Annotation

По (Рое) Эдгар Аллан (19.1.1809, Бостон, — 7.10.1849, Балтимор), американский писатель и критик. Родился в семье актёров. Рано осиротев, воспитывался ричмондским купцом Дж. Алланом, в 1815-20 жил в Великобритании. В 1826 поступил в Виргинский университет, в 1827-29 служил в армии. В 1830-31 учился в военной академии в Уэст-Пойнте, за нарушение дисциплины был исключен. Ранние романтические стихи П. вошли в сборники «Тамерлан и другие стихотворения» (1827, издан анонимно), «Аль-Аарааф, Тамерлан и мелкие стихотворения» (1829) и «Стихотворения» (1831). Первые рассказы опубликовал в 1832. После 1836 всецело отдаётся журналистской работе, печатает критические статьи и рассказы. В 1838 выходит его «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима» — о путешествии к Южному полюсу. Двухтомник рассказов «Гротески и арабески» (1840) отмечен глубокой поэтичностью, лиризмом, трагической взволнованностью. Важный мотив романтической новеллистики П. - тема одиночества; М.Горький отмечал трагическое в самом глубоком смысле слова существование самого писателя. П. - родоначальник детективной литературы (рассказы «Убийство на улице Морг», «Золотой жук» и др.). В философской поэме в прозе «Эврика» (1848) П. предвосхитил жанр научно-художественной прозы; ему принадлежит ряд научно-фантастических рассказов. Широкую известность принёс П. сборник «Ворон и другие стихотворения» (1845). Некоторые черты творчества П. - иррациональность, мистицизм, склонность к изображению патологических состояний — предвосхитили декадентскую литературу. Один из первых профессиональных литературных критиков в США, П. сформулировал теорию единства впечатления, оказавшую влияние на развитие американской эстетики («Философия творчества», 1846; «Поэтический принцип», 1850). Воздействие новеллистики П. испытали на себе А.К.Дойл, Р.Л.Стивенсон, А.Вире, Г.К.Честертон. Французские и русские поэты-символисты считали его своим учителем. К творчеству П. обращались композиторы К.Дебюсси, С.В.Рахманинов.

- Манускриптъ, найденный въ бутылкѣ

Манускриптъ, найденный въ бутылкѣ

Qui n'а plus qu'un moment à vivre

N'а plus rien а dissimuler.

Кому осталось жить одно мгновенье,

Тому ужь нечего скрывать.

Quinault — Atys.

О моей родинѣ и о моей семьѣ мнѣ почти нечего сказать. Постоянныя злополучія и томительные годы отторгнули меня отъ одной, и сдѣлали чужимъ для другой. Родовое богатство дало мнѣ возможность получить воспитаніе незаурядное, а созерцательный характеръ моего ума помогъ мнѣ систематизировать запасъ знаній, который скопился у меня очень рано, благодаря неустаннымъ занятіямъ. Больше всего мнѣ доставляли наслажденія произведенія Германскихъ философовъ; не въ силу неумѣстнаго преклоненія передъ ихъ краснорѣчивымъ безуміемъ, но въ силу той легкости, съ которой мое строгое мышленіе позволяло мнѣ открывать ихъ ошибки. Меня часто упрекали въ сухости моего ума; недостатокъ воображенія постоянно вмѣнялся мнѣ въ особенную вину; и Пирропизмъ моихъ сужденій всегда обращалъ на меня большое вниманіе. Дѣйствительно, сильная склонность къ физической философіи, я боюсь, отмѣтила мой умъ весьма распространенной ошибкой нашего вѣка — я разумѣю манеру подчинять принципамъ этой науки даже такія обстоятельства, которыя наименѣе дають на это право. Вообще говоря, нѣтъ человѣка менѣе меня способнаго выйти изъ строгихъ предѣловъ истины и увлечься блуждающими огнями суевѣрія. Я счелъ нужнымъ предпослать эти строки, потому что иначе мой невѣроятный разсказъ сталъ бы разсматриваться скорѣе какъ бредъ безумной фантазіи, нежели какъ положительный опытъ ума, для котораго игра воображенія всегда была мертвой буквой.

Послѣ нѣсколькихъ лѣтъ, проведенныхъ въ скитаніяхъ по чужимъ краямъ, я отплылъ въ 18- году отъ Батавіи, изъ гавани, находящейся на богатомъ и очень населенномъ островѣ Явѣ — держа путь къ Архипелагу Зондскихъ острововъ. Я отправлялся, какъ пассажиръ — не имѣя къ этому никакой иной побудительной причины, кромѣ нервнаго безпокойства, которое преслѣдовало меня, какъ злой духъ.

Наше судно представляло изъ себя очень солидный корабль, приблизительно въ четыреста тоннъ, скрѣпленный мѣдными склепками, и выстроенный изъ Малабарскаго тика въ Бомбеѣ. Судно было нагружено хлопчатой бумагой и масломъ, съ Лакединскихъ острововъ. Кромѣ того, въ грузѣ были кокосовыя охлопья, кокосовые орѣхи, тростниковый сахаръ, и нѣсколько ящиковъ съ опіумомъ. Нагрузка была сдѣлана неискусно, и благодаря этому корабль накренялся.

Мы отплыли подъ дуновеніемъ попутнаго вѣтра, и въ теченіи нѣсколькихъ дней шли вдоль восточнаго берега Явы, причемъ единственнымъ развлеченіемъ, сколько-нибудь нарушавшимъ монотонность нашего путешествія, были случайныя встрѣчи съ тѣмъ или съ другимъ изъ небольшихъ грабовъ, плавающихъ по Архипелагу, къ которому мы были прикованы.

Оддажды вечеромъ, облокотясь на гакабортъ, я слѣдилъ за страннымъ облакомъ, одиноко виднѣвшимся на сѣверо-западѣ. Оно было замѣчательно, какъ по своему цвѣту, такъ и потому, что оно было первымъ облакомъ, которое мы увидали, съ тѣхъ поръ какъ отплыли изъ Батавіи. Я внимательно наблюдалть за нимъ до заката солнца, и тутъ оно мгновенно распространилось къ востоку и къ западу, опоясавъ горизонтъ узкой полосой тумана, и принявъ видъ длинной линіи отлогаго берега. Вниманіе мое вскорѣ послѣ этого было привлечено видомъ багроваго мѣсяца и особеннымъ характеромъ моря. Съ этимъ послѣднимъ совершалась быстрая перемѣна, и вода представлялась болѣе чѣмъ обыкновенно прозрачной. Хотя я совершенно явственно могъ видѣть дно, тѣмъ не менѣе, опустивши лотъ, я нашелъ, что корабль находился на пятнадцати саженяхъ глубины. Воздухъ сдѣлался невыносимо удушливымъ и былъ насыщенъ спиральными испарепіями, подобными тѣмъ, которыя поднимаются отъ раскаленнаго желѣза. Съ приближеніемъ ночи самое легкое дуновеніе вѣтра умерло, и болѣе невозмутимаго спокойствія невозможно было себѣ представить. Пламя свѣчи горѣло на кормѣ безъ малѣйшаго колебанія, и длинный волосъ, будучи положенъ между большимъ пальцемъ и указательнымъ, висѣлъ такъ неподвижно, что нельзя было уловить даже самаго слабаго трепетанія. Однако, по словамъ капитана, ничто не предвѣщало опасности, и, такъ какъ мы плыли лагомъ къ берегу, онъ отдалъ приказаніе убрать паруса, и ослабить якорь. Не было поставлено ни одного часового, и весь экипажъ, состоявшій главнымъ образомъ изъ Малайцевъ, нарочно улегся на палубѣ. Я сошелъ внизъ — и, долженъ сказать, въ душѣ у меня было полное пррдчувствіе бѣды. На самомъ дѣлѣ, все говорило мнѣ о приближеніи самума. Я высказалъ свои опасенія капитану; но онъ не обратилъ на мои слова никакого вниманія, и даже не удостоилъ меня отвѣтомъ. Какъ бы то ни было, благодаря безпокойству, я не могъ снуть, и около полночи отправился на палубу. Когда я взошелъ на послѣднюю ступеньку трапа, находившагося возлѣ капитанской каюты, я былъ пораженъ громкимъ и глухимъ шумомъ, подобнымъ быстрому рокоту мельничнаго колеса, и прежде чѣмъ я успѣлъ подумать, что это значитъ, я почувствовалъ, какъ корабль задрожалъ до основанія. Въ слѣдующее мгновеніе, бѣшеный валъ, покрытый барашками, опрокинулъ корабль на бокъ и, промчавшись спереди и сзади, точно гигантской метлой, мгновенно очистилъ всю палубу съ носа до кормы.

Крайнее бѣшенство вихря въ значительной степени обезпечило цѣлость корабля. Хотя онъ весь окунулся въ воду, однако, черезъ нѣсколько мгновеній, послѣ того какъ мачты опрокинулись на бортъ, онъ тяжело поднялся изъ моря и, содрогаясь подъ исполинскимъ давленіемъ бури, въ концѣ концовъ совершенно выпрямился.

Какимъ чудомъ я спасся отъ гибели, не могу объяснить. Оглушенный ударомъ водного потока, я тотчасъ-же очнулся, и увидѣлъ себя стиснутымъ между старнъ-постомъ и рулемъ. Съ великимъ затрудненіемъ я высвободилъ свои ноги, и, оглядѣвшись кругомъ потеряннымъ взглядомъ, былъ прежде всего пораженъ мыслью, что вокругъ насъ свирѣпствуетъ бурунъ, — такъ чудовищно было это невообразимое круженіе исполинскихъ пѣнистыхъ массъ океана, въ смятеніе которыхъ мы были втянуты. Черезъ нѣкоторое время, я услыхалъ голосъ старика Шведа, который сѣлъ вмѣстѣ съ нами на корабль въ ту самую минуту, когда мы оставляли гавань. Я сталъ кричать ему изо всѣхъ силъ, и невѣрными шагами онъ подошелъ ко мнѣ сзади. Вскорѣ намъ пришлось убѣдиться, что только мы двое пережили это неожиданное событіе. Исключая насъ, весь экипажъ, находившійся на палубѣ, былъ смытъ — капитанъ и штурманъ несомнѣнно погибли во время сна, потому что каюты были залиты водой. Безъ какой-нибудь посторонней помощи мы врядъ ли могли сдѣлать что-нибудь для того, чтобы спасти корабль, и всякія усилія были сперва парализованы ежеминутнымъ ожиданіемъ гибели. Нашъ канатъ, конечно, лопнулъ, какъ тонкая бичевка, при первомъ же взрывѣ урагана, въ противномъ случаѣ мы тотчась же были бы поглощены моремъ. Съ ужасающей быстротой мы мчались теперь по морю и видѣли, какъ вода дѣлаетъ въ кораблѣ трещины. Срубъ кормы былъ сильно расщепленъ, и почти повсюду мы получили значительныя поврежденія; но къ крайней нашей радости насосы не были повреждены, и въ балластѣ не произошло значительныхъ передвиженій. Главное бѣшенство бури уже миновало, и со стороны вѣтра намъ не угрожало особенной опасности; но мы съ ужасомъ думали, что порывы вихря могутъ совсѣмъ прекратиться, такъ какъ не могли не видѣть, что тогда корабль, въ своемъ полуразрушенномъ состояніи, неминуемо погибнетъ подъ напоромъ ужасающихъ валовъ. Однако, такое справедливое опасеніе, повидимому, не должно было скоро оправдаться. Цѣлые пять дней и пять ночей — въ теченіи которыхъ нашимъ единственнымъ пропитаніемъ было небольшое количество тростниковаго сахару, съ трудомъ добытаго изъ бака — корпусъ корабля устремлялся съ невообразимой поспѣшностью, подъ дуновеніемъ быстро смѣнявшихся порывомъ вихря, который, не будучи равенъ по силѣ первому взрыву самума, все же былъ настолько страшенъ, что подобнаго смятенія воздуха до тѣхъ поръ я никогда не видалъ. Первые четыре дня мы плыли, съ небольшимъ уклономъ, къ юго-востоку и къ югу; должно быть, мы направлялись къ берегу Новой Голландіи. На пятый день стало чрезвычайно холодно, хотя вѣтеръ передвинулся на одинъ градусъ къ сѣверу. Встало солнце, съ болѣзненно-желтымъ сіяніемъ, оно едва поднялось надъ горизонтомъ, не распространяя настоящаго свѣта. На небѣ не виднѣлось облаковъ, но вѣтеръ возросталъ, и дулъ съ какимъ-то тревожнымъ непостояннымъ бѣшенствомъ. Около полудня, насколько мы могли судить о времени, вниманіе наше было снова привлечено видомъ солнца. Отъ него не исходило свѣта въ собственномъ смыслѣ жтого слова, но оно было исполнено мертваго и пасмурнаго блеска безъ отраженія, какъ будто лучи его были поляризованы. Передъ тѣмъ какъ оно должно было опуститься за поверхность вздутаго моря, его центральные огни внезапно исчезли, какъ бы мгновенно погашенные какою-то непостижимой силой, и только туманное серебристое кольцо ринулось въ бездонный океанъ.

Мы напрасно дожидались разсвѣта, который возвѣстилъ бы намъ о пришествіи шестого дня — этотъ день для меня не насталъ — для Шведа онъ не наступилъ никогда. Мы погрузились съ тѣхъ поръ въ непроглядный мракъ, такъ что намъ ничего не было видно на разстояніи десяти футовъ отъ корабля. Часы проходили, а насъ продолжала окутывать безпрерывная ночь, не озаренная даже тѣмъ фосфорическимъ блескомъ моря, къ которому мы привыкли подъ тропиками. Мы замѣтили, кромѣ того, что, хотя буря продолжала неистовствовать, мы не могли больше замѣтить обычныхъ особенностей буруна, или пѣны, которая насъ до сихъ поръ сопровождала. Кругомъ былъ только ужасъ, и непроницаемая тьма, и, наводящая отчаяніе, пустыня черноты. Суевѣрный страхъ мало-по-малу овладѣлъ умомъ старика-Шведа, и моя собственная душа была охвачена безмолвнылъ изумленіемъ. Мы оставили всякія заботы о кораблѣ, какъ безполезныя, и, уцѣпившись, насколько возможно крѣпко, за обломокъ бизань-мачты, горестно смотрѣли въ безбрежность океана. У насъ не было возможности считать время, у насъ не было возможности составить какое-нибудь представленіе о томъ, гдѣ мы находимся. Мы, однако, ясно сознавали, что мы ушли на югъ дальше, чѣмъ кто-либо изъ предшествующихъ мореплавателей, и испытывали крайнее изулленіе, не встрѣчая обычныхъ препятствій, въ видѣ ледяныхъ глыбъ. Между тѣмъ каждое мгновенье грозило намъ гибелью — каждый исполинскій валъ стремился поглотить насъ. Морское волненіе превосходило всѣ представленія моей фантазіи, и только чудо могло насъ спасать отъ угрозъ каждаго губительнаго мига. Мой товарищъ говорилъ о легкости нашего груза, напоминалъ мнѣ о превосходныхъ качествахъ нашего корабля; но я не могъ не чувствовать безнадежности самой надежды, и мрачно приготовился къ смерти, полагая, что она послѣдуетъ не позже какъ черезъ часъ, ибо съ каждымъ пройденнымъ узломъ подъятіе черныхъ ужасающихъ волнъ становилось все страшнѣе и чудовищнѣе. Временами мы задыхались на высотѣ большей, чѣмъ высота полета альбатросовъ — временами мы чувствовали головокруженіе отъ быстроты нашего нисхожденья въ морскую преисподнюю, гдѣ воздухъ становился недвижнымъ, и ни одинъ звукъ не возмущалъ дремоту кракена!

Мы находились на днѣ одной изъ такихъ пропастей, когда быстрый крикъ моего товарища страшно прозвучалъ въ безмолвіи ночи. "Смотрите! смотрите!" вскричалъ онъ, выкликая прямо въ мои уши, "Господи Боже мой! смотрите! смотрите!" Пока онъ говорилъ, я увидалъ мрачный, пасмурный отблескъ краснаго свѣта, струившагося по стѣнамъ обширной бездны, гдѣ мы находились, и бросавшаго неровное мерцанье на нашу палубу. Устремивъ глаза вверхъ, я увидалъ зрѣлище, заморозившее кровь въ моихъ жилахъ. На страшной высотѣ, прямо надъ нами, на самомъ краю чудовищнаго обрыва, качался гигантскій корабль, быть можетъ, въ четыре тысячи тоннъ. Хотя онъ находился на вершинѣ вала, болѣе чѣмъ въ сто разъ превосходившаго его собственную высоту, видимыя его очертанія все же оставляли за собой всякій линейный корабль, и всякое судно Восточной Индійской Компаніи. Его громадный корпусъ угрюмо чернѣлся, не будучи нисколько смягченъ какимъ-либо изъ обычныхъ украшеній. Шеренга мѣдныхъ пушекъ выдвигалась изъ открытыхъ люковъ, и отбрасывала отъ своихъ полированныхъ поверхностей огни безчисленныхъ боевыхъ фонарей, которые качались тамъ и сямъ на снастяхъ. Но что болѣе всего исполнило насъ ужасомъ и изумленіемъ, это то, что рнъ шелъ на всѣхъ парусахъ по этому сверхъестественному морю, и несмотря на этотъ неукротимый ураганъ. Въ первое мгновенье виднѣлись только корабельныя скулы, между тѣмъ какъ весь исполинъ медленно вставалъ изъ неясной и чудовщиной пучины, находившейся за нимъ. На одинъ мигъ — мигъ напряженнаго ужаса — онъ взвился на самую вершину этого головокружительнаго вала, помедлилъ, какъ бы опьяненный собственнымъ взмахомъ, и дрогнулъ и заколебался, и — устремился внизъ.

Не знаю, откуда у меня взялось самообладаніе въ эту минуту. Откинувшись назадъ, какъ только я могъ, я безтрепетно ждалъ катастрофы. Корабль нашъ, наконецъ, пересталъ бороться съ моремъ, и началъ погружаться съ носовой стороны въ воду. Толчокъ стремительной водной массы, сбѣгавшей сверху, поразилъ его въ ту часть сруба, которая уже находилась подъ водой, и, въ неизбѣжномъ результатѣ, съ непобѣдимой силой швырнулъ меня на снасти чужого корабля.

Когда я падалъ, корабль поднимался на штагѣ, и повертывался на другой галсъ; замѣшательство, происшедшее благодаря этому, и было, повидимому, причиной того, что судовая команда не обратила на меня никакого вниманія. Безъ особенныхъ затрудненій я прошелъ, незамѣченный, къ главному люку, который былъ полуоткрытъ, и вскорѣ нашелъ удобный случай скрыться въ трюмъ. Почему я такъ сдѣлалъ, затрудняюсь сказать. Быть можетъ, неопредѣленное чувство страха, овладѣвшее мной сперва при видѣ этихъ мореплавателей, обусловило мое желаніе скрыться. Я совсѣмъ не былъ расположенъ довѣряться людямъ, въ которыхъ, при самомъ бѣгломъ взглядѣ, замѣтилъ столько чертъ новизны, чего-то возбуждающаго сомнѣніе и предчувствіе. Я счелъ поэтому за лучшее устроить себѣ вътрюмѣ тайникъ, удаливъ съ этой цѣлью часть передвижныхъ обшивныхъ досокъ такимъ образомъ, что онѣ давали мнѣ достаточное убѣжище среди огромныхъ реберъ корабля.

Не успѣлъ я кончить свою работу, какъ шаги, раздавшіеся въ трюмѣ, принудили меня скрыться. Около моего убѣжища невѣрными и слабыми шагами прошелъ какой-то человѣкъ. Лица его я не могъ различить, но обстоятельства нозволили мнѣ замѣтить общій его видъ. На немъ лежала несомнѣнная печать дряхлости и преклонности. Колѣни его дрожали, и все тѣло колебалось подъ бременемъ долгихъ лѣтъ. Обращаясь къ самому себѣ, онъ бормоталъ глухимъ и прерывающимся голосомъ какія-то слова, на языкѣ, котораго я понять не могъ, и сталъ копошиться въ углу среди безпорядочной груды какихъ-то, необычайнаго вида, инструментовъ, и обветшавшихъ морскихъ картъ. Всѣ его манеры представляли изъ себя странную смѣсь, это была ворчливость вторичнаго дѣтства и, исполненная достоинства, величавость бога. Въ концѣ концовъ онъ отправился на палубу, и я его больше не видалъ.

* * *

Душой моей овладѣло чувство, для котораго я не нахожу названія — ощущеніе, которое не поддается анализу; поученія минувшихъ временъ для него недостаточны, и я боюсь, что даже будущее не дастъ мнѣ къ нему никакого ключа. Для ума, подобнаго моему, послѣднее соображеніе является пагубой. Никогда — я знаю, что никогда — мнѣ не удастся узнать ничего относительно самой природы моихъ представленій. И все же нѣтъ ничего удивительнаго, если эти представленія неопредѣленны, ибо они имѣють свое начало въ источникахъ совершенно новыхъ. Новое чувство возникло — новая сущность присоединилась къ моей душѣ.

* * *

Уже много времени прошло съ тѣхъ поръ, какъ я впервые ступилъ на палубу этого страшнаго корабля, и лучи моей судьбы, какъ я думаю, собрались въ одну точку. Непостижимые люди! Погруженные въ размышленія, самую природу которыхъ я разгадать не въ состояніи, они проходятъ предо мною, не замѣчая меня. Скрываться отъ нихъ — крайнее безуміе съ моей стороны, ибо они не хотятъ видѣть. Я только что прошелъ передъ самыми глазами штурмана; не такъ давно я рискнулъ пробраться въ собственную каюту Капитана, и досталъ оттуда матеріалъ, съ помощью котораго я пишу теперь, и записалъ все предъидущее. Время отъ времени я буду продолжать свой дневникъ. Это правда, у меня нѣтъ никакихъ средствъ передать его міру, но я попытаюсь какъ-нибудь устроиться. Въ послѣднюю минуту я положу манускриптъ въ бутылку, и брошу ее въ море.

* * *

Произошло событіе, которое дало мнѣ пищу для новыхъ размышленій. Являются ли такія вещи дѣйствіемъ непостижимой случайности? Я рискнулъ выйти на палубу и, не обративъ на себя ничьего вниманія, улегся среди груды выбленокъ и старыхъ парусовъ, на днѣ ялика. Размышляя о странностяхъ моей судьбы, я совершенно безсознательно взялъ находившуюся здѣсь мазилку для смолы и сталъ мазать края только что сложеннаго лиселя, лежавшаго около меня на боченкѣ. Лисель теперь выгнутъ и красуется на кораблѣ, а случайные мазки сложились въ слово Открытіе.

За послѣднее время я сдѣлалъ много наблюденій относительно структуры судна. Хотя оно и хорошо вооружено, оно, какъ я думаю, не представляетъ изъ себя военнаго корабля. Его снасти, конструкція, и общее снаряженіе, являются живымъ отрицаніелъ военныхъ предпріятій. Что корабль изъ себя не представляетъ, мнѣ легко понять, но что онъ изъ себя представляетъ, — это, я боюсь, невозможно сказать. Не знаю, какимъ образомъ, но, внимательно разсматривая его необычайную форму и странный характеръ его мачтъ, его гигантскій ростъ и чрезмѣрный запасъ парусинъ, его носъ, отличающійся строгой простотой, и старинную обветшавшую корму, я чувствую, что въ моемъ умѣ возникаютъ вспышки смутныхъ ощущеній, говорящихъ мнѣ о знакомыхъ вещахъ, и съ этими неявственными тѣнями прошлаго всегда смѣшиваются необъяснимыя воспоминанія о древнихъ чужеземныхъ лѣтописяхъ и давнопрошедшихъ вѣкахъ.

* * *

Я внимательно освидѣтельствовалъ ребра корабля. Онъ выстроенъ изъ матеріала мнѣ неизвѣстнаго. Въ характерѣ дерева есть какія-то поразительныя особенности, дѣлающія его, какъ мнѣ думается, негоднымъ для цѣлей, къ которымъ онъ былъ предназначенъ. Я разумѣю его крайнюю ноздреттость, причемъ беру ее независимо отъ тѣхъ червоточинъ, которыя неразрывны съ плаваньемъ по этимъ морямъ, и независимо отъ гнилости, которую нужно отнести на счетъ его возраста. Быть можетъ, мои слова покажутся замѣчаніемъ слишкомъ утонченнымъ, но мнѣ хочется сказать, что это дерево имѣло бы всѣ отличительныя особенности Испанскаго дуба, если бы Испанскій дубъ могъ быть растянутъ какими0нибудь неестественными средствами.

Перечитывая предъидущія строки, я невольно припоминаю остроумное изреченіе одного Голландскаго мореплавателя, стараго бывалаго моряка. "Это вѣрно", имѣлъ онъ обыкновеніе говорить, когда кто-нибудь высказывалъ сомнѣніе въ правдѣ его словъ, "это такъ же вѣрно, какъ то, что есть море, гдѣ самый корабль увеличивается въ ростѣ, какъ живое тѣло моряковъ".

* * *

Около часа тому назадъ я дерзнулъ войти въ толпу матросовъ, находившихся на палубѣ. Они не обратили на меня никакого вниманія, и, хотя я стоялъ среди нихъ, въ самой серединѣ, они, казалось, совершснно не сознавали моего присутствія. Подобно тому старику, котораго я впервые увидалъ въ трюмѣ, всѣ они носятъ на себѣ печать сѣдой старости. Ихъ слабыя колѣна дрожатъ; ихъ согбенныя плечи свидѣтельствуютъ о престарѣлости; ихъ сморщенная кожа шуршитъ подъ вѣтромъ; ихъ голоса глухи, невѣрны, и прерывисты; въ ихъ глазахъ искрится слезливость годовъ; и сѣдые ихъ волосы страшно развѣваются подъ бурей. Вкругъ нихъ, на палубѣ, вездѣ разбросаны математическіе инструменты самой причудливой архаической формы.

* * *

Я упомянулъ нѣсколько времени тому назадъ, что лисель былъ водруженъ на кораблѣ. Съ этого времени корабль, какъ бы насмѣхаясь надъ враждебнымъ вѣтромъ, продолжаетъ свое страшное шествіе къ югу, нагромоздивъ на себя всѣ паруса; онъ увѣшанъ ими съ клотовъ до нижнихъ багровъ, и ежемиутно устремляетъ свои брамъ-реи въ самую чудовищную преисподнюю морскихъ водъ, какую только можетъ вообразить себѣ человѣческій умъ. Я только что оставилъ палубу, я не могъ тамъ держаться на ногахъ, хотя судовая команда, повидимому, не ощущаетъ ни малѣйшихъ неудобствъ. Мнѣ представляется чудомъ изъ чудесъ, что вся эта громадная масса нашего корабля не поглощена водою сразу и безвозвратно. Нѣтъ сомнѣнія, мы присуждены безпрерывно колебаться на краю вѣчности, не погружаясь окончательно въ ея пучины. Съ волны на волну, изъ которыхъ каждая въ тысячу разъ болѣе чудовищна, чѣмъ всѣ гигантскія волны, когда-либо видѣнныя мной, мы скользимъ съ быстрой легкостью морской чайки; и исполинскія воды вздымаютъ свои головы, подобно демонамъ глубинъ, но подобно демонамъ, которымъ дозволено только угрожать, и воспрещено разрушать. То обстоятельство, что мы постоянно ускользаемъ отъ гибели, я могу приписать лишь одной естественной причинѣ, способной обусловить такое явленіе. Я долженъ предположить, что корабль находится въ полосѣ какого-нибудь сильнаго потока, или могучаго подводнаго буксира.

* * *

Я встрѣтился съ капитанолъ лицомъ къ лицу, въ его собственной каютѣ — но, какъ я ожидалъ, онъ не обратилъ на меня никакого вниманія. Хотя для случайнаго наблюдателя въ его наружности не было ничего, что могло бы свидѣтельствовать о немъ больше или меньше, чѣмъ о человѣкѣ, однако я не могъ не смотрѣть на него иначе какъ съ чувствомъ непобѣдимой почтительности, и страха, смѣшаннаго съ изумленіемъ. Онъ почти одинаковаго со мной роста; т. е., около пяти футовъ и восьми дюймовъ. Онъ хорошо сложенъ, не очень коренастъ, и вообще ничѣмъ особеннымъ не отличается. Но въ выраженіи его лица господствуетъ что-то своеобразное; это — неотрицаемая, поразительная, заставляющая дрогнуть, очевидность преклоннаго возраста, такого глубокаго, такого исключительнаго, что въ моей душѣ возникаетъ чувство — ощущеніе несказанное. На лбу у него мало морщинъ, но на немъ лежитъ печать, указывающая на миріады лѣтъ. Его сѣдыя волосы — лѣтописи прошлаго, его бѣловато-сѣрые глаза — сибиллы будущаго. Весь полъ каюты былъ заваленъ странными фоліантами, заключенными въ желѣзные переплеты, запыленными научными инструментали, и архаическими картами давно забытыхъ временъ. Онъ сидѣлъ, склонивь свою голову на руки, и безпокойнымъ огнистымъ взоромъ впивался въ бумагу, которую я принялъ за государственное повелѣніе, и на которой, во всякомъ случаѣ, была подпись монарха. Онъ бормоталъ про себя — какъ это дѣлалъ первый морякъ, котораго я видѣлъ въ трюмѣ — какія-то глухія ворчливыя слова на чужомъ языкѣ; и, хотя онъ былъ со мною рядомъ, его голосъ достигалъ моего слуха какъ бы на разстояніи мили.

* * *

Корабль, вмѣстѣ со всѣмъ, что есть на немъ, напоенъ духомъ Древности. Матросы проскользаютъ туда и сюда, подобно призракамъ погибшихъ столѣтій; въ ихъ глазахъ свѣтится безпокойное нетерпѣливое выраженіе; и когда, проходя, я вижу ихъ лица подъ дикимъ блескомъ военныхъ фонарей, я чувствую то, чего не чувствовалъ никогда, хотя всю жизнь свою я изучалъ міръ древностей, и впиталъ въ себя тѣни поверженныхъ колоннъ Бальбека, и Тадмора, и Персеполиса, пока, наконецъ, моя собственная душа не стала руиной.

* * *

Когда я смотрю вокругъ себя, мнѣ стыдно за свои прежнія предчувствія. Если я трепеталъ при видѣ бури, которая донынѣ сопровождала насъ, не долженъ ли я приходить теперь въ ужасъ при видѣ борьбы океана и вѣтра, по отношенію къ которой слова шквалъ и самумъ кажутся пошлыми и безцвѣтными? Въ непосредственной близости отъ корабля виситъ мракъ черной ночи, и безумствуетъ хаосъ безпѣнныхъ водъ; но, приблизительно на разстояніи одной лиги отъ насъ, съ той и съ другой стороны, виднѣются, неясно и на разномъ разстояніи, огромные оплоты изо льда, возносящіеся въ высь безутѣшнаго неба, и кажущіеся стѣнами вселенной.

* * *

Какъ я предполагалъ, корабль находится въ полосѣ теченія — если только это названіе можетъ быть примѣнсно къ могучему морскому приливу, который, съ ревомъ и съ грохотомъ, отражаемымъ бѣлыми льдами, мчится къ югу, съ поспѣшностью, подобной безумному порыву водопада.

* * *

Постичь ужасъ моихъ ощущеній, я утверждаю, невозможно; но жадное желаніе проникнуть въ тайны этихъ страшныхъ областей перевѣшиваетъ во мнѣ даже отчаяніе, и можетъ примирить меня съ самымъ отвратительнымъ видомъ смерти. Вполнѣ очевидно, что мы бѣшено стремимся къ какому-то волнующему знанію — къ какой то тайнѣ, которой никогда не суждено быть переданной, и достиженіе которой есть смерть. Быть можетъ, это теченіе влечетъ насъ къ южному полюсу. Я долженъ признаться, что это предположеніе, повидимому такое безумное, имѣеть въ свою пользу всѣ вѣроятія.

* * *

Судовая команда бродитъ по палубѣ безпокойными невѣрными шагами; но въ выраженіи этихъ лицъ больше безпокойства надежды, нежели равнодушія отчаянія.

Между тѣмъ вѣтеръ все еще бьется въ нашу корму, и такъ какъ развѣвается цѣлая масса парусовъ, корабль временами приподнимается изъ моря! О, ужасъ ужасовъ! — ледъ внезапно открывается справа и слѣва, и мы съ головокружительной быстротой начинаемъ вращаться по гигантскимъ концентрическимъ кругамъ, все кругомъ и кругомъ по окраинамъ исполинскаго ледяного полукруга, стѣны котораго вверху поглощены мракомъ и пространствомъ. Но у меня нѣтъ времени размышлять о моей участи! Круги быстро суживаются — съ бѣшенымъ порывомъ мы погружаемся въ тиски водоворота — и среди завываній океана, среди рева и грохота бури, корабль содрогается, и — Боже мой! — онъ идетъ ко дну!

Table of Contents

Манускриптъ, найденный въ бутылкѣ