Annotation

Джудит Леннокс — известная английская писательница. Ее часто ставят в один ряд с Колин Маккалоу, Маргарет Митчелл, Розамундой Пилчер.

Роман Джудит Леннокс «Следы на песке» переводится на русский язык впервые. В центре его — семья Мальгрейв, которая то в поисках приключений, то по воле обстоятельств странствует по всему свету. Джудит Леннокс удается удивительно точно передать атмосферу времени; ее герои — неординарные, сильные, обаятельные люди.

- Джудит Леннокс

- I

- Глава первая

- Глава вторая

- Глава третья

- II

- Глава четвертая

- Глава пятая

- Глава шестая

- Глава седьмая

- Глава восьмая

- Глава девятая

- III

- Глава десятая

- Глава одиннадцатая

- Глава двенадцатая

- Глава тринадцатая

- IV

- Глава четырнадцатая

- Глава пятнадцатая

- Глава шестнадцатая

- Об авторе

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

- 59

- 60

- 61

Джудит Леннокс

Следы на песке

Памяти моей матери

I

Замок на песке

1920–1940

Глава первая

Поппи впервые увидела его в тот момент, когда он замахнулся, чтобы бросить собаке палку. Изгиб руки на фоне сизого неба, собака, плывущая в ледяной воде, и его красный шарф — единственное яркое пятно среди лишенного красок пейзажа. Ей понравилось, как он наклонился потрепать собаку по голове, не обращая внимания на то, что с мокрой шерсти на него фонтаном летят брызги. Когда он снова закинул палку в море — на этот раз еще дальше, — она закрыла глаза и сказала себе: «Если собака сейчас ее выловит, я пойду учиться на стенографистку». Она открыла глаза, увидела едва различимую над волнами собачью морду и челюсти, сомкнувшиеся на палке, развернулась и пошла обратно в отель.

Стоял апрель, холодный пасмурный апрель. Поппи вместе с матерью и сестрами отдыхала в Довиле.[1] Из-за войны Ванбурги пять лет — с лета 1914-го — не ездили за границу. Впрочем, Довиль остался точь-в-точь таким, каким его помнила Поппи: длинные белесые дюны, дощатая дорожка для прогулок, казино, ресторан, магазины. Если бы не молодые мужчины в инвалидных креслах, которые, словно смятые подсолнухи, пытались поймать хоть лучик солнца, изнывающей от скуки Поппи могло показаться, что она по-прежнему замурована в своем унылом детстве.

Завтраки в отеле неизменно проходили под аккомпанемент жалоб матери. «Кофе просто невозможный… После всего, что мы пережили… Хлеб такого жуткого цвета, а комнаты такие холодные…» Поппи, вспоминая молодых инвалидов на пляже, готова была сказать: «Все это так, мама, но у тебя хотя бы нет сыновей!» Но она закусывала губу и молчала, предоставляя Розе и Айрис успокаивать расшатанные нервы матери.

Поппи завела привычку гулять в одиночестве после завтрака: завернувшись в лисье манто, подаренное ей на прошлый день рождения, она шла быстрым шагом вдоль полосы прибоя. Ветер неустанно хлестал ее по лицу прядями волос, а она все пыталась решить, что же делать дальше со своей жизнью. Через две недели ей исполнится двадцать один. Три года прошло с тех пор, как она окончила школу, три года, которые в глазах Поппи были примечательны лишь отсутствием событий. Даже если очень постараться, мало что можно вспомнить об этом времени. Она не замужем, не помолвлена, а с началом войны юноши стали все реже заглядывать в лондонский дом Ванбургов. Профессии у нее не было, и ничто ее особенно не привлекало. Годовой доход, оставленный отцом, избавлял Поппи от необходимости зарабатывать деньги, и, мысленно перебирая обычные для ее сверстниц занятия — медсестра, учительница, машинистка, — она с трудом представляла себя в этой роли. И все же надо было чем-то заняться. На примере старших сестер Поппи слишком ясно видела, к чему приводит безделье. Роза в свои двадцать семь уже погружалась в болото привычек и манер старой девы, а Айрис, которой было двадцать четыре, ступила на темный путь увлечения спиритизмом.

Горизонт, измазанный низкими серыми тучами, и нити дождя, вплетенные в ветер, нагоняли тоску. Поппи опротивел Довиль: он казался таким же закосневшим и самодовольным, как ее семья. Прогуливаясь по пляжу три раза в день — перед завтраком, после завтрака и на закате, — Поппи старалась как можно глубже вдавливать каблуки в мокрый песок, словно это маленькое изменение, внесенное в ландшафт, могло нарушить устойчивое однообразие ее жизни.

Однажды в пятницу, холодным утром, она увидела его снова. Он строил замок из песка. В этот ранний час на пляже никого не было, кроме них двоих и собаки, носившейся вдоль берега. Замок расцветал под его руками причудливой вязью башенок, разводных мостов и крепостных зубцов, увитых морскими водорослями. Поппи еще не видела такого красивого замка. Ее поразило, что кто-то способен вложить столько усилий в создание вещи, заведомо недолговечной.

Он был рослым мужчиной. Светлые, чуть темнее, чем у Поппи, волосы, большие руки, которыми он с удивительной ловкостью придавал влажному песку нужную форму. На нем было длинное тяжелое пальто с каракулевым воротником, алый шарф закручен вокруг шеи, на голове — широкополая черная шляпа, слегка позеленевшая от старости. Уверенная, что, поглощенный своим делом, он ее не замечает, Поппи смотрела, как он аккуратно ровняет песчаные стены. Его увлеченность таким детским занятием поражала; ведь он казался лет на десять, а то и больше, старше ее. Она была уже готова посмеяться над ним, но тут сквозь серые тучи проник розовый отсвет. Первый за две недели луч солнца коснулся миниатюрных башенок и бастионов и окрасил их золотом, подарив замку краткую жизнь волшебной сказки. Поппи с изумлением почувствовала, что глаза ей вдруг обожгли слезы, и отвернулась. Она уже двинулась обратно к отелю, но в это время сзади раздался голос:

— Не хватает флагов, вам не кажется?

Она обернулась. Он стоял во весь рост, засунув руки в карманы, и смотрел на нее. Поппи успела привыкнуть к подобным мужским взглядам, поэтому молча подняла воротник манто и надменно ушла.

Но, оставшись одна в спальне, которую делила со старшими сестрами, Поппи поймала себя на том, что рука ее сама собой набрасывает на бумаге для заметок рисунки — флаги, вымпелы, знамена. А перед ужином она украдкой вынула из бокала соломинку для коктейля и заткнула за перчатку. «Как глупо, — сказала она себе. — Завтра замка уже не будет, его размоет дождем».

Проснувшись наутро, она увидела, что все изменилось. Солнечный свет рассеял серые тучи и лился сквозь щели в ставнях, оставляя на вощеном полу яркие полосы. Поппи встала и оделась. Когда она вышла из отеля, солнце уже припекало, и руки без перчаток не мерзли.

Она нашла его там же, на берегу. Старого замка не было, зато вырос другой — еще больше и причудливее. Поппи вынула из кармана бумажные флаги.

— Вот, — сказала она.

Он поднял голову и улыбнулся.

— Вам предоставляется право выбрать, где их водрузить.

Поппи воткнула одну соломинку в верхушку башенки, другую — на стыке зубчатых стен. А потом побежала обратно в отель, слушать мамины жалобы и унылые вздохи Айрис и Розы.

Они приехали в Довиль якобы для того, чтобы мама поправила здоровье. Но на самом деле, как подозревала Поппи, мать лелеяла надежду подыскать среди отдыхающих здесь англичан женихов для своих трех дочерей. Айрис когда-то была помолвлена, но ее избранник погиб в 1916 году в битве при Сомме.

— У нее есть фотокарточка Артура, только очень плохая, и теперь она уже не может вспомнить, как он выглядел на самом деле, — рассказывала Поппи Ральфу.

Правда, он пока еще был не Ральфом, а «мистером Мальгрейвом».

Они шли вдоль берега. Поппи неизменно встречала его на пляже, когда выходила на утреннюю прогулку, и у них естественным образом сложилась привычка беседовать. Под теплым весенним солнышком он сменил пальто и шарф на куртку с заплатами на локтях. Поппи осторожно спросила:

— А вы, мистер Мальгрейв? Вы?..

В первое мгновение он не понял ее вопроса, а потом изумленно воскликнул:

— Сражаться за короля и отечество? Ну уж нет. Что за нелепая мысль!

— О, — пробормотала она, вспомнив плакаты «Ты нужен своей стране!», белоснежные плюмажи и газетные передовицы. — Вам, наверное, не позволяют этого ваши религиозные убеждения?

Он разразился громовым хохотом.

— Единственное, что может быть хуже, чем торчать в окопе и ждать, когда тебя пристрелят, — это мерзнуть и голодать в тюрьме ради своих убеждений. Я могу с радостью признаться, что не способен на такие жертвы. — Они остановились возле маленького кафе. — У меня голова раскалывается. Не выпить ли нам по чашечке кофе?

Поппи понимала, что, разрешив ему угостить ее кофе, она раздвинет границы их знакомства от вполне приемлемого предела до предела, неприемлемого совершенно. Матери она не рассказывала о мистере Мальгрейве; это просто знакомый, говорила она себе, с которым можно убить время. Кафе было маленьким, очень темным и очень французским — явно не из тех заведений, куда мать охотно отпустила бы дочерей. Мистер Мальгрейв придержал дверь открытой, Поппи вошла.

Он заказал им обоим кофе, а себе — еще и бренди.

— Надо опохмелиться, — пояснил он. Поппи непонимающе улыбнулась. — Последние несколько лет я, знаете ли, все странствовал, — сказал он. — Мексика… Бразилия… Тихий океан…

— Как интересно! — воскликнула она с интонацией школьницы и тут же возненавидела себя за это. — Я всегда мечтала о путешествиях, но никогда не бывала дальше Довиля.

— Дрянное место, — сказал Ральф. — Ненавижу этот чертов север, у меня от него астма. — Поппи была шокирована тем, что он способен сквернословить в ее присутствии, но сумела этого не показать. — Я разрабатывал цинковый рудник в Бразилии, — добавил он. — Можно было сколотить состояние, но мои легкие восстали. И я написал роман.

— А как он называется?

— «В твоих молитвах, Нимфа». — Он бросил сахар в кофе и начал размешивать.

Поппи вытаращила глаза. Ванбурги не интересовались ни светской хроникой, ни событиями культурной жизни, но даже она слышала о книге «В твоих молитвах, Нимфа». И помнила возмущенные речи дяди Саймона по поводу этого романа.

— Какой вы умный!

Ральф пожал плечами.

— Это принесло мне кое-какие деньги, но, по правде сказать, писатель из меня неважный. Мне больше нравится кисть.

— Вы художник?

— Люблю рисовать.

Он пошарил в кармане и выудил огрызок карандаша. Поглядывая на Поппи, Ральф принялся делать набросок на уголке меню; его голубые глаза потемнели, когда он сосредоточился. Поппи отчего-то стало не по себе, и она почувствовала, что обязана заполнить паузу.

— Роза хотела вступить в Земледельческую армию,[2] но мама ей не позволила… Айрис какое-то время работала в госпитале, а потом решила, что это слишком утомительно. Я считала, что тоже должна чем-то заняться, и когда закончила школу, устроилась помогать сворачивать бинты, но у меня не очень хорошо получалось. Они все время разворачивались. И теперь я не знаю, что делать… то есть я хочу сказать, что девушки не бывают машинистами поездов или трактористами. Наверное, можно было бы стать учительницей или медсестрой, но боюсь, что я не настолько умна, да и мама все равно была бы против. Мне пора выходить замуж, но, кажется, молодых людей осталось совсем немного, и… — ее ладонь взметнулась к губам, словно останавливая поток слов.

Ральф внимательно посмотрел на Поппи и спокойно сказал:

— Вы непременно выйдете замуж. Для красивых девушек мужья всегда найдутся.

Он повернул меню так, чтобы она увидела его набросок — ее лицо, обрамленное светлыми кудрями, голубые, как цветы вероники, глаза и немодно полные губы. Поппи была одновременно восхищена и потрясена, увидев себя его глазами.

— О! — воскликнула она. — Вы настоящий художник!

Ральф покачал головой.

— Когда-то я думал, что могу им стать, но не получилось. — Он оторвал уголок меню и протянул ей. — Ваш портрет, мисс Ванбург.

В те редкие минуты, когда Поппи была способна мыслить ясно (то есть когда она не представляла себе мысленно его черты и не перебирала, слово за словом, все, что он ей сказал), она вздрагивала, сознавая, что слишком легко преступает запреты. Ходить в кафе вошло в привычку; наконец, настал день, когда он назвал ее «Поппи» вместо «мисс Ванбург», а она его, в свою очередь, — «Ральф». Потом он повел ее в другое кафе, в глубине городских закоулков; там у него оказалась куча приятелей, и каждый считал своим долгом поцеловать Поппи и сделать ей комплимент. Ральф рассказывал о себе: когда ему было шестнадцать, он удрал из школы и с тех пор в Англию не возвращался — путешествовал по Европе, ночуя в сараях и придорожных оврагах, а потом двинулся дальше, в Африку и на острова Тихого океана.

Ральф ненавидел Англию и все, что ее олицетворяло. Он ненавидел серый дождь, то пуританское чувство вины, с которым англичане получают удовольствие, и их самодовольную убежденность в собственном превосходстве. Его главной мечтой было скопить достаточно денег, чтобы купить шхуну и плавать вдоль побережья Средиземного моря, торгуя вином. Он легко заводил друзей, и Поппи в этом убедилась: когда они с Ральфом шли по улицам Довиля, им то и дело махали и улыбались разные люди. Он был веселый, умный, проницательный и необычный, и еще она знала, что влюбилась в него в ту же минуту, когда увидела в первый раз, с собакой. То, что все остальные, казалось, тоже любили его, восхищало и в то же время тревожило Поппи: с одной стороны, это подтверждало, что она не ошиблась в выборе, с другой — указывало на то, что ее страсть, которая казалась ей столь уникальной, столь особенной, на самом деле, возможно, таковой и не была.

Однажды после обеда она улизнула от матери и сестер и встретилась с Ральфом на дороге. Он взял напрокат автомобиль — кремового цвета, сверкающий лаком, с открытым верхом — и повез ее вдоль берега в Трувиль, в гости к своей знакомой — русской графине. Елена жила в высоком, тесном и ветхом домишке на окраине. Она оказалась смуглой, экзотичной и совершенно лишенной возраста — в точности такой, какой должна быть русская графиня. Прием, который начался еще со вчерашнего дня, не был похож ни на один из тех, на которых Поппи доводилось бывать. Она по опыту знала, что приемы — вещь довольно занудная и опасная. На них можно навсегда уронить себя в глазах общества, опрокинув стакан лимонада, брякнув что-нибудь невпопад или непростительно часто танцуя с одним и тем же партнером. Но здесь ее угощали не лимонадом, а шампанским. Здесь она ошиблась дверью и вместо ванной попала в комнату, где на шезлонге из алой парчи молча обнималась парочка. Наконец, здесь она весь день танцевала с Ральфом, склонив голову к нему на плечо, и его большие, нежные руки поглаживали ее спину.

На обратном пути Поппи сказала:

— Завтра мы не сможем увидеться, Ральф. Завтра мне исполняется двадцать один год, и этот день я должна провести с мамой и сестрами.

Он нахмурился, но промолчал, и она с отчаянием в голосе добавила:

— А через несколько дней мы уезжаем домой.

— И тебе хочется уехать?

— Конечно же нет! Но я должна.

— Должна?

Действие шампанского постепенно улетучивалось, оставляя после себя головную боль и усталость. Поппи жалобно проговорила:

— Но что же я могу сделать?

— Остаться здесь. Со мной.

Ее сердце забилось быстро-быстро.

— Как это? — прошептала она.

— Просто взять и остаться. Не уезжать. Как я в свое время.

Поппи хотела сказать: «Для тебя это просто — ты же мужчина», но не успела, потому что автомобиль повернул за угол, к отелю, а там, на тротуаре, словно три мстительные богини судьбы, стояли ее мать, Роза и Айрис.

Скрыться на запруженной машинами дороге было некуда. В голове у Поппи пронеслась дикая мысль забиться под сиденье, но Ральф не позволил ей даже пригнуться.

— Я представлюсь, — сказал он уверенно и, щелчком выбросив окурок, остановил автомобиль возле госпожи Ванбург и ее дочерей.

Для Поппи это было как дурной сон. Ральф держался безупречно, само обаяние, он даже ни разу не выругался, но мать, хоть и была вежлива, смотрела сквозь него. Когда они вернулись в отель, взаимные обвинения продолжались несколько часов. Поппи иногда говорила правду («Ральф из уважаемой английской семьи»), но чаще лгала («Мы встречались всего раз или два, а сегодняшняя поездка — просто короткая экскурсия по Довилю), однако мать безошибочно подозревала самое худшее. Во время пристрастного допроса относительно карьеры Ральфа, его места жительства и перспектив Поппи внезапно поймала себя на том, что, сопя, признается: Ральф нигде постоянно не живет и был в разные периоды жизни гидом, пилотом и судостроителем. «Работяга», — сказала госпожа Ванбург, презрительно скривив губы. Поппи сумела скрыть тот факт, что Ральф когда-то танцевал за деньги с богатыми дамами, а также умолчала о том, что в его жизни была зима, когда он спасался от голодной смерти, выкапывая на полях свеклу.

Если бы не день рождения, они бы тем же вечером уехали в Кале и сели на паром. Как и следовало ожидать, этот день превратился в чопорное, безрадостное мероприятие, томительную череду завтрака, обеда и чая, а также в дежурный визит к двум дамам, маминым школьным приятельницам. Хотя все делали вид, будто накануне ничего не произошло, в воздухе витало осуждение. Поппи надеялась получить от Ральфа записку или, быть может, цветы, но нет. Он знал, что у нее день рождения, и все же ничего не прислал. У нее болели челюсти от натужной улыбки, и когда она в очередной раз подошла к конторке портье, чтобы снова услышать, что писем ей нет, это было подобно удару в самое сердце.

К ужину Поппи окончательно утвердилась в мысли, что либо матери все же удалось отшить Ральфа, либо его намерения никогда и не были благородными, либо она ошиблась, поверив, что значит для этого человека больше, чем прочие многочисленные женщины, с которыми он был дружен. И правда, что мог привлекательный, опытный Ральф Мальгрейв найти в наивной, глупенькой Поппи Ванбург? Завтра ее семья возвращается в Англию. Поппи с трудом могла вспомнить свою жизнь там — это было больше похоже на сон, — зато хорошо представляла себе ее пустоту. Глаза ей обожгли слезы, но она их сморгнула. Ужин закончился; мать подавила зевок, Айрис и Роза сгорали от нетерпения сыграть в бридж с полковником и его братом. Поппи поднялась из-за стола.

— Я схожу к морю, мама. Хочу в последний раз посмотреть на закат, — и вышла прежде, чем мать успела ее остановить.

Налетел ветер, и она подышала на озябшие руки. Солнце, клонившееся к горизонту, золотым и розовым сиянием заливало чуть колышущееся море и перистые облака. Поппи долго глядела на волны, мысленно прощаясь с ними, потом повернулась и увидела его.

— Ральф? Я думала, ты не придешь.

— Сегодня твой день рождения, — сказал он. — Я принес тебе подарок. — И протянул ей сложенный лист бумаги.

Поппи думала, что это еще один рисунок, но, развернув, увидела какой-то официальный документ, напечатанный по-французски. Она так растерялась, что не могла понять ни строчки.

— Это специальное разрешение на брак, — сказал Ральф. — Я сегодня ездил за ним в Париж — туда и обратно.

Поппи смотрела на него, открыв рот.

— Завтра в полдень нас обвенчают. А потом можно податься на юг. У меня есть отличная идея. Системы водяного охлаждения. На этом наверняка удастся сколотить состояние.

— Ральф, — прошептала она. — Я не могу.

— Можешь. — Он взял ее лицо в ладони и поднял вверх. — Я уже говорил тебе, моя милая. Тебе нужно только уйти. Взять смену одежды, паспорт и уйти.

— Мама никогда не разрешит мне…

— Тебе незачем спрашивать у нее разрешения, ты сегодня стала совершеннолетней. — Ральф коснулся губами ее лба. — Все в твоих руках, Поппи. Если хочешь, можешь прогнать меня. Я исчезну, и больше ты никогда меня не увидишь. А можешь пойти со мной. Я прошу тебя об этом. Я покажу тебе самые прекрасные места на земле. Ты больше никогда не будешь мерзнуть, никогда не будешь скучать и никогда не будешь одинока. Прошу тебя — скажи, что ты согласна уехать со мной.

Разрешение на брак дрожало в ее пальцах, словно осенний лист на ветру. Поппи шепнула: «О, Ральф», — и побежала в отель.

Той же ночью в гостинице где-то между Довилем и Парижем она потеряла девственность. На следующий день они поженились и отправились на юг. Они любили друг друга в комнатах с закрытыми от палящего южного солнца ставнями и все не могли утолить жажды, выражая взаимное восхищение не словами, а ласками и объятиями.

Ральф сдержал обещание: Поппи увидела холмы Прованса и изысканные пляжи Лазурного берега, и ей никогда не было скучно и одиноко. Рождение дочери, Фейт, ровно через девять месяцев, в декабре, скрепило их счастье. К тому времени они уже жили в Италии, в Умбрии, в большом сельском доме. Доход, оставленный Поппи отцом, и авторские гонорары за книгу «В твоих молитвах, Нимфа» поддерживали их на плаву. Ральф заканчивал разработку новой системы водяного охлаждения; на вырученные деньги он намеревался купить шхуну, на которой они объедут все Средиземноморье. Поппи живо представляла себе, как они плывут по синему морю, а ее дочь спит на палубе в плетеной колыбельке, укрытая от солнца пляжным зонтиком. По утрам, когда солнце белыми полосками просачивалось сквозь ставни, Ральф, обнимая жену, описывал ей маршрут их будущей шхуны.

— Неаполь, Сардиния… И, конечно же, Закинф — это самый красивый остров в мире.

И остров Закинф вставал перед мысленным взором Поппи — белый песок и бирюзовые волны.

К Ральфу часто приезжали друзья и оставались погостить, иногда на несколько дней, но чаще — на несколько месяцев. Он не жалел для них времени и внимания, и в доме не смолкали разговоры и музыка. В апреле, когда Мальгрейвы поехали в Грецию, друзья Ральфа отправились с ними. Шумным табором они пересекли Адриатическое_море, а потом пересели на мулов и, смеясь и болтая, побрели по каменистым холмам перешейка. К тому времени Поппи, которой редко разрешалось переступать порог кухни в ее лондонском доме, научилась готовить паэлью[3] и фриттату,[4] жаркое и бургиньоны.[5] Она любила стряпать, но ненавидела работу по дому, так что жили Мальгрейвы в сытном, уютном беспорядке.

Через год родился Джейк. Он оказался на редкость активным младенцем и совершенно не давал родителям спать.

Они вернулись в Италию, в Неаполь. Система водяного охлаждения не оправдала надежд, так что покупку шхуны пришлось отложить. Мальгрейвы снимали квартиру на паях с двумя гончарами. Большие темные комнаты пахли глиной и краской. Ральф ведал финансовой стороной гончарного дела. Его друзья — Поппи дала им прозвище «Квартиранты» — приехали в Неаполь следом. К этому времени она поняла, что Ральф, как человек крайностей, не заводит «знакомств»: он может либо искренне полюбить человека, либо сразу и навсегда его возненавидеть. К тем же, кого любил, он был щедр безгранично. Он умел сделать так, что каждый чувствовал себя его лучшим другом. Он любил так, как любят дети: безрассудно и без оглядки. Поппи уговаривала себя, что ревновать мужа к Квартирантам — бессмысленно и малодушно. Они, в конце концов, лишь отдавали должное тому, что она и сама любила.

Николь появилась на свет в 1923 году. Роды были тяжелые и болезненные; в первый раз после свадьбы Поппи звала маму. После родов Поппи долго болела, так что Ральф сам кормил и купал новорожденную. Он обожал Николь, и она сразу стала для него самой красивой и смышленой из всех троих детей.

Когда Поппи поправилась, они переехали во Францию, где Ральф взял в аренду бар; гончары скрылись с прибылью от предыдущего предприятия, и теперь Мальгрейвы не могли позволить себе ни кухарки, ни няни. Поппи училась делать рагу из тощей баранины, а дети росли как трава под забором. Бывали дни, когда она уставала так, что засыпала у плиты. Она начала косо смотреть на Квартирантов, которые пропивали всю прибыль от бара, но когда пожаловалась на это Ральфу, тот сказал изумленно: «Но это же мои друзья, Поппи!» — и они крепко поссорились.

Их спасла Женя Бенвилль, старая подруга Ральфа. Узнав, что они живут неподалеку, она как-то раз заехала к ним, и от ее взгляда не ускользнуло серое лицо Поппи и скверное настроение Ральфа. Женя пригласила все семейство Мальгрейвов в свой замок, Ла-Руйи — неподалеку от Руайяна, городка на Атлантическом побережье. Она была польской эмигранткой, которая вышла замуж за богатого француза. Следы былой красоты все еще можно было заметить в ее скуластом лице, но жара так иссушила нежную кожу, что оно все покрылось сеткой морщин, напоминая растрескавшиеся поля и виноградники Ла-Руйи. Годы, укравшие Женину красоту, отняли также и немалую долю ее благосостояния. Поэтому, хотя Жене было уже за шестьдесят, она участвовала в сборе винограда, так же, как и Мальгрейвы.

Стены замка Ла-Руйи образовывали квадрат, многочисленные окна закрывали зеленые ставни с облупившейся местами краской, на лужайках желтела жухлая трава, а цветник превратился в заросли чахлых бегоний и роз, которые давали множество листьев и побегов, но очень мало цветов. Позади замка находилось зеленое от ряски озеро, а за ним тянулась полоса леса. Пологие склоны невысоких холмов были покрыты виноградниками. Поппи обожала Ла-Руйи. Она была готова прожить там всю жизнь, выпрашивая плоды и цветы у потрескавшейся земли и помогая Саре, Жениной старой служанке, готовить в просторной кухне. Дети и Квартиранты свободно разместились в многочисленных комнатах замка, благо, Женя, как и Ральф, любила компанию.

Но с наступлением осени Ральфом опять овладело беспокойство, новые завиральные идеи потребовали времени и денег, и Мальгрейвы снова стали кочевниками, пустившись в погоню за мечтой Ральфа об идеальной стране, лучшем месте для дома и проекте, который сделает его семью богатой. Сначала они отправились на Таити и в Гоа, а на следующий год — в Шанхай. Там все переболели тропической лихорадкой, и даже был момент, когда казалось, что Николь не поправится. После этого Поппи взяла с мужа слово, что больше они за пределы Европы выезжать не будут.

Каждое лето, когда жизнь в очередной раз не оправдывала надежд Ральфа, Мальгрейвы возвращались в Ла-Руйи наслаждаться гостеприимством Жени и помогать ей собирать урожай. Поппи измеряла ход времени отметками роста ее детей на корявых виноградных лозах. В 1932 году Джейк, в возрасте десяти лет, догнал Фейт, что привело ту в бешенство.

И тогда же, в 1932 году, в их жизни возник Гай.

Ральф привел Гая Невилла в Ла-Руйи августовским вечером. Поппи на кухне ощипывала кур. Муж окликнул ее от черного входа.

— Где этот чертов ключ от подвала?

— Спроси у Николь. Наверное, она его куда-то спрятала! — крикнула Поппи в ответ. Ральф выругался, и она добавила: — Они с Феликсом в музыкальном салоне.

Феликс, композитор, частый гость в Ла-Руйи, был одним из ее любимых Квартирантов.

— О Боже… — Ральф снова повысил голос. — Я тут привел кое-кого.

Из темноты возник юноша и, встав в дверях кухни, нерешительно проговорил:

— Простите, что я вас так обременяю, миссис Мальгрейв. Это вам. — «Этим» оказалась охапка маков и темно-лиловых маргариток. — Полевые цветы, — добавил он извиняющимся тоном.

— Очень красивые. — Поппи взяла у него букет и улыбнулась. — Надо найти вазу. А вы?..

— Гай Невилл. — Он протянул ей руку.

Гай был высок и худощав; его шелковистые темные волосы отливали медью. Поппи решила, что ему лет девятнадцать-двадцать. Глаза у Гая были совершенно необыкновенные: глубокого цвета морской волны, с нависшими веками, которые собирались в складочки, когда он улыбался. Услышав его выговор образованного англичанина среднего класса, так хорошо знакомый с детства, Поппи неожиданно испытала приступ ностальгии. Она прикинула, хватит ли еды еще на одного гостя, решила, что хватит, и вытерла запачканные кровью руки о фартук.

— А я — Поппи Мальгрейв. Вы должны меня извинить. Терпеть не могу эту работу. Выщипывать перья — уже достаточно неприятно, а… — Она скорчила гримасу.

— Я могу их выпотрошить, если хотите. Это не так неприятно, как рассечение легкого. — Гай взял нож и принялся за дело.

— Вы доктор?

— Студент-медик. В июле я закончил первый курс и решил, что неплохо будет немного попутешествовать.

Дверь открылась, и вошла Фейт.

— Николь плачет, потому что папа заставил ее искать ключ. Но это лучше, чем ужасный кошачий концерт, который они устроили.

В свои одиннадцать с половиной лет маленькая и худенькая Фейт была главной опорой Поппи. Она обладала здравым смыслом, которого, к большому сожалению Поппи, недоставало ее брату и сестре. Сейчас на ней была длинная кружевная юбка, которая волочилась по полу, и старый свитер Поппи с дырками на локтях. Фейт посмотрела на гостя и прошептала:

— Один из папиных бродяг-скитальцев?

— Похоже на то, — прошептала в ответ Поппи. — Он отлично умеет потрошить кур.

Фейт обошла стол, чтобы получше разглядеть Гая.

— Привет.

Гай поднял голову.

— Привет.

Девочка мгновение изучала его, потом сказала:

— Всегда кажется, что вот этого, — она показала на горку потрохов, — гораздо больше, чем может там поместиться, правда?

Он усмехнулся:

— Пожалуй.

Она стала объяснять:

— Феликс учит Николь петь, а Джейка — играть на фортепьяно, а про меня сказал, что меня учить бесполезно, потому что у меня нет слуха.

— У меня тоже, — дружелюбно отозвался Гай. — Если я попадаю в ноты, то только случайно.

Повернувшись к матери, Фейт шепнула:

— У него такой голодный вид, тебе не кажется?

Поппи посмотрела на Гая и подумала, что он выглядит так, будто голодает уже не первую неделю.

— Куры будут готовы еще не скоро: они такие старые и жесткие. Сделай ему бутербродов с сыром, милая.

Поскольку в Ла-Руйи были еще десять гостей и каждый требовал от Ральфа времени и внимания, Фейт решила взять на себя Гая. Он ее заинтриговал. Он с такой аккуратностью распотрошил цыплят — любой из Мальгрейвов, яростно орудуя ножом, достиг бы того же результата, но оставил куда больший беспорядок. За обедом Гай спорил с Ральфом, но так вежливо и сдержанно, как еще никогда никто в Ла-Руйи не спорил. Он не стучал по столу бокалом, чтобы утвердить свою точку зрения, и не вышел из себя, когда Ральф назвал его суждения идиотскими. Каждый раз, когда Поппи вставала, Гай тоже вскакивал, чтобы помочь ей собрать грязные тарелки или для того, чтобы подержать дверь.

Беседа под выпивку затянулась чуть ли не до рассвета. Поппи давно уже ушла спать, Ральф заснул в своем кресле. Гай поглядел на часы и сказал:

— Я даже не предполагал… как же это невежливо с моей стороны. Мне пора.

Он отыскал в кухне свой рюкзак и, спотыкаясь, выбрался в темноту. Фейт последовала за ним. На гравиевой площадке перед домом он остановился, растерянно оглядываясь по сторонам.

— Что ты ищешь?

— Что-то я никак не сориентируюсь. Забыл, какая дорога ведет в деревню.

— Разве ты не хочешь остаться переночевать?

— Я не хотел бы навязываться…

— Можешь устроиться в одной из спален на чердаке, но вообще-то там не очень уютно. С потолка известка сыплется. Пожалуй, лучше на сеновале.

— Правда? Если это не слишком вас обеспокоит…

— Совершенно не обеспокоит, — вежливо сказала Фейт. — Я принесу одеяло.

Раздобыв одеяло и подушку, она привела Гая на сеновал.

— Накидай себе соломы и завернись в одеяло. Мы с Николь иногда здесь ночуем, когда очень жарко. Только лучше лечь повыше, а то тут есть крысы.

Гай вывалил на солому содержимое своего рюкзака. Фейт наблюдала за ним.

— Как все аккуратно уложено.

— Привычка. После школы-интерната, сама понимаешь.

Она взбила для него подушку и вынула из кармана свечной огарок.

— Это если тебе захочется почитать.

— Благодарю, но у меня есть фонарь. Не хотелось бы устроить пожар, а это легко может случиться, учитывая, сколько я выпил.

Утром Фейт принесла Гаю позавтракать: два белых персика, завернутую в не очень чистую салфетку булку и кружку черного кофе. Он спал, подложив под голову локоть и плотно завернувшись в одеяло. Фейт немного постояла, разглядывая его и думая о том, насколько он отличается от Джейка, который во сне вечно храпел и посапывал. Потом негромко окликнула его по имени. Он застонал и открыл один сине-зеленый глаз. С трудом сфокусировав взгляд, он сказал:

— У меня голова раскалывается.

— С папиными гостями это часто бывает. Я принесла поесть.

Он сел.

— Что-то не хочется.

Усевшись рядом с ним на солому, Фейт сунула ему в ладони кружку с кофе.

— Тогда выпей это. Я сама сварила.

Гай поглядел на часы.

— Одиннадцать часов, Боже милосердный… — простонал он, закатывая глаза.

— Пока встали только мы с Женей. Про Джейка я точно не знаю. Это мой брат, — пояснила она. — Мы его не видели уже… — она нахмурилась, — со вторника.

Сейчас было воскресенье. Гай спросил:

— А родители не волнуются?

Фейт пожала плечами.

— Джейк иногда пропадает неделями. Тогда мама немного дергается. Пей кофе, Гай, — заботливо добавила она, — тебе сразу станет легче.

Он выпил; она скормила ему несколько кусочков булки. Через некоторое время он произнес:

— Я должен идти.

— Почему?

— Не хочу злоупотреблять вашим гостеприимством.

Фейт посмотрела на него, пораженная. Она не представляла себе, чтобы кто-то из Квартирантов мог такое сказать.

— А папа не будет возражать. Наоборот, он рассердится, если ты уедешь, потому что сегодня у него день рождения. Сначала мы все пойдем смотреть лодку, которую он хочет купить, а потом будет пикник на берегу. На его день рождения мы всегда устраиваем такой пикник. Папа ждет, что ты тоже там будешь.

— Правда?

— Правда, — сказала она твердо. — А как ты познакомился с Ральфом, Гай?

Гай погрустнел.

— Я пытался добраться автостопом до Кале. Какой-то ублюдок… извини, какой-то гад в Бордо утащил у меня бумажник и паспорт. Наверное, теперь придется обращаться в консульство.

Она снова внимательно на него посмотрела. Его темные ресницы были длиннее, чем у нее, и Фейт показалось, что это несправедливо.

— Где ты живешь?

— В Англии. В Лондоне.

— А какой у тебя дом?

— Обыкновенный лондонский дом из красного кирпича. Ну, ты, наверное, знаешь.

Она не знала, но кивнула.

— А твои родные?

— Мы с отцом одни.

— У тебя нет матери?

— Она умерла, когда я был еще маленьким.

— Твоему отцу не одиноко?

Он скорчил гримасу.

— Говорит, что нет. Он сам отправил меня из дома, считает, что путешествие расширяет кругозор.

— Тогда у Мальгрейвов должен быть очень широкий кругозор, — сказала Фейт, — потому что мы всегда путешествуем.

Он поглядел на нее.

— А как же школа? Вам нанимают гувернантку?

— Мама время от времени пытается, но они почему-то всегда от нас сбегают. Последняя не любила пауков, так что можешь себе представить, каково ей было в Ла-Руйи. Джейк иногда ходит в деревенскую школу, но там он все время затевает драки. Феликс учил нас музыке, а другой Квартирант — стрелять и ездить верхом. Папа говорит, что это самое главное.

В следующие несколько дней Гай периодически повторял: «Мне действительно надо ехать…», но Фейт заверяла его в обратном, и магия Ла-Руйи наконец подействовала: через какое-то время он, как и все остальные, казалось, подчинился ритму поздних пробуждений, долгих, ленивых обедов и посиделок до рассвета за вином и беседой. День он проводил в компании Поппи, Феликса или детей.

Когда они плыли в лодке по илистому лягушачьему озеру позади замка, Джейк донимал Гая расспросами о школе.

— Холодная ванна каждое утро? Даже если ты совсем не грязный? Зачем?

— Первая ступенька к благочестию, я полагаю, — сказал Гай, взмахивая веслами.

Все трое Мальгрейвов смотрели на него непонимающе.

— Чем лучше ты вымыт, тем ближе к Богу, — пояснил Гай. — Смешно, конечно. — Он пожал плечами.

— Расскажи нам про завтраки, — попросила Николь.

— Овсянка и копченая селедка. Овсянка — это что-то вроде пудинга из овсяной крупы, а селедка — это рыба, в которой полно мелких косточек.

— Фу, какая гадость.

— Гадость, — согласился Гай. — Но приходилось есть.

— Почему?

— Такие были правила.

— Как правила Мальгрейвов, — сказала Фейт.

Гай с любопытством спросил:

— А что это за правила Мальгрейвов?

Фейт обменялась взглядами с братом и сестрой.

— Держаться подальше от папы, когда он не в духе, — продекламировала она. — Стараться уговорить папу, чтобы он разрешил выбирать дом маме.

— Если местные жители настроены враждебно, — прибавил Джейк, — говорить на иностранном языке, чтобы сбить их с толку.

— А если они совсем уж злобные и швыряются камнями, то ни за что не подавать вида, что тебя это волнует, — завершила Николь. — Любой ценой держаться вместе. — Она посмотрела на Гая. — А твоя школа всегда была в одном городе?

— С тех пор как мне исполнилось двенадцать — да.

Фейт взяла у Гая весла.

— Понимаешь, Гай, мы никогда не жили в одном и том же месте больше года. Кроме Ла-Руйи, конечно, но здесь мы проводим только несколько месяцев в году. Мы тебе страшно завидуем. Ты такой счастливчик.

— Вообще-то в интернате было довольно скучно. Не завидуйте.

Фейт посмотрела на него грустными серо-зелеными глазами.

— Но твои вещи всегда лежали на своем месте. У тебя были свои тарелки и свои стулья, а не чьи-то чужие. Ты мог заводить себе всякие красивые вещи и не бояться, что они потеряются или их придется оставить, потому что для них нет места в чемодане. И обедать каждый день в одно и то же время. — В ее голосе звучало почти благоговение. — И носить носки без дырок.

— С такой точки зрения я это не рассматривал.

Фейт начала грести к противоположному берегу, худенькими руками подтягивая весла. Лодка покачивалась вперед-назад, раздвигая носом густую ряску.

— Ты такой счастливчик, — повторила Фейт.

Он вернулся в Ла-Руйи следующим летом. Фейт загорала на крыше и увидела его — сначала как крохотного спичечного человечка, потом уже отчетливо: да, это именно Гай по длинной извилистой тропке спускался к Ла-Руйи.

Прошел год, и он снова навестил их, и на следующий год тоже. Фейт всегда воспринимала Гая как своего подопечного. Она единственная из Мальгрейвов ощущала его уязвимость, оборотную сторону открытости, готовность принимать тяготы мира на свои плечи. Если она замечала, что он приуныл, то придумывала для него развлечения или просто подшучивала над ним, пока он не повеселеет. Лучшим мгновением года, мгновением, которое она хотела бы сохранить, как мушку в янтаре, был момент, когда Гай Невилл возвращался в Ла-Руйи.

Каждое лето они плавали по озеру с прозрачной водой густозеленого цвета. Каждое лето устраивали пикники, собирая в межах дикую землянику и запивая ее терпким белым вином из замка. Каждое лето вся семья, Квартиранты, а также все работники усадьбы выстраивались на главном крыльце Ла-Руйи, и Гай фотографировал их.

Летом 1935 года они искали в лесу трюфели. Николь без особой надежды шарила палкой под кустами.

— На что они похожи?

— На грязные камни.

— Здесь нужна собака-ищейка.

— Джейк взял Женину свинью.

— Все равно я трюфели терпеть не могу. И по такой жаре ходить просто невозможно. — Николь опустилась на дерн, привалилась спиной к дереву и вытянула перед собой босые ноги. — Давай играть в шарады.

— Вдвоем не сыграешь. — Фейт вгляделась в темный навес леса. — А я не вижу ни Джейка, ни Гая.

— Ни свиньи. — Николь хихикнула. — Тогда в ассоциации. — Ассоциации была жутко сложная игра, придуманная Ральфом.

Фейт влезла на сук над головой Николь.

— Слишком жарко. У меня уже голова разболелась.

— Тогда в любимые вещи.

— Как хочешь. Только не спрашивай меня про музыку, потому что я ее не запоминаю.

Николь задрала голову вверх и посмотрела на сестру.

— Говорить можно только правду, не забудь.

— Провалиться мне на этом месте.

— Тогда любимый пляж.

— На острове Закинф.

— А у меня — на Капри. Любимый дом.

— Ла-Руйи, конечно.

— Конечно.

— Моя очередь. Любимая книга.

— «Грозовой перевал».[6] А самый-самый любимый герой, естественно, Хитклиф.

— С ним было бы невозможно жить, — сказала Фейт. — Он скандалил бы из-за того, что гренки пережарили или положили мало сахара в кофе.

— А у тебя, Фейт?

— Что у меня?

— Кто твой самый-самый любимый герой?

Фейт сидела на суку, свесив ноги. Время от времени солнечный луч пробивался сквозь плотное кружево ветвей и слепил ей глаза. Николь крикнула вверх:

— Правду, не забудь!

— Это глупая игра. — Она спрыгнула, обдав Николь фонтаном палых листьев.

— Так нечестно, — огорчилась Николь. — Ты же поклялась. Скажи хотя бы, какой он. Волосы у него темные или светлые?

— Темные.

— А глаза… Голубые или карие?

Фейт подумала: «Они темного сине-зеленого цвета, цвета Средиземного моря, когда над ним нет солнца». Почему-то она внезапно почувствовала себя несчастной и пошла прочь сквозь заросли дикого чеснока. Вдогонку ей летел голос Николь:

— Так нечестно! Нечестно, Фейт!

Под эти крики она помчалась вниз по склону, чтобы не слышать слов сестры.

По мере того как она спускалась, растительность становилась гуще и пышнее. Буйные заросли болиголова и ежевики доходили ей до пояса, колючки цеплялись за подол. Она подобрала юбку и заправила в свои синие панталончики. Высокие зеленые стебли хлестали ее по ногам. Деревья смыкались над ней темным шатром, местами пронизанным золотыми нитями света. Когда Фейт оказалась в долине, от жары ее сморило. Лес поредел, и солнце заливало светом кущи ежевики. Она заметила на листьях и цветах множество бабочек-голубянок с голубовато-сиреневыми крылышками, окаймленными узкой черной полосой. Этих бабочек еще называли «холли-блю». Когда Фейт приблизилась, они разом вспорхнули, и ей показалось, будто это лоскутки тонкого голубого шелка, подхваченные ветром, переливаются на солнце.

Гадюка была неразличима на подстилке из мха и прошлогодних листьев. Фейт показалось, что почва у нее под ногами шевельнулась, и в следующий миг что-то пронзило ее щиколотку. Она увидела скользнувшую прочь змею и, поглядев на ногу, заметила два маленьких точечных следа, оставленных гадюкой на коже. Странно, подумала Фейт, как быстро может измениться жизнь: только что все было таким обычным и милым и вдруг сделалось страшным. Она представила себе, как яд струится по венам, заражает кровь, замораживает сердце. Фейт быстро огляделась, но сначала никого не увидела. Лес казался холодным, безлюдным, угрожающим. Потом на высоком склоне она заметила чью-то тень, закричала и полезла вверх.

— Фейт?

Она услышала голос Гая и подняла голову.

— Меня ужалила гадюка, Гай.

— Не двигайся! Стой спокойно! — крикнул он и ринулся к ней сквозь заросли, сбивая палкой крапиву и колючую ежевику.

Подбежав к девочке, он опустился на колени, стащил с ее ноги сандалию и, приложив губы к укушенному месту, стал отсасывать и сплевывать яд. Фейт начало знобить, и Гай, поднявшись, снял с себя куртку и закутал ее. Потом взял на руки и понес.

Нога болела так, словно по ней били молотом. Солнце, мелькающее в вышине между темными кронами деревьев, казалось ярким тугим барабаном, который пульсировал в ритме боли. Гай быстро шел через лес, раздвигая плечами низко торчащие ветки. Когда они вышли из-под укрытия деревьев, солнце обрушило на них свои лучи с полной силой. Зной и засуха превратили лужайку в площадку спекшейся земли; трава была похожа на сухое, бурое волокно пальмовых стволов. Само небо сверкало ослепительным светом. Послышался крик — это Поппи, пропалывавшая грядку в огороде, увидела их и побежала навстречу.

Несколько следующих дней Фейт провела на старом диване в кухне, ее распухшая ступня покоилась на куче подушек. Бесконечные посетители развлекали ее.

— Феликс пел для меня, — рассказывала она Гаю, — Люк и Филипп играли со мной в покер, и все дети приходили смотреть на следы змеиных зубов. Вообще-то, я к этому не привыкла. Обычно все внимание достается Николь или Джейку, потому что они красивее, способнее и все их просто обожают.

В Фейт черты Мальгрейвов сложились в нечто, не соответствующее общепринятым канонам красоты. Она очень переживала из-за своего слишком высокого лба, неярких волос, которые и не вились, и не лежали прямо, и желтовато-зеленых, как ониксы, глаз, всегда казавшихся печальными, независимо от того, какое у нее было настроение.

Гай взъерошил ей волосы.

— Теперь у тебя не найдется времени для меня.

Она подняла на него взгляд.

— О, для тебя у меня всегда найдется время, Гай. Ты спас мне жизнь. Это значит, что отныне я навсегда перед тобой в долгу. Я теперь твоя навек, разве не так?

Осенью они перебрались в Испанию. Трое друзей Ральфа купили сельский дом, где они намеревались обогатиться, выращивая шафран.

— Он же на вес золота, Поппи, — уверял Ральф.

Мальгрейвы раньше уже бывали в Испании, в Барселоне и Севилье, так что Поппи ожидала увидеть синие моря, лимонные деревья и фонтаны в выложенных мрамором внутренних двориках.

Шафрановая ферма ее потрясла. Неуклюжий покосившийся дом, где они должны были жить совместно с друзьями Ральфа, прилепился у края деревни. Маленькие окна смотрели на огромную плоскую равнину. Земля выглядела настолько бесплодной, что Поппи не могла поверить, будто на ней что-то может вырасти. Бурый, рыжеватый и охра — вот и весь набор красок. Деревню населяли тощие ослы и полунищие крестьяне, чей образ жизни, думала Поппи, не сильно изменился со времен «Черной смерти».[7] Когда шел дождь, пыль превращалась в грязь, такую глубокую, что Николь увязала в ней по колено. Грязь была всюду; казалось даже, что лачуги крестьян слеплены из этой грязи. В доме не было ни водопровода, ни плиты. Воду приходилось таскать из колодца в деревне, а готовить на открытом огне. До их приезда друзья Ральфа, по-видимому, жили исключительно на лепешках и оливках: дом был завален черствыми хлебными корками и косточками. Показывая Поппи примитивный очаг, один из них сказал:

— Как я рад, что вы приехали. Уж вы-то сможете приготовить нам нормальную еду.

Осмотрев кухню, Поппи едва не заплакала.

В конце недели она отвела Ральфа в сторонку и сказала ему, что это невыносимо. Он уставился на нее, не понимая. «Этот дом, — объяснила она. — Деревня. Холодная, нищая деревня. Нам надо уехать, мы должны вернуться к цивилизации».

Ральф был в недоумении. Дом прекрасный, компания замечательная. С какой стати они должны уезжать?

Поппи настаивала, Ральф начал злиться. Их голоса звучали все громче, отдаваясь эхом под закопченным потолком фермы. Ральф был непоколебим: они непременно разбогатеют, если она немного потерпит, а кроме того, он вложил все свои гонорары и ренту Поппи в луковицы и инвентарь. Они никак не могут уехать. Когда Поппи, потеряв голову, запустила в него тарелкой, Ральф сбежал в свои шафранные поля топить досаду в бутылке кислого красного вина.

Оставшись одна, Поппи от гнева перешла к отчаянию, упала на стул и разрыдалась. В следующие несколько недель она пыталась сделать дом пригодным для жилья. Но неизменно проигрывала в этом сражении. Приятели Ральфа оставляли цепочки грязных следов по всем комнатам; кухонный очаг, заразившись от земли сыростью и холодом, затухал в самый неподходящий момент. Полотенца и простыни после стирки не сохли, а покрывались плесенью. И еще Поппи ужасно угнетало отсутствие других взрослых женщин.

Когда наконец зима прошла и началась робкая весна, ей стало нездоровиться. Поскольку после рождения Николь она уже двенадцать лет не беременела, прошел не один месяц, прежде чем Поппи поняла, что ждет четвертого ребенка. В том, что ее все время тошнит и тянет в сон, она винила сырой дом и ненавистную деревенскую глушь. Но доктор в Мадриде сказал ей, что она в положении и ребенок должен родиться в сентябре. Услышав это, Поппи вздохнула с облегчением: ее младенец появится на свет в Ла-Руйи под присмотром милого, надежного старого доктора Лепажа.

Если не все в ее жизни с Ральфом шло так, как она ожидала (а чего, собственно, она ожидала, уезжая с ним в Париж в тот далекий вечер в Довиле?), то детьми она была довольна всегда и возможность родить четвертого ребенка восприняла как подарок судьбы. Трое ее детей родились так быстро друг за другом, что к тому времени, когда появилась Николь, она была слишком измотана, чтобы насладиться этим событием сполна. Теперь же Поппи вязала крошечные кофточки, шила ночные рубашечки, и ей снилась Франция — как она приподнимается на своей высокой кровати и видит рядом сына в колыбельке. Она была уверена, что родится мальчик.

Она действительно родила сына, но в Испании, а не во Франции. Ребенок появился на свет на два месяца раньше срока, в спальне, которую она делила с Ральфом. В радиусе пятидесяти миль не было ни одного доктора, поэтому роды принимала женщина из деревни, закутанная в черную шаль. Колыбели у Поппи не было, но она и не понадобилась, потому что малыш прожил лишь несколько часов. Она лежала в постели, прижимая к себе младенца, баюкая его и молясь, чтобы он выжил. Он был слишком слаб, чтобы сосать грудь. Повитуха настояла на том, чтобы позвать священника, и он окрестил ребенка Филиппом, в честь любимого дядюшки Поппи. Когда слабое движение легких ребенка прекратилось, Ральф зарыдал и взял младенца из рук жены.

Через неделю Ральф предложил уехать во Францию пораньше. Поппи отказалась. С тех пор как родился и умер Филипп, она почти все время молчала; сейчас она сказала лишь короткое, но определенное «нет». Ральф стал объяснять ей, что почва оказалась неподходящей для шафрана и добираться сюда его друзьям слишком неудобно, что он только что придумал чудесный план, как вернуть потраченные деньги, но она в ответ лишь покачала головой. Целыми днями она просиживала на крыльце, не сводя взгляда с засохшего шафрана на полях и кладбища за ними.

В середине июля, когда гражданская война докатилась до Мадрида, Ральф снова принялся уговаривать ее уехать. И вновь Поппи отрицательно покачала головой. Только когда один из друзей Ральфа объяснил ей, что хаос, который надвигается на Испанию, угрожает жизни ее детей, она наконец согласилась, чтобы Фейт уложила вещи.

Через два дня они покинули Испанию, добравшись посуху до Барселоны, а от Барселоны до Ниццы — на пароходе, битком набитом беженцами, солдатами и сестрами милосердия. Глядя с палубы на удаляющийся испанский берег, Поппи чувствовала, что сердце у нее в груди вот-вот разорвется.

Приехав в Ла-Руйи, она попыталась объяснить Жене, что тогда чувствовала:

— Мне пришлось оставить его одного. Как это ужасно, что я бросила его там совсем одного! — Поппи замолчала и часто-часто заморгала. — Такое кошмарное место. Я думала, что сойду с ума. Такое заброшенное, мерзкое, и все там выглядят такими убогими. Я читала в газетах, что в Испании сжигают церкви и убивают священников. И я никак не могу отделаться от мысли… я все думаю, Женя: что, если они оскверняют могилы? Что, если?.. — Поппи сжала хрупкое запястье Жени. Вид у нее был совершенно больной.

Женя ее обняла. Все тело Поппи сотрясали рыдания. Чуть погодя Женя налила бренди и сунула стакан в дрожащие пальцы Поппи.

— Выпей, голубушка, тебе станет лучше. У меня в Мадриде живет кузина. Если ты мне скажешь название деревушки, в которой вы жили, возможно, Маня сможет проверить, все ли там в порядке.

Поппи посмотрела на нее.

— О, Женя. Неужели это возможно?

— Вероятно, это потребует времени. Куда Ральф намерен отправиться осенью?

Она пожала плечами.

— Понятия не имею. Ты же знаешь, какой он — сообщает о своих планах в тот день, когда надо упаковывать вещи. — В ее голосе слышалась горечь. — Может быть, на Ривьеру. Ральфу нравится Ривьера зимой.

— Тогда я напишу вам в Ниццу до востребования, когда что-нибудь узнаю.

Поппи встала и, подойдя к окну, медленно проговорила:

— Знаешь, Женя, на днях я открыла утром ставни и не смогла припомнить, в какой я стране. Спустя какое-то время все начинает казаться одинаковым. Деревья с пожелтевшей листвой, пустые поля и унылые облезлые домишки. Все на одно лицо.

Однако она не рассказала Жене, как злилась на Ральфа: этого она не могла высказать никому на свете. Ее ярость была словно живое существо — всепоглощающая страсть, более сильная, чем скорбь, в которую Поппи погружалась в минуты покоя. Хотя в глубине души она понимала, что несправедливо винить Ральфа в смерти Филиппа — это ее тело исторгло ребенка слишком рано, — все же гнев не проходил. Если бы он не затащил ее в это ужасное место; если бы он, несмотря на все ее просьбы, не настоял на своем, ничего бы не случилось. И она сделала то, чего никогда не делала прежде: отвернулась от него в постели, сказав, что еще не оправилась после родов. Ей доставило удовольствие видеть, что ее отказ причинил Ральфу боль.

Зиму они провели в Марселе, в меблированных комнатах на задворках. Ральф затеял очередное предприятие: продавать коврики, вывезенные из Марокко. Поппи каждый месяц ездила в Ниццу, на почту. В феврале пришло письмо. Женя писала:

«Сразу после Рождества моя кузина Маня съездила в деревню, где вы жили. Церковь и кладбище не тронуты, Поппи. Она положила на могилку Филиппа цветы, как я ее просила».

Стоя в одиночестве на берегу и глядя на гальку под ногами, Поппи плакала. Потом вдруг поняла, что серые волны и хмурое небо напоминают тот далекий день ее рождения в Довиле, в 1920 году. Для нее не было секретом, что Ральф, уязвленный ее холодностью, начал флиртовать с Квартиранткой по имени Луиза. Это продолжалось уже несколько недель. Луиза, крайне глупая девица, изливала на Ральфа слепое восхищение, которое было бальзамом для его раненой гордости. Поппи понимала, что стоит перед выбором: либо продолжать наказывать Ральфа дальше, фактически толкая его в объятия Луизы и тех, кто за ней последует, и таким образом развалить собственный брак, либо попытаться вернуть его и показать, что, несмотря ни на что, она все еще его любит. Она подумала о своих детях и вспомнила человека, строившего на берегу замок из песка: хрупкое сооружение, от красоты которого хотелось плакать. Поппи высморкалась, вытерла слезы и направилась к вокзалу.

Дома она показала Ральфу письмо Жени. Он ничего не сказал, лишь долго стоял у окна, повернувшись к Поппи спиной. Но она видела, что листок бумаги дрожит в его пальцах, поэтому подошла, положила руки на его поникшие плечи и поцеловала в шею. Вдруг она заметила, что он располнел и серебра у него в волосах теперь больше, чем золота. И хотя Поппи была на тринадцать лет моложе Ральфа, в этот момент она почувствовала себя намного старше. Они долго стояли, держа друг друга в объятиях, а потом легли в постель и занялись любовью.

Однако некоторые перемены были уже необратимы. Когда Ральф показал Поппи клочок бумаги, испещренный цифрами, и сказал: «Через шесть месяцев у нас будет достаточно денег на шхуну. Коврики хорошо расходятся, здесь люди готовы платить за них в десять раз больше, чем они стоят в Африке», — она улыбнулась, но промолчала, помня, что ни одна из его предыдущих авантюр не длилась больше года. Впервые в жизни Поппи открыла в банке счет на свое имя и положила на него проценты со своего годового дохода вместо того, чтобы отдать эти деньги Ральфу. Квартира, в которой они жили, была тесной и убогой. Поппи чуяла приближение тяжелых времен.

И еще она начала скучать по унылому английскому лету, по живым изгородям, посеревшим от инея, по бледному утреннему солнцу, поблескивающему сквозь голые дубы и буки. Потеряв сына, она утратила способность разделять веру Ральфа в розовое будущее. Она видела впереди только ловушки и опасности, подстерегающие их на жизненном пути, и подумала, что лишь сейчас, в тридцать восемь лет, она, наконец, начала взрослеть.

Было лето 1937 года. Прошла первая неделя августа, а Гай так и не появился в Ла-Руйи. Тогда Фейт повадилась исследовать обширный чердак замка, где, если не считать мух, она была совсем одна и откуда сквозь маленькие запыленные окошки была видна тропинка, ведущая от шоссе через лес к замку.

Чердак был полон сокровищ. Уродливые абажуры, до невозможности скучные, покрытые плесенью книги, целый сундук ржавых шпаг. И множество сундуков с одеждой. Фейт открывала их бережно, с почтением. Папиросная бумага шуршала, как крылья бабочек. Поблескивали пуговицы, мерцали ленты. Имена, вышитые на ярлычках — Poiret,[8] Vionnet,[9] Doucet,[10] — звучали словно стихи. В тусклом свете она меняла свое поношенное хлопчатобумажное платье на переливающийся, как паутина, шифон и прохладные водопады шелка. В зеркале с золоченой рамой она изучала свое отражение. За минувший год Фейт изменилась. Она выросла. Скулы придали форму ее лицу; благодаря недавно оформившимся груди и бедрам платья сидели как надо.

Кроме того, взросление обнажило ее сердце. Фейт всегда с радостью ожидала приезда в Ла-Руйи Гая Невилла, но этим летом он не спешил сюда, и она начала нервничать. Боясь насмешек, она ни с кем не делилась своими переживаниями. Хотя Гая ждали все, хотя Поппи цокала языком, поглядывая на календарь, а Ральф и Джейк шумно спорили, Фейт не находила в себе сил высказать опасения, которые сжимали ей сердце: Гай больше не приедет в Ла-Руйи. Он их забыл. Он нашел себе занятие поинтереснее.

Год назад она бы переругивалась с Николь или усмиряла Джейка. Но не теперь. Она попалась в паутину столь же густую, как та, что покрывала стропила на чердаке, — паутину скуки, раздражения и тоски. Фейт спрашивала себя, не влюблена ли она в Гая, и решила, что если это любовь, то, значит, она далеко не так чудесна, как пишут в романах. У нее пропало желание принимать участие в развлечениях, затевавшихся в Ла-Руйи. Без Гая ей не хотелось ни кататься на лодке, ни гулять по лесу. Ей стало нечем заполнять дни. Вот откуда взялся чердак, где было ее королевство и где ничто не напоминало о Гае.

Фейт первая увидела его сквозь крупные ячейки паутины, которую она собиралась смахнуть с переплета слухового окна: маленькая темная фигурка с горбом рюкзака, спускающаяся по извилистой тропке, которая вела от шоссе к замку. В мгновение ока она забыла всю скуку, все ожидание и, выкрикивая его имя, побежала вниз.

На пятидесятидвухлетие Ральфа они устроили пикник на берегу, неподалеку от Руайяна. От сложенного шалашиком костра в сторону моря лениво полз дым. Солнце, клонящееся к горизонту, разлилось по поверхности волн переливающимся шелковистым заревом.

Говорили об Испании. Фейт, глядя на закат, слушала краем уха.

— Республиканцы победят, — изрек Джейк.

Феликс покачал головой:

— Не надейся, мой милый мальчик.

— Но они должны…

— С помощью Сталина… — начал было Гай.

— Сталин слишком нерешителен, — отмахнулся Феликс. — Он боится, что, если он поддержит Республику, у Германии появится предлог, чтобы напасть на Россию.

На фоне золотистого неба четко вырисовывались рыбацкие лодки, возвращающиеся в гавань. Фейт смотрела, как Гай допивает последние капли вина из своего бокала. Ральф откупорил еще бутылку.

— В любом случае нас это не коснется. Вся эта чертова мясорубка не коснется никого, кроме испанцев.

— Заблуждаешься, Ральф. Если мы позволим Франко победить, то рано или поздно это затронет всех нас.

— Гражданская война? Вздор. Полнейший вздор. Тебе, наверное, солнцем голову напекло, Феликс. — Ральф снова наполнил бокал Феликса.

Один из Квартирантов, французский поэт, сказал:

— В Испании идет последняя романтическая война, вам не кажется? Я бы сам примкнул к Интернациональным бригадам,[11] если бы не больная печень.

— Романтическая? — взревел Ральф. — С каких это пор война стала романтикой? Это мерзкое кровавое занятие.

— Ральф, дорогой. — Поппи погладила его по руке.

Сети для ловли устриц и мачты рыбацких лодок были подобны черному кружеву на колеблющемся шелке моря. Феликс подбросил в костер плавника и откашлялся.

— Я должен сказать тебе, Ральф, и тебе, милая Поппи, что в конце сентября уплываю в Америку. Виза наконец готова. — Феликс накрыл руку Ральфа ладонью и мягко сказал: — Ты должен понять меня, Ральф. Так будет безопаснее.

— Боже милостивый, дружище, о чем это ты?

— Я еврей, Ральф.

Фейт, сидящая на песке, едва расслышала его тихие слова. В глазах Феликса было грустное, почти жалостливое выражение. В последнее время Фейт замечала, что Поппи иногда смотрит на Ральфа таким же взглядом.

— Кто знает, что может случиться с Францией через год или два? Куда ты поедешь, когда вы покинете Ла-Руйи осенью? В Испании неспокойно, а в Италии свой собственный фашизм. — Феликс покачал головой. — Нет, я не могу остаться.

Наступило молчание. Солнце касалось горизонта, проливая бронзовые тени на тихое море. Ральф со злостью сказал:

— Все друзья меня бросили. Ричард Дешам работает банкиром, подумать только! Майкл и Руфь вернулись в Англию, чтобы отправить своих отпрысков на каторгу какой-то чертовой школы. Лулу написала, что должна ухаживать за больной матерью. Трудно представить Лулу, отирающей пот с пышущего жаром чела! Жюля я не видел с тех пор, как он втюрился в этого мальчишку в Тунисе. Что касается тебя, Феликс, то ты, скорее всего, станешь миллионером, сочиняя музыку для этих тошнотворных голливудских фильмов.

Феликс не обиделся.

— Весьма приятная перспектива. Я тебе пришлю фотографию моего шофера рядом с моим «даймлером».

Фейт увидела, что Гай встал и побрел в сторону дюн, прочь от костра. Она пошла за ним, стараясь попадать босыми ногами в его следы на песке. Она догнала его на самом гребне дюны. В глубине, между дюнами, плескались чернильно-черные тени. Гай улыбнулся ей.

— Какое у тебя красивое платье, Фейт.

Он редко обращал внимание, во что она одета. Фейт вспыхнула от удовольствия.

— Я называю его «холли-блю», Гай. «Холли-блю» — это бабочка-голубянка, она такого же цвета. — Платье было из голубовато-сиреневого крепдешина, а рукава украшала узкая черная бархатная лента. — Когда-то его носила Женя, но теперь оно ей не подходит, и она отдала его мне. Оно сшито «Домом Пакен».

Гай смотрел на нее непонимающе. Она взяла его под руку.

— Ты невежа, Гай. Мадам Пакен — кутюрье, и очень известная.

Он потрогал тонкую ткань.

— Оно тебе идет.

Ей стало еще приятнее.

— Правда?

Он нахмурился, поглядел на море и проговорил:

— Я хотел сказать Ральфу, что дня через два должен уехать, но, похоже, сейчас не время, из-за Феликса.

Счастье ее погасло — как гаснет пламя свечи, сдавленное большим и указательным пальцами.

— Но ты здесь всего несколько дней, Гай…

Он достал из кармана сигареты.

— Я волнуюсь за отца. Он не хочет признаваться, но, по-моему, он серьезно болен. — Гай зажег спичку, но ветер тут же ее загасил. — Черт! — Он посмотрел на Фейт, усмехнулся и схватил ее за руку. — Прыгнули?

Они покатились по крутому склону дюны и приземлились хохочущей кучей на дно песчаного оврага. Гай бросил на сухие колючки свою куртку.

— Сюда, Фейт.

Она села рядом. Дюны отрезали их от компании на берегу. Гай предложил ей сигарету. Фейт научилась курить у Джейка; Гай поднес ей спичку, и она отвела в сторону растрепавшиеся волосы.

Они помолчали, потом Фейт попросила:

— Расскажи о Лондоне. Мне всегда казалось, что там так здорово.

Поппи описывала ей чаепития в «Фортнум энд Мейсон»,[12] походы за покупками в «Либертиз»[13] или в «Арми энд Нейви Сторз».[14]

— Хакни, надо сказать честно, довольно мерзкий район. Людям там туговато живется. Отцы без работы, дети ходят босые. Большинство не имеют медицинской страховки, а это значит, что им приходится платить врачу за каждый визит. А в домах и подвалах, в которых они ютятся, жуткая сырость и полно тараканов. — В его голосе явственно слышался гнев. — Поэтому, как ты понимаешь, им нужны хорошие врачи.

— А твой отец хороший врач?

— Один из лучших. Вот только… — Гай сердито ткнул окурок в песок.

— Что, Гай?

— Только я хотел стать хирургом. — Он пожал плечами. — Но отцу нужна помощь, практика не приносит большого дохода, так что, похоже, не судьба. — Он нахмурился. — Ладно, неважно. Главное — приносить пользу, правда? Облегчать людям жизнь… Давать им надежду. Не позволять им умереть от болезни только потому, что они бедны.

Он лег на песок, заложив руки за голову. Фейт зябко поежилась. Солнце почти зашло, заметно похолодало. Платье «холли-блю» было чересчур легким.

— Иди сюда. Прижмись ко мне. — Гай обнял ее за плечи и притянул к себе. — Я тебя согрею.

Она положила голову ему на грудь. Он обнимал ее и раньше, когда она была ребенком, когда она падала, и он ее утешал. Но теперь его прикосновение казалось другим. Незнакомым, чудесным. Она услышала, как он спрашивает:

— А ты, Фейт, чем хотела бы заниматься?

Она посмотрела в небо. Показались первые звезды. Она улыбнулась.

— Мне очень хочется быть одной из тех дам, которые работают в казино.

— Крупье?

— Угу. Тогда я могла бы носить необычные наряды с блестками и страусовыми перьями. Или сниматься в кино… Но папа говорит, что у меня голос такой, словно трясут ведро с камнями. Или я могла бы стать собачьим парикмахером.

— Такие бывают?

— В Ницце есть даже салоны красоты для пуделей. Собаки меня любят, и я уверена, что смогу научиться их завивать.

Она почувствовала, что он смеется. Потом Гай сказал:

— Ты неподражаема, Фейт, и мне тебя будет не хватать.

Сердце у нее подпрыгнуло.

— У-у, — сказала она небрежно, — ты забудешь меня, как только окажешься в Англии. Высокое общество и утонченные женщины. Ты тут же в кого-нибудь влюбишься. Взгляни на Джейка — он каждый месяц влюблен в другую. Его последней даме сердца было двадцать пять лет, и она носила манто из лисьих хвостов.

Гай рассмеялся.

— Джейку на роду написано быть повесой. — Он погладил ее по волосам, пропуская пряди между пальцами. — В любом случае у меня недостаточно денег, чтобы даже думать о женитьбе.

— Николь считает, что где-то есть идеальный мужчина, который ждет именно ее. Она уверена, что, как только увидит его, сразу поймет, что это Он. Как ты думаешь, Гай, может так быть?

— Николь — романтик, — сказал он и задумчиво добавил: — но я верю, что нужно искать свой идеал. Что брак должен быть на всю жизнь и что должна быть какая-то глубокая связь, общность мыслей.

Фейт лежала не двигаясь. Мгновение, казалось, повисло на шаткой опоре, в неустойчивом равновесии, готовое упасть в одну или в другую сторону. Гай проговорил:

— Во всяком случае, я еще долго не собираюсь ни в кого влюбляться. У меня есть дела поважнее.

Однако Фейт знала, что любовь — не та вещь, которую можно выбрать; она сама тебя выбирает. Она закрыла глаза, радуясь, что уже темно. «Правила Мальгрейвов, — напомнила она себе. — Никогда не подавать вида, что тебя это волнует».

Глава вторая

Наутро после отъезда Гая из Ла-Руйи Фейт вошла в спальню Джейка и нашла на подушке записку. В ней говорилось:

«Уехал в Испанию вступать в интербригаду. Скажи маме, чтоб не поднимала шума. Пришлю открытку».

Ральф в бешенстве помчался к испанской границе искать своего сына. Через неделю он вернулся один, все так же рассыпая проклятья. Николь спряталась в саду с кучей романов и мешком конфет, а Фейт принялась успокаивать Поппи.

— Я уверена, с Джейком ничего не случится. Он умеет о себе позаботиться. Помнишь, как он свалился с крыши, и мы думали, что он разбился, а он только слегка ушибся?

Поппи улыбнулась, но внутри у нее все сжималось от страха. Мысль о том, что ее единственный оставшийся в живых сын с винтовкой в руке идет под пули, была ужасна. Ему еще нет шестнадцати. Совсем ребенок.

Ральф продолжал бушевать:

— У парня нет ни крупицы здравого смысла! Все эти годы я пытался хоть что-то вбить в его тупую башку, а он взял и просто ушел!

Поппи резонно заметила:

— Ты в свое время сделал то же самое, Ральф. Просто взял и ушел из дому, когда тебе было шестнадцать.

— Это вовсе не то же самое! Мне надоело торчать в занудной школе, в занудной стране. И я уходил из дому не с целью быть убитым на совершенно чужой войне.

Поппи вздрогнула. Ральф отправился в деревенскую харчевню выпить, а она поднялась в комнату Джейка и, едва сдерживаясь, чтобы не расплакаться, принялась выдвигать ящики комода. Отобрав несколько теплых свитеров и фуфаек (зимы в Испании, наверное, очень холодные), она написала сыну длинное письмо, положила в одежду и отправила ему все это через Красный Крест.

Слова Ральфа засели у нее в голове. Впервые в жизни она испугалась за своих детей. Не только за Джейка, но и за Фейт, и за Николь. Поппи знала, что девочек подстерегают соблазны совершенно другого рода, однако они есть, и от этого никуда не деться. И теперь она жалела, что ее дети не учились в обычной школе. Фейт была начитанна и умна, но застенчива и недостаточно уверена в себе, чтобы безошибочно выбрать правильный путь в жизни. Что касается Николь, то, хотя ей было только четырнадцать, деревенские парни уже украдкой заглядывали в ворота Ла-Руйи в надежде хоть краем глаза увидеть ее. Правда, сама Николь пока что обращала больше внимания на раненую птицу или потерявшегося котенка, но было ясно, что рано или поздно все изменится.

С наступлением осени Мальгрейвы отправились на юг и в конечном счете остановились в Ментоне. Там Поппи сняла деньги со своего счета и нанесла визит настоятельнице женского монастыря. Вернувшись домой, она позвала дочерей, набрала в грудь побольше воздуху и сообщила им, что со следующей недели они начинают ходить в школу.

— Монахини такие любезные, они показали мне, чем занимаются девочки — вышивают, рисуют, учатся шить, играют в разные игры, у них там есть хор… Я уверена, у вас будет много подруг… — Она умолкла, увидев лица своих дочерей.

Николь назвала свою цену: маленький спаниель, который томился в местном зоомагазине. Фейт просто отказалась:

— Это все ни к чему, ма. Мне скоро семнадцать, я уже слишком большая, чтобы ходить в школу. Кроме того, я нашла работу в магазине дамского белья. Это здорово: я должна буду носить шелковые чулки, чтобы джентльмены, входя в магазин, сразу видели, какие они красивые, и покупали бы их своим женам и дамам сердца.

Поппи еле слышно пробормотала:

— Но арифметика… и география…

На Фейт это не произвело ни малейшего впечатления.

— В магазине мне придется возиться со сдачей, так что арифметику я выучу. А географию мы и так изучаем — мы ведь все время ездим по свету, разве не так? Это куда лучше, чем пялиться в атлас.

Поппи сдалась. В понедельник Николь, надев темно-коричневое форменное платье, о котором Ральф отозвался весьма оскорбительно, отправилась в монастырь. Поппи весь день в страхе ждала, чем это все кончится, но в четыре часа Николь возвратилась очень довольная собой.

— Девочки там не такие уж страшные, а сестра Елена сказала, что у меня есть голос, только его нужно развивать.

Фейт — ее после обеда отпустили из магазина — лишь презрительно фыркнула, узнав новости, но у Поппи словно гора с плеч свалилась. С облегчением вздохнув, она уселась дописывать письмо Джейку. Она писала ему каждый день, несмотря на то что ответа не получала и даже не знала, жив ее сын или погиб.

В тот день, когда умер его отец, Гай Невилл распрощался с мечтой стать хирургом. После похорон — пациенты отца в тонких пальто мокли под дождем на почтительном расстоянии от могилы — он вернулся в дом на Мальт-стрит. Здание было пустым и гулким. Служанку, вечно взвинченную девицу по имени Бидди, на вторую половину дня он отпустил. Гай сделал себе бутерброд и принялся изучать конторские книги отца. Довольно скоро это занятие начало внушать ему ужас; он налил себе виски и устроился у камина так, чтобы свет не бил в глаза. На каминной полке стояли три фотографии: матери Гая, отца и последний снимок Мальгрейвов, который он сделал в Ла-Руйи. Гай медленно пил виски и с болью думал о том, как ему не хватает этих людей.

На следующий день с утра он, как обычно, принимал пациентов в кабинете, устроенном в одной из комнат в задней части дома. В час дня он сделал перерыв, чтобы выпить бульона, который Бидди сварила перед тем, как уйти. Дождь лил не переставая; Гай уже забыл, когда в последний раз видел солнце. Стоял февраль; в этом месяце работы у него было больше всего. Люди шли к нему с бронхитом, дифтерией, чесоткой; тех, у кого подозревал туберкулез, Гай отправлял в больницу. Закончив прием, он снова занялся конторскими книгами. Он лег спать только около полуночи и крепко заснул.

Работа засосала Гая с головой. У него почти не оставалось времени горевать или жалеть о том, что пришлось отказаться от своих планов. Однажды его вызвали в дом на Рикетт-лейн; это был один из беднейших кварталов Хакни. Гай хорошо знал семью Робертсонов, которая там жила. Джо Робертсон страдал хронической астмой и поэтому никак не мог найти постоянную работу. Его жена, дородная женщина, была любящей, хотя и бранчливой матерью своим пятерым детишкам и прекрасной хозяйкой сырого, полного тараканов домишки.

На сей раз нездоровилось Фрэнку, их шестилетнему сыну. Гай посчитал его пульс, пощупал живот и повернулся к миссис Робертсон.

— Попробую отвезти его в Сент-Энн. Скорее всего, ничего серьезного, просто на всякий случай.

Сент-Энн, больница Св. Анны, была ближайшей из крупных клиник. Миссис Робертсон завернула Фрэнка в старенькое одеяло, и Гай повез мальчика в больницу. В приемном покое дежурный врач осмотрел Фрэнка и предложил Гаю пройти в соседнюю комнату.

— Не думаю, что госпитализация необходима. У парнишки просто разболелся живот.

— Я подозреваю аппендицит.

— Вот как? — врач не потрудился скрыть презрительную усмешку. — Не могу сказать, что готов согласиться с вашим умозаключением, доктор Невилл.

Гай постарался сохранить хладнокровие.

— А если я прав?

— Операции по удалению аппендикса мы делаем только нашим частным пациентам. Мальчика лучше отправить в муниципальную больницу.

Эта больница брала тех пациентов, от которых отказывались в Сент-Энн. Расположенная в самом сердце трущоб, она не могла позволить себе нанять опытных и образованных специалистов. Гай сказал:

— Фрэнк очень слабенький с рождения. У вас ему было бы лучше.

— Сент-Энн не для таких, как он.

Гай стиснул зубы, оскорбленный снисходительным тоном врача. Он вернулся в приемный покой и, поскольку у Фрэнка продолжала подниматься температура, отвез мальчика в муниципальную больницу, где тому удалили аппендикс.

Дней через десять старшая дочь Робертсонов принесла Гаю на Мальт-стрит записку с просьбой прийти. Накануне Фрэнка выписали из больницы.

— Что-то он плохо выглядит, доктор, — шепотом пожаловалась миссис Робертсон, поднимаясь с Гаем в комнату, которую Фрэнк делил со своим младшим братом.

То, что увидел Гай, привело его в ужас. Высокая температура и воспаленный шов недвусмысленно указывали на послеоперационную инфекцию. Гай с Фрэнком на заднем сиденье, завернутым в грязные одеяла, снова помчался в Сент-Энн.

Гай, протолкавшись сквозь толпу в приемном отделении, постучал по плечу, облаченному в дорогой элегантный костюм.

— Прошу прощения, сэр, но я привез больного, и вам бы надо взглянуть на него. Около недели тому назад я пытался положить к вам, в Сент-Энн, мальчика с подозрением на аппендицит. Этот ваш клоун, врач-стажер, поставил ему диагноз «расстройство желудка» и сказал, что здесь, в Сент-Энн, не оперируют бедняков. Он отправил меня в местную муниципальную больницу. А оттуда ребенка выписали с послеоперационной инфекцией.

Сестра в чепце, при одном взгляде на который пропадало всякое желание жить, вмешалась:

— Послушайте, вы не имеете права отнимать у доктора Стефенса время… — но тот ее перебил:

— Ничего страшного, сестра. Принесите сюда мальчика, — и отдернул занавеску.

— Мы сделаем все, что в наших силах, — сказал он, осмотрев Фрэнка. — Поверьте мне, все.

Неделю спустя Гай нашел в почтовом ящике открытку. В следующую пятницу доктор Сельвин Стефенс и мисс Элеонора Стефенс приглашали его на ужин. Внизу была приписка:

«Вам будет приятно узнать, доктор Невилл, что Фрэнк Робертсон благополучно поправляется. Сестра жалуется, что он учит своему дикарскому словарю больных в детском отделении».

Помня, что его единственная встреча с Сельвином Стефенсом была короткой и не слишком сердечной, Гай предполагал, что его ждет унылый вечер в компании зануд. Впрочем, он понимал, что это приглашение — благородный жест, предложение мира, и заставил себя написать ответное письмо с согласием прийти.

Вечер оказался в точности таким, как опасался Гай. Одеваясь, он обнаружил, что смокинг побит молью, а Бидди сожгла воротник крахмальной сорочки. Гай мрачно натянул на себя непривычную и неудобную одежду — но лишь затем, чтобы, выйдя на улицу, обнаружить, что автомобиль не заводится. Под ледяным дождем он побежал к станции, но опоздал на поезд, и ему пришлось десять минут дожидаться следующего. Вагоны были набиты битком; Гай ехал, прижатый лицом к какому-то вонючему пальто, а чей-то зонтик вонзился ему в большой палец ноги. И хотя всю дорогу от станции до дома Стефенсов Гай бежал, он все равно опоздал на двадцать минут.

Остальные приглашенные не понравились ему с первого взгляда. Это были три доктора: один — средних лет с выдающимся брюшком и холеными руками, и два младших врача из больницы Сент-Энн. Еще присутствовал писатель, чье забавное имя, Пьер Пикок,[15] было знакомо Гаю по обложке романа, который он как-то раз пытался читать в поезде. Роман нагнал на него такую скуку и раздражение, что он выкинул книжку в окно и предпочел любоваться пробегающим за окном вагона пейзажем. Жены двух из гостей способны были лишь поддакивать своим мужьям, явно не имея ни единой собственной мысли.

И, наконец, там была Элеонора, дочь Сельвина Стефенса. Темноглазая, темноволосая, с точеной фигурой, в синем атласном платье, она сразу поразила Гая своей живостью и энергией. Она вся словно светилась. Элеонора показалась Гаю существом совершенно иного рода, нежели бледные, потрепанные жизнью женщины, которых он каждый день видел у себя в кабинете. Она умело, но ненавязчиво следила за переменой блюд и направляла беседу. Смотреть на нее уже было удовольствием, и это вознаграждало Гая за невыносимо скучный во всех остальных отношениях вечер.

Когда подали сыр, доктор Хамфрис сказал:

— Я недавно помог своему племяннику купить практику в Кенсингтоне. Как вы помните, Сельвин, он всего несколько лет назад получил диплом — неплохое место для начала.

Гай вдруг услышал собственный голос:

— Возможно, для человечества было бы полезнее, если бы вы купили ему практику в Попларе или Бетнал-Грин.

Возникла пауза. Все уставились на Гая. Он обвел присутствующих вызывающим взглядом.

— Весьма необычное заявление, — наконец произнес доктор Хамфрис.

Гай в упор посмотрел на него.

— Разве? В Кенсингтоне в три раза больше практикующих врачей, чем в Хакни.

— Вот как? — подала голос мисс Стефенс. — А почему?

— Потому, — прямо сказал Гай, — что там больше платят.

Доктор Хамфрис промокнул губы салфеткой.

— Всем нужно жить, доктор Невилл.

Гай невольно оглядел стол — серебряные приборы, чайный сервиз из тонкого дорогого фарфора — и в запальчивости воскликнул:

— Мы-то живем даже слишком хорошо. А в результате тем нашим пациентам, кто победнее, приходится рассчитывать только на благотворительность.

— Они должны быть благодарны докторам вроде Сельвина, которые обслуживают их в больнице бесплатно.

Гай не смог сдержать негодование:

— Человек не должен зависеть от какого-нибудь господина Благодетеля в том, что касается его здоровья или здоровья его детей!

— Я попросил бы…

Тут вмешался хозяин дома:

— Моя дочь помогает благотворительному отделению Сент-Энн. Вы имеете что-то против такой добровольной работы, доктор Невилл?

Гай почувствовал, что краснеет.

— Нет, конечно же нет, сэр, — и попытался объяснить: — Просто необходимости в благотворительности вообще не должно возникать. Здоровье должно принадлежать каждому по праву.

Писатель снисходительно улыбнулся:

— Вы социалист, доктор Невилл?

Гай пропустил его слова мимо ушей.

— Система здравоохранения, которая действует у нас сейчас — если это вообще можно назвать системой, — несправедлива. — В последнее время Гай часто думал об этом. — Пациенты не обращаются вовремя к врачу из-за того, что за это надо платить, и запускают болезни, которые можно было бы вылечить. Каждый день я вижу женщин с нарушением обмена веществ, или с выпадением матки, или с варикозными язвами…

— Не за столом, старина, — проворчал доктор из Кембриджа. — Здесь дамы…

Гай слегка остыл.

— Прошу прощения, — пробормотал он.

— И что же вы предлагаете, доктор Невилл? — Пьер Пикок зажег сигару. — Кто, по-вашему, должен платить за лечение этих несчастных больных?

— Полагаю, мы все.

— Мне с детства внушали, что я «не сторож брату своему».

Наглая усмешка, которой сопровождались эти слова, вновь привела Гая в ярость.

— А мне с детства внушали, что нельзя отворачиваться от чужих несчастий!

— И подавать хотя бы грошик, если нет ничего больше, — неожиданно вставила Элеонора Стефенс. — Кто-нибудь хочет еще сыру? Нет? Тогда давайте перейдем в гостиную пить кофе.

Гай укрылся в ванной комнате, открыл нараспашку окно и глубоко вдохнул холодный воздух улицы. Он понял, что выставил себя на посмешище. Видимо, слишком долго жил в одиночестве и окончательно растерял все навыки общения, какими когда-либо владел.

Усилием воли он заставил себя вернуться в гостиную. Мисс Стефенс играла на фортепьяно сонату Бетховена. Гай пристроился в уголке и стал слушать. Музыка освежила его и успокоила. Ближе к полуночи он счел, что теперь позволительно и откланяться, вежливо попрощался со всеми, взял у горничной свою шляпу и плащ и вышел в ночь. Дождь уже перестал, но мокрые дорога и тротуар блестели и переливались, словно черный шелк. Не успел он дойти до угла, как услышал за спиной чьи-то быстрые шаги. Гай обернулся и увидел мисс Стефенс.

— Ваш зонтик, доктор Невилл, — и она протянула его Гаю. Ее щеки порозовели от бега.

Он взял у нее зонтик, поблагодарил и добавил:

— Я рад, что могу поговорить с вами наедине. Я должен извиниться за свое сегодняшнее поведение. Я вел себя непозволительно.

Она засмеялась.

— Вовсе нет. Это я должна извиняться. Я даже не предполагала, что все они такие надутые зануды.

— А я думал…

— Что это мои близкие друзья? — мисс Стефенс покачала головой. — Папа терпеть не может Эдмунда Хамфриса, но ему приходится поддерживать с ним отношения ради работы. И мы задолжали ему приглашение. Я надеялась, что с Пикоком будет интересно, но, боюсь, мои ожидания не оправдались. Слава Богу, что были вы, доктор Невилл, иначе я бы, наверное, заснула прямо над тарелкой с пудингом.

Гай не удержался и спросил:

— Может быть, это невежливый вопрос, но почему вы пригласили меня?

Элеонора лукаво улыбнулась.

— Папа рассказал мне о вашем бурном вторжении в Сент-Энн. Мне это все показалось забавным. — Улыбка исчезла. — Кроме бедного малыша, конечно. И мне было любопытно на вас посмотреть. Большинство молодых врачей папу боятся. Не могу понять, почему — он такой славный.

Гай повторил попытку:

— И все-таки я должен еще раз извиниться. Некоторых вещей мне не следовало говорить.

— В самом деле? Каких же именно? Разве вы говорили не то, что думали, доктор Невилл?

Он ответил честно:

— Нет, я сказал именно то, что думал.

— Это хорошо, — сказала Элеонора. — Потому что вы вызвали у меня уважение. Человек должен быть честен перед самим собой. — Она протянула ему руку. — Спокойной ночи, доктор Невилл. Надеюсь, мы еще увидимся.

Элеонора Стефенс всю жизнь прожила в доме на Холланд-сквер. С тех пор как ей исполнилось девять лет, в огромном здании жили только она сама, ее отец да еще горничная. После смерти жены доктор Стефенс хотел взять экономку, но Элеонора его отговорила. Она считала, что ему будет тяжело видеть на месте ее матери чужую женщину. И это была правда — но не вся. Дело в том, что Элеонора хотела заниматься домом сама и была уверена, что у нее это получится. Ей нравилось быть хозяйкой. Для Элеоноры фамильный особняк был всего лишь увеличенной копией кукольного домика у нее в спальне. Она обожала обсуждать по утрам с кухаркой меню на обед и не забыла, как мать проводила пальцами по полкам, чтобы проверить, не халтурит ли горничная. Элеонора сделала все, чтобы домашние обязанности не отразились на ее учебе, и в семнадцать лет закончила школу с заслуживающим уважения аттестатом. Впрочем, она понимала, что научная деятельность — не для нее и в университет не стремилась.

После школы Элеонора была счастлива первые несколько лет просидеть дома. Она играла на пианино в любительском трио и ходила в класс акварели. Она завела привычку устраивать небольшие званые ужины, куда приглашала студентов-медиков и молодых врачей из больницы Сент-Энн. Среди младшего персонала считалось за честь получить приглашение на вечеринку у мисс Стефенс. Она начинала с участия в сборе пожертвований для Сент-Энн, но скоро получила предложение стать членом благотворительного совета больницы.

И все же, встретив в начале прошлого года свое двадцатичетырехлетие, она чувствовала неудовлетворенность. Ее день рождения — обед с пятью переменами блюд на двенадцать персон — прошел ровно. Комплименты — «Дорогая Элеонора, вы такая замечательная хозяйка! Вам так повезло, Сельвин!» — были дежурными. На протяжении последних семи лет она слышала их ежегодно, и не то чтобы считала их неискренними — ничуть, просто они уже становились устрашающе предсказуемыми.

Как-то в продуктовом отделе «Фортнума» Элеонора встретила Хилари Тейлор, и это заставило ее всерьез задуматься о будущем.

— Как хорошо, что мы встретились, дорогая, — сказала она и чмокнула Хилари в щеку. В школе на Хилари все смотрели свысока, потому что она была довольно прыщавой, и еще потому, что ее мать сдавала комнаты. Теперь, как отметила Элеонора, кожа Хилари была бархатистой и безукоризненно чистой.

— Собираешься что-то испечь? — спросила она.

В корзинке у Хилари лежала банка вишни в ликере.

Та оглушительно расхохоталась.

— Господи, нет, конечно! Я и понятия не имею, как это делается. Я их ем, когда у меня запарка — помогает не спать. Уж не знаю, сахар действует или мараскин, но факт.

За чаем с ячменными лепешками Хилари рассказала, что теперь она — редактор модного журнала под названием «Шантильи». Элеонора не могла не поинтересоваться происхождением кольца с бриллиантом у нее на безымянном пальце.

— Джальс — гонщик, — объяснила Хилари. — Не знаю, выйду ли я за него: он хочет увезти меня в Аргентину, а я обожаю свою работу.

Потом она, в свою очередь, полюбопытствовала, чем занимается Элеонора. Элеонора ответила, как отвечала всегда:

— Ну, как обычно. Работаю в больнице. Приглядываю за отцом. — И вдруг впервые, говоря это, почувствовала себя скучной, даже старомодной, а не как раньше — трогательно благородной.

Повисло молчание. Потом Хилари сочувственно произнесла:

— Бедняжка. Домашние хлопоты так приземляют, да?

Горькие слова Хилари оставили шрам в душе Элеоноры. Вечером, разглядывая себя в зеркале, она словно заново увидела свой деловой костюм из дорогого твида, продуманную прическу и вспомнила рассыпанные по плечам кудри Хилари и стильный покрой ее платья. И еще она увидела, что за несколько коротких лет из «умницы Элеоноры, которая после смерти матери храбро взвалила на свои плечи груз взрослых забот и прекрасно справилась с ними», превратилась в «дорогую Элеонору, непревзойденную домохозяйку». И в недалеком будущем ей грозит стать «бедняжкой Элеонорой, которую задавили обстоятельства».

Тем же летом она отправилась в турне по южной Франции и северной Италии, надеясь, что путешествие пойдет ей на пользу. Это было интересно, но не помогло. Она решила, что надо найти работу, но не смогла придумать ничего более привлекательного, чем Холланд-сквер и больница. Элеонора отдавала себе отчет в том, что не обладает какими-то особенными талантами, и ею овладело жуткое предчувствие, что жизнь ее предопределена, что ее энергия и целеустремленность растратятся на кофе по утрам, на званые ужины и на бесконечные и бестолковые заседания благотворительного совета. И тогда она всерьез задумалась о замужестве.

Разумеется, у нее были кавалеры — молодые люди, которые сопровождали ее в театр и на приемы, но ни с кем из них отношения не длились больше нескольких месяцев. Молодые врачи, которых она приглашала на свои званые ужины, казались ей слишком юными и слишком пресными. Элеонора вступила в клуб бриджистов и, к изумлению отца, в клуб «Левой Книги». Она потеряла невинность и была разочарована. Она считала, что женщины выходят замуж, чтобы завести детей, однако, навестив подругу в родильном отделении, обнаружила, что новорожденные младенцы, с их сморщенными личиками и шелушащейся кожей, производят отталкивающее впечатление. «Быть может, — с сомнением сказала она себе, — собственный ребенок вызывает другие чувства?»

Ей хватало проницательности заметить, что некоторых мужчин отпугивает ее деловитость. Она пыталась прикинуться глупее и развязнее, чем была, но тут же стала казаться себе слишком противной. Кроме того, она поймала себя на том, что всех мужчин невольно сравнивает с отцом, и всякий раз сравнение было не в их пользу.

Гай вышел из вестибюля больницы, и яркое весеннее солнце ослепило его. Он заморгал и вдруг услышал знакомый голос:

— Не купите ли маргаритку ради Сент-Энн, сэр?

Он повернулся и увидел Элеонору Стефенс с коробкой для сборов в руке. Узнав его, она улыбнулась.

— Прощу прощения, я не узнала вас, доктор Невилл. У нас сегодня день сбора пожертвований. — На плече у нее висел лоток с бумажными цветами. — Мы предлагаем людям купить эти маргаритки, чтобы помочь больнице.

Гай полез в карман за мелочью, и Элеонора приколола ему цветок к лацкану.

— Вот, — сказала она. — На сегодня хватит. Мне надо домой, папа будет ждать меня к ужину. — Она взглянула на Гая. — Вы где живете? Может быть, нам по пути?

— На Мальт-стрит, в Хакни. Боюсь, вам в другую сторону, мисс Стефенс.

— Впрочем, сегодня такой чудесный денек… Мне надо размять ноги. Пожалуй, я провожу вас, доктор Невилл, а потом вызову по телефону кэб.

Он улыбнулся.

— Буду очень признателен вам за компанию.

Час пик уже миновал, и толпа на улицах стала редеть. Какое-то время они шли молча, потом Элеонора спросила:

— У вас был неудачный день, доктор Невилл?

— Осложнения при беременности. Врача не вызывали, потому что не было денег. В Сент-Эни говорят, что надежды почти никакой. И, разумеется, в семье еще куча детишек. Один Бог знает, что с ними будет.

Элеонора пробормотала что-то сочувственное, и они пошли дальше. В сапфировом небе белели лишь несколько облачков, похожих на клочья овечьей шерсти. Гай подумал, что молчание затянулось, что он держится слишком замкнуто. Прежнего Гая Невилла, того, который в Ла-Руйи мог болтать и смеяться все утро, уже не существовало. Тяжелые последние месяцы изменили его.

Они повернули за угол и вышли на Мальт-стрит. Элеонора вслед за Гаем вошла в дом. Гай впервые взглянул на свое жилище глазами другого человека: груда одежды в прихожей, пыльные балясины. Дом был холодным и неприветливым — типичное логово холостяка.

Он вспомнил опрятные, светлые комнаты Стефенсов и вынужден был извиниться:

— Боюсь, я не слишком хороший хозяин.

— Разве у вас нет служанки, доктор Невилл?

— Есть, но она не слишком старательна.

— Я знаю, что в наши дни трудно найти хорошую прислугу, но моя бабушка живет в Дербишире и всегда может подыскать понятливую деревенскую девушку. Я напишу ей, если хотите.

Гай подумал, что понятливая деревенская девушка наверняка доведет бедняжку Бидди до истерики. Подозревая, что гостиная еще украшена остатками завтрака, он провел Элеонору в переднюю комнату, которая служила ему кабинетом. Открыв дверь, он чуть не издал вопль отчаяния: стол был завален бумагами и отчетными книгами. Накануне ночью Гай предпринял очередную попытку в них разобраться, но через десять минут его одолел сон.

— Сейчас я их куда-нибудь запихну, — пробормотал он.

— Я могла бы помочь вам, доктор Невилл. — Элеонора окинула взглядом документацию и счета. — Для отца я делаю всю секретарскую работу. Вы позволите мне заняться этим?

— Я не хочу эксплуатировать вас, мисс Стефенс.

— Что вы, какие пустяки… Вот если бы вы открыли окно, чтобы немного проветрить, и сделали чашечку чая… О Господи! Вот я уже и вами командую. Папа говорит, что я готова руководить всяким, кто попадется мне под руку.

— С тех пор как умер отец, я пытаюсь заставить себя разобрать этот беспорядок, да не хватает времени. Я мечтаю создать амбулаторию для матерей с детьми — знаете, скольких осложнений можно было бы избежать своевременной профилактикой! И если пациенты к нам не идут, мы должны идти к ним сами. Но мне придется нанять медсестру, которая взвешивала бы младенцев и вела записи. — Он прервался и посмотрел на гостью. — Простите, опять меня понесло.

— Но это же замечательная идея, доктор Невилл! Только вам нужно привести все в порядок, а то вы запутаетесь.

Он криво усмехнулся.

— Как раз бумажную работу я терпеть не могу.

— А я могу. — Она села к столу. Гай открыл окно и пошел на кухню готовить для Элеоноры чай, а для себя — виски с водой. Вернувшись, он увидел, что она хмурится.

— Тут часто встречается пометка «м.п.». Что это значит?

Гай заглянул ей через плечо.

— Минимальная плата, — объяснил он. — Это люди, которые слишком горды, чтобы принять милостыню, но не могут позволить себе оплатить визит полностью. Видите ли, у нас есть несколько состоятельных пациентов — полковник Уолкер, например, или миссис Кроуфорд, — которым мы накидываем на каждые шесть гиней дополнительно четверть гинеи и получаем таким образом возможность снизить плату для более бедных пациентов до пяти шиллингов, даже если они ходят к нам каждый день.

— Вы хотите сказать, — медленно проговорила мисс Стефенс, — что эти ваши полковник Уолкер и миссис Кроуфорд субсидируют тех пациентов, у которых нет денег?

— Пожалуй, так. Я не думал об этом с такой точки зрения. Вероятно, это слегка отдает социализмом. Миссис Кроуфорд пришла бы в ужас. Она считает, что все социалисты — приспешники дьявола.

Элеонора снова перевела взгляд на бумаги. Ее темные, почти черные волосы отливали здоровым блеском. Словно смола, подумалось Гаю… Или патока. Нет, не так. Нет у него таланта подыскивать поэтические сравнения. Смолу или патоку потрогать не захочется.

Вслух он добавил:

— Мне пришлось выкупить практику после смерти отца. И дела у меня идут не лучшим образом.

Она подняла на него взгляд.

— Бедный доктор Невилл. — В ее карих глазах читалось сочувствие.

— Если вы собираетесь стать моей помощницей, мисс Стефенс, тогда зовите меня Гай.

Она улыбнулась.

— Я выдвину встречные условия.

— Какие?

— Во-первых, естественно, вы тоже должны называть меня Элеонорой. А во-вторых, смешайте мне виски с водой. Чай недостаточно крепкий напиток, чтобы помочь мне справиться с этой неразберихой.

Элеонора заходила в дом на Мальт-стрит дважды в неделю, чтобы привести в порядок счета Гая. После того как она перенесла все, что было записано на клочках бумаги, в толстый блокнот, он в знак благодарности пригласил ее на концерт. Одновременно он попытался привести дом в порядок: нанял мойщика окон и уговорил Бидди отскрести полы и слегка прибраться. Спустя какое-то время у них как-то сам собой выработался определенный распорядок. По пятницам после полудня Элеонора занималась счетами, а потом они с Гаем пили чай или шли в паб. Закончив со счетами, Элеонора направила свою кипучую энергию на другие дела. Она нашла бакалейщика, который доставлял товар на дом, неплохую прачку и умельца, который починил оконные рамы и покрасил входную дверь. А однажды в пятницу вечером, вернувшись после обхода, Гай увидел Элеонору стоящей на четвереньках в чуланчике под лестницей.

— Я искала тряпку, Гай. Я подумала, что пора заводить картотеку на ваших бесплатных больных. Но в кабинете такая пыль, а мне не удалось найти подходящего куска ткани ни в кухонном шкафу, ни в платяном. Вот я и решила поискать здесь.

Она выползла назад и поднялась на ноги. Рукава у нее были закатаны, поверх платья повязан грязный передник, и в таком виде она показалось Гаю моложе и беззащитнее.

— Там у вас такая странная коллекция! Старый радиоприемник, канделябры, коробки с журналами и чудесный маленький стульчик — наверное, еще времен Регентства.

Гай сказал:

— У вас паутина на лбу, — и кончиками пальцев убрал ее. Кожа девушки была прохладной и приятной на ощупь. — Я должен приготовить вам ужин, Элеонора. Вы это заслужили. Я уверен, что никто другой и за десять лет не разобрал бы эту ужасную кучу. Хотите яичницу?

Они поели в столовой, заставленной тяжелой темной мебелью, которую матери Гая подарили на свадьбу. Элеонора изучала семейные фотографии в серебряных рамках.

— Это ваша мать? Она очень красивая. У вас ее глаза, Гай. А это, наверное, ваш отец, — она поставила фотографию на место и подошла к следующей. — А это кто? Ваши родственники?

Гай покачал головой.

— Это мои друзья, Мальгрейвы.

— А где сделан снимок? Похоже, это старинное здание.

— Во Франции. Эта леди, — Гай показал на Женю, — хозяйка шато. — Он улыбнулся своим воспоминаниям. — Это совершенно необычные люди, Элеонора. Я был бы рад познакомить вас с ними. Вы их полюбите, я уверен. Они так не похожи на других. Не признают никаких правил, кроме своих собственных. А дети абсолютно ничего не боятся. — Но он тут же подумал, что про Фейт такого не скажешь — ей, в отличие от Джейка и Николь, фамильная беззаботность дается через силу.

Он рассказал Элеоноре, как Ральф встретил его недалеко от Бордо, пригласил в Ла-Руйи, и получилось, что он задержался там на месяц.

— А Поппи, — продолжал он, — жена Ральфа — поразительнейшая женщина. Никогда не впадает в панику и умеет приспособиться к любым условиям. Все дети говорят на нескольких языках, но я не уверен, что хоть один когда-нибудь ходил в школу.

— Боюсь, в будущем им придется несладко, — заметила Элеонора.

— Почему же? Фейт, старшая, — вполне зрелая личность.

— Сколько ей лет?

Гай ненадолго задумался.

— Кажется, семнадцать.

— Она красивая? На этом снимке ее плохо видно.

Гай никогда не задумывался над тем, красива Фейт или нет.

— Понятия не имею. — Он засмеялся. — Она обожает всякие причудливые наряды: платья, которые когда-то носили ее мать или Женя, вечерние туалеты начала века, боа из перьев…

Элеонора заметила:

— Вас послушать, так вы влюблены в нее, Гай.

Он посмотрел на нее с удивлением.

— Да нет, что вы. Фейт мне как сестра. Мальгрейвы для меня все равно что приемная семья.

— Да полно вам, Гай, мы взрослые люди. Разумеется, у вас есть прошлое.

В Элеоноре Стефенс чувствовалась такая чистота и невинность, что Гаю даже не приходило в голову, что у нее могли быть любовники. Но после этих слов он представил ее в постели с другим мужчиной, и его воображением завладело ее гладкое, упругое, чувственное тело.

Элеонора засмеялась.

— Папа всегда повторяет, что врач должен жениться рано, чтобы кто-то готовил ему завтраки по утрам и согревал постель, когда он возвращается заполночь. О Господи, — она осеклась и покраснела, — что я несу! Я знаю, что вы не думали обо мне в таком плане…

Видно было, что она от смущения не знает, куда себя деть, и эта растерянность была вдвойне заметна по сравнению с ее обычной уверенностью в себе. Расстроенный смертью отца и поглощенный работой, Гай уже давно забыл, когда его в последний раз влекло к женщине. Но пышущая здоровьем и силой Элеонора была столь яркой противоположностью потрепанным жизнью больным женщинам, которых он каждый день видел в приемной, что неожиданно вспыхнувшее желание захватило его врасплох. Он сказал:

— А в каком плане, по-вашему, я о вас думаю?

Она закусила губу и помотала головой. В эту минуту Гай понял, что другие люди видят в ней только здравомыслящую, целеустремленную и компетентную женщину, и это ее ранит. Он ласково проговорил:

— На самом деле я думаю, что вы очень привлекательная женщина. Женщина, которую мне очень хотелось бы поцеловать.

Что он и сделал.

Было уже заполночь, когда Элеонора вернулась на Холланд-сквер.

— Не выпьешь рюмочку на сон грядущий? — спросил ее отец.

Он налил бренди и себе. Она села на пол рядом с его любимым креслом у камина.

— Ну и как там твой пылкий доктор Невилл?

— Замечательно, только Гай — вовсе не мой доктор Невилл. — Но про себя она улыбнулась.

— Разве? В последнее время вы часто с ним видитесь.

Элеонора вспомнила поцелуй Гая и почувствовала, как у нее запылали щеки. Она взглянула на отца.

— Ты что-то имеешь против? Он тебе не нравится? — Она поймала себя на том, что ждет его вердикта затаив дыхание.

Сельвин Стефенс задумался.

— У доктора Невилла хорошая репутация. И в целом он мне импонирует. Определенная доля идеализма в юности необходима. Я всегда считал, что без этого врач не продержится, особенно первые несколько лет. Однако будем надеяться, что со временем он станет большим прагматиком. — Он помолчал, а потом осторожно спросил: — Дорогая, ты в него влюблена?

— Мы… мы просто хорошие друзья. — Однако у нее заколотилось сердце, а тело свела сладкая судорога. Элеоноре вдруг стало ясно, что она полюбила Гая Невилла. Прежде она не верила в то, что на свете бывает романтическая любовь. Она считала, что это миф.

— Дела его идут не блестяще, — предостерег ее отец. — Будь осторожна, дорогая. На одних идеалах не заработаешь на дом и не прокормишь семью.

— У Гая очень славный дом.

— В Хакни? — недоверчиво спросил доктор Стефенс.

— Его бы чуточку подновить… Передние комнаты довольно просторные. Немного свежей краски, новая обивка — и там будет просто чудесно.

— Бедный доктор Невилл может не захотеть производить в своем доме какие-то перемены, Элеонора. — Он потрепал ее по плечу. — Веди себя осторожней, моя дорогая, ты частенько бываешь слишком беспощадна. — В голосе его звучала забота. — А если серьезно, то Хакни — это далеко не Блумсбери, моя дорогая. И быть женой самоотверженного практикующего врача — совсем не то, к чему ты привыкла, Элеонора.

«Но мне и не нужно то, к чему я привыкла! Я устала от этого, мне это осточертело! А для Гая я многое могу сделать. Со мной он сможет добиться успеха и совершенно необязательно будет всю жизнь жить на Мальт-стрит», — подумала Элеонора, но вслух сказала лишь:

— Мы просто друзья, папа.

— Само собой. Но если у тебя к нему появится серьезный интерес, разумеется, я тебя поддержу. Ты знаешь, я не богат, но я могу предложить доктору Невиллу сотрудничество. — Он улыбнулся. — Если, конечно, он захочет принять мое предложение.

Элеонора ухватила руку отца.

— О, папа, ты такой милый! Только я вовсе не собираюсь замуж за Гая. И кроме того, кто же тогда приглядит за тобой?

— Ничего, я как-нибудь справлюсь. Не хочу, чтобы ради меня ты жертвовала собой.

Элеонора прикрыла глаза. В ее сонном сознании промелькнули слова Гая: «Фейт — вполне зрелая личность». Эта Фейт, судя по всему, из тех девушек, которые восхищают мужчин, но не других женщин. Хорошо, что Фейт живет далеко отсюда, во Франции.

Целый год о Джейке не было никаких известий. Зиму с 1938 на 1939 год Мальгрейвы провели в Марселе. Фейт полюбила этот город. На рынке она наткнулась на два чудесных платья, скатанных в трубочку и напоминающих колбаски, а в ближайшем портовом кафе нашла работу. Оттуда она могла любоваться на лес мачт, покачивающихся над водой. С одной стороны к кафе примыкала парусная мастерская, с другой — дом свечного фабриканта. Снаружи всегда что-то происходило — драки, любовные ссоры, а однажды прямо у двери пырнули ножом матроса, и Фейт пришлось зажимать ему рану скатертью, пока ее патрон бегал за доктором.

Она подавала завтраки и обеды, а заодно стояла за стойкой. В кафе был тапер, и по вечерам устраивались танцы. Клиентами были не только моряки, но и деловые люди. Одного из них звали Жиль. У него была бронзовая от загара кожа, гладкие черные волосы и усики. Он всегда носил шикарные костюмы, ездил в большом сером автомобиле, который водил сам, и настаивал, чтобы кофе ему подавала именно Фейт и никто другой. На Николь, которая пела по вечерам в том же кафе, он произвел сильное впечатление.

— Ей-богу, он торгует опиумом или белыми рабами, — говорила она. — Только представь, Фейт, ты ведь можешь оказаться в его гареме.

Фейт часто просила его оставить ей газету, которую он просматривал за кофе.

— Я хочу знать, что происходит в мире, — объясняла ему она. — Может начаться война, и раз уж у нас нет настоящего дома, надо знать, куда лучше всего уехать.

— Если будет война, милая Фейт, то лучше всего вам уехать со мной в Африку. У меня чудная вилла в Алжире. Мои слуги будут в вашем распоряжении, и вам никогда не придется прислуживать за столом.

Жиль говорил это регулярно, а Фейт всегда очень вежливо улыбалась и отвечала «Нет, спасибо», а внутренне усмехалась, представляя себя в шальварах и чадре.

Ральф и Поппи на неделю уехали в Ниццу к друзьям. Однажды, выйдя из дому, Фейт встретила почтальона, и тот отдал ей письмо, пересланное сюда Женей. Она прочла его на ходу, по дороге в кафе. Оно было на французском, а писал его некто Луис. В письме говорилось, что Джейк болен и находится в лагере беженцев неподалеку от Перпиньяна. Когда Фейт пришла в кафе, Жиль уже сидел за столиком. Фейт принесла ему кофе, попросила у него газету и прочла колонку, посвященную обстановке в Испании. В голове у нее созрел план. Наливая Жилю вторую чашку кофе, она спросила:

— Не могли бы вы одолжить мне свое авто?

От нее не укрылось, как он сразу поскучнел, но, поскольку всегда оставался джентльменом, быстро скрыл свое неудовольствие.

— Разумеется. Могу я полюбопытствовать, для чего?

— Мой брат попал в лагерь беженцев в Аржеле. У него при себе нет никаких документов, поэтому охрана не верит, что он англичанин. Я подумала, что, возможно, они поверят мне, если я явлюсь на вашем роскошном авто и в мехах.

— Богатство всегда производит хорошее впечатление, — согласился Жиль. Он достал из кармана ключи. — Разумеется, я одолжу вам свою машину, милая Фейт. — Он взглянул на нее. — Полагаю, водить вы умеете?

В Ла-Руйи она водила старый Женин фургон марки «ситроен» и полагала, что по своему устройству автомобиль Жиля не сильно от него отличается. Она расцеловала своего благодетеля в обе щеки и помчалась к владельцу кафе отпрашиваться на два дня. Дома она надела платье «холли-блю», напоминающее расцветкой бабочку-голубянку, и старое лисье манто Поппи, вдела в уши серьги с бриллиантами, напудрилась и накрасила губы. Глядя на себя в зеркало, она подумала, что выглядит по меньшей мере двадцатипятилетней и жутко богатой. Однако управлять автомобилем Жиля оказалось не так просто, как ей представлялось. На узких окраинных улицах Марселя Фейт пару раз его поцарапала, но, по счастью, царапины были почти незаметны. Когда она выехала из города и повернула на запад, стало проще. Мягкий складной верх машины защищал от ветра и мокрого снега; напряжение спало, и Фейт получила возможность спокойно обдумать свои дальнейшие действия.

В конце января 1939 года, когда армия генерала Франко вошла в Каталонию, Джейк в числе десяти тысяч других беженцев двигался из Барселоны к французской границе. Он шел медленно, потому что подхватил инфлюэнцу и кашель изводил его больше, чем аэропланы легиона «Кондор», обстреливающие колонну беглым огнем. Стояла отвратительная погода — холодный дождь со снегом, которая, по мнению Джейка, создавала вполне подходящий фон для гибели Республики. Джейка знобило: то откуда-то из самого сердца по всему телу расползался леденящий холод, то он обливался потом, охваченный болезненным жаром. Он подозревал, что у него высокая температура, и больше всего ему хотелось свернуться калачиком в ближайшей канаве, но он продолжал идти — просто потому, что рядом шли его товарищи, а в этой странной, перевернувшей все с ног на голову войне верность тем, кто сражался с тобой бок о бок, осталась единственным из нормальных человеческих чувств. Временами Джейк отставал и присаживался на обочину, и тогда ему казалось, что вся истерзанная, измученная Испания, спотыкаясь, бредет мимо — женщины с младенцами на руках, детишки с куклами или мячиками, ошметками когда-то счастливого детства… Рядом с Джейком неизменно был Луис. Только ради него Джейк поднимался и снова брел вперед, с трудом заставляя себя переставлять ноги.

На границе все повеселели, надеясь, что скоро окажутся в безопасности. Джейк видел, что многие останавливались и зачерпывали горсть испанской земли, чтобы унести с собою во Францию. Сначала французы пускали через границу только женщин, детей и раненых; через несколько дней было позволено проходить и всем остальным. В лагере под Аржеле, который представлял собой всего лишь часть песчаной дюны, обнесенной колючей проволокой, Джейк видел страшные сны. Ему снился мальчик, который отказался сражаться, и тогда двое мужчин в кожаных плащах отвели его в сторону и выстрелили в затылок; ему снились дети, расстрелянные с самолетов и распростертые в грязи; ему снился заключенный, которого живьем закопали в канаве — по-видимому, сводя старые счеты. Среди этих кошмаров мелькали и другие видения: он в Ла-Руйи, гуляет по лесу около замка; рядом с ним родители, Фейт, Николь, Гай, Феликс. Ярко светит солнце, и Джейка охватывает чувство почти невыносимой ностальгии.

В Аржеле им пришлось спать под открытым небом, а поначалу не было также ни пищи, ни воды. Луис вырыл в песке ямку, и Джейк, завернувшись в плащ, скрючился там, словно впавший в спячку зверек. Долгими холодными тоскливыми часами они говорили о будущем. У Луиса были в Париже друзья, они издавали газету левого толка; он собирался поехать к ним, когда их выпустят. Луис звал Джейка с собой: «Парижские девушки очаровательны», — добавлял он, рисуя в воздухе волнообразные изгибы. Джейк кашлял и выдавливал из себя улыбку. Тревожась за него, Луис говорил вооруженным французским охранникам, что Джейк — англичанин. Но охрана ему не верила. У Джейка не было никаких документов, а в горячечном бреду он говорил на нескольких языках. К тому же почти все иностранцы покинули Испанию еще в октябре, когда Интернациональные бригады были распущены. Тогда Луис сумел отправить письмо, адресовав его в Ла-Руйи, хотя Джейк не имел представления, где сейчас может находиться его семья.

Когда за ним пришел охранник, Джейку как раз снился сон о мужчине, который сгорел заживо. Вероятно, из-за этого сна он поначалу отказывался идти куда-либо, но Луис успокоил его, сказав, что за ним приехала сестра. До Джейка не сразу дошел смысл его слов: он не мог представить себе Фейт посреди этой грязи и холода, а когда понял, что это правда, не смог сдержать слез облегчения. Он обнял Луиса, прошептал ему: «Встретимся в Париже», и пошел за охранником через дюны.

В первое мгновение он Фейт не узнал. На ней было старое голубое платье и мамино манто, и Джейк с большой неохотой вынужден был признать, что выглядит она сногсшибательно и необычно, как иностранка. Похоже, охранники разделяли это мнение: они предлагали ей сигареты, кофе и лезли вон из кожи, чтобы чем-нибудь угодить. Она жеманно смеялась, что было на нее совершенно не похоже, но, едва она увидела Джейка, выражение ее лица изменилось.

— О, Джейк! — воскликнула она, бросилась к нему и обняла. Он понял, что она плачет, только когда почувствовал у себя на шее ее горячие слезы.

Понимая, что Джейку сейчас нужно отвлечься, чтобы не сойти с ума, Фейт не стала его ни о чем расспрашивать, а принялась рассказывать сама.

— Я сказала им, что я дочь английского герцога, а ты — мой брат. Ну и, конечно, пришлось дать на лапу. Хорошо еще, что в машине нашлись какие-то деньги.

Увидев машину, Джейк широко раскрыл глаза и воскликнул:

— Господи, да это «фантом»!

Фейт пришлось рассказать ему о Жиле.

— Ты его любовница?

— Конечно, нет. — Фейт открыла отделение для перчаток и достала оттуда фляжку с коньяком. — Просто он ходит в кафе, где я работаю. Но он симпатичный. Думаю, он контрабандист.

Она дала Джейку коньяка, скормила ему шоколадку, которая тоже нашлась в отделении для перчаток, и накинула на плечи плед. Они поехали, и Фейт заметила, что по мере того как Испания и лагерь беженцев остаются далеко позади, напряжение постепенно отпускает Джейка. Через некоторое время она спросила:

— Почему ты сбежал на эту войну, Джейк?

Он пожал плечами.

— Из-за Феликса. Помнишь, он сказал, что республиканцы проиграют. — Он усмехнулся. — Я воображал, что буду сражаться за свободу. Не очень-то у меня получилось сдержать нарастающую волну фашизма, ты не находишь?

Фейт пригляделась к нему. Джейк заметно изменился с тех пор, как полтора года назад покинул Ла-Руйи. Об этом говорили не только ввалившиеся щеки, грязь и щетина, чувствовалось, что произошедшие в нем перемены глубоки и необратимы.

— Ты всегда был чрезмерно честолюбив, — сказала Фейт, но при этом нашла и сжала его руку. — Как там было?

— Все время шли дожди, у меня прохудился сапог, и я стер ногу до крови. И у меня почти не прекращался понос, а еще я постоянно сбивался с дороги. Мы все время куда-то шли, а как только добирались до места, оказывалось, что нужно идти куда-то еще. Я мерз, уставал, и у винтовки вечно заедал затвор. — Он вынул из кармана потрепанный кисет и протянул Фейт. — Не скрутишь мне сигарету? А то у меня слишком руки дрожат.

Он закашлялся, но она все равно свернула ему сигарету. Джейк сделал несколько затяжек и проговорил:

— Я никак не мог взять в толк, что же от меня требуется. Я-то думал, что это… очевидно. Вперед в атаку. Добро, зло и все такое. Но черта с два. — Он снова закашлялся. — То есть, это все было, конечно, и тем более обидно, что фашисты, похоже, победили. Но я увидел, что творят люди, воевавшие на нашей стороне, и начал думать… — Он моргнул и надолго замолчал, глядя в окно.

Подождав, Фейт осторожно спросила:

— Что ты собираешься делать теперь, Джейк?

— Избавлюсь от этого чертового кашля, — лицо его неожиданно озарила знакомая обаятельная улыбка, — и махну в Париж. Один мой друг знает там человека, у которого своя газета. Хорошо бы ты тоже приехала, Фейт.

Глава третья

В Париже Джейк поселился на левом берегу, на улице Сен-Пер, в одной квартире с Луисом и английским художником по имени Руфус Фоксуэлл. Руфус постоянно шутил по поводу названия газеты, в которой работали Луис и Джейк.

— «L'Espoir»? Скорее уж «Le'Despoir».[16]

В душе Джейк готов был с ним согласиться. Если когда-то он и питал страсть к политике, то вся она сгорела в горниле испанской войны, а кроме того, его работа в «L'Espoir» состояла по большей части в том, чтобы торчать под дождем, пытаясь всучить равнодушным прохожим очередной номер этой чертовой газеты. Проработав месяц, Джейк ушел оттуда и устроился в бар, где больше платили и, по крайней мере, было сухо.

Джейк был без ума от Парижа, от его широких улиц, неярких, изящных зданий и утреннего солнца над Сеной. После изнуряющего зноя Жиронды парижский воздух бодрил, словно хорошее вино. Женщины были точь-в-точь такими прекрасными и грациозными, как и говорил Луис, со стройными, затянутыми в шелк ножками и стильными шляпками на завитых локонах. Джейк влюбился в первый же день, но не прошло и недели, как он уже пылал страстью к другой. Он быстро научился взглядом или улыбкой выражать свою заинтересованность. Он преследовал объекты своего вожделения с упорством и настойчивостью: то, что они были замужем, или богобоязненны, или обещаны кому-то другому, только придавало ему пыла. Добившись победы и пресытившись ею, он посылал девушкам лаконичную записку, в которой в нужных пропорциях сочетались непреклонность и сожаление.

В тот день, когда Франция объявила войну Германии, Джейк, Луис и Руфус с самого утра накачались бренди. А через неделю Руфус привел в дом Анни. Анни была немкой, и когда-то у них с Руфусом был роман. Она была невысокая, крепкая, с короткими темными волосами и угольно-черными глазами, носила широкие брюки и свитера в полоску и смахивала, на взгляд Джейка, на коренастого школьника со скверным характером. Джейк, который пригласил к обеду свою последнюю подружку, длинноногую блондинку по имени Мари-Жозеф, счел Анни абсолютно непривлекательной. У нее обо всем было давно устоявшееся и довольно резкое мнение, и она не утруждала себя разъяснением своих взглядов другим людям. За обедом — они ели мясо в красном вине, которое приготовил Луис, — разговор вполне естественно зашел о войне. Жорж, редактор газеты, был уверен, что война закончится в ближайшие несколько месяцев. И тут Анни своим гортанным голосом с немецким акцентом спросила:

— Куда ты подашься, Луис? В конце концов, ты испанский коммунист, так что в Париже ты в такой же опасности, как и я.

Все уставились на нее. Руфус спросил:

— О чем ты, Анни?

Она зажгла сигарету, затянулась и только потом ответила:

— О том времени, когда наци возьмут Париж.

Кто-то засмеялся. Джейк сказал:

— Наци никогда не возьмут Париж. Это просто нелепо.

— Вот как?

Взгляд ее непроницаемых темных глаз остановился на нем. У Джейка возникло ощущение, что ему выставляют оценку и она достаточно низка.

— Пожалуй, ты чересчур пессимистична, дорогуша, — Руфус наполнил бокалы. — В последней войне немцы уже пытались взять Париж, но безуспешно. Почему на этот раз должно быть иначе?

Анни пожала плечами:

— Потому что люди стали другими. Потому что ситуация другая. Все меняется.

— Страны не меняются.

Она холодно взглянула на Джейка.

— Девять лет назад моя семья жила в Берлине в чудесной квартире. Мой отец был профсоюзным лидером. На столе всегда была еда, и я собиралась поступить в школу искусств. — Анни повернула руки ладонями вверх. — Теперь моего отца нет в живых, я больше не могу жить в Берлине, а моя семья не имеет ничего.

— То была Германия, — сердито сказал Джейк, — а это Франция. Совсем не одно и то же.

Перед его внутренним взором вдруг предстало ужасное видение Парижа, в свастиках и грохоте немецких сапог, и еще более страшное — Ла-Руйи, переставший быть раем на земле, каким он всегда был для Мальгрейвов.

Джейк отвернулся и, чтобы спасти вечер, целиком переключился на Мари-Жозеф. Но все же раздражение не покидало его, и когда утром Мари-Жозеф выразила желание остаться, он резко сказал, что должен встречать сестру, которая приезжает в Париж ночным поездом.

Фейт очень понравился wagon-lit.[17] Там была откидная полка, маленький умывальник в углу и шторки на окне. Вместе с ней в купе ехала престарелая монахиня, которая носила скрипучий корсет и все время молилась. На вокзале, рассказывая об этом Джейку, Фейт говорила:

— Я уж решила, что она заснула, стоя на коленях. Даже хотела ее разбудить, но тут она прочитала последнюю «Богородицу» и все-таки улеглась.

Джейк отвез Фейт на улицу Сен-Пер.

— Остальных сейчас нет, — сказал он, — но они скоро появятся. Я освободил тебе комнату.

Комната была крошечная, примерно шесть футов на шесть, зато окно — единственное и очень маленькое — выходило прямо на многоцветье кафе и торговых палаток. Фейт просияла:

— О, Джейк! Тут очень мило!

Он бросил взгляд на часы.

— Мне пора на работу. Ты справишься тут сама? Можешь распаковать вещи или приготовить себе поесть, в общем, делай что хочешь.

Он ушел, и Фейт принялась осматриваться. Распаковывать вещи не было смысла, потому что их некуда было положить.

В раковине на кухне высилась шаткая башня грязных тарелок. Все имеющиеся кастрюли были покрыты изнутри засохшей коркой или залиты водой. На столике стояла чашка, набитая окурками. У стены Фейт заметила складной мольберт и кучу холстов. Она принялась их перебирать и дошла до середины, когда голос у нее за спиной произнес:

— Это не самые лучшие. Почти все я собираюсь переписывать.

В дверном проеме стоял мужчина с всклокоченными рыжевато-каштановыми волосами и очень темными глазами. Фейт показалось, что он немного старше Джейка, чуть ниже ростом и более жилистый. На нем были мешковатые вельветовые штаны, заляпанные краской, и куртка с потертыми локтями и оторванными пуговицами.

— А мне понравилась вот эта, — Фейт указала на одну из картин.

Мужчина подошел ближе и взглянул.

— Подражание. Слишком похоже на Шагала. — Он протянул ей руку. — Руфус Фоксуэлл. А ты, как я понимаю, Фейт.

— Джейк убежал на работу, — объяснила она, — и сказал, что я могу посидеть здесь, пока он не вернется.

— Боюсь, что не можешь, — сказал Руфус и улыбнулся. — Ты не можешь провести свое первое утро в Париже в этой мусорной куче. Берите вашу жакетку, мисс Мальгрейв. Мы отправляемся в город.

Сначала он повел ее в кафе, где они выпили кофе с круассанами, а потом — кататься на лодке по Сене. После полудня, пообедав — обед был ленивым и долгим, — они пошли в Лувр, где без конца болтали и хохотали до упаду. Когда они бродили по Тюильри, Руфус уже обнимал Фейт за плечи. Вернувшись на квартиру, она прилегла вздремнуть в своей комнате, а Руфус пошел рисовать. Когда Фейт проснулась, Джейк был уже дома. Он познакомил ее с Луисом, который готовил ужин. Дразнящий аромат чеснока и помидоров перекрывал запахи краски и льняного масла. Все поели; вскоре в квартиру начал подтягиваться народ. Пустоголовая блондинка по имени Мари-Жозеф, в которой Фейт сразу определила последнюю пассию Джейка (у него по-прежнему ужасный вкус!), высокий худой мужчина, которого звали Жорж, молодая немка в брюках… а дальше Фейт уже не запомнила ни имен, ни лиц. В комнате стало не продохнуть от сигаретного дыма и споров. Кто-то запел и посетовал на отсутствие аккомпанемента, тогда шестеро самых дерзких сгоняли к соседнему бару, прикатили оттуда пианино и втащили по лестнице, к явному неудовольствию соседей. Фейт танцевала с множеством разных партнеров, и кто-то смачно чмокнул ее в щеку. Какой-то художник предложил написать ее портрет, а одна из женщин дала ей адрес костюмера, у которого работала.

— Я подыщу тебе что-нибудь миленькое из того, что идет на распродажу, дорогая.

Все это живо напомнило Фейт сборища в Ла-Руйи.

У нее слегка заболела голова, и она ускользнула на кухню сварить кофе. Под грязной раковиной громоздилась гора пустых бутылок. Разыскивая чистые чашки, она услышала, как закрылась дверь, и, обернувшись, увидела Руфуса.

— Наш старичок Джейк слишком долго тебя прятал, — заплетающимся языком проговорил он. — Совсем не думает о друзьях, черт бы его побрал. А это платье — просто нет слов.

— Тебе нравится?

Платье из серебристого кружева в складку Фейт нашла в числе прочих на чердаке Ла-Руйи. Вероятно, оно было пошито в самом начале века.

— La Belle Dame sans Mercy,[18] — пробурчал Руфус, — скучает тут в одиночестве…

Она позволила ему себя поцеловать, но потом отстранилась:

— Руфус, ты мне очень нравишься, но…

— Я тороплю события? — Он усмехнулся. — Я просто думал, ты человек свободных взглядов, как Джейк. Ладно, я готов подождать, если тебе так хочется, Фейт. По крайней мере, до завтра.

Он навис над ней, упираясь ладонями в стену.

— Дело не в этом, — сказала Фейт.

— Черт. Значит, я просто не в твоем вкусе.

Она засмеялась.

— Я сама не знаю, кто в моем вкусе.

— Или есть другой? — Ему показалось, что в глазах ее что-то мелькнуло. — Эге! Джейк не предупреждал…

— Нет, — она покачала головой, но подумала о Гае.

Руфус сказал:

— Учти, я буду упорствовать. Я так легко не сдаюсь.

Тут дверь открылась и раздался жизнерадостный голос Джейка:

— Убери лапы от моей сестры, Фоксуэлл, а не то я тебя задушу.

Руфус отступил.

— Я никого не хотел обидеть.

— Никто и не обиделся. — Фейт уже снова шарила по полкам. — Не могу найти ни одной кофейной чашки.

— Там под мойкой есть плошки для варенья. Руфус иногда разводит в них краски — правда, Руфи? — но пусть это тебя не смущает.

Они пили кофе, примостившись за маленьким столиком, и смотрели, как отражаются звезды на гладкой черной поверхности Сены.

— Довольна? — спросил Джейк у сестры. Фейт кивнула. — Побудешь здесь месячишко? Я познакомлю тебя с разным народом.

— Может быть. — Она не вставая взяла его под руку. — Послушай, Джейк. Тебе не кажется, что нам надо поехать в Англию?

— В Англию? Зачем, во имя всего святого? Я думал, Париж тебе нравится.

— Я от него в восторге. Но я хотела сказать, что нам всем надо переселиться в Англию. Из-за войны, понимаешь?

— Ты говоришь, как эта жуткая Анни, — буркнул Джейк и выплеснул в раковину остатки кофе.

— Не заводись. Ты же знаешь, что все Квартиранты возвращаются домой.

Джейк долго молчал, отвернувшись от нее. Потом сказал, не поворачиваясь:

— Домой? А что для нас дом, Фейт?

— Наверное, Ла-Руйи. Но все же мы англичане. У нас английские паспорта. — Она тронула его за плечо. — Если случится что-то плохое, Джейк, если… Ты ведь приедешь к нам, правда?

— Тебе никогда не уговорить отца вернуться в Англию.

— Это будет непросто, я знаю. Но мне кажется, маме этого хочется.

— Ты хочешь вернуться туда из-за Гая? — с любопытством спросил Джейк.

Фейт не видела Гая уже больше двух лет. Она покачала головой:

— Да нет. Он уже, наверное, меня позабыл.

— Чушь. Гай не из тех, кто забывает.

Фейт поймала себя на том, что ей трудно представить Англию и еще труднее — как она будет жить там, в стране, где всегда сырость, туман или холод. Но все же там безопаснее: Англия — остров, окруженный морем. Она снова сказала:

— Ты приедешь домой, правда ведь, Джейк?

Он не хотел, чтобы сестра волновалась.

— Конечно, приеду, — сказал он. — Даю слово, Фейт.

На Рождество Джейк съездил к родным в Марсель, разругался там с Ральфом и быстро вернулся в Париж. В квартире на Сен-Пер не было никого из жильцов, зато была Анни. Она сидела за столом и ела кислую капусту, беря ее из плошки прямо руками.

Джейк бросил свой рюкзак на пол.

— Ты что тут делаешь?

Она продолжала есть капусту.

— Какое любезное приветствие, — проговорила она с набитым ртом. — Так получилось, что Руфус разрешил мне пожить у него в студии. У меня дома полно крыс, и они жрут все что ни попадя. Руфус думал, что до Нового года здесь никого не будет. — Она посмотрела на Джейка. — Похоже, он ошибся. Я приношу свои извинения и ухожу.

Джейк знал, что был неучтив, поэтому, сделав над собой усилие, сказал:

— Тебе не обязательно уходить. Я вернулся раньше, чем думал.

— Семейные праздники не удались?

— Что-то в этом роде. — Он с отвращением взглянул на ее трапезу. — Ты что, ложку не могла взять?

Она махнула рукой в сторону кухни.

— Не в моих правилах мыть посуду за других.

Башня в раковине была еще выше, чем обычно. Джейк зарычал, нашарил в кармане спички и после короткой борьбы справился с газовой колонкой. Он разобрал башню и, проклиная Луиса, который уехал встречать Новый год в Ле-Туке с какими-то богатыми приятелями Руфуса, с раздражением принялся мыть посуду.

Все это время он чувствовал спиной присутствие Анни. Через несколько минут она сказала:

— Мне, знаешь ли, надо работать. Можешь не беспокоиться, я не помешаю твоим интрижкам.

Ее тон был таков, что раздражение Джейка стремительно переросло в злость.

— Чем я занимаюсь — не твое дело! — огрызнулся он.

— Конечно, нет. Я так и сказала.

Анни встала и удалилась в студию Руфуса. Джейк выплеснул злость, отмывая кухню до тех пор, пока полы и стол не засияли неестественной чистотой и во всей квартире не осталось ни одной грязной тарелки. Потом он извлек из рюкзака свою записную книжку с длинным перечнем имен. Мари-Жозеф давно уже сменила Сюзанна, ее — Мартина, а ту — Пепита, но все они, как обнаружил Джейк, обойдя в этот канун Нового года половину Парижа, были уже куда-нибудь приглашены. Джейк испытывал острую жалость к самому себе и уже начал раскаиваться, что так опрометчиво уехал из Марселя. Возвращаясь домой, он нашел на полу у входной двери букет, адресованный «мадемуазель Анни Шварц». За дверью надрывался граммофон; Джейк сообразил, что Анни просто не слышала звонка.

Он поднял букет, вошел в квартиру и постучал в дверь студии, откуда раздавалась громкая мелодия популярной песенки. Анни сидела за столом, склонившись над листом бумаги. Подняв голову, она сказала:

— Джейк! Не ожидала от тебя такого внимания.

Он взглянул на цветы и покраснел.

— Это не я — они были снаружи… Граммофон…

— Знаю, Liebchen,[19] знаю. — Она убавила громкость, и песенка превратилась в еле слышное бормотание. Потом небрежным жестом взъерошила Джейку волосы и взяла у него букет. Ей как-то очень легко, без всяких усилий удавалось заставить его почувствовать себя дураком. — Хризантемы. Угу… — Анни взглянула на карточку. — Это от Кристиана. — Она скорчила гримасу. — Кристиан жутко занудный. Отдам их консьержке. Почему всегда получаешь цветы не от тех мужчин, от которых хотелось бы?

Джейк углядел на столе гравюру.

— Неплохо, — сказал он. Он не собирался задерживаться, а уж тем более говорить Анни комплименты, но не удержался. На маленьком оттиске был изображен изящный замок в окружении деревьев. — Где это? — спросил он.

— Нигде конкретно. Просто собранные вместе частички любимых мною мест.

— Это напоминает мне кое-что. — Он имел в виду Ла-Руйи, хотя замок на гравюре Анни был намного древнее на вид, с башенками, бельведерами и аккуратными цветниками. Джейк попытался объяснить: — От него веет… покоем.

— Значит, я сегодня славно потрудилась. Но, Джейк, я не думала, что увижу тебя раньше завтрашнего утра. Неужели все твои подружки тебя покинули?

Он угрюмо признался:

— Они все оказались уже приглашены в другие гости.

— Бедненький. Значит, сердце твое разбито?

— Естественно. Я же их люблю.

Она начала вытирать и складывать в коробку резцы.

— А по-моему, ты их презираешь.

— Что за чушь!

Анни вытерла тряпкой пролитые чернила. На ней были заляпанные краской штаны и старая заношенная рубашка. Джейк подумал, что в этом наряде она выглядит еще безобразнее, чем всегда. Она сказала:

— Ты восхищаешься красивыми женщинами, полагая, что они недостижимы, но как только они отвечают на твои ухаживания, ты их больше не желаешь. Ты желаешь лишь того, чем не можешь обладать.

— О Господи, — вздохнул он. — Я думал, ты художница, а не психоаналитик.

Она улыбнулась.

— Итак, бедный мой Джейк, оказалось, что все твои зазнобы прекрасно обходятся без тебя. Боюсь, нам ничего не остается, как встречать Новый год вдвоем.

Сначала он подумал, что Анни над ним смеется. Но когда она, порывшись в картонной коробке, выудила оттуда чуть более чистую рубашку и, повернувшись к нему, сказала: «Может, ты все-таки выйдешь, Джейк, чтобы я могла переодеться?» — он сообразил, что это не шутка, и покраснев как рак, что-то невнятно пробурчал и вышел из комнаты.

Они совершили тур по полуподвальным кафешкам в кварталах, пользующихся дурной славой. Там было накурено, наяривал джаз и сладко пахло гашишем. Джейк завел сотню новых друзей, но потом никого из них не мог вспомнить по имени. В полночь он оттащил Анни в сторонку и поцеловал. Губы у нее были прохладные, и после этого поцелуя он поймал себя на том, что все время стережет ее и старается не потерять из виду, когда она пробирается сквозь толпу, смеясь и обнимаясь со своими знакомыми. То, что раньше отталкивало его в ней — короткая стрижка, маленькое сильное тело, — теперь, наоборот, стало казаться интригующе-манящим.

Домой они возвращались уже на рассвете. Джейк был пьян в стельку и на той стадии утомления, когда все кажется не вполне реальным. Из кармана у него торчала бутылка шампанского — он не мог вспомнить, откуда она взялась, — а во рту ощущался устойчивый привкус табачного дыма. Анни шла рядом, держа руки в карманах, от усталости ко всему равнодушная. Она шагала, как всегда, быстро и слегка враскачку. В квартире Руфуса Джейк открыл шампанское, а Анни тем временем достала бокалы и поставила пластинку.

— За тысяча девятьсот сороковой год! — провозгласил Джейк. — За любовь, удачу и славу!

Но Анни перебила его, приложив к его губам палец.

— Не надо думать о будущем, — сказала она и начала расстегивать на нем рубашку.

Она его соблазнила, чего с ним не случалось с тех пор, как в шестнадцать лет он потерял невинность. Она делала с ним такое, чего не делала прежде ни одна женщина. Но не от этого — не от ласк, не от поцелуев, не от географии любви — у него перехватывало дыхание и тяжело вздымалась грудь, будто он пробежал несколько миль по темным извилистым лесным тропкам. Необычным было то, что впервые в жизни он потерял себя; потерял способность смотреть на все это со стороны, насмешничая и оценивающе приглядываясь к своей подруге в поисках изъянов. Он утратил способность делить время на часы, минуты, секунды. Была только Анни: ее кожа, ее запах, ее сердце, бьющееся в такт его сердца.

Джейка разбудил звук захлопнувшейся двери этажом ниже. Он был один. Он встал, все еще голый, и побрел в другую комнату.

Анни нигде не было, и если бы не маленькая алая ленточка, оставленная у него на спине ее ноготками, он бы засомневался — не примерещились ли ему события минувшей ночи.

Всю зиму Мальгрейвы провели в путешествиях. Фейт не покидало ощущение, что они все стремительнее и стремительнее движутся по суживающейся спирали. Только снег и мороз могли обуздать их, когда они неслись из Ментоны в Антиб, из Антиба — в Сен-Жан-де-Люз. Они нигде не задерживались больше чем на несколько недель. Входя в очередной гостиничный номер, меблированные комнаты или арендованную квартиру, Ральф осматривался и говорил: «Ну вот, это подходящее место» — но через месяц, а то и меньше его энтузиазм улетучивался, и он снова заталкивал своих домочадцев в машину вместе с чемоданами, птичьими клетками и коробками книг.

Ральф вбухал деньги, отложенные на шхуну, в покупку древнего огромного «ситроена», который ломался в самые неподходящие моменты. Поппи молча, с выражением угрюмого смирения на лице сносила эти поломки, холод и временные пристанища, с каждым разом все более маленькие и убогие. Николь, сидя на заднем сиденье в компании английского спаниеля по кличке Минни, котят, кролика и клетки, полной канареек, зябко ежилась, кутаясь в поношенное норковое манто, купленное на рынке в Тулоне.

Однажды ночью они ехали по северной Италии. Поппи подремывала, Николь смотрела в окно. В желтых лучах фар снежинки вспыхивали, словно бронзовые монеты. Ральф бросил взгляд на карту.

— Почти приехали.

«Почти приехали? — подумала Фейт. — Куда? В какой дом? В какую страну?» Она забыла, как зовут тех друзей отца, у которых они останавливались.

— Ловатты на зиму всегда уезжают в Италию, — уверенно сказал Ральф.

Ранним утром они подъехали к дому, спрятанному среди холмов. Здание было окутано тьмой. Фейт разглядела только ворота и заснеженные кипарисы. Ральф растолкал Поппи и пошел выгружать из багажника чемоданы. Николь тоже выбралась из машины. Створки ворот были на замке. Падал снег. Николь протиснулась в щель между створкой ворот и столбом, Фейт пролезла за ней.

Снег скрипел под ногами. На ровном белом ковре не было никаких следов, не горел фонарь над крыльцом, на стоянке у дома не было видно автомобиля. Из-за туч выглянула луна и осветила забранные ставнями окна и запертую дверь. Сестры обошли дом по кругу. Снег укрыл цветы в саду и облепил статуи, превратив изящных нимф в гротескных горгулий.[20]

— По-моему, здесь никого нет, — сказала Николь и поежилась.

— Наверное, на эту зиму они решили остаться в Англии.

— Как тихо… Слишком спокойно. Противное место.

Фейт не ответила. Глядя на закрытые ставни, она неожиданно испытала чувство полнейшего одиночества. «Мы словно вращаемся по кругу, — подумала она, — и центробежная сила все время выталкивает нас к краю, и как мы ни пытаемся вернуться к центру, все равно болтаемся на задворках, отдельно от всех остальных. Будто мы угодили в чистилище, где обречены томиться бродяги».

Николь запустила снежком в ближайшую статую. Резкое движение ее руки разрушило мерзлую неподвижность пейзажа. Снежная пыль мерцающим облачком опустилась на землю.

— Ненавижу, — сказала она сердито, — когда что-нибудь остается без изменения!

Джейку не было дела ни до холодов, ни до новостей, которые день ото дня становились все более мрачными. Когда — слишком редко — они с Анни бывали вместе, он думал только о ней; когда ее не было с ним, бесконечно гадал, где она, с кем, чем занимается. В Париже некоторые продукты стали продавать нормированно, и Анни, похоже, тоже решила себя ограничивать. Случалось, что Джейк не видел ее целыми неделями и чувствовал, как его начинает распирать звериная злоба, но потом она стучалась к нему в дверь или появлялась в баре, и вся его ярость тут же сходила на нет. Порой, досадуя на ее постоянные исчезновения, на ее независимость и самоуверенность, он принимал решение освободиться от Анни, но их разрыв длился лишь до первого ее телефонного звонка или письма.

Однажды она привела его к себе, в комнатку, которую снимала неподалеку от кладбища Пер-Лашез. В одном углу стоял пресс, в другом — стол с чернилами и резцами, на полу валялся матрас, а больше ничего в комнате не было. Они занимались на матрасе любовью, а потом закурили и тихо лежали, сонные от удовольствия, глядя на кольца дыма, плывущие под потолком. Анни сказала: «Пожалуй, нам надо пожениться» таким ровным и будничным тоном, что Джейк сначала решил, что ослышался.

— Извини?

— Я сказала — пожалуй, нам надо пожениться.

Он засмеялся.

— Мистер и миссис Мальгрейв выходят из церкви. Представляешь себе эту картину? Что бы ты надела, Анни? Белое атласное платье или свой халат, заляпанный краской?

Анни промолчала. Он не видел ее лица, только жесткие темные волосы, рассыпавшиеся по его плечу. Его слова гулким эхом отозвались в пустой, неприбранной комнате.

В начале мая, после капитуляции Норвегии, Руфус уехал в Лондон, оставив квартиру Луису и Джейку. 15 мая капитулировала Голландия; немецкая армия неудержимо продвигалась на юг. Как-то раз Джейк с Луисом выпивали в баре, и Джейк заметил в глазах друга затравленное выражение. Он попытался развеселить Луиса, но тот только посматривал на него из-под нахмуренных бровей и отделывался короткими фразами. А через несколько дней Джейк, вернувшись с работы, нашел на столе записку: «Уехал в Мексику через Северную Африку. Не поминай лихом. No pasaran!».[21] Джейк скомкал записку и выбросил в окно. Немецкая армия вышла к Ла-Маншу. Квартира казалась Джейку слишком большой, пустой и гулкой. Он уговаривал Анни переселиться к нему, раз Луис с Руфусом уехали, но она только улыбалась, качала головой и говорила:

— Ну уж нет, Джейк. Не думаю, что из этого выйдет что-то хорошее. Ты слишком неаккуратен, и мне для работы требуется одиночество.

Его не покидало чувство, что все кончается, все утекает сквозь пальцы. Он пытался держаться за то, что недавно обрел: за Париж, за свое странное, неустойчивое счастье с Анни. К концу мая, когда он получил письмо от Фейт, уже почти все его друзья уехали из Парижа. Прочитав письмо, Джейк сунул его в карман. Он не мог выполнить просьбу Фейт и поехать домой, потому что уже две недели не виделся с Анни. Он знал, что она, в отличие от Руфуса и Луиса, не покинула Францию, потому что несколько раз приходил к ее дому, заглядывал в окно и видел одежду, аккуратно составленную посуду, но главное — чернильницы, пресс и резцы, уезжая из страны, она могла бросить одежду и свои щербатые чашки, но ни за что не оставила бы инструменты.

Теперь он читал газеты и постоянно слушал радио — в баре и дома. Немецкие танки беспощадно ползли на юг, французская армия распадалась под их натиском, остатки Британского экспедиционного корпуса ждали эвакуации у берегов Дюнкерка и в Париж повалили беженцы с севера. Голландский фермер, разместивший свою скотину у ограды Дома Инвалидов, на окраинах города — бесконечные потоки запыленных, громыхающих автомобилей, набитых бабушками и детишками, и на крыше каждого — по матрасу, — все эти картинки напоминали полотна сюрреалистов. В небе кружились немецкие самолеты и сбрасывали бомбы на предместья Парижа. Джейк, вспоминая Испанию, прикидывал возможные варианты развития событий.

Однако кафе по-прежнему были полны женщин в нарядных платьях и нетерпеливых мужчин, заказывающих пиво, а студенты все так же рылись на книжных развалах на левом берегу Сены. Плакаты со стен призывали парижан: «Граждане! К оружию!».

10 июня Париж показался Джейку городом-призраком. На Елисейских полях царила тишина: богатеи, оседлав свои автомобили, покинули город. Остались только фаталисты, любопытные да несколько американцев, которым, вероятно, казалось, что их защитит гражданство. Пылало солнце — тяжелый бронзовый диск в небесах. Джейк не пошел на работу, а отправился кочевать от бара к бару, от кафе к кафе, по тем злачным местам, которые умудрился запомнить в Новый год. Он искал Анни.

После полудня его усилия были вознаграждены. Сенегалец-саксофонист, растягивая слова, сказал ему:

— Анни? Видел ее пару часов тому назад, приятель. Говорила, что едет на вокзал.

Джейк со всех ног рванул вдоль набережной к вокзалу. Он взмок от пота, рубашка липла к спине. На Аустерлицком вокзале он увяз в толпе, запрудившей площадь. И хотя Джейк толкался и пихался, хотя он был моложе, сильнее и выше большинства, все равно он продвигался страшно медленно. Он плыл против течения людского потока, охваченный чувством беспомощности и страхом, что больше никогда не увидит Анни. С огромным трудом он заставил себя рассуждать трезво. Обогнув вокзал сзади, он наконец протолкался к воротам складов. Джейк перелез через решетку, стараясь не напороться на острые пики, и побежал, петляя между тележками, цистернами и коробками, к пассажирским платформам.

Толпа на платформах казалась сплошным монолитом. Дети не плакали, но личики их были сморщенными и какими-то старческими. Жалость к ним сначала поумерила пыл Джейка, но потом он вновь ввинтился в толпу. Люди передавали друг другу малышей через головы, чтобы тех не раздавили при посадке. Поезда стояли на путях не по порядку. Жара была невыносимой. Джейк видел, как пожилая женщина потеряла сознание, но не упала, со всех сторон стиснутая толпой. Пытаясь пробиться к поезду, Джейк все время высматривал Анни, выискивая взглядом в толпе темноволосых женщин.

Наконец он увидел ее. Она сидела у окна в вагоне всего лишь в нескольких ярдах от него. Паровоз выпустил клубы пара. Джейк замахал руками над головой, выкрикнул ее имя и, расталкивая всех на своем пути, рванулся вперед. Анни медленно повернулась, и ее глаза остановились на нем.

Она опустила стекло.

— Джейк! Что ты тут делаешь?

Он крикнул:

— Ищу тебя! — он пытался приблизиться к ней еще хотя бы на дюйм. — Я должен был тебя увидеть. Куда ты едешь?

— В Ниццу. Там мы встречаемся с Кристианом. — Джейк припомнил хризантемы, присланные ей в канун Нового года. — Мы собираемся пожениться.

Джейк застыл на месте, остановленный не столько толпой, сколько ее словами. Она крикнула:

— Ты должен позаботиться о своей семье, Джейк! За меня не волнуйся!

Наконец к нему вернулся дар речи.

— Ты же говорила, что он зануда. Ты не можешь выйти за него…

— У Кристиана есть ферма в Кении. Там я буду в безопасности.

Джейк ринулся вперед, простирая к ней руки. Ему казалось, что если он сумеет коснуться ее, она сразу же вспомнит, что они значат друг для друга, и выбросит из головы дурацкую мысль выйти замуж за какого-то нудного Кристиана. Свисток кондуктора совпал с его криком:

— Ты должна выйти замуж за меня!

Она улыбнулась.

— Кажется, мы это уже обсуждали, Liebchen.

Руки Джейка беспомощно опустились. Он вспомнил, как они лежали с Анни в постели и она сказала: «Пожалуй, нам надо пожениться». А он засмеялся.

Состав дернулся. Анни крикнула:

— И потом, если я уеду в Англию, меня все равно интернируют!

Поезд медленно двинулся мимо платформы. Джейк в отчаянии в последний раз рванулся к ней.

— Анни!

— Поезжай домой, Джейк! — крикнула она. — Ты должен позаботиться о семье. Наци вышлют всех англичан. Ты должен…

Ее слова утонули в лязге колес и рыданиях тех, кто оставался на платформе. Джейк повернулся и начал проталкиваться назад, к выходу. Улицы были запружены, и только через час он добрался до квартиры. Там он налил себе большой стакан бренди и выпил, то проклиная Анни, то чуть не плача от тоски по ней. Потом включил радио и услышал, что немцы уже в Понтуазе, всего в тридцати километрах от Парижа. Сунув руку в карман за сигаретами, он наткнулся на давешнее письмо от Фейт. Перечитав его, Джейк заткнул бутылку пробкой, сполоснул лицо холодной водой и побросал в рюкзак кое-что из вещей. Потом вышел на улицу, даже не подумав запереть дверь.

Он двинулся в южном направления, по пути взвешивая свои шансы. Судя по тому, что творилось на Гар д'Аустерлиц, бесполезно было пытаться покинуть город на поезде. По радио говорили, что основные дороги блокированы автобусами и автомобилями, многие из которых стоят без бензина. Джейк шел, размышляя, как ему быть, и вдруг увидел у церковной ограды кучу велосипедов. Он выбрал самый новый и прочный, оседлал его и покатил прочь из города. «Правила Мальгрейвов, — напомнил он себе, когда мышцы ног начали болеть, а лицо покрылось бисеринками пота: — что бы ни случилось, держаться друг друга».

Даже замок Ла-Руйи стал другим. Квартиранты, как Феликс, как Гай, разбежались по своим уголкам земли, и подспудное напряжение ощущалось, словно запах озона во время дальней грозы. И все же до июня ничто не могло поколебать решения Ральфа остаться с семьей во Франции. Когда по радио сообщили, что немцы вышли к Парижу, Ральф весь день ругался и пил, а наутро поднялся с новой идеей. Париж может пасть, Тур может пасть, Бордо может пасть, но Ла-Руйи — никогда. Набрав по всем сараям лопат, он организовал рытье ловушек для танков. С помощью дочерей и Рейно, мастера на все руки, он вырыл глубокие ямы вокруг замка и накрыл их досками. Под его руководством Женя, Сара и Поппи сволокли в погреб копченые окорока и мешки с бобами и рисом. Ральф обследовал полки с провизией, бутылки вина и одобрительно кивнул:

— Мы сможем продержаться тут несколько недель. Мы еще покажем этим ублюдкам!

На следующий вечер он позвал Фейт и Николь на чердак. Оттуда они все втроем вылезли на крышу. Ральф захватил с собой три деревянные крестовины. С крыши хорошо просматривалась серебристая полоска Жиронды и зеркальная поверхность моря вдали. Ральф приложил ладонь козырьком ко лбу.

— Оружие мы расставим здесь, — он показал на трубу и на выступы по углам парапета, — здесь и здесь, — и установил крестовины на обозначенные места. — Это чтобы было удобнее целиться.

Фейт и Николь переглянулись.

— А во что мы будем стрелять, пап?

— В кого, а не во что. В «гансов», конечно.

Фейт потянула его за рукав.

— А когда Джейк вернется, мы поедем в Англию, да?

— В Англию? Никогда! — Он нырнул в слуховое окно. — Пойду на кухню, помогу Жене делать гранаты.

Фейт опустилась на крышу, привалившись спиной к трубе, и внезапно почувствовала себя совершенно беспомощной. Николь присела рядом с ней и тихо спросила:

— Если это случится… Если они придут сюда, Фейт… Как ты думаешь, все это хоть как-то нам поможет?

В ту минуту Фейт представлялось весьма вероятным, что они действительно останутся тут и через несколько дней она увидит, как бронированные машины ползут через лес, окружающий Ла-Руйи, и тяжелые колеса давят цветы, оставляя на земле глубокие шрамы. При мысли об этом у нее сводило живот от ужаса. Она молча покачала головой.

— Я не стану прятаться в погребе! — заявила Николь. — Там темно и летучие мыши.

Фейт сказала:

— Мама хочет уехать в Англию. Я ее спрашивала.

Какое-то время они сидели молча, поджав колени к подбородкам, и смотрели, как последние всполохи заката гаснут в темнеющем небе. Наконец Фейт с отчаянием в голосе произнесла:

— Мы должны его переубедить.

— Как? — сердито спросила Николь. — Папа тебя и слушать не станет.

— И маму тоже.

— А Джейка нет.

— Джейк скоро приедет.

— Свин он все-таки, что так долго не едет. Чертов свин! Вот кто должен был бы поговорить с папой.

— Папа никогда Джейка не слушал, ты же знаешь. Тем не менее я ему написала. Со дня на день он будет дома. Он обещал.

Небо совсем потемнело. Над горизонтом вспыхнула первая яркая звездочка. Сестры переглянулись и хором прошептали:

— Женя.

К вечеру вторника Джейк добрался до Этампа, всего в сорока километрах к югу от Парижа. Дороги были забиты всевозможными средствами передвижения: автомобилями, грузовиками, телегами; Джейк видел даже древний вагон от конки. Все это напомнило ему его бегство из Испании. Бесконечную пробку, образованную в основном брошенными машинами, трудно было преодолеть даже на велосипеде. Злость и отчаяние беженцев были почти осязаемы, и Джейк терзался мыслью, что покинул Париж слишком поздно. «Если случится что-то плохое, Джейк, если… Ты ведь приедешь к нам, правда?» — неотступно звучал у него в голове голос Фейт, а перед глазами стояла картина: его родители и сестры в таком же лагере для интернированных лиц, как Аржеле.

Ночь он провел в придорожной канаве, как и тысячи других беженцев. Наутро, поднявшись пораньше, выбрал первую попавшуюся тропинку, ведущую от шоссе, и свернул на нее. Он ехал мимо стада волов, через пшеничное поле и несколько раз останавливался в тени огромных, поросших лишайником буков, чтобы свериться с картой.

Пробираться на велосипеде сквозь высокие травы и бесконечные овражки было крайне утомительно, но в конце концов Джейк попал на узкую и извилистую, но зато совершенно пустую дорогу. Он мчался по ней со всей скоростью, на которую был способен, пока длинные тени сумерек не начали заслонять путь. Тогда Джейк положил велосипед на траву, свернулся калачиком рядом и в считанные минуты заснул.

Он проснулся рано утром от того, что его лицо облизывала корова. Позавтракав консервированными персиками и допив остатки воды из фляги, Джейк снова двинулся в путь. Ближе к полудню, когда солнце начало припекать, он остановил телегу с сеном и попросил возницу в обмен на остатки бренди подбросить его до ближайшей деревни. Возница сплюнул и ничего не сказал, но бренди взял и позволил Джейку закинуть велосипед в телегу и забраться туда самому. Джейк растянулся на сене и моментально уснул, а проснулся с обгоревшим носом в деревне под Питивье. В данный момент все ее население состояло из солдат и брошенных псов. И те, и другие одинаково бесцельно слонялись по улицам. Во всех лавочках и забегаловках провизия давно кончилась, но Джейк заработал немного клубники, потрудившись на огороде у какой-то старушки. Он спросил, почему она не бежит от немцев. Она пожала плечами и ответила:

— Солнце сожгло весь урожай, а засуха погубила рассаду. Что мне теперь немцы?

Она наполнила водой флягу Джейка, пожелала ему удачи и ушла дальше пропалывать грядки.

За деревней Джейка снова захватил поток беженцев. Он медленно двигался в общей массе, когда вдруг услышал звук, от которого похолодел. На мгновение он снова очутился в Испании, на дороге из Барселоны, под пулеметами легиона «Кондор». Запрокинув голову, Джейк увидел с полдесятка серебристых черточек на фоне голубого, как незабудка, неба. Он прикрыл ладонью глаза от солнца, чтобы получше разглядеть самолеты, и сердце у него заколотилось, как кузнечный молот: он узнал немецкие. Джейк огляделся в поисках укрытия, заметил неподалеку подходящую канаву и швырнул туда велосипед. Он понимал, что без велосипеда у него нет никаких шансов добраться до Ла-Руйи вовремя. Потом, под аккомпанемент панических женских воплей, принялся бесцеремонно вытаскивать из машин детей и относить их туда же, в канаву, успев помочь немощному старику укрыться под деревом. Когда бомбы упали, Джейк почувствовал сотрясение почвы раньше, чем услышал разрывы. Он лежал в канаве, прикрывая руками голову, и внезапно, вытесняя страх, в нем поднялась волна ярости. Когда бомбежка закончилась и самолеты улетели, Джейк поднялся и огляделся. Однажды он уже видел это: исковерканное железо автомобилей, черные воронки на пшеничном поле, расколотые деревья и трупы, лежащие в неестественных позах. Беженцы, с побелевшими от ужаса и потрясения лицами, зашевелились, и исход возобновился. Джейка вновь обуял страх, что он не успеет вовремя попасть в Ла-Руйи. В эту минуту он презирал себя за то, что, как последний дурак, потратил столько времени зря из-за Анни, которая на самом деле вовсе его не любила. Он снова съехал с главной дороги и покатил, яростно нажимая на педали.

Он ехал по извилистым проселочным дорогам, и до самого полудня ему не встретилось ни души. Но потом, съезжая с холма, он увидел стоящую посреди дороги легковую машину. Это была шикарная «альфа», одна из тех изящных спортивных малюток, которым место на автодроме в Ле-Ман, а не на проселочной дороге. Подъехав поближе, Джейк разглядел женщину, такую же дорогую и шикарную, как автомобиль. Она сидела на обочине в соломенной шляпке с широкими полями и курила сигарету с мундштуком. На вид ей было лет тридцать; она была в темных очках, элегантном костюме и шелковых чулках. Когда Джейк слез с велосипеда, она подняла голову.

— У меня лопнуло колесо, — сказала она таким тоном, словно он был механиком, которого она вызвала из гаража.

— Куда вы едете?

— В шато недалеко от Блуа.

Джейк быстро сообразил.

— Я поменяю вам колесо, а вы за это подбросите меня до Блуа.

Она пожала плечами.

— Хорошо.

Пока Джейк пыхтел и потел над колесом, она просто сидела. Гайки были очень тугие, и Джейку едва хватило сил их отвернуть. Когда все было готово, он вытер замасленные руки о траву, вылил на голову остатки воды из фляги и с трудом втиснул свой велосипед на узкое заднее сиденье.

— Порядок. Поехали.

Она вела машину быстро и умело. «Альфа» петляла по узкой дороге на такой скорости, что у Джейка захватывало дух. Миля за милей оставались позади, и к нему начала возвращаться надежда. Через некоторое время, смущенный молчанием хозяйки автомобиля, Джейк сказал:

— Раз уж мы путешествуем вместе, пожалуй, мне надо представиться. Джейк Мальгрейв.

— Графиня де Шевийяр. Но вы можете называть меня Элен. — Она протянула руку, затянутую в белую лайку. — В отделении для перчаток есть бутылка бренди, Джейк.

Они выпили прямо на ходу. После этого она повела машину еще быстрее и безрассуднее. Небо потемнело, от деревьев на дорогу легли длинные тени. Когда совсем стемнело, Джейк уже не мог рассмотреть карту и потерял всякое представление о том, где они едут. Казалось, они двое — последние живые люди на земле, несущиеся невесть куда под луной, огромной и бледной на фоне чернильного неба. Выпитое бренди только усугубило ощущение нереальности, ощущение того, что мир, который он знал, навсегда переменился. Внезапно он заметил, что веки Элен медленно опускаются, и быстро перехватил руль.

— Вы устали. Надо остановиться.

— Да, — прошептала она.

Джейк взглянул на часы. Было десять. Он предложил:

— Давайте я поведу. А вы говорите, куда ехать.

Они поменялись местами; через некоторое время она сказала:

— Здесь. Сворачивайте.

По узкой аллее они въехали в кованые ворота. Впереди Джейк разглядел силуэт большого замка. Сказочные башенки и шпили напомнили ему замок на гравюре Анни, и он вновь почувствовал приступ боли и гнева.

Он остановил «альфу» во внутреннем дворике, напротив входа. Элен выбралась из машины и пошла к двери. На ступенях кучками валялась одежда и прочее добро — ложки, женские украшения, игрушки, — словно кто-то решил устроить распродажу старого хлама. Джейк тронул ручку, и дверь медленно приоткрылась. Он зажег спичку и заглянул в вестибюль. На ковре лежали изрезанные картины и обломки рам. Белые пятна на стенах указывали места, где они когда-то висели.

Джейк пробормотал:

— Мародеры.

Элен сдвинула брови.

— А вдруг они еще здесь?

— Вряд ли. — Как и она, Джейк говорил шепотом. — Тут, наверное, есть еда. Я жутко голоден.

Он сбегал к машине, принес фонарь и отправился на поиски кухни или кладовой. Повсюду были следы разгрома. Джейк увидел осколки бокалов венецианского стекла, абиссинский коврик, располосованный чьим-то ножом, и застыл неподвижно, почему-то вспомнив колонны беженцев и бомбежку. Стук высоких каблучков Элен казался неестественно громким в пустом, тихом здании. Джейк услышал, как она прошептала:

— Они даже ничего не взяли. Только всё поломали.

Кухня и кладовая были обчищены. Что-то непристойное было в голых полках и зияющем пустотой буфете. Но под мусорной корзиной Джейк обнаружил ящик с овощами, а в печке — каким-то чудом сохранившийся уголь. Он повернулся, чтобы спросить у Элен, умеет ли она готовить, но вовремя сообразил, что это дурацкий вопрос, и принялся чистить картошку и скоблить морковь сам. Графиня удалилась в залитый лунным светом сад. Когда овощи сварились, оказалось, что Элен накрыла длинный обеденный стол на две персоны, найдя серебряные приборы и фужеры муранского стекла,[22] которые мародеры почему-то не заметили, а в центр поставила небольшой букетик цветов.

Джейк нашел погреб, но дверь его оказалась заперта, а ключа в скважине не было. Джейк отыскал во флигеле топор; взламывая дверь, он подумал, что сейчас ведет себя ничем не лучше тех, кто разорил этот чудесный дом. Но ему было необходимо выпить.

Поев, они поднялись наверх. В спальнях стояла роскошная мебель, над кроватями висели пологи из шелка и бархата. Джейк стащил с себя сапоги и рухнул на кровать. Через некоторое время события этого дня стали превращаться в его меркнущем сознании в кошмары (ягоды клубники, которыми его угостила старушка, были маленькими пульсирующими сердцами; он переворачивал трупы беженцев вверх лицом, и с них лохмотьями сползала кожа). Его внезапно разбудил звук открываемой двери. Джейк сел на кровати, вглядываясь в темноту. Сердце у него колотилось. Потом он услышал голос Элен:

— Не могу заснуть. Все думаю, а вдруг они вернутся? Вы не будете против, если я лягу рядом с вами?

На ней была шелковая пижама. Она откинула уголок одеяла и скользнула в постель. Они оба мгновенно уснули, тесно прижавшись друг к другу, но на рассвете Джейк не смог удержаться от того, чтобы не коснуться губами ее атласного плеча. Они занялись любовью, и Джейка подогревало желание отомстить Анни за то, что она его бросила. После этого они встали, оделись и поехали дальше. В полдень, подъехав к Блуа, пожали друг другу руки и вежливо распрощались.

Однако везение Джейка на этом закончилось. Начался дождь, и под его тяжелыми каплями пыль на дороге превратилась в вязкую грязь. В довершение всего он проколол колесо и, казалось, целую вечность возился с ним под проливным дождем, пока наконец кое-как не залатал камеру. Проезжая через деревню, запруженную беженцами, Джейк заметил на доске перед деревенской гостиницей объявления:

«Мадам Лебран, соседний дом с церковью, ищет своих сыновей Эдуарда (4 года) и Поля (6 лет), потерявшихся здесь 11 июня»

и

«Мадам Табуа, до востребования на местную почту, ждет известий о своей дочери, Марион, восьми лет, потерявшейся 12 июня в десяти километрах от Тура».

К объявлениям были приколоты фотографии. Джейк постоял какое-то время, разглядывая смеющиеся детские лица, потом снова оседлал велосипед и покатил дальше.

Ночь он провел в амбаре на полпути между Туром и Пуатье. Жена хозяина накормила его и с полдесятка других таких же, как он, супом и свежеиспеченным хлебом. Все тело у Джейка болело, он дрожал от холода в промокшей одежде. Собирая пустые миски, женщина сказала, что немцы взяли Париж. Потом она раздала всем по эмалированной кружке с отличным шампанским. «Liberte!»,[23] — сказала она, и все выпили.

Радио на кухне в Ла-Руйи было настроено на Би-би-си. Все Мальгрейвы, Женя и Сара слушали сначала последние известия, а потом — далекий, слабый голос английской королевы, передающей послание Франции с выражением поддержки и сочувствия. После этого комнату наполнили аккорды «Марсельезы» и «Боже, храни королеву».

Наступившее молчание нарушила Женя. Положив свою тонкую морщинистую руку на тяжелую лапу Ральфа, она ласково проговорила:

— Милый Ральф, вам нужно уехать. Ты должен всех увезти в Англию. Там вы будете в безопасности.

— Не хочу даже думать об этой мерзкой стране… — начал было Ральф, но Женя, легонько сжав пальцы, заставила его замолчать.

— Франция выживет. Ла-Руйи — тоже. Но твоя семья, если вы останетесь здесь, — нет. А когда весь этот ужас закончится, вы вернетесь сюда, Ральф, и все будет как прежде.

Николь опустилась на колени рядом со стулом отца.

— Папа, я не хочу здесь оставаться.

— Это еще почему? — рявкнул Ральф. — Струсила? От тебя, Николь, я меньше всего ожидал…

Она спокойно перебила его:

— Вовсе нет, просто я боюсь, что все это будет скучно и утомительно, а ты ведь знаешь, я не выношу скуку.

В глазах у него блестели слезы. Он хрипло произнес:

— А как же наш мальчик? Мы же не можем уехать без мальчика.

— Джейк приедет, — сказала Фейт, — он мне обещал.

Ральф медленно обернулся к Жене.

— А ты, милая Женя?

Женя улыбнулась.

— Я уже слишком стара для таких путешествий. Я и так переехала из Польши в Ла-Руйи, так что мы с Сарой останемся здесь. Это наш дом. А у тебя, Ральф, дома нет. Возможно, теперь тебе пора его обрести.

Поппи шепнула:

— Прошу тебя, Ральф.

Ральф вытер глаза тыльной стороной ладони. Потом едва заметно кивнул, и Фейт показалось, что весь замок тихонько вздохнул с облегчением.

Поппи сказала:

— Тогда надо собирать вещи.

Николь обняла Ральфа.

— Папочка, родной.

— Машина заправлена.

— Мы возьмем одно ружье. Николь, принеси ружье и коробку патронов…

— А Минни? — Николь присела на корточки рядом с собакой. — А Снип и Снап… и кролики… и золотая рыбка?..

— Собаку можешь взять — пусть охраняет нас. А кролики пригодятся здесь, если будет нечего есть.

— Ну, папа!

— Я позабочусь о кроликах, котятах и рыбке, — торопливо сказала Женя. — Не волнуйся за них, дорогая. А теперь беги, принеси своему отцу ружье.

— Поппи, приготовь аптечку. Бинты и что-нибудь дезинфицирующее, на случай, если нас ранят. Фейт — свечи и факелы, сколько Женя позволит взять. — Ральф опять повернулся к Жене. Голос его потеплел: — Женя, поехали с нами. Ты ведь поедешь с нами, правда?

Она отрицательно покачала головой.

— Нет, Ральф.

— Но Польша… Ты ведь знаешь, что эти фашисты сделали с Польшей.

— Знаю, Ральф. И поэтому я должна остаться. Лучше я сожгу Ла-Руйи дотла и буду махать на пепелище польским флагом, чем позволю им взять замок. И я умру счастливой, если буду знать, что вы в безопасности.

Фейт взяла все, что поместилось в ее старый, обшарпанный рюкзак. Паутинно-серое вечернее платье, два плиссированных платья от Фортуни, накидку от Вионне, черный креп и, конечно, платье «холли-блю». Она аккуратно сложила его, свой амулет против превратностей судьбы, и завернула в папиросную бумагу.

В ту ночь она не сомкнула глаз — то и дело подходила к окну и смотрела, не покажется ли Джейк. В первые утренние часы, пока еще не рассвело, Фейт оделась, вышла в гостиную и обнаружила там Ральфа, склонившегося над картой в полном одиночестве. Она потянула его за рукав и тихо сказала: «Джейк».

Он прорычал: «Он нас найдет!», но Фейт увидела боль в его взгляде. По щекам ее покатились слёзы, и она сердито смахнула их кончиками пальцев. Ральф продолжал:

— Я думал о Бордо, но Софи по телефону сказала мне, что там столько беженцев, что шагу не ступишь.

— Правительство переехало туда из Тура.

— Жиронда заминирована, а вокзал все время бомбят. — Ральф скрипнул зубами от злости. — Поэтому я решил, что нам нужно ехать на север. Все остальные побегут в противоположную сторону. Доберемся до Ла-Рошели, а там найдем судно. И, кроме того…

Ральф не договорил, но Фейт поняла, что именно он не осмелился высказать вслух: «И, кроме того, есть надежда встретить Джейка, который движется на юг».

Когда через час они покинули Ла-Руйи, солнце еще не взошло. Звезды, рассыпанные по небу, отражались в черном зеркале озера. Сестры забрались с ногами на заднее сиденье «ситроена» и не мигая смотрели назад, чтобы отпечатать в памяти на все время разлуки замок и машущую им от ворот бледную в предрассветных сумерках Женю.

Свое путешествие Джейк воспринимал как сон — один из тех, в которых бежишь изо всех сил, но остаешься на месте. Он понимал, что, чуть ли не наступая ему на пятки, немецкая армия тоже движется на юг и он должен найти своих родных до того, как нацисты доберутся до них и интернируют как представителей враждебной нации. Он ехал, а перед глазами у него стояли ужасные сцены: священник, везущий в тачке дряхлую старуху, потерявшиеся дети, бредущие вдоль обочины и зовущие маму, несколько отставших от своей части английских солдат, которые сидели в кустах и слушали граммофон. Джейк окликнул их и спросил, что это за место, а они только пожали плечами и жизнерадостно крикнули в ответ: «Сами не знаем, приятель, заблудились!»

У него кончились все запасы, и живот сводило от голода. Каждый мускул болел. Он крутил педали уже автоматически и давно перестал проклинать себя за то, что не уехал из Парижа раньше: на злость и раскаяние не осталось сил. А когда в небе появлялись немецкие бомбардировщики, он даже не искал укрытия, а так и ехал под бомбами.

В полдень он сполз с велосипеда и повалился спать прямо на обочине. Его разбудило какое-то движение рядом и лязг металла. Открыв глаза, он увидел незнакомого мужчину, стоящего над его велосипедом.

— Это мой! — крикнул Джейк.

Ответом ему был удар сапога в живот. Он скорчился, но тут же вскочил на ноги: ярость и страх придали ему сил. Он ввинтился в колонну беженцев и ухватил велосипед за заднее крыло. Велосипед затрясся и остановился. Джейк набросился на вора, и они оба покатились на землю. Джейк был моложе, сильнее и опытнее; он ухватил вора за волосы и несколько раз ударил головой о твердую, обожженную солнцем поверхность дороги.

Когда он поднялся, мужчина остался лежать, но Джейк не испытывал укоров совести — лишь облегчение от того, что не пострадал велосипед. Он поехал прочь. На рубашке у него расплывались пятна крови. Он боялся, что кто-нибудь остановит его и призовет к ответу, ведь сотни людей видели, как он бил того, кто хотел отнять у него велосипед. Не исключено, что он его даже убил. А ведь велосипед на самом деле вовсе не был его собственностью.

Но люди скользнули по нему бессмысленными взглядами и отвернулись. И Джейк осознал, что все изменилось и уже никогда не будет таким, как раньше.

Фейт вела машину. Нескончаемая река беженцев текла по обеим сторонам дороги, и Ральф то и дело высовывался в окно и стрелял в воздух, чтобы мужчины, женщины, дети расступились и дали дорогу Мальгрейвам.

Когда они добрались до развилки, где был поворот на Ла-Рошель, Фейт притормозила и взглянула на Ральфа. Он покачал головой.

— Нет. Можно будет свернуть дальше к северу.

Фейт чувствовала, как последние крупицы надежды утекают, словно песок сквозь пальцы. Едва она замечала в толпе юношу со светлыми волосами, как сердце ее наполнялось радостью, почти сразу сменявшейся отчаянием.

К вечеру они достигли еще одной развилки, где можно было бы свернуть к побережью. Фейт понимала, что если они заберутся еще дальше на север, то рискуют приехать в порт, когда все суда уже отплывут, или, того хуже, наткнуться на немцев.

Ральф поглядел на поднимающуюся на холм ровную линию шоссе.

— Остановимся и поедим, — сказал он. — Полчаса. Потом едем в Ла-Рошель.

Казалось, подъем не кончится никогда. Джейк словно превратился в автомат и уже не обращал внимания ни на палящее солнце, ни на голод, ни на онемевшие руки и ноги. Об Анни он тоже забыл. Поднимаясь на холм, он прокручивал перед мысленным взором картины детства: медузу, рыхлую и полупрозрачную, парящую, раскинув щупальца, в голубой воде; домик в Тоскане, где они играли в прятки в сараях и погребах; пикники с Фейт, Николь и Гаем в роще за Ла-Руйи. Он гадал, знает ли Гай, что Фейт его любит, и думал, что хорошо, наверное, как она, всю жизнь любить кого-то одного.

Наконец он достиг вершины холма и снял ноги с педалей. Тяжело и хрипло дыша, он лег грудью на руль и посмотрел вниз. Небо казалось усыпанным звездами, хотя было еще светло. Джейк моргнул, и звезды исчезли. Он снова посмотрел вниз. Дорога была пуста, если не считать одинокого автомобиля, приткнувшегося у обочины.

В первое мгновение он решил, что они ему просто мерещатся. Что его память, измученная, как и он сам, усталостью и жаждой, осталась под властью призраков прошлого и перенесла их в настоящее. Там, у подножия холма, Джейк увидел свою семью. Его родные расположились перекусить. Поппи раздавала бутерброды, Ральф откупоривал бутылку с вином. Минни, положив голову на колени Николь, ждала, когда ее почешут за ушами. Джейк закрыл глаза, но когда он их снова открыл, его семья никуда не делась.

Конечно, это они — кто еще, кроме Мальгрейвов, способен устроить пикник в момент, когда рушится весь мир? Джейк запрыгнул на велосипед и, съезжая накатом по склону, вдруг сообразил, что хохочет во все горло.

II

Чужие берега

Июль 1940-декабрь 1941

Глава четвертая

Лондон был опустевшим, серым и пыльным. Днем под ярким солнцем поблескивала черепица, и аэростаты воздушного заграждения, проплывая в жарком мареве, отливали то золотом, то серебром, а то становились сапфировыми, под цвет летнего неба. А по ночам в кромешной тьме мерцали одни только звезды. Выглядывая из окна своей комнаты, Фейт не могла отделаться от ощущения, что улицы и здания исчезли навсегда.

Руфус Фоксуэлл предложил им с Джейком пожить в доме, который он снимал на Махония-роуд в Айлингтоне. Дом стоял в длинном ряду зданий в георгианском стиле, которые теперь изрядно обветшали. Также Руфус рекомендовал Джейку паб, где нужен был бармен, и свел Фейт со своей знакомой, искавшей платную компаньонку. Руфус разрешил их самые насущные проблемы: где жить и как прокормиться. Остались только ночные кошмары. Фейт преследовали видения их первой ночи в Англии. Проведя целые сутки в море, Мальгрейвы причалили к берегу близ крохотной рыбачьей деревушки на южном побережье, и Ральф настоял, чтобы они немедленно двинулись дальше, в Лондон. Но ближайшая железнодорожная станция находилась в нескольких милях пути, и, прошагав в сгущающейся темноте пару часов, они поняли, что заблудились. Поппи разрыдалась от усталости. Она просто сидела на своем чемодане и горько плакала в носовой платок. В ту ночь они спали в поле, посреди колосящихся хлебов, словно потерпевшие кораблекрушение у чужих берегов. Фейт тоже тихо плакала, глядя на звезды: по Франции, по тому, что все они потеряли.

А утром они обнаружили, что автобусная остановка всего в каких-то ста шагах от места их ночлега. Автобус довез их до железнодорожной станции в Вудли. Фейт на свои сбережения купила всем билеты до Лондона. Грязные и изможденные, Мальгрейвы явились на порог дома Айрис, сестры Поппи, имея на всех одиннадцать шиллингов и шесть пенсов. Та приняла их, но держалась отчужденно: ведь все эти двадцать лет они с Поппи не встречались и не обменивались письмами. Айрис предложила Ральфу, Поппи и Николь разместиться в ее летнем домике в Норфолке. Фейт и Джейк остались в Лондоне, с Руфусом.

Они сразу же вошли в постоянно и легко меняющийся круг его друзей, среди которых было немало военных, которые появлялись на один вечер, много курили, пили и танцевали, а наутро уходили. Город быстро пустел, все вокзалы были запружены военными и эвакуируемыми. Дух ожидания, напряженного нетерпения, слухи о нападении, сирена воздушной тревоги, пока что ложной, — все это владело мыслями Фейт. Она надеялась, что в Англии будет себя чувствовать в безопасности, но ошиблась. Здесь она испытывала смятение, неприкаянность и потерянность. Хотя Мальгрейвы всегда путешествовали, в их странствиях была последовательность. Их вели Ральфовы причуды, Ральфовы мечты. Предсказуемый лишь в своей непредсказуемости, он, тем не менее, был неподвижным центром их вечно вращающейся вселенной. Теперь же, когда его вынудили приехать в страну, к которой он питал отвращение, он как-то сник. Семья Мальгрейвов раскололась надвое. Убегая из Франции, они не только потеряли кров и деньги, но и были вынуждены резко изменить привычный образ жизни.

В первое время дни Фейт проходили в поисках рукоделия, которое хозяйка постоянно убирала в разные места, или в прогулках с ее собакой, а вечера полностью занимали импровизированные походы в пабы и шумные, слезливые проводы друзей Руфуса на фронт. Но потом она вдруг рывком преодолела оцепенение, сковавшее ее в Лондоне, просмотрела справочник в публичной библиотеке и отыскала фамилию Гая. «Доктор Г. Невилл, Мальт-стрит, 7». Фейт списала номер телефона. Сердце ее бешено забилось. Она не видела Гая уже три года. А что если, позвонив, она заметит в его голосе досаду, неудовольствие или напускное радушие? Или еще хуже — назвав себя, услышит, как он молчит, судорожно вспоминая, кто же она такая?

Гай жил в квартале, где теснились друг к другу хилые домишки и особнячки побольше, из потемневшего от сажи красного кирпича, обсаженные кустами лавра и бирючины с посеревшими от пыли листьями. Дом Гая и был одним из таких особнячков, с извилистой дорожкой, ведущей к подъезду, маленькими башенками по углам крыши и расписными наличниками. У ворот Фейт замешкалась.

— Как ты думаешь?.. — она взглянула на Джейка. — Как ты думаешь, он нас вспомнит?

— Идем, дурища! — он ухватил ее за руку и потащил к дому.

Они позвонили, и пока за дверью приближались шаги, Фейт успела закрутить кружевной шарф в тугой узел. Дверь распахнулась, и она увидела на пороге Гая. Поначалу в глазах его она прочла изумление, а потом, к своему безмерному ликованию, — радость.

— Фейт! Вот это да! Глазам не верю!

И чувство неприкаянности покинуло ее, едва она услышала стук его сердца рядом со своим.

Он провел их в дом. Она замечала каждую деталь: красивый витраж входной двери, ухоженные цветы в бронзовых жардиньерках, портьеры в тон обоев.

Из соседней комнаты послышался женский голос:

— Ты нас не познакомишь, Гай?

Заглянув туда и увидев сидящую на диване молодую темноволосую женщину, Фейт уже открыла рот, чтобы сказать: «Гай, ты никогда не рассказывал нам, что у тебя есть сестра», но он опередил ее:

— Элеонора, познакомься, это мои близкие друзья — Фейт и Джейк Мальгрейвы. Фейт, Джейк, — это Элеонора, моя жена.

В голове у Фейт пронеслись болезненные воспоминания. «Я не собираюсь ни в кого влюбляться… У меня есть дела поважнее». Какой же наивной надо было быть, чтобы решить, что Гай останется верен такой пустяковой клятве. Наверное, он позабыл об этих своих словах еще до того, как ушел с берега, тогда как она, несчастная дурочка, хранила их в своем сердце.

Она пригляделась к нему и поняла, что он изменился. Его буйная шевелюра теперь была коротко острижена, аккуратный костюм сидел отлично. Когда Гай подошел к Джейку, чтобы пожать тому руку, Фейт обратила внимание, что он прихрамывает.

Сама же она, казалось, приросла к полу после его слов, забыв, что полагается в таких случаях делать. Только удивление и гнев, промелькнувшие на лице Джейка, вывели ее из ступора. Она жизнерадостно воскликнула:

— А мы и не знали, что ты женился, Гай. Поздравляю. И дом у вас просто великолепный.

Она сама не знала, радоваться ли своей неожиданно открывшейся способности лицемерить или презирать себя за это.

— Элеонора здесь все переделала, — сказал Гай. — Когда я вернулся из Франции, то с трудом узнал собственный дом.

— Присаживайтесь, мисс Мальгрейв, — предложила Элеонора. — И вы, мистер Мальгрейв. Не желаете ли чаю?

— С большим удовольствием.

Фейт взглянула на Джейка. «Никогда не подавай вида, что тебя это волнует». Он понял намек и обаятельно улыбнулся.

— Вы очень любезны, миссис Невилл. Мы не хотели бы вас обременять…

— Глупости! Мы очень рады, что вы заглянули к нам. У нас так редко бывают гости, правда, милый? Мы превращаемся в обычную супружескую пару! — Элеонора засмеялась.

— Ты недавно был во Франции, Гай? — спросил Джейк.

— Пару месяцев назад. Военным хирургом при Британском экспедиционном корпусе.

— Бедный Гай был ранен, — Элеонора погладила мужа по руке. — Мы за ним ухаживали, пока он не поправился.

— Ничего героического — сломал лодыжку, когда спрыгивал в канаву. Кости сместились, черт бы их побрал!

— Гай.

— Прости, дорогая. Это меня здорово подкосило.

Элеонора вышла из комнаты. Воцарилось молчание. Гай улыбнулся:

— А вы? Так здорово снова видеть вас обоих. Вот уж не подумал бы, что вы приедете в Лондон. Ральф всегда говорил, что он Англию терпеть не может.

— Так и есть. — Фейт тут же перестала трястись. Она даже сумела сложить губы в улыбку. — Это мы с Николь его застращали.

— Не вы, а Женя, — поправил Джейк.

— Мы не оставили ему выбора.

— У нас самих не было выбора, — уточнил Джейк. — Мы рисковали оказаться в лагере.

Вернулась Элеонора с чайными приборами. Фейт взяла протянутую чашку, и только когда чай стал переливаться на блюдечко, заметила, что накидала туда уже с полдюжины кусков сахара.

— Ой, простите! Наверное, я оставила вас без сахара…

— У Элеоноры есть заначка.

— Да, я научилась делать запасы, — шутливо отозвалась Элеонора. — Вы что-то рассказывали, мисс Мальгрейв?

Фейт отошла к окну и вдохнула тяжелый, одуряющий аромат лилий.

— Джейк ехал на велосипеде, а я вела машину. А от Ла-Рошели мы плыли по морю. Вообще-то, все это было бы очень забавно, если бы не папина ненависть к Англии. Он теперь все время в таком отвратительном настроении, что нам с Джейком тяжело это видеть, и мы решили остаться в Лондоне.

— А где сейчас Ральф и Поппи?

— Они живут в Норфолке, в маленьком коттедже. Папе там все не нравится. В деревне его считают чудаком, потому что он все время ходит в черном пальто и шляпе — помнишь его старую шляпу, Гай? — даже когда тепло. — Фейт говорила слишком громко и слишком много, и сама это понимала, но никак не могла остановиться: — Николь — это наша младшая сестра, миссис Невилл, — тоже живет с ними, но собирается вскоре уехать и стать знаменитой певицей.

— А Ральф с Поппи останутся в Норфолке?

— Больше им податься некуда, все деньги — не скажу, правда, что их было много, — мы потеряли, когда бежали из Франции.

— Немцы конфисковали все вклады, принадлежащие англичанам, — пояснил Джейк.

— Так что мы нищие. Хотя, должна сказать, Мальгрейвам бедствовать не впервой.

— И что вы собираетесь делать?

Впервые после слов Гая: «Это Элеонора, моя жена» Фейт взглянула ему в лицо. «Это несправедливо, — подумала она, — ну почему теперь я ему больше не дорога, а он не стал мне ни более чужим, ни менее нужным?!»

— У меня есть работа, Гай. Я помогаю одной пожилой леди. Руфус нашел для меня это место.

— Руфус?

— Руфус Фоксуэлл. Он художник, но его призвали во флот. Он будет служить на транспортном корабле. Мы с ним познакомились в Париже. Миссис Чилдерли — его хорошая знакомая. Она очень старенькая, и ей нужен кто-то, с кем можно было бы поговорить и кто мог бы выгуливать ее собачек. Руфус решил, что я для этого подойду. А Джейк работает в пабе «Кузнечик», да, Джейк?

— Да, хотя меня тоже призывают.

— А какая служба вас больше привлекает, мистер Мальгрейв?

— Пожалуй, в сухопутных войсках. Видите ли, я воевал в Испании.

— Джейк у нас офицер, — сказала Фейт. У нее начинала болеть голова, и ей хотелось поскорее откланяться. — А ты, Гай?

— Я из-за своей чертовой лодыжки демобилизован. И, наверное, это к лучшему. Боюсь, скоро мои услуги потребуются здесь.

— Думаешь, немцы станут бомбить Лондон?

— Это неизбежно, согласитесь. — Он повернулся к Элеоноре, накрыл ладонью ее руку и нежно проговорил: — Но вы с Оливером поедете в деревню, там безопаснее.

— А кто такой Оливер? — Фейт ожидала, что Гай скажет: «Мой пес» или «мой тесть».

— Наш сын.

Она услышала, как Джейк, чтобы заполнить затянувшуюся паузу, начал дискуссию о войне в Атлантике, и до боли сжав пальцы в кулак, заставила себя спросить:

— И сколько же ему, миссис Невилл?

— Шесть месяцев. Он родился на Новый год. Мы с Гаем поженились на прошлый Новый год, так что Оливер стал для нас чудесным подарком к первой годовщине свадьбы.

Гай предложил:

— Хочешь на него взглянуть, Фейт? Я отведу тебя в детскую.

— Не стоит, Гай, — возразила Элеонора. — Ты же знаешь, как он чутко спит.

Он погладил ее по плечу.

— Мы тихонечко, обещаю. А если он проснется, я его опять убаюкаю. — Он улыбнулся. — Знаешь, Фейт, Оливер — единственное существо на белом свете, которому нравится, когда я пою.

Фейт вслед за Гаем поднялась в детскую. При свете ночника она увидела у стены кроватку. Розовощекий Оливер спал на спине, раскинув ручонки и сбросив одеяло. Фейт прошептала:

— У него же золотые волосы!

Гай улыбнулся и шепотом ответил:

— Мы даже думали, что его подменили эльфы. Он настолько симпатичнее и умнее, чем мы оба. — Он наклонился и поцеловал сына в лобик.

Фейт почувствовала, что при виде спящего малыша у нее на глаза наворачиваются слезы. Она думала о том, что ее будущее так же темно и туманно, как этот огромный город, но не забыла сказать:

— Он такой славный, Гай. Представляю, как ты им гордишься.

Джейк ждал ее в передней. Гай настоял, чтобы Фейт оставила ему свой адрес. Буквы у нее получились неровные. Они с Джейком вышли, и когда уже оказались на улице, по лицу Фейт потекли слезы.

Джейк выругался и сказал:

— На, вытрись о мой рукав.

Фейт промокнула лицо о его протянутую руку и издала тяжкий полувсхлип-полувздох. Джейк возмущенно вопрошал:

— Как он мог? Как он мог жениться на ней?

— Что здесь такого? Почему Гай не может жениться, на ком хочет?

— Потому что ты его любишь!

— Не глупи, Джейк, — рассердилась Фейт. — Гай никогда мне ничего не обещал. И кроме того, — она вспомнила убранство комнат, — ты же видел, как у него в доме красиво и уютно. Занавески в тон диванных подушек. А какие цветы… Мне в жизни так не сделать.

Джейк продел ее руку в свою, и они быстро зашагали по темным, незнакомым переулкам.

Гай спросил:

— Ну, как они тебе? Замечательные, правда?

Они были на кухне; Элеонора убирала посуду. Она сказала:

— Джейк очень обаятелен. Конечно, несколько неотесан и резок, но все равно обаятелен. Я приглашу его как-нибудь на ужин.

— А Фейт?

Элеонора стояла к нему спиной и начищала серебряные ложечки.

— Мисс Мальгрейв показалась мне весьма скучной особой.

— Она почему-то нервничала…

— А уж платье! — Элеонора рассмеялась.

Гай не мог вспомнить, что было надето на Фейт. Кажется, что-то длинное и воздушное.

— У нее на юбке сзади подол отпоролся, — сказала Элеонора, — и на ней не было ни чулок, ни перчаток. А эти сандалии на веревочной подошве… Бог мой! Рядом с братом она кажется простушкой.

— По-моему, Элеонора, ты к ней придираешься. Им ведь пришлось бежать из Франции буквально в том, что на них было надето.

Она аккуратно сложила полотенце и повесила сушиться перед плитой.

— Разумеется. И я вовсе не хотела сказать ничего плохого. Просто воспитание, которое получила мисс Мальгрейв, чувствуется и в ее манере разговаривать. И это понятно, ведь Мальгрейвы, судя по всему, вели цыганский образ жизни. — Привстав на цыпочки, она поцеловала мужа в щеку.

Сверху донесся знакомый звук.

— Оливер плачет.

Элеонора прислушалась.

— Это плохо! — сердито сказала она и отодвинулась от него. — Его кормили всего полтора часа назад, а в книге говорится, что в этом возрасте он должен выдерживать промежуток в четыре часа между кормлениями.

— Дети не всегда следуют тому, что написано в книгах, душа моя. — Гай поцеловал ее в нахмуренный лоб. — Хочешь, я к нему подойду? Может, ему просто жарко.

— Как досадно, что мы не можем найти хорошую няню.

Все работящие деревенские девушки, которых присылала престарелая миссис Стефенс, быстро сбегали на фабрики или в какие-нибудь конторы, где платили больше. Гай мягко сказал:

— Может быть, нам надо было оставить Бидди?

— Бидди была бестолкова и истерична.

Гай вышел из кухни в благословенную прохладу и тишину темного коридора. Поднявшись наверх в детскую, он взял разбушевавшегося сына на руки. Болела лодыжка, и Гай чувствовал усталость во всем теле, хотя было всего девять часов. В начале месяца он возобновил прием пациентов. Хотя больных теперь стало меньше — многие матери с детьми были эвакуированы, а молодые мужчины призваны на военную службу, — работы хватало.

Малыш успокоился. Гай опустился в плетеное кресло, стоящее в углу комнаты, и прижал Оливера к груди. Закрыв глаза, он вдыхал сладкий младенческий аромат. В течение последних полутора лет события следовали одно за другим в таком сумасшедшем темпе, что у него не было времени их осмыслить. Помолвка с Элеонорой была быстрой, скромное венчание — поспешным, поскольку война казалась уже неизбежной. В трудностях, с которыми столкнулся их брак, Гай винил себя. Его отказ от предложения Сельвина Стефенса разделить с ним практику на правах партнера, конечно же, огорчил Элеонору. Гай объяснил ей, что стал врачом для того, чтобы помогать тем, кто больше всего в этом нуждается, и думал, что в конце концов она его поняла.

Странно, но причина их первой настоящей ссоры была тривиальной. Гая вызвали к умирающему, и после того как он сделал все возможное, чтобы облегчить последние минуты пациенту, ему пришлось задержаться у вдовы, чтобы не оставлять ее одну, пока не придут другие родственники покойного. Когда он наконец вернулся к себе на Мальт-стрит, было уже почти десять часов. Войдя в дом, он с удивлением обнаружил, что на вешалке в передней висят чьи-то пальто, а из столовой доносятся голоса. Ему потребовалось некоторое время, чтобы вспомнить: у Элеоноры сегодня званый ужин.

Она вела себя как обычно, пока гости не разошлись. Но как только за последним из них закрылась дверь, обернулась к Гаю с такой холодной злобой во взгляде, что он оторопел.

— Я все это затеяла ради тебя, — заявила она. — Три месяца уговаривала Джона Тейлор-Квеста принять приглашение. С его помощью ты мог бы сделать блестящую карьеру! И где же ты был? Попивал чаек с какой-то поденщицей! Как ты мог, Гай?

Ее холодный тон, ее злость оказались заразительны. Помнится, он тогда сказал:

— Мне не нужна ничья помощь, чтобы сделать карьеру. А в тот момент я был гораздо нужнее миссис Таттл, чем этому Джону Тейлор-какому-то.

Элеонора не разговаривала с ним два дня и отворачивалась в постели, заставляя его тосковать по ее гладкому, упругому телу. И только увидев за завтраком ее необычно бледное и осунувшееся лицо, Гай расспросил ее и понял то, чего она еще сама не сознавала: она беременна. Он принес ей огромную охапку цветов, и они помирились. В январе родился Оливер. Практически сразу после этого Гай получил повестку; в марте он отбыл во Францию, а через два месяца раненый вернулся домой.

Оливер крепко заснул. Гай не спешил положить его обратно в кроватку, он сидел, наслаждаясь теплом спящего младенца. Он обожал сына, однако понимал, что Элеоноре нелегко ухаживать за ним, и потому она часто утомляется и раздражается. Конечно, он будет по ним скучать, но если Элеонора с Оливером уедут в Дербишир, к старой миссис Стефенс, деревенский воздух будет им только на пользу.

Гай вспомнил, с каким выражением Фейт смотрела на малыша. Как здорово, что они опять встретились — словно недостающая деталь головоломки легла на свое место. И каким облегчением было узнать, что Мальгрейвов не смела та приливная волна, что прокатилась через всю Францию. Гая не обманула легкость, с какой Фейт говорила об их кошмарном бегстве. За внешней бравадой скрывался страх, и Гай увидел его в глазах Фейт.

Николь не собиралась надолго оставаться в Норфолке. Она намеревалась стать знаменитой певицей и, кроме того, мечтала влюбиться. Она с удовольствием гуляла в компании с Минни по серебристым болотам, ей нравилось смотреть на виднеющееся вдалеке море, серо-зеленые волны которого иногда освещали огни. К большому ее разочарованию, пляж был загорожен колючей проволокой на случай высадки вражеского десанта. Летний домик тети Айрис, Херонсмид, был совсем маленьким: две комнаты и туалет на первом этаже и две спальни на втором. Сад был несоразмерно велик и весь зарос бурьяном и крапивой, которую Поппи немедленно принялась выкашивать. Николь пыталась развеселить Ральфа, но он упорствовал в своем нежелании веселиться.

— Кошмарное место! Тут живут какие-то полоумные! Точно тебе говорю, Николь, — еще немного, и я полезу в петлю.

Лето шло к середине, и в местной газете наряду с результатами игр в крикет указывалось число самолетов, сбитых в ходе «Битвы за Англию». На последней странице этой же газеты Николь нашла объявление о том, что в Кромере проводится конкурс эстрадных дарований. Она отправилась туда на древнем велосипеде тетушки Айрис, посадив в корзину, прикрепленную к рулю, свою любимицу Минни. В конкурсе принимали участие еще двенадцать человек, в основном — певцы и танцоры, за исключением одного жонглера и одного чревовещателя. Пианино было расстроено, поэтому Николь исполнила народную песню «Был у меня милый», отказавшись от аккомпанемента. Когда-то давно этой песне ее научил кто-то из Квартирантов. Особенно нравились ей последние строки: «Поставлю серебряный парус и к солнцу я уплыву, и мой обманщик заплачет, когда я навеки уйду». Когда она допела до конца, маленькая аудитория неистово зааплодировала. Мэр города вручил ей первый приз: книжку о Кларке Гейбле[24] и плитку шоколада — ею Николь поделилась с Минни и остальными конкурсантами, — а чревовещатель сказал:

— Вот что, а не съездить ли вам в Кембридж, на такой же конкурс? По-моему, вы чертовски здорово выступили.

Николь попросила у кого-то карандаш и на обертке от шоколадки записала подробности. У нее не было ни гроша, но она сумела очаровать мистера Фиперса, владельца бакалейной лавки, и он дал ей взаймы денег на проезд. Конкурс, куда более солидное мероприятие, чем в Кромере, проводился в небольшом театрике на Ньюмаркет-роуд. И хотя другие девушки, прежде чем выйти на сцену, спешно пудрились и красили губы в туалете, Николь просто пробежалась расческой по волосам, поцеловала Минни и дала пианисту ноты.

Она пела «Что моя жизнь без тебя» из оперы Глюка «Орфей в аду». Этой арии ее научил Феликс, и когда она пела о любви и утрате, ей вспоминался Ла-Руйи, его виноградники и леса, где рос дикий чеснок и водились гадюки. Николь выиграла, как и следовало ожидать. По пути домой, в битком набитом вагоне, она обдумывала, как распорядиться пятью призовыми фунтами. Два шиллинга и шесть пенсов — мистеру Фиперсу. Один фунт — отцу, чтобы поднять ему настроение. Десять шиллингов — на материал для платья и на нитки. Остальное — на поездку в Бристоль, где будет проходить прослушивание для Би-би-си. Один из членов жюри сказал ей, что она обязательно должна там показаться.

Фейт протерла каждую из нескольких сотен книг своей хозяйки, постригла лужайку за домом, тупыми садовыми ножницам подровняла живую изгородь и выкупала всех трех дряхлых и капризных собак. Зной усиливался, ни одна травинка не колыхалась в неподвижном воздухе. Фейт поймала себя на том, что мечтает о чем-нибудь драматическом, о событии такого масштаба, чтобы смогло заполнить гулкую тишину у нее в голове. Несколько приятелей Руфуса мнили, что влюблены в нее; она позволяла им себя целовать и танцевала с ними. В танце она порой забывала о том, что случилось, но как только музыка смолкала, отчаяние и горечь унижения вновь возвращались. Ее поклонники казались такими же чужими, как и Лондон, но, провожая их на вокзал, откуда они отправлялись в казармы или на корабли, она изо всех сил старалась их полюбить.

Как-то раз поздно ночью на Махония-роуд вернулся Руфус, скинул вещмешок и свалился на диван. Утром Фейт принесла ему кофе. Руфус был в своей моряцкой форме, небритый, невыспавшийся. Он зевал и тер глаза.

Она присела рядом, пока он пил. Была суббота, поэтому ей не надо было идти на работу. Проглотив кофе, он поцеловал ее в щеку, поцарапав щетиной, и сказал:

— Мне нужно принять ванну. Фейт, душечка, а как насчет гренков?

Наготовив стопку гренков, она постучалась в дверь ванной.

— Эй, все готово. Ты в приличном виде?

— Не совсем, но ты можешь на меня не смотреть. Входи, поговори со мной.

Вода в ванне была мутной от мыла и грязи. Фейт сказала:

— Ванну позволено наливать вот до этой черной полоски, Руфус, а не по самую шею. — Она отдала ему тарелку и примостилась на сиденье унитаза, подтянув колени к подбородку.

Он курил сигарету, стряхивая пепел прямо в воду.

— Залезай ко мне, Фейт, — ради экономии, разумеется.

Она помотала головой. Глубоко запавшие глаза и щетина на подбородке придавали Руфусу порочный пиратский вид. Он скользнул под воду, лег затылком на изогнутый бортик ванны и прикрыл веки. Только его спутанные волосы и коленные чашечки виднелись из воды.

— Надолго тебя отпустили?

Он всплыл на поверхность.

— На три дня. Но завтра я должен буду съездить к матери. А где Джейк?

— Спит.

— Буди его. Мы отправляемся в город.

Небольшая волна перехлестнула за борт ванны, когда Руфус начал вылезать.

Они кружили по улицам, подцепляя друзей, как магнит — железные опилки. В полдень перекусили хлебом с сыром и яблоками в парке Хэмпстед-Хит, а потом отправились от одного паба к другому и закончили этот поход в «Кафе Ройял».[25] К столику, за которым они сидели, подкатил толстяк лет пятидесяти.

Руфус небрежно махнул ему рукой.

— Бруно, позволь представить тебе Джейка и Фейт Мальгрейв. Ребята, это Бруно Гейдж. Он пишет жутко ядовитые рецензии. — Руфус выразительно закатил глаза. — Джейк, ты, кажется, говорил, что твой отец сочинил какую-то книгу?

Бруно Гейдж взглянул на Джейка.

— Мальгрейв? Был такой писатель… «В твоих молитвах, Нимфа»?

Джейк погасил сигарету.

— Единственная папина литературная авантюра.

— Читала ее, Линда? — Бруно посмотрел на женщину, которая подошла к ним. Та покачала головой. У нее были светлые, гладко зачесанные волосы. — Помнится, это был скандальный успех. Я прочел его еще в школе. В свое время этот роман считался верхом неприличия. А по нынешним меркам он вполне безобидный. Я его прятал в ящике стола под фруктовым пирогом.

— Как чудесно, когда у тебя знаменитый отец, — проговорила Линда.

— Я всегда считал, что эта книга — полная чушь, — сказал Джейк. — Мне не удалось осилить и половины.

— Надеюсь, вы представите меня своему отцу? Я почту за счастье познакомиться с Ральфом Мальгрейвом. — Бруно взглянул на часы. — А теперь идемте все ко мне домой. Я опустошаю свои погреба. Грядет пирушка.

— Бруно созвал просто сотни гостей, — сказала Линда, не сводя своих бледных глаз с Джейка.

— Это мой пир «apres nous le deluge»,[26] — объяснил Бруно. — Мы должны выпить все шампанское и съесть всего консервированного лосося, чтобы когда придут немцы, им ничего не досталось.

Они вышли из ресторана. Бруно Гейдж жил в красивом четырехэтажном особнячке в Найтсбридже. Когда открыли высокие, доходящие до пола окна, в гостиную проник аромат жасмина и роз из сада. При залпе пробок от шампанского одна из девушек вскрикнула, сначала испуганно, потом с облегчением.

— Я думала, это… я думала, что это… — она не смогла закончить свою мысль.

— Если они войдут сегодня, я собираюсь напиться до бесчувствия, — сказал кто-то.

Другой голос подхватил:

— Если они войдут сегодня, я не буду шафером на свадьбе у своей кузины и мне не придется надевать этот чертов фрак.

Ответом на это был взрыв хохота.

Кто-то поставил пластинку «Ты заставила меня влюбиться в тебя, а я ведь не собирался…». Руфус подхватил Фейт, и они стали танцевать на лужайке перед домом. Когда он прижал ее к себе, Фейт закрыла глаза и подумала: «Я почти забыла». Последние несколько недель ей казалось, что образ Гая отпечатан у нее в сердце и ей необходимо стереть его или заменить другим. Но иногда ее страдания отчасти вытесняла ярость: было унизительно осознавать, что она значит для Гая гораздо меньше, чем он для нее.

Пирушка становилась все шумнее и разгульнее. В поисках ванной комнаты Фейт наткнулась на какую-то девицу, которую тошнило в китайскую вазу, и на парочку, обнимающуюся на лестнице. Когда она вернулась, Руфус сказал: «Может, пойдем?» — и Фейт кивнула.

Она была сильно пьяна; по дороге домой они хором распевали песни, и Руфус рассказывал очень неприличные анекдоты. Анекдоты казались ей невероятно смешными, и она уже не стеснялась того, что фальшивит. Руфус обвил рукой ее талию и поддерживал, когда она спотыкалась. Уже почти стемнело, поэтому, когда они вышли на угол Махония-роуд, Фейт сначала не узнала мужчину, стоявшего перед дверью ее дома. Услышав за спиной смех и взвизгивания, он повернулся. Она прошептала: «Гай».

Руфус неуверенно покачнулся. Фейт привалилась к нему. Гай перешел на их сторону улицы.

— Я тут был поблизости и решил зайти, — сказал он. Фейт увидела, как он скривил губы, окинув взглядом ее и Руфуса. — Но вам явно не до меня.

Он повернулся и пошел прочь. Фейт тихонько ахнула и зажала рот рукой.

— Вежливый малый, — пробормотал Руфус.

Фейт повернулась к нему:

— Ну, мы идем домой?

Руфус вставил ключ в замок. Фейт взбежала наверх. Если бы у нее было время подумать, решимость покинула бы ее. У себя в спальне она расстегнула платье, и оно соскользнуло на пол. Руфус обхватил ее за талию и поцеловал сзади в шею. Она была рада, что единственная лампочка под потолком дает мало света и Руфус не видит, что комбинация на ней старенькая и застиранная. Он коснулся губами ямки между лопаток Фейт. Когда они были уже в постели, он помедлил и внимательно посмотрел на нее своими бархатными темными глазами:

— Ты ведь уже делала это раньше, а, Фейт?

— Ну конечно.

Она ожидала ощутить экстаз или ужас и была разочарована. Когда все было кончено, Фейт испытала облегчение: она перешла мост и оставила жизнь, которую уже переросла, позади.

Джейк успел перетанцевать с десятком девиц, одну или двух поцеловать и выпить уйму великолепного шампанского Бруно. Разыскивая туалет, он, спотыкаясь, обошел дом, заглядывая во все двери. Лак и позолота роскошно обставленных комнат что-то напоминали ему, но не Ла-Руйи: эта разнузданная пышность ничем не походила на увядающее величие Жениного замка. Джейк старался не думать о том, что сталось с Ла-Руйи, затерянным в полосе оккупированной зоны, которая протянулась по всему западному побережью Франции.

У него за спиной раздался голос:

— Любуетесь декором? На мой взгляд, чересчур затейливо. У меня от этой красоты через некоторое время начинает болеть голова.

Он обернулся. В дверях стояла та блондинка из ресторана. Джейк сказал, смутившись:

— Я думал, что вы с Бруно…

— Муж и жена? — она улыбнулась. — Пугающая перспектива. — Она вошла в комнату, прикрыв за собой дверь. — Я — Линда Форрестер. — Она протянула руку.

Он подумал, что она настоящая красавица: высокая, очень стройная, с плечами, как у балерины, и платиновыми волосами.

— Я все не могу отделаться от мысли, что Бруно поторопился, — сказала она. — Маловероятно, что скоро через этот сад будут топать немецкие солдаты. Вы можете себе это представить?

Джейк посмотрел на сад, на лужайку в темно- и светло-зеленую полоску, на аккуратно подстриженные кусты и разноцветные однолетники. Ему наконец удалось поймать ускользавшее от него воспоминание, и он понял, что этот дом похож на шато, где он провел ночь во время своего последнего отчаянного путешествия по Франции. Ему вспомнились разбитые окна и бледные пятна на стенах, там, где раньше висели картины.

Он сказал:

— Я легко могу себе это представить, — и обвел комнату взглядом. — Богатая пожива. Сезанн и… Дюфи,[27] кажется? Я бы сказал, что этот дом будет одним из первых в списке.

Злость, внезапно охватившая Линду, отразилась только в ее бледно-голубых глазах. «Похоже, она из тех женщин, которые стараются не хмуриться и не улыбаться, чтобы не нажить морщин», — подумал Джейк.

— Вы специально меня пугаете.

Джейк пожал плечами.

— Вовсе нет. Просто излагаю свое мнение.

Она немного помолчала, потом сказала:

— Впрочем, это хороший предлог для всего этого.

Взглянув в окно, Джейк увидел, что она подразумевает под «всем этим». Толпа гостей вывалила в сад, отплясывая среди клумб. В тени бука кто-то кого-то тискал. В сумерках их тени были темными и длинными.

Джейк понял, что Линда не так глупа, как ему сначала показалось, и что за изысканной красотой ее черт скрывается ум и, вероятно, жестокость.

— Война перемешала нас, словно колоду карт, — сказала Линда. — Разные образуются пары.

Приглашение было недвусмысленным. Он взял ее за руку, провел кончиками пальцев вдоль тонкой изящной кисти и остановился, добравшись до кольца на среднем пальце.

— Ваш муж?..

— Гарольд в Северной Африке.

Его пальцы снова заскользили, теперь уже вверх по обнаженной руке, и стали ласкать ямочку между ключицами. Она вздрогнула и тихо сказала:

— Самое невыносимое — это скука, правда? Я всегда ненавидела ждать.

Самое невыносимое — это скука… Перед мысленным взором Джейка предстала картина исхода, длинная вереница женщин и детей, терзаемых холодом в Испании или зноем во Франции, и он внезапно почувствовал непреодолимое отвращение. Рука его сама собой опустилась. Он достал из кармана сигареты, закурил и сказал:

— Я всегда считал, что не стоит брать то, что легко дается.

Когда он выходил из комнаты, Линда бросила ему в спину:

— Забавно, Джейк, — самые красивые мужчины обычно не умеют царапаться. Это похоже на прекрасную розу, лишенную аромата.

Когда Фейт проснулась, Руфус стоял на фоне окна.

— У меня в восемь поезд, — объяснил он. И замолчал, стоя в одном носке и держа второй в руках.

— В чем дело?

— Ты мне соврала ночью. Я у тебя первый, ведь так?

— Какая разница? Кто-то должен быть первым. — Фейт заметила, как у него сразу изменилось лицо. — Я не это имела в виду, Руфус, — быстро добавила она. — Не обижайся.

Он присел на краешек кровати, вынул из кармана сигареты, дал одну ей, и они закурили.

— Ты любишь кого-то другого, — сказал Руфус с уверенностью.

— Нет. То есть теперь уже нет. — Фейт постаралась объяснить: — Он женат. У него маленький сын.

— Ну, это еще ничего не значит, — оборвал ее Руфус и покачал головой. — Честно говоря, я не в восторге от того, что стал для тебя лишь… заменой.

Наступило молчание. Слезы обожгли Фейт уголки глаз.

— Это тот парень, что торчал здесь вчера вечером? — наконец спросил Руфус.

Фейт не ответила.

— По-моему, я имею право знать.

— Его зовут Гай Невилл, — тускло сказала Фейт. — Я его знаю уже много лет, еще с тех пор, как мне было одиннадцать. Он часто приезжал к нам во Францию.

— Ты его любишь?

Так же невыразительно она проговорила:

— Я всегда любила его. Даже не могу вспомнить время, когда бы я его не любила. — Руфус скривился, словно от боли, и она добавила: — Наверное, я влюбилась в него, как только увидела… он потрошил цыпленка. Только представь: влюбиться в мужчину, который потрошит курицу!

Кончиками пальцев она смахнула слезинки с глаз. Помедлив, Руфус обнял ее и притянул к себе. Она уткнулась ему в плечо, а он сказал:

— Как-то раз я был влюблен в девушку, которая работала на ферме у моего дяди. Она разговаривала со свиньями, когда чистила их. Я мечтал, чтобы она со мной так же поговорила.

Фейт неуверенно улыбнулась.

— Гай однажды спас мне жизнь, понимаешь, Руфус? Меня ужалила гадюка, и он высосал яд из ранки. Не то чтобы я мечтала выйти за него замуж… просто я полагала, что он всегда будет где-то рядом. — Она помолчала, а потом заставила себя вернуться мыслями к прошлому. — Теперь я понимаю, какая я была глупая. Я видела Гая всего несколько недель в году. Я была всего лишь ребенком. И для него это были просто каникулы. А для меня…

— Что?

— Лучшее время года, — просто сказала она. — Самое настоящее время. Но основная часть жизни Гая проходила в другое время и без меня. На самом деле я ничего о нем не знала. Никогда не видела его родственников. Не знала, где он живет. Я даже в Англии никогда не была.

Руфус пожал плечами.

— Это не так важно.

— О нет, Руфус, еще как важно. Это же вопрос принадлежности. — Голос ее был хриплым. Помолчав, она добавила: — А когда я его снова увидела, он казался таким счастливым. У него очень милый, опрятный дом, чудесный маленький сын, и жена у него красивая, умная и добрая. И я подумала: «С чего я взяла, что Гай полюбит меня?»

Руфус встал и принялся укладывать вещмешок.

— Ты меня ненавидишь? — спросила Фейт.

Он обернулся.

— Да нет. Какой в этом смысл?

Фейт съежилась. Руфус продолжал собирать вещи. Затягивая вещмешок, он сказал:

— Скоро у нас будут более важные причины для волнений. Все это… весь этот вздор о том, кто кого любит и кто с кем спит, покажется таким ничтожным. Это только сейчас нам так не кажется. И вообще, Фейт, мне пора идти. — Он криво усмехнулся. — Не в моих правилах переживать из-за таких вещей, так что ты, видно, сильно меня зацепила. Когда мы снова встретимся, я обещаю вести себя примерно.

Он ушел. Фейт не думала, что ей когда-нибудь будет так за себя стыдно. Она встала, приняла ванну, оделась и вышла на улицу, не в силах вынести тишины комнат. Несмотря на ранний час, на улице было тепло. Она шла, заставляя себя переставлять ноги, переходить дорогу, поворачивать за угол, потому что так делают все. Но ей казалось, что одно направление ничуть не хуже любого другого и если она войдет в реку или на запруженную автомобилями мостовую, ничего не изменится. Она, объехавшая половину земного шара, утратила способность ориентироваться.

Спустя какое-то время она увидела огромное викторианское здание вокзала Ливерпул-стрит. Фейт порылась в карманах и сосчитала мелочь. В поезде она плакала, и от слез кирпичные окраины, а потом золотые поля расплывались у нее перед глазами. Она прошла несколько миль от станции пешком и в полдень была уже на месте. Она не стала проходить через парадную дверь, а обошла дом и вошла в сад. Фейт увидела их прежде, чем они ее заметили: Ральф сидел в шезлонге и читал, сдвинув на нос шляпу от солнца; Поппи, стоя на коленях, пропалывала клумбу. Солнце было в зените; трава, сожженная зноем, превратилась в солому. Фейт почувствовала, что как только она окликнула родных и замахала им рукой, часть ее стыда и грусти испарилась.

Поезд вышел из Бристоля в пять часов, но полз еле-еле через окраины и пригороды, подолгу торчал на запасных путях и беспомощно мотался туда и обратно по ржавым рельсам. Когда наконец он остановился на станции, Николь увидела, что вокзальные часы показывают уже почти половину седьмого. Она потерла пальцами закопченное стекло. Названия станции не было видно: вывеску убрали на случай вражеского вторжения, а голос проводника тонул в грохоте колес и шуме пассажиров. Солдаты, ехавшие с ней в одном вагоне от Бристоля, на этой станции сошли, а вместо них вскарабкались несколько человек в гражданской одежде. Один из них спросил: «Здесь не занято?», и Николь с улыбкой подхватила Минни, развалившуюся на лавке.

— У Минни нет билета, и она с удовольствием поедет у меня на коленях.

Мужчина сел. На нем был светлый полосатый костюм и шляпа, в руках — портфель, под мышкой — сложенный зонтик. «Настоящий английский джентльмен», — с одобрением подумала Николь, а вслух спросила:

— Не скажете, где это мы?

— Оксфорд. Город «грезящих шпилей».

— А-а. — Она снова выглянула в окно. — Немного напоминает Флоренцию, правда? Только краски другие.

Он улыбнулся.

— Вероятно.

— То есть здесь — золотой и зеленый, а там — розовый и терракота.

— Да. — Он немножко подумал. — Да, пожалуй, вы правы.

— У каждого города есть свой цвет. Вы не находите? Совсем как у имен.

— У имен?

— Вот, например, мое имя Николь — алое с черным. Джейк, имя моего брата — огненно-пурпурное, а у моей сестры Фейт — оно очень милого розовато-коричневого цвета.

— Меня зовут Дэвид, — сказал он. — А это имя какого цвета?

Николь взглянула на него. У Дэвида были выразительные умные глаза, а темные волосы на висках поблескивали сединой.

— Ультрамаринового, — сказала она уверенно.

— Правда? У меня есть галстук такого цвета; я очень им дорожу и надеваю только по праздникам. Но, к сожалению, моя работа требует, чтобы я носил скромный полосатый костюм.

— А чем вы занимаетесь?

— Так, ничего особенного, — сказал он туманно. — Конторский труд, скучища. А вы?

— Я певица. Как раз еду с прослушивания на радио.

— Правда? Как замечательно! И как все прошло?

Николь вернулась мыслями к конкурсу. Непривычная к микрофону, она поначалу нервничала, но как только начала петь, сразу же успокоилась.

— Очень хорошо.

— Вы, я вижу, в себе уверены.

Поезд набрал скорость, и пейзаж за окном слился в мелькающие зеленые и коричневые пятна.

— Я всегда добиваюсь того, чего захочу, — объяснила Николь. — Главное — действительно захотеть.

Казалось, это его позабавило.

— И вы не боитесь… искушать судьбу?

Николь покачала головой.

— Нисколько. — Она снова посмотрела на него. — Какая у вас любимая песня?

Он задумался.

— Я очень люблю Генделя. Ну, и Моцарта, конечно. Если выбирать самую любимую… хотя это довольно трудно… Но, пожалуй, это будет «Dove sono i bei momenti» из «Женитьбы Фигаро».

Она тихонько пропела несколько тактов. Поезд нырнул в тоннель. Когда снова стало светло, Николь спросила:

— Хотите сливу? Они очень хорошие — я сорвала их сегодня утром.

— Если у вас их много, с большим удовольствием.

— Мы собирались сварить джем, но не хватает сахара. А по-моему, так они даже вкуснее.

Николь вынула из портфеля с нотами коричневый бумажный кулек и протянула ему. Поезд замедлил ход, и пейзаж за окном снова обрел четкие очертания. Колеса деловито постукивали на стыках. Дэвид спросил:

— Далеко вы едете?

— До Хольта, в Норфолке, — ответила Николь.

Вдруг он, сметая собаку, роняя шляпу, сливы и зонтик, навалился на Николь и стащил ее на пол. Она не сразу сообразила, что происходит. Она понимала только, что стоит ужасный грохот, она валяется на полу, а ее попутчик склонился над ней, прикрывая ее своим телом, и держит за руки, не давая подняться. Когда пули прочирикали об обшивку вагона, Николь поморщилась, и Дэвид отрывисто сказал ей:

— Все хорошо, сейчас все будет хорошо.

Поезд затрясся, завизжали, останавливаясь, колеса, и Николь швырнуло вперед, прямо об дверь головой. Засвистел паровоз, и рев моторов немецкого самолета перешел в тонкий удаляющийся вой.

Все разом стихло и успокоилось. Потом тишину нарушили рыдания, кто-то звучно выругался, чей-то голос произнес:

— Осторожно, здесь повсюду битое стекло.

Николь открыла глаза. Дэвид сказал:

— Простите, ради Бога, я, наверное, напугал вас, но я заметил самолет… Вы целы?

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Тогда я посмотрю, не нужна ли моя помощь. Подождите меня здесь, хорошо? Я мигом.

Николь смела с сиденья осколки оконного стекла и села, прижимая Минни к груди. Осторожно ощупав голову, она обнаружила на затылке порядочную шишку. Через проход от Николь всхлипывала женщина. Дырки от пуль в крыше вагона напоминали головоломку, в которой надо соединить точки по порядку, чтобы получился рисунок.

Спустя минут десять Дэвид вернулся.

— Есть несколько пострадавших, но в поезде оказались две медсестры, они их перевяжут. Пробит бак для воды, и несколько вагонов серьезно повреждены. Обещают прислать другой поезд, только боюсь, это потребует времени. Своим ходом мы наверняка доберемся быстрее.

Николь с усилием распахнула дверь вагона. Поезд стоял в чистом поле: никакого жилья не было видно, лишь пересекающиеся межи, да ограда, да вокруг — леса. Закатное солнце играло на спелых колосьях, сверкали протоптанные в высохшей грязи тропинки. Дэвид спрыгнул с подножки и подал руку Николь.

— Давайте я понесу ваши вещи.

Николь покачала головой.

— У меня нет ничего тяжелого, а Минни пойдет сама. — Она опустила собачку на землю, и та с лаем помчалась по периметру поля. — Как вы думаете, где это мы?

— Где-то в Бедфордшире, — сказал Дэвид, оглядевшись. — Если мы найдем деревню, возможно, там ходит автобус. И вы сможете позвонить домой. Ваши родные, наверное, волнуются.

— Да нет, — беспечно сказала она. — То есть мама, наверное, волнуется, но папа знает, что я всегда падаю на четыре лапы. И потом, все равно у нас нет телефона.

Они увидели на горизонте тонкую иголку церковного шпиля и двинулись в ту сторону напрямик, через поле. Хотя уже спустился вечер, было тепло; Николь сняла жакет и спрятала его в портфель. Когда они дошли до деревни, Дэвид остановился перед пабом.

— Хотите немного бренди? В медицинских целях — слегка успокоить нервы, вы ведь такого страху натерпелись.

— Такие вещи меня не особенно пугают, — сказала Николь, — но бренди я выпью с удовольствием.

Темный бар с низкими потолками был переполнен, так что они устроились в крошечном садике позади паба. Дэвид выяснил, что через полчаса пойдет автобус в Бедфорд; оттуда ходит поезд до Кембриджа, где Николь сможет пересесть и доехать в Хольт. Он с любопытством спросил:

— Если обстрел поезда вас не пугает, тогда что же?

Николь немного подумала.

— Ну, одиночество, пожалуй. Я ненавижу оставаться одна. И еще я не выношу, когда надо спускаться под землю — в пещеры, подвалы. А еще, — она наморщила нос, — я ненавижу скучать.

Он протянул ей руку.

— Я только что сообразил, что даже толком не представился. Вы не знаете обо мне ничего, кроме моего ультрамаринового имени. Меня зовут Дэвид Кемп.

— Николь Мальгрейв, — ответила она, и они обменялись рукопожатием.

Хотя Элеонора быстро научилась ухаживать за Оливером, ребенок не доставлял ей той радости, какая, как она думала, автоматически сопутствует материнству.

Поправившись после родов, она обнаружила, что основное чувство, которое она испытывает в долгие часы, проводимые с сыном, — это скука. Повторяемость действий, связанных с уходом за ребенком — бесконечный цикл кормлений, пеленаний, купаний, унылые прогулки с коляской, нудные игры с погремушкой или плюшевым медвежонком, — была для нее слишком утомительной. Материнские обязанности отнимали удивительно много времени и нагоняли тоску. Ее уму не хватало пищи, в то время как тело чрезвычайно уставало. Если она садилась почитать книгу, плач Оливера отвлекал ее прежде, чем она успевала прочесть пару страниц. Если она играла на пианино, он приходил в возбуждение. Любой поход в гости или визит к отцу Элеоноры не приносили никакого удовольствия из-за того, что приходилось брать с собой малыша. Элеонора не могла вспомнить, когда она в последний раз ходила на концерт. В тех редких случаях, когда Гаю удавалось выкроить свободный вечер, а ей — уговорить какую-нибудь местную девушку посидеть с ребенком, в последнюю минуту либо подводила нянька (им никогда нельзя доверять), либо у Оливера неожиданно повышалась температура и Гай весь вечер беспокоился, не началась ли у него ветрянка, корь или еще какая-нибудь из бесчисленных детских болячек, ни одной из которых Оливер, словно нарочно, не пропускал.

В марте Гай уехал во Францию, оставив Элеонору коротать вечера и ночи наедине с ребенком, который, казалось, был не способен привыкнуть к какому-либо подобию режима. Как-то раз подруга предложила ей посидеть с Оливером, пока она сходит на собрание Женской добровольной службы. Слушая дискуссию на тему организации войсковых столовых, специальных пошивочных мастерских и других подобных учреждений, Элеонора поняла, как сильно она соскучилась по таким собраниям и чувству причастности к событиям в мире. Из-за плохого самочувствия во время беременности ей пришлось отказаться от своей работы в больнице.

Возвращаясь на автобусе обратно на Мальт-стрит, Элеонора вся горела энтузиазмом. Местное отделение Женской добровольной службы возглавляла некая Дорин Тилотсон, которую Элеонора знала по комитету при больнице Сент-Энн. Как руководитель миссис Тилотсон представляла собой пустое место, и Элеонора была уверена, что справилась бы с этой должностью значительно лучше. За время двухчасового собрания она пометила себе с десяток пунктов, которые требуют изменений, начиная с мелочей вроде того, что надо обеспечить чайные ложки в достаточном количестве (одной из дам ложки не хватило), и заканчивая такими крупными вопросами, как вербовка новых членов и увеличение фондов. В ту же ночь Элеонора составила план действий.

Но Гай вернулся из Франции раненый, а все няньки, каких удавалось найти Элеоноре, уходили, не выдерживая капризов Оливера. Вконец отчаявшись, Элеонора как-то взяла сына с собой на заседание. В автобусе он спокойно спал в своей плетеной колыбельке, но стоило поставить ее в углу комнаты, как он захныкал. Через пять минут хныканье перешло в полнозвучный рев. Элеонора попыталась укачать сына, но он продолжал плакать, так что спустя какое-то время она убрала колыбельку в одну из верхних комнат и твердой рукой закрыла дверь. Крики доносились вниз, но Элеонора игнорировала осуждающие взгляды товарок.

Когда сломанная лодыжка Гая зажила достаточно для того, чтобы управляться по дому самому, он предложил жене взять Оливера и поехать в Дербишир, к ее бабушке. Миссис Стефенс присматривала за малышом, давая Элеоноре возможность отдохнуть, и та наконец вспомнила, что такое восьмичасовой сон без перерывов. Она теперь частенько уезжала кататься на велосипеде, и как-то раз, с чувством приятной усталости повалившись на кровать, со стыдом осознала, что не видела Оливера целый день, но ни капельки по нему не скучает. Однако по Лондону Элеонора соскучилась. Все же она была горожанка по натуре, и ей не хватало больших магазинов, театров, концертных залов, встреч с друзьями и приятелями.

Бабушка души не чаяла в Оливере и жутко его избаловала, так что когда Элеонора возвращалась с ним в Лондон, он ревел всю дорогу. На перроне их встретил Гай, и первым побуждением Элеоноры было пожаловаться, как отвратительно себя вел Оливер в дороге, но внезапно она поняла, что не стоит этого делать. А когда началась «Битва за Англию» и военные самолеты начали вычерчивать в синем небе свои тонкие, смертельные узоры, Гай предложил то, чего Элеонора и ожидала: ей с Оливером лучше покинуть Лондон. Элеонора уклонилась от ответа, сказав, что примет решение, когда начнутся бомбардировки, не раньше. Тревожная складка между бровей Гая стала глубже, но спорить он не стал.

Потом был визит Мальгрейвов. Элеонора заметила и то, как Фейт смотрит на Гая, и то, что Гай этого не замечает. Мисс Мальгрейв была явно влюблена в Гая. Этот факт, а также ее вульгарные наряды и плохие манеры — простительные и даже привлекательные у мужчины, например у Джейка, но подлежащие обязательному искоренению у женщины, — вызвали у Элеоноры стойкую и нескрываемую антипатию. Ей хватило сообразительности понять, что они с Фейт привлекают Гая каждая по-своему, отвечая разным сторонам его натуры. И она ясно представляла, что достаточно ей ненадолго уехать из Лондона, чтобы Гай осознал, что Фейт Мальгрейв больше не очаровательное дитя, какой он ее помнил, а взрослая женщина, начисто лишенная моральных устоев, которые удержали бы ее от любви к чужому мужу.

Глава пятая

Встретившись с Дэвидом на ступеньках Кумберленд-отеля, Николь привстала на цыпочки и чмокнула его в щеку. Он неуверенно протянул ей букет цветов.

— Не знаю, поздравление или утешение.

— Поздравление, — уточнила она и зарылась носом в бархатистые лепестки. — Я буду петь с оркестром Джеффа Декстера.

— Вы прославитесь, — сказал Дэвид. — Мне будут завидовать, когда узнают, что меня угощала сливами знаменитая певица Николь Мальгрейв.

Они вошли в обеденный зал отеля. После того как они заказали чай, Николь сообщила:

— В ближайшие две недели будет мой первый концерт. Мне разрешили выбрать два платья в «Хэрродз».[28] Они просто божественные!

— Где вы остановились?

— У сестры Фейт, в Айлингтоне. Она решила стать водителем «скорой». На следующей неделе ей сдавать экзамен на права.

— Расскажите мне о своей семье.

Николь рассказала ему о Ральфе, Поппи, Джейке, о Жене, о Квартирантах, о Ла-Руйи и о тех странах, где она побывала в детстве. Когда принесли чай и Николь разлила его по чашкам, Дэвид сказал:

— Сплошная экзотика и приключения. Я всегда завидовал людям, у которых большая семья. Мой отец умер вскоре после того, как я родился, так что я всю жизнь прожил вдвоем с матерью. И мы все время жили в одном и том же доме.

— А где ваш дом, Дэвид?

— В Уилтшире, недалеко от Солсбери.

— Он красивый?

Дэвид улыбнулся.

— В Комптон-Девероле холодно, неудобно, и там ужасные сквозняки. Но я все равно его люблю.

Николь хотела расспросить его поподробнее, но тут завыла сирена. Она взглянула на Дэвида.

— Ложная тревога?

— Возможно. Здесь в подвале есть бомбоубежище.

Посетители начали поспешно покидать зал.

— Сахар? — невозмутимо спросила Николь и подвинула ему сахарницу. Раздался далекий глухой взрыв. Помешивая чай, она откусила сандвич. Обеденный зал уже почти опустел. — Господи, что они кладут в эти сандвичи?… — начала Николь, но тут грянул второй взрыв, ближе, и ее чашка подскочила на блюдце.

— Наверное, рыбный паштет, — сказал Дэвид и коснулся ее руки. — Пока бомбы падают далеко, но, Николь, я думаю, надо спуститься в убежище.

Вслед за ним она спустилась по лестнице. Николь ненавидела темноту и давящие потолки подвалов. Довольно скоро она взмолилась:

— Дэвид, это невыносимо. Вы не против, если мы уйдем?

Он взглянул на нее сверху вниз и внезапно смутился.

— Простите, я забыл, что вы не любите подвалы. Вот что я вам скажу: мой дом недалеко отсюда, и обеденный стол у меня очень прочный. Так что если вы готовы испытать судьбу на улицах…

Наверху, под осенним солнышком, ее страх сразу растаял. Задрав голову, она увидела в небе серебристый клин самолетов, похожий на караван гусей; его окружали облачка разрывов зенитных снарядов, напоминающие парашютики семян чертополоха. Над зданием, в которое попала бомба, поднималось белое облако дыма. Облако развернулось, как наполненный ветром парус, и окрасилось алыми отблесками. Николь подумала, что все это выглядит очень красиво.

— Хуже всего придется Ист-Энду, — сказал Дэвид и, взяв ее за руку, ускорил шаг. — Пойдемте.

В высоком здании на Девоншир-плейс Дэвид провел Николь в столовую. Взгляд ее тут же привлекла фотография на буфете.

— Какая красавица! — На фотографии была задумчивая темноволосая женщина. — Кто это?

— Ее звали Сьюзен, — ответил Дэвид. — Она умерла от туберкулеза. Мы были помолвлены и собирались пожениться.

— О, Дэвид, — она подошла к нему. — Какое горе для вас. — В ее глазах блеснули слезы.

— Это было давно.

Когда в четверть седьмого прозвучал отбой воздушной тревоги, они перешли на кухню. Дэвид сделал омлет и нарезал салат.

— Мама присылает мне из дома яйца и овощи, — объяснил он. — А меня мучает чувство вины. Я сам себе кажусь избалованным.

Николь с аппетитом хрустела салатом.

— Так вкусно, Дэвид. Не мучайтесь. Я вот никогда не мучаюсь чувством вины.

Он как раз мыл позднюю малину к пудингу, когда вновь завыла сирена.

— Лучше нам съесть десерт под столом.

— Мы обязательно должны выпить шампанского, Дэвид. Есть у вас шампанское? Оно хорошо сочетается с малиной.

Хлопок вылетевшей пробки прозвучал отзвуком отдаленного взрыва. Николь быстро осушила бокал.

— Они подбираются ближе.

Дэвид пояснил:

— Днем они сбрасывали зажигалки, чтобы осветить цель. Боюсь, сегодня будет тяжелая ночь.

Она протянула ему свой бокал.

— Тогда налейте мне еще.

Он нахмурился.

— Я не уверен…

— В чем?

— Вы еще слишком молоды, Николь.

Она возмутилась:

— Мне уже семнадцать!

— Семнадцать… Боже правый. — Он покачал головой. — Мне тридцать два.

— Мой отец на тринадцать лет старше матери, — заметила Николь, — и они очень дружны. И кроме того, — она начала хихикать, — смешно беспокоиться о том, что я выпью лишний бокал шампанского, когда вокруг творится такое!

Ей приходилось кричать, чтобы перекрыть грохот разрывов. Глядя на нее, Дэвид тоже начал смеяться.

На следующий день, возвращаясь домой из больницы, Гай подумал, что это было в каком-то смысле крещение. Ощущение нереальности происходящего, которое не покидало его с момента объявления войны, с Мюнхенского соглашения, — исчезло без следа. Картина разрушений, с которой каждый лондонец столкнулся в это славное сентябрьское утро, расставляла все по своим местам.

Ночью Гай один раз забежал домой, чтобы убедиться, что Элеонора с Оливером спустились в домашнее бомбоубежище. Все остальное время он помогал пострадавшим от бомбежки, и сейчас, после бессонной ночи, чувствовал странное воодушевление. Доставляло удовольствие просто быть живым. Он радовался тому, что сегодня воскресенье и у него нет приема. «Надо поговорить с Элеонорой, подготовить их с сыном к отъезду, позвонить на вокзал, чтобы узнать, когда отходит поезд на Дерби, а потом можно будет отдохнуть», — сказал себе он.

Гая очень угнетала необходимость разлуки с ними — перспектива одинокого холостяцкого существования страшила его, — но он понимал, что выбирать не приходится. Свернув на Мальт-стрит, он увидел, что все дома на этой улице целы, и только легкий налет кирпичной пыли, нанесенной ветром, лишил яркости траву и листву деревьев. Разрушенные здания Степни и Уайтчепел еще стояли у него перед глазами, но тяжелее всего было вспоминать о том, что могут сделать падающие крыши и стены с хрупким человеческим телом.

Элеонора была на кухне. Гай поцеловал ее сзади в шею и, как всегда, восхитился, какие у нее блестящие волосы и гладкая, упругая кожа.

— Как Оливер?

— Спит, слава Богу. В бомбоубежище он кричал всю ночь.

— Я позвоню на вокзал, узнаю, когда идет поезд. Ты успеешь собраться сегодня, дорогая?

Элеонора терла сыр для соуса.

— Все вещи Оливера постираны и поглажены. А мне нужна только ночная рубашка.

— Ночная рубашка? Тебе понадобятся теплые вещи, Элеонора. У меня нехорошее предчувствие, что все это может затянуться до зимы.

Не оборачиваясь, она спокойно проговорила:

— Гай, я отвезу Оливера к бабушке, а сама вернусь домой.

Гай сел напротив и подушечками больших пальцев потер запорошенные кирпичной пылью глаза.

— Элеонора, — сказал он, — я хочу, чтобы ты поехала с Оливером в Дербишир. И хочу, чтобы ты оставалась с ним там.

— Нет, Гай. — Она завернула оставшийся кусочек сыра в бумагу и отложила в сторону. — Я твердо намерена вернуться сюда и помогать тебе.

Он взял ее за руку и попытался объяснить:

— Мне самому не хочется, чтобы ты уезжала, Элеонора, — я буду очень скучать без тебя. Но в Лондоне сейчас опасно.

— У нас есть бомбоубежище, — сказала она. — Я принесу туда термос, книги и одеяла, чтобы создать уют. Вот увидишь, я прекрасно там устроюсь.

— Но Оливер…

— Оливеру будет хорошо в Дербишире. Я написала бабушке, и она ждет не дождется, когда он поступит в ее распоряжение.

Гай уставился на жену.

— Так ты уже все спланировала?

— Разумеется. — Она сжала его ладонь, потом убрала руку и наклонилась, чтобы набрать из мешка картошки.

— Не посоветовавшись со мной?

— Я не хотела тебя беспокоить, Гай. У тебя и так хватает забот.

— Оливер — мой сын! Не могу поверить, что ты принимаешь такие решения в одиночку.

— Какой ты смешной, Гай! — Тон Элеоноры оставался безмятежным. — Ты говоришь так, словно это… заговор. Я просто устроила так, как лучше для всех нас.

Гай не мог сдержать нарастающий гнев.

— Едва ли это хорошо для Оливера!

— Тем не менее это так. — Элеонора положила картофелины в раковину и открыла кран. — Он будет в безопасном месте, а это самое главное.

— Ребенку необходима мать.

— Чепуха, Гай. Восьмимесячный младенец не отличает одного человека от другого. Если ему тепло, сухо и он сыт, то ему все равно, кто за ним ухаживает.

— Я так не считаю, Элеонора. Я думаю, ты заблуждаешься…

— И ты, и я прекрасно обходились без матери, разве нет?

Гай был в подготовительном классе, когда умерла его мать. Наставник отвел его в сторонку и сообщил эту весть. В знак признания того, что он теперь сирота, ему было позволено съесть обед отдельно от остальных детей — он вспомнил, что ему дали мороженое, будто это могло его утешить. Гай гневно крикнул:

— Я не хочу, чтобы Оливер обходился без тебя! Я хочу, чтобы ему было хорошо!

Элеонора повернулась к нему.

— Ты что же, допускаешь, что я этого не хочу?

Впервые Гай увидел в ее глазах блеск стали. Элеонора положила ножик, которым чистила картошку, и вытерла руки полотенцем для посуды.

— Так будет лучше для всех, — повторила она. — Оливер будет в безопасности и под присмотром, а я смогу помогать тебе и вносить свой вклад в дело Женской добровольной службы. — Она улыбнулась, но в ее глазах еще оставался холод. — Ну же, Гай, разве ты не помнишь, какая у тебя тут была неразбериха, пока ты не встретил меня? А теперь у тебя работы прибавится. Сомневаюсь, что ты справишься без меня.

Гай чуть было не сказал: «Я прекрасно справлялся без тебя до нашего знакомства», но сдержался, понимая, как могут быть истолкованы эти слова. Он провел ладонью по грязным волосам и закрыл глаза. Перед его мысленным взором вдруг всплыл образ Фейт, какой он видел ее во время последней встречи. Возвращаясь поздно ночью из больницы, Гай вдруг сообразил, что находится всего в нескольких кварталах от дома, где остановились Фейт и Джейк. Он решил зайти к ним, жалея, что не нашел времени сделать это раньше. И тут он увидел на улице Фейт, хохочущую, явно пьяную вдрызг, да еще в компании какого-то сомнительного типа. Было совершенно очевидно, что это ее любовник. Гай забыл, что именно он тогда сказал Фейт, помнил только свое потрясение и осознание того, что неожиданно рушится еще одна его надежда.

Его гнев внезапно вспыхнул еще сильнее, но так же внезапно угас. Усталость, которая не проявлялась всю прошлую ночь, вдруг сразила его. После недолгого молчания он устало произнес:

— Если ты действительно считаешь, что это необходимо, то, вероятно, мне остается только согласиться.

— Вот и отлично! — быстро откликнулась Элеонора. — Я была уверена, что ты поймешь — это единственное разумное решение. А теперь, Гай, не пойти ли тебе помыться? Я налью чудесную горячую ванну, потом принесу тебе чаю с гренками, и ты как следует отдохнешь. Вот увидишь, все будет как нельзя лучше.

Работать на «скорой» Фейт посоветовал кто-то из друзей.

— У тебя нет никакого аттестата, машинистка из тебя тоже не получится. Похоже, единственное, что ты умеешь — это водить автомобиль.

Фейт была задета таким заявлением, но предложение не отвергла. Она подумала, что сможет по ночам работать на «скорой», а днем продолжать ухаживать за миссис Чилдерли, к которой все больше привязывалась.

Экзамен по вождению она сдала со второй попытки: экзаменационный автомобиль оказался огромным, старинным и норовистым — совсем как тот «ситроен», который Ральфу пришлось бросить во Франции, и Фейт легко с ним освоилась. Ей выдали спецодежду, каску и научили оказывать первую помощь. Кареты «скорой помощи» были обычными автомобилями, выкрашенными в серый цвет и оснащенными носилками. Водители выходили на смену по двое и работали каждую ночь в разных районах города.

Поначалу Фейт было трудно. Больше всего она боялась заблудиться в темноте. Она спешно изучала Лондон, но это мало помогало, поскольку из-за воронок и неразорвавшихся бомб многие улицы были перекрыты. То и дело она останавливала машину, чтобы спросить дорогу у прохожих, и бывало, что напуганные бомбежкой люди отправляли ее по неверному пути. В обязанности Фейт и ее напарницы Банти входило не только грузить пострадавших в машину и отвозить в больницу, но и записывать в специальном журнале имена раненых и характер полученных повреждений. Только у Фейт почему-то никогда это не получалось: то не было времени, то она не могла найти карандаш, то из-за темноты и завесы пыли вообще невозможно было писать. В больнице они оставляли пострадавших в приемном покое, забирали носилки и одеяла, возвращались на станцию «скорой помощи» и ждали нового вызова.

В этой работе была уйма возможностей сделать ошибку. То Фейт забывала забрать одеяла и получала разнос от начальства, поскольку приходилось выписывать новые. То раненые в салоне начинали стонать и жаловаться, когда она пыталась объехать выбоину на дороге. Однажды Фейт свернула не там, где нужно, и лишь минут через десять сообразила, что едет по Грин-стрит, а не по Грин-роуд. В перерывах между вызовами, сидя в подвале перед телефоном, они с Банти без конца пили чай.

— Хуже всего втаскивать носилки, — говорила Банти, в очередной раз набирая воды в чайник. — Скрючишься в три погибели, как…

— А я вчера уж думала, не доберусь до места — совершенно заплутала, — подхватила Фейт и посмотрела на напарницу. — И еще я боюсь… — она осеклась.

— Чего?

— А вдруг там будет что-нибудь ужасное. До сих пор у нас было, — она подсчитала, загибая пальцы, — всего десять пострадавших. Но никто из них не был ранен тяжело. Я боюсь, что меня начнет тошнить и я вообще ничего не смогу сделать.

— Я сама при виде крови падаю в обморок, — призналась Банти.

В следующую же ночь Фейт столкнулась с тем, чего так боялась. Дежурство было тяжелое: вернувшись в свой подвал после очередного выезда, они с Банти не успевали вскипятить чайник, как телефон звонил снова. В три часа утра дым и кирпичная пыль висели такой плотной пеленой, что сквозь лобовое стекло ничего не было видно. Банти высунула голову в боковое окно и говорила, куда ехать.

— Помедленнее… чуть левее… не дорога, а каша… Лучше останови здесь. На дороге что-то лежит.

Они вылезли из машины, и Банти пошла вперед, туда, где в свете фар виднелось какое-то препятствие. Внезапно она прошептала:

— О Боже!

Фейт посмотрела вниз.

Ребенка, должно быть, подбросило взрывной волной, и от удара об асфальт маленькое тельце разбилось. Фейт услышала, как Банти закричала, завыла без слез. Но странное дело — сама она не плакала, не кричала, и ничего из того, чего она боялась, с ней не произошло. Она только взяла из машины одеяло, обернула им мертвого младенца и бережно положила на носилки. Потом зажгла сигарету и вставила ее в трясущиеся пальцы Банти. Постовой тут же заорал: «Потуши огонь!», но Фейт и не подумала подчиниться — она не верила, что в таком аду можно с неба разглядеть огонек сигареты.

Эта ночь принесла Фейт странное облегчение, словно она сдала какой-то экзамен. Поначалу рев сирен воздушной тревоги и низкий гул бомбардировщиков вызывали у нее тошноту, а визг падающих бомб приводил в панику и заставлял сердце бешено колотиться. Справиться с собой Фейт удавалось лишь потому, что выглядеть дурочкой и трусихой она боялась еще больше. Но страх ее, на удивление, быстро ослабел: невозможно все время бояться с одинаковой силой. Он стал терпимым, с ним уже можно было жить. Шум и хаос воздушных налетов был всеохватывающим: вой сирен, звук удара зажигательных бомб, падающих на дорогу, грохот обваливающихся стен. Пожары, казалось, охватили уже весь Лондон, и то там, то здесь в небосвод поднимались густые клубы дыма. И если Фейт жаждала драматических событий, которые могли бы отвлечь ее от переживаний, то теперь их было в избытке.

Постепенно она привыкла к новому ритму жизни; каждый день в шесть утра возвращалась домой, до часу спала, потом отправлялась к миссис Чилдерли и оставалась там до шести вечера, после чего снова шла на станцию «скорой помощи». На станции она зарабатывала три фунта в неделю и еще два ей платила миссис Чилдерли, так что в конце первой недели Фейт почувствовала себя разбогатевшей. Конечно, она боялась бомбежек, но вряд ли в убежище ее страх был бы меньше. Через две недели, получив первый выходной, Фейт отправилась в Херонсмид. Ей очень не понравились нервозность Ральфа и бледность Поппи. Она предложила им приехать к ней в Лондон, и ей показалось, что мать чуть повеселела.

И снова Лондон, снова станция «скорой помощи» и беспрерывно звонящий телефон. Из-за пожаров с неба исчезли звезды, словно замазанные мазками жженой охры. Их с Банти приписали к другому району. Фейт вела машину, а Банти сверялась с картой и кричала, куда ехать. Они добрались до участка, заваленного обломками ограды и кирпичных стен, которые торчали из завала, как испорченные зубы, и притормозили. Языки пламени рвались ввысь, пыль поднималась терракотовыми облаками. Все вокруг было разбросано в причудливом беспорядке, создавая впечатление сюрреалистического полотна. На фонарном столбе висело женское платье, на мусорном баке умостился стул, цветок в горшке каким-то образом попал в багажную корзину велосипеда. Одна стена жилого блока провалилась внутрь, открыв человеческому взору потертые Обои и обшарпанную мебель. Фейт отвернулась: было неловко разглядывать убогий интерьер чужих квартир.

Они поставили машину недалеко от места взрыва и полезли на груду щебня. Ручки носилок натирали Фейт ладони, пыль не давала дышать. Потерев глаза, она разглядела силуэты докторов и сестер, склонившихся над ранеными, спасателей, разбирающих кирпичные завалы в поисках выживших, пожарных, сражающихся с огнем. Одна из сестер закричала:

— Сюда, девочки! — и замахала рукой.

Рабочий из команды спасения поднимал рычагом кусок стенной панели. Медсестра объяснила:

— Сейчас ее вытащат. Но она очень плоха. Заберите сначала ее, а потом возвращайтесь за остальными.

Женщина, засыпанная кирпичами, казалась бесформенным тюком тряпок. Над ней сидел на корточках врач. Оба были в красно-коричневой пыли.

— Нет. Она уже не дышит, — вдруг сказал врач и поднялся на ноги.

Фейт узнала этот голос сразу и поняла, что уже поздно отворачиваться или пытаться спрятаться. Она смотрела, как Гай протирает глаза от пыли. Потом он медленно сфокусировал на ней взгляд и проговорил:

— М-м, как это мило. Фейт Мальгрейв. Значит, ты сумела выкроить в своей насыщенной развлечениями жизни немного времени для работы на благо родины.

Прежде чем она успела сообразить, что на это ответить, он пошел прочь и вскоре скрылся в клубах дыма и пыли.

Ральф приехал погостить в дом на Махония-роуд в начале ноября. Поппи осталась в Норфолке: «Боится бомбежек», — презрительно объяснил дочери Ральф. Приехавший на побывку Руфус водил его по ночному Лондону. Когда у Фейт выдался свободный от ночного дежурства вечер, они отправились в гости.

— К Линде Форрестер, — объявил Руфус, завязывая галстук. — Наверное, мне, как брошенному любовнику, следовало из деликатности отклонить приглашение, но у Линды буфет забит банками с консервированным лососем.

Фейт запомнила Линду Форрестер — изящную, холодную блондинку — еще с вечеринки у Бруно Гейджа.

— Она ведь, кажется, замужем?

Руфус провел расческой по волосам, но они все равно стояли торчком.

— Муж старше ее на двадцать лет. Конечно, Линда вышла за него по расчету. В тот день, когда Гарольд отбыл в Африку, она устроила пирушку. Подозреваю, что, если он погибнет за короля и отчизну, Линда отпразднует и это. Мне почти — заметь, только почти, — жаль этого беднягу. Хотя, вообще-то, такой надутый осел, как он, не заслуживает сочувствия.

В роскошной квартире Линды на Куин-сквер они ели лососину с горошком и запивали «Шабли», а на десерт угощались бланманже и персиками. Линда щеголяла в причудливом облегающем платье из белого крепа с россыпью крошечных серебряных бусинок у шеи. Ральф сидел по одну сторону от нее, Бруно Гейдж — по другую.

— Какой вы умный, Ральф, — написали книгу. — Линда придвинула ему блюдо с персиками. — Мне даже письмо написать лень.

Бруно наполнил фужер Ральфа.

— Скажите мне, Ральф, правда ли, что «Нимфа» написана на основе вашего личного опыта? Эта девушка, героиня… я забыл, как ее звали…

— Мария, — подсказал Ральф.

— Это что, ваша давняя страсть?

— Да, мы жаждем услышать подробности, — подхватила Линда.

Ральф сказал:

— Мы познакомились с ней в Бразилии.

— «Мексиканская роза…», — пропел кто-то.

— В Бразилии, а не в Мексике.

— Вам, наверное, ближе «Розы Пикардии»,[29] да, Ральф?

Фейт заметила, что Ральф явно начал оживать. Под воздействием вина, в атмосфере веселой компании его мрачное настроение незаметно исчезло. Но все же он постарел; лишенный привычного образа жизни, он стал выглядеть на десяток лет старше. Ральфу было уже пятьдесят пять, и хотя он всегда казался сильным, лишенным возраста и легко нес бремя жизни, Фейт видела, как он изменился за эти полгода. Светлые волосы совсем побелели, под глазами появились мешки, и она впервые почувствовала, что ее отец так же смертен, как все.

Снова раздался взрыв смеха. Ральф потешал всех историями из своей юности.

— Жигало, Ральф, — вы меня шокируете.

— Представляю себе вас с моноклем и с сигаретой в мундштуке. Записной светский бездельник.

Ральф откинулся на спинку стула.

— А я вам не рассказывал, как мы с моим другом Банни вырядились франтами и умудрились проникнуть в Крийон?

— Расскажите, Ральф!

— Мы все внимание.

— Какую же надо иметь дерзость!

Фейт больше не могла всего этого слышать. Она коснулась руки отца.

— Нам надо идти, пап. Уже поздно.

— Вы даже не выпьете кофе, мисс Мальгрейв?

— Кофе, Линда? — изумился Бруно. — Что ты продала — душу или тело?

Ральф туманным взглядом окинул дочь.

— Не будь такой занудой, Фейт. Я еще ни разу так не веселился с тех пор, как приехал на этот проклятый Богом остров.

«Но ведь они используют тебя, па, они смеются над тобой», — подумала она и вышла из комнаты. Остановившись в коридоре, Фейт огляделась. Высокие сводчатые потолки, кремовые стены, обшитые внизу панелями темного дерева, — все было очень элегантно. Окно для светомаскировки затягивала темная ткань. Фейт закурила, с мстительным чувством стряхивая пепел на ковер. Через некоторое время сзади послышались шаги, и, обернувшись, она увидела Линду Форрестер.

— Я подумала, что вы не откажетесь от кофе, мисс Мальгрейв. — Линда протянула ей чашку. — Не обращайте на них внимания. Они уже порядком пьяны. А Ральф очень мил. Такой оригинал, и к тому же очень забавный. Он обещал приехать на мой день рождения в следующем месяце. Обещайте, что вы тоже будете, мисс Мальгрейв.

— Я почти каждую ночь работаю. Водителем на «скорой».

— Как это необычно! А ваш брат, Джейк, как у него дела?

— У Джейка все в порядке, — сказала Фейт. — Он ждет, куда его отправят.

— Пожалуй, я пришлю приглашение и ему.

Лицо Линды показалось Фейт застывшей маской. Безупречно красивой бледной маской.

— Как хотите.

Линда улыбнулась.

— Идемте в гостиную, мисс Мальгрейв. Мы собираемся играть в безик.[30]

Когда Линда открыла дверь, Фейт услышала голос Ральфа:

— Нелепая война. Знаете, я жил как-то целый год в Берлине, еще до Первой мировой. Немцы — чудесные люди. Не стоит всех стричь под одну гребенку только из-за того, что несколько свихнувшихся придурков вырвались на свободу.

— Па, — Фейт дотронулась до его плеча.

Он посмотрел на нее.

— Например, Феликс. Феликс просто один из лучших, разве нет?

— Ну конечно, папа.

— А что касается итальянцев… у нас была вилла на Лигурийском побережье. Восхитительное место. Ты помнишь, Фейт? Там все такие радушные. Помнишь сеньору Кавалли? Потрясающая женщина…

Она мягко сказала:

— Твой ход, па. Все ждут.

Смирившись с тем, что вечер не принесет ей ничего, кроме раздражения и скуки, Фейт присела рядом с ним. Она понимала, что эти люди — неравноценная замена тому обществу, к которому привык Ральф. Но ему были просто необходимы друзья, причем любые, пусть даже те, которые ценят его за то, что он их развлекает, а не за его чистую и щедрую душу.

Они ушли оттуда лишь в пять часов утра. Руфус отправился домой гораздо раньше, но Фейт оставалась с Ральфом до конца. Кто-то подвез их до половины дороги, а остальную часть пути они шли пешком, и Ральф, то и дело спотыкаясь, громко ругался. Он останавливался через каждые два шага и глазел на разрушения, произведенные бомбежками. «Невероятно», — бормотал он.

Огромные металлические опоры торчали из груды кирпичей, словно усики исполинского плюща. В резервуарах с водой для экстренных нужд, которые были оборудованы в подвалах разрушенных зданий, плавали утки. Обрывки обоев на разрушенных стенах создавали причудливые узоры. Среди развалин выросли целые поля кипрея; сейчас, в октябре, его розовые цветки превратились в пушистые семена, и при порывах ветра крохотные парашютики взлетали вверх, словно облачка дыма.

Вдруг Ральф сказал:

— Фейт, ты, кажется, говорила, что видела Гая?

— Раз или два, — уклончиво ответила она.

— Старый добрый Гай, — Ральф расчувствовался. — Мы должны с ним выпить. Я угощаю. Он живет в Хакни, да? Это недалеко. Ты мне покажешь дорогу.

Внезапно Фейт с ужасом поняла, что отец собирается отправиться в Хакни прямо сейчас. На нем было знакомое старое пальто, красный шарф и черная шляпа, но только сейчас Фейт заметила, что пальто потерто и в пятнах, края шарфа обтрепались, а поля шляпы украшает тонкое серое кружево паутины. При мысли о том, как он в таком виде стучится в парадную дверь и вторгается, пьяный и сквернословящий, в чистенький домик Невиллов, Фейт похолодела. В панике она заговорила:

— Мы не можем сейчас пойти к Гаю, па. Он еще спит.

— Это будет сюрприз, — жизнерадостно воскликнул Ральф.

Она вспомнила свою последнюю встречу с Гаем, презрение и осуждение в его взгляде. «Значит, ты сумела выкроить в своей насыщенной развлечениями жизни немного времени для работы на благо родины», — сказал он тогда.

— Папа, мы не можем…

Ральф зарычал:

— Не будь такой занудой, Фейт! Ты самая скучная из моих детей! Гай будет счастлив нас видеть, тут и думать нечего!

Она глубоко вздохнула. Ей стало ясно, что придется сказать ему правду.

— Па, мы с Гаем в ссоре. Вряд ли он захочет меня видеть.

— Гай не из тех, кто долго помнит плохое. И тебе не следует, Фейт. Пошли.

Она в отчаянии предприняла последнюю попытку остановить его:

— Давай, мы пригласим его к обеду, па. В воскресенье. Так ведь будет лучше, правда?

К ее большому облегчению, Ральф кивнул.

Два дня спустя, возвратившись домой от миссис Чилдерли, Фейт нашла на коврике перед дверью записку от Гая:

«Мы с Элеонорой будем рады принять ваше любезное приглашение. С нетерпением ждем встречи с вами в воскресенье».

От ее формальной холодности Фейт едва не заскрежетала зубами.

Она решила, что все должно пройти безупречно. Вспомнив элегантность и благородство манер Элеоноры Невилл, она задалась целью их скопировать. Ее мучили страшные видения: вдруг Ральф, как это с ним бывает, беспричинно невзлюбит Элеонору и будет с ней нарочито груб, или кто-нибудь из сомнительных приятелей Руфуса заявится без приглашения в воскресенье к обеду…

Вернувшись на Махония-роуд с субботнего ночного дежурства, Фейт не легла спать, а принялась скоблить полы, чистить овощи и натирать до блеска столовые приборы. Она взбила диванные подушки до такого состояния, что они стали напоминать те, что были в гостиной у Элеоноры Невилл, правда, не сочетались по цвету с занавесками; она нашла старое покрывало и застелила им обеденный стол. Полчаса ушло на то, чтобы смыть всю кирпичную пыль, осевшую на волосах, и соорудить на голове опрятный, скромный валик. Еще полчаса Фейт копалась в своей коллекции платьев и в итоге остановила выбор на черном крепе, забытом в Ла-Руйи одной из Квартиранток, носившей траур. В половине двенадцатого из своей комнаты выполз Ральф в халате.

— Господи, Фейт, ты похожа на миссионерку, — проворчал он, взглянув на дочь, и налил себе виски.

Пока он ходил наверх переодеваться, она спрятала бутылку в книжный шкаф и поставила на стол вазу с цветами. Удалось найти только камнеломку и ветки ежевики, но ей казалось, что букет получился красивый. Потом она выставила за дверь кошку, лакавшую молоко для бланманже, и перерыла весь дом в тщетных поисках четырех одинаковых тарелок и чашек для пудинга. К часу дня, когда ожидался приход Гая и Элеоноры, Фейт уже едва держалась на ногах от усталости.

Однако худшие ее страхи оказались напрасными. Ральф обнял Гая и был учтив с Элеонорой. Налив всем шерри, Фейт вернулась на кухню. Она приготовила фаршированные блинчики — блюдо, которое легко получалось из ограниченного набора продуктов.

Обед прошел гладко. Ральф с Гаем предавались воспоминаниям о Ла-Руйи, Элеонора рассказывала Фейт о своей работе в Женской добровольной службе. Ральф то и дело пытался втянуть Гая и Фейт в общую беседу, но Фейт игнорировала его усилия. Она не могла дождаться, когда Гай с Элеонорой уйдут; ей ужасно хотелось упасть на диван и заснуть. После обеда Элеонора предложила ей помочь вымыть посуду, но Ральф сказал:

— Не стоит. Фейт с Гаем прекрасно управятся. Помнится мне, Гай всегда хорошо мыл посуду. Давайте прогуляемся, Элеонора, сегодня чудная погода.

Фейт с раздражением подумала, что эта попытка Ральфа поправить ее отношения с Гаем выглядит крайне неуклюже. После того как Элеонора с Ральфом ушли, воцарилось долгое неловкое молчание. Наконец Фейт чопорно произнесла:

— Тебе не обязательно мне помогать, Гай, работы не так уж и много.

Но он потащился за ней на кухню. Фейт заметила, как у него вытянулось лицо, когда он увидел размеры бедствия: кастрюли и сковородки, грудой сваленные в раковину, дуршлаг и миска, полные очистков, брызги теста на стенах. Фейт начала вытаскивать из раковины посуду, чтобы налить туда чистой воды. При этом часть воды выплеснулась, и на полу образовалась лужица, в которой плавала луковая шелуха.

— Элеонора моет посуду прямо во время готовки, — холодно заметил Гай.

Фейт уставилась на него.

— Никогда не думала, что ты можешь так… придираться, Гай.

— Придираться?

— Да. И порицать. С тех пор как ты увидел меня с Руфусом…

— Руфус. Вот, значит, как его зовут. — Схватив метелку, Гай повернулся к ней спиной и начал нарочито энергично мести пол.

Фейт вырвала у него метлу и прошипела:

— Дай сюда, говорят тебе! Я все сама сделаю!

Кучка мусора, которую Гай успел намести, разлетелась во все стороны.

— Как тебе будет угодно.

Фейт яростно вывалила очистки в мусорное ведро.

— Руфус — мой друг, Гай.

— Да, это было заметно.

Он явно насмехался, и Фейт не выдержала. Словно со стороны, она услышала собственный крик:

— Какое тебе до этого дело?

Гай пожал плечами.

— Никакого, разумеется. Даже если ты пожелаешь переспать с половиной мужского населения Лондона, я буду не вправе сделать тебе замечание.

Фейт ахнула и уставилась на него, на мгновение потеряв дар речи. Мусорное ведро выпало у нее из пальцев. На дрожащих ногах она подошла к раковине, привалилась к ней и невидящим взглядом уставилась в окно.

Молчание было долгим. В конце концов Гай пробормотал:

— Прости. Прости меня, Фейт. Я не должен был так говорить.

Фейт медленно повернулась к нему.

— Я спала с Руфусом только один раз, — прошептала она. — Это была ошибка. Ужасная ошибка. — Ее голос дрогнул. — Разве ты никогда не совершал ошибок, Гай?

— Конечно, совершал.

Гай достал из кармана сигареты и протянул ей пачку; она отрицательно покачала головой. Она услышала шипение спички: это Гай зажег сигарету. Одну за другой Фейт складывала в мойку грязные тарелки. Она чувствовала себя измотанной и опустошенной. Ее захлестнула волна почти непереносимой усталости. Слезы застилали глаза, голова раскалывалась, но она продолжала пытаться вслепую наводить порядок. У нее за спиной Гай проговорил:

— На самом деле я просто не хочу, чтобы с тобой случилось что-то плохое.

Фейт закусила губу и замерла с опущенными в грязную воду руками.

— Твой друг, Руфус… — продолжал Гай. — Он был в форме моряка торгового флота.

— Да, и сейчас он в море. — Фейт снова повернулась к нему и вытерла мыльные руки о юбку.

— Ты, наверное, по нему скучаешь. — Фейт поняла, что это попытка примирения. — И беспокоишься за него.

— Да, скучаю и беспокоюсь. — Их взгляды встретились, и она твердо добавила: — Как любой беспокоился бы о друге.

Она налила в чайник воды и поставила его на плиту. Гай стоял к ней спиной и смотрел в окно. Неожиданно он спросил:

— Тебе, наверное, одиноко здесь, Фейт? И страшно?

Она покачала головой.

— Да нет, я слишком устаю, чтобы бояться. — Она принялась одну за другой открывать дверцы буфета.

— Что ты ищешь?

— Заварочный чайник.

— Минуту назад ты сунула его в шкаф для продуктов.

Фейт открыла шкаф, и точно: чайник стоял там, среди банок с мукой и приправами. Она совершенно не помнила, как поставила его сюда. Она вернулась к плите, но, открывая жестянку с чаем, неловко ее повернула, и чаинки высыпались на пол. Гай почти так же устало, как она, произнес:

— Ох, ради Бога, Фейт, сядь куда-нибудь, я все сделаю.

— Я справлюсь сама, спасибо. — Но на самом деле она не была в этом уверена. От усталости она была как пьяная.

Гай выдвинул стул и усадил на него Фейт. Заварив чай, он принялся мыть посуду.

— Тряпка на крючке за дверью, — сказала она, с трудом выговаривая слова.

Некоторое время она наблюдала за ним, собираясь встать и помочь, но не могла найти сил пошевелиться. Вскоре голова ее склонилась на грудь и она заснула.

Когда они свернули за угол, Элеонора сказала Гаю:

— Подавать блины в качестве основного блюда! Оригинально!

— Во Франции это обычное дело.

— Да? — Элеонора явно ему не поверила. — И эти сорняки в вазе на столе… А прическа мисс Мальгрейв… Ей очень пошла бы аккуратная короткая стрижка. Надо будет посоветовать ей моего парикмахера.

Представив Фейт с аккуратной короткой стрижкой, Гай ужаснулся.

— Тебе не кажется, — сказал он, — что это будет… неприлично?

— О, Гай, ты же знаешь, я умею быть тактичной. Почему бы не оказать бедняжке добрую услугу? Все равно нам придется пригласить их к себе с ответным визитом, и тогда я просто упомяну Анжелу в разговоре.

Некоторое время Гай и Элеонора шли в молчании. Из-за разрушений, вызванных бомбежками, путь занял больше времени, чем предполагалось. Когда они вышли на Мальт-стрит, Элеонора окинула взглядом разбитые крыши, окна, заколоченные фанерой, и недовольно прищелкнула языком.

— Если будет еще хуже, переедем жить к отцу.

Гай открыл дверь. Как всегда, он подсознательно ожидал услышать плач Оливера и, как всегда, расстроился, вспомнив, что долго, может быть, даже несколько месяцев, не увидит сына.

— Какая грязь! — воскликнула Элеонора.

Кучка кирпичной пыли насыпалась из трещины в стене на ковер, покрывающий лестницу.

— Если бы ты осталась с Оливером в Дербишире, как я предлагал, тебе не пришлось бы жить в таких условиях.

— Ох, Гай, давай не будем начинать все сначала, — Элеонора говорила тем фальшиво-жизнерадостным тоном, каким обращаются к насупившемуся ребенку, желая его развеселить. Она повесила на вешалку пальто и шляпку и прошла следом за Гаем в кабинет. — Все идет отлично, как я и предсказывала. Как раз сегодня утром пришло письмо от бабушки. Я тебе его покажу. Она пишет, что с Оливером все в порядке, он здоров и весел. У него прорезался очередной зуб.

Гай думал о том, каким будет Оливер, когда он снова его увидит. Малыши растут так быстро. Его тоска по сыну была почти физической. Он прикрыл глаза и не сразу услышал, о чем ему говорит жена:

— …дом на Холланд-сквер намного прочнее. И, разумеется, он дальше от Ист-Энда.

До Гая дошло, что она вновь старается склонить его к переезду в дом своего отца.

— Мы не можем уехать с Мальт-стрит, Элеонора, это исключено, — твердо сказал он. — Подумай о моих пациентах.

— Вести прием ты можешь здесь, как и раньше. Сюда ходит автобус. И кроме того, у тебя есть велосипед.

Гай мог бы возразить, что в такое время добираться на автобусе долго и небезопасно, но вместо этого сказал:

— Ничего не получится, Элеонора. А вдруг возникнет что-то срочное? Я должен быть здесь на случай, если моя помощь понадобится немедленно.

Элеонора выбирала из вазы на каминной полке увядшие цветы.

— Но есть же телефон, Гай.

Он фыркнул.

— И у многих моих пациентов, по-твоему, он есть?

— Я имела в виду таксофон.

— Для большинства из них позвонить по таксофону достаточно сложно. А пожилые женщины вообще никогда в жизни им не пользовались.

— Значит, самое время научиться, — упрямо проговорила Элеонора, аккуратно складывая засохшие розы на старую газету.

— Не говори ерунды! — вспылил Гай. — О том, чтобы переехать на Холланд-сквер, не может быть и речи. Ты должна понимать, что я ни за что на это не соглашусь.

Элеонора молча продолжала заниматься цветами. Некоторое время Гай наблюдал за ней, потом подошел и положил руку ей на плечо.

— Не злись, пожалуйста, Элеонора. Конечно, я понимаю, тебе нелегко. И знаю, что ты волнуешься за отца. — Он наклонился и поцеловал ее в затылок. Гай уже не мог вспомнить, когда он в последний раз обнимал жену: его ночная работа и участие Элеоноры в Женской добровольной службе привели к тому, что они редко проводили ночь в одной постели.

— Гай!

Но он продолжал ее целовать. Кожа Элеоноры была гладкой и чистой, волосы — мягкими. Дотянувшись одной рукой до шнура, Гай опустил жалюзи.

— Соседи… — сказала Элеонора. — И вдруг налет…

— Во время налета здесь безопаснее, чем наверху. — Гай начал расстегивать на ней блузку.

— Нет, Гай, — Элеонора отступила и принялась поправлять прическу. — Мне нужно составить расписание дежурств в передвижных кафе. Я давно должна была это сделать.

Она вышла из комнаты. Гай снова поднял жалюзи и стал смотреть на улицу сквозь полосы бумаги, наклеенные на стекло крест-накрест. В голове у него прозвучало: «Разве ты никогда не совершал ошибок, Гай?» Он безжалостно подавил в себе этот голос, сел в кресло, закрыл глаза и задремал.

Николь весьма приблизительно представляла себе, чем занимается Дэвид Кемп: он дал понять, что не может много говорить о своей работе, да ее это и не слишком интересовало. Что он много разъезжает — она знала, что знаком со многими важными персонами — подозревала. Еще ей было известно, что он неизменно добр, учтив и щедр. С любой неприятностью — от нерасторопного официанта до падающей бомбы — он справлялся с непоколебимым спокойствием и уверенностью. Она никогда прежде не встречала таких, как он. Постепенно Николь поняла, что каждый его день расписан до мелочей, что он добровольно возложил на себя обязанность регулярно навещать родных и поддерживать связь с друзьями, что жизнь его подчинена некоему строгому регламенту и он воспринимает это как должное.

Она писала ему во время своих разъездов, иногда по несколько писем в неделю — плохим почерком и с грамматическими ошибками. Два раза в месяц она пела в Лондоне с оркестром Джеффа Декстера; эти концерты передавали по радио. Одновременно она начала гастрольный тур по стране, выступая перед солдатами, и ей нравились эти поездки: нравилось ехать в переполненном вагоне по безымянной Англии, пробираться через поле в концертном платье и резиновых сапогах, спеша на какую-нибудь отдаленную военную базу; а больше всего ей нравилось то, как вялые хлопки, звучавшие перед ее появлением на сцене, становятся все энергичнее и превращаются в овацию после того, как отзвучит последняя песня.

Николь открыла секрет, как заставить слушателей ее полюбить, научилась угадывать настроение публики и подбирать песни, которые будут ему соответствовать. Она начинала обычно с чего-нибудь зажигательного, потом превращалась в томную соблазнительницу, ближе к концу выжимала из слушателей слезу какой-нибудь жалостной песенкой, а завершала выступление, разумеется, чем-нибудь патриотическим. Она могла казаться ребенком, напоминая мужчинам постарше оставшихся дома дочерей, а могла быть настоящей искусительницей. А главное, она умела заставить каждого в зале поверить, что она поет именно для него.

Хотя Николь любила петь, не все в гастрольной жизни ей нравилось. Ее удручали унылые меблированные комнаты, косые взгляды хозяек; она не была привередлива, но всегда любила красивые вещи и ненавидела пользоваться общей с незнакомыми людьми ванной, колечки волос и пена в решетке слива вызывали у нее приступ дурноты.

В ноябре они выступали перед войсками на базе неподалеку от Йорка. Николь поселили на окраине города — тесная комната с высоким потолком и темными серо-зелеными стенами напоминала пещеру. Остальных участников концертной программы разместили в других районах, и по вечерам, после выступления, Николь была предоставлена сама себе. Она не привыкла к одиночеству: с ней всегда были Поппи и Ральф, Фейт и Джейк, и бесчисленные Квартиранты. Тишина и пустота комнаты ее подавляли. Она не знала, как убить время, и не могла заставить себя лечь на кровать. Одеяло в пятнах и протершаяся до полупрозрачности простыня вызывали у нее отвращение. Николь впервые осознала, что хотя жизнь семейства Мальгрейвов всегда была кочевой и несколько неустроенной, но никогда — убогой, Поппи за этим следила.

В Йорке им предстояло пробыть три недели, и к концу первой эта перспектива Николь просто убивала. По ночам она спала, завернувшись в пальто, чтобы не соприкасаться с ужасной постелью. Она не могла есть то, что подавала хозяйка, потому что тарелки были с трещинами и царапинами, а иногда в обед на них красовались засохшие желтые пятнышки — не что иное как остатки утренней яичницы. Николь понимала, что она неблагодарна и чересчур брезглива, что времена тяжелые — идет война и ежедневно гибнут люди, — но ничего не могла с собой поделать. Вареная капуста и жилистая говядина не лезли ей в горло. Она все чаще чувствовала усталость, а иногда у нее кружилась голова. И она ужасно скучала по родным и друзьям.

Так прошло дней десять, и однажды вечером, вернувшись после концерта, она обнаружила, что ее ждет телеграмма. Телеграмма была от Дэвида, он писал, что у него есть дела на севере Англии и он заедет к Николь девятнадцатого числа. Она испытала огромную радость и облегчение, сообразив, что девятнадцатое уже завтра.

На следующий вечер он ждал ее у дверей дома. Она подбежала к нему и обняла. Дэвид пригласил ее на обед, а она предложила сначала немного пройтись. По дороге Николь развлекала его забавными рассказами об остальных участниках турне. Он слушал и смеялся, но потом вдруг спросил:

— В чем дело, Николь? Что не так?

— Все хорошо, — сказала она. — Все так.

Он ей не поверил. Постепенно он вытащил из нее правду, и она неожиданно для себя призналась, что ей одиноко, что жаркое несъедобно, а комната и постель — ужасны.

— А одеяло, Дэвид! В жутких розовых розочках, похожих на капусту. Так и кажется, что из них вот-вот полезут розовые черви! — Она засмеялась, пытаясь превратить все в шутку.

Он озабоченно посмотрел на нее.

— У тебя усталый вид, Николь. Это плохо. Ты не должна жить в таких условиях.

— Я убрала одеяло с кровати. Но мне было так холодно, что я не могла заснуть. Пришлось завернуться в пальто и спать, как бродяжка. — Николь снова засмеялась и попросила: — Расскажи мне о своем доме, Дэвид. Расскажи об усадьбе Комптон-Деверол.

Они шли по узкой старинной улочке, ведущей к городской стене. Несмотря на затемнение, дорога была хорошо видна в ярком сиянии луны и звезд.

— Дом стоит среди лесов, — начал свой рассказ Дэвид. — В основном это постройка времен короля Якова, хотя отец всегда утверждал, что одна или две внутренние стены и дымоходы значительно старше — возможно, еще средневековые. Там множество высоких узких окон с наборными стеклами — они играют на солнце. Видимо, тот Кемп, который много веков назад построил этот дом, взял за образец Хардвик-Холл.[31] Но Комптон-Деверол, конечно же, намного меньше.

Николь никогда в жизни не слыхала про Хардвик-Холл, но сумела изобразить уважительное изумление.

Дэвид продолжал:

— Когда я был мальчишкой, мне все хотелось подсчитать, сколько у нас окон, но я всегда сбивался, дойдя до семидесяти с небольшим. Там есть келья для молений — мои предки были католиками, пока не настало время Карла Второго, — ну, и привидение, конечно.

— Привидение! Как это романтично, Дэвид!

Он усмехнулся.

— Боюсь, сейчас этот старый дом стал менее романтическим местом — к нам поселили половину пансионерок из школы для девочек. И десятки окон очень хлопотно затемнять. Но матушка прекрасно со всем этим справляется, хотя при первой же возможности сбегает в свой любимый сад.

Николь всегда любила старые дома, красивые сады, парки и рощи. При воспоминании о меблированных комнатах и мрачной хозяйской столовой, где на скатерти темнели бурые пятна от соуса, ее передернуло от отвращения.

Они подошли к городской стене. Николь начала взбираться по лестнице, но Дэвид тревожно окликнул ее:

— Это не безопасно. Ты можешь поскользнуться и упасть.

— Кто угодно, только не я, Дэвид, — уверенно сказала она. — Я крепко стою на ногах. Ты можешь идти за мной, если хочешь.

— Ах, Николь, я готов идти за тобой куда угодно. Ты ведь это знаешь?

Она повернулась и посмотрела на него.

— Дэвид, я не знала…

— Что я люблю тебя? Я полюбил тебя в то самое мгновение, как увидел. Никогда не думал, что скажу кому-нибудь такую избитую фразу. Я не романтик, но это действительно так.

Николь подумала, что он говорит это слишком грустно. Она сбежала по ступенькам вниз.

— Почему ты не сказал мне раньше?

Он вздохнул.

— Потому что мне тридцать два, а тебе семнадцать. Потому что я старый и скучный, а ты самая прекрасная девушка из всех, кого я видел. Потому что я зануда, а ты — ты словно ртуть.

— Тс-с.

Она приложила пальцы к губам Дэвида, заставляя его замолчать. Потом взяла его за руку и повела за собой на самый верх. Там она прижала губы к его губам. Секунду спустя он начал целовать ее по-настоящему. Она открыла глаза только раз и увидела золотой месяц, плывущий на спине в густо-черном небе среди мерцающих звезд. Николь подумала, что не могла бы выбрать более романтического места для своего первого поцелуя.

Потом он попросил ее руки. Теперь Николь увидела, как она была слепа. Почему-то она не поняла сразу, что Дэвид Кемп и есть ее Единственный. Судьба свела их вместе в одном поезде, а потом, во время налета, сблизила еще больше. Она представила себе, какой может стать ее жизнь, если она выйдет замуж за Дэвида Кемпа. Она воображала, как будет жить в чудесном доме посреди живописных лесов. Комптон-Деверол рисовался ей чем-то вроде Ла-Руйи, только в английском варианте. Она сможет кататься на лошади и держать столько собак, сколько пожелает. Она представляла себе пирушки и долгие, волшебные вечера в обществе друзей, смех и разговоры. Она станет членом старой, аристократической английской фамилии и никогда уже не будет одинока. Дэвид Кемп будет для нее надежной крепостью.

После того как она приняла его предложение, он заключил ее в объятия и долго стоял, поглаживая шелковистые светлые волосы. Потом они снова поцеловались. Дэвид сказал:

— Как жалко, что я не могу в эти же выходные отвезти тебя домой. Ты полюбишь матушку, а она полюбит тебя, вот только дом может вызвать у тебя двойственные чувства.

Но Николь была уверена, что этого не произойдет. Она высвободилась из его объятий и начала танцевать на узкой дорожке, идущей по верху стены, лишь весело смеясь, когда Дэвид умолял ее быть осторожнее.

Встретив Николь, Дэвид Кемп пережил возрождение. Годы одиночества и пустоты, продолжавшиеся после смерти невесты, остались позади, и он вновь почувствовал, что живет. Он не думал, что после Сьюзен сможет полюбить кого-то еще, и смирился с тем, что останется холостяком, но после той незабываемой встречи в поезде понял, что ошибался.

То, что Николь тоже его полюбила, казалось ему истинным чудом. У него не было ее фотографии, но образ отпечатался в сердце — длинные белокурые волосы, зелено-голубые глаза, изящные хрупкие руки. Она впорхнула в его жизнь, как пушинка одуванчика, касание волшебства, и навсегда сделала его иным, не таким, каким он был прежде. Ее живость и импульсивность околдовали его. Дэвид был не из тех, кто влюбляется легко, зато чувство его было глубоким. Он дал себе слово как можно скорее вытащить ее из той изматывающей и опустошающей жизни, которой она жила, когда они познакомились.

Он рассчитывал в будущем увезти Николь в Комптон-Деверол. В этом доме Дэвид родился; его семья владела им на протяжении веков. Отец Дэвида погиб в 1914 году в сражении при Монсе, и с тех пор они с матерью жили в Комптон-Девероле одни, наняв приходящих слуг, число которых, надо сказать, постоянно сокращалось. Сестер или братьев у Дэвида не было. Окончив Мальборо-колледж и прослушав в Оксфорде курс философии, политики и экономики, он стал работать в министерстве финансов. После Дюнкерка и капитуляции Франции, когда Невилла Чемберлена сменил Уинстон Черчилль, Дэвид получил назначение в министерство снабжения. Работа его отнимала много времени, ему приходилось часто ездить в командировки и просматривать горы бумаг, но на этой должности как нельзя лучше выявились его сильные стороны: внимание к деталям и умение отобрать самое существенное из массы незначительных мелочей.

Получив отпуск на выходные, Дэвид сумел добыть достаточное количество бензина, чтобы съездить в Уилтшир. Холодным ранним ноябрьским утром они с Николь выехали из Лондона и направились в Комптон-Деверол. Ведя машину, Дэвид то и дело поглядывал на свою спутницу, не веря своей удаче.

Ему не нужно было сверяться с картой и беспокоиться из-за отсутствия дорожных указателей, которые сняли из опасения перед вражеским вторжением. Он знал дорогу наизусть; чем дальше оставался Лондон, тем ближе и роднее были Дэвиду открывавшиеся пейзажи. Душа его запела, когда он увидел огромное пятно равнины Солсбери, темнеющее, как синяк, на фоне холодного голубого неба, и небольшую возвышенность, на которой сквозь траву белел, словно кость, мел. Предки Дэвида много веков пасли здесь овец, а сам он мальчишкой, когда возвращался из школы домой на каникулы, гонял там бабочек и отыскивал редкие орхидеи в укромных уголках на краю луга. Каждый раз, когда он приближался к дому, его наполняло ощущение покоя. Все мрачные годы, наступившие для него со смертью Сьюзен, его утешало чувство стабильности, которое давала его семья, его дом. Теперь ему не терпелось добавить красоту Николь и ее искрящуюся живость к тому, что он так любил.

В середине дня они свернули с шоссе в аллею из высоких буков, ведущую к дому. Дэвид подумал, что такой день, как сегодня, он бы и сам выбрал для первого знакомства Николь с усадьбой Комптон-Деверол. Последние опавшие листья казались пластинками бронзы, а сквозь кружево оставшихся на ветвях виднелись над сверкающей черепичной крышей вычурные печные трубы елизаветинского стиля.

Николь ахнула.

— Дэвид, как здесь красиво!

Он улыбнулся и затормозил.

— Правда?

— Этот дом, словно… О, может показаться, что сама королева Бесс[32] выйдет на крыльцо в юбке с фижмами и гофрированном воротнике… Или сэр Уолтер Рэли[33] взмахнет полой плаща над одной из луж.

— Боюсь, луж здесь действительно очень много. Выглядит это все романтично, но на самом деле никакой романтики — зато уйма тяжелой работы.

Николь выбралась из машины.

— А я думаю, что здесь очень романтично. Я думаю, что жить здесь — все равно что жить в романе. И еще я думаю, что буду здесь очень счастлива. — Она наклонилась к нему и поцеловала в макушку. — И сделаю так, чтобы ты тоже был очень счастлив, Дэвид.

Позже в этот вечер, пожелав Николь спокойной ночи, Дэвид нашел свою матушку на кухне.

— Какао? — предложила Лаура Кемп, доставая банку.

— Если можно, — он прислонился к печи. — Ну что? Она тебе понравилась?

— Она прелесть. — Лаура улыбнулась сыну. — С нею в доме словно стало светлее. — Она смешала какао с сахаром. — Вот только… — она умолкла, не закончив фразы.

— Что?

Она отложила ложку в сторону и повернулась к сыну лицом.

— Николь еще так молода, Дэвид. — Она поспешно добавила: — Не то чтобы это имеет какое-то значение. Однако, если бы не война, я посоветовала бы тебе не спешить со свадьбой.

Николь хотела, чтобы венчание состоялось еще до Рождества. Дэвид нахмурился.

— Ты боишься, что она передумает?

Лаура Кемп покачала головой.

— Нет, не думаю. Кажется, она тебя очень любит. Но готова ли она к… ко всему этому? — Она обвела широким жестом похожую на пещеру кухню, громоздкую старую печь, иней на стеклах окон.

— Ей здесь очень понравилось. Она сама мне сказала.

— Дэвид. — Миссис Кемп положила руку ему на плечо. — Я за тебя счастлива. Пойми это.

Он улыбнулся.

— Я знаю, мама. — Он засунул руки в карманы и подошел к плите проследить за молоком.

— А родители Николь не будут настаивать, чтобы она подождала выходить замуж, пока ей не исполнится двадцать один?

Дэвид засмеялся.

— Вряд ли. Похоже, она вертит своим отцом, как хочет.

— Ты с ним знаком?

— Нет еще. Я познакомился только с ее старшей сестрой, совершенно очаровательной девушкой. Мистер и миссис Мальгрейв живут в Норфолке. Я знаю, что по-хорошему надо было бы мне, прежде чем делать Николь предложение, поговорить с ее отцом, но я просто не мог ждать.

— А чем занимается мистер Мальгрейв?

— Похоже, всем понемножку. Нельзя сказать, что они принадлежат к высшему обществу, хотя мать Николь из Ванбургов. Но ты же знаешь, меня такие вещи никогда не заботили.

— Единственное преимущество женитьбы на девушке своего круга, — твердо сказала Лаура, — в том, что она будет чувствовать себя увереннее. Где вы собираетесь жить после свадьбы, Дэвид?

— Я хочу привезти Николь сюда. Хочу увезти ее из Лондона. — Он нахмурился. — Меня ведь часто не бывает дома, понимаешь, и мне будет намного спокойнее, если я буду знать, что она в безопасности вместе с тобой.

— Разумеется. Хорошо бы ты тоже остался с нами, милый. Я так за тебя волнуюсь. — Она посмотрела на него с тревогой. — В Лондоне очень страшно?

— Да, довольно неприятно. Хотя у нас, крючкотворов, отличные бомбоубежища, так что за меня не переживай.

Она спросила:

— Как ты думаешь, будет оккупация?

Матушка никогда в жизни не высказывала вслух своих тревог. Дэвид понял, что она фактически призналась в том, что ей страшно. Он подошел к матери и обнял ее.

— Не думаю. В сентябре существовала такая опасность, но сейчас, мне кажется, появились основания для оптимизма. Теперь нужно продержаться до конца. Главное, чтобы хватило припасов. И силы духа.

— Как по-твоему, сколько еще это продлится?

— Долго, — просто ответил он. — И я боюсь, что всем придется еще тяжелее, прежде чем начнется какое-то улучшение. Но ты будешь здесь в безопасности, и Николь тоже. — Он посмотрел на мать. — И наши эвакуированные.

Три класса школы для девочек расположились сейчас на верхнем этаже. Лаура Кемп грустно улыбнулась.

— У них такой хороший аппетит, Дэвид. И иногда от них столько шуму…

Он засмеялся.

— Ты всегда любила этот дом за тишину и покой, да, мама? — Он опять посерьезнел. — Так ты даешь мне свое благословение?

— Молоко убегает, — ласково сказала Лаура. — Конечно, Дэвид, я тебя благословляю.

Глава шестая

В декабре Николь вышла замуж за Дэвида Кемпа. Церемония бракосочетания проходила в маленькой церкви двенадцатого века в миле от усадьбы Комптон-Деверол. Николь в кружевном свадебном платье времен королевы Виктории, которое когда-то принадлежало бабушке Дэвида, выглядела очаровательно. Разумеется, приехали Ральф, Поппи, Фейт и Джейк. Когда все выходили из церкви, с серо-стального неба упали несколько снежинок, и кто-то заметил, что это — хорошая примета.

На Рождество Фейт уехала в Херонсмид; там она почти все время спала, но успела заметить, что Поппи выглядит очень усталой, а Ральф вечно не в настроении и пьет слишком много. Вернувшись в Лондон, она получила приглашение от Невиллов. Теперь они жили в доме отца Элеоноры, на Холланд-сквер, в Блумсбери. Ужин, несмотря на ограниченный набор продуктов, был восхитительным, в комнатах царила атмосфера изысканности и безмятежности. Фейт благодарила судьбу, что их с Гаем отношения, похоже, перешли в более спокойное русло. Ей пришлось бы нелегко, если бы этого не произошло. Ее страшно изматывали ночная работа и постоянные плутания по лондонским улицам, и переживаний из-за своей любви к Гаю и его гнева она бы просто не выдержала.

Даже когда у Фейт выпадала свободная от дежурства ночь, ее сон постоянно прерывали вой сирен воздушной тревоги, грохот бомб и рушащихся стен. Усталость стала почти материальной, как вещь, которую приходится всюду таскать с собой. Если Фейт выпадало свободных полчаса, она засыпала. Это могло произойти где угодно — на скамейке в парке, пока собачки миссис Чилдерли носились по газонам, на станции «скорой помощи» в ожидании вызова… Она умудрялась заснуть на мгновение, даже стоя в очереди к мяснику («я совсем как лошадь в стойле», писала она Джейку, который был на севере Англии), а если шла в кино, то спала весь сеанс, от хроники перед фильмом до заключительных титров. Фейт достаточно хорошо справлялась со своими обязанностями, но работала, пребывая в состоянии какого-то ступора. У нее постоянно болели все мышцы, а думать было так же мучительно, как если бы она пыталась плавать в желе.

В феврале Фейт получила письмо от Николь.

«Фейт, я беременна. Выгляжу ужасно, и меня все время тошнит».

Налеты продолжались; как все лондонцы, Фейт радовалась плохой погоде и боялась чистого неба и полной луны — «луны бомбардировщиков». Не в состоянии противостоять разрушительному действию долгих, постоянно прерываемых сиреной ночей, дом на Махония-роуд увядал, словно старуха, которая пытается казаться величественной. Ни одного целого окна не осталось; у Фейт уже не было сил заменять разбитые стекла фанерой, так что холодный ветер и снег с дождем беспрепятственно гуляли по комнатам. По дряхлым стенам, словно виноградные лозы, змеились причудливые трещины, лестница рассохлась, и между стеной и ступеньками зияли широкие щели. Потолок в одной из спален осыпался, и дождь, проникая сквозь дыры в черепице, оставлял на полу вязкие кучки сырой штукатурки. Фейт порой казалось, что этот дом олицетворяет собой Лондон 1941 года; его можно было сравнить с изуродованными бомбежками вымершими улицами.

Недостаток продуктов и перебои с водой перестали иметь значение. Важно было только одно — просыпаясь, знать, что твои близкие в безопасности. Поэтому вехами в жизни Фейт стали приезды Руфуса и Ральфа, письма от Николь, Поппи и Джейка, щебетание девушек на станции «скорой помощи» и случайные встречи с Гаем у развалин разбомбленного дома.

Как-то ночью, когда они возвращались из больницы на станцию, Банти вдруг схватила Фейт за руку.

— Полминутки. Мой дом в двух шагах. Заскочу посмотреть, как там маман.

— Разве она не в убежище?

— Она туда не ходит. Говорит, слишком тесно. А подвал у нас наполовину затоплен водой. Так что она прячется под лестницей. Через секунду вернусь.

Банти выскользнула из кабины. Фейт проводила взглядом ее приземистую фигурку, освещенную багровым заревом в небе, потом открыла дверцу и полезла в карман за сигаретами. Этот налет был особенно мощным, и в ночном воздухе плотной завесой стояла кирпичная пыль. Бомба упала, когда Фейт зажигала спичку. Раздался свист, будто кто-то втягивал воздух через гигантскую соломинку для коктейля, сверкнула вспышка огня, сопровождаемая таким грохотом, что Фейт на мгновение отключилась. Открыв глаза, она обнаружила, что лежит в грязи лицом вниз, отброшенная взрывной волной к каменной стене, окружающей чей-то сад. Воздух был похож на густой суп из пыли; в одной руке Фейт по-прежнему была сигарета, в другой — спичка. Она с трудом села и заморгала. Перед глазами у нее плясали разноцветные искры, все звуки — грохот падающих стен, рев бомбардировщиков, крики людей — воспринимались как через вату.

Фейт поднялась на ноги. «Банти!» — подумала она и начала оглядываться в надежде увидеть подругу. Пейзаж изменился до неузнаваемости, дорога и дом стали совершенно иными, чем всего несколько мгновений назад. Фейт вернулась к машине. Вместо окон торчали острые осколки стекол. Она попыталась восстановить в памяти картину, предшествовавшую взрыву. Ей удалось вспомнить, как она сидела в машине и смотрела на Банти, бегущую по тротуару, и она пошла по разбомбленной улице тем же путем, взбираясь на кучи камней, огибая огромную воронку, оставленную снарядом. Фейт звала Банти, но голос ее звучал глухо — густой от пыли воздух не пропускал звуков. На одной стороне улицы бушевал пожар, так ярко, что ей даже не нужно было зажигать фонарь. Затуманенное сознание Фейт отказывалось связывать это зрелище с тем, что она видела всего десять минут назад.

Она углядела обрывок материи под грудой кирпичей и узнала клетчатое пальто, которое было на Банти в эту ночь. Опустившись на колени, Фейт начала руками разгребать завал. Она тут же изодрала пальцы в кровь, но даже не почувствовала боли. Над нею громоздились развалины дома, зазубренные остатки стен, словно изорванные листы бумаги, белели при лунном свете. Фейт отчаянно расшвыривала кирпичи, обломки черепицы, куски ковра и обивки. Казалось, она роет так уже целую вечность, как вдруг кто-то коснулся ее плеча и сказал:

— Оставьте ее, мисс. Здесь небезопасно.

Она стряхнула чужую руку со своего плеча и снова вцепилась в кирпич. «Ботинок Банти», — подумала она, увидев высокий кожаный бот. Банти всегда тщательно следила за своей обувью. Фейт вытерла запыленную, поцарапанную кожу рукавом пальто.

Мужчина снова дотронулся до ее плеча. Подняв взгляд, она увидела его каску и нашивки патрульного.

— Я говорю, вам надо уходить отсюда, мисс. Такая судьба может постичь любого из нас.

Она гневно ответила:

— Я должна достать ее отсюда.

— Это ваша подруга?

Фейт не ответила. Полицейский наклонился, пощупал запястье Банти, торчавшее из-под обломков, и мягко сказал:

— Здесь уже ничего нельзя поделать, дочка. И ведь твоей подруге не хотелось бы, чтобы ты из-за нее пострадала, верно? Вот и спасатели идут. Они ее достанут, обещаю тебе.

Фейт дала ему увести себя от разрушенного здания. Она никак не могла связать в единое целое события, следовавшие одно за другим. Вот она смотрит, как Банти бежит к дому — «Заскочу посмотреть, как там маман. Через секунду вернусь», — и потом падает бомба. Невозможно поверить, что за эти несколько мгновений Банти не стало. Фейт видела смерть и раньше, сотни раз, но до сих пор никто из ее знакомых не умирал. Какая-то женщина сунула ей кружку чая в окровавленные руки, и Фейт уставилась в кружку, наблюдая за тем, как жидкость качается в ее дрожащих пальцах. Она все смотрела на чай, пока мужчины растаскивали обвалившиеся потолочные балки и половицы. И поверила в смерть Банти лишь после того, как увидела, как безжизненно болтаются ее руки и ноги и как страшно закинута назад голова.

После гибели Банти все стало другим. Уверенность в завтрашнем дне покинула Фейт. Она знала теперь, что не может, засыпая, рассчитывать на то, что снова проснется. И не способна предугадать, когда смерть, словно тать в ночи, унесет ее друзей или близких. Ее способность засыпать в любое время в любом месте исчезла. Когда же Фейт засыпала, ей снились кошмары. Хотя она никогда не была суеверной, теперь каждый вечер, уходя из дома и запирая дверь, она бормотала заклинания, и повторяла тот же ритуал утром, страшась хоть на самую малость отступить от той последовательности действий, которая, казалось, хранила ее. Она боялась, что везение, к которому она относилась как к чему-то естественному, ее покинет. Она стала надевать браслет, который Ральф когда-то купил ей в Италии, и когда в одну из ночей забыла его дома, то нисколько не сомневалась, что до рассвета ей не дожить. Когда забрезжила заря, она посмеялась над собой, но страх не ушел окончательно и продолжал сверлить ее душу.

19 марта, в ночь самого тяжелого налета, случилось нечто, что напугало Фейт еще больше. Она сидела на станции «скорой помощи», и тут зазвонил телефон: ее вызывали на выезд. А в следующее мгновение, как показалось Фейт, уже настало утро, и она стояла на крыльце дома на Махония-роуд и открывала ключом замок. Она не имела ни малейшего представления о том, как прошли часы между этими двумя событиями. Все воспоминания о них стерлись. Войдя в дом, Фейт обнаружила на кухонном столе буханку хлеба и нож — значит, ночью она заходила домой перекусить, как иногда делала. Когда вечером этого дня она вернулась на работу, никто ее не расспрашивал, не бросал на нее странных взглядов, поэтому она решила, что предыдущее ее дежурство прошло нормально. Но ее беспокоила зияющая дыра в памяти, которую она, как ни старалась, так и не смогла ничем заполнить.

То же самое повторилось неделю спустя. Снова несколько часов пропали, словно кто-то выстриг их ножницами из ее жизни. Первый провал в памяти Фейт еще могла считать случайностью, временным помрачением, но во второй раз серьезно встревожилась. Ей стало ясно, что она сходит с ума, что у нее что-то не в порядке с головой. Она вспомнила, как один из Квартирантов, который вел себя все более странно даже для Квартиранта, кончил тем, что попал в сумасшедший дом в Базеле. Они с Ральфом однажды навещали его; теперь в самые тяжкие моменты она видела себя в длинной больничной палате с железными решетками на окнах. Фейт понимала, что ей нужно показаться врачу, но боялась. У нее появилась привычка каждые десять минут смотреть на часы, чтобы «зафиксировать» себя во времени и не допустить повторения пугающего провала.

Минден-Холл, куда направили служить Джейка, был громоздким квадратным викторианским особняком, который угрюмо возвышался над негостеприимными северными вересковыми пустошами. Сборные домики из гофрированного железа окружали особняк, выглядывая из травы, словно толстые черные жабы. В них было постоянно холодно, а на лужайках хлюпала дождевая вода. Первый день в Минден-Холле показался Джейку целой неделей, а первая неделя — месяцем. Те полтора года, что он воевал в Испании, были скучными, холодными, сырыми и, приходится признать, совершенно бесплодными, но Минден-Холл и бесконечный шелест бумаг, которые, похоже, судил ему жребий, по части бесплодности перещеголяли бы любую Испанию.

Большинство солдат, живших в одном домике с Джейком, вовсе не тяготились серым небом и отупляюще скучной работой. Но Джейк не просто скучал, он злился и никак не мог принять то, что припасла для него эта война. Он вспоминал слова Линды Форрестер: «Самое невыносимое — это скука». Тогда он отнесся к ним презрительно, усмотрев в них развратность и эгоизм, но теперь, хотя и неохотно, начинал с ней соглашаться.

Когда прошло две недели, он подошел к командиру и попросил перевода на другую службу. Он сказал капитану Кроуфорду, что совершенно задыхается под ворохом бумаг. Но тот напомнил Джейку, что он не прошел медицинской комиссии и что бронхит, перенесенный им в начале 1939 года, нанес его здоровью серьезный ущерб. Джейк клялся, что он в отличной форме, и напомнил капитану Кроуфорду, что он сражался в Интернациональных бригадах. Капитан, не глядя на Джейка, возразил:

— В Испании воевали подозрительные типы, Мальгрейв. И выучки у тебя никакой. Так что рассчитывать тебе не на что, сам понимаешь.

С этим Джейк и ушел.

В тот же вечер, сидя в пабе, он пересказал свой разговор с капитаном сослуживцу, которого звали Крэббе. Крэббе сквозь клубы голубого трубочного дыма посмотрел на него и сказал:

— Понимаешь, Мальгрейв, ты не такой, как все. Не вполне англичанин. Они не могут тебя определить.

— В каком смысле «определить»? — удивился Джейк.

— Классифицировать, мой дорогой друг. Ты ни рыба, ни мясо, и даже не курица. У тебя явно не английские манеры… Ты жил за границей… и воевал за красных. — Крэббе пытался подражать сочному голосу капитана Кроуфорда, но получалось не слишком похоже. — Не нашего ты круга, парень. Подозрительные связи и так далее.

Столкнувшись с бесконечной скукой рутинной работы, Джейк решил не пропускать ни одного из удовольствий, какие мог предложить Минден-Холл. Доступных девиц тут хватало, но стоило им хотя бы намекнуть на долгосрочные отношения — начать приглядываться к украшениям в ювелирной лавке или завести речь о том, как романтично пожениться в военное время, — и Джейк тут же порывал с ними. Набравшись опыта, он стал выбирать себе только таких девушек, которые искали того же, что и он: удовольствия без привязанности, без риска получить душевную травму. Он принимал любой вызов, не отказывался ни от одного пари. Он подкупил одну девицу из обслуживающего персонала, чтобы она стащила в прачечной широченные спортивные шаровары их командующего, и прицепил их на флагшток, где они победно развевались на ветру. Однажды ночью, в стельку пьяный, он залез по водосточной трубе на крышу Минден-Холла и развесил там бумажные гирлянды. Собравшиеся на лужайке внизу зрители подзадоривали его. За этот подвиг он получил хорошую головомойку и растяжение сухожилия, когда сорвался с трубы уже в нескольких ярдах от земли.

И все же, несмотря на завоеванную популярность, Джейк чувствовал себя изгоем, отверженным, человеком, место которого на обочине. Он не подходил этой промозглой серой стране. Он не мог питать сильных чувств к Англии, которая отвела ему настолько несущественную роль в своей битве за выживание. Его роман с Анни теперь казался совсем далеким, неразрывно связанным с нервным предвоенным Парижем, жарой и отчаянием июня 1940 года. Оглядываясь назад, он никак не мог решить, кто же был виноват в их разрыве — Анни, которая недостаточно сильно его любила, или он сам, не нашедший мужества взять на себя ответственность за любимую женщину. Одно только Джейк знал точно: все, чем он дорожил в жизни, рассыпалось в прах — либо само по себе, либо с его помощью. Его интерес к политике умер вместе с республиканской Испанией. Единственным местом на земле, которое он мог назвать домом, был замок Ла-Руйи — и все же вместе с тысячами других беженцев он покинул гибнущую Францию. И больше никогда не увидит Анни — единственную женщину, которую любил.

Все ценное в его жизни было потеряно навсегда во время того отчаянного бегства из Европы. На берег этого острова он ступил лишенный и пожитков, и убеждений. Его семье чудом удалось выжить. И хотя родным Джейк писал крайне нерегулярно и виделся с ними нечасто, а их любовь и поддержку принимал как что-то само собой разумеющееся, он знал, что если за душой у него и осталось что-то, то это привязанность к семье. Ральф никогда не скрывал своего презрения к понятиям «родина», «патриотизм», «политика». Теперь Джейк начинал понимать, как много общего у него с отцом.

Блеск зимнего солнца в стеклах старинных наборных окон Комптон-Деверола, клубы тумана на лужайке перед домом приводили Николь в восторг. Все это было так упоительно необычно, так волшебно, так диковинно. В ясные дни она уходила гулять в буковые рощи, когда шел дождь — исследовала дом и, выбираясь с паутиной на волосах из десятилетиями закрытых комнат, прижимала к груди новые находки. Юная, прелестная и обаятельная, она постоянно получала приглашения от знатных семейств со всей округи. В свою очередь и сама Николь созывала гостей в Комптон-Деверол. Зимой, когда все пали духом из-за плохих известий с войны и нормирования продуктов, вечера, которые устраивала юная миссис Кемп, стали огоньками тепла в океане мрака. Несмотря на кризис, Лаура Кемп готовила вкуснейшие блюда, а Николь развлекала гостей играми в шарады и другими забавами из арсенала Ральфа, никому, кроме Мальгрейвов, естественно, неизвестных. Лаура, которая предпочитала копаться в саду, с радостью признала Николь главной хозяйкой и доверила ей принимать гостей.

Поскольку при доме была ферма с поросятами, курами и индейками, а Лаура возделывала большой огород, Кемпы не голодали. Каждый уик-энд из Лондона в Уилтшир приезжали люди, привлеченные перспективой хорошо поесть и отоспаться, — друзья Дэвида и Николь, с которыми она познакомилась во время выступлений на Би-би-си. В комнатах, давно уже не используемых, с мебели были сняты чехлы, полы натерты до блеска, кровати застелены чистым бельем. Праздничный обеденный сервиз, долгое время лежавший без дела, теперь, чисто вымытый, красовался в буфете. В один из таких уик-эндов за огромным старинным дубовым столом собрались сразу тридцать человек.

Николь унаследовала от отца талант легко заводить друзей. Она могла разговориться с первым встречным в очереди или на автобусной остановке, и незнакомцы моментально становились знакомыми, а затем, в считанные дни, — близкими друзьями. Военная база Солсбери-Плейн располагалась неподалеку, и среди гостей Комптон-Деверола было много военных. В древних каменных стенах, обшитых дубовыми панелями, звучало с полдесятка разных наречий, французские, голландские и бельгийские летчики ели блюда, приготовленные Лаурой Кемп, и танцевали с ее прелестной невесткой. Когда Николь поздоровалась с одним поляком на его родном языке — польскому она когда-то научилась у Жени, — он встал на колени и поцеловал подол ее платья.

В середине января Дэвиду пришлось вернуться в Лондон. Николь догадалась, что беременна, только спустя еще месяц. Ее ужасно тошнило, но поначалу она просто думала, что съела что-то несвежее, и только Лаура, у которой были свои подозрения на этот счет, уговорила ее обратиться к врачу. Когда выяснилось, что она ждет ребенка, Николь не поверила. Теоретически она знала, что когда люди женятся, у них обычно появляются дети, но ей и в голову не могло прийти, что это случится с ней. В письме она сообщила Дэвиду приятную новость, но свои сомнения оставила при себе.

В хорошие дни тошнота у нее проходила к полудню. В плохие она почти ничего не ела и то и дело исчезала в туалете. Когда становилось совсем уж тяжко, бродила по дому в сопровождении верной Минни и пыталась сосчитать окна. Всякий раз у нее получалось другое число. Лаура уговаривала ее отдохнуть, но Николь терпеть не могла отдыхать. Она любила людей, компанию, приключения. Она любила скакать на лошади с Тьери Дюкеном, французским летчиком, и прекратила эти прогулки только после того, как врач пригрозил ей, что если она не перестанет ездить верхом, то потеряет ребенка. Хуже всего было то, что она не могла петь: ей не хватало дыхания. Зато танцевать она обожала по-прежнему, и под звуки древнего граммофона танцевала в парадной зале танго и фокстроты, а потускневшие гербы и эмблемы Кемпов взирали на нее с потолка. Кто-то из гостей принес ей новые пластинки в дополнение к тем, уже заезженным, которые были у Дэвида. Канадский летчик научил Николь танцевать джайв,[34] а с Тьери она порхала по всей зале в вальсе.

После очередного налета в доме на Махония-роуд перестал работать водопровод. Зато стены были такими сырыми, что с них капало, и, прикасаясь к ним, Фейт не могла отделаться от мысли, что, когда она уберет руку, ладонь будет запачкана кровью. По ночам дом скрипел и стонал; казалось, он получил глубокую смертельную рану и постепенно угасает. Фейт кочевала из одной комнаты в другую, ночуя там, где в этот момент теплее и суше. Сквозь дырки в потолке и черепице были видны звезды — белые бисеринки на темно-синем небе. В морозы Фейт собирала остатки оконных рам и обломки перил и жгла их в камине. Дымоход был поврежден, но дым быстро улетучивался из комнаты сквозь лишенные стекол окна. Когда отключали электричество и газ, Фейт зажигала свечи и ела консервы прямо из банок. Все это ее мало волновало, она привыкла жить без удобств. Гораздо страшнее было другое.

Ее пугали продолжающие возникать провалы в памяти. Иногда они не повторялись неделю или больше — а потом вдруг час или два пропадали бесследно. Поскольку никто не утверждал обратного, Фейт приходилось считать, что в это время она водила машину, грузила раненых и отвозила их в больницу, как делала это всегда. Она никому не рассказывала об этих провалах, боясь, что ее выгонят с работы, но в публичной библиотеке набрала учебников по медицине и прочла об опухолях мозга и раздвоении личности. Вспоминая историю доктора Джекиля и мистера Хайда,[35] она с ужасом думала, насколько отличается от нее другая, неизвестная ей Фейт.

Страх, что она сходит с ума, затмил все прочие страхи. Фейт больше не морщилась, заслышав в небе гул вражеских самолетов, у нее не сосало под ложечкой, когда вдали раздавался грохот первых разрывов. Она снискала репутацию бесстрашной, даже отчаянной девушки, и никто не знал, что, входя в грозящее рухнуть здание, чтобы подержать фонарь врачу, склонившемуся над раненым ребенком, или несясь на полной скорости к месту взрыва в алом зареве сыплющихся с неба зажигательных бомб, Фейт не боится за свою жизнь, но мучается от страха, что ее мозг медленно разрушается.

В ночь на 19 апреля был сильный налет. От разрывов бомб сотрясалась земля. В Попларе, где было много пострадавших, Фейт вдруг поймала себя на том, что испытывает странное возбуждение: шум и яркие краски пламени на мгновение освободили от страха. Она вышла из машины и остановилась, оглядываясь по сторонам. Дома по одной стороне улицы были разрушены все до единого. На развалинах копошились люди: одни выбирались из-под завалов, радуясь тому, что остались в живых, другие отчаянно карабкались по обломкам, пытаясь отыскать засыпанных кирпичами родных. Врачи и медсестры перевязывали раненых, спасатели растаскивали балки и доски, пожарные поливали из брандспойтов очаги огня. Кожа у всех была терракотово-красной от кирпичной пыли.

Один из врачей взмахом руки попросил Фейт подойти. Она направилась к нему, и тут ей что-то заорал патрульный. Она отмахнулась и продолжила обходить по краю большую воронку. Подойдя ближе, она узнала Гая, и тут патрульный ухватил ее за руку.

— Ты что, рехнулась? Я же тебе кричу! В этой воронке — неразорвавшаяся бомба!

Фейт оглянулась на воронку и подумала, что было бы хорошо, если бы бомба взорвалась, когда она проходила по краю. Верная, мгновенная, внезапная смерть. Но Гай смотрел на нее, и она заставила себя ответить:

— Извините. Я вас не услышала.

Она повернулась к Гаю. Он склонился над маленьким мальчиком, которого придавило рухнувшими стропилами.

— Несколько ребер сломано и нога сильно повреждена, — сказал Гай и взглянул на нее. — Ты как сама, Фейт?

— Все нормально, — ответила она. — Совершенно нормально.

Она смотрела, как он работает. Точные, осторожные движения его рук успокаивали ее. Через некоторое время один из спасателей крикнул:

— Мы его освободили!

Фейт со своей новой напарницей Салли уложили мальчика на носилки и погрузили в машину. На обратном пути из больницы Салли вдруг сказала:

— Умру, если не пописаю. Останови на минутку, я спрячусь вон за тем заборчиком.

Фейт потянула на себя ручной тормоз. В голове у нее прозвучал голос Банти: «Полминутки. Мой дом в двух шагах. Заскочу посмотреть, как там маман». Она не могла просто сидеть и ждать, когда Салли вернется. Фейт вылезла из машины и побрела к брошенным развалинам домов.

Стулья и столы, покрытые густой коричневой грязью, стояли в комнатах без потолков или стен. Кровать, застеленная драным одеялом, провалилась со второго этажа в гостиную и теперь стояла посреди россыпи раскрывшихся книг, разбитых полок и осколков посуды. Услышав шорох, Фейт отдернула дырявую портьеру и увидела пожилую женщину, сгорбившуюся над печкой. Единственная свечка на шатком столе освещала комнату с тремя стенами. Фейт смотрела на женщину, и ей казалось, что она видит привидение, созданное ее ослабевшим разумом.

Но тут женщина повернулась к ней и, что-то помешивая в кастрюле, сказала:

— Я готовлю ужин для своих мальчиков.

Фейт сообразила, что они стоят внутри разгромленной кухни. Мойка висела косо, полки были завалены смятыми жестянками и промокшими бумажными пакетами. На полу, превратившемся в мозаику из битых плиток, блестели лужицы.

Старуха была в замызганном пальто, надетом поверх нескольких грязных кофт. Она поманила Фейт пальцем:

— Не хочешь попробовать моего супчика?

Ступая между обломками черепицы и кусками штукатурки, Фейт подошла ближе. Угля в печи не было. Деревянная ложка, которой старуха мешала в кастрюле, двигалась медленно, словно с усилием. Фейт прошептала:

— Давайте я отвезу вас туда, где о вас позаботятся.

Но старуха ее не слушала:

— У меня есть отличный суп, дорогая. Чудный, горячий супчик.

Фейт поглядела вниз и увидела, что кастрюля набита мусором, и деревянная ложка размешивает битый кирпич. Она посмотрела на старуху, потом снова на кастрюлю и, спотыкаясь, вышла из этого дома.

На следующий день Фейт задремала за кухонным столом, и тут ее разбудил настойчивый стук в дверь. Сначала она надеялась, что он прекратится и ей удастся снова заснуть. Но стук все не утихал, и она, шатаясь, пошла открывать.

— Гай? — она протерла глаза.

— Можно мне войти?

Фейт сделала приглашающий жест. Войдя в гостиную, Гай остановился и огляделся. Он явно был потрясен.

— И ты здесь живешь?

Внезапно Фейт увидела свое жилище его глазами: окна без стекол, потрескавшаяся штукатурка, оборванные карнизы. Темные пятна на ковре под протекающим потолком, гнездо из одеял, которое Фейт соорудила себе на диване.

— Иногда я сплю здесь, а иногда — в других комнатах. Все зависит от того, с какой стороны ветер. — Заметив выражение его лица, она принялась оправдываться: — Здесь не так уж и плохо, Гай. В Ла-Руйи, если ты помнишь, тоже штукатурка со стен сыпалась. Я к этому привыкла.

— В Ла-Руйи было тепло. И там ты не была одна.

— Джейк время от времени приезжает в увольнение. И Руфус тоже. — Она пошла на кухню и сполоснула чашки. — Чаю, Гай?

— Не откажусь. — Гай присел к столу.

Фейт налила в чайник воды и поставила его на плиту. За спиной у нее Гай проговорил:

— Вообще-то, я пришел попросить у тебя прощения.

Фейт повернулась к нему.

— Прощения? За что?

— За то, что был плохим другом, — просто сказал он.

Слезы обожгли ей глаза. Фейт могла снести пренебрежение или даже холодность, но доброта в эти ужасные дни заставила ее расплакаться. Она отвернулась, чтобы он не мог разглядеть ее лица, и занялась посудой. А Гай тем временем говорил:

— Я никогда не забывал, сколько добра сделала для меня ваша семья. Я помню, как Ральф подобрал меня на шоссе, а Поппи пригласила остаться на обед. И как ты устроила мне постель в сарае. Сколько тебе тогда было, Фейт? Десять?

— Одиннадцать, — прошептала она.

— Я был совершенно растерян — ни денег, ни друзей, — и вы, все вы, меня спасли. А потом вы разрешили мне приезжать к вам летом. Знаешь, Фейт, я ведь каждый год только и ждал, когда наступит лето и я снова увижу вас. Я даже считал дни. Это было для меня лучшее время в году. И вдруг до меня дошло, что с тех пор, как вы переехали в Англию, я не… — Он резко оборвал фразу: Фейт не удалось скрыть подрагивание плеч. — Фейт, что с тобой?

Она всхлипнула.

— Ах, Гай, я так тоскую по всему этому! По Франции. По Ла-Руйи и по Жене — что теперь с ней?

Он обнял ее. На мгновение Фейт прикрыла глаза, наслаждаясь теплом и надежностью его объятий.

— Женя не пропадет. Такие, как она, в огне не горят, в воде не тонут, — сказал Гай, однако в его голосе не было уверенности.

— Чайник вскипел. — Фейт выскользнула из его рук и принялась неаккуратно и неумело заваривать чай.

— Но тебя мучает что-то еще, да?

Она покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Гай с горечью проговорил:

— Я сам виноват. Я тебя обидел своим пренебрежением. Неудивительно, что ты не хочешь мне открыться.

Рука, в которой Фейт держала чайник, предательски задрожала, и чай пролился на стол. Она прошептала:

— Ты тут ни при чем, Гай. Этого я не могу рассказать никому.

— Что ты не можешь рассказать?

Она зажмурилась.

— Это слишком ужасно.

Он резонно возразил:

— Выговориться всегда полезно. Нет ничего настолько ужасного, чтобы это не помогало.

— Но тут слова не помогут.

Гай взял руку Фейт в свои теплые ладони и ласково сказал:

— Знаю, что в последние месяцы я был слишком занят, был резок с тобой и ревновал — да, я признаю, что, когда увидел тебя с Руфусом, я приревновал и поэтому так отвратительно себя вел, видимо, я привык считать тебя своим личным другом и разозлился, увидев тебя с другим. — Фейт слабо улыбнулась. — Позволь мне загладить свою вину, — сказал он. — Разреши мне тебе помочь.

Она посмотрела на него, сомневаясь, можно ли ему открыться, и у нее невольно вырвалось:

— Гай, мне кажется, я схожу с ума.

Он не стал смеяться или говорить ей, чтобы она не болтала ерунды.

— Расскажи мне, почему ты так думаешь.

Наступило долгое молчание. Она отодвинулась от него и, обхватив себя за плечи, уставилась в окно. На ветках зацветающих деревьев пели птицы. Фейт собралась с мужеством.

— Я забываю некоторые вещи.

Гай помолчал немного, потом сказал:

— Не имена людей или что-то в этом роде, я правильно понимаю? Ты хочешь сказать, что у тебя начисто отшибает память о том, что произошло за час, скажем, или даже за целый день…

— Нет, не за день — такого еще не было, — быстро сказала она. — Мне показалось, что это проходит, что стало лучше, но на следующую ночь я куда-то потеряла целых шесть часов. — Она помнила старуху, стряпавшую суп из кирпичей, и помнила, как утром открыла дверь своего дома. В промежутке не было ничего.

— Я прочла несколько книг в библиотеке, — дрожащим голосом продолжала она. — У меня что-то не то с головой, да, Гай?

— Мой тебе совет, Фейт, никогда не читай книг по медицине. Когда я учился, я находил у себя все болезни, какие только были описаны в учебнике. Желтую лихорадку, малярию, туберкулез… — Он улыбнулся. — Фейт, ты не сходишь с ума. Ты просто очень, очень устала и вымоталась. Провалы в памяти бывают тогда, когда человек слишком перенапрягается. Это не такая уж редкость. Мозг просто не выдерживает перегрузки и отключается. Это защитный механизм. Очень разумно устроено, если вдуматься.

Фейт хотелось ему поверить.

— Но ведь ты, Гай, ты тоже устаешь. У тебя бывают провалы?

— Я много пью и очень много курю. И часто выхожу из себя. Еще меня мучают кошмары, чудовищные кошмары про Оливера. Наверное, мы все предпочитаем думать, что в чрезвычайных обстоятельствах проявим все лучшее, на что способны. Но это необязательно так. Хотя, Элеонора… она великолепно справляется. В критической ситуации ее мозг работает как часы.

Фейт посмотрела на него серьезно.

— Ты правда считаешь, что я не больна и не схожу с ума?

— Ты не больна и не сходишь с ума, — твердо сказал он. — Ты просто устала, и если отдохнешь недельку-другую, я уверен, больше эти провалы не повторятся.

Фейт почувствовала невероятное облегчение.

— Ох, Гай, ты себе даже не представляешь, как я переживала!

Он посмотрел на нее.

— Тебе полагается отпуск?

— Пара недель. Я хочу поехать в Норфолк, проведать маму — папа говорит, что у нее все хорошо, но я не уверена…

В последних письмах Поппи проскальзывали какие-то насторожившие Фейт нотки. Она не могла понять, что именно ей не понравилось, но все равно забеспокоилась.

— Тогда продержись до отпуска и уезжай, как только появится такая возможность. А пока… — он обвел взглядом кухню, — Фейт, ты не можешь тут больше оставаться.

— Мне нравится здесь, Гай, — быстро сказала она. Махония-роуд за последние месяцы стала для нее родным домом. — Я люблю этот дом. Все эти щели меня не смущают, тем более что уже почти лето, так что я не замерзну.

Гай с сомнением посмотрел на нее:

— Ну, как знаешь. Но я настаиваю, чтобы ты пришла к нам на обед в следующую субботу. Элеонора любит, когда в субботу кто-нибудь приходит на обед, и будет очень рада тебя видеть. Ты ведь придешь, Фейт?

В конце мая Фейт наконец получила неделю отпуска. Гай зашел к ней на Махония-роуд, чтобы проводить на поезд и помочь донести вещи.

— Я еще не уложилась.

Гай посмотрел на часы.

— Тогда поторопись. Ты ведь наверняка просто побросаешь вещи в сумку, как у вас это принято. Видел я, как Мальгрейвы собираются.

— Я исправилась, — надменно сказала Фейт. — Я свои вещи даже глажу.

— Провалы еще были?

— Ни одного.

После того разговора с Гаем они ее действительно больше не мучили. Похоже, поделившись своей проблемой, она избавилась от нее.

— Пойдем, — Гай взял ее за руку и тут же нахмурился. — До чего ты себя довела? Кожа да кости.

Фейт вырвалась и, поднимаясь по лестнице, бросила через плечо:

— Не стоит обо мне беспокоиться, Гай.

У себя в комнате она наскоро побросала в сумку смятые платья, слушая, как он кричит снизу:

— А кто еще о тебе побеспокоится? Николь? Джейк? Ральф?

— Я сама о себе позабочусь.

— Разумеется. Ты всегда была самой здравомыслящей из Мальгрейвов. Наверное, это ты от Поппи унаследовала.

Сбегая по ступенькам вниз с сумкой в руке, Фейт отрывисто бросила:

— Да уж не от Ральфа!

Она рывком распахнула дверь, и они вышли под моросящий дождик.

Гай раскрыл зонтик, и они укрылись под ним. Увидев, как автобус скрывается за углом, они решили дойти до следующей остановки пешком. Огибая огромную лужу, образовавшуюся на разбитом бомбежками тротуаре, Гай спросил:

— А что, ты беспокоишься о Ральфе?

Фейт вздохнула.

— Знаешь, папа сейчас часто приезжает в Лондон. Он обожает налеты. Раньше он всегда считал, что в Англии слишком скучно, теперь, разумеется, так уже не скажешь. Нет, я не против. Я не против, пусть приезжает ко мне, разве что посуды придется мыть больше. Просто я боюсь, что он связался с очень глупыми людьми.

Гай взглянул на нее.

— Среди Квартирантов тоже были довольно глупые люди.

— Я знаю. Но эти глупы по-другому. Они его провоцируют, Гай, и… Ну, я не знаю…

Были вещи, которые Фейт не хотела обсуждать даже с Гаем. Она не могла рассказать ему, например, о том, что в поведении Ральфа чувствует отчаяние, даже муку, видеть которую было невыносимо. Она знала, что лондонские приятели Ральфа не любят его так, как любили Квартиранты. Бруно Гейдж и его приятели рассматривали Ральфа как некую эдвардианскую диковину, забаву в это скудное на развлечения время.

Дождь барабанил по туго натянутой ткани зонта. Гай спросил:

— А Николь? И Джейк? Как они?

— Джейк скучает. У Николь все хорошо.

— Она, кажется, ждет ребенка?

— В сентябре. Говорит, сейчас еще ничего не заметно.

— Так бывает у некоторых женщин. Хороший мышечный тонус.

Фейт взяла его под руку.

— Милый Гай, — сказала она. — Как я рада, что мы снова друзья.

Гай боялся, что служба «скорой помощи» не выдержит напряжения, навязанного налетами, врачи и медсестры один за другим выйдут из строя и не смогут работать, а раненые, брошенные в больничных коридорах и приемных покоях, будут стонать и напрасно взывать о помощи. Он спрашивал себя, долго ли может человек продержаться без хотя бы трех-четырех часов непрерывного сна? Долго ли можно смотреть на залитые кровью и усыпанные осколками стекла мостовые, не испытывая приступа тошноты? Зато, с мрачной насмешкой думал Гай, можно утешаться тем, что самолеты «люфтваффе» избавят Лондон от трущоб — сам он считал, что это давно пора сделать.

Чтобы выжить в такой ситуации, существовал единственный способ — отсечь все эмоции, запретить себе сопереживать тем, за чью жизнь он был в ответе. Гай не мог позволить себе жалеть своих пациентов — он только делал разрезы, накладывал швы и с холодной объективностью решал, на какие тела стоит тратить усилия, а какие уже не подлежат ремонту. Иногда Гай боялся, что эта принудительная отчужденность проникнет в остальную часть его профессиональной жизни, и, видя женщин, чьи сыновья погибли в море, или стариков, потерявших своих жен при налете, он ничего не почувствует и будет выписывать успокоительное, думая лишь о теле, безразличный к душе.

Способность испытывать сильные чувства сохранилась в нем только по отношению к одному существу. К Оливеру. Элеонора отвезла ребенка к бабушке в сентябре, но Гай смог в первый раз выбраться в Дербишир только в конце ноября. Оливеру вскоре должен был исполниться год, он лепетал свои первые слова и был почти готов сделать первые неуклюжие шаги. Увидев после трехмесячной разлуки своего златокудрого, синеглазого сына, Гай испытал такой ошеломляющий прилив любви, что с трудом сдержал слезы. Здоровый и красивый Оливер пробудил в нем невыносимые воспоминания обо всех мертвых и раненых детях, которых он вытащил из-под обломков. Тут же, не сходя с места, Гай поклялся себе, что Оливер никогда не будет страдать, что он защитит его от всех ужасов жизни. Его сына всегда будут любить, ничто не будет ему угрожать, и он ни в чем не будет нуждаться.

Гай пробыл в Дербишире три дня. Он брал Оливера к реке, посмотреть на лед, сковавший Дав у берега, и носил на закорках на самый верх Торп-Клауд. После этого он приезжал в Дербишир еще дважды, оба раза с Элеонорой. И каждый раз, когда ему приходилось расставаться с Оливером, Гай был вынужден признать, что Элеонора намного легче переносит разлуку с сыном, чем он. На самом деле она даже расцвела, как только с нее спал груз ответственности за маленького ребенка. Работа в Женской добровольной службе поглощала большую часть ее времени; оставшуюся отнимало ведение хозяйства.

Его согласие покинуть Мальт-стрит служило подтверждением поговорки о том, что капля камень точит. Элеонора долго обрабатывала его, и Гай наконец сдался. Она организовала переезд из дома, в котором Гай жил с самого рождения, так уверенно, бодро и эффективно, как делала любое дело. В доме на Холланд-сквер она наслаждалась просторными, изящно обставленными комнатами, знакомыми с детства красивыми вещами. Когда Гай однажды признался в том, что его мучает ностальгия по старому дому на Мальт-стрит, Элеонора холодно посмотрела на него и сказала:

— Не говори глупости, Гай, здесь нам намного удобнее. У тебя есть свой кабинет, а для меня такое облегчение, что не нужно больше мучиться на той ужасной кухне.

В целом в совместной жизни с отцом Элеоноры не было ничего плохого: Гай любил старика, и хотя они часто спорили, их отношения оставались дружескими. Но все же он чувствовал, что с этим переездом они что-то утратили. Брак оказался не совсем тем, что он ожидал. Элеонора однозначно дала понять, что не хочет больше детей, и Гай видел, что, уступая этому и другим ее желаниям — оставить Оливера в Дербишире, перебраться с Мальт-стрит на Холланд-сквер, — он сам содействовал разрушению собственных идеалов. Гай сказал себе, что романтические грезы — чепуха, что надо ценить дружбу и практическую поддержку, которую ему давала Элеонора, что многие в браке не имеют и этого и что пламенная страсть, которую он некогда искал, была всего лишь плодом воображения очень молодого и довольно наивного мужчины. За прошедшее время его чувства к жене несколько поостыли, но он решил, что это к лучшему. Достаточно того, что Элеонора его помощница и мать его ребенка. Она обладала такой внутренней силой, что Гай мог о ней не беспокоиться; если бы он волновался за нее, это бы ослабило его, а он сейчас не мог позволить себе слабость.

Посадив Фейт на поезд на станции Ливерпул-стрит, Гай испытал боль утраты. Это чувство было подобно печали, которую он испытывал всякий раз, когда думал об Оливере. Но теперь перед ним стоял образ Фейт: ее ноги без чулок, в сандалиях, шлепают по лужам, растрепанные ветром светлые волосы падают на глаза. Он запомнил и прохладное прикосновение ее щеки во время прощального поцелуя. Ее хрупкость и бледность беспокоили его. Ему представилось, что он увозит ее подальше от поля битвы, которым стал Лондон, — в сельскую глушь, а может, к морю. Он вообразил себя рядом с ней на пустынном берегу и внезапно ощутил словно резкий удар хлыста — он вспомнил Элеонору, Холланд-сквер, свой брак. На какое-то мгновение он обо всем этом забыл.

Гай поднял воротник и торопливо пошел назад по оживленным улицам.

Глава седьмая

Херонсмид в конце мая сиял серебром и золотом, отблесками болотистой низины и близкого моря, Поппи весь день работала в саду. Она подвязывала кусты малины, когда услышала, как кто-то открывает калитку.

Поппи подняла голову и увидела дочь.

— Фейт, — выдохнула она. Ей хотелось заплакать, но она сморгнула слезы, чтобы Фейт не заметила, и протянула руки навстречу дочери. — Фейт, какая радость. Почему же ты мне не сообщила, что приедешь?

— Я до вчерашнего дня сама не знала, отпустят меня или нет, так что не успела написать.

— Ты надолго?

— На неделю.

Поппи слегка отстранила дочь и оглядела ее с ног до головы. Она подумала, что в свои двадцать лет Фейт еще не вполне избавилась от подростковой неуклюжести и угловатости, но вид у нее не по возрасту изможденный, а под глазами темные круги.

— Родная, как же ты исхудала!

— Я здорова, ма. Просто очень устала.

Они пошли в дом. Наливая в чайник воду, Поппи услышала вопрос Фейт:

— А где отец?

Она в недоумении уставилась на дочь.

— В Лондоне. Я думала, он живет у тебя.

— Я его не видела уже очень давно. Наверное, он у Бруно Гейджа.

Поппи поставила на стол чашки и блюдца.

— Тебе без него одиноко? — озабоченно спросила Фейт.

Впечатление было такое, что Поппи за это время разучилась улыбаться. Уголки ее губ дернулись в искусственной улыбке, которая скорее напоминала гримасу. Впрочем, она ответила честно:

— Без него здесь гораздо спокойнее. Ральф считает Херонсмид скучной дырой, но я его полюбила. Здесь замечательная почва. Прежде, где бы мы ни странствовали, у меня в садах были только камни да пыль. А тут я бросаю семена и чуть ли не на следующий день вижу всходы. — Поппи поглядела в окно, туда, где лежали поля и на соленых болотах покачивался камыш. — Плохо только, что до моря не добраться, — добавила она. — Из-за колючей проволоки. Мне иногда снится, Фейт, что я бегу босиком по песчаному пляжу.

Конечно, Поппи не сказала Фейт всего. Есть вещи, которые с дочерьми не обсуждают. Не могла же она, например, признаться, что подозревает, что Ральф завел любовницу.

Приехав в Херонсмид год назад, Поппи здесь быстро освоилась. Все, что Ральфу было ненавистно, ей нравилось. Однообразие и уединенность были для нее как лекарство. Она осознала, что у нее пропала всякая тяга к странствиям и исчезла страсть к приключениям. Похоже, последнее ужасное путешествие из Франции в Англию окончательно лишило Поппи остатков юношеской неугомонности. Она полюбила просторное небо Норфолка, бурлящие топи болот, неизменность пейзажа. Она полюбила маленький домик, облицованный твердым камнем, и сад, обнесенный высокой стеной, которая защищала растения от северного ветра: он напоминал ей сад в Ла-Руйи. Переезд в Англию Ральф воспринимал как поражение; для Поппи это было возвращение домой.

Деревенские жители, замкнутые и недалекие, поначалу глядели на Мальгрейвов с подозрением. Поппи догадывалась, о чем шепчутся люди за тюлевыми занавесками, которые отдергивались, когда они с Ральфом проходили мимо. Одежда Ральфа, подозрительно чужеземная; его привычка распевать во все горло в ванной при открытом окне, причем не на английском языке (в основном на французском и итальянском, но для жителей деревни все иностранные языки были одинаково отвратительны); непринужденность, с которой он ругался, и тоже на нескольких языках, — все это отнюдь не способствовало радушному приему. В сентябре сорокового, когда все жили в страхе перед вторжением вражеских войск, к Мальгрейвам заявился полисмен. Его привели, как сразу сообразила Поппи, злобные сплетни; она рассеяла опасения офицера с помощью чая и того чисто английского обаяния, которым еще умела, если в том возникала необходимость, пользоваться. Полицейский ушел, и с тех пор Мальгрейвам больше не докучали.

Ральф не особо стремился завязывать знакомства в деревне — наоборот, всячески этого избегал, — зато Поппи в последнее время старалась завести друзей. Она взяла себе за правило останавливаться и беседовать с прохожими и даже вступила в «Женский институт».[36] Один раз она сходила в церковь, но это вызвало такой град насмешек со стороны Ральфа, что на второе посещение она уже не отважилась. Теперь Поппи осознала, как несчастлива была в последние несколько лет, и поняла, что после того как умер ее младенец, ей надо было вернуться на родину. Поппи частенько думала, что была бы даже счастлива, если бы не война и если бы не Ральф.

От войны Поппи тошнило. Она никогда не слушала сводок и старалась не читать заголовки в газетах. Ей было невыносимо думать о том, что сейчас творится во Франции, Италии или Греции. Во всех этих странах у нее были друзья. Убегая из Франции в 1940 году, она узнала, что такое страх. Самым ярким и самым жутким воспоминанием этого бегства был ужас, охвативший ее при мысли, что они будут вынуждены бросить Джейка. И сейчас, когда она слышала далекий гул самолетов, несущих бомбы прибрежным городам Норфолка, этот ужас снова к ней возвращался. Когда немецкие самолеты проносились над домом, Ральф выбегал в сад и грозил им кулаком, но Поппи, дрожа от страха, забивалась в самый дальний угол. Она благодарила Бога, что Джейка не взяли в действующую армию, а Николь так удачно вышла замуж. Она беспокоилась за Фейт, живущую в Лондоне, но меньше, чем беспокоилась бы за Николь или Джейка при тех же обстоятельствах. Фейт всегда была здравомыслящей девочкой.

Когда Ральф в первый раз отправился в Лондон, Поппи вздохнула с облегчением. Она уже стала бояться дня, когда Ральф скажет ей, что пора собирать вещи и уезжать из Херонсмида. Конечно, Поппи скучала по Ральфу, и без него дом представлялся ей пугающе тихим, однако она надеялась, что он до некоторой степени возвратит себе душевное равновесие, что Лондон обеспечит ему именно то общество, в котором Ральф так нуждается, и он будет возвращаться к ней хотя бы на время умиротворенным. Но краткие визиты в столицу делали его только еще неугомоннее. Каждая следующая поездка была длиннее, чем предыдущая, а перерывы между ними, когда Ральф жил в Херон-смиде, становились все короче. Во время своих приездов домой он бывал раздражительным и у него постоянно менялось настроение. Казалось, он не знает, чем заполнить дни. Он всегда ненавидел бывать один, а тут вдруг завел привычку по вечерам подолгу гулять в одиночестве. И впервые, с тех пор как они с Поппи познакомились, он не строил грандиозных планов, как бы семье Мальгрейвов разбогатеть.

В марте Ральф предложил Поппи перебраться в Лондон. «Можно поселиться в доме у Фейт, — сказал он: — поскольку Джейк там больше не живет, свободных комнат полно». Поппи ответила отказом. Ей казалось, что это сумасшествие — взять и прямо сейчас переехать в Лондон, а кроме того, ей было хорошо в Херонсмиде. К ее изумлению, Ральф не стал настаивать. Он только пожал плечами, сказал: «Как хочешь», — и отправился на очередную прогулку. Тогда Поппи еще не понимала, какие последствия вызовет ее отказ уехать из Херонсмида.

Поппи списывала угрюмость и раздражительность Ральфа на то, что он вынужден жить в ненавистной ему стране. До тех пор пока месяц назад не нашла эту записку. В тот день внезапно полил сильный дождь. Поппи кинулась спасать сохнущее на веревке белье и схватила первое попавшееся под руку пальто. Это оказалось старое черное пальто Ральфа. Выбегая в сад, она непроизвольно сунула руки в карманы и нащупала смятый клочок бумаги. Поппи развернула его, ожидая увидеть… ну, например, рецепт. Или театральный билет. Но уж никак не любовную записку.

Она помнила, как стояла в саду, и дождь размывал синие буквы. Через пару минут уже нельзя было прочесть ни слова. Но каждое из них она запомнила навсегда.

«Милый Ральф — ты еще по мне не соскучился?

Л.»

Первой ее мыслью было — как все это банально. Любовная записка в кармане пальто. Как заурядно. И это Ральф, который гордился своей оригинальностью!.. Потом, когда душевная боль начала нарастать, она попыталась убедить себя в том, что ошибается. Что это записка от приятеля. Что в ней нет ничего компрометирующего. Но ей это не удалось. «Милый Ральф — ты еще по мне не соскучился? Л.». Сколько надменности, подумалось ей, в этих восьми словах, сколько самонадеянности. Теперь Поппи взглянула на поведение Ральфа по-новому и увидела: то, что она принимала за недовольство окружением, в котором ему приходится жить, на самом деле было нетерпением влюбленного. Ненавидя себя за то, что делает это, и Ральфа — за то, что он вынуждает ее это делать, Поппи как-то раз проследила за ним во время его вечерней прогулки. Он направился к телефонной будке на другом конце деревни. Он разговаривал больше часа. И Поппи догадалась, с кем он говорил, — с Л.

У Ральфа и в прошлом бывали романы, всегда с кем-нибудь из Квартиранток. В первый раз это случилось после рождения Николь, когда Поппи болела и у них совсем не было денег. Потом, в тридцать седьмом, когда они уехали из Испании, была Луиза. Поппи смогла припомнить еще пару случаев. Эти романы длились самое большее пару недель, пока Поппи не отправляла девицу паковать вещи, а Ральф не начинал умолять ее о прощении. Она прощала его, потому что понимала: эти женщины ничего не значат для Ральфа и они нужны ему, только чтобы поддерживать его самолюбие в трудные времена.

Но теперь все было иначе. На сей раз он влюбился. Это было ясно видно по его отрешенности, по тому, как он не находил себе места в разлуке с этой неизвестной Л. Постоянные перепады в его настроении, от эйфории до черного отчаяния, говорили о том же.

И на этот раз Поппи страдала. Посмотрев в зеркало, она убедилась, что выглядит на все свои сорок два года, и с горечью подумала, что еще несколько лет назад перешла границу среднего возраста. Ее золотистые волосы уже припорошены серебром, а годы жизни под южным солнцем не лучшим образом отразились на нежной коже англичанки. Когда тебе сорок два, в этом мало приятного. Она быстро устает, и у нее часто болит голова. Ее организм уже никогда полностью не оправится от последних преждевременных родов. Дети разъехались, и остается лишь тосковать по ним, вспоминая те теплые солнечные дни, когда они были еще совсем крошками. Поппи представила себе Л. — молодую, красивую, с упругим телом, еще не испорченным беременностями.

В самые тяжелые моменты Поппи спрашивала себя, что будет, если она умрет? Станет ли кто-то действительно тосковать по ней? Все, с кем она была дружна, теперь далеко, у детей — своя жизнь, Ральф влюбился в другую, а сестры… Она слишком долго была вдали от Англии, чтобы между ними сохранилась какая-то близость. Поппи подумывала о том, чтобы уличить Ральфа в неверности, но потом отказалась от этой мысли. Она уже не была уверена, что он, как раньше, попросит у нее прощения.

Джонни Деллер, канадский летчик, взял в аренду три весельные лодки. Николь не представляла себе, где он их откопал, но у Джонни был талант доставать даже то, что вообще невозможно было достать, например, шоколад или нейлоновые чулки. Утром они отправились кататься по Эйвону. Николь затеяла гонки и сама села в лодку к Тьери шкипером. Она сидела на коленках на носу лодки, держа под мышкой Минни, и, давясь смехом, выкрикивала «раз, два, раз, два», задавая темп гребцу. Заросшие осокой берега стремительно проносились мимо. Победил Джонни, и Николь увенчала его короной из кувшинок.

Потом они перекусили и пошли купаться. Николь не взяла купального костюма (в облегающей одежде ее живот выглядел нелепо), поэтому сначала просто ходила по мелководью, но потом поскользнулась и провалилась под воду. Она вынырнула, отплевываясь, и неуклюже поплыла на середину реки. Искупавшись, они расположились на заросшем лютиками лугу. Николь прилегла на траву, положив мокрую голову на грудь Джонни. На жаре ее платье высохло очень быстро. Она чувствовала, как заботливые руки Джонни распутывают ее мокрые волосы. Глаза ее были закрыты, но она знала, что Тьери, сидящий в тени каштана, внимательно наблюдает за ней.

В Комптон-Деверол они вернулись уже поздно вечером; один из голландцев довез Николь на велосипеде. Лаура Кемп уехала ухаживать за сестрой, которая недавно перенесла операцию, но в доме было полно народу: эвакуированных и друзей дома, съехавшихся на уик-энд. Николь наготовила невероятное количество гуляша и отправила голландца в подвал за старыми, покрытыми пылью бутылями вина. После ужина они сыграли в шарады и очень сложную музыкальную игру, которой научил Николь Феликс. Джонни играть отказался, он предпочел бутылку бренди и сигарету, зато Тьери с удовольствием принял участие и выиграл с первого раза. Тьери был очень умен. Потом один из приятелей Николь по Би-би-си предложил сыграть в прятки. Комптон-Деверол, сказал он, где столько темных чуланов и комнатушек, как нельзя лучше подходит для этой игры.

Николь поднялась в одну из спален, завернулась в тяжелую парчовую штору и стояла так в одиночестве, глядя в окно. Скрипнула дверь. Она повернула голову и увидела Тьери.

— Ты не очень-то хорошо спряталась, Николь.

— Глупая игра.

— Умных игр не бывает, — сказал он и закурил сигарету. — Они существуют лишь для того, чтобы помогать глупцам убивать время.

Глядя на его сигарету, Николь пробормотала: «Затемнение», но он продолжал молча курить, и она объяснила:

— А потом, я ненавижу замкнутое пространство.

Тьери стоял у нее за спиной, не касаясь ее, но Николь чувствовала тепло его тела.

— Когда я убегал из Франции в сороковом, — сказал он, — в поезде мне пришлось двое суток прятаться под сиденьем в ящике для багажа.

Николь поежилась.

— Это ужасно.

— Ты замерзла, Николь.

Он обнял ее; она прижалась к нему. Потом она почувствовала, как его губы касаются ее шеи. Тьери провел пальцами по выпуклому животу Николь.

— Не надо, — резко сказала она.

Тьери нахмурился.

— Тебе больно?

— Нет. Просто… — Она помолчала, подыскивая подходящие слова: — Просто это напоминает мне о…

— О ребенке?

— Да. А я стараюсь о нем не думать.

Наступило молчание. Потом Тьери спросил:

— Ты ведь не хочешь, чтобы у тебя был ребенок?

Впервые Николь прямо спросили об этом. Все остальные — Дэвид, Лаура, Поппи, Ральф — считали само собой разумеющимся, что она хочет ребенка. Только в голосе Фейт Николь иногда улавливала нотку сомнения. Она постаралась объяснить:

— Мне не нравится, что он во мне. Мне все время кажется, что он меня у себя самой отнимает. Как будто я ему принадлежу.

Тьери мягко сказал:

— Но ведь можно взглянуть на это и по-другому, разве нет? Ребенок принадлежит тебе, Николь.

— Что-то непохоже. — Она со вздохом положила ладонь себе на живот. — Я стараюсь не дать ему меня изменить, но он все равно это сделает, так ведь? Когда он родится, я буду рада, потому что тогда все это кончится.

— Когда он родится, ты его полюбишь, — сказал Тьери. — Все матери любят своих детей, какими бы они ни были уродливыми и какой бы у них ни был мерзкий характер.

— Ты так думаешь? — Николь улыбнулась. — Если от Дэвида он получит характер, а от меня — красоту, то им будут восхищаться все. — Она посмотрела в окно и увидела фары автомобиля, мелькающие среди деревьев. — Еще гости. Придется укладывать их в подвале.

Она вышла из комнаты и направилась вниз. Игра наскучила уже всем; в гостиной надрывались граммофон и пианино. Джонни спал на полу перед камином, а остальные развлекались тем, что запускали бумажные самолетики, стараясь попасть ими в люстру.

Николь услышала, как в замке входной двери поворачивается ключ. В это время кто-то ухватил ее за руку и поволок танцевать. Вновь прибывший вошел в вестибюль; Николь оглянулась посмотреть, кто это.

— Дэвид! — воскликнула она и бросилась к нему.

«Просто несколько друзей приехали на выходные», — объяснила Николь. Потом она заметила, какой он усталый и какое у него бледное лицо. Как он, не говоря ни слова, тяжело опустился в кресло и уронил голову на руки. Она подошла и погладила его по опущенным плечам. Гости один за другим начали тихонько выскальзывать за дверь; захрустел гравий на дорожке у дома. Двое мужчин поставили Джонни на ноги, кто-то выключил граммофон.

— Дэвид, — позвала Николь. — Сейчас они все уйдут, милый.

Он медленно поднял голову и взглянул на нее. Николь прошептала:

— У тебя такой измученный вид…

Глубокие морщины прорезали его лицо, в котором не было ни кровинки. Он выглядел скорее на сорок, чем на тридцать лет.

— Неудачный день, — сказал он и попытался улыбнуться. — Точнее, месяц.

— Где ты был?

Он потер глаза и моргнул.

— Не могу сказать.

— Не в Англии?

Он промолчал, но Николь прочла ответ в его глазах.

— О, Дэвид! — выдохнула она и, опустившись на пол, положила голову ему на колени.

— Я провел за рулем… — он посмотрел на часы, — почти двенадцать часов. Наверное, мне надо было предупредить тебя, что я возвращаюсь, но я так стремился домой… Мне так не терпелось увидеть тебя, Николь… — он огляделся. — Правда, когда я вошел, я с трудом узнал собственный дом. Здесь все по-другому. И эти люди…

Николь словно впервые заметила шарики смятой бумаги, пустые бутылки в камине, грязные стаканы и пачки из-под сигарет. Она взяла руки мужа в свои.

— Я не изменилась, Дэвид. Я все та же. И, поверь, я далека от всего этого.

Она встала. Дэвид прислонился щекой к ее животу и наконец улыбнулся. Он объяснил, что слышит, как бьется сердечко ребенка. Николь представила, как оно тикает в ней, словно часы в желудке у крокодила из «Питера Пэна».[37] Это будет ее подарок, решила она. Ребенок — это ее подарок Дэвиду, такому хорошему и доброму, тому, кого она будет всегда, что бы ни случилось, нежно любить.

В октябре сорокового года, отвезя Оливера в Дербишир, Элеонора приобрела старенький фургон, набила его кастрюлями, чайниками, посудой и отправилась колесить по тем районам Ист-Энда, которые сильнее других пострадали от бомбежек. Она готовила суп, чай и бутерброды для тех, у кого больше не было даже чашки, не то что кухни, и кормила пирожками и горохом усталых голодных пожарников, врачей и спасателей. Через месяц она снарядила еще один фургон, и на этот раз взяла в помощники двух надежных членов комитета. К Новому году она передала это занятие — водить фургон — коллегам, а сама целиком сосредоточилась на поисках других транспортных средств и подборе для них экипажей. Коньком Элеоноры была организация; раздавать кружки с чаем людям, которые выглядели так, будто уже недели две ходили в одной и той же одежде, не доставляло ей удовольствия.

Когда «люфтваффе» перенесли свое внимание на крупные города английских провинций — Ковентри, Бристоль, Саутгемптон, — к Элеоноре обратились за содействием и консультацией. Она моталась по всей Англии, подбирая снаряжение, выбивая топливо, решая, кому помощь нужна в первую очередь. У нее был талант подбирать наиболее подходящих и ответственных работников. Женская добровольная служба обратилась к населению с просьбой пожертвовать поношенную одежду для нуждающихся, и Элеонору попросили заняться системой распределения этой одежды. Разбирать белье с пятнами и дырявые кофты она предоставила другим, а сама стала следить за тем, чтобы пригодные к носке вещи попали к людям, которые действительно в этом нуждаются. Мэр Бристоля лично поблагодарил ее за работу.

Элеонора регулярно — насколько позволяли ей обязанности, которые она сама на себя взвалила, — навещала Оливера. Ему исполнилось уже полтора года, и он обладал какой-то нездешней, хрупкой красотой. Когда она приезжала в Дербишир, Оливер встречал ее с восторгом, и Элеонора неожиданно для себя обнаружила, что этот восторг ей приятен. Казалось, он воспринимал приезды матери как особенный праздник и ходил за ней по всему дому, держась за ее юбку. Его преданность была очень трогательной. Однажды Элеонора смотрела, как Оливер играет у ручья. Бросая голыши в прозрачную воду, он каждые несколько минут оборачивался, словно снова и снова хотел убедиться, что она еще тут. Хотя Оливер был светловолосым, а его отец — брюнетом, выражение ярко-голубых глаз малыша внезапно напомнило Элеоноре Гая в те дни, когда он только начал за ней ухаживать. Тогда в его глазах было такое же горячее, чистое обожание. И сейчас ей внезапно пришло на ум, что она уже очень давно не видела обожания во взгляде мужа.

Элеонора решила, что перемена в его отношении к ней совпала с приездом в Англию Мальгрейвов. Он стал более критичным и менее уступчивым. Элеонора давно поняла, что в Гае уживаются две разные натуры; при внешней покладистости в нем была мятежная жилка. Сама Элеонора отвечала одной стороне его характера, Мальгрейвы — в частности Фейт Мальгрейв — другой. Элеонора знала, что Гай женился на ней, потому что она энергична, уверена в себе, потому что на нее можно положиться. Но ему нравилась Фейт — и Элеонора не могла понять, почему. Для нее было загадкой, чем Фейт Мальгрейв может привлекать мужчин. Она видела только костлявую фигуру, растрепанные светлые волосы блеклого оттенка и лицо, которое казалось невыразительным из-за слишком высокого лба и серо-зеленых глаз, в которых застыло печальное выражение. Сбитая с толку, Элеонора поговорила на эту тему с отцом. Фейт самобытна, сказал Сельвин Стефенс, и всегда остается собой. Элеоноре это ничего не объясняло, и она остановилась на том, что мужчинам Фейт нравится, потому что они чувствуют, что она легко доступна, потому что за ее небрежными манерами и любовью к эксцентричной одежде они видят соответствующее небрежное отношение к добродетели. Не стоит надеяться, что Фейт остановит статус Гая как женатого человека. Что касается его самого, то он отличался почти пуританским идеализмом. Элеонора знала, что Гай не из тех, кто с легкостью заводит романы на стороне. Нравственные принципы, которые прививались ему родителями и школой и вырабатывались, пока он выбивался в люди, нельзя забыть в одночасье. Фейт, разумеется, не такая. Опыт юности не научил ее ценить постоянство. Элеонора не сомневалась, что Фейт Мальгрейв, которой не стыдно скитаться по чужим домам, носить чужую одежду и без зазрения совести очаровывать чужих друзей, не задумываясь, украла бы и чужого мужа. Фейт им все уши прожужжала о похождениях своего брата Джейка. Слышала Элеонора и сплетни о ее младшей сестре, которая, между прочим, замужем. С какой стати беспечная, неряшливая Фейт должна отличаться от других детей своих родителей? И какой мужчина откажется от того, что само идет в руки?

В последнее время Элеонора часто задумывалась о том, что сама война, сотрясающая Лондон и, как следствие, сотрясающая общественное устройство, усугубляет опасность. Рушатся правила во всех областях жизни. Город, в котором Элеонора жила от рождения, невообразимо изменился за последний год — и не только внешне, под действием снарядов, разрушающих и богатые особняки, и нищенские лачуги. Леди в меховых манто стояли в очередях за продуктами вместе с простыми домохозяйками. Рабочие заводов, которым заработанные на военных заказах деньги придали храбрости, танцевали в шикарных ночных клубах. Лондон превратился в гигантский калейдоскоп людей всех национальностей и сословий. Теперь никто не судил о человеке по его произношению или происхождению. Важнее было, какая на тебе форма. Все это тревожило Элеонору. Гай же, как она подозревала, только приветствовал эти перемены.

И Мальгрейвы, по ее мнению, могли служить символом Лондона периода бомбежек. Без дома, без положения, без гроша в кармане, они как ни в чем не бывало курсировали по городу, который Элеонора уже узнавала с трудом. Их знание языков, их привычка ходить в одежде с чужого плеча в 1941 году уже не казались чем-то экстраординарным. Они вписывались в этот изменчивый мир более естественно, чем Элеонора; они и подобные им лишили ее чувства уверенности в своем положении в обществе — чувства, которое было ей присуще всегда. Она видела, что те черты характера Гая, которые всегда ее восхищали — его мятежность, его бесстрашие, — в этом, другом Лондоне сближают его скорее с такими, как Мальгрейвы, нежели с такими, как она.

До тех пор пока Гаю не взбрело в голову, что Фейт истощена и ей нужна помощь врача, Элеонора видела ее всего пару раз. «Сейчас все истощены», — хотела сказать она Гаю. Элеонора сама работала по 18 часов в сутки; ей тоже редко удавалось проспать всю ночь без перерыва. Фейт всего лишь крутила баранку, ей не приходилось думать, что-то организовывать, а главное — нести такое бремя ответственности, какое возложила на себя Элеонора. «Как это в духе Мальгрейвов, — думала Элеонора — взять на себя не самую сложную, зато самую драматическую задачу!»

Гай написал Джейку в Нортумберленд, и тот сумел получить увольнительную на выходные. За эти дни он, насколько мог, подремонтировал дом на Махония-роуд. Гай пригласил его на ужин. Из Мальгрейвов Джейк был самым представительным. Манеры у него были лучше, чем у Ральфа, и в нем не было той фальши, которую Элеонора подозревала в Фейт. Волосы у него были такими же неярко светлыми, как у сестры, но зато глаза — настоящего голубого цвета, а не унылого серо-зеленого; к тому же он был высок и хорошо сложен. Джейк сделал Элеоноре комплимент, похвалив ее стряпню.

— Ужин был просто отменный, — он поймал руку Элеоноры и поцеловал. — Один из лучших в моей жизни.

Элеонора, которая никогда не краснела, с удивлением почувствовала, что ее щеки заливает румянец. Фейт скорчила рожицу:

— Фу, Джейк. Какой же ты подхалим.

Элеонора сказала:

— Вы слишком строги к своему брату, Фейт.

Фейт встала из-за стола и положила руку Джейку на плечо.

— Это потому, что я давно его знаю. Я вижу его насквозь.

Джейк улыбнулся, дернул Фейт за волосы и сказал нечто чудовищно грубое. Фейт добавила:

— И потому, что вы были так добры ко мне, Элеонора, я считаю, что вы должны знать правду о моем брате.

Элеонора сдержанно произнесла:

— Рада была видеть вас, Джейк.

— Не балуйте его, Элеонора, он ужасно тщеславный. Того и гляди, так раздуется от гордости, что лопнет. — Фейт обернулась к Гаю. — Помнишь, Гай, как Джейк сумел выклянчить леденцы у мадам Перрон?

Гай нахмурил брови.

— Это та старуха, что держала бакалейную лавку в деревне?

— Ага. Мы с Николь ее ужасно боялись. Мы думали, что она ведьма. Зато Джейка она обожала.

Джейк вставил:

— Женя терпеть не могла эту мадам Перрон. Думала, что та ее вечно обсчитывает.

— Ох, как же они лаялись! Женя орала на нее по-польски.

— Да уж, ругалась она мастерски.

— Выпрямлялась во весь свой маленький рост и…

— А помнишь, Гай…

Они забыли об Элеоноре. Сельвин Стефенс снисходительно улыбнулся и сел на свое обычное место у камина, но Элеонора почувствовала себя глубоко оскорбленной. Ее не принимали в расчет. Она не имела чести входить в маленький привилегированный круг Мальгрейвов. Гай входил в него, но не она. Они ее терпели, но не более того. Их привилегии заключались не в знатности или богатстве, а в той снисходительности, которую проявляло к ним общество. Если бы Элеонора вошла в этот круг, она была бы достойна лишь осмеяния. Но на Мальгрейвов общие правила не распространялись.

В один из жарких летних дней Элеонора отправилась на Мальт-стрит, чтобы увидеться с Гаем после его утреннего приема. Идя по дорожке к дому, она услышала в саду голоса. Голос Гая и голос Фейт. Они о чем-то спорили, но спор их перемежался смехом.

Элеонора повернулась и пошла прочь. Ей удалось сесть на автобус и доехать до Кемдена, а оттуда она шла до дома пешком. Ее быстрые шаги не могли отразить бури, которая бушевала у нее в душе. И вдруг на Куин-сквер она увидела знакомую фигуру.

Ральф Мальгрейв. Она узнала его черное пальто и поношенную широкополую шляпу. Но женщина, с которой он шел, была Элеоноре незнакома — платиновая блондинка, высокая, стройная и одетая с той непринужденной элегантностью, которой Элеоноре никогда не удавалось достичь.

С противоположной стороны улицы Элеонора видела, как они обнялись. Несомненно, они были любовниками — столько желания было в их поцелуе, такое обожание сквозило в том, как Ральф притянул к себе эту женщину: словно желая сделать ее своей частью. На какое-то мгновение Элеонора испытала горькую зависть, но потом, уходя, решила приберечь эту маленькую тайну для своих целей. Ибо это было оружие, которое нужно закалить и заострить.

— Клубника… — глядя на ягоды, Фейт почувствовала, что у нее голова кружится от вожделения.

— Это из Комптон-Деверола, — сказала Николь. — У нас там ее просто уйма.

В то утро симпатичный молодой человек в летной форме принес на Махония-роуд записку, в которой говорилось, что Николь в Лондоне, в доме на Девоншир-плейс.

— Можешь съесть все, Фейт. Меня от нее уже тошнит. Да я и не голодна.

На восьмом месяце беременности Николь была похожа на паучка: тоненькие ручки и ножки, круглое туловище. Отправляя в рот ягоду за ягодой, Фейт спросила:

— Тебя Дэвид привез?

— Я не видела Дэвида уже целую вечность. С мая, кажется. На самом деле я приехала автостопом. — Николь хихикнула. — Встала на обочине в своем жутком капоте и выставила большой палец.

Фейт вытащила из клубники толстую зеленую гусеницу.

— Вот тоже любительница прокатиться задаром.

Николь кивнула на вазу с огромными розами, похожими на капусту:

— Пусти ее туда. Это мне Тьери подарил.

— Тьери?

— Он француз и не чужд романтических жестов.

Фейт осторожно посадила гусеницу в темно-розовую сердцевину цветка.

— В Лондоне сейчас ужасно жарко и пыльно. Мне кажется, летом тебе было бы лучше в Комптон-Девероле.

— Там скучно. — Николь пожала плечами. — С тех пор как прекратили бомбить Лондон, к нам перестали ездить гости. Прошлые выходные мы провели с Лаурой вдвоем, если не считать девчонок из школы. — Она взглянула на сестру. — Ты мне подыскала что-нибудь? Я носила старые свитера Дэвида, но ведь в ночной клуб в них не пойдешь, верно?

— Вот, — Фейт развернула то, что принесла с собой в сумке. Два платья, свернутые в жгут, казались неинтересными, но когда она их встряхнула, они раскрылись чудесными шелковыми цветками.

Николь подняла одно.

— Прелесть!

— Правда же? Фортуни, разумеется. Должны тебе подойти — они без талии.

Николь сняла свой капот и натянула платье через голову. Бирюзовый шелк был того же оттенка, что и ее глаза.

— В награду ты должна выпить шампанского, — сказала Николь и поцеловала сестру. — Один знакомый француз, жутко умный, подарил мне целых шесть бутылок. — Она погладила ладонями складки платья и нахмурилась, коснувшись своего живота. — Как же я буду счастлива, когда наконец исчезнет этот бугор! Слава Богу, осталось всего шесть недель. Вечно он мешается. На, открой, — Николь протянула сестре бутылку шампанского и снова засмеялась. — Я больше не могу танцевать щечка к щечке. Скорее уж пузо к пузу.

За нарочитой жизнерадостностью сестры Фейт разглядела скрытую тоску. Пробка вылетела из горлышка со скучным «пык». Фейт наполнила бокалы.

— Николь, тебя что-то гнетет?

Николь прошептала:

— Если бы я действительно любила Дэвида, разве мне нужны были бы другие люди?

Фейт постаралась говорить убедительно:

— Ты сама сказала, что вы с ним уже давно не виделись. Тебе просто немного одиноко.

— Да, наверное. — Николь растягивала и снова отпускала складки платья.

Фейт задумалась о том, может ли вообще брак как таковой сделать Николь счастливой.

— Наверное, ни от кого нельзя ждать, что он будет всегда поступать правильно. — Фейт осторожно подбирала слова. — Боюсь, такое бывает лишь в книжках. Мне кажется, эти мысли появляются у тебя оттого, что ты очень устала и тебе нездоровится. — Она поймала себя на том, что в ее голосе проскальзывают просительные интонации. — Гай говорит, что беременность иногда вызывает у женщины ощущение собственной порочности.

— Гай, — улыбнулась Николь. — Как он? Я так давно его не видела. Он все такой же красавчик?

Фейт выпила два бокала шампанского, съела лукошко клубники. Теперь ее клонило ко сну.

— Гай работает как проклятый и хмурится чаще, чем в те давние времена.

— Он всегда чем-то напоминал мне Хитклифа, — мечтательно сказала Николь.

— Мы часто обедаем с ним у него в Хакни.

Вернувшись домой, Фейт прилегла вздремнуть, и ей приснилось, что зеленая гусеница, которую она нашла в клубнике, превратилась в гадюку, ужалившую ее несколько лет назад. Во сне она почувствовала прикосновение губ к своей лодыжке, но на этот раз Гай не высасывал яд из ранки, а ласкал ее ногу. Его пальцы медленно поднимались выше, но тут ее разбудил будильник. Было уже семь — пора на ночное дежурство.

Дом на Девоншир-плейс — холостяцкое жилище Дэвида — Николь не особенно нравился. Там было довольно темно, и обстановка не радовала глаз. Впрочем, она не собиралась проводить много времени дома. Обзвонив лондонских друзей, Николь тут же начала получать приглашения в бары, рестораны, ночные клубы. Каждый вечер она куда-нибудь уходила, несмотря на то что, как она сказала Фейт, ей все время мешал «бугор». Она получила тревожное и неодобрительное письмо от Лауры Кемп (Николь покинула Комптон-Деверол под влиянием минутного порыва) и написала в ответ, что приехала в Лондон, чтобы запастись детскими вещами, как и предлагал Дэвид. Однако в конечном счете она не купила ни погремушек, ни распашонок, а все деньги, которые выделил ей на это муж, потратила на маленькую картину Коро,[38] которую увидела в антикварной лавке на Фрит-стрит. Выйдя из магазинчика на залитую солнцем улицу, Николь залюбовалась игрой красок на полотне. «Это куда лучший подарок будущему сыну, — подумала она, — чем скучное зубное кольцо».

Вскоре в дом на Девоншир-плейс стали стекаться друзья Николь. Она ходила и в театры, и в «Кафе Ройял». И все же кое-какие мысли не давали ей покоя. Если Дэвид — тот самый Единственный, тогда почему ей нужны другие? Если она по-настоящему любит Дэвида, почему не осталась ждать его в Комптон-Девероле? А поскольку эти мысли докучали ей только когда она оставалась в одиночестве, Николь постаралась устроить так, чтобы у нее всегда была компания.

Один Тьери заметил ее беспокойство. Ближе к утру он выдворил всех гостей и отнял у Николь бокал и сигареты. Потом сунул ей в руки стакан горячего молока.

— Это полезно для ребенка, — сказал он. — Укрепляет зубы и кости.

Он заставил ее сесть на диван, подсунул под ноги подушки, а сам устроился рядом на подлокотнике. Николь отпила молока, и Тьери сказал:

— Поезжай домой, Николь. В свой чудный загородный домик.

— Скоро уеду, — с улыбкой пообещала она. Тьери обладал мрачной красотой, но высокие скулы и опущенные вниз уголки глаз придавали его лицу сардоническое выражение. — Завтра должны прийти Фредди и Джерри.

— Да это же просто молокососы, — пренебрежительно отозвался Тьери.

— Они чертовски красивы и обаятельны.

Он закурил короткую черную сигару.

— Ты изматываешь себя, чтобы избавиться от каких-то мыслей. О чем же тебе так не хочется думать, Николь?

Она насупилась, но промолчала.

Тьери не отставал:

— О ребенке? Может быть, ты боишься родов?

Она сказала:

— Наверное, роды — это ужасно, раз все говорят, что это ужасно, но, честно говоря, я никогда не думала о том, как это будет на самом деле.

— Ты до сих пор не уверена, что хочешь иметь ребенка?

Николь пожалела, что позволила ему заговорить на эту тему.

Попутно она спросила себя: «А что если Тьери и есть тот Единственный?», но отмела эту мысль (с облегчением) на том основании, что в его обществе ей всегда было как-то не по себе.

— Разумеется, я хочу ребенка. — Она отставила стакан с молоком: в нем плавали отвратительные пенки. — Дэвид будет очень рад сыну. Род Кемпов тянется, не прерываясь, с шестнадцатого века.

— В самом деле? — Тьери насмешливо улыбнулся. — Ну, для Дэвида, несомненно, это очень важно. Но не для тебя, Николь. Ты же цыганка. Собственно, поэтому бедняга Дэвид в тебя и влюбился.

— Для меня важно то, что важно для Дэвида, — страстно сказала Николь. — Я хочу, чтобы он был счастлив.

— Только потому, что ты чувствуешь себя перед ним виноватой.

— Неправда! Я люблю его!

Он посмотрел на нее.

— Допустим. — Некоторое время он молча курил, потом сказал: — Если ты действительно желаешь Дэвиду счастья, тогда отправляйся в свой загородный дом. Ты изнуряешь себя, Николь.

— Тоже мне нянька нашлась! — фыркнула Николь. — Ты упустил свое истинное призвание, дорогуша. Тебе бы колясочку в парке катать.

Николь попыталась встать, но это было не так-то просто, и Тьери пришлось ей помочь. Он поставил ее на ноги, но не отпустил сразу, а тихо сказал:

— Если бы не это, — он посмотрел вниз, на «бугор», — то я бы не наливал тебе молока и не подкладывал под ноги подушки, Николь. Я бы занимался с тобой любовью.

Она вскрикнула:

— Как ты смеешь!

— О, я бы посмел! И ты бы позволила мне. — Он погладил кончиками пальцев ее шею, и по всему телу Николь пробежала дрожь. — Я бы, как я уже сказал, занялся с тобой любовью. Но сейчас, когда ты носишь ребенка от Дэвида, — его рука переместилась и очень нежно погладила округлость ее живота, — это было бы для меня все равно, что подбирать объедки с чужого стола.

Она в ярости зашипела:

— Я люблю Дэвида! Говорят тебе — люблю!

Тьери отпустил ее.

— Разумеется, любишь. Но, наверное, недостаточно сильно. — Он взял свой китель и фуражку. — А теперь марш спать, Николь.

На следующий день в ушах у Николь все еще звучали, тревожа, слова Тьери, и поэтому она позаботилась о том, чтобы не оставить себе ни минуточки свободной. За ланчем в ресторане «Савой» последовал пикник с друзьями Ральфа в Хемпстед-Хит, потом был ужин в «Бритиш Ресторан» с кое-какими знакомыми из Би-би-си, затем — ревю в «Крайтерионе». После ревю все отправились в клуб «Гвозди» на Бик-стрит. На Николь было одно из платьев от Фортуни, которые ей нашла Фейт: цвета устричной раковины, в тон ее бледности. К своему неудовольствию, Николь заметила в толпе Тьери. Назло ему она много танцевала и смеялась. Ноги у нее гудели, и когда она чересчур резко вставала, у нее немного кружилась голова, но Николь отнесла это на счет усталости. Признать недомогание для нее означало бы, что ребенок все-таки одержал верх, что он заставил ее измениться, что она принадлежит ему, а не наоборот.

Канадский юноша учил ее новому танцу, как вдруг ее головокружение резко усилилось, весь клуб озарился яркими звездами, а потом пошел темно-зелеными кляксами. Когда к Николь вернулось сознание, она лежала на скамейке. Кто-то сказал: «Дайте ей воздуху», и на лицо ей легла кислородная маска. Кто-то другой попытался влить ей в рот бренди. Женский голос произнес: «Не хватало еще, чтобы она тут разродилась», и Николь, которая никогда не плакала, вдруг почувствовала, что ей очень хочется заплакать.

Ее спас Тьери: осторожно вынес на руках, усадил в машину и отвез на Девоншир-плейс. Николь была уверена, что он начнет глумиться над ней, но ошиблась. Наутро она сидела в постели, бледная и обессиленная, и смотрела, как он упаковывает ее вещи. Потом он отвез ее в Комптон-Деверол. Поскольку дело было летом, бесчисленные окна и дымовые трубы не были видны, пока автомобиль не въехал на буковую аллею. Каменные колонны показались Николь тюремными решетками, а огромный темный дом навис над нею и поглотил ее.

Однажды Фейт появилась на Мальт-стрит во время утреннего приема. Гай вышел из кабинета, чтобы вызвать следующего пациента, а она тут как тут — сидит между мужчиной с забинтованным пальцем и юношей с угрями. Он побледнел — прямо-таки почувствовал, как с лица сошла краска, — потому что платье Фейт спереди было испачкано кровью.

— Это не моя кровь, Гай, это Рафлеса, — поспешно сказала она, указывая на лохматого грязного пса неизвестной породы, который лежал у нее на коленях. — Я нашла его по дороге сюда. — Он наступил на битые стекла. Я перевязала ему лапу куском от своей нижней юбки, но кровь все равно сочится. Я не знаю, где можно найти ветеринара, и подумала, может быть, ты… — Она с надеждой взглянула ему в глаза.

Гай пригляделся к псу. В эти дни в Лондоне осталось мало собак: одних хозяева забрали с собой в эвакуацию, другие взбесились из-за грохота бомбежек, и их пришлось отлавливать. Пес, которого подобрала Фейт, был, судя по всему, из более крутого теста.

Гай сказал:

— Сначала я осмотрю пациентов человеческой породы.

В считанные минуты он разделался и с распухшим пальцем, и с угрями. Потом, накрыв кушетку в кабинете газетами, позвал Фейт с собакой. Порезы оказались длинными и глубокими. Гай промыл их обеззараживающим раствором и начал накладывать швы. Через некоторое время он спросил:

— А почему Рафлес?[39] На нем же нет ошейника с кличкой.

— Надо же его как-то называть. Какой он тощий, просто ужас, правда, Гай? Наверное, потерялся. Мне кажется, я могла бы оставить его у себя.

Гай подумал, что Рафлес не только ужасно тощий, но еще и жутко вонючий. Его шерсть кишела блохами. Кабинет после него придется дезинфицировать.

— Он не такой уж юный, — добавила Фейт. — Смотри, уши у него почти седые.

— В спальне наверху остались какие-то старые вещи Элеоноры, — сказал Гай. — Можешь переодеться. А я пока тут все закончу.

Фейт посмотрела на свое испачканное кровью платье.

— В автобусе все пересаживались от меня подальше.

Она поднялась на второй этаж. Гай наложил последние швы и пошел к раковине вымыть руки. Вернувшись к кушетке, он обратил внимание, что Рафлес лежит слишком уж неподвижно. Гай приложил стетоскоп к тому месту, где у собак должно быть сердце, но ничего не услышал.

— Бедняга. Наверное, не перенес шока, — пробормотал Гай. Он обернул пса старой простыней и пошел наверх искать Фейт.

Дверь в спальню, которую он некогда делил с Элеонорой, была приоткрыта. Гай увидел в щель мягкое, покатое плечо, нежный изгиб шеи. И быстро отпрянул. Он кашлянул и постучал в дверь.

— Фейт? Мне можно войти?

Она повернулась к нему, улыбаясь, и застегнула последнюю пуговку на блузке кремового цвета.

— Элеонора носит такие красивые вещи, правда, Гай? Я не стала брать самые лучшие — и ты, пожалуйста, скажи ей, что я все постираю и выглажу…

Она смолкла на полуслове. Наверное, заметила выражение его лица. Гай подошел и сказал ей про собаку. Он понимал, что она огорчится, но не был готов к безутешным рыданиям, которыми она разразилась. Он едва не сказал: «Но ведь это всего лишь старая больная дворняга», — но удержался. Он понимал, что она плачет не из-за пса, которого пыталась спасти, а из-за всего, что ей пришлось пережить за последний год. Гай гладил ее по голове, похлопывал по спине и вдруг осознал, что в нем просыпается новое чувство. Желание, причем такой неистовой силы, что он сам поразился. Он хотел ее здесь, сейчас, на кровати, которую когда-то делил с женой. Ему хотелось сорвать с нее блузку, взятую из вещей Элеоноры, чтобы вновь обнажить перламутровую кожу, которую он мельком увидел сквозь полуотворенную дверь.

Он даже не поцеловал ее. Когда-то он целовал ее — по-дружески, — но у него хватило ума не делать этого сейчас. Дружба. Какое вялое, извиняющееся слово для того чувства, которое он питал к Фейт в течение многих недель или месяцев, а быть может и лет. С ослепительной ясностью он увидел масштаб своего самообмана и отпустил ее — чуть ли не оттолкнул. Спотыкаясь, он вышел из комнаты и спустился по лестнице в сад. Достал из сарая лопату и нашел тенистый уголок для могилы. Тяжелый физический труд был для него сейчас благом. Копая спекшуюся землю, он мысленно возвращался в прошлое. Сначала Фейт была совсем дитя, что-то вроде сводной младшей сестры, часть семьи, к которой он никогда по-настоящему не принадлежал. Потом она превратилась в подругу, спутницу. Она умела его рассмешить, умела заставить его увидеть обычные вещи в необычном свете. Затем, за один год, она стала взрослой. Когда он в последний раз приезжал в Ла-Руйи, она уже не казалась ребенком, а превратилась в молодую женщину. Гай вспомнил, как они лежали с ней на песке на берегу моря в Руайяне. Вспомнил ее голубое платье и приятную тяжесть ее головы на своей груди. Как дымок его сигареты таял, уносясь в темное небо, как он намотал на палец локон соломенных волос Фейт. Что если он любил ее тогда, но был слишком слеп, чтобы это понять?

Он вспомнил также, какая ярость охватила его, когда он увидел ее на улице с Руфусом. Ярость, рожденная ревностью. Сексуальной ревностью. Гая затошнило от своей недогадливости, но еще хуже было внезапное болезненное осознание того, какие последствия будет иметь его прозрение. Неужели он в последние несколько лет шел по ложному пути? Что ему делать теперь, когда он знает, как сильно любит Фейт?

Через некоторое время Фейт тоже пришла в сад. Она сделала из двух деревяшек крест на могилу пса и очень старательно вывела на табличке имя: «Рафлес». Глаза у нее были красные и припухшие, лицо покрыто пятнами. Блузка Элеоноры была ей велика. Другим, подумал Гай, она показалась бы смешной и неинтересной, точно так же, как показалась бы нелепой церемония погребения старого блохастого пса. Но для Гая Фейт была прекрасна. И так было всегда.

Когда он опустил собаку в могилу, Фейт подняла на него взгляд и проговорила:

— Он сейчас гоняет кроликов в раю, правда, Гай?

Гай кивнул и отступил на шаг, не в силах вымолвить ни слова. Некоторое время он смотрел на Фейт и завидовал завитку волос, ласкающему ее щеку, божьей коровке, ползущей вверх по ее руке. Потом сказал:

— Шла бы ты в дом. Там у меня в нижнем ящике бюро есть бутылка виски.

Он не хотел, чтобы она прочла правду в его глазах. Ему необходимо было побыть одному, необходимо было подумать.

Гай засыпал могилу. Было жарко: ему пришлось засучить рукава и развязать галстук. Казалось, дорога, по которой он не без труда продвигался последние годы, разветвилась на два непересекающихся пути. У него не укладывалось в голове, как он может любить Фейт, оставаясь мужем Элеоноры. Он всегда гордился своей честностью. Он был неискушен в обмане. Гай осознал, какой выбор ему предстоит сделать, и ужаснулся. И он видел лишь один способ определиться с этим выбором.

Глава восьмая

Вернувшись домой, Элеонора застала Гая на кухне: он сидел за столом и разбирал свои записи. Было жарко и душно, в оконные стекла бились мухи.

— Поезд опоздал, — сказала Элеонора, снимая шляпку и перчатки. — И всю дорогу от Крю мне пришлось стоять. — Коснувшись губами щеки мужа, она заметила, что он бледен и у него усталый вид. — Тяжелый день?

— Да. — Гай закрыл колпачком авторучку. — Элеонора, присядь, пожалуйста. Давай поговорим.

— Мне некогда сидеть, Гай. Надо приготовить начинку для пирога и еще разобраться со счетами — Бетти Стюарт все напутала. Ты говори, а я буду слушать и заниматься делами, хорошо?

— Прошу тебя, Элеонора.

Она увидела, что перед ним стоит нетронутая чашка уже остывшего, покрывшегося тусклой пленкой чая. Гай налил еще одну чашку, поставил на стол и выдвинул стул. Элеонора села.

— Что случилось, Гай? Ты заставляешь меня нервничать. Что-то с отцом?

Сельвин Стефенс уехал на выходные в Дербишир.

— С твоим отцом все в порядке. Он звонил сегодня утром. И разговор отчасти как раз об этом. Я хочу, чтобы Сельвин привез Оливера с собой.

Элеонора усмехнулась.

— Гай, мы столько раз обсуждали это.

Он закрыл глаза; на лбу проступила испарина.

— Я считаю, что Оливер должен вернуться домой, — сказал он после короткого молчания. — Налеты, похоже, кончились. Уже три месяца как Лондон почти не бомбят.

— Мы не умеем читать мысли Гитлера, — возразила Элеонора. — Сегодня в Лондоне спокойно, но кто знает, что случится на следующей неделе или через месяц?

— Здесь риск не выше, чем в любом другом месте. В последнее время провинцию бомбили даже чаще. Деревенские дома в такой же опасности, как и городские.

Элеонора молча помешивала чай. Она понимала, что Гай в чем-то прав. Две недели назад ей самой пришлось срочно отправлять одежду пострадавшим в деревушку Дорсет, которая была разрушена во время налета. Немецкий самолет, не сумев отыскать город Эксетер, сбросил все свои бомбы на эту деревню.

— Так я позвоню и скажу Сельвину, чтобы он привез Оливера домой?

Элеонора вспомнила первые девять месяцев после рождения Оливера. Скука, одиночество, постоянное ощущение напрасно прожитого дня. Перспектива вновь оказаться в домашнем заточении с маленьким ребенком ужаснула ее.

— Нет, — сказала она. — Нет.

Она встала, подошла к буфету и начала вынимать продукты.

— Почему нет? — резко спросил Гай.

— Потому что Оливеру хорошо в Дербишире. — Отмеряя муку, Элеонора чувствовала поднимающуюся в душе злость. — Детям нужна стабильность, Гай. Им нужен режим.

— Детям нужны родители. А если война продлится еще два года, или пять, или десять? Ты по-прежнему будешь настаивать, чтобы наш сын оставался у твоей бабушки? Вспомнит ли он после этого, кто мы такие?

— Не будь смешным, Гай, — холодно сказала Элеонора, шинкуя лук.

— Разве это смешно? У маленьких детей короткая память.

— Я навещаю Оливера каждый месяц. Если точнее, каждые четыре недели. Разумеется, он отлично знает, кто я такая.

— Должно быть, это записано у тебя в ежемесячном плане: «Заседание комитета. Проверка бухгалтерских счетов. Поездка к сыну».

Гай отвернулся и зажег сигарету. Когда он заговорил снова, в его голосе не было сарказма. Скорее усталость и даже отчаяние.

— Элеонора, мне нужен Оливер. Мне нужно, чтобы он вернулся домой.

— А как же я? — прошипела она, поворачиваясь к нему. — Тебя не интересует, что нужно мне?

— Я считал, что в том, что касается Оливера, наши потребности должны совпадать.

Взгляд его глаз был темным и твердым, как базальт. Но у Элеоноры твердости было не меньше. Она так хорошо устроила свою жизнь. У нее есть просторный уютный дом — после того как они перебрались из этого противного Хакни на Холланд-сквер, к отцу. У нее есть Гай — пусть его прикосновения уже не заставляют ее трепетать, как когда-то, но она видит, как смотрят на него другие женщины, завидуя ей. У нее есть работа, которая позволяет ей проявить свои способности. Дом, муж, работа — она не намерена терять ничего из этого.

Элеонора бросила нарезанный лук на сковородку.

— Оливеру всего полтора года, — сказала она. — Бабушка говорит, что он все еще просыпается по два раза за ночь.

— Я буду вставать к нему по ночам. Я делал это и раньше.

— По ночам ты часто дежуришь! И вообще, кто будет присматривать за ним дома? Он еще слишком мал, чтобы отдавать его в детский сад.

— Мы что-нибудь придумаем. Ты могла бы уменьшить свою общественную нагрузку… И у меня бывает пара свободных часов днем…

— Пара свободных часов! — презрительно повторила она. — Что толку от этого, если ребенок требует внимания каждую минуту? Когда я с ним, он ходит за мной по пятам, как собачка.

— Если бы ты проводила с ним больше времени, он бы так к тебе не лип.

Элеонора сразу ухватила истинный смысл его слов.

— А может, ты бросишь свою бесценную работу, Гай? — крикнула она. — Оставишь этих ничтожных паршивых людишек, о которых ты так заботишься, и будешь сидеть со своим сыном? — Она швырнула нож в сушилку для посуды. — Может, ты начнешь работать с моим отцом, о чем я не раз тебя просила? Тогда бы у нас было больше денег и нам было бы легче найти няню. И у тебя было бы больше свободного времени, потому что не пришлось бы ездить на Мальт-стрит. Ты пойдешь на это, Гай? На этот раз ты сделаешь то, что хочу я?

Молчание было долгим. Потом он тихо сказал:

— Нет, Элеонора, я не могу.

Гай снял со спинки стула свой пиджак и вышел из кухни.

— Куда ты? Сейчас будем ужинать! — крикнула она вслед.

Он не ответил. Услышав, как хлопнула входная дверь, Элеонора стиснула кулаки, вонзая ногти в ладони. Некоторое время она стояла неподвижно. Потом сунула в раковину обе чашки с остывшим чаем и начала раздраженно, с нехарактерной для нее небрежностью раскатывать тесто.

Раскладывая начинку, защипывая пирог, смазывая верх молоком, Элеонора не могла отделаться от тяжелых предчувствий, к которым примешивалась злость. Похоже, она упустила в этом разговоре что-то очень важное: спрашивая, можно ли привезти Оливера, Гай на самом деле ждал ответа совсем на другой вопрос. Элеонора с грохотом сунула пирог в разогретую духовку. Затем прошла в гостиную и налила себе выпить.

В знойный августовский полдень Фейт и Руфус вышли из дома на Махония-роуд. Руфус нес коврик и портативный граммофон, а Фейт держала в руках корзинку с провизией для пикника. Переходя через дорогу, Фейт услышала, как ее окликнули по имени, и, обернувшись, увидела Гая. Она остановилась, чтобы дать ему возможность догнать ее.

— Фейт, нам надо поговорить.

Вид у него был взъерошенный и слегка запыхавшийся.

— Мы собрались на пикник. Идем с нами.

По дороге Гай хмурился, курил и по большей части молчал. Фейт, мысленно пожав плечами, решила не обращать на него внимания и завела беседу с Руфусом. Они зашли к миссис Чилдерли, чтобы взять с собой на прогулку собачек. В конце концов, не в силах выносить затянувшееся молчание, Фейт спросила:

— Ради Бога, Гай, что происходит? В чем я на этот раз виновата?

Он посмотрел на нее с искренним удивлением.

— Виновата? Ты ни в чем не виновата, Фейт.

Они вошли в парк и зашагали по липовой аллее. Бледно-зеленые парашютики созревших соплодий медленно плыли в застывшем воздухе. Фейт спустила собак с поводка, и они, бросившись к деревьям, принялись обнюхивать грибы и опавшие листья.

— Тогда почему ты сердишься, Гай? Почему у тебя всегда такое отвратительное настроение?

— Да нет, дело не в этом…

— Вон Стелла и Джейн, под теми деревьями, — перебил его Руфус.

Они расположились на пикник под липами. Солнце скрылось в дымке, а воздух был таким горячим и плотным, что Фейт казалось, его можно зачерпнуть руками. Все вокруг застыло от зноя, и беседа текла вяло и несвязно, словно каждое произнесенное слово зависало в воздухе, как липовый парашютик. Фейт, Стелла и Джейн обрывками вели разговор ни о чем; Гай сидел, прислонившись спиной к стволу дерева, и молча обрывал лепестки с ромашки, а Руфус, растянувшись на траве, курил и тоже молчал. Фейт понимала, что после каждого увольнения на берег, которым заканчивался очередной рейс в Атлантику, Руфусу все труднее возвращаться на корабль.

— Что слышно о твоем красавце брате, Фейт? — спросила Стелла.

Фейт бросила крошки стайке воробьев.

— Он в отпуске, гостит у родителей в Норфолке. Потом приедет сюда, но когда именно — не знаю.

Гай встал и побрел куда-то в сторону.

— Бруно снова устраивает вечеринку.

Слова лениво порхали под ветвями липы.

— Ты пойдешь, Руфус?

— Не знаю, где он достает продукты. Наверное, у него есть друзья в высших кругах.

— Или в низших.

— Даже Линда израсходовала весь свой запас лососевых консервов.

— Мне говорили, у нее страстный роман.

— Не могу представить, что Линда способна на страсть.

— А кто он? Расскажи.

— Она скрывает…

Гай стоял в стороне, засунув руки в карманы пиджака, и смотрел на выжженную зноем траву. Когда к нему подошла Фейт, звуки разговора и граммофона стали неслышны.

— Что случилось? — в лоб спросила она. — У тебя неприятности на работе? Был тяжелый день?

— Да нет, не особенно. Как обычно. — Он протянул Фейт пачку сигарет, приглашая присоединиться к нему, но она помотала головой. — Иногда я даже почти сожалею о том, что бомбежки кончились. — Он коротко усмехнулся. — По крайней мере, они не давали расслабиться.

— На станции «скорой помощи» тоже стало скучно. Только и делаем, что играем в покер. — Фейт подняла глаза. — Ты поссорился с Элеонорой?

— Мы… не сошлись во мнениях.

Он бросил на лужайку окурок. Высохшие листья травы начали тлеть, вспыхивая алым. Гай смотрел, как они горят.

Фейт хотелось прикоснуться к нему, но она не посмела. В нем чувствовалась какая-то отчужденность и угрожающее напряжение. Если она сейчас до него дотронется, хрупкая оболочка, сдерживающая его гнев, разлетится на тысячи острых осколков, один из которых может ранить ее.

Наконец-то начался дождь: темные тяжелые капли погасили тлеющую траву.

— Ты об этом хотел поговорить со мной? — спросила Фейт.

Гай посмотрел на часы и покачал головой.

— Может быть, в другой раз. Я опаздываю в больницу.

Он зашагал прочь. Подзывая собак, Фейт чувствовала, как ее охватывает тревога, почти страх, как в мгновения между ревом воздушной сирены и первыми ударами бомб. Погода меняется, решила она, глядя, как дождь стучит по пыльной почве. Барабанная дробь капель заглушила шаги Руфуса; услышав его голос, Фейт вздрогнула.

— Вряд ли ему понравилась эта веселая компания.

Взгляд Руфуса был направлен вслед Гаю, который быстрым шагом приближался к воротам парка.

— Как у вас с ним?

Фейт наклонилась, чтобы пристегнуть поводки к собачьим ошейникам. Приподняв голову, она улыбнулась.

— Все хорошо.

— Ты была влюблена в него.

Слова Руфуса звучали как обвинение.

— С этим покончено, — твердо сказала Фейт. — Теперь мы хорошие друзья.

Он помолчал, потом спросил:

— Ты действительно веришь в это?

— Да. А почему ты спрашиваешь?

— Потому что любовь такого рода не может перейти в дружбу.

— Что за чушь! — Фейт подобрала с травы корзинку и коврик.

Стелла и Джейн давно убежали, спасаясь от дождя.

— Да ну?

— Конечно, чушь! И потом, что ты имеешь в виду, говоря о «любви такого рода»?

— Страстную любовь. По твоему собственному признанию, Фейт, ты любила Гая Невилла девять лет.

Фейт пошла по направлению к воротам, не обращая внимания на струи дождя, которые текли по лицу и насквозь пропитывали ее тонкое хлопчатобумажное платье.

— Я была ребенком. У меня не было страсти к Гаю. Никогда! — крикнула она, обернувшись.

И тут же вспомнила свой сон о том, как ее ужалила гадюка. Хорошо, что дождь хоть немного смог охладить ее вспыхнувшее лицо.

У ворот ее нагнал Руфус.

— Разумеется, он тоже тебя безумно любит, — с горечью сказал он.

И ушел прочь, оставив ее одиноко стоять под дождем.

Две большие порции джина с тоником немного охладили Элеонору. Выглянув из окна спальни, она увидела, что бронзовый лик солнца затянули серые облака, а по стеклу потекли первые капли дождя. Она сняла измятую одежду, умылась и расчесала волосы, потом достала из гардероба красное крепдешиновое платье. Отыскав в ящиках туалетного столика остатки помады и пудры, Элеонора слегка подкрасила губы и припудрила лицо. Потом посмотрела на часы. Семь. Время ужинать. Она не знала точно, дежурит ли сегодня Гай в больнице, но даже в дни дежурства он обычно приходил на ужин домой.

Вернувшись в кухню, Элеонора убедилась, что пирог в духовке хорошо поднялся и приобрел золотистый цвет, а овощи как раз сварились. Она накрыла на стол и зажгла свечи. Дождь барабанил по камням, покрывавшим внутренний дворик, и стекал по ступенькам, ведущим в цокольный этаж. Элеонора знала, что вспышки гнева у Гая не бывают долгими, что его раздражение — результат того, что он слишком много работает и слишком мало спит. Она знала и то, что, поразмыслив, Гай поймет, что она права и Оливеру лучше остаться в Дербишире. В конечном итоге Гай неизменно соглашался с ней. С его горячностью всегда можно было справиться. Он был упрям, но не любил конфликтов. Надо лишь суметь убедить его и проявить достаточную твердость.

В четверть восьмого Элеонора убрала пирог обратно в духовку, чтобы он не остыл. В половине восьмого она задула свечи. В восемь налила себе еще порцию спиртного и села в гостиной, сжав губы. Когда в двадцать минут девятого раздался звонок в дверь, Элеонора подумала, что Гай забыл ключи, а по пути из гостиной в прихожую решила, что, если он раскается в достаточной степени, она его простит.

Она распахнула входную дверь. На крыльце стоял Джейк Мальгрейв. Элеонора уставилась на него слегка затуманенным от спиртного взглядом.

— Гай дома? — спросил Джейк.

Она покачала головой.

— А Фейт? Я подумал, что, может быть, она ужинает у вас. Я был на Махония-роуд, но там никого нет.

Элеонора сжалась от ужасного подозрения. Куда мог уйти Гай после ссоры, как не к этой женщине — искать утешения? Она невольно вздрогнула.

— Гай скоро вернется. — Ей пришлось сконцентрировать усилия, чтобы слова прозвучали отчетливо. Джин и бурлящие внутри эмоции грозили нарушить ее обычную манеру держаться. Она заставила себя улыбнуться и продолжила: — А вашу сестру я уже давно не видела. Может быть, вы войдете в дом, Джейк?

Провожая гостя в гостиную, она мысленно представляла Гая и Фейт вместе. Гай изливает свои жалобы, Фейт утешает его, пользуясь его слабостью.

— Хотите выпить, Джейк?

Элеонора налила ему виски, а себе — еще джина. Она считала, что взяла себя в руки, и была довольна тем, как невозмутимо звучит ее голос, однако, когда она закрывала бутылку, рука ее дрожала.

— Я провел несколько дней в Норфолке, у родителей, — объяснил Джейк. — А с Гаем я хотел посоветоваться насчет мамы. Я беспокоюсь о ней — поэтому и вернулся в Лондон так рано. Мне кажется, она нездорова. К врачу обращаться не хочет. Я подумал, что, может, она согласится поговорить с Гаем.

— Возможно, ваша матушка просто переутомилась и перенервничала, как и все мы, — предположила Элеонора. На самом деле она слушала невнимательно; картина, на которой Гай и Фейт были вместе, упорно не исчезала из ее мыслей. — Я уверена, что вам не о чем беспокоиться. Дождь так и льет, — сказала она, выглянув в окно, и посмотрела на Джейка.

Его светлые, по-армейски коротко стриженые волосы слегка курчавились от дождя, а глаза казались ярко-синими на фоне загорелой кожи. Элеоноре всегда нравились мужчины в форме. Как жаль, что Гай не носит форму.

— Будете ужинать, Джейк?

— Спасибо, но я…

— Вы не возражаете, если мы поужинаем на кухне? Там гораздо уютнее.

Он начал отказываться, но она не стала слушать. В кухне было жарко и душно. Дождь беспрестанно барабанил в окна. Элеонора испытывала удовольствие, подавая Джейку Мальгрейву ужин, приготовленный для Гая. Сама она пила, но не ела. Она не могла есть, кусок не полез бы ей в горло. Вместо этого она наблюдала за Джейком. У него такое лицо, думала Элеонора, удивляясь нехарактерному для нее всплеску воображения, что достаточно лишь кое-что стереть или добавить несколько мазков кистью, и получится изображение ангела эпохи раннего Возрождения.

— Должно быть, армейская жизнь вас не утомляет, Джейк, — сказала она. — Вы хорошо выглядите.

Он поднял взгляд и улыбнулся.

— По правде говоря, в армии чертовски скучно и мерзко, но со мной все в порядке.

Если бы такие слова произнес Гай, Элеонора непременно сделала бы ему замечание, но сейчас промолчала. Напротив, ей было приятно, что Джейк впускает ее в свой мир. Было что-то запретно-притягательное в том, что они сидят здесь вдвоем, отгороженные грозой от остального мира. Элеонора не сводила с Джейка глаз. Рукава его рубашки были закатаны, на лбу проступила испарина. Элеонора подумала, что, хотя ей не нравятся Мальгрейвы, пожалуй, к Джейку ее неприязнь не так сильна, как к остальным.

— Еще добавки, Джейк, — сказала она, перекладывая ему на тарелку остатки пирога. Потом посмотрела на часы. — Наверное, Гай задержался в больнице. Так что мы здесь вдвоем. Я нисколько не огорчена этим, а вы?

Джейк покачал головой, улыбнулся и взглянул на свою тарелку.

— Вы балуете меня, Элеонора. Я страшно растолстею, а бедный Гай останется голодным.

Она коснулась его руки.

— Боюсь, что Гай иногда воспринимает меня как нечто само собой разумеющееся. Такое бывает с давно женатыми парами.

Ее смех звучал странно даже для нее самой. Рука все еще накрывала руку гостя. Элеонора чувствовала прохладу его кожи. Ей вдруг нестерпимо захотелось, чтобы Джейк провел большим пальцем по впадинке на ее ладони, чтобы он прижался к этой впадинке губами. Она не часто испытывала желание физической близости, и потому у нее перехватило дыхание от неожиданной силы вспыхнувшего сейчас влечения.

— Что вы скажете, Джейк? — В ее голосе все еще слышалась эта особенная хрипотца. — Давайте проведем вечер вместе? Сходим куда-нибудь… вдвоем.

— Извините, Элеонора, но мне надо идти, — сказал Джейк.

Подняв на него глаза, она поняла всю глубину своего заблуждения. Он даже не сумел скрыть свой шок и отсутствие интереса. Джейк Мальгрейв, не отличавшийся особой разборчивостью в своих увлечениях, совершенно не заинтересовался ею. Ощущение возникшей между ними общности было иллюзией. Он убрал свою руку из-под ее руки, и Элеонора почувствовала себя брошенной, одинокой, нежеланной — почти так же, как несколько лет назад, когда она встретила Хилари Тэйлор в универмаге «Фортнум энд Мейсон», — грузной, мешковатой, слишком домовитой. Старой.

Она взяла его пустую тарелку и подошла к раковине. Включила воду. Тарелка со стуком упала на дно.

— Все было изумительно вкусно, Элеонора, — услышала она голос Джейка. — Вы замечательно готовите.

Видимо, до Джейка дошло, что он ее обидел, и теперь он пытается загладить неловкость. Он не желает ее как женщину, но полагает, что, искренне похвалив ее стряпню, может утешить. Элеоноре хотелось закричать или плюнуть ему в лицо, но она не сделала ни того, ни другого. У нее было оружие поострее.

— Несколько дней назад я видела вашего отца, Джейк. Он был с подругой. Они выходили из дома на Куин-сквер. Прелестная девушка. Высокая, элегантная, платиновая блондинка, — думаю, настоящая, не крашенная. — Вытирая руки посудным полотенцем, Элеонора повернулась к Джейку и с улыбкой спросила: — Вы ее знаете?

Он не ответил, но было заметно, как побледнела его загорелая кожа. Со злорадным удовольствием она вонзила нож до конца.

— Кто бы она ни была, похоже, Ральф очень увлечен ею. Как это мило, Джейк, что у вашего отца есть такая близкая подруга в Лондоне, не правда ли?

Уйдя с Холланд-сквер, Джейк забрел в первый попавшийся бар. Когда он выпил полторы порции двойного шотландского виски, его мозг, оцепеневший от шока, гнева и страха, снова начал работать.

«Как это мило, Джейк, что у вашего отца есть такая близкая подруга».

Элеонора намекала, что у отца любовная связь с Линдой Форрестер. Джейк заставил себя задуматься, могла ли быть хоть доля правды в ее обвинениях. Он вспомнил, в каком состоянии застал мать в Норфолке: бледной, утомленной, вялой. Он решил, что она нездорова, и именно поэтому отправился к Гаю. Но что если это не болезнь, а разбитое сердце?

Мысли Джейка скользнули к Линде Форрестер. Красивая, холодная, безнравственная Линда. Он и сам захаживал в квартиру на Куин-сквер, приезжая в Лондон в отпуск. Он давно уже прочел приглашение в этих голубых глазах, но ни разу не принял его. Что-то в ее манере поведения останавливало его, лишало уверенности. Что касается Ральфа… После переезда Мальгрейвов в Англию Джейк, запертый в военном лагере в Нортумберленде, видел отца лишь изредка. Может быть, Ральф, в отместку за свое насильственное возвращение в страну, которую он ненавидел, решил развлечься с Линдой Форрестер?

Джейк стиснул кулак и стукнул по стойке бара. Зазвенели стаканы, бармен посмотрел на него предостерегающе. Есть только один способ выяснить это, понял Джейк. Допив залпом остатки виски, он направился сквозь дождь на Куин-сквер.

Сквозь тяжелую дверь он слышал глухой настойчивый звон. Громыхание цепочки, лязганье замка, и в щель между дверью и косяком выглянула Линда.

— Я могу войти?

— Джейк. — На ней был голубой шелковый пеньюар. — Уже поздно.

— Я всего на одну ночь в Лондоне. Надеялся застать тебя. — Джейк толчком распахнул дверь и вошел в коридор. Услышав протестующий возглас Линды, он прижал палец к ее губам. — Тс-с. Соседи.

Он начал подниматься по лестнице, Линда догнала его, шурша шелком. Дверь в ее квартиру была открыта, он вошел.

— Хочешь выпить, Джейк? — спросила Линда и, не дожидаясь ответа, налила ему виски. Подавая стакан, она посмотрела на него, нахмурилась и проговорила: — Что случилось?

Его порожденная гневом уверенность схлынула; он не мог подобрать слова. «Ты — любовница моего отца?» Произнести такое вслух означало допустить, что это может быть правдой.

— Мне сказали… — начал он и запнулся.

— Что, Джейк?

Он подошел к окну. Плотные занавеси светомаскировки закрывали стекло, отгораживая комнату от улицы и сохраняя в ней дневную жару. Издалека донесся раскат грома.

Стоя спиной к Линде, он проговорил:

— Мне сказали, что видели тебя с моим отцом. — И повернулся, чтобы увидеть выражение ее лица. Но в ее спокойных чертах ничего нельзя было прочесть.

— Видели с твоим отцом? — повторила она.

— Да.

Наступила тишина. От неяркого освещения на ее лицо ложились тени, скрадывающие четко очерченные линии. У Джейка начала болеть голова, его слегка поташнивало. То ли погода, то ли чересчур обильный ужин, который впихнула в него Элеонора.

— Ральф мой друг, — начала Линда, затем остановилась и бросила на Джейка быстрый взгляд. — Ты ведь не хочешь сказать… — В свете лампы ее глаза казались огромными и серебристыми. — Ты ведь не хочешь сказать, что мы с Ральфом… что Ральф и я — любовники?

Он молча смотрел на нее. Странно усмехнувшись, она подошла к нему.

— Джейк, ты не можешь верить в то, что у меня любовные отношения с твоим отцом. — Линда впилась в него взглядом. — Неужели ты действительно в это веришь? Господи. — Выражение ее лица изменилось. — Тебе лучше уйти, Джейк. — Она подошла к двери и распахнула ее. — Немедленно.

Джейк остался стоять на месте, прислонившись к подоконнику.

— Нет. Я не уйду, пока не узнаю правду.

— Похоже, ты уже все для себя решил.

Голос Линды звучал холодно. Но поскольку Джейк не двинулся, она отпустила дверь, чтобы та захлопнулась, и села на диван.

— Кто сказал тебе эту чушь?

— Ты не знаешь этого человека.

— Друг?

Джейк вспомнил ненависть, блеснувшую в глазах Элеоноры, когда она повернулась от кухонной раковины и посмотрела на него. Он вздрогнул.

— Не совсем. Нет. Не друг.

Линда пожала плечами.

— Вот видишь.

Джейк закрыл глаза и потер лоб.

— Зачем ей лгать?

— Откуда я знаю? Может, от злости или из ревности.

— Из ревности?

Линда окинула его внимательным взглядом.

— Ты очень привлекательный мужчина, Джейк. Хотя, должна сказать, — ее голос стал чуть мягче, — что сейчас у тебя довольно отталкивающий вид.

— Голова болит, — пробормотал он.

— Бедняжка. — Она похлопала по дивану рядом с собой. — Иди сюда. Иди же, Джейк. И перестань сердиться — не удивительно, что у тебя разболелась голова.

Он неохотно сел на диван.

— Закрой глаза, милый.

Кончиками пальцев она начала массировать ему виски. Головная боль постепенно отступала, и Джейк попытался вспомнить точную последовательность событий на Холланд-сквер. Элеонора настояла, чтобы он съел ужин, приготовленный для Гая, затем взяла его за руку (что шокировало его само по себе, поскольку до этого их физический контакт ограничивался прощальным рукопожатием), а затем начала флиртовать с ним. Трудно поверить, но это правда: Элеонора Невилл флиртовала с ним.

— Лучше, милый?

— Да. Спасибо.

Расслабленное состояние, в которое он погрузился благодаря прикосновениям рук Линды, оказалось неожиданно приятным. «Элеонора придумала все это, потому что разозлилась на меня и хотела причинить мне боль». Эта мысль принесла огромное облегчение. Он начал вставать с дивана.

— Мне пора идти.

— Что за глупости. На улице льет дождь. Куда ты пойдешь в такую погоду?

Линда ладонью толкнула его обратно на диван.

— Раз это не правда…

— Джейк.

Она заставила его замолчать, прижавшись губами к его губам. Он почувствовал, как тонкие пальчики расстегивают пуговицы его рубашки, как Линда садится верхом к нему на колени, лицом к лицу, и позволил физическому желанию взять верх и утопить остатки мучительных сомнений. Скользнув под холодный шелк пеньюара, он провел руками по ее обнаженному телу.

В пять утра Фейт вошла в дом, бросила в прихожей сумку и направилась в кухню. Наполняя водой чайник, она услышала позади себя какое-то движение. Вздрогнув, она резко обернулась и прошептала:

— Руфус? — Затем вгляделась в сидящего у стола мужчину. — Джейк. — Она смогла разглядеть лишь бледное сияние его волос и отблеск света на ободке стакана. — Что, электричество опять отключили?

— Не знаю, не проверял.

Фейт нащупала выключатель: свет залил комнату. Джейк сидел за столом, упираясь подбородком в сжатые кулаки. Перед ним стояли бутылка и стакан.

— Выпьешь, Фейт?

Она покачала головой.

— Нет, спасибо. Я не ожидала, что ты приедешь так скоро. — Она бросила на стол свой противогаз и сняла плащ. — Что ты делаешь?

— Думаю. — Он поднял на нее глаза. — Удивлена?

Чувство тревоги, охватившее Фейт вчера в парке, во время гнетущей духоты перед дождем, вспыхнуло снова.

— Ты пьян, Джейк. Ложись спать.

Он не обратил внимания на ее слова.

— Я пытаюсь разобраться. — Он поднес стакан к губам, рука его дрожала. — Пытаюсь сделать обоснованные выводы из имеющихся фактов. — Он улыбнулся, глядя на сестру, но улыбка не коснулась холода его голубых глаз. — Это требует некоторых усилий. Я ведь из тех, кто сначала делает, а потом думает, правда?

— Каких фактов? — спросила Фейт. — В чем ты пытаешься разобраться?

Джейк неуклюже поднялся, подошел к задней двери и открыл ее. Дождь стучал по ступенькам и струйками просачивался в кухню.

— Видишь ли, Фейт, я приехал вчера. Я искал тебя. И Гая. Поэтому я пошел на Холланд-сквер. Но Гая не было.

— Он был со мной. Руфус, Гай и я… мы пошли на пикник в парк. Закрой дверь, Джейк. Свет виден…

Стоя в дверном проеме, он подставил лицо дождю. Капли воды стекали по губам, носу, подбородку.

— Но Элеонора была там, — продолжил он. — Поэтому я поговорил с ней. Точнее, она со мной.

Фейт стиснула руки.

— Джейк.

Он резко повернулся к ней. Плечи его рубашки потемнели от дождя.

— Элеонора дала мне выпить. И накормила.

— Джейк. — Фейт неожиданно испугалась. — Что случилось?

— Ничего. — Его взгляд нельзя было бы назвать осмысленным, и в нем не было никаких эмоций. — Ничего не случилось, — повторил он. — Элеонора накормила меня вкусным ужином, и мы немного поговорили. А затем…

— Что тебе сказала Элеонора? — перебила его Фейт. — Что-то про Гая?

— С Гаем все в порядке. Я так думаю. Впрочем, я его не видел. Она заставила меня съесть его ужин. — Джейк поежился. — Это было забавно, но я все время вспоминал сказку про Ханса, Гретель и старую ведьму. Мне казалось, что она откармливает меня, чтобы посадить в печь. Но про Гая она почти не вспоминала. Нет, она рассказала мне про папу.

— Про папу?

Фейт была в изумлении.

— Элеонора сказала мне, что у папы связь с Линдой Форрестер.

В голове у Фейт стало холодно и пусто. Она смотрела на Джейка, а он на нее — широко раскрытыми глазами.

— Элеонора — сука. Я не понимал этого раньше. Бог знает, почему Гай женился на ней. В общем, я пошел к Линде. Она все отрицала, и я решил, что все в порядке и, конечно, папа так бы не поступил. Он ведь не пошел бы на это, правда? — Джейк нахмурился. — Но когда я ушел от Линды, я начал думать, а что еще она могла сказать? «Да, Джейк, я уже полгода сплю с твоим отцом», — произнес он фальцетом, пародируя женский голос.

— Это сплетни, Джейк, — прошептала Фейт. — Гнусные сплетни.

И вдруг ей стало плохо — она вспомнила разговор в парке. Джейк, видимо, заметил, как изменилось ее лицо.

— Что с тобой? — Он подошел к ней. — Что?

Фейт покачала головой.

— Ничего.

Он схватил ее за плечи и встряхнул.

— Рассказывай.

Слезы брызнули из ее глаз.

— Одна знакомая говорила мне, что у Линды роман, вот и все. Она не знала, с кем. Джейк, мне больно!

Он уронил руки. Лицо его было пепельно-серым.

— Все это ложь, Джейк, — причитала Фейт, глядя, как он торопливо застегивает пуговицы рубашки. — Чудовищная ложь. — По ее лицу текли слезы. — Папа не смог бы поступить так с мамой. Он любит ее!

Джейк сгреб со стола свои ключи и мелочь, сунул в карман и схватил куртку.

— Куда ты, Джейк? — крикнула Фейт ему вслед.

Но единственным ответом был звук хлопнувшей двери.

Он ждал в дверном проеме напротив дома Линды Форрестер. Если понадобится, он будет ждать вечно, решил Джейк.

Он вспоминал очевидное изумление Линды, обиду в ответ на его обвинения, внезапный порыв сочувствия. Вспоминал, как кончики ее пальцев гладили его лоб, отвлекая; как прижималось к нему ее податливое мягкое тело, вытесняя из головы все мысли. Слишком просто, с яростью думал он. Слишком просто.

Время от времени еще грохотал гром, и улицы то и дело освещались вспышками молний. Дождь стучал по тротуару и стекал в водосточные канавы. Гроза была подходящим аккомпанементом к событиям последних суток. Стоя в засаде, Джейк курил сигарету за сигаретой и ждал. Кто-то спешил домой с ночного дежурства, громыхала телега молочника, скользили на мокром асфальте шины велосипеда, на котором мальчишка развозил газеты.

Затем он увидел черное пальто и шляпу, на расстоянии услышал звук знакомых шагов. Джейк бросил окурок на тротуар, раздавил его каблуком и глубже вжался в тень. Сквозь сиреневый грозовой сумрак он увидел, как отец нажал кнопку звонка квартиры Линды Форрестер. Через некоторое время в темной щели открытой двери мелькнул водопад светло-лунных волос. Пряди этих волос Джейк пропускал сквозь пальцы прошедшей ночью, прижимался к ним губами. Воспоминание заставило его вздрогнуть.

Джейк увидел, как Линда бросила быстрый взгляд налево и направо вдоль улицы. Проверяет, не следит ли он за ней: он заставил ее нервничать. Из складок плаща Ральфа появился потрепанный букет цветов. Они поцеловались. Джейку стало не по себе. Затем отец ушел. «Не сегодня, милый» — значит, она держит его на поводке.

Он услышал щелчок закрывшейся двери и подождал, пока Ральф не скроется за углом. Затем перешел дорогу и нажал на звонок.

В этот раз Линда не сняла дверную цепочку перед тем, как открыть дверь. Увидев шок на ее лице, Джейк вставил в дверной проем ботинок и плечо, прежде чем она успела захлопнуть дверь.

— Джейк…

— Я хочу знать, зачем ты взяла в любовники моего отца? Назло мне?

Она попыталась овладеть собой и коротко усмехнулась.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, Джейк.

— Это достаточно простой вопрос. Ты решила завести любовную связь с моим отцом, чтобы наказать меня за то, что я отвернулся от тебя? Видишь ли, мне трудно поверить, что ты не смогла устоять перед его стареющим телом. Или у тебя склонность к пожилым мужчинам? В конце концов, бедняге Гарольду тоже около пятидесяти. Хотя считается, что ты вышла за него из-за денег.

Позади Линды открылась дверь квартиры на первом этаже и оттуда высунулась чья-то голова.

— Извините за беспокойство, миссис Локвуд, — защебетала Линда, — это не надолго. — Потом прошипела: — Убирайся, Джейк.

Он не двинулся с места.

— Я не уйду, пока ты не скажешь мне правду.

Веки Линды дрогнули, она улыбнулась.

— Боюсь, ты все неправильно понял, Джейк. Если ты сейчас видел меня и Ральфа, это еще ничего не значит…

— Не надо. Черт побери, Линда. Возможно, я глуп, но не настолько.

Выражение ее лица изменилось.

— Вообще-то, это не твое дело, Джейк. Мы с Ральфом взрослые люди. Наши отношения тебя не касаются.

— Может быть, они не касаются и моей матери?

Линда пожала плечами.

— Ральф ведет себя как свободный мужчина. Я уверена, что я у него не первая.

Гнев буквально душил Джейка, ему трудно было говорить.

— Тебе не понравилось, что я пренебрег тобой, так? Поэтому, когда появился мой отец, ты нашла легкий способ свести со мной счеты. Вряд ли он интересует тебя по-настоящему. Еще один трофей — и только.

В ее спокойных чертах промелькнул ответный гнев.

— Я думаю, прошедшая ночь кое-что для тебя значила, Джейк. — Ее глаза, бледные мерцающие осколки кристалла, смотрели прямо на него. — Ты хочешь знать правду, Джейк? Тогда я скажу ее тебе. Правда в том, что я взяла Ральфа в любовники от скуки. Я скучала — от этой унылой войны, унылой еды, унылой одежды, от того, что нас всех заперли в этой унылой стране. В Ральфе есть что-то освежающее и забавное. Знаешь, Джейк, это приятно возбуждает — то, что я смогла получить вас обоих. Щекочет нервы. Отец и сын — такого у меня, кажется, еще не было. — Увидев выражение его лица, она рассмеялась. — Перестань, дорогой, неужели тебя так смущает мысль о том, что ты пошел по стопам своего отца?

Перед Джейком внезапно вспыхнуло живое и яркое видение — Линда, нагая, верхом на нем. Он прошептал:

— Если ты еще хоть раз встретишься с моим отцом, я убью тебя. Запомни это.

И, не в силах больше выносить ее близость, зашагал прочь.

В бледном свете раннего утра Джейк бесцельно бродил по умытым грозой улицам. У него не было ненависти к Линде. Он ненавидел двоих. Отца и себя.

Фейт верила в то, что она права. Невозможно, чтобы отец был любовником Линды Форрестер. Ральф не мог изменить Поппи. Он ссорился, дулся, сбегал в компанию обожавших его друзей, но не изменял. И все же сомнения оставались. В течение всей ночи воспоминания тоскливо раскручивались в ее голове, как старая затертая кинохроника. Ральф за ужином у Линды, окруженный лебезящими друзьями Бруно. Ральф в Херонсмиде, скучающий, замкнутый, недовольный. Выражение в глазах Поппи, когда она сказала: «Я думала, он живет у тебя».

В восемь часов она провела расческой по волосам, плеснула на лицо холодной воды и направилась на Куин-сквер. После ночного дождя улицы блестели лужами. В небе плыл сорванный грозой аэростат воздушного заграждения, весь в серебристых заплатках. Фейт позвонила в квартиру Линды Форрестер, но ответа не было. Подождав немного, она пошла в сторону Блумсбери и увидела телефон-автомат.

Войдя в будку, Фейт в задумчивости уставилась на телефон. Если она позвонит Бруно Гейджу или его друзьям и сумеет отыскать отца, что она ему скажет? «Па, это Фейт. Это правда, что ты спишь с Линдой Форрестер?» Так и не набрав ни одного номера, она вышла из телефонной будки.

Сквозь облака пробилось солнце, утешая ее. Наверное, Джейк неправильно понял Элеонору, сказала она себе, либо Элеонора неправильно интерпретировала то, что увидела. Вероятно, Элеонора, с ее традиционными взглядами, стала свидетельницей дружеского поцелуя и ошибочно приняла его за нечто большее. Фейт решила отправиться на Холланд-сквер.

Элеонора налила ей чаю и взбила диванные подушки перед тем, как предложить сесть. Фейт подыскивала слова для того, чтобы начать разговор, когда Элеонора, стоя к ней спиной и убирая с пианино листы с нотами, сказала:

— Я очень рада, что вы зашли, Фейт. Я намеревалась поговорить с вами.

Фейт сделала такое резкое движение ложкой, что чай выплеснулся на блюдце.

— О вчерашнем вечере?

Элеонора положила ноты на табурет.

— Простите, дорогая?

— Вы хотели поговорить со мной о том, что сказали Джейку?

Элеонора выглядела озадаченной.

— Я хотела поговорить с вами о Гае. Было бы лучше, если бы вы не отнимали у него столько времени, Фейт, — сказала она негромким доверительным тоном. — Понимаете, он так занят и так устает. Поскольку сам он ничего вам не скажет, я должна сделать это вместо него. Вы ничего не имеете против, Фейт?

Сердце Фейт заколотилось.

— Разве я отнимаю у него время? — растерянно переспросила она.

— Да. Гай знает, насколько вы зависите от него. Он чувствует себя обязанным заботиться о вас.

«Гай чувствует себя обязанным заботиться». Фейт сидела молча и неподвижно. Ее лицо горело. Она вспомнила, как Гай успокаивал ее, когда она думала, что сошла с ума, как он нес на вокзал ее сумки, как лечил раненую собаку.

— Он чувствует, что должен вернуть долг вашей семье, — добавила Элеонора. — Он знает, как тяжело вам адаптироваться к жизни в Англии. Иногда я думаю, — она коротко рассмеялась, — что это чувство долга… его совесть… огромное бремя для него.

Странно, как несколько слов могут представить прошлое совсем в другом свете. Впервые Фейт увидела себя неудачницей, человеком, заслуживающим жалости.

— У Гая нет никаких обязательств по отношению ко мне, — прошептала она. — Никаких.

— Еще чаю, Фейт? Нет? А я, пожалуй, выпью еще чашечку. — Элеонора налила молока из кувшина. — Понимаете, Гай часто увлекается, поддается порывам. Я боюсь, что его довольно легко увлечь.

Фейт заставила себя посмотреть в эти непрозрачные темные глаза.

— Что вы хотите сказать, Элеонора?

— Ну… — Она снова коротко усмехнулась. — Мне трудно говорить об этом. Жене тяжело признаваться в том, что ее муж может быть в некотором отношении… слаб.

Казалось, что в большой просторной гостиной не хватает кислорода. Фейт захотелось немедленно уйти.

— Я понимаю, Фейт, что ваши принципы — принципы вашей семьи — отличаются от моих, — продолжила Элеонора. — Наверное, вы считаете меня старомодной брюзгой.

Опять этот короткий смешок.

— Нет. Нет, конечно. — Фейт сглотнула слюну. — На самом деле, я всегда восхищалась вами, Элеонора. Но я не понимаю, что вы имеете в виду, когда говорите о «принципах моей семьи».

— Неужели не понимаете?

Фейт сообразила, что попала в ловушку.

— Вы намекаете… на моего отца?

Элеонора молча пила чай.

— Вы ошиблись, Элеонора, — гневно сказала Фейт. — То, о чем вы вчера рассказали Джейку, не может быть правдой.

— Это правда. — Голос Элеоноры стал резким. — О, это правда. Может быть, я не так опытна, как вы, мисс Мальгрейв, но, уверяю вас, я не ошиблась в том, что видела. И решила, что лучше предупредить Джейка. Развод — такая постыдная вещь, не так ли? Хотя, быть может, в чем-то я ошибаюсь. Быть может, Мальгрейвы смотрят на это иначе. Французы, кажется, не осуждают внебрачных связей. А ваша семья так много путешествовала…

Фейт встала, пытаясь унять дрожь в ногах. Но Элеонора положила руку ей на плечо и усадила обратно в кресло.

— Я верю в постоянство и преданность, мисс Мальгрейв. И в силу духа. — Элеонора смотрела на Фейт предостерегающе, ее голос был негромок, но тверд. — И Гай тоже верит в это. Разница между нами в том, что его можно увлечь, ввести в заблуждение. Жить так, как живет ваша семья, для него было бы невозможно. Он бы разрывался на части. Ему нужна моя забота и порядок, который я создала для него. Возможно, Гай не понимает, насколько ему это необходимо, но это так. Он любит свою работу и своего сына. Он думает, что мог бы предпочесть другой образ жизни, но если он потеряет все то, что дала ему я, он погибнет. Видите ли, — Элеонора повернулась, и Фейт впервые заметила холодную неприязнь в ее глазах, — видите ли, я хорошо его знаю.

Голос Фейт был спокойным, негромким.

— А вы любите его?

Элеонора приподняла брови.

— Я уже устала объяснять вам, мисс Мальгрейв, что это не ваше дело.

Фейт собрала всю свою храбрость.

— Возможно, это не мое дело, Элеонора, но оно должно быть вашим.

Самообладание Элеоноры улетучилось.

— Как вы смеете! Как смеет кто-то вроде вас вмешиваться в мои дела! — Элеонора встала. — Я думаю, вам следует уйти, мисс Мальгрейв. И запомните: ни вы, ни один член вашей семьи больше не переступит порог этого дома.

После того как Тьери привез ее обратно в Комптон-Деверол, Николь старалась быть хорошей женой. После обеда она отдыхала, как было предписано доктором: сидела на диване, играла с котенком, которого подарил Тьери, и читала романы. Она даже попробовала вязать детские вещи — она слышала, что именно этим должны заниматься будущие матери, — но петли сползали со спиц, а пряжа запутывалась. Когда к концу недели получился примерно дюйм дырявого грязно-серого полотна, Лаура Кемп тактично забрала у нее сумочку с рукоделием и сама связала детскую кофточку.

Николь пыталась развлечь себя, но на самом деле ужасно скучала. В школе для девочек, размещенной в Комптон-Девероле, были летние каникулы, поэтому в огромном, отдающем гулким эхом доме не было никого, кроме нее самой, экономки и Лауры. Экономка была глуха, а Лауре приходилось проводить много времени в саду и огороде, потому что, если бы она этого не делала, они остались бы голодными. Время от времени с аэродрома в Боском-Дауне приезжал Тьери. Он играл с Николь в карты и возил ее на машине на прогулки по окрестным местам. От Дэвида ничего не было слышно с мая.

Огромный живот давил ей на ребра, и все время болела спина. Сжав зубы, Николь терпела все это и не жаловалась. Фейт она писала длинные письма:

«Я похожа на кита… Я больше не могу принимать ванну — нужен подъемный кран, чтобы погрузить меня туда и вытащить обратно».

Николь проводила время, играя на фортепьяно и бродя по дому и саду. Но предки Дэвида неодобрительно наблюдали за ней с темных портретов с потрескавшейся от времени краской, и история этого дома, поначалу казавшаяся ей такой романтичной, начинала угнетать ее. Бежать отсюда было некуда, учитывая, как неискоренимо вжились Кемпы в это место. Их эмблема — три звезды и довольно грозного вида грифон — была выгравирована на столовом серебре, вырезана на каминной полке, и ее можно было разглядеть, уже выцветшую, на потолке большого зала. Внутри этих старинных стен Николь чувствовала себя скованной, подавленной, попавшей в капкан.

Она вернулась к попыткам сосчитать все окна в доме. Ежедневно она медленно обходила все здание. Николь сказала себе, что если число окон будет четным, родится мальчик и тогда она оправдает надежды Дэвида, и все будет хорошо. Но сколько бы она ни старалась, ответ никогда не сходился.

Родильный дом, в котором Лаура заказала для нее место, прислал ей брошюру под названием «Ваш ребенок». Открыв ее, Николь увидела краем глаза ужасный рисунок и немедленно захлопнула. Крестьянские женщины в деревнях Средиземноморья рожали детей, не читая книг; Николь решила поступить так же. Когда Лаура пыталась поговорить с ней о предстоящих родах, она притворялась, что слушает, но на самом деле думала о чем-нибудь приятном, например, о лошадях или о музыке. Она знала, что надо собрать вещи для родильного дома, но не спешила. Ей было неприятно даже думать об этом, и потом, до срока оставалось еще три недели.

Лаура собралась в Солсбери за покупками. Николь намеревалась поехать с ней, но было слишком жарко, и мысль о поездке в душном, битком набитом автобусе была невыносима. Лаура внимательно посмотрела на нее и спросила, как она себя чувствует — покупки можно было отложить до завтра, — но Николь улыбнулась и заверила, что все в порядке. Она не сказала Лауре, что чувствует себя как-то странно, не то чтобы плохо, но странно, и что боль в спине проявлялась сегодня сильнее, чем обычно. Глубокая, пульсирующая боль. Она помахала Лауре вслед и пошла обратно в дом. Побродив по комнатам, она дошла до детской, где стояли колыбелька, детская ванночка и кресло. Николь решила, что комната выглядит довольно уныло, вспомнила о купленной в Лондоне картине, отыскала ее в своем ящике и, вбив гвоздь, повесила на стену. Яркие цвета, розовые, оранжевые и золотые, сделали комнату чуть веселее. В сундуке на лестничной площадке она обнаружила несколько отрезов материи — шелка, атласа и чудесной старинной парчи — и задрапировала колыбельку и окно. Потом пошла в сад, собрала охапку роз и расставила их в вазах по всей комнате.

К тому времени, когда Николь закончила украшать детскую, боль в спине усилилась. Спускаясь по лестнице вниз, она вынуждена была останавливаться и хвататься за перила, потому что боль нарастала, закручиваясь, как пружина, готовая распрямиться в любой момент. Николь заметила, что с каждым приступом живот напрягается и твердеет. Все ли с ней в порядке? Бросив взгляд на часы, она увидела, что сейчас полдень. Лаура сказала, что вернется к трем. Внезапно почувствовав себя очень одинокой, Николь решила разыскать экономку, но, пройдя по всем комнатам, так и не нашла ее. В столовой она обнаружила, что, стол к обеду накрыт на одного человека: холодная телятина, пирог с ветчиной и салат на блюде под крышкой. Рядом лежала записка: «Десерт в кладовой». Николь совсем забыла, что у экономки сегодня выходной.

Есть она не могла, ее мутило. Она ужасно боялась, что боль как-то связана с ребенком. Хорошо бы, если бы рядом была мама или Фейт. Одиночество и осознание того, что, если она закричит, никто ее не услышит, казалось, усиливали боль. Николь больше не могла оставаться в пустом гулком доме и решила снова заняться подсчетом окон. Выйдя на улицу, она побрела вдоль фасада. Верная Минни прыгала у ее ног. Николь считала окна очень тщательно, решив наконец получить правильный результат. Сделав круг, она насчитала сто пятьдесят семь окон, нечетное число, и сказала себе, что, должно быть, ошиблась. Наверное, она пропустила одно из слуховых окон или смешное круглое оконце на чердаке. Она начала снова, запрокидывая голову и прикрывая ладонью глаза от солнца. Боль стала по-настоящему ужасной. Сильнее, чем в тот раз, когда она упала с лошади и сломала руку, или когда в Неаполе у нее нарывал зуб. Ей хотелось разрыдаться, но она заставила себя продолжить подсчет. Если ребенок должен родиться так скоро, ей надо точно знать число окон.

Сто пятьдесят пять, сто пятьдесят шесть, сто пятьдесят семь. Обхватив руками живот, Николь стояла и смотрела вверх. Вдруг она услышала звук мотора. Шурша колесами по гравию, машина остановилась перед домом. Николь посмотрела на водителя и закричала:

— Дэвид!

Он побежал к ней через двор.

— Николь, что ты делаешь здесь в такую жару?

— Считаю окна. — Ее охватила слабость.

— Идем в дом.

— Я не могу. — Чтобы не упасть, она уцепилась за стебли плюща, прикрывающего стену. — Дэвид, со мной что-то ужасное. Такая боль.

— Николь, у тебя начинаются роды, вот и все, — мягко сказал он, обнимая ее и прижимая к себе. — Где твой чемодан с вещами?

— Я его еще не собрала.

— Это неважно. Думаю, тебя лучше сразу отвезти в родильный дом. Ты можешь идти?

— Не знаю, — сказала она.

Дэвид подхватил ее на руки, усадил на пассажирское сиденье и отвез в Солсбери.

В родильном доме ее посадили в кресло-каталку и повезли по длинным, выложенным кафельной плиткой коридорам. Николь хотела, чтобы Дэвид остался с ней, но ему не позволили. Медсестра выразила недовольство, узнав, что у Николь нет с собой вещей. Ее искупали, облачили в ужасную больничную сорочку и совершили над ней такое, о чем стыдно рассказывать. Когда она начала возмущаться, ей велели замолчать. Потом пришел доктор и стал щупать, осматривать и делать еще более унизительные вещи. Закончив, он весело сказал:

— У вас есть еще несколько часов, миссис Кемп. Ребенок должен появиться к утру.

Николь посмотрела на часы. Половина шестого вечера. Она не могла поверить, что все это будет тянуться еще так долго. Ее тело разрывалось. Лежа в одиночестве на холодной высокой кровати, она смотрела, как стрелки часов медленно движутся по кругу. Долгое время к ней никто не заходил, но когда она, в конце концов, начала кричать и сыпать проклятиями, тут же появилась медсестра и резко сказала:

— Ваш супруг в коридоре, миссис Кемп. Неужели вы хотите, чтобы он слушал все это?

Николь затихла. Она вспомнила правила Мальгрейвов: никогда не показывать, что происходящее тебя беспокоит. Боль стала сильнее, чем можно было представить, но Николь не издала ни звука. Она перестала спрашивать о Дэвиде, перестала смотреть на часы, в конце концов даже перестала замечать боль. Врачи и медсестры суетились вокруг нее, но она не обращала на них никакого внимания, и когда ей на лицо положили маску, она провалилась в какое-то темное тихое место внутри себя. Волны сознания набегали и отступали. То она была в этой кошмарной темноте, то в Ла-Руйи, плыла в лодке по зеленому озеру вместе с Фейт, Джейком и Гаем.

К тому моменту, когда ребенок родился, ночное небо начало светлеть. Младенца вытащили из нее металлическими щипцами. Николь услышала шлепок и крик, затем закрыла глаза и отключилась.

Гай поджидал ее у входа на станцию «скорой помощи». Фейт не видела его, пока он не вышел из тени.

— Господи, Фейт. Я ищу тебя весь день. Где ты была?

Она пожала плечами.

— В разных местах.

Вряд ли она смогла бы вспомнить это. Зато помнила каждое слово из утреннего разговора с Элеонорой. Фейт попыталась пройти мимо Гая и войти в здание, но он схватил ее за руку.

— Мне надо поговорить с тобой.

Она остановилась, спиной к нему.

— Пусти меня, Гай.

— Я же сказал, мне надо с тобой поговорить.

Одна из девушек из вечерней смены задержалась в дверях и уставилась на них.

— Мне пора на работу. Уже шесть часов.

Гай, с совершенно убитым видом, отпустил руку и прислонился плечами к оштукатуренной стене у крыльца.

— Пожалуйста, Фейт. Давай поговорим.

В голове Фейт эхом прозвучал голос Элеоноры: «Гай знает, насколько вы зависите от него. Он чувствует себя обязанным заботиться о вас». Она пожала плечами.

— О чем ты хочешь поговорить, Гай?

— Не здесь.

Мимо все время сновали люди, одни входили на станцию, другие выходили.

— Тебе незачем беспокоиться обо мне. — От усталости и недосыпания у Фейт кружилась голова, но она заставила себя улыбнуться и продолжила неестественно бодрым тоном: — Ты ничем нам не обязан, Гай. Мы отлично справляемся сами.

Он посмотрел на нее непонимающим взглядом.

— Черт возьми, я не знаю, о чем ты говоришь, но если ты не уделишь мне пять минут для разговора наедине, я спалю это здание.

Он вынул из кармана зажигалку и щелкнул ею.

— Господи, — пробормотала Фейт, глядя на язычок пламени.

Позади станции «скорой помощи» был небольшой дворик, где стояли мусорные баки, лежали мешки с песком и висели пожарные ведра. Туда она и провела Гая. Снова начал накрапывать дождь. Гай поднял воротник куртки.

— Я хотел спросить тебя кое о чем, — сказал он. По его лицу стекали капельки воды. — Я хотел поговорить с тобой вчера, но не смог, потому что мы были не одни.

Фейт посмотрела на него внимательно. Он был небрит, под глазами — темные круги.

— О чем ты хотел спросить меня, Гай?

— Мне надо знать, как ты относишься ко мне.

Его слова прозвучали резко и отрывисто.

Фейт обхватила голову руками. Она думала о Джейке, Ральфе, Поппи и ужасном разговоре с Элеонорой, обо всей этой чертовой неразберихе. Ее охватила жуткая усталость.

— Я не могу выразиться более четко, — добавил он.

Глядя в его мрачное сердитое лицо, Фейт решила, что Элеонора права. Гай действительно через силу пытается выполнять придуманные им утомительные обязательства по отношению к их семье.

— Я хочу знать, либо мы с тобой друзья — что-то вроде названых брата и сестры, либо…

Фейт вжала голову в плечи. Слезы жгли глаза, дождь стекал за воротник. Она едва могла говорить.

— Я никогда ничего у тебя не просила, Гай. — Ее голос дрожал. — Да, был тот случай с собакой… и когда я заболела… и в Ла-Руйи, когда меня укусила змея… Но не думай, что это твоя обязанность…

Он взмахнул руками и раздраженно воскликнул:

— Господи, что ты там бормочешь? Я пытаюсь объяснить тебе, что люблю тебя!

Фейт оторопело уставилась на него. Потом прошептала:

— Что?

Кто-то внутри здания забарабанил по стеклу и закричал:

— Мальгрейв! Куда ты запропастилась? Уже десять минут!

Фейт смотрела на Гая широко раскрытыми глазами.

— Повтори это, Гай, — проговорила она с неожиданным нетерпением. — Повтори. Я хочу услышать это еще раз.

— Я люблю тебя, Фейт. — Раздражение в его голосе исчезло, теперь он звучал умоляюще и беззащитно. — Мне понадобилось черт знает сколько времени, чтобы понять это — я оказался невероятным тупицей, — но я люблю тебя.

Первое, что испытала Фейт, — огромное облегчение. Элеонора ошибалась. Нет, Гай пришел к ней не из чувства долга, а потому что любит ее. Сердце приподнялось и взлетело ввысь.

Гай потер руками лицо.

— Но я не имею понятия, как ты относишься ко мне, — с мукой в голосе сказал он. — Мне кажется, что я тебе не безразличен, но я не знаю, насколько.

«Я полюбила тебя, когда мне было одиннадцать лет, Гай, — думала Фейт. — Я полюбила тебя с той минуты, когда ты, в пропыленных ботинках, вошел в кухню в Ла-Руйи. С того мгновения, когда я увидела тебя. Ты улыбнулся мне, и лицо твое осветилось. И с тех пор я все время любила тебя, так или иначе».

Задребезжал оконный шпингалет, кто-то постучал по стеклу.

— Понимаешь, — сказал Гай, — я думал об этом целый день. Ничего не делал, только думал. — Он попытался улыбнуться. — Сегодня утром я едва не наложил гипс на здоровую руку. — Вид у него был совершенно измученный. Тёмные круги под глазами, красная кайма по краю век. — Ты любишь меня, Фейт? Ты любишь меня хоть немного?

Она подошла и положила голову ему на грудь.

— Конечно, люблю, глупый. Разве могу я тебя не любить?

Со сдавленным стоном он обнял ее и поцеловал в макушку.

Обычно человек не сразу осознает, что испытал минуты полного счастья, думала Фейт, но этот момент был именно таким. Она ничего не стала бы менять. Пусть все останется так, как есть: струйки воды из водосточной трубы, стекающие в лужицу под ногами, колючая, как наждак, щека Гая. Только при воспоминании об Элеоноре картина слегка омрачилась и потускнела по краям. Но Фейт закрыла глаза и сосредоточилась на тепле его рук и блаженстве этих мгновений.

Шпингалет задребезжал снова. В окно просунулась голова.

— Инвентаризация, Мальгрейв. Бегом. — Любопытные глаза посмотрели сначала на Гая, потом на Фейт. — Немедленно, Мальгрейв. А не то Дикин разорвет тебя на части.

Мисс Дикин была начальницей станции.

— Мне надо идти, Гай, — пробормотала Фейт и побежала к двери.

— Я не могу больше так! — крикнул он ей вслед. — Я не могу жить во лжи.

Он догнал ее, схватил за плечи, притянул к себе. Фейт было больно дышать, как после долгого бега.

— Завтра утром в парке, — сказала она. — Встретимся под той липой, Гай, в половине девятого. Под липой.

Фейт была рада, что мисс Дикин, ее начальница, устроила инвентаризацию именно сегодня. Когда пересчитываешь карандаши и бинты, не остается времени думать. Она ползала по полу в поисках пропавшей канистры с маслом, и боль в коленках отвлекала ее от воспоминаний об объятиях Гая, а брюзжание мисс Дикин временно стирало из памяти полный ненависти голос Элеоноры.

В шесть утра дежурство закончилось, и Фейт пошла домой. На Махония-роуд было темно и холодно.

— Руфус? Джейк? — крикнула она, но никто не ответил.

Пока она обходила дом, открывая двери в пустые комнаты, ее бросало от восторга к отчаянию. Воспоминания, незаконченные фразы, обрывки мыслей проплывали в голове. Фейт понимала, что ей надо отдохнуть, но не могла и продолжала бродить из комнаты в комнату, не в силах остановиться. Она попыталась вспомнить, сколько часов провела без сна, но сбилась со счета. Примерно двое суток, сообразила она и посмотрела на часы. Половина восьмого.

В спальне Фейт открыла комод и посмотрела на его содержимое. Аккуратно сложенные платья, шарфы, шляпки — яркие напоминания о прошлом. Она провела тыльной стороной руки по шелковым складкам платья от Дуйе. Может быть, когда-нибудь она снова наденет его и пойдет гулять по берегу с Гаем? Или, одетая в бледно-зеленое, цвета нильской воды, платье от Шиапарелли, она будет ужинать с ним при свечах, под звуки негромкой музыки? Фейт осторожно вынула из ящика платье «холли-блю». А что если когда-нибудь он расстегнет эти крохотные перламутровые пуговки и платье спадет с ее обнаженных плеч на пол лилово-голубым облачком крепдешина?

Фейт села на край кровати, прижимая платье к груди, как ребенка. И холодно напомнила себе, что, взяв Гая в любовники, она будет ничем не лучше Линды Форрестер. По отношению к семье Невиллов это будет то же самое, что сделала Линда по отношению к Мальгрейвам. Фейт вспомнила холодную ненависть, мелькнувшую в глазах Элеоноры. Если она станет любовницей Гая, она заслужит эту ненависть. При мысли о Ральфе и Линде ее передернуло. Прижавшись подбородком к коленям, она обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь. Способна ли она унизить Элеонору, как Линда унизила Поппи? Закрыв глаза, Фейт вдохнула лавандовый запах старого платья и призналась себе, что способна. Она снова посмотрела на часы. Десять минут девятого. Чтобы быть в парке вовремя, следует поспешить.

Она уже готова была встать и выйти из комнаты. Но тут вспомнила, как стояла рядом с Гаем в детской комнате на Мальт-стрит и смотрела на ребенка, спящего в колыбельке. Нежные детские черты, любовь в глазах Гая. А как же Оливер? Пусть ей все равно, что думает о ней Элеонора, но может ли она оторвать Гая от маленького сына? Обидеть невинное дитя?

Эйфория вчерашнего вечера угасла, и теперь Фейт видела, что, став любовницей Гая, она поступит нечестно, неправильно, несправедливо. Она заставила себя вспомнить то, что вчера говорила Элеонора. «Ему нужна моя забота и порядок… Если он потеряет все то, что дала ему я, он погибнет». Она вспомнила Гая в Ла-Руйи: аккуратно уложенная одежда в рюкзаке, точные движения рук, когда он разделывал курицу. Фейт с первого дня поняла, что он другой, не такой как Мальгрейвы, что он следует иным правилам. И восхищалась этим. Грызя ногти, она думала: «Элеонора права, Элеонора сказала правду». Возможно, Элеонора не любит Гая, тем не менее она понимает его и у нее есть, что ему предложить: размеренное, упорядоченное существование, которое позволяет ему заниматься любимым делом.

Ни один из Мальгрейвов не имеет склонности к порядку и размеренности, с горечью думала Фейт. Мы идем по жизни на ощупь, натыкаясь на других людей и не замечая этого.

Платье незаметно соскользнуло на пол, а Фейт все сидела, прижавшись лбом к коленям. Она вспомнила, как беременная Николь с огромным животом говорила ей, что уже не уверена в своей любви к Дэвиду. А Джейк? Его продолжительное отсутствие наполняло Фейт страхом.

Наша семья распалась, думала она. У нас никогда не было особенно много корней, а те, что образовывались, мы безжалостно отрубали. Разобщение, которое началось еще в прошлом году во Франции, ускорилось и вырвалось из-под контроля. Теперь под угрозой было то немногое, в чем Фейт была уверена. Брак родителей. Отношения Николь с Дэвидом. Любовь Джейка к отцу. Поспешное бегство из Франции отзывалось отдаленными и разрушительными последствиями. Когда-то Фейт боялась бомбежек, но распад привычных жизненных связей пугал ее еще больше.

Было лишь одно место, где она могла почувствовать себя в безопасности. Она представила липу и плывущие в воздухе парашютики соплодий. «А как же я?» — произнесла она вслух. Она не в силах помочь своей семье, но может ухватить немного счастья для себя. Фейт встрепенулась. Стрелка часов двигалась по циферблату с невероятной скоростью. Двадцать пять девятого. Надо спешить.

Она сбежала по лестнице вниз, схватила с крючка свой жакет и сунула ноги в первые попавшиеся туфли. Ключ от входной двери куда-то запропастился. Может быть, он мне больше не понадобится, подумала она. Может быть, я сюда не вернусь.

Выскочив из двери, она увидела, что из-за угла появилась знакомая фигура. Не Гай. Не Джейк. Поппи.

Поначалу Фейт решила, что Поппи все знает. Мама все знает про папу. Раннее утреннее солнце слепило глаза. Неестественное оживление пропало, вместо этого нахлынула усталость и какая-то опустошенность. Фейт в ожидании прислонилась к двери. Поппи подняла взгляд.

— Фейт, — воскликнула она, задыхаясь от быстрой ходьбы. — Ужасная новость, Фейт.

— Папа? — прошептала она.

Но Поппи оцепенело посмотрела на нее темными омутами глаз на фарфорово-белом лице и покачала головой.

— Дэвид прислал телеграмму. — Голос Поппи дрожал. — Николь родила девочку.

Фейт не могла говорить, чувствуя, как нарастает внутри комочек страха.

— Ребенок очень слабый, — сказала Поппи. — Николь в тяжелом состоянии. О, Фейт, они боятся, что она умрет.

Он ждал до полудня. Листья липы дрожали на жаре, крошечные парашютики, кружась, падали на землю. Окончательно убедившись, что Фейт не придет, Гай пошел к ее дому в Айлингтоне. Дверь открыл Руфус Фоксуэлл. «Она уехала, — сообщил Руфус, — и не сказала, куда».

Гай вернулся на Холланд-сквер. За время ожидания в парке радость перешла в изумление, но сейчас его охватило отчаяние. Путь домой проходил по улицам, заваленным обломками камней, мимо огороженных зданий, поврежденных во время бомбежек. Глядя на кирпичные утесы развалин, Гай думал о том, что любая из этих полуразрушенных стен все же прочнее, чем любовь.

Глава девятая

Поппи провела в Комптон-Девероле две недели, а потом вернулась в Херонсмид. К тому времени Николь была уже вне опасности, и Поппи призналась себе, что чувствует себя неловко в доме Кемпов, несмотря на исключительное гостеприимство Лауры и Дэвида. Поппи казалось, что и сами Кемпы, и их большой дом олицетворяют тот образ жизни, который могла бы вести она. Импульсивный порыв на пляже в Довиле двадцать один год назад и время, прошедшее с тех пор, вырвали ее из этого круга. Когда-то она, принадлежащая к семейству Ванбургов, была ровней Кемпам. Теперь же она бездомная изгнанница, бродяжка. Даже со скидкой на нынешние тяжелые времена, она была не так причесана и не так одета. Иногда она с трудом вспоминала, как правильно пользоваться столовыми приборами, иногда пугалась, что ее выдает речь. Ральф не обратил бы на это внимания, но она, когда-то принадлежавшая к людям этого круга, замечала все свои оплошности.

Как только Николь поправилась настолько, что ее выписали из родильного дома, Поппи засобиралась домой. Ей незачем было оставаться, Фейт и Лаура справятся с уходом за Николь и ребенком. Элизабет была прелестной малышкой, но Поппи сдерживала чувства к внучке. Она признавалась себе, что боязнь потери мешает ей любить. Пять лет назад умер ее четвертый ребенок; летом 1940 года она едва не уехала из Франции без Джейка. Когда пришла телеграмма, сообщавшая о тяжелых родах и плохом состоянии Николь, Поппи охватил безумный страх потерять сразу и дочь, и внучку, и всю дорогу до Лондона она провела в оцепенении, неотрывно глядя в окно поезда.

Остановившись передохнуть у обочины, Поппи поставила на землю чемодан и сделала глубокий вдох. По обеим сторонам узкой дороги расстилалась плоская болотистая пустошь. Вдали тонкой серебристой полоской мерцало море. Хотя сентябрь только начался, казалось, что осень уже тронула пейзаж. Дрожали созревшие головки камыша, и временами налетали порывы холодного ветра. Поппи подумала, что, возможно, она единственное живое существо в этом невыразительном и неярком мире.

Она попыталась вспомнить, когда же в последний раз видела Ральфа. Больше месяца назад, это точно. Он уехал в Лондон за несколько недель до рождения Элизабет, и в течение тех дней, когда жизнь Николь была в опасности, никто так и не сумел его разыскать. Из всех прегрешений Ральфа Поппи меньше всего была готова простить ему именно это. Николь была его любимым ребенком, он баловал, нежил ее и потворствовал всем ее прихотям, но в тот момент, когда она так в нем нуждалась, Ральфа не оказалось рядом.

Поппи снова зашагала по дороге. Вдали показались деревня, церковный шпиль и маленький коттедж, стоящий на окраине, у самого болота. Неожиданно ей ужасно захотелось оказаться дома, в этих знакомых каменных стенах, разжечь камин в гостиной и закрыть дверь, отгородившись от остального мира. Поппи поняла, что стала необщительной. В течение стольких лет постоянно окруженная людьми, теперь она стремилась остаться наедине со своим горем и своим гневом.

Изнемогая под тяжестью чемодана, Поппи свернула на неровную дорожку, ведущую к коттеджу. Открывая калитку, она устало улыбнулась. Крапчатые стены, колышущийся камыш, печальный крик кроншнепа — все казалось таким родным. Войдя в дом, она со вздохом облегчения поставила чемодан и бросила в кресло шляпку и перчатки.

Наливая в чайник воду, она услышала позади себя шаги и резко повернулась. В дверях стоял Ральф. Он выглядел еще более неряшливо, чем обычно: оторванный карман плаща, отклеившаяся подошва ботинка, по-рыбьи приоткрытый рот.

— Как она? — быстро спросил он. — Скажи мне, что с ней все в порядке.

Поппи ответила холодным взглядом.

— Как я догадываюсь, ты говоришь о Николь.

— Ради бога, Поппи… Я схожу с ума от беспокойства.

Ральф смотрел на нее безумными глазами.

— Но ты не побеспокоился приехать, — сказала она, убирая чайницу.

— Я ничего не знал до сегодняшнего дня. Я вернулся вчера вечером. Тебя нет… Ты не оставила записку… А утром пришла эта чертова баба, жена викария, и сказала мне, что случилось. Ей доставило удовольствие сообщить, что моя дочь при смерти. Я пытался позвонить, но связи не было. — Он схватил ее за руку. — Умоляю, Поппи… скажи мне, что она… что она…

В его глазах были слезы.

— Николь выздоравливает, — сказала Поппи. — Ее выписали домой, но она все еще очень слаба.

Она высвободила руку и услышала, как он шепчет:

— Слава Богу. Слава Богу.

Поппи залила кипяток в заварной чайник.

— Где ты был, Ральф? Почему не приехал? Поезда-то ходят.

— У меня нет денег, — пробормотал он.

Он выглядит как попрошайка, подумала Поппи. И холодно спросила:

— Сколько у тебя денег?

— Один шиллинг и три пенса, — признался он. — Пришлось ехать автостопом. Добирался сюда целую неделю.

— Где ты был? — прошипела Поппи.

— Там, сям, — промямлил он.

«Ты был с ней», — подумала Поппи. От ненависти у нее закружилась голова.

— Я вернулся домой. — Он робко коснулся ее плеча. — Я попал в передрягу, Поп.

«Попал в передрягу». Видимо, он ждет, что она простит его, поцелует, обнимет. Как делала всегда.

— У меня болит голова, — сказала Поппи. Она стряхнула с плеча его руку, не в силах выносить его близость. — Я выпью чай в постели. Не сомневаюсь, Ральф, что ты найдешь какую-нибудь еду, если поищешь как следует.

Позднее Фейт часто думала, что если бы Николь не была в таком плохом состоянии в первые несколько недель после родов, то она привязалась бы к своей дочери, возможно, даже научилась бы любить ее. Но сначала она, с посеревшим лицом, неподвижно лежала в палате родильного дома, а потом, в Комптон-Девероле, сидела в постели, обложенная полудюжиной подушек, и, держа под мышкой Минни, смотрела в окно. Забота о малютке Элизабет легла на Фейт и Лауру: они ее кормили, купали, баюкали.

У девочки были прелестные темные волосы, карие глаза и бледная прозрачная кожа. Фейт считала племянницу идеальным ребенком. Та редко плакала, просыпалась для кормления ровно через четыре часа и терпеливо переносила некоторую неуклюжесть, с которой поначалу обращалась с ней тетушка. У нее был жизнерадостный нрав, в шесть недель она уже улыбалась, а в восемь — смеялась. Фейт очень полюбила малышку. Элизабет отчасти заполнила пустоты, которые образовались в ее сердце после расставания с Гаем.

Дэвид вернулся в Комптон-Деверол, когда его дочери исполнилось два месяца. Пока он разговаривал с Николь, Фейт повезла Элизабет в коляске на прогулку. Возвращаясь через рощу обратно, она увидела, что Дэвид шагает по тропинке, и помахала ему рукой. Он бегом подбежал к ней.

— Позвольте мне. — Он взялся за ручки огромной коляски и покатил ее вперед. — И как это вам удавалось объезжать кроличьи норы, Фейт?

— Это почти так же сложно, как водить машину «скорой помощи», — согласилась она.

Дэвид бросил на нее быстрый взгляд.

— Вы собираетесь заняться этим снова?

Она покачала головой.

— Я уволилась. Сообщила им об этом несколько недель назад.

Налетел порыв холодного ветра, сорвав с берез несколько тонких золотистых листиков.

— Пожалуй, это мое самое любимое время года, — заметил Дэвид.

— Действительно, деревья такие красивые.

— Осень идет этому дому, вы согласны? Лето слишком пылко для стареющей красоты.

Фейт рассмеялась. Некоторое время они шли молча, потом Дэвид с тревогой спросил:

— Она лучше выглядит, вам не кажется?

— Николь? Она почти поправилась, — уверенно сказала Фейт. — Вчера она пожаловалась мне, что ей скучно.

— Та ночь… ночь, когда родилась Элизабет… Я думал, я не переживу этого.

Фейт посмотрела на него и воскликнула с нарочитым изумлением:

— Дэвид, да вы совсем поседели!

— Знаю. — Он сокрушенно провел рукой по волосам.

Лес кончился, они вышли на открытое пространство.

— Наверное, в конце недели я уеду, — сказала Фейт.

— Так скоро? Фейт, вы можете оставаться у нас, сколько захотите. Не думайте, что мое возвращение…

Она решительно покачала головой.

— Дело совсем не в этом. Просто теперь, когда Николь чувствует себя лучше, она захочет сама заниматься Лиззи.

Вообще-то, она сказала неправду. У Николь вовсе не было желания нянчить дочь. Но Фейт считала, что, если она уедет, сестра быстрее освоится с материнскими обязанностями. А пока она здесь, Николь будет делать вид, что это не ее ребенок, что Элизабет просто не существует.

— Нам будет не хватать вас, — сказал Дэвид, — но, конечно, у вас есть своя жизнь.

— Конечно.

Фейт вспомнила, как сидела в своей спальне на Махония-роуд, прижимая к груди платье «холли-блю», и пыталась решить, идти ли ей на свидание с Гаем. В конце концов все решил приезд Поппи. Фейт дни и ночи пыталась убедить себя, что решение было правильным. А потому не писала и не звонила Гаю.

— Вы вернетесь в Лондон?

Фейт покачала головой.

— По правде говоря, я понятия не имею, чем буду заниматься. Вот уже несколько недель я ломаю над этим голову. Может быть, пойду служить в армию. Вы только представьте, Дэвид, я в форме цвета хаки ремонтирую танки. Каково?

Он рассмеялся.

— Не знаю, не знаю. Хотя я уверен, что вы сможете заниматься любой работой, которую выберете.

— Самое трудное — сделать выбор, правда? — Она вздохнула. — Я знаю только, чего я не хочу делать. Дэвид, а как вам удается принимать правильные решения?

— Для меня это несложно. Я пошел учиться в Мальборо-колледж, потому что там когда-то учился мой отец, потом по той же причине я поступил в Оксфорд и так далее. А что вы любите делать, Фейт?

Ей нравился Дэвид: такой здравомыслящий, умный, надежный.

— Я люблю быть занятой, — немного подумав, сказала она. — Ненавижу, когда нечего делать. И еще я люблю сама принимать решения.

Они дошли до сада. Фейт села на каменную скамью; Дэвид покачивал коляску со спящей Элизабет.

— Понимаете, — решила объяснить Фейт, — я никогда не ходила в школу. Я боюсь, что если меня начнут спрашивать, какие экзамены я сдала, и я скажу, что не сдавала ни одного, никто не захочет иметь со мной дела. Будет то же самое, что с Джейком.

— А что случилось с Джейком?

— Ему скучно, и из-за этого он все время попадает в какие-нибудь переделки. Когда он был в Лондоне, как. раз перед рождением Элизабет, произошла ужасная вещь, и я боюсь, что… — Она замолчала.

— Расскажите мне, — негромко предложил Дэвид.

Фейт покачала головой.

— Лучше не надо. То, что случилось, бросает тень на нашу семью. — Она улыбнулась. — Вы умеете вызывать людей на откровенность, Дэвид. У вас отлично получилось бы вести допрос.

— Буду считать это комплиментом, — со смехом сказал он. — Так чем занимается Джейк?

— Он в армии, но служба у него занудная. Поэтому он валяет дурака и нарывается на неприятности. Боюсь, что все кончится военным судом и расстрелом на рассвете.

— Скорее уж, маршированием на плацу и чисткой картошки.

— Понимаете, Дэвид, он неглупый парень, но страдает от того, что никому не нужен.

— Если не ошибаюсь, ваш брат свободно говорит по-французски?

— Да, и по-итальянски, и по-испански. Как и все мы.

Дэвид нахмурился.

— Просто безобразие, что такие полезные люди остаются не у дел. Не беспокойтесь, Фейт. Я попробую помочь Джейку.

Элизабет начала хныкать.

— Становится холодно, — заметил Дэвид. — Боюсь, она замерзнет. Пора домой.

Он покатил коляску через лужайку. Фейт медленно пошла следом. Солнце казалось тусклой медной монетой на свинцовом небе.

— А вам стоит подумать о земледельческой армии, Фейт, — сказал Дэвид, обернувшись к ней. — Мне кажется, вам подойдет эта работа.

Фейт сообщила Николь, что собирается покинуть Комптон-Деверол в конце недели. Николь пришла в смятение.

— А как же я? Что я буду делать?

Разговор происходил в небольшой гостиной, окна которой выходили на лужайки и рощи.

— Все то, что ты делала раньше, — твердо сказала Фейт. — Ездить верхом… читать…

— Я прочитала все, что было интересного в библиотеке. Остались только скучнейшие книги вроде «Истории Уилтшира». И потом, я имела в виду, что я буду делать с ребенком.

— С Элизабет, — поправила Фейт. — У нее есть имя. Элизабет.

— Я знаю, — вздохнула Николь. — Это имя ей выбрала не я. Оно ужасно.

— Очень красивое имя. Элизабет Анна Кемп. Звучит так солидно.

Николь встала с дивана и подошла к окну.

— Я собиралась назвать ребенка Эдвардом, в честь отца Дэвида. А второе имя — Фицуильям, в честь мистера Дарси.[40] Это было бы чудесно. — Она рисовала вензеля пальцем на стекле. — Понимаешь, я должна была родить мальчика.

— Может быть, в будущем… — осторожно сказала Фейт.

— Нет. Никогда. Я не хочу больше детей. Ты не представляешь, насколько все это отвратительно. Это должен был быть мальчик. Дэвиду нужен сын.

— Дэвид обожает Элизабет.

— Девочки не наследуют фамильное имя, понимаешь? То есть я его подвела. Кемпы живут в Комптон-Девероле с шестнадцатого века. А теперь из-за меня их больше не будет.

— Если ты будешь проводить с Элизабет больше времени, ты полюбишь ее, а это главное.

Николь пристроилась на подоконнике.

— Но с ней так скучно, Фейт. — Она вздохнула. — Я стараюсь, на самом деле стараюсь. Я кормлю ее, а она засыпает. Я пою ей, и она опять засыпает. Я показываю ей картину, которую я купила для нее, а она не проявляет никакого интереса.

— Просто она еще слишком мала.

— Тогда пусть кто-нибудь другой возится с ней, пока она не подрастет, — решительно заявила Николь. — Я полюблю ее в будущем, когда она станет более забавной. Я знаю, что полюблю. Но сейчас она невозможно скучная. Собаки и то интересней, правда? С собачкой, по крайней мере, можно играть.

Фейт поняла, что проиграла. Она сделала последнюю попытку.

— Если ты научишься заботиться о ней…

— Фейт, от меня не будет в этом никакого толку. — Николь улыбнулась. — Я могу вообще забыть о ней и случайно оставить ее в автобусе или еще где-нибудь. Ты ведь знаешь, что такое может произойти.

— Но…

— Лаура о ней позаботится. Она ее любит. Я буду присылать ей подарки, а когда она подрастет, начну водить ее в театры и в оперу. Ты подберешь ей чудесные платья, Джейк научит ее грести и стрелять…

Глядя на Николь, Фейт думала, что эти два месяца сильно изменили ее внешне. Она стала тоньше, даже выше ростом, а кожа на лице казалась почти прозрачной.

— И что ты собираешься делать, Николь?

— Уехать на некоторое время. Ты ведь знаешь, я не могу долго сидеть на одном месте. Вначале мне очень нравилось здесь, в усадьбе с такой давней историей. Но теперь я чувствую, что этот дом давит на меня.

Она говорила сухим, спокойным тоном. Фейт увидела, что изменения, произошедшие с Николь, были не только внешними: побывав на волосок от смерти, она наконец-то повзрослела.

— Куда ты поедешь?

— Сначала в Лондон. Там масса людей.

Она говорит словами Ральфа, подумала Фейт.

— А Дэвид?

— Дэвида я буду любить всегда. Я хочу ему добра. — Николь соскользнула с подоконника. — Вот увидишь, Фейт, я вернусь. Тебе не о чем беспокоиться.

Николь уехала из Комптон-Деверола в следующем месяце. К тому времени Фейт уже вступила в земледельческую армию, а Дэвид вернулся к своей таинственной работе. Николь сказала Лауре, что собирается в Лондон, чтобы купить белье для малышки и одежду для себя. Она стала более худой, чем была до беременности, и старые платья болтались на ней. Лаура отдала ей все свои талоны на одежду и порекомендовала портниху на Эджвер-роуд, которая отлично перешивает старые платья. Николь обняла свекровь, поцеловала Элизабет и отправилась на станцию.

В поезде, как и всегда в дороге, она почувствовала себя свободной. Словно груз соскользнул с ее плеч. Ей говорили, что женщины не помнят боль, испытанную во время родов, но она убедилась, что это не так. Ее преследовали воспоминания о боли, одиночестве, и что еще хуже — о том состоянии, когда, казалось, ее тело не принадлежит ей. Сейчас она хотела, чтобы все ужасные моменты остались позади.

В Лондоне Николь поселилась в доме на Девоншир-плейс. На следующий день она позвонила работавшей на Би-би-си подруге, и та пообещала помочь ей найти работу. Вечером в дверь постучал Тьери. Он повел ее ужинать в ресторанчик в Сохо. Меню не отличалось разнообразием, но тесный обеденный зал с плотно занавешенными окнами и обвалившейся местами штукатуркой был битком набит свободными от дежурства военными и женщинами. Зажатый в углу пианист играл популярные песни, и публика хором подпевала. Между переменами блюд они танцевали. Остатки депрессии, тяжесть которой Николь постоянно ощущала после рождения Элизабет, улетучились, и Николь повеселела. «В конце концов, мне всего восемнадцать», — напомнила она себе, кружась с Тьери на танцевальном пятачке.

Под утро Тьери проводил ее до дома. Поцеловав ее в тени подъезда, он спросил:

— Разве ты не хочешь пригласить меня войти, Николь?

Она покачала головой.

— Нет.

— Почему нет?

— Потому что ты можешь неправильно это истолковать.

Тьери насупился.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты знаешь, что я имею в виду, Тьери. Ты решишь, что я приглашаю тебя в постель.

— Но разве ты сама этого не хочешь? — В его голосе слышалась обида.

Действительно, ее тело, измученное родами, начало оживать от его поцелуя. Но это ничего не значило.

— Понимаешь, Тьери, я считаю, что близкие отношения возможны только с тем, кого по-настоящему любишь.

Она увидела в его глазах боль. Это было так не похоже на него.

— Тогда зачем ты приехала сюда? Почему не осталась ждать своего мужа в загородном доме?

— Видишь ли, любовь бывает разная. Я думала, что Дэвид будет для меня всем, но этого не произошло. — Она впервые спокойно призналась себе в этом.

— Значит, ты собираешься бросить беднягу, — сказал Тьери, доставая портсигар.

— Лучше сделать это сейчас, разве нет? Тогда он сможет найти себе другую. Я не могу оставаться с Дэвидом, даже если буду продолжать делать вид, что он — моя настоящая любовь. Я подвела его.

Тьери чиркнул спичкой и, прищурившись, пристально посмотрел на нее.

— Каким это образом?

— Я родила девочку, а не мальчика. Дэвиду нужен сын. Поэтому мне лучше расстаться с ним сейчас, чтобы он смог найти женщину, которая родит ему сына.

Некоторое время Тьери молча курил, потом сказал:

— Это всего лишь предлог, Николь.

Она пожала плечами.

— Думай как хочешь. Но это одна из причин, и очень важная. Я знаю, что не смогу быть такой женой, какая нужна Дэвиду. И не смогу быть хорошей матерью для Элизабет. Им от меня не будет никакой пользы. Я старалась, но у меня ничего не вышло. Поэтому мне лучше уйти сейчас. Чем дольше я пробуду с ними, тем тяжелее будет разрыв.

— Но ты не собираешься спать со мной? — спросил он.

— Не сегодня, милый. Может быть, в другой раз, но сейчас мне надо немного побыть одной.

Она сама удивилась этому своему желанию.

Когда два дня спустя, танцуя в клубе «Гвозди», Николь узнала, что Тьери погиб, она не сразу поверила в это. «Сбили над Голландией, — сказали ей. — Упал в море». Она была убеждена, что произошла ошибка, что в любой момент он может войти в комнату и посмотреть на нее своими темными глазами, которые видели ее насквозь. Другие тоже гибли — Джонни, который катал ее на лодке по гладким зеленым водам Эйвона; канадец, научивший ее танцевать джайв, и тот голландский паренек с велосипедом. И еще многие другие. Но ей никогда не приходило в голову, что Тьери может погибнуть. Разве можно брать такую цену с того, кто и так много заплатил?

В начале ноября Фейт стала работать на молочной ферме Руджес, затерянной среди холмов Сомерсета, неподалеку от Тонтона.

Когда она обмолвилась о том, что ее поселили к миссис Фицджеральд, девушки вытаращили глаза.

— Ты знаешь, что она колдунья? — спросила одна из них. — Бетти Лисмор сбежала от нее через неделю и получила комнату у почтальонши.

Дом миссис Фицджеральд стоял среди леса, в конце извилистой грязной дороги. По вечерам там кричали совы-сипухи и слабый свет месяца поблескивал на несимметрично скошенной крыше. К изначально одноэтажному кирпичному зданию пристроили несколько маленьких комнаток, сделанных из деревянных ящиков и выпрямленных молотком металлических коробок. На металлических стенах еще сохранились остатки рекламы тех продуктов, которые когда-то находились в коробках. Вечером, лежа в постели, Фейт читала на стенах: «Кастильское средство против старения кожи»; «Овалтин — лучший напиток для успокоения нервов».

Миссис Фицджеральд соответствовала своему дому. Лет пятидесяти, высокого роста, с седеющими рыжими волосами, закрученными на макушке в небрежный узел. Ее одежда была необычна по стилю и расцветке. Вместо пальто она носила длинную черную накидку — видимо, отсюда и пошел слух насчет колдуньи. Стены дома были увешаны домоткаными полотнами, а на полу лежали полосатые коврики.

Фейт вставала в четыре утра, съедала кусок хлеба с джемом, запивала чаем и ехала на велосипеде на ферму. В промозглом хлеву она чистила коров, мыла им вымя и доила их. Затем молоко надо было разлить в бутыли с помощью хитроумных металлических приспособлений и трубок. От холода у Фейт синели руки. Она завтракала на ферме, потом надо было почистить хлев, вымыть и простерилизовать оборудование. После обеда Фейт неминуемо засыпала на час. Иногда она сворачивалась в клубок прямо в хлеву, рядом с коровами, потому что там было теплее. Затем весь процесс повторялся сначала. В половине седьмого она отправлялась на велосипеде обратно к миссис Фицджеральд, съедала оставленный для нее ужин и снова засыпала.

К концу второй недели, проведенной в Сомерсете, Фейт подсчитала, что она и миссис Фицджеральд обменялись менее чем десятком фраз — отчасти оттого, что миссис Фицджеральд была неразговорчива, отчасти потому, что они редко встречались. Вероятно, так продолжалось бы и дальше, если бы однажды Фейт не надела платье «холли-блю». Как-то вечером она достала со дна рюкзака этот комочек крепдешина, напоминавший ей о лучших днях. Разглаживая складки, она едва не заплакала, но все же сдержала слезы. Вымывшись в оцинкованной лохани перед очагом, Фейт надела платье.

Миссис Фицджеральд вошла в кухню, когда Фейт ужинала. Остановившись, она внимательно присмотрелась к ней и сказала:

— Боже мой. Платье от Пакен.

— Да, от Пакен, но слегка побитое молью.

На подоле действительно было несколько крошечных дырочек.

— Выглядит гораздо лучше, чем те ужасные брюки.

— Но в брюках теплее, — рассмеялась Фейт.

Миссис Фицджеральд поставила на стол несколько банок.

— Когда я была моложе, у меня было пальто от Пакен. Я обожала его. Носила до тех пор, пока оно не развалилось.

— Это платье принадлежало моей подруге, которая жила во Франции.

— Какая щедрая подруга — подарить такое платье.

— Женя отдала его мне для моей коллекции. Я называю его «холли-блю». Знаете, есть такая бабочка-голубянка.

— А что за коллекция?

— Я люблю старинную одежду, — объяснила Фейт. — У меня были десятки платьев. Уезжая из Франции, я смогла взять с собой совсем немного. Пару платьев от Фортуни, которые я нашла на уличном рынке в Марселе, красивое платье от Дуйе и еще несколько вещиц.

— Какая ты удивительная девушка, — сказала миссис Фицджеральд. — Я думала, ты такая же скучная, как все остальные. Последняя из девушек, которая жила здесь, едва завидев меня, пряталась в своей комнате. Мне казалось, что я живу с мышью.

— Понимаете, они считают вас колдуньей.

Миссис Фицджеральд расхохоталась.

— Наверное, они видели, как я собираю травы при луне.

Она взяла одну из банок, открыла ее и подала Фейт.

— Лишайник, — сказала Фейт, заглянув в банку.

— Да, лишайник.

— А его обязательно надо собирать при луне?

— Конечно, нет. Но днем, пока светло, я сижу за ткацким станком, поэтому иногда приходится собирать растения вечером. Для красителей, детка, — нетерпеливо пояснила она. — Бразильское дерево дает красный цвет, вайда — синий, резеда — желтый… А от лишайника получается чудесный коричневатый оттенок.

Фейт посмотрела на коврики на полу и домотканое покрывало, накинутое на старый диван.

— Вы сами сделали все это?

— Да. Тебе нравится?

— Чудесные вещи.

— Но не настолько чудесные, как платье от Пакен. Какой изумительный цвет! Как бы я хотела воспроизвести его… — Она, прищурившись, вглядывалась в тонкий шелк. — Но тебе надо надеть кофту, а то замерзнешь. Давай-ка выпьем.

Фейт увидела, что она наливает отнюдь не чай.

— Вино. Как замечательно.

— Сначала попробуй. Оно из пастернака. Я сама его сделала. Урожай прошлого года.

Миссис Фицджеральд наполнила два стакана и подала один Фейт. Затем села на диван и слегка прикрыла глаза.

— Мне вспомнились мои счастливые дни… красивые платья… бокал вина в руке…

— У вас были платья от Пакен?

— Несколько. В конце концов я почти все продала. Гораздо дешевле, чем они стоили. — Она сверкнула глазами в сторону Фейт. — Пусть это будет тебе уроком. Счастливые дни никогда не длятся бесконечно долго.

— Я на это и не рассчитываю, — вежливо сказала Фейт.

— Очень мудро. — Миссис Фицджеральд подняла стакан. — Тогда выпьем за силу духа.

— За силу духа, — эхом отозвалась Фейт.

— Смею сказать, требуется много душевных сил, чтобы работать на этих мошенников с фермы Руджес. Не знаю, что ты там делаешь — пашешь землю или пропалываешь огород?

— Дою коров, — сказала Фейт. — Вообще-то, мне это нравится.

— Почему? Тянет к природе? — В голосе миссис Фицджеральд звучала насмешка.

Фейт задумалась.

— Потому что мне не приходится думать. Потому что к концу дня я так устаю, что падаю в постель и мгновенно засыпаю. Мне даже сны не снятся.

— Тебе не нравится думать?

— В данный момент — нет.

Фейт проглотила остатки вина. Оно было крепкое, с резковатым вкусом, и приятно кружило голову.

— Я не буду выпытывать, — сказала миссис Фицджеральд. — Терпеть не могу людей, которые начинают все выпытывать. Выпьешь еще?

Фейт кивнула и обвела взглядом комнату.

— Вы всегда жили здесь?

Миссис Фицджеральд фыркнула.

— Не тогда, когда я носила платья от Пакен. Я жила гораздо богаче. Но потом сбежала с одним мерзавцем — Джонни Фицджеральд был разведен, так что можешь представить, какой был скандал, — и потеряла все.

— Вы его любили?

— Безумно.

— А что случилось?

— Джонни воображал себя автогонщиком. Поэтому он вложил все, что я имела — у него самого не было ни фартинга, — в покупку смешного гоночного автомобиля и разбился на нем.

— Как ужасно. — Слова прозвучали как-то совсем неуместно.

— Я сама виновата, — пожала плечами миссис Фицджеральд. — Все мне говорили, что не стоит с ним связываться. Но я не слушала.

— И вы… — Фейт поежилась от холода. — Вы сожалеете об этом?

Миссис Фицджеральд нахмурилась.

— Нет. Нет, этого я не могу сказать. Конечно, я осталась без гроша, поэтому мне пришлось купить этот домишко и сдавать комнаты внаем, но… нет, я ни о чем не жалею.

Фейт выпила залпом второй бокал вина и, собравшись с духом, спросила:

— Значит, вы считаете, что надо следовать зову сердца?

Миссис Фицджеральд внимательно посмотрела на нее. После недолгой паузы она сказала:

— Я чувствую за этим вопросом большое горе. Дорогая моя, я не знаю. Я сделала то, что сделала, и никто, кроме меня, не пострадал от этого. Мои родители давно умерли, а опекуну было все равно. Поэтому я вряд ли смогу ответить тебе.

Некоторое время Фейт молча сидела и смотрела на звезды за окном. Потом поднялась на ноги.

— Спокойной ночи, миссис Фицджеральд, и спасибо за вино.

— Мое имя Констанция. А друзья зовут меня Кон.

У Гая вошло в привычку выпивать после работы, перед тем как пойти домой. Только таким способом он мог примириться с возвращением на Холланд-сквер и встречей с Элеонорой.

Месяцы, которые прошли с того дня, когда он тщетно ожидал Фейт под липой, укрепили в нем осознание своей ошибки. Он увидел, что был недостаточно проницателен, что не понимал других и, главное, не понимал себя. Восприимчивый к нуждам, страхам и боли своих пациентов, он не заботился о себе. Он женился на Элеоноре, считая, что ее уверенность и целеустремленность — это то, что ему необходимо. Но оказалось, что уверенность легко превращается в упрямство, а целеустремленность влечет за собой черствость и слепоту к потребностям других людей. Он давно уже понял, что не любит Элеонору. Он готов был остаться с ней ради Оливера, но в отсутствие сына ничто не могло заполнить пустоту их брака.

Поэтому Гай погрузился в работу, как делал всегда, когда был несчастлив. Он брал дополнительные дежурства в больнице и кроме своих пациентов обслуживал еще и больных с соседнего участка, где врач получил нервное расстройство во время бомбежек. Гай старался проводить на Холланд-сквер как можно меньше времени. Элеонора относила его плохое настроение на счет перегруженности работой. Но Гай чувствовал, что за ее терпеливостью скрывается триумф. Она считала, что одержала победу.

С тех жарких августовских дней ни один из Мальгрейвов не появлялся на Холланд-сквер. Ни Ральф, ни Джейк, ни, разумеется, Фейт. Однажды Гай, снедаемый гневом и отчаянием, отправился на Махония-роуд. Это было осенью, он был довольно пьян и стучал в дверь до тех пор, пока из соседнего дома не появилась соседка в халате и не сказала ему сердито, что здесь никто не живет уже несколько месяцев.

Гай не знал, куда уехала Фейт. Но он понимал скрытый смысл ее исчезновения. Хотя она сказала, что любит его, на самом деле любила недостаточно сильно. Ему приходило в голову, что он никогда больше ее не увидит, но он не знал, радоваться этому или нет. Постепенно его злость немного улеглась, и преобладающим чувством стало сожаление. Если бы еще несколько лет назад, например, во время своего короткого визита в Ла-Руйи, он понял бы, что любит ее, то мог бы схватить ее в охапку и увезти с собой в Англию. Тогда годы счастья были бы ему обеспечены. Но он упустил свой шанс.

А теперь — две порции виски каждый вечер. Гай всегда выбирал какой-нибудь неизвестный паб в центре Лондона, где он никого не знал и где бармен не пытался завести разговор. Главное, чтобы это было подальше от Ист-Энда — пациенты не должны видеть, как их доктор пытается укрепить свой дух с помощью спиртного, перед тем как пойти домой.

В этот вечер Гай сидел за столиком у окна в баре, расположенном на небольшой улочке неподалеку от Пикадилли. Погода была отвратительной: со свинцового неба сочился дождь, смешанный со снегом, заполняя рытвины, оставшиеся на мостовых после бомбежек прошлой зимы. Сейчас, к концу ноября 1941 года, Лондон был изнурен войной. Великий и гордый город выглядел потрепанным, потускневшим, измученным. Из угла зала, где стоял радиоприемник, доносился безукоризненно четкий голос диктора, который бодрым тоном сообщал об очередной серии катастроф: наступлении немцев на Москву, контратаке Роммеля в Северной Африке, потерях среди кораблей союзников в Атлантике.

Гай нарушил свое правило и заказал третью порцию виски. Сжимая стакан в ладонях, он смотрел в окно на унылую серую улицу. Его вдруг охватила отчаянная тоска по довоенной Франции, по летним дням, по прошлому, по тому времени, когда было так легко радоваться жизни. Закрыв глаза, он почти уловил запах долгих августовских дней в Ла-Руйи, густой горьковатый аромат леса, по которому он гулял с Фейт…

Когда он открыл глаза и посмотрел в окно, он увидел ее. Как будто сила воображения создала ее из ничего. Светлые волосы, закрученные в низкий узел на затылке, легкая, грациозная походка, темно-синий плащ, в руке — зонт. Гай со стуком поставил стакан на столик и выбежал из бара.

Оказавшись на улице, он стал дико озираться по сторонам, ища ее взглядом. Вокруг было слишком много прохожих. Он выругался и тут снова увидел ее — она поворачивала за угол на Пикадилли. Тротуары были запружены толпой. «Какого черта делают тут все эти люди? — подумал Гай. — Все равно в магазинах ничего нет, и погода отвратительная». Он бросился через дорогу, уворачиваясь от такси и автобусов. Какая-то женщина, услышав его ругательства, укоризненно сверкнула глазами. Ледяные брызги разлетались у него из-под ног. Наконец впереди, в направлении к Беркли-стрит, снова мелькнул темно-синий плащ. С размаху налетев на крупного мужчину в форме торгового флота и заметив, как моряк сжал кулаки, Гай поспешил извиниться. На Беркли-стрит прохожих было меньше, чем на Пикадилли, но женщина в синем плаще шла очень быстро. Гай увидел, что она подняла руку, чтобы остановить такси, и сердце у него упало. По счастью, такси проехало мимо, расплескивая лужи. От бега у Гая закололо под ребрами. Появилось еще одно такси.

— Не останавливайся, черт побери! — пробормотал Гай, но машина притормозила и подъехала к тротуару. И тогда он заорал во весь голос: — Фейт!

Женщина не сразу отреагировала на его зов. Но когда он крикнул во второй раз, она остановилась, держась за дверцу автомобиля, и посмотрела на него.

Едва она обернулась, Гай понял свою ошибку.

— Николь, — проговорил он.

— Гай. Гай Невилл. — Она улыбнулась в ответ. — Как чудесно.

Он пытался отдышаться. Голова кружилась. Как глупо получилось. Несмотря на сходство с Фейт, Николь была совсем другой. Волосы у нее были светлее, глаза более синие, фигура…

— Она берет машину или нет? — заорал ему водитель такси.

— Нет, — крикнул он в ответ. — Извините.

Николь подошла к нему. Николь Мальгрейв. Интересно, сколько лет ей было, когда они виделись в последний раз? Тринадцать или четырнадцать. Ребенок. А сейчас она совсем взрослая.

— Здравствуй, Гай.

Она взяла его за руки и поцеловала. Ее несходство с Фейт становилось все ощутимее, сейчас Гай уже не понимал, как он мог спутать сестер. Николь была изысканно одета и держалась с такой уверенностью.

— Это просто замечательно, Гай. Ты совсем не изменился. — Она продолжала крепко сжимать его руки в своих. — Ты куда-то спешишь? Ты так тяжело дышишь.

— Я хотел догнать тебя, — объяснил он. — Я принял тебя за Фейт.

— Ты ошибся. — Она улыбнулась. — Может быть, я смогу ее заменить?

— Да. Да, конечно, — неожиданно для себя выпалил Гай.

Он ведет себя так, как будто ему семнадцать, а не двадцать семь. Надо взять себя в руки.

— У тебя есть время, чтобы выпить со мной, Николь? Или поужинать?

— От ужина я бы не отказалась. Репетировала целый день и жутко проголодалась. Но как же твоя жена, Гай? Она не будет тебя искать?

Он совсем забыл про Элеонору.

— Я могу позвонить ей и сказать, что задерживаюсь в больнице…

— Отлично. Вон там на углу есть телефон.

Только выйдя из телефонной будки, Гай задумался, зачем ему понадобилось лгать.

— Давай поищем ресторан, — сказал он.

Николь предложила местечко в Сохо. Пока они шли туда, повалил настоящий снег, скрывая обшарпанность лондонских улиц. В ресторане, пока Николь ела, Гай не сводил с нее глаз. Ему самому есть не хотелось, однако он чувствовал странное оживление. Словно разочарование последних месяцев наконец-то начало отступать прочь. Разговор шел на обычные темы, которые обсуждают, нечаянно встретившись с давним знакомым, — погода, война, последние фильмы, работа. Николь была забавна и остроумна, несколько раз ей удалось рассмешить Гая. Он вдруг понял, что ему весело. Он уже почти забыл, что такое веселье.

— Ты так смотришь на меня, Гай, — сказала Николь, касаясь его руки.

— Прости. Твой муж в Лондоне? — неожиданно спросил он.

— Вряд ли. У него ужасно секретная работа, поэтому я никогда не знаю, где он.

— Мне говорили, что ты ждешь ребенка…

— У меня родилась дочь, Элизабет.

— Поздравляю.

— Спасибо, Гай. Элизабет сейчас в Уилтшире, с бабушкой. Фейт рассказывала, что у тебя есть сын.

— Оливер живет с бабушкой Элеоноры.

Они доели пудинг.

— Кофе? — спросил Гай.

— Боюсь, что здесь его варят из листьев одуванчика или еще какой-нибудь гадости. Я думаю, лучше пойти ко мне на Девоншир-плейс.

Он услышал свой голос:

— Если хочешь.

На улице Николь взяла его под руку, и некоторое время они шли в молчании. Снег лежал, не тая, снежинки искрились в бледном свете автомобильных фар. Казалось, побитый, израненный город умылся и воспрянул духом.

В доме на Девоншир-плейс было холодно, пусто и гулко.

— Здесь нет нормального затемнения на окнах, — сказала Николь. — Я пыталась приспособить скатерти, но они все время сваливаются. Поэтому по ночам я зажигаю только свечи.

Гай поднес зажигалку к двум подсвечникам, стоящим на камине. Неяркое золотистое пламя осветило диван и кресла, ряды книг и темные прямоугольники картин на стенах.

— Налить тебе что-нибудь выпить, Гай? — спросила Николь, расстегивая плащ.

Гай понимал, что ему следует отказаться и поскорее уйти. Было десять часов. Элеонора теперь все время требовала от него оправданий, объяснений. Чем дольше он задержится у Николь, тем больше придется лгать. Но почему-то все это — Элеонора, Холланд-сквер и та фикция, в которую превратился их брак, — вдруг показалось ему странно нереальным.

Николь подошла к шкафчику с напитками. Ее движения были плавными и грациозными. Интересно, она всегда была такой? Гай понял, что почти не помнит ее. Она была младшей из детей и всегда бегала хвостиком за старшими братом и сестрой.

— Я пытаюсь вспомнить тебя в Ла-Руйи, — сказал он.

— Ты дружил с Фейт. Мне позволялось быть рядом с вами только из милости.

Он начал возражать, но Николь перебила:

— Это правда. Ты знаешь, что так и было, Гай.

Сделав глоток виски, Гай наконец-то смог вспомнить: они идут на прогулку в лес, а Николь с ревом бежит следом. Спутанные льняные кудри, пухлые детские ручки и красное, искривленное плачем лицо.

— Тебя это обижало?

— Да нет. — Она рассмеялась. — У меня были пони, а у Фейт был ты. — Она поставила свой бокал и пристально посмотрела на него. — Но сейчас мне следует обидеться.

— На что?

Глядя на нее, Гай думал о том, что Бог, неудовлетворенный предыдущими попытками, взял черты Мальгрейвов и воплотил их в нечто совершенное, нечто магнетическое. Нечто, от чего невозможно отвести глаз.

— Мне следует обидеться, — проговорила Николь, внося полную ясность, — если я для тебя до сих пор лишь на втором месте.

Гай солгал Элеоноре, но почему-то не мог лгать Николь. Он лишь едва заметно покачал головой.

— Но, разумеется, я не стала бы отнимать тебя у Фейт. Сестры важнее, чем любовники, правда?

— Николь, у меня есть жена, — наконец заговорил Гай.

— Но ведь ты ее не любишь. Если бы ты ее любил, ты пригласил бы меня домой, познакомил с ней, попросил остаться на ужин. А не пришел бы сюда. — Она улыбнулась. — Не переживай так, Гай. Я сказала лишь то, что и так ясно. Терпеть не могу недомолвок. Лучше говорить то, что думаешь, правда? — Она поежилась и накинула на плечи меховую шубку. — Разожги камин, Гай. Здесь так холодно.

Склонившись к каминной решетке, он услышал, как Николь добавила:

— Я всегда считала, что любовь оправдывает все. А без любви брачные клятвы — лишь слова.

Дрова были сырыми. Комкая в руках единственный клочок газеты, Гай сердито сказал:

— Ты просто ищешь рациональные — или романтические — оправдания бесчестным порывам.

— Моя жизнь уже давно идет не так, как надо. И твоя, как я догадываюсь, тоже. Я считаю, что бесчестно продолжать жить во лжи.

Николь высказала вслух мысль, которую Гай все время пытался подавить в себе.

— Если любишь, — продолжала Николь, — то листок бумаги и золотые кольца ничего не значат. Если любишь, то идешь наперекор всем условностям, нарушаешь все правила.

— Но любовь должна быть взаимной, разве не так? — с горечью сказал он.

— Ты говоришь о своей жене или о Фейт?

Он отвернулся и промолчал.

— Вы с Фейт поссорились? — настаивала Николь. — Она ни разу не упомянула о тебе за три месяца. Поэтому я догадалась, что вы поссорились.

Гай поднес зажигалку к бумаге и принялся раздувать огонь.

— Мы не ссорились, — сказал он, не оборачиваясь. — Я сделал ошибку, сказав Фейт, что люблю ее.

— А что она?

— Ничего. — Он пожал плечами. — Совсем ничего. Просто взяла и ушла. Я же сказал, что это была ошибка.

Наступило молчание. Гай схватил с полки книгу — томик «Писем» лорда Честерфилда — и принялся размахивать ею над чахлыми язычками пламени.

— Ты думаешь, Фейт не пошла бы против правил?

Гай вспомнил долгое ожидание под липой. Солнечные лучи, просачивающиеся сквозь листья, и медленное, мучительное превращение надежды и радости сначала в удивление, а потом в отчаяние.

— Нет, — проговорил он. — Не пошла.

В наступившей тишине Николь опустилась рядом с ним на колени, взяла у него из рук книгу, вырвала из нее несколько страниц и бросила в камин. Пламя сразу загудело.

— Вот так, — сказала Николь и улыбнулась. Потом нежно откинула с его лица упавшую прядь волос. — А ты, Гай? Ты любишь Фейт?

— Я… я ее ненавижу.

Николь прижала пальчик к его губам.

— Не говори так. Никто не смеет ненавидеть Фейт.

Запах ее тела возбуждал, одурманивал. Гай встал, подошел к окну и оперся ладонями о подоконник.

— Мне надо идти, — сказал он, не оборачиваясь.

Воцарилось молчание. Потом Николь проговорила:

— Дверь не заперта, Гай.

Он взял пальто, шляпу и вышел. Ботинки хрустели по свежему снегу, оставляя на белизне желтоватые следы. Дорога домой была тягостной. Он ехал на метро, потом шел от станции Расселл-сквер пешком, отчетливо понимая, что совсем не хочет двигаться в этом направлении.

Ночь он провел без сна и рано утром тихо выскользнул из постели. Задержавшись на пороге спальни, Гай бросил взгляд на укутанную пуховым одеялом Элеонору. Стянутые сеткой темные волосы, фланелевая ночная сорочка с аккуратно застегнутыми манжетами. Впервые за последние месяцы он смотрел на нее не с неприязнью, а с жалостью. На кухне он выпил чаю, выкурил сигарету, потом оделся и поехал на автобусе на Мальт-стрит.

В шесть часов вечера, закончив прием больных, Гай отправился в центр города. Вынырнув из темной пасти метро, он замер, потрясенный красотой окружающего пейзажа. Полная луна освещала голубоватым светом белые покровы, лежащие на каждом доме и каждом дереве. По скользким тротуарам Гай добрался до Девоншир-плейс. Поднимая руку к дверному звонку, он понимал, что ступает на опасный путь. На тонкий лед, прикрывающий темную водную глубь.

Николь открыла дверь. Войдя в дом, он начал целовать кончики ее пальцев, потом ладонь, потом нежную кожу между пальцами. Расстегивая перламутровые пуговки на ее блузке, он услышал ее шепот:

— Как это чудесно, Гай, что именно ты должен стать моей настоящей любовью.

Письмо пришло в конце первой недели декабря. В нескольких скупых сердитых фразах Поппи сообщала, что Николь бросила мужа и ребенка и сейчас живет с Гаем Невиллом. Хотя письмо было коротким, Фейт пришлось прочесть его трижды, прежде чем до нее дошел смысл написанного. К горлу мгновенно подступила тошнота — ей едва хватило времени, чтобы добежать до тесной холодной ванной.

Однако Фейт продолжала работать на ферме, ездить на велосипеде туда и обратно, есть и пить. Ральф или Джейк, окажись кто-то из них на ее месте, устроили бы шумный скандал. Но не Фейт. Она была не способна на драматические поступки. Ей не досталась по наследству та черта характера, которая заставила Поппи убежать с Ральфом, а Джейка — отправиться добровольцем воевать в Испании. «Ты самая скучная из моих детей», — сказал когда-то Ральф, и Фейт была готова согласиться с этим.

Она была рада приходу зимы. Зима отражала ее уныние и заставляла сосредоточиться на том, чтобы выжить. Голые черные ветви окружавших дом деревьев были словно приклеены к низкому серому небу. Убогость пейзажа вполне соответствовала настроению Фейт; если бы сейчас было лето, она бы этого просто не вынесла. В доме Кон было холодно, приходилось натягивать на себя все свитера, кофты и надевать длинные чулки под ненавистные форменные брюки земледельческой армии. Чтобы не замерзнуть ночью, она наваливала поверх одеяла всю имевшуюся у нее одежду. Чтобы умыться утром, надо было разбить корочку льда, образовавшуюся в кувшине с водой, но это причиняло Фейт лишь физические неудобства. По пути на ферму все ее внимание было сосредоточено на разбитой дорожной колее с грязными рытвинами, кое-где покрытыми обманчиво твердым льдом. Ей было просто не до того, чтобы представлять себе Гая и Николь вместе, смеющихся и целующихся.

Единственным утешением для Фейт стала дружба с Кон Фицджеральд. Вероятно, Кон догадывалась, что произошло нечто ужасное, но ни о чем не спрашивала. Она оставляла Фейт одну, когда та предпочитала одиночество, и составляла компанию, когда Фейт нуждалась в общении. Кон показала ей огромный ткацкий станок, установленный в холодном сарае, и шерсть, купленную у местного фермера. «Сейчас трудно доставать хорошую пряжу, — объяснила Кон. — Чертова война». По вечерам Фейт помогала Кон распускать старые трикотажные вещи и изношенные одеяла, чтобы заново использовать шерсть. Однажды после ужина Кон усадила ее за станок и рассказала о том, что такое уток и основа, для чего нужны челнок и педали. Работа у Фейт продвигалась мучительно медленно, но выходящее из станка полотно имело изумительную расцветку, в которой смешивались коричневато-серые, желтовато-коричневые, серебристо-зеленые и шоколадные оттенки. Когда Кон как-то бросила: «Ты отлично чувствуешь цвет», — Фейт была безмерно польщена.

Однажды ненастным вечером, после того как в вечерних новостях сообщили, что японцы разбомбили Перл-Харбор, Кон сказала:

— Теперь Америка вступит в войну. Разумеется, в конечном итоге это поможет нам. Но все это напоминает великую черную чуму, которая распространяется по всему земному шару. И когда все закончится, мир изменится.

Она протянула Фейт чашку с какао.

— Вообще-то, я не против изменений, — сказала Фейт.

— Вот как? Большинство людей предпочитают, чтобы все оставалось по-старому.

— Дело в том, что наша семья жила, как кочевники. Как цыгане. Каждое лето мы жили у Жени — той, что подарила мне платье, — но ее дом не был нашим домом. Поэтому мы лишились меньшего, чем другие.

Но все же Мальгрейвы кое-что потеряли, подумала Фейт. Пожалуй, чувство ориентации. Она не хотела думать о Ральфе и Линде Форрестер, о Николь и Гае.

— Но ведь что-то случилось, Фейт? — спросила Кон и поспешно добавила: — Прости. Мое любопытство совершенно неуместно.

— Сейчас я уже могу говорить об этом, — сказала Фейт, глядя на языки пламени. — Я свыклась с этим.

— Неужели? — В голосе Кон звучало недоверие. — У меня такое впечатление, что ты попала в самый центр смерча и ждешь, что случится нечто еще более ужасное. То письмо… В нем были плохие новости?

— Да, — призналась Фейт. — Но не гибель в бою, ничего такого. Просто… предательство.

— Ох уж эти мужчины, — с отвращением проговорила Кон.

— Нет. Я сама во всем виновата.

Фейт много раздумывала об этом, когда доила коров, мыла бутыли, выгребала навоз из хлева. У нее был выбор, но в то августовское утро она слишком долго тянула с решением. Так что именно она первая совершила предательство. А Гай, так легко отказавшись от своих признаний, просто доказал, что никогда по-настоящему не любил.

Наступило молчание. Фейт смотрела на языки пламени, с гулом устремлявшиеся к трубе.

— Понимаете, — медленно проговорила она, — я думала, что поступаю правильно, но сейчас в этом уже не уверена. Возможно, мне просто не хватило смелости.

Фейт нередко приходило в голову, что она сбежала вовсе не из-за Оливера и Элеоноры, а просто из трусости. Испугалась последствий. Тем самым, с горечью думала Фейт, она оправдала оценку, которую дал ей Ральф. Она всегда была самой скучной из Мальгрейвов, самой осторожной, самой робкой и из-за этого потеряла Гая. Отдала его Николь.

— В нашей семье, — попыталась объяснить она, — всегда считали, что надо следовать порывам сердца. А если при этом будут разбиты сердца других людей?

Ее голос задрожал. Она прижала ладони к глазам, чтобы остановить слезы. Помимо горя, сожаления и смущения, Фейт чувствовала стыд. Она думала об Элизабет, у которой больше нет матери, и о Дэвиде, у которого нет жены. Она понимала, что ни Николь, ни Ральф не осознают полностью, сколько бед они наделали. Эти Мальгрейвы идут по жизни с обаятельной улыбкой, откидывая в сторону чужие сердца.

Кон вынула из буфета старую пыльную бутылку и плеснула в каждую чашку немного бренди.

— Держу для медицинских целей, — пояснила она. — Возможно, разбитые сердца оно тоже лечит.

Бренди согрело горло и притупило боль.

— Я всегда считала, что женщины тратят на любовь слишком много времени и сил, — сказала Кон. — Разумеется, я и сама не исключение. Говорят, что работа — мужское занятие, а плач — женское. Но ведь это чушь. Женщинам приходится вытереть слезы и заняться делом. Собственно, сейчас, во время войны, это и происходит. Кроме любви в жизни есть еще много чего. — Она внимательно посмотрела на Фейт. — Или ничего, кроме семьи и детей, тебя не устраивает?

— Детей я обожаю. Я нянчила свою новорожденную племянницу.

— Но если ты не можешь заполучить этого парня…

— Его зовут Гай.

— Знавала я одного мерзавца по имени Гай. Обаятельный тип. — Выражение лица Кон на мгновение смягчилось. — Ну, хорошо, если с Гаем у тебя все кончено, может, кто-то другой подойдет?

— Я не знаю, — честно сказала Фейт. — Действительно не знаю.

— В таком случае, надо подумать о том, что может заполнить пустоту. Негоже тратить свою жизнь на то, чтобы вздыхать о парне, который, может быть, не стоит даже одной бессонной ночи.

— Я и не собираюсь вздыхать, — отрезала Фейт. — Это не в моем характере.

— Не обижайся. Я имела в виду другое. Чем ты собираешься заниматься, когда война кончится?

— Не знаю, — призналась Фейт.

Она утратила привычку загадывать на месяц, на неделю, даже на день вперед. Повседневные заботы занимали все ее мысли. Кон налила еще бренди и решительно сказала:

— Тебе нужно зарабатывать на жизнь. Как я понимаю, тебя не ждет большое наследство?

— Конечно, нет.

— Видишь ли, рано или поздно мужчины вернутся с войны и будут сами доить коров, а ты останешься без дела, дорогая.

Было очевидно, что Кон права. Тяжелая работа на ферме Руджес была лишь эпизодом в жизни Фейт.

— Проблема в том, что я почти ничего не умею…

— Если ты собираешься продолжать в том же духе, значит, я зря потратила на тебя остатки своего бренди, — перебила ее Кон.

Фейт попыталась вспомнить все свои таланты. Под воздействием бренди мысли приятно расплывались.

— Я умею оказывать первую помощь…

— От этого мало толку, если только ты не собираешься стать медсестрой. Ужасная работа. Только для святых.

— Умею доить коров, но не хотела бы заниматься этим всю оставшуюся жизнь.

— Я уже говорила, что ты отлично чувствуешь цвет. Это не многим дано.

Фейт вспомнила Францию и блошиные рынки Марселя.

— Умею отыскивать красивые вещи…

— Да, и прятать их на дно рюкзака, — рассмеялась Кон.

На улице завывал ветер, длинные ветви деревьев стучали по крыше. Фейт начало клонить в сон.

— А вы, Кон? Что вы будете делать?

— О, я, пожалуй, останусь здесь. Хотя всегда мечтала…

— О чем?

— Я мечтала иметь магазинчик. Магазин одежды. Не из тех, что можно встретить в каждом провинциальном городке — всякие «Мадам Флер» и «Валери». Нет, это должен быть особенный магазин. Не похожий на другие.

— Красивые ткани… сказочные расцветки…

— Мне давно хотелось ткать шелк, — мечтательно призналась Кон. — Конечно, это ужасно трудно и чрезвычайно дорого. Но зато из него можно делать прелестные вещицы.

— Вроде моего платья «холли-блю».

— Вот именно. Мы назовем магазин…

— Мы?

— Конечно. А почему бы нет?

Фейт смотрела на Кон широко раскрытыми глазами. Ей вдруг стало весело — то ли от бренди, то ли от неожиданного предложения.

— Неужели после этой тяжелой войны женщины захотят носить красивые платья?

— Конечно, все будет не так, как раньше. Мало кто сможет позволить себе платья от Вионне, Фортуни или от модельеров, которые придут им на смену. Но женщины безусловно захотят иметь красивые вещи, чтобы поднять себе настроение.

Кон разлила по чашкам остатки бренди.

— Давай выпьем за это. За наш магазин. За «Холли-Блю».

Поппи наблюдала из окна, как Ральф шагает по узкой дороге, ведущей в Херонсмид. Его опущенные плечи и низко надвинутая на лоб шляпа подсказывали ей, что он потерпел неудачу. Она поспешила к калитке, навстречу ему.

— Ты отыскал ее?

— Да.

Ральф выглядел постаревшим и побитым. Посиневшее от холода лицо, руки спрятаны глубоко в карманы старого пальто.

— И что?

— Она отказалась вернуться к мужу.

Они вошли в дом. Ральф достал из кармана полбутылки виски, открутил пробку и сделал большой глоток.

— Но как же ребенок?! — прошептала Поппи.

В уголках покрасневших глаз Ральфа показались слезы.

— Она говорит, что ребенку будет лучше без нее.

Поппи опустилась на стул. Ноги отказывались держать ее. Ральф уехал в Лондон в тот же день, когда они получили письмо от Элеоноры Невилл, в котором говорилось, что Гай и Николь сбежали вместе. Письмо было маловразумительным: за каждым написанным с ошибкой словом, каждой расплывшейся точкой читалась ярость Элеоноры.

— Они живут в Бермондси, в двухкомнатной квартирке. Отвратительное место. С деньгами у них плохо — ведь Гаю приходится содержать жену и ребенка.

— Ты разговаривал с миссис Невилл?

Он сел и провел по глазам тыльной стороной ладони.

— Она была в истерике. Оскорбляла меня.

Наступило молчание. Потом Поппи вскрикнула:

— Как она могла, Ральф? Как могла Николь бросить ребенка?

Не отвечая, Ральф закрутил крышку на пустой бутылке. Руки у него дрожали. Его жалкий и униженный вид только усилил гнев Поппи.

— В Лондоне я встретил старого приятеля, — сказал он после долгой паузы. — Джерри Мак-Нил. Ты его помнишь, мы познакомились с ним у Ловаттов.

Друзья и знакомые первых двадцати лет семейной жизни давно уже смешались в памяти Поппи в неразличимую массу. Слова Ральфа проплывали мимо сознания, и ее преследовал только один образ — темноволосой малышки, дочери Николь. За последние два года Поппи столкнулась с множеством неприятностей, но что могло быть ужаснее осознания того, что она совершенно не знает собственную дочь? Боль, разрывавшая сейчас ее сердце, была не легче того, что она испытала, когда умер ее младенец.

Сквозь ее горе просачивались какие-то странные фразы Ральфа:

— Он славный парень, этот Джерри… у него усадьба в Шотландии… дом, точнее, хижина… мы могли бы приобрести ее за смешную сумму… выбраться из этой дыры… начинай собирать вещи прямо сегодня.

— Нет, — сказала она.

Ральф посмотрел на нее с удивлением.

— Прости, я не расслышал?

От гнева Поппи едва могла говорить.

— Насколько я поняла, Ральф, ты предлагаешь покинуть Херонсмид и отправиться в какую-то холодную лачугу в Шотландии. Мой ответ — нет.

— Это не лачуга — Джерри говорит, что там надо сделать небольшой ремонт, но…

— Николь пошла в тебя, Ральф, — сказала Поппи. — Бросать все и сбегать, как только возникают трудности.

Он побледнел и прошептал:

— Что ты имеешь в виду?

— Ты отлично знаешь, что я имею в виду, Ральф. Твоя… твоя шлюха выставила тебя за дверь, поэтому ты решил сбежать на другой конец страны. И ожидаешь, что я последую за тобой. Нет, я никуда не поеду. — Увидев, что он впал в оцепенение, Поппи рассмеялась. — Ты думал, я не знаю о ней? Думал, я не замечала, как ты поджидаешь почтальона у калитки? Как проводишь по полдня в телефонной будке? Ты что, действительно считал, что я не знаю?

— Ничего не было, — промямлил он. — Так, небольшой флирт.

— Не смей лгать мне, Ральф! — крикнула Поппи. — Ты любишь ее, разве нет?

Он молча закрыл лицо руками. Через некоторое время, снова обретя способность говорить, Поппи сказала:

— Больше всего меня возмущает то, что ты сделал с детьми. Николь последовала твоему примеру. Ты научил ее легкомыслию и неверности. Из-за тебя она бросила преданного мужа и малютку дочь. А Джейк — что случилось с ним? Почему он больше не пишет и не приезжает? А Фейт?

— С Фейт все в порядке, — пробормотал он. — На прошлой неделе от нее пришло письмо…

— Фейт любила Гая Невилла! — Поппи стукнула кулаком по столу. — Она всегда любила его! Или ты был так глуп, что не видел этого?

Поппи подошла к окну и отвернулась, не в силах больше смотреть на своего мужа.

— Ты унизил себя и унизил меня, — проговорила она. — Неужели эта женщина стоит того? Кто она такая? Я заслуживаю ответа, Ральф.

После паузы он негромко заговорил.

— Она красивая. Молодая. С большим самообладанием. Я думаю, именно в это я и влюбился — в ее самообладание. Мне всегда его не хватало.

Поппи, не оборачиваясь, закрыла глаза. Красивая. Молодая. Теперь ей хотелось заставить его замолчать. Но она сдержалась и продолжала слушать, хотя слова вонзались ей в сердце.

— Я встретился с ней на вечеринке. Сначала я не мог поверить, что она интересуется мной. Я чувствовал себя каким-то… старым, пожалуй. Мне пятьдесят шесть, Поппи. Я уже не молод.

Поппи смотрела на свое отражение в оконном стекле. На лице ее были морщины, волосы потеряли цвет, стали ломкими. Она прижала руки к груди, словно баюкая ребенка. Груди были плоскими и пустыми.

— В августе все неожиданно прекратилось, — продолжал Ральф. — Примерно в то время, когда родилась Элизабет. Она не хотела меня больше видеть. Не отвечала на мои письма. Бросала телефонную трубку, как только я называл свое имя. Я ходил к ее дому, но она не открывала мне дверь. Вскоре она вообще уехала из города. Я потратил несколько недель, пытаясь отыскать ее. А через месяц мне сказали, что у нее появился кто-то другой.

Слушая Ральфа, Поппи чувствовала, как силы покидают ее. Она неподвижно стояла у окна и смотрела на улицу. Был ясный зимний день. Небо было такого же цвета, как любимое платье Фейт, которое она называла «холли-блю». Вдалеке поблескивало море, а на болотах колыхались легкие волны камыша.

— Прости меня, — сказал Ральф. — Я люблю тебя, Поппи. И всегда любил. Мне нужна только ты. Я был таким идиотом. Но ведь мы можем начать все сначала, правда?

Она резко повернулась к нему и прошипела:

— Можешь ехать в Шотландию, Ральф. Но только один, без меня!

Потом быстро вышла из дома, задержавшись лишь на секунду в коридоре, чтобы снять с крючка свое пальто.

Поппи свернула на тропинку, ведущую через болота к морю. Ветер трепал ее непокрытые волосы. По небу тянулся клин гусей, направлявшихся в глубь страны. Между рядами камышей извивались грязные ручейки. Под ногами шуршали сухие водоросли, их летний лавандовый запах примешивался к соленому воздуху. Поппи все шла и шла, и ее гнев начал потихоньку отступать.

Она понимала, что, хотя Ральф, безусловно, виноват, ей тоже есть в чем упрекнуть себя. В последние несколько лет, после смерти четвертого ребенка, она замкнулась в себе, в своем горе. Здоровье ее пошатнулось, но она так и не решилась пойти к врачу, страшась, что у нее найдут серьезную болезнь. Херонсмид стал для нее убежищем, которое она крайне неохотно покидала. Летом она могла бы подольше задержаться в Комптон-Девероле и научить Николь любить своего ребенка, но внезапное осознание того, как низко она спустилась по ступенькам общественной лестницы, заставило ее сбежать домой. Поппи родила первого ребенка в двадцать один год; она помнила, как нелегко ей было справляться с материнскими обязанностями. Всем женщинам дети достаются нелегко, но любовь служит компенсацией неизбежных промахов. Николь не дала вырасти в себе любви к ребенку. Сама еще дитя, она так и не поняла, как можно любить беспомощное, требовательное существо.

Впереди показался песчаный пляж, отгороженный полосой болотистой земли и рядами колючей проволоки. За песком тянулась ровная серебристо-серая гладь моря. Поппи спросила себя, а чего она, собственно, ожидала тогда, много лет назад, глядя на мужчину, который строил замок из песка на пляже в Довиле. Она вспомнила, как бесцельна была ее жизнь, как хотелось ей приключений и смысла. Ральф обещал показать ей самые красивые места на земле, он обещал, что ей никогда не будут скучно и одиноко. И большую часть времени он выполнял обещание. Да, он причинил ей страшную боль — это правда. Но если бы она не любила его, разве ранила бы ее так эта измена? А если она все еще любит его, то, значит, сможет найти в себе силы простить?

Поппи закрыла ладонями лицо и зарыдала, одна среди болотистой пустоши. Когда слезы кончились, она поняла, что замерзла, устала и хочет домой. А Ральф — часть ее дома. Без него любой дом казался пустым. И она не была уверена, что сможет привыкнуть к такой пустоте.

Вой самолета вывел ее из задумчивости. Обернувшись, она увидела силуэт, напоминавший зловещую черную птицу на бледно-голубом небе. Позади и по бокам расстилалась плоская болотистая равнина. Ни деревьев, ни домов, ни живых изгородей. Самолет подлетел ближе, его темная тень скользила по земле. Ужас сковал Поппи, не давая ей шелохнуться. «Он не заметит меня, — бормотала она. — Он не может заметить меня». С такой высоты она наверняка выглядит не больше кролика, не больше мыши. Во рту пересохло, тело свела судорога. Звук мотора стал громче, заполняя все ее сознание. Она хотела в туалет. Она хотела Ральфа. Когда самолет устремился вниз и из его носа вырвалась первая яркая очередь трассирующих пуль, Поппи побежала в сторону моря. Еще одна вспышка, похожая на второе солнце, обжигающая боль, и она упала лицом на землю.

На мгновение самолет накрыл ее своей тенью и затем продолжил свой путь в Германию. Колючая трава царапала лицо Поппи. Рукава ее пальто были мокры от крови. Чуть-чуть приподняв голову, она увидела песчаный берег за колючей проволокой. Песок был ровным, не тронутым ничьими следами. Поппи чувствовала соленый запах моря. Она попыталась встать, пойти вперед, но не смогла. День был солнечным, но холод становился все сильнее. Казалось, он шел прямо из сердца, сковывая вены. Поппи закрыла глаза.

Открыв их, она обнаружила, что идет по пляжу. Ее ноги ступали по белому песку, не оставляя следов. У самой воды мужчина строил песчаный замок, прекрасное и необычное сооружение, украшенное ракушками и водорослями. Она помахала ему рукой, он обернулся, улыбнулся и протянул ей навстречу руки.

III

Слова на песке

1951–1953

Глава десятая

«Скайлон»,[41] казалось, парил в воздухе — огромная вертикальная серебристая игла.

Оливер Невилл представил, как было бы здорово оказаться на самом кончике этой иглы, высоко над толпами посетителей Британского фестиваля. Наверное, можно было бы увидеть весь Лондон, а может быть, даже всю Англию. Наверное, это так же здорово, как забраться в кабину ракеты Флэша Гордона.[42]

При мысли о Флэше Гордоне Оливер улыбнулся сам себе, засунул руки в карманы школьных шорт и направился в следующий павильон. Внутри оказалось скучно до зевоты (двадцать пять тысяч фотографий, иллюстрирующих широкий размах британской промышленности) — почти так же скучно, как на уроке географии. Не обращая внимания на красную пунктирную линию, вдоль которой двигались остальные посетители, он начал пробираться сквозь толпу к выходу. Синее небо и свежий воздух были гораздо приятнее темной затхлости павильона. Оливер сел на траву и порылся в карманах, набирая мелочь на еще один шербет, шестой за сегодняшний день. Первый он купил еще на вокзале Паддингтон. Ему нравилось быстро всасывать жидкость через лакричную трубочку, так, чтобы смесь сахара и лимона обжигала горло.

Когда с шербетом было покончено, Оливер прижал колени к подбородку и принялся жевать лакрицу, думая о том, как было бы хорошо, если бы этот фестиваль существовал только для него одного. Ни хулиганов из муниципальных школ — неряшливых, в дырявых пуловерах и стоптанных ботинках, ни шаркающих стариков, которые с раздражающей неспешностью переходят из павильона в павильон. Он представил, как на площадь Саут-Бэнк опускаются марсианские корабли, а их магнетроновые пушки сверкают зеленым огнем. Все начнут кричать и разбегаться в стороны, и Оливер останется один. Он пройдет по всем двадцати семи павильонам, увидит все самое интересное, заберется по тонкой лестнице на Купол открытий и пробежит по серебристой крыше, напоминающей летающую тарелку. Он пойдет в парк развлечений в Бэттерси, один прокатится по миниатюрной железной дороге и проплывет на лодке по сказочному пруду. И будет кружиться на каждой карусели сколько захочет.

Но в чистом голубом небе не было никаких марсиан, и Оливер почувствовал себя усталым и одиноким. Хорошо, если бы прабабушка была сейчас рядом. Помимо всего прочего, его начало немного поташнивать: видимо, шесть шербетов за один день оказалось чересчур много.

— Симпатичный твид, — вежливо заметила Фейт, с унынием разглядывая сваленную на кровати кипу одежды скучных зеленых, серых и красно-коричневых цветов. — К сожалению, мы не берем твид. Может быть, у вас есть что-нибудь более легкое?

— А Мэриголд Лайл уверяла меня, что вы берете одежду хорошего качества, — сказала достопочтенная мисс Фрэнсис Брент-Бротон обиженно-надменным тоном.

— Наш магазин специализируется на оригинальных моделях дневной и вечерней одежды. Мы берем и старые платья, главное, чтобы ткань была хорошей.

— Как странно, — фыркнула Фрэнсис и исчезла в глубине гардеробной.

Фейт украдкой посмотрела на часы. Почти три. Вечеринка назначена на шесть. Мисс Брент-Бротон позвонила сегодня утром, и сначала Фейт хотела отклонить ее предложение. Ей нравилось искать сокровища на уличных рынках и в комиссионных магазинах, но ездить по домам она не любила. Забирая остатки былой роскоши у тех, кто когда-то был богат, она чувствовала себя почти стервятницей. Но затем Фейт сказала себе, что ради дела надо отбросить сентиментальность, тем более что Руфус предоставил в ее распоряжение свой фургон. К тому же, ее привлекал шанс отыскать какую-нибудь изысканную вещицу.

Однако среди твидовых юбок и пиджаков ничего изысканного не было. Фейт посмотрела в окно на парк, раскинувшийся позади особняка Брент-Бротонов. Из-за 75-процентного налога, установленного правительством, все это скоро пойдет на продажу. Владеть такой усадьбой и затем потерять ее — это тяжело, подумала Фейт. Как жестока порой бывает судьба…

— Есть еще вот это… — с сомнением сказала мисс Брент-Бротон, выползая широким задом из гардеробной. — Это платья моей матери.

Фейт взяла у нее из рук ворох шифона акварельных тонов.

— Какие уродливые старые фасоны, — добавила достопочтенная Фрэнсис. — Чтобы носить их, женщина не должна иметь никакой фигуры — ни талии, ни бюста.

Подойдя к трюмо, Фейт приложила к себе одно из платьев. Прелестная вещь двадцатых годов: заниженная талия, вышивка бисером и подол из косых треугольников.

— Ну что, берете или нет? — спросила мисс Брент-Бротон. — Боюсь, они побиты молью, так что я не рассчитываю получить много.

— Я возьму эти платья.

Возвращаясь в Сохо, Фейт пела про себя от радости. Остановив машину у тротуара, она вбежала в магазин. Кон, в рабочем комбинезоне и косынке, стояла на верхней ступеньке стремянки.

— Шикарные вечерние платья от Пату! — с порога крикнула Фейт. — Хорошая добыча, правда? Одно совсем изъедено молью, но я смогу использовать ткань для лоскутного шитья.

— Умница.

— А где Лиззи?

— Наверху, готовит бутерброды.

Фейт повесила платья в своей комнате. Лишь на мгновение она зарылась лицом в складки шелка, бархата и кружев и вдохнула слабый запах затхлости и нафталина, такой характерный для старой одежды. А затем отправилась на поиски племянницы.

Вечеринку устроили, чтобы отпраздновать приобретение магазина в аренду. А заодно сломать перегородку, разделяющую две маленькие комнатки на первом этаже. Фейт и Кон одолжили кирку и несколько больших молотков, наготовили горы бутербродов и накупили пива и лимонада. Они по очереди замахивались киркой и били по стене, пока наконец не выпал первый кирпич и свет не пробился из одной комнаты в другую. Все захлопали в ладоши и подняли тост за магазин «Холли-Блю».

Удары кирки сопровождались звуками граммофона. При всем желании нельзя было бы впихнуть в это тесное помещение больше гостей, подумала Фейт.

— Если все они будут покупать у нас одежду, мы сказочно разбогатеем, — сказала она Кон.

— Не будут. Некоторые купят шарфик или, может быть, пару платьев. — Кон нахмурилась и обвела глазами толпу. — Кстати, кто все эти люди? Я не знаю и половины из них.

— Ну… разные знакомые, — неопределенно пояснила Фейт. — Штукатур, плотник, соседи…

— А также их дядюшки и тетушки. Послушай, Фейт…

— И еще шофер…

— Который не купит даже катушки ниток, — фыркнула Кон.

— Но вряд ли наши особо важные клиенты взяли бы в руку кирку, — усмехнулась Фейт.

— У нас нет особо важных клиентов, Фейт. Лишь горстка эксцентричных знакомых, которые покупают одно-два платья, когда финансовые обстоятельства позволяют им сделать это.

— Зато они верны нам, — подчеркнула Фейт. — Кстати, здесь Клио Бетанкур.

— Да? Наша дорогая Клио… Пойду отыщу ее.

Кон исчезла. Снова раздались радостные возгласы: полдюжины кирпичей одновременно посыпались на пол. Кто-то потянул Фейт за рукав.

— Тетя Фейт, можно я тоже ударю по стене?

Глядя на Элизабет, Фейт часто думала, что краткий опыт материнства Николь почти не отразился на ее дочери. Элизабет была маленькой женственной копией Дэвида Кемпа: темноволосая, с серьезными глазами, необычайно разумная в свои десять лет. Лишь иногда в сияющей улыбке и жизнерадостности племянницы Фейт с болью узнавала Николь.

— Конечно, Лиззи, — с улыбкой сказала она.

Вечеринка шла своим чередом. Фейт оставила гостей и вышла в крохотный задний двор, заваленный кучами кирпичей, оставшихся от стены. К ней подошел Руфус.

— Я принес тебе выпить. — Он махнул рукой в сторону кирпичей. — Ну как, ты довольна?

— Очень. — Она благодарно улыбнулась. — Я уже начала думать, что не дождусь открытия магазина, что вся наша затея — сродни одному из этих фантастических чудовищ… забыла, как они называются…

— Химеры, — услужливо подсказал Руфус.

— Спасибо.

— Спасибо моему классическому образованию.

— Десять лет, Руфус, это заняло десять лет.

— Так долго? — присвистнул он.

— Мы с Кон впервые заговорили о «Холли-Блю» в декабре сорок первого. За день до гибели Поппи.

Она посмотрела в черное бархатное небо и подумала, что эти два события стали неотделимы друг от друга. Как будто кто-то провел черту, отделив ту жизнь, которая закончилась со смертью матери, от той, что началась словами Кон: «Я всегда мечтала иметь магазинчик». Из дома доносился шум и смех гостей, но Фейт вдруг охватило чувство ужасного одиночества.

— Мне столько пришлось работать, Руфус, чтобы скопить деньги, — негромко сказала она. — С отвращением вспоминаю эти магазины, рестораны, тупоголовых девчонок, которых я пыталась учить французскому…

— Нужно было выйти за меня замуж, Фейт. Я избавил бы тебя от всего этого.

Она рассмеялась.

— И на какие средства мы бы жили?

— Мы бы питались нектаром и молоком райских птиц. Я не отстану от тебя, Фейт. Вода камень точит.

Он наклонился, поцеловал ее и вернулся в дом. Фейт осталась во дворе. Она думала о том, что было бы, если бы она вышла замуж за Руфуса. Возможно, у них были бы дети, которые заполнили бы пустоту в ее душе. У нее есть магазин, жилье, бессчетное множество друзей, но эта брешь так и не затянулась.

Когда зазвонил телефон, они готовились к приходу гостей. Гай взял трубку, втайне надеясь, что это срочный вызов к больному — тогда он сможет избежать утомительного вечера. Слушая то, что говорил голос на другом конце линии, Гай все больше и больше тревожился. Несколько раз он перебивал поток слов резкими, короткими вопросами. Когда разговор закончился, он сделал еще один короткий звонок, потом положил трубку и пошел искать Элеонору.

Она была в своей спальне, у туалетного столика.

— Звонили из Уайтленда. По-видимому, Оливер сбежал из школы. — Глядя на отражение в зеркале, Гай увидел, как округлились глаза Элеоноры. — Его не видели с утра. По пятницам занятия заканчиваются раньше, поэтому отсутствие Оливера обнаружили только во время полдника. Они потеряли два часа на поиски и только потом позвонили мне узнать, приехал ли он домой.

— Гай, его могли похитить.

— Вряд ли. Мы для этого недостаточно богаты.

— Как ты можешь шутить в такой момент…

— Пропали его форменная куртка и кепи. И уличные ботинки. В его ящичке не осталось карманных денег. К тому же он подговорил приятеля обмануть учителей физкультуры. Тот, кто проводил кросс, считал, что Оливер играет в крикет, и наоборот. А после того как этот бестолковый классный наставник положил трубку, я позвонил на ближайшую станцию железной дороги. Мне сказали, что в середине дня светловолосый мальчик в форме Уайтлендской школы действительно купил билет второго класса до Лондона. — Он зажег сигарету. — Очевидно, у Оливера какие-то неприятности. Завтра утром ему предстояло явиться в кабинет директора. Вот он и предпочел сбежать. — Гай положил руку на плечо Элеоноры. Ее кожа была слегка влажной на ощупь. — Не волнуйся. Он вернется. Оливер — вполне самостоятельный мальчик.

— Но… он поехал в Лондон! — прошептала она. — Один! Ему всего одиннадцать!

— Если он не появиться здесь… дай сообразить… к восьми часам, то я позвоню в полицию. В школе хотят, чтобы я отложил это до утра — естественно, они предпочли бы избежать скандала, — но я не намерен ждать так долго.

— Ты действительно думаешь, что придется обращаться в полицию, Гай? — спросила Элеонора, с тревогой хмуря лоб.

— Нет, не думаю. — Он постарался придать голосу больше уверенности. — Оливер вернется домой, как только устанет и проголодается, я в этом уверен. А пока… может быть, нам отменить все это?

«Все это» означало вечеринку с коктейлями, на которую они пригласили гостей. Элеонора готовилась к ней полтора месяца. Она взяла с туалетного столика помаду и начала красить губы.

— Но, Гай, ты ведь сам сказал, что Оливер вернется.

В семь часов Гай ускользнул в свой кабинет. Вряд ли его кто-то хватится. Все наиболее важные гости уже прибыли (он видел список, составленный Элеонорой в порядке значимости приглашенных). Он уже выпил бокал шерри, закусил воздушным пирожком-волованом, оценил по достоинству заливное с глянцевыми овощами в крохотных формочках, обошел, как и положено хозяину, всех гостей, обменявшись с каждым несколькими малозначащими фразами.

Сейчас он закрыл дверь, отгородившись от приглушенных благовоспитанных звуков вечеринки, и достал из ящика стола журнал. Это был журнал, посвященный кино, его оставила на кухне одна из девушек, нанятых Элеонорой для подготовки к вечеринке. Гай хотел было выбросить его в мусорное ведро — обычно он не читал журналы такого сорта, — но заметил небольшую заметку внизу страницы.

«Морячка Салли», — гласил заголовок, — музыкальный фильм. Салли Фэрли после разрыва с женихом отправляется в круиз по Средиземному морю и находит на борту корабля настоящую любовь».

Неизвестные актеры и избитый сюжет. Но внизу курсивом было написано:

«При участии Грея Бэнкса, Дианы Тейлор и Николь Мальгрейв».

Николь Мальгрейв. Имя, которое не следовало упоминать на Холланд-сквер.

Он провел пальцами по бумаге, на которой оно было написано. Его потрясло то, что Николь — одна из них — еще существует. Он не видел никого из Мальгрейвов и ничего о них не слышал без малого десять лет.

Гай зажег сигарету и подошел к окну. Небо было безоблачно синим, и на крышах домов сияло солнце. Николь ассоциировалась у него с зимой. Они встретились, когда выпал первый снег, и расстались три месяца спустя, с появлением первых зеленых ростков. У них было несколько недель безумного счастья. Затем Николь узнала о смерти Поппи, и этот день можно было считать началом конца их романа.

Она ушла от него мартовским утром. Запихнув свою одежду в старую сумку и закрутив роскошные кудри узлом на макушке, она сказала: «Я встретила другого человека. Думаю, что он и есть моя настоящая любовь. Наш роман был ошибкой. Ты ведь простишь меня, Гай?» Он простил, потому что к этому времени уже понял, что физическая страсть, которая поглотила их в первые недели, угасла, а больше их ничего не связывало, кроме детских воспоминаний и взрослого предательства по отношению к близким людям.

В Бермондси он прожил еще месяц. Затем появилась Элеонора. Она нашла его небритым, одетым в старые вельветовые брюки и грязную рубашку. Элеонора изложила свои условия. Если Гай хочет снова увидеть сына, он должен после окончания войны вернуться на Холланд-сквер, закрыть свою практику на Мальт-стрит и вместо этого начать работать с ее отцом. А пока он должен снова вступить в Военный медицинский корпус. К тому времени, когда он вернется домой, скандал забудется. Да, и еще одна деталь. Он никогда больше не будет встречаться ни с одним из Мальгрейвов.

Гай принял условия Элеоноры, хотя и понимал, что она хочет вернуть его только для того, чтобы удовлетворить свою гордость. Впрочем, она проявила великодушие, позвав его обратно. Ее негодование вполне соответствовало тому отвращению, которое он испытывал к себе. Он бросил сына — разве мог отец совершить большее преступление? Он нарушил клятву сделать все, чтобы защитить своего ребенка, — и ради чего? Ради женщины, которую даже не любил по-настоящему.

Демобилизовавшись из армии в сорок шестом году, Гай вернулся на Холланд-сквер. К тому времени Оливер уже около года жил с Элеонорой и Сельвином. Гай вскоре понял, что Элеонора перенесла на сына всю любовь, на которую была способна. Теперь он был уже не требовательным малышом, а очень красивым и сообразительным мальчиком с золотистыми волосами. Иногда Гаю казалось, что Оливер слишком замкнут для своего возраста. Его собственная страстная привязанность к сыну обострялась болезненным чувством вины. Он не спорил с Элеонорой насчет покупки одежды, игрушек, выбора школ, хотя это требовало долгих часов сверхурочной работы. Он тоже хотел для Оливера самого лучшего. Когда в 1948 году была организована национальная система здравоохранения, Сельвин, по настоянию Элеоноры, решил сохранить частную практику. Так что Гай был вынужден со стороны наблюдать за осуществлением своей мечты, не принимая в этом участия. Он убеждал себя, что делает это ради Оливера.

Когда у тестя начались проблемы с сердцем, Гай взял на себя большую часть работы. Дела шли успешно, иногда он даже говорил себе, что счастлив.

Но сейчас он пытался справиться с тревогой. Воображение рисовало заблудившегося в Лондоне ребенка. Двадцать минут восьмого. Он не станет ждать до восьми. Еще десять минут — и он звонит в полицию.

Дверь кабинета открылась.

— Гай, что ты здесь делаешь? Ты забыл о гостях…

Он не глядя бросил журнал в корзинку для бумаг и обернулся. В лице Элеоноры не было раздражения.

— Оливер вернулся?

— С ним все в порядке, — улыбнулась она. — Он дома.

Оливер был среди гостей. Увидев сына, Гай испытал прилив любви и облегчения. Однако он заставил себя придать лицу более суровое выражение.

— Оливер? Что все это значит?

— Папа. — Мальчик поднял взгляд голубых глаз.

— Нам надо поговорить, сын.

— Гай, — прошипела Элеонора, — он устал и проголодался. Разговор потерпит до утра.

— Я так не считаю. Я должен позвонить в школу сегодня и дать какие-то объяснения.

— Но я не могу оставить гостей…

Гай взял Оливера за руку и вывел в соседнюю комнату, закрыв за собой дверь.

— Расскажи, почему ты убежал из школы.

Сапфировая синева наполнилась слезами.

— Один из мальчиков, — всхлипнул Оливер, — Хейворд… поменялся со мной… отдал мне свой сборник комиксов… про Флэша Гордона… в обмен на шарики. А Хейворд сказал мистеру Гандертону, что я украл комиксы, а мистер Гандертон сказал мистеру Воуксу.

Доктор Воукс был директором школы, мистер Гандертон — классным наставником. Чертов перестраховщик, подумал о нем Гай, потом нахмурился. Оливер выпрашивал ежегодный сборник комиксов про Флэша Гордона в качестве подарка на день рождения. Это была одна из немногих просьб, в которой Элеонора отказала ему. По ее мнению, комиксы были вульгарны.

— Ты уверен, что тот мальчик — Хейворд — понял, что речь идет именно об обмене? Может быть, ты ошибаешься, и он хотел всего лишь одолжить тебе книгу на время?

Оливер шмыгнул носом.

— Это был обмен, папа. Он взял мои шарики. И положил их в свой стол.

— Мне кажется, произошла путаница.

— Ты сердишься на меня, папа?

— Из-за книги — нет. Но почему ты убежал, Оливер? Почему не остался и не объяснил все доктору Воуксу?

Оливер прикусил губу.

— Я не хотел ябедничать на Хейворда.

— Ох, Оливер, — проговорил Гай и, вспомнив свои школьные дни, обнял сына.

В Оливере была скованность, которую Гай ощущал при любом физическом контакте между ними. Как будто мальчик что-то утаивал. Оливер рос скрытным, замкнутым ребенком, у него было мало близких друзей. Гай видел причину этого отчасти в том, что во время войны ребенок рос вдали от родителей, но больше всего он винил себя. Он не мог избавиться от мысли, что его уход из семьи оставил шрам на сердце сына.

Дверь открылась и вошла Элеонора. Гай выпустил Оливера из объятий.

— Мы во всем разобрались, — сказал Гай. — Я позвоню доктору Воуксу. Думаю, что Оливеру надо вернуться завтра в школу.

— Папочка, — прошептал Оливер.

Элеонора пристально посмотрела на сына.

— Ты плохо выглядишь, малыш. Посмотри, Гай, ты видишь, какой он бледный?

Присмотревшись, Гай увидел, что оттенок лица у мальчика, пожалуй, даже зеленоватый.

— Что с тобой? — мягко спросил он. — Живот болит?

Оливер кивнул.

— А вдруг у него аппендицит? — ужаснулась Элеонора.

— Я себя плохо чувствую, папа. Я не могу идти в школу.

— Бедняга.

— Папочка! — взмолился Оливер.

Гай взъерошил волосы сына.

— Ладно. В конце концов, до каникул осталась всего одна неделя.

— Я сейчас же уложу его в постель, — сказала Элеонора. — А ты, Гай, позвони в школу и скажи, что мы привезем Оливера только в сентябре.

Последние гости разошлись в полночь. Руфус отправился в Айлингтон, Кон уехала обратно в Сомерсет. Элизабет уже давно легла спать в комнате над магазином. Фейт начала собирать пустые стаканы и тарелки, но затем решила отложить уборку на утро и в час ночи заснула на диване.

Ей снился, впервые за много лет, Ла-Руйи. Таким, каким он был до войны. Она бродила по чердакам, открывала шкафы и сундуки и доставала из них прекрасные платья. Серебристые, золотистые, небесно-голубые и изумрудные ткани переливались в широких розоватых лучах солнца, струившихся через окно чердака. Лиф одного из платьев был сделан из радужных птичьих перьев, юбка другого собрана из крыльев бабочек. Пронося охапку платьев по чердаку, она услышала первые выстрелы. Они рикошетом ударили в оконные стекла. Выглянув наружу, Фейт увидела, что замок окружен солдатами, которые снуют по саду, как коричневато-серые муравьи. Яркие цвета платьев, которые она держала в руках, превращались в грязно-зеленый, серый, хаки…

Фейт открыла глаза. Сначала ее сердце стучало в ритме выстрелов, но, успокоив себя, она смогла отделить стук во входную дверь от отголосков сна. Натянув халат, Фейт сбежала вниз и открыла дверь.

— Джейк.

Лунный свет выхватывал из темноты его светлые волосы.

— Я обошел весь этот чертов Лондон, чтобы найти тебя, — сказал он, вваливаясь в магазин. — Пришлось разбудить Руфуса. Почему ты не сказала мне, что переехала?

«Потому что я не знала, где ты, — подумала Фейт. — Потому что ты полгода не писал и не звонил».

— Я уже хотел было ехать в чертов Сомерсет, — добавил Джейк.

— Тс-с, — сказала Фейт. — Элизабет спит наверху. Джейк прижал палец к губам и сказал громким шепотом:

— Я буду тих, как мышь.

Довольно крупная и неряшливая мышь, подумала Фейт, глядя на брата. Подбородок его покрывала густая щетина, а давно не стриженные волосы падали на затертый воротник рубашки.

— Идем, Джейк.

— Сначала обними своего любимого брата.

Он сжал ее в крепких объятиях. От его одежды пахло табаком и вином.

— Ты пропустил нашу вечеринку, — пробормотала Фейт ему в грудь.

— Правда? — Он наконец выпустил ее. — Тысяча извинений.

— Я прощу тебя, если поможешь мне завтра навести порядок, — улыбнулась она.

Джейк спал в эту ночь на диване, Фейт пристроилась вместе с Элизабет. Встав пораньше, она заварила чай и принесла чашку брату. В ярком утреннем свете она увидела, как он бледен.

— Ты ужасно похудел, Джейк, — сердито сказала она. — Где тебя носило?

— В разных местах.

— У тебя есть работа?

— Сейчас нет.

— А как же твой друг… Вы с ним хотели открыть бар…

— Я попробовал, но это очень скучно. Приходится все время отсчитывать сдачу и мыть полы.

Фейт уже потеряла счет тому, сколько мест работы сменил Джейк после войны. Десяток, а может и больше.

Он зевнул, встал и прошелся по комнате, без интереса глядя на книги, картины, фотографии.

— Как дела, Фейт? Как все? Дэвид?.. Руфус?..

— Руфус был здесь вчера вечером. Помогал нам ломать стенку. А Дэвид уехал по делам, поэтому Элизабет под моим присмотром. — Она кивнула в сторону смежной комнаты. — Еще спит. Я вчера позволила ей лечь попозже.

— Как она?

«Она — свет моей жизни», — подумала Фейт и улыбнулась.

— Ей нравится новая школа. Конечно, Дэвиду будет тяжело перенести расставание с ней. Но Лаура Кемп умерла весной, и ему ничего не оставалось, как отправить Лиззи в интернат.

— Я привез ей подарок. — Джейк наклонился и, порывшись в своем рюкзаке, вытащил бумажную змею на веревочке. — Я нашел ее в Марселе. — Он потянул за веревку, и змея начала извиваться по линолеуму. — Здорово, правда?

— Ей понравится. — Фейт заглянула в глаза брату. — Папа неважно себя чувствует. Зимой у него был тяжелый бронхит. Тебе надо поехать и повидаться с ним, Джейк.

Он отпустил веревку, выпрямился и, сунув руки в карманы, подошел к окну.

— Нет.

— Но, Джейк…

— Никогда. Он убил ее.

— Папа стар и слаб, Джейк. Ты можешь опоздать.

— Опоздать? — Он резко повернулся к ней. — Неужели ты все еще надеешься на трогательное воссоединение отца с блудным сыном? Надеешься, что я пожму ему руку, может быть, даже всплакну немного и скажу: «Все в порядке, па, я знаю, что ты не хотел этого»? — Его голос был полон сарказма.

— Он любит тебя, Джейк. Он скучает по тебе.

Голубые глаза Джейка без выражения смотрели куда-то в пространство.

— А я… я презираю его. Пойми это, Фейт.

Наступило долгое молчание. Фейт подобрала бумажную змею и положила на стол. Потом начала собирать грязные тарелки и чашки, оставшиеся после вчерашнего позднего ужина. Она чувствовала, что не выспалась, и усталость тяжелым грузом давила на плечи.

— Я пришел, чтобы спросить у тебя совета, Фейт. — Тон его голоса изменился.

— Ты никогда в жизни не слушал моих советов. И, думаю, ничьих других тоже.

— Я исправлюсь. — Джейк обаятельно улыбнулся и грациозно растянулся на диване. — Дело в том, что я никак не могу понять, в чем моя ошибка. Я хочу сказать… Ведь мне уже двадцать девять лет. Разве не пора мне… что-то иметь?

Фейт примостилась на подлокотнике дивана.

— Что именно?

Он неопределенно взмахнул рукой.

— Ну, например, жилье… отпуск… детей… кастрюли… — Он с искренним удивлением в глазах пожал плечами. — Все, что есть у других. Даже у тебя, Фейт.

Она рассмеялась.

— Большую часть своего имущества я могу втиснуть в чемодан. Эта квартира принадлежит скорее Кон, чем мне, поскольку она вложила больше денег в магазин. И своих детей у меня тоже пока что нет. Только чужие. — В ее голосе невольно прозвучала горечь. Сделав глубокий вдох, Фейт посмотрела на лениво растянувшегося на диване брата. — Но если ты хочешь оседлости, то надо выбрать себе постоянную спутницу, а не бегать от одной к другой. Все эти ухаживания, наверное, отнимают массу времени.

Он нахмурился.

— Ты так думаешь?

— Конечно. И надо нормально питаться… спать по ночам… не злиться на других… И еще тебе надо найти работу. Люди, которые владеют имуществом, как правило, имеют работу. Не так важно, что ты делаешь, главное — чем-то заниматься.

— Я пытаюсь, — сказал он. — Но всегда что-то идет не так. То я поздно встаю и опаздываю, то забываю, что мне поручено, потому что задание скучное и бессмысленное, то хозяин слишком скупой или глупый…

Фейт соскользнула с подлокотника и раздраженно сказала:

— Но тебе придется смириться с этим, Джейк! В этом все дело — надо смириться!

Она свалила в раковину грязную посуду и начала яростно тереть тарелки, вспоминая, где ей приходилось работать все эти годы — в грязных кафе, унылых мастерских и конторах. Неожиданно она расплакалась.

Сильная рука сжала ее плечо.

— Не реви, девочка, — сказал Джейк. — Помнишь правила Мальгрейвов?

Фейт шмыгнула носом. Джейк протянул ей грязный рукав, и она вытерла лицо о манжету.

— А обо мне не беспокойся, — добавил он. — Мне нужно только два фунта, чтобы протянуть неделю, и все будет в порядке. Вот увидишь. Я исправлюсь.

В августе Фейт поехала в Херонсмид на день рождения Ральфа. Тетя Айрис позволила Ральфу остаться там после смерти Поппи. Но гонорары от продажи его книги давно иссякли, а ежегодная рента Поппи закончилась вместе с ее жизнью. И хотя Ральф с фанатичным рвением трудился в огороде, все равно надо было оплачивать счета. Так что деньги, которые с таким трудом зарабатывала Фейт, шли не только на магазин.

Они с Ральфом прогуливались вдоль песчаной ленты, которая тянулась между мерцающими поверхностями болота и моря. Фейт обратила внимание, что отец очень плохо одет. Она не раз штопала воротники и манжеты его пиджаков и пальто, но они снова обтрепывались. Потертая ткань лоснилась. Ральф выглядел на все свои шестьдесят шесть лет. Горе состарило его, а скорбные воспоминания приковали к этому месту. Как будто оставаясь на земле, которую он когда-то провозгласил ненавистной, он надеялся повернуть время вспять, изменить прошлое.

Разговор шел о «Холли-Блю», об огороде Ральфа, об Элизабет, Дэвиде и Николь. Призрак Поппи витал над этим прекрасным пустынным местом между землей и морем. Они не произносили ее имени. Ральф взял дочь под руку, и следы их ног отпечатывались рядом на нетронутом песке.

На следующий день Фейт взяла из сарая старый велосипед Ральфа и отправилась на прогулку по окрестностям. Она ехала на север, без определенной цели. Ей хотелось забыться, потеряться, довести себя до физического изнеможения. Она быстро крутила педали, почти не глядя на серо-зеленый пейзаж. В середине дня она купила в деревенской лавке пакет раскрошившегося печенья и бутылку воды. Сидя на скамейке и жуя печенье, Фейт чувствовала приятную усталость. Беспокойные мысли о магазине, о Ральфе и Джейке отступили. Она снова оседлала велосипед и двинулась в обратный путь.

Она заблудилась, по-настоящему заблудилась среди незнакомых полей и зарослей. Она отъехала далеко от моря, и пейзаж здесь был не таким плоским. Узкие дороги были обсажены высокими живыми изгородями. Начался дождь, запахло влажной березовой листвой и папоротником. Капли дождя стекали с пыльных обочин и скапливались в лужицы. Фейт не взяла с собой ни плаща, ни шляпы. Она увидела ответвление дороги, узкую аллею, по обеим сторонам которой росли высокие березы, и свернула туда, надеясь найти убежище. Верхние ветви берез сплетались, образуя темный туннель, внутрь которого дождь почти не проникал. Дорога была изрыта глубокими ямами, поэтому Фейт спешилась и пошла вперед, подгоняемая любопытством. Ей пришлось прошагать примерно полмили, прежде чем она увидела дом.

Он стоял на прогалине в конце дороги — скромный, из красного кирпича. Дождь прекратился, и выглянуло солнце. Дом пробуждал смутные воспоминания. Окна имели ставни, что было совсем не характерно для Англии, и все эти ставни, краска на которых облупилась и выцвела, были закрыты. Сад зарос, секатор садовника давно не касался кустов роз, окаймлявших извилистые дорожки. Намереваясь спросить дорогу, Фейт подошла к входной двери, но по гулкому эху, которым отозвался удар ее кулака, поняла, что в доме никто не живет.

Она вернулась в сад, задевая плечами мокрые ветви кустов. Стайка голубых бабочек — последний выводок этого лета — порхала в теплом воздухе. Откуда-то издалека послышался голос Жени: «Когда весь этот ужас закончится, вы вернетесь и все будет по-прежнему». Фейт пришлось до боли стиснуть кулаки, чтобы не разрыдаться.

Оливер с трудом узнал прабабушку. Она высохла, уменьшилась, побледнела и даже стала какой-то прозрачной, как куколка бабочки. Дыхание хрипело у нее в горле.

— Не бойся, Оливер, — услышал он негромкий голос отца. — Просто возьми ее за руку и скажи, что ты здесь.

Он подошел к кровати, но не прикоснулся к руке прабабушки. Он знал, что если он сделает это, ее рука рассыплется в пыль, как сухой лист.

— Здравствуй, Нана, — сказал он.

Она медленно открыла глаза.

— Оливер. Мой ненаглядный мальчик.

— Мне надо сегодня вернуться в школу, — сказал он. — Я уже в третьем классе и, наверное, буду старостой.

На самом деле старостой будет Лессинг, Лессинга всегда выбирают старостой, но отец объяснил, что прабабушка умирает, и Оливер решил, что эта маленькая ложь может ее подбодрить.

— Ты умница, Оливер, — прошептала она. А затем наступил момент, которого он боялся. — Поцелуй меня.

Она повернула голову на бок, подставляя щеку. Он наклонился и уловил знакомый аромат пудры и лавандовой воды. Но, коснувшись сжатыми губами ее щеки, он почувствовал другой запах, тяжелый и неприятный. Запах смерти, подумал Оливер и отпрянул назад. Но прабабушка уже снова погрузилась в сон, так что только родители видели, как он пулей вылетел из спальни.

Они вышли следом за ним. Оливер слышал, как мама сказала:

— Я же говорила тебе, что это будет для него тяжело.

— Лучше это, чем неожиданный звонок в школу, — ответил отец.

— Ты просто…

Оливер повернулся к ним. Он терпеть не мог, когда они ссорились.

— Мне стало жарко.

— Там довольно душно. — Мать взъерошила ему волосы. — Бабушка плохо себя чувствует, поэтому просит, чтобы все время топили камин.

— Понимаешь, у Наны плохо работает сердце, — сказал отец.

Оливер, не желая вникать в научные объяснения, сделал внимательное выражение лица (это помогало на скучных уроках в школе). Пока отец рассказывал о клапанах и кровотоке, Оливер представлял, что он летит в космическом корабле высоко над долиной и смотрит вниз на холмы и изгибы реки.

Когда отец закончил, Оливер вежливо спросил:

— Можно, я пойду поиграю?

— Конечно. Мы с мамой посидим около бабушки.

— Не играй у реки, дорогой. И не испачкай школьную форму.

Когда они вернулись в спальню, Оливер не пошел на улицу, а принялся бродить по дому, заглядывая в шкафы и ящики. Он жил здесь до пятилетнего возраста, и все вокруг казалось знакомым и в то же время странным. Комнаты стали меньше. Сад, который он считал огромным, съежился. Даже вершина Торп-Клауд уже не была больше горой его воспоминаний.

Оливер никак не мог поверить, что эта высохшая, еле дышащая старушка — его прабабушка. На мгновение он представил, что Нану похитили и спрятали в другом месте (например, для того, чтобы украсть ее деньги), а вместо нее поселили эту женщину, похожую на куколку бабочки. Но фантазия тут же рассыпалась: он был слишком взрослым, чтобы верить в подобные вымыслы.

Оливер вошел в гостиную. Это была просторная светлая комната, выходящая окнами в сад. Маленьким он любил играть за прабабушкиным письменным столом. Все знакомые ему вещи по-прежнему были здесь. Авторучка, промокашки, флакон чернил, блокнот. И пресс-папье, сделанное из флюорита. Оливер дотронулся до него и удивился, как этот камень может оставаться холодным, когда в доме так жарко. Затем он стал открывать ящики письменного стола.

Альбомы с фотографиями были скучны, в основном там были карточки маленьких девочек с бантами в волосах. Дойдя до своих снимков, на которых он был ужасно толстым и в смешных штанишках, Оливер захлопнул альбом. Он посмотрел на письма. Их было несколько пачек, перевязанных ленточками. Оливер узнал почерк матери — она писала ему в школу два раза в неделю длинные письма, но письма от Наны были интереснее. Он подумал о том, что не получит больше писем от Наны, и в глазах защипало. Чтобы сдержать слезы, он прижал к глазам кулаки. Плачут только девчонки. У них в школе есть один плакса — Патерсон. Чтобы отвлечься, он начал читать письма. Скучные слова о скучных вещах, вроде обоев, ковров и прочего.

Оливер вытащил вторую пачку писем. Чернила настолько выцвели, что читать было трудно, но содержание этих писем было гораздо интереснее — падающие бомбы, пожары. Он уже собирался положить письма обратно, когда на глаза попалась фраза: «Я решила взять Гая обратно». Слова показались Оливеру странными. Как будто Гай (то есть его отец) был вещью, которую мама пыталась обменять в магазине. Он продолжил читать: «Эта мерзость продолжалась всего несколько недель. Поскольку… — далее шли несколько непонятных слов, ужасно похожих на французские, — …и забыто, я уверена, что ты не станешь возражать».

Оливер решил, что письмо имеет отношение к возвращению отца после войны. Ему тогда было шесть лет, он пришел домой из школы и увидел в гостиной какого-то мужчину, и мама сказала: «Оливер, папа вернулся». Мужчина обнял его и долго с ним разговаривал, а Оливеру хотелось поскорее уйти к себе, чтобы поиграть в железную дорогу.

Послышались шаги. Оливер засунул письма обратно в ящик, схватил пресс-папье из флюорита, сунул его в карман и выбежал из комнаты.

Родители разговаривали между собой.

— Неделя — не больше… освобождение для несчастной души…

Оливер облегченно вздохнул. Они не ссорились. Родители Патерсона развелись, и один из мальчиков принес газету, в которой было написано об этом, и все стали дразнить Патерсона, а Патерсон плакал, как девчонка.

После чая Оливера отвезли в школу. Там он поцеловал на прощание мать, но уклонился от объятий отца и вместо этого протянул руку. Оливер запомнил запах смерти и хотел наказать отца за то, что тот заставил его испытать это.

На следующий день Гая вызвали к миссис Майерс на Керзон-стрит. Слуга в ливрее (неужели еще остались такие? Элеонора никак не могла найти подходящую прислугу) проводил его наверх и представил миссис Майерс и ее дочери Сьюзен. Сьюзен Майерс даже не взглянула на него, продолжая с недовольным выражением разглядывать свои ногти, а миссис Майерс посмотрела с таким видом, как будто обнаружила ползущего по ковру таракана.

— А где доктор Стефенс? Нас всегда наблюдал доктор Стефенс.

— Доктор Стефенс болен, миссис Майерс. — Гай наконец-то уговорил тестя, который жаловался на боли в сердце, пройти обследование. — Может быть, я смогу его заменить? — Он заставил себя улыбнуться.

— Вам придется это сделать, — холодно сказала миссис Майерс.

— В таком случае, что вас беспокоит?

— Моя дочь нездорова.

Сьюзен пошевелилась и уставилась на ноги сквозь завесу падающих на лицо гладких темных волос.

Гай осмотрел пациентку в соседней комнате. Ему не понадобилось много времени, чтобы установить причину нездоровья Сьюзен. Незамужняя семнадцатилетняя девушка была на третьем месяце беременности. Когда он мягко объяснил Сьюзен ее состояние, она угрюмо буркнула:

— Я знаю.

— Вы желаете, чтобы я поговорил с вашей матушкой?

Она уставилась на него.

— Мама все знает. Поэтому она и вызвала вас.

— Хотите, чтобы я организовал для вас дородовое наблюдение?

Во взгляде девушки появилась презрительная насмешка.

— Не прикидывайтесь, что не понимаете. Мама хочет, чтобы вы помогли мне избавиться от ребенка.

Гай с трудом скрыл шок. Отвернувшись, он принялся убирать в сумку инструменты.

— В таком случае, я объясню вашей матери, что я не занимаюсь подобными вещами.

— Не вы лично. — Ее презрение было слышимым. — Мы хотим, чтобы вы порекомендовали клинику, понимаете? Лорна Каммингз сказала, что доктор Стефенс помог ей с этим.

— Я же сказал вам, что не занимаюсь подобными вещами. — Он повернулся к девушке. — Почему бы вам не выйти замуж за отца ребенка?

На тумбочке стояла открытая коробка шоколадных конфет. Сьюзен запихнула в рот сразу несколько штук.

— Он работает смотрителем спортплощадки в моей школе.

Гай вернулся в гостиную, где ожидала мать Сьюзен.

— Ваша дочь на третьем месяце беременности, миссис Майерс, — сказал он. — Отдых и хорошее питание помогут ей поддержать здоровье. Если вы хотите, чтобы я порекомендовал вам хорошего акушера, я это сделаю.

И он вышел, не дожидаясь ее ответа.

Оставшиеся несколько визитов Гай провел автоматически, как робот. По счастью, это были простые случаи — простуда, вросший ноготь, вывихнутая лодыжка. Закончив обход, он не сразу вернулся в свою приемную. Депрессия, начавшаяся вчера вечером, после прощания с Оливером в школе, усилилась. Гай зашел в паб и заказал виски. После первой порции он сумел отговорить себя от того, чтобы пойти в клинику, где лежал Сельвин, и потребовать у тестя немедленных объяснений. После второй он уже мог предсказать, каким был бы ответ доктора Стефенса. «Если я не отправлю ее в надежную клинику, она будет вынуждена обратиться к какому-нибудь проходимцу или недоучке». Гай даже не мог сказать, был Сельвин прав или нет. Работая на Мальт-стрит, он слишком часто видел последствия подпольных абортов, чтобы наслаждаться моральным триумфом по поводу своего отказа. Но уверенность Майерсов в его покладистости оставила неприятный осадок.

Виски не сумело поднять дух. Шагая пешком в приемную на Чевиот-стрит, Гай вспоминал вчерашнее расставание с Оливером. Сын уклонился от объятий и вместо этого впервые протянул ему руку. А Гай пожал ее и сказал: «Будь молодцом, дружище». Карикатура на английский средний класс. Огорчение, которое принесли мысли об Оливере, пересилило все прочие неприятности. Гай понимал, что вина лежит на нем и разлука с сыном, вначале навязанная Элеонорой, но затем продлившаяся из-за дурацкого романа с Николь Мальгрейв, — главная причина неоднозначного отношения Оливера к нему. Вернувшись на Холланд-сквер в 1946 году, после завершения военной службы, Гай почувствовал себя чужим.

Гай поднялся в регистратуру своей приемной на Чевиот-стрит, намереваясь забрать кое-какие бумаги и пойти домой. Но как только он вошел, регистраторша Сильвия прошипела:

— Там вас ожидают, доктор Невилл… Фамилия Мальгрейв… В наших списках не значится. Выглядит очень странно… Я объяснила, что вы не ведете прием по вечерам… Может, вызвать полицию?

Мальгрейв… У Гая неожиданно заколотилось сердце. Сильвия смотрела на него, ожидая ответа.

— Вызвать полицию, доктор Невилл? — повторила она.

Он моргнул, помотал головой и сказал спокойным голосом:

— Нет, Сильвия, все в порядке, я сам разберусь.

Войдя в приемную, он разглядел темную фигуру на фоне окна, и сердце немного успокоилось.

— Привет, Джейк, — сказал Гай.

— Небольшой несчастный случай, — объяснил Джейк.

Они были во врачебном кабинете. Джейк сидел на стуле, прижимая к голове грязную тряпку, а Гай доставал бинты и дезинфицирующие средства. На тряпке виднелись алые пятна крови.

— Я сначала пошел в больницу, но там в приемной было около сотни бедолаг с разными травмами — говорят, автобус разбился. Я не стал ждать. Вспомнил, что одна моя знакомая учится на медсестру, побежал к ней, а ее дома нет. А из меня кровь хлещет, как из зарезанной свиньи, и тогда я подумал — ведь есть же Гай, старина Гай. — Джейк улыбался, довольный собой. — Правда, мы так давно не виделись…

— Чертовски давно.

— Да. В общем, я нашел твою фамилию в телефонной книге. — Он оглядел комнату. — Здорово тут у тебя, Гай. Чиппендейловская мебель…[43] картины Стаббса[44] на стенах.

— Репродукции, — коротко сказал Гай.

Он никак не мог привыкнуть к роскоши нового кабинета. Три года назад они с Сельвином купили это помещение на Чевиот-стрит по настоянию Элеоноры, которой надоели толпы пациентов на Холланд-сквер. «Так будет лучше», — сказала она.

— Неужели репродукции? — Джейк попытался встать.

— Да. — Гай удержал его за плечо. — Можешь посидеть спокойно, Джейк?

Гай убрал окровавленную тряпку. На лбу Джейка зияла глубокая рана.

— Должно быть, ты круто идешь вверх, Гай. А я… я прилагаю все усилия, чтобы спуститься вниз.

— И тебе это удается? — спросил он.

— Вполне, — уверенно сказал Джейк. — Вполне.

— Пожалуй, надо наложить пару швов. Если хочешь, я дам тебе что-нибудь обезболивающее. — Гай внимательно посмотрел на Джейка. — Но, как я вижу, ты уже выпил?

— Не отрицаю.

— Что случилось, Джейк?

— Какой-то ублюдок в пабе… он должен мне двадцать фунтов. Я у него выиграл в карты. А он не захотел отдавать. Обозвал меня шулером. — Джейк обиженно посмотрел на Гая. — Какой же я шулер? Мухлевать не в моих правилах.

— Конечно, нет, — успокоил его Гай.

— В общем, мы подрались, и я не рассчитал свои силы — он взял верх. Наверное, я слишком много выпил. Понимаешь, я в трауре.

Гай, который в это время собирался сделать стежок, замер.

— В трауре? Почему?

— Оплакиваю потерю свободы. — Джейк сморщился от первого укола иглы. — Я решил найти работу.

Гай сосредоточенно делал свое дело. Заметив, что Джейк побледнел, он сказал:

— Если почувствуешь, что теряешь сознание, скажи мне, я остановлюсь.

— Я… не… теряю… сознание. — Джейк закрыл глаза и сделал глубокий вдох. — Фейт мне велела.

Рука Гая не дрогнула на последнем стежке.

— Что тебе велела Фейт?

— Найти работу. Настоящую работу. Я спросил ее, что мне делать. Она сказала: «Найди работу». Я жил во Франции, но это не помогло.

— Фейт живет во Франции? — резким голосом спросил Гай.

— Конечно, нет. Она живет в Лондоне.

Гай медлил с бинтом в руке. Джейк бросил на него нетерпеливый взгляд.

— В Сохо, Гай. Она живет в Сохо.

Сохо. Он пытался мысленно прикинуть расстояние между Чевиот-стрит и Сохо. Миля или две. Не больше.

— И давно она там живет? — услышал он свой голос.

— Несколько месяцев. С июня.

Странно, но, думая о Фейт, — вообще-то, ему казалось, что он успешно вытеснил ее из своих мыслей, — Гай всегда представлял ее где-то далеко. Там, где тепло и солнечно, где есть белые песчаные пляжи и темные сосновые леса. Пейзажи прошлого.

— У нее магазин, — сказал Джейк. — «Холли-Блю».

Название что-то напоминало, но Гай не мог вспомнить, что именно.

— И что за магазин?

— Платья. Она делает довольно необычные вещи из лоскутков. Работает вместе со странной женщиной по имени Констанция Фицджеральд. — К лицу Джейка начал понемногу возвращаться цвет. — Знаешь, Гай, это было чертовски неожиданно, что ты закрутил с Николь, а не с Фейт.

— Это было давно, — резко сказал Гай. — Жестокая ошибка.

— Я о том и говорю. — Джейк рассмеялся. — Николь после этого два раза выходила замуж. Один раз за поэта — во всяком случае, он так себя называл, — который разбился в авиакатастрофе. А второй раз — за янки. Они развелись. Вряд ли она сейчас замужем.

— А Ральф? — В последние десять лет Гай не раз ловил себя на том, что скучает по Ральфу. — Как Ральф?

Джейк пожал плечами.

— Не имею понятия.

Гай почувствовал смущение.

— Он снова путешествует?

— Говорю тебе, не знаю.

Напряженная поза Джейка и его холодный тон выдавали злость и обиду. Тогда Гай, заставив себя подавить любопытство, задал другой мучивший его вопрос:

— А Фейт? Она замужем?

— Фейт? — Джейк снова засмеялся. — Конечно, нет.

Наступило молчание. Гай осмотрел лицо Джейка.

— Боюсь, у тебя будет большой синяк под глазом.

— Пройдет, — скривился он.

— Тебе есть куда идти, Джейк? Знаешь, я не смогу пригласить тебя домой. Абсолютное эмбарго на всех Мальгрейвов, травмированных или нет.

Джейк проницательно взглянул на Гая здоровым глазом.

— Я никогда не думал, что ты дойдешь до такого, Гай. — Он обвел широким жестом письменный стол, ковры на полу, изящную мебель. — Кровавые деньги?

— Что-то вроде того, — пробормотал Гай и начал убирать инструменты.

— Фейт пустит меня переночевать на полу. У нее добрая душа. — Он уронил голову на руки. — Господи, я умираю от жажды!

Гай налил стакан воды и протянул Джейку.

— Скотина, — беззлобно выругался тот. — Наверняка у тебя припрятана здесь бутылка виски.

— Конечно. Но если ты еще выпьешь, это тебя добьет. — Гай оперся о край письменного стола. — Какую работу ты хочешь найти?

— Бог его знает, — сказал Джейк. — Чего я только не пробовал. — Он встал и с унылым видом подошел к окну. — Всего не перечислить.

— А преподавать пробовал? — спросил Гай.

Джейк фыркнул.

— Да ты что… Я вряд ли могу быть примером для подрастающего поколения.

Гай подумал, что за прошедшие десять лет Джейк изменился. За природным обаянием появились горечь и цинизм, которых не было раньше.

— Ты ведь свободно говоришь по-французски. И, в общем-то, ничем не хуже тех учителей французского, которые были у меня в школе.

— Спасибо за комплимент.

— Относительно приличный костюм… стрижка… и больше ничего не нужно.

— Я подумаю об этом. — Джейк направился к двери. — Чертовски странная идея, но я подумаю. — Он остановился на пороге и посмотрел на Гая. — Ты зайдешь повидаться с Фейт?

Гай покачал головой.

— Вряд ли.

Разумеется, он пошел. Возвращаясь от пациента в районе Найтсбридж, Гай решил прогуляться. Пошел в обход, чтобы размять ноги.

Он нашел магазин на узкой улочке, все еще хранившей следы бомбовых ударов. С одной стороны какой-то сомнительный клуб, с другой — поросший кипреем пустырь с остатками фундаментов когда-то стоявших здесь домов. Начался дождь; струйки воды буравили заброшенную землю. Но название магазина сразу бросилось в глаза всплеском цвета. «Холли-Блю», синева и золото. И снова эти слова смутно отозвались в памяти. Что-то перевернули в сердце. Перейдя через дорогу, он посмотрел на платья на витрине. Простые силуэты, без излишеств, легкие воздушные ткани, чистые оттенки розового, лимонного, мятно-зеленого. Цвета мороженого, сильно отличающиеся от темно-синих и вишнево-красных, которые предпочитала Элеонора.

Укрывшись в пабе напротив, Гай заказал себе пиво и сел у окна. Несколько покупателей вошли в магазин. Кто-то вышел, неся в руках большую коробку. Фейт не было видно.

Гай вынул из кармана монетку. Если выпадет «орел», он возвращается домой и никогда больше не приходит сюда; если «решка» — войдет в магазин. Он подбросил монету. «Орел». И все же он вошел.

Интерьер «Холли-Блю» напоминал внутренность морской раковины. Светлые стены — оттенки слоновой кости, лазури, перламутра, никаких излишеств, так же как и в платьях на витрине. Помещение казалось просторным, полным воздуха. Казалось, если закрыть глаза, можно уловить дальний запах моря.

В магазине было оживленно. Женщины деловито рассматривали платья на вешалках. Из ближайшей примерочной донесся голос: «Вот это, у которого рукава с раструбами, милочка. Я надену его на премьеру».

Фейт по-прежнему не было видно. Вообще-то, Гай предполагал, что, не застав ее, испытает облегчение, но вместо этого почувствовал сокрушительное разочарование. Открылась внутренняя дверь, и у него забилось сердце. Но лишь на мгновение: к нему подошла немолодая женщина в кремовом платье, худая и высокая, с выбивающимися из узла на затылке седыми волосами.

— Вам помочь, сэр?

Он схватил первую попавшуюся под руку вещь: шарф, собранный из переливающихся лоскутков замысловатой формы.

— Я возьму вот это.

Женщина сложила и упаковала шарф, вложив внутрь карточку с названием магазина.

— С вас два фунта семь шиллингов и шесть пенсов, сэр.

Он расплатился и быстро вышел из магазина. Дождь усилился. Желтоватые потоки стекали в канаву.

— Дурак, — вслух обругал себя Гай.

Случайный прохожий повернулся, посмотрел на него и ответил:

— Сам дурак.

Гай со злостью швырнул сверток в ближайшую урну. На углу его остановил голос.

— Гай! — донеслось до него. — Гай!

Он повернулся и увидел ее.

Фейт объяснила, что была в примерочной с клиенткой, когда услышала его голос. Правда, она не призналась, что у нее подкосились ноги и кровь застучала в висках.

— Я узнала твой голос, — сказала она. — Голоса ведь не меняются.

— Но я произнес только пару слов.

Когда-то она узнавала звук его шагов. А сейчас стояла рядом с ним под дождем, боясь, что он исчезнет, растворится, снова ускользнет в мечты и воспоминания.

— Ты промокнешь, — пробормотала она.

Он раскрыл зонтик.

— Мне надо вернуться в магазин. — Она вдруг поняла, что ей нужна передышка. — Я оставила одну из наших лучших клиенток в примерочной, в одном белье и с моей мерной лентой в руках.

— Во сколько вы закрываетесь?

Она бросила взгляд на часы.

— Через двадцать минут.

— Я подожду тебя в пабе.

Фейт вошла обратно в магазин. Ее слегка покачивало. Кон, стоя у кассы, прошептала:

— Шальные глаза и дорогой костюм. Будь осторожна, Фейт.

Сурово глядя на себя в зеркало примерочной, Фейт внушала себе: «Это просто смешно. Тебе тридцать лет. Ты должна отослать его прочь».

Когда магазин закрылся, Фейт отыскала Гая в пабе. Он сидел за столиком в углу, перед ним было два стакана, оба нетронутых.

— Ты зашел случайно? — спросила она.

— Пару недель назад я встретился с Джейком. Он сказал, что ты работаешь здесь.

Она скользнула на стул напротив и подняла свой стакан.

— За нашу блистательную карьеру. Ты явно на взлете, Гай, — такой шикарный костюм.

Они чокнулись.

— Я занимаюсь частной практикой, так что костюм обязателен. Я стал старым, богатым и скучным. А ты… ты замечательно выглядишь, Фейт. — В его глазах было восхищение. — Такая элегантная.

— Правда? Хозяйка магазина обязана стремиться к элегантности.

Фейт попыталась убедить себя, что после десяти лет разлуки он стал для нее лишь напоминанием о прошлой жизни, старым другом, на которого она может смотреть спокойно, без особого интереса.

— Расскажи мне о магазине. Джейк сказал, что ты открыла его несколько месяцев назад?

— Да, мы все еще торгуем с убытками, и это меня тревожит. Мы с Кон уже несколько лет занимаемся шитьем на заказ. Она в молодости работала у Люсиль, а я занимаюсь на вечерних курсах. А еще веду бухгалтерию и делаю основную часть закупок. У нас есть несколько постоянных клиенток. В основном это художницы, писательницы, актрисы. Многие женщины считают наши платья экстравагантными, но некоторые их обожают.

Она заметила мелкие морщинки в уголках его глаз и седину, припорошившую виски. Да, он стал другим, и это к лучшему.

— После войны, — продолжила она, — мы перешивали старые платья. Тогда негде было взять новую ткань, а я всегда любила бродить по барахолкам, ты ведь знаешь. Поэтому я начала делать вещи из лоскутков — блузки, шарфы. Наподобие того, что ты выбросил в урну.

— Его ты сделала?

Фейт кивнула.

— Тогда я должен немедленно его спасти.

Двойные двери паба распахнулись, и он выбежал под дождь. Оставшись одна, Фейт уставилась в окно. Дождь растекался по стеклу, размывая мужской силуэт, искажая темную фигуру.

Он локтем открыл дверь, победно сжимая в руке измятый сверток.

— Вот.

— Гай, ты совсем промок…

— Ральф и Джейк в ссоре? — перебил он. — Джейк не стал отвечать на мои вопросы…

— Джейк не разговаривает с папой уже десять лет. Он винит папу в маминой смерти. У папы была любовная связь на стороне, — хмуро добавила она. — Мама все узнала. Они поссорились, и она пошла на прогулку, чтобы успокоиться, а немецкий самолет расстрелял ее. Поэтому Джейк винит папу. А папа, конечно, винит себя.

— Боже мой. Я не знал.

— Откуда тебе было знать? Ты был поглощен другим.

Гай покраснел.

— Извини. — Фейт отодвинула в сторону свой пустой бокал. — Мне надо идти.

— Пожалуйста, не уходи. Я хочу объяснить.

— Ты был влюблен в Николь, Гай. — Старая боль снова вспыхнула, и это разозлило Фейт. Она заставила себя говорить спокойно. — Это было. Было очень давно. Сейчас это не имеет значения.

Она повернулась, чтобы взять свою сумочку, но Гай схватил ее за руку.

— Я был увлечен Николь, страстно. Но никогда ее не любил. Думал, что люблю, но на самом деле не любил.

— Любовь… страсть… какая разница?

— Любовь не проходит.

Фейт не могла пошевелиться; чувство, похожее на страх, буквально сковало ее. Она услышала, как Гай произнес:

— Я был без ума от Николь…

— Нет. Нет, Гай, я не желаю ничего знать! — слишком громко, слишком резко проговорила она.

— Пожалуйста. Я понимаю, что прошу слишком многого, но… Пожалуйста, Фейт.

Она вырвала руку, но ей не хватило воли, чтобы уйти. Гай говорил, а она молча сидела, глядя на дождь за окном.

— Когда ты уехала из Лондона, поначалу я был ужасно зол. Мне казалось… Понимаешь, ты ведь сказала, что любишь меня, а на следующий день уехала. Ничего не объяснив. Я решил… Я решил, что ты передумала. Или попыталась поставить меня на место. Что мои признания были нежеланными, что они смутили тебя. — Он допил остатки своего виски и добавил: — После твоего отъезда мне было так одиноко. Все казалось бессмысленным. А потом я встретил в Лондоне Николь. Я не могу объяснить, что произошло, я сам этого до конца не понимаю. — Гай нахмурил лоб и тяжело вздохнул. — Как-то, в студенческие годы, я по ошибке вдохнул эфир. Тогда все вокруг поплыло, исказилось. Встреча с Николь была подобна такому глотку эфира. Впрочем, я не пытаюсь найти себе оправдание. И не пытаюсь приуменьшить ни того, что совершил, ни того, что чувствовал. Все те годы, что я был женат на Элеоноре, мне не хватало страсти, но страсть — это еще не все. Мы — Николь и я — не знали, как жить дальше. Вне постели мы были чужими людьми, случайно оказавшимися в одной комнате. Мы не знали, что есть, что делать, как убить время. Мы не смогли бы преодолеть даже самых малых трудностей. Я понял это через несколько недель. Тогда произошло ужасное несчастье…

— Поппи, — прошептала Фейт.

— Да, Поппи. — Он помолчал. — Если бы мы действительно любили друг друга, трагедия сблизила бы нас. Но этого не случилось. Мы стали еще более чужими. Конечно, рано или поздно мы все равно бы расстались, и это событие только приблизило разрыв, но… После рая начался ад. Я был не в состоянии утешить Николь, успокоить ее. — Он коротко усмехнулся. — Даже странно — она без малейших переживаний бросила мужа и ребенка, но смерть матери едва не сломила ее. Временами я боялся за ее рассудок. Она так страдала.

Фейт почти не могла вспомнить месяцы, последовавшие за гибелью матери. Они были одинаково мрачны и унылы, лишены событий и чувств, которые делают прошлое запоминающимся.

— А потом Николь вдруг снова изменилась, — продолжил Гай. — Она начала ходить по клубам, театрам и в гости к немногим оставшимся друзьям. Но уже без меня. В конце концов она сказала мне, что все кончено. Я ждал этого. Я был рад. Меня уже начала возмущать ее способность к выживанию. К тому времени я понял, что моя собственная жизнь разрушена. Я потерял семью, дом, работу. И я потерял тебя. А она — она так ужасно страдала, а потом все это слетело с нее, как шелуха, не оставив следов. Если бы она осталась, я бы ее возненавидел.

Заставив себя взглянуть на него, Фейт спросила:

— Так ты вернулся к Элеоноре?

— Я вернулся к Оливеру.

Она вспомнила об Элизабет, о сильной и болезненной любви, которую испытывала к маленькой племяннице.

— Как он?

— Хорошо, — улыбнулся Гай. — У него такие успехи в школе, что его перевели в следующий класс досрочно.

— Это замечательно. А как Элеонора? — спросила Фейт, разглядывая свои руки. — Наверное, счастлива, ведь она получила все, что хотела.

— Нет. — Он зажег сигарету и покачал головой. — Я не думаю, что Элеонора счастлива. Она была счастлива во время войны, когда работала в Женской добровольной службе. Ей так и не удалось найти другое подходящее занятие. После войны она пыталась устроиться на работу, но то ее не принимали из-за возраста, то не хотели брать, потому что она женщина, то работа оказывалась слишком скучной.

Фейт всегда представляла Элеонору такой, какой она видела ее в последний раз, с отблеском триумфа в глазах. Трудно было поверить в то, что эта женщина тоже страдала.

— Сейчас Элеонора тратит всю энергию на семью, — сухо пояснил Гай. — На меня, потому что от моих успехов зависит ее положение, и на Оливера, потому что любит его. — Он затянулся сигаретой. — Понимаешь, Фейт, я заключил сделку. Элеонора приняла меня обратно и позволила снова увидеть сына на условиях, что я стану партнером ее отца. Большую часть своих собственных пациентов я потерял. Если врач бросает семью ради женщины легкого поведения — а именно такое мнение сложилось о Николь, — его пациенты начинают разбегаться. Меня привыкли считать образцом добродетели, а я совершил неподобающий поступок. Без помощи Сельвина мне вряд ли удалось бы получить практику снова. Так что, видимо, все сложилось к лучшему. — Он криво усмехнулся. — Но в последнее время мне стало казаться, что я заплатил за это слишком большую цену. Когда я увидел Джейка — с разбитой головой, с синяком под глазом, после драки с каким-то бандитом в пабе, — так вот, когда я увидел его, я вдруг почувствовал, что мне еще хуже, чем ему.

— Не лги мне, Гай. Не придумывай того, чего нет.

— Но это правда.

— У Джейка ничего нет, Гай. — Ее голос дрогнул. — Ничего постоянного. Ни дома, ни работы. Я потеряла счет его профессиям и его женщинам… Деньги, которые я даю ему в долг, он никогда не возвращает. А сколько раз я вытаскивала его из полицейского участка, куда он попадал по пьянке… Я только и делаю, что разгребаю хаос, который он создает. А он губит себя, и я не в силах остановить его. Так чему же ты завидуешь, Гай?

— Тому, что он, по крайней мере, честен. А я… я научился жить во лжи. Научился находить оправдания, вроде того, что богатые нуждаются в хорошей медицине не меньше бедных, что деньги создают свои проблемы. И прочие лицемерные доводы. Понимаешь, иногда мне кажется, что я продаю душу, — с горечью добавил он. — И тем самым отравляю всех — себя, Элеонору, даже Оливера.

Дождь за окном почти перестал, редкие капли широкими кругами расплывались в лужах на мостовой.

— Нам пришлось жить в трудное время, Гай. Правила все время менялись. Мы с трудом приспосабливались к ним.

— «Любой ценой держаться вместе, — с улыбкой процитировал он. — Не подавать вида, что тебя что-то волнует».

— Правила Мальгрейвов… Странно, что ты их помнишь.

— Я помню все, — с жаром проговорил он. — Я помню Ла-Руйи… И как мы плавали на лодке по озеру… Я помню лес и ту гадюку…

Две маленькие ранки, следы от змеиных зубов на коже. Но боль от укуса осталась в прошлом.

— Ты возвращалась туда?

Фейт покачала головой.

— Джейк был там. Во время войны, в сорок третьем. Он участвовал в Сопротивлении. Джейк хорошо знает Францию, и Дэвид Кемп организовал для него секретную работу.

Она замолчала, потому что не хотела ни говорить, ни думать о Ла-Руйи.

— Ла-Руйи разрушен? — с тревогой спросил Гай. — Наверное, его разбомбили в сорок четвертом, во время высадки десанта…

— Нет, Гай. — Понимая, что ей все равно не уйти от этого рассказа, Фейт сделала глубокий вдох и начала монотонным, лишенным эмоций голосом: — В августе сорокового немцы решили занять замок. Женя попыталась остановить их. Она всегда говорила, что будет сопротивляться. Она заперлась вместе с Сарой внутри и подожгла дом. Но оказалось, что спалить замок дотла не так-то легко. Сгорели только крыша и чердак. Женя и Сара выжили во время пожара.

Фейт замолкла, потом с усилием продолжила:

— Их отправили в концентрационный лагерь. Женя была полькой, а Сара — еврейкой. После войны Джейк навел справки. Они обе погибли в Освенциме.

— Боже мой, — прошептал Гай.

После паузы Фейт сказала:

— Когда я навещала Ральфа в Норфолке, я поехала покататься на велосипеде и наткнулась на дом, который напомнил мне Ла-Руйи. Конечно, он гораздо меньшего размера, и это Англия, а не Франция, но есть какое-то сходство. Ставни на окнах, лес, заросший сад. Дом пустой… он продается. Пока его еще не купили.

До сих пор Фейт никому не рассказывала о доме в лесу. Даже Кон. Почему она заговорила об этом с Гаем? Возможно, это был жест примирения. Прощения.

— Ты хочешь его купить?

Она рассмеялась.

— Гай, там нет водопровода и электричества, но все равно он стоит гораздо больше, чем я могу заплатить. Но, должна признаться, я начала копить деньги. У меня есть банка из-под варенья, куда я кидаю шестипенсовики. Этот дом — моя мечта.

Он улыбнулся, сунул руку в карман и достал монетку в шесть пенсов.

— Тогда позволь мне сделать вклад. Твои мечты должны осуществиться. Мои — давно в прошлом. — В его голосе прозвучала горечь. — Мне пора, — сказал он, бросив взгляд на часы, и поднялся на ноги. — Время ужина. Если хочешь, позвони мне. Моя приемная на Чевиот-стрит. Номер телефона есть в справочнике. — И, уже повернувшись, добавил: — Я любил Николь за ее сходство с тобой, Фейт. Отличия всегда больно царапали душу.

Глава одиннадцатая

Фейт закрыла магазин и отправилась на Лестер-сквер на встречу с Руфусом. Вокруг уличных фонарей и светящихся вывесок клубился туман. В ресторане, когда ужин подошел к концу, Руфус вручил ей плоский сверток.

— С днем рождения, Фейт.

Она развернула бумагу. Внутри была небольшая акварель: две голубые бабочки.

— Руфус… — Фейт обняла его.

— Тебе нравится?

— Очень. Такая красивая картина. Спасибо, что нарисовал ее для меня.

Он предложил проводить ее домой. Туман сгустился; на спутанных медно-рыжих волосах Руфуса поблескивали капли влаги.

— Я хотел поговорить с тобой, Фейт. Дело в том, что мой отец уже давно настаивает, чтобы я начал работу в семейном бизнесе. Ты знаешь — импорт древесины. До сих пор я отказывался, но теперь, возможно, соглашусь.

— А как же живопись? Ты ведь всегда говорил, что…

— Да, я всегда говорил, что не запятнаю свою душу художника таким грязным делом, как торговля, что я не могу жить без искусства и прочее. — Его сигарета мерцала красной точкой в тумане. — Но я не в состоянии больше писать картины, и в этом весь ужас.

— Ты же нарисовал для меня эту прелестную акварель.

Они вышли на Шефтсбери-авеню. Машины медленно ползли сквозь туман, их бледные фары расплывались до размеров луны.

— Мне помогло то, что я делал это для тебя. И день был удачный, — сказал Руфус. — Время от времени я еще могу создавать маленькие вещицы. Но ничего серьезного. Я ведь хотел быть великим художником, ты помнишь, Фейт? Выдающимся. Война все изменила. То, что я способен создать, никто не захочет повесить к себе на стену.

Они ступили на мостовую, чтобы перейти улицу, и Фейт взяла Руфуса под руку.

— Но канцелярская работа не для тебя…

— Я всегда считал ее невозможной, но в последнее время все чаще думаю: а что в этом плохого? — Туман приглушал его голос, лишая привычного тембра. — Приходишь каждый день в одно и то же время, отвечаешь на письма и телефонные звонки, ходишь на совещания. Когда-то я презирал однообразие, монотонность, но сейчас — нет. Меня это даже привлекает. Я буду знать, что мне делать. Художник должен сам планировать свой день и свою жизнь. Похоже, я больше не в силах делать это. И даже если канцелярская работа мне не понравится, она даст мне кое-что другое. Я смогу купить дом и выбраться из этой дыры в Айлингтоне. У меня будут деньги.

Воздух пронизывали нити ледяного тумана, но Фейт внезапно бросило в жар. Она поняла, что сейчас скажет Руфус.

— Я прошу тебя выйти за меня замуж, Фейт. Я делал это не один раз, и ты всегда отвечала «нет», но в этот раз я настаиваю, чтобы ты подумала.

Они шли через узкий лабиринт улиц Сохо. Из одного подъезда доносились сиплые звуки саксофона, из другого слышалась ругань и звук пощечины, приглушенный туманом, — мужчина и женщина ссорились.

— Я смог бы дать тебе нечто лучшее, — с жаром продолжил Руфус. — Достойную жизнь, красивый дом с садом. Когда-то я с презрением относился к желанию иметь земные блага, но сейчас я изменился. И если бы ты стала хозяйкой в моем доме, я был бы счастлив.

В его голосе звучала любовь.

— А как же магазин?.. — промямлила Фейт.

— Я не стану просить тебя бросить магазин. Я знаю, как много он значит для тебя. Мы могли бы жить где-нибудь в пригороде, и ты приезжала бы сюда. — На его лице появилась мечтательная улыбка. — Домик в Метроленде, а, Фейт? Я куплю «форд», ты будешь печь печенье и ходить в гости. Если захочешь. У нас будут дети. Я знаю, что ты обожаешь детей. Ты так привязана к Лиззи.

Они свернули к магазину. Из дверей паба напротив выползали темные фигуры подвыпивших посетителей. У входа валялась скомканная газета с прилипшими к ней остатками чипсов.

— Неужели тебе нравится все это? — спросил Руфус.

Фейт подняла глаза. Позолота на вывеске магазина вдруг показалась ей поблекшей и безвкусной.

— Я люблю тебя, Фейт. — Он взял ее за руки. — Люблю много лет. Я знаю, что ты не испытываешь ко мне того же, но, по крайней мере, я тебе нравлюсь. И это чувство могло бы вырасти, если ты дашь ему волю. Я предлагаю тебе обеспеченную жизнь, комфорт и любовь. Это так мало?

— Это очень много, — прошептала она и отстранилась.

Наступило молчание. Фейт стояла, прижав кончики пальцев к стеклу витрины, и смотрела, как стекают вниз струйки воды.

— Но не достаточно для тебя, — медленно проговорил Руфус. Не услышав ответа, он сказал: — Я понял. Значит, ты никак не можешь забыть этого парня, врача?

Фейт ненавидела себя.

— Гай уже пятнадцать лет как женат, Руфус.

— Но это не помешало ему завести роман с твоей сестрой.

— Если бы у меня было хоть немного здравого смысла, я бы приняла твое предложение, Руфус. Ты сможешь сделать счастливой какую-нибудь другую женщину.

— Не думай, что только ты способна к постоянству.

— Прости, Руфус. Прости.

Звук его удаляющихся шагов быстро стих. Фейт подняла воротник пальто и вставила ключ в замок. «Ты никак не можешь забыть этого парня, врача?» Слова Руфуса кричали у нее в голове, будоража, разжигая борьбу, которая шла в ее душе с того дня, когда Гай заглянул в «Холли-Блю». Девять недель. Это было девять недель назад.

Она вошла в квартиру и высыпала на стол содержимое кошелька в поисках шестипенсовиков. Было холодно, и снимать пальто не хотелось. Фейт просмотрела почту, которую принесли вечером. Письма от Ральфа и Лиззи, открытки от друзей. От Джейка и Николь — ничего. Впрочем, это неудивительно. Они оба никогда не помнили дней рождения, ни своих, ни чужих. «С днем рождения, Фейт», — пробормотала она и обвела глазами комнату, фокусируя взгляд на открытке, которую сделала Лиззи, и подаренной Дэвидом авторучке. На глаза попалась банка, почти полная шестипенсовиков. Фейт прижала к глазам кулаки. Ей тридцать один год, а она проводит свой день рождения в одиночестве, получая подарки от чужих мужей и чужих детей. Она только что отвергла то, о чем мечтала, то, что имеют многие другие женщины — дом, семью. Ее мечта — купить дом в лесу — недостижима, она столь же утопична, как и экстравагантные фантазии Ральфа.

— Нечего жалеть себя, — сурово произнесла она вслух. — Ты сама предпочла быть одна в этот вечер, ты сама отвергла Руфуса.

Упрек не помог. Теснота маленькой гостиной душила, вплотную к оконным стеклам подступал туман. Фейт спустилась вниз, в магазин. Она провела рукой по отрезам мягкого бархата и прохладного мерцающего шелка, навела порядок в ящичке, смахнула пыль. Телефонный аппарат, примостившийся в уголке прилавка, казалось, заполнил всю комнату, приковывая взгляд Фейт. «У тебя есть работа, которую ты любишь, и жилье, — сказала она себе. — Многие не имеют и этого. У тебя есть друзья и родные. Ты путешествовала, ты посмотрела мир. Этого должно быть достаточно».

Она коснулась кончиками пальцев телефонной трубки, провела по круглым отверстиям наборного диска. Руфус был прав, этого не достаточно. Ей не хватает взрослой любви. После войны у нее было несколько романов, но все быстро заканчивались. Она вкладывала всю свою энергию в «Холли-Блю», а не в любовников. Сейчас она даже с трудом могла вспомнить, как они выглядели. «Ты самая скучная из моих детей», — сказал ей когда-то Ральф, и всеми своими действиями она, похоже, доказывает правоту его слов. Может быть, все дело в возрасте: когда тебе за тридцать, остается все меньше возможностей, меньше открытых дверей. Но Фейт помнила, как заколотилось ее сердце, когда она, стоя в примерочной с мерной лентой в руках, услышала голос Гая. «Он женатый человек, — сказала она себе. — Что может он предложить, кроме фрагментов своей жизни?» Отойдя от прилавка, она взяла три своих лоскутных шарфика и набросила их на спинку стула. Это всего лишь лоскутки ткани, но как они блестят, как они красивы! Фейт снова подошла к прилавку и сняла телефонную трубку. Ей не нужно было искать номер в телефонной книге, она выучила его наизусть. Впрочем, уже поздно, и, конечно, Гай давно ушел домой.

Но в трубке раздался щелчок и мужской голос произнес:

— Доктор Невилл слушает. Чем могу помочь?

Она сглотнула слюну.

— Гай, это Фейт.

— Фейт. Где ты?

— Дома. В квартире над магазином.

— Я приду?

Она не стала медлить с ответом.

— Да, Гай. Да.

Фейт открыла дверь. Туман осел на плечах его пальто крохотными мерцающими влажными жемчужинами.

— Дрянная погода, — сказал он. — Едва не заблудился…

Не слушая, она привлекла его к себе, и он обхватил ее руками, едва не раздавив в объятиях. Потом отстранился, но только для того, чтобы начать целовать ее: глаза, лоб, рот. А затем шею, и дальше вниз, к ямочке между ключицами, прослеживая губами все изгибы, расстегивая пуговицы блузки. Фейт снова притянула его к себе. Только сейчас, почувствовав прикосновение его губ и рук, она осознала всю глубину своего желания. Они упали на пол, Гай стащил с нее юбку. Послышался треск разорвавшегося шва, последние клочки одежды улетели в сторону.

Некоторое время спустя Гай сказал:

— Фейт, моя ненаглядная Фейт, поговори со мной. — Он коснулся ее лица. — Ты замерзла, любовь моя. Я куплю тебе ковер, чтобы прикрыть этот холодный линолеум.

Гай держал ее в объятиях, пока она не перестала дрожать. «Как же долго я ждала этого, — думала Фейт, — сидеть вот так, прильнув друг к другу, кожа к коже, косточка к косточке».

— Ты так и не согрелась, — сказал он, взяв ее за руки. — Пойду заварю чай. Конечно, это не очень романтично, следовало бы выпить шампанского, но у тебя тут как в леднике.

Надев брюки, Гай пошел на кухню. Фейт завернулась в его рубашку и крикнула вслед:

— Когда-то я считала, что, раз ты спас мне жизнь, — ты помнишь ту гадюку, Гай? — значит, я навеки твоя.

— Так и есть. — Он на мгновение появился в дверях кухни, держа в руках коробку с чаем. — Конечно, ты моя. И наоборот, разумеется.

Фейт сидела, обхватив руками колени, и слушала позвякивание чашек и ложек. Гай принес поднос с посудой и сказал:

— Ты ведь и сейчас так считаешь, разве нет? Господи, Фейт, — я никогда не был здесь раньше, но чувствую себя как дома.

Он налил чай и вложил чашку в ее замерзшие руки. Потом присел у газового камина и начал что-то подкручивать, пытаясь извлечь больше тепла из нескольких жалких трубок.

— Но тогда, во время войны, когда ты уехала… — не оборачиваясь, проговорил он. — Я все пытаюсь понять, что произошло. В прошлый раз ты сказала, что у Ральфа была связь с какой-то женщиной, Джейк узнал об этом и, видимо, рассказал тебе. Ты из-за этого не пришла на свидание в парк? Из-за этого уехала? Потому что в то время внебрачные связи осуждались особенно сурово?

— Отчасти поэтому. — Хотя прошло уже десять лет, Фейт отчетливо помнила тот душный августовский день. — Понимаешь, Гай, я слишком долго ждала. Я никак не могла принять решение. Я знала, чего хочу, но я так же хорошо знала, что должна делать. Элеонора ясно объяснила мне это.

— Элеонора? — резко переспросил Гай.

— Я разговаривала с ней накануне той встречи. Разве она тебе не сказала? Впрочем, конечно, нет. В общем, она дала мне понять, что я — и остальные члены нашей семьи — неразборчивы в связях, ненадежны и безответственны. — Фейт рассмеялась. — То, что случилось потом, подтвердило ее правоту.

Гай стукнул ладонью по боковой стенке камина, и голубые языки пламени ярко вспыхнули.

— Значит, Элеонора попросила тебя не встречаться со мной?

Фейт кивнула.

— Поэтому меня охватили сомнения, а тут появилась мама и сказала, что Николь в тяжелом состоянии, почти умирает после родов. В общем, я уехала в Комптон-Деверол ухаживать за новорожденной Элизабет. Мне казалось, что будет лучше, если я оставлю тебя в покое и исчезну из твоей жизни.

— А потом я встретил Николь… — Он покачал опущенной головой. — Господи, ты должна ненавидеть меня за это.

Фейт поставила чашку и опустилась на колени рядом с ним, перед камином.

— Как ты думаешь, Гай, можем мы откладывать друг для друга кусочки наших жизней? — Она с улыбкой протянула руку и откинула назад прядь темных волос, упавшую ему на лоб. — Как я откладываю шестипенсовики в банку из-под варенья?

Гай начал целовать ее. Сейчас его близость переполняла Фейт; она так долго представляла эти моменты в своем воображении, что реальное счастье было трудно вынести. Ей требовались время, тишина, одиночество, чтобы пережить этот перелом судьбы.

Фейт посмотрела на часы. Было почти одиннадцать.

— Тебе пора идти, Гай, — негромко сказала она. — Элеонора ждет тебя.

— Я не хочу уходить. — Он уткнулся лицом ей в плечо.

— Ты должен. — Она прикоснулась губами к шелковистым темным волосам.

Когда он, наконец, ушел, слова, образы, запомнившиеся ощущения заполнили ее сознание, рассыпаясь каскадом игральных карт из колоды. Свернувшись клубком на диване, закутавшись в одеяло, Фейт смотрела на огонь и вдыхала запах, еще сохранившийся на ее коже.

Они разработали правила. Не правила Мальгрейвов, другие. Свидания украдкой в музее или в парке — десять минут, которые наполняли обычный день радостью. Время от времени — час или два в номере гостиницы. Когда встретиться не удавалось, говорили по телефону, и ни один не хотел класть трубку первым. Никаких писем — письма могут выдать. «Если никто не будет знать, — говорили они себе, — никто не будет страдать».

Ему хотелось покупать ей подарки, но она отказывалась: «Твои деньги принадлежат Элеоноре», — говорила она. Однажды, когда и жена, и тесть Гая были в отъезде, они провели вместе целую ночь. Они не спали, пока холодный рассвет не окрасил лондонские крыши в серебристо-серый цвет.

Это была зима шестипенсовиков в стеклянной банке. Фейт никогда не была счастливее.

Джейк начал преподавать в Хитервудской подготовительной школе для мальчиков в середине весеннего семестра 1952 года. Он долго сопротивлялся идее, которую подал ему в прошлом году Гай Невилл, но в конце концов понял, что без работы станет таким же бродягой и бездельником, как Ральф, и откликнулся на объявление в газете. К его удивлению, директор, капитан Манди, прислал ответ, приглашая приехать немедленно.

Хитервуд-корт примостился на пустынном побережье северного Корнуолла. Школа занимала большой дом в эдвардианском стиле. Полы были застелены коричнево-серым линолеумом, а стены выкрашены в кремовый и светло-зеленый цвета. В первый день, наблюдая, как маленькие мальчики с тоской прощаются с родителями после весенних каникул, Джейк ужаснулся и произнес вслух:

— Они похожи на беженцев!

Преподаватель истории, немолодой человек по фамилии Стрикленд, повернулся к нему и сказал:

— Учиться здесь — привилегия, Мальгрейв. Не забывайте этого.

В голосе Стрикленда слышалась легкая насмешка.

Школьные правила совершенно сбивали Джейка с толку. Учителя и ученики ходили по разным лестницам; в некоторых помещениях, беспорядочно расположенных по всей школе, ученикам не разрешалось разговаривать. Каждую среду после обеда всех выгоняли на продуваемую ветрами площадку играть в спортивные игры, правила которых Джейк не смог выучить даже за месяц. Он был рад, когда из-за кашля его освободили от наблюдения за тренировками по регби. Школьная заведующая хозяйством, сердитая полька, сын которой учился в классе у Джейка, дала ему банку мази и посоветовала подышать свежим воздухом. Мазь Джейк выбросил, но совет насчет свежего воздуха принял и отправился на прогулку вдоль утесов.

Далеко внизу графитового цвета волны обвивались вокруг острых скал. Осторожно ступая по узкой тропинке, Джейк решил, что проработает в школе еще несколько недель и, если не станет легче, в конце семестра уволится. Он поедет за границу, например, в Италию. Он давно не был в Италии. Он поедет в Италию, напьется до смерти и, может быть, умрет счастливой смертью, чтобы не быть больше обузой для Фейт.

— Какого черта вы здесь делаете, Мальгрейв? — раздался голос позади.

Джейк вздрогнул и обернулся.

— Обдумываю свой конец, Стрикленд.

— Для этого здесь слишком холодно. К тому же вы распугаете бакланов.

В руках у Стрикленда был бинокль.

— Я не знал, что вы любитель наблюдать за птицами.

— Это мое прикрытие. По правде говоря, я бы сошел с ума, если бы не сбегал из школы раз в неделю. Моя нога, а точнее, ее отсутствие, избавляет меня от необходимости дежурить на спортплощадке. — Стрикленд получил ранение тридцать пять лет назад, в Первую мировую, во время битвы при Сомме. — А вы, Мальгрейв?

— Кашель.

— Вы обращались за помощью к этой страшной венгерке?

— Миссис Зелински — полька. И она не страшная. Наоборот, довольно симпатичная.

Посещая школьный лазарет, Джейк обратил внимание, что у миссис Зелински, которая выполняла и обязанности медсестры, черные волосы, голубовато-белая кожа и глаза, как осколки блестящего корнуолльского гранита.

— Не обольщайтесь, — язвительно сказал Стрикленд. — Все пытались. Денман… Лоулис… Кроме меня, конечно. Меня такие вещи уже не волнуют. Так вы к ней обращались?

— Миссис Зелински дала мне мазь и велела бросить курить.

Джейк протянул Стрикленду пачку сигарет и закурил сам.

Стрикленд достал из кармана плоскую фляжку.

— Хотите глоток?

Виски приятно согрело Джейка. Глядя на него, Стрикленд сказал:

— Могу предположить, что именно алкоголь — ваша слабость. — Они пошли по тропинке. — Мы все здесь ущербные. Так уж капитан Манди подбирает персонал. У меня — нога, Лоулис — игрок, Денмана выгнали из Кембриджа, а Линфилд… Линфилд просто садист.

Джейк рассмеялся.

— Я удивляюсь, как меня взяли. У меня нет диплома.

— Видите ли, наши недостатки позволяют капитану платить нам меньше. Благодаря этому он, скорее, раньше, чем позже, сможет удалиться на покой, обеспечив себе безбедное существование. Впрочем, ему повезло, что он взял вас, хотя вряд ли он это осознает.

Они вышли на мыс. Среди редких кустиков травы попадались мелкие розовые цветы. Джейк посмотрел на Стрикленда.

— Почему вы так говорите?

— Потому что вы — хороший учитель.

Джейк разразился взрывом хохота.

— Мне приходится преподавать латынь, хотя приглашали меня как учителя французского и немецкого. Так вот, я иду на один урок впереди учеников, Стрикленд. Читаю учебник накануне вечером.

— Вы любите этих маленьких негодников, — сказал Стрикленд.

— Учеников?

— Да. Понимаете, я их терпеть не могу. А вы их любите.

Порыв ветра ударил Джейка в лицо. Он моргнул.

— Да. Пожалуй, да.

— Все остальное не важно. Вы любите этих мальчишек, включая тупиц и нытиков, а потому вы хороший учитель.

Джейк бросил окурок в бьющиеся внизу волны. Вдалеке зазвонил колокол.

— Пора возвращаться в тюрьму, — мрачно сказал Стрикленд.

Спустя некоторое время Джейк осознал, что ему нравится деление дня на отдельные части: уроки, игры, перемены, обед и ужин. Ему нравилось, что не надо принимать решения, не надо искать смысл в своем существовании. Унылый серый корнуолльский пейзаж — суровый каменистый берег и вересковые пустоши — уже не вызывал в нем прежней неприязни. Он привык к своей холодной тесной комнатке с коричневым линолеумом на полу, служившей и спальней, и кабинетом. Развлечений было немного: раз в неделю выпивка в компании Стрикленда и Денмана, преподавателя английского, и легкий флирт с местной барменшей. В Хитервуде было мало женщин: внушающая ужас жена директора, толстая старая кухарка да пара забитых горничных, с которыми Джейк несмело заигрывал. И заведующая хозяйством школы, миссис Зелински, чей язычок был остр, как игла, которой она прокалывала нарывы.

Многое в Хитервуде по-прежнему приводило Джейка в замешательство. Больше всего его возмущало применение в школе физических наказаний. Даже в армии, думал Джейк, не бьют солдат кожаным ремнем. Ремень висел в школьном холле; провинившийся должен был принести его сам, и это делало наказание еще более унизительным. Джейк никогда не прибегал к ремню — один вид этого предмета вызывал у него приступ дурноты, но большинство других учителей применяли этот вид наказания. Особенно часто бил учеников мистер Линфилд, учитель математики. Джейк подозревал, что это доставляет ему удовольствие.

Однажды вечером, возвращаясь к себе в комнату, Джейк наткнулся на Линфилда, который что-то выговаривал ученику. Коридор был погружен в полумрак (директор экономил на электричестве), и Джейку пришлось внимательно приглядеться, чтобы узнать мальчика. Это был Киркпатрик из его класса. Неаккуратный, близорукий, страдающий от аденоидов, бестолковый в спортивных играх, он не располагал к себе ни сотоварищей, ни учителей. Его родители жили в Африке, и на короткие каникулы Киркпатрика поручали заботам дяди-холостяка. Джейк не мог вообразить более жалкое существование, чем то, которое влачил этот мальчик.

Линфилд громко отчитывал Киркпатрика. «Должно быть, бедный ребенок напутал что-то в уравнениях, — подумал Джейк. — Видимо, сейчас Линфилд отправит его за ремнем». Но, приблизившись, Джейк увидел, что Линфилд снял с мальчика очки и ударил ладонью по лицу. Звучный хлопок эхом отозвался в коридоре.

Джейк впоследствии так и не мог вспомнить, что произошло между этим звуком и треском, с которым голова Линфилда стукнулась о стену. Черная пустота. Руки Джейка сомкнулись на шее Линфилда. Киркпатрик убежал — стук башмаков, мокрое от слез лицо. Линфилд задыхался и бессвязно лопотал:

— Проклятье, Мальгрейв, отпустите меня.

Он начал кашлять. Цвет лица из красного стал белым, потом синим. «Цвета британского флага», — подумал Джейк, продолжая давить. Затем он почувствовал, что кто-то тянет его назад, и услышал голос Стрикленда:

— Ради бога, Мальгрейв, вы его задушите.

Джейк разжал руки. Линфилд, кашляя, опустился на пол.

Прошагав по коридору, Джейк вышел из здания школы, пересек спортивную площадку и направился к утесам. Тропинка была узкой и скользкой от грязи. Волны бились о прибрежные скалы. Клочья пены, принесенные ветром, таяли на лице, смачивая ресницы. Стоя на краю утеса, Джейк думал о том, как легко прыгнуть вниз, нырнуть в бездну и увидеть, как вода смыкается над головой. Он презирал себя за то, что не способен шагнуть вперед. Он знал, что труден только этот первый шаг.

Некоторое время спустя он услышал голос, выкликающий его имя, и, обернувшись, увидел, что к нему бежит миссис Зелински. Она задыхалась, на бледном лице выступили красные пятна.

— Мы с мистером Стриклендом ищем вас повсюду, мистер Мальгрейв.

Джейк выбросил в море окурок сигареты.

— Вы слишком много курите. Опять начнете кашлять.

— Хорошо, брошу курить, — сказал он и швырнул пачку сигарет в море. Потом сел на траву и обхватил руками колени. — Теперь все в порядке.

— Я пришла сказать вам, что мистер Линфилд чувствует себя хорошо, — сказала миссис Зелински. — Я осмотрела его — только небольшие поверхностные синяки.

— А я-то надеялся, что он сдохнет.

— Это глупо, потому что тогда бы вас повесили.

Джейк потер тыльной стороной руки переносицу и ничего не сказал.

— Когда я увидела, что вы стоите здесь, я испугалась. Я подумала, что вы можете сделать какую-нибудь глупость.

Он поднял голову и рассмеялся.

— У меня не хватило мужества.

— Мужества? — возмутилась она. — Мужество нужно, чтобы продолжать борьбу. А это — слишком легкий выход.

— Господи. Похоже, вы начитались женских журналов. Я был о вас лучшего мнения, миссис Зелински. Я думал, что вы мятежница вроде меня.

— Конечно, Линфилд — ужасный человек. Я не виню вас в том, что вы сделали. Это было глупо, но я не виню вас. Вы идете обратно в школу, мистер Мальгрейв?

«Она думает, что я хочу утопиться», — подумал Джейк. Он улыбнулся и покачал головой. В душе была пустота.

— Холодно. — Она поежилась и запахнула вязаный жакет. — Вы получите пневмонию… Глупо сидеть здесь, на мокрой траве.

— Хорошо, я встану.

Джейк поднялся на ноги и пошел вдоль обрыва. Женщина мелкими быстрыми шагами последовала за ним. Через некоторое время он обернулся и сердито сказал:

— Идите домой. Ради бога, идите.

— Уже темнеет. Вы можете поскользнуться и упасть.

— Ну и что? Невелика потеря.

— Опять вы говорите глупости, мистер Мальгрейв.

Ее навязчивая забота раздражала Джейка.

— Ступайте домой, миссис Зелински. Я не стою того, чтобы спасать меня. Я ничем не лучше Линфилда.

— Это чушь. Вы совсем на него не похожи.

— Линфилд с наслаждением бьет учеников, — сказал Джейк уже более спокойно. — А я с наслаждением побил его. — Он увидел замешательство в ее глазах и довольно улыбнулся в душе. — Я не шучу. Я сделал это с наслаждением.

Порыв ветра унес его брошенные через плечо слова. Джейк заставил себя вспомнить, когда он впервые испытал холодную, воодушевляющую ярость. Возможно, в Испании, во время гражданской войны. Или во время того кошмарного путешествия через Францию, когда он проснулся и увидел, что какой-то мужчина пытается стащить у него велосипед, который он сам незадолго до того украл.

— Я хотел убить его! — крикнул он полуобернувшись. — Если бы не Стрикленд, я бы сделал это.

— Это не то же самое! — Она взобралась на травянистый гребень на краю утеса, чтобы быть на одном уровне с ним. — Киркпатрик — маленький мальчик.

— А Линфилд — немощный астматик, который вымещает свою слабость на тех, кто еще слабее. — Странно, но Джейк вдруг понял, что не может смотреть, как эта женщина балансирует на краю обрыва между землей и морем. — Слезьте оттуда, — сказал он. — А то поскользнетесь.

— А вам-то что? Вас ведь ничего не волнует.

Он схватил ее за руку и стащил вниз, в безопасное место.

— Вы должны думать о сыне…

— Джордж — не ваше дело. Вам ведь ни до кого нет дела.

Он увидел, как она снова шагнула к обрыву, и на мгновение подумал, что мог бы ударить ее, как ударил Линфилда, но вместо этого грубо притянул к себе.

— Не надо, — проговорил он.

Из-за близости ее тела голос звучал приглушенно.

Она дрожала — Джейк не знал, от холода или от страха. Он ладонями ощущал эту частую ровную дрожь. Он снял пиджак и накинул ей на плечи.

— Спасибо, мистер Мальгрейв.

— Зовите меня Джейк.

Они приблизились к тому месту, где утес отлого спускался к маленькому каменистому пляжу. Криво улыбнувшись, Джейк сказал:

— По обычаю, миссис Зелински, на представление нужно ответить тем же.

Ее бледное лицо слегка порозовело.

— Меня зовут Мэри.

— Я ожидал чего-нибудь экзотического. Чего-нибудь польского.

— Я теперь англичанка, мистер Мальгрейв, то есть, Джейк. И Джордж, мой сын, тоже англичанин. — В ее голосе звучала гордость. — Может, мы вернемся обратно в школу?

В бухте, куда они уже спустились, было немного теплее, но губы Мэри все еще были синими от холода.

— Все равно меня уволят, — сказал Джейк. — Вряд ли меня встретят с распростертыми объятиями после того, как я чуть не задушил другого преподавателя.

Она впервые улыбнулась.

— Я работаю здесь гораздо дольше вас, Джейк. Капитан Манди не будет ничего предпринимать. Поверьте мне. Ему не нужен скандал, и, кроме того, он ленив и не захочет искать другого преподавателя иностранных языков.

Ледяной ветер обжигал кожу. Джейк знал, что это случится снова, что он сам разрушит то временное убежище, которое дал ему Хитервуд. «Что ж, по крайней мере, я разобрался в себе», — с иронией подумал он.

— Стрикленд рассказывал вам о своей теории? Что всем нам здесь есть что скрывать? Я уже сказал вам, Мэри, что способен испытывать наслаждение от насилия. В прошлом это было полезно, но сейчас становится помехой.

— Я догадываюсь, что вы говорите о войне. Вы служили в войсках?

— Первое время в армии я бездельничал, а потом был во Франции. Понимаете, Мэри, я видел такое — и делал тоже, — что отдалило меня от других людей. Я не приспособлен к жизни в этом мире и в то же время его презираю. Людей заботят такие мелочи… «Что будет на ужин? Кто что кому сказал?» — все это настолько незначительно.

— Однажды я испытала подобное чувство, — сказала она. — Когда узнала, что беременна.

Джейк был удивлен.

— Но ведь вы обожаете Джорджа…

— Конечно. — Наступило долгое молчание, словно Мэри обдумывала что-то. Наконец она сказала: — Понимаете, Джейк, я была не замужем. — Она засунула руки глубоко в карманы его пиджака. — Я никогда не была замужем. Зелински — моя девичья фамилия. Об этом никто не знает. Я рассказала вам это, чтобы убедить вернуться. Мне тоже хотелось все бросить, но я не сделала этого и рада. Эта работа дает мне и Джорджу крышу над головой. Кроме того, Джордж получает образование.

— Сомнительное образование, — фыркнул Джейк.

— Английское образование. — Ее голос смягчился. — Джейк, вам надо отбросить прошлое. Надо думать о другом. Вы, пожалуй, похожи на меня, Джейк, — сурово добавила она. — Я помогу вам.

Ее глаза были темного, чернильно-серого цвета. На мгновение их взгляды сошлись, потом Джейк отвернулся. Волны бились о берег, разбивая валуны в мелкие песчинки. Мэри подняла воротник его пиджака. На фоне безбрежного моря и огромных скал она выглядела такой маленькой и беззащитной. Джейк почувствовал, что в нем зарождается не просто желание, а симпатия. Но бремя ответственности, которую эта симпатия может повлечь за собой, ужаснуло его. Лучше задушить это в зародыше.

— Это бесполезно, Мэри. Я здесь чужой.

— Но мы все здесь чужие, разве нет? Перемешаны, как разноцветные конфеты, которые Джордж покупает в лавке.

Он улыбнулся и засунул руку в карман своего пиджака.

— Где-то здесь лежат сигареты…

— Вы их выбросили в море.

— Проклятье. Черт бы вас побрал, Мэри. Какая вы назойливая женщина. Вы напоминаете мне мою сестру. — Он сжал ее холодные белые пальцы. — Вы опять замерзли.

И, взяв Мэри под руку, Джейк повел ее обратно в школу, поскольку больше идти было просто некуда.

Джейка не уволили. Капитан Манди ограничился внушением.

— Боится огласки, — пояснил Стрикленд, выбивая золу из трубки. — Когда один преподаватель пытается убить другого, это выглядит не очень хорошо.

В свободные дни Мэри Зелински придумывала развлечения: катание на рыбацкой лодке в гавани Падстоу, экскурсия в колонию художников в Сент-Айвс. Джейк взял у Стрикленда старенький автомобиль, и они поехали в Тинтаджел. Среди руин цвели орхидеи и гвоздики. Они съездили и на Бодминскую пустошь, где выстроившиеся в круг высокие камни — менгиры — отбрасывали длинные тени. Укрывшись среди камней, Джейк наблюдал за Мэри. Она играла с Джорджем, то вбегая в круг, то выбегая из него, и ее черные волосы свободно падали на плечи, а серые глаза светились от смеха.

Фейт уже собиралась ложиться спать, когда раздался звонок. Гай, подумала она, бросилась вниз по лестнице и распахнула дверь. На пороге стояла Николь.

— Как я рада видеть тебя, Фейт. — Крепкое объятие. — Где тут у тебя ванная? Умираю, хочу писать.

— Наверху, направо, — сказала Фейт, в оцепенении глядя на сестру.

Она не видела Николь около двух лет.

Холл был завален чемоданами и свертками. Фейт отнесла все наверх. Появившись из ванной, Николь объяснила:

— В самолете был только один туалет, а в лондонском аэропорту очередь тянулась на милю. — Она сбросила пальто из светлой шерсти, точно такого же оттенка, как ее короткие кудри, и повертелась на месте. — Тебе нравится? Совсем как у Лиз Тейлор. — Обтягивающий свитер и юбка-клеш подчеркивали округлости ее миниатюрной фигуры. — Фейт, ты чудесно выглядишь. Какое красивое платье. А волосы! Наверное, ты влюблена. — Она взяла Фейт за руки. — Ничего, что я заглянула к тебе? Я собиралась поехать прямо в Комптон-Деверол, но мне нужна была ванная.

Было время, когда Фейт не желала видеть Николь; время, когда она считала, что сестра получила все то, о чем мечтала она сама, и выкинула прочь. Но Николь не знала, что такое угрызения совести, к тому же она была так мила и беззаботна, что было просто невозможно обижаться на нее. Ее всегда было легче любить. И теперь у Фейт осталась по отношению к сестре лишь некоторая настороженность, между ними возникла дистанция, которой не было в детстве.

— Конечно, не возражаю. Хочешь выпить?

— О, да, дорогая, пожалуйста. Ты как всегда необыкновенно догадлива.

— Я думала, ты на съемках фильма… Помнишь, ты писала об этом в январе?

— Ничего не получилось. Там такие песни… ты не поверишь, насколько они ужасны. Представляю, что сказал бы Феликс. — Николь скривила лицо и пропела: «Любовь, как луна в июне, хороша, хочу взлететь, как воздушный шар». — Она захихикала. — Все ясно?

Фейт протянула сестре джин с тоником.

— А как же контракт?

— Они немного пошумели, но не стали настаивать. Найду что-нибудь другое. Что-нибудь получше. — Николь чокнулась с Фейт. — Знаешь, я встретила замечательного человека. Он — техасец, его зовут Майкл, и я абсолютно уверена, что он — моя настоящая любовь. Он сейчас уехал по делам, и у меня сердце разрывается, поэтому я решила отвлечься, прилететь сюда и повидаться со всеми. А как ты, Фейт? — Николь прищурила голубые глаза. — Когда я позвонила в дверь… ты ведь ждала кого-то другого?

— Нет, не ждала, — сказала Фейт и замолчала, сердясь, что выдала себя.

Николь опустилась на пол и начала вытаскивать из чемоданов одежду и обувь.

— Я привезла тебе несколько прелестных вещиц. Вот это и еще это. — Она свалила коробки и свертки на колени Фейт. — Я не стану больше ни о чем допытываться. Но ты выглядишь счастливой, и если для этого есть причина, я рада за тебя. Я знаю, что ты всегда любила Гая Невилла, и если это он, я особенно рада. Элеонора и я — мы обе владели Гаем лишь временно. Он всегда был твоим, Фейт.

Подъезжая к Комптон-Деверолу, Николь радовалась, что снова может насладиться волшебным видом этого дома, как в первый раз, когда Дэвид привез ее сюда в качестве своей невесты. Крыша и окна сияли на солнце.

Она отыскала их на террасе позади дома. Дэвид рвал сорняки, пробивающиеся между каменными плитами, а Элизабет сидела за старым деревянным столом и что-то писала. Несколько мгновений Николь просто стояла в тени дома и наблюдала за ними.

Наконец Дэвид поднял голову.

— Николь!

Она улыбнулась и подошла к нему.

— Не спрашивай меня, почему я не позвонила и не предупредила о своем приезде. Ты же знаешь, что я никогда этого не делаю. Я люблю узнавать по лицам людей, рады ли они меня видеть.

Когда он обнял ее, она закрыла глаза, наслаждаясь, как и всегда, спокойствием и уверенностью, которые всегда давали ей его прикосновения. Когда Дэвид отпустил ее, она протянула руки навстречу дочери:

— Элизабет, дорогая, как ты выросла.

Вид дочери привел Николь в некоторое замешательство. В ее памяти сохранился образ маленькой девочки в прелестном розовом платьице — такой была Элизабет два года назад. Сейчас одиннадцатилетняя девочка, одетая в ужасную плиссированную юбку и трикотажный джемпер, была всего лишь на несколько дюймов ниже матери. Крепкая, хорошо сложенная. «Ладная», — подумала Николь. Она и представить не могла, что у нее такая дочь.

— Я привезла вам обоим кучу подарков, но, боюсь, одежда будет мала тебе, Лиззи.

Дэвид принес чемодан, который Николь оставила перед домом. Николь опустилась на колени и открыла крышку.

— Дэвид, я купила тебе книгу — первое издание «Моби Дика».[45] Я нашла его в книжном магазине в Бостоне. Попыталась прочесть, но не смогла — мне было так жаль бедного кита… И еще несколько замечательных рубашек — хлопок, и такая милая расцветка, правда? Да, и носки в полоску.

— Обо мне будет говорить весь Сити, — сказал он.

— Я не смогла устоять и купила еще вот это. — Она протянула ему миниатюрную модель «студебеккера». — Посмотри, здесь в фарах есть зажигалка, и багажник открывается — ты можешь хранить там табак для трубки. Да, а еще… — Она вынула плоский пакет и скривилась. — Это граммофонная пластинка с моими песнями из фильма. Они просто ужасны. Если хочешь, можешь использовать пластинку как подставку под горячее.

Николь снова склонилась над чемоданом, вынимая подарки.

— Лиззи, посмотри, какая кукла — у нее башмачки на пуговках и глаза закрываются. А вот платья и юбка, но, боюсь, придется выпустить весь запас на подоле. А это я нашла во Флориде.

Открыв маленький кожаный футляр, Николь показала дочери нитку речного жемчуга.

— Тебе нравится, дорогая?

— Конечно, мама, — вежливо ответила Элизабет.

— Я думаю, жемчуг надо спрятать, пока ты не подрастешь немного, Лиззи, — сказал Дэвид.

— Хорошо, папа.

— Дэвид, что за строгости! — Николь поднялась на ноги. — Я носила украшения моей матери, когда мне было шесть лет! Помню, в Неаполе я надела мамину шелковую кофту вместо платья и жемчужное ожерелье. Я пела и танцевала, а Фейт ходила по кругу с шляпой, и мы собрали кучу денег…

— И все же я думаю, мы уберем на время это ожерелье, — повторил Дэвид.

Элизабет протянула футляр отцу.

— Пожалуй, ты прав, — заметила Николь. — Нитка может легко порваться, а нанизывать жемчужины обратно так утомительно. Но я куплю тебе что-нибудь взамен, дорогая. На следующей неделе мы с тобой поедем в Лондон, будем ходить на балет, в театры и по магазинам…

— На следующей неделе у Лиззи начнутся занятия в школе, — спокойно сказал Дэвид.

— Что такого, если она пропустит неделю или две?

— У меня теннисный матч, мама. — Элизабет взяла мать за руки. — Я бы с радостью поехала с тобой в Лондон, мама, но не могу пропустить матч. И потом, мне еще надо довязать одеяло.

— Какое одеяло?

— Для бедных детей в Индии. Надо связать много квадратов, а потом сшить их вместе. Это требует времени.

— Могу представить, дорогая, — пробормотала Николь.

Глядя на дочь, она гладила ее темные шелковистые волосы и думала о том, какой странный у нее ребенок. Ей уже не раз приходило в голову, что в этом чертовом роддоме перепутали детей и ей достался чужой младенец.

Но она тут же отбросила эту мысль. Элизабет явно была дочерью Дэвида. Она унаследовала от него темные волосы, уравновешенность и спокойствие. Николь коснулась рукой нежной щеки дочери.

— Лиззи, не пора ли задать корм Пэнси? — раздался голос Дэвида. — Беги скорее. А я предложу твоей маме что-нибудь выпить.

Девочка умчалась прочь. Николь тяжело вздохнула и опустилась в шезлонг.

— Дэвид, пожалуйста, большой стакан джина с тоником. А лед есть? Вы еще не обзавелись холодильником?

— Нет, — с улыбкой ответил он. — Но я держу тоник в погребе, так что он не должен быть слишком теплым.

Когда через пять минут он вернулся, держа в руках два стакана, Николь сказала:

— Тебе не кажется, что ты слишком опекаешь Элизабет?

Дэвид сел рядом с ней.

— Я хочу, чтобы она была счастлива. Хочу уберечь ее от ударов судьбы.

— Мне кажется, ты оберегаешь ее от меня.

— Мне жаль, если это выглядит так.

— Неважно. Я все понимаю. Ты не хочешь, чтобы она выросла похожей на меня.

— Я бы хотел, чтобы она обладала твоей красотой… твоей силой духа… твоей храбростью, — проговорил он, глядя на Николь.

— Не понимаю, почему я ушла от тебя, Дэвид. Я всегда буду обожать тебя.

— Ты ушла, потому что еще оставались страны, где ты не была, и люди, с которыми ты еще не подружилась, — без всякой обиды сказал Дэвид.

Они сидели в дружном молчании, наблюдая, как чернильные тени деревьев на лужайке становятся все длиннее.

— Расскажи, как у тебя дела, Николь, — попросил Дэвид. — Ты станешь знаменитой актрисой? Мы увидим твое имя в неоновых огнях на Пикадилли?

Она рассмеялась.

— Боюсь, что нет. Сниматься в кино — утомительное занятие. Ждешь часами, потом тебя, наконец, снимают, и получается минутный эпизод.

— Тогда чем же ты займешься?

— Чем? Буду петь. Мне это больше нравится. Я люблю видеть публику перед собой.

— Это звучит как-то… неопределенно.

— Определенность — не в моем характере, Дэвид, разве не так?

Их взгляды встретились, и он покачал головой.

— А как у тебя с деньгами?

— Все в порядке. Абсолютно в порядке. — Она заметила кожаные заплаты на рукавах его куртки.

— А ты, Дэвид? Все еще работаешь в Лондоне?

— Да, по-прежнему в министерстве иностранных дел. Я предпочел бы бросить службу и заняться фермерством, тогда Лиззи не пришлось бы учиться в интернате. Но это неразумно с практической точки зрения.

Николь коснулась его руки.

— У тебя усталый вид, дорогой.

— Мне сорок четыре, — с улыбкой сказал он. — Я старый и седой.

— Как и я.

— Нет, — сказал он. — Нет.

— Пойду отыщу Лиззи. Я уезжаю завтра утром.

— Так скоро?

— Да. Поэтому мне надо посекретничать с дочерью.

Лиззи была в конюшне. Некоторое время Николь незаметно наблюдала, как дочь расчесывает хвост пони, что-то негромко приговаривая. Было видно, что она любит его, так же как сама Николь когда-то в детстве любила своих осликов, собачек и котят. На мгновение Николь почувствовала невыносимую грусть, как будто потеряла что-то очень ценное и даже не сразу обнаружила пропажу.

Но на следующее утро, покидая Комптон-Деверол, она посмотрела через плечо на поблескивающие окна, которые когда-то пыталась сосчитать, и поняла, что не смогла бы поступить иначе, потому что только путешествия приносили ей радость.

Глава двенадцатая

Летом 1952 года, почти через год после открытия «Холли-Блю», магазинчик в первый раз принес прибыль в сто пятьдесят фунтов за одну неделю. Фейт и Кон отпраздновали это событие, взяв пиво в пабе напротив и устриц в гастрономе «Хэрродз».

— Конечно, следовало бы выпить шампанского, — сказала Кон, — но я всегда больше любила пиво.

Была половина восьмого. Они уже закрыли магазин, подсчитали выручку, подмели полы и поднялись на кухню к Фейт.

— Как ты думаешь, мы разбогатеем? — спросила Фейт.

— Непременно.

— Было бы неплохо нанять продавщицу.

— Или уборщицу.

— Или устроить выходной, — сказала Фейт, проглотив устрицу.

— Чтобы провести его со своим парнем?

Кон была единственной, кто знал о Гае. В ее словах был приятный для Фейт оттенок: получалось, будто Гай действительно принадлежал ей, и не только в те короткие часы, когда его не отвлекали ни семья, ни работа.

— Даже если у меня будет целый свободный день, у него — вряд ли.

— Расплата за грех, моя дорогая. — Кон открыла еще одну бутылку пива и наполнила стакан Фейт. — Но ты можешь взять несколько выходных, если хочешь. Поезжай навестить отца.

И правда, как хорошо было бы поехать в Херонсмид, побродить по берегу теплым летним днем.

— Кон, это было бы замечательно. Но как ты справишься?

— Я спрошу девушку, которая вышивает для нас бисером, не хочет ли она подработать. Она очень ответственная.

После того как Кон ушла домой, Фейт убрала со стола и принесла из магазина бухгалтерские книги. Занимаясь подсчетами, она почувствовала знакомую боль внизу живота, ту самую боль, которая появлялась каждый месяц с тех пор, как ей исполнилось четырнадцать лет. Ее охватило разочарование: после пятидневной задержки она надеялась…

«На что?» — сердито спросила она себя. Надеялась, что будет ребенок? Ребенок Гая? Неужели она полагала, что Гай, всегда такой осторожный, мог допустить оплошность?

Она налила себе чаю, выпила аспирин и свернулась под одеялом, приложив к животу бутылку с теплой водой. «Каждый месяц одни и те же фантазии!» — раздраженно думала она. Одни и те же глупые, нереальные мечты о том, что она родит ребенка от Гая. И еще более глупые и в высшей степени постыдные мысли: будто Гай бросит жену и сына и уедет вместе с ней в Норфолк. И они будут жить в том доме с заросшим садом и ставнями на окнах.

Оглядев свою квартиру, она попробовала представить, что здесь появятся детская кроватка, коляска и мокрые пеленки. «Я мечтаю, — с горечью подумала Фейт, — о жизни с мужчиной, за которого не могу выйти замуж, в доме, который не могу купить». Спустя некоторое время она встала и заставила себя закончить работу, сосредоточенно проверяя счета и квитанции.

Лето шло своим чередом. В просторе лазурного неба виднелись вкрапления легких перистых облаков, похожих на скелет селедки. Приехав в Херонсмид, Фейт застала Ральфа в саду за сбором ежевики.

— Дурацкое растение, — ворчал он. — Мало того, что я все лето обдирал руки об колючки, так теперь на кусты напала мучнистая роса.

Выбравшись из колючих кустов, он обнял дочь.

— Я испекла тебе кекс, — сказала Фейт, протягивая ему коробку.

— Мой любимый, с розовой глазурью. — Ральф смущенно огляделся. — Давай попьем чай в саду. Боюсь, в кухне у меня не прибрано.

Фейт вошла в дом. На кухне был хаос. В раковине — потемневшие от времени картофельные очистки, на подоконнике — прокисшее молоко. Как всегда, сердце Фейт сжалось — она вспомнила о Поппи. С этим нельзя смириться, можно только привыкнуть.

Она заварила чай и вышла с подносом в сад. Ральф вытащил из сарая полуразвалившиеся шезлонги.

— Я получил письмо от Николь, — сказал он и протянул вынутый из кармана листок.

По истертым сгибам и обтрепанным краям она догадалась, как часто отец перечитывал письмо.

— А как Джейк? — спросил он после того, как Фейт закончила читать. — Ты его видела?

— В конце июля. С ним все в порядке, папа. Он уже пять месяцев работает в школе. Он очень занят.

Чтобы заполнить паузу, она начала резать кекс, стараясь не думать о том, что бы испытывала, десять лет не видя Лиззи.

— Учитель, — с гордостью произнес Ральф. — Джейк стал учителем. Никогда бы не поверил.

На следующий день после обеда Фейт отправилась к телефонной будке. «Папа приходил сюда тайком, чтобы звонить Линде Форрестер», — вспомнила она, и на мгновение ей стало горько и стыдно за себя. Но затем она заперла эти мысли в дальнем шкафчике в уголке своего сознания, как делала всегда. Иногда дверь шкафчика грозила распахнуться. «Если никто не узнает, никому не будет вреда», — пробормотала она про себя, пытаясь поверить в это.

Гай спросил о Ральфе.

— Постарел, скрипит, но, в общем, чувствует себя неплохо.

— Я бы так хотел навестить его. Если бы мог… Расскажи мне о Херонсмиде, Фейт. Я хочу слышать твой голос.

Она рассказала ему о коттедже, о саде, о песчаном пляже.

— Если бы я приехал туда, где мы могли бы встретиться?

У Фейт замерло сердце. Она поспешно пыталась сообразить.

— У развилки, там, где дорога поворачивает в деревню… там такая треугольная лужайка…

— Я буду ждать тебя там завтра утром, в… дай мне подумать — в десять часов. Элеонора и Сельвин уезжают на выходные в Оксфорд, навестить старого друга Сельвина. У нас будет целый день, Фейт, целый день там, где нас никто не знает, и мы сможем пойти, куда захотим, и делать, что захотим. — В его голосе звучала радость. — Ничего, что ты бросишь отца на день? Ральф не станет возражать?

— Я планировала велосипедную прогулку. О, Гай! Целый день…

Он ждал ее в машине у развилки. Фейт скатилась по пологому спуску, спрыгнула с велосипеда и бросилась в объятия Гая.

— Я привез с собой еду для пикника, — сказал он. — Крабов под соусом и яблочный пирог.

Они поехали на север, к Блэкени. Море сверкало. Оставив машину, они прошли пешком вдоль косы Блэкени-Пойнт, отделяющей море от соленого болота. На гальке лежали остекленевшие подсыхающие медузы, выброшенные приливом. Последние цветы желтых маков дрожали под ветерком. Фейт собирала осколки стекла, превращенные волнами в матовые камешки. Гай написал на песке их имена. Фейт кормила его из рук кусочками крабов, а потом они лежали и грелись на солнышке, и Гай обнимал ее за плечи.

Она предложила ему посмотреть на дом в лесу. Когда они ехали вверх по обсаженной березами аллее, Гай спросил:

— Ты все еще откладываешь шестипенсовики?

— Я открыла банковский счет. Впечатляет?

— Очень.

— Мне пришлось пересчитать все монетки. Набралось больше тридцати фунтов. Но дом стоит шестьсот пятьдесят.

— Позволь мне помочь тебе.

— Нет, Гай. — Машину трясло и подбрасывало на неровной дороге. — Это моя мечта, и я должна осуществить ее сама, в одиночку. Ради спокойствия моей души. — Она посмотрела вперед. — Вот и дом. Правда, он прекрасен?

Гай притормозил.

— Выглядит необычно. Как дом колдуньи.

Фейт вышла и открыла ворота. Стены и ставни крепко обвивал плющ. Крыша была испещрена серо-зелеными пятнами лишайника. С зеленой изгороди свисали плети ломоноса, огород заполнило кружево колючих сорняков. Кое-где сохранились разросшиеся кусты плетистых роз — цветущие и душистые. Позади дома на траве желтели кнопки одуванчиков. Фейт бросила камешек в колодец и прислушалась, но услышала только, как дрозд стучит раковиной улитки по камню да ветер шелестит листьями ивы.

Погромыхав задвижками ставней, Фейт открыла окно и попыталась влезть на подоконник.

— Я хочу посмотреть, как там внутри, — сказала она и улыбнулась. — Раз уж я собираюсь здесь жить… Помоги мне забраться, Гай.

Он подставил сложенные руки, и Фейт, перевесившись через подоконник, скользнула внутрь. Она оказалась в посудомоечной: рядом с огромной раковиной стояли каменные кувшины, оплетенные паутиной. На вбитых в стену гвоздях висели позеленевшие от времени медные сковороды. Вокруг жестянки из-под консервов валялись соломинки и птичьи перья: видимо, когда-то здесь было гнездо.

Фейт прошла в соседнее помещение и отдернула ветхие занавески на окнах. Взметнулось облако пыли, и вошедший следом Гай закашлялся.

— Кухня.

За дребезжащей дверью скрывался сумрак кладовой. Гай начал водить пальцем по пыльной кухонной полке.

— Что ты пишешь?

— Как ты думаешь?

— «Гай плюс Фейт равняется любовь», — прочла она надпись на пыльной поверхности.

Гай обнял ее и начал целовать.

— Не здесь, — прошептала она между поцелуями. — Здесь, наверное, водятся привидения.

— Скорее крысы.

Они вышли из кухни и поднялись по лестнице наверх. В комнате выходящей окнами в сад, он снял с нее одежду. Фейт стояла перед ним совершенно нагая. Сквозь обшарпанные ставни пробивались косые лучи солнца, отражаясь в засиженном мухами зеркале. На мгновение Гай закрыл глаза, словно был не в силах вынести такую близость. Потом опустился на колени и начал целовать пальцы ее ног, лодыжки, икры. Она задрожала, не вполне понимая, что это — наслаждение или боль.

Когда они наконец оторвались друг от друга и удовлетворенно затихли, глядя на пауков, медленно ползающих по растрескавшемуся потолку, послеобеденное солнце начало угасать. На пыльном полу остались отпечатки их тел. Гай поднялся и, не одеваясь, вышел. Минут через пять он вернулся с ведром воды.

— Это все, что я смог выжать из колодца. Ты стала пегой, моя милая.

— Но ты любишь меня такой?

— Я готов любить тебя черной, белой, красной или зеленой. — Он намочил в ведре свой носовой платок и начал протирать ей руки, грудь, ноги. — А также пятнистой и полосатой.

Одевшись и спустившись вниз, Фейт заметила ворох сухих листьев, занесенных ветром через открытое окно. Лепестки роз в саду начали облетать, выделяясь яркими пятнами на изумрудной траве. На обратном пути Гай и Фейт почти не разговаривали. Когда они выехали на дорогу, идущую вдоль берега, Фейт увидела, что начался прилив. Она знала, что он смоет следы их утреннего пребывания: крошки от пикника, вмятины от голов и имена, начертанные на песке.

Во время летних каникул Хитервуд-корт приятно преобразился. С отъездом капитана Манди и его жены в очередной отпуск («Автомобильное путешествие по Бакингемширу», — объявил он) напряжение словно испарилось из пустых коридоров и классных комнат.

В школе осталась лишь горстка мальчиков — те несчастные, чьи родители жили за границей, слишком далеко, чтобы забрать детей на лето. Учителя тоже разъехались: Стрикленд — в Испанию, наблюдать за птицами, Денман и Лоулис — в Блэкпул, ухаживать за девушками. Линфилд, сменив академическое платье на спортивную куртку, отправился куда-то с картонным чемоданом в руке.

Хотя Джейк вместе со Стриклендом отпраздновал окончание семестра и сделал вид, что, как и все остальные, мечтает убежать из серых гранитных стен Хитервуда, он, как это ни странно, был в растерянности. Он, объехавший весь мир, не мог придумать, чем заняться и куда податься. В последние полгода Джейк держался благодаря неизменности жизненного уклада Хитервуд-корта, не способного адаптироваться к реальностям послевоенной Британии. Он боялся нарушить это шаткое равновесие, снова потерять себя в хаосе внешнего мира. Но когда Мэри и Джордж, с рюкзаками за спиной, сели на автобус и уехали, Джейк побросал в сумку кое-какие пожитки и отправился на железнодорожную станцию.

Он провел две недели в разъездах, навещая старых друзей, и затем, почти с облегчением, вернулся в Хитервуд. А когда Мэри встретила его чаем с булочками и рассказом о неделе, проведенной в бухте Лалуорт, он почувствовал себя так, словно вернулся домой. В тот вечер он повел ее в кино в Боскасл. Фильм оказался скучным, и в темноте Джейк обнял Мэри. Ее волосы пахли цветами, а кожа была прохладной и нежной. Целуя ее, Джейк вдруг понял, что его тянуло назад именно из-за Мэри, и именно она сделала для него Хитервуд почти родным.

Но она отстранилась, расправила одежду и откинула волосы за уши.

— Не здесь. Нас могут увидеть, Джейк.

Каждый раз он слышал одно и то же. «Не здесь. Нас могут увидеть». Однако они проводили вместе целые дни, вышагивая мили по окрестностям и останавливаясь только затем, чтобы выпить в пабе чая со сливками или мутного сидра. Однажды они наняли рыбачью лодку и поплыли по желтовато-зеленому морю, испещренному рябью от моросящего дождя, и Джейк показывал Джорджу, как ловят макрель. Бродя по берегу, они искали раковины и смотрели, как актинии машут в воде своими красновато-коричневыми щупальцами. Но с ними всегда был Джордж, а Мэри, как всегда, боялась, что их могут увидеть. По вечерам она готовила ужин в маленькой кухне своей квартирки. Потом они играли в карты или слушали радио. И все же Джейк оставался в неведении, как относится к нему Мэри. Ему позволялось держать ее за руку и целовать на прощанье. Пару раз прощальный поцелуй затягивался, однако Мэри всегда уклонялась от его объятий. Он пытался сдержать злость, порожденную подозрением, что она держит его около себя только ради приятной компании.

В сентябре листья на березах, окружающих школу, приобрели бронзовый оттенок, а море из синего стало серым. Джейку было тяжело думать о том, что летние каникулы подходят к концу. Скоро вновь заскрипит рутинная жизнь Хитервуда. Джейк боялся, что к нему вернется прежнее беспокойство и в конце концов он поймет, что Хитервуд — лишь передышка, не более.

В предпоследний день каникул они отправились на прогулку и прошли пешком несколько миль вдоль мыса. Похолодало, на гребнях серовато-синих волн появились белые барашки, а по лику солнца скользили быстрые облака. Беседа вспыхивала и обрывалась на неубедительных запутанных фразах, и это вызывало раздражение и неудовлетворенность у них обоих. Джейку не удавалось высказать то, что он хотел, да он и не знал толком, что хочет сказать.

Когда они вернулись с прогулки, Мэри покормила Джорджа ужином и уложила спать. Джейк пошел к себе, налил большую порцию виски, закурил и подошел к окну. Звезды казались тусклыми булавочными головками, воткнутыми между облаками.

В коридоре послышались легкие шаги Мэри.

— Джордж уже заснул. Наверное, утомился на прогулке, — сказала она, когда Джейк открыл ей дверь.

Она склонила голову ему на плечо и обвила руки вокруг его талии. Джейк начал целовать ее. Он чувствовал, что она отвечает ему, прижимаясь всем телом, раскрывая губы навстречу его языку. Когда он расстегнул пуговицы на ее блузке и стал ласкать обнаженную кожу, она не протестовала, лишь коротко вздохнула, то ли от удовольствия, то ли от удивления. Джейк обхватил ртом ее сосок, мягкая плоть прижалась к его лицу. Но едва он попытался расстегнуть ее шорты, как она отпрянула прочь, резко проговорила: «Джейк!» и принялась поспешно приводить одежду в порядок. Потом провела по лицу тыльной стороной ладони. Как будто он обидел ее, и этим жестом она хотела стереть боль.

Джейк, выругался. Мэри сердито взглянула на него.

— В чем дело?

— Каждый раз, когда… — начал он и замолчал, не закончив фразу.

Мэри смотрела на него, прищурив глаза.

— Я не из тех, кого можно вычеркнуть из списка, так ведь, Джейк?

Он погасил окурок, который уже успел прожечь аккуратную круглую дырочку на письменном столе.

— Что ты имеешь в виду?

— Я не так доступна, как ты думал.

— Не понимаю, о чем ты.

— О тебе, Джейк. И обо мне. — Ее взгляд был жестким. — Ты считал, что поскольку у меня внебрачный ребенок, я готова спать с тобой. — Она отодвинулась от него. — Ну что ты смотришь на меня с такой злостью? Я ведь права.

— Иди ты к черту, — пробормотал Джейк.

— Ты ведь хотел поставить еще одну галочку в своем списке? Добиться победы и вычеркнуть, как ту толстуху из бара, с которой ты валялся в кустах, или эту глупую горничную?

Джейк стиснул кулаки. Ему хотелось ударить Мэри. Но ни разу в жизни он не бил женщину. Даже Линду Форрестер. Подойдя к окну, он до боли надавил стиснутыми руками на подоконник. Немного успокоившись, сказал:

— Если так, то зачем ты тратишь на меня свое время?

Мэри выразительно пожала плечами, но ничего не сказала.

— Потому что тебе нравится появляться со мной на публике? Выбор-то здесь небольшой. Стрикленд слишком стар, Денман — лыс, а Линфилда вообще нельзя назвать человеком… Я, по крайней мере, прилично выгляжу, так?

Наступила тишина. Мэри села в старое продавленное кресло, поджала ноги и обхватила себя руками за плечи, словно защищаясь. После долгой паузы она раздраженно проговорила:

— Почему ты сердишься на меня сегодня? Мы так хорошо провели день — мне казалось, что это так, — а ты сердишься. Это из-за того, что я отказала тебе, Джейк?

— Нет. Черт побери, Мэри…

— Разве ты не хочешь спать со мной?

Он посмотрел на округлость ее грудей под блузкой, на тонкие запястья и лодыжки, и его гнев угас.

— Конечно, хочу. Но только если ты хочешь этого тоже. А ты ясно дала мне понять, что нет. Вот я и задумался, любишь ли ты меня.

— Ты в первый раз заговорил о любви, Джейк.

Он не привык к этому слову, из-за редкого употребления оно словно покрылось ржавчиной. Джейк вдруг почувствовал усталость.

— Я не знаю, что ты думаешь обо мне, — скучным голосом проговорил он. — Не знаю, какие чувства испытываешь. Да, я хочу спать с тобой. Потому что ты красивая, потому что пробуждаешь во мне желание и потому что тем самым я доказал бы себе…

— Что ты привлекательный мужчина? Сердцеед? — Она замолчала, нервно теребя блузку, потом сказала: — Прости, Джейк. Ты не заслуживаешь этого.

Снова наступило молчание. Наконец Мэри начала рассказывать:

— Понимаешь, я провела с ним только одну ночь. — Ее голос дрожал. — Он говорил, что любит меня. Мы встречались несколько месяцев. И я уступила ему… Это было в парке, нас могли увидеть. Мне было так стыдно. — Она сделала глубокий вдох и обхватила руками колени. — На этом все и кончилось. Он вычеркнул меня из списка. Поставил галочку напротив моего имени.

— Ты говоришь об отце Джорджа?

Мэри кивнула.

— Мне рассказали, что он хвастал своей победой в пабе. Ты представляешь?

Ее глаза блестели в полумраке комнаты. Джейк налил виски и протянул ей. Когда она попыталась выпить, зубы застучали о край стакана.

— Он знал, что ты беременна?

— Он сказал, что сомневается, его ли это ребенок. Я ударила его, Джейк. По-настоящему ударила. — Она залпом выпила виски. — Вскоре после этого его призвали в армию. — Мэри откинула назад волосы и сжала губы. — Сначала я хотела избавиться от ребенка. Мне дали адрес. Но я не смогла, не знаю, почему. Мне некуда было ехать, моя семья осталась в Польше, а там шла война. Я чувствовала себя так гадко. Даже думала о самоубийстве — много-много раз. Я почти сделала это. — Она коротко усмехнулась. — Я сунула голову в духовку и открыла газ. Но, Джейк, это похоже на анекдот — оказалось, что мне отключили газ за неуплату!

Мэри расплакалась, и Джейк обнял ее. Немного успокоившись, она сказала:

— Я поняла, что мне суждено остаться в живых. Не знаю, почему — наверное, из-за ребенка. Поэтому я нашла работу на ферме и начала копить деньги. Я носила свободные платья и тугие бандажи, чтобы хозяева не догадались, что я жду ребенка. Я думала, что когда он родится, я отдам его на усыновление. Но снова не смогла отказаться от него. Вместо этого я придумала себе прошлое — мужа, который был военным летчиком и погиб во время войны. — Она подняла глаза на Джейка. Слезы склеили ее ресницы, и они стали похожи на лучики звезд. — Если бы они узнали правду, я не получила бы эту работу. В школу не берут матерей-одиночек.

В комнате стало прохладно. Чувствовалось наступление осени. Джейк опустился на колени перед камином, чтобы разжечь огонь.

— Нельзя же всю жизнь прятаться от любви из-за одного ублюдка.

— Я не прячусь от любви. Я люблю Джорджа больше, чем кого-либо.

— Я говорю, — Джейк чиркнул спичкой, — о мужчинах.

Скомканная газета запылала. Мэри соскользнула с кресла и села на ковре.

— А ты, Джейк? — спросила она. — Где твоя жена, твои дети, твой дом?

Он криво улыбнулся.

— Мне не удалось обзавестись ни семьей, ни домом. Я сражался не на той стороне… влюблялся не в тех женщин. Если у меня и есть дети, их матери не сообщили мне об этом.

— А ты хочешь… иметь все это? Многие мужчины не хотят.

— Семейную жизнь? — Он задумался. — Когда-то я считал, что моя семья — это единственное, на что я могу положиться. Потом случилось нечто, и я понял, что ошибался.

— У тебя ведь есть сестра?

Джейк рассказывал ей о Фейт, о магазине «Холли-Блю» и даже подарил на день рождения лоскутный шарфик, сшитый Фейт.

— У меня две сестры, — сказал он, подбрасывая в камин куски угля. — Младшая живет за границей. И еще есть племянница.

— Родителей нет?

Он покачал головой, и в первый раз ложь смутила его.

— А у тебя, Мэри?

— Они погибли во время варшавского восстания. Братьев убили немцы, когда захватили Польшу.

— Бедная Мэри.

Она улыбнулась.

— Совсем нет. У меня есть Джордж, квартира, работа и… — Она подняла глаза. — И иногда мне кажется, что у меня есть ты.

Джейк взял ее за руки.

— Конечно, у тебя есть я. Если ты меня хочешь.

Мэри отвела назад завиток волос, упавший ему на глаза.

— Да, я хочу тебя, — негромко призналась она. — Хотя чувствую, что ты не останешься со мной надолго, Джейк.

Она провела кончиком пальца вдоль линии его бровей, переносицы, складок, которые начали проявляться у рта. Когда она коснулась его губ, Джейк наклонился и высушил поцелуями остатки слез на ее веках.

— Ты можешь представить, что все еще будешь здесь через десять лет, — прошептала она, — или через пять, или хотя бы через год?

Но Джейк не ответил и начал вместо этого ласкать губами тыльную сторону ее запястья, локтевую ямку, изгиб плеча.

На этот раз Мэри не протестовала, когда он раздевал ее. Они лежали нагие на ковре в колеблющемся свете камина, а его губы скользили по ее телу. Она изогнулась, а потом затрепетала.

— Джордж иногда просыпается по ночам и зовет меня… — пробормотала Мэри некоторое время спустя и начала натягивать одежду.

После того как она ушла, Джейк тоже оделся, прошел по коридору и спустился вниз. В залитом лунным светом саду он принялся рвать цветы — лаванду и астры, целыми охапками, вдыхая их аромат и поглядывая на бледную круглую луну.

У Мэри не хватило банок, чтобы поставить в воду все цветы. Джейк приготовил завтрак на троих и уговорил ее и Джорджа поехать на автобусе в прибрежный городок.

— Но завтра начнутся занятия, — пыталась возражать Мэри.

В маленькой сувенирной лавке на берегу моря Джейк купил ей покрытую ракушками шкатулку для украшений. Они пообедали яичницей с чипсами в кафе, оклеенном плакатами, призывающими пить больше молока. Солнце сияло, море сверкало. Джордж шумно втягивал через соломинку молочный коктейль.

Когда они вышли из кафе, Джейк прикрыл рукой глаза от яркого света. Приглядевшись, он выругался.

— В чем дело?

Он торопливо убрал руку с талии Мэри, как будто его прикосновение могло обжечь ее, но было поздно.

— Линфилд, — сказал он. — Он стоял на той стороне дороги.

— Он нас видел?

Джейк успел заметить, как округлились глаза Линфилда.

— Да. Проклятье. Конечно, он воспользуется этим, — с внезапной злостью сказал Джейк. — Чтобы рассчитаться со мной за прошлое.

— Но это было так давно. Может, он забыл.

— Я встречал таких, как он, в армии. Они не забывают. Они копят злобу.

Мэри испуганно посмотрела на Джейка.

— Ты думаешь, он расскажет о нас капитану Манди?

— Вероятно. — Джейк стиснул кулаки. — Вполне вероятно.

Шли месяцы, и Фейт стало казаться, что вокруг них с Гаем сомкнулось ненастье, заперло их в маленьком тесном ящике. Поначалу они встречались в Британском музее или Национальной галерее, ожидая друг друга у какой-нибудь каменной статуи фараона. Им пришлось бросить эту привычку после того, как Гай едва не столкнулся в музее с одним из своих коллег. Прячась за каменной вазой, Фейт с трудом сдерживала смех, но, вернувшись домой, погрузилась в уныние.

Необходимость соблюдать тайну лишила их света и воздуха, которыми наслаждались другие. Их любовь была скрытой, герметически запечатанной, для нее был убийствен дневной свет. Фейт спрашивала себя, может ли это чувство продолжать жить или же, лишенное кислорода, зачахнет и умрет. Ей не нравилось смотреть любимые фильмы без Гая, в одиночку рыться в книжных развалах букинистических лавок, готовить ужин для себя одной, а не на двоих. Ей не нравилось, что она не может пойти с любимым в джаз-клуб или в гости, что ей приходится отказываться от приглашений и сидеть дома, понапрасну ожидая телефонного звонка. Эта зима приучила ее, что они с Гаем находятся по одну сторону черты, а остальные люди — по другую. В самые холодные месяцы они бродили по пустынным паркам или сидели во второсортных кофейнях, куда не мог заглянуть никто из знакомых.

Всю зиму Ральф страдал от бронхита. Фейт моталась между Лондоном и Херонсмидом. По выходным она ухаживала за отцом — стирала, убирала и закупала продукты, по будням работала в магазине, шила и приводила в порядок счета. Когда в конце января море прорвало дамбу на восточном побережье, Ральфа пришлось эвакуировать из затопленного коттеджа. Почти две недели он жил у нее, в тесной квартирке над магазином, — беспокойный, несчастный, бурно тоскующий по дому. Когда вода спала, Фейт отвезла его обратно в Херонсмид и целую неделю выгребала грязь, оставшуюся после наводнения, чистила ковры и стирала занавески. В доме пахло сыростью и плесенью.

По средам магазин закрывали после обеда. Если Гай был свободен в это время, они встречались в маленькой гостинице в Бэттерси. Иногда Фейт казалось, что без этих драгоценных часов их любовный роман давно бы растаял — просто умер бы тихой смертью, без драматического конца.

В этой гостинице с зеленым линолеумом на полу и нелюбопытной хозяйкой пахло тушеной капустой и дешевым туалетным мылом. Лежа на кровати и глядя на потоки дождя за окном, Гай сказал:

— Знаешь, мы могли бы найти более приличное место, чем это. Наверняка есть хорошие гостиницы, где умеют хранить тайну.

— Мне нравится здесь, — возразила Фейт. — Я обожаю это место.

Он намотал на пальцы ее локон.

— Но, Фейт, здесь просто мерзко.

— Мне нравятся эти простыни, почти прозрачные посредине, и это покрывало…

Гай скосил глаза на покрывало.

— И какого оно цвета, по-твоему?

— Цвета охры. Нет, горчичного. Прекрасный цвет. И еще здесь милый садик, где, похоже, растет одна редька…

— А кошки, орущие под окнами кухни? Они тебе тоже нравятся?

— Конечно, Гай. — Она поцеловала его в плечо. — Мне все здесь нравится, потому что это наша комната.

Он бросил взгляд на часы.

— Мне пора.

— Уже?

— Я сказал Сильвии, что навещаю пациентку в Хэмпстеде. Есть предел времени, который можно потратить на подобный визит.

— А если она очень, очень больна?..

— Даже если у нее обнаружатся все болезни, которые есть в медицинском справочнике, я все равно должен вернуться вовремя, к вечернему приему больных. — Он вздохнул и начал одеваться. — Дождь никак не кончится. Давай я подвезу тебя до Лестер-сквер.

— Нет, Гай, ты знаешь, что это слишком рискованно. Я сяду на автобус, как всегда.

Его губы прикоснулись к ее коже.

— Тогда я позвоню тебе, когда закончу прием.

Возвращаясь на машине в центр Лондона, Гай думал, что самое ужасное — то, что он не может проявить заботу о Фейт, не может облегчить ей жизнь. Он знал, что она подолгу работает, что почти каждые выходные отправляется в грохочущем поезде в Норфолк, чтобы помочь отцу. Он понимал, почему она не хочет брать у него ни пенни, но ему было тяжело переносить это. Он презирал себя за то, что принял благоразумный отказ Фейт поехать с ним на машине и бросил ее зябнуть на автобусной остановке.

Припарковав машину за домом, он поднялся в свою приемную. Едва он вошел, Сильвия, регистратор, вскинула голову.

— Я пыталась дозвониться до вас к миссис Данбери, доктор Невилл, — пожаловалась она. Миссис Данбери была фиктивной пациенткой из Хэмпстеда. — Но вас там не было. Она сказала, что не вызывала вас.

Сердце Гая заколотилось.

— Но сейчас-то я здесь, — ровным тоном проговорил он. — Что вы хотели сказать мне, Сильвия?

— Звонила миссис Невилл. Она хотела, чтобы вы немедленно перезвонили ей. — Телефон зазвонил снова. — Я думаю, это опять она, доктор Невилл.

Гай снял трубку в своем кабинете, торопливо пытаясь придумать какие-нибудь объяснения. «Произошла путаница… Я думал, что меня вызвала старая миссис Данбери… Наверное, Сильвия ошиблась…»

— Гай? Гай, где ты? Я разыскиваю тебя с обеда.

Он откашлялся, но Элеонора не стала дожидаться ответа.

— Гай, произошло нечто ужасное. Оливера исключили из школы.

Он немедленно отправился домой. Проступок сына избавил его от необходимости лгать: Элеонора даже не спросила, где он был после обеда. Гай застал ее в гостиной, со стаканом в руке. Она была бледна и напряжена.

— Где Оливер?

— Они посадят его на поезд завтра утром. Сегодняшнюю ночь он проведет в школьном изоляторе… — Элеонора закрыла лицо руками.

Гай обнял ее за плечи. Ему было странно прикасаться к ней. После его романа с Николь Мальгрейв они спали в разных комнатах и уже в течение двенадцати лет избегали прикосновений, опасаясь разбить хрупкий фасад своего брака.

Плечи Элеоноры задрожали, и Гай протянул ей носовой платок. Она высморкалась, выпрямилась и стряхнула его руку.

— Расскажи мне, что случилось, Элеонора.

Она сжала кулаки.

— Сегодня днем позвонил доктор Воукс. Он сказал, что Оливер что-то украл у другого мальчика.

— Украл? — недоверчиво переспросил Гай.

— Какую-то дурацкую игрушку. — Глаза Элеоноры наполнились слезами.

Гай был в замешательстве. Он услышал, как Элеонора добавила: «По-видимому, это не в первый раз», и вспомнил выходку Оливера двухлетней давности. Побег из школы, какой-то разговор о сборнике комиксов, вполне правдоподобные объяснения Оливера.

Он почувствовал, что ему тоже надо выпить, подошел к бару и налил себе виски.

— Я позвоню доктору Воуксу, — сказал он после нескольких глотков, — и все выясню.

Гай звонил в школу из своего кабинета. Слушая рассказ директора, он испытывал неловкость, опустошенность, стыд и свою отцовскую вину. Он вернулся в гостиную. Элеонора подняла глаза — в них была надежда. Гай тут же растоптал ее.

— Никакой ошибки. Единственное утешение в том, что они согласны не сообщать об этом в Миссингдин.

В сентябре Оливер должен был перейти в Миссингдинскую школу, где когда-то учился Сельвин Стефенс.

— Но мы дали ему все… — прошептала Элеонора.

Не все, подумал Гай. Не дали уверенности в будущем, не дали той безусловной, нетребовательной любви, в которой нуждается ребенок.

Сначала на детство Оливера нанесла неминуемый отпечаток война, когда из-за бомбежек его увезли из Лондона. А потом он все время жил в атмосфере тихого холодного конфликта между родителями. Сейчас Гай ненавидел себя за то, что вступил в связь с Николь Мальгрейв, за то, что бросил Элеонору и Оливера в тяжелый момент.

— Все уладится, правда, Гай?

Услышав вопрос, он повернулся к Элеоноре. Она выглядела постаревшей, под глазами появились мешки.

— Мы что-нибудь придумаем. Мы разберемся с этим, Элеонора. Обещаю. Не беспокойся.

Оливер приехал домой на следующий день. После обеда Гай пригласил сына для разговора к себе в кабинет.

— Доктор Воукс рассказал мне, что произошло. Ты хотел обменять что-то с этим мальчиком — я не запомнил его имя…

— С Кантербери, — подсказал Оливер. Его лицо было бело, как мел.

— Ты хотел обменять какую-то из своих вещей на космический корабль Кантербери, а он отказался. И тогда ты украл у него игрушку.

— Я взял ее взаймы, папа.

— Без разрешения Кантербери? Почему? Я не понимаю, Оливер. У тебя куча игрушек и достаточно карманных денег.

Оливер переминался с ноги на ногу.

— Я взял взаймы, — упрямо повторил он.

— А та книга? В прошлом году тебя обвинили в том, что ты стащил книгу. Ты ее тоже взял взаймы?

Оливер испуганно моргнул. За его упрямством крылся страх.

— Отвечай на мой вопрос, Оливер, — сурово сказал Гай. — Зачем ты взял чужую вещь?

— Потому что она мне понравилась, — выдавил Оливер.

— Мы не можем иметь все, что нам нравится, Оливер. К тому же, если ты так хотел получить эту игрушку, почему ты не попросил маму подарить ее тебе на Рождество?

— Но она была мне нужна сейчас! Я хотел подарить ее Фартингу, на день рождения!

Гай подошел к окну и оперся руками о подоконник. Из его кабинета с верхнего этажа дома на Холланд-сквер было хорошо видно, как из пожарищ, оставшихся после налетов, растут новые дома, сверкающие и чистые. Гай чувствовал усталость, он не мог найти себе места, приспособиться к новой ситуации. В этом году ему исполнилось сорок лет. Никогда до сих пор он не ощущал так явственно, что стареет и его моральные приципы устаревают вместе с ним.

— А кто такой этот Фартинг? — не оборачиваясь, спросил он.

— Он лучше всех играет в крикет. Он набрал сорок четыре очка в матче против Холивелла. — Мальчик потянул отца за рукав. — Папа…

Гай посмотрел на сына. Он вновь был поражен красотой Оливера: льняные волосы, точеные черты лица, сапфировые глаза. Из-за этой красоты, из-за того, что он был единственным ребенком, из-за того, что Гай чувствовал свою вину, мальчик всегда получал от родителей то, что хотел.

— Папа, когда я вернусь обратно в школу? Я не доделал задание по латыни, и я хотел играть в крикетной команде…

Гай положил руку Оливеру на плечи и мягко проговорил:

— В Уайтленде не хотят брать тебя обратно, Оливер. Доктор Воукс заявил об этом совершенно определенно.

У Оливера округлились глаза.

— А что же мне делать, папа?

— Не знаю. — Гай услышал в своем голосе усталость. — Я не знаю, Оливер.

Мальчик заплакал. Гай обнял сына и погладил по мягким золотистым волосам.

Во время напряженного молчаливого ужина Гай вспомнил, что вчера обещал позвонить Фейт и не сделал этого. Под предлогом, что ему хочется размять ноги, он пошел к телефону-автомату. Пока он набирал номер Фейт, в голове звучали слова Оливера: «Потому что она мне понравилась… потому что я хотел ее». Яблочко от яблони… — угрюмо подумал он, отец и сын оба не могут устоять перед ярким, красивым, запретным.

Она взяла трубку, и Гай сразу уловил тревогу в ее голосе.

— Это я, Фейт.

— Гай. — Вздох облегчения. — Гай, что случилось? Ты не позвонил — я боялась…

— Все в порядке, — перебил он. — Кое-что действительно случилось, но к нам это не имеет отношения.

Однако, объясняя ситуацию с Оливером, он не смог не упомянуть о том, что они едва избежали неприятностей: Элеонора звонила ему на работу, секретарша пыталась разыскать его.

Фейт слушала молча, а когда он закончил, сказала:

— Бедный Гай. Бедные вы все. Как Оливер?

— Пристыжен. Тих.

Впрочем, Гай не был уверен, к чему относятся сожаления Оливера: к тому, что он сделал, или к тому, что потерял.

— И что ты будешь делать?

— Пока не знаю. — Он машинально вывел пальцем на запотевшем стекле телефонной будки: «Гай + Фейт» и тут же стер надпись ладонью. — С сентября он должен начать учебу в частной средней школе, поэтому вряд ли стоит искать сейчас другую приготовительную школу. И кроме того, там начнут задавать вопросы. Элеонора хочет нанять домашнего учителя, но я не уверен… Мне кажется…

— Что, Гай?

— Мне кажется, что домашний учитель — это самый худший выбор. Это изолирует Оливера и усилит в нем сознание своей исключительности. — Он вздохнул. — Я бы хотел поехать с ним куда-нибудь. Например, на Континент, показать места, которые я люблю. Немного закалить его. Именно это ему сейчас нужно. Но я не могу бросить работу. Сельвин все еще чувствует себя плохо, хотя и не признается в этом, и если я возьму отпуск, он возьмется меня замещать, а ему это не по силам.

Гай увидел, что к автомату выстроилась очередь желающих позвонить. На мгновение он закрыл глаза и представил лицо Фейт, ее дорогие знакомые черты. Затем с усилием произнес:

— Я не знаю, когда мы сможем увидеться снова, Фейт. Мне нужно разобраться с этим делом.

Молчание. Он слышал в трубке эхо ее дыхания. Наконец Фейт заговорила:

— Ты пытаешься сказать мне, что не хочешь больше меня видеть?

— Нет. Господи, нет. — К стеклу телефонной будки прижимались чужие лица, торопя его. — Я никогда не скажу этого, Фейт! — воскликнул он. — Неужели ты не понимаешь? Только благодаря тебе я могу выносить все это.

— Но ведь то, что мы делаем, — неправильно.

— Как это может быть неправильным, если мы любим друг друга? Любовь — это самое лучшее, что есть на свете.

— Лучшее еще не значит правильное, — срывающимся голосом сказала она. — Мне надо идти, Гай. Меня ждет Кон. Позвони, когда сможешь.

И телефон умолк.

Завтракая вдвоем с Элеонорой, Гай сообщил ей о своем решении.

— В течение летнего семестра Оливер будет ходить в местную школу. Школу имени короля Эдварда Шестого.

Элеонора отодвинула вареное яйцо и подняла голову.

— Что за глупости, Гай. Это муниципальная школа.

— Это средняя школа.

— Оливер не может учиться в муниципальной школе.

— Разумеется, может. Это всего лишь на один семестр, а поскольку он уже сдал вступительный экзамен в Миссингдин, ничего страшного, если ему придется кое-что повторить. Это идеальный вариант — он сможет ездить туда на автобусе и жить дома. Я позвоню сегодня в школу и спрошу, смогут ли его принять.

— Гай, об этом не может быть и речи. — Элеонора налила себе еще кофе. — Я не позволю Оливеру туда ходить.

— Это вполне приличная школа по всем показателям. В прошлом году шесть ее выпускников поступили в Оксфорд и Кембридж.

— Это не имеет значения.

Гай наполовину намазал маслом ломтик хлеба, но не стал его есть.

— Тогда что имеет значение, Элеонора?

— Я не хочу, чтобы Оливер общался с мальчишками такого сорта.

— Какого сорта?

— Грубыми мальчишками. Он наберется от них дурных привычек.

— Я считаю, что следует позаботиться о том, как бы они не набрались дурных привычек от него, — холодно сказал Гай и отодвинул тарелку. Он не мог есть: даже вид пищи вызывал у него тошноту. — Оливер — вор, Элеонора. Мы должны признать это. Да, пока что он крадет только игрушки, но кто знает, чем он соблазнится через несколько лет?

Элеонора поджала губы.

— Ты, что, считаешь, что он станет грабить банки или вламываться в чужие дома?

— Конечно, нет. Возможно, Оливеру все достается слишком легко. — Гай предпринял последнюю попытку извлечь хоть какой-то смысл из пепла их брака, заставить Элеонору понять его мысль. — Мы воспитали его в уверенности, что он может получить все, что хочет, причем сразу. Несколько месяцев, проведенных среди менее привилегированных мальчиков, научат его ценить то, что он имеет.

— Я не стану обсуждать это, Гай. Оливер в муниципальной школе? Никогда.

Гай понял, что Элеонора даже не слушала его. В нем вспыхнула примитивная жажда мести. В конце концов, деньги зарабатывает он.

— Я не буду платить за домашнего учителя, Элеонора. — Ему доставило удовольствие увидеть, как изменилось выражение ее лица. — Нам не вернут из Уайтленда то, что мы заплатили за следующий семестр. И ты знаешь, как дорого стоит обучение в Миссингдине. Мы не можем позволить себе частного преподавателя.

Она с грохотом поставила чашку на блюдце.

— Ты мог бы взять еще пациентов…

— Я не стану делать этого. — Гаю хотелось выпить; в половине девятого утра ему хотелось выпить. Но вместо этого он взял сигарету. — Не стану.

Элеонора поднялась из-за стола.

— Тогда я попрошу взаймы у отца. У него есть сбережения. — Она остановилась в дверях. — Я не думала, что ты так неразумен.

Однако Сельвин, к ужасу Элеоноры, поддержал зятя. Гай позвонил в школу и договорился о собеседовании для Оливера.

Неожиданной была реакция самого мальчика. Он побледнел и позеленел, казалось, его сейчас стошнит. Гай обнял его за плечи и мягко объяснил, что школа имени короля Эдварда VI — всего лишь временное место учебы, которое позволит им преодолеть возникшие затруднения. А в сентябре он поедет в Миссингдин. Но Оливер прошептал в ответ:

— Я тебя ненавижу. Нана никогда не отправила бы меня туда. Ненавижу тебя.

И выбежал из комнаты.

Первые несколько недель семестра прошли без происшествий, и Джейк начал думать, что, возможно, он ошибся, решив, что Линфилд видел его и Мэри вместе на побережье. Как и в том, что Линфилд затаил злобу. Вздохнув с облегчением, Джейк погрузился в уже привычную рутину уроков и проверки тетрадей.

Но однажды в воскресенье, встретившись с Мэри у подножия тропинки, идущей вдоль утеса, он заметил, что лицо ее особенно бледно. Она держалась скованно и на попытки завязать разговор отвечала односложно. Бакланы и буревестники ныряли в воду с выступающих в море скал, волны бились о камни. Тропинка была слишком узка, чтобы идти по ней бок о бок; Мэри широко шагала впереди, ее маленькая сгорбившаяся фигура дрожала на ветру.

Джейк догнал ее.

— Что случилось?

— Ничего. — Она засунула руки глубже в карманы.

— Мэри…

— Говорю тебе, Джейк, ничего не случилось. — Ее голос звучал резко. — Идем, а то я замерзаю.

Они достигли того места, где утес становился более пологим, позволяя спуститься вниз, на узкую серповидную полоску пляжа. В сентябре, пока было тепло, этот пляж был местом их тайных любовных свиданий. Но затем наступила осень, скалы стали скользкими от водорослей, а углубления в камнях заполнились кашей из раскрошившихся раковин в соленой воде. Джейк смотрел, как Мэри упрямо шагает вперед.

— Если я тебе надоел, так и скажи! — крикнул он.

Она обернулась.

— Ты, как всегда, тщеславен, Джейк. Мне есть о ком думать, кроме тебя.

Остановившись на краю скалы, она уставилась в морскую даль. В нескольких футах поодаль плескались волны, вымывая песок. Наконец Мэри не выдержала и пробормотала:

— Я беспокоюсь о Джордже.

— Он заболел?

— Его избили. Ремнем. Мистер Линфилд наказал его. Он сказал, что Джордж разговаривал в церкви. Я расспросила Джорджа: он говорит, что прошептал лишь пару слов — увидел паука на скамье. Другие мальчики разговаривали гораздо больше, но их Линфилд не наказал. Я его ненавижу. — Ее голос был низким, угрожающим. — Как он мог избить моего ребенка!

Она спотыкаясь пошла дальше, вдоль выступающих в море скал. По обеим сторонам узкого мыса бились волны, пенистые брызги взлетали и сталкивались в воздухе над камнями. Мэри то и дело поскальзывалась, царапая колени и руки. Дойдя до самой дальней точки, она наконец остановилась. Ее плащ промок, черные волосы растрепались. Джейк чувствовал, что Мэри в глубине душе винит в случившемся его, поэтому не последовал за ней. Но он не ушел с берега, пока она не вернулась к тропинке.

Через десять дней Линфилд наказал Джорджа во второй раз. А через три недели снова. Джейк узнал повадки опытного мучителя: делать достаточно большие перерывы в экзекуциях, чтобы жертва начала надеяться, что это конец. Ведь труднее всего переносить крушение надежды. Мэри обвинила Линфилда в предвзятости, но он надменно отверг все упреки. На круглом жизнерадостном лице Джорджа появилось испуганное выражение. Джейк заметил блеск триумфа в глазах Линфилда, хотя тот старательно избегал встреч один на один. Джейк понимал, что объектом мести является именно он, а Мэри и даже бедный Джордж — лишь случайные жертвы. Сначала он унизил Линфилда, а теперь Линфилд унижает его: и он, Джейк, не может защитить ребенка своей возлюбленной.

Однако спустя некоторое время он нашел решение вопроса. В бельевой, среди кип наволочек и полотенец, Джейк предложил Мэри выйти за него замуж. Постоянство больше не пугало его.

Слушая Джейка, Мэри продолжала перекладывать простыни. Когда он замолчал, она сказала:

— Это ничего не изменит, Джейк. — Послюнявив карандаш, она аккуратно написала на краю простыни: «Хитервуд-корт». — Этот человек не перестанет третировать моего сына.

— Возможно, директор не одобряет незаконную связь, но он вряд ли станет возражать, если два его сотрудника поженятся.

Мэри переложила стопку простыней на полку.

— Если мы поженимся, — спокойно сказала она, — Линфилд, вероятно, станет бить Джорджа еще больше. Возможно, он ревнует. Он пытался ухаживать за мной.

Мысль о притязаниях Линфилда на Мэри была отвратительна Джейку до тошноты, и почему-то это наложило неприятный отпечаток на его собственные чувства к ней. Посмотрев на нее, Джейк понял, что она отдаляется от него, снова заползает в свою защитную скорлупу.

В бельевой было тесно и душно. Джейк сунул руки в карманы и попытался найти решение.

— Нам надо перевести Джорджа в другую школу, — предложил он.

— Да, конечно, это выход. Мы с ним должны уехать из Хитервуда.

Джейк похолодел.

— А я?

Мэри не стала, как он ожидал, язвить по поводу того, что он опять думает о себе. Вместо этого она сказала:

— Маловероятно, что найдется школа, где одновременно требуются заведующая хозяйством и преподаватель иностранных языков, и к тому же есть место для десятилетнего мальчика.

— Ты играешь на руку Линфилду, — со злостью сказал Джейк. — Ты делаешь именно то, чего он добивается!

Держа в руках наволочку, Мэри сказала:

— Возможно. Но, понимаешь, Джейк, я должна защитить сына.

Через несколько дней Джейк пошел к директору школы. Капитан Манди сидел за столом в своем кабинете и просматривал бухгалтерские книги. Трубка, балансирующая на краю пепельницы, наполняла комнату вонючим табачным дымом.

— Я пришел пожаловаться на мистера Линфилда, — сказал Джейк. — Он пристает к одному из мальчиков. Незаслуженно наказывает его.

Усы Манди дрогнули в гримасе, которая, по-видимому, должна была изображать улыбку.

— Возможно, этот мальчик заслуживает наказания, мистер Мальгрейв.

— Я так не считаю. Джордж Зелински хорошо воспитанный и прилежный ученик.

Манди начал чистить зубочисткой ногти.

— А вы не допускаете, Мальгрейв, что Зелински может быть менее прилежен в математике, чем во французском языке?

Эгоистичный педант, подумал Джейк, но подавил свою злость. Манди открыл ящик стола.

— Давайте посмотрим журнал наказаний.

Он начал перелистывать страницы. Каждый учитель был обязан записывать причину и степень наказания в специальном журнале.

— Разговор в раздевалке… чернила на пальцах во время обеда… не полностью выполнил домашнее задание… — Капитан Манди пододвинул журнал Джейку. — Кажется, все в порядке, мистер Мальгрейв.

Джейк просмотрел страницу мелких проступков. Имя Джорджа появлялось с ужасающей регулярностью. Подняв взгляд на директора, Джейк спросил:

— И вы потворствуете этому?

— Школа не может работать без хорошей дисциплины.

— То есть вы позволяете этому садисту Линфилду вымещать злобу на маленьком мальчике?

— Поосторожнее в выражениях, Мальгрейв. — Напускное добродушие Манди вмиг улетучилось. — Мистер Линфилд — ценный член коллектива. Он преподает в Хитервуде уже восемнадцать лет. А вы не проработали и года. — Капитан Манди взял трубку и принялся выбивать из нее золу. — Вы ведь, кажется, долго прожили за границей? — В его устах это прозвучало так, как будто Джейк переболел заразной болезнью. — Боюсь, вы недостаточно цените английскую систему образования. Нам завидует весь мир. И мальчики сами предпочитают порку, — самодовольно добавил Манди. — Они говорят, что такое наказание легче перенести.

Во Франции, накануне высадки союзнических войск, Джейк выследил одного человека. Железнодорожный служащий, сотрудничавший с нацистами, пытался скрыться, но Джейк шел за ним по пятам, как за зверем, и наконец поймал. А затем перерезал ему горло.

Он настиг Линфилда, когда тот возвращался из церкви с молитвенником в руках. До конца весеннего семестра оставалось две недели, и все молились за успех школьной команды по регби в последнем матче этого сезона. Джейк догнал его в небольшой рощице между церковью и школой.

— Нам надо поговорить.

Линфилд торопливо засеменил по траве, усеянной яркими цветами чистотела.

— У меня нет времени для разговоров, Мальгрейв.

— Это не отнимет много времени. Я хочу поговорить о Джордже Зелински.

— С алгеброй у Зелински нормально, но геометрические теоремы он усвоил недостаточно хорошо…

— Не трогайте его, Линфилд. Оставьте мальчика в покое. Если у вас руки чешутся, выбирайте кого-нибудь более подходящего вам, хотя бы по росту.

— А если я не соглашусь? — Линфилд начал задыхаться. Его слова прерывались отчаянными попытками сделать вдох. — Что вы тогда сделаете, Мальгрейв?

Джейк пожал плечами.

— Убьете? Вы меня убьете?

— Возможно, — сказал Джейк, понимая, что не сделает этого.

Он не сможет даже прикоснуться к Линфилду. Эта маленькая, прилизанная, почти лысая голова, эти руки с синеватыми венами вызывали отвращение.

— Оставьте Джорджа в покое. В нашей ссоре он ни при чем. — Джейк повернулся и пошел прочь.

— Что, пошел искать утешения у своей шлюхи? Своей шлюхи и ее ублюдка?!

Джейк резко повернулся. Сердце тяжело стучало. Глаза Линфилда радостно блеснули.

— Значит, это правда. Этот ребенок — незаконнорожденный. Я всегда это подозревал. — Линфилд встряхнул складки своей измятой мантии. — Ну-ну. Вряд ли это понравится капитану Манди.

Джейк стоял под деревьями и бессильно сжимал кулаки, слушая, как стихают звуки тяжелого дыхания удаляющегося Линфилда.

Он рассказал обо всем Мэри. Он не мог поступить иначе. Она выслушала его молча, с каменным лицом, и затем сказала:

— Ты не виноват, Джейк.

Но он считал, что виноват. Все, что произошло, было его виной. Если бы в прошлом году он не набросился на Линфилда за то, что тот ударил ученика, если бы он отвернулся и ушел, как делали все остальные, ничего бы не случилось.

Через два дня Мэри сказала ему, что ей предложили место в школе в Уэльсе. На мгновение ее защитная скорлупа дала трещину, она коснулась его руки и осторожно спросила:

— Ты напишешь мне, Джейк?

Он не ответил. Он знал, что снова произошло неизбежное. Он потерял Мэри, как терял все, что было важным в его жизни. Ничто не длится долго: он понял это давно, во время поездки на велосипеде через Францию жарким трагическим летом 1940 года. Он видел, что Мэри ждет ответа, но отодвинулся от нее и отвернулся к окну. Через некоторое время с грохотом хлопнула дверь.

Глава тринадцатая

Как-то в апреле в среду после обеда они поехали в свою гостиницу в Бэттерси. Запах вареной капусты в холле, скользкое покрывало горчичного цвета. Все, казалось, было прежним, но Фейт чувствовала: что-то изменилось. Они оба словно стремились отчаянно доказать, что все еще находят удовольствие и в пребывании здесь, и друг в друге. Доказать, что осталась страсть, потому что страсть оправдывает все.

Завернувшись в простыню, Фейт подошла к окну. В лучах весеннего солнца крохотный садик, который удивлял ее зимой, казался просто безобразным, символизируя лишь отсутствие надежды.

— О чем ты думаешь? — спросил Гай.

— О том, стоит ли нам продолжать встречаться.

Слова вырвались прежде, чем она успела сдержать их.

— Фейт… — Он сел на постели.

— Прошло пять недель. Пять недель, Гай, — я считала их, — с тех пор, как мы провели вместе более получаса.

— Прости, дорогая. — Он подошел к ней и положил руку на плечо, но она не обернулась. — Ты ведь знаешь, что я должен соблюдать осторожность. В тот раз, когда Оливер…

— Я знаю. Конечно.

Она вспомнила неприятное ощущение, которое испытала, когда на следующий день после исключения Оливера из школы Гай сказал ей по телефону: «Элеонора разыскивала меня весь день… по счастью, она была слишком расстроена, чтобы задавать вопросы».

— Но я устала от необходимости соблюдать осторожность, — тихо проговорила Фейт, так тихо, что Гай не услышал.

Он начал одеваться у нее за спиной.

— В августе Элеонора уезжает с Оливером на две недели. У нас будет куча времени, — примирительно сказал он.

— Дело не в этом, Гай.

— Тогда в чем? — спросил он. — Или твои чувства изменились?

— Я все еще люблю тебя, Гай, — сказала Фейт. — Я всегда буду любить тебя.

«Но в этом больше нет радости, — добавила она про себя. — Только одиночество, угрызения совести и страх».

Гай обнял ее за талию.

— То, что никому не причиняет вреда, не может быть плохо.

Знакомое старое заклинание, но даже оно звучало неубедительно.

— Но как мы можем быть уверены в этом? — воскликнула она. — Мы не можем, Гай! Нам повезло в прошлый раз, вот и все! Мы так легко могли попасться…

— Но ведь не попались. Не попались! — Гай привлек ее к себе и начал целовать. В его прикосновениях чувствовалось отчаяние. — Не говори о разрыве, умоляю, Фейт. Ты так нужна мне.

Он крепко обнял ее, щека к щеке, и замер. Только вздымалась и опускалась его грудь.

— Мы принадлежим друг другу, — прошептал он. — Навсегда. Ты не забудешь об этом?

Поначалу новая школа не понравилась Оливеру. Это было ничем не примечательное здание из красного кирпича на оживленной лондонской улице, где администрация пыталась перенять систему обучения в частной школе — школьные цвета, гимн и прочее, — но из-за отсутствия финансов и твердости взглядов все выглядело лишь жалкой копией. Учеба не вызывала проблем — в классических дисциплинах Оливер был впереди всех, в естественнонаучных немного отставал. Одноклассники его были скорее тупы, чем неприятны. На уроках он по большей части скучал, но так было и в Уайтленде. Так что если бы школа имени короля Эдварда VI не была бы навязана ему отцом в качестве наказания, Оливер не имел бы ничего против.

Чувство оскорбленного достоинства поддерживала в нем мать.

— Папа был неправ, отправив тебя в такое ужасное место. Но, боюсь, тебе придется вытерпеть это, Оливер. Зато мы проведем лето вместе.

Мать, казалось, забыла причину его возвращения домой; ее гнев был направлен только против отца. По вечерам, лежа в постели, он слышал, что родители ссорятся. Оливер затыкал пальцами уши, чтобы не слышать их раздраженных голосов, но и днем в доме на Холланд-сквер стояла напряженная атмосфера необъявленной войны.

Раз в неделю Элеонора водила Оливера в кондитерскую «Лайонз» у Мраморной арки. Обычно Оливер съедал мороженое в стаканчике или шоколадный эклер, а мать наливала себе чай из серебряного чайника. Иногда она рассказывала о войне. Оливеру было скучно слушать ее, потому что она редко упоминала о бомбах, самолетах и других интересных моментах. Иногда делилась воспоминаниями о больнице, где она когда-то работала, что было еще скучнее. И часто, особенно после громких вечерних ссор, она говорила об отце. Она сочувствовала Оливеру, считая, что отец слишком строг к нему, и жаловалась, что временами он бывает суров и с ней. Она рассказала, что в детстве Гай был очень беден, поэтому вырос скупым. И вообще, без ее помощи он и сейчас был бы беден, как церковная мышь. Мать объяснила Оливеру, что раз папа настоял, чтобы он пошел в эту школу, значит, папа любит его не так сильно, как она.

Оливеру хотелось утешить ее, сказать что-то хорошее, развеселить. Доверительные разговоры с матерью свидетельствовали о том, что он уже взрослый. Но временами безвкусная обстановка кондитерской и приглушенные звуки чинных разговоров раздражали его. Ему хотелось убежать отсюда, переворачивая по пути столы и опрокидывая чайники на безукоризненно чистый пол.

Через несколько недель после начала семестра он познакомился с мальчиком по имени Уилкокс. Он был на год старше Оливера и учился в классе для отстающих, то есть не относился к тем, с кем Оливер мог бы подружиться в обычных обстоятельствах. Они встретились в коридоре перед кабинетом директора, где в обеденный перерыв собрались в ожидании наказания ученики, совершившие различные проступки. Уилкокс стоял в очереди следом за Оливером.

— Ты, наверное, не в ту очередь попал, Невилл, — протянул он, прислонившись к стене. — Разве тебе не в тот кабинет, где гладят по головке прилежных мальчиков?

Оливер пожал плечами.

— Что ты такого сделал? — спросил Уилкокс. — Сдал работу на пять минут позже? Забыл почистить ботинки? Или тебе их чистит служанка?

Ботинки Уилкокса, с отстающими подметками, выглядели так, как будто их никогда не касалась сапожная щетка. Маленький, слишком туго затянутый узел на его галстуке сбился в сторону, а плетеный шнур на пиджаке обтрепался.

— Вообще-то, у нас нет служанки, — сказал Оливер.

— Вообще-то, — писклявым фальцетом передразнил его Уилкокс, — у нас нет служанки.

— А здесь я за то, что курил в сортире, — добавил Оливер. Он научился курить в Уайтленде и теперь время от времени таскал сигареты из портсигара отца, считая это своеобразной местью за то, что его отправили в эту школу. — А ты за что? — спросил он у Уилкокса.

— Нагрубил Броунилу, — небрежно сказал Уилкокс. Мистер Броунил, бывший военный с огромными кулаками, преподавал спортивные игры.

— В своей старой школе я насыпал йодистый азот на сиденье унитаза в учительском туалете, и когда директор сел, порошок начал взрываться.

Оливер соврал. Эту проделку выдумал один из его одноклассников, но ни у кого не хватило духу осуществить задуманное. Впрочем, Уилкокс не мог этого знать.

— Прямо под задницей! — расхохотался Уилкокс.

В тот вечер Оливер пробрался в кабинет отца и стащил четыре сигареты из пачки, лежащей в ящике письменного стола. На следующий день он принес их в школу и на перемене предложил одну Уилкоксу.

— Не здесь, дурья башка. Броунил увидит, — сказал Уилкокс, однако положил сигарету к себе в карман.

После уроков Уилкокс поджидал Оливера за воротами школы. Они закурили в пыльном сквере на Грейт-Портленд-стрит. Оливер лежал на спине и смотрел, как голубоватый дым тает в воздухе. Уилкокс закашлялся после первой сигареты, а после второй его вырвало. Придя в себя, он сказал:

— Готов поспорить, что ты живешь в доме вроде этого.

Он показал на красивые дома, окружавшие площадь.

— Да, действительно.

— Твой отец — богач?

— Он — доктор. И дедушка тоже. И я должен стать доктором.

— Счастливчик.

— Почему это? Я терпеть не могу больных, — честно сказал Оливер.

— Тебе будут платить за то, что ты щупаешь титьки у девчонок. — Уилкокс, прищурившись, посмотрел на Оливера. — Или тебе не нравятся девчонки?

— Нравятся. Но я мало кого знаю. У меня нет ни сестер, ни кузин.

— Ты, случаем, не педик? — спросил Уилкокс. — Я бы не хотел лежать на траве рядом с педиком.

Оливер смотрел на него непонимающе.

— Ты что, ничего не знаешь? — раздраженно сказал Уилкокс и пустился в подробные объяснения.

После того как Уилкокс закончил, Оливер почувствовал легкий приступ дурноты. Однако он покачал головой и сказал:

— Нет, мне не нравятся такие вещи. Совсем нет.

Его голос слегка дрожал.

Уилкокс сунул руку в карман и вытащил пачку открыток.

— На, посмотри. Правда, классные?

Это были фотографии девушек без одежды. Рассматривая их, Оливер услышал, как Уилкокс предложил:

— Могу достать и для тебя, если у тебя есть деньги. Обойдется в фунт-другой.

Уилкокс показал Оливеру районы Лондона, которых он никогда раньше не видел. Доки, с их подъемными кранами, лебедками, кораблями. Грузчиков, громко кричащих что-то друг другу, названия портов, написанные на носу кораблей. Буэнос-Айрес… Калькутта… Канберра. Эти слова сами по себе пробуждали в Оливере странное волнение; они манили жарким солнцем, незнакомыми языками и свободой.

Сохо предлагал развлечения другого рода. Об этом районе Лондона Оливер имел не больше представления, чем о какой-нибудь далекой звезде. Он гораздо лучше знал Дербишир в сотне миль к северу, чем Сохо, который находился рядом с его домом. Странная музыка, доносившаяся из-за обшарпанных дверей, валяющийся повсюду мусор, девушки в ярких платьях — все это сначала отпугнуло его, а затем очаровало. Уилкокс рассказал ему о джаз-клубах, которые открыты всю ночь, и о тех заведениях, где девушки раздеваются за деньги. Они попытались проникнуть в одно такое место, но швейцар прогнал их. Уилкокс обвинял во всем Оливера, чей голос все еще иногда срывался с баса на фальцет. По ночам Оливер рассматривал открытки, купленные у Уилкокса. Больше всего ему нравилась девушка цыганской внешности, с черными волосами и огромными темными глазами; ее тяжелые груди свисали в стороны. Смотреть на нее было и приятно, и стыдно одновременно.

Уилкокс рассказал Оливеру о магазине в Сохо, где продают журналы, полные фотографий голых девушек. Он пообещал Оливеру купить такой журнал, если тот достанет денег. Оливер задумался, где спрятать журнал — мать ежедневно наводила порядок в его спальне, но, тем не менее, пошел вечером в кабинет отца и взял фунт из его бумажника.

Когда он вытаскивал фунтовую банкноту, на пол выпала выцветшая, потрепанная карточка. Оливер увидел на ней рисунок бабочки и надпись:

«Холли-Блю.

Дневная и вечерняя женская одежда.

Тейт-стрит, 3».

«Правила Мальгрейвов, — напомнил себе Джейк: — никогда не показывай, что тебя что-то волнует». Ему это удавалось: на переменах он болтал с другими преподавателями в учительской, по пятницам водил учеников на крикетную площадку. Он держался, и если пил, то в одиночку.

Но на самом деле многое угнетало его. Он тяжело переживал отъезд Мэри. Ее место заняла худощавая деловитая женщина средних лет, и теперь Джейк гулял вдоль утеса в одиночестве. Однажды он спустился в маленькую бухту и долго бродил среди скал, бросая камешки в море. В глубине его души тихо закипал гнев, и Джейк не стремился его подавить.

Мэри писала ему письма, но он не отвечал. Он не мог высказать боль, которую испытывал, потому что, сделав это, выдал бы свою слабость. Он понимал, что не останется в Хитервуде. Мэри была права, он уедет отсюда. Но он ждал своего часа. Все, что раздражало и возмущало его здесь и раньше — лицемерие, снобизм, потворство насилию, — с отъездом Мэри стало просто невыносимым. Как он понял, Линфилд был лишь симптомом болезни. Хитервуд и места, подобные ему, существовали для того, чтобы делать всех похожими друг на друга. Люди вроде Линфилда процветали в таких условиях. Узость взглядов Хитервуда, серость школы и ее окрестностей пробуждали у Джейка желание бежать отсюда.

Ему впервые пришло в голову, что, если бы его отец провел всю свою жизнь в Англии, он и сам мог бы оказаться в такой школе. Ральф происходил из обычной семьи среднего класса и учился в школе вроде Хитервуда. Если бы он не предпочел другую жизнь, Джейку пришлось бы следовать по стопам отца. Джейк понял, что нужна немалая смелость, чтобы отказаться от всего этого. Впервые за более чем десять лет он начал думать об отце с уважением, а не только с презрением. Он спросил себя, что сделал бы Ральф в его положении, и понял, что отец не стал бы молчать и терпеть происходящее.

Джейк сказал капитану Манди, что на празднике основания школы, который отмечали в конце апреля, хочет вручить свой приз. В школе было принято вручать ученикам призы за успехи в классических дисциплинах, истории, географии, но призов по французскому языку не было. Капитан Манди, убедившись, что Джейк согласен взять на себя все расходы, согласился.

В день основания школы Джейк позавтракал чистым виски. В учительской Стрикленд отозвал его в сторону.

— Среди преподавателей не принято пить до начала мероприятия. Обычно мы дожидаемся, чтобы все закончилось.

— Я выпил только для храбрости.

— Для храбрости? — с подозрением посмотрел на него Стрикленд. — Вас ждет всего лишь послеобеденная скука.

— Мне придется произнести речь. Я еще не вполне освоился с текстом.

Стрикленд положил руку ему на плечо.

— Надеюсь, вы не собираетесь натворить глупостей, Мальгрейв?

Джейк увидел в его глазах искреннюю заботу и решительно помотал головой.

— Я ненавижу выступать на публике. — «Я буду скучать по Стрикленду», — подумал он.

Он съел на обед жесткий ростбиф с жесткими бобами и запил все это виски, незаметно приложившись к фляжке за спинами учеников, родителей и преподавателей. После обеда во время крикетного матча он вздремнул, а потом сел на заднем ряду президиума вместе с другими преподавателями, зевавшими во время речей. Наконец началось вручение призов. Вымпелы за победы в крикете и регби. Премии старостам от наставников. Призы за прилежание. Призы за успехи в математике, поэзии и переводах с латыни.

Капитан Манди кивнул Джейку. Тот, слегка пошатываясь, вышел на трибуну и обвел взглядом собравшихся в зале родителей и учеников.

— Произошло небольшое изменение планов. Я сказал капитану Манди, что хочу вручить приз за успехи в изучении современных языков. Приз Мальгрейва за французский и прочая чушь. Но я передумал. Нашел предмет поинтереснее. Более соответствующий этому заведению. — Джейк улыбнулся. — Я хочу вручить приз Мальгрейва за лицемерие.

Скучающий кашель, шорох и перешептывание стихли.

— Конечно, претендентов очень много. И в первую очередь наш добрый капитан.

— Мальгрейв! — прошипел капитан Манди. — Прекратите немедленно!

Атмосфера в зале наэлектризовалась, остатки послеобеденной апатии мгновенно испарились.

— Итак, беря с вас высокую плату, капитан Манди платит скудное жалованье неудачникам и калекам, которые учат ваших сыновей. Разницу он кладет к себе в карман. Умно, не правда ли? — Джейк потер лоб и сделал вид, что смотрит в свои записи. — Кого еще можем мы выдвинуть на эту престижную премию? Вот, например, мистер Линфилд…

Поднялся гул голосов. Кто-то громко крикнул:

— Этот парень пьян!

— Совершенно верно, — подтвердил Джейк. — Единственный способ выдержать все это. Как бы то ни было — Линфилд. Итак, Линфилд любит маленьких мальчиков. Разумеется, когда я говорю, что он их любит, я не имею в виду, что он их уважает или заботится о них. Я имею в виду, что он любит их бить. Это его возбуждает. Вероятно, ничто другое возбудить его не может. Типично английская жестокость, как говорят на Континенте.

Чья-то рука потянула его за рукав. Джейк с трудом сфокусировал взгляд на Стрикленде.

— Уходи, приятель, ты уже и так достаточно навредил себе, — мягко сказал Стрикленд.

Джейк покачал головой, но его возбуждение начало угасать. Он заставил себя продолжить:

— Я еще не вручил свой приз. Есть и другие кандидаты.

Часть родителей направилась к выходу из зала. Джейк повысил голос:

— Разумеется, вы все перспективные кандидаты. Я говорю о вас, леди и джентльмены.

Несколько человек остановились в проходах.

— Да, это вы, родители этих бедных невежественных детей. — Его голос почти утонул в общем гуле. — В конце концов, именно вы отправили своих детей сюда. Вы знаете, как они плачут о вас по ночам. Вы знаете, что их здесь бьют. Вы замечаете, как меняются они, приезжая домой в конце первого семестра. Они научились не показывать свои чувства, научились притворяться. Вы научили их лицемерию.

— Джейк, — окликнул его Стрикленд.

По другую сторону трибуны стоял учитель физкультуры.

— Хорошо, — сказал Джейк. — Я почти закончил.

Его охватила усталость, головокружительная радость мятежа ушла. Он готов был сжаться в комочек и заплакать. Облокотившись о трибуну, Джейк сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться.

— Не уходите, леди и джентльмены. Я уже собираюсь вручить свой приз. Хотите знать, кому? Себе, разумеется. — Ему приходилось перекрикивать шум. — Я вручаю приз Мальгрейва Джейку Мальгрейву. А кому же еще? За то, что я обманывал себя, считая, что могу вписаться в эту обстановку. За то, что позволил себе мириться с этим. За то, что я ничем не лучше остальных. За…

Чьи-то руки схватили его и стащили с трибуны. Зал гудел. Сквозь шум Джейк слышал голос капитана Манди:

— Пожалуйста, займите свои места, леди и джентльмены! Боюсь, у мистера Мальгрейва случился нервный срыв.

Но хорошо одетые мужчины и женщины продолжали идти к дверям.

Джейка выволокли через боковую дверь. Он стряхнул с себя чужие руки и пошел наверх. Собирая свои вещи, он в последний раз обвел глазами маленькую аккуратную комнату, которая была его домом в течение года. За этим столиком у окна они со Стриклендом играли в шахматы; на ковре перед очагом он обнимал Мэри. Складывая в рюкзак одежду, он услышал, как дверь в комнату отворилась.

— Никогда еще я не видел, чтобы человек с таким удовольствием публично перерезал себе горло.

— Я из тех, кто всегда проигрывает, Стрикленд, — беззаботно сказал Джейк. — Я воевал в Испании в Интербригадах — я не рассказывал вам об этом? И был уверен, что немцы никогда не возьмут Париж. А сейчас я думал, что делаю шаг к реформированию английской школьной системы.

— Ее невозможно реформировать. Она отлично соответствует поставленным перед ней задачам.

Наступило молчание. Джейк взглянул на полку с книгами.

— Возьмите их себе, Стрикленд. Мне они вряд ли понадобятся, и потом, они слишком тяжелые, чтобы возить с собой.

Стрикленд подошел и встал рядом.

— Что вы собираетесь делать?

— Понятия не имею. Вряд ли какая-нибудь другая школа захочет взять меня на работу.

Джейк надел на плечи лямки рюкзака.

— Как у вас с деньгами? — спросил Стрикленд.

Денег у Джейка почти не было, но он сказал:

— Есть немного. Ну, мне пора.

Они пожали друг другу руки.

— Конечно, я буду скучать без вас, — сказал вслед ему Стрикленд, — но, пожалуй, вы поступили правильно. Видели бы вы выражение лица Манди! Это был один из лучших моментов моей жизни.

После уроков Оливер отправился бродить по Сохо. Но сегодня ни сбивчивые завывания саксофона, доносившиеся из-за дверей подвалов, ни безвкусные облупившиеся вывески магазинов не привлекали его внимания. Ссутулив плечи, он зажег сигарету и свернул на узкую улочку из тех, где в темных подъездах прячутся бандиты с пружинными ножами. Оливер расправил плечи, стараясь выглядеть выше, крепче, увереннее. Ему даже хотелось, чтобы на него напали какие-нибудь хулиганы — он бы уложил их наземь, и они бы его зауважали, и все снова стало бы хорошо. Но навстречу попались только две девчонки, которые неумело ковыляли на высоких каблуках, шурша нижними юбками из тафты и хихикая. Сегодня Оливер даже не взглянул на их грудь, как приучил его Уилкокс. Затянувшись сигаретой, он прошел мимо, шаркая подошвами по тротуару.

За домами открылся пустырь. Сквозь заросли колючек и крапивы проступали остатки фундамента, как кости сквозь кожу. Оливеру всегда нравились места, оставшиеся после бомбежек. Он представлял себе, как бомбы падают с неба, проламывая кирпичные стены и черепичные крыши. С каким-то диким восторгом он воображал, что будет, если русские сбросят на Лондон атомную бомбу: вой, свист, огромное облако-гриб, и все это — и обветшалые клубы Сохо, и красивые дома на Холланд-сквер — исчезнет. Какие здания вырастут на развалинах? Может быть, большие, новые, высокие сияющие колонны, как на картинках марсианских городов в книжке «Война миров».[46]

Рядом с пустырем был магазин. Скучный магазин одежды. Оливер хотел было пройти мимо, но тут увидел вывеску: «Холли-Блю» — буквы голубого и золотистого цвета. Название показалось ему знакомым, хотя вначале он не мог понять, почему. Но потом вспомнил о карточке, которую нашел в бумажнике отца. Оливер постоял немного у витрины и вошел внутрь.

Яркие цвета на стенах — голубой, розовый, лимонный. На полу разбросаны коврики в приглушенных тонах — бирюзовых и морской волны. Стулья, лампы и тумбочки простой обтекаемой формы. Все так непохоже на помпезную обстановку на Холланд-сквер, где царили темно-красный и бежевый цвета. Оливеру казалось, что он очутился в каком-то другом мире, даже на другой планете.

Вдоль стен стояли вешалки с платьями. На спинку стула было накинуто несколько шарфиков из яркой блестящей ткани. Оливер посмотрел на ценник. Три гинеи. За шарф!

— Вам помочь, сэр? — раздался голос.

Оливер вздрогнул и поднял глаза. Рядом с ним стояла высокая женщина с седыми волосами.

— Я просто смотрю, — сказал он, копируя надменный тон матери.

Женщина отошла к кассе и занялась с покупательницей. Оливер осторожно огляделся. В магазине работали только две продавщицы: та высокая с седыми волосами и более молодая — в зеленом платье. В зале было людно, женщины перебирали платья на вешалках, примеряли их, скрываясь на время в примерочных. Пожилая продавщица заворачивала покупку; зазвонил телефон, трубку взяла та, что в зеленом платье. Оливер стянул шарфик со спинки стула и сунул в карман пиджака. Затем вышел из магазина.

Он заставил себя идти спокойным шагом. Если он побежит, это может вызвать подозрения. Во рту пересохло. Он почти дошел до угла и уже собирался вздохнуть с облегчением, но тут увидел перед собой ее. Светлые волосы и глаза цвета оникса на броши матери: женщина в зеленом платье, женщина из «Холли-Блю».

— Шарфик, пожалуйста, — сказала Фейт и протянула руку.

Он выглядел таким испуганным, что ей стало его почти жалко.

— У нас есть черный ход, — объяснила она. — Короткий путь.

— О, — прошептал Оливер, вынул шарф из кармана и отдал ей. — Вы позвоните в полицию?

— Возможно.

Фейт тоже была озадачена. Магазинные воришки обычно не так юны и не так хорошо одеты.

— О, — снова сказал он. — Пожалуйста, не надо.

«Что же мне с тобой делать? — сердито подумала Фейт. — Вызвать полицию, позвонить твоим родителям или, может, погладить по головке, чтобы ты не плакал?»

— Как тебя зовут? — довольно мягко спросила она.

— Оливер.

— Красивое имя. Итак, Оливер, ты не хочешь, чтобы я обращалась в полицию. Как же, по-твоему, я должна поступить?

Он покачал головой.

— Не знаю.

На нее испуганно смотрели широко раскрытые глаза чудесного синего цвета. На вид мальчику было лет тринадцать-четырнадцать, он был поразительно красив и опрятен.

— Дело в том, — медленно проговорила Фейт, — что я не понимаю, почему ты украл шарфик. По правде говоря, мальчики редко заходят в наш магазин, разве что перед Рождеством, выбирая подарки. — Она прищурила глаза. — Так в чем же дело? Ты хотел его подарить?

Он молча кивнул.

— Своей подружке?

— У меня нет подружки.

— Тогда кому?

В глазах мальчика заблестели слезы. Фейт приняла решение. Через дорогу было маленькое кафе — более подходящее место для разговора, чем тротуар.

— Давай поговорим в спокойной обстановке. Ты ведь любишь глазированные булочки и «Тайзер»,[47] Оливер? Я очень люблю.

Фейт сделала заказ официантке, давая Оливеру время прийти в себя. Она помнила, как однажды в детстве — ей было лет восемь — она потерялась в Мадриде. Тогда она боялась не только того, что не найдет дорогу, но и расплакаться на глазах у посторонних. Наконец Оливер перестал кусать губы и принялся потягивать газировку через соломинку.

— Расскажи, кому ты хотел подарить этот шарф.

— Маме. Чтобы подбодрить ее.

— Она больна?

Мальчик покачал головой. У него были золотистые волосы, которые блестели, как шелк.

— Мама и папа… — Он снова моргнул и уставился в стол. — Они часто ссорятся.

Слова были еле слышны.

— Бывает, что взрослые ссорятся, — мягко сказала Фейт. — Но это не значит, что они не любят друг друга.

— Они все время ругаются! Я ненавижу это! Для меня это как… — Он запнулся. — Просто ненавижу, и все.

Он начал отрывать кусочки от булочки. Глядя на него, Фейт вспомнила, что чувствовала она сама, когда Ральф и Поппи ссорились. Болезненное, паническое ощущение, страх, что весь ее мир, краеугольными камнями которого были, конечно же, родители, сейчас рухнет.

— Вчера вечером был настоящий скандал. — Оливер подобрал пальцем капли глазури, упавшие на тарелку. Было видно, что он старается говорить как можно более небрежно. — Мы с дедушкой включили радио почти на полную громкость, но нам все равно было слышно.

— Бедный Оливер. Значит, сегодня утром твоя мама была расстроена…

— Она плакала.

— Она плакала, и ты хотел чем-то порадовать ее?

— Да. — Он снова опустил глаза в тарелку и прошептал: — Понимаете, это я во всем виноват.

Фейт забыла про шарф. Ей вдруг стало до боли жаль этого мальчишку.

— Ты не виноват, Оливер, — сказала она. — Детям часто кажется, что родители ругаются из-за них, но это не так.

— Вы не понимаете. — Он поднял полные отчаяния глаза. — Я совершил ужасный поступок.

— Что бы ты ни сделал, Оливер, я уверена, что это не было настолько ужасно, — твердо сказала Фейт. — Ты всего лишь…

— Меня исключили из школы.

Его слова прозвучали как удар. «Меня исключили из школы». Фейт осторожно поставила на стол стакан и сплела пальцы, чтобы остановить дрожь в руках. Оливер, думала она. Тринадцать лет. Исключен из школы. Стащил шарфик в магазине…

— Вот видите, — с вызовом сказал он. — Я же говорил, что это ужасно.

— Тебя исключили за воровство?

Вызов в его глазах сменился стыдом. Он опустил голову.

— Поэтому я дома. Раньше я учился в интернате. А теперь папа настоял, чтобы я пошел в местную школу. Мама этого не хотела. Я сам во всем виноват.

— Оливер, — осторожно проговорила Фейт. — Как твоя фамилия?

Но она знала ответ прежде, чем услышала его.

— Невилл, — сказал он.

Фейт не могла сразу вернуться в магазин — не хотела, чтобы Кон увидела ее опрокинутое лицо. Она уселась на соседнем пустыре, наблюдая за бабочками, порхающими среди высокой травы. Из земли поднимались высокие стрелы еще не расцветшего кипрея. Фейт прижала колени к подбородку и сказала себе: «Все кончено».

Вообще-то, она еще несколько месяцев назад поняла, что конец близок. Но ей не хватало храбрости нанести решающий удар, поставить точку, оборвать последний вздох. Это была медленная смерть, не из-за недостатка любви, а из-за нехватки воздуха. Фейт поняла, что любовь не может существовать в таком изолированном виде, ей нужны другие люди, другие места, энергия для подпитки. Хитрости и уловки, с самого начала сопровождающие их с Гаем роман, множились, а не уменьшались. А любовь не может зиждиться на обмане, поскольку ложь отравляет все.

Фейт спрашивала себя, действительно ли любовь к Гаю предопределена ей судьбой. Простодушная, бесхитростная влюбленность ее детства не казалась ей опасной. Быть может, это неестественно затянувшееся девичье увлечение просто связывало ее со счастливым прошлым? Что, если ей просто не хватало храбрости начать все заново, приняв мир, преображенный войной и событиями в ее семье?

Вечернее солнце ласкало ей плечи и макушку. Фейт немного успокоилась. Долгие месяцы неопределенности и сомнений закончились. Ей осталось сделать последний трудный шаг и затем начать другую жизнь. Она не знала, как будет жить без Гая, но понимала, что должна.

Он позвонил ей на следующий день, вечером. Взяв трубку, Фейт сказала:

— Гай, нам надо встретиться.

По ее тону он догадался, что что-то произошло.

— Где?

— В нашем кафе, завтра, в обеденный перерыв.

Когда она пришла, Гай уже ожидал ее. В кафе было еще только трое посетителей: старик в кепке перед чашкой чая и два парня с прилизанными волосами, в кожаных куртках.

Увидев Фейт, Гай встал.

— Ты пришла сказать мне, что все кончено.

Она уже сотню раз проговорила в мыслях то, что должна сказать, но сейчас, глядя на него, не могла найти слов.

— Я знаю, тебе надоело скрываться, и мне тоже, но…

— Гай, — перебила его она. — Гай, Оливер приходил в магазин.

Он побледнел. Подошла официантка, Фейт схватила меню и заказала первое, что попалось на глаза. Когда они остались одни, он прошептал:

— Оливер? Мой Оливер?

Фейт кивнула. Сейчас, глядя на Гая, она ясно видела сходство между отцом и сыном. Цвет волос и глаз отличались, но тонкие черты Оливер уснаследовал именно от Гая. И в его лице была та же скрытая страстность.

— Как? Я не понимаю… — Гай вдруг изменился в лице. — Он знает?

— Оливер рассказал мне, что ему нравится Сохо — он часто бродит здесь после уроков. — Фейт покачала головой. — Он не знает о нас. Но он нашел карточку с адресом магазина в твоем бумажнике.

— Я сохранил ее. В тот первый раз, когда я купил шарф… я не смог ее выбросить…

Официантка поставила перед ними две тарелки: гренки с сыром и яичницей.

— В моем бумажнике?..

— Он сказал, что хотел занять у тебя денег. — Голос Фейт звучал мрачно. — Вчера в магазине он пытался украсть шарф. Я заметила это и догнала его.

Гай был ошарашен.

— Пытался украсть… Господи. Я думал, что мне удалось положить этому конец.

— Он был расстроен, Гай. Я повела его в кафе и попыталась поговорить с ним. — Фейт сделала паузу перед тем, как нанести очередной удар. — И объяснила ему, что, прежде чем закурить, джентльмен должен спросить разрешения у дамы.

Он вытаращил глаза.

— Оливер курит?

— Да, Гай. — Она свирепо воткнула вилку в желток. По поверхности сыра побежал оранжево-желтый ручеек. — У него была пачка «Вудбинз». А ты не знал, что твой сын курит?

Гай молча покачал головой.

— Из меня получился никудышный отец. — Он достал из кармана сигареты и предложил Фейт; она отказалась. После долгого паузы Гай сказал: — Наверное, мне надо снова поговорить с ним.

— Но не о шарфе, Гай. И не о карточке магазина. Упомянув о них, ты выдашь нас.

— Да. Да, конечно, — потерянно сказал он. — Я об этом не подумал.

— Кроме того, Оливер рассказал мне о карточке по секрету.

Он еще много о чем рассказал ей по секрету, но она не собиралась делиться этими сведениями с Гаем.

— Похоже, вы с ним подружились.

— Он мне очень понравился.

— Неужели? В сложившихся обстоятельствах…

Фейт едва сдержала улыбку.

— Обстоятельства не были благоприятными, но Оливер мне и в самом деле понравился. Несчастный мальчик.

— Несчастный? — затравленно переспросил Гай.

— Знаешь, как ни странно, он напомнил мне Джейка. Такой же способный и красивый и так же отчаянно ищущий одобрения.

— Оливеру не нужно мое одобрение, — с горечью сказал он.

— Ты ошибаешься, Гай. И сам это понимаешь. — Фейт говорила холодно. — Ты знаешь, что он считает себя виноватым в ваших ссорах с Элеонорой?

Гай сжался.

— Бедный ребенок, — пробормотал он. — Бедный ребенок.

С кончика его сигареты упал пепел и рассыпался по нетронутой поверхности яичницы.

— Оливер думает, что вы с Элеонорой ссоритесь из-за того, что его исключили из школы. Но ведь мы с тобой знаем, что это не так?

Гай потушил сигарету о край тарелки.

— Ты намекаешь на то, что я ссорюсь с Элеонорой потому, что люблю тебя? Нет. Мы ругаемся с ней, потому что не любим друг друга.

— А до того, как мы начали встречаться? — Господи, подумала она, какой дурацкий эвфемизм «начали встречаться». — Вы ругались так же часто?

Ее слова прозвучали жестко, требовательно. Гай на мгновение закрыл глаза.

— Нет, — признал он. — Пожалуй, нет.

Наступило молчание. Наконец Фейт сказала:

— До сих пор я не думала об Оливере как о человеке. Для меня это было просто имя. А если тот, кого предаешь, всего лишь имя, то к нему и относишься, как к персонажу какой-то драмы…

Гай застонал и закрыл лицо руками.

— Я убеждал себя, что это никак не отразится на нем… не повредит ему. А он, оказывается, считает себя виноватым…

Старик в кепке прошаркал мимо них к выходу из кафе. Фейт проводила его взглядом, невольно обратив внимание на его застегнутое на все пуговицы, несмотря на жару, пальто.

— У тебя еще есть шанс наладить отношения с сыном, Гай. Он любит тебя, это видно. А что касается нас… Мы не должны больше встречаться. Никогда, Гай. Если мы случайно столкнемся на улице, то будем делать вид, что не узнали друг друга.

— Но что я буду делать без тебя, Фейт? — с мукой в голосе воскликнул он. — Как я буду жить?

— Постараешься стать хорошим отцом. И хорошим мужем.

Фейт взглянула на него в последний раз. Потом взяла сумочку и вышла из кафе.

Покинув Хитервуд, Джейк собирался отправиться на Континент. Он мечтал о солнце, которое пылает высоко в небе, о пыльных виноградниках и о встрече с людьми, которые способны понять и принять его страстность и непосредственность. Он добрался до Саутгемптона, с его шумными доками и все еще искореженными бомбежками улицами, и там, в пабе, наткнулся на старого армейского приятеля. На следующее утро Джейк проснулся с пересохшим ртом, мучительной головной болью и ломотой в спине после ночи, проведенной на скамейке в парке. Приятель бесследно исчез, и бумажник из кармана — тоже.

Остатки страстного негодования, которое поддерживало Джейка последние несколько недель в Хитервуде, покинули его. Теперь он уже мог взглянуть на свои поступки последних месяцев более трезво. И увидел, что не смог помочь никому — ни Джорджу, ни Мэри, ни себе самому. Если бы он действовал по-другому — спокойно, исподволь, — то, возможно, достиг бы лучших результатов. «Вечно ты стремишься к драматическим жестам, старина», — упрекал он себя, бродя по улицам Саутгемптона. Бесплодные драматические жесты. Вечное желание реагировать сердцем, а не головой. До него вдруг дошло, что мир изменился и теперь смотрит на героизм и страсть более холодным и циничным взглядом.

Он позвонил в школу в Нортумберленде, где требовался учитель иностранных языков, но когда его спросили о рекомендациях, повесил трубку. Каждую ночь он видел сны. Они были цветными, сложными и всегда сопровождались торопливым, безумным комментарием где-то в глубине мозга. То он сидел на пляже — вероятно, во Франции. Был день рождения Ральфа, но не лето, потому что небо было холодным лиловым, а море покрывала рябь клочковатых волн. Пришли гости. Женя и Сара, с вытатуированными на запястьях номерами. Он помахал графине де Шевийяр, но не понял, видит она его или нет, потому что ее глаза скрывали темные очки. Ральф протянул ему стакан вина; Николь бросила мяч Минни. Железнодорожник, которого он убил во Франции, улыбался ему: Джейк видел тонкую алую линию поперек его шеи.

Он знал, что скажет Фейт по поводу этих снов. «Найди работу, Джейк. Если ты устанешь, тебе будет не до снов». Он нашел работу в пабе. Он помнил, что Фейт всегда велела ему как следует есть и спать. Но он не мог есть, а призраки не исчезали. Поэтому Джейк начал пить. Когда глоток виски превратился в полбутылки из кладовой паба, его уволили.

Джейк решил поехать в Уэльс, навестить Мэри. Он надеялся, что рядом с ней он сможет справиться с собой. Поскольку в кармане у него было лишь несколько фунтов, он проехал автостопом от Саутгемптона до Суонси, а потом прошел пешком двенадцать миль до школы. Стоял май, и все вокруг казалось таким юным и свежим. Джейк вновь обрел надежду. Он поговорит с Мэри, объяснит ей все, скажет, как сильно любит ее. Он снова встанет на ноги, найдет достойную работу. Если потребуется, сам напишет себе эту чертову рекомендацию.

Школа, где работала Мэри, была расположена в парке. Джейк перелез через забор и пошел по мягким волнистым лужайкам, под отяжелевшими от весенней зелени деревьями. Здание школы, построенное в палладианском стиле, стояло в неглубокой лощине. Видимо, когда-то дом принадлежал богачу, предположил Джейк. Когда он вышел на гравиевую дорожку, петляющую между кучкой коттеджей и гаражей, его окликнули. От одного из коттеджей широким шагом шел мужчина в кепке — видимо, сторож. Он произнес что-то невразумительное по-валлийски. Увидев непонимание на лице Джейка, сплюнул на землю и, на этот раз по-английски, попросил покинуть территорию. Джейк объяснил, что хочет навестить друзей. Сторож сказал, что сейчас каникулы и в школе почти никого нет. В любом случае, сюда не пускают людей такого сорта.

Такого сорта. Джейк почувствовал, как в нем закипает злость, но тут увидел свое отражение в окне ближайшего коттеджа. Грязная, рваная одежда, небритый подбородок. Когда он в последний раз принимал ванну? Был в прачечной? Появиться в таком виде перед Мэри было невозможно. Джейк поднял рюкзак и повернул прочь.

Он вернулся в Саутгемптон просто потому, что не мог придумать, куда поехать. В пабе рядом с доками он взял двойную порцию самого дешевого виски. Какие-то парни пристально разглядывали его — слишком длинные волосы, акцент, от которого так и не удалось избавиться за годы жизни в Англии. Джейк понял, что их, как и его самого, тянет в драку. Он улыбнулся и сжал кулаки.

Фейт полностью перестроила свою жизнь. Гай был частью прошлого, с которым давно следовало проститься. Больше никаких шестипенсовиков. Надо забыть о доме в лесу, который напоминал ей Ла-Руйи, и откладывать деньги на квартиру в Кемден-тауне или в западной части Лондона. Фейт выкинула в мусорное ведро кипу фотографий, открыток, памятных вещей. Она смяла в комок любовные письма Гая и бросила их в печь. Потом поднесла спичку и стала наблюдать, как исчезают в огне серые кружевные обрывки бумаги. Однажды поздно вечером она вынула из гардероба платье «холли-блю». Старая ткань поредела в швах, подол побила моль. Фейт довершила работу, начатую временем: разорвала швы, оторвала рукава и воротник, так что осталась лишь кучка голубых лоскутков.

Она позвонила друзьям, с которыми не встречалась, пока длился ее роман с Гаем Невиллом. С ними она начала ходить в кино, театры, в гости. В элегантном особняке с белыми стенами она пила коктейли и танцевала с незнакомцем. Его губы касались ее волос, незнакомые руки перебирали косточки позвоночника. В полночь они уехали с вечеринки вместе. В его комнате, где стояла пишущая машинка и повсюду лежали книги и кипы бумаг, Фейт провела с ним ночь. Это не было похоже на ту ночь, которую она провела когда-то с Руфусом; теперь она знала, как извлекать удовольствие из таких встреч. «Гай был хорошим учителем», — думала она, глядя в потолок и улыбаясь.

Рано утром ее случайный знакомый встал с постели и принес ей кофе.

— Извини, нет ни молока, ни сахара. Забыл купить. Ничего?

Он сидел голый на стуле у письменного стола и смотрел на нее.

В сером утреннем свете Фейт разглядела его худобу. Взглянув на сваленные на полу книги, она спросила:

— Ты писатель?

— Пишу автобиографию, — ответил он. — Думаю назвать ее «Разрушитель миров». Помнишь, что сказал Оппенгеймер,[48] когда увидел первое испытание атомной бомбы? «Я стал смертью, разрушителем миров». — Он закурил. — Понимаешь, я был военнопленным, когда сбросили бомбу на Хиросиму. Я видел белую вспышку. Когда я закрываю глаза, я часто вижу ее снова. Она похожа на второе солнце.

Фейт выпила кофе и оделась. Когда мужчина спросил ее адрес и номер телефона, она уклонилась от ответа. Она не хотела связывать себя. В выходные Фейт, после месячного перерыва, поехала в Херонсмид. Ей пришлось закусить губу, чтобы остановить поток сердитых восклицаний по поводу творившегося там беспорядка. Гора грязной одежды на полу в спальне, протечка в раковине, из-за которой стиральный порошок и мыло превратились в кашу… Фейт полоскала рубашки Ральфа, звонила водопроводчику, а внутри росло чувство глубокой обиды. Уезжая из Норфолка, она ни разу не взглянула из окна вагона на отца, который махал ей рукой с платформы.

Как-то в пятницу, после обеда, в магазине зазвонил телефон. Фейт сняла трубку и услышала голос Джейка.

— Фейт? Это ты? Прости, Фейт. У меня неприятности.

Он звонил из полицейского участка в Саутгемптоне. Его забрали за пьянство и нарушение общественного порядка. У него не было денег, чтобы заплатить штраф.

Она поехала на машине в Саутгемптон. В честь предстоящей коронации[49] там развевались красные, белые и синие флаги. Витрины магазинов украшали вырезанные из журналов фотографии новой королевы. Все это раздражало. Фейт вообще предпочла бы, чтобы сейчас была зима, это больше соответствовало бы ее мрачному настроению.

Она заплатила штраф, и Джейка освободили. Большие багровые синяки на подбородке, черно-желтый фонарь под глазом. «Ему было дано все, — подумала Фейт, — внешность, ум, обаяние, — но все впустую».

— Что ты сделал с собой! — прошептала она дрожащим голосом и быстро пошла к фургону.

На обратном пути в Лондон она гнала фургон что было сил. И только едва не столкнувшись с мопедом, затормозила и остановилась у обочины, чтобы унять сердцебиение. Джейк спал; она не смотрела на него, сосредоточив внимание на дороге.

Припарковав фургон на пустыре рядом с магазином, Фейт услышала:

— Прости. Не беспокойся, я расплачусь с тобой.

Она резко повернулась и захлопнула дверь в магазин, предоставив Джейку одному подниматься в квартиру.

В магазине ее ждала самая утомительная работа. Вытереть пыль с полок, проверить последние поступления, подколоть булавками подолы платьев. Когда она закончила подсчет выручки, позвонил Ральф. Он пространно говорил о погоде, огороде, птичьих гнездах под крышей, но Фейт не слушала. Спустя некоторое время она перебила его, положила трубку и поднялась наверх. Джейк хозяйничал на кухне.

— У тебя не много еды.

— Давно ничего не покупала, — через силу процедила она.

Лицо Джейка было бледно, щеки ввалились. Рука замотана кухонным полотенцем.

— Я приготовил вот это. — Он показал на салат, хлеб и вытряхнутый из консервной банки колбасный фарш, розовый и блестящий. — Надеюсь, сойдет.

— Что у тебя с рукой?

— Порезался, когда открывал банку. — Он показал на колбасный фарш. — Чертова жестянка.

Фейт развернула полотенце. Рана была во всю ладонь.

— Лучше бы попал по запястью, — усмехнулся он. — Перерезал бы вену…

— Не говори глупостей, Джейк, — холодно сказала она и вышла в ванную за пластырем и ватой.

— Прости, Фейт, что я так обременяю тебя… — донеслось до нее из кухни.

Бутылка с дезинфицирующим раствором задрожала у нее в руках. «Моя семья, — подумала Фейт, — действительно стала для меня бременем, клеткой, в которой я оказалась заперта».

Джейк подошел к дверям ванной. На мгновение Фейт увидела в его глазах отчаяние, которое обычно скрывалось за обаянием. Потом почувствовала запах спиртного.

— Ты выпил.

— Всего лишь пару кружек пива в пабе.

— Пятьдесят фунтов, Джейк! — прошипела она. — Мне пришлось заплатить пятьдесят фунтов в суде за твое освобождение! Да еще адвокат пришлет счет. Видимо, ты надеешься, что я его тоже оплачу!

— Я найду работу.

Он был бледен, если не считать разноцветных синяков.

— У тебя была работа!

Джейк опустил взгляд, отвернулся и пошел обратно в кухню, шаря в кармане в поисках сигарет. Он уселся на подоконник — в грязной одежде, небритый.

— Что случилось, Джейк?

— Я ушел из школы два месяца назад.

— Рекорд, ничего не скажешь! — рассмеялась она. — Ты продержался целый год, не так ли? Так что же случилось? — Фейт вспомнила, как в детстве слушала оправдательные речи Ральфа. — Тебе стало скучно? — с насмешкой спросила она. — Или работа не устроила?

— Что-то вроде того, — пробормотал он.

— Если тебе надоела эта школа, почему ты не перешел в другую?

— У меня не было рекомендации.

— А почему?

Джейк избегал ее взгляда.

— Я ушел со скандалом.

— Ты напился? — спросила Фейт после паузы.

— Нет. Это ни при чем.

— Скажи мне правду, Джейк.

Он крутил в руках отрывающуюся пуговицу на манжете куртки.

— Это было принципиальное разногласие.

— Принципиальное? — От злости Фейт едва не потеряла дар речи. — То есть мои сбережения — да и мое будущее — принесены в жертву твоим бесценным принципам?

— Я же сказал тебе, — пуговица оторвалась от манжеты и покатилась на пол, — что верну долг.

— А ты знаешь, сколько раз папа говорил мне то же самое? Когда в трубе загорелась сажа, когда он оставил сумку с продуктами в автобусе, каждый раз, когда приходят счета, по которым надо платить… Смешно, что вы с отцом не ладите. Вы так похожи!

Взгляд Джейка потемнел.

— Фейт, заткнись, ради Бога.

— Ты знаешь, как ты похож на него? — Начав говорить, она уже не могла остановиться. Озвучивание мыслей, которые она обычно прятала на задворках сознания, возбуждало ее. — Вы оба не способны оставаться на одном месте… вечно живете в чужих домах и за чужой счет. У вас так много общего!

— Ну, конечно, — сказал Джейк. — У нас с ним даже была общая любовница.

Она замолчала. Невысказанные слова застыли на ее губах.

— Ты не знала? — улыбнулся он. — Ты не догадывалась, что я спал с Линдой Форрестер?

Фейт тяжело опустилась на стул. Ей стало нехорошо.

— Я думал, ты хочешь знать правду. — Синие глаза Джейка смотрели прямо на нее. — Не надо так ужасаться, Фейт. Хотя, признаюсь, когда я понял, что… иду по его стопам, скажем так, во мне все перевернулось. — Некоторое время он молча курил, потом проговорил: — Разумеется, ты права. Я похож на него. Я давно это понял.

— И поэтому ты его ненавидишь.

— Банальный вывод. — Он задумался. — Я его не ненавижу. Когда-то ненавидел, но не сейчас. На самом деле, мне жаль его.

К глазам Фейт подступили слезы.

— Но не достаточно жаль, чтобы навестить? — Она стиснула пальцы, чтобы не расплакаться.

— Фейт… Что с тобой? Ты какая-то не такая.

Гнев вспыхнул вновь. «Ты какая-то не такая». Да, сейчас она не была доброй верной Фейт, самой надежной из Мальгрейвов, самой разумной из Мальгрейвов, самой скучной из них.

— Вы все, вы вцепились в меня. Вы не даете мне стать свободной. Папа уже старый человек. Он поседел, он иногда болеет. Кто-нибудь из вас — ты или Николь — поинтересовался, кто помогает ему? Кто заботится о том, чтобы у него в доме была еда и уголь для печи? Вам хоть раз приходило в голову, что надо разделить это бремя? — Фейт коснулась пальцами груди, чувствуя, как тяжело бухает ее сердце. — Я ухаживаю за папой все эти годы после смерти мамы, Джейк, я одна…

— Мы тоже зависим от тебя, — медленно проговорил он.

— Зависите! Да вы просто высасываете из меня все соки! «Держаться вместе любой ценой». Для меня эта цена стала слишком высокой, Джейк. Я хотела иметь свою семью, своих детей — и посмотри, что я получила! Сестра увела у меня мужчину, которого я любила, брат делил любовницу с отцом, из-за которого погибла мама… — Она засмеялась странным, надтреснутым смехом. — Господи! Это напоминает какую-то жуткую древнегреческую трагедию!

— Фейт…

Джейк сделал шаг к ней и протянул руку, чтобы обнять, но она предостерегающе сжала кулаки.

— С меня достаточно, Джейк. Ты видишь, я изменилась. В будущем я собираюсь жить так же, как вы все. Я буду думать только о себе и плевать на других. Я буду жить за чужой счет. Я буду защищать свои собственные интересы и придерживаться собственных принципов, не заботясь об ущербе, который это может причинить другим. — Она пристально посмотрела на брата. — Ты позволишь мне сделать это, Джейк? Или через полгода ты снова объявишься и попросишь в очередной раз вытащить тебя из тюрьмы? Ты и папа… — Она повысила голос. — Вы же не даете мне ничего спланировать!

Лицо Джейка выглядело усталым и посеревшим.

— Что ты хочешь услышать от меня, Фейт? Что я должен сказать тебе?

— Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое, — прошептала она. — Чтобы вы все оставили меня в покое. Я хочу иметь свою личную жизнь.

На мгновение Джейк замер, потом опустил голову.

— Тогда обещаю тебе, что никогда больше не побеспокою тебя.

Он поднял свой рюкзак и вышел. Фейт услышала его шаги по лестнице и хлопнувшую внизу дверь. Несъеденный ужин остался на столе. Бросив взгляд в окно, она увидела, что он перешел дорогу и быстро зашагал по улице. Она попыталась открыть оконную раму, но шпингалет заело. Она крикнула, но ее крик не мог быть услышан. А потом фигура Джейка растворилась в сумерках, и, впервые после разрыва с Гаем, Фейт расплакалась. Она плакала о Джейке, о Гае, о Поппи и обо всех, кого потеряла.

Он не винил сестру за то, что она выставила его. Он понимал, что ее обвинения справедливы.

Джейк шел на запад, в сторону Бат-роуд. В Илинге он продал ростовщику часы и авторучку — единственные оставшиеся у него ценные вещи. Почти все деньги он потратил на почтовый перевод, на остаток купил блок писчей бумаги и дешевые конверты. А потом поймал попутный автомобиль до Бристоля.

Ему потребовалось два дня, чтобы добраться от Бристоля до Корнуолла. Легковые машины и фургоны перевозили его с одного места на другое. Города сменились поселками, потом деревушками. Вдоль открытых всем ветрам дорог росли невысокие деревья. Последний участок пути пролегал вдоль побережья Корнуолла. День был ясным, и лишь изредка проплывали дымчатые облачка, ненадолго закрывая солнце. Джейк вспоминал другое, давнее путешествие, когда он ехал на велосипеде из Парижа на юг летом 1940 года. Те кошмарные дни ассоциировались с палящим зноем. Он был рад, что английское солнце не столь горячо и беспощадно. И на этот раз он никуда не спешил и не испытывал страха.

Он добрался до места в полдень. Если отойти немного от берега, то можно было сквозь деревья увидеть Хитервуд. Но Джейк не стал этого делать. Он стоял на вершине утеса, вспоминая день, когда вот так же смотрел на море. Тогда он понял, что страшен только первый шаг. Пройдя по тропинке вдоль обрыва, он подошел к тому месту, где скалы спускались вниз, образуя маленькую бухту. Ветерок был тихим, а море — бирюзово-голубым, совсем как Средиземное.

Джейк сел на камень. Волны лизали песок у его ног. Солнце грело руки и ноги. Было так приятно снять рюкзак и куртку. Некоторое время он просто сидел, глядя на море и предаваясь воспоминаниям, потом достал из рюкзака бумагу и конверты.

Первым делом он вложил извещение о почтовом переводе в конверт, адресованный Фейт. Затем надписал адрес на втором конверте и долго смотрел на чистый лист бумаги. Он не мог придумать, что написать. Что может он сказать отцу, с которым не разговаривал двенадцать лет? Его сознание все еще было затуманено, перегружено событиями недель, месяцев, лет. В конце концов он сложил лист бумаги, положил его в конверт и засунул конверты обратно в рюкзак. Солнце начало припекать, по шее потекли струйки пота. Джейк расшнуровал ботинки и стянул носки. Ноги были стерты до волдырей. Море поднималось, заползая в бухту, шурша по камням. Джейк обмакнул палец ноги в воду. Она была приятно прохладной. Он соскользнул с камня вниз и встал на мягкий песок. Вода ласкала пальцы и лодыжки.

Джейк закрыл глаза от наслаждения. Волны омывали волдыри и синяки, солнце грело спину. Сейчас он не хотел ничего больше. Он открыл глаза: перед ним расстилалось море, огромное пространство, холодное, синее, манящее. Это море соединяется с другими морями, за ним лежат неизведанные континенты. Джейк расстегнул рубашку, снял брюки и положил все это на верхушку камня, рядом с рюкзаком. Потом побрел вперед. Вода плескалась об икры, колени, бедра; наконец, он поплыл. Когда море обняло его, Джейку показалось, что он уплывает от прошлого, начиная все заново.

Вечером накануне коронации в дверь магазина постучали. Открыв, Фейт увидела полицейского и сразу поняла, что случилось что-то страшное. Поднявшись в ее крохотную гостиную, полисмен рассказал, что вещи Джейка — одежду и рюкзак — нашли брошенными на пляже в Корнуолле.

— Они обыскали все бухты и пляжи вдоль побережья, — объяснил констебль.

Фейт поняла, что речь идет о поисках выброшенного на берег тела. На следующий день она пошла к почтовому ящику, сжимая в руке письма к Дэвиду и Николь. Флаги и транспаранты на улицах словно глумились над ней. Дождь бил по мостовым, и ручейки воды текли ей за воротник.

Она не могла спать, не могла есть. В голове похоронным звоном звучали последние слова, которые она сказала Джейку. «Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое». Она поехала в Херонсмид. Ральф встретил ее на платформе. Бросившись к отцу, она уткнулась лицом в пыльные складки его пальто и расплакалась. Похлопав ее по спине, Ральф протянул ей потрепанный серый носовой платок и сказал:

— Не понимаю, чего ты ревешь. Я же сказал тебе по телефону — Джейк найдется.

Они пошли вдоль улицы.

— Напрасно ты с таким упорством твердишь, что он умер, — добавил Ральф. — Ты всегда была упрямой, Фейт. Джейк жив. Я ведь говорил тебе об этом.

Фейт покачала головой.

— Нет, папа. — Она так много плакала, что сейчас ее голос был лишен эмоций. — Джейк утонул. Так считает полиция. Они не знают, был ли это несчастный случай или самоубийство.

— Самоубийство? Что за чушь. С какой стати у Джейка могло возникнуть желание покончить с собой?

Потому что у него ничего не было, подумала Фейт. Не было ценностей, ради которых стоит жить.

— Нет, он не покончил с собой. — Голос Ральфа звучал вызывающе. — Я знаю, что это не так.

— Откуда ты знаешь, папа? — воскликнула она.

Надо было перейти дорогу, и Ральф потащил ее за собой, не обращая внимания на скрип тормозов и лужи. Когда они наконец добрались до противоположного тротуара, туфли Фейт промокли, а дыхание сбилось.

— Джейк написал мне письмо, — с торжеством сказал Ральф.

Полицейские, в поисках объяснений, показывали Фейт письмо Джейка. Конверт с адресом Ральфа и чистый лист бумаги внутри.

Из всех горестных осколков жизни брата, которые ей пришлось перебрать, это безмолвное письмо задело ее больше всего.

Фейт засунула руки в карманы. Облака рассеялись, оставив лишь кружево легкой дымки, через которую просачивались узкие лучи солнца. Если Ральф предпочитает верить, что Джейк жив и простил его, то кто она такая, чтобы лишать его этого утешения?

А Ральф продолжал на ходу читать ей лекцию:

— И как он мог утонуть? Он отличный пловец — я сам его учил.

— Да, папа.

— Прибавь шагу, Фейт, а то мы опоздаем на автобус.

— Да, папа, — повторила она и торопливо засеменила рядом с ним, сожалея о том, что надела туфли на высоком каблуке.

Ральф заставил ее перерыть весь чердак в поисках нотных листов, которые двадцать лет назад дал ему Феликс; Ральф потащил ее с собой на автобусе в Норфолк, в питомник за саженцами винограда, поскольку он хотел делать свое вино; Ральф настоял, чтобы она стояла рядом, когда он, высунувшись из окна, заряжал довоенный дробовик и стрелял наугад по крысам, воровавшим корм у кур. В конце недели, безумно усталая от суеты, которая всегда сопровождала ее поездки к отцу, Фейт, страстно желая тишины и покоя, отправилась на велосипеде вдоль побережья.

Оставив велосипед в Клей-Ай, она взобралась на гребень длинной галечной отмели, которая уходила далеко в море. Несмотря на разгар лета, дул сильный ветер. Фейт решила дойти до Блэкени-Пойнт — самой выступающей точки косы. Она еще не разу не проходила косу пешком; один раз они с Ральфом плавали к мысу на лодке от деревни Блэкени, но во время пеших прогулок Фейт всегда возвращалась обратно с полпути. Расстояние было большим, мешал ветер, дувший с Северного моря, а галька, скользившая под ногами, не давала идти быстро.

Фейт опустила поля шляпы, засунула руки в карманы и двинулась в путь. Тюлени поднимали над волнами серо-зеленые головы, и казалось, бросали на нее мимолетные взгляды, как безучастные русалки. В свинцовом небе кружили чайки. Фейт остановилась в том месте, где они с Гаем когда-то устроили пикник, и поймала себя на том, что ищет глазами огрызок яблока, пробку от бутылки, какое-нибудь свидетельство того, что он и она когда-то существовали. Но, разумеется, там ничего не было, только несколько потемневших обрывков рыбацкой сети да клубок водорослей.

Примерно через час от ходьбы по постоянно расползающейся под ногами гальке у нее заболели лодыжки. Оконечность мыса, затуманенная дымкой, почти не приблизилась, и, хотя Фейт продолжала идти, цель казалась недостижимой. Начался дождь, тонкие холодные струйки били по лицу. Фейт сделала привал на несколько минут под укрытием песчаных дюн. Глядя в море, она спросила себя, смогла бы она поступить, как Джейк, — раздеться догола и войти в серые волны, — и поняла, что нет. Что-то, запрятанное глубоко внутри, заставляло ее продолжать жить, несмотря на разбитое сердце. Упрямая, как сказал про нее Ральф.

Повстречавшийся рыбак поприветствовал ее кивком головы; художник, склонившийся над своим альбомом, даже не поднял взгляда, когда она прошла мимо. А затем она осталась одна, среди чаек и тюленей, и впереди наконец-то стала четко вырисовываться выпуклость суши, поднимающаяся из волн Северного моря, как сжатый кулак.

Она достигла оконечности мыса в середине дня и остановилась, окруженная с трех сторон морем. Дождь наконец перестал, выглянуло солнце, и заросли камышей вдоль берега заблестели под лучами. Фейт села на гальку и сняла туфли. Ноги покрывали пятна мозолей, одежда вымокла до нитки. Живот сводило от голода. «Что за безумие, — подумала Фейт, — пройти вдоль берега в таких туфлях в такую погоду». Откинувшись на спину, чтобы дать отдохнуть ноющему от усталости телу, она вдруг вспомнила о католических церквах Бретани, с их яркими красками, позолотой и гипсовыми святыми. «Это епитимья, — подумала она. — Я несу епитимью, как те женщины в черных платках, стоящие на коленях у алтаря, перебирая свои четки. Как Ральф, прикованный к холодному, негостеприимному берегу страны, которую он когда-то терпеть не мог».

«Я любила Гая, — подумала она. — Я любила Гая и хотела жить с ним, хотела иметь от него детей». Она прикрыла руками глаза, защищаясь от солнца. Фейт поняла, что обманывала себя, говоря, будто ее любовь к Гаю была лишь привязанностью, затянувшейся девичьей влюбленностью. Из-за того, что она потеряла Гая и не смогла перенести эту потерю, ее покинул и Джейк. Она была сердита и опечалена и потому не смогла простить его. А теперь перед ней стояла еще более тяжелая задача. Она должна была попытаться простить себя.

Море начало захлестывать обмелевший пролив между косой и сушей. Фейт втиснула истерзанные ноги в туфли, поднялась на ноги и пошла домой.

IV

Попутные ветра

1959–1960

Глава четырнадцатая

День клонился к вечеру, и в «Холли-Блю» не было никого, кроме темноволосой девушки, которая сидела у кассы и читала журнал. Оливер прошел мимо стоек и вешалок с платьями.

— Привет, — сказал он, разглядывая девушку.

Рослая, крепкая, без следов косметики на чисто вымытом лице. Такую легко было представить, например, на хоккейной площадке. Оливер, скорее по привычке, улыбнулся ей своей самой обаятельной улыбкой.

— Могу я поговорить с мисс Мальгрейв?

— Ее нет.

Длинная челка скрывала глаза девушки, продолжавшей перелистывать журнал. Вытянув шею, Оливер увидел, что журнал не женский, как он ожидал, и даже не школьный, а какой-то скучный политический.

— Я друг Фейт. Она у себя в квартире?

Девушка наконец-то подняла глаза и посмотрела на него.

— Извините. Я думала, вы из этих надоедливых торговцев. Вообще-то, тетя Фейт уехала еще утром. Я не знаю, когда она вернется.

Оливер был разочарован. Он не предупредил о своем визите: мысль зайти в гости к Фейт Мальгрейв возникла у него неожиданно, уже в поезде.

— Может быть, я смогу чем-то помочь? — спросила девушка, слегка краснея.

— Я просто хотел навестить ее. Впрочем, это не важно.

Однако он не спешил уходить. Занять остаток дня было абсолютно нечем, к тому же на улице начался дождь, и по замусоренному тротуару забарабанили упругие серебристо-серые струи.

— Может, вы хотите оставить записку для тети Фейт?

— Должно быть, вы — Элизабет, — сказал Оливер, внимательно глядя на девушку.

— Откуда вы знаете?

— Фейт рассказывала мне о вас.

Это была ложь: Фейт лишь однажды упомянула о своей племяннице и тут же сменила тему разговора. Но Оливер скучал, и ему не хотелось ехать домой, тем более в дождь. Так почему бы не развлечься, флиртуя с этой невзрачной коренастой школьницей.

— Правда? — спросила она, еще больше краснея.

— Но я не запомнил вашу фамилию.

— Кемп. Меня зовут Элизабет Кемп. — Она протянула руку. — А вы…

— Оливер Невилл.

Они пожали друг другу руки. Одежда девушки — широкие вельветовые брюки темного цвета и бесформенный черный свитер — совершенно не сочеталась с яркими женственными расцветками висящих вокруг платьев. Густые темные волосы, наиболее яркая, по мнению Оливера, черта ее внешности, не слишком ровными прядями свисали на плечи.

— Может быть, чашку чая? — неожиданно предложила она.

— Если не затруднит… Я не хотел бы отрывать тебя от работы.

— Разве это можно назвать работой? — пренебрежительно фыркнула Элизабет и скрылась в подсобке.

Оливер перелистал журнал, который она читала. Он назывался «Университеты и левое движение» и был полон скучных статей об атомной бомбе.

— А что, тебе здесь не нравится? — крикнул он ей.

Элизабет вернулась, неся в руках две чашки с чаем.

— Я просто помогаю тете Фейт иногда, во время школьных каникул. Сахар? — Она протянула ему сахарницу. — Расскажи, откуда ты знаешь мою тетю.

Разумеется, Оливер не мог сказать: «Видишь ли, она поймала меня на воровстве…»

— Я покупал здесь какую-то мелочь, очень давно, — небрежно ответил он, — и мы разговорились. С тех пор я захожу к ней время от времени.

Оливер и сам не понимал, почему продолжает заглядывать к Фейт Мальгрейв. В конце концов он решил, что ему просто нравится делить свою жизнь на маленькие, отдельные зоны. Если одна развалится, то всегда есть, куда отступить. У него был уголок (увы, в прошлом) для Наны и Дербишира, еще один — для того дурацкого периода жизни, когда он крал вещи, чтобы произвести впечатление на других (позднее он понял, что для этого вполне достаточно его внешности и ума). Свой угол занимала медицинская школа, было зарезервировано и место для девушек, с которыми он спал. Участок души, который занимала Фейт Мальгрейв, радовал его отсутствием условностей, богемностью и свободой духа. «Странно, что у меня возникают такие порывы, — думал Оливер, — ведь они совсем не соответствуют моему характеру».

— Не могу понять, как люди могут здесь что-то покупать, — заметила Элизабет, оглядывая магазин. — Все это отвратительно. Я вообще не знаю, как можно думать об одежде, если завтра мы все можем погибнуть.

Оливер удивленно моргнул.

— Откуда такой пессимизм?

— Неужели тебе наплевать на атомную бомбу?

Он увидел, как вспыхнули ее карие глаза, и поспешно сказал:

— Конечно, нет. Я считаю, что это ужасно.

На самом деле мощь и огромная разрушительная сила атомной энергии всегда восхищали Оливера.

— Значит, ты будешь участвовать в марше?

— В каком марше?

— Олдермастонском,[50] разумеется.

Оливер смутно припомнил телерепортажи, где показывали серьезных людей в спортивных куртках, которые шагали под дождем по дороге. Он пробормотал что-то невразумительное.

Послышался звук ключа, отпиравшего заднюю дверь магазина.

— Если ты хочешь узнать о марше больше, в пятницу вечером будет собрание в кафе «Черный кот», рядом с Челси-Бридж, знаешь, где это? — торопливо проговорила Элизабет. — Там будет кое-кто из моих друзей… — Ее лицо стало розовым, как лепестки петунии.

Раздался голос:

— Лиззи, я вернулась!

Элизабет поспешно схватила свой журнал. В магазин вошла Фейт Мальгрейв, с ее плаща стекали капли дождя.

— Оливер?.. — проговорила она, увидев его.

Ее голос слегка дрожал. Оливеру показалось, что она выглядит усталой.

— Я просто заскочил на минутку, по пути домой. Если я не вовремя, я уйду.

Но Фейт улыбнулась.

— Нет-нет. Я рада тебя видеть. Идем наверх, выпьем что-нибудь. — Она повернулась к Элизабет. — Лиззи, у меня для тебя несколько поручений. Погода отвратительная, но если ты оденешься потеплее…

— Подумаешь, дождь. — Элизабет надела куртку и обмотала вокруг шеи шарф. — Что нужно сделать, тетя Фейт?

Фейт провела Оливера наверх, в квартиру, и под предлогом, что ей нужно высушить волосы, скрылась в ванной. На самом деле ей требовалось время, чтобы успокоить биение сердца. Она была потрясена, увидев Оливера и Элизабет вместе. Сын Гая и дочь любовницы Гая. Главное — не поддаваться панике, уговаривала себя Фейт, вытирая волосы полотенцем.

Следовало давным-давно прекратить общение с Оливером. Но она проявила слабость, позволив ему время от времени приходить в гости. Фейт припомнила то утро, когда он впервые после их знакомства появился в «Холли-Блю», — это было пять с половиной лет назад, в начале осени 1953 года. Фейт тогда была подавлена разрывом с Гаем и гибелью Джейка. Визит Оливера стал для нее символом возвращения к принципам гуманности. Опустошенная, лишенная всяких чувств, кроме горечи и раскаяния, она была тронута приходом мальчика. Ему ведь пришлось набраться храбрости, чтобы снова появиться в «Холли-Блю». Краснея, сжимая в руке букет цветов, он бормотал заранее заготовленные извинения. Разве могла она проявить холодность, отвергнуть цветы, прогнать его? Несколькими месяцами раньше она прогнала Джейка, и Джейк утопился. «Быть человеком — значит уметь прощать», — подумала тогда Фейт.

После этого Оливер продолжал заходить в «Холли-Блю» один-два раза в год. Фейт пыталась мягко выпроваживать его, объясняя, что занята, что у нее назначена встреча. Каждый раз после его ухода она ожидала и даже отчасти надеялась, что больше его не увидит. Она считала себя старой девой и надеялась, что юноше скоро наскучит эта необычная дружба. Однако Оливер Невилл продолжал приходить в магазин. Фейт никогда не говорила с ним о прошлом и очень редко упоминала о своей семье. В увлекательных, ярких и сумбурных беседах они свободно перескакивали с предмета на предмет. Временами эти разговоры были утомительны, но они развлекали Фейт. Она ясно видела промахи Оливера — его невольное хвастовство, желание произвести впечатление, но понимала, что это попытки молодого человека приспособиться к необычной ситуации. Фейт не признавалась себе, что ей нравится общаться с Оливером, потому что он — словно последняя ниточка, которая связывает ее с Гаем.

Вернувшись в гостиную, она налила две порции джина с тоником. Оливер в небрежно-изящной позе устроился на диване. Кудрявая прядь темно-золотых волос то и дело падала ему на лоб, и он легким движением откидывал ее назад. «Наверное, девушки в Эдинбурге падают без чувств к его ногам», — подумала Фейт. И еще раз порадовалась, что отослала Лиззи по делам. Опасное обаяние Оливера вполне может вскружить голову такой невинной и неопытной девочке.

Нарезая лимон, Фейт услышала:

— Она совсем не похожа на вас.

— Лиззи? — Сейчас голос Фейт был абсолютно спокоен. — Она пошла в отца.

— Сколько ей лет?

— Семнадцать.

— Я думал, меньше. Наверное, потому что она так одета.

Фейт бросила в каждый стакан по ломтику лимона.

— Ее мать надеется, что стиль «Холли-Блю» окажет на нее хорошее влияние.

— Я не понимаю, почему некоторые девушки одеваются, как мужчины. Особенно такие… — Оливер замолчал, не закончив фразу.

Фейт протянула ему стакан.

— Ты говоришь так, как будто тебе пятьдесят лет, — сказала она. — Быть может, девушки предпочитают мужскую одежду, потому что хотят, чтобы к ним относились так же, как к мужчинам. И потом, что значит «такие»? Объясни.

Он покраснел.

— Я хотел сказать… я думал… впрочем, это неважно.

Фейт поняла, что он имел в виду девушек с неяркой внешностью. Но ее это не обидело. Она была только рада, что Оливер еще не способен оценить строгую красоту Элизабет. Понаблюдав с тайным удовольствием, как он смущенно пытается сгладить неловкость, Фейт села рядом и сменила тему разговора.

— Как Эдинбург?

— Ужасно холодно и скучно. — Оливер поморщился. — Всю прошлую неделю шел снег. А моя квартирная хозяйка каждое утро подает мне на завтрак ведро овсянки — она считает, что я слишком худой.

Фейт рассмеялась. Умение Оливера рассмешить было одной из черт, которые так нравились ей в нем.

— А как дела в медицинской школе?

— Хорошо. — Его тон был холодным, безучастным. — На прошлой неделе нам пришлось рассекать глазное яблоко. Двое парней упали в обморок.

Через полчаса Фейт выпроводила гостя под дождь и принялась распаковывать образцы тканей, которые она привезла от поставщика с южного побережья. Внизу хлопнула дверь.

— Я здесь, Лиззи! — крикнула Фейт.

Сапоги племянницы громко застучали по лестнице.

— Я все сделала, тетя Фейт. Пэдди не было дома, поэтому я засунула бумаги ему в почтовый ящик.

Пэдди Колдер был бухгалтером «Холли-Блю».

— Спасибо, Лиззи. Не знаю, что бы я делала без тебя.

Девушка посмотрела на следы, оставшиеся на полу от ее мокрых сапог.

— Ой, я не догадалась разуться внизу. Сейчас уберу. — Она принесла ведро, швабру и вытерла пол. — Ну вот, все в порядке, — удовлетворенно сказала она, отжимая тряпку. — Из меня получилась бы неплохая уборщица, правда? Как ты думаешь, папа это одобрит?

— Вряд ли Дэвид мечтает о таком будущем для тебя.

— Это более полезное занятие, чем быть скучной дебютанткой, — проворчала Элизабет, возвращая ведро и швабру на кухню.

Летом Элизабет заканчивала школу. В сентябре Дэвид собирался отправить ее на год в Париж, в пансион для благородных девиц. А после этого ей предстояло участвовать в традиционном балу дебютанток. Эти планы не вызывали у Элизабет восторга, но она не могла противопоставить им никакой реальной альтернативы. Дэвид поделился своими тревогами с Фейт. «Я не хочу, чтобы она просто плыла по течению», — сказал он. Фейт догадалась, что он не хочет, чтобы Элизабет закончила, как Николь.

— Ты уже передумала поступать в секретарский колледж?

— Я пока не решила.

Элизабет уселась на подоконник и принялась задумчиво жевать кончик прядки темных волос.

Фейт занялась сортировкой образцов.

— Ты же знаешь, что тебе не обязательно работать, Лиззи, — мягко сказала она. — Ты можешь жить дома, заниматься лошадьми в свое удовольствие. Или, например, давать уроки верховой езды.

Элизабет нахмурилась.

— Какая от этого польза — давать уроки маленьким богатым девочкам? — Она сжала кулаки. — Я хочу заниматься настоящим делом, тетя Фейт! Хочу, чтобы мир стал лучше! Тут показывали фильм про Индию… там бедные дети спят прямо на улицах… Это ужасно! Я могла бы поехать туда работать. Могла бы стать медсестрой.

— Индия очень далеко отсюда, дорогая, — терпеливо сказала Фейт. — Отец будет скучать без тебя. И потом, если ты хочешь работать медсестрой, сначала надо получить медицинское образование. Почему бы тебе не поговорить об этом с отцом?

Фейт нередко приходилось становиться своеобразным буфером между страстностью и идеализмом Элизабет и чрезмерной опекой Дэвида по отношению к дочери. Ей хотелось сказать Лиззи: «Не спеши, у тебя впереди еще столько времени», и убедить Дэвида перестать трястись над своей дочерью, позволив ей стать взрослой. Но она знала, что ни один из них не станет ее слушать.

— Три года! — вздохнула Элизабет. — Мне придется учиться целых три года! Когда я закончу, мне будет двадцать один год! Я буду старая!

Серая мрачная пуританская атмосфера Эдинбурга угнетала Оливера, и он тосковал по Лондону. Но там его неизбежно окутывала пелена апатии и раздражения. В прошлом году он накопил достаточно денег, чтобы провести пасхальные каникулы во Франции, а на эту Пасху оказался на мели из-за Мэри.

Отперев ключом входную дверь дома на Холланд-сквер, Оливер бросил чемодан в прихожей и прошелся по комнатам. На первый взгляд, за время его отсутствия ничего не изменилось. Но затем ему на глаза попалась куча старых газет на кофейном столике, невымытые чашки в раковине. Оливер, который терпеть не мог беспорядка, сразу почувствовал себя неуютно.

Он поднялся наверх. Дверь в кабинет отца была полуоткрыта, и Оливер заглянул в щель. Гай сидел за письменным столом и работал; перед ним была стопка бумаг.

— Привет, папа.

Гай поднял голову.

— Оливер! Как замечательно! Почему ты не предупредил, что приезжаешь? Я бы встретил тебя на вокзале. Входи. — Он неуклюже обнял сына. — Ты весь промок.

— Чертовски жуткая погода. — Оливер отстранился и снял плащ.

— Дождь льет всю неделю.

— А в Шотландии снег.

— Правда? Поздновато даже для Эдинбурга.

«Как это банально, — сжав зубы, подумал Оливер. — И типично по-английски. Проехать сотни миль, чтобы увидеть ближайших родственников и говорить о погоде».

Гай подбросил угля в камин.

— Иди к огню, дружище, тебе надо обсохнуть. Ты неплохо выглядишь, Оливер.

— Ты тоже, папа.

Ложь. Отец выглядел постаревшим. Постаревшим, усталым и неухоженным, как и весь дом. Оливер отметил его покрасневшие глаза и впалые щеки.

— Много работы, папа?

— Очень.

Гай указал жестом на заваленный бумагами письменный стол.

— А где мама?

— Ушла куда-то, — неопределенно сказал Гай. — Кажется, она работает в каком-то благотворительном обществе… что-то в этом роде… что-то музыкальное…

— В доме такой беспорядок!

— Правда? Я не обращал внимания. Видимо, горничная опять уволилась. Хозяйка дома одержала очередную победу, но теперь ей приходится работать за двоих.

Это была старая затасканная шутка: ни одна приходящая прислуга не задерживалась в их доме больше, чем на полгода. Оливер заставил себя улыбнуться.

— Хочешь виски? Сигарету?

Оливер покачал головой. Он не любил терять контроль над собой, а двух больших порций джина с тоником, выпитых в гостях у Фейт, оказалось достаточно, чтобы вызвать у него легкое головокружение. Курить же он бросил еще в шестнадцать лет.

— Не возражаешь, если я выпью?

— Конечно, нет, папа.

Отец плеснул на дно стакана виски и зажег еще одну сигарету. В комнате было душно, хотя и не особенно тепло.

— Как дела в колледже?

— Отлично. — Одна ложь громоздилась на другую. Оливер пытался вспомнить, что он изучал в этом семестре — все это казалось уже таким далеким. — Получил «А»[51] с минусом за реферат по сосудистой системе.

— Превосходно, Оливер, превосходно. — Гай явно был доволен.

Оливер сглотнул слюну и сделал глубокий вдох.

— Папа… дело в том, что…

— Ну, говори же.

— Дело в том, папа, что я немного поиздержался.

Гай подошел к письменному столу и вынул из бумажника десятифунтовую банкноту.

— Рассматривай это как запоздалую премию за отличный реферат.

Оливер набрал воздуха, словно приготовившись нырнуть в очень глубокий бассейн.

— Папа, спасибо за десятку, но дело в том, что этого недостаточно.

Еще не договорив, он понял, что выбрал слова, которые, скорее всего, вызовут недовольство отца.

— Недостаточно? Что ты хочешь сказать, Оливер?

— Это не позволит мне продержаться следующий семестр, — запинаясь, проговорил Оливер. — Мне пришлось заплатить за… — Он замолчал, пытаясь вспомнить, на что же потратил всю свою весьма не маленькую стипендию. Видимо, на Мэри. Мэри, которая скрашивала его пребывание в Эдинбурге в течение последних шести месяцев, но требовала множество дорогих подарков. Оливер думал, что влюблен в нее, но сейчас с трудом мог сообразить, как она выглядит: вспоминались только черные волосы, тусклые глаза и маленькие острые зубы. Его воспоминания о ней были отрывочными, как кусочки головоломки, которую никак не удается собрать.

— Оливер?

— Мне пришлось купить теплый свитер и еще кое-что из одежды… И книги…

— Содержание, которое оставил тебе дедушка, достаточно велико. Ты не мог потратить все деньги, отпущенные на семестр. Большинство студентов вынуждены жить на гораздо меньшие средства. Когда я учился в медицинской школе…

Голос отца звучал монотонно, и Оливер тут же отключился. Обо всем этом он уже слышал много раз. О трудностях изучения медицины в Средние века. О том, что не было угля для очага, что приходилось продавать последнее пальто, чтобы купить учебник анатомии Грея. Оливеру хотелось хлопнуть дверью и убежать. Но он не стал поступать, как обидчивый юнец, а заставил себя остаться.

— Я понимаю, — сказал Гай, — что тебе, вероятно, тяжело видеть, как некоторые молодые люди твоего возраста, которые уже самостоятельно зарабатывают деньги, могут позволить себе развлечения и собственную машину. Но ведь в конечном итоге твоя учеба окупится, разве не так?

Оливер пожал плечами. Подняв глаза, он поймал на себе пристальный взгляд отца.

— Ты уверен, что хочешь заниматься медициной, дружище?

— Разумеется, папа, — пробормотал он, отводя глаза. — А что мне еще делать?

Наступило короткое молчание. Затем Гай сказал:

— Я рад. Мы с твоей матерью гордимся тобой.

Можно было бы пригласить отца в паб, подумал Оливер. Смягчить его пинтой пива и доверительным разговором. Но прежде чем Оливер высказал свое предложение вслух, зазвонил телефон.

Гай взял трубку.

— Сильвия? Да. — Он вздохнул и посмотрел на часы. — Тогда через полчаса. Вряд ли это требует неотложной помощи, но на всякий случай я приеду. — Гай положил трубку. — Боюсь, мне придется поехать на вызов. Поговорим позже. Но помни, Оливер, нет ничего страшного в том, чтобы немного пострадать ради своих идеалов.

«Лицемер, — подумал Оливер, глядя на хрустальный стакан для виски и пачку дорогих сигарет. — Чертов лицемер». Но вслух произнес обиженным тоном, рассчитанным на то, чтобы вызвать у отца чувство вины:

— Ладно, папа. Раз не можешь помочь, не надо. Как-нибудь выкручусь. — И вышел из комнаты, с преувеличенной аккуратностью закрыв за собой дверь.

Мать проявила больше сочувствия и дала ему двадцать фунтов («Какая скупость со стороны твоего отца»); из гордости он не стал просить больше. Оливер уже начал сожалеть о том, что так рано вернулся домой. Все его лондонские приятели были так или иначе заняты: либо развлекались завидным образом, например, катались на лыжах в Австрии, либо трудились, устроившись на пасхальные каникулы в бар или на фабрику. Но перспектива таскать металлические болванки в литейном цехе ужасала Оливера еще больше, чем удушающая атмосфера Холланд-сквер.

Вечером в пятницу мать повела его с собой в оперу. Он терпеть не мог оперу и не понимал, как это может кому-то нравиться, но, не желая раздражать мать, держал свои мысли при себе. Скука ввела его в состояние почти полного оцепенения. Сидя в ложе, он чувствовал странную отрешенность от происходящего. Маленькие фигурки на сцене, исполняющие какой-то кошачий концерт, блестящая публика и даже сидящая рядом Элеонора — все, казалось, принадлежало к другому миру.

В антракте мать представляла его бесконечной череде своих знакомых. «Пенни, Ларри, вы ведь знакомы с моим сыном Оливером?» или «Саймон, Джун, это мой сын Оливер. Он изучает медицину». На что обычно следовал ответ: «Медицина?! Какой он способный!», после чего Оливера пристально рассматривали, как какой-нибудь необычный экспонат, выставленный в музее. Некоторые говорили: «Наверное, он пошел в отца», а Элеонора сухо возражала: «Скорее, в деда. Мой отец умер два года назад, но он был бы очень доволен успехами Оливера».

После спектакля мать привезла его на машине домой.

— Сделать тебе какао, дорогой? — спросила она, вставляя ключ в замок.

Оливер посмотрел на дом, на пустые глазницы квадратных черных окон. Внезапная волна паники застала его врасплох, и он чуть не задохнулся.

— Я, пожалуй, прогуляюсь, мама, если ты не возражаешь, — быстро проговорил он. — Мы так долго сидели в театре, надо размять ноги.

Не обращая внимания на обиженное выражение, появившееся на лице Элеоноры, Оливер повернулся и зашагал по дороге. Он шел быстро, не выбирая направления, пытаясь преодолеть мрачное настроение. Чем дальше уходил он от Холланд-сквер, тем легче становилось дышать. Чтобы сбросить груз родительской любви и ожиданий, нужно отвлечься, решил Оливер. Например, выпить в приятной компании. Но с кем? Насколько он знал, все знакомые разъехались или были заняты. Пойти в клуб в Сохо? У него слишком мало денег. И тут Оливер вспомнил о племяннице Фейт и ее застенчивом приглашении.

— Она же не в твоем вкусе, — пробормотал он себе под нос.

И пошел по направлению к реке.

На голых кирпичных стенах «Черной кошки» — маленького студенческого кафе — висели только рекламные афиши с названиями малоизвестных французских фильмов. Небольшой зал был заполнен столиками, накрытыми клетчатыми скатертями. Пройдя сквозь толпу и не найдя Элизабет, Оливер заметил лестницу, ведущую вниз, в подвальное помещение.

Он спустился и, остановившись на нижней ступеньке, огляделся. В комнате было темно, как в пещере. По периметру мерцали свечи. Единственная тусклая лампа освещала девушку с гитарой, устроившуюся на высоком табурете. Когда девушка допела песню, раздались аплодисменты.

Оливера окликнули по имени. Он увидел Элизабет и стал пробираться к ней меж столов и стульев. Ее глаза сияли в свете свечей. Она похлопала ладонью по табурету рядом с собой, и Оливер сел.

— Как здорово — я не думала, что ты придешь.

Элизабет радостно лепетала, глотая слова. На ней был мешковатый свитер и вельветовые брюки, похоже, те же самые, что и в прошлый раз. Люди, сидящие за ее столиком, были одеты примерно так же. Оливер, в своем смокинге, чувствовал себя несколько неловко.

— Извини за такой наряд. Я прямо из оперы.

— Бедняга. — Она скорчила гримасу. — Моя мама иногда берет меня с собой, но это скучно до зевоты. Давай я познакомлю тебя с остальными.

Она без остановки перечислила имена, которые Оливер тут же забыл. Глядя на людей, сидящих вокруг стола, он испытывал лишь презрение. Обтрепанные свитера, шарфы университетских цветов, значки с призывом запретить атомную бомбу. Такие серьезные. Такие скучные.

— Оливер будет участвовать в марше вместе с нами.

Бородатый мужчина бросил на него быстрый взгляд.

— Супер. Чем нас больше, тем веселее.

— Жанетта приезжает из Бретани, — сказал кто-то. — На ночном пароме, как и в прошлом году.

— А помнишь того парня, который приехал на велосипеде из Корнуолла? Он потом упал в обморок от истощения. Ему вызывали «скорую помощь».

— А я ехал на машине Джимми Партриджа. В Эндовере у нас сел аккумулятор, и пришлось ехать без остановки до самого Олдермастона.

— На эту Пасху будет самый грандиозный поход. Пусть политики призадумаются.

Оливер перестал слушать. Он не мог представить, что могло бы его так воодушевить. Ну, может быть, девушка, и то на время. Или новая машина. Но никак не смутная, аморфная, пустая идея.

Девушка с гитарой снова начала петь. Публика притихла. Мужчина, сидящий рядом с Оливером, негромко стучал по столу в ритм музыке. На Оливера накатила волна скуки, такая же отупляющая, как и в опере.

— Оливер? — Элизабет тронула его за локоть. — Ты как? У тебя такой скучающий вид.

Он моргнул.

— Пожалуй, я бы выпил чего-нибудь.

— Кофе? Молочный коктейль?

— Вообще-то, я имел в виду пиво или что-то в этом роде.

— О-о. — Она смутилась. — Боюсь, здесь не продают алкоголь. Можно принести свое вино, если заказываешь ужин, но…

— Ладно, это не важно.

— Если хочешь, мы можем пойти в другое место.

Оливер внимательно посмотрел на нее.

— А как же твои друзья? Тебе ведь надо было с ними о чем-то договориться?

— Все уже решено. Я сделаю транспаранты, а Брайан и Джеф узнают расписание нашего поезда. Вообще-то, я уже собиралась ехать домой, но не обязательно отправляться прямо сейчас.

— А Фейт тебя не потеряет? Уже почти полночь.

— Тетя Фейт уезжает на выходные в деревню, к дедушке. Я поеду к себе домой, в Уилтшир. Все равно материал для транспарантов у меня там. А ты не хочешь помочь? — неожиданно спросила она.

— В чем?

— Сделать транспаранты?

Оливер был озадачен.

— Но ведь ты собиралась в Уилтшир?

— Ты мог бы поехать со мной, на машине. — Она замолчала и опустила голову. Водопад темных волос скрыл глаза. — Нет. Конечно, нет. Что за глупая идея. У тебя наверняка масса важных дел.

Оливер не видел ее лица, но почувствовал, что она покраснела.

— Ты предлагаешь мне поехать с тобой в Уилтшир? — переспросил он.

— Извини. Ты, наверное, считаешь меня идиоткой. Тебя ведь родители ждут.

«Побег из Лондона, ночное путешествие на машине под звездным куполом — это захватывающее предложение», — промелькнуло у него в голове.

— Я могу позвонить им.

Он услышал удивленный и радостный возглас Элизабет.

— А твои родители не станут возражать, если ты привезешь кого-то домой?

— Их обоих нет дома.

Она начала рассказывать, куда уехали ее родители, но Оливер не слушал. Он всегда любил путешествия. Особенно неожиданные. Конечно, ему придется написать несколько лозунгов на транспарантах и сделать вид, что его интересует антиядерное движение, но восхитительное чувство свободы того стоит.

Вечеринка проходила в доме актрисы Клио Бетанкур на южном берегу реки. Зеркала на стенах, многочисленные портреты хозяйки. Фейт поймала свое отражение — шелковое платье оливкового цвета, собранные на макушке светлые волосы, ожерелье и серьги из черного янтаря, которые когда-то принадлежали Поппи.

Кто-то тронул ее за локоть, и голос над ухом произнес:

— Наша дорогая Клио, видимо, затевает какой-то грандиозный и дорогой проект. Сегодня здесь весь цвет общества.

Фейт повернулась и улыбнулась Пэдди Колдеру, бухгалтеру «Холли-Блю». Это был крупный коренастый мужчина с всклокоченными светлыми волосами и красноватым лицом. Его было легче представить работающим на стройке или в доках, чем за письменным столом.

— Рада видеть вас, Пэдди. — Она поцеловала его в щеку.

— Я нашел вам отличный дом, Фейт. — Пэдди постоянно пытался уговорить ее вложить сбережения в недвижимость. — Три этажа и подвал. Старинные двери и камин. И в таком районе, который скоро станет фешенебельным.

— Спасибо, Пэдди, но мне хорошо и там, где я живу.

Он залпом выпил рюмку шерри.

— Я уже говорил, что не стоит просто держать деньги в банке, Фейт. Это смешно.

— Почему? — Она решила поддразнить его. — А где мне тогда держать деньги? Под половицей?

— Вот упрямая женщина! — добродушно присвистнул он и взял себе еще шерри. — Вы же не бедны, Фейт, зачем вам жить, как цыганка? И потом, разумнее вложить деньги в недвижимость. Я давно это вам твержу.

— Мне нравится моя квартира. Я привыкла к ней, я люблю ее. Утром я просто спускаюсь по лестнице вниз и…

— Совсем не обязательно жить в том доме, который вы купите.

— Тогда какой в нем смысл?

— Делать деньги, дорогая моя, — терпеливо сказал Пэдди, — делать деньги. — Он достал из кармана блокнот и карандаш и начертил несколько линий. — Вот доход, который вы получаете, храня деньги в банке. А вот какую прибыль можно получить, вложив их в недвижимость.

Фейт никогда не понимала графиков. Работая в «Холли-Блю», она упорно трудилась, чтобы восполнить широкие пробелы в своем образовании, и теперь могла с легкостью складывать, вычитать, умножать и делить. Она понимала разницу между дебетом и кредитом, прибылью и товарооборотом. Нередко ей казалось, что ее жизнью управляют денежные потоки. Она заставила себя выучить все это ради «Холли-Блю». Но графики оставались для нее загадкой.

— Дело в том, Пэдди, что квартира над магазином нужна мне, потому что это удобно, а каждые выходные я езжу в Норфолк из-за папы. Было бы довольно расточительно разрываться между тремя домами. — Увидев разочарованное выражение его лица, она поспешно добавила: — Но я посмотрю дом, если хотите. Обещаю.

— Сегодня, после вечеринки?

Фейт растерянно моргнула.

— Ну, хорошо.

Пэдди схватил поднос у проходящей мимо официантки, но, посмотрев на слоеные пирожки, вздохнул:

— Опять волованы. Худшее, что можно придумать. Тесто рассыпается во рту, как труха, начинка непонятная.

Он запихнул в рот три маленьких пирожка и протянул поднос Фейт. Она покачала головой.

— Этот настойчивый покупатель… он больше не давал о себе знать? — спросил Пэдди, пережевывая крошки слоеного теста.

Фейт поморщилась. С начала года она получила несколько писем, все анонимные, в которых ее пытались принудить продать магазин. Тон писем был неприятным, даже слегка угрожающим.

— На днях пришло еще одно письмо, — призналась она.

— Вы обращались в полицию?

Она пожала плечами.

— Да, но они мне сказали, что пока ничего не могут сделать. Не за что зацепиться. Подписи нет, только лондонский почтовый штемпель. И потом, автор писем не причиняет мне вреда.

— Пока не причиняет, — сказал Пэдди. — Я не хочу заставлять вас волноваться, Фейт, но это место дорого стоит, я уже объяснял. Центр Лондона. От самого магазина, конечно, мало толку, но вместе с соседним пустырем…

— Я не буду продавать магазин, Пэдди. Меня не запугать.

— Конечно, нет. Но сейчас появились такие беспринципные дельцы. Я беспокоюсь, как вы там одна.

— Я привыкла жить одна, вы это знаете. И когда этот тип поймет, что ничего не добьется, он отстанет от меня. Я в этом не сомневаюсь. Вопрос исчерпан.

Пэдди вздохнул и спросил:

— Как там Кон?

Фейт улыбнулась.

— Кон бесконечно рада, что ушла на пенсию. Почти все время она занимается ткачеством. Делает прекрасные ткани. Правда, у нее развилась дальнозоркость, и ей трудно работать с тонкой пряжей. Это ее раздражает.

— А как ваш отец?

— Хорошо. Мы с ним скоро собираемся в отпуск. Запоздалый подарок ко дню рождения.

— Куда поедете? — поинтересовался Пэдди, стряхнув крошки со смокинга.

— Во Францию. Папа так давно не был во Франции. Я хочу, чтобы путешествие запомнилось, поэтому забронировала нам места в лучших отелях. — Она вспомнила о кипах туристических брошюр и транспортных расписаний, которые ей пришлось просмотреть. — Я хочу, чтобы ему было хорошо…

— Фейт, дорогая! — послышался громкий возглас. — Какое прелестное платье! Ты должна сделать для меня такое же!

— Клио. — Фейт обняла хозяйку дома.

— Только цвета липы, а не оливкового. Мой зеленый — это цвет липы.

Толпа гостей засосала Фейт, отделив от Пэдди. Они встретились спустя три часа, когда Фейт вышла из жаркого дома в холодную весеннюю ночь. Пэдди помог ей надеть пальто и поймал такси. Некоторое время они ехали молча. Потом он сказал:

— Мне кажется, вы замерзли. Дайте мне ваши руки.

Он сжал ее холодные пальцы между своими большими мясистыми ладонями. «Как начинка в сэндвиче», — подумала Фейт. Вскоре такси остановилось на незнакомой улице. Пэдди расплатился с водителем и вынул из кармана ключ.

— Этот дом пока не выставлен на продажу. Мой брат дал мне знать.

Брат Пэдди был агентом по продаже недвижимости. Весь прошлый год Пэдди возил Фейт смотреть бесчисленные дома, разбросанные по всему городу.

Он открыл дверь и включил свет. Они прошлись по комнатам.

— Фантастические карнизы… и посмотрите на паркет… массив березы… створчатые окна… выходят на юг… пять спален.

На верхнем этаже они остановились. Луна, обрамленная чердачным окном, бросала серебристые мазки на голые половицы.

— Я понимаю, что он немного запущен, но… Что вы скажете, Фейт?

— Очень милый дом, Пэдди. — Она попыталась придать этим словам хоть немного энтузиазма.

— Стоящее вложение денег.

— Но он слишком большой… пять спален… Зачем мне пять спален?

Он пожал плечами и отошел к окну. Пальцы теребили шнур фрамуги.

— Я думал, вы захотите иметь семью. Большинство женщин хотят этого.

— У меня есть Ральф, Элизабет, Николь и Дэвид, — беспечным тоном сказала Фейт. — А еще Кон и вы, Пэдди. Чем не семья?

— Но… дети. Как насчет детей?

— Мне тридцать восемь лет, Пэдди. Уже поздно думать об этом.

— Моей матери было сорок два, когда она родила меня. Я пытаюсь сказать вам, Фейт… — Он безнадежно вздохнул и покачал головой. — Я не умею говорить красиво.

Взяв его под руку, Фейт ласково проговорила:

— Ральф и «Холли-Блю» отнимают у меня столько сил и времени, что для остального ничего не остается. Не обижайтесь, Пэдди.

Но, вернувшись домой, она задумалась о том, были ли искренни ее слова. Почему она отвергла этот дом и самого Пэдди? Потому ли, что в ее насыщенной деловой жизни нет места для семьи? Или потому, что в глубине души она была уверена, что это не тот дом и не тот мужчина, которые ей нужны? Фейт долго лежала без сна, а когда наконец уснула, элегантная пышность особняка Пэдди смешалась в ее грезах с простотой заброшенного дома в Норфолке, где по углам висела паутина. Того самого дома, куда они когда-то давно приезжали вместе с Гаем и где на полу остались отпечатки их тел. Во сне Фейт пыталась сосчитать дома, где она жила. Начиная с младенческих лет, когда Ральф и Поппи бродили по миру, таща на буксире детей и Квартирантов, до квартиры над магазином, где она жила сейчас. Образы мелькали один за другим. Церковный колокол, неестественно громко и весело, звонил по ушедшим годам.

Она проснулась. Это звонил телефон. Фейт бросила взгляд на часы — три часа ночи. «Папа! — в панике подумала она. — Что-то случилось с папой». Путаясь в одеяле и ночной сорочке, она «ыбралась из постели и схватила трубку.

— Мисс Мальгрейв?

Голос был незнакомым. Мужской, слегка хрипловатый. Врач отца, или полицейский, или…

— Вы подумали насчет продажи магазина, мисс Мальгрейв?

Страх сменился шоком. Значит, этот тип перестал писать письма, теперь он начал звонить.

— Кто вы такой? — Ее голос дрожал от негодования. — Как вы смеете звонить среди ночи?

— Я прислал вам подарок, мисс Мальгрейв. Пойдите и посмотрите у входной двери. И подумайте еще раз.

Раздались гудки. Телефонная трубка выпала из рук Фейт. Не мигая, она смотрела на занавешенное окно. Где сейчас этот тип? Наверное, на улице, следит за ней, ждет, когда она спустится вниз. Что, если он подкарауливает ее в тени магазина?

Оставаться наверху, в неведении, было невыносимо. Надев пальто прямо поверх ночной рубашки, она прихватила на кухне скалку и на цыпочках спустилась вниз. На лестнице угрожающе чернели неясные тени. Она открыла дверь в магазин. Если включить свет, он сразу поймет, что она здесь. Сквозь жалюзи витрин просачивались янтарные лучи уличных фонарей. На коврике под почтовым ящиком что-то лежало. Фейт услышала свой испуганный возглас. Прищурившись, она попыталась разглядеть непонятный предмет. Небольшой, темный, продолговатый. А вдруг это бомба? Она подойдет, сработает какой-нибудь взрыватель, и тому, кто позвонил ей среди ночи, даже не придется сносить здание магазина…

Что за чушь, сурово одернула себя Фейт. Чем ближе к двери, тем больше становилась тень на коврике. Когда Фейт наконец оказалась достаточно близко, чтобы распознать непонятный предмет, у нее подкосились ноги, и, опустившись на колени, она затряслась от смеха.

Крыса. Он хотел запугать ее, подбросив в почтовый ящик дохлую крысу. Если бы он знал, думала Фейт, задыхаясь от сдавленного хохота, сколько крыс водилось в амбаре в Ла-Руйи. И сколько крыс видела она во время бомбежек: вытравленные пожарами из своих нор, они шныряли у нее под ногами, когда она загружала носилки с ранеными в машину «скорой помощи». Фейт не боялась крыс. Взглянув на скалку, все еще зажатую в руке, она рассмеялась еще сильнее. Потом вытерла слезы рукавом пальто, осторожно взяла тварь за хвост и выбросила в мусорный бак во дворе.

Небо расчистилось, и как только они выехали за город, Оливер, взглянув вверх, узнал знакомые созвездия: Большую Медведицу, Кассиопею, Орион. Уверенность, с которой Элизабет чувствовала себя за рулем светло-зеленого «морриса», удивила Оливера. Они ехали быстро — городки и деревни мелькали мимо. Местность становилась все более холмистой. По обочинам маячили деревья с освещенными луной ветвями. Мрачное настроение Оливера улетучилось, его сменило радостное возбуждение и ощущение свободы.

Он задремал, потом внезапно очнулся, не понимая, сколько времени прошло. Решив, что Элизабет устала, он предложил сменить ее за рулем, но она покачала головой.

— Спасибо, Оливер, но я люблю водить машину. Меня научила тетя Фейт. Во время войны она работала водителем на «скорой помощи», ты разве не знал?

Оливер снова заснул, а когда проснулся, увидел в свете фар, что они едут по широкой пустынной равнине.

— Где мы?

— Это одно из моих любимых мест.

Элизабет притормозила. Из ночной тьмы поднялся круг огромных каменных глыб, возвышающихся над равниной, вечных, как звезды, которые бросали на них свой свет.

— Стонхендж?[52]

— Да. Правда, красиво?

Оливер поежился, чувствуя себя ужасно маленьким и жалким. Вскоре каменный круг остался позади, а небо на горизонте начало светлеть.

— Осталось всего несколько миль, — сказала Элизабет.

Дорога спустилась в долину, и пустоту ландшафта смягчили деревья. Оливер зевнул и провел рукой по спутанным волосам. Автомобиль свернул с главной дороги в березовую аллею. Оливер начал было приводить в порядок смятый костюм, но в это время Элизабет проговорила.

— Вот он. Это Комптон-Деверол. Вот мы и дома, Оливер.

Оливер поднял глаза и замер, забыв о расстегнутом воротничке и незавязанном галстуке. Увидев этот дом с многочисленными окнами, башенками и внутренними двориками, он потерял дар речи.

Такой большой. Такой старинный. «Вот мы и дома, Оливер». Как было бы здорово жить в усадьбе, похожей на эту. Быть частью этого. Какая свобода. Какое могущество.

— Есть хочешь? — спросила Элизабет. — Я ужасно проголодалась. Могу приготовить что-нибудь. Или предпочитаешь вздремнуть?

— Я не устал.

Они вошли в холл. Оливер невольно вспомнил прихожую в доме на Холланд-сквер: узкий длинный коридор, застеленный дорожкой персикового цвета со следами грязных ботинок, и полукруглый столик у стены, на котором лежала свежая почта, стояла ваза с цветами и две фотографии — его самого и дедушкина. Холл Комптон-Деверола имел мало общего с прихожей. Он был потрясающим.

На потолке виднелись выцветшие геральдические эмблемы. Предметы мебели, огромные и темные, отбрасывали чернильные тени. Никаких баров или тумбочек под телевизор, ничего вульгарного. Только резные комоды, буфеты, шифоньеры и большой, богато украшенный камин.

Спохватившись, что он стоит и смотрит, раскрыв рот, Оливер придал лицу небрежное выражение и сказал:

— Вообще-то, наверное, уже действительно время завтракать.

Он прошел следом за Элизабет на кухню. Наблюдая, как она разбивает яйца и срезает шкурку с бекона, он поймал себя на том, что смотрит на нее другим взглядом. Да, на локте мешковатого свитера виднелась дырка, а ногти были обкусаны до основания, но Элизабет уже не выглядела просто неуклюжей школьницей: деньги и собственность придавали ей загадочность.

— Ты — единственный ребенок? — спросил он.

Она кивнула и поставила перед ним кофейник.

— А ты? Правда, хорошо было бы иметь брата или сестру?

Оливер налил две чашки кофе.

— Пожалуй, проблем было бы меньше, — сказал он. — От единственного ребенка ждут слишком многого.

— У меня нет даже кузенов.

— У меня тоже. Ни дяди, ни тети.

— Ну, у меня есть тетя Фейт. — Элизабет перевернула ломтики бекона. — Был еще дядя, но он утонул.

Оливер пробормотал какие-то соболезнования, а потом, не в силах остановить себя, спросил:

— Значит, когда-нибудь ты унаследуешь все это?

— Да, — подтвердила Элизабет, намазывая маслом хлеб. — Отвратительно, правда? Я бы с радостью отдала дом тем, кому он действительно нужен, но есть какие-то условия, которые трудно будет обойти. И, кроме того, мне здесь нравится. Некоторых моих друзей шокируют уборные и холод, но я люблю этот дом.

Она поставила перед ним тарелку с яичницей и беконом.

— Я проведу тебя по дому, если хочешь. Покажу свои любимые уголки.

В ее взгляде было нечто, от чего у Оливера застучало сердце, а по спине побежали мурашки.

Закончив завтрак, они отправились осматривать дом. Солнечный свет струился сквозь окна, переплеты отбрасывали на старые дубовые половицы ромбические тени. В некоторых дальних комнатах на штукатурке виднелась плесень, а деревянная обшивка была влажной на ощупь. Сверху злобно косились гротескные фигуры демонов, вырезанные на потолочных балках. Когда Оливер, изображая демона, высунул язык и дурашливо закатил глаза, Элизабет едва устояла на ногах от смеха.

В галерее, которая шла вдоль всего дома, она показала ему портреты своих предков. Поколения строгих темноглазых Кемпов холодно смотрели со стен на Оливера. Он почувствовал себя недостойным их, безродным, неприкаянным. Элизабет убрала свою длинную челку под широкую ленту, открыв высокий лоб, длинный прямой нос и изогнутые дугой брови. Оливер понял, что ошибался, считая ее некрасивой: просто ее черты принадлежали другому веку, эпохе этих бледных дам в тугих корсетах, хозяйничавших здесь во времена Тюдоров. Ему вдруг захотелось погладить ее безупречно чистую кожу, ощутить тяжесть шелковистых темных волос. Смущенный своими мыслями, Оливер прошел вдоль галереи и спустился по лестнице вниз. Он всегда предпочитал наивным девушкам искушенных женщин; видимо, сказывается ночь, проведенная почти без сна, решил он. Однако спать почему-то не хотелось.

Спустившись следом вниз, Элизабет сказала:

— Сегодня такой теплый день. Будем делать транспаранты во внутреннем дворике. Там достаточно места, чтобы разложить их, и можно не бояться испачкать пол. — Она внимательно посмотрела на Оливера, все еще одетого в смокинг, и добавила: — Если хочешь, можешь переодеться. Я принесу тебе отцовский свитер.

— Да, пожалуй. Конечно, если ты считаешь, что твой отец не будет против.

Элизабет бросилась вверх по ступенькам. Оливер остался ждать. Прислонясь к перилам и закрыв глаза, он попробовал представить на мгновение, что ему принадлежит такой дом, как этот. Он воображал, как кладет зонтик в подставку, небрежно вешает на крючок плащ. Топот быстрых шагов на лестнице заставил его очнуться от грез.

— Боюсь, он немножко дырявый, — сказала Элизабет, протягивая ему свитер. — Папа не покупает себе одежду, новые вещи ему обычно привозит мама, а она не была здесь целую вечность.

— Твоя мама не живет здесь? — спросил Оливер, натягивая свитер через голову.

— Нет. Иногда она живет в Америке, иногда в Европе. Мои родители в разводе.

— Сочувствую. Наверное, тебе…

— Я не переживаю из-за этого. — Темно-карие глаза Элизабет смотрели прямо на него. — Нисколько. В школе считали, что я должна переживать, но это совсем не так. Мама уехала, когда я была совсем маленькой, поэтому я не помню, как она жила с нами. Не помню, как потеряла ее.

Они вытащили во дворик охапку старых простынь, наполовину пустые баночки с краской и кисти. Элизабет разложила полотнища на покрытых лишайником плитах террасы.

— Пожалуй, я сошью полотнища вместе. Тогда транспаранты можно будет растянуть на всю ширину дороги и они будут сразу бросаться в глаза.

Оливер принес ей швейную машинку и нашел в сарае подходящие шесты. Практичность Элизабет удивила его: это как-то не увязывалось с ее увлечением маловразумительными политическими идеями. Он понимал, что все это — лишь бесцельная трата времени, но, странным образом, ему было приятно выполнять ее поручения, писать на полотнищах лозунги и ни о чем не думать. Солнце припекало все сильнее, и около полудня Оливер отложил кисть в сторону и пошел в дом. На кухне он взял ломоть сыра, булку хлеба, пакет яблок и бутылку вина. Поначалу его несколько шокировало то, что в этом великолепном доме из дырок в диванной обшивке торчит вата, а парчовые портьеры выгорели на солнце так, что их первоначальный цвет уже нельзя определить. На Холланд-сквер мебель меняли, как только она начинала терять вид, и мать настаивала на том, чтобы каждые пять лет покупать новые ковры и шторы. Сам Оливер вычурной пышности Холланд-сквер предпочитал новый стиль с чистыми обтекаемыми линиями. Но, бродя по Комптон-Деверолу, он понял, что у него, возможно, посредственный вкус.

Сложив провизию в плетеную корзинку, Оливер взял из буфета в гостиной два бокала для вина и вернулся во дворик. Увидев его, Элизабет положила кисть.

— Оливер, какой ты догадливый. Я обожаю пикники.

Они отнесли корзинку на дальнюю лужайку у ручья и охладили вино в журчащей воде. Элизабет объяснила, что по ручью проходит граница их владений. Отец время от времени подумывает о том, чтобы продать несколько акров земли, чтобы выручить деньги для ремонта дома, но никак не может решиться на это. Оливер вспомнил Лондон, где на крохотных участках земли возводят офисные здания, а целые улицы старых домиков сносят, чтобы построить многоэтажные жилые кварталы. Он представил, сколько денег можно было бы извлечь из этого места. Когда Элизабет показала на поле рядом с рощей, где даже овец не пасли, Оливер невольно нарисовал в воображении ряд домиков, заполняющих пустое пространство.

Прислонившись спиной к дереву, он начал дремать, но тут раздался возглас Элизабет:

— Смотри, как здорово — к нам приехали Джеф, Фил и остальные!

Открыв глаза, Оливер увидел на террасе маленькие темные фигуры.

— Они говорили, что могут приехать, чтобы помочь, — сказала Элизабет.

Швырнув в ручей огрызок яблока, она принялась кричать и махать руками. Потом собрала в корзинку остатки еды и торопливо побежала через лужайку к друзьям.

Оливер сунул руки в карманы и лениво двинулся к дому. Небо оставалось все таким же чистым, солнце сияло, но его это уже не радовало, а, напротив, действовало на нервы. Восторженные голоса вновь прибывших, их неряшливый вид и слишком громкий смех раздражали Оливера. Стоя за спиной Элизабет, он наблюдал, как она гордо демонстрирует друзьям плакаты и транспаранты.

— Ты чертовски хорошо поработала.

— Цвета — просто супер.

— На Трафальгарской площади соберется тысяч сто народу, эти транспаранты будут как раз к месту.

— Есть еще несколько простынь, — сказала Элизабет. — Оливер, ты поможешь мне?

Он пошел следом за ней в дом. В ее спальне пол и мебель были почти скрыты под полотнищами ткани и пачками брошюр об атомной бомбе. Элизабет показала на кучу простыней, лежащих на комоде.

— Можешь отнести это вниз?

Когда Оливер начал складывать простыни, что-то упало на пол.

— Что это? — спросил он, наклонившись, чтобы поднять плоский предмет.

В его руках оказалась небольшая картина, написанная маслом, шесть дюймов на шесть. Широкие мазки красок — красной, золотистой, янтарной — казались поначалу бессмысленными, но когда он отодвинул полотно на длину вытянутой руки, превратились в поля, деревья, речушки.

— А, это. — Элизабет распутывала моток бечевки. — Крючок вывалился из стены, вот она и упала.

— Между прочим, это Коро. — Оливер увидел дырку на штукатурке в том месте, где висела картина. — Как ты могла допустить, чтобы картина Коро просто валялась среди этого хлама?

Его слова прозвучали более резко, чем он хотел, видимо, из-за внезапно нахлынувшей усталости.

— Это всего лишь картина, — обиженно сказала Элизабет. — Ничего особенного.

Она положила картину на комод.

— Как раз наоборот. Такая живопись вечна.

Элизабет вышла из комнаты. Когда они спускались по лестнице вниз, она сказала:

— Ни одна из картин не переживет ядерного взрыва. Ты знаешь это, Оливер. Все это — Комптон-Деверол, моя картина, ты, я — мы все исчезнем. Вот почему то, что мы делаем, так важно. Это гораздо важнее картины.

— Но то, что вы делаете, — бесполезно. Вы ничего не сможете изменить, — громко сказал Оливер, когда они вышли во дворик.

Друзья Элизабет посмотрели на него так, как будто он был отвратительным полупрозрачным слизняком, выползшим из-под каменной плиты.

— Сможем, еще как.

— Нет. — Оливер презрительно обвел их взглядом. — Не сможете. Да, ваши плакаты покажут по телевизору, но и только.

— Видишь ли, Оливер, мы можем повлиять на многое. — Бородатый мужчина говорил с таким спокойствием, что Оливер стиснул зубы. — Ты не должен терять надежду.

— Мы заставим лейбористскую партию принять резолюцию по одностороннему разоружению, — сказал Фил.

Оливер прислонился к стене.

— Маловероятно, что лейбористы выиграют следующие выборы, так что нет разницы, какую резолюцию они примут, — возразил он.

— Ты, наверное, тори.[53]

Он пожал плечами. Усталость тяжело давила на веки.

— Возможно. По умолчанию. Поскольку хочу, чтобы было лучше.

— Но это не имеет отношения к политике. — Элизабет смотрела на него широко раскрытыми глазами. — Атомное оружие — это плохо. Это зло. И в этом все дело. Вспомни о Хиросиме и Нагасаки…

— Вспомни о японских лагерях для военнопленных, — резко перебил ее Оливер. — Или о гитлеровских концентрационных лагерях. Это ведь тоже было зло? Быть может, ядерная угроза не даст этому повториться. Впрочем, дело не в этом. Я пытаюсь объяснить, что ваши действия ничего не изменят. Пусть вы повлияете на профсоюзы, а они повлияют на лейбористов, пусть даже лейбористы придут к власти. От этого не будет никакого толку, потому что от Британии теперь ничего не зависит. С нами, — он улыбнулся, — просто не считаются.

— Британия может повлиять на Америку.

— Чушь. Абсолютная чушь.

— Американцы возьмут с нас пример…

— Даже если одной бомбой будет меньше…

— Мы не можем просто смотреть и ничего не делать!

Оливер резко повернулся к Элизабет. Он не мог больше оставаться беспристрастным, невозмутимым. Злость взяла верх над привычной скукой.

— А вы как раз ничего и не делаете! Все это, — он показал рукой на транспаранты, — нужно вам лишь для самоуспокоения. Это — ничто.

Лицо Элизабет сморщилось, глаза казались очень темными на белой коже. Но она не заплакала, а негромко, с достоинством произнесла:

— По крайней мере, мы пытаемся сделать что-то. — И, опустившись на колени, снова взяла в руки кисть и баночку с краской.

Оливер прошел через дом и вышел через парадный вход. Было далеко за полдень, и небо из синего стало белесым. Оливер шагал быстро, желая, чтобы этот дом и девушка, которая начала ему нравиться, поскорее остались позади. Услышав звук мотора, он не обернулся и продолжал идти широким шагом, лишь слегка сместившись к обочине.

«Моррис» цвета зеленого горошка нагнал Оливера в березовой аллее. Притормозив, Элизабет сказала:

— Ты забыл свой пиджак, Оливер.

Он только сейчас заметил, что ушел в свитере ее отца. Сняв чужую вещь, он просунул ее в окно автомобиля и накинул на плечи пиджак.

— Куда ты идешь?

— На станцию. Мои родители будут волноваться, куда я пропал.

— Я подвезу тебя.

— Предпочитаю пройтись пешком.

— Здесь шесть миль, Оливер!

— Ну и что. Все равно я пойду пешком.

Гравий скрипел у него под ногами.

— Значит, ты не будешь участвовать в марше? — крикнула ему вслед Элизабет.

Он обернулся, остановился на мгновение и покачал головой.

— Видимо, нет. Спасибо за завтрак и все остальное.

И Оливер снова зашагал по аллее.

— Можете одеваться, сэр Энтони, — сказал Гай, вешая стетоскоп на шею.

— И что вы скажете, доктор Невилл?

В обычно жизнерадостном тоне пациента Гай услышал тревогу.

— Кровяное давление у вас слегка повышено.

— А это плохо?

Из-за ширмы голос сэра Энтони Чанта звучал приглушенно.

— Это создает нагрузку на сердце.

Гай вымыл руки и высморкался. Он чувствовал, что у него начинается простуда.

— Значит, надо пить больше таблеток?

— Попробуйте сбросить вес.

Сэр Энтони Чант появился из-за ширмы.

— Сбросить вес? — Он похлопал себя по объемистому животу. — С какой стати? И как?

— Ешьте меньше, — сухо сказал Гай, затем взял себя в руки. — Это будет полезно для сердца.

— Не понимаю, почему.

Гай начал объяснять связь между болезнями сердца и перееданием, но пациент перебил его:

— Лучше выпишите мне еще тех таблеток, что и в прошлый раз. Они хорошо помогают.

Гай открыл было рот, чтобы продолжить объяснения, но, увидев самодовольное лицо сэра Энтони, понял, что это бесполезно. С трудом сдерживая раздражение, он начал писать рецепт.

После того как пациент ушел, Гай встал и подошел к окну. Обстановка устланного коврами и изысканно обставленного врачебного кабинета действовала на него угнетающе. Даже вид из окна не радовал: между стоящими вплотную зданиями не проглядывало ни клочка зелени. Лондон был окрашен в тусклые серые и коричневые цвета. Чтобы подавить гудение в голове и боль в горле, Гай попытался вспомнить, как он бродил по довоенной Европе. Он вдруг понял, что тоскует по россыпям алых гибискусов, по трепетанию ярких крыльев бабочек. Вернувшись к столу, он положил пачку бумаг в портфель, запер кабинет и пошел пешком на Холланд-сквер.

В прихожей он задержался, чтобы просмотреть почту, скопившуюся на столике. Из гостиной его окликнула Элеонора, напоминая, что они идут в гости. Гай совершенно забыл об этом. Переодевшись в смокинг, он выпил таблетку аспирина.

Вечеринку с коктейлем — утомительное мероприятие, на котором приходится жонглировать бокалом и тарелкой и одновременно поддерживать вежливый разговор, — устроил коллега Гая, Уилфрид Кларк, который жил в Ричмонде. Среди гостей, по большей части врачей, бесцельно бродили рослые девицы, приглашенные, как предположил Гай, в качестве декорации. Гай ел мало, что решило проблему с тарелкой, но, переходя от гостя к гостю, он был не в состоянии вспомнить, о чем только что говорил.

— Доктор Невилл?

Гай, нашедший себе убежище в углу, рядом с высоким растением в кадке, повернулся. Перед ним стоял рыжеволосый молодой человек в плохо сидящем костюме.

— Меня зовут Джеймс Ричи. Я работаю ассистентом у доктора Барта.

Они пожали друг другу руки.

— Доктор Кларк сказал мне, что вы, как и я, учились в Эдинбурге, — сказал Ричи с шотландским акцентом. — А какая у вас специализация?

— Я — терапевт.

Гай протянул молодому человеку свой портсигар, но тот покачал головой.

— А я подумываю о том, чтобы стать педиатром. Понимаете, я планирую поехать в Африку. В Бельгийское Конго. Мой кузен, тоже доктор, работает там.

— Интересная мысль. — Гай с трудом сдержал кашель. — Хотите выпить? — спросил он, доставая бутылку, спрятанную под широкими листьями растения.

— Спасибо, я не пью.

— Совсем?

— Меня воспитали трезвенником, — слегка извиняющимся тоном пояснил Ричи. — Не обращайте на меня внимания, доктор Невилл, если хотите выпить.

— Нет, у меня и без того болит голова. Боюсь, подхватил простуду. А если к этому добавится еще и похмелье… — Он улыбнулся. — Мне надо отвлечься. Расскажите мне об Африке, доктор Ричи. Зачем вы туда едете? Чего хотите достичь? Ведь там такой тяжелый климат.

— Но там нужны врачи, доктор Невилл! Очень нужны. — Глаза Ричи сияли. — Многие дети умирают от болезней, которые легко поддаются лечению, — от кори, кишечных расстройств и прочего…

Слушая Джеймса Ричи, Гай снова почувствовал тоску по другой жизни — ту самую, которая уже подступала к нему сегодня, когда он смотрел из окна своего кабинета и вспоминал о Франции. Желание перемен было смутным, неясным, смешанным с разочарованием и беспокойством. Ричи рассказывал о передвижных госпиталях, о малярии, и на мгновение Гай забыл о том, что находится в душной, заполненной мебелью и людьми гостиной.

— Конечно, в Британии тоже не хватает врачей, — добавил в конце Ричи. — Хотя с появлением государственной службы здравоохранения кое-что начало меняться, вы согласны?

— У меня частная практика.

Гай заметил, как изменилось выражение лица молодого человека, и сердито подумал: «Не осуждай меня, черт побери, не осуждай».

Вскоре Ричи извинился и исчез в толпе. Гай, чувствуя себя все хуже, решил уйти. Элеонора предпочла остаться на вечеринке, заверив его, что друзья подбросят ее домой.

Шел дождь, и в темноте мокрая дорога блестела, как листья солодки. Гай ехал по лондонским улицам, а в памяти постоянно всплывали обрывки разговора с Джеймсом Ричи. «Там так нужны врачи, доктор Невилл… очень нужны».

Занятый мыслями об Африке, Гай едва успел заметить велосипедиста, который неожиданно, без предупреждающих огней, появился с боковой улицы. Фургон, который ехал впереди машины Гая, резко затормозил, пытаясь избежать столкновения. Раздался визг колес, лязг металла, звон разбитого стекла. Фургон развернуло поперек дороги. Гай крутанул рулевое колесо и нажал на тормоз. Колеса «ровера» въехали на бордюрный камень, и Гай стукнулся лбом о рулевую колонку.

Через несколько мгновений, придя в себя, он распахнул дверцу машины и побежал вперед. На мостовой неподвижно лежала девушка-велосипедистка. В свете уличного фонаря Гай разглядел водителя фургона, в неловкой позе прижавшегося к ветровому стеклу.

Собралась небольшая группа зевак. Гай бросил ключи от своей машины стоящему рядом парню.

— В багажнике моего «ровера» есть черная сумка. Принесите ее мне, хорошо?

Попросив женщину в цветастом стеганом халате, видимо, живущую рядом, вызвать по телефону «скорую помощь», он опустился на колени рядом с пострадавшей.

Хотя в последние годы Гаю не приходилось сталкиваться с несчастными случаями, он мгновенно вспомнил все, что следует делать для оказания первой помощи. Проверить, может ли пациент дышать. Остановить артериальное кровотечение. Стараться не двигать голову и шею на случай перелома позвоночника. Забыв о дожде и холоде, он начал быстро и внимательно осматривать девушку. На руке выше локтя была глубокая рана. По-видимому, были сломаны два ребра, их обломки могли повредить легкие. Накладывая жгут, Гай отправил одного из зевак посмотреть, в каком состоянии находится водитель фургона. Выкрикивая вопросы, он понял, что происходящее напоминает ему войну, ночные бомбежки. Тогда он работал в постоянном напряжении, подвергался опасности, но, видит Бог, он знал, что делает нужное дело. Он жил.

Замелькали огни, завыли сирены: прибыла «скорая помощь». Девушку и водителя фургона погрузили на носилки. Один из санитаров спросил Гая, не перевязать ли ему рану на лбу. Гай провел рукой над бровью — след от удара о рулевую колонку слегка кровоточил. До этого момента он не осознавал, что ранен.

— Я сам разберусь, — сказал он и пошел к своей машине.

«Скорая помощь» уехала, и улица опустела. Некоторое время Гай сидел неподвижно, лишенный сил. Снова разболелась голова. Но он все еще был под впечатлением тех чувств, которые испытал, склонившись под дождем над пострадавшей девушкой. Как давно он не попадал в ситуации, когда требовалось полное напряжение мысли, когда нужно было применить все свои умения, забыть о себе ради больного! Голова кружилась от приятного возбуждения. Наконец Гай все же повернул ключ зажигания и поехал на Холланд-сквер.

Оливер еще в первый день своих пасхальных каникул обратил внимание на беспорядок в доме. До полного хаоса было, конечно, далеко, но во всем чувствовалась какая-то неряшливость. На лестнице катались шарики пыли, то и дело заканчивались запасы предметов первой необходимости, вроде туалетной бумаги, зубной пасты и чая. Рубашка, положенная в корзину для стирки, могла проваляться там неделю. Все это смутно раздражало Оливера. Раньше ничего подобного не случалось: несмотря на удушающую атмосферу Холланд-сквер, домашнее хозяйство было в полном порядке.

Дни перетекали один в другой, бесформенные, ничем не запоминающиеся. Оливер вставал поздно, забывал поесть, плохо спал. Но никто не замечал этого. Отец работал с утра до вечера, мать, по-видимому, была поглощена какой-то благотворительной деятельностью. Увидев в зеркале свой небритый подбородок и серые тени под глазами, Оливер решил взять себя в руки. Он попытался позаниматься, но заснул от скуки, уткнувшись лицом в учебник на странице, где была изображена селезенка. Тогда он предложил матери помощь в ее благотворительных делах, но она, к его сильному удивлению, ответила отказом. Ничего не оставалось делать, как заняться бумажной работой отца. Тот был доволен; Оливеру работа в приемной не нравилась, но даже это было лучше, чем полное отупение, которое постепенно становилось привычным.

В пасхальный понедельник они с трудом справились с плотным обедом: суп, жареная курица, торт с патокой, сыр и печенье. После обеда Гай уехал в клуб, а Элеонора сказала, что идет на собрание. Оливер, чувствуя, что переел, отправился погулять, но вскоре ему надоело бесцельно бродить по улицам, и он вернулся домой. Открывая дверь черного хода, он услышал голос Элеоноры.

— … это тянется так давно. Сколько еще нам притворяться?

Оливер хотел было окликнуть мать, но что-то его остановило.

Он замер на ступеньках лестницы и прислушался.

— …ну что ты, дорогой. Ты же знаешь, что это невозможно.

Тон ее голоса не соответствовал словам: он был ласковым, воркующим. Иногда она так разговаривала с Оливером, когда они ходили куда-то вдвоем, без отца.

— Дорогой, как тебе не стыдно. Не смей так говорить!

Послышался серебристый смех. Оливер сел. Сердце билось слишком быстро. Он приложил ладонь к грудной клетке и попытался вспомнить, возможна ли смерть от коронарной недостаточности в девятнадцать лет. Услышав глухое звяканье, он понял, что Элеонора положила трубку, и опрометью бросился вниз по ступенькам, через кухню, на улицу.

Он шел быстро. Миновал Британский музей, пересек Оксфорд-стрит, прошел по Шефтсбери-авеню, вдоль Чаринг-Кросс-роуд. Все это время он думал о том, что мать называла своего собеседника «дорогой». Она разговаривала с мужчиной.

У нее есть любовник, догадался он, и, повернув на Сент-Мартинс-лейн, оказался в толпе людей, направлявшихся к Трафальгарской площади. «У моей матери есть любовник». Эта мысль, прокрученная в голове еще пару раз, не стала от этого более приятной. Было очевидно, что Элеонора говорила не с отцом. Оливер никогда не слышал, чтобы она называла отца «дорогим».

Поначалу он никак не мог понять, почему на Трафальгарской площади так много народу — целое море людей, окружившее фигуры львов и выплеснувшееся даже на ступеньки Национальной галереи, — но затем вспомнил про Олдермастонский марш. Оливер увидел транспаранты и плакаты со знакомыми круглыми символами и вспомнил, как рисовал эти самые символы на вымощенной каменными плитами террасе в Комптон-Девероле.

Он позволил толпе увлечь себя. Внутри этого огромного множества людей не надо было думать, формировать убеждения, принимать решения. Он двигался по воле толпы. Рев одобрения, сопровождавший речи ораторов, наполнял голову Оливера, временно вытеснив все прочие мысли. Он начал искать глазами Элизабет. Он понимал, что это смешно и бесполезно, но ему надо было чем-то заняться. Он искал ее методично, мысленно разделив площадь на части. Каждая темноволосая девушка в спортивной куртке привлекала его внимание. Таких девушек было слишком много, поэтому Оливер, вспомнив Комптон-Деверол, сосредоточился на тех, что держали транспаранты. Элизабет пришлось нести эту чертову штуку всю дорогу от Олдермастона до Лондона — сорок пять изнурительных миль. «Какое упорство и целеустремленность! Качества, которых мне так не хватает», — подумал Оливер.

Примерно через полчаса, дважды осмотрев всю площадь, он понял, что найти тут кого-то — безнадежное дело. Лучше пойти выпить. Воспользоваться отцовским методом мириться с тем, с чем примириться невозможно. Пабы еще не открылись, но, может быть, удастся найти бар, где продают спиртное на вынос. Бесцеремонно расталкивая толпу, Оливер пробился к краю площади. И тут увидел Элизабет.

Она сидела на тротуаре, одна. Транспаранта у нее не было, рюкзак валялся рядом. Наклонив голову, она поправляла туфлю. Подойдя ближе, Оливер окликнул ее по имени.

— Оливер? — Она подняла голову, но не улыбнулась. — Ты ведь говорил, что не пойдешь с нами.

Он хотел было соврать, но потом решил, что не стоит ничего придумывать.

— Вообще-то, я забыл о марше. Оказался здесь случайно. Пытался найти тебя. Ты выглядишь…

— Ужасно, — резко перебила она и провела рукой по волосам. — Я знаю, что выгляжу ужасно.

— Я хотел сказать, что у тебя усталый вид.

— Мне две ночи пришлось спать на полу. И у меня болит живот — я целую вечность ничего не ела.

Голос Элизабет звучал жалобно.

— Вообще-то, я должен тебе обед, — неожиданно для себя сказал Оливер. — Пойдем поищем какое-нибудь кафе.

Она молчала в нерешительности, и тогда он добавил:

— Послушай, то, что я тогда говорил…

Элизабет опустила взгляд, челка упала на глаза.

— Это неважно.

— Важно. У нас был отличный день, а я его испортил. Позволь мне пригласить тебя на обед. — «Мне нужна компания, — думал Оливер. — Нужен кто-нибудь — кто угодно, чтобы отвлечь мысли от подслушанного разговора». Он протянул Элизабет руку. — Идем.

Ее ясные карие глаза смотрели недоверчиво, однако она позволила ему помочь ей подняться на ноги.

— Пожалуй, я бы выпила чашку чая.

Они пошли по Сент-Мартинс-лейн. Через несколько шагов Оливер заметил, что Элизабет прихрамывает и отстает.

— Что с тобой?

Ее лицо было бледно, губа закушена от боли.

— Мне больно идти, — попыталась улыбнуться она. — Я стерла все ноги.

— Обопрись на меня.

Он подставил ей плечо. Тяжесть ее тела была приятна. Оливер почувствовал себя более крепким, более взрослым. Элизабет споткнулась, и он обхватил за талию, не давая упасть. Потом вспомнил, что ключи от приемной отца все еще лежат у него в кармане, и после короткого размышления остановил такси.

День был праздничным, и в приемной никого не было. Запах этого места — дезинфицирующих средств и паркетной мастики — всегда вызывал у Оливера легкую тошноту. Окна были закрыты, вентиляция выключена. Оливер немного приоткрыл жалюзи, и пылинки заплясали в солнечных лучах.

— Что сначала, чай или ноги?

Элизабет тяжело опустилась в кресло.

— Решай сам.

Оливер открыл отцовский письменный стол и вытащил из нижнего ящика бутылку бренди.

— Это лучше, чем чай.

Налив солидные порции в два стакана, он протянул один Элизабет. Потом опустился на колени и расшнуровал ее туфли. Коричневые школьные туфли на низком каблуке. Когда он начал снимать носки, она ахнула от боли.

Оливер поднял глаза. Лицо Элизабет было бледным.

— Прости.

— Ты… не виноват.

Ноги Элизабет были стерты в кровь. Обычно, сталкиваясь с человеческими страданиями, Оливер испытывал отвращение, но сейчас его переполняло сочувствие.

— Выпей бренди, Лиззи. Я постараюсь не делать тебе больно.

— Мне почти не больно, — сказала она, задыхаясь после каждого слова. — Ты делаешь все очень хорошо. Наверное, в медицинской школе тебя учили оказывать первую помощь.

Он рассмеялся и взял кусок ваты.

— Вовсе нет. В медицинской школе нас не учат ничему полезному.

В одном месте носок присох к ране, и его пришлось отмачивать.

— Тебе это совсем не нравится? — спросила Элизабет после паузы.

— Что именно? — удивился Оливер.

— Учиться на врача.

— Да. — Он впервые признал это вслух. — Да, мне это совершенно не нравится.

Он отнес таз к раковине, вылил грязную воду и налил чистой.

— Тогда зачем ты это делаешь?

Оливер снова опустился перед ней на пол и сказал:

— Все мужчины в нашей семье были врачами. Мой отец, оба дедушки…

— Но это не значит, что ты должен быть врачом. Ты говорил родителям, что тебе не нравится эта профессия?

— Конечно, нет. — «Лучше бы она сменила тему», — подумал он.

— Почему?

— Потому что они… — В голове Оливера эхом отозвался голос матери: «Дорогой, как тебе не стыдно». В нем вспыхнуло острое, обжигающее чувство жалости к отцу. — Потому что они будут разочарованы, — сдержанно сказал он и встал.

— Я уверена, что они поймут. Ведь они хотят, чтобы ты был счастлив.

Ее настойчивость и наивность разозлили Оливера. Закрыв глаза, он стиснул кулаки. Ногти больно впились в ладони.

— Оливер? — робко окликнула Элизабет.

— Ты думаешь, они хотят, чтобы я был счастлив? — Его голос дрожал. — На самом деле, я продолжаю учиться в медицинской школе, потому что хочу, чтобы они были счастливы.

Отвернувшись, чтобы она не видела его лица, Оливер выбросил испачканную марлю в мусорное ведро.

— Поскольку у тебя реально только один родитель, ты абсолютно не понимаешь, каково это — жить с двумя людьми, которые ненавидят друг друга, — сказал он. — Разумееется, можно оставаться в стороне, позволяя им удушить друг друга, но когда привыкаешь к определенному образу жизни, не хочется его менять и лучше попытаться сохранить мир. Твои родители живут на разных континентах, и ты не можешь представить, как иногда болит голова оттого, что приходится слушать их ссоры. Ты не находишь, что тебе крупно повезло, Элизабет? Родители все время в разъездах, в твоем распоряжении потрясающий дом, куда всегда можно приехать, когда надоест ходить с рюкзаком, и еще куча денег, так что тебе не надо…

Хлюпающие звуки заставили его замолчать. Оливер повернулся и увидел, что она плачет.

— Ну, перестань, — устало сказал он.

Элизабет пыталась надеть носок.

— Не надо, я еще не наложил повязки.

Он подошел к ней и схватил за руку. Ее лицо покрылось красными пятнами, из носа текло.

— Прости, — пробормотал он. — Послушай, Лиззи, я не хотел. Сегодня у меня паршивый день

Всхлипывания перешли в рыдания Она плакала, как ребенок, — не сдерживаясь, не думая о том, как при этом выглядит. Оливер был не в силах спокойно вынести ни безутешности ее плача, ни вида кровоточащих пальцев на ногах, на которые она пыталась натянуть дырявый носок, поэтому он обнял ее и начал гладить по волосам, похлопывать по спине, бормоча какие-то утешения.

— Ну, прости. Я просто свинья. Я не хотел этого. Ты очень милая девушка, Лиззи, правда, и я не хотел тебя расстроить. — Он прижался губами к ее макушке. — Ну, вот. Не плачь. Не обращай на меня внимания — у меня плохое настроение, но ты тут ни при чем.

Рыдания начали понемногу стихать. Лиззи подняла голову и проговорила, запинаясь и судорожно глотая воздух:

— Ты считаешь меня глупой — ты думаешь, что все, что я делаю, — глупо…

— Нет, вовсе нет, — успокаивающе сказал он. — Честное слово, нет.

Из ее носа потекла серебристая струйка. Оливер достал из кармана носовой платок.

— Вытри нос.

Высморкавшись, она воскликнула:

— И ты считаешь меня глупой маленькой девочкой!

Он привлек ее к себе и снова начал похлопывать по спине. Нет, не маленькая девочка, подумал он, ощутив прикосновение ее груди. Неожиданно в глубине его тела начала закручиваться спираль желания. В сознании вдруг возникла раздражающая картина: его мать, голая, в постели с каким-то безликим любовником. Оливер почувствовал, как движение его руки по спине Элизабет едва заметно изменилось, превратившись из дружеского утешения в любовную ласку. Он хотел ее. Он сохранил достаточно трезвости, чтобы понимать, что почти любая женщина способна пробудить в нем желание, что секс всегда действовал на него лучше, чем алкоголь, и что только это острое и сильное наслаждение способно, быть может, стереть тяжелые мысли.

— Элизабет, — прошептал он, и она подняла голову.

— Я люблю тебя, Оливер, — сказала она. — Все дело в этом — я люблю тебя.

Глядя в ее доверчивые темные глаза, он на мгновение осознал, что должен отстраниться и уйти, не делать того, что собирался сделать. Но только на мгновение.

Он начал целовать ее. В голове мелькнула мысль: нет ничего страшного в том, что происходит, в том, что они с Элизабет делают, потому что за Элизабет Кемп стоит дом, земля и будущее.

Глава пятнадцатая

Отпуск пошел наперекосяк с самого первого дня. Чтобы избавить Ральфа от тягот путешествия в поезде и на пароме, Фейт купила билеты на самолет до Парижа. Во время полета Ральф не переставал ворчать:

— Отвратительно. Тебя везут, как сардину в банке. Не успеешь опомниться, а путешествие уже закончилось.

В Париже Фейт в качестве особого и крайне дорогого сюрприза для отца забронировала номер в отеле «Крийон». Но Ральфу там не понравилось. Он без конца жаловался на персонал («холуи, лизоблюды») и на еду («сплошная мешанина»), поэтому Фейт была рада, что через два дня они могут оттуда уехать. Помогая отцу в поисках потерявшейся перчатки, она то и дело поглядывала на часы.

— Я куплю тебе новые перчатки, папа. Мы опаздываем на поезд.

— Не могу же я просто так бросить здесь вполне приличную пару перчаток. Нечего ворчать, Фейт. Опоздаем на этот поезд, сядем на следующий.

— Но у нас уже куплены билеты! В вагон первого класса!

— В первый класс? Зачем ты это сделала? Во втором классе попутчики гораздо интереснее, я всегда тебе это говорил. Кстати, куда мы едем? — спросил Ральф, сверкнув глазами.

— В Бордо. А во вторник мы поедем в Ниццу и проведем три дня там, затем — в Марсель. Потом мы четыре дня будем гостить у Николь, затем…

— Я не хочу ехать в Бордо. У меня о нем плохие воспоминания. В двадцатые годы мы с Поппи держали там бар, ты помнишь, Фейт? Я хочу в Бретань. — Ральф протиснулся за спинку кресла и через минуту выбрался оттуда, триумфально сжимая в руке перчатку. — Я никогда не видел знаменитых каменных столбов в Карнаке. Я всегда хотел посмотреть на них.

— Но, папа, — возразила Фейт. У нее засосало под ложечкой — такое часто бывало во время разговоров с отцом. — Мы не можем ехать в Бретань. Я все спланировала заранее — гостиницы, поезда, все.

— Ты не можешь спланировать все! — зарычал он. — Какое может быть удовольствие от поездки, если все идет по плану?

— Папа…

— Самые лучшие моменты в жизни — те, что случаются неожиданно! Неужели ты не знаешь этого, Фейт?

В итоге они отправились в Бретань — в битком набитом вагоне второго класса, в одном купе с кюре, монахиней, сельскохозяйственными рабочими и школьниками. Ральф спорил с кюре и монахиней о религии и объяснял рабочим устройство ирригационной системы, которой он пользовался на своем огороде. Потом вынул из кармана фотографию и показал ее всем пассажирам купе.

— Это мой сын, Джейк. Мальчик сейчас путешествует — быть может, вы встречали его?

Попутчики цепляли на нос очки, рассматривали фото и качали головами. Фейт прикусила губу и отвернулась к окну.

В Юэльгоа они гуляли вдоль озера и ели в кондитерской пирожки с черносливом. В Роскофе бродили по берегу, глядя на серое штормовое море и рыбачьи лодки, покачивающиеся на волнах. В Карнаке Ральф обошел всю длинную линию менгиров, то и дело трогая ладонью древние камни с нескрываемым изумлением на лице.

Они останавливались на ночлег в маленьких пансионах, переезжали с места на место на автобусах и поездах. Однажды, когда выдался погожий день, Ральф настоял на том, чтобы взять напрокат велосипеды. Фейт крутила педали с замирающим сердцем, стараясь не отстать от отца, который бесстрашно бросался в поток машин. Она все реже смотрела на часы и не задумывалась о том, какое сегодня число и день недели. В Кемпере она купила старинные кружева и керамические миски, расписанные в изумительных красных, синих и зеленых тонах, а в лавке старьевщика обнаружила отрезы старой парчи, несколько пар пожелтевших шелковых чулок и свернутые в рулон, обтрепавшиеся по краям афиши довоенных певцов.

Кто-то сказал ей, что в Ване есть крытый средневековый рынок, и они направились туда, чтобы побродить по узким средневековым улочкам. Тамошние лавки напоминали пещеры с сокровищами. Фейт забыла о Ральфе, забыла о «Холли-Блю» и о загадочном шантажисте. Роясь в дырявых свитерах и заношенных корсетах, она откопала вечернее платье сливового цвета на тонких бретельках и кружевную юбку викторианских времен. Чем глубже зарывалась она в кучу старой одежды, тем сильнее стучало сердце. Наконец она вытащила свое сокровище и, расплатившись с хозяином лавки, понесла добычу на солнечный свет. Увидев Ральфа, сидящего за столиком уличного кафе напротив, Фейт закричала:

— Посмотри, что я нашла, па!

Машины со скрежетом затормозили, когда она бросилась через дорогу.

— Это же Поль Пуаре, явно под влиянием балетных костюмов Лео Бакста![54]

Ральф прищурил глаза.

— Я видел «Шехерезаду» в Париже в тысяча девятьсот десятом году… или это было в одиннадцатом?

Фейт села и осторожно, с благоговением развернула платье.

— Какие изумительные цвета, па. Да, я понимаю, что сейчас оно не производит впечатления, но просто потому, что оно грязное. Когда я его почищу…

— Разве я не говорил тебе, Фейт, что мы не зря съездим в Бретань? — самодовольно проговорил Ральф. — Хозяин кафе только что сказал мне, что, возможно, видел Джейка несколько лет назад, правда, у него волосы, видимо, были длиннее и он выглядел старше, и не казался таким уж высоким, но ведь и наша фотография не слишком хорошего качества. Я ясно могу представить, как Джейк бродил здесь, а ты? Прекрасная новость. — Ральф положил три ложки сахара в маленькую чашечку кофе и, улыбаясь, повторил: — Прекрасная новость.

«Я продержусь до конца летнего семестра, — думал Оливер, — а потом скажу родителям, что бросаю медицинскую школу». Он еще не решил, то ли нарочно завалить экзамены и тем самым отрезать пути к отступлению, то ли сдать как можно лучше, чтобы не дать повода сомневаться в своих способностях, а уж затем объявить об уходе.

Элизабет предлагала ему поговорить с родителями еще до отъезда в Эдинбург. «Легче сказать, чем сделать», — думал Оливер, сидя в поезде и глядя на уплывающий назад Лондон. Он никогда или почти никогда не говорил родителям правду, он всегда говорил им то, что они, по его мнению, хотели услышать. Оливер боялся, что его решимость может поколебаться, как только он столкнется с обидой матери и замешательством отца. До сих пор его симпатии склонялись на сторону матери, но эмоциональные предпочтения сместились после того, как он заподозрил, что у нее есть любовник. Правда, первоначальная уверенность исчезла, и иногда Оливер спрашивал себя, не истолковал ли он неправильно совершенно невинный разговор.

Под гнетом подозрений он отправился в колледж раньше срока, заявив, что ему надо работать. Но возвращение в Эдинбург не принесло облегчения. «Что, черт побери, — в отчаянии думал Оливер, — я буду делать, если брошу медицинскую школу?» Перспектива жить дома ужасала его, а любая достойная карьера требовала либо капитала, либо долгих лет учебы, либо того и другого вместе. Деньги, завещанные дедушкой, предназначались для получения профессии врача, других средств у Оливера не было.

Собственная нерешительность раздражала его. «Мне уже девятнадцать лет, — говорил себе Оливер, — а я все еще беспокоюсь о том, что подумают обо мне мама и папа!» Он мечтал, чтобы произошло что-нибудь драматическое, катастрофическое, что сделало бы его решение очевидным. Шагая из лекционной аудитории в больницу, а из больницы — в меблированные комнаты, где он жил, Оливер рисовал в воображении, как улицы Эдинбурга вздрагивают от землетрясения или как смерч врывается в духоту дома на Холланд-сквер.

Но его ждала катастрофа совсем другого свойства. Оливер был у себя в комнате, лежал в постели и читал роман «На дороге»,[55] сожалея о том, что живет не в Америке (он предпочел бы жить где угодно — в Канаде, в Австралии, — только не в этом чертовом Эдинбурге), когда хозяйка постучала в дверь и позвала его к телефону. Оливер спрятал книгу под подушку и спустился вниз.

Телефон находился в прихожей, самой неуютной части дома, где стояли резиновые сапоги, висели мокрые куртки и постоянно ходили туда-сюда люди. Оливер взял трубку.

— Алло?

— Оливер? Это Элизабет.

После его возвращения в колледж Элизабет несколько раз писала ему длинные письма, страстное содержание которых не сочеталось с ее округлым школьным почерком. Ответные письма Оливера были более сдержанны: он всегда представлял, что кто-то критически наблюдает за ним из-за спины, — вероятно, это был пережиток школы-интерната.

— Лиззи? — Оливер удивился. — Я не думал, что ты знаешь мой номер.

— Я спросила у оператора. — Возникла пауза. — Дело в том, что…

Что-то в ее тоне смутило Оливера; он повернулся спиной к хозяйке, которая замешкалась в прихожей.

— Лиззи? С тобой все в порядке? Где ты?

— Я дома. Папа ушел на прогулку, а я осталась, сказала, что болит голова.

Снова пауза. Распахнулась входная дверь и вошли два студента, смеясь и громко болтая. Оливер сердито покосился на них.

— Оливер? Ты меня слышишь? — Голос Элизабет звучал где-то очень далеко. — Дело в том, — начала она снова, — что есть одна проблема…

Миссис Фелпс-Браун была последней пациенткой Гая; распрощавшись с ней и закрыв дверь, он посмотрел в свой ежедневник — слава Богу, вечер свободен — и направился домой. Гай предвкушал, как устроится в кресле у камина, съест бутерброд с сыром (в последние дни Элеонора, занятая благотворительными делами, редко ужинала вместе с ним), почитает хорошую книгу и ляжет пораньше спать. Боже, как скучно, думал он, шагая по Чевиот-стрит. Уныние кружило над ним, как большая черная птица.

Но мечты о тихом и спокойном вечере рассеялись, едва он вошел в гостиную дома на Холланд-сквер и увидел сидящих там Оливера и Элеонору.

— Оливер? — удивленно произнес Гай.

Тот встал, не вынимая рук из карманов спортивной куртки, сделал шаг или два навстречу, затем снова отступил назад.

— Я рад видеть тебя, Оливер, но… ведь сейчас июнь… ты должен быть в Эдинбурге… скоро экзамены…

Его перебил резкий голос Элеоноры:

— Скажи ему.

Гай посмотрел на жену. Она сидела неестественно прямо, с бледным лицом, плотно сжав губы.

— Скажи ему, Оливер, — повторила она.

— Что он должен мне сказать?

— Я не буду сдавать экзамены, папа.

Гай растерянно моргнул.

— Может быть, я что-то перепутал? В своем последнем письме ты писал… — Но он не смог вспомнить, о чем писал Оливер в последнем письме. В последние недели, а может, и месяцы никаких писем не было.

— Я не вернусь в Эдинбург.

Увидев решительное выражение на побелевшем лице сына, Гай наконец-то начал понимать, о чем идет речь. Сердце неприятно сдавило, и он опустился в кресло.

— Это вздор! — сердито сказала Элеонора. — Объясни ему, Гай, что он несет вздор.

Оливер избегал смотреть в глаза матери.

— Никакой это не вздор. Я не собираюсь возвращаться в медицинскую школу. Я уже сказал об этом своему преподавателю.

Гай слышал слова, но не мог сразу понять их значение. Это напоминало известие о внезапной смерти. Смерти его надежд: он всегда полагал, что Оливер пойдет по его стопам. То, что Оливер станет врачом — как оба деда и сам Гай, — никогда даже не ставилось под сомнение. Это был единственный вопрос, в котором между ним и Элеонорой было полное согласие. Глядя на Оливера, Гай понял, насколько неустойчива ситуация: одно неверное слово, и будущее изменится до неузнаваемости.

— Сядь, Оливер. Давай обсудим это.

Оливер, насупившись, сел на диван.

— Я бросил школу, вот и все. Я ненавижу медицину. Всегда ненавидел.

«Этот слегка пренебрежительный тон специально рассчитан на то, чтобы вызвать мое раздражение», — подумал Гай.

— Ты видишь, Гай? — воскликнула Элеонора. — Что ты сидишь и смотришь? Почему ты не скажешь ему, что это просто смешно? — Она повернулась к сыну. — Оливер, ты не должен так говорить. Ты всегда хотел быть врачом.

Оливер уставился в пространство широко раскрытыми синими глазами.

— Это вы всегда хотели, чтобы я стал врачом. А я терпеть не могу медицину, я же сказал вам. Эти запахи… эти страдания.

Гай решил, что он понял, в чем дело. Он тоже мог припомнить подобные чувства. Он подошел, сел на подлокотник дивана рядом с сыном и мягко проговорил:

— У каждого студента-медика когда-нибудь возникают сомнения. У меня они тоже были.

— Ты говоришь об этом, как о какой-то религии, папа, — с сарказмом сказал Оливер. — О потере веры.

— Я помню, как я в первый раз удалял гланды — я чуть не потерял сознание. — Гай осторожно положил руку на напряженное плечо сына. — А что касается человеческих страданий — да, это самое тяжелое в нашем деле. Но ведь ради этого мы и работаем. Мы имеем возможность сделать жизнь лучше, облегчить мучения людей, воплотить в жизнь свои идеи…

— Ты говоришь о себе? — Оливер неприятно улыбнулся, и рука Гая соскользнула с его плеча. — «Сделать жизнь лучше… облегчить мучения» — какая нравоучительная болтовня. Ты говоришь об идеях — но ведь это чушь. — Презрительная улыбка не сходила с его лица. — Посмотри на себя, папа. Какие у тебя идеи? Что для тебя медицина, как не возможность пополнить банковский счет?

Гай ни разу не ударил Оливера, пока тот был ребенком, но испытал сильное желание сделать это сейчас. С трудом сдержавшись, он сказал:

— Не смей говорить так со мной, Оливер. Ты не имеешь на это права.

И сам почувствовал, как напыщенно и неубедительно звучит его голос. Пытаясь успокоиться, он отошел к окну. Небо все еще было светлым, на горизонте виднелись пятна сиреневых туч. «Что для тебя медицина, как не возможность пополнить банковский счет?» Гай сжал кулаки.

— А на что ты собираешься жить? — спросил он, не оборачиваясь. — Деньги, оставленные дедом, предназначены для обучения в медицинской школе. Или ты рассчитываешь, что я буду содержать тебя?

— В этом нет необходимости, папа. Все будет в порядке.

Что-то в тоне Оливера заставило Гая повернуться и посмотреть на сына.

— Видишь ли, я собираюсь жениться, — сказал Оливер и улыбнулся.

Гай услышал, как ахнула Элеонора. Сам он смог лишь невнятно повторить последнее слово, произнесенное сыном.

— Жениться?

— Да, папа.

— Ты не можешь — даже не думай!.. Жениться! — Протесты Элеоноры напоминали отрывистые автоматные очереди.

Гнев Гая снова прорвался на поверхность.

— Так вот, значит, в чем дело? Ты решил, что влюбился в какую-то девчонку, и ради этого намерен бросить карьеру? Господи, Оливер, я считал, что у тебя больше здравого смысла. Подумай как следует! Будь практичен! Пройдут годы, прежде чем ты получишь финансовую независимость.

— Лиззи — наследница хорошего состояния, поэтому мне не придется думать о деньгах. Разве это плохо? — Глаза Оливера блеснули. — Я больше не буду зависеть от тебя, папа. Мне не придется клянчить на новый костюм или на то, чтобы уехать на недельку-другую из этой сырости. Я буду свободен.

Он подошел к буфету, достал бутылку шерри, наполнил три бокала и поставил один перед Элеонорой.

— Разве вы не довольны? Разве вы не хотите поздравить меня?

— Поздравить! — Элеонора отпихнула бокал в сторону. — С чем? С тем, что ты собираешься сломать себе жизнь из-за какой-то шлюхи?

Гай увидел, что глаза Оливера вспыхнули гневом, и поспешно сказал:

— Речь, видимо, идет о том, что ты хочешь обручиться? — Он взял бокал из рук Оливера, поскольку отказ выглядел бы слишком нарочитым. — Тогда это другое дело — мы не станем возражать против помолвки, правда, Элеонора? — «Ранняя помолвка и ответственность, которую накладывает этот шаг, пойдут Оливеру на пользу», — решил он.

— Речь идет о свадьбе, папа, — холодно возразил Оливер. — Я женюсь.

Гай увидел в лице сына решительность и упрямство, которые так часто обезоруживали его в Элеоноре.

— И как давно ты ее знаешь… как ее зовут?

— Лиззи, — ответил Оливер. — Лиззи Кемп.

Оливер продолжал говорить: «Если полностью, то Элизабет. Элизабет Анна Кемп. Звучит аристократически, ты не находишь, папа?», но Гай его почти не слышал. Комнату заполнила навязчивая барабанная дробь. Гай не сразу понял, что это бокал, зажатый в его руке, стучит о подоконник. Взглянув на Элеонору, он увидел, что она бела, как мел. Ее рот был полуоткрыт, как будто заявление Оливера в буквальном смысле лишило ее дара речи. За все годы их мучительного брака Гай не мог припомнить ни одного случая, когда бы ему удалось заставить жену так надолго замолчать.

Оливер, споткнувшийся посредине своего монолога, озадаченно переводил взгляд с отца на мать и обратно.

— В чем дело? Что я такого сказал?

— Оливер… Повтори имя твоей невесты.

— Лиззи. Ее зовут Лиззи, — недоуменно повторил он.

Элеонора молча смотрела на Гая, словно умоляя опровергнуть эту кошмарную новость.

— Как ее фамилия, Оливер?

— Лиззи Кемп. Черт, почему вы на меня так смотрите? — сердито спросил он.

— Ее отец…

— Занимается чем-то в Сити. Исключительно респектабельный человек. — Оливер попытался вернуться к прежней браваде. — Великолепный загородный дом. Чертовски огромный. И она — единственная дочь.

— Дэвид Кемп?

Оливер кивнул, и вопль Элеоноры заглушил все остальное.

— Ты его знаешь, папа? Встречался с ним в клубе или где-то еще? Я пока что с ним не знаком. Кажется, год или два назад ему дали рыцарское звание, так что теперь он сэр Дэвид Кемп, но…

Элеонора схватила бокал и залпом выпила шерри. Чужим, еле слышным голосом она проговорила:

— Он хочет жениться на дочери Николь Мальгрейв. — И вдруг сорвалась на визг: — Ты не можешь на ней жениться! Ты не женишься на ней!

Потрясенный Оливер резко возразил:

— Я женюсь, на ком захочу, черт побери!

Элеонора немного пришла в себя. Пошатываясь, она подошла к сыну.

— Тебе девятнадцать лет, Оливер. А этой девушке… этой девушке…

— Семнадцать.

Если бы сознание Гая не было парализовано шоком, он мог бы подсчитать это сам.

Глаза Элеоноры победно блеснули.

— Пока тебе не исполнится двадцать один год, Оливер, ты не сможешь жениться без нашего согласия. А мы его не дадим.

— Дадите, мама, — жестко сказал Оливер. — Дадите. Не только согласие, но и благословение. И отец Лиззи тоже.

Гай понял, что сын не пойдет на уступки, что он готов к жесткому открытому противостоянию.

— Никогда, — прошептала Элеонора. — Никогда.

— Тебе придется сделать это, мама. Дело в том, что я должен жениться на Лиззи. — Оливер улыбнулся. — Она беременна.

Воцарилась тишина. Затем Элеонора повернулась к Гаю.

— Ты, конечно, находишь все это забавным? — дрожащим голосом проговорила она.

— Совсем нет, — удивленно ответил он.

Он хотел добавить что-то вроде: «Я шокирован, как и ты», но увидел, что она его не слушает.

— Видимо, ты считаешь, что я заслуживаю всего этого из-за Фредди…

Гай не понимал, о чем она говорит, и не мог вспомнить никого по имени Фредди. Элеонора смотрела на него, вытаращив глаза.

— Сядь, пожалуйста, — сказал он. — Я принесу тебе воды. Я понимаю, что это тяжелый удар…

Она остановила его, схватив за рукав.

— Ведь это ошибка, Гай? Скажи мне, что это ошибка.

Гай не мог говорить, он лишь покачал головой. Пальцы Элеоноры крепче вцепились в ткань пиджака.

— Нет, — громко сказала она. — Нет, я не допущу этого. Я не позволю, чтобы мой сын женился на дочери этой женщины.

— Послушай, Элеонора, — устало проговорил Гай, — Элизабет ждет ребенка от Оливера. Слишком поздно. Мы ничего не сможем сделать.

Глаза Элеоноры полыхнули ненавистью. Она прошептала:

— Они победили, да? — И бросила в его непонимающее лицо: — Эти Мальгрейвы. В конце концов они победили.

— Элеонора…

— После всего, что я сделала для тебя, после всего, что я сделала для Оливера… Этот дом, твоя карьера, гости… Я всегда исполняла свой долг, я делала то, что положено… — Ее голос снова сорвался на визгливый тон. — А теперь мы должны жить в их мире — среди них, с их неопрятной одеждой и отсутствием манер… Мне пришлось стоять сегодня в метро — никто не уступил мне место. А эти торговцы? А служанки — неряшливые, безалаберные… ни «спасибо», ни «пожалуйста», гадкий язык… — Она захлебывалась, слова сбивались, путались, но из этой неразберихи вдруг вырвался отчаянный вопль: — Мой сын и ее дочь! Эта сучка — хитрая пронырливая сучка! Такая же, как ее мать! Как эта сука Фейт! Все они шлюхи — тащат в постель каждого мужика, который им приглянулся! Господи! Чтоб они все сгинули!

Гай ударил ее по лицу, ладонью, со всего размаха. Он услышал, как хлопнула дверь, простучали быстрые удаляющиеся шаги Оливера. Элеонора смотрела не мигая, ее открытый рот зиял широким темным овалом. Потом она повалилась на диван и зарыдала. А Гай бросился на поиски сына.

Он нашел его на скамейке, под пыльными лавровыми деревьями в скверике напротив дома. Оливер сидел, опустив голову, прижав ладони ко лбу. Когда Гай окликнул его, он поднял голову. Лицо его было бледно.

С убежденностью, которой на самом деле не испытывал, Гай сказал:

— Не волнуйся, Оливер, она скоро успокоится. Это просто шок.

Оливер сунул руки в карманы куртки и отвернулся. Гай сел рядом с ним.

— Нам надо поговорить.

— Разве мы не достаточно разговаривали? Мама не хочет, чтобы я женился на Лиззи, а я все равно на ней женюсь, и этим все сказано.

— Я должен рассказать тебе о Мальгрейвах. — Увидев, что ему удалось привлечь внимание сына, Гай продолжил: — Видишь ли, Элеонора не хочет, чтобы ты женился на Элизабет Кемп, потому что много лет назад у меня был роман с ее матерью, Николь Мальгрейв.

Все это казалось сейчас неправдоподобным. Гай говорил о себе как о другом человеке, жившем в другой стране. И хотя он хорошо помнил, как увидел Николь и по ошибке принял ее за Фейт, как в тот вечер выпал снег, скрывший разрушения от бомбежек, было невозможно вернуть чувства, которые он испытывал тогда.

Наступила долгая тишина. Потом Оливер, слабо улыбнувшись, сказал:

— Ну, это уж чересчур, папа, — выдумать такое.

— Это правда. Это случилось очень давно. Тебе тогда было два года, а Элизабет была совсем малышкой.

— А-а. Что ж, хорошо хотя бы, что мы не брат и сестра. Никакого кровосмешения. — Оливер прищурился. — Это был бы единственный способ удержать меня, так?

— Ну, что ты, Оливер.

Гай хотел дотронуться до плеча сына, но не решился.

— Как ты встретил ее, Оливер? Где ты познакомился с Лиззи Кемп?

Повисла пауза, затем Оливер сказал:

— В «Холли-Блю». Это магазин, который ее тетя держит в Сохо. Там мы и встретились.

— «Холли-Блю», — прошептал Гай.

Господи, «Холли-Блю». Раковина прошлого действительно раскрылась.

— Как-то давно я нашел в твоем бумажнике карточку этого магазина, — пояснил Оливер. — Я решил, что ты что-то покупал там… — Он замолчал, потом вдруг произнес: — Фейт. Мама что-то сказала про Фейт…

«Эти девки Мальгрейв… все они шлюхи… чтоб они сгинули…»

— Ты знаком с Фейт, папа?

Лимит правды на сегодняшний день был исчерпан. Гай не мог признаться: «Знаешь, Оливер, с Фейт у меня тоже был роман…»

— Я знаю всех Мальгрейвов, — сказал он. — Ральфа и Поппи — Поппи погибла во время войны. И их детей — Фейт, Джейка и Николь. — Он сделал глубокий вдох. — С Николь Мальгрейв — Николь Кемп — у меня был любовный роман, который начался в декабре сорок первого года. Я мог бы попытаться найти какие-то объяснения или оправдания, но вряд ли тебе это будет интересно. Николь бросила мужа и маленькую дочь и ушла жить ко мне. Это длилось недолго, и в конце концов я вернулся к Элеоноре. Николь уехала за границу. Кажется, после этого она несколько раз была замужем. — Стараясь быть объективным, он добавил: — Теперь ты понимаешь, почему матери трудно смириться с твоей женитьбой на Лиззи.

— Да. Боже мой, — печально рассмеялся Оливер. — Да.

Гай вспомнил истерику Элеоноры, слова, которые гнев и ревность исторгли из ее груди, звонкий звук удара ладонью по ее бескровному лицу. Его рука еще болела. Ужасно, что Оливер видел это.

— Если бы ты хоть как-то предупредил нас… Намекнул, что встречаешься с кем-то… что ты влюблен…

Гай умолк, осознав, какая огромная трещина выросла между ним и сыном за прошедшие несколько лет. Он почувствовал глубокий стыд и обиду.

— Я не хотел, чтобы так получилось, — пробормотал Оливер. — Я не планировал этого.

— А медицинская школа? Почему ты не сказал мне, что тебе там не нравится?

Оливер пожал плечами.

— Не знаю, — промямлил он. — Я не знал, как это сделать.

Гай был не в состоянии скрыть боль.

— Ты боялся поговорить со мной откровенно?

Оливер поморщился, потом сказал задумчиво:

— Наверное, я просто не хотел ломать привычный образ жизни. Считал, что все должно идти так, как идет. Иногда забываешь о том, что можно что-то изменить, сделать лучше.

«Он скрывал от меня большую часть своей жизни, — подумал Гай, — так же, как я сам прятал от него самые ценные воспоминания, свои страхи и неудовлетворенность».

— Так, значит, ты… дружишь с Фейт?

Оливер кивнул.

— Как она? — не мог не спросить Гай. — Как Фейт?

— Хорошо. Думаю, очень хорошо.

— А Джейк?

Ему не терпелось узнать все новости. Мальгрейвы так много значили для него; он только сейчас понял, что, отдалившись от них, намеренно отрубил часть своей жизни.

— Джейк — это дядя Лиззи? Он умер. Она говорила мне, что он утонул. — Увидев, что Гай изменился в лице, Оливер, в первый раз за весь вечер, рбеспокоенно посмотрел на него. — Прости, папа. Я не хотел расстроить тебя. Ты дружил с ним?

— Очень. — Ему было трудно говорить.

— Мне пора, я опаздываю, — сказал Оливер. — Меня ждет Лиззи. — Он осторожно положил руку на стиснутые пальцы отца. — Ты себя нормально чувствуешь, папа?

Гай заставил себя улыбнуться и кивнуть, но за этой улыбкой была пустота и безнадежность. Глядя вслед Оливеру, он понял, что потерял сына, так же как до этого потерял Фейт, Джейка и Николь. Даже если считать разговор, который только что состоялся, началом восстановления дружбы между ним и сыном, все равно это произошло слишком поздно. Скоро Оливер станет женатым мужчиной, у него будет свой ребенок. Они с Элеонорой уже не могут претендовать на первое место среди привязанностей Оливера. Гай сидел в пыльном сквере, пока не зашло солнце, а затем пошел домой, поскольку не смог придумать ничего другого.

Оливер направился в кафе «Черная кошка». Он всегда терпеть не мог метро из-за темноты и духоты, поэтому шел пешком по людным тротуарам, сунув руки в карманы и опустив голову.

Элизабет ждала его внизу, за тем же столиком, что и обычно. Он понял, что она ждет уже давно: булочка с сыром превратилась в гору крошек, а недопитый остывший кофе подернулся тошнотворного вида молочной пенкой. Услышав его шаги, Лиззи резко вскинула голову.

— Было ужасно? — спросила она.

Оливер сел напротив.

— Довольно-таки.

Он попытался улыбнуться, но губы не слушались. Элизабет протянула руку, но он отдернул свою.

— Сигареты есть?

Элизабет покачала головой, глядя на него огромными темными глазами.

— Сейчас принесу.

Она вышла из-за стола и через минуту вернулась с пачкой сигарет и коробкой спичек. Оливер разорвал целлофан, и сигареты высыпались из пачки. Он не без труда зажал одну между губами, затем последовала унизительная борьба со спичками.

— Черт, — пробормотал он, когда первая спичка сломалась, не зажегшись. — Черт, черт, черт! — Голос его начал срываться на повышенный тон, горсть спичек высыпалась на колени.

— Дай, я зажгу, — предложила Элизабет.

Но он уже встал, опрокинув стул. На них стали оборачиваться.

— Идем отсюда, — сказал он и побежал вверх по ступенькам.

Под гудки автомобилей он перешел улицу и направился к реке.

Дойдя до набережной, Оливер оперся локтями о высокий парапет и прижался лбом к рукам. Почувствовав, что Элизабет гладит его по волосам, он проговорил:

— Прости. Я не думал, что будет так.

— Это не важно, что они думают, — мягко сказала Элизабет. — Главное, что мы есть друг у друга, правда?

Он поднял голову и посмотрел на нее. Лицо Элизабет казалось более худым, под глазами появились темные круги.

— Мама не одобрила все это. Возникла неожиданная трудность.

Лиззи молчала, не сводя с него глаз.

— Небольшая палка в колесах. — Он хотел рассмеяться, но не смог. — Видишь ли, твоя мать и мой отец…

— Моя мать и твой отец? — повторила Элизабет. — Что? Что, Оливер?

— У них был роман, — сказал он, снова опустив голову.

— О-о.

Не услышав ничего другого, Оливер повернулся и уставился на Элизабет.

— И это вся твоя реакция? О-о?

— Когда это случилось? Когда у них был роман?

Мозг Оливера, работавший с нетипичной медлительностью, не сразу нашел ответ. Затем, припомнив подробности ужасного разговора с родителями, он сказал:

— Когда ты была младенцем. В декабре сорок первого года. Да, именно так. Это длилось несколько месяцев. Видимо, увлечение военного времени.

— Мама ушла от папы в ноябре сорок первого года.

— И тебя это не смущает?

Элизабет задумалась.

— Нет. Нет, не особенно. — Она посмотрела на него своими ясными карими глазами. — Видишь ли, у мамы было множество мужей и любовников. Папа называет их обожателями. Они все ужасны, и каждый раз появляется новый обожатель. Вообще-то, папа редко говорит о них или о том, что произошло между ним и мамой, но тетя Фейт рассказывала мне кое-что. Понимаешь, мама хочет найти идеального мужчину.

— Идеального? — переспросил Оливер.

— Идеального для нее. Чтобы он был потрясающе красив, модно одевался, чтобы любил ту же музыку, что она, и те же книги.

— Как смешно, — сказал Оливер. — Идеальных людей нет.

— Разве? Я думаю, это зависит от того, как посмотреть. Если любишь кого-нибудь достаточно сильно, тебе начинает нравиться то, что любит этот человек, потому что это часть его. В любом случае, — Элизабет сочувственно посмотрела на Оливера, — для меня мама всегда была такой, какая она есть, и я к этому привыкла. Тебе сложнее, ты воспринимал родителей определенным образом, а теперь тебе придется посмотреть на них по-другому.

Он вдруг почувствовал себя гораздо моложе, чем она, несмотря на то, что был на полтора года старше.

— О Боже! — с отчаянием проговорил он и сел на скамейку. — Значит, тебя не смущает, что наши родители… что они…

Элизабет стояла у него за спиной и ласково гладила его волосы.

— Это было так давно, Оливер.

Ее руки успокаивали. Он закрыл глаза.

— Нас это совершенно не касается, — сказала Элизабет. — Единственное, что меня волнует, так это то, что папе будет неприятно.

— Я не знаю, как теперь предстану перед ним…

— Сначала я с ним поговорю. Не беспокойся.

— Наверное, он меня убьет.

Элизабет прижалась щекой к его макушке.

— Наверное, он захочет тебя убить, но не убьет, потому что я скажу ему, как сильно я тебя люблю. И как мы будем счастливы вместе.

— А может быть, они ссорились из-за этого? — вдруг сообразил Оливер. — Из-за того, что отец…

Элизабет обогнула скамью, села Оливеру на колени и обвила руками за шею.

— Если ты влюбишься в кого-нибудь еще, я ее возненавижу, Оливер. И ужасно рассержусь на тебя.

Сквозь мягкое тепло ее карих глаз блеснула стальная решимость. Оливер потер рукой лоб и задумчиво проговорил:

— Понимаешь, это снимает с меня вину. Я всегда думал, что они ненавидят друг друга из-за меня. Что я во всем виноват.

— Бедный Оливер. — Она начала целовать его. — Разве мог ты быть виноват? Разве ребенок может быть в чем-то виновен? — Она взяла его за руку и прошептала: — Вот. Потрогай. Что бы ни случилось с нами, он ни в чем не виноват.

Пробившись сквозь слои одежды — рубашку, майку, джинсы, — ладонь Оливера коснулась ее гладкой кожи. Живот Элизабет был плоским, еще не округлившимся.

— Я читаю книгу об этом, — сказала она. — Через несколько недель я уже смогу чувствовать, как он шевелится.

Глядя в ее глаза, Оливер увидел огромную, безусловную радость.

Николь снимала дом в Маре-Пуатвен. Вокруг было множество ручейков и речушек, затененных ивами и заросших изумрудно-зелеными водорослями. Вместе с Николь жили две собаки, несчетное количество кошек, канарейка в клетке, лохматый ослик и Стефан.

Николь нашла Стефана в Риме.

— Он наполовину поляк, наполовину итальянец, — пояснила она. — Признайся, что ты не встречала более потрясающего мужчины.

Фейт согласилась, что Стефан очень красив.

— И он божественно играет на фортепьяно, правда, слегка злоупотребляет педалью. Мне приходится петь очень громко. — Николь наполнила воздухом грудь, изображая, как она поет в ночном клубе.

Перед отъездом во Францию Фейт обещала Энни, продавщице «Холли-Блю», что будет звонить каждый день. Но в доме Николь не было телефона, и Фейт пропустила пару дней — ей не хотелось ехать ради этого в Ньор. Она вдруг поняла, что не может вспомнить, когда отдыхала в последний раз. Она много спала, много ела и каталась с Николь на лодке, лениво наблюдая, как красивый Стефан работает шестом. Ее любимым занятием было бродить по окрестным рынкам и антикварным лавкам.

Как-то, разбирая свой чемодан, она обнаружила на дне пачку документов, касающихся магазина, с которыми она собиралась поработать во время отпуска. Фейт удивленно уставилась на них, а потом засунула обратно в чемодан. Ее потрясло то, что она совсем не скучает по «Холли-Блю». Она даже стала подумывать о том, чтобы продлить отпуск еще на недельку или две. Потребность продолжить путешествие, поехать на юг оказалась неожиданно сильной. Фейт спрашивала себя, не связано ли ее нежелание возвращаться в Лондон с анонимным шантажистом. Она не могла не признать, что случай с крысой все-таки нарушил ее душевное равновесие и надолго лишил спокойного сна. Ругая себя за трусость, Фейт не раз принимала решение немедленно заказать обратные билеты. «Надо вернуться домой и снова взять в руки бразды правления магазином, — убеждала она себя. — Надо купить скромный уютный дом в Лондоне и переехать туда жить». Но каждое утро ее решимость таяла под яркими лучами солнца.

А потом пришла телеграмма от Дэвида. В ней сообщалось, что Элизабет выходит замуж за Оливера Невилла.

Дэвид и Элизабет гуляли по саду Комптон-Деверола.

— В церкви, Лиззи, — сказал Дэвид. — На этом я настаиваю. Ты будешь венчаться в церкви.

— Но мы не верим ни в какого бога, папа, — попыталась объяснить Элизабет. — Мы с Оливером оба атеисты.

— Мне все равно, атеистка ты или язычница, Лиз. Но все Кемпы со времен реформации венчались в нашей деревенской церкви, и ты тоже будешь венчаться там.

— Но на это уйдут недели! Оглашение имен…[56] и все остальное! Мы хотели получить разрешение…

— Нет. — Голос Дэвида был тверд. — Свадьба моей дочери должна пройти как положено. Придется подождать пару месяцев.

— Но это будет ужасно, папа! Родители Оливера… и мама… И потом, уже будет заметно, — смущенно добавила она.

— Об этом нужно было думать до того, как… — Он остановился, увидев выражение лица дочери. — Прости, родная. Мне не следовало говорить этого.

— Ладно, папа. — Она взяла его под руку. — В церкви так в церкви. Хотя ты знаешь, что я ненавижу все эти платья с оборками. — Помолчав, Лиззи робко спросила: — Оливер тебе понравился, папа?

Дэвид, сунув руки в карманы, стоял на границе своих владений и смотрел на дом и земли. Он улыбнулся, пытаясь скрыть от дочери чувство потери.

— Сказать по правде, Лиззи, нет, не понравился. Я считаю его красивым беспринципным мерзавцем. Но раз ты решила выйти замуж за мерзавца, мне придется примириться с этим. И, может быть, со временем, если он не будет обижать тебя, я научусь относиться к нему более терпимо.

Элеонора сказала Гаю, что уходит от него.

— Мы встречаемся с Фредди уже почти два года, Гай. Я оставалась с тобой из-за Оливера, но теперь Оливер для меня потерян, поэтому нет смысла продолжать все это. — Увидев непонимание в его лице, она раздраженно воскликнула: — Уилфрид Кларк, Гай! Неужели ты не знал?

Он безмолвно покачал головой.

— Ты дашь мне развод, Гай. Можешь сослаться на мою неверность — мне все равно. Сразу после развода мы с Фредди поженимся. Тебе придется подыскать другое жилье, поскольку этот дом записан на мое имя. Постарайся перевезти свои вещи в течение двух недель. — Она окинула его критическим взглядом. — Тебе надо взять себя в руки, Гай. Ты совсем распустился.

Она застегнула жакет, взяла сумочку и перчатки и пошла к двери.

— А как же свадьба? — растерянно спросил Гай.

Элеонора даже не обернулась.

— Какая свадьба? Я не знаю ни о какой свадьбе.

Дверь громко хлопнула. Гай поймал свое отражение в зеркале над камином. Элеонора права — он совсем распустился. Сегодня утром, не найдя чистой рубашки, он надел вчерашнюю, уже не свежую. Проведя рукой по подбородку, он понял, что забыл побриться. Он даже не помнил, когда в последний раз ел.

Последний разговор с Оливером преследовал его. Что бы он ни делал, слова и фразы непрерывно звучали у него в голове настойчивым предупреждающим звоном. «Великолепный загородный дом. Огромный. И она — единственная дочь». Гая передернуло от неприкрытой меркантильности Оливера. Неужели он, желая для сына лучшего, слишком легко согласился с представлениями Элеоноры о том, что значит «лучшее»? Неужели сделка, которую он заключил с женой после романа с Николь Мальгрейв, была продолжением безрассудства, еще большим грехом, чем уже совершенный?

Оливер продемонстрировал ему, как он ошибался. Попытка рассказать сыну об идеалах, которые он когда-то лелеял, выглядела как бессмысленная болтовня попугая. Страсти, принципы — он потерял и то, и другое. Гай не позволил себе отвернуться от этого раздражающего образа в зеркале. Ему было уже трудно представить себя молодым, вспомнить того впервые попавшего на Континент юношу, у которого в Бордо украли деньги и паспорт. Ему не удавалось восстановить в памяти свою первую встречу с Ральфом, свой первый взгляд на Ла-Руйи. О, конечно, он был способен визуализировать картинки прошлого, застывшие во времени, как фотоснимки в альбоме, но не мог ощутить, что чувствовал тогда.

«Вспоминай, — шептал он себе, — вспоминай». Ему хотелось разбить зеркало над камином, прижать к лицу осколки, чтобы боль пробудила чувства. Но драматизм и театральность всегда были чужды Гаю. Он мог только расцарапывать прошлое, надеясь на то, что если тереть шрам достаточно долго, то появится боль.

Однако в памяти всплыли более утешительные фрагменты. Он вспомнил тепло руки сына, когда они сидели рядом на скамейке в сквере. Оливер тогда сказал: «Я считал, что все должно идти так, как идет. Иногда забываешь о том, что можно что-то изменить, сделать лучше». Гай понял, что он тоже застрял в привычной колее, что топчется на месте. Он вспомнил молодого человека, с которым познакомился на вечеринке у Уилфреда Кларка, любовника Элеоноры. Только сейчас Гай признался себе, что в тот вечер столкнулся лицом к лицу с самим собой — молодым, увлеченным. «Там нужны врачи, доктор Невилл! Очень нужны». Сердце Гая забилось быстрее. Он сел к столу, опершись подбородком о кулаки, и задумался, не поздно ли в его годы сделать вторую попытку.

На обратном пути из Франции Фейт все время думала: «Это моя ошибка, это я виновата в том, что Лиззи выходит замуж за Оливера Невилла». Став свидетельницей первой встречи Оливера и Элизабет, она должна была отослать племянницу на другой конец земли. И никогда больше не пускать Оливера на порог «Холли-Блю».

В Лондоне они разделились: Ральф вернулся в Норфолк, Николь поехала в Комптон-Деверол, а Фейт — к себе, в «Холли-Блю». Но радости от возвращения домой она не почувствовала. И магазин, и квартира казались холодными, чужими, неприветливыми. Фейт немедленно начала наводить порядок, но без особого энтузиазма.

Через неделю после возвращения посреди ночи ее разбудил громкий звук. Спустившись на цыпочках вниз, она обнаружила, что кто-то бросил в витрину кирпич. В свете уличного фонаря осколки стекла, попавшие на выставленные в витрине платья, блестели, как бриллианты. Через дыру тянуло сквозняком. Фейт позвонила в полицию, потом убрала мусор и заперла на замок дверь, отделявшую квартиру от магазина. Она снова легла в постель, но уснуть не смогла. Похоже, спокойное и размеренное существование, которое она создала для себя, закончилось. И, что было гораздо, гораздо хуже, Фейт уже не могла понять, хочет ли она, чтобы все шло по-прежнему.

Фейт приехала в Херонсмид, чтобы вместе с Ральфом отправиться в Комптон-Деверол. Она спланировала поездку до мелочей, но в последний момент все планы пошли кувырком: несмотря на начало августа, полил дождь, а Ральф забыл, куда он положил зонт и свадебный подарок. После получасовых поисков и то, и другое обнаружилось в сарае.

Из-за этой задержки они опоздали на поезд из Холта и, естественно, не успели вовремя на пересадку на вокзале Ватерлоо. Когда поезд остановился в Рединге, Ральф настоял на том, чтобы пойти в вокзальный буфет за чаем и бутербродами: «Я не завтракал, Фейт, я не смогу вынести это безобразие без завтрака», оставив Фейт в вагоне переживать, как бы дежурный не махнул флажком до того, как отец вернется. Приехав в Солсбери, Фейт обнаружила, что их никто не встречает, такси не видно, идет дождь, а стрелки часов неумолимо бегут вперед.

— Чертова страна, — ворчал Ральф. — Чертова погода. Не нервничай, Фейт.

Они прошли примерно полмили, потом их подобрал автобус и довез почти до места. Пробежав по аллее, они оказались на пустом церковном дворе. Через древние стены церкви доносилось пение. Ральф широким шагом взошел на крыльцо и, протиснувшись внутрь, тут же начал громко подпевать.

Фейт успокоила дыхание только к тому моменту, когда Оливер и Элизабет пошли по проходу. «Как прелестна Лиззи и как красив Оливер!» — думала она, пытаясь найти в сумочке приготовленный рис. Она повертела головой, ища глазами Ральфа, но он куда-то исчез. Мокрые от дождя волосы Фейт слиплись на шее в крысиные хвостики. Платье из шелка, вручную расписанного Кон, не было водостойким: желтовато-зеленая краска растворялась в воде, превращаясь в бирюзу и оставляя голубоватые следы на коже. Толпа нарядно одетых гостей двинулась на улицу. Кто-то наступил ей на ногу, чей-то локоть ткнул ее под ребро. Фейт повернулась и оказалась лицом к лицу с Гаем Невиллом.

«Я — призрак на этом торжестве», — думал Гай. Хорошо, что все устроилось таким образом, что он не станет смущать Кемпов своим присутствием слишком долго.

Гай сидел один на пустой скамье. Он надеялся, что Элеонора передумает и придет, и когда посреди церемонии открылась входная дверь, обернулся, ожидая увидеть ее. Но вместо Элеоноры в церковь вошли Ральф и Фейт.

И сразу все встало на свои места. Он мгновенно вспомнил, как в первый раз вошел в кухню в Ла-Руйи. Это была уже не фотография, а настоящий фильм, восстановленный в деталях, со звуками, взглядами, запахами. Букет полевых цветов, который он вручил Поппи. Ее красивое, нежное, усталое лицо. Звуки фортепьяно в отдалении и чье-то пение, врывающееся в душу. Он вспомнил эту огромную пыльную кухню, паутину, натянутую между пустыми винными бутылками под раковиной, кошку, свернувшуюся в лужице солнечного света, льющегося из окна…

Он понял, что тогда, много лет назад, он влюбился. Слепо, безвозвратно, в первый раз в своей жизни. Он понял, что любил всех их, только по-разному. Ральфа, Поппи, Фейт, Джейка, Николь. И, конечно, Ла-Руйи. Хотя за прошедшие годы его страсть изменилась, она не оставила его полностью. Эти люди давали то, чего ему не хватало в жизни.

Служба закончилась. Гай поздравил Оливера и Элизабет и затем, когда новобрачных поглотила толпа друзей и родственников Кемпов, начал пробираться туда, где стояли Мальгрейвы. Гости столпились у выхода, с трудом просачиваясь через узкую дверь на крыльцо, и в какое-то мгновение Гай потерял из виду Ральфа и Фейт. Он тревожно взглянул на часы, потом снова осмотрелся и вновь заметил светловолосую голову и синевато-зеленый рукав. Проскользнув мимо всхлипывающих старых тетушек и шумных детей, он поравнялся с Фейт.

Он заговорил с ней, но его слова потонули в общем гвалте.

— Что ты сказал, Гай? — переспросила она.

— Я сказал, что ты прекрасно выглядишь! — громко повторил он.

Другие гости пихали его, Фейт что-то говорила, но он не мог расслышать и только смотрел, как шевелятся ее губы, словно в немом кино.

— Давай выйдем на улицу, — крикнул он и, взяв под руку, повел к выходу.

Но когда они оказались во дворе, Гай растерялся. Он столько хотел сказать ей, но все слова, которые приходили в голову, казались самонадеянными и дерзкими. Разве смел он заговорить с ней о любви после того, как столько раз разочаровывал ее? Разве мог он, помня выражение ее лица во время их последней встречи, признаться, что один лишь взгляд на нее только что возродил его душу?

— Оливер рассказал мне о смерти Джейка, — сумел произнести он. — Трудно поверить, что его нет.

Фотографы устанавливали камеры, гости выстраивались группами, чтобы сделать снимок на память. Кто-то окликнул их и помахал рукой, приглашая присоединиться.

— Джейк утопился, — сказала Фейт. — Тело так и не нашли. — Ее слова были сухими, холодными. — Он просто вошел в море у побережья Корнуолла, недалеко от школы, где преподавал. Одежда осталась лежать на скале, аккуратно сложенная. Это не похоже на Джейка, правда?

Гай хотел обнять ее, смягчить боль, которую он увидел в ее глазах, но кто-то громко произнес его имя, и, обернувшись, Гай увидел, что к ним идет Ральф.

— Папа продолжает верить, что Джейк жив, — поспешно сказала Фейт. — Я стараюсь не говорить с ним об этом.

— Гай! — крикнул Ральф. — Гай Невилл! Как восхитительно!

Едва не задушив Гая своим необъятным мокрым пальто, Ральф заговорил о проповеди: «Приторно-сладкие лицемерные изречения. Терпеть не могу этих чертовых попов!»

Гай снова посмотрел на часы и увидел, что стрелки движутся с невероятной скоростью.

— Гай, идем с нами в Комптон-Деверол. Банкет будет там.

— Боюсь, я не смогу быть на банкете.

— После того как я столько времени выслушивал эту религиозную болтовню, мне просто необходимо выпить. Ты должен составить мне компанию.

— Честно говоря, я пытаюсь бросить пить. И потом, я не хочу никого смущать своим присутствием.

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

— О Николь.

— Ах, об этом. — Ральф пренебрежительно махнул рукой. — Все давно забыли.

Гай повернулся к Фейт. Он чувствовал себя так, как будто его разрывают надвое.

— Дело в том, что мне надо ехать, — объяснил он.

Улыбка на лице Фейт погасла.

— Если я не уеду сейчас, то опоздаю на самолет, — в отчаянии сказал Гай.

— Уезжаешь? — В голосе Ральфа звучала зависть. — Куда?

— В Африку, — ответил Гай.

— В Африку, Николь! На два года! Более далекого места и придумать нельзя. — Фейт посмотрела в окно. Лужайка позади Комптон-Деверола была усеяна столами, стульями и брошенными зонтиками. Они с Николь выдержали парадный обед и торжественные речи в большом зале, а потом уединились в маленькой гостиной, на диванчике у окна. — Впрочем, это уже неважно. Все закончилось много лет назад.

Николь поставила на столик бокал с шампанским.

— И что ты намерена предпринять?

— Предпринять? Почему я должна что-то предпринимать?

— Но… Ты ведь всегда хотела быть с Гаем.

— Боюсь, прошло слишком много времени. — Ее мысли вернулись к разговору на церковном дворе. — Помнишь тот ресторан, в который мы обычно ходили в Эксе? Папа говорил, что там готовят лучшее кассоле[57] в Провансе. Каждый раз, когда мы ужинали там, нам приходилось ждать часами, но папе было все равно, потому что он напивался, а мама тоже не возражала, поскольку она могла просто сидеть и отдыхать, и ей не надо было готовить обед. Но для нас это было невыносимо.

Николь кивнула, припоминая:

— Джейк обычно умирал от голода.

— А к тому моменту, когда обед подавали, мы уже не могли съесть ни кусочка. Папа ужасно сердился, а мама думала, что мы заболели. Но мы были здоровы, просто у нас пропадало желание есть, потому что мы слишком долго ждали.

Фейт вспомнила свою последнюю встречу с Гаем в маленьком кафе, где почти не было посетителей — лишь какие-то юнцы в кожаных куртках и мужчина в кепке. Тогда она запретила Гаю звонить ей, приходить к ней, даже узнавать ее на улице. И вот теперь, когда она так хотела поговорить с ним, когда каждый атом ее существа жаждал поделиться с ним успехами и разочарованиями этих лет, прошедших после разлуки, он взял и уехал в Африку.

Она посмотрела на Николь.

— Наверное, у нас с Гаем получилось то же самое. Мы слишком долго ждали.

— Глупости, Фейт. Это совсем не то же самое. Ты не можешь устать любить. Любовь не скисает, как молоко в бутылке.

— И кроме того, я подозреваю, что Гай во всем винит меня.

— В чем?

— Во всем этом. — Она показала жестом на лужайку. Было слышно, как где-то в глубине дома Ральф поет песенку про мадемуазель из Арментьера. — Если бы я запретила Оливеру приходить в «Холли-Блю»…

— Перестань, Фейт. — Николь обмакнула в шампанское печенье и сказала, жуя: — Быть может, Оливер — это как раз то, что надо Лиззи. Она ведь тоже Мальгрейв. Внешне она похожа на Дэвида, но внутри она такая же, как мы. Мне потребовались годы, чтобы понять это, но теперь я знаю, что права. Она страстная. И если бы не Оливер, она могла бы угодить в тюрьму за участие в какой-нибудь чертовой демонстрации против атомной бомбы. А так вся ее страстность будет направлена на Оливера и, конечно, на ребенка. И потом, мы с тобой обе были влюблены в Гая. Так что нет ничего удивительного в том, что Элизабет влюбилась в его сына. — Николь улыбнулась сияющей улыбкой. — Спасибо за платье, Фейт. Оно великолепно. Я боялась, что Лиззи захочет венчаться в джинсах и свитере.

— Кон придумала фасон, а я сшила. Фата старинная — принадлежала еще бабушке Дэвида.

— Я тоже венчалась в этой фате, помнишь? — сентиментально вздохнула Николь. — Ну что ты грустишь, Фейт? Это же свадьба! Ты должна веселиться.

— Дело в том, — проговорила Фейт после короткого молчания, — что я не могу представить, чтобы они были счастливы.

Вопреки ожиданиям Фейт, Николь не спешила рассеивать ее страхи.

— Конечно, они очень молоды. — Она откинула со лба светлый завиток. — Я не исключаю, что все это покажется Лиззи невыносимым, как и мне. Но, с другой стороны, у нее более постоянная натура, ты так не считаешь?

— Трудно представить менее постоянную натуру, чем у тебя, Николь, — сухо заметила Фейт.

Николь не обиделась.

— Странно, правда? Я никогда не думала, что стану такой. Скорее наоборот. — Она нахмурила лоб. — Лучше настроиться оптимистично. Может быть, Лиззи способна любить всю жизнь одного мужчину, как ты, Фейт. Сейчас это трудно понять.

— А как у тебя со Стефаном? — спросила Фейт.

Николь вздохнула.

— Боюсь, он мне не подойдет.

— Правда? Почему?

— Он чавкает за обедом.

— Попробуй воспитать его…

— Я пыталась, поверь. Он был бы идеален, если бы не суп. — Николь хихикнула. — Тебе не кажется это смешным… ты и я… ты такая практичная, Фейт, а я всегда была безнадежно романтична. — Ее голубые глаза искрились от смеха. — И при этом ты влюблена в единственного мужчину целую вечность, а я…

— В поисках своего Единственного влюблялась в дюжины других, — закончила Фейт, тоже смеясь.

— Некоторые из них были просто ужасны. Помнишь Мигеля?

— Он играл на гитаре… довольно плохо…

— А Саймон? Он писал сонеты. — Николь затряслась от смеха. — А Руперт — он был потрясающе красив, но мне кажется, вряд ли он по-настоящему любил женщин…

— А этот русский…

От смеха у Фейт по щекам потекли слезы. Николь, немного успокоившись, сказала:

— Вообще-то, я нашла своего Единственного много лет назад, но тогда я была слишком глупа, чтобы понять это.

Фейт вытерла глаза.

— Это Дэвид?

— Конечно. Понимаешь, по натуре я — бродяга, как и Ральф. И то, о чем я, как мне казалось, мечтала — красавец возлюбленный, прекрасный дом, карьера певицы, — пришло ко мне так быстро, что я этого не оценила. То есть сначала я, конечно, была довольна, но потом все это мне наскучило. Знаешь, Фейт, я пела в таких отвратительных местах. В маленьких клубах, где приходилось переодеваться в дамском туалете. В обветшалых театрах с шаткой сценой. Временами публика была пьяна, временами играла в карты, а случалось, что публики вообще не было.

Она замолчала и сделала несколько глотков шампанского. Потом спросила:

— Ты знаешь, что Гай и Элеонора разводятся?

Фейт узнала об этом от Лиззи, во время примерки свадебного платья. И чуть было не проглотила булавки, которые держала во рту.

— Да. Элеонора изменила ему, — прошептала она.

Николь снова начала хихикать.

— Можешь представить, как аккуратно она снимает свой твидовый костюм перед тем, как броситься в объятия своего любовника?

Когда они обе перестали смеяться, Николь неожиданно сказала:

— Как жаль, что здесь нет Джейка! Без него все не так. Он бы спорил с папой, танцевал с Лиззи, а все ее прыщавые подружки тут же влюбились бы в него. Представляешь, как было бы весело!

У Фейт защипало глаза. «Слишком много шампанского», — решила она.

— Ты думаешь?.. — Она внимательно посмотрела на Николь. — Папа до сих пор убежден…

— Я не знаю, — грустно сказала Николь. — Я действительно не знаю.

Элизабет снимала свадебное платье. Вообще-то, считалось, что в этом деле невесте должна помогать мать, но матери рядом не было, поэтому помогал Оливер.

Он расстегнул молнию и обвил Элизабет руками за талию.

— Тебя это смущает? — с неожиданной тревогой спросила она.

— Что?

Элизабет похлопала себя ладонью по животу. Во время церемонии ей пришлось нести довольно большой букет.

— Это.

Не отвечая, Оливер сдвинул платье с ее плеч, обхватил ладонями груди и со вздохом наслаждения уткнулся в них лицом.

— Оливер, сюда могут войти.

Он поднял голову, но только для того, чтобы глотнуть воздуха и сказать:

— Ну и что? Теперь нам это позволено.

Чтобы привыкнуть к этой мысли, требовалось время: ощущение запретности еще не ушло.

— Мне придется надеть этот ужасный костюм. В нем будет так жарко.

— Вообще-то, — продолжил Оливер, словно не слыша ее последних слов, — я просто обязан это сделать.

— Почему?

Свадебное платье соскользнуло на пол, напоминая огромный пышный кремовый омлет.

— Чтобы брак считался законным, мы должны вместе лечь в постель.

От этих слов у Элизабет пересохло во рту. Последние два месяца она провела в Комптон-Девероле и только сейчас поняла, как соскучилась по его ласкам.

— Я считаю, что твой отец совершил замечательный поступок, поехав работать в Африку, — неожиданно сказала Элизабет. — Наверное, ты ужасно гордишься им.

Оливер, начавший стягивать с нее трусики, на мгновение остановился.

— Пожалуй, — с некоторым удивлением признал он.

— Как тебе сегодняшний день? — спросила она.

— Свадьба? Жуть. Совершенная жуть.

— Вот именно, — с жаром согласилась она. — Самый длинный и самый утомительный день в моей жизни.

Оливер ласкал языком ее пупок. На секунду подняв голову, он сказал:

— Как ты думаешь, их все еще влечет друг к другу — твою мать и моего отца, с поправкой на возраст, конечно?

Элизабет скорчила гримасу.

— Они оба слишком стары для этого, — твердо сказала она.

Оливер начал целовать ее слегка округлившийся живот. Она задрожала и закрыла глаза. Его золотистые волосы щекотали ей бедра.

— О, Оливер, — проговорила она. — Нам ведь не обязательно ждать, пока мы приедем в гостиницу, правда?

Ральф, совершенно пьяный, сидел на ступеньках, громко разговаривая с друзьями Элизабет по антиядерному движению. В большом зале граммофон играл рок-н-ролл и гости танцевали. Элизабет и Оливер уехали на медовый месяц в Корнуолл. Величественное спокойствие Комптон-Деверола нарушалось топотом ботинок, громкими голосами, бумажными флажками. Дождь давно прекратился, и на террасе кто-то бренчал на гитаре. Часть гостей бродила по саду, оставляя бокалы на клумбах. Несколько юношей, видимо, приятели Оливера по колледжу, делали на кухне коктейли из остатков шерри и шампанского, украшая бокалы вишнями и ломтиками ананаса. «Несмотря на усилия Дэвида, — подумала Николь, — свадьба получилась скорее в духе Мальгрейвов».

Гости потихоньку разъезжались, огни машин исчезали в березовой аллее. Николь прошлась по комнатам. Странно, но здесь, как нигде в другом месте, она чувствовала себя дома. Временами, лежа на средиземноморском пляже или накладывая грим в грязной задней комнатушке какого-нибудь клуба в Лос-Анджелесе, она тосковала по этим гулким, наполненным тенями коридорам и по запаху берез под дождем.

Николь отыскала Дэвида в портретной галерее.

— Когда-то мне казалось, — проговорила она, подходя ближе, — что они не одобряют меня.

— Мои предки? — Он повернулся к ней и улыбнулся. — Вовсе нет. Они бы обожали тебя, а меня сочли бы занудой.

Они остановились у портрета одного из Кемпов, жившего в начале XVII века.

— Не могу представить тебя с серьгой в ухе и локоном на лбу, — сказала Николь, беря Дэвида под руку.

— Вот об этом я и говорю. — Он посмотрел на нее. — Я сбежал в поисках тишины. А ты зачем сюда пришла?

— Искала тебя, разумеется. — Она провела по его лицу тыльной стороной ладони. — Бедный Дэвид. Тебе противно все это?

— Семь часов, — сказал он. — Эта чертова свадьба продолжается почти семь часов.

— Не волнуйся, — ласково проговорила она. — Элизабет будет счастлива. Я это знаю.

— Она так юна! Еще школьница. — Он покачал головой. — А этот мальчишка…

— Фейт очень хорошо отзывалась об Оливере. А она неплохо разбирается в людях. Гораздо лучше, чем я. — Николь с нежностью посмотрела на Дэвида. — Мне никогда не удавалось понять, на кого можно положиться, а на кого нет.

Он наклонился и поцеловал ее. После паузы Николь сказала:

— Не переживай так сильно, Дэвид. Ради Лиззи. И, может быть, ради меня. Я мало о чем сожалела, но о том, что было между мной и Гаем, я действительно сожалею. Немного.

Глава шестнадцатая

Колеса «лендровера» непрерывно подпрыгивали на буграх и рытвинах. Стоял январь, и солнце высушило красноватую грязь, превратив дорогу в гигантскую гофрированную ленту. Через десять минут после отъезда из миссионерского госпиталя Гай был с головы до ног покрыт красной пылью. «Жми на газ, приятель, — посоветовал ему один из африканских старожилов в клубе во время прошлого визита в Дар-эс-Салам. — Тогда бугры не будут чувствоваться». Гай нажал сильнее на педаль и подумал: «Видели бы меня сейчас пациенты с Чевиот-стрит…» Эта мысль не раз приходила ему в голову во время пятимесячного пребывания в Танганьике.[58]

Он не мог привыкнуть к здешним масштабам, к экстремальным природным условиям. В сезон дождей наводнения превратили дороги в реки, а реки в стремительные потоки. А в сухой сезон жара стала физически невыносимой.

Раз в месяц он ездил на машине в Дар-эс-Салам, чтобы пополнить запасы и забрать почту. Это было необходимой передышкой. Подавая заявление о приеме на работу в госпиталь англиканской миссии, Гай представлял, что его жизнь будет аскетична. Только погрузившись в работу и нищету, он сможет содрать с души коросту, которая наросла за прошедшие годы, и посмотреть, осталось ли внутри что-нибудь настоящее и доброе. И он не ошибся. Так же, как тропическое солнце сжигало кожу, так же, как лихорадка уносила излишки плоти с его костей, так и время, проведенное в Африке, снимало покровы самообмана. Знания, приобретенные им за последние тридцать лет, были здесь бесполезны. Он встретился с новыми врагами. Малярия и сонная болезнь — их симптомы теперь были ему так же хорошо знакомы, как симптомы язвы желудка или стенокардии. Он снова стал студентом; поздними вечерами, когда тело жаждало отдыха, он погружался в учебники.

«Малярию вызывают одноклеточные простейшие из рода плазмодиев, переносимые малярийными комарами. Есть несколько разновидностей малярии; наиболее тяжелой является тропическая малярия, которая может стать причиной малярийной комы…»

Каждый день Гай сталкивался с трудностями. Его навыки казались недостаточными и несоответствующими. Не хватало больничных коек, лекарств и всегда не хватало времени. В течение первых недель, проведенных в Танганьике, Гаю казалось, что он сдерживает плотину, на которую давят потоки несчастий и боли. Потом он осознал свою самонадеянность: разве может он один удовлетворить безмерные потребности Африки?

Въезжая в пригород Дар-эс-Салама с его красными крышами, Гай признался себе, что в сорок шесть лет человек уже не так вынослив, как в двадцать шесть. После ночи, проведенной на железной кровати с бугристым матрацем, у него весь день болела спина, и к тому же он уже не мог, как раньше, есть все, что перед ним поставят. Сейчас у него стучало в голове — результат, как он решил, долгой тряски в машине на жаре.

В клубе слуга в белом одеянии подхватил его сумку, другой принес почту. Гай взял пачку писем, поднялся в номер и сел на кровать. Руки у него слегка дрожали, живот сжимало от смешанного чувства надежды, ожидания и страха. Телеграмма обнаружилась посредине пачки. Гай вскрыл ее и прочитал:

«КРИСТАБЕЛЬ ЛАУРА ПОППИ РОДИЛАСЬ 18 ДЕК ТЧК

ОБЕ ЧУВСТВУЮТ ХОРОШО ТЧК

ПОЗДРАВЛЯЮ НОВЫМ ГОДОМ ТЧК

ЦЕЛУЮ ОЛИВЕР».

Приняв ванну, Гай пошел к морю. Пальмы и мангровые деревья словно застыли в неподвижном воздухе. В гавани, в ожидании благоприятного ветра для рейсов на остров Занзибар, покачивались одномачтовые суденышки, каждое с прикрепленным к носу нарисованным глазом. Телеграмма, зажатая в руке Гая, дрожала, как треугольные паруса этих суденышек. «Кристабель Лаура Поппи, — подумал он. По лицу потекли слезы. — Моя внучка».

— Разве вы не знали? — Пегги Макдональд вдохнула дым сигареты. — Я слышала это от Дика Фарнборо, а он от Милли Пекэм, которой рассказал Одноглазый Джек.

Был вечер, и они сидели в баре клуба «Джимхана». В соседнем зале индийский ансамбль играл европейскую танцевальную музыку, пары медленно двигались между столиками.

— Одноглазый Джек? — с притворным интересом переспросил Гай. Он уже забыл, о чем ему рассказывает Пегги Макдональд.

— Вы его не знаете? — Она взмахнула ресницами. — Я думала, в Даре все знают Одноглазого Джека. Иногда он заходит сюда, но… — она быстро обвела глазами зал, — сегодня я его не вижу. Он преподает, кажется, в школе для местных детей, не в международной. Милли проводит для него специальные благотворительные акции. Собирает по домам старые школьные учебники. «Джанет и Джон идут за покупками». — Она коротко рассмеялась. — Не могу представить, что делают с книжками эти маленькие бедные создания.

Гай вежливо улыбнулся, раздумывая, не слишком ли рано, чтобы уйти, не показавшись невежливым. Жара стала особенно невыносимой. Рубашка прилипла к спине. Требовались усилия, чтобы поднести к губам бокал, чтобы поддерживать разговор. Усилия, чтобы думать.

Он понял, что Пегги Макдональд все еще что-то говорит ему, и посмотрел на нее извиняющимся взглядом.

— Простите, я отвлекся.

— Приходите завтра на ланч.

— Боюсь, я не смогу.

— Роберт уезжает. — Она положила ладонь поверх его руки. — У нас будет целый день.

Приглашение было явным. Но, хотя эта женщина лет тридцати пяти или чуть старше была привлекательна и хорошо одета, Гай не чувствовал к ней ни малейшего интереса, только смесь смущения и раздражения.

— Мне нужно кое-что купить, — объяснил он. — Подарок внучке, на крестины.

— У вас есть внучка? — Она удивленно подняла брови. — И что же вы хотите ей купить?

Гай покачал головой.

— Понятия не имею.

— Обычно покупают кружку или серебряную ложку, — услужливо подсказала миссис Макдональд.

— Думаю, она получит дюжину ложек. Я бы хотел подарить ей что-нибудь другое. Что-нибудь африканское. Особенное.

— Тогда давайте поищем подарок вместе. Встретимся в клубе завтра утром, скажем… в девять часов. — Она посмотрела на него и проговорила заботливо: — Вам надо лечь спать пораньше, Гай. Вы не очень хорошо выглядите.

— По-видимому, период акклиматизации у меня затянулся, — сокрушенно сказал он.

— Некоторым так и не удается привыкнуть к здешнему климату, дорогой. — Она снова похлопала его по руке, но на этот раз ее жест был скорее материнским, чем соблазняющим. — Некоторым не удается.

Утром Гай встретился с Пегги Макдональд в вестибюле. Она поцеловала его в щеку.

— У вас нездоровый вид, дорогой. Вам хватит сил ходить по рынкам?

— Конечно, — ответил Гай с уверенностью, которой на самом деле не чувствовал: его лихорадило, несмотря на принятый хинин и аспирин.

Они вышли на солнце. Пегги Макдональд провела его по уличным киоскам Самора-авеню и по суетливому лабиринту рынка Кариаку. Запахи, краски и звуки Дар-эс-Салама атаковали его: гудки автобусов и такси, золотистые и красновато-коричневые специи на прилавках и опьяняющий соленый запах Индийского океана. Пегги Макдональд деловито осматривала коврики, медные безделушки и резные вещицы.

В полдень они вернулись в клуб «Джимхана», чтобы пообедать. Несмотря на жалюзи и вентиляторы, Гаю не стало легче. Выйдя в уборную, он приложил горячую руку к такому же горячему лбу и попытался оценить, какая у него температура.

— Я знаю, что делать, — сказала миссис Макдональд, когда он вернулся за столик. — Я попрошу Джека.

— Джека?

— Помните, я вчера рассказывала вам о нем. Я попрошу его найти для вас образец настоящего маконде.

Маконде представляло собой традиционную резьбу по дереву. На рынке Гаю очень понравились эти темные фигурки, но Пегги сочла, что они не достаточно высокого качества.

— Но это неудобно, — с сомнением сказал Гай.

— Джек не станет возражать. В прошлом году он нашел прелестную вещицу для сестры моего мужа. Мы с Джеком — хорошие друзья. Когда-то он преподавал в Англии в школе, где учился мой сын. Представляете, какое совпадение?

— Серьезная перемена — из английской школы в Дар-эс-Салам.

— О, чем только Джек не занимался! — Пегги подняла бокал с ромом. — Он много путешествовал, торговал, чем только можно и нельзя, и даже, по его словам, плавал на пиратском корабле в Китайском море, хотя в этом я сомневаюсь. А Бобби Хоуп-Джонстон говорит, что помнит его еще по Франции. Он был там тайным агентом во время войны, — добавила она, слегка понизив голос. — Но Джек не рассказывает об этом.

Им принесли еду. Соус кари застыл желеобразной лужицей. Гай отвернулся.

— Я подыщу подарок к вашему следующему приезду в Дар. Вы ведь бываете здесь раз в месяц? — Она внимательно посмотрела на него. — И не считайте себя обязанным оставаться за столом ради меня, Гай. Вы прямо позеленели. Когда я смотрю на вас, у меня пропадает аппетит.

У нее были темные, как у Элизабет, глаза и светлые, как у него самого, волосы. Когда дочери исполнилось две недели, Оливер завернул малышку в несколько слоев шалей и одеял и показал ей дом и земельные владения. «Это галерея, — сказал он ей, — а это портреты твоих предков. Их кровь — это твоя кровь. А это Большой зал, где на потолке нарисованы твои эмблемы и гербы. А это твои земли, они простираются до ручья на юге и до границы березового леса на севере. Я продам этот луг и ту рощу, и тогда я смогу сохранить твое наследство».

Начал падать снег, словно перышки поплыли в безветренном воздухе, и Оливер отнес малышку обратно в самую теплую часть дома. Он тихо открыл дверь спальни. Элизабет уснула, свернувшись калачиком в теплом гнезде из одеял. В комнате стояла колыбелька и были разбросаны детские вещи, а нечаянно рассыпанный на полированном деревянном полу тальк напоминал снежные хлопья, выбелившие небо за окном. На комоде кучей валялись брошюры и журналы. На обложке верхнего из них был крупный заголовок: «Шестидесятые: десятилетие разоружения или ядерной катастрофы?».

Оливер поежился и посмотрел на дочь, уснувшую у него на руках. Другие, нежеланные образы наплывали на ее уже ставшие родными черты. Грязное грибовидное облако; фотографии маленьких японских детей с лоскутами отслаивающейся кожи на спинах. Страх, который, казалось, постоянно сопровождал его любовь к дочери, угрожал захлестнуть Оливера. Чувствуя себя беспомощным и слабым, он прижал к себе свое дитя, как будто в тепле его тела она могла найти убежище от ужасов этого мира.

Пока они ехали по мокрым от дождя улицам Холта, агент по недвижимости все время ворчал:

— Этот дом давно надо было выставить на аукцион. Я говорил владельцам, что они никогда не получат за него хорошую цену. Люди сейчас хотят иметь современные удобства: ванную, центральное отопление…

Фейт почти не слушала его. Город остался позади, и они ехали по открытой местности. С черных голых веток капала вода, лужи растекались на полдороги. Показались знакомые рощицы, высокие живые изгороди и узкие проселки. Фейт неожиданно занервничала, у нее пересохло во рту. Агент притормозил, бормоча:

— Надо посмотреть карту — здесь можно заблудиться.

Фейт пришлось сначала откашляться, прежде чем произнести:

— Поезжайте прямо, мистер Болсовер, а затем поверните налево вон в ту аллею.

Он удивленно посмотрел на нее.

— Я думал, вы еще не видели дом.

— Я давно его не видела, — сказала она и улыбнулась. — Очень давно.

Когда они свернули в аллею, машина запрыгала по неровной дороге.

— Подвеска полетит, — простонал мистер Болсовер.

Фейт выбралась из машины и посмотрела на дом. Степень его упадка ошеломила ее. Один из ставней покосился, вися на единственной петле, с крыши кое-где слетела черепица. На мгновение ее решимость дрогнула. Месяц назад, приехав с Ральфом в Холт за покупками, она увидела в витрине агента по недвижимости объявление о том, что дом снова выставлен на продажу. Поддавшись безотчетному порыву, она позвонила агенту и договорилась об осмотре. «Я снова действую в духе Мальгрейвов, — думала Фейт. — Бросаю налаженное существование, и ради чего? Ради мечты? Фантазии?»

Позади раздался голос мистера Болсовера.

— Ваш зонтик, мисс Мальгрейв!

Капли дождя, как жемчужины, стекали по длинным побегам шиповника. Полупрозрачные семена лунника дрожали под струйками воды.

Догнавший ее мистер Болсовер с сомнением произнес:

— Похоже, кто-то приезжает сюда два раза в год и подрезает кусты.

Он открыл входную дверь, и сверху высыпался ворох сухих листьев. Взглянув на план, он сказал:

— Это холл. — Он щелкнул выключателем, но лампочка не зажглась. — Я же просил их включить электричество! — раздраженно проворчал он. — Электроэнергия поступает сюда из поместья Динридж, поскольку этот дом был когда-то его частью. Хорошо, что я предусмотрительно взял фонарик, — и он улыбнулся, довольный собой.

Фонарик осветил узкий коридор. Фейт распахнула дверь.

— Гостиная.

Они оба прищурились, вглядываясь в полутьму.

— Эта комната во многом сохранила первоначальный вид. Вам повезло, мисс Мальгрейв, что предыдущие владельцы не стали почти ничего переделывать. Ведь мода меняется, не так ли? Эти двери и этот камин компенсируют прочие недостатки, не так ли? — с воодушевлением воскликнул мистер Болсовер.

В каминной решетке застряли веточки и соломинки: видимо, через дымоход провалилось старое птичье гнездо. Обои вздулись и местами оторвались.

— Может быть, осмотрим спальни, а уж потом кухню? — предложил мистер Болсовер, и они пошли наверх.

— Вы можете переделать одну из спален в ванную, мисс Мальгрейв. Если вы собираетесь жить здесь одна… — Он умолк, как будто смутившись тем, что у нее нет ни детей, ни мужа.

— Со мной будет жить мой отец, — пояснила Фейт.

Они переходили из комнаты в комнату. От протечек на стенах остались темные пятна, а в самой маленькой спальне с потолка кусками осыпалась штукатурка.

Когда Фейт открыла дверь в кухню, перед ней внезапно всплыл четкий зрительный образ: Гай водит пальцем по пыльной кухонной полке.

«Что ты пишешь?»

«Гай плюс Фейт равняется любовь. Что же еще?»

Она подошла к этой полке. Конечно, никаких следов, кроме толстого слоя пыли. Фейт не раз спрашивала себя, зачем Гай уехал в Африку. Быть может, не для того, чтобы все забыть, а, наоборот, чтобы найти утраченное.

Агент по недвижимости что-то говорил:

— …должен извиниться за плохое состояние дома, мисс Мальгрейв. Может быть, показать вам другие дома? Например, есть чудесный одноэтажный домик в Норидже.

Фейт вспомнила, как Поппи бросила все и уехала с Ральфом, как Джейк сбежал в Испанию воевать на гражданской войне. К черту последствия. К черту практичность.

— Спасибо, мистер Болсовер, — сказала она, — но я намерена купить именно этот дом.

И она пошла обратно к машине.

Гай был вынужден признать, что так и не восстановил полностью силы после приступа малярии в Дар-эс-Саламе. «Против малярии нет эффективных лечебных средств» — справедливость этой фразы из учебника он проверил на себе. Его мучили боли в животе. Вечерами, сидя на веранде своей хижины и глядя, как масаи[59] в красных одеяниях гонят вдали свой тощий скот, вырисовываясь четкими силуэтами на фоне заходящего тропического солнца, он обливался потом. Ночью он подолгу лежал в кровати, прислушиваясь к гудению комаров и наблюдая за странными танцами гекконов[60] на потолке. Сон, изматывающий, нагруженный сновидениями, не приносил облегчения. По-видимому, иногда он кричал во сне, потому что как-то раз к нему в дверь постучала нянечка, возвращавшаяся с ночного дежурства в больнице, и спросила, все ли с ним в порядке. Однажды он пошел в церковь с земляными стенами и крышей из ржавого железа. В замкнутом пространстве жара была еще сильнее, но, побыв там некоторое время, он почувствовал себя лучше.

Как-то раз ему приснилось, что он идет вдоль косы Блэкени-Пойнт. Под ногами шуршала галька, а с Северного моря дул ледяной ветер. Он искал Фейт, но не мог ее найти. Он знал, что она там — то ли за поворотом мыса, то ли в тени дюны, но как бы он ни гнал вперед непослушные ноги, успевал лишь на мгновение поймать взглядом мелькание светлых волос или сиреневого платья. С моря на него смотрели глаза, нарисованные на носу деревянных суденышек. Волны поднимались, налетая на берег, обдавая брызгами. Небо было свинцово-серым, а на конце косы намерзал лед. Посмотрев на себя, Гай обнаружил, что он сам тоже покрылся блестящей ледяной коркой. Широко раскрытые деревянные глаза осуждающе смотрели на него. Несмотря на дрожь, ледяная корка не таяла. С каждой волной, окатывавшей его соленой водой, лед становился все тверже.

Гай проснулся. Холодный пот тек с него ручьями. Его бил озноб, и казалось, кости скрежещут друг о друга. Он протер кулаками глаза. Сон, поразительно реальный, не хотел уходить. Гая охватило мучительное ощущение, что где-то совсем рядом, за углом, его ждет важное открытие. Едва он закрыл глаза, яркие образы снова вспыхнули в голове, отсекая чувства от постоянно меняющихся картин волшебного фонаря.

Затем он вдруг услышал голос миссис Макдональд, так четко, как будто она стояла рядом. «Джек преподавал в школе, где учился мой сын… Хоуп-Джонстон помнит его по Франции во время войны». Гай широко раскрыл глаза. В голове вспыхнуло: «Джейк».

Он сел на кровати и трясущимися руками налил в стакан воды из фляжки, стоящей рядом с кроватью. Выпив, он сказал себе, что все это глупости. Результат лихорадки, которая смешала фантазии, воспоминания и реальность. Однако от догадки не получалось так просто отмахнуться. Джейк действительно преподавал в школе в Англии, он действительно был тайным агентом во Франции во время войны. Снова откинувшись на простыни, Гай пытался понять, могло ли случиться так, что Джейк Мальгрейв, который шесть лет назад вошел в воду у побережья Корнуолла, пристал к берегам Индийского океана.

На следующей неделе он снова поехал в Дар-эс-Салам. Войдя в обеденный зал клуба «Джимхана», он принялся искать глазами Пегги Макдональд. Она стояла у открытого окна с бокалом в руке. Рядом с ней был молодой мужчина, светловолосый и коренастый. Когда Гай подошел ближе, миссис Макдональд повернулась и помахала ему рукой.

— Гай. — Она улыбнулась и чмокнула его в щеку. — Позвольте представить вам Ларри Рейвена. Ларри — мой новый знакомый.

Они пожали друг другу руки.

— Пегги, мне надо поговорить с вами о том парне, которого вы упомянули в прошлый раз, — с нетерпением в голосе сказал Гай. — Одноглазый Джек.

Пегги взмахнула рукой, прикрывая ладонью рот. На ее лице появилось слегка смущенное выражение.

— Я, кажется, обещала, что попрошу Джека подыскать для вас что-нибудь из маконде. Простите меня, но ничего не получилось. Понимаете, Джек не появлялся в клубе. Иногда он заходит сюда, иногда нет. Вы ведь собирались послать подарок внучке? Я вас очень подвела?

— Это не имеет значения. Не могли бы вы сказать мне, как его фамилия?

— Фамилия? Чья фамилия? Джека? — Она растерянно моргнула. — Не могу припомнить. Все зовут его просто «Одноглазый Джек».

— А как он выглядит?

— О-о. — Уголки ее губ опустились. — Светловолосый… с повязкой на глазу… если не обращать на это внимания, довольно красивый. Хотя, — она снова улыбнулась, — ничего особенного.

— У него голубые глаза?

— Да, изумительно голубые глаза… то есть, глаз. Меня всегда влекло к голубоглазым мужчинам, — добавила она, бросив взгляд на своего спутника.

— Сколько ему лет?

— Джеку? — Пегги покачала головой. — Примерно столько же, сколько мне. А теперь прошу извинить меня, Гай: мои ноги просятся танцевать.

Она почти исчезла в толпе, когда Гай крикнул ей вслед:

— Скажите, где его найти?

Пегги на мгновение обернулась и сказала:

— В каком-нибудь непотребном баре. Хотя он мог уехать из Дара. Он любит путешествовать.

Гай понимал, почему он упорствует в поисках, которые, возможно, окажутся тщетными. Он вспомнил выражение глаз Фейт, когда она сказала: «Джейк утопился». Он припомнил и другие ее слова: «Тело так и не нашли». Эти воспоминания давали ему надежду. Он делал это ради Фейт. Пусть это будет подарком для нее. Разве можно придумать подарок лучше, чем возвращение брата, воскресшего из мертвых?

Однако когда он начал обследовать город, его уверенность поколебалась. В ответ на его вопросы люди качали головой или пожимали плечами. Гай начал опасаться, что так и не узнает, на самом ли деле Одноглазый Джек — это Джейк Мальгрейв, если не найдет этого человека.

Гай сосредоточил поиски на африканском квартале. Смех и разговоры стихали, когда он входил в крошечные бары, освещенные голыми электрическими лампочками. Ни одной женщины, ни одного белого лица, за исключением его собственного. Воздух густ от сладковатого запаха гашиша. После полуночи, когда веки уже отяжелели от усталости, Гай шел по узкому темному проезду. Раздвинув занавес из бус, он нырнул в полумрак жестяной хижины. На ломаном суахили он задал вопрос, который задавал сегодня уже двадцать раз, и бармен указал большим пальцем в дальний угол комнаты.

Среди темных лиц было только одно светлое. Взглянув на человека, сидящего за столом, Гай испытал тупую боль разочарования. Потом посмотрел еще раз. Повязка на глазу сбивала с толку, так же как и тонкие ниточки шрамов, окружавшие ее. Только светлые волосы и изящная поза напоминали Джейка Мальгрейва. Но если прищуриться, если дать образу расплыться, тогда возможно… Всего лишь возможно.

— Гай, ты, наверное, думаешь о том, как ужасно я выгляжу. Должен сказать, что то же самое я думаю о тебе.

Джейк улыбнулся и встал из-за стола. Гай протянул руку, но Джейк не подал руки в ответ, а вместо этого стиснул его в крепких объятиях.

— Признаюсь, я действительно подумывал о том, чтобы утопиться, — сказал Джейк. — Довольно театрально, да? На самом деле я не могу точно вспомнить, что случилось. Думаю, мне нравилось плыть, я заплыл дальше, чем следует, и тут понял, что течение сильнее, чем я ожидал. И тогда я подумал: «Черт, почему бы нет?» Я так запутался — с женщинами, семьей, работой, — что, казалось, продолжать не стоит. — Он улыбнулся. — Но, Гай, я просто не смог утонуть. Я болтался в воде, как пробка, вверх-вниз. Это было довольно комично.

Они были в квартире у Джейка. Две маленькие, голые комнаты, стул и гора подушек, на которых, скрестив ноги, уселся Джейк. В одном углу стоял потрепанный чемодан, в другом лежала стопка книг.

— Итак, ты выплыл…

— Скорее, меня вынесло течением. Это более подходящее определение. — Джейк рассмеялся. — В общем, меня прибило к берегу в Корнуолле, но гораздо дальше. Где точно — не знаю. Я был совершенно голым и чертовски замерз. Я не знал, что случится раньше — меня арестуют или я окончательно окоченею от холода.

— И что же ты сделал?

Джейк заново наполнил стаканы.

— Стащил у кого-то с веревки какое-то барахло, оделся и пошел в другую деревню. Там я нанялся на рыбацкое судно, которое шло на острова Силли. Пару недель я провел на Треско — красиво, но скучно, как в аду, — затем отправился в рейс на другом судне, в Брест. Они везли лук или что-то в этом роде. — Он пожал плечами. — А потом… потом я постоянно перебирался с места на место. Почти все уже забыл. А кое-что лучше и не вспоминать.

— А глаз? — спросил Гай. — Что у тебя случилось с глазом?

— Мужчинам я обычно говорю, что на меня напал леопард, женщинам — что меня ударила ножом проститутка в Макао. Но тебе я скажу правду, Гай, а она заключается в том, что я слишком много выпил и, кроме того, накурился какой-то дряни, в общем, я отрубился, а когда пришел в себя, увидел, что кто-то шарит по моим карманам. Я начал сопротивляться, но у этого типа был нож, а у меня не было, к тому же я был пьян, и он этим воспользовался. — Джейк коснулся пальцами повязки и тут же убрал руку. — У меня есть стеклянный глаз, но эта чертова штука все время вываливается, так что с повязкой удобнее.

— Господи, — пробормотал Гай.

— В общем, я на два месяца угодил в жалкое подобие больницы в Танжере, так что мне пришлось протрезветь и проанализировать свою жизнь. Мне не понравилось то, что я увидел. Но предпринимать еще одну попытку самоубийства было бы нелепо. — Он помолчал, потом спросил: — А ты, Гай? Какого черта ты здесь делаешь?

— Предполагается, что лечу больных. — Он поморщился. — Я работаю в миссионерском госпитале в провинции. При этом я умудрился подцепить одновременно и малярию, и амебную дизентерию, так что меня собираются отослать домой. Досрочное расторжение контракта по причине плохого здоровья.

— А почему ты поехал сюда, Гай? Когда мы встречались в последний раз, мне показалось, что ты неплохо устроился в Лондоне.

Гай пожал плечами.

— Мне все надоело. Я чувствовал себя не в своей тарелке. Это напоминало бег на месте, но я не видел возможности что-то изменить. А потом, когда Оливер сказал, что женится на Элизабет…

— Оливер? Твой Оливер?

— Да. Он женился на Элизабет Кемп в августе прошлого года.

Сначала Джейк оторопел. Затем оцепенение сменилось весельем, его плечи затряслись от смеха.

— Оливер и Элизабет? Твой Оливер… и Элизабет, дочь Николь?

— Не вижу в этом ничего смешного, — возмущенно сказал Гай. — Это было неожиданностью для всех нас.

— Такое не часто происходит, — проговорил Джейк, пытаясь унять смех.

— Дело в том, что Элизабет была беременна.

Единственный глаз Джейка округлился.

— У меня теперь есть внучка, — с гордостью сказал Гай. — Ее зовут Кристабель.

— Поздравляю. А как Элеонора? Не думаю, чтобы она рвалась нянчить внучку.

— Понятия не имею. Мы не переписываемся.

— Мне ее почти — заметь, почти — жаль, — задумчиво сказал Джейк. — А что значит — не переписываетесь? Она не в Африке?

— Боже, конечно, нет. Мы разводимся. — Гай снова нахмурился. — Но не только из-за Оливера и Элизабет. Это послужило лишь катализатором. — На него вдруг нахлынула тоска. — Наш чертов брак — мой и Элеоноры — ошибка. Ты можешь представить, Джейк, каково это — осознать, что двадцать лет твоей жизни были ошибкой?

Губы Джейка дрогнули.

— Конечно, могу, Гай. Моя жизнь — не что иное, как серия ошибок. От большинства из них страдаю я сам, но что здесь удивительного?

Наступила тишина, прерываемая лишь звуком быстрых шагов на улице и шорохом крыльев мелких белых мотыльков, кружащихся вокруг масляной лампы.

— А теперь я думаю, — медленно проговорил Гай, — что с моей стороны было крайне самонадеянно думать, что я могу что-то изменить: спасти мир или себя. Мое путешествие сюда привело меня к двум выводам: что у меня слабая печень и что в свои сорок шесть лет я все еще очень наивен.

— Ты идеалист, Гай, — мягко сказал Джейк. — Ты всегда им был.

«Великодушный приговор», — подумал Гай. Пограничная линия между идеализмом и самообманом казалась ему сейчас очень и очень тонкой.

— Значит, вы с Элеонорой расстались. А Фейт… как же Фейт?

— Она была на свадьбе. Хорошо выглядела.

— Я не об этом, — сказал Джейк, пристально глядя на Гая, — совсем не об этом.

— Я уехал рано. Не мог же я пойти на банкет!

Джейк с трудом удержался, чтобы не рассмеяться снова.

— Я почти сожалею об этом. О том, что меня там не было. Наверное, ты действительно чувствовал себя неловко.

— Абсолютно, — с жаром подтвердил Гай.

— Значит, ты просто… уехал?

— Я опаздывал на самолет, — оправдываясь, сказал Гай.

— Значит, ты увидел Фейт, сказал ей, что отчаливаешь в Африку, и снова исчез из ее жизни?

— Все было не так. Или так, но не намеренно.

Он вспомнил, как изменилось выражение лица Фейт, когда он сказал Ральфу, что уезжает в Африку. В ее глазах потух огонек.

— Фейт любит тебя, Гай. Она всегда любила тебя и всегда будет любить.

Гай впервые за многие месяцы почувствовал трепет надежды.

— Ты так думаешь?

— Я это знаю. — В голосе Джейка слышалось раздражение. — Не хочешь же ты сказать, Гай, что так и не признался Фейт в своих чувствах? Если ты, конечно, все еще любишь ее.

— Да, я люблю ее, — тихо сказал он. Потом попытался объяснить: — С моей стороны было бы довольно смешно и самонадеянно предполагать, что я нужен Фейт после всего, что случилось.

— Ты должен все исправить. — Джейк стукнул кулаком о ладонь. — Ты должен поговорить с ней.

— А ты, Джейк, ты сообщил ей, что ты жив и здоров?

— Один-ноль в твою пользу, — пробормотал Джейк и, поднявшись, распахнул ставни. В комнату влетело облако мошкары.

— Почему ты не написал ей? Письмо… открытку… Боже, ты должен был знать, что она страдает!

Джейк выглядел виноватым.

— Начнем с того, что я об этом просто не думал. Я мотался по свету, злясь на всех. А потом, уже в больнице, я вспомнил оставленные на берегу кучку одежды, письмо в рюкзаке. Я понял, что они должны были предположить. Хотя тот человек, у которого я украл одежду, или рыбаки могли…

— Нет. Видимо, нет.

— В общем, я подумывал о том, чтобы написать родным, а потом решил — зачем? Без меня им лучше. Фейт права. После маминой смерти мы свалили все на нее.

— Ральф убежден, что ты жив.

Джейк улыбнулся.

— У него всегда была поразительная способность верить в то, во что хочется верить, — с нежностью сказал он. — А тебе не приходило в голову, Гай, что это удивительно, что мы вообще выжили? — Его глаз потемнел. — Вспомни, что нам пришлось пережить. И вспомни, что мы потеряли. Испания… Франция…

— Ла-Руйи, — добавил Гай.

— И люди. Девушка, с которой работала Фейт… военный летчик — приятель Николь… Женя и Сара…

— Пять лет жизни Оливера, — пробормотал Гай.

— Мама, — сказал Джейк. — Я помню, кто-то сказал мне, что война перетасовала нас, как колоду карт. Но мы так и не смогли снова расположиться в правильном порядке. Ты только подумай, что мы видели. И что мы знаем. Наше поколение — мы стали свидетелями того, что нельзя вынести, нельзя представить. Освенцим… и Хиросима. Как жить с этим? — Он коснулся своей повязки. — Конечно, некоторые люди умудряются оставаться слепыми, но я не думаю, что ты или я способны на это.

Поток ночного воздуха немного охладил комнату.

— Если меня отошлют обратно в Англию, — осторожно начал Гай, — и если ты напишешь письмо, Джейк, я могу опустить его в почтовый ящик. Тогда Фейт узнает, что ты жив и здоров.

— Нет, — сказал Джейк.

— Пожалуйста…

— Не письмо. — Джейк пристально посмотрел на Гая. — Ты пойдешь к ней. Ты пойдешь и увидишь Фейт — лично, Гай. Никаких писем, никаких телефонных звонков. Обещай мне. — Его глаза горели. — Обещай, что сделаешь это, Гай.

Наступило молчание. Гай представил, что он снова увидит Фейт, и у него радостно заныло сердце. Он поднялся на ноги.

— А если я пойду к Фейт, что я ей скажу?

Джейк улыбнулся.

— Скажи ей, что я счастлив. Скажи, что у меня есть все, что я хочу.

Гай окинул взглядом маленькую пустую комнату с единственным стулом, подушками и потрепанным чемоданом. Он пожал Джейку руку и зашагал через ночь в свой клуб.

Ральф завел привычку писать себе памятки, потому что иначе он забывал сделать важные вещи, например, поесть или выкинуть мусор. Впрочем, памятки часто терялись. По-видимому, забывчивость — один из неприятных, но неизбежных признаков старости. Однажды утром, стоя на автобусной остановке, он обнаружил, что надел пальто прямо поверх пижамы, и поспешно вернулся домой, радуясь, что его никто не видел.

По вечерам ему звонила Фейт, напоминая, что нужно сделать. Поскольку она имела обыкновение сердиться, Ральф делал вид, что помнит все сам, и говорил, к примеру, что съел всю ветчину, не признаваясь, что оставшийся кусок покрылся зеленой плесенью и его пришлось выбросить.

Фейт тоже оставляла ему памятки: телефонные номера врачей и лавочников, список выстиранной и выглаженной одежды, стопку которой она положила в шкаф, перечень продуктов в кладовой. Телефонные номера Ральф выбрасывал — лучше уж позвонить друзьям, если что-то понадобится, а докторов он всегда терпеть не мог. Другие памятки он терял, иногда с удивлением обнаруживая их в сарае или курятнике, испачканные куриным пометом.

Поправившись после простуды, Ральф решил совершить вылазку, например, съездить в Кромер. Ему по-прежнему нужны были путешествия, пусть даже и не такие далекие, как раньше, и приключения. Кроме того, ему нужно было купить подарок малышке. Фейт говорила, что через несколько недель в Комптон-Девероле состоится праздник, поэтому Ральф написал крупными буквами: «ПОДАРОК МАЛЫШКЕ» и приколол листок к двери, чтобы ни в коем случае не забыть.

Он надел свое любимое старое черное пальто (Фейт купила ему новое, но старое было для него как давний верный друг), обмотал вокруг шеи красный шарф и водрузил на голову черную шляпу.

Он шагал по дороге, которая вела мимо соляного болота к шоссе. Погода была холодной, но ясной, легкий бриз колыхал заросли камыша. Ральф, как всегда, когда смотрел на болото, думал о Поппи. Его забывчивость касалась только настоящего, не прошлого. Он помнил, как услышал вой немецкого самолета, треск выстрелов. Помнил, как принес ее на руках домой. Как на следующий день он бродил по болоту, пытаясь отыскать на тропинке ее следы. Ему важно было знать, возвращалась ли она домой в тот момент, когда «мессершмитт» атаковал ее. Он хотел понять, простила ли она его перед смертью. Но земля, как и сегодня, была скована морозом, на ней не осталось отпечатков ее ног, к тому же слезы мешали ему смотреть.

В Кромере Ральф купил чай, копченую селедку и банку джема. Он забыл взять список, но решил, что прекрасно дотянет до выходных на селедке и джеме. Зато он хорошо помнил, что должен купить подарок малышке (Кристабель Лаура Поппи — как мило звучит это имя), поэтому провел приятные полчаса, разглядывая витрины. В антикварной лавке он отыскал крупную морскую раковину, розовую с белым, прекрасной формы. Когда он приложил ее к уху, то услышал шум моря. Продавец упаковал раковину в бумагу, и Ральф отправился на берег. На волнах покачивались несколько рыбацких суденышек; все увеселительные заведения закрылись на зиму. После получасовой прогулки он решил, что пора выпить чашку чая, но все прибрежные кафе тоже оказались закрыты. Холод обжигал, синева неба и моря была обманчива. Ральф решил побаловать себя рыбой с чипсами. Рыба с чипсами была одним из немногих заслуживающих внимания кулинарных изобретений этой страны. Но и в этом магазинчике никого не было.

Заметив неподалеку группу молодых людей, Ральф перешел дорогу и приблизился к ним.

— Прошу прощения, — вежливо сказал, приподнимая шляпу, — будьте так любезны, покажите мне дорогу к ближайшему кафе.

Молодые люди были одеты в потертые кожаные куртки и обтягивающие джинсы. Странным образом они напомнили Ральфу новобранцев, которых он видел в Париже в 1914 году. Их волосы были гладко зачесаны назад и блестели, а лица покраснели от холода.

— Тут все закрыто, дед, — сказал один, но другой начал с кривлянием передразнивать Ральфа: — Прошу прощения… будьте так любезны, — а потом, со словами «Какая шикарная шляпа, приятель», сорвал шляпу с его головы.

— Послушайте, — обратился к ним Ральф.

Он попытался отнять шляпу, но не успел, ее пинком отбросили на дорогу, как футбольный мяч.

— Послушайте, ребята, — снова заговорил он. — Я понимаю, что вы развлекаетесь, но сегодня чертовски холодно.

Они, казалось, не слышали его. Раздался взрыв хохота, крик «Давай, Джонси, — гол!», шляпа взлетела в воздух и приземлилась на берегу. Ральф поспешил обратно через дорогу, думая о том, что мог бы рассказать этим парням, как однажды играл в футбол в мексиканской пустыне, где вместо мяча была высушенная тыква, а ворота обозначались черепами диких собак, но в этот момент один из юнцов, пятясь и надрываясь от хохота, налетел на него, и Ральф оказался в придорожной канаве. Содержимое его авоськи рассыпалось по мостовой.

Проходившая мимо женщина прикрикнула на парней, и они разбежались. Женщина помогла Ральфу подняться на ноги и подобрать остатки покупок. Пакет с чаем разорвался, и чаинки рассыпались по камням, напоминая пепел; из разбитой банки сочился джем, растекаясь кроваво-красным пятном. Но раковина, совершившая путешествие из Индийского океана в эту холодную страну, осталась цела. Женщина с тревогой посмотрела на Ральфа, спросила, как он себя чувствует, и предложила зайти к ней на чашку чая, но Ральф, которому вдруг захотелось поскорее вернуться домой, заверил ее, что все в порядке.

Он подобрал на берегу свою шляпу, стряхнул с полей песок и пошел на автобусную остановку. Ноги у него подкашивались, автобус опаздывал, и в ожидании его Ральф совсем замерз. Обратный путь был тяжел и утомителен. Автобус трясло, и Ральф все время держал раковину на коленях. «Вернусь домой, — думал он, — разожгу камин и послушаю радио. И долго не буду совершать подобных вылазок».

Выйдя из автобуса, он пошел по дороге, которая вела в деревню. Идти пришлось медленно, потому что ноги все еще дрожали. Стало холоднее, голубое небо выцвело до жемчужно-белого. Солнце казалось маленьким блестящим стеклянным диском. Не было даже легкого ветерка, и камыши, утесник, даже мелкие пташки, живущие в зарослях, выглядели застывшими, как на фотографии.

Пройдя полпути до дома, Ральф остановился, чтобы перевести дыхание. Он чувствовал себя не то чтобы плохо, но как-то странно. Грудь сдавило, казалось, что она вот-вот лопнет. Руки и ноги окоченели. Ральф хотел было положить на землю авоську с покупками, которая вдруг стала очень тяжелой, но не смог разжать пальцы. Он попытался сделать несколько шагов вперед, но напряжение в груди усилилось. Боль туго сжимала грудную клетку, обжигала левую руку. Ловя ртом воздух, он сел на обочине.

С этого места Ральф хорошо видел коттедж, притулившийся на краю болота. Солнце вдруг стало очень ярким, как солнце в Ла-Руйи. Ральф уставился в небо. Его нянька заворчала на него: «Не смотри на солнце, Ральф, это вредно для глаз».

— Проклятая баба, — пробормотал Ральф. — Проклятая ворчливая баба, — громко произнес он и закрыл глаза.

Фейт начала с кухни: смела паутину, выбросила сгнившие кухонные шкафчики и ржавые кастрюли и сковородки. Под грязным линолеумом на полу обнаружилась керамическая плитка — чудесные квадратики терракотового, кремового и черного цвета. Потолок Фейт покрасила в белый цвет, а стены — в бирюзовый. Хотя некоторые комнаты еще не были пригодны для жилья и кое-где сквозь дырявую крышу просачивалась дождевая вода, Фейт привезла с собой несколько своих сокровищ: две серовато-зеленые китайские вазы и чайный сервиз с цветочным орнаментом. Она мысленно представила, как могли бы смотреться здесь ее любимые вещи — браслет, купленный в Марракеше, испанская шаль, которую подарила ей Поппи. Фейт не могла вспомнить, где и когда потеряла их. Имущество Мальгрейвов, разбросанное по всему Континенту, оставило неясный отпечаток в ее памяти, подобно следам, который оставляет на песке ползущая змея.

После обеда она развела в саду костер и долго смотрела, как оранжевыми крапинками на фоне зимнего неба взлетают искры. Она решила, что вечером поговорит с Ральфом о переезде сюда. Конечно, поначалу он будет противиться, но потом увидит дом и согласится. Ему здесь понравится. Это совсем недалеко от Херонсмида, и, если ему захочется, можно будет каждые выходные ездить на кладбище и на берег моря. Она отдаст Ральфу большую спальню, выходящую окнами в сад, а в маленькой комнатке, которая смотрит на аллею, будет хранить свои платья. От Вионне, Шиапарелли и то платье от Поля Пуаре, которое она отыскала во Франции…

В пять часов вечера Фейт умылась из ведра, заперла дверь и уехала. Она чувствовала приятную усталость. Трясясь в фургоне по разбитой дороге, она составляла в уме список того, что еще нужно сделать: найти штукатура и трубочиста, и еще кого-нибудь, кто сможет починить крышу. Выяснить, какие лавки и магазины есть в окрестностях, где можно купить уголь и продукты. Придется нанять плотника, чтобы он сделал книжные полки, и подыскать подходящую мебель…

Фейт припарковала фургон у обочины и пошла по тропинке в Херонсмид. Надо бы еще спросить у Пэдди, хватит ли денег на ее счету, чтобы устроить нормальную ванную, и еще…

Отворяя калитку, она сразу поняла, что что-то случилось. У стены стоял чужой велосипед, входная дверь, которую Ральф никогда не оставлял открытой, была распахнута настежь. Фейт ускорила шаг.

Ей сказали, что Ральф умер, скончался от сердечного приступа на дороге у соляного болота.

— Теперь я осталась одна, — проговорила она. — Совсем одна.

Деревенский полисмен, который дожидался ее приезда, налил ей бренди и усадил у огня. Фейт пыталась унять дрожь, сжимая колени и упираясь пятками в пол.

На следующий день она разговаривала с викарием, с гробовщиком, с врачом. Она звонила по телефону и писала письма, и, казалось, без конца ездила на машине туда-сюда между деревней, Холтом и Нориджем, где надо было оформить регистрацию смерти. Как смешно, думала она, что требуются месяцы, чтобы устроить свадьбу, и всего лишь неделя на организацию похорон. И что надо организовывать поминки, выбирать гимны, заполнять кучу документов, в то время как в голове царит полная неразбериха и все, что тебе говорят, тут же забывается.

Она попыталась составить список тех, кто будет присутствовать на похоронах, но не могла ни вспомнить имен друзей Ральфа, ни сообразить, живы они или уже умерли. Телефон звонил непрерывно.

Положив трубку после разговора с одним из Квартирантов, который вибрирующим старческим голосом советовал, какие гимны выбрать для службы, Фейт принялась искать список дел. Она думала, что оставила листок на столе, но его там не было. Она попыталась вспомнить, что она делала до того, как зазвонил телефон: искала адресную книгу Ральфа, которой, скорее всего, не существовало, или же наливала себе чай? За эти дни она частенько наливала себе чай и потом забывала его выпить.

Фейт прошла на кухню, где стояли немытые чашки и валялось раскрошенное печенье, которым она угощала викария. Списка не было ни в корзине для грязного белья, ни в кладовке. Телефон зазвонил снова. Энни, продавщица из «Холли-Блю», испуганным голосом сообщила, что партия товара, которую они заказали, не поступила вовремя. Фейт распорядилась закрыть магазин и запереть дверь на замок. Ответом было лишь шокированное молчание. Она положила трубку и без сил упала на диван. В маленькой гостиной валялись газеты, картонные коробки, плащ, резиновые сапоги. «А ведь когда-то я была такой организованной!» — с отчаянием подумала Фейт. Она закрыла лицо руками, не в силах разобраться, плачет ли из-за беспорядка или из-за Ральфа. Она испытывала смятение, глядя на вещи, которые были частью его жизни. Продавленные кресла и старые буфеты, казалось, вытягивали из нее остатки жизненных сил.

В дверь постучали. Фейт, не в силах пошевелиться, осталась сидеть на диване, поджав под себя ноги и накинув на плечи старый свитер Ральфа. «Если я не открою, тот, кто пришел, постоит и уйдет», — решила она и закрыла глаза. Ей надо вздремнуть, а когда она проснется, то отыщет список или составит новый.

Стук прекратился. Засыпая, Фейт услышала шаги, шуршащие по засыпанной шлаком дорожке рядом с домом. «Ральф!» — бессознательно промелькнуло у нее в голове, и, окончательно проснувшись, она едва не разрыдалась снова.

От двери черного хода раздался голос Николь:

— Фейт! Ты здесь? Это я!

Похороны состоялись в конце следующей недели. Николь все организовала. Она убедила викария, что хотя Ральф и не был прилежным прихожанином, он вполне заслуживает того, чтобы быть похороненным на церковном кладбище рядом со своей женой. Николь выбрала гимны и договорилась обо всем с гробовщиком. Николь нашла и переписала все адреса и телефонные номера друзей Ральфа, записанные на клочках бумаги, конфетных обертках и полях книг. Она всем позвонила и отправила телеграммы. Во время службы деревенская церковь была заполнена до отказа. После похорон Николь пригласила всю компанию в коттедж, где Элизабет уже приготовила стол.

Квартиранты поглощали огромное количество бутербродов, печенья и пива. Элизабет наклонилась к Фейт и прошептала:

— Она проснулась, тетя Фейт. Пойдем посмотрим на нее.

Фейт поднялась следом за ней наверх. Кристабель лежала в переносной колыбельке в спальне Ральфа и зачарованно смотрела широко открытыми глазами на оклеенные обоями стены. Элизабет наклонилась и взяла дочь на руки.

— Давай-ка познакомимся с тетушкой Фейт. — Она осторожно передала малышку из рук в руки. — Тетя Фейт, присмотри за ней, пожалуйста. Мне надо ненадолго спуститься вниз, а то этот итальянский граф совершенно замучил бедного папу разговорами о сельскохозяйственных субсидиях.

Элизабет закрыла за собой дверь. Держа малышку на руках, Фейт села в кресло. Она догадывалась, что Лиззи заметила слезы, блеснувшие в ее глазах, и тактично поспешила уйти. Фейт не знала, отчего она плачет — то ли от горя, то ли от почти забытого удовольствия держать на руках младенца, но была рада этой небольшой передышке после череды мучительных и изматывающих дней.

Она вытерла глаза рукавом и с восхищением посмотрела на Кристабель: на эти согнутые пальчики с крошечными перламутровыми ноготками, на приподнятую верхнюю губу. Такое миниатюрное совершенство! Взгляд синих глаз встретился с ее взглядом, задержался на мгновение и уплыл в сторону. Фейт все еще иногда мечтала о том, чтобы родить собственного ребенка. Как бы безжалостно она ни подавляла в себе это желание, время от времени оно прорывалось на поверхность.

Дверь открылась, и вошел Оливер.

— Я принес еще одну шаль. Боюсь, как бы она не замерзла.

Фейт потрогала щечку Элизабет тыльной стороной ладони.

— Я думаю, все в порядке, Оливер.

— Все равно, лучше ее укрыть. Лиззи сказала, что она чихает. Вдруг она простудилась? — Он с тревогой склонился к дочери, взял ее на руки и поднес к окну. — Мне кажется, у нее лицо покраснело. Видите, Фейт?

— С ней все в порядке, Оливер, честное слово. — И чтобы отвлечь его от родительских забот, она спросила: — Ты подумал о моем предложении?

Он улыбнулся.

— Вообще-то, дело уже завертелось, поэтому я надеюсь, вы не передумаете.

«В нем каким-то необъяснимым образом сосуществуют ранимость и практичность, щедрость и прижимистость», — подумала Фейт. Впрочем, чему здесь удивляться, если вспомнить, что он сын Гая и Элеоноры. Опасения Фейт, что брак Оливера и Элизабет окажется неудачным, несколько развеялись. Конечно, судить еще рано, но, по-видимому, амбиции Оливера и идеализм Лиззи — качества, которые в другой ситуации сочетались плохо, — отлично уживались в вопросе сохранения усадьбы Комптон-Деверол и заботе о дочери. К тому же молодых супругов явно влекло друг к другу.

— Я поручил это дело юристу. Он обещал подготовить все бумаги как можно быстрее. — Оливер внимательно посмотрел на Фейт. — Вы точно согласны? Не передумали? Такие перемены…

— Я не передумала, Оливер, — твердо сказала она. — Время от времени бывает полезно встряхнуться, не правда ли?

— Да, — горячо подтвердил он. — Конечно, да. — Он запечатлел поцелуй на лбу Кристабель и сказал: — Чуть не забыл. Я получил письмо от папы. То есть не письмо, а телеграмму. Она пришла как раз перед нашим отъездом из Комптон-Деверола. — Держа малышку на согнутой руке, Оливер начал рыться в кармане. — Там было сообщение для вас.

Сердце Фейт забилось чуть быстрее.

— Для меня? Ты не ошибся?

Он извлек из кармана носовой платок, пустышку, ручку, розовый вязаный чепчик. «Как фокусник», — с нетерпением подумала Фейт.

— Вообще-то, мы пытались сообщить папе о Ральфе — они ведь, кажется, были хорошо знакомы, — но папа заболел, и, видимо, телеграмма не дошла до него.

— Твой отец болен? — спросила Фейт.

На этот раз голос мог выдать ее, но Оливер, похоже, ничего не заметил. «Когда ты молод, — вспомнила она, — весь мир вращается вокруг твоих собственных забот».

— Судя по всему, ничего особенно страшного, — сказал Оливер. — Нашел! — победно воскликнул он, вынимая листок бумаги. — Вот она. Немного помялась. Я прочитаю ее вам, Фейт, хорошо?

— Такси, Дэвид. Вызови, пожалуйста, такси, — сказала Николь.

Было четыре часа дня, и ноги почти не держали ее.

— Хочешь, я отвезу их на станцию, всех по очереди?

Она покачала головой.

— Ты нужен мне здесь.

Дэвид озабоченно посмотрел на нее.

— У тебя усталый вид. Чем мне тебе помочь?

Николь заставила себя улыбнуться.

— Просто организуй их отъезд, пожалуйста. Я и забыла, как они утомляют.

Через полчаса все Квартиранты были отправлены из Херонсмида. Элизабет и Оливер удалились наверх — чтобы отдохнуть, как сказал Оливер, но Николь сомневалась в этом, а Фейт заснула на диване в гостиной, чему Николь была очень рада, поскольку знала, что сестра почти не спала в последние дни.

Дэвиду и Николь ничего не оставалось, как заняться уборкой на кухне.

— Я буду мыть посуду, — сказал Дэвид, снимая черный пиджак и вешая его на спинку стула. — А ты будешь говорить со мной. — Он похлопал по сиденью стоящего у плиты кресла.

— Ты, как всегда, командуешь. — Николь опустилась в кресло.

Дэвид хмыкнул и открыл кран.

— Какие у тебя планы, Николь? — спросил он некоторое время спустя.

— Планы? — Она покачала головой. — Понятия не имею. Ты же знаешь, я никогда ничего не планирую.

Наступило молчание, потом она медленно проговорила:

— Сказать по правде, Дэвид, я не знаю, что буду делать. Надо навести здесь порядок, но мы с Фейт уже сделали большую часть работы.

— Что будет с коттеджем?

— Тетя Айрис собирается продать его. Странно, что Херонсмид будет принадлежать чужим людям. — Она снова помолчала, глядя на силуэт Дэвида на фоне окна. — Дело в том, что я не в состоянии представить, что будет завтра. Я имею в виду — после похорон. Это похоже на конец. Огромную жирную точку.

Дэвид поставил в сушилку последнюю тарелку, вытер руки посудным полотенцем и присел на подлокотник кресла рядом с Николь. Она расплакалась, уткнувшись ему в рубашку, — в первый раз после того, как получила от Фейт сообщение о смерти отца.

— Боюсь, мне снова придется проявить властность, — сказал Дэвид. — Я хочу сказать, Николь, что тебе надо поехать со мной в Комптон-Деверол.

Она высморкалась и подняла голову.

— Ты имеешь в виду, в отпуск?

— Если хочешь. Или… — Он на мгновение закрыл глаза. — Николь, за все те годы, что прошли с тех пор, как ты оставила меня, я ни разу не просил тебя вернуться. Ни когда ты ушла во время войны. Ни когда переехала в Америку, ни потом, когда ты жила во Франции… Я ведь не просил тебя вернуться?

Она покачала головой.

— А сейчас прошу, — нежно сказал он. — Сегодня я оставлю тебя здесь, с Фейт, а сам поеду в гостиницу с Оливером и Элизабет. Но завтра я хочу увезти тебя с собой в Комптон-Деверол. Чтобы ты осталась там, Николь. Чтобы снова жила со мной.

— Посмотри, что я нашла.

Фейт протерла глаза и посмотрела на протянутую Николь фотографию. Три сестры Ванбург с прелестными цветочными именами[61] торжественно смотрели в объектив фотокамеры.

— Вот мама, — улыбаясь, сказала Фейт. — Мама, и тетя Айрис, и тетя Роза.

— Они смотрят с такой надеждой…

— Мама такая юная. Наверное, они снимались еще до войны. До Первой мировой. Интересно, что бы они подумали, если бы узнали, что с ними будет.

— Бедная тетя Роза сошла с ума. Мне Айрис рассказывала. По-видимому, это страшная семейная тайна. А что касается мамы… — Николь задумалась. — Я не могу представить. У нее был Ральф, и она путешествовала по всему миру, и у нее было трое детей…

— Четверо, — поправила Фейт. — Помнишь ребенка, который умер в Испании?

— Конечно. Четверо.

Фейт и Николь были одни в доме. Дэвид, Элизабет, Оливер и малышка уехали ночевать в гостиницу в Холт. Фейт посмотрела на часы. Она проспала почти четыре часа.

Николь положила фотографию в картонную коробку.

— Дэвид попросил меня вернуться к нему.

— И ты вернешься?

— Возможно. Я попробую. Я не знаю, получится или нет. Честно говоря, я боюсь. — Она посмотрела на Фейт. — А как ты?

— Как только закончим уборку, поеду домой.

— Мне не нравится, что ты останешься одна, — сказала Николь.

«Как трудно высказать вслух вновь вспыхнувшие надежды!» — подумала Фейт. Ей и самой трудно было поверить, что посреди отчаяния можно отыскать радость.

Николь продолжала смотреть на нее.

— Что случилось, Фейт? — Она прищурила глаза. — У тебя такой вид…

— Мне надо сказать тебе кое о чем. — «Сначала самое легкое», — решила она. — Я продала «Холли-Блю». Я продала магазин Оливеру.

Николь вытаращила глаза. Она открыла было рот, собираясь что-то сказать, но Фейт опередила ее:

— Дело в том, что магазин давно стал мне в тягость. Я думала, что он — именно то, чем я хочу заниматься, но это не так. А эта крыса… и разбитая витрина… Понимаешь, мне было неприятно, что меня пытаются выжить. И когда я поняла, что с меня хватит, я подумала об Оливере.

— Но я не могу представить, чтобы Оливер занимался магазином…

Фейт рассмеялась.

— Он и не будет им заниматься. Он снесет его и заработает кучу денег на строительстве уродливого нового здания. В Сохо сейчас полно таких новостроек. Район очень изменился с тех пор, как мы с Кон начали дело. А Дэвид сказал мне, что Оливер отлично умеет зарабатывать деньги на недвижимости.

— Но чем ты будешь заниматься, Фейт?

— Буду делать то, что мне нравится, — спокойно сказала она. — Всегда нравилось. Покупать и продавать старинные платья. Теперь таких людей называют антикварами. Мне не следовало открывать магазин. И мне не нужен другой магазин. Я буду много путешествовать. В Северной Африке можно найти замечательные вещи — например, восточные халаты и чудесные украшения. — Она улыбнулась. — Конечно, я иду на риск. Не знаю, что у меня получится, но хочу попробовать.

— Так у тебя поэтому такой счастливый вид? Потому что магазин тебя больше не связывает?

Фейт встала и подошла к окну. Из коробки со старыми украшениями, лежащей на подоконнике, она вынула нить бус венецианского стекла. Она помнила, как эти бусы обвивали шею Поппи.

— Не совсем, — проговорила она. — Оливер получил телеграмму от Гая. Он возвращается домой.

— Когда?

— Точно не известно. Но скоро. Он не поедет обратно в Африку, поскольку нездоров. Он возвращается насовсем, Николь.

— И?.. — прошептала Николь.

— И он приедет ко мне. — Она неуверенно улыбнулась. — Он попросил Оливера передать мне, что приедет. У него для меня подарок.

— Какой подарок?

— Не представляю. Даже не догадываюсь.

«Приезд Гая — сам по себе подарок», — подумала Фейт. Обхватив себя за плечи, она смотрела туда, где умирающее солнце бросало радужные отблески на мокрую траву.

— Он знает, где тебя найти?

— Думаю, да. — Фейт вспомнила ту комнату, где они обнимались на полу, а их тела покрывались пятнами пыли и солнца. — Гай всегда умел находить дорогу, разве не так, Николь?

Вечером они разожгли костер. Сначала они намеревались сделать это на заднем дворе, но потом Николь сказала:

— На берегу, Фейт, на берегу. Я понимаю, что это не папин день рождения, но мы должны пойти на берег.

Они набрали выброшенных волнами на гальку сухих веток, разожгли огонь и вывалили сверху груду старых писем, изношенной одежды, обломков мебели, вытершихся одеял. Фейт казалось, что каждая искорка, пляшущая в небе, уносит с собой воспоминания. На этой табуретке со сломанной ножкой Поппи сидела на кухне и чистила картошку, этот обтрепавшийся галстук Фейт сама когда-то купила Ральфу в Бордо. Пламя поглощало память и улетало огненными блестками в чернильное небо. Николь, в побитой молью норковой шубке, стояла рядом. Волны плескались о берег. Николь взяла ее под руку, и Фейт подумала: «Правила Мальгрейвов: держаться вместе во что бы то ни стало». Слезы, скатывающиеся по лицам сестер, сверкали, как капли золота.

Гай вышел из самолета и зашагал по бетонному полю Лондонского аэропорта. Несмотря на холод английской весны, он чувствовал себя наверху блаженства. Утренний туман струился по крышам, окрашивая их в серебристый цвет; бледный диск солнца был скрыт в облаках. Гай сунул руки поглубже в карманы пальто, наполнил легкие холодным воздухом и почти опьянел от радости, что вернулся домой.

Такси доставило его в центр Лондона. Гай поселился в гостинице, бросил багаж и поехал на метро в Сохо. В приподнятом состоянии духа он повернул за угол, на Тейт-стрит, прошел мимо тотализатора, сомнительного книжного магазинчика, мимо джаз-клуба. Сейчас он увидит «Холли-Блю»… Кругом гудели машины, толкались пешеходы. Но для Гая история сделала петлю, время пробежало по загадочному листу Мебиуса, вернув его в 1940 год, к бомбежкам. Крыша дома, где когда-то жила Фейт, исчезла. Здание было пустым, голым, необитаемым. Стекол в оконных проемах не было, и старые занавески, серые от сажи, хлопали на ветру. На пустыре рядом с домом лежали горы черепицы и кирпичей. Гаю показалось, что он снова слышит рев бомбардировщиков над головой.

Он обошел магазин кругом. Шум оглушал: молотки стучали по балкам, черепица с шумом сыпалась вниз. Гай прокричал свой вопрос рабочему, примостившемуся на неровном краю кирпичной стены.

— Не знаю, приятель! — прокричал в ответ мужчина. — Мы начали работать неделю назад.

После того как Гай нашел в Дар-эс-Саламе Джейка Мальгрейва, он часто рисовал в воображении одну и ту же картину: он возвращается в Лондон, идет в магазин, видит Фейт. Он сообщает ей, что ее брат жив — это и есть его подарок, — и затем все устраивается чудесным и замечательным образом. Но ничего не получилось. «Холли-Блю» больше нет. Фейт уже не живет в квартире над магазином. И он не знает, где найти ее.

Несмотря на прохладную погоду, его вдруг бросило в жар. «Только не сейчас», — сердито сказал себе Гай и зашел в первое попавшееся кафе. Он заказал чай, какую-то еду и проглотил полдюжины таблеток. Он не понял, что подействовало — еда или лекарство, но спустя некоторое время решимость, которая поддерживала его во время болезни и на протяжении долгого перелета из Африки, начала возвращаться. Он вспомнил о Ральфе. Ральф должен знать, что случилось и где Фейт. Выйдя из кафе, Гай направился на вокзал Ливерпул-стрит. В поезде он задремал и проснулся в Норидже, как раз вовремя, чтобы сделать пересадку на боковую ветку, идущую в Холт. Начал моросить мелкий шелковистый дождик. Выйдя в Холте, Гай поискал такси, но не нашел. Увидев автобус, он, крича на бегу кондуктору, бросился через дорогу.

Автобус дребезжал и трясся полчаса. Наконец Гай вышел у треугольной лужайки на развилке, где когда-то, много лет назад, он встречался с Фейт. Шагая по узкой дороге, идущей мимо соляного болота, он вдруг, непонятно почему, вспомнил Африку. Шуршание камышей напомнило ему шелест высокой травы; от пронзительного крика морской птицы по коже побежали мурашки.

Гай никогда прежде не был в коттедже, где жил Ральф. Он едва не пропустил нужное место — узкий просвет в ивовом кустарнике, от которого начиналась тропинка. Колючки цеплялись за одежду, ботинки скользили по грязи. Мокрая трава обматывалась вокруг лодыжек. Дойдя до калитки, Гай увидел название: «Херонсмид», написанное на верхней стойке. И почувствовал, что опять оказался в тупике. Неухоженный сад, ни белья на веревке, ни дымка из печной трубы. Коттедж казался необитаемым.

Гай забарабанил кулаком в дверь и прислушался. Возможно, Ральф стал плохо слышать, или же у него болят суставы и он с трудом двигается. Гай попытался прикинуть, сколько лет должно быть Ральфу. Получалось, что уже за семьдесят. Гай был ошеломлен.

Обойдя вокруг, он обнаружил, что дверь черного хода не заперта. Он толкнул ее и вошел. Печь была холодной, на полках не стояли банки, в сушилке не было тарелок. Все указывало на то, что здесь никто не живет.

И «Холли-Блю», и Херонсмид — опустевшие и покинутые. Чем вызваны такие перемены? Приподнятое настроение, которое сопровождало возвращение в Англию, исчезло, и Гай с внезапным страхом представил, что отец и дочь предпочли вернуться к цыганскому образу жизни и снова уехали за границу. «Джейк ошибся, — подумал Гай, — я приехал слишком поздно. Я ожидал, что за время моего отсутствия ничего не изменится, но все оказалось не так. Все стало другим. Поздно, слишком поздно».

Но, пока он шел от опустевшего дома, ему пришло в голову другое объяснение. Выйдя с тропинки на дорогу, Гай огляделся, чтобы сориентироваться. Увидев узкий шпиль, он направился к церкви.

Там, на кладбище, он и нашел их. Ральф и Поппи снова были вместе. Гай сел на скамью и закрыл лицо руками. Слезы просачивались сквозь пальцы. Он вспомнил, как стоял на обочине дороги неподалеку от Бордо, вытянув руку, без копейки денег и без паспорта в чужой стране. Вспомнил, как Ральф остановил свой старый разбитый «ситроен» и предложил подвезти. А потом сразу же выведал, в чем состоит затруднение Гая, а заодно выведал почти всю историю его жизни и настоял на поездке в Ла-Руйи. А в Ла-Руйи Гай встретил Поппи. И Фейт.

Гай вспомнил, как потерял своего отца. Тогда он казался себе утлой лодчонкой, затерянной в пустынном океане. Его несло по волнам. Гай начал понимать, что значила смерть Ральфа для Фейт, и его решимость отыскать ее удвоилась. Она не должна оставаться одна. Пусть он не сможет вернуть ей отца, но известие о том, что ее брат жив, сможет рассеять мрак. Но, Боже, где она? Гай запоздало сообразил, что еще в Лондоне ему следовало позвонить Оливеру и спросить, где находится тетя его жены.

И тут ему вдруг показалось, что он слышит голос Фейт, шепчущий сквозь года. «Это моя мечта… Я должна осуществить ее сама, ради спокойствия моей души». И он вспомнил о доме в лесу.

Гай вышел на шоссе. Автобуса не было, поэтому он поднял руку и остановил грузовик, который отвез его в Холт. Там он взял напрокат автомобиль. Сначала он поехал на юг, параллельно берегу моря. Потом свернул в сторону, на узкую проселочную дорогу, обсаженную кустарником. Он благодарил судьбу за то, что всегда хорошо запоминал дорогу.

Уже в сумерках Гай добрался до березовой аллеи, ведущей к дому. Он оставил машину в начале аллеи и пошел пешком. Ему казалось, что так будет лучше. К мечте надо идти пешком. Будь он моложе и здоровее, возможно, даже прополз бы несколько последних метров своего паломничества на коленях. На мгновение, когда очертания дома мелькнули сквозь яркую зелень только что проклюнувшихся листочков, его храбрость дрогнула. Но затем он вышел из тени деревьев, увидел на втором этаже окно, женский силуэт, движущийся за стеклом, и понял, что наконец-то он отыскал правильный путь. Наконец-то он пришел домой.

Маленькая комнатка с выбеленными стенами была заполнена платьями. Их изумительные цвета — насыщенный изумрудный, мерцающий сапфировый, яркий малиновый — приковывали взгляд. Фейт трогала рукой то бархатный рукав, то шелковый волан.

Выглянув в окно, она увидела маленькую темную фигуру, идущую по аллее к дому. Когда-то давно она ждала его, потом перестала ждать и просто жила своей жизнью. А он все-таки пришел. Они оба плыли по бескрайнему океану, иногда их пути совпадали, пересекались, а затем расходились снова. Шторма разделяли их, бури сбивали с курса. Но все эти годы она следовала компасу своего сердца, держалась пути, предопределенного звездами.

И вот наконец они нашли попутный ветер. Фейт распахнула окно и окликнула Гая.

Об авторе

Известная английская писательница Джудит Леннокс родилась в Хэмпшире, живет в Кембридже с мужем и сыновьями. Она читала курс английского языка в Ланкастерском университете, работала редактором, аккомпаниатором в балетной школе.

Леннокс начала писать в середине 1980-х. Ее первые четыре романа были историческими. Действие пятого романа («The Secret Years»), как и последующих, разворачивается уже в XX веке.

Джудит Леннокс часто ставят в один ряд с Колин Маккалоу, Маргарет Митчелл, Розамундой Пилчер. Ее роман «The Winter House» стал бестселлером и был издан во многих европейских странах, а роман «The Shadow Child» оказался в списке десяти бестселлеров, отмеченных авторитетным изданием «Sunday Times».

Роман «Следы на песке» переводится на русский язык впервые. В центре его — семья Мальгрейв, которая то в поисках приключений, то по воле обстоятельств странствует по всему свету. Джудит Леннокс удается удивительно точно передать атмосферу времени; ее герои — неординарные, сильные, обаятельные люди.

notes

Примечания

1

Курортный город на севере Франции.

2

Во время Первой мировой войны женщины отправлялись на фермы, чтобы заменить ушедших на войну мужчин.

3

Испанское блюдо.

4

Итальянское блюдо.

5

Говядина по-бургундски (в красном вине).

6

Роман Э.Бронте (1818–1848).

7

Эпидемия чумы в Европе в 1348–1349 гг.

8

Пуаре (Poiret) Поль — французский модельер.

9

Вионне (Vionnet) Мадлен — известный французский модельер 30-х гг., создательница «великого белого» XX века, придумавшая крой по косой.

10

Дусе (Doucet) Жак — владелец Парижского салона моды.

11

Боевые интернациональные формирования, сражавшиеся на стороне Испанской республики в период гражданской войны 1936–1939 гг.

12

Универсальный магазин в Лондоне, на улице Пикадилли. Рассчитан на богатых покупателей; известен своими экзотическими продовольственными товарами.

13

Магазин на Риджент-стрит, торговавший обоями и тканями.

14

Магазины, торгующие обмундированием.

15

Peacock — павлин (англ.).

16

L'Espoir — надежда, Le'Despoir — безнадежность, отчаяние (фр.).

17

Спальный вагон (фр.).

18

Жестокосердная прекрасная дама (фр.).

19

Милый (нем.).

20

Скульптуры на крыше, изображающие гротескные фигуры людей и животных и установленные таким образом, чтобы вода, текущая вниз по желобам, отбрасывалась от стен для предотвращения пятен и эрозии.

21

Лозунг испанских республиканцев «Они не пройдут!».

22

Венецианское стеклоделие, неразрывно связанное с островом Мурано.

23

Свобода (фр.).

24

Гейбл (Gable) Кларк (1901–1960) — американский киноактер.

25

Фешенебельный старинный ресторан.

26

«После нас хоть потоп» (фр.).

27

Дюфи (Dufy) Рауль (18771953) — французский живописец, график, театральный художник.

28

Самый крупный универмаг Лондона.

29

Популярная в 30-е гг. песня в исполнении американского певца Фрэнка Синатры.

30

Карточная игра для двух-четырех лиц пикетными картами.

31

Одна из загородных резиденций королевы Великобритании Елизаветы Первой (1553–1603).

32

Речь идет о Елизавете Первой, королеве Великобритании.

33

Рэли, Роли, Рэлей (Ralegh, Raleigh) Уолтер (ок. 1552–1618) — английский политический деятель, поэт, историк.

34

Латиноамериканский бальный танец.

35

Имеется в виду известное произведение английского писателя Р.Л. Стивенсона (1850–1894) «Странная история доктора Джекиля и мистера Хайда» (1886).

36

Организация, объединяющая женщин, живущих в сельской местности. В ее рамках действуют различные кружки и т. п.

37

Роман шотландского писателя Дж. Барри (1860–1937).

38

Коро (Corot) Камиль (1796–1875) — французский живописец, пейзажист.

39

Raffle — мусор, хлам, свалка (англ.).

40

Фицуильям Дарси — герой романа Джейн Остин (1775–1818) «Гордость и предубеждение» (1813).

41

Вертикальная композиция из стали и алюминия высотой около 60 м, подвешенная на стальных тросах. Достопримечательность Британского фестиваля 1951 года.

42

Герой популярного комикса о космических приключениях.

43

Чиппендейл — стиль мебели XVIII века; рококо с обилием тонкой резьбы.

44

Стаббс (Stubbs) Джордж (1724–1806) — английский живописец, часто изображал лошадей.

45

Знаменитый роман американского писателя Г. Мелвилла (1819–1891).

46

Роман английского писателя Г.Уэллса (1866–1946).

47

Газированный фруктовый напиток.

48

Оппенгеймер (Oppenheimer) Роберт (1904–1967) — американский физик. В годы Второй мировой войны возглавлял работы по созданию атомной бомбы; выступал за использование атомной энергии только в мирных целях.

49

Имеется в виду коронация королевы Елизаветы Второй, состоявшаяся 2 июня 1953 года.

50

Олдермастон — городок в графстве Беркшир, где находится научно-исследовательский центр по изучению атомной энергии. Противники ядерного оружия регулярно устраивали марши по маршруту Олдермастон — Лондон начиная с апреля 1958 года.

51

Высшая оценка в британской образовательной системе.

52

Крупнейшая культовая постройка из каменных плит и столбов, относящаяся ко 2-му тысячелетию до н. э. Находится в графстве Уилтшир близ г. Солсбери.

53

Английская политическая партия в XVII–XIX вв. В середине XIX века на ее основе сложилась Консервативная партия Великобритании, за сторонниками которой в неофициальном обиходе сохранилось название «тори».

54

Лев (Лео) Бакст (1866–1924) — русский живописец, график и театральный художник, один из ведущих декораторов «Русских сезонов» Дягилева в Париже.

55

Роман американского писателя Джека Керуака (1922–1969), в котором отражено мировоззрение битничества. Роман получил шумную известность в конце 50-х гг.

56

Оглашение имен вступающих в брак производится в церкви три воскресенья подряд.

57

Рагу из бобов с мясом, запеченное в глиняной посуде.

58

Материковая часть Танзании.

59

Народ, живущий в Кении и Танзании.

60

Семейство пресмыкающихся отряда ящериц.

61

Поппи (Poppy) — мак, Айрис (Iris) — ирис (англ.).

Table of Contents

Джудит Леннокс Следы на песке

I Замок на песке 1920–1940

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

II Чужие берега Июль 1940-декабрь 1941

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

III Слова на песке 1951–1953

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

IV Попутные ветра 1959–1960

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Об авторе

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61