Annotation

В книгу вошли рассказы Эдит Уортон из сборников разных лет.

Примечания М. Беккер и А. Долинина.

- Эдит Уортон

- ГЛАЗА[1]

- ШИНГУ[14]

- ПОДРАЖАНИЕ ГОЛЬБЕЙНУ[32]

- РИМСКАЯ ЛИХОРАДКА[39]

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

Эдит Уортон

Рассказы

ГЛАЗА[1]

Перевод Е. Беловой

I

Удивительная история Фреда Мерчада о том, как его посетил призрак, рассказанная однажды вечером после великолепного обеда у нашего старого друга Калвина, настроила всех на мистический лад.

Окутанная дымом наших сигар, тускло освещенная сонно тлеющими в камине угольками, библиотека Калвина с дубовыми панелями на стенах и темными старинными переплетами была хорошим фоном для подобных историй; а так как после вступления Мерчада никто не хотел слышать ничего, кроме рассказов о привидениях, мы решили узнать, на что способна наша компания, и обязали каждого внести свою лепту. Нас было восемь, и семеро смогли более или менее успешно выполнить поставленные условия. Все мы были немало удивлены, обнаружив, что нам удалось собрать такую коллекцию рассказов о сверхъестественных явлениях, — ведь никто из нас, если не считать самого Мерчада да еще юного Фила Френхема, чья история, пожалуй, была наименее интересной, не имел обыкновения предаваться размышлениям о потустороннем мире. Так что у нас были все основания гордиться своими семью «экспонатами», и никому даже в голову не пришло ожидать восьмого рассказа из уст самого хозяина.

Наш старый друг, мистер Эндрю Калвин, который, удобно устроившись в кресле, молча слушал эти повествования, посматривая на нас сквозь кольца дыма с добродушной терпимостью мудрого древнего идола, был не из тех, кого посещают призраки, хотя и обладал достаточным воображением, чтобы без всякой зависти наслаждаться необыкновенными свойствами своих гостей. По возрасту и образованию он придерживался здоровых позитивистских традиций, и его образ мыслей сформировался во времена эпической битвы между физикой и метафизикой. Но И в те дни, как, впрочем, и всегда, он был, в сущности, лишь сторонним наблюдателем, насмешливым зрителем в огромном беспорядочном балагане жизни, и если он порою потихоньку покидал свое место, то лишь для того, чтобы мимоходом заглянуть в мир кулис, но никогда, сколько нам было известно, не выказывал ни малейшего желания выйти на сцену и исполнить собственный номер.

Среди его сверстников сохранилось туманное предание, будто в далеком прошлом, находясь в каком-то романтическом краю, он был ранен на дуэли, но эта легенда столько же мало соответствовала тому, что мы, люди младшего поколения, знали о его характере, сколько утверждение моей матушки, что в свое время это был невысокий обаятельный человек с прелестными глазами, могло дать представление о его физиономии.

— Он, наверное, всегда был похож на вязанку хвороста, — однажды заметил о нем Мерчад.

— Скорее на гнилушку, — поправил его кто-то, и это сравнение показалось нам весьма удачным.

Его короткое приземистое туловище и в самом деле напоминало обрубок бревна, а лицо с блестящими красными глазами было пятнистым, как древесная кора. Он постоянно пребывал в праздности, которую всячески оберегал и лелеял, стараясь не растрачивать ее на суетные дела. Его заботливо охраняемое время было посвящено развитию утонченного ума и нескольким тщательно подобранным привычкам, и никакие людские треволнения, по-видимому, не омрачали его безоблачного горизонта. Однако бесстрастное созерцание вселенной не улучшило его мнения об этом дорогом эксперименте, а изучение рода человеческого, казалось, привело его к выводу, что все мужчины излишни, а женщины необходимы лишь постольку, поскольку кто-то должен стряпать. В важности последнего пункта он не сомневался ни на йоту, и гастрономия была единственной наукой, которую он почитал как некую догму. Следует признать, что его небольшие званые обеды были убедительным аргументом в пользу подобной точки зрения, и, кроме того, они были причиной — хотя и не главной — верности его друзей.

Его духовное гостеприимство было менее соблазнительным, но не менее увлекательным. Ум его был подобен форуму или какому-то находящемуся на открытом воздухе месту для обмена мыслями; несколько холодному и ветреному, но светлому, просторному и тщательно прибранному, вроде Академической рощи,[2] в которой облетели все листья. На этой доступной лишь избранным арене человек десять из нас нередко собирались, чтобы помериться силами и поупражняться в красноречии; и словно для того, чтобы сохранить эту, как нам казалось, исчезающую традицию, два-три неофита время от времени присоединялись к нашему обществу.

Юный Фил Френхем был последним и наиболее интересным из таких новообращенных и мог служить хорошим подтверждением несколько мрачных слов Мерчада, что наш старый друг «любит их свеженькими». Действительно, Калвин, несмотря на всю свою сухость, особенно высоко ценил лирические свойства юности. Он был слишком большим эпикурейцем, чтобы губить цветы души, которые он собирал для своего сада, и потому его дружба не оказывала разлагающего влияния на молодежь; напротив, она заставляла юную мысль распускаться в полную силу, а в лице Фила Френхема он приобрел прекрасный предмет для своих опытов. Юноша был несомненно умен, а неиспорченность его натуры была подобна чистейшей глине, покрытой тонкой глазурью. Калвин извлек его из тумана домашней скуки и открыл ему новый, неведомый мир, но это приключение ничуть ему не повредило. И в самом деле, искусство, с которым Калвину удалось возбудить любопытство Френхема, не заглушая в нем благоговейного трепета, казалось мне убедительным опровержением несколько кровожадной метафоры Мерчада. В цветении Френхема не было ничего болезненного, и старший друг даже и пальцем не коснулся столь любезных его юному сердцу предрассудков. И наилучшим тому доказательством служило то, что Френхем до сих пор почитал таковые же предубеждения в Калвине.

— В его характере есть черта, которой вы, друзья, не замечаете. Я уверен, что история с дуэлью не выдумка! — уверял он; и именно эта уверенность заставила его как раз в ту минуту, когда наша небольшая компания расходилась, обратиться к нашему хозяину с шутливой просьбой: — А сейчас ваша очередь рассказать нам о своем призраке.

Входная дверь захлопнулась за Мерчадом и другими гостями, остались только мы с Френхемом; преданный слуга, которому Калвин вверил свою судьбу, принес свежий запас содовой, и его лаконично отправили спать.

Общительность Калвина была подобна цветку, распускающемуся ночью, и мы знали: он всегда ожидает, что после полуночи ближайшие друзья тесным кружком соберутся вокруг него. Казалось, однако, будто просьба Френхема несколько его смутила, и он приподнялся с кресла, в котором только что вновь устроился, проводив гостей в прихожую.

— О моем призраке? Неужели я, по-вашему, настолько глуп, чтобы раскошелиться на собственное привидение, когда у моих друзей в запасе столько прекрасных экземпляров? Хотите еще сигару? — со смехом обратился он ко мне.

Повернувшись к своему ощетинившемуся коренастому другу, стройный Френхем выпрямился во весь рост у камина и тоже рассмеялся.

— Ну нет! Если бы вы встретили привидение, которое вам действительно понравилось, вы никогда не согласились бы поделиться им с кем-нибудь! — сказал он.

Калвин снова погрузился в кресло. Его голова с копной волос утопала в углублении, образовавшемся в потертой кожаной обивке, а небольшие глазки тускло мерцали над только что раскуренной сигарой.

— Что? Понравилось?! О, господи! — проворчал он.

— Ага! Значит, оно у вас все-таки есть! — в ту же секунду накинулся на него Френхем, искоса бросив на меня победоносный взгляд; но Калвин, словно гном, съежился среди подушек, скрывшись за спасительными клубами дыма.

— К чему отрицать? Вы же видели все на свете — значит, вы видели и призрака, — настаивал его юный друг, бесстрашно пробиваясь сквозь эти клубы, — а если вы все же утверждаете, что не видели такового, то лишь потому, что видели сразу двух!

Форма, в которой был сделан этот вызов, казалось, потрясла нашего хозяина. Он как-то странно, по-черепашьи, высунул голову из облака дыма и одобрительно уставился на Френхема.

— Вот именно! — воскликнул он, визгливо рассмеявшись. — Это лишь потому, что я видел сразу двух!

Эти неожиданные слова медленно затихали в глубокой тишине, меж тем как мы с изумлением смотрели друг на друга поверх головы Калвина, а он безмолвно созерцал свои привидения. Наконец Френхем молча опустился в кресло по другую сторону камина и с выжидательной улыбкой наклонился вперед…

II

Конечно, это не какие-то выдающиеся призраки: ценитель не обратил бы на них внимания… Я не хочу вас напрасно обнадеживать… Их единственное достоинство заключается в их количестве — в исключительном факте существования двух призраков одновременно. Правда, я вынужден признать, что в любой момент я, возможно, сумел бы изгнать их, попросив своего врача прописать мне какое-нибудь лекарство либо сходив к окулисту за очками. Но я так и не мог решить, к кому мне обратиться (страдал ли я от расстройства пищеварения или от обмана зрения?), я предоставил им возможность и дальше вести их любопытную двойную жизнь, хотя временами они делали мою собственную чрезвычайно неприятной…

Да, именно неприятной, а вы знаете, что я не терплю неприятностей. Но, когда началась эта история, глупая гордость не позволила мне сознаться в том, что меня может вывести из равновесия поразительное явление, что я вижу сразу двух…

К тому же у меня вовсе не было оснований предполагать, что я болен. Я был уверен, что мне просто скучно, — я буквально умирал от скуки. Однако вспоминаю, что именно благодаря этой скуке я чувствовал себя необыкновенно бодрым и не мог придумать, куда девать излишнюю энергию. Я только что возвратился из длительной поездки по Южной Америке и Мексике и поселился на зиму близ Нью-Йорка у своей старой тетушки, которая знавала Вашингтона Ирвинга[3] и переписывалась с Н. П. Виллисом.[4] Она жила недалеко от Ирвингтона в унылом готическом особняке под сенью старых елей, который напоминал сувенирную коробочку, сплетенную из волос. Внешность самой тетушки была под стать этому сувениру, а свои собственные волосы, которых почти не осталось, она, должно быть, пожертвовала на его изготовление.

Я прожил весьма беспокойный год, и мне необходимо было восполнить затраты чувств и денег, и я надеялся, что спокойное радушие моей тетушки благотворно скажется и на моих нервах, и на моем кошельке. Но ведь вот какая нелепость! Стоило мне почувствовать себя под дружеским кровом, как силы вновь стали ко мне возвращаться. Но на что я мог употребить их, сидя в этом сувенире? В то время я ошибочно полагал, будто умственные усилия могут поглотить всю энергию человека, и потому решил написать великую книгу — не помню уж с чем. Мои замыслы произвели большое впечатление на тетушку, и она предоставила в мое распоряжение свою готическую библиотеку, полную сочинений классиков в черных холщовых переплетах и дагерротипов забытых знаменитостей, и я принялся за работу, чтобы пополнить собою их ряды. Желая облегчить мою задачу, тетушка приставила ко мне кузину для переписки моих сочинений.

Кузина была славная девушка, а мне казалось, что для восстановления веры в человечество и, главным образом, в самого себя мне как раз и недостает славной девушки. Бедная Алиса Ноувелл! Она не была ни умной, ни красивой, но мое любопытство привлекло то, что женщина может быть удовлетворена такой непривлекательностью, и я захотел узнать, в чем заключается секрет ее удовлетворенности. Я действовал довольно поспешно и несколько переусердствовал — о, всего лишь на минуту! В том, что я вам рассказываю, нет ни капли самодовольства: просто бедная девочка никогда не видела никаких мужчин, кроме своих родственников…

Разумеется, я раскаивался в содеянном и страшно беспокоился о том, как поправить дело. Алиса жила там же в особняке, и однажды вечером, когда тетушка уже легла спать, она спустилась в библиотеку, чтобы отыскать книгу, которую куда-то засунула, подобно простодушным героиням романов, заполнявших полки. Ее носик порозовел от волнения, и мне вдруг пришло в голову, что к старости ее волосы, хотя тогда они были довольно густыми и красивыми, станут точь-в-точь такими же, как у тетушки. Я очень обрадовался этому открытию, ибо теперь мне было легче решиться сделать то, что следовало, и, когда я нашел книгу, которую она и не думала терять, объявил ей, что на этой неделе отправляюсь в Европу.

В те дни Европа была ужасно далеко, и Алиса тотчас поняла, что я имел в виду. Она отнеслась к этому совсем не так, как я ожидал, — мне было бы легче, если бы Алиса повела себя иначе. Она крепко прижала к себе книгу и на минутку отошла, чтобы прикрутить лампу на моем письменном столе; помнится, на этой лампе был абажур из матового стекла с рисунком из виноградных листьев и со стеклянными подвесками по краю. Затем она вернулась, протянула мне руку и сказала: «До свиданья». С этими словами она посмотрела мне прямо в глаза и поцеловала меня. Я никогда не испытывал ничего более чистого, смелого и вместе с тем робкого, чем этот поцелуй. Это было хуже всякого упрека, и мне вдруг стало стыдно, что я заслужил ее упрек. Я сказал себе: «Я женюсь на ней, и, когда тетушка умрет, она оставит нам этот особняк, и я буду продолжать работать над книгой за этим столом, а Алиса будет сидеть вон там, вышивать и посматривать на меня так же, как сейчас, и мы будем жить так много-много лет». Подобная перспектива меня несколько напугала, но в тот момент ничто не могло напугать меня больше, чем возможность обидеть Алису, и через десять минут мой перстень был уже надет на ее пальчик, и я обещал, что, когда отправлюсь за границу, она поедет со мной.

Вас, наверное, удивляет, почему я так подробно останавливаюсь на этом эпизоде? Дело в том, что именно в тот вечер мне впервые явилось странное видение, о котором я говорил. В те годы я горячо верил в существование необходимой связи между причиной и следствием и, естественно, постарался проследить зависимость между тем, что произошло со мною в тетушкиной библиотеке, и тем, что случилось этой же ночью несколько часов спустя, и потому совпадение этих двух событий навсегда осталось в моей памяти.

Я поднялся к себе в спальню с тяжелым сердцем, сгибаясь под тяжестью первого хорошего поступка, который сознательно совершил; и, как я ни был молод, я понимал всю серьезность своего положения. Однако не подумайте, что до этого я был орудием разрушения. Я был всего лишь безобидным молодым человеком, который следовал своим наклонностям и избегал всякого сотрудничества с Провидением. Теперь же я вдруг взялся содействовать моральному совершенствованию всего света и чувствовал себя как доверчивый зритель, который отдал свои золотые часы фокуснику и не знает, в каком виде он получит их обратно, когда тот закончит свой трюк… Однако уверенность в собственной правоте несколько умеряла мои опасения, и, раздеваясь, я сказал себе, что, когда я привыкну быть добропорядочным, возможно, это уже не будет так угнетать меня. А когда я лег в постель и задул свечу, то почувствовал, что и впрямь начинаю привыкать, и мне показалось, будто это все равно что погружаться в мягчайшую перину моей тетушки.

С этой мыслью я закрыл глаза, а когда я их открыл, было уже, наверное, очень поздно, ибо в спальне стало холодно и необычайно тихо. Я проснулся от знакомого всем нам странного ощущения, будто в комнате появилось нечто, чего не было, когда я засыпал. Я сел и стал напряженно всматриваться в темноту. В спальне была кромешная тьма, и сначала я не мог ничего различить; но постепенно неясное мерцание в изножье кровати превратилось в два глаза, которые пристально на меня смотрели. Я не мог разглядеть лица, которому они принадлежали, но чем больше я всматривался, тем отчетливее становились глаза — они светились во тьме.

Чувство, которое я испытал, когда меня так разглядывали, было весьма далеко от приятного, и вы в праве предположить, что первым моим побуждением было вскочить с постели и наброситься на незримого обладателя этих глаз. Но нет — я просто замер. Не могу сказать, чем это объяснялось, — то ли тем, что я мгновенно ощутил сверхъестественность видения, то ли уверенностью, что если даже и вскочу с постели, я наткнусь всего лишь на пустоту, то ли сами глаза каким-то образом меня парализовали. Я никогда в жизни не видел таких страшных глаз. Это были глаза человека — но какого! Вначале я подумал, что он, наверное, ужасно стар. Глаза у него ввалились, и красные, тяжелые, набухшие веки нависали над ними, словно ставни, сорвавшиеся с петель. Одно веко опустилось чуть ниже другого, отчего взгляд стал кривым и злобным; и между этими складками кожи с редкой щетиной ресниц сами глаза — маленькие, тусклые кружочки с агатовым ободком — напоминали гальку, цепко зажатую морскою звездой.

Но самым отвратительным в этих глазах был вовсе не их возраст. От чего меня просто мутило, так это от их порочной самоуверенности. Не знаю, как иначе объяснить то, что они, казалось, принадлежали человеку, который сделал в жизни много зла, но при этом всегда оставался в рамках дозволенного. То были глаза не труса, а человека слишком умного, чтобы идти на риск, и от их низкого коварства мое отвращение усиливалось. Но хуже всего было даже не это: пока мы продолжали изучать друг друга, я почувствовал во взгляде насмешку и понял, что она адресована мне.

Тут меня охватил порыв ярости, который заставил меня вскочить с постели и наброситься на невидимую фигуру. Разумеется, никакой фигуры не было, и мои кулаки встретили лишь пустоту. Пристыженный и замерзший, я отыскал спички и зажег свечи. Как и следовало ожидать, комната выглядела совершенно обычно, и я возвратился в постель и задул свечи.

Однако стоило комнате вновь погрузиться во тьму, как глаза появились' опять, и на этот раз я попробовал объяснить их присутствие на основе научных принципов. Сначала я подумал, что видение вызвано отблесками догоравших в камине угольков, но камин находился по другую сторону кровати и был расположен так, что огонь не мог отражаться в зеркале туалетного столика, которое было единственным в комнате. Затем мне пришло в голову, что меня могло обмануть отражение угольков на какой-нибудь полированной деревянной или металлической поверхности, и, хотя я не мог обнаружить ничего подобного в поле зрения, я снова встал и, ощупью добравшись до камина, раз-, бросал и без того погасшие угли. Но как только я лег, глаза вновь появились в изножье кровати.

Итак, все ясно: это галлюцинация. Однако то обстоятельство, что глаза не были разыгранной кем-то шуткой, отнюдь не придало им привлекательности. Ибо если они были отражением чего-то в моем сознании, то в чем же причина его расстройства? Я достаточно глубоко проник в тайны различных патологических состояний, чтобы представить себе условия, при которых мозг может быть подвержен подобным ночным галлюцинациям, но никак не мог связать это с теперешним моим состоянием: я никогда не чувствовал себя более здоровым — как умственно, так и физически, и единственное необычайное обстоятельство в моем положении, а именно то, что я осчастливил одну милую девушку, казалось бы не могло привлечь злых духов к моей постели. И тем не менее глаза по-прежнему на меня смотрели…

Я зажмурился и постарался вспомнить взгляд Алисы Ноувелл. В ее глазах не было ничего необыкновенного, но они были чисты, как родник, и, будь у нее побольше фантазии или же подлиннее ресницы, выражение их было бы приятным. Однако они не обладали достаточной силой, и вскоре я заметил, что они каким-то таинственным образом превратились в глаза у изножья кровати. Даже сквозь закрытые веки я ощущал, как они смотрят на меня, это было еще отвратительнее, и потому я вновь открыл глаза и встретился с этим ненавистным взглядом…

Так продолжалось всю ночь. Не могу вам описать, что это была за ночь и как долго она длилась. Приходилось ли вам лежать в постели без сна и стараться не открывать глаз, зная, что, открыв их, вы увидите нечто, внушающее вам ужас и отвращение? Это легко сказать, но дьявольски трудно выдержать. Глаза маячили передо мной и притягивали к себе. Я почувствовал vertige de l'abîme,[5] и их багровые веки были краем моей бездны. У меня в жизни и раньше бывали минуты, когда я испытывал тревогу, — минуты, когда ветер опасности, казалось, дует мне в спину, но я никогда не испытывал такого напряжения. Нельзя сказать, чтоб глаза эти были ужасны — в них не было величия, присущего силам тьмы. Как бы вам объяснить? Они физически воздействовали на меня, как дурной запах, их взгляд оставлял за собою след, подобный тому, что тянется за улиткой. Я никак не мог понять, какое отношение они имеют ко мне, и все смотрел и смотрел, стараясь разгадать эту тайну…

Не знаю, чего именно они хотели от меня добиться, но добились они того, что рано утром, захватив небольшую дорожную сумку, я удрал в город. Тетушке я оставил записку, что заболел и поехал к доктору; кстати, я и впрямь чувствовал странное недомогание— казалось, эта ночь высосала из меня всю кровь. Но, добравшись до города, к доктору я не пошел. Я отправился к приятелю, бросился на кровать и проспал десять восхитительных часов. Когда я проснулся, была глубокая ночь, и я похолодел при мысли о том, что меня ожидает. Дрожа от страха, я сел и всмотрелся в темноту; ее благословенная поверхность была спокойной и ровной, и, убедившись, что глаз нет, я снова заснул мертвым сном.

Удирая из дому, я не написал Алисе ни слова, так как собирался возвратиться на следующее утро. Но на следующее утро я почувствовал себя настолько измученным, что был не в силах пошевелиться. В течение дня мое изнеможение не исчезло, как бывает после обыкновенной бессонной ночи, а, наоборот, стало нарастать; казалось, воздей ствие глаз усилилось, и мысль о том, что я увижу их вновь, становилась невыносимой. Два дня я боролся со своим страхом; на третий вечер взял себя в руки и решил утром вернуться домой. Приняв это решение, я почувствовал себя намного лучше, ибо знал, что мое внезапное бегство и странное молчание должны были очень огорчить бедную Алису. С легким сердцем я лег спать и тотчас уснул, но среди ночи проснулся и снова увидел глаза…

Это было выше моих сил, и, вместо того чтобы возвратиться к тетушке, я наспех собрался и сел на первый же пароход, идущий в Англию. Когда я очутился на борту, я был настолько измучен, что, добравшись до каюты, лег на койку и проспал большую часть пути. Не могу вам передать, какое блаженство, просыпаясь после долгого сна без сновидений, бесстрашно смотреть в темноту, зная, что больше не увидишь этих глаз…

Я провел за границей год, потом еще год, и за это время глаза ни разу не появились. Даже если бы я находился на необитаемом острове, это было бы достаточной причиной, чтобы продлить мое пребывание там. Другой причиной, разумеется, было то, что за время путешествия я окончательно убедился в полной невозможности жениться на Алисе Ноувелл. Меня раздражало, что я потратил столько времени на это открытие, и я не хотел никаких объяснений. Я одним махом избавился и от глаз, и от второй неприятности, что придало моей свободе особый вкус, и чем больше я ею наслаждался, тем больше она мне нравилась.

Глаза оставили в моем сознании такой неизгладимый след, что я еще долго ломал себе голову над природой этого явления и пытался угадать, вернется ли оно вновь? Но время шло, и постепенно мой страх исчез и в памяти осталось лишь четкое воспоминание. Затем стерлось и оно.

Через год после отъезда из Америки я поселился в Риме, где, помнится, собирался написать другую великую книгу— исчерпывающий труд о влиянии этрусков на итальянское искусство.[6] Во всяком случае, я нашел предлог для того, чтобы снять солнечную квартиру на площади Испании и бродить по Форуму,[7] и там-то однажды утром ко мне подошел очаровательный юноша. Он предстал передо мною в теплых лучах солнца, стройный, изящный, прекрасный, как Гиацинт;[8] казалось, он сошел с развалин алтаря, посвященного Антиною;[9] а меж тем он всего лишь прибыл из Нью-Йорка с письмом — от кого бы вы думали? От Алисы Ноувелл. Это письмо — первое со времени нашей разлуки — состояло всего из нескольких слов, в которых она представляла мне своего юного кузена Гилберта Нойза и просила ему помочь. В письме говорилось, что несчастный мальчик «талантлив» и «жаждет писать», но жестокие родители требуют, чтобы он употребил свою каллиграфию на поприще бухгалтерии, и вот, благодаря стараниям Алисы, он получил шестимесячную отсрочку, которую должен провести за границей и, имея в кармане жалкие гроши, каким-то образом доказать, что своим пером может увеличить эту сумму. В первый момент меня поразили необычайные условия испытания; оно казалось почти столь же категоричным, сколь средневековый «суд божий».[10] Потом меня тронуло то, что она прислала своего кузена ко мне. Я всегда хотел хоть как-нибудь ей услужить, дабы оправдать себя — правда, не в ее глазах, а скорее в своих, — и теперь мне представилась прекрасная возможность.

Я думаю, можно с уверенностью сказать, что будущие гении не являются вам в лучах весеннего солнца на Форуме, подобно его низверженным богам. Во всяком случае, бедняге Нойзу не было предначертано стать гением. Но он был красивым юношей и прекрасным товарищем. Лишь когда он пускался в рассуждения о литературе, мне становилось не по себе. Я насквозь видел все симптомы его болезни — столкновение между тем, что «таилось в нем», и окружающим миром. Ведь, в сущности, это и есть настоящее испытание! Неминуемо, пунктуально, с неумолимостью законов природы ему в голову всегда приходили исключительно нелепые мысли. Со временем я стал даже развлекаться, заранее угадывая, какая именно нелепость будет следующей, и приобрел поразительную сноровку в этой игре…

Хуже всего, что его глупость не бросалась в глаза. Дамы, с которыми он встречался на пикниках, считали его мыслящей личностью, и даже на званых обедах он сходил за «умника». Да и я, человек, который рассматривал его под микроскопом, порою надеялся, что он все-таки обнаружит хоть какой-нибудь талантишко, способный одарить его удачей и счастьем, а разве не ради этого я старался? Он был так мил и продолжал оставаться таким милым, что самое его обаяние внушало мне эту мысль, и в течение первых месяцев я и вправду верил, что ему еще улыбнется фортуна…

То были изумительные месяцы; Нойз не расставался со мной, и чем больше времени мы проводили вместе, тем больше он мне нравился. Его глупость составляла часть его очарования — она была прекрасна, как его ресницы. И он был так весел, так счастлив со мной, что сказать ему правду было бы все равно что перерезать горло какому-нибудь кроткому зверьку. Сначала я не мог понять, что вложило в эту очаровательную голову бредовую мысль, будто в ней содержатся мозги. Постепенно я понял, что это было лишь мимикрией — бессознательным обманом с целью освободиться от родительского дома и конторского стола. Нельзя сказать, что бедняга Гилберт не верил в себя. В нем не было ни капли лицемерия. Он был убежден, что у него действительно есть «призвание», тогда как я считал, что его украшало именно отсутствие оного и что немного денег, немного свободы и немного развлечений превратят его в безобидного бездельника. К несчастью, денег ждать было неоткуда, а так как перед ним маячил конторский стол, он не мог отложить свои литературные опыты. Его писанина была ужасна, и сейчас мне понятно, что я знал это с самого начала. Однако нелепо было бы решать судьбу человека по результатам первого опыта, и это несколько оправдывало то, что я откладывал свой приговор, а возможно, даже слегка поощрял Нойза: ведь чтобы расцвести, человеческое растение нуждается в тепле.

Как бы то ни было, я продолжал придерживаться этой точки зрения и добился продления испытательного срока. Когда я уехал из Рима, он отправился со мной, и мы беззаботно провели восхитительное лето между Капри и Венецией. Я сказал себе: «Если в нем что-то есть, то это обнаружится именно теперь». Так и получилось. Он никогда не был так очарован и так очарователен. Во время нашего путешествия бывали минуты, когда казалось, что красота, рожденная плеском морской волны, отразилась на его лице, но, увы, лишь для того, чтобы вылиться в потоке бледных чернил.

Однако пришло время запрудить этот поток, и я знал, что, кроме меня, сделать это некому. Мы возвратились в Рим, и я пригласил его к себе — я не хотел, чтобы он оставался один в своем пансионе, когда ему придется отказаться от своих честолюбивых замыслов. Разумеется, решив посоветовать ему оставить литературу, я полагался не только на собственное суждение. Я посылал его сочинения разным людям — и издателям, и критикам, — но они всякий раз возвращали их с одинаковым ледяным молчанием. Да и о чем было говорить?

Признаюсь, я никогда не чувствовал себя так скверно, как в тот день, когда вознамерился поговорить с Гилбертом начистоту. Легко сказать себе, что мой долг— разбить надежды бедного юноши, но хотел бы я знать, бывал ли случай, чтобы добровольная жестокость не оправдывалась подобными аргументами? Мне всегда претила необходимость присваивать себе функции Провидения, а когда я вынужден это делать, я предпочитаю, чтобы они не были связаны с необходимостью кого-то уничтожить. Да и, в конце концов, кто я такой, чтобы всего лишь после годового испытания решать, есть ли у бедняги Гилберта талант или нет?

Чем больше я думал о той роли, которую решился исполнить, тем меньше она мне нравилась, и она понравилась мне еще меньше, когда Гилберт сел напротив меня и свет лампы упал на его откинутую голову — точь-в-точь как сидит сейчас Фил… Я просматривал его последнюю рукопись, и он это знал; знал он также, что его будущее зависит от моего приговора — на этот счет у нас с ним было молчаливое соглашение. Рукопись, а это был роман — если хотите знать, его первый роман! — лежала на столе между нами; он наклонился вперед, положил на нее руку и посмотрел на меня так, словно от этого зависела вся его жизнь.

Глядя на рукопись, чтобы не встречаться с ним глазами, я встал и откашлялся.

«Дело в том, мой дорогой Гилберт… — начал я. Тут я увидел, что он побледнел, но тотчас же вскочил и посмотрел мне прямо в лицо. — Помилуйте, не надо так волноваться, друг мой. Я совсем не собираюсь разносить вас в пух и прах».

Его руки легли мне на плечи, и он засмеялся с высоты своего роста с какой-то убийственной веселостью, поразившей меня в самое сердце.

Он держался с таким достоинством, что я не мог продолжать эти жалкие рассуждения о своем долге. Я вдруг представил себе, какие страдания причиню другим, заставив страдать его: прежде всего самому себе, ибо отправить его домой значило потерять его, но особенно бедной Алисе Ноувелл, которой я так стремился доказать свое усердие и желание быть полезным. И в самом деле, казалось, что, предавая Гилберта, я вторично предаю ее…

Но тут мне вдруг пришла в голову мысль, которая, подобно молнии, озаряющей весь горизонт, открыла мне, что произойдет, если я солгу Гилберту. Я сказал себе: «Он на всю жизнь останется со мной», а ведь я еще не встречал никого — ни мужчины, ни женщины, — кто был бы мне необходим на подобных условиях. И этот эгоистический порыв решил все. Мне стало стыдно, и, чтоб избавиться от этого чувства, я сделал шаг вперед и очутился прямо в объятиях Гилберта.

«Все прекрасно, и вы напрасно беспокоитесь!» — воскликнул я, глядя на него снизу вверх, и, пока он крепко сжимал меня в объятиях, в то время как я внутренне сотрясался от смеха, я на секунду ощутил самодовольство — оно, как полагают, сопутствует праведным. Черт побери, не так уж плохо доставлять людям радость!

Разумеется, Гилберт захотел пышно отпраздновать свое освобождение, но я отправил его изливать свои чувства в одиночестве, а сам лег спать, чтобы избавиться от своих. Раздеваясь, я задумался над тем, каково мне будет завтра: ведь самые лучшие чувства порою оставляют неприятный осадок. И все же я не жалел о случившемся и намеревался осушить бутылку, даже если вино окажется безвкусным.

Я еще долго не спал, с улыбкой вспоминая его глаза — его счастливые глаза… Потом я заснул, а когда проснулся, в комнате был ледяной холод; я резко привстал и увидел те, другие глаза…

Прошло три года с тех пор, как я их видел, но я думал о них так часто, что был уверен: они больше не смогут застать меня врасплох. Но теперь, увидев перед собою эти красные насмехающиеся глаза, я понял, что никогда не верил в их возвращение и снова совершенно беззащитен перед ними… Как и прежде, меня ужасала именно дикая бессмысленность их появления. Какого черта им нужно, почему они вдруг явились мне сейчас? Годы, прошедшие с тех пор, как я их видел, я прожил более или менее беззаботно, хотя даже самые неблагоразумные мои поступки не были настолько дурными, чтобы привлечь к себе их дьявольское внимание; а уж теперь я, можно сказать, вступил на путь истинный; но это обстоятельство почему-то делало их еще страшнее.

Однако мало сказать, что они были так же отвратительны, как раньше: они стали еще хуже. Хуже ровно настолько, насколько более гнусный смысл вкладывал в них мой собственный опыт. И тут я понял то, чего не понимал прежде: эти глаза стали такими отвратительными не сразу, их гнусность росла, как коралловый риф, крупица за крупицей, она складывалась из множества мелких низостей, которые накапливались постепенно, год за годом. Да, теперь мне было ясно: их сделало такими мерзкими именно то, что они становились мерзкими постепенно…

И вот они маячили во тьме, их опухшие веки нависали над маленькими водянистыми шариками, свободно вращавшимися в глазницах, а складки вздувшейся кожи отбрасывали густую тень. И, пока они неотрывно следили за мной, меня охватило сознание их явной сопричастности всему происходящему, какого-то тайного взаимопонимания между нами, и это было еще хуже, чем потрясение от первой встречи с ними. Не то чтобы я понимал их, нет, они просто давали мне понять, что в один прекрасный день я их пойму… Да, несомненно, это было ужаснее всего, и с каждым разом это чувство становилось все сильнее…

Ибо у них появилось дьявольское обыкновение возвращаться снова и снова. Они напоминали мне вампиров, смакующих юную кровь; казалось, они с особым вкусом смакуют чистую совесть. Целый месяц, из ночи в ночь, они появлялись, чтобы потребовать еще одну частичку моей совести; раз я сделал Гилберта счастливым, они просто не желали выпустить меня из когтей. Бедняга! Совпадение это — хоть я и понимал, что оно случайное, — заставило меня чуть ли не возненавидеть его. Я долго ломал себе голову, но не мог найти ни малейшего объяснения, кроме того, что он как-то связан с Алисой Ноувелл. Но раз глаза отстали от меня, как только я ее покинул, они вряд ли могут быть посланцами оскорбленной женщины, даже если бы и можно было представить себе, что бедняжка Алиса поручит таким силам за себя отомстить. Это навело меня на размышления, и я подумал, не отстанут ли они от меня, если я покину Гилберта. Искушение подкралось ко мне незаметно, и мне пришлось собрать всю свою волю, чтобы ему не поддаться; да и в самом деле несчастный был слишком хорош, чтобы принести его в жертву этим демонам. И потому я так никогда и не узнал, чего они хотели…

III

Огонь в камине ослабевал, и последние вспышки ярко осветили грубое лицо рассказчика, заросшее седовато-черной щетиной. Его голова была плотно прижата к спинке кресла, и на мгновение лицо выделилось на его фоне, подобно инталии из желтого камня, испещренного красными прожилками, с двумя капельками эмали вместо глаз; затем огонь угас, и лицо снова превратилось в тусклое рембрандтовское пятно.

Фил Френхем, расположившись в низком кресле по другую сторону камина, опирался одной рукой о стоящий позади него стол, а другой поддерживал запрокинутую голову; с самого начала рассказа он сидел неподвижно, не сводя глаз с лица своего старого друга. Не шелохнулся он и после того, как Калвин умолк, и только я, слегка разочарованный таким неожиданным концом, спросил:

— А долго вы еще их видели?

Калвин настолько слился со своим креслом, что казалось, перед нами лишь ворох одежды, лишенной своего обладателя. Можно было подумать, что его удивил мой вопрос; он слегка поерзал в кресле с таким видом, словно уже наполовину забыл, о чем нам рассказывал.

— Долго ли? Да почти всю зиму. Это было невыносимо. Я никак не мог к ним привыкнуть и просто заболел.

Френхем изменил свое положение и при этом случайно задел локтем небольшое зеркало в бронзовой оправе, стоявшее позади него на столе. Он обернулся и чуть-чуть отодвинул его, а, затем принял прежнее положение и, облокотившись темной головой на поднятую руку, не сводил глаз с хозяина. Его молчаливый взгляд несколько смутил меня, и, чтобы отвлечь от него внимание, я поспешил с новым вопросом:

— Неужели вы никогда не пытались пожертвовать Нойзом?

— Конечно, нет! В этом просто не было нужды. Бедняга сделал это за меня.

— За вас? Но как?!

— Он надоел мне; надоел всем. Он непрерывно занимался своей жалкой писаниной, приставая с ней к каждому встречному, пока наконец не стал наводить ужас. Я старался отвадить его от сочинительства, но, как вы сами понимаете, очень деликатно: знакомил его с приятными людьми, пытался объяснить ему, чем он действительно может заняться. С самого начала я знал, чем это должно кончиться; я был уверен, что, когда угаснет первый писательский пыл, он войдет в свою роль — роль очаровательного бездельника, этакого вечного Керубино,[11] для которого в обществе, где придерживаются старинных обычаев, всегда найдется и место за столом, и покровительство дам. Я уже видел, как он становится «поэтом» — поэтом, который ничего не пишет. Такие встречаются в каждой гостиной. Подобный образ жизни не требует особых затрат — я все это уже продумал и был уверен, что стоит лишь немного ему помочь, и он продержится несколько лет, а тем временем женится. Я представлял себе его женатым на богатой вдове, гораздо старше его, с хорошим поваром и поставленным на широкую ногу домом. У меня даже была на примете одна такая вдова… А пока я всеми силами способствовал этой метаморфозе — одалживал ему деньги, чтобы облегчить его совесть, знакомил с хорошенькими женщинами, чтобы он забыл о своих клятвах. Но все было напрасно — в его прекрасной упрямой голове была только одна мысль. Он жаждал не роз, а лавров и, беспрестанно повторяя заповедь Готье,[12] упорно долбил и оттачивал свою хромающую на обе ноги прозу, растягивая ее на многие сотни страниц. Время от времени он посылал очередную порцию своих трудов издателям, но она всегда возвращалась обратно.

Сначала это на него не действовало — он считал себя «непонятым». Он встал в позицию гения, и всякий раз, как очередной опус возвращался от издателя, писал новый, чтобы составить ему компанию. Затем он пришел в отчаяние и обвинил меня в том, что я его обманул, и бог знает в чем еще. Я рассердился и объявил ему, что обманул себя он сам. Он приехал ко мне, намереваясь стать писателем, и я сделал все от меня зависящее, чтобы ему помочь. Он обидел меня до глубины души, к тому же я старался не для него, а для его кузины.

Казалось, это до него дошло, и некоторое время он молчал. Затем он произнес: «У меня нет больше ни времени, ни денег. Что мне, по-вашему, делать?»

«Я думаю, не надо быть ослом», — ответил я.

«Что вы имеете в виду?» — удивился он.

Я взял со стола письмо и протянул ему.

«Я имею в виду ваш отказ от предложения миссис Эллингер стать ее секретарем с жалованьем в пять тысяч долларов. Кроме того, за этим может крыться многое другое».

Он взмахнул рукой так яростно, что выбил у меня из рук письмо.

«О, я прекрасно знаю, что за этим кроется», — сказал он, покраснев до корней волос.

«Так, может, вы знаете, что надо делать?» — спросил я.

Он ничего не ответил, повернулся и медленно направился к двери. На пороге он задержался и тихо спросил:

«Значит, вы действительно думаете, что мои сочинения никуда не годятся?»

Я был утомлен и раздосадован, и я рассмеялся. Это было непростительно и бестактно. Но в свое оправдание Я должен сказать, что юноша был очень глуп, я же сделал для него все, что мог, право же, все.

Он вышел из комнаты, тихо закрыв за собой дверь. В тот же день я уехал во Фраскати,[13] где обещал друзьям провести с ними воскресенье. Я был рад, что отделался от Гилберта и, как выяснилось ночью, я избавился также и от глаз. И, как и в первый раз, после их исчезновения я погрузился в летаргический сон, а утром, проснувшись в своей мирной комнате и увидев верхушки дубов под окнами, я, как и всегда после такого сна, почувствовал страшную усталость и вместе с тем огромное облегчение. Я провел две божественные ночи во Фраскати, а когда возвратился в Рим, Гилберта уже не было… Нет, нет, ничего трагического не произошло — этот эпизод ни разу не возвысился до трагедии. Он просто-напросто уложил свои рукописи и уехал в Америку— к своей семье и, конторскому столу на Уолл-стрит. Он оставил мне вполне благопристойную записку, в которой говорил о своем решении; в этих обстоятельствах он вел себя, в общем-то, настолько разумно, насколько это возможно для глупца.

IV

Калвин снова умолк; Френхем по-прежнему сидел неподвижно, и неясные очертания его головы отражались в зеркале, стоящем у него за спиной. — А что стало с Нойзом? — в конце концов спросил я, все еще обеспокоенный ощущением незавершенности и необходимостью найти связующие нити между параллельными линиями рассказа. Калвин пожал плечами:

— Не волнуйтесь, с ним ничего не стало, потому что он стал ничем. Не могло быть даже и речи о том, что он «чем-то станет». Некоторое время он, очевидно, прозябал в своей конторе, а затем получил место клерка в каком-то консульстве и весьма неудачно женился в Китае. Много лет спустя я как-то встретил его в Гонконге. Он был толст и небрит. Говорили, что он пьет. Меня он не узнал.

— А глаза? — спросил я после следующей паузы, которую сделало тягостной затянувшееся молчание Френхема.

Потирая подбородок, Калвин задумчиво посмотрел на меня в полутьме.

— Я ни разу не видел их со времени моей последней беседы с Гилбертом. Судите сами. Что до меня, я так и не нашел связи…

Он поднялся и, засунув руки в карманы, с трудом доковылял на онемевших ногах до столика с прохладительными напитками.

— Вы наверняка умираете от жажды после моего сухого рассказа. Налейте себе, друг мой. Послушайте, Фил… — он снова повернулся к камину.

Френхем ничего не ответил на радушное предложение нашего хозяина. Он по-прежнему неподвижно сидел в своем низком кресле, но, когда Калвин обратился к нему и глаза их встретились в долгом взгляде, молодой человек внезапно отвернулся и, уронив руки на стол, спрятал в них лицо.

Удивленный столь неожиданным поступком, Калвин остановился как вкопанный, и лицо его вспыхнуло.

— Фил! Какого черта? Неужели глаза вас испугали? Дорогой мой, дорогой мой друг, мой литературный дар еще ни разу не удостоился столь высокой оценки.

При этом он захихикал и, все еще держа руки в карманах, остановился на коврике перед камином и пристально посмотрел на склоненную голову юноши. Френхем все еще молчал, и он подошел ближе.

— Не вешайте нос, дорогой Фил! Прошло столько лет с тех пор, как я видел их в последний раз, — вероятно, я давно уже не совершал ничего настолько дурного, что могло бы вызвать их из ада. Если только, конечно, мои воспоминания не заставили вас их увидеть. Это было бы самым гнусным их поступком.

Его шутливое обращение завершилось натянутым смешком, и, приблизившись к Френхему, он склонился над ним, положив на плечи юноши свои изуродованные подагрой руки.

— Фил, мой мальчик, в самом деле, что с вами? Почему вы молчите? Уж не увидели ли вы глаза?

Френхем по-прежнему не поднимал головы. Я стоял за спиною Калвина и видел, как он, изумленный столь странным поведением, медленно отодвинулся от своего друга. Свет настольной лампы на мгновение осветил его налитое кровью лицо, и я увидел его отражение в зеркале позади Френхема.

Калвин тоже заметил свое отражение. Лицо его было вровень с зеркалом. Он помедлил, словно с трудом узнавая в нем себя. И, пока он разглядывал себя в зеркале, лицо его постепенно менялось, и еще довольно долго он и его двойник смотрели друг на друга со все возрастающей ненавистью. Затем Калвин отпустил Френхема и попятился…

Френхем, уткнувшись головой в руки, сидел все так же неподвижно.

ШИНГУ[14]

Перевод М. Шерешевской

I

Миссис Беллингер принадлежала к породе дам, которые, словно страшась иметь дело с Культурой один на один, знакомятся с нею сообща. Именно с этой целью она и основала Обеденный клуб — содружество, состоящее из нее самой и других неукротимых охотниц за знаниями. После нескольких зим совместных обедов и дискуссий клуб приобрел такое значение в городе, что одной из его неотъемлемых функций стало принимать знаменитых приезжих, и по этой причине не успела известная всему миру Озрик Дейн прибыть в Хилл-бридж, как немедленно получила приглашение посетить очередное заседание клуба.

Заседание должно было состояться у миссис Беллингер. За ее спиной коллеги по клубу единодушно сокрушались, что их председательница не желала уступить свое право гостеприимства миссис Плинт: более внушительная обстановка в доме последней позволяла лучше принять заезжую знаменитость, к тому же, как кстати заметила миссис Леверет, там имелась картинная галерея, на которую в случае чего всегда можно переключиться.

Миссис Плинт не скрывала, что разделяет эту точку зрения. Она всегда считала своей первейшей обязанностью принимать у себя именитых гостей Обеденного клуба. Своими обязанностями перед обществом она гордилась не меньше, чем своей картинной галереей, и, по правде говоря, любила дать понять, что одно подразумевает другое и что только женщина с ее состоянием может позволить себе жить согласно тем высоким принципам, которые отстаивает. На ее взгляд, от людей среднего достатка Провидение требовало наличия общего представления о чувстве долга, проявляемого в зависимости от обстоятельств, но ей, кому Высшие силы начертали держать лакея, несомненно, предназначалось иметь особый круг обязанностей. Тем более прискорбно, что миссис Беллингер, чьи возможности ограничивались штатом из двух горничных, так упорствовала в своем праве принимать у себя Озрик Дейн.

Еще за месяц до приезда прославленной леди членами Обеденного клуба овладело беспокойство. Не то чтобы они боялись ударить в грязь лицом, но в преддверии счастливого события их охватила приятная нерешительность, которая овладевает всякой дамой, перед тем как сделать выбор в плотно набитом платяном шкафу. Правда, только миссис Леверет, подвизавшаяся в клубе на вторых ролях, трепетала при мысли, что ей придется обменяться мнениями с самим автором «Крыльев смерти». Ни миссис Плинт, ни миссис Беллингер, ни тем паче мисс Ван-Влюк, вполне уверенные в своей компетентности, дурными предчувствиями не терзались. На последнем заседании, по предложению мисс Ван-Влюк, темой дискуссии были избраны «Крылья смерти», и каждый член клуба получил возможность высказать свое суждение об этой книге или присоединиться к тем, которые сочтет наиболее приемлемыми.

Единственная, кто не воспользовался блестящей возможностью, была миссис Роуби, но миссис Роуби — по общему приговору — совершенно не годилась в члены клуба.

— Вот что значит, — как однажды выразилась мисс Ван-Влюк, — оценивать женщину, полагаясь на мнение мужчины.

Миссис Роуби, которая вернулась в Хиллбридж после длительного пребывания в какой-то экзотической стране (в какой — остальные дамы не сочли нужным запомнить), была провозглашена известным биологом, профессором Форлендом, приятнейшей в мире женщиной, и члены клуба, для которых этот хвалебный отзыв имел силу диплома, опрометчиво решив, что в своих светских симпатиях профессор непременно должен руководствоваться профессиональными склонностями, обрадовались случаю пополнить свои ряды дамой-биологом. Велико же было их разочарование! При первом знакомстве, когда мисс Ван-Влюк сказала что-то мимоходом о птеродактиле, миссис Роуби смущенно пробормотала:

— Я плохо разбираюсь в поэтических метрах…

И после этого фиаско, обнажившего всю глубину ее невежества, благоразумно воздерживалась от участия в их интеллектуальной гимнастике.

— Думаю, она взяла его лестью, — решила мисс Ван-Влюк. — Или, возможно, он не устоял перед ее прической.

Ввиду того, что столовая мисс Ван-Влюк вмещала не более шести персон, количество членов клуба было ограничено этим числом, и то, что одна из участниц дискуссий оказалась пустым местом, мешало бесперебойному обмену мнениями. Кое-кто уже начал роптать: с какой стати миссис Роуби позволяет себе жить, так сказать, за счет умственного багажа других! Недовольство это еще более усилилось, когда стало ясно, что она даже не удосужилась прочесть «Крылья смерти». Имя Озрик Дейн она, если ей верить, слыхала, но на этом — подумать только! — ее знакомство с прославленной романисткой и ограничивалось. Дамы просто не в силах были скрыть своего изумления! Правда, миссис Беллингер, чрезвычайно дорожившая репутацией своего детища и поэтому желавшая, чтобы даже миссис Роуби выглядела наилучшим образом, мягко дала понять, что если та не успела ознакомиться с последним романом писательницы, то уж наверное читала предшествующий — и не менее значительный — «Критический момент».

Миссис Роуби нахмурила золотистые брови, старательно напрягая память, и в итоге вспомнила: да, конечно, она видела эту книгу в доме брата, когда гостила у него в Бразилии, и даже намеревалась почитать ее во время катания по реке, но потом в лодке они в шутку стали швыряться друг в друга чем попало, и книга угодила в воду — словом, ей так и не удалось…

Картина, вызванная в воображении членов клуба рассказом миссис Роуби, не помогла упрочить ее репутацию, а породила лишь тягостное молчание, прерванное наконец миссис Плинт.

— Я понимаю, — сказала она, — что при таком обилии различных занятий вам не хватало времени для чтения, но, согласитесь, просмотреть «Крылья смерти» перед приездом Озрик Дейн вы все-таки могли.

Миссис Роуби выслушала упрек вполне добродушно. Она, право, собиралась полистать этот роман, но так увлеклась книгой Троллопа,[15] что…

— Кто это теперь читает Троллопа! — перебила ее миссис Беллингер.

Миссис Роуби смутилась.

— Я только начала, — призналась она.

— И вам интересно его читать? — осведомилась миссис Плинт.

— У него занимательные романы.

— Занимательность, — сказала миссис Плинт, — последнее, чем я руководствуюсь при выборе книги.

— О, что и говорить, «Крылья смерти» не назовешь занимательным чтением, — ввернула миссис Леверет, выражавшая свои суждения на манер угодливого коммивояжера, всегда готового предложить любую другую вещь, если та, на которую пал его выбор, окажется покупателю не по вкусу.

— Разве для этого писался роман Озрик Дейн? — спросила миссис Плинт, любившая задавать вопросы, на которые никому, кроме нее, не дозволялось давать ответы. — Разумеется, нет.

— Разумеется, нет. Я именно это и хотела сказать, — подтвердила миссис Леверет, поспешно убирая один товар и заменяя его другим. — Он писался, чтобы… чтобы возвышать!

Мисс Ван-Влюк водрузила на нос очки и с видом судьи, надевающего черную шапочку для оглашения обвинительного приговора, изрекла:

— Вот уж не знаю, как о книге, проникнутой таким горьким пессимизмом, при всей ее нравоучительности, можно сказать, что она возвышает.

— Конечно, я как раз имела в виду сказать, что роман поучает, — залепетала миссис Леверет в полном смятении оттого, что слова, которые она считала синонимами, вдруг оказались различными по значению. Удовольствие, получаемое миссис Леверет на заседаниях Обеденного клуба, часто омрачалось такого рода неожиданностями, а так как она не догадывалась, какую важную роль играла, давая остальным членам возможность самоутверждаться за ее счет, то нередко мучилась сознанием, что недостойна участвовать в их дискуссиях. Не будь у нее туповатой сестрицы, восхищавшейся ее умом, бедняжка вряд ли избежала бы комплекса неполноценности.

— А они женятся в конце? — спросила миссис Роуби.

— Кто они? — хором возопил Обеденный клуб.

— Как кто? Она и он. Ведь «Крылья смерти» — роман. А в романе, по-моему, это самое главное. Если героев разлучают, я просто места себе не нахожу.

Миссис Плинт и миссис Беллингер обменялись негодующими взглядами.

— Ну если вы настроены на подобный лад, — сказала миссис Беллингер, — то я вряд ли стала бы рекомендовать вам «Крылья смерти». Что до меня, я никогда не могла понять, как можно тратить время на занимательные поделки, когда есть столько книг, которые нельзя не прочесть.

— Но самое замечательное, — произнесла вполголоса Лора Глайд, — во всем этом то, что никто не может сказать, как кончаются «Крылья смерти». Пораженная ужасным смыслом того, что ею же было облечено словами, Озрик Дейн милосердно скрыла его от нас — быть может, даже от себя самой, — как Апеллес скрыл лицо Агамемнона, приносящего в жертву Ифигению.[16]

— Что это? Стихи? — шепотом спросила миссис Леверет у миссис Плинт, которая, не удостоив ее прямым ответом, холодно посоветовала:

— А вы посмотрите в энциклопедии. Я взяла себе за правило смотреть решительно все сама. — И в тоне ее звучало: «Хотя мне ничего не стоит приказать сделать это моему лакею».

— Я хотела сказать, — вновь взяла слово мисс Ван-Влюк, — что тут неизбежно встает вопрос: а может ли книга поучать, если она не возвышает?

— О! — только и выдохнула миссис Леверет, ощущая, что почва окончательно уходит у нее из-под ног.

— Не знаю, — возразила миссис Беллингер, которой в тоне мисс Ван-Влюк почудилось нечто посягающее на ее, миссис Беллингер, вожделенную привилегию принимать у себя Озрик Дейн. — Не знаю, уместен ли такой вопрос, когда речь идет о книге, возбудившей к себе больший интерес всех мало-мальски думающих людей, чем любая другая после «Роберта Элсмера».[17]

— Как вы не видите, — воскликнула Лора Глайд, — что именно благодаря этой своей мрачной безысходности, этой поразительной гамме всех оттенков черного на черном фоне, она и подымается до вершин искусства. Читая «Крылья смерти», я беспрестанно вспоминала maniere noire[18] принца Руперта…[19] Эта книга словно выгравирована, а не выписана, и при этом играет всеми красками…

— Кто этот Руперт? — шепотом спросила миссис Леверет у соседки. — Кто-нибудь, с кем она познакомилась за границей?

— И самое удивительное в «Крыльях смерти», — решила пойти на уступку миссис Беллингер, — это то, что эту книгу можно рассматривать с самых различных сторон. Я слышала, что детерминист профессор Лаптон ставит ее в один ряд с «Фактами этики».[20]

— А мне говорили, — сказала миссис Плинт, — что Озрик Дейн потратила девять лет на подготовительную работу, прежде чем взяться за перо. Она обо всем справляется, все выверяет. Я, как вы знаете, руководствуюсь тем же принципом. Я никогда не бросаю книгу, не дочитав до конца, хотя могу позволить себе покупать их сколько угодно.

— А что вы сами думаете о «Крыльях смерти»? — спросила вдруг миссис Роуби.

Подобный вопрос принадлежал к разряду неуместных, и дамы переглянулись между собой, словно отмежевываясь от соучастия в нарушении приличий. Они все знали, что миссис Плинт положительно не переносит, когда интересуются ее собственным мнением о книге. Книги пишутся, чтобы их читали, и, коль скоро она их читала, чего же еще можно было от нее требовать? Задавать ей вопросы с содержании того или иного произведения было, в ее глазах, столь же возмутительно, как подвергать таможенному досмотру ее чемоданы и искать в них контрабандное кружево. Члены клуба всегда считались с этой ее особенностью. Те немногие мнения, коих она придерживалась, отличались внушительностью и прочностью; в своем уме — как и у себя в доме — она держала только монументальные «предметы», и о том, чтобы сдвинуть их с места, не могло быть и речи. К тому же, согласно одному из неписаных законов Обеденного клуба, каждый член этого содружества мог рассчитывать — в пределах своей компетенции — на уважение к своему образу мыслей. Вот почему по окончании дискуссии ее участницы теперь уже полностью убедились, что миссис Роуби решительно не подходит к их кружку.

II

В знаменательный день миссис Леверет явилась к миссис Беллингер пораньше, не забыв прихватить с собой сборник «Полезные изречения». Миссис Леверет всегда панически боялась опоздать на заседание клуба: она любила собраться с мыслями и, пока сходились остальные, угадать, какое направление примет беседа. Но сегодня она чувствовала себя совершенно потерянной, и даже тесное соприкосновение со сборником, который, как только она села, врезался ей корешком в бок, ни на йоту не придало ей уверенности. Эта прелестная книжечка была составлена на все случаи жизни, и тому, кто ее изучил, не приходилось долго искать подходящую цитату ни на юбилеях, веселых или грустных (как значилось в оглавлении), ни на банкетах, светских или служебных, ни на крестинах, англиканских или баптистских. Но, хотя миссис Леверет уже много лет старательно зубрила страницы сборника, она ценила его скорее за моральную поддержку, чем по — причине практической для себя полезности, ибо, какой бы легион цитат ни выстраивала она в тиши собственной комнаты, все они неизменно в критический момент рассеивались, а единственная остававшаяся ей верной фраза — «можешь ли ты удою вытащить левиафана»[21] — так и не нашла себе применения.

На этот раз ее не покидало ощущение, что, даже знай она все изречения назубок, это все равно не помогло бы ей обрести душевное равновесие: ведь если бы даже она каким-то чудом затвердила нужную цитату, где гарантия, что Озрик Дейн пользуется тем же, а не другим сборником (по глубокому убеждению миссис Леверет, все пишущие не выпускали их из рук), и, следовательно, узнает приводимую ею выдержку.

Вид гостиной миссис Беллингер еще более усилил ее тревогу. Менее наметанный глаз не заметил бы никаких перемен, но каждый, кто знал, по какому принципу миссис Беллингер располагает книги, немедленно уловил бы следы недавних перестановок. Как член Обеденного клуба миссис Беллингер посвятила себя Последней новинке сезона. В этой области — будь то роман или исследование по экспериментальной психологии — она была несомненно и полностью «на высоте». Куда потом девались последние новинки прошлого сезона и даже предпоследние нынешнего, куда она убирала тех кумиров, которым вчера еще столь же усердно поклонялась, никому до сих пор обнаружить не удалось. Ее ум был подобен гостинице, где факты, словно временные постояльцы, обитали недолгий срок и уезжали, не оставив адреса, а порою и платы за услуги. Сама же миссис Беллингер гордилась тем, что «идет в ногу с передовыми идеями» и что ее место во главе прогресса отражают книги, лежащие на ее столе. На этих, то и дело обновляемых, изданиях стояли, как правило, неизвестные миссис Леверет имена, и, листая их почти всегда еще влажные от типографской краски страницы, она с содроганием обнаруживала все новые и новые области знаний, куда ей предстояло, запыхавшись, поспешать за миссис Беллингер. Но сегодня несколько солидных фолиантов были искусно перемешаны с primeurs[22] книжного рынка: Карл Маркс теснил Анри Бергсона,[23] а рядом с «Исповедью блаженного Августина»[24] красовалась свежайшая монография о менделизме.[25] Даже миссис Леверет, не отличавшейся большой проницательностью, стало ясно, что миссис Беллингер понятия не имеет, о чем может заговорить Озрик Дейн, а потому ею приняты меры на все возможные случаи. Миссис Леверет почувствовала себя как пассажир океанского парохода, когда объявляют, что, хотя непосредственной опасности нет, всем лучше надеть спасательные пояса.

К счастью, приход мисс Ван-Влюк развеял ее дурные предчувствия.

— Ну, моя дорогая, — сказала мисс Ван-Влюк, оживленно приветствуя хозяйку дома, — какие темы намечены на сегодня?

Миссис Беллингер как раз потихоньку заменяла сборник Вордсворта томиком Верлена.[26]

— Право, не знаю, — ответила она несколько нервно. — Пожалуй, посмотрим по обстоятельствам.

— По обстоятельствам? — сухо произнесла мисс Ван-Влюк. — То есть, как я это себе представляю, вы хотите, чтобы Лора Глайд потопила нас в рассуждениях о литературе.

Сама мисс Ван-Влюк посвятила себя филантропии и статистике, и даже мысль о том, что кто-то отвлечет внимание высокой гостьи от этих предметов, приводила ее в негодование.

Тут вошла миссис Плинт.

— О литературе! — воскликнула она протестующе. — Но для меня это полная неожиданность. Я рассчитывала, что мы будем говорить о романе Озрик Дейн.

Миссис Беллингер внутренне вздрогнула, но оставила шпильку без внимания.

— Право, мы не можем сделать его главной темой — во всяком случае, подчеркнуто главной, — объяснила она. — Можно, конечно, направить разговор в это русло, но начать надо с чего-нибудь другого, и об этом я как раз хотела с вами посоветоваться. Не будем забывать, что мы почти ничего не знаем ни о вкусах, ни об интересах нашей гостьи, и тут трудно подготовиться заранее.

— Трудно, но необходимо, — внушительно заявила миссис Плинт. — Уж я-то знаю, к чему приводит, когда полагаются на авось. Как я на днях сказала племяннице: бывают всякие обстоятельства, и настоящая леди обязана быть к ним готовой. Недопустимо надевать пестрое платье, когда идешь с траурным визитом, или носить прошлогодние туалеты, когда пущен слух, будто твой муж — банкрот. Точно так же и с темой беседы. Я хочу одного — знать заранее, о чем пойдет речь. Тогда я, несомненно, сумею сказать то, что должно.

— Полностью с вами согласна, — кивнула миссис Беллингер, — однако…

И в эту минуту, возвещенная раскрасневшейся от волнения горничной, на пороге появилась Озрик Дейн.

Миссис Леверет — как она впоследствии сказала сестре — сразу поняла, что их ждет. Она с первого взгляда определила, что Озрик Дейн не станет облегчать им задачу. Судя по ее натянутому виду, менее всего приходилось рассчитывать на то, что эта гостья поможет хозяевам исполнить долг гостеприимства. Она выглядела так, словно явилась сфотографироваться для нового издания своих произведений.

Желание умилостивить божество, как правило, обратно пропорционально его ответной реакции, и холод, которым веяло от знаменитой особы, удвоил стремление членов клуба быть ей приятными. Ее манера держаться мгновенно рассеяла даже робкую надежду на то, что она может питать признательность за приглашение, а под ее взглядом — как сказала впоследствии миссис Леверет сестре — невольно казалось, что у вас шляпка съехала набок. Все эти знаки величия не замедлили произвести впечатление на присутствующих, и они просто замерли от ужаса, когда миссис Роуби, следуя вместе со всеми за хозяйкой дома в столовую, куда та вела знатную гостью, вдруг обернулась и шепотом сказала:

— Ну и мегера!

Час, проведенный за обеденным столом, не дал повода пересмотреть ее приговор. Все это время Озрик Дейн молча поглощала предложенные ей миссис Беллингер блюда, а члены клуба, нащупывая почву, сыпали банальностями, которые гостья глотала с тем же безразличием, что и сменявшие друг друга кушанья.

Отказ миссис Беллингер утвердить тему беседы внес разлад и смятение в умы членов клуба, и, когда они вернулись в гостиную, где, собственно, и должен был — состояться настоящий разговор, замешательство их только усилилось. Каждая ждала, чтобы первой заговорила другая; но все были неприятно удивлены, когда хозяйка дома начала беседу с избитой до неприличия фразы:

— Вы, кажется, у нас в Хиллбридже впервые?

Даже миссис Леверет понимала, что не с этого следовало начать, а мисс Глайд, не в силах сдержать неодобрения, позволила себе вмешаться:

— Наш Хиллбридж — маленький городок! Тут уж не выдержала миссис Плинт.

— Здесь живет много весьма представительных особ, — сказала она тоном человека, защищающего честь своей корпорации.

— И что же они собой представляют? — обернулась к ней Озрик Дейн.

Миссис Плинт, которая питала врожденную неприязнь к вопросам, и к тому же была не готова отвечать, полным укоризны взглядом переадресовала обращенный к ней вопрос миссис Беллингер.

— Ну, — произнесла та, в свою очередь бросая взгляд на остальных членов клуба, — надеюсь, не будет слишком смело сказать, что наш город отличается интересом к культуре.

— К искусству, — подхватила мисс Глайд.

— К искусству и литературе, — уточнила миссис Беллингер.

— И к социологии, полагаю, — выпалила мисс Ван-Влюк.

— У нас есть принципы, — сказала миссис Плинт, внезапно почувствовав, что может безопасно плыть в этом море общих слов, а миссис Леверет, решив, что на столь широких просторах всем хватит места, осмелилась пробормотать:

— О да, у нас есть принципы.

— Цель нашего маленького клуба, — продолжала миссис Беллингер, — собрать воедино все лучшее, что есть в Хиллбридже, объединить и сосредоточить его интеллектуальные усилия.

Это показалось дамам настолько удачным, что все с облегчением вздохнули.

— Мы стремимся, — заключила председательница клуба, — приобщаться ко всему, что есть самого высокого в искусстве, в литературе, в этике.

— Какой этике? — обернулась к ней Озрик Дейн. В комнате воцарилось трепетное молчание. Ни одной из дам не требовалось подготовки, чтобы выразить свое суждение по вопросам морали, но когда мораль называли этикой, это было другое дело. Полистав Британскую энциклопедию, или литературный справочник, или мифологический словарь Смита,[27] члены клуба сумели бы справиться с любой темой, но, застигнутые врасплох, они, как известно, могли отнести агностицизм к раннехристианским ересям,[28] а Зигмунда Фрейда — к известным специалистам по гистологии; что же касается таких ученых дам, как миссис Леверет, то она в глубине души считала этику чем-то языческим. Даже миссис Беллингер вопрос Озрик Дейн поверг в смятение, и все благодарно вздохнули, когда Лора Глайд, подавшись вперед, произнесла наисладчайшим голосом:

— Вы извините нас, миссис Дейн, но сегодня мы не способны говорить ни о чем ином, кроме «Крыльев смерти».

— Да-да, — сказала мисс Ван-Влюк, внезапно решив перенести бой на территорию противника. — Нам так хотелось бы узнать, какую цель вы преследовали, когда писали эту чудесную книгу.

— Здесь, — подхватила миссис Плинт, — вы найдете вдумчивых читателей.

— Нам так не терпится, — продолжала мисс Ван-Влюк, — услышать от вас самой, отражает ли пессимизм «Крыльев смерти» ваши собственные воззрения, или…

— Или, — подхватила мисс Глайд, — это просто мрачный фон, на котором живее и рельефнее выступают ваши герои. Ведь главное для вас — пластический эффект?

— Нет, я всегда утверждала, — возразила миссис Беллингер, — что вы представительница сугубо объективного метода.

Озрик Дейн с критической миной принялась за кофе.

— Как вы трактуете понятие «объективный»? — спросила она, сделав несколько глотков.

Наступила напряженная пауза; наконец Лора Глайд, собрав все силы, пробормотала:

— Читая вас, мы не трактуем, мы переживаем. Озрик Дейн улыбнулась.

— Конечно, — заметила она, — центр литературных эмоций у многих находится в мозжечке.

И она взяла кусочек сахара.

Дамы смутно ощутили скрытую в этом замечании колкость, но она искупалась приятным сознанием, что с ними говорят на профессиональном языке.

— Да-да, в мозжечке, — сказала мисс Ван-Влюк, очень довольная собой. — Прошлой зимой мы всем клубом слушали курс психологии.

— Какой психологии? — спросила Озрик Дейн. Наступила тягостная пауза, и каждая дама в душе досадовала на то, что другие оказались так ненаходчивы. Только миссис Роуби продолжала невозмутимо потягивать шартрез. Наконец миссис Беллингер сделала попытку вернуться к светскому тону.

— Да, знаете ли, в прошлом году мы занимались психологией, а нынче погрузились…

Она замолчала, судорожно пытаясь вспомнить, о чем они, собираясь, говорили, но под замораживающим взглядом Озрик Дейн у нее словно отшибло память. Чем же они все-таки занимались? И, невольно пытаясь оттянуть время, миссис Беллингер медленно повторила:

— Нынче просто целиком погрузились…

Миссис Роуби опустила на стол ликерную рюмочку и, улыбаясь, вступила в разговор:

— В Шингу? — мягко подсказала она.

Нервный ток пробежал по остальным членам клуба. Они смущенно переглянулись и в едином порыве устремили на свою спасительницу недоуменно-благодарный взгляд. Лицо каждой отразило разные фазы одного и того же чувства. Миссис Плинт первая вернула своим чертам спокойное выражение: мгновенно перестроившись, она теперь сидела с таким видом, словно именно от нее миссис Беллингер получила нужное слово.

— Шингу, конечно же! — воскликнула председательница клуба со свойственной ей стремительностью, тогда как мисс Ван-Влюк и Лора Глайд все еще шарили в глубинах памяти, а миссис Леверет в страхе нащупывала в кармане «Полезные изречения», и тяжесть их увесистой массы вернула ей спокойствие.

Что касается Озрик Дейн, то с ней происходили перемены не менее разительные, чем с устроительницами встречи. Она тоже — правда, с явным раздражением — опустила свою чашечку с кофе на стол; она тоже — пусть мгновение! — сидела с таким видом, словно — как впоследствии выразилась миссис Роуби — судорожно шарила у себя в черепной коробке. Но, прежде чем ей удалось завуалировать эти признаки мгновенной слабости, миссис Роуби, обернувшись к ней с почтительной улыбкой, сказала:

— А мы так надеялись услышать сегодня, что вы об этом думаете.

Озрик Дейн приняла улыбку как само собой разумеющуюся дань уважения, но сопровождающая ее просьба, очевидно, привела ее в замешательство, и наблюдавшим за ней дамам нетрудно было заметить, что знаменитая писательница плохо владеет своим лицом. Казалось, на нем так давно застыло выражение непререкаемого превосходства, что мускулы перестали слушаться.

— Шингу… — произнесла Озрик Дейн, словно пытаясь в свою очередь оттянуть время.

Но миссис Роуби не отставала:

— Зная, как завлекателен этот предмет, вы поймете, почему так случилось, что сейчас мы все предали забвению. С тех пор как мы увлеклись Шингу, ничто, позволю себе сказать, ничто — кроме ваших книг — не кажется нам достойным внимания.

Вымученная улыбка не столько осветила, сколько омрачила застывшие черты Озрик Дейн.

— Рада слышать, что вы сделали для них исключение, — ответила она, проталкивая слова сквозь вытянутые о ниточку губы.

— О, конечно, — любезно откликнулась миссис Роуби. — Но поскольку вы, как видно, не склонны — и это так понятно! — говорить о своих произведениях, мы, право, не можем отпустить вас, не расспросив, что все-таки вы думаете о Шингу. Тем более, — добавила она с учтивой улыбкой, — что, говорят, последний ваш роман в ней буквально купается.

Ах, в ней! Вот оно что… Установление этого факта моментально оживило поникшие было головы остальных членов клуба. В своей жажде заполучить хотя бы маленький, хотя бы самый крохотный ключик к этой Шингу они готовы были пожертвовать удовольствием содействовать провалу миссис Дейн.

Под натиском противницы лицо последней покрылось нервными пятнами.

— Позвольте спросить, — замялась она, — какой из моих романов имеется в виду?

Миссис Роуби парировала без заминки:

— Вот его-то я и прошу вас назвать, потому что я только присутствовала, но не участвовала.

— Присутствовала — при чем? — сделала выпад миссис Дейн, и на мгновение членам Обеденного клуба показалось, что воительница, ниспосланная им Провидением, потеряла в турнире очко. Но это было не так.

— При обсуждении, — весело объявила она. — Итак, мы умираем от нетерпения услышать, каким образом вас занесло в Великую Шингу.

Наступила зловещая пауза, и, хотя молчание было чревато неисчислимыми опасностями, все дамы, как одна, придержали готовые сорваться с языка слова, — так складывают оружие воины, когда спор разрешается поединком вождей. И тут миссис Дейн высказала вслух то, что каждая из них в смятении таила про себя.

— А… так вы говорите — Великая Шингу? Миссис Роуби отважно улыбнулась:

— Пожалуй, это звучит напыщенно. Как правило, я опускаю эпитет, но не знаю, как отнесутся к этому другие члены клуба.

Другие члены клуба, судя по их виду, явно предпочитали, чтобы в данном случае вопрос решился без их участия, и, обведя присутствующих веселым взглядом, миссис Роуби продолжала:

— Думаю, что выражу общее мнение, если скажу — не это главное… Все это не важно, все, кроме самой Шингу.

У миссис Дейн, видимо, не было наготове ответа, и миссис Беллингер, собравшись с духом, вступила в разговор:

— Все, безусловно, именно так и относятся к Шингу. Ее поспешила поддержать миссис Плинт, промычавшая нечто невнятное, а Лора Глайд сказала с жаром:

— Мне известны случаи, когда Шингу послужила причиной к перемене целой жизни.

— Не могу даже перечислить все то, чем я ей обязана! — вмешалась миссис Леверет, которой и в самом деле сейчас казалось, что прошлой зимой она не то что-то слышала, не то читала об этой Шингу.

— Конечно, — сказала миссис Роуби, — трудность в том, что на нее идет уйма времени. Она очень длинная!

— Не могу себе представить, чтобы можно было жалеть о времени, затраченном на такой интересный предмет, — заявила мисс Ван-Влюк.

— И очень глубокая местами, — продолжала миссис Роуби. (Значит, это все-таки книга!) — И ведь ни одно из них нельзя проскочить.

— Я никогда ничего не проскакиваю, — наставительно изрекла миссис Плинт.

— Ну, в Шингу это просто опасно. Там даже в начале достаточно мест, которые никак не проскочишь — приходится через них продираться.

— Я вряд ли сказала бы «продираться», — саркастически бросила миссис Беллингер.

Миссис Роуби с интересом на нее посмотрела:

— А вы считаете, что чувствуете себя в ней как рыба в воде?

Миссис Беллингер заколебалась:

— Нет, разумеется, там есть трудные части, — пошла она на компромисс.

— Вот именно. И они вовсе не так уж прозрачны. Даже для тех, — добавила миссис Роуби, — кто знаком с оригиналом.

— Как вы, например, — вмешалась Озрик Дейн, бросив противнице вызывающий взгляд.

Миссис Роуби только пожала плечами.

— До известного предела трудности и в самом деле невелики. Правда, некоторые ответвления мало изучены, а до истоков почти невозможно добраться.

— А сами вы пробовали? — осведомилась миссис Плинт, которая по-прежнему не доверяла миссис Роуби по части усердия и тщательности.

Миссис Роуби помолчала.

— Я — нет, — сказала она потупившись. — Но один мой знакомый — блестящий молодой человек — прошел ее от начала до конца, и он сказал мне, что женщине вообще не следует…

У присутствующих мороз прошел по коже. Миссис Леверет закашлялась, чтобы горничная, как раз обносившая дам сигаретами, этого не услышала; на лице мисс Ван-Влюк появилось брезгливое выражение, а миссис Плинт приняла такой вид, каким встречают человека, с которым предпочитают не раскланиваться. Но самое сильное действие последнее замечание миссис Роуби оказало на именитую гостью Обеденного клуба. Непроницаемые черты Озрик Дейн, вдруг помягчав, приобрели выражение живого человеческого участия, и, придвинув свой стул к миссис Роуби, она с любопытством спросила:

— Так и сказал? А вы… вы считаете, он прав? Однако миссис Беллингер, в душе которой, вытесняя благодарность за оказанную помощь, уже зрело недовольство миссис Роуби, не по чину выдвинувшейся вперед, не могла допустить, чтобы та целиком завладела, да еще столь сомнительными средствами, вниманием их гостьи. Если у Озрик Дейн недостает чувства собственного достоинства, чтобы пресечь пустую болтовню миссис Роуби, Обеденный клуб сделает это в лице своего председателя. И миссис Беллингер опустила руку на плечо миссис Роуби.

— Не будем забывать, — сказала она с ледяной учтивостью, — что при всем нашем увлечении Шингу эта тема может показаться не столь интересной…

— Нет-нет! Напротив, уверяю вас… — воскликнула Озрик Дейн.

— …для других, — решительно закончила миссис Беллингер. — К тому же мы не можем закрыть наше маленькое заседание, не убедив миссис Дейн — это было бы недопустимо! — сказать нам несколько слов о том, что сейчас целиком поглощает наши мысли, — разумеется, я говорю о «Крыльях смерти».

Остальные дамы, испытывающие, хотя и в разной степени, те же чувства, и теперь при виде смягчившейся физиономии их грозной гостьи несколько воспрянувшие духом, хором подтвердили:

— Да-да. Ах, пожалуйста, вы непременно… вы должны рассказать нам о вашей книге.

На лице Озрик Дейн появилось такое же кислое, хотя и не столь надменное выражение, каким она встретила первое упоминание о «Крыльях смерти». Но не успела она ответить миссис Беллингер, как миссис Роуби поднялась с места и, опуская на свой задорный носик вуальку, сказала:

— Прошу прощения, но мне нужно уйти, — и она двинулась к хозяйке дома, протягивая ей для прощания руку, — и лучше сделать это, пока миссис Дейн еще не начала говорить. Я, как известно, не читала ее романа, и на вашем фоне у меня будет очень жалкий вид. К тому же я приглашена на бридж.

Если бы миссис Роуби, уходя, сослалась только на незнание произведений Озрик Дейн, Обеденный клуб, ввиду проявленной ею находчивости, возможно, принял бы ее уход как свидетельство осмотрительности, но, присовокупив к такому объяснению наглое заявление о том, что пренебрегает честью находиться в столь высоком обществе ради бриджа, она лишний раз выказала достойный сожаления дурной вкус.

Дамы, однако, склонны были считать, что без нее — особенно после того как она уже оказала им ту единственную услугу, на которую была способна, — предстоящее обсуждение пройдет более слаженно и достойно; к тому же они избавятся от чувства неуверенности, которое неизвестно почему всегда охватывало их в ее присутствии. Поэтому миссис Беллингер ограничилась несколькими вскользь брошенными словами официального сожаления, а остальные члены клуба стали поудобнее рассаживаться вокруг Озрик Дейн, как вдруг эта увенчанная лаврами дама, ко всеобщему смятению, поднялась с занимаемого ею дивана.

— Подождите, подождите, — окликнула она миссис Роуби. — И я с вами.

И, поспешно хватая руки оторопевших членов Обеденного клуба, принялась награждать их прощальными пожатиями с такой же автоматической быстротой, с какой железнодорожный кондуктор пробивает проездные билеты.

— Ах, мне очень жаль… Я совсем забыла… — бросила она с порога, присоединяясь к миссис Роуби, которая с изумлением обернулась на ее призыв, и оставшиеся в гостиной дамы с чувством глубокого негодования услышали, как их гостья, даже не дав себе труда понизить голос, сказала:

— Я, с вашего позволения, провожу вас немного. Мне не терпится задать вам еще несколько вопросов о Шингу.

III

Вся сцена заняла так мало времени, что, когда за удаляющейся парой закрылась дверь, остальные не сразу взяли в толк, что, собственно, произошло. Затем на смену чувству обиды, вызванному бесцеремонным бегством Озрик Дейн, пришло сознание, что их обманули, лишив чего-то, принадлежащего им по праву, но как и почему — они не могли понять.

В наступившей тишине миссис Беллингер механически перекладывала в ином порядке так искусно подобранные ею книги, на которые заезжая знаменитость даже не удосужилась взглянуть. Наконец мисс Ван-Влюк прервала молчание.

— Вот уж не сказала бы, — желчно бросила она, — что мы много потеряли с уходом Озрик Дейн.

Эта реплика дала выход возмущению, владевшему ее коллегами по клубу, и миссис Леверет немедленно отозвалась:

— А я так просто уверена, что она единственно за тем и пришла, чтобы насмехаться над нами.

Правда, миссис Плинт в глубине души придерживалась особого мнения: возможно, Озрик Дейн отнеслась бы к Обеденному клубу совсем иначе, если бы прием происходил в величественной обстановке ее, миссис Плинт, гостиной; однако, не желая намекать на скудное убранство помещения, предоставленного миссис Беллингер, удовлетворилась тем, что попеняла последней за недостаток предусмотрительности.

— Я с самого начала говорила: нужно обдумать тему беседы. Так всегда случается, когда мы не готовы. Если бы мы почитали о Шингу…

Члены клуба всегда считались со свойственной миссис этот раз она превысила меру терпения миссис Беллингер.

— Шингу! — презрительно засмеялась она. — Да ведь именно то, что мы — при всей нашей неподготовленности — знали о Шингу во сто крат больше, чем она, и вывело ее из себя. По-моему, это всем ясно.

Такой ответ возымел свое действие даже на миссис Плинт, а Лора Глайд в порыве великодушия сказала:

— Мы, право, должны быть благодарны миссис Роуби, затронувшей эту тему. Пусть это вывело Озрик Дейн из себя, но и вынудило ее быть с нами вежливой.

— Мы сумели — чему я особенно рада — показать ей, — добавила мисс Ван-Влюк, — что широкая, современная образованность не является достоянием только больших культурных центров.

Это высказывание принесло членам клуба еще большее удовлетворение, и от приятной мысли, что они способствовали провалу Озрик Дейн, вызванный ею гнев стал понемногу утихать.

Мисс Ван-Влюк задумчиво протерла очки.

— Больше всего меня поразило, — продолжала она, — как превосходно миссис Роуби владеет Шингу.

Это замечание несколько охладило пыл собравшихся, но миссис Беллингер сумела подвести итоги.

— Миссис Роуби, — сказала она со снисходительной иронией, — всегда была мастерицей выкраивать многое из очень малого. Конечно, мы кое-чем ей обязаны: она вовремя вспомнила, что слышала о Шингу.

И члены клуба поняли: этой изящной репликой вопрос о том, обязаны ли они миссис Роуби или нет, раз и навсегда снят.

Даже миссис Леверет осмелилась пустить скромную ироническую стрелу:

— Вот уж, думаю, Озрик Дейн не ожидала, что в Хиллбридже ей преподадут урок Шингу.

Миссис Беллингер улыбнулась.

— Помните, она спросила меня, что мы собой представляем? Жаль, что я не ответила: мы представляем Шингу.

Дамы встретили этот всплеск остроумия одобрительным смехом — все, кроме миссис Плинт, которая, немного Подождав, сказала:

— Не уверена, что это было бы разумно.

Миссис Беллингер, которой уже казалось, что она и в самом деле сразила Озрик Дейн метким ответом, хотя он только что пришел ей в голову, повернулась к миссис Плинт и иронически спросила:

— А почему, позвольте узнать? Миссис Плинт помрачнела.

— Если я правильно поняла миссис Роуби, — сказала она, — дело идет об одном из тех предметов, в которые лучше не слишком углубляться.

Мисс Ван-Влгок сочла нужным уточнить:

— По-моему, в этом плане речь шла только об истоках этого… этой… — и она вдруг обнаружила, что ее обычно цепкая память ей изменила. — Впрочем, — закончила она, — этой части предмета мне не приходилось касаться.

— Мне тоже, — сказала миссис Беллингер.

Лора Глайд посмотрела на них широко раскрытыми глазами:

— И все же, кажется, именно эта часть — не так ли? — особенно полна скрытого очарования?

— Не вижу, на чем основывается ваш вывод, — возразила мисс Ван-Влюк, приглашая собравшихся открыть дискуссию.

— Ну как же! Разве вы не заметили, как Озрик Дейн вся превратилась в слух, как только было упомянуто, что сказал этот блестящий иностранец — он ведь иностранец? — который сообщил миссис Роуби об истоках этой… этого таинства… или как это еще назвать?

Миссис Плинт глядела неодобрительно, а миссис Беллингер явно колебалась. Наконец она сказала:

— Мне бы, пожалуй, не очень хотелось касаться этой части предмета в нашем разговоре; но, судя по тому, какое значение придает ему Озрик Дейн, думаю, мы можем, не опасаясь, обсудить его между собой — без околичностей, так сказать, но при закрытых, если понадобится, дверях.

— Полностью с вами согласна, — тотчас откликнулась мисс Ван-Влюк. — Но, разумеется, при условии, что мы будем избегать грубых выражений.

— О, мы, конечно, и без них во всем разберемся, — хихикнула миссис Леверет, а Лора Глайд многозначительно добавила:

— Полагаю, мы умеем читать между строк.

При этих словах миссис Беллингер встала, чтобы проверить, затворены ли плотно двери.

Но еще не высказала своего мнения миссис Плинт.

— Я не совсем понимаю, — начала она, — какую пользу можно извлечь, разбираясь в столь необычном ритуале?

Тут уж у миссис Беллингер окончательно лопнуло терпение.

— По крайней мере ту, — отрезала она, — что в следующий раз мы не окажемся в унизительном положении, внезапно обнаружив, что Фанни Роуби владеет одной из наших тем лучше нас самих.

Даже для миссис Плинт такой довод был окончательным. Она украдкой оглядела комнату и, несколько снизив свой начальственный тон, спросила:

— У вас найдется лишний экземпляр?

— Э-экземпляр? — запинаясь, переспросила миссис Беллингер.

Она видела, что все глаза выжидательно на нее устремились, и, понимая, что подобный ответ никого не удовлетворил, решила подкрепить его встречным вопросом:

— Экземпляр чего?

Дамы перевели выжидательный взгляд на миссис Плинт, которая, против обыкновения, не казалась сейчас уверенной в себе.

— Ну… этой… этой книги, — пояснила она.

— Какой книги? — спросила мисс Ван-Влюк, не уступая в резкости самой Озрик Дейн.

Миссис Беллингер посмотрела на Лору Глайд, Лора Глайд вперила вопросительный взгляд в миссис Леверет. Миссис Леверет, которой было крайне непривычно, что к ней прибегали, исполнилась бесшабашной смелости.

— Как какой! — воскликнула она. — Шингу, конечно! Воцарилась мертвая тишина: под сомнение ставилась полноценность библиотеки миссис Беллингер! И та, бросив нервный взгляд на свои Последние новинки, с достоинством сказала:

— Такую вещь не оставляют где попало.

— Еще бы! — воскликнула миссис Плинт.

— Значит, это все-таки книга, — резюмировала мисс Ван-Влюк.

Эта реплика снова привела общество в смятение, и миссис Беллингер, недовольно вздохнув, сказала:

— Ну, есть такая книга, разумеется.

— Тогда почему мисс Глайд назвала это религией?.

— Религией? Я? — взвилась мисс Глайд. — И не думала…

— Нет, называли, — упорствовала мисс Ван-Влюк. — Вы говорили о таинстве, а миссис Плинт — о ритуале.

Мисс Глайд, казалось, делала отчаянные усилия, пытаясь восстановить в памяти, что именно она сказала, но точность в деталях не относилась к числу ее сильных сторон. Наконец она глухо пробормотала:

— Да-да, что-то в таком роде разыгрывалось в Элевсинских мистериях…[29]

— О! — почти с укором произнесла мисс Ван-Влюк, а миссис Плинт запротестовала:

— Нет уж, пожалуйста, мы договорились не касаться ничего такого.

— Право, это из рук вон, — не сумела скрыть раздражения миссис Беллингер, — если мы не в состоянии спокойно обсудить такой вопрос в своем кругу. Лично я полагаю, что, если вообще браться за изучение Шингу…

— Я тоже, — вскричала Лора Глайд.

— А я не вижу, как можно от этого отказаться, если мы хотим идти в ногу с передовыми идеями…

Миссис Леверет с облегчением вздохнула.

— Ах… вот что это! — перебила она миссис Беллингер.

— Что это? — повернулась к ней глава клуба.

— Ну, что… это… это — идея, то есть философия, хотела я сказать.

Миссис Беллингер и Лора Глайд приняли такое решение вопроса с явным облегчением, но мисс Ван-Влюк возразила:

— Простите, но должна вам сказать — вы все ошибаетесь. Шингу, как это ни странно, язык.

— Язык? — ахнул Обеденный клуб.

— Да, язык. Неужели вы не помните, что Фанни Роуби говорила об ответвлениях, среди которых, сказала она, есть почти неизученные? А это может относиться только к диалектам.

Миссис Беллингер не могла сдержать презрительный смешок:

— Ну, знаете, если наш Обеденный клуб дошел до того, что прибегает к авторитету Фанни Роуби в такой теме, как Шингу, то лучше его вообще закрыть!

— Конечно, это ее вина — ей следовало выражаться яснее, — заметила Лора Глайд.

— Ясность — и Фанни Роуби! — пожала плечами миссис Беллингер. — Да у нее, позволю себе сказать, что ни слово, то ошибка.

— А не посмотреть ли нам эту Шингу в энциклопедии? — предложила миссис Плинт.

Как правило, в пылу дискуссии дамы оставляли этот совет, который так любила повторять миссис Плинт, без внимания, следуя ему позже — каждая в тиши собственного дома. Но в сложившихся обстоятельствах, желая объяснить сумбур в своих головах туманным и противоречивым характером изложения миссис Роуби, Обеденный клуб в полном составе потребовал справочник.

Вот тогда-то миссис Леверет и предъявила свой заветный сборник, и на мгновение ей довелось испытать непривычное чувство человека, находящегося в центре внимания, но, увы, долго ей в этом положении удержаться не удалось: в «Полезных изречениях» Шингу не значилась.

— Это совсем не то, что нам нужно, — воскликнула мисс Ван-Влюк и, окинув презрительным взором книжные богатства миссис Беллингер, сердито спросила: — Неужели у вас нет справочных изданий?

— Разумеется, есть, — ответила возмущенная миссис Беллингер. — Я держу их в гардеробной мужа.

Именно оттуда, не без затруднений и промедлений, горничная извлекла том энциклопедического словаря на Ш — Я и, принимая во внимание, что его затребовала мисс Ван-Влюк, положила сей объемистый фолиант перед ней.

Прошла минута напряженного ожидания, пока мисс Ван-Влюк протирала очки, водружала их на нос и наконец, открыв книгу на ШЫ, произнесла:

— Здесь этого нет.

По комнате прокатился испуганный гул. — Наверное, это такое слово, — сказала миссис Плинт, — которое нельзя поместить в словарь.

— Какие глупости! — вскричала миссис Беллингер. — Посмотрите на ШИ.

Мисс Ван-Влюк перелистала несколько страниц назад, водя по ним сверху вниз близорукими глазами, и вдруг остановилась, словно гончая, делающая стойку.

— Ну что, нашли? — спросила миссис Беллингер после продолжительной паузы.

— Да, нашла, — сказала мисс Ван-Влюк изменившимся голосом.

Миссис Плинт поспешила вмешаться:

— Умоляю, только не вслух, если там что-то оскорбительное.

Мисс Ван-Влюк продолжала молча изучать страницу.

— Так что же там? — взволнованно воскликнула Лора Глайд.

— Да скажите же нам! — взмолилась миссис Леверет, предчувствуя, что ей будет о чем рассказать сестре.

Мисс Ван-Влюк отложила в сторону раскрытый том и медленно повернулась к терзающимся ожиданием дамам.

— Это — река.

— Река?!

— Да, река. В Бразилии. Она ведь там и жила, не так ли?

— Кто? Фанни Роуби? Вы, наверно, ошиблись. Вы что-то не то прочли, — запротестовала миссис Беллингер, перегибаясь через мисс Ван-Влюк и пытаясь завладеть словарем.

— Другой Шингу в энциклопедии нет, а она как раз жила в Бразилии, — не сдавалась мисс Ван-Влюк.

— Да, ее брат служит там консулом, — вмешалась миссис Леверет.

— Что за вздор! Я… мы… мы же все помним, как изучали Шингу не то прошлой, не то позапрошлой зимой, — пролепетала миссис Беллингер.

— Мне тоже так показалось, когда вы об этом сказали, — кивнула Лора Глайд.

— Я? — вскричала миссис Беллингер.

— Да, вы. Вы заявили, что Шингу вытеснила у вас все остальное на задний план.

— А вы сказали, что Шингу послужила причиной к перемене всей вашей жизни.

— Ну, если на то пошло, мисс Ван-Влюк сказала, что не жалеет о времени, потраченном на такой предмет.

— Я, во всяком случае, — вмешалась миссис Плинт, — ясно дала понять, что ничего не знаю об оригинале.

Но тут миссис Беллингер положила конец препирательствам.

— О, какое это имеет значение, — простонала она. — Ведь она выставила нас дурами! И, конечно, мисс Ван-Влюк права: она все время говорила о реке!

— Как — о реке? Нет, это просто нелепо! — вскричала Лора Глайд.

— А вот послушайте, — и мисс Ван-Влюк, вернув себе энциклопедию, вновь водрузила на покрасневший от волнения нос очки. — «Шингу, одна из главных рек Бразилии, берет начало на плоскогорье Мату-Гросу[30] и течет на север на протяжении примерно 1118 миль, впадая в Амазонку вблизи устья последней. В верхнем течении Шингу богата золотоносным песком и имеет множество ответвлений. Истоки Шингу были впервые исследованы в 1884 году немецким путешественником фон ден Штайном,[31] совершившим трудный и опасный переход по территории, населенной племенами на первобытном уровне развития».

Дамы выслушали эти сведения в состоянии немого оцепенения, и первой из него вышла миссис Леверет:

— Ну да, она же говорила об ответвлениях.

Это слово, по-видимому, развеяло последнюю тень владевшего ими сомнения.

— И что Шингу очень длинная, — с трудом выдавила из себя миссис Беллингер.

— И что она очень глубокая, и что ни одно место нельзя проскочить и через них надо продираться, — добавила мисс Глайд.

Только в сознание миссис Плинт новая идея проникала медленно, преодолевая упорное сопротивление.

— Что же может быть неприличного в реке? — спросила она.

— Неприличного?

— Но она же сказала об истоках, что они непристойны.

— Не непристойны, а неприступны, — поправила Лора Глайд. — Так ей объяснил ее знакомый, который там побывал. Наверно, это тот самый путешественник — написано же, что переход был опасный.

— «Трудный и опасный», — процитировала мисс Ван-Влюк.

Миссис Беллингер сжала ладонями пульсирующие виски.

— Все, все, что она говорила — все, до последнего слова, — подходит к реке, к этой реке. — И она нервно обернулась к остальным членам клуба. — Помните, она сказала, что не прочла «Критический момент», потому что, когда, живя в гостях у брата, захватила книгу в лодку, кто-то швырнул ее за борт. Она именно так и выразилась — «швырнул».

Дамы, почти не дыша, безмолвно подтвердили, что от них не ускользнуло упомянутое выражение.

— А потом, говоря с Озрик Дейн, она сказала, что один из романов писательницы просто купается в Шингу. Разумеется, так оно и есть, если какой-то из расходившихся приятелей миссис Роуби бросил книгу в реку.

Восстановленная в памяти, эта удивительная сцена, в которой они только что участвовали, лишила членов Обеденного клуба дара речи. Наконец миссис Плинт, явно изо всех сил старавшаяся освоиться со случившимся, внушительным тоном произнесла:

— Озрик Дейн тоже попалась на ее удочку. Тогда и миссис Леверет воспряла духом:

— А может быть, она как раз для нее все это и разыграла. Она назвала ее мегерой — вот и решила разыграть.

— Вряд ли это стоило делать за наш счет, — хмуро возразила мисс Ван-Влюк.

— Во всяком случае, — сказала мисс Глайд не без горечи, — ей удалось заинтересовать нашу гостью, а мы и этого не сумели.

— А как мы могли это сделать? — спросила миссис Беллингер. — Миссис Роуби сразу же ею завладела. Вот это-то, поверьте, и было ее главной целью — создать у Озрик Дейн ложное впечатление о том, какое место она занимает в клубе. Она ни перед чем не остановится — лишь бы привлечь к себе внимание: мы же знаем, как попался к ней на крючок бедняжка Форленд.

— Она прямо-таки заставляет его устраивать по четвергам партии в бридж, — сообщила срывающимся голосом миссис Леверет.

— Позвольте, — всплеснула руками Лора Глайд. — Сегодня как раз четверг. Уж не к нему ли она пошла? Да еще увела с собой Озрик Дейн.

— И сейчас они там хохочут над нами, — процедила миссис Беллингер.

Это было уж слишком! Это не укладывалось в голове!

— Нет, она не посмеет сознаться Озрик Дейн, — сказала мисс Ван-Влюк, — что так ее дурачила.

— Не знаю, не знаю. По-моему, я видела, как, уходя, она сделала той знак. Иначе зачем бы Озрик Дейн помчалась за ней следом.

— Ну, видите ли, мы так на все лады превозносили перед ней Шингу, что ей, как она сказала, захотелось еще кое-что спросить, — заявила миссис Леверет из запоздалого чувства справедливости к отсутствующей.

Но ее напоминание не только не утишило гнев Обеденного клуба, а скорее подлило масла в огонь.

— О да… — иронически произнесла Лора Глайд, — и над этим они сейчас потешаются.

Тут миссис Плинт встала с места и, укутав свои монументальные формы в дорогие меха, произнесла:

— Я не имею намерения никого критиковать, но, пока Обеденный клуб не в состоянии защитить своих членов ст повторения подобных… подобных непристойных сцен, я лично…

— И я, — подхватила мисс Глайд, также вставая. Мисс Ван-Влюк закрыла энциклопедию и принялась застегивать пуговицы на жакете.

— Я, право, слишком дорожу своим временем… — начала она.

— Полагаю, мы все едины в своем мнении, — сказала миссис Беллингер, искательно глядя на миссис Леверет, которая ловила взгляды остальных дам.

— Мне всегда претило быть причастной к чему-либо напоминающему скандал… — вновь заговорила миссис Плинт.

— А по ее вине сегодня вышел скандал! — воскликнула мисс Глайд.

— Как она могла! — простонала миссис Леверет, а мисс Ван-Влюк, забирая свою записную книжку, сказала:

— Есть женщины, которые ни перед чем не останавливаются.

— …но если бы, — внушительно развивала свою мысль миссис Плинт, — что-либо подобное произошло в моем доме (судя по тону, это было исключено!), я сочла бы себя обязанной либо предложить миссис Роуби покинуть клуб, либо сама ушла со своего поста.

— О, миссис Плинт… — вырвалось у членов клуба.

— К счастью, — продолжала миссис Плинт с необычайным великодушием, — этот вопрос оказался вне моей компетенции, поскольку наша председательница считает, что право принимать у себя именитых гостей — одна из ее привилегий, полученных ею вместе с занимаемым постом. Думаю, члены клуба согласятся со мной, что коль скоро она одна придерживается такого мнения, то ей одной и надлежит решать, как наилучшим образом устранить те… те, скажем прямо, плачевные последствия, к которым оно привело.

Глубокая тишина воцарилась вслед за этим взрывом давно сдерживаемого гнева.

— Не вижу, право, на каком основании, — начала было миссис Беллингер, — мне следует просить миссис Роуби покинуть клуб…

Лора Глайд не преминула напомнить:

— Знаете ли, по ее подсказке вы заявили, что чувствуете себя в Шингу как рыба в воде.

Миссис Леверет, не сдержавшись, хихикнула, что было весьма неуместно, а миссис Беллингер решительно продолжала:

— …но не думайте, что я боюсь на это пойти. Двери гостиной закрылись за спинами удалявшихся членов Обеденного клуба, а председательница этого почтенного собрания, усевшись за письменный стол и отодвинув локтем мешавший ей экземпляр «Крыльев смерти», достала листок бумаги с гербом клуба и принялась за письмо. «Дорогая моя миссис Роуби…» — начала она.

ПОДРАЖАНИЕ ГОЛЬБЕЙНУ[32]

Перевод Н. Рахмановой

I

У Энсона Уорли были задатки человека выдающегося, но проявлялись они лишь эпизодически, а в интервалах, которые все удлинялись, он оставался жалким убогим созданием, дрожащим от душевной пустоты и холода, хотя и прикрытым приятной и даже незаурядной оболочкой.

Он полностью отдавал себе отчет в двойственности своей натуры, хотя даже в тайниках сознания с презрением отказывался окрестить ее «раздвоением личности». И поскольку выдающийся муж в нем отлично умел сам о себе позаботиться, то внимание Уорли и было преимущественно направлено на то, чтобы пестовать дрожащую тварь, все чаще носившую его имя и все упорнее принимавшую приглашения, которыми тридцать с лишним лет без устали осыпал его Нью-Йорк. Именно в угоду этой одинокой, неугомонной, праздной личности Уорли в молодые годы посещал самые шикарные рестораны и самые дорогие отель-паласы обоих полушарий, выписывал самые передовые литературные и художественные журналы, покупал картины молодых художников, по поводу которых жарче всего спорили, посещал почти все самые нашумевшие премьеры Нью-Йорка, Лондона или Парижа, искал общества мужчин и женщин — в особенности женщин, — пользовавшихся наибольшей светской, скандальной или любой другой известностью, и таким образом пытался согреть в себе дрожащую тварь у каждого мимолетного костра удачи.

На первых порах, пока другое, жалкое существо предавалось развлечениям, главный Энсон Уорли оставался дома, в своей уютной квартирке, наедине с книгами и мыслями. Но постепенно — он сам не заметил, как и когда, — у него вошло в привычку выезжать в свет вместе с тем, другим, и под конец он сделал горькое открытие, что они с жалким существом стали нераздельны. И теперь лишь в редчайших случаях, стремясь уйти от всех непредвиденных случайностей, он подымался к горним истокам, питавшим его презрение. Вид оттуда открывался беспредельный и великолепный, воздух был обжигающе холодный, но бодрящий. Однако скоро ему стало казаться там чересчур уединенно, а подъем чересчур труден, тем более что меньшой Энсон не только отказывался следовать за ним, но еще и начал насмехаться — сперва едва заметно, потом все более откровенно — над его, видите ли, пристрастием к высотам. «И какой прок лезть туда? Я еще понимаю, ты бы приносил оттуда что-нибудь путное — собственноручно написанные стихи или картину. А так — карабкаться наверх и глазеть по сторонам — что это дает? Личность творческая, не спорю, должна время от времени бывать на своем Синае.[33] Но у простого наблюдателя вроде тебя это, право, смахивает на позу. Разглагольствуешь ты очень хорошо, даже блестяще (только без ложной скромности, любезный друг, прошу тебя, между нами это ни к чему!). Но кто, скажи на милость, будет тебя слушать там, наверху, среди ледников? И я замечаю, что потом, спустившись вниз, ты иногда бываешь… как бы это сказать… сонным, косноязычным. Берегись, чего доброго, нас перестанут приглашать! А сидеть все вечера дома… бр-р-р-р! Кстати, послушай, если у тебя на сегодня нет ничего интереснее, пойдем со мной к Крисси Торенс… или к Бобу Бриггсу… или к княгине Катиш. Словом, туда, где пир и веселье, куда подкатывают в роллс-ройсах, где шум, жара и толчея и надо немало так или иначе заплатить, чтобы попасть туда».

Пока еще, правду сказать, Уорли старался улизнуть от своего второго «я», удрать в какое-нибудь отдаленное и неуютное место, чтобы полюбоваться там церковью или картиной, или же запирался дома и запоем читал, а то, почувствовав отвращение к пошлости своего партнера, проводил вечер в обществе людей, по-настоящему что-то делающих или думающих. Это, однако, случалось теперь реже, чем прежде, и все более воровски, так что постепенно, чтобы провести два-три дня с приятелем, увлекающимся археологией, или вечер в обществе тихого книгочея, он стал разводить такие тайны, будто ускользал на любовное свидание. Что, вообще-то говоря, было честной заменой, коль скоро любовные свидания происходят нынче у всех на виду. Тем не менее, совершая эти эскапады, он испытывал чувство вины перед вторым Уорли, а если к тому же тайна выплывала наружу, то к чувству вины добавлялось ощущение скуки и беспокойства, не покидавшее его до конца приключения. И во время походов к вершинам его неотступно сверлила тревожная мысль — как бы не пропустить чего-нибудь там, где шум, жара и толчея. «Согласись, что все это умничанье сильно преувеличено», — внушал ему меньшой Уорли, перерывая ящики в поисках жемчужных запонок и так нервно поглядывая на плоские часы, которые носил в кармане вечернего костюма, как будто это было железнодорожное расписание. «А вдруг из-за твоих шатаний-метаний мы пропустим самое главное веселье…» — «Эх ты, бедняга ты этакий! Все боишься куда-то не попасть. Ладно, так и быть, побалую тебя, да и мне не мешает развлечься. Но подумать только — чтобы человек в здравом рассудке рвался куда-то лишь оттого, что там шум, жара и толчея!..»

И они стремглав мчались вместе…

II

Так было давным-давно. С той поры, когда существовали два Энсона Уорли, протекло много лет. Меньшой Уорли устранил главного, прикончив его незаметно, без кровопролития. И лишь немногие подозревали (но и тем это было уже безразлично), что бледный седовласый человек с изящной фигурой, иронической улыбкой и в безупречном фраке, которого Нью-Йорк без устали продолжает приглашать, не кто иной, как убийца.

Энсон Уорли, Энсон Уорли! Без него не обходился ни один званый вечер. За границу он больше не выезжал — одеревенели суставы, да и не раз покруживалась голова… Ничего особенного, пустяки, не стоило об этом говорить и даже не стоило задумываться, просто когда пригреешься к насиженному месту, как-то все меньше хочется покидать его, разве что съездишь в автомобиле на Лонг-Айленд на конец недели или летом в Ньюпорт[34] погостить то у одного, то у другого. Поездка в Хот-Спрингз[35] к горячим источникам, чтобы избавиться от ломоты в суставах, мало что дала, и стареющий Энсон Уорли (в остальном, право же, чувствовавший себя, как никогда, молодым) испытывал все больше отвращения к пестроте гостиничной жизни и однообразию гостиничной пищи.

Да, с возрастом он становился разборчивым. Это хорошо, думал он. Разборчивым не только в еде и жизненных удобствах, но и в людях. Видеть его у себя на обеде все еще оставалось привилегией, честью. Старые знакомые соблюдали ему верность, новые добивались его, но им далеко не всегда удавалось его заполучить. Чтобы достичь цели, им приходилось пускать в ход особые приманки: изысканную кухню, остроумную беседу или женскую красоту. Молодость и красота — да, это, пожалуй, решало дело. Ему нравилось сидеть и любоваться прелестным личиком и вызывать смех на прелестных губках. Но скучный обед… Нет, увольте, хоть корми его на золоте. Тут Уорли стоял на евоем так же твердо, как тот, другой, нелюдимый отшельник, с которым они… э-э-э… расстались — о, вполне дружелюбно — изрядное количество лет назад.

В целом жизнь после того, как они расстались, сделалась много легче и приятнее. И к шестидесяти трем годам меньшой Уорли преспокойно взирал на будущее в предвкушении нескончаемой череды нью-йоркских обедов.

Да, но только в лучших домах — исключительно в лучших! — это само собой подразумевалось. Лучшее общество, лучшая атмосфера, лучшие вина… Он слегка усмехнулся при мысли о своем неувядающем умении наслаждаться благами жизни, сказал «глупости, Филмор» преданному, но надоедливому слуге, который начал было намекать: мол, право, сэр, каждый вечер, да еще иногда танцы после обеда, не многовато ли, сэр, особливо без передышки, несколько месяцев кряду, вот и доктор…

— К черту докторов! — огрызнулся Уорли.

Он редко раздражался, зная, что выходить из себя глупо и только себе во вред, но уж очень надоел Филмор, все пристает, поучает его. Кому лучше знать, как не ему самому… А кроме того, он соглашается далеко не всегда, он придирчиво выбирает общество и считает, что лучше остаться дома, чем проскучать целый вечер. Филмор просто чепуху говорит, утверждая, будто бы он выезжает каждый божий день. Он ведь не то что престарелая миссис Джаспер.

Он самодовольно усмехнулся, вызвав в памяти ее дряхлый образ. «Нашел с кем сравнивать», — хихикнул он про себя. При этом сопоставлении, от которого он так выигрывал, к нему вернулось хорошее расположение духа.

Бедная старушенция, бедная Эвелина Джаспер! Во времена его молодости, да и зрелости, она была главной в Нью-Йорке по части званых обедов, «хозяйка номер один» — называли ее газеты. Ее большой особняк на 5-й авеню представлял собой увеселительную машину. Только ради званых вечеров она жила, дышала и снова и снова помещала капитал. Сначала она устраивала свои приемы под тем предлогом, что ей надо выдать замуж дочерей и развлечь сыновей. Но, когда сыновья женились, а дочери повыходили замуж, она этого словно и не заметила: так и продолжала принимать гостей. Сотни, нет, тысячи обедов (на золоте, разумеется, с орхидеями и деликатесами не по сезону) прошли в этой громадной, богатой столовой, которую ничего не стоило, закрыв глаза, усилием воображения превратить в железнодорожный буфет для миллионеров на крупной станции до изобретения вагонов-ресторанов.

Уорли так и сделал: прикрыл глаза и вообразил себе это превращение. Забавы ради он пустился в подсчеты годового числа гостей, седел барашков, бараньих ног, черепах, нырков, бутылок шампанского и пирамид из парниковых фруктов, прошедших через эту комнату за последние сорок лет.

Даже и сейчас — разве не сказала ему на днях одна из племянниц старой Эвелины, одновременно подтрунивая над нею и ужасаясь своего признания, что старая дама, угасающая от размягчения мозга, все еще мнит себя первой хозяйкой Нью-Йорка, все еще рассылает приглашения (которые, конечно, не доставляют по адресу), все еще заказывает черепаховое филе, шампанское и орхидеи и всякий вечер в диадеме, криво сидящей поверх иссиня-черного парика, спускается в большие, уставленные мебелью в чехлах гостиные, чтобы принимать вереницы воображаемых гостей?

Вздор, разумеется, макаберные шутки сумасбродной Нелли Пирс, всегда любившей подтрунивать над своей тетушкой… Однако Уорли не удержался от улыбки, представив себе, как скучные, однообразные обеды все еще продолжают происходить в затуманенном сознании Эвелины. «Бедная старуха!» — подумал он. А ведь по-своему она права. Зачем, спрашивается, и в самом деле прекращаться этому устоявшемуся типу развлечения? Действо это совершалось настолько на один лад, настолько никогда не менялось, что не так уж трудно вообразить, как в усталом мозгу хозяйки все обеды, которые она дала за свою жизнь, слились в одну гигантскую пирамиду яств и напитков, а одни и те же сонные лица, неизменно одни и те же, склоняются над теми же золотыми приборами.

Энсон Уорли, слава тебе господи, никогда не измерял жизненные ценности массой и объемом. Уже много лет он не обедал у миссис Джаспер. Он и сам сознавал, что вел себя в этом отношении не вполне безупречно. В прошлом он, бывало, не раз и не два принимал ее приглашение (всегда присылавшееся за несколько недель), а потом в самую последнюю минуту отказывался ради чего-то более занимательного. В конце концов, чтобы избежать подобных ситуаций, он взял себе за правило тут же отвечать ей отказом. Он даже, помнится, как-то раз удачно пошутил, когда ему передали, что миссис Джаспер не понимает, в чем дело… немного обижена… не верит, чтобы и вправду он всегда был уже приглашен в другое место в день ее приемов… «Ах, не верит? Она хочет правды? Хорошо же! В следующий раз ответом на „Миссис Джаспер просит оказать ей честь…“ будет „Мистер Уорли отказывается от чести скучать“. Уж это она поймет, а?» Его фразу в том сезоне сразу же подхватили в их узком кругу: «Мистер Уорли отказывается от чести скучать», — отлично, просто превосходно. «Любезный Энсон, надеюсь, вы не откажетесь от чести поскучать у нас в следующее воскресенье на ленче и познакомиться с неким индийским йогом?», или с саксофонистом, или с гениальным юным мулатом, исполняющим негритянские спиричуэлс на зубной щетке, и так далее, и тому подобное. Он, правда, надеялся, что до бедной старой Эвелины его «мо» не дошло…

— И не подумаю оставаться дома, с какой стати? Болен я, по-вашему, что ли? — он резко повернулся лицом к Филмору. — Что вы такое во мне узрели?

Длинная физиономия лакея вытянулась еще больше. Она всегда вытягивалась, когда он слышал подобные вопросы, — это был единственный способ придать ей какое-то выражение. Затем он удалился в спальню, а Уорли остался сидеть у камина в библиотеке… один… Интересно бы знать, что такого увидел в нем Филмор сегодня? Утром, когда он совершал свою обычную прогулку вокруг Парка (а этим нынче и ограничивался его моцион!), у него и в самом деле появилось ощущение тумана в голове, но ощущение было мимолетным, и Филмор ничего не мог об этом знать. К тому же, едва состояние это прошло, голова у него словно сделалась еще яснее и глаза зорче обычного. Так бывает, размышлял он, с электрическим светом: читаешь у себя в библиотеке, и вдруг лампочки, на мгновение потухнув, вспыхивают особенно ярко, и, моргнув от ослепительной вспышки, говоришь себе: «Значит, сейчас опять погаснут».

Да, мозг его в тот миг заработал с пронзительной четкостью, глаза с обновленной остротой охватили весь пейзаж, до мелочей. С минуту он постоял неподвижно под обнаженными деревьями аллеи, оглядывая все вокруг, и с внезапной умудренностью, какую дает только старость, вдруг понял, что достиг возраста, когда Альпы и соборы начинают казаться столь же преходящими, как и цветы. Все куда-то помчалось, понеслось… Да, от этого у него и закружилась голова. Доктора, дурачье несчастное, приписывают это желудку или высокому давлению, но это просто головокружительное осыпание песка в песочных часах, бесконечное падение, от которого возникает пустота в сердце и животе, как бывает в кабине лифта, быстро спускающейся с верхнего этажа небоскреба.

Правда, после такого озарения он весь день чувствовал непривычную усталость, свет в его мозгу по временам тускнел, как в лампах библиотеки. У Крисси Торенс, где он был на ленче, его упрекнули в молчаливости, хозяйка заметила, что он бледен, но он тут же парировал шуткой и с лихорадочной словоохотливостью окунулся в общий разговор. А что он еще мог сделать — не оповещать же всех за столом, что нынче утром он достиг того поворота тропы, откуда горы кажутся столь же преходящими, что и цветы, и все присутствующие один за другим доберутся туда же.

Он откинул голову на спинку кресла и прикрыл глаза, но не для того, чтобы уснуть. Спать ему не хотелось, напротив, он чувствовал себя бодрым, возбужденным. Он слышал, как в соседней комнате Филмор с недовольным ворчанием выкладывает на постель его фрак.

…Сегодняшнего обеда опасаться было нечего: тихий вечер у старого знакомого в тесном кругу. Две-три близкие души, пианист Эльфман (который, возможно, будет играть) и очаровательная Фрида Флайт. То, что его пригласили на обед специально, чтобы познакомить с Фридой Флайт, довольно убедительно доказывало, что он еще не вышел из игры. Мрачные опасения Филмора его насмешили. «Что делать, наверное, никто не кажется молодым своему лакею… Пора одеваться», — подумал он. Но позволил себе роскошь еще некоторое время не вставать с кресла.

III

— Что-то она сегодня хуже всегдашнего, — пожаловалась дневная сиделка пришедшей сменить ее ночной. Она отложила в сторону газету. — Подавай ей драгоценности, и все тут.

Ночная сиделка, успевшая выспаться и сходить во второй половине дня в кино со своим кавалером, кинула на столик модную сумочку, сняла и бросила туда же шляпку и взбила волосы перед высоким туалетным зеркалом миссис Джаспер.

— Не волнуйтесь, я с ней справлюсь, — бойко сказала она.

— Только вы уж не раздражайте ее, мисс Кресс, — первая сиделка с усталым видом поднялась с кресла. — Что ни говори, мы тут неплохо устроены, и мне совсем ни к чему, чтобы у нее ни с того ни с сего давление подскочило.

Мисс Кресс, продолжавшая глядеться в зеркало, ободряюще улыбнулась бледному отражению стоявшей позади нее мисс Дан. Они с ней отлично ладили, обе не упускали из виду своих интересов. Но мисс Дан к концу рабочего дня выдыхалась, и ее одолевали всякие опасения.

На самом деле с больной не так уж и трудно управляться — пускай себе вызывает горничную, старую Лавинию, и говорит: «Приготовьте на вечер сапфировое бархатное платье и бриллиантовые звезды», а уж Лавиния умеет с ней обращаться.

Мисс Дан уже надела пальто и шляпку и засунула вязанье и газету в сумку, объемистую и обшарпанную, в отличие от модной сумочки мисс Кресс, но все еще медлила и нерешительно топталась у двери.

— Я бы, конечно, могла посидеть тут с вами до десяти…

С выражением, близким к отвращению, она оглядела большую, высокую туалетную (в доме все было высоким), дорогой темный ковер и занавеси, монументальный туалет, накрытый кружевной накидкой, заставленный флаконами с золотыми пробками, золотыми щетками и гребенками и всевозможными очаровательными вещицами — спутниками дамской красоты, выстроившимися вдоль зеркала. Старая Лавиния по-прежнему ставила каждое утро розы и гвоздики в узкие хрустальные вазы между пудреницами и замшевыми подушечками для полировки ногтей. Мисс Кресс подозревала даже, что с тех пор, как семейство закрыло оранжереи в загородном поместье на Гудзоне, где никто не жил, старая горничная платит за цветы из своего кармана.

— Холодно на улице? — осведомилась мисс Дан уже в дверях.

— Жуть… На перекрестках ветер с ног валит. Постойте, может, одолжить вам мое боа? — Мисс Кресс, довольная проведенным днем (по ее мнению, дело шло к помолвке) и убаюкивающей перспективой провести вечер в глубоком кресле у мерцающего камина, от которого исходило тепло, не прочь была проявить добросердечие по отношению к мисс Дан, — несчастная, заморенная, да еще содержит мать и двух слабоумных близнецов — детей брата. Кроме того, ей хотелось, чтобы мисс Дан обратила внимание на ее новый мех.

— Ой, какая прелесть! Нет, нет, ни за что, спасибо, — и, взявшись за ручку двери, мисс Дан повторила: — Уж вы ее не сердите.

И исчезла.

Дважды бешено прозвенел звонок, вызывающий Лавинию, затем дверь в туалетную отворилась и из спальни появилась сама миссис Джаспер.

— Лавиния! — позвала она раздраженным, пронзительным голосом, но, увидев сиделку, которая уже надела халатик и накрахмаленную косынку, добавила более спокойным тоном: — Ах, мисс Лемуан, добрый вечер. — Ее первую сиделку, очевидно, звали мисс Лемуан, и теперь она называла так всех последующих, совершенно не замечая, что в штате ее происходят изменения. — Я услышала голоса, стук экипажей. Уже начали съезжаться гости? — с тревогой спросила она. — Где Лавиния? Она так и не принесла мне драгоценностей.

Она стояла перед сиделкой, — каждый раз, когда это страшное видение появлялось в этот час перед мисс Кресс, оно производило на сиделку настолько ошеломляющее впечатление, что та лишалась дара речи. Миссис Джаспер была высокого роста, в свое время она была крупной женщиной, и костяк ее по-прежнему оставался величественным, но плоть, покрывавшая его, ссохлась. Лавиния, как всегда, облачила ее в лиловое бархатное, с глубоким вырезом платье со старомодными защипками на талии, пышными складками на бедрах и длинным шлейфом, тянущимся по более темному бархату ковра. Распухшие ноги миссис Джаспер уже не втискивались в атласные туфли на высоких каблуках, полагавшиеся к этому платью, но длинная и широкая юбка (если делать коротенькие шажки) полностью скрывала, как каждодневно заверяла ее Лавиния, широкие тупые носки черных ортопедических башмаков.

— Драгоценности, миссис Джаспер? Так они же на вас, — бодрым тоном возразила мисс Кресс.

Миссис Джаспер обернула к сиделке багровонарумяненное лицо й уставилась на нее остекленелым недоверчивым взором. «Хуже всего у нее глаза», — подумала мисс Кресс… Миссис Джаспер поднесла старую, в венах и узлах, похожую на физическую карту, руку к своему замысловатому иссиня-черному парику и принялась ощупывать завитки и пушистые волны («Занятно, — подумала мисс Кресс, — ей в голову никогда не приходит поглядеть в зеркало»). Провозившись какое-то время, она заявила:

— Вы, должно быть, ошиблись, милочка. Не надо ли вам показаться глазному врачу?

Дверь снова отворилась, и, прихрамывая, бочком, вошла очень старая женщина, такая старая, что на ее фоне миссис Джаспер выглядела чуть ли не молодой.

— Прошу прощения, мадам, я была внизу, когда вы позвонили.

Лавиния, вероятно, и всегда небольшая и хрупкая, сейчас, рядом с величественно возвышавшейся госпожой, казалась перышком, соломинкой. Все в ней высохло, съежилось, испарилось, улетучилось, сохранились только внимательно наблюдавшие, горевшие, словно две неподвижные звезды, глаза, которые светились умом и пониманием.

— Прошу прощения, мадам, — повторила она. Миссис Джаспер бросила на нее отчаянный взгляд.

— Я слышу, уже подъезжают кареты. Вот мисс Лемуан утверждает, будто драгоценности на мне, но я же знаю, что их нет.

— Такое колье прелестное! — воскликнула мисс Кресс. Подагрическая рука снова поднялась кверху, на этот раз к обнаженным плечам, таким же голым и бесплодным, как каменная порода, из которой эта рука казалась высеченной. Миссис Джаспер ощупывала их и ощупывала, и слезы выступили у нее на глазах.

— Зачем вы мне лжете? — гневно воскликнула она.

— Мадам, мисс Лемуан хотела сказать, — мягко вмешалась Лавиния, — что вы будете прелестно выглядеть в колье.

— Бриллианты, мои бриллианты, — повторила миссис Джаспер с жуткой улыбкой.

— Сейчас, мадам.

Миссис Джаспер села за туалет, и Лавиния неверными движениями рук с усердием принялась оправлять венецианские кружева на плечах госпожи и улаживать беспорядок, произведенный в иссиня-черном парике его обладательницей, когда та искала диадему.

— Вот теперь вы и в самом деле выглядите прелестно, мадам, — вздохнула она.

Миссис Джаспер опять поднялась во весь рост, она держалась напряженно, но была на удивление полна энергии. («Живучая, как кошка», — рассказывала обычно Кресс.)

— Кажется, подъезжают экипажи. Или это автомобили? По-моему, у Магроузов есть эта новомодная штука. Я слышу, парадная дверь открывается. Живо, Лавиния! Веер, перчатки, носовой платок… Сколько раз вам повторять. Когда-то у меня была образцовая горничная.

Глаза Лавинии наполнились слезами.

— Это была я, мадам, — она нагнулась, расправляя складки длинного лилового бархатного трена. («Гляди на этих двух — и никакого цирка не надо», — делилась мисс Кресс с кружком сочувствующих слушателей.)

Миссис Джаспер не слушала Лавинию. Она выдернула шлейф из ее слабых рук, поплыла к двери и там вдруг застыла, как будто ее рывком остановили сократившиеся мышцы.

— Да, а мои бриллианты, где бриллианты? Вы меня замучили! По вашей милости я должна выходить к гостям без бриллиантов!

Ее уродливое лицо все сморщилось в плаксивой гримасе, как у новорожденного, и она принялась отчаянно рыдать.

— Все… все… против меня… — жаловалась она, всхлипывая в бессильном горе.

Лавиния, опираясь об пол, с трудом поднялась на ноги и заковыляла к двери. Просто невыносимо было видеть страдания госпожи.

— Мадам, мадам, пожалуйста, подождите, пока их вынут из сейфа, — молила она.

Женщина, которая стояла перед ней, которую она умоляла и успокаивала, была не старая окаменелая миссис Джаспер с багрово-нарумяненным лицом и сбившимся на сторону париком, на которую с ухмылкой взирала мисс Кресс, а молодое гордое создание, властное, великолепное, в парижском муаровом платье янтарного цвета; однажды она вот так же разразилась негодующими рыданиями, когда ей, величественно плывшей вниз по лестнице навстречу своим гостям, доктор сообщил, что у маленькой Грейс, с которой она играла днем, дифтерит и в дом не должен войти ни один посторонний. «Все против меня… все…» — негодующе рыдала она, и молодая тогда Лавиния, потрясенная столь олимпийским проявлением гнева, стояла онемев, не зная, как утешить ее, и втайне досадуя на маленькую Грейс и доктора.

— Если бы вы подождали, мадам, я только спущусь вниз и попрошу Мансона открыть сейф. Гости еще не приехали, уверяю вас.

Старый дворецкий Мансон был единственным, кто знал шифр сейфа, стоявшего в спальне миссис Джаспер. Лавиния раньше тоже знала его, но сейчас не могла удержать в памяти. Больше всего она опасалась, что Мансон, гостивший сегодня в Бронксе, до сих пор не вернулся. Мансон тоже состарился и подчас забывал про нынешние званые обеды миссис Джаспер, и тогда гостей объявлял бестолковый лакей Джордж. А что, если миссис Джаспер заметит отсутствие Мансона, и это ее разволнует и рассердит. Эти званые вечера убивали Лавинию, а ей так хотелось жить; ей хотелось прожить ровно столько, сколько понадобится, чтобы до последнего ухаживать за миссис Джаспер.

Она исчезла, и мисс Кресс, помешивая кочергой в камине, стала уговаривать миссис Джаспер сесть в кресло и рассказать, кто сегодня ожидается. Миссис Джаспер доставляло удовольствие перечислять длинный список гостей; обычно она довольно твердо помнила всех, тем более что они всегда были одни и те же, — последние, по словам Лавинии и Мансона, гости, которые обедали в доме накануне той ночи, когда у нее случился удар. И в самом деле, хорошее расположение духа тут же вернулось к ней, и она начала перебирать их одного за другим, считая по пальцам, унизанным кольцами: итальянский посол, епископ, мистер и миссис Торингтон Блай, мистер и миссис Фред Эймсуорт, мистер и миссис Митчел Магроу, мистер и миссис Торингтон Блай. («Вы их уже упоминали», — вставила мисс Кресс, вынимая вязанье и начиная считать петли, она вязала галстук своему дружку.) Огорченная, сбитая с толку этой поправкой, миссис Джаспер несколько раз повторила «Торингтон Блай, Торингтон Блай», только тогда связь восстановилась, и дальше пошло уже как по маслу: «Мистер и миссис Фред Эймсуорт, мистер и миссис Митчел Магроу, мисс Лора Лэдью, мистер Гарольд Лэдью, мистер и миссис Бенджамин Бронкс, мистер и миссис Торингтон Бл… то есть нет, мистер Энсон Уорли. Да, именно так, мистер Энсон Уорли», — удовлетворенно заключила она.

Мисс Кресс улыбнулась и прервала свое занятие.

— Нет, не так.

— Не так? Что вы хотите этим сказать, милочка?

— Что мистера Энсона Уорли не будет.

Челюсть у миссис Джаспер отвисла, она во все глаза смотрела на холодно улыбавшееся лицо сиделки.

— Не будет?

— Нет, не будет, его нет в списке.

Ох уж этот список! Мисс Кресс его назубок знает! Все в доме успели выучить его назубок, кроме этого олуха Джорджа. Почитай, каждый вечер слышит, как его отбарабанивает Мансон, а вечно спотыкается на именах и заглядывает в бумажку.

— Нет в списке? — с удивлением переспросила миссис Джаспер.

Мисс Кресс покачала хорошенькой головкой.

На лице миссис Джаспер отразилось беспокойство, губы задрожали. Мисс Кресс нравилось устраивать ей такие вот легкие встряски, хотя она знала, что мисс Дан и доктора ее не одобряют. Она знала также, что вести себя подобным образом не в ее интересах, и старалась не забывать неоднократного предостережения мисс Дан и не подстегивать давление у больной. Но, когда настроение у нее бывало приподнятое, как, например, сегодня (теперь-то они точно обручатся), не могла она устоять перед искушением раздразнить старуху. И, кроме того, ее развеселила неизвестно откуда взявшаяся новая личность среди давнишних гостей. («Интересно, как посмотрит на него остальная компания», — хихикнула она про себя.)

— Нет, в списке его нет, — объявила после глубокого размышления миссис Джаспер, которая уже обрела обычный самоуверенный вид.

— А я вам что говорю, — огрызнулась мисс Кресс. — Его нет в списке, но он обещал мне сегодня быть.

Вчера я его видела, — с таинственным видом продолжала миссис Джаспер.

— Видели? Где это? Та на минуту задумалась.

— На балу у Эймсуортов.

— Вот как, — отозвалась мисс Кресс, поежившись; она-то знала, что миссис Эймсуорт умерла, она дружила с медицинской сестрой, нанятой поддерживать посредством уколов и тока высокой частоты жизнь в разбитом параличом бессловесном и неподвижном мистере Эймсуорте.

— Странно, что-то вы раньше его не приглашали, — заметила она.

— Да, я уже давно его не приглашала. Вероятно, он почувствовал, что я его забросила, и вчера подошел ко мне и сказал, что очень сожалеет, но он не мог посетить меня раньше. Оказывается, бедняжка болел. Все-таки годы берут свое. Я, разумеется, пригласила его. Он очень обрадовался.

Миссис Джаспер торжествующе улыбнулась, вспомнив об этой небольшой победе. Но мисс Кресс слушала уже невнимательно, как и всегда, когда пациентка становилась послушной и разумной. «Куда подевалась Лавиния? — раздумывала она. — Поспорю, что старуха не может найти Мансона». Мисс Кресс встала и, перейдя комнату, заглянула в спальню миссис Джаспер, где стоял сейф.

Глазам ее предстало удивительное зрелище! Как она и ожидала, Мансона в помине не было, зато Лавиния, стоя на коленях перед сейфом, сама открывала его, неуверенно поворачивая дрожащей рукой загадочный диск.

— Вот как, а я думала, вы забыли комбинацию! — воскликнула мисс Кресс.

Лавиния испуганно оглянулась.

— Я и забыла, мисс. Но мне, слава богу, удалось вспомнить. Пришлось, что же делать — Мансон запамятовал про обед.

— Да-а-а? — недоверчиво протянула сиделка. («Старая лиса, — подумала она, — а еще притворялась, будто не помнит».)

Откуда было мисс Кресс знать, что чудеса случаются и в наше время.

Радуясь, дрожа от волнения, проливая слезы благодарности, старушка поднялась на ноги, прижимая к груди бриллиантовые звезды, колье из солитеров, диадему, серьги. Она разложила драгоценности рядышком на. выстланном бархатом подносе, на котором их всю жизнь переносили из сейфа в туалетную. Затем непослушными пальцами ухитрилась опять запереть сейф и положила ключи на место в ящик, а тем временем мисс Кресс не отрывала от нее глаз. «Сдается, старая карга вовсе не такая ветхая, как прикидывается», — мысленно заключила она, когда Лавиния пронесла мимо нее драгоценности в туалетную, где миссис Джаспер, предаваясь приятным воспоминаниям, все еще бормотала: «…итальянский посол, епископ, Торингтон Блай, мистер и миссис Митчел Магроу, мистер и миссис Эймсуорт…»

В те вечера, когда устраивались званые обеды, миссис Джаспер разрешалось спускаться вниз одной, так как для нее было бы унизительно выходить к гостям в сопровождении горничной или сиделки. Но мисс Кресс и Лавиния всегда наблюдали за ней, перегнувшись через перила, пока она спускалась по лестнице, чтобы удостовериться, что все сошло благополучно.

— Она по-прежнему очаровательна во всех своих драгоценностях, — вздохнула Лавиния, когда изукрашенный камнями парик и лиловый бархат исчезли за последним лестничным поворотом; подслеповатые глаза ее затуманились воспоминаниями. Мисс Кресс пожала плечами и, вернувшись к камину, снова взялась за вязанье, а Лавиния приступила к медленному ритуалу уборки комнаты своей госпожи; Снизу до них доносился громогласный монолог Джорджа: «…мистер и миссис Торингтон Блай, мистер и миссис Митчел Магроу… мистер Лэдью, мисс Лора Лэдью…»

IV

Энсон Уорли, всегда гордившийся своим уравновешенным характером, в тот вечер испытывал какое-то возбуждение. Однако некоторая взвинченность не испугала его (хотя эскулапы и твердят вечно о необходимости соблюдать спокойствие), — он знал, что она проистекает из сегодняшней необычайной ясности сознания. В сущности, он давно не чувствовал себя так хорошо: мозг его работал четко, и он воспринимал окружающее с такой обостренностью, что буквально слышал мысли, проносившиеся в голове его лакея, который по ту сторону двери с неохотой приготовлял ему для выхода фрак.

Упрямство лакея насмешило его. «Расскажу-ка я сегодня вечером про то, как Филмор считает, что я больше не гожусь для светской жизни», — подумал он. Ему всегда было приятно услышать в ответ опровергающий смех своих младших друзей, которым они встречали всякий намек на его так называемую дряхлость: «Это вы-то? Ну и вздор!» Он и сам тоже так думал.

Но, переодеваясь в спальне, он при виде Филмора опять вдруг вышел из себя.

— Нет, не эти запонки, будь они прокляты! Черные, ониксовые, сто раз вам говорить, что ли? Потеряны, я полагаю? Наверное, опять сдали в стирку вместе с рубашкой? Так ведь?

Он раздраженно засмеялся и, усевшись за туалетный столик, начал короткими сердитыми взмахами зачесывать назад волосы.

— А главное, — выкрикнул он внезапно, — нечего стоять и пялиться на меня с таким видом, будто вы только и ждете, когда вызывать гробовщика!

— Гро?.. Что вы, сэр! — с ужасом произнес Филмор.

— Проклятье, вы к тому же и оглохли? Кто сказал «гробовщика»? Я говорю «такси», не слышите, что ли?

— Вы хотите, чтобы я вызвал такси, сэр?

— Нет, не хочу, и я вам об этом уже сказал. Я пойду пешком.

Уорли поправил галстук, встал и дал надеть на себя фрак.

— Страшно холодно, сэр, разрешите, я все-таки вызову такси.

Уорли коротко рассмеялся.

— Признайтесь, на самом деле вы хотите, чтобы я позвонил и сказал, что не смогу приехать на обед. А вы мне сделаете яичницу, не так ли?

— Как было бы чудесно, сэр, если бы вы остались. И яйца дома есть.

— Пальто! — отрывисто бросил Уорли.

— Тогда позвольте я вызову такси, сэр, пожалуйста. Уорли сунул руки в рукава пальто, похлопал себя по груди, желая удостовериться, что часы (плоские, вечерние) и бумажник на месте, обернулся к столику, чтобы попрыскать лавандой носовой платок, после чего быстрым шагом, держась очень прямо, направился к выходу.

Потерпевший фиаско Филмор забежал вперед, нажал кнопку лифта и, пока лифт тарахтел вверх по глубокой шахте, повторил:

— Страшно холодный вечер, сэр, вы и так сегодня уже нагулялись.

Уорли смерил его презрительным взглядом.

— Смею думать, потому я и чувствую себя таким бодрым, — отчеканил он, входя в кабину.

Холод на улице был и в самом деле зверский. Когда он вышел из жарко натопленного помещения, ледяной воздух ударил его в грудь, так что пришлось помедлить на ступенях и перевести дух. «Филмор не тем занялся: ему бы стать сиделкой при паралитике, — подумал он. — С удовольствием возил бы меня в кресле…»

После первого неприятного ощущения пронизывающий колод показался ему бодрящим, и он зашагал быстрее, чуть-чуть приволакивая одну ногу. (Массажист обещал, что эта затрудненность скоро пройдет.) Да, решительно, такому молодцу, как он, впору иметь лакея помоложе, во всяком случае — пожизнерадостнее. Сегодня он чувствовал себя и впрямь молодцом. Заворачивая на 5-ю авеню, он подумал, что хорошо было бы встретить кого-нибудь из знакомых, кто потом сказал бы в клубе: «Уорли? Как же, встретил его на днях — бежал вприпрыжку по Пятой авеню, точно мальчишка, а было, кстати, четыре-пять ниже нуля»… Ему требовалось противоядие против мрачности Филмора. «Всегда окружайте себя молодыми людьми», — размышлял он дорогой. При этом мысли его обратились к Фриде Флайт, рядом с которой ему вскоре предстояло сидеть в теплой, весело освещенной столовой… У кого?.. Где?..

Вот так, внезапно, это и случилось — провал в памяти. Он резко остановился, как будто под ногами у него вдруг разверзлась бездна. Куда, черт возьми, он идет обедать? К кому? Проклятье! Но ведь так не бывает: крепкий, здоровый человек не застывает ни с того ни с сего посреди улицы и не задает себе вопрос: к кому он идет обедать?..

«В здравом уме и твердой памяти». Старая юридическая формула совершенно неожиданно всплыла в мозгу. Меньше чем две минуты назад он полностью отвечал этой характеристике, а теперь что можно про него сказать? Он приложил руку ко лбу, голова его лопалась; он приподнял шляпу, чтобы охладить горевший лоб. Даже странно, как он разгорячился от ходьбы. Все оттого, что он летел как на пожар. В будущем надо не забывать, что спешить вредно. Черт побери, вот и еще что-то надо не забывать!.. Но, в конце концов, из-за чего он так разволновался? У стареющих людей всегда случаются такие секундные провалы в памяти, он не раз замечал это за своими сверстниками. Бодрости и живости ему, конечно, не занимать, но нелепо было бы думать, что его минуют обычные людские напасти…

Так где он сегодня обедает? Постойте-ка, где-то дальше по Пятой авеню, в этом он совершенно уверен. С прелестной… прелестной… нет, лучше пока не делать лишних усилий, надо успокоиться и брести себе потихоньку дальше. Когда он доберется до нужной улицы, он сразу ее узнает, и тогда все встанет на свои места. Теперь он шел неторопливым шагом, стараясь выбросить из головы все мысли. «Главное, — сказал он себе, — перестать волноваться».

В попытке обуздать свою нервозность он постарался думать о чем-нибудь повеселее. «Отклоняет честь скучать…» Пожалуй, сегодня можно пустить в ход эту шутку. «Миссис Джаспер просит оказать честь — мистер Уорли отклоняет честь скучать». А что, недурно. И, кажется, в том доме ее еще не слыхали. Черт побери, как же все-таки их фамилия? Тех, к кому он направляется обедать?..

«Миссис Джаспер просит оказать честь…» Бедная старая миссис Джаспер… У него снова мелькнула мысль, что в прежние времена он не всегда поступал с ней вежливо. Когда тебя рвут на части, простительно иногда и отказаться в последнюю минуту от скучного обеда. Но все равно, с возрастом начинаешь понимать, как такое ненамеренное пренебрежение может причинить обиду, даже боль. А не в его правилах причинять другим боль… Пожалуй, не грех было бы как-нибудь навестить миссис Джаспер днем. То-то она удивится! Или позвонить старушенции и напроситься без церемоний на обед! Ну, поскучает он вечер, от него не убудет, зато она как обрадуется! Да, решено… Когда он доживет до ее возраста, можно себе представить, как ему будет приятно, если кто-то, еще не вышедший в тираж, вдруг позвонит ему и скажет…

Он остановился и медленно, с недоумением поднял глаза на выросший перед ним длинный, залитый светом фасад. Странное совпадение — джасперовский дом. И все окна освещены — видимо, предстоит обед. И что еще более странно — ив этом есть нечто сверхъестественное, — вот он стоит перед дверью, и в эту минуту часы бьют четверть девятого. Ну, разумеется… теперь-то он. ясно помнит: именно здесь, у миссис Джаспер, он и обедает сегодня… Эти легкие провалы в памяти никогда не длятся больше одной-двух секунд. Как он был прав, что запретил себе волноваться по этому поводу. Он нажал пальцем звонок.

«О, боже, — подумал он, когда двустворчатая дверь распахнулась, — какое блаженство попасть с холода в тепло».

V

Звонок в парадную, раздавшийся в торжественной тишине дома, обеим женщинам, находившимся наверху, показался таким громким, как будто позвонили в соседней комнате.

Мисс Кресс в изумлении подняла голову, а Лавиния со стуком уронила вставную челюсть миссис Джаспер (вторую, более удобную) на мраморный умывальник. Она поспешно проковыляла по комнате и вышла на лестничную площадку. Мансон отсутствовал, а с Джорджем ничего нельзя было предугадать: он мог и перепутать все на свете…

Мисс Кресс вышла тоже.

— Кто там? — прошептала она возбужденно.

Они услышали, как на большой мраморный стол легли шляпа и трость, потом раздался громовой голос Джорджа:

— Мистер Энсон Уорли.

— Он тут, тут! Мне его видно — джентльмен во фраке, — зашептала мисс Кресс, перегибаясь через перила.

— Боже милосердный, помилуй меня! И Мансона нет! Ох, как быть, как быть? — Лавиния так сильно дрожала, что ей пришлось ухватиться за перила, чтобы не упасть.

«Эта еще почище больна, чем хозяйка», — со свойственной ей холодной трезвостью подумала мисс Кресс.

— Что нам делать, мисс Кресс? Олух Джордж, он уже провел его внутрь. Ну можно ли представить себе такое?

Мисс Кресс знала, какие картины проносились сейчас в голове у Лавинии: при виде незваного гостя у миссис Джаспер ручается второй удар; мистер Энсон Уорли лицезрит ее во всей ее беспомощности и унижении; созываются все родные, они врываются в дом, восклицают, пристают с расспросами, ужасаются, негодуют… И все из-за того, что у старика Мансона память слабеет — как и у госпожи, как и у Лавинии, — и он забыл, что на сегодня назначен один из ее званых обедов. Горе какое!

Слезы бежали у Лавинии по щекам, мисс Кресс знала, что она думает: «Если дочери госпожи уволят его, а они непременно его уволят, куда он денется — старый, глухой, и вся-то родня у него перемерла. Только бы ему продержаться, пока она жива, и получить пенсию…»

Лавиния, как всегда, овладела собой гигантским усилием воли.

— Мисс Кресс, мы сию минуту спускаемся вниз, сию же минуту! Иначе произойдет что-то ужасное…

Она заковыляла к небольшому, обитому изнутри бархатом лифту в углу площадки.

Мисс Кресс сжалилась над ней.

— Пошли, — сказала она, — но только ничего ужасного не произойдет, вот увидите.

— Спасибо вам, мисс Кресс. А потрясение — страшное потрясение, когда она увидит чужого джентльмена?

— Глупости, — мисс Кресс засмеялась, входя в лифт. — Он вовсе не чужой. И она его ждет.

— Ждет? Ждет мистера Уорли?

— Можете мне поверить. Она сама мне сейчас сказала. Говорит, вчера его пригласила.

— Да что вы такое придумываете, мисс Кресс? Пригласила? Каким образом? Вы же знаете, ни писать, ни звонить по телефону она не может.

— Ну, а она говорит, что видела его вчера, на балу.

— О, господи, — прошептала Лавиния, прижимая к глазам ладони.

— Да, на балу у Эймсуортов — так она сказала, — продолжала мисс Кресс, испытывая ту же дрожь сладостного ужаса, как и во время признания миссис Джаспер.

— У Эймсуортов? Не может быть, — Лавиния тоже содрогнулась. Она опустила руки и вышла вслед за мисс Кресс из лифта. Выражение ее лица перестало быть таким страдальческим, и сиделка терялась в догадках — по какой причине. В действительности же Лавиния размышляла с какой-то сумрачной отрадой: «Раз ей стало вдруг так плохо, значит, бедная моя госпожа умрет раньше меня, и уж я позабочусь, чтобы ее как следует убрать и одеть, и ничьи руки, кроме Лавиньиных, не дотронутся до нее».

— Вот увидите, раз она его ждала, как говорит, значит, никакого потрясения не будет. Но ему-то откуда известно, что она его ждала? — дрожь охватила мисс Кресс с новой силой.

Сиделка последовала за Лавинией неслышными шагами по коридору в буфетную, оттуда обе прокрались в столовую и притаились там на дальнем конце за высокой эбеновой ширмой, чтобы сквозь щели заглядывать в пустую комнату.

Длинный стол был накрыт, как по настоянию миссис Джаспер его всегда накрывали в таких случаях. Но, поскольку старый Мансон не явился, тарелки с позолотой (на которых также настаивала госпожа) отсутствовали, а по всей длине стола, к ужасу Лавинии, Джордж расставил грубые синие с белым, взятые из помещения для прислуги. Электрические бра были зажжены, в севрских канделябрах горели свечи[36] — хоть это было в порядке. Но про цветы в большой фарфоровой низкой вазе «Роз Дюбарри»[37] в центре стола и в вазах поменьше из того же сервиза — про цветы, о, позор! — было забыто! Цветы были ненастоящие — семья давно уже упразднила эту статью расхода, и немудрено, ибо миссис Джаспер признавала лишь орхидеи. Но Грейс, младшая дочь, которая была подобрее прочих, нашла мудрый выход — заказать три красивейших букета из искусственных орхидей и папоротника. Их надо было только взять с полки в буфетной и поставить в вазы, но, естественно, бестолковый лакей забыл это сделать или не знал, где их искать. И — о, ужас! — слишком поздно заметив свою оплошность и. без сомнения, желая умилостивить Лавинию, он взял несколько старых газет, скомкал, думая, очевидно, что в таком виде они сойдут за букеты, и сунул по одной в бесценные вазы «Роз Дюбарри». Лавиния вцепилась в руку мисс Кресс.

— Ох, посмотрите, что он наделал! Я умру со стыда… Ох, мисс, а что, если все-таки проскользнуть в гостиную и попробовать уговорить мою бедную госпожу вернуться наверх, пока она ничего не заметила?

Мисс Кресс, как раз прильнувшая к щели, с трудом подавила смех. Ибо в эту минуту половинки двери распахнулись, в столовую шаркающей походкой вошел Джордж в мешковатой ливрее, унаследованной от какого-то давно усопшего предшественника более внушительного телосложения, и провозгласил громовым монотонным голосом:

— Обед подан, мадам.

— Ох, теперь поздно, — простонала Лавиния.

Мисс Кресс сделала ей знак соблюдать тишину, и зрительницы приникли каждая к своей щели.

И вот вдалеке, в конце анфилады гостиных, они увидели, как, выдержав паузу, в течение которой (как знала Лавиния) должны были войти в столовую вереницей воображаемые гости и занять свои места, в хвосте этого призрачного кортежа появилась очень старая, но все еще высокая и величественная женщина, опиравшаяся на руку мужчины пониже ее ростом, с худощавой прямой фигурой, в безупречном фраке; на его багровом лице застыла улыбка, он продвигался вперед короткими, размеренными шажками, пользуясь (по наблюдению мисс Кресс) как опорой рукой, для которой должен был служить поддержкой.

«Ну и ну!» — прокомментировала про себя сиделка.

Пара приближалась, неподвижно улыбаясь, уставившись прямо перед собой. Они не поворачивали друг к другу головы, не разговаривали. Все их внимание было сосредоточено на грандиозной, почти невыполнимой задаче — достичь места в середине длинного стола, напротив большой вазы «Роз Дюбарри», где Джордж уже отодвинул позолоченное кресло для миссис Джаспер. Наконец они добрались туда, миссис Джаспер уселась и махнула мистеру Уорли своей каменной десницей.

— Справа от меня.

Он сделал коротенький поклон, точно кукла на шарнирах, и с крайней осторожностью опустился на свой стул. На лбу его выступила испарина, и мисс Кресс заметила, что он достал платок и украдкой вытер лоб. Затем он с некоторым трудом повернул голову к хозяйке.

— Прекрасные цветы, — выговорил он совершенно серьезно, с какой-то особой внятностью, поведя рукой в сторону скомканной газеты в севрской вазе.

Миссис Джаспер приняла комплимент совершенно невозмутимо.

— Очень рада… орхидеи… из Хай-Лоун… каждое утро… — жеманно пробормотала она.

— И-зу-мительно, — похвалил мистер Уорли.

— Я всегда говорю епископу… продолжала миссис Джаспер.

— Да… естественно, — горячо поддержал ее мистер Уорли.

— Не то чтобы я считала…

— Да… еще бы!

Джордж показался из буфетной, неся голубое фаянсовое блюдо с картофельным пюре. Он обнес всех воображаемых гостей по порядку и под конец предложил миссис Джаспер и ее соседу справа.

Они опасливо положили себе пюре, и миссис Джаспер бросила мистеру Уорли игривую улыбку:

— Еще месяц — и никаких устриц!

— Да… абсолютно!

Джордж с бутылкой минеральной, обернутой салфеткой, предлагал гостям по очереди:

— Перье-жуэ,[38] девяносто пятого.

«Наслушался, как повторяет Мансон», — подумала мисс Кресс.

— Черт побери, разве что глоток, — промямлил мистер Уорли.

— За старые времена, — шутливо произнесла миссис Джаспер, и оба, повернувшись друг к другу, наклонили головы и чокнулись.

— А я вот часто говорю миссис Эймсуорт, — опять начала миссис Джаспер, кивая через стол в сторону воображаемой визави.

— Да… да!.. — одобрительно буркнул мистер Уорли. Снова появился Джордж и медленно обошел стол с блюдом шпината. После шпината по бокалам еще раз была разлита минеральная, на сей раз сошедшая поочередно за шато-лафит семьдесят четвертого года, а затем за старую мадеру Ньюболда. Каждый раз, как Джордж приближал бутылку к бокалу, мистер Уорли притворно заслонял его рукой, а потом с улыбкой покорялся:

— Двум смертям не бывать… — с улыбкой повторял он, и миссис Джаспер хихикала.

Наконец подали блюдо с виноградом из Малаги и яблоками. Жесты миссис Джаспер явно делались все более замедленными; она все с большим трудом кивала на шутки мистера Уорли и, положив себе на тарелку кисть винограда, отщипнула всего две-три виноградины.

— Устала, — вдруг прохныкала она, как ребенок. Она поднялась, опираясь на ручки кресла и перегибаясь через стол, как бы желая привлечь внимание невидимой дамы (очевидно, миссис Эймсуорт), сидящей напротив. Мистер Уорли тоже поднялся и теперь стоял, опершись о стол одной рукой, в несколько развязной позе. Миссис Джаспер сделала ему знак сесть.

— Составите нам компанию — после сигар, — она повелительно улыбнулась.

Мистер Уорли, сосредоточив все свои усилия, поклонился ей, а она проследовала к дверям, которые уже распахнул перед ней Джордж. Медленно и величественно лиловый бархатный трен скрылся в глубине анфилады освещенных комнат, и за миссис Джаспер закрылись последние двери.

— Ну уж теперь-то она, надо думать, довольна! — со смешком сказала мисс Кресс, подхватывая Лавинию под руку, чтобы отвести ее в вестибюль. Но Лавиния так рыдала, что не смогла ответить.

VI

Энсон Уорли обнаружил, что снова стоит в вестибюле и надевает свое пальто на меху. Он вдруг вспомнил ощущение, возникшее у него в столовой, — что в комнатах слишком жарко натоплено, а все гости разговаривают очень громко и неумеренно смеются.

«Впрочем, разговоры весьма интересны, ничего не скажешь», — вынужден был он признать.

Всовывая руки в рукава шубы (легко ли после перьежуэ!), он вспомнил, как сказал кому-то (возможно, старому дворецкому): «Удираю пораньше — пора дальше бежать. Приглашен еще в один дом». При этом он подумал, что стоит ему выйти на свежий воздух — и он непременно вспомнит, в какой именно дом его приглашали. Слуга, неуклюжий, как видно, малый, долго возился с запорами на дверях. «А Филмор-то считал, что мне вообще не следует обедать сегодня в гостях… Осел несчастный! Что бы он сказал, если бы знал, что я бегу дальше, еще в одно место?»

Дверь отворилась, и мистер Уорли, испытывая небывалый подъем и безмерное чувство ликования, вышел из дома и глубоко затянулся ночным воздухом. Двери за ним захлопнулись, послышался звук запираемых запоров, а он продолжал стоять неподвижно на пороге, раздувая грудную клетку и впивая ледяные глотки.

«Наверное, это уже один из последних домов, где подают перье-жуэ девяносто пятого, — подумал он. И потом — В жизни не слыхал разговоров интереснее…»

Он снова удовлетворенно улыбнулся, вспомнив о вине и остроумной беседе. Затем сделал шаг вперед, туда, где только что был тротуар — и где сейчас была пустота.

РИМСКАЯ ЛИХОРАДКА[39]

Перевод Л. Поляковой

Встав из-за столика, за которым они завтракали, две уже не первой молодости, но хорошо сохранившиеся холеные американки прошли по террасе расположенного наверху римского ресторана и, облокотясь на перила, взглянули с одинаково рассеянным, хотя и благожелательным одобрением сначала друг на друга, потом вниз, на распростертые перед ними во всем великолепии Палатин[40] и Форум.[41]

«Ну пошли, пошли скорее! — долетел до них в это мгновение с лестницы, которая вела во внутренний двор, задорный девический голос, взывавший не к ним, а к незримой спутнице. — И пусть себе наши барышни на здоровье вяжут!» — «Но почему же вяжут, Бэбс, это ты чересчур», — рассмеялся в ответ такой же звонкий голосок. «Я ведь не буквально, — отозвалась первая. — Мы-то не даем нашим родителям опекать нас, что же им, бедненьким, остается…» — но тут поворот лестницы заглушил продолжение разговора.

Дамы снова переглянулись, на этот раз чуть сконфуженно улыбаясь, и та, что была миниатюрнее и бледнее, слегка покраснев, покачала головой.

— Барбара! — прошептала она с запоздалой укоризной вслед насмешливому голосу на лестнице.

Вторая дама, более пышная и яркая, с решительным носиком и ему под стать черными густыми бровями, добродушно рассмеялась:

— Вот что думают о нас наши дочери!

Ее собеседница сделала рукой протестующий жест.

— Не о нас, как таковых. Об этом не следует забывать. Просто сейчас так принято думать о матерях. И как видишь… — Чуть ли не с виноватым видом она вынула из элегантной черной сумочки моток малинового шелка, проткнутый двумя тонкими спицами. — Всякое бывает, — пробормотала она. — При нынешнем положении вещей столько свободного времени, что не знаешь, куда его и девать; а мне иногда надоедает просто смотреть… даже на это. — И она жестом указала на величественную панораму внизу.

Смуглая дама опять рассмеялась. И обе они снова обратились к открывающемуся виду и молча погрузились в созерцание, исполненные той же безмятежности, что и по-весеннему лучезарное римское небо. Время завтрака давно истекло, и тот угол просторной террасы, где находились дамы, был всецело предоставлен им. На противоположном конце несколько туристов, заглядевшись на распростертый перед ними город, прятали в сумки путеводители, искали мелочь для чаевых. Наконец и они разбрелись, и дамы оказались вдвоем на овеваемой ветерком террасе.

— А почему бы нам не остаться прямо здесь? — сказала миссис Слейд, дама с ярким румянцем и энергичными бровями. Поблизости стояли два отставленных в сторону плетеных кресла; подтолкнув их в угол, к перилам, она уселась в одно из них, по-прежнему не сводя глаз с Палатина. — В общем, это все же самый прекрасный на свете вид.

— Для меня он таким останется навсегда, — согласилась с ней ее приятельница миссис Энсли, так незаметно сделав ударение на «для меня», что миссис Слейд, хоть и расслышала, но решила, что скорей всего это случайность, — что-то наподобие старомодной манеры авторов писем почему-то подчеркивать отдельные слова.

«Грейс Энсли всегда была старомодна», — подумала она, а вслух с улыбкой, обращенной к прошлому, сказала:

— Этот вид знаком нам с очень давних времен. Когда мы с тобой впервые здесь встретились, мы были моложе, чем сейчас наши дочери. Помнишь?

— О да, я помню, — пробормотала с тем же неуловимым ударением миссис Энсли и, оборвав себя, добавила — Вон метрдотель смотрит на нас и недоумевает.

Она явно была менее уверена в себе, в своих правах, чем ее приятельница.

— Сейчас он перестанет у меня недоумевать, — сказала миссис Слейд, протягивая руку к такой же скромной, но безусловно дорогой сумочке, что и у миссис Энсли.

Подозвав метрдотеля, она объяснила ему, что они с приятельницей — давние поклонницы Рима и им хотелось бы провести остаток дня, любуясь сверху этим видом, — разумеется, если это не помешает персоналу. Склонясь над протянутой ему мздой, метрдотель заверил ее, что им всегда рады, тем более если они соблаговолят остаться обедать. Нынче полнолуние, им этот вечер запомнится…

Черные брови миссис Слейд нахмурились, словно упоминание о луне было неуместным, даже нежелательным. Но как только метрдотель отошел, она, улыбнувшись, разогнала набежавшее облако.

— Почему бы и нет? Здесь вполне сносно. Думаю, трудно предугадать, когда девочки вернутся. Знаешь ли ты по крайней мере, откуда они вернутся? Я так нет.

Миссис Энсли снова слегка покраснела.

— По-моему, те молодые итальянские авиаторы, с которыми мы познакомились в посольстве, пригласили их слетать с ними в Тарквинию[42] выпить чаю. Вероятно, им захочется подождать и лететь назад при лунном свете.

— Лунный свет… лунный свет. Какое ему до сих пор придают значение! Ты считаешь, они так же сентиментальны, как были мы?

— Я пришла к выводу, что совсем не знаю, какие они, — сказала миссис Энсли. — Да, пожалуй, и друг о друге мы знали с тобой немногим больше.

— Да, пожалуй.

Миссис Энсли робко на нее посмотрела.

— Вот уж никак не думала, что ты была сентиментальна, Элида.

— Пожалуй что, не была.

Миссис Слейд прищурилась, вглядываясь в прошлое, и несколько мгновений обе дамы, знакомые с детства, размышляли о том, как плохо они, в сущности, друг друга знают. У каждой, разумеется, заготовлена была этикетка, чтобы в случае надобности прикрепить к имени другой; миссис Делфин Слейд, например, сказала бы себе — как, впрочем, и всякому, кто спросил бы ее, — что двадцать пять лет назад миссис Хорас Энсли была неповторимо очаровательна, — в это сейчас трудно поверить, правда?.. хотя, безусловно, она по-прежнему мила, изысканна… Ну так в юности она была неповторима; намного красивее, чем ее дочь Барбара, хотя по теперешним меркам Бэбс, конечно, гораздо эффектнее, — в ней, как говорится, больше пикантности. Странно только, откуда это у нее при таких пресных родителях? Да, Хорас Энсли был… ну, скажем, вторым изданием своей жены. Музейный экспонат старого Нью-Йорка. Приятной наружности, безупречный, примерного поведения. Миссис Слейд и миссис Энсли прожили долгие годы — в прямом и переносном смысле — на противоположных сторонах. Когда на окнах гостиной в доме номер двадцать на Восточной 73-й улице обновлялись портьеры, в доме номер двадцать три, через дорогу, об этом знали. И обо всех перестановках, покупках, путешествиях, семейных торжествах, заболеваниях тоже — всю скудную хронику достойной супружеской пары. Редко что ускользало от внимания миссис Слейд. Но мало-помалу ей это все приелось. И к тому времени, когда ее муж преуспел на Уолл-стрит и они приобрели себе дом в аристократической части Парк-авеню,[43] она уже начинала подумывать: «Да лучше разнообразия ради жить напротив подпольного салуна, по крайней мере есть возможность увидеть, как туда нагрянет полиция». Мысль о возможности увидеть, как полиция нагрянет к Грейс Энсли, показалась ей настолько забавной, что она не преминула обнародовать ее (до своего переезда) на дамском завтраке. Острота произвела фурор и обошла всех знакомых — временами миссис Слейд хотелось знать, перебралась ли она через улицу и долетела ли до миссис Энсли. Это было ни к чему, но, в общем, миссис Слейд ничего не имела против. В те дни респектабельность была не в чести, а этим безупречным только на пользу, если над ними посмеются.

Несколько лет спустя, на протяжении каких-нибудь двух-трех месяцев, обе дамы овдовели. Последовал соответствующий обмен венками, соболезнованиями и кратковременное возобновление дружбы в полутени траура; и вот теперь, после еще одного перерыва, они встретились в Риме, где обе случайно оказались в той же гостинице в качестве скромного приложения к расцветающим дочерям. Сходство судеб сблизило их на время снова, послужив поводом для безобидных шуток и взаимных признаний, — что, мол, если раньше, когда надо было всюду «успевать» за дочерьми, наверное, приходилось трудно, то теперь, когда в этом отпала надобность, бывает порядком скучно.

Безусловно, рассуждала про себя миссис Слейд, она куда острее, чем бедняжка Грейс, ощущает свою ненужность. Сделаться из жены Делфина Слейда его вдовой равносильно полному краху. Когда-то она (не без супружеской гордости) считала, что по части светских талантов не уступает мужу и не меньше чем он способствовала их превращению в столь незаурядную пару, но его смерть все непоправимо изменила. На жену крупного юриста, который вел одновременно не меньше двух-трех дел международного масштаба, каждый новый день налагал ряд неожиданных и увлекательных обязанностей: принимать экспромтом его выдающихся коллег из-за границы, срываться с места в связи с участием мужа в процессах и лететь в Париж, Лондон, Рим, где их в свою очередеь прекрасно принимали; а до чего приятно было слышать у себя за спиной: «Как, эта интересная женщина, прекрасно одетая, с прекрасными глазами, миссис Слейд — жена того самого Слейда? Обычно жены знаменитостей — безвкусные мегеры».

Да, очень тоскливо потом оказаться вдовой «того самого» Слейда. Чтобы быть достойной такого мужа, приходилось напрягать все способности, а теперь ей некого быть достойной, кроме дочери, поскольку сын, унаследовавший, судя по всему, одаренность отца, внезапно умер в отрочестве. Если она не сошла с ума от отчаяния, то потому, что рядом был муж, которому надо было помочь и который помогал ей. После смерти отца мысль о мальчике стала непереносима. Единственное, что ей оставалось, — это опекать дочь, но ее милая Дженни была идеальной дочерью и в чрезмерной опеке не нуждалась. «Вот будь я матерью Бэбс, вряд ли я спала бы так спокойно», — думала иногда не без зависти миссис Слейд; но Дженни, которая была младше своей блестящей подружки, являлась редким исключением: ее молодость и красота — а она была прехорошенькой — казались почему-то такими же неопасными, как и их отсутствие. Это иногда ставило в тупик… и отчасти раздражало миссис Слейд. Лучше бы уж Дженни влюбилась, пусть даже в кого-нибудь неподходящего, — и тогда понадобилось бы охранять ее, стараться перехитрить, насильно спасать. А вместо этого Дженни охраняла свою маму от сквозняков и проверяла, приняла ли она вовремя лекарство.

Миссис Энсли не отличалась таким красноречием, как ее приятельница, и потому психологический портрет миссис Слейд был менее обстоятелен, написан более легкими штрихами: «Элида Слейд блестяща, но не так блестяща, как ей кажется», — подвела бы она итог, однако сразу же добавила бы для сведения тех, кто не знал, что в юности миссис Слейд пользовалась «бешеным» успехом, куда большим, чем ее дочь, которая красива, конечно, и по-своему умна, но ей бы хоть немножко материнского, ну что ли, «темперамента», как кто-то в свое время назвал это. Миссис Энсли охотно подхватывала такого рода словечки и приводила их, взяв в кавычки, как неслыханную вольность. Нет, Дженни ничем не напоминала свою мать. Иногда миссис Энсли казалось, что Элида Слейд этим разочарована. В общем, невеселая была у нее жизнь, полная ошибок и неудач. Миссис Энсли всегда склонна была жалеть ее…

Так, смотря не с того конца в свой крошечный телескоп, дамы представляли себе друг друга.

Они долго сидели рядом, не говоря ни слова, как будто, отказавшись на время перед лицом этого гигантского Memento Mori[44] от своих более или менее бесплодных усилий, отдыхали душой. Миссис Слейд сидела совершенно неподвижно, устремив взгляд на золотящийся Дворец цезарей;[45] вскоре и миссис Энсли оставила в покое свою сумочку и молча погрузилась в задумчивость. Как и многим близким приятельницам, им никогда не случалось, оставаясь вдвоем, молчать, и миссис Энсли была несколько смущена этой наступившей после стольких лег новой фазой их близости и пока не совсем понимала, как себя при этом вести.

Внезапно воздух огласился густым звоном колоколов, который время от времени покрывает Рим гулким серебряным куполом. Миссис Слейд взглянула на свои часики.

— Уже пять часов, — сказала она, как бы удивившись.

— В посольстве в пять часов начинается бридж, — произнесла вопросительным тоном миссис Энсли.

Миссис Слейд долго не отвечала — была, как видно, поглощена своими мыслями, и миссис Энсли решила, что она не расслышала ее слов. Но немного погодя она, словно очнувшись, сказала:

— Бридж, говоришь? Только если тебе очень хочется. А меня, знаешь, что-то не тянет.

— Да нет, я вовсе не жажду, — поспешила заверить ее миссис Энсли. — Здесь так чудесно, и, как ты говоришь, столько встает воспоминаний.

Она села глубже в кресло и чуть ли не украдкой взялась за спицы. Миссис Слейд невольно подметила этот маневр, но ее собственные холеные руки лежали на коленях все так же неподвижно.

— А я вот думала о том, — сказала она медленно, — какие разные вещи знаменует Рим для каждого поколения путешественников. Для наших бабушек это римская лихорадка, для наших матерей — романические опасности— как нас стерегли! — для наших дочерей не больше опасностей, чем в центре Нью-Йорка. Им этого не понять, но сколько они от этого потеряли!

Так долго сиявший золотыми лучами день начал меркнуть, и миссис Энсли поднесла вязанье чуть ближе к глазам.

— Да, как нас стерегли!

— Я всегда считала, — продолжала миссис Слейд, — что нашим матерям куда хуже пришлось, чем нашим бабушкам. Когда по улицам города незримо рыскала римская лихорадка, наверное, не составляло большого труда в опасные часы загнать девочек в дом. Но когда мы с тобой были молоды, и со всех сторон нас манила эта красота, и в нас уже зародился дух неповиновения, и в худшем случае нам грозило всего лишь простудиться в прохладные часы после заката, — нашим матерям нелегко было держать нас на привязи, правда?

Она снова повернулась к миссис Энсли, но у той наступил в вязании ответственный момент:

— Одна, две, три… две снимаем… да, вероятно, — согласилась она, не поднимая глаз.

Устремленный на нее взгляд миссис Слейд стал более пристальным: «И она способна перед лицом всего этого вязать! Как это на нее похоже…»

Занятая своими мыслями, миссис Слейд откинулась на спинку кресла, скользя взглядом по руинам, находившимся прямо напротив, по вытянутой зеленой впадине Форума, по догоравшим за ним в предзакатных отблесках фасадам церквей и по отдаленной громаде Колизея.[46] Вдруг она подумала: «Хорошо, конечно, рассуждать о том, что наши дочери покончили с сентиментами и лунным светом. Но если Бэбс Энсли не отправилась ловить молодого авиатора… того, который маркиз… тогда я ничего в этом не понимаю. И у моей Дженни рядом с ней нет никаких шансов. Это я тоже понимаю. Интересно, не потому ли Грейс Энсли любит, чтобы девочки всюду бывали вместе. Моя бедняжечка Дженни служит выигрышным фоном…»

Миссис Слейд еле слышно рассмеялась, миссис Энсли тем не менее от неожиданности выпустила из рук вязанье.

— Что?..

— Да нет, я так. Просто я подумала, что перед твоей Бэбс никто не может устоять. Этот юный Камполиери — один из самых завидных женихов Рима. Не смотри на меня с таким невинным видом, моя дорогая… ты прекрасно это знаешь. И я вот не могу понять при всем моем, разумеется, уважении к тебе и к Хорасу… не могу понять, каким образом двум столь примерным родителям удалось произвести на свет этакий магнит.

Миссис Слейд снова рассмеялась, — не без язвительности.

Руки миссис Энсли с перекрещенными спицами бездействовали. Она смотрела прямо перед собой на это грандиозное скопление обломков былых страстей и величия. Но ее миниатюрный профиль был почти лишен выражения. Наконец она сказала:

— По-моему, ты переоцениваешь Бэбс, моя дорогая.

— Нет, нисколько; просто я отдаю ей должное, — ответила миссис Слейд уже более приятным тоном. — И, возможно, завидую тебе. О, у меня идеальная дочь, и, будь я беспомощной калекой, я бы… да, вероятно, я бы предпочла попасть в руки к Дженни. Все может быть… и все же… Я всегда мечтала иметь блестящую дочь и никогда не могла понять, почему вместо этого мне достался ангел.

Миссис Энсли тихо рассмеялась вслед за своей приятельницей.

— Бэбс тоже ангел.

— Конечно, конечно! Но крылья у нее переливают всеми цветами радуги. Итак, они бродят по берегу моря со своими молодыми людьми, а мы вот сидим… От этого что-то слишком уж остро воскресает прошлое.

Миссис Энсли снова принялась вязать. Можно было бы вообразить (если не знать ее так хорошо), подумала миссис Слейд, что и в ней при виде удлиняющихся теней этих царственных руин пробуждаются воспоминания. Но какое там! Она просто поглощена своим вязаньем. Да и о чем ей тревожиться? Она знает, что Бэбс почти наверняка возвратится уже невестой этого чрезвычайно подходящего Камполиери. «И она продаст свой дом и обоснуется неподалеку от них в Риме и никогда не будет им в тягость… она слишком тактична. Но у нее будет и первоклассный повар, и всегда самое изысканное общество на бридже с коктейлями… и безмятежная старость среди внучат».

Миссис Слейд с чувством глубокого отвращения к себе прервала этот пророческий полет фантазии. К кому, к кому, а к Грейс Энсли она не вправе быть недоброжелательной. Неужели она так никогда и не перестанет ей завидовать? Слишком давно это, наверное, началось. Встав, она облокотилась на перила, пытаясь усладить свои взволнованные глаза умиротворяющим волшебством предвечернего часа. Но умиротворение не наступило; казалось, то, что она увидела, ожесточило ее еще больше. Взгляд ее обратился к Колизею. Его золотой бок тонул уже в лиловом сумраке, а над ним, без единого луча, без единой краски, изгибалось прозрачное, как стекло, небо. Был тот миг, когда день и вечер медлят на небесах, прежде чем сменить друг друга.

Миссис Слейд повернулась к своей приятельнице и положила ей на плечо руку. Жест был настолько резким, что миссис Энсли, вздрогнув, подняла глаза.

— Солнце село, ты не боишься, моя дорогая?

— Боюсь?

— Схватить римскую лихорадку, воспаление легких. Помнишь, как ты болела в ту зиму? В юности ты ведь очень легко простужалась.

— Ну здесь-то наверху нам ничего не грозит — внизу, в Форуме, там в самом деле мгновенно становится безумно холодно… но не здесь.

— Тебе, конечно, лучше знать, ты должна была так беречься. — Миссис Слейд снова повернулась лицом к перилам. Она подумала: «Я должна сделать еще одну попытку перестать ее ненавидеть». Вслух она сказала: — Всякий раз. когда я смотрю отсюда на Форум, мне вспоминается история твоей… двоюродной бабки, если не ошибаюсь? Злодейки бабки?

— Как же, двоюродной бабушки Хэрриет. Той, что будто бы послала свою младшую сестру после заката в Форум нарвать ей для альбома ночных цветов. У всех наших родных и двоюродных бабушек всегда были альбомы с засушенными цветами.

Миссис Слейд кивнула.

— Но на самом деле она послала ее туда потому, что обе они влюбились в одного и того же…

— Да, таково семейное предание. Ходили слухи, что бабушка Хэрриет много лет спустя покаялась. Как бы то ни было, ее бедная сестренка схватила лихорадку и умерла. Когда мы были маленькими, мама часто рассказывала нам эту историю, чтобы запугать нас.

— А ты пыталась запугать ею меня в ту зиму, когда мы приехали сюда уже барышнями. В ту зиму, когда я стала невестой Делфина.

Миссис Энсли приглушенно рассмеялась.

— Вот как? И мне удалось? Не верю, что тебя можно легко запугать.

— Не часто, но тогда можно было. Меня легко было запугать, оттого что я была бесконечно счастлива. Знаешь ли ты, что это значит?

— Я… да, пожалуй, — ответила, запнувшись, миссис Энсли.

— Ну, видно, поэтому история твоей злодейки бабки произвела на меня такое впечатление. И я подумала: «С римской лихорадкой покончено, но в Форуме после заката страшно холодно, особенно если день был жаркий. А в Колизее еще более холодно и сыро».

— В Колизее?

— Да, туда нелегко было проникнуть после того, как ворота запирались на ночь. Очень нелегко. И все же в то время иногда это удавалось, даже часто удавалось. Там встречались влюбленные, которым больше негде было. Ты об этом знала?

— Я… пожалуй. Не помню.

— Не помнишь? Не помнишь, как однажды вечером ты отправилась осматривать какие-то руины, когда уже стемнело, и сильно простудилась? Кажется, тебе захотелось полюбоваться восходом луны. Многие считали, что из-за этой прогулки ты и заболела.

Несколько секунд длилось молчание. Потом миссис Энсли отозвалась:

— Разве? Все это было так давно.

— Конечно. И поскольку ты выздоровела, все это не имело значения. Но твоих друзей это так поразило — причина, я хочу сказать, которой объясняли твое заболевание, потому что все знали, как ты из-за своих вечных простуд осторожна. И твоя мама так тебя оберегала… ты и в самом деле загулялась в тот вечер, правда?

— Возможно. Самые осторожные девушки не всегда бывают осторожны. А почему ты сейчас об этом вспомнила?

Миссис Слейд, по-видимому, не ожидала вопроса. Но в следующее мгновение ее словно прорвало:

— Да потому, что я не могу больше этого выдержать!.. Миссис Энсли быстро подняла голову; ее широко открытые глаза совсем померкли.

— Чего ты не можешь выдержать?

_ Того, что ты не знаешь, что я всегда знала, почему ты пошла.

— Почему я пошла?

— Да… Ты думаешь, я блефую? Так вот, ты пошла, чтобы встретиться с тем, кто был моим женихом. И я могу повторить слово в слово письмо, которое заставило тебя на это решиться.

Пока она говорила, миссис Энсли, держась не очень устойчиво на ногах, поднялась с кресла. Ее сумочка, вязанье, перчатки словно в испуге дружно скатились на пол. Она смотрела на миссис Слейд так, будто увидела привидение.

— Нет, нет… не надо, — пробормотала она.

— Почему же не надо? Если ты не веришь, слушай: «Моя ненаглядная, так больше продолжаться не может. Я должен увидеться с вами наедине. Завтра, как только стемнеет, приходите в Колизей. Там вас будут ждать и впустят. Никто из тех, кого вам следует опасаться, ничего не узнает…» Но, быть может, ты забыла, что говорилось в письме?

Миссис Энсли с неожиданной твердостью приняла брошенный ей вызов. Прислонясь к стулу и обретя тем самым устойчивость, она, посмотрев на свою приятельницу, ответила:

— Нет, я тоже знаю его наизусть.

— И подпись? «Только ваш Д. С.» Так? Я не ошиблась? Это письмо заставило тебя выйти из дому в тот вечер, когда стемнело?

Миссис Энсли по-прежнему смотрела на нее. И миссис Слейд казалось, что под маской самообладания, сознательно надетой на это спокойное, с мелкими чертами лицо, происходит сдержанная борьба. «Вот уж не подозревала, что она способна так владеть собой», — подумала чуть ли не с возмущением миссис Слейд, но тут миссис Энсли заговорила:

— Только я не понимаю, как ты узнала. Письмо я сразу сожгла.

— Ну еще бы, разумеется… ты же так осторожна, — теперь она откровенно издевалась. — И поскольку письмо ты сожгла, ты не понимаешь, откуда я знаю, что в нем было. Так ведь?

Миссис Слейд ждала, но миссис Энсли продолжала молчать.

— Ну вот, моя дорогая, я знаю, что было в этом письме, потому что его писала я.

— Ты?

— Да, я.

В последнем предзакатном луче женщины стояли и с полминуты, не отрываясь, смотрели друг на друга. Потом миссис Энсли опустилась в кресло. «О-о», — прошептала она и закрыла лицо руками.

Миссис Слейд нервно ждала еще какого-нибудь слова, жеста. Но ничего не последовало, и в конце концов она не выдержала.

— Ты в ужасе от меня?

Миссис Энсли опустила на колени руки, открыв залитое слезами лицо.

— Я думала не о тебе. Я думала… это было единственное письмо, которое я получила от него.

— А писала его я. Да, писала его я. Но ведь он был моим женихом. Об этом, я надеюсь, ты помнила?

Миссис Энсли снова опустила голову.

— Я не пытаюсь ни в чем оправдываться… помнила…

— И все-таки пошла?

— Все-таки пошла.

Миссис Слейд стояла и смотрела сверху вниз на поникшую возле нее фигурку. Вспышка ярости угасла, и теперь она не понимала, как ей когда-либо могло казаться, что, причинив так бесцельно боль своей приятельнице, она испытает чувство удовлетворения. Но ей нужно было объяснить свой поступок.

— Ты ведь понимаешь? Я догадалась — и возненавидела тебя, возненавидела! Я знала, что ты влюблена в Делфина, — и боялась; боялась тебя… твоей мягкости… твоей миловидности… твоей… ну, словом, я захотела избавиться от тебя, вот и все. Только на несколько недель, только пока не буду до конца в нем уверена. И, дойдя до исступления, я написала это письмо… Сама не понимаю, почему я тебе сейчас это рассказываю.

— Наверное, потому, — сказала медленно миссис Энсли, — что ты так с тех пор и продолжала меня ненавидеть.

— Возможно. Или потому, что мне захотелось снять с души эту тяжесть. — Она на мгновение замолкла. — Я рада, что ты сожгла письмо. И, конечно, я ни секунды не думала, что ты можешь умереть.

Миссис Энсли снова молчала, и у склонившейся над ней миссис Слейд появилось странное ощущение разобщенности, отрезанности, точно прервалась связывающая людей струя тепла.

— По-твоему, я чудовище?

— Не знаю… у меня было одно-единственное письмо от него, а ты говоришь, его писал не он.

— Как он тебе все еще дорог!

— Мне дорого было это воспоминание, — сказала миссис Энсли.

Миссис Слейд по-прежнему смотрела на свою приятельницу сверху вниз. Удар как бы физически ее сокрушил. Казалось, стоит ей подняться, и ее тут же развеет ветром, как горстку праха. Миссис Слейд почувствовала, что ее снова жжет ревность. Все годы эта женщина жила его письмом. Как же надо было любить его, чтобы так хранить в сердце память о пепле сожженного письма! Письма от того, кто был женихом ее подруги. Не она ли после этого чудовище?

— Ты старалась изо всех сил отнять его у меня, так ведь? Но тебе это не удалось, я удержала его. Вот и все.

— Да. Вот и все.

— Напрасно я рассказала тебе. Но я никак не ожидала, что ты так это воспримешь. Я думала, тебя это позабавит. Все это, как ты говоришь, случилось так давно и, согласись, у меня не было ни малейших оснований предполагать, что ты придала этому серьезное значение. Откуда же мне было знать, если, как ты помнишь, через два месяца ты вышла замуж за Хораса Энсли. Как только ты начала вставать с кровати, твоя мама умчала тебя во Флоренцию и тут же выдала замуж. Многих это удивило, они не понимали, почему все было проделано так стремительно. Но я-то считала, что знаю. По-моему, ты сделала это с досады, чтобы иметь потом возможность сказать, что ты опередила меня и Делфина. Девушки часто самые серьезные поступки совершают из-за чистейших глупостей. И когда ты так быстро вышла замуж, это убедило меня, что он не был тебе никогда по-настоящему дорог.

— Да, наверное, должно было убедить, — согласилась миссис Энсли.

В прозрачном небе над головой погасло все, до последнего луча. По нему разлился сумрак, сразу окутавший темнотой Семь Холмов.[47] Внизу в листве замелькали тут и там огоньки. На пустынной террасе то приближались, то удалялись шаги — постояв наверху в дверях, официанты возвращались снова с подносами, салфетками и бутылками вина. Двигали столы, отставляли стулья. Замигала тусклая ниточка электрического света. Унесли кое-какие вазы с увядшими цветами и принесли их назад со свежими. Внезапно появилась полная дама в пыльнике: на ломаном итальянском она спросила, не находил ли кто резинку, скреплявшую ее ветхий бедекер.[48] Она шарила палкой под столиком, за которым завтракала, и официанты усердно ей помогали.

Тот угол, где сидели миссис Слейд и миссис Энсли, был по-прежнему пустынен и не освещен. Обе долго молчали. Наконец миссис Слейд снова начала:

— Вероятно, мне просто захотелось подшутить над тобой.

— Подшутить?

— Понимаешь, девушки иногда бывают страшно безжалостны, а влюбленные — особенно. Помню, как я тихонько посмеивалась весь тот вечер, представляя себе, как ты дожидаешься где-то там в темноте, прячешься от всех, прислушиваешься к каждому звуку, пытаешься войти. Конечно, я была очень огорчена, когда узнала, как ты после этого расхворалась.

Миссис Энсли уже долгое время сидела не шелохнувшись. Теперь она медленно повернула голову.

— Но мне не пришлось ждать. Он все подготовил. Он был уже там. Нас тут же впустили, — сказала она.

Миссис Слейд резким движением выпрямилась.

— Делфин — там? Вас впустили?.. Ну нет, это ты лжешь! — воскликнула она негодующе.

Голос миссис Энсли стал более звонким, полным удивления.

— Ну, конечно же, он был там. Естественно, он пришел…

_ Пришел? Откуда он мог знать, что ты там будешь?

Да ты, видно, бредишь!

Миссис Энсли помедлила, словно задумавшись.

— Но я же ответила на письмо. Написала, что буду там. Поэтому он и пришел.

Вскинув руки, миссис Слейд закрыла ладонями лицо.

— Боже — ты ответила! Мне в голову не могло прийти, что ты ответишь…

— Странно, что тебе не пришло это в голову, если ты написала письмо.

— Я была в исступлении, у меня помрачился разум. Миссис Энсли встала и накинула на плечи свой меховой палантин.

— Здесь холодно. Уйдем лучше отсюда. Мне жаль тебя. — сказала она, рукой придерживая палантин у горла.

Неожиданные слова причинили миссис Слейд острую боль.

— Да, лучше уйдем. — Она взяла в руки сумочку, накидку. — Не понимаю только, почему тебе вздумалось меня жалеть, — пробормотала она.

Отвернувшись от нее, миссис Энсли стояла и смотрела на темнеющую вдали уединенную громаду Колизея.

— Ну… потому что мне не пришлось ждать в тот вечер.

Миссис Слейд беспокойно рассмеялась.

— Да, тут я потерпела поражение — впрочем, смешно мне быть на тебя за это в обиде. После стольких лет. В конце концов я получила все. Я получила его на целых двадцать пять лет. А ты ничего не получила, кроме того письма, которое и писал не он.

Миссис Энсли снова молчала. Потом она повернулась к двери, сделала шаг и, оглянувшись, посмотрела своей приятельнице прямо в глаза.

— Я получила Барбару, — сказала она и, опережая миссис Слейд, направилась к выходу.

notes

Примечания

1

Из сборника «Рассказы о людях и привидениях» (1910).

2

…вроде Академической рощи… — В Древней Греции Академией называлась роща близ Афин, где великий философ Платон (427–347 до н. э.) беседовал со своими учениками.

3

…знавала Вашингтона Ирвинга… — Вашингтон Ирвинг (1783–1859) — выдающийся американский писатель-романтик, стоявший у истоков национальной литературы США.

4

…и переписывалась с Н. П. Виллисом. — Речь идет о влиятельном американском поэте и журналисте Натаниэле Паркере Виллисе (1806–1867), основателе журнала «Америкен мансли мэгезин» (1829).

5

Головокружение, которое человек испытывает, стоя на краю пропасти (фр.).

6

…о влиянии этрусков на итальянское искусство. — Этруски — общее название народностей, населявших в древности Этрурию, провинцию в Италии у Тирренского моря. Этрусское искусство представляло промежуточное звено между греческим и римским искусством.

7

Форум — у римлян городская площадь для народных собраний, ярмарок и суда.

8

Гиацинт — в греческой мифологии прекрасный юноша, любимец Аполлона, убитый им из ревности.

9

…с развалин алтаря, посвященного Антиною… — Антиной — красивый юноша, любимец римского императора Адриана, утопившийся в 130 году в Ниле. В память о нем в Риме были сооружены храм и многочисленные статуи.

10

…средневековый «суд божий». — Имеется в виду распространенная в средние века форма определения виновности посредством огня, воды или яда.

11

Керубино — паж в «Женитьбе Фигаро» (1774), комедии французского драматурга Пьера-Огюстсна Бомарше (1732–1799), и в одноименной опере Моцарта.

12

…повторяя заповедь Готье… — Теофиль Готье (1811–1872) — французский писатель, поэт и критик, сторонник «искусства для искусства», призывал молодых писателей как можно более тщательно работать над формой и стилем своих произведений.

13

Фраскати — город в 15 милях от Рима, известный своими прекрасными виллами.

14

Из сборника «Шингу и другие рассказы» (1916).

Шингу — река в Бразилии, приток Амазонки.

15

Троллоп Энтони (1815–1882) — английский писатель-реалист, бытописатель провинциальной жизни.

16

… Апеллес скрыл лицо Агамемнона, приносящего а жертву Ифигению. — Апеллес — знаменитый греческий художник IV веке до н. э. Агамемнон — в греческой мифологии аргосский царь, предводитель греков в Троянской войне. Прогневив Артемиду (Диана, в греческой мифологии Артемида — богиня охоты и деторождения в Древнем Риме. Обычно изображалась юной девушкой в коротком хитоне с колчаном за спиной. В более поздние времена — символ девственности.), дал обет принести ей в жертву свою любимую дочь Ифигению, но в последний момент Артемида заменила девушку на жертвеннике ланью. Однако картина, о которой идет речь — «Жертвоприношение Ифигении», — принадлежит не Апеллесу, а другому греческому художнику, Тиманфу (ок. 400 г. до н. э.). Она известна нам по копии на помпейских фресках, а также по описанию Плиния, отметившего, что Тиманф лицо Агамемнона «скрыл под покрывалом, не будучи в состоянии придать ему достаточное выражение». Очевидно, Уортон намеренно заставляет героиню рассказа сделать ошибку, чтобы подчеркнуть ее невежество под маской образованности.

17

«Роберт Элсмер» (1888) — проблемный роман английской писательницы Мэри Августы Уорд (миссис Хамфри Уорд; 1851–1920) об английском священнике, отказавшемся от религиозных догматов и занявшемся филантропией.

18

Черный стиль (фр.).

19

Руперт Принс (1619–1682) — племянник английского короля Якова I, видный вельможа и военачальник. В последние годы жизни создал несколько гравюр, усовершенствовав метод «меццо-тинто» («Меццо-тинто», в переводе «черная манера» — вид углубленной гравюры на металле.).

20

«Факты этики» (1892–1893) — первая часть труда «Принципы этики» английского философа Г. Спенсера.

21

«Можешь ли ты удою вытащить левиафана?» — цитата из библейской Книги Иова (XI, 20). Лезиафан—чудовищный морской змей.

22

Новинками (фр).

23

Анри Бергсон (1859–1941) — выдающийся французский философ-иррационалист, туды которого пользовались широкой известностью на рубеже веков.

24

«Исповедь блаженного Августина» — сочинение христианского богослова Аврелия Августина, прозванного «блаженным» (354–430), интерес к которому возродился на Западе в 1890-е годы в связи с распространением неохристианских идеи.

25

Менделизм (по имени австрийского генетика Грегора Иоганна Менделя; 1822–1884) — направление в генетике и эволюционном учении, оживленно обсуждавшееся в начале XX пека.

26

…заменяла сборник Вордсворта томиком Вердена. — Чтобы не показаться «отсталой», героиня рассказа прячет книгу стихов английского поэта-романтика Уильяма Вордсворта (1770–1850), считавшегося в конце века безнадежно устаревшим, и выкладывает на видное место модную новинку — стихи французского символиста Поля Верлена (1844–1896).

27

Смит Уильям (1813–1893) — издатель и один из авторов «Словаря греческих и римских древностей» (1842).

28

…могли отнести агностицизм к раннехристианским ересям… — Очевидно, герои рассказа путали новый для них термин «агностицизм» (введенный английским естествоиспытателем Л. Гексли в 1869 году) — то есть учение, отрицающее познаваемость мира, с раннехристианской сектой агностиков (IV–V века).

29

Элевсинские мистерии — в Древней Греции тайные религиозные празднества в честь богини плодородия Деметры и ее дочери Персефоны, похищенной богом подземного царства Аидом. Элсвсин — город в Греции, близ Афин.

30

…плоскогорье Мату-Гроссо — расположено в юго-западной части Бразилии.

31

Фон ден Штайнен Карл — немецкий путешественник, совершивший в 1883–1888 годах две экспедиции в неисследованные области бассейна Амазонки.

32

Из сборника «Некоторые люди» (1930). Тематически рассказ восходит к серии гравюр по рисункам знаменитого немецкого художника Ганса Гольбейна-младшего (1497–1543) «Пляска смерти», на которых аллегорически показано вторжение смерти в жизнь людей различных рангов, от короля до простолюдина. Особенно близка к фабуле рассказа гравюра «Старик», где Смерть одной рукой тянет старого человека в разверстую могилу, а другой — играет на цитре. Важное для рассказа совмещение мотива смерти с мотивом пиршества напоминает о гравюре «Король», на которой Смерть держит чашу с вином, как бы прислуживая пирующему.

33

Синай (библ.) — гора, с которой Моисей возвестил народу свой завет с господом.

34

Лонг-Айленд, Ньюпорт — Лонг-Айленд — часть Нью-Йорка, Ньюпорт (штат Род-Айленд) — старинный портовый город, модный курорт на Атлантическом побережье США.

35

Хот-Спрингз — курорт в американском штате Дакота.

36

…в севрских канделябрах горели свечи… — Имеется в виду дорогой французский фарфор (по названию города Севр, где в 1751 году был открыт фарфоровый завод).

37

«Роз Дюбарри» — сорт севрского фарфора, получивший свое название по имени графини Дюбарри (1746–1793), фаворитки Людовика XV.

38

Перье-жуэ, шато-лафит — французские вина.

39

Из сборника «По всему миру» (1936).

Римская лихорадка. — Так называли род малярии, распространенный в Риме до конца XIX века.

40

Палатин — один из семи холмов, на которых, по преданию, был построен Рим.

41

Форум — у римлян городская площадь для народных собраний, ярмарок и суда.

42

Тарквиния—городок к северо-западу от Рима, на берегу Тирренского моря.

43

Парк-авеню — фешенебельная улица в центральной части Манхаттана (Нью-Йорк).

44

Помни о смерти (лат.).

45

Дворец цезарей — группа зданий на Палатине, начатая первым римским императором Августом (27 г. до и. 8.— 14 г. н. э.) и впоследствии расширявшаяся другими императорами.

46

Колизей — величайший амфитеатр Древнего Рима, на котором происходили битвы гладиаторов.

47

Семь Холмов — то есть Рим.

48

Бедекер — популярный путеводитель (по имени немецкого издателя Карла Бедекера; 1801–1859).

Table of Contents

Эдит Уортон Рассказы

ГЛАЗА[1] Перевод Е. Беловой

ШИНГУ[14] Перевод М. Шерешевской

ПОДРАЖАНИЕ ГОЛЬБЕЙНУ[32] Перевод Н. Рахмановой

РИМСКАЯ ЛИХОРАДКА[39] Перевод Л. Поляковой

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48