, сила сосредоточивается там, растягивает его нежную оболочку, обогащает его пульпу: но она так сильно опустошает нижний этаж, что гениального человека подстерегает болезнь, благопристойно именуемая в медицине фригидностью[239]. Напротив того, если вы проводите свою жизнь у ножек диванов, на которых возлежат бесконечно очаровательные женщины, если вы отважно влюбляетесь, то станете тупым, как монах-францисканец[240]. Ум теряет способность подниматься в высокие сферы познания. Истинная сила находится между этих двух излишеств. Ведя разом жизнь умственную и любовную, гениальный человек умирает, как умерли Рафаэль и лорд Байрон[241]. Целомудренный человек умирает от избытка работы, так же как сластолюбец от беспутства; но такого рода смерть — чрезвычайная редкость. Злоупотребление табаком, кофе, опиумом и водкой вызывают серьезные нарушения и приводят к ранней смерти. Орган, который беспрерывно раздражают, без конца пичкают, гипертрофируется: он разрастается до ненормальных размеров, страдает и разрушает организм, который в конце концов не выдерживает и гибнет.

По нынешним законам всяк сам себе хозяин. Но если граждане, имеющие право быть избранными, так же как и пролетарии[242], которые читают эти строки, полагают, что причиняют зло одним себе, когда дымят, как буксирное судно, или пьют, как Александр[243], то они, как ни странно, ошибаются; их поведение губит потомство и влечет за собой вырождение, что приводит к опустошению страны. Одно поколение не имеет права вредить другому.

II. Питание — это продолжение рода.

Прикажите высечь эту аксиому золотыми буквами у вас в столовых. Странно, что Брийа-Саварен, потребовав от науки увеличения числа чувств за счет чувства продолжения рода[244], забыл отметить связь, которая существует между тем, что производит человек, и субстанциями, которые могут изменить условия его жизнедеятельности. С каким удовольствием я прочел бы у него следующую аксиому:

III. Те, кто едят рыбу, рождают девочек, те, кто едят мясо, рождают мальчиков, те, кто едят хлеб, рождают мыслителей.

Судьбы народа зависят от его пищи и диеты. Зерновые культуры создали народы художников. Водка погубила индейские племена. Я называю Россию автократией, держащейся на алкоголе. Кто знает, не явилось ли злоупотребление шоколадом одной из причин упадка испанской нации, которая в эпоху, когда был открыт шоколад, могла стать сильной, как Римская империя[245]. Табак уже расправился с турками, голландцами и угрожает Германии. Ни один из наших государственных мужей, которые обыкновенно больше заняты собой, нежели делами общественными, разве что считать за таковые их честолюбивые планы, их любовниц и их капиталы, не знает, куда идет Франция, неумеренно потребляя табак, употребляя сахар, картофель вместо пшеницы, водку и т. д.

Посмотрите, сколь различны колорит, очерк великих людей современности и великих людей ушедших эпох, а ведь великие люди — выразители своего поколения и нравов своего времени! Сколько мы встречаем разного рода загубленных талантов, сломленных первой же неудачей! Наши отцы — виновники нынешнего измельчания.

Вот результаты опыта, произведенного в Лондоне; за достоверность сведений поручились два человека, заслуживающих глубокого уважения: один из них — ученый, другой — политический деятель; этот опыт имеет отношение к интересующим нас вопросам.

С дозволения английского правительства трем приговоренным к смертной казни был предложен выбор: либо быть повешенными по обычаю этой страны, либо продолжать жить, питаясь при этом исключительно чаем, кофе или шоколадом, и ни в коем случае не принимать никакой другой пищи, какой бы природы она ни была, и не пить никакой другой жидкости. Эти чудаки согласились. Быть может, так поступил бы всякий осужденный. Поскольку продукты были разные и, следственно, давали разные шансы на спасение, преступники бросили жребий.

Человек, который питался одним шоколадом, умер через восемь месяцев.

Человек, который питался одним кофе, прожил два года.

Человек, который питался одним чаем, протянул целых три года.

Я подозреваю, что Ост-Индская компания добилась этого эксперимента в своих интересах.

Человек, питавшийся шоколадом, сгнил заживо, изъеденный червями. Члены его отмирали один за другим, как члены испанской королевской семьи.

Человек, питавшийся одним кофе, заживо сгорел, словно его испепелил огонь Гоморры. Из его останков можно было делать известь. Такое предложение поступило, но было отклонено как противоречащее бессмертию души.

Человек, питавшийся одним чаем, исхудал и стал почти прозрачным; он истаял, как свеча: тело его просвечивало; филантроп мог поставить лампу позади него и читать «Таймс». Более смелый опыт англичане сочли неподобающим.

Я не могу не отметить, сколь филантропическим поступком является использование осужденного на смерть для научных опытов, вместо того чтобы просто отрубить ему голову. Анатомические театры уже поставляют животный жир для производства свечей; стоит ли останавливаться на полпути? Пусть же осужденные на смерть будут отданы на растерзание не палачам, а ученым.

Во Франции был проведен опыт с сахаром.

Г-н Мажанди[246] кормил собак одним сахаром; результаты его опытов были обнародованы, так же как и то, какой ужасной смертью умерли бедные животные — друзья человека, они разделяют и его пороки (собаки азартны); но результаты этих опытов ничего не доказывают относительно людей.

§ II О водке

Виноград первым открыл законы брожения — нового действия, которое под влиянием атмосферных условий совершается между его составными частями и после перегонки образует химическое соединение, содержащее спирт; с тех пор химия нашла его во многих ботанических продуктах. Вино, продукт, полученный непосредственно из винограда, — древнейшее возбуждающее средство: по заслугам и честь, мы ставим его на первое место. Впрочем, алкоголь нынче убивает больше всего народу. Раньше все боялись холеры. Водка — не менее грозный бич.

Какой гуляка не видел вокруг большого парижского рынка между двумя часами пополуночи и пятью часами утра пестрый человеческий ковер — это завсегдатаи винокуров, чьим убогим лавчонкам далеко до дворцов, построенных в Лондоне для потребителей, отдающих себя на потребу, но где происходит то же самое. Это именно ковер. Лохмотья и лица сливаются между собой, и уже непонятно, где кончаются лохмотья и начинается плоть, где колпак, а где нос; часто лицо грязнее, чем рваное белье, которое торчит из-под верхнего платья; так выглядят эти невзрачные, с ввалившимися глазами, хилые, поседевшие, иссиня-бледные, искореженные водкой чудища. Эти люди плодят жалких выродков, которые либо гибнут, либо превращаются в жутких оборвышей — парижских беспризорников. Стойки винных лавок порождают тщедушные существа, которые составляют рабочий люд. Парижские девушки загублены злоупотреблением спиртными напитками.

Я был бы недостойным наблюдателем, если бы не уделил должного внимания результатам опьянения. Я должен был изучить наслаждения, которые прельщают народ и которые, скажем прямо, прельстили Шеридана, потом Байрона и tutti quanti[247]. Дело было нелегкое.

Как человек, пьющий воду и, быть может, закаленный многолетней привычкой к кофе, я ринулся в атаку на вино, но оно не оказывает на меня ни малейшего воздействия, сколько бы я ни выпил, в зависимости от вместимости моего желудка. Я дорогой сотрапезник. Зная эту мою особенность, один из моих друзей захотел сокрушить мою непорочность. Я никогда не курил. Он надеялся одержать победу благодаря этим первым дарам, принесенным на алтарь diis ignotis[248]. Итак, в 1822 году, в один из дней, когда в Итальянской опере давали спектакль, мой друг бросил мне вызов в надежде заставить меня забыть о музыке Россини и голосах Цинти, Левассера, Бордоньи и Паста и уложить на диван, который привлекал его взгляды еще во время десерта и на который он в конце концов улегся сам. Семнадцать пустых бутылок стали свидетелями его поражения. Он заставил меня выкурить две сигары[249], и, спускаясь по лестнице, я почувствовал воздействие табака. Мне показалось, будто ступени прогибаются у меня под ногами, но я держался довольно-таки прямо и благополучно добрался до кареты; серьезный и не расположенный к беседам, я отправился в театр. В карете я почувствовал себя как в пекле, открыл окошко, и тут свежий воздух окончательно «ударил мне в голову» — это выражение пьяниц. Перед глазами у меня все плыло. Ступени лестницы оперного театра еще сильнее прогибались у меня под ногами, чем ступени дома, где я был в гостях; но я без всяких приключений поднялся на балкон и занял свое место. Я не мог поручиться, что нахожусь в Париже среди ослепительного общества, ни туалетов, ни лиц которого я пока не различал. Душа моя была пьяна. То, что я слышал из увертюры к опере «La Gazza»[250], было фантастическими звуками, которые льются с небес, достигая слуха женщины, находящейся в молитвенном экстазе. Музыкальные фразы долетали до меня сквозь сверкающие облака, лишенные недостатков, свойственных творениям смертных, и полные божественного совершенства, запечатленного вдохновенным художником. Оркестр представлялся мне большим инструментом, где совершалась какая-то работа, но я не мог уловить ни ритма, ни механизма ее, смутно различая манжеты басов, взмахи смычков, золотые изгибы тромбонов, кларнеты, отдушины труб, но совсем не различая людей. Только одна или две напудренные неподвижные головы да два надутых гримасничающих лица тревожили меня. Я дремал.

«От этого господина идет винный дух», — тихо сказала дама, которая часто задевала своей шляпкой мою щеку и которую я, сам не замечая, также часто задевал щекой.

Признаюсь, я был уязвлен.

«Нет, сударыня, — возразил я, — это дух музыки». Я вышел, держась подчеркнуто прямо, с холодным спокойствием человека, которого не ценят, и потому он удаляется, вселяя в недоброжелателей опасение, что они травят непризнанного гения. Дабы доказать этой даме, что я не имею привычки выпивать и исходящий от меня запах — не более чем досадное недоразумение, совершенно чуждое моим нравам, я вознамерился отправиться в ложу госпожи герцогини де... (сохраним ее имя в тайне), чью прелестную, утопающую в перьях и кружевах головку я завидел издали и так удивился ее немыслимому головному убору, что желание проверить, действительно ли все это сооружение находится у нее на голове или это какой-то обман зрения, получившего на несколько часов особый дар видеть все в причудливом свете, неудержимо повлекло меня к ней.

«Когда я буду там, — подумал я, — подле элегантной знатной дамы и ее жеманной и притворно добродетельной подруги, никому и в голову не придет заподозрить меня в том, что я под хмельком; видя меня в обществе столь достойных дам, все примут меня за важную особу». Но я все еще блуждал по нескончаемым коридорам Итальянской оперы в поисках этой проклятой ложи, когда спектакль закончился и толпа, хлынувшая к выходу, прижала меня к стене. Этот вечер, несомненно, был одним из самых поэтических в моей жизни. Я никогда не видел столько перьев, столько кружев, столько красивых женщин, столько окошек, через которые любопытные и воздыхатели заглядывают в ложу. Я никогда не обнаруживал столько энергии, никогда не проявлял столько характера, я бы даже сказал, упрямства, если бы не уважение, с каким надо относиться к самому себе. Стойкость голландского короля Вильгельма[251] в бельгийском вопросе не может сравниться с упорством, какое я выказывал, поднимаясь на цыпочки и сохраняя на лице приветливую улыбку. Однако порой меня охватывали приступы ярости, в иные мгновения на глазах у меня выступали слезы. Эта слабость ставит меня ниже голландского короля. Кроме того, меня терзали ужасные подозрения, когда я представлял себе, что эта дама может обо мне подумать, если не увидит меня в обществе герцогини и ее подруги; но я утешался мыслью о презрении ко всему роду человеческому. Тем не менее, я был неправ. В тот вечер в Итальянской опере собралась славная компания. Все были со мной весьма предупредительны и старательно уступали мне дорогу. Наконец одна очень красивая дама, выходя, взяла меня под руку. Такой честью я обязан был Россини, сказавшему мне несколько лестных слов, которых я не помню, но которые, верно, были замечательно остроумны: он такой же превосходный собеседник, как и музыкант. По-моему, эта дама была герцогиня, а может быть, и капельдинерша. Воспоминание мое очень смутно, и я думаю, что это скорее была капельдинерша, чем герцогиня. Однако у нее были перья и кружева. Опять перья и опять кружева! Короче говоря, я оказался в своей карете; кроме всего прочего, этому способствовало то, что мой кучер находился в столь же удручающем состоянии, что и я, и уснул в одиночестве на площади перед театром. Шел проливной дождь, но я не помню, чтобы на меня упала хоть капля. Впервые в жизни я вкусил одно из самых острых, самых фантастических удовольствий, я познал неописуемый восторг, неземное наслаждение, которое испытываешь от езды по Парижу в половине двенадцатого ночи, мчась среди уличных фонарей, видя, как мелькают мириады магазинов, огней, вывесок, лиц, кучек людей, женщин под зонтиками, ярко освещенных перекрестков, темных площадей, замечая сквозь струи ливня тысячу вещей, которые, кажется, где-то видел днем, но на самом деле не видел никогда. И снова перья, и снова кружева! Даже в кондитерских!

В тот день я хорошо понял, в чем прелесть опьянения. Опьянение набрасывает покров на реальную жизнь, заглушает сознание тягот и горестей, позволяет сбросить груз мыслей. Мне стало понятно, чем оно привлекало великих гениев и почему народ предается пьянству. Вместо того чтобы возбуждать мозг, вино его одурманивает. Будучи далеко от того, чтобы вызывать приток силы от желудка к голове, вино после первой же выпитой бутылки притупляет вкусовые ощущения, каналы пресыщаются, вкус отбивается, и пьяница уже не может различить качество поданных напитков. Алкоголь проник в организм и частично перешел в кровь. Итак, запомните следующую аксиому:

IV. Опьянение — кратковременное отравление.

Постоянно возвращаясь к этой отраве, пьяница в конце концов изменяет природу своей крови, он замедляет ее ток, разрушая ее основные элементы или портя их, и они приходят в такое расстройство, что большинство пьяниц теряет способность к продолжению рода, либо их испорченная кровь приводит к тому, что у них рождаются дети, больные водянкой мозга. Не забудьте, что на следующий день после оргии, а часто уже в конце ее, пьяницу мучает смертельная жажда. Эта жажда, совершенно очевидно происходящая от истощения желудочных соков и слюноотделительных желез, может служить доказательством справедливости наших выводов.

§ III. О кофе

Относительно этого вещества сведения, сообщаемые Брийа-Савареном, далеко не полны[252]. Я могу кое-что добавить к тому, что он говорит о кофе, ибо пью этот напиток очень часто и могу наблюдать его действие в широком масштабе. Кофе — внутренний жар. Многие люди считают, что кофе придает остроты уму, но все могли убедиться, что зануды, выпив его, становятся еще занудливее. Наконец, хотя бакалейные лавки открыты в Париже до полуночи, иные авторы не становятся от этого остроумнее.

Как совершенно верно заметил Брийа-Саварен, кофе убыстряет ток крови, заставляет бить ключом духовные силы; возбуждение ускоряет переваривание пищи, прогоняет сон и позволяет дольше поддерживать умственную деятельность. Я позволю себе внести в эту статью Брийа-Саварена изменения, основанные на личном опыте и наблюдениях нескольких великих умов.

Кофе воздействует на диафрагму и на мышцы желудка, а оттуда его воздействие распространяется до самого мозга, причем столь незаметно, что ускользает от всякого анализа; тем не менее можно предположить, что нервный флюид — проводник электричества, которое эта субстанция освобождает, находя его в нас и приводя в действие. Его власть над нами не является ни постоянной, ни безраздельной. Россини проверил на себе воздействие кофе, уже известное мне по собственному опыту.

«Кофе, — сказал он мне, — хватает на пятнадцать — двадцать дней, к счастью, это ровно столько, сколько нужно, чтобы сочинить оперу».

Это правда. Но можно продлить время, в течение которого человек наслаждается благотворным воздействием кофе. Это умение столь необходимо многим людям, что не стоит пренебрегать описанием способа достигнуть желаемого результата.

Все вы, замечательные люди, свечи, начинающие гореть с головы, подходите и слушайте евангелие бдений и умственного труда!

I. Кофе, растертый по-турецки, вкуснее, нежели кофе, размолотый в мельнице[253].

Во многих механических вещах, имеющих целью доставить человеку наслаждение, жители Востока стоят гораздо выше европейцев: их созерцательность, родственная привычке жаб, которые подолгу сидят без движения, раскрыв свои золотые, словно два солнца, глаза на природу, позволила им увидеть в действительности то, что мы познаем путем научного анализа. Пагубная основа кофе — танин, вредное вещество, пока еще недостаточно изученное химиками. Когда оболочка желудка подвергается воздействию танина или когда дубильные свойства кофе из-за частого употребления притупили ее чувствительность, она перестает резко сжиматься, а именно этого добиваются труженики. Отсюда, если любитель не отказывается от кофе, происходят серьезные сбои в работе. В Лондоне живет человек, которого неумеренное употребление кофе скрутило так, что он стал корявым, как старый подагрик. В Париже я знал одного гравера, которому понадобилось пять лет, чтобы излечиться от того состояния, до которого его довело пристрастие к кофе. Наконец, недавно один художник — его звали Шенавар[254] — просто-напросто заживо сгорел. Он заходил в кафе, как рабочий заходит в кабачок, — то и дело. Любители кофе поступают так же, как все люди, охваченные какой-либо страстью; они идут все дальше и дальше и, как у Николе[255], поднимаются все выше и выше, вплоть до злоупотребления. Раздробляя кофейные зерна, вы распыляете их на странных форм молекулы; аромат при этом выделяется, а танин остается в них. Вот почему итальянцы, венецианцы, греки и турки могут без всякой опасности для себя непереставая пить кофе, который французы презрительно называют кофеек. Такой кофе пил Вольтер.

Итак, запомните следующее. Кофе состоит из двух веществ: первое — экстрактивное вещество, легко растворяющееся в холодной или горячей воде, оно проводник аромата; второе — дубильное вещество, хуже растворяющееся в воде и медленно и с трудом отделяющееся от ареолы, окружающей молекулу. Отсюда следующая аксиома:

V. Оставлять кофе в контакте с кипящей водой, особенно надолго, — ересь; готовить его на воде с кофейной гущей — значит подвергать свой желудок и другие органы дублению.

II. Если говорить о кофе, приготовленном с помощью бессмертного кофейника способом де Беллуа, а не дю Беллуа[256] (тот, чьим размышлениям мы обязаны этой экуменической методе, доводился кузеном кардиналу и, как и он, происходил из древнего знатного рода маркизов де Беллуа), то кофе имеет больше крепости, когда его заливают холодной водой, чем тогда, когда его заваривают кипятком. Это второй способ усиливать его воздействие.

Когда вы размалываете кофе, оно выделяет разом аромат и танин, что услаждает вкус и возбуждает нервное сплетение, которое воздействует на тысячи клеток мозга.

Таким образом, есть две ступени: дробленый кофе по-турецки и молотый кофе.

III. От того, сколько кофе насыпано в верхний сосуд, от того, сильно ли его растирают, и от того, сколько налито воды, зависит крепость кофе, что являет собой третий способ приготовления кофе.

Таким образом, в течение более или менее долгого времени — одной, самое большее двух недель — вы можете добиться возбуждения с помощью одной, потом двух чашек дробленого кофе, заваренного кипящей водой, постепенно повышая его крепость.

Еще неделю вы заливаете кофе холодной водой, размалываете кофе, растираете порошок и уменьшаете количество воды, тем самым снова добиваясь той же дозы умственной энергии.

Когда вы мельче всего растерли порошок и налили меньше всего воды, вы увеличиваете дозу, выпивая две чашки, потом иные буйные головы доходят до трех чашек. Это помогает продержаться еще несколько дней.

Наконец я открыл ужасный и жестокий способ, который могу посоветовать только людям чрезвычайно могучим, с черными жесткими волосами, с кожей охряно-красного цвета, с сильными руками, с крепкими, как столбы балюстрады на площади Людовика XV, ногами. Речь идет об употреблении натощак молотого кофе, растертого холодного ангидрида (химический термин, обозначающий полное или почти полное отсутствие воды). Кофе попадает к вам в желудок, который, как вы знаете от Брийа-Саварена[257], является бархатистым изнутри мешочком, покрытым сосочками и бугорочками; в желудке у вас пусто, и он набрасывается на эти нежные сладостные стенки, занимая место пищи, алчущей их соков; он вытягивает соки, он заклинает их, как прорицательница заклинает своего бога, он не жалеет эти чудные стенки, как возчик, который нещадно хлещет резвых коней; нервные сплетения воспаляются, они горят, и искры от них летят до самого мозга. С этого мгновения все приходит в движение: мысли строятся, как батальоны наполеоновской армии перед боем, и тут на самом деле разыгрывается сражение. Воспоминания, развернув знамена, устремляются в атаку; легкая кавалерия сравнений скачет галопом; артиллерия логики спешит на помощь со своими орудиями и зарядными картузами; остроты летят как стрелы; появляются образные выражения; бумага испещряется чернилами, ибо бдение начинается и кончается потоками черной жижи, как битва — черным порохом.

Я посоветовал питье, приготовленное этим способом, одному моему другу, который хотел во что бы то ни стало закончить к следующему утру обещанную работу; он решил, что отравился, слег и не вставал с постели, словно новобрачная. Он был высокий, с редкими светлыми волосами; стенки желудка у него были тонкие, как бумага. Мне не хватило наблюдательности.

Когда вы дошли до того, что стали пить кофе натощак в виде насыщенных эмульсий, и когда даже это не помогает, то если вы осмелитесь продолжать, с вас будет катиться пот градом, вами овладеет нервная слабость, сонливость. Я не знаю, что будет дальше: мудрая природа посоветовала мне остановиться, ведь я не приговорен к немедленной смерти. Пора подумать о диетической пище, перейти на молочные продукты, есть цыплят и телятину, наконец, сделать передышку и вернуться к праздной, кочевой, ничтожной и растительно-паразитической жизни буржуа, удалившихся от дел.

Состояние, в которое приводит вас кофе, приготовленный по вышеописанному рецепту и выпитый натощак, — нервное возбуждение, родственное нервному возбуждению в приступе ярости: слова ударяют вам в голову, жесты выражают болезненное нетерпение; человек хочет, чтобы все шло, как задумано; он вспыльчив по пустякам; он становится непостоянен, как поэты, которых так бранят лавочники; он приписывает другим ясный ум, который имеет сам. Человеку умному нельзя появляться на людях и не следует никого подпускать к себе. Я открыл для себя это странное состояние духа, когда несколько раз приводил себя в возбуждение, каковое, за неимением работы, изливалось на окружающих. Друзья, которых я приехал навестить в деревню, видели меня сварливым и упрямым, заядлым спорщиком. На следующий день я признавал свою неправоту. Мы стали искать причину моего поведения. Мои друзья были крупными учеными, так что мы быстро поняли, в чем дело. Кофе властно требовал добычи.

Эти наблюдения не только справедливы и не подвержены никаким изменениям, кроме тех, которые связаны с различными идиосинкразиями, они согласуются с опытами многочисленных практиков, в число которых входит знаменитый Россини, один из людей, глубже всех изучивших законы вкуса, герой, достойный Брийа-Саварена.

НАБЛЮДЕНИЕ. У некоторых слабых натур кофе вызывает приток крови к мозгу; это безопасно, но вместо того, чтобы чувствовать прилив сил, эти люди хотят спать, поэтому они говорят, что кофе нагоняет на них сон. У этих людей могут быть быстрые ноги и луженый желудок, но они не приспособлены для умственных занятий. Два молодых путешественника, господа Комб и Тамизье[258], увидели, что абиссинцы по большей части бессильны: оба путешественника без колебаний отнесли это прискорбное явление на счет неумеренного потребления чрезвычайно крепкого кофе. Если эта книга попадет в Англию, то к английскому правительству есть просьба: решить этот серьезный вопрос на первом попавшемся осужденном, если только это не женщина и не старик.

Чай также содержит дубильное вещество, но оно имеет наркотические свойства; оно не оказывает влияния на мозг, но воздействует только на нервное сплетение и кишки, которые быстрее и лучше всасывают наркотические вещества. До сего дня способ приготовления чая не вызывает споров. Я не знаю, до какой степени воздействие чая зависит от того, сколько воды выливают любители чая себе в желудок. Если верить опыту англичан, он дает английскую мораль, бледных мисс, английское лицемерие и английское злословие; достоверно известно, что он приносит женщине морального вреда не меньше, чем физического. Там, где женщины пьют чай, любовь испорчена в своей основе; эти женщины бледные, болезненные, болтливые, скучные, любят поучать других. Некоторые могучие организмы крепкий чай в больших количествах раздражает и повергает в глубокую меланхолию; он пробуждает грезы, но не такие яркие, как опиум, ибо эти видения посещают вас в дымной и хмельной обстановке. Ваши мысли податливы, как дамы-блондинки. Ваше состояние — не крепкий сон, который отличает здоровые уставшие организмы, но какая-то смутная дрема, нечто вроде утреннего забытья. От чрезмерного употребления кофе, как и от чрезмерного употребления чая, кожа становится сухой и горячей. От кофе вас часто прошибает пот и мучает сильная жажда. У тех, кто им злоупотребляет, слюна очень скудная и густая.

§ IV. О табаке

Я недаром оставил табак напоследок, во-первых, это излишество появилось последним, и кроме того, оно преобладает над остальным.

Природа поставила нашим удовольствиям пределы. Боже меня упаси определять здесь боевые качества любви и задеть чувства почтенной публики; но неопровержимо доказано, что славу Геркулесу принес его двенадцатый подвиг[259], который сегодня, когда женщины гораздо больше страдают от дыма сигар, чем от огня любви, принято считать легендарным. Сладкое всем очень быстро приедается, даже детям. Злоупотребление крепкими напитками позволяет прожить не больше двух лет; злоупотребление кофе приводит к болезням, заставляющим с ним распроститься. Что до курения, то человеку кажется, что он может курить до бесконечности. Но он заблуждается. Заядлый курильщик Бруссе[260] обладал геркулесовой силой; если бы он столько не работал и столько не курил, он бы дожил до ста лет: недавно он умер, и учитывая его циклопическое сложение, можно сказать, что он умер во цвете лет. Наконец, один денди, грешивший табакопоклонничеством, как богу, получил заражение глотки, и поскольку удалить ее было совершенно невозможно, скончался.

Поразительно, что Брийа-Саварен, назвавший свою книгу «Физиология вкуса» и прекрасно показавший, какую роль играют в услаждении нашего вкуса носовая и ротовая полости, забыл включить в нее главу о табаке.

Табак долгое время потребляли носом, прежде чем стали потреблять ртом; он воздействует на парные органы, которые чудесным образом отметил у нас Брийа-Саварен: нёбо, прилегающие к нему области и носовую полость. В то время, когда знаменитый профессор сочинял свою книгу, табак, действительно, еще не завоевал все слои французского общества, как это происходит сегодня. В течение целого столетия его потребляли не столько в виде дыма, сколько в виде порошка, а сегодня сигара отравляет общество. Никто никогда не подозревал, как сладостно быть дымоходом.

Поначалу курение табака вызывает сильное головокружение; у большей части неофитов оно вызывает обильное слюноотделение, а также тошноту и рвоту. Несмотря на такое поведение возмущенной природы, табакопоклонник не сдается, он старается привыкнуть. Тяжкое ученье длится иногда несколько месяцев. Курильщик в конце концов одерживает Митридатову победу[261] и испытывает райское блаженство. Как еще можно назвать воздействие табака? Бедняк ни секунды не сомневается, что ему выбрать: хлеб или курево; молодой человек, не имеющий в кармане ни единого су, целыми днями слоняющийся по бульварам и заставляющий любовницу трудиться день и ночь, также без колебаний выбирает сигару; корсиканский бандит, которого вы встречаете в неприступных скалах или на далеко просматривающейся отмели, готов избавить вас от вашего врага за фунт табаку. Люди, облеченные властью, признаются, что сигары утешают их в самых больших несчастьях. Денди ни за что не расстался бы с сигарой, даже ради любимой женщины, как каторжник предпочел бы остаться на галерах, если бы ему там давали вволю табаку! Какую же силу имеет над нами это удовольствие, за которое царь царей отдал бы половину своих владений и которое прежде всего утешает несчастных? Я отрицал это наслаждение и выдвигал следующую аксиому:

VI. Курить сигару — значит курить огонь.

Ключом от этого сокровища я обязан Жорж Санд[262]. Но я допускаю только индийский кальян или персидское наргиле. Воистину в материальных наслаждениях восточные люди стоят гораздо выше нас.

Индийский кальян, как и персидское наргиле, — очень элегантный аппарат, он радует глаз причудливыми и волнующими формами, которые дарят тому, кто им пользуется, своего рода аристократическое превосходство в глазах изумленного буржуа. Это пузатый, как японский кувшин, сосуд с глиняным стаканчиком наверху; в глиняном стаканчике сгорают табак, пачули, — вещества, дым которых вы вдыхаете, ибо можно курить многие ботанические продукты, одни привлекательнее других. Дым проходит через тонкие кожаные трубки длиной в несколько локтей, расшитые шелковыми и серебряными нитями; мундштуки их погружены в сосуд, на дно которого налита душистая вода, куда спускается трубка из более высокой трубы. Вы вдыхаете дым, который проходит через воду и достигает вас посредством того, что природа не терпит пустоты. Проходя через эту воду, дым оставляет в ней весь свой смрад, освежается, становится душистым, не теряя основных качеств, которые производит обугливание растения, он поступает в тонкие спирали кожаных трубок и приходит к вашему нёбу, как юная дева на ложе к своему супругу, чистая, благоухающая, сверкающая белизной, желанная. Этот дым услаждает ваши вкусовые органы, он напитывает их и поднимается к мозгу, как мелодичные, благоухающие ладаном молитвы — к божеству. Вы лежите на диване без дела, но вы заняты, вы размышляете без устали, вы пьяны без вина, без отвращения, без сладкой отрыжки, которую дает шампанское, без нервной усталости, которую вызывает кофе. Ваш мозг обретает новые способности, вы уже не чувствуете костлявого и тяжелого свода вашего черепа, вы витаете в мире фантазии, вы гоняетесь за вашими порхающими видениями, как дитя бегает с сачком по зеленому лугу за стрекозами, вы видите их в самом соблазнительном обличье, и вам хочется немедля их осуществить. Самые радужные надежды уже не кажутся вам несбыточными, они обрели плоть и прыгают, как стайка Тальони, да с какой грацией! Вам это знакомо, курильщики! Зрелище это украшает природу, все жизненные трудности отступают, жизнь легка, рассудок ясен, все предстает нам в розовом свете, но — странное дело — театральный занавес падает, как только гаснет кальян, сигара или трубка. Какой ценой вы добились этого райского наслаждения? Посмотрим. То, что мы увидим, равным образом относится к кратковременному воздействию водки и кофе.

У курильщика перестает выделяться слюна. А если не перестает, то совершенно изменяется, превращаясь в более густую массу. Наконец, если он никогда не выплевывает слюну, то тем самым засоряет сосуды, закупоривает или уничтожает вкусовые сосочки, сливные трубы, хитроумные бугорочки, восхитительный механизм работы которых относится к области, исследуемой Распаем[263] с помощью микроскопа, и описания которых, совершенно, на мой взгляд, необходимого, я жду с нетерпением.

Путь различных слизистых выделений, чудесной пульпы, расположенной между кровью и нервами, — одна из самых хитроумных человеческих циркуляций, придуманных великим часовым мастером[264], которому мы обязаны изобретательной шуткой по имени Человечество. Посредник между кровью и главным ее продуктом, на котором зиждется будущее рода человеческого, эти слизистые выделения так важны для внутренней гармонии нашего организма, что сильные переживания вызывают в нас острую нужду в них, дабы выдержать удар по некоему неведомому центру. Наконец, они так нужны в жизни, что все те, кто пришел в большую ярость, могут вспомнить, как у них вдруг пересыхало в горле, сгущалась слюна и как она потом медленно возвращалась в обычное состояние. Это явление так сильно меня поразило, что я захотел проверить его в области самых ужасных впечатлений. Я загодя добился приглашения на ужин в обществе людей, которых приличия делают изгоями[265]: начальника сыскной полиции и палача Парижского королевского суда, впрочем, оба они являются гражданами, избирателями и имеют такие же права, как все прочие французы.

Знаменитый начальник сыскной полиции сказал мне, что всем без исключения преступникам, которые прошли через его руки, требовалось от недели до месяца, чтобы у них восстановилось нормальное слюноотделение. Позже всех это наступало у убийц. Заплечных дел мастер никогда не видел, чтобы преступник перед казнью сплевывал, начиная с того момента, когда он приходил, чтобы подготовить его к казни.

Позвольте мне привести случай, который рассказал мне сам командир корабля, где он произошел, и который является еще одним доказательством.

На одном королевском фрегате перед революцией произошла кража. Поскольку фрегат был в открытом море, все понимали, что преступник находится на борту. Несмотря на самый строгий обыск, несмотря на то, что на корабле все живут одной семьей и знают все друг о друге, ни офицеры, ни матросы не могли отыскать вора. Его искала вся команда. Когда капитан и его помощники отчаялись найти преступника, старший помощник сказал: «Завтра утром я скажу, кто вор».

Все очень удивились. Наутро старший помощник выстроил всю команду на палубе и объявил, что будет искать преступника. Он приказал всем подставить руку и насыпал каждому на ладонь немного муки. Потом он велел матросам увлажнить муку слюной и скатать из нее шарик. Один матрос не смог этого сделать: во рту у него не было слюны.

«Вот преступник», — сказал старший помощник капитану.

И он не ошибся.

Эти наблюдения и факты показывают, какую важность придает природа Слизи; излишки ее выделяются через органы вкуса, из слизи в основном состоит желудочный сок, этот ловкий химик, за которым никак не угонятся наши лаборатории. Медики скажут вам, что самые серьезные, самые долгие, самые тяжелые с первого дня болезни — те, которые связаны с воспалением слизистой оболочки. Наконец, ринит, именуемый в просторечии насморком, на несколько дней лишает нас самых драгоценных способностей, хотя является всего-навсего легким раздражением слизистых оболочек носа и мозга.

Во всяком случае, курильщик затрудняет эту циркуляцию, уничтожая ее сливную трубу, ослабляя деятельность сосочков или заставляя их поглощать закрывающие отверстие соки. Поэтому, пока курильщик курит, он все время как в дурмане. Курящие народы, такие, как голландцы, которые первыми в Европе пристрастились к курению, по большей части вялые и апатичные, население Голландии растет медленно. Рыба, соленья и очень крепкое туренское вино, вино из Вуврэ, которое голландцы потребляют в избытке, борются с влиянием табака; но Голландия всегда будет принадлежать первому же завоевателю; она держится только благодаря зависти других государств, которые никогда не допустят, чтобы Франция прибрала ее к рукам. Наконец, курение или жевание табака имеет местные последствия, о которых также стоит упомянуть. Постепенно разрушается эмаль на зубах, десны распухают, из них начинает сочиться гной, который смешивается с пищей и отравляет слюну.

Турки, которые не знают меры в потреблении табака, ослабляя его воздействие выщелачиванием, рано утрачивают мужскую силу. Поскольку немного найдется турок, довольно богатых, чтобы владеть знаменитыми сералями, где они могут растрачивать свою юность, остается предположить, что главными причинами утраты способности к продолжению рода, когда тридцатилетний турок все равно что пятидесятилетний европеец, являются табак, опиум и кофе — эти три похожих возбуждающих средства. Климат тут не играет особенной роли: это не такие уж далекие от нас широты. Кроме того, способность к продолжению рода есть критерий жизненной силы и тесно связана с состоянием слизистых выделений.

В этом отношении я знаю один тайный опыт, который хочу обнародовать в интересах науки и государства. Одна очень милая дама любила своего мужа только тогда, когда он находился от нее на почтительном расстоянии, — случай чрезвычайно редкий и заслуживающий особого упоминания, — но не знала, как не подпускать его к себе, не нарушая власти Кодекса[266]. Муж ее был старым моряком, дымившим, как пароход... Она стала наблюдать за его любовными порывами и заметила, что в те дни, когда в силу каких-либо обстоятельств ее муж выкуривал меньше сигар, чем обычно, он был, как говорят ханжи, более любвеобилен. Она продолжала свои наблюдения и обнаружила, что перерывы в любви напрямую зависят от потребления табака. Пятьдесят сигар или сигарет (он доходил до такого количества) приносили ей спокойствие, тем более желанное, что моряк принадлежал к погубленному роду рыцарей старого режима. В восторге от собственного открытия, она позволила ему жевать табак — привычка, которой он когда-то ради нее пожертвовал. Через три года жевания табака, курения трубки, сигар и сигарет, вместе взятых, она стала одной из самых счастливых женщин в королевстве. У нее был супруг, но не было супружеских обязанностей.

«Привычка жевать табак обеспечивает нам власть над командой», — говорил мне один капитан корабля, отличающийся необычайной наблюдательностью.

§ V. Выводы

Власти вряд ли согласятся с этими соображениями относительно возбуждающих средств, которые они же нам и навязали; но мои взгляды обоснованны, и смею утверждать, что немцы во многом обязаны своим спокойствием трубке: она освобождает человека от излишней энергии. Налоговая служба по природе своей глупа[267] и вредна для общества, она готова ввергнуть страну в пучины слабоумия ради удовольствия перекладывать экю из одной руки в другую, как это делают индийские жонглеры.

В наши дни все слои обнаруживают наклонность к пьянству; моралистам и государственным мужам следует с ней бороться, ибо пьянство, в какой бы форме оно ни проявлялось, замедляет развитие общества. Водка и табак — серьезная угроза современному обществу. Посмотрев на лондонские дворцы, где пьют джин, начинаешь ценить общество трезвости.

Брийа-Саварен, одним из первых заметивший влияние того, что входит в рот человека, на человеческие судьбы, мог отстаивать пользу статистики и пытаться отвести ей достойное место, кладя ее в основу деятельности великих умов. Статистика должна стать бюджетом вещей, она может пролить свет на серьезные вопросы, которые ставят современные излишества относительно будущего народов.

Вино, это возбуждающее средство, распространенное в низших классах, содержит в себе вредные вещества; но ему хотя бы требуется какое-то время, в зависимости от телосложения, чтобы полностью уничтожить человека; случаи, когда оно оказывает свое губительное действие мгновенно, чрезвычайно редки.

Что касается сахара, то Франция долгое время была лишена его, и мне известно, что болезни легких, которые поражали поколение, родившееся между 1800 и 1815 годами, с частотой, удивлявшей медицинских статистиков, можно приписать этому лишению, меж тем как чрезмерное его употребление вызывает кожные болезни.

Несомненно, спирт, являющийся основой вин и напитков, которыми злоупотребляет большинство французов, кофе, который весьма способствует пробуждению патрицианских чувств, сахар, который содержит фосфоресцирующие вещества и флогистон и который потребляется в чрезмерных количествах, должны изменить условия продолжения рода, теперь, когда наука доказала, что рыбная диета влияет на потомство.

Власти, быть может, более безнравственны, чем случай, более порочны, приносят больше вреда обществу, чем Рулетка. Водка пагубна, и за ее продажей необходимо следить. Народы — большие дети, и политика должна была бы проявлять о них материнскую заботу. Питание народа в целом — огромная и самая пренебрегаемая часть политики, осмелюсь даже сказать, что она находится в младенческом возрасте.

Эти пять видов излишеств приводят к сходным результатам: жажда, пот, скудость слизистых выделений и, следственно, потеря способности к продолжению рода. Пусть же эта аксиома войдет в человеческую науку:

VII. Всякое излишество, затрагивающее слизистую оболочку, сокращает жизнь.

Человек обладает совокупностью жизненной силы, которая разделяется поровну между циркуляцией крови, слизи и нервной субстанции; когда же одна субстанция поглощает другую, человек на треть мертв. Наконец, дабы подвести итог, сформулируем аксиому:

VIII. Когда Франция посылает свою пятисоттысячную армию в Пиренеи, ей некого послать на Рейн. То же и с человеком.

1839 г.

notes

Примечания

Три трактата: «Трактат об элегантной жизни» (1830), «Теория походки» (1833) и «Трактат о современных возбуждающих средствах» (1839) — должны были, по замыслу Оноре де Бальзака (1799—1850), составить вместе большое сочинение под названием «Патология общественной жизни», посвященное исследованию физических и нравственных недугов, обрушивающихся на человека в обществе (первое упоминание о нем встречается уже в выпущенной в самом конце 1829 г. книге «Физиология брака»). «Патология», в свою очередь, была призвана занять свое место в «Аналитических этюдах» наряду с «Анатомией образования», «Физиологией брака» и «Монографией о добродетели». Порядок расположения этих текстов должен был соответствовать развитию отдельного человека: сначала учеба, затем женитьба, затем борьба с превратностями общественной жизни и постижение законов поведения в свете, затем — путь к добродетели. Однако ни «Анатомия образования», ни «Монография о добродетели» написаны не были, хотя Бальзак не однажды намеревался за них взяться. Не успел Бальзак и выпустить под одной обложкой три трактата, упомянутые в начале нашей заметки, однако в предисловии к «Трактату о современных возбуждающих средствах» он недвусмысленно выразил свое намерение включить их в «Патологию общественной жизни». Французские исследователи, публикаторы новейшего научного издания «Человеческой комедии», выполнили его волю; по изданию (Balzac H. La Comédie Humaine. T. 1—12. P., 1976—1981 (Bibliothèque de la Pléiade)), где воспроизведены тексты первых (и единственных прижизненных) изданий трактатов с учетом рукописной правки Бальзака, выполнены переводы в настоящем издании.

В примечаниях использованы комментарии Р. Фортассье (Balzac H. La Comédie Humaine, 1976—1981 (Bibliothèque de la Pléiade) Т. 12).

Трактат об элегантной жизни

В этом трактате, опубликованном в пяти выпусках журнала «Мода» (2, 9, 16 и 23 октября и 6 ноября 1830 г.), Бальзак использует те же приемы обращения с читателем, что и в опубликованной годом раньше «Физиологии брака» — включает в текст полусерьезные-полупародийные афоризмы, вставные анекдоты и проч. «Трактат об элегантной жизни» продолжает «Физиологию брака» и в некоторых других отношениях. Его эпиграф: «Ум человека проявляется в том, как он держит трость» — это «выжимка» главы «О таможенном досмотре», где Бальзак описывает, как следует ревнивому мужу изучать внешний вид гостя-холостяка и по наряду этого потенциального соблазнителя определять его намерения. В «Трактате об элегантной жизни», как и в «Физиологии брака», Бальзак применяет к современной ему французской жизни идеи швейцарского философа Лафатера, создавшего физиогномику, то есть науку об определении характера человека по его внешнему виду и чертам лица; не случайно в «Трактате» упоминание «вестигномики» — т. е. Лафатеровой науки, приложенной к костюму. Близка к «Физиологии брака», где Бальзак отнюдь не за всеми существами женского пола признает право именоваться женщинами, и другая особенность трактата — нарочито циничное разделение общества на людей, живущих трудовой жизнью, «двуруких», которые, однако, лишь внешне похожи на людей, — и, с другой стороны, людей «выдающихся», тех, кто имеет достаток для жизни «элегантной».

Написанный и опубликованный сразу после Июльской революции 1830 г., трактат Бальзака был обращен к людям, оказавшимся в новой для них ситуации, когда на французский престол взошел монарх не «богопомазанный», но избранный народом, не король Франции (как он именовался от века), а король французов — представитель младшей ветви Бурбонов Луи Филипп Орлеанский. Разумеется, перемена образа правления далеко не сразу сказалась на образе жизни; больше того, тонкие наблюдатели отмечали, что подданным новой монархии чрезвычайно хотелось доказать, что они продолжают традиции старой, живут не менее роскошно, блестяще и аристократично. 14 января 1836 года герцогиня де Брой, дочь прославленной писательницы Жермены де Сталь и жена тогдашнего премьер-министра, писала французскому послу в России Просперу де Баранту: «Трудно даже вообразить себе роскошество наших зимних балов. Все уверили себя, что для укрепления правительства следует петь и танцевать с утра до ночи. <...> Когда 30 июля 1830 года я возвратилась в притихший, успокоившийся после страшной схватки Париж, когда я увидела поваленные деревья на бульварах, перегороженные баррикадами улицы, я и подумать не могла, что следствием всего этого станут балы не хуже, чем при старом порядке» (Barante P. de. Souvenirs. P., 1895. T. 5. P. 254.) Люди, однако, хотели именно жить «не хуже» и не менее красиво, чем при старом порядке, при абсолютной монархии. При этом возможность завоевать для себя право на такую жизнь получали не только счастливцы, родившиеся в аристократических семьях, но и те, кто сами заработали громадные состояния (недаром противники именовали Июльскую монархию «промышленной», монархией буржуа). Бальзак, страстно желавший принадлежать к аристократическому кругу, прибавил даже, как известно, к своей фамилии частицу «де», на которую не имел никакого права, поскольку отец его родился в богатой крестьянской семье. Однако главным источником благоприобретенного аристократизма представлялась Бальзаку не родовитость, не происхождение, но богатство (отнюдь не обязательно унаследованное) и умение его тратить, а также способность правильно вести себя в свете — добродетели, доступные всем, а не только представителям древних родов. Кодексом этой «новой» аристократии и является «Трактат об элегантной жизни» — своего рода утопия, утверждающая, что любой человек способен с помощью одних лишь своих собственных талантов завоевать себе место в высшем свете (дальнейшее романное творчество Бальзака показывает, что он довольно скоро расстался с этой иллюзией: в его романах люди благородного происхождения, даже если они бедны и несчастливы, чувствуют себя в свете куда более естественно, чем одетые с иголочки нувориши).

Другая чисто бальзаковская черта трактата — понимание законов «элегантной жизни» не просто как набора рекомендаций по части моды, но как некоего всеобъемлющего стиля жизни. Для Бальзака «внешнее» — черты лица и фигуры, стиль одежды и даже имя человека — никогда не были чем-то поверхностным и случайным; он всегда настаивал на том, что внешность есть отражение, проявление внутренних свойств, а в каком-то смысле — и фактор, эти свойства определяющий. Кстати, эта бальзаковская черта в определенной мере была присуща и журналу, на страницах которого «Трактат об элегантной жизни» увидел свет. Созданный в 1829 году как журнал мод (на что и указывает его название), он после Июльской революции 1830 года очень быстро превратился, по словам библиографа XIX века, в «страстный, агрессивный, остроумный орган роялистской оппозиции», где наряду с модными картинками публиковались аналитические статьи о современной политической ситуации, язвительные антиправительственные памфлеты и светская хроника, в журнал, где даже раздел «Шпильки» под «галантерейным» названием скрывал болезненные «уколы», направленные против действующей власти. И Бальзак, и издатели «Моды», в ту пору его близкие друзья, воспринимали внимание к модным туалетам, аристократические убеждения и неприязнь к правительству «лавочников» как явления одного порядка.

Перевод выполнен О. Э. Гринберг и В. А. Мильчиной.

Теория походки

В этом трактате, первый (и единственный) раз при жизни автора опубликованном на страницах журнала «Литературная Европа» 15, 18, 25 августа и 5 сентября 1833 года, Бальзак выполняет обещание, данное читателям в первой части «Трактата об элегантной жизни», изложить, среди прочих интересных и полезных вещей, «полную теорию походки и хороших манер».

Перевод выполнен О. Э. Гринберг.

Трактат о современных возбуждающих средствах

Впервые опубликован в мае 1839 года под одной обложкой с «Физиологией вкуса» Брийа-Саварена, переизданной Жерве Шарпантье (1805—1871). Шарпантье, который в октябре предыдущего, 1838 года выпустил переиздание «Физиологии брака», заказал Бальзаку предисловие к «Физиологии вкуса», однако в ходе работы тема этого предисловия значительно расширилась; именно в этот момент Бальзак замыслил создать свою «Патологию общественной жизни», фрагментом которой был призван стать «Трактат о современных возбуждающих средствах» (первоначально Бальзак обозначил тему даже еще шире: «Физиология современных излишеств»). В результате новое издание «Физиологии вкуса» вышло в свет с предисловием друга и земляка Брийа-Саварена барона Ришрана, а после текста «Физиологии вкуса» был напечатан бальзаковский трактат. Продолжая тему, намеченную автором «Физиологии вкуса» в Размышлениях VI и XI, где идет речь о кофе, шоколаде и крепких напитках, Бальзак сообщает безмятежным рассуждениям Брийа-Саварена трагический оттенок. Он включает размышления о действии «возбуждающих средств» на человеческий организм в контекст своих обычных раздумий о человеческой воле; понятно, что эти средства, порабощающие волю, делающие человека рабом страсти к табаку или вину, представляются ему чрезвычайно опасными. Отношение Бальзака к «возбуждающим средствам» лучше всего сформулировал Шарль Бодлер, описавший в книге «Искусственный рай» (1860) чувства, охватившие Бальзака в гостиной, где зашла речь о чудесных свойствах гашиша: «Он слушал и задавал вопросы с забавной живостью и вниманием. Люди, хорошо его знавшие, поняли, что тема беседы сильно волнует его. Однако мысль о том, что ему придется думать о чем-то помимо своей воли, вызывала у него непреодолимое отвращение. Ему поднесли ложку гашиша, он посмотрел на нее, понюхал и вернул обратно, даже не пригубив. Лицо его выражало мучительную борьбу между почти детским любопытством и отвращением, которое вызывало в нем отречение от самого себя. Победило человеческое достоинство. В самом деле, трудно представить себе, чтобы создатель теории воли, духовный близнец Луи Ламбера, согласился пустить на ветер даже самую ничтожную долю этой драгоценной субстанции» (Бальзак в воспоминаниях современников. M., 1986. С. 404).

Перевод выполнен О. Э. Гринберг.

1

Ум двигает массу (лат.). — Вергилий. Энеида, VI, 727 (дословный перевод). В стихотворном переводе С. Ошерова фрагмент, откуда взята фраза, звучит так:

Землю, небесную твердь, и просторы водной равнины,

Лунный блистающий шар, и Титана светоч, и звезды,

Все питает душа, и дух, по членам разлитый,

Движет весь мир, пронизав его необъятное тело.

Фраза Вергилия пользовалась популярностью в кругу магнетизеров, чья деятельность неизменно вызывала пристальный интерес Бальзака, убежденного в реальности «внутреннего существа, которое, освободившись от всех препон, какие ставит перед ним видимая природа, пребывает в мире, который мы ошибочно именуем невидимым», и «преодолевает расстояния и препятствия с помощью жизненной силы, для которой наше тело — сосуд, точка опоры, оболочка» (Бальзак О. де. Урсула Мируэ. Воспоминания двух юных жен. М., 1989. С. 82—83). Бальзак «переводил» фразу Вергилия разными способами: одним из таких «переводов» можно считать утверждение из романа «Луи Ламбер» касательно того, что воля и мысль — «живые силы», обладающие «всеми качествами действующих существ». «Фешенебельный перевод», предваряющий «Трактат об элегантной жизни», передает то же убеждение легкомысленным языком моды. Что касается трости, то этот атрибут «элегантной жизни» занимал большое место в жизни самого Бальзака. У писателя было несколько роскошных тростей (сохранились две: одна с набалдашником из слоновой кости и другая — украшенная бирюзой); «трость господина де Бальзака» сделалась даже сюжетообразующим элементом одноименного нравоописательного романа Дельфины де Жирарден (1836), где этому предмету туалета была приписана способность делать людей невидимыми.

2

...в стиле г-на Шарля Дюпена... — Барон Шарль Дюпен (1784—1873) был одним из самых видных французских статистиков, автором книги «Производительные и торговые силы Франции» (1827), которую Бальзак хорошо знал.

3

...сапоги с отворотами... — К 1830 г. такие сапоги вышли из моды и их носили лишь провинциалы или люди, сохранившие верность модам времен Империи.

4

...учеба в Сен-Дени... — Школа в Сен-Дени была филиалом учебного заведения г-жи Кампан в Экуане — учебного заведения для дочерей и сестер неимущих солдат и офицеров наполеоновской армии, кавалеров ордена Почетного легиона, открытого по приказу Наполеона в 1808 г.; филиал был открыт в 1810 г. по требованию старших офицеров, не желавших, чтобы их дочери учились в одной школе с дочерьми солдат.

5

...в этом мире скорби... — Реминисценция из дантовского «Ада» (начало песни III).

6

...тех цепных псов... — Имеются в виду школьные воспитатели.

7

...чувство фешенебельности... — В оригинале стоит английское слово fashion (мода), приобретшее большую популярность среди французских щеголей-англоманов конца 1820-х — начала 1830-х годов. Говоря в своем трактате вместо «модный» — «фешенебельный», Бальзак подчеркивает, что элегантность, о которой он ведет речь, — явление сугубо современное, рожденное во второй половине 1820-х годов.

8

Порталь — вероятно, барон Антуан Порталь (1742—1832) — французский врач, лейб-медик Людовика XVIII, президент Медицинской академии, несмотря на блестящую карьеру и немалое состояние, сохранявший известную простоту нрава.

9

В элегантной жизни слуга — род необходимого багажа. (Прим. автора.)

10

Когда г-н Пиль пришел к г-ну виконту де Шатобриану... — Источник этого анекдота неизвестен, но понятно, что действие его относится к 1822 году, когда французский писатель и политический деятель Франсуа Рене де Шатобриан (1768—1848) был французским послом в Лондоне, и в круг его общения среди прочих входил Роберт Пиль (1788—1850), тогдашний английский министр внутренних дел.

11

...нашего почтенного друга А-Я... — В первой публикации трактата на страницах «Моды» здесь стояли инициалы тогдашнего издателя журнала, Эмиля де Жирардена (1806—1881), в эту пору приятеля Бальзака.

12

По мнению П.-Т. Смита... — Возможно, описка Бальзака, на самом деле имевшего в виду знаменитого английского мыслителя Адама Смита (1723—1790), создателя политэкономии.

13

Жакото Жозеф (1770—1840) — французский педагог, изобретатель «метода всеобщего образования и умственной эмансипации», в основе которого лежала вера в абсолютное равенство всех умов и в возможность выучиться любой науке и любому искусству по образцам, минуя изучение «азов»; многие современники Бальзака, например Шарль Нодье, полагали, что теории Жакото способствуют пропаганде полуобразованности и невежества; журнал «Мода», где был напечатан «Трактат об элегантной жизни», в 1829 году уже посвятил Жакото весьма ироническую заметку за подписью Э. Бутми.

14

...его уже написал Фенелон... — В XII книге воспитательного романа «Приключения Телемаха» (изд. 1699) французский прелат, философ и писатель Франсуа де Салиньяк де Ла Мот Фенелон (1651—1715) нарисовал картину идеального города, куда «запрещен ввоз всех товаров, рождающих в горожанах изнеженность и тягу к роскоши», где выведены из употребления золото и серебро и все жители одеваются в одинаковое платье из тонкой шерсти, отличающееся лишь цветом (у тех, кто занимают высшие должности, платье пурпурное).

15

Г-н Кузен... — В «Трактате об элегантной жизни» Бальзак отзывается о французском философе Викторе Кузене (1792—1867), создателе «эклектической философии», не без иронии, но при этом цитирует второй том его «Курса истории философии» (1829) довольно точно.

16

...большое состояние есть воровство... — Последователи философа и экономиста Клода Анри де Рувруа, графа де Сен-Симона (1760—1825), создателя «обновленного христианского учения», проповедовали идею нового индустриального общества, в котором вражда между крупными промышленниками и рабочими сменится всеобщей гармонией.

17

Шодрюк (наст. имя Эмиль Дюкло; ок. 1774—1842) — эксцентрический «философ», прозванный современниками «бородачом в лохмотьях», «Диогеном из Пале-Руаяля». В юности, пришедшейся на революционную и послереволюционную пору, Шодрюк-Дюкло принадлежал в родном Бордо к числу щеголей и дамских угодников; будучи убежденным роялистом и антибонапартистом, он при Империи не раз подвергался преследованиям за свои убеждения; когда на французский престол вернулись Бурбоны, Шодрюк потребовал от них награды за свою верность (вплоть до назначения его маршалом Франции), и, не получив искомого, уподобился древним киникам, пренебрегавшим социальными условностями; одевался он столь небрежно и вольно, что его даже привлекали к ответственности за оскорбление общественных приличий, на что и намекает Бальзак.

18

...голубятни и флюгера на голубятнях... — Обладание ими было одной из дворянских привилегий.

19

...подушечки для молитвы... — На них знать преклоняла колена в церкви.

20

...беличий мех... — имеется в виду геральдический цвет: попеременно расположенные в поле герба белые и голубые шкурки.

21

...общество вновь обаронилось, ографилось... — Имеется в виду введение Наполеоном титулов, которые были отменены во время революции 1789—1794 гг.

22

Отойди от меня, сатана!.. — Матф., 4, 10.

23

Штафирки — этим русским разговорным словом мы перевели столь же разговорное и презрительное обозначение буржуа, которое было в ходу у солдат времен Империи (pequins).

24

В благословенном 1804 году... — 18 мая 1804 г. первый консул Наполеон Бонапарт получил титул императора; 1120 год не ознаменован никакими особенными историческими событиями и назван, по-видимому, просто как символ глубокой феодальной древности.

25

Равез Симон (1770—1849) — французский юрист, председатель Палаты депутатов в 1819—1829 гг., сын торговца зонтиками (отсюда ироническое именование Равеза Бальзаком — «его милость»). Закон о семилетнем сроке депутатства был предложен кабинетом министров Виллеля в 1824 г., когда новые выборы в Палату принесли подавляющее большинство сторонникам этого кабинета: хотя конституционная Хартия 1814 г. ограничила этот срок пятью годами, верноподданные депутаты проголосовали за семилетний срок.

26

Еще Солон говорил... — Намек на описанную Плутархом (Сравнительные жизнеописания. Солон, XXVII) беседу афинского законодателя Солона с лидийским царем Крезом. Легендарный богач встретил гостя, надев «все, что из своих драгоценных камней, цветных одежд, золотых вещей художественной работы он считал выдающимся по красоте, изысканным, завидным, — конечно, для того, чтобы глазам представилось зрелище как можно более пышное и пестрое», Солон же разглядел под этой мишурой «отсутствие духовных интересов и мелочное тщеславие» и отказался причислить Креза к людям счастливым, ибо жизнь его еще не пришла к концу и он, как всякий человек, остается подвержен превратностям судьбы.

27

Две наши королевы-итальянки... — Екатерина Медичи (1519—1589), дочь Лоренцо II Медичи, герцога Урбинского, с 1533 г. жена Генриха II, короля Франции с 1547 г.; Мария Медичи (1573—1642), дочь герцога Тосканского, с 1600 г. жена короля Франции Генриха IV.

28

...королевы-испанки... — Анна Австрийская (1601—1666), дочь Филиппа III Испанского, с 1615 г. жена Людовика XIII, и Мария Терезия Австрийская (1638—1683), дочь Филиппа IV Испанского, с 1660 г. жена Людовика XIV.

29

Челлини Бенвенуто (1500—1571) — знаменитый итальянский скульптор и ювелир.

30

...он один... имел право называть себя: civis romanus... — Civis romanus — римский гражданин (лат.). В Древнем Риме «благородным» гражданам за преступления отрубали голову, но телесным наказаниям и пыткам их, в отличие от рабов, не подвергали (см.: Культура Древнего Рима. М., 1985. Т. 1. С. 228—230).

31

...галлы рядом с ними были в самом деле рабами... — Намек на так называемую «теорию завоевания», созданную в начале XVIII века французским историком Анри де Буленвилье (1658—1722); согласно этой теории, французские дворяне вели свое происхождение от франков, захвативших Галлию в конце V века.

32

Дворянин (gentilhomme) означало человек нации, gentis homo. (Прим. автора.)

33

...см. слова герцогини де Таллар... — В книге французского литератора Жана Франсуа Баррьера (1786—1868) «Жанровые и исторические картины, нарисованные разными авторами, или Неизданные страницы, посвященные Регентству, юности Людовика XV и царствованию Людовика XVI» (1828) рассказано о том, как герцогиня де Таллар (1690—1754), особа чрезвычайно знатного рода, дочь принца де Субиза, воспитательница наследников французского престола, пригласила к обеду банкира Самюэля Бернара (1651—1739), незадолго до того ссудившего деньгами короля Людовика XIV, и вместе с двумя другими знатными дамами начисто обыграла его в карты.

34

Графиня д'Эгмон — Софи Жанна Арманда, урожденная де Виньеро дю Плесси де Ришелье (1740—1773), дочь Луи Франсуа Армана де Виньеро дю Плесси, герцога де Ришелье (1696—1788), маршала Франции, известного своим остроумием и галантными похождениями.

35

...госпожа де Шольн утверждала... — Источник: Шамфор. Характеры и анекдоты, № 695; овдовев, герцогиня де Шольн в 1773 году, в возрасте 55 лет, вышла замуж за молодого судью шевалье де Жиака, а на упреки госпожи де Креки, недовольной такой большой разницей в возрасте, возразила: «Да будет вам известно, что дама, принятая при дворе, не стареет никогда, а человек в мантии стар всегда».

36

Жоли де Флери Жан Франсуа (1718—1802) — министр финансов в 1781—1783 гг.; вероятно, Бальзак вольно пересказывает его презрительное высказывание о народе, приведенное у Шамфора: «Вы все толкуете мне о Нации. Никакой Нации не существует. Следует говорить: Народ, тот самый Народ, о котором старейшие наши публицисты писали: «Крепостной люд, созданный для того, чтобы можно было драть с него семь шкур» (Характеры и анекдоты, № 1076).

37

Каури — брюхоногие моллюски в блестящей пестрой раковине, употреблявшиеся народами Азии, Африки и островов Тихого океана в качестве так называемых раковинных денег.

38

Это метафизическое определение новейшего социального сдвига поможет нам понять структуру общества и поведение отдельных индивидов. Так, поскольку ТРУДОВАЯ ЖИЗНЬ всегда являлась не чем иным, как эксплуатацией человеком материи или эксплуатацией человеком человека, меж тем как ЖИЗНЬ БОГЕМНАЯ И ЖИЗНЬ ЭЛЕГАНТНАЯ всегда предполагают эксплуатацию человека разумом, отсюда нетрудно сделать вывод, что основанием имущественного неравенства является тот факт, что разные люди вкладывают в труд большее или меньшее количество разума. Ведь и в политике, и в финансах, как и в механике, результат всегда прямо пропорционален затраченным усилиям. Что и требовалось доказать.

Сделает ли эта система всех нас в один прекрасный день миллионерами?.. Вряд ли. Несмотря на успех г-на Жакото, не стоит верить в равенство умов; пусть они даже одинаково опытны, одинаково могучи, одинаково совершенны, вернее, одинаково несовершенны, найти двух людей с абсолютно одинаковым складом ума, особенно среди цивилизованных людей, невозможно. Пожалуй, Стерн был прав, ставя повивальное искусство выше всех наук и философий. Таким образом, люди всегда будут делиться на богатых и бедных, но, поскольку высшие умы постоянно совершенствуются, благосостояние масс будет возрастать; об этом свидетельствует история цивилизации начиная с XVI века, когда благодаря влиянию Бэкона, Декарта и Бейля в Европе восторжествовал разум. (Прим. автора.)

Пожалуй, Стерн был прав... — См., в частности, в романе Лоренса Стерна (1713—1768) «Жизнь и мнения Тристрама Шенди» (1760—1767) главу XIX второго тома, где отец заглавного героя излагает свои взгляды на связь акушерского искусства с человеческой гениальностью.

Бэкон Френсис (1561—1626) — английский философ, предложивший реформу научного метода для очищения разума от заблуждений за счет апелляции к опыту.

Декарт Рене (1596—1650) — французский философ, родоначальник рационализма.

Бейль Пьер (1647—1706) — французский философ-скептик, оказавший влияние на развитие просветительских идей и свободомыслия в Европе.

39

Низвергнув Наполеона с вершины колонны... — В 1812 году на вершине Вандомской колонны в Париже была установлена статуя работы А.-Д. Шоде, изображавшая Наполеона в одеянии римского императора; она была сброшена вниз 8 апреля 1814 г., а 28 июля 1833 г. ее заменил на вершине колонны император в сюртуке и треуголке, изваянный Ш.-М.-Э. Серром-младшим. Гипсовая статуэтка Наполеона полуметровой величины, подаренная Бальзаку этим скульптором, стояла в кабинете автора «Человеческой комедии» (см.: Бальзак в воспоминаниях современников. M., 1986. С. 214).

40

Сегодня маршал Ришелье невозможен. — Имеются в виду дерзкие речи и многочисленные любовные похождения маршала.

41

Христианская революция... — Ср. в очерке И. Оже «О туалете» (Мода. 1830. Т. 2), на который Бальзак ссылается ниже: «Единообразие одежды означает прогресс рода человеческого, этим путем движется он к сближению партий, к упразднению каст, к тому политическому христианству, в котором скрыт источник лучшего будущего».

42

...бедному Жаку-Простаку долго еще ходить в ярме. — В дальнейшем Бальзак пересмотрел эту точку зрения; в романе «Крестьяне» он специально подчеркивает опасность, которой грозят стабильному общественному строю крестьяне — эти сельские пролетарии.

43

Ум двигает массу (лат.).

44

...что такое «тигр», «грум», «бричка»... — «Модные» слова, вошедшие в лексикон парижских щеголей на рубеже 1820—1830-х годов: «тигр» — то же, что и «грум» — слуга, сопровождающий верхом всадника либо едущий на козлах или на запятках экипажа; «бричка» — дорожная карета (первое употребление этого слова, заимствованного из русского языка, в языке французском словари относят к 1830 г.; таким образом, Бальзак употребляет в «Трактате» новейший из неологизмов).

45

...наш почтенный друг... — В публикации на страницах «Моды» далее стояли инициалы Л.-М., за которыми скрывался Сен-Шарль Лотур-Мезере (1801—1861) — публицист, издатель (вместе с Э. де Жирарденом) «Моды», приятель Бальзака в пору создания «Трактата об элегантной жизни», известный щеголь, «диктовавший» моду современникам (так, именно он ввел обыкновение носить в петлице белую камелию).

46

...отдавая свою трубку «Венере, присевшей на черепаху»... — Эта статуэтка представлялась Бальзаку непременным атрибутом парижского денди; ср. упоминание этой Венеры, держащей в руках недокуренную сигарету, в «Шагреневой коже» (в описании комнаты Растиньяка).

47

Эпизоотия — распространение инфекционной болезни среди животных.

48

...все и вся получило свой кодекс. — Под «кодексами» во второй половине 1820-х гг. понимались написанные ироническим стилем своды рекомендаций на различные бытовые темы: как себя вести в свете, как отдавать долги (или брать взаймы) и проч., и проч. Моду на «Кодексы» ввел литератор Орас Наполеон Рессон (1798—1854), сочинявший их сам или в соавторстве; одним из его соавторов был Бальзак, написавший вместе с Рессоном «Кодекс честных людей, или Искусство не попадаться на удочку мошенникам», вышедший, однако, под именем одного Рессона; Бальзаку же некоторые исследователи приписывают вышедшие анонимно «Искусство повязывать галстук» и «Искусство платить долги» (оба — 1827). Среди бумаг Бальзака сохранился и вариант заглавия «Кодекс супруга, или Искусство сохранить верность своей жены» — возможно, под этим заглавием писатель планировал выпустить книгу о браке, начатую в 1824—1826 гг.; впоследствии из этого замысла выросла книга «Физиология брака».

49

«Организатор» — газета, основанная последователями Сен-Симона в 1829 г. Бальзак намекает на стремление подробнейшим образом регламентировать распорядок новой жизни, устроенной на разумных основаниях, — стремление, которое было присуще всем теоретикам утопического социализма.

50

...до сих пор не вывела законов элегантной жизни! — На самом деле до 1830 г. уже появились на свет «Кодекс туалета» О. Рессона (1828) и «Учебник щеголя» Э. Ронтейкса (1829), да и сам Бальзак, по-видимому, был причастен к созданию анонимного «Искусства повязывать галстук» (1827), однако как всеобъемлющую «философию жизни» моду, действительно, еще не рассматривали.

51

...огниво бессмертного Фюмада... — Огнивом Фюмада называли флакончик с фосфором, куда погружали серную спичку, перед тем как чиркнуть ее о пробку и высечь огонь; к изобретению огнива были причастны два брата: Франсуа (ок. 1786—1856) и Бенуа (ок. 1788—1834) Фюмады.

52

Лемар Пьер Александр (1766—1835) — французский ученый, занимавшийся, среди прочего, изобретением тепловых приборов.

53

Если министр кладет носовой платок... — Судя по мемуарам г-жи Бауер (1853), «героем» этого эпизода является Жак Жозеф Гийом Пьер Франсуа, граф де Корбьер (1766—1853), министр внутренних дел в 1821—1828 гг.

54

В данном случае слово «элегантность» употребляется применительно к костюму. (Прим. автора.)

55

...один из самых элегантных редакторов журнала «Мода»... — По всей видимости, имеется в виду Эжен Сю (1804—1857), впоследствии прославленный романист, а на рубеже 1820—1830-х годов — денди, проматывавший дядюшкино и отцовское наследства, «светский лев» и приятель Бальзака.

56

Браммел Джордж Брайан (1778—1840) — знаменитый английский денди; с 1816 г. он в самом деле жил во Франции (однако не в Булони, а в Кале), скрываясь от кредиторов и от гнева английского короля Георга IV, который не желал больше терпеть спесивого обхождения своего бывшего фаворита. В октябре 1830 г., после смерти короля, знаменитый денди получил пост английского консула в Кане и проследовал к месту назначения через Париж, где пробыл около недели. Теоретически он действительно мог в это время встретиться с Бальзаком, однако практически взятое у Браммела «интервью» — скорее всего плод воображения автора «Трактата об элегантной жизни». Вообще Браммел у Бальзака не только и не столько реальная фигура, сколько символ. Осенью 1830 г. журнал «Мода» напечатал без подписи три статьи об элегантности, очень точно воспроизводившие основные мысли трактата на эту тему, сочиненного Браммелом (трактат этот увидел свет лишь в нашем веке, в 1932 г., однако, по-видимому, был известен в списках еще в конце 1820-х гг.). Тем не менее Бальзак строит свою теорию элегантности, почти ничего не заимствуя у анонимного последователя английского модника. Куда больше, чем взгляды Браммела на костюм, Бальзака интересовали его взаимоотношения с обществом. Фигура Браммела должна была особенно волновать воображение Бальзака благодаря постоянно обсуждавшейся в тогдашней прессе параллели между прославленным английским щеголем и Наполеоном. Байрон говорил, что предпочел бы быть не Наполеоном, а Браммелом, другой английский писатель, Э. Д. Бульвер-Литтон, писал в романе «Пэлем, или Приключения джентльмена» (1828, гл. 27) о денди, прототипом которого послужил Браммел: «Современник и соперник Наполеона, самодержец великой империи моды и галстуков, могучий гений, перед которым склонялись аристократы <...>, который небрежным кивком приводил в трепет самых надменных вельмож всей Европы». Браммел, подобно Наполеону, доказывал всей своей биографией, что в современном мире можно, не отличаясь благородством происхождения (дед Браммела был, по-видимому, богатым купцом), завоевывать такую власть над миром, какой не имеют аристократы, можно принудить этих аристократов жить, держаться, одеваться не так, как они это делали на протяжении веков. Браммел не просто вводил новую моду, он полностью сменил самые ориентиры моды: благодаря ему от пышных нарядов предшествующей эпохи европейцы перешли к костюму, основной чертой которого были благородная простота и своеобразный «эгалитаризм»: отныне самым элегантным считался не тот, кто одет богаче, но тот, кто лучше всех умеет носить общий для всех костюм джентльмена. Характерно, что по крайней мере двум из многочисленных денди, выведенных на страницах «Человеческой комедии», Бальзак уготовил блестящую политическую карьеру (Анри де Марсе под его пером становится в 1831 г. премьер-министром, Растиньяк в 1845 г. — министром юстиции и пэром Франции); меж тем реальные прототипы этих денди (от Браммела до его французских собратьев) такой карьеры не сделали; иначе говоря, Бальзак выдал желаемое за действительное и воплотил свою мечту о превращении элегантности в главный залог успеха не только светского, но и политического.

57

...огромным шагом по пути прогресса. — Бальзак иронически использует терминологию многочисленных утопических учений, распространенных в 1820-е годы и основанных на вере в способность человечества к бесконечному совершенствованию.

58

Георг IV (1762—1830) — английский король с 1820 г., известный весьма распущенным образом жизни; прежде чем взойти на престол, в 1811 —1820 гг., он, еще в бытность свою принцем Уэльским, был регентом при своем отце Георге III, впавшем в безумие.

59

Когда Георгу IV случалось встретить тщательно одетого офицера, он, как правило, отличал его и повышал в чине. Зато с людьми, не имеющими понятия об элегантности, он обходился весьма дурно. (Прим. автора.)

60

Шеридан Ричард Бринсли Батлер (1751—1816) — английский драматург и политический деятель, отличавшийся как пристрастием к элегантному образу жизни, так и чрезмерной любовью к спиртным напиткам; анекдоты об этих сторонах его характера приведены в книге его друга Т. Мура «Записки Шеридана» (1825, фр. пер. 1826).

61

Браммел в парике... — О парике как символе «деградации» настоящего мужчины Бальзак подробно говорит в «Физиологии брака» (размышление VII), где выводит «формулу всей человеческой жизни» из тех изменений, какие претерпевает отношение мужчины к парику. На первых стадиях мужчина клянется сам себе, что никогда не станет носить парик, а на последних не только надевает парик, но и перестает за ним следить, и парик становится похожим на пырей.

62

Людовик XVI в красном колпаке... — В этом головном уборе, символе революции, французский король был вынужден показаться в окне дворца Тюильри 20 июня 1791 г., накануне той ночи, когда он предпринял неудавшуюся попытку тайно бежать из Франции.

63

Карл X в Шербуре! — Из этого порта французский король в 1824—1830 гг. Карл X (1757—1836) отплыл в Англию 15 августа 1830 г., после того как Июльская революция свергла его с престола. После Июльской революции сочувственное упоминание бывшего короля и его уподобление кумиру фешенебельных юношей Браммелу звучало как признание в оппозиционности по отношению к новой власти.

64

Конингхэм Элизабет, маркиза (урожд. Денисон; ок. 1766—1861) — любовница Георга IV; что касается элегантной леди, утешавшей в «изгнании» Браммела, то она, возможно, является плодом фантазии Бальзака.

65

Оба равны (лат.).

66

...оба мертвы или что-то вроде того. — Георг IV умер 26 июня 1830 г.; под «смертью» Браммела Бальзак разумеет его вынужденный отъезд из Англии и невозможность долее играть роль законодателя лондонской моды.

67

...сэр Вильям Крейд...к... — Бальзак ошибочно назвал вместо спутника Браммела Беркли Крейвена другого англичанина, полковника Крейдока, служившего в 1830 г. в английском посольстве в Париже.

68

...дойти до класса риторики — т. е. до предпоследнего класса французской школы.

69

Поскольку знание простейших правил учтивости — одна из основ нашей науки, мы пользуемся случаем воздать должное аббату Готье, чей труд об учтивости можно назвать самым полным сочинением на эту тему и рассматривать как превосходный трактат о нравственности. Эта небольшая книжка продается у Ж. Ренуара. (Прим. автора.)

Готье Луи Эдуар Камиль, аббат (1745—1818) — французский педагог, автор книги «Отличительные черты дурного воспитания, или Поступки и речи, противные учтивости» (1796), которая неоднократно переиздавалась.

70

Стерн... отличаются от мыслей человека бородатого. — Стерн. Жизнь и мнения Тристрама Шенди. Т. IX. Гл. XIII.

71

...о дерзости, рассмотренной в связи с нравственностью... — Формула «рассмотренный в связи с...» восходит к «Духу законов» Монтескье, названия многих частей которого включают в себя словосочетание «в связи с» («О законах, рассмотренных в связи с климатом», «О законах, рассмотренных в связи с торговлей» и пр.). Формула эта, которую Бальзак в данном случае употребляет иронически и пародийно, была весьма популярной в заглавиях трактатов начала XIX века; например, хорошо известный Бальзаку труд г-жи де Сталь, выпущенный в 1800 г., назывался «О литературе, рассмотренной в связи с общественными установлениями».

72

Святая Тереза Авильская (1515—1582) и святой Франциск Ассизский (ок. 1182—1226) названы как образцы смертных, более других преуспевших в борьбе с искушениями.

73

...словари, разрешающие сомнения в делах веры. — Имеется в виду конкретный жанр религиозной литературы, весьма распространенный вплоть до XIX в.; в этих книгах предлагались «ответы на наиболее трудные вопросы касательно морали и деяний духовных лиц, извлеченные из Священного писания, папских декреталий, отцов церкви и прославленнейших богословов».

74

Кювье Жорж, барон (1769—1832) — французский зоолог и палеонтолог, создатель теории «корреляции органов», согласно которой всякое изменение одной части живого организма ведет к изменению всех остальных его частей; Кювье разработал метод реконструкции форм по сохранившимся фрагментам скелета.

75

Давид д'Анже Пьер Жан (1788—1856) — французский скульптор, автор мраморного бюста Бальзака (1843—1845).

76

...восковую свечу в плоский ручной подсвечник. — Такой подсвечник к 1830 году уже вышел из моды и оставался в употреблении лишь у буржуа, чуждых истинной элегантности; восковая свеча — предмет роскоши сравнительно со свечой сальной — гораздо уместнее выглядела в массивных серебряных или позолоченных канделябрах.

77

Слова «представлять», «представление» не имеют иного смысла. (Прим. автора.)

78

Фонтенель Бернар Ле Бувье де (1657—1757) — французский писатель и философ; приведенную фразу Бальзак мог прочесть в заметке о жизни и творчестве Фонтенеля, помещенной в начале первого тома его «Сочинений», вышедших в Париже в 1825 году.

79

...девизом рода, овеявшего себя славой... — «Всегда готов» — девиз рода Лас Казов; помимо Мари Жозефа Эмманюэля Дьедонне, графа де Лас Каза (1766—1842), камергера Наполеона, последовавшего за ним на Святую Елену и издавшего в 1823 г. дневник своего пребывания рядом с изгнанным императором, к этому роду принадлежал испанский доминиканец Бартоломе де Лас Касас (1474—1566), проживший почти полвека в Центральной и Южной Америке, оставивший ценные труды, посвященные колонизации Нового Света, и деятельно защищавший индейцев от жестокостей испанских завоевателей.

80

Если можно сравнить великое с малым (лат.). — Перефразированная строка из «Георгик» Вергилия (IV, 176): «Если можно сравнить малое с великим».

81

Дессен — владелец гостиницы в Кале, где, в частности, останавливался Браммел.

82

Герцогиня д'Абрантес — урожд. Лора Пермон (1784—1838), вдова наполеоновского генерала, покончившего с собою в 1813 г., которая в середине 1820-х гг. стала любовницей Бальзака, ввела его во многие парижские салоны и щедро делилась с ним своей житейской опытностью и воспоминаниями; вестфальская королева — Фредерика Екатерина Вюртембергская, в 1807 году вышедшая за брата Наполеона Жерома Бонапарта, в 1807—1813 гг. бывшего вестфальским королем; герцог д'Абрантес, в ту пору губернатор Парижа, и его жена принимали вюртембергскую принцессу, прибывшую в столицу Франции на собственную свадьбу, в замке Ле Ренси, который в ту пору принадлежал чете д'Абрантесов, а во время Реставрации был возвращен герцогу Орлеанскому (будущему королю Луи-Филиппу).

83

Непременное условие (лат.).

84

Костюм Бассомпьера — который мы избираем в качестве примера, поскольку то был костюм из самых заурядных — стоил его владельцу в переводе на современные деньги сто тысяч экю. Сегодня самый завзятый щеголь тратит на одежду не больше пятнадцати тысяч франков, зато каждый год полностью обновляет свой гардероб.

Затраченная сумма может меняться, но замечание наше от этого не становится менее верным: оно справедливо и для дамских туалетов, и для любого другого предмета нашей науки. (Прим. автора.)

Бассомпьер Франсуа де (1579—1646) — маршал Франции и дипломат, блестящий щеголь, автор «Записок» (изд. 1665), где описан, в частности, роскошный наряд, который он заказал себе в 1606 г. по случаю крещения дофина. Бассомпьер потратил четырнадцать тысяч экю на костюм и пять тысяч экю — на шпагу с брильянтами.

85

Константен Абрахам (1785—1855) — женевский художник-миниатюрист, расписывавший фарфор и эмаль.

86

Форнарина (булочница) — прозвище Маргариты Луги, дочери булочника, любовницы и модели Рафаэля.

87

...все, в чем сквозит излишнее тщеславие... — В рукописных набросках, не вошедших в трактат, Бальзак пояснил эту мысль: «Поскольку честолюбие — основание элегантной жизни, тщеславие — ее подводный камень: ведь тщеславие — не что иное, как дурно понятое честолюбие» (Balzac H. La Comédie Humaine. 1976—1981 (Bibliothèque de la Pléiade) T. 12. P. 949).

88

Плеоназм — употребление слов, излишних не только для смысловой полноты, но и для стилистической выразительности.

89

...главный закон жизни на широкую ногу — единство. — В раннем трактате, применительно к такой «легкомысленной» сфере, как мода, Бальзак высказывает здесь то убеждение, которое легло впоследствии в основу замысла «Человеческой комедии» и было сформулировано Бальзаком в предисловии к ней: «Единство организмов уже занимало, но под другими названиями, величайшие умы двух предшествующих веков. <...> Есть только одно живое существо. Создатель пользовался одним и тем же образцом для всех живых существ». Убеждение в том, что главный закон земного существования — единство, было, пожалуй, самой заветной мыслью Бальзака, проявлявшейся во всех его произведениях на самых разных уровнях — от портрета персонажей до анализа общества.

90

...пусть он даже входит в число избирателей. — В эпоху Реставрации (с 1820 г.) и в начале Июльской монархии избирателями имели право быть те, кто платили в год не менее 300 франков налога (в 1831 г. этот ценз снизился до 200 франков).

91

...заглянуть в письма Монтескье. — Французский историк и философ Шарль Секонда, барон де Ла Бред и де Монтескье (1689—1755) в самом деле очень часто отказывался в частных письмах от общепринятого клише: «Остаюсь вашим покорным слугой» и прибегал к оригинальным формулировкам вроде: «Честь имею вас обнять», «Люблю вас, уважаю и обнимаю» и проч.

92

...все, включая язык, служит нам, как сказал г-н де Талейран... — Парафраза афоризма, приписываемого Шарлю Морису де Талейрану-Перигору, князю Беневентскому (1754—1838), прославленному французскому дипломату, знаменитому своей невозмутимостью и скрытностью: «Язык дан нам для того, чтобы скрывать наши мысли» (в другом варианте: «для того, чтобы лгать»).

93

Дендизм — ересь, вкравшаяся в царство элегантности. — Трактовка дендизма как стратегии поведения, главной движущей силой которого является тщеславие, была продолжена французским писателем Ж. Барбе д'Оревильи в книге «О дендизме и Джордже Браммеле» (1845). Напротив, Шарль Бодлер, большой поклонник как Бальзака, так и Браммела, оценивал такое явление, как дендизм, чрезвычайно высоко; надо, однако, отметить, что Бодлер называл дендизмом примерно то же поведение человека в свете, которое Бальзак называет «элегантной жизнью», так что расхождение здесь — скорее в терминах, нежели в содержании, которое за ними скрывается. В статье «Поэт современной жизни» (1863) Бодлер писал о денди: «Единственное назначение этих существ — культивировать в самих себе утонченность, удовлетворять свои желания, размышлять и чувствовать. Они располагают неограниченным досугом и денежным достатком, без которых фантазия, сведенная к мимолетной прихоти, не может воплотиться в действие. <...> Денди не жаждет денег ради денег; его вполне устроил бы неограниченный кредит, а низкую страсть к накопительству он уступает обывателям. Неразумно также сводить дендизм к преувеличенному пристрастию к нарядам и внешней элегантности. Для истинного денди все эти материальные атрибуты — лишь символ аристократического превосходства его духа. Таким образом, в его глазах, ценящих прежде всего изысканность, совершенство одежды заключается в идеальной простоте, которая и в самом деле есть наивысшая изысканность» (Бодлер об искусстве. М., 1986. С. 303—304).

94

Шарль Нодье воплотил этот образ в своем Уде... — В апреле 1830 г. французский писатель Шарль Нодье (1780—1844) опубликовал в журнале «Ревю де Пари» очерк из цикла «Воспоминания об эпохе Империи. Портреты», посвященный Жаку Жозефу Уде ( 1773—1809) — блестящему офицеру наполеоновской армии, погибшему в 1809 году в сражении при Ваграме. «В высшей степени мягкий, любезный, учтивый, хладнокровно выслушивавший лживые или глупые речи, которые не вызывали в нем ничего, кроме жалости, глубоко почтительный ко всем искренним заблуждениям, он за всю жизнь дрался на дуэли не более трех раз, и каждая из дуэлей принесла ему преданного поклонника. Он прекрасно знал, как сильна его власть над людьми, и не без кокетства проверял ее на самых хладнокровных и неподатливых натурах. Я видел, как он простаивал часы напролет в Зоологическом саду перед клетками, в которых содержались хищные звери. Когда мы уводили нашего льва, другой рычал от тоски: он признал в этом человеке ровню и владыку» (Nodier Ch. Portraits de la Révolution et de l'Empire. P., 1988. T. 2. P. 39). Нодье писал о полковнике Уде и до 1829г., в вышедшей анонимно в 1815 году брошюре «Филадельфы. История тайных обществ в армии и военных заговоров, имевших целью свержение Бонапарта», где — не вполне основательно — изобразил Уде активным участником одного из таких обществ (от которого полковник в реальности очень быстро отошел), однако представляется несомненным, что Бальзак ссылается в «Трактате» не на эту давнишнюю брошюру, автором которой Нодье, вдобавок, не желал себя признавать, но на совсем «свежий» очерк 1830 года.

95

Костюм есть выражение общества. — Фраза, заимствованная Бальзаком из опубликованного на страницах «Моды» (1830, т. 2) очерка Ипполита Оже (1796—1881), более известного своими не слишком удачными попытками сделать карьеру в России и тесным знакомством с декабристом М. С. Луниным (см.: Cadot M. La Russie dans la vie intellectuelle française. P., 1967. P. 120—124). В свою очередь, афоризм Оже скорее всего представляет собою парафразу популярного в первой трети XIX века тезиса «Литература есть выражение общества», выдвинутого философом Луи де Бональдом в статье «О стиле и литературе» (1806).

96

...длинные волосы франков... бритые головы сервов... — У древних германцев и кельтов распущенные волосы были символом свободы и власти; напротив, сервы (крестьяне, находившиеся в личной и поземельной зависимости от феодала), а равно их жены и дочери были обязаны стричь волосы очень коротко.

97

...парики короля Попокамбу... — В стернианском романе Шарля Нодье «История богемского короля и его семи замков» (1830) в главе «Экспедиция» выведен король Томбукту по имени Попокамбу-Волосатый, обладавший «самой густой шевелюрой в мире» и по этой причине собравший уникальную коллекцию париков «академических, теоретических, философических, софистических, теологических, докторальных, медицинских, судебных и университетских». Утомленный общением с царедворцами-льстецами, Попокамбу заперся в своем музее, возведя в ранг своих советников парики, после чего выяснилось, что «никогда еще народ не был так счастлив, как когда им правят парики без голов» (Nodier Ch. Histoire du roi de Bohême... P., 1830. P. 230, 232).

98

...прически а-ля Тит... — Эту прическу (коротко стриженные волосы по античному образцу закручиваются по всей голове в кудри или завиваются и начесываются на лоб) ввел в моду в конце XVIII в. знаменитый трагический актер Тальма.

99

...парики каноников из Бове... — Мода на парики, распространившаяся во Франции во второй половине XVI в., вначале решительно осуждалась и католической, и протестантской церковью, представители которой единодушно видели в длинных волосах (как естественных, так и искусственных) дьявольское наваждение. Однако столетие спустя французы настолько привыкли к парикам, что их стали носить даже священники, причем не только в миру, но и во время церковной службы, что, в свою очередь, вызвало решительное осуждение традиционалистов. Ж.-Б. Тьер в книге «История париков» (1690) излагает истории нескольких священников, которых «жажда красоваться в парике даже перед алтарем» довела до жалобы в суд на собственный капитул; одним из таких любителей париков был каноник из кафедрального собора города Бове Рауль Фуа.

100

...к сторонникам Гизов и Лиги, Генриха IV или Фронды. — Приверженцы Священной Лиги — конфедерации католиков, принимавшей активное участие в религиозных войнах второй половины XVI века, — желали свергнуть короля Генриха III и возвести на французский престол своего ставленника Генриха де Гиза (1550—1588); Лига решительно не желала признать французским королем Генриха IV — гугенота, ради короны перешедшего в католичество (1593); борьба Лиги против Генриха IV окончилась в 1594г., когда король и вождь католиков герцог Майеннский заключили мир; Фронда — дворянская смута середины XVII века (когда Людовик XIV еще не достиг совершеннолетия и Францией правил кардинал Мазарини), имевшая целью ослабить абсолютную власть короля.

101

Вы носите зеленый колпак? — Такой колпак должен был надевать человек, уступающий свое имущество в пользу кредиторов, дабы его не объявили банкротом.

102

У вас на платье желтый лоскут... — Имеются в виду законы средневековых европейских государств, вынуждавшие евреев жить в отгороженных кварталах, носить на платье особые знаки и пр.

103

Вашу грудь украшает бургиньонский крест святого Андрея? — В первой половине XV в., когда Францией номинально правил слабоумный король Карл VI, за власть боролись две группировки: «арманьяки» под предводительством графа д'Арманьяка, а затем герцогов Орлеанских, и «бургиньоны» под командой бургундского герцога Иоанна Бесстрашного (1371—1419); а в 1413 г. «бургиньоны» избрали условным знаком своих сторонников зеленую шапочку и крест святого Андрея, который следовало носить на шее.

104

Вы носите трехцветную кокарду? — Трехцветная кокарда была символом революционной Франции и противостояла белым лилиям — символу Бурбонов, вернувшихся во Францию окончательно в 1815 г., после поражения Наполеона в битве при Ватерлоо.

105

«Вестигномика» — наука об определении характера человека по его костюму, придуманная Бальзаком по образцу физиогномики, то есть науки об определении характера человека по его внешнему виду и чертам лица (созданной швейцарским ученым И.-К. Лафатером).

106

Маре — аристократический квартал Парижа, имевший в 1830-х гг. репутацию косного и старомодного; здесь жили дворяне, придерживавшиеся «старинных» правил; в Сен-Жерменском предместье (районе, расположенном на левом берегу Сены, напротив королевского дворца Тюильри) жили аристократы, принятые при дворе и задававшие тон парижской великосветской жизни; квартал Шоссе-д'Антен (по названию улицы, проложенной лишь в начале XVIII в.) был кварталом финансистов, нуворишей и модников, а Латинский квартал — учебным и научным центром Парижа. Ср. в очерке И. Ожэ «О туалете» (Мода. 1830. Т. 2); «Общество, именуемое Сен-Жерменским предместьем, грешит высокомерием знати, но славится своим чувством чести. Общество, именуемое Шоссе-д'Антен, славится своим попечением о развитии промышленности, но грешит эгоизмом, жестокосердием и неумеренностью притязаний. Первое выбирает все, что удовлетворяет требованиям хорошего тона, второе — все, что производит впечатление на окружающих».

107

...физиолог сразу же поймет... — Под «физиологом» Бальзак разумеет, конечно, не естествоиспытателя, а сочинителя «Физиологии», подобной его собственной «Физиологии брака» или книги Брийа-Саварена «Физиология вкуса», послужившей для нее образцом. Физиолог в бальзаковском смысле — это тот, кто умеет угадывать по форме содержание и рассказывать о своих догадках изящно и остроумно.

108

...«прости им Господи...» — Лук., 23, 34.

109

Табар Пьер Франсуа (ок. 1788—1834) — парижский ресторатор.

110

...Мюрата прозвали «королем Франкони»... — Это прозвище Иоахиму Мюрату (1767—1815), маршалу Франции и неаполитанскому королю в 1808—1815 гг., дал сам Наполеон, уподобивший его за талант наездника и страсть к чересчур пышным нарядам цирковому наезднику Антуану Франкони (1738—1836), хозяину весьма популярного в эпоху Империи Олимпийского цирка.

111

«Интеллектуальная история Луи Ламбера» — первое отдельное издание повести «Луи Ламбер» вышло под этим названием незадолго до опубликования «Теории походки», в феврале 1833 года. Это произведение — философская исповедь Бальзака; заглавному герою он придал многие свои черты, от обучения в Вандомском коллеже (там же учился сам писатель) до работы над «Трактатом о воле», весьма похожим на тот «Опыт о человеческих силах», который Бальзак назвал «трудом всей своей жизни» (Balzac H. Correspondance. Textes réunis, classés et annotés par R. Pierrot. P., 1960—1969. Т. 2. Р. 500) и в котором он собирался подробно развить те идеи, которые лишь наметил в изложении трактата, сочиненного Ламбером («Слово воля определяло для него среду, где развивается мысль, или, если выразиться менее абстрактно, сгусток силы, с помощью которой человек может производить за пределами самого себя те действия, которые составляют его внешнюю жизнь. <...> Желание — это факт, целиком осуществляемый нашей волей, прежде чем он будет осуществлен во внешнем мире. <...> с помощью сжатия внутреннего существа воля может сконцентрироваться, потом обратным движением быть выброшенной наружу и даже передаться материальным предметам». Ламберовская вера в материальность идей пронизывает и «Теорию походки», однако если героя повести его напряженные размышления привели к безумию, к полнейшему отвлечению от материального мира, то сам Бальзак и в «Теории походки», и в других трактатах вполне удачно совмещает эту возвышенную философию с фельетонной злободневностью.

112

...причину, пропорциональную... — Бальзак, любивший щеголять научными терминами, намеренно употребляет слово «пропорциональная» в непривычном контексте.

113

Балланш Пьер Симон (1776—1847) — французский философ, видевший в мифологии средство познания, способ проникнуть сквозь видимость материального мира к потаенным основам мироздания; чисто декоративному использованию греческих мифов во французском классицизме Балланш противопоставлял исторический подход к мифам как нравственным аллегориям реальных событий. По Балланшу, «миф есть сгусток истории», «выражение больших социальных процессов, которые могли продолжаться много веков. <...> В мифе выражена основная черта эпохи, ее «идея». Миф конденсирует историю в символическом анекдоте», историк же «должен в символике мифа угадать великие социальные процессы, возвратить действительности, заключенной в мифическую оболочку, ее прежние реальные формы» (Реизов Б. Г. Французская романтическая историография. Л., 1956. С. 450, 452). Объединяя под именем «традиций» такой разнородный материал, как религиозные верования, мифы, сказки, легенды, поэзию, Балланш стремился за всеми ними различить те кризисы и катастрофы, которые, по его убеждению, всякий раз помогают обществу обновиться, возродиться усовершенствованным (эта его теория изложена на страницах имевшего в романтическую эпоху большую популярность труда «Опыты социальной палингенезии», 1827—1829). Бальзак, ссылаясь на Балланша, утверждал, что мифы окружают и современных французов, причем судьба людей зависит от того, насколько правильно они эти мифы «расшифровывают» (см. финал повести «Старая дева», 1836).

114

Лотур-Мезере Сен-Шарль (1801—1861) — публицист, издатель (вместе с Э. де Жирарденом) «Моды», приятель Бальзака в пору создания «Трактата об элегантной жизни», известный щеголь, «диктовавший» моду современникам; в июле 1832 г. он основал «Газету для детей», насчитывавшую до 60 000 подписчиков (число по тем временам огромное) и в большой мере обязанную успехом умелому использованию рекламы (в частности, подобно герою сказки Ш. Перро «Кот в сапогах», он всячески подчеркивал в журнальных объявлениях свои связи с княжескими семействами Европы).

115

Мариет — По-видимому, описка Бальзака, имевшего в виду аббата Эдма Мариотта (ок. 1620—1684), автора исследований по гидростатике и теории движения тел; его «Трактат о движении вод» вышел в свет посмертно, в 1686 г.

116

Бисетр — больница для солдат-инвалидов, построенная при Людовике XIII в окрестностях Парижа; в XIX в. в ней лечили умалишенных.

117

О древних туфлях (лат.).

118

«История богемского короля и его семи замков» (1830) — Роман Шарля Нодье. Рассуждая здесь о различных видах туфель и об этимологии слова «туфля», Нодье, охотно надевающий маску педанта, ссылается на латинский трактат «О древних туфлях», якобы принадлежащий перу французского литератора, члена Французской академии Жана Бодуэна (ок. 1590—1650). По-видимому, ссылка эта — не что иное, как мистификация; в библиографических указателях под именем Бодуэна такое сочинение не значится.

119

О походке (лат.).

120

Оксенштирна (Оксеншерна) Аксель, граф (1583—1654) — канцлер Швеции в 1612—1654 гг.; приведенное высказывание так полюбилось Бальзаку, что он процитировал его еще в двух своих произведениях: «Герцогине де Ланже» и «Чиновниках».

121

...господином Журденом... — Реминисценция из комедии Мольера «Мещанин во дворянстве» (1670; д. II, явл. 6).

122

...прогрессивное существо? — В своих статьях начала 1830-х годов, в частности в статье «О палингенезии человеческого рода» (1832), Нодье, полемизируя с Балланшем, утверждал, что человечество в его настоящем виде не способно к совершенствованию и что прогресс наступит лишь в случае превращения «мыслящего существа» (современного человека) в существо «понимающее», которому будут открыты все тайны природы и которое будет одарено многими новыми свойствами (вплоть до способности летать, обретенной благодаря своего рода «надувным» легким).

123

Гершель Уильям (1738—1822) — английский астроном, доказавший, что свет и тепло исходят не от самого Солнца, но от окружающих его агломераций газов (выражаясь современным языком — фотосферы).

124

Эпидемия холеры обрушилась на Париж весной 1832 года.

125

Тальони Мария (1804—1884) — итальянская балерина, с 1827 г. выступавшая в парижской Опере и за год до появления «Теории походки» снискавшая огромный успех исполнением главной роли в балете «Сильфида».

126

Барер де Вьезак Бертран (1755—1841) — видный деятель Французской революции 1789—1794 годов, член Комитета общественного спасения, в 1816 г. изгнанный из Франции за активное участие в суде над Людовиком XVI и возвратившийся во Францию лишь после Июльской революции 1830 года; источник приписанного ему афоризма не обнаружен.

127

Писарро Франсиско (1470 или 1475—1541) — испанский конкистадор, участвовавший в завоевании Панамы и Перу.

128

...воззвание к врачам. — Намек на сифилис, завезенный в Европу испанцами — завоевателями Америки.

129

Поступь выдала им богиню. — Вергилий. Энеида. I, 405; Бальзак уподобляет эту строку фрагменту «Илиады» (XIII, 71—72):

...по следам и по голеням мощным сзади познал я

Вспять отходящего бога: легко познаваемы боги.

130

Демосфен... — Реминисценция из речи «Против Панетета» (981) древнегреческого оратора Демосфена (384—322 до н. э.).

131

Иные женщины... умеют так двигаться... — Лабрюйер. Характеры (1688; III, 2).

132

Борелли Джованни Альфонсо (1608—1679) — итальянский физик и физиолог, автор латинского трактата «О повадках животных» (1680).

133

Пиндарический — этим эпитетом, восходящим к поэзии древнегреческого поэта Пиндара (518—438 до н. э.), автора од, гимнов, дифирамбов, обозначали во Франции поэзию темную и выспреннюю.

134

Дагерр Жак (1787—1851) — французский ученый и художник, прежде чем заняться фотографией изобретший (в 1822 г.) диораму, для которой сам рисовал полотна, в том числе — «Вид Святой Елены».

135

Дюбуа Антуан ( 1756—1837), Мэгрье Жак Пьер (1771—1835) — известные врачи-акушеры.

136

Эмпедокл (ок. 490 — ок. 435 до н. э.) — древнегреческий философ, отличавшийся эксцентричностью поступков и, по легенде, бросившийся в огнедышащее жерло вулкана Этна, дабы укрепить молву, будто он сделался богом.

137

Асимптота кривой — прямая, к которой неограниченно приближается бесконечная ветвь этой кривой.

138

Ликофронический — темный; от имени древнегреческого поэта и грамматика Ликофрона (ок. IV—III в. до н. э.), подражавшего слогу оракулов и потому писавшего нарочито темно.

139

Турень — родная провинция Бальзака (он родился в ее главном городе, Туре), место действия многих его романов и рассказов, таких, как «Турский священник», «Лилия в долине», «Гранатник» и проч. Летом 1830 г. писатель гостил в туренском поместье Гранатник, которое нанимала его возлюбленная, госпожа де Берни.

140

Папен Дени (1647—1714) — изобрел в 1687 г. паровую машину.

141

Фауст — с этим персонажем народных легенд, ученым-чернокнижником, отождествляли Иоганна Фуста (?—1466), майнцского ювелира, помощника И. Гутенберга.

142

Виргиния, Поль — заглавные герои повести Жака Анри Бернардена де Сен-Пьера (1787); их пасторальной любви кладет конец смерть Виргинии, утонувшей в море после кораблекрушения.

143

Мария Клевская, принцесса де Конде (1553—1574), возлюбленная французского короля Генриха III.

144

Одри Жак Шарль (1781—1853) и Берне Шарль Эдм (1789—1848) — французские комические актеры, выступавшие в театре Варьете и игравшие, в частности, в пьесе Кармуша и Мельвиля «Снег, или сельский Эйнхард» (премьера в 1823).

145

Ампер Андре Мари (1775—1836) — французский математик и философ, о чьей рассеянности слагались легенды (он вытирал доску в Сорбонне вместо тряпки собственным шейным платком, записывал пришедшую ему в голову формулу на стенке омнибуса, и проч.).

146

Месмер Франц Антон (1733—1815) — немецкий врач, с 1778 года практиковавший в Париже и исходивший в своих опытах из того, что всем живым существам присущ магнетический флюид, который можно использовать для лечения многих болезней.

147

Гуэрта Тринидад (1803—?) — испанский гитарист, с огромным успехом выступавший на сценах Лондона и Парижа.

148

Tanti palpiti... — Начало финальной каватины из оперы Дж. Россини «Танкред» (1813), в которой блистала Джудитта Паста (1797—1865), итальянская певица-сопрано.

149

Вестрис Мари Огюст (1760—1842) — знаменитый французский танцовщик.

150

Процесс пищеварения Людовика XVIII... — Оба короля, Людовик XVIII, вступивший на престол в 1814 г. и умерший естественной смертью в 1824 г., и его старший брат Людовик XVI, погибший в 1793 г. на эшафоте, отличались флегматичностью характера и любовью к хорошему столу.

151

...как сказал... геометр... — По-видимому, имеется в виду философ, теолог и логик Готфрид Вильгельм Лейбниц (1646—1716); его суждения о взаимосвязанности всех элементов мироздания Бальзак в соответствии с фельетонным стилем своего трактата вольно пересказывает в образной форме.

152

Дюпюитрен Гийом, барон (1777—1835) — лейб-медик Людовика XVIII и Карла X, хирург, один из создателей патологической анатомии.

153

Кеплер Иоганн (1571—1630) — немецкий астроном, открывший законы движения планет относительно Солнца; Лаплас Пьер Симон (1749—1827) — французский астроном, математик и физик, автор трактата о «небесной механике» (динамике Солнечной системы); Лежандр Адриен Мари (1752—1833) — французский математик, создатель тригонометрии.

154

...моего элегантного друга Эжена Сю... (1804—1857) — Впоследствии прославленный романист, а на рубеже 1820—1830-х годов — денди, проматывавший дядюшкино и отцовское наследства, «светский лев» и приятель Бальзака.

155

Савари Феликс (1797—1841) — французский математик и астроном, друг Бальзака, которому писатель в 1845 году посвятил «Шагреневую кожу».

156

...на набережной — то есть у букиниста на набережной Сены.

157

...то же, что Варух для Лафонтена. — Имеется в виду известный литературный анекдот XVII века о том, как поэт Жан де Лафонтен (1621—1695), прочтя Книгу пророка Варуха, одну из второканонических книг, отсутствующих в еврейской Библии и входящих лишь в греческую Библию и Вульгату (латинский перевод Библии), пришел в такой восторг, что несколько дней подряд спрашивал у всех и каждого: «Вы читали Варуха? Это был истинный гений».

158

Ангар — вымышленное лицо, врач, упоминающийся также в романе Бальзака «Кузина Бетта» (1846).

159

Мальпиги Марчелло (1628—1694) — итальянский физиолог и анатом.

160

«Моисей в Египте» (1827) — опера Дж. Россини, подробный анализ которой дан в повести Бальзака «Массимилла Дони» (1839). Дуэт, о котором идет речь (из второго, а не из первого акта оперы) исполняли в 1832 году на сцене парижской Итальянской оперы прославленные итальянские певцы тенор Джованни Баттиста Рубини (1795 или 1794—1854) и баритон Антонио Тамбурини. (1800—1876).

161

Идеально прекрасное — пародийная реминисценция из классической эстетики, основывающейся на восходящем к Платону представлении, что в основе искусства лежит подражание «прекрасной модели» и что художник должен изображать не природу как она есть и даже не прекрасную природу, но саму идею прекрасного.

162

Гентский бульвар — так назывался в эпоху Реставрации бульвар Итальянцев, одна из самых «шикарных» улиц Парижа, изобиловавшая кафе и клубами, место встречи денди, красавиц-куртизанок и проч.

163

Бартелеми Жан Жак, аббат (1716—1795) — французский писатель и археолог, автор многотомного научно-популярного романа «Путешествие юного Анахарсиса в Грецию в середине IV столетия до нашей эры» (1788); Бальзак издал его в 1827 г. в бытность свою владельцем типографии.

164

Паризо Валентен (1805—1861) — автор «Мифологического словаря» (1832—1833), на который Бальзак 22 августа 1833 года опубликовал восторженную рецензию в газете «Котидьен».

165

Маркомарци — Иоганн Маркус Марци фон Кронланд (1591—1667) — чешский врач и историк.

166

Слепой, которому мы обязаны прекрасным письмом Дидро... — Имеется в виду статья Д. Дидро «Письмо о слепых, предназначенное зрячим» (1749), в которой описаны способы восприятия мира, отличающие слепорожденного из местечка Пюизо: «У него поразительно развита память на звуки; лица не представляют для нас большего разнообразия, чем для него голоса. Он находит в голосах бесконечное множество оттенков, ускользающих от нас, потому что наблюдение их не представляет для нас такого интереса, как для слепого» (Дидро Д. Сочинения. М., 1986. Т. I. С. 280).

167

Галль... Ворчестер... — Создатель физиогномики, то есть науки об определении характера человека по его внешнему виду и чертам лица, швейцарский философ Иоганн Каспар Лафатер (1741—1801) и создатель френологии, то есть науки об определении психических особенностей человека по форме черепа, австрийский врач Франц Йозеф Галль (1758—1828) оказали на Бальзака огромное влияние; портретные характеристики почти всех персонажей «Человеческой комедии» он создавал, опираясь на «прекрасные разыскания» этих двух ученых (так он отозвался об их работах в «Предисловии к «Человеческой комедии»«). Месмер Франц Антон (1733—1815) — немецкий врач, с 1778 года практиковавший в Париже и исходивший в своих опытах из того, что всем живым существам присущ магнетический флюид, который можно использовать для лечения многих болезней; Бальзак не сомневался в существовании магнетизма, однако считал, что Месмеру не хватило гения для того, чтобы извлечь из своего открытия все возможные выводы. Лагранж Жозеф Луи, граф де (1736—1813) — французский математик, автор «Аналитической механики» (1788); Меро — описка Бальзака или опечатка; имеется в виду Пьер Станислас Мейранкс (1790—1832) — врач, которого Бальзак сделал действующим лицом повести «Луи Ламбер», товарищем заглавного героя; они вместе обсуждают строение земли. Палисси Бернар (ок. 1510—1589 или 1590) — французский керамист, философ и ученый, автор естественнонаучных «Восхитительных рассуждений» о земле, воде и проч. Ворчестер Эдвард Сомерсет, второй маркиз (1601—1667) — английский ученый, в книге «Столетие изобретений» (1663) описавший паровую машину, изобретенную Томасом Ньюкомменом.

168

Ван Мюсхесброк Петрус (1692—1761) — голландский физик, изобретатель первого электрического конденсатора («лейденской банки»), Спалланцани Ладзаро, аббат (1729—1799) — итальянский естествоиспытатель, осуществивший искусственное оплодотворение у земноводных и млекопитающих.

169

Нобили Леопольдо (1797—1835) — итальянский физик, изобретатель термоэлектрической батареи и гальванометра.

170

Дютроше Рене Жоашен Анри (1776—1847), Флуран Пьер Жан Мари (1794—1867), Мажанди Франсуа (1783—1855) — французские физиологи.

171

Жан-Жак — Руссо.

172

Бюро долгот, образованное декретом от 7 мессидора III года (25 июня 1795 г.), с 1797 г. выпускало ежегодники, где публиковались данные из области астрономии, метеорологии и статистики, а также информация о новейших научных открытиях.

173

...люди гениальные... становятся летописцами своей эпохи... — Эта мысль вошла впоследствии в «Предисловие к «Человеческой комедии» (1842): «Самим историком должно было оказаться французское Общество, мне оставалось только быть его секретарем».

174

Жерар Франсуа, барон (1770—1837) — французский художник-портретист, хозяин литературно-артистического салона, в котором часто бывал Бальзак.

175

...сторонники системы совершенствования... — В 1830-е годы веру в бесконечное совершенствование рода человеческого, унаследованную от просветителей XVIII века, исповедовали в основном поклонники утопического социализма — люди, бесспорно, крайне далекие от того умения вести себя в свете, о каком печется Бальзак.

176

...неподкупного журналиста, философа-эклектика, добродетельного бакалейщика, милейшего профессора... — В рукописи Бальзак называет фамилии всех этих людей, сделавших при Июльской монархии прекрасную карьеру и потому служивших объектами насмешек легитимистских кругов, к которым был близок автор «Теории походки». Неподкупный журналист — это Пьер Луи Бертен де Во (1771—1842), издатель (вместе со своим братом) проправительственной газеты «Журналь де Деба», пэр Франции с 1832 г.; философ-эклектик — Виктор Кузен (1792—1867), философ, создатель «эклектической философии»; добродетельный бакалейщик — некто депутат Ганнерон, ничем особо не прославившийся; милейший профессор — Франсуа Вильмен (1790—1870), историк литературы, пэр Франции с 1832 года, не блиставший ни любезностью манер, ни изяществом костюма. По конституциям 1814 и 1830 гг. членов Палаты пэров — высшей палаты законодательного собрания — назначал король (в отличие от членов Палаты депутатов, которых выбирали), однако, если в эпоху Реставрации (1814—1830) высшую палату составляли исключительно представители аристократии, при Июльской монархии пэрство стало наградой для верных новому режиму людей, далеко не всегда отличавшихся родовитостью.

177

Хочу иметь я благородный вид! — Финальная строчка басни Лафонтена «Молочница и кувшин с молоком» (VII, 10).

178

Лаваль Адриен де Монморанси, герцог де (1767—1837) — пэр Франции и дипломат в эпоху Реставрации, после Июльской монархии отошедший от общественной жизни и государственной деятельности; точно так же поступил и герцог Анн Луи де Роган-Шабо (1789—1869), в эпоху Реставрации генерал-майор, шталмейстер наследника престола герцога Бордонского. Напротив, поэт Альфонс де Ламартин (1790—1869) при Июльской монархии вел активную политическую деятельность (был депутатом), однако Бальзак упоминает его в одном ряду с двумя предыдущими, во-первых, из-за его благородного происхождения, а во-вторых, из-за оппозиционности его взглядов.

179

Г-н С. — Арман Сеген (1768—1835), химик и промышленник, владелец нескольких кожевенных заводов, банкир Наполеона в эпоху Консульства (1799—1804), конкурент г-на У. — Габриэля Жюльена Уврара (1770—1846), гениального финансиста, отличавшегося большим обаянием и светскостью обхождения (не случайно Бальзак повторяет в «Теории походки» уже использованное им в «Физиологии брака» сравнение Уврара с Алкивиадом). Сеген дважды (в 1803 и в 1806 годах) ссужал Уврара крупными суммами, затем преследовал по суду и даже добился его заключения в тюрьму за неуплату долга в срок; поэтому Бальзак сравнивает его с Шейлоком, жадным ростовщиком из трагикомедии Шекспира «Венецианский купец» (1596).

180

Князь Беневентский — Талейран; этот титул он получил от Наполеона в 1806 г.

181

Бурвале (наст. имя и фам. Поль Пуассон; ум. 1719) — лакей финансиста Тувенена, сделавшийся откупщиком и секретарем Людовика XIV; подобно Уврару, пережил немало превратностей: его огромное состояние конфисковали, сам он был брошен в тюрьму, но незадолго до смерти его освободили и даже возвратили ему часть состояния.

182

Питт Уильям (1759—1806) — английский государственный деятель, премьер-министр Великобритании в 1783—1801 и 1803—1806 годах, убежденный противник революционной и наполеоновской Франции.

183

...хотел добиться только чего-то одного. — Воля и умение хотеть — ключевые понятия бальзаковской философии; подобно своему герою Луи Ламберу, сочинявшему «Трактат о воле», Бальзак был убежден, что все формы движения (чувства, жесты, идеи), иначе говоря, сама жизнь, — не что иное, как продукты воли, которую человек концентрирует, а в решающие моменты выбрасывает в пространство. Бальзаковская «энергетика» нашла свое самое яркое выражение в образе «шагреневой кожи», исполняющей желания, то есть волю, владельца, но при этом пожирающей его жизнь; так Бальзак доказывает материальность воли. Проблема безволия была одной из главных проблем романтической эпохи; мыслители, исследовавшие недуг тогдашних «сыновей века», видели один из его источников именно в неумении желать; напротив, любимые герои Бальзака превосходно умеют желать, изъявлять свою волю.

184

Ла Онтан Луи Арман де Лом д'Арс, барон де (1666 — ок. 1715) — французский путешественник и литератор, восславивший жизнь дикарей в девственных лесах в «Диалоге г-на барона де Ла Онтана и американского дикаря» (1704). Бальзак называет его предшественником американского писателя Джеймса Фенимора Купера (1789—1851), автора пенталогии о Кожаном чулке, куда входит роман «Последний из могикан» (1826). В «Письмах о литературе, театре и музыке» (1840) Бальзак дал творчеству Купера подробную оценку, очень лестно отозвавшись о его описаниях природы и весьма скептически — о психологическом анализе.

185

...человек, чье появление, по словам Вергилия... — В «Энеиде» Вергилия (I, 143—149) описание Нептуна, усмиряющего смятенное море, сопровождается сравнением:

Так иногда средь огромной толпы возникает внезапно

Бунт, и безродная чернь, ослепленная гневом, мятется.

Пер. С. Ошерова.

186

Брийа-Саварен сказал... — Книга Антельма Брийа-Саварена (1754—1826), юриста и гурмана, «Физиология вкуса», вышедшая в декабре 1825 г., оказала на Бальзака большое воздействие и послужила жанровым прообразом для его «Физиологии брака». В данном случае Бальзак цитирует § 99 размышления XXI книги своего предшественника.

187

Монье Анри (1799—1877) — французский драматург и рисовальщик-карикатурист, одновременно с Бальзаком печатавшийся на рубеже 1830-х гг. в журнале «Мода»; создатель образа Жозефа Прюдома, самодовольного резонера-буржуа, в котором Бальзак видел воплощение современности.

188

Жолли (наст, имя и фам. Адриен Жан Батист Мюффа; 1773—1839) — актер и драматург, владелец кукольного театра в проезде Оперы.

189

Венера Каллипига — «прекраснозадая» (от греч. kalos — красивый; pugê — зад); иронический намек на античную статую, носящую это название.

190

Вот (ит.).

191

Премия Монтиона — премия за самое нравственное литературное произведение, учрежденная в 1782 году филантропом Антуаном Жаном Батистом Робером Оже, бароном де Монтионом (1733—1820).

192

Гессен-Дармштадтская Каролина, княгиня (1721—1774) — мать трех дочерей: Амелии, Вильгельмины и Луизы; всех трех летом 1773 года в самом деле привезли на смотрины в Петербург, и выбор пал на среднюю сестру, восемнадцатилетнюю Вильгельмину. Она и стала женой великого князя Павла Петровича, будущего Павла I (при переходе в православие приняла имя Натальи Алексеевны; в 1776 году умерла).

193

Граф Франциск фон Мерси-Аржанто (1727—1794) был австрийским послом в Париже в 1780—1790 гг.

194

...бульвару, где правит бал Спекуляция... — То есть бульвару, расположенному неподалеку от парижской Биржи.

195

...нос, повернутый к западу... — Неточная цитата из «Физиологии вкуса» (раздел «Смесь», § IX); у Брийа-Саварена сказано: «Г-н Вильмен клонил голову набок, а подбородок его смотрел на запад».

196

...Мирабо... у своего... противника Бомарше. — Речь идет о яростной полемике великого драматурга Пьера Огюстена Карона де Бомарше ( 1732—1799) и оратора и политического деятеля Оноре Габриэля Рикети, графа де Мирабо (1749—1791) в связи со строительством водокачки в Шайо, снабжавшей водой жителей Парижа; акции компании, финансировавшей это строительство, в 1785 г. резко поднялись в цене, к радости Бомарше, одного из инициаторов дела; напротив, финансисты-соперники, не заинтересованные в процветании тех, кто вложил деньги в водокачку, наняли Мирабо, имевшего скандальную репутацию и прекрасно владевшего пером, для компрометации нового предприятия. Плодом этого противостояния явился обмен язвительными брошюрами между Бомарше и Мирабо. Говоря о преследованиях, которым подвергались оба противника, Бальзак имеет в виду процесс между Бомарше и обманувшим его графом де Лаблашем, наследником покровителя драматурга, финансиста Пари-Дюверне, — процесс, в котором продажный судья Гезман принял сторону богача-графа, и пребывание Мирабо в 1777—1780 гг. в Венсеннском замке (Мирабо попал туда за похищение своей возлюбленной Софи Монье из дома ее законного мужа, маркиза де Монье).

197

...недаром их нынче назначают на дипломатические посты. — Намек на вице-адмирала А.-Р. Руссена (1781—1854), в 1833 году назначенного французским послом в Константинополе.

198

Геркулес Фарнезе — мраморная статуя отдыхающего Геракла (Геркулеса); некогда хранилась в собрании дворца Фарнезе, выстроенного в Риме кардиналом Алессандро Фарнезе (будущим римским папой Павлом III), а ныне — в музее города Неаполя. Статуя эта — найденная в XIV веке копия, сделанная Гликоном со статуи работы Лисиппа.

199

Амио Жак (1513—1593) — французский гуманист, переводчик античных авторов (в том числе Плутарха), чей стиль писатели XIX века, имевшие вкус к старинной литературе, ценили за «простодушие, выразительность, силу, до которых далеко нашему сегодняшнему языку» (слова Шарля Нодье из книги «Вопросы литературной законности», 1828).

200

Фонтенель Бернар Ле Бувье де (1657—1757) — французский писатель и философ. Великий драматург Жан Расин (1639—1699) отозвался на премьеру его трагедии «Аспар», состоявшуюся 7 декабря 1680 года и окончившуюся полнейшим провалом, эпиграммой «На «Аспара» г-на де Фонтенеля. Происхождение свиста».

201

Президент Роз читал вместо него похвальные слова... — Фонтенель с 1699 года до смерти был непременным секретарем Академии наук и ежегодно выпускал тома «Истории Академии», куда включал сочиненные им похвальные слова скончавшимся академикам; всего за 42 года он создал 69 похвальных слов, чтение которых, по утверждению Бальзака, препоручал Туссену Розу (1611—1701), секретарю Людовика XIV, избранному во Французскую академию лишь благодаря занимаемому им посту и августейшему покровительству; впрочем, сопоставление дат показывает, что если Фонтенель и утруждал Роза чтением своих речей, то не более двух лет, ибо последний умер спустя два года после назначения Фонтенеля непременным секретарем.

202

Рише д'Об Рене Франсуа (1688—1752) — племянник Фонтенеля, вошедший в историю литературы благодаря эпиграмме историка и литератора Клода Карломана де Рюльера (1735—1791), где обыгрывалась омонимия фамилии вспыльчивого Фонтенелева племянника и французского слова «заря» (aube); в эпиграмме говорилось, что страсть к спорам поднимает г-на Оба (Aube) до зари (aube).

203

Деффан Мари, маркиза дю (1697—1780) — хозяйка прославленного литературного салона, равно любимого и светскими людьми, и учеными-энциклопедистами; одним из его завсегдатаев был Фонтенель.

204

...заменила портрет фернейского жителя изображением Сен-Ламбера. — Маркиза Эмилия дю Шатле (урожд. Ле Тоннелье де Бретей; 1706—1749), женщина большой красоты и ума (известны ее научно-популярные труды, комментировавшие физику Ньютона) была возлюбленной Вольтера (который спустя десяток лет после ее смерти поселился в поместье Ферней на границе с Швейцарией). Влюбленные не раз ссорились, однако быстро мирились, поэтому Вольтер был весьма удивлен, когда после смерти Эмилии обнаружил в кольце с секретом, которое она носила на пальце, не свой портрет, находившийся там прежде, а портрет другого литератора, Жана Франсуа де Сен-Ламбера (1716—1803).

205

...г-н М**, бывший министр иностранных дел... — Вероятно, имеется в виду граф Матье Луи де Моле (1781—1855), сразу после Июльской революции, 11 августа 1830 г., назначенный министром иностранных дел (на этом посту он, впрочем, оставался не долее как до 2 ноября того же года, продолжил же свою министерскую карьеру уже после выхода «Теории походки»),

206

Кюжас (Куяций) Жак (1522—1590) — французский юрист, толкователь римского права.

207

Марсель (ум. 1759) — танцовщик, учитель танцев Людовика XV.

208

Плювинель Антуан (1556—1620) — учитель верховой езды Людовика XIII.

209

...они рождают ветер, они пародируют Библию... — Ср., напр.: «Как беременная женщина, при наступлении родов, мучится, вопит от болей своих, так были мы пред Тобою, Господи. Были беременны, мучились — и рождали как бы ветер» (Исайя, 26, 17—18).

210

...начиная с господина Монталиве-отца и кончая господином Монталиве-сыном... — Жан Пьер Башассон, граф де Монталиве (1766—1823) был министром внутренних дел в 1809—1814 г.; его сын Март Камиль де Монталиве (1801—1880), сразу после Июльской революции принявший сторону нового правительства, стал министром внутренних дел в министерстве 2 ноября 1830; 13 марта 1831 г. сделался министром просвещения и вероисповеданий, а 27 апреля 1832 г. вновь вернулся к внутренним делам: впрочем, в момент выхода «Теории походки» Монталиве-младший не занимал никакого министерского поста. В роялистских кругах к нему относились с пренебрежением (ср. в «Замогильных записках» Шатобриана, кн. 36, гл. 6: «Реставрация сделала г-на де Монталиве пэром, но не смогла сделать его умным человеком»).

211

...с клювом, обращенным в сторону своего владыки. — То есть в сторону Вандомской колонны, на вершину которой была в 1833 году возвращена статуя Наполеона. Триумфальную арку на площади Звезды начали строить в 1806 году по приказу Наполеона, торжественное же ее открытие произошло лишь в 1836 году, через три года после написания «Теории походки». Иронию Бальзака вызывает тот факт, что Июльская монархия объявляет себя в какой-то степени наследницей наполеоновской империи, не имея на то никаких оснований.

212

Стерн первым заметил... — «В шедевре Аристотеля сказано, что «когда человек думает о чем-нибудь прошедшем, — он опускает глаза в землю, — но когда он думает о будущем, то поднимает их к небу» (Жизнь и мнения Тристрама Шенди... Т. II, гл. VII).

213

...талант Шарля Нодье... — Речь идет о сказке «Золотой сон» (1832).

214

...омерзительную фразу Руссо... — Цитата из первой части «Рассуждения о происхождении и основаниях неравенства между людьми» Жан-Жака Руссо (1755).

215

...в гомеопатических дозах... — Гомеопатия в 1833 году была модной новинкой; немецкий врач Самуэль Ганнеман (1755—1843), изобретший этот способ лечения, поселился в Париже в 1835 г., и только с этих пор гомеопатия получила во Франции полное признание.

216

«Манфред» — герой одноименной драматической поэмы Байрона (1817), мрачный, разочарованный и имеющий на совести разбитое женское сердце, кончает жизнь самоубийством.

217

Да будут они, как пыль в вихре! — Псалмы, 83 (82), 14.

218

Гельмонт Ян Баптист ван (1577—1644) — фламандский врач и медик, последователь Парацельса (наст. имя и фам. Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенхайм, ок. 1493—1541), швейцарского врача и алхимика, утверждавшего, что здоровье человека обеспечивается археем — верховным жизненным духом всякого существа.

219

...молчание, заповеданное Пифагором... — Последователи древнегреческого философа Пифагора (2-я пол. VI — нач. V в. до н. э.) должны были для того, чтобы быть принятыми в пифагорейскую общину, пройти испытание, включавшее в себя не меньше двух лет молчания (чаще всего этот срок исчислялся пятью годами).

220

Разгул погубил гений Александра. — Имеются в виду пиршества и попойки — излюбленное развлечение Александра Македонского в конце его жизни.

221

Монтескье и президент де Бросс... — Философ и моралист Шарль де Монтескье и литератор Шарль де Бросс (1709—1777) в разное время были президентами Бордоского парламента (высшего судебного учреждения каждой провинции в дореволюционной Франции).

222

Л'Опиталь Мишель де (1507—1573) — французский государственный деятель, с 1560 года канцлер Франции; Агессо Анри Франсуа д' (1668—1751) — французский юрист, генеральный прокурор с 1700 г., в 1717—1718 гг. канцлер Франции.

223

Человеческая сила (лат.).

224

Бургаве Герман (1668—1738) — голландский врач, ботаник и физик; Борде Теофиль де (1722—1776) — французский врач; хотя Бальзак называет эти два имени в одном ряду, взгляды двух медиков были глубоко различны: Бургаве толковал жизненные явления с механических позиций, Борде — с позиций витализма (т. е. исходил из наличия в организмах некоей особой «жизненной силы»).

225

Кардано Джироламо (1501—1576) — итальянский врач, философ и астролог.

226

Мера должна быть во всем (лат.). — Гораций. Сатиры, II, 1, 106 (перевод М. Дмитриева).

227

Все суета. — Екклесиаст, 1, 2.

228

Пей и веселись. — Рабле. Гаргантюа и Пантагрюэль. Ч. V. Гл. 44 (так перевели герои Рабле оракул Божественной Бутылки: «Тринк!»).

229

С тех пор как женщины из высших сословий стали сами кормить грудью... — Ср. противоположную оценку этой новации, которой Франция была обязана влиянию Жан-Жака Руссо, в «Физиологии брака» (Размышление IX): «Позволив младенцам прильнуть к материнской груди, Жан-Жак оказал добродетели неоценимую услугу, однако век его был слишком развращен, чтобы усвоить величественные уроки».

230

«Патология общественной жизни» находится в печати... — Бальзак принимает желаемое за действительное. «Патология» так и не была им написана.

231

Антропология — Бальзак понимал под этим термином науку о человеке и его существовании в обществе.

232

Линней Карл (1707—1778) — шведский естествоиспытатель, построивший наиболее удачную искусственную классификацию растений и животных; намерение построить для общества такую же всеобъемлющую систему описания, какие созданы для растительного и животного мира, никогда не оставляло Бальзака; о нем он подробно пишет в «Предисловии к «Человеческой комедии».

233

«Трактат о нарядах» — Имеется в виду «Трактат об элегантной жизни».

234

«Коринна» (1807) и «Рене» (1802) — наиболее знаменитые произведения французской литературы начала XIX века, принадлежащие соответственно Жермене де Сталь и Франсуа Рене де Шатобриану. Сравнивая свои «научные» трактаты с этими чрезвычайно популярными шедеврами изящной словесности, Бальзак намеренно дразнит читателя, ошеломляет его парадоксальным самомнением.

235

...непременно произнося звук «р»... — Реминисценция из «Физиологии вкуса», где в Размышлении XIII, посвященном различным оригинальным и изысканным блюдам, с помощью которых проверяется тонкость вкуса гостей, Брийа-Саварен сообщает, что на блюда стоимостью около 15 000 франков следует реагировать фразой: «Il у a vraiment nopces et festins» («Это поистине брачный пир!»), произнося в слове nopces (свадьба, брак) звук «р» («пэ»), в обычной речи в нем отсутствующий и напоминающий об этимологии слова (от noptiae — брак на вульгарной латыни).

236

Сахар... лишь недавно... — В «Физиологии вкуса» (Размышление VI, § 48) указывается дата открытия способа извлекать сахар не только из сахарного тростника, но и из тех растений, что произрастают в умеренном климате, в частности из свеклы, — около 1740 года. Бурное развитие этого производства во Франции произошло в начале XIX века в связи с континентальной блокадой, которую Наполеон в 1806 году объявил Англии и которая затруднила поступление в Европу сахара из английских колоний.

237

Чай, известный уже полсотни лет... — Если в Англии чай пользовался популярностью еще с XVII века, то во Франции он вошел в моду лишь накануне революции 1789—1794 годов.

238

Война — состояние естественное. — Это высказывание Наполеона вошло в сборник «Максимы и мысли Наполеона», составленный Бальзаком и вышедший из печати в 1838 году.

239

Фригидность... — Судебная медицина XIX века обозначала этим термином мужскую импотенцию.

240

...тупым, как монах-францисканец. — Вольнодумные поэты XVIII века в своих непристойных стихах изображали францисканцев развратниками и пьяницами.

241

...как умерли Рафаэль и лорд Байрон. — Рафаэль умер в 37 лет, Байрон — в 36; обоих свела в могилу лихорадка, оказавшаяся смертельной из-за истощенности организма и нежелания беречь себя.

242

...имеющие право быть избранными, так же как и пролетарии... — При Июльской монархии право быть избранными имели люди, получавшие не меньше 500 франков годового дохода.

243

...пьют, как Александр... — Имеются в виду пиршества и попойки — излюбленное развлечение Александра Македонского в конце его жизни.

244

...чувства продолжения рода... — В Размышлении I Брийа-Саварен утверждает, что чувств на свете существует шесть, прибавляя к пяти известным (зрение, слух, обоняние, осязание, вкус) чувство продолжения рода, или физическую любовь, влекущую один пол к другому с целью продолжиться в потомстве.

245

...могла стать сильной, как Римская империя. — Имеется в виду середина XVI века, когда испанский король Карл V был одновременно императором «Священной Римской империи германской нации»; однако к началу XVII века, когда, по мнению Брийа-Саварена (Размышление VI, § 10), шоколад прижился в Испании и испанские дамы приохотились к нему, Испания уже утеряла главенство в Европе, и, разумеется, не шоколад был тому виной.

246

Мажанди Франсуа (1783—1855) — физиолог, с 1830 г. главный врач Парижской городской больницы, упоминаемый также в «Трактате о походке». Бальзак ссылается на опыт, который Мажанди описал в своей «Записке о питательных свойствах веществ, не содержащих азота» (1817); ученый пришел к выводу, что «питание исключительно сахаром недостаточно для поддержания в собаке жизненных сил».

247

Здесь: всяких прочих (итал.).

248

Неведомых богов (лат.). — Перефразированная цитата из «Деяний апостолов» (17, 23), где апостол Павел говорит: «Проходя и осматривая ваши святыни, я нашел и жертвенник, на котором написано: «неведомому Богу». Сего-то, которого вы, не зная, чтите, я проповедую вам».

249

...в 1822 году... мой друг... заставил меня выкурить две сигары... — Судя по письму Бальзака к Ганской от конца марта 1833 года, этим другом был Эжен Сю, однако в этом случае приведенный анекдот следует датировать не 1822, а 1832 годом, — датой, которая куда более вероятна и ввиду упоминания любезных слов, сказанных Бальзаку композитором Россини (в 1822 году того не было в Париже, а если бы он там и был, то вряд ли стал бы рассыпаться в любезностях перед никому не известным Бальзаком). Вся нижеследующая сцена с опьянением в Итальянской опере была написана прежде «Трактата о возбуждающих средствах»; она вошла в очерк Бальзака «Путешествие из Парижа на остров Яву» (1832), однако там причиной опьянения названо только неумеренное потребление вина. В письме к Ганской и в трактате, напротив, источником беды Бальзак называет сигары.

250

«Сорока-воровка» (ит.).

251

Голландский король Вильгельм — Вильгельм I (1772—1843) — король Голландии в 1815—1840 гг., безуспешно пытавшийся военными средствами помешать отделению Бельгии от его королевства. Осенью 1830 года Бельгия провозгласила себя независимой и отстояла свою независимость благодаря поддержке европейских стран, прежде всего — Франции; в 1832 году Голландия вновь попыталась силой вернуть себе Бельгию, но этому воспрепятствовала французская армия. Вильгельм I смирился с неизбежностью и признал независимость Бельгии лишь в 1839 г., когда и был написан «Трактат о современных возбуждающих средствах».

252

...сведения, сообщаемые Брийа-Савареном, далеко не полны. — В «Физиологии вкуса» о кофе речь идет в § 9 Размышления VI; Брийа-Саварен подчеркивает возбуждающее действие, оказываемое этим напитком на мозг, предупреждает родителей о том, как вредно давать пить кофе детям, рассказывает анекдот о том, как однажды, выпив две чашки крепкого кофе, он не мог уснуть целую ночь, и объясняет действием кофе совершенство литературных произведений Вольтера и Бюффона.

253

Кофе, растертый по-турецки, вкуснее, нежели кофе, размолотый в мельнице. — На том же настаивал Брийа-Саварен.

254

Шенавар Эме (1798—1838) — французский художник.

255

Николе Жан Батист (1710—1796) — канатный плясун, выступавший на ярмарках; его умение прыгать «все выше и выше» вошло в пословицу.

256

...де Беллуа, а не дю Беллуа... — Брийа-Саварен рассказывает о способе приготовления кофе «по Дюбеллуа»; изобретатель метода аббат дю Беллуа приходился кузеном кардиналу Жану Батисту де Беллуа (1709—1808), архиепископу парижскому в 1802—1808 гг., Бальзак же находился в дружеских отношениях с отпрыском этого рода, графом, а затем маркизом Огюстом Бенжаменом Гийомом де Беллуа (1812—1871). Сам способ приготовления кофе по де Беллуа, как объясняет Брийа-Саварен, заключается в следующем: кофе насыпается в фарфоровый или серебряный сосуд с мелкими дырочками и заливается кипятком; этот отвар нагревают до кипения, процеживают и получают напиток вкусный и чистый.

257

...как вы знаете от Брийа-Саварена... — В «Физиологии вкуса» работе желудка посвящено несколько страниц в Размышлении XVI; Бальзак, однако, пересказывает предшественника весьма вольно.

258

Два молодых путешественника, господа Комб и Тамизье выпустили в 1835—1838 гг. пятитомное «Путешествие в Абиссинию», где, указывая на связь злоупотребления питьем кофе с импотенцией, замечали: «Жена султана, которая, видя, как холостят жеребца, утверждала, что того же результата можно было добиться, давая ему вместо воды кофе, без сомнения, основывалась на собственном печальном опыте».

259

...двенадцатый подвиг... — По-видимому, речь идет об «апокрифическом» по отношению к каноническому набору тринадцатом подвиге Геракла, который ухитрился за одну ночь лишить девственности пятьдесят нимф; об этом чуде упомянул в письме к Бальзаку от 28 мая 1835 г. Иосиф фон Хаммер-Пургшталь, австрийский востоковед, консультировавший Бальзака во время его работы над «Шагреневой кожей».

260

Бруссе Франсуа (1772—1838) — французский врач, считавший источником всех болезней чрезмерное возбуждение различных органов, а универсальным лекарством — расслабляющие средства, в том числе кровопускание; давая в «Физиологии брака» (Размышление XII) советы ревнивым мужьям, Бальзак рекомендует им избрать Бруссе своим кумиром и при малейшем недомогании ставить жене пиявки, чтобы истребить в ней избытки энергии.

261

...Митридатову победу... — Намек на понтийского царя Митридата VI Евпатора (ок. 132—63 до н. э.), который с помощью многократных приемов яда крохотными порциями воспитал в себе иммунитет к любой отраве.

262

Ключом от этого сокровища я обязан Жорж Санд. — В начале 1838 года, побывав у Жорж Санд в ее имении Ноан, Бальзак начал курить (как известно, среди прочих шокировавших публику привычек Жорж Санд было и пристрастие к курению), однако заядлым курильщиком он все-таки не стал.

263

Распай Франсуа Венсан (1794—1878) — французский химик и биолог, исследовавший клетку.

264

...великим часовым мастером... — Это определение Бога, создателя Вселенной, который «заводит» механизм, а дальше часы идут сами по предписанным «часовщиком» правилам, было широко распространено во французской философии и литературе деистского толка от Фонтенеля до Вольтера.

265

...ужин в обществе людей, которых приличия делают изгоями... — Имеется в виду ужин у филантропа Б. Аппера, на котором вместе с Бальзаком присутствовал сыщик Франсуа Эжен Видок и палач Анри Сансон, знаменитый среди прочего тем, что в 1794 году он отрубил голову королеве Марии Антуанетте (вольную обработку его рассказов под названием «Записки палача» Бальзак вместе с другим литератором, Л.-Ф. Леритье де Леном, выпустил в 1830 году).

266

...не нарушая власти Кодекса. — То есть не разводясь, ибо развод Гражданским кодексом, принятым в 1804 г., предусмотрен не был.

267

Налоговая служба по природе своей глупа... — Государственная монополия на продажу табака, существовавшая во Франции с XVII века и упраздненная в 1791 году, была полностью восстановлена в 1811 году.

Table of Contents

Оноре де Бальзак Патология общественной жизни

ТРАКТАТ ОБ ЭЛЕГАНТНОЙ ЖИЗНИ

Часть первая Общие положения

Глава I Пролегомены

Глава II О чувстве элегантности

Глава III План настоящего трактата

Часть вторая Общие принципы

Глава IV Догматы

Часть третья О предметах личного обихода

Глава V О костюме и его деталях

ТЕОРИЯ ПОХОДКИ

ТРАКТАТ О СОВРЕМЕННЫХ ВОЗБУЖДАЮЩИХ СРЕДСТВАХ

Преамбула

Трактат о современных возбуждающих средствах

§ I. Постановка вопроса

§ II О водке

§ III. О кофе

§ IV. О табаке

§ V. Выводы

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154

155

156

157

158

159

160

161

162

163

164

165

166

167

168

169

170

171

172

173

174

175

176

177

178

179

180

181

182

183

184

185

186

187

188

189

190

191

192

193

194

195

196

197

198

199

200

201

202

203

204

205

206

207

208

209

210

211

212

213

214

215

216

217

218

219

220

221

222

223

224

225

226

227

228

229

230

231

232

233

234

235

236

237

238

239

240

241

242

243

244

245

246

247

248

249

250

251

252

253

254

255

256

257

258

259

260

261

262

263

264

265

266

267