Annotation

В сборник вошли произведения двух всемирно известных американских писателей-фантастов Роберта Хайнлайна и Пола Андерсена

- АСТРОНАВТ ДЖОНС

- Роберт Хайнлайн

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Глава 13

- Глава 14

- Глава 15

- Глава 16

- Глава 17

- Глава 18

- Глава 19

- Глава 20

- Глава 21

- Глава 22

- Пол Андерсон

- ЧАСТЬ 1

- ЧАСТЬ 2

- ЧАСТЬ 3

- ЧАСТЬ 4

АСТРОНАВТ ДЖОНС

Сборник научно-фантастической прозы

Роберт Хайнлайн

АСТРОНАВТ ДЖОНС

Глава 1

«Томагавк»

Макс любил это время дня, это время года: урожай уже убран; теперь можно быстро закончить работу по дому и отдохнуть. Отнеся помои свиньям, накормив цыплят и забыв заняться ужином, он по тропинке обогнул амбар и лег на траву. С собой он взял книгу Бонфорта «Космические животные: введение в космическую зоологию», которую стянул из библиотеки графства еще в прошлую субботу, но сейчас он подложил книгу под голову вместо подушки. Голубая сойка сделала несколько замечаний относительно его честности, но, когда он замер, замолчала и она. Сидящая на пне рыжая белка, посмотрела на него подозрительно, а затем принялась вновь закапывать орехи.

Макс не сводил глаз с северо-запада. Ему нравилось это место: отсюда хорошо видны стальные опоры и направляющие кольца кольцевой дороги Чикаго—Спрингфил—Эртпорт, возвышающиеся в расщелине горной гряды справа от него. В самом начале расщелины располагалось направляющее кольцо, гигантский стальной обруч высотой около двадцати футов. В ста футах пара опорных треножников поддерживала еще одно кольцо. Третье, последнее, кольцо, лежащее на опорах высотой более ста футов, находилось к западу от него, там, где гряда круто обрывалась над равниной. Над расщелиной провисала антенна силового кабеля.

Слева от него на дальний склон расщелины поднимались другие направляющие Ч—С–Э. Входное кольцо было больше всех остальных: это позволяло максимально уменьшить отклонение, вызываемое давлением ветра. Этот склон был намного круче; всего одно кольцо поддерживало направляющие дороги перед входом в туннель. Он читал, что на Луне входные кольца были больше остальных, поскольку там никакой ветер не мог вызвать отклонений в баллистике. Когда Макс был еще ребенком, размеры входного кольца были значительно меньше, однако во время непредсказуемого шторма поезд врезался в кольцо, вызвав небывалую катастрофу, в которой погибло более четырехсот человек. Сам он катастрофу не видел, отец не позволил ему болтаться в том районе и после нее (бойня была ужасной), однако шрам от крушения до сих пор виден на левом склоне гряды.

При любом удобном случае он отправлялся смотреть на проносящиеся поезда, вовсе не желая зла его пассажирам; и все же, если здесь суждено быть еще одному крушению, ему не хотелось бы пропустить его. Макс не спускал глаз с расщелины: «Томагавк» мог появиться в любой момент. И вдруг — серебряная вспышка, сверкающий цилиндр с иглообразным носом вырвался из туннеля, молнией проскочил последнее кольцо и на мгновение завис между двумя склонами. Прежде чем блестящий снаряд скрылся во втором туннеле, а Макс успел перевести взгляд, его настиг громовой раскат, пронесшийся над холмами. У Макса перехватило дыхание.

— Парень! — прошептал он. — Парень, о парень!

Необычное зрелище и удар по перепонкам оказали на него примерно одинаковое воздействие. Он слышал, что для пассажиров поезд был бесшумным, поскольку звук отставал, но не был в этом уверен — сам он никогда на поезде не ездил, да и вряд ли он, несущий на плечах бремя заботы о Моу и ферме, когда-либо сможет совершить такую поездку.

Макс сел и раскрыл книгу, держа ее так, чтобы не выпускать из поля зрения юго-западный край неба. Через семь минут после прохода «Томагавка» в ясный вечер можно было увидеть выходящий на орбиту лунный челнок. И хотя это было намного дальше, чем прыжок кольцевого поезда, именно это и было целью его прихода. С поездами было все в порядке, но космические корабли были его любовью, даже такие невзрачные, как лунный челнок.

Едва только он отыскал нужную страницу с описанием разумного, но флегматичного ракообразного с Эпсилон IV, как раздался крик.

— Эй, Макси! Максимилиан!

Он не шевельнулся, храня молчание.

— Макс, я вижу тебя — сейчас же домой, ты слышишь?

Пробурчав что-то про себя, он поднялся на ноги и не спеша спустился по тропинке, оглядываясь через плечо. Моу вернулась, и этим было все сказано: если он только не придет к ней на помощь, она сделает его жизнь невыносимой. Когда она уезжала сегодня утром, ему показалось, что она вернется не раньше ночи. Не то чтобы она сама сказала это, так она никогда не поступала, но он научился определять по любым, даже самым незначительным приметам. Теперь Максу предстояло выслушивать ее жалобы и сплетни, а ему так хотелось почитать, или, что еще хуже, смотреть любимый ею нудный стереовизионный сериал. Макса частенько подмывало расколотить назойливый стереовизор топором. Вряд ли ему когда-нибудь удастся посмотреть интересующие его программы.

Подойдя к дому, он остановился как вкопанный. Он думал, что Моу, как обычно, приехала из Корнера на автобусе, а по лощине шла пешком. Но у крыльца он увидел небольшой спортивный уницикл, а рядом с Моу стоял какой-то человек.

Вначале он подумал, что это «иностранец», но, подойдя поближе, узнал мужчину. Пифф Монтгомери жил на холмах, но на ферме не работал; Макс не помнил, чтобы он вообще когда-нибудь занимался честным делом. Говорили, что время от времени Монтгомери нанимается охранником на один из подпольных винокуренных заводов, что вполне могло быть правдой — Монтгомери был крепким крупным мужчиной.

Макс знал Монтгомери столько, сколько помнил себя, видя его слоняющимся без дела по Клайдс-Корнерз. Однако до последнего времени их ничего не связывало, пока с Монтгомери не связалась Моу — их частенько стали видеть вместе на танцульках. Макс пробовал было внушить ей, что отец был бы этим недоволен. Но спорить с Моу было бессмысленно — то, что ей не нравилось, она предпочитала не слышать.

Сейчас она впервые привела его домой. Макс почувствовал, что в нем медленно закипает гнев.

— Пошевеливайся, Макси! — позвала его Моу. — Не стой как истукан!

Макс неохотно приблизился.

— Макс, пожми руку своему новому отцу, — Моу приняла вид, как если бы сказала что-то ужасно остроумное. У Макса отвисла челюсть.

Монтгомери ухмыльнулся и протянул руку.

— Да, Макс, теперь ты Макс Монтгомери, а я твой новый папа. Но ты можешь звать меня Монти.

Макс ответил кратким рукопожатием.

— Меня зовут Джонс, — бросил он.

— Макси! — запротестовала Моу.

Монтгомери весело рассмеялся.

— Не напрягай его, Нелли. Пусть Макс привыкнет. Живем и будем жить, вот мой девиз! — он повернулся к ней. — Обожди минуту, я принесу багаж.

Из-под одного сиденья уницикла он извлек на свет ворох мятой одежды, из-под другого — две плоские фляжки. Подмигнув Максу, Монтгомери сказал:

— Тост за невесту.

Невеста стояла у дверей. Крякнув, он поднял ее на руки, перенес через порог и, поставив на пол, поцеловал, в то время как Моу визжала и заливалась румянцем.

Макс молча последовал за ними, положил багаж на стол и повернулся к печке. В комнате было холодно, он не топил с самого утра. Когда-то у них была электрическая печь, но она сгорела еще до того, как умер отец, а денег на ее ремонт не было. Вытащив из кармана складной нож, он настриг стружку для растопки и поднес к ней «Эверлайт». Когда стружка разгорелась, Макс отправился с ведром за водой.

Когда он вернулся, Монтгомери спросил:

— Где это ты был? Неужели в этой развалюхе нет водопровода?

— Нет, — Макс поставил ведро и подбросил в огонь поленьев.

— Макси, — произнесла Моу. — Ты должен был приготовить ужин к нашему возвращению.

Однако Монтгомери вежливо остановил ее.

— Моя дорогая, но он не знал о нашем приезде. К тому же остается время для тоста.

Повернувшись к ним спиной, Макс сосредоточил все свое внимание на нарезке грудинки. Перемена в его жизни была столь ошеломляющей, что требовалось время, чтобы привыкнуть к ней.

Его позвал Монтгомери.

— Сынок! Выпей за невесту!

— Я должен приготовить ужин.

— Ерунда! Держи стакан. Торопись.

Монтгомери налил в стакан немного пахучей жидкости, свой собственный он наполнил наполовину, а стакан невесты минимум на треть. Взяв стакан, Макс подошел к ведру и разбавил жидкость водой.

— Ты все испортишь.

— Я не привык к такому.

— Что ж, за румяную невесту и нашу счастливую семью! До дна!

Макс сделал осторожный глоток и поставил стакан. По вкусу его содержимое напоминало горький тоник, которым как-то весной его угощала окружная сиделка. Едва он вернулся к работе, как тут же его прервали.

— Эй, ты еще не допил.

— Я должен готовить. Не хотите же вы, чтобы ужин подгорел? — Монтгомери пожал плечами.

— Что ж, нам больше достанется. Этим будем запивать, Сынок, в твоем возрасте я мог спокойно осушить стакан и после этого сделать стойку на руках.

Макс намеревался поужинать грудинкой и подогретыми бисквитами, но бисквитов осталось только полсковородки. Он поджарил яичницу с грудинкой, сварил кофе и выставил ужин на стол. Когда все сели, Монтгомери окинул взглядом тарелки и произнес:

— Дорогая, начиная с завтрашнего дня ты будешь готовить сама. Из мальчика повар никудышный.

И все же ел он с аппетитом. Макс решил не говорить ему, что готовит он намного лучше Моу — Монтгомери сам скоро убедится в этом.

Наконец, Монтгомери откинулся от стола и, вытерев рот, налил себе еще кофе и закурил сигару.

— Макси, — спросила Моу, — дорогой, что у нас на десерт?

— Десерт? Ну, в холодильнике есть мороженое, осталось со Дня Солнечного Единства.

Она смутилась.

— О, дорогой, боюсь, что его там нет.

— Да?

— Боюсь, что я его съела, когда ты уезжал на южное поле. Тогда было чертовски жарко.

Макс промолчал, он не был удивлен. Однако она не собиралась останавливаться.

— Ты ничего не приготовил на десерт, Макс? Но сегодня такой день!

Монтгомери вытащил сигару изо рта.

— Оставь, дорогая, — мягко произнес он, — я не любитель сладкого; больше предпочитаю мясо с картошкой, это намного питательнее. Давай поговорим о более приятных вещах. — Он повернулся к Максу:

— Чем ты можешь заниматься, кроме фермы?

Макс был ошарашен.

— Больше я ничем не занимался. Но зачем?..

Монтгомери стряхнул пепел с сигары на тарелку.

— Потому что с твоим фермерством покончено.

Во второй раз за последние два часа нагрянувшая на Макса перемена ошеломила его.

— Что вы имеете в виду?

— Мы продали ферму.

Максу показалось, что из-под его ног ушла земля. Но по лицу Моу он понял, что это правда.

— Отцу бы это не понравилось, — хрипло произнес он. — Эта земля принадлежала нашей семье четыреста лет.

— Но, Макси! Не знаю уж сколько раз я говорила тебе, что не создана для фермы. Я воспитывалась в городе.

— Подумаешь, город — Клайдс-Корнерз.

— Однако это и не ферма. Я была молоденькой девушкой, когда твой отец привез меня сюда — к тому времени ты был уже большим мальчиком. Передо мной еще вся жизнь. Я не могу хоронить себя на этой ферме.

— Но ты обещала отцу, что ты… — повысил голос Макс.

— Замолчи, — жестко бросил Монтгомери, — и будь любезен выражаться прилично, когда разговариваешь с матерью… и со мной.

Макс замолчал.

— Земля продана, и с этим покончено. Во сколько ты оцениваешь этот клочок земли?

— Я никогда не думал об этом.

— Сколько бы ты ни думал, я получил больше. — Он подмигнул Максу. — Да, сэр! Это был счастливый день для тебя и твоей матери, когда она познакомилась со мной. Ведь я держу нос по ветру. Я знал, почему агент купил этот забытый богом, грошовый клочок земли.

— Но я вносил удобрения…

— Если я сказал грошовый, то так оно и есть. С фермерством покончено! — Потерев нос, он объяснил. Оказалось, что для одного из правительственных проектов был выбран этот район. Монтгомери не стал особенно распространяться на этот счет, из чего Макс заключил, что он сам знал об этом не слишком много. Тем временем синдикат потихоньку скупал земли в расчете на правительственные закупки.

— Так что мы содрали с них в пять раз больше, чем они собирались заплатить. Неплохо придумано?

— Видишь, Макси? — вставила Моу. — Если бы твой отец знал, сколько мы за это получили…

— Тихо, Нелли!

— Но я как раз собиралась рассказать ему…

— Я сказал, замолчи!

Моу заткнулась. Отодвинув стул, Монтгомери зажал сигару в зубах и поднялся. Макс поставил греться воду для посуды, вычистил тарелки и отнес остатки еды цыплятам. Он стоял словно завороженный, смотрел на звезды и пытался осмыслить сложившуюся ситуацию. Сама мысль, что Пифф Монтгомери станет членом их семьи, потрясла его до глубины души. Он думал, какими правами может обладать его отчим, вернее, человек, женившийся на его мачехе. Этого он не знал.

Наконец, он решил вернуться в дом, как бы ему этого не хотелось. Монтгомери он нашел у книжной полки, висящей над стереоприемником; тот рылся в книгах. Несколько штук он положил на приемник.

— Вернулся? — обернувшись, спросил он. — Обожди, я хочу чтобы ты рассказал мне о домашнем скоте.

В дверях появилась Моу.

— Дорогой, — обратилась она к Монтгомери, — может быть это подождет до утра?

— Аукционщик придет рано утром, — ответил он. — К этому времени опись должна быть готова. О, это довольно неплохие вещички.

В его руках оказалось с полдюжины книг, напечатанных на прекрасной тонкой бумаге, в мягких пластиковых переплетах.

— Интересно, сколько это стоит? Нелли, подай мне очки.

Макс поспешно рванулся вперед.

— Это мои книги!

— Да? — Бросив на него взгляд, Монтгомери высоко поднял книги. — Ты слишком молод, чтобы иметь хоть что-нибудь. Нет, все решено. Полная чистка и свободный старт.

— Они мои! Их дал мне дядя, — он повернулся к Моу. — Скажи же ему!

— Нелли, — тихо произнес Монтгомери, — успокой этого юнца, пока мне не пришлось задать ему урок.

Моу была встревожена.

— Я не знаю. Они принадлежали Чету.

— А Чет был твоим братом? В таком случае ты его наследница, а не этот щенок.

— Он не был ее братом, он был братом ее мужа!

— Даже так! Это не имеет значения. Твой отец был наследником твоего дяди, а твоя мать — наследницей твоего отца. Она, а не ты. Это закон, сынок. Извини.

Он положил книги на полку, но остался стоять рядом с ними.

Макс почувствовал, как задрожали его губы; он знал, что теперь не сможет разговаривать вежливо. На глаза навернулись слезы.

— Вы… вы вор!

— Макс! — закричала Моу.

Лицо Монтгомери исказила злоба.

— Ты зашел слишком далеко. Боюсь, что тебе придется изведать вкус порки.

Он принялся расстегивать пряжку тяжелого ремня. Макс отшатнулся. Сняв ремень, Монтгомери шагнул вперед.

— Монти, пожалуйста! — завизжала Моу.

— Отойди, Нелли, — затем он обратился к Максу. — Сейчас мы раз и навсегда определим, кто здесь хозяин. Извинись!

Макс не ответил. Монтгомери повторил:

— Извинись, и больше не будем к этому возвращаться.

Он потряс в воздухе ремнем. Макс еще раз шагнул назад, и в этот момент Монтгомери схватил его.

Макс вырвался и через открытую дверь выбежал в темноту. Остановился он лишь тогда, когда убедился, что его никто не преследует. Все еще дрожа, он перевел дыхание. Он почти сожалел, что Монтгомери не погнался за ним, вряд ли кто мог соперничать с ним на его собственной территории, да еще в темноте. Он знал, где стоит поленница, где лужа, в которой купались свиньи, знал, где родник.

Прошло довольно много времени, прежде чем он успокоился достаточно, чтобы трезво осмыслить случившееся.

Он был рад, что все кончилось довольно легко для него; Монтгомери был намного тяжелее Макса и имел репутацию подлого драчуна. Если это кончилось, поправил он себя. Вряд ли Монтгомери забудет все до утра.

Свет по-прежнему горел в гостиной. Макс забрался в амбар и принялся ждать, сидя на грязном полу, прижавшись спиной к доскам стены. Спустя некоторое время он понял, что ужасно устал. Он решил было поспать в амбаре, но места, чтобы лечь, здесь не было. Макс поднялся и посмотрел на дом.

Свет в гостиной погас, но зато загорелся в спальной; несомненно, они еще не спали. Кто-то прикрыл наружную дверь, однако она не запиралась, так что пробраться в дом не составит труда. Но он боялся, что Монтгомери может услышать его. Его собственная коморка представляла собой сарай, пристроенный к кухне со стороны главной комнаты, напротив спальной, но своей двери у нее не было.

Неважно — Макс уже решил для себя эту проблему, когда, почувствовав себя взрослым, приходил и уходил ночью без разрешения старших. Он прокрался к дому, нашел козлы для пилки дров, поставил их под окном и, забравшись на них, отогнул гвоздь, державший окно. Спустя мгновение он бесшумно влез в комнату. Дверь в главную часть дома была закрыта, но он решил не рисковать и не включать свет. Монтгомери могло прийти в голову выйти в гостиную, где он наверняка увидит полоску света под дверью. Макс тихо разделся и скользнул в кровать.

Сон не приходил. Однажды он чуть было не задремал, но тут же легкий шум разбудил его. Возможно, это была мышь, но на мгновение ему показалось, что у его кровати стоит Монтгомери. С замирающим сердцем он сел на край кровати.

Перед ним стояла проблема: что делать дальше. Нет, не в течение этого часа и даже не завтрашним утром, а во все последующие дни. С самим Монтгомери было все ясно — Макс ни за что не останется с ним даже в одном графстве. Но вот как быть с Моу?

Умирая, отец сказал ему:

— Позаботься о матери, сынок.

Что ж, он так и делал. Каждый год он собирал урожай — еда в доме и немного денег, даже когда дела шли из рук вон плохо.

Но имел ли в виду отец заботиться о мачехе, когда та вновь выйдет замуж? Он никогда не думал об этом. Отец наказал ему заботиться о ней, что он и делал, хотя для этого даже пришлось бросить школу. Но теперь она уже была не миссис Джонс, а миссис Монтгомери. Макс принял решение и поднялся. Оставалось решить, что ему взять с собой. Вещей у него было немного. Пошарив в темноте, он нащупал рюкзак, с которым ходил на охоту, и засунул в него запасную рубашку и носки. Затем он положил круглую логарифмическую линейку астрогатора, доставшуюся ему от дяди Чета, и осколок вулканического стекла, который дядя привез с Луны. Удостоверение личности, зубная щетка, отцовская бритва (которой он пользовался не так уж часто) — вот и все его добро.

Сразу за кроватью у него был тайник. Нащупав расшатанную доску, Макс надавил на нее и стал шарить между стояками, но ничего не обнаружил. Время от времени он откладывал немного денег на черный день, поскольку Моу не умела или не хотела экономить. Несомненно, она обнаружила деньги в один из обысков. Что ж, так или иначе, он должен уходить, просто теперь сделать это будет сложнее.

Макс перевел дыхание. Он должен еще забрать еще книги дяди Чета… Вероятно, они все еще лежали на полке в гостиной рядом со спальней. Но ему надо должен забрать их, даже рискуя столкнуться с Монтгомери.

Он осторожно открыл дверь и остановился, обливаясь потом. Из-под двери спальни все еще пробивалась полоска света; и он просто не мог заставить себя двинуться вперед. До него доносились шепот Монтгомери и хихиканье Моу.

Когда глаза привыкли к темноте, Макс разглядел кучу сковородок и кастрюль, сваленных у входной двери. Несомненно, Монтгомери рассчитывал на возвращение Макса и хотел, чтобы шум свалившейся посуды предупредил его об этом. Макс был рад, что проник в дом через окно.

Разбирать завал не имело смысла, он осторожно двинулся вперед, помня о скрипящей в полу доске. Он почти ничего не видел, но мог действовать на ощупь, а книги были знакомы его пальцам. Осторожно он снял их с полки.

Макс почти уже добрался до своей двери, когда вспомнил о библиотечной книге. По его понятиям кража библиотечной книги, либо невозможность вернуть ее, что в сущности одно и то же, было если уж не смертельным грехом, то позорным проступком. Так он и стоял, обливаясь потом, думая, что делать дальше. Затем он вновь проделал весь путь, обогнув скрипучую доску, но по неосторожности наступив на другую. Он замер, но пара за дверью ничего не услышала. Наконец он добрался до стереовизора и принялся шарить по полке.

Разглядывая книги, Монтгомери нарушил порядок. Теперь Максу приходилось брать их в руки и открывать каждую, чтобы определить название. Нужная ему книга оказалась четвертой по счету.

Медленно он вернулся в комнату, а там вдруг начал дрожать и вынужден был некоторое время просидеть без действия, чтобы успокоиться. Он не рискнул закрывать свою дверь, и ему пришлось одеваться в темноте. Спустя несколько мгновений он скользнул в окно и, нащупав ногой козлы, осторожно спустился на землю.

Его ботинки лежали поверх книг в рюкзаке; он решил оставить их там, пока не отойдет от дома подальше.

Обогнув дом по широкой дуге, он оглянулся. Свет в спальне все еще горел до сих пор. Свернув к дороге, Макс наткнулся на уницикл Монтгомери. Если он пойдет тем же путем, то выйдет на дорогу, по которой ходили регулярные автобусы. Сверни он там налево или направо, у Монтгомери было пятьдесят шансов из ста догнать его на уницикле. Денег у Макса не было, поэтому сесть на автобус он не мог.

Черт возьми! Может быть, Монтгомери и не захочет гнаться за ним. Скажет: «Тем лучше», и забудет о нем.

И все же эта мысль беспокоила Макса. А вдруг Моу убедит его? Вдруг Монтгомери не забудет оскорбления и попытается довести дело до конца.

Макс вернулся назад и, обойдя дом, принялся карабкаться вверх по склону к кольцевой дороге.

Глава 2

Добрый самаритянин

Было довольно темно, однако это не мешало Максу. Он прекрасно знал местность, каждый склон, чуть ли не каждое дерево. Он поднимался по склону холма до тех пор, пока не добрался до входного кольца, откуда поезд прыгал через расщелину; там он вышел на вспомогательную дорогу, которой пользовалась команда техобслуживания кольцевой дороги. Сев на землю, Макс обулся.

Вспомогательная дорога представляла собой обычную дорогу, проложенную между деревьями, она вполне годилась для гусениц трактора, но была вовсе не пригодна для колес. Однако она вела туда, где кольцевая дорога входила в туннель на дальнем склоне расщелины.

Через час Макс уже пересек расщелину, приблизился к черному входу в туннель и остановился на безопасном расстоянии от входа, оценивая собственные шансы.

Перевал был достаточно высок. Он частенько охотился там и знал, что подъем займет не менее двух часов, причем в светлое время дня. Вспомогательная дорога шла прямо через перевал, пойди он по ней — все путешествие заняло бы у него десять—пятнадцать минут.

Макс никогда еще не ходил этой дорогой. То, что ходить здесь было запрещено, не волновало его, он уже зашел в запрещенную зону. Время от времени свинья или дикое животное забредали в туннель, и там их настигал мчавшийся поезд. Они умирали быстро, не получив ни единой царапины. Однажды Макс нашел трупик лисицы у самого входа в туннель. Он вытащил и осмотрел его. На теле не было никаких следов, но когда он снял с лисицы шкуру, то увидел множество кровяных сгустков. За несколько лет до этого внутри туннеля был захвачен врасплох мужчина, команда техобслуживания вынесла оттуда его останки.

По своим размерам туннель был больше колец ровно настолько, насколько было нужно, чтобы поезд мог мчаться впереди собственной ударной волны, ничто живое в туннеле не могло укрыться от этой волны, невыносимый раскат грома, болезненный даже на расстоянии, нес в себе колоссальный заряд энергии, вызывающий мгновенную смерть.

Однако Максу не хотелось подниматься на перевал: он помнил вечерний график прохождения поездов. «Томагавк» он видел на закате, «Копье» слышал, когда сидел в амбаре. «Дротик» тоже должен был пройти уже давно, хотя он и не слышал его, оставался лишь полночный «Клинок». Макс посмотрел на небо.

Венеры, конечно, видно не было, но его удивило, что Марс все еще находится на западе. Луна не взошла. Полнолуние было в прошлую среду. Несомненно… Ответ казался немыслимым, и он проверил себя, найдя Вегу и сравнив ее положение с Большой Медведицей. Он тихо присвистнул — несмотря на все, что произошло с ним за это время, каким бы долгим это ни показалось, было всего десять вечера, плюс-минус пять минут, звезды не могли ошибаться. В любом случае «Дротик» должен появиться в ближайшие три четверти часа. Если только не пройдет поезд вне расписания, то времени у него оставалось вполне достаточно.

Макс вошел в туннель. Не пройдя и пятидесяти ярдов, он начал сожалеть о своем решении, его охватила легкая паника. В туннеле было темно, как в заколоченном гробу. Он шел уже несколько минут, когда его глаза, привыкнув к темноте, различили в темноте неясный серый круг. Он перешел на быстрый шаг, а затем припустил бегом, подгоняемый собственным страхом.

Когда он достиг конца туннеля, в горле, будто жгло огнем, а сердце, казалось, сейчас выскочит из груди. Он принялся спускаться вниз по склону, не обращая внимания на неровности дороги, и не замедлял темпа до тех пор, пока не оказался под опорами, такими высокими, что кольца, лежащие на них, казались совсем крошечными. Только здесь он остановился и перевел дыхание.

Вдруг что-то толкнуло его и сбило с ног. Он поднялся, пошатываясь, и попытался вспомнить, где находится. Несомненно, какое-то время он был без сознания. На щеке запеклась кровь, а руки и локти были в грязи. Только обнаружив это, Макс понял, что произошло: над ним прошел поезд. Прошел недостаточно близко, чтобы убить его, но достаточно для того, чтобы сбить с ног. Это не мог быть «Дротик». Посмотрев на звезды, Макс убедился в этом. Это был поезд вне графика, и Макс опередил его, выйдя из туннеля всего на несколько минут раньше.

Его начала бить дрожь, потребовалось несколько минут, чтобы успокоиться и спуститься по вспомогательной дороге так быстро, как позволяло его избитое тело. Внезапно он обнаружил, что его окружает полная тишина. Но ночь не может быть совершенно бесшумной. Его уши с детства привыкшие к звукам холмов, должны были слышать нескончаемые тихие ночные шумы — шорох листьев, голоса древесных лягушек, насекомых и сов.

Неумолимая логика подсказала ему, что он оглох, его оглушила ударная волна. Однако помочь себе он был не в силах, и нужно двигаться дальше, так как возвращаться домой он не собирался. В самом низу расщелины, там, где высота стоек достигала трехсот футов, вспомогательная дорога пересекалась с фермерской. Он повернул туда, памятуя о своем желаний забраться в те места, где Монтгомери вряд ли бы стал искать его. Он оказался в соседнем водоразделе, и хотя тот отстоял от дома всего на несколько миль, пройдя сквозь перевал, Макс попал уже в соседний район.

В течение ближайших двух часов он продолжал свой спуск. И несмотря на то, что дорога представляла собой лишь колею для повозок, идти по ней было намного легче, чем по вспомогательной дороге. Где-то внизу, где холмы переходят в долину, заселенную «иностранцами», он должен найти грузовую магистраль, идущую параллельно кольцевой дороге. Это и было целью его путешествия. Правда, он не знал, что будет делать там.

Луна была уже за его спиной, и на душе стало легко. Внезапно впереди него на дорогу выскочил кролик, сел, и, посмотрев на мальчика, пустился наутек. Макс пожалел, что не захватил с собой ружье для охоты на белок. Конечно, оно уже совсем износилось, да и в последнее время все труднее было доставать к нему патроны — но кролик, приготовленный в горшке, был бы сейчас очень кстати! До него дошло, что он не только устал, но и ужасно проголодался.

Вскоре ощущение голода перебил странный звон в ушах, от которого возникали ему неприятные ощущения. Макс помотал головой и постучал по ушам — это ничего не дало. Однако где-то через полмили он обнаружил, что слышит собственные шаги. Он остановился и хлопнул в ладоши. Несмотря на странный звон в ушах, хлопок он услышал и с легким сердцем пошел дальше.

Вот он вышел на уступ, с которого открывался широкий вид на долину. В лунном свете была хорошо видна грузовая магистраль, идущая на юго-запад. Макс поспешил к ней.

Он уже подошел к ней и слышал грохот несущихся грузовиков, когда заметил впереди себя свет. Осторожно приблизившись, он понял, что это не машина и не ферма. Это был небольшой костер, видимый с холма, но закрытый от магистрали известняковым выступом. Рядом с костром сидел на корточках мужчина и помешивал содержимое жестяной банки, стоящей на огне.

Макс подполз ближе к укрытию бродяги. До него донесся аромат жаркого, рот наполнился слюной. Раздираемый чувством голода и чувством врожденной неприязни жителя холмов к «иностранцам» он тихо лежал и смотрел. Наконец, мужчина снял банку с огня и позвал:

— Эй, хватит прятаться! Выходи!

Макс был слишком ошеломлен, чтобы ответить.

— Иди к свету, — прибавил мужчина. — Я не понесу это к тебе.

Макс поднялся и подошел к костру. Мужчина окинул его, взглядом.

— Привет, бери себе кресло.

— Привет, — Макс сел с другой стороны костра. Бродяга был одет не так хорошо, как Макс, и ему не мешало бы побриться. И все же он носил свои лохмотья с какой-то грациозностью.

Мужчина еще раз помешал варево, затем зачерпнул ложкой, подул на нее и осторожно попробовал.

— Неплохо, — объявил он. — Подыщи себе тарелку.

Он встал на ноги, и из кучи небольших банок отобрал себе одну. Поколебавшись, Макс последовал его примеру и остановил свой выбор на той, в которой когда-то был кофе. Хозяин положил ему щедрую порцию жаркого и протянул ложку. Макс недоверчиво посмотрел на нее.

— Если не доверяешь ее хозяину, — резонно заметил мужчина, — подержи ее над огнем и оботри. Что касается меня, то я не беспокоюсь. Если меня укусит жук, он сдохнет в страшных мучениях.

Макс послушался совета, подержал ложку в огне костра, пока ручка не нагрелась, и вытер ее о рубашку.

На вкус жаркое было вполне сносным, а голод делал его просто великолепным. В густой подливке плавали овощи и мясо неизвестного животного. Однако Макса не волновало происхождение компонентов, достаточно было того, что еда ему нравилась.

Спустя некоторое время хозяин спросил его:

— Добавки?

— Да, конечно, благодарю.

Вторая банка полностью насытила его, по телу теплой волной разлилась истома. Он лениво развалился на земле, наслаждаясь собственной усталостью.

— Теперь лучше? — спросил мужчина.

— Ага, спасибо.

— Ты можешь звать меня Сэмом.

— О, меня зовут Макс.

— Рад познакомиться, Макс.

Прежде чем задать так волнующий его вопрос, Макс немного подождал.

— Сэм, как ты узнал, что я здесь? Ты слышал меня?

Сэм усмехнулся.

— Нет, но я видел твой силуэт на фоне неба. Никогда не делай больше так сынок, иначе это может сослужить тебе плохую службу.

Повернувшись Макс посмотрел туда, где недавно прятался в темноте… Ну, конечно, Сэм был прав.

— Издалека идешь? — спросил Сэм.

— Да, прилично.

— И далеко?

— Надеюсь, что далеко.

Подождав немного, Сэм добавил:

— Думаешь, что твои родные потеряли твой след?

— Откуда ты узнал?

— Что ты сбежал из дома? Но ты ведь сбежал?

— Да, надеюсь.

— У тебя был забитый вид, когда ты пришел сюда. Но, может быть, еще не поздно вернуться, пока мосты не сожжены? Подумай об этом, сынок. В дороге придется нелегко, я — то уж знаю.

— Вернуться? Нет, никогда!

— Настолько плохо?

Макс уставился на костер. Ему во что бы то ни стало нужно было выговориться, пусть даже перед «иностранцем», а с этим странным незнакомцем разговаривать было довольно легко.

— Видишь ли, Сэм, у тебя когда-нибудь была мачеха?

— Не помню такого. Спокойной ночи мне желали в Центре развития брошенных детей в Джерси.

Макс выложил все как на духу, время от времени отвечая на немногочисленные вопросы Сэма.

— Вот я слинял оттуда, — заключил он. — Ничего больше не оставалось. Как ты считаешь?

Сэм поджал губы.

— Думаю, да. Твой отчим похож на мышь, превращающуюся в крысу. Правильно сделал, что сбежал от него.

— Как ты думаешь, они попытаются вернуть меня?

Сэм подбросил в огонь несколько поленьев.

— Да, наверное.

— Но почему? Я им совсем не нужен. Они меня не любят, да и Моу я безразличен. Может она немного и повоет, но и пальцем не пошевельнет.

— Но ведь есть ферма.

— Ферма? С тех пор, как не стало отца, она меня ни капли не волнует. Честно говоря, толку от нее немного. Гнешь спину, чтобы собрать урожай. Если бы не закон о производстве продуктов, запрещающий фермерам бросать земли, отец бы бросил фермерство давным-давно. Лишь только эти правительственные закупки дали возможность избавиться от нее.

— Именно это я и имел в виду. Этот парень заставил твою мамашу продать ферму. Я плохо знаю законы, но похоже, что деньги должны принадлежать тебе.

— Что? Деньги мне до лампочки. Я хочу лишь убраться подальше отсюда.

— Не говори так о деньгах, иначе высшие силы покарают тебя за богохульство. Впрочем, это не имеет значения, потому что, как мне кажется, Монтгомери ужасно хочет повидаться с тобой.

— Почему?

— Твой отец оставил завещание?

— Нет, кроме фермы у него ничего не было.

— Я не знаю всех тонкостей законов вашего штата, но несомненно одно — по крайней мере, половина фермы принадлежит тебе. Возможно, что вторая половина после смерти матери также перейдет к тебе. В любом случае, без твоей подписи сделка недействительна. Завтра утром, когда откроется нотариальная контора, скупщики обнаружат это. А затем, задравши хвост, они бросятся искать тебя и ее… Ну, а через десять минут Монтгомери начнет разыскивать тебя, если уже не начал.

— Меня?! Но если найдут, могут они заставить меня вернуться домой?

— А ты не давай найти себя. Ты неплохо взял старт.

Макс поднял рюкзак.

— Думаю, мне лучше отправиться в путь. Большое тебе спасибо, Сэм. Может я могу тебе чем-нибудь помочь?

— Садись!

— Послушай, мне пора смываться.

— Сынок, ты устал, благоразумие покинуло тебя. Как далеко ты сможешь уйти в таком состоянии? Завтра утром мы спустимся к магистрали и примерно через милю у ресторана водителей поймаем попутку. За десять мину г. ты проедешь столько, сколько пройдешь за всю ночь.

Макс был вынужден согласиться с Сэмом, который явно знал больше, чем он сам.

— У тебя есть одеяло? — спросил Сэм.

— Нет, только рубашка… и несколько книг.

— Книг? Когда доводится, я сам немного читаю. Можно взглянуть?

Неохотно Макс вытащил книги из рюкзака. Поднеся книги к огню, Сэм рассмотрел их.

— Ух ты, буду я трехглазым марсианином! Сынок, знаешь что это такое?

— Конечно.

— Но ты не имеешь на них никаких прав. Ведь ты же не член Союза астрогаторов.

— Нет, но им был мой дядя. Он был участником первой экспедиции к Бета Гидры, — гордо добавил он.

— Без дураков?!

— Это правда.

— Но ты же сам никогда не был в космосе? Конечно, нет.

— Но я буду! — Макс раскрыл свои тайные мысли, он давно уже собирался пойти по стопам дяди и отправиться к звездам. Сэм внимательно выслушал его. Когда Макс остановился, он спросил его:

— Так ты хочешь стать астрогатором?

— Несомненно.

Сэм почесал нос.

— Послушай, сынок, не хочу разочаровывать тебя, но я знаю как устроен мир. Стать астрогатором почти также трудно, как стать членом Союза водопроводчиков. С каждым днем суп становится все жиже. Союз не примет тебя, я уверен, с распростертыми объятиями только потому, что ты собираешься стать его учеником. Членство в Союзе передается по наследству, так же как и в других высокооплачиваемых союзах.

— Но его членом был мой дядя.

— Дядя, а не отец.

— Да, но член Союза, не имеющий сыновей, может передать право членства кому угодно. Дядя Чет объяснил это мне. Он обещал выставить мою кандидатуру.

— И выставил?

Макс молчал. Когда умер дядя, он был еще слишком мал, чтобы выяснить это. Когда же умер отец, ему и вовсе стало не до этого. Он и не пытался наводить справки, предпочитая втайне лелеять свою мечту, а не испытывать ее в реальности.

— Не знаю, — наконец произнес он. — Я пойду в центральное отделение Союза в Эртпорте и попробую все выяснить.

— Гм, желаю удачи, сынок, — Сэм грустно, как показалось Максу, посмотрел на костер. — Я пойду спать и тебе советую. Если будет холодно, под скалой найдешь мешковину и другой хлам.

Через темный проход Макс пролез в пещеру и наощупь соорудил себе некое подобие постели. Спать он не собирался, но заснул раньше, чем Сем успел погасить костер.

Его разбудил проникнувший в пещеру солнечный свет. Макс выполз наружу и потянулся, разминая затекшие конечности. По положению солнца он понял, что было около семи часов утра. Сэма не было видно. Он оглянулся и негромко позвал его, полагая что Сэм спустился к ручью набрать воды и помыться. Вернувшись к укрытию, Макс встряхнул рюкзак, намереваясь поменять носки…

Книги его дяди исчезли. На рубашке лежала записка:

«Дорогой Макс, — говорилось в ней, — в банке осталось немного жаркого. Можешь разогреть его на завтрак. Пока. Сэм.

Р.S. Извини.»

Дальнейшие поиски показали, что исчезло удостоверение личности, ничего другого Сэм не взял. Не прикоснувшись к жаркому, Макс вышел на дорогу, полный горьких мыслей.

Глава 3

Эртпорт

Фермерская дорога проходила под грузовой магистралью. Макс перешел на длинный дальний склон расщелины и направился на юг. И хотя повсюду висели таблички «Проход запрещен», тропа была хорошо утоптана. Дальше магистраль расширялась, переходя в тормозную полосу. В самом конце полосы, примерно за милю, Макс увидел ресторан, о котором упоминал Сэм.

Перепрыгнув через ограждения ресторана, он подошел к стоянке, на которой обосновалось с десяток больших грузовиков на реактивной тяге. Один из грузовиков готовился к старту, его плоское днище отстояло от металлической мостовой на несколько дюймов. Подойдя к нему, Макс заглянул в кабину водителя. Дверь была открыта, в кабине Макс увидел склонившегося над приборной доской мужчину.

— Эй, мистер! — позвал его Макс. Из кабины высунулась голова.

— В чем дело?

— Не подбросите на юг?

— Не могу, сынок.

Дверь захлопнулась. Кабины остальных грузовиков были пусты. Макс собрался было уходить, но в этот момент на тормозной полосе показалась еще одна гигантская машина; затормозив, она медленно подползла к стоянке и осела на землю. Макс хотел поговорить с водителем, но решил дождаться, когда тот поест. Он вернулся к зданию ресторана и заглянул в дверь. Глотая слюни, он наблюдал как голодные водители жадно поглощали пищу. Внезапно за его спиной раздался приятный голос:

— Прошу прощения, но ты заблокировал дверь.

Макс отпрыгнул в сторону.

— О, извините!

— Иди вперед, ты пришел первым.

Говоривший оказался мужчиной, лет на десять старше Макса, с лицом, густо усыпанными веснушками. К фуражке был приколот знак Союза водителей.

— Входи же, — повторил он, — пока тебя не затоптала толпа.

Подумав про себя, что там он может встретить Сэма, Макс решил войти. К тому же он может попросить хозяина накормить его за небольшую отработку. Уговоры веснушчатого довершили дело; он подвел носом в сторону источника неземных запахов, струившихся из-за двери.

Внутри ресторана было полно народу, свободным оставался лишь один столик на двоих. Сев в кресло, мужчина произнес:

— Садись. Не люблю есть в одиночку.

Чувствуя на себе взгляд хозяина, Макс сел рядом. Официантка протянула меню. Водитель же оценивающе оглядел ее. Когда она ушла, он сказал:

— Когда-то в этой забегаловке обслуживание было автоматизированным, но она прогорала. Клиенты предпочитали «Тиволи» в восьмидесяти милях отсюда. Тогда новый владелец выбросил все автоматы, нанял девочек — и дело пошло. Ничто так не поднимает аппетит, как хорошенькая бабенка напротив тебя. Верно?

— Совершенно верно, — Макс не слышал, что ему говорилось. Он редко бывал в ресторанах, единственным местом, куда он заходил, была закусочная в Клайдс-Корнерз. Цены, стоящие в меню, ужаснули его; ему захотелось спрятаться под стол.

Его компаньон бросил на него удивленный взгляд.

— Что-нибудь случилось, приятель?

— Случилось! Нет, ничего.

— Ты на мели?

Горестное выражение на лице Макса говорило само за себя.

— Черт, со мной такое бывало. Успокойся. — Мужчина подозвал официантку. — Подойди сюда, милашка. Мы с приятелем собираемся позавтракать бифштексом, и чтобы на нем сидело жареное яйцо. Я хочу, чтобы оно было слегка прожарено. Иначе я вколочу его в стену, как предупреждение остальным. Понятно?

— Сомневаюсь, что вы сможете вколотить туда даже гвоздь, — парировала девушка и удалилась прочь, покачивая бедрами. Водитель проводил ее взглядом, пока она не скрылась в кухне.

— Понимаешь теперь, о чем я говорил? Куда уж машине до нее.

Бифштекс оказался довольно неплохим, а яйцо прожаренным в самую меру. Водитель предложил Максу называть его «Рыжим», в ответ Макс назвался сам. Намазывая остатки желтка на тост, он решил уже перевести разговор на интересующий его предмет, когда Рыжий наклонился вперед и спросил:

— Макс, ты чем-нибудь занят? Не хочешь подработать?

— Как именно?

— Не возражаешь против небольшой поездки на юго-запад?

— Юго-запад? Я сам собирался двинуть туда.

— Отлично, считай, что договорились. Наш главный требует, чтобы на каждой машине было два водителя, либо отдыхать по восемь часов после восьми часов езды. А я не могу, и без того опаздываю. Мой дубина-напарник надрался, пришлось оставить его проветриться. А через сто тридцать миль — контрольный пункт. Если я им не покажу второго водителя, меня затормозят.

— Тьфу! Рыжий, сожалею, но я не знаю, как управлять.

Рыжий помахал фуражкой.

— Тебе и не нужно знать. Ты будешь подвахтенным. Да я бы и не доверил малышку «Молли Мелон» первому встречному. Буду подбадривать себя стимулирующими таблетками, а высплюсь в Эртпорте.

— Так вы направляетесь в Эртпорт?

— Совершенно верно.

— Вот здорово!

— Отлично, теперь договоримся так. При каждой остановке на контрольном пункте ты забираешься на койку спать. Кроме того, поможешь мне с погрузкой и разгрузкой в Оклахома-Сити. За это я накормлю тебя. По рукам?

— Заметано.

— Тогда пошли. Я хочу отправиться раньше остальных «прыгунов по грязи». Никогда не знаешь, кто из них может оказаться стукачом.

Рыжий положил деньги на стол и, не дожидаясь сдачи, вышел на улицу.

В «Молли Мелон» оказалось сто футов длины, она имела обтекаемые формы, и потому при движении прижималась к земле. Макс заметил это при осмотре приборной панели. Когда они тронулись с места, индикатор с надписью «Дорожный просвет» показывал девять дюймов, однако с увеличением скорости показатель упал до шести.

— Отталкивание от земли обратно пропорционально величине просвета в третьей степени, — объяснил Рыжий. — Чем больше ветер прижимает нас к земле, тем больше дорога выталкивает кверху. Чем больше скорость — тем больше устойчивость.

— Предположим, вы будете ехать так быстро, что давление ветра прижмет днище к самой дороге. Сможете ли вы успеть остановиться, чтобы избежать крушения?

— Раскинь мозгами. Чем больше мы прижимаемся, тем сильнее нас выталкивает. Я же сказал обратная зависимость.

— О, — Макс вытащил логарифмическую линейку. — Если свой вес она держит при просвете в девять дюймов, тогда при трех дюймах отталкивание превысит ее вес в двадцать семь раз, при просвете в один дюйм — в семьсот двадцать девять раз, а при четверти дюйма…

— Даже не думай об этом. При максимальной скорости я могу посадить ее лишь до пяти дюймов.

— Но что заставляет ее двигаться?

— Не спрашивай меня теорию, я просто нажимаю кнопки. — Выбросив сигарету, Рыжий откинулся на сиденье, держа руку на рычаге управления. — Лучше полезай на койку, сынок, через сорок миль — контроль.

Койка располагалась за сиденьем водителя, перпендикулярно к оси машины. Забравшись туда Макс завернулся в одеяло. Рыжий протянул ему фуражку.

— Натяни ее до самых глаз. Пусть видят значок.

Макс последовал совету. Вскоре он услышал, что свист ветра становится все выше, а затем и совсем прекратился. Грузовик сел на мостовую, дверь открылась. Макс лежал не шевелясь, не видя ничего из того, что происходило рядом с ним. Незнакомый голос произнес:

— Давно за рулем?

— С тех пор как позавтракал у Тони.

— Да? А почему глаза красные?

— Тяжелая жизнь. Хочешь посмотреть язык?

Проигнорировав вопрос, инспектор спросил:

— Почему напарник не расписался о сдаче вахты?

— Что ты говоришь? Может, разбудить этого олуха?

— Гм, не стоит. Распишись сам и предупреди его, чтоб в следующий раз был внимательнее.

— Договорились.

«Молли Мелон» тронулась с места и набрала скорость. Макс сполз вниз.

— Думал, что мы засыпались, когда он спросил про мою подпись.

— Все рассчитано, — усмехнулся Рыжий. — Нужно дать им повод потявкать, иначе закопают.

Машина нравилась Максу все больше и больше. Огромная скорость так близко от поверхности земли будоражила его; он решил, что если не сможет стать астронавтом, то и такая жизнь неплоха — узнав, как высок вступительный взнос в союз, он начал бы экономить.

Невдалеке от Оклахома-Сити они проскочили под кольцевой дорогой, как раз когда по ней шел поезд (по подсчетам Макса — «Бритва»).

— Когда-то и я водил эти штуки, — взглянув наверх, заметил Рыжий.

— Правда?!

— Ага, но от них мне было не по себе. Ненавидел каждый раз, когда они прыгали в пустоту, а я терял вес. Потом я понял, что поезд себе на уме и только и ждет, чтобы свернуть в сторону при входе в очередное кольцо. Это было не по мне. Тогда я нашел водителя, который искал для себя лучшей доли, и заплатил обоим Союзам, чтобы они позволили нам обменяться. И никогда не пожалел об этом. Двухсот миль в час, когда летишь над самой землей, вполне достаточно.

— А как насчет космических кораблей?

— Это другое дело. Там кругом простор.

Библиотечная книга прожигала дыру в рюкзаке Макса. В Оклахома-Сити он нашел почтовый ящик и, повинуясь внезапному порыву, опустил туда книгу. После этого им овладело чувство тревоги, что этим самым он дает ключ в руки Монтгомери. Но так или иначе книгу нужно было вернуть. С точки зрения закона его не волновало ни бродяжничество, ни нарушение границ запретной зоны, ни то, что он выдавал себя за дипломированного водителя. Однако присвоение книги было грехом.

Когда они прибыли на место, Макс спал у себя на койке. Рыжий потряс его.

— Конечная станция, сынок.

Макс, зевая, вылез из-под одеяла.

— Где это мы?

— Эртпорт. Разомни ноги и разгрузи малышку.

К тому времени, когда они разгрузили «Молли», солнце вот уже два часа как взошло. Рыжий в последний раз угостил Макса завтраком. Он поел первым, заплатил и положил под тарелку Макса банкноту.

— Спасибо, сынок. Это тебе на счастье. Пока.

Макс не успел и рта раскрыть, как Рыжий уже ушел. Он так и не узнал ни его настоящего имени, ни даже регистрационного номера.

Эртпорт был самым большим поселением, какое когда-либо видел Макс. Здесь все поражало его — спешащая толпа, в которой никому ни до кого не было дела, огромные здания, движущиеся тротуары, шум, палящее солнце, даже то, что до самого горизонта не было видно ничего, хотя бы отдаленно на поминающего холм.

Здесь он впервые увидел инопланетянина, восьмифутового уроженца Эпсилон Близнецов V; тот выходил из магазина, зажав под левой рукой пакет с покупками. Весь его вид напоминал Максу фермера, производящего свои еженедельные покупки в Клайдс-Корнерз. Макс уставился на инопланетянина во все глаза. Он знал это существо по фотографиям и стереовизионным шоу, но видеть воочию — это совсем другое дело. Глаза существа, облепившие его голову подобно гроздям желтого винограда, придавали ему странный вид. Едва не вывернув голову, Макс проводил его взглядом.

Существо подошло к полисмену и, приподняв головной убор, сказало:

— Погостите, сэр, пойдите к клубу «Пустынные пальмы»?

Откуда исходил голос существа, Макс определить не мог. Наконец до него дошло, что он единственный так беззастенчиво пялит глаза; оглядываясь через плечо, он медленно двинулся дальше. В результате он тут же налетел на прохожего.

— О, простите, — вспыхнул Макс. Незнакомец смерил его взглядом.

— Успокойся, братишка. Ты попал в большой город.

После этого случая Макс стал более осторожным. Он намеревался сразу же отправиться на поиски Зала Союза астрогаторов, надеясь, что даже без книг и удостоверения личности он сможет узнать, позаботился ли дядя Чет о его будущем. Но вокруг было столько интересного, что он не стал торопиться. Он оказался у здания «Империал-Хаус» — отеля, гарантирующего в своих номерах любую комбинацию давления, температуры, освещения, атмосферы, псевдогравитации и пищевой рацион для любой известной расы разумных существ. Макс принялся прохаживаться рядом со входом в надежде увидеть гостей отеля; однако единственного гостя, которого он встретил, выкатили в герметично закрытом непрозрачном баке.

Заметив, что полицейский у дверей пристально наблюдает за ним, Макс собрался было уже потихоньку смыться, но затем решил спросить у блюстителя порядка дорогу, полагая, что то, что дозволено обитателю Близнецов, не заказано и человеку.

— Простите, сэр, — незаметно для себя Макс почти в точности повторил слова инопланетянина, — как мне пройти к Залу Союза астрогаторов?

Офицер оглядел его с ног до головы.

— В начале Авеню Планет, перед самым входом в порт.

— А как мне?..

— Впервые в городе?

— Да, сэр.

— Ты где остановился?

— Остановился? Пока нигде, я только что приехал.

— Что тебе нужно в Зале астрогаторов?

— Это по поводу моего дяди, — горестно ответил Макс.

— Твоего дяди?

— Он… он астрогатор, — Макс украдкой скрестил пальцы.

— Вставай на этот бегунок, на первом перекрестке перейдешь на западное направление. Большое здание с солнечной эмблемой над дверями — его нельзя не заметить. Но держись подальше от запретных зон.

Не дожидаясь дальнейших разъяснений по поводу запретных зон, Макс быстро прыгнул на движущий тротуар. Найти Зал Союза действительно оказалось довольно легко: западный бегунок нырнул под землю, а когда вновь выбрался на поверхность, Макс оказался прямо перед Залом.

Но не Зал привлек его внимание. На западе, где кончалась улица, располагалось летное поле с длинными рядом космических кораблей. Здесь были небольшие и быстрые военные катера, тупорылые лунные челноки, крылатые суда, обслуживающие спутниковые станции, автоматические грузовики, неуклюжие и мощные.

Прямо напротив ворот, не более чем в полумиле от него, стоял огромный корабль, Макс тут же узнал его — это был «Асгард». Он знал историю корабля, ведь на нем служил дядя Чет. Сто лет назад он был собран в открытом космосе, ракетный корабль класса «космос—космос». Тогда его назвали «Принц Уэльский». Шли годы, с него сняли дюзы и смонтировали преобразователь материи; в это время он стал «Эйнштейном». Прошло еще много лет; почти двадцать лет он крутился вокруг Луны, безжизненный старомодный корабль. Теперь на месте преобразователя пространства стояли импеллеры «Хорст-Конрад», работающие на космической материи. Именно благодаря им корабль смог вернуться на родную планету. В память о его втором рождении корабль переименовали в «Асгард» — небесный дом богов.

Макс прижался носом к воротам, стараясь разглядеть все подробности, но чей-то голос позвал его.

— Двигай отсюда, парень! Не видишь, что здесь написано?

Макс посмотрел наверх. Над его головой висел транспарант: «Запретная зона». Макс неохотно отошел от ворот и побрел к Залу Союза астрогаторов.

Глава 4

Союз астрогаторов

Зал Союза показался Максу роскошным, храмоподобным и пугающим. При его приближении огромные двери бесшумно спрятались в стены. Мозаичный пол заглушил звук его шагов. Он оказался в длинном высоком зале; внезапно решительный голос остановил его.

— Чем могу быть полезна?

Макс обернулся. На него строго смотрела красивая молодая леди. Макс подошел к ее столику.

— Может быть, вы подскажете мне, мэм, к кому мне обратиться. Я не представляю…

— Момент. Как ваше имя? — спустя несколько минут она выудила из него все основные факты его биографии.

— Насколько я вижу, вы у нас не работаете и повода обращаться в Союз у вас тоже нет.

— Но я же сказал вам…

— В связи с этим я обращаюсь в юридический отдел. — Она нажала на кнопку и из крышки стола поднялся экран. — Мистер Хансен, вы можете уделить мне пару минут?

— Да, Грейс?

— Здесь находится молодой человек, претендующий на вступление в Союз. Вы не поговорите с ним?

— Послушайте, Грейс, — ответил голос, — бы знаете правила. Запишите адрес, отпустите его, а бумаги отправьте на рассмотрение.

Нахмурившись, она нажала еще одну кнопку. Хотя Макс видел, что она продолжала разговор, до него не доносилось ни звука. Кивнув, она отправила экран обратно в стол. Нажав следующую кнопку, она позвала:

— Скитер!

Из двери за ее спиной выскочил мальчишка-рассыльный и бросился к ней, скользнув по Максу равнодушным взглядом.

— Скитер, — продолжала она, — отведи посетителя к мистеру Хансену.

Рассыльный презрительно фыркнул:

— Его?

— Да, застегни воротник и выплюни резинку изо рта.

Выслушав рассказ Макса, мистер Хансен проводил его к начальнику юридического отдела, которому Макс уже в третий раз выложил свою историю. Побарабанив пальцами по столу, чиновник с кем-то поговорил по переговорному устройству, так же понизив громкость.

Затем он обратился к Максу.

— Тебе повезло, сынок. Почтеннейший Верховный Секретарь уделит тебе несколько минут своего времени. Когда войдешь к нему, не садись, помни о том, что говорить тебе следует только тогда, когда тебе скажут об этом, и быстро выметайся оттуда, когда он даст понять, что аудиенция закончена.

Кабинет Верховного Секретаря превратил роскошь, до этого поразившую Макса, в убогую простоту. Один только ковер можно было спокойно обменять на ферму, на которой вырос Макс. В кабинете не было ни коммутационного устройства, ни шкафов, ни стола. Верховный Секретарь сидел откинувшись в огромном кресле, а слуга массировал ему череп.

При появлении Макса Секретарь поднял голову и произнес:

— Входи сынок, садись. Как тебя зовут?

— Максимилиан Джонс, сэр. — Они оглядели друг друга.

Перед Секретарем сидел долговязый юнец, которому бы не мешало подстричься и сменить одежду; Макс же увидел толстого, маленького коротышку в измятой форме. Его голова казалась слишком большой для его тела. Макс так и не смог решить для себя, были глаза Секретаря добрыми или холодными.

— И ты племянник Честера Артура Джонса?

— Да, сэр.

— Я хорошо знал брата Джонса. Прекрасный математик. Насколько я понимаю, ты имел несчастье потерять свое удостоверение личности. Карл!

Секретарь ни на полтона не повысил голос, но молодой человек возник перед ним, подобно джину из бутылки.

— Да, сэр?

— Возьми отпечатки пальцев у этого молодого человека и свяжись с Управлением идентификации, но не со здешним, а с главным отделением в Нью-Вашингтоне, передай мои приветствия начальнику Управления и попроси его провести срочную идентификацию, не снимая вызова.

Отпечатки были сняты мгновенно, человек, называемый Карлом, вышел. Верховный секретарь продолжал:

— И какова же цель твоего появления здесь?

Макс робко объяснил, что, по словам его дяди, тот собирался заявить Макса в ученичество в Союз. Секретарь кивнул.

— Я понимаю. Но я вынужден с сожалением сказать тебе, юный друг, что брат Джонс не сделал заявления.

Макс с трудом воспринял это простое заявление. Так велика была его собственная гордость, связанная с гордостью за профессию его дяди, так много было надежд, что дядя назовет его своим профессиональным наследником, что он не мог сразу принять вынесенный ему вердикт: на самом деле он никто и ничто.

— Вы уверены в этом? Вы внимательно смотрели? — выпалил Макс.

Массажист, казалось, был шокирован, однако Верховный Секретарь спокойно ответил:

— Мы дважды проверили архивы, никаких сомнений.

Верховный сел и жестом отпустил клерка.

— Я сожалею.

— Но он говорил мне, — упорно настаивал Макс. — Он сказал, что сделает заявление.

— И все же не сделал. — В кабинет вошел человек, снимавший отпечатки, и передал Верховному секретарю документ, который тот быстро просмотрел. — Я не сомневаюсь, что он имел тебя в виду. Заявительство в наше братство означает особую ответственность; обычно не в наших правилах, что бездетный брат, останавливает свой выбор на возможной кандидатуре задолго до того, как он решит, подходит она ему или нет. По каким-то причинам дядя не назвал тебя.

Макс был возмущен оскорбительным предположением, что его любимый дядя мог признать его не заслуживающим доверия. Это не могло быть правдой — ведь еще за день до смерти он сказал… Оборвав ход мыслей, Макс произнес:

— Сэр, думаю, я знаю, что произошло.

— Ну?

— Дядя Честер умер внезапно. Он собирался назвать меня, но не успел. Я уверен в этом.

— Возможно. Известны случаи, когда ребята не успевали уладить собственные дела, прежде чем выйти на последнюю орбиту. Но я вынужден признать, что он знал, что делал.

— Но…

— Это все, молодой человек. Нет, не уходи. Я думал о тебе сегодня, — заметив удивление Макса, секретарь улыбнулся и продолжил.

— Видишь ли, ты уже второй «Максимилиан Джонс», приходящий к нам с этой историей.

— Да ну?

— Вот именно, — глава Союза достал из кармана в кресле несколько книг и идентификационную карточку и протянул их изумленному Максу.

— Книги дяди Чета!

— Да. Вчера сюда пришел один молодой человек, постарше тебя, с собой он принес твое удостоверение личности и эти книги. Его амбиции были несколько меньше: он хотел занять должность, стоящую намного ниже астрогатора.

— И что же произошло?

— Как только мы попытались взять у него отпечатки пальцев, он внезапно исчез. Я не видел его, но когда сегодня объявился ты, я начал гадать, как длинна еще будет процессия «Максимилианов Джонсов». Впредь храни свое удостоверение лучше — полагаю, мы спасли тебя от штрафа.

Макс положил карточку во внутренний карман.

— Благодарю вас, сэр! — он начал складывать книги в рюкзак. Однако Верховный Секретарь остановил его.

— Нет, нет! Книги, пожалуйста, верни!

— Но мне их дал дядя Чет!

— Сожалею, но он дал их тебе на время, да и этого не должен был делать. Инструментарий нашей профессии никому не принадлежит индивидуально, его дают братьям на время. Увольняясь, твой дядя должен был вернуть книги, однако некоторые братья, испытывая к ним сентиментальную привязанность, оставляют книги у себя. Дай их мне, пожалуйста.

Макс еще все медлил.

— Давай же, — настойчиво повторил глава Союза. — Наши профессиональные секреты не должны свободно передаваться из рук в руки. Даже парикмахеры не допускают этого. На нас лежит высокая ответственность перед обществом. Только член Союза, обученный, испытанный, принявший присягу и принятый в наш Союз, может хранить у себя эти руководства.

Ответ Макса был еле слышан.

— Я не вижу в этом вреда. Я не собираюсь пользоваться ими.

— Наверное, ты не веришь в анархию? Все наше общество основано на том, что секретами владеют лишь те, кто этого заслуживает. Но не грусти. При получении таких книг каждый брат вносит казначею залог. По моему убеждению, поскольку ты являешься ближайшим родственником брата Джонса, за возвращенные книги мы можем вернуть тебе залог. Карл!

В кабинете вновь появился молодой человек.

— Приготовь, пожалуйста, деньги.

Деньги у Карла оказались при себе; казалось, он посвятил свою жизнь угадыванию желаний Верховного секретаря. Макс поймал себя на мысли о том, что берет себе огромную кучу денег, сколько он за всю свою жизнь ни разу не видел; прежде чем он успел подумать об этом, книги у него забрали.

Казалось, что пришло время убираться, но ему вновь указали на кресло.

— Лично я очень сожалею, что вынужден огорчить тебя, но я всего лишь слуга своих братьев, у меня нет выбора. Однако… — Верховный Секретарь сложил кончики пальцев. — Наше братство заботится о своих. Как раз для таких случаев в нашем распоряжении находятся особые фонды. Как бы ты посмотрел на то, чтобы отправиться в учение?

— Для Союза?!

— Нет, нет! Мы не раздаем братство подобно милостыни. Ты можешь обучиться на торговца, кузнеца, портного или повара — что пожелаешь. Любому занятию, не передающемуся по наследству. Братство будет твоим спонсором, оплатит обучение и вступительный взнос в случае принятия тебя членом того Союза,

Макс знал, что это предложение следует принять с благодарностью. Ему предложили свободу выбора, которую большинство людей никогда не получит. Но упрямство, заставившее его отказаться от оставленного Сэмом жаркого, и сейчас вынудило его отказаться от столь великодушного решения.

— Премного благодарен, — почти грубо ответил он, — но думаю, что не смогу принять этого.

Верховный Секретарь помрачнел.

— Даже так? Что ж, тебе жить, — он щелкнул пальцами, в появившийся мальчик-рассыльный быстро вывел Макса из здания.

Он стоял на ступеньках здания Союза и удрученно думал о том, что ему делать дальше. Даже космические корабли не привлекали его внимания, он не мог смотреть на них без того, чтобы не разрыдаться. Вместо этого он обратил свой взор к востоку.

Недалеко от него над мусоросборником склонилась чья-то изящная фигура. Едва глаза Макса остановились на ней, мужчина выпрямился и, бросив сигарету на мостовую, направился к нему.

— Сэм! — несомненно это был ограбивший его бродяга, хорошо одетый и чисто выбритый, но несомненно тот самый. Макс поспешил к нему.

— Привет Макс, — Сэм приветствовал его смущенной улыбкой. — Как ты добрался сюда?

— Я должен арестовать тебя!

— Ну, ну, умерь свой пыл. Ты возбуждаешь подозрение.

Макс перевел дыхание и заговорил тише.

— Ты украл мои книги.

— Твои книги? Они не были твоими, я вернул их владельцам!

— Но ты…

За спиной Макса раздался твердый уверенный голос:

— Этот человек пристает к вам, сэр?

Обернувшись, Макс увидел стоящего за ним полицейского. Он начал было говорить, но тут же осекся, поняв, что вопрос был адресован Сэму.

Сэм по-отечески, но сильно, сжал руку Макса.

— Вовсе нет, офицер, благодарю вас.

— Вы уверены? Мне доложили, что этот цыпленок требует присмотра.

— Он мой друг, я ждал его здесь.

— Ваше дело. С этими бродягами куча забот. Кажется, все они направляются в Эртпорт.

— Он вовсе не бродяга, а мой юный друг из деревни, боюсь он немного растерялся. Я отвечаю за него.

— Очень хорошо, сэр.

Макс позволил увести себя в сторону.

Отойдя на значительное расстояние, Сэм произнес:

— Чуть не вляпались. Этот любопытный клоун упрятал бы нас в каталажку. Ты делал все правильно, сынок. Когда нужно, держи язык за зубами.

Они свернули на маленькую улочку, только там Сэм отпустил руку Макса. Он остановился и, улыбаясь, окинул его взглядом.

— Ну как, сынок?

— Я должен был рассказать фараону о тебе!

— И что же не рассказал?

Максом овладели противоречивые чувства. Он, несомненно, был зол на Сэма, но его первой реакцией на появление Сэма была радость увидеть знакомое лицо, гнев пришел к нему мгновением позже. Сэм смотрел на него с неприкрытым цинизмом.

— Ну как, сынок? — повторил он. — Если хочешь сдать меня, давай вернемся и покончим с этим. Я не убегу.

Макс раздраженно обернулся.

— Забудем об этом.

— Спасибо, я сожалею о случившемся, сынок.

— Тогда зачем ты это сделал?

Лицо Сэма внезапно стало грустным и задумчивым, но тут же снова приобрело прежнее выражение.

— Мной двигала одна идея — у каждого есть свой предел. Когда-нибудь я расскажу тебе. Как насчет закусить и поболтать? Неподалеку отсюда есть кабачок, где мы можем спокойно поговорить без шпика за спиной.

— Я не знаю…

— Пошли. Еда там так себе, но все же лучше, чем наше жаркое.

Макс вовсе не собирался «сдавать» Сэма, но есть он с ним тоже не хотел; однако, упоминание о жарком решило все дело.

— Что ж, пошли…

Они направились по маленькой улочке, какую можно встретить сплошь и рядом в любом портовом городе; едва они свернули с помпезной авеню Планет, как тут же стало намного оживленнее, более шумно и даже как-то теплее, несмотря на суровую атмосферу «убери лапы с моего кошелька». Магазины готовой одежды, маленькие грязные рестораны, дешевые отели, бары, увеселительные заведения, уличные торговцы, небольшие театры с яркими афишами, неизменная миссия Армии Спасения — все придавало улице очарование, которого так не хватало ее шикарным собратьям. Марсиане в солнечных очках и респираторах, гуманоиды с Бета Змеи III, скелетоподобные существа Бог-знает-откуда толкались здесь вместе с людьми, смешавшись в странное сообщество.

Сэм остановился у магазина со стародавним символом из трех золотых шаров.

— Подожди здесь, я сейчас.

Макс ждал и рассматривал толпу. Вскоре появился Сэм, но уже без пальто:

— Теперь мы поедим.

— Сэм, ты заложил свое пальто?

— И как ты догадался?

— Но… Послушай я не думал, что ты на мели, ты выглядел так шикарно. Верни его, я… я заплачу сам.

— Это мило с твоей стороны, сынок, но забудь об этом. При такой погоде пальто мне не нужно. Я приоделся только для того, чтобы произвести хорошее впечатление на… в интересах моего дела.

— Но как ты… — выпалил Макс и тут же замолчал. Сэм усмехнулся.

— Как я украл эти тряпки? Нет, я встретил одного гражданина, который верил в теорию вероятности, и вовлек его в дружескую игру. Никогда не ставь на теорию вероятности, сынок, мастерство намного надежнее. Вот мы и пришли.

Дверь заведения вела в бар, за которым находился ресторан. Сэм провел его через бар, через кухню, по коридору мимо игральных комнат и вошел в небольшую столовую, где они заняли угловой столик. Тут же к ним приковылял огромный самоанец, припадающий на одну ногу.

— Привет, Перси, — Сэм повернулся к Максу. — Для начала выпьем?

— Я не буду.

— Кремень. Ирландское для меня, Перси, а затем мы оба съедим все, что ты нам принесешь.

Самоанец молча ждал. Пожав плечами, Сэм положил деньги на стол, откуда они моментально исчезли.

— Но собирался платить я, — напомнил Макс.

— Ты можешь заплатить за обед. Хозяин здесь Перси, он сказочно богат, но не верит на слово таким как я. Теперь расскажи мне о себе, сынок. Как ты оказался здесь? Как попал к астрогаторам? Они встретили тебя с распростертыми объятиями?

— Вовсе нет, — Макс не собирался утаивать от Сэма все происшедшее с ним.

В конце рассказа Сэм кивнул.

— Чего я и ожидал. Какие планы?

— Никаких. Я не знаю, что теперь делать, Сэм?

— Гм… беда не приходит одна. Ты ешь, а я выпью. — Чуть позже он добавил: — Макс, что ты хочешь делать?

— Ну… Я хочу быть астрогатором.

— Исключено.

— Я знаю.

— Скажи, ты хотел быть астрогатором и никем больше, или ты просто хотел выбраться в космос?

— Я никогда не думал об этом в таком свете.

— Ну так подумай.

Макс подумал.

— Я хочу в космос. Если я не могу быть астрогатором, то я выберусь туда как-нибудь иначе. Только пока не знаю как. Союз астрогаторов был моей единственной надеждой.

— Есть и другие пути.

— Ты имеешь в виду эмиграцию?

Сэм покачал головой.

— Добраться до одной из желаемых колоний будет стоить намного больше, чем ты сможешь накопить, к тому же те, на которые тебе разрешат выезд, я не пожелал бы и злейшему врагу.

— Тогда что еще?

Сэм замялся.

— Есть и другие возможности уладить дело, сынок, если ты будешь делать что я скажу. Ты часто виделся со своим дядей?

— Ну конечно.

— И он говорил с тобой о космосе?

— А как же. Только о нем мы и говорили.

— Гм, ты хорошо знаешь жаргон?

Глава 5

«Твои деньги — мои идеи»

— Жаргон? — изумился Макс. — Полагаю, что не хуже других.

— Где находится «беспокойная нора»?

— Это отсек управления.

— Если обманщику нужен труп, где он его найдет?

Макс рассмеялся.

— Это жаргон стереовизионных сериалов, на корабле никто так не говорит. Повар — это повар, а если ему нужен кусок мяса, он идет за ним к холодильнику.

— Как ты отличишь «зверя» от животного?

— «Зверь» — это пассажир, а животное — так и есть животное.

— Предположим, ты летишь на корабле к Марсу, тебе объявили, что силовая установка вышла из строя, и корабль но спиральной орбите падает на Солнце. Что бы ты подумал об этом?

— Я бы подумал, что кто-то пытается напугать меня. Во-первых, ты был бы не «на» корабле, а «в» корабле. Во-вторых, спираль — не единственная возможная орбита. И в-третьих, если бы корабль летел на Марс с Земли, он никогда бы не упал на Солнце, их орбиты были бы несовместимы.

— Предположим, твой корабль прибыл в незнакомый порт и ты хочешь пойти осмотреть его. Как бы ты обратился к капитану за разрешением?

— Я бы не пошел к нему.

— Просто выпрыгнул бы из корабля?

— Дай мне закончить. Если бы я захотел выйти из корабля, я обратился бы к первому офицеру, капитан не занимается подобными мелочами. Если бы корабль был достаточно велик, то сначала я пошел бы к начальнику моей службы. Сэм, ведь ты уже бывал в космосе?

— С чего ты взял, малыш?

— Из какого ты Союза?

— Брось, Макс. Не спрашивай меня, и я не продам тебе кота в мешке. Может быть, я как и ты, почерпнул свои знания из разговоров.

— Я не верю, — честно признался Макс, при этом по лицу Сэма было видно что ему больно. — К чему все это? Ты задаешь мне идиотские вопросы, а ведь я знаю о космосе не так уж мало. Я читал о нем всю жизнь, к тому же часами разговаривал с дядей Четом. Так что же?

Взглянув на него, Сэм тихо произнес:

— Макс, в следующий четверг «Асгард» отправляется к звездам. Ты бы хотел попасть на него?

Попасть на легендарный «Асгард», лететь к звездам, стать… Он отбросил вставшую перед ним картину.

— Не говори об этом, Сэм! Ты знаешь, я отдал бы правую руку… Не дразни меня!

— Сколько у тебя денег?

— У меня еще не было времени сосчитать. — Макс принялся было вытаскивать из кармана пачку денег, однако Сэм быстро и ненавязчиво остановил его.

— Тсс! — прошипел он. — Не свети деньгами. Неужели ты хочешь приманить пищу через разрез в глотке? Спрячь их!

Макс удивленно последовал совету. Он удивился еще больше, закончив подсчет. Он знал, что денег ему дали много, но их было намного больше, чем он мог бы представить.

— Сколько там? — настаивал Сэм.

Когда Макс ответил, тот тихо выругался.

— Должно хватить.

— Хватить на что?

— Увидишь. А пока спрячь.

Убрав деньги, Макс сказал:

— Сэм, я даже не догадывался, что эти книга такие дорогие.

— Они недорогие.

— Да ну?

— Все это брехня. Так поступает большинство Союзов. Они хотят создать видимость того, что их секреты бесценны, потому-то они и заставляют вносить солидный залог за такие вот справочники. Если их напечатать обычным путем, цена будет намного ниже.

— Но как объяснил мне Верховный Секретарь, они не должны попасть в чужие руки.

Сэм с отвращением сплюнул.

— Какая разница? Предположим, справочники остались у тебя — но ведь у тебя нет корабля, чтобы воспользоваться ими.

— Но… — Макс усмехнулся. — То, что они забрали у меня книги, ничего не меняет. Я прочел их, поэтому я знаю, что в них.

— Ну, конечно. Может быть, ты даже помнишь некоторые методики. Но у тебя нет всех этих колонок цифр, которыми ты мог бы воспользоваться при необходимости. Вот они о чем пекутся.

— Но я могу! Говорю тебе, я прочитал их! — Макс наморщил лоб и начал цитировать. — Страница 272, «Решение дифференциальных уравнений движения с помощью допущения Рикардо».

Он начал диктовать ряд семизначных цифр. Сэм слушал его со все возрастающим удивлением.

— Малыш, ты на самом деле помнишь это? Ты не дурачишь меня?

— Конечно, нет! Ведь я читал их!

— Послушай, ты, наверное, специалист по скоростному чтению?

— Нет, не совсем так. Я действительно читаю довольно быстро, но я все-таки читаю, а не просматриваю. И я никогда не забываю. Никогда не понимал, как люди могут забыть чего-нибудь?

Сэм задумчиво покачал головой.

— Я смог забыть кучу вещей, благодарение богу. — Он задумался на мгновение. — Может, нам забыть о том дельце и попытаться использовать твой талант? Я мог бы обдумать детали.

— Что ты имеешь в виду? Какое еще «то дельце»?

— Гм… нет. Будем действовать по первоначальному плану. Он состоит в том, чтобы смотаться отсюда. А с твоей замечательной памятью наши шансы сильно возрастают. Хотя ты и не плохо знаешь жаргон, я все же беспокоился. Теперь я спокоен.

— Сэм, перестань говорить загадками. Что ты задумал?

— О’кей, малыш, карты на стол. — Он оглянулся и заговорил шепотом. — Мы возьмем деньги, и я аккуратно распоряжусь ими. Когда «Асгард» стартует, мы будем членами его экипажа.

— В качестве учеников? Но у нас нет времени, чтобы пройти наземное обучение. И кроме того, ты слишком стар для ученика.

— Пошевели мозгами! Нам не хватит денег, чтобы оплатить учение хотя бы одного из нас в любом космическом Союзе, не говоря уже о том, что «Асгард» не берет на борт учеников. Мы будем опытными путешественниками одного из Союзов, что подтвердят документы.

Когда до Макса дошло, он был потрясен.

— Но тебя за это посадят в тюрьму!

— Я, по крайней мере, надеюсь, что нет.

— Вся эта планета — одна большая тюрьма, к тому же слишком многолюдная. Какие у тебя здесь шансы? Если ты родился не богатым и не наследником одного из Союзов, чего ты добьешься? Подпишешь договор с трудовой компанией.

— Но ведь есть и не наследственные Союзы.

— И ты можешь заплатить вступительный взнос? Год—другой — и ты будешь слишком стар для ученика. Если бы ты мог играть в карты, то, возможно, и заработал бы на жизнь, но ведь ты не умеешь. Ты должен прожить долгую жизнь. Твой старик должен был обеспечить тебя, а вместо этого он оставил тебе ферму. — Сэм внезапно замолчал, постукивая пальцами по столу. — Макс, будем играть в открытую. Твой старик дал для тебя неплохой старт для жизни. С такими деньгами ты можешь вернуться домой. Нанять какого-нибудь пройдоху и выжать из Монтгомери деньги, которые он получил за ферму. Потом ты заплатишь за ученичество в Союзе. Сделай так, малыш, я не буду стоять на твоем пути.

Он внимательно смотрел на Макса.

Макс отметил про себя, что совсем недавно он отказался от возможности заняться ремеслом. Может, ему следовало согласиться. Может…

— Нет! Это не то! Это мне не нужно. Этот… этот твой план, как мы выполним его?

Сэм облегченно вздохнул и усмехнулся:

— Мой мальчик!

Сэм снял комнату над рестораном Перси. Там он и ввел Макса в курс дела. Несколько раз он уходил, унося деньги Макса с собой. Когда Макс попробовал протестовать, Сэм спросил его:

— Чего ты хочешь? Оставить тебе в залог мое сердце? Или хочешь пойти со мной и отпугнуть дельцов? Или ты думаешь, что можешь все устроить сам? Твои деньги, мои идеи — неплохое партнерство.

В первый раз Макс отпустил его с гнетущим чувством сомнения, но Сэм вернулся. Однажды вместе с ним пришла стареющая полная дама, которая оглядела Макса с ног до головы, будто животное на аукционе. Сэм не представил ее, но спросил:

— Ну как? Думаю, усы смогут помочь?

Она посмотрела на Макса с одного боку, затем с другого.

— Нет, — решила она, — так он будет похож на актера-любителя. — Она коснулась головы Макса влажными холодными пальцами, а когда тот отпрянул, выговорила ему: — Не дергайся, утенок. Тетя Бекки поработает над тобой. Нет, уберем линию волос с висков, разрядим их на макушке и уберем блеск. Затем несколько легких морщин вокруг глаз. Пожалуй, и все. Главное — не переусердствовать.

Когда она закончила свою работу, Макс выглядел на десять лет старше. Бекки спросила его, хочет ли он убить корни волос или предпочитает, чтобы со временем голова вернулась в нормальное состояние. Сэм начал было настаивать на первом варианте, но она осадила его.

— Я дам ему бутылочку «Волшебного Гро», никакой дополнительной платы, это всего лишь спирт для втирания, с его помощью он добьется успеха. Ну как, милашка? Ты слишком хорошенький, чтобы оставить тебя лысым до конца дней.

В другой раз Сэм забрал его удостоверение личности, а вернулся уже с другим. В нем были записана настоящее имя, но неверный возраст, правильный регистрационный номер, но совсем другой род занятий, его собственные отпечатки пальцев, но вымышленный адрес. Макс с любопытством осмотрел карточку.

— Похоже на настоящее.

— Так и должно быть. Человек, изготовивший его, делает тысячи настоящих, но за это ему пришлось подкинуть деньжат.

В этот вечер Сэм принес ему книгу «Экономика корабля» с выдавленным на обложке гербом Союза космических стюардов, поваров и служащих казначейств.

— Не спи хоть всю ночь, но одолей ее. Парень, которому она принадлежит, будет спать не больше десяти часов, хотя Перси и треснул его по кумполу. Может, дать тебе стимулирующую таблетку?

— Думаю, не стоит.

Макс осмотрел книгу. Это было прекрасное, довольно объемное издание. Однако к пяти часам утра он уже прочитал ее. Разбудив Сэма, он отдал ему книгу, а сам отправился спать. В его голове вертелись правила погрузки и способы вычисления массы, гидропоника, оприходование грузов, формы налогов, рацион, сохранение и приготовление пищи, ежедневные, еженедельные и квартальные отчеты, способы избавиться от крыс в неразгерметизируемых отсеках.

— Довольно просто, — решил он про себя, — почему это кажется таким хитроумным для непосвященных?

На четвертый день его заключения Сэм принес ему космическую одежду, хотя и поношенную, а также служебную книжку в переплете из искусственной кожи. На ее первой странице было записано, что он является полноправным членом Союза стюардов, поваров и служащих казначейства, успешно прошедшим курс обучения. Там же были записаны его заслуги. Оказалось, что членские взносы оплачивались ежеквартально на протяжении семи лет. То, что должно было быть его подписью, находилось над подписью Верховного стюарда, и обе они были скреплены печатью. На других страницах были перечислены проведенные им полеты, их оценка и другие постоянные сведения, соответствующим способом заверенные первыми казначеями и офицерами. Он с интересом обнаружил, что на «Сигнусе» был оштрафован в размере трехдневного заработка за курение в неположенном месте и что однажды в течение шести недель выполнял обязанности картографа, за что заплатил отступного Союзу картографов и операторов компьютеров.

— Что-нибудь не так? — спросил Сэм.

— Это довольно странно для меня.

— Тут говорится, что ты был на Луне. А там побывал каждый. Но большинство кораблей, на которых ты служил, сейчас в ремонте, и ни одного из их казначеев не должно быть в Эртпорте. Единственный корабль, на котором ты был во время прыжка, пропал сразу же после того, как ты уволился с него. Все понятно?

— Думаю, да.

— Когда ты будешь говорить с каким-нибудь астронавтом, неважно с каким — не показывай ему свою книжку, если только он не твой начальник.

— А если он до этого служил на одном из таких кораблей?

— На «Асгарде» таких нет, мы проверили. А теперь я собираюсь устроить вечер развлечений. Ты будешь пить теплое молоко, объясняя это своей язвой желудка. И это все, о чем ты будешь говорить. Ты должен закрепить за собой репутацию молчуна: чем больше ты будешь молчать, тем меньше наделаешь ошибок. Следи за собой, малыш, весь вечер вокруг тебя будет полно астронавтов. Если ты не выдержишь экзамен, я оставлю тебя на Земле и улечу один. Ну-ка пройдись.

Макс сделал несколько шагов. Сэм тихо выругался.

— Черт, ты по-прежнему ходишь как фермер. Вытащи ноги из борозды, парень.

— А так?

— Вот так лучше. Хватай свой чепчик. Будем ковать железо, пока горячо, и пусть рушатся мосты.

Глава 6

Астронавт Джонс

«Асгард» должен был стартовать на следующий день. Макс проснулся рано и попытался было разбудить Сэма, но это оказалось довольно трудно. Наконец, тот сел.

— О, моя голова! Который час?

— Около шести.

— И ты разбудил меня?! Только мое слабое состояние не позволяет мне отправить тебя к твоим предкам. Ложись спать.

— Но сегодня тот самый день!

— Ну и что? Он взлетит в полдень. Мы поднимемся на него в самую последнюю минуту, так у тебя не останется времени, чтобы смыться.

— Сэм, откуда ты знаешь, что они возьмут нас?

— О, боже! Все устроено. А теперь заткнись или спустись вниз и позавтракай, только ни с кем не говори. И если ты мне друг, то к десяти часам принеси чашку кофе.

— А завтрак?

— Не говори при мне о еде! Сделай одолжение. — Сэм натянул на голову одеяло.

Около половины двенадцатого они стояли у ворот порта, а спустя десять минут автобус доставил их к подножию корабля. Задрав голову, Макс смотрел на его огромный, обтекаемый корпус, однако его прервал стоящий у подъемника мужчина со списком в руках.

— Фамилии?

— Андерсон.

— Джонс.

Он посмотрел в список.

— Давайте в корабль. Вы должны были быть здесь еще час назад.

Все трое зашли в клетку подъемника. Тот оторвался от земли и начал подъем, раскачиваясь, словно колодезное ведро на веревке.

Сэм посмотрел вниз и его передернуло.

— Никогда не начинай путешествие в хорошем настроении. — посоветовал он Максу. — Тогда не будешь жалеть о расставании.

Клетку втянули внутрь корабля, за ними щелкнул замок и они вошли в «Асгард». Макс дрожал от волнения. Он ждал, что первый офицер представит его экипажу, как того требовал устав. Однако все обошлось без церемоний. Матрос, впустивший их, приказал следовать за ним; он привел их в кабинет казначея. Там старший клерк заставил их расписаться и поставить отпечатки пальцев в регистрационном журнале, при этом он немилосердно зевал, обнажая все свои лошадиные зубы. Макс протянул ему свою служебную книжку, чувствуя, что подделка буквально горит на нем огромными буквами. Однако мистер Купер просто бросил ее в архивный стол.

— У нас дисциплинированный корабль, — обратился он к ним. — Вы начали с того, что едва не опоздали к старту. Это плохое начало.

Сэм промолчал, а Макс произнес:

— Да, сэр.

Старший клерк продолжил:

— Раскладывайте вещи, поешьте и возвращайтесь назад. — Он посмотрел на висящую на стене схему. — Один из вас будет жить в Д-112, а другой в Е-009.

Макс собрался было спросить, как добраться туда, но Сэм, схватив его за локоть, буквально вытолкал его из комнаты. За дверью он сказал:

— Не задавай вопросов, которых можно избежать. Сейчас мы на палубе «В» и это все, что нам нужно знать.

Они подошли к коридору и начали спускаться. Внезапно Макс почувствовал, как резко изменилось давление. Сэм усмехнулся:

— Герметизация. Осталось уже немного.

Они вошли в Д-112, каюту на восемь человек, и Сэм начал показывать ему, как запирать один из свободных шкафчиков, когда в динамике раздался отдаленный гул. Макс почувствовал мгновенное головокружение, его тело принялось как бы пульсировать. Затем все прекратилось.

— Они слишком медленно синхронизировали поле, — заметил Сэм. — Либо у этой корзинки с болтами несбалансированный фазер. — Он хлопнул Макса по спине. — Мы сделали это, малыш.

Они были в космосе.

Каюта Е-009 находилась на следующей палубе с противоположной стороны; оставив в ней вещи Сэма, они отправились на поиски обеда. Сэм остановил проходившего мимо помощника инженера.

— Послушай, помощник, мы новички, где здесь столовая экипажа?

— Если идти по часовой стрелке, то футов через восемьдесят, на этой же палубе. — Он внимательно посмотрел на них. — Новенькие, говорите? Что ж, еще поймете.

— Нравится здесь?

— Куда там, сумасшедший дом. Если бы я не был женат, остался бы на Земле.

Помощник пошел дальше.

— Забудь об этом, малыш, — сказал Сэм. — Все ветераны называют свой корабль худшим местом в космосе. Вопрос гордости.

Однако последующий опыт подтвердил справедливость слов помощника инженера. Раздаточное окно закрылось ровно в полдень, когда корабль начал подъем; Макс с прискорбием приготовился затянуть пояс до самого ужина. Однако Сэм пробрался в камбуз и тут же вышел из него с двумя нагруженными подносами. Найдя свободное место, они сели.

— Как ты сделал это?

— Любой повар накормит тебя, если сначала ты позволишь ему объяснить тебе, какая ты мерзкая гнида, и что он не имеет права кормить тебя.

Еда была довольно неплохой: настоящие мясные пирожки, овощи с корабельной оранжереи, пшеничный хлеб, пудинг и кофе. Макс дочиста вылизал свою тарелку и хотел было попросить добавки, но передумал. Разговор шел вокруг него, но лишь однажды возникла опасность разоблачения его неопытности, когда оператор компьютера спросил его о последнем полете.

Однако тут вмешался Сэм.

— Имперская разведка, — коротко бросил он. — Мы не можем распространяться об этом.

Оператор понимающе усмехнулся.

— В какой тюрьме вы сидели? Имперский Совет не посылает в разведку на годы.

— Эта была такой секретной, что они забыли сообщить тебе. Напиши им письмо с выражением возмущения.

Сэм поднялся.

— Закончил, Макс?

На обратном пути к кабинету казначея Макса одолевало беспокойство по поводу предстоящего назначения, он перебирал в уме все те навыки и знания, которыми он должен был обладать. Однако беспокойство было напрасным; мистер Купер с редким для таких случаев равнодушием назначил его… конюхом.

«Асгард» совмещал в себе пассажирский лайнер и грузовой корабль. В этот раз он вез стадо хорефорского племенного стада (двух быков и две дюжины коров), а также других животных, необходимых колониям по экологическим и экономическим соображениям, — свиней, цыплят, овец, пару ангорских козлов, семейство лам. Перевозка образцов земной фауны на другие планеты шла в разрез с имперской политикой — ожидалось, что колонии должны обеспечивать свою экономику местными флорой и фауной. Однако некоторые виды животных выводились для человека на протяжении многих поколений, так что их было довольно сложно заменить местными экзотическими видами.

Так, на Ныо-Марсе саурианцы, известные местным как «большеголовики», могли бы заменить (и с успехом заменяли) першеронов в качестве тягловой силы, но люди не любили их. Между ними так и не возникло доверия, существовавшего между людьми и лошадьми. Если только «большеголовики» не наладят отношений людьми (что было маловероятно), они вне сомнения вымрут и будут заменены лошадьми. Им не простится тяжкий грех — неумение установить крепкий союз с наиболее жадным, нетерпеливым, беспощадным и удачливым животным во всей исследованной Вселенной — Человеком.

Кроме того, на корабле была еще и клетка с английскими ястребами-перепелятниками. Макс так никогда не выяснил, ни для чего понадобились эти маленькие шумные птички, ни с помощью какого сложного математического анализа было получено это решение. Он просто кормил их и содержал клетку в чистоте.

На «Асгарде» также были и кошки, но большинство из них были членами экипажа, призванными ловить крыс и мышей, пришедших в космос вместе с человеком. Одной из обязанностей Макса было менять ящики с песком на каждой палубе и относить загаженные ящики в оксидайзер для очистки. Остальные кошки были собственностью пассажиров, несчастными пленниками, живущими в конюшне. Там жили и собаки пассажиров, ни одной из них не разрешалось свободно бегать по кораблю.

Макс хотел посмотреть на Землю, на ее сверкающий шар в небе, но это было привилегией пассажиров. В это время он носил зеленую траву из гидропонных кондиционированных установок в конюшню, а затем занялся ее чисткой. Это занятие он ни любил, ни ненавидел: по случайности ему поручили то, с чем он был хорошо знаком.

Его непосредственным начальником был главный корабельный стюард, мистер Джордано. Корабельное хозяйство мистер Джи делил с главным пассажирским стюардом, мистером Дюмоном; граница их владений проходила по палубе «С». Таким образом, в распоряжении Дюмона были каюты пассажиров и офицеров, служебные кабинеты, станции контроля и связи, а Джордано отвечал за все остальное, кроме инженерного сектора — кают экипажа, столовой, камбуза, складов, конюшни, гидропонной палубы и грузового отсека. Оба они работали под началом казначея, который, в свою очередь, подчинялся первому офицеру.

Организация космического корабля была заимствована частично у военных судов, частично у древних, океанских лайнеров, в остальном она зависела от условий межзвездных перелетов. Первый офицер был фактическим хозяином положения, и достаточно мудрый капитан не вмешивался в его дела. И хотя по закону капитан был монархом своего миниатюрного мира, взгляд его был устремлен за пределы корабля, в то время как первый офицер смотрел внутрь его. Пока все было в ажуре, капитан работал только с отсеком управления и астрогацией. Первый офицер был хозяином всего остального. Даже астрогаторы, связисты, операторы компьютеров и картографы подчинялись первому офицеру, хотя работали они в «беспокойной норе» под началом капитана.

Главный инженер также подчинялся первому офицеру, однако он обладал достаточной самостоятельностью. На вполне дисциплинированном корабле он содержал свои владения в таком порядке, что не давал первому офицеру поводов для беспокойства. Главный офицер отвечал не только за силовую установку и импеллеры «Хорст-Конрад», но и за вспомогательное инженерное оборудование, где бы оно ни находилось — например, за насосы и вентиляторы гидропонных установок, хотя за ними следил главный корабельный стюард.

Такой была обычная корабельная организация пассажирско-грузового лайнера, так оно было и на «Асгарде». Она несколько отличалась от организации военного крейсера и сильно отличалась от организации унылого транспорта, использующегося для перевозки преступников и бедняков в колонии. На таких судах служба казначейства ограничивалась лишь несколькими клерками, а всю работу выполняли сами перевозимые — они готовили пищу, занимались уборкой, разгрузкой и всем остальным. Но «Асгард» перевозил пассажиров за деньги, состояние некоторых из них оценивалось в миллиарды долларов; естественно, они ожидали роскошного обслуживания даже за световые годы от Земли. Из трех главных служб «Асгарда» — астрогаторской, инженерной и казначейской — последняя была самой многочисленной.

Высокую должность первого офицера мог занять главный астрогатор, главный инженер, но стать капитаном он мог только после должности главного астрогатора. Эти три типа офицеров по существу были математиком, физиком и менеджером. Капитан же должен был обладать математическими навыками для проведения астронавигационных вычислений. Как это обычно и бывало, первый офицер «Асгарда» Уолтер раньше занимал должность казначея.

«Асгард» являл собой маленький мир, крошечную движущуюся планету. Его монархом был капитан, пассажиры олицетворяли бесполезную для этого мира знать, в нем был свой правящий класс и свои чернорабочие.

Флора и фауна поддерживались в определенном экологическом балансе, в нем даже было миниатюрное солнце, то есть силовая установка. Хотя по графику он проводил в открытом космосе всего лишь несколько месяцев, но оставаться там он мог неопределенно долгое время, не испытывая при этом нехватки пищи, воздуха, тепла и света.

В конце концов Макс решил, что ему повезло попасть под начало мистера Джордано, а не старшего клерка Купера. Мистер Купер поминутно проверял своих подчиненных, в то время как мистер Джи не часто решался выносить свое жирное тело из кабинет-каюты. Он был веселым начальником — поставил дело так, чтобы излишне не обременять себя. Проделывать весь путь до конюшни было слишком тяжело для мистера Джи. Однажды убедившись в том, что Макс заботится о животных в достаточной мере и содержит конюшню в чистоте, он прекратил проверки, ограничившись ежедневным отчетом Макса. Это позволило Джордано уделять больше внимания своему основному занятию — перегонке спирта через перегонный куб, стоящий в его каюте, из сырья, выращенного в гидропонных отсеках, которые также находились в его ведении. Продукт производства он тайно продавал экипажу. Держа рот на замке, а глаза открытыми, Макс вскоре понял, что это является прерогативой главного корабельного стюарда, на которую начальство смотрело сквозь пальцы, пока у того хватало ума держаться в разумных пределах… Конечно, на корабле были и свои запасы спиртного, и бар, но только для «зверей» — экипаж пользоваться ими не мог.

— Однажды я был на корабле, — поведал Сэм Максу, — где первый покончил с этим: разгромил дело и отправил стюарда чистить палубу. — Он замолчал раскуривая сигару, подарок пассажирского стюарда. Оба они прятались у Макса в конюшне, наслаждаясь покоем и болтовней. — Однако не сработало.

— Почему?

— Раскинь мозгами. Силы должны быть уравновешены, сынок. Для каждого рынка существует свой поставщик. В этом вся соль. Через месяц корабль стал похожим на летающий гроб, а экипаж был настолько деморализован, что едва справлялся с обязанностями. Пришлось капитану поговорить с первым офицером, и все встало на свои места.

— Сэм, так это ты был тем стюардом?

— С чего ты взял?

— Ну… ты уже бывал в космосе, как ни притворяйся. Я подумал… ты никогда не говорил мне, ни в каком Союзе ты состоял, ни почему болтался на Земле, ни почему тебе пришлось пойти на аферу, чтобы вновь выбраться в космос. Впрочем, я полагаю, что это не мое дело.

Обычно циничная улыбка на лице Сэма сменилась грустным выражением.

— Макс, многое может случиться с человеком, когда он посчитал, что поймал удачу за хвост. Возьмем к примеру моего друга, его звали Робертс. Сержант имперских военно-космических сил, хорошие отзывы по службе, полдюжины звездных прыжков, несколько боевых наград. Прекрасный парень, мечтающий стать мичманом. Но однажды он опоздал на корабль — давно не был на Земле, ну и загулял. Ему бы остановиться, принять понижение в звании, да и пережить это. Но его подвело то, что у него были деньги в кармане. К тому времени, когда они кончились, а он протрезвел, было уже поздно. Ему не хватило смелости вернуться, пройти через военный трибунал и отсидеть свой срок. У каждого свои пределы.

— Ты хочешь сказать, что служил в военно-космическом корпусе?

— Я? Конечно, нет. Я говорил о моем друге Робертсе, только чтобы проиллюстрировать то, что может случиться с неосторожным человеком. Давай поговорим о более приятном. Малыш, что ты собираешься делать дальше?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, что ты собираешься делать после полета?

— Полагаю, что то же самое. Мне нравится космос. Попробую дослужиться до главного стюарда или старшего клерка.

Сэм покачал головой.

— Обдумай это, малыш. Что будет, когда твою запись с корабля пошлют в Союз? А еще одну копию отправят в департамент Союзов и труда?

— Что?

— Я скажу тебе. Может, сначала ничего и не произойдет, может быть, ты даже сможешь совершить еще один полет. Но когда-нибудь красная лента развернется, они сравнят записи и увидят, что на корабле ты числишься как опытный помощник стюарда, а в их картотеке нет никакого Макса Джонса. Придет день, и когда ты прибудешь на Землю, у подъемника тебя будут ждать два клоуна с оружием в руках, чтобы оттащить в каталажку.

— Но, Сэм! Я-то думал, что все устроено!

— Ха! Не кричи, посмотри на меня — я спокоен. А что касается «все устроено», я сделал все, что обещал. Ведь ты на корабле, не правда ли? Что касается картотеки, сынок, так чтобы вмешиваться в сведения, потребовалось бы денег в десять раз больше. А ведь еще нужно отослать микрофильм в Нью-Вашингтон, чтобы подтвердить нужные тебе записи. Я даже не знаю, как подступиться к этому, хотя, без сомнения, это можно сделать, имея достаточно денег, времени и хитрости.

Максом овладело чувство, во многом схожее с тем, которое он испытал, когда Монтгомери объявил ему о продаже фермы. Несмотря на лакейскую должность, ему нравился корабль и он не собирался заниматься чем-нибудь другим. Он ладил с боссом, нашел новых друзей, ему было уютно, как птице в гнездышке. И вот внезапно гнездышко начало разваливаться. Хуже того, он был в ловушке.

Он побледнел. Сэм положил ему руку на плечо.

— Не дергайся, малыш. Тебя еще не поймали.

— Они посадят в тюрьму…

— Пусть посадят воскресную шляпу моей тетушки! Пока мы не вернулись, ты в полной безопасности. Ты можешь спокойно сойти в Эртпорте с «Асгарда» со своим жалованием в кармане: у тебя будет, по меньшей мере, несколько дней, а может, и несколько недель или месяцев, прежде чем все обнаружится в Союзе или Нью-Вашингтоне. Ты можешь затеряться среди четырех миллионов человек. И ты будешь жить не хуже, чем когда повстречался со мной — тогда ты прятался, помнишь? К тому же у тебя за плечами будет звездное путешествие, о котором ты сможешь рассказать детям. А может, тебя вообще не будут искать; какой-нибудь клерк бросит твою запись в корзину, где она будет лежать до тех пор, пока не потеряется. Или ты сможешь подкупить клерка у мистера Купера, чтобы он потерял дубликат и не отправлял его. К примеру, Нельсона: у него голодный взгляд.

Внимательно посмотрев на Макса, Сэм добавил:

— А еще ты можешь поступить, как и я.

Не все из того, что говорил Сэм, дошло до Макса. Прокрутив назад весь разговор, он постепенно успокоился, начиная понимать, что ситуация не такая уж безнадежная. Он вынужден был согласиться насчет Нельсона, поскольку тот уже намекал, что записи, сделанные в корабельных журналах, при некоторых обстоятельствах могут и не совпадать с постоянными записями. Однако ему пришлось отбросить эту идею, отчасти оттого, что он не имел ни малейшего представления, как ему предложить совершить сделку.

Наконец, ему вспомнилась последняя фраза Сэма.

— Что ты собираешься делать?

Сэм пожирал глазами кончик сигары.

— Я не вернусь обратно.

Все было понятно без объяснений. Однако по имперским законам предлагаемое ему нарушение каралось намного строже, чем даже фальшивое членство в Союзе. Дезертирство почти приравнивалось к измене.

— Продолжай, — едва вымолвил Макс.

— Давай посмотрим, где мы будем делать остановки. Планета Гарсона — колония под куполом, такая же, как Луна или Марс. В этих колониях ты делаешь все, что тебе прикажут власти, или перестанешь дышать. Ты можешь спрятаться или достать новое удостоверение, но все равно останешься под куполом. Ничего хорошего, даже на Земле немного свободнее. Нью-Пегас IV, Халкион — неплохо, хотя довольно прохладно в афелии. Но он все еще импортирует гораздо больше, чем поставляет на экспорт, а отсюда следует, что командует парадом на нем Империя и местные власти сделают все, чтобы найти нужного ей человека. Вот мы и добрались до Нова-Терра, а это, сынок, то, что доктор прописал.

— Ты был там?

— Один раз. Мне следовало бы остаться там. Макс, представь себе планету, похожую на Землю, но только погода там лучше, больше плодородных земель… леса жалко рубить, дичь практически сама прыгает на сковородку. Если тебе не нравится жить в поселениях, идешь, пока рядом с тобой не окажется ни одного соседа; бросаешь зерно в землю и едва успеешь отскочить, как оно уже успело пустить ростки. Нет надоедливых насекомых, земных и местных болезней. Полноводные реки, спокойные океаны. Это вещь, скажу я тебе!

— Но они не вытащат нас оттуда?

— Планета слишком велика. Колонистам нужно слишком много людей и они не будут помогать Империи. У имперского Совета уходит чертова уйма времени на сборы налогов. Они не будут даже пытаться арестовать дезертиров за пределами больших городов. — Сэм усмехнулся. — И знаешь почему?

— Почему?

— Потому что из этого ничего не выйдет. Имперского служаку не пошлют на поиски к черту на куличики, потому что пока он ищет, он может повстречаться с златокудрой дочерью какого-нибудь фермера, и у них появятся восемь или девять детишек. А ведь там есть много таких подходящих кобылок, незамужних и целеустремленных. В мгновение ока он становится фермером с бородой, новым именем и женой. Он был холостяком и давно не появлялся дома, а может был женат на Земле и не горит желанием возвращаться домой.

— Я не хочу жениться.

— Это тоже проблема. Но что лучше всего, там все еще полно свободы. За пределами городов — никаких налогов. Никто их просто не платит: колонист переезжает в другое место, если только вместо этого он не укокошит сборщика налогов. Никаких союзов: ты можешь пахать землю, пилить доски, ездить на тракторе, тянуть трубку и не спрашивать на это никакого разрешения. Можешь делать, что хочешь — никто не остановит тебя, не скажет, что у тебя нет наследственного права, что начал ты слишком поздно или не заплатил свой взнос. Работы там непочатый край, а людей не хватает, так что колонисты особо не церемонятся.

Макс попробовал представить себе эту анархию и не смог, не хватало жизненного опыта.

— А Союзы не пытались протестовать?

— Что Союзы? Их земные отделения попробовали было завопить, но даже имперский Совет не смог вернуть дезертиров. Они не дураки — океан вилкой не вычерпаешь.

— Так ты собрался остаться именно там? — произнес Макс задумчиво.

— Ну да. Там была девушка, сейчас она замужем, там рано выходят замуж. Но у нее были сестры. Именно на них я и рассчитываю. Можешь последовать моему примеру. При первом выходе на поверхность я установлю с ними контакт. В последнюю ночь перед отлетом, возвращаясь из увольнительной, я войду в корабль через парадный вход, тут же выйду через черный ход и рвану до самого горизонта, только меня и видели. К тому времени, когда напротив моей фамилии поставят «не вернулся из увольнения», я буду за сотни миль оттуда лежать на берегу ручья, отращивая бороду и запоминая новое имя. Только скажи слово, и ты будешь на берегу того же ручья ловить рыбу.

Эта картина вызвала у Макса деревенскую тоску по дому. Но не так легко было отказаться от космоса.

— Я подумаю об этом.

Глава 7

Элдрет

Выполняя свои служебные обязанности, Макс не покидал палубу «С», кроме тех случаев, когда он чистил кошачьи коробки с песком, причем обычно он занимался этим еще до подъема пассажиров. Ему хотелось побывать в отсеке управления, но возможность для этого ему не представлялась, поскольку отсек находился еще выше, чем пассажирские апартаменты. Довольно часто владельцы семи собак и трех кошек, находящихся под надзором Макса, спускались к нему проверить своих питомцев. Иногда от этих посещений перепадали и чаевые. Вначале упрямая Деревенская гордыня заставляла Макса отказываться от денег, но когда Сэм узнал об этом, то нещадно отругал его.

— Не будь дураком! Они могут позволить себе отвалить немного деньжат. Что тебя смущает?

— Но я в любом случае буду ухаживать за их собачонками, это моя работа.

Он так бы и остался в полнейшем неведении, если бы мистер Джи сам не упомянул в конце недели пребывания Макса о чаевых; похоже, для него было обычным делом получать проценты с чаевых — «на социальный фонд». Когда Макс спросил об этом «фонде» Сэма, тот рассмеялся ему в лицо.

— Очень интересный вопрос — А другие вопросы будут?

— Думаю, нет.

— Макс, ты мне нравишься. Ты еще не понял, что у каждого племени свои обычаи. То, что принято у одних, совершенно недопустимо у других. У некоторых племен в порядке вещей, когда в обязанности сына входит лишить жизни своего престарелого родителя и закатить пир над усопшим; и это цивилизованные племена, признанные Советом. А как ты оцениваешь их с моральной точки зрения?

Макс читал о таких культурах — добрых и мирных бнаторах, богатых слоноподобных амбициях с Палдрона, кстати, отнюдь не мирных существах, о многих других.

— Я знал одного стюарда, — продолжал Сэм. — По сравнению с ним Джек-Потрошитель выглядел бы филантропом. Посмотри на это дело с другой стороны. Джи рассматривает эти вещи, как прерогативы своего положения, как законную часть его доходов. Так гласит закон. Ему понадобились годы, чтобы добиться этого, и он вправе ожидать для себя вознаграждения.

Макс чувствовал, что Сэм всегда может заговорить ему зубы. Но его последний тезис он не мог посчитать вполне обоснованным: хоть что-нибудь в этом мире должно было оставаться «праведным» не зависимо от того, где ты находишься. И это внутреннее убеждение Макса не мог поколебать даже привлекательный цинизм Сэма.

Единственным внеземным существом среди подопечных Макса был щенок собакопаука с землеподобной планеты Геснера. В самом начале своей службы на «Асгарде» Макс обнаружил его в клетке, предназначенной для кошек. Когда Макс открыл клетку, на него посмотрело грустное маленькое личико, похожее на обезьянье.

— Привет, Человек.

Макс знал, что некоторые собакопауки до известной степени научились изъясняться на человеческом языке. Однако он был поражен:

— Привет, — ответил он. — Ты довольно мил.

У существа был густой мех: ярко-зеленый на спине, постепенно переходящий в оранжевый на боках, и светло-коричневый на маленьком круглом брюшке.

— Хочу наружу, — заявило существо.

— Я не могу выпустить тебя. У меня куча работы.

Макс прочитал табличку, прикрепленную к клетке. Она гласила: «Мистер Чипс. Собакопаук, Генсера. Владелец: Мисс Э.Кобурн. А-092». Затем следовала развернутая инструкция по питанию и уходу. Мистер Чипс ел личинок, запасы которых находились в морозильном отсеке Х-118, свежие фрукты и овощи, и к тому же должен был получать йод, если в его рационе отсутствовали морские водоросли и артишоки.

— Пожалуйста, выпустите меня, — настаивал Мистер Чипс.

Противиться было просто невозможно. Отсек, в котором находились кошки, был небольшим, а двери крепко заперты. Может, Мистеру Чипсу и можно будет немного прогуляться, но позже — сейчас нужно позаботиться об остальным животных. Но как только Макс удалился от клетки, Мистер Чипс схватился за прутья решетки и жалобно зарыдал. Повернувшись, Макс обнаружил, что он плачет настоящими слезами: капли падали на кончик его маленького носика. Оставить существо в клетке было выше всяких сил. Быстро покончив с кормлением собак и кошек и вычистив их клетки, Макс вернулся к своему новому другу. Он накормил его раньше всех остальных обитателей отсека, что осушило слезы странного существа. Однако когда Макс вновь подошел к клетке, мольбы возобновились с прежней силой.

— Если я выпущу тебя, потом ты вернешься на место?

Существо поняло вопрос, но его словарный запас не позволил ему выдать пространного заверения, и он ограничился кратким:

— Хочу гулять.

Макс решил рискнуть. Мистер Чипс забрался к нему на плечо и первым делом проверил карманы костюма.

— Сладкое, — потребовал он.

— Сладкое? — Макс утихомирил его. — Прости, приятель, я не знал.

— Сладкое?

— Нет сладкого.

Мистер Чипс собственноручно проверил, так ли это, и уселся на руке Макса, собираясь провести в этом положении несколько недель. Он не был похож ни на собаку, ни, тем более, на паука, если не считать его шесть конечностей. Две передние конечности заканчивались маленькими ручками, средние служили и руками, и ногами. Он походил на обезьянку и одновременно напоминал кошку. От него происходил приятный запах, и он казался необыкновенно чистоплотным.

Макс попробовал было заговорить с ним, но интеллектуальные способности существа оказались довольно ограниченными. Он, бесспорно, употреблял человеческие слова, понимал их значение, но его словарный запас был не богаче, чем у младенца.

Когда Макс попытался водворить его в клетку, последовали двадцать минут ожесточенной борьбы с ничейным результатом. Мистер Чипс прыгал, вызывая истерику у кошек. Когда же он, наконец, позволил себя поймать, то по-прежнему сопротивлялся новому заключению, с рыданиями цепляясь за Макса. Все кончилось тем, что он уснул на руках, словно ребенок.

Это было ошибкой. С тех пор Макс не мог покинуть отсек раньше, чем укачает существо на руках.

Мисс Кобурн, обозначенная в табличке как владелица Мистера Чипса, по меньшей мере, удивляла Макса. Все владельцы кошек и собак регулярно наведывались к своим подопечным, но Мистера Чипса никто не посещал. Мисс Кобурн он представлял себе угрюмой старой девой с натянутым лошадиным лицом. По мере того как он все больше привязывался к Мистеру Чипсу, его воображение делало образ мисс Кобурн все менее привлекательным.

«Асгард» находился в полете уже больше недели, и всего несколько дней отделяли его от первого пространственного перехода, когда Максу представилась возможность сравнить вымышленный образ с реальным. В тот момент он чистил ясли, а Мистер Чипс сидел у него на плече и так и сыпал советами. В этот момент Макс услышал:

— Мистер Чипс! Чипси! Где ты!

Существо привстало и подняло голову. В это время в дверях появилась молодая особа.

Заверещав «Элли!», Мистер Чипс прыгнул к ней на руки. Пока они прижимались друг к другу, у Макса было время разглядеть посетительницу. Шестнадцать лет, решил он, шестнадцать или семнадцать.

Особа сердито посмотрела на него.

— Что вы делали с Чипсом? Отвечайте!

Макс был взбешен.

— Ничего, — бросил он, — если позволите, мэм, я продолжу работу.

Отвернувшись, он склонился над щеткой. Схватив его за руку, она закричала:

— Отвечайте! Или… я пожалуюсь капитану!

Макс досчитал до десяти, и затем для верности припомнил первую дюжину семизначных натуральных логарифмов.

— Это ваше право, мэм, — сказал он, излучая спокойствие. — До вначале ответьте: кто вы такая и что вы делаете здесь? Этот отсек — мое рабочее место, и я отвечаю за всех животных как представитель капитана.

Особа явно смутилась.

— Ведь я Элдрет Кобурн, — выпалила она, как будто весь мир должен был знать ее в лицо.

— И что вы делаете здесь?

— Я пришла к Мистеру Чипсу… конечно.

— Отлично, мэм. Вы можете посещать вашего воспитанника регулярно, в разумных пределах, конечно. Но не вздумайте тревожить или кормить остальных животных.

— Макс, — объявил Мистер Чипс, — Макс!

Мисс Кобурн вновь смутилась.

— Это ваше имя?

— Да, мэм, Макс Джонс. Полагаю, что он пытается представить меня.

— Макс, — четко повторило существо. — Элли.

— Кажется, вы подружились. Похоже, я опять выступила некстати.

— Ничего не произошло, мэм.

— Но я была очень грубой. Простите, у меня всегда так. Но я испугалась, когда увидела клетку пустой; я подумала, что потеряла Чипси.

— Конечно, — улыбнулся Макс. — Г не виню вас.

— Чипс назвал вас Максом и мне звать вас так?

— Почему бы и нет? Это мое имя.

— Зовите меня Элдрет, Макс. Или Элли.

— Думаю, мне лучше уйти, — произнесла девушка, когда Макс закончил с уборкой. — Иначе они начнут искать меня.

— М-м… Мисс Элдрет..

— Элли.

— Может быть, это не мое дело, но почему ты так долго не приходила сюда? Этот маленький приятель был так одинок.

— Не он, а она. Мистер Чипс — девочка. Это была ошибка, что довольно объяснимо. А когда все выяснилось, она уже привыкла к имени.

— Мистер Чипс — девочка, — повторило существо. — Сладкое, Элли?

— В следующий раз, милый.

— Но ты не ответила на мой вопрос.

— Я была в таком состоянии, что мне хотелось кусаться. Они не разрешили бы мне.

— Кто они? Твои родственники?

— О, нет! Капитан и миссис Дюмон. Видишь ли, на борт меня принесли на носилках. Лихорадка вследствие пищевого отравления. Ничего страшного, но они держали меня в постели пока врач не разрешил мне вставать. Миссис Дюмон сказала, что мне не следует спускаться ниже палубы «С». Она убеждала, что это может повредить мне. Поэтому я вынуждена была ускользнуть от них. Вероятно, меня уже ищут, так что я, пожалуй, побегу.

Но это не входило в планы Чипса: щенок прицепился к ней и зарыдал, прерываясь лишь для того, чтобы вытереть слезы своими маленькими кулачками.

Это смутило Макса.

— Думаю, я смогу успокоить его… ее. Я имею в виду Мистера Чипса. У меня уже есть определенный опыт.

Элдрет появилась на следующий день под надзором миссис Дюмон. С миссис Дюмон Макс был предельно вежлив, а к Элдрет обращался «мисс Кобурн». Через день Элли пришла одна. Макс удивленно поднял брови:

— А где твой провожатый? — Элдрет хихикнула.

— Миссис Дюмон переговорила со своим мужем, а тот обратился к своему боссу, тому толстяку. Они пришли к выводу, что ты, несомненно, достойный маленький джентельмен, вполне безобидный. Как тебе это понравилось?

— Ну, да. Ведь я убийца-садист. Сейчас у меня отпуск.

— Прелестно. А что у тебя за штуки?

«Штукой» оказались трехмерные шахматы. Макс играл в них еще с дядей, все астронавты увлекались этой игрой. Эти шахматы он купил в корабельном магазине, потратив на них свои чаевые. Это была дешевая модель, без дистанционного управления, фигуры были отлиты, а не вырезаны вручную.

— Это пространственные шахматы. Видела такие?

— Да, но я не знала, что ты играешь в них.

— А почему бы и нет? Ты когда-нибудь играла в обыкновенные шахматы?

— Немного.

— Основы игры те же самые, но в этих шахматах больше фигур плюс дополнительные направления движений. Я покажу тебе.

Она села напротив Макса, и он начал свои объяснения.

— Это беспилотные грузовые корабли… или пешки. Дойдя до противоположного края, они могут превратиться в любую фигуру. Это четыре крейсера, они соответствуют коням, выполняя свой ход они обязаны перейти с того уровня, откуда они начинают ход, на любой другой. А вот это Имперский флагман, ему-то и нужно поставить мат.

Таким образом они прошли правила с начала до конца, не без помощи Мистера Чипса, которой жутко понравилось передвигать фигуры.

— Схватываешь буквально на лету, — похвалил Макс.

— Благодарю.

— Конечно, настоящие игроки играют в четырехмерные шахматы…

— А ты?

— Нет, но я надеюсь, что освою. Мой дядюшка часто играл в них, собирался научить и меня, но умер.

Элдрет взяла в руку одну из фигур.

— Скажи, Макс, скоро наш первый прыжок?

— Который час?

— Шестнадцать двадцать одна, мне пора подниматься.

— До прыжка осталось тридцать семь часов и семь минут.

— М-м, кажется, ты разбираешься в этом. Может, ты объяснишь мне, в чем тут суть. Я слышала, как астрогатор говорил об этом за столом, но ничего не поняла. Мы что, нырнем в искривление пространства?

— О, нет, пространство не искривляется, за исключением тех областей, где «пи» не равно 3,1415926535 и так далее. Но мы направляемся туда, где пространство на самом деле плоское, а не слегка изогнутое, как в околозвездных областях. Аномалии всегда плоские, иначе они не могли бы состыковаться, то есть были бы соизмеримыми.

— А можно еще раз?

— Видишь ли, Элдрет, ты сильна в математике?

— Я? На экзамене завалила неправильные дроби. Мисс Мимси была раздосадована.

— Мисс Мимси?

— «Школа молодых леди мисс Мимси». Так что я слушаю тебя с открытым ртом. Но ведь ты говорил мне, — удивилась она, — что учился в деревенской школе и даже не закончил ее.

— Да, но меня учил мой дядя. Он был великим математиком. После него не осталось теорем, названных его именем, но я думаю, он все равно великий. Я не знаю, как объяснить тебе, Для этого нужно рассмотреть несколько уравнений. Подожди! Можешь одолжить мне на несколько минут твой шарф?

— Конечно, — она протянула Максу шарф. На шарфе методом фотопечати была нанесена стилизованная схема Солнечной системы, сувенир со Дня Солнечного Единства. В центре находилось условное изображение Солнца, окруженное кольцами, символизирующими орбиты планет.

Взяв шарф, Макс ткнул пальцем:

— Это Марс.

— Ты прочитал название, так нечестно.

— Минуту терпения. Это Юпитер. Чтобы добраться от Марса до Юпитера, тебе придется проделать определенный путь. Но предположим, я сложу шарф так, что Марс окажется непосредственно над Юпитером. Что тогда помешает просто перешагнуть с одного на другой?

— Полагаю, что ничего. Кроме одного: то, что прекрасно получается с шарфом, может не сработать на практике. Не так ли?

— В непосредственной близости о планет это так. Но все прекрасно получается, если отдалиться от планеты на некоторое расстояние. Видишь ли, в том-то и состоит суть этого явления: там, где пространство свертывается на само себя, понятие расстояния теряет смысл.

— Так выходит, что пространство искривляется?

— Нет, нет! Посмотри, я просто сложил шарф, не растягивал и не мял его. То же самое и с пространством; разумеется, в другом добавочном измерении.

— Твое «разумеется» ко мне не относится.

— Математика здесь проста, но наглядно объяснить это довольно трудно. Пространство, наше пространство, можно сложить до размеров кофейной чашки, разумеется, в четырех измерениях.

Элдрет вздохнула.

— Я не понимаю, как такая чашка сможет удержать в себе далее кофе, не говоря уже о всей галактике.

— Ну, это не трудно. Ты сможешь запихнуть этот мягкий шарф в наперсток, тот же принцип. Но позволь, я закончу. Считалось, что ничего не может двигаться со скоростью, превышающей скорость света. Это было верно и в то же время неверно…

— Как так?

— Одна из аномалий Хорста. Нельзя передвигаться быстрее света, однако это применимо только к нашему пространству. Если вы превысите скорость света, то сразу же выскочите из области пространства, обладающего этим свойством. Но если это произойдет там, где это пространство сложено и соизмеримо, то вы опять окажетесь в нашем пространстве, но довольно далеко от первоначального места. Это удаление зависит от того, как сложено пространство, и от массы тела, двигающегося в этом пространстве. Это нельзя объяснить словами, но поддается вычислениям.

— А если это происходит в случайно выбранном месте?

— Именно это и произошло с первопроходцами — они не вернулись. Поэтому профессия разведчиков так опасна; их корабли проходят первыми через вновь открытые аномалии. За это они и получают сумасшедшие премиальные. Они ведут свои корабли туда, в места, которые ты не увидишь, со скоростью, близкой к скорости света, причем им необходимо придать кораблю нужное ускорение в конкретной точке пространства. Малейшая ошибка — и тогда катастрофа. Со времени выхода из атмосферы мы достигли ускорения в двадцать четыре «же», хотя и не ощущаем этого, так как находимся в поле разрыва с искусственной силой тяжести — это еще одна аномалия. Мы подобрались к самому краю Стены Эйнштейна, скорости света, и скоро проскочим сквозь нее как проскакивает семечко арбуза между пальцами. А выскочим рядом с Тета Кентавра за сорок восемь световых лет отсюда.

Ее передернуло.

— Ты хочешь сказать, если мы выскочим.

— Пожалуй, но это не опасней, чем летать на вертолете. Давай посмотрим на это с другой стороны: не будь аномалий, нам бы никогда не достичь звезд, слишком велики расстояния. Как говорил мой дядя, среди пустоты должны быть аномалии.

— Полагаю, что он был прав, — Элли вскочила на ноги. — Мне, пожалуй, пора идти, пока миссис Дюмон не переменила свое мнение. — Она передала Мистера Чипса в руки Макса. — Иди, малыш, это парень, что надо.

Глава 8

«Три способа двигаться вперед»

Вопреки собственным намерениям первый прыжок Макс проспал. Прыжок состоялся в пять с небольшим утра по корабельному времени. Когда в шесть утра его разбудил сигнал побудки, все уже было кончено. Одевшись, он помчался на верхнюю палубу. Коридоры на палубе «С» были пусты, пассажиры здесь появятся не раньше, чем через час. Он вошел в кают-компанию и взглянул в смотровое окно.

Звезды внешне выглядели вполне нормально, но знакомых созвездий он не увидел. Только Млечный путь, наша собственная галактика, казалось, не изменился: для огромного скопления звезд размерами сотни тысяч световых лет небольшое перемещение в шестьдесят световых лет было что слону дробина.

На небольшом склоне выделялась яркая желто-белая звезда; Тета Кентавра, солнце планеты Гарсона, решил Макс, их первая остановка. Не желая встречаться с пассажирами, он быстро вышел.

Даже при чрезвычайно высокой скорости кораблей, оснащенных импеллерами «Хорст-Конрад», перелет до планеты Гарсона длится почти месяц. Элдрет ежедневно навещала Мистера Чипса, частенько играла с Максом в шахматы. В эти посещения он узнал, что родилась она не на Геспере, а в Окленде на Земле, хотя Геспера и была для нее домом.

— Отец отослал меня на Землю, чтобы там сделали из меня настоящую леди, но ничего не вышло…

— Что ты хочешь сказать?

Она усмехнулась.

— Со мной сплошные проблемы. В этом все дело… Тебе шах, Макс. Чипси, положи на место! Кажется, чертенок играет на твоей стороне.

Постепенно перед Максом вырисовалась вся картина. «Школа мисс Мимси» была третьей, из которой Элдрет с шумом исключили. Ей не нравилась Земля и, так как она хотела вернуться домой, она создала в школе царство террора. Ее отец считал, что «девочке необходимо получить настоящее образование», однако сама Элли была другого мнения. Тогда поверенные ее отца умыли руки и отправили Элли домой.

Как-то Сэм необдуманно пошутил с Максом насчет их отношений с Элдрет.

— Ты уже уговорил ее назначить точную дату? — спросил Сэм.

— Какую дату?

— Брось, все на корабле знают об этом, кроме разве что капитана. Не нужно дурачить старого приятеля.

— Я не знаю, о чем ты говоришь.

— Нет, я не критикую, напротив — восхищаюсь. Самому бы мне духу не хватило. Как говорил мой дед, есть три способа продвинуться в жизни: труд и талант, родиться в семье богача либо жениться на его дочке. Из всех трех последний наилучший… Эй, успокойся! — Сэм отскочил на безопасное расстояние.

— Возьми свои слова обратно!

— Беру, беру, я был неправ. Признаю, что я ошибся и восхищаюсь.

— Но… — Макс улыбнулся. На Сэма невозможно сердиться. Несомненно, он негодяй, может быть, даже дезертир, но… Сэм был его другом. — Я знаю, что ты шутишь. Как мог я рассчитывать на женитьбу, когда мы собирались…

— Тише, — Сэм заговорил шепотом. — Ты решился?

— Да, полагаю, что это единственный выход. Я не желаю возвращаться на Землю.

— Умница, ты не пожалеешь! — Сэм задумался. — Теперь моя очередь обеспечить нас деньгами.

— Каким образом?

— Каким угодно. Забудь об этом.

— Что ж, договорились. Сэм, что ты имел в виду, когда… Я хочу сказать, предположим, я хотел жениться на Элли, но только предположим. Она ребенок, и я вовсе не собираюсь жениться. Так вот, кого-нибудь это сильно беспокоит?

Сэм был удивлен.

— А ты не знаешь?

— Стал бы я спрашивать?

— Ты не знаешь, кто она?

— Ее зовут Элдрет Кобурн, она возвращается на Гесперу. Она колонистка. И что из этого?

— Бедняжка! Она не сказала, что она единственная дочь Его Высокопревосходительства генерала сэра Джона Фитцджеральда Кобурна, имперского посла на Геспере?

— О, Боже!

— Уяснил себе?

Макс был встревожен. Он сознавал, что должен обращаться с Элли только как с богатой пассажиркой. Но у него не было благоговейного страха перед богатством. Но одна мысль о том, что Элдрет пришла из неслыханно высоких сфер, а он, Максимилиан Джонс, может оказаться ловцом счастья, необычайно огорчала его.

Он решил покончить с этим, он целиком отдался работе, так, чтобы вполне правдоподобно сославшись на нехватку времени, отказаться от игры в шахматы. Однако Элли пришла ему на помощь.

Продолжая свою политику, Макс прямо спросил ее:

— Послушай, Элли, мне кажется, что тебе не следует продолжать эти шахматные сеансы. Пассажиры могут увидеть, пойдут слухи.

— Фу! Неужели у меня с тобой могут быть какие-нибудь неприятности? — она закусила губу. — Ты говоришь точь-в-точь, как мисс Мимси.

— Ты можешь навещать Чипси, но лучше, если с тобой будет кто-нибудь еще.

Она собиралась было сказать что-то резкое в ответ, но затем передумала.

— Верно, это не самое удобное место. Теперь мы будем играть в кают-компании после того как ты управишься с работой.

Макс попробовал было сослаться на возможный запрет мистера Джордано, но она перебила его:

— Не беспокойся о нем. Я могу обвести его вокруг пальца.

— Элли, члены экипажа не могут находиться в помещении для пассажиров. Это…

— Только на словах. Я не раз видела, как мистер Дюмон пьет там кофе с капитаном Блейном.

— Ты не поняла. Мистер Дюмон — почти офицер, и если капитан желает пригласить его в гости, то это его право.

— Ты будешь моим гостем.

— Нет, это невозможно. — Макс попытался объяснить правила поведения экипажа по отношению к пассажирам. — Если капитан застукает меня в помещении для пассажиров, я буду лететь кубарем до палубы «Н».

— Не верю.

— Но…

Он пожал плечами.

— Я приду сегодня вечером. Конечно, он не вышвырнет меня, это будет ниже его достоинства. Через мистера Дюмона он прикажет мне убираться, а утром вызовет к себе. Я готов лишиться месячного заработка, если это прояснит тебе реальное положение вещей.

— Как это гнусно! Все люди равны. Все! Это закон.

— Неужели все? Нет, только наверху. — Элдрет вскочила на ноги и выбежала из помещения. Максу снова пришлось успокаивать Мистера Чипса, но рядом не было никого, чтобы успокоить его самого.

Элдрет вернулась на следующий день в компании с миссис Мендоса, преданной хозяйки собачки чау. Элдрет обращалась с Максом с видом леди, «хорошо относящейся» к обслуживающему персоналу. И лишь единственный раз, когда миссис Мендоса отошла на несколько шагов, она позвала его.

— Макс?

— Да, мисс.

— Я тебе покажу «да, мисс»! Послушай, как звали твоего дядю? Честер Джонс?

— Да, но почему…

— Не беспокойтесь, пожалуйста, — отреагировала она на приближение своей спутницы.

На следующий день его окликнул кто-то из экипажа.

— Эй, Макс, тебя ищет Брюхо. Поторопись, думаю, ты попал в переплет.

Всем своим видом мистер Джордано высказывал свое недовольство, но на словах произнес лишь одно:

— Вызов в кабинет казначея. Дуй бегом.

Макс дунул. Казначея на месте не было, поэтому его принял мистер Купер и, холодно смерив его взглядом, произнес:

— Переоденься в чистую форму и побыстрее. Тебя ждут в каюте капитана.

Макс застыл на месте.

— Ну? — гаркнул Купер. — Шевелись!

— Сэр, — пролепетал Макс, — Я не знаю, где каюта капитана.

— Что? Я рехнусь… Палуба «А», радиус 90, внешний борт.

В каюте капитана вместе с хозяином находились мистер Самуэльс, казначей, первый офицер Уолтер и доктор Хендрикс, астрогатор.

— Помощник стюарда третьего класса Джонс прибыл, сэр, — доложил Макс.

Капитан Блейн окинул его взглядом.

— Садись.

Макс сел на краешек стоявшего рядом с ним кресла. Капитан же обратился к первому офицеру:

— При таких обстоятельствах, Датч, полагаю, это лучшее решение. Согласны, Хэл?

Казначей кивнул.

— В бортовом журнале мы запишем это как исключение, а письменные объяснения я дам позже. В конце концов, правила и созданы для того, чтобы их нарушать. И покончим с этим.

Макс решил про себя, что его попросту собираются вышвырнуть в открытый космос.

Капитан повернулся к столу с таким видом, чтобы дать понять: собрание окончено.

— Капитан… — первый офицер показал взглядом на Макса.

— Ах, да! — Капитан вторично посмотрел на Макса. — Твое имя Джонс?

— Да, сэр.

— Я просмотрел твою личную карточку. В ней записано, что на «Тиле» ты немного работал картографом.

— Да, капитан.

— Тебе понравилось?

— Да, сэр. Но, по правде говоря, я в основном чистил пепельницы в «беспокойной»… в отсеке управления, — он перевел дыхание.

Капитан усмехнулся.

— Бывает и так. Хочешь попробовать еще раз?

— Что? Да, сэр!

— Датч?

— Капитан, обычно это не в моих правилах, но тут особый случай.

— Хэл, устроишь его?

— Разумеется, капитан. Не думаю, что он так уж незаменим на своем теперешнем месте.

Улыбнувшись, капитан повернулся к астрогатору.

— У меня нет возражений, док, хотя это и дело Союза.

— Келли хочет испытать его. У них там нехватка людей. Однако еще одно. Джонс, у тебя были родственники в моем Союзе?

— Мой дядя, сэр. Честер Джонс.

— Я служил под его началом. Надеюсь, ты унаследовал его способность к операциям и числам.

— Надеюсь, сэр.

— Посмотрим. А сейчас отправляйся к главному оператору компьютера — Келли.

Макс умудрился добраться отсека управления, ни разу не спросив дороги, хотя как он это проделал — даже для него осталось загадкой.

Глава 9

Картограф Джонс

С изменением служебного статуса Макса его отношения с другими членами экипажа изменились не лучшую сторону. Команда отсека управления считала себя элитой экипажа, что оспаривалось двигательной обслугой и вызывало негодование у стюардов. Макс обнаружил, что Союз, в составе которого он был совсем недавно, заметно охладел к нему, а тот, в котором он пытался закрепиться, пока еще не принял его.

Мистер Джи просто-напросто не замечал его; похоже, что служебное продвижение Макса он рассматривал как вызов его самолюбию.

Первой задачей Макса было сменить рабочее тряпье на форму. Поскольку теперь его рабочим местом был отсек управления, то появляться там, да и в помещениях пассажиров в особенности, в лохмотьях было просто недопустимо. Чтобы оплатить выданную ему форму, Макс был вынужден подписать долговое обязательство, подготовленное мистером Купером. К тому же ему предложили подписать обязательство, предусматривающее финансовое урегулирование отношений двух Союзов, что он проделал с радостью.

Команда отсека управления на «Асгарде» состояла из двух офицеров и пяти матросов. Это были астрогатор доктор Хендрикс, его помощник мистер Саймс, главный оператор компьютера Келли, картограф первого класса Ковак, картограф второго класса Смайт, а также операторы компьютера второго класса Ногуччи и Ланди. Здесь был еще и «Тюфяк» Беннет, связист первого класса, и хотя его рабочее место находилось здесь же, в «беспокойной норе», в ее команде он не состоял: космический корабль находился в области приема радиоволн лишь в начале и в конце путешествия. Беннет выполнял функции секретаря капитана и его доверенного слуги, оправдывая свое прозвище тем, что большую часть времени проводил у себя в каюте.

Поскольку двигатели «Асгарда» работали не переставая в отличие от стародавних ракет, у которых десять минут полета с ускорением сменялись неделями «свободного падения», вахты на «Асгарде» неслись круглосуточно. Для несения вахт экипаж располагал лишь двумя офицерами, недостачу вахтенных восполнял главный оператор компьютера Келли, регулярно заступающий ответственным вахтенным офицером. Остальной персонал заступал на вахту по четыре человека; различие между оператором и картографом было чисто формальным, когда во главе вахты стоял Келли.

Это была простая служба для всех, кроме Макса — во время вахты он проходил обучение. Каждые четыре часа службы сменялись таким же количеством свободных часов, за которые можно было успеть поесть, отдохнуть и, наконец, выспаться.

Но это не смущало его; на вахту он прибывал раньше всех, а после смены его было порой не вытащить из отсека управления. Только много позже он понял, что с помощью такого сурового режима Келли пытался сломать его, обнаружить в нем слабость, и если Макс не выдержит испытания, побыстрее избавиться от новичка.

Но не все вахты оказались настолько приятными. Первую же вахту Макс провел под начальством мистера Саймса. Войдя в отсек, он изумленно огляделся.

На всех четырех стенах находились необычайно чувствительные параллаксные фотокамеры. За пультом главного компьютера расположился Ланди; увидев Макса, он кивком головы приветствовал его. За пультом управления кораблем, лицом к входному люку, сидел мистер Саймс, никак не отреагировавший на приход Макса.

По всему помещению были расставлены приборы, часть из которых Макс знал по картинкам в книгах, остальные же были ему незнакомы — сигнальные и измерительные устройства, экран кормовой камеры, микрофон системы оповещения, «бак» или веньерный стереограф, на котором пластинки, снятые с параллаксных камер, можно было сравнивать с картами, спектростеллограф, допплероскоп и множество других.

Над головой, над прозрачным куполом, была видна звездная Вселенная. От изумления Макс опешил. Проживая в стальной утробе корабля, он не видел звезд; последний раз он наблюдал небосвод у себя на ферме.

— Эй, ты!

Встряхнув головой, Макс заметил, что мистер Саймс наблюдает за ним.

— Иди сюда. Разве ты не знаешь, как докладывать о своем прибытии вахтенному офицеру?

— Простите, сэр.

— Кроме того, ты опоздал. — По часам на пульте управления до начала вахты оставалось около пяти минут. — Прискорбно, когда команда заступает на вахту позже офицера. Как тебя зовут?

— Джонс, сэр.

Мистер Саймс хмыкнул. Это был краснолицый молодой человек с тонкими рыжими волосами.

— Свари чашку свежего кофе.

— Слушаюсь, сэр. — Макс собрался было спросить, где и как, но мистер Саймс вновь погрузился в чтение. К счастью, Ланди кивком головы подсказал ему ответ на незаданный вопрос. За сейфом с картами Макс обнаружил кофейник с чашками, сахар и сливки.

Отдав приготовленный кофе мистеру Саймсу, он сварил чашечку для Ланди. Оператор тихо поблагодарил его, и Макс рискнул сделать кофе для себя. Однако его остановил вопрос офицера.

— Что это, вечернее чаепитие? Джонс!

— Да, сэр?

— Приберите помещение. Похоже, что здесь побывал табун лошадей.

Отсек с виду был идеально чист, но все же Макс нашел на полу несколько кусочков бумаги. Затем он помог Ланди заменить пластинки в параллаксных камерах и наблюдал, как тот устанавливает электронный таймер. Мистер Саймс самолично нажал кнопку готовности, что, похоже, было его единственной обязанностью за всю вахту.

Сменив пластинки, Ланди поместил их в «бак», снял показания и занес их в вахтенный журнал. Макс помог ему в этом чисто формально, хотя и пополнил при этом свои знания. Затем он вновь принялся за уборку.

Это была долгая вахта. К ее концу от былого подъема чувств не осталось и следа.

Однако вахты с доктором Хендриксом и оператором Келли были прямой противоположностью этой. При Келли «беспокойная нора» была сосредоточением веселья: он вел себя, как благосклонный тиран — кричал, извергал проклятия, ругал кофе и младший персонал. При нем Макс никогда не занимался уборкой, в его обязанности входило постоянное повышение своих знаний.

— Нам нечего делать здесь, — орал Келли, — пока не сядем на планету Гарсона. Но это тебя не касается, парень. Когда мы будем там, ты будешь знать эту «нору» лучше, чем твоя матушка знала твоего папашу. Иначе ты будешь сидеть здесь, когда твои дружки будут гулять по планете. Вытаскивай руководство по эксплуатации компьютера, сними заднюю крышку и разбирайся с проводами. Мне надоело твое праздное шатание.

Однако уже через десять минут Келли помогал Максу разбираться в сложнейших схемах.

Макс учился, во многом полагаясь на свою фотографическую память, но в еще большей степени на знания, полученные от дяди. Келли был доволен.

— Думаю, ты поскромничал, когда говорил, что ничему не научился на «Тиле».

— Да, совсем немногому.

— Иохансон был с тобой вместе?

— Да, — Макс молил Бога, чтобы Келли не назвал больше никаких имен.

— Я так и думал. Эта квадратная башка и сам не может сказать, сколько ему лет.

Однажды Келли доверил ему учебный ввод в компьютер параметров прыжка. Ногуччи работал с переводными таблицами, а сам Келли исполнял обязанности астрогатора, диктуя данные настоящего прыжка, совершенного «Асгардом». Программирование шло в устной форме, повторяя ситуацию, когда астрогатор работает в труднейшем режиме перед достижением пороговой скорости света.

Келли диктовал намного медленнее, чем это происходит на практике, Ногуччи в это время сверялся с таблицами и передавал цифры Максу. Поначалу Макс нервничал, его пальцы дрожали так, что он с трудом нажимал на нужные клавиши. Однако вскоре он успокоился и даже почувствовал свое единение с машиной.

— …бинарный натуральный логарифм от ноль точка восемь семь ноль девять два, — читал Келли. Макс услышал, как голос Ногуччи на мгновение прервался, когда тот перелистывал страницу, но мысленно Макс воспроизвел нужную страницу у себя перед глазами; бессознательно он нажал на нужные клавиши.

— Поправка! — завопил Келли. — Послушай, дубовая башка, сколько раз я говорил тебе, что ты должен дождаться данных от Ногти, прежде чем нажимать на клавиши,

— Да, но я… — начал было Макс, но замолчал. Еще никто на борту «Асгарда» не знал об уникальных свойствах его памяти.

— Что ты? — Келли принялся удалять цифры, занесенные с клавиатуры, но остановился.

— Послушай, ты же не мог вводить десятичные числа в эту кофемолку. Так что же ты делал?

Макс был уверен, что ошибки он не допустил, но не знал, как ему теперь объяснить это.

— Я вводил цифры, которые Ногуччи собирался продиктовать мне.

— Как это? — изумился Келли. — Ты читаешь мысли?

— Нет. Я ввел все правильно.

— Хм, — Келли склонился над клавиатурой. — Проверь их, Ногти.

Оператор продиктовал ряд единиц и нулей, двоичный эквивалент чисел, что давал ему Келли. Сверившись с нажатыми клавишами, Келли выпрямился.

— Однажды я видел, как парень выбросил на костях тридцать семерок подряд. Может тебе просто повезло, Макс?

— Нет.

— Что ж, Ногти, дай мне книгу.

Келли вновь начал диктовать ряд чисел и операций, но не переводя их в двоичный код. Поборов в себе «страх сцены», Макс нажимал на клавиши, а пот заливал ему глаза.

Наконец, Келли произнес:

— Хватит, запускай.

Макс нажал на переключатель и запустил программу в компьютер. В ответ на приборной доске зажглись лампочки — машинный эквивалент двоичных чисел.

С помощью таблиц Келли вновь перевел их в десятичный код. Захлопнув книгу, он передал ее Ногуччи.

— Я, пожалуй, выпью чашечку кофе, — тихо произнес он и отошел в сторону.

Вновь открыв книгу, Ногуччи осмотрел последовательность зажженных лампочек, сверился с книгой и весьма странно выглянул на Макса. Макс заметил, что Келли смотрит на него с таким же выражением лица. Тогда он отключил питание на пульте и встал с кресла. Никто не проронил ни слова.

На следующую вахту Макс заступил с доктором Хендриксом. Работать с астрогатором нравилось ему ничуть не меньше, чем с Келли. Доктор Хендрикс был дружелюбным мягким джентельменом и принимал, как Келли, большое участие в обучении Макса. Сменив Келли на посту вахтенного офицера, хотя тот и остался в отсеке управления, доктор Хендрикс обратился к Максу:

— Келли говорит, что ты учишься обращаться с компьютером, Джонс?

— О, да, сэр.

— Прекрасно, давай поупражняемся.

Доктор Хендрикс достал старый вахтенный журнал и выбрал из него расчет параметров прыжка, схожего с тем, что Макс решал ранее. Келли взял переводные таблицы, но хранил молчание. Макс ждал, что Келли начнет переводить десятичные числа в двоичный код — напрасно. Тогда он вновь, как и в первый раз, начал работать по памяти.

Наконец, доктор Хендрикс закрыл журнал.

— Теперь я вижу, — согласился он, как будто все происшедшее случалось чуть ли не каждый день. — Джонс, у тебя необычайный талант. Я читал о таких случаях, но живьем вижу впервые. Ты слышал о слепом Томе?

— Нет, сэр.

— Возможно, в судовой библиотеке есть упоминание о нем. — На мгновение он замолчал. — Мне не хочется преуменьшать твои способности, но при настоящем маневрировании от них не будет пользы. Ты понимаешь, почему?

— Полагаю, что да, сэр.

— Скажем, они не пригодятся до тех пор, пока ты не увидишь ошибку в вычислениях. В этом случае ты должен сейчас же доложить об этом. Однако окончательное решение остается за таблицами.

— Так точно, сэр.

— Отлично. Зайди ко мне в каюту после смены.

Когда он сменился, но корабельным часам был «день». По коридору он дошел до каюты доктора Хендрикса и остановился. В этот момент к нему подошла Элли.

— Макс!

— О, привет, Элли. — Только сейчас он понял, что не видел ее с начала своего выдвижения.

— Он говорит «привет»! Ты прекрасно выглядишь в этой форме. Где ты был? Совсем забыл старых друзей, даже к Чипси не заходишь.

Он был у Чипси один раз, но Элли не встретил. Повторять визит он не стал, поскольку заменившему его служащему явно не нравилось ухаживать за коровами, овцами и ламами: вероятно, он считал, что все это подстроил Макс.

— Прости, — пробормотал он. — Но у меня не было времени.

— Слабое утешение. А теперь мы пойдем в кают-компанию, и я тебе покажу такое продолжение твоего любимого гамбита, что ты рот откроешь.

После некоторого замешательства Макс ответил коротким отказом.

— Говори громче. Что-то я тебя не понимаю.

— Послушай, Элли, рассуди сама. Я жду… доктора Хендрикса, и как только я буду свободен, сразу же отправлюсь спать. Я отстал от графика уже на десять часов.

— Для этого ты можешь выбрать другое время.

— Но у меня вахта каждые четыре часа. Нужно использовать любую возможность.

— Ты хочешь сказать, что… Но это незаконно.

— Может быть, но так получается.

— Я займусь этим! Я поговорю с капитаном.

— Элли, не смей.

— Но почему? Капитан — просто душка. Не беспокойся, я все устрою.

Глубоко вздохнув, Макс произнес:

— Элли, ничего не говори капитану. Для меня это благоприятная возможность, другой не будет. Если ты вмешаешься, то для меня все рухнет. Мне придется возвратиться в конюшню.

— Он не сделает этого, не сможет.

— Ты не понимаешь. Может, для тебя он и душка, а для меня — просто капитан.

Она надула губы.

— Я просто хотела помочь тебе.

— Я ценю это. Но в любом случае в кают-компанию мне дорога закрыта.

— А я думала… Я думала, что ты просто избегаешь меня.

Их разговор прервал доктор Хендрикс, вернувшийся к себе в каюту.

— Привет, Джонс. Доброе утро, мисс Кобурн, — приветствовал он.

— Послушай, Элли, — с отчаянием произнес Макс. — Я должен идти.

Повернувшись, он постучал в дверь. Доктор Хендрикс ни словом не обмолвился, что видел их с Элли.

— Садись, Джонс. Забавное представление ты устроил. Любопытно, насколько далеко простирается твой талант. Или это касается только цифр?

— Думаю, что не только, сэр.

— Ты долго тренировался?

— Нет, сэр.

— Хм, давай попробуем что-нибудь другое. Ты читал Шекспира?

— В школе мы изучали «Гамлета» и «Как вам это понравится», еще я читал «Зимнюю сказку», но она мне не понравилась, — честно признался он.

— В таком случае, я полагаю, ты не перечитывал ее. Помнишь что-нибудь оттуда?

— Конечно, сэр.

Доктор Хендрикс достал пухлый том.

— Посмотрим. Второй акт, сцена третья. Говорит Леонтий: «Ни днем, ни ночью нет покоя…»

Макс продолжил монолог и декламировал до тех пор, пока доктор Хендрикс не остановил его.

— Достаточно. Эта пьеса мне и самому не нравится. Даже у бессмертного Уилла были неудачные дни. Но как случилось, что ты прочитал книгу с таблицами? Самый скучный Шекспир намного веселей. Я никогда не читал их в том смысле, что мы называем чтением.

— Дядя Чет, сэр, после отставки хранил свои книги дома, и мы много разговаривали о них. Так я и прочитал их.

— Я понял так, что ты запомнил всю профессиональную библиотеку астрогатора?

Макс глубоко вздохнул.

— Да, сэр, я прочитал их.

Доктор Хендрикс снял с полки свои собственные навигационные книги. Двоичные таблицы он отложил сразу: Макс уже справился с ними. Просмотрев другие, он задал Максу несколько вопросов, в основном ограничиваясь номерами страниц.

— Ух, — моргая, произнес он. — Я знал, что в истории психологии зарегистрировано несколько таких случаев, но признаюсь, что такая встреча впечатляет. — Он улыбнулся. — Интересно, что бы об этом подумал брат Уизерспун?

— Сэр?

— Наш Верховный Секретарь. Боюсь, он будет в шоке: у него довольно консервативные взгляды по поводу «секретов» нашей профессии.

— У меня будут неприятности, сэр? — испуганно спросил Макс. — Я не знал, что не имел права читать дядины книги.

— Что? Чепуха. Никаких секретов нет. Ты пользуешься этими на вахте, как и каждый член «беспокойной команды». Астрогация вовсе не тайна, это просто чертовски трудная профессия. Лишь немногие наделены способностями точно выполнить математические расчеты… скажем, параметров прыжка. Но это устраивает заправил Союза, делающих его столь престижным. Джонс, я хочу, чтобы ты понял меня. Келли полагает, что ты подходишь.

— Ух, как прекрасно, сэр.

— Но не воображай, что ты знаешь больше него, лишь потому, что зазубрил эти книги.

— О, нет, сэр!

— По совести твой талант не нужен в отсеке управления. Там нужны качества, которыми вполне обладает Келли — неусыпное внимание, прекрасное знание приборов, верность работе, экипажу и кораблю. Я не хочу обижать тебя, но вынужден добавить следующее. Иногда странные таланты сочетаются с ординарностью. Психологи называют это «ученый идиотизм». Извини, конечно же, ты не идиот, но ты не обязательно станешь гением, даже если выучишь на память всю Имперскую энциклопедию. Я придерживаюсь такой точки зрения: мне больше нужен твой здравый смысл и отношение к работе, чем феноменальная память.

— Я постараюсь, сэр.

— Думаю, что со временем из тебя выйдет неплохой картограф.

Доктор Хендрикс показал, что разговор окончен. Макс направился к двери.

— И еще…

— Да, сэр?

— Существует ряд причин, почему члены экипажа не контактируют с пассажирами.

— Я знаю, сэр.

— Подумай об этом. Члены моей команды довольно строга в этом к себе, хотя иногда это и трудно.

Макс был разочарован. Он шел сюда, предвкушая какую-нибудь награду: может быть, ему дадут шанс пробиться в астрогаторы. Теперь же у него было чувство, что его окатили холодной водой.

Глава 10

Планета Гарсона

За все эти недели Макс ни разу не виделся с Сэмом: жесткий график не оставлял времени для визитов. Но Сэм процветал.

Как и другие большие корабли, «Асгард» располагал небольшими полицейскими силами, действующими от имени первого офицера. Обладая талантом политика и имея на руках фальшивое удостоверение помощника стюарда первого класса, Сэм умудрился устроиться на должность полицейского в хозяйстве казначея. Работал он неплохо: не шпионил, закрывал глаза на нарушения, давно ставшее традицией, но настаивал на выполнении правил санитарии, экономии и дисциплины, так необходимых для поддержания порядка на корабле. Однако он не считал нужным препровождать нарушителя к первому офицеру для назначения наказания, что устраивало и мистера Уолтера, и весь экипаж. Когда служащий склада Магиннис принялся слишком смело поглощать запасы продовольствия мистера Джи, свалив всю вину на своих товарищей, Сэм отвел его на камбуз, и устроил небольшую взбучку, не оставляющую следов на теле, но зато оставляющую глубокие шрамы в душе. В своем туманном прошлом Сэм обучился искусству драки, которое превращает невооруженного человека в машину для убийства.

Сэм обошелся со своей жертвой весьма осторожно. Предай он дело гласности, Магиннис бы начал ненавидеть его и вредить везде, где только можно. С другой стороны — будь наказание более жестоким, это бы усложнило поддержание дисциплины на корабле. Нынешнее же положение вещей превратило Магинниса в преданнейшего сторонника и проводника идей Сэма, поскольку странная, но не единственная в своем роде гордость Магинниса требовала от него считать Сэма «горячей штучкой», настоящим мужчиной. Таким образом, Сэм оградил себя от необходимости повторять подобный урок.

Старший помощник инженера был шефом сил правопорядка и непосредственным начальником Сэма; они и составляли полицию своего маленького городка. Когда же помощника вернули в двигательный отсек, а на его место назначили помощника инженера третьего класса, то вполне логично Уолтер назначил Сэма шефом полиции.

Именно такой оказалась ситуация к моменту прибытия «Асгарда» на планету Гарсона.

Нам эта планета показалась бы кучей мусора, оставшейся от строительства Вселенной. Гравитация на ней была на четверть больше земной, что слишком много для комфорта; она была холодна, как сердце кредитора, а метан делал ее атмосферу непригодной для дыхания гуманоидов. На нее никогда бы не обратили внимания, если бы она не была незаменимой «узловой станцией». Единственная аномалия Хорста рядом с Землей, позволяющая совершить прыжок к Тета Кентавра, находится в районе планеты Гарсона.

Однако к Тета Кентавра можно прыгнуть и из полдюжины других аномалий, разбросанных по всей Галактике, что делает планету Гарсона важнейшим торговым перекрестком Солнечного Союза.

Макс сошел с корабля всего лишь раз, но и этого оказалось достаточно. Помещения космического порта были закрыты куполом, часть их располагалось над поверхностью планеты, что напоминало лунные города. Максу же это оказалось в диковинку: на Луне он не был ни разу. С корабля он сошел вместе с Сэмом, одетый во все самое лучшее, преисполненный любопытства.

Пройдя по герметической переходной трубе, Сэм тут же устремился к нижним уровням города, что вызвало у Макса чувство протеста:

— Сэм, давай поднимемся наверх, осмотрим все там.

— Но там нет ничего интересного. Отель, несколько шикарных магазинов и забегаловок для выкачивания денег из пассажиров. Ты же не хочешь отдать свой месячный заработок за кусок мяса?

— Нет, но я хочу увидеть это. Я впервые на незнакомой планете. Когда мы садились, из отсека управления я ничего толком не рассмотрел, а здесь я не увидел ничего, кроме переходных труб и стен коридора.

— А ты ничего и не увидишь, кроме густого желтого тумана, который никогда не рассеивается. Хуже, чем на Венере. Но успокойся, у меня есть дела, а ты можешь погулять один.

Макс решил последовать за Сэмом. Они вышли в большой светлый коридор, напоминающий улицу в Эртпорте, где они сидели в ресторане Перси. Только здесь над головой располагался купол. Здесь были те же самые бары, пошловатые зазывалы, даже портновское ателье с вечной вывеской «закрыто» на дверях. Однако другие магазины были открыты, и вокруг них бурлила толпа. Сэм огляделся.

— Теперь поищем место, где можно спокойно выпить и пообедать.

— Как насчет этого? — спросил Макс, указывая на вывеску «Лучшая нора». — Довольно мило и чисто.

Сэм оттащил его от дверей.

— Может и так, — согласился он, — но не для нас.

— Почему?

— Ты заметил, кто там сидит? Это имперские военно-космические силы.

— И что из того? Против военных я ничего не имею.

— Но эти ребята крепко держатся друг за друга и имеют несносную привычку выражать неудовольствие гражданским, посетившим оккупированный ими кабак… Хочешь, чтобы тебе пересчитали ребра?

— Но этого не случится, если я не буду приставать к ним…

— Возможно. Но какая-нибудь посетительница может решить, что ты «милашка», а ее горячий кавалер пожелает разобраться с тобой. Так что, чтобы избежать неприятностей, держись от них подальше.

Пройдя еще около сотни ярдов, Сэм сказал:

— Вот мы и пришли, если, конечно, Липпи все еще хозяйничает здесь.

На вывеске было написано «Мягкая посадка»; заведение было больше «Лучшей норы», но менее привлекательно.

— Кто это Липпи?

— Вероятно, ты не увидишь его.

Войдя в помещение, Сэм занял один из столиков.

Макс оглянулся. Заведение напоминало третьеразрядный бар.

— Смогу я заказать здесь содовую с земляничным сиропом? Я не пил ее уже целое столетие; раньше по субботам, когда я выезжал в Клайдс-Корнерз…

— Попробуй, попытка не пытка.

— Сэм, помнишь ты рассказывал историю о своем друге из Имперских сил? Сержант Робертс.

— Кто?

— Или Ричардс, не помню точно.

— Никогда не слышал об этом парне.

— Но…

— Вот и официант.

Однако официант, гуманоид с Сириуса, никогда не слышал о земляничном сиропе. Не имея лицевых мускулов, все свое пренебрежение он выражал складками кожи на спине. Макс остановился на «Старом Гейдельберге», хотя в радиусе пятидесяти световых лет никакой Германии не было и в помине. Его вкус напомнил Максу холодную мыльную пену, но поскольку Сэм заплатил за него, собравшись с силами, Макс осилил напиток.

Сэм почти тут же поднялся.

— Сиди, малыш, я скоро вернусь.

Он переговорил с барменом и удалился через служебный проход. К столу Макса подошла молодая женщина.

— Ты один, герой космоса?

— Не совсем.

— А я одна. Не возражаешь, если я присяду?

Она юркнула в кресло, только что оставленное Сэмом.

— Устраивайся, но мой друг скоро придет.

Она не ответила, но сделала знак официанту.

— Коричневый специальный, Джигглс.

Макс отчаянно затряс головой.

— Нет!

— Что случилось, дорогой?

— Послушай, — ответил он, заливаясь краской. — Может, я и выгляжу зеленым юнцом, но я не покупаю водичку по ценам этого заведения.

Она встревожилась.

— Но ты должен заказать что-нибудь, иначе я не смогу посидеть с тобой.

— Что ж… — он бросил взгляд на меню. — Полагаю, сандвич будет мне по карману.

Она снова повернулась к официанту.

— Отставить специальный, Джигглс. Сыр и ржаной хлеб, да побольше горчицы. — Она повернулась к Максу. — Как тебя зовут, милый?

— Макс.

— А меня Долорес. Откуда ты?

— Озаркс, это на Земле.

— Вот это совпадение! Я из Виннипега, мы соседи.

На таком расстоянии от Земли это можно назвать соседством, решил про себя Макс. Однако из дальнейшего разговора он понял, что Долорес не имеет ни малейшего представления о местонахождении ни Озаркса, ни Виннипега, и что скорее всего она никогда не была на Земле.

К моменту возвращения Сэма она уже успела доесть свой сандвич, попутно сообщив Максу, как она обожает астронавтов и какие они все романтичные.

— На сколько ты его растрясла? — осведомился Сэм.

— Здесь не о чем говорить! — возмутилась Долорес. — Мистер Липпи не позволяет…

— Успокойся, крошка, — мягко прервал ее Сэм. — Ты не знала, что мой приятель — гость Липпи. Поняла? Никаких «специальных», никаких «заплати за меня», ты просто тратишь время. Итак, на сколько?

— Все в порядке, Сэм, — вмешался Макс. — Я купил ей лишь один сандвич.

— Ну ладно, прости, сестричка. Может, в другой раз…

Она пожала плечами и поднялась с кресла.

— Спасибо, Макс.

— Пустяки, Долорес. Я передам привет твоим родителям в Виннипеге.

— Сделай это.

— Сынок, — обратился к нему Сэм. — Я должен отлучиться.

— Идет, — произнес Макс, поднимаясь, но Сэм остановил его:

— Нет, я пойду один. Подожди меня здесь. А если будут приставать, обратись к Липпи.

— Все будет в порядке.

— Надеюсь. — Сэм выглядел озадаченно. — Не знаю, в чем причина, но что-то вызывает во мне материнские чувства по отношению к твоей персоне. Может быть, все дело в твоих голубых глазах?

— Не говори глупостей! К тому же они у меня карие.

— Я говорил о глазах твоей нежной розовой души, — мягко произнес Сэм. — И не разговаривай с незнакомыми людьми.

Макс скорчил страшную рожу, чем-то напоминающую мистера Джи; Сэм усмехнулся и вышел.

Однако мистер Саймс, входивший в этот момент в заведение, испытывал явно иные чувства. Его лицо было краснее обычного, глаза затуманены. Он медленно обвел взглядом зал и, заметив Макса, неприязненно ухмыльнулся.

— Отлично, — произнес он, подходя к Максу. — А вот и наш умненький мальчик.

— Добрый вечер, мистер Саймс, — поднялся на ноги Макс.

— Ты говоришь «добрый вечер», а что при этом думаешь про себя?

— Ничего, сэр.

— Я знаю! Но я думаю точно так же про тебя, только намного хуже. — Не получив ответа, он продолжил. — Ты не хочешь предложить мне сесть?

— Садитесь, сэр, — без энтузиазма произнес Макс.

— Вы только подумайте! Умненький мальчик хочет, чтобы я посидел рядом с ним. — Он сел и, сделав заказ, повернулся к Максу. — Умненький мальчик, ты знаешь почему я сижу с тобой?

— Нет, сэр.

— Чтобы промыть мозги. С тех пор, как ты устроил эту заваруху с компьютером, ты стал любимчиком у Келли, — едва выговорил он заплетающимся языком. — Но только не у меня. Заруби себе на носу: если ты только попробуешь подмазаться таким же образом к астрогатору, вылетишь из контрольного отсека в два счета. Понял меня?

Макс почувствовал, что начинает терять терпение.

— Что вы подразумеваете под «заварухой», мистер Саймс?

— Ты знаешь. Зазубрил, наверное, полдюжины последних прыжков, а Келли и профессор думают, что ты выучил всю книгу. Гений среди нас! Все это…

К счастью для Макса он почувствовал, как тяжелая рука легла на его плечо, и голос Сэма произнес:

— Добрый вечер, мистер Саймс.

Саймс было смешался, но, узнав Сэма, просветлел.

— О, наш полицейский. Садитесь, констебль, выпейте с нами.

— Не возражаю, — Сэм придвинул кресло.

— Вы знаете умненького мальчика?

— Встречал как-то.

— Не спускайте с него глаз, это приказ. Он очень, очень умный. Даже слишком. Назовите любое число от одного до десяти.

— Семь.

Мистер Саймс застучал по столу.

— Что я вам говорил? Он запомнил его еще до того, как вы произнесли его вслух. Знаете что, констебль? Я не доверяю умным мальчикам. У них полно идей.

К столу подошел Джигглс. Сэм что-то написал на оборотной стороне меню и вместе с деньгами протянул гуманоиду. Саймс был слишком занят своим монологом, чтобы заметить это.

Внезапно Сэм перебил его.

— Кажется, у вас здесь есть друг, сэр.

— Где?

Сэм показал на стоящую у бара Долорес. Она улыбалась и знаками подзывала к себе помощника астрогатора. Усмехнувшись, Саймс произнес:

— Конечно, это моя тетушка Седди.

Он резко поднялся на ноги и отошел от столика. Сэм потер руки.

— Все устроено. Наверно, он доставил тебе массу неприятных минут, малыш?

— Вроде того. Но мне не нравится, что он полез к Долорес, она приятная девчонка.

— Не беспокойся за нее. Она выпотрошит его до последней монеты, и правильно сделает. — Его глаза посуровели. — Мне нравятся офицеры, которые ведут себя как офицеры. Хватит о нем. В твоей жизни немало переменилось, малыш, с тех пор как мы погрузились в корабль на Земле.

— Еще как.

— Тебе нравится в «беспокойной» команде?

— Лучшее, что у меня было в жизни. Я быстро учусь, так говорит мистер Келли. Они все отличные ребята, за исключением Саймса.

— Не позволяй ему приставать к тебе.

— А я и не собираюсь.

Сэм оглядел его и мягко спросил:

— Готов слинять?

— Что?

— Все устроено.

Макс растерялся. Он знал, что изменения в его жизни временные, он по-прежнему находится в опасности. Но радость от тяжелой, интересной работы целиком поглощала его, не оставляя места для грустных мыслей.

— Мне хотелось бы, — медленно произнес он, — чтобы был какой-нибудь выход из этого.

— И он есть. Сделай так, чтобы твоя запись исчезла.

— А что толку? Это дает мне возможность устроиться еще на один корабль. Но я не хочу этого, я хочу остаться на «Асгарде». Поэтому я пойду с тобой, ведь на Земле меня ждет тюрьма.

— Чепуха.

— Что?

— Пойми, малыш, я бы хотел, чтобы ты был со мной. В такие времена очень важно иметь надежного партнера, такого как ты. Но ты можешь остаться в космосе с записью чистой, как душа младенца.

— Каким образом?

— Ты перешел из одного Союза в другой. Теперь необходимо уничтожить лишь одну запись; ту, где ты числился стюардом, коком и клерком. А в компьютере Союза ты никогда не числился. Ты начинаешь все с начала в качестве картографа и оператора, все чисто и законно.

— А как насчет рапорта в Департамент Союзов и труда?

— То же самое. Разные бумаги в разные конторы. Я все проверил. Одна бумага теряется, другая уходит — и помощник стюарда Джонс исчезает, а появляется ученик картографа Джонс.

— Сэм, а почему бы и тебе не поступить так же? Твое нынешнее положение позволяет…

— Позволяет что? — Сэм грустно покачал головой. — Нет, старина, ничего не выйдет. Кроме того, есть причины, побуждающие меня осесть поглубже. Вот что, перед тем как смыться, я сообщу тебе свое новое имя. А через два года, десять лет, двадцать ты встретишь меня на Нова-Терра. Мы разопьем бутылочку и вспомним времена, когда мы были молодыми и веселыми. Ну как?

Макс улыбнулся, хотя на душе у него скребли кошки.

— Так и будет, Сэм. Несомненно, мы встретимся. — Он нахмурился. — Но я не знаю, как мне все это провернуть, ведь ты уйдешь, а я останусь совсем один.

— Я все устрою до ухода. Нельсон ест из моих рук. Сделаем так: половина суммы сразу — половина после прибытия. К тому же он будет тебе кое-чем обязан. Не важно чем, по крайней мере, пока. По прибытии в Эртпорт он просит тебя отослать рапорт по почте, потому что ты в эти часы свободен, а ему нужно закончить работу. Ты убеждаешься, что два нужных тебе рапорта на месте и отдаешь ему деньги. Дело сделано.

— Мне кажется, что это лучший выход, — медленно произнес Макс.

— Не волнуйся. У каждого спрятан скелет на чердаке — важно лишь не выставлять его на всеобщее обозрение. — Он отодвинул пустой стакан. — Малыш, ты не против вернуться на корабль? Или хочешь остаться здесь на ночь?

— Нет, пожалуй, пойдем.

Первый восторг от посещения незнакомой планеты уже оставил Макса. Он был вынужден признать, что Дыра Гарсона — не лучший образчик Галактики.

— Тогда пошли, мне нужна твоя помощь.

Это были четыре больших узла, спрятанные Сэмом в переходном шлюзе.

— Что там? — полюбопытствовал Макс.

— Чайный лист, старина. Тысячи листов. Я продам их обитателям Проциона на шляпы.

Макс, почему-то вдруг встревожившись, прекратил расспросы.

Все проносимое на корабль должно подвергаться досмотру, но стоящий на вахте полицейский не стал натаивать на досмотре багажа своего шефа, как, впрочем, и багажа офицеров корабля. Макс помог Сэму отнести узлы в его каюту.

Глава 11

Через грузовой люк

Полет с планеты Гарсона на Халкион мимо Нью-Пегаса заключается в трех последовательных прыжках протяженностью 105, 487 и 19 световых лет. И все для того, чтобы покрыть расстояние «по прямой» чуть меньше 250 световых лет. Но ни «прямое» расстояние, ни псевдорасстояние прыжка не имеют значения: фактически между начальным и конечным пунктом, «воротами», «Асгард» пройдет расстояние менее одного светового года.

Первый прыжок был совершен спустя месяц после отлета с планеты Гарсона. С момента старта Келли поставил Макса под свое начало, что давало тому возможность выкроить побольше времени для дальнейшею обучена (вахты с Саймсом в этом смысле были просто бесполезны) и, что особенно утраивало Макса, избавляло его от необходимости нести вахты с Саймсом. Устроил ли это Келли специально, Макс не знал, а спросить не осмеливался.

Иногда во время вахты Хендрикса отсек управления посещал капитан. Вскоре после старта доктор Хендрикс воспользовался этим, чтобы продемонстрировать перед капитаном Блейном и первым офицером Уолтером необычный талант Макса. Макс выступил без ошибок, хотя присутствие капитана несколько сковывало его. Капитан наблюдал за ним с выражением легкого удивления на лице. В конце он произнес:

— Спасибо, парень. Это удивительно. Как тебя зовут?

— Джонс, сэр.

— Да, Джоне. — Старик задумчиво заморгал. — Это должно быть ужасно, когда не можешь забыть, особенно в середине ночи. Сохрани свою совесть чистой, сынок.

Двенадцать часов спустя к нему обратился доктор Хендрикс.

— Джонс, останься! Я хочу поговорить с тобой.

— Слушаюсь, сэр.

Несколько минут астрогатор был занят разговором с Келли, затем вновь заговорил с Максом.

— Капитан был потрясен водевилем, который ты разыграл перед ним. Он спрашивает, обладаешь ли ты еще какими-нибудь подобными математическими способностями.

— Нет, сэр. Я не мгновенный вычислитель. Однажды я видел его выступление, это мне не под силу.

— Неважно, — оборвал тему Хендрикс — Ты говорил мне, что дядя обучал тебя математике.

— Только применительно к астрогации, сэр.

— Как ты думаешь, о чем я говорю? Ты знаешь, как рассчитывать данные для прыжка?

— Думаю, что знаю, сэр.

— Говоря честно, я сомневаюсь, несмотря на то, что тебя подготавливал брат Джонс. Однако начнем.

— Прямо сейчас, сэр?

— Представь, что ты вахтенный офицер. Келли будет твоим помощником, а я просто наблюдателем. Рассчитай подход к прыжку. Я понимаю, что до момента прыжка нам еще далеко, но ты должен представить, что безопасность корабля зависит от точности расчета.

Макс перевел дыхание.

— Слушаюсь, сэр.

Он принялся готовить чистые пластинки для камер, но его остановил Хендрикс.

— Нет.

— Простите, сэр.

— Если ты вахтенный, то где твоя команда? Ногуччи, помоги ему.

— Слушаюсь, сэр, — усмехнувшись, Ногуччи принялся за дело. Когда они наклонились над первой камерой, Ногуччи прошептал:

— Не позволяй ему сбить себя с толку, парень. Мы устроим хорошенькое представление, а Келли нам поможет.

Напрасные надежды: Келли лишь передавал цифры, ничем не давая понять, прав ли Макс в своих действиях. Закончив с предварительными расчетами и сравнив данные, полученные на пластинках, с картами, Макс не стал самолично засылать их в компьютер, а усадил за него Ногуччи. Спустя некоторое время огни на пульте высветили ответ. По крайней мере, он надеялся, что это был ответ.

Не произнеся ни слова, доктор Хендрикс вставил те же самые пластинки в «бак» и провел всю работу заново. Забрав у Келли таблицы, астрогатор принялся переводить их в числа.

— Отличие только в девятом знаке. Довольно неплохо.

— Я ошибся лишь в девятом знаке, сэр?

— Я не говорил этого. Возможно, это моя ошибка.

Макс радостно улыбнулся. Но тут он заметил, как доктор Хендрикс внезапно нахмурился.

— А почему ты не учел допплеровское излучение?

Макса словно холодом окатило.

— Похоже, я забыл, сэр.

— Я думал, что ты никогда не забываешь.

Макс интуитивно, но вполне справедливо подумал, что это два совершенно разных механизма памяти, хотя и не мог объяснить научным языком. Одно дело когда забываешь в ресторане шляпу, что может случиться с каждым, и вовсе другое — забыть то, что когда-то выучил наизусть.

— Команда отсека управления не должна забывать ничего, что может отразиться на безопасности корабля — продолжал Хендрикс — Однако если рассматривать это как учебу, то задачу ты решил прекрасно, за исключении того, что делал это слишком медленно. Будь наша скорость близка к скорости света, корабль бы уже рухнул в Стикс в царстве Аида. Однако повторяю, для первой попытки это было совсем неплохо.

Хендрикс отвернулся. Келли показал головой в сторону входного люка.

Засыпая, Макс представил себе, что подумал бы о нем доктор Хендрикс, узнай он… О, нет! Он отогнал эту мысль прочь.

По мере приближения первой аномалии спокойные вахты, расписанные на троих офицеров и четырех матросов, сменились более напряженными (посменным дежурством, через вахту). Теперь на вахту заступали астрогатор, его помощник, картограф и оператор. К этому времени Макс был принят на регулярное вахтенное дежурство. В состав первой вахты входили доктор Хендрикс, в качестве его помощника картограф первого класса Ковак, Макс как вахтенный картограф и Ногуччи как оператор компьютера. Их сменяли Саймс, Келли, Смайт и Ланди. Макс отметил про себя, что Хендрикс отдал первый состав Саймсу, а себе забрал менее опытный персонал. И хотя он не понял причин этого, но был доволен возможностью работать отдельно от Саймса.

Теперь он понял, почему отсек управления называли «беспокойной норой». Доктор Хендрикс превратился в бесстрастный автомат, проводящий коррекцию за коррекцией; его единственным требованием была быстрая, точная и молчаливая работа. В течение последних двадцати часов перед прыжком астрогатор не только ни разу не покинул отсек управления, но и не позволял это сделать никому, кроме подвахтенных. Саймс по-прежнему стоял собственную вахту, однако доктор Хендрикс проверял каждое его действие. Дважды он потребовал от младшего астрогатора переделать часть работы, а однажды даже проделал это сам. Поначалу Макс с удивлением взирал на необычное зрелище, но затем обнаружил, что во время конфиденциальных разговоров доктора с Саймсом присутствующие старались с головой уйти в свою работу.

Напряжение росло по мере приближения критического момента. Подход к межпространственному прыжку нельзя сравнить ни с каким пилотированием, когда-либо выполняемым человеком, хотя приблизительно это можно сравнить полетом на атмосферном самолете, когда, пролетя тысячи миль вслепую, нужно проскочить через узкий туннель, даже не видя его. Аномалию Хорста нельзя увидеть, ее можно только вычислить с помощью уравнений, описывающих влияние массы на пространство; «ворота» представляли собой ничем не помеченную область пустого пространства, затерявшуюся среди всеобщей пустоты.

Приближаясь к планете, астрогатор видит свою цель, непосредственно или по радару, а скорость корабля составляет всего несколько миль в секунду. При выполнении подхода Хорста скорость корабля приближается к скорости света, а в последний момент достигает ее. Ближайшие космические «маяки» находятся от него на расстоянии миллиардов миль, а сами они движутся со скоростью волн электромагнитного излучения — единственного указателя местонахождения и скорости — и кажется, что «маяки» собираются в одну точку. Все равно, что искать черную кошку в темной комнате, особенно если ее нет.

Во время последнего прохода Келли сам сел за компьютер. Ланди приготовился ассистировать ему по таблицам.

Смайт и Ковак проводили наблюдения, передавая все новые данные доктору Хендриксу, который, в свою очередь, устно передавал команды оператору компьютера без задержки, «прокручивая программу» через свой мозг.

В это время двигательный отсек подчинялся непосредственно ему; в обоих руках он держал по выключателю дистанционного контроля, соединенные непосредственно с пультом управления корабля. Один должен был поддерживать скорость «Асгарда» близкой к скорости света, другой был предназначен для придания ему последнего усилия для прорыва.

От вахты Макса отстранили — для решения задачи требовались опытные специалисты. С другой стороны, Саймс также остался не у дел, в момент истины в отсеке управления должен быть один астрогатор.

Из всех находящихся в «беспокойной норе» лишь только капитан Блейк сохранял спокойствие. Он сидел в своем личном кресле и курил, наблюдая за Хендриксом. Усталое лицо астрогатора приобрело серый оттенок и блестело от пота. Казалось, он спит, хотя это и было невозможным. Наблюдая за ним, Макс недоумевал: зачем он так стремится стать астрогатором, зачем ему нужно взвалить на плечи неразделимое бремя ответственности?

Однако в звонком голосе доктора не слышалось и следов усталости, цифры лились непрерывным потоком.

Макс слушал, учился и недоумевал. Через купол отсека он взглянул на пространство за кораблем, искаженное их огромной скоростью. Звезды, лежащие прямо по курсу, за последние семь вахт немного приблизились друг к другу — все тот же эффект параллакса. Теперь они были видны в волнах инфракрасного спектра, волновой фронт двигался так быстро, что допплеровский эффект преобразовывал тепловое излучение в видимый свет.

Поток цифр прервался. Макс опустил глаза на пульт, но тут же посмотрел на небосклон, услышав команду Хендрикса:

— Приготовиться!

Звезды, казалось, устремились навстречу друг другу; затем мгновенно, без какой-либо задержки, их сменила новая, совершенно отличная от старой, звездная картина.

Хендрикс выпрямился и, вздохнув, посмотрел наверх.

— Это Мемориал Альберта, — тихо произнес он, — А там Шестиугольник. Что ж, капитан, мы снова сделали это. Принимайте вахту, мистер, — обратился он к Саймсу и, пропустив вперед капитана, последовал за ним к люку.

«Беспокойная команда» вновь перешла к обычным вахтам; следующий прыжок должен был состояться еще не скоро. Макс продолжал нести вахты в качестве вахтенного картографа, а Ковак временно сменил Хендрикса, взявшего недельный отпуск. Работы на этом отрезке полета было немного, но Макс искренне радовался новому порядку; он с гордостью поставил в вахтенном журнале свою подпись «М.Джонс, вахтенный картограф». Он чувствовал, что добился успеха, несмотря на неприязненное отношение Саймса.

Макс был удивлен, но отнюдь не встревожен, когда в свободное от работы время получил приказ явиться к астрогатору. Он надел свежую форму, пригладил волосы и поднялся на палубу «С».

— Ученик картографа Джонс прибыл, сэр.

В каюте Келли и астрогатор пили кофе. Хендрикс ответил на приветствие Макса, однако оставил его стоять у входа.

— Полагаю, вы сами объявите новость?

— Как прикажете, сэр, — Келли явно чувствовал себя не в своей тарелке. — Итак, Джонс, отныне ты не состоишь в моем Союзе.

Макс был потрясен. Келли между тем продолжал:

— Дело в том, что ты должен выучиться на астрогатора. Так решили мы с доктором.

В голове у Макса зашумело, он едва слушал слова Хендрикса.

— Ну как, Джонс? Хочешь попробовать?

— Да, сэр, — выдавил из себя Макс.

— Прекрасно, мы с Келли наблюдали за тобой. И оба убедились, что ты можешь, или, по крайней мере, имеешь скрытую способность, развить в себе необходимые знания и скорость. Вопрос в одном: ты согласен с нами?

— Да, надеюсь на это, сэр.

— Я тоже надеюсь, — ответил Хендрикс. — Посмотрим, если у тебя ничего не получится, никогда не поздно вернуться в свой Союз. Приобретенный опыт только поможет тебе в работе картографа. — Он повернулся к Келли. — Я слегка проэкзаменую Джонса. А затем мы примем окончательное решение.

— Очень хорошо, сэр, — Келли поднялся.

Когда главный оператор вышел из каюты, Хендрикс подошел к столу и вытащил служебную книжку члена экипажа.

— Это твоя? — резко спросил он.

Взглянув на нее, Макс чуть не потерял дар речи.

— Да, сэр.

— Прекрасная карьера, не так ли? Хочешь сделать какие-нибудь объяснения?

Пауза продолжалась не более десяти секунд, хотя Максу она показалась вечностью. Затем наступило очищение.

— Это вовсе не прекрасная карьера, сэр, — ответил он. — Все липа от начала до конца.

Он понял, что собственноручно разрушил все свои честолюбивые планы, но, как ни странно, на душе у него стало спокойно.

Хендрикс спрятал книжку обратно в стол.

— Прекрасно. Ответь ты по-другому, ноги бы твоей не было в отсеке управления. А теперь садись и рассказывай.

Макс рассказал все; единственное, о чем он умолчал, было имя Сэма. Когда же Хендрикс попросил назвать его, Макс отказался.

— Я не скажу, сэр.

Хендрикс кивнул головой.

— Что ж, добавлю, что не буду делать попыток отыскать этого… э-э… твоего друга, даже если он и находится на корабле.

— Благодарю вас, сэр.

Последовало непродолжительное молчание. Наконец, астрогатор спросил:

— Сынок, что вынудило тебя прибегнуть к этой нелепой афере? Неужели ты думал, что тебя не поймают?

Макс думал об этом.

— Я полагал, что рано или поздно это случится, сэр. Но я хотел летать в космосе, а другого пути не было. А что бы вы сделали на моем месте?

— Я? Что я могу ответить? Ведь на самом деле, ты спрашиваешь, считаю ли я твой поступок не только незаконным, не и аморальным.

— Наверное так, сэр.

— Аморально ли лгать и пускаться в аферы, чтобы получить желаемый результат? Это хуже, чем аморально: это неблагородно! Возможно, мое мнение сродни фарисейскому… это моя слабость. Я не думаю, что молодой и бедный бродяга, каким ты описал себя, может променять чувство собственного достоинства на роскошь и богатство. Что касается остального, то человеческая личность — сложная штука. Адмирал Нельсон был лжецом и вольнодумцем; Авраам Линкольн был вульгарен и внутренне не уравновешен. Этот список бесконечен. Нет, Джонс, я здесь не судья; решай все сам. Пусть твой поступок оценивают власти, а мне важно, обладаешь ли ты необходимыми качествами.

Макс вновь был шокирован. Он уже было свыкся, что потерял все надежды…

— Сэр?

— Пойми меня правильно. — Хендрикс постучал по фальшивой книжке. — Мне не нравится это, но ты можешь исправить ошибку. Со временем мне может понадобиться вахтенный офицер; если ты подойдешь, я смогу назначить тебя. К тому же, тут есть и личные мотивы: твой дядя учил меня — я научу тебя.

— Я буду стараться. Благодарю вас, сэр.

— Не нужно, сейчас я не испытываю к тебе дружеских чувств. Никому не говори о нашем разговоре. Я попрошу капитана созвать наш Союз, где он, мистер Саймс и я проголосуем за твое назначение. Это позволит капитану временно присвоить тебе звание кадета и назначить учеником астрогатора, что не слишком отличается от обычного порядка выдвижения, как тебе должно быть известно.

Максу не был известен обычный порядок, но он знал, что иногда офицеры поднимаются на корабль через «грузовой люк».

— А мистер Саймс, сэр? — вдруг осенило его.

— Разумеется, в этой процедуре должны участвовать все астрогаторы, с которыми ты работаешь на корабле.

— Голосование будет открытым?

— Да.

— Тогда… прошу, сэр, забудем об этом. Я хотел сказать, что ценю ваше желание… — его голос дрогнул.

Доктор грустно улыбнулся.

— Может, ты разрешишь мне самому побеспокоиться об этом?

— О, простите, сэр.

— Когда все решится, я поставлю тебя в известность. Или, если предпочитаешь, «когда и если».

— Так точно, сэр, — Макс поднялся. — Еще пара вопросов, сэр, если вы позволите. — Хендрикс вновь повернулся к столу.

— Давай.

— Не скажите ли вы, просто чтобы удовлетворить мое любопытство, на чем я попался?

— Ах, это. Несомненно, это заметили, по крайней мере, несколько человек, в первую очередь Келли. Однажды Ланди в разговоре с тобой упомянул «Кайферз-Ритц» на Луне. Твой уклончивый ответ ясно показал, что ты и понятия не имеешь об этом ресторане, что невозможно для астронавта: ресторан находится прямо напротив восточного шлюза космопорта. Но к окончательному решению я пришел, когда увидел вот это, — он вновь показал на книжку. — Джонс, я имею дело с числами, и пока я не перестану дышать, я буду проделывать с ними всевозможные операции в уме. В книжке говорится, что ты отправился в космос за год до выхода в отставку твоего дяди, я прекрасно помню этот год. Но ты сам говорил мне, что дядя обучал тебя дома, и этому есть подтверждение, если вспомнить о твоем выступлении. Эти два факта исключали друг друга Нужно ли продолжать?

— Полагаю, я был недостаточно умен.

— Дело не в этом. Числа — точная штука, Джонс; их нельзя подтасовать, обрежешься. Какой у тебя еще вопрос?

— Мне хотелось бы знать, сэр, что будет со мной.

— О, — неопределенно ответил Хендрикс, — это дело Союза стюардов и клерков. Мой Союз не занимается дисциплинарными взысканиями по делам других Союзов. Если, конечно, они не будут настаивать выдать тебя им.

Макс вышел от астрогатора растерянным. И все же он чувствовал себя немного спокойнее, чем раньше. Угроза возможного наказания казалась менее тяжелым бременем, чем постоянный страх неминуемого разоблачения. Теперь важно другое — у него появился шанс пробиться в астрогаторы.

Ему хотелось рассказать об этом Сэму или… Элли.

Глава 12

Халкион

Посвящение в офицеры состоялось в тот же день. Вызвав Макса к себе, капитан привел его к присяге и поздравил, не забыв добавить к имени «мистер». Церемония была довольно простой, на ней присутствовали лишь Хендрикс и секретарь капитана.

Сопутствующие события поразили Макса намного больше, чем само продвижение по службе. Они начались здесь же, в каюте капитана.

— Мистер Джонс, я думаю, что сегодня вам следует хорошенько отдохнуть, — произнес капитан. — Согласны, док?

— Конечно, сэр.

— Хорошо, Беннет, пригласите Дюмона.

Главный пассажирский стюард ни на йоту не удивился, узнав в офицере недавнего третьего помощника стюарда. На вопрос капитана он ответил:

— Я собираюсь поселить мистера Джонса в каюте В-014, сэр. Это подойдет?

— Несомненно.

— Я сейчас же пошлю за багажом.

— Хорошо. Идите за Дюмоном, мистер Джонс. Нет, обождите минуту. Нужно найти вам фуражку. — Капитан открыл свой гардероб. — Где-то здесь у меня была одна.

Все это время Хендрикс стоял, держа руки за спиной.

— Я уже приготовил, капитан. Полагаю, у нас с мистером Джонсом один размер.

— Отлично, Хотя, возможно, за последние несколько минут его голова слегка распухла, а?

— Если и так, то я сожму ее, — улыбнулся Хендрикс, протягивая Максу фуражку, с которой он уже снял широкую золотую ленту и солнечное изображение. Теперь на ней остались лишь узкая полоска с крохотным солнечным диском, заключенным в круг — символ ученичества. Макс подумал, что, наверное, сентиментальный Хендрикс отдал ему свою старую фуражку. Вытянувшись, он пробормотал слова благодарности и вышел из каюты вслед за Дюмоном.

Дойдя до трапа, Дюмон остановился.

— Вам нет необходимости спускаться в кубрик, сэр. Если вы назовете мне шифр замка, то я все улажу сам.

— Но у меня не так много вещей, мистер Дюмон. Я могу сам принести их.

Лицо Дюмона сохраняло невозмутимость дворецкого.

— Если позволите предложить, сэр, вы могли бы осмотреть вашу каюту, пока я занимаюсь вещами.

Это был не вопрос — на лице стюарда Макс безошибочно прочитал:

— Послушай, болван, я знаю, что делаю, а ты нет. Делай, что говорят, если хочешь избежать неприятностей.

Макс позволил уговорить себя. Непросто выдвинуться из простого матроса в офицеры, да еще в пределах одного корабля.

Дюмон знал это. Макс не знал. То ли его интересы шли намного дальше, то ли он просто хотел соблюсти протокол, но Дюмон не собирался позволять новоиспеченному младшему офицеру спускаться ниже палубы «С» до тех пор, пока тот не научится вести себя соответственно званию. Таким образом, Макс отправился в каюту В-014.

В каюте были настоящие поролоновые матрас и покрывало. А еще — маленькая ванна и зеркало, книжная полка над койкой, стол с ящиками, телефон на стене и звонок для вызова дежурного помощника стюарда. А также кресло, корзинка для мусора и даже маленький коврик на полу. Но что лучше всего — здесь была дверь с замком.

То, что вся комната была не больше ящика от пианино, ничуть не смущало Макса. Открыв ящики, он принялся раскладывать по ним мелкие вещи. В этот момент вернулся Дюмон в сопровождении помощника стюарда.

— Куда сложить вещи, сэр? — спросил помощник.

Внезапно смутившись, Макс осознал, что именно с этим парнем он ел за одним столом последние месяцы.

— Привет, Джим. Брось их на койку. И большое спасибо.

— Слушаюсь, сэр, примите мои поздравления.

— Благодарю.

Они обменялись рукопожатиями.

— Ты свободен, Грегори, — вмешался Дюмон. Затем он вновь обратился к Максу: — Что-нибудь еще, сэр?

— О, нет, все прекрасно.

— Могу ли я предположить, что вам не захочется самому пришивать новые нашивки к форме? Конечно, если вы не владеете иглой, лучше, чем я. — добавил он со смешком.

— Думаю, что я справлюсь.

— Миссис Дюмон — замечательная мастерица, она помогает всем людям на борту корабля. Разрешите, я заберу вашу форму, все будет готово и отутюжено к обеду.

Макс с радостью согласился. Внезапно его поразила ужасная догадка — теперь ему придется питаться в кают-компании!

Однако неприятности начались еще до обеда. Едва он закончил разбираться с вещами, как послышался стук в дверь, и тут же в комнату вошел мистер Саймс.

Взглянув на фуражечку на голове Макса, он рассмеялся.

— Сними эту штуку с головы, пока не стер все уши.

— У вас ко мне дело, сэр?

— Да, достаточно долгое дело. Умненький мальчик. Я хочу дать тебе совет, — он похлопал себя по груди. — Я и только я единственный помощник астрогатора на корабле. Запомни это. И я буду им после того, как тебя вышвырнут вновь убирать за коровами. Там твое место.

Макс почувствовал, как румянец заливает ему щеки и уши.

— Почему же, — спросил он, — вы не проголосовали против меня?

Саймс рассмеялся.

— Неужели я похож на дурака? Капитан согласен, астрогатор тоже, зачем мне ломать себе шею? Проще подождать, когда ты сделаешь это сам. Я хочу, чтобы ты знал: этот маленький кусочек золотого шнурка ничего не значит. По сравнению со мной ты сопляк, не забывай этого.

— Так точно, мистер Саймс, — заставил себя ответить Макс. — Никогда не забуду.

Оставшись один, Макс сжал кулаки. В эту минуту в дверь постучал Грегори.

— Обед через пять минут, сэр.

Макс старался задержаться как можно дольше, втайне желая спуститься на палубу «Е» и занять свое привычное место в теплой и шумной матросской столовой. В дверях кают-компании он остановился, скованный внезапным страхом. Прекрасная комната была ярко освещена и показалась ему совершенно незнакомой: раньше, когда он выносил отсюда ящики с песком, в кают-компании горел только дежурный свет.

Он пришел почти вовремя: некоторые дамы уже сидели за столом, но капитан еще стоял. Макс принялся лихорадочно оглядывать помещение в поисках своего кресла.

Внезапно кто-то громко позвал его:

— Макс!

К нему с сияющими глазами подбежала Элли и обвила руками его шею.

— Макс, я только что услышала, это чудесно!

Она расцеловала его в обе щеки, из-за чего Макс покраснел до кончиков ногтей. Ему казалось, что все смотрят на него. Так и было на самом деле. Его замешательств усилилось тем, что Элли была одета в платье, принятое в высшем обществе Гесперы, которое не только делало ее старше и женственнее, но и шокировало воспитанного в пуританском духе Макса.

Она отпустила его, что само по себе было неплохо, но у него все еще от страха подкашивались ноги. Элли принялась было что-то шептать ему, но в это время рядом с ними возник главный стюард Дюмон.

— Капитан ждет, мисс, — сообщил он.

— Увидимся после обеда, Макс, — бросила она, направляясь к капитанскому столику.

Дотронувшись до руки Макса, Дюмон прошептал ему:

— Сюда, сэр.

Его место было за столом главного инженера. Макс знал мистера Компаньона в лицо, но до этого еще никогда не говорил с ним. Посмотрев на него, главный произнес:

— Добрый вечер, мистер Джонс. Рад видеть вас с нами. Дамы и господа, наш новый офицер, мистер Джонс. Справа от вас, мистер Джонс, находится миссис Дайглер, рядом с нею мистер Дайглер…

И дальше вокруг стола: мистер миссис Вебербауэр с дочерью Ребеккой, мистер и миссис Скот, мистер Артур, сеньор и сеньора Варгас.

Миссис Дайглер прощебетала, сообщила, что это мило — иметь побольше молодых людей за столом, Она была намного старше Макса, но достаточно молода, чтобы быть привлекательной и сознавать это. В ее украшениях бриллиантов было больше, чем Макс видел за всю свою жизнь, а прическа — сооружение высотой около фута — была усыпана жемчугом. Эта дама была совершенна и дорога, как сверхточный прибор, что совершенно смутило Макса.

Однако это было еще не все. Достав из сумочки носовой платок, миссис Дайглер развернула его и со словами: «Стойте спокойно, мистер Джоне», вытерла Максу щеку.

— Так лучше, — объявила она. — Мамочка все уладила. Как вы думаете, мистер Компаньон, почему наука, выдумывая всякие сногсшибательные штуки, не может сделать помаду, не оставляющую следов?

— Прекрати, Мегги, — перебил ее муж. — Не обращайте внимания, мистер Джонс. У нее есть жилка садизма.

— Джордж, ты поплатишься за это. Итак, главный?

Главный инженер сжал губы.

— Я думаю, уже сделана, но не нашлось рынка сбыта. Женщинам нравится клеймить мужчин, пусть даже временно.

— О Боже!

— Это мир женщин, мэм.

Она повернулась к Максу.

— Элдрет — душка, правда? Полагаю, вы познакомились на Земле?

— Нет, мэм.

— Тогда где же? Я имею в виду, что на корабле не так уж много возможностей для этого. Или есть?

— Мегги, дай ему возможность пообедать.

Миссис Вебербауэр, сидевшая слева от Макса, оказалась в противоположность миссис Дайглер оказалась простой в общении, что немного успокоило Макса, и он приступил к еде. Но тут он обнаружил, что держит вилку не так, как все остальные; попробовал было последовать примеру соседей, но только наделал шуму и, заметив свои нечищеные ногти, ощутил острое желание спрятаться под стол. В конечном итоге всю его трапезу составил хлеб с маслом.

В конце обеда миссис Дайглер вновь приковала к нему всеобщее внимание, хотя и обратилась к главному инженеру.

— Мистер Компаньон, существует ли традиция обмывать посвящение в офицеры?

— Да, — согласился главный. — Но заплатить должен он сам, таков обычай.

Макс подписал счет, мгновенно представленный ему Дюмоном. Его первое путешествие, несомненно, дало толчок профессиональной карьере, но ввергло его в финансовую пропасть. За счетом последовало шампанское в ведерке со льдом, которое артистично, с пеной открыл Дюмон.

Главный инженер поднялся и произнес:

— Дамы и господа, представляю вам астрогатора Джонса. Да не потеряет он десятичный знак.

— Ура!

— Браво!

— Речь, речь!

Поднявшись, Макс выдавил из себя:

— Благодарю вас.

Его первая вахта начиналась в восемь утра следующего дня. Он в одиночестве позавтракал, с удовольствием отметив, что теперь довольно часто будет есть один, до или после пассажиров. В отсек управления он вошел за двенадцать минут до начала вахты.

— Доброе утро, сэр, — приветствовал его Келли.

— Доброе утро, главный, — он заметил, как Смайт, стоявший за компьютером усмехнулся.

— Свежий кофе, мистер Джонс. Выпьете чашечку?

Пока они пили кофе, Келли неторопливо вводил Макса в курс дела: график ускорения, величина и вектор, режим работы силовой установки, проведенные наблюдения, отсутствие особых приказаний и прочее… Смайта сменил Ногуччи, а незадолго до восьми часов появился Хендрикс.

— Доброе утро, сэр.

— Доброе утро, доктор.

— Здравствуйте, джентельмены. — Налив кофе, Хендрикс обратился к Максу.

— Вы уже сменили вахтенного?

— Нет, сэр.

— Так сделайте это, уже без одной минуты восемь.

Повернувшись к Келли, Макс отсалютовал ему.

— Сменяю вас, сэр.

Келли тотчас же ушел. Доктор сел и, достав книгу, углубился в чтение. Макс понял, что ему предоставили карт-бланш, выплывет он или нет. Тяжело вздохнув, он подошел к Ногуччи.

— Ногти, давай подготовим пластинки для полувахтенной обработки.

— Как прикажете, сэр, — Ногуччи бросил взгляд на хронометр.

— Хотя еще рано. Лучше поработаем на допплеровское.

— Слушаюсь, сэр, — Ногуччи поднялся с операторского кресла.

— Послушай, Ногги, — прошептал Макс. — Не надо звать меня «сэр».

— Келли не пойдет на это, — тихо ответил Ногуччи. — Пусть все идет, как идет.

Макс нахмурился.

— Как к этому отнеслась «беспокойная команда»?

— Черт побери. Можете не переживать, сэр, все мы рады за вас.

— Ты уверен?

— Конечно, если только не будете строить из себя чертовски важную шишку, как… некоторые. Правда, может быть, Ковак, не так уж рад, ведь у него была своя вахта.

— Он переживает?

— Не совсем так, ведь это было временно, до первого прыжка. Он не доставит вам неприятностей, игра будет честной.

Спустя некоторое время Ногуччи окликнул Макса.

— Десять часов, сэр. Я займусь наблюдением.

— Действуй.

Макс решил не помогать Ногуччи менять пластинки в параллаксных камерах — это было прерогативой картографа, но он проверил качество работы, как всегда делал Хендрикс, изредка Саймс и очень редко Келли, в зависимости от того, кто занимался ею.

После получения новых данных Макс записал программу счета на бумаге (время позволяло это) и начал диктовать Ногуччи для ввода в компьютер. И хотя, как всегда, память подсказывала ему нужные цифры, он, как того требовал Хендрикс, брал их из переводных таблиц.

Результаты обеспокоили его, они ушли с «колеи». Не то чтобы «Асгард» сильно отошел от курса, но отклонение было ощутимым.

Он перепроверил расчеты несколькими способами, результат оказался прежним.

Вздохнув, Макс составил программу для коррекции курса и протянул ее Хендриксу. Доктор, казалось, по-прежнему был увлечен книгой. Макс решился.

— Простите, сэр, мне нужен пульт.

Хендрикс молча поднялся с кресла у пульта управления и, также не говоря ни слова, пересел в другое. Заняв кресло, Макс вызвал двигательный отсек.

— Говорит вахтенный офицер. В семь ноль—ноль я собираюсь увеличить нагрузку, приготовьтесь.

Астрогатор не мог не слышать его, но он, как и раньше, хранил молчание. Макс ввел команду в компьютер и согласовал его с хронометром.

Незадолго до полудня появился Саймс. Макс сделал уже необходимые записи в вахтенном журнале и подписался «М.Джонс, ответственный вахтенный офицер». Саймс подошел к Хендриксу и доложил:

— Готов сменить вас, сэр.

— Обращайтесь к нему, — это были первые слова Хендрикса с начала вахты Макса.

Саймс растерялся, а затем подошел к Максу:

— Готов сменить вас.

Пока он рассматривал вахтенный журнал, Макс зачитал ему последние данные.

— О’кей. Я сменяю вас, — перебил его Саймс. — Можете уходить из отсека, мистер.

Макс последовал за уже вышедшим Хендриксом. Внизу у трапа Макса ждал Ногуччи. Поймав его взгляд, он кивнул и показал большой палец. Макс улыбнулся и хотел было задать ему вопрос; он хотел знать, было ли отклонение от курса ловушкой, поставленной ему Келли. Но передумал: лучше он сам спросит Келли, либо выудит это из записей.

— Спасибо, Ногги.

Эта вахта оказалась типичной только в одном: как во время ее, так и во все последующие вахты, доктор Хендрикс требовал от Макса, чтобы тот сам исполнял обязанности вахтенного офицера. Теперь он уже не сидел молча, а буквально подстегивал Макса, требуя проводить расчеты и программировать необходимые маневры, как если бы «Асгард» находился в непосредственной близости от прыжка. Он не разрешал Максу программировать на бумаге, а заставлял его работать в предпрыжковом режиме. Макс покрывался потом, когда, держа в каждой руке по прибору дистанционного контроля, получал данные от Хендрикса. Астрогатор требовал от него скорости, скорости и еще раз скорости, причем не в ущерб точности — ошибки быть не должно. А целью была еще более высокая скорость расчетов.

Как-то Макс заметил:

— Сэр, если вы позволите мне работать без таблиц, то время ввода существенно сократится.

— Когда у тебя будет собственный отсек управления, можешь делать так, если считаешь разумным, — вспылил Хендрикс. — А пока будешь делать по-моему.

Иногда в качестве наставника Макса выступал Келли. Главный оператор подчеркнуто придерживался формальностей, используя фразы чипа: «Могу предположить, сэр…», «Думаю, следует сделать так, сэр».

Но однажды он взорвался:

— Черт возьми, Макс! Прекрати свои дурацкие фокусы!

Макс улыбнулся.

— Благодарю, на мгновение я почувствовал себя как дома.

Келли виновато усмехнулся.

— Похоже, я устал. Неплохо было бы перекурить.

Пока они отдыхали, Макс тихо спросил:

— Шеф, вы знаете больше, чем когда-либо буду знать я. Почему вы так и не стали астрогатором? Неужели не было такого желания?

— Однажды я попробовал, — холодно ответил Келли. — Теперь, я знаю свои возможности.

Макс смущенно замолчал. С тех пор, когда они оставались одни, Келли всегда звал Макса только по имени.

Макс не видел Сэма уже больше недели. Как-то проходя мимо каюты казначея, он буквально столкнулся с ним.

— Сэм!

— Доброе утро, сэр, — широко улыбаясь, отрапортовал ему Сэм.

— Я тебе покажу «сэр»! Как дела?

— Ты что, не собираешься отвечать на мое приветствие? Моя должность позволяет подать на тебя рапорт. А капитан уж больно сильно печется насчет корабельного этикета.

— Можешь салютовать, пока не замерзнешь, клоун.

— Малыш, несколько раз я собирался подняться на верхнюю палубу, чтобы поздравить тебя, но ты каждый раз был на вахте. Должно быть, ты живешь прямо в «беспокойной норе».

— Почти угадал. Сегодня я до полуночи свободен. Что если я забегу к тебе?

Сэм покачал головой.

— Я буду занят.

— Чем занят? Ожидается побег из тюрьмы или вооруженный налет?

— Малыш, пойми меня правильно, — спокойно ответил Сэм. — Теперь ты — на одном конце корабля, я — на другом. Нет, нет, успокойся. Я горд так, как если бы я изобрел тебя. Но тебе нельзя находиться в помещениях для команды, даже со мной.

— Но кто узнает, кого это волнует?

— Ты прекрасно знаешь, как хочется Джордано доложить Куперу, что ты ведешь себя неподобающим офицеру образом, ну а старая леди Купер передает это казначею. Прими мой совет. Разве я «загибал» тебе когда-нибудь?

Макс прекратил уговоры, хотя ему ужасно хотелось рассказать Сэму, что афера с фальшивой книжкой раскрыта, и проконсультироваться насчет возможных последствий. Конечно, рассудил он, вернувшись в каюту, ничто не может удержать его от побега с корабля на Нова-Терра, ничто кроме одного обстоятельства — теперь он офицер.

«Асгард» был на подходе ко второму прыжку; контрольный отсек вновь перешел на уплотненный режим вахт. Но доктор Хендрикс по прежнему не заступал на вахту: Саймс и Джонс заступали поочередно, сменяя друг друга. Астрогатор приходил в отсек во время вахты Макса, но требовал от него самостоятельного принятия решений. Макс потел, постигая истину, что практическое обучение и изучение теории в корне разнятся с ситуацией, когда на проверку уже не остается ни минуты. В таких ситуациях ты уже не имеешь права на ошибку.

Когда «беспокойная команда» перешла на последнюю двадцатичетырехчасовую вахту, Макс подумал, что Хендрикс вновь отстранит его. Ничего подобного не случилось. Отстранили Саймса, а Макс уселся в кресло за пультом управления; над ним склонился Хендрикс, наблюдая за его действиями, но не вмешиваясь.

«Боже милостивый, — подумал Макс. — неужели он собирается заставить меня выполнить прыжок? Но я еще не готов, я не выдержу».

Данные посыпались на него так быстро, что для дальнейших сомнений времени уже не оставалось. Лишь только за двадцать минут до прыжка Хендрикс молча отстранил его и принял Управление на себя. Макс все еще приходил в себя, когда они ворвались в новое звездное небо.

Последний прыжок перед Халкионом во многом походил на второй. Пару недель шли простые вахты во главе с Саймсом, Джонсом и Коваком, в то время как Келли и Хендрикс отдыхали. Во время вахт Макс продолжал обучаться, пытаясь достичь нечеловеческой скорости доктора Хендрикса. В свободное время он спал и развлекался. Кают-компания больше не пугала его, теперь он играл здесь с Элли в трехмерные шахматы, а на его плече сидела Чипси. У Элли был долгий разговор с капитаном Елейном, и она убедила его, что его любимица так прекрасно себя ведет, так хорошо воспитана (она даже научила зверька приветствовать капитана словами «доброе утро, капитан»), что ее совсем не обязательно содержать в клетке.

Макс даже научился не смущаясь разговаривать с миссис Дайглер, парируя ее выпады. Элли попыталась научить его танцевать, но он отказался под предлогом возобновления постоянных вахт.

И вновь он сидел в кресле пульта управления при подходе к прыжку На этот раз Хендрикс сменил его лишь за десять минут до прорыва.

Дальнейший полет к Халкиону проходил спокойно. Элли все-таки добилась своего: Макс научился танцевать и нашел, что это ему нравится. V него было хорошее чувство ритма, он выполнял все наставления, а Элли оказалась терпеливым наставником.

— Я сделала все, что могла, — наконец, объявила она. — Ты лучший танцор с двумя левыми ногами, которого я когда-либо встречала.

Она потребовала, чтобы он танцевал с Ребеккой Вебербауэр и миссис Дайглер В конце-концов миссис Дайглер оказалась не так уж и плоха, особенно когда молчала, ну а Ребекка была просто прелесть.

Лишь одно огорчало его — Сэм попал в переделку. Однажды рано утром, спеша на вахту, он столкнулся с Сэмом, тот драил палубу в коридоре пассажирского отсека.

— Сэм!

— Привет, малыш, говори тише, а то всех перебудишь.

— Но черт возьми, что ты делаешь?

— Я? Навожу блеск на палубе.

— Но почему?

Сэм оперся на швабру.

— Капитан и я не сошлись во мнении. Последнее слово оказалось за ним.

— Тебя разжаловали? Что случилось?

— Макс, чем меньше ты будешь знать об этом, тем лучше. Не беспокойся. «Так проходит мирская слава». Во вторник мне всегда не везло.

— Но… послушай, сейчас я бегу на вахту, увидимся позже.

— Нет.

Правду Макс узнал от Ногуччи. Как оказалось, Сэм устроил казино в пустом складе. Ограничься он картами и игрой в кости, получая свою долю дохода — все сошло бы ему с рук. Но Сэм установил рулетку, это его и подвело; Джордано начал подозревать, что у Сэма процент случайности был неизмеримо меньше, чем в других подобных заведениях. Он поделился сомнением с главным клерком Купером. С этого момента исход событий стал ясен.

— А когда он поставил рулетку?

— Сразу после старта с планеты Гарсона. — Макс тут же вспомнил о «чайном листе», который он самолично пронес на корабль. — Неужели вы не знали, сэр? Я думал, вы были с ним довольно близки.

Макс не ответил и открыл вахтенный журнал. Запись появилась днем раньше, во время вахты Саймса. Сэму было запрещено покидать борт корабля, окончательное наказание предполагалось вынести после возвращения на Землю.

Последнее означало, что капитан Блейн намеревался дать Сэму шанс хорошим поведением исправить проступок. Но запрещение покидать борт? Сэму никогда не удастся осуществить свой план побега на Нова-Терра. Сменившись с вахты, Макс тут же отправился на поиски Сэма; он нашел его в кубрике и вызвал в коридор.

Сэм угрюмо посмотрел на него.

— Кажется, я сказал тебе, чтобы ты не приходил сюда.

— Погоди, Сэм, я беспокоился о тебе. Это запрещение означает, что ты не сможешь…

— Заткнись! — яростно прошептал Сэм. — Забудем об этом. Я уже все уладил, вот что важно.

— Но…

— Думаешь, они смогут так запечатать корабль, что и щелки не останется? Дудки! А ты держись от меня подальше. Ты учительский любимчик, и я хочу, чтобы ты им и остался.

— Но я хочу помочь тебе.

— Не будешь ли ты так добр вернуться на палубу «С»?

Постепенно чувство беспокойства покинуло Макса. Хендрикс потребовал, чтобы он подсчитал подход к планете (детская игра по сравнению с прыжком), а во время посадки усадил Макса за пульт управления. Впрочем это была не более, чем формальность. Траектория была предварительно просчитана на компьютере и заведена в автопилот: «Асгард» опустился на планету, как на эскалаторе.

— Посадка окончена, сэр, все в норме, — доложил Макс.

Из четырех дней, что они провели на Халкионе, три Макс провел на борту, перенимая от Ковака порядок девяностосуточной штатной проверки приборов отсеков управления. Все это время Элли дулась на него: у нее были свои планы. Однако в последний день они сошли с корабля в сопровождении мистера и миссис Мендоса.

По сравнению с Землей, Халкион — довольно унылая планета, а Бонапарт — не самый большой город. И все же Халкион был планетой земного типа с атмосферой, пригодной для дыхания, а обитатели «Асгарда» не выходили за его пределы несколько месяцев — с отлета с Земли.

На Халкионе была середина лета, в голубом небе тепло и ярко светила Нью-Пегаса. Мистер Мендоса нанял экипаж, и четыре маленьких халкионских пони, фыркая, повезли их к отдаленным зеленым холмам. Там они посетили туземную деревню, похожее на улей земляное сооружение, где обнаружили надпись «Made in Japan».

Их водитель, герр Айзенберг, был у них им переводчиком. Туземец, продавший им сувениры, скосил глаза на миссис Мендоса и что-то сказал Айзенбергу. Тот загоготал.

— Что он говорит? — спросила дама.

— Он сделал вам комплимент.

— Какой?

— Ну… он говорит, что вас нужно готовить на медленном огне без вымачивания; у вас будет приятный вкус. И он непременно сделает это, если вы останетесь здесь до ночи.

Миссис Мендоса вскрикнула.

— Вы не говорили нам, что они каннибалы. Джози, возвращаемся!

Герр Айзенберг был шокирован.

— Каннибалы? Нет, они не едят друг друга, они едят только нас. Но за последние двадцать лет такого ни разу не произошло.

— Но это ужасно!

— Нет, леди! Посмотрите на это с другой стороны. Они цивилизованные люди и никогда не нарушают своих законов. Для них мы — всего лишь великолепный кусок мяса, который, к сожалению для них, очень трудно поймать.

— Сейчас же отвезите нас обратно! Их здесь сотни, а нас всего пятеро.

— Тысячи, леди. Но вы находитесь в безопасности. Для них убивать добычу днем — непререкаемое табу. Духи не потерпят этого.

Несмотря на все уверения, экспедиция отправилась к кораблю. Макс заметил, что Элдрет не выглядела испуганной. Сам же он недоумевал, что мешало туземцам связать их всех до ночи.

Они пообедали у Джозефины, в лучшем и единственном отеле Бонапарта. Там оказались настоящий оркестр, танцевальная площадка и еда, выгодно отличающаяся от еды в кают-компании. Сюда пришли некоторые пассажиры и несколько офицеров, подобралась веселая компания.

В перерыве между блюдами Макс танцевал с Элли, а однажды, набравшись смелости, пригласил на танец миссис Дайглер.

В перерыве Элли вытащила его на балкон.

— Оставь в покое эту шлюху Дайглер, понял меня?

— Но я ничего не сделал.

Внезапно она ласково улыбнулась.

— Конечно ничего, милый дурачок. Но Элли должна позаботиться о тебе.

Она отвернулась и облокотилась о перила. На Халкион спускалась ночь. Три его луны гонялись по небу друг за другом. Макс показал Элли незнакомые созвездия и примерно обозначил направление, по которому завтра возьмет курс «Асгард». Он уже изучил новые небеса так же хорошо, как и те, что он видел дома над Озарксом. А узнает он еще больше. Он уже начал изучать по картам небеса, через которые они будут проходить во время полета.

— Макс, как это прекрасно!

— Да, это метеоры. Они здесь чрезвычайно редки.

— Быстро загадай желание.

— О’кей, — он загадал, чтобы для него все кончилось хорошо. Но затем он решил, что должен пожелать Сэму выбраться из всех неприятностей.

Она повернулась к нему.

— Что ты загадал?

— Я? — он внезапно смутился. — Я не должен говорить, а то не сбудется.

— Но держу пари, ты получишь то, что загадал, — нежно прибавила она.

На мгновение он подумал, что мог бы поцеловать ее прямо сейчас. Но момент прошел, и Элли вернулась в помещение. Однако это чувство не покидало его всю дорогу до корабля. Несмотря ни на что, мир прекрасен. Он фактически младший астрогатор на корабле, а ведь прошло всего лишь несколько недель с тех пор, как он на Земле босиком бегал за волами Макалистера. А еще он в форме астронавта ехал рядом с девушкой, одетой лучше всех на четырех планетах. Он потрогал нашивку на груди. Теперь, когда он стал офицером, мысль о женитьбе на Элли не казалась ему такой невозможной.

Согретый теплым чувством, он поднялся на корабль. У дверей шлюза его встретил Келли.

— Мистер Джонс, вас хочет видеть капитан.

— Да? Спокойной ночи, Элли, мне нужно бежать. — Он поспешил за Келли. — Что случилось?

Глава 13

Прыжок

По дороге к каюте капитана Макс принялся расспрашивать Келли.

— Я не знаю, Макс, — казалось, Келли готов расплакаться. — Я видел его перед обедом, о зашел в «нору» проверить нас с Коваком. С ним все было в порядке. Но вечером казначей обнаружил его на койке мертвым. Я не знаю, что теперь будет.

— Что вы имеете в виду?

— Ну… я бы на месте капитана отложил старт и попросил замену. Но я не знаю.

Внезапно Макс понял, что из-за этого происшествия астрогатором становится Саймс.

— Сколько времени потребуется на замену?

— Посчитай сам. «Дракон» находится на расстоянии трех световых месяцев от нас, он должен забрать нашу почту. Так что это должно занять примерно год.

Особенность межзвездных перелетов состояла в том, что сами корабли были наиболее быстрым средством связи. Радиопослание (если бы кому-нибудь в голову пришла такая дурная мысль) шло бы до Земли около двухсот лет, и столько же потребовалось бы для ответа.

В открытой каюте капитана было полно офицеров, все они были угрюмы и молчаливы. Макс без рапорта проскользнул внутрь, стараясь остаться незамеченным. Келли входить не стал. За столом с опущенной головой сидел капитан Блейн. Вслед за Максом вошли еще несколько участников вечеринки у Джозефины. Оглядевшись первый офицер Уолтер тихо сказал капитану:

— Офицеры корабля в сборе, сэр.

Капитан поднял голову, и Макс ужаснулся, каким он стал старым.

— Джентельмены, — тихо начал капитан. — Вы не знаете грустную новость. Сегодня вечером доктор Хендрикс был обнаружен мертвым в своей каюте. Корабельный врач сообщил мне, что он скончался за два часа до этого от сердечного приступа. По всей видимости, смерть была безболезненной. Брат Хендрикс выйдет на свою последнюю орбиту через два часа после завтрашнего старта. Это было его желанием, Галактика была его домом.

Он надолго замолчал, и Макс подумал, что капитан забыл о них. Но когда он заговорил, его голос был достаточно твердым.

— Это все, джентельмены. Астрогаторов и первого офицера прошу остаться.

Макс не был уверен, что его считают астрогатором, но обращение во множественном числе решило дело.

Когда они остались в каюте вчетвером, капитан произнес:

— Мистер Саймс, вы сейчас же примете командование отсеком управления на себя. Мистер… — он посмотрел на Макса.

— Джонс, сэр.

— Мистер Джонс, конечно, будет выполнять свои прежние обязанности. Эта трагедия обескровила нас; весь последующий перелет я сам буду регулярно заступать на вахту.

— В этом нет необходимости, капитан, — возразил Саймс. — Мы управимся.

— Возможно, но это мое желание.

— Слушаюсь, сэр.

— Подготовьте график. Есть вопросы?

— Нет, сэр.

— Спокойной ночи, джентельмены. Датч, пожалуйста, задержитесь.

В коридоре Макс остановил Саймса.

— Мистер Саймс?

— В чем дело?

— Будут какие-нибудь распоряжения?

Саймс окинул его взглядом.

— Идите на вахту, мистер. Я все устрою сам.

Утром на своем столе Макс нашел черную повязку и сообщение первого офицера, что траур будет длиться неделю. «Асгард» стартовал по графику; капитан тихо сидел в своем кресле, а за пультом управления — Саймс. Рядом с капитаном без дела находился Макс. Если не считать отсутствия Хендрикса, все было как обычно. Саймс, признался себе Макс, четко провел маневр, хотя все было заранее просчитано на компьютере. С этим справился бы любой: черт возьми, на его месте могла бы сидеть Элли, или даже Чипси.

Макс первым заступил на вахту. Прежде чем оставить его, Саймс приказал не отклоняться от графика без предварительного согласования с ним. Час спустя Ковак на время заменил Макса, и он поспешил к пассажирскому шлюзу. Там уже стояли пятеро почетных носильщиков траурного покрывала, капитан, мистер Уолтер и Келли. За ними в коридоре собрались офицеры и большинство членов команды. Пассажиров не было. Внутренняя дверь шлюзов была открыта; двое помощников стюарда внесли тело и положили его напротив наружной двери. Макс с облегчением увидел, что тело полностью завернуто в саван. Закрыв внутреннюю дверь, все вышли из шлюза.

Капитан стоял лицом к двери; по одну сторону двери в почетном карауле замерли Саймс и первый инженер, по другую, лицом к ним — Келли и Макс.

Не оборачиваясь, капитан произнес одно слово:

— Давление!

Стоявший за ним Беннет передал команду по портативному телефону. Датчик давления над дверью шлюза показывал одну атмосферу. Но вот стрелка поползла вверх. Достав из кармана маленькую книжку, капитан начал читать похоронную молитву. Чувствуя, что ему не выдержать тяжести прощания, Макс переключил внимание на датчик давления. Давление постепенно поднималось. Макс отметил, что корабль уже достиг пороговой скорости выхода из системы Нью-Пегаса, так что тело покойного выйдет на свободную орбиту.

Датчик показывал уже десять атмосфер; капитан Блейн закрыл книгу.

— Предупредить пассажиров, — передал он Беннету.

Тут же громкоговоритель предупредил:

— Внимание экипажа и пассажиров! В течение тридцати секунд корабль будет в свободном полете. Просьба принять меры безопасности.

Пошарив сзади себя рукой, Макс нащупал специальную скобу; ухватившись за нее, он уперся ногами в пол.

Завыла сирена и Макс внезапно потерял вес — двигательная установка и искусственное поле отключились.

Он услышал громкий голос капитана:

— Прах к праху…

Указатель датчика давления упал до нуля, и тело доктора, выйдя в открытый космос, поплыло к звездам.

Заработала двигательная установка, и Макс вновь обрел вес. Присутствующие начали расходиться, их голоса были почти не слышны. Макс вернулся на вахту.

На следующее утро Саймс переселился в каюту доктора Хендрикса. Как слышал Макс, первый офицер Уолтер возмутился этим, но Саймса поддержал капитан. В «беспокойной норе» все шло обычным порядком, лишь только Саймс старался повсюду ввести свои изменения. До этого никогда не печатались списки вахтенных, доктор устно предупреждал каждого. Но вот появился первый список:

«Первая вахта: Рендольф Саймс, астрогатор. Вторая вахта: Капитан Блейн (М.Джонс, ученик астрогатора). Третья вахта: Келли, главный оператор компьютера.

Подпись: Р.Саймс, астрогатор».

Прочитав, Макс сорвал бумагу. Было ясно, что Саймс вывесил список специально для него, хотя он и не понимал, для чего это надо. Также было очевидно, что Саймс не собирался доверять ему управление и что его шансы стать полноправным членом Союза со смертью доктора Хендрикса упали до нуля. Конечно, если капитан не переубедит Саймса и не пошлет благоприятный рапорт, что было мало вероятно. Макс вновь стал подумывать о бегстве с Сэмом.

Между Халкионом и Нова-Терра лежал один прыжок в девяносто семь световых лет. Он должен был произойти после трехнедельного полета при ускорении в семнадцать «же» — ускорение всегда зависело от расстояния от звезды до «ворот», поскольку было необходимо подойти к ним с околосветовой скоростью.

Капитан Блейн приходил на каждую вахту, но предпочитал на этом участке пути доверять всю работу Максу. Макс пытался продолжить обучение, выполняя полувахтенные наблюдения в предпрыжковом режиме. Понаблюдав за ним, капитан мягко заметил:

— Не утомляй себя, сынок, когда можно, пиши программу на бумаге, всегда. И оставляй время на проверку. Спешка порождает ошибки.

Макс подумал о докторе Хендриксе, но указание выполнил. В конце первой вахты под начальством капитана он, как всегда, подписал вахтенный журнал. Когда четыре часа спустя на вахту заступил Саймс, Макса вытащили из постели и велели немедленно явиться в отсек управления.

Саймс указал на журнал.

— Что это за идея, мистер?

— О чем вы, сэр?

— Подпись в журнале. Разве ты был вахтенным офицером?

— Но, кажется, для капитана это не было неожиданностью, сэр. В прошлом я много раз подписывал журнал.

— Я поговорю с капитаном. Свободен.

В конце следующей вахты Макс обратился к капитану:

— Вы сами подпишете журнал, сэр?

— Думаю, лучше подписать мне. Всегда, когда это можно, нужно оставлять в силе распоряжение командира отсека. Помни об этом, когда станешь капитаном, сынок.

Он подписал журнал. Это продолжалось до тех пор, пока у капитана не появилась привычка покидать вахту, сначала ненадолго, а затем на все более долгий срок. Однажды капитан отсутствовал при смене вахты. Макс позвонил Саймсу.

— Сэр, капитана здесь нет. Что мне делать? Келли готов заступить, а журнал не подписан. Мне подписать или позвонить капитану?

— Позвонить? Боже правый, ты что, рехнулся? Нет, напиши его имя, под ним напиши «по указанию», а затем распишись сам.

В последнюю неделю перед прыжком они вновь перешли на уплотненный режим. Макс работал с капитаном, а Келли ассистировал Саймсу. Теперь уже капитан не покидал отсек во время вахты. В первую же вахту, когда Макс принялся за расчеты, он вежливо отодвинул его.

— Лучше я сам, парень. Мы уже близко.

Макс принялся помогать ему и с ужасом обнаружил, что капитан сильно изменился. Он знал теорию и все прочее, но стал рассеянным. Дважды Макс был вынужден дипломатично напомнить ему о деталях, но старик, похоже, не обратил на это внимания.

Так оно и продолжалось. Макс молил бога, чтобы капитан доверил Саймсу совершить прыжок самому. Он хотел поделиться своими опасениями с Келли, но поговорить с ним наедине ни как не удавалось.

Когда же наступил последний день, Макс обнаружил, что капитан не собирается ни сам проводить прыжок, ни поручить его Саймсу; у него была своя система.

— Хочу показать вам одну штуку, заметно облегчающую труд астрогатора, — начал капитан, собрав всех в «беспокойной норе». — Наш дорогой брат, доктор Хендрикс, был великим астрогатором, но работал он в чрезвычайно напряженном режиме. А этому методу научил меня мой собственный капитан. Келли, передайте мне, пожалуйста, прибор дистанционного контроля.

Он усадил всех полукругом около компьютера: он сам, Саймс, Макс, в кресле оператора — Келли. У каждого из них были бланки для программирования, капитан держал в руках прибор дистанционного контроля.

— Идея состоит в том, что каждый из нас по очереди будет выполнять определенную часть расчета, сначала я, затем мистер Саймс и мистер Джонс. Таким образом мы сможем работать без напряжения. Ну что ж, поехали, ребята.

Они провели несколько учебных выкладок, затем капитан. поднялся.

— Мистер Саймс, позовите меня за два часа до прыжка. Полагаю, вы и мистер Джонс оцените этот метод.

— Так точно, сэр, но можно сделать одно предложение?

— Конечно.

— Это прекрасная система, но я хотел бы ввести Келли в астрогаторскую группу вместо Джонса. Джонс неопытен. Мы можем посадить Ковака за компьютер, а Ланди возьмет таблицы.

Блейн покачал головой.

— Нет, точность — это все, поэтому за компьютером должен сидеть наш лучший оператор. Что же касается мистера Джонса, в любой момент мы с вами можем подменить его. Но до моего возвращения, — добавил он, — Ковак может сменить Келли. Усталость — вот причина ошибок.

— Слушаюсь, сэр.

Саймс не сказал Максу больше ни слова. Они начали работать, сменяя друг друга через двадцать минут; таким образом, получалось, что у каждого для решения своей задачи было сорок минут. Макс начал думать, что у метода капитана были свои преимущества.

У него оставалось достаточно времени, чтобы решить не только свою задачу, но и задачу Саймса. Данные им давали в устной форме, поэтому ничто не мешало ему проверять все данные, вводимые в компьютер. Пока Саймс вполне справлялся, хотя, конечно, напряженная работа еще не начиналась.

Не покидая рабочих мест, они перекусили сандвичами с кофе. Через двадцать минут после этого появился капитан Блейн. Он улыбнулся и радостно произнес:

— Все счастливы и довольны? У меня есть еще время выпить чашку кофе.

Несколько минут спустя он сел и забрал у Саймса контрольный прибор. Расчеты пошли в десятиминутном режиме, чего было вполне достаточно для принятия решения. Макс продолжал мысленно проводить расчеты за капитана и Саймса, и это позволяло ему видеть всю картину целиком: не соскочили ли они с «колеи», какую коррекцию курса необходимо провести и так далее.

Может быть, он был неправ насчет капитана; войдя в работу, старик, похоже, успокоился. Его собственные расчеты, и Макс был рад этому, капитан принимал без каких-либо вопросов.

Спустя час, когда до прыжка осталось сорок пять минут, капитан предупредил:

— Ну что ж, ребята, мы на подходе. Придется пошевеливаться.

Смайт с Коваком резко убыстрили темп; данные полились непрекращающимся потоком. Макс продолжал проверять каждую выкладку в расчетах, уже не успевая записывать их на бланках. Он заметил, что Саймс, потея, начал стирать цифры с бумаги и заново писать их. Но данные, выдаваемые Саймсом, вполне сходились с его мысленными расчетами. Капитан, казалось, чувствовал себя вполне комфортно, хотя и не убыстрил темпа, а иногда все еще даже занимал компьютер, когда Макс уже был готов ввести в него свои данные.

В одной из выкладок Саймс неразборчиво произнес несколько цифр, на что Ланди быстро отреагировал:

— Повторите, сэр!

— Черт возьми! Прочисти уши!

Однако цифры Саймс повторил. Капитан бросил на него быстрый взгляд и снова углубился в свою задачу. Как только компьютер освободился, он продиктовал свои цифры Ланди. К этому времени Макс мысленно произвел все расчеты за капитана, и теперь, наблюдая за Саймсом, проверял их.

В голове у него забил набат тревоги.

— Капитан, остановитесь.

— В чем дело?

— В программе ошибка, сэр.

Капитан, казалось, не рассердился. Он просто протянул бланк с программой Саймсу.

— Проверьте меня.

Саймс мельком взглянул на цифры.

— Все в порядке, сэр.

— Заканчивайте, Джонс, — произнес Блейн. — Мы с мистером Саймсом закончим сами.

— Но…

— Заканчивайте, мистер.

Макс вышел из круга, внутри у него все кипело. Проверка Саймса не значила ровным счетом ничего, ведь он не слышал и не запомнил, как это делал Макс, все предыдущие данные. Капитан поменял местами восьмерку и тройку; для несведущего глаза в программе капитана все выглядело отлично.

Однако, несмотря на приказ, Макс не смог удержаться, чтобы не продолжить свои мысленные вычисления. В своих расчетах Саймс должен был обнаружить ошибку Блейна и исправить ее. Макс знал, что коррекция должна быть достаточно велика, поскольку при околосветовых скоростях менее чем за шесть Секунд корабль проходил миллион миль.

Макс увидел, что Саймс в растерянности, более того — испуган. Он должен был сообщить кораблю скорость, максимально приближенную к критической. Помедлив, Саймс выдал команду; приращение скорости, отметил Макс, было, по меньшей мере, вполовину меньше требуемого.

Приняв эти данные, капитан провел свои вычисления. При этом ошибка, приумноженная временем и невероятной скоростью, бросилась в глаза. Капитан изумленно взглянул на Саймса и произвел коррекцию. Что это было, Макс не знал: капитан воспользовался дистанционным управлением.

Саймс облизнул пересохшие губы.

— Капитан?

— Остается время до последнего шага, — ответил Блейн. — Я сам сделаю его.

Получив данные, он принялся записывать команду на бланке. Макс увидел, что он стер цифры и поднял глаза. Макс проследил за его взглядом. Хронометр отсчитывал последние секунды перед прыжком.

— Приготовиться! — объявил капитан.

Макс посмотрел через прозрачный купол. Звезды стремительно бросились навстречу друг другу. Пока Макс смотрел на звезды, капитан должно быть, сделал тот самый последний шаг: звезды мигнули и остановились. С виду звездная картина казалась вполне нормальной.

Откинувшись, капитан посмотрел наверх.

— Отлично, — радостно сказал он. — Мы снова сделали это.

Поднявшись, он направился к люку, бросив через плечо:

— Позовите меня, когда мы встанем на «колею», мистер Саймс.

Макс вновь посмотрел на небосвод, пытаясь вспомнить, на какой из карт могла быть эта звездная картинка. Рядом с ним Келли тихо произнес:

— Да, мы прорвались, но куда?

— Что вы имеете в виду? — озлобленно спросил Саймс.

— Только то, что сказал. Такой картинки я еще не видел.

— Чепуха вы просто не сориентировались. Принесите карты этого «района» и мы быстро отыщем наши «маяки».

— Они уже здесь. Ногуччи!

Всего несколько минут потребовалось, чтобы убедить присутствующих в правоте Келли. Лицо Саймса приобрело зеленый оттенок.

— Никому ни слова, — объявил он. — Это приказ, и я разжалую каждого, кто нарушит его. Келли, заступайте на вахту.

— Слушаюсь, сэр. — Я буду в каюте капитана.

Он вышел, чтобы доложить капитану, что «Асгард» вышел в незнакомое пространство, по сути дела потерялся.

Глава 14

Потерянные

Спустя два часа Макс устало вошел в «беспокойную нору». Он провел неприятные тридцать минут, пытаясь обрисовать сложившееся положение. Капитан был достаточно честен, чтобы обвинять кого-нибудь, кроме себя, он казался ошеломленным и смущенным. Саймс вел себя отвратительно. Следуя собственной логике, он не мог взять ошибку на себя, тем более возложить на капитана; следовательно, это была ошибка Макса. Поскольку Макс был отстранен за несколько минут до прыжка, то, по теории Саймса, Макс вызвал ошибку, внеся возмущение при подходе к критическому моменту, толкнув под локоть, образно говоря.

Мистер Уолтер выполнял роль безгласного судьи. Обсуждаемый вопрос был вне его компетенции; казалось, он просто изучает их лица. Макс упорно держался собственной версии.

Он нашел Келли в отсеке управления. Здесь же Ковак и Смайт снимали спектрограммы; Ногуччи и Ланди занимались бумагами.

— Вас сменить? — спросил он Келли.

Келли был чем-то обеспокоен.

— Сожалею, но ты не можешь.

— Почему?

— Только что звонил Саймс. Он говорит, что ты не можешь заступать на вахту до его последующих распоряжений.

— В самом деле? Что ж, я не удивлен.

— К тому же он сказал, что ты не должен находиться здесь.

Выругавшись по поводу Саймса, Макс добавил:

— Ладно, все это было довольно приятно. Еще увидимся.

Он собрался было уходить, но Келли остановил его.

— Не спеши, Макс. Пока его нет здесь, я хочу знать, что произошло.

Макс рассказал ему все, что случилось. Келли кивнул.

— Это подтверждает то, что мне удалось раскопать. Капитан допустил ошибку, а у Саймса не хватило пороху исправить ее. Но ты пока не знаешь еще одного, кстати, и они тоже не знают. Это показал рекордер двигательной установки. В двигательном отсеке на вахте Гюнтер, он-то и передал мне это по телефону. Нет, я не сказал ему, что у нас возникли проблемы, просто попросил запись, это довольно обычная вещь. Кстати, пассажиры внизу уже волнуются?

— Когда я поднимался сюда, все было в порядке.

— Ненадолго, я полагаю. Так вот, когда ошибка прошла в компьютер, у капитана еще оставался шанс. Он провел коррекцию, но с обратным знаком.

— О, Боже! — простонал Макс. — И где же мы теперь?

Келли показал на Ковака и Смайта, склонившихся над спектростеллографом.

— Они закинули сети. Ищут яркие звезды, класса «В» и класса «О». Но пока ничего похожего на карты каталога.

Ногуччи и Ланди что-то переснимали ручной камерой.

— Что они делают? — поинтересовался Макс.

— Фотографируют все записи: программные бланки, данные картографа, компьютерные ленты.

— И что это даст?

— Может быть, и ничего. Но иногда записи теряются, иногда в них происходят изменения. Но только не в этот раз, я хочу иметь у себя дубликаты.

— Мы закончили, босс, — объявил Ногуччи.

— Отлично, — Келли повернулся к Максу. — Сделай одолжение, вынеси эти пленки отсюда, а позднее я их заберу.

— Хорошо. Как долго может продлиться работа по определению….

— А с чего ты взял, что мы найдем что-нибудь? Звездная картинка может и не совпадать с нашими картами.

— Вы хотите сказать, что мы могли оказаться за пределами нашей Галактики?

— Может быть, но это еще не все. Посмотри, Макс, я не теоретик, при достижении скорости света ты покидаешь пределы нашего пространства и попадаешь куда-то еще. Ты становишься «неустойчивым», и оно не может удержать тебя. Но вот куда ты попал, если это не аномалия Хорста, еще вопрос. Теория на него не отвечает. Мы можем оказаться где угодно, даже в совершенно другой пространственно-временной системе, никак не связанной с нашей собственной.

Он посмотрел на незнакомые звезды.

Макс вышел из отсека в подавленном состоянии. В коридоре он встретил Саймса, но астрогатор не произнес ни слова.

Добравшись до каюты, он положил пленки в ящик стола. Но немного поразмыслив, выдвинул ящик и переложил их в пустое пространство за ящиком.

Макс по-прежнему оставался в своей каюте. Его беспокоило запрещение Саймса, ведь ему так хотелось попробовать найти на небосводе знакомые звезды. Звезды класса «В» и класса «О», конечно, хорошие ориентиры, но ведь помимо этого существует еще полдесятка других способов. Скажем, шаровидные созвездия — их довольно просто идентифицировать; достаточно определить четыре из них — и найти ответ будет так же просто, как прочитать табличку с названием улицы. Останется только добраться до ближайшей зафиксированной аномалии. Корабль не может потеряться.

А что если они и вправду вне пределов Галактики! Мысль испугала его. Если это случилось на самом деле, им никогда не добраться до дома. Предположим, что Келли прав, и они действительно оказались в другой пространственно-временной системе. Что тогда? Он прочитал достаточно книг, чтобы знать, что это вполне возможно. Создатель мог сотворить бесчисленное множество Вселенных; они могли быть похожи друг на друга, но могли и существенно различаться.

Другая Вселенная может иметь другие законы, другую скорость света, другие гравитационные характеристики и масштаб времени; могло случиться так, что, когда они вернутся, в их Вселенной пройдет миллион лет и Земля обратится в пыль.

Однако лампа над его столом горела устойчиво, сердце работало без перебоев, подчиняясь знакомым законам гидравлики. Если это и была другая Вселенная, то различий, по крайней мере, пока он не находил, к тому же исправить ничего нельзя.

Услышав стук в дверь, он впустил Келли, усадил его в кресло, а сам сел на койку.

— Какие новости?

— Никаких. Боже, как я устал. Где пленки? — Макс вытащил ящик и, пошарив там рукой, протянул пленки Келли.

— Послушайте, шеф, у меня есть идея. Предположим, мы в нашей Галактике, потому что… Потому что если это не так, то нечего и пытаться!

— Совершенно верно. Итак, мы находимся в пределах Млечного Пути. Мы осматриваемся, делаем приблизительный подсчет плотности звездных скоплений и определяем расстояние и направление до центра Галактики. Затем пробуем идентифицировать спектр звезд в этом направлении, предварительно оценив расстояние и действительные размеры этих звезд. Все это, несомненно, сэкономит нам уйму времени, — устало закончил Келли. — Какого черта, как ты думаешь, чем я занимался?

— О, прошу прощения.

— Не нужно, ты пошел даже дальше нашего уважаемого босса. Пока я работал, Саймс, хныча, искал ошибку и пытался вырвать у меня признание, что он был во всем прав. Тьфу! В конце концов, он, как я и думал, схватил все записи, чтоб «показать их капитану». Так он сказал. Я, пожалуй, пойду.

— Не спешите, я закажу кофе.

— Слышать о нем не могу. — Вытащив из кармана пленки, Келли задумчиво посмотрел на них. — Я попросил Ногти сделать два экземпляра. Ты нашел неплохой тайник. Что если оставим их здесь до поры до времени? Только никому не говори.

— Келли, неужели вы думаете, что с этими пленками будут неприятности? Мне кажется, сейчас главная неприятность в том, что корабль потерялся.

— Макс, когда-нибудь ты станешь хорошим офицером. Но ты наивен. А я хочу испробовать все шансы. Хендрикс был таким же, успокой Господи его душу.

Келли подождал, пока Макс вкладывал пленки обратно в тайник.

— Я забыл тебе сказать еще одно. Мы достаточно близко от звезды класса «С».

— Незнакомой звезды?

— Конечно, иначе бы я знал. Мы еще не определили ее размеров, но похоже, до нее не более одного светового года. При наивысшей скорости мы доберемся до нее меньше, чем за четыре недели. Я подумал, что тебе это будет интересно узнать.

— Еще бы, благодарю. Но я не вижу никакой пользы от этого.

— Не видишь пользы? Мне кажется, неплохо иметь под боком звезду класса «солнце», которая, возможно, имеет планеты типа «Земля». Мы начнем новое дело под названием «Адам и Ева».

С этими словами он вышел.

Ни один из помощников стюарда не пришел позвать Макса к обеду. Обнаружив, что настал обеденный час, он отправился в кают-компанию. Большинство пассажиров уже сидело за столом, хотя некоторые еще разговаривали в проходе. В воздухе буквально витало беспокойство. Ни капитана, ни мистера Уолтера в кают-компании не было. Макс направился к своему столу, но мистер Хорнсби схватил его за руку. Макс одернул руку.

— Простите, сэр, я спешу.

— Подождите минутку. Я хочу спросить вас…

— Прошу прощения.

Он сел за стол. Главного инженера также не было, но все остальные сидели на месте.

— Добрый вечер, — поздоровался Макс и взял в руки ложку для супа.

Ни супа, ни хлеба, ни масла на столе не было, хотя прошло уже десять минут обеда. Такого в хозяйстве Дюмона никогда не случалось.

Миссис Дайглер положила ему руку на локоть.

— Макс, скажите мне, дорогой, что это за глупые слухи?

— Что за слухи, мэм? — с каменным выражением лица спросил Макс.

— Вы, должно быть, слышали их. Кроме всего прочего, вы ведь астрогатор. Говорят, что капитан взял неверный угол, или что-то в этом духе и мы падаем на звезду.

Макс попытался непринужденно улыбнуться.

— Кто сказал вам это? Кто бы он ни был, он вряд ли отличит звезду от своего локтя.

— Вы не дурачите вашу тетушку Мэгги?

— Уверяю вас, что «Асгард» не падает даже на самую маленькую звездочку. — Он повернулся в кресле. — Но, похоже, кто-то угодит на каторжную галеру. Обед ужасно задерживается.

Он остался в том же положении, стараясь избежать дальнейших расспросов. Но хитрость не удалась, его громко окликнул мистер Артур.

— Мистер Джонс!

— Слушаю вас, — повернувшись к нему, ответил Макс.

— К чему обманывать нас? Из авторитетных источников я слышал, что корабль потерялся.

Макс попробовал принять удивленный вид.

— Я не понимаю вас. Кажется, мы сейчас находимся в корабле.

Мистер Артур фыркнул.

— Вы знаете, что я имею в виду! Что-то не получилось с этим… как вы его называете… с прыжком. Мы потерялись.

Макс напустил на себя учительский вид и стал загибать пальцы, отмечая пункты.

— Мистер Артур, уверяю вас, что корабль находится в полной безопасности. Что касается второго, то если бы мы и потерялись, капитан немедленно поставил бы меня в известность. Во время прыжка я был в отсеке управления и видел, что все прошло нормально. Не могли бы вы мне сказать, кто распустил слухи? Это довольно серьезно — пассажиры могут впасть в панику.

— Ну… это был один из членов экипажа. Я не знаю его вмени.

Макс кивнул.

— Я так и думал. По своему опыту пребывания в космосе я знаю, что быстрее скорости света только одно — слухи. Особенно, если они ничем не обоснованы. — Он вновь оглянулся. — Интересно, что же случилось с обедом? Мне совершенно не хочется заступать на вахту голодным.

— Так с нами все в порядке, Макси? — нервно спросила миссис Вебербауэр.

— Совершенно правильно, мэм.

Нагнувшись к нему, миссис Дайглер прошептала:

— А почему вы так вспотели, Макс?

Его спас помощник стюарда, он подошел к столу и начал разливать суп. Остановив его, Макс тихо спросил:

— Джим, где Дюмон?

— Готовит, — еле слышно ответил тот.

— Что? А где шеф-повар?

— Французик, похоже, скоро лопнет от злости. Повар пропал, вы знаете почему.

Когда помощник отошел от стола, мистер Артур резко спросил:

— Что он сказал вам?

— Я хотел узнать, что, собственно говоря, случилось на кухне. Похоже, наш кок ударил в грязь лицом. — Он проглотил полную ложку супа. — Судя по вкусу похлебки, он сварил там свой палец. Ужасно, не правда ли?

От дальнейших вопросов Макса освободил приход первого офицера. Войдя в кают-компанию, мистер Уолтер подошел к столу капитана и постучал ложечкой по стакану.

— Прошу внимания!

Дождавшись тишины, он вытащил из кармана листок бумаги.

— Я сделаю заявление от имени капитана. Те из вас, кто знаком с теорией астрогации, знают, что космическое пространство постоянно меняется. По этой причине изредка приходится несколько изменять курс корабля. Именно это и произошло во время нашего полета, и к месту назначения «Асгард» прибудет с некоторым опозданием. Мы сожалеем, но изменить законы природы не в силах. Надеемся, что вы воспримите это просто как небольшое неудобство или даже как дополнительный отпуск в дружеской и комфортабельной атмосфере корабля. К тому же страховой полис, входящий в стоимость билета, полностью покроет все ваши возможные убытки, связанные с отставанием от графика.

Он положил бумажку обратно в карман. Максу же показалось, что доставал он ее лишь для отвода глаз, а все заявление было вдетым экспромтам.

— Это все, что капитан имеет сообщить вам, но я хочу еще добавить от себя. Я заметил, что кто-то распускает глупые слухи об этом небольшом изменении в графике. Я сожалею, если кто-то из вас был встревожен этим, и уверяю, что приму жесткие меры к виновнику. В любом случае «Асгард» находится в полной безопасности. Этот старичок бороздил космос задолго до нашего рождения и будет силен и крепок и после нашей смерти в глубокой старости, благослови его Боже!

Повернувшись, он тут же вышел. Макс выслушал его с чувством глубокого восторга. Он сам пришел из страны, где «наглая ложь» была высшей степенью искусства. Ему казалось, что никогда до этого он не слышал лжи, произнесенной с таким изяществом и переплетенной с правдой так искусно.

Если разбить речь первого офицера на составные части, ни одна из них не была неправдой, а все вместе были категорическим утверждением, что «Асгард» и вовсе не терялся. А если это не ложь, то что же?

Повернувшись к столу, он попросил:

— Кто-нибудь передайте масло, пожалуйста.

Мистер Артур перехватил его взгляд.

— И вы говорили нам, что ничего не случилось!

— Отстаньте от него, Артур, — вступилась за Макса миссис Дайглер. — Он действовал согласно обстоятельствам.

— Но ведь мистер Уолтер сказал, что все в порядке? — смущенно спросила миссис Вебербауэр.

Мистер Дайглер посмотрел на нее с сожалением.

— У нас неприятности, мама Вебербауэр, это очевидно. Но мы должны сохранять спокойствие и доверять офицерам корабля. Ведь так, Макс?

— Полагаю, что так, сэр.

Глава 15

«Это не пикник»

Этот вечер и весь следующий день Макс провел в каюте, желая избежать вопросов пассажиров. Там он что называется и проспал мятеж. Впервые он узнал о нем от помощника стюарда, который пришел убраться у него в каюте. Глаз ему как будто выкрасили черной краской.

— Кто тебе поставил фонарь, Гарсиа?

— Я не знаю, сэр. Это случилось в свалке вчера вечером.

— Что за свалка?

— Вы хотите сказать, что ничего не знаете?

— Впервые слышу. Так что случилось?

— Ну… мне не хотелось бы сболтнуть лишнего. Знаете, как это бывает, укажешь на кого-нибудь…

— Тебя никто не просит называть имена. Рассказывай.

— Что ж, сэр. У некоторых из этих цыплят в голове довольно просторно.

Постепенно Макс понял, что беспокойство охватило экипаж несколько больше, чем пассажиров. Это было вполне естественно, так как экипаж был больше осведомлен.

Несколько человек, хлебнув самогонки Джордано, решили пойти к капитану и потребовать прямых объяснений. Потасовка началась в ту минуту, когда полицейский предпринял попытку вернуть их к трапу, ведущему на палубу «С».

— Есть жертвы?

— Ничего серьезного; несколько царапин. А это я получил от излишнего любопытства, — он осторожно потрогал глаз. — Да еще Ковак сломал лодыжку.

— Ковак? А он-то что там делал?

Казалось невероятным, что член «беспокойной» команды может принять участие в чем-то подобном.

— Полагаю, он возвращался с вахты. Может быть, он помогал констеблю, а может, налетел на вращающуюся дверь. Ваш друг Сэм Андерсон был в центре событий.

Сэм! Макс почувствовал, как бешено заколотилось сердце. Сэм вновь влип в неприятность.

— Ты уверен?

— Я был там.

— И он возглавил их?

— Нет, вы меня не поняли, мистер Джонс. Он наводил порядок. Никогда еще я не видел, что можно так работать руками. Он схватил двоих… хлоп!.. стукнул головами. Затем еще двоих.

Макс решил выйти из своего укрытия, чтобы, во-первых, повидать Ковака и узнать, не нужна ли его помощь, а, во-вторых, повидать Сэма. Но прежде чем он вышел из каюты, появился Саймс и протянул ему вахтенный список. Взглянув на список, Макс обнаружил, что Саймс назначил его вахтенным офицером (вторую вахту возглавлял сам Саймс) и что заступать на вахту следует немедленно. Он вышел из каюты, гадая, что заставило Саймса изменить решение.

В контрольном отсеке находился один Келли.

— Вы на вахте, шеф? — оглядевшись спросил Макс.

— Пока ты не сменишь меня. Это моя последняя вахта.

— Как так? Теперь вы — его больное место?

— Можно сказать и так, но не по той причине, что ты думаешь. Он составил список, где вахтенными были лишь он и я. Я вежливо указал ему на правила Союза, согласно которым мне ни цента не заплатят за работу вахтенным офицером.

— О, брат! И что он сказал?

— Что он мог сказать? Он мог отдать мне приказ в письменном виде, а я расписаться под ним, изложив свои соображения в вахтенном журнале. Это сломало бы ему шею. У него оставались два варианта. Либо вновь включить тебя в список, либо в течение нескольких недель самому стоять все вахты. Болезнь Ковака не оставляла ему выбора. Ты слышал о Коваке?

— Да, что это было? — Оглянувшись на Ногуччи, сидящего за компьютером, он понизил голос — Мятеж?

У Келли округлились глаза.

— Насколько я понимаю, он поскользнулся и упал с трапа. Так сказано в вахтенном журнале.

— Ну что ж, полагаю, мне пора сменить вас. Какая у нас ситуация?

Они приблизились к звезде класса «С»; приказы капитана были занесены в книгу приказов почерком Саймса, однако под ними собственноручно расписался Блейн. К этому времени Келли уже вывел корабль на «колею».

— Мы уже прекратили попытки установить свое местонахождение? — спросил Макс.

— О, нет, работы ведутся все время. Но ставлю семь против двух, что мы ничего не найдем. Мы попали черт знает куда.

— Откуда вы знаете?

— Я чувствую это.

Тем не менее Макс провел всю вахту в поисках, хотя и безрезультатных. Тщательно снятые спектрограммы для звезд то же самое, что отпечатки пальцев для человека; их можно квалифицировать и занести в каталог. Макс нашел в каталоге немало звезд с похожим спектром, но все они имели те или иные отличия.

За пятнадцать минут до конца вахты он прекратил поиски и убедился, что все готово для смены. Внезапно он подумал о той жертве, которую ради него принес Келли. Добрый старина Келли! Он знал его достаточно хорошо, чтобы воздержаться от скрытых проявлений благодарности. Достаточно подмигнуть ему и не забывать этой услуги.

Саймс появился через пять минут после начала вахты. Он молча посмотрел журнал и записи наблюдений проделанных Максом. Подождав несколько минут, Макс почувствовал, что начинает закипать. Наконец он не выдержал.

— Вы готовы сменить меня, сэр?

— Всему свое время. Для начала я хочу посмотреть, чем ты тут занимался. — Он указал на подпись, сделанную Максом в журнале. — Начнем с того, что ты не можешь подписываться как «ответственный вахтенный офицер». Добавь к этому «под наблюдением».

Макс глубоко вздохнул.

— Под чьим наблюдением, сэр?

— Моим.

— Нет, сэр. Во время вахты вас здесь не было.

— Ты оказываешь мне неповиновение?

— Нет, сэр. Но мое назначение должно быть записано в вахтенном журнале.

Саймс закрыл журнал и смерил Макса взглядом.

— Мистер, если бы не нехватка офицеров, тебе никогда не стоять на вахте. Ты не готов возглавить вахту и, по моему убеждению, никогда не будешь готов.

— Если вы так думаете, сэр, то я охотно вернусь к обязанностям картографа или помощника стюарда.

— Там твое место! — выкрикнул Саймс.

Ногуччи и сменивший его Ланди удивленно взглянули на них, но тут же отвернулись.

— Прекрасно, сэр, — громко объявил Макс. — Я иду к первому офицеру, чтобы сложить с себя обязанности астрогатора и вернуться в хозяйство казначея.

Макс ожидал взрыва, но Саймс, сделав видимое усилие, почти спокойно произнес:

— Видишь ли, Джонс, ты неправ.

«Что я теряю?» — подумал про себя Макс.

— Нет, это вы неправы, сэр, — отпарировал он.

— Что такое?

— Вы невзлюбили меня с самого момента, как я появился в «беспокойной норе». Вы ни разу не сделали попытки научить меня чему-нибудь, а лишь искали ошибки в каждом моем действии. А с назначением на должность ученика астрогатора все стало в несколько раз хуже. Вы пришли ко мне в каюту и заявили, что были против моего назначения, что не хотели…

— Ты не сможешь этого доказать!

— Это и не нужно. Теперь вы говорите, что я не могу нести вахту. Вы дали мне понять, что никогда не рекомендуете меня на эту должность, так что я зря трачу время. Так вы сменяете меня, сэр?

— Ты дерзишь мне.

— Вовсе нет, сэр. Я говорю с вами вежливо, просто излагаю факты. Я прошу вас сменить меня, моя вахта окончилась добрых полчаса назад, чтоб я смог сообщить первому офицеру о возвращении к моим прежним обязанностям, что, кстати, разрешается правилами обоих Союзов.

— Я не позволю тебе.

— Я так решил, сэр. У вас нет выбора.

Выражение лица Саймса показало, что это действительно так. Некоторое время он молчал, а затем произнес гораздо более тихим голосом:

— Забудь об этом. Я сменю тебя, возвращайся сюда к восьми часам.

— Не так быстро, сэр. Вы публично объявили, что я не могу выполнять свои обязанности вахтенного офицера. В связи с этим я не могу принять на себя ответственность.

— Черт возьми! Ты что, меня шантажируешь? Мысленно Макс согласился с ним, но вслух произнес:

— Я так не думаю, сэр.

— Что ж… Полагаю, что ты можешь заступить на эту вахту. Сейчас здесь мало работы.

— Очень хорошо, сэр. Занесите это в вахтенный журнал.

— Что?

— В нынешних обстоятельствах, сэр, я настаиваю на этом.

Выругавшись, Саймс схватил ручку и быстро занес запись в журнале. Затем он подвинул его Максу.

— Смотри!

В журнале Макс прочитал: «Считать М.Джонса достаточно подготовленным для выполнения обязанностей ответственного вахтенного офицера. Р.Саймс, астрогатор».

Макс сразу же заметил оговорку, позволяющую Саймсу воспрепятствовать в предоставлении Максу постоянной должности. Однако Саймс оставался в рамках закона. Кроме того, он признался себе, что ему не хотелось покидать «беспокойную» команду. Его успокаивала мысль, что поскольку они так или иначе потерялись, рекомендации Саймса могут вообще не иметь значения.

— Вполне пригодно, сэр.

Саймс забрал журнал.

— А теперь уходи и смотри не опаздывай на вахту.

— Слушаюсь, сэр.

Он не мог удержаться, чтобы не дать последний залп.

— Вы напомнили мне, сэр. Теперь вы сменили меня?

— Что?

— По закону нельзя работать более четырех часов из каждых восьми.

— Свободен!

Макс отправился к себе в каюту; он был возбужден и измотан: ему никогда не нравилось драться. Ворвавшись к себе, он чуть было не сбил Сэма.

— Что с тобой, парень? У тебя такой вид, будто за тобой гонятся черти.

Макс плюхнулся на койку.

— Почти так.

Он рассказал Сэму о стычке с Саймсом. Сэм одобрительно кивнул.

— Именно так и нужно обращаться с таким ничтожеством, дави на него, пока он не запросит пощады. Дай ему еще пару пинков, и он будет есть из твоих рук.

Макс печально помотал головой.

— Сегодня были еще цветочки, он еще найдет способ избавиться от меня.

— Не совсем так, приятель. Держи нос по ветру и жди удобного случая. Если противник глуп и вздорен, а Саймс, несомненно, таков, а ты умен и хладнокровен, рано или поздно он подставит себя под удар. Это закон природы.

— Может быть, — Макс сделал удивленные глаза. — Сэм, тебя снова восстановили в должности?

Сэм постучал пальцем по полицейскому значку.

— Так ты не заметил?

— Расскажи мне об этом; неужели первый офицер решил простить и забыть?

— Не совсем так; ты знаешь о маленькой заварушке, что произошла вчера вечером?

— Да, но, как я понимаю, по официальной версии ничего не произошло?

— Точно. Мистер Уолтер знает, когда нужно употребить власть.

— Я слышал, ты треснул кое-кого лбами?

— И все, да и то не сильно. Ребята испугались и решили хлебнуть «огненной» водицы. После этого двое из них вообразили, что имеют полное право потолковать с капитаном. Но поскольку они трусливы, то решили пойти всем стадом. Попадись им офицер, который отправил бы их по койкам, ничего бы не случилось. Но мой незадачливый предшественник, наткнувшись на них, приказал им расходиться, чего они, конечно, не сделали. Боюсь, что у него не оказалось дипломатической жилки. Он назвал их «деревенщиной», тут и началась потеха.

— А ты пришел к нему на помощь?

— Вот еще. Я стоял на безопасном расстоянии, когда, услышав шум шагов мистера Уолтера, тут же ввязался в драку. Если хочешь заработать медаль, сначала убедись, что тебя видит генерал, а уж потом действуй.

Макс улыбнулся.

— Я никогда не считал тебя способным на героический поступок.

— Упаси Боже! Но это сработало; мистер Уолтер послал за мной и, накормив до отвала, объявил, что я вор, негодяй и подлец. После этого он вернул мне значок, чтоб я смог навести порядок на нижней палубе. Я преданно посмотрел ему в глаза и сказал, что сделаю все, что в моих силах. И вот я здесь.

— Я ужасно рад этому, Сэм.

— Благодарю. Затем он вновь посмотрел мне в глаза и сказал, что у него есть основания полагать (как будто раньше их не было), что на корабле остались запасы этого пойла. Он приказал мне найти их и уничтожить.

— А как на это отреагировал мистер Джи?

— Мы с толстяком разобрали перегонный куб, отнесли запчасти в склад и заперли остатки самогона. Я умолял не прикасаться к ним, пока мы не выберемся из нынешней передряги. В противном случае я обещал переломать ему руки.

Макс рассмеялся.

— Ну что ж, рад, что с тобой все в порядке. Как мило с твоей стороны сообщить мне об этом. — Он зевнул. — Извини, смертельно хочется спать.

— Я скоро уйду. Но я пришел не отвечать на вопросы, а задавать их. Давно ты видел капитана?

— После прыжка ни разу. А в чем дело?

— Никто его не видел. Я думал, что он отсиживается в «беспокойной норе».

— Нет, его не было и за обедом.

— Он обедал у себя в каюте. — Сэм поднялся. — Очень, очень странно. Хм… Мне не хочется говорить об этом, Макс.

Когда Макс сменил Саймса на вахте, тот был предельно краток, а в дальнейшем повел себя так, как будто Макса вообще не существовало в природе. Капитан так и не появлялся. Макс несколько раз порывался спросить Келли, но так и не решился. Однако по кораблю ходили упорные слухи — капитан болен, капитан в коме, Уолтер и корабельный врач освободили его от выполнения капитанских обязанностей, капитан постоянно ищет способ вернуть корабль в родную Галактику.

К этому времени всем уже стало ясно, что «Асгард» потерялся, но время истерик прошло: пассажиры и экипаж успокоились. По общему мнению, лечь на круговую орбиту вокруг все приближающейся звезды было единственно правильным решением. Они подошли уже достаточно близко, чтобы определить, что звезда имела несколько планет.

Выбор лежал между третьей и четвертой планетами.

Судя по болометрической информации, температура на поверхности звезды составляла порядка шести тысяч градусов по Кельвину, что было не намного больше, чем на их родном Солнце; вычисленная температура на поверхности планет показывала, что третья может оказаться чересчур жаркой, а четвертая чрезмерно холодной. На обеих планетах была атмосфера.

Переход на гиперболическую орбиту разрешил все сомнения. Велометрия показала, что третий номер напоминает горячую сковородку и даже четвертая планета близка к земным тропикам. Кроме того, у четвертого номера была своя Луна, что давало ему дополнительные преимущества, поскольку, вычислив период обращения спутника, довольно легко определить его массу. Используя классическую Ньютоновскую формулу, по массе и видимому диаметру можно определить силу тяжести на поверхности планеты. Она составила девяносто три процента от земной, довольно комфортабельно. Анализ спектра поглощения показал наличие в атмосфере кислорода и нескольких инертных газов.

Саймс и Келли перевели «Асгард» на круговую орбиту для более детального осмотра планеты; Максу же, как обычно, оставалось грызть ногти.

Элли перехватила его в кают-компании. Макс не видел ее на протяжении всего подхода к планете; он был слишком занят и измотан постоянными вахтами. Но как только корабль с включенной двигательной установкой лег на стационарную орбиту, Саймс по традиции передал вахту на попечение команды контрольного отсека и приказал Максу покинуть отсек.

Макс не мог воспротивиться своему желанию осмотреть незнакомую планету и вместе с другими пассажирами отправился в кают-компанию. Он стоял позади всех, пытаясь что-нибудь увидеть в иллюминатор через головы стоящих перед ним людей. В этот момент кто-то схватил его за руку.

— Где ты был?

— Работал, — он освободил руку и погладил Чипси; зверек тут же перебрался к нему на плечо.

— Хм, ты не работал по двадцать четыре часа в сутки. Ты знаешь, что за последнюю неделю я послала тебе девять записок?

Макс знал. Он сохранил их, хотя оставил без ответа.

— Извини.

— Он еще и извиняется. Ну да ладно. Макс, расскажи мне о планете. Как ее назвали? На ней есть кто-нибудь? Где мы совершим посадку и когда? Макс, как ты’ можешь оставаться спокойным?

— У нее еще нет имени, мы называем ее либо «планета», либо «номер четыре». Келли хочет назвать ее «Хендрикс», но Саймс возражает; думаю, он хочет назвать ее своим именем. Капитан же пока не принял решения.

— Они должны назвать ее «Правда» или «Надежда», что-нибудь в этом духе. А где капитан? Я не видела старичка уже несколько дней.

— Он очень занят, много работы. Что касается других вопросов, мы не видели никаких городов, поселений, либо других признаков цивилизации.

— Что ты понимаешь под «цивилизацией»? Надеюсь, что не скопище старых грязных городов?

Улыбнувшись, Макс почесал голову.

— Убедила, но я не понимаю, как может цивилизация обходиться без городов.

— Почему бы и нет? Скажем, пчелы строят свои города, но никто не слышал о пчелиной цивилизации. А я представляю себе премилую цивилизацию: они сидят вокруг деревьев, поют и думают о прекрасном.

— И ты так хочешь?

— Нет, это бы смертельно утомило меня, но ты не сказал, когда будет посадка.

— Я не знаю. Когда они решат, что безопасность гарантирована на сто процентов.

— Мне хотелось бы, чтобы это произошло побыстрее. Как это романтично! Похоже на Робинзона Крузо или первых людей на Венере.

— Они погибли.

— Да, но мы останемся в живых на… — она махнула рукой в сторону планеты. — Я хочу назвать ее «Милосердие».

Макс нахмурился.

— Элли, неужели ты не понимаешь, насколько это серьезно? — Он перешел на шепот. — Это не пикник. Если мы не сможем обосноваться на этой планете, последствия могут быть ужасными.

— Почему?

— Послушай, я прошу не ссылаться на меня и вообще ни с кем не вести разговоров на эту тему. Мне кажется, что вряд ли мы когда-нибудь вернемся домой.

Она нахмурилась, затем пожала плечами и выдавила из себя подобие улыбки.

— Тебе не удастся запугать меня. Конечно, мне бы хотелось вернуться домой, но если это невозможно, Милосердие будет добра к нам. Я это знаю.

В ответ Макс не произнес ни слова.

Глава 16

«…За пределами Галактики»

«Асгард» совершил посадку на следующий день. Узнав, что посадка назначена на двенадцать часов дня корабельного времени, Макс тут же отправился в отсек управления. Саймс угрюмо посмотрел на него по понятной причине, но промолчал: в отсеке находился капитан Блейн.

Макс был поражен его видом. Со времени неудавшегося прыжка капитан, казалось, постарел на десять-пятнадцать лет. Вместо всегда жизнерадостного выражения на его лице появилось нечто новое. Макс встречал такое выражение у лошадей, которые были слишком стары для работы, но все еще работали с опущенной головой и затуманенными глазами, безмолвные и полностью покорившиеся своей участи. Кожа на лице Блейна обвисла, как после многодневной голодовки; казалось, его ничуть не интересует, что происходит вокруг него.

За время проведения маневра он заговорил лишь однажды. Незадолго до полудня Саймс встал у пульта управления и вопросительно посмотрел на капитана.

Блейн поднял голову и хрипло прошептал:

— Сажайте его, мистер.

Перед посадкой на незнакомую планету имперский военный корабль обычно посылает туда радиоробота, и лишь после этого совершает посадку направляемый радиомаяком. Но «Асгард» был коммерческим лайнером; предполагалось, что садиться он должен лишь в космопортах, оборудованных радарами и другими посадочными устройствами. Таким образом, корабль садился вслепую, из приборов использовался всего лишь бортовой радар. Местом посадки выбрали открытую долину; планета была густо покрыта лесом, так что выбор был невелик.

Саймс являл собой воплощение бдительного пилота: руки — на пульте управления, взгляд устремлен на экран радара. Посадка прошла без всяких происшествий. Черное звездное небо поменяло цвет на темно-пурпурный, а затем и голубой. В момент посадки никто не ощутил даже малейшего толчка; поле Хорста, образующее местную силу тяжести на борту корабля, ограждало его от внешних воздействий.

Саймс включил микрофон.

— Двигательный отсек, включить вспомогательные установки. Экипажу перейти на распорядок «земля». — Он повернулся к Блейну. — Мы сели, капитан.

— Очень хорошо, сэр, — чуть слышно ответил Блейн, поднялся и вышел из отсека.

— Ланди, принимай вахту, — приказал Саймс. — Остальным покинуть отсек.

Макс пошел вместе с Келли. Когда они дошли до палубы «А», Макс проворчал:

— Должен признать, это была неплохая посадка.

— Спасибо, — откликнулся Келли.

— Так это вы рассчитали все? — уставился на него Макс.

— Я не говорил этого. Я просто сказал спасибо.

Макс почувствовал, как внезапно он стал немного легче.

— Они отключили поле. Вот теперь мы действительно сели.

Он хотел было пригласить Келли к себе на чашку кофе, но тут ожил динамик системы оповещения:

— Внимание экипажа и пассажиров! Всем собраться в кают-компании для важного объявления. Вахтенным слушать по радио.

— Что это? — Спросил Макс.

— К чему гадать, пойдем посмотрим.

В кают-компании было уже полно народу. Рядом со столом капитана стоял первый офицер Уолтер; он что-то сказал Бенетту, тот кивнул и поспешно вышел. На дальнем от Макса борту корабля располагался большой иллюминатор. Приподнявшись на носках, Макс попробовал посмотреть в него, но увидел лишь вершины холмов и голубое небо.

Шум голосов начал стихать. Оглянувшись, Макс увидел пробирающегося сквозь толпу капитана с Беннетом. Капитан подошел к столу и сел.

— Прошу тишины, — объявил первый офицер. — Я пригласил вас сюда по просьбе капитана.

Он замолчал и отступил на несколько шагов назад. Блейн медленно поднялся и оглядел всех отсутствующим взглядом. Затем распрямил плечи и поднял голову.

— Мои гости и друзья, — слабым голосом начал он. В кают-компании воцарилась полная тишина. — Я привел вас… Я сделал все, что было в моих силах,

Его голос оборвался, казалось, что у него нет сил говорить. Толпа пришла в легкое движение. Однако он собрал силы, и шум вновь стих.

— Хочу еще добавить… — начал он, но постепенно голос его перешел на шепот, — Простите меня. Да хранит вас Бог.

Повернувшись, он направился к двери. Рядом с ним шагал Беннет, приговаривая:

— Освободите проход, пожалуйста. Дорогу капитану.

Никто не произнес ни слова, лишь тихо плакала женщина рядом с Максом.

Тишину прервал звонкий чистый голос Уолтера.

— Не расходитесь, пожалуйста, я хочу сделать еще одно объявление. — Всем своим видом он как будто хотел показать, что ничего не произошло. — Пришло время подвести некоторые итоги. Как вы сами видите, эта планета очень похожа на нашу старушку Землю. Нам еще предстоит провести некоторые исследования, чтобы убедиться, что атмосфера планеты пригодна для дыхания; сейчас этим занимаются главный инженер и врач. Но кажется вполне вероятным, что планета вполне пригодна для обитания, вероятно, более пригодна, чем наша Земля. Далее, мы не видели следов цивилизованной жизни, что тоже неплохо. Теперь о наших ресурсах: на «Асгарде» находится много различных домашних животных; они будут полезны для нас, и следует сохранить их как племенной фонд. У нас немалое число сельскохозяйственных культур в гидропонных садах корабля и в виде семян. Есть инструкции и, что важнее всего, в библиотеке целые полки книг о нашей культуре. Да и мы сами являемся хранителями знаний и традиций…

— Мистер Уолтер!

— Слушаю вас, мистер Хорнсби.

— Вы хотите сказать, что собираетесь выбросить нас здесь?

Уолтер холодно посмотрел на него.

— Нет, никто не собирается, как вы выразились, выбрасывать. Вы можете оставаться на борту корабля, и пока «Асгард» жив, с вами будут обращаться как с гостем. Либо пока корабль не доставит вас до места назначения, указанного на вашем билете. Я же просто попытался обсудить с вами одну немаловажную проблему: наш корабль потерялся.

Конечно, все присутствующие знали это, но до этого момента официального подтверждения не было. Прямое признание первого офицера прозвучало как приговор суда…

— Позвольте мне изложить вам юридическую сторону дела, — продолжал Уолтер. — Во время полета пассажиры подчиняются капитану, а через него — другим офицерам корабля. Так гласит закон. Теперь, когда мы на твердой земле, вы можете покинуть корабль… или остаться в нем. Если корабль когда-нибудь покинет планету, то вы сможете вновь стать его пассажирами. Но я честно заявляю вам, что шансы на возвращение ничтожно малы, вот почему я говорю о колонизации.

Из толпы раздались истерические рыдания какой-то женщины.

— …домой! Я хочу домой! Заберите меня…

— Дюмон! Фланиган! — голос Уолтера разорвал шум голосов. — Отведите ее к врачу.

Затем он продолжил как ни в чем не бывало.

— Экипаж корабля окажет любую возможную помощь, согласующуюся с моей законной ответственностью за содержание корабля. Лично я думаю, что…

— К чему говорить о законе? — перебил его чей-то голос — Здесь нет закона!

Уолтер даже не повысил голоса.

— Нет, закон есть. Пока корабль цел и готов к полету, закон действует. Но поскольку моя власть не распространяется на тех, кто решит покинуть корабль, то я настоятельно советую им первым же делом провести общее собрание, выбрать офицеров и сформировать конституционное правительство. Иначе вам не выжить.

— Мистер Уолтер.

— Да, мистер Дайглер?

— Очевидно, сейчас не время для взаимных обвинений…

— Очевидно.

— Поэтому я не доставлю себе удовольствия высказать свое мнение о причинах, приведших нас сюда. Но так случилось, что я профессионально знаком с экономикой колонизации.

— Прекрасно! Мы используем ваши знания.

— Вы позволите мне закончить? Основной способ добиться независимости колонии — сделать ее достаточно многочисленной. Небольшую колонию может сокрушить малейшее затруднение. Это все равно, что садиться играть в кости, имея в кармане несколько монет: три неудачных попытки — и вы банкрот. Для меня вполне очевидно, что нас намного меньше оптимального минимума. В действительности…

— Это все, что мы имеем, мистер Дайглер.

— Я вижу. Но я хочу знать, можем ли мы рассчитывать на экипаж!

Уолтер покачал головой.

— Корабль не будет покинут, пока экипаж может обслуживать его. Пусть маленькая, но все же всегда существует надежда, что мы найдем путь домой. Возможно, нас обнаружит имперский разведывательный корабль. Сожалею, но… нет.

— Но я спрашивал не про это. Я ожидал, что вы не позволите экипажу присоединиться к нам. Но можем ли мы рассчитывать на его помощь? У нас шесть женщин или около того, которые, возможно, помогут сохранить нацию. Это означает, что следующее поколение нашей новой нации будет слишком малочисленным. Согласно статистической вероятности такая колония обречена на вымирание, если только каждый из нас не будет работать по десять часов в день всю свою оставшуюся жизнь, чтобы дать нашим детям хотя бы небольшой шанс выжить. Так поможете нам экипажем?

— Думаю, вы можете рассчитывать на него, — тихо ответил Уолтер.

— Прекрасно.

Их перебил невысокий краснолицый мужчина, до этого незнакомый Максу.

— О, Боже! Он говорит «прекрасно»! Я собираюсь подать в суд на компанию и офицеров корабля, я громко заявляю…

Макс увидел, что к мужчине стремительно подбежал Сэм. Инцидент был исчерпан.

— Отведите его к врачу, — устало произнес Уолтер. — Он может подать на нас в суд завтра. Собрание окончено.

Макс отправился к себе в каюту, его в проходе перехватила Элдрет.

— Макс, я хочу поговорить с тобой.

— Давай. — Он направился в сторону кают-компании.

— Нет, я хочу поговорить с тобой наедине. Пойдем в твою каюту.

— Да? Миссис Дюмон лопнет со злости и расскажет все мистеру Уолтеру.

— Наплевать! Теперь об этих глупых правилах можно забыть. Неужели ты не слышал, что говорили на собрании?

— По-моему, это ты не слышала.

Взяв ее за руку, он вошел в кают-компанию. В дверях они столкнулись с мистером и миссис Дайглер.

— Макс, вы заняты? — спросил Дайглер.

— Да, — ответила Элдрет.

— Нет, — парировал Макс.

— Хм, вам лучше проголосовать по этому вопросу. Я бы хотел немного поговорить с вами. Элдрет нам нисколько не помешает. И прошу простить меня за вторжение.

Элли пожала плечами.

— Может быть, вам удастся договориться с ним.

Они зашли в каюту Дайглеров; она была больше и комфортабельнее, чем апартаменты Макса, к тому же в ней было два кресла. Женщины сели на кровать, мужчины заняли кресла.

— Макс, — начал Дайглер. — У меня сложилось впечатление, что вы предпочитаете давать прямые ответы. Я хочу задать вам несколько вопросов.

— Слушаю вас.

— Отлично. Я пробовал задать их Саймсу, но в ответ получил сонливо-вежливый отказ. Я не мог добиться встречи с капитаном, а сегодня увидел, что в этом нет смысла. Скажите мне честно, оставив в стороне математическую сторону дела, какие у нас шансы добраться домой? Один к трем? Один к тысячи? Сколько?

— Так я не могу ответить.

— Ответьте по-другому.

— Попробую. Хотя нам и неизвестно, где мы находимся, но нам абсолютно ясно, где нас нет. Мы находимся за пределами исследованной области Галактики размерами в сто световых лет.

— Откуда вы знаете? Мне кажется, что это достаточно большое пространство, чтобы успеть исследовать его за те несколько недель, что мы сошли с курса.

— Действительно. Это сфера диаметром двести триллионов миль. Но нам не нужно исследовать все это пространство

— Как так?

— Мы изучили спектр всех видимых звезд первой величины. Ни одна из них не значится в нашем каталоге. Некоторые из них так огромны, что будут звездами первой величины везде в пределах этой сферы; несомненно, что окажись корабль-разведчик рядом с ними, они были бы занесены в каталог. Поэтому мы абсолютно уверены в том, что находимся далеко-далеко от тех мест, где когда-либо побывал человек.

— Хм… я рад, что не задал этих вопросов при остальных пассажирах. Есть вероятность того, что мы когда-нибудь узнаем, где мы находимся?

— Конечно же! Впереди еще тысячи звезд; вероятно, Келли сейчас как раз этим и занят.

— Что ж, когда какие у нас шансы?

— Я бы сказал, что они превосходны; год, может быть два — и мы определимся. Если не с помощью одиночных звезд, то с помощью шаровидных созвездий. Вы понимаете, что Галактика протянулась на сто тысяч световых лет, и мы видим только ближайшие к нам звезды. А шаровидные созвездия — это неплохие ориентиры.

— Если только мы находимся в нашей Галактике, — мысленно поправил себя Макс.

Дайглер расслабился и достал сигару.

— Это последняя, но я рискну выкурить ее. Что ж, Мэгги. Полагаю, тебе не нужно будет учиться варить мыло из сажи и свиного сала. Будь это год или пять лет, мы выдержим это и улетим домой.

— Я рада, — она поправила богато украшенную прическу ухоженными руками, — Боюсь, что это не для меня.

— Но вы не понимаете!

— Что такое Макс?

— Я не говорил, что мы сможем вернуться домой. Я сказал только, что мы сможем определить свое местонахождение.

— А в чем здесь разница? Мы определяем, где мы находимся, а затем отправляемся домой.

— Нет, потому что мы находимся на расстоянии не менее сотни световых лет от исследованной области Галактики.

— Не вижу в этом непреодолимого препятствия. Наш корабль проходит сто световых лет за считанные секунды. Какой самый большой прыжок за этот рейс? Около пятисот световых лет, не правда ли?

— Да, но… — Макс повернулся к Элли. — Ты-то хоть понимаешь?

— Возможно. Это та штука со сложенным шарфом?

— Да, да. Мистер Дайглер, безусловно, «Асгард» может пройти пятьсот световых лет практически мгновенно. Но только в области вычисленной и исследованной Галактики. Мы же не знаем ни одной аномалии на расстоянии ста световых лет отсюда… и мы не узнаем ни одной, даже если и определим, где мы находимся, потому что мы знаем, где нас нет. Понимаете меня? Это означает, что корабль, пройдя на максимальной скорости более ста световых лет, преодолеет лишь первую часть пути домой.

Мистер Дайглер задумчиво посмотрел на свою сигару и обрезал горящий кончик перочинным ножом.

— Оставлю до лучших времен, а ты, Мэгги, все-таки учись варить мыло. Спасибо, Макс, мой отец был фермером, выучусь и я.

— Я помогу вам, сэр.

— О, ведь ты рассказывал, что раньше был фермером. — Он посмотрел на Элдрет. — Знаете, что я сделал бы на вашем месте? Я бы попросил капитана поженить вас. Этим бы вы упростили себе начало колониальной жизни.

Покраснев до корней волос, Макс не смел взглянуть на Элли.

— Боюсь, что я не могу. Я член экипажа и не имею права стать колонистом.

Мистер Дайглер удивленно посмотрел на него.

— Какое чувство долга! Не сомневаюсь, что Элли сделает свой выбор среди молодых людей из числа пассажиров.

Элли смущенно расправила юбку.

— Несомненно.

— Пошли, Мэгги! Элдрет, идешь с нами?

Глава 17

Милосердие

Чаретвиль, «поселок Милосердия», образовался в течение недели. У него был свой мэр, мистер Дайглер, своя главная улица, Хендрикс-Авеню, даже первая свадьба, проведенная мэром в присутствии обитателей поселка. Первый же коттедж, построенный на Милосердии, предназначался для новобрачных — мистера Артура и Бекки Вебербауэр. Он представлял собой довольно-таки неуклюжий бревенчатый дом: среди пассажиров было несколько человек, видевших такие дома на картинках либо в жизни, но никто из них не имел строительного опыта.

В новом обществе витал дух надежды, всеобщего мужества и даже веселья. Люди по-прежнему спали и завтракали на корабле, затем забирали с собой обед и упорно трудились весь день, весь короткий день, который составлял всего двадцать один час по корабельному времени. Они возвращались обратно поздно вечером, ужинали, а у некоторых даже хватало энергии устроить танцы перед сном.

Милосердие полностью оправдывало свое название. Дни здесь были благоуханны, а ночи нежны и мягки. Ее звезде, которую они просто назвали «Солнце», составляло компанию бесчисленное множество комет. Одна, гигантская, с длинным широким хвостом, прочерчивала небо от зенита до западного горизонта, прячась за солнце. Другая, не такая огромная, как первая, но достаточно пугающая, чтобы вызвать мысль о конце света у обитателей зеленых холмов, приближалась с севера, а еще две разукрашивали южную часть неба кружевами ледяного огня.

До сих пор поселенцы не встретили ни одного опасного животного. Некоторые видели существ, похожих на кентавров, размером с шотландского пони, но те оказались очень пугливыми и при приближении к ним мгновенно скрывались. Основной формой жизни на планете оказались сумчатые млекопитающие различных форм и размеров. Птиц здесь не водилось, но существовала совершенно оригинальная разновидность летающих — медузоподобные создания футов пять в высоту со свободно свисающими усиками, живые воздушные шары. Оказалось, что с помощью мускулов они управляют своими воздушными пузырями, так, что поднимаются и опускаются по воздуху и даже могут держаться на месте при небольшом встречном ветре. При сильном ветре они цеплялись за вершины деревьев или свободно парили над поверхностью планеты.

Они, казалось, заинтересовались поселком и часто зависали прямо над ним, как будто разглядывая ее обитателей. Поселенцы хотели подстрелить несколько экземпляров и исследовать их, но мэр Дайглер запретил это.

На планете обитали еще несколько животных, или могли обитать. Поселенцы назвали их «невидимками», поскольку все, что они успели заметить, было нечто, стремительно скрывающееся за скалами или деревьями при малейшей попытке рассмотреть его. Колонисты чувствовали, что их новые соседи, от мифических невидимок и до вездесущих шаров, проявляли к ним глубокий, но отнюдь не враждебный интерес.

Мэгги Дайглер, теперь все звали ее просто Мэгги, сняла свои бриллианты, надела на себя рабочую одежду из складских помещений корабля и остригла волосы. Теперь у нее были короткие ногти с черной каемкой грязи. Но она помолодела на несколько лет и явно была счастлива.

Вообще говоря, счастливы были все, кроме Макса.

Элли избегала его. Он проклинал себя трижды в день и четыре раза за ночь. Несомненно, Дайглер выступил не вовремя, какой черт тянул его за язык? Конечно, он никогда не рассчитывал жениться на Элли, но, черт возьми, может, они застряли здесь навсегда. Вероятно, а не может, поправил он себя.

Астрогатор должен быть холостяком, но фермеру нужна жена. Это просто здорово, когда она тушит овощи и жарит цыпленка на кухне, а ее муж в это время работает в поле. Он сам прекрасно знает это — Моу довольно часто оставляла его голодным. Но Элли не похожа на Моу, она сильна и практична, немного тренировки — и все будет прекрасно. Кроме того, она была самой красивой девушкой, которую он встречал в жизни.

Когда мистер и миссис Дюмон по специальному разрешению присоединились к колонистам, Макс решил действовать. Поскольку из-за отсутствия пассажиров работы для стюардов на корабле не осталось, серьезных возражений для их отставки не было, и это послужило толчком для Макса.

Он направился к первому офицеру.

— Ученик астрогатора, сэр, — доложил он.

— Думаю, на твоем месте я бы сказал «помощник астрогатора». Ближе к делу, входи.

— Я хочу вернуться к моим прежним обязанностям, сэр.

— Неужели тебе больше нравится быть картографом, чем астрогатором? Да и какая теперь между ними разница?

— Нет, сэр, я хочу вновь стать помощником стюарда третьего класса.

Уолтер был изумлен.

— За этим что-то кроется. Объясни, пожалуйста.

Запинаясь, Макс рассказал о своих неурядицах с Саймсом. Он пытался быть честным, но к концу рассказа почувствовал, что объяснение звучит просто по-детски.

— Ты уверен в этом? — спросил Уолтер. — Саймс ничего не говорил мне.

— Он и не скажет, сэр, но это правда. Можете спросить Келли.

Уолтер задумался.

— Джонс, мне не хотелось бы придавать этому конфликту большое значение. Твоему возрасту свойственно воспринимать все слишком серьезно. Советую тебе забыть об этом и заниматься своим делом. Я поговорю с мистером Саймсом насчет его распоряжения об отстранении тебя от служебных обязанностей. Это не по уставу, и я удивлен этим.

— Нет, сэр.

— Что нет?

— Я хочу вернуться к обязанностям стюарда.

— Я не понимаю тебя.

— Сэр, я хочу присоединиться к колонистам. Как главный стюард Дюмон.

— О… что-то начинает проясняться, — Уолтер постучал по столу. — Нет, ни при каких обстоятельствах! Пойми меня, это не дискриминация. Будь ты просто помощником стюарда и никем больше, я бы удовлетворил твою просьбу. Но ты астрогатор. Ты знаешь, в какой ситуации мы находимся. Доктор Хендрикс мертв… капитан Блейн… ты видел его. Может, он и оживет, но рассчитывать на него я не могу. Джонс, пока существует призрачная надежда, что корабль вновь поднимется в небо, пока у нас есть экипаж для работы на нем, ни астрогатор, ни оператор, ни картограф не будут освобождены от своих обязанностей ни под каким предлогом. Понимаешь?

— Так точно, сэр.

— Хорошо. Кстати, пусть это пока останется между нами, но как только колония сможет обойтись без нашей помощи, я выведу корабль на орбиту, чтобы специалисты могли возобновить поиски. Насколько я понимаю, атмосфера очень мешает поискам?

— Да, сэр. Наши приборы предназначены для работы в открытом космосе.

Несколько секунд первый офицер посидел в полном молчании.

— Макс, — произнес он наконец. — Могу я поговорить с тобой как мужчина с мужчиной?

— Конечно, сэр.

— Это не мое дело, но прими это как отеческий совет. Если у тебя есть возможность и желание жениться, то для этого вовсе не обязательно присоединятся к колонистам. Если мы останемся здесь, то в скором времени будет все равно, кто ты — член экипажа или колонист; если же мы покинем планету, то твоя жена отправится с тобой.

Уши Макса вспыхнули.

— Почему бы тебе не взять выходной? Сходи погуляй, свежий воздух поможет тебе. Я поговорю с мистером Саймсом.

Вместо этого Макс отправился на поиски Сэма, но, не найдя его, понял, что тот вышел из корабля. Он последовал за ним и направился к Чаретвилю.

Не дойдя до строящегося дома, он заметил, что навстречу ему идет Элдрет. Она остановилась, широко расставив ноги и прижав сжатые кулаки к бедрам.

— Привет, Элли.

— Опять твои старые штучки. Ты избегаешь меня…

Несправедливость сказанного застала его врасплох.

— Но… послушай, Элли, это вовсе не так. Ты была…

— Знакомая история. Когда я ловлю Чипси на том, что она лезет в конфетницу, она ведет себя точно так же. Я просто хотела сказать тебе, неудавшийся Дон Жуан, что тебе не о чем беспокоиться. В этом сезоне я не выйду замуж.

— Но Элли…

— Ты хочешь, чтобы я дала тебе расписку? — Она грозно посмотрела на него, но затем рассмеялась, сморщив нос. — О, Макс, большой дурачок, ты будишь во мне материнские чувства… Когда ты расстроен, лицо у тебя становится длинным, как у мула. Забудем об этом и останемся друзьями.

— Согласен.

Она вздохнула.

— Вот так намного лучше. Не знаю почему, но мне не по себе, когда я не вижу тебя. Куда ты идешь?

— Никуда, просто гуляю.

— Отлично, я иду с тобой. Подожди, пока я найду Чипси. — Повернувшись, она громко позвала ее. — Чипси!

— Я не вижу ее.

— Сейчас. — Она куда-то побежала и вскоре вернулась с Чипси на плечах и сумкой в руках. — Я забрала с собой свой ленч. Мы разделим его на двоих.

— Мы вернемся гораздо раньше. Привет, Чипси, детка.

— Привет, Макс. Сладкое?

Макс вытащил из кармана кусочек сахара, который он положил туда именно для Чипси несколько дней назад. С важным видом Мистер Чипс приняла угощение.

— Спасибо.

— Нет, мы уходим надолго. — Возразила Элли. — Несколько человек видели стадо кентавров по ту сторону гряды холмов. А туда путь не близкий.

— Я не думаю, что нам следует уходить так далеко, — засомневался Макс — Тебя не хватятся?

— Я свою часть работы сделала. Видишь, какие у меня мозоли? — Она протянула ему грязные ладони. — Я отпросилась у мистера Хорнсби, пусть он поищет себе другого помощника.

Ему было приятно уступить ей. Они поднялись по холму к руслу сухого ручья и вскоре вошли в хвойный лес.

Мистер Чипс спрыгнула с плеча Элли и забралась на дерево. Макс остановился.

— Нам нужно поймать ее.

— Не беспокойся понапрасну. Чипси далеко не убежит, ведь она страшная трусиха. Чипси, иди сюда!

Мистер Чипс, прыгая с ветки на ветку, остановилась прямо над ними и бросила в Макса шишку.

— Видел? Ей просто хочется поиграть.

Гряда была довольно высокой, до самого ее конца, петляя, поднималось русло ручья. Оставаясь в душе деревенским жителем, Макс без труда отмечал ориентиры на местности; через некоторое время они достигли перевала. Элли остановилась.

— Посмотри, вот они! Около двух десятков маленьких черных точек.

— Точно.

— Подойдем поближе, я хочу рассмотреть их получше.

— Вряд ли это разумно, мы довольно далеко от корабля и я не вооружен.

— Они совершенно не опасны.

— Я думаю о других обитателях этого леса.

— Но в лесу мы видели только этих летающих пугал.

Она показала в сторону медузообразных существ, зависших прямо над руслом. Люди так привыкли к ним, что теперь почти не замечали их.

— Элли, пора возвращаться.

— Нет.

— Да, я отвечаю за тебя. Ты уже увидела своих кентавров.

— Макс Джонс, я свободный гражданин. Ты можешь возвращаться, я подойду поближе.

Она начала спускаться с холма.

— Ну что ж, подожди минутку. Я только отмечу ориентиры. — Он оглянулся, навсегда запечатлев в своей памяти открывшуюся перед ним картину, и последовал за ней. Ему не хотелось вступать с ней в перепалку. Ему казалось, что сейчас самый подходящий момент объяснить Элли, почему он так отреагировал на предложение мистера Дайглера, и, возможно, перевести разговор на их дальнейшую судьбу. Он не мог напрямую заговорить о женитьбе, хотя и не прочь был поговорить об этом намеками и недомолвками. Но как это сделать? Не скажешь же ей: «Смотри, пугало полетело! Давай поженимся!»

— Смотри, несколько пугал полетело. Похоже, они направляются прямо к стаду.

Макс нахмурился.

— Может, они несут донесение?

Элли рассмеялась.

— Эти-то штуки! Макс, я поняла, почему так неравнодушна к тебе. Ты напоминаешь Путци. У тебя такой же изумленный вид.

— Путци? Кто это такой?

— Это тот человек, из-за которого отец отослал меня на Землю; вот почему я устроила бунт в трех школах, чтобы побыстрей вернуться на Гесперу. Только папочка, наверняка, уже услал его куда подальше. Он у меня хитрец. Чипси, иди сюда. Не уходи далеко от меня.

— Ты полюбишь Путци, — продолжала она. — Он милый.

Макс почувствовал, что уже ощущает острую неприязнь к этому молодчику.

— Мне не хотелось бы огорчать тебя, но до Гесперы довольно далеко.

— Я знаю. Давай не будем говорить о неприятностях. — Она вновь окинула его взглядом с ног до головы. — Я могла бы держать тебя в резерве, не будь ты такой нервный.

Прежде чем он успел обдумать ответ, она спустилась вниз.

Кентавры всем стадом собрались рядом с небольшим лесом у подножия холма. Название «кентавр», казалось, было самым подходящим для них, хотя нижняя часть тела была мало похожа на лошадиный круп, а верхняя часть лишь смутно напоминала человека. Они не щипали траву, но что они делали, определить было невозможно. Над ними зависли два пугала. Элли настояла на том, чтобы приблизиться как можно ближе к кентаврам.

Они напоминали Максу загримированных под лошадей клоунов. У них было довольно глупое выражение, к тому же слишком мало места для мозгов. Кентавры оказались сумчатыми, спереди у них располагался карман; несколько детенышей прыгали среди взрослых особей.

Увидев людей, один из них затрусил к ним, фыркая и мыча на ходу. Один из взрослых кентавров отделился от стада и последовал за малышом. Жеребенок остановился в двадцати футах от Макса и Элли.

— О, дорогой, — пройдя несколько футов, Элли опустилась на колено. — Иди сюда, милый, иди к мамочке.

— Элли, вернись, — бросился к ней Макс.

Взрослый кентавр залез к себе в карман и, что-то вытащив оттуда, завертел это над головой наподобие лассо.

— Элли!

Едва Макс успел подбежать к ней, как «лассо» петлей захлестнуло их обоих. Элли завизжала. Макс попробовал разорвать или ослабить путы. Напрасно — они были опутаны, подобно Лаокоону, Еще одно «лассо» просвистело в воздухе, также захлестнув их, за ним еще одно.

Мистер Чипс с воплями пустилась в бежать. Остановившись у подножия холма, она закричала:

— Макс! Элли! Вернитесь! Пожалуйста, вернитесь!

Глава 18

Цивилизация

Элли не потеряла сознание и не впала в панику. Быстро оправившись от шока, она почти спокойно обратилась к Максу:

— Прости, Макс, это моя вина.

Ей пришлось говорить ему почти в самое ухо, настолько крепко они были притянуты веревками друг к другу.

— Я освобожу нас, — ответил он, пытаясь растянуть путы.

— Успокойся, — тихо сказала она. — Так ты затягиваешь их еще сильней.

Самый крупный кентавр трусцой приблизился к ним и оглядел их с ног до головы. При ближайшем рассмотрении его широкое лицо казалось еще более нелепым, а в больших карих глазах читалось выражение тупого удивления. С другой стороны, фыркая и мыча, к ним приблизился жеребенок.

Взрослый кентавр заревел, как лось, и жеребенок, испуганно отпрыгнув, вернулся к стаду.

— Успокойся, — прошептала Элли. — Думаю, они просто испугались, что мы можем сделать больно малышу. Может, они просто посмотрят на нас, а затем отпустят.

— Может быть, но мне хотелось бы добраться до своего ножа.

— Я рада, что ты не можешь. Тут нужна дипломатия.

Приблизившееся стадо окружило их, обмениваясь между собой странными звуками — смесью рева, воя и чего-то среднего между кашлем и фырчанием. Макс внимательно прислушался.

— Это их язык, — решил он.

— Конечно. Как жаль, что я его не выучила в школе мисс Мимси.

Наклонившись над ними, крупный кентавр погладил их путы, которые тут же ослабли, но по-прежнему держали их. Макс тихо произнес:

— Думаю, они собираются развязать нас. Приготовься бежать.

— Слушаюсь, босс.

Другой кентавр, забравшись к себе в сумку, достал еще одну веревку. Он опустил ее к переднему колену и встряхнул так, что ее конец петлей захлестнул левую лодыжку Макса. Петля держала его надежнее любого морского узла. С Элли он проделал то же самое. Крупный кентавр снова погладил веревки, связывающие людей и они упали на землю, где тут же свернулись в аккуратное кольцо. Он поднял их и положил в свою сумку.

Стреноживший их кентавр обернул концами веревок верхнюю часть своего туловища, как ремнем. Обменявшись с вожаком несколькими «фразами» в виде угрюмого рева, он погладил веревки, которые… растянулись в длину футов на двадцать наподобие жевательной резинки, при этом став заметно тоньше. Макс протянул Элли свой нож.

— Попробуй перерезать веревки. Если это удастся — беги, я задержу их.

— Нет, Макс.

— Перестань упрямиться, ты и без этого уже наделала немало глупостей.

Она взяла нож и просунула его под веревку, захлестнувшую ее лодыжку, Кентавры даже не попытались помешать ей, наблюдая за происходящим все с тем же тупым удивлением. Было похоже, что они никогда не видели раньше ножа и не знают, что это такое. Через несколько минут Элли сдалась.

— Ничего не выходит, Макс. Все равно, что резать дюрапластик.

— Странно, нож был острым как бритва. Давай я попробую сам.

Однако его попытка также не увенчалась успехом. К тому же в этот момент стадо двинулось с места. Он успел закрыть нож, прыгая на одной ноге, чтобы сохранить равновесие. Стадо неспеша прошло несколько шагов, затем вожак проревел, и кентавры перешли на легкую рысь, подобно древней кавалерии.

Элли тут же упала, и ее поволокло по земле. Макс успел руками ухватиться за веревку и, повиснув на ней, закричал:

— Эй, остановитесь!

Их похититель остановился и почти с жалостью посмотрел на них.

— Послушай, идиот, — обратился к нему Макс. — Нам не удержаться на ногах. Мы не лошади. — Он помог Элли встать на ноги. — Ты не ушиблась, малыш?

— Полагаю, что нет. — Она вытерла слезы. — Доберись я до этого придурка, уверена, что ему не поздоровилось бы!

— Ты ободрала руку.

— Это не смертельно. Скажи им, чтобы шли помедленнее.

Увидев, что они поднялись на ноги, животное тут же припустило рысью. Они вновь упали на землю. На этот раз вожак отделился от основного стада и начал совещаться с их стражником. Макс попытался принять участие в разговоре, компенсируя незнание языка жестами.

Его усилия увенчались успехом: охранник перешел на быстрый шаг, отпустив стадо далеко вперед. Еще одни кентавр пристроился за их спинами. Одно из пугал, зависших над стадом, вернулось назад и повисло над Максом и Элли.

Темп передвижения был вполне сносным; что-то среднее между быстрым шагом и собачьей рысью. Они шли по открытой плоской равнине, покрытой высокой, доходящей до колен травой. Некоторым образом трава спасала их, поскольку шедшему впереди кентавру казалось, что несколько падений через каждые сто ярдов — это оптимальное количество. При этом он никак не выражал своего неудовольствия, а, остановившись, давал им время, чтобы подняться. Макс и Элли прекратили разговаривать: в горле у них пересохло от бесплодных попыток удержаться на ногах. Долину, петляя, пересекал большой ручей, через который кентавр с легкостью перепрыгнул. Людям же пришлось переходить его вброд. Остановившись на середине ручья, Элли принялась с жадностью пить воду.

— Элли, — предупредил Макс, — не пей: мы не знаем, опасно это или нет.

— Надеюсь, что вода ядовита, тогда я смогу лечь и спокойно умереть. Макс, у меня больше нет сил.

— Держись, малыш. Мы выберемся отсюда, я запоминаю дорогу.

Его ужасно мучила жажда; помедлив, он тоже припал к воде. Дав им напиться, кентавр вновь потянул их за собой.

Через некоторое время они добрались до противоположного края равнины, которая оканчивалась холмами, поросшими лесом. Начался изнурительный подъем. Кентавр оказался довольно проворным существом и был немало удивлен, что людям подниматься было довольно трудно. Так или иначе, когда через некоторое время Элли рухнула без сил, кентавр грубо пихнул ее трехпалым копытом.

Макс несколько раз ударил его кулаком, однако кентавр не попытался даже остановить его, смотря на Макса все с тем же тупым удивлением. К ним присоединился второй охранник, и после недолгих переговоров кентавры дали людям десятиминутную передышку.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Макс, устраиваясь рядом с Элли.

— Лучше не спрашивай.

Наконец, один из кентавров принялся отпихивать Макса в сторону, а другой потянул за веревку, привязанную к девушке. Элли пришлось подняться на ноги. После этого случая кентавры еще дважды давали им время для отдыха. И лишь когда местное солнце почти скрылось за горизонтом, они вышли на густо поросшее лесом плато.

Пройдя по нему около мили, они остановились. Они оказались на полурасчищенной от деревьев поляне, усыпанной упавшими иголками. Концы веревок, связывающие Макса и Элли, кентавры обмотали вокруг деревьев, отстоящих друг от друга футов на сорок. После этого они пинками стали подталкивать людей навстречу друг другу, при этом поглаживая веревки до тех пор, пока те не стали совершенно тонкими. Это позволило Максу с Элли взяться за руки.

Очевидно, это не входило в планы кентавров. Один из них привязал веревку Макса к одному из окружающих поляну кустов, тем самым оттащив его от Элли на шесть футов.

— Что они делают? — спросила Элли.

— Пытаются нам помешать объединить наши силы.

Закончив, кентавры затрусили прочь. Проводив их взглядом, Элли начала всхлипывать, а затем разрыдалась в полный голос; по ее грязному лицу побежали слезы.

— Прекрати, — резко приказал Макс. — Нытьем делу не поможешь.

— У меня нет сил, — прокричала она. — Весь день я сохраняла мужество, по крайней мере, пыталась сохранить. Я…

Новый взрыв рыданий не дал ей договорить. Макс лег на землю и, вытянувшись в полный рост, дотронулся до ее головы. Он погладил ее спутавшиеся волосы.

— Успокойся, малыш, — нежно произнес он. — Поплачь, если это поможет тебе.

— О, Макси… Мы привязаны… как собаки.

— Ну, это мы еще посмотрим, — сев на землю, он принялся осматривать веревку.

Однако это было все, что угодно, но только не веревка, У нее была гладкая блестящая поверхность, напоминающая змеиную кожу; конец «веревки», обернувшись вокруг лодыжки Макса, удивительным образом сливался в единое целое с остальной частью.

Взяв ее в руку, Макс почувствовал легкую пульсацию. Он погладил ее так же, как это делали кентавры; пульсация увеличилась, однако размеры «веревки» остались прежними.

— Элли, — объявил он. — Эта штука живая.

Она подняла заплаканное лицо.

— Какая штука?

— Эта веревка.

— Ах. Эта?

— Ну, конечно.

— По крайней мере, она не мертвая, — продолжал он. — Он снова попытался порезать ее ножом, но также безрезультатно. — Держу пари, будь у меня спички, я бы заставил ее кричать «мама». Элли, у тебя есть зажигалка?

— Я не курю.

— Я тоже. Может, мне удастся как-нибудь добыть огонь? Например, потерев сухие палочки…

— Ты знаешь, как это делается?

— Нет, — он продолжал гладить живую веревку, ощущая ее ответную пульсацию. Однако пользы от этого не было никакой.

— Макс! Элли!

Элли резко поднялась с колен.

— Чипси! О, Макс, она шла за нами. Иди сюда, дорогая.

Мистер Чипс сидела на дереве прямо над ними. Осторожно оглянувшись, она прыгнула прямо к Элли на руки.

Обнявшись, они зарыдали. Затем Элли поднялась на йоги, ее глаза сияли радостью.

— Макс, теперь я чувствую себя намного лучше.

— Как и я, только вот не знаю, почему.

— Чипси шла, — важно объявил зверек, протянув руку.

Макс погладил ее.

— Да, Чипси шла. Хороший зверек!

— Я больше не чувствую себя такой одинокой, — прижав к себе зверька, призналась Элли. — Может быть, все образуется.

— Послушай, Элли, еще не все пропало. Может, мне удастся пощекотать эту веревку так, что она отпустит язе. Тогда сегодня же ночью мы сбежим.

— А как мы найдем дорогу?

— Не беспокойся, ты можешь положиться на мою память.

— И ты найдешь дорогу в темноте?!

— В темноте еще проще. Мне помогут звезды. Но пока это только мечты, мы все еще пленники.

— Я не собираюсь провести всю свою жизнь привязанной к дереву.

— Нет, этого не будет. Полагаю, мы вызывали у кентавров простое чувство любопытства. Несомненно то, что они не съедят нас: вероятно, они питаются травой. Может удовлетворив свое любопытство, они отпустят нас. В противном случае им не поздоровится.

— Почему?

— Потому что мистер Уолрен, Джордж Дайглер и Сэм Андерсон уже вовсю ищут нас. Мы находимся не более чем в десяти милях от корабля. Они найдут нас. И если эти тупые кентавры хотят неприятностей, то они получат их. И их дурацкие веревки тоже!

— Но они не знают, где искать нас.

— Да, — признался он. — Если бы у меня была портативная рация! Или какой-нибудь другой способ, чтобы послать сигнал. Скажем, развести огонь.

— Я даже не предполагала, что все так обернется. Мне казалось это чем-то вроде прогулки в парк.

Макс подумал, что он предупреждал ее. Ведь даже на земных холмах рядом с домом можно лицом к лицу столкнуться с рысью или медведем. А Элдрет принадлежала к тому типу людей, которым очень трудно привить чувство осторожности.

Однако же, был вынужден признать Макс, он сам не ожидал никакой опасности от с виду тупых и безвредных кентавров. Как говорит Сэм, что пользы плакать над убежавшим молоком, когда из конюшни увели лошадь.

— Элли, как ты думаешь, Чипси сможет найти дорогу к кораблю?

— Я не знаю.

— Тогда бы мы могли передать сообщение. Чипси посмотрела на него.

— Обратно? Пожалуйста, обратно. Домой. Элли нахмурилась.

— Боюсь, что Чипси не хватит для этого словарного запаса.

— Но я не это имел в виду. Я знаю, что Чипси не гигант. Я…

— Чипси умная!

— Конечно, но я хочу послать письменное сообщение и карту. — Порывшись в карманах, он извлек оттуда карандаш. — У тебя есть бумага?

— Сейчас посмотрю. — В кармане она нашла сложенный листок бумаги. — Черт, я должна была передать его мистеру Джордано. Мистер Хорнсби убьет меня.

— Что это?

— Заявка на провод номер девять.

— Теперь это не имеет значения.

Взяв у нее бумагу, он разгладил ее и на обратной стороне нанес план местности с необходимыми пояснениями.

— Макс?

— Помолчи немного. — Закончив рисовать, он написал под планом.

«Срочно. Первому офицеру Уолтеру. Меня и Элдрет Кобурн захватили кентавры. Будьте осторожны и остерегайтесь их летающих веревок. М.Джонс».

Он протянул бумагу Элли.

— Как нам закрепить записку? Я не хочу чтобы Чипси потеряла ее.

— Макс, повернись ко мне спиной.

— Зачем?

— Так нужно. Поворачивайся же.

Он повернулся и через несколько секунд услышал.

— Готово.

Она протянула ему кусок ленты.

— Сойдет?

— Еще как.

Они обвязали ленту вместе со сложенной запиской вокруг туловища Чипси.

— Послушай, Чипси! Элли хочет, чтобы ты шла домой.

— Домой?

— Да, домой. Возвращайся на корабль.

— Элли идет домой?

— Элли не может идти домой.

— Нет.

— Милая, ты должна.

— Нет.

— Чипси, ты найдешь Мэгги и скажешь ей, что Элли велела дать тебе сладкое. А ты дашь Мэгги это. — Она пальцем показала на ленту с запиской.

— Сладкое?

— Иди домой. Найди Мэгги. Мэгги даст сладкого.

— Элли идет домой?

— Пожалуйста, Чипси.

— Элли, — предупредил Макс. — Кто-то идет.

Подняв голову, она увидела идущего среди деревьев кентавра.

— Смотри, Чипси! Они идут, они схватят Чипси! Иди домой! Беги!

Зверек испуганно завизжал и взлетел на дерево. Усевшись на ветке, он захныкал.

— Иди домой! — закричала Элли. — Найди Мэгги!

Мистер Чипс бросила взгляд на кентавра и исчезла. Времени для раздумья не оставалось, кентавр был уже совсем рядом. Бросив на них взгляд, он продолжил свой путь. Но не кентавр привлек к себе их внимание.

— Макс! — вскрикнула Элли. — Они переловили всех до единого!

— Нет, — поправил он ее. — Смотри внимательней.

Девушка ошиблась из-за опускающейся темноты. На самом деле, с первого взгляда могло показаться, что за кентавром следуют все обитатели корабля, связанные за лодыжки живыми «веревками». Однако при более внимательном рассмотрении стало ясно, что это не так. Эти существа были больше, чем гуманоиды, почти люди: но люди, деградировавшие до последней стадии.

Они быстро проковыляли мимо Макса и Элли, как хорошо обученные животные. Некоторые окинули их тупым, ничего не выражающим взглядом. Несколько детей семенили рядом с матерями. Вдруг Макс с изумлением увидел торчащую из брюшного кармана маленькую сморщенную головку — человекоподобные существа оказались сумчатыми.

Макс с трудом сдержал позыв к рвоте. Когда процессия удалилась, он повернулся к Элли:

— Боже!

— Макс, — хрипло прошептала она. — Мы умерли и попали на Страшный Суд.

— Перестань! Сейчас не до шуток.

— Я и не думала шутить. Это был настоящий ад.

— Послушай, можешь думать, что ты умерла, если тебе так уж хочется. Но я жив и хочу остаться таким. Это были не люди…

— Нет, люди. Мужчины, женщины, дети.

— То, что они похожи на нас, еще не делает их людьми. Быть человеком значит совсем другое. — Он усмехнулся. — Может оказаться, что кентавры тоже «люди».

— О, нет…

— Не будь такой уверенной. Похоже, что они всем заправляют на этой планете.

Их разговор прервало появление еще одного кентавра. Его сопровождали трое «людей», как решил про себя называть их Макс. Они не были связаны, каждый из них что-то нес в руках. По приказу кентавра они поставили груз на землю.

Один из них поставил между Максом и Элли большой глиняный сосуд, наполненный водой. Это был первый искусственный предмет, который они увидели на этой планете. Качество его изготовления говорило о невысоком уровне местной культуры: сосуд был грубо слеплен явно не на гончарном круге. Он годился для хранения воды, вот и все, что можно было сказать о нем.

Второй носильщик поставил точно такой же сосуд с фруктами рядом с первым. Оба носильщика принялись жадно пить воду прямо из сосуда; кентавр молча наблюдал за ними.

Третий из компании нес в руках три больших овальных шара, держа их за привязанные к ним веревки. Однако при внимательном рассмотрении шарами оказались животные размером с опоссума, которых он держал за хвосты. Обойдя поляну, «человек» посадил зверьков на нижние ветки деревьев.

Кентавр шел за ним, и подходя к каждому зверьку, гладил его, нажимая на определенную точку на шее. При этом тело животного начинало светиться нежным серебряным свечением.

Таким образом, поляна оказалась освещенной мягким светом, достаточным, чтобы можно было читать при нем не очень мелкий шрифт. Одно из пугал зависло между деревьями в тридцати футах от них; было похоже, что оно собирается заночевать здесь.

Подойдя к Максу, кентавр толкнул его копытом, нетерпеливо фыркая при этом. Внимательно прислушавшись, Макс повторил незнакомые звуки. Кентавр ответил, и вновь Макс скопировал его. Обмен звуками продолжался несколько минут; затем кентавр прервал его и удалился, уведя «людей» за собой.

Элли поежилась.

— Фу, я рада, что они ушли. Кентавров а еще как-то переношу, но этих «людей»…

Макс разделял ее отвращение: на близком расстоянии они теряли всякое сходство с настоящими людьми. Линия волос у них начиналась прямо от бровной дуги; их голова была настолько приплюснутой, что уши торчали над черепом. Но не это поразило воображение Макса. При разговоре с кентавром он смог заглянуть тому прямо в рот. Его зубы не были предназначены для пережевывания травы, это были зубы хищника, такие как у тигра или акулы.

Макс решил промолчать об этом.

— Скажи, тебе не показалось, что это был тот же кентавр, что возглавлял стадо, поймавшее нас?

— Откуда мне знать? Они все похожи, как две капли воды.

— Нет, не больше, чем похожи две лошади.

— Все лошади выглядят одинаково.

— Но… — он замолчал, поставленный в тупик ее логикой. — Я думаю, это был тот же самый.

— Не вижу от этого никакой пользы.

— Может, польза и будет. Я попытаюсь выучить их язык.

— Я слышала лишь одни судорожные глотания. Как это тебе удается?

— Главное — просто запомнить, как звучит этот звук, а затем повторить его.

Запрокинув голову, он издал жалобный вой.

— Что это было?

— Маленький зверек по имени Абнер, запертый в клетке.

— Звучит довольно печально.

— Да, но потом я выпустил его. Элли, думаю, они оставят нас здесь на всю ночь. — Он показал на сосуды с водой и фруктами. — Оставили еду, как свиньям.

— Не говори так. Здесь неплохое обслуживание; к тому же светло и еда под боком.

Она взяла в руки один из фруктов.

— Размерами и формой он напоминает огурец. Ты думаешь, мы должны есть их?

— Элли, не ешь. Нам не следует ни пить, ни есть. Ничего из того, что кентавры предложат нам.

— Может быть голод бы мы и пережили, но без воды мы погибнем через несколько дней.

Она очистила фрукт.

— Пахнет довольно хорошо. Напоминает банан.

Очистив другой фрукт, Макс поднес его у носу.

— Довольно похож на папайю. Послушай, сейчас я съем его, и если через полчаса со мной ничего не случится, тогда можешь приступать к еде,

— Слушаюсь, босс.

Хитро улыбнувшись, она откусила от своего фрукта большой кусок.

— Элли, ты просто малолетний преступник.

— Ты говоришь мне приятные вещи. Я пытаюсь быть им.

Макс впился зубами в нежную мякоть. Не так уж и плохо; не такой ароматный, как папайя, но довольно приятный на вкус. Несколько минут спустя, он предложил:

— Может, оставим несколько штук на завтрак?

— Согласна. Я уже наелась.

Нагнувшись над сосудом, Элли припала к воде.

— Теперь я чувствую себя намного лучше, — объявила она. — Макс, как ты думаешь, нам можно поспать? Я смертельно устала.

— Думаю, на ночь они оставят нас в покое. Ты спи, а я посижу.

— Нет, так нечестно. Милый, какой толк нам нести вахту? Ведь нам все равно не убедись.

— Хорошо, возьми мой нож. Будешь спать, держа его в руке.

Перегнувшись через сосуд с водой, она взяла нож.

— Спокойной ночи, Макс. Я начинаю считать овец.

— Спокойной ночи.

Он вытянулся на земле, вытащил из под себя три шишки и попробовал расслабиться.

— Макс, ты спишь?

— Нет.

— Возьми меня за руку, я боюсь.

— Мне не дотянуться до нее.

— Нет, ты можешь. Попробуй повернуться по-другому.

Повернувшись на бок, он смог дотянуться до ее руки.

— Спасибо, Макс. Еще раз спокойной ночи.

Его разбудили лучи солнца, пробивавшегося сквозь деревья. Он поднял голову.

— Мне было интересно, как долго ты будешь спать, — объявила Элдрет. — Посмотри, кто здесь.

Он сел, морщась от боли при каждом движении. На плече у Элли сидела мистер Чипс. Она была поглощена очисткой фруктов.

— Привет, Макси.

— Привет, Чипси. — Тут он заметил, что записка по-прежнему привязана к зверьку. — Плохая девочка!

Из глаз Чипси закапали слезы.

— Нет, нет, — поправила Элли. — Хорошая девочка. Она обещала, что пойдет искать Мэгги сразу после завтрака. Не так ли, дорогая?

— Пойти искать Мэгги, — согласился зверек.

— Не вини ее, Макс. Собакопауки — не ночные животные. Она подождала, когда мы уснем, и вернулась. Я обнаружила ее спящей у меня на руке.

Покончив с едой, зверек напился из сосуда.

— Искать Мэгги, — объявила Мистер Чипс.

— Да, дорогая. Иди прямо к кораблю и найди Мэгги, Торопись.

— Искать Мэгги. Торопись. Пока, Макси.

Взобравшись на дерево, зверек помчался в нужном направлении.

— Ты думаешь, она доберется?

— Думаю, да. В конце концов, ее предки жили в лесах. Она знает насколько это важно. У нас был долгий разговор.

— Ты действительно считаешь, что она все поняла?

— Она поняла, что должна доставить мне удовольствие, и этого достаточно. Макс, смогут ли они добраться до нас сегодня? Мне не хочется провести здесь еще одну ночь.

— Мне тоже не хочется. Если Чипси сможет передвигаться быстрее нас…

— О, она сможет.

— …то тогда вполне возможно.

— Надеюсь на это. Хочешь позавтракать?

— Чипси оставила что-нибудь?

— Целых три штуки. Свою я уже съела.

— Зачем ты обманываешь? Когда мы ложились спать, оставалось как раз три штуки.

Она смутилась и позволила Максу разделить оставшиеся фрукты. Во время еды он заметил перемену на поляне.

— Послушай, а где эти светляки-переростки?

— С восходом сюда явилось одно из этих ужасных созданий и унесло их с собой. Я была уже готова закричать, но он не стал приближаться ко мне. Так что я дала тебе поспать.

— Спасибо. Я вижу, что наш сопровождающий по-прежнему с нами.

Между деревьями все также висело пугало-шарик.

— Да, а еще все утро здесь сновали невидимки.

— Ты видела их?

— Конечно нет. — Она встала на ноги и, морщась, потянулась. — Я собираюсь сидеть здесь, пока не увижу Джорджа Дайглера, а вместе с ним еще десяток вооруженных людей. Я поцелую каждого из них.

До самого полудня план Элли полностью сбывался. Издалека они слышали рев и фырчание кентавров, но ни одного из них не видели. Они как-то само собой перестали разговаривать и, расставшись с надеждами и страхами, задремали под лучами солнца. Внезапно пробудившись, они увидели приближающегося к ним кентавра.

Макс был уверен, что это вожак стада; по крайней мере, тот, кто принес им воду и еду. Не тратя понапрасну времени, пинками и толчками кентавр дал понять, что они должны позволить связать себя для дальнейшего перехода.

Никогда не освободиться им от живых «веревок». Макс подумал, не напасть ли ему на кентавра: забраться тому на спину и перерезать горло. Но казалось маловероятным, что он сможет сделать это бесшумно, а любой шум привлечет к ним все стадо. Кроме того, он не имел ни малейшего понятия, как освободиться от пут, даже если он убьет кентавра. Лучше обождать, тем более, когда они послали за помощью.

Их повели той же дорогой, что и «людей»-рабов. Вскоре стало очевидно, что они приближаются к большому поселению кентавров. Тропа постепенно перешла в извилистую, хорошо ухоженную дорогу, по которой в обоих направлениях передвигались кентавры, изредка сворачивая на боковые ответвления. Ни зданий, ни других признаков цивилизованной расы пленники не увидели, но здесь царил дух организации, порядка и стабильности. По обеим сторонам дороги кипела жизнь: «людей»-рабов было здесь так же много, как и самих кентавров: они переносили различные грузы, причем лишь некоторые были привязаны живыми «веревками», остальные же свободны в передвижении.

В одном месте Макс заметил сильное оживление с его стороны дороги. Однако он не стал рассказывать Элли об увиденном, не желая пугать ее понапрасну. То, что он увидел, напоминало лавку мясника, только вот висящие там скелеты не были скелетами кентавров.

Наконец, они остановились на большой поляне, заполненной кентаврами. Кентавр, который вел пленников, погладил веревки, и те, быстро укоротившись, подтянули Макса и Элли к самому его туловищу. Затем он занял место в очереди.

На одной стороне площади вершил суд большой седой кентавр. Он стоял, всем видом выражая достоинство, а перед ним по. одному либо группами проходили кентавры.

Макс так увлекся этим зрелищем, что почти забыл о страхе. Каждый случай вызывал множество дискуссий, затем судья произносил единственную фразу, и участники спора молча шли дальше.

На поляне не было ни одного «человека», однако ее заполняло много странных низкорослых животных, напоминающих расплющенных свиней. Казалось, что они состоят лишь из пасти, зубов и сопящего рыла. К чему бы они ни приближались, все тут же исчезало в их прожорливых пастях. Наблюдая за ними, Макс понял, каким образом поселок собственно и содержится в чистоте, несмотря на его довольно большую заселенность; эти мусорщики были живыми уборщиками улиц.

Хозяин Макса и Элли постепенно продвигался к началу очереди. Перед ними слушалось дело старого кентавра. Его мех потускнел, через шкуру выпирали кости. Он был слеп на один глаз, а из другого сочился густой гной.

Судья, мэр, верховный вожак, кем бы он ни был, обсудил дело с двумя молодыми здоровыми кентаврами, похоже, его помощниками. Затем он подошел к больному кентавру, осмотрел его со всех сторон и что-то сказал ему. Старый кентавр тихо произнес одно-единственное слово.

Вернувшись на свое место, судья испустил странный вой. Со всех сторон к нему устремились приземистые мусорщики. Десятки отвратительных существ образовали вокруг больного кентавра замкнутый круг. Судья громко заревел, и его помощник достал из своей сумки какое-то существо, свернувшееся в кольцо. Помощник погладил его, и оно развернулось.

Максу существо напомнило электрического угря. Помощник протянул существо по направлению к больному кентавру; тот даже не попытался остановить его, а лишь наблюдал за ним единственным глазом. Голова существа коснулась шеи кентавра; тот задергался, как при ударе электрическим током, и рухнул.

С неожиданной для них скоростью мусорщики бросились вперед, закрыв своими тушами тело упавшего кентавра. Когда же они, сопя, отошли от места бойни, на земле не осталось даже костей.

— Успокойся, Элли! — ласково произнес Макс. — Возьми себя в руки, малыш.

— Со мной все в порядке. — тихо ответила Элли.

Глава 19

Требуется друг

Впервые за все время плена они оказались свободными от стягивающих их ноги пут. Их хозяин погладил веревки, и те тут же упали на землю.

— Если хочешь — беги, — прошептал Макс Элли. — Я задержу их.

Элли покачала головой.

— Ничего не выйдет. Они схватят меня прежде, чем я пробегу пятьдесят футов. Кроме того, я не смогу найти обратной дороги.

Макс замолчал, сознавая в душе, что она права. Главный кентавр оглядел их с выражением легкого удивления, затем обменялся характерным ревом с их похитителем. Со стороны было ясно, что сейчас решается их участь. Макс приготовил нож. Он не знал точно, что будет делать, но твердо решил, что ни один кентавр не должен приблизиться к ним с электрическим существом в руках, без борьбы он не сдастся.

Вскоре решение было принято. Обмотав привязь вокруг их лодыжек, кентавр потянул пленников за собой. Спустя пятнадцать минут они вновь оказались на своей поляне. После ухода кентавра Элли облегченно вздохнула.

— Макс, это здорово, что мы вернулись сюда, как ни странно это звучит.

— Я знаю.

В их дальнейшем существовании ничего не менялось, только лишь угасали надежды и отчаяние все более охватывало их. Обращались с ними достаточно мягко, как с домашними животными — их кормили, поили и чаще всего не обращали внимания на них. Раз в день им приносили воду и довольно много местных фруктов. После первой ночи им ни разу не предоставили роскоши «искусственного» освещения, и ни одно пугало не висело над поляной. Но и убежать они не могли из-за связывающих их веревок. Разве что перегрызть себе ногу…

Два или три дня они со все возрастающей тревогой обсуждали, как им спастись, но вскоре оставили свои бесплодные разговоры, лишь увеличивавшие их отчаяние. Теперь Элли почти не улыбалась и совсем перестала шутить; казалось, что до нее, наконец, дошло, что она, Элдрет Кобурн, единственная дочь богатого и почти всемогущего посла, стала домашним животным у монстров, самым подходящим местом для которых был зоопарк.

Макс относился к этому более философски и умел держать свой страх при себе. Элли рассматривала их положение как пребывание животных в зверинце — чаще всего их посещали детеныши кентавров. Они, фыркая и мыча, подходили к людям и с любопытством разглядывали их. Макс не разубеждал девушку, опасаясь, что на самом деле их просто откармливают для стола. Спустя неделю после их пленения Элли отказалась от завтрака и все утро молчала. На все попытки Макса втянуть ее в разговор она отвечала односложно. В отчаянии он пригрозил:

— Тогда я разгромлю тебя в пространственные шахматы.

Это вернуло ее к жизни.

— Ты и кто еще? — насмешливо спросила она. — И с чем?

— Ну, мы можем играть вслепую.

Она покачала головой.

— Не выйдет. Ты знаешь, что у тебя память намного лучше моей; я никогда не смогу доказать, что ты плутуешь.

— Ты просто маленькая дрянь.

Внезапно она улыбнулась.

— Вот так-то лучше. В последнее время ты был слишком нежен со мной — это угнетало меня. Макс, мы можем сделать доску.

— Как?

— С их помощью, — она подняла одну из шишек, усеивающих всю поляну. — Большая шишка будет флагманом. Остальными фигурами будут шишки различных размеров.

Идея увлекла их обоих. Они отодвинули в сторону сосуд с водой, стоявший между ними, а освободившееся место очистили от иголок и расчертили на квадраты, как шахматную доску. Они нарисовали несколько досок, одну рядом с другой, которые должны были мысленно стыковать в пространстве, что для игроков с хорошим пространственным воображением не составляло особого труда. Полоски материи, оторванные от одежды и привязанные к шишкам, помогли различать фигуры играющих сторон. К полудню все было готово. Когда же темнота заставила их прекратить игру, они все еще разыгрывали первую партию. Готовясь ко сну, Макс предложил:

— Сегодня лучше я буду тебя держать за руку, иначе собью все фигуры.

— Но так я не смогу уснуть, мне будет страшно. Кроме того, эта горилла уже сбила фигуры на одной доске, когда меняла воду.

— Ничего страшного, я помню расположение фигур.

— В таком случае ты можешь запомнить их на всех досках. Протяни мне руку.

В темноте он нащупал ее пальцы.

— Спокойной ночи, Макс. Спи крепко.

— Спокойной ночи, Элли.

После этого они играли с рассвета до заката. Однажды к ним подошел хозяин и наблюдал за игрой в течение часа, храня молчание.

Как-то, когда Элли свела партию в ничью, Макс произнес:

— Знаешь, Элли, ты чертовски здорово играешь, здорово для девушки.

— Большое спасибо.

— Нет, я имел в виду, что, хотя, возможно, женщины не уступают мужчинам по силе ума, большинство из них не способно действовать должным образом. Я думаю, потому, что им этого и не требуется. Если девушка хороша собой, ей не нужно много думать. Конечно, если она не может полагаться на свою внешность, то… Возьмем, к примеру, тебя. Если бы ты…

— О, так значит, я уродина, мистер Джонс!

— Подожди, я не говорил этого. Предположим, что ты красива, как Елена из Трои. Тогда, ты бы…

Он заметил, что разговаривает с ее спиной. Отвернувшись, она обхватила руками колени, не обращая на него никакого внимания.

Подтянувшись к ней, насколько позволяла привязь, он коснулся ее плеча.

— Элли?

Она сбросила его руку.

— Держись подальше. От тебя воняет, как от старого козла.

— Ну, — резонно заметил он, — от тебя тоже пахнет не лилией. Ты довольно давно не принимала ванну.

— Я и сама знаю! — отрезала она и зарыдала. — Я ненавижу себя за это. Я выгляжу просто ужасно.

— Нет, что ты. Только не для меня.

Она повернула к Максу заплаканное лицо.

— Врун!

— Ничего такого, что не смогли бы убрать мыло и вода.

— Ох, если бы они у меня были, — она внимательно посмотрела на Макса. — Вы тоже не в лучшем виде, мистер Джонс. Вам необходимо подстричься, а борода ваша просто ужасна…

Он ощупал щетину на подбородке.

— С этим мне ничего не сделать.

— Так же, как и мне, — она вздохнула. — Давай вернемся к шахматам.

Она обыграла его в трех партиях, причем в одной из них поставила ему позорный «детский» мат. Когда игра закончилась, он грустно поглядел на доску.

— И ты уверена, что завалила неправильные дроби?

— Мистер Джонс, не приходила ли вам в голову мысль, что иногда женщины стараются скрыть свои возможности? Я стала играть в эту игру до того, как научилась читать. Еще до высылки с Гесперы я выиграла там юниорский чемпионат. Когда-нибудь я тебе покажу этот кубок.

— Это все правда?

— Для меня игра важнее еды. Но ты делаешь успехи. Когда-нибудь ты станешь играть со мной на равных.

— Похоже, я не понимаю женщин.

— Ты преувеличиваешь.

В эту ночь Макс долго не мог уснуть. Элли уже давно тихо посапывала во сне, а он все смотрел на сияющий хвост огромной кометы, смотрел и думал. И ни одна из мыслей не была приятной для него.

Он признал, что их положение было безнадежным. Даже если Чипси не смогла добраться до корабля (хотя он и не возлагал на нее больших надежд), поисковые партии должны были давно обнаружить их. Надежды на спасение растаяли, как дым.

К тому же Элли в открытую стала обращаться с ним высокомерно. Еще бы, он вновь умудрился задеть ее гордость своим дурацким длинным языком. А ведь он должен был сказать ей, что она прекраснейшая из девушек по эту сторону рая, если только это могло поднять ей настроение хоть немного — ей и без того совсем не сладко!

Он вынужден был признать, что выдерживал плен лишь благодаря ей. Теперь же он будет вынужден день за днем проигрывать Элли в шахматы, пока не докажет, что девушки ничем не хуже мужчин, и даже лучше. Ну а кончится все это тем, что они попадут на стол монстров в качестве экзотического блюда.

Если бы только был жив доктор Хендрикс!

Если бы он был потверже с Элли, когда все начиналось.

А в довершение ко всему, он чувствовал, что если только он съест хотя бы один из этих чертовых фруктов, его вывернет наизнанку.

Его разбудили прикосновение чьей-то руки и тихий голос.

— Макс!

— Что…

— Тихо, ни звука.

Над ним наклонился Сэм.

Приподнявшись, в секунду растеряв остатки сна, Макс увидал, что Сэм бесшумно приблизился к месту, где спала Элли.

— Мисс Элдрет, — тихо позвал он.

Элли раскрыла глаза. Макс испугался, что от неожиданности она может закричать, но Сэм сделал знак хранить молчание. В ответ она кивнула головой. Наклонившись над ней, Сэм принялся что-то внимательно изучать в сиянии лунного света, затем достал пистолет. Мгновенный электрический разряд, абсолютно бесшумный — и Элли уже на ногах, совершенно свободна. Сэм повернулся к Максу.

— Не шевелись, — прошептал он. — Я не хочу спалить тебя.

Он наклонился над лодыжкой Макса.

Сэм выстрелил еще раз, и Макс почувствовал почти парализующее сжатие вокруг лодыжки, затем «веревка» упала на землю. Дергаясь, она поползла в тень деревьев.

Макс поднялся на ноги.

— Как…

— Ни слова. Идите за мной.

Сэм повел их через кусты. Не успели они пройти и двадцати ярдов, как с криком «Элли!» Чипси бросилась на руки девушке. Сэм резко обернулся.

— Утихомирьте ее, — прошептал он. — Ради собственной жизни.

Кивнув, Элли принялась качать существо на руках, беззвучно напевая ей. Когда Чипси попыталась сказать ей что-то, Элли спрятала ее под рубашку. Обождав несколько минут, Сэм молча двинулся дальше.

Они прошли несколько сот ярдов, храня полное молчание. Наконец, Сэм остановился.

— Дальше идти опасно, — тихо объяснил он. — Еще немного, и я заблужусь в темноте. Но я уверен, что мы вышли за пределы их поселения. Мы отправимся в путь с первыми лучами солнца.

— Но ты же добрался сюда в темноте?

— Нет, я с Чипси с самого полудня прятался в густом кустарнике в пятидесяти футах от вас.

Оглядевшись, Макс посмотрел на звезды.

— Я могу вывести вас в темноте.

— Правда? Это было бы чертовски здорово! Думаю, что эти крошки ночью не станут снаряжать погоню.

— Давай, я пойду первым, а ты пойдешь с Элли.

Путь до края плато занял у них больше часа. Темнота, густой подлесок, необходимость соблюдать полную тишину — все это не давало им двигаться быстрее. Спуск с гряды в долину и вовсе проходил черепашьими шагами. Когда они достигли края леса и перед ними распахнулась сравнительно гладкая равнина, покрытая густой травой, Сэм остановил их и внимательно осмотрелся.

— Мы не должны выходить на открытое место, — прошептал он. — Среди деревьев своих змей они бросают не так уж точно, но на открытом пространстве…

— Ты знаешь о летающих «веревках»?

— Еще бы!

— Сэм, — прошептала Элла. — Мистер Андерсон, почему…

— Тсс! — предупредил он. — Объяснения позже. Бегом вперед. Мисс Элдрет, вы задаете темп. Макс ориентируется и ведет нас. Мы побежим как можно ближе к друг другу. Все готовы?

— Минуту, — Макс забрал у Элли Чипси и также спрятал ее под рубашку. Зверек даже не проснулся, лишь застонал во сне, как потревоженный ребенок.

— Готов!

Они бежали, затем переходили на шаг и вновь бежали примерно получаса, не сбивая дыхание разговорами, все больше удаляясь от поселения кентавров. Из-за доходящей до колен травы и темноты бежать было трудно. Они почти достигли дна долины, и Макс попытался обнаружить ручей, когда Сэм крикнул:

— Ложитесь!

Макс рухнул на землю, выставив вперед локти, чтобы защитить Чипси от удара; радом с ним упала Элли. Осторожно повернув голову, Макс прошептал:

— Кентавры?

— Нет. Заткнись.

К удивлению Макса, это оказалось пугало, пересекающее долину на высоте примерно ста футов. Оно пролетало примерно в ста ярдах от них. Внезапно оно повернуло и устремилось к ним.

Пугало снизилось и зависло почти над их головами. Макс увидел, что в руках Сэма появился пистолет. На мгновение от оружия к пугалу протянулся яркий фиолетовый луч; существо вспыхнуло и упало так близко от них, что Макс почувствовал запас горелого мяса. Убрав оружие, Сэм поднялся на ноги.

— Одним шпионом меньше, — удовлетворенно сказал он. — Пошли, ребята.

— Ты думаешь, что эти штуки — шпионы?

— Думаю? Я знаю. У этих пони здесь все отлично организовано. Но нам пора.

Ручей обнаружила Элли, свалившись в него. Они вытащили ее из воды и перешли ручей вброд, остановившись только для того, чтобы утолить жажду.

На другом берегу Сэм спросил:

— Где ваша левая туфля, мисс Элдрет?

— Она осталась в ручье.

Сэм попробовал отыскать ее, но безрезультатно; при слабом лунном свете вода оказалась чернее чернил.

— Ничего не выйдет, — решил он.

— На это уйдет вся ночь. Сожалею, но вы израните ногу. Вам лучше снять и вторую туфлю, так удобнее идти.

Это не мешало им двигаться быстро до тех пор, пока они не достигли гряды, за которой находились Чаретвиль и корабль. Вскоре после начала подъема Элли поранила правую ногу об острый выступ скалы. Она держалась мужественно, сжав зубы и не хныча, но все же пошли они значительно медленнее. С первыми лучами солнца они достигли вершины гряды. Макс повел их по сухому руслу ручья, по которому они шли несколько дней назад. Но каждый день казался длиннее года.

— Подожди, — остановил его Сэм. — Ведь это русло не выведет нас прямо к кораблю?

— Нет, оно уходит на север. — Восстановив в памяти картину, которую он видел с корабля, он сравнил ее с фотокартой.

— К кораблю нас выведет следующий ручей.

— Я так и думал. Здесь вела меня Чипси. Я хочу остаться под укрытием деревьев как можно дольше. К тому времени, как мы спустимся вниз, станет совсем светло.

— Это так важно? Ведь до сих пор кентавров рядом с кораблем не видели.

— Ты хочешь сказать, что мы не видели их. Ты был далеко отсюда, сынок. Теперь мы в опасности, и чем ближе к кораблю, тем опасность больше. Замолчи и веди нас к обрыву напротив корабля. Если, конечно, можешь.

Чем, больше светлело небо, тем настойчивей требовал от них Сэм все большей скорости и полного молчания, хотя состояние Элли не позволяло полностью выполнить все требования.

— Мне очень жаль, — прошептал Сэм после того, как, съехав со склона, скалы. Элли затормозила голыми окровавленными ногами. — Но будет лучше, если мы поспешим, иначе они схватят нас.

— Я знаю, — ее лицо искривилось от боли, но она не издала ни звука. Когда Макс вывел ее к обрыву, уже вовсю светило солнце. Он молча указал на стоящий в полумиле от них корабль.

— Будем спускаться здесь? — тихо спросил он Сэма.

— Нет.

— Почему?

— Ребятки, дядя Сэм считает, что нам следует тихо отлежаться в этих кустах до наступления темноты.

Макс на глаз смерил расстояние до корабля.

— Мы могли бы добежать до него.

— Четыре ноги всегда быстрее двух. Это мы уже проходили.

Выбранные Сэмом кусты росли на самом краю обрыва. Пробравшись через густые заросли, он нашел место откуда мог незаметно наблюдать за долиной. Элли и Макс последовали за ним. Прямо впереди находился корабль, чуть левее — Чаретвиль.

— Располагайтесь поудобнее, — приказал Сэм, — наблюдение будем вести по очереди. Если сможете — спите, это будет долгая вахта.

Из-за воротника рубашки Макса показалась маленькая головка.

— Доброе утро, — хмуро поприветствовала их Чипси. — Завтрак?

— Нет завтрака, милая, — ответила ей Элдрет. — Сэм, можно ее выпустить?

— Думаю, что можно. Только пусть не шумит.

Сэм с Максом принялись смотреть за раскинувшейся внизу долиной.

— Сэм, почему бы нам не пойти в поселок, ведь это близко?

— Там никого нет. Все ушли оттуда.

— Что? Послушай, Сэм, расскажи нам, что же все-таки произошло?

Сэм не отводил взгляда от долины.

— Идет. Только уговоримся разговаривать шепотом. Что тебя интересует?

Макса интересовало все.

— Что случилось с поселком?

— Оставлен людьми. Там стало слишком опасно.

— Кого-нибудь схватили?

— Ненадолго, у Дайглера было оружие. Но затем началась потеха. Мы думали, что у них есть только летающие змеи и что мы отпугнули их. Но у них довольно большой арсенал. К примеру, такие штуки, что делают подкопы. Вот почему нам пришлось оставить поселок.

— Кто-нибудь пострадал?

— К тому времени молодожены заняли коттедж. Теперь Бекки Вебербауэр — вдова.

Элли вскрикнула, но Сэм злым шепотом заставил ее замолчать.

— Сэм, — спросил после некоторого молчания Макс — Я не понимаю, почему после того, как они получили мое послание, они не…

— Какое послание?

После объяснения Макса Сэм покачал головой.

— Собачка держалась нормально. Но к тому времени мы уже знали о вашем исчезновении и начали поиски, к счастью, вооруженные, но никакого послания не было.

— Как же ты нашел нас?

— Я ведь говорил, меня привела Чипси. Кто-то запер ее в клетку, где я и нашел ее вчера. Зная, что вы пропали, мисс Элдрет, я начал успокаивать ее и обнаружил, что она вне себя от горя. Наконец, до меня дошло, что она может знать, где вы…

— Но я не понимаю, — прошептал Макс, — почему ты рискнул отправиться в одиночку? Ведь ты уже знал, что мы в опасности; тебе следовало взять вооруженную команду с корабля.

Сэм покачал головой.

— И мы бы потеряли всех до одного. Здесь мог помочь только незаметный уход. А мы должны были вернуть вас.

— Спасибо. Я не знаю, как выразить это словами, Сэм. В любом случае спасибо.

— Да, — добавила Элли, — и прекратите называть меня «мисс Элдрет». Для друзей я Элли.

— Прекрасно, Элли. Как твоя нога?

— Буду жить.

— Хорошо. — Он повернулся к Максу. — Но я не сказал, что мы хотели вернуть вас; я сказал: мы должны вернуть. Вернуть, тебя, Макс. Не обижайся, Элли.

— Но почему именно меня?

— Ну… — Сэм заколебался. — Подробности ты узнаешь на корабле, когда мы вернемся. Но, похоже, без тебя будет не обойтись, если они поднимут корабль в воздух. Ты остался единственном астрогатором.

— А что случилось с Саймсом?

— Успокойся! Он мертв.

— Великий Боже! — несмотря на всю свою неприязнь к Саймсу, смерти от рук кентавров он не пожелал бы и врагу. Это он и высказал Сэму.

— О, нет, все было не так. Видишь ли, когда умер капитан Блейн…

— И капитан тоже?

— Да.

— Я знаю, что он был болен, но не настолько же…

— Назовем это сердечным приступом. Или почетным харакири. Или несчастным случаем. Я нашел пустую упаковку от снотворного, собирая его вещи. Может, он сам выпил его, а может, твой приятель Саймс подсыпал его капитану в чай. Врач определил это как «естественную причину», что и было занесено в журнал. Можно ли назвать естественной причиной то, что человек просто не может больше жить?

— Он был хорошим человеком, — тихо произнесла Элли.

— Да, — согласился Сэм. — Может быть, даже слишком хорошим.

— А что же с Саймсом?

— Видимо, Саймс чувствовал себя некоронованным принцем, однако первому офицеру это не понравилось. Что-то, связанное с фотопленками главного оператора… Так или иначе, он схватился с Уолтером, и я свернул Саймсу шею. Тогда было не до вежливости, так как он схватился за оружие.

— Сэм, у тебя не будет неприятностей?

— Нет, кроме той, что мы здесь. Если мы… Тихо, ребята! — он внимательно вглядывался в ветви кустов. — Ни звука, ни движения. Оно может и не заметить нас.

С севера параллельно обрыву двигалось пугало.

— Может нам отойти назад? — спросил Макс.

— Слишком поздно. Замри.

Существо проплыло прямо над ними, затем остановилось и медленно приблизилось к ним. Макс увидел, что Сэм достал оружие. Обугленные остатки существа упали рядом с кустами.

— Сэм, еще один.

— Где? — Сэм посмотрел, куда показывал Макс. Второе пугало висело намного выше первого и чуть дальше… Едва они увидели его, странное существо тут же изменило направление движения и принялось набирать высоту.

— Прикончи его, Сэм!

Сэм поднялся на ноги.

— Слишком далеко и слишком поздно. Что ж, ребята, пора смываться. Теперь нет смысла сидеть тихо. Элли, сядь на край и скатись вниз. Так ты хоть немного сбережешь ноги.

Сшибая разбросанные камни и обрывая одежду, они понеслись вниз, сопровождаемые разыгравшейся Чипси. В самом низу Сэм спросил:

— Макс, за сколько ты можешь пробежать полмили?

— Не знаю. Минуты за три.

— Попробуй побыстрее. Вперед, я помогу Элли.

— Нет.

— Давай вперед, ты нужен там.

— Нет.

Сэм вздохнул.

— Всегда найдутся эти чертовы герои. Бери ее под другую руку.

Они пробежали около двухсот ярдов, почти волоча Элли за собой, когда она вырвала руки.

— Одна я побегу быстрее, — сказала она, тяжело дыша.

— Отлично, бежим дальше, — согласился Сэм.

Элли оказалась права. Не обращая внимания на израненные ступни, она быстро перебирала своими маленькими ножками. Они медленно приближались к кораблю. Увидев, что клетка подъемника находится наверху, Макс стал соображать, сколько потребуется времени, чтобы привлечь внимание на корабле и опустить клетку.

Они были уже на полпути к кораблю, когда Сэм закричал:

— Вот и кавалерия! Шевелитесь!

Макс оглянулся через плечо. Стадо кентавров голов в двадцать скакало через долину, пытаясь отрезать их от корабля. Кентавров увидела и Элли. При этом она так рванула вперед, что оставила Макса далеко позади.

Они сократили расстояние до нескольких сот ярдов, когда клетка подъемника, качнувшись, лениво поползла вниз.

В это время прямо за собой Макс услышал стук копыт.

— Жмите, ребята! Прыгайте в корабль! — закричал Сэм и остановился.

Остановился и Макс, крича вдогонку Элли:

— Беги, Элли!

— Беги же, сказал я тебе! — прорычал Сэм. — Что ты можешь здесь сделать без оружия?

Макс помедлил, не в силах принять решение. Он увидел, что Элли тоже остановилась. Оглянувшись, Сэм ударил Макса тыльной стороной ладони по лицу.

— Шевелись! Отведи ее на корабль!

Макс побежал, увлекая Элли за собой. А за их спинами Сэм Андерсон повернулся лицом к смерти. Он опустился на одно колено, положив пистолет на согнутую левую руку, точно так, как это описывалось в инструкции.

Глава 20

«Корабль — не просто кусок стали…»

Клетка подъемника коснулась земли. Из нее вышли четыре человека и, пропустив вперед Макса, занесли туда Элли. Дверь захлопнулась за ними, но недостаточно быстро по мнению мистера Чипса. Зверек подбежал к Элли, схватил ее за руку и завыл. Элдрет попыталась сесть.

— С тобой все в порядке? — спросил Макс.

— Да, но… — она замолчала, увидев что Макс пытается открыть дверь подъемника.

Дверь не поддавалась. Наконец, он понял, что клетка уже оторвалась от земли и медленно движется вверх. Он нажал на кнопку «стоп».

Ничего на произошло. Клетка все так же продолжала подниматься. На высоте десяти футов она остановилась. Просунув голову сквозь прутья решетки, Макс закричал:

— Эй, в шлюзе, опускайте вниз!

Никакого ответа. Он вновь попытался открыть дверь, когда клетка находилась в воздухе. В отчаянии он схватился за прутья клетки и посмотрел вдаль. Сэма он не увидел. Внезапно один из кентавров, находившихся между кораблем и краем долины, споткнулся и упал; за ним другой. Вслед за этим Макс увидел четверку, вышедшую из клетки подъемника. Они ползли на животах, вытянувшись в короткую стрелковую цепь неподалеку от корабля; вся четверка вела прицельный огонь. Расстояние до кентавров было невелико, около трехсот ярдов. Каждый бесшумный, почти невидимый выстрел находил свою жертву.

Макс насчитал около десятка убитых кентавров; затем монстры дрогнули и побежали к холмам. Но прежде чем они оказались за пределами зоны прицельной стрельбы, еще несколько кентавров рухнуло на землю.

— Прекратить огонь! — раздался чей-то приказ, и один из четверки, поднявшись на ноги, побежал к месту сражения. За ним последовали остальные.

Вернулись они, неся в руках что-то, похожее на сверток одежды. Клетка опустилась на землю; они вошли внутрь и осторожно опустили свою ношу на пол. Один из них, бросив взгляд на Элдрет, быстро снял с себя куртку и накрыл ею лицо Сэма. Только сейчас Макс узнал в мужчине мистера Уолтера.

Тремя другими были мистер Дайглер, техник из команды двигательного отсека, которого Макс знал только в лицо и главный стюард Джордано. Толстяк не скрываясь плакал.

— Мерзкие твари! — сквозь рыдания приговаривал он. — У него не было ни малейшего шанса. Они просто растоптали его. — Немного промолчав, он добавил: — Но он уложил по крайней мере пятерых из них.

Он смотрел на Макса, явно не узнавая его.

— Он мертв? — тихо спросила Элдрет.

— Конечно, не говорите глупостей, — стюард отвернулся.

Клетка остановилась. Заглянув в шлюз, Уолтер сердито сказал кому-то:

— Уберите отсюда этих зевак. Вам здесь цирк, что ли? — Затем он обернулся. — Понесли его, ребята.

Прежде чем они подняли останки с пола, Макс увидел, что Элдрет увела с собой миссис Дюмон. Сэма осторожно внесли внутрь корабля и положили на палубу, где их уже ожидал корабельный врач. Уолтер выпрямился и, казалось, впервые увидел Макса.

— Мистер Джонс? Не сможете ли вы зайти ко мне в каюту как можно быстрее?

— Слушаюсь, сэр. Но… — Макс посмотрел на своего друга. — Я хотел бы…

— Вы ничем не поможете ему. — Прервал его Уолтер. — Думаю, за пятнадцать минут вы успеете умыться и переодеться.

В каюту первого офицера Макс пришел ровно через пятнадцать минут, умытый и в чистой одежде, хотя и без фуражки. Его собственная фуражка была потеряна где-то в долине во время первой встречи с кентаврами. В каюте кроме первого офицера находились главный инженер Компаньон и казначей Самуэльс. Сидя за столом, они пили кофе.

— Входите, мистер Джонс, — пригласил Уолтер. — Садитесь с нами. Кофе?

— Да, сэр, — Макс осознал, что он зверски голоден. В кофе он добавил сливки и сахар.

Пока Макс пил кофе и медленно приходил в себя, разговор за столом шел о разных пустяках. Наконец, Уолтер спросил его:

— Как вы себя чувствуете, мистер Джонс?

— Со мной все в порядке, сэр. Немного устал.

— Представляю себе. Сожалею, что вынужден побеспокоить вас. Вы представляете себе наше положение?

— Частично, сэр. Сэм рассказывал мне… Сэм Андерсон.

— Мы сожалеем об Андерсоне, — глухо произнес Уолтер. — Во всех отношениях он был одним из лучших, с кем мне доводилось служить. Но продолжим.

Макс пересказал все, что успел пересказать ему Сэм, но, говоря о капитане и Саймсе ограничился лишь упоминанием об их смертях. Уолтер кивнул головой.

— Итак, вы знаете, что мы хотим от вас?

— Я думаю, вы хотите поднять корабль, сэр, а я был бы на нем астрогатором. — Он на мгновение замолчал. — Полагаю, что справлюсь с этим.

— Хм, да… Но это еще не все!

— Сэр?

— Вы должны стать капитаном.

Трое присутствующих пожирали его взглядами. Макс почувствовал странную легкость в голове. Их лица внезапно стали увеличиваться, затем вновь приняли нормальные размеры. Сквозь туман в голове Макс понял, что за последнее время он слишком мало ел и почти не спал, в этом все дело. Откуда-то издалека он услышал голос Уолтера.

— …Крайне необходимо немедленно покинуть эту планету. По закону во время космического полета только астрогатор может принять на себя командование кораблем. Мы просим вас взять ответственность на себя, несмотря на ваш юный возраст, но вы — единственный астрогатор на нашем корабле. Поэтому вы просто должны сделать это.

Собрав волю в кулак, Макс сумел сфокусировать картину плывущих перед ним лиц.

— Мистер Уолтер, но ведь я не астрогатор. Я всего лишь ученик.

Ему ответил главный инженер.

— Келли убедил нас, что вы астрогатор.

— Келли больше астрогатор, чем я.

Компаньон покачал головой.

— Вы не можете объективно судить о своих качествах.

Самуэльс согласно кивнул.

— Оставим это, — произнес Уолтер.

— Главный оператор не может быть капитаном. По уставу им может быть только астрогатор. Вы — старший по званию из их состава. Сейчас командование принадлежит мне. До тех пор, пока я не передам его в другие руки. Но я не могу вывести корабль в космос. Если вы откажетесь… В этом случае я просто не знаю, что нам делать дальше.

Сглотнув, Макс произнес:

— Послушайте, сэр, я не отказываюсь от своих обязанностей. Я выведу корабль в космос, черт побери; полагаю, что в нынешних обстоятельствах меня можно считать астрогатором. Но совершенно незачем делать меня капитаном. Пока я буду вести корабль, командование останется в ваших руках. Так будет лучше, сэр; я даже не знаю, как должен действовать капитан.

Уолтер покачал головой.

— По закону это невозможно.

— Меня мало волнует законность, — вмешался Компаньон, — но я знаю об ответственности, которую нельзя разделить ни с кем. Честно говоря юный друг, на месте капитана я хотел бы видеть Датча, но он не астрогатор. Еще лучше был бы доктор Хендрикс, но он мертв. Я был бы готов взвалить эту ношу на себя, но я физик и прекрасно знаю, что скорости принятия решений, необходимой для работы в отсеке управления, мне никогда не достичь. Не мой темперамент. Келли же утверждает, что вы обладаете ею. Я летал с Келли много лет и доверяю ему. Так что это ваше дело, и вы должны взяться за него. Датч поможет вам… мы все поможем.

— Я не согласен с главным инженером по поводу законности или незаконности назначения капитана, — тихо произнес Самуэльс, — за большинством этих законов стоят веские причины. Но в остальном я с ним полностью согласен. Мистер Джонс, корабль — не просто кусок стали, это еще и тонкая политическая организация, его законы и традиции нельзя нарушать, в противном случае это неизбежно приведет к несчастью. Будет намного проще поддерживать дисциплину на корабле с молодым капитаном, за которым стоят все офицеры корабля, чем позволить пассажирам и команде подозревать, что человеку, который должен принимать жизненно важные решения, не доверяет весь экипаж. Нет, сэр, такая ситуация пугает меня; именно так и возникает мятеж.

Макс почувствовал, как бешено колотится его сердце; голова же просто раскалывалась от боли. Взглянув на него, Уолтер мрачно спросил:

— Ну так что?

— Я принимаю командование, ничего другого не остается.

Уолтер поднялся из-за стола.

— Какие будут приказания, капитан?

Сидя за столом, Макс приложил пальцы к пульсирующим вискам, пытаясь унять боль. Вид у него был испуганный.

— Продолжайте все обычным порядком и готовьтесь к старту.

— Слушаюсь, сэр. Могу я узнать, когда капитан планирует покинуть планету?

У Макса опять все поплыло перед глазами.

— Когда? Не раньше завтрашнего полудня. Мне нужен полноценный ночной отдых.

Он подумал, что они с Келли могут вывести корабль на круговую орбиту подальше от кентавров и уж потом продолжать свои последующие шаги.

— Думаю, это разумно, сэр. Нам нужно время для подготовки.

Главный инженер вышел из-за стола.

— Если капитан позволит, я прямо сейчас начну подготовку двигателей.

К нему присоединился Самуэльс.

— Ваша каюта готова, сэр. Ваши вещи будут там через несколько минут.

Макс изумленно уставился на казначея, он так еще до конца и не осознал все привилегии своей новой должности. Неужто он будет находиться в святая святых капитана Блейна? Спать в его постели?

— Я не думаю, что это так уж необходимо. Меня устраивает моя собственная каюта.

Бросив взгляд на первого офицера, Самуэльс произнес:

— Именно это я и имел в виду, капитан, когда говорил, что корабль — это тонкая политическая организация.

Внезапно Макс почувствовал, как тяжелое бремя ответственности ложится на него. Но в тоже время он ощутил в себе силы принять его.

— Что ж, — глухо произнес он. — Действуйте.

— Слушаюсь, сэр, — Самуэльс посмотрел на него. — И еще, капитан… Если вы пожелаете… Я могу прислать к вам Лопеса… поправить прическу.

Макс быстро провел рукой по волосам.

— Похоже, я сильно зарос. Не так ли? Прошу вас.

Казначей с главным инженером покинули каюту. Макс стоял в нерешительности, гадая, какой должна быть следующая реплика в его новой роли.

— Капитан, — обратился к нему Уолтер. — Вы можете уделить мне несколько минут?

— Конечно же. — Он вновь сел за стол. Уолтер разлил кофе по чашкам. — Мистер Уолтер, может, нам позвонить в буфет и попросить принести несколько тостов? Я ничего не ел сегодня.

— О, конечно, простите, сэр. — Распорядившись насчет еды, Уолтер вновь обратился к Максу. — Капитан, я рассказал вам не все, не хотел это делать при свидетелях.

— Что такое?

— Поймите меня правильно. Передача командования в ваши руки не зависела от этих сведений. Но совершенно ни к чему офицерам знать все, что знает капитан… даже командиры отсеков. Вы слышали, как умер Саймс?

Макс рассказал то немногое, что узнал от Сэма. Уолтер согласно кивнул.

— Все было точно так. О мертвых плохо не говорят, но у Саймса был неуравновешенный характер. После смерти капитана Блейна он посчитал, что становится капитаном корабля.

— Полагаю, что он имел на это законные основания?

— Вовсе нет! Сожалею, что вынужден поправить вас, капитан, но это на сто процентов неверно.

Макс нахмурился.

— Возможно, я глуп, но я думал, что именно этим аргументом вы аппелировали ко мне.

— Нет, сэр. Когда корабль находится на земле, командование переходит ко мне, как старшему по званию. От меня не требуется передавать его астрогатору до тех пор, пока корабль не поднимется в космос. И даже в этом случае это не означает автоматическую передачу власти старшему астрогатору. На мне лежит серьезная ответственность: я должен передать командование лишь тому, кому полностью доверяю.

У меня были давние сомнения насчет Саймса, в смысле его темперамента. Так или иначе, когда с ним случилась беда, я счел невозможным передать ему командование кораблем в случае, если «Асгард» поднимется в космос. Но еще до смерти капитана Блейна я получил возможность изучить астрогаторские качества Саймса, отчасти после разговора с вами. Я также переговорил с Келли, как вы советовали. Это была неплохая идея. Я полагаю, теперь мне известно, что привело к неудаче при последнем прыжке; Келли постарался объяснить мне все. Это, да еще то, что, по словам Келли, ни один член «беспокойной» команды не желает выходить в космос под началом Саймса, привело меня к решению, что если такое произойдет, я лучше оставлю корабль на этой планете на веки вечные, чем позволю Саймсу быть капитаном. Тогда капитан был еще жив, но благоразумие заставило меня рассмотреть возможную версию. Затем капитан скончался, и Саймс немедленно объявил себя капитаном. Глупец даже занял капитанскую каюту и послал за мной. Я объяснил ему, что никакой он не капитан и никогда не будет им. После этого я ушел, собрал свидетелей и приказал шефу полиции вышвырнуть самозванца. Вы знаете, что случилось дальше. Андерсон спас не только вашу жизнь, но и мою тоже.

Внезапно Уолтер сменил тему разговора.

— Этот ваш феноменальный фокус с памятью, вычисление без таблиц. Вы можете проделать его в любое время?

— Конечно.

— Вы помните все таблицы или только некоторые из них?

— Я знаю все стандартные таблицы и наставления, которые астрогаторы называют «инструментарием».

Макс принялся было рассказывать о своем дяде, но Уолтер вежливо остановил его.

— Я рад слышать это, сэр. Очень рад, потому что единственный экземпляр этих книг на корабле — в вашей памяти.

Обнаружил пропажу книг, конечно же, Келли, а не Уолтер. Когда Келли поделился с Уолтером своими подозрениями, они оба взялись за поиски. Ничего не обнаружив, они объявили, что одна (и только одна) из книг потеряна. Уолтер назначил награду, и корабль обыскали с носа до кормы. Никаких результатов.

— Полагаю, что Саймс спрятал их где-то на поверхности планеты, — закончил Уолтер. — Вы знаете, что мы находимся на осадном положении. Но даже если бы мы могли свободно проводить поиски, то и тогда найти книги можно было бы лишь случайно. Поэтому я очень рад, что вы полагаетесь на свою память.

Макса начали охватывать опасения: одно дело, когда используешь это, как трюк, и совсем другое — делать это по необходимости.

— Все не так плохо, — ответил он. — Возможно, Келли не приходила такая мысль, но таблицы логарифмов и двоичного исчисления можно занять у инженеров. С их помощью мы можем разработать метод проведения любого прямого прыжка. Остальные таблицы, в основном, необходимы для прохода через аномалии.

— Келли тоже подумал об этом. Скажите мне, капитан, как корабль-разведчик возвращался после прохождения через вновь открытую аномалию?

— Так вот, что вы хотите от меня! Вести корабль через аномалию!

— Это не мое дело — указывать капитану, — ответил Уолтер.

— Я думал об этом, — медленно произнес Макс. — В последнее время у меня было для этого много возможностей. — Он не добавил, что занимался этим ночи напролет, сидя в плену у кентавров. — Конечно, у нас не таких инструментов, какие есть у разведчиков, а прикладная астрогация не включает в себя методы расчета аномалий. К тому же иногда даже корабли-разведчики не возвращаются обратно.

Их прервал стук в дверь. В каюту вошел помощник стюарда и поставил на стол поднос с едой. Макс почувствовал, что буквально исходит на слюну.

Намазав на тост масло и джем, он откусил огромный кусок.

— Боже, как хорошо!

— Я должен был это предусмотреть. Хотите банан, сэр? В наших гидропонных установках они прекрасно вызревают.

Макс содрогнулся.

— Не думаю, что я когда-нибудь вновь съем банан или папайю.

— Аллергия, капитан?

— Не совсем… Но, в общем, да.

Покончив с тостом, он произнес:

— Что касается этой возможности, я дам ответ позже.

— Хорошо, капитан.

Незадолго до обеда, стоя перед зеркалом в каюте капитана, Макс внимательно изучил себя. Он был аккуратно подстрижен, а двухчасовой сон окончательно прогнал усталость. Макс поправил фуражку с надписью «Хендрикс» на подкладке, обнаруженную в шкафу, где хранилась его форма, к которой кто-то успел пришить капитанскую эмблему. Изображение солнечного диска на груди беспокоило его. Он уже успел признать себя капитаном, хотя это и казалось бредовым сном, но чувствовал, что на форме следовало оставить лишь эмблему астрогатора.

Однако в этом вопросе Уолтер и Самуэльсон проявили вежливую твердость; причем Самуэльсон ссылался на некие примеры, которые Макс при всем своем желании не смог бы проверить. В конце концов Макс сдался.

Бросив на свое отражение еще один взгляд, он расправил плечи и вздохнул. Теперь он может появиться перед всеми.

Спустившись по трапу в кают-компанию, он услышал сообщение по корабельной системе оповещения: «Экипажу и пассажирам собраться в кают-компании».

Толпа молча расступилась перед ним. Он подошел к столу капитана (своему столу!) и сел во главе. Рядом с его креслом стоял Уолтер.

— Добрый вечер, капитан.

— Здравствуйте, мистер Уолтер.

Прямо напротив Макса сидела Элли. Она была одета в то же самое шикарное платье, что и в тот раз, когда он впервые встретился с ней в кают-компании.

Казалось невозможным, что эта леди была той самой грязной девчонкой, с которой он играл в шахматы на нарисованной на земле доске.

— Привет, Элли. Как твои ноги?

— Бинты и комнатные тапочки. Но врач сделал все прекрасно. Завтра я буду танцевать.

— Не спеши.

Она посмотрела на его нашивки и эмблему на груди.

— И это говоришь ты?

Прежде чем он нашелся с ответом, к нему наклонился Уолтер и тихо произнес:

— Мы готовы, капитан.

— Начинайте.

Уолтер постучал по стакану с водой.

Первый офицер объяснил ситуацию, ничуть не драматизируя их положение. Закончил он словами:

— Таким образом, в соответствии с законом и космическими традициями, я передаю командование нашему новому капитану. Капитан Джонс!

Макс поднялся с места. Он оглянулся, попробовал начать говорить, но не смог. Затем, как бы давая понять, что это была специально выдержанная пауза, а не отчаяние, он поднял стакан и сделал несколько глотков.

— Гости и товарищи по команде, — начал он. — Вы знаете, что мы не можем оставаться здесь. Мне сказали, что наш врач называет систему, с которой мы сражаемся, «симбиотическим рабством». Скажем, как собака с человеком, только здесь в систему вовлечен весь животный мир планеты. Но человек не создан для рабства, симбиотического или любого другого. Однако нас слишком мало, чтобы выиграть в этой войне, поэтому мы должны покинуть эту планету.

Остановившись, он вновь отпил воды и встретил ободряющий взгляд Элли.

— Возможно, когда-нибудь сюда придут другие, подготовленные лучше нас. Ну а я собираюсь провести «Асгард» через… «дыру», как вы можете ее назвать. «Дыру», через которую мы и попали сюда. Здесь есть доля риска. Никого не буду заставлять присоединиться ко мне, но это единственно возможный путь вернуться домой. Каждый, кто испугается риска, будет высажен в районе северного полюса планеты номер три, вечерней звезды, которую мы назвали «Афродита». Возможно, вам удастся выжить, хотя там довольно жарко даже на полюсах. Желающих остаться прошу к сегодняшнему вечеру передать список по именам нашему казначею. Остальные же попробуют вернуться домой. Это все.

Аплодисментов не последовало. Члены экипажа один за другим покинули кают-компанию, а помощники стюарда принялись быстро накрывать столы. Посмотрев на Макса, Элли кивнула ему.

— Мак… я хотела сказать, капитан, — обратилась к нему миссис Мендоса, — это действительно опасно? Мне совершенно не нравится сама эта мысль. У нас есть другие пути?

— Нет. Мне не хочется обсуждать это за столом.

Он принялся за суп, стараясь унять дрожь в руках. Подняв глаза от тарелки, он встретился взглядом с миссис Монтефьер; эта особа предпочитала, чтобы все называли ее Принцессой, довольно сомнительный титул.

— Долорес, — вмешалась она, — не мешайте ему. Мы хотим послушать о его приключениях. Не так ли, капитан?

— Нет.

— Давайте же, я слышала, что все это было ужасно романтично, — последнее слово она произнесла нараспев и бросила на Элли довольно выразительный взгляд. Затем она вновь устремила на Макса хищный взор, показав при этом весь набор зубов. — Расскажите же нам об этом!

— Нет.

— Но вы не можете просто так отказаться!

Улыбнувшись, Элли позвала ее:

— Принцесса, дорогая, у вас вставная челюсть видна.

Миссис Монтефьер тут же замолчала.

После обеда Макс отозвал Уолтера в сторону.

— Не ошибаюсь ли я, думая, что привилегия капитана — выбирать себе соседей по столу?

— Совершенно справедливо, сэр.

— В таком случае… эта дама Монтефьер. Не уберете ли вы ее от моего стола?

Уолтер едва заметно улыбнулся.

— Слушаюсь, сэр.

Глава 21

Капитан «Асгарда»

Они вынесли тело Сэма из корабля и похоронили на том месте, где он принял смерть. На похоронах по просьбе Макса были лишь он сам, Уолтер и Джордано. К ним присоединился почетный караул, но он был вооружен и, окружив могилу, не спускал глаз с холмов. Макс едва слышным голосом прочитал похоронную молитву.

В спешном порядке инженерная служба изготовила памятник — остроконечную плиту из нержавеющей стали.

Укрепив плиту на земле, Макс прочитал:

«В ПАМЯТЬ О СЭМЕ АНДЕРСОНЕ, БЫВШЕМ СЕРЖАНТЕ ИМПЕРСКИХ ВОЕННО-ВОЗДУШНЫХ СИЛ. Он ел то, что ставили перед ним».

Уолтер увидел памятник впервые.

— Так вот в чем дело. Признаюсь, я догадывался об этом.

— Да, я так и не узнал его настоящего имени. Ричарде или Робертс…

— Мы можем узнать его имя по отпечаткам пальцев в картотеке Союза.

— Думаю, Сэм был бы доволен.

— Я займусь этим, сэр, когда мы вернемся.

— Если мы вернемся…

— Извините, капитан: когда мы вернемся.

После похорон Макс отправился прямо в отсек управления. Он стал капитаном только вчера вечером, и ему предстояло впервые предстать перед «беспокойной» командой в новой ипостаси. Когда Келли приветствовал его словами: «Доброе утро, капитан», он почувствовал себя здесь почти случайным посетителем.

— Доброе утро, главный. Доброе утро, Ланди.

— Кофе, сэр?

— Благодарю. Параметры круговой орбиты готовы?

— Еще нет, сэр.

— Забудьте о ней. Я решил ложиться на курс прямо после старта. Фотопленки здесь?

— Да, уже давно.

Речь шла о пленках, спрятанных в каюте Макса. После смерти капитана Блейна, Саймс умудрился вынести из корабля и где-то спрятать первый экземпляр; таким образом, оставшиеся пленки были единственным свидетельством того, когда и где «Асгард» проник в новое пространство, включая записи наблюдений сделанных сразу после прыжка.

— Прекрасно, займемся делом. За компьютер пусть сядет Ковак.

— Как хотите, сэр. Я был бы рад поработать за компьютером для капитана.

— Ковак справится. Вы можете помочь Ногуччи и Ланди разобраться с пленками.

— Слушаюсь, сэр.

Вскоре Макса захлестнул поток данных. Ночью он дважды просыпался от страха, что утратил уникальные свойства памяти. Но, начав работать, он обнаружил, что программирует без особых усилий, ясно видя перед собой нужные страницы утерянных таблиц. Им нужно было быстро оторваться, чтобы избавиться от гравитационного влияния планеты, и произвести коррекцию таким образом, чтобы оставить местное солнце точно за кормой. После этого «Асгарду» предстояло при максимальной нагрузке двигателей мчаться в ту точку, где они оказались сразу же после рокового прыжка. При этом им не требовалось сверхточно рассчитывать курс: прежде чем совершить прыжок, они должны были исследовать эту область пространства, проведя множество наблюдений, и на их основе проделать расчеты, которые до них еще никто не производил.

Программа отрыва от планеты была рассчитана и заведена в автопилот пульта управления задолго до полудня. До этого корабль жил по местному времени, в котором час состоял из пятидесяти пяти земных минут. Теперь ему предстояло перейти на земное времяисчисление, которое до этого сохранялось лишь в отсеке управления. В результате этого обед состоится позже, часть пассажиров неверно переведут свои часы и обвинят в этом кого угодно, кроме себя.

Сверив время в отсеке управления и в двигательном отсеке, они запустили программу; теперь им оставалось лишь нажать кнопку за несколько секунд до назначенной минуты, включив тем самым автопилот.

Зазвонил телефон. Трубку снял Смайт и посмотрел на Макса.

— Это вас, капитан.

— Капитан, — в голосе говорившего слышались беспокойные нотки, — сожалею, что вынужден оторвать вас от дела.

— Неважно. Что случилось?

— Миссис Монтефьер хочет высадиться на Афродите.

Макс задумался.

— Кто-нибудь еще изменил решение?

— Нет, сэр.

— Всех предупреждали сообщить о своем решении до вчерашнего вечера.

— Я напомнил ей об этом, сэр. Но ответ был довольно невразумительным.

— Ничто не доставило бы мне большего удовольствия, чем высадить ее. Но в конце концов мы отвечаем за ее жизнь. Скажите ей «нет».

— Слушаюсь, сэр. Могу я чувствовать себя свободным в выборе выражений?

— Конечно. И уберите ее подальше с моих глаз.

Положив трубку, он увидел рядом с собой Келли.

— Все готово, сэр. Может быть, вы сами сядете за пульт управления?

— Нет, это вы поднимете «Асгард». Первая вахта ваша.

— Слушаюсь, сэр.

Келли сел за пульт, а Макс устроился в кресле капитана, чувствуя себя довольно неловко. Больше всего на свете ему хотелось, что бы он умел курить трубку. Тогда бы он выглядел неплохо: он сидит в капитанском кресле, спокойно попыхивая трубкой, а в это время корабль спокойно мчится к звездам.

В ту же секунду он почувствовал легкую пульсацию, и его слегка вжало в подушку кресла: «Асгард» вновь включил собственное поле тяготения, не зависящее от истинного ускорения. Спустя мгновение корабль стартовал, хотя внешне это было почти незаметно; лишь только голубое небо в иллюминаторе сменилось усыпанным звездами черным пространством.

Макс поднялся и обнаружил, что все еще держит в руке воображаемую трубку, от которой он поспешил избавиться.

— Главный, я иду вниз. Позовите меня к следующей коррекции. Кстати, как вы спланировали смену вахт?

Закрыв крышку пульта, Келли встал с кресла и подошел к нему.

— Мы с Коваком будем сменять друг друга.

Макс покачал головой.

— Нет, вы, я и Ковак, и будем придерживаться этого графика как можно дольше. Неизвестно, сколько придется болтаться здесь до прыжка.

Келли понизил голос.

— Капитан, могу я высказать собственное мнение?

— Келли, вы знаете, что как только вы перестанете открыто говорить со мной, надежды на успех почти не останется.

— Благодарю, сэр. Капитан не должен переутомлять себя. Вам предстоит проделать все расчеты. Безопасность корабля намного важнее вашей… назовем это гордыней.

Макс долго молчал, прежде чем ответить. Он понял, что капитаном больше, чем другим, правят сидящие в нем глубинные силы, не позволяющие ему поддаваться общечеловеческим слабостям.

— Главный, — медленно начал он. — Можем ли мы найти свободное место для кофейного столика между компьютером и стенкой отсека?

— Да, сэр, но зачем?

— Я подумал, что это позволит нам освободить здесь площадь, чтобы поставить небольшой диван.

— Вы собираетесь спать здесь, сэр?

— Изредка. Но я думал о всех нас. Вы проводите здесь почти все свое время. В течении нескольких недель обстановка позволит вахтенному офицеру отдыхать во время вахты. Что вы об этом думаете?

— Это против правил, сэр. Плохой прецедент… и плохой пример.

Взглядом он показал на Ногуччи и Смайта.

— Вы могли бы соответствующим образом составить приказ за моей подписью, в котором будет сказано, что это необходимо для «безопасности корабля».

— Как скажете, сэр.

— В вашем голосе я не слышу убежденности; может быть, я и не прав. Еще раз подумайте об этом и доложите мне.

Приказ был отдан, и в отсеке появился диван, но Макс ни разу не видел, чтобы Келли или Ковак отдыхали на нем. Сам же он практически не имел времени для отдыха.

Он и питался, как правило, в отсеке управления. И хотя на пути к свиданию с неизвестностью им оставалось лишь проводить обычные наблюдения, Макс обнаружил, что его постоянно гнетет тревога.

Как корабль-разведчик находит обратно путь через заново открытую аномалию? И что происходит с теми, кто не вернулся? Возможно, доктор Хендрикс смог бы рассчитать выход из неисследованной аномалии, используя лишь стандартные приборы корабля. Он был фанатиком своей профессии с обширными познаниями в теоретической физике, выходящей за пределы обычных числовых расчетов.

Макс знал, что корабли-разведчики рассчитывают аномалию с обеих сторон, подставляя в формулы теории гравитационного поля данные, полученные с неизвестной стороны аномалии. Он попытался провести такие расчеты, но вскоре сдался, не доверяя полученным результатам: он был уверен в правильности выполненных математических операций, но сомневался в верности самой теории и точности вводимых в нее данных. Пользуясь только лишь приборами «Асгарда», он никак не мог точно вычислить массу звезд, находящихся от них на расстоянии нескольких световых лет.

Келли, похоже, смирился с этим решением. Теперь они все время проводили в попытках вычислить «колею» к ничем не обозначенной точке небесного свода, через которую они, судя по наблюдениям, заснятым на фотопленках, проникли в это пространство. В случае удачи они могли бы «оседлать колею», прибыть в нужную точку пространства с околосветовой скоростью и совершить прыжок.

На поверхности планеты сходный маневр не вызвал бы никаких затруднений. Но в космосе все обстояло иначе. «Фиксированные» звезды передвигаются в пространстве с огромной скоростью, а других ориентиров в космосе нет. Чтобы решить, какая область пространства находилась в данной точке в совершенно другой момент времени, необходимо провести ряд сложных расчетов, не имеющих «элегантных» теоретических решений. При прохождении каждой исследованной аномалии астрогатор пользуется таблицей, содержащей заранее проведенные расчеты. Максу и Келли предстояло составить свою собственную. Макс проводил в отсеке управления так много времени, что как-то первый офицер высказал предположение, что капитану было бы неплохо поднять моральный дух пассажиров, которые изредка появлялись в кают-компании. Уолтер не стал говорить, что при этом Макс должен был улыбаться и иметь уверенный вид, но явно подразумевал это. После этого разговора Макс стал обедать вместе с пассажирами и офицерами корабля.

Естественно, что с Элли он встречался крайне редко. Когда после тактичного упрека Уолтера он впервые встретился с ней за обедом, она вела себя с ним дружелюбно, но отстранение Ему показалось, что этим она пытается выказать ему уважение, и подумал, не больна ли она. Вспомнив, что на корабль ее принесли на носилках и болезнь еще до сих пор дает о себе знать, он решил осторожно расспросить судового врача.

Они уже перешли к кофе, и Макс ощутил острое желание побыстрее перебраться в «беспокойную нору». Напомнив себе, что Уолтер просил не выказывать беспокойствие на людях, он оглянулся и громко произнес:

— Здесь хуже, чем в морге. Неужели теперь никто не танцует? Дюмон!

— Да, капитан?

— Организуйте музыку. Миссис Мендоса, не окажете ли мне честь?

Немного поломавшись, миссис Мендоса согласилась. Она была позором Аргентины, у нее совершенно не было чувства ритма. Но Макс сумел повести ее в танце так, что они почти ни с кем не столкнулись, и грациозно усадил обратно в кресло. Затем, воспользовавшись привилегией своего положения, он пригласил миссис Дайглер. Волосы у Мегги до сих пор не отрасли, но к ней вернулось былое великолепие.

— Мы потеряли вас, капитан.

— Я работал, у нас не хватает людей.

— Еще бы, капитан… как скоро это случится?

— Прыжок? Ждать осталось недолго. Задержка вызвана тем, что необходимо было провести множество расчетов. Безопасность превыше всего.

— И мы действительно отправляемся домой?

Он постарался изобразить на лице уверенную улыбку.

— Абсолютно точно. Советую вам не брать в библиотеке толстую книгу, казначей не позволит выносить ее за пределы корабля.

Она вздохнула.

— Теперь я чувствую себя лучше.

Поблагодарив ее за танец, Макс оглянулся; увидев миссис Монтефьер, он решил, что его обязанности по поднятию морального духа пассажиров тоже должны иметь разумные пределы, и он быстро подошел к Элдрет.

— Ноги все еще беспокоят тебя, Элдрет?

— Нет, капитан. Довольно любезно с вашей стороны поинтересоваться ими.

— Тогда, может быть, потанцуешь со мной?

Она бросила на него удивленный взгляд.

— Ты хочешь сказать, что капитан нашел время развлечься со мной?

Он наклонился к самому ее уху.

— Еще одно слово, замарашка, и я отшлепаю тебя.

Наморщив нос, она хихикнула.

— Слушаюсь, капитан.

Некоторое время они танцевала молча. Макс был взволнован ее близостью и недоумевал, почему он не сделал это раньше. Наконец, Элли первой нарушила молчание.

— Макс, ты совсем забросил шахматы?

— Вовсе нет. После прыжка у меня будет время поиграть с тобой. Если, конечно, ты дашь мне две фигуры форы.

— Сожалею, что рассказала тебе об этом. Но мне хочется, чтобы ты иногда приходил к Чипси. Сегодня утром она спрашивала о тебе.

— Мне очень жаль. Иногда я мог бы брать ее с собой в отсек управления, будь я уверен, что она не нажмет там какую-нибудь кнопку. Приведи ее сюда.

— Большое количество народу нервирует ее. Лучше пойдем к ней.

— Только не в твою каюту.

— Не говори глупостей. От моей репутации не осталось и следа, а капитан может делать, что пожелает.

— Это доказывает, что ты никогда не была капитаном. Посмотри, как этот стервятник наблюдает за нами, — он показал глазами в сторону миссис Монтефьер. — А теперь пойдем, проведаем Чипси.

— Слушаюсь, капитан.

Он потрепал Чипси по спине, накормил ее сахаром и уверил в том, что она — прекраснейшее существо во всей Вселенной. После этого он ушел.

Макс был оживлен и уверен в себе. Заметив, что Уолтер вошел к себе в каюту, он задержался у трапа и, повинуясь внезапному порыву, последовал за ним.

— Датч, вы заняты?

— О, нет, капитан. Входите.

Выпив традиционный кофе, он перешел к делу.

— У меня личный вопрос, мистер Уолтер.

— Я чем-нибудь могу помочь?

— Не думаю. Но у вас намного больше опыта, чем у меня. Мне хотелось бы посоветоваться с вами.

— Как пожелаете, капитан.

— Послушайте Датч, это вопрос Макса, а не капитана.

Уолтер улыбнулся.

— Согласен, только не просите меня менять форму обращения. Я могу приобрести плохую привычку.

Макс собирался рассказать Уолтеру о своей липовой книжке. Но он не знал, успел ли доктор Хендрикс до своей смерти поставить первого офицера в известность, или нет. Однако он чувствовал, что не может больше следовать прежним путем. Звание капитана требовало от человека иных моральных качеств.

— Я хочу рассказать вам, как я попал на этот корабль.

Он рассказал ему все, уже не скрывая роли Сэма в этой афере. Уолтер выслушал его с хмурым видом.

— Я ждал, что вы расскажете мне это, капитан, — произнес, наконец, он. — Когда вас назначили учеником астрогатора, доктор Хендрикс открыл мне правду, хотя и не с такими подробностями. Мы согласились, что это должно остаться между нами.

— Меня волнует, что может случиться, когда мы вернемся на Землю. Или если вернемся.

— Когда мы вернемся! Вы спрашиваете у меня совета? Или помощи?

— Я не знаю. Мне просто хотелось рассказать вам.

— Есть два варианта. В первом мы можем прямо на корабле изменить некоторые записи, в которых…

— Нет, Датч. При выходе на Землю у меня не будет фальшивых записей.

— Я был уверен в вашем ответе. Я чувствую то же самое, хотя… по некоторым причинам был бы обязан помочь вам скрыть правду, попроси вы меня об этом.

— Однажды я уже проделал это и чувствовал некоторое удовлетворение от сделанного. Но теперь это не для меня.

— Я понимаю. Во втором варианте следует открыть всю правду и ждать, что будет дальше. В любом случае я проделаю весь путь вместе с вами. Уверен, что ко мне присоединятся главный инженер и казначей.

Макс откинулся назад, почувствовав себя бесконечно счастливым.

— Благодарю вас, Датч. Меня не волнует, что они сделают со мной… если только не отлучат от космоса.

— Не думаю, что они пойдут на такое. Но если это произойдет, их ждет нелегкая битва. А сейчас постарайтесь забыть об этом.

— Попробую, — Макс нахмурился. — Датч, скажите мне правду. Что вы думаете о моей афере?

— Это трудный вопрос, капитан. Гораздо важнее, что вы чувствуете сейчас.

— Я не знаю. Знаю лишь, как я чувствовал себя раньше — я был на тропе войны.

— Что?

— Я всегда искал объяснение, почему я сделал это, успокаивая себя тем, что здесь вина не моя, а всей системы. Теперь это уже не удовлетворяет меня. Не то, чтобы я сожалею о содеянном, ведь я мог вообще не попасть в космос. Но я уже не хочу уклоняться от расплаты.

Уолтер кивнул.

— Звучит достаточно разумно. Капитан, закон не совершенен. Человек должен руководствоваться прежде всего здравым смыслом, избегая слепой покорности. Я нарушал правила, и не раз; за что-то я расплатился, другое осталось безнаказанным. Допущенная вами ошибка могла бы превратить вас в педанта-моралиста, способного идти только прямо, слепо подчиняясь букве закона. Либо, напротив, вы превратились бы в этакое дитя, полагающее, что правила созданы для кого угодно, только не для него. Однако про вас этого не скажешь. Происшедшее заставило вас повзрослеть.

Макс усмехнулся.

— Благодарю, Датч. Я буду в «беспокойной норе».

— Капитан, вам хватит времени для сна?

— Конечно, я отдыхаю почти каждую вахту.

— До прыжка осталось четыре часа, капитан.

Макс сидел на диване в контрольном отсеке, протирая заспанные глаза. «Асгард» шел «в колее» уже несколько дней, готовясь предпринять последнее усилие, которое вынесет его из этого пространства. А вот куда они попадут, зависит от того, насколько точно отвечала созданная ими модель реальной Вселенной.

Макс посмотрел на Келли.

— Давно вы здесь?

— Не очень, капитан.

— Вы сами поспали хоть немного?

— Видите ли, капитан…

— Вы неисправимы, главный. Все готово?

— Да, сэр.

— Поехали.

Макс сидел на диване с закрытыми глазами, принимая данные от своих помощников; он мысленно составлял программу и тут же переводил ее в двоичное исчисление, понятное компьютеру. За все эти дни он покинул «нору» всего на несколько минут.

Он заставлял Келли и Ковака сменять друг друга на вахте, пока позволяла обстановка, хотя заставить Келли отдохнуть было довольно сложно. Ланди, Смайт и Ногуччи по-прежнему работали в режиме «один к трем», периодически подстраховывая друг друга в напряженные моменты. Сам Макс работал без отдыха; он вынужден был мысленно рассчитывать каждую принятую ими коррекцию, получая информацию из глубины своей памяти.

В отсеке находилась вся «беспокойная команда», кроме Ланди. Он появился в ту минуту, когда Макс как раз закончил расчеты и заложил программу в компьютер.

— Подарок от кока, — заявил он, водрузив на стол вазу с мороженным.

— Какое мороженное? — поинтересовался Макс.

— Шоколадное, сэр.

— Мое любимое. Когда будешь делить его, помни, что мне предстоит в ближайшие дни.

— Так нечестно, капитан. Главному приходится кормить гораздо большую массу, чем вам.

— А у меня наивысший метаболический рейтинг, — объявил Ногуччи. — Поэтому мне нужно положить больше всех,

— Пусть мороженное разделит Келли, а мы будем надеяться, что честность не оставила его. Когда следующая коррекция?

— Через двадцать минут, капитан.

— Так скоро?

— В интересах безопасности, сэр.

— Согласен.

Произведя коррекцию, они съели мороженное, после чего Макс занялся расчетом прыжка. На этот раз за компьютером сидел Ковак, столь же надежный, как главный оператор, а Келли работал со стереографом. Макс полагал, что его огромный опыт компенсирует недостаток данных. Ланди ассистировал главному, а Смайт и Ногуччи отвечали за все остальное.

За два часа до прыжка Макс вызвал главного инженера, сообщив ему, что они на подходе. Компаньон уверил, что позаботится о силе и векторе необходимого ускорения.

— Хорошей охоты, капитан.

Перейдя на десятиминутный график коррекций, Макс чувствовал в себе еще достаточно сил, хотя и не был так же свеж, как раньше. Однако коррекции были довольно малы — главный инженер, несомненно, знал дело. Когда компьютер показал, что до прыжка осталось меньше часа, Макс поднялся на ноги и потянулся.

— Всем приготовиться. Разбудите Ногуччи. Все выпили стимулирующие таблетки? Пусть кто-нибудь одолжит мне одну.

Взяв у Ковака таблетку, Макс запил ее холодным кофе.

— Ну, ребята, поехали.

Данные потекли непрерывным потоком. Спустя некоторое время Макс начал уставать. Он едва успевал снимать данные о коррекции с пульта компьютера и передавать их в двигательный отсек, а Келли уже ждал его с новой порцией данных. Судя по величине коррекции, они постоянно сходили с «колеи». Прежде чем передать главному инженеру очередное указание, он бросил взгляд на компьютер и понял, что видит уже совершенно иную комбинацию огней.

— Повторить! — закричал он.

Келли тут же выполнил приказ. Прокрутив числа у себя в голове, Макс с ужасом понял, что они ничего не говорят ему. Что значила последняя коррекция? Использовал ли он научно обоснованный метод расчета аномалии? И можно ли назвать это расчетом? И что делает корабль-разведчик, чтобы выйти из аномалии?

— Капитан! — резко позвал Келли.

Встряхнув головой, Макс плюхнулся опустился в кресло.

— Простите, идем дальше.

Предельно напрягая память, он попробовал приступить к программированию. Теперь, по крайней мере, он знал, что это такое — ходить по самому краю пропасти, потеряв уверенность в своих силах.

Макс убеждал себя, что необходимо отказаться от дальнейших усилий, сбавить скорость, потратить несколько недель на обратный путь и затем предпринять новую попытку. Но он знал, что стоит ему смалодушничать, и на вторую попытку у него просто не хватит сил.

В эту минуту он внезапно почувствовал, что кто-то стоит за его креслом, положив ему руки на плечи, успокаивая и приводя в чувство. И он вновь начал ясно и четко диктовать Коваку цифры.

Двадцать минут спустя Макс все так же четко, как автомат, продолжал работу. Он рассчитал еще одну коррекцию, продиктовал данные Коваку и бросил взгляд на пульт управления.

— Внимание!

Он нажал кнопку, позволяющую совершить прыжок с точностью до микросекунды. Только теперь он оглянулся, но за креслом никого не было.

— Вот Джип! — услышал он ликующий голос Келли. — А вот и Гадкий Утенок!

Макс посмотрел вверх. Они вновь оказались в знакомом небе Нью-Пегаса и Халкиона.

Пять минут спустя Макс и Келли уничтожали остатки сандвичей, запивая их холодным кофе, в то время как Смайт и Ногуччи производили послепрыжковое наблюдение. Ковак и Ланди на несколько минут покинули отсек, прежде чем заступить на первую вахту.

Макс посмотрел на небосвод.

— И все-таки мы сделали это. Никогда бы не подумал.

— На самом деле, капитан? После того, как вы приняли командование, я ни секунды не сомневался в этом.

— Хм! Я рад, что вы даже не догадываетесь о том, что происходит со мной.

Келли сделал вид, что не слышит слов Макса.

— Знаете, сэр, когда вы программируете, ваш голос необычайно похож на голос доктора Хендрикса.

Макс бросил на него быстрый взгляд.

— Перед самым прыжком я пережил несколько пренеприятнейших минут.

— Да, сэр, я знаю.

— Послушайте, это было всего лишь чувство, понимаете? Я не верю в привидения. Но я ясно почувствовал, что доктор стоит за моей спиной, как он делал всегда, и тогда все пошло просто замечательно.

Келли кивнул.

— Да, он был здесь. Должен был быть.

— Что вы хотите сказать?

Келли промолчал. Он со счастливым видом принялся сравнивать фотопластинки, снятые с камер, со стандартными пластинками из сейфа. Ему впервые представилась такая возможность с тех пор, как «Асгард» затерялся в глубинах космоса.

— Полагаю, нам требуется предварительно рассчитать подход к Халкиону, — зевая произнес Макс. — Боже, я смертельно устал!

— Халкион, сэр?

— Ну да, на таком расстоянии мы не можем идти к нему вслепую. Но что вы задумали?

— Ничего, сэр.

— Выкладывайте.

— Что ж, сэр, полагаю, что наш пункт назначения — Нова-Терра, но если капитан хочет…

Макс постучал пальцами по сейфу. Он даже не представлял себе, что после того, как он совершит невозможное, от него будут ожидать чего-то большего, чем просто проложить курс к уже видимой планете, сесть на нее и ждать замены.

— Вы хотите, чтобы я повел «Асгард» дальше без помощи и без таблиц?

— Я не собираюсь решать за вас, капитан. Это всего лишь предположение.

Макс поднялся с кресла.

— Скажите Коваку, чтобы держался на прежнем курсе. И попросите мистера Уолтера немедленно прибыть в мою каюту.

— Слушаюсь, сэр.

Первый офицер встретил его у самых дверей.

— Хелло, Датч. Входите. — Они вошли в каюту, и Макс бросил фуражку на стол. — Мы сделали это.

— Да, сэр. Я все видел из кают-компании.

— Кажется, это вас не удивляет?

— А должно, капитан?

Макс рухнул в кресло, расслабив затекшие мускулы.

— Еще как должно.

— Что ж, тогда я удивлен.

Макс улыбнулся.

— Датч, куда сейчас направляется этот корабль?

— Капитан еще не сообщал мне этого.

— Черт возьми! Вы знаете, что я хочу сказать. По графику мы должны отправиться к Нова-Терра. Но прямо под боком у нас висит Халкион, его увидит и слепой. Когда вы передавали мне командование, что вы хотели получить в итоге?

— Я хотел, — ответил Уолтер, — чтобы у «Асгарда» появился капитан.

— Это не ответ. Послушайте, пассажиры были в опасности. Несомненно, я должен был рисковать, другого выбора не было. Но теперь выбор есть. Мне кажется, мы должны поставить их в известность и позволить им самим решать их судьбу.

Уолтер выразительно покачал головой.

— Вы ни о чем не должны спрашивать у пассажиров, сэр. По крайней мере, на корабле. Это нечестно по отношению к ним. Вы просто объявите им свое решение.

Макс вскочил на ноги.

— Вы говорите «нечестно»! Но вы не пассажир, вы мой первый офицер. Как вы думаете, что мы должны делать?

Уолтер посмотрел ему прямо в глаза.

— Я не могу решать за капитана. Вот почему капитан вы, а не я.

Макс стоял неподвижно, закрыв глаза. Он ясно видел перед собой ровные колонки чисел. Подойдя к телефону, он вызвал контрольный отсек.

— Говорит капитан. Келли еще не ушел? Отлично, главный. Пункт назначения — Нова-Терра. Начинайте работу, через минуту я буду на месте.

Глава 22

«Томагавк»

Макс любил это время дня, это время года. Он лежал на небольшом, покрытом травой холме к западу от амбара. Его взгляд был устремлен к северу-западу, туда, где располагалось выходное кольцо кольцевой дороги Чикаго—Спрингфил—Эртпорт, из которого в любой момент может вылететь «Томагавк».

Рядом с ним устроилась белка; взглянув на него, она решила, что Макс вполне безопасен, и занялась своими делами. Над ним с шумом пролетела большая птица.

Внезапно из кольца выскочил серебряный снаряд, пролетел над пропастью и скрылся в кольце с другой стороны расщелины. В ту же секунду налетевшая звуковая волна оглушила Макса.

— Парень, о, парень! — тихо произнес он. — Это кажется невозможным.

Именно за этим он и поднимался на холм, но сейчас он не спешил встать на ноги. Достав из кармана письмо, он вновь прочитал заключительные строки.

«…Полагаю, что отец был рад получить меня обратно живой и невредимой, потому что он окончательно сдался. Неделю назад я вышла замуж за Пуцци. Макс, я так счастлива. Ты обязательно должен навестить нас в свой следующий прилет на Гесперу.

Р.S. Мистер Чипс посылает тебе свою любовь, я тоже».

Элли — девица хоть куда. Всегда поступала по-своему. Он почувствовал ненависть к Пуцци. Если бы они остались на Милосердии…

Забудь об этом, астрогатор не должен быть женат. Он с любовью погладил изображение солнечного диска на груди. Плохо, что ему нельзя было оставаться на «Асгарде», хотя, конечно, они были правы. Он не мог служить помощником там, где когда-то был капитаном. А должность помощника астрогатора на «Элизабет Регине» — тоже неплохо: все говорят, что «Лиззи» — неплохой корабль.

Кроме того, не каждый молодой П.А. может похвастаться открытой им аномалией. Ему не о чем жалеть. Его даже не волновали ни неоправданно большой штраф, наложенный на него Советом Союзов, ни официальное взыскание, занесенное в его послужную книжку. Важно было лишь то, что они оставили его в космосе, а взыскание с лихвой компенсировалось официальным признанием аномалии «Хендрикса».

Не оспаривая справедливость наказания — он был виновен, и он знал это — в глубине души Макс считал, что Союз ошибался в другом: его правила должны давать одинаковые возможности любому желающему вступить в Союз. Когда-нибудь он станет достаточно авторитетным, чтобы изменить существующую политику.

Сейчас же, если только он не поднимется, ему придется покупать это такси. Макс принялся спускаться с холма. Геликэб припарковался напротив дома; рядом с машиной стоял пилот, смотря куда-то вдаль поверх свежевырытых траншей энергетического проекта Миссури—Арканзас. Поля, на которых когда-то работал Макс, исчезли, траншеи дошли до самого дома. Дом еще стоял на месте, но дверь висела на одной петле, а стекла побили мальчишки. Глядя на дом, Макс думал, где сейчас может быть Моу со своим муженьком? В суде ему сказали, что Моу забрала свою половину правительственной компенсации на землю и парочка покинула город.

Вероятно, теперь от стоимости их дома не осталось и гроша; доля Макса полностью ушла на оплату штрафа. Будь они на мели, может быть, тогда Монтгомери пришлось бы заняться честной работой — Моу была не из тех женщин, кто позволяет муженьку слоняться без дела, когда она нуждается в чем-либо. Эта мысль обрадовала Макса; у него были свои счеты с Монтгомери, а Моу вполне могла устроить тому «райскую» жизнь. К Максу подошел пилот.

— Здоровая будет штука, когда они закончат строительство. Вы готовы, сэр?

Макс в последний раз огляделся вокруг.

— Да, теперь меня здесь ничто не держит.

Они поднялись в кабину.

— Куда теперь? Обратно в Клайдс-Корнерз?

Макс уже думал об этом. Конечно, он должен был экономить, но, черт возьми, он может накопить денег во время очередного перелета.

— Нет, доставьте меня в Спрингфил, на южную станцию кольцевой дороги. Я хотел бы успеть на «Копье».

На «Копье» он прибудет в Эртпорт ранним утром.

Пол Андерсон

НЕЛИМИТИРОВАННАЯ ОРБИТА

ЧАСТЬ 1

АМБАР РОБИН ГУДА

1

Свободе было около шестидесяти. Он сам не знал точно, сколько именно. На Нижнем уровне редко уделяли внимание таким мелочам, и его память сохранила единственное воспоминание из детства: идет дождь, над головой грохочут проносящиеся по акведуку трамваи, а он стоит и плачет. Потом умерла мать, а тот, кто считался отцом, но на самом деле им не был, продал его предводителю воров Чернильному.

Для выходца из народа шестьдесят лет — возраст древний, независимо от того, крался ли он по-кошачьи через копоть, грохот и внезапную смерть в столице Нижнего уровня, или, заботясь более о здоровье, нежели о свободе, извивался, как червяк, вдоль ствола шахты, или обхаживал мотор на планктоновой лодке. Для Гражданина же высшего уровня или для Стража шестьдесят лет были средним возрастом. Свобода, который отдал по половине прожитой жизни каждой из этих основных двух категорий, выглядел старым как черт, но мог надеяться еще на два десятка лет.

Хотя он сам не назвал бы это надеждой.

Левая нога снова дала о себе знать. В общем-то это была и не нога вовсе, а обрубок, втиснутый в специальный ботинок. Когда ему было около двадцати, он однажды пытался перелезть через церковную ограду, прихватив с собой серебряный потир, пожертвованный неким Инженером Хакэйви, но разрывная пуля из пистолета охранника вдребезги разнесла кость ноги. Ему удалось каким-то чудом удрать, но подстреленная нога была настоящим бедствием, да и случилось это, как нарочно, с самым многообещающим парнем Братства. Теперь пришла очередь Чернильного отдавать его в обучение, на сей раз в притон для укрывания краденого, где Свободе пришлось научиться писать и читать, и откуда он начал свой долгий путь наверх.

Двадцать пять лет спустя, когда Свобода был уже Комиссаром Астронавтики, один медик посоветовал ему заменить культю протезом. «Я мог бы сделать вам такой протез, который невозможно было бы отличить от настоящей ноги», — сказал он. «Не сомневаюсь, — ответил Свобода. — Знавал я некоторых Стражей постарше, которые вечно тряслись над своими искусственными сердцами, желудками и глазами. Я уверен, что наши замечательные ученые, двигая науку вперед и вперед, скоро начнут штамповать искусственные мозги, которые невозможно будет отличить от настоящих. Кстати, некоторые из моих коллег внушают мне подозрение, что эта идея уже воплощается в жизнь, — он пожал костлявыми плечами. — Нет. Я слишком занят. Может быть, потом как-нибудь».

Задача состояла в том, чтобы вырваться из Министерства Астронавтики — заведомого тупика, в который завели его нервные Высшие.

Когда же это удалось, сразу появились другие дела. Времени вечно не хватало. Приходилось мчаться что есть мочи, только чтобы удержаться на одном месте.

Читают ли еще «Алису»? Этот вопрос очень занимал Свободу,

Однако старая рана и в самом деле болела слишком часто. Свобода остановился, чтобы боль, пульсирующая в ноге, немного утихла.

— Все в порядке, сэр? — спросил Айязу.

Свобода посмотрел на гиганта и улыбнулся. Остальные шестеро его охранников были ничтожества — обычные бездушные квалифицированные машины для убийства. Айязу не пользовался оружием, он был каратистом, и ему ничего не стоило пробить грудную клетку и вырвать легкие у того, кто не угодил Свободе,

— Я что-нибудь сделаю, — ответил Комиссар Психологии. — Не спрашивай, что именно, но это будет сделано.

Айязу подставил руку, чтобы хозяин облокотился на нее. Контраст между ними был комический. Рост Свободы едва достигал 150 сантиметров, у него был лысый куполообразный череп, лицо, изборожденное темными морщинками, и нос, похожий на кривую восточную саблю. Телосложение ребенка в сочетании с крикливым плащом огненного цвета, делало его фигуру нелепой. Впечатление усугублялось переливчатым мундиром с высоким воротником и темно-синими брюками клеш, сшитыми по последней моде. А охранник рядом с Окинавы носил все серое, у него была черная грива до самых плеч и руки, деформированные от постоянных упражнений в раскалываний кирпичей ребром ладони и пробивании досок кулаком.

Свобода прокуренными пальцами вытащил сигарету. Он стоял на посадочной террасе, расположенной на огромной высоте. В отличие от дворцов большинства других Комиссаров, его резиденция не была окружена парковой зоной. Свобода приказал построить свою министерскую башню прямо посреди города, который его породил. Город простирался под его ногами, насколько хватало взгляда. И хотя мешала загаженная атмосфера, на востоке, за плавучими доками, он все же мог разглядеть мерцание, похожее на блеск ртути, — это была Атлантика.

На землю опускались сумерки. На суриково-красной полосе заката, как на гравюре, вырисовывались черные вершины гор. Засветились огнями улицы столицы Высшего уровня. Нижний уровень под ним был сплошным черным пятном, откуда доносился приглушенный нескончаемый гул кольцевых линий, генераторов и автофабрик. Там изредка появлялись вспышки, обозначающие либо ожившие окна, либо свет фонарей, которые время от времени зажигали люди, вооруженные дубинками и ходившие группками из страха перед Братством.

Свобода выпустил дым через нос. Его взгляд скользнул мимо авиакара, который перенес его сюда из океанского дома и остановился на небе. Венера стала более заметной, белая на ярко-синем фоне. Свобода вздохнул и указал на нее:

— Знаешь, — сказал он, — я почти рад, что колонию там ликвидировали. Не потому, что она не оправдывала себя экономически, хотя бог, существуй он на самом деле, был бы свидетелем, что в данное время мы не можем попусту тратить ресурсы. Причина здесь другая, более важная.

— Что же это за причина, сэр? — Айязу почувствовал, что Комиссар хочет поговорить. Они были вместе уже много лет.

— А то, что теперь, по крайней мере, есть место, куда можно удрать от людей.

— На Венере плохой воздух, сэр. Вы можете улететь на какую-нибудь звезду. Там вы избавитесь от общества людей, и скафандр носить не придется.

— Но девять лет во сне до ближайшей звезды! Не слишком ли много для поездки в отпуск?

— Да, сэр.

— А потом может оказаться, что найденные мной планеты будут ничуть не лучше, чем Венера… Или они будут похожи на Землю, все-таки отличаясь от нее, и это может надорвать сердце. Ну, ладно, пошли, продолжим игру в важных персон.

Свобода, откинувшись назад, оперся на свой костыль и зашагал ко входу в коридор со светящимися стенами. Охранники, выстроившись полукругом, шли чуть впереди и сзади него, рыская глазами туда-сюда. Айязу был рядом. Нельзя сказать, чтобы Свобода боялся террористов. Вообще-то сейчас работала ночная смена, потому что Комиссариат Психологии был главной цитаделью Федерального правительства. В этот час на этаже не должно было быть никаких мелких сошек.

В конце холла находилась комната для телеконференций. Свобода заковылял к легкому креслу. Айязу помог ему сесть и поставил перед ним письменный стол. Возле большинства людей, смотревших с экранов, находились советники. Свобода, не считая охранников, был один. Он всегда работал в одиночку.

Премьер Селим кивнул. Позади него виднелись открытое окно и пальмы.

— Ах, наконец-то вы здесь, Комиссар, — сказал он. — А мы уже начали беспокоиться.

— Я прошу извинить меня за опоздание, — ответил Свобода. — Как вам известно, я никогда не занимаюсь делами дома, поэтому мне пришлось приехать на конференцию сюда. Да, кессон под моим фундаментом дал течь, гидростабилизаторы отказали, а прежде чем узнать, что случилось, я как раз выяснял сколько времени у осьминога, страдающего морской болезнью. Он мне наврал на десять минут.

Шеф безопасности Чандра заморгал, открыл свой рот, чтобы выразить протест, но потом кивнул:

— Ах, вы шутите. Я понимаю. Ха.

У себя в Индии он проводил заседания на рассвете, но правители Земли привыкли к нерегулярному расписанию.

— Давайте начнем, — предложил Селим. — Я думаю, обойдемся без формальностей. Но прежде чем без промедления заняться делами, я хочу спросить, нет ли чего-нибудь крайне безотлагательного?

— Э… — робко начал Ратьен, занимавший пост Комиссара Астронавтики. Это был слабовольный сын последнего премьера. Благодаря отцу он и получил свое кресло, и с тех пор никто так и не взял на себя труд отобрать его. — Э… Да, джентльмены, мне бы хотелось вновь поднять вопрос о фондах для ремонта… Я имею в виду то, что у нас есть несколько вполне хороших звездолетов, на ремонт которых требуется всего несколько миллионов, и они смогут… э… снова отправиться к звездам. И потом академия астронавтики. Право же, качество последних новобранцев оставляет желать много лучшего, так же как и их количество. Мне думается, если бы мы — а особенно мистер Свобода, поскольку это, кажется, относится к его министерству, — развернули широкую пропагандистскую кампанию, адресованную младшим сыновьям в семьях Стражей… или Граждан профессионального статуса, которая убедила бы их в важности профессии астронавта, возвратила бы ей… э… былой романтический ореол…

— Пожалуйста, — перебил Селим, — в другой раз.

— Однако я мог бы кое-что ответить, — вмешался Свобода.

— Что? — Шеф Металлургии Новиков с удивлением воззрился на него. — Вы — один из инициаторов этой спецконференции. И вы хотите, чтобы мы тратили время на не относящиеся к делу вопросы?

— Нет таких вопросов, которые не относились бы к какому-нибудь делу, — пробормотал Свобода.

— Что? — переспросил Чандра.

— Я всего лишь процитировал Энкера — отца философии конституционалистов, — ответил ему Свобода. — В один прекрасный день, возможно, вы попытаетесь понять то, что сейчас хотите проигнорировать. Я убедился, что такое стремление способно творить чудеса.

Чандра покраснел от досады.

— Но я не хочу… — начал было он, однако не стал продолжать.

Селим выглядел сбитым с толку. Ратьен жалобно сказал:

— Вы хотели высказаться по моему делу, мистер Свобода.

— Хотел.

Маленький человечек зажег еще одну сигарету и глубоко затянулся. Его глаза, поразительно и волнующе синие на лице, подобном лицу мумии, скользили от экрана к экрану.

— Комиссар Новиков мог бы привести вам вполне подходящее объяснение упадка астронавтики: все больше людей и все меньше ресурсов с каждым днем. Мы так же не можем позволить себе межзвездную разведку, как и создание представительного правительства. Следы того и другого уничтожаются так быстро, как только позволяет наша боль, а также боль конституционалистов. Насколько мне известно, однако, скорость этого процесса все же не так высока, как того хотелось бы некоторым из вас, джентльмены. Но двадцать лет назад правительство, слишком грубо подталкивая социальные перемены, спровоцировало Североамериканское восстание.

Свобода ухмыльнулся.

— Так что вы должны принять этот урок к сведению и не подстрекать Министерство Астронавтики к мятежу. Легче поддерживать в действии несколько звездолетов еще на десяток—другой лет, чем штурмовать баррикады из картотек, обороняемые доведенными до отчаяния бюрократами, которые будут размахивать окровавленными в трех измерениях флагами. Но, со своей стороны, мистер Ратьен не должен ожидать, что мы будем не только расширять, но даже и содержать его флот.

— Мистер Свобода!.. — задохнулся Ратьен.

Селим откашлялся.

— Всем нам известно незаурядное чувство юмора Комиссара Психологии, — сказал он тусклым голосом. — Но поскольку он упомянул конституционалистов, я предполагаю, он тем самым хотел дать понять, что пора переходить к главному.

Все обратили взгляды на Свободу и замерли, ожидая. Он окутал себя клубами сигаретного дыма и ответил:

— Отлично. Осмелюсь сказать, травля Комиссаров — жестокий спорт, которому я лично предпочел бы охоту на улицах за хорошенькими девушками-Гражданками и проведение с ними специального инструктажа в течение нескольких недель.

На сей раз Свободу наградил свирепым взглядом Ларкин, Шеф Морских Культур.

— Возможно, — продолжал как ни в чем не бывало Свобода, — сне все из вас знают, каков главный вопрос сегодняшней конференции. Я представил на рассмотрение Премьера, мистера Чандры и Коменданта Северной Америки новый рапорт о конституционалистах. Он оказался таким спорным, что для его обсуждения решено было пригласить всю Комиссию Стражей.

Он кивнул Селиму. Грубое сероватое лицо Премьера казалось — немного испуганным. Впечатление было такое, что именно Свобода дал ему разрешение начать. Он вздохнул, заглянул в бумаги, лежавшие на его столе, и сказал:

— Вся беда в том, что конституционалистов нельзя рассматривать как политическую группу. Если б это было так, мы бы хоть завтра выловили их всех. У них нет даже формальной организации и какого бы то ни было соглашения, которое бы их объединяло. Единственное общее между ними — их философия.

— Плохо, — пробормотал Свобода, — философские учения рационализируют эмоциональные отношения. Их философия — это самое натуральное смещение к фрейдизму.

— Что это такое? — поинтересовался Новиков.

— Вам следовало бы знать, — сладким голосом промолвил Свобода. — Вы в этом деле неплохой специалист. Однако продолжим. Официально термин «конституционализм» лишь отражает отношение к физическому миру, которое подразумевает, что мысли основаны на конституции (или составе) реальности. Можно было бы назвать это антимистицизмом. Но я вырос здесь, в Северной Америке, где половина населения все еще говорит по-английски. И я могу вас заверить, что в английском языке слово «конституция» имеет дополнительную смысловую нагрузку. Североамериканское восстание было вызвано тем, что Федеральное правительство постоянно и самым демонстративным образом нарушало даже не дух старой, бедной, много раз исправленной Конституции (к чему, кстати, оно и само приложило руку), а саму букву этой Конституции.

— Все это я прекрасно знаю, — сказал Чандра. — Не думайте, что я не занимался изучением этих так называемых философов. Я знаю, что многие из них участвовали в восстании, а если не они, так их отцы. Но они не представляют опасности. У них бывают междуусобные стычки, но это не самый худший класс. Сейчас у них нет причины, чтобы поднять еще один бесплодный бунт.

Чандра пожал плечами.

— Большинство из них достаточно сообразительны, чтобы понять, что Билль о правах, или как он еще там назывался, просто не имел никакого смысла на континенте, где из полумиллиардного населения восемьдесят процентов неграмотных.

— А кто они такие? — спросил Дилоло — Глава Сельского Хозяйства.

— В основном североамериканцы, — ответил Свобода. — Я имею в виду, из коренных переселенцев, а не из тех, кто позднее эмигрировал сюда с Востока. Но их догмы распространяются среди образованных Граждан всех национальностей, по всему миру. Я предполагаю, что если бы вы провели опрос, то обнаружили бы, что четверть всего грамотного населения — а среди ученых и того больше — по существу признают доктрину конституционалистов. Хотя, конечно, не все из них сознательно относят себя к их числу.

Остальные внимательно слушали, не делая попыток прокомментировать его слова.

— Другими словами, — сказал Чандра, — это не просто новая религия. Она не для низов, но и не для Стражей и, как правило, — он посмотрел на Свободу долгим взглядом, — не для Граждан высшего уровня. Это я уже знаю. Это тоже составляло предмет моего изучения. И я выяснил, что конституционализм привлекает в основном людей, которым приходится много работать, зажиточных, но не богатых. Солидные и умеренные, они слегка увеличивают состояние отцов и мечтают, чтобы у сыновей оно было еще больше. Такие люди не могут быть революционерами.

— И все-таки, — возразил Свобода, — конституционализм набирает силу с быстротой, несколько неожиданной, если вспомнить, сколь немногочисленны были прежде его официальных последователи.

— Как? — осведомился Ларкин.

— Вам теперь приходится оставлять в покое дочек ваших инженеров, не так ли? — вопросом на вопрос ответил Свобода.

— При чем тут… Я имею в виду… объясните вашу мысль, прежде чем я предъявлю свои возражения!

Свобода усмехнулся. Он мог вывести Ларкина из себя всегда, когда ему хотелось.

— У Стражей есть власть, — произнес он, — но и оставшиеся на Земле средние классы имеют определенное влияние. Здесь есть одна тонкость. Массы не пытаются подражать Стражам, да и практически не подчиняются нам. Слишком велика между ними пропасть. Их естественные лидеры — Граждане нижне-среднего уровня. А уж они, в свою очередь, смотрят на средние и верхне-средние классы. Что же касается нас, Стражей, — мы можем издать указ об ирригации Марокко и согнать миллионы заключенных на рытье каналов, но лишь при том условии, что инженер из верхне-среднего класса убедит нас в осуществимости такого мероприятия. Возможно, именно он и мог бы подать нам подобную идею! Опасность конституционализма заключается в том, что он, похоже, может привести средний класс к осознанию своей потенциальной силы, что побудит их потребовать соответствующего количества голосов в правительстве. А это будет для нас, я бы сказал, смерти подобно.

Наступила пауза. Свобода докурил сигарету и зажег другую. Он почувствовал, что в горле у него клокочет. Ни один биомедик в мире не в силах возместить вред, наносимый им своим легким и бронхам. «Но что же делать?» — думал он во тьме своего уединения.

Селим сказал:

— Речь идет не об угрозе персонально нам, джентльмены. Но Комиссар Психологии убедил меня в том, что, если нам дороги наши дети и внуки, мы должны серьезно обдумать этот вопрос.

— Я надеюсь, вы не имеете в виду массовый арест конституционалистов? — спросил взволнованный Ларкин. — Да это и невозможно! Мне известно, сколь многие из моего ведущего технического персонала… я хочу сказать, что это было бы бедствием для каждого океанического города на Земле!

— Вот видите! — улыбнулся Свобода, покачивая головой. — Нет, нет. Кроме таких вот практических, непосредственных трудностей широкая волна арестов может вызвать новые заговоры с целью ниспровергнуть Федерацию. Я не так глуп, друзья мои, Я предлагаю не громить конституционалистическое движение, а сделать под него подкоп.

— Но послушайте, — возразил Чандра, — если речь идет о простой пропагандистской кампании против этих верований, зачем собирать целую Комиссию Стражей, чтобы…

— Не только о пропаганде. Я хочу закрыть школы конституционалистов. Взрослых пока не будем трогать. Пусть думают так, как им нравится. Мы должны сейчас позаботиться о другом поколении.

— Но неужели же вы допустите, чтобы это отродье училось в наших школах? — прошипел Дилоло.

— Уверяю вас, у них нет вшей, — парировал Свобода. — Единственное, чем они, может быть, заражены, так это некоторой оригинальностью. Однако, не бойтесь, я не такой деспот. И все же моя идея в достаточной степени серьезна, чтобы санкционировать ее могло только решение всей Комиссии. Я предлагаю возродить старую систему обязательного образования.

Свобода сел и сделал вид, что не замечает поднявшегося гама, и поэтому все быстро умолкли. Тогда он продолжил:

— Конечно, эта система будет несколько изменена. Я не намерен вовлекать в нее безнадежные семьдесят пять процентов населения. Пусть живут в свое удовольствие. Не составит труда завысить приемные стандарты, чтобы чернь осталась в стороне. Мне же нужен указ, предусматривающий государственное финансирование и официальные требования ко всему основному образованию. Я оставляю в покое ремесленные центры, академии, монастыри и другие полезные или безвредные учебные заведения. Но школы, где преподавание ведется в соответствии с принципами конституционализма, будут объявлены школами недопустимо низкого стандарта. Я уволю учителей и заменю их хорошими преданными наемниками.

— Может возникнуть недовольство, — предупредил Дилоло.

— Да, но не думаю, что недовольных будет слишком много. Конечно, родители будут возражать. Но что они смогут сказать? Ведь государство во внезапном приливе щедрости снимает с их плеч тяжесть платы за обучение (неважно, откуда мы возьмем средства для этого) и обеспечивает качественные занятия и знания их детей и их адаптацию в обществе. Если же у родителей появится желание дополнительно внушить своим чадам собственные маленькие смешные идейки, то они смогут заниматься этим по вечерам и во время каникул.

— Ха! — усмехнулся Чандра. — Много пользы тогда принесет эта реформа!

— Именно много, — согласился Свобода. — Саму философию мы трогать не будем. Однако ты не усвоишь ее как следует, слушая по часу в день лекции усталого отца, в то время как тебе хочется поиграть с друзьями в мяч. К тому же твои неконституционалистически настроенные одноклассники будут высмеивать твои странности. Родители вряд ли будут способны организовать общественную поддержку своих интересов. Их потомство, воспитанное в подобном духе, никогда не устроит революцию, и мы убьем конституционализм в его же собственной колыбели.

— Однако вы все еще не доказали, что результат стоит того, чтобы беспокоить себя этим убийством, — съязвил Новиков.

Ларкин мстительно поддержал его:

— Я знаю, в чем причина. В том, что единственный сын мистера Свободы — конституционалист. В том, что они порвали свои отношения десять лет назад и с тех пор не разговаривают!

Глаза Свободы побелели. Его взгляд остановился на Ларкине и застыл. Ларкин начал ерзать, вертеть в пальцах карандаш, посмотрел в сторону, потом назад и вытер с лица пот.

Свобода продолжал смотреть на него. В комнате стало очень тихо. И так же тихо стало в остальных комнатах, изображение которых передавалось сюда из разных точек Земли.

В конце концов Свобода вздохнул:

— Я изложу вам все факты и детали анализа, господа, — сказал он. — Я докажу, что конституционализм несет в себе семена социальных перемен, причем перемен радикальных. Может быть, вы хотите вернуть атомные войны? А может, вы считаете, что буржуазия достаточно сильна, чтобы иметь свой голос в правительстве? Последнее звучит менее угрожающе, но я уверяю вас, господа, что в таком случае Стражей можно будет считать мертвецами. Ну, а теперь, в доказательство моего утверждения, я начну с…

2

Дом Терона Вульфа оказался на пятом ярусе когда-то респектабельного района. Джошуа Коффин помнил, как почти столетие назад это здание одиноко возвышалось среди садов и только сумрачное облако на востоке указывало, где находится город. Но теперь город с его низкими пластиковыми скорлупками поглотил этот дом. Сменится еще одно поколение, и здесь уже будет территория Нижнего уровня.

— Однако, — заявил Вульф, — я прожил здесь всю свою жизнь и с какой-то сентиментальностью привязался к этому месту.

— Прошу прощения? — Коффин был удивлен.

— Возможно, звездолетчику это понять трудно, — улыбнулся Вульф. — Так же, как, впрочем, и большинству Граждан из категории осторожных, которым вообще незнакомы глубокие чувства. Они даже в большей степени кочевники, чем вы, Первый Офицер. Обычно ты или принадлежишь к семье Стража и обладаешь имением, или являешься безымянным человеком из толпы, слишком бедным, чтобы двинуться куда-нибудь, оборвать свои корни. Но я — исключение, потому что принадлежу к среднему классу, — он почесал бороду и через некоторое время саркастически добавил: — Кроме того, трудно найти квартиру, которая сравнилась бы с этой. Не забывайте, что с тех пор, как вы улетели, население Земли удвоилось.

— Я знаю, — сказал Коффин более резко, чем намеревался.

— Но войдемте же.

Вульф взял его под руку и повел с террасы. Они вошли в комнату старинного стиля с широкими окнами, массивной мебелью и панелями, из дерева, возможно настоящего, с полками, установленными большими и маленькими книгами, и несколькими потрескавшимися от времени картинами, написанными маслом.

Жена коммерсанта, скромная женщина лет пятидесяти, поклонилась гостю и вернулась на кухню. Неужели она действительно сама готовила? Коффин был, непонятно, почему тронут.

— Пожалуйста, садитесь, — Вульф указал на обшарпанный отвратительный стул. — Это антиквариат, но еще весьма функциональный. Если, конечно, вы не предпочитаете современную моду сидеть, скрестив ноги на подушке. Даже Стражи начинают полагать, что это элегантно.

Конский волос заскрипел под тяжестью тела.

— Курите?

— Нет, благодарю, — звездолетчику показалось, что его тон стал теперь слишком чопорным, и он попытался объяснить свой отказ: — Для людей нашей профессии эта привычка не характерна. Соотношение курящих и некурящих в межзвездном полете составляет примерно один к десяти.

Он вдруг запнулся.

— Извините, я не хотел касаться узкопрофессиональных тем.

— О, мне это было бы очень интересно. Именно поэтому я и пригласил вас сюда, заинтригованный вашей лекцией.

Вульф вынул для себя сигару из ящичка:

— Вина?

Коффин согласился на стаканчик сухого шерри. Вино было настоящее и, без сомнения, баснословно дорогое. Было своего рода кощунством угощать им человека с таким непритязательным вкусом, как у Коффина. Однако, как сказано в писании что безосновательная снисходительность к себе — это грех.

Он посмотрел на Вульфа.

Коммерсант был большим, тучным, но все еще энергичным. для своего среднего возраста человеком. Широкое лицо его носило странный отпечаток какой-то отстраненности, как будто одна часть его существа, отчуждения от мира, предавалась исключительно созерцанию. На нем был официальный хитон, впрочем надетый поверх пижамы, на ногах Коффин заметил тапочки. Вульф сел, отхлебнул вина, выпустил кольцо дыма и сказал:

— Позор для нас, что так мало людей слушали вашу лекцию, Первый Офицер. Она была чрезвычайно интересной.

— Я не слишком блестящий оратор, — не без основания признался Коффин.

— Но чего стоит одна тема! Подумать только: планета в системе Эпсилон Эридана, пригодная к заселению!

Коффин почувствовал, как в нем поднимается тяжелая волна гнева. Прежде, чем он смог остановить ее, язык уже выпалил:

— Вы, наверное, уже тысячный, кто повторяет эту чушь. К вашему сведению, эту систему уже посещали несколько десятков лет назад, и ни одной планеты, сколько-нибудь пригодной для жизни, там не оказалось. Я-то думал, вы действительно слушали мою лекцию.

— Просто вылетело из головы. В наше время астронавтика редко является предметом разговора. Извините, — сказано это было больше из вежливости, чем из раскаяния.

Коффин опустил голову, щеки его горели.

— Нет, это я должен просить у вас прощения, сэр. Я проявил несдержанность и невоспитанность.

— Забудьте об этом, — сказал Вульф. — Я думаю, мне понятно, почему вы так напряжены. Сколько времени прошло с тех пор, как вы улетели? Восемьдесят семь лет, из них пять, плюс время космических вахт, вы провели, бодрствуя. Это была вершина вашей карьеры, то, что дано испытать лишь немногим. И вот вы вернулись. Ваш дом исчез, ваши родственники рассеялись кто куда, люди и большая часть всего остального изменились почти до неузнаваемости. И, что хуже всего, никому до этого нет дела. Вы предлагаете им новый мир — пригодную для жизни планету, которую человечество мечтало обнаружить в течение двухсот лет космических исследований, — а они зевают вам в лицо или же начинают насмехаться над вами.

Некоторое время Коффин сидел молча, вертя в руках стакан с шерри. Это был высокий человек с лицом пьяного янки и первой сединой в волосах. Он все еще отдавал предпочтение облегающему мундиру и черным брюкам с острыми, как нож, стрелками и золотыми пуговицами, на которых красовался американский орел. Такая униформа была до смешного устаревшей, даже для работника космической службы.

— Ну, почему, — произнес он наконец, с трудом подбирая слова, — я ожидал… э… встретить другой мир… после своего возвращения. Это естественно. Но я как-то не предполагал, что мир изменится именно в эту сторону. Мы, я и мои люди, как и все другие звездолетчики, мы знали, что выбрали особый путь в жизни. Но мы служили людям, а это все равно что служить Богу. Мы ожидали, что вернемся в общество астронавтики, или, по крайней мере, в свою собственную нацию астронавтов, которая возникнет наряду с другими нациями, — вы понимаете? Но оказалось, что общество, наоборот, вырождается.

Вульф кивнул.

— Пока еще это понятно немногим, Первый Офицер, — сказал он, — но космонавтика увядает.

— Почему? — пробормотал Коффин. — Что мы такого сделали, что обернулось против нас?

— Мы съели наши ресурсы с той же непринужденностью, с какой увеличивали население. Поэтому Четыре Всадника выехали на предсказанные им дороги. Исследование космоса становится слишком дорогим.

— Но заменители — новые сплавы, алюминий — все еще должны быть в изобилии, и потом термоядерная энергия, термоионическая конверсия, диэлектрическое аккумулирование…

— О, да, — Вульф пустил колечко дыма. — Хотя это неважно. Теоретически мы можем накопить неограниченное количество сплавов. Но где их применять? Легкие металлы и пластмассы подходят не везде, и вам все равно потребуется металл. Аппараты потребуют топлива. Ну, бедную руду можно обогатить, органику можно синтезировать, и так далее. Но это обходится все дороже. Да и то, что производится, с каждым годом становится все дефицитнее: население растет. Конечно, сейчас уже нет и намека на равное распределение. Если бы мы попытались его ввести, всем пришлось бы опуститься до Нижнего уровня. Вместо этого богатые становятся еще богаче, а бедные — еще беднее. Обычная история: Египет, Вавилон, Рим, Индия, Китай, а теперь уже вся Земля. Так что честные Стражи (а таковых больше, чем вам, может быть, показалось) чувствуют себя не вправе тратить миллионы, которые могут пойти на смягчение, насколько возможно, страданий нищенствующих Граждан, на пустые исследования. А нечестные Стражи даже не взяли бы на себя труд послать эти исследования к черту.

Коффин был поражен. Он мрачно посмотрел на своего собеседника.

— Я слышал упоминание о чем-то под названием… э… конституционализм, — медленно сказал он. — Вы тоже признаете их доктрину?

— Более или менее, — уклончиво ответил Вульф. — Хотя это слишком витиеватое название для очень простой вещи — видеть мир таким, какой он есть, и вести себя соответственно. Энкер никогда не давал своей системе какого-то особого названия. Но Лэад грешил цветистостью выражений, и, — он замолчал, затянулся с осторожностью бережливого человека, помнящего, сколько стоит табак, и резюмировал: — Вероятно, вы сами, Первый Офицер, не в меньшей степени конституционалист, чем любой нормальный человек.

— Прошу прощения, нет. Из всего, что я слышал, выходит, что быть язычником — значит проповедовать языческую веру.

— Но это не вера. В этом все и дело. Мы — последние, кто еще держится против поднимающегося прилива Религии. Массы, а в последнее время и некоторые Высшие, делают поворот от мистицизма и марихуаны к более удобному псевдосуществованию. Я предпочитаю жить в мире реальности.

Коффин сделал гримасу. Он видел эти мерзости. На месте стоявшей на берегу моря белой церквушки, где раньше молился его отец, теперь торчал какой-то ухмыляющийся идол.

Он решил сменить тему.

— Но неужели лидеры хотя бы не понимают, что космические исследования — это единственный способ избежать экономической ловушки? Если ресурсы Земли истощатся, в нашем распоряжении будет целая галактика.

— Пока что они не очень помогают Земле, — сказал Вульф. — Взять хотя бы проблему девятилетней транспортировки минералов с ближайшей звезды, да еще с таким соотношением, как один к девяти. Или сколько, по-вашему, понадобится кораблей, чтобы перевезти на другую планету земное население быстрее, чем оно вновь восполнится на Земле?

Добро бы Растум был раем — а ведь вы сами признаете, что у этой планеты много недостатков с точки зрения человека и не слишком много людей могло бы прижиться там.

— Но все равно, традиция должна сохраняться, — возразил Коффин. — Разве одна лишь мысль о том, что существует колония, куда может скрыться человек, считающий жизнь на Земле невыносимой, разве одна эта мысль сама по себе не является утешением?

— Нет, — резко сказал Вульф. — Подневольный наемный Гражданин иногда, особенно на Нижнем уровне, настоящий раб, несмотря на маскарадную болтовню о контракте. Он не может себе позволить такой роскоши. И с чего это вдруг государство станет оплачивать ему еду? Это не уменьшит число ртов на планете, это лишь сделает государство еще беднее, так что толку наполнять эти рты? Да и сам Гражданин, как правило, в этом не заинтересован. Неужели вы думаете, что невежественное, суеверное дитя толпы, улиц и машин сможет выжить, обрабатывая незнакомую почву чужого мира? Неужели вы действительно полагаете, что ему захочется хотя бы попробовать? — Он махнул рукой. — Что же касается образованных людей и технократов, тех, которые могли бы на деле осуществить этот проект, то зачем это нужно им? Им и здесь хорошо.

— Да, я сам уже начал это понимать, — кивнул Коффин. Широкое лицо Вульфа расплылось в ухмылке.

— А теперь представим, что эта колония каким-то образом все же сформировалась. Вам самому хотелось бы там жить?

— Боже правый, ну, нет! — Коффин резко выпрямился.

— Ну, почему же нет, раз вам так хочется, чтобы она была основана?

— Потому что… потому что я звездолетчик. Моя жизнь — это межзвездные исследования, а не фермерство и не работа в шахте. На Растуме сменилось бы немало поколений, прежде чем там появились бы свои звездолеты. Колонистам придется сначала заняться массой других дел.

Я думаю, такая колония принесла бы пользу всему человечеству, из корыстных целей я надеялся, что она возродит интерес к космическим полетам. Но это уже за пределами моей работы.

— То-то и оно. А я вот торговец полотном. И мой сосед Израэль Стейн полагает, что космические изыскания — это великолепное предприятие, хотя сам он преподает музыку. Мой друг Джон О’Мэлли занимается химией, и исходя из специфики его работы он был бы, безусловно, полезен на новой планете. Он иногда ловит жемчуг и однажды потратил накопленное за несколько лет на какую-то охотничью поездку, но его жена лелеет честолюбивые планы в отношении их детей. Есть и другие, кто привык к комфорту, каким бы сомнительным он ни был. Некоторые просто трусят. Другим кажется, что они пустили слишком глубокие корни. Причина может быть какой угодно. Они могут заинтересоваться вашей идеей, даже посочувствовать ей, но предпочтут предоставить ее выполнение кому-нибудь другому. И даже если вам удастся найти горстку людей, которые будут способны и пожелают лететь, их все же будет слишком мало, чтобы оправдать финансовые затраты на путешествие. «Квод эрат демон страндум» — что и требовалось доказать.

— Кажется, вы правы, — Коффин неподвижным взглядом смотрел на свой пустой стакан.

— Да я уже и сам начал об этом догадываться, — сказал он спустя некоторое время, и в его неторопливых словах чувствовалась тоска. — Мне дали понять, что моя профессия отмирает. Но это единственное, на что я гожусь. А самое главное — это единственное, что подошло бы моим детям, если они у меня когда-нибудь будут. Ведь мне придется выбирать жену из этого общества. Больше мне нигде не удалось обнаружить приличной семейной жизни… — он вдруг замолчал.

— Я знаю, — безжалостно усмехнулся Вульф. — Вы хотите извиниться. Да бросьте. Времена меняются, и вы попали не в свое время. Я не стану ни акцентировать тот факт, что моя старшая дочь — любовница Стража, ни поражать вас тем, что меня это ни в малейшей степени не волнует. Просто за последние несколько месяцев на Земле произошли гораздо более значительные перемены, которые я действительно не одобряю, и о них я хотел поговорить, когда пригласил вас сюда.

Коффин поднял глаза:

— Что?

Вульф, как петух, вытянул шею в сторону кухни и сказал:

— Мне кажется, обед почти готов. Идемте, Первый Офицер, — он вновь взял гостя под руку. — Ваша лекция была восхитительно сухой и богатой фактами, но мне хотелось услышать еще чуть более детальное описание. Что за планета Растум, какое оборудование понадобилось бы для основания колонии, какого минимального размера, материальные затраты… в общем, все. Я полагаю, вам приятнее будет говорить на узкопрофессиональные темы, чем вести пустые вежливые разговоры. Так воспользуемся же случаем!

3

Даже среди его пламенных поклонников было немало таких, которые удивились бы, узнав, что Торвальд Энкер был все еще жив. Известно было, что он родился сто лет назад и что он никогда не был достаточно богат, чтобы позволить себе квалифицированную медицинскую помощь. Это объяснялось тем, что он скорее посадил бы около себя умного нищего и позволил бы ему задавать вопросы, чем принял бы за ту же самую услугу хорошую плату от богатого молодого олуха. Поэтому казалось естественным, что ему пора уже было умереть.

Его трассаты поддерживали это убеждение. Главному его опусу, который все еще вызывал споры, было уже шестьдесят лет. Последняя книга, маленький сборник эссе, была напечатана двадцать лет назад и тоже была своего рода анахронизмом, потому что стиль ее был так легок, а мысль так отточена, словно на Земле все еще были две или три страны, где речь свободна. С тех пор он жил в своем крошечном домике в Соги-Фиорде, избегая известности, которой он никогда не добивался. Уголок, где он жил, был похож на фрагмент прежнего мира. Здесь немногочисленной группе людей приходилось существовать за счет собственных усилий, здесь люди неторопливо говорили на прекрасном языке и заботились о том, чтобы их дети получили образование. По нескольку часов в день Энкер преподавал в начальной школе, а взамен получал пищу и уход за домом. Остальное время он делил между садом и своей последней книгой.

Однажды утром в начале лета, когда на розах еще сверкали капельки росы, он вошел в свой коттедж. Этому дому с красной черепичной крышей и увитыми плющом стенами было несколько веков. Из его окон открывался вид на сотни метров вниз, где господствовали ветер, солнце, и взгляду представлялись кустик диких цветов, одинокое деревце, скала и отражающиеся в фиорде облака. Иногда мимо окна плавно пролетала чайка.

Энкер сел за письменный стол. Некоторое время он отдыхал, опершись подбородком в ладонь. Подъем был длинный, от самой кромки воды, и ему пришлось несколько раз останавливаться, чтобы передохнуть. Высокое худое тело стало таким хрупким, что Энкеру казалось, он чувствует, как солнце пронизывает его насквозь. Но зато ему хватало короткого сна, и, когда наступят белые ночи, — кто это написал, что в это время небо подобно белым розам? — он спустится к фиорду.

Ну, что ж… он вздохнул, откинул со лба непослушную прядь волос и превратился в писателя. На самом верху большой груди корреспонденции лежало письмо от молодого Хираямы. Оно не было слишком мастерски написано, но все-таки оно было написано, в нем чувствовалось горячее желание высказаться, и это было главное. Энкер не имел ничего против визифона как такового, но не пользовался им, и не только из боязни, что тот будет постоянно прерывать ход его мыслей. Молодых людей надо заставлять писать, если они хотят установить с ним контакт, потому что письмо играет такую же большую роль для воспитания дисциплины мышления, как и речь, а может быть, и еще более важную, но повсюду умение писать постепенно утрачивается.

Его пальцы застучали по клавишам машинки.

«Мой дорогой Сабуро, спасибо Вам за Ваше доверие ко мне. Однако я боюсь, что Вы ошиблись адресом. Своей репутацией я обязан главным образом тому, что подражал Сократу. Чем больше я размышляю, тем больше убеждаюсь, что пробным камнем является основной вопрос теории познания. Откуда мы знаем то, что знаем, и что это такое, наши знания? Этот вопрос иногда вызывает некоторые озарения. Хотя я далеко не уверен в том, что озарения имеют много общего с познанием.

Однако я попытаюсь дать точные ответы на поставленные Вами вопросы, принимая во внимание то, что истинные ответы — это те, которые человек для себя находит сам. Но помните, что это мнение человека, который далек от современной реальности. Я думаю, в перспективе это принесет пользу, но я смотрю из прошлой реальности, которая стала теперь совсем чуждой, из соленой воды и рябин, из огромных зимних ночей, на живой человеческий мир. Без сомнения, Вы гораздо более компетентны, чем я, во всем, что касается трактовки его практических деталей.

Таким образом, я, во-первых, не советую Вам посвящать всю свою жизнь философии или фундаментальным научным изысканиям. Время имеет искривления, и Вам ничего не останется, как просто повторить то, что сказали и сделали другие.

Утверждая так я исхожу не из шпенглеровского учения о мастерстве древней цивилизации, а из трезвого высказывания Донна о том, что ни один человек не может быть островом, то есть он не может быть изолированным. Если бы Вы не были так талантливы, Вы не смогли бы работать, в одиночку: всегда необходимо „перекрестное опыление“ между людьми, обладающими одинаковыми интересами, необходима особая атмосфера творчества, иначе незаурядность утрачивает свое значение. Без сомнения, всегда существует особый биологический потенциал, будь то эра Перикла или Ренессанс: генетическая статистика гарантирует это. Но тогда социальные условия должны определять масштаб реализации этого потенциала, а также основные формы его выражения. Я надеюсь, что Вы не сочтете меня старым брюзгой, если я выражу мнение, что современная эпоха так же универсально скучна и бессодержательна, как Рим во времена Коммодуса. Такое, к сожалению, случается.

Но — позвольте — Вы откровенно спрашиваете, можно ли что-нибудь сделать, чтобы изменить настоящее положение дел. Честно Вам признаюсь, — я в это никогда не верил. Теоретические пути, может быть, и есть, если вообще теоретически возможно превратить зиму в лето, ускорив вращение планеты на орбите. Но осуществлению этого мешают практические ограничения. Да это, в общем-то, и хорошо, что смертным с их смертными мечтами не дано властвовать над судьбой.

Вы, однако, кажется, считаете, что я был когда-то активным политиком, основателем конституционалистического движения. Это широко распространенное заблуждение. Я не имею к этому никакого отношения, и даже никогда не встречался с Лэадом. (Тем не менее я сделал вывод, что он довольно загадочная личность. О прошлом его никто ничего не знает, появился он неизвестно откуда — по-видимому, его родители были людьми Нижнего уровня, — потом стал известным и через десяток лет бесследно исчез. Может быть, убит?) Он с пониманием и энтузиазмом читал мои работы, но не делал попыток познакомиться лично. По его утверждению он только прикладывал мои принципы к конкретным ситуациям. Его феноменальный взлет произошел сразу же после подавления Североамериканского восстания и уничтожения последней претензии на независимость американского правительства. Раздавленная, отчаявшаяся социо-экономико-этническая группа пошла за лидером, который сфокусировал их зачаточные верования и предложил им свод жизненных правил. Фактически эти правила сводились к традиционным добродетелям, таким как терпение, храбрость, бережливость, трудолюбие, переплетенным с научным рационализмом, но если это ободрило их, я польщен, что Лэад действовал моим именем.

Однако я не вижу перспективы для них. Слишком уж значителен упадок. И сейчас, я слышал, хозяева решили уничтожить конституционализм, как угрозу для статус кво.

Делается это очень умно, под видом бесплатного обучения, но это приведет к тому, что следующее поколение будет поглощено всеобщей толпой. Слава богу, в нашем бедном районе нет частных привилегированных школ.

Если мы не можем переделать существующий строй, можем ли мы в таком случае спастись? Американцы в прежние времена сказали бы: подите к черту! Монашеские ордена послеримского периода, феодальной Индии и Китая, а также Японии с успехом овладели искусством выживания, и я замечаю, что их современный эквивалент с каждым десятилетием становится все более весомым. Я лично тоже избрал для себя этот путь, хотя и предпочитаю быть отшельником, а не трупом, изъеденным червями. Такой ответ огорчает меня самого, Сабуро, но это, по-моему, единственно возможный ответ.

Когда-то был предложен и другой вывод: христианам нужно оставить Город Разрушения.

Америка приняла немало беглецов: пуритан, квакеров, католиков, мормоны. А сегодня новой и еще более великолепной Америкой стали звезды.

Но, боюсь, наш век — не самый подходящий для бегства. Я имею в виду плохую приспособляемость земных поселенцев к окружающей среде других планет. А могущественное общество, отделившее их от себя, как должного ожидает от них расширения колоний и освоения новых пространств. Умирающие цивилизации не способны экспортировать свои основы. Да и самим основам нет никакого смысла отрываться. Лично мне хотелось бы провести остаток дней на этой новой планете Растум, хотя здесь мои корни, но кто отправится туда со мной?

Так что, Сабуро, нам остается только терпеливо ждать, пока…»

Руки Энкера соскользнули с клавиш. Боль в груди, казалось, разверзла настежь. Он с трудом встал, пытаясь ухватиться за воздух. Возможно быть, это было механическое движение тела. В гаснущем сознании возникла мысль, что у него есть, может быть, еще миг, чтобы увидеть фиорд и небо.

И он успел сказать себе со странным чувством благодарной радости: обещанная три тысячи лет назад смерть, Одиссей, придет к тебе из моря, и на ней будет маска нежности.

4

Все знали, что Комиссар Свобода отстранил от себя своего сына Яна. Однако он не издал приказа о его аресте, не причинил ему ни малейшего беспокойства, поэтому возможность примирения в конечном счете не исключалась. Это фактически, хотя и не официально, вернуло бы молодому Гражданину статус Стража. Поэтому лучше было оставаться все же его другом, чем становиться врагом.

В силу этих обстоятельств Ян Свобода никак не мог понять, обязан ли он служебным ростом самому себе или же какому-нибудь осторожному чиновнику из Министерства Океанических Минералов.

Он даже не мог бы с уверенностью сказать, кто из его друзей, за исключением немногих, на самом деле были таковыми. Ни попытки исподволь выяснить это, ни прямые вопросы, которые он задавал время от времени, ни к чему не приводили. И Ян ожесточился.

Узнав о новом отцовском декрете, касающемся образования, Ян произнес тираду, вызвавшую огонек зависти в глазах его друзей-конституционалистов. Они тоже не прочь были бы сделать подобные замечания, но не могли себе этого позволить, потому что не были сыновьями Комиссаров. Их попытки протестовать встретили такое противодействие, что оставалось только приспосабливаться. В конце концов, это были представители образованного, состоятельного, прагматически настроенного класса, у них оставалась возможность обучать детей дома или даже нанимать репетиторов.

Итак, новая система вступила в действие. Прошел год.

Как-то ненастным вечером Ян Свобода вел аэрокар на посадку к своему дому.

С запада наступали огромные серые волны, которые с грохотом проносились между кессонами. Пена и брызги от них залетали на крышу. Небо медленно двигалось, низкое и косматое. Видимость была настолько ограничена, что невозможно было разглядеть ни одного дома вокруг.

Ян подумал, что это его вполне устраивает. Морские дома были очень дорогими, и хотя он получал большое жалование, этот дом был единственным, что он мог себе позволить, потому что конституционалисты обычно вели очень скромную жизнь. Несмотря на это, он испытывал финансовые затруднения. Но где еще можно спастись от суматохи, создаваемой всякими уродами?

Его машина коснулась колесами главной палубы, дверь гаража открылась и закрылась за ним, и он выбрался из кабины в свое обособленное безмолвие. Послышался слабый шелест — это заработали балансировочные установки, гидростабилизаторы, воздушные кондиционеры, электростанция; громче, хотя тоже приглушенно, стало доноситься завывание ветра, спорившего с океаном.

Ян почувствовал внезапное желание выйти и ощутить на лице влажный воздух.

Эти идиоты сегодня в министерстве, неужели они не понимают, что используемая сейчас система ионного обмена совершенно неэффективна при горячем обогащении и что даже небольшое базовое исследование могло бы привести к решению, которое…

Свобода стукнул узловатым кулаком по машине. Бесполезно. Он не знал, с кем именно надо бороться. С таким же успехом можно было носить воду решетом.

Ян вздохнул и пошел на кухню.

Он был среднего роста, довольно стройный, темноволосый, с высокими скулами, крючковатым носом и глубокой, преждевременной морщинкой между бровей.

— Здравствуй, дорогой, — жена поцеловала его. Затем добавила: — Ах, ощущение такое, как будто целуешь каменную стену. Что случилось?

— То же, что и обычно, — пробурчал Свобода.

Он прислушался к поразительной тишине.

— Где дети?

— Джоселина звонила с материка и сказала, что хочет провести этот вечер с какой-то своей подругой. Я ей разрешила.

Свобода остановился и долго смотрел на жену. Джудит сделала шаг назад.

— Да что случилось?

— Что случилось? — Ян заговорил, все повышая и повышая голос. — А ты знаешь, что вчера мы с ней застряли на середине теоремы о согласованном планировании? У меня сложилось такое впечатление, что она совершенно не в состоянии понять, о чем там идет речь. И это не удивительно, если в школе у нее целыми днями одно домоводство или еще какая-нибудь ерунда вроде этого, как будто единственная цель ее жизни — стать игрушкой богача или женой нищего. И разве можно ожидать, что она когда-нибудь научится правильно мыслить, если даже не знает, каковы функции языка? Клянусь жабами рогатыми! К завтрашнему вечеру она забудет все, что я вдолбил ей вчера!

Свобода почувствовал, что его голос сорвался на крик. Он замолчал, сглотнул и попытался оценить ситуацию объективно.

— Извини, я не должен был так взрываться. Но ты не знаешь.

— Может, и знаю, — медленно произнесла Джудит.

— Что? — Свобода, собравшийся выйти из кухни, развернулся на каблуках.

Джудит собралась с духом и сказала:

— В жизни существует не только одна дисциплина. Подумай сам: здоровые юнцы проводят в школе на математике четыре дня в неделю по шесть часов каждый день. Там они встречаются с местными детьми, которые затевают различные игры, экскурсии и вечеринки во внеурочное время. Так разве можно ожидать, что после этого наши дети вернутся сюда, где нет ни одного их сверстника, ничего, кроме твоих лекций и книг?

— Но мы же катаемся на лодке, — возразил ошеломленный Ян. — Мы ныряем, ловим рыбу… ездим в гости. У Локейберов мальчишка — ровесник Дэвида, а у Де Сметов…

— Мы встречаемся с этими людьми от силы раз в месяц, — перебила Джудит. — Все друзья Джози и Дэви живут на материке.

— Целая куча друзей, — огрызнулся Свобода. — У кого осталась Джози?

Джудит заколебалась.

— Так у кого же?

— Она не сказала.

Ян кивнул, почувствовав, как шея вдруг перестала гнуться.

— Я так и думал. Конечно, мы ведь старомодные чудаки. Мы не одобрили бы того, что четырнадцатилетняя девочка ходит на невинные маленькие вечера, где курят марихуану. Если они еще запланировали только это.

Он вновь перешел на крик.

— Ну, это в последний раз! На подобные просьбы впредь будет следовать категорический отказ, и пусть их драгоценная общественная жизнь катится к дьяволу!

Джудит закусила дрожащую нижнюю губу. Она отвела взгляд и тихо сказала:

— Прошлый год все было несколько иначе…

— Разумеется. Тогда у нас была своя школа. Не было никакой необходимости в дополнительных домашних занятиях, потому что во время уроков дети занимались чем положено. С одноклассниками тоже все было в порядке: это были дети нашего круга, с нормальным поведением и разумными символами престижа. Но что же мы теперь можем сделать?

Свобода провел рукой по глазам. Голова трещала. Джудит подошла к нему и потерлась щекой о его грудь.

— Не принимай это так близко к сердцу, дорогой, — прошептала она. — Вспомни, о чем всегда говорил Лэад: добивайтесь взаимодействия с неизбежным.

— Ты упускаешь из виду, что он подразумевал под словом «взаимодействие», — мрачно отозвался Свобода. — Он имел в виду, что неизбежное надо использовать наподобие того, как дзюдоист использует атаку своего противника. Мы забываем его совет, все из нас забывают, а его уже нет с нами.

Некоторое время они молчали, и Джудит прижималась к груди мужа.

Ян, казалось, вновь увидел ореол былой славы Лэада: он скользнул взглядом куда-то за пределы комнаты и тихо сказал:

— Ты не знаешь, как все это было. Ты была еще слишком мала и присоединилась к движению после смерти Лэада. Я сам был всего лишь ребенком, но помню, как мой отец насмехался над ним. Однако я видел, как этот человек говорил, и по видео, и в натуре, и уже тогда я знал. Не то, чтобы я действительно понимал. Но я знал, что существует высокий человек с красивым голосом, вселяющий надежду в сердца людей, чьи родные погибли под развалинами разбомбленных домов. Мне кажется, потом, когда я начал изучать теорию конституционализма, я пытался вернуть то прежнее чувство… А мой отец только насмехался над ним, но сделать ничего не мог! — Ян умолк. — Извини, дорогая. Я тебе рассказывал об этом сотню раз.

— А Лэад умер, — вздохнула Джудит.

Вновь охваченный внезапным гневом, Свобода выпалил то, что прежде никогда не говорил жене:

— Убит! Я в этом уверен. Но не просто кем-нибудь из Братства, случайно встреченным на темной улице, — нет, я слышал слово там, намек здесь, что мой отец имел с Лэадом конфиденциальную беседу: Лэад к тому времени стал слишком большой величиной. Я бросил отцу обвинение в том, что это он убрал Лэада. Он ухмыльнулся и не стал этого отрицать. Именно тогда я порвал с ним. А теперь он пытается убить и дело Лэада!

Ян высвободился из объятий жены и ринулся вон из кухни, вихрем пролетел через столовую и гостиную к выходу. Он надеялся, что дыхание бури охладит кипевшую в нем кровь.

В гостиной сидел, скрестив ноги, Дэвид. Он слегка покачивался, глаза его были полузакрыты.

Свобода резко остановился. Сын его не замечал.

— Что ты делаешь? — наконец спросил Ян.

Личность девяти лет от роду повернулась с внезапным изумлением, словно пробудившись ото сна.

— О, хэлло, сэр…

— Я спрашиваю, что ты делаешь? — взорвался Свобода. Веки Дэвида снова опустились. Он казался ужасным хитрецом,

— Домашние задания, — пробормотал он наконец.

— Какое, к черту, домашнее задание? И с каких это пор этот тупоголовый негодяй, именуемый учителем, начал предъявлять требования к твоему интеллекту?

— Мы должны тренироваться, сэр.

— Прекрати морочить мне голову! — Свобода подошел к мальчику, встал над ним, уперев кулаки в бока, и посмотрел на него сверху вниз. — В чем тренироваться?

На лице Дэвида появилось мятежное выражение, но потом он, видимо, решил, что лучше не связываться.

— Эл… эл… элементарная настройка. Сначала надо освоить технику. Чтобы добиться фак… фактического навыка, нужны годы.

— Настройка? Навыки? — у Свободы снова появилось чувство, что он носит воду решетом. — Объясни, как ты это понимаешь. Настройка на что?

Дэвид покраснел:

— На Невыразимое Все.

Это был вызов.

— Но постой, — сказал Свобода, с трудом пытаясь сохранять спокойствие. — Ты ходишь в светскую школу — по закону. Там ведь вас не учат религии, не так ли? — он говорил и сам надеялся на это.

Если государство вдруг начало бы покровительствовать какому-то одному из миллиона культов и вероучений в ущерб всем остальным, это было бы гарантией беспорядков — что могло бы превратиться в клин для…

— О, нет, сэр. Это факт. Мистер Це объяснил.

Свобода сел рядом с сыном на пол.

— Что это за факт? Научный?

— Нет. Это не совсем так. Ты сам мне говорил, что наука не может дать на все ответов.

— Не может дать ответ, — механически поправил Свобода. — Согласен. Утверждать обратное все равно, что утверждать, будто открытие структурных данных есть совокупный итог жизненного опыта людей, а это самоочевидный абсурд.

Свобода почувствовал удовлетворение от четкости своей речи. Здесь было какое-то детское заблуждение, которое можно было рассеять разумной беседой. Глядя вниз на кудрявую каштановую голову, Свобода вдруг почувствовал, как его окатила волна нежности. Ему хотелось взъерошить сыну волосы и позвать его на веранду поиграть в догонялки. Однако… — В обычном употреблении, — объяснил он, — слово «факт» служит для обозначения эмпирических данных и тщательно проверенных теорий. Это Невыразимое Все — явная метафора. Как если бы ты сказал, что наелся по уши. Это просто выражение, а не факт. Ты, должно быть, имеешь в виду, что вы проходите что-то по эстетике: почему на картину приятно смотреть и так далее.

— О, нет, сэр, — Дэвид энергично взмахнул рукой. — Это правда. Правда, которая выше науки.

— Но тогда ты говоришь о религии!

— Нет, сэр. Мистер Це рассказывал нам об этом. Старшие ребята в нашей школе уже в этой, ну, немного в настройке. Я хочу сказать, что это упражнение еще не дает осо… осо… осознания Всего. Ты становишься Всем. Не каждый день, я имею в виду…

Свобода снова встал. Дэвид уставился на него. Отец дрожащим голосом сказал:

— Что это еще за чушь? Что означают слова «Все» и «Настройка»? Какова структура этой идентификации, которая, по сути дела, все равно что идентификация чередующихся четвергов? Продолжай! Ты владеешь основами семантики в достаточной мере, чтобы суметь все объяснить. По крайней мере, ты можешь дать мне понять, где кончается ясность и начинаются мнимые ощущения. Продолжай же!

Дэвид тоже вскочил. Кулаки его были сжаты, в глазах светилось что-то, похожее на ненависть.

— Это не значит ничего, — закричал он. — Ты не знаешь! Мистер Це говорит, что ты не знаешь! Он говорит, что эта игра со словами и оп… определениями, логика, все это просто чушь. Эта старая наука нереальна. Ты тянешь меня назад со своей старой логикой, и… и… и большие ребята смеются надо мной! Я не хочу учить твою старую семантику! Я не хочу! Я не буду!

Свобода с минуту смотрел на него. Потом опять прошел на кухню.

— Я уезжаю, — сказал он. — Не жди меня.

Дверь гаража с шумом закрылась за ним.

Через несколько минут Джудит услышала, как его машина вырвалась в бурю.

5

Терон Вульф покачал головой.

— Тч-тч-тч, — с укором поцокал он языком. — Вспыльчивость, вспыльчивость.

— Только не говори мне, что сердиться — значит проявлять незрелость, — уныло сказал Ян Свобода. — Энкер никогда не писал ничего такого. Это Лэад однажды сказал, что не сердиться в скверных ситуациях — ненормально.

— Согласен, — отозвался Вульф. — И нет сомнения, что ты дал неплохой выход своим эмоциям, прилетев на материк, ворвавшись в однокомнатную квартирку бедного маленького Це и избив его на глазах его жены и детей. Однако я не понимаю, чего ты этим добился. Пошли, надо отсюда выбираться.

Они вышли из тюрьмы. Почтительный полицейский с поклоном открыл для них дверцу машины Вульфа:

— Извините нас за ошибку, — сказал он.

— Все в порядке, — ответил Вульф. — Вы были обязаны арестовать его, он ведь устроил кое-что похлеще, чем обычный скандал на нижнем уровне; и кроме того, вы же не знали, что он — сын Комиссара Психологии (Свобода устало скривил губы). Но вы хорошо сделали, что позвонили мне по его настоянию.

— Не желаете ли вы предъявить какие-нибудь обвинения против субъекта Це? — спросил офицер, — Мы уж примем меры, сэр.

— Нет, — ответил Свобода.

— Ты даже мог бы послать ему цветов, Ян, — предложил Вульф. — Он всего лишь наемник, выполняющий то, что ему прикажут.

— А кто заставил его стать наемником? — рявкнул Свобода. — Мне уже надоело это хныканье: не вини меня, вини систему. Никакой системы нет — есть люди, которые делают либо хорошее, либо плохое.

Великолепный, как Юпитер, Вульф первым занял место в машине. Затем он включил контроль, аэрокар прошелестел по взлетной полосе и поднялся в воздух. Ночь все еще не кончилась, и по-прежнему дул ветер. Огни Верхнего уровня, похожие на драгоценную паутину, призрачно сияли над кромешной тьмой Нижнего уровня.

Висевшая над восточным горизонтом горбушка Луны посылала мерцающие лучи, которые отражались от черной поверхности бессонной Атлантики.

— Я распорядился, чтобы твою машину отогнали ко мне домой, и послал Джудит записку, чтобы она не волновалась, — сказал Вульф. — Может быть, не стоит тебе сейчас заваливаться домой и будить ее? Поедем лучше ко мне и проведем завтрашний выходной вместе. Тебе нужно прийти в себя.

— Хорошо, — бросил Свобода.

Вульф перевел автопилот на «круиз», протянул Свободе сигарету и достал еще одну для себя. Когда он затянулся, красный отсвет сигареты обрисовал его профиль на фоне темноты — бородатый Будда с легкой улыбкой Мефистофеля.

— Послушай, — сказал он, — ты всегда относился к вспыльчивым натурам, но, по крайней мере, старался быть уравновешенным. Иначе ты не стал бы конституционалистом. Давай подойдем к ситуации объективно. Почему тебя волнует, кем станут твои дети? Я не сомневаюсь, что ты, хочешь сделать их счастливыми. Но почему их счастье должно быть похоже на твое?

— Давай не будем забираться в дебри гедонизма, — сказал Свобода с усталым раздражением. — Я хочу, чтобы мои дети стали настоящими людьми.

— Другими словами, не только личностям, но и культурам личностей присущ инстинкт самосохранения, — пробормотал Вульф. — Очень хорошо. Согласен с тобой. Наша личная культура, твоя и моя, особое значение придает умственным способностям — может быть, даже чересчур большое значение, если это касается человека, обладающего безупречным здоровьем. Тем не менее мы считаем, что выбрали самый лучший образ жизни. Наша культура поглощается другой, новой, которая возвеличивает неопределенные подсознательные и внутренние функции организма. Мы становимся похожи на еврейских фанатиков, английских пуритан, русских староверов — на любую секту, пытающуюся восстановить определенные основы, которые, как чувствуют члены этой секты, начали расшатываться. (А на самом деле, как и все другие, мы создаем нечто совершенно новое, но давай не будем накидывать узду на твои прекрасные, хотя и питаемые самонадеянностью, устремления, углубляясь в анализ). Подобно им, мы вступаем во все более острое противоречие с окружающим нас обществом. В то же время наше учение становится популярным среди людей какого-то определенного класса и распространяется по всему миру. Это, в свою очередь, настораживает приверженцев существующего порядка. Они начинают действовать, чтобы ослабить наше влияние. Мы реагируем в ответ. Разногласия усиливаются…

— Ну и что? — нетерпеливо перебил его Свобода.

— А то, — ответил Вульф, — что я не представляю себе, каким образом мы можем избежать обострения конфликта, при котором физическое насилие станет самым действенным методом. Но я лично против того, чтобы бедные учителя, не имеющие никаких дурных намерений, попадали в больницы.

Свобода порывисто выпрямился.

— Уж не имеешь ли ты в виду еще одно восстание? — воскликнул он.

— Во всяком случае, не такое, как последнее, потерпевшее полное фиаско, — сказал Вульф. — Зачем нам разделять участь староверов? Мы должны взять в качестве аналога Содружество Пуритан. Нам потребуется терпение, да и осторожность, друг мой. Организация — вот что нам необходимо. Не обязательно соблюдать разные формальности, главное — мы должны научиться действовать как единое целое, как группа. Достичь этого будет несложно: ты не единственный, кого новая школьная система приводит в негодование. Будучи объединены в организацию, мы сможем дать почувствовать нашу силу. Например, можно устраивать бойкоты, давать взятки должностным лицам, и, пожалуйста, не падай в обморок, если я скажу, что Нижний уровень может в изобилии предоставить убийц по очень сходным ценам.

— Понятно, — голос Свободы звучал уже несколько спокойнее. — Давление. Да. Возможно, нам удастся хотя бы восстановить наши школы, если не удастся нечто большее.

— Давление, однако, вызовет ответное давление. Это вынудит нас еще больше усилить свой нажим. Возможно, и даже весьма вероятно, что в итоге начнется война.

— Что? Нет!

— Или государственный переворот. Но все-таки гражданская война наиболее вероятна. А поскольку некоторые офицеры армии и полиции уже присоединились к конституционализму и мы можем надеяться завербовать еще, то у нас есть шанс выиграть. Если, конечно, мы будем действовать осторожно. Такое дело нельзя искусственно подгонять. Но… мы могли бы начать потихоньку запасать оружие.

Свобода вновь пришел в раздражение. Он видел на улицах мертвецов, когда был еще ребенком. На сей раз дело могло бы дойти даже до смертоносной силы ядерной бомбы или до искусственной чумы. И можно ли будет потом что-нибудь восстановить на этом усовершенствованном шарике?

— Мы должны найти другой выход, — прошептал он. — Мы не должны позволить, чтобы дело зашло так далеко.

— Возможно, нам просто придется избрать этот путь, — сказал Вульф. — Так или иначе, нужно чем-нибудь пригрозить. В противном случае мы вынуждены будем просто отправиться к праотцам.

Вульф посмотрел на профиль сидевшего рядом с ним человека, четко вырисовывающийся на фоне звездного неба. Буквально у него на глазах он каменел в решимости, которая могла впоследствии превратиться в фанатизм. Вульф чуть было не прочел вслух мысли Яна Свободы, но сумел вовремя сдержать себя.

6

Комиссар Свобода посмотрел на часы.

— Убирайтесь, — сказал он. — Проваливайте все.

Удивленные охранники повиновались. Только Айязу остался, как всегда, ему не нужно было ничего говорить. Некоторое время в большом зале не было слышно ни слова.

— Ваш сын сейчас придет, да? — спросил японец.

— Через пять минут, — ответил Свобода, — он будет точен, насколько я его знаю. Но вообще-то времена меняются, а мы не разговаривали с ним уже целую сотню лет.

Он почувствовал, что уголок его рта нервно подергивается. Этот проклятый тик никак не хотел успокаиваться, чтоб ему провалиться до седьмого круга, Дантова ада! Ну, перестань же, ну, пожалуйста! — похожий на карлика человек выбрался из кресла и захромал через весь зал к прозрачной стене.

Внизу мерцали нагретые купола башен и стальные магистрали, но в бледном небе царила зима, и морозное солнце казалось ужасно далеким. Затянулась в этом году зима. Свобода сомневался, кончится ли она вообще когда-нибудь.

Правда, время года не имело большого значения, если жизнь протекала в служебных помещениях. Но ему бы хотелось вновь увидеть, как цветет вишневый сад на крыше этого дома. Сам он никогда не позволял разводить на крыше зелень. Ему хотелось сохранить на земле хотя бы жалкие остатки естественной природы.

— Интересно, неужели в этом причина увядания технологической цивилизации? — вслух размышлял он. — Возможно, дело даже не в истощении ресурсов, не в бесконтрольной одержимости воспроизводства, не в падении грамотности и распространении мистицизма и тому подобном. Возможно, это всего лишь следствие, а настоящая причина заключается в коллективном бессознательном мятеже против всего этого металла и машин. Если мы возникли среди лесов, разве мы отважимся вырубить на Земле все деревья?

Айязу не ответил. Он привык к таким монологам своего хозяина, и его маленькие глазки были полны сочувствия.

— Если это так, — продолжал Свобода, — то тогда мои маневры, возможно, не служат никакой конечной цели. Но что поделаешь, мы — люди практические — не можем позволить себе, тратить время на остановки и размышления.

Собственный сарказм привел его в несколько приподнятое расположение духа. Он вернулся, сел около своего стола и стал ждать, зажав между пальцами сигарету.

Едва пробило девять, дверь отворилась, и вошел Ян. Первая мысль потрясенного Свободы была о Бернис.

О, Господи, он совсем забыл, что у мальчика глаза точно такие же, как у Бернис, а она уже шестнадцать лет, как лежит в земле. Несколько секунд он сидел в полнейшей отрешенности.

— Итак? — холодно произнес Ян.

Свобода обхватил себя за худые плечи и сказал:

— Садись.

Ян пристроился на краешке стула и посмотрел на отца. Старый Свобода отметил, что сын похудел и стал более нервным, юношеская неуклюжесть его исчезла. Лицо над простым голубым мундиром застыло в строгой непреклонности.

— Куришь? — спросил Комиссар.

— Нет, — ответил Ян.

— Надеюсь, дома все в порядке? Твоя жена? Дети?

Про себя Комиссар подумал: «У большинства людей есть право видеть своих внуков. Ах, перестань пускать сопли, консервированный Макиавелли!»

— Физически все здоровы, — сказал Ян. Голос его был подобен металлу. — Вы, Комиссар, человек занятой. Я не хочу отрывать у вас время по пустякам.

— Нет, безусловно, нет, — Свобода сунул в рот сигарету, вспомнил, что все еще держит в руке вторую сигарету и яростно смял ее.

Самообладание наконец вернулось к нему, и тон его стал сухим:

— Когда впервые возник вопрос о необходимости совещания между мной и представителем новой Конституционалистической Ассоциации, мне казалось наиболее естественным встретиться с вашим президентом, мистером Вульфом. Возможно, кажется странным, что вместо чего я выбрал тебя, ведь ты всего лишь мечтатель, состоящий членом вашего политического комитета.

Ян поджал губы:

— Я надеюсь, ты пригласил меня не для того, чтобы взывать к моим эмоциям.

— О, нет. Дело в том, что мы с Вульфом уже провели несколько бесед, — Свобода-старший хихикнул. — Ах-ах. Это удивило тебя, не так ли? Если б только я пришел к решению уничтожить твою организацию, я бы предоставил тебе возможность попсиховать по поводу этого факта. Но я скажу тебе правду: Вульф просто несколько раз говорил со мной по визору, осторожно зондируя почву по некоторым вопросам. Естественно, это побудило меня, в свою очередь, прозондировать нужную мне почву, но в итоге мы пришли к молчаливому соглашению.

Свобода оперся на локти, выпустил облако дыма и продолжал:

— Твоя организация была основана несколько месяцев тому назад. Конституционалисты всего мира тысячами вступали в нее. Однако при этом они преследовали разные цели. Одним нужна была трибуна, чтобы с нее изливать свои печали, другим, вне всякого сомнения, — революционное подполье, большинство же, вероятно, просто таило слабые надежды на взаимопомощь. Поскольку вы еще не приняли никакой четкой программы, никто из них пока не разочарован. Но сейчас настало время, когда ваш комитет либо должен выступить с определенным планом действий, либо стать свидетелем того, как ваши последователи возвращаются в изначальное студнеобразное состояние, — он сделал преднамеренную паузу.

— План у нас есть, — резко возразил Ян. — Раз уж ты так много знаешь, я скажу тебе, каков будет наш первый шаг. Мы собираемся подать официальное прошение об отмене твоего так называемого Декрета об образовании. Не скрою, что мы имеем определенное влияние на некоторых твоих коллег — Комиссаров. Если прошение не будет удовлетворено, мы примем более решительные меры.

— Экономическая блокада, — большая лысая голова Свободы закивала в такт его словам. — Бойкоты и замедление темпов работ. Если это не поможет, то забастовки, замаскированные под массовые прошения об отставке. Следующее средство, без сомнения, — гражданское неповиновение. Ну, а потом — о, да. Классический пример.

— Классический, потому что действенный, — сказал Ян.

Щеки его горели, и он вновь стал похожим на мальчишку, вызвав в сердце Свободы щемящую боль, которая всегда сопровождала воспоминания.

— Не всегда, — вслух сказал он.

— Ты мог бы избавить нас от множества бед, отменив свой Декрет об образовании без промедления. В этом случае мы, возможно, согласились бы пойти на компромисс относительно некоторых других вопросов.

— О, но я не собираюсь.

Свобода молитвенно сложил руки, поднял глаза к небу и, держа сигарету в зубах, благочестиво забубнил, словно запел псалом:

— Общественные интересы требуют государственных школ.

Ян вскочил, ощетинившись:

— Тебе прекрасно известно, что это всего лишь ширма, чтобы легче было уничтожить нас!

— Вообще-то, — сказал Свобода, — я запланировал некоторые изменения в программе на следующий год. Время, которое отдано сейчас критическому анализу литературных произведений, будет использовано более целесообразно: мы заменим анализ механическим заучиванием. Ну, а потом, поскольку галлюциногены начинают выполнять все более важную социальную роль, практический курс с их надлежащим использованием…

— Ах, ты, сморчок! — взорвался Ян.

Он сделал стремительный выпад через стол. Айязу тут же оказался рядом с ним, хотя, казалось, не сделал ни одного шага, чтобы преодолеть разделяющее их расстояние. Ребром ладони он ударил Яна по запястью. Другой рукой с негнущимися пальцами ткнул его в солнечное сплетение. Ян резко выдохнул и качнулся назад.

— Осторожнее, — предупредил Свобода.

Суставы его пальцев побелели, так сильно он сжал край стола.

— Я не причинил ему вреда, сэр, — заверил хозяина Айязу.

Он толкнул Яна в кресло и начал массировать его плечи и основание черепа.

— Через минуту он снова начнет дышать, — и добавил с плохо скрытой яростью: — Не следует так разговаривать с отцом.

— Насколько я понимаю, — заметил Свобода, — он, возможно, был прав.

Наконец остекленевшие глаза Яна стали нормальными. Однако еще некоторое время все молчали.

Свобода зажег другую сигарету и уставился в пространство. Он хотел посмотреть на сына, ведь другого случая могло уже не представиться, но это нарушило бы его тактику.

Ян осел под нажимом огромного Айязу, потом мрачно уронил:

— Я не буду извиняться. Я надеюсь, ты не ждал ничего другого.

— Возможно, я вообще ничего не ждал, — Свобода сцепил пальцы и, положив на них подбородок, посмотрел на сына. — Безусловно, всем вашим действиям будет оказано сопротивление. И все же я лишь хочу подчеркнуть, что даже если бы оно не было оказано, конфликт все равно бы усугублялся, правда чуть медленнее, но с тем же самым конечным результатом. Ты так и не дал мне объяснить, почему ты, а не Вульф был выбран мною в качестве настоящего представителя вашей организации. Дело в том, что ты молод и горяч, поэтому больше подходишь на роль выразителя интересов грядущего поколения конституционалистов, чем более осторожный и менее внушаемый человек.

Экстремисты в вашей партии могли бы отвергнуть любой компромисс, предложенный Вульфом, просто потому, что он — Вульф, это очевидно. Но если план будет одобрен тобой, они прислушаются.

— Какое соглашение мы можем заключить? — огрызнулся Ян. — До тех пор, пока ты не вернешь нам детей…

— Пожалуйста, давай без сентиментальных оборотов. Позволь, я объясню тебе, в чем главная трудность. Ты и правительство — представители противоположных способов жизни, которые просто невозможно примирить. Когда-то, может быть, и была возможность сосуществования. Не исключено, что она вновь появится в будущем, когда разногласия перестанут казаться такими бесконечными. Но не теперь. Только представь себе, что мы действительно сдались, отменили Декрет об образовании и восстановили вашу систему частных школ. Для вас это будет победа, а для нас — поражение. Вашим завоеванием будет не только ближайшая цель, но также вера, поддержка, сила. Мы же все это потеряем. Вы незамедлительно выдвинете новые требования, поскольку кроме школьной реформы у вас есть и другие поводы для недовольства. Получив назад свои школы, вы, чего доброго, захотите вернуть право на критику правительства и политических основ государства. Если вы добьетесь этого, вам понадобится право на публичную агитацию. Получив его, вы потребуете представительства в Комиссии Стражей. Затем… но, впрочем, нет нужды описывать все это в деталях. Мне кажется, лучше всего было бы решить вопрос сейчас, раз и навсегда, прежде чем вы станете слишком сильны. И поэтому вы зря надеетесь на поддержку со стороны моих коллег.

Ян рассвирепел:

— Если ты полагаешь, что последнее слово за тобой…

— О, нет. Мы уже обсудили средства, с помощью которых вы собираетесь осуществить свой нажим. Мне также прекрасно известны ваши возможности для накопления оружия, нейтрализации воинских частей, и даже для применения силы. Некоторые Стражи предлагают немедля арестовать ваш костяк. Но, увы, слишком уж важны ваши персоны. Представь, какая возникнет суматоха, если каждый четвертый из технического персонала в Министерстве Полезных Ископаемых или же в Министерстве Морских Культур внезапно исчезнет, не оставив как следует обученных преемников. Или если Вульфа вдруг уберут из его хитрой системы снабжения — где тогда половина дам Верхнего уровня будет доставать новые туалеты, чтобы затмевать другую половину? Кроме того, утверждение, будто мученичество — движущая сила для любого дела, есть не что иное, как трюизм. Непременно появится огромное количество юнцов, которые внезапно загорятся, завидев нечто большее, чем их собственные персоны, хотя раньше им было наплевать на вашу философию… Да, действуя так круто, мы могли бы спровоцировать ту самую войну, которую хотели предупредить.

Свобода откинулся назад, смотря прямо на сына. Он увидел, что тот наконец-то заглотил наживку: в глазах замешательство, рот полураскрыт, замерла поднятая как бы в нерешительности рука — то ли для защиты, то ли для молитвы, то ли для выражения благодарности.

— Возможен один компромисс, — сказал Комиссар.

— Какой? — голос Яна был едва слышен.

— Растум. Вторая планета Эпсилон Эридана.

— Новая планета? — Ян резко вскинул голову. — Но…

— Если бы наиболее недовольные конституционалисты покинули Землю добровольно, подготовив себе замену персонала и так далее, исчезла бы необходимость давления. После этого мы бы снова вернулись к школьному вопросу и решили бы его в пользу ваших единомышленников, оставшихся на Земле, но и без ущерба для себя. И даже если б мы не сделали этого, вы бы все равно отделались от нас. А мы отделались бы от наиболее упрямых элементов вашей оппозиции. Успешные ваши действия принесли бы славу всей Комиссии, подтолкнули бы нас к исследованию космоса и, таким образом, вполне заслужили бы нашу поддержку и поощрение. Что же касается необходимых для этого немалых расходов, — вы располагаете ценным имуществом, которое невозможно будет взять с собой, так что, продав его, вы сможете достать средства для осуществления этого проекта. В истории много таких примеров. Массачусетс, Мэриленд, Пенсильвания пользовались поддержкой правительства, хотя оно было враждебным к провозглашенным в этих штатах идеалам и стремилось избавиться от идеалистов. Почему бы нам не повторить этот спектакль?

— Но двадцать световых лет, — прошептал Ян. — Мы больше никогда не увидим Землю.

— Да, вам придется пожертвовать многим, — согласился Свобода. — Но взамен вы избежите риска быть физически уничтоженными или поглощенными моими дьявольскими планами.

Он пожал плечами:

— Конечно, если твой морской дом, обогреваемый лучистой энергией, более важен, чем твоя философия, тогда непременно оставайся дома.

Ян тряхнул головой, словно его опять ударили.

— Мне надо об этом подумать, — пробормотал он.

— Посоветуйся с Вульфом, — сказал Свобода. — Он знает о моем предложении, тем более, что эту идею он сам же мне и подсунул.

— Что?! — глаза, точно такие же, как у Бернис, выразили неподдельное удивление.

— Я же тебе уже говорил, что Вульф — это не какой-нибудь пожиратель огня, — рассмеялся Свобода. — Я предполагаю, что он взвесил возможность ниспровержения правительства и сделал для этого кое-какие предварительные приготовления. Но мне кажется, это никогда не было для него самоцелью. Он просто хотел показать товар лицом, делая это для тех, чей энтузиазм было необходимо подхлестнуть. Он стремился занять позицию, выгодную для торга… чтобы заставить нас послать вас на Растум.

Он увидел, что его слова произвели нужный ему эффект. Узнав о том, что сам Вульф, руководитель, позволял себе закулисные действия, Ян будет меньше опасаться подвоха в любом достигнутом соглашении.

— Мне придется поговорить с ним, — Ян встал. Его охватила внезапная дрожь. — Со всеми поговорить. Нам нужно будет подумать… До свидания.

Он повернулся и, спотыкаясь, пошел к двери.

— До свидания, мой мальчик, — сказал Свобода.

Он сомневался, что Ян его услышал. Дверь закрылась.

Свобода долго сидел, не двигаясь. Сигарета, зажатая между кончиками пальцев, сгорела до самого конца и обожгла его. Он выругался, бросил ее в пепельницу-аннигилятор и с трудом поднялся. Разбитая нога снова начала дьявольски болеть.

Айязу скользнул вокруг стола. Свобода оперся о его руку, словно о ствол дерева, и зашагал к прозрачной стене, чтобы увидеть сверкание океана.

— Ваш сын вернется, да? — спросил Айязу.

— Не думаю.

— Вы хотите, чтобы они улетели на ту планету?

— Да, так оно и будет. За годы работы я хорошо изучил свой аппарат.

Солнце снаружи было бледным, но его свет ослепил Свободу, и он потер глаза кулаком. Потом сказал вслух ясным, но раздражающе нетвердым голосом:

— Старик Чернильный был человеком в определенном смысле образованным. Он, бывало, заявлял, что главная аксиома в человеческой геометрии, — это то, что прямая не является кратчайшим расстоянием между двумя точками. Фактически прямых линий вообще не существует. Я понял, что он был прав.

— Это вы про свой план, сэр? — в голосе Айязу слышалось больше участия, чем разумного интереса.

— Угу. Книги Энкера, а также мой собственный здравый смысл подсказали мне, что в обозримом будущем у Земли нет никаких надежд.

Может быть, через тысячу лет, когда разрушение остановит упадок, что-то и начнет здесь развиваться, но моему сыну от этого будет мало пользы. Мне бы хотелось, чтобы он унес отсюда ноги, пока еще есть время. В новый мир, чтобы начать все сначала. Но нельзя же было отправлять его одного. Нужно было сделать так, чтобы там образовалась колония. А колонисты должны быть людьми здоровыми, независимыми, талантливыми, и изъявить собственную волю для полета туда: люди другого типа там просто не выжили бы.

Я готов был бы держать пари, что планета, пригодная к заселению, будет обнаружена, но я не мог поручиться, что она будет очень гостеприимной…

Мог возникнуть вопрос: почему эти люди должны были покинуть Землю? Ведь цивилизация загнила еще не настолько, чтобы не оставить им шанса с успехом позаботиться о себе и здесь, на Земле.

Поэтому необходимо было создать на Земле препятствие, которое не смогли бы преодолеть ни сила, ни разум.

Каким должно было быть это препятствие? Так вот, в самой природе конфликтов между различными культурами заложена их неразрешимость. Когда сталкиваются две аксиомы, логика бессильна. Поэтому я основал внутри Федерации конкурентное общество. Это было несложно. Здесь, в Северной Америке, умирающая культура совсем недавно пыталась отстоять свои права с помощью восстания, но потерпела поражение, и все-таки она еще была жива. Необходимо было придать ей новый дух и указать новое направление. За основу я взял философию Энкера. А в качестве исполнителя привлек Лэада, блестящего актера, у которого были хорошие мозги, но не было совести. Он обходился мне недешево, но был человеком преданным, поскольку я дал ему ясно понять, чем он рискует.

Когда он сделал то, что от него требовалось, я отправил его на пенсию — с другим лицом, с другим именем и с щедрым содержанием. Четыре года тому назад он умер от пьянства.

Конечно, всегда существовали подозрения, что именно я убил Лэада. Это была первая раздражающая рана, за ней последовали и другие.

Свобода помнил, как его сын в ярости ушел из дома и не вернулся. Он вздохнул. Невозможно было предвидеть все до мелочей. Может быть, хоть внуки Бернис вырастут свободными, если их не поглотит Растум.

— В конце концов, — продолжал он, — мои конституционалисты оказались благодаря моим стараниям в таком положении, что их же собственный хитрец Вульф вынужден был попытаться заставить меня помочь им эмигрировать. Я думаю, теперь главное позади. Мы с тобой перевалили через гору и теперь можем спокойно смотреть, как наш вагон катится вниз по склону. А у подножия этой горы — звезды.

— Поедемте на юг, — неловко предложил Айязу. — Там вы сможете смотреть на его новое солнце.

— Я думаю, что меня уже не будет в живых, когда он доберется туда, — сказал Свобода.

Он пожевал губу, затем выпрямился и заковылял прочь от окна.

— Пойдем. Нанесем визит какому-нибудь коллеге Комиссару и нахамим ему.

ЧАСТЬ 2

ГОРЯЩИЙ МОСТ

1

Послание нес электронный голос самого мощного сжато-излучающего коротковолнового передатчика, который был в распоряжении людей. Математики и инженеры сделали все, чтобы сигнал пошел в нужном направлении. Оставалось, лишь надеяться, что карандаш, блуждавший по карте звездного неба, указал точную цель. Ведь расстояния на этой карте измерялись световыми неделями, и малейшая ошибка могла привести к чудовищным отклонениям.

Однако случилось так, что попытка оказалась удачной. Офицер связи Анастас Мардикян смонтировал свой приемник после того, как прекратилось ускорение, — нечто огромное, окружившее флагманский корабль «Скиталец» наподобие паутины. Затем он настроил его на широкий диапазон и, словно надеясь на что-то, оставил включенным.

Радиоволна прошла сквозь него, слабая и призрачная в результате дисперсии, дважды удлиненная согласно эффекту Доплера, разбитая космическими шумами так, что даже хитроумная система фильтров и усилителей смогла сделать ее едва различимой.

Но этого было достаточно.

Мардикян помчался на капитанский мостик. Он был молод, и за несколько месяцев триумф первого космического путешествия для него еще не утратил своего блеска.

— Сэр, — крикнул он. — Сигнал… Только я повернул ручку… сигнал с Земли!

Капитан флотилии Джошуа Коффин вздрогнул. Поскольку они находились в невесомости, это движение сбросило его с палубы. Он мастерски вернулся в прежнее положение, овладел собой и строго сказал:

— Если вы до сих пор не запомнили правила внутреннего распорядка, то неделя, проведенная в одиночной камере, возможно, даст вам шанс заучить их наизусть.

— Я… но, сэр, — Мардикян замолчал.

Его униформа отбрасывала на металл и пластик причудливые радужные тени. Коффин был единственным из членов экипажа, кто остался верен черному мундиру звездолетчика, давно вышедшему из моды.

— Но, сэр, — опять начал Мардикян, — весточка с Земли!

— Только дежурный офицер имеет право заходить на мостик без разрешения, — напомнил ему Коффин. — Если вам требуется что-то срочно сообщить, в вашем распоряжении имеется интерком.

— Я думал… — пробормотал Мардикян. Он замолчал, затем, с трудом овладев собой, сказал: — Извините, сэр, — и в глазах у него сверкал гнев.

Коффин некоторое время спокойно висел, разглядывая смуглого юношу в сверкающем костюме.

«Забудь про это, — сказал он сам себе. — Времена меняются. Как звездолетчик он вполне хорош для своего времени — такой же легкомысленный, суеверный и болтливый, как и все остальные. К тому же болтают они между собой на языках, которых я не понимаю. Однако хорошо еще, что хоть какие-то рекруты есть, и, дай бог, чтоб они были, пока я жив».

Холимайер, дежурный офицер, был высокий белобрысый уроженец Ланкашира, но глаза у него были чисто азиатские. Все трое молчали, слышалось только тяжелое дыхание Мардикяна. Звезды заполнили находившуюся на носу корабля обзорную рубку, теснясь в тяжелой ночной тьме.

Коффин вздохнул.

— Так и быть, — сказал он. — На этот раз я вас прощаю.

В конце концов, послание с Земли действительно было событием. Радио еще работало, когда они были между Солнцем и Альфой Центавра, но только благодаря очень сложному специальному оборудованию. Указать местонахождение горстки кораблей, движущихся с полусветовой скоростью, и сделать это настолько точно, что даже сравнительно маленький приемник Мардикяна смог поймать волну, — да, у парня была довольно уважительная причина для телячьей радости.

— Что это был за сигнал? — осведомился Коффин.

Он полагал, что это всего лишь текущая служебная трансляция, контрольный сигнал, посланный для того, чтобы через много лет инженеры совсем другого поколения могли поинтересоваться у возвратившихся звездолетчиков, принимали ли они эту передачу. Если, конечно, к тому времени на Земле еще останутся инженеры. Но вместо того чтобы подтвердить его мысль, Мардикян выпалил:

— Старый Свобода умер. Новым Комиссаром Психологии назначен Томас… Томсон… было плохо слышно… но, короче, он вроде бы симпатизирует конституционалистам. Он аннулировал Декрет об образовании, обещал с большим уважением относиться к провинциальным нравам… Идите, послушайте сами, сэр!

Сам того не желая, Коффин присвистнул.

— Но ведь именно этот декрет был причиной для основания колонии на Эридане, — сказал он.

В тишине рубки его слова прозвучали уныло и глупо.

— По-видимому, теперь необходимость в основании этой колонии отпала, — заметил Холимайер. Он произносил слова с каким-то не свойственным англичанину присвистом, который Коффин ненавидел, потому что он напоминал ему шипение змеи. — Но каким образом мы сможем сообщить об этом трем тысячам будущих колонистов, погруженных в глубокий сон?

— А разве мы должны это делать? — Коффин, сам не зная, почему — еще не зная, — почувствовал, что мозг цепенеет от страха. — Мы взялись доставить их на Растум. Не получив с Земли никаких точных приказаний, имеем ли мы допустить хотя бы мысль об изменении планов… тем более что провести общее голосование невозможно? Лучше всего, во избежание возможных неприятностей, даже не упоминать…

Он внезапно замолчал. Лицо Мардикяна превратилось в маску страха.

— Но, сэр!.. — проблеял связист.

Коффин почувствовал озноб.

— Вы уже проболтались? — спросил он.

— Да, — прошептал Мардикян. — Я встретил Конрада Де Смета, он перешел на наш корабль, чтобы взять какие-то запчасти, и… Я никогда не думал…

— Уж это точно! — прорычал Коффин.

2

Во флотилии было пятнадцать кораблей — более половины всех звездолетов, которыми располагало человечество. Добраться до Эпсилон Эридана и вернуться обратно они могли не раньше чем через 82 земных года. Но правительство не обращало на это внимания. Оно даже не поскупилось на речи и музыку при отправке колонистов. «После чего, — думал Коффин, — оно, без сомнения, ухмыльнулось и возблагодарило своих многочисленных языческих богов за то, что с этим делом наконец-то покончено».

— Но теперь, — пробормотал он, — все меняется.

Коффин праздно сидел в общем зале «Скитальца», ожидая начала конференции. Строгость окружавших его стен нарушалась несколькими картинами. Коффин прежде настаивал, чтобы на стены ничего не вешали (кому было интересно разглядывать, например, фотографию лодки, в которой маленький Джошуа катался по массачусетскому заливу сияющим летом?), но даже власть капитана флотилии — теоретически абсолютная — имела границы. По крайней мере, обошлось без непристойных изображений девиц с голыми задницами. Хотя, если признаться честно, он не был уверен, что не предпочел бы подобные плакаты тому, что было перед ним: мазки кистью по рисовой бумаге, какое-то подобие дерева, классическая идеограмма… Он решительно не понимал новое поколение.

Шкипер «Скитальца» Нильс Киви, олицетворял для Коффина дыхание Земли: маленький, энергичный финн сопровождал Коффина в первом полете на Эпсилон Эридана. Их нельзя было назвать друзьями, поскольку у адмирала вообще не было друзей, но молодость их пришлась на одно и то же десятилетие.

«Фактически, — подумал Коффин, — большинство из нас, звездолетчиков, анахронизм. Только Голдберг, Ямато или Перейра, ну, может быть, еще несколько человек из тех, что летят сейчас с нами, не стали бы делать удивленные глаза, упомяни я об умершем артисте или спой я старую песню. Но они сейчас в глубоком сне. Мы отстоим сейчас нашу годовую вахту, а потом нас поместят в саркофаги, и возможность поговорить с этими людьми у меня появится только после окончания полета».

— Возможно, это было бы забавно, — задумчиво произнес Киви.

— Что? — спросил Коффин.

— Снова побродить по высокогорьям Америки, половить рыбу в речке Эмперор и разыскать наш старый лагерь, — сказал Киви. — Несмотря на то что нам пришлось вкалывать, иногда даже с риском для жизни, на этом Растуме, все-таки бывали у нас и там приятные минуты.

Коффина поразило, что Киви думал почти о том же, что и он.

— Да, — согласился адмирал, вспоминая странные дикие рассветы на краю расселины. — Это были прекрасные пять лет.

Киви вздохнул:

— На этот раз все иначе, — сказал он. — Возможно, мне не захочется туда возвращаться. Тогда мы были первооткрывателями, мы ходили там, где до нас не ступала человеческая нога. Колонисты полны надежд. Мы для них лишь транспортники.

Коффин пожал плечами. Он и раньше слышал подобные жалобы, еще до отправки, и потом, во время полета, они тоже были нередки. Люди, которым, как здесь, приходится подолгу находиться вместе, должны научиться терпеливо выносить однообразие друг друга.

— Мы должны принимать то, что нам дали, и быть благодарны, — заметил ой.

— На этот раз, — сказал Киви, — меня мучает беспокойство: а вдруг я вернусь домой и обнаружу, что моей профессии более не существует? Никаких космических полетов. Если это случится, то я отказываюсь выражать благодарность.

— Прости его, Господи, — попросил Коффин своего бога, который редко прощал. — Тяжело видеть, как основу твоей жизни разъедает коррозия.

Глаза Киви внезапно загорелись, но это была лишь короткая вспышка.

— Конечно, — сказал он, — если мы действительно откажемся от этого полета и отправимся немедленно домой, мы еще можем успеть. Может быть, тогда еще будет организовано несколько экспедиций к новым звездам, и нам удастся попасть в их списки.

Коффин весь напрягся. Он вновь не мог понять, почему на него опять нашло: на сей раз накатила злость.

— Я не позволю бросить дело, которое мы обязались выполнить, — отрезал он.

— Ой, да бросьте вы, — сказал Киви. — Подойдем к этому вопросу с рациональной точки зрения. Я не знаю, что за причина заставила вас взяться за этот противный круиз. У вас достаточно высокое звание, чтобы аннулировать соглашение, кроме вас никто не имеет на это права. Но вы, так же как и я, помешаны на исследованиях. Если б Земле не было до нас дела, она не побеспокоилась бы пригласить нас обратно. Так пользуйтесь случаем, пока есть возможность, — И Киви предупредил ответ адмирала, взглянув на настенные часы: — Пора начинать конференцию.

Он включил межкорабельный коммутатор.

Телевизионная панель, разделенная на четырнадцать секций — по одной на каждый сопровождающий корабль, — ожила. Из каждой секции смотрели одно или два лица. Команды, которые состояли только из спящих сменных групп или снабженцев, были представлены капитанами кораблей. Те же, на борту которых находились колонисты, выдвинули от своего лица, наряду со шкипером, по одному гражданскому представителю.

Коффин по очереди вгляделся в каждое изображение.

Звездолетчиков он знал. Все они принадлежали к обществу, и даже у тех, кто родился гораздо позднее его, было много общего с ним. Всем им была присуща необходимая минимальная дисциплина мысли и тела, у всех была одна главная мечта, которой подчинялись все остальные мелочи жизни, — новые горизонты под новыми солнцами. Однако они не позволяли себе увлекаться поэтикой: слишком Много работы.

Колонисты — это нечто совсем другое. С ними у Коффина тоже было кое-что общее. Подавляющее большинство из них были уроженцами Северной Америки, они привыкли научно мыслить и, так же как он, не доверяли правительству. Но лишь немногие из конституционалистов исповедовали какую-нибудь религию, а те, кто имел веру, были католиками, иудеями, буддистами или адептами совсем уж диковинных учений. Все они были заражены присущим этой эре духом себялюбия. В их «Завете» было записано, что личная мораль не подчиняется никаким законам и что свобода речи не ограничивается, если эта речь не содержит клеветы. Иногда Коффин думал, что будет рад расстаться с ними.

— Все готовы? — начал он. — Хорошо, тогда приступим к делу. Очень жаль, что офицер связи так необдуманно проболтался. Тем самым он растревожил осиное гнездо… — Коффин заметил, что последнее выражение поняли лишь очень немногие. — Он вызвал недовольство, которое угрожает осуществлению всего проекта. Нам придется это обсудить.

Конрад Де Смет, колонист с «Разведчика», ехидно улыбнулся.

— Вы, вероятно, просто скрыли бы от нас этот факт? — спросил он.

— Это упростило бы дело, — придушенным голосом ответил Коффин.

— Другими словами, — сказал Де Смет, — вы лучше нас самих знаете, чего мы хотим. Именно от такой самонадеянности мы и стремились убежать, покидая Землю. Никто не имеет права скрывать информацию, касающуюся общественных интересов.

Низкий голос с призвуком смеха произнес через накидку:

— А вы еще обвиняете адмирала Коффина в том, что он якобы молится!

Глаза уроженца Новой Англии обратились к ней. Хотя взгляд Коффина не мог проникнуть через бесформенную накидку и маску, которая скрывала выведенную из состояния сна женщину, Коффин узнал ее: они встречались на Земле при подготовке к этой экспедиции. Женщину звали Тереза Дилени. Услышать сейчас ее голос было все равно что вспомнить бабье лето на поросшей лесом горной вершине сто лет назад.

Его губы непроизвольно сложились в подобие улыбки.

— Спасибо, — сказал он. — А вы, мистер Де Смет, конечно, знаете, чего хотят спящие колонисты? Разве у вас есть право решать за них? А мы ведь не можем разбудить их, даже взрослых, чтобы проголосовать. Нам всем просто не хватит места. Кроме того, регенераторы не смогут выработать сразу такое количество кислорода. Вот почему мне казалось, что лучше всего было бы никому ничего не говорить, до тех пор, пока мы не прилетим на Растум. Тогда желающие могли бы, я думаю, вернуться обратно вместе с флотилией, — предложил он.

— Мы могли бы будить их по нескольку человек за один раз, давать им проголосовать и вновь усыплять, — предложила Тереза Дилени.

— Это заняло бы недели, — сказал Коффин. — К тому же вам, как никому другому, должно быть известно, что метаболизм нелегко остановить, но очень просто возбудить.

— Если бы вы могли видеть мое лицо, — ответила она, слегка усмехнувшись, — я бы изобразила на нем «Аминь». Мне так надоело возиться с инертным человеческим телом… М-да… Хорошо еще, что пришлось иметь дело только с женщинами и девушками. Потому что если б надо было делать массаж и уколы мужчинам, я дала бы обет целомудрия.

Коффин покраснел, тут же прокляв свое смущение, и понадеялся, что она не заметила этого на телеэкране. Зато он увидел, как ухмыльнулся Киви. Проклятый Киви!

Молодая колонистка прошлась еще по поводу того, как он должен вести себя, чтобы уберечься от гомосексуальных тенденций.

Коффин отчаянно старался найти подходящее слово для своего ответа. У этих людей совершенно отсутствовало чувство стыда. Здесь, в великой ночи Господа, они осмеливаются говорить такие вещи, которые должны были бы вызвать сверкание молний, а ему приходится сидеть и слушать.

Киви наконец великодушно вмешался:

— Как бы там ни было, ваше предложение относительно нескольких человек зараз не имеет смысла. За те недели, что нам для этого потребуются, критический период пройдет.

— А что это за период? — послышался женский голос.

— Разве вы не знаете? — спросил удивленный Коффин.

— Будем считать, что этот период уже наступил, — перебила его Тереза. Вновь, как бывало, Коффин почувствовал восхищение перед ее решительностью. Она прорывалась сквозь всякую чепуху с поспешностью мужчины и с практичностью женщины. — Исходя из этого, Джун, если мы в течение двух месяцев не повернем назад, нам будет лучше лететь на Растум. Итак, голосование исключено. Мы могли бы разбудить несколько человек, но и тех, что уже приведены в сознание, вполне достаточно для статистического анализа.

Коффин кивнул. На корабле Терезы пять женщин несли очередную годовую вахту, наблюдая за состоянием 295 человек, жизненные процессы которых были временно приостановлены. За все время путешествия только 120 человек не будут подвергаться повторной стимуляции, чтобы отстоять вахту. Эти сто двадцать человек — дети. Таким же было соотношение и на девяти других кораблях, на борту которых имелись колонисты. Общее число членов экипажей достигало 1620, из которых по очереди дежурило одновременно 45 человек. Поэтому не так уж важно, будет ли жребий брошен двумя процентами или четырьмя-пятью.

— Давайте еще раз вспомним, что это было за послание, — сказал Коффин. — Декрет об образовании, который противостоял вашему, конституционалистическому образу жизни, отменен. На Земле теперь вы были бы не в худшем положении, чем прежде, но и не в лучшем, хотя в послании содержится намек на дальнейшие уступки в будущем. Вас приглашают вернуться. Это все. Других сообщений не поступало. На мой взгляд, этих данных явно недостаточно для того, чтобы на их основании принять такое рискованное решение.

— Продолжать полет — решение гораздо более рискованное, — возразил Де Смет. Он наклонился вперед, и его грузная фигура заполнила весь экран. Голос звучал жестко и сурово. — Мы люди знающие, материально хорошо обеспеченные. Я даже могу взять на себя смелость заявить, что Земля нуждается в нас, особенно в тех, кто имеет технические специальности. Согласно вашему же собственному утверждению, Растум — это мрачная и страшная планета. Многим из нас суждено там погибнуть. Почему же нам не вернуться домой, раз есть такая возможность?

— Домой, — прошептал кто-то.

Это слово, робко влившееся в тишину, заполнило ее до краев и расплескалось повсюду. Коффин сидел, прислушиваясь к голосу своего корабля, и даже в шуме механизмов ему скоро стала слышаться частая пульсация: домой, домой, домой…

А у него дома не было. Отцовскую церквушку снесли и поставили на ее месте восточный храм; леса, где прежде пылал октябрь, вырубили, чтобы на их месте вытянулось еще одно щупальце города; гавань обнесли забором, собираясь строить там планктонную ферму. Ему остались только холодная надежда неба да еще корабль.

Молодой мужчина сказал, словно обращаясь к самому себе:

— У меня там осталась девушка.

— А у меня была своя собственная подводная лодка, — отозвался другой. — Я, бывало, опускался на глубину в окрестностях Большого Барьерного Рифа и, принимая воздушные пузыри за жемчужины, частенько гонялся за ними, или же просто болтался на поверхности. Вы не можете себе представить, какой голубой может быть вода. А на Растуме, говорят, спускаться вниз с горных плато нельзя.

— Но в нашем распоряжении была бы целая планета, — возразила Тереза Дилени.

Какой-то человек с благородной внешностью ученого ответил на это:

— Дорогая моя, может быть, как раз в этом-то вся и беда. Три тысячи человек, включая детей, в совершенной изоляции от всего остального человечества. Можем ли мы надеяться, что нам удастся создать цивилизацию? Или хотя бы поддерживать ту, что есть?

— Вся беда, папаша, — съязвил офицер рядом с ним, — состоит для тебя в том, что на Растуме нет средневековых манускриптов.

— Да, — согласился ученый, — я всегда полагал, что важнее всего научить детей пользоваться своим разумом. Однако если это можно сделать на Земле… В конце концов, много ли шансов на то, что первые поколения Растума будут иметь возможность и время размышлять?

— Будут ли вообще на Растуме следующие поколения?

— Сила тяжести на четверть больше земной — боже! Я лишь теперь начинаю это понимать.

— Синтетика, год за годом одна синтетика, до тех пор пока мы не создадим среду обитания. На Земле хоть иногда перепадали бифштексы.

— Моя мама не смогла лететь. Она слишком слаба. Но она заплатила за десятки лет своего сна, отдала все свои сбережения в надежде, что я вернусь.

— Я проектировал небоскребы. А на Растуме, пока я буду жив, вряд ли построят нечто большее, чем бревенчатую избу.

— Вы помните, как светит луна над Большим Каньоном?

— А помните Девятую Бетховена в Концертном зале Федерации?

— А эту маленькую смешную старую таверну на Среднем уровне, где мы пили пиво и пели немецкие песенки?

— А помните?..

Тереза Дилени крикнула, заглушая все голоса:

— Именем Энкера! О чем вы думаете? Зачем же мы вызвались лететь?

Шум стал стихать, но не сразу, и Коффин, в нетерпении стукнув кулаком по столу, призвал к порядку. Он посмотрел прямо туда, где под маской скрывались глаза Терезы, и сказал:

— Благодарю вас, мисс Дилени. Я уже ожидал, что сейчас кто-нибудь даст волю слезам.

Одна из девушек действительно всхлипнула под маской.

Чарльз Локейбер, представитель колонистов с «Курьера», кивнул:

— Да, это настоящий удар по нашей целеустремленности. Если б я чувствовал, что этому посланию можно доверять, я сам, возможно, проголосовал бы за возвращение.

— Что? — квадратная голова Де Смета вынырнула из плеч.

Локейбер печально улыбнулся:

— Правительство с каждым годом становилось все деспотичнее, — сказал он. — Оно было не прочь избавиться от нас навсегда. Но теперь, возможно, оно об этом пожалело, не потому что со временем мы могли стать угрозой, а потому, что мы были бы губительным примером — там наверху, на звездном небе. Или просто потому, что мы были бы — и все. Я не могу ничего утверждать, но, вполне возможно, правительство решило, что мертвые мы безопаснее, и хочет заманить нас в ловушку. Для диктаторского режима это вполне характерно.

— Из всех фантазий… — задыхаясь, произнес неизвестный женский голос.

— Не таких уж безосновательных, как ты, возможно, думаешь, дорогая, — перебила ее Тереза. — Я читала кое-что из истории — я имею в виду не те насквозь процензурованные книжонки, которые сейчас называются учебниками по истории. Я не исключаю возможности, что Чарльз прав. Но есть и другая возможность, не менее опасная. Пусть даже послание вполне искреннее. Но будет ли оно все еще соответствовать действительности, когда мы вернемся назад? Вспомните, сколько времени это займет. И даже если бы мы могли вернуться к завтрашнему вечеру, где гарантия, что нашим детям или внукам не придется страдать от тех же самых бед, от которых страдали мы, и что у них будет шанс освободиться подобно нам, улетев на другую планету?

— Значит, вы голосуете за продолжение полета? — спросил Локейбер.

— Да.

— Умница, девочка. Я с тобой.

Киви поднял руку. Коффин дал ему слово.

— Мне кажется, команда тоже имеет право голоса, — сказал он.

— Что? — Де Смет побагровел.

Некоторое время он не в силах был вымолвить ни одного слова и только издавал какое-то кудахтанье, затем наконец взял себя в руки:

— Неужели вы всерьез полагаете, что имеете право оставить нас в этом подобии ада, а сами затем вернетесь на Землю?

— Откровенно говоря, — улыбнулся Киви, — я полагаю, что команда предпочла бы вернуться сразу. Лично я — без всяких сомнений.

— Я уже объяснял вам, как недальновидно это было бы с вашей стороны, — вмешался Коффин. — Космические полеты всегда были невыгодны с финансовой стороны. Они всегда оставались лишь научными достижениями, чем-то нематериальным, если хотите. До тех пор, пока у людей не появится практическая заинтересованность в них, полетов не будет. Успешное развитие колонии на Растуме станет стимулом для возрождения космического флота.

— Это ваше личное мнение, — сказал Киви.

— Я надеюсь, вы не забыли, — заметил с глубоким сарказмом молодой мужчина, — что каждая секунда, которую мы проводим в спорах, означает удаление от дома на сто пятьдесят тысяч километров?

— Не дергайся, — успокоил его Локейбер. — Какое бы решение мы ни приняли, все равно твоя девушка превратится в старую каргу еще до того, как ты достигнешь Земли.

Де Смет все еще бросался на Киви.

— Ты, вшивый извозчик, если ты думаешь, что можешь поступать с нами, как с пешками…

Киви в ответ огрызнулся:

— Если ты не будешь выбирать выражения, жирный болван, я сейчас приду на твой корабль и запихну эти слова твою же собственную глотку.

— К порядку! — воскликнул Коффин. — К порядку!

Вторя ему, Тереза крикнула:

— Пожалуйста… ради жизни всех нас… разве вы не знаете, где мы находимся? Всего лишь тонкая стенка в несколько сантиметров отделяет нас от пустоты! Пожалуйста, не надо ссориться, иначе мы никогда не увидим больше вообще никакой планеты!

Но в голосе девушки не слышно было ни слез, ни мольбы. Как ни странно, он был подобен голосу матери и образумил грызущихся мужчин быстрее, чем окрик Коффина.

Наконец адмирал сказал:

— Пока достаточно. Все слишком взволнованы, чтобы принять разумное решение. Прения откладываются на четыре вахты, то есть на шестнадцать часов. Обсудите проблему со своими товарищами, выспитесь и представьте согласованное решение на следующем собрании.

— Шестнадцать часов? — взвизгнул кто-то. — А вы отдаете себе отчет, какое расстояние это добавит?

— Ну вот что. Всем, кому хочется поспорить, я могу предложить тюремную камеру. Все!

Он выключил экран.

Киви, немного успокоившийся, доверительно ему улыбнулся.

— Такое обещание почти всегда действует успокаивающе, нет?

Коффин рванулся из-за стола.

— Я ухожу, — сказал он. Собственный голос показался ему грубым и незнакомым, — Займитесь своими делами.

Никогда прежде не чувствовал он себя таким одиноким, даже в ту ночь, когда умер отец. «О, Великий Боже, твой глас направлял Моисея в пустыне, яви же сейчас волю свою». Но Бог молчал…

3

Облачившись в скафандр, Коффин на секунду задержался в воздушном шлюзе, прежде чем выйти в открытый космос. Двадцать пять лет в космосе — целая эпоха, если учесть еще время, которое он провел, погруженным в сон. Но до сих пор бездна мироздания вызвала в нем чувство благоговейного страха. Бесконечная тьма сверкала и переливалась: везде звезды и звезды, до яркого водопада Млечного Пути, и дальше, — другие галактики.

Глядя вдаль, сквозь паутину радиоустановок, Коффин почувствовал себя затерянным в этом огромном абсолютном безмолвии. Но он знал, что на самом деле эта пустота пылала и грохотала, смертоносные энергии взбалтывали потоки газа и пыли, более тяжелой, чем планеты, Вселенная содрагалась в схватках, рождая новые солнца. Подумав об этом, он вдруг поймал себя на ужасной мысли: «Я — не что иное, как я» — и покрылся холодным потом.

Такую картину человек мог наблюдать только в пределах Солнечной системы. Полеты с полусветовой скоростью позволяли людям проникать дальше в просторы космоса, но за это приходилось платить дорогой ценой: человеческое сознание часто не выдерживало, оно разлеталось в клочья, и тогда очередного безумца усыпляли и запихивали в саркофаг. Помрачненный разум вновь рисовал небо, звезды, толпой бегущие навстречу кораблю, который наконец погружался в облако доплеровской адской тоски.

На траверзе призрачно мерцали созвездия. Коффин вглядывался в темноту в направлении кормы. Солнце все еще было самой яркой точкой на небе, но приобрело какой-то зловещий красный оттенок, словно оно уже состарилось и блудный сын, вернувшись издалека, должен был обнаружить свой дом погребенным под коркой льда.

«Кто такой человек, чтобы Ты, Великий Боже, заботился о нем?»

Подумав так, Коффин всегда успокаивался. Ведь создатель Солнца сотворил также и эту плоть, атом за атомом, а в самом конце, вероятно, решил, что душа стоит ада. Коффин никогда не понимал, как его коллеги-атеисты могли выносить открытый космос.

Итак…

Он нацелился на корпус соседнего корабля и выстрелил из своего упругого маленького арбалета. Позади магнитной стрелы размотался светлый леер.

Коффин проверил его надежность с привычной тщательностью, потом, держась за него, двинулся вперед и вскоре достиг другого корабля. Рывком освободив стрелу, он зарядил арбалет и выстрелил снова. Так он двигался от одного медленно вращавшегося корабля к другому, пока не добрался до «Пионера».

Неуклюжие, безобразные очертания «Пионера» напоминали стену, ограждающую звезды. Коффин проплыл мимо ионных труб, которые сейчас были холодными. Их скелетообразная структура выглядела такой хрупкой, что трудно было поверить, будто именно они вышвыривали наружу оголенные атомы с полусветовой скоростью.

Чудовищные резервуары громоздились вокруг корабля. На каждую тонну массы, летевшей к Эпсилон Эридана, даже со скидкой на замедление хода, приходилось девять тонн топлива. Пройдут месяцы, прежде чем они смогут на Растуме очистить достаточно реактивного материала для полета домой. Тем временем часть команды, не занятая этим делом, могла бы помочь колонистам устроиться. Если колония будет основываться…

Коффин добрался до переднего шлюза и нажал «звонок». Наружная створка открылась, и он проскользнул внутрь.

Первый офицер Карамшан встретил его и помог снять скафандр. Другой дежурный офицер нашел какой-то предлог, чтобы не присутствовать при церемонии встречи, однообразие которой в космосе действовало так же угнетающе, как расстояние и космический холод.

— Что привело вас к нам, сэр?

Коффин напустил на себя строгость. Стараясь скрыть смущение, он сказал нарочито грубым тоном:

— Мне необходимо видеть мисс Дилени.

— Конечно… Но зачем вам было приходить самому? Й имею в виду… телесвязь…

— Мне нужно встретиться с ней лично! — рявкнул Коффин.

Офицер попятился назад, ожидая взбучки.

Коффин не обращал на него внимания.

— Положение критическое, — сухо сказал он. — Пожалуйста, вызовите ее по интеркому и подготовьте условия для конфиденциальной беседы.

— Почему… почему… Да, сэр. Я сейчас. Подождите, пожалуйста, здесь… я имею в виду… да, сэр! — Карамшан бросился вдоль по коридору.

Коффин мрачно улыбнулся. Он мог понять смущение этого человека. Установленные им же самим правила, касающиеся женщин, были строги, а сейчас он сам нарушал их.

«Вся беда в том, — подумал он, — что никто не знает, нужны ли эти правила». До сих пор в космических полетах участвовало довольно мало женщин, да и летали только в пределах Солнечной системы на отдельных кораблях. Поэтому случая для межзвездного романа еще не представлялось. Тем не менее нельзя было требовать, чтобы мужчины, несущие годовую вахту, не проявляли излишней нежности к колонисткам (или наоборот!). Да и приведение в чувство произвольно перемешанных мужчин и женщин таило в себе не меньшую опасность.

Коффин, обдумав все это еще перед полетом, счел за лучшее будить мужей и жен в разное время.

Для обычного мужчины сознавать, что всего лишь в нескольких метрах от него лежит женщина — мучение. Ужасно видеть ее, скрытую накидкой, во время телеконференций (кто знает, может быть, маски лишь усугубляли страдания, подталкивая воображение?). Не соблазн ли взломать опечатанные двери жилых помещений и холодильных секций, заставлял членов команды, несущих вахту на женских кораблях, возвращаться на свои собственные корабли, чтобы поесть и отдохнуть.

Сейчас, в ожидании Терезы, Коффин подумал сам о себе: «Благодари Господа, что он надоумил тебя сделать так, и надейся, что Сатана немногого добьется, когда все будут разбужены на Растуме».

Коффин напряг мышцы. «Никакие правила не помогли бы, если бы в нас врезался большой метеорит, — напомнил он сам себе. — А происшедшее еще опаснее столкновения. Так что плевать, кто что подумает».

Вернулся Карамшан и, отдав честь, сказал, задыхаясь:

— Мисс Дилени встретится с вами, капитан. Сюда, пожалуйста.

— Благодарю.

Коффин последовал за ним к главному отсеку корабля. Ключи от его двери имели только женщины. Но сейчас дверь была открыта настежь.

Коффин заторопился и разлетевшись, ударился о дальнюю стенку и отскочил от нее, как пробка.

Тереза расхохоталась. Она закрыла дверь и заперла ее на ключ.

— Это чтобы не вводить в искушение, — сказала она. — Несчастные праведники! Прошу, адмирал.

Он повернулся, почти боясь этого момента. Высокую фигуру скрывал мешковатый комбинезон, но накидки уже не было.

На его взгляд, Терезу нельзя было назвать красавицей: курносый нос, квадратный подбородок. К тому же она была в том возрасте, когда незамужняя женщина уже считается старой девой. Но ему нравилась ее улыбка.

— Я… — он не знал, как начать.

— Идемте за мной.

Она провела его по короткому коридору, выложенному плитками с искусственной гравитацией.

— Я предупредила остальных женщин, чтобы они не появлялись. Так что можете не бояться.

Они остановились перед дверьми небольшой спальни, отделенной перегородкой.

В полет разрешалось брать очень мало личных вещей, но Терезе удалось сделать свою комнату уютной. Рисунки на стене, в том числе портрет Шекспира, несколько томов Энкера, микропроигрыватель. На дисках Коффин прочел имена Баха, Бетховена и Ричарда Штрауса — композиторов, чьи творения можно было слушать бесконечно.

Тереза взялась руками за пиллерс и, кивнув, внезапно посерьезнела.

— Так что за дело у вас ко мне, адмирал?

Опершись на локти, Коффин сцепил руки замком и, укрыв за ними нижнюю половину лица, уставился на свои пальцы. Они непроизвольно сжимались и разжимались.

— Я сам хотел бы знать ответ на этот вопрос, — глухо произнес он, с трудом выталкивая из себя фразы. — Я никогда прежде не сталкивался с подобной проблемой. Если бы дело касалось только мужчин, мне кажется, я смог бы справиться с ней. Но сейчас речь идет еще о женщинах и детях.

— И поэтому вы хотите знать точку зрения женщины. Оказывается, вы мудрее, чем я думала. Но почему вы обратились именно ко мне?

Коффин заставил себя смотреть ей прямо в глаза.

— Вы кажетесь мне самой здравомыслящей женщиной из тех, кто сейчас бодрствует.

— Неужели? — Тереза рассмеялась. — Комплимент очень лестный, но почему бы вам не произнести его своим парадным твердым голосом и впридачу не посмотреть на меня своим свирепым взглядом? Чувствуйте себя непринужденно, адмирал.

Тереза по-петушиному вздернула голову и, наклонив ее слегка набок, рассматривала Коффина.

— У меня к вам тоже есть вопрос. Некоторые из женщин не понимают, в чем заключается проблема. Я пыталась им объяснить, но ведь на Земле я была всего лишь офицером флота и никогда не отличалась математическими способностями, поэтому, боюсь, здорово напутала. Вы не могли бы рассказать об этом подоходчивее?

— Вы имеете в виду вопрос разновременности?

— Некоторые из них называют это «вопросом о невозможности возвращения».

— Чепуха! Удаляясь от Солнца, мы набирали ускорение при силе тяжести, равной единице. Хотя была возможность увеличить ускорение, мы боялись это сделать, потому что огромное количество оборудования на борту кораблей слишком хрупко. Например, холодильные саркофаги могли расплющиться и погубить лежащих внутри людей, если бы мы увеличили ускорение хотя бы в полтора раза.

Чтобы достичь максимальной скорости, нам потребовалось около трех месяцев. За это время мы едва покрыли расстояние в полтора световых месяца. Теперь нам предстоит лететь с такой скоростью почти сорок лет. Я имею в виду космическое время. Согласно парадоксу относительности времени, для летящих на кораблях флотилии пройдет тридцать пять лет. Но разница не ахти какая. В конце путешествия три месяца займет торможение при той же самой силе тяжести, что и в начале, и спустя полтора световых месяца мы войдем в систему Эпсилон Эридана с относительно низкой скоростью.

Наш межзвездный маршрут был рассчитан с большой тщательностью, но кто поручится, что в итоге, в анналы астрономических обществ не будет внесена отметка о еще одной ошибке.

К тому же нам придется маневрировать, выходя на орбиту вокруг Растума, посылать туда и обратно транспортные планетарные суда. Для этого мы везем туда запас реактивной массы, который позволит нам изменить скорость примерно на тысячу километров в секунду, когда мы прибудем к месту назначения.

Теперь представьте себе, что, достигнув максимальной скорости, мы решили немедленно поворачивать назад. Нам пришлось бы тормозить при той же самой силе тяжести.

К тому времени, когда мы получили бы относительную передышку и смогли бы выйти на финишную прямую, нам оставалось бы до Солнца четверть светового года, а общее время нашего пребывания в космосе составило бы год (космический, конечно).

Чтобы преодолеть эти три световых месяца при скорости тысяча километров в секунду, понадобилось бы около семидесяти двух лет.

Но согласно разработанному плану, весь путь, включая год стоянки на Растуме и возвращение на Землю, должен был занять всего лишь около восьмидесяти трех лет!

Таким образом, вполне очевидно, что камнем преткновения является время. Получается, что мы доберемся до дома быстрее, если будем придерживаться первоначального плана. Критический момент наступает через восемь месяцев полета при максимальной скорости или, что то же самое, через неполных четырнадцать месяцев после старта с Земли. Сейчас до этого критического момента осталась всего пара месяцев. Если мы немедленно повернем назад, нам все равно не добраться до Земли раньше чем через семьдесят шесть лет. Каждый день промедления прибавляет месяцы к обратному пути. Поэтому неудивительно, что все сгорают от нетерпения!

— Понятно, — сказала Тереза. — Те, кто хочет вернуться назад, боятся, что за это добавочное время та Земля, которую они знали, исчезнет, изменится до неузнаваемости. Но неужели они не понимают, что это уже произошло?

— Может быть, они боятся это понять, — заметил Коффин.

— Вы продолжаете удивлять меня, адмирал, — улыбнулась Тереза. — Вы проявляете нечто, похожее на человеческое сочувствие.

В каком-то дальнем уголке сознания Коффина возникла мысль: «Вы тоже проявили немало сострадания, заставив меня говорить на безопасную, отвлеченную тему». Теперь он мог сидеть расслабившись, спокойно смотреть ей в лицо и говорить с ней как с другом.

— Меня озадачивает то, — продолжал Коффин, — что вообще нашлись желающие вернуться назад, не говоря уж о том, как велико их количество. Если б мы сию же минуту повернули на Землю, мы сэкономили бы только около семи лет. Почему просто не долететь до Растума, а там уже решить, что делать дальше?

— Я думаю, это невозможно, — сказала Тереза. — Видите ли, ни один здравомыслящий человек не имеет желания быть пионером. Проводить исследования — да, колонизировать богатую страну, разведав и сведя к минимуму все опасности, — да, но не рисковать своей жизнью, будущим целой своей расы на такой полной загадок планете, как эта. Проект заселения Растума был выходом из неразрешимого конфликта. Но если этого конфликта больше не существует…

— Но… вы и Локейбер… Вы ведь высказали предположение, что конфликт по-прежнему есть, что Земля, в лучшей случае, предлагает передышку.

— И все же большинство людей предпочитают думать иначе. А почему бы и нет?

— Хорошо, — сказал Коффин. — Но я уверен, что многие из тех, кто сейчас находится в саркофагах, согласились бы с вами и проголосовали бы за Растум. Почему бы нам сначала не доставить их туда? Мне кажется, это было бы более справедливо. А те, кто не захочет остаться, смогут вернуться вместе с флотилией.

— Нет, — качнула головой Тереза, и ее стриженные волосы взлетели широкой волной, отсвечивая красным деревом. — Я знакома с вашим докладом о Растуме. Горстка людей не выживет там. Три тысячи и то не ахти как много. Каким бы ни было решение, оно должно относиться ко всем.

— Я боялся прийти к такому же выводу, — устало сказал Коффин, — но вижу, что это неизбежно. О’кей, но почему они не хотят хотя бы осмотреть Растум, а уж затем проголосовать? Если трусов окажется большинство, они, возможно, поймут, какую берут на себя ответственность, и примут честное решение.

— Опять же нет. И я отвечу вам почему, адмирал. Я хорошо знаю Конрада де Смета и остальных. Они хорошие люди. Вы неправы, называя их трусами. Они вполне искренне верят, что благоразумнее будет вернуться. Вероятно, еще не отдавая себе в том отчета, они чувствуют, что, если мы прилетим на Растум, общее голосование сложится не в их пользу.

Я видела фотографии, адмирал. Возможно, Растум — планета суровая и опасная, но настолько красивая, что я не могу дождаться момента, когда увижу ее наяву. Там простор, свобода, не отравленный ничем воздух. Мы вспомним там все, что нам было ненавистно на Земле; мы ужаснемся необходимости вновь погрузиться в сон; мы более трезво, чем сейчас, когда уже по горло сыты космосом, оценим ту пропасть времени, которая легла между нами и Землей, и взвесим свои шансы обнаружить там, по возвращении терпимую ситуацию.

Кроме повышенной гравитации, которая не принесет, я думаю, нам особых хлопот, пока мы не начнем заниматься тяжелым физическим трудом, никакие неудобства Растума не смогут нас испугать. В то же время неудобства космического полета и трудности жизни на Земле все еще будут живы в памяти. Многие изменят свое решение и проголосуют за то, чтобы остаться. Возможно, таких будет большинство. Де Смет это знает. Поэтому он не хочет рисковать. Он боится, что и сам попадется на удочку Растума!

Коффин задумчиво пробормотал:

— Всего несколько дней торможения — и оставшейся реактивной массы хватит только на то, чтобы вернуться назад, к Солнцу.

— Об этом Де Смет тоже знает, — сказала Тереза. — Адмирал, вы вправе принять волевое решение и настоять на нем. Человеку вашего склада это по плечу. Но, может быть, вы забыли о том, как иногда людям хочется, как многие из нас уповают на то, что кто-то или что-то придет и скажет, что делать. Решение отправиться на Растум было выстрадано. Даже подвергнувшимся жестокому гнету людям трудно расстаться с Землей. Теперь, когда есть возможность исправить прежнее решение, вернуться к безопасности и комфорту — хотя существует несомненный риск, что ко времени нашего возвращения Земля уже будет небезопасной и неудобной, — нас вынуждают снова ломать голову над этим вопросом. Это пытка, адмирал! Де Смет и его сторонники — люди в определенном смысле сильные. Они заставят нас сделать необратимое, и как можно быстрее, просто потому, что оно необратимо. Как только мы повернем назад, ситуация выйдет из-под нашего контроля, и можно будет уже ни о чем не думать.

Коффин посмотрел на девушку с удивлением:

— Но вы, кажется, абсолютно спокойны?

— Я сделала свой выбор еще на Земле, — ответила Тереза, — и не вижу причин менять решение.

— А как остальные женщины? — спросил Коффин, вновь ухватившись за спасительную неисчерпаемую тему.

— Большинство, конечно, хотят вернуться, — она сказала это с мягкостью, скрывавшей осуждение. — Они полетели только потому, что этого хотели их мужья. Женщины слишком практичны для того, чтобы их интересовала философия, научные исследования или что-либо еще, кроме их семей.

— А вы? — не без ехидства спросил Коффин.

Тереза в ответ лишь пожала плечами.

— У меня нет семьи, адмирал. В то же время что-то — возможно, чувство юмора? — всегда позволяло мне относиться к этому вполне спокойно и не делать из этого трагедии.

Затем с усмешкой она спросила:

— А вас почему волнуют наши проблемы?

— Почему? — он почувствовал, что заикается. — Почему… П-п-потому, что я несу ответственность…

— Ах, да. И к тому же вы потратили годы на пропаганду колонизации Растума. А потом вы взялись за это неблагодарное дело — командование колониальным флотом, хотя вполне могли бы заниматься своей непосредственной работой — исследованием звезд, на которые еще не ступала нога человека. Должно быть, Растум для вас — глубокий символ… Не бойтесь. Я не буду вдаваться в анализ. Я и сама полагала, что эта колония имеет огромное значение. Если человечество проворонит это шанс, у него, возможно, уже никогда не будет другого. Но это только предположение.

Почему это имеет такое большое значение для меня? Не потому ли, что затрагивает какие-то внутренние основы? Давайте смотреть фактам в лицо, адмирал. Никто из нас не равнодушен к этому вопросу. Нам необходимо, чтобы колония была основана.

Тереза сделала паузу, рассмеялась, и щеки ее слегка покраснели.

— О, боже, да я просто болтушка, не правда ли? Извините. Давайте вернемся к нашему делу.

— Я думаю, — неровным голосом сказал Коффин, — что благодаря вам я теперь понимаю, в чем тут сложность.

Тереза села и приготовилась слушать.

Коффин уперся ногой в пиллерс, чтобы поддерживать тело в наклонном положении, и начал мягко ударять кулаком правой руки в ладонь левой.

— Да, это волнующий вопрос, да поможет нам Бог, — начал он, за его словами постепенно стали вырисовываться контуры какой-то идеи. — Логика здесь совершенно бессильна.

Одни так мечтают попасть на Растум и обрести там свободу — или что еще они надеются там найти, — что за эту возможность они готовы поставить на карту свою жизнь, жизнь своих жен и детей. Другие отправились в полет неохотно, вопреки инстинкту самосохранения, и теперь, когда им кажется, что появилась возможность к отступлению, нечто такое, что может послужить для них оправданием, они будут бороться с любым, кто попытается помешать им. Да. Ужасная ситуация.

Так или иначе, в ближайшие дни необходимо принять решение. Факты скрыть не удастся. Каждый спящий будет разбужен и приведен в нормальное состояние одним из тех, кто сейчас бодрствует. Год за годом известие будет передаваться различным конгломератам звездолетчиков и колонистов. Какое бы решение ни было принято, часть из них придет в ярость от того, что это было сделано без их согласия. Нет, ярость — это еще мягко сказано. Куда бы мы ни направились — вперед или назад, — мы неминуемо нанесем удар по эмоциональной основе людей.

А межзвездное пространство может сломать даже сильных духом… Сколько времени пройдет, прежде чем роковое число недовольных, слабаков и психопатов соберется вместе во время очередной вахты? Что тоща произойдет? Ангелы небесные, спасите нас, или мы погибли!

Коффин вздохнул.

— Извините, — пробормотал он. — Я не должен был…

— Давать выход своим чувствам? А почему бы нет? — спокойно сказала Тереза. — Неужели лучше было бы и дальше изображать из себя ледышку, пока в один прекрасный день вам не пришла бы в голову идея застрелиться?

— Видите ли, — страдальческим голосом произнес Коффин, — я несу ответственность. Мужчины, и женщины, и дети… Но я буду спать. Если б я рискнул бодрствовать в течение всего полета, я просто сошел бы с ума: организм не может выдержать этого. Я буду спать и ничего не смогу поделать, но ведь корабли были поручены мне!

Коффина охватила дрожь. Тереза взяла обе его руки в свои. В течение долгого времени никто из них не проронил ни слова.

4

Покинув «Пионер», Коффин почувствовал странную опустошенность, словно грудь его была открыта, а сердце и легкие вынуты. Но его ум работал с четкостью машины, и за это он был благодарен Терезе. Она помогла ему разобраться в ситуации. В том, что он узнал, не было ничего утешительного, но, не узнай он этого, — экспедиция была бы обречена на гибель.

Или нет?

Теперь Коффин был в состоянии хладнокровно взвесить все шансы — ив случае продолжения полета на Растум, и в случае возвращения назад. При любом исходе, до тех пор пока вероятность выживания не будет измерена в процентах, разногласия будут ужасными.

Без сомнения, на чьей бы стороне ни оказался перевес, нет ни малейшего шанса, что капитану не придется вмешаться, хотя этого ему как раз меньше всего хотелось.

Но как этого избежать?

Продвигаясь к «Скитальцу», Коффин смотрел на сеть радиоантенн, выраставшую по мере того, как он приближался к кораблю, пока наконец она совсем не заслонила искаженный Млечный Путь, который словно запутался в ней. Трудно было поверить, что именно эта тонкая паутина, вызвала к жизни ад. Перед торможением ее пришлось бы демонтировать. Тут уж никто ничего не смог бы поделать. Но теперь уже поздно.

«Если бы я только знал!»

Или если б кто-то на Земле — негодяй, добропорядочный глупец, кто бы он ни был, — пославший первое сообщение… если б только он послал бы и другое: «Не обращайте внимания на предыдущий сигнал. Декрет об образовании все еще в силе».

Но нет. Такого не бывает. Человеку всегда приходится бороться, не полагаясь на везение.

Коффин вздохнул и, тяжело ступая, вошел в шлюз флагманского корабля.

Мардикян помог ему, и когда Коффин снял свой заиндевевший скафандр, он увидел, что губы у юноши дрожат. Несколько часов превратились для Мардикяна в годы.

На нем была белая медицинская униформа. Чтобы нарушить тягостное молчание, Коффин произнес первое, что пришло в голову:

— Я вижу, вы собираетесь на дежурство у саркофагов.

— Да, сэр. — Он что-то пробормотал и добавил: — Моя очередь.

Пока они складывали скафандр, тот ужасно шуршал, и можно было ничего не говорить.

— Скоро нам снова потребуется этанол, адмирал, — вдруг выпалил отчаянным голосом Мардикян.

— Зачем? — проворчал Коффин.

Он часто мечтал о том, чтобы можно было обойтись без этого препарата. Ключ от шкафа, где стоял бочонок с этим веществом, был только у одного него.

Некоторые командиры позволяли себе во время полетов принимать его небольшими дозами и утверждали, что за словами Коффина о возможном риске просто скрывается суеверие.

«Какого дьявола что-то может случиться на межзвездной орбите? Единственная причина, почему не все спят, — это то, что автоматы, наблюдающие за спящими, могут перестараться при массаже. Можно и пропустить рюмочку—другую грога, вернувшись с вахты, не так ли? О, да успокойся, успокойся, чертов святоша. Слава богу, что мне не приходилось летать под твоим командованием».

— Фиксаж гаммагенов… и так далее… сэр, — запинаясь, ответил Мардикян. — Мистер Холмайер… сделает официальную заявку, как всегда.

— О’кей, — Коффин посмотрел в лицо радисту, уловил испуг в его глазах и сухо спросил: — Я полагаю, сообщений больше не было?

— С Земли? Нет… нет, сэр. Я… я никак не мог предполагать… мы сейчас около зо-з-зоны ограниченного приема… Я думаю, это почти чудо, сэр, что мы поймали сигнал. Конечно, еще раз мы едва бы смогли его принять, — слова Мардикяна звучали все тише.

Коффин продолжал пристально смотреть на него. Наконец он сказал:

— Досталось вам от них, да?

— Что?

— От таких, как Локейбер, которые хотели бы продолжить полет. Им очень хотелось бы, чтобы у вас в свое время хватило ума держать язык за зубами, по крайней мере, до тех пор, пока вы не получили бы указаний от меня. А другие, такие как Де Смет, придерживаются иной точки зрения. Однако это сомнительное удовольствие — находиться в самом центре грозы, пусть вы и видите ее только на телеэкранах, не так ли?

— Так точно, сэр…

Коффин отвернулся. Для чего опять мучить парня? Что сделано, того не вернешь.

И чем меньше будет тех, кто осознал всю опасность сложившейся ситуации и тем самым подверг себя еще более тяжелому стрессу, тем меньше будет эта опасность.

— Избегайте принимать участие в спорах, — приказал Коффин. — А самое главное — не позволяйте себе постоянно думать о случившемся. Ни к чему, кроме нервного срыва, это не приведет. Можете быть свободны.

Мардикян, с трудом сдерживая слезы, пошел на корму.

Коффин медленно поплыл через все пространство корабля. Судно слегка подрагивало.

Время его дежурства еще не наступило, а видеть кого бы то ни было ему не хотелось. Нужно было хоть немного поесть, но при одной мысли об этом навигатор почувствовал приступ тошноты. Уснуть тоже не помешало бы, но бесполезно даже пытаться. Сколько времени он пробыл у Терезы, пока она вносила ясность в его мысли и, как могла, старалась успокоить? Пару часов. Через четырнадцать часов или даже раньше он должен будет вновь предстать перед командой и колонистами. А пока все бодрствующие пребывали в возбуждении.

Коффин устало подумал, что на Земле выбор между возвращением назад и продвижением вперед не подвел бы людей так близко к черте безумия, если б даже дело касалось таких же промежутков времени. Но Земля была давно обжита.

Может быть, несколько веков назад, когда горстка неуклюжих парусников с трудом тащилась вперед через необъятные океанские просторы и не было уверенности в том, что какого-нибудь она достигнет «края света», подобные дилеммы тоже возникали. Разве матросы Колумба не собирались поднять мятеж? Но даже неизученные и заселенные монстрами — порождениями людских суеверий — земли не казались такими страшными, как космос, да и каравелла была чем-то гораздо более обыденным по сравнению с космическим кораблем.

Медикам во все века было известно, насколько быстро утрата стимула внешней среды приводит к галлюцинациям. Длящееся месяц за месяцем заточение в ограниченном, стерильном, окруженном вакуумом пространстве корабля начинало влиять на человеческое сознание так же, как могло бы влиять на него плавание с завязанными глазами в бассейне, наполненном теплой водой.

Сознание никогда не подвергалось бы такому быстрому разрушению, находись человек в открытом океане, где спасают (солнце и луна, ветер и дождь, бесконечное чередование волн, надежда поймать рыбу или увидеть остров). Поэтому бытовало мнение, что к концу года, проведенного на вахте, человек не совсем в своем уме. Если такому ослабленному сознанию дать неподходящую для размышления тему…

Коффин очнулся и с удивлением обнаружил, что забрел к радиорубке.

Он открыл дверь и вошел. Это было уютное помещение, одну стену которого занимала панель электронного контроля, переливавшаяся разноцветными огоньками. Все остальное пространство заполняли полки с инструментами, тестерами, запчастями, наполовину собранными узлами. Флот мог обойтись без профессионального радиста: любой звездолетчик легко справился бы с необходимыми элементарными операциями, а каждый офицер имел основательную подготовку по электронике, — но Мардикян был добросовестным и полезным работником. Плохо только, что он был всего лишь человеком.

Коффин оттолкнулся и подплыл к главному приемнику. Между катушками медленно вращалась лента, регистрируя все то, что улавливала «паутина». Коффин взглянул на укрепленную зажимами доску. Полчаса назад Мардикян написал на ней: «Сигналов не поступало. С пленки все стер и поставил ее заново. 15.30». Может быть, с тех пор, появилось что-то новое?..

Коффин щелкнул выключателем. Пленка быстро пробежала через блок воспроизведения, и Коффин услышал только космические шумы — ничего похожего на упорядоченную передачу, которая могла бы означать код или речь и донести какую-то информацию.

Если б только…

Коффин вдруг застыл. Он долго плавал среди аппаратуры, и глаза его выражали не больше, чем многочисленные светящиеся лампы. Только быстрое прерывистое дыхание говорило о том, что он существо одушевленное.

«О, Великий Боже, помоги мне сделать то, что будет справедливо! Но что такое справедливость? Я должен был бы бороться с твоим ангелом, чтобы узнать это. Но у меня нет времени. Боже, не гневайся на меня, ведь у меня нет времени».

Душевные муки утихли немного, и Коффин принялся за дело.

До собрания оставалось четырнадцать часов. Сигнал, который мог бы повлиять на решение, должен быть получен прежде, чем оно состоится. Но это не должно случиться ни слишком рано, ни слишком поздно, иначе результат будет подобен временной отсрочке приговора.

Каково должно быть содержание сообщения?

Что там говорилось в первом послании? К счастью, текст его отпечатался в сознании Коффина. Это было приглашение вернуться и обсудить спорные вопросы.

Коффин закрепился в кресле перед тайпером и начал компоновать предложения, вычеркивая одни слова и подбирая другие, опять вычеркивая, и так снова и снова. Текст должен быть обязательно кратким, чтобы исключить опасность неправильной интерпретации, и абсолютно правдоподобным. Простое отрицание первого сообщения не годится. Это было бы слишком уж кстати. И подозрение, раз за разом возникающее в сознании во время годовой вахты, могло так же губительно повлиять на психику, как и уверенность в предательстве. Поэтому…

Однако флотилия приближается к точке равновременности, надо действовать быстро.

«Планы колонизации отменяются. Экспедиции приказано, повторяем, приказано вернуться на Землю. Декрет об образовании отменен (человек, передающий сообщение с Земли, не может быть уверен в том, что первый сигнал достиг цели), через должные каналы будет позволено подать прошение о дальнейших уступках. Напоминаем конституционалистам, что их главный долг — предоставить свои знания в распоряжение общества».

Может быть, это сгодится?

Коффин перечитал то, что у него получилось.

Текст не противоречил первому посланию, только вместо предложения в нем содержался приказ, как будто кто-то становился все безумнее час от часу (а ведь образ правительства, захваченного хаосом, не очень привлекателен, не так ли?) Выражение «должные каналы» намекало на то, что речь на Земле подконтрольна и что бюрократия могла возобновить школьную реформу, когда ей заблагорассудится.

Напыщенная заключительная фраза должна была подействовать раздражающе на людей, которые отвернулись от того земного общества, каким оно стало к моменту отлета колонистов.

Может быть, стоило бы еще подумать, но… И Коффин закончил работу. Он с удивлением обнаружил, что прошло целых два часа. Уже? На корабле было очень тихо. Слишком тихо. В голову навигатора вдруг пришла мысль, от которой его бросило в дрожь: в любой момент кто-нибудь мог войти и застать его здесь.

Пленка была рассчитана на сутки, но обычно записи проверяли и стирали ненужное через каждые шесть-восемь часов. Коффин решил записать свой голос с таким расчетом, чтобы «сигнал» был принят через семь часов. Мардикян к тому времени закончит дежурство возле саркофагов, но, вероятно, пойдет еще вздремнуть. Поэтому он не будет проверять пленку раньше, чем перед самым началом собрания.

Коффин решил воспользоваться вспомогательным магнитофоном. Он должен был записать свой голос так, чтобы его было абсолютно невозможно узнать. И, естественно, вся запись должна быть очень неразборчивой, с внезапными ослаблениями и усилениями звучания, с огромным количеством помех — с визгом, скрежетом и надтреснутыми голосами звезд.

Включим этот модулятор, увеличим частоту колебаний и посмотрим, где же тут нужный уровень, какие величины нужны для того, чтобы…

— Что вы делаете?

Коффин резко повернулся, сердце его тяжело стучало.

В проеме двери маячил Мардикян. Когда он увидел, что самозванец не кто иной, как сам адмирал, в его глазах появились недоумение и испуг.

— Что случилось, сэр?

— Вы ведь на вахте, — еле слышно проговорил Коффин. — Дежурите возле саркофагов.

— Сейчас перерыв для чая, сэр. Я подумал, что я проверю и… — юноша оттолкнулся и вплыл в рубку.

Парящий на фоне измерительных приборов и транзисторов, он показался Коффину каким-то футуристическим святым. Но на смуглом юном лице блестели капельки пота, стекая, они маленькими шариками медленно дрейфовали по направлению к вентиляционной решетке.

— Убирайся отсюда! — хрипло выдохнул Коффин и тут же поправился: — Нет, я не то хотел сказать. Оставайтесь на месте!

— Но…

Адмирал мог поручиться за то, что прочел мысли Мардикяна: «Если старик по воле судьбы ополоумел от космоса, то что же теперь будет с нами?»

Вслух же связист сказал:

— Да, сэр.

Коффин облизнул пересохшие губы.

— Все в порядке, — сказал он, — вы вошли слишком неожиданно, а нервы сейчас у всех на пределе. Вот почему я накричал на вас.

— Из-з-звините, сэр.

— Есть еще кто-нибудь поблизости?

— Нет, сэр, все на дежурстве, или…

«Я не должен был спрашивать его об этом! — с опозданием подумал Коффин, увидев, как изменилось лицо Мардикяна. — Теперь он осознал, что мы с ним наедине».

— Все в порядке, сынок, — повторил адмирал, но звук его голоса был похож на звук пилы, вгрызающейся в кость. — У меня возник небольшой план, и я здесь… э… обдумываю его и… э…

— Да, сэр. Конечно.

«Успокоить его и удержать, пока дело не будет сделано. Потом увидеть Киви. Пусть принимает на себя ответственность. Я не хочу этого! Я не хочу быть главным шкипером, когда между мной и небом больше никого нет. Это слишком. Это может раздавить человека в лепешку».

Загнанный взгляд Мардикяна начал блуждать по комнате. Наконец он заметил магнитофон и черновики, которые Коффин еще не уничтожил.

Воцарилось молчание.

— Ну вот, — сказал наконец Коффин. — Теперь вы знаете.

— Да, сэр, — голос Мардикяна был еле слышен.

— Я собираюсь записать это на ленту приемника.

— Б-б… Да, сэр.

Успокоишь его тут! Ноздри Мардикяна трепетали от ужаса.

— Видите ли, — голос Коффина дребезжал, — это должно выглядеть, как на самом деле. Только так можно заставить их опомниться. Получив такое послание, они с еще большим единодушием, чем раньше, будут стремиться попасть на Растум. Что же касается меня, то я буду возражать. Я скажу, что мне приказано повернуть назад, и что я не хочу наживать себе неприятности. В конце концов я позволю уговорить себя продолжить полет, но сделаю это очень неохотно. Так что никто не заподозрит меня в обмане.

Мардикян беззвучно шевелил губами. Коффин видел, что он близок к истерике.

— Это необходимо, — сказал адмирал и упрекнул себя в излишней суровости тона, Хотя, возможно, этого юношу не смог бы убедить даже самый искусный оратор. Откуда человеку, не такому закаленному, как он сам, знать, что такое нервный стресс? — Мы должны держать это в секрете, вы и я, иначе…

Что толку было говорить? Неопытному юноше было гораздо легче поверить в то, что кто-то, в данном случае Коффин, свихнулся, чем осмыслить последствия постепенного разрушения человеческой психики месяцами одиночества и тоски.

— Да, сэр, — прошептал Мардикян. — Конечно, сэр.

«Даже если он понял то, что от него требуется, — подумал Коффин, — он может проговориться во сне. Или я сам проговорюсь».

Тут он вспомнил, что один из всей флотилии обладает привилегией иметь отдельную комнату.

Он аккуратно разложил по полкам все приборы, которыми пользовался, и оглянулся.

Мардикян попятился назад, выпучив глаза.

— Нет, — прошептал связист. — Нет. Пожалуйста.

Он уже готов был закричать, но не успел. Коффин ребром ладони ударил его по шее. Мардикян согнулся пополам, и Коффин, сжав его ногами и одной рукой, кулаком другой руки нанес ему несколько быстрых ударов в солнечное сплетение.

Мардикян оседал в воздухе, как человек, идущий ко дну. Коффин быстро протащил его по коридору до помещения медслужбы. Там он открыл бочку со спиртом, отлил немного, добавил гипосульфит и необходимое количество воды, размешал и сделал инъекцию. Хорошо еще, что во всем флоте не было ни одного профессионального психиатра. Если с кем-то случался срыв, его просто усыпляли и держали в таком состоянии до возвращения на Землю, где отправляли в больницу.

Коффин проволок парня почти до самого шлюза и крикнул. С капитанского мостика появился Холимайер.

— Он начал бредить, а потом набросился на меня, — пропыхтел адмирал. — Пришлось дать ему отпор.

Мардикяна привели в сознание для контроля, но поскольку он лишь бессвязно что-то бормотал, ему дали снотворное. Двоим было поручено уложить его в саркофаг. Коффин сказал, что должен проверить, не повредил ли офицер связи какое-нибудь оборудование, и вернулся в радиорубку.

5

Тереза Дилени ждала его. Она ничего не сказала, а прямо повела капитана в свою комнату.

— Итак, — сказал Коффин, и у него перехватило дыхание, — согласно единодушно принятому решению мы продолжаем путь к Растуму. Разве вы не рады?

— Я была рада, — спокойно ответила девушка, — до настоящего момента, когда увидела, что вы расстроены. Я сомневаюсь, что вы действительно беспокоитесь по поводу возможных неприятностей на Земле. Вы имеете полное право не подчиняться подобным приказам, если обстоятельства служат для этого оправданием. Так в чем же дело?

Коффин уставился в пространство позади нее.

— Я не должен был сюда приходить, — сказал он. — Но мне необходимо с кем-нибудь поговорить, а понять меня можете только вы. Согласны ли вы уделить мне несколько минут? Больше я вас не потревожу.

— До тех пор пока мы не прилетим на Растум? — улыбка Терезы выражала сочувствие. — И к тому же вы не доставляете мне никакого беспокойства.

Выждав немного, она спросила:

— Что вы хотели мне сказать, адмирал?

Коффин все рассказал ей в коротких и жестких выражениях.

Девушка слегка побледнела.

— Малыш был действительно мертвецки пьян, а они даже не знали об этом, проводя процедуру усыпления? — спросила она. — Это ужасный риск. Он может умереть.

— Я знаю, — сказал Коффин, закрыв глаза.

Тереза опустила руку ему на плечо.

— Я считаю, что вы сделали единственно возможное, — мягко сказала она. — И если даже существовал какой-то лучший выход, у вас не было времени, чтобы его найти.

Закрыв лицо ладонью и отвернувшись от Терезы, Коффин тихо произнес:

— Если вы не донесете на меня, а я знаю, что вы этого не сделаете, значит, вы тоже нарушите один из своих собственных принципов: полная информация, свободное обсуждение и решение. Не так ли?

Тереза вздохнула:

— Наверное, так. Но разве принципы не имеют определенных границ? Если утверждать это, то как можно проповедовать свободу воли, доброту, гуманизм?..

— Я не должен был говорить вам об этом.

— Я рада, что вы сказали.

Затем с внезапным оживлением, словно стараясь убежать от какой-то мысли, Тереза проговорила:

— Если Мардикян останется жив, как мы с вами надеемся, правда станет известна, когда флот вернется на Землю. Поэтому рам придется придумать для вас какое-то оправдание. Или вы сошлетесь на необходимость?

— Не имеет значения, — адмирал поднял голову, его голос обрел обычную твердость. — Я не собираюсь всю жизнь уклоняться от ответственности. Пусть они через восемьдесят лет решат так, как им захочется. Я к тому времени уже буду осужден.

— Что? — девушка сделала шаг назад, возможно, для того, чтобы лучше видеть осунувшееся лицо Коффина. — Не хотите ли вы сказать, что останетесь на Растуме? Но это совсем не обязательно! Мы можем…

— Лжец… чем-то похож на убийцу… Я не достоин быть командиром корабля, — у Коффина перехватило дыхание. — Да и, в конце концов, космических полетов, возможно, больше не будет, а зачем мне еще возвращаться домой?

Коффин рывком высвободился из-под руки Терезы и пошел к двери. Она смотрела ему вслед.

Может быть, проводить его? Нет, ключ остался в замке, вделанном в переборку. Поэтому никакого повода, чтобы последовать за ним, у нее нет.

— Ты не одинок, Джошуа, — хотела крикнуть Тереза. — Радом с тобой — все мы. Время всегда подобно мосту, горящему у нас за спиной.

ЧАСТЬ 3

И ВСЕ-ТАКИ ВПЕРЕД

1

Сам по себе случай был смешной и нелепый. Повреждение можно было исправить в течение недели и пи около того. Ничто не пострадало, разве что самолюбие.

Но все случилось в том самом месте, и оттого капитан флота Нильс Киви взглянул на свои приборы и помертвел.

— Боже праведный!

В окружающем металле все еще чувствовалась вибрация, вызванная толчком. После прекращения ионного потока невесомость вызвала такое ощущение, словно его сбросили со скалы.

Он услышал, как с воем вырывается воздух и как лязгает металл автоматически закрываемой пробитой секции. Ничего этого он не стал наносить на информационную ленту. Все его внимание сейчас было сосредоточено на стрелке датчика радиации.

Секунду Киви висел так, прежде чем к нему вернулась способность мыслить. Он ухватился за пиллерс и, оттолкнувшись от него, подобрался к контрольному щитку. Нажал на кнопку интеркома и, перейдя с хриплого шепота на рев, произнес:

— Всем покинуть корабль!

Давно ему не приходилось выполнять подобных упражнений, но адреналин, выбрасываемый в кровь, заставил тело забиться от ужаса и автоматически совершить все необходимые движения с ловкостью и проворством. Одна рука сняла с автопилота катушку с информационной лентой и сунула ее в карман комбинезона. (Киви даже вспомнил — где-то он читал о том, — что в древние времена капитан тонущего корабля всегда брал с собой вахтенный журнал). Он сильно оттолкнулся ногой от амортизирующего стула и стрелой взмыл к двери, ведущей на капитанский мостик, корректируя направление движения с помощью шлепков руками по стене. Очутившись в коридоре, Киви понесся с такой скоростью, что поручни, за которые он цеплялся, начали сливаться у него перед глазами.

Остальные, покинув дежурные посты, присоединились к нему — дюжина мужчин с лицами, застывшими от страха. Некоторые уже забрались в транспортную капсулу, которая должна была послужить их спасению. Киви слышал, как завывали его генераторы, набирая мощность. Он завис сбоку, чтобы дать остальным добраться через соединенные друг с другом шлюзы. Последним был инженер Абдул Варанг. Киви последовал за ним, на ходу спрашивая:

— Вы знаете, что случилось? Впечатление такое, будто что-то вывело из строя реактор.

— Какой-то тяжелый объект. Он прорвался через палубу из-за трюма, влетел в моторный отсек и, пробив борт, ушел.

Варанг казался взбешенным:

— Наверняка это плохо прикрепленный груз.

— Колонист?

— Свобода? Не знаю. Мы ждем его? Возможно, он убил нас.

Киви кивнул.

— Всем приготовиться, — скомандовал он, хотя все и так уже заняли свои места.

Варанг поспешил на корму, чтобы принять под свое попечение силовой агрегат человека, у которого хватило ума его запустить.

Киви отправился в кабину пилота, которая находилась впереди пассажирского салона. Пальцы его летали, приводя в порядок скафандр. Каждое мгновение, что он с ним возился, смерть просачивалась сквозь его тело.

— Проведите перекличку, — скомандовал капитан и, прислушиваясь к именам, отметил, что все были в сборе.

Он сел, пристегнулся и стукнул кулаком по кнопкам шлюзового контроля. Створки корабля начали закрываться.

Но прежде чем они закрылись, внутрь проскочил еще один человек. Раздался его вопль:

— Вы что, собрались оставить меня здесь?

Киви, который знал английский, холодно ответил:

— А почему бы и нет? Насколько нам известно, вы могли уже быть мертвы. Во всяком случае, должны были вовремя сориентироваться. Вы в ответе за все, что случилось.

— Что? — Ян Свобода вплыл в боковой отсек корабля как неуклюжая, безумная рыба. Глаза людей, сидевших в салоне, пристально смотрели на него. — Я в ответе? — сдавленно произнес он. — Как вы, самоуверенные ослы, самолично решили, что…

Киви нажал кнопку пуска. Транспортная капсула отделилась от корабля. Специальные приспособления отшвырнули меньшее судно от большего. Киви не стал останавливаться, чтобы осмотреться. Когда ты в центре ада, главное — выбраться из него, не важно, в каком направлении. Он просто опустил ручной рычаг управления до отказа.

Корабль загрохотал и подпрыгнул. Ускорение отшвырнуло Свободу назад. Он так ударился о пластиковую переборку пассажирского салона, что пробил ее. Теперь он лежал, прижимаемый к полу, и его лицо напоминало кровавую маску.

«Интересно, — подумал Киви, — свернул ли я тебе шею?»

Капитан, если и не был уверен, то надеялся, что это так.

2

Коридоры «Курьера» были наполнены гулом встревоженных голосов тех, чей корабль потерпел аварию. Однако следом за Киви, пробиравшимся по направлению к лазарету, катилась волна почтительного молчания. Мало веселого — быть капитаном, потерявшим ’корабль. Но с тех пор как старый Коффин так удивил всех, подав рапорт об отставке, чтобы присоединиться к колонистам, Нильс Киви принял командование над флотилией. И вот теперь он оказался без флагманского корабля: «Скиталец», возглавлявший эскадру из четырнадцати судов, был безвозвратно потерян. Звездолетчики могли обойтись и без него, потому что после высадки пассажиров на Растуме на кораблях будет достаточно свободного места. Но впереди было еще более сорока лет полета — с Эпсилон Эридана назад к Солнцу. Во время несения годовой вахты что угодно могло превратиться в навязчивую идею, разрушить психику и даже погубить человека. И потеря флагманского корабля была, безусловно, дурным знаком.

Киви со злостью подавил свои мысли. Это был невысокий коренастый человек с высокими скулами и слегка раскосыми голубыми глазами прибалта. Обычно он был весел, разговорчив и щеголеват. Однако сейчас все отравляла предстоящая встреча с Яном Свободой.

Киви остановился возле двери, тонкой, как и все внутренние двери корабля, толкнул ее и вошел в уютную комнату, совмещавшую в себе приемную с кабинетом врача. Позади этой комнаты находился лазарет, и как раз сейчас навстречу Киви оттуда вышел человек. Они столкнулись и отлетели в стороны. На какое-то мгновение Киви неподвижно повис в воздухе, уставившись на этого человека, как на привидение. Когда он наконец обрел дар речи, слова его прозвучали совершенно по-идиотски:

— Но ведь вы же на Растуме.

Джудит Свобода потрясла головой. От этого движения ее волосы рассыпались и образовали коричневое облако, окружившее ее лицо и плечи и отливавшее красноватым блеском, когда на него падал свет. На ней был простой комбинезон, который хотя и казался в невесомости мешковатым, но все же не скрывал полностью очертаний стройного тела.

— Я узнала о происшествии и о том, что Ян ранен, — сказала она, — Сообщение пришло с последним транспортным судном, высадившим колонистов. Конечно же, я сразу вернулась.

Киви всегда нравились низкие женские голоса, такие как у Джудит, хотя нельзя было сказать, что он знал много женщин. Навигатор придал своему голосу суровость:

— Кто был пилотом? Вы заставили его нарушить четыре разных предписания.

— Имейте сердце, — взмолилась Джудит.

Хотя английский был все еще достаточно распространен среди космонавтов и Киви бегло говорил на нем, он все же не сразу понял идиому, которую употребила женщина.

— Ян мой муж, — продолжала она. — Что же еще могла я сделать, как не вернуться к нему?

— Так, — Киви уставился на микрокартотеку медицинских справок. — Так. Значит, вы только что видели его. Как он?

— Лучше, чем я думала. Скоро он будет в состоянии встать… Встать! Лечь! — вдруг громко сказала Джудит. — Какая разница в космосе? — И потом поспешно добавила: — Почему вы взлетали так быстро, Нильс? Ян сказал, что вы даже не дали ему времени, чтобы пристегнуться.

Киви вздохнул неожиданно устало:

— Вы тоже готовы меня за это расстрелять? Когда ваш муж в первый раз очнулся, он в достаточно ярких выражениях оценил мой поступок. Избавьте меня от дальнейших излияний.

— Ян находился в состоянии чудовищного напряжения, — возразила Джудит. — А потом получил еще такой шок и травму… Пожалуйста, не сердитесь на него, если он будет несдержан.

Киви, очень удивившись, дернул головой и посмотрел на Джудит.

— А вы разве не считаете меня виновным?

— Я уверена, что у вас была уважительная причина, — она улыбнулась, но улыбка вышла кривой. — Только я никак не могу догадаться, что бы это могло быть.

Киви мысленно вернулся к тем дням и ночам, которые он провел на Растуме. Он познакомился с Джудит во время совместной работы космонавтов и колонистов. Он видел ее, запачканную смазкой, с гаечным ключом в руке, когда она помогала монтировать трактор. Он видел ее под зеленой листвой при холодном пронзительном свете луны Сухраб.

«Да, — подумал капитан, — она позволила бы найти для себя оправдание любому человеку, даже звездолетчику».

Затем он сказал, тяжело роняя слова:

— Мы находились в зоне радиации. У нас не было времени на промедление, ни одной секунды.

— Уровень радиации был сильным? Это правда?

— Возможно, я слишком поспешил.

Он должен был произнести эти слова. Вспоминая все заново, Киви не мог найти полного логического оправдания своей поспешности, потому, что мог бы оставить Свободу на мертвом корабле или убить его из бластера. Он чувствовал только прилив ненависти к человеку, погубившему его корабль. К тому же Свобода был мужем Джудит и отцом ее детей.

Внутри у капитана снова все закипело.

— В конце концов, — сухо сказал он, — если бы не его небрежность, ничего бы вообще не случилось.

Лицо Джудит напряглось.

— Он действительно виноват? Он сказал, что вы сами разрешили ему работать с грузом.

Киви почувствовал, что краснеет.

— Так оно и было. Но разве я мог предположить, что он собирается отвязать груз такой массы…

— Вы могли бы точно выяснить, что именно он собирается делать. Откуда ему было знать, что может возникнуть такая опасность?

— Я полагал, что у него достаточно здравого смысла. Оказалось, что я ошибался.

Некоторое время они пристально смотрели друг на друга. В комнате стало очень тихо. Киви казалось, что он физически ощущает пустоту корабля: пустые трюмы, пустые баки; судно было похоже на скорлупу, запущенную на орбиту вокруг Растума. «Так же и я», — подумал Киви. Потом он вспомнил ночи на высокогорьях Америки, когда о на костров высвечивали лицо этой женщины на фоне грандиозной, наполненной шорохами темноты. Однажды он был с ней наедине в течение нескольких часов, когда они отправились в поход вдоль реки Эмперер, пытаясь отыскать дикий фруктовый сад, обнаруженный им во время первой экспедиции, около 90 лет назад. В этом походе не было ничего особенного, только солнечный свет, искрящаяся вода, бегущая мимо них, мелькание птиц и животных. Они даже почти не разговаривали. Но Киви не мог забыть этот день.

— Извините, — сказал наконец капитан. — Безусловно, мы оба виноваты.

— Спасибо, — Джудит пожала ему руку, задержав ее между своими ладонями. Потом она спросила: — Так что же случилось? Я совершенно запуталась. Пилот с транспортного судна сказал одно, Ян — другое, но оба они упоминали ядовитые зоны, насчет которых мне ничего не ясно. Вы хоть сами-то знаете, что в действительности произошло?

— Полагаю, что да. Мне придется обследовать брошенное судно, но уже сейчас все кажется достаточно понятным, — на лице Киви появилась гримаса. — Я должен объяснять?

— Нет, вы не должны, конечно, но просто мне бы этого хотелось.

— Хорошо…

Приблизившись к Растуму, флотилия вышла на орбиту, достаточно удаленную от радиационных зон Ван-Аллена и основного пояса метеоритных попаданий. Тяжелые, но в то же время хрупкие межзвездные корабли с ионными двигателями никогда не приземлялись. Сначала команда, а затем колонисты были разбужены и отправлены на высокогорье Америки в транспортных судах — прочных и маленьких, с выдвигаемыми крыльями, которые приводились в движение, скорее, с помощью тепловых, чем электрических двигателей. Поскольку доставка груза была более трудоемким процессом, корабли один за другим перешли на низкую орбиту — чуть выше окружающей планету атмосферы, где разгружать их было удобнее и быстрее. Для этой работы потребовалось привлечь часть космонавтов; другая часть экипажа, высадившаяся на Растуме, занималась очисткой радиоактивных масс для обратного полета; остальные же — их было большинство — получили приказ помочь колонистам основывать поселок.

Но несколько колонистов были вынуждены находиться на борту кораблей. Большинство грузов были непривычны для астронавтов: горнодобывающее, сельскохозяйственное, химическое оборудование. Оно не вмещалось в стандартную тару из-за своих размеров и по той же причине не влезало ни в какие амортизирующие защитные приспособления. Оборудование надо было грузить на транспортные суда по частям, под наблюдением специалистов. Иначе могло случиться так, что какие-нибудь детали из термопластика уложили бы рядом с тепловым щитом, или установки из кристаллических образцов как-нибудь неловко задели бы и они бы разрушились, или… А с Земли никаких запчастей ожидать не приходилось.

Поскольку Ян Свобода был инженером, его назначили одним из таких грузораспределителей. Когда «Скиталец» начал переходить с высокой орбиты на низкую, он попросил разрешения начать приготовления для выгрузки прямо во время торможения. Киви, заинтересованный, так же как и Свобода, в скорейшем окончании этой нудной работы, согласился.

«Скиталец» с помощью гиростата развернулся так, чтобы ионный поток препятствовал его движению по орбите. Остановленный таким образом, он затем начал спиральный спуск вниз, двигаясь на безопасной скорости. Вскоре корабль приблизился к экваториальной плоскости, где транспортные суда могли с наибольшей отдачей использовать вращение планеты. Ему оставалось только пройти через самую гущу ядовитых зон.

Как и любая другая планета с магнитным полем, Растум был окружен высокоразрядными частицами, которые образовывали вокруг него кольца на различных расстояниях от центра планеты. Когда «Скиталец» проходил через одно из таких колец, Киви заметил, что, несмотря на защитные экраны, включенные на полную мощность, радиация все-таки проникала внутрь корабля небольшими дозами. В этом, конечно, не было ничего страшного до тех пор, пока детекторы не предупредили о появлении метеорита, траектория полета которого пересекала путь корабля.

В течение нескольких секунд, автопилот должен был перевести бы корабль на пятикратное ускорение и убрать бы его с дороги метеорита. Прозвучал предупредительный свисток. У каждого было достаточно времени, чтобы упасть ничком и схватиться за что-нибудь неподвижное. В космосе не слишком часто встречаются метеориты, достаточно большие, чтобы из-за них стоило совершать такой маневр, но и не так редко, особенно поблизости от планет, чтобы команда была не готова к подобным случаям.

Однако именно в этот момент Ян Свобода освободил от привязи предмет, весивший более тонны, — часть атомного генератора. Он хотел освободить проход, чтобы разобрать на части остальное. Теперь эту деталь поддерживал только легкий алюминиевый каркас. Когда корабль резко набрал скорость, она сорвалась с этого каркаса, пробила тонкую заднюю палубу, отскочила от щита, закрывающего камеру зажигания, и продела в стене машинного отделения огромную дыру, через которую в корабль насмешливо заглянули звезды.

Никто из людей не пострадал. Разрушение не было таким уж непоправимым. Однако оно затронуло большую часть оборудования, предназначенного для постройки термоядерной электростанции. Поскольку такой случай не был предусмотрен и соответствующие меры предосторожности не были приняты перед стартом с Земли, произошла мгновенная реакция слияния. Батареи не выдержали, поскольку они могли обслуживать только внутреннюю электрическую систему.

Корабль внезапно наполнился излучением.

В транспортном судне не было места для антирадиационной аппаратуры. Единственное, для чего он был пригоден, — это как можно быстрее вывезти команду, прежде чем она не получила серьезной дозы облучения. Покинутый «Скиталец» остался плавать на орбите. Невидимые и неслышные, потоки яда бурлили в его корпусе.

— Понимаю, — кивнула Джудит. И вновь при этом движении ее волосы сделали волнообразное движение. — Спасибо.

В горле Киви пересохло больше, чем при обычном коротком разговоре, занявшем несколько минут.

— Рад был служить, — пробормотал он.

— Что вы собираетесь теперь делать?

— Я… — Киви сжал губы. — Ничего. Не беспокойтесь.

— Вы пришли, чтобы проведать Яна? Я собиралась устроиться где-нибудь на корабле, пока у меня не будет возможности вернуться назад со следующим транспортным судном. Я уверена, что Ян был бы рад, если бы вы… — ее голос вдруг стих.

Свобода довольно грубо вел себя по отношению к капитану, когда они все вместе работали в лагере на Растуме. Киви ядовито улыбнулся.

— Безусловно.

И тут он с изумлением осознал, что сам не понимает, зачем пришел сюда. Может быть, затем, чтобы избавиться от отчаяния, выместив злобу на раненом? Киви боялся, что именно эта или подобная ей идея привела его сюда, и понимал, что поддался он ей почти сознательно. Но почему? Свобода был угрюмым, вспыльчивым, неразговорчивым человеком, но не более неприятным, чем любой другой из его собратьев-конституционалистов. Как лидер их движения, он помогал осуществлению проекта колонизации, и, хотя никто из астронавтов не горел желанием взяться за выполнение этого задания, все же работа есть работа, и ее надо выполнять, а не ворчать.

— Я… да, я хотел его проведать, — соврал Киви, — и… и посоветоваться с ним.

— Ну так вы вполне можете это сделать! — послышался внезапно чей-то голос.

Киви обогнул пиллерс, за который держался, и посмотрел на дверь лазарета. Она была открыта, и в проеме парил Свобода.

На нем была больничная пижама, лицо почти целиком скрывали бинты. Каркас шины мог двигаться вокруг его сломанной левой ключицы, давая ему некоторую возможность пользоваться рукой.

— Ян! — закричала Джудит. — Сейчас же вернись в постель!

Свобода прорычал:

— Какая может быть постель в невесомости, кроме сбруи, которая только удерживает на одном месте, чтобы тебя ненароком куда-нибудь не сдуло? Я услышал, как вы разговариваете.

Свобода из-под своей белой маски впился глазами в капитана.

— О’кей, я здесь. Говорите же, что вы хотели сказать.

— Врач… — запротестовала Джудит.

— Я не подчиняюсь его приказам, — отрезал Свобода. — Я сам знаю, сколько мне положено двигаться.

— Ян, — умоляла жена, — пожалуйста…

— Какую степень вежливости я должен проявить к человеку, который пытался меня убить?

— Такую же, как сейчас! — рявкнул Киви.

И тут же подумал, что в этот момент, наверняка, рот Свободы, скрытый под повязкой, скривила саркастическая усмешка.

— Ну, продолжайте, — хмыкнул Свобода. — Я сейчас не в состоянии с вами драться. Или, может быть, вы, будучи капитаном, просто арестуете меня? Продолжайте же, делайте то, за чем вы пришли.

Джудит побледнела, как полотно.

— Прекрати, Ян, — сказала она. — Это нечестно, называть человека трусом, если он не нападает на тебя, и бахвальство — если нападает.

Снова наступила тишина. Прошла целая минута, прежде чем Киви осознал, что, не отрываясь, смотрит на Джудит. Наконец Свобода жестко сказал:

— Хорошо. Согласен. Я думаю, мы можем обсудить практическую проблему без вспышек раздражения. Можно ли починить корабль?

Киви, оторвал взгляд от Джудит.

— Не думаю, — ответил он.

— Ну тогда нельзя ли приступить к разгрузке? Я все еще в состоянии присмотреть за этим, хотя, возможно, мне понадобится помощник.

— Разгружать? — Киви с трудом отвлекся от своих мыслей. — Что вы имеете в виду? «Скиталец» находится в опасной зоне. Его нельзя разгружать.

— Минуточку! — Свобода ухватился за дверную раму. Суставы его пальцев побелели. — На корабле находится оборудование, необходимое для колонии.

— Колонии придется обойтись без него, — сказал Киви. Его опять охватил гнев, холодный и ровный.

— Что? Вы что… Нет, это невозможно! Должен же быть какой-нибудь способ достать оборудование с корабля.

Киви пожал плечами.

— Мы, конечно, проведем осмотр. Но надежды очень мало. Поверьте мне, Свобода, для меня потеря «Скитальца» — такая же катастрофа, как для вас — потеря груза.

Свобода истерично затряс обмотанной головой:

— О, нет! Это не так. Нам до конца своих дней придется жить на Растуме. Если у нас не будет этого оборудования, то мы долго не протянем. А вы возвращаетесь на Землю.

— До Земли очень далеко, — сказал Киви.

3

«Кочевник» отдыхал. Его двигатели издавали едва слышный гул. Свобода чувствовал, как тихо стучит под его ногами настил капитанского мостика. Возвращение хотя бы небольшой доли собственного веса казалось чудом.

Киви из своего кресла взглянул на контрольный экран.

— Он здесь, — сказал капитан. — Вы смотрите, а я подведу корабль вплотную к борту.

— Какое ускорение вы собираетесь использовать? — ехидно спросил Свобода.

Киви разразился лающим смехом:

— Не больше половины g. Можете не пристегиваться.

Он вновь сосредоточил все свое внимание на корабле, нажимая на кнопки, отдавая команды по интеркому.

Огромная махина «Кочевника» двигалась в основном под управлением автопилота, даже совершая такие маневры, как этот. Киви достаточно было только приказать ему:

— Иди вон к тому объекту.

Подавив внутреннее сопротивление, Свобода склонился к обзорному экрану.

При наибольшем увеличении «Скиталец» казался почти игрушкой, но быстро вырастал в размерах. Корабль описывал круг за кругом, оставаясь в одной и той же плоскости.

Тени и резкие пятна света гонялись друг за другом по его неуклюжему безобразному корпусу. И Свободе пришло в голову, что даже обтекаемые очертания транспортных судов тоже чем-то ему неприятны. Боже, поскорее бы снова оказаться на Растуме и увидеть, как последнее транспортное судно уходит в небо!

Что же касается пресловутой красоты космоса, то Свобода считал, что ее просто переоценивают. Правда, звезды представляли довольно притягательное зрелище, отбрасывая сквозь полнейшую тьму холодные немигающие лучи. Но, не затуманенные атмосферой, они были слишком многочисленны. Только профессионал смог бы различить созвездия в этой мешанине. И теперь, на расстоянии двух третьих астрономической единицы, Эпсилон Эридана превратилась из звезды в солнце.

Голос Киви, всегда раздражавший Свободу, вывел его из раздумий:

— Вы заметили деталь, послужившую причиной аварии? Она должна вращаться по орбите неподалеку от корабля.

— Нет, еще не заметил. Может, она каким-то образом разрушилась?

Свобода покосился на экран. Будь проклята эта чертова нерассеиваемая иллюминация безвоздушного пространства! Пейзаж на экране был просто дикой смесью тьмы и яркого света.

— Я надеюсь, что хотя бы часть оборудования можно будет спасти, и, после того как мы откроем в лагере механическую мастерскую, можно будет восстановить.

— Боюсь, вы настроены слишком оптимистически. Груз потерян целиком и полностью.

Свобода повернулся к Киви. До сего момента он не совсем понимал, на чем основывается такой глубокий пессимизм капитана. А может быть, просто боялся понять? Теперь же он осознал весь ужас положения. И единственное, что он мог, — это ответить на его слова слабым голосом:

— Не будьте смешным. Почему нельзя перенести груз на этот корабль? И почему бы нам для этого не остановить «Скитальца»?

— Потому что магнитное поле планеты концентрирует энергетически заряженные частицы слоями, а орбита «Скитальца» по воле случая находится на расстоянии примерно 11600 километров от центра Растума, и это как раз самая середина наиболее плотной зоны радиации, — с великолепным сарказмом сказал Киви. — Человек не успеет пробыть на «Скитальце» и двух дней, как получит смертельную дозу облучения.

— Ради Бога! — взорвался Свобода и, подняв левую руку, почувствовал, как сломанную, скрепленную металлическими лубками ключицу пронзила острая боль. — Дайте мне ясный ответ! Наш радиационный экран простирается на несколько километров от корпуса корабля. Если мы подойдем к самому борту «Скитальца», разве он не попадет в поле нашей защиты?

— Послушайте, — сказал Киви. Свобода не мог понять, что скрывается за его интонацией то ли с трудом сдерживаемые раздражение, то ли насмешка. — Я полагаю, вы знаете, что радиационный экран использует магнитно-гидравлический принцип. Генератор улавливает заряженные частицы и отбрасывает их в сторону от корабля. Но частицы в поясе Ван-Аллена обладают особо мощным энергетическим потенциалом, поэтому защититься от них довольно сложно. Большинству из этих частиц удается проникнуть далеко в глубь защитного поля, которое, подчиняясь закону обратной прогрессии, значительно снижает свою напряженность с удалением от корпуса корабля. Таким образом, чем дальше от корабля, тем больше концентрация неуловленных частиц.

Если мы подойдем вплотную к «Скитальцу», то любой, кто ступит на его борт, попадет в зону такой концентрации частиц, что в течение четырех дней получит смертельную дозу облучения. Эта зона будет располагаться в пределах борта «Кочевника» и центральной оси «Скитальца». То есть, я хочу сказать, что пятьдесят процентов человечества погибли бы от лучевой болезни, подвергнувшись четырехдневному облучению такой мощности. А в той половине «Скитальца», которая находится по другую сторону от центральной оси, облучение сможет убить человека всего лишь за два с половиной дня! Понимаете вы теперь?

— Э-э… нет, — сказал Свобода. — Людям не обязательно работать беспрерывно. Можно делать вылазки по нескольку часов за раз. Или нельзя?

— Нет, — Киви покачал головой, бросил взгляд на контрольный щиток и нажал на какую-то кнопку. — Даже если не принимать во внимание радиацию, все равно, тут ничего нельзя сделать. Вспомните, силовой экран — это пульсирующее магнитное поле огромной мощности. Оно подвержено таким колебаниям, что не может быть использовано внутри корабля, который оно защищает. Но если накрыть этим экраном покинутый корабль… Ничего более сложного, чем термическая горелка, использовать будет нельзя. Разумеется, не может быть и речи ни о какой электронике, а электрические инструменты, видимо, придется применять только частично. Но поскольку поврежденные приборы в основном электронные, то каким образом мы сможем их починить, настроить и проверить? Как мы должны привести в действие сами инструменты для всех этих операций?

С отчаянием в голосе Свобода сказал:

— Но тогда почему бы нам не взять «Скитальца» на буксир? Нам ведь только нужно вывести его из этой зоны, и потом можно будет работать на нем, не подвергаясь никакому риску. На сколько нужно сократить для этого радиус орбиты? На 1500 километров? На 2000 километров?

— Если бы мы попытались это сделать, мы бы лишились и второго корабля, — резко ответил Киви. — Звездолеты не приспособлены для буксировки. Мощный поток превратил бы «Скитальца» в пыль. Если же попробовать толкать его, то достаточно будет малейшего нарушения равновесия, чтобы корабли столкнулись и смялись в лепешку.

— Мы могли бы соединить их параллельно друг другу с помощью брусьев. Может быть, даже присоединить к «Скитальцу» два корабля — по одному с каждой его стороны.

— Все ваши идеи слишком надуманы. При соотношении массы 9:1 межзвездный корабль вряд ли можно сравнить с бульдозером. Он развивает только среднюю мощность против направленных вдоль его оси сил, а против боковых сил — и того меньше. Выполняя роль буксиров, корабли с мясом вырвали бы нервюры из своих боков. Я, правда, сам обдумывал эту идею, понимаете, и сделал некоторые расчеты, так что я располагаю цифрами, доказывающими, что такой вариант невозможен.

— Но транспортные суда…

— Да, они покрепче. Пара этих машин могла бы справиться с такой задачей. Но ведь нужно, чтобы ими кто-то управлял. На расстоянии этими лоханками, построенными на скорую руку, управлять невозможно. А как нам защитить людей от радиации? На транспортных судах ведь нет генераторов, чтобы создать противорадиационную защиту. Можно, конечно, послать за ними корабль, чтобы он, следуя на сравнительно близком расстоянии, обеспечил защиту, хотя бы слабую, но достаточную для того, чтобы человек в течение десяти минут мог находиться на борту без ущерба для здоровья. Но в таком случае защитное поле выведет из строя электронные системы транспортных судов. Так что это тоже отпадает. А теперь — заткнитесь!

Киви сосредоточился на маневре сближения со «Скитальцем», словно это был его кровный враг. Свобода сердито молчал, прислушиваясь к невнятным звукам, издаваемым кораблем: к шуму моторов, генераторов, воздуходувок. Эхом отдававшиеся по кораблю, они резонировали в длинных коридорах. Свобода вдруг представил, что его заживо проглотила какая-то гигантская рыба и теперь он слышит, как происходит обмен веществ в ее организме.

Он с трудом подавил желание вырваться оттуда.

Чтобы прийти в себя, Свобода стал думать о том, что снаружи только пустота, что солнце похоже на паяльную лампу, а тени — на милостыню. Реакция организма, не приученного к свободному раскованному полету и постоянно меняющимся ускорениям, превратила для него работу грузораспределителя в длительное мучение. Спасали его главным образом таблетки от тошноты, но они же перебивали аппетит, и слабость, вызванная плохим питанием, усугубила перенесенные недавно шок и кровопотерю. Бели бы Киви только знал, как трудно сдержать каждый натянутый нерв и не застонать, он, может быть, не был бы таким злым. Но Свобода скорее бы проклял себя, чем обратился к финну с жалобами.

Внезапно Свобода почувствовал странную усталость, словно заново пережив полет с Земли сюда — не только год изнурительной вахты, но и период заторможенной жизнедеятельности, четыре десятилетия во тьме.

Он не заметил ни легкого удара при соприкосновении с покинутым кораблем, ни возобновления свободного полета, ни сотрясения корпуса «Кочевника» при закреплении абордажных крюков. Он отстегнулся прежде, чем до него дошел смысл слов капитана:

— …и пока вы тут будете ждать, я прошу вас ничего не трогать. Понятно?

— А? — Свобода смотрел на Киви, разинув рот. — Куда вы уходите?

— Надеть скафандр и осмотреть повреждения. А вы, вероятно, полагали, что я собрался на турнир по игре в блошки?

— Но радиация…

— Экран «Кочевника» обеспечит мне защиту от радиации, достаточную для работы в течение часа или двух.

— О, ну… подождите же. Я тоже пойду. Я хочу осмотреть груз.

— Нет, оставайтесь здесь. Вы уже хватанули порядочную дозу во время аварии.

— Вы тоже. Пошлите тогда кого-нибудь из членов команды, кто не был тогда на «Скитальце».

Киви расправил плечи.

— Я — капитан, — бросил он и покинул мостик.

Свобода не пытался последовать за ним. Слабость все еще не отпускала его. Он вдруг вяло подумал о том, что Киви ведь не женат. Очень немногие из астронавтов имели жен. А поскольку Джудит хотела завести еще детей… Лучше воздержаться от добавочного излучения.

«Зачем тогда я вообще полетел с ними? — с удивлением подумал Свобода. — Я мог бы остаться вместе с ней на „Курьере“… Нет. Я должен убедиться в том, что Киви сделал все возможное».

Для командующего было бы вполне естественным бросить груз. Зачем рисковать ради каких-то проклятых колонистов? Перед мысленным взором Свободы проходил эпизод за эпизодом их устройства в лагере, когда между колонистами и астронавтами, получившими приказ помогать им, постоянно вспыхивали ссоры. Вспашка земли, рубка леса, литье стали, бурение колодцев были неподходящей работой для астронавтов. Но больше всего их оскорбляло то, что они, космические разведчики, должны были подчиняться этим презренным самодовольным болванам. Не удивительно поэтому, что самое пустяковое разногласие могло вывести человека из себя.

Пока еще дело не зашло дальше простых кулачных боев, но Свобода был уверен, что Киви мучают те же ночные кошмары, что и его самого: в дело пошли ножи и ружья, речка Эмперер окрасилась в алый цвет.

Свобода подумал, что, конечно, нет разумного объяснения тому, что заставляет этих людей совершать подобные полеты снова, снова и снова, и всякий раз возвращаться на Землю, которая с каждым десятилетием становится все более чужой. Астронавты были исследователями, и их духовные ценности были абсолютно иными, нежели духовные ценности конституционалистов, которые заставили флот тащиться на Растум только лишь из-за того, что их не устраивали некоторые действия правительства, а это, по мнению звездолетчиков, было просто смешно. Поэтому они, естественно, и не могли поладить с колонистами. Эти две группы людей принадлежали к двум разным цивилизациям.

Свобода посмотрел на экран. Соединенные вместе «Скиталец» и «Кочевник» образовали новый объект со своей собственной угловой скоростью и инерционными постоянными.

Сложное по траектории вращение изменилось, хотя по-прежнему было слишком замедленным, чтобы можно было хоть немного почувствовать свой вес. Сейчас башня капитанского мостика была повернута прямо к Растуму.

Планета приближалась к полуфазе. Ее щит раскинулся по небу на шестьдесят четыре градуса, и стал напоминать огромный нечетный круг, темная половина которого обрамлялась огненным ободом солнечного света, преломленного атмосферой, а дневная сторона сверкала так, что затмевала даже звезды. Края планеты были затуманены, но Свобода различил призрачные знамена зари, широко развернувшиеся прямо под ночным лимбом. На освещенной солнцем стороне преобладал синий цвет в спектре от бирюзового до опалового. Планету опоясывали облака белого, нежно-розового и серого оттенков. Под ними едва угадывались пара континентов — коричневато-грязно-зеленые пятна. Он вспомнил, как стоял там, прижатый к земле постоянной сильной гравитацией, и с наслаждением подставлял лицо порывам ветра. Растум показался ему таким прекрасным, что он едва сдерживал слезы.

Свобода напомнил себе, что поверхность была занята преимущественно непроходимыми лесами, холодными пустынями, крутыми скалами, на которые невозможно было взобраться; что там проносились ураганы, дожди, снегопады и засухи; что природа Растума была враждебной по отношению к людям — ядовитые растения, дикие звери. Три тысячи смельчаков не выжили бы там без машин и научных приборов.

Тем не менее он продолжал смотреть на планету, подобно какому-то новоявленному Люциферу. Корабли, быстро двигавшиеся по орбите и совершившие полный оборот за два часа сорок три минуты, вскоре перенесли Свободу к дневной стороне. Солнце чуть не ослепило его, сфокусировавшись в одной точке на искривленной поверхности океана. Он прищурился, пытаясь рассмотреть подробности. Да, вон тот континент — Роксана. Дети находились сейчас там.

— Вы все еще надеетесь? — раздался сзади него голос Киви.

Свобода оглянулся.

От напряжения он выпустил ручку своего сидения и, оторвавшись от него, поплыл куда-то вбок. Он постыдно засучил ногами, завис между полом и потолком и висел там до тех пор, пока Киви не подтащил его обратно.

— Ну? — спросил Свобода визгливо.

— Бесполезно, — ответил Киви, отводя взгляд. — Ничего нельзя сделать. Разрушения слишком обширны, чтобы установить там какие-то временные приспособления. Этот корабль потерян.

— Но ради всего святого! Ведь вы же человек! Мне плевать на этот чертов корабль! Но груз оттуда достать необходимо. Вы что — хотите нас убить?

— Я не хочу убивать людей, находящихся у меня в подчинении, — Киви хмуро смотрел на легкую пену Млечного Пути. — Неужели именно этот груз играет для вас решающую роль? Что в нем такого важного?

— Все. Атомный генератор. Часть лаборатории синтеза. Биометрическая аппаратура…

— А без этого разве нельзя обойтись?

— Растум — это не Земля! Из здешних животных и растений лишь немногие годятся в пищу. Земные растения не приживутся без экологической и химической подготовки. Возможно, здесь есть специфические болезни, а если нет, так появятся, как только местные вирусы начнут мутировать, а у нас против них не будет никакого иммунитета, переданного поколениями. Мы не сможем добывать и очищать полезные ископаемые в нужных нам количествах, если у нас не будет мощного оборудования, которому требуется ядерный генератор.

— Вы можете сами построить то, что вам необходимо.

— Нет, не можем. Что прикажете нам есть, носить и использовать в качестве инструментов до того, как это будет сделано? Мы и так взяли с собой лишь самый необходимый минимум оборудования, — Свобода покачал головой. — У меня двое детей, вам это известно. Я не собираюсь подвергать их жизнь большей опасности, чем это было предусмотрено первоначальным таном.

Киви вздохнул:

— Ну, что ж, тогда скажите мне, каким образом мы сможем вернуть хоть сколь-нибудь значительную часть груза. Я вас слушаю.

— Но разве это не очевидно? Силовой экран нашего корабля обеспечит достаточную защиту, чтобы человек смог работать на борту «Скитальца» несколько часов, разгружая оборудование вручную и перенося его сюда. Если каждый член команды примет участие в этой работе в течение хотя бы, ну, скажем, четырех часов, то этого будет достаточно, чтобы спасти все.

Киви покачал головой.

— Сомневаюсь. Да, в моей команде тысяча шестьсот парней, да еще каких, но мне кажется, чтобы перенести груз вручную, потребуется больше, чем тысяча шестьсот раз по четыре человеко-часа. И даже если это не так, я не могу приказать моим людям сделать это. Сами понимаете, что для нашей жизни груз не так же важен. Учитывая, что радиация имеет свойство накапливаться и что человек, ступив на борт «Скитальца», получит гораздо больше рентген, чем дозволено, даже при самых оптимальных условиях, я не имею права нарушить устав и приказать людям подвергнуть себя ненужному риску. Все, что я могу сделать, — это послать добровольцев. Но я вас уверяю, что таковых не найдется, поскольку речь идет об интересах ваших землекопов.

Свобода уставился на Киви. Ему казалось, что все это он видит в кошмарном сне. Он и капитан все время что-то говорили друг другу, но каждый из них никак не мог понять своего собеседника.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Мы, колонисты, сами перенесем груз сюда.

Киви громко рассмеялся, но смех его был невеселым.

— Неужели вы всерьез так думаете? Человеку без соответствующей подготовки потребуется на это столько времени, что радиация убьет его прежде, чем он успеет только начать!

Капитан пристально посмотрел на своего пассажира. На какой-то короткий миг в его глазах появилась теплота.

— Для меня это тоже нелегко, — добавил он спокойно. — С каждым поколением на Земле становится все меньше кораблей. Я потерял еще один. Лучше бы мне потерять обе руки.

Немного помолчав, Киви продолжил:

— Ну, что ж, я предлагаю вам спуститься на Растум и обсудить положение с вашими друзьями. Они должны решить, стоит ли им теперь здесь оставаться. Желающие могут вернуться на Землю вместе с флотом. Мы попробуем разместить их на оставшихся кораблях, увеличив время вахт и сократив таким образом необходимое число саркофагов.

— Но желающими будут все! — закричал Свобода. — Нескольких человек, которые достаточно упрямы, чтобы остаться, будет слишком мало, чтобы они выжили в таких условиях. Только что вы приговорили к смерти колонию на Растуме, а вместе с колонией — все, во что верили колонисты. Значит, все было ни к чему.

— Мне очень жаль, — сказал финн.

Он втиснулся в пилотское кресло и пристегнул ремни.

— Возвращаемся к «Курьеру», — произнес он в интерком. — Приготовиться к отлету от мертвого корабля и к развитию максимального ускорения.

Пальцы Киви чуть помедлили над пультом управления корабля.

— Существует еще одна причина, Свобода, — сказал он. — Даже если бы мои люди согласились разгружать для вас этот корабль, хотя я уверен, что они на это не пойдут, — все равно я бы им не разрешил.

Свобода сжался, как от боли. Слишком много ударов обрушилось на него в последнее время.

— Почему? — спросил он.

— Потому, что эта работа заставила бы нас проторчать здесь еще несколько недель, — ответил Киви. — Только несколько человек одновременно смогли бы находиться на борту «Скитальца». Остальные слонялись бы без дела на других кораблях или внизу, на планете. И то, и другое чревато опасными последствиями.

— Что вы имеете в виду? — Поинтересовался Свобода.

— Одно дело, когда экспедиция к какой-нибудь звезде состоит из одних мужчин, — Киви внезапно охрип. — Другое дело, когда мужской экипаж смешивается с тысячей зрелых женщин, ни одна из которых не может принадлежать астронавту. Из-за чего, по-вашему, та вражда и драки, свидетелем которых вы стали? И далек ли тот час, когда одна такая вот драка закончится смертельным исходом?

А если уж это не вызовет бунта, тогда я не знаю, что вообще может его вызвать. И тем не менее я не могу принудить своих людей болтаться на орбите неделю за неделей, в то время как они могут спуститься на землю.

Вы говорите мне, что у вас дети. Да толкуй вы об этом хоть целый день каждому члену команды в отдельности — это никого не взволнует. Ведь дети — те же люди, что и взрослые, с той лишь разницей, что некоторые склонны их обожествлять без всякого на то основания. Когда речь идет о личной жизни взрослого, то любой здравомыслящий человек скажет вам, что тут не до деточек. Да и вы сами признайтесь честно: если бы возник вопрос о спасении жизни либо вашей жены, либо ваших детей — кого бы вы предпочли?

— Но при чем тут… — Свобода сердито передернул плечами.

— А все-таки?

— Я оставил бы жену, — опустив голову, сказал Свобода.

— Вот видите! У нас впереди долгий путь домой. Я не хочу начинать его с помешавшейся командой.

Свобода пристегнулся, хотя корабль набирал ускорение довольно плавно. Впервые за все время он начал понимать, что Киви тоже имел право быть в чем-то неблагоразумным. Он уставился прямо перед собой, словно хотел наяву увидеть ядовитый дождь или услышать, как он шелестит, ударяясь о защитный экран. Натиск невидимой смерти отражало невидимое оружие…

Нет, его разум мог воспринять это, но чувства его восставали. Все, что они сейчас, после слов капитана, требовали — это немедленно найти Джудит, держать ее около себя, пусть даже небо извергает молнии, и никуда не отпускать.

Смутившись, он попытался отвлечься от мыслей о жене и начал вспоминать законы физики. Электроны и протоны нельзя считать несуществующими только потому, что их нельзя увидеть. Можно ведь наблюдать их след, проложенный среди скопления туч, или их запись на фотопластинке… Магнитные поля — тоже самая настоящая реальность. Сильный магнит может вырвать нож из рук человека и при этом поранить его, если он подойдет слишком близко к магнитным полюсам. Планетарный магнетизм способен повернуть иглу и указать таким образом, где находится родная планета.

И, если уж на то пошло, кто когда-нибудь видел или слышал, или измерял эмоции? Но, тем не менее, любовь, ненависть, страх руководили людьми, устремившимися навстречу звездам, где их настигло отчаяние. Человеческое тело, такое большое, одна невесомая мысль может заставить ходить, стеная, туда и сюда, пока такая же невидимая мысль его не остановит. Если бы только мысль с такой же легкостью могла остановить корабль в его движении по орбите! Но мысль все-таки нельзя сравнивать с магнитным полем.

Или можно?

Свобода соскочил со своего сидения, ударившись левой рукой о подголовник. Его окатила волна боли, и он вскрикнул. Киви обернулся и рявкнул:

— В чем дело?

С трудом сдерживая слезы, Свобода сказал:

— Мне кажется, я нашел выход. Я нашел выход…

— Это займет много времени? — спросил Киви, на которого сообщение Свободы, казалось, по произвело никакого впечатления.

— Мо… мо… может быть…

— Тогда забудьте об этом.

— Но клянусь Иудой в аду! — Свобода потрогал свою ключицу.

Шина, кажется, была цела. Боль отступила. Она, подобно приливу, накатывалась и снова утихала. Свобода дождался минуты, когда мысли его прояснились, и с трудом выдохнул:

— Вы можете хотя бы выслушать меня? Мы могли бы спасти и корабль тоже!

— А взамен рисковать потерять человек двадцать убитыми во время драк и мятежа? Нет.

Голова Киви была высоко поднята, лицо абсолютно бесстрастно.

— Я уже говорил вам, что трения между двумя нашими группами стали опасны. Я просто не знаю, как дождаться момента, когда остальные корабли будут разгружены, а наши баки наполнены. Потом мы сразу отправляемся! Я не проведу ни одного лишнего дня в этом проклятом Богом месте.

— Но корабль… вы говорили…

— Я знаю. Вернуться назад, потеряв корабль, — это значит сильно подпортить свою репутацию. Возможно, меня отстранят от командования. Но я не фанатик, Свобода. Вы готовы пожертвовать даже жизнью Джудит, лишь бы остаться верным своей странной философии. Но в конечном счете, что это такое, как не утверждение вашей личной бессмертной значимости? А я не хочу, чтобы люди получали травмы, а, может быть, даже и умирали во имя того, чтобы мой послужной список был безупречным. Я собираюсь доставить домой всю без исключения команду, если не весь флот. И если колонисты решат все бросить и вернуться домой — что они и сделают, как мне кажется, — тогда, клянусь небом, я окажу им эту услугу! — Вращая голубыми, прозрачными, как у слепого, глазами, Киви вдруг закричал: — Убирайтесь отсюда! Я не желаю выслушивать ваши сумасшедшие планы! Выметайтесь с мостика и оставьте меня в покое!

4

На корабле уединиться было еще сложнее, чем на Растуме. Потерпев множество неудач в своих поисках, Свобода и Джудит, наконец, перестали искать место, где они смогли бы побыть вдвоем. Членам экипажа доставляло явное удовольствие не разрешать им занять на время ту или другую секцию. Они вернулись на полубак и сели на указанную им койку за занавесками.

Время от времени их разговор прерывался громким стуком фишек о магнитный стол и невнятным бормотанием.

В полумраке тесного помещения Свобода сумел разглядеть, что глаза Джудит покраснели, а вокруг них залегли темные тени. Она была так же измотана, как и он сам. Свобода не мог помочь ей, и от этого жестоко страдал.

— Но неужели он даже не выслушал тебя? — спросила Джудит. — Я не могу этого понять.

— О, да, — вздохнул Свобода. — Он взорвался и велел мне убираться с мостика, я уже тебе говорил. Но еще до того, как мы вернулись сюда, на «Курьер», он достаточно остыл, чтобы выслушать меня, когда я на этом настоял. У меня было немного времени до этого разговора, я сделал некоторые грубые расчеты, и с их помощью сумел ему доказать, что мой план вполне мог бы сработать.

Джудит все еще не спрашивала его, что же это за план, и это было вполне в ее духе. Как большинство женщин, ее больше интересовала реальность, абстракции она оставляла мужу. Свобода часто думал о том, что она согласилась лететь на Растум не столько из-за своих идей, сколько из-за него, и, сам того не сознавая, был очень рад этому.

Джудит с недоумением спросила:

— И все-таки он отказался от твоего плана?

— Да. Он выслушал меня, согласился, что идея практична, но заявил, что она неосуществима. Когда я начал спорить, он снова вышел из себя и разорался.

— Но это так не похоже на Нильса, — пробормотала Джудит.

Лицо Свободы перекосилось.

— Разве ваши отношения так близки, что ты называешь его по имени?

— Но я думала, ты знаешь… — Джудит немного помолчала. — Нет, скорее всего, нет. Ты всегда был таким деловым, когда мы работали в лагере, и держался так холодно с ним и с другими астронавтами. Я никогда не понимала, в чем тут дело. Он был очень добр ко мне и к детям. Они с Дэйви были просто неразлучны. Он познакомил Дэйви с местным лесом, с охотничьими трюками и ловушками, которыми пользовался еще во время первой экспедиции, — Джудит потерла глаза. — Вот почему я не могу понять его теперешнего поведения.

Свободе было ясно, в чем тут дело, и почему Киви старался завязать дружбу с их сыном, хотя — он был абсолютно уверен в этом — капитан был совершенно равнодушен к детям. Но чутье подсказывало ему, что Джудит не должна об этом знать, и потому он сказал:

— Видишь ли, Киви сейчас тоже ужасно напряжен. Потеря корабля была для него тяжелым ударом.

— Тогда он тем более должен быть заинтересован в спасении «Скитальца». <

— Угу. Но он, в общем-то, прав, утверждая, что моя идея, будучи простой и элегантной… — Свобода криво ухмыльнулся, — потребует все же немало времени для осуществления. При этом работа найдется лишь для нескольких членов команды. Остальным придется бездельничать до тех пор, пока не будут разгружены последние корабли и баки не будут наполнены до отказа. Безусловно, Сатана найдет применение праздным рукам.

— Разве нельзя их усыпить? Ведь на обратном пути все равно придется это сделать.

— Нет, боюсь, что нет. Мой план предусматривает маневрирование на высоких скоростях и рывки с максимальным ускорением. Саркофаги слишком хрупкие, чтобы выдержать это. А чтобы быстро провести операцию, понадобятся все корабли, иначе это затянется на неопределенно долгий срок… Нет, большинству команды понадобилось бы ждать на Растуме. Киви прав. Это может кончиться катастрофой. Он считает, что в данном случае цель не оправдывает средства. Я с ним согласен.

По лицу Джудит промелькнула тень.

— Странно. Уже… — она внезапно замолчала.

— Что? — резко спросил Свобода.

— Ничего.

Он схватил ее запястья и сжал так, что она поморщилась.

— Говори! Я имею право все знать.

— Я уже сказала — ничего. Ко мне приставал один человек… один из астронавтов… несколько дней назад, в лагере. Но, право же, ничего не случилось. Я крикнула, и тут же прибежал Чарли Локейберг. Астронавт сразу ушел. Даже драки не было.

Свобода стиснул зубы, а потом грубо сказал:

— Надо было разбить два отдельных лагеря, не допускать никаких контактов и не разрешать колонисткам ходить поодиночке.

— Но это ужасно. Эти люди так помогли нам. Они…

Свобода вздохнул:

— Ну, детали мы обсудим позже. К какому бы решению мы ни пришли, выполнить его будет нелегко. Я одобряю желание Киви избавить свою команду от подобных унижений. Он должен заботиться об их моральном облике и состоянии в течение всего долгого пути домой.

— И поэтому ты считаешь, что лучше обречь наших детей на заведомую гибель, чем подвергнуть риску нескольких человек из команды?

— Не говори мне о детях! — взорвался Свобода. — Десяток здоровых мужчин и женщин смогут породить целое поколение себе подобных. К тому же мне нужны свои собственные дети, а не те щенки, которые отравлены чуждой мне моралью и связаны со мной лишь тем, что носят мою фамилию. В этом я тоже абсолютно согласен с капитаном.

— Понятно, — Джудит покачала головой. — И все-таки ты неправ, Ян. Дело не только в этом. Забота о команде — прежде всего, я согласна. Но ведь нельзя сказать, что Нильс нас ненавидит. Ты знаешь его только с дурной стороны. Но уверяю тебя, Киви всегда был очень добр ко мне. Он просто из кожи вон лез, чтобы мне угодить. Капитан не может бросить нас здесь, зная, что мы погибнем. Он на это не способен.

Свобода некоторое время пристально смотрел на жену. Она не была красавицей в общепринятом смысле, но все же это была Джудит, и в этом заключалось самое главное. И вдруг у Свободы шевельнулась какая-то смутная мысль.

— Ты в этом уверена? — спросил он.

— Да. Как ни в чем другом.

— О’кей. Тогда я постараюсь проследить за логикой Киви. Он не верит в то, что мы останемся здесь без оборудования, и полагает, что мы вернемся с ним на Землю. Поэтому ясно, что убийцей его назвать нельзя. Возможно, он даже считает, что поступает так ради нашего же блага. Ведь совершенно ясно, что в первые годы освоения Растума многие из нас погибнут независимо от того, какое у нас будет оборудование.

— Да, он, видимо, так и думает. Он всегда считал, что бессмысленно даже пытаться освоить эту планету, — на лице Джудит появилась слабая улыбка. — Что ж, безусловно, пройдут десятилетия, прежде чем мы сможем построить свой собственный звездолет.

— Причина не только в этом, — Свобода посмотрел на жену и выдержал взгляд до тех пор, пока она не заерзала от смущения.

И тут мысль, промелькнувшая у него несколько минут назад, окончательно оформилась.

Он даже не мог себе представить, что способен чувствовать к человеку такую жалость, какую он почувствовал к Киви сейчас, когда понял, на что надеется капитан.

— Так, значит, мы должны вернуться? — прошептала Джудит.

Не сводя с нее глаз, Свобода рассеянно ответил:

— Я думаю, большинство проголосует за это.

— Но меньшинство ведь тоже не сможет остаться здесь, да? — щеки Джудит покраснели, и она опустила глаза, чтобы избежать его взгляда. — Если возвращаться, так всем.

— А ты сама как на это смотришь?

— Я… о… конечно, мне очень жаль, Ян. Все это так… так неприятно. Мы ведь все продали, чтобы оплатить этот полет, и теперь нам придется вернуться нищими на Землю, полную чужаков. К тому же ты так мечтал об этой планете.

— Но все-таки ты не будешь убита горем, не правда ли?

— Что ты хочешь этим сказать? — Джудит сердито вскинула голову. — Прекрати пялиться на меня!

Свобода стиснул зубы. Он не мог сейчас все объяснить. Если кто-нибудь из сидевших за занавеской понимал по-английски, то их наверняка подслушивали. Поэтому начать сейчас осуществление своего плана означало обречь его на провал. К тому же он не собирался раскрывать его Джудит ни при каких обстоятельствах. Нащупав слабое место капитана, он, Свобода, должен приложить все усилия, чтобы забыть о том, что он узнал, а не использовать свои знания против несчастного астронавта.

Однако Джудит ждала ответа, поэтому Свободе поневоле пришлось продолжить. Он уже совсем подошел к задуманному, как почувствовал, что его уверенность в себе пошатнулась.

Взяв руки жены в свои, Свобода сказал:

— Джудит, я хочу тебя кое о чем попросить. Это самое тяжелое из всего, что ты когда-либо сделала для меня, хотя ты уже сделала даже больше, чем я того заслуживаю.

Джудит вновь напряглась, хотя по ее лицу блуждала неуверенная улыбка.

— Чего же ты хочешь?

— Каким бы ни был исход голосования — даже если все проголосуют за возвращение — я прошу тебя остаться со мной на Растуме.

Дыхание Джудит участилось. Свобода почувствовал, как похолодели ее пальцы.

— Только не подумай, что я сошел с ума, — взмолился он. — Мы сможем выжить. Я клянусь тебе. Пусть дети отправятся на Землю, мне нет до них дела. Общество, каким бы оно ни было, позаботится о детях. А у нас с тобой будут другие дети, действительно наши, родные нам не только по крови, но и по духу…

— Т-ты всегда говорил…

— Да, старая пословица. Лучше умереть стоя, чем жить на коленях.

— Прекрасный лозунг, — отрезала Джудит. — Нет. Я не останусь.

Свобода сделал последнюю ставку.

— Что бы ни случилось, — сказал он, — я остаюсь.

Он сидел совершенно спокойно, и, наконец, Джудит бросилась к нему в объятия.

— Я тоже, — прошептала она.

Свобода обнимал ее, мысленно посылая к чертям всех подслушивающих астронавтов.

Некоторое время они говорили о том, что будут делать, если действительно окажутся на высокогорьях Америки одни. Но вскоре Джудит, нервно рассмеявшись, переменила тему разговора:

— Но, может быть, нам и не придется заботиться обо всем этом? Надо попробовать уговорить Нильса спасти «Скитальца».

— Прямо говорить ему об этом нельзя, — сказал Свобода. — Он лишь ответит, что надо быть благоразумным, попросит тебя замолчать и предложит вернуться на Землю.

— А все-таки, в чем состоит твой план спасения, Ян?

— О, вот в чем.

Свобода улыбнулся, но его улыбка была не видна под бинтами.

— Это очень просто и напрашивается само собой. Без сомнения, не догадайся об этом я, это пришло бы в голову еще кому-нибудь. Ты знаешь, как возникают пояса Ван-Аллена? Ну, планетарное магнитное поле относительно слабо в любой взятой точке, но простирается на гигантское расстояние, и таким образом задерживает эти частицы. Защитный экран космического корабля не может распространяться на такие расстояния, поэтому он должен обладать огромной мощностью. Силы, которые отклоняют быстро движущийся ион с его пути, да еще на расстоянии нескольких километров от их источника, должны быть громадны. Такие силы может произвести только термоядерный генератор.

«Скиталец» — это, по сути дела, металлический объект, нагруженный другими металлическими объектами. То есть проводник. Если поместить проводник в магнитное поле, или наоборот, то возникает электродвижущая сила, значение которой зависит от скорости движения и напряженности поля. Помнишь школьный опыт, когда магнитную пластинку роняли между полюсами сильного магнита? Как только она попадала в поле, скорость ее падения уменьшалась. Причиной этого было то, что пластинка пересекала силовые линии, а это вызывало в меди вихревые токи. Энергия падения пластинки превращалась из скорости в электричество, то есть в теплоту.

— О! — воскликнула Джудит. — Конечно.

— Понимаешь? Мы будем посылать один за другим корабли к «Скитальцу», чтобы они прошли мимо него как можно быстрее и как можно ближе. Это вполне достижимо с помощью автопилота при использовании расчетов гиперболической траектории, перпендикулярной к орбите «Скитальца». Я полагаю, что тридцати-сорока километров в секунду можно будет достичь без особых затруднений. Таким образом… их магнитные поля остановят «Скитальца». Утратив энергию, он перейдет на более низкую орбиту. И после необходимого числа таких операций он в конце концов окажется в достаточно безопасном районе, чтобы бригада ремонтников смогла там работать, не рискуя жизнью.

— Ну, что ж, это прекрасная идея. А что будет с другими кораблями?

— О, они тоже затормозят. Третий закон Ньютона. Но милю «Скитальца» они пройдут в свободном полете, так что заметной деформации не возникнет. К тому же торможение их продлится недолго. Мы наполним баки кораблей и увеличим таким образом их массу в девять раз. Баки «Скитальца» почти все пусты… И все-таки мы не можем искусственно ускорять этот процесс. Вихревые токи выделяют тепло, которое должно рассеиваться. «Скиталец» может просто-напросто расплавиться.

— От тепла можно избавиться очень просто, — предложила Джудит. — На одном из кораблей надо установить насос, и все время обливать «Скитальца» водой. Она испарится и унесет с собой тепло.

— Умница, девочка. Я тоже об этом думал. Возможно, есть и другие способы, еще лучшие. Но вся штука в том, что мы не можем спасти «Скитальца», пока Киви…

За занавесками послышался чей-то голос, который с сильным акцентом произнес:

— Пожалссста, миимтер и мииммим Шифобота зайтти ф каютту каппитана.

Джудит вздрогнула:

— Что?

— Я так и знал, — сказал Свобода. — Кто-то нас подслушал и успел донести. Я просто счастлив. Ну, что ж, зато все выясним до конца.

Взявшись за руки, они пошли по коридору. Сердце Свободы учащенно билось. Постучав в дверь капитанской каюты, они услышали грубый голос:

— Входите.

Свобода пропустил вперед Джудит, затем вошел сам и закрыл за собой дверь.

Каюта капитана, которая, как и все помещения корабля, одновременно была и приемной, и спальней, отличалась маленькими размерами. Она была забита книжными и музыкальными катушками, но во всем остальном походила на строгую, Даже аскетическую, монашескую келью. Киви сидел за магнитной доской, установленной на тонких ножках, которая служила ему столом.

Капитан посмотрел на Свободу и Джудит, и взгляд его стал холодным и пустым.

— Что это еще за чушь с вашим решением остаться? — без всяких предисловий требовательно спросил он.

— Это наше личное дело, — ответил Свобода.

— Может быть, лично ваше. Вы можете оставить свои кости на Растуме, если хотите. Но ваша жена? — лицо Киви обратилось к Джудит. — Он не имеет права приказывать вам умереть. Я предлагаю вам свою защиту.

Джудит прижалась к мужу.

— Никто меня не заставляет, — прошептала она.

— Но вы же сумасшедшие! — закричал Киви. — Вся эта затея была просто азартной игрой, поазартнее, чем игра в кости. Но теперь, когда груз «Скитальца» потерян, риск настолько увеличился, что большинство ваших людей наверняка решит вернуться. А это уже не оставляет ни малейшей надежды для тех, кто захочет испытать судьбу в одиночку.

— Позвольте нам самим делать выводы, — сказал Свобода.

Киви взмахнул рукой в воздухе, словно пытаясь его ударить.

— Джудит, — сказал он, — вы не понимаете, что это значит.

Джудит вскинула голову:

— Зато я понимаю и помню свой брачный обет.

Киви как-то весь обмяк.

— Но ведь я же не чудовище, — жалобно сказал он. — Я просто хочу избавить свою команду от бед, возможно, даже от убийства. Вот почему я не могу принять спасательных планов, рассчитанных на долгое время.

«Но это только одна из причин», — подумал Свобода.

— Я с большим удовольствием доставлю ваших людей домой, — сказал Киви. — И, кроме того, у меня есть деньги. Я помогу вам и вашей семье, Джудит, начать заново жизнь на Земле. Для чего деньги холостяку?

— Нет, — твердо сказал Свобода. — Прения закончены. Вы не можете заставить нас покинуть Растум. Если вы попытаетесь арестовать нас, то тогда уж конфликт между нашими группами наверняка выльется во что-то серьезное!

— Не говори таким тоном, Ян, — в глазах Джудит стояли слезы. Но вот они покатились по ее лицу, упали и поплыли к вентиляционной решетке, как маленькие звездочки. — Нильс желает нам добра.

Свобода сказал с намеренной жестокостью:

— Не сомневаюсь. Итак, храните верность своей статистике, Киви. Не подвергайте свою команду какой бы то ни было опасности. Пусть на Растуме не образуется никакой колонии. В худшем случае это будет стоить жизни всего двоим.

Увидев, как исказилось лицо Киви, как задрожали его губы, Свобода понял, что победил. Итак, его план удался! Он поставил капитана, влюбленного в его жену, в безвыходное положение. Киви стало ясно, что он не заставит Джудит вернуться на Землю, где он мог бы рассчитывать на ее взаимность. А оставить ее на Растуме вдвоем со Свободой и тем самым обречь ее на смерть было выше его сил.

Все, что затем последовало, подтвердило безошибочность расчета Свободы.

Капитана бил озноб. Он повернулся к Джудит, потом отвернулся от нее, потом повернулся вновь.

— Вы знаете, что я не могу этого допустить, — сказал он. — Хорошо, мы спасем «Скитальца». А теперь, пожалуйста, оставьте меня одного.

Сейчас Свобода многое отдал бы за то, чтобы не произносить тех последних своих слов, которые были абсолютно не нужны.

ЧАСТЬ 4

МЕЛЬНИЦА БОГОВ

1

— Ня-а-а, ня-а-а!

— Пошел прочь от меня, говнюк, отвали от меня. Ты воняешь!

— Точняк, он воняет. А знаешь, почему? Потому что его вырастили в резервуаре с жидким удобрением.

— Эй, Дэнни, которая твоя сестра? Эта что ли, вон та корова, твоя сестра, а, Дэнни?

Ян Свобода хлопнул ладонью по контрольной панели.

— Эй вы, — прикрикнул он. — Успокойтесь! Сядьте.

— Уберите этого навозника Дэнни к чертям собачьим, — сказал Пэт О’Малли. — Я не желаю, чтобы рядом со мной торчала эта жирная скотина, которую вырастили в резервуаре.

— Ня-а-а! — сказал Фрэнк де Смет, влепив бедняге подзатыльник.

Дэнни Коффин свалился на четвереньки в боковой проход. Фрэнк и Пэт соскочили со своих мест и начали его тузить.

— Я сказал, хватит! — Свобода снова стукнул по панели с такой силой, что она затрещала. — В следующий раз я вмажу по чьей-то заднице.

Он привстал и оглянулся. Мальчишки притихли и вернулись на свои места.

Свободе уже несколько раз по установленной очереди приходилось пилотировать школьный автобус, и он завоевал у детей репутацию зануды. Но это служило ему защитой.

Дети в общем-то не были такими уж плохими, но Свобода вез их из школы, где им приходилось немало работать, домой, где им приходилось работать еще больше. Конечно, они должны были где-то выпустить пар, а где же еще, как не по дороге домой? Но Свобода предпочитал не допускать этого, пока старая мышеловка была в воздухе.

— Это очень низко — дразнить бедного Дэнни, — сказала Мэри Локейбер, девочка в накрахмаленной кофточке и с длинными локонами, похожими на темный шелк. — Он ведь не виноват, что его пришлось выращивать в резервуаре.

— Вы тоже не больно задавайтесь, — мрачно сказал Свобода. — Вас самих вырастили в резервуаре. Он, правда, называется материнским чревом, а не экзогенетическим аппаратом. Но на днях ваши родители возьмут своего собственного экзогенетического ребенка, и он будет ничем не хуже вас, — он немного помедлил. — Разве что не такой везучий, как вы. О’кей, пристегнитесь.

Дэнни Коффин сел на свое место рядом с Фрэнком де Сметом, высморкался и вытер нос. Это был мальчик небольшого роста, с широким лицом и прямыми темными волосами: его хромосомы несли в себе наследство Востока. После начала учебного года он повел себя очень спокойно. Когда другие приставали к нему, ер предпочитал не давать сдачи, а защищаться.

«Надо будет сказать о нем Сабуро, — подумал Свобода. Хирояма, его коллега по работе, преподавал в старших классах дзюдо. — Небольшой специальный инструктаж помог бы бедному парню завоевать уважение… А, может быть, и нет. При гравитации, которая в четверть больше земной, Растум — неподходящее место для бездумного применения таких приемов».

Свобода почувствовал озноб. Не так давно он видел, как с крыши упал человек. Ребра его пронзили легкие, а таз был разбит вдребезги. На Земле бедняга отделался бы, самое большее, сломанной ногой.

Свобода нажал на кнопки контроля. Роторы стали перемалывать воздух, и аэробус тяжело двинулся вверх. Вскоре оставшаяся внизу школа превратилась в скопление покрытых дерном крыш с грязным пятном игрового поля посередине. Поселок Анкер — несколько дюжин деревянных домов — тоже уменьшился на глазах и стал похож на пятно на пересечении трех ярких линий. В этом месте реки Свифт и Смоки, сбегавшие с гор Кентавра на западе, сливались и образовывали Эмперер. Весь остальной пейзаж — сплошная зелень со слабым отблеском металлической голубизны. То тут, то там мелькали клочки лесов и светлые пятна полей, где фермеры пытались вырастить пшеницу и рожь. К северу пейзаж, занятый сплошными лесами, становился все более мрачным; к югу он переходил в возвышенность, которая становилась все круче и каменистее, пока, наконец, не превращалась в цепь Геркулесовых гор, стеной закрывавших горизонт.

Приближался день осеннего равноденствия, когда шестидесятидвухчасовые сутки Растума почти поровну делились на день и ночь. К полудню солнце поднималось над Кентавром и окрашивало в розовый цвет его снежные вершины, прятавшие свои плечи в благодатной тьме. На землю ложились гигантские тени. Оно было слишком большим, это солнце, слишком ярким, и слишком оранжевым. К тому же оно слишком медленно ползло по чересчур тусклому небу.

Или, может быть, так только казалось колонистам, которые выросли на Земле. Новое поколение, представители которого, первоклассники, сидели сейчас у Свободы в аэробусе, считали все это вполне нормальным. Для них «Земля» была всего лишь словом, всего лишь термином из истории, связанным с другим термином — «звезда», которую взрослые называли «Сол». Прожив на Растуме семнадцать лет — нет, черт побери, десять земных лет — Свобода заметил, что воспоминания о родной планете постепенно начали стираться в памяти.

— Ня-а-а, учительский любимчик. Ты уже наябедничал, а? Ну, подожди, доберусь я до тебя завтра.

— Прекрати, Фрэнк, — крикнул Свобода.

Мальчишка де Смет поперхнулся и уставился на него. В густом воздухе плоскогорья Америки, плотность которого почти в два раза превышала плотность земного на уровне моря, звуки передавались так чисто и ясно, что дети никак не могли привыкнуть к способности старших отделять звук от шума. Однако для всех, кто родился на Земле, эта способность была второй натурой, и Свобода прекрасно слышал шепот не только де Смета, но и других детей.

В зеркало заднего обзора он видел, что Дэнни с трудом сдержался, но все-таки не ответил обидчику. Темная узкая одежда мальчика выделяла его среди других детей так же, как и его статус — первый в школе экзоген. Остальные школьники тоже носили строгую одежду — по земному обычаю — но колонисты все-таки ввели некоторое разнообразие цветов и фасонов. Старый Джош Коффин, наверное, считал, что это — такой же грех, как и счастье. Свободе иногда приходила в голову мысль, не Коффины ли первыми предложили ввести обязательную экзогенетику из-за того, что Тереза не смогла доносить ребенка, а может, просто Джошуа захотел ввести еще одну обязанность для колонистов. Естественно, после того, как закон был принят, Тереза каким-то образом продолжала беременеть — обычный случай. И а результате Дэнни вместо того, чтобы получить несколько партнеров по играм дома, получил лишь целый выводок конкурентов.

Бедный парень. Но вмешиваться в это никто не имел права. Поскольку он, видимо, неспособен был обижаться, его приемные родители могли воспитывать его так, как находили нужным, без вмешательства официальных и частных любителей совать нос в чужие дела.

«Однако, — подумал Свобода, — можно все-таки посоветоваться с Сабуро. Хотя бы попробовать».

Свобода сосредоточился на пилотировании. Каждый день маршрут менялся — три учебных периода по пять часов в каждом распределились так, чтобы время перевозок выпадало на самые подходящие часы. Приходилось определять дорогу с помощью сложной системы ориентиров на местности и быть всегда готовым к движению воздушных масс. При таком движении даже легкий порыв ветра мог нанести аэробусу сильный удар.

Уже в который раз где-то на уровне подкорки Свобода подумал о взаимосвязанности вещей. Говоря о том, что «нет таких вопросов, которые не относились бы к какому-нибудь делу», Торвальд Энкер был прав. Примеры, предоставленные Растумом, подтверждали его слова. Например, связь между экологией и школьными автобусами. Поскольку среди животных и растений, имевшихся на плато, лишь немногие были съедобны, колонистам пришлось выращивать зерновые культуры, привезенные с Земли. Но экология для поддержки этих зерновых, еще не полностью была создана (взять хотя бы то, что на Растуме имелся вирус, который нападал на нитрогенфиксирующую бактерию, необходимую земным бобовым), и потому урожаи были плохими, людям приходилось обрабатывать огромные площади, чтобы получить хотя бы необходимое количество зерна. Большинству колонистов пришлось стать фермерами и поселиться обособленно от других, посередине обширных земельных владений. Это, в свою очередь, сделало их зависимыми от воздушного транспорта — все еще настолько дефицитного и дорогого, что он находился только в общественном распоряжении — чтобы они могли совершать поездки на расстояния, недоступные людям. Особенно это касалось перевозок детей в школу и обратно. А следствием этого было то, что возникла необходимость ввести обязательное поочередное пилотирование школьных аэробусов, к которому привлекались люди вроде Свободы, не занимающиеся фермерством. Ну, а это начинало обострять конфликт между профессиональными слоями.

Свободу постоянно мучил вопрос: не забыта ли уже та свобода, ради которой они, по их словам, прилетели сюда.

Каким бы ни был маршрут, Дэнни всегда покидал аэробус последним. Коффины жили дальше всех, у края Расселины. Когда Свобода посадил аэробус на их посадочную полосу, Дэнни прошел мимо него к выходу, не сказав ни слова.

Тереза Коффин, увидев приземляющийся аэробус, вышла на крыльцо. В руках она держала ребенка, а другой, который только что начал ходить, повис у нее на юбке. Заходящее солнце окрасило ее волосы в яркий медный цвет. Она ухитрилась приветливо помахать рукой и крикнула:

— Хэлло! Может быть, зайдете на чашку чая?

— Нет, спасибо, — ответил Свобода, высунувшись из окна. — Джудит уже ждет меня.

Тереза улыбнулась:

— Готовитесь к свадьбе?

— Да, — кивнул Свобода, рассматривая голый двор с утоптанной землей, на котором не росло ничего, кроме ощипанного дуба. — Она по уши завязла в стряпне, шитье и еще Бог знает в чем. Я обещал помочь передвинуть до ужина мебель.

— Да, передайте ей, что я привезу вечером те пирожные, что обещала, следующим автобусом до Стейнлейк Ройял. Я хотела бы испечь побольше, но… — Тереза сделала какой-то кривой жест. У Коффина сейчас было уже пятеро детей, включая Дэнни, да шестой на подходе.

— Спасибо, вы нам очень помогли. Хотя не стоило беспокоиться из-за такого пустяка.

— Как, мистер Свобода! Свадьба вашей дочери!

— Конечно, конечно. Разумеется, я рад, что Джосселина подцепила такого славного парня, как Колин Локейбер, и мне хочется, чтобы все было, как положено, и так далее. Однако устраивать на этой планете торжественную церемонию, имитирующую земную свадьбу в семье среднего уровня, во время осеннего сбора урожая и прочее… — Свобода пожал плечами. — Это уж чересчур.

Сойдя по ступенькам, Тереза приблизилась к нему. Ее лицо, покрытое морщинами и почти такое же обветренное, как и его собственное, помрачнело.

— Вы ошибаетесь, — сказала она. — Вероятно, вы просто не очень любите свою дочь. Кроме того, при теперешнем положении дел вряд ли что-нибудь сможет так подбодрить людей, как свадьба.

Свобода подумал о Джосселине, Дэвиде, о родившемся на Растуме Антоне и экзогенном младенце Гейле, стараясь не вспоминать о маленькой могиле позади своего фруктового сада. Ему и Джудит еще повезло. Большинство семей потеряло больше. И потери эти еще будут. Впереди их ждут и еще один Год Болезней, и еще один ураган «Тихий день», и еще Бог знает, что их ждет впереди. Без сомнения, это был обыкновенный естественный отбор, в результате которого с течением времени появится раса более здоровых и одаренных людей, чем те, каких когда-либо знала Земля. Но в волосах Джудит заблестели седые пряди, как и в его собственных. Он все еще был в расцвете сил, но горы постепенно начали казаться ему все более крутыми.

— Да, — сказал Свобода. — Вы, безусловно, правы. Я согласен: необходимо время от времени устраивать праздники. Я вовсе не хотел быть похожим на… — он чуть было не сказал: «на вашего мужа», но вовремя удержался и надеялся, что Тереза ничего не заметила. — Так или иначе, — закончил он поспешно, — мне пора. Пока.

Тереза снова улыбнулась:

— До вечера. Я буду что-нибудь около 39.00 по нашему времени.

«Она, наверно, ждет — не дождется этой поездки к нам, — подумал Свобода. Хоть сбежит отсюда на час—другой».

Свободе вдруг стало так ее жалко, что он даже забыл о Дэнни.

2

Подобно большинству поселенческих домов, этот дом был построен из грубо отесанных бревен, скрепленных стальными и железобетонными скобами, чтобы противостоять могучим ветрам. На случай шторма в нем был подвал. Длинный и низкий, прохладный летом и теплый зимой, дом не был примитивным. Электроэнергия, поступала с атомной электростанции в Энкере, но в доме был и солнечный коллектор, который накапливал энергию — источник тепла и света — в подземной системе с супергорячей водой. Но в то время как электричества было достаточно, электроприборов не хватало. Поэтому большая часть дома была отведена под мастерскую, и троим мальчикам приходилось спать в одной комнате. По мнению их отца, такие условия для Нижнего уровня на Земле были бы роскошью.

— Но ведь раньше мы жили не на Нижнем уровне, — сказал как-то Дэнни, впервые обидевшись, когда к ним с Ахабом поместили еще и Этана.

— За это ты должен благодарить справедливого и милосердного Господа, — ответил ему Джошуа Коффин. — Ты всегда должен быть благодарен ему за то, что тебя не было на свете в первые несколько лет освоения Растума, когда мы жили в палатках и землянках, и нас заливали дожди. Я видел, как умирали мужчины, да женщины и дети тоже, лежа в грязной воде, а по их лицам хлестал дождь, какого не бывало на Земле.

— Ну, это было так давно, — возразил Дэнни.

Его приемный отец сжал губы.

— Если ты думаешь, что у взрослых есть время для постройки дополнительной комнаты всякий раз, когда на свет появляется новое отродье, то я научу тебя думать по-другому, — прошипел он. — Во время очередного периода работы по дому ты будешь доить всех коров.

— Джошуа! — взмолилась мать. — Ведь он всего лишь ребенок!

— Ему уже пять земных лет, — отрезал отец.

На этом споры закончились. Дэнни действительно стал думать по-другому.

Он любил коров — они были такие теплые, добрые, от них исходил запах лета, но их было слишком много. Прежде чем он успел закончить работу и почувствовать, как онемели пальцы, подошел отец, хлопнул его по плечу, пробормотал что-то вроде:

— Ладно, все же это было слишком, — и поспешно вышел из коровника.

Позднее Дэнни, который никак не мог уснуть из-за боли в руках, встал, чтобы выпить воды. В конце темного коридора виднелась освещенная гостиная, где сидели отец и мать. Отец, казалось, был чем-то расстроен. Мать расчесывала волосы. С тех пор Дэнни всегда сомневался в том, что мать искренне вступилась за него.

И вот теперь ему приходилось заниматься в школе. Лучше бы его заставили каждый день доить всех коров. Он попросил об этом отца, в первый раз вернувшись домой из школы, где ребята на переменах кричали:

— Вонючка, вонючка, вырос в резервуаре, как жирный поросенок.

Дэнни не сказал об этом родителям, потому что это было слишком ужасным, но заплакал. Отец велел ему прекратить заниматься ерундой и вести себя, как подобает мужчине.

Мать, видимо, спросила учительницу, в чем дело. Миссис Антропулос знала, что дети дразнят Дэнни, и велела им не делать этого, но они лишь стали еще больше насмехаться над ним. «Подожди, я доберусь до тебя завтра», — прошептал ему Фрэнк де Смет. Позади школьного игрового поля был сарай…

Один раз, когда Дэнни вернулся домой в слезах, мать собрала кое-что для ленча, и они вдвоем отправились на вершину Галочной Горы. Там они сели на большие камни, которые, как часто воображал Дэнни, были притащены сюда гигантами, и стали смотреть на дом и постройки, на зелено-голубое пастбище с гулявшими по нему овцами, похожими на мохнатых жуков, на ржаное поле, где отцовский трактор вздымал за собой тучи пыли, и на Расселину, которая была краем света.

Легкий ветер растрепал волосы матери и заставил деревья зашуметь, вторя ее голосу. Она говорила тихо и медленно, так же, как говорила однажды с отцом после его очередной долгой прогулки в одиночку.

— Да, Дэнни, ты не такой, как все. Но различие это вовсе не плохое. Когда ты станешь постарше, ты будешь гордиться этим. Ты — первый экзоген на Растуме! Будут и другие, подобные тебе, их будет много, но мы очень рады, что первый — именно ты! И ты нам нужен, Дэнни.

Но когда Дэнни спросил, каким образом появляются экзогены, мать отвела взгляд и сцепила пальцы.

— Когда ты узнаешь о наследственности, то все поймешь. Сейчас ты еще слишком мал. И именно для того, чтобы все узнать, ты и ходишь в школу. Там ты получишь знания, необходимые для жизни на Растуме, поймешь, почему мы поселились на этой планете, и почему мы никогда не должны забывать о Земле и о ее людях… Дэнни, они дразнят тебя только потому, что тоже не понимают, как все это происходит. Непонятное всегда чуть-чуть пугает, но сами они об этом не догадываются. А ты не очень-то помогаешь им это понять.

Ты должен постараться быть более общительным и дружелюбным. Не задавай слишком много вопросов учительнице. Принимай участие в их играх, а не уклоняйся, и… о, я не знаю. Мы прилетели на Растум именно для того, чтобы сохранить за собой право быть не такими, как все. Я полагаю, нет нужды начинать заново старый круг, доказывая тебе, что необходимо приспособиться просто потому, что так более удобно.

Эти слова были удивительно похожи на то, что временами говорил отец, и потому пикник сразу же разонравился Дэнни, и вскоре они вернулись домой.

Позднее он узнал об экзогенных резервуарах гораздо больше. На звездолетах не было места, чтобы захватить с собой живой скот, и вместо самих животных на Растум повезли их семена — отцовские и материнские. Они были настолько малы, что можно было взять их достаточное количество, чтобы потом получить миллионы животных — коров, свиней, овец, собак, лошадей и так далее. В течение долгих лет полета и позднее, уже на Высокогорье Америки, семена сохранялись живыми с помощью тех же средств, которые использовались для усыпления людей.

После того как колонисты достаточно освоились на Растуме и были готовы заняться скотоводством, биотехники соединили материнские и отцовские семена и выращивали их в резервуарах до тех пор, пока те не превратились в настоящих маленьких животных.

Недавно их класс во время занятий по биологии посетил биолабораторию в Анкоре, ще им показали эти резервуары. Дежурный лаборант объяснил, однако, что этот метод уже больше не используется, потому что животные выросли и сами стали производить потомство. Он сказал также, что некоторые виды животных вообще было решено не разводить, но семена их бережно хранятся на случай, если эти виды вдруг понадобятся. После этого он показал им картинки, где были изображены некоторые из этих животных: змеи, слоны, мангусты, жабы, божьи коровки и другие.

Так, что Дэнни теперь был хорошо знаком с экзогенетикой. Кроме того, он понял, что дети вырастают внутри своих матерей так же, как телята внутри коров, после того, как их отцы отдавали им свои отцовские семена. Только… не все дети вырастали таким образом.

Некоторых выращивали в резервуарах. В таких же резервуарах, в каких выращивали животных. Дэнни был среди них первым. Почему? Когда он спросил об этом, то ему сказали, что общество нуждается в различных типах людей, но он не совсем это понял. И почему каждые муж и жена должны были иметь по крайней мере одного экзогенного ребенка?

Однажды Дэнни случайно услышал, как молодой мистер Лассаль жаловался отцу на этот закон, когда они вместе работали на молотилке. Отец тогда ужасно разозлился и сказал:

— У вас есть хоть какое-нибудь понятие об общественном долге?

Получалось, что отец и мать, видимо, вырастили Дэнни таким образом потому, что их обязывал к этому закон. Сестер и братьев Дэнни они родили сами, значит, им просто хотелось родить: Ахаба, Этана, Элизабет, Надежду и теперь еще одного, которого они зачали и который должен был появиться на свет через несколько недель. Дэнни же был совсем им. Он был общественным долгом.

Некоторые люди относились к нему хорошо. Например, мистер Свобода. Дети тоже не всегда проявляли к Дэнни неприязнь.

Чаще всего они просто сторонились его, а он — их. Но время от времени кто-то из мальчиков колотил его, как сегодня. Аэробус запоздал на несколько минут, и пока дети ждали его, делать было нечего. Вот Фрэнк и начал поддразнивать Дэнни, а тот стал, в свою очередь, дразнить его и в конце концов большинство ребят присоединились к Фрэнку, чтобы принять участие в травле Дэнни.

Мальчик вытер нос кулаком, надеясь, что мать не заметит. Она разговаривала с мистером Свободой и даже не сказала Дэнни «Хэлло». Может быть, она просто не заметила его. А, может быть, не хотела замечать. Дэнни проскользнул мимо нее в дом, чтобы снять школьную форму и надеть рабочую одежду, хотя время для работы по дому еще не наступило.

Ахаб лежал на кровати в комнате, где жили мальчики. Он был младше Дэнни почти на год. (По земному времени на 139 дней. На Растуме обычно пользовались местным календарем, но земной год служил для измерения возраста человека и для определения дат некоторых праздников, например, Рождества. Дэнни часто думал об этом могущественном и таинственном земном годе, шествовавшем сквозь зиму, лето, весну и осень.) Ахаб был стройным мальчиком с каштановыми волосами, как и все остальные «настоящие дети Коффинов».

— Привет, — сказал Дэнни с надеждой в голосе.

— Когда отец придет домой, он тебе покажет, — вместо приветствия заявил Ахаб.

Сердце Дэнни упало.

— Но я ничего не сделал!

— Ты ничего не сделал, — эхом отозвался Ахаб. — Как же, ты не закрыл ворота в северном загоне, а там как-никак шестьсот овец. Мама сказала, что ворота были открыты.

— Я закрывал! Я правда закрывал! Я всегда закрываю ворота, когда загоняю овец туда. Как раз перед тем, как поехать в школу.

— Мама сказала, что ворота были открыты. Туда могла забраться дикая кошка. Может быть, она туда уже забралась. А, может быть, прячется в лесу и собирается таскать овец до тех пор, пока отец ее не пристрелит. А ты сам — безмозглая вонючая овца! — круглое лицо Ахаба было злым.

С тех пор, как Ахаб и Этан узнали, что их старший брат — экзоген (хотя неизвестно, что для них означало это слово, потому что они были еще маленькими), они стали использовать это против Дэнни, потому что он был старше и сильнее, а мать всегда относилась к нему лучше, чем к остальным.

Им даже не приходило в голову, насколько лучше относился к ним отец.

— Нет! — закричал Дэнни и выбежал из комнаты. Мать уже вернулась в дом и меняла пеленки маленькой Надежде. — Мама, это неправда, неправда. Я знаю, что закрыл ворота. Я это точно знаю!

Мать обернулась.

— В самом деле?

— Я знаю!

— Дэнни, дорогой, — мягко сказала Тереза, — всегда помни о том, как важно быть объективным. «Объективность» — длинное слово, но одной из причин нашего бегства на эту планету было то, что на Земле люди забыли его и в результате стали бедными, несчастными и потеряли свободу.

Мать положила малышку на диван, села на корточки, опустила руки на плечи Дэнни и посмотрела ему в глаза.

— Быть объективным — значит, стараться говорить всегда правду, — сказала она. — Особенно важно быть правдивым с самим собой. Это самое трудное, но и самое необходимое.

— Я на самом деле закрыл ворота. Я всегда их закрываю. Я знаю, в диких лесах есть хищные звери. Я никогда об этом не забываю.

— Дорогой мой, но ворота ведь не могли открыться сами. Ты был последним, кто заходил туда передо мной. Я поняла, что произошло. Тебе не нравится школа, и ты так задумался об этом, что забыл закрыть ворота. Я знаю, что ты не нарочно оставил их открытыми. Но не надо стараться скрыть правду.

Дэнни проглотил слезы. Отец говорил, что он уже слишком большой, чтобы плакать, как грудной малыш,… как Этан.

— М-м-может быть, и в самом деле так было. Прости меня.

— Ну, вот, хороший мальчик, — мать взъерошила ему волосы. — Я не сержусь на тебя. Я только хочу, чтобы ты понял, что совершил ошибку. Мы хотим, чтобы люди на Растуме не привыкали лгать сами себе. Я очень рада, что ты сознался.

— Т-ты скажешь отцу?

Тереза закусила губу.

— Я не знаю, как заставить остальных держать язык за зубами, — сказала она, обращаясь, казалось, больше к себе, чем к Дэнни. Затем она отрывисто сказала: — Неважно. Я ему все объясню. Тебя действительно нельзя в этом винить.

— Ты всегда… — Дэнни не смог закончить свою мысль, но высвободился из-под ее рук и вернулся в свою комнату.

Она всегда говорила, что Дэнни не виноват, а отец никогда ей не верил.

— Скоро тебе покажут, — сказал Ахаб.

Дэнни не обратил на него внимания. Для Ахаба это было хуже, чем если бы Дэнни его ударил.

— Ня-а-а, ня-а-а, ня-а-а, скоро ты получишь, старый экзоген! — пропел он снова.

Дэнни переоделся и снова прошел через холл в гостиную. Ахаб не пошел за ним.

— Мама, можно мне погулять?

Глаза Терезы потемнели.

— Опять? Мне бы не хотелось, чтобы ты так часто гулял один. Я думала, — она тепло улыбнулась, — что, может быть, после ужина, когда я поеду к Свободе, я могла бы отпустить тебя к Гонзалесам, поиграть с Педро.

— Ой, нет. Педро любит играть в детские игры. Я и один хорошо погуляю, мама, честно. Смотри, я надел браслет.

Дэнни поднял руку. На его запястье мерцало металлическое кольцо с кнопками. Отец сказал ему, что это — транзисторный радиопередатчик, и если Дэнни потеряется или с ним что-нибудь случится, любой взрослый сможет отыскать его по радиосигналу.

Все, это отец объяснил ему, как всегда, все усложняя. Мог бы просто сказать, что Дэнни должен носить браслет, чтобы его могли найти. Он уже два раза терялся, и его вскоре находили. После этого отец поил его горячим какао и рассказывал сказки про короля Артура.

Сегодня Дэнни особенно хотелось куда-нибудь уйти.

— Ну, что ж… хорошо, — сказала мать. — Только не забудь, что через час мы должны задавать корм и поить. А потом мне нужно будет печь пирожные для свадьбы мисс Свободы. Ты не хотел бы мне помочь?

— Э-э-э… — Дэнни не хотел ее обижать, но такие занятия считал делом девчонок. — Нет, спасибо, мне не хочется. Пока.

Дэнни прошел мимо коровника, перелез через деревянную ограду клеверного луга и пошел через разбросанные тут и там рощицы, по высокой траве на восток — к своему любимому месту на ободе Расселины, которая была краем света.

3

До сих пор на Высокогорье Америки не было никакого формального правительства. Все возникавшие вопросы решались с помощью дискуссий по телетрансляции. Они тоже были весьма редки, поскольку большинства традиционных обязанностей правительства на Растуме просто не было — например, внутренней и внешней обороны — или ими занимались добровольные общества. Со временем социальная структура превратилась бы в более развитую, но для этого ее эволюция должна была происходить очень органично в рамках конституционалистической философии. По крайней мере, так надеялись колонисты.

Однако необходимо было выбрать кого-то, кто учреждал бы законы, председательствовал на диспутах, следил за такими общественными службами, как медицина и образование, и собирал бы для них налоги. Таким человеком на Растуме был мэр — официальное лицо, избиравшееся каждые семь лет (4.01 земных года), если общество по какой-либо причине не лишало его вотума доверия раньше этого срока.

До сих пор этот пост бессменно занимал Терон Вульф. Его кабинет находился на втором этаже библиотеки и выходил окнами на реку Свифт, которая струилась под деревянным мостом, отливая зеленью. Сейчас, безлунной ночью, река была не видна, но Вульф слышал ее журчание через раскрытое окно. После наступления темноты на плато быстро холодало, поэтому казалось, что вместе с плеском воды в окно врывается ее леденящий холод.

Джошуа Коффин плотнее запахнул свою кожаную куртку. Вульф, огромная фигура которого казалась еще более мощной в свободном шерстяном свитере и брюках от комбинезона, искоса взглянул на окно.

— Закройте, если хотите, — предложил он.

Коффин поморщился.

— Честно говоря, я предпочел бы лучше мерзнуть, чем дышать вашим дымом.

Вульф посмотрел на зажатую в пальцах дешевую сигару.

— Ничего, потерпите немного, — сказал он. — Мы выращиваем табак всего лишь третий сезон. Я знаю, что у него не слишком приятный и слишком резкий запах, но после стольких лет воздержания… Погодите немного — мы попробуем изменить состав почвы, вывести другой сорт или еще что-нибудь сделать.

— Мне кажется, что лучше было бы сосредоточить усилия на улучшении сортов пшеницы, — Коффин сжал губы. — Но я пришел к вам по другому делу. Вы знаете, по какому.

— У вас пропал мальчик. Мне очень жаль.

— И никто не хочет искать его.

— О, что вы говорите! Но мне сообщили, что…

— Да, да, да. Мои соседи обыскали всю округу вчера ночью и сегодня днем. Но теперь они бросили поиски.

Коффин ударил костлявым кулаком по своему колену, обтянутому темной материей.

— Они отказываются искать.

Вульф пробежал рукой по поредевшим волосам и водрузил на нос старомодные очки. Единственный в Анкере оптик до сих пор еще не начал производство контактных линз. Он сделал глубокую затяжку, прежде чем ответить, а потом сказал:

— Если, как вы говорите, ищейки потеряли его след на краю Расселины и никому не удалось поймать ни одного сигнала браслета…

Голос Коффина стал таким же суровым, &ее и выражение его лица. Он повернул голову, вглядываясь в темноту.

— Я допускаю возможность, что собаки потеряли след еще раньше. Там так сыро, что запах смывается, вероятно, в течение нескольких часов. Но браслет не мог выйти из строя ни при каких обстоятельствах.

— Даже если — извините меня за такое предположение — даже если мальчик углубился в лес, и на него напала дикая кошка? Она могла проглотить браслет, и желудочная кислота…

— Это смешно! — Коффин откинул седую голову назад. Глаза его словно запали, оказавшись в тени. — Последний большой хищник в этом районе был убит около пяти лет назад. А если бы кто-то и забрел сюда из диких лесов, то собаки бы это почувствовали. Они бы подняли такой вой, что разбудили бы даже Лазаря. И я не вижу ни одной правдоподобной причины порчи передатчика. Его детали заключены в металлическую оболочку, которая, в свою очередь, покрыта тефлоном. Работает он от солнечной энергии. Внутри него есть специальное приспособление, превращающее любое случайное излучение в разборчивый радиосигнал. Ночью он питается от микроемкостей, в которых за день накапливается энергия. Портативный локатор передает радиоволны в радиусе десяти километров.

— Можете не рассказывать, — участливо сказал Вульф. — У меня самого есть внуки, — он почесал бороду. — Как тогда вы все это объясняете?

— Я считаю, что прежде чем обнаружили его отсутствие, он ушел от дома более, чем на десять километров и находился на таком расстоянии все время, пока его искали. — Коффин ткнул в мэра пальцем. — И поскольку мы обыскали плато в радиусе шестидесяти километров, это означает, что он спустился в Расселину. Моя жена говорит, что он часто сидел около нее и о чем-то мечтал.

— Я знаю Дэнни, — сказал Вульф, который знал всех. — Коэффициент умственного развития у него несколько выше, чем следовало бы, но он достаточно благоразумен. Я уверен, что вы его предупреждали.

— И не раз, — Коффин отвел взгляд, скрестил руки и вновь посмотрел на Вульфа. — Жена сказала мне, что, когда он уходил, он был очень расстроен. Другие дети издевались над ним, и, поскольку он забыл закрыть ворота, он… он боялся, что я рассержусь, когда узнаю об этом, вернувшись с поля. Раз уж он часто мечтал об этой заоблачной стране, — Коффин больше не в силах был продолжать.

— Да, это звучит правдоподобно, — Вульф покосился на дым, выпущенный изо рта, и добавил: — По правде говоря, я уже связался по видеофону с некоторыми из ваших соседей. Они объяснили мне, почему не хотят спускаться слишком далеко по этим скалам. Риск ужасно велик, особенно сейчас, во время сбора урожая. Если дожди уничтожат зерно в полях, колонии придется пережить голодную зиму.

— Я готов пожертвовать своей жизнью и урожаем, — Коффин внезапно замолчал. Его впалые щеки залила краска. — Простите меня, — пробормотал он. — Это мой главный порок — духовная спесь. Я обращаюсь к вам, мэр, как… как отец.

— Избавьте меня от сантиментов, — холодно сказал Вульф.

— Как вам будет угодно. Я только собираюсь выполнить свой долг по отношению к мальчику, и мне кажется, что я еще не сделал ничего, что выходило бы за рамки этого долга. Какая формулировка вас устроит?

— Ну а чего вы хотите от меня?

— Воздушные средства…

— Боюсь, что это невозможно. Вы знаете, какова сила воздушных потоков в облаках, а уж о давлении и говорить пока не приходится. Ни один из наших дряхлых аэробусов, которые еще не разваливаются только потому, что их части все время скручивают сверхпрочной проволокой, не выдержал бы. Правда, у нас есть несколько мощных аэрокаров, но их некому пилотировать. Ведь, поселившись здесь, мы почти не летаем, разве что в самых необходимых случаях. Мы разучились летать, и если б мы рискнули взяться за пилотирование аэрокаров, то непременно шарахнулись бы пузом о горные вершины. Это касается и наших постоянных водителей аэробусов. Я уже говорил об этом с некоторыми из них. Они сказали, что, если придется лететь на высоте не более десяти километров над горными склонами, им неизбежно придется спуститься до уровня моря. А ведь лететь им надо примерно на этой высоте. Может быть, О’Малли, Гершкович или Ван Цорн еще смогли бы продемонстрировать такое фигурное пилотирование, но их, как нарочно, нет, они разведывают медные месторождения в Искандрии. А это, как вам известно, на другой стороне планеты, вне пределов досягаемости любой радиоустановки или летательного аппарата, которые есть у нас здесь. Правда, наш передатчик смог бы послать сигнал на такое расстояние, но их приемники не смогут его поймать, разве что чисто случайно, в результате какого-нибудь необычного каприза погоды.

— Я знаю! — почти крикнул Коффин, перебив быструю, гладкую, продуманную речь Вульфа. — Вы думаете, что я не учел всех деталей. Конечно, участвующие в поисках должны будут идти пешком. Я сам готов к этому. Но я понимаю, что искать в одиночку — самоубийство. Может быть, вы смогли бы убедить кого-нибудь присоединиться ко мне? — И добавил с явным отвращением: — Искусства убеждения вам не занимать.

— Для двоих это тоже было бы равносильно самоубийству, — сказал Вульф, удивившись меньше, чем ожидал Коффин.

— Люди уже спускались на несколько километров вниз по Расселине, даже ниже облаков, й благополучно вернулись.

— Осторожно двигаясь вдоль самых безопасных тропинок. А ведь вы кинулись бы в любом направлении, если бы поймали сигнал, — Вульф нахмурился. — Прошу меня простить, Джошуа, но мальчик, по-видимому, мертв. Если он и в самом деле спустился слишком низко, — а уклон Расселины настолько крут, что десять километров спуска по прямой удалили бы его как минимум на пять километров вниз от края, — если он сделал это, значит, воздух убил его.

— Нет, на глубине пяти километров от края давление таково, что может вызвать у людей различную степень отравления углекислотой. Но Даниэль более выносливый, чем обычные люди. Например, он никогда не начинал зевать в душной комнате. В любом случае, отравление на этом уровне еще не смертельно, и азотного опьянения тоже не наблюдается.

— Ну, а что, если он спустился еще ниже? Вспомните: с приближением к уровню моря давление возрастает. Как только Дэнни начал слабеть и чувствовать головокружение, он наверняка покатился ниже и упал. Вряд ли он смог бы влезть обратно. И потом — еда. Сейчас он должен был бы испытывать такие муки голода, что смерть была бы для него избавлением.

Коффин так же мрачно ответил:

— Мальчика хватились около ста часов назад. Плюс еще сто часов, пока его найдут. В его возрасте этого времени недостаточно, чтобы умереть с голоду. Я уверен, что он помнит мой запрет есть плоды местных растений. Я молю Бога, чтобы у него хватило ума сесть, ждать и экономить силы, когда он понял, что потерялся. Имею я на это право?

В комнате стало тихо, слышался только шум реки. Потом на лесоскладе завизжала циркулярная пила.

По обычному распорядку жизни на Растуме люди отдыхали по десять—одиннадцать часов, а затем около двадцати часов работали. Анкер спал. Но этот неожиданный звук в ночи заставил Коффина вздрогнуть, а Вульфа отвлек от его мыслей.

— Я давно наблюдал за Дэнни, — сказал мэр.

И действительно, он подробно изучил все характеристики Даниэля Коффина — генетические, школьные, медицинские, а также неофициальные, то есть просто-напросто слухи. В сущности, под ненавязчивым наблюдением Вульфа находились абсолютно все в колонии.

— Я ожидал, что вы придете ко мне с этим предложением. И если я отнесся к нему несколько холодно, то только потому, что хотел проверить, искренне ли вы хотите найти Дэнни.

— Если бы это было не так, я бы не пришел.

Вульф многозначительно поднял брови, но ответил только:

— Я пытался найти хотя бы двух человек для такой экспедиции. Фермеры все до одного отказались, ссылаясь на уборку урожая и на огромный риск для жизни. Они считают, что их главный долг — сохранить себя для семьи. Тем более вы, если говорить откровенно, не завоевали большой симпатии среди колонистов. Но я думаю, можно обратиться к тем, кто не занимается фермерством. Начать хотя бы с Яна Свободы.

— С рудокопа? — Коффин поскреб длинный подбородок. — Я его плохо знаю. Хотя моя жена дружит с его супругой.

— Эта мысль пришла мне в голову как раз перед вашим приходом. При этом я имел в виду главным образом местонахождение его разработок. Он сейчас копает на северном плече плато и достиг уже глубины в три километра. Он привык к повышенному давлению, а это очень кстати, и к работе в условиях большой облачности, что еще более кстати.

Вульф покачал головой и по его лысому черепу заскользили световые блики.

— Мы так мало знаем о Растуме, — задумчиво сказал он. — Первая экспедиция не прошла дальше исследования поверхности данной конкретной возвышенности на данном конкретном континенте. А мы, колонисты, были слишком заняты проблемами устройства и выживания, чтобы позволить себе еще и дополнительные исследования. Я помню, как бойко бывало рассказывали на Земле астронавты о той или другой планете, словно говорили о каком-то большом городе, а ведь любая планета — это целый огромный мир! Специальное образование Свободы, годы его опыта смогут вписать целый параграф в многотомный труд по географии Растума, который когда-нибудь будет создан.

— Что вы объясняете мне очевидное? — проскрипел Коффин.

— О’кей — мощная фигура Вульфа поднялась из-за стола и с удивительной легкостью двинулась к двери. — Возле дома стоит мой служебный аэрокар. Едем к Свободе.

4

Когда Вульф посадил машину, в небе вставала внешняя, луна Ракш. Находясь в перигее и будучи видна почти полностью, она казалась вдвое больше по угловому диаметру, чем Луна, видимая с Земли, и напоминала крапчатый диск цвета меди. Ее свет обрисовывал далекие снежные вершины и заставлял сверкать изморозь на траве. Ракш медленно, очень медленно двигалась с запада. Чтобы завершить видимый с Растума оборот, ей требовалось 53 часа — почти в два раза больше, чем время ее обращения на орбите вокруг Растума, — и тогда можно было заметить, как она меняется в размерах и переходит в другую фазу, оставаясь висеть в небе.

Малютка Сухраб тоже появлялась с запада, но пересекала небо в южном направлении слишком низко и слишком быстро, чтобы человек мог ее заметить. Казалось бы, при таком двойном освещении звезды должны быть едва видны, но густой воздух лишь слегка затуманивал их. Кроме системы Эридана, которая, впрочем, не была видна с высокогорья Америки, в ночном небе можно было отыскать созвездия Ориона, Дракона, Большой Медведицы, Кассиопеи — те самые, к которым привыкли земляне. Но профессиональный астроном отметил бы некоторое их искажение. Даже само Солнце оказывалось прямо над Волопасом, когда его можно было разглядеть в часы затмения Ракша. Двадцать световых лет — сорок лет полета, но в масштабах Галактики это был пустяк.

Выйдя из аэрокара, Коффин поежился от холода. Под сиянием Луны дыхание превращалось в белый пар. Свет, падавший из окон дома на сад, казался холодным и призрачным. Он окаймлял серебром длинные листья дуба и отбрасывал на замерзший пруд тень пихтовой рощицы. Среди ветвей этой рощицы, подобно фонарю гоблинов, висело гнездо цветастого феникса, покинутое осенью, но все еще мерцавшее от облепившей его светящейся древесной губки.

Крыло дома, в котором горел свет, голубело сквозь деревья. Оттуда доносилась трель поющей ящерицы, сверхъестественная, как некая трехтактная старинная шотландская мелодия. Ветер, медленный и тяжелый, шелестел сухими листьями, но этот звук не был похож ни на октябрьское шуршание листвы в Новой Англии, ни на что-либо другое, что можно было услышать на Земле.

Тем не менее в отличие от весны и лета, когда буйная природа Растума наполняла ночи голосами, трелями и кваканьем, сейчас было тихо. Шаги гулко отдавались от промерзшей почвы. Неожиданно для самого себя Коффин почувствовал прилив какой-то благодарности, коша дверь дома распахнулась, и оттуда хлынули тепло и свет.

— Что ж, входите, — сказала Джудит. — Правда, я не ожидала…

— Ян дома? — спросил Вульф.

— Нет, он в шахте, — Джудит внимательно посмотрела на них, и вдруг ее взгляд застыл, а от лица отлила кровь. — Я вызову его, — сказала она тихо.

Пока Джудит настраивала видеофон, Коффин присел на краешек стула. Вульф, чувствовавший себя более непринужденно, устроился на диване, который застонал под его тяжестью.

Гостиная была более просторной, чем обычно в домах колонистов, и своими грубыми потолочными балками, каменным очагом и тряпичными ковриками пробудила у Коффина щемящее воспоминание. Закусив губу, он напомнил себе, что подобных комнат на Земле давно уже нет. Теперь, когда с помощью доступного всем фотопринтера можно было снимать копии нормальных размеров с микроматериалов, начала возрождаться традиция личных библиотек. В гостиной Свободы было много полок, заставленных книгами, хотя выбор авторов отличался заметным своеобразием: Омар Хайям, Рабле и Кейбелл стояли на полке, предназначенной для детских книг.

В комнату заглянула Джудит.

— Ян сказал, что постарается вернуться, как можно быстрее, — сообщила она. — Ему самому придется останавливать авточерпак, потому что Сабуро работает в забое. Там что-то случилось с компьютером копательного механизма, — поколебавшись, она спросила: — Могу я предложить вам чаю?

— Нет, спасибо, — ответил Коффин.

— Непременно, непременно, — сказал Вульф. — И если у вас случайно завалялось несколько ваших знаменитых вишневых бисквитов…

Джудит ответила Вульфу скорее благодарной, чем любезной улыбкой.

— Ну, конечно, — сказала она и вышла на кухню.

Вульф протянул руку к ближайшей книжной полке. Вытащил оттуда какую-то книгу и зажег очередную сигару.

— Мне кажется, что я так никогда и не пойму Дилана Томаса, — сказал он. — Но мне нравится его стиль, и вообще, я сомневаюсь, хотел ли он сам, чтобы его понимали.

Коффин расправил плечи и уставился в стену.

Вскоре вернулась Джудит, держа в руках поднос.

Вульф громко причмокнул.

— Великолепно! — объявил он. — Дорогая моя, вам принадлежит честь быть первой женщиной на Растуме, возродившей истинное искусство приготовления чая. Помимо того, что чайные листья приобретают на Растуме особый цвет, приходится еще учитывать и двадцатикратную разницу в температуре кипения воды. Какой смесью вы пользуетесь? Или это секрет?

— Нет, — рассеянно произнесла Джудит. — Я напишу вам рецепт… извините за беспорядок. Знаете, свадебные приготовления… Торжество состоится завтра, после восхода солнца. Но, конечно, это указано в ваших приглашениях… — она внезапно замолчала. — Извините, мистер Коффин.

— Ерунда, — отозвался Коффин, почувствовав, что сказал что-то не то, ко никак не мог найти нужных слов, чтобы исправить неприятное впечатление.

Джудит сделала вид, что не заметила этого:

— Я поддерживаю контакт с Терезой, — сказала она. — Коснись меня, мне кажется, я не смогла бы перенести случившееся с таким мужеством, как она.

— Если уж этому суждено было случиться, — сказал Коффин, — то надо было благодарить Бога, что произошло это не с настоящим ребенком.

Джудит покраснела от возмущения.

— Неужели вы думаете, — сказала она, — что для нее есть какая-нибудь разница?

— Нет, простите меня.

Коффин потер глаза большим и указательными пальцами.

— Я настолько устал, что не соображаю, что говорю. Не поймите меня превратно. Я намерен продолжать поиски до тех пор, пока… по крайней мере, пока мы не выясним, что случилось.

Джудит бросила быстрый взгляд на Вульфа.

— Если Дэнни мертв, — сказала она нетвердым голосом, — я думаю, вы должны как можно быстрее дать Терезе возможность взять еще одного экзогенного ребенка.

— Если она захочет, — возразил мэр. — Дэнни достиг обязательного минимального возраста, и она больше не обязана иметь в семье экзогенов.

— В глубине души Тереза этого хочет. Я ее знаю. Если она не попросит об этом, заставьте ее. Она должна убедиться, что ее… что ее попытка была удачной.

— Вы тоже так думаете, Джош? — осведомился Вульф.

Взгляд Коффина стал сухим. Эти люди обсуждали его личные дела. Но у них не было злого умысла, и Коффин не осмелился обидеть жену Яна Свободы.

— В любом случае, — выдавил он из себя с трудом, — я знаю, принять такое решение — наш долг.

— К черту долг! — вспылила Джудит.

Усталость дала себя знать, и бывшая привычка старого холостяка-астронавта относиться к женщине, как к большому ребенку, взяла верх. Коффин сказал:

— Разве вы не понимаете? Три тысячи колонистов не располагают достаточным для обеспечения сохранности рода фондом генов. Тем более на новой планете, где необходимо максимальное разнообразие типов людей, чтобы раса смогла приспособиться к новым условиям в течение минимального числа поколений.

Экзогены, после того как их произведут, возьмут на воспитание и вырастят до зрелого возраста, со временем будут насчитывать миллион дополнительных предков будущего человечества планеты Растум. Они просто необходимы.

— Уверяю вас: Джудит получила неплохое образование.

— О, конечно. Я не… я имел в виду… — Коффин сжал кулаки. — Простите меня, миссис Свобода.

— Ничего, — сказала она, но в голосе ее не было теплоты.

Коффин не верил, что эта вспышка раздражения со стороны Джудит была вызвана его ложным шагом. Но тогда чем же? Тем, что он назвал экзогенных детей «долгом»? Но разве это было не так?

Молчание слишком затянулось, поэтому Коффин вздохнул с облегчением, услышав, что приехал Ян Свобода. Звук его аэрокара был похож на затихающий вой, постепенно переходящий в тонкое урчание по мере того, как машина снижалась. Предусмотрев необходимость транспортировки, Свобода построил свой дом по соседству с рудным месторождением, между своей шахтой и сталеплавильным заводом в Анкере.

Вой возобновился, но вскоре затих совсем, когда машина вновь взлетела и удалилась.

В комнату величественно вошел Свобода. Его штаны были заляпаны маслом, а куртка покрыта красными пятнами железняка.

— Здравствуйте, — резко сказал он.

Коффин встал. Их рукопожатие было коротким.

— Мистер Свобода…

— Я слышал о вашем мальчике. Это очень печально. Я бы прилетел и сам помог в поисках, но Иззи Штайн сказала мне, что ваши соседи обшарили все, что было можно.

— Да. Они смогли бы это сделать, если бы хотели, — и Коффин высказал Свободе все, о чем недавно рассказывал Вульфу.

Свобода посмотрел сначала на жену, потом на мэра, потом снова на жену.

Она стояла, закрыв ладонью рот, и смотрела на него расширенными глазами. Выражение же лица самого Свободы оставалось абсолютно равнодушным, когда он спросил без всякого выражения:

— Так, значит, вы хотите, чтобы я спустился с вами в Расселину? Но если мальчик ушел туда, значит, он уже мертв. Простите, что я выразился так жестоко, но ведь это правда.

— Вы уверены? — спросил Коффин. — Хорошо, конечно, сидеть дома и рассуждать, что все равно уже его не спасти.

— Но… — Свобода засунул руки в карманы, уперся взглядом в пол, а потом вновь поднял глаза. По скулам у него заходили желваки. — Будем честными до конца, — предложил он. — Я считаю, что вероятность найти мальчика живым ничтожно мала, в то время как возможность потерять убитыми или ранеными несколько человек из группы поиска довольно велика. Для Растума, где каждая пара рук на вес золота, это было бы большой потерей.

Коффин почувствовал, как внутри него поднимается ярость.

— Да, мистер Свобода, вы остаетесь честным не только до конца, но даже, я бы сказал, до крайности.

— Ваш сарказм весьма не похож на ту позицию, которую вы занимали в Год Болезней, утверждая, что мы не должны заваливать могилы умерших камнями, чтобы не тратить на это лишние силы. А ведь вы прекрасно знали, что в таком случае твари, питающиеся падалью, разроют могилы и сожрут останки людей.

— Тогда мы испытывали гораздо больший недостаток в рабочей силе. К тому же мертвым было все равно.

— Но их семьям было не все равно. И ради Бога, почему вы решили обратиться именно ко мне? Я занят.

— Приготовлениями к свадьбе! — фыркнул Коффин.

— Ее можно отложить… если ты непременно должен идти, — прошептала Джудит.

Свобода подошел к ней, взял ее за руки и мягко спросил:

— Ты считаешь, я должен?

— Я не знаю. Это тебе решать, Ян, — Джудит высвободила свои руки. — У меня для этого не хватит смелости.

Она быстро выскочила из комнаты. Мужчины слышали, как она пробежала через холл к спальне.

Свобода рванулся было за ней, но остановился и повернулся к гостям.

— Я остаюсь при своем мнении, — сухо сказал он. — Хотел бы я знать, осмелится ли кто-нибудь назвать меня трусом?

— Я думаю, ты должен пересмотреть свое решение, Ян, — вмешался молчавший до сих пор Вульф.

— Ты? — удивленно воскликнул Свобода.

— Вы? — почти одновременно со Свободой крикнул Коффин.

Оба воззрились на дородную фигуру посреди дивана. Тот самый мэр, который голосовал против каменных насыпей на могилах в памятный страшный год, который отговорил фермеров от истребления рогатых жучков, поскольку более целесообразно было нести потери в урожае по известной людям причине, чем заставить будущие поколения страдать от непредсказуемых последствий возможного нарушения экологического баланса; тот мэр, который шантажировал Гонзалеса, чтобы тот отказался от своего непрактичного плана запрудить речку Смоки, пригрозив ему судебным процессом; который удержал молодого Тригниса от постройки завода стиральных машин, ибо — как он чувствовал — она потребовала бы слишком много ресурсов из тех, что имелись тогда в распоряжении колонистов, и удержал тем, что просто-напросто выиграл весь капитал Тригниса в астрономический покер. Этот самый мэр теперь хотел, чтобы Свобода наплевал на себя и свою семью и отправился на поиски какого-то мальчишки, который, скорее всего, был давно мертв.

— Я не думаю, что твои шансы на успех были бы так уж ничтожно малы, — добавил Вульф.

Свобода взъерошил волосы, у корней их заблестел пот.

— Я не хочу сказать, что надо вообще отказываться от поисков, — возразил он. — Но если бы я был уверен, что есть хоть какая-то надежда найти Дэнни живым, я бы, конечно, сам принял в них участие. Однако такой надежды нет. К тому же у меня жена, а двое моих детей еще совсем маленькие. Поэтому — нет. Мне чертовски жаль. Я знаю, что долгое время не смогу спать спокойно, но в Расселину я спускаться не буду. Я не имею на это права.

Коффин заставил себя произнести:

— Если вы именно так смотрите на это, мне придется признать, что вы поступаете по совести, — усталость навалилась ему на плечи, как стальная болванка. — Пойдемте, мистер Вульф.

Мэр поднялся.

— Мне бы хотелось переговорить с Яном наедине, если никто не возражает, — сказал он, взяв хозяина за руку и направившись в холл.

Когда дверь за ними закрылась, Коффин вновь бессильно опустился на стул. Ноги, казалось, отказывались держать его. О, Боже, если бы опять очутиться в космосе. Голова бывшего астронавта упала на спинку стула, и он закрыл глаза, чувствуя в них жжение от бессонницы.

Слух Коффина был немного острее, чем слух обычного человека. Услышав через закрытую дверь голос Вульфа, он попытался встать и отойти подальше, чтобы ничего не слышать, но воля и силы покинули его. Ему было все равно. Он услышал, как мэр сказал:

— Ян, ты должен это сделать. Мне очень жаль, что придется отложить свадьбу твоей дочери, и еще больше жаль подвергать твою жизнь опасности, но так уж получилось, черт побери, что ты сейчас — практически единственный человек, который может спасти этого мальчишку — или хотя бы найти его тело и вернуться живым. Это должен сделать именно ты.

— Но я этого делать не буду, — сердито возразил Свобода. — Никто не может меня заставить. Общество не имеет права предъявлять личности то или иное требование, если п>лько дело не касается прямой и очевидной угрозы для самого общества. В данном случае такой угрозы нет.

— Однако, твоя репутация…

— Нонсенс. Ты сам прекрасно понимаешь, что с моим решением согласятся все жители Высокогорья, — Свобода начал терять контроль над собой. — Ради Бога, Терон! Брось ты это дело. Мы прошли вместе такой долгий путь… с того времени, когда впервые начали подготовку людей на Земле к полету сюда… Ты не станешь нарушать нашу дружбу теперь, не правда ли?

— Конечно, нет. Я имел в виду репутацию, которую ты, по моему мнению, заслуживаешь: репутацию героя. Мне бы хотелось, чтобы ты ее добился. Помимо удовлетворенного самолюбия и радости, которую такая репутация доставит твоей семье, она может быть полезной и в другом смысле. При нашем недостатке рабочей силы босс, который не нуждается в помощниках, станет очень популярным. Ты же сам говорил мне, что хочешь расширить свое предприятие.

— Но только не такой ценой. Терон, ответ прежний: нет, и не заставляй меня повторять тебе его еще раз, поскольку мне это неприятно. Возвращайся домой.

Вульф вздохнул:

— Ян, сейчас слишком долго объяснять, но мне совершенно необходимо, чтобы ты завоевал популярность среди колонистов. Поэтому я вынужден применить насилие, хотя шантаж не всегда доставляет мне удовольствие.

— Что такое?

— Мне известно кое-что о тебе, Хельге Дальквист и об одном маленьком приключении однажды ночью прошлым летом.

— Ч…ч… что? Ты лжешь!

— Спокойно, сынок. Информация, которую я получаю, остается у меня в голове, чаще всего. Но иногда она помогает мне добиться того, что я считаю необходимым. Конечно, мне страшно не хотелось бы огорчать твою жену…

— Ах ты, паршивый, жирный слизняк! Ты же прекрасно знаешь, что все это ничего не значило! Джудит мне дороже всего на свете, а тогда мы с Хельгой просто оба были пьяны, и… и… ее муж тоже ничего не должен знать. Если ты ему расскажешь, то для него это будет еще больнее, чем для Джудит. Тебе это известно? Он хороший парень. Мне потом было стыдно перед ним даже больше, чем перед моей женой, хотя они оба ничего не знают. Это был всего лишь чертов рефлекс… Хельга к я… Ты будешь держать свою слюнявую пасть закрытой!

— Безусловно, если ты попытаешься спасти Дэнни.

Коффин снова попробовал встать. На сей раз ему эта удалось. Он не должен был слышать этот разговор. Бывший капитан подошел к окну и остановил взгляд на ненавистном ему пейзаже. Он ненавидел Растум, презирал Свободу и ощущал всю тяжесть своей собственной вины.

Позади открылась дверь, и вошел Свобода. На ходу он разговаривал с Вульфом, и его голос показался Коффину почти веселым, что окончательно сбило его с толку.

— …и спасибо. Ты, оказывается, натуральный шпион, но меня это обстоятельство не слишком расстраивает, — Свобода сделал паузу. — Я буду у вас за час до рассвета, мистер Коффин.

5

На востоке плато под названием «Высокогорье Америки» не имело пологого склона, как с других сторон, а обрывалось с неприступной крутизной. Километр за километром тянулись ряды отвесных скал высотой в несколько сот метров, переходивших внизу в каменистые склоны, которые, в свою очередь, обрывались рядом глубоких пропастей, и так далее до того уровня, где облака закрывали более низкие ступени. Среди скал была только небольшая трещина, которую сотни миллионов лет размыли до глубокой расселины и по которой мог, соблюдая известную осторожность, спуститься человек. Лишь немногие пытались сделать это, да и то не заходили слишком далеко вниз. При выходе на поверхность плато расселина достигала ширины в пять километров.

Уходя косо вниз, она расширялась еще больше. Свобода много раз видел эту грандиозную картину, но сейчас, раздвинув ветви кустарника цвета киновари и глядя вниз, он вновь ощутил чувство благоговения.

Над головой, словно грандиозная сверкающая арка, высилось рассветное небо, пурпурное на западе, где над горбом Кентавра мерцало несколько последних звездочек, ярко-синее в зените, к которому приблизилась находящаяся на ущербе Ракш, и почти белое на востоке. Горный массив под ногами был сумрачной, застывшей громадой; вершины деревьев, освещенные солнцем, искрились от инея. Серо-голубая скала с красными и желтыми прожилками минералов, с пятнами кустарника, умудрившегося каким-то образом зацепиться за нее корнями, уходила из-под ног Свободы все ниже и ниже, к склону в виде крыла, падающего вниз. Впереди был лишь холодный воздух, ничего более, но вот глаза различили утес, возвышавшийся с противоположного края, и фантастически замысловатые тени, отбрасываемые на его поверхность первыми солнечными лучами.

Возле утеса парила какая-то хищная птица, размером с земного кондора. Ее оперение было похоже на сверкающую сталь.

— Сюда, — позвал Коффин.

В утренней тишине его голос был слишком громким и неприятным. Из-под его ног выскочило несколько камешков, которые, бренча и подскакивая, покатились к обрыву и, достигнув края, полетели вниз.

Свобода тащился сзади. Рюкзак на плечах и ружье, колотившее по бедру, казалось, начали уже его перевешивать. Подобно Коффину, Свобода был одет по-походному: на нем были свитер и штаны из плотной шерстяной ткани зеленого цвета, сшитые Джудит, а его рюкзаку и спальному мешку позавидовал бы сам Дэниэль Буни. Первая экспедиция, а затем наиболее отважные из колонистов разработали определенную систему подготовки к подобным путешествиям.

Но вся беда была в том, что эта система подходила только для прогулок по плато. Первопроходцы лишь мельком заглянули в леса ниже слоя облачности, испугались и вернулись назад. Слишком уж много дел было у них наверху, чтобы отрывать время на освоение территорий, где человек едва мог дышать. В прошлом году Джон О’Малли спустился на аэрокаре до уровня моря и вернулся назад, отделавшись лишь жестокой головной болью. Однако выдержать такую концентрацию азота и углекислого газа было под силу далеко не каждому. Сам О’Малли не был уверен, что смог бы остаться в живых, проведи он там несколько дней.

И вот теперь Дэнни… Лицо Свободы перекосилось. Ему не хотелось наткнуться на труп мальчика. Если даже его не изгрызли пожиратели падали и не склевали вороны, все равно он уже, вероятно, начал разлагаться.

— Вот, — сказал Коффин, — собаки потеряли его след здесь.

Свобода присмотрелся внимательней. Они достигли середины ущелья. Усыпанное галькой, оно круто уходило вниз, а его наклонные края поднимались, образуя скалы. Далеко внизу, едва различимые глазом, плыли облака.

Раньше, рассматривая Расселину, Свобода никогда не обращал внимания на облака. Они были для него не что иное, как просто белизна далеко внизу, под его ногами. Теперь же они находились не просто внизу — они были впереди на том пути, который предстояло пройти в поисках Дэнни.

Отсюда можно было увидеть полукруг Эпсилон Эридана, ослепительно сверкавший на востоке над равниной, которая, казалось, была покрыта снегом. Через нее ползли голубые тени длиной в несколько километров. Постепенно каньон начал наполняться туманом, расползавшимся по всей его ширине и напоминавшим седую стену, верх которой исчезал в золотистой дымке.

Свобода перевел дыхание. Прошло уже несколько лет с тех пор, как он в последний раз видел рассвет над Расселиной. Это сказочное зрелище напомнило ему о том, сколько еще прекрасного было на этой планете: летние леса, Элвенвильские водопады, Королевское озеро утром — цвета опала, а вечером — цвета аметиста, переливающиеся отражения двух лун в реке Эмперер…

Несмотря ни на что, Свобода был счастлив, что прилетел на Растум. И поэтому ему хотелось жить и жить, а не окончить свои дни в Расселине.

— Даниэль часто сидел вон на той скале, заросшей ликоподом, — показал Коффин. — Я думаю, именно здесь у него и появились эти дикие фантазии о заоблачной стране. Во всяком случае, когда он был еще маленьким, он часто выдумывал всякие такие небылицы. Естественно, я всегда относился к ним неодобрительно.

— Почему? — спросил Свобода.

— Что? — заморгал Коффин. — Почему не одобрял? Но ведь все это — я имею в виду, все, что он придумывал, — ведь это же неправда! Вы, как конституционалист…

— Энкер никогда не считал ложью фантазию и шутку, — сухо сказал Свобода, с трудом сдерживая раздражение. — Однако мы здесь не для того, чтобы вести дискуссию по вопросам воспитания. Вы когда-нибудь спускались туда раньше?

Коффин кивнул продолговатой головой.

— Я детально изучил километра два и спускался вчера на эту глубину дважды. Дальше, — он пожал плечами, — придется разведывать по ходу дела.

С этими словами Коффин вынул из кармана браслет и положил его на скалу, с которой Дэнни любовался золотой дымкой. Радиосигналы, издаваемые браслетом, позволят им найти обратную дорогу и помогут ориентироваться.

— Ну, что ж, идемте.

Он начал спускаться по дну ущелья. Свобода последовал за ним. Туман накрыл их, словно воды реки, солнца вновь не стало видно. Поднятые нагревающимся воздухом клочья тумана будут еще несколько часов висеть на плато.

Люди не могли ждать так долго. В любом случае им пришлось бы пройти сквозь подобную мглу. Нагреваемый больше, чем Земля, и имеющий большую поверхность океана Растум обладал почти всегда одинаковым облачным слоем в атмосфере. Возвышенности, поверхность которых была выше этого слоя, представляли собой особую климатическую зону, умеренно засушливую.

Высокогорье Америки было удачно расположено довольно далеко от более высоких геологических образований Кентавра и Геркулеса и, таким образом, на нем было больше влаги. Согласно скудной информации о природе Растума облачный пласт — это граница двух совершенно различных жизненных зон.

Свобода сосредоточил все свое внимание на спуске. Камни под его подошвами переворачивались и выскакивали из-под ног с дьявольской ловкостью. Поперек тропы сползали тяжелые кучи гальки, вокруг громоздились скалы, приходилось пробиваться через заросли колючего кустарника и скользить вниз по крутым обрывам. Воздух, казалось, смыкался все плотнее, пока Свобода, наконец, не пробрался сквозь влажную клубящуюся серую стену к тому месту, где впереди, словно тень, маячил Коффин, а слева и справа, едва различимые, видны были горные вершины, похожие на призраков в капюшонах.

После долгого молчания Свобода крикнул:

— Локатор поймал какие-нибудь следы?

Коффин автоматически взглянул на черную коробочку, прикрепленную к его рюкзаку. Настроенная на длину волны браслета Дэнни поисковая антенна крутилась на своем шарнире.

— Разумеется, нет, — ответил он. — Ведь мы даже не дошли до того места, где я был вчера. Если появится сигнал, я дам вам знать, не волнуйтесь.

— Я прошу не разговаривать со мной таким тоном, — оборвал его Свобода, — раз уж вы хотите, чтобы я вам помог.

— Помощь нужна не мне, а Дэнни,

— Сейчас не время для сантиментов, тем более, для таких запоздалых.

Коффин резко остановился и обернулся. На секунду из тумана выступили его злое лицо и сжатые кулаки. У Свободы замерло сердце.

«Может, лучше извиниться?» — Подумал он.

— Дай мне силы, Господи, — произнес Коффин и, повернувшись, пошел дальше.

«Только не перед этим педантом», — решил Свобода.

По мере того как они продвигались вперед, в ушах у них гудели все более сильные и быстрые ветры, швырявшие в них клочья тумана, однако бессильные полностью его развеять. Почва становилась все более влажной и. наконец, заблестела в густых сумерках. По камням бежали ручейки воды, между скал повсюду текли ручьи, на расстоянии нескольких метров друг от друга били родники. Громкий звенящий шум водопадов был слышен даже с вершин утесов, невидимых в мутном испарении.

Но растений больше нигде не было. Двое мужчин, казалось, были здесь единственными живыми существами.

— Подождите минутку, — вдруг сказал Свобода.

— Что случилось? — голос Коффина звучал приглушенно во влажной атмосфере.

— Мы приближаемся к слою облачности. Вы когда-нибудь были там?

— Нет. И что из того?

— А то, что моя шахта находится, благодарение Богу, чуть выше этого уровня. Но иногда в силу тех или иных причин мне приходилось спускаться на такую глубину или чуть ниже. Кроме того, существует мнение других исследователей, спускавшихся на этот уровень еще до меня. Мы вступаем в опасную зону.

— Кого в ней бояться? Эта зона мертвая.

— Не совсем. Но как бы то ни было, идти будет очень скользко, ветры здесь просто ужасные, уклон тропы еще круче, а видимость никудышная. Я думаю, мы должны заранее продумать план спуска. К тому же пора отдохнуть и перекусить.

— А тем временем Дэнни, возможно, умирает?

— Раскиньте своими мозгами. Сможем ли мы ему помочь, если выдохнемся раньше времени? — Свобода присел на корточки и снял рюкзак.

Через минуту Коффин нехотя, проклиная про себя задержку, присоединился к нему. Они постелили на землю кусок пленки, чтобы можно было сесть, разломили плитку шоколада и зажгли под чайником термическую капсулу.

Вообще-то здешнюю воду, равно как и воду самого вонючего низинного болота, можно было не кипятить. Несколько местных болезней, которым были подвержены люди, вызывали микробы, обитавшие исключительно в воздухе. Это была хорошая сторона природы Растума, плохая же заключалась в том, что лишь ничтожная доля местной растительности была пригодна в пищу. С животными дело обстояло лучше, поскольку человеческий желудок справлялся с большей частью экзотического белка, но ни одно из местных животных не могло полностью утолить голод, а большинство было так же ядовито, как и растения.

К недостаткам Растума относилось и то, что некоторые из местных хищников находили человеческое мясо очень приятным на вкус.

— В поясе облачности обычно сильна водная эрозия, — сказал Свобода. — Скалы там рыхлые и могут крошиться. Я думаю, нам следует надеть шиповки и связаться веревкой, — он вздохнул. — Не обижайтесь, но я бы не прочь иметь более опытного в альпинизме партнера, чем вы.

— Вы могли бы привлечь к поискам Хирояму, разве нет?

— Я не стал этого делать. Если бы я его попросил, он бы пошел со мной, но я не стал. Я вообще ему ничего не говорил.

Коффин стиснул челюсти. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь воем и свистом ветра, а также звуками падающей и журчащей воды.

Едва справившись с собой, Коффин равнодушно спросил:

— Почему? Чем больше людей участвуют в поиске и чем искуснее они в альпинизме, тем больше надежды на успех.

— Да. Но у Сабуро тоже есть семья. И если мне не суждено вернуться, он продолжит работу на шахте и тем самым будет кормить мою семью.

— Члены вашей семьи в состоянии работать сами. Рабочие руки на этой планете нужны повсюду.

— Я не желаю, чтобы Джудит где-то работала. То же самое касается и моих детей — я имею в виду моих собственных детей, которые еще не подросли.

— Это интересно. Я чувствую, что вы считаете меня главным виновником происшедшего и всячески стараетесь подчеркнуть, что я не любил Дэнни, а между тем вы никогда не скрывали неприязни к своим старшим детям.

— Я полагаю, вы не настолько глупы, что вам нужно объяснять, в чем тут причина. Да, я считаю истинно родными только младших детей, потому что я создал их по своему образу и подобию. И я намерен сделать все, чтобы у них было беззаботное детство.

— Другими словами, вы хотите, чтобы они росли паразитами?

— Клянусь Богом! — Свобода привстал. — Либо вы возьмете свои слова обратно, либо я немедленно возвращаюсь домой.

— Вы не можете этого сделать, — ядовито прошептал Коффин.

— Какого черта!

— Вспомните разговор с мэром Вульфом. Скажите еще спасибо, что ваш грех не был наказан более жестоко.

— Ах ты, чертов святоша! Ты, оказывается, еще и подслушивать умеешь! А ну-ка, приготовь свои кулаки! Давай, поднимайся, пока я не двинул как следует по твоему тощему пузу!

Коффин покачал головой.

— Нет. Тут не место для драк.

Вокруг клубился туман, образуя водовороты и завихрения. Чайник закипел, и Коффин высыпал в него заварку. Свобода, стоя над своим противником, тяжело дышал.

Внезапно Коффин опустил голову, и краска стыда залила его лицо.

— Извините, — пробормотал он. — Я нечаянно услышал ваш разговор. Я просто непроизвольно прислушался. Но это не мое дело. Я буду, разумеется, молчать об услышанном и вообще не должен был говорить об этом. Обещаю, что это никогда не повторится.

Свобода закурил, снова опустился на корточки и молчал до тех пор, пока чай не заварился, и в его руках не очутилась полная чашка. Затем, не глядя на Коффина, он сказал:

— Хорошо, я согласен, что это не место для ссоры. Но никогда не называйте мою семью семьей паразитов. Неужели женщину — вдову, на плечах которой домашнее хозяйство и дети, можно назвать паразиткой?

— Но… — запротестовал было Коффин.

— И неужели паразитами можно назвать детей, которые учатся в школе? — вновь перебил его Свобода.

— Полагаю, нет, — сказал Коффин, но в голосе его не чувствовалось особой искренности.

— Конфликт между нами можно назвать конфликтом квазикультур, — заметил Свобода, пытаясь улыбнуться и разрядить обстановку. — Вы, фермеры, всегда пребываете в дурных отношениях с нами, предпринимателями, потому что нам тоже нужны машины, а их все еще не хватает. Однако есть еще и значительное различие в наших жизненных позициях, которое со временем углубляется. Я считаю, что это неизбежно. Люди научным складом ума непроизвольно стремились избрать для себя работу, не связанную с сельским хозяйством. По своей сути они, как мне кажется, более прагматичны и гедонистичны. Я часто слышу, как хозяева ферм и ранчо сетуют на то, что Высокогорье Америки превращается в еще одну механизированную и пролетаризированную Землю.

— Это как раз одна из причин, по которым я выбрал фермерство, несмотря на мою прежнюю профессию, — согласно кивнул Коффин.

Свобода устремил неподвижный взгляд в ветреную мглу.

— Нам не придется беспокоиться об этом в течение нескольких столетий, — сказал он. — Даже если в этот процесс будет вовлечен весь мир.

— Но мир пока еще нам и не принадлежит, — заметил Коффин. — В нашем распоряжении пока лишь возвышенности, многие из которых пустынны, несколько поколений мы их заселим. А что потом? Нам нельзя допустить того, что случилось на Земле. Наша культура должна избежать той ловушки, в которую попалась культура человечества на нашей родной планете.

— Да, я и раньше слышал такие рассуждения. Что касается меня, то я лично не представляю себе, каким образом вы сможете заставить эволюцию культуры идти по вашему кругу, не утрачивая при этом свободы, ради которой мы я прилетели сюда.

— Может быть, вы правы. Хотя, на мой взгляд, вы опасно переоцениваете свободу. Но мне так кажется, вероятно, потому, что я никогда не был конституционалистом. Я убежден, что для свободы нужен простор. Как может человек стать хотя бы индивидуальностью, если ему некуда даже пойти, чтобы побыть наедине со своим Господом? А Высокогорье Америки через столетие—другое перестанет быть просторным.

— Когда-нибудь появятся люди, которые смогут жить на уровне моря. Природа позаботится о выведении такой породы путем естественного отбора.

— Спустя тысячелетия? Тогда это уже не будет иметь большого смысла. Ваше свободолюбие, мой индивидуализм (они ведь далеко не идентичны) к тому времени давно угаснут, — взгляд Коффина обратился туда же, куда и взгляд Свободы — в мокрую пустоту впереди. — Однако мне хотелось бы знать, что ждет людей там, внизу.

— Там может быть все, что угодно.

— Э… Мне помнится, недавно вы сказали, что в облачном слое есть какие-то формы жизни, — Коффин, видимо, хотел сменить тему разговора.

Свобода был не против.

— Разве вы не слышали о пылепланктоне? Вообще-то, вряд ли, потому что он редко поднимается на такую высоту. О нем известно очень немного, только тс, что он состоит из крошечных организмов — растительных, животных и промежуточных, — которые находятся во взвешенном состоянии внутри постоянных границ какого-то одного облака. У меня на этот счет есть своя теория, согласно которой ветер сдувает разные мелкие частички с поверхности скал, а плотный воздух приносит их на этот уровень, где обильная влага растворяет некоторые неорганические вещества. На Земле, я думаю, такое вряд ли могло бы случиться, но здесь, где имеются толстые постоянные напластования и где атмосфера в состоянии удержать довольно большие капли влаги, в облаках образуется заметная концентрация ионов минералов. И, конечно, там же есть углекислый газ и — не удивительно — обильный солнечный свет. Моя гипотеза заключается в том, что эти’ микроскопические живые организмы мутировали таким образом, что приспособились питаться этим малокалорийным минеральным супом. С течением времени они научатся потреблять все новые виды ионов минералов и так далее.

Но, как вы сами понимаете, эта живая прослойка очень незначительна. Я был бы удивлен, если б оказалось, что она занимает больше места в кубометре воздуха, чем десятая доля семечка чертополоха. И тем не менее — это жизнь.

Существуют здесь и гигантские формы, по объему, а может быть, и по весу больше человека, которые пасутся на этих планктоновых полях.

— Вы имеете в виду воздушных дельфинов? Я что-то слышал о них.

— Они встречаются нечасто. За несколько лет мне удалось мельком увидеть лишь несколько штук. Собственно говоря, буквально вчера один из них вертелся около шахты. Но их редкость объясняется именно тем, что они питаются планктоном. Я наблюдал за ними в бинокль. По форме они напоминают толстую сигару и двигаются, видимо, с помощью органа, работающего по принципу реактивного двигателя. На этот счет у меня также есть собственное мнение: они держатся в воздухе благодаря тому, что заполняют большой наружный пузырь биологически выработанным водородом; питаются они, всасывая воздух и задерживая планктон, а просеянный воздух выбрасывают, создавая таким образом толчок и продвигаясь вперед. Эти создания медлительны, глупы и безопасны, но чертовски интересны. Мне бы хотелось вскрыть хотя бы одного и посмотреть, что у него внутри.

Коффин кивнул:

— Хотя средняя плотность планктоновой прослойки сравнительно низка, воздушные завихрения должны создавать локальные концентрации. Кроме того, в таких местах, как это, где восходящие потоки обычно движутся вдоль голых скал, облака должны быть более насыщены минеральными частицами и, следовательно, могут прокормить большее количество микроорганизмов. Возможно, именно это и привлекает дельфинов, — немного поколебавшись, он спросил: — Как вы думаете, вредно ли для человека дышать насыщенным планктоном воздухом?

— Лично я бы не советовал этим злоупотреблять, — ответил Свобода, — потому что это может окончиться силикозом. Но пройти сквозь планктонные слои можно без ущерба для здоровья, поскольку это займет сравнительно мало времени. Предыдущие исследователи ничуть не пострадали. Есть, правда, предположение, что некоторые ингредиенты этого слоя содержат такие химические вещества, из-за которых в будущем десятилетии возникнет эпидемия рака легких. Кто знает? Но я в этом сомневаюсь.

Коффин пожал плечами:

— В будущем десятилетии у нас уже будет множество лекарств от рака легких. — Осушив свою чашку, он предложил: — Может, пойдем?

Свобода заставил его подождать еще полчаса, пока он буквально не задымился от злости. Затем они надели шиповки, перепаковали рюкзаки и привязались друг к другу веревкой.

Свобода пошел впереди, ощупью пробираясь по неизвестному им обоим спуску, который с каждым шагом все круче нырял в невидимые скалы. Туман буквально облепил их; ручейки сливались в единый поток, параллельно которому людям приходилось прокладывать свой путь.

Вода в этом потоке была серо-зеленой от минеральной пыли, холодной, шумной и покрытой белыми гребешками из-за той бешеной скорости, с какой она устремлялась вниз.

Вскоре Свобода потерял счет времени. Для него уже не существовало ничего, кроме усталости в плечах и коленях, противно прилипающей одежды, ударов ветра, скользкой тропы под ногами и сырости в носу. Но он еще не забыл, о чем рассказывали альпинисты-исследователи. У них тогда не было возможности и средств, чтобы составить точную карту, но они отметили все возможные ориентиры на местности. В том месте, где поток падал в глубокую пропасть, надо было свернуть в сторону и идти вдоль уступа… и разве не слышал он уже шума тех водопадов, гремящих и ревущих в облаках?

Да. Подойдя к этому месту, Свобода сделал знак остановиться. Прямо перед ним, пропитанная влагой, порожденная скалами земля обрывалась, и дальше нельзя было разглядеть ничего, кроме тумана, как будто он стоял на краю Джиннунгагана. Слева от Свободы поток стремительно проносился по этому обрыву и пропадал из виду; и только шум, пробивавшийся снизу сквозь порывы ветра, доказывал, что поток не исчезал в гуще тумана.

Справа, смутный и огромный, виднелся мыс, выступавший за край скалы, словно сторожевая башня, примыкающая к внешней стене замка какого-нибудь титана.

Скала была щербатой и покрытой рубцами от эрозии. Уступ, скользивший вниз и постепенно пропадавший из виду, мог навести на след. Под этим узким уступом мыс абсолютно невозможно было разглядеть. Но исследователи приблизительно измерили его высоту с помощью эхолота, — сто пятьдесят метров. Неужели это на самом деле так?

Свобода указал на уступ.

— Это единственный путь, по которому можно двигаться дальше. Ваш радиолокатор, я думаю, все еще ничего не уловил? Значит, ребенок, видимо, пошел вон туда. Он не может оказаться в Расселине позади нас или сбоку, потому что всю эту территорию мы проверили в радиусе десяти километров. Разве что у него не работает браслет.

— Совершенно ни к чему тратить время на объяснение очевидного, — пробурчал Коффин.

Оглянувшись и посмотрев на запавшее лицо Коффина, Свобода решил на этот раз не проявлять своего возмущения и мягко сказал:

— Такой дальний переход наверняка не был трудным для полного энергии мальчика, который к тому шел налегке. Я могу представить, как он забрался в такую даль, пытаясь проникнуть в волшебную страну. Ведь он считал, что всегда сможет отыскать обратную дорогу, если захочет. Но когда он дошел до этого места…

— Он мог пойти дальше из простого упрямства.

— Сомневаюсь. Послушайте, к этому времени он должен был пройти весь тот путь, который проделали мы, а этого достаточно, чтобы успокоиться после нервного стресса. Гораздо больше его должны были волновать голод и холод. А впереди этот длинный, трудный, явно опасный путь. Кроме того, — и это самое главное — к тому времени уже должна была наступить ночь. Я полагаю, Дэнни был еще достаточно мал, чтобы предвидеть, что закат застанет его именно здесь, но он, без сомнения, мог понять, что если он пойдет вдоль уступа, то ему не удастся быстро и легко вернуться.

— Так почему же он все-таки пошел туда? Право, я должен признаться, что ваши слова меня озадачили. Он… он ведь неплохой мальчик, поверьте мне. По крайней мере, Терезу он любит, если уж даже ему наплевать на…

— Нет, все равно я не могу понять.

Свобода нашел в себе мужество сказать вслух то, что не решался сказать Коффин:

— Если он все-таки отважился вступить на карниз, поскользнулся и упал… До дна здесь далеко. Его браслет мог разбиться о камни при падении.

Коффин промолчал.

— В таком случае мы никогда его не найдем, — закончил Свобода.

— Но, может быть, он все-таки прошел по тропе? — придушенно прошептал Коффин.

— В темноте? И с такой скоростью, что сейчас уже находится на расстоянии более десяти километров от этого места? Но ведь даже при идеальных условиях это равносильно тому, чтобы пройти тридцать километров по ровной дороге. Нет, вы меня извините, но надо думать головой. Дэнни лежит у подножия этой скалы. — Помолчав, Свобода добавил: — Смерть должна была наступить мгновенно.

— И все-таки нет доказательств, что это именно так, — сказал Коффин. — У нас достаточно запасов, чтобы продолжать поиски до наступления темноты, а утром отправиться обратно. Мы должны сделать все, что в наших силах.

«Какого черта я должен рисковать свернуть себе шею? — подумал Свобода. — Чтобы успокоить твою совесть, которая вдруг возмутилась, когда ты понял, что плохо обращался с мальчишкой? Я не вижу другой причины продолжать эту комедию. Кроме Терона и его грязного шантажа». — Свобода задохнулся от гнева.

Помолчав еще немного, он сказал:

— О’кей.

Его инструктаж по технике спуска был кратким и презрительно-насмешливым.

Они отошли от скалы и начали спускаться по уступу. Вскоре водопады скрылись из глаз и шум их падения заглушила густая серая пелена, но конденсированная влага струилась по утесу и каплями стекала на карниз. Иногда уступ был довольно широк, чтобы по нему можно было идти вполне нормально, а иногда сужался настолько, что людям приходилось перемещаться боком, вцепившись в скалу и прижимаясь к ней всем телом. Теперь они могли остановиться перекусить только после того, как достигнут нижнего склона, а Свобода из доклада исследователей помнил, что на это потребуется несколько часов.

Он пожалел, что не настоял на ленче прежде, чем они вступили на эту тропу. В припадке ярости он тогда совсем забыл про еду, и вот теперь в его желудке раздавалось постоянное урчание.

Свобода начал уже чувствовать легкую слабость и вынужден был отгонять от себя страх, что не удержится на скале, если у него закружится голова или внезапно резко подует ветер.

Не удержаться и упасть. Десять или пятнадцать секунд сознания, что ты уже практически мертв, — и потом ночное забвение после того, как твое тело превратится в лепешку. Как Дэнни, который ощутил ужас, когда воздух пронесся мимо него со свистом и пронзительным воплем.

Свобода повернулся.

Вопль повторился снова. Внезапно налетевшие на него птицы цветом, оперением и формой изогнутого острого клюва напоминавшие земного кондора, издавали своими глотками ужасающие крики. Их чудовищные крылья в длину были не меньше восемнадцати дюймов. Они набросились на людей так стремительно, что у тех даже не было времени достать оружие.

Острые когти с силой ударили Свободу в грудь. Изогнутый клюв уцепился за рюкзак и потащил его со скалы. Свобода покачнулся от удара и сорвался с уступа.

Коффин с трудом удержался на скале, уцепившись за нее что было сил; шипы его ботинок впились в трещины уступа. Он как можно сильнее надавил на подошвы, и крошечные крючки, высунувшиеся из специальных пазов, надежно закрепили его на скале.

Свобода своим весом перетягивал его, и Коффин попытался отклонить свое тело назад и принять устойчивое положение. Тем временем его атаковала вторая птица. Коффин прикрылся одной рукой, чтобы защитить глаза. Одновременно другой рукой он каким-то образом умудрился достать пистолет и выстрелил вслепую.

Птица пронзительно заверещала. Пуля с мягкой головкой прошла навылет сквозь ее большое тело. Прежде чем упасть, эта тварь успела здорово шарахнуть Коффина крылом по голове. Ее напарница тем временем отцепилась от Свободы и кружила вокруг него, намереваясь предпринять новую атаку.

Свободе удалось достать свое оружие. У него слишком кружилась голова, чтобы он мог стрелять метко, но, переведя пистолет на автоматическую стрельбу, он облил окружающий его воздух свинцом.

Две огромных туши, обливаясь кровью и разрывая облака, начали падать вниз.

Несколько минут спустя Свобода, собравшись с силами, уцепился за веревку и, упираясь ногами в скалу, вскарабкался на уступ.

Коффин, послуживший Свободе живым якорем, был в полубессознательном состоянии — так отразилось на нем все происшедшее. Свобода отцепил его шиповки от съемных подошв и уложил на тропе, подсунув под голову рюкзак.

На левой щеке Коффина была глубокая рана, а на правом виске — кровоподтек величиной с ладонь. Свобода пострадал чуть меньше. Толстый свитер предохранил его от острых когтей, а рюкзак принял на себя удар клюва хищника, хотя в результате и то, и другое оказалось разодранным в клочья. Увидев это, Свобода содрогнулся.

Когда Коффин пришел в себя, Свобода дал ему стимулирующую таблетку и принял полтаблетки сам. Лишь после этого оба почувствовали, что снова могут разговаривать.

— Что это была за чертовщина? — слабым голосом спросил Коффин.

— Какие-то хищные птицы, о которых мы прежде Ничего не знали, — предположил Свобода.

Он был занят тем, что отдирал подошвы шиповок Коффина от поверхности уступа, хотя это давалось ему с трудом, а затем засовывал аварийные крючки в специально сделанные для них пазы, преодолевая сопротивление проворачивающихся пластичных пружин. Ему не хотелось говорить об этом кошмарном происшествии.

— Еще и раньше было замечено, что воздушные формы жизни в подоблачном пространстве имеют тенденцию укрупняться. Барометрическое давление здесь больше, поэтому О1ю их и поддерживает, понимаете?

— Но, я думал… что облака… это граница…

— Да, как правило, так и есть. Но, видимо, гигантские пернатые хищники время от времени поднимаются и а такую высоту. Мне кажется, что они охотятся на тех дельфинов, о которых я вам рассказывал. Для них это была бы хорошая добыча. Мы тоже, очевидно, показались им соблазнительными. Внизу, на привычной для них высоте, где их крылья Действуют должным образом, они наверняка привыкли охотиться на животных размерами не меньше, чем мы с вами. Здесь они не смогли бы поднять нас вверх. Но если бы им удалось сбросить нас со скалы и мы упали бы на дно, их цель была бы достигнута.

Коффин закрыл лицо руками.

— О, Господи, — пробормотал он, — они были похожи на чудовищ из Апокалипсиса.

— Теперь уже можно не бояться. От этих двух мы отделались, а другие, я думаю, вряд ли появятся. Не может быть, чтобы птицы этого вида часто поднимались на такую высоту или залетали сюда большими стаями, иначе их кто-нибудь заметил бы. — Свобода прикрепил шипованные подошвы к ботинкам Коффина. — Достаточно ли вы хорошо себя чувствуете, чтобы идти? У вас ведь нет вывиха или чего-нибудь подобного?

Коффин поднялся и осторожно ощупал себя.

— Все в порядке. Есть ушибы, но в целом — ничего страшного.

— Тогда нам лучше двинуться, — сказал Свобода, пытаясь обойти Коффина.

— Эй! — рявкнул тот. — Куда это вы пошли?

— Назад. Куда же еще? Не хотите же вы сказать, что мы должны продолжать спуск, когда…

Коффин с такой силой схватил Свободу за запястье, что от его пальцев остались следы.

— Нет, — сказал он.

Звук его голоса был похож на звук упавшего камня.

— Но послушайте же, во имя Энкера! Эти птицы, они наверняка и вчера были здесь, и теперь мы знаем, что случилось с Дэнни.

— Нет, не знаем. Даже если они убили его, то браслет должен был остаться невредим.

— Совсем не обязательно. Если Дэнни, увидев их, испугался, побежал по уступу и сорвался вниз, то браслет мог разбиться о скалу.

— Если, если, если! Повторяю еще раз: мы идем вперед! Свобода посмотрел Коффину в глаза и увидел там непреклонность фанатика. Тогда он повернулся и с ненавистью прошипел:

— О’кей.

6

У подножия утеса облаков не было — они остались наверху, а Расселина слилась с общим горным пейзажем.

На самом деле она и дальше устремлялась вниз, к равнинам побережья, но направление горных вершин и долин, хребтов и ущелий было незаметно для идущего человека. Это объяснялось тем, что верхняя граница леса сливалась с облаками, в которые упирались искривленные маленькие деревца, и вскоре лес окружал его со всех сторон.

Он мог проверить степень своего снижения с помощью барометра-анероида или учитывая быстроту, с которой деревья становились выше, росла температура воздуха и увеличивалось ощущение духоты. С некоторых точек на лугу видны были горные вершины, которые, возвышаясь над деревьями, казались ужасно далекими. Самые высокие из них бесследно исчезали в небе. Можно было заметить, что реки отличались здесь очень быстрым течением и очень глубокими руслами. Но, главным образом, вокруг был один лишь лес.

Если бы мальчик пошел дальше, то через несколько минут он, без сомнения, заблудился бы. Спасатели повесили на дерево еще один радиомаяк, проверили компас и шагомер и пошли дальше по спирали, словно это хоть сколько-нибудь увеличивало их слабую надежду наткнуться на что-либо в этой дикой заросшей местности.

Наконец, они вынуждены были остановиться, чтобы поужинать и поспать. Поскольку погода, к счастью, пока не угрожала дождем, все их действия на привале свелись к тому, чтобы разогреть немного пищи и надуть спальные мешки. Поставив защитную камеру на бревно так, чтобы она укрывала их защитными лучами, люди улеглись спать в свои мешки, и вскоре Свобода провалился в небытие.

Проснулся он от какого-то жужжания. На минуту сбитый с толку он подумал, что звук исходит от защитной камеры, но затем понял, что это был всего-навсего звонок его наручных часов.

Вставать не хотелось. Хотя накануне Свобода здорово устал, спал он плохо. Все мускулы ныли, голова трещала, а в мозгу застыли полузабытые кошмары. Он с трудом разлепил тяжелые веки. Во рту от жажды был какой-то отвратительный привкус.

— Вот, — Коффин протянул ему флягу.

Он был уже одет. Одежда бывшего астронавта была вся измята, подбородок зарос щетиной, а мясо, казалось, отделилось от костей. Но двигался он с лихорадочной энергией, а в его голосе звучало возбуждение:

— Придите же в себя поскорее. Я хочу вам кое-что показать.

Свобода вдоволь напился, плеснул себе в лицо водой и выполз из мешка. Его легкие едва справлялись со своей работой. Согласно барометру они сейчас находились под давлением пяти земных атмосфер. Поскольку углекислый газ был тяжелее, чем кислород или азот, градиент его плотности должен был быть еще больше. Свобода попытался настроить барометр на индуктирование гипервентиляции, но это не помогло ему избавиться от головной боли и добиться ясности сознания.

Одевшись, он подошел к Коффину, сидевшему на земле рядом с портативной подставкой, на которой были разложены несколько пробирок и миниатюрная электронная коробочка с четырьмя индикаторными шкалами. Перед ним на земле вместе с несколькими ампулами лежали какой-то желтый яйцеобразный фрукт, пригоршня красных ягод, мягкий на вид клубень и несколько разновидностей орехов. Свобода, как ни старался, не мог понять выражения его лица: надежда, страстное желание, благодарность, страх?

— Что это такое? — поинтересовался он.

— Аппарат для проверки пищи. Неужели вы никогда его не видели?

— Видел, но несколько другой. Я всегда представлял его себе в виде того лабораторного грузовика, в котором разъезжает Лей, изучая растительные и животные образцы. Хотя я вообще редко задумываюсь над этим вопросом.

Коффин рассеянно кивнул, не отрывая взгляд от аппарата. Затем он заговорил, объясняя и всем известные истины, и некоторые неизвестные Свободе факты, причем речь его была настолько торопливой и сбивчивой, что Свобода понял: Коффин абсолютно не контролирует ее, сосредоточившись на чем-то другом.

— Нет, вам это ни к чему. Агротехнические данные о большинстве флоры и фауны в долине Эмперер были получены еще первой экспедицией. Лей продолжил эту работу, исследуя пустыню, верхние горные районы и другие континенты, а также немногочисленные образцы, которые приносили исследователи нижнеземелъя. С помощью других специалистов он выделил несколько основных пород. Удивительно, как это вы не слышали о результатах его работы, пусть даже вы специализируетесь совсем в другой отрасли. Я знаю, что у каждого свои заботы и что каждый старается развить свою собственную сферу деятельности в этих чужеродных условиях. Но поскольку у нас нет пока возможности издавать научный бюллетень, то, может быть, необходимо проводить хотя бы периодические собрания, как вы считаете?

Однако в любом случае выводы Лея сделаны совсем недавно. В свое время вы о них еще услышите, поскольку они представляют интерес буквально для всех. Он доказал то, что вполне можно было предвидеть: на Растуме нет бесконечной цепи опасных соединений. Здесь обнаружены химические серии, похожие на крахмал и сахар, содержащиеся в земных растениях. Теоретические расчеты недавно дали Лею возможность сделать некоторые предсказания, пока не подтвержденные фактами. Например, он обнаружил, что листья не всех местных расточи содержат никотин, иначе он противодействовал бы ферменту, который, как известно, очень важен для растумского фотосинтеза.

Проводя свои исследования, Лей разработал этот портативный проверочный аппарат с высокой точностью результата. Любой животный или растительный образец, который пройдет проверку на том аппарате, можно употреблять в пищу и быть при этом почти на сто процентов уверенным, что он съедобен. Возможно, в нем не окажется всех необходимых нам витаминов и тому подобного, но он способен будет в течение долгого времени поддерживать жизнь человека. Лей снабдил меня и еще нескольких фермеров, изъявивших желание поэкспериментировать с местными растениями, такими аппаратами. Вскоре он собирается организовать экспедицию в нижнеземелье, чтобы выполнить широкую программу проверки. А вышло так, что мы с вами немного опередили его в этом плане.

— Вы хотите сказать…

До затуманенного сознания Свободы, наконец, стал доходить какой-то смысл всех этих слов. Он наощупь, словно в потемках, пытался добраться до самого важного. — Вы хотите сказать, что вы проверили всю эту дрянь в то время, когда вам положено было спать?

— Я никогда много не сплю. И я взял с собой этот аппарат, потому что… по некоторым причинам… Лей хочет форсировать эту экспедицию. Верхнеземелье и нижнеземелье — это разные экологические зоны. Он изучил несколько попавших к нему из нижнеземелья образцов и пришел к выводу, что там должно быть много других, пригодных в пищу. Я начинаю думать, что он был прав. Вот эти образцы я собрал в радиусе ста метров вокруг лагеря. Все они съедобны, — Коффин низко склонил коротко остриженную голову и пробормотал: — Благодарю тебя, о Создатель.

Непроизвольно раскрыв рот от удивления, Свобода, наконец, спросил:

— Вы уверены?

— Два часа назад я попробовал их, и пока что чувствую себя нормально. Да и на вкус они очень даже недурны, — Коффин улыбнулся. От этого лицо его приобрело еще более неприятное выражение и тем не менее это была улыбка. — Сейчас осень, и в лесу должно быть йшого таких плодов. Конечно, мне попадались и ядовитые, но они очень напоминают уже известные нам высокоземельные сорта. Это можно было определить даже но листьям.

— Клянусь Иудой-попрыгунчиком, — у Свободы подкосились ноги. — Вы их пробовали…

Но Коффин выглядел на удивление безмятежным:

— Проверка показала, что все эти штуки вполне могут стать деликатесами. Но чтобы удостовериться в этом, я должен был проверить их сам. И если с Божьей помощью мы найдем Дэнни живым, значит, они действительно съедобны.

— Но… если вы начнете загибаться… Я не смогу вытащить вас отсюда. Вы умрете!

Коффин не обратил на его слова никакого внимания.

— Вы ведь поняли, что я хочу сказать, не правда ли? — простодушно спросил он. — К тому времени, когда Дэнни добрался сюда, он, должно быть, умирал с голоду. К тому же он еще маленький. Наверняка он позабыл все мои запреты и что-нибудь сорвал с дерева. Но я думаю… я надеюсь. Господь должен был надоумить его не рвать те фрукты, которые по виду напоминают ему известные ядовитые плоды. Вместо этого он должен был съесть что-либо из того, что лежит здесь передо мной. Если я не отравился, значит, и он не должен был отравиться ими. И… теперь мы с вами можем не беспокоиться о запасах пищи. Мы будем собирать ее здесь и продолжать поиски несколько дней.

— Вы в своем уме? — выдохнул Свобода.

Коффин принялся демонстрировать аппарат.

— Почему бы вам не перекусить, пока я буду собираться? — мягко спросил он.

— Послушайте минуточку. Слушайте меня. Я продержусь до темноты, наших запасов хватит на это время. Но потом на ночь мы сделаем привал…

— Но зачем? У нас ведь есть фонари. Ночью тоже можно искать, хотя, конечно, двигаться придется медленнее, чем днем.

— Конечно, медленнее. Потому что довериться вашему Богу эпохи неолита — все равно что заранее обречь себя на смерть, сломав ногу из-за падения в логово какого-нибудь зверя! — взорвался Свобода. — Завтра на рассвете я поворачиваю обратно!

Коффин покраснел, но воздержался от ответного оскорбления. Через некоторое время он сказал:

— Давайте не будем сейчас спорить на эту тему. Может быть, мы найдем его еще до заката. Ну же, подкрепитесь немного.

Завтрак прошел в молчании. Пытаясь отвлечься от головной боли, нытья в мышцах и расслабиться хоть немного, чтобы не изнурять себя постоянным напряжением, Свобода стал смотреть на лесные заросли.

Несмотря на высокое давление, он не мог отрицать, что пейзаж вокруг выглядит величественно. Они с Коффином сидели на небольшом лугу, где легкий ветерок колыхал зелено-голубые волны травы. Тут и там виднелись плотные кусты с гроздьями рубиновых ягод. Деревья вокруг поляны были высокие и густые. Один из видов деревьев напоминал земной дуб — хотя это была сущая чепуха, — а ствол его был покрыт чем-то наподобие зеленого мха. Другое дерево было похоже на можжевельник, но с темно-красной корой. Третье было стройным и белым, его венчала крона, состоящая из замысловатых кружевных листьев. Между стволами виднелся подлесок — примитивные растения, чья листва напоминала бахрому на тонких и гибких стеблях.

Когда пролетал ветерок или пробегало какое-нибудь животное, из леса струился тихий шепот. Ветви, переплелись в высокие арки, под которыми сгущалась темнота, но и здесь бушевали яркие краски: стволы деревьев до самой земли были покрыты светящимся мхом пурпурного и золотого цветов.

Небо над головой было молочно-белым. Плотная атмосфера рассеивала солнечный свет и лишала возможности определить местоположение солнца, да и теней здесь тоже не было. Но все-таки света вполне хватало, и после нескольких лет, проведенных в ослепительном солнечном сиянии Высокогорья Америки, он казался очень мягким и успокаивающим. Несколько дождевых туч скользило под постоянным слоем облачности. Но так было не всегда, в облаках часто возникали разрывы, сквозь которые виднелась великолепная синева. Ветер дремал в ветвях деревьев.

«Вот бы еще воздух был нормальным!» — подумал Свобода.

Если Коффин не ошибся в своих опытах и местные нижнеземельные сорта растений и породы животных были скорее полезны, чем вредны для человека, значит, людям на Растуме суждено было подвергнуться двойным танталовым мукам. Безусловно, поселившись здесь, человек все равно вынужден был бы дополнять свою пищу некоторыми земными видами растений, но их понадобилось бы не так уж и много. Пшеницы и картофеля, которые должны были хорошо прижиться в здешних условиях, было бы, пожалуй, достаточно. Остальное человек мог бы взять у местной природы… Но проклятая атмосфера делала это невозможным.

Свобода украдкой взглянул на Коффина. Его долговязая фигура, казалось, была наполнена такой энергией, какой он раньше никогда не замечал: на худом лице лежала печать сосредоточенности. Без сомнения, собственное открытие казалось ему особой божьей милостью, может быть, каким-то тайным знаком, что у него есть шанс оправдаться перед своей совестью за го, что он был главной причиной побега Дэнни. Интересно, сколько времени он будет бродить вокруг, прежде чем удостоверится, что Дэнни мертв и лежит где-то у подножия этой скалы? До тех пор, пока кто-либо из нас тоже не отправится на тот свет? На Растуме это займет не слишком много времени, если человек находится посреди хаоса неизвестных жизненных форм и отравляет свой организм каждым глотком воздуха.

«Я не останусь здесь, внизу, наедине с этим помешанным». — Свобода прикоснулся к оружию у себя на поясе и покосился на пистолет Коффина.

Внезапно к Свободе пришло решение. Сейчас, когда до заката осталось двадцать с небольшим часов, не было нужды затевать ссору. Но завтра утром или сегодня вечером, если этот придурок будет настаивать на продолжении поисков, его надо будет как-то разоружить и доставить домой под дулом пистолета.

«Интересно, как на это отреагирует Тереза? Будет ли она мне благодарна? Или уж хотя бы простит меня?»

Свобода погасил окурок сигареты и сказал:

— Пошли.

7

Кризис наступил в полдень.

Они уже утратили чувство времени и, глядя то и дело на часы, рассеянно замечали, что стрелки опять сменили положение. Им все чаще приходилось делать передышки, но лишь для того, чтобы лечь неподвижно, уставившись в небо. Такие передышки не давали никакого отдыха. Один или два раза они немного перекусили и проглотили по чашке чая, едва ли отдавая себе отчет в своих действиях. Чем больше они уставали, тем меньше им хотелось есть.

Коффин понимал, что именно это и есть наркоз. Чтобы оформить мысль в сознании, мозг вынужден был долго искать слова, а затем выуживать их одно за другим из затуманенной памяти. Слишком много углекислого газа. А теперь и азота становится слишком много. Добавочный кислород не дает ощутимой помощи. Легкие саднит. Вероятно, они уже устали до предела.

Бог не хотел больше помогать. То, что плоды оказались съедобными, не было никакой милостью. Хотя тогда казалось, что это именно так, и что он, спасший в пустыне израильских детей от голодной смерти, не даст Дэнни умереть. Но, пробираясь сквозь стену вьющихся лиан и упав в какой-то колючий куст, Коффин понял, что находка еды была простым приказом. Раз уж Господь дал возможность подробно обыскать этот адский котел, его слуга Джошуа должен был это сделать, как следует.

«Нет, я еще не сошел с ума. А, может, уже сошел? Допустить мысль, что Господь собирается переделывать планету или начать создавать ее заново пять биллионов лет спустя и лишь для того, чтобы наказать всего лишь одного человека — меня! Я только хочу исполнить свой долг.

О, Тереза, если б ты была рядом и могла меня успокоить!»

Но глаза, руки и голос Терезы были где-то за облаками в ужасной дали. Вокруг был только этот лес, который заманил его в ловушку, да воздух, жалобно хрипевший в его пересохшей глотке. Только жара и жажда, и боль, и резкие чужеродные запахи, и какое-то ползучее растение, которое так запутало его ноги, что он упал, врезавшись в дерево.

Где-то кричала птица или животное, хотя, скорее, это был не крик, а отрывистый смех.

Коффин тряхнул головой, пытаясь разогнать туман в голове. Это было ошибкой. Макушка его черепа, казалось, отлетела в сторону. Коффин подумал, не проглотить ли еще одну таблетку аспирина. Пожалуй, нет, надо их экономить.

Внезапно, как вспышка молнии, его озарила мысль: какими странными бывают иногда проявления жизни! Бели бы не то послание, переданное флоту с Земли, он, возможно, все еще был бы астронавтом. В этот самый момент он мог бы стоять вместе с Нильсом Киви под каким-нибудь новым солнцем, в девственно чистом мире. А, может быть, и нет, конечно. Возможно, Земля окончательно отказалась от содержания звездных кораблей, и они болтались теперь, всеми покинутые, возле планеты, на которой перестали рождаться любознательные люди. Но Коффину хотелось верить, что его старые друзья все еще занимаются своим ремеслом. Мысль об этом, приходившая ему, бывало, в голову после того, как он целый день дышал пылью на своем тракторе, была сомнительным удовольствием. «Но тогда я не смог бы жениться на Терезе», — подумал Коффин. И вдруг эта банальная идея, над которой он размышлял ежедневно с тех пор, как отрекся от своих надежд, повернулась к нему новой стороной. Мысль о том, что Тереза была не просто утешительным призом, так поразила Коффина, что он остановился, задыхаясь. Если б у него была возможность повернуть время вспять и исправить то, что он сделал когда-то, он бы отказался от этого.

— Что случилось? — пробурчал Свобода.

Коффин оглянулся. Лицо Свободы, обрамленное темными волосами, курносое, обросшее щетиной, потное и изможденное, казалось, дрожало в мареве жары и безмолвия, на фоне зелено-голубых листьев.

— Ничего, — сказал Коффин.

— Я думаю, нам лучше изменить направление, — Свобода показал на компас, прикрепленный у пояса, — если мы хотим придерживаться спирали.

— Не сейчас, — возразил Коффин.

— Но почему?

Коффину не хотелось пускаться в объяснения. Он повернулся и, шатаясь, побрел вперед. Он был слишком занят переоценкой собственных ценностей, чтобы болтать. Но долго удивляться он все равно не смог, потому что у него для этого просто не было сил. Теперь он размышлял над самым важным вопросом: как вернуть Терезе Дэнни. Заблудившийся и испуганный мальчик, скорее, предпочел спуститься дальше, чем идти в обход. Поэтому Коффин считал, что лучше идти по прямой, чем описывать круги по спирали. Действительно ли все было так? Об этом приходилось лишь гадать. Господь никогда не осуждал человека за неверную догадку. Или, может быть, он сможет простить его, Коффина, ради Терезы? В своей жизни он никогда не ставил конечной цели избежать адского костра Джонатана Эдвардса, он просто всегда старался быть честным и порядочным.

Людям это не всегда удавалось, а ему, Джошуа Коффину, удавалось в меньшей степени, чем другим. Но он старался — иногда, и своим детям пытался внушить те же идеалы. Для них этр было необходимо не ради самих идеалов, а ради дополнительной силы на этой жестокой планете. Нет, неверно, Растум не был жестоким. Он просто был слишком большим. И Тереза так часто повторяла ему, что одной честности здесь мало. Мало было здесь выжить. Необходимо было еще быть добрым. Бог знал, как добра к нему Тереза — добрее, чем он того заслуживал, добрее всего в те ночи, когда к нему возвращалось ощущение его вины. Он был слишком требовательным, потому что его одолевал страх. Маленькие грязные руки, теребившие его одежду, не были его долгом. Вернее, это, конечно, был долг, но долг и радость — вполне совместимые вещи. Коффин всегда это понимал. Его долг капитана корабля был одновременно источником радости. Но когда дело коснулось людей, он понял это только долгое время спустя — только сейчас, и это было не в счет. Чтобы эта мысль, наконец, дошла до его сознания, ему пришлось спуститься в этот густой и безмолвный лес.

Кажется, у буддистов было что-то про жизнь, которую можно прожить за секунду, сбросив с себя бремя прошлого или будущего. Коффин всегда высмеивал это как попытку самооправдания. Но здесь, сейчас, он до известной степени понимал, как труден был этот путь. И так ли уж он отличался от христианского «перерождения»?

Мысли Коффина окончательно смешались и пропали. Не осталось ничего, кроме запутанного леса.

Наконец, они вышли в каньон.

Коффин так привык продираться сквозь густой подлесок и перелезать через бревна, что, почувствовав внезапное отсутствие препятствий, бессильно опустился на одно колено. От боли на глазах у него выступили слезы, но зато наступило и некоторое просветление сознания. Сбоку раздавалось тяжелое дыхание Свободы, которое смешивалось со стонами ветра, проносившегося под низким небом.

Отсюда гористая местность так круто уходила вниз, что откос плато больше походил на скалу. На ее вершине стеной стоял лес, а на склонах с выветрившейся почвой росла лишь трава да несколько чахлых деревцев.

Повсюду была разбросана галька, и утесы возносили свои обглоданные непогодой вершины к ободу этой необъятной скалы. Противоположная сторона, удаленная километров на двадцать, была значительно ниже, казалась призрачной и слегка голубоватой. Края ущелья, находившиеся так далеко, выглядели расплывчатыми. У Коффина было такое ощущение, что ущелье это достигает чудовищной глубины, раскалывая на куски целые горные массивы, но даже приблизительно определить его размеры было невозможно. Ему показалось, что где-то далеко внизу сверкнула река, но он не мог поручиться, что это не обман зрения. Слишком уж много горных вершин и обрывов, слишком большое расстояние было между краем скалы и дном этой пропасти.

Коффин знал, что должен с благоговением взирать на это творение Господа, но не чувствовал ничего, кроме головокружения и чудовищного давления, от которого, казалось, вот-вот лопнут глаза.

Он сел рядом со Свободой. Каждое движение давалось с величайшим трудом. Руки и ноги стали свинцовыми.

Свобода зажег сигарету. Последней, еще не затуманенной частью своего сознания Коффин подумал: «Лучше бы он не отравлял себя лишний раз. Уж очень он хороший парень».

— Еще одна Расселина, — пустым голосом произнес Свобода. — Под правильным углом к той, по которой мы спускались.

— И мы — первые представители рода человеческого, увидевшие ее, — отозвался Коффин, жалея о том, что слишком уж он жалок сейчас, чтобы произносить такие высокие слова.

На Свободу, видимо, напало такое же отупение.

— Да, мы зашли дальше, чем предыдущая земельная экспедиция, и к тому же исследователи, даже имея запас кислорода, никогда не спускались в этом направлении. Хотя в других местах они встретили много таких же провалов. Их, наверное, породил какой-нибудь тектонический процесс. Планета, которая плотнее Земли, вряд ли обладает похожей геологией. Горы здесь, безусловно, гораздо выше.

— Эта пропасть не такая отвесная, как Расселина, — услышал Коффин свой собственный ответ. — На склонах даже держится почва, как вы, вероятно, заметили. Но, конечно, она шире и глубже.

— Потому что топография этой местности чуть менее вертикальная. — Свобода выдохнул дым, закашлялся и выплюнул сигарету. — Проклятье! Я не могу курить в таком воздухе. И какого черта вы тут бормочете? О чем?

— Да так, ни о чем.

Коффин откинулся назад и прислонился к рюкзаку. Ветер так быстро просушил его мокрую от пота одежду, что вскоре ему стало уже не жарко, а холодно. Лес проснулся и загудел от порывов ветра. Его скорость была не очень велика, но высокое давление превращало ее чуть ли не в скорость урагана.

Сила ветра пригодится, когда люди, наконец, смогут спуститься с горных плато. Но когда это будет? Наверняка не раньте, чем через несколько поколений. Мельницы богов работают медленно, но зато перемалывают добротно — в порошок. Хотя нет, не всегда медленно. Мельницы наступивших на Земле перемен мололи быстрее, чем это было необходимо, чтобы динозавры успели приспособиться к изменившемуся климату; быстрее, чем наука и техника могли развиваться, чтобы поддержать культуру растущего населения Земли. Растум тоже был подобен гигантскому жернову, который крутился и крутился среди звезд, перемалывая в пыль людей, ибо Господь раскаивался в том, что сотворил человека…

— Ну, что ж, — сказал Свобода, — едва ли он полез в эту яму, так что нам лучше сменить направление поиска.

Эти слова были для Коффина таким приятным барьером, отгородившим его от полуреального кошмара, что их смысл не сразу дошел до него.

— А?

Свобода хмуро посмотрел на него:

— Клянусь небом, вы похожи на живого мертвеца. Мне кажется, вы не протянете даже до вечера.

Коффин попытался сесть прямо.

— Нет, нет. Я выдержу, — хрипло сказал он. — Но что вы предлагаете? Насчет нашего дела, — заботливо добавил он, боясь, как бы Свобода не понял его вопроса превратно. Разговаривать было нестерпимо тяжело.

В голове возникали какие-то обрывки мыслей’ «Песок в легких. Я больше не могу думать. Он тоже. Но я смогу уйти, даже если мой мозг отключится. Не уверен, что Свобода тоже сможет или захочет».

— Я хотел предложить вам двигаться по краю этого каньона в южном направлении до наступления темноты, а завтра утром срезать по прямой обратный путь к Расселине. Таким образом мы описали бы большой треугольник.

— А что если пойти на север? Северное направление гоже надо проверить.

— Если вам так хочется, мы, конечно, можем пойти не в южном, а в северном направлении. Можно даже бросить жребий. Но идти одновременно на север и на юг невозможно. Мы должны покинуть этот уровень не позднее завтрашнего утра, потому что оставаться здесь дольше слишком опасно. А мы не имеем права рисковать, потому что нас ждут наши семьи.

— Но Дэнни ведь не умер, — умоляющим голосом проговорил Коффин. — Мы не можем бросить его здесь.

— Послушайте, — сказал Свобода.

Он сел, скрестив ноги, провел рукой по волосам и начал говорить, сопровождая свои слова усиленной жестикуляцией.

«Все его попытки что-то доказать объясняются обыкновенным страхом, и потому не сводятся ни к чему, кроме пустой болтовни», — подумал Коффин.

— Допустим, мальчик действительно не сорвался вместе с водопадом с этого утеса. Допустим, он добрался до леса, не съел там ничего ядовитого и не умер с голоду из боязни съесть что-нибудь. Допустим, он не утонул в каком-нибудь пруду, его не ужалила гигантская ядовитая пчела из тех, которых мы с вами здесь видели, и на него не напал какой-нибудь местный хищник.

Сделать такие допущения можно только с огромной натяжкой — с такой, ради которой не стоит двум взрослым мужчинам жертвовать своими жизнями, но я согласен принять их во имя истины. Пусть все было так. Что же потом оставалось ему делать? Как мне кажется, он должен был попытаться отыскать обратную дорогу, но при этом уходил все дальше и дальше в лес, плутал все больше и постепенно спускался все ниже по склону горы. Но тогда, я думаю, вам понятно, как должен был на него подействовать местный воздух? Я и то едва могу шевелиться. А если бы я дышал этой гадостью три или четыре дня, я был бы не способен больше ни на что, кроме как лечь и отдать концы. А Дэнни ведь был ребенком. Обмен веществ у детей более усиленный, легкие более восприимчивы к высокому давлению, а сопротивляемость мышц гораздо слабее. Коффин, он мертв.

— Нет.

Свобода бил кулаком по земле до тех пор, пока не успокоился.

— Будь по-вашему, — ветер разбрасывал его слова и уносил их прочь. — Я обещал потворствовать вашей прихоти и прихоти Вульфа, но до известных пределов, — только до завтрашнего утра, когда мы повернем обратно. И поставим на этом точку. Ясно?

— В нашем распоряжении еще часть ночи, — упрямо твердил Коффин. — Неужели вы сможете спокойно сидеть возле костра целых тридцать часов, зная, что Дэнни в этот момент, быть может…

— Хватит! Заткнитесь, пока я не придушил вас вашим же ремнем!

Их глаза встретились. Рот Свободы сжался в одну тонкую линию. Коффин почувствовал, как последние ощущения собственной правоты покидают его. Теперь не осталось ничего, кроме сожаления, что он не может предотвратить то, что должно было случиться дальше. На несколько секунд это чувство пересилило даже головную боль. Коффин с трудом поднялся на ноги. Ветер ударил ему в спину, заставляя отклоняться назад, чтобы не упасть, а потом, казалось, специально усилил свои порывы, пытаясь подтолкнуть Коффина к южному краю каньона. Свобода продолжал сидеть.

«Прости меня, — мысленно произнес Коффин. — Джудит всегда была добра к Терезе. Прости меня, Ян».

Он схватился за пистолет.

— О, нет, ты не сделаешь этого! — Свобода встал на колени и бросился вперед. Сцепившись, они стали кататься по земле.

Свобода сумел ухватиться за рукоятку пистолета Коффина, но в это время тот ударил его кулаком левой руки по голове. Удар пришелся по самой макушке и не причинил Свободе большого вреда, зато костяшки пальцев Коффина пронзила острая боль.

Свобода всем телом навалился на противника, упершись правым плечом ему в подбородок. Пригвоздив его к земле, Свобода высвободил обе руки и начал вырывать оружие из рук Коффина.

Бывший астронавт колотил Свободу по бокам и по спине своими полуразбитыми кулаками, но тот не обращал на это никакого внимания. Перед глазами у Коффина плавали черные круги.

«Я стар, я стар», — билась у него в голове одна мысль.

Ему никак не удавалось дотянуться до своей правой руки, в которой был зажат пистолет, потому что мешал рюкзак на спицу наседавшего Свободы. В ушах его раздавался какой-то крик, щ он не мог понять — то ли это ветер, то ли галлюцинация, предшествующая обмороку.

Внезапно его левая рука наткнулась на что-то твердое. Пальцы нащупали выпуклую рукоять. Едва ли отдавая себе отчет в своих действиях, Коффин вытащил из кобуры пистолет Свободы и ударил им своего противника по виску. Свобода выругался, выпустил из рук пистолет Коффина и схватился за свой. Тем временем Коффин освободившейся правой рукой ударил его за ухом.

Свобода сразу осел, перестав цепляться за пистолет. Коффин разжал его руки и выбрался из-под него. Теперь они лежали рядом, уткнувшись лицами в смесь травы и земли. Какое-то животное с перепончатыми крыльями низко кружило над ними, пытаясь выяснить, в чем дело.

Ощущение оружия, зажатого в руке, заставило Коффина очнуться первым. Он отполз на безопасное расстояние, а потом сумел даже встать.

К тому времени Свобода тоже пришел в себя и сел. Лицо его было белым, как мел, по шее струилась кровь. Он молча уставился на Коффина и смотрел на него так долго, что тот испугался, не нанес ли он ему какого-нибудь серьезного повреждения.

— С вами все в порядке? — прошептал он.

Его слова должен был унести порыв ветра, но Свобода, видимо, понял, что он хотел спросить, и ответил:

— Да. Мне кажется, что так. А как вы?

— Я даже не ушибся. Нисколько. — Дула пистолетов опустились.

Свобода хотел было встать, но Коффин тут же направил на него оружие:

— Не двигайтесь!

— Вы что — спятили? — прошипел Свобода.

— Нет. Я вынужден так поступить, хотя и не надеюсь, что вы когда-нибудь сможете простить меня. Когда мы вернемся домой, можете подать на меня официальную жалобу. Я выдам вам любую компенсацию, какая будет в моих силах. Но неужели вы не понимаете: Дэнни нужно найти во что бы то ни стало. А вы хотите прекратить поиски.

Исчерпав все свои силы, Коффин замолчал.

— Да мы так никогда не попадем домой, — сказал Свобода. — Вы сошли с ума. Поймите же это, наконец. Дайте сюда оружие.

— Нет, — Коффин не мог оторвать взгляда от крови на голове Свободы. И от седых прядей. Свобода тоже начал седеть.

«Мы одного рода, вы и я, — хотелось сказать Коффину. — Мне понятны ваш страх, одиночество и усталость, ваши воспоминания о молодости и удивление от того, что молодость — лишь воспоминание, ваша затухающая надежда на хотя бы еще одну надежду перед неизбежным. Мне тоже все это знакомо. Почему же тогда мы ненавидим друг друга?»

Но он не мог этого сказать.

— Чего вы хотите? — спросил Свобода. — Сколько еще времени мы должны здесь проболтаться, прежде чем вы поверите, что мальчик мертв?

— Еще несколько дней, — умоляюще простонал Коффин. Ему хотелось заплакать, и слезы стояли в его глазах, но он давно забыл, как это делается. — Я не могу сказать точно, сколько именно. Это мы потом решим. Позже.

Свобода, не двигаясь, продолжал смотреть на него. Летучая тварь с крыльями птеродактиля негодующе заверещала над ними: пора бы, мол, и окочуриться, чего же вы медлите? Наконец, Свобода отцепил от пояса флягу, умылся, а потом долго пил.

— Должен признаться, я сам завтра собирался отобрать у вас оружие, — сказал он, и лицо его исказилось гримасой.

— Должен ли я связать вас, прежде чем усну? — вздохнул Коффин.

— Вы способны даже и на это? Ведь я сильнее вас. Попробуйте отложить оружие и связать меня — увидите, что получится.

Коффин снова почувствовал приступ злобы.

— Есть и другой способ. Вы под моим руководством сделаете скользящие узлы, а потом сами в них заберетесь. А теперь вперед!

Свобода пошел на юг. Коффин следовал за ним на безопасном расстоянии. Поиски в этом направлении давали чуть больше надежд на успех, чем если бы они пошли на север. Дэнни, вероятно, избрал такой путь, при котором ветер дует в спину, если он вообще дошел досюда. И если эта летучая тварь не прилетела сюда прямиком от его растерзанного трупа. Нет! Нельзя было допускать такие мысли.

По краю ущелья идти было легче, чем по лесу, и скоро Коффин даже выработал определенный ритм шагов. Его сознание не воспринимало больше боль, жажду, голод и издевательство ветра. Ему нужны были только нога, оружие и глаза: один — чтобы следить за краем пропасти, а другой — за Свободой. Сквозь пелену сознания он отмечал, как часто запинается и как медленно разливаются по небу сумерки, но ни то, ни другое он не воспринимал как нечто реальное. Он сам был чем-то нереальным, он не существовал, ни сейчас, ни прежде; не существовало ничего, кроме поиска.

До тех пор, пока антенна его радиолокатора не замерла, явно повернувшись в каком-то определенном направлении.

8

К тому времени, когда они прошли по краю каньона около десяти километров и спустились при этом более чем на километр, до высоты уровня моря оставалось не так уж много.

Сознание было настолько затуманено, что боль в теле уже почти не ощущалась. Они шли, то и дело подскальзываясь я спотыкаясь, падали, перекатывались через голову, поднимались вновь и вновь и тупо смотрели на кровь, выступавшую из ран от порезов о камни.

В один из таких моментов Коффин спросил:

— Интересно, похоже ли это на опьянение?

— Немного, — ответил Свобода, пытаясь сделать линию горизонта перед своими глазами устойчивой.

Но горизонт все время оказывался над ним, напоминая стену, обнесенную светящимися крепостными валами, нижнюю часть которых начинала затемнять приближающаяся ночь. Какой идиотизм — быть ниже линии горизонта.

— Почему люди пьют? — Коффин схватился за голову руками, словно боялся, что она сейчас улетит.

— Я не пью, — Свобода слышал, как звук его голоса отражается от стен каньона — голос пророка, колокол, огромный как мир. — Не очень часто… только глоток, другой… — он не договорил, поскольку у него опять закружилась голова. Он упал на колени, и Коффин, подойдя, поддерживал его, пока его не стошнило.

Наконец измученные люди вышли к скале, выступавшей из травы и подставлявшей ветру свои бока — примерно тридцать метров серого камня — подобно какому-то языческому монолиту. Высоко в небе парил гигантский кондор, и вечерний свет ложился отблесками на его крылья. Миновав скалу, они заметили, что антенна локатора повернулась назад.

Коффин остановился.

— Вы можете рассмотреть шкалу? — спросил он. — У меня перед глазами сплошные круги.

Свобода вплотную приблизил шкалу прибора к глазам, но стрелка была видна словно сквозь бегущую воду. Всякий раз, когда он пытался разглядеть, куда она показывает, эта воображаемая вода покрывалась рябью. Шкала была близко, дьявольски близко, подобная белой планете, на поверхности которой отражалась Тайна. Потом она удалялась в бесконечные дали. От нее исходило какое-то лихорадочное гудение, заполнявшее Вселенную, стены которой рушились, выпуская Галактики в никуда.

Но Свобода не отступал. Он лег и стал ждать, словно кот возле мышиной норы. Наконец, как он и предвидел, рябь на миг успокоилась. Свобода воспользовался этой секундой, которой оказалось достаточно, чтобы увидеть, что стрелка указывает прямо вверх. Дэнни был там.

Свобода с криками побежал за скалу. Ее основание имело в окружности около семидесяти метров и было скрыто среди нагромождения камней. Когда он, обогнув скалу, подбежал к Коффину, то оставшихся у него сил хватило лишь на то, чтобы сесть, хватая ртом воздух, и указать на вершину.

— Он там, наверху? — спросил Коффин, и потом еще долгое время сидел и тупо твердил: — Он там, наверху? Он там, наверху?

Наконец, немного отдышавшись, Свобода достал последние стимулирующие таблетки. Они уже приняли этих таблеток столько, что сердца едва не выскакивали у них из груди, а эта последняя доза чуть не разорвала их на части. Но зато головы немного прояснились, дав людям возможность говорить связно и даже чуть-чуть подумать. Они кричали и стреляли из пистолетов, но им не ответил никто, кроме ветра. В небе над их головами по-прежнему кружил кондор.

Коффин поднес к глазам бинокль и посмотрел вверх. Через минуту, не сказав ни слова, он передал его Свободе. Плечи его поникли. Сильный бинокль, приблизив вершину скалы, одновременно сыграл роль защитных очков в угасающем свете солнца, и Свобода разглядел, что через край скалы свешивается какая-то подстилка из веток, травы и сучьев.

— Гнездо, — сказал Свобода.

Его охватил ужас.

— Должно быть, оно принадлежит вон той птице наверху, — слабым голосом сказал Коффин. — Мы, наверно, спугнули ее, когда подошли к скале.

— Значит, — Свобода не смог продолжать и удивился, когда Коффин сам произнес вслух его мысль.

— Птица убила Дэнни или нашла его уже мертвым где-нибудь в окрестностях. В гнезде лежат его останки.

В сумерках лицо Коффина было похоже на расплывчатое пятно, но Свобода заметил его протянутую руку.

— Ян, — сказал Коффин срывающимся голосом, — простите, что я угрожал вам оружием. Простите меня за все.

— Ерунда, — Свобода взял протянутую ему руку, и они не разжимали рукопожатия несколько минут.

— Ну, что ж, — наконец произнес Коффин. — Мы уже ничего не в силах сделать. Может быть, когда О’Малли вернется из Искандрии, он согласится слетать сюда на аэрокаре и посмотреть, не осталось ли чего-нибудь для захоронения.

— Я боюсь, что к тому времени ничего не останется, если местные птицы периодически очищают свои гнезда, как это делают их сородичи на Высокогорье.

— Это не имеет значения. Теперь уже все равно. Конечно, ради Терезы мне бы хотелось, чтобы я смог его похоронить. Но Господь и так воскресит его в последний судный день, — в этих словах было мало утешения, и Коффин, отвернувшись, добавил: — Сейчас нам лучше подумать о том, как добраться до края каньона перед наступлением темноты. Долго оставаться на этом уровне нельзя. Я чувствую, что снова начинаю пьянеть.

Свобода смотрел, как Коффин, сутулясь, спотыкается о камни, и вдруг, сам не понимая, что именно заставляет его это делать, сказал:

— Нет, подождите.

— Э? — по-стариковски отозвался Коффин.

— Раз уж мы забрались в такую даль, надо довести дело до конца. По этой скале, я думаю, можно забраться.

Коффин покачал головой.

— Я не смогу. Я едва стою на ногах.

Свобода скинул рюкзак на землю и присел возле него на корточки.

— Я полезу, — сказал он. — Я моложе, и у меня еще осталась капля энергии. Я смогу добраться до вершины и спуститься назад всего за полчаса или даже меньше. Так что у нас еще останется время, чтобы вернуться в каньон до темноты. Эти тучи настолько рассеивают свет, что сумерки длятся часами.

— Нет, Ян. Вы не должны. Джудит…

— Где эта поганая веревка?

— Ян, подождите хотя бы до завтра, — Коффин взял его за плечо. — Мы вернемся сюда завтра утром.

— Я уже говорил вам: до завтра здесь уже, возможно, ничего не останется. Во всяком случае, гарантий у нас нет. Ну-ка прикрепите этот фонарь мне на запястье. Где эти дурацкие шиповки?

Только поднявшись уже на несколько метров, Свобода начал думать, зачем все-таки это нужно? Безусловно, в этом не было никакого смысла!

В сгущавшихся сумерках он едва видел шершавую поверхность, по которой поднимался, кроме небольшого круга, высвечиваемого фонарем. Спуститься будет нетрудно: он воткнет в скалу разрывную шашку, перекинет через нее веревку и соскользнет вниз. Можно будет даже спустить все гнездо с его содержимым. Но подъем был опасен. Снизу он не заметил, как сильно скала была подточена эрозией. На ее шероховатой поверхности тут и там встречались выемки, за которые можно было зацепиться, но мягкий камень крошился под весом Свободы. Но эта сторона была единственной, по которой еще можно было взобраться. Со всех других сторон от скалы отвалились, раскрошившись, целые куски. Они образовали кучи обломков у подножья и оставили наверху рубцы, по которым не смог бы забраться даже лунатик. Если кусок скалы весом в несколько тонн оторвется, когда до вершины останется метров десять или двадцать, то это будет концом Яна Свободы.

А чего ради? Чтобы найти там несколько костей? Этим костям уже было ничего не нужно, в том числе и он, Ян Свобода. Зато он был нужен Джудит и детям. Его детям, а не чьим-то подкидышам.

Он почувствовал, что выпуклость, за которую он ухватился, ослабла под его рукой. Он разжал пальцы и услышал, как оторвавшийся кусок, то и дело ударяясь о скалу, полетел вниз. Под ногами была темнота.

Пока он полз вверх, ночь поглотила основание скалы, накрыла Коффина, затопила галечно-травяной покров земли; теперь она гналась за ним. Неужели вершина скалы тоже погрузилась во тьму? Или так казалось из-за подступившего головокружения?

Свобода посмотрел на камень в нескольких сантиметрах от своего носа. Он был покрыт рябью. Голова загудела, но Свобода продолжал взбираться наверх только потому, что тащиться наверх было легче, чем шевелить мозгами.

Наконец он вздохнул с облегчением, потому что на высоте в два человеческих роста над его головой скала немного светлела и становилась менее отвесной.

Возможно, до вершины отсюда оставалось не более двух-трех метров, но могло оказаться и так, что до нее еще было не ближе, чем до Ракш. У Свободы были как раз две шашки. Они не дадут ему свалиться в пропасть.

Он вновь прилип к скале. Ветер просвистел у него в ушах и еще больше вдавил его в камень. Наконец, его нервы успокоились достаточно для того, чтобы он смог открыть глаза. «Кажется, все обошлось…» Эта мысль принесла такое облегчение, что в эту минуту Свобода простил Коффина за то, что тот пригрозил ему оружием. Но дальше он уже лезть не мог.

Вытащив из-за пояса шашку, он тщательно выбрал место — еще раз лететь со скалы, как тогда, когда на них напали птицы, Свободе не хотелось — и нажал кнопку.

В этом спрессованном воздухе детонация была подобна раскату грома. Если бы не шиповки, Свобода непременно свалился бы. Усилием воли он перестал обращать внимание на гул в голове и крепко привязал веревку к металлическому стержню. Сейчас он по-пожарному спустится вниз, отдохнет пару минут, и они отправятся в долгий путь туда, где давление снижается настолько, что человек способен там уснуть.

О, боже! Как он будет спать! Наверное, не хватит и двадцати часов, чтобы выспаться, как следует.

— Отец…

Свобода вздрогнул.

— Нет, — быстро пробормотал он, — не может быть, чтобы дело зашло так далеко. Мне это не показалось. Мне лишь почудилось, что показалось.

— Отец? Отец!

Из гнезда высовывался Дэнни.

На фоне фиолетового неба, где обитали только птицы, его лицо казалось поразительно белым. Луч фонаря осветил его худую, исцарапанную и грязную фигурку, подбитый глаз, засохшую под носом кровь, лохмотья, оставшиеся от его рубашки. И тем не менее это был Дэнни Коффин, который смотрел вниз и звал своего отца.

Свобода начал кричать. Дэнни заплакал и попытался сползти вниз. Свобода, чертыхаясь, велел ему влезть обратно.

— Сумасшедший, проклятый идиот, ты что, не видишь, что это всего лишь рубец? Ты сейчас свалишься и свернешь свою глупую башку! Что случилось, черт побери? Как ты попал туда?

Плач Дэнни длился недолго, потому что все слезы он давно уже выплакал. Начав говорить, он вскоре замолчал, сморкаясь, сопя и икая. Но по мере того как он продолжал свой рассказ, его слабый голос становился отчетливее, чем голос Свободы, а его ответы были более вразумительны, чем вопросы, на которые он отвечал.

Как и предполагали взрослые, он спустился в Расселину, намереваясь убежать из дома. Это намерение улетучилось, как только ему пришлось спуститься сквозь слой облачности. Когда озябший, промокший и голодный он вышел к водопаду и заметил, что наступает ночь, он был готов вернуться и вытерпеть наказание. Но на него напали две огромные птицы, и он побежал по уступу. По воле провидения туман, ветер и быстро подступавшая темнота помешали птицам преследовать его. Но вернуться назад он уже не отважился, потому что боялся, что они караулят его у входа на уступ. Поэтому он продолжал спускаться, продвигаясь наощупь на четвереньках, пока не иссякли все силы. Уснув ненадолго, он затем продолжил спуск, и так, забываясь коротким сном, просыпаясь и снова продвигаясь вперед, Дэнни через какое-то время, показавшееся ему вечностью, вышел в лес, окружавший вершину каньона. На рассвете, который и застал его в этом лесу, он понял, что окончательно заблудился и что скоро умрет с голоду. Несмотря на то, что он не забыл запреты отца, он не мог удержаться, чтобы не съесть несколько плодов и ягод, которые были непохожи на известные ему ядовитые сорта. Убедившись, что они вполне безопасны, он решил питаться исключительно ими до тех пор, пока отец не найдет его. Но чтобы найти другие такие же плоды, ему надо было двигаться. Спал он в дуплах деревьев и в местах, где не было колючек, а пил из ручья.

Однажды, когда ему никак не удавалось найти воду, он пришел к этому ущелью, надеясь, что здесь есть река. Но тут его заметило какое-то большое животное с клыками и погналось за ним. Он подбежал к этой скале и полез вверх. Да, она осыпалась у него под ногами; он вовремя зацепился за трещину и лишь поэтому не упал. Отвалившиеся от скалы куски отпугнули животное, но Дэнни оказался в ловушке. Изможденный, он уснул так крепко, что, вероятно, не слышал ни криков, ни выстрелов внизу. Но разорвавшаяся рядом шашка разбудила его.

— Нет, мистер Свобода, голова у меня не болит, только немножко болит то место, которым я ударился. Мне ужасно хочется пить, но я не заболел, и со мной ничего не случилось. Пожалуйста, не могли бы вы помочь мне спуститься вниз, к отцу?

Словно во сне Свобода вспомнил, что когда-то, где-то, от кого-то он слышал, будто Дэнни необычайно хорошо переносит углекислый газ. Видимо, это так и было, раз он смог выжить, находясь здесь так долго — целую земную неделю. Поначалу он сделал вполне естественную и простительную для ребенка ошибку, но, очутившись в лесу, вел себя не хуже любого взрослого. И даже лучше многих, окажись они на его месте.

«Да, гораздо лучше, — думал Свобода, на которого напал какое-то оцепенение. — Сознание Дэнни не помрачилось, не то что наше».

Конечно, во всем этом была и доля везения. К счастью Дэнни, кондора не было в гнезде, когда он забрался туда и уснул. Счастье, что хищник не вернулся с охоты раньше, чем люди подошли к скале и заставили его кружиться в воздухе, изучая, что это за новые странные животные. Если бы они ушли или если бы эта птичка решила, что они не опасны для нее, она бы опустилась в свое гнездо. И убила бы мальчика.

— Пожалуйста, мистер Свобода! Отец ждет! Я знаю, что он ждет! Пожалуйста, мне так ужасно хочется пить, помогите мне!

Свобода стоял на крошечном скальном выступе, вцепившись в веревку. Внезапно он вспомнил о запасной шашке. Если б ему удалось забросить ее вверх, так чтобы она закрепилась в камне точно над первой шашкой…

Нет. Отсюда такой бросок не получится, ведь он не может даже размахнуться как следует. Еще меньше шансов забросить шашку, лассо или что-либо другое, спустившись на землю.

Может быть, арбалет или катапульта? Нет. Где он возьмет материалы, чтобы изготовить эти приспособления за срок более короткий, чем тот, который потребуется на обратную дорогу домой за помощью? Ведь подходящая веревка не растет в готовом виде в лесу.

Кондор теперь летал гораздо ниже.

Свобода почувствовал, как внутри наподобие рвоты поднимается сознание полной беспомощности и поражения. Внутренний голос снова и снова повторял что-то похожее на молитву, обращенную к злому Богу, который подстроил все таким образом.

Конечно, можно притаиться и подождать, когда птица приблизится на расстояние выстрела. Но что потом? Мальчишку все равно не достать.

Даже если бы они немедленно отправятся домой, пойдут всю ночь без передышки — что физически невозможно — и вернутся на каком-нибудь летательном аппарате, сумев не разбиться на нем о скалы, даже если бы все это им удалось, прошло бы не меньше пятидесяти часов. А ребенок и так уже страдает от жажды. Вон какой у него голос сиплый.

Так что же лучше: смерть в когтях кондора или смерть от жажды?

— Пожалуйста, пожалуйста! Я жалею о том, что убежал. Я больше не буду так делать. Где мой отец?

Слова Дэнни перешли в сухой шелест. Мальчик свесился через край гнезда. Ветер развевал его волосы и клочки рубашки наподобие каких-то странных флагов.

Свободе казалось, что в голове у него кто-то крутит ручную мельницу, но сквозь ее шум он слышал царапанье, доносившееся снизу, и крики Коффина:

— Дэнни! Дэнни! — в приступе явного помешательства ему на ум теперь почему-то пришло имя «Абессалом».

Коффин не мог подняться — у него не было сил. Свобода тоже не мог больше подниматься. Дэнни не мог спуститься. Единственный, кто способен был двигаться — это кондор. Охваченный нетерпением, он все больше приближался к скале, выписывая длинные спирали, в нижней точке которых можно было разглядеть его клюв и серо-стальные крылья и услышать, как свистит в них воздух. Свобода слышал этот свист даже сквозь завывание ветра.

Наконец он понял, что надо делать. Возможно, существовал какой-нибудь более простой выход, более легкое средство спасения, но мозг Свободы был слишком затуманен, чтобы найти такое решение. Дэнни лежал неподвижно. Сейчас, когда последние лучи солнца погасли, его фигура напоминала темный бугор на фоне чуть более светлого силуэта скалы. Свободной рукой Свобода нащупал пистолет, возвращенный ему Коффином. Еще не успев его вытащить, он как будто ощутил холодную тяжесть металла. Один короткий выстрел, одна милосердная пуля в этот бугор. И больше уже ничего будет не нужно. Их поиск будет окончен. Свобода сможет спуститься вниз.

Внизу, под ногами, была непроглядная тьма.

— Дэнни, — снова позвал Коффин. Галька у подножья скалы загремела, когда он снова сорвался вниз. — Ян, что же нам делать?

Свобода снял оружие с предохранителя, но все еще не стрелял. Он стоял, подставив лицо ветру и надеясь, что ядовитый дым выветрится из головы, но ему лишь засыпало пылью глаза — и больше ничего. Он слышал, как кондор подлетает все ближе. Вдруг огромная птица крикнула, и этот крик, похожий на звук охотничьего рога, отозвался в черных скалах эхом.

Свобода открыл глаза и увидел, что могучие крылья все еще высоко парят над каньоном.

«Почему птица все еще не убивает его? — дико подумал Свобода. — Почему бы вообще ей не убить всех нас? Она — частица этой гармонии, она сильная и красивая, а мы — монстры, чужеземцы, пытающиеся отнять у нее дом. Лети сюда, вниз, хищнокрылый бог. Я отдам его тебе».

И вдруг Свобода нашел решение.

Он стоял на прежнем месте в окружении тьмы и ветра, перемалывая эту идею. Мысли были тяжелыми, как жернова. Он проворачивал и проворачивал их до тех пор, пока шум ветра не превратился в хлопание огромных крыльев, а мельница не погрузилась в океан, полный соли. Когда он заговорил, ему показалось, что кто-то вторит ему шепотом среди крутящихся и мелющих жерновов.

— Дэнни! Дэнни, ты меня слышишь? Слушай! Ты не спишь? Я могу снять тебя вниз!

Луч фонаря выхватил из темноты маленькое исцарапанное лицо. Дэнни с трудом очнулся от полуобморока, вызванного истощением и отчаянием.

— Конечно, — пробормотал он. Потом добавил уже более отчетливо: — Вот здорово, вы наверху, сэр. Что мне надо делать?

— Слушай. Оба слушайте! — крикнул Свобода вниз. — Дэнни, ты должен быть храбрым. Ты ведь до сих пор вел себя как настоящий храбрец. Осталось еще немного, одна небольшая игра. Притворись мертвым. Вот что ты сделаешь. Притворись мертвым и дождись, когда кондор сядет около тебя на гнездо. Тогда хватай его за ноги. Хватай крепче и держись, пока он будет взлетать. Ты меня понял, Дэнни? Ты сможешь это сделать? — жернова застонали и лопнули.

Свободе показалось, что мальчик что-то ответил, но он не был в этом уверен. Он даже не мог сказать наверняка, понял ли его Коффин. Он погасил фонарь и застыл на месте в полной неподвижности.

Теперь птица снизилась настолько, что последние оставшиеся в вышине лучи уже не касались ее. На темно-пурпурном фоне неба крылья, которые, казалось, закрыли его целиком, были такими же темными, как и очертания скал. Неразличимый среди теней, Свобода вытащил пистолет. Он и сам едва видел оружие.

Птица издала крик вызова. Ответа не последовало.

Только сейчас, когда уже было слишком поздно, Свобода понял, что должен был объяснить свою идею более подробно. Теперь времени на это уже не было.

Птица опустилась на край гнезда, сложив крылья. Ее тень надвинулась на Дэнни, как тень какого-то гигантского горбуна.

Мальчик бросился вперед и схватился за когтистые лапы.

Когда птица вскрикнула и снялась с гнезда, Свобода выстрелил, не целясь. Но птица снова вскрикнула. Дэнни повис в небе, качаясь, как язык колокола на ветру. По нему ручьем струилась кровь кондора.

Птица в последний раз попыталась подняться и сумела взлететь так высоко, что Свобода снова увидел отблеск света на ее крыльях. Но теперь их взмахи были гораздо слабее.

Кондор прекратил сопротивление и начал снижаться, погружаясь в темноту, чтобы сразиться с неведомым чудовищем.

Свобода заскользил по веревке вниз так быстро, что ободрал себе руки.

Снизу послышалось два выстрела. Когда Свобода спустился, кондор был уже мертв. Коффин отбросил в сторону пистолет и фонарь.

— Дэнни, — простонал он. — Дэнни, сынок.

И они бросились друг другу в объятия.

9

Солнце пробивалось сквозь белые накрахмаленные занавески, отражалось в чаше с водой и плясало волнообразными отсветами на противоположной стене. В спальню проникал поток прохладного воздуха. Лужайка снаружи все еще оставалась зеленой, но деревья уже сменили свой наряд на алый с золотом, и Геркулесовы горы казались голубовато-туманными сквозь дымку, напоминавшую о земном бабьем лете.

На звонок Терона Вульфа дверь открыла Джудит. Свобода положил книгу на одеяло, увидев, что в спальню вошел мэр.

— Ну, — спросил Вульф. — как ты себя чувствуешь сегодня?

— Прекрасно, — буркнул Свобода. — Не понимаю, почему я должен здесь торчать. Мне ведь есть чем заняться, черт побери!

— Врач ясно сказал: постельный режим вплоть до завтрашнего дня, — строго напомнила ему Джудит. — От истощения не отделаешься смехом.

— Если тебя это утешит, я могу сообщить, что Джошуа прописали на целый день больше, чем тебе, да и то он не так расстраивается по этому поводу, — сказал Вульф, придавив своим широким задом стул и достав из кармана рубашки сигарету.

— Как Дэнни? — спросил Свобода.

— О, он вполне выздоровел и сейчас наслаждается лучшим периодом в своей жизни, — сказала Джудит. — Тереза постоянно извещает меня по почте, как у них дела. Прошу прощения, мэр, но я должна вернуться к своим заботам. Мы положительно намерены назначить эту пресловутую свадьбу на послезавтра, к тому времени, как Джош выздоровеет.

Когда дверь за ней закрылась, Вульф вытащил из-под пиджака плоскую бутылочку.

— Выдержано в деревянной бочке, — хрипло прошептал он. — Пока это — лучшее мое изделие.

Свобода принял подарок, не испытывая чрезмерного чувства благодарности. Он сказал:

— Я полагаю, ты явился, чтобы дать некоторые объяснения.

— Гм! Как пожелаешь. Хотя я не совсем понимаю, что именно надо объяснять. Вы с Джошем вернули ребенка домой. Так что вы оба — герои. И, хотя это не мое дело, мне кажется, что за время вашего похода Джош разрешил несколько личных проблем. До сего дня я никогда не видел его по-настоящему счастливым, — Вульф зажег сигарету и пустил нарочито большой клуб дыма, прежде чем добавить: — Тебя наверняка заинтересует медицинское заключение, данное после обследования Дэнни.

— У? — Свобода сел в кровати. — Ты говорил, что с ним все в порядке.

— Да, да. Он прошел тщательное обследование, и в результате оказалось, что его терпимость к большому воздушному давлению гораздо выше обычной. Это фантастика. О, здесь нет ничего общего с этой чепухой о мутантах и суперменах. Просто он находится на одном из крайних концов нормальной кривой распределения. Но если он захочет, он вполне спокойно может жить на уровне моря. Мне кажется, — задумчиво продолжал Вульф, — именно поэтому он всегда так любил предаваться ярким мечтам о заоблачном мире. Спуск никогда не ассоциировался у него с дискомфортом, даже на уровне подсознания, в отличие от тех, кто когда-либо пытался спуститься с этого плато… Он, должно быть, заметил, что другие дети чувствовали себя плохо, когда заходили слишком далеко вниз по северному склону Высокогорья. А поскольку они сделали его отшельником, его воображение невольно обратилось к тому месту, которое было им недоступно.

Свобода сделал глоток из бутылки и передал ее Вульфу.

— Мне бы хотелось, чтобы на отношение детей к мальчику как-то повлияли. У него слишком много выдержки и ума, чтобы самому дать сдачи или огрызаться в ответ на оскорбления.

— О, это уже не проблема, — сказал Вульф. — Поскольку он выступил в роли Робинзона Крузо и сумел выжить там, где больше никто не выжил бы, Тереза говорит, что его одноклассники, затаив дыхание, слушают каждое его слово. Более того, я намерен оповестить всех о его неоспоримых достоинствах. Сейчас на всем Растуме нет человека, более значимого, чем он. Будем надеяться, что это не вскружит ему голову.

— Что ты имеешь в виду?

— Пошевели мозгами, старик. Дэнни — первый уроженец Растума. Когда он вырастет, он сможет отправиться, куда захочет, и делать все, что захочет, на всей этой чертовой планете. Его потомки превзойдут численностью потомков любого из нас, поскольку они смогут гораздо лучше приспособиться к окружающей среде. Я надеюсь и жду, что среди других экзогенов окажется хотя бы несколько подобных ему. Спермо- и яйцедоноров подбирали с учетом такой возможности. Но даже если никто в этом поколении не сможет сравниться с Дэнни, он возьмет инициативу в свои руки. Задолго до того, как Высокогорье Америки будет перенаселено, появятся люди, осваивающие нижнеземелье. От имени всех остальных они не дадут умереть духу свободы.

Свобода медленно закивал.

— Понимаю. Если б не было столько других вопросов для размышления, я мог бы и сам догадаться об этом.

Вульф похлопал его по плечу.

— И ты, Ян, спас для нас это бесценное сокровище, — объявил он. — Даже если б твоего героизма было недостаточно, хотя его вполне хватает, значение твоего поступка для будущего сделает тебя самым популярным человеком на всей планете. Вытаскивай же свой счастливый билетик, малыш. Не хочешь ли ты стать очередным мэром? Не нужна ли тебе сотня умелых рабочих, чтобы открыть новую шахту? Только скажи — и все будет по-твоему. Так неужели ты не рад, что я заставил тебя сделать это?

Свобода отбросил руку Вульфа со своего плеча. На его лицо набежала тень гнева.

— Лучше не затрагивай эту тему, — сказал он.

— Почему, Ян? — Вульф поднял брови. — Неужели ты нисколько не рад?

— Ну… Я рад, что мальчишка был спасен и так далее. Я даже рад, что сам пошел туда. По крайней мере, есть, что вспомнить. Но я абсолютно не нуждаюсь в этом дурацком общественном признании моих заслуг.

— Но ты уже заработал его. Волей-неволей ты его заработал, — Вульф провел пальцами по носу. — Тут уж ничего не поделаешь. Все Высокогорье Америки знает о твоем деянии. Разве Джудит не говорила тебе, на сколько звонков ей приходится отвечать? Как только ты встанешь на ноги, немедленно начнут приносить цветы и являться делегации.

— Слушай! — резко оборвал его Свобода. — Я знаю тебя, Терон. Ты хороший, умный, любезный, веселый, непосредственный сукин сын. Когда ты шантажом вынудил меня отправиться на поиски Дэнни, ты ничего не знал о его хромосомах. Единственное, что было тебе известно, это то, что Джош и я — обладатели ценных рабочих рук, особенно для экономики, страдающей от большой нехватки рабочей силы. А Дэнни был всего лишь мальчишкой, каких можно получить тысячи, используя экзогенный способ. Почему ты послал меня вниз?

— Ну, видишь ли, — Вульф поскреб бороду. — Обычный альтруизм. Человеческая порядочность. Я бы и сам пошел, не будь я таким старым и жирным.

Свобода выругался.

— Черта с два бы ты пошел, — добавил он затем. — У тебя на уме было что-то совсем другое. О’кей, ты руководил колонией лучше, чем это мог бы сделать кто-нибудь другой, насколько я понимаю. Нам не нужен был на месте руководителя добрый маленький гуманист. Нам требовался как раз такой безжалостный ублюдок, как ты. Поэтому Джош и я были пешками в твоих лапах. О’кей. Но я требую, чтобы ты объяснил, зачем тебе это было нужно.

Вульф внимательно разглядывал пепел от своей сигареты.

— Возможно, ты и в самом деле имеешь право знать, — сказал он наконец. — Но я надеюсь, что ты не станешь болтать. Вся беда в том, что причину объяснить довольно трудно. Я ее чувствую также остро, как лезвие ножа. Но не могу подобрать нужных слов.

Свобода откинулся на подушки.

— Я жду, — напомнил он.

Вульф усмехнулся, закинул ногу на ногу и выпустил дым.

— Ну, что ж, — сказал он. — Вспомни о том, что соседи Джошуа согласны были помогать ему в поисках только на плато, где они были в безопасности. Однако все, как один, отказывались спуститься в Расселину, хотя следы Дэнни явно вели туда. Предлог у всех был один: сезон уборки. Это следовало понимать так, что их драгоценный урожай был важнее, чем жизнь мальчика.

— Но… — Свобода покраснел. — Но… Если бы дожди погубили зерно, вся колония вынуждена была бы пережить голодный год.

— Это паршивенький аргумент. Что из того? Голодать бы никому не пришлось. Просто мы чуть-чуть потуже затянули бы пояса на один растумский год — то есть на восемь или девять земных месяцев. Неужели бы ты позволил своему собственному ребенку умереть в одиночестве, может быть, в невыносимых страданиях, только для того, чтобы иметь в течение предстоящих восьми месяцев лишний кусок хлеба у себя на столе?

— Н-н-нет. Но здесь есть разница. Никто бы этого не допустил. Но я… если уж на то пошло, я стал бы спасать только своих младших детей.

— Ты думаешь, ты меня удивил? Я прекрасно знаю твою теорию о «своих» и «чужих», и, хотя многим, возможно, это показалось бы жестоким, я абсолютно с ней согласен. Однако в данном случае мальчишка был именно «свой», и, как оказалось, даже гораздо больше «свой», чем я предполагал. Теперь-то, я надеюсь, ты не станешь отрицать, что Дэнни относится именно к этой категории!

Ведь для чего мы прилетели на Растум? Правда, тогда я еще не знал, что все окажется именно так, и, не будь другой, гораздо более важной причины, я не позволил бы двум взрослым мужчинам рисковать своей драгоценной для общества жизнью ради ребенка — неполноценного человека, не способного еще даже произвести себе подобного. Основная же причина заключается в следующем. Теперь, когда борьба за начальное выживание позади, каждая семья все больше отделяется от остальных, замыкаясь в кругу своих собственных интересов. Если мы не будем добровольно помогать тем, кто попал в беду, то неизбежно в будущем понадобятся законы и полиция, чтобы заставлять нас делать это. Общество не может существовать без взаимопомощи.

И я решил искоренить эту тенденцию на Растуме. Случай был как раз весьма подходящий, правда, повторяю, я очень жалел, что рисковать приходится именно из-за ребенка, потому что тогда я не знал еще, насколько он окажется нам полезен. Но за неимением другого пришлось воспользоваться этим.

Ведь не станешь же каждому в отдельности объяснять, что, чем больше будет граждан, добровольно выполняющих общественный долг, тем меньше мы будем нуждаться в правительстве и принудительных законах. И никогда мы не станем настолько ленивыми и безразличными, что позволим законам связать нас, когда наша бдительность ослабнет. Необходимо воспитывать традицию взаимопомощи. Нашими героями должны стать люди, которые не завоевали как можно больше, а наоборот, как можно больше отдали.

Вульф замолчал, раскрасневшийся и запыхавшийся.

— Прости меня, — закончил он. — Я не собирался читать тебе проповеди. Я хочу только, чтобы ты понял, что колонии необходима действенная психодинамическая символика. Слова для этого не годятся, поскольку они слишком неопределенны. Зачастую то, что начинается как социологическое наблюдение, превращается в конце концов в обычную догму.

Свобода ухмыльнулся:

— Ты сам не всегда преуспеваешь в своих добрых намерениях, Терон. Продолжай.

— Да в общем-то и продолжать больше нечего, — сказал Вульф. — Я давно ждал подобного случая. Теперь ты подал пример другим. По неизмеримо счастливой случайности твоя попытка завершилась эффектным успехом, что особенно подчеркнуло всю важность этого урока. Ручаюсь, что ты всем утер нос, и теперь колония, охваченная чувством стыда, сплотится, как никогда прежде. Я буду использовать это настроение, чтобы уговорить и других подавать такие же примеры. И, может быть, через несколько лет посеянные нами семена дадут всходы.

Вульф тяжело поднялся.

— Прости, Ян, что тебе пришлось стать козлом отпущения.

— Вовсе нет, — Свобода состроил гримасу. — Разве что — да простит меня Господь! — неужели ты имеешь в виду, что я теперь должен буду принять позу какого-нибудь чертова доблестного рыцаря?

— Боюсь, что так. Тем самым ты оказал бы нам неоценимую услугу. И самую трудную из всех, — Вульф хихикнул. — Мужайся. Но что бы ни думал о тебе мир, помни, что в самых глубоких из глубочайших уголков своей души ты нечестен. Я же, считай, забыл о той ночи с Хельгой.

Свобода рассмеялся вместе с ним. Вульф попрощался и вышел, но Ян не сразу вернулся к чтению. Еще долго он лежал и смотрел за окно, где на горизонте снежные вершины Геркулеса подпирали небо.

Table of Contents

АСТРОНАВТ ДЖОНС Сборник научно-фантастической прозы

Роберт Хайнлайн АСТРОНАВТ ДЖОНС

Глава 1 «Томагавк»

Глава 2 Добрый самаритянин

Глава 3 Эртпорт

Глава 4 Союз астрогаторов

Глава 5 «Твои деньги — мои идеи»

Глава 6 Астронавт Джонс

Глава 7 Элдрет

Глава 8 «Три способа двигаться вперед»

Глава 9 Картограф Джонс

Глава 10 Планета Гарсона

Глава 11 Через грузовой люк

Глава 12 Халкион

Глава 13 Прыжок

Глава 14 Потерянные

Глава 15 «Это не пикник»

Глава 16 «…За пределами Галактики»

Глава 17 Милосердие

Глава 18 Цивилизация

Глава 19 Требуется друг

Глава 20 «Корабль — не просто кусок стали…»

Глава 21 Капитан «Асгарда»

Глава 22 «Томагавк»

Пол Андерсон НЕЛИМИТИРОВАННАЯ ОРБИТА

ЧАСТЬ 1 АМБАР РОБИН ГУДА

ЧАСТЬ 2 ГОРЯЩИЙ МОСТ

ЧАСТЬ 3 И ВСЕ-ТАКИ ВПЕРЕД

ЧАСТЬ 4 МЕЛЬНИЦА БОГОВ