Annotation

Сборник юмористических рассказов Ивана Рахилло.

- Иван Спиридонович Рахилло

- Тамада

- На фестивале

- Серёженька

- Отважный Свистулаев

- Осечка

- Три письма

- Красная шапочка

- Чудо

- Молодой талант

- Белая сирень

Иван Спиридонович Рахилло

Тамада

Тамада

— Нет, довольно, — сказал вслух, смотря в зеркало, молодой художник Шубейко, автор нашумевшей картины «На родных просторах», — больше я не пью!.. Дальше так жить невозможно. Алкоголь вреден для здоровья… Спать ложишься поздно, встаёшь с разбитой головой. Надоели все эти встречи и банкеты.

Шубейко открыл форточку, с наслаждением вдохнул свежий воздух и решил начать новую жизнь. Нет, не завтра и не с первого, а именно сегодня, не откладывая в долгий ящик, не медля ни одной минуты…

«Довольно прожигать свою молодость! Жизнь человека коротка, и надо прожить её разумно и на пользу обществу», — так думал художник, выходя из парадного на улицу.

День выдался на диво: светило солнце, на бульваре веселилась жизнерадостная детвора. Шубейко дышал полной грудью, направляясь к Леночке, чтобы вместе с ней поехать в плавательный бассейн: Шубейко играл в ватерпольной команде.

Двери открыла не Леночка, а весёлый молодой человек в модном костюме.

— Дружище! Сколько лет, сколько зим! Вот неожиданная встреча! — И он бросился обнимать художника.

Откровенно говоря, Шубейко был с ним мало знаком. Они познакомились где-то на пляже, Звали его не то Яшей, не то Аркашей. Изредка Шубейко встречал его в театре, на футболе, в бассейне, но чаще всего на вечеринках. Яша-Аркаша произносил на вечеринках тосты, разливал вино и славился как великий специалист по спаиванию самых убеждённых трезвенников. Это был признанный тамада.

За столом сидели: нежная, изящная Леночка, её седоголовый отец и друг отца, молчаливый человек с запорожскими усами, как выяснилось, шофёр какого-то учреждения.

Тамада извлёк из кармана пальто две бутылки водки и поставил на стол.

— Мне не наливайте, — умоляюще произнесла Лена, — у меня сердце больное.

— Серьезно? — переспросил тамада и бодро налил ей стопку водки. Быстрыми артистическими движениями он наполнил и остальные стопки.

— Друзья, выпьем за тот белый цветок, который украшает наше скромное мужское общество… Первый тост за женщин!

Никто из компании не шевельнулся. Тамада изумлённо оглядел присутствующих, взгляд его остановился на шофёре.

— Мне нельзя, — возразил шофёр, — я при исполнении служебных обязанностей.

— Чепуха! Гигант здоровья, бык, орёл и вдруг отказывается выпить за женщин?! Неужели не стыдно?.. И уж стакан там какой бы, а то маленький, крошечный напёрсток… Как страшно измельчал народ!

Шофёр нерешительно передвинул стопку.

— Смелей, смелей, набирайте высоту!.. — подзадорил тамада. — Каждая профессия имеет свою норму. Слесаря пьют в шплинт. Портные — в лоск. Плотники — в доску. Печники — в дымину. Железнодорожники — в дрезину. Попы — до положения риз. Сапожники — в стельку. Поэты, как сапожники. А вот у шофёров нет нормы!

И тамада устремил свой ядовитый взор на Леночкиного отца.

— А вы, папаша?

Старик закашлялся.

— Обыкновенное притворство! Кашель как защитный рефлекс. А вообще из него ещё четырёх лётчиков можно сделать!

Широкой ладонью он хлопнул старика по худой спине.

— Железо! Типичная юношеская спина!

— Так уж и железо! — произнёс польщённый отец и дрожащей рукой взялся за стопку.

— Вот она, сила казацкая! Ну, а вы?

— Не пью, — твёрдо ответил Шубейко.

— Неужели?

— Бросил.

— И давно?

— С сегодняшнего утра. Решил начать новую жизнь. Спать ложишься поздно, встаёшь с разбитой головой…

— Так-так-так, — произнёс ехидно тамада, — выходит, песочек посыпался?

— Какая чепуха, я вполне здоров и достаточно молод. Спортом занимаюсь, — попытался возразить художник.

— Нет, батенька, годы берут своё! Но говорить об этом в присутствии девушки…

— Немного выпью, но только натурального… — нерешительно согласился Шубейко.

Кому не обидно сознаваться в своей старости! И все дружно выпили: старик, шофёр, Шубейко, Леночка и тамада. Так они доказали, что есть ещё порох в пороховницах и не гнётся казацкая сила!

В сущности, что стоило выпить одну маленькую рюмку! Леночкин отец, горя желанием доказать свою железную силу, предложил выпить по второй. После второй стопки Шубейко почувствовал, как хорош мир и милы люди.

Выпили по третьей. «Как же с тренировкой? — тревожно пронеслось в голове художника — Впрочем, что же тут страшного? Ведь отец тоже не работает, и Леночка… А чем я лучше их? Начну новую жизнь с завтрашнего дня!» — махнул Шубейко рукой и с радостным сердцем предложил по четвёртой.

…Они вышли на улицу в первом часу ночи. Шофёр тащил художника, обняв его за талию. Тамада держал под рукой снятый со стенки почтовый ящик и пьяно приветствовал всех встречных и поперечных.

* * *

Проснулся Шубейко на другой день на чьей-то чужой постели с противным ощущением во рту. Чертовски болела голова. В комнате не было ни души. Проклиная себя и тамаду, больной и разбитый, художник потащился домой. Ему было стыдно за бессмысленно потраченные сутки.

Проходя переулком мимо соседнего дома, он неожиданно услышал через раскрытое окно знакомый голос тамады:

— Друзья, поднимем тост за тот белый цветок, который, украшает наше общество, за хозяйку дома!

Да, он не ошибся… Тамада уже орудовал в другой компании, спаивая и отрывая от работы других людей. Сплюнув с досадой, художник торопливо пошагал дальше, будто боясь, что его могут снова пригласить за стол. А вслед ему долго доносился зазывной голос тамады:

— За милых женщин, прелестных женщин!..

* * *

И вот как однажды проучили тамаду. Дело происходило на борту парохода. Команда пловцов направлялась на водные соревнования в город Куйбышев. Вместе с другими, соблюдая самый строгий спортивный режим, всё лето готовился к этим соревнованиям и Шубейко. Пловцы сидели в буфете и пили кофе. И вдруг в дверях появился он, всеобщий знакомый, Яша-Аркаша.

— Друзья, сколько лет, сколько зим! Выпьем? — с места в карьер предложил он, весело потирая ладони.

Шубейко подмигнул ребятам.

— Как, товарищи, поддержим?

— С большим удовольствием! — хором отозвалась вся команда.

— Эй, графин водки и четыре бутылки коньяку! — хозяйски распорядился тамада. Он быстро разлил коньяк и водку и привычным движением поднял вверх свой бокал.

— Друзья, выпьем за тот белый цветок…

— …который всегда украшал наше милое общество! — дружным хором подхватили ватерполисты и, подняв тамаду на руки, с песней выбросили его через борт в воду, в набежавшую волну. Вместе с бокалом. В сером роскошном костюме.

Шубейко видел, как его подобрала лодка. Яша-Аркаша долго грозил вслед пароходу мокрым кулачком. А пловцы смеялись.

С тех пор Шубейко ни разу не встречал тамаду.

На фестивале

В письмах они обращались друг к другу с самыми нежными именами. Разрывая её конверты, он с жадностью перечитывал всё письмо от начала до конца. Наоборот, она не сразу распечатывала его конверты, а сперва прятала их под подушку, потом долго рассматривала на свет, стараясь угадать, какие ещё неиспользованные ласковые слова придумал он для своей любимой. Сердце трепетно билось в груди, глаза туманились от счастья: да, несомненно, она любила и была любима. Далёкий, нежный, мужественный Ромео!

Они познакомились на юге, в доме отдыха. Она любила заплывать далеко от берега, и равных ей в этом не было. Но однажды в море её настиг и обогнал незнакомый парень: он шёл классическим кролем. Его сильные руки уверенно выбрасывались из воды, а вытянутые стройные ноги размеренно рубили воду, оставляя за собой кипящий след черёмуховой пены. Он обошел её шутя. Она попыталась догнать его, но он, как миноносец, стремительно уходил вперёд.

На берег они вышли вместе уже знакомыми. Это было чудесное зрелище: широкоплечий, загорелый юноша в белых плавках и хрупкая, но сильная девушка, почти подросток, с тонкими сильными руками и упругими формами тела. Высыхая на солнце, они исподволь разглядывали друг друга.

— Ромео и Джульетта! — с восхищением произнёс кто-то из отдыхающих. Так их и прозвали. А вообще его звали Петей, а её Любой. Люба жила на Урале, Петя работал в Москве, в редакции «Последних известий по радио».

Они провели в доме отдыха волшебный месяц, каждый день заплывая вдвоём до самого горизонта. Танцевали. Вечерами сидели на старой скамейке у моря, над самым обрывом, любуясь серебряной лунной дорожкой, а над ними в бездонном небе дружелюбно перемигивались весёлые южные звёзды.

Разъехались они с чувством неясной и смутной тревоги, поклявшись писать друг другу письма. И вот прошло более полугода. На краевых соревнованиях по плаванию Люба заняла первое место и поехала на Московский фестиваль. О своей поездке она не предупредила Петю, решив устроить ему сюрприз.

По заданию редакции Петя должен был передавать по радио свои впечатления о празднике с одной из площадей Москвы. Микрофон был установлен в конце бульвара на возвышении и замаскирован зелёными ветками. Петя волновался: он был впервые назначен на такую ответственную передачу. Все станции страны будут передавать его голос. Но самое главное — в маленьком далёком городке его услышит любимая Джульетта. Петя подбирал в уме наиболее выразительные слова и отдельные фразы, но на всякий случай он набросал предварительно на бумажку картину фестивального шествия. «Так оно будет верней», — решил он.

Петя стоял у микрофона один, посторонние сюда не допускались.

Последовал сигнал «Приготовиться!». В конце улицы показалась головная колонна праздничного шествия. Петя в последний раз торопливо пробежал глазами по заготовленной бумажке, быстро шепча побелевшими губами: «Впереди колонны шагает стройная девушка. Её светлые волосы отброшены назад, словно в лицо ей непрерывно дует ветер — ветер свободы и счастья. Её синий взор напоминает мне наши русские озера, синие, чистые, полные глубокого очарования…» «Нет, совсем, совсем недурно, — думал Петя, лихорадочно потирая ладони, — совсем как у Синявского. Важно создать у слушателей впечатление полной непринуждённости». А это было не так просто, когда зубы непроизвольно начинали выстукивать мелкую дробь.

Внимание! Сигнал. Микрофон включен. Пора! Петя находился в состоянии гипнотического транса, с этого момента он уже не принадлежал себе: он видел перед собой миллионы лиц, молодых и старых, бритых и бородатых, штатских и военных, моряков и зимовщиков, и все они требовательно ждали Петиного рассказа о празднике. А у него от волнения сразу вылетели из головы все слова…

Поикав с полминуты у микрофона, он наконец сообразил заглянуть в свою шпаргалку и кое-как начал свой репортаж. Петя смелел с каждым словом и вскоре, как подкачиваемый примус, загудел, входя в ораторский раж. И, казалось, никакие силы на свете теперь не смогли бы удержать его вдохновенной декламации по заготовленной бумажке.

Люба первая увидела его. Она шла рядом со своими подругами.

— Девочки, смотрите, да это же Петя!

Ей непонятно было лишь одно: зачем ему понадобилось прятаться там за зелёными ветками?

— Петя! — крикнула она, вся сияя от счастья.

Он оглянулся и посмотрел на неё странными, отсутствующими глазами.

— Петя! Ромео! Это я…

Но Петя, махнув рукою, громко выкрикнул:

— Сегодня мы приветствуем девушек, приехавших к нам из других стран: китаянок, австралиек, испанок и мексиканок, пылких дочерей солнечной Африки, весёлых парижанок…

Люба с недоумением поглядела на Петю.

— Он, вероятно, не узнал меня. Пе-е-тя!.. — громко выкрикнула она, приложив ладони рупором ко рту.

Но он, глядя куда-то в пространство, поверх её головы, в каком-то необъяснимом экстазе продолжал свое:

— Вот мимо меня проходит молодая стройная девушка. Может быть, она родилась на берегах Темзы или выросла на берегах норвежских фиордов. Её светлые волосы отброшены назад, словно в лицо ей непрерывно дует ветер — ветер свободы и счастья. Её синий взор напоминает мне наши русские озера, синие, чистые, полные глубокого очарования…

Люба растерянно огляделась по сторонам. «Боже, а ведь как клялся в своей верности! И в письмах. А теперь уже какой-то там новой блондинке в лоб непрерывно дует ветер. Что же это такое?..»

— Пе-е-тя! — закричала она с такой силой, что лошадь конного милиционера испуганно осадила на тротуар.

— …Чешки, венгерки, гречанки, итальянки, нет слов, чтобы описать всю красоту их возбуждённой радости. Я от души приветствую вас в нашей столице!

— Он, сердечный, видно, рехнулся, — догадалась одна из подруг.

— Совсем зашёлся. Пойдем, Любашенька, плюнь на него…

— Петя, Ромео, оглянись, это ж я! — теряя последнюю надежду, снова позвала Люба, пытаясь пробиться к нему сквозь толпу.

Петя растерянно посмотрел вниз, он наконец узнал её, но — увы! — остановиться он уже не мог и продолжал выкрикивать стихи, записанные им на бумажке:

В этот вечер мы зажжём огни,

Мы под нашим небом не одни.

Слышен всюду звук припева:

— Друг — направо,

друг — налево,

Мы под нашим небом не одни!

Тут Люба не выдержала и бросилась к лестнице, ведущей на трибуну.

— Петя, милый, что с тобой? Это же я, твоя Джульетта!

Но Петя, увидев ее, испуганно замахал руками и сердито показал милиционеру, чтоб он не подпускал к нему посторонних. Милиционер тут же оттеснил Любу на мостовую. Петино сердце обливалось кровью, но он, как Прометей, был прикован к микрофону и лишь растерянно разводил руками.

— Нет на земле сегодня такого города, где бы можно было найти столько стройных, овеянных счастьем девушек!

«Какое вероломство!» Не оглядываясь, Люба вместе с подругами торопливо пошагала вниз по улице, исчезая у него на глазах в бурной реке красочного карнавального шествия.

Подавляя горе и подступившие к горлу слезы, Петя беспомощно глядел в ту сторону, куда уносила шумная, поющая река его счастье, его любовь, его Джульетту, и продолжал железным голосом передавать в эфир:

— Как солдаты мира, каждый из нас будет твёрдо стоять на своём посту!

Дочитав репортаж до конца, Петя устало присел на скамью. Его похвалили по телефону и предупредили, что через полчаса снова подключат в эфир.

«И дернул меня чёрт читать эту передачу! — с отчаянием думал Петя. — Называется перекрыл Синявского! Однако что же теперь делать? Где её искать? В Москве миллионы людей».

И Петя представил, как бедная, одинокая Любочка, оставленная им, сидит сейчас где-нибудь на скамейке и вытирает тихие слезы. А кругом веселье, смех, музыка, пляски, гремит радио… «Радио… Радио… Позвольте! — Он радостно вскочил. — Радио! Она сидит на скамейке и слушает радио. Значит, она услышит и его голос. Ведь его голос передают все рупоры».

Люба невесело шла со своей колонной, всё ей было не мило, праздник померк в её глазах.

И Петины мысли сразу переключились на третью скорость.

* * *

И вдруг она услышала из радиорупора удивительно знакомый голос. Радиорупоры были установлены вдоль всей улицы, и этот голос сопровождал её на всем пути.

— Несомненно, на этом чудесном празднике произойдут тысячи встреч и знакомств…

«Но это же Петя, это Петин голос!» — радостно всплеснула руками Люба и стала вслушиваться в то, о чём он передавал по радио.

— Кроме гостей из-за границы, в столицу сегодня приехали представители и других советских городов. У многих из них в Москве есть близкие друзья. И сейчас они, вероятно, участвуют в праздничном шествии, а мысли их устремлены к добрым друзьям и любимым. Они не теряют надежды повидаться с ними. Что может быть на свете крепче чистой дружбы?! И никакие расстояния и недоразумения не препятствие для истинных и глубоких чувств. И такие чувства всегда победят.

Где же можно назначить такую встречу? — спрашивал Петин голос. — Много в Москве красивых мест и уголков. Но сегодня особенно весело будет на фестивальном карнавале в Центральном парке имени Горького. И там, где-нибудь у главного фонтана, под песню серебряных струй, друзья встретятся вновь!

И сердце безошибочно подсказало Любе, что эти слова были адресованы ей одной. Обернувшись к подругам, она радостно сообщила:

— После соревнований вечером пойдём в Центральный парк. Сегодня там карнавал. И, говорят, очень красив главный фонтан! Я очень люблю по вечерам глядеть на фонтаны, — добавила она на всякий случай, — это моя страсть…

Серёженька

Я глядел на лектора, не веря своим глазам. Да-да, это был он, мой сверстник и одноклассник Саша Башлыков! Те же очки с толстыми стеклами, сквозь которые лучезарно сияли неправдоподобно увеличенные добрые серые глаза, та же знакомая улыбка.

Башлыков читал лекцию о воспитании детей.

— Дети — цветы жизни! Но цветы, как известно, требуют неусыпного ухода. Нельзя допускать никаких поблажек их капризам. Родитель, воспитатель, педагог должен быть человеком твёрдой воли, иначе из ребёнка вырастет деспот, угнетающий всю семью.

«Нет, чёрт возьми, — восхищённо думал я, — всё же молодчага Башлыков!»

С лекции мы возвращались вместе, обрадованные неожиданной встречей и счастливые от нахлынувших воспоминаний.

— Ей-богу, никогда бы не подумал. И как это тебя угораздило по детской линии пойти? — восторгался я, — Это ведь не так просто — понимать душу ребенка. Ты, небось, как букварь, её читаешь…

— Я её насквозь вижу, — польщённо отвечал Башлыков. — У меня, между прочим, тоже наследник растет. Серёжка. Пятый годок пошёл.

— Представляю. У такого отца сын, конечно, по всем научным рецептам воспитывается.

— Выдающийся ребёнок. Да ты сейчас сам его увидишь…

Мальчуган, до смешного похожий на Башлыкова, сидел на кроватке и, выпятив губы, капризно тянул: Не хочу-у… не хочу-у…

Перед ним с туфелькой в руке, с завязанной головой стояла на коленях жена Башлыкова и устало уговаривала:

— Серёженька — хороший мальчик, сейчас обует свои ножки…

Сережа показал ей кукиш.

— Ой, как нехорошо! — с притворной строгостью покачал головой Башлыков, — Вот он, мой орёл, знакомьтесь! Ты что же это, Серёжка, буянишь тут?

— Ну хочу-у… — упрямо тянул мальчик, отталкивая ногой туфельку.

— Лиза, зачем ты мучаешь ребёнка? — вмешался Башлыков. — Не хочет, и не нужно. Волю ребёнка не следует подавлять…

Жена с глубоким вздохом поднялась с колен:

— Твои принципы воспитания могут свести с ума!

Башлыков нежно поцеловал своё чадо в лоб, и глаза его засияли добрым, всепрощающим светом.

— Пусть босиком погуляет. Иди, Сереженька, погуляй!

— Не пойду-у… — возразил мальчик, исподлобья рассматривая незнакомого гостя.

— Ну, тогда будем обедать. Ты обедал, сынок? Кормила тебя мама?

— Не хочу обедать…

— Как, — ужаснулся Башлыков, — он не ел целый день?!

— А он ничего не ест. Одни конфеты требует…

— Бедный мой птенчик! Сейчас мы пообедаем…

— Не хочу-у… — захныкал Серёжа.

— И папа тоже будет с тобой обедать.

— А дядя? — спросил Серёжа, вдруг перестав плакать.

— И дядя! — обрадованно подтвердил отец.

Но за обедом Сережа опять стал капризничать:

— Не хочу-у суп…

— Серёженька, одну ложечку. Только одну! Хочешь я петушком запою? — И, вскочив со стула, Башлыков взмахнул локтями и голосисто прокукарекал: — Кукареку-у!..

Серёжа нехотя взял в руки ложку.

— Ну, ложечку, одну ложечку, ради твоего папы, мой мальчуганчик! — умолял Башлыков. — Хочешь, я собачку покажу? — предложил он и, самоотверженно опустившись на четвереньки, хрипло пролаял: — Ав-ав!.. Ав!

— А дядя почему не собака? — невозмутимо потребовал Серёжа.

Башлыков умоляюще посмотрел на меня своими добрыми круглыми глазами. Трудно было устоять перед этим просящим взглядом, и я согласился быть хозяином собаки.

— Ату, Трезор!

— Ав-ав, — пролаял Башлыков.

Серёжа удовлетворенно проглотил ложку супа.

— Ещё ложечку, мой мальчик!

— Покажи баранчика, тогда съем…

Башлыков заблеял, как старый больной баран. Но хитрый мальчишка за каждую ложку супа теперь требовал от него какого-нибудь нового представления. Мы кудахтали, мяукали, изображали коров, лошадок, пот лился с нас в три ручья, но Серёжина фантазия только начинала распаляться. Я уже и не рад был, что пошёл к Башлыкову в гости. А счастливый отец сиял.

— Это развивает творческие способности ребёнка. Чем больше он придумывает, тем ярче расцветает его воображение…

Мне было уже не до обеда.

— Хочу дожди-ик! — неумолимо потребовал Сережа.

И мы гурьбой прошли в ванную, где Сережа, сопя и отдуваясь, собственноручно открутил душ. Мы тупо смотрели на него, а Сережа без всякого интереса уныло глядел на дождик и, ковыряя пальцем в носу, выдумывал новую каверзу.

— Хочу телефончик. Телефончик хочу-у, — вдруг потребовал Сережа, — а то не буду кашку есть!..

— Придется опять бежать в автомат, — сокрушенно вздохнул Башлыков.

— Можно проводить тебя?

Мне хотелось хоть на минутку избавиться от Серёжиного общества. Мы рысью добежали до аптеки. У автоматной будки стояла очередь, но Башлыков привычно растолкал ожидающих:

— Пропустите, граждане… Срочно! Мне надо поговорить с ребенком… — И, набрав номер своего телефона, он прокуковал в трубку: — Сережа, ку-ку! Это я, папа… Ну, как, скушал суп?.. Что?.. Прокукарекать?

Башлыков прокукарекал. Потом пролаял. Затем проблеял… На лице его были написаны восторг и умиление.

— Две ложки каши скушал! — сообщил он радостно, выбегая из будки.

Поглядев вслед Башлыкову, стоявший у будки старичок в соломенной шляпе подсвистнул и выразительно покрутил пальцем у лба: «Видать, не все дома».

— Слушай, — предложил я Башлыкову, — а почему бы тебе не определить Серёжку в детский сад?

— Что ты, что ты, — замахал он обеими руками, словно открещиваясь от нечистой силы, — с ним и дома никакого сладу нет, а там тем более! У нас ни одна воспитательница больше трёх дней не выживает.

— А знаешь что, дружище, давай-ка заглянем на минутку в один дом. Здесь неподалеку. Я переговорю там с одной старушкой. Она вынянчила всю нашу семью. Правда, ни французского, ни немецкого она не знает, простая русская няня…

— Идём немедленно, — обрадовался Башлыков, но по дороге он раздумал. — Знаешь, сходи-ка за ней один, а я уж побегу домой, посмотрю, как там Серёжка. — И, виновато улыбнувшись, он бросился опрометью по тротуару, сбивая встречных прохожих.

Когда через час мы с няней подходили к знакомому парадному, из ворот дома выезжала машина. В ней, закутанный по самые уши, сидел Серёжа, а рядом с ним, держа в руках тарелку с кашей, примостился мокрый и усталый Башлыков. Он приветственно махнул нам ложкой.

— Мы скоро вернёмся…

Сережа надул отца и кашу не съел.

Покатавшись в машине, он уже требовал невозможного.

— Прыгни со шкафа, тогда съем.

Башлыков растерянно протирал очки.

— Сыночек, но я же туда не взберусь…

— Хочу на шка-аф-чик… — захныкал Серёженька, нетерпеливо топая ногами.

— А на подоконник можно? — примирительно спросил отец.

— Ладно, давай! — милостиво согласился Серёжа.

Подставив стул и хватаясь за стоявшие на окне цветы, Башлыков с трудом взобрался на подоконник.

— А дядя?

— Дудки, брат, с дяди довольно! — И я вышел на кухню, где няня раскладывала свои пожитки. Не успел я сказать и слова, как из столовой послышался страшный треск и грохот. Мы бросились с няней в комнату. Глазам нашим представилась печальная картина: среди разбитых черепков и рассыпанной земли с фикусом в руке на полу сидел Башлыков, растирая ушибленное колено, а ликующий Серёжка прыгал вокруг на одной ноге и повизгивал от удовольствия:

— А я не съел! А я не съел!

Няня взяла его за руку и потащила в соседнюю комнату. Серёжа было заартачился, удивлённо раскрыл рот, хотел зареветь, но, посмотрев на раскрытую нянину ладонь, приготовленную для шлепка, молча свернулся калачиком и тут же уснул здоровым, богатырским сном…

Отважный Свистулаев

— До аэродрома! — сказал он громким, молодецким голосом, входя в трамвай, и, гордо оглядевшись по сторонам, сел рядом с девушкой. Девушка обернулась, — у неё были красивые волнистые волосы и синие-пресиние глаза. Нахмурив брови, он посмотрел из-под ладони на облака. — Э, чёрт, обратно облачность низкая, обратно на парашюте прыгать нельзя! — произнёс он вслух с досадой.

— Облачка неважные, — ответила девушка.

— Типичные ляпусы. Перистые-слоистые. Она насмешливо оглядела его.

— Вы, вероятно, с авиацией связаны?

— Как сказать, — скромно отметил он. А почему вы догадались?

— В метеорологии хорошо разбираетесь…

Он поправил галстук.

— Не скрою, разбираюсь. Да чего там скрывать, профессия, она всегда наружу прёт. Облака у нас разные бывают: перистые-слоистые, кучевые-дождевые… У нас они особую терминологию имеют: ляпусы, пектусы, кактусы, ну, и тому подобное. Разрешите представиться — Свистулаев, парашютист. А как вас зовут?

— Люся.

— Очень приятно.

Загремел гром, и по стеклу побежали светлые капли дождя.

— Скажите, а в дождь трудно летать? — поинтересовалась Люся.

— Как сказать, оно, конечно, и нетрудно бы, но у меня на машине верхнее крыло протекает, как раз вся вода на голову льётся…

— А вы бы зонтик с собой брали, — насмешливо посоветовала девушка.

— А ведь и вправду! Спасибо за дружеский совет.

Он вылез у аэродрома и смело зашагал к воротам. Но, дойдя до забора, нерешительно остановился, посмотрел в щёлочку, потоптался на месте, потом сел в обратный трамвай и вернулся в город.

А вечером он сидел в компании и уже с подробностями рассказывал о своих ощущениях во время парашютного прыжка…

* * *

В учреждении, где работал Свистулаев, выступал известный рекордсмен по высотным прыжкам. Каждый из зрителей, знавший по фотографиям этого смелого юношу, старался всмотреться в его лицо и прочитать на нём неуловимые черты, определяющие в человеке отвагу и решительность. Рекордсмен вёл себя скромно, но Свистулаев наседал на него, хлопал по плечу и уже давно перешёл на «ты».

— Ты, Коля, брось зарываться… Завтра я бью твой рекорд…

Рекордсмен скромно улыбался.

— Ну-ну, давайте…

Вечер открыл Свистулаев. Несмотря на жару, он вышел на сцену в меховых унтах и в кожаном шлеме.

— Товарищи, — объявил он, — сегодня мы расскажем вам об ощущениях на затяжных прыжках. Валяй, Коля!..

Затаив дыхание, зал слушал захватывающий рассказ смелого и отважного юноши.

— Мороз доходил до сорока градусов. Самолёт достиг потолка — мы находились выше восьми тысяч метров. Сев на борт, я почему-то вспомнил о своём годовалом сыне. Получив сигнал, я рванулся вниз, одновременно нажав на кнопку секундомера.

— Одну минуту, Коля. — Свистулаев отстранил парашютиста. — Товарищи, разрешите пояснить: перед прыжком каждый из нас кого-нибудь обязательно вспоминает: жену, сына или у кого нету, то и отца. Это уже доказанный факт…

— Проскочив первый слой облаков, я запел… — продолжал парашютист.

— Вот это уже неправильно! — заметил Свистулаев.

— Это для того, чтобы уравновесить давление на барабанную перепонку, — пояснил рекордсмен.

— Неправильно. Старая теория. Во-первых, встречный ветер попадает в рот, чем и тормозит падение. Во-вторых, заболеть можно: выпрыгнул здоровый, а приземлился с ангиной. Неправильно, дорогой товарищ…

После вечера рекордсмен предложил Свистулаеву встретиться на аэродроме, полетать на новой машине.

* * *

Свистулаев прибыл туда на другой день. У самых ворот он неожиданно повстречал Люсю,

— А вы куда?

— Ехала с вами в трамвае, помните, в тот раз, и заинтересовалась авиацией. Приехала поглядеть на прыжки!.. Вы прыгаете сегодня?

— Ну как же! Сегодня мой сто сорок восьмой прыжок! — не сморгнув, соврал Свистулаев.

— А можно мне с вами пролететь сегодня? — робко попросила Люся.

— Вдвоём с вами с удовольствием! Там за облаками наедине я что-то шепну вам на ушко. По секрету…

Рекордсмен познакомил Свистулаева с начальником парашютной школы.

— Значит, хотите полетать?

— Д-да… — не совсем твёрдо ответил Свистулаев.

— Отлично!.. Сразу видно, что вы смелый человек.

— Как сказать, не очень, но смеловатый…

Получив разрешение на полёт, Свистулаев залез в кабину и гордо стал оглядываться по сторонам, разыскивая Люсю: ему хотелось похвастать перед нею. Скрылась, обидно.

Пилот, сидевший впереди, надвинув на лицо полумаску очков, выслушивал приказание начальника школы.

— Произведите ознакомительный полёт с несколькими фигурами высшего пилотажа!

— Есть!

— Самолёт тронулся, очки запрыгали на носу, Свистулаев начал их прилаживать, решив проследить момент отрыва самолёта от земли, а приладив наконец резинку, он глянул за борт и ахнул: далеко-далеко внизу лежали выгнутые крыши ангаров. И тут он понял, что никогда в жизни он не прыгнет, что это бред, что он, оказывается, любит тишину, кровать, трамваи, компот, мух на окне. И всё то, от чего он, дурак, отрекался, казалось ему сейчас таким родным и милым!

Пилот вёл машину бережно. Прошли первый слой облаков, мотор пел полным напряжённым голосом. Но вот он умолк, и самолёт, мягко покачиваясь, бесшумно повис в воздухе.

— Парашютирование, — крикнул пилот, — правда, приятно?

И не успел Свистулаев кивнуть головой, как машина, свалившись на правое крыло, завертелась в сумасшедшем вихре. Отважный Свистулаев, вцепившись в сиденье, с остановленным сердцем глядел куда-то поверх крыла, облака каруселью неслись перед глазами. Со свистом выйдя на прямую, пилот крикнул:

— Штопор! Мы сделали четыре витка…

Что-то знакомое послышалось ему в голосе пилота… Пройдя по прямой и дав Свистулаеву прийти в себя, пилот сделал лихой переворот через крыло: горизонт провалился куда-то вниз, косо по вертикали пересёк поле зрения, и облака вдруг бросились на машину. «Ну и ну! — думал Свистулаев, повиснув на бортах кабины. — Прощай, мама!»

В это время пилот убрал газ и поднял очки. Свистулаев обмер: это была Люся! Люся вела машину! От удивления он чуть не выпрыгнул из самолёта. Она улыбалась.

— Вы выполнили своё обещание, и мы с вами теперь действительно вдвоём за облаками. Наедине… Хотите ещё фигурку? — невинно спросила она. — Вы какую любите?

Он показал руками что-то неопределённое, напоминающее волну.

— Горки? — обрадовалась она. — Пожалуйста!

Верный способ вызвать у любого человека тошноту — лететь «горками», раскачивая машину с хвоста на нос. На пятой горке отважный Свистулаев завалился в кабину и через секунду показался обратно бледно-зелёный, с блуждающими глазами.

— Ну, как, нравится? — спросила Люся.

Он покривился.

Разогнав машину, Люся сделала подряд четыре петли: разорванные облака, солнце, голубые клочья неба, горизонт в пьяном изнеможении сыпались куда-то вниз. Выйдя из последней петли, она ввела машину в глубокий вираж. Свистулаев уже ничего не видел: повиснув на ослабевших руках, он тупо глядел в кабину.

Люся сбавила газ.

— Ну как?

Он поднял лицо и посмотрел на неё бессмысленно, как эпилептик.

— Ну, вот мы и одни, — сказала она, очаровательно улыбаясь, — вы обещали за облаками что-то шепнуть мне на ушко, по секрету. Я жду…

Он испуганно икнул.

— А я думаю еще пару переворотиков завернуть, — словно не понимая, предложила она.

Свистулаев отчаянно затряс головой и руками: довольно, скорей давай на землю!

Его с трудом вытащили из самолёта и положили на траву. Голова шла кругом, и небо, и люди, и облака тянулись в бесконечном хороводе. Немного отлежавшись, он вскочил и быстро побежал к реке…

* * *

А вечером, сидя в кругу родных и знакомых, Свистулаев, несмотря ни на что, уже делился ощущениями затяжного прыжка.

— Да, да, мороз, понимаете, доходил до сорока градусов. Сев на борт, я почему-то вспомнил о сыне…

— Позвольте, о чьём сыне? — удивлялись знакомые.

Но Свистулаева трудно было сбить.

— А тут… о соседкином. Такой небольшой мальчуган, годика четыре будет. Такой шалунишка, хе-хе… Невольно почему-то вспомнился… Получив сигнал, я рванулся вниз… Проскочив облака, я запел…

— Да ну! — удивлялись гости. — Это для чего же?

— А так. Для разнообразия в полёте: то молча летишь, а то запоёшь. Скучно. Один ведь летишь. Ни одной собаки кругом. Тоска… Тут любой запоёт… Все хорошо, да приземлился неважно. В реку сел, — со вздохом добавил Свистулаев и озабоченно поглядел на печку, где сушилась его мокрая одежда.

Осечка

Администратор филармонии Андрюшкин, худой и желчный делец. С лакированной лысиной, водил по аллеям сельскохозяйственной выставки своё начальство Алексея Ивановича Навагина. Крупный и белотелый Навагин, повесив на руку пиджак, от усталости еле волочил ноги.

— Уф, брат Андрюшкин, на сегодня уволь, хватит, — хрипел Навагин, обтирая платком влажную шею. — Пора, пожалуй, и отдохнуть. Зайдем-ка лучше холодного пивка выпьем…

— С удовольствием, Алексей Иванович!

— Чудеса! — восхищался Навагин, сидя на открытой веранде ресторана и любуясь выставкой. — Ни в сказке сказать, ни пером описать! А какие сады! Кукуруза! Коровы! Один баран за год даёт шерсти на двадцать три костюма… Подумать, половину ансамбля можно одеть. Далеко шагнула наша техника…

Выпив две кружки пива, Навагин закурил.

— Ладно, я поехал. А ты, Андрюшкин, тут всю самодеятельность насквозь просмотри. Попадется кто подходящий, ни перед чем не останавливайся. Всё ставь на кон! Нам певцы-солисты в ансамбле во как нужны! В случае чего звони немедленно.

Смотр народных талантов вылился в настоящий праздник. Колхозный симфонический оркестр исполнял вальс из «Лебединого озера». Андрюшкин слушал оркестр, зевая.

Но когда на сцену вышла украинская колхозница Галина Грушко с сияющей короной заплетённых вокруг головы светло-золотистых кос, когда она открыла свой вишнёвый ротик и взяла первую высокую ноту, Андрюшшн даже поперхнулся: ему представилось поле, река, лес, зелёный луг, поляны душистых цветов, и в синей сияющей вышине повисший в небе жизнерадостный жаворонок, рассыпающий над необозримыми просторами ликующие переливы чудесных хрустальных колокольчиков. Андрюшкин замер от восторга, притих, онемел. Нельзя было терять ни одной секунды!

А необыкновенный голос звенел, переливался, хватал за сердце. Видавшие виды члены жюри, знатоки пения — и те сидели, затаив дыхание.

Увидев, как представитель железнодорожного ансамбля беспокойно заёрзал в своем кресле, Андрюшкин, согнувшись в три погибели, попытался незаметно выскользнуть из зрительного зала, но у самых дверей его Ловко обошел администратор госэстрады. Он первым вскочил в будку автомата и нахально завладел телефонной трубкой.

«Нет бога у человека», — огорчённо подумал Андрюшкин, нетерпеливо топчась возле будки. Наконец и он дорвался до телефона.

— Алексей Иванович! Товарищ Навагин! Чудо! Простая колхозница, но голос жаворонка. На перехвате радиокомитет и эстрада. Немедленно приезжайте. Жду…

Выступление колхозницы Грушко стало сенсацией дня, о ней сразу заговорили, заспорили, вокруг неё завязалась борьба.

Представитель радиовещания требовал немедленно записи её голоса на пленку. В битву вмешались консерватория и концертное бюро. Но Андрюшкин не уступал и боролся, как лев.

— Она идёт по нашему профсоюзно-колхозному сектору. Мы не уступим! Это нечестно! — запальчиво кричал он, вытирая ладонью вспотевший лоб.

Консерватория предоставляла молодой певице место в студенческом общежитии, концертное бюро — номер в гостинице, железнодорожники — бесплатный годовой билет.

И тут Андрюшкин, обходя конкурентов, бросил на кон своего козырного туза — ордер на комнату во вновь отстроенном доме на улице Горького. Он авансом торжествовал свою победу.

Утром на другой день он уже поднимался по лестнице колхозной гостиницы, где остановилась Грушко.

У дверей номера он откашлялся и постучал.

— Войдите! — хором ответило из-за двери несколько мужских голосов.

Грушко у зеркала торопливо укладывала вокруг головы свою светло-золотистую косу, собираясь, по-видимому, уходить, а вокруг, отрезая ей все пути отступления, сидели на стульях знакомые Андрюшкину представители различных музыкальных и концертных организаций и ансамблей столицы. Атакованная со всех сторон, весёлая украинка, однако, не поддавалась ни на какие уговоры.

Андргошкин отозвал её в сторону и быстро сообщил языком телеграфа:

— Обеспечиваю ордер на комнату!

Девушка удивлённо подняла высокие и тонкие свои брови, похожие на крылья ласточки в полёте.

— На комнату? А зачем она мне?

— То есть, как зачем? — оторопел Андрюшкин. — Вам предлагается отдельная… в центре Москвы. Вы понимаете, что это такое?

— Понимаю, но не понимаю, зачем она мне?

Такого оборота Андрюшкин никак не ожидал.

— Отдельная комната, лифт, ванна, душ, — растерянно забормотал он.

— Спасибо за ласку, но я не думаю бросать свою специальность. Я полевод.

— Балкон… третий этаж… два окна…

— Нет, мне это ни к чему… Я не собираюсь менять места своего жительства.

Уложив золотой короной свою косу, Грушко аккуратно повязалась цветастым украинским платочком.

— Мне пора.

Но Андрюшкин не отступал.

— У вас же талант! — старался он убедить девушку.

— А разве таланту нельзя жить в колхозе? — насмешливо возразила она.

— Но в Москве публика…

— И у нас публики хватает. Как соберутся трактористы, косари, доярки, птичницы, садоводы, пчеловоды, комбайнёры, механики, яблоку негде упасть!

— Вы будете здесь заниматься, брать уроки пения…

— Я и там занимаюсь. У нас своя музыкальная школа.

— Да, но здесь театры, кино, культура…

— У нас тоже имеется свой Дом культуры, своя радиостудия, библиотека.

— Вы станете артисткой…

— А зачем мне становиться артисткой?

— Боже мой! Поедете за границу, в дружественные страны…

— А я и так ездила. Была и в Польше и в Чехословакии, гостила и в Венгрии. Делилась там опытом своей работы по выращиванию кукурузы.

— Позвольте, — не находя доводов, растерянно убеждал ее Андрюшкин, — но неужели же вы отрицаете искусство?

— Нет, отчего же? Но я, например, люблю поле, землю, люблю свой труд. И почему вы все хотите, чтобы я непременно переменила свою профессию на другую? Вместо полевода стала бы артисткой? А я хочу их не переменить, а объединить. Я люблю песни. И я всегда пою для друзей и подруг.

— Да, но и нам хочется слушать ваш чудесный голос.

— А хотите слушать, приезжайте к нам в колхоз. Мы там очень часто устраиваем концерты и фестивали и будем рады видеть у себя столичных гостей.

И, попрощавшись, Галина Грушко в сопровождении подруг стала спускаться по лестнице, устланной мягким ковром, к автобусу.

«Выходит, не по той клавиатуре ударил», — грустно подумал Андрюшкин. Автобус тронулся. Андрюшкин рванулся вслед.

— Одумайтесь!.. Жалеть будете…

Он побежал было за автобусом, роняя из портфеля бумаги, но голубая машина быстро удалялась по шоссе туда, где вдалеке сверкали золотые купола выставки.

— Балкон… два окна!.. — кричал Андрюшкин. — Вид на памятник А. С. Пушкина!.. Одумайтесь!..

В ответ ему загорелая женская рука помахала из автобуса цветастым платочком.

Разочарованный Андрюшкин остановился посреди улицы и вытер шляпой вспотевшую лысину.

«Осечка», — с горечью подумалось ему.

С таким удивительным явлением он встречался впервые в жизни.

Три письма

1

«Москва, Арбат, Серебряный переулок.

Здравствуйте, товарищ поэт! В прошлом году вы приезжали в наш городишко, где и выступали. Не знаю, какое впечатление на вас произвёл наш город, лично я с его жизнью не согласен. Скука. Школу я оставил из-за несогласия с учителями. Как переросток. На работу пока не устроился. Чем же, спрашивается, заняться? Я долго думал и решил остановиться на стихах: дело нетрудное и, главное, как я слыхал, за стихи будто неплохо оплачивают — по восьми рублей за строчку. С этим письмом я посылаю вам несколько стихов. Четыре из них вы напечатайте (можно со скидкой — по 7 рублей 50 копеек за строчку), а заодно гонорар возьмите себе. За беспокойство. Мне лично мои стихи очень нравятся. Я читал их в клубе со сцены. Многим также очень понравилось.

Я всегда стараюсь быть одиноким и людей избегаю. Куплю десяток воблы, пойду на берег, в рощу и сижу там себе, мечтаю. Мне понравилось мечтать с дыней. Последнее время я беру их три штуки — как раз до вечера хватает. С сахаром-песком. Мать не понимает поэзии и вчера огрела меня палкой по спине (как она говорит, за сахар).

Но я спокоен, зная, что на таланты во все эпохи было гонение. Меня интересует вопрос: как живут и работают другие поэты и писатели? Как они там подбирают рифмы, и какой образ жизни лучше всего подходит для меня? Некоторые из знакомых, прослушав мои произведения, говорят, что поэт обязательно должен повеситься или погибнуть на дуэли. Я долго размышлял над этим и пришёл к тому убеждению, что если я удавлюсь, то кто-нибудь из них может присвоить себе мои произведения. Лично мне это почему-то не очень нравится.

Заканчивая письмо, я прошу вас поделиться тем опытом, который у вас есть, чтобы я мог выйти на дорогу и заработать себе на костюм. Я хотел бы переехать в Москву, как вы посоветуете?

Не знаю, как лучше подписываться: моя настоящая фамилия Егор Гонобоблев. До свидания!

Пришлите письмо, чтоб на конверте был напечатан штамп редакции. Пусть мать удивится…»

2

Писатель был человек мягкий, добрый. Уезжая на курорт и боясь обидеть молодого автора, он ответил ему деликатным письмом!:

«Стихи ваши для печати, к сожалению, не подходят, но надежды терять не следует. Талант требует большого трудолюбия. Его нужно развивать. Напрасно только вы усвоили неправильный взгляд, что поэзия — лёгкое дело. Талантливому человеку необходимо над собой работать изо дня в день, много читать и видеть, чтобы стать всесторонне образованным. Покупать воблу и удаляться от людей совсем не надо, наоборот, общение с людьми помогает писателю находить новые темы и сюжеты.

На ваш вопрос, какой образ жизни вели другие писатели и какой характер больше подходит для поэта, ответить трудно. Общее у всех — настойчивость в достижении цели и неустанное трудолюбие. Каждый пристально изучал все явления жизни. Возьмите биографию Джека Лондона. Прежде чем стать писателем, он изучил десятки профессий, изъездил много городов и морей. Характеры писателей различны. Чехов, например, любил ловить рыбу, а Бальзак — пить крепкий кофе. Один из французских классиков клал в стол гнилые яблоки: их запах, видимо, возбуждал его и помогал в работе. Говорят, что один писатель опускал ноги в холодную воду, другой — разводил голубей. У каждого были свои причуды. Но это, так сказать, в порядке шутки. А основное — это труд. Упорный, настойчивый, повседневный. А главное, не унывайте. Берите быка за рога! Желаю творческих успехов!..»

3

Спустя месяц, возвратившись с курорта, писатель, весёлый, окрепший и загорелый, стоял у дверей своей московской квартиры. На звонок дверь слегка приоткрылась, и показалась испуганная голова няни.

— Ох ты, боже мой! Наконец-то! А нас тут третий день какой- то ваш знакомый донимает. Совсем одолел. Показывал от вас письмо.

В коридоре на полу валялся старый, разбитый чемодан, перевязанный веревками, удушливо пахло табаком.

— Ушёл в пивную, — испуганно сообщила няня. — Вам записку оставил. Вот она.

Писатель развернул записку и прочитал:

«Дорогой друг, получив ваши советы, я решился немедленно стать поэтом. А именно: на следующий же день после получения вашего письма я шёл по улице и увидел толстого гражданина, подъехавшего на велосипеде к гастрономическому магазину. Пока он покупал там колбасу, я сел на его велосипед и уехал, как Джек Лондон, путешествовать в соседний город, где и продал его за 750 рублей. Классиков изучаю аккуратно: каждое утро опускаю ноги в холодную воду, и хотя от этого у меня постоянный насморк, но я решил бороться и не отступать от цели. Ем постоянно гнилые яблоки и занимаюсь, как Чехов, рыбной ловлей. А также гоняю голубей. Целый месяц веду такой образ жизни. Эта поэтическая жизнь мне очень нравится, буду продолжать и дальше. Вот только не всегда пью кофе, совсем отстал от Бальзака, боюсь, что это может отрицательно отразиться на моём творчестве. Заменяю пивом.

Я выполнил все ваши советы точно и вот теперь приехал в Москву, чтобы зачислиться в поэты. Вас ждут все с нетерпением. А я — в особенности. Моя судьба в ваших руках.

К сему Егор Гонобоблев.

P. S. Я скоро вернусь, побеседуем, браток, творчески, как коллега с коллегой…»

Красная шапочка

Доктор филологических наук Антон Ильич Тюльпанов выехал воскресным вечером в лес прогуляться на лыжах. Повернув по лыжне на просеку, он остановился на прогалинке, картинно освещённой заходящим солнцем, и, опершись на лыжные палки, блаженно закрыл глаза. «Боже, какое наслаждение, — думал Тюльпанов, глубоко втягивая в лёгкие кристально чистый, пахнущий хвоей, свежий морозный воздух, — всё-таки мы, горожане, не умеем по-настоящему пользоваться дарами природы…»

Антон Ильич с удовлетворением прислушался к работе сердца: оно стучало ровно и радостно.

В прошлом году Тюльпанов болел гриппом, и после выздоровления сердце у него стало немного пошаливать. Несмотря на то, что Антон Ильич был причастен к науке, как учёный-филолог, о работе сердца он имел весьма смутное представление: какие-то два желудочка, левый и правый, предсердие, аорта, сердечная мышца, а что, как оно там устроено, он в подробностях не разбирался. Так приблизительно думал он и о работе автомобильного мотора: везёт — и слава богу, а испортится — шофёр разберётся, ему там видней…

Но с тех пор, как стало покалывать в левой стороне груди, Тюльпанов уже невольно стал интересоваться всем тем, что относилось к работе сердца. Однажды в журнале, в отделе «А знаете ли вы?..» он прочитал о том, что человеческое сердце перегоняет за сутки около десяти тысяч литров крови. Десять тонн!.. Десять тонн… такой небольшой моторчик, размером не больше кулака! Эта новость потрясла его… Антон Ильич немедленно поехал в поликлинику.

Старый профессор внимательно выслушал его, расспросил о жизни и написал рецепт.

— Да, батенька, — сказал со вздохом профессор, — здоровье — это государственное имущество. Наше оружие. Его надо и сохранять, как оружие. Вам уже давно перевалило за пятьдесят, пора переменить походку жизни. Надо переключиться на вторую скорость. Меньше излишеств, и больше отдыха и покоя. Размеренный ритм. Вы, между прочим, женаты? — поинтересовался профессор.

— Вдов. А разве это имеет отношение к сердцу?

— Самое прямое. Семейная жизнь спокойнее, тише.

— Ну а всё-таки, как с сердцем? — с тревожным любопытством спросил Антон Ильич. — Объясните мне образно.

— Образно? — Очки профессора сверкнули добрым, понимающим блеском. — Представьте, по улице едет старый, разбитый грузовик…

«Неужели это я?» — быстро подумал Тюльпанов.

— И вот взяли и стукнули по нему изо всей силы кирпичом, — продолжал профессор. — И, представьте, никаких следов! На старом и побитом следов не видно. Возьмём другой случай. С конвейера сходит новая легковая машина. И вот на лакированном её крыле маленькая царапинка. Маленькая, а её видно… Это вы.

Сравнение с легковой машиной несколько успокоило Антона Ильича.

Однако по совету профессора Тюльпанов стал теперь уезжать после работы на дачу, где жила его тётка. Антон Ильич приобрёл лыжи и в первое же воскресенье вышел в лес. Он двигался по проложенной лыжне не торопясь (как советовал профессор), дышал глубоко и размеренно и часто останавливался, озабоченно прислушиваясь к работе сердца.

Антон Ильич стоял на лесной полянке и, подставив лицо солнцу, вспоминал свою молодость, когда он мог бегать на лыжах без устали с утра до вечера. Сердца он тогда совсем не ощущал. По окончании института его быстро втянуло в водоворот жизни, пошли выступления и диспуты, совещания, заседания, проекты и планы, выезды в другие города и за границу — всё так завертелось, что было уже совсем не до спорта. Единственный месяц в году он проводил на море, стараясь купанием и греблей сбить с живота наплывающий жирок. Портилась фигура. Вес беспокоил его; поднимаясь по лестнице, Антон Ильич уже немного задыхался. Стареть ему совсем не хотелось.

В лесу стояла сказочная тишина. Пышные сугробы розового снега лежали задумчиво-спокойно, издалека долетал сюда умиротворённый звон деревенской кладбищенской церкви, изредка скрипнет верхушка сосны, покачиваемой лёгким порывом ветерка, да прогудит фаготом пролетающий мимо леса шумный электропоезд. Давно уже Антон Ильич не ощущал такого величественного и безмятежного покоя.

Неожиданно его чуткое ухо уловило шуршание быстро скользящих лыж. Он раскрыл веки и оглянулся: перед глазами сначала поплыли фиолетовые солнечные круги, потом среди этих призрачных, исчезающих солнц он увидел миловидную девушку в крошечной вишнёвой шапочке и синих узких брючках, выразительно облегающих её крепкие бедра и тоненькую, совсем мальчишечью талию. Подняв удивлённые брови, она с весёлым изумлением разглядывала Антона Ильича, лёгкая, прозрачная тень от ресниц нежно подчеркивала ясную глубину её зовущих глаз цвета наивных незабудок.

«Где мы встречались? Где, где, где?» — мучительно стал вспоминать Антон Ильич и на всякий случай вежливо поклонился полузнакомой незнакомке.

— Антон Ильич! — радостно приветствовала она. — Вот уж никогда бы не узнала!.. А я бегу и вижу чью-то мощную, широкоплечую фигуру. Со спины в лыжном костюме вы мне показались даже каким-то спортсменом-комсомольцем. Лыжный костюм вас удивительно молодит!

«Где же я ее встречал? — продолжал лихорадочно думать Тюльпанов. — И ведь совсем, совсем недавно…»

— Что вы здесь делаете в одиночестве? — лукаво улыбнулась она, поправляя на своих светло-золотистых, припорошённых, сверкающих инеем волосах алую шапочку-крошку. — Не серый ли вы волк, который кого-то поджидает на лесной тропинке?..

— Я Серый волк и жду вас, Красную шапочку, чтобы тут же загрызть, — хриплым баском поддержал шутку Антон Ильич.

— Ой ли! Это в старых сказках волки загрызали маленьких девочек. Теперь девочки поумнели… А ну, догоняйте! — озорно крикнула она и, оттолкнувшись палками, лихо помчалась вниз по просеке, рассыпая за собой серебристую пыль.

Чья бы душа тут не дрогнула! И Антон Ильич, вспомнив свою студенческую молодость, рванулся с места и бросился по узкой лыжне вслед за девушкой. Он догнал её только на повороте к берёзовой роще. Сердце гулко стучало в груди.

— А вы, оказывается, отлично бегаете на лыжах!

— В молодости баловался, — польщённо потупился Тюльпанов, и, делая вид, что собирается вытереть платком нос, несколько раз незаметно черпнул и выдохнул раскрытым ртом воздух. «Но откуда же я её знаю? — мучительно вспоминал он. — Склероз. Стареть начал. Память ни к чёрту».

— У вас и сейчас юношеский цвет лица, — сказала она с улыбкой и, оглядев его внимательным, оценивающим взглядом, неожиданно спросила: — А, между прочим, сколько вам на самом деле лет?.. Что-нибудь около сорока, я не ошибаюсь?

— Вы угадали, — невинно солгал Антон Ильич: ему так хотелось сейчас быть молодым и красивым. — А ведь, правда, как удивительно прелестна эта берёзовая роща! — показал он бамбуковой палкой в сторону рощи, стараясь оттянуть время и продлить минуту отдыха.

— Это пока цветики, — безжалостно махнула она своей узорчатой рукавичкой, — а ягодки будут там, впереди! Там, в лесу, такие пейзажи — от восторга в обморок упадёте! — И, не ожидая ответа, она стремительно помчалась по уходящей в лес голубой лыжне.

«Цветики… Ягодки!» — вдруг вспомнил Антон Ильич, хлопнув себя по лбу. — Ксана Константиновна! Это же её любимая поговорка. Боже, позабыл!..» Не прошло ещё и полугода, как она похоронила своего мужа, полковника в отставке. Полковника хватил инфаркт. После женитьбы они поехали на машине в свадебное путешествие к Черному морю. Там, на пляже, Антон Ильич и познакомился с ними. Полковник молодился, сам водил машину, держался настоящим тореадором. Она заставила его выучиться бальным танцам: муж старался не отставать и во всём соответствовать своей молодой жене. Жизнь их летела весело и беззаботно. И вдруг инфаркт… Ни с того, ни с сего… Боже, как он мог забыть её, такую весёлую и всегда жизнерадостную, неутомимую на разные выдумки, очаровательную Ксану Константиновну!

Тюльпанов изо всех сил налегал на палки; сердце в груди колотилось, но, обуреваемый спортивным азартом, он уже не обращал на сердце никакого внимания. «Отдышусь. Не впервой!»

Вторую остановку они сделали на опушке березовой рощи. Антон Ильич дышал тяжело; сняв шапку, он делал вид, что вытирает платком разгорячённый лоб, а на самом деле, округлив по-рыбьи рот, со свистом выдыхал воздух прямо в шапку. Говорить ему было трудно.

— А вы молодец, — похвалила его Ксана Константиновна, — у вас такая мощная, импозантная фигура! Любопытно, сколько вы весите?

— Сто, — с глубоким выдохом прогудел в шапку Антон Ильич, несколько поубавив свой вес.

— Сто килограммов! Мужчина-центнер! Это же мечта всякой понимающей женщины… Скажите, а вы ещё не женились?

— Засиделся парень в девках, — сострил Антон Ильич, понемногу приходя в себя. Пот в три ручья лил с его лица. Спина была совсем мокрой. — Пора бы уж и замуж…

— Ой, уже шестой час! — забеспокоилась вдруг Ксана Константиновна, взглядывая на часики.

Последний километр вдоль опушки они пробежали без остановки: Ксана Константиновна опаздывала в город. «Как, однако, свежа и привлекательна юность! — думал Антон Ильич, из последних сил передвигая лыжи отяжелевшими ногами и дыша, как загнанная лошадь; он стремился догнать убегавшую фигурку с округлыми бедрами, туго обтянутыми узкими синими штанами. — Хороша, чёрт задери, действительно настоящая ягодка!»

Машина ожидала Ксану Константиновну совсем недалеко от дачи Антона Ильича. Она уже успела снять лыжи, шофёр пристраивал их к крылу машины. Попросив Антона Ильича подержать её шубку, Ксана Константиновна, присев на ступеньку машины, стала переобуваться, показывая ему свою крепкую, стройную ножку. Антон Ильич успел два раза незаметно обтереть своё вспотевшее лицо её прохладной меховой шубкой.

— Экзамен на жениха вы выдержали блестяще! — улыбнулась она ему снизу, взмахивая ресницами.

Тюльпанов ничего не ответил, а, изловчившись, ещё раз вытер её шубкой своё потное лицо. Сердце стучало неистово, вразлад, будто хотело вырваться наружу.

— Скажите, а чья это такая очаровательная дачка? — поинтересовалась Ксана Константиновна, протягивая назад свои руки в рукава шубки.

— Эта? — с одышкой ответил Антон Ильич. — Это моя…

— Чудесная дачка. С большим вкусом, — похвалила Ксана Константиновна. — Всё просто и элегантно. И без всяких излишеств… Я бы, пожалуй, её несколько переделала, — деловито добавила она. — Но это ведь не к спеху… Скажите, вы каждый день бегаете на лыжах?

Она обожгла Антона Ильича таким взглядом своих нежно-голубых незабудок, что он тут же признался, что действительно каждый день после работы прогуливается на лыжах по лесу.

— У меня как раз свободны вечера, — обещающе улыбнулась на прощание она, дружески протягивая ему руку. — И если вы не против сопровождать одинокую девушку…

— С превеликим удовольствием! — Антон Ильич галантно поцеловал протянутую ручку.

— Ну, значит, как поётся в песенке: на том же месте в тот же час?

Дверца захлопнулась, и машина, весело сигналя, выехала на шоссе.

Антон Ильич едва дополз домой. Надев пижаму, он тут же повалился на диван. Ноги стонали, спина ныла, но где-то в груди неутомимо звенела музыка счастья. «Нет, подумайте, — тихо улыбался он, — со спины я ещё похож на спортсмена-комсомольца! Неужели похож?.. А как же завтра? — тревожно пронеслось в его голове. — Может, не пойти, отказаться?.. Подумает, струсил, стареть начал?.. Напросился, а сам в кусты… Неудобно. Эх, была не была, — махнул на всё Антон Ильич, — утро вечера мудренее. Пойду!» — решил он напоследок, засыпая, и перед его затуманенным взором вновь возникла стройная фигурка Красной шапочки, увлекающая его в фиолетовую глубину густого леса, откуда доносился нежный, умиротворённый звон далёкого колокола. Антон Ильич всё силился и никак не мог вспомнить, где и когда он уже слышал этот удивительно знакомый ему печальный звон… Он был охвачен тревожным чувством ожидания счастья. «Пойду».

Лишь бедное его сердце гулко и протестующе выстукивало в груди: не надо, не надо, не надо, не надо…

Чудо

Вчера к Симаковым въехал новый квартирант. Маленький, лысый и очень весёлый. С черной лохматой собакой Кляксой.

Андрюша долго наблюдал за квартирантом в замочную скважину: так интересно!

Сначала квартирант раскрыл жёлтый чемодан и стал доставать оттуда разные погремушки, губные гармошки, вынул зелёную помятую шляпу, потом вытащил и поставил под кровать большущие, похожие на лыжи ботинки с задранными вверх носами. А Клякса сидела рядом и, наклонив набок голову, с живым, любопытством следила за хозяином.

Расставив на столике разные баночки, квартирант в зеркало показал сам себе язык и громко рассмеялся. Клякса подняла одно ухо и тявкнула. Квартирант шутливо погрозил ей пальцем — собака тявкнула громче. Тогда квартирант поднял её за лапы и поцеловал в заросшую морду — прямо в чёрный влажный нос. Честное слово, не сойти с места!

Андрюша мог бы так стоять и глядеть хоть до вечера, если бы не противная Зинка. Вернувшись из школы, она хлопнула его книгами по спине и крикнула бабушке:

— А Андрюшка опять цветы не полил, торчит под дверью!

Квартирант как раз выходил в ванную с полотенцем через плечо и всё это слышал. Нехорошо получилось…

Андрюшин папа, помощник капитана, ушёл в плавание с китобойной флотилией в далёкие моря. Мама уехала на гастроли в Ленинград. Она костюмерша театра. Дома остались бабушка, Зина и пятилетний Андрюша. У каждого из них свои обязанности: бабушка ходит на базар и варит обед, Зина моет посуду и убирает комнаты, а Андрюше досталось поливать цветы. Они стоят в комнате в кадках и на подоконниках в глиняных горшочках: фикусы, пальмы, китайская роза, лимон.

Утром Зина отправляется в школу, а бабушка на базар. Андрюша остаётся дома один. Он придумывает себе разные игры — в путешествия и плавания — и так увлекается, что о цветах всегда забывает.

— Совсем парень от рук отбился, — пожаловалась бабушка квартиранту, — даже цветы полить ленится. А детей надо приучать к труду с малых лет. А то вырастет барином-белоручкой, наплачешься с ним…

— Ничего, вылечим, — лукаво подмигнул квартирант бабушке.

Квартиранта звали дядей Костей. Он работал в цирке.

Как раз подошли каникулы. Вечером в субботу дядя Костя принес билеты в цирк.

— Приглашаю вас, ребята, завтра на утренник!

Они поехали в цирк на такси, Андрюша, Зина, дядя Костя и Клякса. С собакой в трамвай не пускают. Боятся, чтоб кого-нибудь не укусила.

Цирк гудел от детворы. Дядя Костя посадил Андрюшу с Зиной в ложу, а сам ушёл. Андрюша с любопытством разглядывал цирк. По кругу ходили дяди в синей форме с золотыми пуговицами и будто большими расчёсками приглаживали граблями жёлтые опилки.

Под куполом цирка висели серебряные качели, круги и лестницы.

Но вот зазвенели звонки, и все бросились по местам. Солнечно вспыхнули прожекторы и ярко осветили круг и барьер, покрытый цветным ковриком: сразу стало светло и празднично. Наверху весело заиграл оркестр. Из-за широкого бархатного занавеса вышел рыжий смешной человек с красным носом-морковкой и с длинной удочкой в руках. За плечами у него болтался школьный ранец. Навстречу ему в зелёной помятой шляпе вышел маленький человек в больших ботинках. Рядом с ним, быстро передвигая кривыми короткими ножками, весело бежала чёрная лохматая собака. Клякса! Неужели Клякса? Она, честное слово, она!..

— Эй, друг, ты куда? — окликнул маленький рыжего.

Рыжий остановился и громко ответил:

— Я иду в школу.

— В школу?! — удивился маленький, и Андрюша по голосу сразу узнал дядю Костю. — Клякса, ты слыхала? Он идёт в школу! Но сегодня же каникулы, в школе никого нет.

— Вот я как раз и люблю ходить в школу, когда там никого нет, — беспечно ответил рыжий. — А когда там идут занятия, я больше люблю ловить в речке рыбу. — И он направился к выходу. В цирке все засмеялись.

— Постой, постой, — окликнул его дядя Костя, — а ты разве не будешь вместе с нами встречать деда Урожая?

— Урожая? — Рыжий остановился с поднятой ногой. — Какого деда Урожая?

Андрюша с интересом следил за тем, что происходило на арене.

— Сейчас к нам сюда в гости пожалует дед Урожай и всем, кто хорошо учился и занимался в мичуринских кружках, будет раздавать подарки: яблоки, груши, мандарины и апельсины.

— Ой, я очень люблю апельсины! — радостно подпрыгнул рыжий. — Скорей зови его сюда!

— Э, друг, — остановил его дядя Костя, — но ты, кажется, неважно учился и совсем не посещал мичуринский кружок. Ты не сажал деревья и не поливал цветы… — И тут дядя Костя, как показалось Андрюше, многозначительно поглядел в его сторону. Андрюша густо покраснел: ему почудилось, что в эту минуту на него обращены взоры всего цирка. Ой, как стало стыдно!

— А зачем их поливать? — возразил рыжий. — На это дождик имеется. А я обману деда и скажу ему, что я цветы поливал. Давай зови его!..

— Хорошо, — согласился дядя Костя и, обратившись к залу, спросил: — Ребята, пригласим к нам в гости дедушку Урожая?

— Пригласим! — многоголосо ответил цирк.

— Ладно! А для этого мы должны все вместе хлопнуть в ладоши и позвать:

Урожай, Урожай,

Ты к нам в гости приезжай!

— Постой, погоди, — вдруг завопил рыжий, — не зови пока его! Я сейчас за мешком сбегаю, чтобы подарков побольше получить. — И он со всех ног бросился за мешком.

Оставшись один, дядя Костя заговорщицки обратился к залу:

— Ребята, хотите, мы сейчас разыграем рыжего? Только, чур, не выдавать меня. Я сейчас переоденусь дедом Урожаем и вернусь к вам!

И он тут же скрылся за бархатным занавесом. В ту же минуту на арену примчался рыжий, в руках он держал огромный полосатый матрац. Он огляделся по сторонам.

— Ушёл? Вот и хорошо, мне одному больше подарков достанется! — И, встав на барьер, рыжий зычно заорал:

Урожай, Урожай,

Ты к нам в гости приезжай!

Заиграла музыка, засверкали разноцветные огни, и на арену в сопровождении морковок, петрушек, помидоров вышел дядя Костя, с длинной бородой, переодетый дедом Урожаем. Но рыжий не узнал его. Он сразу бросился к деду с пустым матрацем.

— Скорей давай сюда подарки!

— Нет, ты пока погоди, — отстранил его дед. — Кто тут мичуринец, выходи!

Из публики на арену вышли в пионерских галстуках мальчик и девочка. Урожай спросил их, как они работали и учились.

— На пришкольном участке мы развели большой фруктовый сад, — сказала девочка, — Каждый день мы всем классом поливали деревца водой.

— Молодцы! — подхватил Урожай. — Ваш сад вырастет в срок. А за труд дарю каждому из вас чудо-черенок. Какое дерево ты хочешь из него вырастить?

— Яблоньку, — ответила девочка.

— А ты? — обратился Урожай к мальчику.

— Апельсин.

— Славно. Заройте ваши черенки в землю!

Мальчик и девочка тут же на арене зарыли свои черенки. Дед Урожай накрыл черенки цветочным покрывалом.

— Сейчас я полью черенки из своего волшебного пузырька и ускорю их рост.

Андрюша, не отрываясь, следил за дедом Урожаем. Он давно уже забыл, что это переодетый дядя Костя, и верил всему тому, что происходило на арене. Вот Урожай побрызгал чем-то из синей бутылочки и произнёс присказку:

Что посеешь, то пожнёшь,

Что посадишь, то сорвёшь!

Под нежную музыку колокольчиков цветное покрывало стало медленно подниматься, и все увидели под ним молодые деревца; на одном из них висели румяные яблоки, а на другом — золотые апельсины.

— Это вам в награду за ваш труд! Рыжий с мешком бросился к деду.

— А где мой чудо-черенок? Давай его сюда! Я хочу, чтобы у меня тоже выросли апельсины, и мандарины, и виноград, и шоколадные конфеты!

— А ты ухаживал ли за деревьями, поливал ли цветы? — строго спросил дед Урожай.

— Поливал, поливал, — перебил его рыжий, — давай сюда черенок!

— Не давайте ему, он обманывает! — вдруг выкрикнул Андрюша на весь цирк.

Рыжий погрозил ему удочкой.

Но тут со всех сторон закричали и другие ребята:

— Он не поливал! Он обманывает!

— Ладно, — сказал дед Урожай, обращаясь к рыжему. — Вот тебе чудо-черенок. Но если ты обманул, пеняй на себя!

Рыжий закопал черенок в землю. Урожай набросил на него цветочное покрывало и побрызгал из синей бутылочки. Покрывало поднялось вверх. Рыжий нетерпеливо сорвал его и замер на месте с разинутым ртом, от удивления его рыжие волосы встали дыбом: вместо яблоньки перед ним торчала грязная метла, и на ней висела старая, рваная калоша. Рыжий зарыдал от злости и обиды.

Вместе со всеми ребятами Андрюша оглушительно хлопал в ладоши, торжествуя, что рыжему за лень и обман не досталось апельсинов.

Дома он долго не мог заснуть, всё вспоминал метлу с калошей.

* * *

Светать ещё не начинало. Бабушка проснулась от какого-то странного шума: ей показалось, что кто-то ходит по комнате и где-то льётся вода. Зина мирно спала, подложив под щеку обе ладошки. Бабушка вгляделась в полумрак и увидела там Андрюшу: осторожно ступая по коврику, согнувшись, он с трудом тащил из кухни ведро с водой. Поглядывая на дверь, где спал квартирант, Андрюша бережно вылил воду в кадку с фикусом. Потом встал на табуретку и из кружки стал поливать цветы на окне. Бабушка лежала, затаив дыхание, не шевелясь, радостно поражённая этой картиной и не понимая, что за чудо такое случилось с их ленивым и забывчивым Андрюшей.

Это было просто удивительно!

Молодой талант

(Из творческой биографии одного начинающего композитора)

«Крым. Март — апрель.

Спасибо администрации Дома творчества Музфонда за проявленную чуткость по созданию условий для творческой работы молодых композиторов, как-то: бильярд, отдельная комната, разнообразное питание, а также расположенная невдалеке уютная чебуречная для творческих встреч с товарищами по профессии за бутылкой хорошего (зачёркнуто)… кефира.

Прекрасно провёл здесь месяц, обдумывая среди цветов тему новой кантаты, посвящённой отдыху трудящихся Крыма.

Незабываема весна в Крыму!

А. Тятькин, действительный член Музфонда СССР.

Спасибо этому дому, пойдём к другому!»

* * *

«Май.

Никогда не думал, что так хороша весна в Прибалтике! Пляж, сосны, гамаки, разнообразное общество, а также творческие условия, как-то: приличный бильярд, высококалорийное питание. Чудесно провёл здесь месяц. Жил в угловой комнате на втором этаже. (Именно в этой комнате у меня на рассвете 2 мая, и 6.38 минут утра, впервые зародилась творческая мысль создать кантату о счастье прибалтийских народов).

Спасибо администрации за создание идеальных творческих условий».

Внизу страницы приклеено фото рыластого молодого человека с длинными волосами и подпись:

«Действительный член Музфонда СССР А. Тятькин».

* * *

«Июнь. Сенеж.

Приобрёл через Музфонд путёвку в Дом творчества Худфонда. Отмечаю, что Дом творчества художников на Сенеже не во всём соответствует своему профилю, как-то: отсутствие бильярда и чебуречной, что, несомненно, подавляюще отражается на творчестве как живописцев, так и композиторов. Неужели Худфонд такая бедная организация, что экономит на бильярдных столах?..

Интересно, о чём думает Иогансон? Для чего его выбирали?

А. Т.».

* * *

«Сентябрь. Гагры.

В порядке творческого обмена получил путевку в писательский Дом творчества. Посмотрим.

Бильярда нет — плохой сигнал.

Из-за переполненности Дома творчества пришлось спать на веранде. Но, помня о том, что Пушкин ездил один верхом по Военно-Грузинской дороге, а А. П. Чехов — в телеге на Сахалин, молча переносил неудобства. Все дни напряжённо обдумывал тему новой кантаты о счастье абхазского народа. Питание на высоте. Недурна сестра-хозяйка.

Хозяйке — ханум,

Селям — алейкум!

А. Тятькин».

* * *

«Дом творчества на озере Севан. Прожил здесь два месяца, изучая жизнь и быт армянского народа, как-то: производство и творческое создание «букетов» различных коньяков Армении — «Двин», «Арарат», «Юбилейный» и других.

Хороши шашлыки в Доме творчества, чего нельзя сказать о дряхлом, разбитом бильярде. Вероятно, он доставлен сюда ещё в эпоху клавесинов.

За двухмесячное пребывание в Армении мною здесь с одним другом, местным поэтом, проведена большая творческая работа по собиранию фольклора и новых кавказских рифм, как-то: шашлык — башлык, аул — саксаул и другие, для будущей кантаты о дружбе Москвы с армянским народом.

Уезжаю с грустью. И там, вдалеке от милого Еревана, я буду всегда вспоминать:

Под звуки печальной свирели

О милой севанской форели…

Да и коньяк ведь не пустяк!

Печаль, тоска… Прощай, друг!

А. Тятькин».

* * *

«Декабрь.

Волшебный месяц провели весёлой компанией под Москвой, в Доме творчества композиторов.

Творчески работал как днём, так и ночью. Вчерне создана музыкальная композиция «Могучая советская кучка» (кантата о наших передовых композиторах).

Хачатурян неплохо играет на бильярде.

Обязательно выступлю на ближайшей конференции на тему о влиянии бильярда на творческий труд.

Окреп, поздоровел и кое-что задумал…

До-ля-фа!

А. Тятькин».

* * *

«Голицыно. (По обменному фонду).

Директор Дома творчества Серафима Ивановна — замечательная женщина. Но всё отравлено полным отсутствием бильярда и буфета. (За закуской приходится даже бегать на станцию).

Спасибо за создание творческих условий, но об отсутствии бильярда буду лично говорить с Сурковым. Спрашивается: с чем же мы идём к очередному съезду?

А. Тятькин. Действ. член и пр.

P. S. Между прочим, возмущён долгим ремонтом нашего Дома творчества в Грузии. Где отдохнуть молодому, уставшему от творчества композитору, не известно… Придётся написать Хренникову».

Белая сирень

Он стоял передо мной на фоне пышных тюльпанов и гладиолусов, лысый румяный старикан, в очках, с круглым, немного сдвинутым набок ртом, с таким выражением, будто он непрерывно выдувал на флейте какую-то весёлую, замысловатую мелодию. Мы познакомились всего пять минут назад, но у меня было такое ощущение, будто мы с ним старые друзья-однополчане. Звали его Василием Егорычем.

— Вот вы, наверное, думаете: зачерствел старик на этой работе, засох, — говорил Василий Егорыч, лукаво поглядывая на меня поверх очков. — И цветы для него-де уж давно и не цветы, а самый обыкновенный товар. Не так ли?.. Нет, уважаемый, не так. Я при цветах сызмальства нахожусь. Раньше, когда служил мальчиком при магазине, бывало, и сам развозил букеты и корзины по квартирам и театрам. А теперь вот вырос. Заведую. Цветы стали необходимостью нашей жизни. И любого человека, скажу я, сразу можно узнать по цветам.

Возьмём наше дело. Вот стою я в магазине, гляжу. И вот влетает стайка девиц с косами. Глаза сияют. Щебечут, как скворцы. И потных ладонях смятые рубли. Они выбирают букет цветов. Расплачиваются в складчину. Кто это? Поклонницы очередной знаменитости — певца или киноартиста. Психически травмированные девицы.

Но вот входит молодой человек. Серый костюм. В глазах блаженство. Не прицениваясь, он выбирает самую дорогую корзину цветов. Записку он пишет долго, несколько раз рвёт и пишет заново. Не сомневайтесь: это поклонник и будущий жених!

А вот открывается дверь, и вы видите небритого человека. На нём смятая шляпа и грязные калоши. Он несмело проходит в угол: там в горшках цветы подешевле. Первым делом он смотрит на этикетку с обозначением стоимости. Не надо быть психологом и физиономистом, чтобы определить в нём обыкновенного мужа. Они обычно появляются накануне 8 Марта и 1 Мая, когда уже все цветы раскуплены.

Мужа и поклонника различишь с первого взгляда. А теперь вы спросите: какие же цветы у меня самые любимые? И почему? Отвечаю: белая сирень. А почему? Здесь вам придётся прослушать одну небольшую историю.

В прошлом году весной в магазине появился молодой человек. Одет скромно, но чисто. Входит и сразу останавливается у корзины с белой сиренью. «Будьте, — говорит, — любезны!» Садится за стол и пишет письмо. Пишет, рвёт… Пишет, рвёт… Наконец написал. Даёт адрес. Вы, конечно, уже догадываетесь…

— Поклонник?

— Он! По всем признакам. Заприметил я его с первой встречи. «Надолго ли? — думаю, — У нынешних это цветение быстро проходит». Гляжу, он и к 8 Марта и к 1 Мая посылает цветы. Но самое главное — и вне праздников. Над записками всё дольше сидит. «Значит, определённо у парня серьёзные намерения. Задумал жениться. Дай бог, — думаю, — хорошую невесту!»

И вот однажды, возвращаясь с работы, подхожу к телефонной будке у арбатского метро. Гляжу, мой знакомый разговаривает по телефону. И мне невольно сквозь стекло всё слышно. «Дорогая, — говорит, — купил в Большой два билета. На «Лебединое». Но заехать не могу. Опоздаем. Буду ждать у подъезда!»

Раз на «Лебединое», всё понятно! Влюблён.

Спустя некоторое время еду я воскресным днём на речном катере в Химки. День чудесный. По радио музыка. Разные аргентинские танго. Вдруг вижу, знакомая спина!

— Жених?

— Он! Сразу узнал. Но не один. С ней вдвоём.

— Хороша?

— Блондинка. Пышные волосы. Сидят, прижались друг к другу. Молчат. Это уже верный признак: сердце к сердцу, и ничего больше в мире не надо! Порадовался я за парня.

— Ну, а цветы?

— Продолжает посылать… В другой раз увидел его вечером у входа в Центральный парк. Ходит, волнуется, то и дело на часы поглядывает. «Значит, свидание», — думаю. Дело у молодого человека идёт на лад. А сам про себя пожелал ему мысленно счастья в супружеской жизни за такую нежную и верную преданность в чувствах. Стою, издали наблюдаю. Но вот, гляжу, и она. Стройненькая, в нарядном голубом платьице. Вся сияет от счастья. Поцеловал он ей ручку и тут же в парк. И пошли, оживлённо разговаривая. «Скучают друг без друга, — думаю. — Молодость. Любовь. Дай бог!»

Под Новый год он опять отправил ей самую большую корзину белой сирени. А недавно входит в магазин радостный, возбужденный.

«Поздравьте, — говорит, — получил квартиру в новом доме. Возле университета. И приглашаю вас на торжество, как спутника и свидетеля моего счастья!» «Не иначе, — думаю, — на свадьбу».

— И вы, конечно, навестили их?

— Приехал на такси. С подарками. По молодому делу посуду им купил.

— Что же, свадьба состоялась?

— Увы! — развёл руками Василий Егорыч.

— Неужели разошлись?

— Опять не угадали.

Я с недоумением поглядел на Василия Егорыча.

— Ничего не понимаю: не женились, не разошлись?

— Они, батенька, уже восемь лет как женаты!

— Неужели?

— Да, да. И у них двое прелестных малюток…

— Значит, муж?

— Муж, он самый.

— И он посылал ей цветы и покупал билеты в Большой театр? Не может этого быть!

— Представьте!

— Не могу представить.

— Я тоже не мог. Но вот ошибся.

— И что же вы сделали?

— Немедленно поехал в магазин и отослал им корзину лучшей белой сирени, её любимых цветов. Вот почему я больше всего люблю белую сирень. За верность в чувствах…

И Василий Егорыч лукаво поглядел на меня поверх своих старых, довоенных очков.

Хитрый старик знал, чем удивить гостя.

— То-то, батенька!

Table of Contents

Иван Спиридонович Рахилло Тамада

Тамада

На фестивале

Серёженька

Отважный Свистулаев

Осечка

Три письма

Красная шапочка

Чудо

Молодой талант

Белая сирень