Annotation

Роман классика японской литературы, автора бестселлеров «Честь самурая», «Десять меченосцев», повествует о реальных событиях средневековой Японии. Власть аристократического дома Фудзивара была велика, богатство – безгранично. Но эпоха роскоши и расточительства породила внутренние распри и недовольство влиятельных монастырей. В борьбе за власть Фудзивара старались привлечь на свою сторону соперничающие дома Хэйкэ и Гэндзи. О зарождении первого сёгуната, о борьбе и мирной деятельности дома Хэйкэ и его молодого вождя Хэйкэ Киёмори ярко и увлекательно рассказывается в этой книге. Хэйкэ низвергли Фудзивара и оттеснили от власти дом Гэндзи. Наступило время их правления, но дом Гэндзи объявил войну…

- Эйдзи Ёсикава

- Глава 1.

- Глава 2.

- Глава 3.

- Глава 4.

- Глава 5.

- Глава 6.

- Глава 7.

- Глава 8.

- Глава 9.

- Глава 10.

- Глава 11.

- Глава 12.

- Глава 13.

- Глава 14.

- Глава 15.

- Глава 16.

- Глава 17.

- Глава 18.

- Глава 19.

- Глава 20.

- Глава 21.

- Глава 22.

- Глава 23.

- Глава 24.

- Глава 25.

- Глава 26.

- Глава 27.

- Глава 28.

- Глава 29.

- Глава 30.

- Глава 31.

- Глава 32.

- Глава 33.

- Глава 34.

- Глава 35.

- Глава 36.

- Глава 37.

- Глава 38.

- Глава 39.

- Глава 40.

- Глава 41.

- Глава 42.

- Глава 43.

- Глава 44.

- Глава 45.

- Глава 46.

- Глава 47.

- Глава 48.

- Глава 49.

- Глава 50.

- Приложения

- Дом Хэйкэ

- Дом Гэндзи

- Императорская семья

- Дом Фудзивара

- Киото в XII веке

- Киото и его окрестности в XII веке

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

Эйдзи Ёсикава

История Хэйкэ

Глава 1.

Рыночная площадь

– И на обратном пути, Хэйта, не вздумай опять слоняться и шататься по Сёкодзи! – крикнул Тадамори вдогонку своему сыну Хэйте Киёмори, который отправился выполнять порученное ему задание. И юноше казалось, что этот голос преследует его на всем пути.

Киёмори боялся отца, каждое слово которого будто отзывалось уколом в затылке. В позапрошлом 1135 году Киёмори впервые сопровождал отца и его вооруженный отряд от Киото до острова Сикоку, а затем и до острова Кюсю в экспедиции против пиратов Внутреннего моря. С апреля и до августа они гонялись за своей добычей и вернулись в столицу триумфаторами, прошли торжественным победным маршем и провели в цепях предводителя пиратов и тридцать его приспешников. Да, отец, несомненно, был героем – несмотря ни на что!

И с тех пор мнение Киёмори об отце сразу изменилось. Бояться его он тоже стал как-то иначе. С детства Киёмори привык считать, что отец сторонится людей от лени, ему недостает честолюбия, он не способен справиться с житейскими проблемами и из чистого упрямства не вылезает из бедности. Однако все это относилось не к отцу, а к образу, зароненному в сознание Киёмори матерью. Сколько он себя помнил, их дом в Имадэгаве, в окрестностях столицы, представлял собой жалкие развалины; протекавшую крышу не чинили более десяти лет, без ухода сад зарос сорняками, и разрушавшийся дом служил сценой для бесконечных ссор между отцом и матерью. Но, несмотря на подобную дисгармонию, один за другим появлялись на свет дети: Хэйта Киёмори – старший сын, Цунэмори – второй сын, затем последовали третий и четвертый. Тадамори чувствовал отвращение к служебным обязанностям во дворце и не слишком часто появлялся в нем или в Ведомстве императорской стражи, если его не вызывали особо. Единственный доход он получал от урожая с угодий поместья в провинции Исэ, и, не считая редких даров из дворца, ему не доставались никакие вознаграждения, приличествовавшие его рангу.

Киёмори начинал понимать причины нескончаемых родительских споров. Его мать была женщиной разговорчивой и, если использовать выражение отца, болтала «как промасленная бумага, брошенная в огонь». Обычно она выражала свои претензии примерно так:

– Каждое мое слово заставляет вас хмуриться. Вы хоть когда-нибудь вели себя как подобает мужу? Просто не помню такого – разве это поведение уважаемого хозяина дома? В этом мире много лентяев, но таких, как вы, в столице не сыщешь! Были бы государственным советником или придворным, я бы поняла. Вас совсем не волнует наша бедность? У вас, деревенщин из дома Хэйкэ, такая жалкая нищета, несомненно, не считается недостатком, но я выросла в столице, и все мои родственники происходят из благородного дома Фудзивара! Здесь, под этой дырявой крышей, утром и днем, сегодня, как и вчера, я должна есть эту грубую пищу. Когда придет осень, я не смогу присутствовать на императорских празднествах, посвященных любованию лунным светом, а когда вернется весна, я не смогу надеть праздничное платье и отправиться во дворец на праздник цветения вишни. Уж не знаю, женщина я или барсучиха, раз у меня вот так проходит день за днем… Ах я несчастная! Разве о такой судьбе я мечтала?

И если Тадамори не удавалось сразу заставить ее замолчать, это было лишь началом нескончаемого потока упреков и жалоб. А как только «промасленная бумага» попадала в огонь – о чем она скорбела более всего, умоляя небеса и призывая в свидетельницы землю? Даже ее сыну Киёмори надоели эти жалобы. Он знал их все до одной наизусть. Во-первых, муж-лентяй никогда не заботился о средствах существования. Годами сидел дома и ничего не делал – никчемное создание! Во-вторых, из-за бедности ей пришлось совсем отказаться от обменов знаками гостеприимства с родственниками из семьи Фудзивара; она не могла посещать императорские приемы с развлечениями или принимать приглашения на празднества при дворе. Увы, родившись для величия и роскоши, она вышла замуж за простого воина из дома Хэйкэ и разрушила свою жизнь. И все причитания она заканчивала так:

– Ах, если бы не было детей!

В детстве эти слова пугали Киёмори, безмерно печалили и беспокоили, и потому к шестнадцати – семнадцати годам он стал смотреть на мать так сурово, что часто приводил ее в недоумение.

Что бы она сделала, если б не было детей, думал Киёмори. И отвечал себе: более всего мать жалела о своем замужестве. Будь это возможно, она бы бросила отца даже сейчас, чтобы, вернувшись к изысканному великолепию, наверстывать упущенные годы – разъезжать, как ее родственницы-аристократки, в запряженной волом и украшенной цветами карете, купаясь в лунном свете; кокетничать с военачальниками и придворными и вообще вести жизнь женщины, о которой рассказывает «Повесть о Гэндзи». Она не могла умереть, не исполнив того, что ей как женщине было предначертано судьбой.

Таким образом, «промасленная бумага» вспыхивала снова и снова. А ее юные сыновья каждый день скорбно наблюдали за ней, порой с трудом веря, что это их мать.

Киёмори, которому к тому времени почти исполнилось двадцать лет, негодовал. Если сыновья настолько ей в тягость, почему она их не бросит? А что касается отца, как он мог сносить подобные речи молча? На его месте Киёмори знал бы что ответить. Дрянь! Да кто они такие, эти Фудзивара, которыми она хвастается, не считаясь с чувствами отца. Он тоже хорош – глупец, осмеливается прикрикнуть лишь на сыновей. Вот трус! Послушал бы, как над ним издеваются люди: Косоглазый женился на красавице, чтобы понять, какая она мегера!

Существует мнение, что дети всегда принимают сторону матери, но в этом доме все было иначе. Младшего брата еще не отняли от груди, третий брат тоже был слишком молод, чтобы занимать чью-либо сторону, но Цунэмори, достаточно взрослый и понимавший все происходящее, иногда смотрел на бесновавшуюся мать с неприкрытой ненавистью. В такие мгновения братья стыдились отца. Он – мужчина, живший, казалось, только затем, чтобы терпеть оскорбления от жены, молча сидел и слушал ее тирады, опустив прикрытые рябыми веками косившие глаза вниз, упорно глядя на скрещенные на коленях руки.

Киёмори должен был признать, что отец безобразен – покрытое оспинами лицо, косые глаза, давшие ему прозвище. Сорокалетний мужчина, чьи лучшие годы уже прошли… А с другой стороны – красавица мать, выглядевшая так, словно ей только двадцать. Неудивительно, что все, кто видел эту женщину впервые, отказывались верить, что у нее четыре сына. Обеднев, испытывая нужду, она умела поддерживать свои наряды в безукоризненном состоянии. Не подавала виду, что ее волнует, когда уставшие от нищеты слуги крадут из дома и тайно обменивают украденное на еду, выдергивают бамбук из гнивших изгородей и доски из настила, чтобы развести на кухне огонь, когда плачущие дети мочатся в свою и без того грязную одежду. Утром она отправлялась в свои покои, куда даже мужу не дозволялось заглядывать, и раскладывала позолоченные шкатулки с гребнями и зеркальца, а вечером удалялась в банную комнату полировать себе кожу. Частенько поражала домочадцев, появляясь перед ними в богатейшем наряде, объявив, что едет с визитом к своим родственникам Накамикадо. С томным видом придворной дамы она шла до ближайшей конюшни, нанимала карету и в ней отправлялась по адресам.

– Лиса-женщина… колдунья! – усмехались слуги, когда ее не было поблизости.

Даже седеющий Мокуносукэ, который мальчиком начал служить в доме, вставал у ворот и безутешно, по-детски всхлипывал, глядя горящими глазами вслед отъезжавшей хозяйке. Позднее, когда темнело, можно было слышать, как он ходит вокруг конюшни и напевает колыбельные своей подопечной. В такие вечера Тадамори обычно молча стоял во дворе, прислонясь к столбу и закрыв глаза, погруженный в свои мысли.

У Цунэмори была склонность к учебе; равнодушный ко всему происходившему вокруг, он целыми днями просиживал за книгами. Его, как и Киёмори, еще в раннем возрасте зачислили в Императорскую академию изучать китайскую классику, но старший из братьев через какое-то время перестал ее посещать. Вопреки всем уговорам отца, Киёмори чувствовал, что ничего не приобретет, читая Конфуция, чье учение, как ему казалось, не имело никакого отношения ни к окружавшему миру, ни к жизни его семьи. Обычно Киёмори, как и отец, слонялся без дела. Часто, растянувшись рядом со столом брата, Киёмори заводил с ним беседу о скачках возле реки Камо, пересказывал сплетни о соседских женщинах или, если брат не желал его слушать, лежал молча, отсутствующим взглядом уставившись в потолок и ковыряя в носу. В другой раз, захватив лук, он мог поспешить на стрельбище на заднем дворе или вдруг броситься на конюшню и через какое-то время вернуться домой, свирепо нахлестывая взмыленную лошадь. По-видимому, действовал он исключительно импульсивно.

Киёмори часто задумывался о странностях своей матери; отец тоже слыл чудаком, лишь Цунэмори походил на других людей. Да и он, Киёмори, старший сын и наследник, также был странным. Все вместе они представляли семью, состоявшую из неподходящих друг другу людей, каким-то образом собравшихся под одной крышей. Правда, Хэйкэ из провинции Исэ – один из немногих воинских домов, имевших знатные корни. В столице было известно, что за последние несколько поколений семья Хэйкэ растеряла свои традиции, и предсказывали появление все новых и новых ветвей семейного древа и возвращение популярности славной фамилии. Однако Киёмори подобные разговоры воспринимал равнодушно, зная лишь, что он молод, беспечен и полон здравого смысла.

Он понял суть порученного задания, так как прочел доверенное ему письмо. Киёмори направлялся занять денег у родственника, своего дяди. Это случалось довольно часто, и ему снова предстояла встреча с единственным братом отца Тадамасой, служившим в императорской страже, к которому отец постоянно обращал мольбы о помощи.

Под Новый год мать Киёмори слегла с простудой. В своей обычной манере она сводила мужа с ума тщеславием и безрассудным мотовством, требуя вызывать на дом придворного лекаря, заказывая дорогие снадобья, жалуясь на грубое постельное белье и ругая неподходящую для больной пищу.

Бедность, которую Тадамори умел не замечать, остудила их дом мгновенно, как ледяной ветер. Хотя два года назад за победу над пиратами император наградил Тадамори золотом, оказал другие знаки расположения, и это ослабило гнет денежных затруднений, но непредвиденная удача лишь подтолкнула его жену с удовольствием предаться расточительности. Тадамори казалось, что семья обеспечена на год вперед, но ее болезнь менее чем за три недели вычерпала весь остаток, и им приходилось довольствоваться жидкой рисовой кашицей и на завтрак, и на ужин.

Мучительно сочиняя очередное письмо к брату с просьбой о помощи, Тадамори повернулся к сыну:

– Прости, Хэйта, но приходится снова посылать тебя к дяде…

Это и было то задание, которое ему пришлось выполнять. Глубоко обиженный Киёмори злился – сказать такое: не слоняться, не шататься по Сёкодзи! Даже ребенок имеет право на развлечения. Разве не исполнилось ему двадцать лет? А его, молодого человека, отправили деньги занимать. Шагая по дороге, переполненный жалостью к себе, Киёмори решил, что, если он и позволит себе немного развлечься, в этом не будет ничего плохого.

– Опять все то же, Хэйта! – недовольно воскликнул дядя, отложив письмо.

Тетка появилась как раз в тот момент, когда он давал племяннику деньги, и с порога закричала:

– Что же ты не ходишь попрошайничать к родне своей матери? Разве все они не из благородного дома Фудзивара? Фу-ты ну-ты, достопочтенные Накамикадо – эдакое ослепительное созвездие аристократов! Разве твоя мать не хвастает таким родством? Ступай, передай-ка это отцу!

А затем они разразились тирадой, наперебой продолжая поносить родителей Киёмори. Что может быть унизительнее – выслушивать от других такое об отце и матери? По его щекам потекли крупные слезы.

Впрочем, Киёмори знал, что дяде тоже живется несладко. Хотя и существовала уже императорская стража и число воинов, служивших при дворе и дворце императора-монаха, продолжало расти, аристократы из рода Фудзивара относились к воинам не лучше, чем к рабам. Фудзивара ценили воинов исключительно за жестокость, как и собак из Кюсю или Тосы, и не позволяли возвысить их до рангов придворных, которые просто толпились вокруг императорского престола. Наделы воинов в провинциях в основном представляли собой пустынные участки в горах или обширные болота. Воинов презирали, обращались с ними как с простолюдинами; без наград за службу они существовали кое-как на скудный доход от поместий, и бедность их вошла в поговорку.

Сильный февральский ветер иногда называли первым восточным, но от тоски по весне он казался еще более пронизывающим. Возможно, не от холода дрожал Киёмори, а от мук голода. Ни дядя, ни тетя не предложили ему остаться и пообедать с ними. Оно и к лучшему, облегченно вздохнул Киёмори; единственное, о чем он думал тогда – поскорее сбежать из их дома. Никогда, никогда больше он не станет выполнять подобные задания. Даже если иначе придется просить подаяние. Как бесили его эти слезы, а они, пожалуй, подумали, что он заплакал при виде денег. До чего ж обидно! Киёмори чувствовал, что его глаза опухли от слез, и замечал, как прохожие оборачивались, обращая внимание на заплаканное лицо юноши.

Однако люди оглядывались на молодого Киёмори вовсе не из-за этого, просто они удивлялись одежде парня – помятым штанам и грязной короткой куртке. Погонщики волов и младшие слуги одевались куда теплее. И даже маленькие бродяги, игравшие у ворот Расёмон, не носили таких лохмотьев. Если бы не длинный меч на боку, за кого бы приняли Киёмори? Забрызганные грязью сандалии и кожаные носки, выцветшая заостренная шапочка, с которой давно облупился весь лак, лихо сдвинута набекрень; приземистая, мускулистая фигура; голова несколько крупнее, чем полагалось для этого тела; глаза, уши, нос – благородных пропорций; брови как две гусеницы, и под ними узкие глаза с опущенными книзу внешними уголками, придававшие очарование лицу, которое иначе выглядело бы свирепым и даже жестоким. За кого можно было принять этого молодого человека со странным выражением лица и белой кожей, делавшими юные черты необыкновенно привлекательными?

Прохожие, спрашивавшие себя, кем мог быть этот молодой воин, в каком подразделении стражи он служил, отмечали, что он шагал, сцепив руки. Подобная поза, которую Киёмори принимал лишь на улицах и никогда перед отцом, раздражала Тадамори. Отец говорил, что она неподобает для человека благородного происхождения. Но эта манера вошла у Киёмори в привычку на улице, он перенял ее у людей, толпившихся в квартале Сёкодзи. Сегодня, вероятно, ему не стоило туда идти из-за денег – оскорбительных, взятых взаймы монет! Его била дрожь. Всеми чувствами он ощущал притяжение Сёкодзи. И, как всегда, не смог ему противиться.

Выйдя к перекрестку, он сдался. От Сёкодзи дул теплый ветер, он нес такие запахи, и они соблазняли Киёмори и посмеивались над его нерешительностью. Завсегдатаи были там, все те же, как обычно, – старуха, продававшая жареные фазаньи ножки и аппетитных птичек на вертелах; рядом с ее лотком мужчина с огромным кувшином сакэ, пьяно горланивший песни и буйно хохотавший, обслуживая клиентов; дальше, на теневой стороне рыночной площади, с несчастным видом сидела молоденькая разносчица апельсинов, держа на коленях корзинку с фруктами; еще дальше торговец сандалиями на деревянной подошве и сапожники, отец и сын. Они были там – наверное, сотня небольших лотков, один рядом с другим, заваленные сушеной рыбой, старой одеждой и цветистыми безделушками: так люди старались заработать на пропитание.

Киёмори казалось, что каждый лоток, каждая живая душа несли на себе невыносимую тяжесть целого мира. Каждый присутствовавший здесь был ничтожным затоптанным сорняком. Скопление человеческих существ, пускавших корни в этой слизи, непрестанно боролось за выживание. И его волновало пугающее и величественное мужество, которым веяло от подобной картины. Пар от варившейся похлебки и дымок от жарившегося мяса, казалось, делали тайну людского роя еще загадочнее; группки уличных игроков, завлекающие улыбки сновавших в толпе распутниц, громкие вопли младенцев, барабанный бой уличных певцов – невообразимая смесь запахов и звуков кружила ему голову. Вот в такой жизни беднота находила свой рай, как аристократы – в утонченных удовольствиях. Это была веселая столица простого народа, и потому Тадамори строго-настрого наказывал сыну не позорить себя появлением в подобном месте.

Но Киёмори нравилось здесь бывать. Среди этих людей он чувствовал себя дома. Даже Воровской рынок, чьи лотки иногда возникали под гигантским железным деревом в западном углу площади, очаровывал его. Назови их хоть грабителями, хоть головорезами, но разве они не дружелюбны, когда у них есть чем набить брюхо? Что-то было не так в этом мире, принуждавшем их к воровству. Негодяи здесь отсутствовали – скорее их можно обнаружить среди величественных облаков над горой Хиэй, в храме Ондзодзи и даже в Наре, где они превращали залы и башни буддистских храмов в свои крепости – многочисленные порочные будды в расшитых золотом одеяниях из парчи.

Погруженный в такие мысли Киёмори очутился в самом центре плотной толпы; засматриваясь здесь, останавливаясь там, он бродил, не замечая опускавшейся темноты. Под железным деревом не было видно ни души, но в сгущавшихся сумерках он разглядел огоньки фонарей, букетики цветов и дрожавший, поднимавшийся вверх дым благовоний. И вскоре девушки-танцовщицы и женщины низшего сословия начали появляться группами, одна вслед другой, приближаясь к месту поклонения у дерева.

Древняя легенда гласила, что давным-давно на том месте, где после выросло это железное дерево, жила любовница известного разбойника. Согласно возникшему в то время суеверию, молитвы, произнесенные здесь незамужней женщиной, привораживали к ней возлюбленного или насылали отвратительную болезнь на ее соперницу. Смерть разбойника в тюрьме, последовавшая 7 февраля 988 года, взбудоражила народ, и с тех пор головорезы с рыночной площади и женщины самых различных занятий в седьмой день каждого месяца увековечивали его память благовониями и цветами.

Более ста лет прошло с тех пор, когда сын придворного четвертого ранга неистовствовал здесь и там, поджигая, грабя и убивая, но простые люди не забывали имя разбойника, будто оно было выжжено в их памяти. Его преступления стали сенсацией эпохи, отмеченной наивысшим могуществом и великолепием дома Фудзивара. Для простолюдинов тот разбойник, полностью отрицавший установившийся порядок, был воплощением их тайного желания сопротивляться, и вместо того чтобы осудить его преступления, они стали почитать их. Казалось, что, пока останется жив хоть один Фудзивара, сюда будут приносить благовония и цветы, и молиться здесь будут вовсе не из суеверия.

«В моей крови тоже есть что-то от этого разбойника», – подумал Киёмори. Светящиеся точки под деревом стали казаться ему маяками, указывающими путь для него самого, и это ощущение вдруг испугало его. Он повернулся, решив бежать прочь отсюда.

– Ага, Хэйта из Исэ! Что уставился – дай молоденьким женщинам помолиться под железным деревом.

В темноте Киёмори не мог понять, кто его звал. В следующее мгновение перед ним появился кто-то незнакомый, схватил Киёмори за плечи и встряхнул так сильно, что его голова непроизвольно дернулась.

– Ах, это ты, Морито!

– Кто же еще, как не воин Морито? Значит, забыл меня! Что ты здесь делаешь и отчего такой оцепенелый взгляд?

– Оцепенелый, говоришь? А я и не предполагал. Наверное, глаза еще опухшие?

– Ха-ха! Видимо, разразилась ссора между твоей очаровательной матушкой и Косоглазым, и ты не смог высидеть дома?

– Нет. Матушка болеет.

Морито издал сухой смешок.

– Болеет?

Они с Морито вместе учились в Императорской академии. Хотя тот был младше Киёмори на год, но всегда выглядел старше и казался зрелым человеком. Киёмори и другие далеко отстали от Морито в учебе, и учитель предрекал ему блестящую карьеру… Морито снова засмеялся:

– Не хотел выказать неуважение твоей матери, но уверяю тебя, эта женщина страдает приступами тщеславия и причуд. Не стоит беспокоиться, друг, лучше давай уберемся отсюда – выпьем сакэ.

– Как – сакэ?

– Ну разумеется. Между прочим, госпожа из квартала Гиона стала матерью нескольких сыновей, но она не сильно изменилась по сравнению с той, прежней госпожой. Пошли, кончай волноваться.

– Морито, а кто это – госпожа из Гиона? – запинаясь, спросил Киёмори.

– Тебе неизвестно прошлое твоей любезной матушки?

– Нет. А тебе?

– Гм, если хочешь, расскажу. Во всяком случае, пойдем со мной. А Косоглазого предоставь его судьбе. Мы живем в трудное время, Хэйта. Зачем же в молодые годы насиловать свою натуру? А я думал, тебя ничем нельзя вывести из равновесия. Перестань хлюпать носом и вести себя как баба!

Высказавшись таким образом, Морито еще раз грубо встряхнул Киёмори и шагнул вперед в темноту.

В комнате не было стен; тонкие перегородки отделяли ее от соседнего помещения; кусок старой ткани служил занавеской, а соломенная циновка прикрывала дверной проем. Даже самому большому соне не удалось бы выспаться под шум, доносившийся из соседней комнаты, – удары в ручные барабаны, стук глиняной посуды и непристойное пение. Вдруг глухой удар, будто от падения тела, потряс весь дом, за ним последовал громкий взрыв мужского и женского хохота.

– Что! Где я? Проклятие, который час? – Киёмори внезапно пробудился в полном замешательстве. Рядом с ним спала какая-то женщина. Он не мог ошибаться – это были «веселые кварталы» на Шестой улице. Морито привел его сюда. Вот так положение! Он должен бежать домой.

Что сказать дома, как соврать? Он представил себе взбешенный взгляд отца, услышал нытье матери и плач голодных братишек. Ладно! По крайней мере, он потратил не все деньги, занятые у дяди. Нужно идти. Киёмори сел, уже совсем проснувшись. Где же Морито – продолжает кутить? Надо посмотреть, с чего весь этот шум.

Он перелез через тело спящей женщины, наступив на ее черные волосы, и приник к дыре, пропускавшей тонкий лучик света. Комнату освещало несколько светильников на хвойном масле, соломенные циновки покрывали дощатый пол, и трое или четверо монахов в традиционных облачениях с порочными лицами и длинными мечами держали на коленях танцовщиц и обнимали их. На полу валялись пустые кувшины из-под сакэ.

Значит, Морито ушел, оставив его здесь одного!

Охваченный паническим страхом, Киёмори натянул свою измятую верхнюю одежду, пристегнул меч и в сильном смятении, на ощупь нашел дорогу к двери. Неловко ступая в темноте, уже выходя наружу, он задел ногой какой-то металлический предмет, и тот громко лязгнул.

На звук из своей комнаты выскочили монахи, кто-то крикнул:

– Стой, стой! Кто посмел уронить мою алебарду? Вернись, негодяй!

Киёмори замер на месте. Когда он оглянулся, холодный металл алебарды блеснул ему в глаза. Без сомнения, это сделала умелая рука одного из дюжих монахов с горы Хиэй или из храма Ондзодзи. Вызов был послан так быстро, будто его направила рука бога смерти. Винные пары исчезли так же мгновенно, как угрызения совести вытеснили воспоминания о наслаждениях. Киёмори повернулся и со всех ног помчался навстречу ночному ветру.

Увидев свой дом, Киёмори почувствовал, как душа ушла в пятки. Вот обмазанная глиной, крошившаяся плетеная стена, кое-где покрытая увядшей травой, вот прогнувшаяся крыша главных ворот. Что ему делать? Что сказать? Сегодня он весь съеживался от одной мысли о встрече с матерью, легче пережить возмущение отца. Киёмори закипал от злости; он не мог даже думать о том, чтобы услышать ее голос. А то попросил бы у нее заступничества перед отцом, попросил бы у нее прощения и даже приласкался к ней. Был ли в мире еще хоть один сын, лелеявший более коварные замыслы? Глядя вверх на стену, он чувствовал себя одиноким. Киёмори находился в таком смятении, что у него стали подергиваться веки и виски. Если бы он не узнал о прошлом матери! Если бы он не слушал этого Морито!

Угрызения совести захватили его – он вспомнил Морито и их кутеж с этими женщинами. Все события погрязшего в пьянстве вечера сразу же всплыли в его памяти. Более живо, чем все остальное, он припомнил ту комнату в «веселом квартале» – темные, спутанные волосы и теплые мягкие руки. Какая разница, кем она была, красавицей или ведьмой? Ему было двадцать лет, и он впервые вкусил странной, незабываемой сладости, экстаза, затопившего удивлением все его чувства. Мысли продолжали вращаться вокруг воспоминаний, горячо тлевших в нем. Остался ли с ним запах ее тела? Эта мысль задержала его еще на мгновение, затем одним сильным прыжком он преодолел стену. Никогда еще Киёмори не приземлялся с другой стороны с таким глубоким чувством вины, как сегодня. После ставших привычными ночных побегов ему часто приходилось возвращаться домой таким образом. Он оказался на знакомом огороде позади конюшни.

– А, это вы, молодой хозяин Хэйта?

– Гм, это ты, Старый? – Киёмори быстро выпрямился и отбросил назад упавшие на лоб волосы. Перед пожилым слугой Мокуносукэ Киёмори чувствовал себя виноватым почти в такой же степени, как и перед отцом.

Задолго до рождения Киёмори пришел Мокуносукэ служить в их семью. С тех пор у старика выпали два передних зуба. Люди судачили о бесхребетности его хозяина Тадамори и издевались над бедностью семьи Хэйкэ, но верный Мокуносукэ один стоял на страже достоинства всего дома, поддерживал традиционные церемониалы и никогда не стоял в стороне от тех обязанностей, которые, как он считал, являются долгом слуги перед господином-воином.

– Ну что же вы с собой вытворяете, молодой хозяин? В это позднее время на дороге ни одного огонька не видать, – сказал Мокуносукэ, наклонившись подобрать поношенную шляпу. Подавая ее Киёмори, он вглядывался в его лицо, как видно заподозрив что-то неладное. – Уж не подрались ли вы с теми монахами-гуляками, или вас втянули в какую-нибудь кровавую ссору на перекрестке? Я просил хозяина лечь отдохнуть, но он не захотел. Ну ладно, с возвращением вас, добро пожаловать домой.

В сузившихся глазах ясно читалось облегчение, но Киёмори весь съежился под обращенным к нему внимательным взглядом. Значит, отец все еще не спит! А мать? Он вздрогнул, подумав о том, что ему предстоит. Мокуносукэ, не дожидаясь вопросов, продолжил сам:

– Настройтесь на отдых, молодой хозяин, успокойтесь и ложитесь.

– Хорошо ли будет, Старый, если я не зайду к отцу?

– Утром зайдете. Позвольте и Старому пойти с вами, чтобы добавить свои слова извинения.

– Наверное, он взбешен моим запоздалым возвращением.

– Более чем обычно. На закате он вызвал меня. Казался совершенно вне себя и приказал мне «пойти на поиски этого молодого негодяя в квартале Сёкодзи». Я постарался исправить положение, как мог.

– Вот как, и что же ты ему наврал?

– Не забывайте, молодой хозяин, мне больно ему лгать. Я рассказал ему, что бегал к вашему дядюшке, нашел вас в постели с болью в желудке и что вы вернетесь сразу с рассветом.

– Прости, Старый, мне очень жаль.

Цветы сливового деревца у конюшни поблескивали, как льдинки в темной ночи. Прохладный аромат цветов внезапно ужалил Киёмори, и по его лицу пробежала судорога. Горячие слезы полились по плечу Мокуносукэ, как только Киёмори обеими руками обхватил старика, полного дурных предчувствий. Под его хрупкими ребрами вдруг будто поднялась громадная волна чувства. Долгое время подавляемая любовь мужественного старого слуги вырвалась навстречу сильному всплеску эмоций Киёмори. И они вместе разразились громкими рыданиями, цепляясь друг за друга, и долго плакали, пока не пришли в себя.

– О, мой молодой хозяин, вы так надеетесь на меня?

– Ты такой сердечный человек. Знаешь, Мокуносукэ, только твое старое тело может меня согреть. Я один, как покинутый ворон на зимнем ветру. Моя мать – такая, какой ты ее знаешь. Но оказалось, что отец не мой, Тадамори из дома Хэйкэ мне не отец!

– Как? Кто вам сказал такое?

– В первый раз я узнал тайну отца! Мне рассказал ее Морито из стражи.

– А, этот Морито!

– Да, Морито. Слушай, он сказал: «Косоглазый тебе не настоящий отец. Тебя произвел на свет император Сиракава, и ты, сын императора, бродишь с пустым животом в каких-то лохмотьях и изношенных сандалиях. Какое зрелище!»

– Достаточно! – крикнул Мокуносукэ, вскинув руку вверх, чтобы заставить Киёмори замолчать.

Но тот схватил его за локоть и сильно дернул старика:

– И ты, Старый, знаешь больше! Почему ты так долго скрывал все от меня?

Свирепо смотрел Киёмори на старого слугу. Мокуносукэ почувствовал боль в руке и съежился под угрожающим взглядом. Он заговорил, но каждое слово давалось ему с трудом:

– Ну будет, успокойтесь. Если уж так случилось, Мокуносукэ тоже кое-что должен сказать, хотя мне неизвестно, что вам в точности говорил стражник Морито.

– Слушай, он сказал мне следующее: «Если ты не сын покойного императора Сирикавы, то, несомненно, отец твой – один из этих гнусных монахов из Гиона. Но будь ты сыном императора или отпрыском развратного святоши, так или иначе, Тадамори – не настоящий твой отец».

– Что он может знать, этот юнец? Чуть-чуть подучился и считает всех остальных глупцами. Его самого люди считают прожигателем жизни. Вы слишком поспешили поверить этому ничтожному человечишке, молодой господин.

– Тогда, Старый, скажи мне под клятвой: кто я – сын императора или какого-то гадкого монаха? Говори! Умоляю тебя, скажи!

Киёмори понял: старик не будет ссылаться на незнание. На самом деле Мокуносукэ был единственным посторонним хранителем этой тайны, и его простодушное лицо ясно показало, что он все знал.

Глава 2.

Госпожа из Гиона

Киёмори из дома Хэйкэ родился в 1118 году. В то время его отцу Тадамори было двадцать три года. Тадамори прозвали Косоглазым, издевались над тем, что он беден, над ним смеялись простолюдины, а другие представители дома Хэйкэ презирали, но это не всегда было так. Отец Тадамори служил трем императорам подряд, и они высоко его ценили как проницательного и верного слугу, поэтому Тадамори вырос среди дворцового великолепия. Когда воинов дома Хэйкэ призвали на службу в императорскую стражу и они постепенно превзошли численностью воинов из дома Гэндзи, Тадамори и его отец стали важными фигурами. Император Сиракава поручил им удалить от двора воинов из дома Гэндзи, противопоставил их могущественному вооруженному монашеству и устроил отца с сыном при дворе, чтобы ограничить влияние придворных из дома Фудзивара.

После своего отречения, когда он стал называться прежним императором Сиракава, пожилой правитель принял постриг и удалился в Приют отшельника. Там он создал независимую от центральной администрацию, власть настоятелей монастырей, которые не только стали соперничать с правившим властелином, но и еще сильнее обострили конфликт между домами Гэндзи и Хэйкэ.

После смерти отца Тадамори занял его должность, и прежний император оказал скромному юноше еще большее доверие, назначив своим личным телохранителем. На время поездок отрекшегося правителя из дворца по Западной Третьей дороге в Гион, на другой берег реки Камо, он всегда вызывал для сопровождения Тадамори и его слугу Мокуносукэ. Эти тайные выезды по ночам он предпринимал, чтобы навестить наложницу, ведь, несмотря на свой солидный возраст – ему было далеко за шестьдесят, – прежний император славился необычайной энергичностью, и его влюбчивость соответствовала бодрости, с которой он вел дела Приюта отшельника.

То, что прежний император содержал наложницу, не являлось чем-то необычным. Напротив, среди знати укоренилась подобная практика, и ни у кого это не встречало осуждения. Однако Сиракава скрывал личность своей возлюбленной не без причины. Дело в том, что она была танцовщицей и по своей профессии не могла быть допущена во дворец и жить в нем. Никто не знал, где и когда пожилой император в первый раз с ней встретился, но по слухам она была дочерью знатного дворянина Накамикадо. Лишь четверо или пятеро придворных из окружения прежнего императора знали о построенном в Гионе доме, расположенном в саду за оградой из кедровых досок, где и поселилась неизвестная красавица. Посвященные в тайну называли ее «госпожа из Гиона». Но они позволяли себе говорить о ней как о наложнице вышедшего в отставку придворного, поселившейся там для поправки здоровья.

Госпожой из Гиона была та, кто позднее стала матерью Киёмори. Нет никаких сомнений, что именно эта госпожа произвела его на свет. Но лишь она одна знала имя отца, которое предпочитала держать в тайне, из-за чего через двадцать лет ее сын испытывал такие страдания.

Ночь была темной, шуршание листьев смешивалось со звуком сыпавшей с осеннего неба измороси и распространялось холодным шепотом вдоль вязких дорог, ручьев и по склонам лесистых гор. В ту мрачную ночь прежний император в сопровождении Тадамори и его слуги Мокуносукэ отправился с визитом в Гион.

Внезапно по мокрым листьям пробежал красный отблеск от вспыхивавшего между деревьями света, и, увидев это, прежний император задрожал.

– Ой! Демон!

Между деревьями возникло видение с гигантской головой и обнажило блестящий ряд зубов.

– Бей его, Тадамори! Бей! – раздался отчаянный крик прежнего императора.

Ему вторил Мокуносукэ, и Тадамори молча бросился вперед, держа алебарду наготове. Вскоре все трое, покатываясь со смеху, продолжали путь, потому что призрак оказался не кем иным, как монахом в соломенной шляпе, который факелом освещал себе дорогу вниз с горы из Гиона.

Ночное приключение, видимо, безмерно позабавило прежнего императора. Он не уставал снова и снова повторять эту историю своим придворным и всякий раз не забывал похвалить поведение Тадамори, ведь будь тот порешительнее, что бы они стали делать с трупом монаха? Праздные придворные, гордившиеся своей проницательностью, между собой с сомнением покачивали головами: принять рассказ его величества во всей полноте им было затруднительно. Разве с той ночи не прекратил он навещать госпожу из Гиона? И еще более их озадачило принятое им вскоре решение отдать эту госпожу Тадамори в жены. А тот после женитьбы на ней совершенно утратил вкус к жизни. Да и от Тадамори никогда не слышали ни единого слова о ночном приключении. Не была ли эта история придумана, чтобы сбить с толку? Еще больше оснований для домыслов появилось, когда менее чем через девять месяцев, после того как Тадамори увез жену в Имадэгаву, она родила сына. Поэтому история его величества о монахе в дождливую ночь была, возможно, вымышленной, отговоркой, кто знает…

Даже самые любопытные не осмеливались продолжать докапываться до сути. Вести себя таким образом считалось среди придворных дурным тоном. Более того, подобные предположения, как они знали, могли привести к серьезным последствиям, и их следовало избегать в целях самосохранения. Мудрые люди просто понимающе улыбались.

В то время Мицуто Эндо, дядя Морито, служил в дворцовой страже. Через восемнадцать лет он рассказал племяннику эту историю, предпослав ей следующее замечание:

– Вы вроде приятели со старшим сыном Тадамори, Хэйтой Киёмори? Вот интересно, все так же Тадамори считает себя осчастливленным прежним императором, отдавшим ему в жены свою возлюбленную госпожу из Гиона, которая вскоре родила этого самого Киёмори? Если так, то мне его жаль. На днях я встретил человека, близко знавшего госпожу из Гиона. Теперь ему, должно быть, за пятьдесят, живет он в одном из храмов вблизи Гиона и известен во всей округе своим сквернословием. Так вот, этот монах Какунэн претендует называться настоящим отцом Киёмори.

– Ха! Неужели правда? – Морито внезапно заинтересовался историей рождения своего друга, так как слышал туманные намеки на отцовство императора. Поэтому Морито с любопытством спросил: – Вы сказали, что услышали историю от Какунэна, и вы ему верите?

– Дело было за выпивкой, мы хвастались своими подвигами с женщинами, а Какунэн шепнул, что никогда никому не раскрывал тайны госпожи из Гиона, и позволил мне ее выслушать вот этими самыми ушами.

– Поразительно!

– Меня это тоже изумило. Но хоть он и беспутный монах, вряд ли можно так врать. Да и вообще это вполне правдоподобная история…

Какунэн рассказал дяде Морито тот случай во всех деталях. Он случайно увидел госпожу из Гиона через трещину в кедровой изгороди и страстно возжелал ее. Так как она была наложницей его величества, он не находил способа приблизиться к ней и какое-то время вертелся вокруг ограждения, следовал за ней утром и вечером, когда бы госпожа ни выходила, пока однажды ему не представился шанс осуществить свой замысел, и он взял ее силой.

Так как стареющий прежний император появлялся редко, а Какунэн был красивым тридцатилетним послушником в храме, находившемся на расстоянии броска камня от ее дома, то после недолгого периода нерешительности госпожа из Гиона уступила настойчивым уговорам молодого монаха.

В ту дождливую осеннюю ночь, когда визит прежнего императора казался маловероятным, Какунэн, пробиравшийся тайком на условленное свидание с госпожой из Гиона, столкнулся с его величеством почти лицом к лицу и чуть не был убит его охраной. Если не верить Какунэну, то чей же ребенок родился позднее под крышей Тадамори?

Мицуто потребовал от племянника обещание не повторять никому эту историю, и Морито держал обещание, пока не встретил случайно на Сёкодзи оборванного и жалкого Киёмори, и тогда хранить историю в секрете стало для него невыносимо. Частично для того, чтобы расшевелить Киёмори, Морито пригласил его выпить и поделился своим знанием.

– Старый, той ночью, двадцать лет назад, ты видел все своими собственными глазами. Лжет ли Морито или говорит правду? Умоляю тебя, скажи, чей же я сын? Заклинаю тебя, Старый, скажи мне правду, чтобы я мог подумать о крови, текущей в этих венах, и о своей судьбе! Заклинаю тебя… Заклинаю!

Голос у конюшни становился все тише, и в нем послышались рыдания. Мокуносукэ не произнес ни слова. Над козырьком крыши, за сливовым деревом, на востоке в облаках возник просвет, и поднялся предутренний ветер, продувавший их до костей.

Уронив голову на грудь, неподвижно сидел Мокуносукэ, словно вырезанная из камня статуя, а Киёмори, тяжело дыша, продолжал пристально смотреть на старика. Лишь ровные удары их сердец, казалось, нарушали мучительную тишину, повисшую над замерзшей перед рассветом землей.

При мысли об откровении, которое он должен был произнести, Мокуносукэ испустил долгий стон.

– Так как вы приказываете, я буду говорить, но сначала успокойтесь. – Затем он начал.

Двадцать лет назад, в тот год, когда родился Киёмори, темной и дождливой ночью Мокуносукэ стал свидетелем одного события. Вместе со своим хозяином Тадамори он сопровождал прежнего императора и видел, что произошло на горе вблизи Гиона. Хотя кто поверит в правдивость рассказа о встрече, произошедшей двадцать лет назад? Даже сам Мокуносукэ сомневался, поверит ли Киёмори в то, что он должен был рассказать. Ведь хотя в изложении этого проходимца Морито содержались факты – дождливая ночь, монах, смелость Тадамори, – у Мокуносукэ была другая история. Той ночью в Гионе он видел монаха, спешно спасавшегося через забор, окружавший дом госпожи из Гиона. Той ночью он узнал, что в отношениях прежнего императора с его наложницей не все замечательно. Он слышал плач госпожи, как в гневе его величество повысил голос. Тадамори вызвали зайти в дом, и задолго до рассвета прежний император возвратился во дворец. Все это было довольно необычно и ставило массу вопросов о событиях той ночи. Самые разные слухи также не проливали свет на происшедшее. В тот же год госпожа из Гиона вышла замуж за Тадамори и в его доме произвела на свет мальчика – бесспорный факт, все еще не дающий ключа к разгадке тайны отцовства. Несмотря на то что этот мальчик так отчаянно требовал правды, Мокуносукэ держался твердо. Он был убежден, что не имеет права ни звука, ни предположения прибавить к тайне, касавшейся сына хозяина. Поступить так – значило совершить акт предательства по отношению к господину, воину.

Как раздражительное дитя, продолжавшее хныкать и после того, как его успокоили, Киёмори, заключенный стариком в объятия, позволил отвести себя в свою комнату.

– Теперь спите, – сказал Мокуносукэ. – Разрешите мне утром поговорить с хозяином. Мокуносукэ объяснит суть. Ничего не бойтесь. – Как он сделал бы для своего ребенка, Мокуносукэ разложил постель и укрыл Киёмори одеялом. Встав на колени в изголовье, старый слуга произнес: – Теперь пусть все ваши тревоги отступят во сне. Кем бы вы ни были, ведь вы мужчина. Будьте отважны, вы же не калека, у вас такие сильные руки. Думайте о небе и земле, как о матери и отце. Эта мысль не успокоит вас?

– Ты мне мешаешь, Старый. Дай мне заснуть и забыться.

– Ага, хорошо, тогда и мое старое сердце успокоится. – Обернувшись еще раз взглянуть на лицо спящего Киёмори, Мокуносукэ поклонился, сделал шаг назад между занавесками, загораживавшими дверной проем, и удалился.

Киёмори понятия не имел, как долго он проспал. Кто-то тряс его и звал по имени. С трудом открыл он затуманенные сном глаза. Тень поднятого ставня на окне подсказала ему, что уже далеко за полдень. У постели стоял Цунэмори, нервные, точеные черты его лица были напряжены. Он наклонился над Киёмори и повторял:

– Пойдем… Ты должен пойти. Из-за тебя отец и мать…

– Из-за меня? Что – из-за меня?

– Ссора началась с утра, даже об обеде позабыли. Кажется, ей не будет конца.

– Еще одна ссора? Мне-то что? – Умышленно зевнув, Киёмори вытянул руки, затем согнул их и с вызовом произнес: – Оставь меня в покое. Какое мне дело до их ссоры?

– Так не годится, – умоляющим тоном пробормотал Цунэмори, – у тебя есть причина пойти. Послушай, как наши братья плачут от голода!

– Где Мокуносукэ?

– Совсем недавно его позвали в покои отца, и матушка, кажется, устроила ему нагоняй.

– Ну ладно, пойду, – ответил Киёмори, поднявшись с циновки и бросив пренебрежительный взгляд на робкого брата. – Подай мне одежду. Одежду!

– Она на тебе.

– А, значит, я в ней спал? – заметил Киёмори, вытаскивая из пояса оставшиеся после прошедшей ночи деньги. Протянув несколько монет Цунэмори, он приказал: – Достань младшим что-нибудь поесть. Пусть молодой Хэйроку сходит за едой.

– Мы не можем так поступить. – Цунэмори отталкивал деньги. – Это рассердит мать, и тогда…

– Плевать! Я так решил!

– Но даже ты…

– Глупец! Разве я не старший сын и у меня нет права иногда приказывать?

Швырнув брату на колени несколько монет, Киёмори вышел из комнаты. Глухой звук его шагов послышался с веранды. У колодца, рядом с кухней, он с жадностью выпил свежей воды, затем умыл лицо, вытер его рукавом своего грязного кимоно и медленно двинулся через двор.

Комнаты Тадамори располагались с другой стороны внутреннего двора, в крыле, обветшавшем так же, как и главный дом. С дико колотившимся сердцем Киёмори поднялся на непрочную, прогнившую веранду. Неслышно проскользнув под завернутыми занавесками, он сказал:

– Простите, я пришел поздно этой ночью. Я выполнил ваше поручение.

В тот самый момент, как его тень упала через порог, наступила тишина, и три пары глаз повернулись к нему. Глаза Мокуносукэ моментально опустились; Киёмори также избегал смотреть на старого слугу, но и другие взгляды не смог долго выдерживать. Заставляя себя выглядеть невозмутимым, с вызывающим видом Киёмори приблизился к родителям и бесцеремонно сунул им оставшиеся деньги.

– Вот деньги, занятые у дяди, хотя и не все. Я немного потратил ночью, встретив друга, и еще совсем чуть-чуть только что дал Цунэмори – купить еды для детей, плакавших от голода. Это то, что осталось…

Прежде чем он закончил, лицо Тадамори ужасно исказилось, будто стыд, жалость к себе и ярость боролись в его душе. Он взглянул на маленькую горку монет, и от усилий, им прилагаемых, чтобы сдержать готовые политься слезы, его рябые веки показались еще безобразнее, чем обычно.

– Хэйта! Забери это отсюда! Почему ты разбрасываешь здесь деньги, не поприветствовав нас, – прошипела Ясуко, сидевшая очень прямо, с серьезным выражением лица рядом с мужем; она искоса бросила на Киёмори испепеляющий взгляд. (Так это ее называли госпожой из Гиона, и Накамикадо выдали эту женщину замуж за Тадамори, будто она была их дочерью.)

Глаза Киёмори задержались на ее профиле, что-то вспыхнуло в нем и его голос задрожал:

– Что вы сказали, матушка? Если вам не нужны эти деньги, зачем же вы послали меня их занимать? Чтобы я почувствовал себя нищим?

– Молчи! Когда я посылала тебя с таким поручением? Это все твой отец!

– Но ведь это деньги для крайне нуждающейся семьи. Вам совсем не нужны деньги?

– Нет. – Ясуко решительно помотала головой. – Мне не нужна такая жалкая подачка. – От прилившей крови покраснело ее лицо, и стало ясно, что ей далеко за тридцать.

Большие уши Киёмори стали пунцовыми, в глазах появилась угроза. Сжатые на коленях руки спазматически подергивались, словно он хотел вскочить и ударить ее.

– Значит, матушка, с этого момента вам не нужна еда?

– Нет, Киёмори, простая пища меня не удовлетворяет… А, Цунэмори, ты тоже пришел? Тогда слушайте оба. Мне вас жалко, но сегодня наконец-то Тадамори разрешил мне уехать. Мы с ним больше не муж и жена. По обычаю, сыновья остаются с отцом. Больше вы меня не увидите. – Усмехнувшись, она продолжила: – Ваши сожаления исчезнут быстрее, чем утренний туман. Вы всегда занимали сторону отца, считали его обиженным.

Киёмори вскочил на ноги. Посмотрел внимательнее на мать. Ее считали больной, а она уже оделась для выхода. Как всегда, тщательно нарумянилась, надушила волосы, со вкусом подрисовала брови. Ясуко облачилась в верхнюю накидку, которая веселостью цветов могла подойти и двадцатилетней девушке. Что же это? Не просто еще одна обычная ссора. Все привыкли к ее угрозам бросить их навсегда, она приучила мужа и сыновей к этим запугиваниям, но никогда прежде не выглядела столь спокойной и никогда не одевалась для поездки.

Судя по виду Тадамори, он соглашался с ней, хотя и неохотно. Киёмори охватило какое-то оцепенение. Он ненавидел мать, но мысль о том, что они одной плоти и крови, приводила его в смятение. Повернувшись к Тадамори, он спросил дрогнувшим голосом:

– Отец, это правда – то, что говорит моя мать?

– Правда. Все вы долго мирились с такой жизнью, но это правда, и так будет лучше для всех вас.

– Но почему? – с трудом выговорил Киёмори. Он слышал, как брат борется с рыданиями. – Этого нельзя допустить, отец. Ведь все эти дети…

По-детски прозвучавший призыв, казалось, позабавил Тадамори, и он невольно улыбнулся:

– Все правильно, Хэйта. Так будет лучше.

– Что «правильно»? Что будет со всеми нами?

– Ясуко будет счастлива. И для всех вас будет лучше. Не надо поднимать суету. Не беспокойся.

– Но Цунэмори сказал, что все это из-за меня. Если я виноват, позвольте мне исправиться. – Повернувшись к матери, Киёмори попросил: – Как же мои бедные братья? Я обещаю, матушка, угождать вам. Только обдумайте все еще раз!

Когда Киёмори говорил, его взволновала и огорчила сила чувства, которое он испытывал к матери. Мокуносукэ и Цунэмори плакали в голос. Сбитый с толку Киёмори также расплакался. Лишь Тадамори и Ясуко сидели неподвижно, безучастные к происходившему.

Затем Тадамори резко вмешался:

– Хватит, прекратите лить слезы! До сего момента я выносил все ради сыновей, но теперь я пробудился от сна. Каким глупцом я был! Все двадцать лет я, Тадамори из дома Хэйкэ, позволял женщине помыкать собой, и эти годы оказались одним сплошным мучением. Я был глупцом! И мне трудно обвинять в глупости тебя, Хэйта. – И он горько рассмеялся.

При звуке этого сардонического смеха Ясуко, все время державшаяся очень высокомерно, вспыхнула:

– Что значит ваш смех? Вы высмеиваете меня? Смейтесь сколько хотите, издевайтесь надо мной. Будь сейчас жив прежний император, даже вы не осмелились бы так меня унижать! Не забывайте, что моими приемными родителями его величество назначил семью Накамикадо!

Тадамори снова засмеялся:

– Однажды я засвидетельствую свое почтение семье Накамикадо, так много лет оказывавшей в лице этой госпожи честь скромному Тадамори.

Ясуко бросила на мужа мстительный взгляд и с горячностью, предполагавшей запечатлеть ее слова в его памяти, произнесла:

– А вы не заметили, что я рожала детей одного за другим? Был ли хоть один день, когда вы попытались сделать мне приятное? Двадцать лет, несмотря на отвращение, из любви к детям я оставалась здесь! А эти двое – Хэйта и Мокуносукэ, – разве не делились они злобными сплетнями обо мне на рассвете у конюшни? Не обсуждали непочтительно покойного императора, заявляя, что у госпожи из Гиона был тайный любовник – какой-то похотливый монах? И этот старик Мокуносукэ, разве не утверждал он, что все это видел и они вместе не гадали, кто из троих мужчин является настоящим отцом Хэйты? Я видела и слышала ту болтовню сумасшедших и решила не оставаться в этом доме ни одного дня. Какая причина может удержать меня здесь, если даже родной сын настроен против матери?

– Довольно, довольно! – крикнул Тадамори. – Разве мы не говорили об этом все утро? Ты позвала сюда Мокуносукэ и всласть поиздевалась над ним. Все это ни к чему – остановись!

– Тогда будьте моим свидетелем!

– Но разве я не сказал совсем недавно, что Хэйта Киёмори – твой и мой сын?

– Хэйта, ты слышал? – спросила Ясуко и обратила колючий взгляд на Мокуносукэ. – А ты слышал, распространитель вздорных сплетен? Никто не отрицает, что его величество благосклонно ко мне относился, но какой негодяй рассказал тебе старую басню, которой уже двадцать лет? Тадамори это отрицает, а Мокуносукэ прикидывается наивным. Но ты, Хэйта, конечно, не станешь лгать своей матери?

– Я должен знать, кто мой настоящий отец.

– Разве твой уважаемый отец не ответил тебе только что?

– Он так сказал из жалости. Я буду по-прежнему уважать этого человека как моего настоящего отца. Но я хочу знать, кто мой отец. Пока мне не скажут, я вас не отпущу! – выкрикнул Киёмори. Он схватил рукав кимоно Ясуко, прижал его к своим опухшим от слез глазам и взмолился: – Говорите, вы знаете! Чей я сын?

– Он сошел с ума, этот ребенок!

– Возможно, но из-за вас этот человек, мой отец, провел двадцать лет в одиночестве, впустую растратил молодость. Вы – чудовище, женщина-лиса!

– Как ты можешь говорить такое своей матери?

– Вы можете быть мне матерью, но вы бесите меня так, что невозможно выразить словами! Вы подлая и бесчестная, ненавижу вас!

– Что же ты ждешь от меня?

– Дайте мне вас ударить! Отец не станет – он не осмеливался поднять на вас руку все двадцать лет.

– Боги покарают тебя, Хэйта!

– Как покарают?

– В те минувшие дни его величество собственной персоной какое-то время любил мое тело. Останься я при дворе, меня бы там уважали, но я понизила свое положение, войдя в этот дом! И думать, что ты осмелишься поднять на меня руку, – значит предать его величество. Тогда я не смогла бы простить даже собственного сына!

Оглушительный крик Киёмори заполнил комнату.

– Дура! Представь, что это я – его величество! – Изо всех сил он отвесил матери звучную оплеуху так, что она упала.

– Молодой хозяин рехнулся!

– Эй, вы, там! Сюда, молодой хозяин одержим демонами!

– Смотрите, как беснуется! На помощь!

– Скорее!

И сильное волнение пронеслось над всем домом.

Даже обеднев, Тадамори одно время управлял провинциями и как член дома Хэйкэ занимал пост в императорской страже в Приюте отшельника. И хотя сейчас его семья существовала впроголодь, он настаивал на сохранении свиты из пятнадцати или шестнадцати слуг. К их числу принадлежал и управитель Хэйроку, сын Мокуносукэ.

Зная, что утром отца позвали в комнаты хозяина, и опасаясь за его безопасность, Хэйроку притаился за изгородью рядом с двором. Услышав крики и громкие голоса, он вскочил и принялся звать остальных слуг, затем стрелой пронесся через внутренний двор, на ходу сообразив, что шум длился всего несколько мгновений.

Ясуко лежала на земле лицом вниз, будто оступилась на пороге, и даже не пыталась подняться. Киёмори стоял, тяжело дыша, а отец крепко держал его за руку. Цунэмори и Мокуносукэ с выражением облегчения и замешательства на лицах, по-видимому, не представляли, что им теперь нужно сделать.

Услышав звуки торопливых шагов, Ясуко, до того лежавшая неподвижно, подняла голову и завопила:

– Эй, вы, пригоните сюда карету! Пошлите гонца к моим родителям, пусть расскажет им об этом! О, позорное злодеяние…

Один из слуг выбежал со двора, чтобы привести карету из ближайшей конюшни, а другой помчался прямо к особняку Накамикадо на Шестой улице. Тадамори бесстрастно наблюдал, как слуги спешат выполнить ее приказы.

Вскоре прибыла карета, и Ясуко в полуобморочном состоянии с помощью слуги добралась до ворот. Некоторое время ее высокий, слезливый голос смешивался с плачем Цунэмори и его младших братьев. Тадамори стоял неподвижно, словно решив не реагировать на эти звуки.

– Хэйта! – Он выпустил руку сына. Сжатая будто тисками и затем освобожденная артерия на руке пропустила мощную струю крови, которая бурно помчалась по всему телу Киёмори. Пульс в венах на его висках забился сильнее, и он разразился рыданиями, не стыдясь, чувствуя себя брошенным ребенком.

Тадамори притянул к своей груди лицо Киёмори, все испещренное полосками от слез, потерся щекой о жесткие волосы сына и сказал:

– Наконец я торжествую! Могу отпраздновать победу над этой женщиной. Прости меня, Хэйта. Я трусливо позволил тебе ее ударить. Как отец, я проиграл, но я позабочусь, чтобы ты больше не страдал. Вот увидишь, как я восстановлю доброе имя Тадамори из дома Хэйкэ. Не осуждай меня своими слезами. Остановись.

– Отец, я понимаю ваши чувства.

– Ты по-прежнему называешь меня отцом?

– Да. Позвольте мне называть вас «отцом», отец!

Ярко блестел полумесяц. Из-за поднимавшегося сиреневого тумана доносилось слабые звуки колыбельной, которую пел Мокуносукэ.

Глава 3.

Скачки

На обширной территории Восточной Третьей дороги в Киото стоял Приют отшельника, куда после отречения удалялись императоры. Однако со времен императора Сиракавы их пристанище стало центром правительства настоятелей монастырей, развитая структура которого соперничала с восемью управлениями и двенадцатью ведомствами самого двора. И таким образом оказалось, что маленькая столица содержала два правительства. Но когда весна приносила в Киото быстро разраставшуюся зелень ив и запах свежей почвы, немногие вспоминали, что этот город – центр политической жизни страны. Он превращался в метрополию наслаждений, столицу моды и город любви, в котором придворная знать и служащие Приюта отшельника, отложив свои обязанности, предавались веселью – не то чтобы подобного не происходило в другие времена года, просто весной это бросалось в глаза, ведь для любого придворного было бы позором не сочинить в честь весны несколько стихотворений.

В конце апреля утром каждый камень и каждая галька в реке Камо блестели, отполированные дождем в прошедшую ночь, а солнце, сверкавшее на пике Восточных гор, говорило об изобилии и богатстве весны.

Карета прежнего императора во всем своем великолепии выкатилась через Вишневые ворота под гирляндами цветов, свисавшими с вишен. Свита с шумным возбуждением заняла места рядом с ней, соизмеряя шаги с медленной поступью вола, тащившего императорский экипаж.

– Его величество любит эти прогулки, – говорил один прохожий другому. – Вот-вот наступит май, и император, вероятно, поедет на Камо, посмотреть отборочные скачки, которые устраивают для лошадей, только что прибывших из провинций.

Оглобли экипажа, который тянул черно-белый пятнистый вол, обвивала дорогая материя. Единственным обитателем экипажа был знатный человек с желтой кожей, примерно тридцати пяти лет, со впалыми щеками, маленькими, глубоко посаженными глазками и видом молчуна, который ему придавали сжатые губы. Это и был бывший император Тоба.

Проходившие по улице мужчины и женщины останавливались посмотреть на него, а прежний император отвечал им пристальным взглядом, будто интересуясь происходившим на улице. Его глаза двигались туда-сюда, и иногда, когда он находил увиденное забавным, в них вспыхивали лукавые искорки. Люди прослеживали этот взгляд и тоже улыбались ему понимающе.

У загона для скаковых лошадей вишневые деревья были в самом цвету. Под полуденным солнцем их чувственный аромат смешивался с горячим запахом молодой травы и усиливался при каждом дуновении ветра.

– Значит, ты тоже заметил этого вороного четырехлетку? Из сорока или пятидесяти жеребцов, присланных из провинций, ни один с ним не сравнится! Глядя на него, я едва сдерживаюсь, – в который раз повторил Ватару из дома Гэндзи, устремив взгляд на ограду загона. Множество привязанных жеребцов жалось к изгороди. Скорее для себя самого Ватару продолжал: – Я бы все отдал, лишь бы сесть на него. Представляю, какое это чувство – скакать на нем верхом. А как прекрасна его линия от копыт до крупа!

Молодые люди сидели под высоким вишневым деревом у загона, обхватив колени. Другой, Сато Ёсикиё, посмотрел равнодушно и ответил лишь слабым подобием улыбки.

– Тебе так не кажется, Ёсикиё? – спросил Ватару.

– Что ты имеешь в виду?

– Подумай, каково это – победоносно промчаться вдоль залитой солнцем Камо и взмахом хлыста ответить на гром аплодисментов!

– Никогда не думал ни о чем подобном.

– Никогда?

– Мне было бы даже неинтересно, если бы я выбрал лучшего скакуна. Зачем хорошая лошадь, если всадник – не в счет?

– Похоже, ты лжешь, а не просто скромничаешь. Сидеть на такой лошади – это почетно, тем более мы служим в дворцовой страже.

Ёсикиё засмеялся:

– Ты говоришь о чем-то другом, Ватару.

– О чем же?

– Разве ты не думаешь о майских скачках на Камо?

– Естественно, – быстро ответил Ватару, – всех этих жеребцов выбрали для того состязания.

– Но, – Ёсикиё пожал плечами, – меня не интересуют скачки. Сопровождать его величество верхом – совершенно другое дело.

– Да, но что ты скажешь о том дне, когда тебе придется участвовать в сражении?

– Могу лишь помолиться, чтобы он не наступил никогда. В наше время существует так много вещей, отвлекающих нас, воинов, от мыслей о сражениях.

– Гм, – задумался Ватару, переведя на своего друга обеспокоенный взгляд. – Никогда не ждал услышать что-либо подобное из уст знаменитого стражника Ёсикиё. Что-то тебя тревожит, а?

– Совершенно ничего, – ответил Ёсикиё.

– Влюбился?

– Не стану отрицать, но только речь идет о моей жене. Она не дает мне повода пожалеть о нашем браке, и должен тебе сказать: несколько дней назад она произвела на свет не ребенка, а сокровище, так что я стал еще и отцом!

– Обычное дело. Когда мы, воины, женимся, мы создаем семьи, рождаются дети…

– Совершенно верно, и в каком количестве! Хотя больше всего меня беспокоит то, что мы так мало жалеем и любим тех, кто рожает нам детей.

Тут Ватару расхохотался.

– Что-то с тобой произошло, – сказал он и вдруг замолчал, уставившись на загон, где появились Хэйта Киёмори и Морито.

Видимо, они узнали сидевших под деревом двоих молодых людей. Красное лицо Киёмори расплылось в улыбке, продемонстрировавшей его ровные, белые зубы. Ватару поднял руку и поманил их, зная, что Киёмори должен разделять его энтузиазм.

Быстро оставив своего попутчика, Киёмори подошел к ним с приветствием и уселся между своими бывшими товарищами по учебе в Императорской академии. Ватару был старше его на пять лет, Ёсикиё – на два года, и лишь не присоединившийся к ним Морито принадлежал к той же группе, что и Киёмори. Между этими молодыми людьми существовали крепкие узы дружбы, основанные на уверенности в крепости их рук, от которых зависело будущее, на осознании общности тайных надежд и устремлений.

Императорская академия создавалась исключительно для обучения знати и отпрысков дома Фудзивара, но со временем ее разрешили посещать и сыновьям воинов выше пятого ранга. Различия между детьми знати и детьми воинов на занятиях и в обращении вели, однако, к постоянным разногласиям. Молодые аристократы издевались над малообразованными детьми бедных воинов, которые могли лишь что-то почерпнуть из книг, в то время как сыновья воинов тихо кипели от злости, мечтая о будущей мести, и в их распрях отражался бурлящий, скрытый конфликт, растущий в то самое время между их родителями.

Киёмори был типичным грубым, нуждающимся и неграмотным молодым воином, и поэтому молодые аристократы презирали его. Однако он очень нравился юношам из его собственного сословия. Для тех, кто окончил академию, был еще университет, но дети воинов не могли туда попасть, так как считалось, что их будущее – военное дело, поэтому Киёмори и его друзья оказались среди тех, кто, окончив или бросив академию, приписывался к Военному ведомству и в конечном счете назначался служить в стражу Приюта отшельника.

Для Киёмори, чья мать пренебрегала им, а отец избегал общества, такое назначение предоставляло удобный и нетрудный вид деятельности, не мешавший праздному и бесцельному образу жизни, и его приятели-стражники редко видели, чтобы он являлся на службу. Однако Тадамори после отъезда Ясуко значительно переменился и решил начать свою жизнь заново. Он признался Киёмори: «Мне еще далеко до пятидесяти лет, и мы должны начать новую жизнь».

И вскоре после этого Тадамори снова вернулся на службу при дворе.

– А Морито не придет? Мне показалось, я видел его с тобой.

Оглядевшись, Киёмори ответил:

– Он где-то здесь – хочешь, я его позову?

– Нет, нет, – быстро остановил его Ватару, – не мешай ему. Кажется, в последние дни он старательно избегает меня. Но, Хэйта, видел ты этого четырехлетку? Что ты о нем думаешь – он великолепен, правда?

Киёмори фыркнул, опустив книзу уголки большого рта, затем медленно покачал головой.

– Тот, вороной? Нет, он нехорош.

– Что? Почему – разве не прекрасный жеребец?

– Не важно, прекрасный он или нет, но четыре белые щетки над копытами приносят несчастье.

Ватару был ошеломлен ответом, он только теперь обратил внимание на эти белые отметины у жеребца. Вдев ноги в стремена или оценивая внешний вид лошади со стороны, Ватару чувствовал себя уверенно и считал, что таких знатоков лошадей, как он, надо еще поискать. Четыре белые щетки всегда считались дурным предзнаменованием, даже у гнедой лошади, а Ватару не смог их заметить. Хотя он быстро скрыл досаду, но удар по самолюбию был нанесен чувствительный – младший товарищ Киёмори преподал ему урок по тонкостям оценки лошадей. Он также заметил, как ухмыльнулся сидевший рядом Ёсикиё.

Ватару рассмеялся:

– Итак, эти белые щетки нехороши, а что ты скажешь о косоглазых, рябых и красноносых воинах – и они тоже нехороши?

– Ну-ну, – ощетинился Киёмори, – зачем сравнивать лошадей с моим отцом? Это уж чересчур…

Но Ватару перебил его:

– Значит, даже ты суеверен, как эти вялые аристократы, живущие в мрачных комнатах дворца и ведущие беседы о «грязных» вещах, «нечистых» вещах, о вещах, являющихся «добрым знаком» или «дурным предзнаменованием». Они всегда поглощены дурацкими страхами, в то время как мы, молодежь, выросшие на доброй, залитой солнцем земле, не обращаем внимания на подобные суеверия! Какой-нибудь обреченный на неудачу аристократ давным-давно мог ездить на похожей лошади. Он ударился своим выпяченным подбородком или был сброшен с нее и сломал ногу. Вот от такого случая и пошло суеверие. – Ватару упорно продолжал: – Хочу сказать тебе о Тамэёси из дома Гэндзи, который был главой Ведомства стражи в 1130 году, когда взбунтовались монахи с горы Хиэй. Он отправился подавлять восстание на гнедой кобыле с четырьмя белыми щетками, и все знали, что это его любимая лошадь. И еще: в позапрошлом году, могу поклясться, именно гнедая с четырьмя белыми щетками победила на скачках, когда скакуны дворца состязались с лошадьми госпожи Тайкэнмон.

– Да, да, знаю, – отмахнулся от навязчивого приятеля Киёмори. – Я не собирался из суеверия порочить этого прекрасного жеребца.

– Я надеялся создать себе имя участием в скачках вдоль реки Камо на этой лошади, – объяснил Ватару.

– Так, значит, поэтому у тебя испортилось настроение?

– Нет, я не злился, просто хотел посмеяться над суевериями. Они так широко распространены, что могут пойти мне на пользу. Возможно, и не найдется желающих сесть на этого жеребца.

Киёмори не ответил: для него четыре белые щетки были все же недобрым знаком. Заметив, что у приятеля пропало настроение продолжать беседу, Ватару повернулся к Ёсикиё и обнаружил, что тот совершенно не прислушивался к разговору, а был поглощен созерцанием белого лепестка, который, кружась, опускался на землю.

– А, императорская карета!

– Его величество смотрит сюда!

Все трое инстинктивно вскочили на ноги и помчались в сторону загона, у которого собиралась толпа желающих встретить прибывающий экипаж.

Тот век, как ни одна предшествовавшая эпоха, всецело посвятил себя удовольствиям и авантюрам, поэтическим турнирам, смешиванию духов и благовоний, парадам, пантомиме, игре в кости, сезонным прогулкам и любованию природными красотами, петушиными боями и состязаниям в стрельбе из лука. Ранее придворная аристократия считала сезонные поездки и вечера поэзии естественным образом жизни; до этого нового века никогда еще мужчины не смотрели на все вещи как на свои игрушки и не искали способов превратить даже религию и политику в изысканное и приятное времяпрепровождение. Исключение составляла лишь война. При слове «война» трепетали и высокопоставленные аристократы, и люди низкого происхождения, так как семена конфликта были посеяны повсюду: среди могущественного вооруженного духовенства на востоке; на западе, куда пираты Внутреннего моря периодически совершали набеги; и совсем рядом, в самой столице, где двор и дворец не ладили между собой. Позднее стали открыто распространяться слухи о том, что в отдаленных провинциях дома Гэндзи и Хэйкэ собирают своих воинов, говорили о надвигавшейся буре.

Народ встревожился. Казалось, сам воздух пропитан чем-то зловещим. Однако в гуще этих дурных предчувствий и упадка почти всех терзала лихорадочная жажда удовольствий, и огромное стечение зрителей на скачки в район реки Камо было тому лишь одним из подтверждений. Согласно старинным хроникам, лошадиные скачки стали императорским развлечением приблизительно в 701 году, когда на майский праздник стражники позволили себе это удовольствие на территории императорского дворца. А в нынешние беспокойные времена скачки уже не ограничивались лишь полем у реки Камо и месяцем маем, но проводились на огороженных территориях святилищ, в поместьях знати, развлекавшей императора или прежнего императора и придворных красавиц, на широком отрезке Седьмой дороги и даже устраивались импровизированно на императорских праздниках. Так как скачки проводились на прямых дорожках, достаточно широких, чтобы десять лошадей могли бежать в ряд, для состязания могли подойти все главные дороги Киото.

Одного правителя, о котором также писали хроники, так захватила страсть к скачкам, что он выделил двадцать своих поместий в провинциях для разведения скаковых лошадей и в самой столице приказал построить множество конюшен, потребовавших для своего содержания целой армии конюхов и служителей. Покойный император и его сын, последний император, не меньше продвигали этот вид спорта, и в тот день Тоба предпринял визит в окрестности Камо, чтобы в преддверии майских скачек выбрать лошадь из всех тех чистокровок, которых прислали с различных конных заводов из провинций.

– Здесь ли Тадамори? – поинтересовался прежний император, не обращая внимания на толпившихся рядом придворных. – Сегодня не видно ничего исключительного. А ты что думаешь?

Тадамори, скромно стоявший в стороне, отвечая, поднял голову:

– Я вижу лишь одного, ваше величество.

– Лишь одного – того вороного жеребца из поместья в Симоцукэ?

– Да, ваше величество.

– Того, за которым я некоторое время наблюдаю, – жеребца, привязанного к шесту? Однако все эти господа и лошадники отговаривали меня. Они говорят, что четыре белые щетки приносят несчастье.

– Так принято считать, мой господин, но это не следует принимать во внимание, – начал Тадамори и сразу пожалел о своей привычке выражаться напрямик. – Из всех представленных здесь лошадей я не вижу ни одной, равной этому жеребцу: прекрасная голова, глаза и изгиб хвоста.

Экс-император призадумался. Он горел желанием забрать вороного жеребца к себе в конюшни, чтобы его подготовили к майским скачкам, на которых он надеялся обставить лошадей императора нынешнего. Но, как и его придворные, Тоба тоже был суеверен.

– Если ваше величество желает, я возьму жеребца к себе в конюшню и подержу его до дня скачек, – осмелился предложить Тадамори, желая сгладить свое импульсивное высказывание и эффект, который оно произвело на собравшуюся знать.

– От этого вреда не будет. Забирай жеребца и займись его подготовкой к скачкам, – ответил Тоба.

История вороного жеребца распространилась по всему Приюту отшельника, где многие придворные недоброжелательно относились к Тадамори. Простой воин, он был приближен к императорскому престолу – единственный воин, выделенный подобной честью, и ревнивых придворных это возмущало. Они опасались, что Косоглазый захватит их привилегии, и не доверяли ему, считая, что Тадамори владел секретом, как снискать милость прежнего императора. Несмотря на годы, проведенные Тадамори вне дворца, когда он отказывался от приглашений на сезонные зрелища и развлечения, отношение к нему Тобы не ухудшилось. Тадамори не только продолжал получать знаки привязанности экс-императора, но ему оказывалась совершенно особая честь, проявлявшаяся в склонности Тобы принимать его мнение как окончательное. Восстановление прежнего положения Тадамори во дворце еще раз пробудило подозрение и недоверчивость придворных.

Вернувшись домой, Тадамори стоял рядом с вороным жеребцом, поглаживал ему морду и говорил:

– Какая мелочность! Ничего не изменилось в старом пруду, где квакают эти придворные.

– Отец, в столице нельзя жить, если обращать внимание на злословие. Просто посмейтесь над дураками.

– Хэйта! Уже вернулся?

– Я видел, как вы уходили из дворца, и последовал за вами – сегодня у меня нет дежурства.

– Никогда не показывай своей обиды, Хэйта.

– Я не показываю, но жду случая отомстить, и я не забыл ваших слов о новой жизни. Теперь наш дом стал гораздо счастливее.

– Боюсь, тебе одиноко, с тех пор как ушла твоя мать.

– Помните, отец, мы решили об этом не говорить… А теперь о жеребце.

– Да, прекрасная лошадь. Его нужно тренировать утром и вечером.

– Я так и собирался. По правде говоря, Ватару из дома Гэндзи, служащий со мной в страже, хотел бы тренировать этого жеребца. Он просил вас получить согласие его величества, потому что хочет на этом жеребце участвовать в скачках на берегах Камо.

Тадамори задумался на мгновение и затем спросил:

– Ватару? Но разве ты не хочешь скакать на нем? Не Ватару, а ты?

– Если бы не четыре белые щетки… – Киёмори колебался, недовольно сдвинув густые брови и сильно поразив отца.

Тадамори удивился своему открытию – оказывается, у его беззаботного сына были собственные идеи.

– Я уверен, что Ватару можно доверять. Не знаю, как решит император, но я спрошу, если, конечно, у тебя не возникло намерение самому взять жеребца, – несколько разочарованно произнес Тадамори. Позвав слуг, он распорядился о кормах и уходе за четырехлеткой и после направился в свои покои, теперь пустовавшие без жены. Он зажег светильники, позвал младших сыновей и стал играть с ними, что с недавних пор вошло у него в привычку.

Несколько дней спустя Тадамори сам сообщил Ватару о согласии прежнего императора, а еще позднее велел Киёмори отвести жеребца к Ватару домой. По девятой улице Киёмори направился к Ирисовому переулку, ведя жеребца на поводу. Прохожие оборачивались, спрашивая:

– Куда ведешь такую замечательную лошадь?

Но Киёмори ни с кем не разговаривал, радуясь, что избавится от несчастливой лошади.

Когда Киёмори появился у Ватару, тот ждал его и чистил конюшню. Он был вне себя от радости.

– Уже почти стемнело. Жаль, что жена еще не вернулась, но ты должен остаться и выпить со мной. Такое событие необходимо отпраздновать. В его честь мы выпьем императорского сакэ!

Киёмори оставался в гостях, пока не зажгли светильники и пока он не пропитался выпитым сакэ чуть ли не до мозга костей. Поглядывая вокруг, Киёмори непроизвольно сравнивал этот дом со своим и отмечал, что здесь немного вещей, но зато абсолютно чисто. Полированное темное дерево блестело, каждый уголок помещения был удобно устроен, все вокруг сверкало – несомненно, благодаря трудолюбию молодой жены Ватару, появившейся у него в доме в конце прошлого года. Зависть кольнула Киёмори, когда он слушал, как Ватару хвалит жену. В конце концов Ватару проводил его до ворот, похожих на ворота любого другого дома воина, с такой же крытой соломой крышей и плетеной стеной, замазанной глиной, и тут Киёмори лицом к лицу столкнулся с женой Ватару. Увидев уходящего гостя, она быстро стянула с себя верхнюю накидку и поклонилась ему. Киёмори почувствовал аромат, струившийся от ее волос и рукавов.

– Ты вернулась как раз вовремя. Хэйта, это моя жена, Кэса-Годзэн, служившая когда-то при дворе, – нетерпеливо проговорил Ватару, с трудом удержавшись, чтобы не рассказать ей сразу о вороном жеребце в конюшне.

Киёмори с трудом, запинаясь, пробормотал приветствия.

Хотя это была жена его друга, он чувствовал себя робким и неуклюжим.

Зная, как горят у него щеки, нетвердым шагом Киёмори отправился в обратный путь по темному Ирисовому переулку. Лицо Кэса-Годзэн преследовало его. Неужели существуют такие милые женщины? Пока он шел, перед ним реял ее образ. Новая звезда зажглась для него высоко в весеннем небе… Вдруг чья-то рука крепко схватила его сзади за плечо. Разбойник! Он слышал рассказы о нападении на людей ночью на этом перекрестке! Киёмори потянулся к мечу.

– Не пугайся, Хэйта. Пойдем со мной в тот дом, где мы уже побывали однажды ночью.

Над ухом Киёмори послышался тихий смех. Это был Морито. Киёмори с трудом поверил своим глазам. Что делал Морито в этом пустынном районе Киото с закутанным, как у разбойника, лицом?

– Ты, конечно, хочешь заглянуть в тот дом на Шестой улице? – настаивал Морито. Киёмори мысленно согласился с предложением, но недоверие к этому типу мешало ему подтвердить свою готовность вслух. – Знаешь, я видел тебя вечером, когда ты шел к Ватару, и последовал за тобой, – добавил Морито и зашагал впереди.

Начиная забывать о своих подозрениях, Киёмори пошел следом, увлекаемый убедительностью Морито, с ощущением, что его ждала удача.

На постоялом дворе рядом с дворцом они беспечно выпили, и начался кутеж, как в ту, другую ночь. Когда наконец Киёмори остался наедине с женщиной, осмелев по сравнению с прошлым своим визитом, он спросил:

– Где мой друг? Где он спит?

Женщина захихикала:

– Он никогда не проводит здесь ночь.

– Отправился домой?

Она казалась сонной и слишком усталой, чтобы отвечать на глупые вопросы.

– Он всегда так поступает. Откуда мне знать, что он делает? – произнесла женщина и обняла его за шею.

Киёмори вырвался из ее объятий:

– Я тоже ухожу. Морито затеял со мной какую-то хитрую игру.

Он быстро покинул этот дом, но нежный призрак из Ирисового переулка уже не двигался с ним рядом.

На следующий день Морито не явился на службу в стражу, не показывался еще несколько дней, и Киёмори задумался о причине. Зато теперь всякий раз, появляясь во дворце, где-нибудь в коридорах он встречал мужа Кэса-Годзэн, Ватару, который бодро приветствовал его, всем своим видом показывая, как он счастлив.

У калитки для слуг дома Накамикадо на Шестой улице собрались торговки с корзинами и тюками, перевязанными шелковыми шнурками, на головах. Они заглядывали внутрь, посмеивались и громко болтали со слугами.

– Сегодня нам ничего не нужно!

– Ну, выйди, купи пирожка на майский праздник!

– У нас столько дел перед сегодняшним праздником. Голова идет кругом! Вечером, вечером приходите…

– Вот глупые! Тупые слуги! – издевались торговки.

Вдруг в дверях дома появился управляющий и принялся ругаться на слуг:

– Сюда, сюда! Хватит болтать с этими женщинами! Кто сегодня отвечает за банную комнату? Госпожа сердится. Не хватает пара!

При первых гнусавых звуках его голоса двое слуг отделились от группы и помчались к восточному крылу здания. Огонь в очаге угас. В сильном возбуждении они сновали туда-сюда, поднося прутья и вязанки и пытаясь разжечь огонь заново.

Одна из женщин, прислуживавших Ясуко, появилась на веранде. Морща нос и моргая от дыма, она крикнула:

– Скорее же, что вы копаетесь, бездельники. А если хозяйка простудится?

В банной комнате с ее низким потолком и решетчатым полом стоял полумрак. Сквозь клубы пара поблескивали мокрые от пота обнаженные тела двух женщин.

– Рурико, какая у тебя красивая маленькая грудь – просто две вишенки!

– Вы смущаете меня, тетушка, не смотрите так пристально.

– Не могу не думать о том времени, когда моя кожа была такой же белоснежной, как твоя, – вздохнула Ясуко.

– Но вы и сейчас очень красивы.

– Правда? – спросила Ясуко и внимательно осмотрела собственную грудь.

Слова Рурико не были одной лишь лестью, но Ясуко, охватив грудь ладонями, почувствовала, что та потеряла былую упругость. Обведенные темными кругами соски напоминали два зернышка абрикоса. Она родила четырех сыновей, и источник ее моложавости, понятное дело, иссякал. На одной груди остались маленькие белые шрамики – это ее укусил двухлетний Киёмори, будучи в дурном настроении.

Внезапно при мысли о Киёмори она закипела от гнева – так жестоко ее ударить, да еще в присутствии слуги! А ведь не однажды кормился от этой груди. Разве так следует сыну обращаться с матерью? Будто он вырос без ее заботы. И если такое отношение в порядке вещей, то неблагодарная это доля – быть матерью! Охваченная негодованием, Ясуко сидела неподвижно, только пальцы крепче стиснули грудь.

Скоро Рурико вышла из банной комнаты. Хозяйке особняка она доводилась племянницей. Для девушек считалось в порядке вещей выходить замуж в тринадцать или четырнадцать лет, а Рурико, выглядевшая на все шестнадцать, все еще не была обручена. По слухам, ее отец Фудзивара Тамэнари, правитель в одной из провинций, слишком много времени уделял службе и просто не занимался устройством брака. Однако говорили также, что он часто не подчинялся распоряжениям властей и по требованию министра Ёринаги, его родственника, считавшего инакомыслие Тамэнари опасным, получил назначение подальше от столицы.

Саму Рурико, казалось, не беспокоило затянувшееся девичество, она и так проводила время довольно приятно. Даже после приезда Ясуко, завладевшей помещениями в восточном крыле, Рурико находилась там очень часто, оставляя пустующими собственные комнаты в западной части особняка. Частенько она ночевала в восточном крыле или мылась вместе с Ясуко, которая любила посплетничать с девушкой, познакомить ее с приемами использования косметики, изложить ей свои взгляды на любовные отношения или преподать секреты оценки мужских качеств. Очень скоро Рурико стала восхищаться старшей подругой и нежно привязалась к ней.

Хозяином особняка был Иэнари, добродушный вельможа пятидесяти с лишним лет, который, оставив государственный пост, воспылал страстью к петушиным боям. Будучи бездетным, он подумывал об удочерении Рурико, племянницы своей жены, но в феврале возникла ситуация, совершенно расстроившая его планы, – нежданно приехала Ясуко. Осторожно он расспросил ее о планах относительно отъезда, но Ясуко не выразила намерений возвращаться в Имадэгаву. Иэнари взывал к ее материнским чувствам, напоминая о четырех детях, но Ясуко проявляла к ним полное равнодушие. Чтобы задеть ее самолюбие, ему пришлось намекнуть, что хотя в свои тридцать восемь лет она все еще очаровательна, но на повторное замужество вряд ли стоит рассчитывать. Но Ясуко оставалась глуха к этим намекам и вела себя так, будто навсегда вернулась под родительский кров. Она завладела лучшими комнатами в доме, по утрам требовала готовить воду для купания, вечерами долгие часы занималась своим туалетом, продолжая поддерживать стиль жизни высокородной дамы.

В любой момент Ясуко без колебаний могла потребовать карету, по каждой прихоти помыкала слугами, а они в своем жилище в отместку ей сплетничали о странных мужчинах, по ночам ее посещавших. Когда Иэнари настолько терял чувство такта, что выражал недовольство ее поведением, Ясуко приходила в ярость, заставляла его взять свои слова обратно и принимала надменный вид возлюбленной покойного императора. Она не давала Иэнари забыть, кем была когда-то, и высокомерно приказывала ему попридержать язык.

Иэнари был сыт по горло этими напоминаниями. Сам вельможа тоже мог бы напомнить Ясуко о прошлом, о том времени, когда она была в возрасте Рурико и он устроил ее связь с любвеобильным императором. Но Ясуко опять-таки слишком хорошо помнила о продвижении Иэнари при дворе, которому в свою очередь поспособствовал император, и о иных щедрых вознаграждениях, в том числе увеличении на несколько акров размеров его поместья и многом другом. Ясуко считала богатство Иэнари в какой-то степени своим и, даже выйдя замуж за Тадамори, часто являлась к Накамикадо и требовала всего, чего ей хотелось.

Созданная им самим ситуация стала беспокоить Иэнари. Затем и удовольствия перестали радовать его, как раньше. Ясуко же веселилась изо всех сил, судя по нескончаемому потоку визитеров, посещавших ее в восточном крыле, задерживавшихся поиграть в кости, куривших благовония и упражнявшихся в игре на различных музыкальных инструментах. Даже старинный партнер Иэмори по петушиным боям покинул его ради Ясуко и стал одним из ее близких друзей.

Особняк Иэнари, как и богатые жилища других аристократов, являл собой просторное строение, имевшее восточное и западное крылья. Длинная крытая галерея, тянувшаяся по всей длине главного здания, соединяла оба крыла, от которых под прямыми углами выступали крытые галереи, ограничивавшие внутренний двор. Изящные павильоны в конце галерей позволяли видеть двор и природный ансамбль с островом, озером и ручьем.

Влияние Ясуко на Рурико беспокоило Иэнари, девушка оказалась в полном плену обаяния старшей подруги и все время проводила в восточном крыле – в некотором отдалении от комнат семьи, расположенных с другой стороны двора. Иэнари непрестанно предостерегал Рурико от частых посещений Ясуко, предупреждал, что ни к чему хорошему это не приведет. Но его авторитет рушился даже в собственном доме. Он приказал слугам наблюдать за Рурико, однако из этого ничего не вышло, ведь теперь они слишком боялись Ясуко.

Так вот почему даже стойкий воин Тадамори загубил свою молодость, мрачно думал Иэнари. Вот почему Тадамори прозвали эксцентричным; сомнительным наследством пожаловал его покойный император. За какие-нибудь два месяца волосы Иэнари поседели, и он дивился на Тадамори, несшего это бремя целых двадцать лет.

Очередную ночь Рурико провела в восточном крыле, и Иэнари был вне себя от бессильного гнева. Он как раз закончил составлять композицию из нескольких ирисов, поставил украшенный глициниями шлем на подставку, приготовил сакэ из аирного корня, расставил чашечки, чтобы выпить в честь майского праздника, затем послал слугу за Рурико и услышал, что она вместе с Ясуко находится в банной комнате.

Он повернулся к жене и, то ли обвиняя ее, то ли жалуясь, произнес:

– Теперь ты увидишь, что с ней случится в ближайшие дни! Мы получим еще одну Ясуко, помяни мое слово! – Но вид лазурного неба и яркого солнечного света быстро заставил его пожалеть о своей раздражительности. – А, забудем все это, ведь сегодня пятое мая! – воскликнул он. – Несите мое придворное платье, пора идти. – И с этими словами он поднялся с циновки.

В тот день должны были состояться скачки вдоль реки Камо. Загоны уже конечно же окружила волнующаяся толпа. Как и в предыдущие годы, Иэнари входил в комиссию, ответственную за торжества, следующие за скачками. Он облачился в церемониальные одежды и водрузил на голову украшенный цветами шлем. Пока жена закрепляла его шнурками на подбородке, он отдавал распоряжения слугам:

– Выведите карету – новую, не перепутайте!

Посыльный поспешил к помещению для слуг, но скоро вернулся – оказывается, дамы буквально только что уехали в новой парадной карете.

– Идиоты! – проревел Иэнари посыльному. С какой стати они взяли новую карету? И ему ни слова! Рурико должна была знать. Вежливая и послушная ранее девушка, видимо, потеряла всякое уважение к дяде и тетке. Неужели даже ее обольстила притворная любовь этой приживалки?

Иэнари одновременно злился и жалел себя. Ничего другого ему не оставалось, как взять старую карету. Выезжая через главные ворота, он спрятался за занавесками, скрывая несчастное выражение лица.

Вскоре, отъехав от дома, он выглянул через клубы пыли на толпу, собиравшуюся к месту скачек. Сквозь зеленую молодую листву его глаза уловили мелькание красно-белых полотнищ, колыхание разноцветных вымпелов, связки «священного дерева», привязанные к стартовому столбу, в конце концов в поле его зрения появился въезд на поле для скачек, запруженный беспорядочно движущейся толпой.

Его карета оказалась точно в бурном водовороте. Кто бы мог подумать, что в столице такое множество экипажей? Он даже не догадывался о подобном разнообразии. Удивительно! Вдруг он выпрямился и грубо выругался про себя. Его собственная, новая карета только что пересекла ему дорогу, причем возница не стеснялся размахивать хлыстом. Будь проклята эта кобыла – эта стареющая баба, которую никто не смог оседлать!

Церемония объявления участников скачек только что закончилась. Девятнадцатилетний император Сутоку, сидевший в роскошной ложе вместе со своей супругой из дома Фудзивара, улыбаясь, огляделся вокруг. Там же присутствовал и прежний император Тоба, окруженный придворными дамами и прочими подданными, простоявшими всю церемонию открытия. Когда они расселись по своим местам, над их компанией поднялся возбужденный гул, вызванный оживленным обменом мнениями о наездниках и лошадях.

Вся территория, где должны происходить скачки, была испещрена многочисленными палатками конюхов, музыкантов оркестра и лекарей, призванных оказать помощь пострадавшим.

Каждый лист на деревьях расположенного поблизости Камо святилища искрился на ветерке. Над толпой по ветру плыла музыка. На зеленом дерне, рядом с воротами загона, под трепещущим вымпелом нетерпеливые скакуны доводили конюхов до исступления. Время от времени по рядам зрителей проносился долгий веселый рев, когда горячий конь, закусив удила, валил своего конюха на землю или жеребец, которого пробовали на аллюр, замирал на месте, расставив ноги, и облегчался как раз напротив императорского павильона. В главной ложе улыбались этим забавным случаям два императора, настоящий и прежний, а по украшенным цветами рядам знати прокатывались волны смеха. Здесь ряд за рядом демонстрировали мишуру и элегантность двора и дворца самыми разнообразными головными уборами и одеждой всех цветов радуги. Молодые придворные увлекались модой на слегка припудренные лица, подкрашенные брови и подрумяненные щеки и распространяли своими рукавами ароматы редких благовоний. В одном из павильонов придворные в шлемах, декорированных глициниями, создали обширное фиолетовое пятно и наполнили воздух цветочным запахом.

В этот день проводились скачки на берегах реки Камо. Но в не меньшей степени он был посвящен состязанию в моде и экстравагантности, в котором двор и дворец старались превзойти друг друга. И здесь располагалось невидимое для наблюдателя ристалище, где соперничали император и отрекшийся монарх. Занимая одну ложу, отец с сыном разговаривали редко. Тому причиной было многолетнее отчуждение, и со временем пропасть между ними лишь расширялась. За этим отчуждением стояла нелепая история.

Император Сутоку был первым сыном прежнего императора Тобы от его супруги Фудзивара Соко, служившей придворной дамой в Приюте отшельника в то время, когда Сиракава отрекся и постригся в монахи. Благосклонность прежнего императора Сиракавы к юной Соко была столь пылкой, что придворные шепотом судачили о привязанности известного своей влюбчивостью монарха, считая ее более чем отцовской. Соко, выбранная через несколько лет императору Тобе в наложницы, скоро возвысилась и стала его супругой, императрицей. Не желавший разорвать свои отношения с Соко, даже после того как она стала женой его сына, прежний император Сиракава продолжал тайно ее навещать. Молодой император Тоба не имел представления о такой интрижке, пока императрица не родила наследника. Тогда при дворе быстро распространился слух о полном безразличии императора к первым крикам новорожденного и объясняли это его убежденностью в том, что он не считал ребенка своим.

Неестественное поведение и предательство прежнего императора отравило молодость Тобы, оставив незаживающую рану и ожесточенный отказ признать своим сыном Сутоку, правившего в то время, и вызвало злобу и взаимные обвинения, грозившие вылиться в резню между двумя правительствами. Однако как по-светски утонченно скрывали они свои отношения в благоухавшей помпезности праздника на Камо! Кто бы поверил, что эти затененные цветами ряды, напудренные, женоподобные фигуры, поглощенные погоней за удовольствиями, являлись топливом страшного пожара, предназначенного им судьбой?

– Смотрите, его величество улыбается!

– Император встал. Он наблюдает с таким интересом!

Такими замечаниями обменивались придворные, устремившие взоры на скаковые дорожки, но при этом они ни минуты не сомневались в лютой ненависти, затаенной в сердцах обоих властителей.

До полудня заезд следовал за заездом. Высоко над пересохшими дорожками поднялась пыль.

– У тебя какой-то оцепеневший вид, Ватару. В чем дело? – спросил Киёмори у друга, найдя его праздно стоявшим у павильона для воинов.

Вороного четырехлетка, на которого Ватару возлагал такие большие надежды, в списке не оказалось. Озадаченный этим, Киёмори с начала скачек ждал удобного случая поговорить с Ватару, но тот, услышав вопрос, съежился и подавленно ответил:

– Утром, когда еще было темно, я допустил ошибку, выведя жеребца из конюшни сюда и дав ему побегать… Это судьба, просто невезение.

– Что случилось?

– Плотники, работавшие здесь вчера, должно быть, оставили несколько гвоздей. Жеребец наступил на один, и тот пропорол ему правое заднее копыто. Лучше бы этот гвоздь вонзился в меня!

– Гм… – только и смог произнести в первый момент Киёмори, сразу же вспомнивший известное суеверие наездников. Ватару снова лишь посмеялся бы над ним. Но следующие слова Киёмори прозвучали безмерно успокаивающе: – Не отчаивайся, Ватару. Будут и другие скачки, в которых жеребец сможет участвовать. Например, Ниннадзи осенью. Он так хорош, что выиграет везде. Зачем торопиться?

– Что ж… Выведу его этой осенью! – воскликнул Ватару.

– Но откуда такое сожаление? – смеясь, спросил Киёмори. – Много поставил на этого жеребца?

– Нет, из чистого упрямства. Все говорили, что жеребец принесет несчастье.

– А ты выполнил «ритуал хлыста»? – поинтересовался Киёмори.

– «Ритуал хлыста»? Да брось! Чистое суеверие! Почему те наездники, кому монахи пробормочут заклинание над хлыстом, рассчитывают победить? Я думал, что открою им глаза.

Пока Ватару говорил, взгляд Киёмори скользил вокруг. Под барабанную дробь две лошади с наездниками в клубах пыли помчались от стартового столба, но он не смотрел на них. Его глаза шарили по головам собравшихся в главном павильоне. В толпе Киёмори поймал взгляд матери. Захватывающе красивая, в великолепном кимоно, она выделялась среди разодетых женщин.

Взгляды толпы были прикованы к беговой дорожке, лишь одна мать смотрела в его сторону. Их глаза встретились. Мать поманила Киёмори взглядом, но в ответ он принял неприступный вид. Она продолжала улыбаться, льстиво и просительно, будто забавляясь с надувшимся ребенком, затем повернулась что-то сказать Рурико, стоявшей рядом с ней. В то же мгновение гром аплодисментов всколыхнул воздух. От финиша донесся торжественный барабанный бой и взвился алый флаг, возвещавший о победе в этот день лошадей дворца. Многоголосый хор взорвался победной песней, поднявшейся от павильона прежнего императора и распространившейся вокруг.

Невнятно пробормотав что-то, Ватару исчез. Киёмори также собрался уходить. Он прокладывал себе дорогу в толпе по направлению к главному павильону. Глаза Ясуко, как удочка пойманную рыбу, притягивали его все ближе и ближе. И когда он оказался рядом, ее глаза спросили: «Пришел наконец?»

Продвигаясь в сторону матери, Киёмори чувствовал к ней одну лишь ненависть. Гнев и неприязнь были в адресованном ей взгляде, пока он приближался к павильону, в котором она сидела. Но когда Киёмори заметил вокруг себя множество женщин, он вдруг почувствовал неловкость и робость, и красные волны хлынули на его щеки и крупные уши.

– Какой ты забавный ребенок! – рассмеялась Ясуко, наблюдавшая растерянность сына. – С чего такая робость? Разве я, в конце концов, не твоя мать? Подойди-ка сюда.

В ее голосе слышался тот язык любви, которым лишь мать умеет пользоваться. Но вовсе не мать заставила его покраснеть. Для него она была не женщиной, а воплощением красоты – красоты, которую он ненавидел, но уже ценил выше всего остального. Чувствуя, будто преодолевает невидимый барьер, Киёмори подошел к ней ближе. Стоять рядом с матерью – в этом нет ничего странного или неестественного, подумал он, но его взгляд рассеянно блуждал вокруг, словно искал убежища от повернутых к нему глаз.

Ясуко заметила его смущение и быстро заключила, что причиной была Рурико. Украдкой она бросила взгляды на обоих и, повернувшись к Рурико, шепнула:

– Это мой сын, Хэйта Киёмори, о котором я однажды рассказывала. – Затем она сказала Киёмори: – Когда тебе было три или четыре года, ты навещал семью Накамикадо, в которой сейчас живет Рурико.

Несмотря на все усилия Ясуко, Киёмори не мог почувствовать себя непринужденно и стоял, будто набрав в рот воды. Колотившееся сердце заставило его покраснеть еще сильнее. Заметив это, Рурико также стала пунцовой. Ее ресницы трепетали, веки смыкались, как от слепящего света, а с губ сорвался невольно внятный вздох.

Пока Киёмори стоял рядом с матерью (прекрасной и лживой), к нему снова пришло уже знакомое тошнотворное ощущение. Его так и подмывало еще раз ее спросить, чей он сын – императора или беспутного монаха? Кто его настоящий отец? Невыносимое горе, вызванное ее распущенностью, подгоняло его на поиски ответа. Теперь она ему казалась грязнее, чем продажные женщины всех «веселых кварталов» столицы.

В эпоху весьма свободных отношений между полами Киёмори понимал, что ждал от матери целомудрия, не имея на то никаких оснований. Однако как ее ребенок, ее сын, он хотел верить, что из всех женщин она была чистейшей и благороднейшей, символом самой любви. С тех младенческих лет, когда Хэйта сосал ее грудь, он видел перед собой идеал – свою мать; за годы детства и отрочества этот образ не изменился, и лишь после разоблачения Морито она превратилась в грязный кусок плоти. Взбунтовавшийся Киёмори чувствовал ее нечистоту своей собственной; прежде он был счастлив от мысли, что в его венах бежит кровь Тадамори из дома Хэйкэ и целомудренной матери, но теперь чувствовал лишь отвращение к самому себе.

В ту ночь, когда Киёмори встретил Морито и услышал о прошлом матери, придя в бешенство и отчаяние, он швырнул свою молодость и невинность шлюхе. За неуважением к матери последовало неуважение к себе самому. Он испытывал отвращение к своей плоти и своей крови; единственным человеком, не дававшим ему ступить на путь порока и разрушения, стал Тадамори, Косоглазый, который не был ему родным отцом, но чью любовь и терпение он не мог себе позволить отвергнуть. Одна лишь любовь Тадамори заставила Киёмори поклясться стать достойным сыном и держать под замком непокорные страсти.

Встречи с матерью оказалось достаточно, чтобы Киёмори забыл о своих твердых намерениях. Неужели эта буйная кровь оказалась единственным, что он получил от нее?

Ясуко была разочарована и раздражена. В Киёмори не чувствовалось даже признака смягчения к ней. Она ожидала увидеть своего сына в слезах. Ее также сердили его безразличие к Рурико и напускная поглощенность происходившим вокруг.

– Хэйта, ну что ты так стесняешься? Боишься, что Тадамори узнает о нашей встрече? – наконец спросила она.

– Да, мой отец здесь, и я боюсь, он нас увидит.

– Какое это имеет значение? Хотя я разошлась с Тадамори, но ты ведь по-прежнему мой сын, так? Я знаю, как тебе и твоим братьям одиноко и скверно без меня.

– Нет! – незамедлительно возразил Киёмори. – Мои братья, лошади в конюшне и все-все-все здоровы и счастливы. Никто и никогда не вспоминает о тебе!

Ясуко поспешно рассмеялась, пытаясь скрыть изменившееся выражение лица, и по непонятной Киёмори причине схватила его руку и крепко сжала.

– А ты – неужели никогда не хотел меня увидеть?

Киёмори пытался вырвать руку.

– Пусти. Отец сюда смотрит. Он нас видит. Мне надо идти!

– Хэйта! – воскликнула Ясуко, подарив ему лукавую улыбку. – Тадамори тебе не отец, а я – твоя настоящая мать. Откуда в тебе такое пристрастие к нему? Ты должен навещать меня, Хэйта, мне часто так нужно просто взглянуть на тебя. Вот и Рурико составит тебе приятную компанию.

Киёмори снова попытался вырвать руку, уверенный, что теперь-то уж отец точно их видел.

За суматохой толпы, за пылью, клубившейся над дорожками, солнце тускнело, отмечая конец скачек и всего этого долгого дня. Император и экс-император в сопровождении свиты вышли из своего павильона и направились к святилищу, где под звуки священной музыки монахи совершали прославляющие обряды. Затем все общество снова вернулось в павильон, чтобы поднять тост за победителей и посмотреть церемонию поздравления наездников правителями.

Официальное награждение проходило осенью на придворном празднике, когда победители получали свои призы – золотой песок, куски шелка и редкие благовония. На продолжавшемся всю ночь празднике воины и придворные пили как равные, поглощая реки сакэ. Победитель и побежденный вместе пели и танцевали. Победа являлась началом поражения, а поражение – началом победы. Такова природа закона – вечное вращение «Колеса жизни» буддизма. Для раскрасневшихся от сакэ придворных жизнь была удовольствием, а удовольствие – жизнью. Что есть победа, что – поражение? Разве не процветал дом Фудзивара уже триста лет, и разве успех не принадлежал многим их поколениям?

День скачек на реке Камо был лишь промежуточным эпизодом в долгой погоне за удовольствиями. Над вишневыми деревьями, их густой листвой поднималась луна. Карета императора и экипаж прежнего императора катились прочь от поля для скачек, за ними следовали экипажи придворных и сановников.

Поздней ночью Тадамори вышел из дворца. Он пребывал в приподнятом настроении, так как прежний император провел весь день очень хорошо. Обычно своего хозяина встречал Мокуносукэ, приводивший его лошадь, но на этот раз Тадамори обнаружил у Ведомства стражи ожидавшего его Киёмори.

– А где Мокуносукэ? – спросил Тадамори.

– Он был здесь, но я сказал, что дождусь тебя, и отправил его домой, – ответил Киёмори.

Залезая в седло, Тадамори заметил:

– Значит, ждал меня. Ты выглядишь усталым, Хэйта.

Киёмори взял поводья и при свете звезд посмотрел вверх на отца. Сказать или не сказать? Ему следовало заговорить об этом, хотя сказанное могло причинить отцу боль. Киёмори отослал Мокуносукэ домой и ждал случая остаться с отцом наедине. Если Тадамори не видел его сегодня днем, то лучше ничего не говорить, подумал он. Однако Хэйта был уверен, что даже на таком расстоянии отец его узнал. Он никогда не заговорит сам, это так ему свойственно – страдать от одиночества и хранить в себе все горести. Нельзя же снова омрачить отцу жизнь? Рассуждая таким образом сам с собой, Киёмори обнаружил, что лошадь почти довела его до Имадэгавы, и решил наконец заговорить.

– Отец, вы знаете, что моя мать была на скачках?

– Так мне показалось.

– Я вовсе не хотел снова с ней встречаться, но она позвала меня, и в конце концов я к ней подошел.

– Вот как? – сказал Тадамори, прищурясь и вглядываясь в сына. Он не проявил недовольства, поэтому Киёмори продолжал несколько извиняющимся тоном:

– Она выглядела молодо, как всегда, была наряжена как жрица из святилища или придворная дама. Но я совсем не расстроился. Я не чувствовал ее своей матерью.

– Мне горько это слышать, Хэйта, – сразу же ответил Тадамори.

– Почему, отец?

– Кто может быть несчастнее, чем ребенок без матери, Хэйта? Ты должен ее видеть, но до сих пор заставляешь себя от нее отрекаться – это самые бессердечные чувства.

– Я ваш сын. Я могу обойтись без матери! – запальчиво произнес Киёмори.

Тадамори покачал головой:

– Ты не прав, Хэйта. Если кто-то ожесточил твое сердце, в этом виноват я, позволивший своим детям наблюдать за нашими непрерывными ссорами в доме, где не было любви. Это я позволил твоей матери предстать перед тобой в неприглядном свете. Это моя ошибка. Для сына ненормально чувствовать то, что чувствуешь ты. Будь естественен, Хэйта, и если захочешь увидеть мать, сходи к ней.

– Как эта женщина может быть моей матерью? Она была неверной женой, не любит своих детей и не думает ни о чем, кроме удовлетворения своих прихотей! – запротестовал Киёмори.

– Ты не должен говорить о ней так, как я мог сказать когда-то. У тебя нет никаких оснований говорить о ней подобным образом. Она и ты навсегда останетесь матерью и ребенком. Самая настоящая любовь – та, которая все прощает, и она обязательно сведет вас вместе.

Киёмори ничего не ответил. Он не мог этого понять. Или отец слишком сложно изъяснялся, или Киёмори сам был еще слишком молод, чтобы понять сказанное?

Когда они добрались до дома, Мокуносукэ, Хэйроку и другие слуги встретили их у ворот. Огоньки мерцали в распустившемся саду и в скромном, совершенно изменившемся доме. Еще три месяца назад простая, гармоничная и хорошо упорядоченная жизнь была не для них. Киёмори не мог понять, почему он должен жалеть об уходе матери. Теперь для одиночества здесь не осталось места, почему же отец не мог в это поверить?

Глава 4.

Женщина при лунном свете

В тот год, в середине августа Ватару из дома Гэндзи пригласил к себе приблизительно десять своих ближайших друзей-стражников распить большой кувшин сакэ и полюбоваться лунным светом в саду. Его друзья, однако, знали, что существовала и другая причина для приглашения. Осенью император действующий и император прежний отправлялись в паломничество в храм Ниннадзи. Они также собирались посетить скачки, которые должны были состояться на землях храма. Уже объявили официальную дату этого мероприятия – 23 сентября, – и стражники знали, с каким нетерпением Ватару ожидал случая показать себя и вороного четырехлетку с белыми щетками.

– Он зовет нас выпить за его успех, – говорили между собой друзья Ватару. А один из них, шутя, добавил:

– Боится показаться скупым, ведь для наездников стало обычаем устраивать родственникам и друзьям грандиозный вечер после совершения «ритуала хлыста». Ватару не любит монахов. Он посмеивается над «священными буддами», как он их называет, и говорит, что не нуждается в их помощи. Потому-то вместо молитв, заклинаний и большого праздника он устраивает скромную вечеринку и называет это «полюбоваться луной».

Его слова были встречены взрывом хохота.

Другой стражник сказал:

– Слушайте, я знаю, как он относится к своей молодой жене, Кэса-Годзэн, которая когда-то служила при дворе. Он так сильно ей увлечен, что и в ночном карауле все его мысли обращены к дому. Однажды мы попросили познакомить нас с ней, но он лишь улыбнулся и сказал, что она его «тайная любовь», которую нельзя увидеть, и все в таком духе.

Болтая и подшучивая таким образом, гости прибыли к дому Ватару, ворота которого были гостеприимно распахнуты настежь, а брусчатка перед домом для свежести обрызгана водой. Собравшись в комнате для гостей, молодые люди замолчали и вели себя тихо, пока вносили подносы с едой. Лишь когда появилось сакэ, они пришли в себя и принялись разговаривать и шутить.

Там же присутствовали Хэйта Киёмори и Сато Ёсикиё. Киёмори заметил, что нет Морито, и почти собрался спросить о нем, но передумал. Как он недавно стал ощущать, Ватару и Морито чувствовали себя неловко в одной компании. Казалось, никто ничего подобного не замечал, и Киёмори часто задавался вопросом, не придумал ли он все это. Но, когда Киёмори видел Морито вместе с Ватару, то в глазах Морито появлялось вороватое выражение. Оно странно контрастировало с обычной его развязностью. В последнее время он расхаживал с воспаленными глазами и ввалившимися щеками, и Киёмори пришел к выводу, что он сильно утомлен или от напряженных занятий, или от беспробудного пьянства и разгульного образа жизни. Киёмори решил, что Ватару недолюбливал Морито и не пригласил его. Но и сам Киёмори остерегался Морито, с тех пор как услышал от него тайну своего рождения. Поведение Морито беспокоило его. Он опасался Морито, в котором, как Киёмори знал, острый ум боролся с сильнейшими примитивными страстями.

Сакэ пустили по кругу, и молодые воины почувствовали себя более непринужденно.

– Ну же, хозяин, – взывали они, – разве не пора ей появиться? Прекрати нас мучить!

Подняв наконец чашу, Ёсикиё обратился к Ватару:

– Однажды, когда я посетил поэтический конкурс во дворце, там наградили аплодисментами за стихи даму по имени Кэса-Годзэн, поэтому она не совсем мне незнакома. Теперь она стала хозяйкой дома, и вряд ли у нее есть возможность слагать стихи. Будет жаль, если мы потеряем подобный талант! Ватару, ты должен отпускать ее на поэтические вечера, потому что нам, неотесанным воинам, очень не хватает умения разбираться в литературных сочинениях, и более того, мы их презираем… Да позволено мне будет сказать, что этот воин и его жена-поэт, будто изящная картина – сосна и хризантема, наиболее удачное сочетание. Эти мужчины завидуют тебе. Но за такую ревность разве можно винить?

Ёсикиё сердечно рассмеялся. От сакэ он находился в приподнятом настроении и не был таким мрачным, как обычно. Гости разбушевались, подняли шум:

– Ёсикиё, опять ты про свою поэзию? Как только этот парень открывает рот, наше сакэ остывает!

– Давай, давай, добрый хозяин, выводи свое сокровище!

– Скорее покажи ее нам – твоим друзьям!

Они умоляли и требовали от Ватару пригласить жену, причем с большим шумом. Наконец он спросил:

– Может быть, позвать танцовщиц, чтобы развлекли нас в этом скромном доме?

– Нет, нет! Дай нам взглянуть на хозяйку: Кэса-Годзэн – красивее всех знаменитых танцовщиц столицы!

Смеясь и протестуя, Ватару попросил пощады:

– От робости она не выйдет из кухни; она подогревает для гостей сакэ и занимается другими делами, стараясь вам угодить. Боюсь, она не покажется.

– Тогда мы посмотрим на нее на кухне. Это интереснее, чем любоваться осенней луной! – закричали гости.

Один из них, шатаясь, поднялся с циновки и двинулся в сторону кухни, но Ватару бросился за ним и притащил его обратно, пообещав привести жену. Гости продолжали дразнить Ватару, который уже совсем протрезвел. Заверив друзей, что она предстанет перед ними, как подобает жене воина, и попросив подождать еще немного, он вышел из комнаты. А когда он вернулся, то сел не в комнате, а на выходящей в сад веранде и сказал:

– Вороной жеребец, которого, как вы знаете, мне доверили, демонстрирует сейчас все качества, необходимые победителю. Я с нетерпением жду скачек Ниннадзи во время паломничества императора и надеюсь отпраздновать с вами это событие. Теперь скажите, что вы думаете о жеребце.

Гости Ватару умолкли. Они знали, сколько сил приложил Ватару для обучения этой лошади, поставив на ее участие в скачках свою репутацию. Никто не пожаловался на нарушение только что данного им обещания, напротив, все дружно закричали:

– Давайте посмотрим!

Последовав примеру Ватару, они расселись на веранде, выходящей в маленький внутренний садик. Августовская луна распространяла достаточно света, чтобы они могли увидеть лошадь. Ватару повернулся к саду и кого-то позвал.

Цок-цок-цок – послышался приближающийся стук лошадиных копыт. Сверчки перестали трещать. У бамбуковой изгороди зашевелились кусты, и роса стала скатываться с листьев, издавая звук разбрасываемого жемчуга. Садовые ворота распахнулись, и появилась женщина, ведущая на поводу жеребца. Она бесшумно прошла сквозь лунный свет и остановилась в центре сада.

Гости вздохнули и больше не издавали ни звука – удивленные, восхищенные, изумленные.

Перед ними в лунном свете стояла лошадь. Ее шкура сияла, как черный янтарь, как мокрое вороново крыло. Благородное животное с тонкими ногами и великолепными мускулами. Тот жеребец, которого все видели весной, ни в чем не мог сравниться с этим. Его длинный хвост почти подметал землю, а четыре белые щетки блестели, будто снег налип ему на ноги.

Однако гости смотрели не столько на лошадь, сколько на фигуру, молча им поклонившуюся. Значит, это была Кэса-Годзэн?

Она не казалась робкой. Улыбка играла на губах женщины, когда она, повернув голову к поднявшейся на дыбы лошади, успокаивала ее, пока та не встала как вкопанная.

Была ли то шалость лунного света, но она выглядела как изображение Каннон в Зале снов. Ее пальцы светились до самых кончиков, а длинные волосы своим блеском не уступали шкуре жеребца.

«Ах, – вздохнув, сказал про себя Киёмори, – я бы тоже хотел иметь жену, если бы в этом мире нашлась такая, как она!» Он громко проглотил слюну и жутко покраснел.

Лунные ночи следовали одна за другой. В горах и на равнинах праздновали свадьбы олени, а среди дикого винограда танцевали белки. Все полевые зверьки, казалось, были поражены луной.

Сидя дома, Киёмори пребывал в беспокойном состоянии. Он наблюдал за братом Цунэмори, корпевшим над книгами при свете маленького светильника, подвешенного у старого стола, который оставила мать, и испытывал непреодолимое желание поднять его на смех. Вот Цунэмори, ему уже восемнадцать лет – и никаких мыслей о женщинах! Киёмори вздохнул, думая о своем несчастном брате. В книгах, лежавших перед этим беднягой, не было ничего неизвестного Киёмори. Продолжая наблюдать за Цунэмори, он подумал, что брат уступил, как и многие другие юные воины того времени, поветрию брать книги в библиотеках Императорской академии – эти классические книги Конфуция, не потревоженные почти двести лет и превращавшиеся в прах на пыльных полках. Что интересного мог найти Цунэмори в книгах Конфуция о четырех древних правителях-мудрецах? Сам-то он притворялся, что слушал, но проспал все лекции, разъяснявшие учение великого китайца. Наставления Конфуция использовались, чтобы убедить воинов и простых людей подчиняться высшей власти. На каких основаниях определил Конфуций этот кодекс, управляющий поведением людей? Что он улучшил за свою жизнь, какие деяния совершил? Разве в Китае перестала литься кровь? Или воры стали праведниками? Лжецы перевоспитались?

– Глупый мой брат! – сказал наконец Киёмори. – Зачем ты забиваешь свою бестолковую голову этой чепухой? При дворе есть декоративная ширма с изображениями мудрецов, и люди верят, что они наполнятся мудростью, если просто посидят в той комнате с картинками. И ты тоже предполагаешь набить свою голову тем, что возьмешь от мудрецов? Глупость какая! Мы же не аристократы! Они кормят нас, а когда прикажут, разве не должны мы немедленно броситься убивать даже тех, кто не причинил нам никакого вреда? Разве мы не полностью в их власти? Брось эти книги – хватит!

Киёмори лежал, растянувшись на спине в дверном проеме; верхняя половина его туловища находилась в комнате, а ноги он свесил через край веранды. Вокруг жужжали москиты, но он не обращал на них внимания, пристально глядя на поглощенного чтением Цунэмори. Киёмори был раздосадован и внутренне начинал закипать от злости; отец давно лег спать, все слуги заснули, и лишь упорный Цунэмори так долго не ложился. Зануда он, его младший брат, так не похож на него темпераментом, хотя у них одна мать. Докучливые мысли просачивались сквозь мозг Киёмори, как упорные капли дождя через дырявую крышу. Он подумал, может ли их различие с братом объясняться тем, что у них разные отцы. Нарочито зевнув, он пробормотал себе под нос:

– Ну, пора идти. Еще одна прекрасная лунная ночь. – Киёмори резко поднялся и просунул ногу в мокрую от росы сандалию, стоявшую возле веранды.

– Куда идешь?

– Я и несколько моих друзей-стражников обещали встретиться с Ватару в лунную ночь, когда он выведет жеребца побегать.

Цунэмори взглянул с недоверием:

– Что? Выводить жеребца так поздно?

– В этом нет ничего необычного. Перед скачками наездники тайно испытывают лошадей.

– Ты врешь!

– Что? – гневно крикнул Киёмори, уставившись на яркое сияние вокруг светильника.

Цунэмори быстро встал из-за стола, подошел к брату и прошептал:

– Кланяйся от меня матушке. Возьмешь это? – Киёмори задохнулся от удивления, почувствовав, что брат пихает ему за пазуху письмо. – Ведь она разрешила тебе приходить к ней? И я так хочу ее увидеть. Она бросила отца, но она же по-прежнему моя мать. Я дождусь, пока придет мое время встретиться с ней. Передай ей теми же словами… Да и в письме все это есть.

По щекам Цунэмори катились слезы. Киёмори видел, как каждая капля ловила блеск луны. Нелепо! Какие у него причины добиваться встречи с матерью? Однако смягченный видом плачущего брата, Киёмори ласково сказал:

– Ты ошибаешься, Цунэмори. Я собираюсь сдержать обещание, данное Ватару.

– Не пытайся меня обмануть, – настойчиво возразил Цунэмори, – здесь были гости, сказавшие отцу, что видели тебя рядом с особняком Накамикадо.

– Нет! Кто же рассказывает подобные сказки?

– Фудзивара Токинобу. Он – один из немногих придворных, которым отец доверяет, и я не сомневаюсь в его словах, – ответил Цунэмори.

– Значит, этот старикан недавно заглядывал к нам?

– Во дворце нельзя говорить обо всем, поэтому он пришел сюда.

Киёмори почесал в затылке:

– Попался! Если так много людей знают об этом, нужно и мне сознаваться. Я возьму твое письмо к матушке, Цунэмори. Должен сказать, отец разрешил мне бывать у нее, когда я захочу.

– Тогда возьми меня с собой! – крикнул Цунэмори.

– Идиот! – взорвался смущенный Киёмори. – А об отце ты подумал? Ни к чему говорить ему о моих ночных побегах, и помни: Мокуносукэ – ни слова!

Киёмори ушел, перепрыгнув через стену. Заплаканное лицо брата какое-то время маячило впереди, но вскоре он забыл о Цунэмори. Над ним простирался Млечный Путь. Ночной ветер охлаждал его разгоряченное тело. Куда он шел? Киёмори не знал. Из-за чего сегодня он такой неугомонный? Эта причина, как ее ни называй, приводила его в мечтательное состояние, заставляла сходить с ума, плакать, лишала сна, доводила до отчаяния. Он верил в некое Высшее существо, как и те буддисты, проповедовавшие добродетельную жизнь. Он мучительно размышлял о человеке, от которого унаследовал свою дикую кровь. Было ли это наследственное безумие, переданное ему матерью или прежним императором? Если так, то отвечает ли он за свои действия? Ему не хватало храбрости одному посетить «веселые кварталы» на Шестой улице, но если бы в тот момент Морито был рядом, Киёмори немедленно пошел бы к тем женщинам, к любым женщинам и даже к лисе, принявшей образ женщины в лунном свете. Что угодно и кто угодно, лишь бы унять эту силу, этого дикого зверя, бушевавшего в нем. Любая иллюзия, которая успокоит зверя, уложит его отдохнуть… Коснуться какой-нибудь женщины… встретить сейчас, случайно.

Киёмори продолжал идти словно в бреду. Каким-то непонятным образом он вдруг очутился под стенами особняка Накамикадо. Эти стены были гораздо выше той, что дома. Он знал, что покои матери располагаются в восточном крыле. Ему вспомнились ее слова на скачках у реки Камо: «Приходи навестить меня… Рурико составит тебе приятную компанию». Но Рурико слишком красива, она происходила из слишком знатной семьи, чтобы заинтересоваться простым мечтательным молодым человеком из воинского сословия. Все же ему ничего не мешало попробовать встретиться с ней под предлогом посещения матери. Не любовь заставляла его искать с ней встречи, но мечты.

Всякий раз, когда он приходил сюда, от храбрости не оставалось и следа. Киёмори винил свою робость, и все сильнее приводила его в уныние та жалкая фигура, какую он собой представлял. Пока юноша стоял там, в старой одежде и поношенных сандалиях, в его пылком воображении проносились многочисленные истории о придворных, которые он слышал ежедневно – например, об аристократе, легко похитившем принцессу, как он увез ее в чистое поле, где волновалась высокая трава и цвели хаги, как провел с ней всю ночь, пока на рассвете луна не начала бледнеть и роса не украсила ее ресницы, и как затем незамеченным прокрался с ней обратно. Киёмори думал о придворных, небрежно ронявших любовные записки в дворцовых залах, где проходили придворные дамы, и ждавших ночи, которая дарила им прикосновение волнистого локона или горячих губ… Ну почему судьба не благосклонна так же к нему? Он трус! Если бы избавиться от этого неодолимого страха!

В ту ночь Киёмори твердо решил выполнить все до конца. Он уже залез на стену, но его снова охватила нерешительность. Пылкое воображение рисовало дикие картины. Постой! Холодный ветер остудил потное тело, и сквозь безумные видения юноша услышал слова Мокуносукэ: «Кем бы ты ни был, в конце концов, ты человек не хуже других, с руками и ногами». Сын императора или результат интрижки, разве он не дитя неба и земли?

Вдруг ему захотелось посмеяться над собой, похохотать прямо там, на таком высоком сиденье. Он посмотрел вверх, на Млечный Путь, проложенный по небу. Неплохо, совсем неплохо сидеть одному под таким огромным осенним небом!

Что это было? И еще раз!

Вдалеке огненный язык лизнул небо. Киёмори пристально посмотрел в сторону крыши, находившейся внутри городских стен. Ничего необычного – просто еще один пожар. В те дни пожары были нередки. Пока красное свечение распространялось, он думал о многих простых людях, сжавшихся, забывшихся в беспокойном сне, в то время как легкомысленные и изнеженные аристократы правили в роскоши; два правительства плели интриги друг против друга, а жестокие вооруженные монахи бунтовали. Это голодное пламя, так жадно подпрыгивавшее к небу, было языком голодающих масс, простых людей, кому оставалось единственное средство протеста – поджигать имущество тех, кто им ненавистен. Он вспомнил самые недавние пожары: ворота Бифуку, Западный квартал, усадьба высшего канцлера. Как наблюдала за разрушением униженная беднота, а также воры, чье существование зависело от процветания дома Фудзивара, и как они злорадствовали под дождем из искр и пепла!

Киёмори спрыгнул со стены – наружу – и бросился бежать в направлении неясного шума, начинавшего заполнять улицы.

Долгие, сплошные осенние дожди не способствовали хорошему настроению, правда, в этом году ни одна из рек – ни Камо, ни Кацура – не вышла из берегов. На Северных горах уже начинала увядать листва.

До паломничества к храму Ниннадзи оставалось всего лишь десять дней, и дворцовая стража готовилась к этому событию. Хотя Киёмори по-прежнему ощущал неуверенность в себе, новые обязанности ему нравились. Его возвели в шестой ранг, он стал офицером стражи и должен был верхом сопровождать императорскую карету; свою службу Киёмори собирался нести безупречно. Он допоздна оставался во дворце и возвращался домой ночью, слишком голодный и усталый, чтобы предаваться праздным мечтам.

Незадолго до полуночи 14 сентября Киёмори находился в своей комнате, когда до него донесся приближавшийся топот. Это бежал Хэйроку, управляющий. Он прокричал, что из дворца верхом прибыл гонец. Молодому господину нужно было немедля надеть доспехи и отправляться на службу.

Что означал этот внезапный вызов? Киёмори поднялся с постели. Впрочем, он не слишком удивился. У Цунэмори же от возбуждения стучали зубы, и ему с трудом удалось произнести первую фразу:

– Это что – война?

– Не знаю. В наше время все может быть.

– Может быть, монахи с горы Хиэй или из храма Кофукудзи пришли в столицу вместе с наемниками, чтобы снова подать прошение властям?

Киёмори открыл сундук с доспехами и достал латы, наголенники и набедренники. Начав облачаться в тяжелые доспехи, он обратился к Цунэмори:

– Сходи в покои к отцу. С тех пор как мать ушла, некому помочь ему надеть доспехи.

– С ним Мокуносукэ. Мне тоже одеваться?

Киёмори невольно улыбнулся:

– Ты остаешься здесь и присмотришь за маленькими, чтобы не плакали.

По всей территории усадьбы разносился цокот копыт и слышались сердитые крики. Слуги, исступленно переругиваясь, выводили из конюшни лошадей, несли из кладовых оружие и сосновые факелы. В открытом дворе, где обычно собирались слуги, верхом на лошади сидел Тадамори. Увидев Киёмори, он приказал Мокуносукэ открыть ворота, пришпорил лошадь и выехал со двора. Шестнадцать или семнадцать слуг с алебардами гуськом побежали следом, спеша догнать Тадамори.

Ничто не нарушало покоя сонных улиц, и Тадамори приказал своим людям осторожнее обращаться с огнем. Со всех сторон дворцовой стены на воротах висели засовы, и разочарованным разгоряченным воинам пришлось направиться к Ведомству стражи – там ворота оказались открыты. За деревьями они увидели огни в главном здании дворца и почувствовали – случилось что-то необычное. Тадамори дожидался посланец: с ним хотел переговорить помощник его величества. Тадамори проехал внутренние ворота и исчез во дворце.

Тем временем Киёмори прибыл к Ведомству стражи. Оставив лошадь слуге, он протиснулся через плотную толпу стражников и вооруженных людей, окружавших здание, надеясь из раздававшегося со всех сторон гомона выудить хоть какое-нибудь объяснение такому сбору людей.

– Чужая душа – потемки. А ведь только в прошлом месяце мы собирались в доме Ватару в Ирисовом переулке.

Лица, лица, лица. Ничего, кроме возбужденных лиц и возбужденных речей.

– Да, я был там в ту ночь. Мы здорово выпили и подшучивали над Ватару – предлагали любоваться луной на кухне, а не в саду…

– Это было совсем в духе Ватару – представить свою жену таким изящным способом.

– Даже лунный свет казался слишком грубым для нее, когда она повернула к нам неулыбчивое лицо.

– Она была сама элегантность, словно белоснежный пион, хотя и только что вышла с кухни…

– Как веточка с цветками груши весной!

– Ах, какая жалость! Ужасно жалко!

Проявляя больше чувства, чем считалось допустимым среди стражников, один из них сокрушался:

– Хотя она являлась женой другого, я должен сказать: она была неописуемо прекрасна. И вот Кэса-Годзэн убита…

Киёмори не верил своим ушам. Умерла Кэса-Годзэн? Убита? Этот образ в его сердце был таким живым, что он отказывался поверить в ее смерть. С ней случилось самое ужасное. Юноша чувствовал, что может найти такие слова, превозносящие ее красоту, каких не подберет ни один из собравшихся здесь. Но она была женой другого, и ему, как он считал, нельзя и помыслить о ней. Теперь, когда все вокруг говорили о Кэса-Годзэн, он уже не боялся признаться себе, что восхищался ей. Юноша грубо проложил себе дорогу в толпе, как человек, твердо решившийся на дело, которое касалось лишь его одного.

– Это правда? Ошибка исключена? А убийца? Кто убийца? – спросил Киёмори.

Кто-то заговорил с ним, но он не обращал внимания.

– Господин тебя зовет.

Киёмори обернулся и поспешил к внутренним воротам, где ждал отец. Он не узнал отца в заговорившем мужчине.

– Займи пост в начале дороги Курама у Первой улицы, – приказал Тадамори, – и проверяй всех проходящих. Каждого мужчину считай подозрительным. Никого не пропускай, не обыскав. Не позволь убийце сбежать. Он может замаскироваться, не дай себя обмануть.

Киёмори не мог больше ждать.

– Кто этот человек, которого я должен схватить? – прервал он отца.

– Воин Эндо Морито.

– Что? Морито убил Кэса-Годзэн?

– Да, убил, – с горечью ответил Тадамори. – Он опозорил доброе имя императорской стражи из-за – подумать только! – своей безрассудной страсти к чужой жене.

В этот момент дядя Морито, Эндо Мицуто, быстро прошел через внутренние ворота, пряча глаза и отворачивая осунувшееся лицо. Он быстро проскользнул мимо, будто стремясь сбежать. Все присутствовавшие провожали его пристальными взглядами, словно он был сообщником убийцы.

Вооруженные слуги других воинов собрались вокруг Тадамори. Он посоветовался с помощником его величества и решил рассказать о событиях этой ночи.

Кэса-Годзэн была убита в начале вечера 14-го числа, примерно в час Собаки (восемь часов), в собственном доме в Ирисовом переулке. В это время ее муж отсутствовал.

Морито был шапочно знаком с матерью Кэса-Годзэн. Или до того, как Кэса-Годзэн оставила двор, чтобы выйти замуж, или вскоре после ее замужества – когда именно, точно не установлено, – он безумно в нее влюбился.

Люди считали, что исключительные способности к науке, которыми, как широко признавалось, обладал Морито, позволяли ему получить императорскую стипендию на обучение в академии, где он мог достичь всех высочайших почестей, присуждаемых там. Однако позднее его однокашники по учебе и друзья по страже стали поглядывать на него косо и вообще избегать его, так как иногда Морито вел себя странно.

По природе горячий и упорный, Морито не только проявлял тягу к науке, но и был красноречивым оратором, смелым и уверенным до такой степени, что на всех своих знакомых смотрел свысока. А в том, что касалось дел любовных, он был более чем самоуверен. Когда страсть его захватывала, Морито становился грозным мужчиной – с его-то внешностью, – безумцем, глухим к любому доводу.

Его безответная любовь к Кэса-Годзэн, безрассудная влюбленность мужчины, никогда не меняющего намерений, закончилась трагедией. Он страстно и назойливо ее домогался, намекал, что за ее сопротивление должен заплатить Ватару, и его угрозы наконец заставили женщину принять решение. Она тайно решила ответить вызовом на его вызов.

Отчаявшийся Морито, почти потерявший рассудок, требовал от нее окончательного ответа. Полностью сознавая последствия своих слов, женщина сказала:

– Теперь для меня нет выбора. Вечером четырнадцатого числа, в час Собаки, спрячьтесь в спальне моего мужа. Перед этим я прослежу, чтобы он искупался и вымыл голову, как следует угощу его сакэ и уложу в постель. Пока он жив, я не вижу способа удовлетворить ваши желания. Когда вы с этим покончите, я буду ждать вас в другой части дома. С мечом муж очень опасен, поэтому тихо подползите к подушке, нащупайте его мокрые волосы и одним ударом отрубите ему голову. Только рубите как следует, действуйте наверняка!

Морито с горячностью согласился. В самом начале вечера 14-го числа он точно исполнил то, что ему было сказано. Морито не встретил абсолютно никаких препятствий и, схватив отрубленную голову за мокрые волосы, вышел на веранду, чтобы взглянуть на нее при лунном свете.

Раздался ужасный крик. Кровь Морито застыла в жилах. В его руке покачивалась голова любимой женщины.

В этом единственном крике, вырвавшемся из глубины его души, смешались стыд, горе, отчаяние и мучительная боль от смертельной раны, которую он нанес сам себе. Воин оцепенело опустился на пол. В тот же миг жеребец в конюшне пронзительно заржал и, не прекращая ржания, начал бить копытом.

Наконец Морито поднялся на ноги. Несвязно промычав что-то в сторону темной комнаты, он взял безучастную голову, липкую от свежей крови, с мокрыми волосами и, обхватив, прижал к себе, затем соскочил в сад, одним прыжком преодолел живую изгородь и кусты и исчез в темноте, как злой дух.

Тадамори пересказал все, что к тому времени было известно об убийстве, добавив:

– Это преступление касается не только одной женщины и одного воина. Оно бросает тень на дворец и пятнает честь воинов императорской стражи. На нас падет еще больший позор, если убийцу будет судить уголовный суд, а выносить приговор будут придворные. Схватить убийцу должны мы. Выставите караулы у двенадцати городских ворот и дозоры на всех перекрестках Девятой улицы, тогда мы наверняка поймаем преступника.

Масса темных фигур напряженно слушала, каждый стражник движением головы подтвердил полученный приказ. Киёмори тоже кивнул и почувствовал вкус соли от слез, скатившихся к губам. Внезапно он увидел в новом свете свою тайную любовь к Кэса-Годзэн и очарование этой женщины. Разве не тянуло его, как и Морито, прийти в Ирисовый переулок? И он тоже мог это сотворить! Кто же он такой, маньяк или глупец? И кто же Морито? У него упало сердце при мысли о том, как он будет без посторонней помощи брать Морито в плен, но вид потока возбужденных воинов, вытекавшего за ворота в предрассветные сумерки, помог ему вернуть самообладание, и Киёмори выехал в туман, к своему посту на дороге Курама. Его глаза сурово блестели.

Вскоре история смерти Кэса-Годзэн достигла каждого жителя Киото. О ней говорили повсюду. Посторонние люди, как и те, кто ее знал, любовно оплакивали судьбу женщины, осуждая Морито как растленного человека и безумца. Ему нет прощения, говорили они и ненавидели его еще больше, потому что когда-то он подавал такие надежды. Но сильнее любопытства, ужаса и жалости, возбужденных смертью Кэса-Годзэн, было осознание пренебрежения, с которым большинство мужчин и женщин относились к женской верности. Немного нашлось таких, кто не был глубоко тронут и не содрогался при мысли о том, что же она сделала ради сохранения своей женской чести.

О ней горевали и простолюдины из Сёкодзи. Даже шлюхи с Шестой улицы, еженощно торговавшие своими телами, зарабатывая на жизнь, утирали слезы с вызывающе раскрашенных лиц, и немалое их число смешалось с толпой на похоронах, чтобы оставить для покойной свои букетики.

Придворных, в том числе высокородных дам, взволновала история Кэса-Годзэн, хотя многие оценивали ее цинично: ведь чем была женская добродетель в их беззаботной жизни, как не элегантной вещью, утонченным обязательством, которое по прихоти мужчин давалось случайно и назад забиралось легко? Что же тогда было такого благородного в Кэса-Годзэн, защитившей свою честь ценой жизни? Не природная ли робость женщины привела ее к подобной крайности? Были и такие, кто, пожимая плечами, говорили, что женская прихоть умереть вместо мужа от рук свихнувшегося любовника едва ли заслуживала такой суматохи при дворе, что если уж рассматривать это дело всерьез, то оно говорило о моральном разложении в страже. Что случилось со стражниками в те дни, с воинами, которым поручали нести дозор во дворце, которые служили гонцами между дворцом и двором? Если среди них были распутники, то, конечно, не один Морито! Разве после похорон Кэса-Годзэн не прошло уже несколько дней, но убийцу все еще не схватили? Это непростительно! Кто мог бы положиться на таких воинов в опасные времена, если они неспособны схватить даже одного безумца?

Вскоре распространилась злонамеренная сплетня, и придворные выдвинули обвинения против Тадамори. Ответственность за это преступление лежала на нем. Разве не он был главой Ведомства стражи? И что же? Не он ли убедил его величество выбрать зловещего жеребца с белыми щетками? А затем склонил мужа Кэса-Годзэн взять этого жеребца? Несомненно, Тадамори послужил причиной случившегося! Что это такое, как не гнусное преступление? Разве не виновен он в кощунстве?

Придворные рассмотрели преступления Тадамори и уже завели речь о суде. Такой поворот дел встревожил прежнего императора. Тоба понял, что ему следует лишь себя винить в этом злобном взрыве, направленном против неискушенного Тадамори, которого он любил и которому доверял как никому другому.

На обвинения придворных прежний император ответил:

– До нашего отъезда в храм Ниннадзи осталось всего лишь несколько дней. Давайте перенесем обсуждение поимки Морито на более позднее время. Что касается ответственности Тадамори за полученное Ватару разрешение взять жеребца, приносящего несчастье, поскольку я с этим согласился, то ваше обвинение против него равносильно вынесению обвинения против меня. – Так Тоба надеялся умиротворить придворных, и действительно они прекратили разговоры о вине Тадамори, хотя и ненадолго.

Из дворца пришло известие, что дозорных с перекрестков собирались отозвать на следующий день. Уже семь дней находившиеся на дежурстве стражники были встревожены и удручены. Куда пропал Морито с головой Кэса-Годзэн? Верно, земля разверзлась и поглотила его, или он сам покончил с собой.

Все шло к тому, что местоположение Морито останется тайной. С той злополучной ночи никто не видел ни его, ни кого-либо, хотя бы отдаленно его напоминавшего. Полицейское ведомство послало своих тайных агентов прочесать окрестности Киото, но те не нашли никаких следов.

Та ночь должна была стать последней для часовых, дежуривших на перекрестках Киото.

– Подозрительное место есть во дворце, за Северо-Западными воротами. Там не только служит его дядя, у него самого должны остаться знакомые…

Киёмори, услышавший этот разговор, вздрогнул. Он нес дежурство на Первой дороге с шестнадцатью или семнадцатью сподвижниками из своего дома, причем некоторые из них были переодеты.

Точно! Он и не подумал обыскать близлежащую местность, а Морито, прежде чем перейти в Приют отшельника, служил в страже у Северо-Западных ворот. До этих ворот было недалеко. Он надулся от гордости, только подумав о том, как добьется успеха. Переложив алебарду в другую руку, он помахал Хэйроку, стоявшему сзади в отдалении, и крикнул:

– Приведи сюда Мокуносукэ! Я ухожу к Северо-Западным воротам. Поставь здесь караул. Этой ночью дозоры заканчиваются.

Появился Мокуносукэ.

– К Северо-Западным воротам? Мой молодой господин, что вы там будете делать?

– Старик, я чую, оттуда несет крысой.

Нахмурив брови, Мокуносукэ медленно покачал головой:

– Не стоит. Не ждите ничего хорошего, если откроется, что вы перенесли поиски во дворец принцессы.

– Какая разница? Я же ее не подозреваю.

– Вы бы проявили мудрость и вели себя осмотрительно. Ведь известно, как пустяковое дело приводит к серьезным последствиям, если это связано с двором или дворцом.

– И все-таки я пойду. Мне говорили, что их стражники смеются над нами и клянутся, что они схватят того, кого мы ищем. Это мой шанс поймать Морито. Верно, он сейчас молится, если уж ему суждено быть пойманным, чтобы его взял я! – Покраснев до ушей от фантастических картин своего будущего успеха, Киёмори искоса бросил взгляд на Мокуносукэ. – Когда Морито обнаружит, что загнан в угол, он подумает обо мне. Я даже чувствую, как он рассчитывает на меня! Мокуносукэ, когда появится отец, скажи ему, куда я пошел.

Северо-Западные ворота находились неподалеку, Киёмори отправился туда пешком и оставил свою алебарду.

Императорский дворец стоял в центре северной части города на прямоугольной огороженной территории размерами одна миля на три четверти мили, где располагались различные жилые покои, церемониальные залы и многие государственные ведомства. Сразу же за огороженной территорией находилась масса небольших дворцов и усадеб знати, а также университет, примыкавший к Южным воротам. Ограждение дворца имело двенадцать ворот, и было еще двое боковых ворот – Северо-Восточные и Северо-Западные, последние вели во дворец, где когда-то служила Кэса-Годзэн.

Киёмори чувствовал, что имелось достаточно причин для исследования этого квартала. Вполне вероятно, что преступник и те, кто его укрывал, считали это место защищенным от поисков. Подумав об этом, Киёмори перешел на бег. Когда он оказался на широкой, чистой улице, обсаженной соснами, то услышал крики и повторявшиеся приказы остановиться. С видимой досадой Киёмори обернулся назад: – Я?

Здесь стражники тоже несут дозор, догадался он и неторопливо пошел по направлению к группе людей.

– Назад! Убирайся! – орали стражники, перекрыв Киёмори дорогу, не потрудившись даже спросить его имя.

Киёмори упрямо стоял на своем:

– Я обязательно пройду! У меня срочное дело. – Он поднял брови. – Разумеется, я служу его величеству прежнему императору Тобе. Разве по своей прихоти я бы стал беспокоить ее высочество? – Разбушевавшись, он стал пунцовым от гнева.

Стражники оценили агрессивность незнакомца, и ситуация быстро выходила из-под контроля. Вокруг одного Киёмори собралось шестнадцать или семнадцать стражников, когда появился пожилой воин, вероятно старший начальник, обходивший караулы. Он постоял мгновение, наблюдая за перебранкой, затем приблизился к Киёмори сзади, гулко ударил его по латам и обратился к нему как к ребенку:

– Так это ты, Хэйта? Что за суматоху ты поднял? Зачем дерзишь?

– А… – Воспоминания о суровом февральском ветре, том печальном-препечальном дне, грызущем чувстве голода и оскорбительных монетах вдруг вспыхнули в голове Киёмори. – Это вы, дядюшка Тадамаса? Вот как! А это ваш отряд? То-то мне показалось, что среди них я узнал нескольких ваших слуг.

Киёмори кипел от ярости, ему было неприятно чувствовать, насколько нелепо он выглядел, но больше бесила мысль, что эти люди намеренно оскорбляли его, как совершенно незнакомого им человека. С некоторых пор он не мог подумать о своем дяде или о тетке, не представив себе горсть монет. Сколько раз ходил он в их дом в Хорикаве занимать деньги, сколько выслушал оскорблений в адрес своих родителей, сколько вынес критики и бесконечных жалоб? Дядя всегда воспринимал его просто нищим оборванцем, мрачно подумал он. Такая у него судьба – к нему всегда будут относиться неуважительно и отвергать как человека с дурными наклонностями.

– Ну-ну, Хэйта, что значит «вот как»? Давно ты не появлялся в Хорикаве – хотя твоим визитам там никогда не радовались… Твое невнимание к нам, должен сказать, доставляет мне удовольствие.

Киёмори упал духом. Только что он высокомерно ссылался на свою принадлежность к дворцовой страже, а теперь был готов забиться в какую-нибудь щель.

Тем временем его дядя, получив от своих подчиненных краткий отчет о происшедшем, догадался, что здесь делал Киёмори.

– Этого не может быть! Откуда здесь взяться Морито! Как ты посмел сопротивляться? Точно такой же упрямец, как отец. Зачем ты берешь пример со своего нищего отца? Убирайся домой! – проревел он.

Забыв о гордости и злобе, Киёмори смиренно воззвал:

– Неужели это совсем невозможно, что Морито прячется где-то здесь?

Именно в тот момент Тадамаса заметил придворную карету, выезжавшую из Северо-Западных ворот, и с большой поспешностью, вприпрыжку побежал к ней. Он отвесил ей глубокий поклон.

Киёмори повернулся и поплелся обратно. Больше ему ничего не оставалось. Он слышал, как стражники смеялись за его спиной. Затем парня заинтересовало, чья это была карета. Посмотрев назад, он увидел приближавшегося вола. Заходившее солнце горело на покрытых лаком оглоблях и кузове пышной дамской кареты, поблескивавшей серебряными и золотыми украшениями. Бамбуковые шторы оказались наполовину опущены. Карета принадлежала не принцессе, и пассажиров не было видно, но юный погонщик, шагавший рядом, отгонял от кареты мух. Киёмори остановился в тени кедра и стал ждать, пока карета проедет мимо. Когда она поравнялась с ним, он смело заглянул внутрь.

– Ох…

Ему показалось, он услышал голос. Занавеска завернулась вверх, и погонщик получил приказ остановиться. Кто-то высунулся из кареты и позвал его по имени.

– Матушка! – импульсивно отозвался Киёмори и вспрыгнул на оглоблю. – Это та самая карета, которая только что выехала через Северо-Западные ворота? И это вы, матушка?

– Ну да, но что значат подобные вопросы? Ты никогда не бываешь мне рад, когда бы мы ни встретились.

Ясуко была одета как придворная дама и, как обычно, подкрашена. Наряженная в яркое кимоно, она казалась еще моложе и красивее, чем ее помнил Киёмори, – дома или на скачках у реки Камо.

– Твой дядя Тадамаса только что ждал меня у ворот, чтобы поздороваться. О тебе он ничего не сказал, но мне показалось – вы с ним разговаривали?

– Давно ли дядя начал свидетельствовать вам свое почтение и демонстрировать дружеское отношение?

Ясуко засмеялась:

– Как ты меня забавляешь! Не отвечаешь ни на один мой вопрос, но все время пытаешься что-нибудь у меня выведать. Твой дядя очень изменился. Он относится ко мне чрезвычайно почтительно.

– Это он-то, который, как и тетушка, раньше отзывался о вас так дурно?

– Может быть, теперь, Хэйта, ты начнешь понимать, почему я не выносила жить в бедности? Я понравилась ее высочеству и регулярно принимаю участие в танцевальных представлениях во дворце принцессы. Твой дядя теперь по отношению ко мне ведет себя как настоящий слуга, потому что знает – он обязан потакать мне, если надеется достичь успеха в этом мире.

Так вот, значит, как! Киёмори сплюнул под ноги волу. Как похоже на дядю! Что касается посещений его матерью дворца у Северо-Западных ворот, то, вероятно, она заставила Накамикадо употребить его влияние при дворе и теперь умело пользуется своими талантами танцовщицы. Они с дядюшкой два сапога пара! Каждый раз, когда Киёмори встречался с матерью, он чувствовал, что не она ему ближе, а отец, Тадамори, который не был ему настоящим отцом.

Внезапно Киёмори почувствовал разочарование, горечь и печаль. Встреча с матерью сделала его несчастным. Мухи, жужжавшие вокруг вола, стали кусать лицо юноши, и он раздраженно соскочил с оглобли. Но Ясуко с заметным волнением в голосе позвала сына обратно и, глядя лукаво, сказала:

– Хэйта, неужели ты больше ничего не хотел меня спросить?

Киёмори вздрогнул. Ему показалось, что он заметил фигуру, прятавшуюся в глубине кареты, пригляделся и увидел Рурико.

– Хэйта, больше тебе нечего мне сказать? – спросила Ясуко, смеясь. – Рурико, – сказала она затем, – ты не хочешь отдать это Хэйте? – Смущенная Рурико откинулась назад, спрятав лицо за плечом своей спутницы. Ясуко вытащила крупную хризантему и протянула ее Киёмори: – Ее высочество принцесса дала этот цветок Рурико, а та в свою очередь хочет подарить хризантему тебе. Напиши на цветке стихи и принеси их мне в усадьбу Накамикадо – несколько изысканных строк, которые покорят сердце Рурико.

Киёмори застыл в оцепенении, наблюдая, как карета медленно исчезает вдали. Значит, теперь его мать задумала с помощью Рурико переманить его от отца и так отомстить Тадамори! По рассеянности он смял цветок и оборвал на нем все лепестки. Отгоняя стеблем мух, он зашагал обратно к своему посту на перекрестке.

Там его поджидали две лошади и человек. Киёмори чувствовал себя подавленно. Мокуносукэ, дожидавшийся его с нетерпением, также выглядел удрученным.

– Где все остальные? Уже направились домой?

– Мы получили приказ с этой ночи прекратить несение дозоров. А что обнаружили вы у Северо-Западных ворот?

– Все бесполезно. Не следовало мне туда ходить. Где отец?

– Давайте поговорим по дороге. Ну, садитесь на лошадь.

Мокуносукэ проследил, как Киёмори взобрался в седло, и затем сам последовал его примеру.

– Опять во дворец, Старый?

– Нет, домой в Имадэгаву.

Киёмори это удивило. Стражники должны были собраться вечером в караульном помещении, где с ними собирался говорить отец. Кроме того, Тадамори предстояло доложить его величеству и помощнику императора и получить дальнейшие распоряжения.

– Мокуносукэ, с отцом что-то случилось?

– Я слышал, он решил покинуть свою должность во дворце.

– Правда? Все оттого, что нам не удалось задержать Морито?

– Такой человек, как он, не может позволить критику подобного сорта. Придворные клевещут на него, и это ему неприятно. Он не может терпеть несправедливые и двусмысленные обвинения, которые они выдвигают против него… Я не решился спросить у него что-либо еще.

– Это значит, он снова станет жить в уединении? – вздохнул Киёмори и добавил: – И снова в бедности! – Неожиданно доспехи всей своей тяжестью сильнее придавили его к седлу.

Мокуносукэ пробормотал себе под нос:

– О, почему судьба к нему столь сурова? Несправедливо время, зловреден свет! Когда-нибудь удача должна ему улыбнуться!

Киёмори с трудом узнал собственный голос, вдруг прозвучавший чисто и с вызовом, как боевой клич:

– Вот он я, Старый! Разве не ты назвал меня когда-то дитем неба и земли, не ты заметил, что я не инвалид и руки-ноги у меня на месте? Так вот же он – тот, о ком ты говорил! И что это за судьба, которой мы должны прислуживать?

Глава 5.

Притоптанный сорняк

Братья вышли его встретить, их темные фигуры Киёмори, слезая с лошади, увидел под осевшими воротами. Цунэмори, державший на спине трехлетнего Норимори, вскричал:

– Добро пожаловать домой, брат! Отец уже вернулся.

– Гм… Нас не было дома семь дней, маленькие, наверно, скучали.

– Да, у меня хватало забот с Норимори, он не переставал плакать и звать матушку, – начал Цунэмори, но спохватился, взглянув на Киёмори. – Ох да, отец хотел тебя увидеть сразу, как ты вернешься.

– Вот как? Тогда я иду туда. Старый, прими мою лошадь, – сказал Киёмори.

Передав поводья Мокуносукэ, он направился через двор в сторону света, горевшего в покоях отца.

От кухонных печек потягивало дымком. Слуги, вернувшиеся раньше, не сняв доспехи, занимались ужином для многочисленных обитателей дома – готовили рис, рубили дрова и носили картофель и овощи с огорода при кухне. Как и в большинстве домов, принадлежащих воинам, где было мало женщин-помощниц, а бедность мешала нанимать младших слуг, хозяин наравне со слугами-вассалами обрабатывал землю и работал на кухне.

– А, так ты вернулся, Хэйта! Благодарю тебя за труды.

– Отец, должно быть, вы устали после тяжелой недели и чувствуете усталость еще сильнее из-за того, что мы не схватили Морито.

– Мы сделали все возможное, и нам не о чем жалеть. Морито не из тех, кого можно схватить так легко.

– А он не мог убить себя, отец?

– Сомневаюсь. Да, Хэйта, я хочу, чтобы ты кое-что сделал.

– Это срочно?

– Да, возьми какого-нибудь жеребца, отведи в город и продай по любой цене, какую сможешь получить, а затем купи сакэ побольше, сколько сможешь.

– Жеребца? Я вас правильно понял?

– Угу… Посмотрим, сколько сакэ ты принесешь.

– Но, отец, это же больше, чем все мы сможем выпить за три дня! Это слишком унизительно – я не могу идти! Что может быть унизительнее для воина, чем вынужденно продавать свою лошадь?

– Вот поэтому я тебя и посылаю. Иди и постарайся жить так, чтобы твоя жизнь позволила забыть этот стыд. Продай его по любой цене – чем раньше, тем лучше.

Киёмори быстро вышел от отца и прошел на конюшню. Три из семи стоявших там жеребцов составляли самое ценное их достояние. Он тщательно осмотрел остальных. О, эти бессловесные создания, среди них не было ни одного, которого Киёмори не любил! Разве не участвовали все они с ним и с отцом в той опасной кампании на западе в позапрошлом году и не смотрели вместе с ними в лицо смерти? И разве можно сосчитать, сколько раз он их ласкал?

Киёмори знал, что ярмарки лошадей иногда проводились рядом с рыночной площадью, поэтому он направился к дому знакомого торговца лошадьми, продал жеребца и купил сакэ. Три вместительных кувшина погрузили на ручную тележку, и Киёмори помог торговцу довезти тележку в Имадэгаву.

Ужин начался поздно, но была долгая осенняя ночь, подходящая для подобных праздников, редко случавшихся в домах воинов. Созвав всех своих слуг в просторную комнату главного здания, Тадамори распечатал кувшины с сакэ, приказал принести бочонки с рыбой и другими соленьями, обычно хранившиеся до экстренного случая, и призвал всех слуг выпить сакэ.

– Я знаю, все вы устали после семи дней, проведенных в дозоре. По справедливости сегодня вы должны были пить сакэ во дворце, но мой провал не позволяет мне появиться внутри его ворот. Я ушел в отставку со своей должности. Позвольте мне попытаться загладить свою вину перед вами вот таким образом. Конечно, наступит время, когда ваша верность будет вознаграждена. Это сакэ – лучшее сакэ, которое я могу вам предложить, – символизирует мою благодарность к вам, мои вассалы. Давайте же пейте, сколько сможете. Давайте будем пить всю ночь и петь для укрепления нашего воинского духа!

В колеблющемся от ночного ветра пламени светильников сидели слуги, поникнув головами, и безмолвствовали. Они знали, что сакэ обильно текло на ночных празднествах знати, под аккомпанемент музыки, но слуге редко представлялся случай его отведать. От легкого опьянения их сердца переполнялись чувством благодарности к хозяину за его отношение к ним.

И Тадамори сказал:

– Как этот сад подходит нашей бедности – диким изобилием осенних цветов! Итак, выпьем все! Наполняйте ваши чаши, наполняйте сакэ!

Мужчины подняли свои чашечки с сакэ. Во дворце Тадамори заслужил репутацию крепкого пьяницы, и Киёмори, подняв свою чашечку, приступил:

– Отец, сегодня я выпью не меньше половины вашего!

– Что ж, прекрасно, только держись подальше от домов на Шестой улице!

Ответ Тадамори вызвал дружный взрыв хохота, и он сам присоединился к остальным с необычной сердечностью. Киёмори покраснел от огорчения. Как эти басни достигли уха отца? Кто их распускает? Протестовать не имело смысла, и, чтобы отвлечь от себя внимание, он окликнул одного из слуг:

– Хэйроку, Хэйроку, спой нам песню – одну из баллад, популярных сейчас в столице!

– А вы, молодой господин, напойте что-нибудь из мелодий, звучащих в окрестностях Шестой улицы!

– Да кончайте уже с этими шутками!

Голос из противоположного угла комнаты начал популярную балладу, один за другим ее подхватывали новые певцы, в такт захлопали ладоши, кто-то отбивал ритм на кувшине с сакэ. Некоторые поднялись танцевать, некоторые затягивали новые песни. Они пели так же неистово, как и пили, разгорячились и начали ругаться.

– Который раз уже эти придворные устраивают заговор против нашего господина, а теперь они пытаются разорвать связь между ним и его величеством, говоря, что ему не удалось поймать Морито!

– Что? Глупец! Это им не удалось! Разве наш господин не ушел в отставку со своей должности?

– Зачем же его обвинять? И зачем наш господин так смиренно ушел в отставку? Это уж слишком! Аристократы! Во мне закипает кровь, когда я думаю о них! Что обо всем этом думает его величество?

– Если он доверяет нашему господину и любит его, почему не положит конец заговорам и интригам против него? Не видит он, что ли, как ревность придворных медленно убивает нашего господина?

– Да, его величество хотя и правит, но не обладает властью над придворными, и наш господин не может позволить, чтобы его величество огорчался из-за него.

– И аристократы прекрасно это знают!

– Неужели сам господин не признает, что его презирают за то, что он воин, хотя он с придворными одного ранга?

– Тогда почему его величество это допускает? Дайте мне спросить у самого императора! Я буду драть горло, пока этот вопрос не достигнет его ушей во дворце!

– Безумцы! Тупицы!

Слуги замолчали, но продолжали сердито покачивать головами. Притворясь, что не слушал их, Киёмори наблюдал за ними и наконец поднялся. Разведя руки, он обнял головы с обеих сторон от себя.

– Послушайте, вы, воины, к чему эти стоны и сетования? Разве у вас не больше здравого смысла, чем у жаб и ехидн? Наше время еще не пришло. Неужели не можете потерпеть? Разве мы не остаемся пока притоптанными сорняками? Это время все еще не позволяет нам поднять головы. Так должны ли вы по-прежнему жаловаться?

Он прижал их к себе, и крепкий запах разгоряченных тел и винных паров наполнил его ноздри. Горькие слезы горячими каплями падали ему на колени. Как птица притягивает своих птенцов ближе под крыло, так и растроганный Киёмори притянул к себе своих слуг, потребовал еще сакэ и осушил чашу одним глотком.

Привыкшее к клетке животное, выпущенное на свободу в поле и предоставленное само себе, со временем возвращается к дикому состоянию. Варварская природа человека утверждается даже еще быстрее, и верность этой мысли подтвердил Морито, чье превращение в дикаря, казалось, произошло в одну ночь.

– Следует ли мне продолжать жить? Не лучше ли прекратить жизнь? Как я должен поступить с этой сущностью? Они все так же преследуют меня и не дают времени на размышления. Я должен отдохнуть, но за мной гонятся. Я останавливаюсь, чтобы перевести дух, а они опять… Я… я… я… – повторял себе Морито, не понимая, что сущность, с которой он отождествлял себя, умерла.

Той ночью, когда убийца бежал из дома в Ирисовом переулке и загадочным образом ускользнул от своих преследователей, ноги сами несли его, но в какую сторону, Морито вспомнить не мог. Он спал под открытым небом, прятался в дуплах деревьев и ел то, что мог найти, не прекращая неконтролируемого бегства. Его одежда превратилась в лохмотья, на босых ногах запекшаяся кровь смешалась с грязью, а глаза блестели как у дикого зверя.

Морито – просвещенный человек, одаренный от природы, на него возлагались такие большие надежды… Кто бы узнал его в этом облике? Кто бы поверил, что именно он пренебрежительно поглядывал на своих приятелей сверху вниз? Хотя облик этот продолжал дышать, шагать, двигаться. Раньше – жил, теперь – просто существовал.

Его слух обострялся при каждом птичьем крике, а вид кроликов и оленей больше не пугал. В этой «пустыне» с птицами и зверями он чувствовал себя одиноким. Но от малейшего звука приближавшегося человека волосы у него вставали дыбом. Вот они – идут! Перехватив круглый предмет, который он держал в руках, Морито на мгновение застывал в оцепенении, испуганно вращая воспаленными глазами.

От своего верхнего кимоно он оторвал рукав, чтобы завернуть предмет, который он крепко прижимал к себе. То была голова Кэса-Годзэн. С той самой ночи он ни на мгновение не выпускал ее из рук. Просочившаяся кровь смешалась с росой и землей, засохла и затвердела до такой степени, что от всего этого ткань выглядела как лакированная. Более двух недель прошло с тех пор, как бежал Морито, и от головы стал исходить запах разложения. Но он прижимал ее к себе днем и ночью, а когда дремал, то снова видел Кэса-Годзэн как бы воочию.

В ней ничего не изменилось. Он слышал шелковистый шорох ее одежд, когда она близко придвигалась к нему, что-то нашептывая. Морито вдыхал ее аромат, чувствовал тепло прислонившегося к нему тела. Хотя пауки и ткали свою паутину вокруг подушки, сооруженную им из опавших листьев, и бледные, не видевшие солнца грибы прорастали рядом с его головой, они казались менее реальными, чем фантазии, посещавшие его в бреду.

Они с ней снова были мальчиком и девочкой и, как бабочки, кружили над клумбами в дворцовом саду. Затем он видел себя самого, жалкого юношу, страдающего от безнадежной любви – безумно, смертельно. И во сне Морито стонал:

– О, Кэса-Годзэн, отчего ты не смотришь на меня? Никто, кроме тебя, не избавит меня от этих мук, о, бессердечная! Зачем принадлежишь ты Ватару? Сжалься надо мной! Дай мне одну лишь ночь провести с тобой рядом. Позволь один только раз сорвать этот запретный цвет, а после пускай это преступление, более тяжкое, чем все Десять грехов, бросит меня вниз, в бездонную, жаркую яму ада, ибо какое страдание сравнится с тем, что я испытываю сейчас?

И в своих возбужденных снах беглец видел ее закрытые глаза и искал своими губами ее губы. В складках помятого кимоно мелькали ее руки и линия обнаженной груди, но, потянувшись к ней, он уже терял ее, сон растворялся и оставлял его мучиться и тосковать. Проснувшись однажды, беглецу захотелось разразиться плачем и рыдать, пока вся полуночная природа не присоединится к его причитаниям.

Все еще было темно, когда Морито, устав от слез и снов с привидениями, проснулся. Поднявшись на ноги, он машинально двинулся вперед, пошатываясь и спотыкаясь, не соображая, где находится, когда внезапно все его нервы задрожали, реагируя на странное новое ощущение. Казалось, ледяной поток с грохотом пронесся в его мозгу и исступленный рев ворвался в уши, неоднократно повторившись эхом в голове.

Пороги Нарутаки – по дороге к горе Такао с ее кленами!

Наступил рассвет, в небе висела бледная луна. Морито огляделся, впитывая глазами темно-красные кленовые листья по всему склону горы. Никогда еще утренний свет не казался таким кристально чистым. Он еще раз вернулся к нормальному состоянию. Затем события той ночи – 14 сентября – ожили в нем, будто он снова находился там, где они произошли. Грохот порогов Нарутаки и плеск воды вдруг зазвучали как страшные причитания отчаявшейся матери – ржание от ненависти лошади Ватару, смех его друзей-стражников и гневные выкрики толпы.

Повернувшись к порогам, Морито крикнул, будто в ответ:

– Дайте мне умереть! Я не могу живым смотреть миру в лицо!

Покачнувшись, он уцепился за валун и посмотрел вниз, в кипящий поток, и заметил группу камнетесов, двигавшуюся с другого берега, прыгая от скалы к скале, по направлению к нему. Словно молния, Морито развернулся и бросился прочь, быстро вскарабкавшись на вершину горы.

Поднявшись, он положил свой узелок на землю и тяжело упал на колени, переводя дыхание. Пот катился по его телу, и беглец вытер волосатую грудь, часто и тяжело дыша.

Умереть необходимо теперь, когда к нему вернулся здравый смысл, подумал он.

– Прости меня, любимая! – крикнул он затем, воздев руки в молитве. Одно за другим шептал он имена тех, кого знал, моля о прощении, и наконец снял материю с головы. – Теперь взгляни на Морито, который все искупит своей жизнью, – прошептал он. – Посмотри еще раз на мир, ибо я также скоро обращусь в прах.

Оцепенело смотрел Морито на то, что увидел. Волосы, спутанные, лакированные кровью, прилипли прядями к щекам и лбу.

– Ах, возлюбленная моя, разве это ты?

Голова не напоминала ничего, кроме разве что большого глиняного кома. Когда свет заполнил небо, Морито увидел, как сжалась плоть под спутанной сеткой волос; кости выступили, а кожа покрылась пятнами. Уши сморщились и выглядели как высохшие мидии, глаза казались вырезанными из голубого воска с белыми пятнышками. Нигде не находил он тех черт, которыми когда-то восхищался.

И убийца взмолился:

– Дай-нити Нёрай, Дай-нити Нёрай! [[1]]

От маски смерти, лежавшей перед ним, его взгляд обратился к небу. Как огненный шар, вставало солнце. Крыши столицы, Восточные горы и пагоды со шпилями лежали, окутанные туманом, и все, что мог он видеть, было огромное, пылающее колесо света.

Уединенное жилище, где часто бывал настоятель Какуё, стояло во впадине гор Тоганоо, на дороге к Такао, в том месте, где поток от порогов Нарутаки устремлялся к порогам Киётаки. Хотя он был настоятелем храма Тоганоо, но существенную часть времени проводил в Тобе, и жители района привыкли называть его настоятелем из Тобы – Тоба Содзё. Когда-то он был настоятелем храма Энрякудзи на горе Хиэй, но в те времена, когда монахи ходили с оружием, поджигая и грабя, люди слышали, как Тоба Содзё часто говорил, что монах из него никудышный, так как он терпеть не может драки.

Жизнь настоятеля также не была обычной. Вместо того чтобы использовать в усадьбе послушников, он взял прислуживать молодого воина и троих мужчин-слуг, и любопытным, которые не без удивления спрашивали его, кто же живет в усадьбе – монах или мирянин, настоятель важно объяснял, что слуги принадлежат не ему, а персоне высокого ранга из Киото, навещающей его.

Достигший уже семидесятилетнего возраста Тоба Содзё был одним из многочисленных сыновей блестящего и своенравного придворного, прославившегося в свои дни авторством хроники. Какуё унаследовал значительное состояние, духовный сан принял, будучи довольно молодым, но вскоре обнаружил, что монашеская жизнь ему не по вкусу. И тогда, пренебрегая обязанностями, он начал получать удовольствие от своей склонности к живописи. Из-под его кисти появлялся свиток за свитком: плоды язвительного ума, полные сатиры и насмешек. Ничего подобного прежде не бывало; его глаз, воспринимающий критически этот суетный мир, видел людей в их сходстве с животными – обезьянами и зайцами, участвующими в скачках, барсуками в одеждах монахов, важными лягушками в венцах. Его кисть изображала пороки духовенства, экстравагантную нелепость аристократов, их фантастические суеверия, борьбу за власть среди чиновничества и все глупости и пороки человечества.

Однажды поглощенному живописью настоятелю слуга доложил о госте. Отложив кисть и прибор для туши, Тоба Содзё вышел принять посетителя, юного стражника из Приюта отшельника Сато Ёсикиё.

– Завидую я вашей жизни, ваше преподобие. Всякий раз, приезжая к вам с визитом, я убеждаюсь, что человеческая жизнь должна проходить рядом с природой.

– Зачем же завидовать? – отозвался Тоба Содзё. – Я не понимаю, почему вы не выберете ту жизнь, которая для вас наиболее желательна.

– Легче сказать, чем сделать, ваше преподобие.

– Тот, кто живет в горах, тоскует по городу, а городскому жителю хотелось бы жить в горах, – посмеиваясь, заметил настоятель, – и ничто никогда не устраивает всех…

– О, ваше преподобие, рисунки улетают – ветер!

– Эти клочки бумаги? Не обращайте внимания. Лучше скажите: вы приехали сюда любоваться кленами и сочинить одно-два стихотворения?

– Нет, ваше преподобие, я здесь по пути в храм Ниннадзи по делам, имеющим отношение к императорскому паломничеству.

– Да? Просто поразительно, как его величеству не надоест смотреть все эти скачки. Я бы не удивился, если б человеческая раса превратилась в стаю пороков, бегущих сломя голову, а стражники стали бы табуном диких норовистых лошадей. Вот действительно пугающая мысль!

Тоба Содзё резко повернулся в сторону задней комнаты и позвал:

– Эй, парень, созрела ли хурма, о которой я спрашивал? Принеси несколько штук моему гостю.

Ответа не было, но из задней части дома донесся слабый шепот нескольких голосов. Затем к веранде приблизился появившийся из-за угла дома юноша. Несколько камнетесов, живущих поблизости, сообщил он, пришли перепуганные и рассказали, что утром видели странного одичавшего мужчину, который бродил босым по соседним горам. На его кимоно не хватало одного рукава. Они украдкой наблюдали за его передвижениями, последовали за ним и видели, как он исчез в густых зарослях и спрятал там довольно крупный предмет, которым, по всей видимости, дорожил. Заметив приближавшихся камнетесов, это существо моментально скрылось в глубине леса на Такао.

– Ну и что? – воскликнул настоятель. – Зачем беспокоиться по пустякам? Ты думаешь его найти?

– Нет, не то чтобы… Но камнетесы возбужденно обсуждают, не стоит ли его схватить. Они думают, что он разбойник.

– И пусть его, пусть. Сейчас трудное время и даже разбойникам нужно жить. Его будут кормить, если посадят за решетку, но что будет с женой и детьми этого бедолаги? Не так ли, Ёсикиё?

Но Ёсикиё, видимо пораженный какой-то мыслью, отсутствующим взглядом уставился на затянутую облаками вершину горы Такао. Он собирался ответить, но передумал и вместо этого, извинившись за свой долгий визит, быстро покинул усадьбу.

Золотисто-красные плоды хурмы, те, которые не съели птицы, висели на фоне осеннего неба, и звуки стамесок камнетесов разносились безучастным эхом между облаками, накрывшими вершину горы.

Глава 6.

Мальчик с бойцовым петухом

Уже появилась изморозь, и можно было услышать визгливые крики сорокопута. Желтые и белые хризантемы, которые сорняками цвели у дороги, начинали сморщиваться. В воздухе появилась какая-то унылость.

– …Дайте взглянуть. Разве это подходящее место для дома аристократа – на окраине города, в окружении разваливающихся лачуг простолюдинов?

Стоял солнечный октябрьский день, теплый, будто весенний, и Киёмори брел по Седьмой улице с письмом от своего отца к чиновнику из правительства Фудзивары Токинобу в Центральное хранилище, где тот служил. Прибыв туда, Киёмори узнал у младшего служащего, что названный господин совсем недавно отправился в Ведомство наук и образования, чтобы навести там некоторые справки. Получив совет поискать его в библиотеке, Киёмори пустился в путь к Ведомству, расположенному в нескольких шагах от Императорской академии и от Центрального хранилища. Однако там ему сказали, что Токинобу их уже покинул, правда, служащий не только осмелился сообщить, что пошел он домой, но даже дал адрес Токинобу на Седьмой дороге, поэтому Киёмори направил свои стопы туда.

Киёмори ужаснули грязные улицы и убожество тех мест, где он оказался. Ему не встречалось ничего, что напоминало бы особняк. Ни внушительных ворот, ни величественных строений, так гармонично сочетающих стиль династии Тан с исконной архитектурой, характерных для центральной части столицы, где веками располагались правительственные учреждения, дворцы знати и особняки сильных мира сего. Этот район на окраине столицы и кварталы за широкими дорогами немногим отличались от чистого поля с разрозненными поселениями, где оружейники, изготовители бумаги, дубильщики и красильщики следовали своему призванию. Последние осенние дожди затопили улицы, превратив их в речушки и ручейки, в которых уличные мальчишки ставили силки на бекасов или ловили карпов, разжиревших на выброшенных на дорогу экскрементах.

Киёмори остановился, чтобы оглядеться и понять, нельзя ли здесь навести справки, и увидел кучку возбужденных людей, собравшихся в круг.

С той стороны донеслось громкое кудахтанье – петушиный бой! Не успел Киёмори оглянуться, как сам очутился в толпе. С веранды ближнего дома, по-видимому принадлежавшего дрессировщику бойцовых петухов, его жена, пожилая женщина, и несколько детей вытягивали шеи, пытаясь увидеть происходящее. Несколько прохожих под давлением дрессировщика с жестоким лицом были вынуждены присутствовать в качестве свидетелей, а помощник дрессировщика стоял позади, держа корзину с бойцовым петухом. Молоденький парнишка вызывал дрессировщика, а тот громко торговался о сумме пари.

– Монеты – ничего, кроме монет! Низкая ставка не возместит мне повреждения, которые может получить моя птица! Я буду драться за деньги. Ты принес деньги, парень?

– Деньги при мне, – ответил мальчишка лет четырнадцати или пятнадцати на вид. Он был маленького роста, но адресованный дрессировщику смелый взгляд соответствовал вызывающему виду петуха, которого парнишка держал под рукой; он пренебрежительно улыбнулся дрессировщику, и на щеках у него появились ямочки. – Сколько? Сколько ты ставишь?

– Хорошо! Что скажешь на это? – предложил дрессировщик, отсчитав несколько монеток в маленькую корзинку, и мальчик бросил туда такое же количество денег.

– Готов? – Продолжая крепко держать вырывавшуюся птицу под рукой, парнишка присел на корточки, прикидывая расстояние от себя до петуха своего противника.

– Погоди, погоди! Еще есть желающие сделать ставки. Не будь таким нетерпеливым, мальчик. – Дрессировщик повернулся к зрителям и обошел каждого из них, насмешливо, полушутливо приговаривая: – Ну что же вы, это не развлечение – просто смотреть. А если поставить деньги – совсем чуть-чуть?

Сразу же стали звякать монеты. Только после этого появились судья и посредник. Оказалось, что довольно многие из зрителей решили поставить на птицу дрессировщика и лишь некоторые рискнули поддержать парнишку.

– Слушайте, я возмещу остальное за мальчика! – крикнул Киёмори. Он вытащил несколько монет. Их как раз хватило.

– Готовы? – подал сигнал судья.

В напряженном молчании взгляды всей толпы мгновенно притянуло к маленькому участку земли.

– Мальчик, как зовут твою птицу?

– Ее зовут Лев, дрессировщик. А вашу?

– Не знаешь? Это же Черный Бриллиант. Начинаем!

– Стойте! Судья подаст сигнал.

– Удивительно, ты ведешь себя как профессионал!

Обе птицы рвались вперед, вытянув шеи. Судья дал сигнал, и петухи наскочили друг на друга. Затрещала галька, и в воздух полетели окровавленные перья. Бой начался.

В кругу зрителей находился старик, не обращавший внимания на петушиный бой, зато с видимым наслаждением поглядывавший на лица зрителей. На нем были монашеские одежды и соломенные сандалии; он стоял, опершись подбородком на набалдашник посоха, поодаль дожидался сопровождавший его молодой слуга.

– Ах, настоятель из Тобы! – Киёмори пришел в смятение, поскольку петушиные бои запрещались, а настоятель к тому же осуждал любые азартные игры на улицах; он ни в коем случае не должен был это видеть, потому как часто бывал во дворце. Но Киёмори, беспокоившийся о собственных деньгах, не мог просто сбежать, вместо этого он попытался притаиться за своим соседом.

Громкий крик потряс окрестности. Бой закончился. Парнишка сгреб выигрыш, прижал к себе птицу и, слегка задев Киёмори, окрыленный, умчался прочь.

Ошеломленный Киёмори собирался продолжить свой путь, когда неожиданно услышал, как кто-то произнес его имя:

– Молодой человек! Киёмори из дома Хэйкэ, куда направляетесь?

– Ах, ваше преподобие!

В голосе настоятеля не слышалось и намека на укор.

– Ну разве не чудесно? Я также был уверен, что победит птица мальчика, и оказался прав.

Чувствуя чрезвычайное облегчение и набравшись смелости, Киёмори спросил:

– Ваше преподобие делало ставку на бой?

Настоятель искренне рассмеялся:

– Нет, для этого я слишком беден.

– Зато вы правильно угадали победителя.

– Едва ли меня можно назвать знатоком бойцовых петухов. У дрессировщика старая птица, совсем как я, а у того парня – молодая, как вы. Никаких сомнений насчет победителя не могло быть, но ваш выигрыш… Вас обманули.

– Все из-за вашего преподобия. Не будь вас здесь, я бы забрал деньги.

– Нет-нет, вы бы в любом случае проиграли. Неужели непонятно, что сей парнишка является сообщником дрессировщика? А может быть, и не важно, понимаете вы это или нет. А кстати, как поживает ваш отец? Я слышал, он ушел в отставку и живет затворником.

– Да, ваше преподобие. У него все хорошо. Ему неприятно, когда его впутывают в дворцовые интриги.

– Очень понимаю его чувства. Передайте ему, чтобы берег свое здоровье.

– Благодарю вас, – сказал Киёмори, собираясь уходить. – О, ваше преподобие, вы не знаете, проживает ли в этих местах Токинобу из Центрального хранилища?

– Вы имеете в виду того Токинобу, который прежде служил по Военному ведомству? Мальчик, – сказал настоятель, повернувшись к слуге, – ты знаешь?

Слуга ответил, что знает, и показал Киёмори путь по каналу вдоль Седьмой дороги до старого святилища бога врачевания. Особняк находится по другую сторону бамбуковой рощи на территории святилища, сказал он, добавив совершенно излишнюю деталь: названный Токинобу не только считался странным из-за своих тесных связей с домом Хэйкэ, но к тому же был беден; он считался кем-то вроде ученого, а значит, человеком с причудами, и плохо подходил Военному ведомству, и даже теперь в Центральном хранилище его считали весьма эксцентричным. Его особняк, заключил он свой рассказ, вполне вероятно, окажется чем-то удивительным.

– Гм… – задумался настоятель, – должен сказать, очень похоже на вашего отца. Таким образом существуют аристократы, похожие на вашего отца. Молодой человек, скажите вашему отцу, что в горах Тоганоо становится слишком холодно для меня, вскоре я перееду зимовать в свое жилище в Тобу и продолжу там заниматься живописью. Попросите его время от времени меня навещать. – И произнеся эти слова, настоятель повернулся и пошел своей дорогой.

Киёмори миновал бамбуковую рощу у святилища и очутился у плетеной ограды, тянувшейся, по всей видимости, вокруг всей территории. Обветшавшие ворота очень удивили Киёмори, потому что выглядели они крайне неприглядно даже по сравнению с воротами его собственного дома. Он даже боялся позвать привратника, чтобы шаткое сооружение не рухнуло от его крика. Впрочем, особой необходимости поднимать шум не было, так как Киёмори заметил в воротах достаточно широкую щель, через которую вполне можно проползти. Однако он все же решил сообщить о своем присутствии обычным способом и несколько раз громко крикнул. Скоро с противоположной стороны послышались шаги. Петли ворот заскрипели и застонали, сопротивляясь тому, кто с большим трудом пытался их приоткрыть, и внезапно между створками возникло мальчишеское лицо.

– О? – Сорванец уставился на Киёмори, округлив глаза.

Лицо Киёмори озарилось дружелюбной улыбкой узнавания. Они с ним встречались совсем недавно. Но мальчик внезапно оставил Киёмори и в сильном возбуждении, стуча сандалиями, исчез.

Ключ, бивший на территории святилища бога врачевания, протекал по искусственному руслу под стеной, огораживавшей владения, и далее через двор. Наподобие шелка, он петлял и струился через сад, мимо восточного крыла особняка Токинобу, вокруг рощицы и через бамбуковую чащу, пока не исчезал наконец под стеной с другой стороны участка. Особняк этот, по-видимому, в прошлом принадлежал императору, о чем свидетельствовало его пышное природное обрамление. Главное здание и оба крыла особняка находились, однако, в столь плохом состоянии, какое редко встретишь даже за пределами столицы. Но сад заботливо сохраняли во всем его прежнем изяществе, что соответствовало натуре его последнего владельца. Каждый клочок сада выглядел аккуратно и чисто.

Никого не дождавшись, даже младшего слуги, Киёмори заглянул внутрь и в нижней части сада заметил двух молоденьких девушек, стиравших одежду в ручье. Они закатали длинные рукава, а подолы верхнего кимоно подоткнули вверх, открыв белые лодыжки. Он не сомневался, что девушки приходились хозяину дочерьми, и вдруг обрадовался поручению, которое привело его сюда.

Если они были сестрами, значит, тот мальчик доводился им братом. Младшая из девушек все еще носила волосы по-детски – уложенные узлом на затылке; Киёмори заинтересовало, сколько лет могло быть другой сестре.

Они красили нитки, чтобы затем соткать материю. Поблизости стоял красильный чан, и длинные мотки шелка сушились, привязанные с одной стороны к перилам дома, а с другой – к темно-красному клену. Он сомневался, как к ним следовало обращаться, и боялся их испугать, но младшая из девушек внезапно подняла голову и увидела его. Она что-то прошептала на ухо другой; обе вскочили на ноги и, побросав все, что было в руках, унеслись в направлении одного из крыльев дома.

Хотя Киёмори и остался один в компании птиц, плававших в ручье, он не почувствовал раздражения, а решил воспользоваться удобным случаем, чтобы помыть в потоке руки.

– А, Киёмори, как поживаете? Входите, входите, – произнес знакомый голос, который он много раз слышал в собственном доме.

Киёмори низко поклонился в направлении крытой галереи, откуда донесся голос.

Когда Токинобу проводил его в комнату, скудно обставленную, но безукоризненно чистую, Киёмори передал ему письмо от отца.

– А, спасибо, – сказал Токинобу, взяв письмо с таким видом, словно уже знал его содержание. – Вы впервые здесь?

Киёмори скрупулезно отвечал на вопросы Токинобу с тем же чувством, которое испытывал на экзамене в академии. В разговоре, который вел Токинобу, проявлялась не столько педантичность его манер, сколько поглощенность мыслями о старшей дочери. Киёмори смотрел на всклоченную бороду и большой орлиный нос Токинобу с неприязнью, но мысли его блуждали, занятые чарующими образами увиденных у ручья девушек. Очень скоро он понял, что его принимают с гостеприимством, которого вряд ли заслуживал простой гонец. Подали сакэ и внесли подносы с едой. Несмотря на свои грубые манеры, Киёмори мог быть очень чувствительным и реагировать так же чутко, как арфа на малейшее движение воздуха. Он обычно выглядел довольно замкнутым, но не из потребности быть осторожным, а потому что по своей природе предпочитал откладывать суждения на потом. Сейчас же он устроился поудобнее на подушке, отбросив обычную скованность, и непринужденно пил сакэ, предоставив хозяину возможность наблюдать за своим молодым гостем, а сам пытался для себя уяснить, красива дочь Токинобу или нет. Время от времени она появлялась, а затем исчезала, словно дразня; и наконец вошла и села рядом с отцом. Она выглядела зрелой девушкой, хоть и не красавицей, но с белой кожей и овальным лицом. Киёмори с облегчением также отметил, что ее нос вовсе не был орлиным, как у ее отца. Очевидно, она являлась любимой дочкой.

– Это Токико, старшая из тех двух девушек, которых вы видели в саду, – сказал Токинобу, представляя ее. – А младшая, Сигэко, еще ребенок, и вряд ли выйдет, даже если я ее позову. – Хотя он сердечно улыбался, усталость и возраст были заметны в глазах, заблестевших под действием сакэ. Он начал вспоминать о матери Токико, чья смерть заставила его, как и Тадамори, в одиночестве воспитывать своих детей. Когда сакэ развязало ему язык, Токинобу слезливо признал, что не смог прийти в согласие с этим миром и ему не удалось дать дочерям обычные радости беспечного детства. Непроизвольно бросив взгляд на Токико, он добавил: – Ей девятнадцать лет, почти двадцать, а она все еще с трудом способна вымолвить слово перед гостями.

Девятнадцать! Киёмори пришел в смятение. Она же старая! Но ее затянувшееся девичество, подумал он затем, нельзя ставить ей в вину, потому что ответственность за это в какой-то степени лежит на его отце Тадамори. Он подумал о неослабной враждебности придворных. Они несколько лет плели интриги, чтобы вытеснить Тадамори с его привилегированной должности, пока неудача с задержанием Морито не предоставила им долгожданный шанс с позором выгнать его из дворца.

Токинобу был косвенно вовлечен на стороне Тадамори в несчастливые отношения отца с дворцовыми придворными, и роль, которую он сыграл, неблагоприятно повлияла на него и его дочерей. Их детство во многих отношениях походило на детство Киёмори, и теперь он понял, в каком существенном долгу находится отец перед Токинобу.

Чтобы понять обстоятельства, приведшие к уходу Тадамори из дворца, необходимо вернуться к марту 1131 года, когда Киёмори было тринадцать лет. В то время завершилось возведение великолепного храма Сандзю-Сангэн-До с тысячью изображений Будды, и вся столица участвовала в тщательно продуманной церемонии освящения. По такому случаю прежний император Тоба не только пожаловал Тадамори новые владения, но и возвел его в придворный ранг, что считалось беспрецедентной честью для воина. Это решение настолько оскорбило придворную знать, что они сговорились убить Тадамори в ночь пиршества во дворце, на котором он должен был присутствовать.

Анонимное письмо, подброшенное в дом Тадамори накануне пиршества, предупредило о покушении на его жизнь. Прочтя письмо, Тадамори хладнокровно улыбнулся и сказал, что встретит испытание как подобает воину, и в ночь пиршества явился во дворец с мечом. Там, на глазах у подозрительных придворных, он вытащил клинок и прижал лезвие к пучку своих волос. Сталь, сверкнув как лед в свете мерцавших светильников, наполнила опасениями души наблюдавших за ним придворных. Главный министр, проходивший тогда же по одной из открытых галерей дворца, заметил две подозрительные фигуры в полном вооружении, сидевшие в углу внутреннего двора, и окликнул их; скоро появился офицер шестого ранга с намерением разобраться со злоумышленниками, и они ему ответили:

– Мы верные слуги Тадамори из дома Хэйкэ. Нас предупредили, что нашему господину может быть причинено зло.

Придворные, быстро узнавшие о происшествии, пришли в смятение. На следующий день вместе с министром они потребовали наказать Тадамори за появление во дворце вооруженным и в сопровождении воинов. Озадаченный прежний император вызвал Тадамори для объяснения. Выразив, как подобало, сожаление, Тадамори спокойно вынул меч из ножен и показал, что лезвие оружия – просто бамбук, покрашенный серебристой краской. Его слуги, сказал он, всего лишь действовали так, как должны действовать верные вассалы по отношению к своему господину. Император похвалил отца Киёмори за мудрость, но придворные все более и более тревожились при каждом признаке хорошего отношения правителя к Тадамори, а когда узнали, кто предупредил его об их заговоре, вытеснили Токинобу из дворца. И этот несчастный, который и тогда находился в почтенных годах, вскоре обнаружил, что все возможности для его продвижения закрыты.

– Осторожнее, еще лужа! – возбужденно крикнул юный Токитада, указывая пылающим факелом под ноги Киёмори, когда они ощупью пробирались в обход бамбуковой рощи.

Киёмори был пьян, еле на ногах держался. Хотя он утверждал, что без проблем найдет дорогу домой, но Токинобу в этом сомневался и по настоянию Токико послал мальчика проводить Киёмори до пешеходной дорожки на Седьмой улице.

Когда Киёмори собрался уходить, Токико совсем не думала удаляться в свою комнату; она болтала и смеялась, и Киёмори чувствовал нежность взглядов, которые девушка бросала на него. Но, увы, ей было девятнадцать! Это мешало ему, скорее она казалась ему старшей сестрой. Не от того ли, что он сравнивал ее с Рурико? Тем не менее он решил сообщить отцу, что внешностью и нравом Токико вполне ему понравилась. А вот кто действительно увлек его воображение, так это Токитада, шестнадцатилетний брат Токико.

– Эй, Лев, – насмешливо окликнул его Киёмори.

Весело размахивая факелом во все стороны, Токитада отозвался:

– Что тебе, слуга?

– Не слуга, а молодой воин.

– Молодой воин – это слуга-переросток!

– Так что же, юный весельчак, не тебя ли я видел на улице среди участников запрещенного петушиного боя?

– А ты поставил на меня деньги! Значит, тоже виновен!

– Сдаюсь, сдаюсь, – запротестовал Киёмори. – Дай руку – вот уже дорожка – залог дружбы на всю жизнь!

Порывистый зимний ветер с Северных гор немилосердно гнал перед ними опавшие листья, швырял их на жалкие лачуги, которые Киёмори видел днем. Гонимый и сгибаемый ветром, Киёмори исчезал в ночи, а маленькая фигурка на пешеходной дорожке махала ему факелом.

У сыновей Тадамори существовал обычай – каждое утро являться к отцу и официально с ним здороваться. Даже Норимори, самый младший, был здесь, чтобы услышать от отца приветствие, как всегда подчеркнуто учтивое и серьезное. Тадамори также обычно произносил несколько ободряющих слов для своих лишенных матери сыновей, а они относились к этому ритуалу примерно с таким же чувством, как к ежедневному восходу солнца.

Киёмори пересказывал события прошедшего дня:

– Я не обнаружил достопочтенного Токинобу в Центральном хранилище и поэтому направился к нему домой. Я столкнулся с некоторыми трудностями при поиске дороги в этом районе, и мне едва удалось его найти. Он вел себя крайне гостеприимно, и я покинул его в очень поздний час и принес от него вам привет. Ответа на ваше письмо Токинобу не передавал.

Затем Киёмори перешел к эпизоду встречи с Тобой Содзё.

– Таким образом, настоятель, кажется, удовлетворен рисованием… Он принадлежит к знатному роду и, если бы хотел, мог отличиться среди себе подобных, – задумчиво проговорил Тадамори, втайне стыдившийся своей бездеятельности в настоящее время.

– Такова его сущность, он совершенно исключительный человек, – кратко отозвался Киёмори, ему замечание отца показалось совсем не к месту, он был уверен, что тот будет расспрашивать о Токинобу и его дочери Токико. Но вопреки его ожиданиям, он даже не затронул вопрос о браке. Вместо этого отец произнес:

– И кстати, я слышал, что его величество скоро отправляется на богомолье в храм Анракудзюин.

– Да, его величество выезжает утром пятнадцатого октября на освящение Большого зала. Я слышал, он проведет в Приюте отшельника в Такэде две или три ночи, – ответил Киёмори.

– Наверное, ты будешь занят по Ведомству стражи. Я уверен, что после моей отставки ты не пренебрегаешь своими обязанностями, и надеюсь, стараешься вдвойне, служа его величеству.

– Так и есть, отец, но воины недовольны. Теперь они пользуются вами как предлогом для проявления своего негодования. Они не забыли, как двор обошелся с Ёсииэ из дома Гэндзи, который провел несколько лет подавляя восстания на северо-востоке. Хотя ему сопутствовала удача, верховный совет постановил, что эту кампанию Ёсииэ предпринял исключительно по собственной инициативе, и отказался возместить ему затраты, и поэтому Ёсииэ был вынужден продать дом и земли; даже после этого он едва смог заплатить своим воинам. Кому, как не вам, отец, знать, что ваша последняя кампания – блестящая, между прочим, – была вознаграждена настолько скудно, что денег еле-еле хватило для раздачи нашим вассалам. Отсюда все и проистекает – та же самая наша бедность.

– Такова судьба воина.

– А разве справедливо, что аристократы отказывают воину во всех привилегиях и следят, чтобы он навсегда оставался под их игом? Таково их намерение, это нам известно, но каждый воин озабочен своим будущим.

– Все это не важно, ведь мы служим не им, а его величеству.

– Но они обладают правом распоряжаться нашей жизнью и смертью и могут действовать от имени трона, которому тоже служат. Мы не можем напрямую обращаться к его величеству. Что же в таком случае нам делать? Вот почему воины впали в уныние. Вы должны в конце концов вернуться во дворец.

– Время еще не пришло. Сейчас, без меня, они лучше обеспечены.

– Говорят, что Тамэёси из дома Гэндзи, бывший какое-то время в немилости, снова в фаворе во дворце. По слухам, за него перед его величеством хлопотал министр Ёринага. Все эти толки тревожат.

– Хэйта, ты опоздаешь. Нужно пораньше являться на службу. И помни, тебе еще предстоит паломничество.

– Простите, если я вас обидел, – сказал Киёмори, почувствовав, что вызвал недовольство у отца, но вместе с тем он заметил в нем твердость и целеустремленность, которой ему раньше недоставало.

Дворец отшельника в Такэде, к югу от столицы, был любимым приютом прежнего императора Тобы, который находил вид через реки Камо и Кацура настолько привлекательным, что приказал возвести там храм Анракудзюин. Когда стало приближаться время его освящения, император выразил желание построить там рядом с храмом трехъярусную пагоду и пригласил отошедшего от активной придворной жизни Накамикадо Иэнари принять участие в принесении этого дара богам, поручив ему составить проект пагоды и руководить строительством.

Нескончаемая цепочка карет аристократов, процессии священнослужителей в торжественных облачениях и толпы любопытных зевак со всей округи направились к храму, туда же за милостыней, как мухи, слетались нищие. Многочисленная стража была расставлена вдоль дороги, а на берегах рек вокруг селения Такэда и повсюду в местах привалов небо по ночам освещали огромные костры.

Пребывание прежнего императора продолжалось два дня. Ближе к вечеру второго дня полил холодный дождь, и окрестности храма, заполненные народом, странным образом опустели. Большой зал вырисовывался в темноте во всем своем великолепии, призрачно мерцавший в отраженном свете массы бивачных костров.

Стражники наконец-то собрались во временных укрытиях на поздний ужин. Еще накануне каждому выдали долю императорского сакэ, но все были чересчур заняты и раньше не могли его попробовать. Некоторые сушили у огня походные кимоно, другие уже сняли доспехи и принялись за еду.

Один из стражников заметил:

– Возможно, это просто слухи, но Ватару из дома Гэндзи не явился на освящение.

– Ватару? О, муж Кэса-Годзэн. Что с ним сталось?

– Г-м-м… Как раз перед нашим выступлением он внезапно пришел просить отпуск у министра Ёринаги, а тот, видимо, убеждал его пересмотреть решение, но Ватару вручил прошение об отставке дворцовому помощнику, и с тех пор в столице его не видели.

– Ох, что же это значит?

– Вне всякого сомнения, охваченный ненавистью к Морито, убившему Кэса-Годзэн, он отправился его искать, чтобы отомстить. Он не мог более выносить, что на него указывали, как на мужа убитой женщины.

– Едва ли можно порицать Ватару за его чувства. Но нельзя сказать, когда будет найден Морито. Мне все-таки кажется, что он обречен грешить и прожить свой срок, мучаясь угрызениями совести.

– Говорят, его видели в горах Такао или рядом с Кумано. На самом деле таких рассказов я слышал много, поэтому он должен быть жив.

Пока стражники беседовали таким образом, сияние огней между деревьев у дальней стороны дворца говорило, что окружение прежнего императора – придворные, высшее монашество и дамы – вероятно, коротало время за поэтическим соревнованием; из покоев императора, однако, не доносилось звуков музыки; вокруг них лежала темнота, и лишь струи дождя казались светлее.

– Здесь ли Ёсикиё? Кто-нибудь видел Ёсикиё? – Из ночи внезапно вынырнуло озабоченное лицо Киёмори с округлившимися глазами. Несколько стражников звали его, убеждали задержаться и выпить с ними сакэ, но Киёмори покачал головой и встревоженно продолжал: – Сейчас нет времени. Хоть это и не точно, но я слышал, что один из вассалов Ёсикиё в полдень взят под стражу Полицейского ведомства. За какую-то драку на улице, у ворот Расёмон. Я только что услышал об этом и боюсь, Ёсикиё еще не знает. Не могу его найти, но если кто-либо из вас знает, где он, передайте все это ему.

Хотя Киёмори недолюбливали придворные из дворца, но искреннее, сердечное отношение к друзьям по оружию сделало его популярным среди стражников, и в такие моменты, как этот, они просто рвались ему на помощь.

– Что! У ворот Расёмон? Его ждут неприятности. Чем скорее он узнает, тем лучше.

Обеспокоенность Киёмори заразила всех остальных, и стражники вскочили на ноги. Четверо или пятеро из них поспешили под дождем в различных направлениях.

Глава 7.

Воин прощается

Ёсикиё никак не могли найти. В выделенных стражникам домах его не было. Кто-то предположил, что неожиданные задания могли задержать его в свите господина Токудайдзи. Один из стражников спросил:

– Его все еще не нашли? Интересно, что его задерживает.

– Вы уверены, что Ёсикиё слышал о случившемся? Само собой, он не такой трус и не бросит вассала в беде!

– Будет лучше, ежели мы дадим ему знать.

Стражники топтались на месте, озабоченные и озадаченные, едва попробовавшие выданного им сакэ и раздраженные тем, что Ёсикиё никак не появляется. Они с нетерпением ждали, когда все разъяснится.

– Что бы ни случилось, но заставить людей Тамэёси освободить его будет ох как непросто… Что Ёсикиё может сделать?

Люди устали, и некоторые, несмотря на тревогу, уже заснули, другие дремали, а оставшиеся были одурманены сакэ.

Наконец Ёсикиё показался у одного из домиков, поздоровался и сообщил:

– Я доставил вам много хлопот, но теперь уезжаю. Собираюсь вернуться к рассвету, в крайнем случае присоединюсь к вам на обратном пути. Не беспокойтесь обо мне.

Ёсикиё был в одеждах для верховой езды и держал на поводу лошадь. Сопровождал его лишь один парнишка с горящим факелом в руке.

Охранники весьма удивились спокойствию Ёсикиё. Воин – к тому же талантливый сочинитель стихов – и так себя ведет в критический момент, подразумевали их изумленные взгляды.

Киёмори начал увещевать Ёсикиё за его безрассудство. Понимает ли он, вопрошал Киёмори, что от Тамэёси, прежнего начальника стражи дома Гэндзи, не дождешься добрых слов о воинах, сменивших во дворце его людей? Он – злейший их враг, всегда готовый воспользоваться оплошностью стражников дома Хэйкэ. Ёсикиё стоит сначала очень хорошо подумать. Злая воля Тамэёси всем известна, и невозможно предсказать, какие западни заготовил он для Ёсикиё. Одному ехать опасно, они все должны поехать с ним в качестве стражи и быть готовы на силу ответить силой.

– Все сюда, – вскричал Киёмори, – мы поедем с Ёсикиё и спасем его вассала!

Несколько человек крикнули: «Вот здорово!» – и стали шумно собираться вместе, с наслаждением смакуя мысль о перепалке, и жаждали крови. Около двадцати воинов окружали теперь Ёсикиё, непрестанно выкрикивая:

– Марш вперед! Марш вперед!

Ёсикиё не двинулся с места, но выбросил руки в их сторону, чтобы удержать.

– Подождите, вы ведете себя как дети по пустяковому поводу. Не забудьте, у каждого из вас есть здесь свои обязанности, и нам не нужны беспорядки во время торжеств. Так как мой гонец послужил причиной этих волнений, мне одному следует ехать на переговоры о нем. Просто делайте вид, будто ничего не случилось.

Успокоив стражников, Ёсикиё резко отвернулся от Киёмори, словно его раздражала вся эта суматоха, и, приказав своему юному конюху держать факел повыше, пришпорил лошадь и исчез в темноте под дождем.

Ранее в тот же день Ёсикиё послал своего доверенного слугу Гэнго отвезти несколько стихотворений некоторым дамам, служившим у госпожи Тайкэнмон, матери императора и бывшей супруги экс-императора Тобы. Госпожа Бифукумон, ради которой Тоба расстался с госпожой Тайкэнмон, сопровождала Тобу во время обряда освящения храма, и Ёсикиё, принадлежавший к свите императора, не мог не вспомнить, что госпожа Тайкэнмон проживала теперь одиноко и друзья навещали ее редко. Тогда он собрал несколько стихотворений, написанных им за урожайное двухдневное путешествие, адресовал их различным знакомым поэтессам из окружения госпожи Тайкэнмон и послал их с Гэнго в столицу. Попал ли Гэнго в переделку на пути в столицу или возвращаясь обратно, для Ёсикиё было несущественно – мысли его, как стрелы, устремились в усадьбу Тамэёси. Хотя Киёмори и другие стражники посчитали Ёсикиё слишком безмятежным, он очень хорошо знал репутацию человека, с которым собирался встретиться. Гэнго, самый любимый его вассал, оказался в опасности, и, если бы понадобилось, он был готов отдать за него жизнь. Воин подгонял лошадь и возносил молитвы, чтобы успеть прежде, чем Гэнго будет причинен какой-либо вред.

Почти наступила полночь, и дождь кончился. Луна мерцала сквозь облачную вуаль и таинственно сияла на крыше усадьбы и призрачных воротах. Готовившийся отправиться на покой Тамэёси услышал громкие удары в ворота и сердитое ворчание ночного сторожа. Тамэёси собственной персоной вышел узнать, что случилось, обнаружил Ёсикиё, проводил его в комнату, выходящую во внутренний двор, и там, при пляшущем свете фонаря, выслушал его рассказ.

Ёсикиё нашел, что Тамэёси совсем не такой страшный человек, каким его представляли людские толки. Обстоятельства сложились против него, и Тамэёси, внук знаменитого вождя, являлся всего лишь главой воинского дома. Тамэёси из дома Гэндзи было сорок лет с небольшим. Он имел приятные манеры и склонность уступать разумным доводам.

– Разумеется, я отлично вас понимаю. Я немедленно разберусь в существе этого дела. В настоящее время слишком много говорят о стычках между моими людьми и воинами стражи. Если ваш гонец задержан без причины, его освободят без промедления. Эй, там, Ёситомо! – крикнул Тамэёси через двор в направлении комнаты, находившейся с другой стороны. Ёситомо, старший его сын, явился очень скоро, сел на колени на веранде, на почтительном расстоянии, и учтиво спросил, что угодно. Ёсикиё посмотрел на юношу одобрительно – молодец, хороший сын!

Обменявшись с отцом несколькими словами, Ёситомо отправился собрать вассалов и слуг и допросить их; через краткий промежуток времени он появился снова и опустился на колени снаружи, в саду.

– Я привел гонца достопочтенного Ёсикиё и одного из наших воинов, задержавших его.

У Гэнго распухло лицо, будто его сильно избили. Он не ожидал увидеть своего господина и залился слезами.

– Чей ты пленник? – спросил Тамэёси.

– Вашего сына, достопочтенного Ёсикаты.

– Причина твоего ареста?

Ёситомо ответил вместо пленника, объяснив, что произошло около полудня сего дня. Гэнго, рассказывал он, был остановлен у ворот Расёмон и допрошен воинами Ёсикаты из-за того, что нес, как казалось, официальный документ. Гэнго отказался отдать свиток, утверждая, что он послан некоторыми дамами к его хозяину, и добавил, что воины ни в коем случае не прочитают этот текст.

– И тогда?

Ёситомо продолжал:

– Как мне сообщили, Юигоро выхватил свиток у Гэнго и стал его топтать, а Гэнго в ярости на него набросился, крича, что оскорблен не он, а его господин. Другие воины, находившиеся у ворот Расёмон, накинулись на Гэнго, основательно его отделали и посадили за решетку.

– Так. Позвать Ёсикату, – приказал Тамэёси.

Скоро явился юноша лет двадцати, не более того. Тамэёси отчитал его за дурное поведение воинов, находившихся при исполнении своих обязанностей, а когда кончил говорить, внезапно поднялся и ударил сына ногой, и тот свалился с веранды в сад. Тогда, повернувшись к Ёсикиё, Тамэёси сказал:

– Теперь я предоставляю вам разобраться по вашему желанию с моим воином. За все случившееся я виню себя и сам явлюсь во дворец госпожи Тайкэнмон принести извинения. Я глубоко сожалею о происшедшем с вашим вассалом. Все это чрезвычайно прискорбно, и я прошу вас не держать на меня зла, а попытаться забыть это недоразумение.

Удивленный и успокоенный таким непредвиденным разрешением дела, Ёсикиё просил Тамэёси быть снисходительным с Ёсикатой и его воином, а затем вместе с Гэнго покинул усадьбу, в которой он рассчитывал встретиться с наихудшим.

Нельзя отрицать, Тамэёси произошел из выдающегося рода, восхищенно думал Ёсикиё, такой воспитанности, как у него, не найдешь у простых воинов. Однако его упорно преследовали дурные предчувствия. Тамэёси выжидает подходящего момента; очевидно, этот человек не забыл, какие унижения всю жизнь терпел от аристократов его дед, и Тамэёси сурово ждал своего шанса отомстить.

Вокруг Ёсикиё лежала столица, погруженная в сон. Луна невозмутимо плыла, прячась иногда в завесе облаков. И хотя не слышно было погребального пения, он не сомневался, что это спокойствие продлится недолго.

– Итак, ты женишься на ней? – спросил Тадамори сына, а тот густо покраснел, услышав подобный вопрос, и ответил только:

– Ох…

Других слов не понадобилось – эти двое понимали друг друга очень хорошо.

Три ночи подряд, как того требовал обычай, Киёмори тайно пробирался в усадьбу рядом со святилищем бога врачевания, чтобы добиваться руки своей будущей жены. Переполненный радостью, невзирая на холод, щипавший уши, шагал он по промокшим дорогам. В усадьбе царила темнота, все погрузилось в сон, лишь один слабый огонек за поднятой занавеской комнаты Токико струил свет в ночь. Для Киёмори он символизировал любовь, манил его с самого края вселенной, наполнял видениями, более волнующими, чем самые пылкие его сны. И для тех двоих, расстававшихся на рассвете, что-то более глубокое, чем страсть, казалось, до неузнаваемости преображало пение петухов или покрытые инеем сучья деревьев, и весь мир растворялся в поэзии.

В привычных обстоятельствах Токико как невеста Киёмори переехала бы в его дом в Имадэгаву, но в данном случае молодые стали жить в более просторной усадьбе Токинобу. Друзья обеих семей согласились, что союз между бедным домом воинов и обедневшим аристократом был чрезвычайно уместен.

Киёмори и Токико поженились в декабре того же года.

Чтобы внести свой вклад в свадебное торжество, Токитада зарезал и ощипал своего боевого петуха-победителя, которого долго скрывал от родителя, и преподнес его Киёмори.

– Что такое? Ты зарезал на ужин своего драгоценного петуха?

Токитада лишь ухмыльнулся.

Киёмори крайне изумился. Пылкий характер этого, в сущности, ребенка временами лишал его дара речи. Какие неизмеримые глубины предстояло ему открыть в обретенной им жене, сестре этого парнишки?

Следующей весной 1138 года Токико поняла, что носит ребенка, и сказала мужу. Киёмори выслушал ее молча, покраснев от смятения. Угрызения совести при воспоминании об одной ночи, проведенной в объятиях женщины с Шестой улицы, охватили его и смешались с осознанием того, что в двадцать один год он станет отцом.

– Вы не рады? – запинаясь, спросила Токико.

Боясь, что причинил ей боль, Киёмори быстро ответил:

– Я счастлив – да, но мы – воины, и обязательно должен родиться сын. – Будь он аристократом, то возносил бы молитвы о рождении дочери, которая выросла бы несравненной красавицей и добилась чести стать императорской наложницей, но подобные мысли не приходили ему на ум. Проявления родительской любви как таковой не волновали его.

Снова наступила зима. Ноябрьским утром после сильного снегопада, когда у комнаты роженицы лежали глубокие сугробы, раздался плач новорожденного. Служанки Токико поспешили к молодому отцу и поздравили с рождением сына. Ликующий Киёмори не мог ничего предпринять – лишь мерить шагами помещение между комнатой роженицы и собственными покоями.

– Старый, выводи лошадь, мою лошадь!

Мокуносукэ, как и несколько других вассалов, переселился вместе с Киёмори в его новый дом.

– Молодой господин, как вы, наверное, счастливы!

– Я успокоился, просто успокоился!

– Вы направитесь теперь в святилище, возблагодарить богов?

– Нет. Прежде всего я должен увидеться с отцом в Имадэгаве. Старый, снег глубок… Ты должен остаться здесь.

Киёмори выехал за ворота. Приблизившись к бамбуковой роще, он услышал сзади громкие крики. Его звал брат жены, Токитада.

– Я пройду с тобой часть пути, бамбук перекрывает дорогу, – заявил он, догнав лошадь Киёмори.

Отяжелевшие от снега бамбуковые стебли пригнулись к земле и перегородили путь. Токитада выхватил кинжал и стал один за другим рубить нагруженные снегом стебли, прыгая вперед, как заяц, и то и дело оглядываясь с торжествующим видом.

– Спасибо, этого хватит! – крикнул Киёмори, с трепетом наблюдавший за проворным и находчивым пареньком. Его мысли вернулись к ребенку, появившемуся на свет этим утром, и тепло пробуждавшейся отцовской любви затопило его целиком. Тот сын – вне всяких сомнений – самый настоящий, собственный его ребенок от Токико!

Насколько он мог видеть, крыши Киото, Восточные и Западные горы, опоясывающие столицу, покрывал глубокий снег. Одинокая фигура, галопом скакавшая по улицам, пугала случайных прохожих, вызывала удивление и тревогу. Киёмори достиг ворот Имадэгавы, вскоре оказался лицом к лицу с отцом и объявил, задыхаясь:

– Наконец родился – сын!

– Пришел, значит… – отозвался отец, и его глаза наполнились слезами.

Киёмори самому едва удавалось сдерживаться, когда он смотрел на человека, почитаемого им больше, чем отец. Какая-то странная судьба свела их вместе. Они стояли перед неясным будущим, предзнаменования грядущих напастей теперь казались очевидными. За прошедшие три года многочисленные усадьбы были сожжены дотла. Могущественные монастыри сражались друг с другом с растущей жестокостью, разрушая храмы и пагоды, устраивая со своими наемниками марши на столицу, чтобы подкрепить требования к властям. И в то же время рождение сына императора Сутоку, престолонаследника, раздуло вражду между двором и правительством настоятелей монастырей, так как экс-император Тоба провозгласил своего младенца-сына от госпожи Бифукумон наследным принцем и преемником трона.

Рост беспорядков по всей стране и общее беспокойство побуждали императора-инока Тобу посылать за Тадамори и умолять его еще раз принять должность при дворце. И Тадамори в то самое время, когда родился его внук, согласился наконец принять пятый ранг и должность в Ведомстве правосудия. Киёмори, по желанию прежнего императора, также продвинулся по службе, и звезда дома Хэйкэ, кажется, начала восходить.

Хотя ревнивые придворные не осмелились противиться восстановлению Тадамори во дворце, но вскоре начали плести интриги и обвинять его в измене. Разнесся слух, будто Тадамори тайно ухаживает за Арико, дочерью аристократа Фудзивары, придворной дамой при императорском дворе, ставшей к тому же кормилицей престолонаследника. Враги Тадамори были уверены, что его связь с женщиной, находившейся на службе у соперника Тобы, означает для него смертный приговор. Но прежний император уже какое-то время знал об их отношениях и даже, о чем придворные не подозревали, поощрил и одобрил брак, в котором у Тадамори уже родились двое сыновей.

Тоба Содзё, прошедший жизненный путь, смеясь над этим миром своими рисунками, умер осенью 1140 года в расцвете лет. Умирая, он сказал:

– Хоть я и монах, но после моей смерти не устраивайте никаких монашеских обрядов. Я слишком долго насмехался над настоятелями и монахами, обнаруживая хвосты, выглядывающие из-под их облачения. Хоронить меня с торжественными песнопениями и молитвами – это было бы в самом деле величайшей шуткой.

Настоятель лежал на циновке в доме под соломенной крышей, не слыша звуков падавших листьев и подавленного шепота скорбящих, их обмена байками о его жизни и его странностях. Самый близкий родственник, придворный высокого ранга, потребовал, чтобы погребение, на которое и настоящий, и прежний император прислали своих представителей, сопровождалось простейшими обрядами; придворные, прибывшие в каретах, путь от селения Тоба до уединенного жилища в горах проделали пешком вместе с простолюдинами.

– Достопочтенный Ёситомо – вот уж не ожидал!

Сато Ёсикиё покинул своего спутника, чтобы обратиться к Ёситомо из дома Гэндзи, старшему сыну Тамэёси, а тот быстро отступил на обочину дороги и весьма учтиво приветствовал Ёсикиё:

– Встретив вас лишь однажды, той ночью, я сомневался, вас ли вижу… – начал он.

– Я сожалею, что той ночью мне пришлось так поздно вторгнуться в ваш дом по делу моего вассала. С тех пор я не встречал вашего отца, но прошу вас снова передать ему мои извинения, – ответил Ёсикиё.

– Нет, должен со стыдом признать, то была наша вина. Вы прощались с настоятелем?

– Мы были едва знакомы, но если бы представилась возможность встречаться с ним снова, я бы с радостью приезжал сюда, – сказал Ёсикиё. Подозвав своего спутника, он кратко представил его: – Киёмори из дома Хэйкэ. Вы знакомы?

– А? Да, конечно.

Ёсикиё наблюдал, с каким нескрываемым удовольствием молодые воины поприветствовали друг друга, и ему неожиданно пришло в голову, что эта случайная встреча может стать чем-то значимым. Воин из дома Хэйкэ и офицер Полицейского ведомства – Хэйкэ и Гэндзи!

– В скором времени я направлюсь на восток, чтобы обосноваться в Камакуре, на моих землях, где проживает столько моих сородичей. Обязательно навестите меня, если будете в тех краях, – сказал перед уходом Ёситомо.

Ёсикиё, всегда сдержанный, казался еще более неразговорчивым, чем обычно. Такие молчаливые натуры не привлекали Киёмори. Они продолжали путь в молчании, пока не дошли до перекрестка, где Киёмори начал прощаться. Тогда Ёсикиё спросил:

– Держите путь домой?

– Да, меня с нетерпением ждут жена и сын. В последнее время встречи с сыном доставляют мне величайшую радость.

– Сколько ему лет?

– Два года ровно.

– Насколько это, должно быть, милый ребенок! Невозможно объяснить нежность, какую человек испытывает к ребенку… Вы должны поспешить к нему.

И они разошлись в сумерках в разные стороны.

Через месяц, 15 октября, Ёсикиё пропал.

Не поверив этому известию, Киёмори расспросил друзей и знакомых о происшедшем и узнал, что накануне исчезновения Ёсикиё вышел из Ведомства императорской стражи вместе с родственником чуть старше его. Они направились домой, обсуждая бессодержательность человеческого существования, и разошлись, договорившись о встрече на следующее утро. Но в ту ночь родственник внезапно почувствовал себя плохо и скончался, и Ёсикиё, который пришел утром на встречу, стоял у дома родственника и слушал скорбные крики его молодой жены, престарелой матери и маленьких детей. На том самом месте и в то самое время он обнаружил, что не может горевать с ними, потому что смерть, неизбежная участь всех людей, была в конце концов обычным явлением, банальностью, повторившейся еще один раз на его глазах. Вслед за этим Ёсикиё от дома своего родственника пошел во дворец, где подал прошение о своей отставке, и, ни слова не сказав друзьям, вернулся домой. Его внезапный уход озадачил дворцовые круги; никто не мог найти объяснения его странному поведению, поскольку прежний император высоко ценил Ёсикиё как одаренного поэта, и даже ходили слухи, что вскоре он должен был возглавить Ведомство императорской стражи.

Позднее, когда Ёсикиё вернулся домой, он показался слугам обезумевшим, и они озабоченно прислушивались к доносившемуся из внутренних покоев плачу его молодой жены, где Ёсикиё уединился с ней на какое-то время. Затем он вновь появился и выглядел чересчур спокойным, но когда выбежала его горячо любимая четырехлетняя дочурка и вцепилась в него, Ёсикиё свирепо оттолкнул ее и сказал себе:

– Раз я должен покинуть этот мир и принять духовный сан, мне надобно позабыть о всех моих привязанностях.

Затем он вытащил кинжал, обрезал себе волосы и бросил их на родовую дощечку в семейной молельне, после чего бежал от жалобных причитаний своих домашних.

Через десять дней стало известно, что Ёсикиё принес обеты монашества и принял буддистское имя Сайгё. Нашлись и такие, кто даже видел его у храмов на Восточных горах.

Киёмори в недоумении выслушал от своего тестя разъяснение происшедшего:

– Трудно поверить, что такой молодой и такой одаренный человек мог принять это решение по простому побуждению. Вероятно, Ёсикиё сделал обдуманный выбор в пользу лучшего образа жизни.

Киёмори решил получить более удовлетворительное объяснение от своего отца, но скоро просто позабыл об этом, поскольку надвигавшиеся на него одно за другим события оказались более тревожными, чем исчезновение его друзей; он чувствовал, как набирала силу его способность предвидения.

Глава 8.

Комета над столицей

В декабре 1141 года двадцатидвухлетний император Сутоку был свергнут с престола, а трехлетнего сына прежнего императора Тобы и госпожи Бифукумон объявили правителем и в соответствии с традициями возвели на престол. Правда, никого это не удивило.

Менее месяца спустя, в середине января, по безлиственному лесу в Восточных горах в одиночестве пробирался молодой монах; он собирал хворост, сбитый сильным снегопадом. Немногие узнали бы в нем Ёсикиё из дворцовой стражи, хотя монашеская одежда плохо сидела на нем.

– Ах, вы ли это?

Сайгё остановился, услышав, как его кто-то окликнул.

– Это ты, Гэнго?

– Вас не оказалось в вашем жилище, и в храме мне не смогли сказать, где вы можете быть. Я подумал, что вы спустились вниз, в столицу, и уже шел туда вас искать. Что это вы делаете?

Сайгё широко улыбнулся:

– Я вышел собрать вязанку хвороста, но в этой тихой долине я так погрузился в свои мысли и очнулся, лишь заметив, что солнце заходит.

– Хворост? Увы, вы собираете хворост! – С этими словами Гэнго быстро выхватил связку прутьев у своего бывшего господина и спросил, не направлялся ли уже Сайгё обратно к своему жилищу.

– Тебя привело какое-то срочное дело? – спросил Сайгё.

Гэнго живо ответил:

– В вашей семье все хорошо. Я избавился от дома, слуг и лошадей. Вы также лишены прав на ваши усадьбы.

– Большое тебе спасибо. Не могу выразить, как я тебе благодарен, что все это сделано.

– Ваши родственники также, кажется, больше не надеются, что вы когда-либо передумаете, а хозяйка с вашей дочерью очень скоро переедет жить к родителям.

– Значит, они наконец отказались от меня? Эта новость глубоко меня осчастливила.

Пока Ёсикиё говорил, выражение его лица смягчалось. Последние беспокоившие его мысли касались жены и дочери.

Они дошли до тростникового убежища Сайгё, неуютной хижины позади главного здания храма. Сайгё собрал вместе несколько стихотворений, разбросанных на столике, отставил в сторону прибор для туши и присел настрогать кинжалом щепок на растопку. В это время Гэнго вымыл в ручье неподалеку крупу, которую он захватил с собой, и поставил на очаг горшок.

Несмотря на неоднократные запреты Сайгё, бывший его вассал Гэнго время от времени приходил к нему в гости и настаивал, что будет навещать монаха даже под угрозой смертной казни.

Приготовив ужин, Сайгё и Гэнго как равные по рангу братья-монахи сели к очагу. И даже приступив к еде, они продолжали разговаривать.

Вскоре после отъезда своего господина Гэнго с соблюдением всех формальностей объявил о намерении стать монахом и, еще не обрезав волосы, выбрал буддистское имя Сайдзю. Он с нетерпением ждал момента, когда сможет присоединиться к Сайгё в его пристанище. Однако Ёсикиё не соглашался одобрить переход Гэнго в монашество и, чтобы испытать его еще, советовал подождать год-другой.

– Я почти забыл об этом, – сказал Гэнго, кладя перед Сайгё свиток.

Это письмо, доставленное гонцом от госпожи Тайкэнмон, писалось несколькими женскими руками, и его было трудно разобрать из-за массы сообщений и стихотворений, теснившихся на странице. Сайгё поднес его ближе к огню и сморщил брови, силясь расшифровать текст. Прочитав письмо до конца, он ничего не сказал, просто уставился на колеблющееся пламя очага.

Его знакомые поэтессы, прислуживавшие госпоже Тайкэнмон, сообщали новости о себе и своей хозяйке. Госпожа Тайкэнмон, писала одна из них, живет одиноко и при различных обстоятельствах выражала горячее желание удалиться в монастырь. Это можно понять, подумал Сайгё. Теперь такой шаг казался неизбежным. Ее сын Сутоку свергнут, и будущее также стало неопределенным. К тому же она, которую в свое время превозносили как самую прекрасную даму, уже достигла сорокалетнего возраста. Глубоко сочувствуя Сайгё, Гэнго беспокоился и о своих знакомых, находившихся у нее в услужении. Если они не последуют за своей госпожой в монастырь, то где им обрести защиту от грядущих переворотов, которые он предвидел?

Молчание нарушил Гэнго:

– Вы слышали о Морито?

Сайгё, завороженно созерцавший красоту белой золы и светившихся угольков, резко поднял голову.

– Морито? – переспросил он, словно пытаясь воскресить далекое прошлое.

– В декабре его имя исключили из официального списка преступников. Один странник, прибывший недавно из Кумано в Кюсю, рассказал, что Морито стал монахом. Это тот самый Морито, который пять лет назад убил Кэса-Годзэн и скрылся. Он принял имя Монгаку, а прошлой осенью дал обет покаяния – сто дней не выходить из священных вод водопада Нати.

– А, Морито… Чтобы обуздать плоть, ничто не сравнится с водопадом Нати, но нет другого пути к спасению, кроме добрых дел.

– Как поведал мне тот странник, он ходил к водопаду Нати посмотреть, каков этот безумец монах, и нашел там Монгаку совершенно побелевшего, обвязанного вокруг пояса грубой соломенной веревкой, хриплым голосом возносившего молитвы, погрузившись в бурные воды, – вид, от которого у любого человека кровь стынет в жилах! Монгаку, говорят, несколько раз терял сознание и утонул бы, если б не смотритель водопада. Рассказывают, что его лица и запавших глаз почти не видно из-под волос и бороды, и он едва напоминает человеческое существо.

– Так вот что с ним произошло. – Вытянув из огня горящую головешку, Сайгё принялся вычерчивать на золе в очаге какие-то слова.

В голосе Гэнго, когда он рассказывал о самоистязании Морито, прозвучала нотка симпатии. Гэнго принадлежал к числу тех, кто наиболее резко осудил Морито, и Сайгё, бесстрастно слушая его отчет, подумал, что обнаружил в Гэнго определенное непонимание жизни затворника, греющегося у тихо потрескивавшего огня. Откуда Гэнго мог знать, подумал Сайгё, что это негероическое существование доставляет мучения, еще более сильные, чем ледяные потоки водопада Нати, падающие с трехсотметровой высоты? Откуда Гэнго мог понять, что Сайгё, с тех пор как бежал из дома в Восточные горы, ни единой ночи не спал спокойно и во снах его преследует плач любимой дочурки, от которой он себя оторвал?

Кто мог знать, что днем, когда он выполняет свои обязанности водоноса и дровосека, в то же время складывая стихи, вздохи ветра в вершинах деревьев в нижней долине или сосен, окружающих храм, напоминают ему рыдания его молодой жены и так беспокоят по ночам, что сон более не приходит к нему? Никогда больше Сайгё не обретет покой. Он оторвал живые ветви от древа собственной жизни. Раскаяние и сочувствие к своим любимым будут преследовать его до конца дней. Под струями водопада Нати Морито избавлялся от тех же мирских страстей и мук, которые суждены человеку природой, и искал обновления в священных водах. Оба они жаждали освободиться от честолюбия и желаний, вечно терзающих человека.

На золе в очаге Сайгё снова и снова вычерчивал слово «сострадание». Ему еще предстояло научиться принимать жизнь с ее добром и злом и, добившись единения с природой, узнать, как любить жизнь во всех ее проявлениях. Поэтому он оставил дом, жену и ребенка в этом опасном городе. Он бежал, чтобы сохранить собственную жизнь, не ради грандиозной мечты о спасении человечества; он принимал обет, не думая о воспевании сутр Будде; он не стремился пробиться в одетые в парчу ряды высшего монашества. Лишь передав себя природе, он мог наилучшим образом позаботиться о своей жизни, узнать, как должно жить человеку, и в этом обрести покой. И ежели кто-либо обвинил бы его, что монахом-то он стал не ради очищения мира и несения спасения людям, а из себялюбия, то Сайгё был готов признать эти обвинения справедливыми и согласился бы, что заслужил и поношения, и плевков как лжемонах. Хотя, если бы ему пришлось отвечать за себя, он бы сказал, что те, кто не научился любить свою жизнь, не могут любить человечество, и он ищет путей полюбить свою жизнь. У него отсутствовал дар проповедовать спасение или наставления Будды; он просил только, чтобы ему позволили существовать так же скромно, как живут бабочки или птицы.

На следующее утро – 19 января – Сайгё оставил свое пристанище и отправился в столицу на Четвертую улицу. Валил снег, и он испытывал искушение повернуть назад, но мысль о письме, доставленном Гэнго, заставляла его продолжать путь. Сайгё довольно давно не видел своих знакомых дам, и кто мог сказать, какие изменения произошли с ними и что ждало их всех впереди? Перейдя мост, покрытый глубоким снегом, он направился в сторону дворца госпожи Тайкэнмон. На одном из перекрестков, несмотря на бурю, собралась толпа. Раздавались крики:

– Их высылают!

– Двое узников!

– Это муж и жена, но кто они такие? В чем их преступление?

Сайгё попытался свернуть на другую дорогу, но и она оказалась запружена людьми и лошадьми. Офицеры Полицейского ведомства были готовы подавить попытки сопротивления со стороны нескольких воинов, казавшихся вассалами важного придворного.

– Смотри, без седел! Как жестоко – а они такие приятные люди! – всхлипывали какие-то женщины, вытягивавшие шеи, чтобы взглянуть поверх толпы, и быстро закрывавшие лица рукавами.

В этот момент появилось несколько мелких чиновников с бамбуковыми палками. Они грубо отгоняли толпу и кричали:

– Назад, назад! Очистить дорогу!

Они принялись теснить людей назад. От ворот усадьбы появились две расседланные лошади, и к их спинам были привязаны мужчина и женщина. Процессию возглавлял чиновник, державший шест с надписью: «Мориюки из дома Гэндзи и его жена Симако высылаются в край Тоса за то, что действовали по приказанию госпожи Тайкэнмон, за колдовство и пожелания смерти супруге его величества госпоже Бифукумон».

Сайгё знал седовласого Мориюки и его жену, старых и верных слуг госпожи Тайкэнмон. Потрясенный тем, что с ними случилось, Сайгё не мог сдержать горестного вскрика. Этот звук побудил толпу хлынуть к супругам с криками:

– Прощайте, достопочтенный Мориюки, прощайте, мы грустим вместе с вами! Будьте всегда в добром здравии!

Люди шли в ногу с продвигавшимися вперед лошадьми, будто сопротивлялись отъезду супругов. Тогда чиновники-надзиратели принялись направо и налево размахивать бамбуковыми палками и сердито кричать:

– Эй, вы, простолюдины, как вы посмели приблизиться!

Запугать Сайгё было делом нелегким; достаточно проворный, чтобы увертываться от молотивших рядом палок, он позволил толпе понести себя, но все-таки поскользнулся на снегу. Когда он упал, чиновничья лошадь ударила его копытом, и Сайгё потерял сознание. Очнувшись, он увидел, что все так же лежит на грязно-белом снегу. Толпа и лошади исчезли. Вокруг него стояла полночная тишина, кружась, падали снежинки и стирали все следы, а с ними вместе и все происшедшее оборачивалось сном.

В тот день Сайгё не нанес госпоже Тайкэнмон намеченный визит.

Появились слухи, что обвинения в колдовстве были справедливы, другие называли их ложными, а все это дело – заговором. Истина так никогда и не открылась. Внешне город Киото оставался все той же столицей мира и покоя, хотя внутри бурлили страсти.

Прошло не так много времени, и прежний император Тоба постригся в монахи, а его первая супруга, госпожа Тайкэнмон, стала монахиней в храме Ниннадзи. Сайгё узнал это от дам из ее свиты, написавших, что в возрасте сорока пяти лет их госпожа велела побрить себе голову и удалилась от мира.

Из своего уединенного жилища Сайгё наблюдал за наступлением весны по пению птиц.

Строительство большого моста Годзё через реку Камо наконец завершилось. За несколько лет до этого некий монах Какуё обратился к населению за поддержкой, попросив их дать потом и кровью заработанные гроши на строительство. Он сам принял участие в работах: носил камни, помогал рыть яму для фундамента и жил в маленькой лачуге на берегу все время, пока строился мост.

О нем простолюдины говорили: «Хотя есть служители и монахи, слоняющиеся без дела и поджигающие друг у друга храмы и монастыри, но среди них нашелся, по крайней мере, один святой человек».

С появлением моста столица разрослась в южном направлении, вплоть до гор, на которых стоял храм Киёмидзу. Там, где когда-то находилась пустошь, покрытая высокой травой и лесом, после расчистки образовался участок для внушительной усадьбы, строительство которой шло бурными темпами, и народ терялся в догадках, кто бы мог стать ее владельцем, но сие никому не было известно.

В начале лета 1145 года, еще до того, как на стенах высохла штукатурка, прибыли члены семьи и многочисленная челядь, и выяснилось: хозяином усадьбы оказался сам Киёмори из дома Хэйкэ, вновь назначенный глава правительственного Центрального ведомства.

Повернувшись к жене Токико, Киёмори с гордостью спросил:

– Теперь ответь мне, что ты думаешь об этом доме, хотя его и трудно сравнивать с домом твоего отца?

Токико, ставшая матерью троих детей, радовалась новому дому вместе с мужем. С семилетним сыном Сигэмори они осмотрели дом, пройдя одну за другой все пахнувшие свежим деревом комнаты и галереи.

– Твой отец, – продолжил Киёмори, – еще более странный человек, чем мой, он говорит, что предпочитает этой усадьбе свой старый дом и отказывается переезжать сюда и жить с нами. А, ладно, раз уж ему нравится там, пусть остается. Восемь лет мне пришлось ждать этого дня.

Всего лишь восемь лет прошло с их свадьбы, и ни Киёмори, ни Токико не мечтали, что у них так скоро появится собственный дом. Оглядываясь назад, на прошедшие годы, Киёмори часто удивлялся, как ему это удалось. Какими короткими и нереальными казались теперь те годы лишений. Число их вассалов, горничных и слуг возросло десятикратно, и в конюшне уже стояла дюжина лошадей.

Тадамори, его отец, также процветал, занимая высокий пост в Ведомстве правосудия, у него появились земли в провинциях Тадзима, Бидзэн и Харима.

Тамэёси из дома Гэндзи также восстановил свое состояние. Киото был переполнен отрядами воинов с востока, вассалов из владений Тамэёси в провинции Бандо. Его сыновья стали чиновниками высоких рангов, и каждый имел свой отряд тяжеловооруженных самураев, и воинский престиж Гэндзи свидетельствовал, что этот дом входит в столице в число сильных мира сего.

Однако знатные вельможи с тревогой наблюдали за ростом богатства воинов и повышением их могущества. Никто, однако, не отрицал, что опасности, обрушившиеся на существовавший порядок, сделали эти перемены неизбежными и правивший класс должен был искать защиты у воинов, потому что власть трона находилась под угрозами как извне, так и изнутри. Последнее сдерживавшее влияние на императора-инока Тобу и его сына, отрекшегося императора Сутоку, оказалось утрачено, когда госпожа Тайкэнмон удалилась в монастырь, и вражда между двумя прежними императорами приняла открытые формы. В придворных кругах предвидели борьбу за власть, двор уже разделился на группировки, заговоры и интриги, следовавшие друг за другом, создавали неразбериху. И вдобавок к преобладавшему беспокойству воинствующее монашество храмов на горе Хиэй и города Нара в полном пренебрежении к указам трона угрожало развязать войну между собой. Перед Тадамори и Киёмори из дома Хэйкэ и перед Тамэёси из дома Гэндзи была поставлена задача подавлять драчливых монахов и охранять трон.

Жаркими летними ночами 1146 года по всей столице обеспокоенные лица поворачивались вверх, к небу, где огненный шар тащил за собой светящийся хвост.

– Комета! И сегодня ночью опять…

– Там, на северо-востоке, видишь, какая огромная комета!

– Что-то должно произойти – и к тому же ничего хорошего.

Жители столицы, зная о зловещих отчетах, сообщавших, как монахи Нары собирали в то же время огромную армию и готовились объявить войну соперничавшему с ними монастырю, были уверены, что это явление в небе предвещало бедствие. Утром и вечером из Нары начали прибывать верховые гонцы, а Тамэёси с его отрядами направился в Удзи.

Оцепенение охватило двор. Созвали жрецов и астрологов, чтобы они сказали, к добру ли этот небесный знак или к злу. Священнослужители читали молитвы и заклинания, отвращая беду.

Спустя недолгое время, 25 августа, двора достигла весть из храма Ниннадзи – госпожа Тайкэнмон в возрасте сорока пяти лет покинула этот мир.

В следующем году монахи Нары вызвали на битву монастыри, расположенные на горе Хиэй, и храм Киёмидзу был объят пожаром. В том же 1147 году тридцатилетний Киёмори из дома Хэйкэ получил четвертый ранг и титул владетеля провинции Аки. Как правитель края, он приобрел все почести и вознаграждения, закрепленные за этим постом. Для Киёмори наступил долгожданный день, когда он мог осуществить все свои тайные мечты.

Глава 9.

Монахи-воины со Святой горы

Ее называли Святой – гору Хиэй, возвышавшуюся над своим предгорьем за верховьями реки Камо, видимую круглый год с любого перекрестка столицы, не слишком далекую, не слишком близкую. С рассвета до заката жители города могли поднять невеселые глаза и воскликнуть: «Ах! Невозможны такие страдания и такая ненависть, которые терзают нас здесь…»

Здесь, где люди рычали и кусались, обманывали и раболепствовали и ударом отвечали на удар, они отказывались верить, что Хиэй была всего лишь еще одним местожительством для людей, а не горой спасения. Ведь если б она походила на этот город греха, то во что бы люди верили и где обретали покой?

Они настаивали: «Ах нет, только там круглый год горит свет Истины». В городе, охваченном жаждой крови, простолюдины хотели только одного: чтобы они могли поднять глаза, посмотреть на этот свет и продолжать верить, что Будда видит все-все и судит справедливого человека справедливо, а хорошего – хорошо.

Молодая луна висела в небе. По крутой дороге к вершине Симэй, пошатываясь и раскачиваясь, двигалась фигура, напоминавшая скрученную болью обезьяну. Это шел пожилой мудрец, вцепившись в посох паломника. Наконец его силуэт возник на скалистом пике. Перед ним широко зевнула черная пропасть, а вокруг раскинулось огромное вечернее небо, и под ним он, весь дрожа, опустился на колени.

– На-наму…

Слезы текли по его щекам, когда мудрец сжимал руки в молитве и возвысил голос и свой плач, обращаясь к вселенной.

– Наму Амида буцу (смилуйся, Амида Будда) …наму Амида… наму… Амида – бу, – стонал он. – Смилуйся, смилуйся надо мной! – Упав ниц, паломник громко прокричал: – По глупости был я слеп, пытался нести спасение людям, а не могу спасти даже себя. На какую дорогу должен я свернуть? Знание принесло мне одну лишь тьму. Учение отодвинуло меня далеко от истинного пути. Я жил зря. Эта Святая гора – сущая обитель зла. Я страшусь продолжать жить. Я не осмеливаюсь жить на этой горе. Милосердный Будда, если твои обещания верны, подай знак, скажи, что рай существует и человек может достичь его, и позволь умереть.

Долго плакал мудрец, осуждал себя и горевал.

В юности он в полной мере познал горести и скорбь этого мира и, желая стать праведником и освободить страждущих, посвятил себя жизни на горе Хиэй. Более сорока лет, почти полный срок, отпущенный на человеческую жизнь, носил одежду аскета, испытал все способы самоограничения и умерщвлял свою плоть. Семь лет босиком обходил храмы на вершине и в долинах так, что его ноги кровоточили, а по ночам медитировал, затем на годы заперся в темноте сокровищницы и корпел над буддистскими сутрами, пока его зрение не ослабело. Затем странствовал по всей стране, вступая с учеными из других школ в религиозные дебаты, пока его не провозгласили самым мудрым человеком того времени. В преклонном возрасте стал настоятелем монастыря, признанным авторитетом по Четырем доктринам школы Тэндай. Однако последователи не приходили в его монастырь в горах, сесть к его ногам, поскольку храмы горы ежегодно становились все более великолепными; огни их святилищ сияли ярче с каждым днем, их зернохранилища с избытком пополнялись из поместий во многих провинциях, чтобы поддержать более десяти тысяч монахов, ученых, учеников, новообращенных и бесчисленных слуг, и процветание школы Тэндай приводило его в полное отчаяние.

– Хотя основатель этих монастырей Сайте трудился здесь до дня своей смерти, мои знания не могут принести пользу, у меня не осталось сил, чтобы жить… Горе мне! Пусть даже Будда встретит меня после смерти, но какой в этом толк? Вы, вороны этих гор, прилетайте и кормитесь моей плотью – будет вам добыча! – И с этими словами престарелый монах пошатнулся и в следующее мгновение бросился вниз, в ущелье.

На самом рассвете, задолго до начала утренней службы, крик, отразившийся, казалось, эхом в облаках над горой Хиэй, пробудил монахов ото сна.

– Колокол Большого зала проповедей зовет! Собирайтесь в зале проповедей!

Глухие удары колокола все еще дрожали в воздухе, когда монахи поспешно набросили монашеские одеяния поверх доспехов, прикрепили длинные мечи и схватили алебарды. Они толпами вываливались из монастырей в горах и как облака перетекали через ущелья, пожилые монахи опирались на посохи. Несколько звезд светились на небе до самого конца июньской ночи. Пряча лица в шарфах или рукавах своих ряс, старые и молодые монахи, обутые в соломенные сандалии, спешили вверх по склонам. Складывая ладони у рта, они громко кричали в сторону темневших крыш монастырей:

– Идите в Большой зал! Колокол созывает на общее собрание.

Как воины, собирающиеся на битву, они возбужденно спрашивали друг друга, зачем их собирают.

Внезапно один из монахов остановился в высокой траве ущелья под вершиной Симэй.

– Ай-ай-ай! Мертвец – старик, как видно! Из какого он монастыря, интересно узнать.

Между валунами лежало окровавленное тело, лицо превратилось в сплошное месиво, и опознать его казалось невозможно; несколько монахов собрались кругом и рассматривали труп, один из них неожиданно быстро шагнул вперед, пригляделся к четкам, обвивавшим руку мертвеца, и воскликнул:

– Ах! Настоятель Дзицугё, он так давно хворал в этом монастыре. Никакой ошибки – это он.

– Что?! Почтенный мудрец?

– Никаких сомнений. Посмотрите внимательнее.

– Как он мог разбиться? Наверное, оступился на вершине Симэй.

– Сомневаюсь. Он так давно страдал от паралича и, вероятно, от отчаяния ускорил собственную смерть.

– Это могла быть и не единственная причина. Те, кто видел его в последнее время, говорят, что он каждому встречному ругал гнилость и порочность нашего вероучения Тэндай.

– Он никогда не бывал доволен – человек, который никогда не смеялся. Причина, должно быть, в долгой болезни. Бедняга, какой бедняга!

– Так что же нам делать сейчас, ведь колокол зовет на собрание?

– К больному смерть все равно пришла бы, рано или поздно. Теперь, когда он умер, у нас нет времени беспокоиться о его теле – на общем собрании могут огласить приказ двигаться вниз с горы. Мы сможем позаботиться о похоронах позднее. Нам надобно быть на собрании. Пошли дальше, в зал проповедей!

Отвернувшись от мертвеца, монахи поспешили дальше. Группа за группой вооруженные монахи проходили мимо, бросая на тело быстрые взгляды.

Поднималось солнце. Отягощенная росой горечавка шевелилась на ветру совсем рядом с лицом мертвого мудреца. Его рот раскрылся, обнаруживая единственный зуб, и, казалось, он впервые улыбается.

Единственный столб в тридцать три метра длиной поддерживал свод Большого зала проповедей. Внизу широкой лестницы, ведущей наверх, в зал, на камне, лицом к собравшимся, сидел неуклюжего вида монах. Поверх доспехов из крупных пластин он надел облачение. Он опирался на копье, и длинные ниспадавшие рукава скрывали ему пол-лица. Примерно восемь или девять монахов, как молодых, так и старых, стояли выше его на крыльце и пристально смотрели на море голов.

Один из монахов заканчивал долгое и горячее обращение:

– …Это может показаться пустяком, но в действительности – дело серьезное, ибо бросает тень на престиж нашего вероучения. Даром что этот вопрос оставляет нас незащищенными от оскорблений соперничающих с нами школ, но и представляет угрозу самому существованию на горе Хиэй нашего духовенства, стоящего на страже государства. Братья, что бы вы ни думали, суть нашего спора оставляет лишь два выбора. Должны или не должны мы выступить с вооруженным протестом? Я прошу всех собравшихся здесь, не таясь, высказать свои мнения.

Общее собрание было созвано, чтобы сообщить монахам о происшествии, случившемся несколько недель назад, в начале июня, на ежегодном религиозном празднике в Гионе. В разгар священных торжеств монахи оказались втянуты в шумную ссору с двумя воинами. Монахи и в самом деле оказались пьяны не меньше, чем воины, поэтому вина в равной степени лежала на обеих сторонах. Тем не менее это дело нельзя было не замечать, поскольку воины не только потрепали монахов Гиона, но и ранили несколько других монахов, которые собирались вмешаться. Затем воины бежали. Свидетелями этой свалки были массы простого народа, и кровь пролилась на освященной земле. Монашеству открыто нанесено оскорбление. Должны ли настоятели не замечать подобной стычки и допустить, чтобы эти воины ушли ненаказанными? О деле сообщили в Ведомство правосудия и в Ведомство императорской стражи, нарушителей нашли и опознали. Оказалось, что оба воина служили во дворце государя-инока: один являлся вассалом Киёмори, владетеля Аки, а другой, Токитада, его свояком. Монахи Гиона неоднократно требовали выдачи виновников, но владетель Аки просто посмеялся над этим. Основания для их ареста были переданы в Ведомство правосудия, но его глава Тадамори – отец Киёмори – не придал им значения. Настоятели наконец направили от имени горы Хиэй делегацию к прежнему императору и регенту, требуя отстранить от должностей Тадамори и Киёмори. Однако они получили лишь уклончивые ответы – какое оскорбление для вероучения!

Положение дел стало совершенно возмутительным, и монашество совсем потеряло терпение. Более того, и при дворе, и во дворце росло безразличие к авторитету монахов с горы Хиэй. Разве эти монастыри не охраняли столицу с севера от «проникновения демона», отражая пагубные влияния? Разве не по императорскому указу на горе Хиэй был основан монастырь Тэндай? Разве не сам император более трехсот лет назад приказал на горе построить Компонтудо, чтобы в главном святилище навеки зажглось святое пламя мира?

– Будет ли позволено Тадамори и Киёмори растоптать достоинство вероучения Тэндай? Будет ли позволено кому-либо, хотя бы даже экс-императору или регенту, бесстыдно игнорировать авторитет нашего вероучения? Они пренебрегают нашим прошлым и не чувствуют к нам ничего, кроме презрения!

Закончив страстную речь, монах вскинул вверх сжатый кулак. Дрожь пробежала над закутанными головами собравшихся напротив Большого зала, а затем из их ртов вырвался неистовый рев:

– На столицу! Вниз, на столицу!

– Вооруженный протест! Вооруженный протест! Справедливость должна восторжествовать!

И снова в тот день загудел колокол, призывая спускаться с горы. Принесенный монахами на плечах Священный ковчег замер у Компонтудо, где для тысяч людей, столпившихся на площади, было зачитано объявление марша на столицу.

Монахи сердитым шепотом обменивались мнениями:

– Давненько не навещали мы Приют отшельника и двор. Это единственное верное решение – время от времени приходить к ним со Священным ковчегом и нашими символами и напоминать, что нами пренебрегать нельзя. Само небо предоставило нам случай заронить страх в души этих воинов.

Июньское солнце палило нещадно. Под стрекот цикад, сопровождавший марш со всех сторон, Священный ковчег совершил спуск с горы. Многочисленное воинство следовало за ним, двигаясь вперед неумолимо, как лавина.

Вооруженные протесты монахов горы Хиэй не были редкостью, случалось, тысячи монахов походным порядком подходили ко дворцу императора или к дому регента, требуя выполнения своих требований, и обычно добивались, чтобы их выслушали, потому что никто не осмеливался проигнорировать их и подвергнуть себя гневу богов. При виде ковчега даже император сходил с помоста и падал ниц.

Глава 10.

Еретик

– Тадамори и Киёмори – отец и сын – они, может быть, и не главное для нас, но эти воины во дворце прежнего императора начали воображать себя тиграми. Пора выполоть их, как сорняки, иначе они доставят нам много хлопот.

– Да нет, нами пренебрегают все обитатели Приюта отшельника.

– Вы имеете в виду тот конфликт по поводу усадьбы в Кагасираяме?

– Именно так. Мы не получили ответа на наше требование по этому вопросу.

– Эта усадьба, естественно, находится в нашем ведении. Когда монах, владевший Кагасираямой, умер, дворец почему-то решил, что земля возвращается его величеству.

– Своевольная попытка незаконного захвата…

– Приют отшельника – вот куда нам следует отправиться!

– И надобно навещать его почаще, чтобы там не появлялось дурных привычек!

К вечеру несколько тысяч вооруженных монахов со Священным ковчегом начали стекать со склона горы и надвигаться на столицу, как грозовые тучи, с севера по берегам реки Камо, спеша в сумерках занять позицию вблизи городских ворот. Когда спустилась тьма, они затянули сутры, и к звукам их шагов добавились зловещие песнопения, а горящие факелы, казалось, выжигали землю и предавали огню облака.

В каждой деревушке, в каждом селении, встречавшемся на их пути, жителей охватывал ужас, словно мимо их домов проходил бог зла собственной персоной; ни одной живой души не было видно. В своих дощатых лачугах матери прижимали к себе детей, закрывали им лица, затыкали уши и ждали, пока вторжение прокатится дальше.

В Гионе Священный ковчег был водружен в святилище храма и окружен стражниками из числа монахов; от их факелов всю ночь призрачным блеском светился туман на Восточных горах.

Новизна обладания новым домом и собственный интерес Киёмори к строительству постоянно доставляли ему удовольствие. После того как они обосновались в Рокухаре, он никак не мог почувствовать удовлетворение, и плотникам все время приходилось что-то в доме менять и добавлять. Речушка, стекавшая с гор позади храма Киёмидзу в стороне от усадьбы, напоминала ему о ручье на земле тестя, и Киёмори захватила идея отвести русло так, чтобы вода протекала через его сад. Он поведал об этом жене, и та сказала:

– Да, если бы ручей протекал через сад, то мы с сестрой могли бы устроить красильню. Я бы наняла ткачиху и создавала новые образцы необычных цветов; тогда вы и дети получили бы совершенно особую одежду.

Токико была не только искусной ткачихой, но, прослужив еще девочкой какое-то время при дворе, она научилась обращаться с богатой парчой и вышивкой императорского гардероба.

– Хорошо! Ты с сестрой будешь красить ткани, а я – смотреть на вас, как в тот день, когда я тебя увидел впервые.

Киёмори кипел от энтузиазма и поручил работникам немедленно приступить к осуществлению плана.

– Теперь ручей будет протекать через сад, и рядом появятся светлячки. Я должен позвать отца, чтобы он это увидел, – решил Киёмори.

В ту самую ночь, когда Тадамори и Арико, мачеха Киёмори, посетили Рокухару, монахи горы Хиэй пришли в столицу.

Арико и Токико, которые были примерно одного возраста и походили на сестер, по-видимому, с большим наслаждением проводили время в компании друг друга, и Тадамори, потягивавший сакэ и пребывавший в приятном созерцательном настроении, радовался, глядя на них и трех детишек, игравших между ними. Он с удовольствием думал, что его когда-то беззаботный и легкомысленный сын теперь не только доверенное должностное лицо при дворе, но и владетель края Аки, и хозяин новой усадьбы. А для Киёмори, размягченного действием сакэ, жизнь достигла самого подходящего момента.

– Если бы с вами пришел Цунэмори, то поиграл бы нам на флейте, – заметил он.

– Вам нравится слушать флейту? – откликнулась Арико. – Если у вас есть инструмент, разрешите мне поиграть для вас.

Киёмори повернулся к Токико и попросил принести флейту.

Тадамори наблюдал за светлячками, вьющимися над ручьем. Медленно прихлебывая сакэ под игру Арико, он скоро задремал, прислонясь к столбу. Но вдруг старый воин выпрямился, пробудившись; кто-то проскакал ворота и рысью подъезжал к ограде конюшни. Раздался крик, и Тадамори услышал, как слуги возбужденно засновали по своим помещениям.

– Они пришли!

Токитада, брат Токико, в чрезвычайном волнении появился в комнате и выкрикнул, что к столице прибыли монахи с горы Хиэй. Позади него присел на колени Хэйроку, вассал Киёмори. По их побелевшим лицам было понятно – оба знали, насколько серьезно это известие.

Арико отложила флейту, ловя взгляд Тадамори.

– Какая жалость, это случилось именно сегодня, – прошептал про себя Киёмори и с улыбкой повернулся к отцу. – Наконец-то они пришли!

Проснувшись окончательно и сев очень прямо, Тадамори заметил:

– Значит, они пришли? Нам нужно выйти на улицу и встретить бурю. Монахи с горы Хиэй так же неизбежны, как гроза летом и сильный ветер зимой. По всей вероятности, смерч сдует этот дом, как листья.

– Я могу лишь склониться перед волей неба, – ответил Киёмори, – но не перед волей этих людей. На руинах я всегда смогу выстроить новый дом.

– Если ты все решил сам, Киёмори, то я далек от того, чтобы советовать тебе изменить мнение.

– Не стоит беспокоиться. Я молюсь, чтобы монахи сначала пришли сюда, ибо опасаюсь, что они решат двинуться на Приют отшельника.

– Его величество предостерегали, чтобы на этот раз он не уступал монахам с горы Хиэй, иначе у них появится привычка угрожать ему. Он уже отказался передать им усадьбу Кагасираяма.

– И без сомнения, именно это, а вовсе не драка в Гионе, послужило действительной причиной для вооруженного протеста. В перепалке Токитады с монахами не было ничего особенного, ничего такого, что в других обстоятельствах они приняли бы всерьез.

При этих словах Токитада и Хэйроку, державшиеся в коридоре, подались вперед.

– Нет, братец, я действительно побил несколько человек. Они признали Хэйроку виновным в каком-то незначительном проступке, приказали пасть ниц и извиняться, спросили имя господина и наконец оскорбили нас в таких выражениях, какие ни один воин сносить не станет, ну я и набросился на них. Если вы передадите меня монахам, вам больше не о чем будет беспокоиться. Позвольте мне пойти в Гион и сдаться этим людям. Извините меня за то, что я сделал.

– Погоди, погоди, Токитада, ты куда собрался? – спросил Киёмори.

– Наверняка я стал причиной столь серьезных беспорядков! – вскричал Токитада.

– Разве не говорил я тебе предоставить все мне? Тебя совсем разум оставил? Разве я не говорил уже, что не боюсь последствий? И ты слушай, Хэйроку, это дело я улажу сам, без посторонней помощи. Пойми, Хэйроку, я собираюсь использовать тебя как козла отпущения. Мне кажется, я слышу тысячи голосов – голосов простых людей с рыночной площади, – убеждающих меня идти вперед и совершить то, что я должен совершить… Сейчас ставка больше, чем моя жизнь. От меня зависит будущее воинства. Не будем больше препираться, иначе такой редкий шанс выскользнет у меня из рук.

В тягостном молчании, последовавшем после этих слов, было слышно, как вооружались вассалы, готовясь получить распоряжения от Киёмори.

– Отец, вы побудете еще немного?

Прибытие Цунэмори верхом, в сопровождении нескольких вассалов и лошадей, заставило Тадамори подняться на ноги.

– Нет, вечер был крайне занятным… И, Киёмори, худшее все еще может случиться, поэтому до наступления утра отправь женщин и детей в безопасное место.

С этими словами предупреждения Тадамори неспешно вышел во двор и взобрался на лошадь. Киёмори подождал, пока Арико расположится в паланкине, и сел в свое седло, сказав, что немного их проводит. Вместе с братом, ехавшим рядом, Киёмори медленно вывел всю процессию за ворота.

Светлячки группами садились к ним на седла, залетали в рукава. Несчетные мелкие насекомые кружились на ветру в веселых вихрях.

Когда кортеж из двадцати человек прибыл к мосту Годзё, Киёмори повернул голову и через плечо посмотрел на сторожевые огни в недалеком Гионе, озаряющие небо зловещим светом.

Утро. Выглядит столица странно. В каждом доме окна прикрыты ставнями, и за воротами – никого. Основные дороги пустынны, словно ночью. Только иногда то там, то здесь слышится цокот копыт и проезжают воины. Десять лошадей, двадцать лошадей проскакали; затем три или четыре, их вели на поводу в направлении императорского дворца; чиновники спешили к месту службы, во дворец.

– Мне надо переговорить с Киёмори, властителем Аки. Я – Тадамаса из дома Хэйкэ. Где сейчас его можно найти?

У всех восьми ворот Приюта отшельника толпились воины в полном боевом облачении. Тадамаса, дядя Киёмори, один проскользнул со стороны двора и принялся искать племянника.

Один из воинов остановился, чтобы ответить:

– Правитель Аки мог еще не приехать. Прошел слух, будто монахи собираются атаковать его поместье, прежде чем направиться ко двору или дворцу.

– А, понимаю, его больше заботит сохранность его собственности, а не безопасность дворца. Очень на него похоже. Тогда я направляюсь в Рокухару.

Тадамаса повернул голову лошади на восток и галопом поскакал к мосту Годзё. Уже подъезжая, он заметил фигуру всадника, двигавшуюся в его направлении. Лошадь шла иноходью, мерно помахивая хвостом.

– Тпру! Дядюшка, куда это вы? – крикнул Киёмори, когда Тадамаса мчался мимо него.

Тадамаса резко осадил лошадь и повернул ее. Когда Киёмори к нему подъехал, он сердито выпалил:

– Ха, так это ты, Киёмори! Ты думай, что говоришь! Что это значит – куда это вы? Как только я услышал, что более двух тысяч монахов прибыли с горы Хиэй, моя первая мысль была о тебе. Увы, сказал я, только он избавился от бедности, смог выстроить себе особняк, и так быстро всему этому приходит конец. Мне тебя жаль, я чувствую к тебе то, что лишь дядя может чувствовать к племяннику. Я могу тебе помочь, уверен в этом, и вот мчался к тебе полным ходом.

– Это… крайне любезно с вашей стороны, – произнес Киёмори, посмеиваясь, но вместе с тем вежливо наклонив голову, – но, дядюшка, разве вы не понимаете, с кем мы имеем дело? Никто, даже его величество, не осмелится противостоять священному символу. Не имеет значения, какие размеры имеет помощь, которую вы предлагаете, но мы беспомощны против монахов с горы Хиэй. Если только вы не приехали посмотреть на развалины моего дома, ваши слова по меньшей мере комичны. Но я осознаю, что ваше предложение идет от всего сердца.

– Г-м-м… теперь я понимаю. На рассвете я встретил твоего отца в Ведомстве правосудия, и он вроде бы думал так же, как ты. На самом деле вы оба совершенно одинаковые… И никого из вас не беспокоит, что случится. Вы совершенно безразличны к тому, что может произойти.

– Отец говорит от себя, а я – от себя. Сохранять спокойствие – что в этом странного? Встречный вопрос – что с вами происходит? В этих угрозах применить оружие нет ничего необычного.

– Довольно. Чем больше ты болтаешь, тем лучше я понимаю, что вы с отцом – пара трусов.

Тадамаса, не желая даже предположить, что его племянник уже стал мужчиной, по привычке упорно относился к Киёмори грубо, словно он остался тем же юнцом оборванцем, каким был десять лет назад. В свою очередь Киёмори терпел Тадамасу лишь потому, что он доводился отцу братом. Ни к кому другому Киёмори не испытывал большей неприязни. Позднее он заметил в Тадамасе определенную озабоченность и почувствовал, что продвижение Тадамори в Ведомстве правосудия, так же как новый титул и ранг, полученные им самим, почему-то нервировали дядюшку, хотя у Тадамасы не было причины им завидовать, так как и сам он недавно получил важный пост при дворе.

– Давай слезай с лошади, Киёмори, слезай и послушай, что я тебе скажу.

– Нет, я еду проверить оборону дворца и не могу задерживаться.

– Ты должен был в числе первых прибыть во дворец, а сам в этот час ехал не спеша, разве ты торопился туда попасть? – сказал Тадамаса, поспешно спрыгнув с лошади и схватив стремя Киёмори.

– Так что же вы хотите? – нетерпеливо спросил Киёмори, неохотно спешился и уселся под сосной, стоявшей у дороги.

– Теперь слушай меня. Если откажешься, то с этого самого дня я отрекусь от всех священных кровных уз, существующих между нами, – заявил Тадамаса.

– Так что же это значит?

– Ты совершенно ослеплен любовью к жене. Токико заставляет тебя плясать под ее дудку.

– Вы говорите о моей жене?

– А о ком же еще? Ты ей позволил уговорить себя вызвать эту беду, слабоумный муж – вот ты кто! Я ни в ком не встречал такой глупости. Почему ты не выдашь Токитаду монахам с горы Хиэй?

– А, минуточку, я не совсем понял. Вы говорите, раз Токитада – брат моей жены, то я прислушался к просьбам Токико и, следовательно, ответственен за эту серьезную ситуацию?

– Это вполне возможно. Мне нет нужды тебя спрашивать о том, что для меня, твоего дяди, и так совершенно ясно.

– Значит, вот как обстоит дело. И как оно вам представляется?

– Поклянись мне здесь и сейчас, что выдашь Токитаду и своего вассала Хэйроку, а сам останешься пленником в собственном доме и будешь там ждать решения. А я тем временем поскачу в Гион и сам поговорю с монахами. У них не останется причин настаивать на своих требованиях, и мы отвратим бедствие.

– Я отказываюсь.

– Что?!

– Пусть сначала возьмут меня за ноги и разорвут на части, а прежде я не выдам этих двоих.

– Почему ты отказываешься? Какую ценность представляют их жизни по сравнению с душевным покоем императоров?

– Виновны не только Токитада и Хэйроку. Если суждено несчастью посетить двор, то это будет лишь результатом его непрерывных злоупотреблений. Если атакуют дворец, то это будет лишь результатом плохого управления. И в том и в другом случае вряд ли я могу отвечать за последствия.

– Ты с ума сошел, Киёмори? От тебя ли я слышу эти бесстыдные слова?

– Не более бесстыдные, чем те, которые до сих пор я слышал от вас. Мне очень дорога моя жена, но она не принимает за меня решения.

– Очень хорошо, очень хорошо… Я сказал довольно. Пусть произойдет то, что произойдет! Еще я слышал, как ты сказал такое, что нельзя недооценить. Что бы ни случилось с их величествами, тебя это не касается?

– Я это сказал, несомненно.

– Изменник! Подлый изменник!

– В самом деле?

– Боги, конечно, обрушат наказание на твою нечестивую голову! Иметь такое чудовище племянником! Нет, я не стану из-за тебя рисковать своим положением при дворе. Я умываю руки, Киёмори!

– Ну и ну, как же вас разобрало-то!

– Ты и Тадамори – хороша парочка – отвергли мои предложения помочь. Подожди и увидишь, оба пожалеете об этом… Более у меня нет причин продолжать о тебе беспокоиться. Скажи отцу так: с этого самого момента я, Тадамаса, отказываюсь от всех притязаний на принадлежность к дому Хэйкэ.

Неуверенность и сама смерть, подкрадывавшаяся к столице, заставила Тадамасу, на мгновение поддавшегося панике, отречься от всех связей с домом Хэйкэ. Однако же Киёмори воспринимал взрыв эмоций дяди с улыбкой, словно обычную размолвку перед завтраком.

Киёмори наблюдал за Тадамасой и его лошадью, пока они не исчезли вдали в клубах пыли, затем встал и отвязал своего коня. Когда он уже устраивался в седле, две фигуры выпрыгнули из-за деревьев и с обеих сторон схватили поводья.

– Э, да это вы, Токитада и Хэйроку! Вы не торопились вернуться, и я поехал вперед. Ну что? Как там Токико и дети?

– Мы все сделали, как вы приказали. Они в безопасности, в храме Анракудзюин, и вам не нужно за них бояться.

– Хорошо! Женщины и дети спрятаны, Мокуносукэ приглядывает за домом в Рокухаре. Теперь меня ничего не тревожит.

Услышав эти слова, Токитада и Хэйроку закрыли лица рукавами и заплакали, умоляя Киёмори простить их; они кричали, что не знают способа искупить свою вину; они не только направили возмущение с горы Хиэй вниз, но их глупость привела к возникновению разногласий внутри дома Хэйкэ, так они говорили.

– Послушайте, прекратите хлюпать носами, я уезжаю, – сказал Киёмори и пустил лошадь галопом.

Двое оставшихся повернули вслед Киёмори тут же покрывшиеся пылью лица и через мгновение бегом бросились за ним.

Три монаха, возглавлявшие воинов с горы Хиэй, вышли из Приюта отшельника, кипя от ярости. Судя по гневным взглядам, их требования, вне всяких сомнений, были отвергнуты. Они остановились у поста стражи, чтобы забрать обратно свои копья, демонстративно ими потрясли и вышли за ворота, где к ним присоединились еще двенадцать их подчиненных.

Чтобы передать свои требования властям, монахи, как правило, посылали своих представителей, а получая отказ, они неизменно вносили в столицу Священный ковчег и святые эмблемы и терроризировали власти до тех пор, пока не добивались неохотного согласия, поскольку никто не осмеливался противостоять находящемуся в ковчеге божеству.

В этот раз гора Хиэй потребовала выдачи людей владетеля Аки: его шурина Токитаду и вассала Хэйроку. Одновременно монахи еще раз объявили о своих притязаниях на усадьбу Кагасираяма, но прежний император им отказал.

Волна возбуждения прокатилась по рядам воинов. Раздались крики:

– Вот идет владетель Аки, Киёмори из дома Хэйкэ!

При появлении Киёмори, глядевшего, как всегда, весело, стражники разразились приветственными возгласами. Проезжая сквозь ряды вооруженных воинов, он вертел головой и широко всем улыбался; он почувствовал в них внезапный подъем духа. То же самое ощущал и Киёмори. За ним уныло следовали Токитада и Хэйроку, представляя разительный контраст с возвышавшейся на лошади жизнерадостной фигурой Киёмори.

Секретари дворца, чиновники и придворные с вытянутыми лицами толпились в покоях императора, где государь-инок ждал Киёмори.

Киёмори опустился на колени:

– Государь, хотя в действительности монахи с горы Хиэй требуют усадьбу Кагасираяма, но причиной их появления здесь стали люди из моего дома. За это несу ответственность один я. Таким образом, прошу разрешить мне уладить дело с монахами, как сочту целесообразным.

Император-инок выразил согласие; от перепуганных придворных не последовало ни одного протеста, ни один из них не спросил, как Киёмори собирался склонить монахов спокойно вернуться на гору Хиэй. Киёмори, почтительно поклонившись, удалился.

Его люди наблюдали за ним издалека, переговариваясь:

– Нам нечего ждать от этих придворных с дрожащими коленками, но у господина Киёмори, несомненно, есть план.

До этого момента окружение Киёмори внимательно наблюдало за каждым его движением, высказывая различные предположения о следующем шаге, который он предпримет. Его отказ выдать Токитаду и Хэйроку монахам получило полное одобрение его воинов, поглядывавших на него с уважением и любовью. Каждый чувствовал, что Киёмори был таким человеком, с кем всегда можно поговорить, как с мужчиной. В храбрости и искусстве владения оружием Киёмори ничем не отличался от других воинов, но его глубокая симпатия к бедным и забитым простолюдинам и готовность их защитить сделала его популярным в воинстве; еще одним привлекательным качеством была его способность передавать окружающим собственную жизнерадостность. Где бы он ни находился, его крупное, но пропорциональное лицо – брови как гусеницы, скошенные книзу глаза, большой нос, полные губы, по-молодому красные щеки и уши с тяжелыми мочками, дрожавшие при смехе, – распространяло веселье.

Обладатель этих замечательных черт вышел из внутренних ворот и направился через дворцовую площадь. Очень скоро его окружили воины, которые стали приставать к нему, выкрикивая:

– Киёмори из дома Хэйкэ, что решили на переговорах?

– Будет императорский указ?

– Что там было, что сказал его величество?

За одним вопросом сразу же следовал другой. Киёмори вытер разгоряченный лоб, подтянул наверх шлем, болтавшийся на спине, водрузил его на голову и затянул шнурки на подбородке.

– Ну-ну, не стоит беспокоиться. Я еду прямо в Гион, чтобы остановить их марш с ковчегом.

– Остановить? Их?

– Но эти монахи ничего не боятся, они презирают нас, как пыль под своими ногами, а прошлая ночь показала, что они жаждут нашей крови. Следует ли вам туда ехать, господин? Никто не знает, как они поступят…

– Это правда, но я беру с собой Токитаду и Хэйроку. Как ни жаль, но я должен буду передать их монахам и попытаться достичь согласия.

– Как? Значит, вы все же выдадите их монахам?

– У меня нет выбора.

– Ничего себе! Значит, его величество рассчитывает, что основную тяжесть этого дела примут на себя воины?

– Хватит, кончайте этот бесполезный спор. Вспомните, что такое решение предложил не его величество, а я. Так дайте мне выехать, чтобы остановить их, прежде чем они выступят из Гиона. Если мне будет сопутствовать удача и я вернусь живым, будет что рассказать. Теперь всем разойтись по своим постам.

Вместе с Токитадой и Хэйроку, следовавшими за ним, Киёмори выехал на залитую слепящим солнцем дорогу, побелевшую под иссушающим жаром. Каждый лист и каждый побег поник в пламени солнечных лучей. Не отрывая глаз, молча смотрели стражники вслед этим троим, словно на призраков, вышедших побродить при свете дня.

Стоя на каменной лестнице одного их храмов Гиона, три предводителя, вернувшиеся из Приюта отшельника, обратились с горячей речью к двум тысячам монахов, собравшимся узнать о результатах переговоров.

– …Мы не обнаружили искренности в его величестве. Нам вернули обратно обе петиции. Никакой надежды нет, что хотя бы вопрос о Кагасираяме будет урегулирован. Чтобы привести его величество в чувство, нам не остается ничего, кроме похода на дворец со Священным ковчегом.

Поднялся неистовый рев: «Значит, на дворец! Покарать их!» – и с этими криками множество людей принялось подбирать оружие и двигаться к святилищу, где среди тонких свечей, горевших, как мириады звезд, в облаке благовоний, которое уже окутало почти все рощи Гиона, стоял Священный ковчег. Под пение сутр, размеренные удары гонгов и барабанов, чье биение напоминало призывы к оружию у дикарей, огромная армия двинулась в путь, и воздух пульсировал, словно заряженный каким-то дьявольским воздействием. Поднятый наконец на плечи монахов в белых одеждах и ослепительно мерцавший золотыми инкрустациями Священный ковчег, медленно покачиваясь, начал свой путь с горы к большой дороге.

Вдруг перед надвигавшимся ковчегом возникла человеческая фигура и подняла руку.

– Погодите, вы, адские монахи!

На голове этого человека был черный железный шлем без знаков различия, тело заковано в черные доспехи, на ногах – соломенные сандалии, а в поднятой вверх руке – длинный лук. Невдалеке за его спиной стояли Токитада и Хэйроку, без оружия, с застывшими, как маски, лицами.

– Я, владетель Аки, Киёмори из дома Хэйкэ, прошу меня выслушать. Среди вас, злобных монахов, должен же найтись хоть один человек, кто прислушается к голосу разума.

Наступающему войску он показался Адзурой, богом войны, высеченным из черного янтаря, с разверстыми устами, извергающими поток звуков.

Пораженные смелостью этого парня и его словами, монахи закричали:

– Вот так-так! Киёмори! – Затем сумасшедший рев вырвался на волю. – Разрезать его на куски ради праздника крови!

Предводители, шагавшие впереди, ничем не выказали своего удивления и остановили мятежников, удержав их такими словами:

– Пусть говорит. Никому его не трогать. Сначала нужно услышать, что он хочет сказать.

Носильщики ковчега отталкивали назад разъяренную толпу, выкрикивая:

– Никто не должен подходить к ковчегу и осквернять его! Берегитесь приближаться к священной эмблеме!

Не сходя с места, Киёмори хрипло прокричал:

– То, что вы требовали, я теперь же вам даю. Здесь Токитада и Хэйроку – берите их! Однако не забудьте, они все еще живы.

Настороженные взгляды предводителей после слов Киёмори сменились издевательскими ухмылками. Киёмори еще раз набрал в легкие воздуха и продолжал:

– Все это происходит из-за драки в Гионе. Смотрите на меня, о боги! И ты, Будда, услышь! Слушайте, что я скажу. Виновны обе стороны, разве и те и другие не были пьяны? Разве не сказано: в ссоре не правы обе стороны? Я, Киёмори, выдаю горе Хиэй тех двоих, кого я люблю, и взамен требую, чтобы этот священный предмет, символ вашего божества, тоже, как и вы, меня послушал.

Громовой хохот встретил слова Киёмори.

– Посмотрите на этого Киёмори, владетеля Аки! Да он бредит! Да он безумец!

Вся фигура Киёмори искривилась от усилий, которые он прилагал, чтобы быть услышанным. Пот стекал по щекам, подбородку и за ушами.

– Безумец я или нет, но послушайте, что я еще скажу. Пусть и этот бог также меня послушает! Будь он божеством или самим Буддой, только он – бедствие, обман и причина человеческих страданий! Он – объект идолопоклонства и не более того! Разве не обманывал он людей веками, не вел их в никуда, этот гнусный идол с горы Хиэй? Но Киёмори не обманешь. Так слушай же меня, ты, проклятое божество, и берегись!

Оцепенение охватило монахов, пока Киёмори доставал стрелу и прилаживал ее к луку; лук заскрипел, согнутый почти до формы полной луны. Затем Киёмори прицелился прямо в ковчег.

Один из предводителей прыгнул вперед, завопив:

– Увы! Будь проклят, богохульник! Ты умрешь, захлебнувшись в собственной крови!

– Умру, говоришь? Да будет так.

Тетива зазвенела, стрела просвистела в воздухе и вонзилась в самый центр ковчега. Из двух тысяч глоток вырвался исступленный рев. Монахи в белых одеяниях вскочили на ноги и наперебой закричали, воздух вдруг наполнился яростными воплями, отчаянными криками, стонами людей, которые вот-вот лишатся рассудка, и звериным воем.

Никогда еще ковчег так не оскверняли! Никогда ни один человек не поднимал на него руку, поскольку если бы он осмелился, то был бы поражен и умер, истекая кровью. А Киёмори продолжал стоять, и кровь не хлынула у него изо рта. Он публично разоблачил пустоту мифа, и монахи лишились своего авторитета. Ошеломленные предводители лихорадочно искали способ превратить разочарование толпы в ярость и стали подбивать ее к насилию.

– Не позволим безумцу бежать!

Основная часть толпы бросилась вперед. Киёмори исчез в потоке мелькающих копий, пыли и молотящих палок. Неподалеку толпа очень скоро поглотила Токитаду и Хэйроку, и они пропали из виду.

У Киёмори порвалась тетива. Он размахивал луком вокруг себя, сбив с ног трех-четырех противников и продолжая драться, как одержимый. Но другого оружия он не имел, и шансов у него было мало.

– Не убивайте его! Возьмите живым! – Охрипшие предводители настойчиво требовали: – Поймайте его! Сбейте с ног! Мы поволочем его живьем обратно на гору Хиэй! Схватите его живым, живым! – кричали они.

Киёмори можно было использовать как заложника в будущих переговорах с дворцом или, наказав этого отъявленного бунтовщика, на примере показать народу, каково могущество горы Хиэй.

Неповоротливая толпа двигалась неуклюже, и в рукопашной схватке Киёмори вырвал алебарду у какого-то монаха. Он принялся рубить ею по рукам и ногам, пока не покрылся кровью и не заметил шесть или семь человек, распростертых на земле, раненых или мертвых. Он ловил взгляды Токитады и Хэйроку, оказавшихся недалеко и пытавшихся протиснуться к нему. Обрывки их встревоженных криков долетали до него, и он отозвался:

– Не сдавайтесь! Не теряйте мужества!

Все это произошло в течение каких-нибудь мгновений. Тем временем выкрики и волнение привлекли простолюдинов из ближайших окрестностей. Очень скоро плотная толпа возникла на месте событий. Один из простолюдинов подобрал камень и крикнул:

– Не дайте себя разорвать этим волкам с горы Хиэй!

Послышались и другие громкие крики:

– Никчемные наемники! Проклятые монахи!

Толпа шумела:

– Вот вам, жадные, злые монахи!

Народ хватал с земли камни и метал их в сбившихся монахов. За ревом возмущения последовал новый залп камней. В тот момент среди деревьев Гиона возник черный столб дыма. Еще столб, затем еще и еще. Увидев это, монахи дрогнули и в смятении начали отступать. «Мы попали в засаду!» – закричали они друг другу и бросились бежать. В панике было забыто о неприкосновенности ковчега; он опасно кренился над головами, с трудом удерживаемый на плечах монахов, летевших со всех ног по направлению к Гиону.

Киёмори стоял на склоне горы и громко смеялся.

– Вот как они побежали! Поразительно! – Свои черные доспехи он бросил на землю и стоял обнаженный по пояс, вытирая потное тело. Как смешно! И он снова расхохотался. Не он отступил, а две тысячи человек! Он планировал убежать, если монахи набросятся на него после выстрела в ковчег, и отдал Токитаде и Хэйроку строгий приказ сделать то же самое, как бы они ни жаждали смертельной драки. «Собачья смерть не для вас, – сказал он им. – Не беспокойтесь о приличиях, просто смывайтесь». Они договорились встретиться на горе позади храма Киёмидзу.

Бегство монахов озадачило Киёмори. Этот град камней, без сомнения, застал их врасплох, но разогнал их, должно быть, появившийся дым. Он смотрел на черные, поднимавшиеся к небу столбы, от которых солнце сделалось кроваво-красным, и размышлял о причине пожаров, когда увидел Токитаду, в одиночестве поднимавшегося по склону.

– Ах, вы целы и невредимы!

– Ну вот и ты, Токитада, а где же Хэйроку?

– Хэйроку тоже убежал от этой кровожадной толпы.

– Он подойдет позже?

– Я его встретил у моста Тодороки. Он посмотрел на дым и уверенно заявил, что его отец наверняка имеет к этому какое-либо отношение. Затем он убежал в сторону Гиона. Позднее он, конечно, придет.

– Так вот оно что. Мокуносукэ – не тот человек, чтобы как лентяй сидеть в Рокухаре. Этот Старый был кое-чем занят – подпаливал монахам штаны сзади!

Киёмори оказался прав в своем предположении. Мокуносукэ, как старший слуга, оставленный следить за домом в Рокухаре вместе с двадцатью более молодыми слугами, не смог вынести мысли, что Киёмори рискует жизнью из-за Хэйроку, и в тот же день пораньше, проводив госпожу и ее свиту в тайное убежище, разработал собственный план и направил оставшихся слуг спрятаться у подножия Восточных гор. Он не мог предположить, что Киёмори совершит такой дерзкий поступок. Мокуносукэ планировал поджечь храмы и святилища Гиона, если бы монахи двинулись на дворец или решили атаковать Рокухару. Однако удачное сочетание событий оказалось еще более действенным.

Наконец в поисках Киёмори на гору поднялись Мокуносукэ и Хэйроку. Оказавшись опять лицом к лицу, невредимые, они почувствовали переполнявшую сердце благодарность. Они воздели в молитве руки к багряному солнцу, а по щекам Киёмори потекли слезы. Киёмори прошептал:

– Поистине, небеса и земля не оставили меня, а духи предков охраняли и жалели этого слабого человека.

Все еще полуодетый, Киёмори уселся на уступе скалы и бодро подвел итог:

– Итак, друзья, на сегодня наши волнения закончились. Затем придет завтра, следующий день, и дни, которые наступят затем, – возмездие.

– Оно наверняка придет, – отозвался Мокуносукэ, нахмурив брови, – и тогда будет не до смеха.

– Ха, пусть их будет стократ больше, я и тогда смогу победить, ведь у меня есть два союзника.

– Что вы имеете в виду? – осмелился спросить Мокуносукэ.

– Один союзник – мой отец в Имадэгаве, другой – небесное чудо, град камней. Конечно же, Старый, ты их видел, тех людей, выпрыгнувших невесть откуда и закидавших монахов камнями?

Приближавшиеся голоса прервали Киёмори. Токитада живо заглянул за скалу и посмотрел вниз, в ущелье. Остальные потянулись за доспехами и оружием. Показав жестом сохранять молчание, Мокуносукэ быстро заверил Киёмори, что, по всей вероятности, эти люди – другие его слуги, и пришли они на встречу с ним. Очень скоро слуги действительно появились, и от них Киёмори получил подробный отчет, как они проскользнули в Гион и как удивили врага, предав огню тамошние лачуги и маленькие постройки. С облегчением услышав, что они пощадили храмы и святилища, Киёмори похвалил Мокуносукэ за искусный маневр.

– Старый, ты так же мудр, как и стар. Будь я на твоем месте, я бы сровнял с землей все храмы и святилища Гиона.

Услышав такое, старый слуга, протестуя, покачал головой:

– Нет-нет. Я всего лишь учился у моего господина Тадамори, который в ночь на званом приеме, когда придворные вельможи замышляли его убить, принес с собой якобы настоящий меч, который на самом деле оказался из бамбука, и расстроил планы врагов. Сегодняшний обман был только бледной попыткой подражания господину Тадамори.

Эти скромные слова старика моментально вызвали в голове Киёмори образ отца. Какое-то время он сидел молча, опустив взгляд, что-то обдумывая, затем поднял глаза и произнес:

– Старый, теперь мы спустимся вниз, в Рокухару, и будем ждать приказов из дворца. Я выполнил то, что собирался сделать. На сердце у меня легко, и нет никаких сожалений. Со всем смирением я буду ожидать решения. Что скажешь, Токитада?

Вскочив на ноги, Киёмори надел кожаные доспехи и вместе со слугами двинулся по руслу речки, стекавшей вниз, к Рокухаре.

– Значит, Киёмори, сын Косоглазого, это сделал? Как же ему удалось?

Полное пренебрежение Киёмори в отношении горы Хиэй потрясло столицу, причем в основе всенародного удивления лежало почти нескрываемое удовлетворение. Даже придворные не говорили о Киёмори ничего дурного, а соперничавшие монастыри поднимали гору Хиэй на смех. По мере того как потрясение от неожиданности проходило, а страх отплаты со стороны монахов утихал, люди начали размышлять, как же власти поступят с Киёмори.

Император-инок Тоба неоднократно получал угрозы с горы Хиэй, а регент и государственные министры собирались ежедневно и рассматривали требования священства. Тоба, державший в своих руках реальные рычаги власти, посещал заседания, но не подавал ни одного знака, одобрявшего или осуждавшего поступок Киёмори, а внимательно выслушивал все, что там произносилось. Во время обсуждений министр Ёринага настаивал на казни Киёмори, доказывая, что лишь такое решение внушит народу страх к богам и умиротворит власть на горе Хиэй.

Возвышенный от рождения и удостоенный многими атрибутами вельможи, Ёринага был не только ученым человеком, сведущим в китайской классике и буддистской литературе, но и неотразимым оратором, приводившим обычно неопровержимые аргументы. Но когда ему перечили, неистовый характер и заносчивость превращали его в человека, которого боялись даже ему равные, ибо, пребывая в расстроенных чувствах, он не уважал ни личность, ни ранг.

– Это правда, – молвил Ёринага, – что гора Хиэй не в первый раз приносит прошение с оружием в руках, но действия владетеля Аки нельзя рассматривать просто как ответные меры. То, что он сотворил, называется святотатством и никак иначе. Он пренебрег богами, согрешил против Будды, и недооценить его поступок – значит, оправдать преступника и вымостить дорогу для будущего мятежа. Сомневаюсь, что монашество отнесется к этому делу беспечно. Никто не приветствует мысль о непокорности, ведущую к гражданскому возмущению, и ради общественного блага я отказываюсь слушать любые заявления, призывающие пожалеть Киёмори. – Среди одной группы министров пронесся возражающий шепот, но Ёринага живо заставил их замолчать. – Кажется, я слышу невразумительные выражения противоположного мнения? Дайте же и мне послушать. Давайте обсудим это здесь.

Только выражением глаз, внимательно изучавших лицо каждого придворного, император-инок выдавал свое беспокойство. Даже он не осмеливался противоречить Ёринаге. Но все-таки нашелся один человек, который возразил, – Синдзэй, придворный высокого ранга, принадлежавший к южной ветви влиятельного дома Фудзивара. Синдзэй никогда не пользовался популярностью при дворе среди своих могущественных сородичей, и многие годы его оттесняли на малозначимые должности. Лишь после достижения шестидесятилетнего возраста ему удалось занять достаточно важный пост при Приюте отшельника и то, как передавали источники при дворе, благодаря своей жене Кии, даме из свиты госпожи Бифукумон. Обязанности Синдзэя как государственного советника охватывали разработку и обнародование императорских указов. Он обладал недюжинными способностями, поскольку давно завоевал репутацию ученого мужа, в познаниях не уступая никому при дворе, и сам Ёринага числился в его учениках.

На последнем заседании именно Синдзэй сказал Ёринаге:

– Сколь убедительно звучат ваши аргументы! Не кажется ли вам, господин, что в данном деле вы отстаиваете интересы горы Хиэй? Три императора – Сиракава, Хорикава и Тоба – признавали необходимость остановить монахов с горы Хиэй, но никто в этом не преуспел. Мы не можем этого же сказать и о Киёмори. Но он, по крайней мере, проложил путь, следуя по которому мы сможем привести их в чувство. Разве не показал он монашеству, что двор не станет робеть перед их высокомерием и демонстрацией силы?

Синдзэй говорил с уверенностью человека, знакомого с направлением мыслей императора-инока. Он также знал, что и правящий класс, и простой народ не испытывали симпатий к монахам и поддерживали Киёмори. Затем он произнес:

– Что касается невозможности простить Киёмори – мы должны помнить, что его величество и придворные предоставили ему в отношениях с монахами полную свободу действий. Если Киёмори преступил пределы полученных им полномочий и заслуживает наказания, то пусть те, кто одобрял его предложение, тоже разделят вину владетеля Аки. Это правда, что Киёмори осквернил Священный ковчег, но будь ковчег воистину символом богов и Будды, разве оказался бы он так уязвим? Скорее можно сказать, что поступок Киёмори разогнал тучи обмана и помог людям обновить их веру в небесные существа. Неужели эта атака на священную эмблему привела к падению на землю богов и Будды, или тьма спустилась на мир?

Слова Синдзэя были встречены сдержанным смехом. Ёринага криво улыбнулся и поджал крупные губы, а глазами задержался на императоре-иноке, всем своим видом выражавшем одобрение. Это и решило исход императорского совещания. Киёмори приказали выплатить штраф медными деньгами, и новость о легком наказании быстро распространилась по всей столице. Простолюдины и наемники радовались вместе со всем домом Хэйкэ. Воины Гэндзи встретили сообщение угрюмо. Негодование, испытанное вождями с горы Хиэй, заставило их признать между собой, что они встретили противника, с которым придется расквитаться позднее. Раздираемые внутренними разногласиями и вынужденные защищаться от нападений монастырей, принадлежащих к другим школам, монахи горы Хиэй смягчились, когда после нескольких завуалированных угроз в адрес гражданских властей те уступили им владения Кагасираямы.

Тамэёси из дома Гэндзи был любимцем министра Ёринаги, и однажды вечером Ёринага пригласил Тамэёси к себе для беседы.

– Тамэёси, что-то вы мало пьете, – заметил министр. – Мы должны признать, что на этот раз государственный советник Синдзэй взял верх. Со временем и для нас подует благоприятный ветер. Пока что для вас все складывается неудачно. Кроме того, кажется, его величество полностью поддерживал Киёмори. – Ёринага крепко выпил и погрузился в уныние. – Его величество император-инок слишком пристрастен к Тадамори и Киёмори из дома Хэйкэ. По сравнению с ними вы не были так удачливы, но погодите, я предвижу, что на днях Гэндзи займут подобающее им место.

Подобные обещания Ёринага делал Тамэёси уже несколько лет, и, настаивая на осуждении Киёмори, он надеялся покончить с домом Хэйкэ навсегда.

– Господин, – сказал Тамэёси, – давайте обо всем этом позабудем. Я с благодарностью и немедленно приступил бы к исполнению обязанностей в какой-нибудь отдаленной провинции, поскольку других амбиций у меня нет.

Уже не впервые Тамэёси отклонял предложения о поддержке, исходившие от Ёринаги, предвидя определенные неудобства в использовании помощи министра. С другой стороны Тамэёси надеялся на отправку в Северную Японию, где еще во времена его деда обосновались очень многие представители дома Гэндзи, но его просьбы всякий раз отклонялись придворными из дома Фудзивара, опасавшимися отсылать его далеко от столицы и склонявшими его остаться в Киото, где они могли бы за ним приглядывать.

Глава 11.

Лисы и лютня

Киёмори не знал, как убить время. Заплатив отступное медными монетами, он к тому же получил приказ, отстранявший его от службы на год. За то время, что он находился в отставке, поднятый им шум утих. Тем не менее его проступок также затронул ближайших родственников: отца Киёмори отстранили от службы на сто дней. Тестя Токинобу как члена дома Фудзивара на неопределенный срок лишили права носить имя и пользоваться защитой дома.

Киёмори неоднократно взрывался от возмущения и говорил своему шурину Токитаде:

– Это только к лучшему. Ты и твой добрый отец можете называться Хэйкэ. Фудзивара не единственная фамилия, есть и другие.

Будь приговор более суровым, у Киёмори хотя бы появился незначительный повод пожаловаться, но предусмотрительные аристократы из дома Фудзивара, кажется, затронули больное место.

– Пытаясь защитить себя, они показали, какие же они трусы. Они боятся, как бы кто-либо, носящий фамилию Фудзивара и связанный с такой грубой личностью, как я, не навлек на них неприятности. Хотя втайне они рады тому, что я сделал. Это оскорбление выносить еще больнее, чем назначенное мне наказание. Токитада, никогда это не забывай.

Мрак уединенной жизни Киёмори немного рассеивался благодаря оживленному Токитаде. Он стал отзывчивым слушателем признаний Киёмори. Более решительный, чем Киёмори, он к тому же обладал склонностью к чтению, которой Киёмори недоставало; проницательность обладавшего цепкой памятью Токитады часто ставила Киёмори в тупик.

Киёмори равнодушно брел к конюшне взглянуть на лошадей, когда услышал веселящий душу звук тетивы, и свернул к месту для стрельбы из лука. Стрела просвистела мимо и с резким щелчком пронзила центр мишени.

– Здорово! – крикнул Киёмори.

Две фигуры повернулись в его сторону и заулыбались: его десятилетний сын Сигэмори и Токитада, дававший ему уроки в стрельбе из лука.

– Что скажешь о стрельбе Сигэмори? – осведомился Киёмори.

– Как вы видели, он делает блестящие успехи, но пока силенок ему не хватает, да и результаты в стрельбе нестабильны. Такой характер, вероятно.

– Он еще мал, Токитада, и лук у него маленький.

– Я этого не отрицаю. Однако характер мужчины проявляется в его выстрелах. Вы никогда не слышали о младшем сыне Тамэёси?

– Слышал.

– Тот парень, которого Тамэёси считал упрямым. Я видел его на состязаниях по стрельбе, когда ему было одиннадцать лет. Уже тогда у него был тугой лук, и он загонял стрелу в земляную кучу так глубоко, что двое мужчин вместе не могли ее вытянуть. Да, в конце концов он стал совершенно неуправляемым и доставлял отцу множество неприятностей.

Киёмори громко засмеялся:

– Токитада, должно быть, ты рассказываешь о себе.

– Кто, я? Нет-нет, я занимался петушиными боями и после событий в Гионе ни разу не подрался. Это стало для меня уроком.

– Не стоит сдаваться так скоро, Токитада. Я слышал, что монастыри в Наре опять бунтуют, хотя гора Хиэй и не доставляет нам с тех пор никаких хлопот. Но, боюсь, одной стрелой нельзя излечить их от драчливости.

– И это напоминает мне, как в прошлом году, в конце августа, Тамэёси из дома Гэндзи повел своих воинов в Удзи и смог обратить в бегство несколько тысяч вооруженных монахов, направлявшихся к столице. С тех пор, как я слышал, двор проявляет к нему благосклонность. – Завистливый взгляд Киёмори подтолкнул Токитаду продолжить изложение новостей. – Еще я слышал, что министр Ёринага покровительствует дому Гэндзи, и в то время как вы с вашим отцом ждете окончания сроков наказания, он собирается назначить Тамэёси главой стражи.

Слегка нахмурив брови, Киёмори не выдал, конечно, своих чувств, но спокойное течение его жизни было нарушено. Именно в этот момент появился Хэйроку, слуга, и объявил, что господина ожидает оружейный мастер Осимаро. Киёмори, с радостью приветствовавший любого посетителя в надежде, что тот развеет его скуку, быстро вернулся в дом.

– Я пришел, господин, по поводу заказанных вами доспехов, – грубоватым тоном начал горбатый старик-оружейник.

О его доспехах говорили, что они не имеют себе равных. Каждую прядь в плетении доспехов и каждую металлическую пластинку он соединял с несравненным мастерством. Киёмори, слышавший, что этот брюзгливый старик заламывал удивительно высокие цены и к своим клиентам подходил индивидуально, заказал ему набор доспехов с изображением цветов вишни. Доспехи были почти готовы.

– Кожа для вашего заказа уже покрашена, господин, покрытие металлом ремней, кожаных наплечников и наголенников завершено – все готово, но нет лисьих шкурок, обещанных вами. Ну и что же вы хотите, чтобы я со всем этим делал, господин?

Старик использовал шкурку недавно убитой лисицы для укрепления жизненно важных точек доспехов. Заказывая доспехи, Киёмори обещал доставить две шкурки в любой день, назначенный мастером. Мех должен был послужить подкладкой для наплечников, полы панциря и подмышечных частей. Чтобы сварить клей, с помощью которого свежевыделанные шкурки прикреплялись к доспехам, нужно знать секрет; клей следовало более двух суток медленно кипятить над углями, после чего его сразу наносят на шкурки, и если их не оказывалось под рукой в этот момент, то клей приходилось выливать.

– Не знаю, сколько дней ждал я вашего появления и сколько раз клей приходилось выбрасывать, – осуждающе проворчал старик. – Если вам подойдут обычные шкурки, то это совсем просто. Если такие доспехи вас удовлетворят, то вас устроит любой мастер доспехов, и вы можете сделать заказ где угодно.

– Нет, нет! Прости меня. Не сердись – прошу тебя, не будь так строг, мой добрый друг, – пытался увещевать его Киёмори. – Неоднократно посылал я на охоту моих вассалов, и всякий раз они приносили барсуков, зайцев, но только не лисиц. Теперь я пойду сам. И знаешь, не лучше ли сразу договориться о дне?

– Чтобы я опять оказался в трудном положении?

– Гм… Нет, не в этот раз.

– Не люблю хвастать, но вы должны понять, я не могу доверить варку клея ученику или жене. Существуют секреты регулировки огня, помешивания клея и наблюдения за котлом в тот момент, когда состав закипает, и я должен провести два дня и две ночи, готовя клей и отдавая этой задаче всю свою душу. И в результате – нет шкурок! Клей густеет, и его нужно выливать. Можете ли вы понять, какая ярость охватывает меня в такой момент?

– Нет, на этот раз никаких недоразумений не будет. Что скажешь о вечере послезавтра? Когда начнут спускаться сумерки, я приду к тебе домой и передам шкурки.

– Вы хотите сказать, что это сделаете вы?

– Теперь я не доверю это дело никому другому.

– А если нарушите ваше обещание?

– Я оплачу издержки медными монетами или любым другим способом, каким скажешь.

Старик со смехом покачал головой и хлопнул себя по бедрам:

– Хорошо! В конце концов, вы ведь владетель Аки и стреляли в ковчег. Я принимаю ваше слово. Пойду домой и сразу же начну готовить клей, а послезавтра, как только начнут сгущаться сумерки, я вас жду.

На следующий день Киёмори достал из чехла любимый лук, перетянул тетиву и вышел в коридор поискать жену. Служанка сказала, что госпожа работает в ткацкой, и хотела побежать и позвать Токико, но Киёмори остановил ее знаком:

– Если она в ткацком помещении, не зови ее, просто достань мою охотничью куртку.

В кожаных охотничьих штанах, с колчаном за спиной и луком в руке подошел Киёмори к ткацкому помещению, построенному по желанию жены. Там стояли два ткацких станка, было место для красильных чанов и для вышивания.

Токико сидела у своего станка, а счастливые дети играли рядом. Она гордилась своими достижениями и получала громадное удовольствие, одевая свою семью в необычные платья, за что ее часто одаривали комплиментами.

– Почему, почему так внезапно? – спросила она, бросив станок. – Кто идет с вами?

– Я иду один. Сейчас для меня будет лучше оставаться как можно более незаметным.

– Но вам, конечно, стоило бы взять хотя бы одного молодого прислужника.

– Нет, в горы я не собираюсь и наверняка вернусь к заходу солнца. А как тот кусок ткани, который ты собиралась послать жене Синдзэя?

– Он покрашен, и вышивка завершена. Хотите взглянуть на него?

– Не стоит, все равно я так мало в этом понимаю, – ответил Киёмори и направился к задней калитке.

Через третьих лиц Киёмори слышал, что лишь один Синдзэй выступал в его защиту. С тех пор он считал Синдзэя союзником, а недавно между ними установились дружеские отношения. Когда Токико предложила отослать кусок своей прекрасной ткани жене Синдзэя госпоже Кии, Киёмори горячо поддержал эту идею.

Киёмори часто приходилось слышать, что лисиц видели на территории столицы, а также за городскими стенами, но теперь, поглядывая вокруг, на всем протяжении осеннего поля он видел лишь серебристые перья высокой травы. Целый день бродил воин по полям и под вечер вернулся домой с натертыми ногами и с пустыми руками.

На следующее утро несколько раз принимался моросить дождь, но к полудню небо очистилось. Токитада, слышавший, что Киёмори не повезло, убеждал его остаться дома и готовился пойти на охоту с Хэйроку.

Но Киёмори запротестовал:

– Ох нет, когда я увидел, как вчера ты и Сигэмори упражнялись в стрельбе, я вдруг заскучал по своему луку – на меня напал какой-то зуд от длительного безделья.

Как только Токитада и Хэйроку ушли, Киёмори сам отправился в путь. В этот раз он до захода солнца прочесывал район за северными воротами столицы. Киёмори бродил по высокой мокрой траве, пока его штаны не пропитались влагой, а платье промокло до подмышек. Он пробирался через болотистые места, заполненные водой лощины, холмики, густо покрытые болотными цветами, пока пейзаж не начал бледнеть под спускавшимся туманом. На западе небо оставалось слабо-розовым, а над головой Киёмори, на темно-синем фоне, выделялся лунный серп.

– Ни одной лисы не видно – лишь птицы машут крыльями, торопясь домой. А еще говорят, что в эти осенние ночи можно услышать лай лисиц, – пробормотал Киёмори.

Вдалеке, из хижины полевого сторожа, блеснул луч света. Киёмори представил себе пузырящийся клей в доме мастера по доспехам, и мысль о разочаровании, ожидавшем Осимаро, привела Киёмори в состояние, близкое к отчаянию. Он пожалел о своем опрометчивом обещании – принести на заходе солнца в дом мастера по изготовлению доспехов двух живых лисиц.

Теперь поле вокруг него купалось в темно-синем свете. Повернувшись, чтобы возвращаться назад, он услышал быстрое шарканье у себя под ногами в густом подлеске – какое-то существо прыжками пересекло ему дорогу и скрылось. Киёмори немедленно приложил стрелу к луку, но в тот же миг другая тень скользнула почти между его ног и с шорохом исчезла. Он сразу же бросился в погоню, ориентируясь только по звуку и двигаясь от одного заросшего травой места к другому. Киёмори выскочил на лощину и наткнулся на прижавшуюся к земле, неподвижно застывшую лису; ее глаза как зачарованные, не мигая, были устремлены на стрелу Киёмори. Он натянул тетиву. Послышалось низкое рычание, и неприятный запах ударил ему в ноздри. Он посмотрел внимательнее и увидел, что там не одна лиса – два пушистых тельца жались друг к другу. Две пары свирепо блестевших глаз повернулись к нему. У старого лиса с пятнистым хвостом вся шерсть встала дыбом. Лисица, наполовину укрытая телом своего самца, припав к земле и выпустив когти, издавала глубокие, горловые рычащие звуки и перепуганными глазами наблюдала за сжимавшей лук рукой. Для лисы она была слишком костлявой и скорее напоминала волчицу выдававшимися лопатками, тусклым мехом и впалым животом. Киёмори посмотрел еще пристальнее и увидел, что под собой она прятала маленького детеныша. Они могли бы спастись, удрать в безопасное место, не будь с ними малыша, подумал Киёмори. Трое – какая удача! На мгновение он задумался, в кого стрелять сначала. Полностью согнутый лук скрипнул. Оказавшаяся в ловушке пара, казалось, излучала фосфоресцирующее свечение и издавала странный стон. Демонстрируя отчаянную храбрость, лис угрожающе припал к земле, а лисица, выгнувшись дугой, еще теснее прижалась к детенышу.

Внезапно рука Киёмори обмякла.

Ах вы, жалкие, жалкие создания! Но какая прекрасная семья! Вы гораздо благороднее глупых людей, подумал он про себя. Что делал он здесь со своим луком? Загнал эти существа в безвыходное положение? Доспехи – какие-то доспехи, чтоб похвастаться! Сохранить достоинство перед мастером по изготовлению доспехов, сдержать обещание? Глупо… глупо! Если старик будет глумиться над ним, то какое это имеет значение? Обычные доспехи отлично его устроят! Не доспехи делают мужчину, не в доспехах доблесть.

– Хоть и бессловесные вы создания, но сколь великолепны! Скорбь, любовь – воплощенная родительская любовь! Будь я этим старым лисом, и если бы Токико с Сигэмори попались вот так? Даже дикий зверь может возвыситься над собой – а смог бы я в такой ситуации?

Киёмори повернул лук в сторону и пустил стрелу в направлении одинокой звезды, светившей на потемневшем небе.

Трава у его ног зашевелилась, будто от порыва ветра, и тут же все стихло. Он опустил глаза вниз – лисы исчезли.

По пути домой Киёмори остановился возле покривившейся изгороди вокруг дома мастера по изготовлению доспехов. Он крикнул сгорбленной фигуре, двигавшейся через полосу света, отбрасываемого небольшим светильником:

– Добрый человек, добрый человек, не нужно лисьих шкурок для моих доспехов! Воспользуйся чем угодно. Позднее я все объясню. Приходи завтра и назови любое возмещение, какое захочешь получить.

Горбатая фигура вышла на веранду с котлом, окутанным клубами пара, и в воздухе распространился резкий запах горячего клея.

– Что?! Не хотите свои доспехи? Что же вы обещали в таком случае? Я говорил вам, что буду два дня и две ночи, как глупец, варить этот клей! Значит, и в ковчег вы выстрелили в шутку, так? Значит, я ошибся во владетеле края Аки? Думаете, я готов делать доспехи для человека, который меня одурачил? Я отказываюсь – наотрез отказываюсь что-либо делать для вас! Спешите сюда, дикие псы, спешите съесть это варево!

Сосуд с горячим клеем внезапно пролетел по воздуху и упал у Киёмори в ногах. От пара и запаха клея он чуть не задохнулся, повернулся кругом и с мрачным видом направился домой.

Вскоре после этого, в ноябре, Киёмори вернулся к службе во дворце. Но несколькими днями раньше у калитки для слуг появился посетитель и слезно попросил перекинуться с господином парой слов.

– У меня нет права просить владетеля Аки о встрече, но…

Оружейник Осимаро прошел в дом. Свою и так горбатую спину он согнул еще сильнее и отказывался поднимать глаза.

– Мой господин, прошу вас, забудьте о моих поспешных словах, произнесенных в тот день; простите своенравие глупого старого ремесленника… – Струйки пота стекали по морщинистому лбу старика.

– А из-за чего ты сейчас беспокоишься, добрый человек? – улыбаясь, спросил Киёмори, заинтересовавшийся причиной визита.

– В порыве несдержанности я бросил в вас котелком с клеем, господин, и поносил вас, но я услышал, как один из ваших слуг рассказывал о вашем неудачном походе на охоту в тот день, и меня охватил стыд, когда я узнал, как вы поступили из сострадания к обычным животным. Как старший мастер по изготовлению доспехов, я прошу вас, разрешите сделать вам новые доспехи. Воин должен быть силен не только в стрельбе из лука, его сердце, как ваше, должно быть переполнено жалостью ко всем живым существам. Тот, кто делает доспехи для такого воина, не может не вложить в них свои сердце и душу. По правде говоря, господин, сегодня я принес доспехи, которые вы заказывали. Не желаете ли взглянуть на них и принять от меня в подарок?

От былой снисходительности Осимаро не осталось и следа, он ни словом не превозносил свою ручную работу. Восхищенное выражение лица Киёмори, по-видимому, достаточно вознаградило его за труд, и вскоре он заковылял прочь.

Киёмори согревало вновь обретенное чувство свободы. Как-то вечером, вернувшись домой, он зашел в комнату жены и обнаружил там лютню, которую раньше никогда не видел. Токико объяснила, что лютню подарила госпожа Кии, передав ее с одним монахом. Продолжая, она рассказала, что монах задержался на некоторое время поговорить и несколько раз поздравлял ее с таким прекрасным мужем. Токико протестовала, как с улыбкой рассказывала она, но, любопытствуя о причинах такого восхваления владетеля Аки, женщина вынудила посланца госпожи Кии рассказывать дальше и открыла, что оружейник Осимаро повсюду рассказывал историю о Киёмори и лисах. Наконец история эта достигла ушей Синдзэя. Тронутый рассказом о сострадании Киёмори, Синдзэй достал дорогую ему лютню, принадлежавшую его матери, и попросил своего друга-монаха передать ее Киёмори в знак своего расположения. Монах сказал Токико, что те лисы были посланцами богини милосердия и любви, а пощадивший их Киёмори достоин всяческих похвал. Синдзэй, добавил монах, также выразил свою веру в богиню владетеля Аки. После этого сумбурного разговора монах ушел, благословив напоследок хозяйку дома и ее мужа.

Киёмори взял лютню и несколько раз перевернул у себя на коленях, рассматривая ее.

– Очень хорошая лютня, – наконец заметил он.

Лютню украшали рисунки диких цветов, выполненные золотым лаком, и поэма Синдзэя, посвященная умершей матери и записанная сложным узором.

– Токико, ты играешь на ней?

– Я уверена, что Токитада более искусный музыкант.

– Вот как… Не знал, что у Токитады имеются такие таланты. Ну тогда разреши мне сыграть для тебя. Из-за моих грубых манер ты можешь не поверить в это, но, когда мне было только восемь лет, я принимал участие в священных представлениях в Гионе с пением и танцами. Моя мать, госпожа из Гиона, любила такие эффектные постановки.

Сказав это, Киёмори почувствовал резкий укол в сердце. Где-то она теперь, его мать, эта лиса-женщина, которую нельзя было даже сравнивать с той благородной лисицей? Хоть бы она была жива и невредима. Конечно, мать уже не так красива – теперь ей далеко за сорок. Где она теперь? Не причинил ли ей боль какой-нибудь мужчина, не бросил ли где-нибудь на краю света? Киёмори не мог подобрать нужных слов для объяснения чувств, хлынувших из неизвестных глубин души и, казалось, охвативших его целиком. Сердце его болело. И чтобы унять боль, он прижал лютню к себе и тихонько запел, перебирая пальцами четыре струны и извлекая звенящие каскады звуков.

– Но что это за мотив? – смеясь, спросила Токико.

– О, ты не можешь его узнать. Это… это «Песня простого смертного» из Манъёсю, – шутливо-торжественно объявил он, хотя ресницы его при этом влажно блестели.

Глава 12.

Мертвые свидетельствуют

Фудзивара Цунэмунэ, придворный третьего ранга, хотя и принадлежал к знати, но бездельником не был, поскольку общество, в котором он вращался, являлось не только сосредоточением политической жизни, но и интеллектуальным центром того времени, и, общаясь с придворными, этот молодой человек будто собирал в себе все зримые достоинства блистательной аристократии. Чистоплотный и элегантный внешне, как, впрочем, в манерах и обращении, Цунэмунэ обладал вкусами ученого и много читал классических авторов; искусный сочинитель стихов, умелый игрок в аристократическую игру в мяч и талантливый музыкант; но лучше всего он разбирался в переменчивых течениях жизни дворца.

Однажды, когда Цунэмунэ принял приглашение придворного сыграть в мяч, в одном из императорских павильонов появился секретарь регента Тадамити и тихо сообщил Цунэмунэ, что регент хочет поговорить с ним. Вслед за секретарем Цунэмунэ прошел в беседку, стоявшую обособленно на островке в окружении кувшинок.

Это случилось в начале лета, в июне 1149 года. Император-ребенок Коноэ скоро должен был праздновать свой одиннадцатый день рождения, и советники готовились к его восшествию на престол. Вопрос о выборе для него супруги требовал срочного разрешения, так как юному императору подобало присутствовать на большой благодарственной службе во время коронации с будущей императрицей. Император-инок Тоба некоторое время тщательно обдумывал этот вопрос. Уже распространились слухи, в чью сторону может пасть выбор, и каждая подходящая ветвь дома Фудзивара, имеющая дочерей на выданье, была преисполнена надежд, что высшую честь могут оказать именно ей. Выбор следовало делать в полнейшей тайне и с учетом всех соображений о его влиянии на хрупкий баланс политических сил. История показала, что дурной выбор мог втянуть двор в интриги и даже погрузить страну в пучину войны.

Никогда еще служебные обязанности не давили на регента так сильно, как в тот момент. Многие месяцы посвятил он мучительным размышлениям над этой проблемой и наконец пришел к решению. Рассмотренный со всех возможных сторон, сделанный им выбор Тадако, дочери министра Ёринаги, представлялся безупречным. Хотя ей было всего лишь одиннадцать лет – практически еще ребенок, – природные способности и изысканная красота делали девочку, считал он, главной претенденткой на роль императрицы. Все же имелось одно препятствие, мешавшее объявить об этом выборе. Тадако приходилась приемной дочерью его брату Ёринаге. Отношения между такими разными по характеру братьями были сложными, и Тадамити, не желая поступиться самолюбием, не решался познакомить Ёринагу с выбором, на который император-инок уже дал согласие. Его беспокоила возможная резкость, с которой Ёринага встретит новость о высочайшем одобрении, и, пребывая в растерянности, он вдруг надумал послать к брату своим представителем Цунэмунэ, придворного, чьи такт и терпение позволили бы сгладить неловкость, если б таковая возникла. И вот Тадамити пригласил Цунэмунэ к себе и поделился с ним своим планом.

Цунэмунэ выслушал регента с восторгом. Задание понравилось ему своей значимостью. Кроме того, ему открывалась возможность дальнейшего продвижения при дворе. И, договорившись о дне, когда он принесет ответ Ёринаги, Цунэмунэ откланялся.

Встреча Цунэмунэ с Ёринагой началась неблагоприятно. Министр не отважился на какой-либо комментарий, кроме сдержанной фразы:

– Значит, Тадако хотят видеть императрицей? – вслед за которой последовала кислая улыбка.

После бессвязного разговора, продолжавшегося еще какое-то время, непрямые попытки Цунэмунэ добиться ответа были вознаграждены. Ёринага в конце концов спросил:

– Это срочный вопрос? Требуется ли дать ответ немедленно?

Убедившись, что таково было желание императора-инока, Ёринага, оказав на Цунэмунэ давление, попытался выведать причины, помешавшие регенту прийти к нему лично. Ссылки на государственные дела, не позволявшие Тадамити покинуть двор, не удовлетворили его, но наконец Ёринага сказал:

– Я не возражаю, чтобы Тадако стала императрицей, но настоятельно требую: ее должны объявить супругой императора на его коронации; я против ее переезда ко двору простой наложницей. В этом случае я вынужден буду отказать. Должны быть даны полные гарантии, что она будет императрицей.

Ответ Ёринаги был предъявлен императору-иноку и регенту, и они приняли условия. Вскоре после этого Тадако была допущена ко двору. Но прошло некоторое время, и регент пришел в смятение, получив от императора-инока распоряжение заменить Тадако на девятнадцатилетнюю Симэко, любимую служанку госпожи Бифукумон. Та несколько лет участвовала в обучении и воспитании Симэко и планировала, что эта девочка, которая была дорога ей, как любимая дочь, должна стать супругой ее сыну Коноэ. Услышав, что Тадако выбрали, не спросив ее мнения, госпожа Бифукумон резко отругала мужа, императора-инока, и убедила его переменить решение.

Узнав об этом, Ёринага пришел в ярость и почувствовал себя чрезвычайно униженным. Ускользали его шансы на могущество и почет. Решив, что его воля должна восторжествовать даже над волей императора-инока, он обратился за поддержкой к отцу.

Фудзивара Тададзанэ, отец Ёринаги, достиг возраста семидесяти двух лет и уже давно отошел от дел и жил в своем летнем дворце в Удзи, что входил в храмовый ансамбль Бёдоин. Как старейший из придворных дома Фудзивара, он все еще пользовался достаточным влиянием, к тому же с императорским домом его связывали не только родственные отношения по материнской линии, но и одна из его дочерей являлась первой супругой императора-инока. Его карьере можно было позавидовать. Он с честью служил двоим императорам подряд и занимал несколько высших постов в правительстве. Даже пребывая в отставке, Тададзанэ не отказывался от пышности и церемоний, подобающих персоне очень высокого положения, и знать из столицы продолжала посещать его во дворце. Несмотря на все качества, позволившие ему стать удачливым придворным, Тададзанэ имел слабость, которая, казалось, противоречила всему, за что он выступал: он любил своего младшего сына Ёринагу – слишком сильно любил – и из-за какого-то любопытного несовпадения темпераментов крайне враждебно относился к старшему сыну, регенту Тадамити.

Внезапный приезд Ёринаги в Удзи заставил тонкие веки под седыми бровями Тададзанэ нервно задергаться. Он слушал сына молча. Но несчастный и унылый вид сына в конце концов вынудил его распрямиться, словно он собирался с остатками своих сил, и высказаться так:

– Ладно, ты не должен из-за этого так сильно расстраиваться. Я не настолько стар, чтобы не смог похлопотать для тебя перед его величеством. Съезжу к нему и прослежу, чтобы дела поправились. Сегодня я сделаю исключение и рядом с тобой поеду верхом в столицу.

Дело оказалось не таким простым, как надеялся Тададзанэ. То под одним предлогом, то под другим ему отказывали в аудиенции у императора-инока; его письма возвращались без ответа. Прошло две недели, и оказалось, что он ничуть не продвинулся вперед. Наконец придворный Цунэмунэ уговорил Тададзанэ согласиться на встречу с регентом, у которого Цунэмунэ получил обещание аудиенции. Еще один месяц пролетел без надежды на обещанную встречу, и совершенно изнуренный, с болью в сердце Тададзанэ вернулся в Удзи.

Пришла зима, декабрь, а с ним и весь год приближался к концу. Лишь несколько дней оставалось до того момента, когда двор откладывал свои обычные занятия ради сложных церемоний встречи Нового года, и в это время Ёринага опять появился в Удзи совершенно обезумевший. Симэко была официально допущена ко двору, и последняя возможность настоять на притязаниях Тадако ускользала.

На рассвете Тададзанэ поднял своих вассалов и слуг. От дыхания волов в утреннем воздухе висели белые венчики, когда карета Тададзанэ тащилась по замерзшей дороге в Киото. Только к ночи добрался он до дворца, где только бивачные костры стражников во дворе давали какой-то свет. Крупные градины отскакивали от ячеистых крыш; сёдзи были откинуты и двери распахнуты, чтобы впустить Тададзанэ. Его провели в приемную, и там он стал ждать с выражением совершенного отчаяния на лице. Он приготовился ждать до тех пор, пока не вмешается смерть. Равнодушные часы проходили в жестокой борьбе чувств: гордости, любви, тщеславия, безрассудной страсти. Наконец император смягчился и соблаговолил явиться. Не сумев устоять перед слезами и мольбами престарелого Тададзанэ, он соизволил сдаться.

В Новый год Тадако была провозглашена новой императрицей, а в марте, коронованная, она стояла рядом с императором-ребенком.

Регент, находивший палящую жару в июле невыносимой, удалился в свой дом вне стен Киото и при дворе появлялся редко. Однако Ёринага был неутомим, устремляя свою неуемную энергию на многочисленные мелочи службы. Его внезапные появления в различных ведомствах правительства вселяли ужас в сердца младших чиновников и доводили придворных до изнеможения, делая их еще более апатичными, чем всегда. Как близкий родственник юной императрицы, Ёринага осознавал свое высокое положение и прилежно занимался делами правительства, полностью уверенный в будущих плодах своих трудов. Как советник мальчика-императора, он теперь заменил фактически, если не по должности, своего брата-регента, и вокруг него группировались приверженцы. Было очевидно предпочтение, которое он отдавал при дворе дому Гэндзи перед домом Хэйкэ. Когда монастыри в Наре угрожали направить на столицу тысячи вооруженных монахов, для переговоров с ними Ёринага отправил не Киёмори, а Тамэёси из дома Гэндзи.

Тададзанэ, давно вышедший из возраста активной деятельности, еще раз появлялся при дворе, где он числился почетным министром. Все его усилия теперь были направлены на поддержку Ёринаги. Втайне решив, что никакое дело не следует оставлять незавершенным, он намекнул императору-иноку, что состояние здоровья и способности Тадамити делают его неподходящим исполнителем обязанностей регента. Но, когда он услышал, что Тадамити отказался уходить в отставку, опасаясь, что Ёринага приведет страну к распрям и кровопролитию, Тададзанэ в ярости отправился в архивы Императорской академии, где хранились семейные записи и большая печать дома Фудзивара. Все это он забрал и передал на хранение Ёринаге, тем самым показав, что отрекся от своего старшего сына Тадамити и назначил Ёринагу своим наследником и преемником.

В 1151 году императору-ребенку Коноэ исполнилось тринадцать лет. Примерно в то же время у него стало ухудшаться зрение, и он постоянно клал на глаза подушечки из красного шелка. Регент Тадамити, к которому у юного правителя возникла сильная привязанность, нашел искусного лекаря, недавно вернувшегося из Китая, и направил его к императору. Усиливавшиеся недомогания императора волновали Тадамити, и он часто навещал мальчика, стараясь его утешить приятными беседами. Вид этого хрупкого подростка, с рождения заточенного в темных дворцовых комнатах, пленника своего величественного сана, жертвы и марионетки окружавшего его дикого соперничества, вызывал у Тадамити глубокую жалость. Он не мог не думать, насколько существование юного императора далеко от счастливой жизни. Отгороженный неукоснительными ритуалами двора, что знал он о безудержных радостях беспечного детства? Хотя бы раз играл ли он зимой в снежки; носился ли весеннею порой под расцветающими деревьями; плескался ли как водяной чертенок в летних реках и нежился под горячим солнцем; или карабкался по горам осенью и кричал с их вершин так, что напряженные легкие были готовы лопнуть? Сомнительно, однако, чтобы Тадамити когда-либо задумывался о своей роли в создании этой бледной, трогательной фигуры.

В 1155 году, 24 июля, на семнадцатом году жизни император Коноэ скончался. Его правление длилось менее пяти лет. Народ скорбил по кончине императора. Отца Коноэ, императора-инока, сразило это горе, а госпожа Бифукумон была безутешна.

Вскоре после смерти императора-ребенка странную историю принесла госпоже Бифукумон одна из дам ее свиты госпожа Кии, жена советника Синдзэя. Она услышала леденящий душу рассказ от своей служанки, которая слышала все это от странствующего монаха. Император Коноэ умер неестественной смертью. Несколько неизвестных лиц наслали на него смертельное заклятие, и послужившее причиной безвременной кончины. Почти год назад этот монах сам видел, как совершались зловещие обряды в уединенном святилище на горе Атаго. Госпожа Бифукумон пришла в ужас и смятение от услышанного и приказала тут же послать за медиумом – жрицей Ясурой из святилища Син-кумано.

Заклинательница прибыла и довольно надолго погрузилась в медитацию. Внезапно сильная дрожь пробежала по ее телу. Она растрепала свои длинные волосы и оказалась во власти умершего императора, заговорившего ее голосом:

– …Меня заколдовали. Вбили шипы в изваяние духа Тэнгу [[2]], что в святилище на горе Атаго. Эти шипы ослепили меня. Они привели к моей смерти. Ах… горе мне!

Когда голос замолчал, Ясура упала на пол и осталась лежать, потеряв сознание. Госпожа Бифукумон в ужасе громко завопила и, вцепившись в свои одежды, зарыдала с таким неистовством, что расстроенные придворные дамы перепугались и, громко требуя воды и лекарств, перенесли ее в спальные покои.

Тем временем жрица пришла в сознание и направилась к выходу, словно ничего особенного не произошло, прижимая к себе матерчатый узел, в котором находились различные профессиональные принадлежности и подарки, врученные ей от имени госпожи Кии. Выйдя с территории дворца через одну из задних калиток, она остановилась заглянуть в узелок и с довольным видом достала оттуда аппетитный кусочек жареной утки. Жадно запихнув его в рот, жрица принялась задумчиво жевать и собралась уже направиться в сторону своего дома, но заметила, как несколько собак последовали за ней, и остановилась подобрать с земли пару камней, чтобы бросить в них. Один из камней попал в колесо проезжавшей повозки. Тянувший ее молодой работник остановился и игриво окликнул жрицу:

– Ну, Ясура, направляешься домой?

Женщина застенчиво приблизилась к нему и остановилась поболтать вполголоса, поделившись с ним еще одним лакомым кусочком из своего узелка. Когда они закончили есть, он помог ей залезть в повозку и продолжил путь в направлении святилища Син-кумано.

Двумя годами ранее, в январе 1153 года, Тадамори из дома Хэйкэ, отец Киёмори, неожиданно умер после нескольких недель болезни, вызванной простудой. Было ему пятьдесят восемь лет. В последние годы жизни Тадамори добился немногого, так как эти годы также оказались отмечены ростом могущества Ёринаги, открыто покровительствовавшего Тамэёси из дома Гэндзи и его сыновьям. Вряд ли кто-либо из дома Хэйкэ мог забыть, что именно Ёринага однажды потребовал для Киёмори смертной казни на суде, последовавшем за осквернением Священного ковчега, и это также объясняло, почему министр не принимал у себя представителей дома Хэйкэ. Однако Киёмори никак не проявлял возмущения пристрастием Ёринаги к дому Гэндзи. Совершенно осиротев, Киёмори чувствовал, будто вырван опорный стержень всей его жизни. И прежде чем он смог прийти в себя от горя, Киёмори столкнулся с новыми заботами, захватившими его. У него не только росло много собственных сыновей, но и опекунство над младшими братьями и братьями по отцу также легло на него. Как молодой глава дома, он должен был многому учиться, ибо будущее дома Хэйкэ находилось в его руках.

Вскоре после кончины императора-ребенка советник Синдзэй вызвал Киёмори к себе. После смерти отца Киёмори стал относиться к Синдзэю, который был старше его и по возрасту, и по рангу, как к другу и источнику утешения и силы. Он не только считал советника своим благодетелем, человеком, которому обязан жизнью, но и рассчитывал на Синдзэя как единственного влиятельного защитника дома Хэйкэ перед министром Ёринагой. Киёмори считал, что Ёринага, со всей его целеустремленностью, не мог тягаться с Синдзэем, поскольку тот был непостижим, он никого не посвящал в свои мысли. В нем чувствовалась глубина, которую никто еще не рискнул разведать; он преуспел в выполнении деликатных функций – нелегкая задача для большинства людей, не требуя признания и тихо, но настойчиво выполняя свои обязанности год за годом.

В уединении своей рабочей комнаты Синдзэй доверил Киёмори любопытное и секретное задание.

– Дело важное и срочное. Любая неосторожность с твоей стороны может вызвать подозрение Ёринаги или Тамэёси из дома Гэндзи – на твою погибель. Дождись заката, затем начинай отправлять людей, по одному, – сказал Синдзэй и повторил предупреждение.

В ту же ночь группа из примерно пятидесяти воинов покинула столицу и направилась на северо-запад от Киото, в сторону гор, находящихся довольно далеко за городскими воротами. Они двигались быстро и уже скоро поднялись по склону горы Атаго и, сойдясь вместе на одной из скал, устроили совет. Вскоре они снова пустились в путь, на поиски Дзёмё, главного монаха горы Атаго. Прибыв к его жилищу, они громко заколотили в ворота, требуя их впустить.

– Мы прибыли из Приюта отшельника, воины Киёмори из дома Хэйкэ, владетеля Аки. У нас есть сведения, что некто вступил в тайные отношения с духом Тэнгу в главном святилище и призвал смертельное заклятие на прежнего императора. Император-инок приказал владетелю Аки провести следствие и получить доказательства. Впустите нас в святилище. Если откажете, будете повинны в сопротивлении императорскому приказу!

Изнутри стали доноситься неясные звуки; затем появился сам Дзёмё и заговорил с Киёмори:

– Если вы пришли от его величества, у вас должны быть бумаги. Позвольте их посмотреть.

– Эй, ты там, на колени!

Когда Дзёмё опустился на колени, Киёмори сунул ему официальное предписание.

– Ошибки исключены, и я не могу отказать. Двери откроют немедленно. Сюда, пожалуйста.

Приказав принести еще факелы, Дзёмё пошел вперед к святилищу, отбрасывая на его двери гигантскую тень. С резким звуком ключ повернулся в замке. Языки пламени таинственно колебались, освещая напоминающее пещеру помещение, и в нем напротив Киёмори возвышалось изваяние духа Тэнгу, и из каждого его глаза торчал шип.

– Что такое? Шипы! – выдохнул Киёмори, а за ним Дзёмё и все остальные, кто тянул шеи и высовывался у них из-за плеч.

Больше там делать было нечего. Киёмори увидел то, ради чего его прислали. Зрелище было жутким. Он всегда высмеивал истории о колдовстве, но это!.. Холодная дрожь пробежала вниз вдоль позвоночника.

– Хорошо. Об этом следует донести тотчас. – Потрясенный всем увиденным, Киёмори повернулся.

Двери надежно заперли и приложили печать Киёмори. Приказав большей части своих воинов остаться на страже, в ту же ночь Киёмори прискакал в Киото к Синдзэю.

Когда Киёмори рассказал об увиденном, ему на мгновение показалось, что глаза Синдзэя выходят из орбит; затем советник снова вернулся в обычное для него спокойное состояние, заметив:

– Как я и думал…

Это госпожа Бифукумон уговорила императора-инока послать Киёмори и его воинов на гору Атаго, и она же осторожно поделилась с ним своей убежденностью в виновности Ёринаги и его отца, которые, как она считала, колдовством довели императора до смерти. Кроме того, госпожа предупредила императора-инока, что эти двое вынашивают замыслы захватить императорскую власть. В свое время во дворце появились свидетели – два отшельника, которые описали зловещие обряды, совершенные какими-то странствующими монахами. Куда ушли эти монахи, никто не знал, поскольку они исчезли, как летние облака. И вскоре после этого Ёринаге и его отцу запретили появляться в Приюте отшельника.

Тем временем назрел вопрос с выбором нового императора, а Ёринага и его отец были крайне озадачены, обнаружив, что отстранены от участия в верховных советах. Причина, по которой оба впали в немилость, скоро им открылась, но сколько ни клялись они в своей невиновности, сколько ни писали императору-иноку, их просьбы возвращались без ответа из управления советника Синдзэя. Им, по-видимому, не удалось смягчить недовольство Тобы.

Через решетки одного из окон дворца некий чиновник наблюдал, как отец и сын сели в свои кареты и в последний раз уехали восвояси. Синдзэй язвительно улыбнулся: у Ёринаги никогда не возникало подозрения, что этот молчаливый человек, годами сидевший, сгорбившись, за столом, был его злейшим врагом. Также министр не знал, что жена этого человека, госпожа Кии, являлась доверенным лицом госпожи Бифукумон.

Синдзэй разразился беззвучным смехом.

– Ну что, прекрасные мои демоны, не обидно ли? Один шип в правом глазу и один в левом? Кто скажет вам, что это сделал я, Синдзэй?

Глава 13.

Дворец ручья под ивой

Вот уже почти четырнадцать лет, как мало кто вспоминал о существовании одного человека. Экс-император Сутоку, вынужденный отречься от престола в двадцать три года, поселился во Дворце Ручья под ивой вместе с очень немногочисленным окружением. Все эти годы он посвятил различным религиозным обрядам и ритуалам, совершавшимся в его личной часовне, чтению и сочинению стихов. У него вошло в привычку прогуливаться без сопровождающих по парку дворца и отдыхать под сенью гигантской ивы, росшей над журчавшим Ручьем. Об этом Ручье, известном сладостью и чистотой своей воды, говорили, что он протекал здесь еще до основания Киото, а ива росла рядом с незапамятных времен. Воду из Ручья под ивой, как его стали называть, брали только для стола прежнего императора, и поэтому в маленьком домике рядом с Ручьем жил сторож.

Однажды, когда сторож Ручья стоял под гигантской ивой, его подозвал к себе Сутоку:

– Мне хочется пить, принеси воды.

Сторож быстро явился с новенькой глиняной чашей, полной искрящейся воды.

– Она сама свежесть, словно это роса небесная, – молвил прежний император, возвращая пустую посуду и усаживаясь на камень в тени под ивой. Сторож принес новехонькую тростниковую циновку для посетителя и постелил ее на землю. Тогда Сутоку сказал: – Мне кажется, у тебя довольный вид, смотритель. Как давно ты появился здесь?

– За этим Ручьем я наблюдаю четырнадцать лет, ваше величество, потому что был в числе ваших слуг, когда вы переехали сюда.

– Четырнадцать лет! А что ты делал до этого?

– Мой отец был придворным музыкантом и учил меня с детства игре на флейте; в десять лет меня направили в Музыкальную академию дворца, а в четырнадцать я в первый раз играл для вашего величества. Такое событие я никогда не забуду – это была такая честь для меня. Затем, в конце того же года, вы изволили отречься от престола.

– Значит, ты и до тебя твой отец – не простолюдины, ибо лишь четыре семьи в столице были допущены к этой профессии.

– Моего отца звали Абэ Торико, он был музыкантом шестого ранга.

– А твое имя?

– Меня зовут Асатори. – И сторож низко поклонился.

Глаза Сутоку в изумлении остановились на голове, склоненной перед ним в поклоне.

– Что же тебя заставило бросить семейную профессию и стать простым сторожем этого Ручья?

Асатори отрицательно покачал головой:

– Нет, ваше величество, это не должность слуги, поскольку вода является источником жизни, и охранять этот Ручей, утоляющий жажду вашего величества, нельзя назвать презренной работой. Когда-то давно мой отец давал вашему величеству уроки игры на различных инструментах и был любимым музыкантом госпожи Бифукумон. Хотя мы и занимались музыкой, но испытывали нужду, и, когда пришло время праздновать мое совершеннолетие, мне в подарок прислали несколько ваших платьев; их переделали для меня в церемониальный наряд, и я превратился в прекрасного молодого вельможу. Этот день я запомню до конца моих дней!

– О, неужели такое действительно было?

– Ваше величество не может помнить о милостях, дарованных вашим скромным подданным, но отец никогда о них не забывал. Когда пришло время вашего отречения, он сказал мне слова, которые я никогда не забуду: «Асатори, для меня невозможно последовать за его величеством, но ты лишь ученик в академии и можешь отправиться куда захочешь. Следуй за его величеством и служи ему верой и правдой вместо меня. У меня есть другие сыновья, чтобы поддержать наше доброе имя и нашу профессию». Затем на прощание он подарил мне флейту, и я приехал с вами сюда и с тех пор наблюдаю за источником.

Асатори закончил свое повествование, и Сутоку, слушавший внимательно, склонив голову и закрыв глаза, слабо улыбнулся и спросил:

– Твоя флейта – она и сейчас с тобой?

– Она аккуратно убрана в футляр, сделанный из куска одеяний вашего величества. Этот футляр вместе с флейтой подарил мне на память отец.

– На память? Но твой отец должен еще быть жив.

– Нет, теперь флейта напоминает мне о нем. Мой отец покинул этот мир, и так как его последним желанием было, чтобы я оставался с вами, то я останусь здесь до тех пор, пока этот Ручей не пересохнет.

– Ах, – тяжело вздохнул Сутоку, поднявшись на ноги. Его мать, госпожа Тайкэнмон, также умерла. Как скоротечна человеческая жизнь, как мимолетно все в этом мире, подумал он. – Как-нибудь вечером, когда луна станет полной, ты поиграешь мне на своей флейте. Какой холодный ветер! Асатори, скоро я приду сюда опять.

Асатори проводил взглядом Сутоку, скрывшегося среди деревьев. Эта случайная встреча с тем, к кому он не осмелился бы приблизиться сам, привела его в восторг. И Асатори, запомнивший обещание Сутоку послушать его флейту, летними ночами принялся ждать, когда луна станет полной.

Примерно в это же время люди, проходившие мимо Дворца Ручья под ивой, начали с любопытством замечать, как многочисленные паланкины и кареты стали подъезжать ко дворцу, забытому на долгие годы. Распространились слухи, что юный император Коноэ не останется правителем и на трон взойдет сын смещенного с престола Сутоку и внук монашествующего императора Тобы принц Сигэбито. Среди множества посетителей, навещавших прежнего императора, были Ёринага и его отец Тададзанэ, прежде не обходившие вниманием Сутоку. Они неоднократно повторяли, что грядут хорошие для него события и его сына можно считать будущим императором. И перспектива близкого процветания и воскресение надежд заставили Сутоку позабыть об обещании, данном смотрителю Ручья под ивой.

Асатори не отводил жалобного взгляда от полной луны и ждал императора, но тот все не шел. Озабоченно смотрел он на прибывающие и убывающие паланкины и кареты, поскольку Ручей под ивой терял свою искристость и становился мутным – явление это наверняка было предзнаменованием какого-то природного катаклизма или предвестником бедствий.

В октябре императором объявили четвертого сына императора-инока и младшего брата Сутоку. Новый император стал называться Го-Сиракава. Сутоку был подавлен. Обошли его собственного сына, занимавшего положение на прямой линии наследования. Госпожа Бифукумон, он не сомневался, сыграла не последнюю роль, повлияв на выбор императора-инока, а он, Сутоку, по ее злой воле был полностью изолирован. Хоть и слабенькое, но все же утешение принесли ему слова Ёринаги: «Терпение и еще раз терпение. Ваше время пока не пришло».

Новое царствование началось в апреле 1156 года. К лету того же года правление императора-инока, длившееся без перерывов двадцать семь лет, завершилось. Тоба умер в Приюте отшельника при храме Анракудзюин ночью 2 июля. Новости о приближавшейся его кончине достигли столицы еще днем, и сразу же поднялась невообразимая суматоха: паланкины и кареты толкали и давили друг друга, все торопились в селение Такэда, на окраине которого стоял этот храм. Через запутанное скопление мчавшихся животных и кричавших потных людей пробилась одна карета и быстро покатилась вперед. За опущенными занавесками трясущегося экипажа прятал искаженное горем лицо экс-император Сутоку.

И перед воротами дворца, и за ними выстраивались кареты. Даже на просторной площадке перед дворцом не хватало свободного места, так плотно она была забита вооруженными людьми, придворными и паланкинами. Над всем этим пространством, как покрывало, висела тишина. Никто из свиты не вышел встретить карету Сутоку, и, чтобы объявить о прибытии, его слугам пришлось громко кричать. Сутоку гневно поднял занавеску и резко крикнул слугам:

– Эй, дайте мне спуститься, дайте спуститься!

Еще когда его карета въезжала в ворота, торжественные удары колоколов храма и пагоды прекратились. Он слышал, как люди переводят дыхание и шепчут:

– Глаза его величества закрываются.

Сутоку видел быстрые движения людей, падавших на колени, простиравших в молитве руки вверх, и горе охватило его. Это не император умирал, а его отец! Долгие горькие годы, прожитые в отчуждении, – ничто; одной последней встречи было бы довольно, чтобы стереть их.

– Ну, дайте же мне сойти! Эй, вы, что за бессмысленная кутерьма? Откройте мне двери, скорее!

Услышав этот исступленный приказ, слуги развернули карету и протащили ее через скопление экипажей. Когда карету подводили к портику, она колесом задела стоявший там паланкин и опрокинула его с резким звуком рвущейся материи. Тогда Аканори из дома Гэндзи и еще несколько воинов, стоявших на страже у дверей, ругаясь, сбежали с лестницы.

Разъяренный Сутоку выпалил в порыве гнева:

– Прочь с дороги, дерзкие! Вы что, не видите, кто я? Как вы осмелились мне помешать?!

С угрожающим видом Аканори вышел вперед:

– Теперь-то, когда я вижу, кто вы такой, у меня появилось еще больше причин запретить вам пройти дальше. У меня приказ не допускать вас сюда. Назад! Назад!

Вне себя Сутоку высунулся из кареты:

– Что ты сказал, жалкий чиновник? Я здесь, чтобы увидеть его величество, моего отца, но никто не вышел меня встретить, и к тому же осмеливаются посылать простых воинов – выполнять их приказы!

– Мне приказал Корэката, глава Правой стражи, служащий его величеству. Воин обязан выполнять свой долг. Вы не сделаете дальше ни шага!

– Мне нет до вас дела, негодяи…

Дрожа от ярости, Сутоку приготовился выйти, но стражники подскочили к карете и толкнули ее назад. Слуги Сутоку прыгнули на воинов и сцепились с ними; от столкновения карета покачнулась. Сутоку попытался уцепиться за занавеску, но его выбросило на землю между оглоблями. Занавеска вырвалась из его рук, и он, падая, сломал оглоблю, а та задела щеку Аканори, на которой сразу же появилась кровь.

Во дворце быстро узнали, что прежний император Сутоку обезумел, ранил стражника и вот-вот появится во внутренних покоях. Когда Корэкате, начальнику Правой стражи, сидевшему возле советника Синдзэя, доложили о случившейся драке, он тут же вскочил. Крик испуга, вырвавшийся у одной из придворных дам, заставил его помчаться по длинным коридорам. Выбежав в приемный зал с колонной, освещенной ярким лучом света, он буквально столкнулся с Сутоку. Лицо экс-императора представляло собой бледную маску, глаза смотрели невидящим взглядом, один рукав был порван, а волосы в диком беспорядке свешивались на лоб.

Начальник стражи выбросил вперед руки в запрещающем жесте.

– Господин, вы не можете войти! – крикнул он, преградив дорогу. – Вас не должны видеть в вашем теперешнем состоянии. Прошу вас очень тихо удалиться.

Сутоку, по-видимому, его не понял и грубо оттолкнул руки Корэкаты:

– Прочь с дороги! Я должен увидеть его – сейчас же!

– Господин, как вы не поймете, вы не можете его увидеть!

– Я… я не понимаю, Корэката! Что плохого в моем желании видеть умирающего отца? Почему ты мне мешаешь, злодей? Прочь, прочь с дороги!

Удерживая обезумевшего Сутоку, Корэката повысил голос почти до крика:

– Вы сошли с ума, говорю вам! Что бы вы ни сказали, вы его не увидите!

Неожиданно Сутоку разразился сильнейшими рыданиями, не переставая бороться и трясти удерживавшие его руки начальника стражи, но тот позвал еще стражников, которые сразу же вытащили сопротивлявшегося и всхлипывавшего Сутоку из помещения и силой усадили его в карету.

Ярко освещенный внутри храм был наполнен запахом благовоний; погребальное пение сопровождалось в унисон траурными ударами гонгов. Пока дух Тобы покидал этот мир, тысяча монахов молча склонили головы.

Прежде чем короткая летняя ночь подошла к концу, по дворцу в Такэде волной прокатился слух. Шепотом его передавали от одного уха к другому: прежний император организует заговор… Невероятно? Но и раньше наблюдались его признаки, и отчет Ведомства стражи это подтверждал. В особняке Танака, стоявшем через реку напротив Приюта отшельника, где жил Сутоку, происходили подозрительные вещи. С часа Кабана [[3]] там, видимо, собрались заговорщики и держали совет. Из другого источника в столице поступил отчет о том, что днем ранее лошади и повозки, груженные оружием, нерегулярно, через различные интервалы времени, прибывали к Дворцу Ручья под ивой. Люди рассказывали, что видели, как группы перепуганных женщин с детьми и с домашним скарбом в середине дня спешили к Северным и Восточным горам. Дороги столицы опустели, как в городе, вымершем в полночь…

Исчезновение Ёринаги из числа скорбящих в комнате усопшего не оставило места для сомнений. Не только он, но и Цунэмунэ, Тададзанэ и другие, замеченные в симпатиях к Сутоку, куда-то пропали. Стало ясно, что зреет заговор.

Вплоть до окончания седьмого дня строгого траура ворота Приюта отшельника и особняка Танака закрыли для всех посетителей, и не было видно, чтобы кто-либо выходил оттуда. Однако с наступлением ночи с обеих сторон крадучись вышли на разведку переодетые по-разному фигуры.

Во второй день траура Ёринага оставил придворных вельмож, окружавших катафалк, сославшись на неотложные дела, призывавшие его в Удзи. Устроившись в карете, он дал волю своей ярости:

– Это называется бдение у гроба – шепчутся о заговорах, льют слезы и подозрительно поглядывают друг за другом, прячут свое предательство за торжественным хором монахов! Кто бы вынес вид этого моря лживых слез?

Под покровом темноты карета проехала от Приюта отшельника к особняку Танака, и Ёринага проскользнул внутрь, чтобы встретиться с экс-императором Сутоку.

– Слыханное ли дело – сыну запрещается увидеть умирающего отца! Я прекрасно понимаю, как вы страдаете. Даже в такой момент я оставил нового императора, которого окружают госпожа Бифукумон и эти злодеи. Никогда еще престол не попадал в руки таких дурных советников, – сказал Ёринага, поднимая глаза на Сутоку.

При словах Ёринаги что-то загорелось в остановившемся взгляде экс-императора.

– Ёринага, Ёринага, ты единственный человек, которому мне не страшно довериться! – вскричал Сутоку, и слезы беспрепятственно потекли по его щекам. – Я… мой сын… мы законные наследники трона, но нас отталкивают в сторону – хоронят заживо. Народ надеется, что я вновь взойду на трон… Ёринага, разве это не так, что скажешь?

Ёринага сидел закрыв глаза, словно размышляя. Ответ был готов. Какое-то время он хранил его в своей груди. Кто мог сказать Сутоку, что слова, сорвавшиеся с его губ, были по сути не чем иным, как выражением собственных честолюбивых замыслов Ёринаги?

Громко вздохнув, он наконец заговорил:

– Все дело во времени. Когда ваше величество решит, что время пришло, значит, тот момент предписан богами. Отвергнуть предложение богов – прогневить их. И другие императоры возвращались на трон, так по какой причине вы должны колебаться?

Ёринага чувствовал себя в высшей степени уверенно. Он не только знал наизусть освященную веками «Книгу перемен», но и не сомневался в своем влиянии на Тамэёси из дома Гэндзи.

Той ночью Ёринага открыл план возвращения Сутоку на трон. Из дворца с другого берега реки прибыли придворные и чиновники, получившие от Ёринаги инструкции для каждого. Заговорщики совещались всю ночь, а на следующий день, определив план военных действий и понимая, что сбор войска в этом месте мог возбудить подозрение и воспрепятствовать его передвижениям, Ёринага поспешил уехать в Удзи, чтобы приступить к осуществлению следующего этапа своего плана.

С восходом солнца начали грохотать большие колокола храма. Семь дней траура истекли. Весь день напролет звучали колокола, и бесконечное пение сутр странным образом смешивалось с ржанием лошадей. Ворота особняка Танака, однако, оставались закрытыми. Сутоку не появился даже на закате, когда совершались обряды, отмечающие конец строгого траура, и до советника Норинаги дошли слухи, направленные против Сутоку, и они зазвучали все громче. Опасаясь, что молва о заговоре может оказаться правдивой, он вскочил в седло и помчался к постели больного брата, придворного чиновника высокого ранга, чтобы спросить совета.

С трудом приподнявшись на ложе, брат Норинаги сказал:

– Как вы можете видеть, я не в состоянии просить аудиенции у прежнего императора, чтобы его отговорить. Я даже сомневаюсь, была бы от этого хоть какая-то польза. Уже может быть слишком поздно, но я советую вам быстро вернуться и убедить его величество сразу же принять постриг. По крайней мере, это обеспечит его личную безопасность. Мы же с вами не сумеем избежать этого бедствия.

Вернувшись обратно в особняк Танака, Норинага встревожился, поскольку обнаружил, что Сутоку и его окружение спешно собираются уехать во дворец в пригород Сиракава, находившийся недалеко от столицы. Он тут же решил отговорить экс-императора.

– Ваше величество, вам не подобает уезжать до истечения сорокадевятидневного малого траура. Более того, ходят слухи, что вы замышляете заговор против трона, и ваш отъезд лишь подтвердит то, что говорят люди…

Но Сутоку, улыбнувшись, отмахнулся от Норинаги и сказал, что тайно предупрежден об опасности, угрожающей его жизни. Пока он говорил, прибыл отряд тяжеловооруженных воинов, готовый его сопровождать, и Норинага получил приказ ехать вместе со свитой. Глубокой беззвездной ночью 9 июля начался медленный марш на Сиракаву. Факелы не зажигались, и процессия двинулась в путь в темноте под скрип и скрежет колес тяжелых карет и лязг оружия.

Вскоре после отъезда экс-императора из Дворца Ручья под ивой туда прибыла группа вооруженных воинов и захватила дворец. Асатори, смотритель Ручья, в смятении наблюдал за ними. Их лошади испачкали засыпанный белым песком двор, а воины чувствовали себя во дворце совершенно свободно, разгуливая по прекрасным залам и комнатам, грабя хранилища и даже вламываясь в женские помещения, откуда затем доносились испуганные крики жилиц. Однако когда воины, грубо покрикивая, разделись и полезли купаться в Ручей под ивой, а другие принялись пить из источника, зачерпывая воду ведром, Асатори не смог больше сдерживаться:

– Господа, пожалуйста, этим Ручьем нельзя пользоваться.

– Что такое? Почему это, несчастный? – промычали они, обращая на него не больше внимания, чем на пугало.

– Это Ручей под ивой, которым никто не может пользоваться, кроме его величества. Вон оттуда, где находится источник, течет Ручей. Прошу вас не подходить сюда.

– А ты кто такой, чтобы нам приказывать?

– Я сторож Ручья под ивой.

– Сторож? О, значит, ты присматриваешь за этим Ручьем, да?

– Моя задача – заботиться о Ручье и поддерживать чистоту его воды. Я своей жизнью отвечаю за Ручей.

От такого ответа воины покатились со смеху.

– Чепуха! В столице выпадает достаточно дождей, чтобы наполнить твой Ручей. Осмелюсь сказать, его величество пьет меньше Великого дракона и не сможет осушить Ручей!

– Вы грубые люди. Кто вы такие, кто впустил вас сюда и позволил устроить такой беспорядок?

– Беспорядок? Кто это беспорядочный? Нас направили охранять дворец. Нам приказал министр. Ступай и сам спроси у министра.

– Вы имеете в виду министра Ёринагу?

– Ёринага его зовут или как-то еще – это к делу не относится и нас не касается. По правде говоря, когда начнется война, здесь не будет ни дворца, ни Ручья под ивой. А пока у нас есть возможность подчистить хранилища и набить себе брюхо!

Нехотя Асатори побрел прочь. Солнечные блики на алебардах воинов и мечах вызывали у него трепет. Неподходящее было время для споров с этими неприветливыми вояками, которые без колебаний могли наброситься на него. Он ничего не мог поделать, лишь наблюдать за ними издалека. Вскоре Асатори увидел, как один воин влез на дерево и, прикрыв глаза от солнца, пристально смотрел на территорию дворца Такамацу, стоявшего неподалеку. И что-то, увиденное им, заставило его поспешно слететь вниз, а три воина вскочили на лошадей и куда-то поскакали.

Асатори прислонился спиной к стволу гигантской ивы, озабоченно думая о своем господине, прежнем императоре. Если разразится война, что сможет предложить ему он, Асатори, скромный сторож, кроме своей преданности и жизни? Он ничего не мог поделать, лишь оставаться здесь и охранять Ручей.

Летний ветерок играл длинными ветвями ивы; зеленая нить, которую мягко бросало из стороны в сторону, поглаживала щеку Асатори.

– Нам не хватает воинов, не хватает даже для защиты его величества, – заметил регенту советник Синдзэй.

Только прошлой ночью случился большой переполох от крика, поднятого придворными дамами госпожи Бифукумон, когда они заметили фигуру, примостившуюся, словно сова, на верхушке орехового дерева за окном. На возбужденные и негодующие выкрики прибежали стражники со своими луками и сбили с дерева несчастного – молодого монаха, признавшегося, что он подглядывал за дамами во время их туалета.

– Кое-что непременно нужно сделать, – сказал Синдзэй. – В такие моменты именно воины наиболее пригодны для подготовки заговоров. Не пора ли для повышения нашей безопасности вызвать сюда тех военачальников, которых рекомендовал его величество?

Регент ответил не сразу.

– Может оказаться, что это необходимо… – Он, казалось, колебался. Причина заключалась в том, что его брат Ёринага был известен как сторонник Сутоку, и регент знал, что скоро он должен будет заявить, чью сторону принял. Затем регент продолжил: – Советник Синдзэй, каких военачальников вы предлагаете императору для охраны?

– Это уже решено прежним императором незадолго до кончины. Был составлен список, который он одобрил.

– Мне не говорили о существовании подобного списка.

– В его существовании не приходится сомневаться.

– У кого он теперь?

– Его величество при жизни доверил его главе Левой стражи и Фудзиваре Мицунаге. После кончины его величества документ передали на хранение Корэкате, главе Правой стражи. Как я предполагал, госпожа Бифукумон должна была собственными глазами увидеть этот список, когда закончился период траура. Пожелания прежнего величества следует выполнить в точности. Не следует ли провести аудиенцию у императора?

Тадамити не возражал:

– Нужно сказать главе Правой стражи, а также госпоже Бифукумон.

На пятый день после смерти императора-инока госпожа Бифукумон и советники императора встретились, чтобы обсудить содержание завещания. Хотя таких намерений не было, но эта встреча, по сути, превратилась в военный совет. Опасаясь, как бы после его смерти воины не взбунтовались, Тоба предусмотрительно составил список из десяти глав домов Гэндзи и Хэйкэ, которые должны были обеспечить охрану нового императора и госпожи Бифукумон. Главным среди десяти глав назван Ёситомо из дома Гэндзи.

Однако бросалось в глаза отсутствие в этом списке одного имени.

– Почему пропущен Киёмори из дома Хэйкэ, владетель Аки? – ровным голосом спросил Синдзэй и выжидающе посмотрел на госпожу Бифукумон. – Тадамори из Хэйкэ был известной при дворе фигурой. Его вдова и мачеха Киёмори, госпожа Арико из Харимы, как я помню, была когда-то кормилицей наследника. Его прежнее величество, я уверен, об этом не забывал.

Киёмори не был совершенно неизвестен госпоже Бифукумон, часто слышавшей о нем от госпожи Кии, и поэтому она быстро ответила:

– Да, я находилась с прежним императором, когда он составлял этот список. Со мной советовались по тому же вопросу, хотя и по другому поводу, и его величество, видимо, чувствовал, что Киёмори можно доверять, но он также опасался, что мачеха Киёмори может привлечь его симпатии на сторону принца Сигэбито. Вот почему имя Киёмори было пропущено. Однако его величество также сказал, что если у Киёмори не будет каких-либо других обязательств, то при необходимости его следует назначить. Да – теперь я припоминаю отчетливо, – он выразился именно так.

Синдзэй подхватил слова госпожи Бифукумон, чтобы сделать вывод:

– У нас нет причины предполагать, что Киёмори имеет какие-либо другие обязательства. Мы должны также вспомнить, что после дела в Гионе Ёринага стал злейшим врагом Киёмори. Распускались клеветнические слухи, которые даже его величество заставили на какое-то время отвернуться от Киёмори. И теперь было бы чрезвычайно жаль пренебречь Киёмори. А вы, господин? – спросил Синдзэй, повернувшись к Тадамити. – Каково ваше мнение?

– Никогда не имел ничего против владетеля Аки. Я не питаю к нему неприязни и не хочу, чтобы с ним не считались.

– В таком случае нам следует включить это имя – Киёмори?

– Это было бы весьма желательно.

Так в список личной охраны императора Го-Сиракавы добавили еще одно имя. Все одиннадцать военачальников являлись главами влиятельных фамилий, содержащих воинские отряды в своих поместьях. На следующий день, 8 июня, к храму Анракудзюин начали прибывать войска, причем в таком количестве, что воины не смогли разместиться на территории храма. Первым явился Ёситомо из дома Гэндзи со своими воинами, а за ним последовали остальные военачальники, они также привели свои отряды. Последним прибыл молодой воин на коне, и с ним – группа из двухсот конников. В пункте регистрации он объявил свое имя чистым, звонким голосом:

– Я – второй сын владетеля Аки, Киёмори из дома Хэйкэ, – Мотомори из Аки, чиновник четвертого ранга, семнадцати лет от роду. Мой отец получил императорский вызов. Приказы о наборе разосланы всем вассалам на его территории и тем, у кого имеются старые связи с нашим домом. Сам он прибудет позже со своим войском. Я пришел заранее вместо него.

Тот, кто повернулся на голос, увидел ясноглазого парня в кожаных доспехах темно-синего цвета, разукрашенных прекрасным шафрановым орнаментом. Его колчан был заполнен стрелами с черным оперением, шлем он забросил за спину.

Восклицания удивления вырвались у нескольких пожилых воинов:

– О! Как это возможно, чтобы у Киёмори уже был такой прекрасный сын?

Осанкой Мотомори напомнил им не только самого Киёмори, но и своего деда Тадамори. Не могли они не подумать и о скоротечности времени.

Глава 14.

Красное знамя Хэйкэ

Усадьба Рокухара, в которой обосновался Киёмори, из немногочисленного поселения на окраине Киото превратилась в небольшой городок, где проживало множество членов дома Хэйкэ. Старшему сыну Киёмори, Сигэмори, приехавшему сюда ребенком, исполнилось восемнадцать лет. Унылая болотистая пустошь, через которую проходили редкие похоронные процессии или монахи, держащие путь в Торибэно и храм Киёмидзу, разительным образом переменилась после возведения моста Годзё. Болота были осушены, а узкие, извилистые тропинки уступили место широким дорогам, по которым могли проехать три кареты в ряд. Быстро выросшие плетеные стены огородили большие жилые дома с высокими изогнутыми крышами; среди теснившихся многочисленных маленьких домиков встречались массивные ворота. Большие усадьбы, соседствовавшие с особняком Киёмори, занимали члены его семьи и их вассалы. Двухъярусные ворота, через которые могли проезжать всадники, вели к новому, просторному особняку Киёмори, чьи земли спускались вниз к реке Камо. От основной крыши гребень простирался за гребнем, и центральное здание терялось под лабиринтом крыш.

Два дня из дальних поместий Киёмори прибывали конные воины, в конце концов они заполонили все поместье. Опоздавшие были вынуждены расположиться биваком на открытом пространстве под деревьями вдоль реки, а новые отряды все продолжали накатываться, как волны прилива. Многие из них двигались форсированным маршем или скакали днем и ночью.

Из Рокухары можно было видеть, как Мотомори и его воины проследовали вдоль русла реки в южном направлении. Дикие выкрики и приветствия раздались, когда красное знамя дома Хэйкэ взвилось над ним и головами медленно исчезавших всадников.

– Что такое – почему кричат? – спросил Киёмори, повернувшись к тем, кто был с ним рядом.

– Достопочтенный Мотомори как раз сейчас проходит противоположным берегом реки, направляясь в Удзи.

– Ах, вот оно что, – кратко ответил Киёмори.

С ним рядом находились семь человек: его шурин Токитада, ставший младшим секретарем при дворе, его брат Цунэмори, старый слуга Мокуносукэ с одним из своих сыновей и трое членов дома из провинции Исэ.

– …Итого шестьсот. – Токитада только что закончил читать список уже прибывших воинов. – Надеюсь, что самое позднее к завтрашнему утру их станет больше.

Киёмори попросил Токитаду еще раз перечитать список добровольцев. Просторную комнату, в которой они расположились, пересекали широкие коридоры со всех четырех сторон. Одна из служанок Токико нерешительно ждала на пороге комнаты и тревожно смотрела на группу мужчин.

– Мой господин, – осмелилась она наконец, – госпожа послала меня, это очень срочно…

– Что ей надо? – нетерпеливо спросил Киёмори.

– Достопочтенный Мотомори проходит сейчас по берегу реки, и госпожа просит вас посмотреть.

– Что такое?

– Госпожа хотела бы, чтобы вы посмотрели, как он отправляется в свой первый поход.

– У меня нет времени на подобные занятия. Скажи хозяйке, что Мотомори отправился не на увеселительную прогулку любоваться цветущей вишней.

– Да, мой господин.

– Скажи ей, пусть к тому времени, когда домой пришлют его голову, будет готова лить слезы и плакать.

Подавляя рыдания, словно получила нагоняй, служанка убежала.

Киёмори проследил за исчезнувшей фигуркой и сухо заметил:

– Они не знают, эти женщины, всей дикости войны, они никогда с ней не сталкивались. Было много сражений на западе и на востоке, но здесь этого не случалось веками. Никто из вас не знает, что такое война. Вы получаете о ней первое представление, и это будет нелегко для каждого из нас.

Тяжелое молчание встретило слова Киёмори, поскольку каждый из мужчин втайне стремился принять участие в предстоящем столкновении и думал о грядущих почестях, когда замечание Киёмори вдруг напомнило им о жестоких проявлениях войны – лязге скрестившихся мечей, схватке, пламени, жертвах. Лучше бы они еще раз подумали о женах и детях.

Мальчик-слуга сидел рядом с Киёмори, большим веером осторожно поддерживая движение воздуха. Киёмори сидел, скрестив ноги, на подушке. Жара докучала ему. Он снял доспехи и бросил их перед собой, оставшись в белой нижней рубашке; воротник ее Киёмори расстегнул и время от времени подставлял грудь под охлаждающие движения веера.

Были здесь такие, кто считал грубость и резкость выражений своего военачальника воплощением мужественности, но другие смотрели на его манеры косо, и Токико принадлежала к их числу. Киёмори будто слышал ее голос, говоривший: «Вот-вот, как раз поэтому придворные неправильно тебя понимают, а Тамэёси из дома Гэндзи и Ёситомо говорят, что ты неучтив. Теперь, когда все наши сыновья служат при дворе, пора бы тебе перестать себя вести, как тот Хэйта из Исэ, который шатался когда-то по рыночной площади!» Только жена и мачеха осмеливались делать ему замечания, и Киёмори, обычно мягкий и уступчивый с ними, как, впрочем, с большинством женщин, и на этот раз покорно выслушал бы Токико и пообещал ей исправиться. Но вряд ли он принимал всерьез ее упреки, ибо только лишь она пропадала из виду, то забывал свои обещания, и тому были свои причины.

Ему исполнилось тридцать девять лет, он находился в полном расцвете сил, и будущее по-прежнему лежало перед ним. Какое будущее – он мог только гадать. Киёмори еще не было ясно, какую роль ему суждено сыграть. Что его воспламеняло, так это всепоглощающая жажда действия. Он был готов сделать ставку на единственный шанс. Но эта ставка – жизнь, жена, дети, дом. И Киёмори не был склонен действовать импульсивно по первому вызову власти. Он подтвердил приказ, послав Мотомори с двумя сотнями воинов, но пока не подал и знака, что сам готов к нему присоединиться. Было 10 июля, и он смотрел, как солнце медленно склонялось к закату.

Для многих вопрос – поднять ли меч за императора Го-Сиракаву или поддержать Сутоку – представлял дилемму, но для Киёмори выбор был ясен. Он никогда не собирался вставать на сторону Сутоку. С самого начала он видел, что движение в поддержку прежнего императора было не более чем заговором, и за ним стоял Ёринага. А тот ждал от Киёмори помощи не больше, чем надеялся получить Киёмори, если бы он встал на сторону Ёринаги. Они являлись давними и открытыми противниками. Киёмори также слышал, что его дядя Тадамаса был в числе первых, кто присоединился к заговорщикам, но не это подтолкнуло Киёмори связать свою судьбу с императором. Объявив себя сторонником Го-Сиракавы, Киёмори рисковал бы жизнями не только своей семьи в Рокухаре, но и всего дома Хэйкэ по всей стране. Ошибочный шаг, сделанный в этот момент, бросил бы в ад несметное число женщин, детей и пожилых людей. Одна лишь эта мысль заставляла его колебаться. Послав Мотомори, он мог считать свой долг выполненным и ждать подходящего момента. Но громкий внутренний голос твердил ему, что момент настал, и искушал отбросить в сторону всякую осторожность. Другого такого шанса, он был уверен, у него не будет. Этот шанс открывал ему будущее.

И пока владетель Аки раздумывал и никак не мог решиться, на ум ему то и дело приходили воспоминания о любопытном случае. Он произошел на следующий год после смерти его отца Тадамори, когда Киёмори ехал в святилище Кумано. В поездке по морю из Исэ до Кюсю крупный морской окунь запрыгнул на борт и вызвал возбужденное восклицание лодочника: это предзнаменование счастливой судьбы для дома Хэйкэ. Киёмори сказали, что божество святилища Кумано послало этот знак за его набожность. Хотя Киёмори и высмеивал суеверия, в какой-то степени поверил в доброе предзнаменование. Ему было приятно думать, что это случилось в тот момент, когда он направлялся возносить молитвы за своего отца. Впрочем, последовавшие события едва ли выглядели как выполнение предсказания лодочника, поскольку вскоре к власти пришел Ёринага.

Но теперь Киёмори спрашивал себя, не является ли объявленная императором мобилизация в конечном счете тем шансом, который предвещало божество святилища Кумано. Конфликт между императором и Сутоку, очевидно, был не более чем заговором одной группы придворных против другой, столкновением чрезмерных амбиций, примитивной борьбой за власть. Кто он такой, чтобы связывать свою судьбу с ними в этой ожесточенной борьбе? У него имелись свои цель, мечта. Как глава дома Хэйкэ, он должен был увидеть, что род растет, процветает и сословие воинов кладет конец правлению дома Фудзивара.

Ближе к вечеру Токитада узнал, что с шестьюдесятью воинами прибыл Ёримори, сводный брат Киёмори. Он поспешил рассказать об этом Киёмори, который, как он знал, с предыдущего дня с надеждой ждал этого сообщения. Владетель Аки начал ужинать, но быстро покончил с едой, послав Токитаду с заданием привести к нему Ёримори. Киёмори сомневался, что его мачеха, госпожа Арико, разрешит сыну присоединиться к нему, ведь Ёримори едва исполнилось двадцать лет, и он не имел обязательств являться на помощь Киёмори. А если бы она убедила Ёримори поддержать прежнего императора Сутоку, Киёмори пришлось бы считать ее и своего сводного брата врагами, и эта мысль доставляла ему боль.

– О, вот и ты, Ёримори! – Лицо Киёмори прояснилось, засветилось от облегчения и нескрываемого удовольствия.

Ёримори, видимо опасавшийся, что своим опозданием вызвал недовольство Киёмори, приветствовал его почтительным поклоном:

– Все же я прибыл гораздо позже остальных, но прошу вас не осуждать меня и не считать это малодушием.

– Чепуха! Как ты сам мог убедиться, я даже еще не собрался… Стараясь не думать о чувствах нашей доброй матушки, я с надеждой ждал твоего появления. Расскажи-ка, что она тебе сказала.

– Она не дала мне никаких наказов, сказала лишь, чтобы я подчинялся вам безоговорочно.

– Не сказала, какая сторона одержит победу?

– Она плакала и говорила, что верит: прежний император не предполагал такого развития событий.

– Хорошо! – В это мгновение Киёмори принял решение. Его мачеха, входившая когда-то в свиту экс-императора, считала, что дело Сутоку почти безнадежно. Киёмори был склонен положиться на ее суждение. – Токитада, проследи, чтобы воины поели и как следует выспались. Мы выступаем утром между двумя и тремя часами.

Скоро Киёмори уже спал, но около полуночи проснулся и позвал троих братьев и сына Сигэмори выпить ритуальную чашу сакэ, которую поднесла им Токико. Она же помогла Киёмори надеть доспехи. На боку у него висел меч, который передал ему Тадамори. Ёримори был вооружен другим фамильным мечом дома Хэйкэ.

Здесь рассказ возвращается к смерти Тадамори, случившейся 15 января 1153 года, тремя годами ранее. У Тадамори, которому тогда было пятьдесят восемь лет, осталось шесть сыновей – Киёмори, Цунэмори, Норимори и Иэмори от первой жены, госпожи из Гиона, Ёримори и Тадсигэ от второй жены, Арико. Тогда он был главой Ведомства правосудия и преуспевал так, как никогда прежде. Годы жуткой бедности, в которые он воспитывал сыновей, заставили его задуматься об обеспечении благосостояния своего дома, и ни для кого не было секретом, что он скопил значительное богатство на расчетливой торговле с пиратами и контрабандистами, привозившими в большом количестве ценнейшие товары из Китая в порт Бинго, входивший в число его южных владений.

Когда за легкой простудой Тадамори последовало такое резкое ухудшение, что оставалось мало надежд на выздоровление, Цунэмори со слезами на глазах пришел к Киёмори и взмолился:

– Позвольте мне привести сюда матушку, чтобы она увидела отца в последний раз.

– Матушку? Кого ты имеешь в виду, когда говоришь «матушка»?

Киёмори сделал вид, что не понял. Их мачеха Арико не отходила от Тадамори, пытаясь его вылечить. Но не о ней говорил Цунэмори, а о госпоже из Гиона. Киёмори раздраженно подумал, что Цунэмори мало изменился. Он все такой же мягкосердечный, как в юности, хотя стал придворным сановником и обзавелся женой и детьми. Напоминание о матери отозвалось в душе Киёмори волной гнева.

– Даже если бы мы считали это необходимым, мы понятия не имеем о чувствах отца. Забудь о ней, Цунэмори, забудь совсем!

Слезы катились по щекам Цунэмори.

– Я не могу… Отец никогда ее не забывал. Когда нашей мачехи не было, он несколько раз меня спрашивал, что могло случиться с матушкой.

– Это правда, Цунэмори?

– Иначе и быть не могло, поскольку она, в конце концов, мать четырех его сыновей.

– Если это сделать, будет неловко перед мачехой.

– Каждое утро, когда еще темно, она ездит в храм молиться о выздоровлении отца. В это время мы можем привести мать.

– Ты знаешь, где она сейчас и что делает? Я о ней ничего не слышал, с тех пор как она нас бросила, – не знаю, жива она или умерла.

– Если вы не рассердитесь, я приведу ее утром, до рассвета, без всякого шума.

– Так тебе известно, где она? Ты с ней встречаешься время от времени?

Цунэмори молчал.

– Послушай, почему ты не отвечаешь? Откуда мне знать, живет она рядом или далеко отсюда?

Киёмори повысил голос до крика. Ревнивая мысль о встречах, пусть редких, Цунэмори с матерью, которую сам он отказался признавать, больно кольнула его. Он сжал кулаки и чуть было не ударил Цунэмори по лицу.

Униженным, умоляющим тоном Цунэмори выговорил:

– Больше я никогда и ничего у вас не попрошу!

В ответ Киёмори бросил:

– Делай как знаешь! Меня это не касается. Все зависит от отца.

Даже после того как состояние Тадамори стало ухудшаться, Арико ежедневно перед рассветом, невзирая на снег или дождь, отправлялась в паланкине в храм Киёмидзу. В то утро Цунэмори увидел, как ее паланкин тронулся в путь по покрытой льдом дороге, и, когда Арико благополучно скрылась из виду, он протянул руку к какой-то фигуре, прятавшейся в темноте, и провел ее в комнату больного отца. Киёмори, спавший в соседней комнате, проснулся от голосов и сдерживаемого плача.

– …Я рад еще раз тебя увидеть. У тебя было так много несчастливых лет. Теперь наши сыновья выросли. О них я больше не тревожусь, но ты меня беспокоишь. Я не выполнил свое обещание, данное прежнему императору, плохо позаботился о тебе. Это беспокоило меня все эти годы. Если бы я мог быть уверен, что в будущем ты найдешь счастье и довольство…

Киёмори, ловивший обрывки фраз отца, пришел в ярость. Его обидело, что с ним не посчитались. Хотя он не сомневался в искренности умирающего отца, но не мог понять, как мог отец все эти годы горевать о его матери – об этой самовлюбленной, бессердечной женщине, доставлявшей Тадамори одни неприятности и бросившей своих детей.

Приблизилось время возвращения Арико, и Цунэмори, обняв мать за плечи, провел госпожу из Гиона к выходу через заднюю калитку. Киёмори услышал, как она ушла, и вскочил с циновки. Он пробежал переходом, чтобы бросить на нее взгляд через изгородь. Его когда-то прекрасная мать все еще сохраняла свое обаяние, но стала походить на тронутый морозом цветок. Киёмори быстро подсчитал в уме – пятьдесят. Ей исполнилось пятьдесят лет! Пятидесятилетняя женщина – на что же она живет? Вспомнив слова больного отца, он вдруг почувствовал благодарность к Цунэмори за заботу о матери.

– Подождите, накиньте ваш плащ. Вы не должны так убиваться, от этого можно заболеть. Я провожу вас до ваших ворот. Закутайтесь и спрячьте лицо, чтобы люди вас не узнали.

Когда они пропали из виду, Киёмори прошел в покои отца и сел рядом с ним. Какое-то время он смотрел отцу в лицо, затем, приложив усилие, прошептал:

– Отец, теперь вы довольны?

Последовало молчание, затем веки Тадамори, дрогнув, медленно поднялись.

– Это ты, Киёмори? – Он опять помолчал. – Шкатулка – вон там… – наконец промолвил умирающий. Его пальцы порылись в шкатулке и вытащили веер, который он без слов протянул Киёмори. После паузы отец снова заговорил: – Не сомневайся. Ты сын покойного императора. Он дал мне этот веер, когда я последний раз сопровождал его в поездке. По праву он принадлежит тебе.

В тот день Тадамори, почувствовав, что кончина его близка, призвал к себе сыновей и каждому сделал подарок на память. Киёмори он оставил кожаные доспехи, фамильную ценность, и один из знаменитых мечей дома Хэйкэ. Ёримори, старшему сыну от Арико, он подарил другой родовой клинок дома Хэйкэ. Сделал он это из уважения к Арико.

Через какое-то время после смерти Тадамори Киёмори, находясь в комнате один, раскрыл веер и обнаружил написанное на нем стихотворение. В начальных строках он узнал руку отца, а заключительная строфа была приписана неизвестным Киёмори почерком, но позднее Мокуносукэ заверил его, что это писал император Сиракава. Эта строфа гласила: «Тадамори должен заботиться о нем, пока он не превратится в большое раскидистое дерево». Смысл был ясен Киёмори. Он – сын императора Сиракавы, которого Тадамори должен был воспитать как собственного сына. Загадка его рождения получила ответ, но Киёмори не почувствовал ничего, кроме мучительного сожаления, что он не родной сын Тадамори. С тех пор владетель Аки никогда не смотрел на веер – положил обратно в шкатулку и забыл о нем.

Перед рассветом 11 июля Киёмори и его войско вышли из Рокухары в направлении дворца Такамацу и прибыли на место с восходом солнца. После регистрации они разошлись по нескольким постам. Пробегая глазами список имен, Киёмори обнаружил, что Ёситомо из дома Гэндзи также назначен сюда.

Красное знамя дома Хэйкэ развевалось теперь рядом с белым флагом дома Гэндзи. К сумеркам обжигающее пламя войны достигло столицы.

Глава 15.

Белый стяг дома Гэндзи

Кажется, никому за свою жизнь не довелось пройти через такое испытание, какое выпало на долю Тамэёси из дома Гэндзи. Оно парализовало его на несколько дней, в течение которых он лишь тяжело вздыхал. Глаза его налились кровью, а волосы как будто поседели еще больше. В шестьдесят лет ему предстояло принять самое важное в своей жизни решение. Ёринага, который оказал Тамэёси немало услуг, прислал ему письмо с приказом немедленно отправиться в путь, чтобы оказать помощь экс-императору Сутоку. Аналогичный приказ последовал от Тададзанэ, отца Ёринаги. Тамэёси понимал, что надежды Ёринаги на скорое возвращение на трон Сутоку зиждились на вере в лояльность дома Гэндзи. Ёринага полагал, что воины Тамэёси станут боевым ядром, вокруг которого он соберет воинствующих монахов из провинции Нара и вооруженных людей в вассальных владениях. В то время, когда пришло письмо от Ёринаги, поступило послание от императора с приказом Тамэёси и его сыну Ёситомо срочно явиться во дворец для подавления мятежа.

Шестеро других сыновей Тамэёси никогда не видели отца в таком замешательстве. Они просили отца довериться им, поклявшись, что поддержат любое решение, которое он примет. Их обижало, что Ёситомо ни с кем из них не посоветовался, и они жаловались с горечью в голосе:

– Ему совершенно чужды как зов родной крови, так и забота о нашем роде. Он лишь жаждет почестей и оберегает свой пост командующего императорской стражей. Что ему до того, будем мы рядом с ним или нет?

Отчуждение между Ёситомо и братьями имело определенные основания. Он был им братом только по одному из родителей, но, кроме того, Ёситомо в двадцать три года отправился из Киото в восточную часть Японии, чтобы пожить среди людей своего рода в провинции Камакура. В то время он отличился воинскими доблестями и по праву был признан главой рода. Движимые завистью братья обвиняли Ёситомо в отсутствии чувства благодарности. Ведь своим возвышением Ёситомо был обязан Ёринаге, по предложению которого он заменил Киёмори в качестве командующего стражей, и все же без колебаний встал на сторону императора.

– Что ты решил, отец?

– Медлить больше нельзя.

– Последние два дня со всех концов страны прибывают наши воины. Они толпятся на улицах города от нашего дома до квартала Хорикава. Уже нет мест для ночлега, а они все приходят и приходят. Воины с нетерпением ждут, когда ты решишься. Ходят слухи, что они готовы выступить самостоятельно.

Осаждаемый сыновьями Тамэёси, был вынужден отвечать:

– Потерпите, потерпите еще немного. По правде говоря, у меня не лежит сердце к союзу с экс-императором Сутоку. Но и подчиниться приказу двора тоже не испытываю ни малейшего желания. Вот каково сейчас мое подлинное душевное состояние. Пока я не вижу выхода. Однако помните: мы должны защищать своих женщин и детей. Передайте это воинам. Если среди них есть желающие воевать, пусть присоединяются к любой из сторон.

Взрыв негодования покрыл слова Тамэёси. Неужели дом Гэндзи должен оставаться в роли стороннего наблюдателя и быть объектом насмешек, возмущались сыновья. Говорить легче, чем действовать. Согласятся ли представители дома Гэндзи во всей стране оставаться нейтральными? Тамэёси просто рассуждать о том, что не надо принимать чью-либо сторону, но как ему удастся уклониться от войны? Какие у него есть гарантии того, что пожар войны пощадит его самого и его имущество? Согласятся ли уважать его нейтралитет жаждущие крови воины с обеих сторон? Не случится ли так, что жертвой насилия станет из-за собственной трусости именно он, равно как и его воины?

Тамэёси, слушая эти доводы, чувствовал их основательность. Он не отметал возможность трагического исхода, отчаяние омрачало его чело.

– В ваших словах много правды. Но давайте прикинем: если мы станем на сторону экс-императора, тогда Ёситомо, мой сын, станет нашим врагом. Если мы возьмемся за оружие для поддержки императора Го-Сиракавы, на меня ляжет грех сословной непочтительности к нашему благодетелю Ёринаге. Любой выбор не спасет нас от ада войны. Я, Тамэёси, ставящий превыше всего честь дома Гэндзи, вынужден сейчас не браться за оружие. Лучше бы мне выбрить себе тонзуру монаха и скрыться в убежище… Дайте мне еще одну ночь на размышления.

Сыновья Тамэёси остались недовольными его ответом, но прекратили наседать на отца, утомленного тяжелыми думами.

Когда от Ёринаги прибыл новый гонец, Тамэёси послал с ним сообщение, что болен и не может встретиться с благодетелем. На письмо своего сына Ёситомо он дал уклончивый ответ, из которого были неясны его намерения. Тамэёси со слезами на глазах перечитывал послание Ёситомо:

«Двух правителей быть не может. Каковы бы ни были претензии экс-императора, мой долг поддержать императора нынешнего. Я не могу предать его. Отец, прошу тебя и братьев взять оружие и побыстрее прибыть к императору. Я понимаю твои чувства. Понимаю, что в силу многих обстоятельств это решение для тебя болезненно, но иного выбора, кроме поддержки нашего дела, у тебя нет. У меня на глаза навертываются слезы, когда я подумаю, что мы, представители одного дома, связанные кровными узами, можем поднять друг на друга оружие. Если войска экс-императора встанут на вашем пути, я приду к вам на помощь и предоставлю вам вооруженную стражу. Неблагодарный сын больше всего тревожится за тебя, мой старый отец. Принимай трудное решение теперь же, и пусть ваше знамя развевается среди тех, кто сражается за нашего императора. Пусть другие сыновья поддержат тебя в час испытаний».

Сердце Тамэёси переполняла гордость. Так мог изъясняться только его сын. Он почувствовал, что его нерешительность уходит, когда перед ним снова появился советник Норинага с новым посланием от Ёринаги. Чтобы выиграть время, Тамэёси сказал:

– Передай, что я слишком стар и немощен.

Норинага, однако, отказывался отправиться назад с таким ответом.

– Ваши чувства мне хорошо понятны. Но возможно ли, чтобы Тамэёси из дома Гэндзи, который обязан министру столь многим, оказался столь неблагодарным? Неужели он откажет в помощи и допустит поражение экс-императора?

Тамэёси попытался снова возразить:

– На все ваши просьбы я могу ответить, что слишком непригоден для того, чтобы быть полезным кому-либо.

– От вас нужны гарантии, что вы на нашей стороне. Пока вы не появитесь, не будет никакого военного совета. Все ждут вашего прибытия.

Обескураженный, Тамэёси умолк, уставившись на Норинагу безучастным взглядом. Наконец он сказал:

– Прошлой ночью я видел сон – дурной сон. На моих глазах восемь доспехов дома Гэндзи были разбиты на куски внезапно поднявшимся вихрем. После этого я проснулся. Теперь считаю, что война не принесет ничего хорошего нашему дому. Над домом Гэндзи нависла беда…

– Меня поражает, что воин, подобный вам, верит сновидениям. Разве я могу вернуться с таким ответом? Я не смогу вернуться, пока вы не выскажете вашего твердого слова. Вы ставите меня в крайне затруднительное положение. Если нужно, я останусь у вас до рассвета…

Тамэёси вдруг осознал, что они разговаривают в темноте. Послышался чей-то голос:

– Господин, я принес светильники. Можно войти?

Тотчас в комнату вошел восемнадцатилетний юноша крупного телосложения с зажженными светильниками, которые он расположил на высоких стойках. Когда юноша собрался уходить, Тамэёси остановил его:

– Погоди, Тамэтомо, погоди! – Повернувшись к Норинаге, Тамэёси сказал: – Возможно, вы слышали о моем сыне, который отличался свирепостью даже мальчиком. Это самый младший из восьми моих сыновей и единственный, кто отличается воинственностью. По сравнению с ним другие сыновья – посредственные воины. Тамэтомо способен меня заменить. Если он приемлем для вас и согласится на мою просьбу, то я пошлю его к вам вместо себя. Ты согласен, Тамэтомо?

Юноша с готовностью отозвался:

– Позволь мне уехать, если это так нужно.

Хотя Симэко не стала императрицей, она осталась при дворе для ухода за императором-ребенком Коноэ и не покидала дворец после смерти императора, впрочем лишившись значительного числа слуг. Среди тех служанок, которых по настоянию Симэко оставили при ней, была Токива. Пятнадцатилетнюю Токиву выбрали из сотни красавиц, претендовавших на службу у Симэко. Девушка только начала службу при дворе, когда ею увлекся Ёситомо. Он сделал ее своей тайной наложницей. Эта связь стала явной для Симэко, после того как Токива родила мальчика. В двадцать лет у нее появился второй сын. Симэко, сильно привязавшаяся к Токиве, простила ей любовные прегрешения, которые бы не обрадовали госпожу Бифукумон, и, чтобы Токива не была оторвана от своих детей, предоставила ей и ее стареющей матери маленький домик на территории дворцового комплекса. Госпожа Симэко понимала, однако, что наступит время, когда тайну Токивы больше нельзя будет скрывать ото всех и Токива должна будет расстаться с Ёситомо из дома Гэндзи или покинуть дворец.

С усилением напряженности в отношениях между императорским дворцом и экс-императором война становилась неизбежной, и Ёситомо опасался навещать Токиву. Во время одного из своих тайных визитов он сказал ей:

– Утри слезы, дорогая. Ты не должна бояться того, что я брошу тебя, когда начнется война. Неужели ты думаешь, что я допущу, чтобы эти два крохотных существа стали моими врагами? – Ласково улыбаясь, он снял прядь волос с влажной щеки Токивы и заложил ее за изящное ушко молодой женщины. Затем продолжил шептать в это ушко: – Если разразится война, я без колебаний соберу своих людей и приду на помощь императору. То, чем я обязан министру Ёринаге, не может значить больше, чем поддержка трона. Я не являюсь подданным министра. Чью бы сторону ни заняли отец и братья, я остаюсь вместе с его императорским величеством. Больше не бойся того, что наши свидания вызовут гнев госпожи Бифукумон, теперь ты можешь с гордостью признаться, что твой возлюбленный Ёситомо – преданный слуга императора.

Охватив лицо женщины ладонями, он притянул ее к себе и впился губами в губы, дрожавшие от счастья. Не издавая малейшего шума, который мог бы нарушить сон младенца, спавшего на груди женщины, он обнял ее, роняя вместе с ней слезы умиления.

По мере того как распространялись слухи о грядущей войне, столицу охватывала паника. Напуганные жители в крайне удрученном состоянии устремлялись из города в окрестную холмистую местность, захватив с собой необходимые пожитки. Страх и тревога Токивы стали, однако, гораздо меньше, когда она узнала, что Ёситомо первым присоединился к войскам императора. Она была переполнена счастьем от того, что он оставался верным ей, что его боевой стяг стал символом их любви. Теперь она могла с гордостью поведать всему миру, что принадлежит ему. Ей не терпелось сообщить об этом матери, и она поспешила завершить вечерние служебные обязанности как можно скорее. Затем, закрыв лицо летней накидкой, Токива направилась к своему дому. Молодая женщина ускоряла ходьбу, воображая, что слышит плач своих детей, пока не достигла ворот дворика. Когда она собралась снять защелку с входной двери, то вздрогнула от неожиданности, услышав чей-то голос:

– Вы, госпожа Токива?

– Кто это? – отозвалась она настороженным голосом, повернувшись в страхе лицом к фигуре, одетой в доспехи.

– Меня прислал Ёситомо из дома Гэндзи.

– Вот как?

– У меня для вас важное сообщение. Утром в столице ожидается жестокое сражение. Вы должны немедленно покинуть город.

– Хорошо, я только сообщу об этом своей матери.

– Как чувствуют себя ваши дети?

– Они оба здоровы.

– Какого они возраста?

– Старшему – три года. Младшему – всего несколько месяцев.

– Так… – помедлил незнакомец. – Как их зовут?

– Одного Имавака, а младенца…

Токива умолкла, охваченная внезапно нахлынувшими на нее подозрениями. Она пристально посмотрела на незнакомца, который тут же ретировался. Прежде чем он исчез из виду, появились десять слуг Ёситомо, сказав, что прибыли для ее сопровождения. Они бесцеремонно вошли в дом и стали собирать вещи, необходимые для отъезда. Она ничего не могла узнать от них о личности незнакомца, с которым только что говорила.

К полуночи слуга Тамэёси по имени Магороку явился сообщить, что в эту ночь Токива покинет город с двумя детьми.

– Господин, вы сами готовы ехать? Как только вы приняли решение…

Тень горечи пробежала по лицу Тамэёси и потерялась среди складок и морщин. Затем его лицо осветилось улыбкой.

– Да, я принял решение. Я обязан делать то, что делаю, потому что молодежь не внемлет доводам рассудка. Для них нет разницы между плохим и хорошим. Им бы только испытать свои силы, поэтому я позволил им делать все, что они хотят. – Внезапно Тамэёси громко рассмеялся.

– Они идут к экс-императору без вас?

– Разве я при своей немощи могу оставаться здесь в одиночестве? И разве я могу отказаться идти к нему на помощь? Это моя судьба, мой жребий воина. С колебаниями покончено, я готов выступить на стороне экс-императора. Ёситомо принял другое решение. Ему выпал жребий быть с императором и для него больше нет возможности возврата.

– Выходит, так.

– Именно так. Он выбрал свой путь… Принеси мои доспехи, Магороку.

Дни колебаний и пассивности кончились. Тамэёси приготовился на склоне лет выдержать самое большое испытание. Теперь он дал ответ советнику Норинаге, который упорно дожидался его.

Восемь комплектов доспехов составляли сокровище дома Гэндзи, которое передавалось из поколения в поколение. Когда их принесли, Тамэёси передал по комплекту каждому из сыновей, приказав доставить один той же ночью Ёситомо.

Утром, когда Тамэёси отправился с сыновьями и воинами во дворец в пригороде Сиракава, чтобы присоединиться к войскам Сутоку, предложил свои услуги императорскому двору Киёмори.

Всего лишь неделя прошла с тех пор, как умер заточенный в монастырь император. Сразу появилось много сановников и разного рода чиновников, которые не желали участвовать в надвигающихся битвах и укрылись в своих поместьях. Советник Норинага, получив ответ Тамэёси экс-императору, бежал из дворца в пригороде Сиракава в один из монастырей в окрестностях Киото и постригся в монахи. Цунэмунэ из провинции Фудзивара, сопровождавший Ёринагу в Удзи, вскоре после этого исчез. Многие сановники отказались подчиниться приказу явиться в императорский дворец.

Мотомори, сын Киёмори, покинувший Киото 10-го числа, к полудню занял позицию, которая позволяла контролировать дорогу на Удзи. Решительный вид его людей и властные нотки в их голосах свидетельствовали об осознании ими важности порученного дела. Путникам, следовавшим в Киото из разных районов страны и не имевшим представления о событиях в столице, было приказано поворачивать назад. Придворных и военачальников, пытавшихся бежать из столицы, заставляли проделывать обратный путь в нее.

– Эй, эй! Кто там едет?

– Какой-то сановник в своей карете.

– Теперь внимание, с ним большая свита.

На дороге показалась плетеная карета, за которой следовала коляска, украшенная металлическим орнаментом. Их окружали около двадцати вооруженных воинов.

– Остановитесь! – приказали воины Мотомори, перегораживая дорогу. Их предупредили, что Ёринага мог возвратиться в Киото этой дорогой, и они были убеждены, что в карете ехал он. Однако пассажирами кареты и коляски оказались двое придворных, которые представили документы, удостоверяющие, что они выезжали в Удзи по частным делам.

Между тем Ёринага пробрался в столицу в паланкине по другой дороге и уже находился в полной безопасности в своей ставке в пригороде Сиракава.

Мотомори и его люди были разочарованы тем, что им не удалось задержать министра Ёринагу. Солнце уже садилось, и они собрались было кормить лошадей и готовить себе ужин, когда увидели, как со стороны Удзи к ним спешат десять всадников и примерно тридцать пеших воинов. Мотомори быстро поскакал в их направлении.

– Стойте! Откуда вы и куда торопитесь?

Всадники сразу же остановились, к ним подтянулись пешие воины. Массивная фигура всадника в черных кожаных доспехах и рогатом шлеме наклонила голову в знак приветствия.

– Мы прибыли из соседней провинции, услышав вести о беспорядках в столице. Кто у нас на пути?

В ответ Мотомори сказал:

– Нам приказано охранять эту дорогу. Тех, кто идет на помощь императору, мы пропустим, всем другим не будет позволено пройти. Я, внук Тадамори из дома Хэйкэ, второй сын Киёмори, владетеля провинции Аки. Меня зовут Мотомори, я военачальник из Аки, мне семнадцать лет!

Воины Мотомори приблизились к неизвестным с натянутыми тетивами луков. Незнакомец заявил, что он Тикахару из дома Гэндзи и едет к экс-императору Сутоку. Раздались крики и зазвучал свист летящих стрел. Тикахару и десять всадников пригнули головы к конским гривам, обнажили мечи и взяли наперевес пики. Наступившие сумерки и пыль, клубившаяся из-под копыт скачущих галопом лошадей, прикрывали атакующих всадников противника, и силы Мотомори поспешно отступили к ближайшей гробнице для перегруппировки. Глядя вниз с холма, на вершине которого стоял, Мотомори собрал вокруг себя воинов и воззвал к ним:

– Эй, мужчины из провинции Исэ, – их не больше сорока пяти. При соотношении пять-шесть человек на одного противника мы в состоянии принудить их к сдаче.

Воины Мотомори снова бросились в атаку на неприятеля, и на этот раз им удалось убить одного и ранить несколько вражеских воинов, остальные были захвачены в плен. Но Тикахару сражался в одиночестве до конца, пока не был стащен с коня пикой с крюком. Затем Мотомори поспешил с пленными в столицу.

Когда он собрался вернуться из императорского дворца на дорогу в Удзи, то был задержан на краткое совещание с высшими военачальниками.

На следующий день рано утром, когда Киёмори наконец прибыл во дворец, он встретил восторженный прием и поздравления в связи с успехом сына, захватившего в плен Тикахару из дома Гэндзи. Раскрасневшийся от гордости и широко улыбаясь, он нанес несколько визитов приятелям – военачальникам, чтобы уведомить их о своем прибытии и извиниться за опоздание. Последним он посетил Ёситомо.

– А, Киёмори из дома Хэйкэ!

– А ты Ёситомо из дома Гэндзи!

Они глядели друг другу в глаза и молчали, вспоминая свою первую встречу много лет назад осенним днем на похоронах Тобы Содзё. Их представил друг другу Ёсикиё Сато. Потом Ёситомо заговорил об отъезде в Камакуру. Вскоре после этого Ёсикиё сбежал домой, выбрил тонзуру и стал поэтом-монахом Сайгё. С тех пор прошло шестнадцать лет, хотя им показалось, что все это происходило только вчера. В столице с того времени много чего переменилось. Некоторые из их молодых соратников теперь либо были мертвы, либо покинули Киото. Ни один из этих двух воинов не предполагал, что они встретятся друг с другом вот так – соратниками в борьбе за дело императора. Они принадлежали к соперничавшим домам – Гэндзи и Хэйкэ, – но общая цель сделала их братьями по оружию.

– Я беспокоился о тебе, – прервал молчание Ёситомо, – потому что ходили разные слухи насчет тебя. Очень рад, что ты вместе с нами.

– Я послал своего сына с частью войск и задержался дома, чтобы проследить за сбором своих людей. Извини за опоздание.

– Ты, должно быть, был рад узнать о том, как отличился твой сын.

Киёмори в шутку возмутился:

– Чему же радоваться, если эти молокососы сражаются лучше своих учителей – крадут наши победы!

– Завидую тебе, – продолжил Ёситомо, – твой дом так не разделен, как мой.

Улыбка исчезла с лица Киёмори. Радуясь подвигам Мотомори, он забыл, что значит братоубийственная война для Ёситомо. Доспехи на Киёмори стали непривычно тяжелыми. В замешательстве он искал в памяти слова сочувствия, которые упорно не шли в голову. Затем, произнеся несколько беспорядочных фраз, Киёмори повернулся и вышел.

Ёситомо вздрогнул, когда собеседник внезапно показал ему спину.

В тот же день двор перебрался в императорский дворец, расположенный в центре северной части столицы. Там же находилась ставка императорских войск. По совету Ёситомо первый удар по противнику было решено нанести той же ночью. Договорились внезапно атаковать дворец в пригороде Сиракава, куда не ранее полудня следующего дня должны были подойти подкрепления к Ёринаге. Эта операция, по замыслу Ёситомо, предупредит атаку противника на императорский дворец.

Между тем Тамэёси и сыновья со своими всадниками и пешим ополчением прибыли в пригород Сиракава, где застали экс-императора и его советников в большой тревоге. Вести о захвате в плен Тикахару минувшим вечером усиливали сомнения в том, что лояльные Ёринаге войска из внутренних провинций смогут пробиться к нему. Ёринага рассчитывал на прибытие трех тысяч всадников и пехотинцев ко времени начала атаки на пригород. Однако в его распоряжении находилось не более 1600 – 1700 человек. Не мог он рассчитывать и на прибытие в течение ближайших суток монахов из провинций Нара и Ёсино, которые обещали помочь. Тревога достигла апогея в ночь, когда Ёринага выехал за реку Камо и увидел, что небольшое пламя в западной части горизонта превратилось в густые клубы черного дыма. До этого прибыли гонцы с вестью, что Дворец Ручья под ивой в китайском стиле, где размещалась часть войск Ёринаги, объят пламенем. Министр приказал было направить туда дополнительные войска, однако Тамэёси из дома Гэндзи и Тадамаса (дядя Киёмори) сумели отговорить его от этого шага. Они указали на необходимость дальнейшего укрепления обороны дворца в пригороде Сиракава.

Тадамаса с тремя сотнями всадников и пеших воинов, к которым присоединилась сотня воинов Ёринаги, занял позицию у Восточных ворот дворцового комплекса. Прямо перед ним лежало холмистое подножие горы Хиэй. На противоположной стороне периметра дворцового комплекса, выходящей к реке Камо, расположился Тамэёси со своими отборными воинами. Здесь находились главные Западные ворота. Его младший сын Тамэтомо с сотней всадников и пеших воинов расположился у малых ворот той же стены.

Ёринага, проинспектировавший оборону дворца, не мог не подавить разочарования при виде малочисленности своих войск, хотя он утешал себя тем, что присутствие Тамэёси стоило десяти тысяч воинов. Ёринага воспрянул духом еще больше, когда увидел Тамэтомо с двадцатью восьмью всадниками. Их обучали военному искусству в провинции Кюсю, где Тамэтомо приобрел легендарную известность своими боевыми качествами. Ёринага с любопытством глядел на молодого воина. Тот был на голову выше самых рослых его воинов. Одет в тяжелые доспехи, прошитые белыми шнурами, под ними просматривалась голубая одежда. Длинный меч покоился в ножнах из медвежьей шкуры. Один из оруженосцев держал его железный шлем. Знаменитый Тамэтомо, будучи сильным и воинственным парнем, в свое время причинил отцу немало хлопот. В тринадцать лет его отослали к родственнику в провинцию Кюсю, где уже в семнадцать лет он приобрел славу бесстрашного воина и был признан одним из местных вождей.

Ёринага подошел к Тамэтомо, чтобы выяснить его соображения об оборонительной стратегии, но в ответ услышал:

– Мы не добьемся победы, если не предпримем ночной атаки. Лучше всего сегодня ночью. Я удивлен, что на этот счет возникли сомнения.

– Это очевидно и для самого неопытного воина, – улыбнулся Ёринага, – мы готовы к такой операции.

– Мы должны обойти противника в столице с обоих флангов, – предложил Тамэтомо. – Затем начать фронтальную атаку главными силами. Тогда противник попадет в западню, и мы сможем извлечь максимальную пользу из наших малочисленных войск.

– А что, если твой брат, Ёситомо, атакует первым?

– Я пробью стрелой его шлем и заставлю его обратиться в бегство.

– Я слышал, что среди войск противника находится Киёмори из дома Хэйкэ.

– Отбросить его войска, пробиться во дворец и взять в плен императора будет нетрудно. Главное выбрать момент для удара. Это необходимо сделать сейчас – перед рассветом.

– Довольно смелая стратегия и, полагаю, победоносная, – сказал насмешливо Ёринага, – когда она используется в мелких стычках в провинции Кюсю с участием десяти – двадцати всадников. Но надо понимать, что здесь будут происходить операции гораздо большего масштаба. Боюсь, Тамэтомо, что твой план принесет здесь мало пользы!

Помрачнев, Тамэтомо вернулся на занимаемый им пост. Он прилег на свой огромный щит с намерением проспать до зари.

– Противник атакует!

– Противник форсировал реку!

Раздались крики и вопли перед рассветом 12-го числа. Во дворце началась суматоха, слышались лязг оружия и ржание лошадей. Лучники, облепившие стены дворца в пригороде Сиракава, уже целились в наступающего неприятеля.

Ёситомо во главе более тысячи всадников и пеших воинов прибыл на правый берег реки Камо, прямо напротив Сиракавы, и собрался было перейти реку вброд, но увидел сверкающий склон горы Хиэй. Сознавая невыгодность наступления на противника, когда солнце светит в глаза атакующим, он повернул назад и повел свои войска берегом вниз по течению реки на небольшое расстояние, перед тем как перейти ее вброд. Затем он начал движение на север и остановился в месте, недосягаемом для стрел неприятеля.

Тамэёси приказал открыть Южные и Западные ворота. Он собрался выехать верхом, когда, опережая его, поскакал галопом Тамэтомо с криком: «Позволь мне первым атаковать!» За ним последовал старший его брат, Ёриката, оспаривая право Тамэтомо быть первым. Тамэтомо, раздраженно требуя, чтобы ему не мешали, пришпорил коня и направился к Западным воротам.

Ёриката в полумраке занимавшегося рассвета скакал галопом к передовой линии противника и кричал, вызывая на поединок:

– Кто осмелится выйти: Гэндзи или Хэйкэ? Перед вами я, Ёриката, четвертый сын Тамэёси из дома Гэндзи!

Вызвался один из воинов, объявивший себя вассалом Ёситомо, господином Самоцукэ. Требуя, чтобы с ним сразился сам командующий, Ёриката послал одну за другой две стрелы в направлении места, где сидел верхом на коне Ёситомо. Он заметил, что поразил двух всадников, и повернул назад, когда стрела противника просвистела рядом с его шлемом. Без промедления он помчался галопом к своим ликующим товарищам.

Разгневанный ранением своих воинов, Ёситомо начал преследование Ёрикаты, пригрозив, что отплатит брату за дерзость, однако воины не дали командующему осуществить свое намерение.

Между тем, Киёмори скакал по левому берегу реки с более чем восьмью сотнями всадников к месту севернее дворца Сиракава. Он ждал, когда Ёситомо начнет атаку. Когда поднялось солнце и над рекой рассеялась густая пелена тумана, он увидел расположение войск Ёситомо. Хотя ни одна из противоборствующих сторон не двигалась, сердце Киёмори начало учащенно биться. С обеих сторон усиливались воинственные крики, превратившиеся в звериный рев. Сквозь рассеивающийся туман он увидел, как дистанция между боевыми линиями противостоящих войск неуклонно сокращается. Вдруг пятьдесят всадников отделились от воинства Киёмори и помчались по берегу реки к воротам, защищаемым Тамэтомо. Три воина выехали вперед, выкрикивая на поединок того, кто командовал защитниками ворот, и называя себя вассалами Киёмори из дома Хэйкэ.

Мощный голос перекрыл шум реки:

– Это я, Тамэтомо, сын Тамэёси. Не хочу тратить на вас стрелы. Даже ваш предводитель Киёмори не сравнится со мною силой. Возвращайтесь к нему и скажите, пусть выходит на поединок.

Когда рядом с Тамэтомо одновременно просвистели три стрелы, он небрежно спустил с тетивы лука свою стрелу, которая со зловещим свистом пронзила одного всадника и застряла в плече другого. С отчаянным ржанием лошадь без всадника отпрянула назад. Шеренга всадников позади выступила вперед с луками на изготовку, чтобы прикрыть двух воинов и их коней от роя стрел, летящих со стороны противника.

Под Киёмори дрожала и звенела земля. Его конь, раздувая ноздри, отчаянно тряс гривой.

– В чем дело? – резко спросил он.

Всадники, сгрудившиеся вокруг, помешали Киёмори развернуть коня навстречу воину, скакавшему на лошади галопом и кричавшему:

– Итороку погиб! Тамэтомо пронзил его стрелой. Мой господин, вы окажетесь его следующей жертвой, если не удалитесь на расстояние, недоступное для его стрел.

– Что, погиб Итороку? Почему мы должны бояться младшего сына Тамэёси?

– Мой господин, убедитесь сами – это его стрела!

Воин выдернул из своего плеча стрелу необычайной величины и передал ее Киёмори. Древко стрелы было сделано из отшлифованного стебля трехлетнего бамбука, острие увенчано железным наконечником, заточенным под резец, а оперение – из перьев фазана.

– Вижу, выглядит зловеще, кажется, ею можно убить самого дьявола. Неудивительно, что она внушает страх.

Киёмори внимательно осмотрел стрелу, затем сказал резким голосом:

– Нам необязательно атаковать именно эти ворота. Мне такого приказа не было, я выбрал их наугад. Если мы чересчур рискуем, пробиваясь здесь, то попробуем прорваться через Северные ворота. Вперед, к Северным воротам!

Повинуясь приказу, войско Киёмори дружно двинулось на север. Но старший сын Киёмори, Сигэмори, услышав команду, закричал:

– Что за глупость! Нелепо уходить к Северным воротам из-за стрел Тамэтомо. Это позор для всех нас, выполняющих повеления императора!

Призвав к себе около тридцати всадников, Сигэмори стремительно помчался на врага.

– Остановите его! Верните его назад! – закричал встревоженный Киёмори окружавшим сына всадникам. – Только безумец может бросаться в атаку под эти стрелы и рисковать жизнью!

Даже на большом расстоянии Сигэмори представлял собой великолепную мишень для врагов. В этот день он был одет в никидку из красной парчи, выглядывавшую из-под доспехов, в своем колчане он нес пучок из двадцати четырех стрел. Воины с большим трудом сдерживали Сигэмори, стремящегося к воротам и громко обличая отца в трусости.

Это продолжалось, пока воин Корэюки не сказал:

– Позвольте мне сразиться с Тамэтомо вместо вас.

Он отправился на поле брани раньше, чем товарищи смогли его удержать. Они успели лишь крикнуть:

– Назад, возвращайся назад!

Но Корэюки, оглянувшись через плечо, ответил:

– Я никого не прошу ехать со мной. Просто смотрите!

В сопровождении двух пеших воинов он перешел реку вброд. Тамэтомо вышел встретить Корэюки, но, увидев, что тот колеблется, снова вошел в ворота и закрыл их. Когда Корэюки попал в зону досягаемости стрел противника перед воротами, он громко вызвал Тамэтомо на поединок. Тот опять выехал за ворота, насмешливо улыбаясь, и ответил:

– Добро пожаловать, дурачок! Я – Тамэтомо. Ты выпустишь в меня стрелу первым. Вторая – за мной!

Тамэтомо даже не успел договорить, когда стрела Корэюки пронзила его доспехи. Заметив, что Корэюки налаживает для стрельбы вторую стрелу, Тамэтомо спустил с тетивы свою, которая пронзила ляжку противника и вонзилась в седло. Корэюки качнулся назад и упал на землю. К нему подбежали воины. Они взгромоздили его на плечи и двинулись в расположение своих войск так быстро, как могли нести их ноги.

Залитый кровью конь бешено скакал без всадника взад и вперед по берегу реки, затем помчался вниз в направлении расположения войск Ёситомо. Несколько воинов Ёситомо пытались перехватить коня, но он ворвался в ряды воинов и началась давка. С криками «Лови его! Наступи на его поводья!» – воины наконец задержали коня. Они обнаружили на нем окровавленное стремя и гигантский наконечник стрелы, вонзенный в седло.

– Это действительно наконечник стрелы? У кого такой мощный лук?

– Должно быть, это лук Тамэтомо из дома Гэндзи.

Один из вассалов Ёситомо подвел коня к месту, где находился господин, и сказал:

– Мой господин, взгляните! Я слышал о таких стрелах, но не верил, что когда-либо увижу одну из них собственными глазами.

Ёситомо, однако, не удивился. Кривая усмешка появилась у него на губах, как будто он порицал Масакиё за проявленное малодушие.

– Оставь, Тамэтомо еще не мужчина и неспособен натянуть такой тугой лук. Мне кажется, это ловкий трюк с целью напугать нас. Масакиё, войско нужно разделить на две части, одна из которых должна атаковать ворота, защищаемые Тамэтомо.

Масакиё в сопровождении двух сотен воинов направился к воротам в западной стене и в привычной манере вызвал Тамэтомо. Тот сразу вышел.

– Так ты, Масакиё, вассал господина Ёситомо. Ты прибыл, чтобы стать мишенью?

На мгновение Масакиё замешкался, но затем, взяв себя в руки, крикнул с вызовом:

– Я один из преданных слуг императора. Мой долг – убивать изменников!

С этими словами он спустил стрелу и быстро вернулся к своим людям. Стрела пронзила край шлема Тамэтомо. Тот выдернул ее и бросил на землю, закричав:

– Ты смеешь оскорблять меня, Масакиё? Я возьму тебя голыми руками, чтобы посмотреть тебе в лицо и узнать, кто ты такой.

После этого Тамэтомо бросился преследовать Масакиё, который в ужасе мчался от него. С луком под мышкой и грозя другой рукой, Тамэтомо продолжал гнаться на коне галопом за Масакиё, пока истошные крики защитников дворца не заставили его развернуться и поскакать назад к своему посту.

Ёситомо, наблюдавший за происходившим в отдалении, увидел, как его брат вернулся, и сказал своим воинам:

– Лук Тамэтомо хорош в бою на расстоянии, но его искусство верховой езды уступает нашему. Вступим с ним в ближний бой.

Теперь солнце поднялось высоко, и из цветущих деревьев доносилось пение цикад.

Тамэтомо обернулся на крики позади и бросился на приближавшегося к нему всадника. Тот увернулся. Но на пути Тамэтомо показался всадник, сидевший на черном как смоль жеребце. Вид воина свидетельствовал о том, что это военачальник. Он был одет в шлем и доспехи дома Гэндзи.

– Я, Ёситомо, из дома Гэндзи, который сражается за императора. Кто ты, посмевший поднять меч против законной власти? Если ты происходишь из того же дома, сложи оружие и распусти своих людей. Предупреждаю тебя для твоей же пользы.

Тамэтомо предстал перед лицом брата и крикнул:

– Я скажу тебе, кто я. Я – сын Тамэёси из дома Гэндзи. Я – тот, кто останется рядом с отцом, живым или мертвым. Я не настолько подл, чтобы забыть отца ради славы и почестей. Я не какая-нибудь шавка, я, Тамэтомо, буду биться насмерть с любым и со всеми, которые считают себя моими врагами.

– Ты смеешь мне это говорить, Тамэтомо?

– Смею. Я давно мечтаю высказать тебе это.

– Ты посмеешь сражаться со мной, своим братом? Ты отказываешься признавать власть императора? Если ты чтишь его и уважаешь добродетель, тогда брось свой лук и пади ниц передо мной.

– Может, я не прав, сражаясь с братом, но прав ли ты, поднимая руку на собственного отца?

В этот день дорога вдоль Западной и Северной стен храма Хотогон между пригородом Сиракава и рекой Камо стала ареной кровопролитного сражения. За дорогой извивалась река, над которой возвышалась роща деревьев, окружавших крыши и шпили храма Ситикацудзи. За ним начинался подъем к подножию горы Хиэй. Там в жестоком бою сошлись две армии, которые бились насмерть даже во время захода солнца. В просветах между клубами пыли, заслонявшими противника, Тамэтомо иногда видел мельком своего брата Ёситомо, которого можно было узнать по доспехам дома Гэндзи. Снова и снова у него возникало желание послать свои стрелы в знакомую фигуру воина. Как это ни казалось невероятным, но Тамэтомо был склонен верить в тайное соглашение между отцом и Ёситомо, в то, что победители пощадят побежденных. И Тамэтомо без крайней необходимости не пользовался своим луком. Он видел, что его брат поступал также. Воины Ёситомо перестали бояться смертоносного лука Тамэтомо и сражались с беспримерной храбростью.

Тем не менее у Тамэтомо было убито и ранено двадцать три лучших всадника, Ёситомо потерял убитыми пятьдесят три воина, около восьмидесяти оказалось ранено. На поле, где продолжалась битва, лежали горы окровавленных трупов. Зная, что счет потерь был не в пользу Ёситомо, Тамэтомо сказал своим людям:

– Я попугаю их командующего своими стрелами. Когда противник начнет отступать, атакуйте и рассейте его.

– Это не опасно для вашего брата? Что, если…

– Мне это не составит труда, у меня твердая рука.

Тамэтомо прицелился, чтобы поразить звезду над шлемом Ёситомо. Клубы пыли, копья и пики мешали ему хорошо видеть фигуру брата, тем не менее он сделал глубокий вдох и выстрелил. Тамэтомо видел, как стрела сбила звезду над шлемом брата и полетела дальше, пока не вонзилась в одну из стоек ворот храма. Когда это увидел Ёситомо, он натянул вожжи и яростно пришпорил коня в направлении Тамэтомо, крикнув:

– Плохой выстрел для лучника, который не имел равных в Кюсю!

– Ты – мой враг, но ты и мой брат. Я стрелял только в звезду над твоим шлемом. Но если ты пожелаешь, я могу сделать более меткий выстрел, – ответил Тамэтомо.

Разъяренный, он зарядил лук другой стрелой. Один из воинов Ёситомо в тревоге за жизнь командующего бросился вперед, намереваясь сбить коня Тамэтомо с ног. Но вот послышался сдавленный стон. Воин, чье горло проткнула стрела Тамэтомо, рухнул на землю, оросив ее своей кровью.

Обе армии сошлись теперь в рукопашном бою не на жизнь, а на смерть. Погиб ближайший соратник Тамэтомо, в живых осталось всего несколько воинов из Кюсю. Боевые возможности лука Тамэтомо сильно уступали мощи многократно превосходящих сил Ёситомо. Внезапно наступила темнота, хотя до прихода ночи еще оставалось несколько часов, а солнце в черных клубах дыма висело как медный диск на западном небосклоне.

Немного раньше Ёситомо направил в императорский дворец гонца с посланием, в котором говорилось:

«По состоянию дел на данный момент бой достиг критической стадии. Не могу поручиться за то, что произойдет, если противник получит этой ночью подкрепления. Сражение может распространиться на столицу. Мы победим лишь в том случае, если подожжем дворец в пригороде Сиракава. Поскольку я очень опасаюсь осквернения соседних святынь и насилия над жителями столицы, прошу вашего разрешения на поджог дворца. Если поступит приказ продолжать сражение, мы так и будем действовать».

В ответ сообщалось, что Ёситомо может действовать по своему усмотрению. Вслед за этим его воины подожгли одно из зданий дворца с наветренной стороны. Поскольку в течение нескольких дней не выпало ни капли дождя и дерево построек высохло до предела, пламя благодаря порывистому западному ветру быстро распространилось на конюшни и служебные помещения в южной части дворцового комплекса. Вскоре и его северная часть была охвачена огнем.

– Они решились на это! Я опасался пожара больше, чем воинов Ёсимото. Он знает, как победить.

Тамэтомо стоял на поле брани среди тел павших товарищей и смотрел, как вздымаются к небу языки пламени. От отчаяния его разбирал нервный смех.

– Он бесстрашен, а я боюсь за старого отца. Нужно найти способ безопасно уйти отсюда.

Собрав оставшихся воинов, Тамэтомо верхом на коне помчался галопом сквозь тучи стрел.

Тамэёси с пятью сыновьями весьма успешно оборонял Западную и Южную стены дворцового комплекса, но Тадамаса, державший оборону на Восточной стене, несколько раз просил помощи, когда противник прорывался внутрь. У него было все, кроме решимости сражаться, поскольку поражение казалось неизбежным. Пламя пожара перепрыгнуло через стены и неудержимо передвигалось от дерева к дереву, подступая к самому дворцу и обволакивая его дымом.

Глава 16.

Мечи и стрелы

Воинственные крики воинов и свист стрел приближались к воротам дворцового комплекса подобно буре. В самом дворце раздавались возгласы отчаяния, топот бегущих ног разносился гулким эхом по его галереям.

– Вашим жизням угрожает опасность!

– Где его величество? Он должен бежать…

– Враг у ворот! Нельзя терять ни минуты! Или бегство, или пламя поглотит нас!

Придворный Иэхиро с сыном ворвались в покои, где находились экс-император Сутоку и его слуги, парализованные страхом.

– Надо идти к малым Южным воротам – через них мы еще можем выбраться отсюда. Бежим немедленно!

Край балюстрады, протянувшейся вдоль всей длины покоев, внезапно охватило пламя. Вскоре там возникла сплошная стена огня, от которой удушливый дым уходил вниз, обволакивая людей, которые находились под балюстрадой, и их лошадей. Экс-император Сутоку, которого спешно усадили верхом, был совершенно не способен удержать пятящуюся лошадь, пока секретарь экс-императора не погнал ее к воротам. За ним последовал Ёринага вместе с придворным, занявшим второе седло на его лошади. Комплекс построек в северной части дворцовой территории превратился в сплошную громыхающую горящую массу. Пламя поглощало дерево за деревом, распространяя искры. Огненный смерч гонял людей и лошадей из стороны в сторону.

Лошадь с экс-императором Сутоку помчалась галопом к северу от пригорода Сиракава, другие всадники и пешие воины в замешательстве следовали за ним, пока не отстали на значительное расстояние.

Когда конь Ёринаги промчался галопом через малые ворота, министр с глухим стоном вывалился из седла, увлекая за собой придворного. Другие всадники, подъехавшие узнать в чем дело, обнаружили Ёринагу, корчившегося в агонии. Шальная стрела проткнула ему шею. Из раны хлестала кровь, быстро заливая его охотничью куртку бледно-голубого цвета.

– Вытащите стрелу – побыстрее! – кричали один другому придворные, сами ничего не предпринимая, пока этим не занялся помощник министра.

– Нельзя терять времени. Если противник нас обнаружит, всем придет конец! – воскликнул он и, став на колени, выдернул стрелу и остановил кровотечение из шеи Ёринаги. Затем он позвал двух чиновников, чтобы они отнесли министра в соседнюю крестьянскую хижину и оставили его там.

Между тем экс-император Сутоку подскакал к подножию Восточных холмов, где оставил свою лошадь, и в сопровождении Тамэёси, Тадамасы и нескольких придворных с большим трудом проделал дальнейший путь в глубь холмистой местности. Утомившись и натерев ноги, Сутоку попросил пить. Однако спутники его величества не могли найти для него воду, поскольку их путь проходил по гребню горы, а продолжительный зной высушил все ручейки. Вдруг они услышали позади себя голос:

– Здесь, здесь вода для его величества. Я принес ему воду.

Спутники Сутоку с изумлением увидели человека, поднимавшегося к ним через густой подлесок. Это был Асатори, упавший ниц перед Сутоку.

– Ваше величество, вот вода из самого дворца, – сказал он, протягивая экс-императору дрожащими руками часть стебля зеленого бамбука с водой.

Сутоку с удивлением уставился на Асатори:

– Сторож Ручья под ивой?

Смотритель поклонился.

– Асатори!

– Ваше величество, возможно, это вода с привкусом бамбука, но она из того же источника, которым вы пользовались четырнадцать лет.

– Но почему… Что заставило тебя проделать весь путь с водой для меня?

– Похоже на сновидение, но позавчера императорские войска окружили дворец, и кругом шла битва. Я решил остаться в дворцовом комплексе и охранять источник. Пожар вынудил меня бежать.

Асатори говорил скороговоркой, поскольку видел, как спутники экс-императора торопятся продолжить путь.

– Асатори, я выпью воду, которую ты принес мне по доброте души… – Поднеся бамбук к губам, экс-император сделал продолжительный глоток. – Вода освежила меня. Она сладка, как небесная роса, – сказал он, возвращая бамбуковый сосуд, еще не опустошенный полностью. – Береги остаток воды. Она слишком ценна, чтобы пренебрегать ею.

Наступила ночь, но для беглецов не было покоя. В погоне за ними императорские войска стали прочесывать холмистую территорию. Удрученный происходившим, Сутоку просил спутников оставить его и искать каждому из них самому путь к спасению. Но Тамэёси увещевал его со слезами на глазах:

– Ваше величество, мы не можем вас оставить здесь. Вы должны потерпеть еще несколько дней. Мое сердце обливается кровью при виде ваших страданий, но я верю, мы найдем дорогу, ведущую в Оми. Добравшись туда, мы решим, как возместить наши потери.

Еще до трагического бегства Тамэёси предложил Ёринаге план действий на случай провала мятежа, но министр решительно отверг его. Тамэёси хотел дойти до восточного склона горы Хиэй, пересечь озеро Бива, чтобы добраться до города Оми на противоположном берегу. Там он рассчитывал найти надежное убежище для себя и представителей дома Гэндзи. Он был уверен, что в Оми соберется значительное число его сторонников, чтобы отомстить за поражение. Если бы это не удалось, Тамэёси намеревался двигаться дальше на восток к равнине Канто в провинции Сагами, где расселились многочисленные ветви дома Гэндзи. Здесь он надеялся собрать армию, которая в конце концов восстановит Сутоку на троне. Обо всем этом Тамэёси сейчас доложил экс-императору. Но Сутоку признался, что потерял всякую надежду и хотел только одного – чтобы его оставили в покое с двумя слугами, а его спутники спасались сами. Десять человек согласились пойти навстречу его пожеланию. Последними экс-императора покинули Тамэёси и Тадамаса, который направился в одиночку к горе Хиэй перед рассветом.

Двое придворных, оставшихся с экс-императором, пытались уговорить его двигаться дальше в горы, но Сутоку упирался. Неожиданный шорох в подлеске заставил троих беглецов вздрогнуть. Они услышали голос:

– Ваше величество, позвольте мне нести вас на своей спине и идти часть пути с вами, потому что темнеет, а тропинки становятся круче.

– Асатори! Что тебя побудило вернуться? Почему ты не ушел с остальными?

– Я тоже должен скрываться, но позвольте мне послужить вам несколько дней.

Асатори согнулся и подставил Сутоку спину.

Густой туман окутал вершины гор, но в отдалении небо над столицей мира и спокойствия все еще светилось алым цветом от пожара, поглотившего часть столицы. Ближе к рассвету, пока Сутоку еще спал, Асатори удалился. Он вернулся позже с едой, которую выпросил у отшельника, жившего по соседству.

Иэхиро, который всю ночь стоял на страже, сказал:

– Здесь нельзя готовить пищу, потому что дым от огня может привлечь врагов. Мне показалось, что я слышал голоса неприятельских воинов как раз над нами. Очевидно, его величество хочет удалиться в монастырь, но здесь нет никого, кто совершил бы обряд выбривания тонзуры. Вы можете раздобыть носилки, чтобы мы могли нести экс-императора, пока не найдем монаха?

Захватив с собой другого оставшегося с прежним императором придворного, Мицухиро, Асатори спустился в деревушку и вскоре вернулся со старыми ветхими носилками.

Иэхиро и Мицухиро сняли свои доспехи и другое оснащение, подвернули рукава курток и подвязали их таким образом, чтобы как можно больше походить на слуг. Они понесли Сутоку по горам в направлении столицы. Вести о том, что сражение закончилось, побудили беженцев возвращаться с гор в столицу и свои деревни. Носилки с экс-императором затерялись среди стариков и молодых, идущих домой.

Иэхиро и Мицухиро, занятые непривычным делом, пропотевшие, брели, шатаясь, по пыльным улицам в поисках особняка госпожи Авы. Когда они нашли его, то обнаружили, что ворота особняка закрыты и внутри его не наблюдается признаков жизни. Оттуда они пошли дальше к дому советника Норинаги и обнаружили его дом также пустым. Норинага, как сообщил прохожий, как раз перед началом войны постригся в монахи, и никому неизвестно, куда он ушел. Затем они постучали в ворота фрейлины, которая служила при дворе Сутоку, но и там никто не ответил на стук. Беглецы заметили только котенка, свернувшегося калачиком у ограды. Путники в поисках убежища пересекли столицу с востока на запад, но не обнаружили подходящего места. Снова и снова они проходили мимо домов знати, откуда доносился шум ликования победителей. Сгустились сумерки, когда Иэхиро вспомнил о небольшом храме, где их могли принять. Придворные снова взвалили на плечи носилки и отправились в путь. Они нашли старого монаха, родственника одного из слуг Иэхиро, который поднес Сутоку миску просяной каши и затем обрил его голову при тусклом мерцании светильника.

На следующий день Иэхиро и Мицухиро привели Сутоку в храм Ниннадзи, настоятелем которого был младший брат экс-императора. Настоятель был в отъезде, а послушники отказались их принять, хотя, по настоянию Сутоку, позволили устроиться на ночлег в одной из внешних построек монастыря. Там спутники Сутоку расстались со своим господином. Каждый из них еще не представлял себе, куда приведет дорога, которую он выбрал.

После гибели в пожаре дворца в пригороде Сиракава стали поджигать дома тех, кто поддерживал экс-императора. Четверо суток воздух столицы был наполнен едким запахом дыма. На вторую ночь, однако, начало моросить, а на третий день пошел ливень. На следующую ночь лодка, груженная дровами для растопки печей, плыла по реке Кацура и остановилась у устья, поджидая ослабления ветра и дождя. Несколько дрожащих в ознобе фигур, полузакрытых бамбуковыми циновками, сгрудились на дне лодки, одна из них, лежавшая ничком на досках, стонала.

– Мы уже в Удзи?.. Сколько можно ехать? – спросил Ёринага отчетливым шепотом.

Последней волей умирающего Ёринаги было еще раз повидать в Удзи своего отца.

Ничего более примечательного, чем большие бакланы по берегам реки, пристально глядевшие бусинками глаз, во время медленного продвижения в направлении Удзи не попадалось. Время от времени Ёринага стонал, когда слуга прикладывал к ране на его горле жгучую горькую полынь. Такое лечение помогало лишь останавливать кровотечение и не позволяло мухам откладывать личинки в открытой ране. В воздухе распространялся резкий запах от курения фимиама и горькой полыни. Ёринага, вышедший из оцепенения, плакал от боли.

Когда они прибыли наконец в Удзи, то узнали, что Тададзанэ бежал в провинцию Нара. Затем туда же направился Ёринага со спутниками. Они оказались там ночью 14 июля. Ёринагу понесли на носилках в храм Кофукудзи. Рощи вокруг гробницы Касига и пруда Сарусава были затянуты дымкой тумана. В соседних монастырях не светилось ни огонька.

Двое придворных, которые остались ухаживать за раненым Ёринагой, постучали в ворота храма Кофукудзи. Изнутри последовал вопрос: «Кто там?» – затем появились два воина в полном вооружении и монах. После короткого разговора шепотом внутрь храма был впущен один Тосинари. Отец Ёринаги еще не спал и скоро показался собственной персоной. Тосинари рассказал ему скороговоркой о том, что произошло, и как был доставлен к храму Ёринага. Кроме слабого дрожания подбородка, обросшего седой бородкой, ничто не выдало его сострадания к сыну, которого он так слепо любил.

Наконец он произнес:

– Можно было предвидеть, Тосинари, что твоего господина ожидал такой конец! В подобных печальных обстоятельствах наша встреча вряд ли будет полезной. Тосинари, прошу тебя, унеси своего господина туда, где никто и никогда не увидит и не услышит его.

Закончив говорить, Тададзанэ зарыдал, дрожа всем своим тщедушным телом. Предоставив укрытие сыну, он поставил бы под угрозу жизни жены, детей и родственников Ёринаги.

Тосинари вышел из храма в подавленном состоянии. Носилки с Ёринагой стояли в густом тумане там, где он их оставил. Он склонился над стонущим министром и тихим голосом передал ему свой разговор с Тададзанэ.

– Что? Мой отец?

Носилки накренились, когда Ёринага попытался сесть. Он произнес несколько слов приглушенным голосом, затем последовал гортанный звук. Носилки еще раз накренились, и затем наступила полная тишина. Тосинари и его спутник попытались окликнуть Ёринагу, но он не отозвался. Когда они заглянули в носилки, Ёринага был уже мертв. Он откусил свой язык. Опасаясь разоблачения, двое придворных несли носилки в темноте через холмистую местность Нары, затем вышли в поле, где вырыли яму и опустили в нее носилки с Ёринагой. Прежде чем засыпать могилу, Тосинари срезал прядь волос со своей головы и бросил ее на тело покойника в знак отречения от мира. Другой придворный последовал его примеру. Затем они расстались и разошлись каждый своим путем.

Столица быстро возвращалась к нормальной жизни, хотя охота за изменниками продолжалась с прежней силой. Путники, прибывавшие в Киото из провинции по семи главным дорогам и не ведавшие о недавних событиях, были встревожены обилием тщательно охраняемых сторожевых постов и введением комендантского часа. Когда стало известно, что Сутоку подстригся в монахи, а Ёринага скончался от ран, по столице поползли разные слухи. Говорили, что те, кто немедленно сдастся властям, будут считаться несознательными участниками мятежа и прощены. Лишь руководители заговора получат легкие наказания. Обещания, исходившие из неизвестного источника и не подтвержденные официально, побудили многих придворных и сановников высокого ранга выйти из укрытий. Военные и другие приверженцы Ёринаги ежедневно сдавались властям в больших количествах и заточались в тюрьмы, из-за высоких стен которых доносились наружу крики узников, подвергавшихся пыткам водой и огнем.

Корэката был назначен главным судьей и председательствовал на судебных заседаниях, рассматривавших многочисленные дела обвиняемых. Многие придворные и военные покрывались смертельной бледностью, когда на судебных процессах звучали свидетельства, не только обличавшие мятежников, но и бросавшие тень подозрения на тех, кто попустительствовал смерти императора-ребенка Коноэ.

Выяснилось наконец, что идеологом государственной политики стал советник Синдзэй. В конце концов он занял положение государственного деятеля, близкого к трону. Именно Синдзэй санкционировал неустанное преследование изменников. От него исходили слухи об амнистии, а когда пришло время составлять списки отличившихся при подавлении мятежа, то суждения Синдзэя в этом деле имели большой вес.

Ёситомо выпал самый соблазнительный приз – пост смотрителя императорских конюшен. Неслыханная честь для воина! Нашлись, однако, и такие, которые считали, что Киёмори получил еще более высокую награду: ему была отдана в управление провинция Харима и титул Господина Харимы. Провинция, имевшая выход к морю, когда-то была владением его отца, и там расселилось немало людей из дома Хэйкэ. Лишь немногие, кто знал о тесной дружбе Синдзэя и Киёмори, догадывались, что между ними существовало негласное соглашение о взаимной поддержке. Они понимали, что Синдзэй добивался расположения военных, а Киёмори был заинтересован в приобретении могущественного покровителя дома Хэйкэ при дворе.

Киёмори так и не удалось снять доспехи и отойти ко сну. Ему было приказано взять три сотни воинов и пройти по дороге, тянувшейся по склонам горы Хиэй в города Оцу и Сакамото на озере Бива, чтобы найти и задержать Тамэёси с сыновьями. Секретные агенты доложили, что Тамэёси скрывался в храме на другой стороне горы Хиэй и ждал возможности пересечь озеро, чтобы бежать в восточную часть страны по дороге в Токайдо. Но тщательный осмотр храма Миидэра и его окрестностей ничего не дал. Никаких следов беглецов не было обнаружено в Оцу и небольших рыбацких поселках между Оцу и Сакамото, поэтому Киёмори обратился к обыскам монастырей, расположенных рядом с переправой Идзуми. Небольшое селение, куда часто наведывались монахи, служило пристанью для лодок, сновавших взад и вперед по озеру. В селении возник настоящий переполох, когда Киёмори и его воины окружили его и стали обыскивать дом за домом. Староста и содержательницы домов в «веселых кварталах» были вызваны на допрос к Киёмори. Затем пришла словоохотливая пожилая женщина с кое-какой информацией.

– Не могу сказать определенно, был ли это Тамэёси, но мне рассказывал один рыбак, что сегодня рано утром шесть или семь воинов в прекрасных доспехах отправились в лодке через озеро в Оми.

Пока Киёмори допрашивал женщину, зазвучал колокол тревоги, и на подступах к деревне послышались отчаянные крики. Вести о прибытии Киёмори дошли до монастыря. Монахи вооружились и спустились в деревню, чтобы прогнать незваных гостей. Ко времени, когда Киёмори прибыл на место действия, его воины уже вели жестокий бой с монахами. Свист стрел усилился, когда монахи бросились на воинов с мощными алебардами. Киёмори быстро приготовил лук к стрельбе и стал целиться в монаха крепкого сложения, когда тот распростер руки с криком:

– Э-э! Не вы ли Киёмори из дома Хэйкэ? Погодите, Господин Харимы! Если это вы, то я не буду драться с вами!

– Что, ты отказываешься драться? Экий трус!

– Я Дзиссо, настоятель соседнего монастыря.

– Ну и что?

– Если вы помните, мы встречались восемь или девять лет назад в июне, у подножия Гионского холма. Тогда совершался поход со Священным ковчегом к столице. В то время только один воин осмелился бросить нам вызов и пустил стрелу в священную эмблему. Уверен, что вы не забыли того дня!

– Да, это был я, Киёмори из дома Хэйкэ.

– Та единственная стрела заставила повернуть нас назад. Мы поклялись, что отомстим в удобное время. Но ведь были и такие, кто восхищался вами, среди них и я.

– И что потом?

– Я поклялся, что когда-нибудь увижу вас снова, в день, когда вы захотите поговорить со мной.

– Готов говорить с тобой в любом месте и в любое удобное для тебя время.

– Прекрасно, но какова причина этого нашествия?

– Мы не хотели причинить вам вреда. У меня приказ схватить Тамэёси. Это место нельзя было миновать.

– Уведите своих людей как можно скорее. Мы встретимся в какой-нибудь другой день.

– Хорошо. К своему стыду, я должен признать, что мы совершили ошибку.

Недовольные тем, что не удалось схватить Тамэёси и обозленные нападением монахов, воины Киёмори ушли тем не менее только после того, как подожгли несколько деревенских хижин.

Через двадцать дней почти все мятежники были схвачены и заключены в тюрьмы за исключением двух: Тамэёси из дома Гэндзи и Тадамасы из дома Хэйкэ, дяди Киёмори.

Возвращаясь в поместье Рокухара, Киёмори тешил себя надеждой сбросить доспехи, помыться и затем поспать. Он только что проехал мост Годзё, когда лохматая фигура человека, облаченного в одежду монаха, с лицом, закрытым шарфом и широкой шляпой паломника, выскочила из тени деревьев в направлении Киёмори.

– Погоди, Господин Харимы, погоди!

Незнакомец сбросил с себя маскировку паломника и ухватился за стремя всадника.

– Это я, Господин Харимы, твой дядя!

– Что такое? – изумился Киёмори и приказал своим воинам остановиться.

Он натянул поводья и внимательно посмотрел на человека в лохмотьях, не веря тому, что услышал.

– Оставьте меня одного! – крикнул Киёмори своим людям. – Отъезжайте в тень и ждите.

«Паломник» упал рядом с лошадью Киёмори и вымолвил сквозь слезы:

– О, племянник, я – твой дядя Тадамаса. Выручи меня!.. Умоляю тебя, плоть и кровь моя, пощади. Обращаюсь к тебе, Господин Харимы, как к своей последней надежде, помоги! Не дай мне погибнуть!

– У Киёмори нет дяди. Ты не должен называть меня племянником.

– О чем ты говоришь? Разве я не брат твоего отца?

– Разве девять лет назад Тадамаса из дома Хэйкэ ради спасения своей шкуры не отрекся от кровных связей с домом Хэйкэ, когда я выступил против монахов с горы Хиэй?

– О, это было так давно…

– Тогда ты утратил гордость, ее нет у тебя и сейчас.

– Я ошибся… Я сделал самую большую ошибку в своей жизни, когда позволил министру Ёринаге вовлечь себя в заговор. Я беру назад все слова об отречении от дома Хэйкэ.

– Слишком поздно. Я не принимаю никаких оправданий. Ты – обычный преступник, изменник.

– Ты хочешь видеть, как меня схватят и казнят?

– Почему бы тебе не повиниться перед троном? Я не хочу иметь с тобой дело. У меня приказ – задерживать всех мятежников. Мой долг – передать тебя властям.

– Ты бессердечен!.. Ох…

– Прочь с дороги. Иди куда хочешь! Уходи или я арестую тебя.

– Нет, нет! Я долго скрывался в холмах без пищи, я измучился, стараясь не попадаться на глаза стражникам на перепутье. Если я уйду, то обязательно буду схвачен воинами… Только ты, Господин Харимы, должен покарать меня посредством отсечения головы!

– Почему ты выбираешь меня своим палачом? Почему не хочешь сдаться властям? Если считаешь это позорным, тогда покончи с собой как настоящий воин.

– Я не сделаю этого. Я пришел искать пощады у своего собственного племянника. Если он отказывает мне в милосердии, то меня не спасут ни небо, ни земля. Я предпочитаю, чтобы меня обезглавил мой племянник. Это моя последняя воля. Давай, Господин Харимы, руби! Руби мою голову!

Это был действительно его несносный дядя, думал Киёмори.

Тадамаса хорошо знал племянника. Знал с того времени, когда Киёмори был еще слезливым юнцом, жалким и нищим юношей. Он знал, как легко можно растрогать слезами племянника, и Тадамаса решил воспользоваться его чувствительностью. Он был уверен, что Киёмори не держит на него зла, что слезы дяди легко смягчат сердце родственника. Как и ожидал Тадамаса, Киёмори почувствовал себя совершенно беспомощным, как будто не дядя, а он сам был жертвой обстоятельств.

Той же самой ночью Киёмори поместил Тадамасу в один из домов поместья Рокухара и на следующий вечер нанес тайный визит Синдзэю. Киёмори, сохранявший бодрый вид в самые напряженные дни после сражения, теперь выглядел скованным и уставшим. Он замыслил кое-что и теперь рассеянно смотрел на светильники, горевшие в приемной Синдзэя, ожидая его появления.

Глава 17.

Река крови

И Киёмори, и его хозяин стали пунцовыми от сакэ, которым их угощала госпожа Кии. После того как они опрокинули в себя несколько чашечек в честь победы, госпожа Кии, предвосхищая доверительную беседу двух мужчин, удалила слуг и стала обслуживать их сама.

– Ты должен его обезглавить. Ничего другого не остается. Ты никогда не станешь настоящим мужчиной, если будешь проявлять мягкосердечие, – повторял Синдзэй, упрекая Киёмори за слабость духа. – Тебя беспокоит, что Тадамаса твой дядя, но разве не он сам отрекся от кровных связей?

– Да, он опасался последствий этого дела со Священным ковчегом и в то самое утро отрекся от родства со мной.

– Но тогда тебя с ним ничего не связывает.

– И все-таки родство осталось.

Налившиеся кровью глаза Синдзэя глядели прямо в глаза Киёмори.

– Родство? Но я полагал, что твоим настоящим отцом был покойный император Сиракава, а не Тадамори из дома Хэйкэ.

– Да, я узнал это от отца, когда он умирал. Возможно, я и являюсь сыном императора Сиракавы, но что он сделал для меня? Тадамори же был для меня больше чем отцом. Как я могу забыть это? Тадамаса его брат, и я не могу посадить его в тюрьму, тем более обезглавить.

Синдзэй рассмеялся.

– Да, ты весьма добрый человек. – Повернувшись к жене, он спросил: – Можно ли представить себе кого-либо еще, столь безнадежно щепетильного?

– Боюсь, я не совсем понимаю, – отозвалась госпожа Кии, – что его так беспокоит?

– Тогда слушай. Киёмори пришел ко мне в удрученном состоянии и, когда я спросил его, в чем дело, сказал, что готов расстаться с дарованными ему землями и титулом ради спасения изменника Тадамасы из дома Хэйкэ. Он скрывает его и после мучительных раздумий решил меня попросить, чтобы я замолвил слово за Тадамасу при дворе. Я отчитал его за такую глупость. Что ты думаешь обо всем этом?

– Не знаю, что и сказать…

– Даже ты, женщина, которой приходилось выполнять тайные поручения госпожи Бифукумон и ее светлейшего супруга, должна была бы посмеяться над прекраснодушием главы дома Хэйкэ. И это – Господин Харимы!

– Не достаточно ли смеяться надо мной, Синдзэй? Я уже сказала, что раздумываю.

– Сколько можно наблюдать следы сомнений и нерешительности на твоем лице?

– У меня самой случались сложные ситуации. Мне трудно судить об этом деле слишком строго…

– В твоем случае дело выглядит иначе. Тадамаса – мятежник, ты же просто выполняла поручения трона.

– Я знаю. Что должно быть сделано, пусть выполняется. У меня больше нет колебаний.

– Щадить его глупо, можно только навлечь на себя неприятности из-за этого. А что, если Тадамаса, оставшись на свободе, соберет сторонников дома Хэйкэ или Гэндзи в каком-нибудь уголке страны и выступит против нас с новой армией?

– Вы правы. Если трон прикажет казнить Тадамасу, это должно быть сделано завтра же, – окончательно выразила свое мнение госпожа Кии.

– Чем скорее, тем лучше. Если выяснится, что его кто-то покрывает, то не представляю себе, какие беды навлечет это на него и на весь дом Хэйкэ!

– Вы, несомненно, правы.

Когда Киёмори покинул особняк Синдзэя, он вроде бы тоже, как и госпожа Кии, покончил с нерешительностью. Холодный ветер остужал его пылающие щеки. Но внезапно он почувствовал тошноту и головокружение, заставившие его покачнуться в седле. При мысли о том, что его ожидает, Киёмори оцепенел от ужаса. Он весь съежился, когда представил, что обезглавливает дядю. В отчаянии Киёмори тряс головой, тер виски сжатыми в кулаки руками. Сколько бы Киёмори ни презирал Тадамасу, его ужасала участь палача.

Тадамаса находился в сумеречной комнате для слуг. По прибытии сюда он обнаружил, что ему приготовили воду для купания, а на ужин он поел риса. Уверенный в том, что его жизнь вне опасности, Тадамаса заснул крепким сном. Утром он с аппетитом позавтракал, а затем стал думать о сыновьях, рассеявшихся после сражения по разным местам. Где они сейчас? Схвачены или убиты?

– Здесь Тадамаса из дома Хэйкэ?

Тадамаса увидел, как вошел представительный воин, видимо не так давно перешагнувший двадцатилетний возраст. Воин был чем-то похож на Киёмори, но Тадамаса не находил, чем именно.

Не без бравады в голосе Тадамаса ответил:

– Это я. А вы кто?

– Токитада, помощник секретаря двора его величества.

– А, брат Госпожи Харимы. Вопреки моим ожиданиям, Господин Харимы великодушно предоставил мне убежище. Польщен вашим визитом.

– Очень рад. Воин должен быть достоин своего звания до конца жизни. Если вам угодно побриться и причесаться, я подожду некоторое время.

– Подождете? Меня нужно куда-нибудь доставить?

– Все произойдет в четыре часа дня. Меня послали доставить вас в цепях.

– Что? Я буду закован? Кто приказал это?

– Сам Господин Харимы.

– Не может быть! Позовите Господина Харимы! Скажите, я хочу поговорить с ним.

– Это не поможет вам. Этим утром мы получили от двора указание обезглавить вас в четыре часа дня.

– Нет!

Когда Тадамаса поднялся на подкашивающихся ногах и запротестовал, Токитада бросился на него, и они оба покатились по полу, борясь друг с другом. Воины, ожидавшие за дверью, быстро ворвались в комнату с веревками и связали Тадамасу.

– Позовите племянника! Приведите сюда Господина Харимы! Почему он обманул беспомощного старика? – кричал Тадамаса.

Однако дверь в его комнату была заперта, а снаружи выставлена охрана. Токитада быстро удалился.

Киёмори провел утро один в своих покоях. Он помнил слова Синдзэя, но на душе было тяжело.

– Задание выполнено.

– А, это ты, Токитада? Он что, сопротивлялся?

– Он бурно возмущался. Как мерзкий старик, предчувствующий свой конец.

– Если бы я знал это, то не пожалел бы его и заковал прямо на месте встречи. Так бы он скорее признал свою вину.

– Вряд ли. Не забывай, что это Тадамаса из дома Хэйкэ. Он никогда не признает своей вины.

– Ты видел указ из дворца о его аресте?

– Да, видел. Казнь состоится сегодня в четыре часа дня на берегу реки, недалеко от моста Годзё.

– Подумать только, я всю ночь мучился мыслями о Тадамасе, а теперь получен приказ об отсечении голов и трем его сыновьям! Этого хочет Синдзэй.

– Это не хуже того, что нам пришлось испытать в бою, когда наши сандалии пропитались кровью.

– Война – другое дело. Есть разница во всяком случае.

– Это – тоже война. Почему ты считаешь, что место казни не является полем сражения?

Непримиримость Токитады была для Киёмори более утешительной, чем доводы Синдзэя.

– Тогда вздремнем немного. До четырех еще осталось несколько часов.

Киёмори лег, глядя в летнее небо. Он видел из-под карниза, как плывущие облака пересекают поверхность солнечного диска, погружая землю попеременно в резкую тень и ослепительный свет.

С окончанием войны публичные казни стали каждодневным событием, но простой народ не проявлял признаков усталости от этого спектакля. На обоих берегах реки Камо у моста Годзё собиралась разноцветная толпа. Чиновники, которые рассматривали казни как полезный урок для черни, не делали попыток рассеять зевак. Между тем приближалась гроза. Сильные порывы ветра приподнимали края полосатой драпировки, покрывавшей место казни, и угрожали сорвать ее совсем. Упали несколько крупных капель дождя.

Трое юношей смиренно сели на коленях на бамбуковых ковриках, постеленных на равном расстоянии от берега реки. Рядом судебный исполнитель от императорской стражи, завершивший подготовку узников для казни, ожидал появления Киёмори и Токитады. Их прибытие произвело легкое волнение в толпе зевак. Киёмори спешился и стал спускаться в направлении реки, обмениваясь любезностями с ожидавшими казни чиновниками. За ним последовал Токитада, по бокам которого шествовал военный эскорт, конвоировавший на привязи Тадамасу. Узнику было приказано занять место на четвертом коврике. Вдруг трое юношей поднялись на ноги и закричали: «Отец!» Веревка, которой были связаны пленники, крепилась к столбу. Когда юноши вскочили, она снова потащила их вниз и разметала на месте казни. При виде сыновей Тадамаса вспомнил об отцовском долге и стал увещевать их:

– Успокойтесь. Мы должны смириться. Мне тоже горько, но я благодарен судьбе за непредвиденный случай увидеть вас всех вместе еще раз. Наша участь предопределена кармой. – Голос Тадамасы, осевший от пререканий со стражниками, усилился до мощного хрипа: – Послушайте, сыны! Нас привела сюда умирать судьба воинов, однако мы не опустились так низко, как это животное, неблагодарный Киёмори! Что плохого мы сделали, выразив лояльность своему сюзерену? Мы всегда помнили его благодеяния… Посмотрите на него, на этого Киёмори, которого я давно знаю. Есть ли на свете пример большей неблагодарности! Чего же нам стыдиться?

Тадамаса бросил взгляд на Киёмори, сидевшего на циновке. Тот ничего не сказал. Он смотрел на дядю, находившегося на пороге смерти. Лицо Киёмори утратило естественный цвет и стало пепельным.

Тадамаса разразился новыми обличениями:

– Киёмори! Если у тебя есть уши, то слушай! Неужели ты забыл то время, когда у Тадамори не было ни гроша и он не мог тебя кормить даже жидкой рисовой кашей. Сколько раз он посылал тебя занимать у меня деньги?

Киёмори не отвечал.

– Разве ты не помнишь, как приходил ко мне холодными зимними днями в заплатанной одежде, как нищий, с жалобами на тяжкую жизнь? Ты забыл, как со слезами глотал еду, которую я давал тебе из жалости? Смешно подумать, но этот голодный зверек превратился сейчас в великого Господина Харимы! Что было, то было, но мыслимо ли предавать своего дядю, который обласкал тебя в детстве? Достоин ли называться мужчиной тот, кто обменял мою голову на милости двора? Ты ничтожнее скотины! Ответь, если сможешь!

Господин Харимы, однако, сохранял молчание.

– Не ожидал я от тебя этого. Как ты мог так поступить? Как пришло тебе в голову обезглавить меня – твоего благодетеля, брата твоего отца? Возможно, моя участь предопределена кармой. Тогда будь что будет. Я не стану произносить молитвы, но буду повторять имя Тадамори снова и снова, ожидая удара палача. – В голосе Тадамасы зазвучали истеричные ноты: – Вот он приближается, смертельный удар!

Тучи над головами людей становились все тяжелее, сгущая сумрак над местом казни. Отсутствие солнца на небе не позволяло определить время. В отдалении прогрохотал гром. Поверхность реки покрылась рябью. Холодный ветер поднимал на ней волну, гоня перед собой тучи песка и пены, заставляя трепетать драпировку на берегу реки. Должностные лица, хотя и привыкли к казням, сбились тем не менее в группки, словно опасаясь новых декламаций Тадамасы. Холодные капли дождя, казалось, однако, встряхнули их.

– Господин Харимы, уже четыре часа – может, даже часом больше.

– Да? – Напоминание будто удивило Киёмори. С большим трудом он поднялся на ноги. Когда Киёмори встал и двинулся к пленникам, глаза Тадамасы стали внимательно следить за его действиями.

– Токитада! – повернулся к свояку Господин Харимы.

Токитада, следовавший на шаг позади, обнажил меч. Его взгляд следил за побледневшим лицом Киёмори и как бы спрашивал: «С кого начнем?»

– Начнем отсюда.

К Киёмори, вытянувшему указательный палец, повернулось лицо юноши. Господин Харимы быстро отвел от него свой взгляд.

– Поторопись, Токитада, не тяни, – нетерпеливо произнес Киёмори.

– Да я и не тяну, – пробормотал Токитада.

Необычный звук, похожий на хлюпанье мокрого белья, донесся до ушей присутствующих. Он последовал за взмахом меча и брызгами крови.

– О, Наганори, они убили тебя! – закричал Тадамаса.

В это время была отсечена еще одна голова с тем же леденящим кровь звуком.

– Тадацуна! Ох, Тадацуна!

Крик слился с грохотом грома. Тадамаса истерично выкрикнул, когда меч опустился в третий раз. На этот раз удар оказался не совсем точным, хотя и смертельным. Токитада в замешательстве обернулся и стал перебирать лица присутствующих оцепеневшим взглядом.

– Токитада, что с тобой случилось?

– Воды! Дайте мне воды, прежде чем я прикончу последнего. У меня в глазах потемнело. Руки не слушаются…

– Трус! Кровь напугала тебя… Дай мне закончить дело.

Киёмори разозлился. Он сделал несколько шагов в направлении Тадамасы и окинул холодным взглядом повернувшееся к нему лицо смертника. Он не чувствовал никаких эмоций. В глубине его мозга будто сложился ледяной стержень, ожесточивший его до предела. Короткий смешок заставил Киёмори вздрогнуть. Он понял, что смех произвели его собственные губы, когда он остановился перед Тадамасой, сжимая в руках меч.

– Тадамаса из дома Хэйкэ, желаешь ли ты сказать что-нибудь еще, перед тем как я нанесу смертельный удар?

– Э-э, послушай, если сможешь, – вызывающе зашипел Тадамаса, откинув голову, словно это могло отсрочить его последний миг. Вместо того чтобы обнажить затылок, он выпрямился, выпячивая грудь. – Я никогда не любил тебя – даже тогда, когда ты был ребенком, Киёмори! Теперь я понимаю почему. Я предчувствовал все это.

– Я верю тебе. Никого больше тебя я никогда не презирал.

– Мы, дядя и племянник, похожи друг на друга не больше, чем снег и чернила. Ты победил! Я погибаю от твоих рук, и это обиднее всего.

– Только война может быть горше для тебя.

– Не война, а судьба. На очереди ты, Киёмори.

– Ждать этого бесполезно. Ты готов принять смерть сейчас?

– Не спеши. Еще одно слово.

– Какое слово? Что еще тебе надо сказать?

– Подобное сходство не может быть случайным. Ты, несомненно, отродье того злобного монаха.

– Какого монаха? О ком ты? Кого я тебе напоминаю? Кроме Тадамори, у меня не было отца.

– Погоди! Первая жена Тадамори, госпожа из Гиона, сама говорила мне, что ты не его сын. И сыном императора Сиракавы ты тоже не являешься. Истина состоит в том, что она зачала тебя от того распутного монаха, который был ее любовником… – бормотал Тадамаса.

– Проклятие на твои поганые уста… умри! – Киёмори взмахнул мечом. Он ярко блеснул и опустился на шею Тадамасы.

Забрызганный кровью, Киёмори замер. С недвижного меча тоже стекала кровь.

Перед отсутствующим взглядом Киёмори сверкали молнии, громыхал гром. Почва под его ногами, казалось, ходила ходуном.

– Безумец! Животное!

– Злодей!

– Дьявол во плоти!

Не гром небесный произнес эти слова. То был гомон толпы, разъяренной видом человека, который обрек на казнь четырех своих родственников. Град камней полетел в Киёмори, но он оставался без движения. Тяжелые струи дождя били по его доспехам, лицу и рукам, с которых стекала кровь. Крики толпы потонули в нарастающем шуме. Воины Киёмори верхом на лошадях скакали галопом прямо на толпу, которая разбежалась прежде, чем они обнажили свои мечи. Но Киёмори продолжал стоять, как каменное изваяние перед рядом из четырех обезглавленных трупов. Дождь хлестал мощными струями по его одинокой фигуре, бело-голубые молнии ярко вспыхивали над пагодами, высящимися на Восточных холмах. Однако Киёмори продолжал стоять под проливным дождем, держа перед собой меч.

– Господин… господин.

– Все ушли, господин.

– Толпа рассеялась.

– Вы достойно выполнили свой долг.

– Время уходить, господин.

Воины Киёмори в тревоге переминались вокруг своего военачальника, стремясь побыстрее уйти, но он отошел от них и стал взбираться вверх по набережной. Под ослабевшим дождем Киёмори всматривался в просветы между облаками и шептал молитву.

– Токитада, Токитада!

Озабоченные лица Токитады и воинов мгновенно прояснились, когда они услышали обычный ровный голос Киёмори. На вечернем небе появилась радуга. Происходившее отступило как дурной сон. Токитада шагал впереди, ведя коня Киёмори.

Взяв у Токитады поводья, Киёмори обратился к нему через плечо:

– Останься здесь с четырьмя-пятью воинами. Бережно доставь четыре трупа в Торибэно для сожжения. Я еду домой и буду настороже сегодня вечером. Поручаю погребение тебе.

Корэката, предводитель стражи справедливости, той же ночью принес из Рокухары ожидавшему его Синдзэю четыре отрубленные головы, которые тот внимательно осмотрел при мерцании светильников.

– Очень хорошо, – одобрительно кивнул Синдзэй и выслушал отчет о казни, поведении Тадамасы перед смертью, о Киёмори и заминках во время экзекуции.

Синдзэй неожиданно громко рассмеялся, похлопывая себя по бедрам.

– Итак, случилось то, что должно было случиться. Очевидно, есть исключение из правила, выраженного поговоркой: «Осужденный умирает раскаявшимся грешником». Найдется немного таких, как Тадамаса, которые, умирая, яростно протестуют против вхождения в рай. А каков Киёмори – этот малодушный парень! Поразительно, но он вел себя столь же мужественно, сколь во время сражения в Сиракаве.

На следующий день Синдзэй вызвал Ёситомо и в своей обычной манере сказал:

– Господин смотритель императорских конюшен, прошлой ночью Господин Харимы принес голову своего дяди. Очень похвальный поступок… А вы? Есть ли у вас сведения о том, кто оказался еще более опасным мятежником, чем Тадамаса? Я имею в виду Тамэёси из дома Гэндзи, который руководил боевыми операциями против нас.

Этот учтивый льстивый голос заставил похолодеть Ёситомо. Его лицо покрыла смертельная бледность.

– Мой господин, ведутся беспрерывные поиски – пока не обнаружено следов ни его самого, ни его сыновей.

– Его величество постоянно информируется о вашем усердии в преследовании предателей, вы понимаете?

– Предпринимается все возможное для их обнаружения. Уверен, что они будут схвачены, но…

– Но что?

Ёситомо опустил голову. Из-под бровей Синдзэя на него был обращен насмешливый взгляд.

Трое суток Тамэёси с сыновьями и тремя слугами скрывались в храме, расположенном в холмистой местности между пригородом Сиракава и озером Бива. Настоятель храма любезно согласился предоставить им убежище. Беглецы получили возможность поесть, поспать и перевязать раны. Они планировали найти лодку, которая переправила бы их на восточный берег озера, где можно было продолжить бегство от погони. Но, к несчастью, в это время обострились старые болезни Тамэёси, которые не позволяли ему покинуть постель в одной из келий храма. Пока воин, проигравший битву, там лежал, в его воображении пронеслась длинная череда из шестидесяти прожитых им лет, доставивших ему немало скорби и печали.

Между тем один из его сыновей, Ёриката, вместе со слугой Магороку спустился в Оцу, чтобы попытаться нанять лодку. В это время Тамэтомо с остальными бдительно следил за передвижениями преследователей.

Ёриката и Магороку вскоре вернулись в храм с вестью о том, что им удалось найти рыбака, согласившегося переправить беглецов тайком через озеро. Ночью 17 июля беглецы, соблюдая все меры предосторожности, направились к условленному месту, ориентиром которого служила гигантская сосна в Карасаки. Прибыв туда, они, к своему глубокому огорчению, не обнаружили лодки. Всматриваясь в темноту, беглецы вдруг увидели свечение от факелов, сопровождавшееся цоканьем копыт и криками всадников.

– Мы в западне! – закричал Тамэтомо. Он приказал Магороку возвращаться в храм с Тамэёси как можно быстрее и приготовился с остальными держать оборону до тех пор, пока отец со слугой окажутся недосягаемыми для погони.

Магороку, на себе или волоком, доставил наконец Тамэёси в храм на холмах. Там настоятель святилища, которому Магороку рассказал о случившемся, предоставил им убежище. Но, когда стемнело, Магороку, все еще опасаясь погони, перетащил на спине Тамэёси через долину у горы Хиэй в храм, расположенный в Куродани.

Сломленный духовно и физически, Тамэёси признался своему слуге, что не надеется собрать войско, даже если ему удастся пробраться в Восточную Японию.

– Магороку, мне не осталось ничего иного, кроме как подстричься в монахи и сдаться Ёситомо, – сказал он.

Когда сыновья вернулись наконец к Тамэёси, они обнаружили, к своему прискорбию, что он уже подстригся в монахи. Слезы покатились из их глаз.

– Теперь наша жизнь стала бесцельной. Что еще ждать нам впереди?

Тамэёси ответил:

– Это не так, вы не можете оставаться со мной вечно. Приходит время, когда птенцы должны покидать родительские гнезда и устремляться в безграничное голубое пространство.

Тамэёси заплакал от горькой мысли, что не может сказать своим сыновьям ничего более утешительного.

Магороку, которого отправили в столицу с письмом для Ёситомо, возвратился с сообщением, что старший сын прочитал отцовское послание с большой радостью. Интересуясь подробностями, Тамэёси спросил, говорил ли Магороку с Ёситомо. На это прозвучал ответ:

– Господина не было дома. Полагая, что его можно найти у госпожи Токивы, я отправился туда. К счастью, он был у нее. Еще не сняв доспехи, он сидел с детьми на коленях.

– Ты видел, как он играл с моими внуками? Теперь он знает, что значит быть отцом. Детей было двое, не правда ли?

– Да. И кажется, скоро они ожидают третьего ребенка.

– Говорят, она – хорошенькая молодая женщина. Из нас всех он один счастлив.

Сыновья Тамэёси молча слушали, как отец читает вслух письмо от Ёситомо, нахмурив брови:

– «Жду встречи с тобой. Мои слуги будут ждать на краю рощи, обращенном к реке Камо. Тебе не надо беспокоиться. Я готов расстаться со всеми наградами за милость к тебе его величества».

Сыновья, однако, не хотели, чтобы Тамэёси покинул их и сдался Ёситомо. Тамэтомо сказал:

– Неужели нельзя отказаться от этого? Можно ли доверять Ёситомо? Я чувствую, что тебе угрожает беда. Оставайся с нами.

– Что бы ты ни говорил, Тамэтомо, я никогда не поверю, что Ёситомо обманывает меня. Что бы обо мне сказали, если бы я не поехал из страха за свою жизнь или упустил возможность попросить помилования для всех вас. Мой приезд успокоит и самого Ёситомо.

Тамэтомо с сомнением покачал головой:

– По-другому ты, конечно, и не можешь думать. Какой сын пожелает подвергать отца угрозе гибели? Даже если бы он был чудовищем, допустившим смерть отца, никакие награды не помогли бы ему избавиться от угрызений совести в дальнейшем. Но, с другой стороны, не забывай, что император предал своего брата, экс-императора, а также Ёринагу, брата своего регента.

Тамэёси нашел этот довод веским, однако не дал себя уговорить.

– Я уже отсылал Магороку с письмом Ёситомо. Должно быть, в столице знают, где мы находимся. У меня нет иного выбора, кроме как встретиться с Ёситомо.

На следующий день Тамэёси, опираясь на Магороку, отправился вниз по течению реки Камо. Сожалея о расставании, сыновья следовали за ним почти до самой столицы. Они был уверены, что больше никогда не встретят отца.

Тамэёси остановился, чтобы оглянуться и сказать:

– Теперь мы у самой столицы. Настало время расставаться – не надо ни о чем сожалеть.

Сыновья Тамэёси заплакали.

На берегу реки Камо на опушке леса Тамэёси ожидали носилки, на которых он тем же вечером был доставлен в усадьбу Ёситомо. Там его приняли три служанки. Они позаботились о том, чтобы Тамэёси помылся, снабдили его чистой одеждой, лекарствами и едой. Отец Ёситомо ни в чем не нуждался.

Этой ночью он спал крепким сном, не потревоженный насекомыми или страхом перед нападением дикого зверя.

С пробуждением Тамэёси почувствовал себя в полной безопасности. Однако увидеть старшего сына, тайком его навестившего, он смог только после полудня. Они встречались менее трех недель назад, но казалось, что со времени последнего свидания прошла вечность. Тамэёси и Ёситомо, оказавшись лицом к лицу, беззвучно плакали.

– Отец, прости меня за все страдания, которые я тебе причинил.

– Простить? Ёситомо, твой отец виновен в государственной измене. Я не имею права пользоваться твоим гостеприимством. Обращайся со мной как с преступником.

– У меня разрывается сердце от твоих слов.

– Нет, нет, Ёситомо! Я старик и отдался на милость судьбы. Прошу тебя об одном – пощади своих братьев, ни в чем не повинных женщин и детей. Пусть я понесу наказание вместо них.

– Я пожертвую всем ради того, чтобы спасти тебя, отец.

– Помни, однако, что при дворе много людей, которые думают иначе. Не делай поспешных шагов, которые поставят под угрозу твою жизнь. Прошу тебя, старший сын, останься главой дома и сохрани наш род, – взмолился Тамэёси.

Тем же вечером Ёситомо, укрывшись в повозке, запряженной волами, отправился к Синдзэю. Сановника дома не оказалось. Слуги сообщили, что он занят неотложными делами и вряд ли вернется домой этой ночью. Следующим вечером Ёситомо наведался снова и, к своему удовлетворению, застал Синдзэя дома.

Когда Ёситомо изложил ему суть дела, тот холодно ответил:

– Что такое! Вы просите меня пощадить жизнь Тамэёси? Увы, даже я не смогу вам помочь. Более того, вам не стоило бы приходить ко мне с такой просьбой. Было бы более целесообразно, если бы вы обратились с личным прошением ко двору.

Ёситомо такой прием не расстроил окончательно. Он знал, что военачальник Масасада, бывший министр внутренних дел, пользовался большим расположением и доверием двора и его величества. К нему и направился вечером Ёситомо, встретив радушный прием. Однако военачальник был далек от оптимизма.

– Да, могу представить себе, что вы чувствуете сейчас. Но не могу дать гарантий, что в эти смутные времена двор станет рассматривать ваше прошение. Впрочем, я постараюсь что-нибудь сделать, замолвить за вас несколько слов, – добавил дружелюбно Масасада.

Во время очередной встречи с советниками двора Масасада лично представил им прошение Ёситомо. Он поддержал прошение не только просьбой пощадить жизнь Тамэёси ради заслуг Ёситомо, но также следующими словами:

– Лишение жизни одного человека влечет за собой смерть других людей, после чего и сотня жертв покажется недостаточной, гласит народная мудрость. Тамэёси стар, ему за шестьдесят. Он дряхлый воин, потерявший твердость духа. Его дед был великим воином, приведшим в повиновение врагов императорского дома в самых отдаленных концах страны. Многие еще помнят его подвиги. Предание Тамэёси смерти возбудит вражду и ненависть тех, кто чтит его деда. Как мы судим, так и будем судимы сами. Я огорчен и встревожен, что жестокие репрессии, осуществлявшиеся в последнее время якобы ради укрепления трона, способствуют только усугублению атмосферы дикости и варварства в стране. Разве милосердие и всепрощающая любовь не являются сутью политики императорского двора?

В ответ на эту речь раздался смех. Смеялся Синдзэй.

– Задача правителей – решать сегодняшние насущные дела. Мой господин, ваши слов благородны, но достаточно ли полно вы информированы о том, что происходит вокруг нас сегодня? – спросил Синдзэй. – И еще. Если мы пощадим Тамэёси, то как нам поступить с претендентом на престол Сутоку? Если вместо предания смерти мы отправим Тамэёси в ссылку, то кто может поручиться, что он не соберет армию в дальних провинциях и не выступит снова против нас? Разве Киёмори колебался, когда отсекал голову мечом дяде? Справедливо ли делать исключение для Тамэёси и его сыновей? – Пока Синдзэй говорил и смотрел на Масасаду, на его лице играла злобная усмешка. – Глава Полицейского ведомства сообщил мне, что господин Ёситомо предоставил Тамэёси убежище. В это трудно поверить, но если сообщение верно, то действия Ёситомо являются грубейшим нарушением императорского указа. Доблестный воин предлагает нам быть снисходительными, но мне ясно, что Тамэёси заслуживает смертной казни.

Синдзэй произнес последние слова со свирепым видом. С окончанием войны его власть неизмеримо выросла, поэтому Масасада понял, что не располагает шансами склонить двор к помилованию Тамэёси.

После этого он вызвал Ёситомо и рассказал ему о том, что произошло на заседании императорского совета.

– Рекомендую вам действовать крайне осторожно, иначе может случиться так, что другие военачальники совершат нападение на ваш дом.

Мучимый угрызениями совести, Ёситомо упрекал себя за то, что не разделил судьбу отца. Его надежные слуги Масакиё и Дзиро вскоре заметили – с их господином происходит что-то неладное. Не только они, но и другие воины, совершавшие вместе с Ёситомо славные подвиги, все больше тревожились за него. Похоже было, что ему не только прикажут обезглавить своего отца, но лишат также всех наград и поставят вне закона.

После двух бессонных ночей Ёситомо вызвал для беседы Масакиё и Дзиро.

К вечеру того же дня Масакиё и Дзиро пришли с носилками в комнату Тамэёси и сказали:

– Относительно вас состоялся очень малоутешительный разговор. Нашего господина беспокоит ваша безопасность. При дворе имеется несколько ваших недоброжелателей. Из-за них вам лучше скрыться в Восточных холмах. Мы будем сопровождать вас.

Тамэёси поднялся на ноги, чтобы следовать за ними, и, проходя мимо комнаты Ёситомо, вознес кверху сомкнутые руки.

– Верно говорят, что нет более ценного сокровища, чем собственные дети. Лишь мой родной сын способен пойти так далеко в заботе обо мне. Такое великодушие не забывается. Я буду помнить его до конца дней, – повторял снова и снова Тамэёси со слезами на глазах.

Ближе к сумеркам носилки с Тамэёси были вынесены через черный ход и в надвигающийся мрак ночи. Ему показалось, что носильщики двинулись другой дорогой, не той, что вела к Восточным холмам. Оказавшись за пределами столицы в открытом поле, он обнаружил, что его поджидали несколько слуг Ёситомо с повозкой, запряженной волами.

Масакиё становился все более смущенным.

– Господин, мы вышли за черту города и надо двигаться дальше. Вы не пересядете теперь в повозку?

Тамэёси стал выбираться из носилок, а рука Масакиё сжала рукоятку меча.

Неожиданно Дзиро за спиной соратника подтолкнул его:

– Масакиё, за тобой слово…

Масакиё повернулся к нему и вопросительно посмотрел на товарища.

– Он – отец хозяина… – сказал Дзиро.

– Ну и что из этого?

– Почему бы не сказать ему все? Пусть помолится перед смертью. Даже если он принимает смерть здесь, на заброшенном пустыре, то все-таки остается Тамэёси из дома Гэндзи и заслуживает достойной кончины воина.

– Ты прав, абсолютно прав. Но от этого не легче. Сделай это ты.

– Никогда! Это выше моих сил. Только ты способен это выдержать.

После короткого обмена тихими репликами Масакиё вернулся к Тамэёси и объяснил, почему его принесли сюда.

Тамэёси спокойно выслушал страшную правду.

– Вот как. – Сидя на земле, он произнес с глубокой грустью: – Почему мой сын не сказал мне об этом сам? Знаю, что он чувствовал, но ведь любящий отец может многое понять. – Со слезами Тамэёси продолжил: – Знает ли мой сын, что отцовская любовь может возвыситься и над тем, что он вынужден сделать? С тех пор как Ёситомо перестал сосать материнскую грудь и играть у меня на коленях, он так и не постиг степени отцовского великодушия. Только это меня и огорчает, Ёситомо. Наши жизни как пена на стремнине, но разве отец и сын не связаны более прочными узами? Почему ты мне не открылся? Я действительно оступился, но ведь не пал так низко, чтобы выпрашивать у тебя все, что желаю для себя. Если все происходящее с нами совершается по воле богов, почему бы нам не следовало провести последний вечер вместе в откровенном разговоре перед расставанием?

Закончив, Тамэёси принял более спокойную позу и больше не плакал, как будто выплакал запас слез на всю жизнь. Затем он изменил позу, вознес кверху сомкнутые руки и произнес молитву. После этого повернулся к Масакиё и прошептал тихо, как шелест рясы монаха:

– Масакиё, руби.

Ёситомо вскоре представил ко двору голову отца. Хотя ее и не выставили на обозрение публики, простой народ осудил Ёситомо еще более сурово, чем Киёмори. Другие сыновья Тамэёси, за исключением младшего, вскоре были схвачены и подвергнуты казни. Тамэтомо, бежавший в провинцию Кюсю, позже был доставлен пленником в столицу. Затем ему перерезали сухожилия рук и выслали на восточный остров Осима.

Глава 18.

Мелодия флейты

В местах по краям дорог и мостов, где недавно пало в бою столько воинов, стали появляться горящие лампадки, цветы, горстки камней. Их оставляли простые благочестивые люди, которые не принимали участия в войне. Матери с младенцами за спиной, домохозяйки, возвращавшиеся с рынка, горшечники, бредущие в город для продажи своих изделий, торговцы бамбуковыми циновками, монахини и даже случайные погонщики воловьих упряжек останавливались у этих мест, чтобы помолиться за души неизвестных воинов.

– О, до чего же тяжки смерть и вражда! Может, эти памятные знаки возбудят в людях милосердие? Хорошо бы, чтобы это было так!

На перекрестке дорог стояла тучная фигура в потрепанной одежде монаха и широкой, плетенной из бамбука шляпе, что-то бормоча под нос и оглядывая цветы и лампадки около некоторых обугленных развалин. На вид незнакомцу было чуть больше тридцати. За плечами он нес мешок, с какими обычно ходили странствующие монахи. Неизвестный опирался на посох. На его заросших волосами запястьях повисли четки. Голова путника не была обрита, и густые непричесанные волосы обрамляли лицо, покрытое пылью от долгого пути. На поношенных сандалиях из соломы налипли комья грязи. Из-за жесткого взгляда незнакомец казался более свирепым, чем любой монах с горы Хиэй. Когда он двинулся дальше, ступая широким шагом по улицам столицы, зрелище развалин, мимо которых ему приходилось проходить, казалось, сильно расстраивало его. Путник истово молился: «Наму Амида – буцу, Наму Амида – буцу…»

– Вот он идет, тот монах с громким голосом!

– Эй, лохматый, демон лохматый!

– Монах, а монах, куда ты идешь? – кричали уличные мальчишки, узнавая его.

Лохматая фигура оборачивалась и добродушно улыбалась красными губами, прятавшимися в густой бороде.

– Лохматый, дай нам пирогов!

– Рисовых пирогов, пожалуйста!

– Медяки тоже сойдут! – продолжали кричать мальчишки, бегая вокруг путника.

– Сейчас у меня их нет. В следующий раз, в следующий раз, – отвечал незнакомец. Он помахал им рукой, поворачивая за угол.

Через несколько минут путник подошел к воротам особняка советника Синдзэя, где остановился, чтобы помолиться и перебрать четки. Затем, смело пройдя ворота, он поспешил к входу в дом, минуя каретный сарай. У входа незнакомец громко произнес:

– Это я, Монгаку, с холмов Тогано, к северу от столицы. Я приходил сюда вчера и позавчера. Я должен поговорить с уважаемым советником. Я хочу сказать ему несколько слов. Скажите ему кто-нибудь, что я здесь.

Громоподобный голос Монгаку, казалось, проникал во внутренние покои обширной усадьбы. Некоторые напуганные слуги бежали к комнате хозяина, другие выбегали из служебных помещений ко входу в дом. Затем появились управляющий и три воина. Они приветствовали Монгаку с большим почтением. Затем управляющий сказал:

– К сожалению, хозяин задержался при дворе и еще не вернулся. Мы не знаем, когда он вернется, потому что у него много государственных дел.

– Вот как? По пути сюда я зашел в караульное помещение дворца. Дежурный сообщил, что господин Синдзэй покинул его вчера в час ночи. Он должен быть дома. Почему он избегает меня? Неужели его не беспокоит восстановление мира в обществе и успокоение умов? Я ведь пришел не для праздной беседы, а хочу поделиться с ним своей тревогой и дать ему полезный совет. Поэтому я требую, чтобы ему доложили обо мне.

– Да, да. Я прослежу за тем, чтобы в удобное время ему доложили об этом.

– Не в удобное время! Я хочу видеть его сейчас! Хватит лгать! Идите и скажите ему сейчас.

– Но сегодня…

– Сейчас – сегодня! И не завтра – потому что каждый день чреват утратой многих жизней. Поторопитесь во имя мира и человечности! Если вы откажетесь, я буду кричать ему отсюда.

И Монгаку проявил свою готовность оставаться на месте до победного конца. Он сел на землю, сняв свой мешок паломника.

Советник Синдзэй, его супруга, госпожа Кии, и их сын Наганори угощали гостя в весеннем павильоне. Повару было поручено приготовить изысканное блюдо, пока господа потягивают сакэ.

– Что-то случилось? – тихо спросил Синдзэй Наганори, бросив быстрый взгляд на гостя.

– Позвольте мне узнать, в чем дело, – вызвался Наганори.

Синдзэй прошептал ему на ухо:

– Если это тот беспокойный монах Монгаку, который шлет письменные протесты двору, то отошли его под каким-нибудь предлогом.

Наганори, понимающе кивнув, вышел через каретный сарай и остановился на пороге, глядя на Монгаку.

– Вы не монах Монгаку? Мой отец дома, но у него важный гость. Он знает о ваших протестах. Разве этого недостаточно?

– А вы кто?

– Третий сын советника.

– Простите, но я пришел не к вам. Попросите советника выйти.

– Вам недостает чувства уважения к советнику, раз вы требуете, чтобы он вышел.

– Это не так. Я шел сюда три дня, не думаю, чтобы выход ко мне советника был слишком обременительным. Кроме того, я пришел не по личному делу. Он вряд ли будет сожалеть о встрече со мной, когда я сообщу ему о своих тревогах по части общественного спокойствия.

– У него много посетителей, подобных вам. Не сомневаюсь, что мой отец получает от них достаточно полезных советов.

– Замолчите! Монгаку посещает дома сильных мира сего не из блажи. Днем и ночью из тюрем выводят многочисленных узников и обезглавливают их на берегу реки!

– Потише, пожалуйста! Вы нарушаете покой гостя и хозяина.

– Я нарушаю? В таком случае Синдзэй может слышать меня из своих покоев. Очень хорошо, я буду говорить отсюда. Если у него посетитель, то пусть и он слышит мои слова.

Монгаку быстро поднялся на ноги и сделал глубокий вдох. Его голос, перекрывавший шум водопада Нати, казалось, сотрясал весь особняк Синдзэя.

– Слушай меня, хозяин дома. Это предупреждение – не базарная сплетня, оно исходит от небес. Своими бессмысленными казнями ты создал семь кругов ада на земле. Ты заставил племянника отсечь мечом голову дяде, ты натравил брата на брата, молодой отец обезглавил своего отца. Даже бесчувственные звери не относятся друг к другу так жестоко! – Монгаку сделал небольшую паузу. – Слушай дальше: каждое твое выступление в высоком совете влечет за собой новые многочисленные смертные приговоры. Ты вынудил Ёситомо принести тебе голову отца, обезглавить собственного брата, но даже этого тебе мало. По твоему наущению утопили престарелую супругу Тамэёси, а детей и слуг его выстроили вдоль дороги и хладнокровно зарезали. Ты думаешь, что твои злобность и жестокость не вызывают ненависти к тебе в народе?

Наганори и слуги дома безмолвно слушали этот бурный поток обвинений, который не иссякал.

– Синдзэй утверждает, что это делается во имя укрепления трона. Что может быть более лживым, чем это утверждение? Триста с лишним лет справедливое правление наших императоров обходилось без смертных приговоров. В столице царил мир, а подданные считались детьми императора. Теперь это благословенное время ушло. О, жалкое государство!

Монах бросал гневные взгляды на дом Синдзэя, потрясая сжатыми кулаками. Несмотря на то что он более десяти лет занимался умерщвлением плоти, твердость духа Морито, молодого пламенного воина, почти не изменилась. Шрамы неразделенной любви Монгаку уже затянулись, а продолжительное религиозное подвижничество не иссушило его жизненные силы. В нем горел новый огонь очищения. Распутство и мздоимство в среде духовенства заставили его уединиться в холмах Тогано, где он предавался мечтам о восстановлении религиозной школы Тэндай в ее исконной чистоте. А совсем недавно монах стал жить в заброшенном доме, который когда-то занимал Тоба Содзё. Вести о многочисленных кровавых стычках, последовавших за окончанием войны, позвали его, однако, в столицу. То, что он увидел здесь, подвело его к выводу, что духовные пастыри бессильны перед лицом политики и безумия войны. Однако Монгаку был не тем человеком, который отрекается от мира и остается бесчувственным в отношении жестокости людей друг к другу или усиливающихся страданий простого народа.

Пока Монгаку громогласно высказывал свои обвинения за воротами внутреннего дворика, в главные ворота въехала пара запряженных волами карет, из которых выпрыгнули двое придворных.

– Что случилось?

– Проповедь монаха-великана?

Цунэмунэ из дома Фудзивара и молодой сановник постояли немного, прислушиваясь, и затем вошли во внутренние ворота. Полузакрытые частоколом, они поджидали, когда Монгаку покинет дворик.

Цунэмунэ, скрывшийся в начале войны, появился при дворе, как только конфликт закончился. С обезоруживающим тактом он нанес визиты регенту и советнику Синдзэю, поздравив их с победой.

Цунэмунэ, будучи беспринципным, имел тем не менее замечательный талант располагать к себе в беседе, демонстрируя собеседникам остроумие, обаяние и чувство такта. На этот раз он сопровождал придворного Нобуёри, пообещав представить его советнику. «Синдзэй именно тот человек, с которым вам нужно встретиться. Он нужен вам именно сейчас. В свое время он станет главной фигурой в государственных делах. Как это ни хлопотно, вам придется встречаться с ним некоторое время». Синдзэй тоже проявлял интерес к Нобуёри и оставил на некоторое время двор, чтобы принять молодого визитера дома.

Наганори заметил прибывших гостей и собрался было приказать слугам выдворить Монгаку, когда монах разразился новой порцией громких обличений.

– Убирайся отсюда! – крикнул сын Синдзэя. – Прочь отсюда со своими грязными интригами! Еще одно слово, и я прикажу воинам схватить тебя.

Угрозы Наганори были встречены громким смехом Монгаку, стоявшего в толпе слуг и домочадцев особняка. Он широко распростер руки и глядел на окружавших его слушателей.

– Попробуй до меня только дотронуться! Я больше всего ненавижу насилие – не тебя я боюсь, но себя самого. Упаси бог мне забыться. Лучше подожди немного! Дай мне высказать еще одно слово хозяину дома.

Пламенный взор Монгаку заставлял охрану особняка держаться от него на расстоянии. Монах продолжал:

– Эй, советник Синдзэй! Слушай, что хочет еще тебе сказать Монгаку. С этого дня прекрати все казни и пытки! Помилуй мятежников или кара настигнет тебя самого. Хотя ты стал всемогущим, это не поможет тебе, если против тебя объединится народ. Однажды адское пламя поглотит твой дом. Тебя заставят слушать мучительные стоны твоих родственников. Если эти зверские казни продолжатся, я сам привяжу тебя к огненной колеснице и буду сопровождать ее до места казни на берегу реки… Ты слышишь меня, Синдзэй?

– Подлый монах! Как смеешь ты оскорблять трон?

Охранники Синдзэя метнулись с копьями к Монгаку, который оказался захвачен врасплох. Охранники одолели монаха числом, хватая его за руки и за ноги. Монгаку не произнес ни слова. Он лежал под грудой тел, тяжело дыша. Когда Монгаку увидел, что его пытаются связать, он снова заговорил громовым голосом:

– Теперь я встану, – и сбросил с себя своих противников, как пигмеев, после чего поднялся на ноги.

– Не давайте ему уйти! – кричали воины, преграждая путь монаху.

На шум схватки прибежали новые слуги и даже конюхи. Вместо того чтобы идти к воротам, Монгаку прыгнул на порог и остановился там с вызывающим видом.

Раздался крик:

– Это убийца – не пускайте его внутрь дома!

Монгаку вытянул руки и, схватив в каждую из них по воину, сбросил их с балюстрады. Еще одного воина он схватил за шиворот и бил его о ближайшую стойку до тех пор, пока несчастный парень не запросил пощады. Рухнула внутренняя стена в доме, оторвался ставень. Особняк сотрясался от пронзительных криков женщин. Внезапно Монгаку вновь появился на пороге дома. С мешком паломника за плечами, посохом в руке он дико озирался, пытаясь высмотреть путь к бегству.

Когда монах рванулся в направлении внутренних ворот, последовал крик: «Вот ты где!» Монгаку машинально отпрянул, увертываясь от брошенного в него дротика. Он видел в пространстве между собой и внешними воротами множество обнаженных мечей, среди которых сверкали на солнце алебарды. Взгляд Монгаку остановился на кувшинках, которые плавали на поверхности воды, залитой в большую бронзовую бочку. Она находилась рядом с внутренними воротами. Отбросив свой посох, он потянул к себе этот громадный сосуд. Из него во все стороны выплескивалась вода. Пораженные его силой, противники Монгаку остановились и стали наблюдать за ним. Монах рванулся вперед в направлении людей, закрывавших ему путь к внешним воротам. Мощным усилием он бросил на землю бочку, издавшую резкий металлический лязг. При виде слуг и воинов, покрытых сплетениями кувшинок и слизью, монах разразился громоподобным хохотом. Затем он выбежал за ворота, все еще давясь смехом, и вскоре исчез из виду.

Три дня Монгаку скрывался – прошел слух, что советник Синдзэй велел схватить его. Уже было обезглавлено более ста сановников и воинов, однако признаков прекращения казней не наблюдалось. Вырыли и опознали труп Ёринаги.

– Если бы я оставался воином Морито, то, возможно, стал бы одним из тех, кому было бы приказано расчленить этот труп. Иначе, без сомнения, меня самого бы обезглавили на берегу реки… О, Кэса-Годзэн, любимая моя, ты действительно была моим ангелом-хранителем во плоти… Кэса-Годзэн!

Любовь Монгаку к Кэса-Годзэн была небесно чистой. Он отвергал плотские чувства и хранил в сердце любовь к девушке как святыню. Более десяти лет Монгаку старался искупить вину за преступление умерщвлением плоти, на которое немногие были способны. Теперь он сидел на берегу реки Камо у костра, который разжег под августовскими звездами. Монах был один, впрочем, не совсем один, потому что дух Кэса-Годзэн всегда витал рядом с ним. Вынув из мешка кисточку и чернильницу, он стал писать на камнях молитвы, посвященные тем, кто пал в бою. Монгаку надеялся, что случайный прохожий, увидев эти камни, – десять тысяч камней, по подсчетам монаха, – остановится и в порыве благочестия добавит свои молитвы к его молитвам в честь погибших.

Перебирая камень за камнем, Монгаку иногда рядом с молитвой писал имя давно почившего друга… Увы, жизнь – карма. Все видимое должно претерпеть изменения. Как уберечься от кармы?

– Еще многое нужно сделать. Остальное придется докончить следующей ночью, – пробормотал Монгаку, убирая в мешок писчие принадлежности.

Он окунул лицо в реку и выпрямился, чтобы идти, когда увидел, что к нему приближается какая-то фигура. Монгаку взобрался на берег при светлеющем от зари небе. Молчаливая фигура незнакомца продолжала следовать за ним. Он обернулся, чтобы посмотреть на человека, похожего на привидение. Это был неказистый мужчина небольшого роста. Тайный агент? Монгаку продолжал движение, незнакомец шел за ним.

– Благодарю вас от всей души… Многие души, умершие у этой реки и неоплаканные, сейчас, должно быть, поплывут в рай… Благодарю вас за сострадание. – Повторяя слова благодарности, странный человек приблизился и с дружелюбным видом продолжал идти за Монгаку.

– Ты живешь где-нибудь поблизости?

– Нет.

– Почему ты меня благодаришь?

– Вы разделяете мои чувства. Ничто не сделает меня счастливее, чем встреча с человеком, разделяющим мои чувства.

– Да ты, случайно, не один из осужденных?

– Возможно. Или некто подобный им.

– Я хочу тебя спросить кое о чем. Ты можешь подать мне милостыню?

– К сожалению, у меня с собой ничего нет. Но вы можете располагать мною, за исключением моей жизни, конечно.

Монгаку остановился, чтобы как следует рассмотреть босоногого мужчину при свете раннего утра. Судя по потрепанной накидке и штанам, это нищий, подумал монах. Незнакомец был без шапки и его волосы покрылись пылью.

– Я не решаюсь спросить тебя вот о чем…

– Спрашивайте о чем хотите. Если я смогу в какой-то день оказать вам услугу, то буду считать этот день прожитым не зря.

– Я не прошу большой услуги, мне нужна всего лишь еда. Сказать по правде, я ничего не ел со вчерашнего утра.

– Вам нужна еда?

Мужчина принял озабоченный вид, затем сказал сочувствующим голосом:

– Признаться, не могу представить, где я раздобуду еду этим утром. Я живу попрошайничеством, но попозже обязательно найду что-нибудь. Вы не подождете меня у колодца среди развалин Дворца Ручья под ивой, пока я вернусь назад?

Монгаку стал жалеть, что высказал свою просьбу, и начал отговаривать нищего от задуманного, но тот все-таки оставил его, приветливо улыбаясь.

Монах отправился к месту, где находился Дворец Ручья под ивой. Оно могло бы стать неплохим убежищем. Прибыв во дворец, Монгаку не обнаружил в нем былого великолепия. Кругом разбросаны битая черепица и куски обуглившегося дерева. В пруду, славившемся когда-то красотой, плавали обгоревшие обломки досок и трупики птиц. Он увидел, однако, что пространство вокруг дворца подметено и прибрано, верх колодца закрыт досками, чтобы в него не попали опадавшие листья. Не желая сорить в этом месте, Монгаку удалился в тень деревьев и оттуда наблюдал за неуклюжей постройкой из почерневших досок. Он стащил с плеч мешок и вытянулся на бамбуковой циновке с намерением поспать. Когда монах только задремал, то почувствовал, что кто-то трясет его.

– Господин, а господин.

Монгаку раскрыл глаза. Судя по расположению солнца, был полдень. Мужчина уже вернулся. Он сделал из нескольких досок стол и разместил на нем вареный рис, соленую рыбу и мятую фасоль в листьях дуба и лопуха.

– Все, господин. Готово. Не угодно ли сесть за стол и начать трапезу? – спросил мужчина, отвесив Монгаку низкий поклон.

Тот окинул взглядом почтительно согнувшуюся фигуру, затем пищу, разложенную на листьях. Слезы брызнули из его глаз.

– Это… Это ты добыл попрошайничеством?

– Не буду вас обманывать. Именно так я и добыл эту пищу, но каждый ее кусочек безукоризненно чист. Самый нищий из нищих, которому едва хватает пищи для себя, поделился с вашим покорным слугой, который с трудом читает сутру. Я просил милостыню у каждой двери. Для меня является высокой наградой то, что этой пищей воспользуетесь вы, святой человек. Уверен, что те, кто подавал мне милостыню, чувствовали бы то же, что и я, если бы знали, кому она предназначена. Прошу вас отведать съестного.

Монгаку сел с плотно сжатыми губами. Затем он взял палочки для еды и сказал:

– Спасибо тебе. Ведь тебе самому хочется есть. Уверен, что сегодня у тебя не будет возможности раздобыть еду. Мы должны поесть вместе.

Мужчина отрицательно замотал головой, но в конце концов согласился присоединиться к трапезе. Не спеша они начали вдвоем поглощать пищу.

– Асатори! Асатори, смотритель!

Появилась юная девушка-служанка с деревянным ведром в руке.

– Это ты, Ёмоги? Тебе нужна вода?

– Да, я пришла снова, чтобы взять немного воды из твоего колодца. Люди отказываются давать воду каждому, кто служит моей госпоже Токиве. Некоторые даже бросают камни в наш дом, проходя мимо. А в наш колодец кто-то нарочно набросал всякой гадости, и им теперь нельзя пользоваться.

– Подожди, я сам достану для тебя воду, – сказал Асатори и встал из-за стола.

Монгаку понял, в чем тут дело, – он слышал, что Токива была наложницей Ёситомо, которого ненавидел простой народ.

С этого дня Монгаку поселился в убежище Асатори, ведя образ жизни попрошайки. Вдвоем они часто сидели лунными ночами среди развалин дворца, размышляя о бренности жизни и забыв о музыке и веселье. Асатори выходил просить милостыню днем, Монгаку – с наступлением темноты.

Однажды Монгаку вернулся рано вечером с кувшином сакэ. Он объявил, что решил перебраться в селение у водопада Нати. Сакэ, которое он раздобыл в храме, где его хорошо знали, предназначалось, по словам монаха, для того, чтобы отметить их расставание. Он поблагодарил Асатори за доброту, сказав, что этим вечером настала его очередь организовать трапезу.

Асатори был опечален известием.

– Для такого, как я, это слишком шикарное угощение, – поначалу отказывался смотритель от сакэ.

Но затем он стал пить чашу за чашей, пока изрядно не опьянел.

– Э! Я, кажется, набрался под завязку. Милый Монгаку, надеюсь, мы встретимся снова, но не среди таких руин, и я смогу услышать твои проповеди.

– Асатори, тебе не нужно слушать мои проповеди. Меня переполняет радость, когда я вижу самоотверженность, с которой ты оберегаешь остатки Дворца Ручья под ивой. Ты заслуживаешь восхищения, преданно служа своему отсутствующему господину. Меня сильно бы удивило и обрадовало, если бы нашелся в мире еще один такой, как ты.

– О нет, такой посредственный человек, как я, больше ни на что не годится. В наши беспокойные времена я не пытаюсь даже зарабатывать на хлеб музыкой, которой меня обучил отец.

– Когда пройдет смута, аристократы в особняках и сановники при дворе будут снова устраивать веселые пирушки по ночам и с музыкой. Ты снова станешь придворным музыкантом. Какая великолепная жизнь настанет для тебя!

– Я достаточно долго служил аристократам. Если бы моя игра на флейте доставляла им удовольствие, я был бы рад поиграть им снова. Но слишком часто среди веселого торжества я наблюдал мелочные стычки, зависть и интриги.

– Да, а я нередко видел, как музыканты становились сторонними наблюдателями попоек, участники которых напивались до бесчувствия.

– Мой отец часто сожалел о том, что ему выпала доля играть на музыкальных инструментах и танцевать во время церемониальных торжеств и оргий двора.

– Значит, ты все-таки предпочитаешь проводить время среди обездоленных, охраняя здешний источник воды? Я согласен с тобой. А ты можешь поставить свой талант на службу простому народу?

– Сомневаюсь, чтобы музыка, предназначенная для двора, нравилась простым людям. Но наверное, должен существовать способ, при помощи которого можно было бы преобразовать эту музыку для их удовольствия. Но мне он неизвестен.

– Послушай, Асатори. Сыграй мне что-нибудь на своей флейте.

Просьба Монгаку напомнила Асатори о невыполненном обещании императору.

– Прости, что вынужден тебе отказать, – сказал он. – Слишком много горьких воспоминаний разбудит моя флейта, я не могу играть на ней без слез. Пропадет прекрасное настроение, которое создало твое сакэ, и я останусь наедине со своими горькими мыслями.

Монгаку более не настаивал. Вокруг было много звуков, услаждающих слух и душу. В траве среди развалин мириады сверчков стрекотали, тренькали и позвякивали. Над ними в ночном небе повис небольшой лунный диск.

– Закончилась ли наконец междоусобица?

– Боюсь, что нет.

– Ты полагаешь, она будет продолжаться? – испугался Асатори.

– До тех пор, пока люди не научатся изгонять жадность и подозрения из своих душ, – ответил Монгаку. – Пока сыновья не верят отцам, отцы – своим детям, нельзя сказать определенно, когда братья и родственники перестанут быть врагами. Когда господин и слуга не доверяют друг другу, тогда жизнь на земле даже без кровопролития превращается в ад. Во время последней войны пламя ада коснулось и нас.

– Но война как будто закончилась.

– Нет, это была только репетиция войны, еще более ужасной. Безжалостность советника Синдзэя обещает гораздо худшие времена. Ты еще увидишь, как столица превратится в логово демонов. Меня ужасает наше будущее.

– Является ли Синдзэй воплощением всего зла?

– Причины шире и глубже. Они не сводятся к одному Синдзэю. Они коренятся во мне, в тебе.

– Во мне, в тебе?

– Подумай, Асатори. Человек – самое беспокойное существо. Допустим, кто-то приходит и разбивает кувшин сакэ, которым мы наслаждаемся. Разве мы останемся безучастными к этому? Или, скажем, если кто-то отберет у тебя твою бесценную флейту, неужели ты не будешь бороться за ее возврат? Мы оба одиноки, не имеем семейных связей. Если бы не это, мы стали бы жертвами слепой любви к близким. Кто знает, куда бы нас привела такая слепота? Но даже свободные от семейных уз, мы уязвимы для своих страстей и себялюбия. Разве учение Будды не говорит, что человек – бог и дьявол поочередно, что он опасное существо, мятущееся между добром и злом? Это справедливо как в отношении принца, так и в отношении нищего, в отношении тех, кто пресыщается изысканными блюдами, и тех, кто голодает. Мир состоит из тех и других. Неудивительно поэтому, что любой неверный шаг может привести к кровопролитию.

– В таком случае все люди – исчадия зла и нет исключений?

– Было бы неплохо, если бы каждый человек считал себя воплощением зла. Себя я таким и считаю, вот и стараюсь стать лучше.

– А является ли злом сила?

– Без сомнения. Но власть – еще более сильный яд. Представление о том, что власть существует для людей, на самом деле полная ерунда. Тот, кто вкусил ее, не может не конфликтовать или не быть втянутым в конфликты. Разве мы не были свидетелями того, как влиятельные сановники и почтенные дамы, даже трехлетний император были простыми марионетками в борьбе за власть? Монахи с гор, проповедующие спасение, и те не свободны от властолюбия и славы. Не свободны от них даже девы веселья в Эгути, торговцы на рынках или орды нищих… Вот какие мы беспокойные существа!

Монгаку, увлеченный рассуждениями о несовершенстве человечества, опустошал одну за другой чашу сакэ, принесенного другу. Между тем Асатори рассеянно слушал. Он не находил внутри себя отклика на волнующие Монгаку вопросы. Рассуждения Монгаку звучали так, словно он беспрерывно боролся с демонами внутри себя.

Вскоре обоих сморил сон. После полуночи Монгаку поднялся и стал готовиться к уходу. Закинув за плечи дорожный мешок, с посохом в руке, он направился к речке, перейдя ее вброд в самом мелком месте. Затем он скрылся в темноте на противоположном берегу. Асатори сопровождал друга до берега реки, проследил за тем, как тот исчез из виду, и затем вернулся к развалинам дворца. Когда он свернул за угол дома на одну из аллей, то увидел процессию всадников, приближавшуюся при свете факелов. Отпрянув в страхе, он побежал к своей хижине и спрятался в ней с дрожью в теле. Тревога не позволяла ему заснуть. Много дней он думал об экс-императоре и о том, что с ним могло случиться. Когда Асатори делал вылазки в город, чтобы просить милостыню, то слышал разные разговоры о намерении властей решить вопрос с экс-императором. О том, что у императора больше нет причин запугивать или наказывать своего брата Сутоку, который постригся в монахи и удалился в храм Ниннадзи. О том, что император решил переместить брата в храм, более удаленный от столицы. Ходили также слухи о тайных встречах высших сановников с целью решить судьбу Сутоку.

Внезапно Асатори вскочил с циновки. Не могла ли та процессия всадников ехать в храм Ниннадзи? Он взглянул на звезды в небе, бледнеющие при свете зари, выбежал на аллею и, резко повернув за здание академии, свернул на другую аллею. Там он увидел ту же самую процессию, двигавшуюся, как светящаяся сороконожка, за воротами дворца на север в направлении храма Ниннадзи.

Предыдущим днем посланец императора прибыл в храм Ниннадзи и представился экс-императору Сутоку со словами: «Я привез приказ императора. Завтра, двадцать третьего числа, вам следует отправиться в провинцию Сануки. Вы располагаете только сегодняшним вечером, чтобы собраться и попрощаться с кем пожелаете. Вас будет сопровождать эскорт».

Ссылка! Сутоку выслушал сообщение посланца императора в полном отчаянии. Ссылка за моря! Его мысли обратились к сыну. Что с ним станет? Сутоку попросил настоятеля храма переговорить с ним. Настоятель пришел в полночь. Сутоку высказал монаху свое беспокойство за судьбу сына и умолял его позаботиться о том, чтобы сына отправили в место ссылки к родителю и постригли в монахи. Тронутый мольбами Сутоку, настоятель неохотно согласился.

Сутоку было разрешено оставить при себе только трех фрейлин. Они едва закончили приготовления к отъезду, когда за воротами послышались крики погонщиков лошадей и воинов, грохот колес повозок. Дымящиеся факелы пылали в ранние часы утренней зари неровным светом. Ворота были распахнуты, помещение храма заполнилось шумом семенящих ног монахов и всеобщей суеты. Один за другим зажгли светильники, горевшие бледным светом. В покоях Сутоку появились два воина, сообщив, что они – охранники. Те проводили экс-императора к ожидавшей его карете. В полусвете зари монахи, слуги и служанки, а также крестьяне с полей при храме выстроились в линии по краям дороги. Толпа людей собралась у ворот, причитая. В ней находился и Асатори, тянувшийся бросить последний взгляд на своего господина. Но Сутоку не было видно, поскольку его карету закрыли деревянными ставнями. Когда кортеж воинов и чиновников удалился, толпа рассеялась. Остался один Асатори, выглядывавший из-за всадников. После того как кавалькада тронулась в путь, Асатори устало потащился за ней.

Процессия обошла столицу с западной стороны, миновала по заезженной дороге ворота Расёмон и повернула на юг. Далее она последовала к храму Фукуми и Анракудзюин, где сливались реки Камо и Кацура, образуя реку Ёдо.

У берега Ёдо стояли три пришвартованных корабля.

– Они опаздывают. Они должны были прибыть гораздо раньше, – ворчали некоторые воины, сопровождавшие правителя провинции Сануки, который отвечал за эскортирование экс-императора.

– Вон они едут! – крикнул один из матросов.

Вскоре подъехали две кареты в сопровождении нескольких всадников. Вперед выступил правитель:

– Вы прибыли позже назначенного часа. Это создало нам затруднения, поскольку мы регулируем движение по реке, исходя из силы прилива и ветра. Проследите за тем, чтобы ссыльный немедленно перешел на борт корабля.

Команды кораблей засуетились, быстро разбирая рули, отпуская швартовы и покрикивая друг на друга под завывание утреннего ветра. Один из охранников Сутоку ввязался в горячую полемику с правителем.

– Вы говорите, что эскорт насчитывает триста человек? Он ведь не обычный ссыльный.

– Даже если так – вас слишком много. Для него и трех фрейлин едва найдется отдельное помещение.

– Как бы то ни было, нам приказано сопровождать его. Сколько нам выделено кораблей?

– Вы сами видите – один для ссыльного и его окружения. Два других – для чиновников и воинов. Триста человек в них не поместятся. Двадцать человек – не больше. Просто нет места.

Спорить дальше было бессмысленно. Решили, что Сутоку будут сопровождать двадцать воинов. Два охранника экс-императора покинули его. На один корабль сели три фрейлины, за которыми последовал Сутоку. Пол тесной корабельной каюты с крохотными иллюминаторами был выстлан грубыми соломенными циновками. Внутри каюты оказалось сыро, в щелях прятались насекомые. Правитель, отъезжая в карете от берега, крикнул:

– Заприте дверь каюты и отправляйтесь!

Неожиданно поднялась суматоха, когда матрос обнаружил в тесном пространстве между каютой и палубным сундуком дрожавшего человечка, которого вытащил оттуда за шиворот. Внимательно осмотрев находку, матрос заорал:

– Да ты нищий! Зачем ты здесь спрятался? Ты, случаем, не речной бес? Ты должен быть возвращен реке!

С этими словами он вышвырнул человечка за борт. Воины и команды двух других кораблей наблюдали за этой сценой с безудержным хохотом. Услышав всплеск, Сутоку выглянул из окна и увидел Асатори, барахтавшегося в пене бурлящей реки. Асатори пытался что-то крикнуть, но быстрое течение увлекло его за собой.

Трудная морская поездка завершилась 15 августа, когда три небольшие рыбацкие лодки прибыли к северо-восточному побережью острова Сикоку, недалеко от Сакады. Сутоку и три его фрейлины были встречены их тюремщиками, учтивым чиновником, который провел ссыльных внутрь острова в храм среди холмов. Там Сутоку прожил три года, пока не был перемещен дальше на юг в цитадель среди холмов.

В столице среди тех, кто встретил весть о внезапной высылке Сутоку с сожалением, был Сайгё, поэт-монах (Сато Ёсикиё), которому при помощи дьявольских уловок удалось передать поэму одинокому ссыльному через мягкосердечного тюремщика.

Осенней ночью Сутоку отложил в сторону кисточку для письма и сказал одной из фрейлин:

– Я слышал это ночью и, кажется, слышу до сих пор. Не может быть, чтобы это было галлюцинацией. Слышишь ли ты то же самое?

Послышалась музыка – несомненно, это были звуки флейты, и, казалось, они приближались.

– Ты знаешь кого-нибудь, кто в этих местах играл бы на флейте? Интересно, кто бы это мог быть?

– Какой жалобный звук!

– Осторожно пойди и узнай, в чем дело. Должно быть, это прохожий, увидевший свет в нашем окне… Может быть, какой-нибудь стражник.

Фрейлина выбралась из дома и побежала к караульному помещению, постучавшись осторожно в дверь. Вышел охранник, и она рассказала ему о том, что слышала. Он снисходительно выслушал ее и пообещал, что позволит ей переговорить с неизвестным флейтистом. В это время появился паломник с флейтой. На вопросы стражника он ответил:

– Да, да. Я совершил паломничество на остров Сикоку в надежде, что здесь мне представится удобный случай усладить своей музыкой слух августейшего изгнанника. Я так долго молился, чтобы он смог услышать мою флейту. Меня зовут Асатори. Я из семьи придворных музыкантов, но много лет назад уступил повелению служить его величеству в качестве смотрителя Дворца Ручья под ивой.

Узнав имя незнакомца, фрейлина, которая часто слышала, как ее господин упоминает его, поспешила с новостью к Сутоку.

– Асатори? Это все-таки был Асатори! – воскликнул Сутоку, быстро выйдя на веранду. Она выходила на пруд, усеянный водными лилиями. Асатори было запрещено пересекать узкий мостик через пруд, и он остался на дальней окраине крепости среди высокой травы. На поверхности пруда отражалась луна.

Экс-император и смотритель его дворца молча смотрели друг на друга. Сутоку горько упрекал себя за то, что не сдержал обещание, данное однажды Асатори, послушать лунной ночью его игру на флейте. Но Асатори не забыл об этом. Он пересек опасные моря и перенес неисчислимые страдания, чтобы увидеть своего господина.

Слезы не давали Асатори говорить. Приставив флейту к губам, он начал играть, изливая свою душу в бесконечно волнующих напевах.

Луна исчезла. Светильники были потушены, и музыка флейты умолкла. Попрощавшись с господином, Асатори стал уходить, непрерывно оглядываясь.

Насколько известно, Асатори был единственным человеком, посетившим экс-императора в ссылке. В августе 1164 года Сутоку, сломленный физически и духовно, умер в возрасте сорока шести лет. В начале зимы следующего года перед одинокой могилой экс-императора в холмах Сикоку остановился паломник. Это был Сайгё, который осенью отправился в паломничество из столицы.

Глава 19.

Чайная в Эгути

В один из дней позднего ноября 1159 года ближе к полудню по левому берегу вниз по течению реки Ёдо мчались на конях три молодых воина. Увядший тростник, занимавший многие километры вокруг, выглядел низко стелящимся дымом. Впереди, насколько мог видеть глаз, небо было заложено серыми облаками, которые, казалось, хотели опуститься на пепельную поверхность реки. Полуденное солнце выглядело в блеклом небе светящимся пятном.

– Эй, Дзиро! Не делай вид, что ты знаешь дорогу. Ты уверен, что поворачиваешь в верном направлении?

– Все правильно. Мы только что проехали холмы Тэнно и, должно быть, выехали на дорогу в Ямадзаки. Акутагава у подножия следующей гряды холмов.

Тота и Дзуро, скакавшие галопом позади Дзиро, подтрунивали над ним:

– Кажется, Дзиро известно все, не так ли? Это первая твоя поездка сюда, тем не менее ты знаешь дорогу как свои пять пальцев.

– В самом деле. Ведь ты не случайно придумал ехать сюда и увлек нас за собой?

– Ты обманщик, Тота! Не ты ли надоедал мне идеей съездить в Эгути и провести ночь в обществе дев веселья!

– Нет, идея принадлежит Дзуро. Он хорошо знает это место и здешних дев веселья.

– Эй, Тота! Придумай что-нибудь получше!

Дзуро рассмеялся:

– Ладно, кончайте праздный разговор. Дзиро, полагаю, не возражает против нашей поездки!

– К ночи, кажется, ожидается снегопад. Будем надеяться, что он не начнется до нашего прибытия в Эгути.

Всадники остановились послушать крик диких гусей, доносящийся из облаков.

Искусство верховой езды трех воинов свидетельствовало о том, что они, несмотря на то что ехали из столицы, обучались своему мастерству в Восточной Японии. Они прибыли в столицу по приказу Ёситомо и, исключая Дзиро, принимали участие в сражении в пригороде Сиракава. Дзиро опоздал на битву, но по распоряжению Ёситомо оставался в Киото и был приписан к конному воинству.

За два с лишним года после окончания того периода истории, который назвали Хогэнской смутой, в Киото произошло немало перемен. Был перестроен императорский дворец. Новые министры возглавили различные государственные учреждения, вступили в действие новые законы. Вопреки прежней, более чем столетней практике, были возобновлены традиционные дворцовые церемонии. Снова открыли двери Академия музыки и школа обучения танцам. Как и прежде, в дворцовом парке стали проводиться турниры борцов. Атмосфера мира и согласия сохранялась и тогда, когда без предупреждения и видимых причин был смещен император Го-Сиракава, а на трон посажен император Нидзо.

Ближе к концу ноября наступил перерыв в деловых приемах двора, и стражники по очереди стали получать отпуск на несколько дней. Наконец пришла очередь упомянутых трех воинов, которые наслышались о сказочных красотках в Эгути. Опасаясь прослыть среди своих приятелей-стражников провинциалами, они задумали провести ночь в Эгути близ устья реки Ёдо.

Реки Камо и Кацура, сливаясь в нескольких километрах к югу от столицы в реку Ёдо, у Нанивы образовывали дельту. Транспортные суда, рыбацкие шхуны, другие корабли с востока и запада швартовались в районе Нанивы, где по берегам бухт среди высокого тростника располагались многочисленные рыбацкие поселения. Эгути, находившаяся чуть выше, была селением со множеством постоялых домов, чайных и «веселых кварталов». Обычно из Киото в Эгути можно было легко добраться по реке, но у воинов не хватало для этого времени.

– Итак, вот Эгути с его чайными!

– Это местечко более оживленное, чем деревни, которые мы проезжали.

– Теперь поищем место, где можно будет повеселиться ночью.

Воины спешились и с некоторым разочарованием повели своих лошадей по главной улице селения, оглядывая каждый дом, который проходили мимо. К окнам строений, забранным решетками, прильнули бледные лица. Домишки казались не больше, чем птичьи клетки. Снова и снова они видели в крошечных хибарах, огороженных заборами, дев веселья, сидящих на корточках у глиняных жаровен, готовящих пищу или раздувающих угольки. Когда прошли дальше, показались более высокие и представительные дома. Они заметили несколько женщин с зимними хризантемами в волосах. Мимо них проходили другие женщины – в шляпах с широкими полями или завернувшиеся в накидки. Они сопровождали клиентов с причала. Откуда-то сверху, со второго этажа доносились звуки кото, от воды, журчащей в канавках, распространялся тонкий душистый аромат.

В сумерках воины привязали своих лошадей у дома, который более походил на аристократическую усадьбу, чем на чайную. Дом состоял из нескольких комнат, отделенных друг от друга оранжереями. Веранда с балюстрадой, выходившая к реке Ёдо, тянулась по всей длине стены дома.

– Сакэ, еда, а как насчет дев веселья?

– Они тут, наверное, по вызову.

– Это, случаем, не помещение для воинов?

– Вряд ли есть смысл искать другую чайную и зря терять время.

– Если здесь нет дев веселья, то как мы будем развлекаться?

– Погодите, я схожу и узнаю.

Тота вышел из комнаты и почти сразу же вернулся.

– Они придут сюда – и очень скоро.

– Придут? В самом деле?

– Девушки живут в другом крыле дома вместе с хозяйкой-монахиней.

– Ты сказал «монахиней»?

– По-моему, да. Думаю, они весьма щепетильны в отношении гостей. Кажется, они полагают, что мы аристократы.

– Весьма печально. Нам не удастся хорошо повеселиться.

– Еще рано жаловаться. Сначала нужно посмотреть на дев.

Вскоре появились девы веселья в развевающихся разноцветных кимоно. Осанкой, прическами и косметикой они напоминали молодым людям придворных дам. Судя по украшениям, которые носили девушки, можно было сделать вывод, что этот дом часто навещали купцы, ведшие торговлю с контрабандистами из Китая.

– Как вас зовут? – спросил Дзуро, самый молодой из трех воинов.

– Сёдзай.

– Кудзаку.

– Ко-Каннон.

Вместо того чтобы провести в доме одну ночь, как планировали, воины оставались там три ночи. Ко-Каннон, кажется, заинтриговали непосредственность и необычное произношение Дзиро, говорившего на диалекте, распространенном в восточной части Японии. Дзиро же был от девушки в полном восторге. Пока приятели выпивали или играли в кости, танцевали или пели под лютню в компании с другими музыкантами, Дзиро уединился с Ко-Каннон в небольшой комнате. Захмелев от сакэ, он посмотрел ей прямо в глаза и спросил:

– Ты давно живешь здесь, в Эгути?

– Три года.

– То есть с начала Хогэнской смуты?

– Да, мой дом сгорел во время пожара, – ответила Ко-Каннон, потупив взор. – Отец погиб, а родственники рассеялись по стране.

– В самом деле?

– Скажу тебе откровенно – мой отец воевал на стороне экс-императора и его обезглавили.

– Так твой отец был придворным? Как жестоко использовать несчастную благородную девушку для развлечений в увеселительном заведении! Если бы твой отец был жив, ты по праву оставалась бы знатной госпожой.

– Прошу тебя, не говори об этом… После войны сюда попала не только я. Здесь есть другие, еще более знатные, которые…

– Погибло столько придворных и военачальников. Неудивительно, что страдают многие ни в чем не повинные женщины. И понятно, что не все из них стали монахинями.

– Конечно не все. Но здесь с нами наша матушка, как мы все ее называем. Она выбрала эту стезю и приехала в Эгути. Местные дома – особенные, не все девушки для развлечения здесь обыкновенные шлюхи.

Дзиро, много слышавший о знаменитых девах веселья Эгути еще когда жил на востоке страны, с восхищением смотрел на Ко-Каннон.

– Сюда, должно быть, приезжает много придворных и знатных лиц. Что побудило вас оказать такое гостеприимство нам, воинам с востока?

В ответ на вопрос Дзиро Ко-Каннон улыбнулась:

– Мы потеряли уважение к раскрашенным и надушенным аристократам – министрам и высокопоставленным чиновникам. Развлекать их – утомительное занятие. Настоящими, живыми людьми мы считаем неунывающих купцов, бороздящих бурные моря, и вас, молодых воинов. Не знаю почему. И не только я так думаю.

Молодые люди договорились, что уедут следующим утром.

– Осталось пировать всего одну ночь. Не будем делиться друг перед другом впечатлениями от своих любовных утех. Оставим Дзиро наедине с Ко-Каннон попрощаться.

Но Дзиро и Ко-Каннон, в ответ на подзадоривавшие улыбки, присоединились к шумным играм и танцам, которым без устали предавались Дзуро и Тота. За танцами, песнями, кривлянием и шутками опустошались чаши с сакэ. К полуночи девушки и музыканты внезапно ушли с праздника друг за другом. Осталась одна сонная служанка, чтобы разливать сакэ.

– Куда вдруг все подевались?

– Не могли же они исчезнуть как призраки – без всяких объяснений? Даже Ко-Каннон покинула нас.

– Полагаю, из столицы прибыли важные гости.

– Цветочки попали под ураган – интересно, кто эти гости?

Сквозь ветки деревьев, склонившиеся к воде, они увидели, как к берегу реки причалила лодка. Ее огни осветили берег, на который выбрался некий господин в сопровождении своих слуг и направился в дом.

Между тем вернулась Ко-Каннон. Отведя Дзиро в сторону, она что-то ему прошептала и удалилась.

– Что она тебе сказала, Дзиро?

– Она ведь что-то объясняла и за что-то извинялась.

– Мне было сказано, что гость, которого вы только что видели, не обычный путешественник или богатый купец, но близкий родственник хозяйки дома.

– Нам что до этого? Мы тоже гости.

– Не горячись. Это не поможет.

– Тебе хорошо так говорить, когда ты имеешь возможность встречаться с Ко-Каннон, а нам что делать?

– Самураю нельзя быть таким невыдержанным. Потерпи, пока я объясню. Люди, которые прибыли на лодке, слуги из поместья Рокухара. Киёмори из дома Хэйкэ намерен совершить паломничество к гробнице Кумано в провинции Кису. По пути он хочет остановиться здесь. Его люди приехали сюда, чтобы подготовить это место к его прибытию через день или два.

– Из Рокухары! – воскликнули разом Тота и Дзуро, глядя друг на друга.

– Говорили, что он собирается совершить паломничество. Но теперь известен и день его прибытия, так?

– Это означает, что нам нужно немедленно возвращаться в столицу. Нас может спохватиться командующий Ёситомо.

– Нельзя терять ни минуты.

Воины собрались ехать.

– Наши кони готовы?

– Их сейчас приведут. К сожалению, у нас много дел… Потерпите чуть-чуть, – успокоил их один из слуг.

– Нет, нет, мы не сердимся. Просто нам нужно срочно выехать в столицу… Где конюшня? Мы поедем прямо оттуда.

– Она в той стороне. Я проведу вас.

Снаружи их ожидала Ко-Каннон с фонарем. Она провела их через внутренний садик, затем через ворота. Конюшня помещалась на пустыре между домом и соседним зданием.

– Пожалуйста, не забывайте нас и приезжайте снова, – напутствовала их Ко-Каннон.

– В следующий раз Дзиро приедет один, – пошутили Тота и Дзуро, седлая своих лошадей и готовясь сесть верхом. Когда они огляделись в поисках Дзиро, то увидели его переговаривающимся с девушкой через забор.

– Ты имеешь в виду тот соседний дом?

– Нет, тот, где мы живем со своей матушкой.

– Это светится окно в вашей комнате?

– Нет, светится окно в комнате матушки. Наше окно выходит на другую сторону сада.

– Дзиро! Паршивец, ты подглядываешь в окно за девушками! Ко-Каннон, отругай его за это!

Тота передал поводья Дзуро, а сам бросился к Дзиро. Несмотря на прохладу, ставни окна были открыты. Они увидели через него фигуру зрелой женщины, сидящей в комнате. Ее лицо обрамляли подобающим образом края белого капюшона монахини. Она выглядела лет на пятьдесят. Ее кожа сияла белизной. Миловидность лица усиливали подкрашенные черные брови и элегантная прическа. В одежде малинового цвета женщина была отчетливо видна, озаренная сиянием светильника на высокой подставке, по другую сторону от которой сидел ее собеседник. И Тота и Дзуро сразу узнали в собеседнике человека, которого они часто видели в столице. Молодые люди в изумлении переглянулись. Это был Цунэмори, младший брат Киёмори, получивший в начале Хогэнской смуты звание офицера пятого ранга.

В ту же ночь молодые воины поспешили в Киото. Останавливаясь по пути, они обсуждали происшедшее. Дзуро, не видевший всего того, что наблюдали Дзиро и Тота, сказал:

– Из ваших слов понятно, что брат Киёмори приехал раньше, чем остальные люди Господина Харимы, но кто, по-вашему, хозяйка дома? Как ее зовут?

Затем они попытались вспомнить, не высказывали ли они что-либо крамольное во время пребывания в Эгути, потому что, как оказалось, хозяйка заведения была связана родственными узами с Киёмори.

– Об этом не тревожьтесь, – успокоил друзей Дзиро.

– Дзиро! Ко-Каннон, несомненно, рассказала тебе что-нибудь о ней. Что побуждает тебя быть столь уверенным, что нам не нужно тревожиться?

– Я одновременно верю и не верю тому, что она сказала.

– Вот видишь! Ко-Каннон действительно что-то сообщила тебе!

– Да сообщила, и вот что. Их матушка была когда-то девой веселья в столице и даже наложницей императора Сиракавы. Было время, когда ее называли «госпожа из Гиона».

– Госпожа из Гиона? Кажется, я раньше слышал это имя.

– Император Сиракава отдал ее в жены Тадамори из дома Хэйкэ. У них родилось несколько сыновей, старшим из которых был Киёмори. Об этом знали очень немногие, и Ко-Каннон взяла с меня обещание не говорить об этом никому.

Дзуро и Тота хлопнули ладонями по седлам. Последний воскликнул:

– Надо же! Нам не следует больше ездить в Эгути с Дзиро. Трудно было предположить, что он так близок с Ко-Каннон. Но послушай, то, что она сказала, на самом деле правда? Это серьезная улика о весьма влиятельном человеке.

– Серьезная? Возможно, и отнюдь не невероятная. Даже главнокомандующий Ёситомо, говорят, сын очаровательной девы веселья.

– В любом случае мы неплохо провели время в Эгути.

– Да, но каково нам будет в столице?

– Утро вечера мудренее, и не достойно таким воинам, как мы, строить догадки о том, что будет завтра. Следует только помнить, что наш командующий хотел знать точную дату отъезда Киёмори в Кумано. Нам строго приказано вернуться, как только она будет известна.

– Гляди, пошел град! Пришпорим наших коней и согреемся.

Вскоре дорога, пади и холмы, которые они оставили позади, превратились в сплошное белое пятно.

Глава 20.

Паломничество в Кумано

Придворный Цунэмунэ вновь провел день в особняке вице-советника. Почти каждый при дворе знал о тесной дружбе двух сановников, но для вида Цунэмунэ оправдывал свои частые визиты в особняк желанием обучить Фудзивару Нобуёри игре в мяч. Те, кто знал, что Цунэмунэ был склонен использовать свои личные знакомства в корыстных целях, тщательно избегали участия в его аферах. Тем не менее он не испытывал недостатка в покровителях. Экс-император Го-Сиракава благоволил к нему как партнеру в игре в мяч. Император Нидзо тоже был благосклонен к этому придворному, а Нобуёри сделал Цунэмунэ своим доверенным лицом.

– Цунэмунэ, что могло задержать военачальника Наритику и советника Моронаку?

– Они скоро должны прибыть сюда. Задержать их могло только желание приехать попозже и отдельно друг от друга, чтобы не привлекать к себе внимания… А вы послали весточку Корэкате?

– Мой дядя обещал приехать сегодня вечером. Его обязанности в Полицейском ведомстве не позволят ему освободиться днем.

– Если так обстоят дела, мы могли бы потренироваться.

– Нет, я устал. Этот день был довольно напряженным. Я переутомился и боюсь, моя голова не будет достаточно ясной для разговора, который состоится позже.

– Ничего страшного. Легкая тренировка помогает восстановить работоспособность.

Цунэмунэ и Нобуёри двинулись на спортивную площадку. В морозном зимнем воздухе стали гулко отдаваться удары по мячу. Сановники иногда отдыхали под деревом и переговаривались на пониженных тонах.

Позже здесь стали часто собираться некоторые из молодых придворных под предлогом проведения конкурсов поэзии или игры в мяч. Но главной темой их разговоров был Синдзэй.

Почти три года после окончания Хогэнской смуты авторитет Синдзэя был непререкаем. Он вознесся с обычной должности советника до положения первого лица после императора. И это, естественно, прибавило ему врагов. Во власти он был смел и инициативен, проводил политику «твердой руки». С окончанием боевых действий Синдзэй позаботился о том, чтобы повсюду без промедления был восстановлен мир. По его указанию проводились многочисленные и широкие радикальные реформы, принято новое налоговое законодательство в провинциях, запрещено ношение оружия в городской черте. По его приказам в правительственные учреждения были призваны наиболее способные чиновники, ему доверили назначать и отменять чуть ли не любые наказания и награды. Несмотря на определенные достижения, политика Синдзэя устраивала далеко не всех. И среди многих придворных распространилось мнение, что новоявленного диктатора следует обуздать.

Существовали разные мнения насчет того, порождают ли конфликты тиранов или тираны – конфликты, но все сходились в одном: во главе государства встал деспот, присвоивший себе необъятную власть. Хотя дела в стране складывались в его пользу и проницательность диктатора не подвергалась сомнению, недовольные правлением Синдзэя утверждали, что он обязан своими успехами главным образом военной поддержке Киёмори. Одного этого было достаточно, чтобы возбудить обиду дома Гэндзи. Пошли разговоры о том, что в интересах государства необходимо постепенно удалить от власти Синдзэя и его сторонников.

В результате частых встреч и трудных переговоров в усадьбе Нобуёри против Синдзэя созрел заговор. Планировалось реализовать его в течение ближайших двух лет. Однако в конце ноября 1159 года, когда распространились слухи о намерении Киёмори совершить паломничество к гробнице Кумано, отстоявшей в семи днях пути от столицы, заговорщики решили, что это самое подходящее время нанести удар – такой возможности позже могло больше не представиться.

Предыдущим днем заговорщики уже встречались в усадьбе Нобуёри, другую встречу руководители заговора – Цунэмунэ и Нобуёри – назначили на сегодня.

Полуденное солнце светило с одной из сторон спортивной площадки. У ворот расположились прямо на земле пять-шесть человек. Военачальник Наритика и советник Моронака присоединились к этой группе людей, которые на первый взгляд обсуждали безобидные спортивные темы. Однако предметом их разговора была более важная проблема.

– Итак, Киёмори отправляется к гробнице Кумано четвертого декабря?

– В этом не может быть сомнений. Я узнал о дате его отъезда от абсолютно верного человека, который часто бывает в поместье Рокухара, – ответил Наритика.

– Четвертое декабря. Это означает, что у нас осталось мало времени…

Заговорщики невольно вздрогнули, осознав всю степень опасности задуманного предприятия. Время для колебаний закончилось.

– У нас были все основания предполагать, что паломничество состоится ранней весной, но изменение его сроков заставляет ускорить наши приготовления. В любом случае дальнейшее обсуждение плана выступления должно происходить внутри дома.

Собеседники удалились в помещение. Ставни на окнах были закрыты, а стражники расставлены в коридорах и галереях, чтобы предупредить появление незваных гостей. С приходом после захода солнца дяди Нобуёри, Корэкаты, бывшего командующего корпуса охраны, разговор принял более конкретный характер. Как глава Полицейского ведомства, Корэката нес ответственность за поддержание порядка и спокойствия в столице. По убеждению заговорщиков, его влияние и воины Ёситомо из дома Гэндзи гарантировали успех задуманного дела.

Утверждали, что господин Красный Нос, владелец многочисленных лавок у входа в торговую часть города близ ворот на Пятую улицу, был выскочкой. На его складах работало много людей – мужчин и женщин. Склады были забиты тканями из хлопка, красителями, гребнями, косметикой и благовониями из Китая. Настоящее имя торговца – Бамбоку, но из-за некоторых особенностей физиономии к нему прилипла кличка Красный Нос. Эта деталь его лица действительно была окрашена в цвет переспелой клубники. Впадина на одной из сторон той же детали – результат перенесенного им в детстве сифилиса – делала торговца несколько курносым. То, что для другого сорокалетнего мужчины считалось бы недостатком, стало преимуществом для Бамбоку. Нос придавал выражению его лица подкупающую любезность. Если бы Бамбоку имел абсолютно правильный нос, то его лицо могло бы насторожить собеседника, поскольку оно выглядело бы хитрым и коварным. Торговца редко называли настоящим именем. Среди партнеров-купцов он назывался господином Носом. К нему часто обращались как к Красному Носу или просто как к Носу, поэтому неудивительно, что многие люди вообще не знали его настоящего имени.

– Бамбоку, кажется, дела у тебя идут все успешнее.

– О, достопочтенный Цунэмунэ! Вы совершали утреннюю прогулку по торговой части города?

– Нет. Этой ночью я был у вице-советника – для участия в поэтическом состязании, как ты, должно быть, знаешь.

– В таком случае вы зашли сюда на обратном пути домой?

Цунэмунэ кивнул:

– Ты, кажется, уже занят делом в столь ранний час. Позволь мне сказать тебе несколько слов внутри помещения.

– Не надо церемоний. Прошу сюда, пожалуйста.

Бамбоку повел гостя по узкому проходу, мимо скотного двора и ряда складских помещений во внутренний дворик.

– Вы могли бы пройти сюда через ворота.

– Они были заперты.

– С моей стороны было легкомыслием не отпереть их. – Заглянув по пути в покои супруги, Бамбоку сказал: – У нас гость, достопочтенный Цунэмунэ. – Он повел придворного через дворик в комнату, освещенную утренним зимним солнцем.

– У вас, купцов, замечательные дома – солнечные и просторные.

– Они едва ли могут сравниться с вашим прекрасным особняком, господин.

– А что толку? Соблюдение традиций, социальное положение, поддержание своего статуса сильно осложняют жизнь придворных. У нас меньше возможностей бывать на солнечном свете. Император и придворные дамы проводят свое время в помещениях, освещаемых светильниками. Лучше не богатеть и не строить более просторные дома.

– Ну меня-то едва ли можно считать богатым купцом здесь, на Пятой улице. Впрочем, я не лишен честолюбия… И надеюсь, что не утрачу вашего покровительства.

– Я слышал, после войны ты приобрел значительное состояние.

– Так кажется со стороны, на самом деле все гораздо скромнее.

Цунэмунэ рассмеялся:

– Не бойся, Бамбоку. Я пришел не для того, чтобы занимать у тебя деньги.

– Что вы, господин! Даже если вы попросите невозможного, я буду рад оказать вам услугу.

– Ты просто льстишь, полагаю?

– Могу ли я быть неискренним со своим благодетелем?

Как раз в это время, закончив утренний туалет, вошла хорошенькая супруга Бамбоку, которая была лет на двадцать моложе, чем он.

– Добро пожаловать, господин. Вы пришли рано для такого холодного утра.

– А, Умэно! Как ты? Чувствуешь себя хорошо, надеюсь?

– Спасибо, господин Цунэмунэ.

Умэно одарила Бамбоку чарующей улыбкой. Он смотрел на свою супругу влюбленными глазами.

– Принеси, дорогая, сладостей или чего-нибудь в этом духе. И пожалуйста, зеленого чая, – попросил Бамбоку супругу, которая удалилась с застенчивой улыбкой.

Жена Бамбоку, внучка разорившегося советника, служила до прошлого года в поместье Цунэмунэ. И тот нашел ей супруга. Сам Бамбоку был в свое время мелким служащим при дворе. На этом пути он мог стать в лучшем случае смотрителем за слугами. Десять лет назад Бамбоку оставил свой пост, купил небольшую лавку в торговой части города и стал купцом. Пользуясь прежними связями, он совершал торговые сделки с императорским дворцом и придворными дамами. Цунэмунэ, впервые встретившего Бамбоку в доме регента, понравился забавный купец, который добродушно воспринимал подтрунивания в свой адрес. Находя купца столь же честолюбивым и энергичным, как он сам, Цунэмунэ стал покровительствовать проницательному Бамбоку. В конце войны, когда обозначился дефицит многих видов товаров, Цунэмунэ негласно содействовал тому, чтобы Бамбоку достался выгодный заказ – поставлять двору строительные материалы для сооружения нового дворца. Деловая активность Бамбоку имела следствием постройку купцом для себя великолепного дома и ряда складов у ворот, выходивших на Пятую улицу.

Упрочив благосостояние, Бамбоку обнаружил, что нуждается в жене для ведения домашнего хозяйства. Ради приобретения благородного звания он добивался руки женщины из высшего сословия, скажем, дочери придворного, который испытывал сейчас материальные затруднения. Кроме того, продолжительная служба при дворе возбудила в нем тайное стремление к подражанию жизни аристократа. Подходящую невесту подыскал Цунэмунэ, в знак благодарности объявленный Бамбоку благодетелем, которому он обязан по гроб жизни. Бамбоку предчувствовал, однако, что ему придется дорого заплатить придворному за оказанную услугу. Этим утром он мгновенно понял, что пришел день расплаты.

– У вас просьба? Какая именно? Я готов сделать все, что требуется.

– Нет, Бамбоку, я пришел к тебе не с просьбой. Наоборот, с предложением – разбогатеть еще больше.

– Ваши слова звучат слишком хорошо, чтобы им поверить в нынешних условиях.

– Нет, я не предлагаю ничего невероятного, но ты должен обещать свое согласие или сразу отказаться, прежде чем я изложу суть дела.

– Я, естественно, не буду отказываться. Это сверхсекретное дело?

– Бамбоку, не проследишь ли ты сначала, чтобы были закрыты ставни и чтобы нашему разговору ничего не помешало?

Затем Цунэмунэ раскрыл Бамбоку часть плана заговора. Увидев, как заинтересовался Нос, он добавил, устремив на собеседника испытывающий взгляд:

– Если ты выдержишь это испытание, уверяю тебя, что ты добьешься всего, чего хочешь. Бамбоку, ты позволишь нам встречаться в твоем доме? Мы не можем рисковать, собираясь за городскими воротами. По-моему, этот бурлящий торговый квартал является самым безопасным местом для нас. В будущем многие из нас будут приходить переодетыми.

Цунэмунэ сделал своему собеседнику еще одно предложение:

– После Хогэнской смуты действует строгий запрет на ношение оружия. Мы в оружии очень нуждаемся. Сможешь ли ты достать все, что нам нужно? Как ты понимаешь, это следует сделать негласно.

До полудня Цунэмунэ оставался в доме купца. Жена Бамбоку между тем приготовила и подала великолепное угощение, включая бутыль ароматного вина из Китая, которая была приобретена на рынке у купцов, ведших торговлю через море. Покидая дом купца, Цунэмунэ незаметно вышел черным ходом и направился к берегу реки. Он обнаружил запряженную быками карету под зимним солнцем в условленном месте. Мальчик-погонщик быков спал, растянувшись на траве. Цунэмунэ стал смотреть через реку на другой берег. Там виднелись стены и деревья поместья Рокухара.

По окончании Хогэнской смуты Киёмори говорил:

– Настало время совершить паломничество к гробнице Кумано, чтобы поблагодарить богов за милость судьбы. Я обязательно совершу его в этом году.

Последний раз он посещал гробницу в 1154 году, когда умер его отец Тадамори.

Мачеха Киёмори, Арико, навестила поместье Рокухара, когда пасынок бросил шутливую реплику:

– Я так долго не был у гробницы Кумано, что боги непременно накажут меня.

– Киёмори, вы слишком невоздержанны на язык, – отозвалась Арико суровым тоном. – И вы когда-нибудь пожалеете о своем богохульстве. Тадамори, ваш великодушный отец, был чрезвычайно богобоязненным человеком, вы совсем не похожи на него в этом отношении. Помните, однако, что вы – глава дома и хотя бы потому должны следить за своим поведением в религиозных делах.

Отповедь Арико заставила Киёмори умолкнуть. Он всегда чувствовал скованность в ее присутствии. После смерти мужа Арико вняла уговорам одной монахини и поселилась в местечке к северу от столицы, где проводила время в религиозном бдении. Изредка она навещала Рокухару, и тогда Киёмори казалось, что он нашкодивший мальчишка, вызванный к родителям для воспитательной беседы. Больше всего его раздражала привычка мачехи повторять после каждой фразы «твой замечательный отец, покойный Тадамори». Не только Киёмори, но и его супруга Токико испытывала благоговейный страх перед Арико. Та же искренне восхищалась своим старшим внуком Сигэмори. Она считала его безупречным молодым человеком, который, в отличие от Киёмори, не только был щепетилен до мелочей, но также более отзывчив и внимателен к ней, чем любой другой представитель их дома.

– Прежде всего вы должны совершить паломничество в Кумано. Возьмите с собой Сигэмори. Попросите прощения за прошлые грехи и благословения для себя и родственников.

Арико всерьез уговаривала Киёмори съездить к гробнице Кумано, и в этом вопросе он был с ней согласен. Но поскольку на Киёмори была возложена обязанность восстановить дворец в пригороде Сиракава, он не мог уехать, пока наконец не выполнил поручения. Всю осень Синдзэй постоянно советовался с Киёмори по вопросам гражданских реформ, и, хотя это отнимало у военачальника немало времени, ему было приятно приобщиться к политике. Он ожидал, что к середине декабря бремя обязанностей станет легче. Когда Киёмори упомянул о своем желании ехать в Кумано, Синдзэй горячо одобрил это намерение и даже послал военачальнику подарок по такому случаю.

За несколько дней до отъезда Киёмори послал своего брата Цунэмори в Эгути организовать ночлег для своей группы паломников и нанять лодки, чтобы проделать часть пути в Кумано по реке. Четвертого декабря Киёмори в сопровождении своего старшего сына Сигэмори, Мокуносукэ и пятидесяти слуг покинул Рокухару. Первый раз они остановились на ночлег в Эгути, которого достигли, идя на лодках по реке Ёдо. Перед паломниками открывался выбор: добираться в Кумано по суше или по морю. Предпочтение было отдано морскому пути, поскольку вместительное парусное судно могло доставить до места назначения всю большую группу паломников.

В Эгути Киёмори ожидал Цунэмори. Сигэмори остановился на ночлег на другом постоялом дворе.

Киёмори, принявший обет воздержания до конца паломничества, приготовился отойти пораньше ко сну, игнорируя возлияния и веселье, обычные в Эгути. Лишь несколько светильников освещали его притихшую комнату.

– Господин, прошу простить меня за беспокойство.

– А, это ты, Старый? Что случилось?

– У меня известие от вашего брата.

Мокуносукэ сидел на коленях в соседней комнате и следил за выражением лица Киёмори. Он хотел определить, какое впечатление произведет на хозяина его сообщение.

– Старый, ночь холодна. Зайди лучше ко мне и закрой за собой дверь.

Мокуносукэ вошел и, опустившись на колени перед Киёмори, стал передавать своему господину то, что сказал ему Цунэмори.

В свои восемьдесят лет Мокуносукэ оставался тем же слугой, к которому Киёмори обращался с детства – Старый. Свидетель многих человеческих дел и поступков, воспринимавший их сейчас бесстрастно, как полет осы или бабочки, как незаметный рост деревьев или цветов, старый слуга начал тихий монотонный рассказ. Он звучал так, будто его произносила маска, увенчанная прядями белых как снег волос.

Однако то, что Киёмори услышал, заставило его вздрогнуть. Он узнал, что хозяйка дома, где они разместились, была вдовой придворного и теперь стала буддистской монахиней. Многие еще помнили, что эта женщина получила известность в столице как дева веселья. Затем стала наложницей императора Сиракавы, который отдал ее в жены Тадамори из дома Хэйкэ. Эту женщину, родившую от Тадамори нескольких сыновей, называли госпожой из Гиона.

Поборов замешательство, которое вызвал в нем рассказ старика, Киёмори повернулся к Мокуносукэ с мрачным выражением на лице. Киёмори почувствовал, что Цунэмори сыграл с ним злую шутку. Ведь это была его мать, его родная мать, которая много лет назад бросила своего обедневшего мужа и сыновей. Он уже давно перестал ее вспоминать, отказывался думать о ней как о своей матери, но Цунэмори, как выяснилось, никогда не забывал ее. Он каким-то образом разыскал мать и привел к отцу, находившемуся на смертном одре. Даже после этого брат, очевидно, встречался с ней, скрывая это как от Киёмори, так и от мачехи Арико.

– Старый, это Цунэмори тебе рассказал?

– Да.

– Возможно, у Цунэмори была такая мать, но не у меня. Я не хочу видеть ее. С какой стати мне ее видеть? Скажи ему об этом.

– Вы не хотите встречаться с ней?

– Старый, зачем мне этого хотеть? Ты ведь все понимаешь лучше, чем кто-либо еще. Зачем ворошить пепел прошлого?

– Я рассказал вам все это, зная о прошлом.

– Тогда почему ты пришел ко мне? Ты растревожил меня в первую ночь паломничества.

– Я опасался этого. Но ваш брат считает, что миновать это место и не встретиться со стареющей матерью в память покойного отца было невозможно. Мне показалось, он говорил весьма искренне.

– Что? Ты смеешь настаивать на встрече? Я уже сказал тебе, пустоголовому, что такой матери у меня нет! Кем бы ни была та женщина, пусть Цунэмори встречается с ней, если считает это необходимым. Я же устал и хочу спать. Где мне лечь?

Служка, дремавший позади Киёмори, пробудился и удивленно заморгал ресницами, услышав голос своего хозяина. Вскочив, он провел Господина Харимы в опочивальню, освещая помещение светильником. Все слуги уже давно спали. Примерно в то время, когда Киёмори должен был уснуть, из его комнаты украдкой выбрался человек. Мокуносукэ, еще не спавший, следил за тем, как он крадется по коридору, натыкается на ставень и затем отпирает дверь. Насторожившись, Мокуносукэ окликнул незнакомца. Это был Киёмори, который вздрогнул, развернулся и стал всматриваться в том направлении, откуда прозвучал голос. В темноте он усмехнулся:

– Это ты, Старый?

– Господин, что побудило вас выходить в сад в такую холодную ночь?

– Никак не могу уснуть в первую ночь в незнакомом месте. Сказать по правде, Старый, я передумал. Где она находится?

– О чем вы, господин?

– О покоях госпожи. О ней говорил Цунэмори.

– Вы решили встретиться с ней?

– М-да. – Киёмори неловко почесал макушку. – Когда я подумал обо всем этом, то пришел к выводу, что ей должно быть лет шестьдесят. Мне уже идет сорок третий год. Смешно позволять прошлому брать над собой власть настолько, что это создает помехи для встречи с женщиной, с которой находишься под одной крышей. Я думаю, что буду сожалеть, если уеду отсюда не повидавшись с ней.

– О, это звучит весьма разумно.

– Старый, ты полагаешь, я поступаю правильно?

– Я с самого начала надеялся, что вы поступите таким образом. Ваш отец тоже хотел бы этого.

– Верно. Он не был таким упрямым, как я. Перед самой смертью отца Цунэмори привел ее к его постели, и я слышал, что отец сказал ей, женщине, которая так часто изменяла ему.

– Я знаю об этом.

– Старый, я плакал, когда слышал их разговор. Плакал, узнав о большой любви отца к той, которая причинила ему столько боли.

– В представлении вашего отца она заслуживала жалости. Он, должно быть, придерживался такого мнения много лет, до их окончательной разлуки.

– Я вряд ли смогу быть достойным его. Но что бы ни было, нельзя отрицать – именно она родила меня. По крайней мере, я могу последовать примеру Цунэмори и встретиться с ней в этот раз. Проводи меня к ней, Старый.

Этой ночью Киёмори встретился с матерью, у нее уже находился Цунэмори.

Она оказалась не такой, какой Киёмори ожидал ее увидеть.

Мать не выглядела ни печальной, ни одинокой. Наоборот, похоже, она была довольна жизнью, которую ведет. Убранство комнаты свидетельствовало о склонности матери жить в комфорте.

– Господин Харимы, – обратилась она к Киёмори, – Цунэмори так щепетилен в вопросах нравственности, что прибыл в Эгути перепуганным и растерянным. Но вы-то в своей молодости знали, как можно развлечься в домах на Шестой улице, поэтому могли заглядывать туда иногда. Когда будете приезжать в Эгути, останавливайтесь у меня и позвольте моим девушкам развлекать вас. Здесь имеются девушки весьма изысканные. Если бы вы не ехали к гробнице Кумано, я бы прислала их к вам, чтобы вы убедились в этом сами.

Да, перед ним была она – его мать. Именно мать добилась от Цунэмори, чтобы Киёмори сделал остановку в Эгути и она могла встретиться с ним. Мать говорила спокойно, без эмоций и без всяких признаков смущения. К своему удивлению, Киёмори обнаружил, что она гордится своим заведением.

Он с волнением смотрел на свою мать. Невозможно было поверить, что она приближается к шестидесяти годам. Эта женщина сохраняла необыкновенную грациозность. Киёмори понял, что именно секрет ее обаяния привлек к ней однажды императора, а потом заставил Тадамори прощать жене измены и капризы. Киёмори прислушивался к ее милому щебету:

– Как хорошо, что вы решили побывать у нас! Жаль, что вы приняли обет воздержания. Но вам нужно провести в Эгути две-три ночи на обратном пути и удостоить нас своим присутствием. Зимой в Эгути скучно, нас посещает мало выдающихся гостей.

В свободной, непринужденной беседе она, казалось, забыла, что является матерью четырех взрослых сыновей. В ней отсутствовала материнская нежность, побуждающая радоваться тому, что сыновья стали мужчинами. Казалось, она забыла даже Тадамори. Казалось, стерла воспоминания о прошлом так же легко и небрежно, как удаляла косметику со своего лица, которой все еще пользовалась.

Самая счастливая женщина, подумал Киёмори. Он начал чувствовать себя свободнее. Едва ли он имел право сердиться на нее: эта женщина рождена быть девой веселья. Природа сделала ее такой, какова она есть. Вины самой матери в этом не было. Киёмори испытывал радость и облегчение от того, что решил встретиться с ней, потому что больше не чувствовал к ней неприязни. Она не заслуживала упреков, потому что не имела иного предназначения, кроме как стать девой веселья. Киёмори следил за выражением лица и движениями матери – в них отражалась жизнь, к которой она привыкла и которой наслаждалась. Выходило, что он многие годы напрасно изводил себя, желая, чтобы она была другой.

– Матушка! То есть уважаемая хозяйка, не найдется ли здесь немного сакэ для оживления разговора? Мне вовсе не обязательно воздерживаться от него. Так есть ли немного или много сакэ?

Она мило улыбнулась.

– Сакэ? Его не так трудно достать. Эй! – позвала она служанку и хлопнула в ладоши. Показалась девушка, и мать шепотом отдала ей указания. Вскоре появились три девы веселья со светильниками в руках. В комнате стало светлее. Были поданы сакэ и еда.

– Уважаемая хозяйка, это все развлечения, которые вы предлагаете?

– Имеется много других развлечений.

– Раз мы здесь, то не мешало бы с ними познакомиться. Цунэмори!

– Да?

– Ты уже ездил сюда развлекаться?

– Я? Никогда.

Настроение Цунэмори, казалось, испортилось. Он чувствовал себя одиноким и лишним, когда наблюдал за общением Киёмори с матерью.

– Это ведь увеселительное заведение. Госпожа – наша хозяйка. Прочь унылое настроение!

Киёмори вновь наполнил свою чашечку сакэ и предложил брату последовать его примеру.

– Давай, ты тоже должен выпить.

– Я буду пить на обратном пути из Кумано.

– Ты боишься выпить с братом, нарушившим обет воздержания? – рассмеялся Киёмори. – Не робей, Цунэмори, беспокоиться не о чем. Я выпью в память о нашем отце, прежде чем мы продолжим путь в Кумано.

– Но почему?

– Ты не понимаешь почему? Неужели ты не понял, что на смертном одре он желал нам счастья? Именно поэтому я пью сейчас – его душа не должна быть потревожена. Уверен, что божество гробницы Кумано сочтет это как выполнение сыновнего долга и не станет проклинать тебя, Цунэмори. Давай пить и веселиться.

Едва Киёмори кончил говорить, как комната стала заполняться девами веселья в разноцветных кимоно. Их оказалось более десяти, одна прекраснее другой. Киёмори коснулся губами большой чаши и передал ее одной из дев веселья. Затем грациозные создания попробовали сакэ из чаши по очереди.

– Господин Харимы в прекрасном настроении, – щебетали девушки.

Последовал взрыв веселого смеха и оживления. Киёмори, раскрасневшийся от сакэ, все больше терял голову от аромата косметики и искусно уложенных причесок девушек.

– Барабаны! Бейте в барабаны! Танцуйте! – крикнул Киёмори хриплым голосом.

– Господин Харимы приказывает нам танцевать. Давайте петь и танцевать!

Послышались возбужденные голоса, легкий шелест длинных рукавов и подолов, свидетельствующий о подготовке девушек к танцам. Были удалены ширмы, отодвинуты раздвижные двери, и две комнаты превратились в одно просторное помещение. Принесли кото, на подставках установили большие барабаны, извлекли флейты из шелковых футляров.

Дева веселья с высокой прической и изящным позолоченным мечом на боку плавно скользила из помещения для женщин по проходу, ведущему к месту веселья. Она держала в руке веер, который парил и вращался над ней в согласии с ритмом популярной мелодии. Ее гибкие ножки, покачивающиеся бедра, округлости плеч сливались с музыкой воедино. Киёмори отодвинул чашу и стал глядеть на двигающуюся фигуру девы веселья, не воспринимая красоты танца. Его глаза пытливо всматривались в лицо девушки, покрытое толстым слоем пудры и укрытое газовой накидкой, расшитой золотистыми нитями. Внезапно его охватило беспокойство, он стал нервно ерзать на своем месте. Глаза девы веселья ни на мгновение не отвлекались от танца, между тем каждая черточка лица Киёмори выражала нетерпение. Весьма утомительный танец! Прочь барабаны и флейты! Поскорее кончилось бы все это, чтобы он смог поговорить с девой веселья наедине!

Танец подошел к концу. Внезапно умолкла музыка. Когда дева веселья низко склонилась в почтительном приветствии сановному гостю, другие девушки окружили Киёмори, чтобы вновь наполнить сакэ его чашечку.

– Не мешайте! Прочь с моего пути! Приведите ко мне эту деву веселья! – выпалил Киёмори, нетерпеливо расталкивая девушек и размахивая чашечкой. Но дева уже покинула комнату быстрой семенящей походкой и, пройдя через проход, скрылась в помещении для женщин.

Киёмори настаивал на том, чтобы ее привели к нему, и послал за ней девушку. Однако дева веселья не появлялась.

– Не знаю, куда она скрылась, но найти ее не удалось, – сказала одна из женщин.

Киёмори был взбешен. Редко он напивался до такой степени и вел себя так грубо.

– Она считает себя девой веселья? Ее раньше звали Рурико, это племянница сановника Накамикадо! Уверен, что это Рурико! Эй, хозяйка, почему ее скрывают от меня?

Киёмори отшвырнул чашечку и повернулся в ярости к хозяйке дома. Но та сама изрядно выпила и вальяжно развалилась на циновке. Вспышка гнева Киёмори, казалось, только позабавила ее. Мать сотрясали приступы смеха.

– Так, Господин Харимы не забыл ее? Все еще помнит? Вы так любили эту женщину, что никогда ее не забудете?

– Ты злая женщина!

– Почему? Что заставляет вас так думать?

– Пусть бесстыдство остается на твоей совести. Но зачем тащить в свое грязное болото невинную юную Рурико!

– У нее не было отца, я воспитывала ее. Я научила ее танцевать, играть на разных музыкальных инструментах. Я сделала ее женщиной, способной самостоятельно жить. Что в этом плохого?

Ошеломленный, Киёмори покачал головой:

– Все так. Если бы Рурико получила правильное воспитание, она бы стала хорошей женой для достойного мужчины. Но ты растлила ее, сделала шлюхой.

– Господин Харимы, вы напоминаете мне своего покойного отца. Кто-то хочет стать шлюхой, другая – еще кем-то, разве это имеет значение? Если Господин Харимы так негодует сейчас, то почему он не добивался любви Рурико более настойчиво, когда она и я жили у Накамикадо? Не следует ли вам винить самого себя за робость? Впрочем, еще не поздно. Загляните к нам по возвращении из Кумано. Я поговорю с Рурико и буду ждать вашего приезда.

Вскоре Киёмори и хозяйка дома снова смеялись, плакали пьяными слезами, обменивались чашами сакэ и шутками, которые приводили в замешательство окружающих. Наконец Киёмори задремал, и хозяйка дома заснула, положив голову на его плечо.

Цунэмори и Мокуносукэ уложили Киёмори в постель. Проснувшись на следующее утро в своей комнате, он почувствовал себя так, как будто ничего не случилось.

– Вы проснулись, господин? Я приготовила вам воду.

Этими словами приветствовала Киёмори в начале дня девушка-служанка. Возле окна на подставке стоял таз с водой. Умывшись и пригладив волосы, Киёмори выглянул из окна. Для декабря день был очень солнечным и теплым. Скользнул взглядом по реке. До него донеслись плеск воды от весел лодки и пение. Звуки исходили от гребцов, нетерпеливо ожидавших его прибытия, чтобы продолжить плавание. Киёмори попытался вернуть состояние, соответствующее выполнению религиозного долга, и глубоко вдохнул порцию свежего утреннего воздуха. В конце концов, он совершает паломничество к гробнице Кумано, и в это время следовало быть более серьезным…

Когда Киёмори спешил покончить с завтраком, стали подходить для приветствия сопровождавшие его в паломничестве лица. Пришел и Сигэмори, обратившийся с приветствием к отцу в довольно церемонной манере. Ему показалось, что отец смущен. Другие же старались поднять настроение Киёмори обсуждением перспектив паломничества.

Киёмори казалось, что над ним подсмеиваются, хотя внешне все были безразличны к тому, что с ним случилось прошлой ночью. Но к его самобичеванию примешивалось нечто глубоко волнительное.

Неподалеку их ожидали три больших гребных судна. Небольшие шлюпки перевозили паломников по малой воде группами в пять-шесть человек на эти суда, пришвартованные в дельте реки. На берегу сгрудилась необычно оживленная толпа зевак.

– Ладно, Цунэмори, я оставляю поместье Рокухара на твою ответственность, – сказал Киёмори, готовясь взойти на борт одного из судов.

Цунэмори, собравшийся немедленно возвратиться в столицу, пожелал брату счастливой дороги.

Киёмори стоял на палубе корабля в мерцании света, отражавшегося от водной поверхности. Когда судно отчалило, перед ним поплыла береговая линия. Киёмори мог видеть толпы людей у края воды. Там была и его мать, стоявшая в группе оживленно беседующих женщин. Некоторые из них надели шляпы с широкими полями, другие завернулись в накидки, а третьи демонстрировали виртуозно уложенные прически. Они помахивали Киёмори на прощание веерами, но он искал и не мог найти среди них одну женщину. Раздосадованный, он спрашивал себя: не привиделся ли ему прошлой ночью сон?

Морское путешествие заняло несколько дней. Группа паломников сошла на берег в заливе Вака. Остаток пути предстояло преодолеть верхом на лошадях. В полдень 13 декабря сделали первую остановку. Паломники разместились на постоялом дворе города Кирибэ. Именно здесь их догнал наконец гонец. Он день и ночь мчался верхом из Киото.

– Что? Мятеж в столице? Кто зачинщики?

Ужасная весть заставила побледнеть паломников. Беспомощность приводила их в отчаяние. Их отделяло от места мятежа большое расстояние. В этот критический момент у них не было оружия! Киёмори внутренне застонал, спрашивая себя, не был ли мятеж карой божества гробницы Кумано.

Глава 21.

Купец Красный Нос

Утро выдалось морозным. На рынке у ворот Пятой улицы уже толпилось много народа. Шум и гомон доносились через дорогу из многочисленных лавок Красного Носа и даже из жилых построек, примыкавших к ним. Поднявшись очень рано, купец сейчас подсчитывал доходы от очередной торговой сделки. Подобно лошади, он выдыхал клубы пара своим носом, покрасневшим больше, чем обычно. Вместо того чтобы погреться у огня, он направился прямо к кварталу, где в арендованных помещениях жили служащие его лавок.

– Эй-эй! Вы все еще пакуете товар? Вы тратите слишком много времени на это. Поспешите, действуйте побыстрее!

Нос направился к другому ряду лавок и обратился с наставлениями к девушкам:

– Не забывайте, что сейчас идет последний месяц года! Помните, сегодня уже третье декабря. Если вы хотите приобрести к Новому году приличные наряды, то позаботьтесь, чтобы были проданы большие партии товаров.

Затем Нос отправился в свои покои и стал кричать с веранды, выходящей во внутренний дворик:

– Умэно! Умэно! Принеси мой завтрак!

Отстегнув сандалии, он вошел в дом.

Жена старательно расставляла перед своим предприимчивым супругом блюда из риса, сушеной рыбы и соленых огурцов.

– Как теперь пойдут твои дела? Ведь этим утром уже появились сосульки.

– Ничего особенного, – ответил Нос, с шумом остужая горячий рис. – Хотя и декабрь, каждая душа поднимается еще с ночи – телеги и быки уже за работой, наши служащие – тоже. Ленятся лишь те, кто не знает, что такое быть голодным. Сика на месте? Скажи, чтобы пришел сюда!

За Сикой, управляющим, послали служанку. После очередного визита Цунэмунэ Нос поделился тайной с Сикой и приказал ему следить за каждым покупателем, посещающим лавки.

– Сика, ты не заметил подозрительных людишек?

– Приняты все необходимые меры предосторожности. Я вывесил табличку с объявлением, что лавки закрыты до конца года.

– Кажется, здесь бродят вокруг тайные агенты – переодетые люди из поместья Рокухара.

– Тем более важно строго следить за поведением наших служащих.

– Вот-вот. Я потому и посылаю их торговать вразнос с сегодняшнего дня. Их мысли сейчас заняты этим. Я дал им краткие наставления. Поговори с ними более обстоятельно и конкретно. И проследи, как они справляются со своими обязанностями.

– Хорошо, я немедленно займусь этим!

– Погоди, еще одна вещь. Ты уверен, что морские окуни, заказанные на рыбном рынке, будут доставлены нам вовремя? Сегодня третье, завтра будет четвертое декабря. Завтра будет поздно.

– Рыбацкие лодки приходят в Ёдо на заре. Мы не можем ожидать доставки рыбы до полудня.

– Когда груз придет, я попрошу тебя разобрать его вместе с хозяйкой.

– Я все сделаю.

Перед товарными складами служащие лавок – мужчины и женщины – надевали лотки и готовились начать торговлю вразнос. Обычно купцы Киото посылали разносчиков в ближайшие города и районы в конце года. Однако Нос по некоторым причинам сделал это раньше обычного.

Сика проследил за тем, чтобы последний из разносчиков покинул внутренний двор, и с видом явного облегчения пошел погреть руки у затухающего костра. Как раз в это время во дворе появились два возчика, катившие ручные тачки. Шапки и одежда их блестели рыбьей чешуей.

– Доброе утро! Взгляните на этих огромных лещей – их целых пятьдесят! Рыбаки говорят, что никогда еще не имели такого улова. Посмотрите на этих красавцев!

Возчики с гордостью выгрузили двадцать пять корзин, в каждой из которых находилось по два больших леща, завернутых в бамбуковые листья.

Вскоре показался и Нос.

– Отличный товар! Отличный товар! – восклицал он, не отрывая взгляда от великолепного зрелища. – А где же окунь? Это ведь самое главное… Без него пятьдесят лещей ничего не значат.

– Окунь есть, и великолепный, господин. Вот целая корзина.

Как только оба возчика ушли, Нос приказал Сике завернуть рыбу в подарочные упаковки. Корзины с рыбой, уложенной в свежие бамбуковые листья и посыпанной зеленью и красными ягодами, поместили на носилки.

Появилась в пышном наряде жена Бамбоку и пошла в восточную часть города в сопровождении Сики и четырех домочадцев, несших двое носилок. На одних носилках находились корзины с рыбой, на других – рулоны шелка и бутыли с китайским вином. Все товары были покрыты промасленной бумагой. Посторонним казалось, что они несут подарки на свадьбу. Перейдя мост Годзё, они очутились в окрестностях поместья Рокухара. Завтра, 4 декабря, Киёмори должен отправиться в паломничество к гробнице Кумано. Улицы были забиты лошадьми, каретами, людьми.

Жена Носа обогнула угол особняка и направилась к тому его крылу, где жила хозяйка Рокухары. Чуть в сторону от двери на кухню находился вход для женщин. Там охранники, с которыми Умэно наладила, очевидно, хорошие отношения, улыбнулись ей как давней знакомой и пропустили внутрь. Умэно скрылась за деревьями, росшими вокруг входа в дом Госпожи Харимы.

Через некоторое время Умэно вновь появилась у ворот, где остановилась, чтобы перекинуться несколькими словами с охранниками.

– И как это она все приняла, Умэно? – спросил жену по возвращении сгоравший от любопытства Нос.

– Вы бы только видели, как обрадовались Господин Харимы и госпожа!

– Так тебе удалось встретиться с ними?

– Не только встретиться. Я им показала товары, и они их расхваливали как только могли.

– Они хвалили наши товары, но сказали что-нибудь об окунях?

– Они интересовались, откуда вы узнали, что окунь является символом удачи в их доме. Окуней доставили накануне паломничества Господина Харимы, это, по их мнению, очень ценный и продуманный подарок, за который они очень благодарны. Я была тронута тем, как они приняли подарки.

– Ты, случайно, не сболтнула что-нибудь лишнее?

– О нет. Я не вымолвила ни слова об этом… – многозначительно сказала Умэно. Ей было хорошо известно значение ее визита и то, чем рисковал супруг.

У Носа было острое чутье на прибыль и развитие политической обстановки. Когда Цунэмунэ посвятил его в детали заговора придворных, торговец сразу же одобрил его. В конце концов, разве он не был преуспевающим купцом, который за короткое время поднялся от малозначительной должности во дворце до крупного дельца? И если он согласился на участие в опасном предприятии своего покровителя, то вовсе не потому, что был простачком или беспечным малым, готовым жертвовать жизнью и состоянием ради осуществления планов горстки аристократов. Как представлялось Носу, неизбежно надвигалась новая война. Он видел выгоду в том, чтобы делать ставки на обе стороны конфликта. Придворные или военные – каким бы ни был исход противоборства соперников, Нос оставался купцом и должен заботиться о своей выгоде.

Бамбоку взял в помощники жену и своего управляющего. Если он согласился, с одной стороны, помочь Цунэмунэ, то, с другой стороны, послал Киёмори искусно подобранные подарки в связи с началом паломничества.

Как только стало известно, что Киёмори отправляется в паломничество, заговорщики ускорили свои приготовления. Дом Бамбоку стал их ставкой, где были намечены окончательные планы сбора оружия и войск.

В ночь на 7 декабря начал моросить холодный дождь. Тюки с углем и пустые соломенные мешки были свалены у черного хода в дом Носа. Люди в соломенных накидках, широкополых шляпах или монашеских рясах спешили один за другим в лавки купца. Некоторые посетители привязывали своих лошадей к растущим у входа ивам. Другие, выскакивая из карет, запряженных быками, быстро пробегали внутрь дома в сопровождении слуг, державших над ними зонтики.

Это было последнее из совещаний, созванных руководителями заговора. Кроме тех, кто регулярно принимал участие во встречах в особняке Нобуёри, на этом совещании присутствовали также Ёситомо из дома Гэндзи и еще один влиятельный представитель этого дома – Ёримаса. Он согласился прийти, уступив уговорам Ёситомо.

Ёримаса, воин, перешагнувший сорокалетний рубеж, был заметно старше Ёситомо и любого другого из присутствовавших на встрече.

– Среди нас нет таких, кто бы не обрадовался вашему приходу, – приветствовал гостя Нобуёри, а Корэката добавил:

– Ваш приход воодушевил нас до такой степени, что теперь мы твердо уверены в успехе выступления.

Присутствие Ёримасы действительно воодушевляло придворных-заговорщиков. Он являлся не только одним из десяти командующих стражей, призванных покойным императором Тобой охранять трон, но также начальником военного арсенала. Привлечь его на свою сторону было немалым успехом.

Неразговорчивый Ёримаса держался во время встречи в стороне от обсуждения плана заговора. Жаркий спор между Нобуёри и Корэкатой как будто не привлек его внимания. Когда заговорщики покинули дом Бамбоку и рассеялись в ночной темноте, дождь прекратился и подул резкий холодный ветер.

Утром 8 декабря жизнь в столице текла в обычном русле. Однако ближе к полночи глухой шум, напоминающий цокот копыт скачущих галопом лошадей, донесся из района между Четвертой и Шестой улицами. Много раньше малоразличимые фигуры верхом на конях съехались на Третью улицу и окружили дворец. У каждых ворот дворца слышались бряцание оружием и ржание лошадей. При свете звезд блестели мечи и алебарды. Морозную ночь пропитывал дух решимости и жестокости.

Группа всадников отделилась от конного отряда численностью в шестьсот человек и приблизилась к главным воротам. Хриплый голос прозвучал порывом студеного зимнего ветра:

– Эй, во дворце! Откройте ворота – с вами говорит вице-советник Нобуёри! Я прибыл со срочным делом! Требую немедленной аудиенции его величества!

Едва голос умолк, поднялся шум от того, что воины стали колотить в ворота чем попало. Они угрожали выбить их, но всадник приказал им затихнуть. Из дворца, однако, никто не отвечал. Только ветер завывал среди голых ветвей деревьев.

Экс-император Го-Сиракава все еще бодрствовал, проводя время вместе с двумя сыновьями Синдзэя и другими придворными. Они развлекались играми и танцами под музыку дворцового оркестра. Когда в коридорах послышался топот бегущих ног и тревожные восклицания, участники веселья замерли в ожидании. Они подумали, что возник пожар. Менее месяца назад на берегу реки сгорел один из дворцов, в огне погибла принцесса, которая готовилась показать на Новый год свое искусство танцевать.

Беспокойное ожидание сменил парализующий движения страх, когда в комнату ворвался управляющий и на одном дыхании выпалил:

– У ворот вице-советник в сопровождении факельщиков и вооруженных людей! Он требует аудиенции вашего величества! Он приехал в полном военном облачении. Не объяснил, почему приехал в таком виде. У ворот большой шум и столпотворение. Слышите?

С этими словами управляющий вновь исчез за дверью. Холодный порыв ветра погасил светильники, и комната погрузилась в темноту.

– Ваше величество, вы предоставите ему аудиенцию?

– Свет, дайте свет!

Услышав, что у дворца Нобуёри, экс-император вскочил на ноги и побежал в холодный коридор.

Вскоре разожгли светильники. Несколько человек последовали за бегущим экс-императором Го-Сиракавой по коридорам дворца в Южную комнату. Двери в нее были распахнуты. При свете экс-император различил всадника, который обратился к нему со словами:

– Ваше всемилостивейшее величество, до меня дошли вести, что советник Синдзэй выдвинул против меня ложные обвинения и собирается послать воинов для моего ареста. Я решил бежать на восток с частью воинов и скрываться там некоторое время. Я приехал спросить вашего разрешения на это.

Испуганный тем, что сообщил ему соратник, экс-император спросил:

– Кто распространяет такие нелепые слухи? Нобуёри, все это злонамеренные вымыслы, вас обманули.

– Нет, ошибки быть не может.

– Но мне ничего не говорили об этом.

– Как вы поступите, если сказанное мною окажется правдой?

– Я встречусь с самим императором и положу конец обвинениям против вас. Однако, Нобуёри, почему вы вооружены до зубов?

– Позвольте мне, ваше величество, сопровождать вас в императорский дворец. Прикажите подать карету.

– Что означают эти приказы, Нобуёри? – возмутился Го-Сиракава. Прежде чем он мог произнести еще одно слово, воины бросились во дворец, подхватили экс-императора и вынесли его к экипажу, рядом с которым стоял советник Моронака. Разъяренный грубым обращением, Го-Сиракава отказывался сесть в карету и повернулся к советнику:

– Моронака, что означает твое присутствие, почему ты вооружен?

Советник сделал шаг назад, бормоча:

– Ваше величество, это ненадолго. Не волнуйтесь. Мы скоро вернемся.

Пока он бормотал оправдания, мимо прошли воины с плачущей принцессой, младшей сестрой Го-Сиракавы. Когда экс-император увидел ее, его гнев уступил место страху. Больше не протестуя, он последовал за ней в карету.

Кто-то приказал резким тоном:

– Как только будет подан сигнал для движения кареты, поджечь все ворота дворца! Проследите, чтобы из него никто не сбежал. Тем, кто сопротивляется, никакой пощады!

Карета рванулась вперед и выехала через одни из ворот дворца, которые в следующее мгновение заполыхали огнем. Возчики нещадно хлестали спину быка, когда большие колеса кареты со скрипом буксовали на промерзшей дороге. Ёситомо и Нобуёри вместе с воинами верхом на лошадях старались держаться вровень с быком, который, испугавшись лязга оружия и топота копыт лошадей, понесся с бешеной скоростью, пока карета не приблизилась к Южным воротам императорского дворца.

– На север – к Северным воротам!

Беспорядочная процессия прогромыхала вдоль стен дворца, резко повернула на север и въехала в дворцовый комплекс, остановившись между внешними и внутренними воротами близ здания архива.

Ёситомо и Нобуёри коротко посовещались.

– Нам лучше держать их в этом здании, пока уляжется суматоха в городе.

Го-Сиракаву и его сестру ввели в здание архива и там заперли. Страже приказали следить за пленниками до получения дальнейших указаний.

Между тем императора Нидзо бесцеремонно разбудили вооруженные воины. Испуганный, он был выведен к зданию на северной стороне дворцовых строений и там заперт.

Теперь, когда император и экс-император были у них в руках и воины дома Гэндзи захватили полный контроль над Ведомством страхи, заговорщикам оставалось разобраться с Синдзэем и Киёмори.

Когда Ёситомо, вице-советник и их люди отъехали от здания архива и обогнули дворцовые строения с востока, то увидели объятый пламенем дворец с аркадами. Стена огня поднялась до неба. Вверх устремились клубы удушливого дыма, оседавшего на землю раскаленным пеплом. В просветах дымной пелены мерцали звезды необычайной яркости. Вдруг конь Нобуёри отпрянул назад, когда появился отряд всадников и помчался на двух военачальников, размахивая пиками и алебардами.

Нобуёри испуганно воскликнул:

– Противник? Гэндзи или Хэйкэ?

Приблизившись к вице-советнику, Ёситомо рассмеялся:

– Должно быть, это наши люди. Хотя меня не удивит, если это будут Хэйкэ.

Отряд подскакал к Нобуёри и Ёситомо с торжествующими криками. Всадники из отряда сообщили о том, что произошло во дворце с аркадами. Воины захватили и обезглавили двух помощников экс-императора. Один из воинов вытянул руку с клинком меча, на котором были нанизаны две головы. С содроганием Нобуёри отвел взгляд, Ёситомо же наклонился вперед и внимательно осмотрел их.

– Отлично, – сказал он, – вывесьте эти головы на Восточных воротах. Объявите народу имена людей из домов Гэндзи и Хэйкэ, которые были обезглавлены.

Повернувшись спинами к ликующим воинам, Нобуёри, Ёситомо и сопровождавшая их группа всадников продолжили свой путь, повернув резко на запад на улицу, протянувшуюся к югу от академии. Было два часа ночи. Пожар еще полыхал, сильный ветер подхватывал разнообразные горящие предметы, разнося их в разных направлениях и вращая в дьявольском танце.

Корэката и Нобуёри, получив от своих агентов донесения о том, что Синдзэй и сыновья проводят ночь во дворце с аркадами, приказали сжечь его дотла. Когда же обнаружилось, что Синдзэя там не было, Корэката распорядился немедленно окружить усадьбу советника, поджечь ее и не щадить никого, кто попытается выбраться из нее. В полдень воины тщетно искали среди пепла останки Синдзэя.

Утром 10 декабря столица все еще находилась в тисках страха. Дома и лавки оставались наглухо закрытыми, по улицам бродили лишь возбужденные группы воинов с почерневшими, вымазанными кровью лицами. Однако торговые ряды Носа работали, как обычно.

Бамбоку провел ночь на крыше своего дома, наблюдая за пожарами. Увидев здания, которые пожирали языки пламени и заволакивали клубы дыма, он застонал:

– Какое расточительство – в этом пламени пропадает чистое золото!

Душа купца не могла переносить превращения такого богатства в пепел.

– Что бы ни было, но вице-советник, кажется, сейчас на вершине власти. Просто поразительно! С падением Синдзэя это, естественно, должно было случиться.

Устроившись на крыше подобно грифу, Нос видел, как затихают пожары, затем стал думать о торговых сделках следующего дня. Больше его не тревожили страхи и предчувствия. Его беспокойная натура томилась от бездействия.

– Как отнесется ко всему этому Господин Харимы? С его отсутствием Рокухара беззащитна.

Бамбоку повернул голову в сторону поместья Рокухара на дальнем берегу реки. Он не заметил там признаков жизни. Представил, как должны чувствовать себя обитатели поместья, и воскликнул:

– В конце концов, я купец! Какое счастье, что я родился купцом!

Затем он спустился на землю, закричав голосом, дрожавшим от возбуждения:

– Эй, женщина, разбуди Сику! Скажи, чтобы слуги взяли ручные тележки и ожидали у складов.

В возбужденном состоянии Нос забыл, что его супруга происходила из благородного сословия, и кричал на нее как на женщину низкого происхождения. Вскоре он стал выносить из хранилища кувшин за кувшином сакэ – всего более дюжины, – ставя их на три ручных тележки.

– Проследи, чтобы это доставили господам Нобуёри и Ёситомо, – говорил Нос Сике. – Скажи им, что это мои подарки в знак поздравления с успехом дела. Передай, что после полудня я лично засвидетельствую свое почтение советнику Цунэмунэ.

Слуги упирались. Пока еще было опасно катить тележки с таким грузом по улицам столицы.

Нос быстро успокоил их:

– Вздор! Будь вы оруженосцами, вам пришлось бы прошлой ночью увертываться от мечей и стрел, чтобы спасти свои шкуры! Уж не думаете ли вы, что эти воины сражаются на сытые желудки? Как вы станете удачливыми купцами без серьезных испытаний?

Убедившись, что его люди благополучно занялись торговлей на дымных улицах, Нос вернулся в дом и принялся завтракать. Затем он улегся в постель и заснул крепким сном.

Вице-советник Нобуёри и глава Полицейского ведомства Корэката между тем не теряли времени, укрепляя свои позиции при дворе и распространяя воззвания от имени императора.

Уже наступило 12 декабря, а о Синдзэе ничего не было слышно…

Он умчался из столицы верхом на коне, получив предупреждение от своих агентов о начале мятежа в ночь на 10 декабря. Советник совершенно не располагал временем, чтобы предупредить об опасности свою супругу, госпожу Кии, и сыновей во дворце с аркадами. Синдзэй пробирался в темноте по дороге на Удзи, в одно из своих поместий. За ним почти на ощупь следовали пять приближенных.

К полудню 13 декабря слуга Синдзэя, который в одиночку благополучно бежал из столицы, встретил одного из домочадцев советника в холмистой местности близ Удзи.

– Где хозяин? Он в безопасности? – спросил слуга.

Собеседник медлил с ответом, полагая, что разумнее сообщить о советнике кому бы то ни было как можно меньше. Он сказал, что Синдзэй в безопасности, и в свою очередь обрушил на беглеца град вопросов об обстановке в столице. Вытянув из него все, что мог, он убедил слугу советника вернуться в Киото.

При встрече с хозяином домочадец рассказал ему все, что узнал. Синдзэй съежился от страха. Пока они разговаривали, вернулись другие слуги, посланные разведать обстановку в окрестностях, и сообщили, что к поместью приближается отряд из семидесяти всадников.

Глаза Синдзэя заблестели, как у затравленного зверя. Он потерял надежду найти безопасное место и застонал от досады. Затем он обратился к пяти своим приближенным:

– У меня есть идея. За храмом расположен крестьянский дом. Возьмите лопаты и ройте там яму… Вот за этими зарослями бамбука… Побыстрее!

Слуги принялись лихорадочно выгребать мерзлую землю, пока не отрыли яму, в которой уместился бы Синдзэй, сидя на коленях. Советник нырнул в укрытие и приказал своим людям набрасывать на него листья и ветви бамбука, пока они не достигнут уровня его шеи.

– Теперь сыпьте сюда землю! – крикнул он слугам, обхватив губами часть стебля бамбука. – Сыпьте до тех пор, пока не покроете мои плечи. Укройте мою голову этой бамбуковой шляпой и присыпьте ее чуть-чуть землей так, чтобы моя макушка была вровень с поверхностью почвы. Вырвите из своей одежды комки набивки и осторожно заткните ими мои уши и нос. Потом укройте бамбуковыми листьями все следы вашей работы. Проследите за тем, чтобы ничего не попало внутрь стебля, через который я буду дышать. Оставьте меня здесь и возвращайтесь, когда опасность минует полностью.

Закончив работу, слуги Синдзэя покинули место его укрытия.

В следующий полдень двое из пяти слуг прокрались обратно к этому месту и, к своему ужасу, обнаружили яму с трупом на дне. Крестьяне, которым случилось быть поблизости, рассказали, что сюда прошлым вечером приходили несколько воинов с дровосеком в качестве проводника. Они обнаружили Синдзэя, отрубили ему голову и ушли, бросив обезглавленный труп в яму.

13 декабря – в день, когда Синдзэй встретил свою смерть, гонец из поместья Рокухара догнал Киёмори в Кирибэ.

14 декабря, когда вести о захвате и казни Синдзэя дошли до столицы, было выпущено воззвание, в котором сообщалось, что голова Синдзэя будет пронесена по всем основным улицам столицы и потом выставлена на всеобщее обозрение.

Смотреть на ужасное зрелище собрались представители благородных сословий и черни. Когда голову проносили перед Нобуёри, Корэкатой и Ёситомо, сидевшими в своих каретах, то, как утверждал один из зрителей, голова дважды кивнула трем сановникам. Эта фантастическая история потом передавалась из уст в уста среди легковерных народных масс.

Девятнадцать человек из семьи Синдзэя, включая его сыновей, были схвачены и обезглавлены на берегах реки, где ранее столько людей было казнено по приказам советника. Голову Синдзэя насадили на ветвь одного из деревьев в западной части столицы. При виде ее все могли убедиться в том, какую злую шутку сыграла судьба с человеком, возродившим смертную казнь.

До конца недели узурпаторы власти разделили между собой несколько наиболее престижных государственных постов и в декретах, которые сочинили сами, провозгласили себя правителями страны. Нобуёри присвоил себе звание командующего императорской стражей, которого давно домогался, а также пост министра. Корэката, Цунэмунэ и другие разобрали должности, о которых мечтали. Ёситомо была отдана провинция Харима. Между тем Ёримаса из дома Гэндзи, ссылаясь на то, что старые раны удерживают его дома, не явился на празднество по случаю успеха заговора.

Никто и не вспоминал о заключенных императоре и Го-Сиракаве. Пока проходило торжество, секретарь двора подошел к Ёситомо с вестью:

– Господин, ваш сын только что прибыл из провинции Камакура. Он ждет вас в одной из приемных.

Лицо Ёситомо просияло.

– В самом деле?

Нобуёри раскраснелся до такой степени, что это не мог скрыть слой пудры на его лице. Он пил весь вечер. Услышав голос секретаря, он обратился к Ёситомо, который сидел рядом с ним:

– Смотритель императорских конюшен, кто именно прибыл из Камакуры?

– Мой старший сын Ёсихира. Он уехал на восток мальчиком, чтобы обучиться боевому искусству. Снискал себе дурную известность, поскольку убил в ссоре дядю. Конечно, он мерзавец, но, видимо услышав о беспорядках в столице, поспешил к нам на помощь. Поэтому я горжусь им. Говорят, чем ребенок шаловливей, тем больше его любят родители.

– Когда вы его видели в последний раз?

– Не могу припомнить, когда это было.

– Сколько ему лет?

– Девятнадцать.

– Должно быть, он скакал день и ночь без остановок, чтобы добраться сюда из Камакуры. Разумеется, вы хотите видеть друг друга не теряя времени. Скажите, чтобы он вошел сюда.

Ёситомо склонил голову:

– Если вам угодно, господин.

– Мне хотелось бы увидеть Ёсихиру.

Секретарь ввел молодого человека, и все присутствовавшие на торжестве, которые прислушивались к разговору двух руководителей заговора, с интересом повернули голову в его сторону. Однако их лица выразили разочарование. Несмотря на свою репутацию драчуна, Ёсихира оказался вполне обычным юношей, не выделявшимся телосложением. Он явился в доспехах, подходящих для молодого воина. Шелковые пурпурные тесемки его новой шляпы были завязаны под подбородком, усиливая здоровый румянец юношеских щек и придавая определенное очарование его внешности.

Нобуёри бросил взгляд на вошедшего.

– Ёсихира из дома Гэндзи, ты принес нам удачу. Ты прибыл в день нашего триумфа, – сказал он. – Ты скоро тоже должен проявить себя в сражении и добиться посредством отваги хорошей должности при дворе. Все, кого ты видишь вокруг меня, отличились в последние четыре дня и получили вполне заслуженные почести и награды. Ёсихира, выпей сакэ.

Молодой воин низко склонился в приветствии, затем сел, глядя во все глаза на придворных, занимавших свои места согласно своему статусу. Юноша смотрел на них так, будто никогда не видел более любопытного зрелища. Слуга подал ему чашу сакэ. Ёсихира осушил ее одним глотком. Ему снова наполнили чашу, и он снова молча выпил ее. Румянец на его смуглом лице выдавал в нем невинность, которая редко встречалась среди молодых людей, живших в столице. Ясный, прямой взгляд юноши был лишен лукавства.

– Ты много пьешь, Ёсихира. Тебе нравится это? – спросил Нобуёри.

– Да.

– А как насчет любви?

– Я об этом ничего не знаю.

– Что привело тебя в столицу? Хочешь прославиться?

– В будущем. Я поехал, когда узнал, что отец нуждается в помощи. Какой бы сын не сделал того же самого?

Быстрые, откровенные ответы юноши, казалось, забавляли Нобуёри.

– Он говорит как истинный представитель Восточной Японии! – засмеялся узурпатор, обнажая гнилые зубы.

Ёсихира брезгливо поморщился при виде почерневших зубов на белом от пудры лице.

– Ты скромен, но ведешь себя как настоящий мужчина, Ёсихира. Ты должен следовать примеру своего отца и завоевать право находиться среди нас. Я буду следить за тем, что ты делаешь.

Презрительная усмешка пробежала по лицу Ёсихиры. Придворные, подумал он, относятся к воинам как к сторожевым собакам. Здесь его пытаются соблазнить пустяками, словно он какой-нибудь щенок.

– Что тебя развеселило, Ёсихира? – спросил Нобуёри. – Разве тебя не интересует карьера?

Юноша покачал головой:

– Нет. Я думал о том, что делал мой дядя во время Хогэнской смуты.

– Твой дядя? Во время Хогэнской смуты?

– Мой дядя Тамэтомо из дома Гэндзи. Он отказался от поста министра при дворе, когда началось сражение, и бросился прямо в пекло битвы… Я просто думал об этом.

Нобуёри нахмурился. Он почувствовал, что обидел юношу. Взгляды придворных были устремлены на Ёсихиру. Ёситомо едва сдержался, чтобы не похвалить сына. Депеша для Нобуёри, к счастью, нарушила неловкое молчание, установившееся среди присутствующих. Прибыл гонец с сообщением о местонахождении Киёмори.

Со смертью Синдзэя осталось лишь решить вопрос о судьбе Киёмори. Поместье Рокухара, где хозяйничали зять и брат Киёмори, большой опасности не представляло. Ходили слухи, что они тоже бежали из поместья, прихватив с собой женщин и детей. Так или иначе, достаточно было одного приказа Нобуёри войскам, и с Рокухарой будет покончено, однако он и его сообщники-узурпаторы решили подождать, какой шаг сделает Киёмори. Впрочем, они были уверены в том, что Киёмори оказался в безвыходном положении и не посмеет нанести ответный удар. Ему не оставалось ничего, кроме капитуляции. Очень немногие полагали, что Киёмори способен дерзнуть на последний отчаянный бой.

Последние новости не вызвали тревогу у победителей. Гонец, которого послали утром, только что вернулся. Из его донесения неясно, что Киёмори намеревается делать дальше. Узурпаторы решили дождаться следующего донесения.

Пир возобновился, и Нобуёри вновь обратился к Ёсихире:

– Молодой человек, что вы думаете о сложившейся ситуации?

Ёсихира, внимательно слушавший разговоры о Киёмори, с готовностью ответил:

– Дайте мне отряд воинов. Я дойду с ним до Абэно, вызову там Киёмори на поединок и привезу вам его голову.

Самоуверенность юноши позабавила придворных. Они громко рассмеялись.

Ёсихира с удивлением огляделся вокруг, не понимая причины смеха.

Глава 22.

Мандарины с юга

В то время как солнце клонилось к горизонту, зимнее море постепенно темнело, приобретая переливчатый цвет рыбьей чешуи. Вдали белели гребни волн. Это был час, когда при быстро убывающем дневном свете почти физически ощущалось вращение огромного земного шара. Протяженная береговая линия полуострова Кии к югу переходила в несколько рядов холмов. Между ними расположился залив Кирибэ с гладкой поверхностью, как у мельничного пруда. Несколько огней выдавали присутствие деревни, расположенной между устьем реки и морем.

– Там опускается солнце – там, – шептал Киёмори, глядя на темнеющее небо над холмистой местностью, в которой пряталась гробница Кирибэ. За свои сорок два года он никогда не наблюдал закат с таким горьким чувством. Это было 13 декабря – день, когда он получил вести о роковых событиях в Киото.

Когда группа паломников пришла в себя от потрясения, Киёмори созвал совет, воспользовавшись залом одного из зданий при гробнице Кирибэ. Собрав вокруг себя своих людей, Киёмори обратился к ним со словами:

– Мы не должны падать духом в этот трагический момент нашей жизни. Что надо делать? Сигэмори, скажи, что ты думаешь об этом? Мокуносукэ и другие, говорите и вы. Каждый должен высказать свое мнение о том, что нужно делать.

Прежде никто не видел Киёмори таким. Серьезность положения преобразила его до неузнаваемости. В нем не осталось и следа от беспечности и веселости, которые в избытке были прежде. Густые брови, придававшие ему упрямый вид, сейчас сдвинулись в одну сплошную линию над глазами, выражавшими крайнюю озабоченность.

Обычно добродушное лицо Сигэмори приобрело мрачный вид.

– Отец, скажите нам сначала, что думаете. Мы не желаем ничего иного, кроме как разделить с вами жизнь и смерть.

Киёмори немедленно предложил две идеи. Они не понравились Сигэмори и вызвали сомнения у Мокуносукэ. Пока участники совета взвешивали шансы, короткий зимний день быстро подошел к концу.

– Дорога каждая минута. Нам необходимо отдохнуть и выспаться, иначе завтра будет трудно. Почему бы не попросить послушников принести нам ужин? Мокуносукэ, скажи нашим спутникам, что пришло время поесть и поспать.

Разговоры прекратились, когда прибыла группа послушников поприветствовать Киёмори и сопроводить его в помещение для гостей из императорского дворца, совершающих паломничество к гробнице Кумано. Она находилась в нескольких днях пути к югу. В гостевом доме столичных посетителей удивил своими размерами большой очаг. Киёмори сел у пылающего огня и стал слушать отдаленный шум набегающих на берег морских волн.

– Отец, вы устали, должно быть.

– А, это ты, Сигэмори? Где Старый?

– Он скоро придет.

– Хочу, чтобы мы переговорили здесь только втроем.

– Мокуносукэ тоже так считает. Он пошел посмотреть, как люди устроились на ночь.

– Как они настроены?

– Сначала были сильно потрясены, сейчас, кажется, пришли в себя.

– Если кто-нибудь хочет оставить нас, пусть уходит. Не досаждай им излишним контролем.

Послушники принесли еду и сакэ. Вскоре пришел ее настоятель засвидетельствовать почтение Киёмори. Тот отвечал традиционным приветствием.

– Говорят, что климат в этих местах мягкий, но по ночам дует с моря холодный ветер. Нам хотелось бы поужинать у очага и чтобы никто не мешал нашему разговору частного характера, – добавил Киёмори без лишних объяснений.

Вскоре к отцу и сыну присоединился Мокуносукэ.

Две идеи, о которых Киёмори упомянул на совете в полдень, состояли в следующем: во-первых, продолжить паломничество, поскольку не было возможности бороться с узурпаторами даже по возвращении в столицу. В Кумано Киёмори рассчитывал посоветоваться с оракулом и действовать в соответствии с его наставлениями. Другая идея заключалась в том, чтобы немедленно отправиться на Наниву и оттуда морем добраться до острова Сикоку. Там они могли следить за ходом событий и одновременно формировать армию для борьбы с узурпаторами.

В лучшем случае эти планы были безвредны. Однако Мокуносукэ понимал, что на самом деле происходило в душе Киёмори. Вождь дома Хэйкэ боялся в столице врагов меньше, чем военных из стана своих сторонников. Ведь любого, кто принес бы новым властям голову Киёмори, ожидало щедрое вознаграждение. С другой стороны, это страшило Киёмори меньше, чем опасность для его семьи в поместье Рокухара. Если бы он поднял оружие на Нобуёри и Корэкату, то те без колебаний сожгли бы Рокухару и уничтожили всех обитателей поместья. Поэтому, что бы ни предпринимал Киёмори, он должен был скрывать свои намерения как от врагов, так и от друзей.

Мокуносукэ, которого сгорбил восьмидесятилетний возраст, сидел перед очагом напротив отца с сыном и не очень внятно бормотал:

– До сих пор не могу поверить в то, что произошло в столице. Представляю, что ожидает там того, кто туда вернется. Но что касается вооружения, то для нас всех имеется достаточно луков, стрел и доспехов.

– Ты хочешь сказать, Старый, что взял их с собой, когда мы отправились в паломничество?

– Это долг воина. Я учился его блюсти у вашего покойного отца Тадамори.

– Отлично!

Сигэмори, который внимательно наблюдал за выражением лица отца при свете очага, спросил:

– Вы все-таки решили ехать в столицу, отец?

– Без этого нельзя. У меня, как у воина, нет другого выбора. Сигэмори, ты уже взрослый, и сейчас твое мужество подвергнется самому суровому испытанию.

– Это так. Но что будет с нашими людьми в Рокухаре?

– Да, у нас есть все основания опасаться за их судьбу. Это главное препятствие для моего возвращения в столицу. Сначала нам лучше послать письмо на постоялый двор в Танабэ с надежным человеком.

– Для этого подойдет Хандзо. Но что за письмо?

– На постоялом дворе останавливается настоятель гробницы Кумано. Я попрошу его помочь мне добраться до столицы быстрее.

– Может быть, лучше мне выполнить столь важное поручение?

– Нет, твое появление выдаст наше отчаянное положение. Хандзо сделает все как надо.

Киёмори написал письмо и отправил его с Хандзо. Он сообщал настоятелю, что неожиданно был отозван двором в столицу, и добавил: «Поскольку мы отправляемся до зари, прошу вашего разрешения на проведение религиозной службы еще до зари».

В темноте во дворе у гробницы зажглись костры для приготовления священной пищи. Задолго до того, как запели первые птицы, зазвучало ритмичное похлопывание в ладоши и пение монахов.

Затем Киёмори, Сигэмори, их воины и слуги в полном военном облачении медленно направились на север. Каждый из них прикрепил к доспехам веточку тиса, который почитался в гробнице Кирибэ как священное растение.

Монахи, еще не знавшие о перевороте в Киото, поверили, что Киёмори отозван в столицу из-за неотложных дел. Они снабдили его и спутников большими ветками, привязав их к седлам коней паломников. Киёмори и его люди не без любопытства смотрели на ароматные шарики мандаринов, просвечивающих золотистыми гроздьями сквозь темно-зеленую листву. Монахи полагали, что плоды станут прекрасным дополнением к праздничному столу в императорском дворце по случаю Нового года и вызовут удивление и восхищение у придворных. Киёмори сорвал один из плодов, почистил его и съел.

– Изумительно! – воскликнул он, развернувшись в седле. – Сигэмори, Старый, попробуйте! Маловероятно, что мы доберемся до столицы с таким грузом. Разделите мандарины между собой.

Киёмори срывал мандарин за мандарином и бросал их воинам, которые ловили их с возгласами ликования и ссорились из-за них, как дети. Солнце поднялось уже высоко, и морозный утренний воздух сотрясался смехом, сопровождавшим ловлю летящих золотистых шариков.

Всадники миновали до заката несколько деревень, когда Киёмори приказал всем остановиться на привал. На следующее утро они проехали горный перевал и продолжали движение, пока не достигли берега реки Кии. Там их встретили двадцать вооруженных всадников, направленных настоятелем гробницы Кумано по просьбе Киёмори.

В тот же день, когда колонна двигалась через ущелье, к ней подъехал местный предводитель с тридцатью слугами. В ответ на вопрос Киёмори, чем он обязан такой встрече, предводитель ответил:

– Мой отец в большом долгу перед вашим покойным отцом Тадамори, оказавшим ему покровительство. Я узнал, что вы решили срочно вернуться в столицу из-за происшедшего там переворота, и прибыл предостеречь вас.

Затем предводитель сообщил, что до столицы дошли слухи, что вождь дома Хэйкэ прервал свое паломничество в Кумано. Говорят, что сын Ёситомо Ёсихира с тремя тысячами всадников прибыл в Наниву и расположил свои войска дугой к югу в ожидании Киёмори.

В жилах Киёмори закипела горячая кровь. Сигэмори напряженно всматривался в небо на севере. Теперь планы Киёмори стали известны всем его спутникам. Он понял, что настало время, когда его приближенные должны решить, идти ли им с ним дальше.

– Дайте отдохнуть своим коням. Довольно делить мандарины. Их осталось не так много. Пусть каждый попробует этот плод, – сказал Киёмори и добавил, смеясь: – Возможно, вам больше никогда не придется его пробовать.

Он окинул внимательным взглядом окружавшие его лица, пытаясь понять, какое впечатление произвели на спутников эти слова.

У пристани люди Киёмори взяли его в плотное кольцо.

– Я заехал так далеко, намереваясь добраться до острова Сикоку, но изменил свои намерения. – Киёмори говорил без малейших признаков беспокойства. – Если мы повернемся спинами к перевороту в столице, то спасемся, но воины во всей стране осудят дом Хэйкэ как сборище трусов и откажут ему в поддержке. Очень может быть, они пойдут за вождями дома Гэндзи.

Воины напряженно слушали его. По их глазам он понял, что никто не желал спасаться бегством. Киёмори стало стыдно от насмешливых взглядов, обращенных к нему. Он осознал, что все в его отряде одинаково рискуют жизнью и подчиненные ему доверяют. Если бы они желали дезертировать, то для этого уже была масса возможностей.

– Я все сказал. Больше говорить нет времени. Хотя у нас всего сотня всадников, я уверен, что при должной решимости мы доберемся до столицы. Когда все узнают, что я снова в поместье Рокухара, друзья помогут нам. Что вы об этом думаете?

Слова Киёмори были встречены громкими возгласами одобрения – ведь каждый тосковал о своих жене и детях, которых оставил в столице.

Киёмори продолжил:

– Перед нами еще одно затруднение. Мне сказали, что дальше к северу нас ожидают три тысячи воинов неприятеля под командованием Ёсихиры из дома Гэндзи. Тридцать его воинов приходятся на нашего одного.

Но воины вновь продемонстрировали перед Киёмори свою решимость вернуться в столицу. Они заверили его, что готовы помериться силами с бесчисленными врагами, что готовы следовать за ним куда угодно и доказать мощь оружия дома Хэйкэ.

Теперь Киёмори отбросил малейшие сомнения в верности своих воинов. Он приказал им поесть и напоить лошадей, приготовить пищу на ужин, проверить тесемки на доспехах и сандалиях и приготовиться совершить той же ночью рейд через вражескую территорию.

До заката отряд отдыхал и ждал приказа к выступлению. Как только последние лучи солнца позолотили всадников, отряд медленно двинулся на север вдоль побережья.

– Противник близко, – предупредил Киёмори, выслав разведывательный дозор из трех всадников.

Преодолев некоторое расстояние, они заметили тусклые огни на пристани и догадались, что наткнулись на боевой лагерь неприятеля. Теперь путь отряду преградила смерть. Лица всадников напряглись, пальцы застыли на тетивах луков.

– Держитесь кучнее! Сближайтесь с противником, – приказал им Киёмори. – Держитесь вместе, ищите малейшую брешь в рядах неприятеля и старайтесь прорваться через нее. Помните – никакого рукопашного боя! Наша цель – прорваться в столицу. Сигэмори, не удаляйся от своих, – предупредил Киёмори сына с озабоченностью в голосе.

Сигэмори однажды слышал замечание своего дяди Токитады, что Киёмори недостает воинской стати. Хотя Киёмори уверенно сидел в седле, Сигэмори заметил, что тот начал полнеть и утрачивать легкость и проворность, необходимые для поединков.

– Не бойтесь, отец. Лучше позаботитесь о том, чтобы не потерять стремена, когда мы перейдем в галоп.

– Черт возьми! – рассмеялся глава дома. – Как ты смеешь разговаривать с отцом в таком тоне! Замолкни и встань в строй. Не смей погонять коня, пока я не подам сигнал. Ты еще не имеешь боевого опыта, помни. Те, кто хвастается перед боем, чаще всего теряют выдержку перед встречей с противником.

Когда отряд осторожно продвинулся вперед, то обнаружил, что ему навстречу скачут галопом всадники с горящими факелами и луками наготове. Они что-то кричали. Киёмори сделал знак отряду остановиться:

– Стойте! Погодите! Я слышу их голоса. Посмотрим, что они хотят сказать.

Всадники с готовностью вступили в переговоры.

– Вы не воины Киёмори из дома Хэйкэ, едущие в столицу? Господин Харимы с вами?

Киёмори, пришпорив коня, выехал из строя:

– Я Киёмори из дома Хэйкэ. Вы кто? Вы не из дома Гэндзи?

Один из воинов спешился и подошел к Киёмори:

– Мы не из дома Гэндзи, мы прибыли из Исэ. Мы узнали, что вы нуждаетесь в помощи.

– Вы Хэйкэ из Исэ? Колыбели дома Хэйкэ.

– Мы Хэйкэ, с которыми однажды подружился ваш отец. Мы не забыли его милостей и готовы помочь вам. Тысяча наших воинов вышла из Исэ, две сотни направились к поместью Рокухара. Сейчас туда же двинулись еще около пяти сотен. Триста всадников выехали для встречи и сопровождения вас.

– Спасибо богам! Войско, против которого нас предостерегали, следовательно, не из дома Гэндзи? Не могу поверить в это! Я так обязан своему отцу, который посеял семена нынешней удачи! – воскликнул Киёмори, благодаря судьбу.

В ночь, когда глава дома Хэйкэ въехал в расположение дружественных воинов, обе стороны бурно выражали радость. Объединенные силы выступили в дальнейший путь до зари. Киёмори, оглянувшись в седле, почувствовал большое воодушевление при виде того, как солнце заливает лучами отряд в четыреста воинов – силу немалую!

Светило еще не начало клониться к горизонту, когда отряд подъехал к гробнице Фусими, расположенной в нескольких десятках километров к югу от столицы. Было принято, чтобы паломники, возвращавшиеся из Кумано, оставляли здесь веточки тиса, которые они привезли из гробницы. Киёмори предложил сделать привал, достаточно длительный, чтобы успеть помолиться за победу. Когда он склонил голову в молитве, перед его глазами мелькнул хвост лисицы, исчезающий в норе. Господин Харимы вспомнил, как много лет назад во время охоты наткнулся на трех лисиц. И Киёмори, не склонный к суевериям, поверил, однако, что боги на его стороне.

Этой ночью Киёмори с разросшимся отрядом прибыл в поместье Рокухара. Кругом было пустынно, не горело ни одного огня, хотя приближался новогодний праздник. Только бродячие собаки, воющие под зимним месяцем, нарушали тишину. Когда жители поместья узнали о приближении Киёмори, их долго сдерживаемые чувства прорвались криками радости. Стар и млад, мужчины и женщины, воины и слуги высыпали из домов на улицы, размахивая руками и восклицая:

– Токико! Токико!

Киёмори подъехал к двухэтажным воротам, где его окружила многочисленная толпа. В ней он увидел знакомые лица близких и подозвал свою жену.

Токико, ожидавшая мужа на холодном воздухе, стояла, приподняв подол кимоно, чтобы не испачкать его в грязи. Услышав свое имя, она отпустила край одежды, пробралась вперед и схватилась за поводья коня Киёмори.

– Приехали! Живы!

Киёмори с трепетом вглядывался в ее лицо.

– Как ты? Как дети? – спросил он.

– Они так ждали вашего приезда.

– Они все живы и здоровы? Это чудо, настоящее чудо!

Киёмори въехал во двор своего дома, где его ждали у входа мачеха и дети. Темное пространство вскоре заполнилось топотом бегущих ног.

Узнав о том, что мачеха, Токико, дети, все женщины поместья спрятались, когда начались беспорядки, в холмах и вернулись, когда узнали, что Киёмори возвращается, он нахмурился:

– Зачем вы вернулись? Вы не должны были этого делать. Останьтесь на ночь, но на заре вы все должны уйти за холмы. Я не могу допустить, чтобы вы стали свидетелями предстоящих ужасов. Худшее впереди. Рокухара может скоро превратиться в дымящие развалины.

Нобуёри и Корэката созвали совет, на который должны были прийти все придворные под страхом смерти. Тем не менее многие из них не пришли. Хотя стало известно, что воины Исэ и соседних провинций двигались к поместью Рокухара и что сам Киёмори скоро прибывает туда, Нобуёри больше беспокоило отсутствие ряда сановников, приглашенных на совет.

Он сидел на возвышении в Большом зале, оглядывая беспокойным взглядом ряды придворных, когда показался опоздавший. Он пришел не обычным путем, а поднялся по лестнице, ведшей в зал, предварительно пройдя через площадь. Пять его помощников, скрывавших под накидками доспехи и мечи, остались у ворот. Краска залила лицо Нобуёри, покрытое толстым слоем пудры, когда дядя узурпатора, Мицуёри, устремил на него пристальный взгляд.

– Поразительное зрелище! – произнес дядя с горечью в голосе. – Кого я вижу? Прожигателя жизни на возвышении и достойных людей внизу? Или это вечеринка в чайном домике с девами веселья? Разве можно все это назвать императорским двором?

Слова дяди привели Нобуёри в замешательство, другие глядели на него со страхом в глазах. Сановники побаивались Мицуёри – старшего брата Корэкаты, – редко появлявшегося на дворцовых советах.

Один из придворных встал со своего места, находившегося недалеко от кресла Нобуёри, и сказал:

– Мы ждали вас, господин. Садитесь, пожалуйста.

– Это двор или что-то еще?

– Да…

– Если это двор, то должны действовать принципы субординации. Кто этот напудренный хлыщ на возвышении?

– Там новый командующий стражей, министр Нобуёри.

– Никогда не слышал о таком. Нобуёри – не командующий стражей. Возможно, вы имеете в виду вице-советника Нобуёри?

– Он получил этот пост недавно.

– Вздор! Где его величество, который один может производить такие назначения? – спросил Мицуёри, хлопнув сердито по бедру деревянным жезлом и указывая на узурпатора. – Нобуёри, ты занимаешь самое высокое положение, где, по-твоему, занять место мне, который выше тебя по чину? Только его величество имеет право председательствовать на таких советах. Где он? Кто-нибудь скажет? Все это очень странно! – воскликнул Мицуёри, направившись из зала в боковые комнаты дворца. – Корэката, ты что здесь делаешь? – спросил он, увидев брата, притаившегося в одном из внутренних помещений.

– Здравствуй, брат!

– Брат? Ты смеешь называть меня братом?

– Да…

– В таком случае я – ничтожество. Ибо твое преступление – мое преступление. Кажется, я этого не вынесу.

– Я поступил нечестно.

– Ты признаешь это? Что заставило тебя так поступить? Ты, глава Полицейского ведомства, ввязался в эту историю с выставлением на обозрение головы Синдзэя! Ты думал, что скажут об этом люди? Я цепенею, когда слышу, что о тебе говорят. Возможно ли, чтобы мой собственный брат совершил такую глупость? Не могу себе представить этого! До сих пор наше имя не знало такого позора. Ты первый, кто заслужил право называться придурком! Подумай, как ты опозорил нашего покойного отца и старую мать. Что подвигло тебя на такое безумие?

– Моя собственная глупость. Я теперь понял это и сожалею о содеянном.

– Если ты говоришь искренне, тогда позаботься о том, чтобы немедленно освободить императора и укрыть его в безопасном месте.

– Я сделаю это.

– Не понимаю, Корэката, – сказал напоследок Мицуёри, – зачем ты так глупо рискуешь своей жизнью?

С неожиданным появлением Мицуёри заседание совета расстроилось.

Этим вечером до командования мятежников дошли вести, что в поместье Рокухара вернулся Киёмори и готовит своих людей к боевым действиям.

Ночью Нобуёри, расположившийся во дворце, не мог заснуть. Он послал к Корэкате служанку передать, что хочет видеть дядю. К удивлению Нобуёри, Корэкаты дома не оказалось. Тогда он приказал позвать Цунэмунэ, но того тоже не могли найти.

Между тем на заре ожидавшегося нападения из поместья Рокухара не произошло. В дворцовых парках запели птицы, сидевшие на верхушках обмерзших деревьев. Лишь тогда Нобуёри заснул крепким сном.

Глава 23.

Похищенный император

20-е, 21-е и 22 декабря прошли в императорском дворце в напряженном ожидании. В зимних парках беготня вооруженных людей заменила обычную предпраздничную суету. Велись разговоры, что Киёмори собирается напасть на дворец. В поместье же Рокухара продолжалось укрепление обороны. Высказывались опасения, что войска Гэндзи движутся из дворца к оплоту дома Хэйкэ. Тем не менее ни одна из сторон не обнаруживала готовности к нападению первой.

Лишь один человек во время всеобщего бездействия проявлял повышенную активность. Это был Нос. Корэката и Цунэмунэ, главари мятежа, тайком посетили однажды вечером дом Бамбоку на Пятой улице. Вскоре после того, как они ушли, Красный Нос отправился в Рокухару с письмом для Киёмори.

Почти неделю ходили слухи, что ведутся переговоры сторон о перемирии. Однако вечером 26 декабря Нобуёри понял, что конфликт не сможет предотвратить даже декрет от имени императора. Военачальники дома Гэндзи проявляли нетерпение, а дома Хэйкэ продолжали военные приготовления. Общее напряжение должно было неизбежно разрешиться в вооруженном конфликте.

Однажды вечером люди в масках посетили экс-императора Го-Сиракаву, заключенного в здании архива с 9 декабря, и сказали:

– Ваше величество, не поднимайте шум, и вас никто не тронет. Говорят, что сражение начнется до окончания ночи. Вас ожидают носилки, на которых вас доставят в храм Ниннадзи.

Го-Сиракава подчинился и позволил отнести себя к Северо-Западным воротам дворцовых строений. Там он сел верхом на ожидавшую лошадь и направился к месту назначения в сопровождении посетителей.

Примерно в то же самое время – в три часа утра – император, заключенный в одном из помещений дворца, был разбужен шепотом людей, предложивших ему перебраться в более безопасное место. Император с удивлением узнал в посетителях Цунэмунэ и Корэкату. Под их накидками виднелись доспехи и мечи. Не способный из-за страха что-либо сказать, Нидзо позволил Корэкате завернуть себя в женскую накидку и вывести из дворца.

Здесь Цунэмунэ отвел Нидзо к карете и усадил в нее вместе с его сестрой, принцессой. Карета быстро отъехала. Два погонщика быков и их помощники направили животных к воротам на западной стороне дворцового ансамбля, где были окликнуты охранником из дома Гэндзи Дзуро.

– Кто едет?

Воины перегородили путь карете и заставили ее остановиться.

– Здесь что-то подозрительно. Куда можно ехать в это время?

– Принцесса со служанкой едут в храм, – прозвучало в ответ. – Позовите Дзуро.

– Я – Дзуро.

– Ты – Дзуро?

– Кто это говорит?

– Корэката, глава Ведомства по охране правопорядка.

– Вы, господин?

– Открой ворота и дай нам проехать. Я лично сопровождаю ее светлость. Еще есть вопросы?

– Сожалею, господин, но командующий Ёситомо нам приказал никого не пропускать, даже вас.

– Тогда позови командующего.

– Я не знаю, где он.

– Сколько же ты собираешься держать здесь ее светлость? Какое ты имеешь право окликать ее карету, когда я нахожусь вместе с принцессой? Прочь с дороги!

– Позвольте, господин. Мы несем ответственность за охрану этих ворот, и даже вы не сможете таким образом выехать из них. Если же вы настаиваете, позвольте мне осмотреть карету, – сказал Дзуро, выступив вперед и отодвинув занавеску дверцы одним из концов своего лука.

За Дзуро толпились охранники с факелами. Их пламя осветило двух напуганных молодых женщин, державших друг друга за руки и сидевших неподвижно. Глаза семнадцатилетнего императора были закрыты, его лицо с девичьими чертами смертельно побледнело. Дзуро, принявший монарха за служанку, разрешил карете проехать.

Экипаж миновал ворота между шеренгами воинов с факелами и продолжил путь в ночи по промерзшей дороге.

– Поезжай туда! Быстрее! – поторапливали Корэката и Цунэмунэ погонщиков быков. Доехав до конца дворцовой стены, карета повернула на восток.

Оба дерзких замысла Киёмори удались. Экс-император нашел укрытие в храме Ниннадзи, а юный император был благополучно вывезен из-под стражи. Вскоре после этого яркое пламя и клубы черного дыма к северу от дворца породили самые невероятные вымыслы. Поползли слухи, что Киёмори послал свои войска вверх по реке и атаковал резиденцию императора с севера, что монахи горы Хиэй поддержали Киёмори и двинулись на столицу.

Ёситомо послал к императорскому дворцу небольшой отряд под командованием своего сына Ёсихиры, чтобы выяснить причину пожара.

Между тем погонщики быков щелканьем бичей и хриплыми криками стремились ускорить бег животных в направлении поместья Рокухара.

– Погодите, не так быстро! Помедленнее, опасность уже миновала, – хрипели, тяжело дыша, Корэката и Цунэмунэ, следуя за императорской каретой.

Погонщики быков замедлили ход и рассмеялись.

– Слышишь, они жалуются, что не поспевают! Подождем?

– Бояться сейчас вроде нечего.

Погонщики остановились и отерли пот с лица.

Вскоре карета выехала на Третью улицу, тянувшуюся по берегу реки Камо. Киёмори послал из Рокухары две сотни воинов для сопровождения Нидзо. Когда отряд подъехал к мосту Годзё, с неба посыпался густой снег.

Рокухара, где много ночей царили безмолвие и тьма, ко времени прибытия императора светилась бесчисленными огнями. Повсюду, несмотря на падающий снег, мерцали, как звездочки, язычки пламени светильников. Как только император появился в Рокухаре, группы воинов Хэйкэ были отправлены на улицы столицы, чтобы объявить о том, что правитель страны поселился в поместье Рокухара, а хозяин дворца с аркадами находится в храме Ниннадзи. Всем, кто лоялен императору, предлагалось идти в Рокухару.

На восходе солнца придворные и министры, ведомые регентом, двигались в поместье Рокухара.

Пока все это происходило, Нобуёри, главарь мятежа, лежал в одной из комнат императорского дворца совершенно пьяный в присутствии дев веселья. Ночные попойки оттолкнули от него Цунэмунэ и Корэкату, которые считали, что Нобуёри свихнулся. Более того, выговор со стороны Мицуёри заставил их взяться за ум, они не упустили случая связаться с Киёмори.

Когда в комнату вбежал запыхавшийся помощник с сообщением, что августейшие пленники сбежали, Нобуёри вскочил с циновки в крайней тревоге и истерично рассмеялся:

– Это невозможно! Галлюцинация! Корэката и Цунэмунэ должны были следить за тем, чтобы их величества никуда не исчезали!

– Господин, сторожа оказались изменниками и сбежали вместе с пленниками.

– Невозможно! – повторял Нобуёри, но червь сомнения уже подтачивал уверенность его тона.

Он быстро оделся, пристегнул меч и побежал по лабиринту дворцовых коридоров. Нобуёри исторг поток ругательств, когда узнал правду.

– Не говори об этом никому, даже самым доверенным лицам, – приказал он помощнику.

Однако того, что случилось, уже нельзя было скрыть. Ёсихира тоже узнал, что пленники скрылись, и тотчас помчался обсудить эту новость с отцом.

– Говорят, что ночью произошло невероятное! Киёмори опередил нас – его величество переправлен в Рокухару, а хозяин дворца с аркадами сейчас в храме Ниннадзи. Можно ли в это поверить?

Ёситомо не ответил.

– Это правда, отец? – повторил вопрос Ёсихира.

Ёситомо медленно произнес:

– Да, это так. Я уже слышал эту весть, хотя Нобуёри все скрывал.

На лице юноши появилось выражение испуга.

– Ёсихира!

– Да…

– Что ты узнал о пожаре близ дворца?

– Это была военная хитрость противника. Там не оказалось неприятельских войск, но за городскими воротами горели крестьянские дома.

– Киёмори, похоже, действует по донесениям искусного агента. Должен признать, что сегодняшняя операция противника была проведена мастерски. Нам предстоят трудные времена.

– Но, отец, какой смысл в обороне дворца, когда там нет их величеств?

– Я дал слово Гэндзи, что буду верен соглашению, и не могу его нарушить. Воин остается верным долгу до самой смерти.

Ёситомо понял, что ошибся в Нобуёри, и горько сожалел о том, что сделал. Однако, если бы он не связал свою судьбу с вице-советником, политика Синдзэя все равно привела бы к вооруженному столкновению между Гэндзи и Хэйкэ. Теперь Синдзэй мертв, но оставался Киёмори. С похищением императора агентами Хэйкэ Гэндзи потерпели серьезную неудачу. Но Ёситомо был уверен, что в искусстве ведения войны он значительно превосходил Киёмори.

Вернулся помощник, которого Ёситомо послал к Нобуёри.

– Я встретился с министром, но он отрицает слухи о бегстве их величеств. Он уверяет, что во дворце ничего необычного не произошло.

В ответ на это сообщение отец и сын обменялись улыбками сожаления. Сообщение свидетельствовало о трусости Нобуёри.

– Время слов кончилось, – заметил Ёситомо. – Пусть те, кто призван охранять дворец, готовятся к бою. Трубите сбор.

Нобуёри, командующий стражей, собирался наблюдать за своими войсками из просторного помещения, окна которого выходили на дворцовую площадь. Рядом с ним выстроились вельможи и сановники двора. Пока проходил смотр, во дворец прибывали верховые – гонец за гонцом – с последними вестями о передвижениях сторонников Киёмори. Сообщалось, что вооруженные отряды Хэйкэ уже собрались на берегу реки, ожидая приказа о выступлении. Распространялись также слухи о том, что войска Киёмори были размещены на окраинах Восточных холмов, готовя неожиданную атаку на дворец.

Две тысячи воинов, сторонников дома Гэндзи, томились ожиданием, сидя верхом на конях на дворцовой площади. На забралах их шлемов нарастали сосульки, а их кровь кипела нетерпением и тревожными предчувствиями.

Нобуёри был одет в доспехи бледно-лилового цвета, переходившего на бедрах в фиолетовый. Под доспехами виднелась одежда алого цвета. Его меч покоился в ножнах, инкрустированных изображением прекрасной хризантемы из чистого золота. Заклепки на его рогатом шлеме блестели и сверкали сквозь пелену падавшего снега. Его черный как смоль конь знаменитой породы, выведенной в императорских конюшнях, был привязан к вишневому дереву, которое выросло сбоку от широкой лестницы, поднимавшейся к Большому залу дворца.

Появился Ёситомо в доспехах, подобранных более тщательно, чем обычно. Трое его сыновей также были одеты в лучшие доспехи дома Гэндзи. Самый младший из троих, Ёритомо, тринадцатилетний подросток, привлек внимание многих из присутствовавших. Отец и братья относились к нему с особой заботой. Парня разбудили в караульном помещении, полусонного и дрожавшего от холода повели на поле для парада в полном боевом снаряжении. Участвовавших в смотре воинов очень тронул вид юного воина, прибывшего получить свой первый урок кровопролитного боя.

К утру снегопад прекратился. Улицы столицы сверкали белизной, но в ветхих хижинах простых людей не топились печи и не готовилась пища.

Ёситомо готовился вместо обороны атаковать поместье Рокухара. Его сын Ёсихира, посланный на разведку, вскоре вернулся с сообщением, что видел Ёримасу из дома Гэндзи, скакавшего верхом к мосту Годзё.

– Боюсь, отец, Ёримаса обманул нас, сославшись на свою болезнь. Он ехал в Рокухару. Позволь мне перехватить его и сразиться с ним.

Ёситомо, задетый за живое, ответил:

– Нет, я это сделаю сам. – Однако, повернув к себе голову коня, добавил с горькой усмешкой: – Стоит ли нам беспокоиться о Ёримасе и ему подобных? Меня он не интересует.

Вскоре после этого Ёситомо и Ёримаса встретились друг с другом, стоя на противоположных берегах реки близ моста Годзё. Ёситомо, пришпорив коня, выехал вперед и крикнул с презрением в голосе:

– Итак, Ёримаса, ты, Гэндзи, снюхался с Хэйкэ! Будь проклят тот день, когда ты родился! Да падет позор на твою голову за то, что ты подымаешь оружие на Гэндзи!

Потом выехал Ёримаса и с достоинством ответил:

– Гэндзи с незапамятных времен были преданы трону. Именно ты обесчестил дом Гэндзи, поддержав изменника Нобуёри. Я плачу при мысли о позоре, который ты навлек на дом Гэндзи!

Глава 24.

Бой барабанов

Император Нидзо, его свита, министры заняли все большие усадьбы поместья Рокухара. Высокопоставленных беженцев было так много, что даже пристройки зданий и кухни заняли императорские слуги.

Сын Киёмори, Сигэмори, пересек двор, где снег был утрамбован и смешан с грязью бесчисленными ногами, и подошел к главному зданию, надеясь увидеть там отца.

– Мой отец у его величества? – спросил он слугу, облокотившегося о балюстраду.

– Нет, его здесь нет, – ответил тот.

Сигэмори побрел по внутреннему дворику к двухэтажным воротам, заглянул в караульное помещение и затем вернулся на прежнее место. Искать отца в каждом из зданий поместья он, конечно, не мог. Между тем становится светлее, отметил Сигэмори, с тревогой глядя в небо. Его беспокоил отец. Он в состоянии восторга от первых успехов мог слегка подзабыть, что их ожидает решающее сражение. Войска, проведшие ночь, расположившись лагерем у реки, уже проявляли нетерпение, ожидая приказа на выступление.

Сигэмори раздраженно бормотал про себя разные догадки. Вряд ли отец мог быть в помещениях для слуг, расположенных у конюшен. Все же, подумал он, стоит заглянуть туда. Пройдя в этом направлении, он столкнулся с Киёмори, пересекавшим галерею, ведшую на кухню.

– Вот вы где, отец!

– А это ты, Сигэмори! Что тебе надо?

– Неудивительно, что я не мог вас разыскать. Трудно было предположить, что вы находитесь здесь.

– Я лично разговаривал с поварами. Мне следовало убедиться, что его величество будет доволен приготовленной пищей.

– Почему вы не передадите эти заботы поварам и их помощникам? Воины устали ждать вашего приказа.

– До зари еще есть время.

– Как только станет светло, противник атакует нас первым у моста Годзё, и тогда Рокухара будет потеряна.

– Пошли несколько человек на разведку.

– Я уже послал.

– Пока этого достаточно.

– Но мы не должны упустить возможность ударить первыми на рассвете. Это залог нашей победы.

– Я не возражаю против того, чтобы послушать твои стратегические соображения. Но у меня имеются и собственные идеи. Кроме того, его величество должен обратиться с воззванием к народу, а он еще не в состоянии это сделать после заключения во дворце. Вряд ли ему там удалось поесть и поспать. Я должен позаботиться прежде всего, чтобы он поел горячего риса. Едва ли я смогу докучать ему какими-нибудь проблемами именно сейчас. Подождем с приказами.

– Хорошо, отец.

– Сообщи об этом братьям, Мокуносукэ и воинам.

– Как скажете.

– Передай, чтобы они подождали, когда его величество поест. А пока прикажи, чтобы они укрепляли оборону.

Сигэмори повернулся и ушел. Он не сомневался, что ситуация складывается не в пользу Хэйкэ. Отцу явно не хватает сосредоточенности. Но Сигэмори, никогда не оспаривавший решения родителя, направился к берегу реки и передал воинам указания главы дома.

Киёмори, однако, не нуждался в напоминаниях сына о серьезности положения. Он поспешил в главное здание, но был остановлен в одном из изгибов галереи незнакомцем, который, очевидно, поджидал его.

Неизвестный обратился к Киёмори после нижайшего поклона:

– Господин Харимы, позвольте поздравить вас с успешным осуществлением ваших планов.

Киёмори взглянул на незнакомца более внимательно. Это был Красный Нос, торговец, служивший посредником в передаче сведений от Корэкаты и Цунэмунэ в поместье Рокухара.

– А, Бамбоку! Спасибо за добрые услуги.

– Не за что, господин, мои услуги не заслуживают благодарности.

– Напротив, ты обнаружил необычайную изобретательность во всем этом деле.

– Преувеличение, господин, – всего лишь благодарность за покровительство вашей великодушной супруги.

– Как там Корэката с Цунэмунэ?

– Должен сказать, весьма утомлены. Сейчас они спят в помещении для слуг.

– Вот как? Ты тоже сопровождал его величество прошлой ночью?

– Лишь часть пути. Я очень боялся и уверяю вас, господин, от меня было мало пользы… Я зашел сюда узнать: смогу ли быть полезным на подсобной работе в кухне, для мытья посуды? Случайно встретил вас, господин… Это большая честь для меня.

– Я разыщу тебя в нужное время. Подожди еще несколько дней, и ты получишь вознаграждение.

У Киёмори не было причин сомневаться в преданности Бамбоку. И не только потому, что Токико считала его надежным. Купец доказал свою верность содействием секретным переговорам на прошлой неделе.

Когда Киёмори вошел в дом, придворный сообщил:

– Господин, вас разыскивал сын некоторое время назад.

– Я только что расстался с ним. Как самочувствие его величества?

– Он поел горячего риса.

– Отдохнул ли он хоть немного?

– Не знаю, что вам сказать – нас глубоко тронуло, что его величество расплакался при виде пищи.

– Отлично, отлично! – воскликнул Киёмори с доброй улыбкой. – Теперь мы должны получить его согласие на подготовку атаки против неприятеля.

– Оно уже дано. Указ об этом вскоре будет готов.

– Тогда позови ко мне моего сына, Сигэмори, – приказал Киёмори стоявшему невдалеке слуге.

Сигэмори, которому было поручено командовать войсками вместо отца, вскоре явился.

– Сигэмори, его величество согласен. Немедленно атакуй дворец – как можно скорее!

Когда Сигэмори появился перед воинами и передал приказ выступать, войско взорвалось бурными аплодисментами. Зазвучали гонги и барабаны. Три тысячи всадников двинулись вперед через снежные заносы, чтобы взять дворец штурмом.

Наконец первые лучи солнца выглянули из-за гряды Восточных холмов, заиграли переливами на доспехах воинов, на сбруях лошадей, засверкали на верхушках деревьев и крышах дворца. Все ворота дворцового ансамбля были открыты в ожидании выступления войск под предводительством Ёситомо. Но тот курил трубку, сознавая, что инициатива упущена. Он планировал атаковать поместье Рокухара до зари, но медлительность и противоречивые приказы Нобуёри задержали выступление. Между тем противник был уже на марше.

Приказав барабанщикам дать сигнал об изменении расположения войск, Ёситомо рассредоточил людей для защиты трех ворот внешней стены на востоке. Всего в дворцовом ансамбле было двадцать семь ворот, включая ворота во внутренней стене, отделенных друг от друга широкими аллеями и парковыми зонами. И вот две тысячи всадников дома Гэндзи в полном вооружении устремились со всех сторон на широкую площадь перед Большим залом дворца. В это время бой барабанов и звуки гонгов Хэйкэ уже раздавались близ Восточной стены.

Тридцать красных штандартов трепетали под безоблачным небом среди леса боевых луков воинов Хэйкэ, остановившихся перед тремя открытыми Восточными воротами.

Ёситомо, снедаемый горечью, внутренне застонал, когда увидел, что Нобуёри с лицом пепельного цвета наконец покинул Большой зал, неуклюже взобрался на своего коня и нехотя поехал в сопровождении вооруженных всадников к воротам, защитой которых должен был руководить. Сигэмори с пятьюстами всадников уже ожидал его там. Как только Нобуёри появился в поле их зрения, Сигэмори и восемь воинов поскакали ему навстречу. Нобуёри вскрикнул, когда увидел их, немного помедлил и затем обратился в бегство, преследуемый Сигэмори. За ним через ворота устремились пятьсот воинов, вслед за которыми двинулись еще пять сотен.

Со своей позиции у вторых ворот Ёситомо видел происходившее. Зычным голосом он подозвал своего сына Ёсихиру, проезжавшего мимо.

– Неприятель прорвался через Центральные ворота! Я не могу оставить своей позиции. Ты же помоги этому трусу, Нобуёри! Выдвори за стену людей из Рокухары!

По приказу Ёситомо к Ёсихире присоединились семнадцать всадников. Сигэмори мчался на гнедом коне, Ёсихира узнал его по доспехам и красной одежде, выглядывавшей из-под них. Пока Сигэмори обстреливал воинов Гэндзи стрелами из лука, его воины не давали Ёсихире приблизиться и вступить в рукопашный бой со своим военачальником. Когда же во время передышки Сигэмори опустил лук, Ёсихира решил, что наступил подходящий момент для поединка. На коне, хвост которого развевался на ветру, он выехал навстречу Сигэмори и бросил вызов громким голосом:

– Я Ёсихира из дома Гэндзи, сын Ёситомо! Ты кто?

Сигэмори медленно повернул лицо и встретил горящие глаза Ёсихиры. Затем развернул коня, разбрызгивая грязный снег, и резко ответил:

– А, ты Ёсихира из дома Гэндзи! Я Сигэмори из дома Хэйкэ, сын Киёмори!

Так юные воины из домов Гэндзи и Хэйкэ встретились лицом к лицу перед Большим залом дворца. С одной стороны широкой лестницы, ведшей к залу, росла вишня, с другой – дикое мандариновое дерево. На площади два молодых воина кружили друг подле друга.

С воинственным возгласом Сигэмори вдруг стал целиться стрелой в Ёсихиру, у которого не было лука.

– Трус! – последовало в ответ. – Ты пользуешься стрелами, когда у меня их нет. Осмелишься ли ты скрестить свой меч с моим?

С тетивы лука Сигэмори тем не менее слетела стрела, но Ёсихира успел пригнуться, и Сигэмори обнажил свой меч. Засверкала сталь бьющихся клинков, заскрежетали стремена, трущиеся друг о друга. Двое юношей семь раз яростно сходились на площади и восемь раз вокруг вишневого и мандаринового деревьев, демонстрируя блестящее мастерство верховой езды, вращаясь на месте, увиливая от ударов меча, маневрируя, преследуя и уходя от преследования. Они били и рубили друг друга мечами, которые, казалось, были готовы рассыпаться в веере искр.

Восемь воинов Сигэмори бились с семнадцатью воинами Ёсихиры на других участках площади, где снег смешивался с грязью и кровью. Сигэмори продолжал схватку до тех пор, пока прибытие на площадь новых воинов Гэндзи не заставило его отступить к воротам, через которые он ворвался во дворец.

Мокуносукэ подъехал к Сигэмори, который отдыхал на перепутье.

– Вы отлично сражались! – сказал старый слуга. – Если бы отец мог вас видеть! Только помните его приказ: пусть противник временно празднует победу. Мы должны его выманить из дворца.

– Старый, не надо обо мне беспокоиться.

Сигэмори вернулся на площадь перед Большим залом с новым отрядом. Там они встретили Ёсихиру, который приветствовал их под градом стрел противника взмахом руки:

– Добро пожаловать, Хэйкэ из поместья Рокухара! Или ты боишься меня?

Сигэмори пришпорил коня:

– Ты смеешь хвастаться? Тебе еще придется дрожать от страха!

– Когда это я показывал тебе спину?

Оба юноши вновь сошлись в бою на заснеженной площади. Они сражались до тех пор, пока изможденный Сигэмори не обратился в бегство за дворцовую стену. За ним с дикими криками последовали его воины.

Ёсихира на своем черном как смоль коне мчался галопом за Сигэмори с криками:

– Стой, трус! Поворачивай назад!

Сигэмори несся вперед, преследуемый Ёсихирой. Под копытами их лошадей клубилась снежная пыль. Сигэмори прильнул к шее коня, подстегивая его хлыстом. Вровень с ним скакали двое его дружинников. Повинуясь воле седока, конь Сигэмори перескочил через узкую канаву, за ним последовали и два его спутника. Рядом с ними просвистели стрелы. Одна из них ударилась в доспехи Сигэмори с глухим стуком, другая стрела застряла в его плече.

– Погоди, стой, неужели тебе не стыдно? – кричал Ёсихира.

Но его конь споткнулся об ограждение канавы и сбросил своего седока на плот. Поднявшись на ноги, Ёсихира приказал одному из своих воинов, удачно проскочившему канал:

– Меня не жди – постарайся, чтобы Сигэмори не ушел.

Всадник кивнул и послал третью стрелу, целясь в шею Сигэмори. Как раз в это время конь Сигэмори отпрянул назад, не решаясь перескочить кучу хлама, запорошенную снегом. Стрела угодила лошади в брюхо. Снег окрасился кровью животного, которое вместе с седоком рухнуло на землю. С головы Сигэмори слетел шлем. Когда он попытался поднять его, то увидел возле себя фигуру своего преследователя. Конь вражеского воина тоже был напуган препятствием, и всадник прямо с седла прыгнул на Сигэмори. Тот изо всех сил стал размахивать луком перед лицом противника, чтобы заставить его отступить на несколько шагов и самому успеть обнажить меч. Тут подоспел один из воинов Сигэмори. Он сцепился с вражеским воином в отчаянной борьбе. Противники боролись как разъяренные буйволы, пока оба не упали на землю.

Ёсихира, выбравшийся из канавы, заметил, как упал любимый воин его отца. Он побежал к нему на помощь с обнаженным мечом. Между тем к месту событий подоспел другой воин Сигэмори и быстро спешился. Посадив военачальника на коня, он попросил Сигэмори скакать дальше, сам же бросился на помощь своему товарищу.

Единокровный брат Киёмори, Ёримори, вернулся ко дворцу со свежими дружинами всадников-лучников, когда противостоящие стороны исчерпали запас стрел и Хэйкэ бросились штурмовать дворец врукопашную. У ворот, защищавшихся Ёситомо, произошла ожесточенная битва. В яростных стычках соратника от врага можно было отличить лишь по красным и белым штандартам, а также по цвету полосок ткани на доспехах. Четыре раза отряды Хэйкэ отбрасывались от дворца и были вынуждены отступать через ворота, в которые входили. Наступление и отступление противоборствовавших сил происходили поочередно несколько раз, пока Хэйкэ не оказались отброшены почти до моста Годзё.

Когда Ёситомо и три его сына очистили главные аллеи дворцового ансамбля от вторгшихся Хэйкэ, военачальник получил возможность оглянуться назад. Взглянув на дворец, Ёситомо вскрикнул в отчаянии при виде стягов Хэйкэ, развевавшихся на крышах караульных помещений и самого дворца. Оказалось, что укрывшиеся в засаде силы противника ворвались в беззащитный дворец и захватили его.

«Теперь шансы на победу минимальны», – сказал он про себя, сознавая между тем, что ему не следует предаваться сомнениям. Мысленно он также был вынужден признать, что сам виноват в возникших трудностях. Киёмори обыграл его самым примитивным способом и отрезал пути Гэндзи к отступлению. Теперь противник имел значительное позиционное преимущество. Ёситомо оставалось только самому атаковать неприятеля в поместье Рокухара, захватить императора и вызвать Киёмори на поединок. Использование одного шанса из тысячи или гибель – вот его выбор. Однако у Ёситомо отлегло от сердца, когда он увидел, с каким энтузиазмом его воины теснят врага. Он начал концентрировать войска у моста Годзё, чтобы повести наступление на Рокухару.

Но когда Гэндзи собрались на берегу, Хэйкэ уже разобрали часть моста со своей стороны. Ёсихира доехал верхом до середины поврежденного моста, приказав следовать за ним пятистам всадникам, вооруженным луками. Между тем воины Ёситомо со своих позиций на берегу реки стали осыпать стрелами оплот Хэйкэ – поместье Рокухара.

Ёсихира, недовольный бесполезной дуэлью лучников, развернулся и повел свои войска вниз по течению реки, чтобы атаковать Рокухару с юга. Когда он двигался по берегу, то увидел впереди строй из сотни или больше всадников, молчаливо стоявших за стеной щитов. На ветру развевались их штандарты.

«Люди Ёримасы!» – с горечью подумал Ёсихира.

Один из командиров подъехал к нему и сказал:

– Ваш отец хотел форсировать здесь реку, но повернул назад, когда увидел их.

– Что! Мой отец отказался сразиться с Ёримасой?

– Он, однако, резко осудил его за предательство.

– И это все?

– Ёримаса ответил ему.

– Но какая польза от обмена обвинениями? Этот воин из дома Гэндзи посмел дезертировать и перейти на сторону врага. Сейчас он ждет, чья возьмет, чтобы сделать выбор. Он получит то, что заслуживает!

Ёсихира пришпорил коня и помчался по набережной прямо на строй всадников. Строй в замешательстве рассыпался, а потом люди Ёримасы стали пересекать реку вброд, направляясь в поместье Рокухара. Безрассудство Ёсихиры обернулось злой шуткой для дома Гэндзи, ибо позволило Ёримасе оправдать свой союз с домом Хэйкэ. Принадлежность к дому Гэндзи удерживала его от прямого столкновения с силами Ёситомо и заговорщиков. Он предпочел отвести свои войска в сторону от Рокухары, чтобы избежать участия в боевых действиях на чьей-либо стороне. Но несдержанность Ёсихиры побудила его порвать с нейтралитетом и присоединиться к Хэйкэ.

Решив, что им терять больше нечего, воины Гэндзи стали пробиваться через реку по трупам погибших товарищей к стенам поместья. К воинам, оборонявшим Рокухару – нынешнюю резиденцию императора, – присоединились жители поместья. Со стен, крыш и верхушек деревьев они швыряли в нападавших черепицу и камни.

Киёмори почувствовал, что должен лично возглавить свои войска. Больше всего он боялся того, что противник предаст поместье огню. Приняв от дружинника меч и нетерпеливо распутывая завязки шлема, он пустился бегом по закрытому переходу. Токитада, следовавший за ним, вдруг крикнул возбужденным голосом:

– Подожди!

Киёмори с мечом в руке остановился на середине галереи и обернулся:

– В чем дело, Токитада? Ты не хочешь, чтобы я принял на себя командование людьми?

– Нет, – ответил Токитада, едва сдерживая смех, – твой шлем надет задом наперед. Разве можно командующему появляться в таком виде!

– Мой шлем надет не так?

Киёмори ощупал шлем, изобразил удивление и затем от души рассмеялся:

– Нет, так надет, Токитада! Так, как нужно. Он направлен передом к его величеству.

Бой, начавшийся утром, продолжался весь день. Киёмори полностью взял в свои руки оборону поместья. В это время по Рокухаре роем носились стрелы осаждавших. Киёмори слышал громкие крики врагов, штурмовавших стены. Много раз ему казалось, что Рокухара обречена. Пренебрегая опасностью, он подбадривал упавших духом воинов, которые уже были отброшены к воротам внутренней стены. Взобравшись в башню двухэтажных ворот, Киёмори криками воодушевлял своих воинов, посылая во врагов стрелу за стрелой.

Если бы Рокухару штурмовали с востока более крупные силы – поместью бы не удержаться. Но с этой стороны атакующие были рассеяны на небольшие вооруженные группы и постепенно отступили в заснеженные холмы за храмом Киёмидзу.

И тут всадники Ёримасы ударили в тыл наступавшим. Когда Ёситомо увидел, в какое трудное положение попали его люди, он повел их на решительный штурм ворот Рокухары с криком:

– Не теряйте времени! Там наверху, у ворот, сам Киёмори!

Однако с фланга отряд под командованием Ёсихиры внезапно, без предупреждения, отступила к реке. Ёситомо душила ярость. Отбросив лук, он поскакал с обнаженным мечом к воротам и вызвал Киёмори на поединок. Сразу после этого в начавшейся среди отступавших Гэндзи давке Ёситомо был оттеснен к реке.

В это время со стороны одной их основных дорог, ведущих в город, прибыли свежие силы Хэйкэ и стали теснить войска Ёситомо с севера. Всадники Ёримасы совершали налеты на южный фланг его войск. Неожиданно большой отряд лучников верхом на лошадях появился на противоположном берегу реки и стал обстреливать Гэндзи. Внезапный удар заставил Ёсихиру развернуть своих воинов лицом к реке. Теперь главные силы Ёситомо, штурмовавшие ворота Рукохары, оказались в окружении.

Ёситомо, бросив отчаянный взгляд на своих надежных соратников, сказал:

– Сражение проиграно! Таков удел многих, кто берется за оружие! Моя гибель неизбежна, но вы должны бежать и спасать свои жизни!

Когда два младших сына Ёситомо заявили, что погибнут вместе с отцом, Ёсихира, старший сын, осадил их, сказав:

– Я останусь в арьергарде. Вот чего я хочу больше всего. Вы с отцом должны спасать свои жизни.

После этого военачальники Ёситомо уговаривали его отступать вместе с ними.

– Еще не время погибать дому Гэндзи. Укроемся на время в безопасном месте, но придет день, когда мы смоем свой позор.

Ёситомо с сыновьями в окружении преданных командующих стали пробиваться сквозь ряды противника. Их теснили со всех сторон. Потеряв несколько человек, они пробились на север в холмистую местность в верхнем течении реки Камо. Добравшись до безопасного занесенного снегом селения в холмах, Ёситомо огляделся. От всего его храброго воинства осталось четырнадцать человек. Охваченный горем и угрызениями совести, он заплакал при мысли о том, что сломал судьбу своих верных людей, обрек их на тяжелое будущее. На этих холмах Гэндзи ждали голод и скитания. Но что станет с родными его воинов, оставленными в столице? Где они сейчас? Что станет с его Токивой? Она отказалась покинуть Киото, чтобы быть рядом с ним. Удалось ли ей бежать в провинцию с тремя сыновьями, на чем он настаивал? Ёситомо представил, с какой болью в сердце она встретит весть о его поражении.

Остатки отряда поднимались все выше и выше по холмистой местности. Лошади устало ковыляли в снегу. Ёситомо остановил своего коня, чтобы посмотреть, что делается позади них. Далеко внизу в сгущавшихся сумерках каждая пагода и крыша дома в столице сияли серебром. Но только те из них, что не были окутаны клубами дыма и пламенем пожаров.

Глава 25.

Снежная буря

Ёситомо стремился достичь противоположного склона горы Хиэй до утра, потому что в провинции Мино на дальнем берегу озера Бива жили Гэндзи, которые укрыли бы его и оказали помощь. Беглецы ускорили движение на север, следуя по течению реки Такано, мимо Хасэ и на восток через перевал у Ёкокавы. В конце концов они оказались близ Катадо у южной оконечности озера.

Резкие порывы ветра превращали воды озера в бурное море, когда остатки отряда на двух лодках плыли ранним утром. Мрачные, низко висевшие тучи закрыли северную половину небосклона, предвещая дальнейшие снегопады. В полдень беглецы достигли восточного берега озера, покрытого увядшими камышами. Снег здесь был глубже, чем в столице. Они молча высадились на берег, не обращая внимания на полет диких гусей в пустынном небе. Двое беглецов направились в ближайшее рыбацкое селение для обмена части оружия на еду. Другие собирали хворост для костра и ждали.

Позже, после полудня, согревшись и поев, Ёситомо и его люди стали обсуждать план следующего этапа своего пути. Они договорились продолжить движение после захода солнца, когда вероятность погони была меньше. Затем семь военачальников и воинов предложили Ёситомо разделиться. Они сказали, что движение малыми группами более безопасно. С приближением заката солнца каждый из семерки попрощался с Ёситомо, пообещав присоединиться к нему, как только они доберутся до Восточной Японии.

С наступлением ночи Ёситомо с тремя сыновьями и четырьмя военачальниками оседлали коней и поспешили к реке. Они добрались до дороги, по которой продолжили путь. Над ними висело черное небо, по обеим сторонам высились темные отвесные громады гор. Проезжали деревню за деревней, спали под тяжелым саваном снега, ни один огонек не освещал им путь. Они ни разу не слышали человеческого голоса, как будто жизнь вокруг вымерла. Ночь была весьма удобна для бегства. Маленький отряд воинов убыстрял движение, пока не поднялась буря и вокруг них не взвились слепящие снежные вихри.

Между тем в ту самую ночь, когда Ёситомо пробирался по холмистой местности к озеру Бива, вице-советник Нобуёри бежал в храм Ниннадзи, расположенный к северу от городских ворот. Там уже укрылось около пятидесяти его сторонников, сановников и придворных. До рассвета воины Киёмори арестовали Нобуёри. На следующий день он был обезглавлен вместе с другими врагами трона.

Двадцатого декабря, на второй день после окончания боевых действий, когда Киото снова вернулся к нормальной жизни, Киёмори было приказано осмотреть императорскую резиденцию и другие государственные здания. После совещания с астрологами установили наиболее благоприятную дату возвращения императора во дворец.

Осмотр превратился в триумфальное шествие Киёмори. Он приказал своим братьям, сыновьям и военачальникам, а также всем, кто был свободен от дел в поместье Рокухара, сопровождать его в пышной процессии вооруженных воинов и покрытых богатыми попонами лошадей.

По всему маршруту шествия, который протянулся от моста Годзё по главным улицам столицы, толпились и глазели на красочную процессию всадников возбужденные толпы людей. Мимо проходили отряд за отрядом лучники, пехотинцы в полной боевой экипировке, колонны детей замыкали процессию.

Во время боевых действий беднейшее население столицы – орды попрошаек, воров и бесчисленных нищих – наводнили дворец и превратили его в ночлежку. Они в течение трех суток бродили по залам и другим помещениям дворца, грабили хранилища с продовольствием, напяливали на себя одежды придворных и коронованных особ, пародировали ужимками и голосом веселые дворцовые праздники. Когда до них дошла весть о прибытии Киёмори, начался панический исход из дворца. Из всех щелей выползали грязные, похожие на чучела фигуры. Их было слишком много для того, чтобы стража могла всех задержать, а тюрьмы – вместить. По приказу Киёмори этих бездомных собрали во дворцовых парках и заставили заняться уборкой и очисткой дворцовой территории. Бродяг предупредили, что их наказывать не собираются, каждому была обещана порция риса по окончании работ.

– Он знает, что такое голод, знает, – сказал один из попрошаек другому, беря метлу. – Это же Киёмори из дома Хэйкэ. Я знал его еще с тех пор, когда парня кликали Хэйта. Серьезно. Он был нищим сыном Косоглазого, так прозывали его отца. Я видел, как Киёмори ходил в лохмотьях по Сёкодзи и на Воровском рынке. Только знай, он никогда не был одним из нас, хотя я, бывало, разговаривал с ним. И когда у меня водилось сакэ, я предлагал ему выпить тоже.

– Значит, и он знал трудные времена?

– О чем я тебе и толкую. Может, он и выглядит как сановник, но будь уверен, Киёмори побывал в нашей шкуре. Вот почему он так хорошо понимает таких людей, как мы.

– И он пил с тобой сакэ на равных?

– Нет, я бы не сказал этого. Я имею в виду, что он относился ко мне дружелюбно.

– Они уже подходят!

– Кто? Где?

– Господин из поместья Рокухара собственной персоной и весь народ!

Заснеженная дорога монотонно уходила в бесконечную даль. Каждый из всадников периодически впадал в дремоту. Резкий холод и чрезвычайная усталость убаюкивали их, как снотворное средство. Время от времени Ёситомо взбадривал всадников тем, что окликал их по именам. Ответы на оклики убеждали Ёситомо, что ни один из спутников не потерялся в пути.

– Не теряйте друг друга из виду, – наставлял беглецов предводитель. – Следите за тем, чтобы не отморозить лица. Окликайте друг друга, чтобы не замерзнуть.

Поздно ночью, когда они благополучно проехали заставы стражников вдоль дороги и пересекли реку Хино, то охрипли и смертельно устали от перекличек на морозном воздухе и разгребания снега. Держать друг друга в поле зрения становилось все труднее. Вдруг Ёситомо и Ёсихире, ехавшим впереди, показалось, что они слышат крики в отдалении. Отец и сын остановили коней, стряхивая снег и прислушиваясь.

– Ёритомо, Ёритомо-о! Э-ге-гей!

Зов подхватил другой голос:

– Э-ге-гей, Ёритомо!

Голоса звучали как будто позади них.

– Они кличут Ёритомо?

– Должно быть, он отстал. Отец, подождите меня здесь, пока я вернусь.

– Нет, я поеду с тобой.

Воин, ехавший верхом на несколько шагов впереди Ёситомо, развернулся и спросил:

– Мы все возвращаемся назад?

Ёситомо собрал всю группу и пересчитал спутников. Не хватало действительно Ёритомо, его младшего сына.

– Вы говорите, он исчез, – спросил с тревогой Ёситомо, не обращаясь к кому-либо персонально. – Когда вы заметили это?

– Он ехал с нами, когда мы переехали долину, – ответили два воина.

– У реки Хино?

– Буран там разыгрался особенно неистово. Мы рассредоточились, чтобы перейти реку. Возможно, в это время и потерялся Ёритомо. Мы просмотрели этот момент. Позвольте нам вернуться и поискать его, – предложили воины.

Их прервал глухой голос Ёситомо:

– Погодите. В этом нет необходимости. Мы не можем возвращаться назад из-за каждого отставшего.

Окликнули Ёритомо несколько раз. Безрезультатно.

Ёситомо сумрачно произнес:

– Скоро рассвет. Нам нужно изменить маршрут, чтобы избежать неприятных встреч. Пока мы не доберемся до холмов, опасность погони сохраняется. Ёритомо должен быть предоставлен своей судьбе, чтобы другие смогли оторваться от преследователей. От нашего спасения зависит будущее дома Гэндзи. Мы не можем рисковать всеми жизнями ради одной.

Тогда запротестовали воины:

– Господин, это самый младший из ваших сыновей. Наш любимец. Как мы можем бросить его одного во время бурана? Вы будете мучиться угрызениями совести до самой смерти. Пусть будущее само позаботится о себе. А сейчас вернемся, чтобы разыскать его!

Однако Ёситомо было невозможно переубедить.

– Ваши слова глубоко тронули меня. Вы знаете, как мне дорог сын. И все же меня считают отцом все Гэндзи. Я не могу отвернуться от них ради одного. В беде они становятся моими детьми более чем когда-либо…

Ёситомо умолк, но затем отвернулся и взмолился, подняв вверх руки:

– О, жестокая ночь! Что это, воля Небес? Неужели моему ребенку суждено погибнуть в холоде? О Небо, пощади его!

Испытывая отчаяние от решения, которого нельзя было избежать, Ёситомо снова повернулся к своим спутникам.

– Возвращаться назад нельзя. Надо спешить, скоро уже день, – сказал он и пришпорил коня.

С большой неохотой спутники последовали за Ёситомо. Только молодой воин после обмена с Ёсихирой многозначительными взглядами развернулся и поехал на запад.

Вокруг снежная целина. Бесконечной лентой вьется дорога. Ночь.

Ёритомо забылся в беспокойном сне. Поступь коня убаюкивала, как покачивание колыбели. Едва ли он мог проснуться. Покачивание… покачивание, подросток полностью подчинился ему. Иногда Ёритомо чудилось, что кто-то его зовет, и он отвечал. Затем сон снова поглотил его. Ему только что исполнилось четырнадцать, и испытания последних нескольких дней дались парнишке нелегко. Теперь во сне забылись все ужасы. Ему было нужно только крепко держать поводья коня, чтобы ехать все дальше и дальше вперед. Он вспомнил, как проезжал деревню Морияма, затем пересек долину. Но остального не помнил. Ничего не знал о четырех спутниках, следовавших позади.

…За день до приезда Ёситомо в деревню Морияма из поместья Рокухара прибыл гонец. Вызвав старосту и собрав крестьян, он приказал им разыскать Ёситомо. Перед тем как гонец уехал, в деревне и окрестностях были расклеены оповещения о награде за поимку Ёситомо. Деревенский бездельник Гэн, узнавший об этом, собрал несколько родственников, пообещав им поделиться наградой. Они получат за Ёситомо много больше, чем за дюжину вепрей, заметил Гэн. Вооружившись алебардой и бамбуковыми пиками, он и его сообщники пустились в погоню за Ёситомо и его немногочисленными спутниками.

– Гэн, вон кто-то едет – и совсем один. Видно, отбился от остальных.

– Почему ты так думаешь?

– Я видел на снегу у моста следы от лошадиных копыт. Только одной лошади. Я сразу почувствовал удачу и так обрадовался, будто выпил сакэ.

– Все обернулось неплохо в канун Нового года.

– Эй, послушай, он приближается к нам! И этот воин, конечно, вооружен!

– Но это мальчишка. Должно быть, сын Ёситомо.

– Он, должно быть, спит. Видишь, как клонится вперед!

– Этого можно будет схватить легче, чем медвежонка. Я выхвачу у него поводья и сброшу его с седла на землю. Тогда будем вязать сопляка.

Гэн и его сообщники направились к Ёритомо, который неожиданно стряхнул сон и увидел их.

Гэн остановился.

– Эй, парень, ты куда едешь? – спросил он отрывистым голосом.

Ёритомо не ответил. До него вдруг дошло, что отца и братьев больше не было рядом с ним. Он отрешенно смотрел на падающий снег. Затем мальчик устремил свой печальный взгляд из-под запорошенного снегом козырька шлема на Гэна. При виде детского лица Ёритомо Гэн почувствовал себя не в своей тарелке.

– Слезай, слезай на землю! – приказал Гэн, подъехав к Ёритомо и пытаясь схватить правое стремя его коня.

Ёритомо сместился в седле, чтобы не упасть.

– Я же сказал тебе, слезай!

– Ты, негодяй! – воскликнул Ёритомо.

Он выхватил меч и изо всех оставшихся сил обрушил его на Гэна. Сдавленный стон окончательно привел в чувство Ёритомо. На снегу распласталась темная фигура. Мальчик почувствовал, как его задела пика, и тут же он бросился на неизвестного, преградившего ему дорогу. Неподалеку зарычал какой-то зверь, напугав Ёритомо.

– Отец! Отец! Ёсихира! – вскрикнул парнишка, посылая скакуна в галоп.

Конь Ёритомо промчался мимо нападавших, и вскоре всадник скрылся из их вида.

Ёритомо не знал, куда его несет конь, но был уверен, что это не то направление, в котором поехал отец. Когда уставший конь остановился, Ёритомо спешился, сбросил тяжелый шлем и пошел куда глядят глаза по холмам и долинам.

Через несколько дней он дотащился до одинокой горной деревушки и устроился поспать под крышей сарая. Крестьянка, вышедшая открыть бочку с солеными огурцами, вскрикнула от неожиданности, когда увидела на полу замерзшего мальчика, спавшего среди штабелей дров и мешков с углем. Вдвоем с мужем они перенесли ребенка в хижину. Там Ёритомо обогрели и накормили. Когда он решил идти дальше, хозяева хижины подробно объяснили ему, как дойти до Мино.

– Вон там видишь гору? Обойди ее и тогда найдешь проход на юг. Там – Мино.

Ёритомо расстался с крестьянской семьей со сложными чувствами. Впервые в жизни он ел вместе с бедняками, которые были так добры к нему. По дороге юный вид Ёритомо умилил странствующую монахиню.

– Дитя, на этой дороге имеется застава воинов Хэйкэ. Смотри не попадись им, – сказала она на прощанье.

День за днем он шел дальше, ночуя в небольших хижинах и заброшенных гробницах. По мере удаления на юг снега становилось все меньше и меньше. Наверное, Новый год уже прошел, думал он и поддерживал себя мыслью, что отец и братья ожидают его в Мино. Ёритомо говорили раньше, что у него в Мино есть единокровная сестра. Он не совсем представлял себе, в каких отношениях она находится с Охи, местным предводителем. Тот вроде бы связан кровными узами с Гэндзи. Ему можно было доверять.

Когда Ёритомо вышел к реке, его окликнул рыбак, мывший свою лодку:

– Вы, случаем, не Гэндзи, не сын Ёситомо?

Беглец не стал скрывать своего происхождения:

– Да, я третий сын Ёситомо. Меня зовут Ёритомо.

Рыбак обрадовался и рассказал, что его братья были слугами в поместье Ёситомо. Предупредив Ёритомо об опасности путешествия в одиночестве, он предложил мальчику остановиться у него.

Несколько дней Ёритомо провел в рыбацкой хижине и затем продолжил путь. На этот раз его сопровождал сын рыбака, который покинул Ёритомо только после того, как они нашли дом Охи.

Жилище казалось безлюдным. Но наконец появился слуга, который провел Ёритомо в комнату, благоухавшую запахом ладана.

– Неужели это Ёритомо? – воскликнула плачущая женщина.

Это была дочь Охи, Эндзу, мать единокровной сестры Ёритомо. Эндзу не переставала плакать. Ее слезы озадачили Ёритомо, который сделал вывод, что причиной горя женщины было поражение дома Гэндзи. Наконец она утерла слезы и сказала:

– Ёритомо, твоего отца здесь нет. Он побыл с нами всего одну ночь и, полагая, что безопаснее двигаться дальше, поехал на восток в Овари разыскивать Тадамунэ, тамошнего предводителя. На третий день после Нового года он был предательски убит Тадамунэ.

– Что, мой отец?

– Да, Тадамунэ сразу же отослал голову твоего отца в столицу, где ее выставили на дереве у ворот в Восточную тюрьму.

– Неужели это правда?

– Я еще не все сказала. Твой брат Томонага умер от ран. Ёсихире удалось бежать. С тех пор о нем ничего не было слышно.

– Значит, отец и брат мертвы? Я больше никогда их не увижу?

– Мой бедный, несчастный мальчик… Оставаться здесь долго небезопасно и для тебя самого. Хэйкэ охотятся за тобой.

– О отец, мой отец!

Содрогаясь от рыданий, Ёритомо поднял голову к потолку, слезы заливали его лицо. Он плакал так громко, безутешно и горько, что, казалось, надорвется его душа.

Только когда вернулся отец Эндзу и стал утешать Ёритомо, мальчик вымолвил:

– Я больше не буду плакать… Я не хочу плакать. – Повернувшись к старому предводителю, он спросил: – Куда мне теперь идти?

– В Восточную Японию, – ответил старый воин, перечислив по именам предводителей, которые наверняка укроют Ёритомо. – Мне известно, что госпожа Токива все еще в столице, у нее три сына, которые являются твоими единокровными братьями. Но сейчас они еще малые дети. На востоке ты, без сомнения, встретишь Гэндзи, готовых поддержать тебя.

Ёритомо медленно сел на пол в раздумье.

С каждым днем удаления на юг по обеим сторонам дороги появлялось все больше полей, зеленеющих ростками ячменя. Над ними пели жаворонки, услаждая слух ехавшего на восток Ёритомо. Эндзу отправила юношу в путь, позаботившись о нем подобно любящей матери. На нем была новая одежда, включая охотничью накидку и сандалии. Ему дали в дорогу коня, шкатулку и меч.

Наступил февраль. Луна была видна в синем небе даже в полдень.

– Парень, с которым мы только что разминулись, весьма симпатичный. Не типичный для этих мест, – заметил Мунэкиё, повернувшись в седле, чтобы проводить взглядом Ёритомо.

Другой воин тоже внимательно посмотрел в сторону удалявшегося юноши:

– Такое впечатление, что это сын какого-нибудь здешнего аристократа.

– Очень может быть. Но не слишком ли опасно в наше время отпускать подростка в дорогу одного, без слуг.

Мунэкиё продолжил было движение вперед, когда предчувствие заставило его остановить коня и вновь взглянуть на исчезавшего вдали молодого всадника.

Мунэкиё, воин единокровного брата Киёмори, Ёримори, был послан в эти места, чтобы проверить слухи о смерти Томонаги, сыне Ёситомо. Удостоверившись в этом и похвалив Тадамунэ, он возвращался в столицу. Обратившись к сопровождавшим его воинам, Мунэкиё приказал:

– Верните того юнца, с которым мы только что разминулись. Если он попытается убежать, то у меня не останется сомнений в том, кто он такой. Задержите его любой ценой.

Мунэкиё развернулся и последовал за воинами на расстоянии.

Парень явно пытался оторваться от преследователей. Но, увидев, что его догоняют, лег на спину на берегу реки, окаймленной ивами, глядя, как распаренные воины приближаются к нему. Воины тяжело дышали, на их разгоряченных лицах и шеях вздулись вены.

– Вставай, пойдем с нами!

– Кому сказано, вставай!

Ёритомо не пошевелился, он глядел на солнце, моргая ресницами.

Подъехал Мунэкиё, наклонился и бросил на него взгляд:

– В чем дело?

– Он очень юн, но не обманывайтесь этим, – сказал один из воинов с негодованием. – Этот малец – воин. Взгляните на него. Он ждет приказа, чтобы его подняли на ноги, как будто мы его слуги!

По лицу Мунэкиё пробежала легкая улыбка.

– Поднимите его, – приказал он.

Два воина выполнили приказ. Юноша выпрямился, глядя на Мунэкиё. Лицо парня было испачкано грязью, на щеке алела ссадина, на которую упала прядь волос.

– Они тебя били?

Ёритомо молчал.

– Куда ты едешь? На восток?

Вновь молчание.

– А твой отец? Кто твой отец, парень?

Ёритомо отказывался отвечать, но последний вопрос выдавил из него крупную слезу, покатившуюся по щеке. Однако он продолжал молчать.

– Отвечай! Если будешь упираться, мы заставим тебя заговорить, – пригрозил Мунэкиё.

Ёритомо расправил плечи и сказал с презрением в голосе:

– Ты кто? Если ты хочешь говорить со мной, то слезай с коня. Я не из тех, к кому воины Хэйкэ могут обращаться, оставаясь в седле.

Мунэкиё в изумлении умолк и стал внимательно оглядывать Ёритомо с головы до ног. Затем, быстро спешившись, подошел к Ёритомо и объяснил, что он дружинник Ёримори из дома Хэйкэ.

Мунэкиё уже догадался, кем был Ёритомо, но все же спросил дружелюбным голосом:

– Кто вы? Чей вы сын?

Глава 26.

Милосердие

Прошло более месяца с тех пор, как мачеха Киёмори Арико приехала погостить в поместье Рокухара. Она оставалась там и после Нового года, занимаясь по хозяйству, ощущая заботу и внимание внуков. Арико было чуть за сорок. Она была немного старше Киёмори, однако выглядела слишком молодо для того, чтобы ее называли бабушкой. Киёмори нередко ощущал приступы раздражения, когда видел Арико и Токико вместе. Он не мог не заметить, насколько вдова отца выглядит миловидней по сравнению с его собственной супругой. Временами глава дома даже сожалел о своем браке.

Несмотря на это, Киёмори никогда не чувствовал себя свободно в общении с Арико. В ней был нечто, настраивавшее его против любых уступок ей. Иногда он сам поражался тому, что она вызывает в нем столько неприязни.

Однажды утром, когда Киёмори собирался отправиться ко двору, появилась служанка Арико с сообщением о том, что ее госпожа хочет поговорить с хозяином поместья. В привычку мачехи вошло проводить часть утра в молельне, примыкавшей к ее комнате, и заниматься чтением сутр. Киёмори особенно не любил посещать это место в доме. Ведь там не только хранилась мемориальная табличка с именем отца, но было еще что-то запретное и мрачное.

Когда Киёмори вошел в молельню, там уже находилась Токико, скромно сидевшая рядом с Арико.

– Я хотела поблагодарить вас, – начала Арико, – и надеюсь, вы простите меня за просьбу прийти.

Киёмори втягивал носом ладан, тонкие спирали дыма от которого поднимались позади Арико. За открытым окном, через которое в комнату проникали солнечные лучи, он слышал пение птиц. Солнечные лучи освещали складки белой монашеской одежды Арико таким образом, что выгодно подчеркивали ее изящный профиль. Мрачный облик молельни, парчовые занавески, низкий потолок, подвешенные светильники будто сговорились с целью выделить фигуру в белом. Задержавшись на мгновение на пороге, Киёмори вдруг понял, что продолжительная вдовья жизнь Арико, посвященная молитвам и общению с духами покойников, сделала ее частью этого мистического мира.

– Почему сразу выражение благодарности? Что я могу сделать для вас?

Арико улыбнулась:

– Я не заметила, как прошло время. Провела здесь будто бы совсем немного дней, а Ёримори уже прислал несколько писем с просьбой ко мне вернуться домой. Я решила уехать сегодня. Вы так заботились обо мне с тех пор, как начались беспорядки…

– Уезжаете сегодня? Боюсь, я был слишком занят делами, чтобы уделить вам достаточно внимания. Однако знайте, что я подыскиваю в Рокухаре место, где можно было бы построить для вас новый дом.

– Я буду счастлива жить здесь, рядом с вами.

– Поскольку в долине уже закончили строительство дома для Сигэмори, можно сразу же взяться за постройку дома для вас и Ёримори.

– Как счастлива я – и все мы! Ни на мгновение не забывайте, Киёмори, что вы – глава дома Хэйкэ. Продолжайте идти по пути добродетели. Будьте строги к себе, неукоснительно выполняйте свой долг. Это заставит вас смотреть на жизнь не так легкомысленно, как вы смотрели прежде. Токико, ты тоже не забывай о положении своего мужа. Постарайся стать ему еще более чуткой женой, стань любящей матерью. Помогай мужу, как хозяйка поместья.

Киёмори и Токико почтительно слушали Арико, поскольку она имела право говорить с ними в таком тоне.

– А сейчас я оставляю вас, – закончила свою речь мачеха. Без промедления она вернулась в молельню, чтобы заняться медитацией перед табличкой с именем Тадамори, а потом уехать.

Для Киёмори слова мачехи прозвучали так, словно она возложила на него всю ответственность за семейные проблемы. Киёмори несколько тревожила неоднозначная оценка Арико его поведения, однако он не обижался на нее. Киёмори знал, что не может считаться примерным сыном Тадамори, и искренне стремился исправиться, почитая вдову отца. Как глава дома, он и не мог не показывать пример сыновней почтительности.

Через несколько дней после того, как Арико возвратилась в свой дом, расположенный в северной части столицы, к ней явился ее сын Ёримори. Она сердечно встретила его.

– Не помешал твоим молитвам, мама?

– Не имеет значения. Что нового?

– Я посылал по делу Мунэкиё. Он вернулся двое суток назад с парнем, которого задержал на дороге.

– Вот как? И кто же этот парень, которого Мунэкиё привез с собой?

– Сын Ёситомо, Ёритомо, которому недавно исполнилось четырнадцать лет.

– Сын Ёситомо? Это действительно новость. Ты говоришь, ему четырнадцать? Совсем дитя! О чем они думали, посылая ребенка воевать! Он еще слишком мал, чтобы понимать происходящее. Бедное дитя! Где он сейчас?

– Мы ожидаем из Рокухары указаний относительно его судьбы. Пока он находится на попечении Мунэкиё.

– Как Киёмори собирается решить судьбу ребенка?

– Об этом мы должны узнать сегодня.

Разговор был исчерпан, и Ёримори собрался уходить. Однако Арико задержала его.

– Погоди немного, – льстиво попросила она, – я приготовила твое любимое блюдо. Я так мало вижу тебя в последнее время. Останься и пообедай со мной.

Как только Арико послала служанку с соответствующими указаниями на кухню, объявили о приходе Мунэкиё. Слуга доложил, что он пришел поговорить со своим господином. Арико ответила за сына, чтобы Мунэкиё подождал.

Мать и сын с удовольствием предались скромной трапезе, а когда ее закончили, Ёримори позвал своего воина.

– Мунэкиё, что-нибудь пришло из Рокухары?

– Прибыл гонец.

– Есть указания насчет Ёритомо?

– Приказано казнить его тринадцатого февраля.

– Гм-м…

Лицо Ёримори съежилось. При мысли о новой казни, вызывавшей у него отвращение, он почувствовал, как внутри него нарастает гнев. После подавления мятежа Ёримори видел слишком много отсеченных голов. Он знал, что ежедневно на берегу реки собираются сотни людей, чтобы провожать лодки со ссыльными. Пока над столицей еще не развеялся дым сражения, подобные вещи не особенно тревожили Ёримори, но с восстановлением мира и началом цветения сливовых деревьев в саду в нем все запротестовало против жестокой расправы с тем, кто был еще только мальчишкой.

Лицо присутствовавшей при разговоре Арико тоже омрачилось. Для нее, ревностной почитательницы учения Будды, милосердие было первейшим долгом и добродетелью верующего.

Впечатление, произведенное на господина и госпожу вестью о предстоящей казни Ёритомо, побудило Мунэкиё высказать его сокровенную мысль. Он обратился к Ёримори:

– Ему только четырнадцать. Кажется, это был бы возраст вашего брата, если бы он остался живым.

– Да, если бы он был жив.

– Он очень похож на вашего брата. Я почти поверил в то, что они братья.

– Мунэкиё, – перебила его Арико с живостью в голосе, – расскажи мне подробнее об этом мальчике.

Воин поведал о нем все, что знал.

Арико, растроганная сходством мальчика с ее покойным сыном, укрепилась в решимости спасти Ёритомо. В эту ночь сновидения женщины были связаны с рассказом Мунэкиё. Арико обуревало желание увидеть Ёритомо.

На следующий день Арико, прихватив с собой веточку сливового дерева с лепестками розового цвета, проследовала через двор у дома своего сына в скромное жилище Мунэкиё. Она приказала слуге позвать Мунэкиё и, когда он вышел, протянула ему цветоносную ветку:

– Поставь ее в вазу, и пусть бедное дитя любуется ею.

Воин принял сливовую ветку с глубоким поклоном, его глаза увлажнились.

– И, Мунэкиё…

Арико понизила голос до шепота. Мунэкиё, прослушав ее слова, кивнул в знак согласия и затем вернулся в дом. С одной стороны жилище окружал высокий забор из бамбука. Дверь в дом была закрыта, ставни захлопнуты. Но имелось маленькое отверстие, через которое охранник мог следить за поведением пленника.

Мунэкиё вошел в комнату, где содержался в заключении Ёритомо, оставив Арико ожидать снаружи у отверстия.

Ёритомо неподвижно сидел за столиком для письма, как статуя из сандалового дерева. Когда он повернулся к вошедшему, его глаза расширились от удивления при виде цветущей ветки сливы. Хотя Мунэкиё регулярно приходил утром и вечером, Ёритомо не знал, что слива уже зацвела.

– Как она прекрасна! – восхитился он.

– Да, в самом деле, – откликнулся Мунэкиё. – Еще недавно было так много снега. Слива зацвела поздно в этом году.

– Я не хочу, чтобы мне напоминали о снеге.

– Простите. Поставить ветку в воду?

– Позволь мне сделать это самому. Спасибо.

Ёритомо склонился над веткой, которую Мунэкиё положил на столик. На нем лежала также раскрытая книга. Взгляд Мунэкиё переместился на ветку сливы, которую Ёритомо внимательно осматривал. Этот ребенок опасен для Хэйкэ, размышлял Мунэкиё. Но в то же время мальчик все больше и больше привлекал его симпатии. В Ёритомо он видел прирожденного воина, породу людей, которая довольно быстро истреблялась впустую.

– Что вы сегодня делали? Писали стихи?

– Нет, читал.

– Что именно?

– Я читал сборник стихов, который ты мне одолжил, и старую хронику.

– Что же вам больше понравилось?

– Меня не особенно увлекают стихи.

– Вы предпочитаете военные хроники – рассказы о героях и битвах?

Ёритомо посмотрел на него долгим испытующим взглядом, за которым не было потаенных мыслей, однако Мунэкиё пережил неловкое ощущение, будто мальчик читал его мысли. Он быстро отвел взгляд от подростка. Мунэкиё посмотрел в сторону узкого отверстия в стене, через которое Арико, вероятно, наблюдала их беседу. Он почувствовал, как учащенно бьется его сердце в ожидании ответа мальчика.

Ёритомо в куртке и штанах розовато-лилового цвета, переходившего у лодыжек в фиолетовый, сидел, скрестив ноги, на подушке, и глядел перед собой. После продолжительной паузы он ответил:

– Сутры. Больше всего я люблю книги о Будде. Если они у тебя есть, я хотел бы их почитать.

– Кажется, у меня есть несколько штук. Но что увлекает вас в таких скучных книгах?

– Чем-то они для меня притягательны. Должно быть, потому, что моя мать, уже покойная, часто брала меня с собой во время паломничества к известным храмам. Однажды я посетил монаха Хонэна и слышал его толкования священных книг.

– Вот как…

– Да, я думал, что, повзрослев, стану скорее монахом, чем воином, но сейчас…

Мальчик потупил взор. Ясно, что он был знаком с кодексом воина, который гласил, что в плену воинов может рассчитывать только на смерть от рук врагов.

Никогда еще через мост Годзё не громыхало столько карет, как этой весной, – в Рокухару направлялись многочисленные толпы людей, бесчисленные повозки и верховые. Поместье превратилось теперь в настоящий рай для слепней и оводов, беспрерывно жужжавших у ворот.

Киёмори начал уставать от бесконечного потока посетителей. Положение при дворе обязывало его проявлять учтивость к титулованным особам, с другими же – перебежчиками и различными искателями протекции – он обращался без церемоний.

– Это уж слишком! – взорвался как-то Киёмори.

Он нетерпеливо стянул придворную одежду и пошел проводить время в семейном кругу.

– Токико, до чего же большое семейство нам удалось создать! А если бы мне пришлось коротать остаток жизни лишь в компании престарелой супруги и чаши с сакэ? Это было бы слишком мрачно на фоне цветения сливовых деревьев! – Киёмори редко напивался до такой степени, но сегодня вечером он набрался прилично, рассчитывая забыться во сне. – Токико, сыграй мне что-нибудь!

– Я? Не смешно ли от меня это требовать!

– Женщина, тебе чуждо чувство прекрасного! Сыграй мне что-нибудь на кото или лютне.

– Разве не вы говорили, что презираете подражательство аристократам?

– Все зависит от времени и обстоятельств. Музыка должна услаждать слух. Это действительно чудо! Принеси мне лютню, и я сыграю для своей старой жены и детей.

Токико принесла лютню, которую несколько лет назад Киёмори подарил советник Синдзэй. Глава дома начал настраивать ее, когда появился слуга, докладывая запинающимся голосом:

– Мой господин, благородный Ёримори желает переговорить с вами. Он ждет, когда вы найдете время для встречи с ним.

Киёмори нахмурился:

– Ёримори? Чего он хочет? Зови его сюда!

Слуга вышел, но сейчас же вернулся обратно:

– Он просит вас встретиться наедине.

– Дурная привычка… Я страшно не люблю всю эту скрытность…

Киёмори осторожно отложил лютню в сторону.

– Ладно. Я скоро приду, – сказал он слуге и вышел из комнаты с ироничной усмешкой.

…Гладкая поверхность реки за открытым окном дальней комнаты дома отражала свет единственного светильника.

– Ёримори, когда ты вернешься домой, постарайся отговорить от этого нашу добрую мать. Лучше ей не вмешиваться в такие серьезные дела. Понимаешь? Женщины неизменно стояли за всеми правительственными кризисами и войнами.

– Но…

– Да? Почему ты смотришь на меня таким образом? Ты разочарован?

– Я понимаю.

– Разумеется, понимаешь. Все обстоит так, как надо.

– Но позволь мне сказать!

– Разве я запрещаю?

– Ты обрушил на меня поток речей, не дав мне вымолвить и слова. Я пришел только для того, чтобы передать тебе пожелание матери. А ты…

– А я просто говорю, что никакие доводы не заставят меня пощадить Ёритомо. Больше ничего я не хочу говорить.

– Итак, ты непоколебим во мнении, что мать вмешивается не в свое дело и ей лучше заниматься воспитанием внуков или ухаживанием за цветами в молельне. Это я должен сказать матери?

– Да, и слово в слово. Может, это и жестоко, но что еще я могу сказать, когда она, Хэйкэ, просит помиловать Гэндзи.

– Не пойму, что тебя возмущает. Разве ты не простил военачальника Наритику по просьбе Сигэмори?

– Это было сделано в знак благодарности за его доброту к Сигэмори в то время, когда мой сын начал службу при дворе. Какую услугу оказал сын Ёситомо тебе или матери?

– Никакую. Но она верный последователь Будды и просит тебя о милосердии к ребенку.

– Милосердие? Ты не говорил ей, что мне чуждо подобное чувство?

– Нет, не говорил.

– И глупо поступил! Скажи матери еще одну вещь – Киёмори трудно быть добрым. Пощадив Ёритомо, я подвергну наш род бесчисленным опасностям. Неужели нам нужны новые конфликты?

– Я высказал все и не хочу больше поднимать этот вопрос снова.

– Лучше не приходи ко мне в другой раз с таким нелепым поручением.

Поздним вечером Ёримори отправился домой с тяжелым сердцем. Его ожидала мать с ответом от Киёмори.

– Бесполезно. Он отказался меня слушать. Киёмори в дурном настроении, он словно имеет зуб на ребенка. Он не стесняется в выражениях.

– Причина этого я?

– Кажется, он предубежден и против меня.

– Боюсь, это один из его недостатков.

– Так или иначе, он не должен быть таким грубым.

– Он не обнаружил каких-либо признаков смягчения своего отношения к Ёритомо?

– Лучше не поднимать больше перед ним этого вопроса. Ты только возбудишь и еще больше рассердишь его.

До 13 февраля оставалось несколько дней. Мунэкиё еще не сообщил Ёритомо, что его ожидает. Он ежедневно встречался с подростком. Его привязанность к Ёритомо и жалость к нему соответственно усиливались.

Юноша, редко высказывавший какие-либо пожелания, однажды попросил стражника позвать Мунэкиё. Тот вскоре пришел.

– Мунэкиё, принеси мне сотню маленьких дощечек кипариса и ножик.

– Дощечки и ножик? Что вы собираетесь с ними делать?

– Только что я считал дни. Уже прошел сорок девятый день с тех пор, как умер мой отец. Я хочу вырезать ихай [[4]] для него и предложить какому-нибудь храму, чтобы там молились за упокой его души.

– Выполнить ваше пожелание не в моих силах, – произнес Мунэкиё, глубоко растроганный просьбой мальчика. – Заключенному не положено иметь нож. Боюсь, вам придется ограничиться чтением молитв.

Тем не менее Мунэкиё принес на следующее утро сто дощечек кипариса и кисточку. Ёритомо теперь занимался каждый день тем, что писал на них посмертные буддистские имена отца.

Когда Арико узнала об этом от Мунэкиё, она почувствовала острую жалость к подростку и еще больше укрепилась в стремлении спасти Ёритомо. Женщина была убеждена, что добродетель вознаграждается, а Хэйкэ ничего не потеряют от акта милосердия. Этого требовала, по ее мнению, и душа Тадамори. Убедив себя в своей правоте, Арико отправилась в поместье Рокухара. Когда Киёмори узнал о прибытии мачехи, то стиснул челюсти в преддверии неприятного разговора.

Вскоре пришла служанка с сообщением, что ее госпожа хотела бы встретиться с ним в молельне.

Киёмори вновь оказался в гнетущей атмосфере и поприветствовал мачеху с сумрачным видом.

– Киёмори, во имя милосердия, выслушайте мою речь.

– О Ёритомо, сыне Ёситомо, не так ли? – откликнулся он.

– Да, прошлой ночью…

– Ёримори уже рассказывал мне об этом, но…

– Милосердие возможно?

– Невозможно. Это настолько серьезный вопрос, что я просил бы вас не вмешиваться.

Киёмори был возбужден. Фактически первый раз он возразил Арико. Когда же он увидел, как она пытается незаметно смахнуть слезу, его сердце дрогнуло. Киёмори отвел свой взгляд в смущении.

Мачеха глубоко вздохнула.

– Если это должно случиться, когда вашего отца нет в живых…

Арико так долго задерживала завершение фразы, что вывела из терпения Киёмори. Он холодно парировал:

– Вы, как всегда, несправедливы ко мне.

– Если бы ваш отец был жив, сомневаюсь, что вы бы разговаривали со мной в таком тоне. Киёмори, когда я думаю о вашем будущем, я могу испытывать только горечь.

– Повторяю, вы несправедливы ко мне. Разве я не почитал вас как свою собственную мать? Когда я давал вам повод печалиться? Я только просил вас воздержаться от вмешательства в это дело.

– И вы все еще не хотите выслушать меня?

– Подумайте сами! Предоставление свободы таким людям, как военачальник Наритика, ничего не меняет. С сыном воина, таким, как Ёритомо, поступают по-другому.

– Разве вы не сын воина?

– Тем больше оснований покончить с ним. И вот почему. Детеныш леопарда не изменит своей природы. Сегодня его холишь и ласкаешь, а завтра он выпустит свои когти и клыки.

– Он скорбит по своему покойному отцу и желает стать монахом – бедное дитя!

– Не будем говорить об этом больше. Ступайте в женские покои. Лучше позаботьтесь о вашей внучке.

– Вы, разумеется, любите своих детей?

– Люблю до безумия.

– Ёритомо – сын Ёситомо. Помните, после смерти жизнь не прекращается. Вы не боитесь той жизни?

– Опять ваши буддистские проповеди!

– Хорошо, я все сказала, – завершила разговор Арико, повернувшись спиной к Киёмори и лицом к алтарю с ихай своего мужа и что-то пробормотав себе под нос.

В тот же день Арико отбыла из поместья Рокухара в сторону Долины карликовых сосен, недалеко от которой жил Сигэмори. Она осталась там до вечера, чтобы поговорить с ним.

В отличие от отца Сигэмори всегда ладил с мачехой, которая обожала его с детства.

– Сигэмори, ты попробуешь переубедить отца?

Сигэмори с готовностью согласился помочь бабушке. Следующим вечером он тайком посетил Мунэкиё, попросив поговорить с Ёритомо.

Парнишка сидел за столиком для письма. В комнате совершенно не чувствовалось тепла – не было даже маленького светильника. Только лунные лучи, проникавшие в комнату через небольшое оконце, позволяли что-то видеть. Отложив кисточку для написания иероглифов, Ёритомо взглянул на посетителя, остановившегося в дверном проеме.

Сигэмори показалось, что на лице мальчика отразилось беспокойство. Он подошел к подростку и ласково спросил:

– Что ты делаешь, Ёритомо?

– Это ихай для моего отца.

– Ты скучаешь по нему?

– Нет.

– Должно быть, ты мечтаешь отомстить за него?

– Нет.

– Даже этого не хочешь?

– Нет.

– Почему?

– Когда я занимаюсь своим делом, меня ничего не беспокоит.

– Значит, ты готовишься к смерти, чтобы встретиться со своим отцом? Говорят, в потустороннем мире мы можем встретиться со своими близкими.

– Умирать я не хочу. Меня пугают мысли о смерти.

– Но разве ты не участвовал в сражении?

– Я был тогда с отцом и братьями и так волновался, что мысли о смерти у меня не возникали.

– Тебе снятся сны?

– Какого рода сны?

– Я имел в виду, видишь ли ты во сне отца и братьев?

Ёритомо покачал головой:

– Нет, никогда.

В его глазах блеснули слезы и покатились по щекам. Потом он потупил взор.

Неожиданно Сигэмори почувствовал себя глубоко растроганным. Придя к отцу, он стал ходатайствовать с большой страстью и тщательно выстроенными аргументами, чтобы Киёмори уважил желание Арико. Но это только разозлило отца.

– Ты не больше чем мальчишка! Как смеешь ты говорить со мной об этом – да еще с таким глубокомысленным видом! Ты еще слишком молод, чтобы впадать в религиозные фантазии! Достаточно болтовни твоей бабушки о буддизме, карме и прочих премудростях – ни одна из них не разрешила современных проблем! Подумай сам о разложении духовенства в монастырях Нары! Разве эти бродяги с горы Хиэй более святые, чем нищие не улицах? Мы – создания из плоти и крови, живем в мире, где люди, как звери, пожирают друг друга! Мы не щадим себе подобных. Имеет значение лишь одно – победители мы или проигравшие. Если ты собираешься посредничать таким образом – мямлить о милосердии или добрых делах, проливать слезы по пустякам, – тогда отправляйся в какой-нибудь храм или к своей бабушке! Я не позволю тебе приходить ко мне с такими мелочами, когда проблемы куда более серьезные занимают мое внимание.

Хотя Сигэмори излагал свои доводы спокойно, Киёмори отвечал ему гневным, непримиримым тоном. Под влиянием эмоций заявили о себе привычки его беспризорной молодости, он говорил с сыном непристойным языком, которому научился у негодяев и проходимцев на рынке. Временами, однако, высмеивая «слезы попусту», Киёмори едва мог удержаться от собственных слез.

Вопрос о судьбе Ёритомо перестал быть политическим вопросом, он превратился в семейный конфликт, в котором против Киёмори ополчились мачеха, единокровный брат и даже собственный сын. Киёмори столкнулся с тем, что его обвиняют, хотя и не слишком явно, в крайней жестокости и бессердечии.

Глава 27.

Часовня на холме

Третьего января было ужасно холодно. Вокруг не было заметно ни огонька. Кромешная тьма заполняла унылые, гулкие постройки монастыря, расползалась по лабиринту открытых галерей с обледеневшими полами. Ночная сырость проникала сквозь ставни и даже стены часовни Каннон на территории монастыря Киёмидзу.

– Тише, тише, мой сладкий… Когда ты в руках у мамы, тебе не о чем беспокоиться. Ты так громко плачешь от холода? Или от чего-нибудь другого?

У основания деревянной стойки близ алтаря, где были постелены соломенные тюфяки, спали под тонким покрывалом прижавшиеся друг к другу двое детей.

Токива укрыла в складках своего платья семимесячного плачущего младенца и шептала сквозь слезы:

– Мои груди высохли, а ты плачешь от голода… Куда пропала Ёмоги?.. Скоро она должна вернуться. Успокойся, успокойся, малыш, у меня сердце разрывается от отчаяния.

Молодая мать в тревоге мерила шагами пол часовни, опасаясь, что плач младенца может разбудить спящих сыновей. Как и сутки назад, в этот вечер Усивака снова начал жалобно плакать. Груди Токивы выделяли капли молока, которые едва были способны смочить губы младенца.

Токива, присутствовавшая в монастыре каждый месяц в священные дни Каннон и хорошо известная монахам храма Киёмидзу, укрылась там с детьми и слугами, когда в столице начались боевые действия. Однако распространились слухи, что Киёмори послал воинов, чтобы схватить ее. Напуганные слуги за исключением служанки-няни Ёмоги покинули Токиву. И монахи отказывались иметь с ней дело, несмотря на то что жалели ее. Однако молодой новообращенный монах по имени Коган, увидев страдания Токивы, проникся к ней искренним сочувствием. Он предложил ей укрыться в часовне Каннон, которую верующие посещали довольно редко. Там в последние дни она и скрывалась. Коган тайком принес ей соломенный тюфяк и другие постельные принадлежности, а также доставлял еду, хотя и в таком количестве, которое едва хватало на поддержание жизни в ней и детях.

Впервые в жизни Токива страдала от почти полного равнодушия людей. Во время обеспеченной жизни при дворе, где она была наложницей госпожи Симэко, Токива, чья красота вызывала зависть и пересуды столичных дам, знала только счастье. Ёситомо дал ей любовь и все необходимое для безоблачной радости. Токива не знала никакого другого мужчины, кроме него. Она не знала других забот, кроме служения своей госпоже и ухода за детьми, родившимися от Ёситомо. И вдруг ее бросили как отверженную на милость жестокого мира злобы и мести.

Усивака был беспокойным ребенком с рождения и своим постоянным плачем приводил мать в отчаяние. В дни охоты за мятежниками, когда Токива искала спасения за пределами столицы, у нее пропало молоко. Она была вынуждена кормить младенца пищей, которую тот не принимал. Усивака явно был болен. Мать неистово молилась, чтобы святая Каннон пощадил ее ребенка. Эта благочестивая Токива мало напоминала прежнюю счастливую мать. Обезумевшая от горя и испытаний, постоянного страха попасть в руки преследователей, она мучилась поисками способов сохранения жизни детям. Этому были подчинены все ее помыслы и желания. Растрепанная, с отсутствующим взглядом, она ходила при неверном свете единственного светильника по часовне, качая и убаюкивая младенца. Легкий скрип двери заставил Токиву вздрогнуть.

– Это ты, Ёмоги? – спросила она.

– Да, Ёмоги. Я попросила доброго монаха Когана приготовить отвар из размельченного аррорута. Вот он.

– О, замечательно! Давай мне его поскорей. Он так изголодался, что скоро будет не способен даже плакать.

– Глядите, с какой жадностью он принялся за отвар.

– Он пьет отвар без передышки! Подумать только!

При виде голодного ребенка из глаз Токивы вновь потекли слезы. Почему, почему, думала она, молоко из ее грудей не течет столь же обильно, как слезы? Почему вся ее плоть и кровь не обратятся в молоко?

– Госпожа Токива! Он прекратил плакать наконец, не так ли?

Ёмоги забыла сказать госпоже, что с ней пришел и молодой монах.

– О, добрый господин, в этот поздний час я доставила вам столько беспокойства.

– Со мной все в порядке, но случилось кое-что действительно неприятное.

– Что на этот раз?

– Уверен, что вы знаете, в чем дело. В храме распространяется так много сплетен, вам небезопасно оставаться здесь.

– Но что я буду делать, если оставлю это место?

В ответ Коган сообщил: монахи услышали плач младенца и теперь знают, что Токива скрывается в часовне. Говорят, завтра сюда придут воины Киёмори с обыском и Когана обвинят в укрывательстве беглецов.

– Позвольте мне вести одного из ребят, – предложил монах, – Ёмоги возьмет за руку другого, а вы, госпожа, понесете Усиваку.

Перед рассветом они уже шли по холмистой местности у храма Киёмидзу.

До реки их сопровождал Коган. Там беглецов ожидало небольшое судно, отплывавшее в Эгути, расположенное в устье реки Ёдо. Когда Токива, дети и служанка благополучно взошли на борт судна, монах покинул их.

Две девы веселья, ехавшие домой в Эгути, угостили старших детей Токивы сладостями и умилялись:

– Какие чудные дети! И куда вы едете так рано?

– Сердечно благодарю вас. Мы едем к родственникам в Мимату, недалеко отсюда, – ответила Токива.

– Значит, вы нас скоро покинете? Вы едете в гости?

– Нет…

– Тогда, должно быть, ваш дом, как у наших родителей, сгорел во время сражения в прошлом месяце. Мы приехали к ним из Эгути в гости, а теперь возвращаемся назад. Больше всех страдают от войны ни в чем не повинные люди, правда? Какой ужас должны были испытать эти малютки!

– М-ба-а, – произнес Имавака, недовольный тем, что незнакомая женщина поглаживает его по голове. – Мама, гляди! Отовака уже кушает свой колобок! Я тоже хочу есть!

– Прежде чем начнешь есть, поблагодари тетю.

Дети очень понравились девам веселья. Они вынули из бамбуковых корзин и передали малышам еще несколько сладостей. Одна из них даже предложила Токиве кусок шелковой ткани, чтобы завернуть в него младенца.

– Прощайте! – помахали руками женщины детям Токивы, когда она сходила на берег в Мимате.

Дядя Токивы, Томидзо, торговал быками, которых сам и выращивал.

– О Небо, это ты, Токива? – воскликнула ее тетя в изумлении, однако не проявила никакого желания впустить племянницу в дом. – Я, должно быть, покажусь черствой, но ты знаешь, что тебя разыскивают воины Киёмори. Обещано крупное денежное вознаграждение тому, кто передаст тебя в Рокухару. Тебе лучше удалиться, пока дядя спит. Он не из тех, кто даст тебе уйти восвояси, если узнает, что ты здесь была. Не пренебрегай моим советом, – сказала она, тесня Токиву подальше от двери дома.

Теперь Токива могла припомнить лишь одного родственника, к которому могла обратиться с просьбой об укрытии. Но он жил в провинции Ямато. Она пустилась туда в путь, побираясь где могла, ради своих детей, ночуя у порогов в храмы, скитаясь днем и ночью, как бродяжка. Незнакомые люди настороженно оглядывали ее, но жалели детей. Те, кто узнавал в ней беглянку, из жалости не доносили властям.

Родственник, к которому пришла Токива, был монахом. Он укрыл ее в небольшом храме, при котором состоял. В начале февраля, когда Усивака выздоровел, в доме монаха неожиданно появился дядя Токивы, приехавший на старой скрипящей повозке. Он толковал с монахом до поздней ночи, а наутро сказал племяннице:

– Тебе нельзя больше скрываться здесь. Подумай как следует и возвращайся в столицу. Они могут повесить или распять твою мать.

– Но почему?

– Почему? Разве не ясно? Ты скрылась с детьми Ёситомо, поэтому они возьмут взамен твою мать и бросят ее для начала в тюрьму поместья Рокухара.

– Как – мою мать?

– А кого же еще? Это всем известно. Всюду судачат о том, что ты забыла свою мать ради детей, прижитых с Ёситомо!

Немигающие глаза Томидзо, глаза ненасытного животного, выкатились еще больше, когда Токива зарыдала. Долгое время ее помыслы были заняты только детьми, сейчас она сама плакала как ребенок, жалея свою мать.

Томидзо саркастически ухмыльнулся.

– Ну хватит, – сказал он, и в это время ему в голову пришла другая мысль. – Впрочем, тебе следовало бы поплакать и о судьбе другого человека – твоего Ёситомо. Ты полагаешь, что он скрылся на востоке и скоро вернется. Однако его уже нет в живых. Он погиб третьего января, тебе известно об этом?

Токива недоверчиво смотрела на дядю. Ее губы словно покрылись воском и застыли в неподвижности.

– Это правда. Ты сама сможешь убедиться в этом, когда приедешь в столицу. Его голова уже семь дней висит на дереве близ Восточной тюрьмы. В Киото нет человека, который бы не видел ее.

Мучительный стон вырвался из груди Токивы.

– Токива!

– Но Ёситомо…

– Очнись, Токива! Что с тобой? Возьми себя в руки. Не гляди на меня так, будто ты сошла с ума. Я к этому не причастен, понимаешь? Война во всем виновата. И разве Ёситомо не приложил усилия к развязыванию этого безумия? Теперь забудь о прошлом.

Токива больше ничего не слышала. Казалось, она помешалась от горя и могла утонуть в своих собственных слезах. Лишь младенец, покоившийся на груди, вернул ее к реальности, потому что бурное выражение ею своего горя напугало малыша, и он начал жалобно хныкать.

На следующий день Томидзо путем уговоров и обмана заманил Токиву с детьми в свою ветхую телегу, разлучив их с безутешно плакавшей служанкой Ёмоги. Плотоядно облизываясь при мысли об ожидаемой награде, Томидзо усердно погонял своего быка, спеша поскорее прибыть в столицу.

Когда наконец они приехали в дом, где жила мать Токивы, то нашли его совершенно пустым. Из него почти все вывезли.

– Ладно, мы можем переночевать здесь, – сказал Томидзо, выгружая из телеги Токиву и детей. Он внес в дом постельные принадлежности, кухонную утварь и другой скарб. – Так не пойдет – вы часто плачете. Должно быть, голодны. Я схожу поищу еды.

Закупив кое-что на рынке, Томидзо занялся приготовлением пищи, а затем стал кормить Токиву с детьми с таким видом, будто он имеет дело с навязанной ему семьей нищих.

– Давайте, давайте. Поскорее заканчивайте еду и ложитесь спать, – торопил он своих подопечных, бросая злые взгляды на Имаваку и Отоваку. Вскоре Томидзо отправился к одному из родственников в столице.

Теперь Токиве было совершенно ясно, что замыслил ее алчный дядя. Она поняла, что тот решил выдать ее Киёмори и получить за это вознаграждение. Однако не оставалось иного выхода, кроме как смириться с ситуацией. Она не могла подвергать опасности жизнь своей матери. Бегство с тремя беспомощными детьми представлялось невозможным. В отчаянии ей не раз приходило на ум покончить с собой и детьми, но останавливало от этого рокового шага памятное письмо Ёситомо.

«Для чего много говорить о горечи поражения? Я даже не могу увидеть тебя на прощанье, потому что уже нахожусь в пути. Куда? Сам не знаю. Когда-нибудь я обязательно вернусь. Скрывайся, если необходимо, в лесу, в горах, где угодно. Умоляю тебя, позаботься о благополучии наших любимых детей. Хотя нас разделяют многие горы и реки, помни, я бесконечно люблю тебя. Я верю, что, как бы ни было тяжело, ты не станешь лишать себя жизни, поддавшись отчаянию».

Эти слова запечатлелись в памяти Токивы, как некоторые наиболее важные сутры Каннон. Когда бы смерть ни манила ее обещаниями избавления от страданий, молодая женщина вспоминала строки из письма Ёситомо и твердила их, как заговор от зла.

Однако теперь все надежды рухнули. Ёситомо мертв, а завтра, казалось ей, наступит и ее последний день жизни. Она вспомнила затем, что убежала, не отпросившись даже у госпожи Симэко, в услужении которой находилась девять лет. Прижимая руками младенца, в сопровождении двух ребят по бокам, Токива отправилась в сумерки во дворец на Девятой улице, расположенный недалеко от ее дома. Она подошла к Западным воротам, и охранники узнали Токиву. В женских покоях ее окружили давние подруги и засыпали тревожными вопросами о том, где она пропадала. При виде Токивы с детьми у них на глазах навертывались слезы.

Вскоре Токиву вызвала госпожа Симэко и, встретив со слезами на глазах, сказала:

– Ах, Токива, что с тобой случилось? Почему ты не пришла ко мне раньше?

Появление Токивы внесло облегчение и радость во дворец госпожи Симэко, где опасались подозрений Киёмори в том, что госпожа укрывала наложницу Ёситомо и содействовала ее бегству из столицы. Подруги Токивы хвалили ее за умение так долго скрываться и плакали в связи с ее прощальным визитом к бывшей хозяйке.

– Покорно прошу сообщить, что я, Томидзо, скотовод из Миматы – дядя Токивы, – произнес незнакомец, появившийся в Рокухаре на закате.

Токитада, когда ему сообщили о прибытии человека с информацией о Токиве, приказал запереть незнакомца в караульном помещении.

– Я говорю правду, – протестовал Томидзо, обращаясь к стражникам. – Я проделал большой путь, чтобы сообщить вам, где находится разыскиваемая вами женщина, и получить вознаграждение! Но не услышал ни слова благодарности от вас за свои старания… Для чего вы бросили меня в эту дыру?

Токитада следовал указаниям Киёмори, которого тошнило от обилия осведомителей, посещавших Рокухару. Многие из них, обуреваемые корыстью, были готовы предать своих бывших благодетелей или оболгать невиновных. Киёмори приказал Токитаде вразумлять таких людей и выпроваживать из поместья.

Поздно вечером Токитада доложил о случившемся Киёмори, спросив:

– И что, по-твоему, я должен делать дальше?

– Дальше… – угрюмо протянул Киёмори и замолк. Вопрос Такитады напомнил ему о недавнем неприятном разговоре с мачехой относительно будущего Ёритомо. Наконец он вымолвил: – Пусть с Токивой поговорит Айтого.

– Ты хочешь, чтобы он арестовал Токиву с детьми и привел их сюда?

– Для этого ему потребуется всего лишь несколько воинов.

– Нет, они не нужны для ареста женщины с тремя беспомощными детьми.

– Если верно, что дядя обнаружил Токиву скрывавшейся в Ямато и привез ее сюда без всякого сопротивления со стороны этой женщины, значит, она, должно быть, намеревалась в любом случае сдаться властям, чтобы спасти свою мать.

– Ее дядя ничего не говорил об этом.

– Еще бы. Этот мерзавец пришел за деньгами, вот почему он выдает ее. Он подвизался в особняке Ёситомо и, несомненно, многим обязан ему – неблагодарный тип! Проследи за тем, чтобы он получил то, что заслуживает.

– Об этом я позабочусь.

– И предупреди Айтого, чтобы во время ареста он не допускал грубого обращения с Токивой и детьми.

– Я сообщу ему об этом.

– Пока пусть он несет ответственность за пленников. Позже Айтого получит указания, когда я как следует обдумаю это дело.

Токитада немедленно отбыл с указаниями для Айтого, который на заре отправился с отрядом воинов в дом на Шестую улицу. Прибыв туда, Айтого обнаружил жилище пустым. От соседей он узнал, что Токива ходила прошлым вечером во дворец на Девятую улицу. Чтобы появление вооруженных людей не провоцировало беспорядков, Айтого сам явился к управляющему и объяснил ему, что послан из Рокухары для ареста Токивы. В свою очередь домоправитель заверил Айтого, что во дворце и не помышляли укрывать беглянку. Токива, сказал он, и сейчас готова отбыть в Рокухару.

Пока Айтого и его люди ждали в караульном помещении у внутренних ворот, Токива готовилась к отъезду. Прошлый вечер, проведенный в окружении заботливых подруг, так успокоил молодую женщину, что грядущий арест не показался ей чересчур трагичным. Рано поднявшись, она выкупалась и уложила волосы. Открыв свой сундук с нарядами, Токива села перед зеркалом и была поражена красотой своего отражения. На коже пудра лежала идеально ровным гладким слоем, весь ее облик расцвел с последними штрихами косметики.

Старший сын Токивы, увидев отражение матери в зеркале, спросил:

– Куда мы идем, мама?

Он очень обрадовался, получив ответ:

– Туда, где хорошо, и ты пойдешь со мной.

Облачившись в наряды, подаренные ей госпожой Симэко и придворными дамами, Токива появилась перед своей госпожой и, низко поклонившись, сказала:

– Хотя я, вероятно, не вернусь, но хочу сказать, что никогда не забуду добро, которое вы для меня сделали за несколько лет и в прошлую ночь.

Голос госпожи Симэко, наклонившейся к Токиве, понизился до шепота:

– Лучше смириться со своей судьбой, но не терять надежды. Я попрошу отца поговорить с господином Киёмори.

Пока придворные дамы, роняя слезы, ожидали завершения Имавакой и Отовакой своего завтрака, Токива в последний раз нянчила младенца.

Между тем Айтого и его воины теряли терпение и требовали, чтобы Токива немедленно вышла. Госпожа Симэко передала через домоправителя просьбу, чтобы Токиве было позволено воспользоваться ее каретой. Айтого ответил:

– Не принято доставлять пленников в каретах, но, учитывая, что это – женщина с детьми, я полагаю, можно сделать исключение.

Вскоре карета госпожи под конвоем пеших воинов выехала через задние ворота на широкие улицы столицы и узкие боковые переулки.

Глава 28.

Мать

В эту ночь Киёмори плохо спал. Казалось, для этого не было повода. Если бы его спросили о причине бессонницы, он бы сослался на напряженную работу – многочисленные дворцовые обязанности. При всей своей резкости, неприязни к правилам этикета Киёмори учитывал особенности дворцовой жизни. А встревожила Киёмори, неожиданно для него самого, весть об аресте Токивы и ее детей.

– Ты видел их, Токитада? – спросил Киёмори шурина на следующий день.

– Да, я видел их. Все было сделано так, как ты приказал. Сейчас Айтого содержит их в тюрьме под усиленной охраной.

– И это женщина, чьей красоте завидовали многие дамы?

– Ей только двадцать три года, и у нее трое детей. Как ни трудно поверить, но несколько недель скитаний и голода не повредили ее внешнему виду. К красоте Токивы сейчас примешивается нечто элегическое.

– Хм-м…

– Как насчет суда? Желаешь ли ты, чтобы я или Айтого допросили ее и представили необходимые свидетельства?

– Нет, – поспешно ответил Киёмори. – Дайте мне поговорить с ней самому. Это вдова Ёситомо, у нее от него три сына. Этот вопрос я должен решить сам.

Токитада слышал о ходатайстве Арико относительно Ёритомо и полагал, что Киёмори стремится решить судьбу Токивы раньше, чем в этот вопрос могла бы вмешаться мачеха.

– Когда ты намерен встретиться с пленницей?

– Чем скорее, тем лучше – хорошо бы до вечера.

Как только Токитада вышел, было объявлено о приходе посетителя. Придворный Фудзивара Корэмити пришел с просьбой своей дочери, госпожи Симэко. Киёмори любезно принял его.

– Разумеется, я ни в чем не подозреваю госпожу Симэко. Меня удивляет только, что такой человек, как вы, может сомневаться в этом. Жаль, что в наше время при дворе имеется так мало людей, похожих на вас, с которыми можно посоветоваться.

Киёмори питал симпатию к Корэмити и полагал, что это чувство взаимно. К тому времени, когда гость собрался уходить, Киёмори выпил с ним сакэ гораздо больше, чем обычно. Когда он еще находился в благодушном настроении, снова вошел Токитада и доложил, что пленница подготовлена к допросу.

Киёмори пошел по галерее, ведшей в западное крыло дома. Особняк ремонтировался, и к нему добавлялись пристройки. Хозяин Рокухары осторожно продвигался к комнате во внутреннем дворе, где расширялась территория, отведенная под сад.

– Где, ты сказал, они находятся?

– Вон там.

– Там, внизу?

Киёмори подошел к балюстраде и глянул вниз. Токива стояла на коленях на соломенной циновке с опущенной головой, по бокам сидели ее дети, цепляясь за рукава матери.

– Айтого, дай женщине и детям подушечки для колен, – приказал Киёмори, размещаясь в центре комнаты.

Айтого выглядел озадаченным и несколько неловким. Он не привык к подобному обращению с узниками.

– Сюда, положи их сюда, – сказал Киёмори, указывая кивком в сторону галереи, откуда вела дверь в комнату.

– Сюда, мой господин?

Киёмори снова кивнул, глядя, как Айтого раскладывает подушечки по ступенькам, поднимавшимся от дворика. Токитада пошел к Токиве. Она подняла голову, задрожала и прижала к себе теснее своих испуганных детей. Токитада сказал:

– Ступайте к лестнице. Там займите свои места.

Токива поднялась, прижимая младенца к себе одной рукой и держа маленькую ручонку Отоваки – другой. Она прошла к лестнице, медленно поднялась по ступенькам с Имавакой, ухватившимся рукой за ее платье.

Когда Токива приближалась, Киёмори почувствовал волнение: оправдались его самые смелые предположения. Это действительно была ни с кем не сравнимая красавица, имя которой когда-то звучало у всех на устах!

– Тебе горько, Токива?

– Нет, я выплакала все слезы. Умоляю вас пощадить мою мать. Прошу вас, господин, освободите ее.

– Сделаю это, – немедленно откликнулся Киёмори и продолжил разговор: – Где ты скрывалась до сих пор? Что побудило тебя бежать из столицы с детьми?

– Я была в Ямато. Что касается детей, то могу только сказать, что я мало отличаюсь от других матерей, которые привязаны к своим чадам.

– Что заставило тебя вернуться в столицу?

– Опасения относительно судьбы моей матери.

– Тебе известно, что твой дядя здесь?

– Я не знала, что мой дядя опередил меня. Я ведь возвратилась, чтобы самой передать себя на ваш суд.

– Я так и думал.

Киёмори замолчал, разглядывая молодую мать и детей. Затем спросил:

– Ты способна кормить его?

Токива бросила взгляд на покоившегося в руках младенца и вместо ответа едва заметно кивнула.

«Не вполне, думаю, не вполне, – произнес про себя Киёмори. – Матери – глупые создания. Они делают вид, что у них есть еда, когда ее нет на самом деле. Что они могут предложить своим мужьям и детям, когда младенцы тянутся к груди… И ты скиталась по горам и долинам – чудо, что твой младенец выжил».

– Токива, тебе нечего бояться, – сказал он вслух. – Война была между мной и Ёситомо. Ты невиновна.

– Да?

– Жаль, что такой человек, как Ёситомо, был сбит с толку молодыми придворными. Он и меня недооценил.

Токива потеряла самообладание и разрыдалась.

– Господин, господин… – повторяла она, всхлипывая.

Взгляд Киёмори пробежал по обращенному к нему лицу женщины и остановился на густых ресницах, смоченных слезами. Его сердце переполнилось жалостью.

– Не надо плакать, Токива. К войне ты не имеешь никакого отношения. Твоя мать будет освобождена, поскольку ты передала себя властям. Утри слезы, Токива, ты тоже получишь свободу.

Женщина взмолилась:

– Нет-нет, я не прошу пощады для себя. Но будьте милосердны к ним, моим детям!

– Что?

– Господин, пощадите детей! Дайте мне умереть вместо них!

Услышав это, Киёмори рассердился и рявкнул:

– Женщина, думай, о чем говоришь! Подобно всем женщинам, ты имеешь глупую привычку спекулировать на моей доброте. Возможно, ты не Гэндзи, но кровь Гэндзи, несомненно, течет в этих детях. Я не могу их пощадить!

Разгневанный, Киёмори вскочил на ноги, затем снова сел. Его взгляд скользил украдкой по распростершейся перед ним фигуре женщины.

– Значит, и ты, подобно Ёситомо, недооцениваешь меня. Мне ненавистно слово «милосердие». Я абсолютно безжалостен. Айтого! Токитада!

Когда те вошли, Киёмори сказал:

– Уведите эту женщину и детей. Суд закончен.

Хозяин Рокухары быстро вышел из комнаты и удалился во внутренние покои дома.

Менее чем через две недели Киёмори смягчился и поступил так, как всегда поступал в отношении ближайших родственников и слабых людей. Он послал гонца за Сигэмори и сказал ему:

– Я хорошо обдумал вопрос о сыне Ёситомо.

– И что вы решили, отец?

– После всего услышанного от твоей бабушки я решил пощадить Ёритомо.

– И что потом?

– Он будет сослан в самый отдаленный уголок страны.

– Моя бабушка будет рада услышать это. Люди назовут тебя достойным сыном своих родителей.

– Мне ничего этого не нужно. Я не претендую на роль примерного сына. Но я сам отец и не склонен предавать смерти сына другого мужчины.

– Да, советник Синдзэй – пример человека, безжалостного к своим врагам. В результате погибли его сыновья, затем убили самого советника.

– Хватит причитаний. Я не ищу лавров великодушного воина. Для обычного человека естественно чувствовать то, что чувствовал я, когда отнесся к Ёритомо как к ребенку. Было бы глупо предавать его сейчас казни и наживать себе новых врагов. Иди и расскажи своей бабушке, как я решил поступить с Ёритомо.

Однако, когда приблизилось 13 февраля, относительно судьбы Ёритомо не вышло еще никаких официальных указаний. Киёмори молчал и ничего не предпринимал. Лишь через месяц или позже последовал указ о ссылке Ёритомо в Идзу, на восток Японии. Он должен был отправиться туда 20 марта.

Несколькими днями позже столица была поражена вестью о том, что Киёмори помиловал Токиву и ее детей. Нашлись люди, которые попытались оспорить разумность решения Киёмори. Он ответил им, что выполнял распоряжение верховной власти. Потом эти разъяснения военачальника стали считать обычной отговоркой. Ходили сплетни, будто карета Киёмори каждый вечер стояла у порога дома, в котором Токива содержалась в качестве заключенной.

Глава 29.

Ссылка

Цвет распустившихся деревьев еще скрывала темнота, когда на аллее между рядами вишен, вдоль стены дома Арико, стали собираться воины и чиновники. Затемненные ветки распустившихся деревьев во дворе тоже казались дымкой облаков… Все обитатели дома уже были на ногах. Свет от зажженных светильников и факелов перемещался по кронам цветущих деревьев, в то время как фигуры людей носились взад и вперед по открытым галереям.

– Вы хорошо выспались этой ночью?

Вопрос прозвучал утром 20 марта, в день, когда Ёритомо должен был отправиться к месту ссылки в Идзу.

Мунэкиё встал пораньше, чтобы помочь Ёритомо приготовиться к отъезду.

– Да, я поспал, но поднялся очень рано, потому что был взволнован и счастлив. Когда я открыл ставни, еще светила луна.

– Наверно, еще была ночь. Вам придется позаботиться о том, чтобы не уснуть в седле.

– Но, Мунэкиё, какое это имеет значение сейчас, даже если я действительно усну?

– Почему же это не должно иметь значения?

– Стражники проследят за тем, чтобы я не отстал.

Мунэкиё искренне обрадовался хорошему настроению Ёритомо. Оно напоминало воодушевление птицы, вырвавшейся из клетки. Радость мальчика была столь заразительной, что этот день, украшенный цветением деревьев, показался Мунэкиё созданным для праздника. Вскоре пришел слуга, чтобы отвести Ёритомо в банную комнату. Мальчик вернулся с сияющим чистотой лицом и румянцем на щеках. На нем были новые одежды, подаренные Арико.

– Перед отъездом мне хотелось бы еще раз поблагодарить госпожу Арико и попрощаться с ней.

– Да, госпожа Арико ждет вас. Я приведу вас к ней, как только вы закончите свой завтрак.

Ёритомо немедленно принялся за еду.

– Мунэкиё, это моя последняя трапеза здесь, не так ли?

– Да, и мне очень жаль.

– Мне тоже жаль, Мунэкиё, – сказал Ёритомо, поворачиваясь к своему надзирателю, – я не забуду твоей доброты.

Мунэкиё был заметно взволнован.

– Меня незачем благодарить – я выполнял свой долг. Но вы не должны ожидать, что к вам будут относиться по-доброму повсюду. Если у вас есть на примете человек, которого вы хотели бы видеть сопровождающим вас в дороге, я мог бы замолвить за вас слово.

– Нет, у меня нет такого человека. Может быть, и есть, но он побоялся бы показаться здесь.

– Это верно. Если вы готовы, то мы могли бы посетить госпожу Арико.

Ёритомо вывели из комнаты, где он провел в заключении сто дней, и провели к Арико, в небольшой домик, аккуратно и тщательно стилизованный под часовенку. В распоряжении Ёритомо был вчера всего один вечер на то, чтобы поужинать с госпожой и принять от нее одежду и необходимые принадлежности для поездки к месту ссылки. Арико не только получала удовлетворение от выполнения религиозного долга, предписывавшего милосердие, ее радовала возможность видеть подростка, так похожего на покойного сына. Она спросила Ёритомо, что он желает получить от нее в подарок на дорогу. Юноша застенчиво сказал:

– Мне очень хотелось бы иметь игру в кости – я бы играл, когда чувствовал себя одиноким в Идзу.

К своему сожалению, Арико не могла вручить ему такой подарок немедленно. Но на следующее утро у нее уже была игра в кости, и она с нетерпением ждала встречи с Ёритомо.

– Госпожа, я пришел проститься с вами, – сказал юноша, низко кланяясь Арико, глаза которой сияли. – И в далеком Идзу я не забуду, что именно вы спасли меня. Утром и вечером я молюсь, чтобы вы были счастливы, госпожа.

– Итак, ты уезжаешь. Своим спасением ты обязан не мне, но благословенному Будде… Помни, что я тебе сказала прошлым вечером, Ёритомо. Ты должен отвергнуть путь воина и жажду крови.

– Хорошо.

– Как бы ни было велико искушение, отврати свое ухо от шепота злодеев… Сосредоточься на молитвах за упокой твоих матери и отца.

– Хорошо.

– Помни мои слова даже тогда, когда достигнешь зрелого возраста. Не позволяй вовлечь себя в заговор в целях мести, чтобы снова не попасть в беду. Не забывай также, что я молюсь за спасение твоей души.

– Конечно… не забуду.

– Ты – славное дитя… Вот игра в кости, которую я обещала тебе подарить. Ты доволен?

Арико передала подростку шкатулку, покрытую черным лаком, с узором, выполненным при помощи золотого порошка.

– Какая красивая шкатулка! Можно я ее открою?

Арико улыбнулась:

– Сомневаюсь, чтобы у тебя сейчас было время поиграть. Так, Мунэкиё?

– Боюсь, что времени нет. Поклажа погружена на гужевых лошадей, эту шкатулку лучше поместить вместе с ней. Так она останется в целости и сохранности.

– Так действительно будет лучше. Более важно сейчас, чтобы ты встретился с людьми, которые просили попрощаться с тобой перед отъездом. Они ждут в помещении для слуг.

– Ждут меня?

Молодой человек не мог себе представить себе, что за люди хотели с ним проститься.

…Три фигуры, ожидавшие Ёритомо, повернулись к нему с заплаканными глазами. В одной из них он узнал дядю по матери, Сукэнори, который отказался принять в конфликте чью-либо сторону. Другой фигурой был Мориясу из дома Гэндзи, которого болезнь задержала в отдаленной провинции до подавления мятежа. Наконец, третьей оказалась старая няня Ёритомо, которая смотрела за ним с младенчества. Она стала перед плачущим подростком на колени.

– Мой юный господин, позвольте мне сегодня в последний раз подвязать ваши волосы, – сказала она. Наклонившись к мальчику, няня понизила голос до шепота: – Сейчас вы переживаете грустный момент, но это не последняя наша встреча. Ваша старая няня навестит вас в Идзу.

Затем к мальчику подошли двое других и, пока охранник стоял к нему спиной, сказали скороговоркой:

– Ты спасся чудом. Не позволяй никому постригать себя в монахи.

Пока няня занималась его прической, Ёритомо молчаливо глядел на потолок, делая вид, что не слышит, но показывая родственникам движением бровей, что он понял обращенные к нему советы и согласен их выполнять.

– Время ехать, – объявил старший из конвойных, поднявшись со скамьи и садясь на лошадь. Поманив своих помощников, он предупредил: – Готовьтесь, сейчас двинемся в путь!

Навьюченных лошадей вывели на дорогу, а группа охранников стала отгонять бамбуковыми палками толпы зевак, начавших собираться в этом месте. Конвойные, сопровождавшие Ёритомо, потянулись гуськом через ворота, ведя на поводу коня мальчика. Они покрикивали:

– Время ехать! Поторопитесь, пожалуйста!

Вскоре у ворот появился и узник в сопровождении обитателей дома Арико. Это был не обычный ссыльный, который бывает, как правило, мрачным или плачущим. Перед зрителями предстал живой, пышущий здоровьем молодой человек, легко прыгнувший в седло.

– Прощайте! – выкрикнул Ёритомо, улыбаясь и кланяясь дому Арико.

Среди провожавших были сама Арико и ее сын Ёримори.

– Будь здоров, Ёритомо! Ёритомо, прощай! – кричали они подростку, обладавшему чудодейственной силой привлекать к себе симпатии.

Сейчас, однако, он смотрел не на них, а на фигуру, стоявшую у ворот.

– Прощай, Мунэкиё! – поприветствовал Ёритомо воина с легким поклоном.

Процессия медленно двинулась по дороге, усыпанной лепестками отцветающих деревьев. Вскоре она скрылась из виду.

К тому времени, когда всадники начали подъем на Куритагути, взошло солнце. Крыши домов в столице и окрестностях, протянувшиеся от Северных до Восточных холмов, утопали в цветущих кронах плодовых деревьев. Ёритомо не раз оглядывался на реку Камо. Кто знает, какие мысли бродили у него в голове, когда он вспоминал день сражения на берегу этой реки, в котором участвовал вместе с отцом и братьями?

Молва об отправлении в ссылку знатного узника заставила жителей Оцу высыпать на берег озера Бива. Монахи, бродяги, мужчины, женщины и дети собрались поглазеть на Ёритомо. Когда он наконец появился и приготовился переправляться на другой берег озера, дядя Мориясу, которому было позволено сопровождать Ёритомо, расстался с ним в слезах.

Юноша, однако, не мог понять людей, сочувствовавших ему. «Смотрите, мне совсем чужда печаль, – как бы говорил весь его вид. – Не знаю, как ведут себя другие ссыльные, но для меня это время радости и торжества».

Как только путники сели на корабль, Ёритомо немедленно вытащил из тюка шкатулку госпожи Арико и приготовился играть. Он обратился к старшему охраннику с просьбой составить ему компанию.

Тот сочувственно улыбнулся:

– Должен напомнить вам, что вы ссыльный, а я нахожусь при исполнении обязанностей. Вы должны соблюдать правила поведения ссыльного, иначе вас ждет наказание.

– Играть в эту игру запрещено?

– Напоминаю вам, что это не развлекательная прогулка. Когда вы приедете в Идзу, то останетесь заключенным под усиленной охраной.

От досады Ёритомо нахмурился.

– Спрячь это до тех пор, пока мы не приедем к месту ссылки, – приказал он одному из слуг, отталкивая от себя рассыпанные на столе костяшки.

Охранник сокрушенно покачал головой.

– Этот ребенок, кажется, не понимает своего положения, – сказал он в сторону.

Во время длительного путешествия по дороге Токайдо старший охранник и его помощники получили дополнительные свидетельства того, что юный узник совсем простачок. Ёритомо часто пытался вовлечь их в споры о наилучших ходах в игре в кости, играл на свирели или напевал.

В то самое время, когда Ёритомо ехал в Идзу, были также отправлены в ссылку советник Моронака, глава Полицейского ведомства Корэката и придворный Цунэмунэ. Их заговор с целью смещения Киёмори еще более укрепил того во власти.

Пришла весна, и в столице снова закипела жизнь. Жители города с облегчением дышали воздухом мира и запахом цветущих деревьев. Киёмори против ожидания был погружен в массу дел. Однако он и освободился от ряда беспокойных проблем. Был урегулирован вопрос с Токивой и ее детьми: старшего сына Имаваку отправили в храм, расположенный близ Фусими к югу от столицы, и передали под попечение настоятеля с условием, что мальчика подготовят к вступлению в святой орден. Смотреть за Отовакой было поручено высокопоставленному монаху из храма Тэннодзи. Отоваке тоже прочили будущее священнослужителя. Младшего Усиваку, несмотря на возражения матери, взяли от нее и отправили с кормилицей к настоятелю храма на горе Курама, где по достижении зрелого возраста его также должны были постричь в монахи.

Когда об этом узнали люди, по столице поползли сплетни.

– И чего только не сделает женская красота!

– Не каждому так подфартит. Для этого нужно обаяние Токивы!

– Вот именно. А что было бы, будь она невзрачной?

– Скорее всего, в этом случае ее и детей не пощадили бы.

Прохожий с раздражением заметил:

– До чего же глупая болтовня!

– Сам ты дурак!

– Ты что, не понимаешь? Если бы она была безобразной, ее никогда бы не взяли служить во дворец!

– В этом нет сомнений.

– Господин Ёситомо не потерял бы из-за нее голову, и не было бы у нее троих детей.

– Вы говорите вздор! Почему вы так подозрительны?

– Тогда скажи, что думаешь об этом ты. Неужели ты полагаешь, что Киёмори пощадил троих детей без всякой причины?

– Он так поступил вполне в своем духе. Не забывайте, что он хозяин поместья Рокухара. Зачем ему мелочиться или рисковать без всякой необходимости? Было бы глупо с его стороны волочиться за вдовой с тремя детьми, когда вокруг полно хорошеньких женщин.

– О нет! Такая, как Токива, одна в Киото. Ты, видно, плохо понимаешь, что чувствует мужчина за сорок, победивший всех и вся, когда он смотрит на свою прекрасную пленницу.

Такова была основная тема пересудов в столице – разговоров простонародья, придворных и их дам, даже богословов при храмах и монахинь в монастырском уединении. Да и в Рокухаре шептались о том, в каких отношениях находился Киёмори с Токивой.

Некоторые пристройки к особняку Киёмори состояли исключительно из огороженных садов.

– Красный Нос, какой прекрасный вид! Эта клумба из роз мне особенно нравится.

– Я на это рассчитывал. Сомневаюсь, чтобы какой-нибудь сад на берегу этой реки может сравниться с вашим.

– И ты чрезвычайно горд, а, Бамбоку? – подтрунивал Киёмори.

– Только потому, что планировка и разбивка сада производились мною.

Киёмори рассмеялся:

– Ладно, Нос, теперь настал твой день просить вознаграждение.

– Если бы сад вам не понравился, то каким черным мог бы стать для меня этот день!

– Ох, Нос, твое хвастовство помогает мне забыть свои неприятности.

Киёмори принимал купца в одной из комнат с окном во дворик, усаженный розами, который потому и назывался «розовым» двориком.

Бамбоку обладает сверхъестественным чутьем в предупреждении желаний сановников, думал Киёмори. Предприимчивый парень. Сначала он утомлял Киёмори, но Токико была очень высокого мнения о его способностях и убедила своего мужа не пренебрегать им. В конце концов Киёмори стал ценить Бамбоку выше, чем сама Токико. Красный Нос все больше забавлял хозяина Рокухары своим шутовством, характером, замешанном на хитрости и проницательности, которых недоставало самому Киёмори. Эти свойства характера Бамбоку продемонстрировал в избытке во время деликатных переговоров между главой дома Хэйкэ и частью заговорщиков во дворце.

Бамбоку – занятный парень, решил Киёмори и стал вызывать его под разными предлогами к себе. Когда военачальник находился в дурном настроении или нуждался в компании, чтобы избавиться от скуки, он посылал гонцов за Носом, как большинство людей посылает за душистыми букетами цветов, повышающих тонус. Это был как раз такой случай. Бамбоку явился навеселе, и краснота его носа распространилась на все лицо.

– У вас неприятности? В самом деле? И вы хотите их забыть?

– Что ты там лопочешь?

– Господин, мне трудно поверить, что у вас бывают неприятности.

– Болван! Разве я не человек?

– Позвольте, разве не вы говорили мне, что являетесь дитем Неба и Земли?

– Это всего лишь образное выражение.

– Я действительно был глуп, полагая, что у вас нет неприятностей. Теперь я понимаю, что вас беспокоит.

– Ты понимаешь?

– Все очень естественно. Ведь сейчас весна. Разве это не достаточная причина для беспокойства, господин?

– В чем-то ты прав, – ответил Киёмори, криво улыбаясь.

– По правде говоря, господин, я в вас разочарован. Я ошибался в отношении вас.

– В отношении чего?

– Вам недостает смелости, – шутливо продолжал Нос. – Что за спектакль, в самом деле! Откуда такая меланхолия? Не могу поверить, что это вы – герой из героев! Не могу поверить, что этот герой – мужчина! Считаете ли вы себя мужчиной, вы – бесхребетное создание?

Под влиянием сакэ Бамбоку нередко позволял себе такие вольности. Только Нос мог говорить с Киёмори в подобном тоне. Его насмешки забавляли военачальника, который все больше и больше доверял купцу.

Нос первым догадался о причине частых визитов Киёмори к Токиве, ставшей теперь известной всем, и вскоре стал сопровождать в таких визитах военачальника, когда тот этого желал. Мимо Носа не проходили и досужие разговоры, которые он старательно передавал господину. «Бедная Токива! Она отдалась хозяину Рокухары ради своих детей! Он безумно влюблен в нее. Как она, должно быть, мучается в объятиях этого распутника!..» Такая шла молва, к которой каждый присочинял собственные вымыслы. Однако Нос проводил различие между тем, что думали люди, и действительностью. В молве была всего лишь частица правды, в остальном же – просто домыслы.

– Эти сплетни несносны и назойливы, а вы так деликатны к ней!

– Перестань издеваться надо мной, Красный Нос. Сам понимаешь, мое положение не из легких.

– Все еще колеблетесь? Разве вы не решились прошлой ночью?

– Решился? На что?

– Вы начинаете петлять, как только мы доходим до существа дела. Что мешает вам прямо сказать, стала она или нет вашей возлюбленной?

Глава 30.

Цветение сакуры

Токива неподвижно сидела у окна, глядя на подернутую дымкой в весенней ночи луну. Она гадала о том, что стало с Имавакой. Привык ли теперь к чужим людям Отовака? Хорошо ли Усиваке, вырванному из ее рук и переданному в храм у горы Курама? Ей говорили, что ребенок без матери растет и развивается лучше.

Если бы это оказалось правдой, молилась она. Но ей были ненавистны подобные заверения. Они предназначались для того, чтобы утешить ее. Однако для чего ей жить, когда у нее отняли детей? Более всего невыносимо то, что после того, как ее разлучили с Усивакой, груди вновь наполнились молоком и стали ныть. От них по всему телу распространялась лихорадка, заставляя Токиву чувствовать себя больной уже много дней. Тюремщик вызвал врача, чтобы Киёмори не подумал, что об узнице не заботятся. Вокруг Токивы вертелись служанки, но она отказывалась от их услуг, испытывая стыд и страх. Ясно, что было у них на уме. Ведь одна из пожилых женщин, присматривавших за Токивой, как-то шепнула ей на ухо:

– Госпожа, люди уважают вас за такое поведение. Добродетель состоит не только в том, чтобы беречь свое целомудрие. Люди ценят в вас благородную мать, которая пожертвовала собой ради детей.

Вскоре после этого в спальню Токивы пришла жена тюремщика, чтобы поделиться секретом:

– В столице полно женщин, которые добиваются внимания Киёмори. Кажется, вы не представляете, как вам повезло. Вы родились под счастливой звездой. Кончайте грустить и позаботьтесь о своей красоте. Ведь вы еще молоды. Перед вами, как женщиной, открывается блестящее будущее. Если вы понравитесь господину, то будете иметь все, что пожелаете.

Покрывшись краской стыда, Токива безмолвно слушала незваную гостью, зарыв лицо в складки своего кимоно.

Токива чувствовала, что кто-то стоит за ее спиной, но страх не позволял ей повернуться и взглянуть на посетителя.

– Токива, чем ты занята?

Говорил Киёмори. Токива дала понять, что узнала его, но не шелохнулась, а только ответила:

– Я смотрю, как цветет сакура.

Комната, где они находились, была освещена мерцающим лунным светом. Киёмори наконец сел, но не проронил больше ни слова. Токива продолжала сидеть у окна. К счастью для нее, фитиль светильника выгорел, и не было необходимости прятать заплаканное лицо.

Киёмори стал посещать Токиву только после того, как она узнала о судьбе своих детей. Женщина вполне могла запретить ему эти посещения, однако она воздерживалась от всего, что могло обидеть Киёмори, потому что была благодарна главе дома Хэйкэ за великодушие. С течением времени она перестала испытывать к нему неприязнь и внутренне ужасалась своей отходчивости.

– Ветер разбросал твои бумаги.

Киёмори нагнулся и взял упавший листок бумаги. При лунном свете он бросил мимолетный взгляд на него и собрался было возвратить на столик для письма. В это время Токива заметила происходящее.

– Отдайте! Это… – испуганно воскликнула она и метнулась к Киёмори, просительно протянув руку.

– Ты боишься, что я прочту это?

– Нет, в общем, нет.

– Это не ты писала? Кто тебе прислал письмо? Очевидно, мужчина?

Токива не решилась солгать, что стихи на листке ее: почерк был явно мужским.

– Да, это письмо, как вы сказали. Неизвестный монах вручил его Ёмоги на улице, попросив передать мне.

– Кто такая Ёмоги?

– Она была няней моих детей. Я рассталась с ней в Ямато, где мы скрывались, но она каким-то образом узнала, где мы находимся. Няня сказала, что встретила монаха по пути ко мне. Он и дал ей послание.

– В таком случае ты знаешь этого монаха, иначе как бы он узнал, что девушка – твоя служанка?

– Я его почти не знаю. Это монах, живший после Хогэнской смуты в развалинах Дворца Ручья под ивой и попрошайничавший.

– Как его зовут?

– Кажется, Монгаку…

Киёмори внимательно осмотрел письмо. Верно, на нем едва заметно нацарапано: Монгаку. Само письмо было написано крупным почерком, твердой рукой.

Монгаку. Прошло много времени с тех пор, как Киёмори видел его в последний раз – Морито из императорской стражи. Он узнал о нем случайно. О Монгаку рассказал ему однажды Синдзэй, в особняке которого монах устроил переполох. Это был тот самый странствующий Монгаку – бродивший по улицам столицы, ночевавший под открытым небом, не имевший ни дома, ни семьи. Киёмори с глубокой скорбью вспоминал о своем друге молодости. Воспоминания о Монгаку были, естественно, связаны с именем Кэса-Годзэн и трагедией, из-за которой гвардеец ради любви к женщине отказался от блестящего будущего. За это его сочли глупцом, но Киёмори вдруг осознал, что он сам мало чем отличается от Монгаку. Какая разница между глупостью двадцатилетнего парня и сорокалетнего мужчины? Какая глупость хуже? Кто больше достоин порицания? Он поступил справедливо, пощадив детей Токивы, но можно ли оправдать его посещения этой женщины?

Несомненно, Киёмори был неуклюжим и робким. Таким, каким его охарактеризовал Нос. Ему не хватало целеустремленности и страстности Монгаку. В отношениях с Токивой это обнаружилось более чем очевидно. Он желал овладеть ею и в то же время выглядеть благородным.

– Монгаку, как он сейчас называет себя, служил одно время в императорской страже. Мы были соучениками в военной академии… Для чего, ты думаешь, он прислал это письмо? Что он пытается сказать тебе? «Бесконечный путь в тумане по пустыне…»

– Не знаю, я никогда не видела Монгаку.

– Хм-м… Кажется, я догадываюсь, что он имеет в виду.

– Что именно?

– Вот что: Гэндзи разгромлены. Сторонники Ёситомо рассеяны во враждебном окружении. Но этому придет конец. Гэндзи в конце концов возьмут верх. Он хочет подбодрить тебя.

– Какие страшные вещи вы говорите!

– Это неудивительно. Многие думают как Монгаку. Он считает меня преемником Синдзэя и весьма низкого мнения обо мне.

– Нет, господин, вы ошибаетесь. По-моему, в его стихах другой смысл.

– Какой же?

– «Пустыня в тумане» – мое сердце. Он имеет в виду, что сердце женщины полно печали. Он призывает меня не унывать.

– Что ж, можно и так понять его стихи.

– Я признательна ему за стихи. Я перечитывала их много раз. Пришла к выводу о необходимости продолжать жить на этом свете и следовать путем через «пустыню в тумане».

– У тебя возникали мысли покончить с собой?

– Да, когда в одиночестве становится невыносимо. В это время даже шелест цветущих деревьев кажется приглашением к самоубийству.

– Оттого, что ты тоскуешь по детям?

– Это естественное предположение с вашей стороны, со стороны их спасителя. Я же смирилась с их утратой.

– Ты не можешь перенести гибель Ёситомо?

– С вашей стороны жестоко напоминать мне об этом! – воскликнула Токива, глядя на Киёмори глазами, полными слез.

– Токива!..

Киёмори заключил женщину в объятия. Сегодня вечером, как никогда раньше, он чувствовал ее тело податливым и отзывчивым. Вожделение жгло его, как пламя, когда он покрывал желанное лицо страстными поцелуями. Напуганная страстью, которую она возбудила в нем, Токива попыталась вырваться, но Киёмори не обращал внимания на ее приглушенные крики.

Опустошенная, Токива лежала на полу в складках своего шелкового кимоно, беззвучно плача. Она не раскрыла глаз даже тогда, когда Киёмори собрался уходить. В эту весеннюю ночь молодую женщину душили слезы, а белые лепестки отцветающих деревьев роем залетали в комнату и опускались на нее.

Неясная тень прокралась из ворот и стала спускаться по косогору.

– Ну как дела, господин? – прошептал Бамбоку встретившись с Киёмори. – Господин, вы преуспели на этот раз? Вы же поклялись, что сегодня вечером обязательно…

Киёмори замкнулся в мрачном молчании. Нос еще никогда не видел его в таком состоянии. Случилось что-то необычное. Бамбоку некоторое время молча следовал за военачальником, затем вдруг принялся хихикать. Киёмори в удивлении уставился на Носа, который разразился теперь уже громким хохотом.

– Господин, вы можете обманывать кого угодно, только не меня. Я в этом деле имею большой опыт.

Киёмори широко улыбнулся в темноте:

– Перестань кривляться, мне надоело.

– Разве я не был вашим верным союзником в этом деле и не принимал его так близко к сердцу, как будто оно мое собственное? Мне вы могли бы сказать, получилось у вас что-нибудь или нет. Не вижу в этом ничего предосудительного.

– До чего же ты несносный тип! Твоя назойливость способна убить все нежные чувства. Дай мне побыть в тишине. Помолчи!

Нос бросил понимающий взгляд на отвернувшегося Киёмори и нарочито громко вздохнул. Услышанного ему было достаточно, чтобы понять, что случилось. Кроме того, он уловил тонкий аромат духов.

– Э-ге-гей! – крикнул Нос в направлении сосновой рощи, у подножия горы, где несколько воинов поджидали их в темноте вместе с каретой Киёмори. Погонщики быков выехали на дорогу.

Однако даже громкий возглас Носа не вывел Киёмори из его особенного состояния. Он как будто погрузился в нирвану. Реальность соседствовала в его сознании с фантастическими видениями.

– Не надо спешить. Пусть быки идут размеренным шагом, – приказал Киёмори из-за задернутых занавесок. Он хотел полностью насладиться ощущением от возвращения домой в дымке зачинающегося утра, предаваясь сладким мечтам. Киёмори интересовало: не возненавидела ли его Токива? Как она его встретит в следующий раз? Насилие претило ему. За время двух последних войн он пресытился насилием. Киёмори видел голову Ёситомо, свисавшую с ветки дерева, сотню казней… В его власти было подарить Токиве жизнь или лишить жизни, но насиловать ее он не хотел. Да, податливость этой женщины оказалась столь же естественна, как нежность распускающегося бутона. Он хотел подарить ей любовь, но не обкрадывать ее. Даже если бы был жив Ёситомо, он любил бы Токиву не меньше…

Подобные мысли проносились в голове Киёмори, освобождая от сомнений и оправдывая его поведение минувшим вечером. Несомненно, оценка, которую дал ему Красный Нос, была справедливой – ему действительно не хватало смелости. И почему вообще он вспоминал о Ёситомо в такой момент? Когда карета Киёмори свернула с обсаженной соснами дороги на запад, один из воинов, следовавших за ней, издал сдавленный стон и рухнул на землю с глухим стуком. Послышались крики других воинов и возглас:

– Вот он, мерзавец!

Затем началась отчаянная схватка. Киёмори поднялся с циновки и раздвинул занавески:

– Что случилось?

Он собирался выйти из кареты, когда о нее ударилось крупное тело человека, и перед Киёмори выросла фигура вооруженного воина, дико вращавшего зрачками и размахивавшего мечом.

– Киёмори из дома Хэйкэ, ты не забыл меня? Я – Ёсихира из дома Гэндзи, сын Ёситомо!

Ёсихира попытался вытащить Киёмори за рукав, сорвал занавески, но неожиданно был отброшен от кареты. Бык резко рванулся вперед, почувствовав укол острием меча.

Ёсихира вскочил на ноги и помчался за каретой. Однако против него ощетинился частокол алебард.

Перепуганный Красный Нос скрылся за деревьями, ограждавшими дорогу, причитая на бегу:

– Ёсихира – сын Ёситомо! – Он прибежал на лужайку, где располагались пешие воины из Рокухары, оглашая окрестности криком: – Помогите, режут! Спасите, убивают!

Мгновенно собрались вооруженные воины и побежали по узкой аллее.

– Там, на перекрестке! Кто-то зовет на помощь, зовет на помощь!

Вооруженный отряд добежал до перекрестка. Воины оглядывались по сторонам, ничего не видели и глядели друг на друга в недоумении.

– Что за придурок здесь орал и лишил нас ночного отдыха?

Но вскоре они обнаружили брошенную на дороге алебарду. Чуть подальше лежал и стонал раненый воин. Еще дальше в пыли нашли тело другого воина. Поднялась суматоха. Направили посыльных узнать, в чем дело. Стали седлать лошадей.

Беспокойство Носа росло. Не опоздал ли он с тревогой? Кареты Киёмори нигде не было видно. Жив ли он? Возможно, хозяин Рокухары не смог вернуться в свой дом с двориком, где были посажены кусты роз.

Обезумевший от страха бык мчался вперед, таща за собой карету. Он остановился, когда путь перегородила стена.

– Где мы? – крикнул Киёмори.

К нему подошли, ковыляя, охранник и погонщик быка. Последний ответил, тяжело дыша:

– Это дом господина Норимори!

– Стучите в ворота!

Взволнованный тон Киёмори заставил воина колотить по бревнам изо всех сил. Вскоре ворота открылись и, к изумлению привратника, во дворик без всяких объяснений быстро въехала карета, остановившись у самой галереи особняка. Появился слуга и, услышав, что прибыл сам хозяин Рокухары, побежал докладывать своему господину.

Вскоре вышел Норимори, младший брат Киёмори.

– В чем дело – почему в такой час? – раздраженно спросил он Киёмори.

– Я ездил к Айтого и на пути домой подвергся нападению сторонников Ёситомо.

– Сторонников Ёситомо? Сколько их было?

– Фактически только один.

– Только один?

– М-м-м, – промычал Киёмори, начиная осознавать неуклюжее положение, в котором оказался. Он никогда не испытывал такого панического состояния, какое пережил сегодня вечером. Ёсихира в одиночку напугал его сверх всякой меры и потряс до основания. Что послужило причиной такого непостижимого страха, думал Киёмори, перебирая в мозгу варианты ответа на вопрос. В этот день он вспоминал голову Ёситомо, торчавшую на суку напротив ворот Восточной тюрьмы. Когда с возгласом «Я – сын Ёситомо!» между занавесками появилось зловещее видение, Киёмори, наверно, отождествил это видение с самим Ёситомо. На мгновение ему показалось, что он встретился с призраком главы дома Гэндзи, обуреваемым чувством мести. Были другие обстоятельства, объясняющие страх Киёмори. Он ведь уезжал от Токивы, радуясь в душе своему успеху, но одновременно потаенное чувство вины вызвало дух Ёситомо…

Норимори пригласил брата войти в дом и стал расспрашивать его о происшествии более основательно.

– Почему Ёсихира, один, смог так напугать тебя? У тебя ведь было достаточно охраны?

– Со мной творилось что-то неладное, – был вынужден признать Киёмори.

– Не был ли ты пьян?

– Ни капли сакэ не брал в рот.

– Куда ты ездил?

– К Айтого.

– К Айтого? Его же не было дома сегодня вечером.

– Поэтому я и возвращался домой, когда случилось нападение.

– Вот как? – произнес Норимори, но его насмешливые глаза говорили: «Скорее всего, ты лжешь. Мне уже известно о твоих посещениях Токивы».

Между тем прибыл Нос, наконец обнаруживший местонахождение Киёмори.

Как только он показался, Киёмори встретил его тревожным вопросом:

– Что случилось с негодяем?

– Исчез, – ответил Нос.

Услышав эту весть, Киёмори стал готовиться к отъезду, сказав, что возвратится домой в своей карете. Бамбоку пошел убедиться, что карета готова ехать. Норимори проводил удалявшуюся фигуру купца недружелюбным взглядом. Он недолюбливал Бамбоку и не доверял ему. В качестве дополнительной меры предосторожности Норимори распорядился отправить десять своих воинов сопровождать Киёмори.

На следующее утро хозяин Рокухары проснулся позже обычного. Когда он облачился в придворные одежды и собирался отбыть во дворец, явилась служанка супруги, чтобы доложить:

– Госпожа желает позавтракать с вами и ждет вас, господин.

Киёмори вздрогнул.

– Позавтракать? Только вечером мы обо всем переговорили. Чего она хочет от меня утром? – удивился Киёмори и стал торопливо завершать свой туалет, как будто его ждали неотложные дела. – Я опаздываю ко двору. Скажи госпоже, что мы поговорим вечером.

Приказав, чтобы карета ждала его в главной аллее, Киёмори быстро уехал в ней из дома. У него действительно была масса дел. Его появление во дворце обычно служило сигналом для высокопоставленных придворных и подчиненных являться к нему за советом, подтверждением или разрешением. Чиновники приходили к Киёмори со смешанными чувствами страха и любопытства. Некоторое время назад его уговорили принять более высокий ранг при дворе, от принятия которого он ранее воздерживался. Теперь повсеместно признавалось, что Киёмори обладает наибольшим влиянием на трон.

Новые веяния при дворе стали заметны еще при жизни отца Киёмори – Тадамори, но в то время воин, занимавший нынешнее положение Киёмори, еще встречал враждебное отношение со стороны придворной верхушки. Прочное положение Киёмори ознаменовало важную перемену. Он стал символом новой эры. Без него не могло быть принято ни одного решения или оно не считалось окончательным без его согласия. Короче говоря, сословие воинов пришло к власти, и слово Киёмори стало определяющим в государственных делах.

Фудзивара Корэмити, известный своими симпатиями к дому Хэйкэ, был назначен главой правительства. Киёмори, ценивший его как деятеля, которому можно было доверять, настоял на передаче на его утверждение всех важных решений. Это назначение доставляло удовлетворение Киёмори, тем более, что дочерью главы правительства была госпожа Симэко, у которой Токива когда-то находилась в услужении.

– Рад был узнать, что вы не пострадали…

Это приветствие застало врасплох Киёмори, когда он столкнулся с Корэмити в одном из коридоров дворца.

– Вы о чем? – спросил заинтригованный военачальник.

– Видимо, происшествие не произвело на вас впечатления. Это похоже на вас. А ведь прошлой ночью на вас напал человек из дома Гэндзи. Во всяком случае, ходят такие слухи.

– Ах, вы об этом?

– Совершенно верно.

– И что же, о происшествии знает весь двор?

– Да, все поражены, что нападавшим был Ёсихира из дома Гэндзи. Вы должны быть более осмотрительны, когда совершаете вечерние выезды, – добавил Корэмити многозначительно.

– Вы знаете, весенней ночью так трудно удержаться от ночных прогулок, – рассмеялся Киёмори. Тем не менее он внял предостережению Корэмити и поехал вечером из дворца прямо домой, где Токико его встретила с упреками.

– Несмотря на твой возраст, – говорила она, – я все-таки должна просить тебя не повторять ночные вылазки через черный ход.

– Когда это было?..

– Неужели ты думаешь, я не знаю, что происходит. Разве Сигэмори и другие сыновья тоже не главы семей со своими поместьями и воинами, с положением при дворе?

– Какое отношение это имеет ко мне?

– Не понимаю, как у тебя хватает совести разыгрывать невинность при твоем поведении. Непостижимо, как ты можешь посещать каждую ночь вдову своего врага в то время, как пользуешься репутацией хозяина Рокухары. Неужели ты не усматриваешь здесь опасность скандала? Я предупреждаю тебя об этом вовсе не из ревности.

– Ты становишься похожей на одну особу все более и более.

– Ты полагаешь, я шучу?

– Нет, я слушаю тебя очень серьезно и поэтому вздыхаю. Если ты станешь такой же, как моя мачеха, то где я найду покой?

– Я не возражаю против того, чтобы ты содержал наложницу в «розовом» дворике или других покоях. Любая жена вряд ли способна переубедить мужа, склонного к любовным связям. Но выбор из всех женщин вдовы Ёситомо…

– Довольно. Я понял тебя!

– Если ты обещаешь, что изменишь поведение, я не произнесу больше ни слова. Но как я могу не беспокоиться, когда узнаю, что один из Гэндзи пытался убить тебя?

– Ты, оказывается, тоже одна из добропорядочных жен… Я начинаю находить преимущества в таких женщинах, как госпожа из Гиона.

– Что ты бормочешь себе под нос? Если ты не хочешь воспринимать меня серьезно, я попрошу поговорить с тобой мачеху. Она решит, разумно я поступаю или нет.

– О нет, покорно прошу у тебя прощения, только не зови ее сюда.

– В таком случае ты обещаешь порвать свои позорные отношения с Токивой, не так ли? И ты не будешь возражать, если я сама поговорю с Айтого и Бамбоку?

– Делай что хочешь, – сдался Киёмори.

Этим вечером он сидел у окна в комнате своей жены, уныло глядя на подернутую дымкой луну. Киёмори сделал поразительное открытие! Токико, которая, как он полагал, была озабочена лишь воспитанием детей и почти не интересовалась его отлучками из дома, оказалась весьма ревнивой женщиной.

На следующий день Токико позвала в свою комнату брата, Токитаду. Тот нашел сестру весьма возбужденной, связав это с весенним пробуждением природы.

– Токитада, хотелось бы, чтобы ты обращался построже с Айтого. Мой муж тоже придерживается такого мнения.

– Айтого? Как я должен поступить с ним?

– Все из-за Токивы. Трое ее детей уже под присмотром, и нет необходимости, чтобы она оставалась в Рокухаре.

– Но этот вопрос я едва ли вправе решать.

– Ты несешь ответственность за содержание пленников в поместье, а значит – и за нее. Прикажи Айтого освободить Токиву или отошли ее в женский монастырь. И проследи, чтобы ее постригли в монахини. Позаботься, чтобы прекратились грязные сплетни вокруг моего мужа.

– Ага, теперь начинаю понимать. Но, Токико, ты должна признать, что отчасти сама во всем виновата.

– Ты так думаешь, Токитада? Ты окажешь мне большую услугу, если объяснишь почему.

– Я объясню тебе, Токико. Ты смирилась с тем, что возраст меняет твою внешность не в лучшую сторону. Ты совершенно не задумываешься над тем, как воспрепятствовать старению, чтобы остаться привлекательной для мужа. То, что вышло из этого, было вполне предсказуемо.

– Когда женщина рожает несколько детей, то, естественно, блекнет. Можно ли ее винить в этом случае, что она теряет привлекательность?

– Нет, Токико, – рассмеялся Токитада, – ты не должна обижаться на меня. Я говорю так откровенно, потому что ты моя сестра. Я только подсказываю тебе, что женщина, нет – жена, должна находить с возрастом новые способы поддерживать привлекательность. В противном случае она рискует потерять любовь супруга.

– Что же я должна делать?

– Придумай какое-нибудь средство омолодиться, завлечь мужчину тонким, возбуждающим ароматом благовоний и косметики.

– Я не дева веселья, если ты имеешь в виду нечто в этом роде!

– Теперь ты демонстрируешь типичный образец мышления сварливой женщины. То, о чем я говорю, справедливо не только в отношении Киёмори, но и меня самого. Мужчина за сорок полон решимости заявить о себе в окружающем мире, но каким должно быть его разочарование, когда он вдруг обнаруживает, что супруга превращается в жалкое невзрачное существо.

– Очевидно, вы, мужчины, рассуждаете о нас таким образом, когда собираетесь вместе!

– В общем, да. Мы едины во мнении, что наши жены стареют и блекнут, хотя мы и продолжаем их любить.

– Чистейший эгоизм…

– Ты права. Мужчины – эгоистичные существа. Но мужское «я» должно чувствовать себя комфортно под крышей своего дома, прежде чем попадет в окружающий мир, полный опасностей и битв. Есть мудрая поговорка: мужчина становится жертвой сомнений, когда ему за сорок. Мы как раз переживаем сейчас этот возраст. Но Киёмори еще совершит великие дела, вот увидишь.

– Ты думаешь, я поверю этому? Ты еще один тип, который укрепляет его в таких заблуждениях.

– Ты сама убедишься в этом, когда он прославит свое имя. Вопреки собственным предубеждениям, тебе придется признать его выдающиеся способности и свершения, чтобы быть ему достойной супругой. Иначе ты станешь полным ничтожеством в то время, когда взойдет его звезда.

– Я достаточно наслушалась тебя. Теперь оставь меня.

– Только еще одно слово.

– Ты о чем?

– Не ты ли поощряла визиты сюда этого купца Бамбоку? С твоей стороны большая ошибка доверять подобным субъектам. Полагаю, что Нос выполнял функции посредника в амурных делах с Токивой. Той ночью, когда Ёсихира напал на Киёмори, Норимори обнаружил при твоем супруге этого негодяя Бамбоку.

Токитада воспользовался случаем высказать сестре все, что он думал о ней. Токико молча выслушала его, глядя с неприязнью, как на его лице застыла едва заметная усмешка. Между ними время от времени происходили споры, и Токико неизменно выходила из них проигравшей. Но ее плотно сжатые губы выдавали решимость оставить на этот раз последнее слово за собой.

– Вопрос с Бамбоку я решу сама. Тебя же попрошу встретиться с Айтого и выяснить, как он собирается поступить с Токивой. И пожалуйста, без промедления.

– Как бы то ни было, я постараюсь.

– Без всяких «как бы то ни было». Учти, что это приказ моего мужа, – резко возразила Токико, вспомнив о всеобщих восторженных оценках красоты Токивы. Выбитая из колеи благодушия, свойственного беспечной супруге, она поняла, что люди симпатизировали не ей, а Токиве, которую Токико оценивала ревнивым взглядом соперницы.

В тот же день она вызвала к себе Красного Носа.

– Можешь считать себя нежелательной персоной в поместье. Приказываю тебе больше не приходить сюда.

– Слушаюсь… – робко промямлил обычно острый на язык Бамбоку и после паузы спросил: – Я чем-нибудь прогневил мою госпожу?

– Пусть это тебе подскажет совесть.

– Если я чем-то не угодил вам, то готов перерезать себе горло.

– Попробуй. Ты хорошо понимаешь, что имеешь все основания для этого. Я позволила тебе посещать свой дом потому, что находила тебя забавным. Но ты воспользовался этим в своих корыстных целях. Ты поставил моего мужа в дурацкое положение, способствуя его интрижке с Токивой.

– Неужели из-за того, что… – воскликнул Нос, сокрушенно ударив себя по голове рукой и пытаясь подыскать аргументы, способные вернуть расположение госпожи.

Но Токико не дала ему договорить. Она поднялась и вышла из комнаты.

Глава 31.

Ворона

БАМБОКУ отправил одного из своих служащих в западные кварталы столицы, где пустовал особняк, построенный каким-то сановником для своей наложницы. Посыльному было поручено без промедления купить дом. Сделку заключили на следующий день после отлучения Красного Носа от посещений Рокухары. У Бамбоку имелось более чем достаточно возможностей быстро обустроить внутренние покои дома. В кареты, на повозки и тачки были погружены спальные принадлежности, кухонная утварь и украшения. Весь день Нос занимался разбивкой сада по своему вкусу, оформлением и даже уборкой комнат. К наступлению темноты стояли на месте все ширмы, висели где положено занавеси. Одна маленькая комната была превращена в молельню, где находился изящный столик для письма.

«Да, денек выдался напряженный! Мы неплохо справились с обустройством домика. Он должен ей понравиться», – удовлетворенно вздохнул Нос, оглядывая проделанную работу при свете свечи, установленной на высокой стойке.

В это время появился гость. Он оставил карету вместе со слугами в роще на благоразумном расстоянии от домика. Это был Киёмори.

– Великолепно, просто замечательно! И полная тишина! Уютный, маленький садик с чистой протокой, – отпускал замечания Киёмори, проходя по комнатам и бросая по сторонам взгляды.

– Как вы находите жилище, господин?

– Прекрасно обустроенный домик, и в такое короткое время!

– Ваши слова, мой господин, самая лучшая награда для меня. Я заслужил гнев госпожи, а вы подгоняете меня приказами сделать быстро и в полной тайне то, что вызывает ее неприязнь… В эти двое суток я не спал ни минуты.

– Теперь с этим покончено. А как насчет переезда Токивы?

– С этим придется подождать до завтрашнего вечера, когда опустеют улицы. Тогда я позабочусь о ее переезде.

– Понимаю. Стало быть, данную проблему можно выкинуть из головы. Теперь тебе нужно проследить за тем, чтобы об этом доме люди меньше болтали и чтобы Токива ни в чем не нуждалась.

– Вы уже уезжаете?

– Некоторое время меня здесь не будет – дома трудности, – пояснил Киёмори с кислой миной на лице, хотя уезжал он очень довольным.

Хозяин Рокухары, как и предупреждал, не показывался в домике. Следовало ожидать, что Токико будет некоторое время предельно бдительной. Но, кроме того, у него при дворе оказалось слишком много дел, чтобы можно было выкроить время для вечерних посещений домика по дороге домой.

Между тем Нос аккуратно посещал домик утром и вечером, справляясь о здоровье Токивы и о том, удобно ли ей. Он был сама предупредительность.

– Господин Киёмори не приходил еще ни разу, госпожа? Нет? Надо же, какой невнимательный!

Токива, однако, вспоминала Ёситомо и сыновей. Из окна она видела очертания горы Курама и небо над тем местом, где находились ее дети. Окружавший комфорт с каждым днем все более тяготил ее. Не было дня, когда бы она не становилась в молельне на колени перед изображением Каннон, молясь за благополучие детей. О Ёситомо и его нежности Токиве напоминало маленькое серебряное изображение любимого, которое он подарил ей в давние счастливые дни. Время молитвы было самым любимым для Токивы.

Однако приходило также время, когда ее жег стыд и мучили угрызения совести. Почему она сидела без дела, будто ожидая кого-то? Домик находился на краю леса, через который проходила малоиспользуемая дорога по окраине столицы. Скрип колес редко проезжавшей повозки заставлял ее вздрагивать и напрягаться в ожидании посетителя. Ее сердце начинало учащенно биться и затем замирало в унынии.

Токива спрашивала себя: не греховны ли ее мысли и чувства, что за безумие овладело ею? Почему она не может освободиться от томления тела и души? В теплые весенние ночи ее подушка становилась влажной от слез по детям и Ёситомо, а тело вопреки разуму ожидало Киёмори, которого она желала и ненавидела.

– Это правда, Сика?

– Клянусь. Именно потому я вернулся так быстро.

Нос заохал, а затем сказал:

– Отлично! Рад слышать это. Я сам пойду, чтобы убедиться в сказанном тобой. Покажешь мне дорогу.

– Не могу гарантировать, что мы обнаружим там сейчас кого-нибудь.

– Ничего, разведать не помешает, – ответил Нос и отправился в лавки на Пятой улице, испытывая большой душевный подъем.

Цветущие деревья сакуры сбрасывали на землю лепестки, покраснели почки. Подули апрельские ветры.

– За линией домов – вон там, – сказал Сика, указывая на поле, на дальнем конце которого недавно вырос поселок из нескольких домиков.

– Сколько там домов?

– Пять или шесть. Этого нельзя определить, глядя со стороны. Поселок окружен забором, в котором небольшая калитка. Но домики весьма похожи на жилища Хэйкэ.

– Да, вижу… – сказал Нос, в раздумье потирая подбородок.

Вот что узнал управляющий Бамбоку, Сика, когда побывал в поселке раньше. Проживавший здесь самурай по имени Рокуро с ранней весны сдавал внаем домики поселка. Сику заинтересовал жилец – молодой парень, коренастый, хорошего сложения. Говорили, что он приехал из провинции Тамба и хотел устроиться слугой в поместье Рокухара. Парень соглашался на любую работу. В этом не было ничего необычного, и никто не обращал на молодого человека внимания. Однако пожилая женщина, которая производила уборку в доме вдовца Рокуро, рассказала о некоторых странностях, происходивших под крышей его дома. Совершенно случайно ей пришлось наблюдать нового жильца за завтраком. Все происходило как обычно, за исключением того, что Рокуро почтительно ожидал парня из Тамбы к столу. Более того, за завтраком Рокуро выбирал для сотрапезника лакомые кусочки, сам довольствуясь остывшими остатками пищи. Такие отношения не были типичны для сдатчика и арендатора жилья.

Услышав это, Сика вспомнил, что Нос разыскивает некоего «малого». Управляющий догадался, что речь шла о Ёсихире из дома Гэндзи. Он снова наведался в поселок, где жил Рокуро, убедился в обоснованности своего предположения, что молодой жилец был Ёсихира, и вернулся с желанной вестью в лавки на Пятой улице.

– Сика, останься здесь, в поле. Появление нас вдвоем может вызвать подозрения.

– Но если я останусь здесь один, то будет не лучше.

– Поброди где-нибудь, пока я загляну в поселок.

Бамбоку отправился к домам, вытянувшимся в линию на краю поля. «Пятый – шестой дом?» Купец остановился. Следовало быть осторожным – самураи есть самураи, независимо от достатка. Каждый дом был окружен забором с маленькой калиткой и без всякой именной таблички. «Надо подумать…» Нос стоял, не зная, как поступить, пока не услышал смех молодого человека. Из ближайшей калитки вышли два самурая, высокий и коренастый. Проходя мимо Носа, они внимательно оглядели его.

– Рокуро, ты видел того парня с бегающими глазами, слоняющегося у дома? Он похож на кого-либо из соседей? – спросил Ёсихира спутника, когда они свернули в переулок.

– Нет, он не из поселка. Он напоминает купца с Пятой улицы.

– Почему ты так думаешь?

– Сужу по его виду и дорогой одежде.

– А ты заметил этот необычный красный нос? У него дурной глаз. Тебе нужно быть настороже, Рокуро.

– Понял. Впрочем, он, кажется, не идет за нами.

Рокуро, обернувшись, следил за Носом до тех пор, пока тот не исчез из виду. Но спутники не заметили Сику, который приблизился к ним по знаку Бамбоку. Они продолжали путь, обходя лужи и колдобины, следуя мимо беспорядочных скоплений ремесленных лавок – кузнецов, кожевенников, оружейников, красильщиков.

– Гляди, Рокуро, эти люди заняты больше, чем перед последней войной.

– Да, Рокухара процветает, шум от ударов по наковальням и кузнечных мехов слышится даже по ночам.

– Куют оружие для Хэйкэ?

– Не думаю. Ведь Гэндзи изгнаны из столицы.

С горечью Ёсихира стал оглядывать место, где они находились. Да, подумал он, с тех пор как Гэндзи потерпели поражение, произошли большие перемены! Он не находил знакомых достопримечательностей. То, что Ёсихира видел и слышал сейчас, приводило его в отчаяние.

Влияние Рокухары ощущалось повсюду – она даже диктовала моду одежды. Покровительства Киёмори искали не только придворные, но даже купцы и ремесленники. Казалось, вся столичная жизнь вертелась вокруг Рокухары, этого солнца, дающего жизнь! Ёсихира кипел бессильной яростью при виде непостоянства людей и их стремления извлекать выгоду из нового общественного устройства. В свои двадцать лет он впервые испытал такое потрясение и полагал, что подобное развитие событий никогда не прекратится. В этом мире ему не оставалось ничего другого, кроме как посвятить свою жизнь мести – убийству Киёмори во славу дома Гэндзи.

Вскоре после возвращения в столицу Ёсихира встретил Рокуро, бывшего воина Ёситомо. Как тот рассказал, он был одним из пленников Хэйкэ и позже был нанят на службу в Рокухару. Обрадованный встрече, он предложил убежище Ёсихире, посоветовав ему выбрать удобный случай для мести. После того как Рокуро узнал о ночных визитах Киёмори к Токиве, они вместе с Ёсихирой подготовили нападение на хозяина Рокухары. Хотя покушение не удалось, Ёсихира был уверен, что убийство Киёмори не трудная задача.

В столице скрывался еще один возможный убийца – Конно-мару, молодой предводитель отряда воинов, который искал Ёритомо во время снежного бурана. Не найдя подростка, Конно-мару поехал в столицу и стал внимательно отслеживать передвижения Киёмори, дожидаясь удобного случая отомстить за убитого Ёситомо. Между тем до него дошли сплетни о легкомысленном поведении Токивы, и он был крайне возмущен ее неверностью.

Ёсихиро и Рокуро шли как раз на встречу с Конно-мару в мастерской по изготовлению седел. До этого они несколько раз виделись с ним в разных районах столицы и всякий раз оживленно обсуждали планы мести.

– Вон там, Рокуро, мастерская.

– Да, это она. И кажется, ее хозяин за работой. Зайдем и поговорим немного.

– Погоди. Вспомни, о чем нас предупреждал Конно-мару. Нужно входить в мастерскую под видом заказчиков седел. Он-то кое-что смыслит в этом ремесле. Мы же должны опасаться подмастерьев. Нельзя рисковать, вызывая их подозрения.

– Верно, он не раз говорил мне об этом. Подождите меня где-нибудь, пока я зайду и сообщу о нашем приходе.

– Я отойду туда, за гробницу, – сказал Ёсихира, указывая рукой на дальний берег пруда.

Там в небольшой роще стояла древняя заброшенная гробница. Ёсихира осмотрелся, взглянул на кисточки глициний, свисавших с карниза гробницы, на ветки деревьев, на цветы-купальницы, окаймлявшие край пруда. Наконец появились Конно-мару с Рокуро. Предводитель отряда собрался встать на колени перед Ёсихирой, но тот резко остановил его:

– Будь осторожен, нас могут увидеть люди и заподозрить неладное. Теперь мы больше не являемся сюзереном и вассалом, мы трое вне закона. Садитесь рядом со мной. – Ёсихира указал на большой пень и спросил: – Что нового, Конно-мару?

– О Киёмори ничего. Но слышали вы о тайном переезде Токивы в домик на окраине столицы?

– Слышал, но мне сказали, что Киёмори ни разу там не бывал. Жду случая посчитаться с ним, когда он пойдет к Токиве.

– Уверен, что после той ночи он стал особенно осторожен, но случай, конечно, представится.

– Когда-нибудь несомненно.

– Каждый день проходит в печали. Не было дня, когда бы я не думал о своем господине.

– Я чувствую то же самое, когда вспоминаю об отце.

– А что вы думаете, господин, о Токиве?

– А она при чем?

– Должны ли мы оставлять ее в живых?

– О ней не идет речь.

– Но это невозможно. Разве мы можем игнорировать позор, который она навлекла на Гэндзи, согласившись стать возлюбленной Киёмори?

– Не забывай, Конно-мару, что она пошла на это ради детей.

– Так говорят люди. Но можно ли поверить тому, что это была жертва с ее стороны? Я сомневаюсь. По-моему, она забыла вашего отца и отдалась Киёмори по собственному желанию.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что она не покончила с собой и не последовала за своим господином.

– Ты хочешь слишком многого и судишь ее слишком строго.

– Да, сужу сурово. Но как вы, должно быть, помните, господин, я с малых лет служил вашему отцу, – ответил Конно-мару. – Я был его наиболее доверенным вассалом и передавал послания моего господина Токиве, когда она служила у госпожи Симэко. Я присутствовал при свиданиях вашего отца с Токивой. Я помню, как он ее любил… Как вы полагаете, могу ли я простить ее поведение? Что помешает мне отомстить за своего господина, которому она изменила?

– Значит, ты собираешься ее убить, Конно-мару?

Несмотря на более терпимое отношение к Токиве, Ёсихира разрывали противоречивые чувства. С одной стороны, снисхождение к женщине, с другой – память о покойном отце, оскорбление и унижение дома Гэндзи.

– Она ведь женщина. Возможно, у нее не хватает сил покончить с собой. Если я убью ее, то это будет акт милосердия и избавления дома Гэндзи от позора.

– Нет, погоди, – возразил Ёсихира, – если ты убьешь ее, то помешаешь мне разделаться с Киёмори.

– Хорошо, я подожду. Когда вы прикончите Киёмори, я займусь Токивой, – ответил мрачно Конно-мару.

Собеседники умолкли, когда неожиданно услышали грохот над головой, вслед за которым на них посыпались обломки дерева и коры. В испуге они подняли головы вверх. Большая ворона, собравшаяся сесть на крышу гробницы, перелетела на ветку дерева, шумно хлопая крыльями. На крыше заговорщики увидели незнакомого монаха. Лохматая фигура вытянула шею, чтобы лучше видеть заговорщиков, показывая ряд белых зубов в проеме черной бороды. В быстром взгляде, который он бросил на заговорщиков, сквозило одновременно дружелюбие и насмешка. У Ёсихиры, Конно-мару и Рокуро волосы встали дыбом, они побледнели. Не подслушивал ли он их? Первое, что пришло им в голову, – надо убить монаха. Но фигура на крыше, казалось, прочитала их мысли и крикнула:

– Я ничего плохого вам не сделал. Это – ворона. Меня не надо бояться.

Несомненно, он слышал каждое их слово, так как сидел прислонившись к трехугольной боковой стенке фронтона. Даже ворона не заметила монаха, устроившегося на выступе крыши.

Ёсихира широко улыбнулся и помахал монаху рукой:

– Ваше преподобие, я хочу спросить у вас кое-что. Не спуститесь ли вы вниз?

– У меня здесь дело, поэтому я наверху. Если вы хотите о чем-то спросить, говорите снизу. Я вас отлично слышу.

– Что вы там делаете?

– Вы не догадываетесь? Чиню крышу.

– Перекладываете ее тростником?

– Да. Я – странствующий монах и живу в этой старой гробнице. Когда идет дождь, в святилище проникает вода. Эта ворона, видимо, тоже разрывала настил. Чудный день, не правда ли? – улыбнулся монах. – Я работал все утро. А что вы здесь делаете?

Заговорщики промолчали.

– Ладно, можете не отвечать на мой вопрос. Но раз мы так неожиданно повстречались, позвольте мне кое-что сказать. Вы думаете, должно быть, что я всего лишь безвестный монах, чьи советы мало что значат, но вы молоды, слишком молоды, и я не могу не сочувствовать вам. Больше заботьтесь о своих бесценных жизнях. Не забывайте, что ваше будущее еще впереди.

– За кого вы нас принимаете?

– Откуда мне знать вас? Не могу сказать.

– Вы, должно быть, подслушивали нас?

– Вы говорили о том, что мне не надо слышать? Очень неосторожно с вашей стороны. Хорошо, что здесь оказался я, безвредный, как эта старая ворона.

– Спускайтесь вниз. К несчастью, вы слышали нас. Мы не можем позволить вам уйти живым.

Монах ответил добродушным смехом, в котором не было ни насмешки, ни угрозы. Он смотрел на молодых людей сочувствующим взглядом.

– Я узнаю его – это тот настырный молодой воин, который преследовал сына Киёмори от Тайкэнмонских ворот до самого канала. А мир сейчас так изменился, что у него не хватает духа даже поймать ворону на этой крыше!

– Если вы не спуститесь, я сам залезу наверх.

– Попробуйте, но вы напрасно потратите время. Я слышал ваш разговор, но ваши тайны дальше меня не пойдут. У меня желания донести на вас в Рокухару не больше, чем у этой вороны. Мои симпатии на стороне побежденных, вот почему я разговариваю с вами, молодыми людьми, перед которыми открыт целый мир. Да, ваши отцы и братья погибли, Гэндзи рассеяны, но почему и вам нужно расставаться с жизнями? Вы можете дать жизнь новым поколениям людей. Забудьте свои глупые планы мести. Вы не измените мир убийством одного человека. О, как вы глупы! Неужели вы не понимаете, что слабая женщина, уступившая тайком домогательствам ради любви к детям, гораздо более мужественна, чем вы?

Три молодых человека под деревом замолкли. Пробивавшееся сквозь крону дерева зарево свидетельствовало о том, что приближается вечер.

– Смотрите, смотрите, насколько переместилось солнце, пока мы говорили. Ничто не остановит его движения. Молитвы не в состоянии остановить вращение планет. То же с развитием человеческого общества. Победа и поражение – всего лишь моменты в могучем течении жизни. Победа – начало поражения. Кто станет почивать на лаврах после победы? Изменчивость – суть созданий природы. Даже вы обнаружите, что ваши несчастья уйдут в небытие. Легко понять нетерпение старика, чьи дни сочтены, но почему вы, молодые, должны торопиться, когда перед вами будущее? Для чего поступаться радостями жизни ради поспешных необдуманных действий, которые могут только ускорить смерть?

Трое молодых людей стояли как вкопанные, зачарованные тем, что услышали. Затем Ёсихира быстро подбежал к гробнице:

– Погодите, ваши слова взволновали меня. Завтра утром я приду послушать вас еще раз. Я должен обдумать то, что вы сказали. Но скажите мне, ваше преподобие, кто вы?

– Простите меня за отказ сообщить свое имя. Оно лишь позорит меня.

– Вы, видимо, из знатного сословия. Что вас связывает с Гэндзи?

– Ничего. Так же как и с Хэйкэ. Я то, что вы видите, – странствующий монах. Увидимся завтра утром.

– Но скажите, по крайней мере, кто вы?

– Нет. Я уже сделал все возможное – прочел вам проповедь, предостерег вас против глупостей, которые сам совершал в вашем возрасте. Я был даже глупее вас. Увлекся женой другого мужчины и стал посмешищем столицы. Только смерть могла смыть мою вину, но я провел годы у водопада Нати, замаливая грехи.

– Вы? В таком случае вы – Монгаку! – воскликнул Ёсихира, пытаясь лучше рассмотреть монаха. Но Монгаку исчез, и он напрасно искал его. Только ворона сидела на ветке дерева, чистя перья и поглядывая время от времени на вечерние звезды.

Три спутника удалялись от гробницы в молчании. Ёсихира размышлял о том, почему его поколебали слова монаха. Почему он позволил себе, хотя бы на миг, поддаться отвлеченным доводам? Без сомнения, однако, монах говорил правду, потому что люди и все земные существа постоянно меняются.

– Он прав – это нельзя отрицать. Даже в то время, пока мы идем, на небе появляются звезды, а ночь становится темнее. Конно-мару, о чем ты думаешь? Что ты решил?

– Для меня ничего не изменилось. Проповеди Монгаку любопытны, но ведь это идеи из учения буддистов храма Ёдо. Я – самурай, в конце концов, и сторонник господина Ёситомо. Разве меня могут изменить в одно мгновение слова монаха?

– Ты прав. Мы родились и принадлежим к сословию воинов.

– Мы не можем отречься от себя. Пусть Монгаку рассуждает что хочет о Вселенной и непостоянстве мира. Жизнь коротка, а честь воина незыблема.

– Хорошо сказано! У воина свои ценности в жизни, – сказал Ёсихира полушепотом, обратив лицо к звездам. Он снова почувствовал уверенность в себе. Ветер овевал его лоб, когда он сердечно попрощался с одним из своих спутников: – До новой встречи, Конно-мару!

Они немного постояли на перекрестке дорог недалеко от поселка. Конно-мару пошел в свою сторону и, обернувшись, спросил:

– Что вы будете делать завтра утром?

– Завтра утром? О чем ты?

– Разве вы не обещали прийти послушать Монгаку?

– Только не это. Какой смысл его слушать, когда мы утвердились в своей решимости? Лучше мы продолжим охоту на Киёмори.

– А для меня важно помнить, что Токива больше не должна жить на этом свете. Я позабочусь о ней. В свое время, конечно, – сказал Конно-мару и продолжил свой путь в мастерскую по изготовлению седел.

Ёсихира и Рокуро отправились домой. Они приготовили при свете свечи ужин и, поев, занялись другими делами – один принялся читать, другой – убирать со стола и мыть посуду. Чуть позже они заперлись и крепко уснули.

К рассвету, когда с карнизов домов стала капать роса, к дому подкрались темные тени и окружили его. Предупрежденный Красным Носом, Киёмори направил к поселку триста воинов из Рокухары. Бамбоку с ними не было. С отрядом пошел управляющий Сика, показав командующему дом заговорщиков. Когда воины атаковали дом Рокуро и выбили дверь, началась суматоха. Все поселение было разбужено возгласами: «Землетрясение!», «Пожар!». К ним примешивались крики: «Мы поймали его!» Однако вскоре воины обнаружили, что схватили не того человека. Ёсихира пробрался через уборную, перемахнул забор и взобрался на крышу соседнего дома.

– Вон он! Где мой лук! – кричал командующий отрядом. – Смотрите, он бежит туда!

Ёсихира уходил, карабкаясь с одной крыши на другую, и исчез к всеобщей досаде.

Через десять дней Ёсихиру нашли спящим у гробницы в окрестностях столицы. При задержании он отчаянно сопротивлялся. Когда сына Ёситомо приволокли к Киёмори, молодой самурай слабым кивком показал, что узнал хозяина Рокухары, и вызывающим тоном сказал:

– Если бы мне позволили встретить тебя с тремя тысячами воинов, как я планировал, уверен, что ты, а не мой отец, был бы сейчас покойником. – Затем Ёсихира насмешливо добавил: – И еще. Если бы победителем вышел мой отец, он никогда бы не позволил себе сделать то, что ты совершил – овладел женщиной, любившей другого!

Слуги и воины Киёмори затаили дыхание, ожидая вспышки его гнева. Но тот спокойно глядел на молодого воина. Киёмори не чувствовал злобы к этому парню. У него тоже был сын, и он не мог не сравнивать Ёсихиру с Сигэмори.

В ночь перед казнью Ёсихиры Киёмори приказал подать молодому воину на последнюю трапезу сакэ. Говорили, что Ёсихира отказался принять еду и сакэ от тюремщиков. Позже, после вскрытия, обнаружили, что его желудок сократился до минимума, что свидетельствовало об отсутствии в нем пищи за много дней до задержания молодого самурая.

Глава 32.

Улица торговцев волами

– Ёмоги, Ёмоги!

Улица торговцев волами, как ее называли местные жители, проходившая близ ворот на Шестую улицу, представляла собой широкую дорогу, по сторонам которой выстроились хижины бедняков. В них уже жужжали летние мухи. Было достаточно жарко, чтобы горожане потели, а ветер разносил вонь от испражнений людей и животных по всей округе.

– Это вы, добрый Монгаку?

Зоркие глаза Ёмоги отыскали в толпе знакомую фигуру. Монгаку пробирался в столпотворении людей, обутый в поношенные сандалии. Он был без шляпы и без мешка с пожитками паломника.

– Мы опять случайно с тобой встретились!

– Да, уже в который раз.

– Помнится, я видел тебя плачущей на дороге из Ямато. Ты искала свою хозяйку Токиву.

– Затем мы снова встретились в начале этого месяца в храме Киёмидзу на священный день Каннон.

– Да, по милости Будды! Ты посещала часовню вместо своей госпожи?

– Я только начала ходить туда. Мне нужно посещать часовню сто дней, чтобы совершить особый ритуал молитв Каннон.

– Почему ты все время ходишь туда вместо госпожи? Почему она не делает это сама?

– Потому… – начала Ёмоги, бросив на Монгаку укоризненный взгляд, и затем продолжила: – Какого ответа вы ожидаете на свой вопрос?

– Что ты хочешь этим сказать?

– Да она боится выйти даже в сад! Она не хочет видеть людей, не хочет, чтобы они видели ее.

– Так она заболеет неизлечимой болезнью. Ее что-то гложет. А как насчет стихов, которые я прислал ей через тебя? Она прочла их?

– Да, я передала ей стихи, когда она еще находилась в тюрьме под присмотром Айтого. Кажется, один отрывок звучал так… – Ёмоги процитировала стихи.

– Правильно. Ты хорошо выучила их!

– Стихи все время находятся на ее столике для письма.

– Здесь нам нельзя стоять. Смотри, сюда идет целое стадо быков.

Монгаку взял Ёмоги под мышки и перенес на край дороги. Позади них дома, окаймлявшие дорогу, имели общий забор. Около него паслись быки и лошади. Сегодня торговцы вывели свой скот на продажу. Мимо Ёмоги и Монгаку проходило еще одно стадо, когда девушка вдруг вцепилась в рукав монаха и попыталась спрятаться за его спиной. Неряшливо одетый человек, гнавший перед собой быков, бросил жесткий испытующий взгляд на Ёмоги, когда проходил мимо, затем обернулся и еще раз посмотрел на девушку.

– Кто это?

– Это дядя госпожи Токивы.

– Ба, да это тот негодяй, который пытался получить вознаграждение от хозяина Рокухары за то, что обманом завлек Токиву и трех ее детей в столицу?

– Он – злодей. Его взгляд заставляет меня дрожать от страха. Как вы думаете, он узнал меня? Что мне делать, если узнал?

Монгаку, все еще странствующий монах, не приставший ни к одному монастырю или храму, проводивший много времени в Кумано или у водопада Нати, посещая храмы других религиозных школ, вернулся в столицу. За три года он не виделся ни с одним из своих столичных друзей и с изумлением узнал, что его старый приятель Киёмори приобрел огромную власть. Высокое положение друга молодости вызвало у Монгаку сложные чувства. Он не разделял общие настроения в пользу Киёмори. Не пойдет ли его приятель по военной академии по стопам своего знаменитого предшественника Синдзэя? Возможно ли, чтобы этот «недалекий парень», каким он считался среди соучеников, стал вершителем судеб страны? Не обернутся ли фарсом его амбиции? И все же Монгаку испытывал удовлетворение от того, что сословие воинов, когда-то отодвинутое на периферию общественно-политической жизни, теперь не уступало по влиянию аристократии.

– Куда мы идем, добрый Монгаку? – спросила Ёмоги, все еще не отпуская рукав монаха. Она испуганно оглядывала полуденную толпу.

Монгаку рассмеялся:

– Все еще боишься торговца быками?

– Боюсь, что он будет преследовать меня, боюсь за свою госпожу.

– Ты предана ей так же, как мой друг Асатори экс-императору Сутоку.

– Асатори, смотритель Дворца Ручья под ивой?

– Да, ты не забыла, как раньше приходила к нему за водой?

– Меня всегда волновало, что с ним.

– Он живет недалеко отсюда, в полуразвалившейся хибаре.

– Я не знала об этом.

– В прошлом году он съездил на остров Сикоку, чтобы навестить своего господина в изгнании. Иногда я встречаю его на улицах, в местах, где он играет на флейте. Бедный парень!

– О нет! Он – добрейший из людей. Таким он был для меня и многих других.

– Сколько тебе было лет, когда ты познакомилась с ним?

– Двенадцать.

– Значит, теперь тебе шестнадцать?

– Да, шестнадцать… – ответила Ёмоги, внезапно покраснев. – Вы не собираетесь навестить его сейчас?

– Нет, я иду помолиться на могиле старушки, с которой был знаком.

– Кем была эта старушка?

– Сколько много вопросов! Эта старушка была матерью Кэса-Годзэн.

– А кто такая Кэса-Годзэн?

– Вряд ли тебе это будет интересно. Тебя еще не было на свете, когда она жила. Когда Кэса-Годзэн умерла, ее мать покончила жизнь самоубийством. А я, не заслуживающий права жить, все еще живу. Ежедневные молитвы и посещения каждый месяц ее могилы не в состоянии загладить мою вину. Я должен сеять добро, чтобы заслужить прощение. Скажи, Ёмоги, что мне делать?

– Не понимаю, добрый Монгаку, о чем вы говорите.

– Думаю, тебе и не нужно понимать. Я просто бормочу про себя. Беседуя в таком духе, мы, пожалуй, можем навестить Асатори. Правда, не знаю, дома он или нет.

Монгаку и Ёмоги продолжили путь по засоренному грязному переулку, где каждый шаг поднимал рой мух. Стаи ребятишек перегораживали им дорогу – детишки с гноящимися глазами и ранами. Каждый из них был болен той или иной болезнью. Из грязных лачуг слышались пьяные крики, истеричные возгласы ссорящихся супружеских пар.

– Это тот самый дом, – сказал Монгаку, останавливаясь возле обветшалой хижины. Ее крыша была придавлена камнями, карниз местами провисал, на стенах обвалилась штукатурка, обнажив бамбуковый остов. Вместо двери вход в хижину закрывала подвешенная соломенная циновка, под окном пробивались побеги бамбука и сорняки.

Похоже, что внутри дома кто-то был.

– Асатори, ты дома? – спросил Монгаку, отодвигая соломенную циновку и входя внутрь хижины.

У окна сидел ее хозяин, читая книгу, лежавшую на плетеной корзине. На голос он обернулся.

– А, заходите, заходите, – пригласил Асатори гостей и уставился на Ёмоги, стоявшую позади Монгаку. Глаза хозяина хижины округлились от удивления. Он не видел девушку с тех пор, как они встречались во Дворце Ручья под ивой. Это были теплые сердечные беседы в обстановке, когда вокруг господствовали жестокость и насилие.

– Асатори, я не знала, что вы живете здесь!

– Как ты повзрослела, Ёмоги! Тебя не узнать.

– Вы тоже изменились, Асатори. Постарели.

– Сильно постарел?

– Не очень. Вы больше не смотритель дворца?

– Нет, но я остаюсь им в душе до самой смерти.

– Вы знаете, что говорят люди о Дворце Ручья под ивой? Будто каждую ночь на руинах дворца звучит музыка и дух ссыльного императора бродит среди деревьев. Люди боятся приближаться к этому месту.

– В то время дом твоей госпожи не пострадал, но, видимо, это случилось во время последней войны?

– Да, он сгорел дотла. Мы были вынуждены бежать из столицы, спасая свои жизни.

– Вам, наверное, было нелегко.

– Не столько мне, сколько моей госпоже и детям.

– Я не раз слышал о ее дяде, торговце быками, довольно известной личности в нашем квартале.

– О, и вы слышали об этом злодее, Асатори! – воскликнула Ёмоги с дрожью в голосе.

Они так увлеклись разговором друг с другом, что забыли о присутствии Монгаку. Оставшись вне беседы, монах взял книгу, которую читал Асатори, и начал ее перелистывать. Его разбирало любопытство – почему бывший смотритель дворца изучает труды по медицине. Монгаку просматривал книгу за книгой, лежавшие на корзине. Все они были медицинского содержания. Странный парень, более странный, чем Монгаку мог представить себе. Придворный музыкант превратился в слугу – смотрителя дворца. Однажды он удивил Монгаку, сказав, что присоединился к бродячей труппе кукольников. И вот он изучает труды по медицине. Монгаку поражался сложности его натуры.

– Ну, вы наконец наговорились? – спросил Монгаку, улыбаясь.

– Боюсь, Монгаку, я был невежлив.

– Асатори…

– Да?

– Ты изучаешь медицину?

– Да, когда располагаю временем.

– Ты ведь слишком занят в труппе кукольников.

– Нет, нет, дай мне объяснить. Пока я еще не могу жить за счет медицинской практики, поэтому я подрабатываю игрой на флейте в кукольных спектаклях и обучением игре на бубне и барабане. Приходится заниматься многими вещами сразу.

– Гм-м, ты – разносторонний парень.

– Верно. У меня возникает много идей, которые хочется реализовать.

– Почему бы тебе не вернуться ко двору и не стать снова дворцовым музыкантом?

– Я бы вернулся, если бы двор был другим.

– Значит, ты собираешься постепенно освоить врачебную практику?

– Я еще не решил окончательно. Но вокруг меня столько бедняков и неграмотных людей, что думаю, стоит стать странствующим монахом, как ты, и заняться лечением больных.

– Гм-м, понимаю и разделяю твои чувства. Ты – подходящий человек для добрых дел. Аристократы и богачи могут позволить себе лекарей и лекарства, беднякам же остается дожидаться смерти.

– Совершенно верно. Я захожу в эти лачуги и непременно обнаруживаю в них больных. У этих людей нет надежды. Когда нет достаточно еды, чтобы накормить здоровых, больные обречены на то, чтобы их оставляли умирать в горах, а затем сбрасывали в реку.

– Возможно, я сильно отстал в развитии от тебя, Асатори.

– Что ты имеешь в виду?

– Твою способность любить и сочувствовать ближнему. Ты заставляешь меня мучиться угрызениями совести.

– Вздор, Монгаку! Как ты знаешь, я родился музыкантом и могу играть практически на всех музыкальных инструментах. Но я не настолько учен, как ты, и с трудом постигаю премудрости этих книг.

– Боюсь, твои трудности возникают из-за отсутствия хорошего лекаря, разбирающегося в медицине. Я найду хорошего врача, который поможет тебе овладеть этой профессией.

– Буду тебе очень признателен. Но захочет ли он помочь мне?

– Да. Есть такой человек. Он – известный ученый из Медицинской академии. Он очень стар и живет на пенсию недалеко от столицы. Возьмешь у меня рекомендательное письмо и тогда точно узнаешь, захочет ли он обучать тебя.

Не теряя времени, Монгаку пододвинул к себе прибор для туши и написал письмо.

Пока Монгаку и Асатори были заняты беседой, Ёмоги молча сидела, занятая мыслями о Томидзо. Потом стала торопиться домой.

– Асатори проводит тебя, – подбодрил ее Монгаку. – Я бы сам проводил, но меня могут задержать воины из Рокухары. Асатори, ты ведь пойдешь с Ёмоги?

– Конечно, – отозвался с готовностью Асатори, увидев тревожное выражение на лице Ёмоги.

Из хижины они вышли втроем, Монгаку расстался с Ёмоги и Асатори на перекрестке дорог близ Улицы торговцев быками.

Когда Ёмоги и Асатори пошли по пустынным улицам, девушка заметила, что за ними следуют два незнакомца. Однако она не придала этому значения, поскольку ни один из них не был Томидзо.

– Вон там, – сказала она, сделав жест рукой, – дом моей госпожи Токивы.

Девушка остановилась, опечалившись тем, что ее прогулка с Асатори была так коротка.

– До встречи, – попрощалась она со своим спутником, побежала и скрылась за воротами домика.

Глава 33.

Белый пион

Из той части пастбища, где днем велась торговля быками, периодически доносилось мычание. Бодрствовавший бык звал в темноте свою подругу. От его нетерпеливого топота тьма казалась окружающим еще более черной. Единственный огонек светил из домика, где несколько человек были заняты азартной игрой. В тесном помещении, насыщенном копотью лампы и парами сакэ, слышались позвякивание монет и гортанные голоса. Несколько лавочников, сидевших в компании скотников и профессиональных игроков, повышали ставки. По их сосредоточенным лицам катились капли пота, они пучили глаза, наблюдая за каждым броском игральной кости.

Томидзо ворчал:

– Опять то же самое. Когда это кончится?

Раздраженный постоянными проигрышами, он оперся спиной и затылком о стенку из тонких деревянных досок. Затем, приняв нормальную позу, потянулся к кувшину с сакэ и пробормотал:

– Удивляюсь, почему все, что я ни делал в последнее время, пошло прахом. Просто не могу понять…

Опустошив кувшин, торговец медленно покачал головой и застонал. Он судорожно похлопывал себя по бедрам в стремлении побороть какую-то внутреннюю боль. Цепь неудач началась с Токивы, думал Томидзо. Он сделал глупость, доставив ее в Рокухару. От этого не получил никакой выгоды – ни гроша. Хуже того, его посадили под замок и выпустили только после того, как избили до полусмерти. Томидзо попытался бы добиться справедливости, если бы имел доступ к Киёмори, но об этом не стоило и мечтать. Когда же он рассказывал о случившемся знакомым, те поднимали его на смех и тем самым приводили в ярость. Торговец еще больше расстроился, когда узнал, что Токива жила где-то в столице, пользуясь комфортом и престижем своего положения как наложницы Киёмори.

Сакэ, женщины и азартные игры постепенно истощили все его состояние. Утром он продал последнее стадо своих быков. После торговой сделки Томидзо снова начал метать кости, пытаясь отыграть потери, но вместо этого спустил все остальное.

– Одолжите мне немного денег до следующей сделки, – обратился он к более удачливым игрокам, но его просьба была обойдена молчанием. – Эй, вы, лучше не злите меня! У меня есть племянница, Токива, она ценнее всех денег, которыми вы располагаете, – рявкнул он и завалился спать.

На следующее утро Томидзо проснулся в полном одиночестве. Отогнав мух, ползавших по его лицу, торговец поднялся, зевнул и затем вышел на залитое солнечным светом пастбище.

– Эй, Камэ, что ты узнал вчера?

Камэ, скотник, посланный Томидзо предыдущим днем проследить за Ёмоги и Асатори, вышел из-под навеса с объяснениями.

Выслушав его, Томидзо, крайне нуждавшийся в деньгах, отправился к домику в Мибу, где жила Токива. У входа в помещение для слуг он представился:

– Я – дядя вашей госпожи, Токивы.

Слуга выслушал его и ушел. Пока Томидзо ожидал ответа, во дворике появилась Ёмоги с цветами в руках. Увидев посетителя, она застыла в ужасе.

– А, Ёмоги. Ты хорошеешь! Я только что сообщил слугам о себе. Хочу, чтобы и ты доложила госпоже о моем прибытии. Гм, у вас здесь уютное, тихое местечко.

– Ее нет дома – она сейчас в другом месте.

– Что?

– Госпожи нет дома.

– Думаешь, обманешь меня?

– Это правда, ее нет.

– Эй, малышка! О чем ты говоришь? Я – ее дядя. Скажи госпоже, что я пришел, – продолжал напирать Томидзо, глядя на оцепеневшую девушку.

Слуга, выслушавший ранее незваного гостя, вернулся в сопровождении пожилой женщины.

– Госпожа больна, – сообщила она вежливо торговцу быками.

– Больна? Это лишний повод встретиться с ней. Я не могу уйти, не навестив племянницу, – упорствовал Томидзо, усевшись на пороге дома и давая понять, что не собирается уходить.

Тем временем Ёмоги скрылась. Ее первым побуждением было позвать на помощь Монгаку, но она не знала, как его найти. «Асатори!» – подумала она вслед за этим, однако усомнилась, что он был способен одолеть Томидзо. Наконец в ее сознании мелькнуло еще одно имя – «Бамбоку!».

Придя на Пятую улицу, она обнаружила Красного Носа на месте.

– Это ужасно! Представляю, как испугается твоя госпожа! – воскликнул Бамбоку, выслушав девушку, и, приказав подать коня, помчался галопом к домику в Мибу.

Услышав у ворот ржание, Томидзо в тревоге поднялся на ноги. Между тем Бамбоку, увидев торговца, не подал никаких признаков беспокойства.

– Эй, вы, кем бы вы ни были, – подойдите ко мне на секунду.

Он поманил к себе скототорговца и вложил в его дрожащие ладони деньги. Затем Красный Нос ободряюще похлопал его по спине:

– Бросьте это, любезный! Не будьте идиотом! Если вас интересуют деньги, вы их получите. Если сакэ – то тоже. Приходите прямо на Пятую улицу к Бамбоку. Со мной можете общаться запросто, – сказал Нос улыбаясь.

Ошеломленный великодушным жестом Бамбоку, Томидзо залепетал:

– Ничего дурного я не замышлял – просто навестил любимую племянницу… Не собирался говорить ничего обидного ей, но слышал, что хозяин Рокухары плохо с ней обращается, так ведь? Он обижает ее?

Под несвязное бормотание Томидзо тщательно запрятал деньги и удалился. Но через мгновение после того, как он вышел за ворота, раздался истошный крик. Нос, который находился с внутренней стороны ворот, выбежал наружу, тоже закричал, а потом внимательно осмотрел дорогу в обоих направлениях. Ничего не было видно. Крыши соседних крестьянских хижин окутала вечерняя дымка.

– Неси факелы! Светильник тоже сойдет! Поспеши! – приказал слуге Красный Нос, склонившись над обезглавленным телом Томидзо. При свете нескольких факелов он осмотрел участок земли рядом с трупом. Трава и камни вокруг были обильно политы кровью. – Кто убил Томидзо? Весьма аккуратная работа! – Бамбоку с озадаченным видом покачивал головой.

Слуги многозначительно кивали друг другу:

– Демон – только демон мог совершить это!

– Сделать такое не под силу обыкновенному разбойнику с обыкновенным мечом, – бормотал Бамбоку. – Более того, исчезла голова… Очень неприятное событие. – Успокоившись, он пристально оглядел слуг, которые собрались вокруг, и произнес: – Не надо распространяться о происшедшем. Не нужно, чтобы госпожа знала об этом, понимаете?

Как раз в это время вернулась Ёмоги, рассказав ужасную историю:

– Когда я подошла к реке и собиралась перейти мост, мне показалось, что я слышу плеск воды. Посмотрев вниз, я увидела мужчину, который склонился над водой, чтобы смыть с меча кровь. Рядом с ним на земле лежала голова! Я словно приросла к своему месту. Затем мужчина поднял голову и украдкой взглянул на меня. Может быть, причиной был лунный свет, но я никогда не видела столь ужасного лица! Пришлось бежать оттуда как можно быстрее… Его взгляд никогда не забуду!

– В чем был одет неизвестный мужчина? – спросил Нос.

– В охотничью куртку и головной убор воина.

– Воина?.. Сколько, по-твоему, ему лет?

– Кажется, он очень молод. Я бы сказала, ему едва исполнилось двадцать лет.

– Это еще больше затрудняет его поиски, – проворчал Бамбоку, сложив руки на груди.

Когда Ёмоги узнала, что увиденный ею молодой человек убил Томидзо, лицо девушки исказила гримаса ужаса и изумления, по щекам потекли слезы.

– Почему ты плачешь, Ёмоги? Конечно, это дядя твоей госпожи, но он не достоин твоих слез. От того, что негодяй погиб, нам только легче. Сама госпожа, возможно, не станет об этом горевать. И ты не лей слезы.

Закончив утешительную речь, Бамбоку продолжал сидеть, сложив руки на груди и сокрушенно качая головой. С его точки зрения то, что случилось, нельзя было объяснить лишь сверхъестественным вмешательством демонов. Впрочем, купца тревожили и более серьезные проблемы. Во-первых, Киёмори не показывался здесь с того времени, как осмотрел дом. Ответственность за Токиву целиком легла на Носа. Что за каприз обуял Киёмори, размышлял удрученный Бамбоку. Во-вторых, из-за Токивы ему не только был закрыт доступ в поместье Рокухара, но, кроме того, расставаясь с ним в последний раз, Киёмори посоветовал ему соблюдать дистанцию. Что он имел в виду? – терялся в догадках Красный Нос.

Расчеты Бамбоку каким-то образом оказались несостоятельными. Во время последнего конфликта он поставил на кон все свое необъятное состояние и саму жизнь ради победы Киёмори. Наступило время, когда он должен получить компенсацию за риск, но теперь выходит, что все его усилия были потрачены зря? С каждым уходящим весенним днем тревога Носа усиливалась. Киёмори не говорил, когда он соблаговолит встретиться с Бамбоку, сам же купец не мог повидаться с военачальником, поскольку ему было запрещено появляться в Рокухаре. Как же выйти из этого положения?

Нос устремил задумчивый взгляд на Ёмоги и слуг:

– Что ваша госпожа собирается делать сегодня вечером?

– По обыкновению, она, вероятно, будет читать сутры.

– Ладно, в таком случае не буду ее беспокоить. Смотрите, чтобы никто из вас не проболтался о том, что случилось.

Бамбоку спустился с веранды, шаркая сандалиями. Он задержался довольно долго, чтобы посмотреть из-за забора на освещенное окно в комнате Токивы. Между занавесками Нос видел, как женщина сидела за столиком для письма. Она похожа на белый пион, пахнущий весенней ночью, подумал Бамбоку. Он вздохнул. Жаль, что такое сокровище пропадает зря… Если Киёмори из-за жены не осмеливается сюда приходить, то почему бы ему не воспользоваться Токивой самому, подумал Красный Нос с вожделением. По крайней мере, это было бы компенсацией за все его неудачи…

Через несколько дней Красный Нос отправился в Рокухару. Подкупив знакомого стражника у ворот, выходящих к реке, он отправился в «розовый» дворик ожидать возвращения Киёмори.

– Господин, хочу сказать вам одно слово, – произнес Бамбоку с внутренней дрожью.

Киёмори остановился и огляделся.

– Нос, ты? Я думал, это громадная жаба сидит на твоем месте. Но все-таки это ты! Что заставило тебя показать здесь свой нос в столь поздний час? Ты – плохо воспитанный мерзавец, – проворчал хозяин Рокухары.

– Я не ожидал такой удачи. Едва ли часто можно застать вас в подобном расположении ума, – ответил Бамбоку.

Киёмори рассмеялся:

– Что ты имеешь в виду?

– Мне не до смеха, господин, – не поддержал Бамбоку веселья собеседника. – Вы ведь знаете, что госпожа запретила мне здесь появляться.

– Вздор! Ее запреты меня не касаются.

– Но она утверждала, что запрет исходит от вас!

– От меня? Женщины могут говорить все, что им взбредет в голову. Эх ты, лопух! Ты – ленивый, праздный проходимец!

– О, вы недооцениваете меня, господин. Я не заслуживаю таких упреков!

– Для такого наглеца, как ты, твои слова довольно осторожны. Скажи, с Токивой все в порядке? Она не болеет, не испытывает неудобств?

Несмотря на насмешки, вопросы Киёмори выдавали его увлеченность Токивой, и Бамбоку начал чувствовать себя все более уверенно.

– Я хочу с тобой поговорить кое о чем, но лучше, если мы войдем внутрь дома, – сказал глава дома Хэйкэ, направляясь в свою комнату. Оказавшись в ней, Киёмори стал расспрашивать Носа о Токиве издалека, скрывая удовлетворение от ответов Бамбоку. У купца возникло ощущение, что не возражения Токико, а нечто гораздо более серьезное удерживало Киёмори от посещений Токивы. Впрочем, было очевидно, что загруженность Киёмори делами при дворе оставляла ему мало времени на личную жизнь. И как бы в подтверждение этого хозяин Рокухары рассказал Бамбоку о том, как один из военачальников его войска недавно вернулся после успешной морской вылазки и привез с собой плененного капитана пиратского корабля. Киёмори допросил пирата и был поражен его обширными знаниями об окружающем мире. От него он узнал о процветании, достигнутом Китаем при правлении императоров династии Сун.

Киёмори стал подумывать о более обширной торговле с великим соседом. Он теперь был в плену идеи – о приобщении народа Японии к китайской культуре при помощи усиления торговых связей со Срединной империей. Эти планы так увлекли Киёмори, что даже Токива на время перестала волновать его воображение.

При жизни Тадамори дом Хэйкэ располагал обширными феодальными владениями в Западной Японии – среди них провинциями Харима, Бинго, Аки и Хиго. Негласно Тадамори приобретал товары, доставлявшиеся на кораблях из Китая. Но подобная торговля осуществлялась в масштабах, отвечающих планам Тадамори по обеспечению благополучия своего дома. Теперь Киёмори намеревался организовать торговлю с Китаем в объемах, намного превышающих прежние.

– Как видишь, Бамбоку, захват пиратов принес мне огромную пользу. Послушай, Красный Нос, окинь взглядом моря и прикинь, какие огромные перспективы открываются здесь для торговли.

«Разговор приобрел крайне неожиданный для меня оборот. Подумать только, как разбогатеет страна, если мы начнем широко ввозить товары из Китая! Что до меня, так я стану настоящим королем торговли! Не представляю, как я смогу теперь вести свои дела по-старому», – размышлял Бамбоку.

– Но проблема вот в чем, – продолжал Киёмори. – Мы должны обеспечить прямой заход в столицу кораблей из Китая. От того, что товары доставляются на остров Кюсю, а оттуда к нам – мало пользы.

– Совершенно верно. Особенно если учесть, что груженные товарами корабли подстерегают пираты. Поэтому-то торговля сегодня затруднена. Если бы мы имели хороший портовый город во Внутреннем море, очищенном от пиратов, то могли бы доставлять сюда товары в полной безопасности.

– Отлично, Бамбоку! Я рассмотрю этот вопрос, но ты тем временем обдумай его как следует.

– Непременно. Я понимаю, что он приобретает сейчас жизненно важное значение. Однако вы, господин, могли бы на досуге уделить некоторое внимание и любовным делам. Было бы печально, если бы цветок, который вы сорвали мимоходом, завял. Вы поручили мне ухаживать за ним, и я в совершенном смятении: что делать дальше? Чего вы от меня ждете, господин?

– Я подумаю об этом.

– Вы еще ничего не придумали? Стало быть, план вызреет постепенно – это вы имеете в виду?

– Да, сейчас меня занимает главным образом организация торговли. Есть несколько неотложных проблем при дворе. Не знаю, смогу ли я сразу же заняться личными делами.

– В таком случае могу ли я сегодня сообщить ей о том, что вы сказали?

– Да, и проследи за тем, чтобы она ни в чем не нуждалась.

– Я лично этим занимаюсь.

– Я мог бы послать ей стихи, если бы обладал способностью отца их сочинять. Но во мне нет и крупицы поэтического дара.

– О нет. Осмелюсь сказать, госпожа показала мне однажды ваши стихи. Погодите, я припомню их содержание…

– Хватит о моих стихах… В мае начнутся дожди, и тебе следует позаботиться о ее здоровье.

– Так и об этом я должен сказать ей?

– До чего же ты вульгарен! Почему ты добиваешься повторения того, что и так ясно?

– Простите меня, господин, за другой вопрос. Я правильно понял, что могу приходить сюда, как прежде?

– Приходи когда захочешь, – ответил Киёмори, прибавив: – Но старайся, чтобы Токико не узнала об этом.

Глава 34.

Серебряный образ

Однажды утром в начале мая, когда холмы и долины еще были покрыты белой дымкой, Ёмоги постучала в закрытые ставни дома Красного Носа на Пятой улице.

– Чего ты заявилась в такую рань? – спросил Бамбоку, который еще был в ночной одежде, и затуманенным взором уставился на Ёмоги, рассматривая ее с головы до ног, обутых в мокрые от росы сандалии.

– Извините, что я пришла так рано, но я услышала нечто ужасное.

– Ты всегда приходишь сюда с очень мрачными рассказами. Ну и что же сегодня?

– Это случилось вчера, когда я, как обычно, шла домой из храма Киёмидзу.

– Ты все еще ходишь в храм, да? Хорошая девочка!

– И по пути домой я встретила Монгаку, который ждал меня у подножия холма.

– Монгаку – это такой бородатый малый, что ли?

– Да, в этом месяце он опять едет на водопад Нати и вернется только осенью, и он также собирается совершить паломничество в Кису.

– Сколько времени ты уже знаешь этого бродягу? Тебе бы лучше его остерегаться. Он повсюду говорит, что когда-то учился в академии вместе с господином Киёмори, но о нем, как я слышал, у Монгаку не находится доброго слова.

– Но он хороший человек. Он всегда так добр ко мне.

– Сомневаюсь и в том и в другом. Ну и что же этот Монгаку?

– Поскольку он уезжает в Кису и не вернется какое-то время, мы с ним пошли навестить нашего общего друга – Асатори. И я упомянула, что видела, как некий молодой человек смывал в реке кровь со своего меча, а у Томидзо отрубили голову…

– Гм, ну и что потом?

– Тогда Монгаку закричал, что это ужасно, что нам надо быть настороже. Потом он сказал, что должно случиться что-то страшное с моей хозяйкой.

– Что именно он имел в виду?

– Он сказал, что торговец волами был не тем человеком, за которым охотился этот парень. Он убил его лишь случайно. Так думает Монгаку.

– Постой, значит, убийца должен прятаться где-то рядом с вами. Не так ли?

– Да. Монгаку считает, что этот парень на протяжении какого-то времени прячется в саду моей хозяйки или где-то недалеко от дома.

– Нелепо, совершенно нелепо!

– Но Монгаку уверен, что произошло именно так. Он даже назвал мне имя этого парня.

– И как же этого парня звать?

– Я не должна говорить вам.

– Что?

– Я обещала Монгаку никому не говорить. Он считает, что не нужно, чтобы его имя стало известно, поскольку тогда воины Хэйкэ захватят его.

– Какая чертовщина! Тебя послал Монгаку или твоя хозяйка? Что заставило тебя прийти сюда, ко мне?

– Подождите же и дослушайте меня до конца. Не надо на меня так кричать!

И она стала пересказывать то, что говорил ей Монгаку. Имя молодого человека, настаивал монах, должно держаться в тайне: он был одним из слуг Ёситомо и поклялся отомстить за своего хозяина, убив Токиву. Он поджидал ее, спрятавшись в саду, в который выходили окна комнаты Токивы, но мужество покинуло его, когда этот парень наконец увидел намеченную жертву. Монгаку пообещал Ёмоги прогнать убийцу посредством заклинания, которое он написал на листке бумаги. Монах вручил ей этот листок аккуратно свернутым и наказал Ёмоги повесить его в саду на живую изгородь там, где его можно было бы увидеть. Он заверил ее, что если за ночь листок исчезнет, то больше нечего будет бояться. А до тех пор, несколько раз предупредил ее Монгаку, надо сделать все для того, чтобы защитить Токиву. Потом Ёмоги ушла домой и сделала все в точности так, как велел Монгаку, привязав листок бумаги к бамбуковой ветке в рощице с северной стороны дома, где проходило не много людей.

– И всю ночь я не могла сомкнуть глаз, думая, будет ли он там висеть утром.

Ёмоги хотела продолжить, но Бамбоку перебил ее:

– Это, должно быть, Конно-мару. Он на протяжении уже какого-то времени прячется в столице с Ёсихирой из дома Гэндзи.

– О! Как вы узнали?

– Кто бы этого не узнал? А послание Монгаку – оно все еще висело утром?

– Оно исчезло.

– Так я и думал…

– Но вместо него висело другое.

Ёмоги вынула листок бумаги и с беспокойством наблюдала за лицом Бамбоку, пока он рассматривал записку.

Красный Нос сморщил брови и несколько раз про себя попытался прочитать послание. Но оно намокло от росы, и почти ничего нельзя было разобрать.

– Что там написано? – спросила девушка.

– Кажется, это ответ на записку Монгаку.

– Ну а как насчет волшебства, о котором говорил Монгаку?

– Что! Ты полагаешь, что слова этого монаха возымеют какое-то действие? Скорее похоже, что он подстрекал этого убийцу.

– Ой, как страшно!.. Что же нам делать, господин Бамбоку? Скажите мне, Нос…

– Гм? Как ты меня только что назвала?

– Ничего, господин, я только…

– Ты – просто легкомысленная дурочка! Вот что получается из слишком дружеских отношений с Монгаку. Это должно стать для тебя уроком!

– Но если бы не Монгаку, мы бы не узнали об ужасном человеке, который хочет убить мою хозяйку, или его имени. Теперь, если я…

– Хватит болтать! Мы все знаем, как ты любишь свою хозяйку, но ты могла бы поменьше говорить.

– Я ничего не могу поделать, потому что беспокоюсь, очень беспокоюсь… Я просто не знаю, что я сделаю из-за беспокойства.

– И как ты можешь вообще что-то знать? У тебя мозгов не больше, чем у воробья! Отправляйся к хозяйке и прекрати свою болтовню!

Член Государственного совета Киёмори всю ночь провел при дворе, так как присутствовал на секретном заседании, которое продолжалось до утра. Ему удалось урвать лишь несколько часов, чтобы поспать. Он шел сквозь залы дворца, когда увидевший его придворный поторопился к нему с посланием, которое пришло через Ведомство стражи. Некий Бамбоку с Пятой улицы хотел срочно переговорить с членом Государственного совета и сейчас ждал в библиотеке.

– Бамбоку? Чего он хочет? – удивился Киёмори. Обычное дело не могло бы привести его сюда, да в обычном случае он и не был бы принят. Киёмори зашел в библиотеку и там обнаружил Бамбоку, с которым оказался Айтого.

Купец, полностью оценив оказанную привилегию, торжественно пал ниц, без своих обычных шуточек коротко рассказал об опасности, нависшей над Токивой, и попросил у Киёмори совета.

– Если это Конно-мару, который поклялся отомстить Хэйкэ, то дело очень серьезно, – ответил Киёмори и обратился к Айтого: – Возьми своих лучших воинов и отправляйся к домику Токивы. Нужно захватить этого человека. – И, уходя, Киёмори добавил: – А ты, Красный Нос, имей в виду: если с Токивой что-то случится, отвечать будешь ты.

Нос отвесил глубокий поклон.

В то же утро две сотни воинов под командованием Айтого отправились к домику Токивы. Разбросав по окрестностям своих людей широкой дугой, Айтого приказал им шаг за шагом идти на сближение, пока дом не будет окружен.

На протяжении нескольких дней некто без особых трудностей мог скрываться где-то рядом с домиком, вокруг которого были искусно рассажены рощицы, расположенные на холмистой местности. К тому же к стенам, которыми огорожен дом, тесно прилегали заросли бамбука.

Шаг за шагом сжималось человеческое кольцо и наконец сомкнулось. Нос в сопровождении нескольких воинов вошел в ворота.

– Теперь нет опасности, что он сбежит, – сказал Бамбоку. – Я сам обыщу дом. Смотрите, чтобы госпожу не потревожили.

В то же время половина воинов была послана обследовать территорию вокруг домика. Одни осматривали дом снаружи, причем кое-кто вскарабкался на крышу; другие вглядывались в колодец и верхушки деревьев. Однако никаких следов предполагаемого убийцы замечено не было. Предприятие оказалось напрасным, и рассерженные воины начали выражать недовольство. Однако больше всех был разозлен Нос. Ведь именно его обвинят в том, что он поднял весь этот шум, подал ложный сигнал тревоги. Торговец обрушился на Ёмоги:

– Нет тут никакого Конно-мару! Что значат все твои россказни? Только посмотри, какую суматоху ты вызвала!

– Хватит, Нос, – недовольно сказал находившийся поблизости воин. – Что толку орать на бедную девушку? Не пора ли нашим людям поужинать…

Айтого удалился, оставив двадцать воинов охранять стены дома.

Все это дело Нос еще раз прокрутил в своей голове. Ему придется сообщить об этой печальной истории Киёмори. Потом он вновь обратил свое внимание на Ёмоги:

– Послушай, скажи своей хозяйке вот что. Скажи ей, что мы сожалеем о том, что побеспокоили ее и вызвали все эти волнения. Мы установили охрану внутри и снаружи, поэтому нечего опасаться незваных гостей. Мы провели тщательные поиски, и она может быть уверена в том, что никто посторонний здесь не прячется. Все понятно, Ёмоги?

– Да, я скажу ей об этом.

– Теперь я направляюсь в Рокухару. Передай ей в точности то, что я сказал, и ничего более. Смотри не скажи ни слова больше.

– На самом деле я не болтаю так много, как вам кажется. Кроме того, кто бы мог оставаться спокойным на этот раз?

– Ну, опять! Болтовня и болтовня…

– Хорошо, тогда я не буду больше ничего говорить. Я не скажу ни слова, даже если что-то произойдет!

– Как тебе угодно. В любом случае от тебя теперь не будет никакой пользы. С сегодняшнего вечера воины станут нести охрану. И смотри, чтобы не было больше этой болтовни, когда ты выйдешь отсюда. Я тебя предупреждаю, болтовни больше быть не должно!

Ёмоги надула губы и повернулась спиной к Носу.

Два огромных дуба развесили свои ветви подобно зонтику над галереей, соединявшей одно крыло с главной частью дома, и над внутренним двориком. Молодые листья, вместе с засохшими прошлогодними, плотным покрывалом нависали над землей. Выглянув из своего убежища, Конно-мару зашевелился и облегченно вздохнул. Густо переплетавшиеся ветви давали ему возможность вытянуться или даже лежать в листьях, как в колыбели. Воин прятался там целый день, пока воины Айтого вели поиски, и, если бы его обнаружили, он намеревался по сучьям ускользнуть на крышу. Теперь уже было темно, и Конно-мару видел несколько бивачных костров, которые горели вдоль стен.

Он припомнил события последних нескольких дней и попрекнул себя за трусость. У него было несколько шансов, чтобы осуществить то, что намеревался, но всякий раз его подводил недостаток мужества. Но сейчас Конно-мару решил твердо: сегодня ночью он убьет Токиву, ничуть не думая о своей собственной безопасности. Час проходил за часом, воин ждал, пока в доме заснут. Ближе к полуночи Конно-мару пауком соскользнул по дереву и прокрался в направлении комнаты, в которой еще горел единственный огонек. Теперь он уже был хорошо знаком с домом и знал, что это комната Токивы. Перебравшись через перила, воин прокрался вдоль галереи и прижался к двери. Она оказалась заперта. Но теперь достаточно слегка приоткрыть замок кинжалом и всем телом навалиться на дверь. Хотя на шум наверняка прибегут слуги и воины, он тем временем сможет вонзить кинжал в Токиву. Что после этого случится с ним, не имеет значения.

И тут он вздрогнул, заслышав голос:

– Кто там?

Это был женский голос. За дверью послышался шелест шелка. Конно-мару отскочил от нее. Дверь распахнулась, и выглянуло бледное лицо Токивы, озаренное светильником, который она держала.

– Вы, случайно, не Конно-мару? – спросила женщина.

Воин застыл в изумлении. Токива же не выразила ни удивления, ни страха. Следующие слова она произнесла шепотом:

– Конно-мару, я была уверена, что это вы – любимый слуга господина Ёситомо. Идите сюда, входите, нас не должны услышать часовые, – сказала Токива, жестом приглашая парня в дом. Она скрылась за шелковой занавеской, а Конно-мару проскользнул за ней и притаился в углу комнаты.

Токива вернулась и тихо закрыла дверь. Фитиль в светильнике ярко горел; на письменном столе были разложены сутры, с которых она делала копии.

О Конно-мару и его замыслах в отношении ее жизни Токива услышала от Ёмоги, но эти откровения не встревожили женщину; она лишь спокойно выразила удивление по поводу того, что на протяжении нескольких дней он находился так близко. Когда Ёмоги показала ей послание, которое воин Гэндзи оставил в саду привязанным к дереву, Токива, кажется, взволновалась и сказала: «Конно-мару был хорошим и преданным слугой, и его едва ли можно винить за те чувства, которые он испытывает ко мне».

Некоторое время оба они сидели и наблюдали друг за другом. Огонь в светильнике затрепетал, поднялся и тревожно потух. Конно-мару не увидел ничего отталкивающего в неподвижной фигуре, сидевшей перед ним. Токива, темные волосы которой спадали вниз на складки ее шелковой одежды, была абсолютно спокойна. Голова женщины слегка наклонилась, будто Токива что-то обдумывала. Конно-мару чувствовал, как его конечности наливаются свинцом и обессиливают. Что удерживало его от того, чтобы приблизиться и вонзить в нее кинжал? С каждым мгновением сердце воина слабело и наполнялось жалостью. Он не находил в Токиве никаких признаков порочной, вероломной женщины. Взгляд упал на молельню, перед которой стояла горелка с благовониями, от нее поднималась ввысь белая струйка. Он еще раз взглянул на Токиву и вздрогнул, ощутив хрупкость плеч под ее одеждой.

– Конно-мару, вы помните, как давным-давно приходили ко мне с посланиями от господина Ёситомо?

Спокойный голос, кажется, вернул парню разум. Взгляд стал жестким, когда он наклонился к Токиве:

– Итак, вы не все забыли?

– Как я могла забыть, – тихо ответила она.

– Вы, коварная женщина, как можете говорить об этом с таким бесстыдством! Вы действительно воплощение зла!

– Вы правы, Конно-мару. Я хотела, чтобы кто-нибудь сказал мне об этом – обвинил меня, выразил презрение, пристыдил.

– Это действительно так?

– Это правда, Конно-мару. Вы можете убедиться в этом сами; я не пытаюсь от вас убегать.

– Да, это так. Но это, должно быть, мимолетное сожаление.

– Я не сожалею ни о чем, что сделала. Я делала только то, что хотела.

Рука Конно-мару лихорадочно ощупывала меч. Легкое движение руки, и он мог бы воткнуть его острие в любую часть ее тела.

А Токива задумчиво продолжала:

– Для женщины нет другого выбора… По крайней мере, для меня.

Когда Токива говорила, казалось, что через мгновение она упадет в обморок, но этого не последовало.

– Если вы решитесь отомстить мне, убив меня, тогда действуйте. Я готова… Я не буду пытаться убежать, не закричу от страха, – спокойно произнесла Токива, протягивая какие-то письма, которые как будто были у нее наготове. – У меня одна, последняя, просьба. Эти письма адресованы каждому из моих детей, это мои последние послания сыновьям… А это… это письмо моего господина Ёситомо. Позаботьтесь о том, чтобы оно дошло до кого-нибудь из дома Гэндзи, кому можно доверять. Это все, о чем я вас прошу.

После этого она отвернулась от Конно-мару и сложила руки перед маленьким образом Каннон в молельне.

Конно-мару смутился. Он помнил этот серебряный образ, который стоял в комнате его хозяина. Ёситомо молился перед ним каждым утром и вечером. В замешательстве Конно-мару обратился к письму, которое было написано знакомым почерком Ёситомо. Это было последнее послание его хозяина Токиве. Он прочитал его со слезами на глазах.

– Простите меня, моя госпожа. Как я мог быть таким дураком? Правильно говорил этот монах Монгаку – я был не в своем уме с моими мыслями о мести, а вы, беззащитная женщина, намного мужественнее меня. – Наступила тишина. Конно-мару пытался овладеть собой. Затем он продолжал: – Если бы я убил вас, моя жизнь стала бы еще мрачнее жизни Монгаку. Теперь я понимаю свою глупость. Я начну жить заново, жить мужественно… Я обещаю, что письмо моего господина попадет к Гэндзи, живущим на востоке, а эти письма к вашим детям будут своевременно доставлены каждому из них мною собственноручно.

Конно-мару бросился бы к ногам Токивы, но она быстро встала, открыла дверь, выглянула и тут же закрыла ее.

– Я вижу бивачные костры. Не лучше ли вам здесь дождаться рассвета?

Но Конно-мару уже собрался уходить. Он вынул темный шарф, закутал им лицо, обернув длинные концы вокруг плеч.

– Вам не надо беспокоиться обо мне, моя госпожа; они не смогут меня увидеть.

С этими словами он шагнул к двери, широко распахнул ее и растворился в ночи. Через несколько мгновений Токиве показалось, что на стене, огораживающей домик, показалась темная фигура и будто в знак прощания махнула ей рукой, и в ответ она повыше подняла светильник.

Глава 35.

Мириады светильников

Долгие дожди закончились, и жужжание цикад, облака и раскаленное небо возвестили о том, что наступил разгар лета.

– Постойте, что, у нас опять наводнение?.. Надеюсь, не слишком большой ущерб, – прорычал Нос. У него была привычка повышать голос на каждого слугу, который попадался ему на глаза при входе в ворота домика Токивы.

Ёмоги и несколько служанок стирали одежду в ручье, который бежал по участку. Неподалеку сушилось несколько бумажных зонтиков от дождя и от солнца.

– Какой красивый зонтик, Ёмоги! Не может быть, что это твой?

– Нет, не мой, это – моей госпожи.

– Твоей хозяйки, да? А что для нее толку от такого зонтика? Она не выходит из дома.

– Я купила его только сегодня утром на Западном рынке. Но, вы не поверите, он показался мне таким старомодным, когда я его открыла, что я положила его сюда вместе с остальными.

– Гм, ты купила его на Западном рынке? Ну а собирается ли куда-нибудь твоя госпожа выйти?

– Она хочет пойти в храм. Сотый день молитвы приходится на послезавтра.

– И могу я спросить, куда именно?

– Куда? Ну конечно, вы знаете – часовня Каннон в храме Киёмидзу.

Нос прошел в дом и некоторое время говорил с Токивой.

Никаких признаков или следов Конно-мару с того дня, как охранников разместили вокруг дома, не было обнаружено, и Нос положился на бдительность воинов. Он фактически начал забывать обо всем этом деле, но тревожился по поводу того, что Киёмори до сих пор здесь не появлялся. Получалось, что его план, заключавшийся в том, чтобы добиться расположения военачальника, ни к чему не привел. Конечно, у Киёмори мало времени на любовные дела, утешал сам себя Бамбоку, и надо проявить терпение, в конце концов он все равно никуда от Токивы не денется. Нос решил ждать и время от времени навещал домик, чтобы убедиться в том, что все идет гладко.

Теперь купец столкнулся еще с одной проблемой. Надо ему или не надо ставить Киёмори в известность, что Токива собирается идти в храм? Если с ней случится что-нибудь нехорошее, в этом конечно же обвинят Носа.

– Естественно, я не хочу отговаривать вас от того, чтобы пойти в храм, я только рад узнать, что вы к этому склоняетесь. Но может быть, было бы благоразумнее сначала выяснить, как к этому отнесется господин Киёмори? Сегодня или завтра я схожу к нему, – сказал Нос Токиве перед уходом.

На следующий день она получила послание о том, что ей разрешено в сопровождении Ёмоги отправиться в храм Киёмидзу. Токива была поражена, оказавшись в часовне, где десять монахов читали сутры специально для нее. Мириады светильников освещали часовню, и, когда она молилась, воздух был густо насыщен фимиамом.

«О боги, позаботьтесь о моих троих оставшихся без отца детях. Их мать для них почти потеряна. Эта Токива – всего лишь пустая оболочка, а дух ее бродит в аду. Какие бы горести и испытания ни выпали на долю их матери, пощадите ее детей. Не допустите, чтобы эти несчастные страдали за прегрешения дома Гэндзи».

И Токива заплакала, вспомнив ту зимнюю ночь, когда она вместе с детьми молилась в той же самой часовне.

– Моя госпожа, служба подходит к концу, не хотите ли вы пройти в отдельную комнату и отдохнуть? – прошептал монах.

Токива пришла в себя:

– Благодарю вас, ваше преподобие. Кажется, вы – Коган?

– Да, Коган. Доброго вам здоровья, моя госпожа.

– Мне никогда не забыть вашей доброты ко мне в то трудное время, – сказала Токива, сложив перед ним руки. – Но я более недостойна общаться с вами.

– Моя госпожа, вы не должны так говорить. Вам не следует испытывать стыд. Для меня вы так же чисты, как сама Каннон.

Появился еще один монах:

– Сюда, моя госпожа, пожалуйста, сюда.

Токива отклонила приглашение:

– Благодарю вас, но мне предстоит долгий путь, и я лучше пойду.

Но монах удержал ее:

– Моя госпожа, вы прошли такое огромное расстояние в столь ранний час, а он давно ожидает вас.

– Кто? Кто ожидает?

– Господин, который заказал службу.

Токива была озадачена. Кто бы это мог быть? В этой часовне не было никого, кроме нее. Но монаха не следовало заставлять ждать, поэтому в сопровождении Когана Токива двинулась по огражденным перилами галереям, пока наконец ее не привели в какую-то комнату. Когда она вошла, то в потрясении попятилась, и у нее ослабели ноги.

– Токива, ты не ожидала увидеть меня, не так ли?

Сквозь листья росших за окном кленов яркое солнце освещало лицо Киёмори, делая его сияющим.

– Я часто думал о тебе, Токива, но многое мешало мне прийти – а теперь наступило лето… Как быстро меняются времена года! У тебя все хорошо, Токива?

– Да… – ответила женщина. Противоречивые чувства охватили ее, и стали душить слезы.

Киёмори смотрел на нее и тоже испытывал самые разнообразные ощущения – его наполнили воспоминания о той весенней ночи… На какой-то момент Киёмори охватила неловкая, почти детская робость. Овладев собой, он опять заговорил с Токивой:

– Ты, конечно, не могла догадаться, что это я заказал сегодняшнюю службу. Неуместное вмешательство – так ты справедливо могла бы подумать. Но, Токива, я тоже нуждаюсь в молитвах. Да, Киёмори – всего лишь неловкий дурак, просто глупый человек! Можешь ли понять это, женщина?

– Думаю, да, немного.

– Даже этого немногого достаточно, Токива. Я благодарен тебе за все. Сейчас я из себя делаю еще большего дурака, но мне трудно признаться – почему. Пусть позже тебе расскажет Бамбоку.

Киёмори говорил бодро, но когда закончил, он резко отвернул лицо, на котором в появившихся слезах заиграл солнечный свет.

После этой короткой встречи Токива не видела Киёмори ни этим, ни следующим летом. Им вообще никогда не суждено было больше встретиться, потому что недолгое время спустя Киёмори попросил Носа устроить брак между Токивой и пожилым придворным из дома Фудзивара.

К осени все сплетни и разговоры о Токиве были забыты.

Глава 36.

Странствующий поэт

Поэт-монах Сайгё не возвращался в столицу уже несколько лет, но, где бы он ни был, слышал много разговоров о том, что там происходило. Монах жил в хижине отшельника в Ёсино и несколько раз совершал паломничества в Кумано и Оми. Ранней весной 1160 года он по большой дороге Токайдо отправился в очередное паломничество на северо-восток страны, и, пока он там находился, местный предводитель Хидэхира пригласил Сайгё остановиться у него. Хидэхира, который снабжал знать и воинов знаменитыми чистокровными лошадьми северо-востока, много слышал о поэте-монахе.

Когда настала осень, Сайгё оставил Хидэхиру и отправился в путешествие на запад, в провинцию Этиго. В сентябре он достиг южного берега озера Бива, откуда должно было отправиться судно к западному берегу. Сайгё присоединился к другим пассажирам на его борту, и, пока все они ждали отплытия судна, поэт размышлял о своем друге и ученике Сайдзю, с которым он расстался несколько месяцев назад на реке Тэнрю.

Сайгё и Сайдзю прибыли на реку Тэнрю и сели на паром, который был полностью загружен и готовился к отплытию, когда внезапно появились три воина из числа местных самураев и стали махать и кричать паромщику, чтобы тот остановился. Нежелание паромщика брать дополнительных пассажиров разъярило самураев, которые со злобным видом все-таки пробрались на паром и стали выкрикивать:

– Мы очень спешим, а у тебя на борту только эти крестьяне да нищие монахи, так ведь?

Сайгё знал, чего от них ожидать. Повсюду воины возбуждены и агрессивны. Не обращая на них внимания, он продолжал спокойно сидеть и смотреть на реку, пока один из воинов вдруг не подошел к нему и не прорычал:

– Ну, ты, попрошайка, ты, святоша, встань!

Сайгё сделал вид, что ничего не слышал, но другие воины тоже приняли угрожающий вид и накинулись на монаха:

– Ну, ты, убирайся отсюда! Ну!

Сайгё не собирался оказывать им сопротивления, но он почувствовал, как стоявший рядом Сайдзю затрясся от гнева, и крепко сжал руку своего ученика. Они были монахами-собратьями на протяжении двадцати лет, но Сайгё знал, что его бывший слуга Сайдзю в душе оставался горячим воином. Как часто он предостерегал ученика, чтобы он сдерживал свой темперамент!

Кротость Сайгё, однако, еще больше взбесила воинов.

– Ну, ты что, глухой? – прокричал один из них.

Схватив монаха за воротник, он толкнул его так, что тот оказался на берегу и растянулся на земле. Голова Сайгё ударилась о камень, и он тихо застонал; над глазом потекла струйка крови. Монах стал звать Сайдзю, который наконец пришел ему на помощь.

Бывший слуга был вне себя.

– Так вот как вы, Ёсикиё, когда-то храбрейший из императорских стражников, ведете себя, когда вас оскорбляют! – неистовствовал он. – Если вы думаете, что я примирюсь с таким обращением, съежившись, будто побитая собачонка, то на этом конец моей праведной жизни! Я дал обет избежать мук ада, но это хуже участи осужденных на муки! Если бы я не был монахом, то воздал бы им то, что они заслуживают! – в ярости кричал ученик странствующего поэта.

– Сайдзю, ты все еще не готов к той жизни, которую выбрал? Разве ты забыл тот день, когда у тебя произошли неприятности со стражей у ворот Расёмон и ты попал под стражу? Когда я узнал, что ты в беде, я ехал всю ночь обратно из Тобы, чтобы спасти тебя от ужасного Тамэёси из дома Гэндзи. Ты забыл об этом, Сайдзю?

– Не забыл.

– Стал ли ты мудрее, чем был тогда?

– Вам хорошо говорить, но не в моем характере позволять негодяям задирать невинных людей. Я не могу выносить такого унижения, потому что привык высоко держать голову.

– Сайдзю, до тех пор, пока у тебя в голове подобные мысли, мы не сможем находиться вместе. Хотя мы путешествуем бок о бок, наши сердца не будут следовать тем же путем. Нам лучше расстаться здесь и сейчас, Сайдзю. На данный момент тебе было бы лучше поступать так, как ты хочешь.

– Означает ли это, что вы освобождаете меня от моих клятв?

– У меня нет таких полномочий, Сайдзю. Я всегда молился за то, чтобы находить радость в жизни, и во имя этого надо отказаться от всех земных амбиций, подчиниться влиянию природы и оставаться верным жизни поэта, находя удовлетворение в заповедях Будды. Такой мы дали обет. Но, Сайдзю, ты, кажется, совсем не можешь меня понять.

– Нет, я просто неуклюжий дурак, которому вы позволили покорно следовать за вами. Но смею думать, что я вас понимаю.

– Боюсь, что по-прежнему нет. Ты ничем не лучше тех, которые думают, будто я отошел от жизни. Это не так, потому что я более чем когда-либо связан с ней. Моя цель – более полно реализовать себя, еще больше радоваться жизни и ни о чем не сожалеть. Вот как я хочу сделать свою жизнь стоящей, и всего этого я прошу от судьбы… Как отличаются мои устремления от твоей идеи праведной жизни!

– Нет, я согласен с вами, но…

– Тогда почему ты так часто испытываешь раздражение, гнев из-за того, что тебя унижают, сожалеешь о своем выборе? Если бы ты по-настоящему принял монашескую жизнь, ты бы не раскаивался в ней, не сожалел бы о том, что дал обеты. Очевидно, ты все же не отрекся от мира, так зачем же тебе монашествовать дальше? Разве для тебя не было бы лучше вернуться в мир?

Во время их разговора Сайгё понял, что жизнь, которая должна была означать свободу для Сайдзю, стала для него бременем; и из сострадания к собрату он настоял на том, чтобы они расстались.

Наконец Сайдзю сказал:

– Я сделаю так, как вы мне велите, и подумаю над тем, о чем вы говорили, – не только подумаю, но и буду действовать в духе сказанного вами, и, когда осенью вы вернетесь в столицу, я буду там вас ждать.

Сайгё думал, где же Сайдзю собирался найти его после такой долгой разлуки, потому что сам понятия не имел, в каком месте остановится. Он заметил, что паром был посреди пути через озеро Бива и уже показалась на горизонте вершина горы Хиэй. Монах вспомнил, как год назад пассажиры, казалось, не говорили ни о чем другом, как о Ёситомо из дома Гэндзи и его сыновьях и их бегстве в Восточную Японию. Потом он заснул. А пока спал, один из пассажиров время от времени бросал на него пристальные взгляды и, когда Сайгё проснулся, приятно улыбнулся ему и сказал:

– Ну вот, мы опять встретились!

– Подождите, кто вы?

– Я – Отоами, мастер мандала [[5]]. Какое-то время назад мы встречались на северо-востоке.

– О да, конечно!.. Вы тоже возвращаетесь в столицу?

– Да, хотя мне еще предстоят годы работы над храмом на северо-востоке, срочное послание из Рокухары отозвало меня обратно для выполнения заказа госпожи Арико.

– Какое же огромное расстояние вам приходится преодолеть!

– Да, действительно, и это доставило бы мне удовольствие, если бы я путешествовал по своему желанию, как вы. Однако мне предстоит выполнить много заказов как в столице, так и на севере, я еду со своими людьми, и у меня ограничено время…

Отоами улыбнулся, оглядывая своих спутников, которые составляли более половины пассажиров на борту. С ним были не только ученики, но и лакировщики, столяры, резчики по металлу и тому подобные ремесленники. Пассажир, который сидел рядом с Отоами, наклонился, что-то вполголоса сказал ему, а потом обратился к Сайгё:

– Господин, вы Сайгё, поэт-монах? Я несколько раз видел вас в Коромогаве, где сам предводитель Хидэхира является одним из моих покупателей. – И добавил: – Я – Кихидзи, торговец. Несколько раз в году я привожу золото с северо-востока в столицу и обмениваю его на товары из Китая, которые потом отправляются на север… Когда в следующий раз вы будете в наших краях, то должны навестить меня.

Сайгё дружелюбно кивнул, про себя улыбнувшись мысли о том, что слухи о нем дошли даже до таких отдаленных мест.

Когда паром приблизился к берегу, пассажиры начали выходить. Отоами и торговец сошли на берег первыми. Нагрузив своих лошадей, они приготовились двинуться в дорогу, когда Кихидзи повернулся к Сайгё и любезно предложил:

– У нас достаточно лошадей для всех. Не хотите ли вы присоединиться к нам и остановиться с нами?

Сайгё отклонил приглашение и продолжил свой путь.

Поэт-монах проводил время на холмах вокруг Киото, посещая храмы и навещая старых друзей. Однажды, когда он шел по столице, то очутился на улочке, на которой когда-то находился его дом. Теперь от строения ничего не осталось, кроме побитой черепицы и высокой осенней травы на пустыре. Он онемело смотрел на все это, потом повернулся и пошел искать ночлег, а вечерний ветер свистел в его изношенной в путешествиях одежде. Сайгё стал думать о тех друзьях, которые могли бы принять его, но монаха преследовали воспоминания о жене и ребенке, которых он оставил двадцать долгих лет назад. Жена, как ему рассказали, ушла в монастырь; дочь, которой было четыре года, когда он видел ее в последний раз, как он слышал, вышла замуж. Время от времени он останавливался и вслушивался в ночь и стрекот сверчков. Все – деревья, сама земля, живые изгороди и даже звезды, казалось, внезапно наполнились звуками плача. Сайгё почувствовал боль в голове и сердце и удивился, зачем он бесцельно бродит по темным улицам. Что гонит его по ним, подобно призраку из прошлого?

Внезапно монахом овладело страстное желание увидеть Сайдзю – не своего ученика, а собрата, у которого он мог бы попросить прощения и перед которым мог бы исповедаться в своей слепоте и недомыслии. Двадцать лет праведной жизни! – и только сегодня вечером Сайгё начал познавать, что от человеческого сердца невозможно отказаться посредством акта воли или религии. Где Сайдзю ожидал найти его, когда обещал встретиться с ним в столице? Сайгё подумал о своем двоюродном брате, Токудайдзи, среди слуг которого у Сайдзю было несколько друзей.

Сайгё провел ночь в храме на Восточных холмах, а на следующий день отправился в столицу. Прибыв в особняк Токудайдзи, он крайне удивился, увидев воинов и слуг, столпившихся у ворот, где в ожидании стояли несколько роскошных экипажей. Он стоял в нерешительности, когда услышал, что кто-то зовет его. Это был Сайдзю.

– А, Сайдзю, ты все-таки прибыл сюда!

– Да, я уже какое-то время здесь, у друзей; я был уверен в том, что вы скоро приедете, и с нетерпением ждал.

– Как же приятно снова увидеть тебя, – горячо отвечал Сайгё. – С тех пор как мы расстались на реке Тэнрю, я день и ночь размышлял над тем, что сказал тебе.

– Какой же я был болван! Думаю, что теперь стал несколько мудрее. Я никогда больше не буду поступать так глупо, как тогда. Простите меня за сказанное мною в тот момент.

– Сайдзю, глупец не только ты. Я – в еще большей степени… Мне тоже надо, чтобы меня простили. Но давай поговорим об этом позже.

– Да, конечно. Пойдемте к задним воротам в мое жилище.

– Я смотрю, у моего двоюродного брата сегодня гости…

– И не только сегодня. Киёмори и другие министры часто приезжают сюда, чтобы посоветоваться с господином Токудайдзи. В моем жилище мы не будем им мешать.

С этими словами Сайдзю повел Сайгё к задним воротам.

Глава 37.

Торговец с северо-востока

Новогодний день год назад едва ли был подходящим моментом для традиционных празднеств, но сегодня сосновые деревья и ветви украшали ворота, придавая всей столице праздничный вид.

– Мы не должны забывать, что всем этим обязаны господину Киёмори. Даже спать направив ноги в сторону Рокухары, было бы проявлением неуважения, – говорил Красный Нос десятку или более своих слуг и разносчиков товаров, когда они потягивали хозяйское сакэ.

В праздник двери Бамбоку были распахнуты для целого потока гостей – родственников, знакомых деловых людей, торговцев и соседей, которым он устраивал настоящие пиршества.

Однако гости, лакомясь яствами, делали колкие замечания по поводу того, что гостеприимство Бамбоку выглядело довольно скудно по сравнению с прибылями, которые ему принес предыдущий год. На лукавую шутку, что Нос, наверное, стоит веса своего тела в золоте, тот беззаботно ответил:

– Такие прибыли – это сущие пустяки, ничто по сравнению с тем, что у меня будет, когда я добьюсь настоящего успеха. И когда такое время наступит, посмотрим, как я смогу действительно вас угощать.

Ответ Бамбоку был встречен веселым хохотом, хотя никто не сомневался в том, что Нос сдержит свое слово. Городские торговцы никогда не подвергали сомнению добрую репутацию Бамбоку или его способности. Разве не он в прошлом году без посторонней помощи поставлял все материалы для перестройки различных дворцов и монастырей? Разве не Нос так или иначе участвовал в любой примечательной деловой сделке в столице? Нельзя отрицать, что, если бы не содействие Киёмори, Бамбоку никогда не сколотил бы такого состояния. С другой стороны, Нос пошел на определенные неприятности и расходы, чтобы урегулировать историю с Токивой. Но в целом все это было ничто по сравнению с тем, что он опять пользовался благосклонностью Токико. Хозяйка Рокухары призвала его и удостоила таким заявлением: «Вы можете приходить сюда, как и прежде, Бамбоку». Имелось у Носа и еще одно достижение – Киёмори прислушался к просьбе Бамбоку, и тот получил назначение при дворе.

Было время, когда Красный Нос презрительно усмехнулся бы при мысли о карьере придворного, но в теперь его возраст приближался к пятидесяти, и не было ничего странного в изменении настроений Бамбоку после двадцати лет пробивания дороги в мире. Смехотворные атрибуты жизни при дворе когда-то вызывали у него отвращение и заставляли заявлять: «Все это – глупая напыщенность и пресмыкательство! Я существую для себя и только для себя. Я сделаю себе состояние, и золото – желтое золото – будет приносить мне все удовольствия жизни». Как ни иронично это звучит, по мере увеличения своего богатства Красный Нос начал завидовать тому, что когда-то презирал. Выскочка, который когда-то мечтал о хорошей жене и семье, приобрел их. Число наемных работников у него росло, но он стал жаждать хотя бы какой-то формальной власти. У торговца Красного Носа были многочисленные возможности общаться с аристократами, чьи способности казались ему совсем незначительными. Он мог бы быть таким же и даже, как Бамбоку полагал, лучше, если бы у него имелся придворный титул, дававший более серьезный вес в обществе. И чем дольше Красный Нос об этом думал, тем больше убеждался в том, что его амбиции оправданны.

И Киёмори позаботился о том, чтобы Бамбоку был назначен смотрителем реки Камо – этот пост давал власть над официальными лицами низших должностей, отвечавшими за прибрежные работы на Камо. Более того, данный пост соответствовал пятому рангу и требовал от Бамбоку носить парадное платье на всех государственных мероприятиях.

«Да, титул – это очень хорошо, а одежда хоть совсем неудобна, но впечатляет, – сказал сам себе Бамбоку, возвращаясь однажды домой. – Надо найти какое-нибудь место, чтобы покрасоваться в этом платье». И вдруг ему пришло в голову, что в столице находился торговец золотом с северо-востока Кихидзи. Он немедленно отправился к нему. Торговец остановился в так называемом «веселом квартале» в Хорикаве, районе, простиравшемся вдоль канала, по берегам которого росли ивы.

– Господин Кихидзи дома? Я – смотритель реки Камо, – объявил Красный Нос служанке, которую он встретил у ворот.

Женщина, что-то неразборчиво пробормотав, скрылась в доме, где Кихидзи в это время разговаривал наедине с посетителем. Торговец был озадачен.

– Смотритель реки Камо – кто же это? Я не знаю никого под таким именем.

Его собеседник засмеялся:

– Это, должно быть, господин Красный Нос. Вы знаете, он был провозглашен смотрителем реки Камо при присуждении новогодних почестей.

– А, Нос! Важный гость – проводи его в лучшую комнату, – распорядился Кихидзи и продолжал разговор с посетителем, известным в этом квартале дельцом по прозвищу Змий. Он занимался покупкой и продажей женщин и детей.

– Всего с прошлой осени вы купили семнадцать женщин, считая и вчерашнюю, – сказал Кихидзи.

– Да, и у меня были большие трудности при выполнении ваших заказов, господин, потому что даже в столице не так много красавиц.

– Ну хорошо, я вернусь через год-другой, но хочу, чтобы вы тем временем продолжали поиски.

– Да, господин, я буду это делать. Вообще-то я присмотрел одну красотку в трущобах на Улице торговцев волами.

– Сколько ей лет?

– Всего тринадцать.

– Не важно. Я буду содержать ее в своем доме как служанку, пока она не повзрослеет. Я возьму ее с собой, когда буду уезжать.

– Но есть одна проблема – девочка привязана к родителям, которые ужасно бедны. Они любят девочку и не говорят «да». Отец прикован к постели, и семья в больших долгах. Даже не знают, что будут есть в следующий раз, – но какая красавица!

– Правда?

– Я не преувеличу, если скажу, что ее можно сравнить с самой красивой дамой при дворе.

– Ну, нет таких препятствий, которые нельзя было бы преодолеть.

– Вы думаете, деньги помогут, да?

– Это вам знать лучше, господин.

Змий хитро засмеялся, на его губах появилась жадная усмешка.

Кихидзи навещал столицу каждые два-три года и всегда останавливался в одном месте, в том самом «веселом квартале», где вовсю сорил деньгами. Поскольку многие из его сделок совершались для Хидэхиры, имя которого было широко известно не только на северо-востоке, но и в Киото, Кихидзи знал каждый торговец в городе. Он приобретал всевозможные роскошные товары для своего покровителя – произведения искусства и даже красивых женщин – в обмен на золото, лошадей, лакированные изделия и шелка, которые он покупал на северо-востоке.

Дед Хидэхиры, первый предводитель провинции, принадлежавший к дому Фудзивара, мечтал о том, чтобы построить столицу в самой северной дикой местности Митиноку, когда-то бывшей территорией покоренных аборигенов-айну. Это должен быть город, соперничающий по грандиозности с Киото, и работы по-прежнему продолжались.

Кихидзи, завершивший свою миссию в столице за несколько месяцев, в очередной раз оказался расстроен: он мог увезти с собой не так много красивых молодых женщин. Не в его правилах было похищать или незаконно приобретать девушек и детей, но он предлагал крупные суммы денег и гарантировал хорошие условия жизни кому бы то ни было, кто согласился бы поехать на северо-восток. Поскольку Митиноку являлась малопривлекательной провинцией, Кихидзи приходилось обращаться за помощью к местным дельцам, в данном случае Змию, в поисках красивых женщин.

Вновь появилась служанка и сказала:

– Смотритель реки Камо говорит, что зайдет еще раз, если вы сегодня заняты, господин.

– Ну, Змий, – сказал Кихидзи, находясь на грани того, чтобы уволить этого человека, – если тебе удастся договориться с родителями до того, как я уеду, то мне хотелось бы увезти эту девочку.

Позвали Бамбоку.

– Я должен извиниться за то, что заставил вас ждать.

– Не за что, Кихидзи, боюсь, что это я вас прерываю, – ответил купец.

– Нет, я сейчас свободен. Как хорошо, что вы пришли. На самом деле я скоро уезжаю и сам хотел навестить вас…

– Так я и думал, – вставил Бамбоку. – Значит, у вас найдется время выпить со мной сегодня вечером прежде, чем вы уедете.

– Прекрасно! Хотя эта хибара – не то место, куда стоило бы вас пригласить.

– Воистину так – моим гостем будете вы. Перемена обстановки принесет вам пользу, и, если вы не возражаете, мы пойдем в один из моих любимых домов.

…Красный Нос закричал хозяйке, когда величественно вошел в помещение:

– Тадзи! Тадзи! Это я, Бамбоку! Фиолетовая комната свободна?

Как только они устроились в комнате, окна которой выходили в элегантный внутренний дворик, Красный Нос придвинул к себе письменный прибор, быстро написал записку и адрес, потом позвал слугу, которому дал какие-то указания, и добавил:

– Пусть посыльный это доставит. Сейчас же, немедленно!

На столе появились еда и сакэ, но обслуживали Красного Носа и его гостя лишь слуги, потому что, в отличие от большинства заведений такого рода, хозяйка гордилась великолепием своих искусных артистов, и они выходили петь и танцевать только по просьбе избранных гостей.

Уже наступила ночь, и торговцы были здорово навеселе, когда Красный Нос потребовал, чтобы прислали нескольких танцовщиц. Он называл их по именам и изо всех сил старался развлекать Кихидзи.

– Когда вы собираетесь опять приехать – может быть, на будущий год?

– Нет, вряд ли… Скорее всего, года через три.

– Ну, Кихидзи, в следующий раз, когда вы будете здесь, вам не придется останавливаться в Хорикаве, потому что в вашем распоряжении будет мой загородный дом.

– Ваш загородный дом – а где он?

– Место сейчас выбирается. Господин Кихидзи, только скажите, где вы хотите, чтобы он находился, и дом там будет стоять.

– Меня прельщает ваше предложение. Подберите какое-нибудь местечко с красивым видом.

– Все будет сделано. А вы привезете с собой еще немного золота, а? Я не очень доволен торговлей в таких ничтожных масштабах. У меня в планах торговля с Китаем, а того, что вы привезли, едва хватит, чтобы выполнить только заказы моих клиентов в столице на золотые и лакированные изделия.

Кихидзи засмеялся:

– Господин Нос, вы прилично выпили и хвастаетесь.

– Нет, я не лгу.

– Я не говорю, что вы лжете, но, должно быть, преувеличиваете. Ведь столько золота, сколько я привожу сюда, в Японии больше взять негде. А кроме того, Киото – не единственное место, где умеют жить и делать деньги. Разок побывайте у нас, на северо-востоке, и сами в этом убедитесь.

Нос разразился смехом:

– Хвалитесь своей провинцией? Я подумаю о том, чтобы навестить вас в Митиноку.

– Я сам вам там все покажу.

– Господин Кихидзи, я не убежден в том, что вы всего лишь торговец.

– Гм, что же вас побуждает так говорить?

– Я же вижу! Вы – воин! Вы – приближенный Хидэхиры, и у вас есть какой-то титул. Вам не надо от меня прятаться. Бамбоку с Пятой улицы, я вас уверяю, широко мыслящий человек. Вы это поймете даже после не очень долгого знакомства со мной.

Кихидзи криво улыбнулся Носу.

– Гм, может быть, и так, – ответил он и больше ничего не добавил, потому что, в отличие от болтливого Носа, Кихидзи был сдержанным, молчаливым северянином.

Они выпили еще немного, после чего Кихидзи решил все же как-то отреагировать на домыслы Бамбоку:

– Я считаю, что в наше время звание воина почетно… Как вы знаете, господин Нос, я проезжаю на лошадях огромные расстояния, возя с собой несказанное богатство. В душе я могу быть торговцем, но требуется мужество воина для того, чтобы путешествовать так, как я, – особенно в нынешние опасные времена.

– Совершенно верно, совершенно верно. Все правильно. Я сейчас просто шутил. Кстати, непонятно, что случилось с моим другом. Сейчас он уже должен быть здесь.

– Кто это?

– Он когда-то был секретарем при дворе. Это Токитада – шурин Киёмори. Я хотел, чтобы он встретился с вами.

– Да, да, вы как-то раньше упоминали об этом, и я сам горю нетерпением познакомиться с ним.

Посыльный наконец вернулся и сообщил, что Токитады нет дома и в тот вечер его не ждут.

Красный Нос и его гость в конце концов изрядно напились. Очухавшись лишь на рассвете, они отправились по домам.

Спустя несколько дней Токитада остановил свою карету перед лавками Красного Носа на Пятой улице.

– Бамбоку, Бамбоку!.. Бамбоку там? – крикнул он, не выходя из кареты.

Несколько служащих услышали Токитаду, но не обратили на него никакого внимания.

– Бамбоку? Кто такой Бамбоку, господин? – спросил наконец один из них, подходя к карете.

– Красный Нос.

– А, хозяин!

Красный Нос поспешно вышел со склада.

– А, это вы, господин! Проходите в дом, – приветствовал он Токитаду.

– Нет, я сейчас еду к достопочтенному Ёримори. Мне некогда выходить, поэтому я поговорю с вами здесь.

– Что я могу сделать для вас, господин?

– Для меня ничего, но есть послание из Рокухары. Я не знаю, чего там хотят, но вы должны прийти в «розовый» двор примерно к заходу солнца, когда зажгут светильники.

– Гм… – призадумался Нос. – Он чем-то недоволен?

– Мне не показалось, что он был не в настроении, поэтому вам не стоит волноваться… Кстати, Бамбоку, вы, кажется, озабочены, но он же – глина в ваших руках, не так ли?

– Я никогда не говорил этого о моем господине! Его ужасный характер и все такое… Но глина – никогда!

Токитада захохотал так, что затряслась карета.

– Бамбоку, я просто хотел посмотреть, как вы это воспримете. Вы представляете собой чрезвычайно комическое зрелище, когда пыхтите и протестуете до тех пор, пока ваш нос не становится еще краснее!

– Ну и что же, вы проделали весь этот путь сюда, чтобы потешаться надо мной?

– Послушайте, Бамбоку, не воспринимайте это так серьезно. Одного вида вашего носа достаточно для того, чтобы развеселить любого. Что ваша жена говорит во сне вашему носу?

– Боюсь, господин, что вы выпили несколько больше обычного.

– Ну ведь наступил Новый год – и никаких войн! Самый лучший Новый год за многие годы… Да, извините, что меня не было, когда приходил ваш посыльный. Кто этот человек, с которым вы хотели, чтобы я встретился?

– Вы, должно быть, слышали о нем – Кихидзи, торговец золотом с северо-востока.

– Да, я о нем слышал.

– Я подозреваю, что он занимается здесь не только торговыми делами. Очень возможно, Хидэхира посылает его сюда, чтобы вынюхать кое-какие вещи, и я подумал, что стоит затратить немного времени, чтобы вам самому посмотреть на этого человека.

– Ага! Этот Кихидзи еще долго будет оставаться в столице?

– Он говорит, что уезжает на северо-восток завтра утром. Я думал проводить его.

– Хорошо, я тоже подойду… Но я буду переодет, запомните.

С этими словами Токитада задернул занавески кареты.

На следующее утро Красный Нос провожал Кихидзи до самых городских ворот, где собралась большая толпа мужчин и женщин, чтобы попрощаться с ним.

– Я скоро вернусь, через два-три года, – приветливо говорил со своего коня Кихидзи, находя вежливое слово и кланяясь каждому из своих доброжелателей. – Вы сделаете для меня расставание более тяжелым, если пойдете дальше, поэтому давайте я попрощаюсь с вами здесь.

Кихидзи, уезжая, стал подниматься по склону холма, и толпа постепенно разошлась. Слуги, конюхи, вьючные лошади ждали торговца на некотором расстоянии. Вдруг Кихидзи услышал, как кто-то у подножия холма крикнул, чтобы он остановился. Наконец этот человек догнал торговца на гребне холма. Он тяжело дышал и не мог произнести ни слова.

Кихидзи обернулся.

– Это вы звали меня? – пренебрежительно спросил он, глядя на человека небольшого роста, который, подобно нищему, распростерся на его пути. – Я не знаю, кто вы такой. Никогда вас раньше не видел. Зачем вы загородили мне дорогу?

– Да, да, вы должны простить меня за то, что я вас задерживаю… Я… Я – Асатори, ничтожество из трущоб на Улице торговцев волами.

– Вы, должно быть, принимаете меня за кого-то другого. Как вы сказали, кто вы?

– Я живу на Улице торговцев волами – в трущобах. Там есть колесный мастер по имени Рёдзэн… И сегодня утром я слышал, как он и его жена громко плакали. Я пошел посмотреть, что случилось, и узнал, что торговец женщинами и детьми, которого называют Змием, увез их единственную дочь Асуку… Они находились в полном отчаянии.

Кихидзи повернулся в седле. Кажется, началась какая-то суета в его караване, в котором удерживали пронзительно кричавшую девочку.

– Асатори, спасите меня! Асатори!

– Это ты, Асука? Подожди… Все в порядке. Я тебя не брошу!

Асатори поднялся на ноги, помахал в ответ рукой и припал к седлу Кихидзи, умоляя его вернуть девочку.

– Хватит заниматься ерундой, ты, кукловод! – прошипел Змий, протолкнувшись сквозь группу сопровождающих и схватив Асатори за воротник. – Что ты имеешь в виду, заявляя, будто я увез ее силой? Ты, кажется, не знаешь, что ее отец давно болен и что я все время одалживал ему деньги. Он и его жена просили меня что-нибудь сделать для этой девочки, поскольку не могут ее больше кормить. Поэтому я упросил господина Кихидзи взять Асуку с собой… Чего ты вмешиваешься?

У Асатори не было сил, чтобы оказать сопротивление жилистым рукам Змия, который так злобно и мощно пихнул его маленькое тело, что бывший смотритель упал, беспомощно взболтнув ногами в воздухе.

– Я тебе отплачу, – прохрипел он, поднимаясь. – Я тебе как-нибудь отплачу.

– Убирайся домой! Чего ты добиваешься, скуля здесь и задерживая отъезд господина Кихидзи? – кричал Змий, угрожая вновь сбить свою жертву с ног.

Встревоженный торговец заерзал в седле.

– Хватит, Змий.

– Но, хозяин, иначе от него не отделаешься.

– Нет, Змий, отпусти ребенка. Мы не хотим никому причинять вреда. Я ведь тебе говорил, что ты не должен принуждать ее, так?

– Деньги, которые я одолжил ее больному отцу, невелики, но родители даже не могут прокормить ребенка, поэтому я хотел им помочь.

– Отпусти ее. Я не хочу быть жестоким.

Асатори опять распластался перед Кихидзи, потом поманил Асуку, которая подбежала и, рыдая, бросилась ему на грудь.

– Не плачь, – успокаивал девочку Асатори, вытирая слезы с ее запачканного лица. – Теперь не плачь, Асука. Не надо бояться. Пошли домой.

Она подняла на него глаза и робко улыбнулась. Кихидзи и его караван тронулись в путь.

Держась за руки, мужчина и девочка пошли вниз по холму. Не успели они скрыться из виду, как два всадника выскочили из леса на верхушку холма и поскакали вниз к столице.

– Бамбоку, это был тот человек? – крикнул Токитада.

– Да…

– Тот самый Кихидзи, о котором вы говорили?

– Да. Что вы о нем думаете?

– Ничего плохого, насколько я мог видеть. Этот торговец поприличнее, чем вы, а?

– Чем я?.. Очень проницательно с вашей стороны, господин! – засмеялся Бамбоку.

– По крайней мере, более добросердечен, чем вы, Нос. Я не понимаю, почему Кихидзи позволил этому мошеннику купить девочку, но, по крайней мере, он проявил милосердие, отпустив ее.

– И вы думаете, что я бы этого не сделал, да?

Токитада засмеялся, но не ответил. «Асука, Асука. Красивое имя и красивая девочка, – подумал он про себя. – Неудивительно, что Змий положил на нее глаз… Диву даешься, как такие цветки вырастают из грязи в трущобах».

Глава 38.

Мечты мужские и женские

На следующее утро Токитада встал рано. Карета и внушительный эскорт воинов и конюхов ждали его у дверей, когда он появился в своих придворных регалиях. Вскоре карета подъехала к воротам поместья Рокухара. Токитада отправил послание, оповещая о своем прибытии и спрашивая, готова ли хозяйка.

Возле дома стоял элегантный дамский экипаж; с его занавесок свисали пурпурные кисточки; на красочном лакированном корпусе и на крыше не было ни пылинки; ослепительно блестела золотая и серебряная отделка с нитевидно выгравированными неземными птицами и бабочками. Однако еще более ослепительными, чем сам экипаж, были две фигуры, которые приблизились к портику по открытой галерее в окружении порхающей стайки служанок.

– Боюсь, я заставила тебя ждать, Токитада, – сказала Токико, которую сопровождала ее семилетняя дочь.

– О, Токико, я едва узнал тебя в роскошном наряде!

– Не так уж часто я наношу визиты… Кроме того, сейчас весна.

– Ты действительно выглядишь великолепно! Я уверен, никто не может возразить против того, что ты одета с большим вкусом. Могу ли я предположить, что подействовал мой совет?

– Ну перестань же меня дразнить. На нас смотрят слуги и едва удерживаются от смеха.

– Пусть смеются. Не понимаю, почему вы, женщины, боитесь смеха. Серьезные дамы вроде госпожи Арико – это для меня слишком. Мы не можем допустить, чтобы вы на нее походили… Не так ли, Токуко? – сказал Токитада и потрепал блестящие волосы своей племянницы. – Принцесса, поедем покатаемся с тобой в моей карете, и я буду рассказывать тебе разные истории.

Когда Токитада нагнулся, чтобы взять племянницу на руки, ребенок спрятался за подол матери. Стоявшие рядом служанки громко засмеялись. Токико подняла дочь и села в свой экипаж.

Карета Токитады последовала за экипажем Токико и катилась по обрамленной деревьями улице в Рокухаре в сопровождении свиты. Токико редко выезжала из Рокухары, а когда она это делала, ее всегда сопровождал тщательно подобранный эскорт воинов. Уже на протяжении многих лет Токико занималась девятью своими детьми. Супруг ее находился в расцвете лет, а самой хозяйке Рокухары было сорок с небольшим. И, имея такого веселого волокиту-мужа, Токико начала понимать, что она не должна слишком быстро стареть. Год назад история Киёмори с Токивой преподала ей горький урок и причинила много сердечной боли. В то время она часто молилась, чтобы муж не добился больших успехов с той женщиной и чтобы не произошло еще одной такой же истории…

Под покачивание экипажа Токико охватили горькие мысли: сорок лет – ее уверенность в своем физическом очаровании идет на убыль. Для мужчины же это был прекрасный возраст для свершений, для достижения великих целей. Пришло время, когда она должна справляться с неподатливым взрослым ребенком…

Экипаж Токико, подпрыгнув, остановился, и она увидела, что карета Токитады подъехала и встала рядом.

– Токико, подними занавески и посмотри вокруг.

– Где мы сейчас?

– Западная часть Восьмой улицы – на противоположной стороне реки от Рокухары. Вон там – селения Симабара, Мибу. Там – реки Камия и Омура… Дальше к югу можно увидеть реку Ёдо. Великолепный вид, не правда ли?

– Зачем ты привез нас в это место, которое нам совсем не по пути? Разве мы не едем в противоположном направлении от дворца?

– Нет, оно нам не совсем не по пути… Посмотри, Токико, только посмотри сама – вон там работают тысячи людей!

– Что они делают?

– Они строят новые дороги. Видишь тех людей, которые копают, носят землю? Слышишь слабые звуки в отдалении? Это работают каменщики, плотники и прочие мастера. Через шесть месяцев ты не узнаешь это место.

– И что же они здесь строят?

– Особняки и дворцы. Очень скоро здесь вырастет городок – фактически город в городе, великий центр дома Хэйкэ!

– А Рокухара чем не подходит?

– Рокухара стала слишком тесна. Я уверен, Киёмори думает о будущем, и даже нельзя сказать, что может сделать человек с его талантами. Несомненно, он рожден для того, чтобы быть великим, а ты – его жена. Не забывай о своем положении, Токико.

– Токитада, ты действительно считаешь, что это сделает меня счастливой?

– Ты – женщина, и надо полагать, что у тебя есть все основания поздравить себя с тем, что имеешь такого мужа.

– Чепуха, Токитада, Рокухара меня вполне устраивает. Все это будет означать намного больше беспокойства. Мне хотелось бы, чтобы ты отговорил его от задуманного плана.

К удивлению Токитады, Токико нервно опустила занавески своего экипажа. Он привез ее сюда, будучи уверенным, что это доставит ей удовольствие, и Токитада начал задумываться, не привнес ли он еще одну тему в семейные разногласия.

Токитада глубоко вздохнул: «Эти женщины, не могу их понять. Более цепкие, чем мужчины, более упорные, и тем не менее им, по-видимому, не нравятся дела государственного масштаба».

Вдоль канала по Восьмой улице оба экипажа вскоре приблизились к дворцу, где проживал экс-император.

Младшая сестра Токико Сигэко только в прошлом году родила отрешенному от престола Го-Сиракаве третьего сына, принца Норибито, и несколько раз просила хозяйку Рокухары приехать и посмотреть на младенца. Однако этикет не позволял Токико выполнить пожелания сестры до тех пор, пока сам прежний император не послал ей приглашение.

«Как скучно!» – вздохнул Токитада, пока ждал. Он приехал с сестрой только в качестве официального сопровождающего лица и не был допущен во внутренние апартаменты, из которых до него доносились голоса и смех. Капризные крики внезапно вызвали у Токитады осознание того, что он сам – дядя маленького принца. Это была поразительная мысль. Никто не мог бы никогда предвидеть такого… Что бы сказал, если бы был жив, его отец, обедневший вельможа? Мысли Токитады вернулись к собственному детству. Их семья была настолько бедна, что он ходил на петушиные бои, пытаясь заработать хоть какие-то гроши… Его мысли перенеслись в будущее: власть, слава, великолепие, превосходящие дом Фудзивара! Смех сестер вновь прервал его мечтания. Как же различны были такие понятия, как счастье и радость, у него и у них.

Экс-император сам уговорил Токико остаться на ужин, и Токитада вскоре к ним присоединился. Го-Сиракава привлек к себе дочку Токико, приласкал ее, при этом заметив:

– Говорят, дочери похожи на отцов, а сыновья много берут от матери, и малышка Токуко, кажется, напоминает Киёмори.

Радость Токико была непомерна, когда экс-император ласкал Токуко, время от времени приговаривая: «Хорошенькая малышка, какой хорошенький ребенок!..» Ничто, думала она, не может сравниться с радостью от этих добрых слов.

– Токико, сколько у вас детей? – спросил он.

Токико со смехом ответила:

– Так много, что я едва могу их сосчитать.

– Больше сыновей, чем дочерей?

– Больше сыновей.

– А эта малышка которая по счету?

– Наша третья дочка.

– Так много детей, что вы точно не помните! В таком случае вы, безусловно, не будете возражать, если эта девочка будет жить у ее тети, не правда ли? – сказал, улыбаясь, экс-император. – Как тебе это нравится, малышка?

Ребенок был готов заплакать. Оттолкнув руки Го-Сиракавы, девочка подбежала к матери.

– Видите, ваше величество, она еще совсем маленькая.

– Да, это так, но Токуко должна почаще навещать свою тетушку, чтобы лучше познакомиться. И после этого остаться здесь!

Потом Го-Сиракава обратил свое внимание на Токико, вежливо расспрашивая ее о ней самой, о домашнем хозяйстве и жизни в Рокухаре. Он говорил о Киёмори – его сильных и слабых сторонах, одобрительно отозвался о деятельности мужа. Токико была настолько очарована экс-императором, что невольно начала говорить с ним совершенно доверительно. Своими сочувствующими словами он добился от нее признаний о некоторых обидах, которые у нее были на супруга, и, не осуждая Киёмори, выбрал как раз такие тактичные ответы, которые больше всего ей понравились, сказав:

– Да, женщине нелегко быть замужем за таким одаренным человеком… С другой стороны, вы были бы в высшей степени несчастны с бесхарактерным мужем.

– Нет, я уверена, что обычный скучный парень, даже если он бедный, который проводит время дома и уделяет какое-то внимание жене, нравился бы мне больше.

– Да, Киёмори – личность неугомонная, он вечно движим своими мечтами.

– Да, это так, – согласилась Токико.

– Вы могли бы посоветовать ему стать более религиозным. Недостаток Киёмори – его привычка умалять убеждения людей, этакое бесшабашное стремление ничего не бояться.

Чем больше он говорил о чертах характера мужа, тем больше Токико восхищалась экс-императором. К тому моменту, когда она собралась уходить, Го-Сиракава уже кое-что узнал о вкусах Токико и подарил ей отрез редкой и красивой ткани и попросил приезжать еще.

В тот же самый вечер Бамбоку прибыл в «розовый» дворик и увидел там Киёмори с Митиёси, предводителем пиратов, который год назад поселился в Рокухаре в качестве слуги главы дома Хэйкэ.

– Все закончено, мой господин, – сказал Митиёси, разворачивая большую морскую карту и разложив ее перед Киёмори. Некоторые элементы – береговая линия и порты Китая – оказались чисто предположительными; были помечены также различные маршруты через Внутреннее море.

Киёмори нетерпеливо склонился над картой:

– Бамбоку, подойди ближе и посмотри. Митиёси, с каким портом в Китае ты торговал?

– Был не один порт. Все зависело от ветра и волны.

– А как насчет Внутреннего моря?

– Я никогда в нем не был, потому что там нет хороших гаваней.

Киёмори указал на четыре или пять пунктов на карте:

– А как насчет этих?

– Они едва подходят по размерам для рыбацких лодок и небольших судов, чтобы бросить там якорь.

– А если подальше?

– Течения за пределами гаваней переменчивы. Если бы корабли могли войти в залив Кумано, там среди островов нашлись бы хорошие естественные гавани. Но в любом случае большие парусные суда китайцев не смогли бы зайти и туда.

– Жаль, – вздохнул Киёмори, поднимая глаза. – Пятьсот лет назад, когда наши посланцы ездили ко двору императоров династии Тан, богатства из Китая текли к нам нескончаемым потоком. То были славные дни!

– Лучше, чем сейчас?

– Конечно. Вам, должно быть, покажутся странными мои слова, но я убежден в том, что наша страна была более процветающей пятьсот лет назад, культура – более яркой, религиозные наставники являли большую мудрость и усердие, люди меньше воевали. Удивительно, что мы не добились никакого прогресса. На протяжении пятисот лет у нас был застой.

– В чем причина этого, как вы полагаете?

– Мы позволили себе барахтаться в трясине. Так было на протяжении веков, с тех пор, как двор перестал направлять послов к китайскому двору. Как ты думаешь, Красный Нос? – Киёмори засмеялся и быстро поправил себя: – Я имею в виду, Бамбоку. Ну, смотритель реки Камо – ты уже чересчур доволен своим титулом. Тебе, кстати, предстоит управлять одним из пяти портов на Внутреннем море, и, знаешь, мы будем отправлять в Китай один корабль за другим.

– Да, я поставлю на это все мое состояние.

– Как вы думаете, который из портов будет первым? – спросил Киёмори.

– Как насчет порта Кандзаки в устье реки?

– Не годится из-за песчаных отмелей, – уверенно ответил хозяин Рокухары.

– Муро?

– Слишком узок.

– Ну тогда какой же?

– Овада. Я много раз плавал мимо него мальчишкой. Там вдоль берега были владения моего отца. Там и мои собственные, и я всегда на корабле прохожу Оваду… И каждый раз, когда мы пытаемся высадиться на берег, нам доставляют много бед сильные ветры и плохая гавань Овады. Еще мальчишкой я задавался вопросом, что можно там сделать с гаванью.

Бамбоку с удивлением уставился на Киёмори:

– Э, вы сказали, что такие мысли появились у вас тогда, когда вы были мальчиком?

– Гм… Точнее, в ту пору, когда мне исполнилось лет этак двадцать. – Киёмори говорил с Красным Носом необычно серьезно. – Ты подумай только, Бамбоку, лишь сейчас я могу дать тебе придворный титул – это что-то такое, о чем я не смел и помыслить всего лишь несколько лет назад. А кто такой был Киёмори в молодости? Воином, которого презирали аристократы! Сторожевым псом и несчастным отпрыском дома Хэйкэ… Как мог я знать тогда, что готовит мне будущее? Я был молод, меня притесняли, валили с ног, хотя я был полон решимости жить.

– Да, я помню те дни.

– Да, ты должен помнить, Бамбоку. Когда-то ты тоже был при дворе никем. И не имелось никаких шансов на исполнение юношеских надежд – если только взбунтоваться или стать разбойником… Именно поэтому, когда проплывал с отцом мимо Овады, я мечтал о том дне, когда отрежу ломтик от прилегающего к морю холма, увижу целый флот, стоящий на якоре в этой гавани, и порт – громадный торговый центр, в который будут заходить все корабли из Китая. Вот о чем я мечтал, когда смотрел с моря.

Красный Нос, который внимательно слушал, сказал:

– Думаю, что я ошибался. Я полагал, что это – дикий план, который пришел вам в голову только недавно.

– Нет, я вынашиваю эту идею уже больше двадцати лет. Мечтай, пока ты еще не стар, Бамбоку. Мои мечты, как ты видишь, начинают принимать очертания. Это счастье, невыносимое для меня счастье…

Киёмори редко предавался таким пространным рассуждениям; но сейчас он был попросту опьянен своими планами. Бамбоку, который помнил Киёмори, каким он был год назад, во время его увлечения Токивой, с трудом мог поверить, что это – тот же самый человек. Наконец Киёмори свернул карту, а слуги начали подавать сакэ и подносы с едой. Вскоре к трапезе присоединились другие домочадцы.

Киёмори осушал чашу за чашей, наблюдая сквозь розовую дымку за танцовщицами; биение бубнов звучало для него как волнение моря.

Тем временем к воротам бесшумно подкатил экипаж, и из него вышла Токико, державшая на руках дочку, которая крепко спала.

Оставив танцовщиц и сотрапезников, Киёмори прошел вдоль по галерее в комнату супруги. Муж пребывает в необычно добродушном настроении, и не только потому, что выпил, заметила Токико. Более оживленная, чем обычно, она была готова во всех подробностях рассказывать о событиях этого дня.

Киёмори задал свой первый вопрос:

– Ну, как юный принц?

– Он быстро растет и очень похож на отца.

– М-м… Как ты нашла Сигэко?

– Ее высочество тоже вполне здорова, – поправила мужа Токико, одарив Киёмори обезоруживающей улыбкой.

– Ты долго разговаривала с его величеством? О чем вы говорили? – спросил Киёмори.

– Да, он был чрезвычайно любезен, и я чувствую, что мне была оказана большая честь – его величество весьма заботливо расспрашивал о нашей семье.

Пока Токико делилась воспоминаниями, Киёмори изучал выражение ее лица. Он понимал, что отрешенный император изо всех сил старался склонить на свою сторону Киёмори и всех Хэйкэ и добиться военной поддержки. Токико, однако, бесконечно болтала об очаровании прежнего императора, его мягкости и доброте.

В конце концов Киёмори стал подавлять зевоту.

– Я рад, что тебе доставил удовольствие этот день, тебе полезно выходить в свет. Завтра при дворе состоится совет, и мне надо будет рано уезжать, – сказал он и поднялся, чтобы уйти.

– О, останьтесь, поговорим немного еще, – попросила Токико.

– Ты хочешь рассказать мне что-то интересное?

– Да, по пути домой я дремала в экипаже, и мне приснился очень странный сон.

– Сон?

– Может быть, это был и не сон…

– Какая ерунда!

– Сон или нет, но это было крайне необычно. Это произошло, как раз когда мы подъезжали к мосту Годзё. Токуко спала у меня на коленях, и, глядя на нее, я, должно быть, тоже заснула, потому что внезапно мне показалось, что экипаж катится сквозь облака. Совсем не было слышно стука колес, но зато я слышала удары волн… Я взглянула и увидела вокруг море, над которым я будто бы летела. Я удивилась, куда меня везут, вскрикнула во сне, и что же ты думаешь? Вместо волов я увидела пару лис, бежавших впереди экипажа! А потом перед моими глазами выросли очертания острова, красивого, как райские вершины; огромная радуга перекрыла небо, и рядом со мной прозвучал голос. «Ицукусима, Ицукусима», – произнес он. Потом лисы исчезли, а меня разбудил шум колес и звуки кото.

– Ты проснулась?

– И даже когда я совсем проснулась, то все еще слышала музыку и голос в облаках, который говорил: «Ицукусима». Я слышу его даже сейчас! Совсем такой же, каким он был, когда я ехала домой в экипаже.

– Ты можешь объяснить этот сон?

– Помнишь то время – тебе, я думаю, было тогда тридцать лет, – когда для твоих доспехов понадобились лисьи шкуры и ты отправился на охоту. Это было через год после истории со Священным ковчегом, когда тебя отлучили от двора.

– О да, я помню это.

– Помнишь, как ты пожалел трех лис, не захотел в них стрелять и вернулся домой с пустыми руками?

– Как хорошо ты все это запомнила!

– И я думаю, что мой сон – знак того, что те лисы, которых ты пощадил, наблюдают за нашим домом. Не кажется ли тебе, что они хотят напомнить нам, что мы должны засвидетельствовать почтение богу дома Хэйкэ в Ицукусиме?

– Наш домовый бог помещен в святыню в Ицукусиме?

– Так говорит твоя мачеха. Твой дед и отец, у которых там были поместья, за свою жизнь несколько раз ездили в Ицукусиму поклониться.

– Да, ты совершенно права. Так было.

– Несмотря на две войны, у нас не произошло несчастий, о которых стоило бы говорить, – на самом деле все не только шло хорошо, но Сигэко стала даже женой его величества, и я не верю в то, что это чистая случайность. Мне хотелось бы, чтобы ты проявил почтение к богам и так же, как твой отец, время от времени совершал паломничества к нашей домовой святыне.

– Гм… Ты имеешь в виду Ицукусиму?

– Да, Ицукусиму.

– Я постараюсь туда съездить в этом году.

Киёмори, который обычно свирепел, как только мачеха начинала корить его за то, что он не набожен, удивил Токико тем, что быстро уступил.

– Ты действительно так настроен? – скептически спросила супруга.

Киёмори не мог не рассмеяться, глядя на выражение лица Токико. Он видел ее насквозь, но иногда ему хотелось поиграть в бестолкового мужа, соглашаясь на все, что говорит жена. Да, он поверил ее рассказу об удивительном сне; он сделает все, что бы ни пожелал экс-император; он станет лояльным к его величеству и хорошим мужем. Все будет так, как она сказала.

– Нет, я не буду смеяться над религиозными убеждениями и обещаю непременно совершить паломничество в Ицукусиму в этом году. Я обещаю – нет, я в этом клянусь.

Глава 39.

Лекарь Асатори

Асатори вышел из дома Момокавы и быстро спустился с холма. Прошел год с тех пор, как он принес письмо Монгаку лекарю Момокаве и был принят учеником. У этого лекаря занимались еще несколько человек, но усердие и опыт, который приобрел Асатори, ухаживая за многочисленными больными, которые жили в трущобах, помогли ему преуспеть лучше других в изучении анатомии, физиологии, лечебных трав и других основ китайской медицины. Если бы Асатори стал придворным музыкантом, это занятие принесло бы ему честь и благополучие, но в жизни, которую он избрал, жизни в нищете среди бедняков, он нашел удовлетворение, которого не знал бы при дворе.

По всей столице опять цвели павловнии, а Асатори, глядя на них, вздыхал. С момента, когда павловнии сбрасывали свои пурпурные цветы, и до осени в кварталах бедняков бушевали эпидемии. В какие-то годы они свирепствовали больше, в какие-то – меньше. Он только что читал об ужасной дизентерии, от которой пока не найдено никаких средств лечения, хотя ее страшные последствия были слишком хорошо известны. Она одинаково косила и богатых и бедных, и страдающие от нее могли лишь умирать, пока мор не прекратится. В прошлом году до наступления первых морозов в столице как раз от такой болезни умерли тысячи людей. Асатори молился, чтобы нынешним летом этого не произошло опять, ведь жизни трети обитателей Улицы торговцев волами были унесены последней эпидемией.

– Асука, что ты тут делаешь? – с удивлением спросил Асатори, когда пришел на Шестую улицу. У забора, огораживавшего пастбище, росла в полном цвету павловния. Молодая девушка стояла под деревом.

– Наконец-то, Асатори! – закричала она, бросаясь к нему, заливаясь слезами и хватая его протянутую руку.

– В чем дело, Асука? Ты ждала, когда я приду домой?

– Да…

– Опять приходил Змий?

– Он пришел и сказал, что на этот раз обязательно увезет меня. Тогда я убежала сюда.

– Тебе не надо бояться, – заверил ее Асатори. – Я ему выплачу долг. Я поговорю с ним и уверен, он не увезет тебя силой.

С каждым поворотом, который приближал их к Улице торговцев волами, улочки и аллеи становились все более убогими. Когда они подошли к глиняной хижине колесного мастера, Змий все еще находился там и угрожал запуганным родителям. Он был в сопровождении ярко одетой пожилой женщины, которая с притворной добротой объясняла:

– Ведь вы же не хотите всю жизнь прожить в этих жалких трущобах, правда? Я пришла, чтобы дать вам совет, вам, у которых дочь – такое восхитительное создание. Неужели вы никогда не задумывались о ее будущем?

Рёдзэн и его жена не выказывали никаких намерений уступать, и Змий продолжал угрожать:

– В таком случае я заставлю вас немедленно выплатить сумму, которую одолжил вам в прошлом году. Если бы я тогда не дал вам денег, Асуки сейчас не было бы здесь – ее бы продали кому-нибудь на северо-востоке. Не говорите мне, что забыли об этом. Почему, вы думаете, я опять дал вам денег нынешней весной? Потому что вы сказали, что слишком жестоко увозить девочку в таком юном возрасте. И вот здесь находится женщина, которая обещает устроить ее танцовщицей. На что вам жаловаться? Это больше того, что вы заслуживаете!

Асатори и Асука протолкнулись сквозь толпу любопытных соседей, которые, чтобы лучше видеть, вытягивали шеи у двери. Похоже, Змий и его спутница чувствовали себя все более неловко при виде окружившей хижину толпы.

– Мы придем опять. Обдумайте все, вы оба, – уходя сказал угрожающе Змий.

– Какой упорный малый, этот Змий. Вы получше смотрите за Асукой. Сейчас за вами охотится сам дьявол, – заметил Асатори, когда, как обычно, осматривал больного Рёдзэна. – У вас осталось лекарство? Как только кончится, пошлите кого-нибудь, и я дам еще, – тепло сказал он и после нескольких советов больному удалился.

На следующий день Асука появилась в доме Асатори.

– Добрый Асатори, вот украшение для волос, которое Змий велел вернуть вам. Оно ведь ваше? – спросила она, передавая вещицу лекарю.

Замысловатая булавка, сделанная из серебра и золота, которая была, вероятно, слишком дорогой вещью даже для придворного музыканта, являлась подарком, который Асатори сделала его мать, когда он достиг совершеннолетия. Она предназначалась для того, чтобы придерживать головной убор, который придворные музыканты носили на официальных церемониях. Мать сделала для сына такую булавку на заказ, продав свои немногочисленные пожитки, чтобы заплатить за нее, и это была вещица, которой Асатори очень дорожил. После того как он пообещал Змию выплатить одолженные им Рёдзэну деньги, лекарь убедил дельца принять единственную ценность, которая у него имелась.

– Непонятно, почему этот скупец вернул ее? – удивился Асатори.

– Не знаю.

– Думаю, он не сделал бы это, если бы не собирался прийти опять. Лучше пусть булавка будет у тебя, Асука, на тот случай, если он… Я ей больше не пользуюсь.

Асука неохотно взяла дорогую вещицу, и только после того, как девочка ушла, Асатори увидел, что булавка аккуратно положена на коробку с его книгами.

Асука часто навещала лекаря после того дня, когда он не дал ее увезти на северо-восток. А в последнее время проводила с ним больше времени, чем с родителями, и Асатори, который к ней привязался, помогал девочке с чтением и письмом, гордился ее талантами, потому что она не только научилась писать каллиграфическим почерком, но и уже умела сочинять стихи. Хотя девочка и выросла среди бедняков, отец Асуки, в прошлом слуга благородного человека, казненного после Хогэнской смуты, дал своей дочери приличное воспитание.

В этом году, кажется, не предвиделось эпидемии, но не по сезону холодная погода почти уничтожила посевы риса и пшеницы. Люди с беспокойством говорили о плохом урожае, о голоде, который наступит зимой.

Как-то после лекций по медицине Асатори возвращался домой. Подойдя к двери, он кликнул Асуку, думая, что она там и приводит в порядок дом. Однако ответа не последовало. Пройдя переднюю, он вдруг обнаружил Ёмоги, которая враждебно смотрела на него. Лекарь поискал глазами Асуку и увидел ее, с вызывающим видом сидевшую в маленькой кухне. Ни одна из девушек ничего не сказала. После долгого молчания Асатори произнес:

– Что же это такое? – Вид обеих посетительниц, готовых разреветься, озадачил его. – Ну, Ёмоги, наконец-то ты пришла! Мы ведь давно не виделись, так?

– Здравствуйте, Асатори, – ответила Ёмоги, сдержанно кивнув. – Вы, может быть, уже знаете, что моя хозяйка прошлой осенью довольно неожиданно вышла замуж.

– Да, я и вправду слышал об этом.

– С тех пор я не могу часто уходить, потому что ее окружают странные слуги, и она любит, чтобы я была с ней как можно больше.

– Так тебе же повезло! А этот дом – не очень подходящее место для встреч, хотя я был бы счастлив, если бы мы могли время от времени видеться.

– Я уверена, что вы вполне довольны тем, что я не могу часто приходить и видеть вас.

– О нет, это не так, – со смехом отрицал Асатори.

– Но я вполне все понимаю. Я вижу сама.

– Что? Что ты имеешь в виду?

– Ничего, просто так.

Ёмоги отвернулась и заплакала. Асука, которая молча наблюдала за ними, вдруг встала и босиком выбежала из дома.

– Асука! Эй, Асука, куда ты? Что случилось?

Асатори выглянул из окна и во весь голос позвал ее, но Асука не хотела возвращаться. Все еще озадаченный лекарь подумал, не поссорились ли Ёмоги и Асука в его отсутствие. Небольшая размолвка, с улыбкой размышлял он, и вернулся к Ёмоги. Он с удивлением отметил, что она уже совсем не ребенок, которого Асатори знал шесть или даже больше месяцев назад.

В девушке, казалось, переменилось все: манера поведения, прическа, речь говорили о том, что это уже молодая женщина. Возможно ли, задавался вопросом Асатори, что осознание женственности в семнадцать лет могло так явно преобразить ее в столь трепетное существо. И он пришел к заключению, что это вполне естественно, и упрекнул себя за слепоту. Он предпринял еще одну попытку разрядить ситуацию:

– Ёмоги, Асука сделала что-то такое, что оскорбило твои чувства?

– Нет, ничего, – немногословно ответила девушка и добавила: – Я даже подумала, что она немая, потому как едва ли произнесла и слово, увидев меня.

– Она встречает не так много людей, кроме тех, которые живут в трущобах. Асука бедна, очень неуверена в себе и крайне робка с незнакомыми людьми.

– Нет, я не думаю, что дело в этом.

– Тогда в чем же?

– Она смотрела на меня таким свирепым взглядом, как будто хотела, чтобы я ушла. Я полагаю, вы хотите жениться на ней? Так, Асатори?

Лекарь был поражен. Глаза Ёмоги искали встречи с его глазами с такой решимостью, что он отвел взгляд. Асатори прошиб холодный пот, когда до него дошло, что он был причиной размолвки между его знакомыми. И он поразился, что такая молодая девушка, как Асука, тоже может ревновать. Неужели, размышлял лекарь, Ёмоги уже питала к нему такие же чувства прошлой осенью, когда он обращался с ней так, как будто она еще была ребенком.

– Ты пришла сюда по какому-нибудь поручению? – спросил Асатори, меняя тему разговора.

– Нет, я хотела получить от вас кое-какой совет.

– Какой же?

– Асатори, я думаю оставить свою хозяйку и перейти жить сюда. Что вы на это скажете?

– Что заставляет тебя покинуть госпожу Токиву?

– Мне не доставляет радости мысль о том, чтобы оставить ее, но…

– Но ты же была с ней с тех пор, как родились ее дети, так ведь? Боюсь, что госпожа будет по тебе скучать.

– Да, я тоже об этом думала.

– Что привело тебя к мысли о том, что ты можешь прийти и жить здесь?

– Разве вы мне всегда не говорили, что жизнь богатых – это сплошная показуха? Что не может быть сравнения между ними и бедняками, у которых вы встретите настоящее великодушие и доброту? Я много думала о сказанном вами и считаю, что вы правы.

– Но, Ёмоги, это не причина для того, чтобы ты выбрала убогую жизнь здесь, когда люди стараются убежать отсюда!

– Я устала от жизни в роскоши. Когда я узнала, что вы отказались от роли придворного музыканта, потому что чувствовали то же, что я сейчас чувствую, я захотела поселиться здесь.

– Но ты долго не выдержишь после многих лет безбедной жизни. Ты должна поговорить со своей хозяйкой и спросить ее, что она думает о том, чтобы отпустить тебя.

– Конечно, госпожа будет меня останавливать. По правде говоря, я больше не испытываю к ней таких чувств, как раньше. После того, что произошло между ней и господином Киёмори, и потом ее выхода замуж… Хотя она и красивая, это стыдно…

Ёмоги выросла, рассуждал Асатори, она стала женщиной, которая выносит суждение в отношении другой женщины. Она стала скептически относиться к своей хозяйке и беспокоится о собственном будущем. Однако лекарю нищих было больно то, что Ёмоги просила его разделить с ней это будущее, которое он не сможет обеспечить. Как отговорить ее? У Асатори ныло сердце при мысли о стоявшей перед ним задаче. Но Ёмоги, похоже, была довольна уже тем, что находилась здесь, болтая с ним и нисколько не заботясь ни о чем. Когда наступил вечер, она помогла ему приготовить скудный ужин и осталась, чтобы поесть вместе с ним.

– Теперь тебе бы лучше идти, Ёмоги.

– Но как только моя хозяйка отпустит меня, вы разрешите мне прийти сюда, да, Асатори?

Но он проводил ее, сказав:

– Ну, в следующий раз, когда Монгаку приедет в столицу, ты должна спросить монаха, что думает он. До этого не делай никаких опрометчивых поступков.

Лекарь дошел с ней до перекрестка, а потом вернулся домой.

Огонек небольшого светильника трепетал на вечернем ветерке. Взяв фонарь, Асатори поставил его на столик для письма и стал развязывать тесемки на медицинских книгах, когда услышал какой-то плеск позади дома. Склонившись с узкой веранды, он увидел шест для сушки одежды, прикрепленный между ветками дерева. Маленькая фигурка вытягивалась, чтобы повесить на нем выстиранное.

– Это ты там, Асука? Не надо больше стирать в темноте. Иди сюда, а то уже прохладно.

– Но если я сделаю это сейчас, у вас будет на завтра кое-что чистое.

– О, ты так добра, что постирала мою запачканную одежду?

– Я начала стирать днем, когда пришла эта женщина, и вот… – сказала Асука, робко приближаясь к веранде. Наконец она села рядом с Асатори, осторожно придерживая один палец.

– Заноза?

– От шеста.

– Ну-ка, дай я посмотрю.

Асатори взял ее руку и поднес близко к глазам.

– Здесь слишком темно, пойдем к свету.

Он вооружился иглой и начал вытаскивать занозу. Асука, казалось, не обращала внимания на боль.

– А, вот она – вышла! Должно быть, больно – кровь идет.

– Нет, не очень.

– Кровь скоро прекратится.

Асатори успокаивал девочку, взяв палец в рот и посасывая его. Вдруг Асука расплакалась. Лекарь быстро обнял ее и прижал к себе, как будто она была маленьким ребенком.

– Чего ты плачешь, Асука?

– Потому что я счастлива, так счастлива, – всхлипнула девочка.

– Тогда перестань плакать.

– Я плачу потому, что не смогу больше приходить сюда.

– Почему ты так говоришь?

Асука, однако, не стала отвечать, а Асатори продолжал покачивать ее на руках. Бедный ребенок, думал он, так истосковалась по ласке, дитя трущоб.

– Асука, почему ты не взяла булавку, которую я на днях подарил тебе? Возьми ее сегодня… не надо стесняться.

– Это правда мне?

– Знаешь, лучше продай ее и купи себе одежду.

– Нет… – Асука покачала головой. Прижимая к себе булавку, она наконец улыбнулась. – Я буду хранить ее всегда – всю мою жизнь.

Настроение у ней улучшилось, она ушла домой, а Асатори опять засел за книги. Сегодня, однако, и без того трудный текст показался безнадежно запутанным.

Асатори, который не видел Асуку два или три дня, по пути домой остановился у дома Рёдзэна. Он был ошеломлен, узнав, что в нем поселились горбатый ребенок и калека со своими немногочисленными пожитками – сковородой и деревянной бадьей.

Калека с завистью сказал:

– Вы хотели увидеть Рёдзэна? Он позавчера уехал в прекрасный дом, вон там – не сравнить с этой глиняной хижиной. Я слышал, что кто-то из «веселого квартала» приезжал за его дочерью. А у меня только эта горбатая. Никому она не нужна, даже если бы отдал ее задаром. Вы ведь лекарь, да? Вы могли бы что-нибудь сделать для нее, правда?

В тот вечер Асатори, как обычно, взялся за свои книги, но с трудом мог понять прочитанное – перед глазами между ним и открытой книгой возникали лица Змия и пожилой женщины. Кроме того, он обиделся на Рёдзэна – тот даже не зашел попрощаться. Впрочем, случайные, ни к чему не обязывающие знакомства были обычным делом в трущобах, куда люди приезжали утром, а вечером уезжали. Это происходило постоянно, успокаивал сам себя Асатори; у него не было оснований для чувств, которые он испытывал. Лекарь продолжал думать о судьбе Асуки. Что поделаешь – она была не его ребенком. Да и чем Асатори мог бы ей помочь?

Мотыльки и мелкие насекомые, которые, прилетев на огонь, нашли свою смерть, были разбросаны по столику для письма и книгам. Среди них оказалось несколько изящных и красивых существ – подобных Асуке. Другие – отталкивающие твари – напоминали лекарю Змия. В конце концов, что он мог делать, кроме как давать лекарства больным? Почему он должен считать, что сможет помочь кому угодно? Неужели он стал настолько самодовольным, что думает, будто решит такую сверхчеловеческую задачу? Он даже не мог толком вылечивать больных!

Асатори вышел на задворки дома и окатил себя ведром воды из колодца, отчасти для того, чтобы избавиться от охватившей его вялости.

Когда он вытерся и надел кимоно, то увидел на крышах людей, которые кричали друг другу:

– Где пожар?

– В районе Хорикава.

– В «веселом квартале» или где-то рядом.

Асатори взглянул на покрасневшее небо. Услышав, что пожар был где-то неподалеку от «веселого квартала», он вдруг захотел последовать за бегущими в ту сторону людьми. Но вместо этого лекарь пошел обратно в дом, закрыл ставни и лег в постель. То и дело он слышал глухие удары неспелой хурмы, которая падала на тонкую крышу над его головой.

Глава 40.

Жемчужина Внутреннего моря

На реке Ёдо к отплытию в устье готовился небольшой флот речных судов, и берег был заполнен шумной толпой. С наступлением лета, когда его обязанности при дворе стали не такими неотложными, Киёмори наконец-то отправлялся в Ицукусиму к усыпальнице предков. Стояли суда всех размеров и видов: пассажирские, для перевозки лошадей и оружия, груженные продовольствием.

– Токитада еще не приехал? – недовольно осведомился Киёмори.

– Скоро должен быть, – ответил Норимори, успокаивая своего нетерпеливого брата.

Норимори и двое его офицеров, а также бывший пират Митиёси сопровождали Киёмори в путешествии через Внутреннее море. В группе, насчитывавшей почти тридцать человек, были также плотники, каменотесы, строители и другие рабочие.

Киёмори повернулся к Красному Носу, который стоял позади.

– Бамбоку, Токитада так и не приехал. Может, нам отправляться?

– Ну, можем еще немного подождать. Он опаздывает, но обязательно приедет.

– Как ты думаешь, почему он задерживается?

– Как будто что-то произошло с одним из его слуг. Прошлой ночью был пожар в «веселом квартале».

– Почему это должно его задерживать?

– Я слышал, что у одного из его слуг произошла ссора со слугой какого-то господина, после чего и начался пожар.

– Еще одна стычка между воинами?

– В последнее время они, кажется, происходят все чаще и чаще. Охранники при экс-императоре и при дворе все время оскорбляют друг друга и нарываются на ссоры.

– Соперничество наверху доходит и до них? Досадно…

– Воины, по-видимому, еще не остыли после резни двух последних войн. Не хотелось бы лишний раз повторяться, но воины в наши дни становятся чересчур своевольны.

– Сейчас нам на это не стоит обращать внимания. Их так долго притесняли, а теперь они только начинают поднимать головы… Но что же случилось прошлой ночью?

– Слуга выпил немного лишнего и оклеветал вторую супругу его величества… Другой услышал его и стал спорить. Вот так все и началось.

– Это что, было причиной пожара?

– Как будто так.

– Мы можем не обращать внимания на чванство, но пожаров и личных ссор из-за политики терпеть не должны.

– Однако очень похоже, что воины постоянно превращают враждебность между их величествами в ссоры между собой.

– Меня беспокоит то, что могут сделать воины. Я хотел бы, чтобы Токитада присмотрел за ними, пока я в отъезде.

– О, вот и он, как раз вовремя!

Лицо Киёмори просветлело, когда он оглядел берег и увидел Токитаду, который слезал с лошади среди скопления повозок. Он очень торопился. Протолкнувшись через толпу, Токитада вскоре сел на корабль Киёмори.

За опущенными шторами они на некоторое время погрузились в разговор. Киёмори считал Токитаду своей правой рукой и полагался на него даже больше, чем на собственных братьев.

– Ну, очень хорошо, все оставляю на твоем попечении, – закончил Киёмори, и Токитада поспешил на берег и смешался с толчеей мужчин и женщин из Рокухары, которые пришли проводить своего хозяина.

В сезон жары река Ёдо обмелела. Даже в самых глубоких местах суда скребли дно, и это вынуждало лодочников и воинов тащить их или толкать шестами через мели. Безветрие делало жару почти невыносимой.

Уже на следующий день обмелевшая река заставила людей Киёмори оседлать лошадей и продолжать путь вдоль берега моря по раскаленным дюнам.

От Микагэ путешественники держали курс на запад. Позади них раскинулись живописные горы, а впереди лежала плоская равнина, которая извивалась по береговым контурам. Крайне редко попадались признаки обитания человека; юго-западные ветры беспрестанно бросали брызги на росшие на пляжах сосны. Время от времени путники видели китайские джонки, беспомощно дрейфовавшие на ветру и волнах. Но погода установилась прекрасная, и настроение у всех было хорошим.

Район, через который они проходили и который нарекли Фукухара – Долиной доброй удачи, – разбудил в Киёмори много воспоминаний.

«Вот здесь мы высадились в 1135 году, когда я был с отцом. Мы высадились здесь, чтобы подавить бунт на западе… Вон те рыбацкие деревушки и искривленные сосны ничуть не изменились. Изменились только времена и я».

Все земли Хэйкэ – Исэ, Бинго, Аки, Харима – граничили с морем. И его юношеские воспоминания об отце, об успехах дома Хэйкэ были неотделимы от моря, а Фукухара стала связующим звеном между богатым событиями прошлым и не менее богатыми мечтами Киёмори о будущем.

Почти три недели он провел в Фукухаре. В это время глава дома Хэйкэ часто брал с собой Бамбоку, чтобы исследовать окрестные холмы и горы. По его поручению произвели замеры глубины у мыса Овада и речного устья. Когда из-за дождей Киёмори лишился возможности исследовать прилегающие территории, он приказал сделать карты окрестной местности, а затем в задумчивости проводил над ними ночи напролет.

Военачальник, казалось, не знал усталости, но изнурил своих людей, до поздней ночи держа с ним совет, и даже тогда, когда все уже спали, вдруг приподнимался в кровати, зажигал светильник и до рассвета продолжал изучать карты.

– Я думаю, благоразумно ли с нашей стороны оставаться здесь так долго. Интересно, как к этому отнесутся люди при дворе, когда узнают об этом? – спросил однажды Бамбоку.

Киёмори покачал головой:

– Не могу сказать. По общему мнению, мы совершаем паломничество в Ицукусиму.

– В таком случае, господин, разрешите мне здесь остаться, чтобы закончить работу. Я буду следовать вашим планам по инспектированию здешних земель, изучу возможности водоснабжения и строительства дорог. А вы можете спокойно ехать дальше.

Киёмори поддержал предложение Бамбоку и, оставив с ним нескольких помощников, возобновил путешествие в Ицукусиму водным путем. День за днем он наполнял свои легкие воздухом, дувшим с бесконечного голубого океана. Во Внутреннем море мимо него проплывали бесчисленные острова, взоры Киёмори устремлялись далеко и свободно, и он распалялся: «Да, столица чересчур перенаселена! А с этой тоскливой дырой мы сотворим большие дела! Мой будущий дом будет построен с видом на это море!»

Наконец в один прекрасный день над гребнями волн возникли очертания Ицуку-симы.

Вскоре на берегу, чтобы приветствовать Киёмори, появились жрицы из синтоистского храма. Высадившись на берег, он обнаружил, что храм лежал почти в руинах – ветры с моря сделали свое черное дело; только пески и причудливо искривленные ветром сосны вдоль берега выглядели прекрасно.

Киёмори и его спутники переночевали на постоялом дворе недалеко от моря, а на следующий день он начал свое продолжавшееся неделю уединение.

В последние дни его пребывания многочисленные посетители с материка прибывали на остров, чтобы засвидетельствовать почтение Киёмори, чья слава разнеслась по всем уголкам страны. Появились старые воины, которые служили еще при его деде; приезжали и другие, которые помнили Тадамори; а воины, в прошлом служившие Киёмори, собрались, чтобы увидеть его еще раз.

– Я как будто приехал домой, – сказал он собравшимся на праздник в его честь. – Это место настолько стало родным для меня, что я не хочу возвращаться в столицу.

Пребывание Киёмори продолжалось две недели, и за это время он раскрыл свои планы главному священнослужителю Ицукусимы. Это были грандиозные планы – настолько невероятные, что его собеседник мог лишь с изумлением слушать.

И вот что сказал Киёмори:

– Мы не можем оставлять этот прекрасный остров в развалинах. Я хочу и могу рассказать вам, как быстро и хорошо все будет сделано. Мы построим тории [[6]], подобия которых еще не видели. Они раскинутся через водный путь при подходе с моря, и те, кто будет приезжать сюда молиться, станут проходить через эти великие ворота. Главная святыня и прилегающие к ней здания соединятся подвешенными над морем широкими галереями; по вечерам у моря будет зажигаться сотня светильников, и их сияние станет окрашивать волны, делая красоту острова еще более захватывающей. Главный зал для молитвы мы сделаем настолько просторным, что в нем поместятся тысячи людей. Сосновые леса на холмах будут застроены башнями и пятиэтажными пагодами. – Впечатлившись той картиной, которую нарисовал, Киёмори продолжал: – Это будет сделано и для моего собственного удовольствия, и для всех, кто будет приплывать на многих кораблях из столицы, из Китая и далеких стран. Путешественники станут говорить: «Смотрите! В Японии даже самый небольшой и отдаленный остров может похвастаться благородной архитектурой и природной красотой!» Они могут сказать, что мы скопировали их здания, но сосны, белые пески на берегу и вся природа, меняющаяся от сезона к сезону, уникальны. А когда они сойдут на берег, перед их взором предстанет сама многовековая сущность наших искусств – периодов Асука, Нара, Хэйан… И когда их корабли встанут на рейд у Овады, я буду приветствовать их в своем доме. Овада? Потребуется время, но я планирую сделать ее великим морским портом, защищенным от ветров и приливов. А когда будет готов мой дом в Фукухаре, я стану каждый месяц приезжать сюда, чтобы помолиться, на кораблях столь же величественных, как китайские…

Для слушателей Киёмори такие планы казались небылицами, бреднями сумасшедшего, невообразимого мечтателя. Но в этом человеке была широта, которая напоминала им море, они гордились тем, что могут считать его своим.

А когда Киёмори собрался уезжать, его нагрузили подарками, бесценными сокровищами из Китая – фимиамом, благоухающим алоэ, узорчатыми скатертями, шелковыми тканями, тяжелой парчой, картинами, сосудами цвета морской волны, красителями и лекарствами. Не все было из Китая, что-то пришло из стран, расположенных на востоке Средиземного моря, из Аравии и района Персидского залива.

Вид и запах таких экзотических товаров еще более возбудили Киёмори. Надо будет ускорить строительство порта Овада, подумал он.

В Оваде Киёмори еще раз прервал свое обратное путешествие в Киото, чтобы встретиться с Бамбоку, а в сентябре, после полуторамесячного отсутствия, он прибыл в столицу.

Что-то не в порядке, понял Киёмори, когда въехал в Рокухару.

Его старший сын Сигэмори, который был среди первых, кто его приветствовал, сказал:

– Мой беспокойный дядюшка замышлял серьезные неприятности, пока вы отсутствовали, но вам лучше услышать эту историю от Ёримори.

Киёмори нахмурился, услышав, что его сын таким образом говорит о Токитаде. Несомненно, он казался серьезному Сигэмори чем-то вроде буяна, но Киёмори предпочитал черты неистовости и даже безрассудства, столь характерные для Токитады, чрезмерной рассудительности своего сына. Однако при таком заявлении сердце его замерло.

– Что такое? Он втянул Ёримори в какую-то неприятную историю?

– Это нечто большее, нежели его обычные выходки. Он вовлечен в некий заговор, который может потрясти правительство.

– Не могу поверить в то, что Токитада выступил против трона.

– Вряд ли его величество расценит это как нечто иное.

– Хорошо, подожди. Я поговорю с тобой позже.

Встретившись с домочадцами и расспросив их, как они выполняли свои обязанности в его отсутствие, Киёмори прошел в комнаты жены, где вся в слезах его встретила Токико.

– Я не могу простить себя за то, что произошло, – плакала она и в промежутках между рыданиями рассказала ему подробности.

Во время долгого отсутствия Киёмори в Рокухаре между двором и дворцом экс-императора происходили обычные трения. Прошел слух о том, что Токитада и Ёримори вступили в заговор с целью возвести на трон сына Го-Сиракавы. Этот слух дошел до императора Нидзо. После чего Токитада и Ёримори были императорским указом лишены своих званий и изгнаны из столицы.

Токико, закончив свой рассказ, увидела, как по губам Киёмори скользнула вялая улыбка.

– У тебя нет причин винить себя. Все произошло так, как замышлял экс-император в монастыре. А Токитада, возможно, проявил некоторую опрометчивость и поддался на некую уловку Го-Сиракавы. Экс-император хочет, чтобы у правящего императора появился повод подозревать меня в покушении на трон, и в таком случае я бы принял сторону Го-Сиракавы – вот в чем суть его интриги.

– Но как вы думаете, при чем тут все-таки Токитада?

– Теперь, когда я вернулся, можешь ни о чем не беспокоиться, – заверил Киёмори супругу с обычным для него самообладанием и закончил разговор.

Токико была разочарована, что он не сказал ей большего, и в ее голове продолжали роиться тревожные мысли. Возможно ли, что ее муж и брат действительно вынашивали планы сместить императора и заменить его молодым принцем, их собственным племянником? Был ли посвящен в эту тайну Го-Сиракава? Такая ужасающая возможность причиняла Токико страдания. Куда ненасытные амбиции этих людей приведут их, задавалась она вопросом.

По возвращении Киёмори сразу же представился при дворе, где получил долгую аудиенцию у молодого императора Нидзо. Хотя Киёмори был одним из тех очень немногих людей, кому Нидзо доверял, хозяин Рокухары не стал поднимать вопрос о случившихся в его отсутствие драматических событиях. Не затрагивал больную тему и император.

День спустя Киёмори отправился во дворец Го-Сиракавы. Как ему представлялось, экс-император был втайне доволен результатом своей последней интриги, которая, как Го-Сиракава полагал, поддерживалась Киёмори. Но, когда хозяин Рокухары закончил свой рассказ о поездке в Ицукусиму, он степенно поклонился и произнес:

– Должен также добавить, что, пока я на протяжении семи дней и ночей находился в уединении, я во сне получил божественное послание.

– Во сне? Божественное послание? – повторил Го-Сиракава, удивившись серьезности, с которой это произнес обычно скептически настроенный к такого рода вещам Киёмори.

– Да, я убежден в том, что получил послание от богов. Я слышал плеск волн, а из багровых облаков надо мной говорил голос. «Киёмори, – произнес он, – ты, как лояльный подданный, доведи до сведения своего царствующего господина следующее: на небесном своде есть только одно солнце, а на земле есть два императора, и каждый из них претендует на верховную власть. К каким это может привести раздорам, какие несчастья принести людям!»

– Постой, Киёмори, ты говоришь, это был сон?

– Да, сон. Я видел себя в дамском экипаже, пересекавшем море, и, можете поверить, передо мной бежала пара лис.

Вдруг Го-Сиракава засмеялся. Киёмори мог бы посмеяться и погромче, но, сдерживая себя, с серьезным видом продолжал:

– Такой был сон. Но должен признаться, Токико лучше толкует сны.

– Понимаю, что ты имеешь в виду, Киёмори. Хватит, хватит…

– Я рад, что вам ясно значение божественного послания. Но разрешите добавить еще одно слово. Пусть между отцом и сыном будет мир.

При этих словах Го-Сиракава отвел глаза.

– Да, Киёмори, я принимаю твои слова к сердцу. Тебе не надо беспокоиться. Император – мой сын, и у меня нет причин ненавидеть его.

Тем не менее вскоре после этого, в октябре, император Нидзо приказал двум высокопоставленным придворным, фаворитам своего отца Го-Сиракавы, оставить их должности при дворе, и, несмотря на всевозможные догадки и слухи, достоверные причины этого остались неизвестны. Как ни странно, Го-Сиракава, который при обычных обстоятельствах выразил бы протест, хранил полное молчание.

В марте следующего года император Нидзо отозвал из ссылки придворного Цунэмунэ, которого изгнал Ги-Сиракава после одной из прежних войн.

В 1165 году, три с половиной года спустя после поездки в Ицукусиму, Киёмори оставался поглощен стремлением превратить Оваду в большой морской порт и центр торговли с Китаем. Он очень изменился за минувшие годы – созрел и помудрел. Каждую свободную минуту Киёмори теперь проводил с Бамбоку, старательно впитывая его житейский опыт. Он постоянно совещался с торговцем, составлял и переделывал планы и наконец пришел к выводу, что Оваде пока достаточно только хорошей гавани. «Но у меня нет возможности самому осуществить такой проект», – признался он Бамбоку. Впрочем, Киёмори мог ожидать помощи со стороны Го-Сиракавы. Но, так как оба императора искали военной поддержки со стороны хозяина Рокухары, тот ухватился за этот шанс и стал ходатайствовать перед Нидзо о двух одолжениях. Первое – передача Киёмори прав на императорские владения Фукухары в Оваде – было оказано ему почти незамедлительно. Другое – о выделении средств на завершение строительства гавани в Оваде – император оставил без внимания. Нидзо и его советники с улыбкой смотрели на фантастический проект Киёмори. Чтобы воин, Хэйкэ, вел успешную торговлю с иностранцами, казалось просто абсурдным. Место для строительства дома в Фукухаре – это понятно. Но Киёмори, однако, не был обескуражен и исполнился даже еще большей решимости добиться осуществления своего плана.

Между тем и Го-Сиракава не спешил вкладывать деньги в овадский проект. Он был обеспокоен распространившимися в придворных кругах слухами, что Киёмори гавань в Оваде нужна не для торговли с Китаем, а как база для флота военных кораблей, который глава дома Хэйкэ, видимо, рассчитывает создать.

В том же самом году во время июльского зноя молодой император Нидзо, который некоторое время болел, довольно неожиданно умер. Похороны состоялись ночью 27 июля в храме Кориудзи, к северу от столицы.

Глава 41.

После смерти императора

Вдалеке время от времени громыхал гром, а трава в долине повяла от горячего летнего солнца. Несмотря на жару, огромные толпы стеклись из столицы и даже отдаленной Кинугасы, расположившись вдоль маршрута траурного кортежа императора Нидзо.

– Боюсь будет дождь, Ёмоги.

– Нет ли тут дерева, под котором можно было бы укрыться? О, смотрите, народ начинает расходиться!

– На холме у рощи стоит храм.

Асатори и Ёмоги побежали в направлении храма, где уже многие укрылись.

Прошло четыре года с тех пор, как Ёмоги, вопреки советам Асатори, оставила Токиву. Не успел Асатори в полной мере осознать, что происходит, Ёмоги пришла и стала жить с ним как жена, и он в конце концов согласился на это и скоро привык к своей роли мужа.

– Ой, как я боюсь! – вздрагивала молодая женщина, с каждым раскатом грома прижимаясь к плечу Асатори.

Говорили, что императорский кортеж в тот же вечер прибудет в храм на холме Фунаока.

К концу второй половины дня небо начало наполняться зловещим сиянием, потом из тяжелых облаков над холмом стали вылетать ослепительные вспышки молнии, и пришедшая в ужас толпа смотрела на это страшное зрелище, как будто видела в нем знамение.

– Эй, вы, сейчас же разойдитесь! Это место нам понадобится на закате, – поступил приказ, и на территорию храма вступил строй всадников, которые начали выпроваживать укрывшихся здесь людей. Услышав, что это воины дома Хэйкэ из Рокухары, толпа рассосалась, спустившись по склону холма, на котором стоял маленький храм.

На западе тучи вдруг почернели, как будто наступала ночь, и на окружающие деревья обрушились тяжелые капли дождя.

– Эй, внутри ограды осталось еще несколько человек. Выгоняй их! – приказал молодой воин, поворачиваясь в седле.

Несколько человек, припав к земле, прикрылись за наскоро устроенной матерчатой ширмой у основания колонны. К ним подошла группа воинов. Они начали срывать ширму, повторяя приказы убраться находившимся за ней людям. Четыре или пять ярко одетых женщин и мужчина-слуга быстро вскочили со своих мест, лишь пожилая женщина, распластавшаяся на соломенном тюфяке, осталась лежать без движения.

– Кому-то нехорошо? – участливо спросил, слезая с лошади, молодой офицер. Он дал нетерпеливым воинам сигнал отойти.

Испуганный слуга ответил:

– Да, наша хозяйка перегрелась на жаре, и по дороге ей стало плохо. Мы принесли ее сюда и пытаемся привести в чувство. Мы унесем ее, если вы дадите нам немного времени.

– Нет, подождите. Оставайтесь здесь, пока ей не станет лучше.

– Правда, господин?

– Конечно, не должна же она промокнуть… Сейчас я посмотрю, нет ли у меня для нее какого-нибудь лекарства, – сказал офицер, но, порывшись в своей одежде, ничего не обнаружил. – Откуда вы, женщины? – спросил он.

– Мы из «веселого квартала» в Хорикаве.

– Видимо, танцовщицы, – определил офицер, еще раз бросив взгляд на молодых женщин. – И вы проделали весь этот путь только ради похорон?

– Да, – ответила одна из танцовщиц постарше. – Наша хозяйка, Тодзи, настояла на том, чтобы прийти сюда и отдать последние почести, и вот что случилось. Я не знаю, что нам теперь делать.

– Я достану вам повозку с волом. Лучше увезите больную домой.

Офицер послал воина за повозкой. Тем временем женщина, которая лежала на тюфяке, застонала от боли.

Асатори, который наблюдал за всем этим с некоторого расстояния, больше не мог сдержать себя при виде мучений больной и направился обратно к воротам. Он взглянул на страдающую женщину, потом подбежал к Ёмоги:

– Ёмоги…

– Что такое?

– Я хотел бы что-нибудь сделать для этой бедной женщины.

– Ты думаешь, она в опасности?

– Ничего серьезного, на нее просто подействовала жара. Я бы мгновенно улучшил ее состояние. А ты лучше оставайся здесь, Ёмоги.

Лекарь опять направился к воротам храма. При звуке шагов люди, стоявшие вокруг больной женщины, взглянули на приближающегося Асатори с некоторым раздражением, но его доброжелательный вид и заверения в том, что он – лекарь, развеяли их недовольство. Молодой офицер тоже приветствовал Асатори. Тот, молча осмотрев женщину, пощупал ее пульс и после этого начал лечение. Асатори сделал больной иглоукалывание. Затем высыпал себе в ладонь несколько таблеток и обернулся к танцовщицам:

– Одна из вас возьмите их, разжуйте и пропихните больной между губ.

Девушки, однако, сразу подались назад. Потом одна из них подтолкнула ту, что помоложе, к Асатори, при этом говоря:

– Гио, ты должна это сделать. Ты всегда была Тодзи как дочь, ты ее любимица.

– Пожалуйста, если это все, что вы от меня хотите, – ответила молодая девушка, Гио, быстро развязывая шнурки своей широкополой шляпы и откладывая ее в сторону.

Она подошла к Асатори, протягивая нежную, полупрозрачную руку. Ее ладонь была повернута кверху, чтобы принять несколько мелких, жемчужного цвета шариков, когда Гио вдруг воскликнула:

– Вы!

– Асука! Неужели это и вправду ты?

Маленькие шарики исчезли у нее между пальцев.

– Так не годится! – вскричал Асатори.

Опасаясь, что другие могут его услышать, он быстро высыпал еще несколько таблеток из своей сумки и тихо сказал:

– Теперь сразу же дай ей их… Открой женщине рот – и немножко воды.

Тем временем прибыла повозка с волом, а молодой офицер пошел садиться на лошадь, поручив одному воину сопровождать больную.

– Теперь кладите ее на повозку. Танцовщицы, тоже садитесь туда. Дайте я еще раз взгляну на женщину. Судя по цвету лица, ей, кажется, намного лучше. – И всадник ускакал, сразу пустив лошадь в галоп. За офицером двинулись его подчиненные.

После этого танцовщицы повернулись к воину, который должен был сопровождать их. Одна из них сказала:

– Нам очень повезло, что мы встретили такого доброго воина. Кто он такой?

Воин ответил:

– Он только недавно приехал в столицу из Кумано. Это Таданори, брат господина Киёмори, офицер Полицейского ведомства.

Девушки пристально всматривались в удалявшуюся фигуру, повторяя:

– Брат господина Киёмори!

Прежде чем взобраться на повозку, молодые женщины хотели было поблагодарить лекаря, но выяснилось, что он уже ушел.

Ливень скоро прекратился, и Таданори с вымокшими доспехами на лошади, от которой шел пар, прибыл на холм Фунаока. Когда он подскакал, офицер, командовавший стражниками на восточной стороне холма, резко обратился к нему:

– Таданори, где вы были?

– Как вы приказали, я расчищал маршрут.

– Очень хорошо, почему так долго?

– По дороге нам встретилась больная женщина, и пришлось искать для нее повозку с волом.

– Не ваше дело заботиться о больных. Пусть эти люди смотрят за собой сами.

– Да, господин.

Таданори спокойно отнесся к выговору, хотя и сконфузился при мысли о своей неопытности и отсутствии столичного лоска. Прошло всего несколько недель с тех пор, как он сопровождал своего брата Киёмори из Кумано. Вскоре после прибытия в столицу Таданори дали низший ранг в Полицейском ведомстве. Офицер, который только что говорил с ним, был Норимори, другой брат Киёмори. Похороны являлись первым шансом Таданори проявить себя в важном общественном мероприятии, но пока новые обязанности его несколько озадачивали, хотя он и командовал всего несколькими воинами.

Небо вскоре прояснилось, появилась радуга, что вызвало вспышку возбуждения среди официальных лиц, которые спешили завершить последние дела, пока снова не пошел дождь.

Могила для императора располагалась на холме Фунаока, где соорудили каменный склеп. Подножие холма и основание храма Кориудзи окружал частокол. Внутри него располагались зашторенные павильоны для плакальщиков, служителей храма и исполнителей духовной музыки. Повсюду висели похоронные стяги и венки из веток «священного дерева». Сюда скоро должны были прибыть и занять свои места в строгом соответствии с установленным порядком представители больших и малых монастырей Нары и горы Хиэй. С незапамятных времен монастырь Тодайдзи, находившийся под патронажем двора, считался первым среди семи главных храмов. За ним шел Кофукудзи из Нары. Монастырь Энрякудзи на горе Хиэй был третьим, а другие монастыри следовали за ними в порядке убывания важности.

Стало темно; ярко засияли синие звезды, ночь наполнилась первобытной тишиной, когда длинный похоронный кортеж медленно пополз в направлении Фунаоки. Многочисленные костры освещали холм, на котором колышущиеся стяги с эмблемами солнца и луны извивались на фоне неба, подобно драконам. Внезапно возник шум, когда священнослужители из Кофукудзи обнаружили, что монахи из Энрякудзи заняли их места на холме. Воздух наполнился сердитым ревом, угрожающе раскачивались факелы, монахи из Кофукудзи уже собирались наброситься на соперников с мечами и алебардами. Но тут появился один из руководителей похоронной церемонии, который принялся увещевать монахов воздержаться от насилия. Двоих монахов сразу же послали потребовать извинений от монахов Энрякудзи.

Беспорядки, однако, не прекратились, и сообщения о них вскоре донеслись до Норимори, который находился у главных ворот. Быстро приказав офицерам стражи следовать за ним, он пошел к месту конфликта. Таданори, который сопровождал брата, сразу же растерялся и в замешательстве стоял среди бушевавших монахов.

– Таданори, почему ты не усмиряешь бунтарей? – крикнул Норимори, показывая на нескольких монахов Кофукудзи.

– Только эти или есть еще? – откликнулся Таданори.

– Пока вон те – не давай им проходить дальше!

– Любыми средствами?

– Только не обнажай шпагу, – был ответ, и Таданори бесстрашно вклинился в разъяренную толпу, на которую указал Норимори.

От природы смелый, закаленный суровой подготовкой, с детства полученной в Кумано, Таданори смёл первого же буяна, который на него набросился, швырнув этого монаха на другого. Противники один за другим валились с ног, а Таданори ловко вырывал у них алебарды и наносил нападавшим удары.

– Кто этот малый? – послышался крик.

– Он не из монахов…

– Это не наш, значит, он из Хэйкэ!

Рассвирепевшие монахи дрогнули и отступили, а Таданори в одиночку размахивал кулаками, пока не появился Норимори, который выкрикнул:

– Назад, назад! Императорский экипаж прибыл!

У подножия холма горящие факелы возвещали о приближении процессии, и шумная толпа внезапно притихла. Раненых быстро убрали, сбившиеся рясы были поспешно приведены в порядок, чтобы скрыть под ними доспехи и длинные мечи. Монахам из Энрякудзи, обнаружившим, что они изгнаны соперниками со своих мест, пришлось смириться. Траурная процессия достигла основания холма Фунаока, и скорбящие толпы погрузились в молчание.

Мимо проехал похоронный экипаж, по бокам которого шли одетые в белые накидки плакальщики и высокопоставленные официальные лица. Горело бесчисленное множество светильников; костры и тысячи факелов освещали холм Фунаока, ворота были широко распахнуты, чтобы принять императорский гроб. Закончился похоронный обряд, наступал рассвет нового дня. Огромные толпы стали расходиться под последние звуки панихиды. Конные и пешие воины, паланкины и экипажи устремились обратно в столицу.

Однако ночной конфликт между монахами дал отъезжавшим почву для размышлений и сплетен, и главным был вопрос о том, как скоро начнутся бои между монахами Энрякудзи и Кофукудзи. Уже ходили слухи о том, что прежний император и его советники спровоцировали беспорядки, чтобы еще больше подогреть вражду между двумя соперничающими монастырями, а когда участники похоронной процессии вошли в Киото, появились новые сообщения – будто Го-Сиракава отправил сподвижников на переговоры с монахами храма Энрякудзи, которые собирались в Западном Сакамото.

В конце лета семья Киёмори вместе с многочисленной прислугой переехала в новый особняк на противоположный от Рокухары берег реки Камо, хотя сам Киёмори оставался в старом поместье. Но после похорон он более десяти дней вообще не появлялся дома, а находился при дворе и занимался многочисленными мероприятиями, которые открывали новую эру правления.

Вступившему на престол императору было едва два года от роду, и все, что касалось государственных дел, оказалось по необходимости в руках нескольких старших придворных. Поскольку его старый и близкий друг, главный министр Корэмити, к тому времени умер, Киёмори считал своей обязанностью председательствовать на заседаниях правительства. Его окружало множество новых лиц, неопытных и до абсурда молодых, и Киёмори, глядя на них, лишь покачивал головой. Различные ключевые посты заняли несколько сыновей покойного главного министра – самый младший, которому было всего шестнадцать лет, стал хранителем печати. Обходительный придворный Цунэмунэ после многочисленных перемен в своей судьбе сделался министром. Ничто, думал Киёмори, не изменилось при дворе. Регент, канцлер и государственные министры – все оказались из дома Фудзивара. У Киёмори возникли нехорошие предчувствия, что такая ситуация вполне соответствует планам Го-Сиракавы.

Хотя Киёмори был назначен всего лишь членом Государственного совета и главой Левой стражи, за его плечами стояла военная сила дома Хэйкэ, и возражения против того, что он выполняет функции, на которые не уполномочен, скоро пошли на убыль. Однако регент и министры собирались теперь в другом месте – во дворце экс-императора.

«Нечего больше ждать, – рассуждал сам с собой Киёмори. – Задержись я еще на несколько дней, и мне придется выполнять обязанности регента…» Он наконец вспомнил о Рокухаре и собрался ехать домой. Когда отъезжал от Ведомства внутридворцовых дел, то взглянул на небо. Как хорошо! Киёмори долгое время находился взаперти, и теперь свежий воздух вдохнул в него силы. Когда он подъехал к Военному ведомству, его приветствовали несколько офицеров.

– Домой, господин? – спросили они.

– Да, но что такое? Почему вы все вооружены? – удивился Киёмори, подозрительно оглядывая несколько сотен воинов из Рокухары.

И в ту минуту у его экипажа появился брат Киёмори Цунэмори. Он взглянул на усталое лицо брата и прошептал:

– Разве ты еще не слышал? Слух ходит по всему двору, и я был уверен, что ты знаешь.

– Знаю что? Что вообще происходит? Что-нибудь не так в Рокухаре?

– О Рокухаре беспокоиться не стоит, она хорошо охраняется.

– Так что случилось? – упорствовал Киёмори. – Почему вы во всеоружии?

– Монахи с горы Хиэй…

– Что они?

– Это пока только слух, но мы узнали, что их подстрекает экс-император в монастыре. Мы не можем позволить себе рисковать.

– Что? Ты хочешь сказать, что он спровоцировал монахов против меня? – Киёмори громко расхохотался. – Чепуха! Полнейшая чепуха! – И он, не слушая больше Цунэмори, приказал вознице ехать дальше.

Никто не знал, откуда появились подобного рода слухи. Их причины оставались неясны. Но было общеизвестно, что императорские стражники были отобраны только из Хэйкэ; что чванливость самого последнего воина Хэйкэ повсюду вызывала негодование; что у Киёмори были на ходу огромные строительные проекты и что его братья и сыновья заняли при дворе влиятельные посты. Из этого напрашивался логичный вывод о том, что экс-император горел решимостью укоротить влияние Киёмори. К тому же сам Го-Сиракава недавно намекал на необходимость изменить систему подбора стражников, а в его дворце атмосфера заметно переменилась. При бывшем императоре появились весьма амбициозные личности – люди бесстрашные, горящие желанием разделить пристрастие Го-Сиракавы к интригам и политиканству.

Поползли новые слухи, которые еще подлили масла в огонь: поговаривали, что монахи с горы Хиэй вооружились, их численность в Западном Сакамото достигает двух тысяч, в других местах – еще несколько сотен, и все они готовятся к нападению на Рокухару. Каждое новое сообщение укрепляло уверенность людей в то, что война неизбежна. Это подтверждали и действия воинов Хэйкэ – войска дома уже находились во всеоружии, а вокруг Рокухары и к западу от моста Годзё, включая западную часть Восьмой улицы, была проложена линия обороны.

Тем временем Киёмори приехал в Рокухару. По дороге на каждом шагу его встречали выстроенные стеной войска с луками и щитами. Он смотрел на все это из своего экипажа с выражением недовольства.

Вызвав на совет своих родственников и приближенных, Киёмори обратился к каждому из них и потребовал ответа на вопрос:

– Кто отдал приказ о мобилизации? – Все молчали, и хозяин Рокухары продолжал: – Что, так мне никто и не ответит? Кто отдал приказ о мобилизации войск? Ты, Мунэмори?

– Господин…

– Мотомори, ты тоже отказываешься отвечать мне?

Тот угрюмо произнес:

– Никто конкретно, но, поскольку вы оказались так заняты при дворе, у нас не было возможности обратиться к вам за приказами. Мы с братьями решили, что нам лучше быть готовыми ко всему, в том числе и к тому, чтобы нанести первый удар.

Киёмори в задумчивости кивнул.

– Я не вижу Норимори, – вдруг сказал он.

– Он занял место на главной дороге. Вы хотите видеть его?

– Да. Позовите его кто-нибудь.

Ожидая появления брата, он по очереди задавал вопросы сыновьям:

– По всему этому делу советовались ли с Сигэмори?

– Да.

– Что он сказал?

– Сигэмори посоветовал нам сначала переговорить с вами. Он сказал, что войска следует призывать только в том случае, если этого требует ситуация.

– Так я и думал. Он не такой, чтобы ни с того ни с сего потерять голову.

Тут как раз прибыл Норимори, и Киёмори обратился к нему:

– Насколько мне известно, во время императорских похорон на Фунаоке произошло какое-то недопонимание между монахами храмов Энрякудзи и Кофукудзи. Как ты урегулировал это дело? Я слышал что-то о беспорядках, но хочу, чтобы ты рассказал мне подробности.

– Нет особых подробностей, о которых можно было бы много рассказывать. Тогда там находился Таданори, и я приказал ему восстановить порядок среди монахов Кофукудзи, пока я смотрел за другими.

– Но до того, как это произошло, ты, случайно, не получал каких-нибудь приказов от двух советников, посланных Го-Сиракавой?

– Ходили разговоры, что получал, но ты думаешь, я бы их послушался?

– Итак, это было.

– Да. Факт, что монахи с горы Хиэй не питают никакой любви к Хэйкэ, и я знаю два или три случая, когда они клеветали на нас экс-императору. И вот два его советника стали говорить мне, что все это затеяли монахи Энрякудзи с горы Хиэй, и тогда же потребовали от меня принять жесткие меры и против них, и против Кофукудзи – если потребуется, ранить и убивать, – утверждая при этом, что они все должным образом урегулируют с его величеством.

– И что ты тогда сделал?

– Я выслушал их, но проигнорировал их указания. Таданори задал монахам Кофукудзи хорошую трепку, а я только встал между двумя сторонами и некоторым образом их успокоил.

– Тогда, как я понимаю, монахи с горы Хиэй ничего против нас не имеют?

– Для этого нет причин.

– Тогда что же стоит за тревожными слухами, которые ходят в последние несколько дней?

– Полагаю, что советники Го-Сиракавы подстрекают монахов с горы Хиэй так же, как они пытались подстрекать меня.

– Хорошо! Это все объясняет! – воскликнул Киёмори с заметным облегчением.

Потребовав письменные принадлежности, он быстро написал короткое послание и обратился к брату, который сидел в дальнем углу комнаты:

– Таданори, в столице тебя не слишком знают в лицо, и потому ты лучше всего подходишь для этого дела. Оставь свои доспехи, отнеси письмо в монастырь на горе Хиэй и позаботься о том, чтобы его получил один из настоятелей. Ответ?.. Я думаю, не надо. Но будь осторожен – агенты из дворца бывшего императора могут за тобой следить.

Когда Таданори ушел, все остальные уставились на Киёмори – их разбирало любопытство: когда и откуда у него возникли такие отношения с настоятелями храмов на горе Хиэй, что он мог вести с ним переписку.

– Мы попали в беду, – неожиданно сказал Киёмори. – Принесите мои доспехи. Возможно, мне тоже надо готовиться к худшему. – Потом он нехотя поднялся и добавил: – Я очень устал и сейчас скорее бы поспал, чем занимался делами. – Натягивая черные латы и завязывая шнурки наголенников, Киёмори бормотал сквозь зубы: – Слишком любит соваться не в свои дела. Его окружают люди самого худшего пошиба. Слишком упрям на свою же голову. Если бы он только не вмешивался!

К вечеру того же дня стали появляться сообщения, что монахи с горы Хиэй в большом количестве прибывают в столицу. Киёмори тяжело вздохнул. Неужели его письмо дошло до горы Хиэй слишком поздно? Киёмори приказал сыновьям ехать с подкреплением ко двору и там сообщить, что он останется в Рокухаре, чтобы защищать ее.

Тем временем остатки воинов Хэйкэ и Полицейского ведомства, которые ушли в Западный Сакамото и на север по реке Камо, чтобы дать отпор монахам, прибыли обратно в тускло освещенную столицу с ошеломляющей новостью – монахи разгромили войска Хэйкэ. Весь город охватила такая паника, будто на него обрушилось землетрясение. Люди ожидали военных действий между Киёмори и экс-императором. Но в самый разгар этих волнений вдоль Пятой улицы по мосту Годзё в Рокухаре прокатилась императорская карета.

– Его величество Го-Сиракава! – с удивлением услышал доклад слуги Киёмори и поспешил, чтобы встретить гостя.

– Здравствуйте, Киёмори! – Го-Сиракава, улыбаясь, поднял занавески своей кареты. – Дайте руку… Помогите мне спуститься, – сказал он в своей обычной дружеской манере.

Глава дома Хэйкэ некоторое время глазел на обезоруживающую улыбку экс-императора, потом двинулся, как лунатик, вперед помочь ему и ввел его в дом.

– Но, мой государь! Чем я удостоился чести этого визита и почему так поздно вечером?

Киёмори, который справлялся с любыми ситуациями, был совершенно ошарашен таким поворотом дела. Но экс-император продолжал невозмутимо улыбаться. Вид у него был торжествующий, как бы говорящий о том, что он не тот человек, которого можно одурачить.

– Я застал вас врасплох, Киёмори?

– Да, действительно, мой государь.

– А что же еще мне оставалось делать? Если бы я позволил продолжать распространяться этим возмутительным слухам, то неизбежно произошло бы кровопролитие.

– Значит, все тревожные сообщения последних дней не более чем слухи?

– Вы все еще сомневаетесь во мне, Киёмори? Разве же я не приехал сюда – к вам?

– Конечно же, мой государь, – запинаясь, ответил хозяин Рокухары.

Неужели он мог так ошибиться, и Го-Сиракава совсем ни при чем? В таком случае экс-император вправе считать его человеком неблагодарным, недостойным доверия. Киёмори внутренне передернулся от такой мысли, а на глазах показались слезы.

– Киёмори, вы плачете?

– Это слезы благодарности, мой государь.

– Как комично, Киёмори! Вы вооружили своих воинов – и после этого вы в слезах!

– Действительно комично. Я смеюсь над собой, как над дураком.

– Ну тогда все хорошо. Давайте будем довольны тем, что между нами больше нет недопонимания. Пусть вас слухи более не обманывают. Верьте в меня, доверяйте мне.

С этими словами Го-Сиракава уехал, сопровождаемый эскортом войск из Рокухары.

Вскоре после его отъезда прибыл старший сын Киёмори.

– Император уехал? – спросил он. – Я только что узнал от братьев о его визите.

– Сигэмори, ты не при доспехах?

– Нет, я считал и говорил это другим – у экс-императора нет намерения ополчаться против Хэйкэ.

– Ты так считаешь, да? А я все еще ломаю голову, – сказал Киёмори, у которого после отъезда Го-Сиракавы вспыхнули в отношении его прежние подозрения.

– Почему?

– Все это не могло бы происходить, если бы враждебных намерений у его величества не было вовсе. У него внушающая опасение улыбка. У Го-Сиракавы наверняка есть тайные замыслы в отношении Хэйкэ.

– Это маловероятно, отец. Вот все, что я могу сказать. Но вы должны стараться не делать чего-то такого, что повернет его против нас. Я молюсь за то, чтобы вы служили ему даже еще более преданно.

– Мне об этом напоминать не надо. Но боюсь, ты не понимаешь, что стоит за его манерами. Я же знаю, но от этого мне не легче.

– Я уверен, что, если вы будете служить его величеству от всего сердца, вас будет хранить Небо.

– Ой, берегись! – воскликнул Киёмори с улыбкой. – Не надо читать проповеди отцу. Ты, твоя мать и многие другие как будто зачарованы экс-императором. Зато я вижу его насквозь… И поэтому то, что вы ничего не видите, имеет мало значения.

Пока они говорили, ослепительный свет озарил небо над храмом Киёмидзу. Вскоре во всем храме начало бушевать пламя, дождем разбрасывая на Рокухару искры и горящие обломки. Взволнованные жители поместья говорили между собой, что это монахи мстят своим соперникам, устроив поджог храма Кофукудзи.

В самый разгар этого события Таданори вернулся с письмом от настоятеля Дзиссо – тайным посланием, которое предназначалось только для Киёмори.

В ту ночь на 9 августа, пока на восточной стороне холмов бушевало пламя, несколько тысяч воинственных монахов вернулись на гору Хиэй.

Глава 42.

Свет истины

От храма Киёмидзу, его пагоды и других построек осталось только пепелище. Шли дни, но ни один монах не вернулся, чтобы взглянуть на руины или покаяться перед этим ужасным осквернением. Лишь простые люди – мужчины и женщины – приходили и молились, обливаясь среди пепла слезами. Правда, в этой толпе потрясенных, кающихся мирян склонялся в молитвах и молодой монах – лет тридцати с небольшим. Сквозившая во всей его фигуре скорбь красноречиво говорила о нем как о человеке, который скован горем. Наконец он потянулся за своей шапкой пилигрима и поднялся, а стоявшие вокруг люди сразу же с жадностью потянулись к нему.

– Ваше преподобие, вы не один из монахов храма Киёмидзу?

– Нет, я с горы Хиэй, – ответил монах.

Тут на него устремились глаза всех присутствовавших.

– С горы Хиэй?.. Разве вы не боитесь, что вас здесь увидят? Вы правда из храма горы Хиэй?

– Да, я принадлежу к братству Хиэй, не все мы там негодяи. Человек, учеником которого я являюсь, – впрочем, как и многие другие, – ищет истину в уединении. Есть немало ему подобных, которые жаждут просвещения Будды, чтобы разделить свет со страждущими.

– Это правда? Неужели такие люди живут сегодня на горе Хиэй? – недоверчиво задавали вопросы люди, собравшиеся вокруг него.

– Да, но как я могу ожидать, что вы поверите мне, когда вы видите тысячи монахов с оружием? Правда то, что в скрытых долинах и в лесных дебрях горы Хиэй неистощимый источник света не угас. Как же можем мы, духовенство, дать умереть огню, когда вы, пережившие тяготы двух войн, не забываете любить и утешать друг друга?

– Ваши слова вселяют в нас надежду, но, если есть и другие, подобные вам, почему они не снизойдут к нам и не научат, как жить?

– Но… – Монах сморщил лоб, выражая глубокое страдание. – Но разве вы, которые пришли сюда молиться среди пепла, не слушаете проповеди ваших монахов?

– Лжецы, все они лжецы! Мы не верим ничему из того, что они говорят! Кто им поверит после того, как увидит эти руины? Лучше глотать отбросы, чем их слова! Они не дают нам ничего, кроме красивых слов, тогда как сами они не лучше воров и обман превратили в дело своей жизни! Разве мы можем им доверять? Вы удивляетесь, что мы ненавидим их?

– Значит, вы больше не верите им и пришли в отчаяние?

– Да, и именно поэтому мы сидим здесь в растерянности и молимся этому пеплу.

– Ну тогда Будда наконец снизошел к вам! Поверьте мне!

– Довольно! Мы не хотим пустых утешений!

– Вы правы. Вы говорите истину… Но даже несмотря на то, что святой образ ушел из этого храма и превратился в пепел, Каннон по-прежнему здесь.

– Где? Где вы видите Каннон?

– В самом пепле и рядом с ним.

– Разве пепел – не просто пепел?

– Нет.

– Что в нем можно увидеть?

– Божие присутствие.

– Покажите нам его… Нет, вы для этого еще слишком молоды. Неужели нет ни одного истинного монаха, который мог бы показать нам невидимое, пока мы еще живы?

– Есть. Нет оснований думать, что его не существует.

– Где он? Где он, этот монах? – в нетерпении шумели люди, еще теснее обступившие монаха.

– Ну пропустите меня, пожалуйста, – взмолился монах, проталкиваясь через толпу. – Я сказал уже достаточно и уверен, что такой человек есть. Он скоро придет к вам. А если нет, тогда значит, что учение Будды ложно, рай – ложь, а истинное назначение человека и все заповеди Будды – высокопарные разговоры. Тогда и только тогда у вас будут причины для отчаяния. Нет, видение света истины не исчезло совсем с горы Хиэй. – Со спрятанным под широкой шапкой лицом монах ушел, крикнув напоследок: – Не приходите в отчаяние и не теряйте веру друг в друга! Живите мужественно, пока он не придет!

Толпа быстро рассеялась, так как многие пытались следовать за монахом; некоторые выкрикивали насмешки. После ухода людей на руины опять опустилось облако пепла.

Два человека, стоявших в стороне, смотрели вслед монаху.

– Кто это был, Ясунори? Я уверен, что видел его раньше, – заметил Сайко из дома Фудзивара, нынешний приближенный экс-императора, оборачиваясь к члену Полицейского ведомства, который его сопровождал. – Вы узнали его?

Офицер Ясунори быстро ответил:

– Разве вы не встречались с ним, господин, через посредство настоятеля храма Ниннадзи?

– А, да. Я слышал, что в школе Тэндай нет никого более эрудированного, чем он. Припоминаю, что настоятель говорил мне о нем. Монах – как его по имени? – который живет в Куродани на горе Хиэй.

– Это, должно быть, Хонэн.

– Хонэн! Да, я уверен, что это был он. Хонэн очень редко покидает свое жилище отшельника в Куродани… Интересно, что привело его сюда?

– Разрушение храма вызвало так много разговоров, что в нем, вероятно, взяло верх любопытство, и он не мог не прийти, чтобы самому увидеть руины.

– Должно быть, так, – сказал Сайко, для предосторожности оглядываясь, чтобы убедиться в том, что его никто не узнал.

Внимательно осмотрев руины, монах сделал знак слуге, чтобы тот привел его лошадь, и поехал во дворец экс-императора.

Каждый вечер дворец светился огнями, так как у Го-Сиракавы вошло в привычку ежедневно приглашать трех-четырех приближенных отобедать с ним. Сайко только что закончил говорить. Экс-император, внимательно выслушав его рассказ о поездке в тот день к разрушенному храму Киёмидзу, повернулся к монаху и произнес:

– Итак, ты говоришь, что много людей приходят к руинам и молятся пеплу? Комично и вместе с тем трогательно – что-то надо будет сделать для умиротворения монахов Кофукудзи… Не так ли, Тосицунэ?

– Да, мой государь, – ответил придворный Тосицунэ, в растерянности опуская глаза и не зная, как продолжить, потому что всего несколько дней назад он вернулся из Нары очень сильно расстроенным. Монахи храма Кофукудзи были ожесточены, с презрением отвергли все его предложения о перемирии и потребовали безотлагательно наказать настоятелей монастырей с горы Хиэй. Экс-император встретил это сообщение едва заметным кивком и не сказал, что думает по этому поводу. Между тем Тосицунэ не сомневался, что монахи храма Кофукудзи готовятся к войне. Он также полагал, что Го-Сиракаве известно о том, что монахи собираются войти в столицу со своими святыми символами, чтобы грабить и жечь храмы, находящиеся под властью монахов с горы Хиэй. И не было ничего, за исключением мощной армии, что удержало бы воинство Кофукудзи от похода на дворец самого Го-Сиракавы. До настоящего времени представлялось бы само собой разумеющимся обратиться за поддержкой к Хэйкэ. Но никто не знал, какую позицию занимал бывший император в отношении Киёмори, потому что, хотя визит экс-императора в Рокухару, очевидно, развеял недоверие главы дома Хэйкэ к Го-Сиракаве, все еще оставалось неясным, что у них обоих на уме. Без Киёмори, однако, было абсолютно невозможно дать отпор монахам.

Тут Го-Сиракава обратился к Сайко:

– Что говорят сейчас люди в столице о том недавнем деле?

– Что конкретно мой государь желает знать?

Экс-император пристально посмотрел на монаха:

– В ту ночь, когда сгорел храм Киёмидзу, по всей столице ходили слухи, что я отдал тайный приказ атаковать Хэйкэ.

– Да, так.

– Но ведь это нелепо. Так ведь, Сайко?

Гости были поражены. То, что они сейчас услышали, являлось решительным изменением позиции Го-Сиракавы. Но Сайко ответил без малейших колебаний:

– Мой государь, боги говорят устами человека. Хотя всем известно, насколько самонадеянны стали Хэйкэ, но ведь и они люди, значит, и они говорят от имени бога. Разве не так?

Го-Сиракава вдруг громко засмеялся:

– Хватит, Сайко! Ты сказал достаточно!

Как только он понял, что не может обойтись без Киёмори, Го-Сиракава не терял времени, добиваясь его расположения: Ёримори и Токитада, которых ранее изгнали из Киото, были быстро возвращены. Вместе с тем Го-Сиракава с сожалением наблюдал, что популярность хозяина Рокухары растет и при дворе, и по всей столице.

Киёмори во главе своих воинов отправился на переговоры с монахами храма Кофукудзи, когда они шли на Киото. Через день-другой ему удалось организовать встречу настоятелей храмов с горы Хиэй и Кофукудзи, в результате чего последние вывели свои войска из Нары. Быстрота разрешении конфликта изумила народ и озадачила приближенных Го-Сиракавы. Даже проницательный Сайко не мог объяснить, почему настоятели монастырей на горе Хиэй, враждебность которых к Хэйкэ была общеизвестна, вступили с Киёмори в переписку. Ведь все давно забыли тот летний день восемнадцатилетней давности, когда Киёмори в Гионе бросил вызов монахам горы Хиэй, и никто не знал, что он своим бесстрашием завоевал среди них нескольких друзей.

В следующем 1166 году член Государственного совета из дома Фудзивара Мотодзанэ, за которым находилась замужем вторая дочь Киёмори, внезапно умер в возрасте всего лишь двадцати четырех лет. Год спустя Киёмори был назначен государственным министром со всей властью и престижем, которые предполагала эта должность. Ему только что исполнилось пятьдесят лет. Строительство нового особняка на западной стороне Восьмой улицы было завершено. Похоже, его труды получили наконец достойное вознаграждение. Но перед Киёмори продолжали открываться новые перспективы, одна манящая вершина за другой, потому что триумфы Хэйкэ только начинались. Его братья и сыновья, которым еще было по тридцать – сорок лет, стали высокопоставленными официальными лицами при дворе и в правительстве. Но власть и слава пришли к Киёмори не потому, что он прибегал к силе или интригам; его связи с аристократией установились не потому, что он их жаждал; вот и теперь женитьбы на одной из дочерей Киёмори добивался сын бывшего регента.

Глава 43.

Две танцовщицы

Хэйкэ вступили в период огромного влияния, и в сознании людей ничто не выглядело так почетно, как хотя бы малейшая связь с этим домом. И тогда же в столице с наслаждением сплетничали по поводу истории с Гио.

Это была одна из девушек-танцовщиц, которые сопровождали свою хозяйку на похоронах императора Нидзо на холме Фунаока. В тот день, когда Тодзи на жаре стало плохо, молодой воин из дома Хэйкэ проявил к ней жалость и одолжил танцовщицам повозку с волом, чтобы отвезти больную хозяйку домой. Через день-другой Тодзи поправилась и однажды в жаркий полдень, угощаясь охлажденной дыней, судачила о событиях того дня с девушками в своем доме:

– Да, он был чрезвычайно добр. Не знаю, что бы мы делали, если бы он не помог нам.

– Да, матушка, мы были в отчаянии. Вы, распластавшись, лежали без движения, шел дождь, когда прибыли воины, чтобы увезти нас.

– Если бы там не оказался и не пожалел вас тот молодой воин, все обернулось бы худо.

– Всю дорогу домой нам бы пришлось нести вас на руках. Я уверена, что в таком случае вы никогда бы так быстро не поправились… А он одолжил нам повозку с волом, чтобы отвезти вас домой. Надо обязательно что-то сделать, пригласить того офицера и поблагодарить его, матушка.

Тодзи ухватилась за эту мысль. Особенно когда выяснилось, что молодой воин является младшим братом Киёмори. Поскольку он был из дома Хэйкэ, ее благодарность, считала Тодзи, должна обязательно послужить установлению связей с этим домом. Она долго раздумывала, как здесь лучше поступить, а потом вызвала свою любимую ученицу Гио и сказала:

– Ты больше всего подходишь для того, чтобы поехать в Рокухару в качестве моей посыльной и от моего имени поблагодарить благородного Таданори.

Гио вдруг покрылась румянцем и охотно согласилась, но, обратив внимание на ее трепещущий взгляд, Тодзи поспешила добавить:

– Тебе нечего бояться. Я говорила об этом с господином Бамбоку, и он обещал мне встретить тебя у главных ворот Рокухары. Он позаботится о том, чтобы ты увиделась с благородным Таданори… Тебе нужно только сесть в экипаж и поехать.

Гио была готова отправиться сразу же, но Тодзи ее остановила:

– Нет-нет, в таком виде тебе появляться не годится! Запомни, ты едешь в Рокухару. Может, это в первый и последний раз, и ты должна выглядеть как на картинке… Сейчас я помогу тебе одеться.

Тодзи сама занялась туалетом Гио, очень тщательно наложила пудру и румяна и наконец удовлетворилась результатами своей работы. Разодетая в светло-голубой костюм, в головном уборе из кисеи золотого цвета, с кинжалом на талии, Гио быстро села в ожидавший ее дамский экипаж. Слуга Ковака в новой, подобающей случаю одежде сопровождал ее, шагая рядом с каретой.

Когда экипаж пересек мост и въехал в Рокухару, сердце Гио дико забилось от радости. С того дня, когда девушка увидела молодого воина, она не переставала мечтать о нем. Его фигура, голос, лицо были перед ней постоянно. При мысли о том, что она скоро снова увидит Таданори, щеки ее запылали и раскраснелись. Что она скажет? Как он ответит?

Экипаж Гио подъехал к одним из ворот.

– Извините, – сказал Ковака стоявшему у ворот стражнику, – господин Бамбоку не пришел?

– Вы имеете в виду Красного Носа, да? Если его, то проезжайте от ворот вон туда и спросите в сторожке, которая стоит справа. Я недавно его там видел.

Ковака с благодарностью поклонился и двинулся вперед, когда чей-то крик заставил слугу обернуться.

– Нет-нет! Не туда! Везите свой экипаж сюда! – махая рукой, указывал направление Бамбоку.

Наконец карета подкатила к портику, и Гио вышла. Она приблизилась к слуге и в нерешительности сказала:

– Меня зовут Гио, меня послала моя хозяйка Тодзи, чтобы поблагодарить достопочтенного Таданори.

Скоро у входа собрались и другие слуги, которые несколько мгновений молча и с удивлением разглядывали Гио, пока один из них не очнулся и не пошел докладывать.

– Эй, подожди! – крикнул Бамбоку вслед слуге. – Твой хозяин ждет нас. Тебе не надо никуда идти. Я сам провожу эту даму. – Купец начал подниматься по ступенькам. – Иди за мной, Гио, – позвал он.

Гио прошелестела мимо глазевших слуг. Она следовала за Красным Носом длинными коридорами, прошла несколько внутренних садиков. Тут она услышала быстро приближавшиеся шаги. Появились два служителя, которые приказали им посторониться.

– Идет господин Киёмори, – объявили они.

Бамбоку и Гио моментально отошли в сторону и почтительно ждали. До них донеслись раскаты смеха. Потом появился Киёмори, который был погружен в разговор со своими приближенными. Проходя мимо Гио, он с интересом посмотрел на нее, потом еще раз оглянулся через плечо и что-то прошептал одному из сопровождавших.

– Надеюсь, мы не потревожили вас, господин, – сказал купец, входя в комнату Таданори.

– А, это ты, Бамбоку!

– Я вижу, вы заняты чтением. Я извиняюсь…

– В этом нет необходимости. Я просматривал собрание стихов, которые, как мне сказали, написал мой отец Тадамори, и был приятно удивлен, обнаружив, что он обладал большим даром к сочинению стихотворений.

– Да, конечно, – заметил Бамбоку, не проявляя особого интереса к этому предмету. – Я вам не помешаю? Я пришел по тому делу, о котором упоминал сегодня утром. Тодзи из Хорикавы передала вам послание с одной из своих учениц, которую я оставил ждать в соседней комнате.

– О? Так ведите же ее сюда, – сказал Таданори, откладывая книгу и отворачиваясь от столика для письма. Он посмотрел в сторону соседней комнаты.

Гио, которая пьянела от звука голоса Таданори, смущенно и в замешательстве подняла глаза, как только Красный Нос раздвинул занавески.

Таданори взглянул на утонченное создание, которое стояло перед ним, потом повернулся и спросил:

– Но, Бамбоку, кто это?

– Это Гио, танцовщица, ученица Тодзи, к которой вы проявили такую доброту.

– Но на ней костюм как на мужчине.

– Она в том, что носят в столице танцовщицы, когда развлекают гостей на праздниках.

– Я, оказывается, невежественный мужлан, – засмеялся Таданори.

– Гио, не хочешь ли ты поблагодарить господина, а? – подбадривающе сказал Бамбоку.

– Да… Моя хозяйка Тодзи шлет вам свой уважительный поклон и глубокую благодарность.

– Ей сейчас лучше?

– Спасибо, благодаря вам она совсем поправилась.

Они услышали, как кто-то зовет Бамбоку, потом появился слуга.

– Господин Киёмори желает немедленно вас видеть, – объявил он.

Нос, который знал, как нетерпелив бывает Киёмори, сразу же начал извиняться.

– Господин, если вы позволите, я как можно скорее вернусь, – сказал он, в то же время задавая себе вопрос, не возникло ли что-нибудь срочное в связи со строительными работами в Фукухаре, потому что там Бамбоку в последнее время проводил большую часть каждого месяца.

Гио тоже собралась покинуть Таданори, который не пытался ее удерживать, когда Бамбоку, не обращая внимания на хозяина, дал ей знак остановиться:

– Ну останься еще ненадолго и поговори с господином, которому, как кажется, это доставляет удовольствие. Я уверен, что долго не задержусь.

Красный Нос слушал Киёмори с некоторым нетерпением. Похоже, что ему придется здесь задержаться гораздо дольше, чем он предполагал. Киёмори перескакивал с одной мысли на другую и непомерно долго распространялся, прежде чем дойти до сути. Не очень удобно спрашивать, не обидев хозяина, зачем за ним послали, думал Бамбоку.

Наконец Киёмори предложил: «Сакэ?» – и приказал слуге приготовить угощение.

– Благодарю вас, мой господин, я… – Красный Нос больше не мог скрывать своего нетерпения. – Сказать вам правду, мой господин… – начал он, потирая лоб.

– В чем дело, Бамбоку? Ты куда-то торопишься?

– Да, точно, мой господин.

– Дурак! Ты ждешь, чтобы я догадался, куда именно?

– Меня кое-кто остался ждать у достопочтенного Таданори.

– Кое-кто?

– Да.

– Кого именно ты имеешь в виду под «кое-кто»?

– Сказать вам правду, это танцовщица из Хорикавы.

Киёмори захихикал:

– Танцовщица, ты сказал?

Красный Нос хлопнул себя по лбу. Как же он глуп! Он должен был догадаться, что именно из-за этого его и позвали.

– Вы, возможно, заметили ее, когда проходили мимо нас.

– Да, я заметил девушку, – сказал Киёмори. – Раньше я ее никогда не видел. Как ее звать?

– Гио, господин.

– Зачем ты привел ее к Таданори? Что, эта деревенщина, мой братец, собрался вечером погулять?

– Напротив, – с преувеличенным усердием отрицал Бамбоку и подробно изложил события, которые предшествовали появлению Гио в Рокухаре. Он многозначительно добавил, что она самая любимая ученица Тодзи, что ей только семнадцать лет и что девушка настолько дорога хозяйке, что еще не была представлена публике.

К тому времени, когда на столе появились сакэ и еда, Бамбоку уже опять стал так говорлив, каким он бывал обычно.

– Красный Нос, – откровенно начал Киёмори, даже не притронувшись к сакэ. – Ей это очень понравится. Приведи ее сюда.

– Э-э, господин, вы имеете в виду Гио?

– Угу, – кивнул Киёмори.

Под темными карнизами и вдоль галерей один за другим зажигали светильники, и Гио смотрела на них как во сне. Это волшебная страна, думала она. Вечернее небо становилось сине-фиолетовым, над травой во внутреннем садике негромко стрекотали насекомые. Если бы это могло продолжаться всегда, вздыхала она про себя, пока горящие фонари вдруг не напомнили ей о том, что пора возвращаться. О чем говорили они с Таданори? Всего несколько слов ему в ответ… В основном она сидела неподвижно, глядя в сад. Никогда девушка не испытывала такого блаженства! Нет, это не совсем правда – давным-давно такое случилось один раз, когда она жила на Улице торговцев волами.

Ее называли Асука, и она любила Асатори. Тогда ей было всего тринадцать или четырнадцать лет, она едва умела сама заколоть свои волосы и боготворила этого лекаря. Но к нему пришла, начала жить с ним и стала его женой другая девушка, а Асуку вскоре после этого продали в «веселый квартал». Даже воспоминания о той любви начали улетучиваться из головы, но вот она случайно встретила Асатори недалеко от холма Фунаока. Девушка видела его с женой, и когда Гио пришла домой, то всю ночь плакала в подушку. Потом воспоминания об Асатори постепенно вытеснил Таданори, и она поняла, что любит красивого молодого воина. Девушка никогда и не мечтала о том, чтобы снова увидеть его, но это произошло, и теперь ей не хотелось ничего другого, кроме как быть рядом с ним.

В задумчивости Гио подняла глаза и увидела рядом с собой горящий светильник. Таданори опять сидел за столиком для письма над собранием стихотворений при быстро убывавшем свете, не обращая внимания на девушку.

– Вам, наверное, плохо видно, – сказала она, пододвигая к нему светильник.

– О, вы еще здесь?

– Боюсь, что мне надо… И почему так задерживается господин Бамбоку?

– Собираетесь уезжать? Вы можете не найти дорогу до экипажа. Давайте я провожу вас.

Таданори шел впереди по коридорам, пока оба они вдруг не натолкнулись на Бамбоку. Таданори с видимым облегчением оставил Гио на попечение Носа и пошел обратно в свои комнаты.

– Сюда, Гио, иди сюда.

– Уже темнеет, и мне бы лучше уехать.

– Тебя хочет видеть господин Киёмори. Входи сюда.

Гио вдруг попятилась.

– Но… – запротестовала она, прижимаясь к колонне и не соглашаясь идти дальше.

– Не надо волноваться. Если будет поздно, воины проводят тебя домой. Если ты думаешь, что Тодзи станет беспокоиться, можно прямо сейчас отправить посыльного, чтобы он сообщил ей, где ты находишься. В любом случае ты не должна обижать господина Киёмори.

То упрашивая ее, то браня, Красный Нос затащил-таки девушку к хозяину Рокухары…

Киёмори налил себе сакэ. С того места, где он сидел, кисейный головной убор и бледно-голубая накидка Гио в свете фонаря казались ненастоящими.

– Красный Нос, сними с нее то, что на голове, и убери кинжал. Так ей будет удобнее, – сказал Киёмори. – Тебя звать Гио? Подойди поближе, вот сюда… Подойди и поговори со мной. Какие последние сплетни ходят в столице?

Красный Нос усмехнулся про себя неуклюжести Киёмори, его дурацким словам и глуповатому выражению на лице – такая неловкость всегда была характерна для него, когда он встречался с женщинами. Влюбчивый в красоток и при том легко ранимый, Киёмори так и не научился скрывать свои чувства. Для Бамбоку это не было новостью, потому что он видел Киёмори с Токивой, а потом еще с несколькими женщинами, и всегда происходило одно и то же. Но, размышляя про себя, Нос недоумевал, почему всемогущий военачальник и министр с женщинами становился таким смиренным. Однажды, выпив, Киёмори признался, что независимо от того, в каком находился возрасте, он не мог преодолеть волнения и робости перед женщиной, которая захватила его воображение. Киёмори презрительно сказал о себе, что девственная стыдливость молодых девушек лишь делала его самого еще более неловким. Бамбоку, однако, пришел в конце концов к заключению, что Киёмори совсем не таков – иначе чем можно объяснить его поведение в отношении Токивы? Что являлось причиной того, что Киёмори наносил рану уже раненой? Если он робел перед молодыми женщинами, то он должен был бы избегать причинять им боль, однако его дела расходились со словами. Как полагал Бамбоку, в отношениях с женщинами в Киёмори проявлялась некая жестокость, которую он пытался скрыть даже от самого себя.

– Красный Нос, ты ведь знаешь, где живет Гио, так? И ты также знаешь ее хозяйку?

– Да, но…

– Это одно из часто посещаемых тобой мест?

– Ну, не совсем так.

– Не надо ничего скрывать. Ради меня ты туда съездишь?

– Куда, господин?

– К Тодзи, чтобы сказать ей, что Гио останется здесь. Заверь Тодзи, что она получит за нее золота или серебра сколько захочет.

Бамбоку с сомнением переспросил:

– Вы хотите, чтобы я это сказал ей, господин?

– Да, и поезжай сейчас же, – приказал Киёмори и с восхищением посмотрел на Гио.

Без своего головного убора она казалась еще более трогательно юной и испуганной, девушка тихо плакала и что-то бессвязно бормотала в складки свой бледно-голубой накидки.

– Уже довольно поздно, что вы хотите, чтобы я делал с ответом? – спросил Бамбоку.

– Ответ – завтра, в любое время, – ответил Киёмори.

Купец поклонился и ушел, аккуратно прикрыв за собой двойную дверь. Он сел в дамский экипаж, который все еще стоял в ожидании, и приказал слуге Коваке отвезти его к Тодзи.

История Гио скоро стала в столице сплетней номер один. Поехать без приглашения в Рокухару и занять такое место в «розовом» дворе! Пошли домыслы о том, что все это должно было означать для родителей девушки, которые сильно нуждались.

В свой первый короткий визит к отцу с матерью, которые жили теперь в новом доме, Гио прибыла в великолепном лакированном экипаже, сверкавшем золотой и серебряной отделкой, с внушительным эскортом воинов. Ничего более ослепительного еще никогда не видели на улице Дзудзэндзи, где поглазеть на Гио собралась огромная толпа, которая терпеливо дожидалась ее отъезда. Когда снова появилась Гио, которую провожали до ворот отец и мать, любопытные созерцатели хлынули к девушке, чтобы внимательно оглядеть ее с головы до ног. Подняв рукав, чтобы скрыть лицо, Гио быстро вошла в свой экипаж, а тем немногим, кто стоял рядом с ней, удалось увидеть ее бледный, скорбный лик, и они удивлялись, почему так печальна была та, которая добилась столь оглушительного успеха.

Здоровье Рёдзэна, отца Гио, поправилось, он потолстел и теперь щеголял в прекрасных одеждах. В двери дома ломился поток посетителей. Они были очень высокого мнения о Рёдзэне и его жене, восхищались богатым убранством, которое повсюду видели, и в разговорах между собой строили догадки, во сколько это каждый месяц обходится Киёмори. Сюда частенько захаживал и Змий, чтобы выпить с хозяином.

«Ну, Рёдзэн, – говаривал Змий, – ты не считаешь, что я принес тебе счастье?»

Рёдзэну доставляла удовольствие лесть Змия, и многие не раз слышали, как он в приподнятом настроении отвечал: «Да, у меня дела в порядке. А если у Гио родится ребенок от господина Киёмори, я стану родственником министра. Тогда я непременно получу какой-нибудь пост в Рокухаре».

Тогда Змий обычно подначивал хозяина: «Да, Рёдзэн, если бы не я, где бы ты теперь был? Разве не я переселил тебя с Улицы торговцев волами, где ты умирал с голоду, позаботился о твоей дочери и сделал ее танцовщицей? Мы теперь так хорошо друг с другом знакомы, что можем считаться родственниками, а? Да, иной раз я могу из-за тебя выйти из себя, но это только потому, что всегда желаю тебе добра».

Рёдзэна теперь редко можно было застать дома. Он постоянно ходил в компании Змия, который водил его на азартные игры, на выпивки, в «веселый квартал». Некогда тихий и спокойный дом превратился в место яростных ссор, потому что скоро жена Рёдзэна узнала, что где-то на Шестой улице у мужа появилась женщина, и корила его за это. «Запомни, – говорила она, чуть не плача, – наша прекрасная жизнь – не твоя заслуга, и если ты собираешься гулять, мы станем посмешищем соседей. Кроме того, как, по твоему мнению, к этому отнесется наш любящий ребенок, Гио?»

Примерно в это же время люди начали говорить еще об одной очаровательной танцовщице по имени Хотокэ, которая жила в другом доме в «веселом квартале». Ей было всего шестнадцать лет, и она еще ребенком приехала в Киото из провинции Кага, где родилась. С самого детства ее готовили к этой профессии, танцы и пение Хотокэ затмевали самых блестящих исполнителей при дворе, и многие столичные щеголи считали, что она не уступает Гио. В конце концов так же решила и хозяйка Хотокэ и однажды вызвала девушку к себе:

– Нет сомнений в том, что ты лучшая танцовщица в столице, но тебя видели только парни из «веселого квартала» Киото. Если бы ты смогла привлечь внимание господина Киёмори, сделала бы себе состояние. Гио с первого захода была принята в Рокухаре, и нет причин, по которым этого же не смогла бы добиться и ты. Нарядись, как Гио, и постарайся все сделать так же хорошо, как она.

Хотокэ с готовностью согласилась, потому что была невинна и гордилась своим танцевальным искусством. Мысль о том, чего она могла достигнуть благодаря ему, никогда не приходила ей в голову.

В начале осени яркий дамский экипаж подкатил к воротам на Восьмой улице, где в своем роскошном особняке теперь жил Киёмори. Вдоль этой широкой улицы располагалось много величественных зданий – вот здесь госпожи Арико, там Токико, – а рядом шли боковые улочки и переулки, в которых жили воины. Повсюду можно было видеть сочетание древней и новой архитектуры, что как бы служило внешним отражением меняющихся времен. Разодетая во все самое лучшее, что у нее имелось, Хотокэ выглянула из окна своей кареты, когда к ней подошел стражник у ворот.

– Я – Хотокэ, танцовщица и, увы, от рождения игрушка для мужчин. Меня послала моя хозяйка, и я оказалась настолько смела, что приехала без вызова. Разрешите мне станцевать и спеть перед господином Киёмори.

Стражник посмотрел с любопытством, но заколебался. Потом, опасаясь недовольства хозяина, взорвался гневом:

– В чем дело? Приехала сюда без вызова? Убирайся, уезжай обратно!

– Нет, среди танцовщиц есть обычай – наносить подобные визиты, и я делаю это при всем уважении к его превосходительству. Я молода и не смогу вынести позора, если мне будет отказано.

Но стражник был неумолим, и удрученная Хотокэ собралась уже уезжать, но ее окликнул слуга:

– Поскольку ты настаиваешь, посмотрим, что можно сделать.

Удивленному взору Хотокэ предстали залы и великолепные комнаты, которым, казалось, не было конца, а потом она увидела человека, который походил на Киёмори. Он сидел в окружении слуг, один из которых приблизился к ней и сказал:

– Ты Хотокэ? Считай, что тебе повезло, потому что не каждый может ожидать, что будет представлен его превосходительству. Ты находишься здесь только потому, что Гио уговорила господина Киёмори сделать исключение… В обмен на эту исключительную любезность ты можешь спеть для нас.

Хотокэ поклонилась, потом повернулась к Гио с выражением глубокой благодарности, на что та ответила подбадривающим взглядом, и начала петь. Это была простая песня, которую она исполнила трижды. С ее губ стекал и разносился эхом поток ясных звуков, задевавших слушателей за сердце.

Киёмори вдруг оживился:

– Ты действительно хорошо поешь. Теперь танцуй. Эй, принесите барабаны!

Хотокэ наклонила голову и поднялась. Медленно скользя, она перешла к величавым движениям, держась с таким достоинством, которое никак не соответствовало ее молодости. Киёмори пристально наблюдал за ней с восторженным выражением на лице, но, когда его глаза впивались в красавицу, им овладевало дикое побуждение овладеть ею.

– Прекрасно. Лучше, чем я ожидал, – сказал он наконец. – Выпьем за это, Хотокэ? Мы будем пить сакэ в Весеннем павильоне и посмотрим, как Хотокэ станцует еще раз.

Хотокэ было приказано остаться в особняке, и по всей столице, где бы ни встретились люди, пошли разговоры о том, что господин Киёмори завел себе новую наложницу. Но это было не так, потому что Хотокэ из благодарности к Гио не уступала желаниям Киёмори и день за днем жалобно просила отпустить ее домой.

– Передайте Гио, чтобы она уходила, – приказал тогда Киёмори слугам. – Я сделал все для того, чтобы она стала счастлива. Гио теперь может безбедно дожить свои дни.

Гио с облегчением встретила новость о том, что она вольна уйти, хотя и плакала, когда думала о Таданори, потому что она оказалась женщиной, которую превратили в игрушку одного человека, тогда как сердце ее было тайно отдано другому.

Как только в столице стало известно, что Гио отпущена домой, мужчины в городе начали назойливо забрасывать ее посланиями с просьбами выступить у них на праздниках, ежедневно посылали ей подарки, но девушка спряталась дома и отказывалась кого бы то ни было видеть.

Гио была очень удручена, когда увидела, что ее отец Рёдзэн совершенно изменился. Теперь он стал сварливым скандалистом, домашним тираном, пьяницей, погрязшим в долгах. Ее мать, которую, как полагала Гио, она осчастливила через свое собственное несчастье, была в отчаянии. Вскоре Рёдзэн исчез вместе со Змием, и о нем больше ничего не слышали.

В конце весны следующего, 1168 года Гио, ее сестра и мать обрезали свои длинные волосы и ушли жить отшельницами на холмах в Саге, возле храма к северу от городских ворот. Не успели они толком обосноваться там, как танцовщица Хотокэ убежала из особняка на западной стороне Восьмой улицы и пришла в Сагу, прося, чтобы отшельницы приняли ее к себе. Она, как и Гио, устала от богатства, удовольствий и жизни в пороке.

Глава 44.

Скандал

Киёмори ездил в Фукухару все чаще и чаще, и те, кто путешествовал между столицей и западом Японии, изумлялись переменам, которые произошли за пять-шесть лет, потому что рыбацкие поселения и пустоши превратились в процветающий городок с особняками и роскошной усадьбой Киёмори в центре. Там были не только отличные дороги, но вдоль береговой линии выросло много лавок, что уже придавало Оваде черты порта.

Хотя строительство особняка Киёмори было завершено, а вокруг выросло множество подобных ему домов Хэйкэ, но глава дома не добился существенных сдвигов в строительстве огромной гавани, о которой мечтал. Хотя специально построенные для перевозки камня суда одно за другим сбрасывали в море груз для создания мола, его постоянно разрушали штормы и сильные юго-западные ветры. А когда мол начинал принимать проектные очертания, его до основания уничтожали осенние тайфуны. Но Киёмори отказывался прекращать работы. Он взывал к окружающим:

– Неужели здесь нет никого, кто обладал бы достаточным опытом и способностями, чтобы завершить строительство порта? Я бы много дал за то, чтобы заполучить такого человека. Найдите же его и пришлите ко мне.

После поисков везде и повсюду такой человек был найден. Строительные работы возобновились с новой силой. Киёмори смог все же единолично их оплатить. И когда бы он ни бывал в Фукухаре, то приезжал не для того, чтобы на досуге развлекаться в загородном доме, а чтобы проследить за ходом работ в гавани и целиком отдаться рассмотрению многочисленных проблем.

Во время одной из своих поездок в Фукухару Киёмори не обратил внимания на некоторое недомогание до тех пор, пока ночью, когда он возвращался в столицу, его не охватила сильная лихорадка. В Киото заволновались, когда из особняка на Восьмой улице просочились сообщения о болезни Киёмори. Двор направил к его постели своего лучшего лекаря. Экипажи с придворными и высокопоставленными официальными лицами выстраивались у ворот, чтобы получить сведения о здоровье министра. Но поначалу даже родственники не допускались в комнату больного, и вся информация о его состоянии черпалась из уст лекаря. Киёмори же становилось все хуже. На протяжении нескольких дней он ничего не ел. Лихорадка не прекращалась, и лекарь не мог сказать ничего определенного о его болезни.

Очень скоро появились сообщения о том, что Киёмори быстро слабеет. Услышав об этом, официальный представитель дома Хэйкэ в северном Кюсю сразу же отправился в Киото с китайским доктором, который незадолго до этого приехал в Японию.

Мачеха Киёмори, госпожа Арико, и его старший сын Сигэмори посещали храмы и святыни на Восточных холмах и на горе Хиэй и молились за его выздоровление.

Конечно же люди начали строить догадки о том, что произойдет, если Киёмори вскоре умрет. Хэйкэ были еще недостаточно сильны для того, чтобы предотвратить переход власти в руки экс-императора Го-Сиракавы, и никто не сомневался, что первый шаг прежнего императора будет направлен на сокрушение могущественного дома, а вместе с ним и воинов как правящего сословия. Тем временем дворец Го-Сиракавы каждый день осаждали представители двора. После многочисленных консультаций с ними экс-император приказал приготовить ему экипаж и поехал в особняк на Восьмой улице.

Услышав, что прибыл экс-император, Киёмори, похоже, пришел в ужас. Он приказал вымести комнату и сжечь весь ладан. Когда больной оказался лицом к лицу с высоким визитером, тот обратил внимание, как истощен Киёмори, и мягко сказал:

– Вам бы лучше лечь.

– Нет, ваше величество, я могу посидеть.

Лежа на постели в ночной одежде из белого шелка, Киёмори обсуждал с экс-императором весьма важные государственные вопросы.

Они касались смещения с трона мальчика-императора Рокудзо в пользу сына Го-Сиракавы Такакуры. Было очевидно, что экс-император уже определенное время вынашивал в голове эту идею в качестве главного средства обеспечения собственной власти. Он полагал, что Киёмори поддержит его планы, поскольку Такакура был его племянником. Однако он не получил никаких заверений от Киёмори, что тот, по крайней мере, не возражает против такой идеи.

На другой день после визита экс-император отправил своего собственного лекаря в особняк на Восьмую улицу, а после возвращения отвел его в сторону и спросил:

– Как вы нашли его? Есть ли надежда, что Киёмори будет жить?

На что лекарь ответил:

– Мой господин, мне трудно сказать. Своеобразные симптомы его болезни делают для меня затруднительным даже назвать ее.

Впрочем, Го-Сиракава уже не считал к тому времени столь уж важным знать ответ на свой вопрос. Будет Киёмори жить или нет – все равно экс-император осуществит свои планы.

Больным Киёмори был совершенно беспомощен. Обладая крепким здоровьем, он всегда с пренебрежением относился к физическим слабостям, но когда недомогание касалось его самого, Киёмори забывал об этом. Токико часто, посмеиваясь, говорила: «Никогда не видела человека столь робкого и нервного, как вы во время болезни!»

Но на этот раз больной, как ни странно, не волновался и не раздражался, хотя не было никаких признаков, что лихорадка идет на убыль. Время от времени из его комнаты раздавались стоны и несвязное бормотание в бреду. Токико, Арико и Сигэмори проводили долгие часы в молитвах. Призывали гадалок, в крупнейших храмах заказывали специальные службы за выздоровление Киёмори. В целом все представлялось таким образом, будто разгневанные божества мстили неверующему, который слишком долго игнорировал их.

Бред Киёмори не казался ему самому ужасным. Наоборот, когда он приходил в сознание, то чувствовал боль в раздутом животе, наступали приступы душащей тошноты, и Киёмори опять мечтал погрузиться в бессознательное состояние, которое избавило бы его от кошмарной боли. Он видел самого себя в возрасте восьми лет. Он находился то на танцевальной сцене в Гионе, а то среди цветущих вишневых деревьев. И там, под деревьями, стояла она, его утонченная мать, которая улыбалась, глядя, как ее сын танцует. Рядом с ней стоял отец. «Мать! Отец! Смотрите, как я танцую!» И Киёмори танцевал и танцевал до тех пор, пока не падал в изнеможении. Вдруг и отец, и мать исчезали. Его уши пронзали вопли детей. Появлялась домашняя конюшня, и лошади смотрели на него, вытягивая свои тощие, голодные морды. А под луной в сине-фиолетовом небе перед глазами представала Имадэгава – разваливающийся дом, в котором он когда-то жил. Звуки голодного плача младших братьев выгоняли его на улицу, где он бродил без всякой цели. Мать бросила этих детей… А отец – где он? И Киёмори набрел на Косоглазого, который склонился у столба и безмолвно таращился на карнизы. Киёмори – не сын этого мужчины, но он – его настоящий отец. И в этом бреду Киёмори продолжал звать и звать: «Отец! Мой отец!»

А потом вдруг прозвучал голос Сигэмори:

– Отец, что с вами?

Вокруг больного собрались и другие сыновья, стараясь прогнать его бред.

– Я во сне не говорил ничего странного?

– Вы бредили, отец.

– Это были прекрасные сны. Мне стало больно, когда я опять проснулся.

– Отец, только что с острова Кюсю приехал китайский лекарь. Вы ведь хотите, чтобы он зашел к вам?

– Что! Из страны Сун? Да, приведите его сюда.

Лекарь скоро пришел, он был тощ, как журавль, на плечи ниспадали седые волосы. Лекарь внимательно осмотрел Киёмори; время от времени наклонял в сторону голову, что-то бормотал, потом немного отошел от кровати.

Киёмори повернулся к лекарю и спросил:

– Я поправлюсь?

Тот с улыбкой ответил:

– Думаю, что вы выздоровеете через два-три дня.

Киёмори не верил своим ушам. После того как лекарь ушел, принял порошки, которые он оставил. На следующее утро больной почувствовал себя гораздо лучше и продолжал принимать снадобья, которые ему были предписаны, а ночью впал в глубокий, здоровый сон.

Болезнь Киёмори была вызвана кишечными паразитами. Как только они оказались выведены из организма лекарствами и слабительным, Киёмори начал быстро поправляться, и по всей столице распространилась весть о том, что его жизнь спасло чудо. Медицина, которая в Японии тогда находилась еще в зачаточном состоянии, присутствие паразитов в человеческом организме связывала со сверхъестественными причинами, поэтому для лечения обычно вызывали заклинателей и астрологов.

В особняке на западной стороне Восьмой улицы и в Рокухаре жизнь вошла в свое обычное оживленное русло. Повсюду устраивались празднества и веселья, в больших домах Хэйкэ снова была слышна музыка.

Вскоре после выздоровления Киёмори, к удивлению многих, кто его знал, выбрил себе макушку и отошел от общественной жизни. Ему больше желать было нечего – положение Киёмори и дома Хэйкэ прочно, как никогда; все, чего можно было добиться в карьере при дворе, добился. Тем не менее заветные его мечты оставались нереализованными: гавань в Оваде и торговля с Китаем. Он все еще надеялся превратить Фукухару в великий торговый центр, а Ицукусиму – в жемчужину Внутреннего моря, связав Японию с государством династии Сун. К какому же необычайному и великому процветанию привело бы осуществление этих планов!

Вскоре после сдачи своих министерских полномочий Киёмори поселился в Фукухаре, чтобы посвятить все время завершению строительства гавани, и, пока он там находился, император Рокудзо был смещен с трона в пользу девятилетнего сына Го-Сиракавы. Повсюду утверждали, что это было делом рук Киёмори. Самые громкие обвинения последовали со стороны придворных дома Фудзивара, которые на протяжении веков по своему желанию меняли императоров и без ведома которых был произведен последний переворот. В результате дом Фудзивара оказался, по сути, отстранен от власти. И это сделал воин-самурай Киёмори. Хотя самые тяжкие обвинения выдвигались против него, указывали и на то, что очень важной закулисной фигурой осуществленного заговора был Токитада. По Киото поползли самые мрачные слухи. Говорили, будто Токитада повсюду насадил своих агентов, чтобы они докладывали о тех, кто критиковал Хэйкэ.

В июле 1170 года между регентом из дома Фудзивара и Сигэмори разразился скандал, который запомнился надолго.

Второго июля предсказывалось солнечное затмение, и у императорского дворца было возведено семь трибун для наблюдения за этим явлением, но к полудню небо затянули облака, и скоро хлынул ливень. Вообще лето началось неважно. Опасались засухи, и в Великом храме и в других храмах читались молитвы, чтобы пошли дожди. Потом начались ливни, которых не видели уже лет десять. Реки вышли из берегов, была почти затоплена и сама столица. Третьего июля, на другой день после затмения, многие члены двора – принцы, принцессы, регент – посетили службу в храме недалеко от пригорода Сиракава, к северу от Рокухары.

В тот день стояла изнурительная жара. Регент при полном параде, как это полагалось при дворе, ехал со службы. Ему хотелось повернуть домой и освободиться от этих обременявших его одеяний. Но нет, солнце было еще высоко, решил он. Нужно вернуться ко двору, заняться кое-какими делами, а потом, в вечерней прохладе, ехать домой. Регент приказал вознице ехать к императорскому дворцу.

Экипаж медленно покачивался на ходу. Сквозь занавески жаркое солнце освещало одетую в белое фигуру. Регенту было лет двадцать пять. Он выглядел весьма помпезно в своей придворной одежде, из-под его тяжелого головного убора градом катил пот. Не меньше, чем регент, от беспощадного солнца страдала его свита, состоявшая из слуг, охранников, погонщиков волов и конюхов. Купаясь в пыли, они отмахивались от мух жестами, которые говорили об их полном изнеможении.

Темп продвижения задавали волы, и длинная процессия едва тащилась по дороге. Когда она приблизилась к пересечению дорог, то вдалеке показался идущий ей навстречу экипаж в окружении многочисленных сопровождающих. Вскоре выяснилось, что это нарядная дамская карета. Экипаж регента, который можно было отличить по нарисованным на нем гербовым эмблемам, продолжал ехать посреди дороги. Как предписывал этикет, даже придворная дама обязана уступать дорогу регенту, но встречная карета не демонстрировала никакого намерения податься в сторону. Расстояние между ними сокращалось. Карета уже почти вплотную приблизилась к регенту, но нагло продолжала движение. Слуги, сопровождавшие карету, отчаянно жестикулировали, требуя, чтобы экипаж регента убрался в сторону, и тогда его люди бросились навстречу, требуя, чтобы карета остановилась. Несмотря на дикие крики, вопли и проклятия, она продолжала движение вперед.

– Ты что, глухой? Не видишь, чей это экипаж?

– Раскрой глаза! Это сам регент!

– Да кто вы такие?

Карета продолжала, не останавливаясь, двигаться, врезаясь в сопровождающих регента людей и разбрасывая их по обе стороны дороги.

– Стой! Стой!

Вперед с криком выскочил один из слуг регента.

– Наглецы! – заревел он, сбивая с ног погонщика волов и выхватывая у него из рук вожжи, чтобы оттащить карету в сторону.

Охранники, находившиеся позади кареты, с угрожающими криками выбежали вперед:

– Вы нас оскорбили? Что это значит?

Слуги регента отвечали подобным же образом:

– Заткнись! Только деревенский дурак может не знать, что это сам регент! Давайте отсюда! Прочь с дороги!

– Как ты сказал – деревенские дураки? Мы из Рокухары!

– У вас не больше мозгов, чем у кошки или собаки. Деревенские дураки – слишком мягко для вас сказано.

– Хотите подраться?

– Вы все это начали, и мы готовы!

Вооруженные охранники регента набросились на сопровождение дамской кареты, началась жестокая драка.

Буйные вопли усиливались. Палки и камни забарабанили по экипажу регента. Желтым облаком поднялась пыль, покрыв дерущихся так, что в этой дикой схватке нельзя было различить где свой, где чужой. Свита регента состояла примерно из восьмидесяти человек, включая воинов, а у противоположной стороны насчитывалось едва сорок. Но воины из Рокухары были мускулистыми, закаленными бойцами, грубыми на слово и поднаторевшими в силовых противоборствах.

Об обитателе кареты, кажется, совсем забыли. Это была не дама, а внук Киёмори, десятилетний сын Сигэмори, который возвращался домой с уроков игры на флейте. Карета бешено раскачивалась из стороны в сторону. Драка продолжалась, а перепуганный ребенок съежился внутри, весь дрожа при виде окровавленных лиц, ран на головах и сцепившихся тел. Какой-то метательный снаряд влетел сквозь занавеску, и тут он пронзительно закричал.

При всем их бойцовском характере ввиду численного превосходства противника люди Хэйкэ были вынуждены удирать со своими ранеными и сильно поврежденной каретой. Но они задали трепку не хуже, чем сами получили, и, отступая, клялись отомстить.

Сгущались сумерки, и на деревьях, обрамлявших улицы Рокухары, не слышно было даже цикад. Слухи о стычке уже дошли до поместья, и встретить карету вышла процессия людей с горящими факелами. Раздавались осторожные вопросы:

– Это ты, Сиро? Молодой господин невредим?

– Все в порядке, но люди регента опозорили нас… Их было больше.

– Расскажи об этом хозяину. Но что с молодым господином – он не ранен?

– Здоров и невредим, хотя немножко поплакал.

– Поторопись! Разве ты не понимаешь, как волнуются дома?

Не успела карета подъехать к крыльцу, как выбежал Сигэмори и с беспокойством окликнул сына.

Сигэмори выслушал рассказ о схватке от одного из своих военачальников. Это была не их вина, а людей регента, утверждал воин. Придворные слуги не только бросили им вызов, но и яростно набросились на карету. Нет, они бы с уважением уступили дорогу регенту, если бы его люди не оскорбили их первыми. Не было иного выбора, как защищать честь дома Хэйкэ.

Обычно бесстрастный Сигэмори, выслушав рассказ, вспыхнул от гнева:

– Если бы уже стемнело, то можно было бы предположить, что они не узнали моего сына, но такое случилось средь бела дня. Ясно, что виноват регент, и я позабочусь о том, чтобы восстановить попранную справедливость.

На следующий день Сигэмори отправился ко двору с большей, чем обычно, свитой вооруженных воинов, полный решимости сказать регенту все, что он о нем думает.

Регент тем временем узнал, что его сопровождение оскорбило не кого-нибудь, а сына Сигэмори, и в течение нескольких дней не осмеливался появляться при дворе. Он обрушил гнев на своих охранников и слуг:

– Неужели вы не видели, кто это, прежде чем нападать на них? Вы оскорбили не кого-нибудь, а внука Киёмори! Болваны, дураки! Что вы натворили!

Он чувствовал, что беспомощен поправить дело, пока один из его друзей, член Государственного совета, не подсказал регенту, чтобы он отправил своих провинившихся слуг в Рокухару. Это, заверял он, несомненно, смягчит гнев Сигэмори. Двух военачальников и нескольких воинов и погонщиков волов связанными доставили в Рокухару. Член совета, выступавший как представитель регента, скоро вернулся вместе с этими людьми, сообщив, что ему не удалось поговорить с Сигэмори.

– Мне сказали, что господин Сигэмори нездоров и никого не принимает. Однако я понял, что он не хочет обсуждать этот вопрос ни с кем, кроме вас.

Шестнадцатого июля, когда регент должен был появиться в храме в пригороде Сиракава, он выслал своих людей на разведку, и, когда ему сообщили, что воины дома Хэйкэ расставлены по всему маршруту, которым должен был следовать регент, он отменил все выезды, намеченные им на этот день.

Несколько месяцев спустя, 21 октября, в день, когда регент должен был председательствовать на заседании Государственного совета, в императорский дворец пришло сообщение, что регент попал в засаду на пути ко двору и не может присутствовать на совете. Весь двор охватила тревога. Была назначена новая дата заседания Государственного совета, а министры и придворные быстро разошлись. Скоро люди узнали, что нападение произошло недалеко от ворот дворца. Примерно две сотни самураев внезапно появились на дороге и окружили экипаж регента. Шестерых конных охранников, которые ехали впереди, стащили с лошадей, жестоко избили и вырвали пуки волос как знак мести со стороны неведомых противников. Другие участники свиты, всего менее десятка, которым не удалось убежать, разделили ту же участь. Сам регент не пострадал.

Народ искал объяснений, и вскоре шепотком пошли слухи, что Киёмори отомстил регенту за оскорбление своего любимого внука. Однако на самом деле Киёмори все это время был в Фукухаре, куда сообщения об инциденте с его внуком дошли несколько позже. Возмущение постепенно начало спадать, и тогда из неразберихи слухов и их опровержений, которые наводнили столицу, выплыла правда: сам Сигэмори отдал приказ о нападении на регента.

Глава 45.

Строительство гавани

1170 год был годом наводнений и стихийных бедствий, которые оставили без крова и урожая тысячи крестьян, и поговаривали так: «В Фукухаре никто не умирает с голоду. Там для всех есть работа». В Фукухару стали стекаться бедняки, ища работу на строительстве гавани. Прошло уже девять лет с тех пор, как Киёмори взялся за эту грандиозную задачу, и наконец начали появляться очертания мола, выступающего в море подобно мысу. Но тайфун в сентябре того года напрочь смел почти десятилетний труд.

Киёмори задумчиво всматривался в море. Осуществление его мечты начинало казаться делом безнадежным. Финансовые и трудовые затраты были колоссальны. Следовало придумать что-то новое, и он попросил губернатора северной части острова Кюсю из дома Хэйкэ прислать ему несколько китайских мастеров из числа иммигрантов.

Когда гости прибыли в Фукухару, их разместили в Доме тысячи фонарей, который годом раньше построили у моря в сосновом бору в память первого визита на строительство порта экс-императора Го-Сиракавы. Приезд китайцев вызвал большую суматоху, поскольку ни местные жители, ни даже выходцы из Киото, поселившиеся в Фукухаре, никогда раньше не видели иностранцев.

Скоро китайцы стали проводить целые дни у моря и подолгу консультироваться с руководителем строительных работ в гавани, который разочарованно качал головой. «Ничего нового к нашим знаниям не добавилось, – сказал он позднее Киёмори. – Все возможное уже сделано». Надежды Киёмори оказались разбиты, но тем не менее он, похоже, получал некоторое удовлетворение от того, что им исчерпаны все доступные средства и что у его людей не было недостатка умения или усердия. И Киёмори отдал приказ, чтобы строительство гавани продолжалось, как и прежде, а обращаясь к руководителю работ, добавил:

– Мы не смогли противостоять осенним штормам, потому что недостаточно продвинулись до наступления сезона тайфунов. Строительство мола должно быть на девять десятых завершено между этой осенью и летом будущего года. Нам нужно больше людей, больше материалов и денег, но из-за этого не стоит беспокоиться.

Киёмори казался уверенным в себе. До сих пор он обходился исключительно благодаря состоянию дома Хэйкэ, однако у этого источника был свой предел. Но Киёмори полагал, что теперь правительство поддержит его предприятие. Прошло уже два года с тех пор, как экс-император обещал Киёмори выделить средства для завершения строительства гавани, и, хотя ничего не было сделано, Киёмори не сомневался в том, что Го-Сиракава в конце концов окажет ему поддержку.

Киёмори уже давно направлял экс-императору запросы по поводу обещанных средств, но Го-Сиракава всякий раз отвечал, чтобы Киёмори еще немного подождал, и тот ждал. Теперь же он понял, что дольше ждать не может. Строительство гавани должно быть либо как можно быстрее завершено, либо совсем прекращено, и он решил еще раз лично обратиться к Го-Сиракаве за помощью.

Когда первые сообщения о ссоре между слугами регента и Сигэмори дошли до Киёмори, он, вопреки ожиданиям, не взорвался от гнева, а лишь покачал головой и сказал:

– Мои внуки и племянники с возрастом все больше становятся бездельниками. Несомненно, мой внук виноват в нарушении этикета, однако и регент слишком молод и тщеславен. – И после этого с грустью добавил: – У моего потомства чересчур легкая жизнь, и в этом таится большая опасность.

Вскоре после этого Фукухару по приглашению Киёмори посетил экс-император. Целью первого его визита было ознакомиться со строительством гавани в Оваде и принять участие в церемонии освящения нового храма. На этот раз Киёмори устроил дело таким образом, чтобы Го-Сиракава встретился с восьмью китайцами, которые находились в Фукухаре. Две молодые женщины, дочери одного из мастеров, должны были танцевать перед экс-императором и произвести на него впечатление изысканным изяществом династии Сун. А в нужный момент Киёмори еще раз напомнит Го-Сиракаве об обещанной им помощи.

После отъезда экс-императора Киёмори понял, что от Го-Сиракавы нечего ждать никаких денег. Тот искусно уклонился от разговоров об этом.

Но глава дома отказывался признавать свое поражение. Ему исполнилось уже пятьдесят три года, но выглядел он молодо. Той осенью все трудоспособные люди из его западных феодальных владений были привезены в Фукухару. Удалось собрать и необходимые строительные материалы в последней попытке доказать, что мечта Киёмори осуществима. Днем и ночью, месяц за месяцем самоотверженный труд тысяч людей был направлен на выполнение задачи, которую следовало решить до штормового сезона в следующем году. Соседний мыс и окружавшие его холмы очистили от булыжников и камней, которые грудами сваливались на берегу. Огромные бревна связывались для образования плотов и, нагруженные камнями в деревянных ящиках, волоклись к морю и сбрасывались в воду. Тяжелыми булыжниками грузили лодки и одну за другой топили в море. Бревна за бревнами, лодка за лодкой…

Длинными осенними ночами цепочки небольших судов с горящими факелами выстраивались вдоль берегов залива подобно таинственным маякам, и Киёмори смотрел на них с удовольствием. Он сделал все, что было в его силах; остальное зависело от бога.

Когда однажды ночью Киёмори глядел на Млечный Путь, ему в голову пришла мысль о том, что уже много месяцев назад он уехал из столицы и толком не знал, что же там происходило. Кто из его сыновей и братьев, размышлял он, способен заменить его в качестве главы дома Хэйкэ? Цунэмори – слишком хил; другой брат, Норимори, – чересчур пассивен. Токитада склонен к крайностям, явно одарен, но чрезмерно своеволен. Большие надежды подавал Таданори, но он еще слишком молод.

Что касается старшего сына и наследника Сигэмори, то Киёмори знал, что его уважают все Хэйкэ, но на самом деле не любят. В нем было что-то отталкивающее; за спокойной внешностью скрывалось бездушие. Киёмори не нравились его холодные, хитрые глаза, в которых часто сквозила злоба. К тому же Сигэмори и менялся не в лучшую сторону. Исчезли та свежесть и энергия, которые были характерны для него в молодости. Может быть, сын болен? – задавался вопросом Киёмори. Он собирался показать его хорошему врачу, как только вернется в Киото. Киёмори не нравилось еще кое-что: Сигэмори устроил себе личную часовню, в которой проводил много времени… В этом, вероятно, заключалась основная проблема. Вся эта ерунда плохо влияет на его братьев и детей, размышлял Киёмори. Они начали подражать аристократам – научились жить в роскоши, обзавелись манерами чистоплюев, сделали красивым времяпрепровождением религию, преклоняя колени в молитвах с размалеванным лицами и бровями и покрашенными в черный цвет зубами.

Киёмори не имел возражений против изящных манер. Они были крайне желательны. От этого жизнь становилась богаче. Что же касается религии, то даже он принимал монашество. Он ни в коей мере не одобрял неверующих, но это подражание аристократам, это пародирование религии – не для него. В Рокухаре он пытался вдохнуть твердые идеалы в своих самураев. Киёмори добивался того, чтобы в их образе жизни буддизм пользовался таким уважением, которого заслуживает, но с ранней юности он отказывался терпеть религиозные предрассудки, которые его окружали. Только лишь тайны Вселенной имели право на то, чтобы им поклонялись. Токико должна серьезно поговорить обо всем этом с Сигэмори. Скорее всего, в этих вопросах он прислушается к мнению матери…

Поздней осенью Киёмори вернулся в Киото, где ходили разговоры о том, что он останется в столице на зиму.

В тихий, спокойный день, когда только начинали краснеть листья кленов, экипаж регента подкатил к особняку на Восьмой улице, где Киёмори ждал появления своего именитого гостя. Несмотря на раздававшиеся со всех сторон заверения в том, что Киёмори был настроен дружелюбно, регент ехал с некоторыми опасениями, но по прибытии обнаружил, что они ничем не оправданы.

– Доставляет большое удовольствие, господин Киёмори, видеть вас в добром здравии. Я уже довольно давно хотел заехать к вам в Фукухару, чтобы посмотреть на строительство гавани и полюбоваться вашим особняком, но поскольку совершеннолетие его величества так близко, связанные с этим событием хлопоты мешали мне выразить вам мое уважение.

– Конечно, конечно. Ничто не должно отрывать вас от обязанностей, которые налагает на вас высокий пост. Когда церемонии по случаю совершеннолетия завершатся, вы сможете не спеша совершить поездку в Фукухару. И я хотел бы спросить: назначена ли уже дата этих церемоний?

– На последнем заседании Государственного совета было принято решение провести их на третий день Нового года.

– Для всех нас это будет большой праздник, – пылко сказал Киёмори.

Регент беспокойно нахмурил брови.

– Сказать вам правду… – начал он. – Вы, вероятно, уже слышали о ссоре, которая произошла между моими людьми и людьми вашего сына в день заседания Государственного совета?

– Гм… Да, слышал. Мне рассказывали, что это было довольно неприятное дело.

– Конечно, досадно то, что наши люди схватили друг друга за глотки, но кое-кто дал свободу воображению и языку и утверждает, будто возник разлад между нашими домами.

– У нас нет способа обуздать эти языки. Пусть говорят… Но я сделал выговор своему сыну Сигэмори. Это было крайним ребячеством.

– Напротив, господин Киёмори. И причина моего сегодняшнего приезда к вам заключается в том, что я хочу принести извинения. Я в равной степени заслуживаю вашего осуждения. Мне известно, что ваш внук был с позором отправлен в Исэ, и я прошу вас вызвать его обратно. И повторю еще раз – примите мои самые искренние извинения.

– Вам извиняться нечего, – сказал с протестующей улыбкой Киёмори. – Все это дело, похоже, беспокоит вас больше, чем следовало бы. Сигэмори лишь поступил со своим сыном так, как и должен был поступить. Я дал нагоняй Сигэмори, потому что люблю его. Он – мой наследник, и человеку в его положении не пристало приходить в ярость, как это сделали по пустяку его слуги. Китайский лекарь, который лечил меня, осмотрел Сигэмори и обнаружил, что он страдает от какой-то желудочной болезни, предписав ему отдых. Короче говоря, я прошу вас выкинуть произошедшее недоразумение из головы.

– Это больше того, что я заслуживаю, господин Киёмори.

– Сигэмори скоро будет здесь, и я попрошу других сыновей и Токитаду присоединиться к нам и выпить в знак нашего примирения.

Третьего января 1173 года одиннадцатилетний мальчик-император с большой помпой и торжественностью отметил свое совершеннолетие, а в октябре экс-император от имени своего сына попросил руки дочери Киёмори Токуко, которой было семнадцать лет. Впоследствии она стала императрицей.

Хэйкэ достигли вершин власти. Имя Киёмори было у всех на устах, и никто не осмеливался сказать что-либо унизительное о Хэйкэ. В воздухе витал страх.

Однако Киёмори, казалось, оставался безразличным к тому положению, которое занимали Хэйкэ. Главное – мечта его сердца сбывалась: строительство гавани в Оваде было почти завершено. Наконец-то наступил год, когда флот судов покачивался на водяной глади залива в ожидании кораблей династии Сун.

Глава 46.

Изгнание монаха

Стоял мягкий весенний день, когда резкий голос чтением сутр прервал игру музыкантов.

– Это невозможно! Вы не пройдете! Стойте! – кричал стражник.

Возник шумный спор.

Удивленный придворный отложил в строну свою лютню, и тут сквозь ажурную стенку ворвался еще один крик.

Экс-император сказал одному из приближенных:

– Пойди и выясни, что там происходит.

Посланец вышел на галерею как раз в тот момент, когда могучего телосложения монах, отбросив в сторону стражника, проталкивался сквозь ворота внутреннего дворика. Волосы свисали ему до плеч, а волосатые ноги подобно массивным сосновым бревнам торчали из-под лохмотьев одежды.

– Теперь его величество сможет меня услышать. Он, должно быть, устал целый день внимать музыке. Пусть он для разнообразия послушает, что проповедует Монгаку простым людям на улицах столицы! – громогласно произнес он и, оглядывая узкий внутренний дворик, развернул свиток.

– Монгаку с холмов Такао! – воскликнул придворный, узнав этого странного человека, которого он часто видел стоящим на углах улиц и просящим милостыню и пожертвования.

Монгаку зачитал обращение с просьбой о пожертвованиях на новый храм. Однако оно звучало скорее как разглагольствование против плохого управления и расточительства аристократов.

– Пусть этого человека арестуют, – приказал экс-император.

Один из его слуг выскочил во дворик и набросился на Монгаку, придавив его руки к бокам.

– Ты с ума сошел! Ты что, не понимаешь? Это дворец!

– Понимаю, – зло ответил монах слуге, который крепко держал его. – Я провел годы на холмах Такао, молясь за возведение храма, из которого на мир снизойдет просветление, на улицах столицы я просил пожертвования у простых людей. Я пришел сюда, чтобы попросить дар у его величества – даже небольшой помощи было бы достаточно. Разрешите мне передать мое скромное прошение.

– Что означают все эти дикие выходки, если ты пришел с просьбой?

– Я знаю, что значит уважение. Я несколько раз стучал в ворота, но все заглушали звуки музыки, а стражники меня не пускали. Мне ничего не оставалось, как ворваться силой. Не надо со мной шутки играть, или вы за это заплатите!

– Сумасшедший монах!

Монгаку высвободил одну руку и, вывернув запястье противнику, через плечо бросил его на землю. Слуга быстро вскочил на ноги и ринулся на монаха, но тот ударил его по щеке свитком с сутрами. После еще одной попытки нападения Монгаку нанес слуге удар в грудь. Тот упал навзничь и больше не поднимался.

Тут Монгаку увидел, что к нему приближается дюжина или даже больше воинов. Он все еще держал свиток с сутрами, но в его правой руке вдруг сверкнул кинжал.

– Назад! – угрожающе крикнул монах.

Воины отпрянули, а он быстро двинулся на выход. Офицер стражи бросился на него, и Монгаку ударил нападавшего кинжалом, но окровавленной рукой самурай вцепился в него и держал, пока не подоспели воины. Они скрутили монаха и повели в тюрьму.

Среди советников Го-Сиракавы возникли серьезные разногласия – следует или нет помиловать Монгаку. Он не только был монахом – простые люди говорили о нем только хорошее и даже любили его. В конце концов монаха решили сослать в Исэ, на востоке Японии.

Монгаку ехал верхом на лошади без седла, улыбался, и сквозь бороду показывались его белые зубы.

– Я слышал, что нашего доброго Монгаку изгнали.

– Этого забавного малого?

– Почему изгнан и куда?

– В Исэ. Люди говорят, в Исэ.

Сочувствующие толпы собирались, чтобы встретить Монгаку, когда он проезжал по улицам столицы. На перекрестках дорог он останавливался, произнося зажигательные речи, пока стражники не начинали нетерпеливо его подталкивать. Человек небольшого роста стоял на цыпочках и внимательно смотрел поверх плеч собравшихся на удалявшуюся неуклюжую фигуру.

С высоко поднятой головой и улыбкой на устах Монгаку выехал из городских ворот, из которых в горести и со слезами на глазах до него уже выехало несметное число изгнанников. Но в толпе, которая прощалась с Монгаку, царило веселье и раздавался смех. Лишь немногие сопровождали кавалькаду, когда она вышла за городскую стену и потянулась по обрамленной деревьями дороге. Монгаку вдруг обернулся, чтобы криком привлечь к себе внимание офицера стражи, который притворялся, будто не слышит его. Потом Монгаку наклонился к воину, который вел его лошадь.

– Стой. Дай мне сойти, – сказал он, объяснив, что ему надо сходить по нужде.

Воин остановился и ждал, пока не подъедет офицер. Монгаку, которого проводили в близлежащий лесок, скоро вернулся, но вместо того, чтобы взобраться на лошадь, он легко взошел на пригорок, уселся на камень и сказал:

– Принесите воды. Я пить хочу.

Офицер покачал головой и нахмурился. Все было в точности, как он и предполагал. Он ожидал, что с этим арестованным у него будут неприятности, и поэтому позаботился о том, чтобы подобрать в стражу воинов покрепче – даже на несколько человек больше, чем считалось необходимым.

– Ничего не поделаешь. Дайте ему воды, – сказал офицер.

Когда Монгаку утолил жажду, он повернулся к командиру и произнес:

– Пока мы здесь, я хочу поговорить с тобой. Слезай с лошади и подойди сюда. Отдохни немножко.

– Что такое? Вы – арестованный, которого везут в ссылку, а мы – ваши охранники. Что вы имеете в виду? Из Оцу мы поплывем, и вы сможете поговорить со мной на судне.

– Тогда будет слишком поздно.

– Мы едва выехали из столицы и не можем терять время. Забирайтесь на лошадь. Мы не можем заставлять нас ждать судно в Оцу.

Монгаку не пошевельнулся.

– Ты не хочешь со мной говорить? – спросил он и разразился притворным смехом. – Эх, бедный мой командир, последний из Гэндзи в столице! Когда я узнал, что меня будет сопровождать сын Ёримасы, то обрадовался при мысли, что будет с кем перекинуться словечком. Увы, ты ничем не отличаешься от всех остальных.

Офицер смущенно покраснел и спешился. Передав повод воину, он приблизился к Монгаку:

– Ваше преподобие, отец часто говорил о вас. Моим людям отдан приказ обращаться с вами не как с обычным арестованным, но я не могу позволить, чтобы вы вели себя столь странно. Я должен выполнять свои обязанности.

– Нет, я не хочу причинять тебе неприятности, но ты конечно же не будешь удерживать ссыльного от того, чтобы он попрощался со своими друзьями.

– Нет таких инструкций, которые запрещали бы это. Мы можем отвернуться в сторону, пока вы поговорите.

– Отлично! Именно этого я от вас и хочу. Я – человек мягкосердечный и считаю, что должен утешить тех людей, которые идут за мной от самого тюремного порога, и отослать их домой.

– Ну ладно, только побыстрее, – не слишком охотно согласился офицер, приказав воинам отступить к краю дороги.

Монгаку встал и помахал каким-то людям, которые находились в отдалении. Скоро воины увидели, как несколько человек двинулись в их сторону почти бегом – четыре или пять молодых монахов, некая парочка и мужчина неопределенного вида. Монахи были учениками Монгаку из Такао, которым он дал несколько советов. Потом Монгаку отыскал взглядом пару – Асатори и его жену Ёмоги. Они смотрели на монаха широко раскрытыми глазами.

– Ну наконец-то и вы, – сказал Монгаку. – Как у вас дела? Вы по-прежнему живете на Улице торговцев волами? Все в порядке? Пора уже иметь детей. У вас есть?

– Был один, но он умер вскоре после рождения, – сказал Асатори. – Ёмоги и я давно знаем вас, но мы никогда не думали, что вот так расстанемся.

– Да, правда. После Хогэнской смуты мы с тобой делили пищу и крышу над головой на развалинах Дворца Ручья под ивой. А ты, Ёмоги, ухаживала за малышами госпожи Токивы и, бывало, приходила со своим ведром за водой во дворец. Да, как же вы изменились и как изменился этот мир!

– Конечно, но в этом нет ничего неожиданного, – сказала Ёмоги, втискивая в руку Монгаку небольшой сверток. – Вот разные лекарства на случай, если вы заболеете. И еще рисовые колобки, сваренные на пару в сладком молоке, я их приготовила сегодня рано утром.

– Какая у тебя хорошая память – мои любимые сладости! Я тебе очень благодарен и за них и за лекарства.

Монгаку опять обратился к Асатори:

– А как продвигаются занятия медициной?

– Вы будете рады услышать, что с этим у меня все в порядке. Совсем недавно я получил разрешение на лекарскую практику, и меня пригласили служить при дворе, но это противоречит моему желанию, потому что я надеюсь скромно провести остаток своей жизни на Улице торговцев волами и помогать бедным.

Монгаку одобрительно кивнул:

– Какие же разные дороги жизни мы избрали, но оба хотим одного – рая на земле. Ты – по натуре скромен, а я – человек неистовый!

– Добрый Монгаку, вы совершенно правы и правильно делаете, что осуждаете бесчисленные пороки в этом мире. Но я все-таки не могу понять, что заставило вас так вести себя во дворце Го-Сиракавы. Там подумали, что вы не в своем уме.

– К сожалению, Асатори, мои мысли и душа не всегда живут в согласии друг с другом. Да, я провел много лет на водопаде Нати в надежде, что его воды очистят меня от пороков, но теперь понимаю, что для меня нужен другой путь к спасению. Я не гожусь для созерцательной жизни, потому что не могу равнодушно смотреть на царящие в мире пороки. И я уже думал о способах, которыми можно избавить нашу столицу от всей ее грязи – продажности правительства и высокомерия Хэйкэ. Я пока не могу сказать, Асатори, что следует предпринять, но по прошествии нескольких лет я своего добьюсь.

Монгаку внезапно замолчал и краем глаза взглянул на стражников и офицера, которые стояли неподалеку.

Опасаясь, что монах сейчас опять заведет крамольные речи, Асатори глазами подал знак Ёмоги – мол, пора уходить, – но офицер уже повернулся к Монгаку и велел ему поторопиться.

Монах взобрался на лошадь.

– Поехали, – сказал он и еще раз обернулся, чтобы попрощаться с Асатори и Ёмоги.

Мужчина, который, наполовину укрывшись, стоял в рощице за пригорком, поджидая своей очереди поговорить с Монгаку, вышел на дорогу как раз в тот момент, когда процессия тронулась с места. Так он и стоял, смотря вслед монаху. Когда тот обернулся, чтобы еще раз бросить взгляд назад, их глаза встретились, и Монгаку узнал этого человека. Тогда монах холодно отвернулся и уставился перед собой на солнечный свет, который пробивался сквозь листья.

Ёмоги и Асатори уже повернулись, чтобы уходить, но услышали, как кто-то зовет их по именам.

– Вы, возможно, помните, что видели меня на холме Фунаока несколько лет назад – на похоронах, когда моей хозяйке Тодзи стало плохо. Вы были очень добры по отношению к ней, – сказал человек, которому не удалось поговорить с Монгаку.

– Да, да, вы были с танцовщицами, которые ухаживали за заболевшей женщиной, – ответил Асатори.

– Да, и моя хозяйка позднее посетила вас дома на Улице торговцев волами, чтобы выразить вам благодарность.

– Конечно, я прекрасно это помню. Вы куда-то направляетесь?

– Я пришел, чтобы попрощаться с арестованным.

– Вы тоже его знаете?

– Да. Он дал мне один совет, когда я нуждался в нем больше всего, и я безмерно ему за это благодарен. Вот и все, – произнес мужчина. Но казалось, что ему не терпелось сказать что-то еще, и он продолжал, оглянувшись, шепотом: – Ёмоги, вы и я почти двадцать лет назад служили господину Ёситомо из дома Гэндзи. Вы ведь помните, господин Ёситомо был возлюбленным вашей хозяйки?

– Я не могу не плакать, когда оглядываюсь на прошлое…

– Я был любимым слугой господина Ёситомо. Это я пытался отомстить за своего погибшего господина, когда ваша хозяйка стала наложницей Киёмори. Это я оставил ту записку в саду особняка в Мибу.

– Ой, вы, должно быть, Конно-мару?!

– Да.

Глаза Ёмоги расширились от изумления. От страха затряслись ноги, и, чтобы удержаться, она припала к руке Асатори.

– Вам не надо бояться, – сказал Конно-мару. – Я давно отказался от своих жестоких замыслов. Я стал слугой в «веселом квартале» и наблюдаю за госпожой Токивой издалека.

Ёмоги вдруг устыдилась своего страха.

– Конно-мару, вы иногда видите мою госпожу? – спросила она.

– Да, на протяжении почти десяти лет я прокрадывался к ней в сад и каждый раз видел ее по нескольку минут. Я остался единственным человеком, который знал ее в более счастливые времена, и она всегда рада встрече со мной.

– О, что же я наделала! – почти про себя сказала со страданием в голосе Ёмоги. – Я ни разу не приезжала повидать ее с тех пор, как вышла замуж. Как сейчас поживает моя госпожа?

– Она уже почти год неважно себя чувствует.

– Больна?

– Последние шесть месяцев она не встает с постели. За все это время я ни разу ее не видел, хотя тайно продолжаю ходить к ней в сад. Я хотел поговорить с вами. Это довольно неожиданно, но… – Конно-мару обратился к Асатори: – Могли бы вы ради меня передать ей послание?

– Почему вы просите об этом меня?

– Вы – лекарь, а Ёмоги когда-то была у нее служанкой, поэтому вам будет нетрудно увидеть госпожу.

Асатори в нерешительности посмотрел на жену и ничего не ответил. Но Ёмоги, обрадовавшись поводу посетить бывшую хозяйку, сразу же согласилась:

– Это не доставит никаких неудобств, и, если со мной пойдет муж, он выяснит, что с ней не в порядке. Я уверена, что она будет очень рада увидеть нас.

– Сейчас у меня с собой нет того, что следует передать, но завтра вечером я принесу вам домой. Помните, что это должно держаться в тайне.

– Естественно, мы никому не скажем.

– Я не знаю, верить этому или нет, но говорят, что повсюду проникли агенты Хэйкэ, которые подслушивают и подглядывают.

– Но вы же не просите нас ни о чем таком, что было бы трудно сделать, ведь так?

– Ни в коем случае. Просто передайте в руки моей госпоже совсем маленький пакетик. Только чтобы он не попал в руки Хэйкэ, а то у нее может случиться беда. Это должно держаться в полнейшей тайне. Завтра вечером я приду на Улицу торговцев волами, – закончил Конно-мару и ушел вниз по тропинке.

Он сдержал слово и на следующий вечер появился в доме Асатори. Еще раз предупредив о тайне, он оставил небольшой запечатанный пакет и удалился.

– Как ты полагаешь, что в нем? – с беспокойством спросил Асатори.

– Просто письмо, я уверена, – заверила Ёмоги, вся в предвкушении предстоящего визита. – И не одно, а несколько. Как ты думаешь, когда ты сможешь пойти со мной?

– В любой день. Но ты не боишься, что люди нас в чем-нибудь заподозрят?

– Почему?

– Люди все еще помнят, что госпожа Токива имела когда-то связи с домом Гэндзи, и если мы пойдем…

– В конце концов, я была всего лишь служанкой и не понимаю, почему люди должны меня в чем-то подозревать. Кроме того, ты до сих пор не отдал ей дань уважения, и теперь, когда мы женаты, пора это сделать. Разве ты со мной не согласен?

Глава 47.

«Гэндзи поднимутся снова…»

Несколько дней спустя Асатори облачился в чистую одежду, а Ёмоги надела свой лучший праздничный наряд, и они отправились в особняк на Первой улице, где теперь жила Токива.

Ей уже было под сорок. От брака с пожилым придворным дома Фудзивара у нее был ребенок, но из-за слабого здоровья она затворницей жила одна в отдаленном крыле большого запущенного особняка. К ней приходило мало посетителей, и ее одиночество прерывалось в основном монахами, которые совершали для нее определенные обряды по буддистским праздникам.

Лишь Конно-мару регулярно и тайно посещал ее, принося новости о ее троих сыновьях. И когда бы он ни приходил, со страстью говорил о будущем:

– Триумф дома Хэйкэ не будет продолжаться вечно. Они опьянены властью и не могут понять того, что наступит день, когда Гэндзи возьмут реванш. Ёритомо в Исэ уже стал мужчиной, а ваш младший сын Усивака на горе Курама тоже скоро будет взрослым.

Токива, которая слишком хорошо знала, что такое ужасы войны, вздрагивала всякий раз, когда Конно-мару говорил в таком духе. Она не могла поверить в то, что несколько оставшихся в живых Гэндзи смогут когда-нибудь занять место Хэйкэ, и она снова и снова с мольбой обращалась к Конно-мару:

– Не надо втягивать моих сыновей в эту ужасную пропасть. Никогда не говорите им подобные вещи.

Она особенно томилась по Усиваке. Ему исполнилось пятнадцать лет, он был отважен и упрям и, как она слышала, являлся единственным из ее трех сыновей, который настаивал, чтобы Конно-мару устроил ему встречу с матерью. Усивака даже пригрозил, что пойдет к ней один. И Токива, вопреки разуму, была полна искушения согласиться на его приход, когда Конно-мару сказал:

– Моя госпожа, я прошу вас дойти до той чащи, которая тянется вдоль верхней части реки, где он сможет увидеть вас издали.

Но она знала, какому риску подвергнет себя Усивака, и была уверена в том, что, однажды получив свободу, он никогда больше не согласится вернуться в монастырь. В конце концов, чтобы не искушать себя и судьбу, Токива отказалась от встреч с Конно-мару и со служанкой отправила ему записку о том, что она больна.

Все двери и окна в комнате Токивы были закрыты, за исключением тех, которые выходили во внутренний дворик. Она погрузилась в свою каждодневную работу по переписыванию сутр, когда появилась служанка и сообщила, что к ней пришли два посетителя. Удивление Токивы обернулось радостью, когда она узнала, кто ее гости. Токива поспешно оттолкнула в сторону столик для письма и приготовилась принять их.

Ёмоги забыла свои тщательно отрепетированные приветствия и расплакалась, увидев бывшую хозяйку.

– Как хорошо, что ты пришла, Ёмоги! – сказала Токива. – Прошло так много лет с тех пор, как мы в последний раз видели друг друга. Как же ты изменилась!

И пока две женщины приветствовали друг друга, Асатори рассматривал внешний вид Токивы наметанным взглядом лекаря. Он не увидел в ней ничего болезненного. Тем временем разговор перешел на Конно-мару, и об Асатори забыли, пока Ёмоги вдруг не вспомнила о словах бывшего слуги Ёситомо.

– Конно-мару говорил нам, что вы больны, но, к счастью, сегодня пришел мой муж, он – лекарь. Это – Асатори, – сказался Ёмоги, наконец представляя мужа. С огромной гордостью она объяснила, что Асатори был когда-то придворным музыкантом, который отказался от этой профессии, чтобы изучать медицину.

Лекарь сел напротив своей разговорчивой жены и слушал, время от времени в знак согласия кивая. Тогда Токива с мягкой улыбкой обратилась к нему:

– Извините, что вам пришлось так обо мне беспокоиться. Сказать правду, я совсем не больна. Я сослалась на нездоровье, чтобы не встречаться с Усивакой. Ведь если Усивака сбежит с горы Курама и объявится здесь, я знаю, что ему придет конец.

Когда она говорила, по ее щекам прокатились несколько слезинок. Ёмоги достала небольшой пакет и положила его перед Токивой.

– Это, моя госпожа, вам просил передать Конно-мару.

Токива жадно посмотрела на этот пакет. Потом быстро его вскрыла. Она чувствовала, что он мог быть только от Усиваки. Усиваки, о котором она не слышала ничего, кроме рассказов о его плохом поведении. Он был неистов, непослушен, наводил ужас на все монастыри на горе Курама, его ненавидели все монахи. Настоятель наконец умыл руки и отправил мальчишку к другому настоятелю, который тоже счел его неисправимым. Донесения о поведении Усиваки, которые доходили до Киёмори, становились настолько тревожными, что из Рокухары в конце концов прибыл офицер, чтобы разобраться в таком плачевном положении дел. А последнее, что слышала Токива, – власти удвоили бдительность в отношении Усиваки.

Через год, размышляла Токива, ему будет шестнадцать, он станет достаточно взрослым, чтобы принять посвящение в духовный сан, и будет скорбеть о смерти отца и о несчастной участи матери. И она молилась единственно о том, чтобы он перестал бунтовать против плена, покорился судьбе и прожил в мире остаток своей жизни.

Из пакета Токива вынула яркий рукав – рукав от одежды псаломщика, в который было завернуто письмо. В нем говорилось:

«Моя матушка,

Вы уже поправились? После того как Конно-мару сказал мне, что вы больны, вы мне снитесь каждую ночь. С вершины этой горы я вижу огни столицы и смотрю в направлении вашего дома, молясь за то, чтобы вы скорее поправились.

В этом году мне велят выбрить макушку, но я не хочу становиться таким, как эти монахи.

Этот рукав – от рясы, которую я надел, когда мне было семь лет и я в первый раз принимал участие в божественных чтениях. С тех пор я, конечно, вырос. Двадцатого июня состоится Великое празднество на горе Курама. В этот день я, возможно, буду принимать участие в божественных чтениях, но не могу сказать, что случится со мной на будущий год.

Мама, пришлите мне с Конно-мару какую-нибудь маленькую вещичку, которую вы носили.

Этой весной все еще холодно, поэтому вы должны принимать лекарства и скорее поправляться.

Ваш сын Усивака».

На клочок бумаги, от которого Токива не могла оторвать глаз, упали слезы. Потом она протянула его гостье со словами:

– Ёмоги, прочти это, – и снова начала рыдать над рукавом, который прислал Усивака.

Ёмоги и Асатори обменялись взглядами, в которых сквозила жалость, и хотели уже прервать свой визит, который только опечалил Токиву вместо того, чтобы подбодрить ее, но хозяйка настояла, чтобы они остались до тех пор, пока не зажгутся фонари. Когда они наконец собрались уходить, Токива принесла небольшую коробку и сказала:

– Здесь письмо для Усиваки. Не могли бы вы передать его?

В коробочке, которая умещалась на ладони, был серебряный образ Каннон и сложенный листок бумаги.

Асатори и Ёмоги, придя домой, поставили образ на стол.

– Как же передать Усиваке посылку так, чтобы никто не увидел? Слишком много людей будут наблюдать за нами на горе Курама. Если власти Рокухары что-то узнают, мы попадем в беду, – размышлял Асатори.

Ёмоги глубоко вздохнула:

– Удивительно, зачем она это делает.

– Что ты имеешь в виду?

– Что я имею в виду… Если моя госпожа так беспокоится за Усиваку, почему она отказывается видеть Конно-мару?

Асатори наклонился к жене:

– Все не так просто, как ты думаешь. Представление Конно-мару о том, что нужно Усиваке, совсем не такое, как у госпожи.

– То есть?

– Лучше я тебе не скажу.

– Мне, твоей жене?

– Ну, Ёмоги, ты слишком обидчива.

– В конце концов, Токива была моей любимой хозяйкой, Усиваку я носила на спине, заботилась о нем, просила для мальчика молока. Я все для Усиваки делала, и найдется немного такого, чего я не сделала бы для него сейчас. Почему же ты от меня что-то скрываешь о них?

– Ну хорошо. То, что хочет для Усиваки Конно-мару, совершенно не совпадает с тем, что хочет для него госпожа Токива. И мы должны крепко подумать, прежде чем что-то предпринять.

– Объясни, что ты имеешь в виду?

Асатори понизил голос до шепота и настороженно выглянул в окно:

– Послушай, Ёмоги, ты любишь поговорить, а о том, что я тебе скажу, знать никому не следует.

– Я – болтунья, вот так так!

– Нет, Ёмоги, не выходи из себя! Сначала послушай. Почему, ты думаешь, госпожа Токива живет и выдерживает все это унижение?

– Из-за последних обращенных к ней слов господина Ёситомо, конечно. В конце концов, она любила его, родила от него троих детей. И даже когда ее сердце было разбито и у нее отобрали сыновей, все мысли моей госпожи были только о них. Будь я на ее месте, я бы поступила так же.

– А с Конно-мару совсем другое дело. Он – воин и никогда об этом не забывает. Конно-мару считает, что должен сделать так, чтобы один из сыновей стал преемником отца, господина Ёситомо, в качестве главы дома Гэндзи. И тогда, возможно, Гэндзи со временем станут достаточно могущественными, чтобы сбросить Хэйкэ.

– Это осчастливило бы мою госпожу.

– Эх, Ёмоги, разве ты уже забыла времена последних двух войн? Ты ведь продолжаешь говорить мне об ужасных тяготах, через которые ты прошла с госпожой Токивой и детьми? Если бы Усивака был тебе от плоти и крови, ты бы не желала ему такой участи, которой добивается для него Конно-мару.

– Почему ты так говоришь?

– Если бы ты была на месте госпожи Токивы и пыталась убежать из столицы с малыми детьми, ты бы никогда не захотела еще одной войны.

– Но я никогда не говорила, что хочу увидеть еще одну войну.

– Но, если ты считаешь, что Конно-мару прав, значит, ты именно этого и хочешь.

– Выходит, Конно-мару безнравственен, потому что думает подобным образом?

– Нет. Он считает, что прав, выполняя свой долг воина, а я считаю, что права Токива: она как мать хочет, чтобы ее дети никогда не участвовали в кровопролитии, и предпочитает, чтобы они мирно жили монахами.

– Ну и что же нам тогда делать с посылкой Токивы?

– Сейчас, когда установлена охрана вокруг горы, передать ее будет труднее, чем когда бы то ни было. Но я не успокоюсь душой, если не смогу увидеть Усиваку и передать ему письмо от матери. И будет правильно, если я поговорю с ним о Токиве и попытаюсь разъяснить ему, каков на самом деле его сыновний долг.

– Но ведь это очень трудная задача!

– Вот о чем я и думал, когда мы говорили с госпожой Токивой. Будет довольно сложно увидеть Усиваку одного, но еще сложнее добиться того, чтобы он понял, чего от него хочет мать.

Потом Асатори начал рассказывать, как он доберется до горы Курама.

Ёмоги, которая и не подозревала, что ее муж настолько храбр, с изумлением слушала его смелый план.

– Лучше я пойду один, Ёмоги.

– А тебе не опасно идти одному?

– Как бы там ни было – такое я принял решение.

Асатори готовился к своей миссии так, будто собирался в дальнюю дорогу. Набрав сухого зерна и другой провизии, он вооружился кинжалом, потом вынес свою любимую флейту, на которой не играл много лет, и привязал ее к поясу. И однажды майской ночью лекарь отправился на гору Курама. Вместо обычного маршрута, который к утренней заре привел бы его к подножию горы, он выбрал мало проторенную и трудную тропу, чтобы избежать нежелательных встреч. В начале пути ему пришлось переходить через темную и пустынную болотистую местность. Приближался сезон дождей, и на небе не было звезд, по которым он мог бы ориентироваться. Когда Асатори ступил на холмистую местность, где перед ним маячили горы, его начали одолевать страхи перед бандитами, которые когда-то кишели в этих местах. Он решил найти укрытие в первом попавшемся доме. Вскоре впереди заколыхался огонек. Асатори облегченно вздохнул и направился к ветхой хижине, которую увидел в просвете. Вокруг нее он различал ряды зреющей пшеницы. Тишину нарушало журчание ручья. Потом он услышал голоса.

– Лошадь? Лошадь была бы удобна для передачи посланий.

– Во что бы то ни стало – лошадь! Совсем неплохо было бы на ней покататься.

– Ослаб от долгого сидения, да?

– Так и есть. Мучается от безделья.

– Но на это нам будут нужны деньги.

– Тут нечего волноваться. В лучших конюшнях столицы найдешь и гнедых, и вороных, и каурых.

– Нет, не надо.

Из небольшого окна в одной из шероховатых кривых стен выходил дым. Асатори поднялся на цыпочки и посмотрел сквозь выходное отверстие. У камина собрались семь или восемь охотников, угольщиков и дровосеков, которые сидели и выпивали. Он был поражен их видом и отшатнулся назад. Они не походили на обычных жителей гор!

– А что здесь не так? – едва ворочая языком, спросил один из мужчин, хватая чашу и наливая сакэ приятелю, которому задал вопрос.

– Навряд ли стоит объяснять. Если это лошадь, то пусть будет рабочая лошадь.

– От рабочей лошади нам нет никакой пользы.

– Да, но чистокровная привлечет внимание, нас станут подозревать.

– Верно, совершенно верно. Достаточно поговорили. Нет смысла обсуждать невозможное.

– Почему бы нам не спеть верхом на лошади?

– Можно и спеть! Когда тоскуешь по востоку, пой!

Те двое, которые жарко спорили, присоединились к остальным, которые время от времени хлопали в ладоши. Они пели какую-то странную песню, смысл которой Асатори различить не мог. Мужчины ее пели и пели, а живший в Асатори музыкант ощутил в ней мощные ритмы, будто бы вырывавшиеся из-под земли, воспевавшие обширные поля, утренние ветры и ночные звезды. Между этой песней и музыкой, которую он слышал при дворе, не было ничего общего, и Асатори с восхищением слушал пение. Вдруг из окна, в которое он подглядывал, вырвался столб дыма. Асатори задохнулся, несколько раз невольно кашлянул и наклонил голову.

– Что такое? – раздался возглас в хижине, и воцарилось молчание.

Пригнувшись, Асатори быстро отбежал в темноту. При звуке его шагов в хижине возник шум. Кто-то пронзительно закричал. Вокруг него и прямо мимо ушей засвистели стрелы. Асатори почувствовал, как подкашиваются ноги, и, спотыкаясь, вслепую пошел вперед.

Два дня спустя Асатори сидел на уступе скалы и жевал вяленые овощи. Горстка риса мокла в близлежащем горном ручье. При закатном солнце были прекрасны облака, на поверхности ручья прыгали рыбешки. Где же он находился, удивлялся Асатори, взбираясь на скалистый гребень и глядя на окружающую местность. Перед его глазами были только вершины гор.

Весь день он спокойно проспал в лесу и проснулся свежим и отдохнувшим. Асатори по-прежнему не догадывался, где находится. Весь предыдущий день он карабкался по холмистой местности, где время от времени наталкивался на хижины дровосеков и угольщиков. Никто его не видел, а он наблюдал за людьми, которые напоминали тех, на которых лекарь набрел недавней ночью.

Асатори осмотрелся. Весь ландшафт, казалось, плавал в прозрачно-голубом свете. Скоро на небе засверкали звезды, а на вершине через долину сияло три огня. Ему вдруг пришло в голову, что перед ним гора Курама, и это огни одного из монастырей. Он сразу же решил до рассвета добраться до Курамы и спрятаться там, пока не увидит Усиваку в одиночестве.

Тропа время от времени почти исчезала, но звезды для мая были необычно яркими. Позже взошла луна. Асатори пробирался по долине и среди холмов. Когда он приблизился к переброшенному через ручей полусгнившему бревну и перешел его, нащупывая в подлеске тропинку, то вздрогнул, услышав позади себя неясные звуки. Асатори оглянулся и увидел нескольких человек, которые вслед за ним переходили ручей. Они были в темных облегающих тело костюмах и с длинными мечами. Лица закрывали маски. Неизвестные быстро проскользнули мимо, совсем недалеко от места, где он стоял, и бесшумно исчезли подобно клочкам ночного тумана.

Глава 48.

Демоны горы Курама

Дюжина или даже больше небольших постоялых дворов и харчевен были беспорядочно разбросаны вдоль дороги, ведущей на гору Курама и к ее восемнадцати монастырям. Перед одной из харчевен с лошади слез путешественник и стал привязывать ее к столбу, поглядывая на карниз дома.

– Эти глицинии великолепны! – прокричал он через плечо. – Хозяин в добром здравии? Как видите, я опять приехал.

Возле одной из стен дома несколько монахов громко между собой разговаривали и смеялись. От них отделился и почти бегом двинулся к гостю старик хозяин.

– Добрый день, господин! Опять с северо-востока? Вы находитесь в отличном здравии, я уверен! – приветствовал хозяин вновь прибывшего и приказал принести ему горячей воды и подушку для сидения.

– Мой добрый человек! Вы ни капельки не изменились. Я не часто пускаюсь в такие странствия. Когда я был здесь в последний раз?

– Как я припоминаю, в прошлом году – где-то в середине лета, тогда еще была довольно сильная гроза.

– Да, точно! Молния расколола на части огромный кедр и чуть не убила меня. Никогда не забуду, как я был напуган, когда ворвался в ваш дом.

– А где ваш слуга Ковака, которого вы тогда с собой привозили? Вы же не в одиночку путешествуете в этом году, так?

– Нет, Ковака скоро должен прибыть с моим багажом. Он, кажется, не торопится, но, несомненно, скоро будет здесь.

Монахи перестали пить, бросили украдкой несколько взглядов в направлении путешественника и зашептались между собой. Потом один из них встал и подошел к нему:

– Надеюсь, вы простите меня за нескромность, но вы не господин Кихидзи с северо-востока?

– Да, я – Кихидзи.

– Тогда я был прав, а мои товарищи ошиблись. Приветствую вас, господин!

– А вы кто будете?

– Я – послушник из монастыря настоятеля Токо.

– Вот как! А я всегда останавливаюсь в соседнем монастыре, когда сюда приезжаю для семидневного уединения, поэтому немного знаю вашего настоятеля. Надеюсь, он в порядке?

– Он, к сожалению, умер несколько месяцев назад. Вы приехали сюда для уединения?

– Да, я нахожу, что такие уединения полезны для деловых людей. И я уверен, что обязан своим состоянием здешним богам.

Звон колокольчиков у подножия холма возвестил о прибытии багажа купца. Мужчина с закатанными рукавами, раскрасневшимся, мокрым от пота лицом, тяжело дыша, подошел вместе с конюхом.

– Ну, Ковака, ты слишком медленно шел. Я так долго ждал, что уже стал позевывать.

Ковака, мускулистый мужчина небольшого роста, бросил вопрошающий взгляд на окружавшие его лица и потом громко расхохотался:

– Вы, должно быть, изволите шутить, господин! Легко вам, верхом на коне. А от столицы путь не близкий, да еще с такой тяжелой поклажей – смотрите, даже лошадь вся в мыле.

У входа в харчевню собрались монахи и толпа мужчин и женщин. На Коваку они не обращали никакого внимания, но с любопытством рассматривали большую поклажу с приношениями. На лошадь были нагружены тюки шелковой ткани, наверху был привязан бочонок с россыпным золотом, тщательно упакованный в бумагу и солому.

Кихидзи и его помощник, который поменял свой запыленный костюм на свежий, поели и отдохнули. Потом они попрощались с хозяином, пообещав увидеться с ним на обратном пути.

Самая трудная часть восхождения лежала впереди, и дорога скоро стала для лошади настолько крутой, что ее пришлось освободить от груза, который поволокли несколько попутчиков из числа местных носильщиков, которые возвращались обратно на вершину. Даже монахи помогали нести часть поклажи, и похожая на шествие муравьев процессия медленно ползла вверх по извилистой тропе. Когда путешественников увидели из монастыря, в котором должен был остановиться Кихидзи, приветствовать их вышли настоятель и его монахи.

На следующий день Кихидзи пришел в храм для семидневного уединения. Ковака тем временем остановился в одной из ночлежек, отведенной для слуг, которые сопровождали паломников, и занимался там своими делами.

Ближе к ночи Ковака в очередной раз тихонько ускользнул из своего пристанища и проделал путь к храму, который находился к северу от монастырских ворот. Во мраке он сидел на корточках и ждал, никого не видя и слыша лишь шум сосен над головой. Вдруг дверь храма открылась, и на длинной открытой галерее показалась небольшая фигурка, которая мгновение балансировала на балюстраде, потом бесшумно спрыгнула на землю и понеслась с быстротой ласточки.

– Это вы, мой молодой господин Усивака?

– Конно-мару!

Две тени слились в одну и поспешили в темноту находившейся внизу долины.

– Теперь нет необходимости спешить, господин. Здесь нас никто не увидит.

– Но разве нас не ждут?

– Да, но, судя по луне, сегодня мы идем раньше, чем в прошлый раз.

– Вы время от времени встречаетесь с нашими друзьями, а я их вижу только раз в год.

– Вам одиноко, я знаю. К сожалению, после этой ночи нам придется опять разойтись в разные стороны.

Усивака замедлил шаги и, грызя ногти, посмотрел под ноги. Он был босиком, в короткой, плотно облегающей тело накидке послушника. Ковака с беспокойством опустился на колени, думая, что Усивака обо что-то порезал ногу в зарослях бамбука.

– Что случилось, мой молодой господин?

– Так, ничего, – ответил Усивака, помолчав, и опять пошел вперед.

Юноша показался Конно-мару сегодня более задумчивым, чем в последние несколько ночей. Воин был уверен, что только он хорошо знал Усиваку – его сильные и слабые стороны, его мысли и чувства. В свое время Конно-мару задумал провести десять или даже больше лет в качестве слуги Коваки в особняке Тодзи в Хорикаве. Он не только нашел в «веселом квартале» безопасное убежище – то, что заведение Тодзи часто посещали люди, тесно связанные с двором и занимавшие высокие должности в правительстве, давало ему возможность следить за изменениями в политике, и в особенности за передвижениями Хэйкэ. Под предлогом визитов к матери в Тамбу Конно-мару часто отправлялся на гору Курама, чтобы тайно увидеться с Усивакой или же в ее окрестностях встретиться с другими Гэндзи, посовещаться с ними. Иногда он даже посещал Восточную Японию и привозил оттуда послания Токивы.

Именно во время работы на Тодзи Конно-мару познакомился с Кихидзи, который во время своих продолжительных визитов в столицу неизменно останавливался у его хозяина. Очень скоро они стали видеть друг друга насквозь и заключили договор, который обоим был выгоден. Кихидзи мечтал о том, чтобы иметь такое же влияние на своего покровителя Хидэхиру, который правил северо-востоком, как Бамбоку на Киёмори из дома Хэйкэ. Кихидзи, однако, не говорил Конно-мару, одобряет ли Хидэхира план похищения Усиваки, но с характерными для него упорством и терпением торговец из года в год совершал паломничества на гору Курама и каждый раз брал с собой Конно-мару.

Люди говорили, что в одном из ущелий горы Курама поселилось племя Тэнгу, и, когда по ночам вспышки молний сквозь нависшие облака озаряли ущелье, это означало, что Тэнгу устроили пир. Ни один человек не осмеливался спускаться в то ущелье, потому что Тэнгу сбросили бы его с верхушки самого высокого дерева или же разорвали бы своими клювами на клочки. Во всех деревнях вокруг горы Курама многие поколения людей слышали истории о Тэнгу, и никто не сомневался, что демоны по-прежнему жили в ущелье, потому что продолжали совершаться самые невероятные поступки: они сбрасывали со склонов горы валуны, низвергали потоки, которые смывали урожаи риса на окрестные деревушки, подобно дождю сыпались камни. А в последнее время новые рассказы о творимых ими бедах вселяли ужас в деревенских жителей.

Седьмую ночь подряд в ущелье горы Курама проходило странное сборище. Это вполне могли быть Тэнгу.

– Он опаздывает.

– Нет, это мы пришли раньше обычного. Луна еще вон где, – произнес один из Тэнгу, показывая на небо. За поднятым пальцем следили несколько пар глаз.

– Ну что ж, пока поговорим о делах.

По дну ущелья были разбросаны валуны, раздавался грохот прорывавшегося сквозь теснину потока.

– Сегодня ночью будет наша последняя встреча.

– Не обязательно – мы можем встречаться здесь когда захотим, но что толку, если нет никаких вестей от Хидэхиры.

– Кихидзи говорит, что нам придется ждать еще год. Он не перестает утверждать, что и это слишком рано, но, если мы не поторопимся, Хэйкэ могут обнаружить, что происходит, и тогда проделанная за десять лет работа пойдет прахом.

– Я не совсем доверяю Кихидзи. Он все откладывает год за годом то под одним, то под другим предлогом. Не знаю, действительно ли у него есть взаимопонимание с Хидэхирой.

– Верно. Мы не можем быть в этом уверены.

– У Гэндзи всегда было много союзников на северо-востоке, но Хидэхира не относится враждебно к Хэйкэ. Можно даже сказать, что он и Киёмори имеют общие интересы.

– Возможно ли это?.. Кто может сказать?

Последовало долгое молчание. Наконец один из Тэнгу произнес:

– Полезно обдумать это. Уже два года, как Хидэхира произведен командовать армией на северо-востоке. Люди говорят, что этим он обязан Киёмори. Одного этого достаточно, чтобы понять, что они союзники.

– Нет, это слишком простой вывод. Скорее то была просто подачка Хидэхире, которая ничего не говорит о чувствах, которые питает к нему Киёмори. Строительство гавани в Оваде и домов в Ицукусиме обходится Киёмори крайне дорого, и ему нужно все золото, какое он только может получить от Хидэхиры. Но они – соперники, и оба знают это.

– Хорошо! Это больше похоже на правду. Скоро должен прибыть Конно-мару, и он расскажет нам о своем разговоре с Кихидзи прошлой ночью. Мы наконец узнаем, что они решили. Сейчас мы не можем рисковать, но нельзя и дальше тянуть. Что бы ни говорил Кихидзи, нам лучше все взять в свои руки.

Один из Тэнгу, который наблюдал за оврагом, вдруг крикнул:

– Я вижу их! Они приближаются!

По крутому отвесу ущелья проскользила фигура, хватавшая ветку за веткой, ловко перепрыгивавшая с валуна на валун. Она ясно вырисовывалась в лунном свете, который лился на поверхность скал и деревья. Наблюдавший за ней Тэнгу молча смотрел на ее смелые действия восхищенным взглядом.

– Конно-мару, мы сегодня вышли в другое место.

– Я слышу рев внизу. Мы, должно быть, над водопадами.

– Водопадами?

– Там опасно. Лучше найти другой спуск.

– Смотрите, они ждут там. Давайте спускаться здесь.

– Невозможно!

– Обойдите вокруг, я сейчас прыгну.

Конно-мару по опыту знал, что увещевать Усиваку бесполезно. Он ухватился за какие-то кусты, осматривая склон достаточно высокой скалы. Под ними зияла заваленная камнями глубокая расселина, в которую низвергался водопад, поднимая туман и брызги.

Конно-мару предупреждающе крикнул, но Усивака уже прыгнул и теперь раскачивался на ветке большого дерева, пытаясь нащупать опору на другом дереве, которое росло ниже.

– Вот как надо, Конно-мару, – произнес Усивака, когда ветка склонилась под весом его тела. Он обвил ноги вокруг другой ветки и отпустил руки.

Слуга едва успевал следить за ним.

– У вас так не получится, Конно-мару, – с озорной усмешкой сказал Усивака.

Для своего возраста он был невелик ростом. Ввалившиеся щеки, чересчур тонкие руки и ноги. Его скудно кормили и кое-как одевали с тех пор, как он поселился в монастыре. Похоже, что Усивака выжил лишь чудом. Он был самым маленьким и менее всего располагавшим к себе из всех новообращенных монахов монастыря, объектом бесчисленных злых шуток. Нервный и упрямый, Усивака часто изливал свои чувства в диких приступах плача, что стало предметом разговоров во всех окрестных монастырях. К десятилетнему возрасту он обучился обращению с оружием, поскольку монастыри на Кураме находились под властью монастырей с горы Хиэй, где в обязательном порядке готовили монахов к войне.

С возрастом в глазах Усиваки появилось что-то ястребиное; очертания тонких губ рано затвердели, он напускал на себя надменный вид. Однако юноша ничуть не заботился о своей внешности. Длинные и вечно нечесаные волосы, постоянные раны и шрамы на ногах, одежда с большими прорехами. Но за последнее время в нем произошла поразительная перемена. Он вдруг стал послушным, готовым повиноваться и угождать старшим, которые относили это на счет данного ему воспитания. Правда же состояла в том, что Усивака начал по ночам встречаться в ущелье с Тэнгу, где и узнал то, что от него утаивали: он был вождем, сыном Ёситомо из дома Гэндзи и узником Киёмори из дома Хэйкэ. От Тэнгу Усивака также услышал о смерти отца и судьбе матери. И с тех пор он понял, каким должно быть его будущее, хотя и знал об опасностях, которые ожидали его впереди.

– Ну, Конно-мару, сможете, как я?

– Да, но вам надо быть поосторожней.

– Не надо обо мне беспокоиться. Вот, я готовлюсь к прыжку, – сказал через плечо Усивака. Потом, пробираясь по ветвям деревьев, он смерил расстояние между собой и расселиной внизу и прыгнул на валун.

– Чисто сработано! – воскликнули Тэнгу, подбегая и окружая Усиваку.

Конно-мару, однако, отступил. Тэнгу осыпали его презрительными насмешками, которые эхо разносило по ущелью. Тут Конно-мару вдруг крикнул находившимся внизу Тэнгу:

– Я вижу, кто-то прячется за той скалой. Ловите его!

Тэнгу немедленно бросились в указанном направлении, карабкаясь по скалам и валунам. Со своей позиции Конно-мару при свете луны отчетливо видел фигуру, которая скользила среди теней по усыпанному камнями ущелью.

Асатори спасся бегством, спотыкаясь и мчавшись стрелой под прикрытием скал. Наконец он заполз между двумя валунами и, едва дыша, припал к земле, слыша крики над головой.

– Ты нашел его?

– Нет, а там искал?

– Да, но не могу найти.

Издалека по ветру донесся крик:

– Ау, вы его поймали?

– Нет ничего. А как там у вас?

– Совсем ничего не видно.

– Ну и устроил Конно-мару суматоху.

– Он, верно, увидел обезьяну или оленя.

Голоса скоро утихли. Тэнгу, кажется, прекратили поиски, и ущелье заполнял лишь шум ветра.

Асатори выполз из своей норы. Следя за лощиной, где собрались Тэнгу, он украдкой подобрался к ним поближе. Они кружком сидели, скрестив ноги, и были поглощены разговором. Забравшись на какой-то предмет, над ними возвышался, о чем вскоре догадался лекарь, Усивака, а рядом находился Конно-мару. Их было около десятка, они называли друг друга по именам, которые, как знал Асатори, принадлежали известным воинам дома Гэндзи на востоке.

– Ну, Конно-мару, Кихидзи утверждает, что все еще слишком рано?

– Да, верно. Я ему очень определенно сказал, что все мы думаем об этом деле, но Кихидзи отказывается менять свои планы. Он утверждает, что сейчас еще не время.

– Когда же, как считает Кихидзи, настанет подходящее время для действий?

– Об этом он говорил неопределенно, но подразумевал, что нам надо подождать, пока не произойдет какой-нибудь сдвиг.

– Что он при этом имел в виду?

– Например, появятся признаки того, что в чем-то не ладят Го-Сиракава и Киёмори.

– А что, если нынешнее положение дел будет длиться годами?

– Да, это нам тоже надо принимать во внимание.

Конно-мару видел, что никто из его товарищей больше ждать не хотел. Тем не менее Кихидзи оставался их единственной надеждой. Без него и без помощи Хидэхиры не было способа обеспечить безопасность Усиваки и будущее дома Гэндзи.

Собравшиеся удрученно примолкли.

Вдруг раздался голос Усиваки:

– Довольно, давайте об этом больше не говорить. Давайте даже не думать об этом.

На Усиваку посмотрели с изумлением, а один из Гэндзи со слезами на глазах сказал:

– Мой молодой господин, почему вы так говорите? Подумайте, через что мы уже прошли, подумайте о нашей клятве вам.

– Я просто имел в виду, что все эти споры бесполезны.

– Почему бесполезны?

– А почему мы должны ждать и надеяться на что-то такое, что может никогда не произойти? Близится время, когда я должен буду принять монашество, и у меня нет времени для ожиданий.

– Вот это нас и беспокоит. Мы хотим, чтобы Кихидзи скорее пришел к взаимопониманию с Хидэхирой.

– Кихидзи – этот купец? Полагаться на него?

Люди притихли. Усивака сказал то, чего никто из них не осмеливался выразить словами.

Юноша обвел взглядом окружающих:

– Вот я от него ничего не жду. Что бы кто ни говорил, в этом году я сбегу с горы Курама. Вот увидите!

Гэндзи внимали ему с ужасом, потом начали горячо протестовать, призывая его не быть опрометчивым.

Асатори уловил лишь обрывки того, что говорилось, подкрался поближе, решившись пойти на риск быть пойманным, но передать Усиваке то, что ему послала Токива. Но тут Усивака разразился громким и долгим плачем, после чего неожиданно скрылся в темноте.

Асатори проснулся под пение птиц. Он обдумывал любопытные события прошедшей ночи, по кусочкам собирая то, что ему удалось услышать. Солнце стояло высоко, все ущелье было наполнено майским солнечным светом. Он осторожно выполз из своего укрытия и осмотрелся.

Асатори провел там несколько дней, ловя рыбу в горном потоке и сбив из рогатки пару птиц. Но его надежды на то, что Гэндзи соберутся в этом месте вновь и ему удастся встретиться с Усивакой наедине, не сбылись. Тэнгу больше не появлялись. Асатори долго раздумывал, как проникнуть в монастырь, пока не увидел каких-то путешественников, приближавшихся по горному кряжу. Даже на расстоянии он видел, что это – не монахи. Лекарь был уверен, что перед ним паломники из района озера Бива или из Тамбы, и отправился им навстречу. Когда они приблизились, у Асатори бешено заколотилось сердце, потому что по цвету накидок и форме головных уборов он узнал в них придворных музыкантов. Бывший флейтист подумал, не встретит ли среди них своих давних друзей, и импульсивно побежал по дороге, по которой двигалась процессия из восемнадцати или даже больше человек. Когда они увидели Асатори, то остановились, потом собрались в тесный кружок.

Лекарь понял, что его приняли за разбойника, и путники, видимо, теперь ожидают нападения со всех сторон.

Он остановился, низко поклонился и прокричал:

– Не бойтесь. Я – тоже музыкант. Куда вы держите путь?

Путники быстро пошептались друг с другом, потом один из них приблизился к Асатори и сказал:

– Мы – музыканты из Судзана и пришли сюда, чтобы выступить на празднестве на горе Курама. Вы говорите, что вы тоже музыкант, а что вас сюда привело?

Асатори с ходу не нашел правдоподобного ответа и спросил:

– Празднество? А когда оно состоится?

– Только недели через две, но мы пришли, чтобы провести подготовку.

– Значит, вы из Судзана?

– Да, но прибывают музыканты и из других мест.

– Вы не из семейства Абэ?

– О, вы нас узнали!

– Я – тоже из семейства Абэ в Киото.

– Вы – тоже?

Музыканты устремились вперед и толпой окружили Асатори, задавая ему нетерпеливые вопросы.

– Вы – не обычный музыкант, – говорили они после продолжительной беседы с любопытством и восхищением. – Расскажите нам о себе подробнее.

– Я оставил музыку, чтобы стать лекарем.

– Что заставило вас отказаться от поста при дворе?

– Я не был там счастлив.

– Вам не нравились ограничения в жизни, которые на вас наложили?

– Да, это более или менее так, – ответил Асатори и добавил: – Я собирал травы здесь, а когда увидел вас, не мог удержаться от того, чтобы не поговорить с близкими мне по духу людьми. Как вы отнесетесь к тому, если я пойду с вами и посмотрю на празднество? Если вы придумаете мне какую-нибудь работу, я буду только рад приносить вам пользу.

Музыканты дружно приветствовали идею включить Асатори в свою группу.

На горе Курама они разместились на постоялом дворе, где остановились и другие музыканты. Во всех монастырях новообращенные собирались, чтобы попрактиковаться в божественных чтениях. Асатори каждый день присоединялся к ним, будучи уверенным в том, что встретит Усиваку. Но тот все не появлялся.

День празднества приближался, и по монастырям от рассвета до темноты эхом разносился гром барабанов, звуки колоколов и флейт. Однажды ночью Асатори случайно подслушал разговор двух монахов, из которого понял, что Усивака живет в одиночестве в небольшой хижине, находящейся на территории монастыря. Поздно вечером он пошел туда, но Усиваку не обнаружил. Лекарь стал поджидать его под деревьями недалеко от хижины. Наконец он увидел небольшую фигурку, проскользнувшую к ее дверям.

– Господин Усивака! – окликнул Асатори.

Человек остановился и спросил приблизившегося к нему лекаря:

– Кто вы?

– Вы ведь Усивака?

– А вы? Кто вы?

– Я – лекарь, меня зовут Асатори, – сказал он, поклонившись. – Ваша мать попросила меня передать это вам. В коробке для вас есть письмо.

Усивака взял коробку, ничего не сказал и скрылся в хижине. Там при свете свечи он прочитал письмо матери. «Я день и ночь молюсь, чтобы ты был счастлив, – говорилось в начале послания. – Во всем слушайся старших. Мне доставляет радость мысль о том, что ты прилежен в учебе. Серебряный образ, который я отправляю тебе с посыльным, принадлежал твоему отцу Ёситомо… Это было его последним подарком мне».

Дальше в письме говорилось о молитвах Токивы и связанных с ним надеждах – чтобы Усивака отбросил все помыслы о жизни воина и в качестве монаха шел дорогой мира и святости.

Асатори ждал, когда появится Усивака, потом решил заглянуть в хижину. Там он увидел послушника, который задумчиво смотрел на лежавшее перед ним письмо. Асатори быстро проскользнул внутрь, упал перед Усивакой на колени и начал говорить ему о матери, умоляя юношу внимательно отнестись ко всему тому, что она написала.

Какое-то время Усивака ничего не говорил, потом он поднял глаза.

– Да, Асатори, я знаю, чего от меня хочет мать.

– И что? – с нетерпением спросил лекарь.

– Но, – продолжал Усивака, – как всякая женщина, моя мать многого не может понять. Из ее письма я вижу, насколько она поистине женственна. Если бы только я мог с ней встретиться!

– Вы действительно так хотите ее увидеть?

– Какие глупости вы говорите!

– Нет причин, по которым вы не могли бы увидеть ее после того, как примете монашество. Когда люди будут чтить вас как великого мудреца и святого человека, я уверен, что вам будет позволено вернуться в столицу и повидаться с ней.

– Я не могу так долго ждать. Я должен увидеть ее сейчас…

– Если вы сделаете неверный выбор, то можете никогда не увидеть ее.

– Разве это не естественно, что я хочу видеть свою мать?

– Вы должны помнить о Хэйкэ.

– Кто они такие и что они мне? Они что, боги? Сверхчеловеческие существа?

– Война навлекла на вас все эти несчастья, и вы должны отвернуться от всего, что приносит войну.

– И это будет продолжаться вечно? Я должен оставаться тем, что я есть, узником едва ли не с момента рождения?

– Именно мы должны найти такой образ жизни, который не приведет к войне и не создаст ад на земле, – горячо говорил Асатори. – Только следуя путем, который ведет к миру, вы покажете, как сильно любите свою мать. Мир нельзя изменить мгновенно, и нам не уйти от кармы.

– Это все, что вы пришли сказать мне, Асатори? – произнес Усивака, заворачивая в письмо образ и кладя этот сверток в складки своей накидки. Вдруг он пихнул ногой лекаря, который стоял перед ним на коленях. – Теперь я знаю, кто вы такой. Вы шпионили за нами в ущелье. Прочь от меня! Я позабочусь о том, чтобы мой ответ дошел до матери. Не оставайтесь здесь больше – уходите сразу же, немедленно!

Сказав это, Усивака выбежал из хижины и скрылся в лесу. Асатори попытался догнать его, но юноша уже исчез.

Глава 49.

Побег Усиваки

Утренняя дымка подобно пару поднималась с горы. Наступал последний день трехдневного празднества. Мерцали тысячи фонарей, отовсюду слышались пение сутр и звуки музыки. День опять обещал быть знойным.

– Усивака выглядит вполне пристойно, не правда ли?

– Совсем на себя не похож, когда принарядится.

– Эй, Усивака! Подойди-ка, посмотрим, правда ли это ты.

Новопосвященные собрались в комнате за танцевальной сценой и дразнили Усиваку, одетого в накидку макового цвета и яркие пурпурные штаны. Волосы были собраны в тщательно завязанный узел. Пока новички возбужденно смеялись, кричали и прыгали, Усивака сидел в одиночестве и ждал.

– Ты волнуешься, да? – спросил один из его приятелей.

– Нет, – покачал головой юноша, – просто всю прошлую ночь я не мог заснуть.

– Что же тогда не давало тебе спать?

– Я был слишком возбужден.

– Возбужден? Чем?

– Сегодняшним днем, конечно.

– Чудной ты, право. – Собеседник фыркнул и побежал к послушникам, которые свесились с перил галереи.

Раздались громкие возгласы:

– Посмотрите, сколько сегодня собралось народу!

– И еще подходят! Как муравьи!

– Где, где? Дай глянуть!

Возбужденные новообращенные карабкались на перила и колонны. Вскоре их всех собрали для торжественного прохождения вокруг горы Курама.

Процессию возглавлял монах, прокладывая путь через толпу. За ним следовали музыканты, звонившие в колокола и ударявшие в гонги; далее шли высокопоставленные монахи и новообращенные послушники, принимавшие участие в божественных чтениях.

Становилось все жарче и жарче, и, пока процессия огибала гору, идя от святыни к святыне, от храма к храму, на небе не было ни облачка. Новообращенные тяжело дышали и потели, шли, толкаясь и нарушая строй, ерзали и сбивались на бег. Усивака, самый маленький из них, шел в конце дисциплинированно и степенно. Однако его глаза бегали то вправо, то влево, выискивая среди паломников знакомые фигуры, и время от времени во взоре юноши вспыхивал огонек, свидетельствующий о том, что он кого-то узнал.

Когда четырехчасовой поход вокруг горы закончился, новообращенные разошлись на дневную трапезу, потом стали готовиться к танцам, в которых им предстояло принять участие. Весь день до темноты играла музыка. Вокруг горы были зажжены костры. Многочисленные паломники толкали и теснили друг друга, пробиваясь от одного представления к другому. Новообращенные продирались сквозь толпы, боясь что-нибудь пропустить. Один Усивака бесцельно бродил в стороне от собравшихся, пока без всякого предупреждения к нему сзади не приблизился человек, который бросил ему легкую летнюю накидку и прошептал:

– Пора, господин!

– Это вы, Масатика?

– Я провожу вас до самой дороги, ведущей в ущелье.

– Эта дорога перекрыта.

– Не важно. Поторопитесь!

Усивака побежал. Не успел он скрыться с глаз, как Масатика вложил пальцы в рот и дважды пронзительно свистнул. Несколько человек спокойно просочились через толпу, поглощенную созерцанием ритуала расщепления бамбука, и скрылись в ночи.

Вскоре после этого один за другим монахи, принимавшие участие в ритуале, быстро покинули место действия. Было слышно, как кто-то сказал: «У заграждения у одного из ущелий убит монах».

Люди стали оживленно переговариваться. Сквозь ограждение прорвался и убежал новообращенный послушник. Убегая, он убил двоих охранников. Нет, это сделал кто-то из Тэнгу, утверждали в толпе.

Скоро слух о происшествии дошел до музыкантов, которые отдыхали и выпивали в своем жилище. Асатори, который здесь находился, вскочил.

– Сбежал новообращенный? Кто это? Как его имя? – спрашивал он своих товарищей, потом украдкой покинул свое место и выскользнул наружу.

Гэндзи к тому времени собрались в хижине, в которой их впервые увидел Асатори.

– Первый шаг благополучно сделан, и мы вас поздравляем, – сказал один из них, обращаясь к Усиваке, который в темноте смешался с окружившими его фигурами и все еще не мог прийти в себя после того, как едва спасся.

Другой из дома Гэндзи, который выглядел постарше и поопытнее остальных, возразил:

– Еще рановато для поздравлений. Довольно просто уйти с горы Курама, но как нам справиться со всем остальным? Помните, мы по-прежнему должны считаться с Хидэхирой, а ведь мы организовали побег без согласия Кихидзи. Следует об этом ему сообщить, в противном случае нам будет практически невозможно избежать столкновения с воинами Киёмори и скрыться на восток.

В разговор вступили и другие заговорщики:

– Но это был наш последний шанс. В любом случае господин Усивака все берет в свои руки.

– Мы не будем полагаться на Кихидзи. Если он откажет нам в помощи, мы сами справимся со всеми трудностями.

– Спорить об этом мало толку, – сказал, видимо, главный в этой группе. – Я предупредил Конно-мару о том, что произойдет сегодня ночью. Но его до сих пор нет, и меня это беспокоит.

Тщетность попыток уйти на восток для большинства Гэндзи была очевидна, потому что Хэйкэ теперь поднимут тревогу и заблокируют все дороги, идущие в восточном направлении. Им мог помочь только Кихидзи. Наконец, незадолго до рассвета, появился Конно-мару.

– Я не ожидал, что побег произойдет раньше полуночи, и мне было трудно поспеть за вами.

– Мы просим извинения. Но ничего нельзя было поделать. Мы говорили о полуночи, но наши планы внезапно изменились, потому что представился лучший шанс… Что Кихидзи? Что он сказал?

– Он посмеялся над нашим нетерпением и, кажется, подумал, что ничего не может сделать, кроме как поддержать наши планы.

– Значит, он согласен с нами?

– Но в таком случае предложил ли Кихидзи какие-нибудь идеи или же утверждал, что все еще слишком рано говорить, в чем они заключаются. Что он сказал, Конно-мару?

Небо начало светлеть, сквозь маленькое окошко хижины проник слабый свет.

Гэндзи внимательно вслушивались в то, что говорил Конно-мару.

– Кихидзи сейчас поддерживает нас больше, чем когда-либо раньше, но у него есть кое-какие условия. Он говорит, что не может отвечать за жизнь Усиваки, если мы не примем его условий.

– В чем они?

– Он будет отвечать только за безопасность Усиваки. Вы же, говорит он, должны заботиться о себе сами.

– Как! Он хочет, чтобы мы покинули Усиваку?

– Да, он говорит, что от этого зависит безопасность нашего господина.

– Как так?

– Здесь никто не знает, кто вы. Люди принимают вас за демонов Тэнгу, но если вы пройдете с Усивакой, то, как считает Кихидзи, этого будет достаточно, чтобы подвергнуть его жизнь опасности, да и свои жизни тоже.

– Конно-мару, а вы считаете, что он прав?

– Да. Вы свою роль сыграли. Теперь, когда Усивака ушел с горы Курама, вам больше ничего не остается, как оставить его и скрыться.

– А что будет с Усивакой?

– Обо всем остальном позаботится Кихидзи.

– Можем ли мы доверять ему?

– Если что-то пойдет не так, Кихидзи первым заплатит за это – причем своей жизнью. Мало толку продолжать подобные разговоры. Единственное, что мы можем сделать, – это довериться ему, – подвел итог Конно-мару.

Остальные выжидательно повернулись к Усиваке, а Масатика спросил:

– Вы только что слышали, как обстоят дела. Какова будет ваша воля?

Усивака, перед которым открывалась возможность исполнения его самой большой мечты, без колебаний ответил:

– У меня нет желания сразу же идти на восток. Если я отправлюсь туда, то нельзя сказать, увижу ли я когда-нибудь свою мать. Я должен идти в столицу – один или со всеми вами. Я должен повидать мать, хотя бы раз.

Сообщения о побеге Усиваки дошли до Рокухары к рассвету. Воины и соглядатаи были тут же направлены на гору Курама, где монахи, лучше других знавшие местность, уже начали поиски беглеца. К полудню, когда на Кураму прибыло несколько сотен воинов, Усивака и его сторонники находились на пути к пику Садзики. Когда они достигли его, Конно-мару сказал:

– Отсюда дороги ведут к провинциям Сига, Тамба и Сандзё, и теперь мы с вами расстаемся. Я один останусь с нашим молодым господином. – Потом он обратился к Усиваке: – Я буду с вами до тех пор, пока вы не отправитесь с Кихидзи на северо-восток. Туда я вас сопровождать не смогу. Вы абсолютно уверены, что хотите идти?

Усивака заколебался, потом он в очередной раз спросил:

– Конно-мару, вы действительно возьмете меня повидать мою мать? Когда вы это сделаете?

– Сначала я должен поговорить с Кихидзи. Он подумает, как обставить такую встречу.

– А вы не можете справиться с этим один, Конно-мару? Зачем вам сначала говорить с Кихидзи?

– Я обещал ему, что ничего не будет делаться без его согласия.

Гэндзи стали прощаться друг с другом.

– Ну, во имя будущего!

– Куда ты пойдешь, Горо?

– Сначала в Тамбу, где некоторое время буду скрываться.

– А ты, Адати?

– Думаю пойти в Северную Сигу.

Один за другим Гэндзи покидали Усиваку, обещая приехать к нему, когда он будет на востоке. К заходу солнца Усивака и Конно-мару остались одни на пике Садзики, который возвышался над горой Курама. Солнце садилось, вокруг них начинал клубиться туман.

– Господин Усивака, вы не устали? Можете идти?

– Конечно!

– Завтра в это же время мы увидим огни столицы. В условленном месте нас будет ждать экипаж.

– Экипаж?.. И куда же мы поедем?

– Этого я не знаю, но вам не стоит беспокоиться. Обо всем позаботится Кихидзи. Вам надо только полагаться на него. У меня нет причин сомневаться в нем.

Вдвоем они начали спускаться с пика. До наступления сумерек путники никого не видели, а потом встретили незнакомца, который спросил дорогу. Они прошли еще несколько часов, пока не оставили позади небольшое поселение, а затем увидели под собой мерцавшие в темноте огоньки.

– Конно-мару, это огни столицы?

– Нет, это огни святыни Атаго и монастыря.

– Мы уже порядочно прошли, далеко ли столица?

– Мы по пути петляем, чтобы избежать погони, но мы все ближе и ближе к Киото. Господин, – вдруг сказал Конно-мару, – когда мы придем в столицу, вы не должны больше называть меня Конно-мару, называйте меня Ковака.

– Называть вас Ковака?

– Меня там знают под таким именем.

– Хорошо. Я проголодался, Конно-мару.

– Сейчас посмотрим, смогу ли я найти вам что-нибудь поесть. Подождите вон в том храме.

После довольно долгого отсутствия Конно-мару вернулся и обнаружил, что Усивака спит на крыльце храма. Конно-мару растолкал его, и оба стали жадно есть то, что воин принес с фермы; потом оба улеглись спать, пока короткая летняя ночь не закончилась и не начался рассвет.

Полдня они шли. Время от времени им попадались незнакомцы, по внешнему виду которых можно было догадаться, что столица уже рядом.

– Мы теперь недалеко от Саги, – сказал Конно-мару, когда они увидели холм, напротив которого приютилась крытая соломой хибарка, обнесенная изгородью из кустарника. – Смотрите, он приехал, как и обещал! На дороге ниже хибарки стоит запряженный волом экипаж! – воскликнул Конно-мару.

На Усиваку то, что он увидел, не произвело впечатления, но выражение облегчения на лице спутника ободрило его. Конно-мару осторожно приблизился к калитке в изгороди и через нее подошел к хибарке, откуда доносилось довольно заунывное пение.

Он негромко крикнул:

– Добрый день, здесь живет отшельница Гио?

Монотонное песнопение прекратилось.

– Да? – раздался изнутри мелодичный голос; потом из хибарки появилась удивительно юная и красивая монахиня. – Кто вы?

– Вы – не Гио?

– Нет, я ее младшая сестра.

Узнав девушку, Конно-мару улыбнулся:

– Вы не помните меня, Коваку, слугу Тодзи?

– О, это вы, Ковака? Входите и подождите немного. Я позову Гио.

Почти тут же появилась Гио, и Ковака приветствовал ее, говоря:

– Сколько же я не видел вас? Я часто думал о вас, но…

– У вас все хорошо, Ковака? Вы по-прежнему у Тодзи?

– Да, там весело. Работа приятная, и не успеваешь замечать, как пролетают годы. Должно быть, прошло не меньше восьми лет с того дня, как я с вами ездил в Рокухару.

– Это как будто сон, правда? Уже прошло пять или шесть лет, как я поселилась здесь вместе с матерью, сестрой и Хотокэ.

– Да, и с тех пор, как уехали в Рокухару, вы никогда у нас не появлялись.

Лицо Гио помрачнело.

– Пожалуйста, Ковака, давайте не будем о прошлом. Теперь, когда приняла монашество, я заливаюсь краской стыда при мысли о том, что со мной когда-то происходило.

– Простите меня за глупость. Вы знаете, зачем я сюда пришел?

– Вы обещали встретиться здесь с господином Кихидзи, так ведь?

– Да, это самый уважаемый и щедрый клиент Тодзи.

– Он часто просил меня выступить перед ним. Я очень удивилась, когда вчера он прибыл сюда.

– Вчера?

– Да, мы немного поговорили, потом он ушел, сказав, что нанял лодку на реке Ходзу, и пригласил нескольких девушек Тодзи провести вечер на воде.

– Он еще не вернулся?

– Он приходил сегодня рано утром, чтобы полюбоваться цветами вокруг нашего дома, и сказал мне, что вы должны прийти, чтобы встретиться с ним. Он оставил свой экипаж в тени, так, чтобы вы могли его увидеть, и попросил меня сказать вам, что остановился вон в том храме, который видно отсюда.

Конно-мару поблагодарил Гио и попрощался. Потом он подозвал Усиваку, и они вместе пошли к экипажу. Отодвинув занавеску, Конно-мару заглянул внутрь. Там пахло ладаном и благовонными маслами.

– Господин Усивака, не могли бы вы подождать в экипаже? Я скоро вернусь.

В экипаже Конно-мару обнаружил белую накидку, какие носят погонщики волов, и, прежде чем отправиться в храм, набросил ее поверх своей одежды.

Усивака с любопытством разглядывал экипаж изнутри. Он задыхался от надоедливых запахов. Они напомнили ему о матери, о ее письмах; от них исходило такое же благоухание, которое, как Усивака стал думать, характерно для женщин. Он раздвинул занавески, предусмотрительно задернутые Конно-мару, и время от времени поглядывал в окно.

Кихидзи лежал и дремал в одной из комнат храма, когда появившийся монах разбудил его и сказал, что пришел слуга, который хочет встретиться с ним. Кихидзи быстро встал и подошел к двери в задней части храма.

– Ковака! Наконец-то вы пришли!

– Я боялся, что не попаду сюда вовремя, – ответил Конно-мару. – Ну что, сразу идем?

Поблагодарив монаха, они покинули храм и направились к экипажу.

Усивака смотрел на влезающего в экипаж Кихидзи, не говоря ни слова. Когда они двинулись, Кихидзи наклонился к нему и шепнул:

– Теперь, когда я здесь, вам ничего не надо бояться. – После минутного молчания купец вновь зашептал: – Если вы положитесь на меня в том, чтобы я помог вам бежать на северо-восток, то должны быть готовы кое с чем примириться и делать все в точности так, как скажу я.

Экипаж остановился, когда они прибыли к находившемуся у реки дому. Услышав стук колес, две молодые танцовщицы выбежали из ивовых зарослей. Кихидзи вышел из экипажа и поздоровался с ними.

– А где же остальные? Вы говорите, ушли вперед? Ну что ж, садитесь в экипаж, я найму себе лошадь или паланкин.

Поболтав в общем-то ни о чем, танцовщицы втиснулись в экипаж и заняли места рядом с Усивакой.

– Ну, вперед. – Кихидзи махнул рукой Коваке, который кивнул и хлестнул вола кнутом.

Из разговора девушек Усивака понял, что танцовщицы были сестрами, и одна из них – наложница Кихидзи. Они откровенно разглядывали Усиваку, перешептывались и улыбались ему.

– Очаровательный, правда?

– Немножко маловат ростом для своего возраста, ты так не считаешь?

Девушки делали замечания о внешности Усиваки, как будто они приобрели домашнее животное. Он чувствовал, что задыхается от сильного запаха, исходившего от одеяния женщин; сердце его глухо билось. Усивака припал лицом к окошку и рассматривал пейзажи.

– Он, кажется, находит виды города привлекательными. Это так, господин?

Усивака не обращал внимания на задававшиеся ему вопросы. Он восторгался всем, что видел, когда они проезжали через столицу.

– Смотрите! Нас обгоняет сам господин Кихидзи! – воскликнула одна из танцовщиц, показывая на дорогу. Проезжая мимо в наемном экипаже, Кихидзи через плечо взглянул на них и перебросился несколькими словами с Ковакой, который вел вола.

Вскоре показалась обсаженная ивами улица в Хорикаве. На воде канала плясали огни от стоявших вдоль его берегов домов, сквозь занавески окон экипажа доносились звуки флейт, бой барабанов и запахи теплой летней ночи. Вскоре они свернули на аллею и подъехали к опрятному дому, где их уже поджидал Кихидзи.

– Господин, – сказал он Усиваке, – не соизволите ли войти? Это – мой дом, располагайтесь в нем как в своем собственном.

В ту ночь Усивака не мог заснуть. Его тревожило все вокруг. Даже еда казалась странной на вкус.

Ему не было разрешено выходить из дома, и это его беспокоило. Только две недели спустя появился Кихидзи, который не приходил с тех пор, как они сюда приехали.

– Как поживаете? – спросил он Усиваку. – Не чувствуете себя одиноко? Хэйкэ внимательно за всеми следят, поэтому я не приходил преднамеренно. Не думайте, что я забыл о вас. – Усивака на это ничего не ответил, и Кихидзи продолжал: – За всеми дорогами, портами, городскими воротами ведется пристальное наблюдение. Те, у которых до этого были какие-то связи с Гэндзи, взяты под подозрение. Но кому придет в голову прочесывать «веселый квартал»? – засмеялся он. Усивака опять ничего не сказал, а Кихидзи заметил: – Конечно, господин, мне не надо напоминать вам, какую ценность для Гэндзи представляет ваша жизнь. Если бы не вы и не ваш брат Ёритомо, Гэндзи, в сущности, перестали бы существовать как дом. Все их надежды на вас.

– Кихидзи, когда я отправлюсь на северо-восток? – вдруг вступил в разговор Усивака.

– Ну, мне надо быть очень осторожным. Я не могу ничем рисковать. Я подожду, пока Хэйкэ утратят бдительность. Вероятно, весной я сумею проводить вас на север.

– Весной?

– В начале будущего года, я бы сказал.

– А до этого?

– Вам будет вполне безопасно в столице. Для большей уверенности, однако, вам надо одеться девушкой, и когда вы привыкнете к такой одежде, то сможете повсюду свободно ходить, не опасаясь, что вас узнают. Оставайтесь здесь, пока я за вами не приду.

Вскоре Кихидзи отправился на северо-восток, пообещав вернуться в феврале или в марте. Конно-мару были даны подробные инструкции о том, что ему следует делать, пока торговец отсутствует, а Усивака был оставлен на попечение двух сестер.

– Я не хочу одеваться как девушка, – повторял юноша сестрам и Конно-мару, который приходил каждый день. Понадобилось его долго уговаривать, прежде чем Усивака наконец согласился, чтобы ему подкололи и завязали волосы так, будто он был девушкой. Юноша надел яркое кимоно, какие носили молодые танцовщицы. Его лицо было тщательно напудрено. Когда он привык к своему наряду и имени Риндо (горечавка), то начал донимать Конно-мару упреками.

– Ковака, вы лгали мне, – без устали повторял он. – Вы до сих пор не сказали, когда я увижу свою мать. Вы как-то говорили, что она больна, но это не так. Асатори сказал мне, что она тоже хочет меня видеть.

После побега с горы Курама Усивака, казалось, был поглощен исключительно мыслью о матери. Но Конно-мару постоянно говорил ему об опасности, которой он себя подвергнет, если попытается встретиться с госпожой Токивой.

– Вы должны понять, что я не стараюсь препятствовать тому, чтобы вы ее увидели, но Хэйкэ охраняют особняк день и ночь. Они уверены в том, что вы попытаетесь прийти туда, и они вас выслеживают.

Но Усивака продолжал упорствовать.

– Вы ведь собираетесь на северо-восток, так?

– Нет. Сначала я должен увидеть мою мать.

– Я все время говорю вам, что ради вашей матери и ради самого себя вы не должны пытаться увидеть ее сейчас.

– Первая улица, на которой она живет, недалеко отсюда, да, Ковака? Что же странного в том, что я хочу видеть ее?

– Если бы там не стояла охрана Хэйкэ, вам ничто бы не помешало увидеть мать.

– Вы жестоки, Ковака, не позволяя мне встретиться с ней. Жаль, что я не мужчина, а Риндо. Иначе бы я наказал проклятых Хэйкэ.

– Здорово сказано! Если вы хотите увидеть мать, не забывайте, что для этого нужно в первую очередь разделаться с Хэйкэ.

– Как я ненавижу их, этих Хэйкэ! – часто восклицал Усивака, смотря суровым, полным решимости взглядом.

Усивака, наряженный под хорошенькую Риндо, часто прогуливался в одиночестве вдоль обсаженного ивами канала в Хорикаве. Две сестры, с которыми он жил, иногда брали его с собой на рынки на Четвертой и Пятой улицах. Очень скоро они начали давать ему уроки игры на барабане и флейте, а к зиме он стал регулярно посещать уроки танцев.

У Дайдзё, жившего поблизости мастера по бубнам, была десятилетняя дочь, которая каждый день приходила на уроки сестер. Ее звали Сидзука, и она играла на барабане и флейте лучше Усиваки, на которого девочка смотрела как на старшую сестру.

– Риндо, почему вы не станете танцовщицей? – спросила она однажды юношу.

– Я еще слишком неумело играю на барабане и флейте, – ответил тот.

– Но может, тогда не на будущий год?

– Ну а как насчет тебя, Сидзука?

– Я? – заколебалась девочка.

– Тебе не нравятся танцовщицы?

– Я не совсем уверена.

Как-то днем они кувыркались в снегу, забыв, что должны идти домой, и тут Усивака вдруг спросил:

– Ты не хочешь пойти со мной на Первую улицу?

– А где это, Первая улица?

– Немного вверх по реке.

Усиваке уже был знаком запущенный особняк у реки; много раз он проходил мимо него с колотящимся сердцем, преследуемый страхом, что его узнают охранники Хэйкэ.

– Риндо! Куда вы направляетесь? – воскликнул Конно-мару, когда увидел гуляющую парочку. Он знал, что Усивака часто бродит по Первой улице, и привез с собой экипаж, чтобы доставить юношу домой. Одежда его была вываляна в грязи, он замерз, жалко выглядел и горестно всхлипывал, когда Конно-мару, запихнув в карету обоих ребят, поехал в Хорикаву. Внутри экипажа они прижались друг к другу. Сидзука отогревала замерзшие руки Усиваки у себя на щеках, а тот тесно прижимался к девочке всем телом, пока они крепко не заснули.

Глава 50.

Путь на восток

Новогодний день 1174 года выдался ясным и тихим. Вся столица пребывала в состоянии спокойствия. Официальные торжественные церемонии были закончены, и все обошлось без несчастий. Никто не умер с голоду на улицах Киото. И никогда при Фудзивара не было такого мира, который теперь, при Хэйкэ, продолжался уже более десяти лет. За все это время не произошло никаких кровавых событий, и простые люди полагали, что отсутствием военных действий они обязаны Киёмори.

Тем не менее наблюдались периодические вспышки брани в адрес Хэйкэ, которые исходили не от народа, а от аристократов. Этот дом обвиняли в злоупотреблении властью и высокомерии. В последнее время, однако, в столице ходили упорные слухи другого рода. Шли разговоры о том, что Гэндзи сокрушены еще не полностью, что они опять готовятся к тому, чтобы бросить вызов Хэйкэ. Эти слухи, похоже, распространялись монахами с горы Курама, когда те появлялись в столице, а исчезновение Усиваки и рассказы о Тэнгу вроде бы подтверждали их слова.

Хэйкэ резко усилили бдительность. Даже «веселый квартал» подпал под подозрение, а в феврале из Рокухары в Хорикаву прибыли офицеры и стали дом за домом прочесывать район. Здесь же теперь часто видели и агентов Полицейского ведомства.

К полудню февральского дня на сливовом дереве у мастерской Дайдзё раскрылись уже два или три цветка. Барабанный мастер окликнул прохожего:

– Привет, привет! Загляните ко мне, Ковака.

Тот зашел в мастерскую.

– Вы, кажется, как всегда, заняты, Дайдзё. Вы уверены, что я вам не помешаю?

– Присядьте на минутку. Нельзя пройти мимо, не заглянув.

– Я боялся, что могу помешать.

– Кстати, у меня есть кое-что вам сказать. Мне не очень хотелось идти к Тодзи, чтобы встретиться с вами по этому поводу, и я только сегодня говорил жене, что, может быть, вы сами зайдете.

– Да? Произошло что-то необычное?

– Вы знаете человека, которого называют Змий?

– Знаю.

– Его лучше остерегаться.

– Вы говорите, Змия?

– Сказать вам правду, он вчера был здесь и говорил мне, что в девушке Риндо есть нечто необычное.

– Что! А почему он сказал об этом вам?

– Вы же знаете, что Риндо и моя дочка Сидзука всегда друг с другом играют. Ну а Змий приходит сюда без каких-либо видимых причин. Он, кажется, что-то вынюхивает.

– Не задавал ли этот Змий какие-нибудь странные вопросы вашей маленькой дочке?

– Он отводил Сидзуку в сторону и допытывался – девушка ли Риндо. Змий угрожал Сидзуке – мол, если она не скажет правду, он пошлет за ней воинов Хэйкэ.

– Гм?.. Неприятный тип… Вкладывает свои идеи в чужие головы.

– Ковака…

– Да?

– Это все, что я хотел сказать вам, но предупреждаю, будьте осторожны. И другие, подобно Змию, склонны замечать некоторые вещи.

– Хорошо, Дайдзё, я благодарен вам и не хотел бы навлекать на вас беду. Я знаю, что вы никому больше об этом не скажете.

– Само собой. Если бы я собирался с кем-то посплетничать, с вами о Риндо не говорил бы.

– Спасибо, Дайдзё… Не буду вам что-либо объяснять. Сами можете догадаться, – сказал Ковака, отвесив мастеру глубокий поклон.

Доставая зубило, Дайдзё вдруг улыбнулся:

– Благодарности ни к чему. Взаимовыручка – обычное дело в «веселом квартале», – сказал он, сметая стружки и бросая их в огонь.

Над Восточными холмами всходила луна, и вода в реке Камо сверкала жемчугом. Толпы людей, пересекавших мост Годзё, быстро разошлись, когда на реку опустилась февральская ночь. Но, не обращая внимания на сгустившуюся тьму, небольшая фигурка продолжала свешиваться через перила, вроде бы наблюдая за водоплавающими птицами.

Это был Усивака, завернувшийся в накидку, в сандалиях на деревянной подошве, какие обычно носят женщины. В футляре у него находилась флейта, и он выглядел как молодая танцовщица. В тот день две сестры, с которыми жил юноша, водили его на рынок на Пятой улице, чтобы сделать кое-какие покупки к Празднику кукол. До 3 марта оставалось всего несколько дней, и они долго бродили по рынку, рассматривая товары. На рынке сестры повстречали каких-то парней, которых, по-видимому, хорошо знали, и приняли приглашение посетить их особняки, сказав Усиваке, чтобы он шел домой один. Юноша, однако, направился в Рокухару, которую давно хотел увидеть. Он бродил по поместью почти до захода солнца, поражаясь его размерам, роскошным зданиям, стоявшим вдоль широких улиц, бесчисленным боковым улочкам с крытыми черепицей домиками, экипажам с богато одетыми придворными, многочисленным воинам, которые шмыгали мимо него, когда он стоял перед особняком Киёмори. Это был процветающий город, в котором жили враги его отца!

Несчастный и одинокий, Усивака поплелся назад и посреди моста Годзё упал на перила и заплакал. Было ли это тем местом, где его отец, Ёситомо, и его братья встретили свое поражение? Как часто Конно-мару рассказывал ему о том роковом дне! Стоя на мосту и глядя на воду, он, как никогда раньше, осознал, что является сыном Ёситомо из дома Гэндзи. Сжав зубы, он пробормотал: «Отец, я теперь мужчина. Мне скоро шестнадцать лет, и я твой сын. Я обязательно отомщу за тебя. Тот день недалек».

Когда Усивака прервал свои размышления и стал уходить, на его пути возник незнакомец. Юноша попытался пройти мимо, но человек движением руки преградил ему дорогу:

– Подожди! Не двигайся, Риндо!

– Что вы хотите? Кто вы такой?

– Я? – Человек ухмыльнулся. – В столице нет ни одной танцовщицы, которая бы меня не знала. Меня называют Змий – и никогда не забывай об этом!

– Мне ваше имя ни о чем не говорит. Я спешу, пустите меня!

Змий ухватился за накидку Усиваки:

– У меня к тебе дело. Ты ведь юноша, не правда ли?

– Конечно нет… Пустите меня!

– Послушай, я слишком хорошо знаю танцовщиц, и меня не собьет с толку твой пышный наряд!

– Пустите меня, я говорю! Я закричу, если вы не отпустите!

– Я скажу, кто ты такой, – Усивака! Тебе нечего на это сказать, да?

– Нет, я – Риндо, танцовщица!

– Танцовщица, да? С горы Курама? Ты – сын Токивы, иначе почему ты постоянно бродишь в районе Первой улицы! – Змий схватил Усиваку за плечи, намереваясь вести его в направлении Рокухары. – Я прав, не так ли? Теперь пойдем со мной. Чего ты боишься? Мы пойдем в мой дом.

Змий потянул Усиваку за накидку, тот дернулся, пытаясь вырваться, и растянулся на мосту.

– Будь ты проклят! – взревел Змий, когда Усивака лежа ударил ногами по его ногам.

В мгновение ока юноша вскочил и побежал.

– Теперь я знаю, что ты – Усивака, и я с тобой разделаюсь! – кричал Змий, тоже вставая на ноги и бросаясь в погоню.

Его шаги гулко стучали по мосту, расстояние между ним и маленькой летящей фигуркой постепенно сокращалось. Как только он добежал до конца моста, раздался пронзительный крик. В лунном свете что-то сверкнуло. И все стало тихо. Обезглавленное тело Змия проскользило через несколько ступеней и тяжело рухнуло на землю.

Усивака пробудился от крепкого сна и осмотрелся. Рядом с ним до самых стропил возвышалась огромная статуя. Он вдруг вспомнил Змия и их столкновение прошлой ночью. Глаза Усиваки медленно шарили по напоминавшей амбар комнате, в которой его окружали большие и маленькие статуи. Он узнал Асуру – бога войны, хмурого Дэва, богов ветра и грома и даже Каннон с задумчивой улыбкой.

На мгновение Усивака подумал, что оказался в сокровищнице какого-то храма, потом вспомнил, что его привели сюда и он заснул. Какой-то звук окончательно разбудил его, юноша поднял глаза и увидел Коваку.

– Вы уже проснулись, господин Усивака? – спросил Конно-мару.

– А почему вы не называете меня Риндо?

– В этом больше нет необходимости. И вы можете снова называть меня Конно-мару.

– Что-нибудь случилось?

– Мы больше не вернемся в «веселый квартал».

– А где мы сейчас?

– В мастерской художника.

– О?

– Чтобы вы не беспокоились, я объясню вам поподробнее. Здесь живет Отоами, ученик знаменитого Ункэи. Он провел много лет на северо-востоке, создавая свои творения для Хидэхиры, и именно поэтому Отоами так хорошо знает Кихидзи. Теперь вы понимаете, что вам не следует испытывать беспокойство.

– А где этот дом находится?

– Недалеко от Сиракавы.

– Значит, это рядом с Первой улицей, да?

– Господин Усивака…

– Да?

– Вы чудом спаслись прошлой ночью, так ведь?

– Да, если бы не вы и ваш меч…

– Я не хотел говорить вам об этом, но думаю, что Змий предупредил о вас Хэйкэ. Вам опасно показываться из дома.

– Как вы очутились на мосту Годзё? И как раз вовремя?

– Сестры пришли домой и сказали, что оставили вас на углу рынка на Пятой улице. В ту же минуту я понял, что вы попали в беду, потому что утром мастер по изготовлению барабанов предупредил меня, что за вами следят. Я сразу же бросился в район Первой улицы, но вас там не было. Я подумал, что вы еще, возможно, на Пятой улице, и, наверное, Провидение, привело меня на мост как раз в нужное время.

– И уже где-то поздней ночью мы пришли сюда, чтобы спрятаться, да?

– Да, а вы хорошо спали?

– Хорошо, но я беспокоюсь за сестер.

– Кихидзи сказал им, что делать в случае неприятностей. Прошлой ночью я их предупредил, и, наверное, они уже покинули Хорикаву.

– Куда же они ушли?

– Вероятно, спрячутся в сельской местности, а потом отправятся на северо-восток. Об этом позаботится Кихидзи. Но пока вы находитесь в большой опасности, – по крайней мере, до тех пор, пока не прибудете на северо-восток.

– А скоро я туда поеду?

– На данный момент дела обстоят так, что вам лучше побыстрее покинуть столицу. Кихидзи в письме сообщил, что очень скоро приедет сюда за вами.

– А до этого?

Просыпаясь по утрам, Усивака искал глазами верхнее окно мастерской, через которое он мог видеть только небо. Про себя юноша вздыхал: «Ох, скорее бы уехать! Сколько же еще здесь можно ждать?

Его мучительно раздражала монотонность дней, которые он проводил среди гротескных образов. Однажды ночью в марте, когда уже вовсю цвели сливовые деревья, разразилась неистовая гроза, и на крышу обрушился ливень. Он проснулся от рева ветра. Подушка его была мокрой, и он слышал, как с окружавших его статуй непрерывно капала вода. Усивака приподнялся в кровати и прислушался. Казалось, в ярость пришла вся природа. Конно-мару, который накануне вечером уехал из мастерской вместе с Отоами, до сих пор не вернулся, и юноша оставался один. Тогда ему пришла в голову мысль, что этой ночью он должен сделать то, что давно замышлял. Усивака вскочил с кровати и в темноте нащупал дверь. Она была заперта. Конно-мару или Отоами снаружи заперли ее, а его оставили здесь узником! Все существо юноши протестовало против мысли о том, что он стал пленником. Конно-мару, Гэндзи на горе Курама не переставали говорить ему, что все зависит от Кихидзи. Но в конце концов какое ему дело до Кихидзи? Кто такой Кихидзи, чтобы говорить ему, что он должен или не должен делать? Настало время показать Кихидзи, что он о нем думает, но прежде надо увидеть мать…

Усивака вскарабкался вверх по статуе и добрался до окна. По лицу хлестали ветер и дождь. Он глубоко вздохнул и прыгнул вниз. Было совсем темно, когда он побежал в направлении Первой улицы.

Ветер рвал крыши и сотрясал ставни, пронзительно свистя в старом особняке. Токива с нетерпением ждала рассвета, от рева реки до предела напряглись нервы, она не могла заснуть. Женщина натянула на голову одеяло, чтобы приглушить вой ветра. Но вдруг она ясно услышала скрип. Он повторился снова и снова. Наконец Токива отбросила одеяло и повернулась лицом к Ёмоги.

Вчера было 3 марта – Праздник кукол, и Токива поставила в комнате несколько бумажных и глиняных фигурок. В этот день ее пришла навестить Ёмоги, которая принесла веточки с цветками персиков и собственноручно приготовленные засахаренные фрукты. Они проговорили до вечера, а потом гроза вынудила Ёмоги остаться на ночь.

Гостья тоже не спала, беспокойно ворочаясь в постели.

– Ёмоги, что это за звук?

– Странный звук. Это точно не ветер. Меня он тоже беспокоит. Пойду посмотрю. – Ёмоги встала с кровати и зажгла фонарь. Пламя неистово затрепыхалось. – Как по дому носится ветер!

Ее тень начала бешено прыгать по стенам, когда с фонарем в руках Ёмоги вышла в коридор.

Токива приподнялась с постели. Ёмоги тем временем пробиралась по длинному проходу. Она останавливалась на каждом углу, где ее подстерегала жуткая темень. Внезапно усилившийся шум дождя заставил ее повернуться – дверь, которая выходила на реку, была открыта, и в ее проходе смутно виднелась фигура человека.

– Вы одна из служанок? – спросил неизвестный.

Ёмоги сообразила, что перед ней один из воинов Хэйкэ, которые круглосуточно охраняют дом.

– Можно сказать и так, – ответила женщина. – Я ночую у моей бывшей хозяйки.

Когда она подошла к открытой двери, огонь фонаря затрепетал и погас.

– Вы кого-нибудь видели? – спросил воин.

– Нет, никого.

– Наверное, дверь открыта ветром, но удивительно, что она сорвана с петель.

– Да, здесь, кажется, все разваливается на куски.

– Что вы здесь делаете в такой час?

– Я не могла заснуть из-за шума и ветра, который носится по всему дому.

– Но гроза почти закончилась.

– Для вас это неприятная ночь, правда?

– Жизнь вообще нелегка. Между прочим, на Пятой улице и в Хорикаве недавно произошли странные события, и нам приходится держать ухо востро.

– А что случилось на Пятой улице и в Хорикаве?

– Я не должен вести с вами такие разговоры. Лучше закройте дверь и идите спать. Скоро уже наступит утро.

Воин удалился. Ёмоги, прикрыв дверь, ощупью пошла обратно в комнату. Вдруг кровь у нее похолодела в жилах, когда она почувствовала, что ее коснулось что-то теплое и мягкое. Женщина была готова закричать, но взяла себя в руки.

– Кто, кто это? – спросила она.

– Потише, пожалуйста, – сказал кто-то и порывисто обнял Ёмоги.

Она почувствовала чью-то щеку на своей щеке, объятие стало еще более крепким.

– Вы моя мать? – прохрипел шепот.

Ёмоги оторопела.

– Кто, кто это? – повторила она.

– Усивака, это Усивака, мама!

– Нет, нет! Я не ваша мать. Не ваша мать, – повторяла Ёмоги, стараясь освободиться. Вырвавшись, она бросилась бежать в спальню.

– Моя госпожа, моя госпожа! Там Усивака! – шепнула она в ухо Токиве.

– Где? – взволнованно отозвалась Токива.

– Подождите, моя госпожа, я принесу огонь.

– Нет-нет, Ёмоги, не сейчас. Это только привлечет охранников.

– Да, но… очень маленький огонек?

– Даже его не надо… каково же это – опять увидеть своего сына. Даже сама мысль пугает меня. – Она поднялась с постели. – Усивака, где ты?

– Здесь я, здесь! Вот я, мама!

В темноте раздались рыдания.

– Усивака, как ты вырос!

– Да…

– Мои письма и послания доходили до тебя?

– Доходили.

– Что же я могу сказать теперь, когда этой весной тебе исполняется шестнадцать лет и ты становишься мужчиной? Мне остается только молиться за тебя. Ты называешь меня матерью, но я так мало для тебя сделала.

– Нет, нет… – запротестовал Усивака, прижимаясь к Токиве и пряча лицо в ее одеждах. – Это не ваша вина, что так произошло. Виноваты Хэйкэ, виноват Киёмори! – У Токивы резко перехватило дыхание; ее бледное лицо наклонилось к плечу Усиваки, а он поднял голову и горячо продолжал: – Мама, это же правда, разве не так? Убежав, я перехитрил их. Я рад, что это сделал. Вы надеялись, что я стану монахом. Простите меня, мама. Я знаю, что иду против вашей воли. Но я – сын Ёситомо и не могу быть не кем иным, кроме как воином. Я должен добиваться того, чтобы имя Гэндзи снова было в почете. Скоро я стану настоящим мужчиной. Правление Киёмори не продлится долго.

Токива слушала Усиваку, и душу ее терзали муки. Ее сын знал только о том, что дому Гэндзи было причинено зло, но не знал, что сам он обязан жизнью Киёмори из дома Хэйкэ. Но она понимала, что не следует говорить ему об этом. По крайней мере, сейчас.

Ёмоги, испытывавшая тревогу, не могла сидеть спокойно и то и дело украдкой выглядывала в коридор, чтобы убедиться, что там никого нет. Гроза закончилась, и небо наполнялось слабым светом. Отдаленное пение петуха усилило ее напряжение.

– Не пора ли уходить? Уже почти рассвело, – прошептала она из коридора Токиве.

В ответ было молчание. При слабом свете, который просачивался сквозь узкие щели ставен, Ёмоги видела Усиваку, неподвижно лежавшего в объятиях матери и как будто спавшего. Ей не захотелось их тревожить, и на какое-то время она отвернулась. Потом она еще раз настойчиво прошептала:

– Моя госпожа, рассвет.

Усивака отпрянул от матери и встряхнулся:

– Мне пора идти… Теперь я вернусь только со свитой из воинов Гэндзи, чтобы доставить вам удовольствие.

– Нет, лучше бы…

– Что вы сказали, мама?

– Хорошенько заботься о себе. Это все, о чем я прошу.

– Будьте здоровы, мама, скоро мы опять встретимся.

– Теперь это все, во имя чего я живу, Усивака. Имей в виду, что, исправляя несправедливости, ты не должен следовать примеру тех, кого больше всего осуждаешь; тогда возьмутся за оружие другие, чтобы уничтожить тебя, и страшное кровопролитие будет повторяться до бесконечности. Как воин, не забывай любить и защищать угнетенных и слабых, чтобы имя твое всегда было в почете.

– Я понимаю, мама. Я никогда не забуду то, что вы говорите.

– Лишь став благородным воином, ты по-настоящему сумеешь почтить память отца. Смотри, Усивака, уже рассвет!

– Мой молодой господин, – сказала Ёмоги, сжимая ладони, – как же вы будете уходить?

– Не беспокойтесь. Я уйду тем же путем, каким пришел ночью.

– Но вы к тому же промокли до нитки.

– Когда я жил в монастыре, у меня никогда не было такой хорошей одежды. Я не боюсь ни дождя, ни ветра, но… – Усивака вдруг с просящим видом обратился к матери: – Но подарите мне на память одну из ваших вещей, – сказал он и показал на куклу, которую Токива тут же ему вручила.

Усивака улыбнулся, потом поспешил вдоль коридора, спрыгнул на землю с балюстрады открытой галереи и скрылся среди деревьев. Минутой позже юноша появился на стене, за которой протекала река Камо. Он задержался на мгновение, чтобы оглянуться на мать, и исчез.

Усивака пробирался по мелям на реке, а там, где было глубоко, переплывал. Теперь он свободен. Он больше ни от кого не зависел. Ни Конно-мару, ни Кихидзи, ни Хидэхира – никто из них больше не имел для него никакого значения. Он полагался только на самого себя. Он спокойно плыл посреди реки и осматривался вокруг. Из-за Восточных холмов поднималось солнце. Он еще раз оглянулся в направлении особняка на Первой улице, когда услышал крик. Крик повторился откуда-то с берега реки. Он посмотрел в ту сторону и улыбнулся, увидев бежавшего к нему человека. Это был Конно-мару, который весь напрягся и тяжело дышал.

– Мой молодой господин, что с вами случилось? – едва произнес он, когда Усивака вышел на берег. Конно-мару схватил его руку так, что юноша поморщился от боли. – Вы не можете понять, как мы о вас беспокоились. Я привел с собой Кихидзи и обнаружил, что вас нет.

– Значит, Кихидзи вернулся?

– Да, и он очень взволнован. Где же вы пропадали?

– Я ходил повидать свою мать.

– Что?! Мать?

– Я сделал что-то не так?

– Это было очень рискованно.

– Что делать, если вы не сдержали свое обещание.

– Нельзя быть таким легкомысленным. А если бы с вами что-то случилось?

– Вы мне без конца говорите, что моя безопасность превыше всего, даже превыше того, чтобы я повидался с матерью. Вы думаете, я бы считал, что моя жизнь чего-то стоит, если бы я не смог увидеть ее?

– Хорошо, я молчу. Кихидзи из-за вас неистовствует. Нам лучше поторопиться обратно к дому Отоами.

У жилища художника они увидели Кихидзи, который через задние ворота выводил лошадь. Он был в сопровождении слуг и выглядел таким образом, будто собирался отправиться в путешествие.

– Господин, мы немедленно уезжаем, – сказал он Усиваке тоном, не допускающим возражений. – Вы поедете на лошади, поскольку вы еще ребенок. – Потом Кихидзи обратился к Конно-мару: – Здесь и расстанемся, как договаривались. Отвечать за Усиваку буду я. Можете быть уверены, что со мной он в полной безопасности.

– Я уверен, что вы будете очень осторожны. Но дорога длинная, а Усивака неопытен, поэтому вам придется следить, чтобы с ним ничего не случилось.

– Не надо беспокоиться ни в коей мере. От того, доставлю ли я его в безопасности до места назначения, зависит моя жизнь.

Усивака повернулся в седле и посмотрел на Конно-мару.

– А вы куда пойдете? – спросил он удрученно.

– Я пойду обратно в холмы и скажу своим товарищам, что вы благополучно уехали. Мы обещали Кихидзи, что останемся здесь, когда вы с ним покинете столицу. Правитель Хидэхира из дома Фудзивара будет о вас заботиться. Скоро вы станете взрослым, и Хэйкэ будут посрамлены. Увидимся!

Усивака наклонил голову, пытаясь сдержать слезы:

– Да, Конно-мару, мы обязательно увидимся опять. Вы непременно будете вознаграждены за вашу преданность. Скажите об этом и остальным.

Кихидзи потянул лошадь за вожжи.

– Ну, Конно-мару, до скорой встречи!

Когда они ехали в направлении лежавших за Сиракавой холмов, лошадь пустилась рысью, как будто ей не терпелось миновать перевал Сига, который вел на восток.

Приложения

Дом Хэйкэ

Дом Гэндзи

Императорская семья

Дом Фудзивара

Киото в XII веке

Киото и его окрестности в XII веке

notes

1

Великий просвятитель!

2

Тэнгу – сказочный леший с длинным носом.

3

с десяти часов

4

Ихай – деревянные таблички, на которых пишется посмертное имя и дата смерти; их ставят в домашнем алтаре.

5

Мандала – графическое изображение мироздания в буддизме.

6

Тории – ворота перед синтоистским храмом.

Table of Contents

Эйдзи Ёсикава История Хэйкэ

Глава 1. Рыночная площадь

Глава 2. Госпожа из Гиона

Глава 3. Скачки

Глава 4. Женщина при лунном свете

Глава 5. Притоптанный сорняк

Глава 6. Мальчик с бойцовым петухом

Глава 7. Воин прощается

Глава 8. Комета над столицей

Глава 9. Монахи-воины со Святой горы

Глава 10. Еретик

Глава 11. Лисы и лютня

Глава 12. Мертвые свидетельствуют

Глава 13. Дворец ручья под ивой

Глава 14. Красное знамя Хэйкэ

Глава 15. Белый стяг дома Гэндзи

Глава 16. Мечи и стрелы

Глава 17. Река крови

Глава 18. Мелодия флейты

Глава 19. Чайная в Эгути

Глава 20. Паломничество в Кумано

Глава 21. Купец Красный Нос

Глава 22. Мандарины с юга

Глава 23. Похищенный император

Глава 24. Бой барабанов

Глава 25. Снежная буря

Глава 26. Милосердие

Глава 27. Часовня на холме

Глава 28. Мать

Глава 29. Ссылка

Глава 30. Цветение сакуры

Глава 31. Ворона

Глава 32. Улица торговцев волами

Глава 33. Белый пион

Глава 34. Серебряный образ

Глава 35. Мириады светильников

Глава 36. Странствующий поэт

Глава 37. Торговец с северо-востока

Глава 38. Мечты мужские и женские

Глава 39. Лекарь Асатори

Глава 40. Жемчужина Внутреннего моря

Глава 41. После смерти императора

Глава 42. Свет истины

Глава 43. Две танцовщицы

Глава 44. Скандал

Глава 45. Строительство гавани

Глава 46. Изгнание монаха

Глава 47. «Гэндзи поднимутся снова…»

Глава 48. Демоны горы Курама

Глава 49. Побег Усиваки

Глава 50. Путь на восток

Приложения

Дом Хэйкэ

Дом Гэндзи

Императорская семья

Дом Фудзивара

Киото в XII веке

Киото и его окрестности в XII веке

1

2

3

4

5

6