Annotation

Автобиографическая повесть шведского писателя Тюрэ Эрикссона «Белый мыс» рассказывает о детстве и юности автора. Действие происходит в 20–30 годах нашего столетия. Герой повести Оке вырастает в крестьянской семье на острове Готланд. Суровая природа и трудные условия жизни, а главное – простые, сердечные люди, воспитывают в Оке искренность и пытливость, чистоту души и горячее, хотя еще неясное, стремление к справедливости в жизни.

Пятнадцатилетний юноша уезжает на материк, «в люди». В Стокгольме Оке ждут большие разочарования: из-за кризиса он не может найти постоянной работы. Но есть и светлые стороны. Оке знакомится с молодыми рабочими, вступает в молодежный союз. Перед юношей открывается путь сознательной борьбы за справедливую жизнь.

- Тюрэ Эрикссон

- Предисловие автора к русскому изданию

- Часть первая. Белый мыс

- Часть вторая. Между мостами

- I

- II

- III

- IV

- V

- VI

- VII

- VIII

- IX

- X

- XI

- XII

- XIII

- XIV

- XV

- ХVI

- XVII

- XVIII

- XIX

- XX

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

Тюрэ Эрикссон

Белый мыс

Автобиографическая повесть

Предисловие автора к русскому изданию

Действие первой части настоящей повести происходит на Готланде.

Говорит ли вам что-нибудь это название? Готланд находится почти в самом центре Балтийского моря – это самый большой остров Швеции, но очень маленькая точка на глобусе.

Вот несколько округленных цифр: площадь три тысячи квадратных километров, протяженность от горы Гобург на юге до мыса Халльсхюк на севере – сто пятьдесят километров, население – пятьдесят с лишним тысяч человек.

И все?

Разрешите мне рассказать вам еще кое-что.

Жарким летним днем, в год окончания второй мировой войны, я ехал на велосипеде по незнакомому мне шоссе в южной части острова.

Довольно часто попадались крестьянские дворы, окруженные садами. Словно челнок в ткацкой машине, метались в высоком голубом небе черно-белые ласточки. Мимо проносились автомашины, поднимая тучи известковой пыли.

Усталость в ногах и пересохшее горло заставили меня соскочить с велосипеда. Я достал бутылку лимонада и сел на обочине дороги, прислонившись к старому каменному столбу.

Утолив жажду, я обратил внимание на стоявший тут же рядом второй столб. На нем был высечен рельефный узор: цветок внутри круга. Пониже отчетливо виднелась надпись. Она была сделана рунами.[1]

В моем путеводителе я нашел упоминание об этом столбе, а также перевод надписи. Не помню сейчас дословно ее содержания, но речь шла о мастере, который в начале XI века вытесал два верейных столба[2] из камня.

Однако самое примечательное заключалось в том, что сразу же за этими каменными столбами, охраняемыми как памятники старины, стояли два деревянных, с навешенными на них воротами. Через эти ворота и сейчас проходила подъездная дорога к хутору, как девятьсот, а то и тысячу лет назад.

У маленького Готланда – большая история. В раннее средневековье на острове сложилась самостоятельная республика крестьян-мореходов. Готланд быстро стал крупным торговым центром. Сюда поступали товары со всех концов Балтийского моря, со всей Европы. Одновременно шел оживленный культурный обмен. Связи готландских купцов были очень широки – на реках Русского государства они встречались даже с купцами арабской державы. И по сей день в готландской земле находят много арабских монет.

Тесные связи установились между Готландом и русским торговым центром Новгородом. Новгородцы имели свою торговую контору и собственную церковь в Висбю, а висбюские купцы – в Новгороде. Установлено, что готландские суда перевозили русский воск и пушнину в Англию.

В XIII веке Висбю стал крупным городом для своего времени. Его защищала сохранившаяся до нашего времени крепостная стена с сорока четырьмя башнями. И вот уже Висбю – один из важнейших центров могучего ганзейского союза,[3] который долго был хозяином на Балтийском море.

Но постепенно торговые пути стали перемещаться. На немецком побережье развивался все более могучий конкурент – Любек. Первый тяжелый удар поразил готландскую торговую республику в 1361 году, когда она была ослаблена страшной эпидемией чумы, а также перебоями в торговле и жестоким соперничеством между висбюским бюргерством (в немалой степени состоявшим из иностранцев) и прочими купеческими домами острова. Датский король Вальдемар Аттердаг, непримиримый враг Ганзы, высадился на Готланде со своей конницей и под стенами Висбю разбил наголову последнее готландское крестьянское ополчение. Город сдался без боя и сумел откупиться от сожжения и разграбления.

Однако в последующие века город неоднократно подвергался разрушениям. Пиратские вожди, иногда даже с княжеским званием, не раз превращали остров в свою базу.

В середине XVII столетия, когда Готланд воссоединился со Шведским государством, упадок на острове все еще продолжался.

Но самобытная народная культура обладает прочными корнями, более прочными, чем сосны на песчаных дюнах, где проходило детство героя этой повести – Оке. Готландская культура сумела устоять в веках, несмотря на все бури.

В 20-х годах XX века, когда начинается действие повести, Готланд в культурном и экономическом отношении постепенно догоняет остальные провинции Швеции. Изоляции острова приходит конец. Туристы открывают для себя романтические развалины в Висбю. Почерневшие в давних пожарах стены готических церквей затканы плотным ковром плюща, и в узких проулках, спускающихся к морю, горят лишь огоньки вьющихся роз.

Мирное вторжение с материка распространяется не только на Висбю. Отдыхающие обнаруживают, что на острове чудесные пляжи и что на протяжении короткого северного лета здесь больше солнечных дней, чем где-либо еще на той же широте.

Во второй части повести действие переносится в Стокгольм, куда приезжает искать работы пятнадцатилетний ике. Тридцатые годы – тяжелое время для рабочей молодежи Швеции… Оке познает теневые стороны жизни в шведской столице. В идеях рабочего движения и в дружбе с молодыми рабочими он черпает силу для борьбы с трудностями.

Многие читатели спрашивают: что же было с Оке потом? Мои близкие друзья уверяют, что он стал сотрудником рабочей газеты и писателем и что на его долю выпала радостная обязанность написать настоящее предисловие к русскому изданию своей первой книги.

Я не совсем уверен, что это так.

Возможно, Оке работает сейчас на заводе в Стокгольме, стал активным профсоюзным деятелем и защищает интересы своих товарищей. Но может оказаться, что он остался на родном острове и работает экскаваторщиком или бурильщиком на одной из каменоломен. А может быть, я встретил его, сам того не зная, когда не так давно побывал в родных местах на северном Готланде и выступал по просьбе молодых рабочих на занятии их литературного кружка.

Многое изменилось на Белом мысе. Сегодня по его полям идут тракторы, в крестьянских домах горит электрический свет. Книга перестала быть достоянием лишь состоятельных людей. На каменоломнях появились новые машины.

Впрочем, лично меня гораздо больше интересует судьба друга Оке, Бенгта. Ведь я не встречал его с тех пор, как он стал взрослым.

Лет десять назад я слышал, что Бенгт сдал экзамен на штурмана. Где он водит теперь суда – не знаю. Может быть, на Балтике, может быть, в Индийском океане.

Как и в давние времена, многие готландцы и сейчас становятся моряками и уходят в дальние плавания.

Тюрэ Эрикссон, 1957 г.

Часть первая. Белый мыс

Между высокими черноствольными каштанами хмуро проглядывала главная усадьба хутора Лингер, напоминая старую клячу с прогнувшимся хребтом. Темно-красная черепица поросла густым мхом, и стекла в маленьких окошках отсвечивали голубым и зеленым, словно льдинки.

На приступке у входа сидел босой мальчуган, вычерпывая дождевую воду из выбитых несчетными шагами углублений в известковых плитах. Заношенный, чересчур большой головной убор то и дело сползал ему на нос.

– Чертова шапка! – выругался он со слезами ожесточения в больших удивленных глазах и отшвырнул ее прочь. Непокорный чуб разом встопорщился, словно пук ржаной соломы.

Бог был где-то далеко, за облаками, бабушка тоже не могла его сейчас видеть. А что до Бруандера – хозяина, у которого работала бабушка, то его мальчуган не очень-то побаивался. Неизменно добродушный, флегматичный вдовец, он был готов часами сидеть на одном месте, опершись локтями на широкий стол. Усиленное употребление нюхательного табака придало коричневатый оттенок его уныло свисающим седым усам. В берестяную табакерку на подоконнике то и дело приходилось подсыпать табак, хотя она вмещала не меньше полкило.

– Каждый сходит с ума по-своему! – ворчала бабушка. – Я знавала людей, которые тратили все свои деньги на кофе и ходили от него желтые, точно китайцы.

Неужели бабушка видела китайцев? Наверно, видела. Она как-то раз даже в Стокгольме побывала, а здесь на острове знала все наперечет.

Маленькая, полная, с гладкими и розовыми, как у девушки, щеками, она умела, однако, сделать строгое и суровое лицо. И все-таки рядом с бабушкой Оке всегда чувствовал себя надежно. Он знал, что, несмотря на горячий нрав, она – его первая заступница. Причину бабушкиного недовольства было обычно легко понять. А когда ее высокий лоб, изборожденный морщинами, словно известковый утес, прояснялся, можно было не сомневаться – виновный уже прощен.

Вычерпав наконец всю воду, Оке побежал к калитке. За оградой на север, запад и юг простиралась равнина с осушенными болотами и бескрайними полями. Тут и там в поле двигались серые фигурки батраков. Жилистые люди с обветренными лицами упорно копались в вязкой глине. Они редко распрямляли спины, точно были на весь день прикованы к зеленым рядам ботвы.

– Кто хочет заработать что-нибудь на свекле, тот должен не лениться орудовать тяпкой, – говаривала бабушка. – Мне самой приходилось копать от зари до зари. За целый день только и съешь, что кусок ржаного хлеба.

Оке услышал, как молодой батрак окликнул девушек. Это был тот же необычный, жесткий северный говор, на который в минуту волнения переходила бабушка и который так резко отличался от местной певучей речи.

Внезапно у Оке словно закружилась голова. Ему показалось, что поле с зеленой ботвой медленно закачалось вверх-вниз, вверх-вниз. И, точно лодки из густого тумана, в его сознании всплыли отчетливые воспоминания о другой жизни, в иных местах.

…Он видел большую и темную крестьянскую кухню, связанную в его памяти с ощущением постоянного страха, а также частого голода и одиночества. Призрачной белизной отсвечивала кладка очага, над которым вытянулся ряд сурово глядевших на него начищенных до блеска медных кастрюль.

Однажды вокруг стола собралось много женщин; среди них была и бабушка. Она связывала тряпки в длинные полосы. Сам он притаился в углу, прислушиваясь к бесконечной беседе, в которой ровным счетом ничего не понимал. В конце концов он подобрал с полу несколько красных и ярко-зеленых лоскутков и стал играть ими. В тот же миг над ним склонилось узкое злое лицо приемной матери:

– Не смей трогать! Кому было сказано – сидеть на месте!

Щеку обожгла пощечина, и он скатился со скамеечки. Удар обрушился на Оке неожиданно и непонятно, как гром среди ясного неба, и горький плач мальчугана только усилился от поднявшейся суматохи и града злых слов.

Бабушка сорвалась с места и сунула кулак под нос обидчицы, которой едва доставала головой до плеча.

– Вот как ты обращаешься с детьми, обезьяна ты скверная! Я так и знала, что вы взяли мальчугана только из-за денег. Но больше он ни минуты здесь не пробудет, и приходу это не будет стоить ни гроша!..

Потом он жил некоторое время с бабушкой в маленьком домике у моря. От той поры он сохранил воспоминание о равномерно нарастающем и стихающем гуле волн, который ослабевал порой до невнятного шепота, но никогда не смолкал совсем…

К востоку от хутора, там, где голая равнина сменялась березняком и старым орешником, лежало неглубокое болотце. Луга отлого спускались к спокойной воде, в которой отражались заросли камыша и несколько горбатых камней с отчетливыми отметками уровня половодья.

Вдоль берега тянулась широкая полоса светлого известкового осадка. В засушливое время корка извести становилась почти белой и покрывалась сеткой глубоких трещин…

– Пошли, браток, накосим коровам травы на ночь! – позвал Бруандер после ужина, ткнув Оке пальцем в грудь.

Бабушка невольно улыбнулась, хотя и не одобряла тона Бруандера.

– Вы научите парня такому, что его потом люди застыдят!

Оке гордо нес пустой мешок, шагая за хозяином вдоль болотца. Бруандер шел вразвалку, брюки пузырились над голенищами грубых сапог, а ноги будто сами собой складывались пополам в коленях.

Время от времени он пускал в ход сверкающую косу, прокладывая дорожки к зарослям шиповника, окаймленным густой, высокой травой. Оке захотелось сорвать розовые цветы, однако он сразу же зацепился рукавом за колючки, и Бруандеру пришлось выручать его. Домой они возвращались не одни – рядом бежала маленькая речушка. Она пересекала земли хутора и вливалась затем в Гутхемсон – самую большую реку на острове.

Оке не раз говорили, что нельзя играть одному на берегу этой речушки. Но однажды он все-таки прокрался туда. Неподалеку от коровника находился водопой. Оке лег на серые доски и стал смотреть на непрерывно бегущую темную воду. Стайка маленьких рыбок подскочила к самой поверхности прозрачными легкими тенями. Он хотел поймать рыбку рукой, но та оказалась быстрее его. Если он долго лежал совсем тихо, рыбки снова выходили из своих тайников на дне, однако оставались по-прежнему неуловимыми.

Вдруг что-то зашуршало за его спиной. Рядом с ним стояла сгорбленная старуха, черная с ног до головы, от ботинок до шали, и злая до того, что у нее даже глаза почернели от злости. Она угрожающе замахнулась на Оке узловатой палкой и осыпала его ругательствами. Мальчик так весь и сжался в ожидании удара, не в силах сдвинуться с места. Не иначе это живая баба-яга. Внезапно явившись неведомо откуда, она в любой миг может улетучиться вновь…

На глазах Оке проступили крупные слезы, он собрался с духом и побежал, заикаясь и всхлипывая, к бабушке, которая разводила огонь под котлом.

– Силы небесные, что все это значит? – спросила она взволнованно, вытирая ему глаза фартуком.

Черная бабка приковыляла за Оке следом и стала в дверях, каркая как ворона:

– Порроть, порроть надо этого выродка! Он в меня камнями швырял!

– Да ты с ума сошел, парень!

В голосе бабушки звучала зловещая строгость, она взяла его за шиворот недоброй рукой. Оке был настолько поражен неожиданным обвинением, что даже онемел. В этот момент вошел Бруандер и бросил на каменный пол вязанку дров:

– Зачем ты прогнала мальчонку домой?

Старуха повторила свое обвинение и добавила, что Оке обозвал ее.

– Ты что это вздумала нас обманывать? Он ровным счетом ничего не сделал. Я же все время следил за ним – боялся, как бы парнишка не упал в воду.

Бабушка сжала губы в узкую полоску и посмотрела пристально на черную старуху.

– Вот оно что… – произнесла она с расстановкой. – Вы это придумали нарочно, чтобы мальчика побили! А ну – прочь отсюда, пока я не поторопила вас ухватом!

Старуха злобно усмехнулась с таким видом, будто собиралась плюнуть бабушке в лицо:

– Дожили! Выгоняют из сестриного дома, как собаку! Только этого не хватало!

– Не слушайте ее, – сказал Бруандер извиняющимся голосом, когда старуха ушла. – Она только и делает, что сплетни по дворам разносит, а детей – так просто не переносит, ведьма старая!

– Сдается мне, что это она меня не выносит, – ответила бабушка сухо. – Но только если она вздумает отыгрываться на мальчугане, то будет иметь дело со мной.

Оке долго не мог забыть страшную черную бабку. В ее лице он опять столкнулся с темной, необъяснимой злобой, которая разражалась, когда этого меньше всего можно было ожидать. Однако, когда старуха спустя несколько дней появилась опять, он не убежал к бабушке.

По стенам коровника вился густой хмель – там всегда можно было надежно укрыться. Оке спрятался за хмель и стал разглядывать страшную старуху, словно любопытная белочка. Присмотревшись внимательно, он решил, что бабка все-таки никакая не колдунья. А раз так, то он, наверно, сможет легко убежать от нее, если только не подпустит слишком близко.

Старуха прошла мимо, и ничего не случилось.

Оке вылез из-за хмеля и забрался на толстую жердь. К ней когда-то привязывали быков, которые приводили в движение молотилку. С покатой крыши сарая свисала осока – совсем как усы Бруандера, а внизу скалило зубы передаточное колесо. От него отходила длинная балка. Она была просунута сквозь отверстие в стене и исчезала в полумраке сарая. Теперь этим устройством давно уже не пользовались.

Когда пришло время обмолота, на дороге, ведущей к хутору, показалось закопченное чудовище на широких тяжелых колесах. В ту же минуту непонятно откуда вынырнула целая гурьба ребятишек, и взволнованные мальчишечьи голоса возвестили великую новость:

– Молотилка едет! Молотилка едет!

Откуда только прыть взялась у Бруандера! Он размахивал руками, кричал и командовал; тем не менее все благополучно наладилось, как только прибыл возок с инструментами. С него сгрузили бачки со смазочным маслом, колодки, которые положили под колеса молотилки, и прочие принадлежности.

Один за другим съезжались на нагруженных доверху возах соседи, и вскоре на обычно тихом дворе скопилось множество чужих людей и упряжек. В свекловичных районах мелкие хозяйства выращивают мало хлеба, поэтому молотилку нанимали сообща.

Машины и люди вытянулись в усердно работающую цепочку.

Черная труба локомобиля изрыгала дым и искры, а приводной ремень защелкал над головой у Оке с такой силой, что он на всякий случай отошел в сторонку. Желто-коричневая молотилка содрогалась от напряжения, хотя была величиной с целый дом!

Рыжий парень в истрепанной шляпе надел защитные очки и сунул первый сноп в рычащую пасть молотилки. Оке долго смотрел на него и на молодую женщину, которая неутомимо разрезала перевясла[4] кривым ножом.

Однако скоро Оке пришлось отступить: воздух наполнился густой колючей пылью, а с другой стороны молотилки мальчик только мешал парням, уносившим наполненные мешки.

Привыкнув немного к громким щелчкам ремня, Оке сразу ощутил неудержимую притягательную силу тяжело пыхтящего, пахнущего машинным маслом локомобиля. Вот кочегар подбросил в топку несколько поленьев. Голубоватые огоньки лизнули сухое дерево, быстро заставив его раскалиться докрасна. Оке смотрел словно завороженный в грозно гудящую топку и не заметил, как сзади к нему подкрался сынишка одной из работниц.

Коварный толчок сбил Оке с ног. Он вскочил с твердым намерением как следует рассчитаться с шутником, однако чужак успел уже вытащить из кармана маленькую жестяную баночку.

– Хочешь понюшку табаку? – спросил он примирительно, подражая лицом и голосом Бруандеру.

Оке взял немного светлого порошка и сделал вид, будто втягивает его в ноздрю. Чужак насыпал щепотку в рот и плюнул на дверку топки, отчего та сердито зашипела. Сквозь щелочку вырывались наружу красные огненные языки, и было слышно, как пламя бушует и воет под котлом.

– Аккурат, как в аду, – произнес с видом знатока озорник. – Не хотел бы туда попасть, черт возьми!

Оке ощутил невольное беспокойство за судьбу своего нового приятеля. Бог не так мелочен, чтобы преследовать за бранное слово, вырвавшееся в припадке гнева или отчаяния, но этот мальчишка ругается, похоже, только из желания казаться взрослее.

До самого вечера над током стоял, то усиливаясь, то ослабевая, деловитый гул. С наступлением сумерек на сеновал влетела наконец последняя охапка соломы, и на хуторе разом воцарилась торжественная тишина.

Бабушка стояла у печки разгоряченная и раскрасневшаяся, помешивая в огромном котле. В рисовом кулеше густо плавали изюминки, на длинном столе высились горы бутербродов. Однако едоки никак не могли развернуться. Пот и копоть вперемешку с пылью легли на лица жесткими масками, а накопленная за день усталость сковала все члены.

Бабушка угощала, уговаривала и подносила темное пенящееся домашнее пиво.

– Ешьте, люди добрые! Сегодня хорошо потрудились, – приговаривал Бруандер, показывая пример.

На деньги он был скуповат, но счел бы позором для себя, если бы дал повод кому-нибудь пожаловаться на еду. Понемногу за столом становилось оживленнее. Кто-то вспомнил случай, когда вот так же в день молотьбы на ток забрел бык и натворил немало бед.

Чрезвычайно обстоятельный во всех описаниях рассказчик никак не мог добраться до конца. Кое-кто начал уже покашливать и нетерпеливо посматривать в сторону бабушки. Она хорошо умела передавать речь и повадки других людей, и за ней укрепилась слава искусной рассказчицы. В минуты увлечения она даже привставала, стремясь придать своей речи большую выразительность.

– Расскажите какой-нибудь случай в Нуринге, – попросила наконец молодая женщина.

Ей никогда не приходилось бывать на севере, и уже один непривычный говор северян казался ей необыкновенно уморительным.

– Когда обжиг извести еще велся у нас полным ходом, – начала рассказ бабушка, – в Нуринге наехало много дельцов – ставили печи и выманивали у крестьян лес за гроши. Но старика Никкена, хозяина хутора Марте, никому не удавалось провести – ни приезжим богатеям с Большой земли, ни нашим собственным ловкачам. Старик разбирался в грамоте, что твой поп или дьякон, и ни на какие удочки не клевал.

В это же время установилась хорошая цена на баранину, так что наш Никкен неплохо зарабатывал и на лесе и на мясе. А когда богатство старика сравнялось с его упрямством, он решил, что пора обновить обстановку в большой зале, и отправился в Стокгольм на парусной шхуне. Правда, она шла с грузом извести; пароходы к нам тогда не заходили, так что это была единственная возможность попасть на материк.

Никкен отлично знал, что в Стокгольм надо являться в черной тройке, если хочешь, чтобы с тобой считались, но это не помешало ему отправиться в костюме из домотканого сукна, который он надевал в деревне по праздникам. В Нуринге в таких костюмах первые щеголи расхаживали, да и на Большой земле лучшего материала надо было еще поискать.

Однако в Стокгольме на суконный костюм смотрели иначе.

Зашел это Никкен в роскошный мебельный магазин для самого знатного люда, а там на него никто и глядеть не стал. Продавцы юлят, раскланиваются перед всеми, а его словно и не замечают.

Ну, наш старик и принялся ходить сам по магазину, товар разглядывать. Наконец остановился перед большим – до потолка – зеркалом в золоченой раме.

«Что стоит эта штука?» – спрашивает.

Но никто ему не ответил. Стоит ли обращать внимание на какого-то мужичка-серячка, который и говорит-то не так, как все! Такому в магазине-то и делать нечего.

А старик пождал-пождал, да как припечатает кулаком по зеркалу – только осколки полетели! То-то шум поднялся в лавке!

«Скажете вы мне хоть теперь, сколько оно стоит?!» – кричит Никкен, а сам на приказчиков смотрит.

«Сто крон!»

Сто крон! В то время это были огромные деньги. Но наш Никкен швырнул на прилавок две сотенные бумажки и говорит:

«Ну, так попрошу завернуть мне такое же, если у вас найдется».

Заключительную реплику бабушка произнесла отрывисто, словно гирю бросила на весы. Оглушительный хохот прорвал плотину напряженного молчания. Больше всех был доволен рассказом Бруандер. Он с силой ударил кулаком по столу:

То-то! Вот так с ними и надо!

* * *

Кончилось затянувшееся теплое лето, точно светлый сон пролетел. Быстро спускались сумерки, небо застилали тяжелые дождевые тучи, на смену зелени пришло серое однообразие глины.

Оке проводил большую часть времени в светелке – самой сухой комнате в доме. На маленькой полочке в углу хранились его сокровища: розовая фарфоровая свинка-подсвечник да изуродованный жестяной человечек, который когда-то умел плясать – когда еще был цел механизм.

Свинку подарил ему на рождество дядя Стен, который раньше батрачил у одного из местных богатеев, а теперь работал в каменоломне на побережье. Была еще у Оке обсыпанная снежными блестками рождественская открытка с надписью «Merry Christmas!».[5] Ее прислал дядя Хильдинг из самой Америки.

На открытке мальчик в пьексах катал на санках маленькую миловидную девочку. За ними семенил по сугробам улыбающийся дед Мороз.

Оке ощутил зависть и сосущую тоску. Видно, за границей, как и на Большой земле (так для Оке делился весь мир вне Готланда), зима приходит в прекрасном снежно-белом уборе.

А здесь – день за днем суконно-серый туман… Редкий снежок ложился на непромерзшую землю, и вместо белого ковра получалось грязное месиво. Неужели на острове так никогда и не было настоящей зимы?

– Еще какая зима бывала! – ответила, смеясь, бабушка, когда Оке обратился к ней со своим вопросом. – Когда я была молодая, снега и мороза было хоть отбавляй. Зимой восемьдесят первого все дороги занесло, и нельзя было пройти, пока не установился наст. Помню, как мы заблудились на санях в буран. Хорошо, на забор наткнулись – только вдоль него и выбрались к дому. Да и от забора-то только кое-где верхушки торчали.

Бабушка смолкла, призадумавшись.

– Да-а, не все-то я на санях каталась… С самого сызмальства узнала, что такое холод и работа. Едва мне исполнилось тринадцать, как пришел к нам Петер Смисс и стал уговаривать отца отдать меня ему в услужение. Обещал в год восемь риксдалеров, пару ботинок и материал на рабочее платье, да еще, мол, матушка Смисс научит меня ткать на станке – эта ведьма-то! Она меня и близко не подпускала к ткацкому станку. Вместо этого мне приходилось часами стоять на берегу и вылавливать из ледяной воды водоросли. Вот и вся наука. Сапог у меня не было, вот я и ходила мокрая по пояс… Был у них еще пятнадцатилетний батрачонок Юн. Помыкали они им, как хотели. По воскресеньям хозяева отправлялись в церковь, и Смиссиха делалась сразу такая набожная, всячески старалась показать священнику, какая она праведница. Но в то же время она никогда не забывала, уходя из дома, сделать метку на хлебе, чтобы мы не взяли куска в ее отсутствие.

– Бабушка, а какую метку она делала? – спросил Оке. Глаза его сверкали.

Не иначе метка была заколдованная, если не позволяла наесться в праздник досыта тем, кто так напряженно работал всю неделю.

– Какую метку? Да обыкновенную зарубочку вырезала ножом, – ответила бабушка небрежно.

Оке решил, что она просто не хочет выдавать секрет – видно, боится, что ее накажет нечистая сила.

Но вот как-то раз, когда хозяйка села ткать, бабушка прошла в кухню, взяла там два больших круга колбасы, висевших под потолком, и нарезала толстые ломти хлеба себе и изголодавшемуся батрачонку. Первый ломоть с ненавистной меткой она съела сама.

– И ты думаешь, они выгнали меня за это? Нет! Попробовали бы они найти прислугу, которая выдержала бы У них год! Иные сбегали уже через неделю. Когда подошел день расчета, хитрый кулак подмазал отца штофом водки, а маме подарил брошку. Мне он обещал красивое конфирмационное[6] платье – только бы я осталась. И получилось так, что я пошла в кабалу еще на год!

Бабушка сидела у печки с вязаньем в руках. Правый указательный палец, скрюченный подагрой, перекидывал нитку. Потом она прервала работу и протянула левую руку к огню, разминая все еще ловкие тонкие пальцы.

– Эта рука ничуть не изменилась с тех пор, как я уехала с острова Сандэн, – проговорила она в раздумье.

Три года бабушка находилась в услужении на этом таинственном, уединенном острове, где-то на севере, и ни разу не навестила за это время родной дом. Высокий пенистый прибой обрушивался с грохотом на скалистый берег, и осенью по месяцам не удавалось доставлять на остров продукты и почту.

– Там прошли мои самые счастливые дни… Если бы не Янне, я бы никогда не уехала из поселка у Бредсандского маяка, – продолжала она мечтательно.

Казалось, она обращается не к Оке, а к кому-то другому, невидимому для мальчика.

– Он только что вернулся в Нуринге – шесть лет ходил в дальнем плавании по Атлантике и Тихому океану. И вот придумал высадиться с маленькой скорлупки на мысу Тернудден и разыграть из себя потерпевшего кораблекрушение англичанина.

Бабушка смущенно улыбнулась: ей явно не хотелось сознаваться, что кто-то перехитрил ее.

– Я чуть было не поверила ему. Темный, курчавый, на шведа и не похож ни одеждой, ни повадками. Смотритель маяка узнал, конечно, сына старого Самюэля, но виду не показал, а с ним и другие.

Нурингский моряк загостился на островке. Смотрителю понадобилась новая лодка, и Янне охотно взялся выполнить его заказ. Так у Лиллии – самого завзятого гуляки и шелопая на всем острове – появился новый приятель, с неисчерпаемым запасом песен и рассказов о манящих океанских далях. А бабушка заколебалась в своем решении навсегда остаться на тихом лесистом островке с его дикой красотой.

Летним утром, когда дул свежий бриз, она уложила вещички, и Янне пошел вброд к своей скорлупке, неся на плече сундучок с одеждой.

Смотритель смущенно потер глаза при расставании и пожелал молодым смельчакам счастья в пути и в жизни. Лиллиа дирижировал прощальным «ура», энергично размахивая своей форменной фуражкой – той самой, которую смотритель не раз грозился отобрать. Провожавшие стояли на берегу до тех самых пор, пока белый, словно грудь чайки, парус не исчез за горизонтом.

– Никогда не забуду первую встречу с родителями моего будущего мужа, – рассказывала бабушка. – Маленькая, сутулая старушка стояла у печки, возилась с закопченными горшками. Кухня была низенькая, задымленная. Занавесок на окошке, видно, никогда и не бывало; всего-то и было на кухне, что некрашеный сосновый стол да пара скамеек. За столом сидел старик Самюэль – суровый такой, с большой золотистой бородой. От его сапог так и несло ворванью, а рот был набит доброй порцией жевательного табака. Еще кусок табака торчал из кармана, словно обрывок ремня. Но зубы у него были – крепче не сыщешь. Мне кажется, он мог бы, если б захотел, двухдюймовый гвоздь перекусить.

Немного погодя Янне и говорит, а не пора ли обедать. Старушка смутилась вдруг, прямо не знает, куда деваться. Тут старик как ударит кулаком по столу да как закричит, чтобы она подавала на стол, да погуще – небось молодые проголодались с дороги.

«Не шуми, не шуми, батюшка», – ответила старушка, а сама зашептала ему что-то на ухо.

Не успели мы опомниться, как старый Самюэль вдруг выскакивает из кухни, будто ошпаренный. Потом слышим – он стучит и орудует в кузне. Еще не сварилась картошка и рыба, а он уже входит с новым ножом в руке – только что выковал, даже железо еще не остыло.

И что же ты думаешь – в доме было всего три столовых ножа, и мать Янне с ужасом думала: как она станет накрывать на четверых!

Весь дальнейший рассказ бабушки был словно старый ковер, сотканный из будничных забот и тяжелого труда. И все-таки Оке не замечал, чтобы она раскаивалась в своем решении выйти замуж за Янне. Унылое однообразие сплошь и рядом перемежалось красочными, полными тепла воспоминаниями.

Немало легенд ходило и по сей день среди старых ловцов тюленей о сильном, коренастом человеке, который был дедом Оке.

– Он был первым и на море и на суше, – говаривала бабушка. – Мы трудились и жили счастливо, хотя оба не отличались покладистым нравом. Трудно нам приходилось – всех-то детей надо было накормить да одеть; но ругались редко. Только очень уж беспокойный был мой Янне. Вот и надорвал сердце, когда ему еще не было и пятидесяти.

Голос бабушки, взволнованно-ласковый, как всегда, когда она говорила о деде, внезапно посуровел.

– Он сам себя убил, когда ловил сбежавших овец для богатых крестьян в Стадаре. Ему никак нельзя было в ту осень браться за такую работу, но он всегда хорошо бегал, а нам к зиме совсем не мешало запастись бараниной и шерстью.

Только он кинулся догонять сбежавшего из загона барана, как в груди у него что-то оборвалось. Но Янне был упрям и не хотел сдаваться. Дорого обошелся нам этот баран!

Вечером они привезли Янне домой… Белого, как простыня. Пришлось вносить его в дом на руках. Врачи здесь, на острове, ничем не могли помочь. Потом нам удалось призанять денег, и он лег в больницу в Стокгольме. Только и там ему не стало легче. В конце концов он спросил главного врача напрямик:

«А не зря я здесь лежу? Можете вы меня вылечить?»

«Нет, не можем», – признался врач.

«Ну, тогда поеду помирать домой», – сказал Янне и попросил выписать его назавтра.

О многом мы с ним переговорили в те две недели, что он еще прожил после больницы. Как мне быть с домом, с долгами… У старой избы, которую еще Самюэль выстроил, уже крыша стала проваливаться, а для новой Янне успел только сруб поставить. Собственно, он и строил-то не дляжилья, а хотел в ней себе мастерскую устроить. Пришлось мне достраивать, как могла, а леса не хватило, так что обшивала избу уже самыми тонкими досками.

В последний вечер Янне сидел на стуле, Стена держал на коленях, а я как раз стелила. Мальчугану только что три года исполнилось. Он думал, что теперь-то уж папа поправится, раз запел впервые за много месяцев…

Бабушка попыталась напеть трогательную мелодию:

И гавань уже за волною близка,

Там встретит любовь моряка.

Это была его любимая песня, и так красиво он еще никогда не пел ее. Я уложила его и вышла было на кухню, но он тут же позвал меня.

«Анна! – говорит, а Сам смотрит на меня таким спокойным и светлым взглядом. – Анна, ты справишься как-нибудь».

Бабушка резко выпрямилась, словно стряхивая с себя воспоминания, и подбросила несколько поленьев в огонь. Ожившее пламя бросило яркий красный отсвет на ее задумчивое лицо.

– Не очень-то я верила в его слова, когда осталась одна с семью малышами и двумя стариками на руках. А только прав был Янне – справилась…

* * *

Бабушка все чаще стала поговаривать о своем домике и клочке земли, который сдала в аренду. Ей было как-то не по себе вдали от моря, и Оке понял, что она работает здесь только ради того, чтобы иметь возможность вернуться в Нуринге. Зимой она часто подрабатывала на стороне, потому что в это время года дела на хуторе не отнимали всего ее времени. Богатые крестьяне закатывали для своей родни пиры по всевозможным поводам и бабушку охотно приглашали стряпухой.

– К весне мы уедем, – предупредила она Бруандера сразу после Нового года.

Он был явно недоволен, но отговаривать не стал.

– Что ж, вам лучше знать, чего вы хотите, – только и сказал он.

Бабушка подсчитала свои сбережения и стала прикидывать:

– Коровой надо снова обзавестись, свинью купить – это все необходимый расход. Стен, наверно, поможет мне деньгами теперь, раз получил работу на каменоломне. Бредвика достаточно близко от дома, и он сможет наведываться.

Оке с большим волнением ждал отъезда, хотя ему и было жаль оставлять Бруандера – одного, в старом, холодном каменном доме. Черная старуха все еще преследовала Оке бранью и угрозами. Иногда ему снилось, что она загоняет его в бездонное болото своей узловатой клюкой. Втот самый момент, когда теплая илистая вода достигала Подбородка, он просыпался весь в поту.

Бабушка собиралась первую часть пути на север ехать по железной дороге, но разносчик рыбы нарушил ее планы.

Он явился рано утром, одетый, как обычно, в облепленную рыбьей чешуей, потрепанную кожаную куртку на меху. На розовые уши сползала теплая шапка, хотя солнце основательно припекало и вокруг груза рыбника вился рой мух.

– «Дора» пришла в рыбачий поселок, стоит сейчас на погрузке. Ночью выходит курсом на Бредвика, – сообщил он.

– Надо ехать в поселок, попросить, чтобы захватили нас, – решила бабушка.

«Дора», шхуна из Нуринге, уже не первый десяток лет ходила вдоль побережья, и бабушка хорошо знала ее теперешнего шкипера.

– Он с нас ничего не возьмет.

Под вечер Бруандер заложил рессорную бричку. Бабушка погрузила свои узлы и корзины, посадила Оке, и они двинулись в путь, оставляя позади и хутор на речушке, и свекловичные поля, и длинные канавы, и злую черную старуху.

Оке не оглядывался назад – он не сводил глаз с неутомимо вертевшихся колес, они чертили узкую ложбинку в известковой пыли, мягкой и теплой, как пепел, так щекотно просачивавшейся между пальцами ног, если идти босиком.

Проехав километров пять, они оказались в темном хвойном лесу. Домики стали попадаться только тогда, когда уже было недалеко до побережья.

Кто-то водрузил на каменный постамент возле сиреневого куста покрашенную в зеленый цвет мину. Бабушка недоверчиво поглядела на столь необычное украшение.

– И как только держат они такое чудище у себя под окнами! Рога все на месте, она может хоть сейчас взорваться!

– Наверно, они ее разрядили, – предположил Бруандер. – Говорят, лучшей и более дешевой взрывчатки для подрыва пней не найти.

– Не очень-то дешево обошлась она саперам, которые приезжали намедни в Бредвика разрядить мину! – проворчала бабушка. – От всех троих одни клочья остались, хотя парни подобрались бывалые и осторожные.

– В войну здесь на море немцы и русские схватились так, что весь берег дрожал от стрельбы, – сообщил Бруандер.

– Да, не иначе какое-нибудь чудо помогло нам, что нас в войну не втянули, – откликнулась бабушка. – И всегда-то война так и ходила вокруг нашего острова. Однажды прямо в Бредвика зашли английские военные корабли – думали напасть на Аландские острова, запереть Финский залив, чтобы помочь туркам, которые в ту пору воевали с русскими где-то на юге. Мама рассказывала, что это было как раз в канун большой дороговизны. С тех пор, после англичан, цены больше уже никогда не снижались. Беднякам все труднее приходилось…

Показалось море – оно вытянулось у самого края неба огромным блестящим серпом, медленно увеличиваясь в ширину. Воздух был пронизан ласковым вечерним светом и наполнен странной тоскливой музыкой. Оке никак не мог понять, откуда она исходит.

– Это нырки, они плавают на волнах большими стаями и перекликаются друг с другом, – объяснил Бруандер, сворачивая на торговую пристань.

Бабушка не ошиблась, положившись на благожелательность шкипера. Когда пришло время отчаливать, они улеглись с Оке на палубе между двумя пахнущими дегтем бухтами каната, завернувшись в свои одеяла.

Паруса громко заполоскали, вздымаясь словно грудь человека, которому не хватает воздуха, и внутри широкого черного корпуса натужно застучал вспомогательный мотор. Синие сумерки наползали, сгущаясь, на берег, где над лесом еще горел серно-желтый закат.

Оке приметил на небе маленькую тусклую звездочку. Она мигала ему до тех самых пор, пока он не заснул.

Сразу после восхода солнца шхуна вошла, тарахтя мотором, в залив Бредвика. Первой показалась старинная колокольня с черной остроконечной крышей и свежепобелейными стенами. Поселок вытянулся вдоль обрывистого берега, будто прикорнул на солнышке; пышные аллеи и сады, в которых утопали дачи и лавки, навевали ощущение покоя и благополучия.

Вдоль темной деревянной пристани нетерпеливо дергались на своих чалках лодки, ласково булькала поблескивавшая солнечными зайчиками вода. В военной гавани стоял на якоре большой корабль в серо-стальной броне. Разговор бабушки и Бруандера о войне не выходил у Оке из головы. Он так и ждал, что огромные корабельные пушки обрушат ураганный огонь на «Дору». Однако шхуна пронесла в целости свои залатанные паруса к пристани в глубине залива и причалила без помех.

По одну сторону набережной выстроились мрачные складские помещения, по другую – за глухим забором – высилась целая гора угля. Из-за прибрежных утесов выглядывало нечто вроде высокой трубы.

– Вот это? Это старая известковая печь, – объяснила бабушка, осматриваясь по-хозяйски кругом. – Когда я была молода, послужила у ее владельца… Трудно приходилось мне после и у крестьян на хуторах, а только на господ угодить – куда труднее.

Бабушка договорилась со шкипером, что вещи пока останутся на шхуне, потом повела Оке с собой, в обход поселка. Они шли так довольно долго, а затем свернули на необычную и очень утомительную дорогу. На просмоленных деревянных поперечинах, которым не было числа, лежали уходившие куда-то вдаль узкие железные балки. Бабушка легко переступала с одной поперечины на другую, но Оке то и дело спотыкался.

– Как будто в такую рань паровоза не должно быть, – сказала бабушка, тревожно поглядывая назад.

А если пойдет – куда они денутся? Дорога была стиснута с обеих сторон крутыми каменистыми откосами без единой травинки. Оке облегченно вздохнул, когда узкий просвет впереди расширился в огромную выемку, где рельсы разветвлялись, будто суковатое дерево. Вдоль испещренных белыми пятнами склонов выстроились ряды ржавых вагонеток. Около них лежали еще какие-то странные железные штуки, от которых тянулись непонятные красные змеи.

– Это бурильные молотки, они приводятся в движение воздухом, а воздух идет по шлангам, – пояснила бабушка.

Однако бабушкино объяснение мало что говорило Оке. Неужели морской воздух обладает такой невероятной силой?

Узкая тропа вывела их на край каменоломни. Ни кустов, ни деревьев, даже земли не осталось здесь на каменных откосах. Поодаль, куда не долетали разбрасываемые взрывами обломки, вытянулось унылое длинное строение.

– Где тут главный барак? – спросила бабушка пожилого полуголого мужчину, вышедшего из дома по своим утренним делам.

– Вон там, подальше в лесу, если только клопы не унесли его за ночь, – ответил он.

…Дядя Стен только что встал с койки и протирал заспанные глаза, когда они вошли в комнату, которую он делил с тремя товарищами.

– Как, мама, вы в Бредвика, и так рано? – воскликнул он удивленно.

В комнате было душно от табачного дыма и запаха пропотевшей одежды. Дядя Стен распахнул окно и повернулся к молодому рабочему, возившемуся у чугунной плиты:

– Ополосни-ка пару кружек, угостим маму и парнишку кофе.

Рабочий широко улыбнулся, сверкая белыми зубами; на бронзово-коричневом лице искрились веселые карие глаза.

– Это Еста, мы с ним в одной бригаде, – представил его дядя Стен. – Чистокровный швед, хотя и кажется цыганом, когда загорит на солнце.

Оке не сводил глаз с дяди Стена, тщетно пытаясь узнать его. Дядя напоминал лицом бабушку, и у него были такие же светлые волосы, с той разницей, что у бабушки они поредели и стали седыми. Сколько он ни приглаживал свою шевелюру, упрямый чуб все равно падал на лоб.

Кожа на его руках была жесткая и обветренная. Между большими и указательными пальцами она потрескалась и кровоточила.

– Когда кожа трескается вот так весной, надо смазать ее воском и дегтем, а сверху обмотать шерстяной ниткой, – посоветовала бабушка.

Оке перевел взгляд на стену – там висели несколько снимков, в том числе портрет бородатого старика. В отличие от других фотографий изображение старика было украшено искусственными красными розами.

– Это дедушка? – спросил он.

Дядя Стен заулыбался, но ответил что-то совершенно непонятное:

– А что, пожалуй, Кропоткина[7] и впрямь можно назвать дедушкой радикального рабочего движения?

– Не успел глаза продрать, как уж болтаешь про свою политику! – пробурчал один из соседей дяди Стена по комнате и вышел на улицу вместе с напарником, сильно хлопнув дверью.

Ёста поглядел им вслед и состроил такую рожу, будто проглотил что-то горькое.

– Им всегда невтерпеж! Скоро станут долбить камень задолго до гудка.

– Сколько же они наломали вчера? – спросил дядя Стен.

– На одну вагонетку больше нас, а ведь и мы сил не жалели. Кончится тем, что нам опять снизят ставки!

Дядя Стен переговорил с бабушкой о делах, затем влился в поток рабочих, покидавших бараки. Многие из них были в характерных остроконечных широкополых шляпах. Спецовки до того пропитались пылью, что казались скорее белыми, чем синими.

Попрощавшись с дядей Стеном и Ёстой, бабушка и Оке направились обратно в поселок, но теперь уже по другой дороге. Не успели они отойти немного, как со стороны каменоломни послышался назойливый треск, а затем грохот рвущихся динамитных патронов.

– Теперь все дело в том, подвезет ли нас кто-нибудь до Мурет, – сказала бабушка озабоченно.

Лишь около полудня им попался крестьянин, который приехал в Бредвика купить себе плуг и направлялся теперь на Нурингский мыс. Его малорослые лошадки с сивыми лохматыми гривами трусили довольно весело, и скоро путники оказались в глубине леса, разделявшего Бредвикский и Нурингский уезды.

Изогнутые штормами сосны упрямо цеплялись за каменистую почву, ощетинившись пышными серо-голубыми кронами. Можжевельник стелился по скудной земле совсем низко, напоминая косматого зверя. Скромные лесные цветочки, казалось, сторонились неласкового уголка. На прогалинах росли лишь плотные кожистые листья ластовня.

Глубокая колея пересекала поросшую травой вырубку, где слой земли был несколько толще. Бабушка показала на покосившийся сарайчик и серый дом с забитыми окнами:

– Здесь жил твой отец, пока не распрощался с родным гнездом.

Насколько Оке помнил, он видел отца только один раз… Отец поговорил с ним тогда, угостил леденцами из кулька и неуклюже потрепал по щеке. У него было обветренное и чужое лицо. Уходя, он пригнулся, чтобы не стукнуться головой о притолоку низкой двери бабушкиного домика…

– Что-нибудь слышно от него – от Лассе? – спросил возница с плохо скрываемым любопытством.

– Нет. Ему, видно, и без нас дел хватает, – ответила бабушка сухо. Она помолчала, погрузившись в свои мысли. – Неудивительно, что дело так кончилось – разве прокормишь семерых детей на этом камне! Тут не то что хлеб – бурьян не станет расти.

Оке перебил ее нетерпеливыми вопросами. Неожиданно они выехали из леса. Изумрудно-зеленые всходы ржи на широких полях поднялись, казалось, прямо из известкового щебня и серого булыжника. Под темными камышовыми крышами стояли в ряд коровники, углом к направлению господствующего ветра. Плотной каменной стеной тянулись ограды, сложенные из тщательно подогнанных плоских плит.

Дорога сделала большую, непонятную на первый взгляд петлю в сторону голого мыса, потом спустилась к берегу залива. Теперь они ехали по плодородному краю, который был когда-то морским дном, и вдыхали острый запах гниющих водорослей. Высокие деревья с пышной листвой, отбрасывавшей густую тень на дворики, окаймляли покрытую бурой пылью, всю в выбоинах деревенскую улицу. Телефонные провода сгущались у дома с голубой вывеской на стене. Напротив стоял новый магазин с большими витринами. Не нужно было даже заходить внутрь, чтобы посмотреть на товары.

– Поднажился на войне этот новый торговец… – протянул крестьянин с завистливым восхищением в голосе.

– Похоже, старому лавочнику скоро придется сдаваться. Вот тогда мы увидим, чего стоит этот благотворитель Бугрен, – ответила бабушка.

Дорога снова пошла вверх, в сторону лежавших высоко над морем тощих известковых песков. По краю обрыва выстроились цепочкой серые пузатые башни. Та, что поближе, стояла наполовину разрушенная, но остальные сохранили вращающиеся деревянные макушки, на которых были закреплены широкие, теперь уже дырявые крылья. Маленькие темные оконца угрюмо смотрели на новое, свежепросмоленное строение с высоким куполом.

Оке решил, что это церковь.

– Нет, это паровая мельница, – поправил его возница. – Теперь не приходится больше ждать ветра, чтобы намолоть муки.

– Да-а, новые времена приходят на наш остров, – произнесла бабушка задумчиво.

Вдоль обочины дороги паслись серые овечки. Одна из них испуганно заблеяла, когда телега подъехала совсем близко, и все стадо бросилось наутек. Маленькие копытца звонко стучали о проглядывавший тут и там камень.

Потом показалась наполовину скрытая в высокой траве дощечка с какими-то цветными знаками и стрелой. Оке попытался мысленно сделать из кнута возницы лук, положить на него эту голубую стрелу и послать ее далеко вперед над ослепительно белым полотном дороги. Ехать навстречу новой жизни, пусть даже на скрипучей, пахнущей навозом телеге – это было для него целым событием.

Доски с закорючками и стрелами встречались часто. Некоторые были вытесаны из камня; попадались также грубые, необтесанные тумбы с какими-то значками.

– Такой знак ставят на границе дорожных участков, за которые отвечает тот или иной хуторянин, – объяснила бабушка.

В голове Оке родилось смутное воспоминание: серый, дождливый день, длинные упряжки на дорогах, скрип железных лопат по мокрому гравию. Седой крестьянин подгоняет своих сильных, но ленивых быков энергичными, порой даже сочными возгласами, перемежаемыми словами убеждения, Потом быки стояли на привязи у бабушкиного коровника, и сутулый жилистый старик, задавая быкам корм, проходил в опасной близости от опущенных рогов…

Над песками повисло сонное марево, напоенное запахом полыни и тимьяна.

Утомленный ездой, невыспавшийся, Оке не выдержал. Он уснул, пристроившись на узле с одеждой, и проснулся, уже когда телега снова спускалась с холма.

– Теперь считай – мы дома, – сказала бабушка.

Трава на обочинах была гуще и свежее, чем на иссушенных солнцем склонах там, наверху. Густая листва ольхи и вечно трепещущей осины притеняла землю, сосны зарывались глубоко в песок своими корнями, вздымая вверх розовые, стройные, как мачты, стволы.

Нурингский мыс был целиком созданием моря, нагромоздившего горы песка между узкими известковыми рифами. Песок откладывался здесь уже на памяти людей, прямо на глазах. Этим и объяснялось, что в лесу вам попадался вдруг хутор с неуместным, на первый взгляд, названием Высокая Отмель или что маленькая приморская деревушка недалеко от оконечности мыса именовалась Островком.

Большинство песчаных дюн со временем отступило от моря и успело уже порасти сосной и мхом, но вдоль самого берега еще остались подвижные окраинные дюны.

Рассказывают, что однажды явившийся с моря неприятель не решился высадиться на берег только потому, что принял песчаные горы за целую армию рыцарей в блестящих доспехах, верхом на белых конях, поджидавших врага в полной боевой готовности.

Если эта легенда и имеет под собой какое-нибудь Реальное основание, то вероятнее всего, что военачальники исходили из других, менее фантастичных соображений, давая приказ сняться с якоря: Нурингский мыс пользовался в старину на Балтике дурной славой. Его жители исстари привыкли к кровавым схваткам с эстами[8] и материковыми шведами за лучшие места боя морского зверя. Для своего времени они были неплохо вооружены крупнокалиберными ружьями, а на худой конец отбивались и копьями, предназначенными для тюленей. Со стороны суши мыс был защищен топями, а среди опасных прибрежных рифов орудовали нурингские пираты на своих просмоленных лодках с высокими форштевнями.[9]

Берег залива Скальвикен долгое время оставался непригодной к земледелию трясиной, убежищем уток, комарья да охотников за лягушками – ужей. Еще недавно лишь черные топи да густые заросли ольшаника тянулись здесь между дюнами.

– Смотрите, Мурет стал совсем красивым местом, – сказала бабушка, глядя на окаймленный лесом цветущий луг. – Кто бы подумал лет пятьдесят назад, что здесь будет так славно? Тогда тут можно было видеть только вонючие лужи да редкие дымные хибарки, полные голодной детворы. Мой свекор Самюэль Шёберг пришел сюда одним из первых – купил песчаный бугор с топью внизу и принялся за работу.

– Зато сейчас здесь отменная почва для огорода, – заметил возница одобрительно.

– А сколько трудов пришлось положить… Среди первых поселенцев были такие бедняки, что даже тачки купить не могли. Песок, чтобы засыпать трясину, носили в ящиках на себе. Только и было у них имущества, что рыболовные снасти. А без снастей перемерли бы все с голоду, дожидаясь первого урожая…

* * *

Бабушкин домик приютился под сенью самой старой из прибрежных дюн Скальвикена, давно уже успевшей превратиться в покрытый жесткой травой серо-зеленый холм. В квадратном строении, обшитом тонким тесом, помещались одна-единственная комнатка и тесная кухонька. Красная краска на наружных стенах изрядно поблекла, драночная крыша потемнела от гнили.

Едва бабушка отперла дверь, как оттуда выскочил кот с ободранным носом, фыркнул и скрылся в отверстии каменного фундамента.

– Не может быть! – воскликнула бабушка растроганно и удивленно. – Неужели Моппе удрал от Вилле Мёрка и жил здесь дикарем все это время?

Оке лег на живот и поглядел в дыру, но увидел только два сверкающих в темноте золотистых глаза.

Одичавший кот, каждая вещь в домике, рассказы бабушки о ранних годах его детства – все это пробудило в Оке множество воспоминаний.

…Стоило ему позвать «кис-кис!», как неслышно появлялся большой белый с рыжими пятнами зверь. Хорошо было зарыться лицом в пушистый мех и слушать ласковое мурлыканье, когда в комнате царила тишина, сгущаясь в темных углах и закутках. Правда, Моппе часто пропадал где-то по целым неделям, но у Оке был еще друг, никогда ему не изменявший: тряпичная кукла с лицом в голубую полоску. Несколько стежков черной шерстяной ниткой обозначали рот, нос и глаза, и этого было Достаточно, чтобы Оке видел в кукле живого товарища по играм.

– Бабушка, ты за дровами идешь? – спрашивал он каждый раз, когда ей приходилось оставлять его одного.

– Да, я только до леса и обратно, – подтверждала она, куда бы ни шла на самом деле.

И он успокаивался, потому что лес можно было увидеть в окна с трех сторон, если влезть на табуретку. Только на юг открывался другой вид. Там взгляд упирался в откос прибрежного холма, который заслонял собой весь мир. Вверху на гребне стояла березка, раскинув на фоне неба зеленую верхушку, а из-за гребня доносился неумолчный гул моря.

Перед самым окном качались ветви старых, но еще плодовитых яблонь. Их никто не подстригал, и они сравнялись макушками с коньком крыши. Одна из них – «немка» – была родом из Гамбурга: дедушка побывал там однажды на ярмарке, отведал удивительно вкусных яблок и сберег от них семечки.

Устав торчать у окна, Оке начинал коситься на голубой шкафчик. В нем хранилось много заманчивых предметов, но шкафчик, как и стол, был запретной зоной. А чтобы он помнил об этом, бабушка выставляла на видном месте розгу. Один вид ее держал Оке в страхе, хотя бабушка никогда не била его. Оке опасался, что розга сама может коршуном наброситься на него даже без бабушки. А то зачем бы ей оставлять розгу сторожить вместо себя?

В конце концов бабушка уступила его настойчивым уговорам, и кинула розгу в огонь, а новую уже не стала заводить…

У подножия холма в болото вдавался небольшой участок земли, который бабушка решила не сдавать в аренду. На дальнем конце сквозь комья торфа и ила, разбросанные для удобрения вперемешку с сухими водорослями, еще просвечивал белый песок, но ближе к саду образовался хороший перегной.

Сразу же после возвращения бабушка вскопала несколько грядок и строго-настрого запретила Оке возиться на них.

Как-то раз он услышал ее голос с поля:

– Фина, поставь чайник на плиту! Я сейчас приду!

Нехитрый запор кухонной двери повернулся, и вошла бабка с соседнего хутора. У нее были полные щеки с красными прожилками и острый нос.

Печка имела обыкновение пускать клубы дыма через дверцу когда в нее клали слишком много щепок, и Фина Лагг не скоро прокашлялась, разжигая огонь.

– Это хорошо, что ты зашла, – я смогу передохнуть немного, – сказала, входя следом за ней, бабушка и принялась отмывать руки от земли.

Фина прошла по-хозяйски к шкафчику и достала посуду. Из-за ее толстой домотканой юбки вдруг робко выглянули чьи-то голубые глаза.

– Не стыдно тебе вечно за меня цепляться? – сказала Фина босоногой курносой девчонке. – Ты ведь уже большая. Пошла бы лучше, поиграла с мальчиком.

Гюнвор нерешительно перебирала золотистую косичку не слишком чистыми пальцами. Оке стоял неподвижно у печки и смотрел на девочку с любопытством и восхищением. Он уже приготовился показать ей нечто необычное – не у каждого мальчика есть огромный дикий кот с рыжими пятнами. Правда, Моппе все еще боялся людей, несмотря на все ласковые слова и обильное угощение молоком. Вот и теперь он уже успел забиться под кровать, но Оке удалось вытащить его оттуда, к большому восторгу Гюнвор.

Однако на Фину вид кота произвел совершенно иное впечатление. Она резко отставила чашку, плеснув кофе на поднос:

– Так вот он где! Этот вор то и дело наведывается к нам в курятник за яичками!

– Что ты говоришь! Да где это слыхано, чтобы коты яички таскали? – попыталась успокоить ее бабушка.

– Да уж будьте уверены! И если вы сами с ним не разделаетесь, то мой хозяин подкараулит его с ружьем.

– Пусть только попробует! – возвысила бабушка голос. – Теперь, когда мы вернулись, кот перестанет шкодить. Кормим мы его досыта.

У Фины даже глаза позеленели от негодования, а волосы на бородавке у нижней губы сердито задрожали:

– Если только ваш кот еще раз сунет нос к нам на участок, мы его на месте пристрелим!

Моппе вырвался из рук Гюнвор, распахнул дверь в сени и шмыгнул по крутой лестнице на чердак. Оке побежал следом, разыскал кота в самом темном углу и обнял его, заливаясь слезами. Сквозь густую шерсть он чувствовал частый стук кошачьего сердечка. Противный Лагг хочет всадить в это сердечко заряд дроби, отнять у Оке его друга… Казалось, кот понимал мальчика. Он обхватил его шею сильной лапой, словно хотел утешить, и нежно лизнул в щеку.

Тем временем перепалка на кухне продолжалась, хотя перекинулась уже на другое.

– Небось, когда межу проводили, вы сколько нашей земли отхватили! – сердито кричала Фина.

– Уж ты бы помолчала! Что ты скажешь о канале, который мы вместе прорыли и за которым должны были вместе следить? Не найми я людей, он уже давно бы обвалился.

Бабушка разгорячилась не меньше Фины – можно было подумать, что у нее с семьей соседа-бондаря вражда не на жизнь, а на смерть.

* * *

Спустя несколько времени после этой ссоры явился новый гость. Оке опять сидел один дома; вдруг в дверь решительно постучали, и вошел странно одетый старик. На нем был сюртук из грубой холстины и сильно поношенные, сужающиеся книзу брюки, на голове – пожелтевшая панама. Порывистыми жестами и живыми глазами он напоминал задорную синичку, которая ничего не боится, но постоянно держится начеку. Старик внимательно оглядел Оке, потом заговорил, тряся бородкой:

– А где твоя бабушка?… Ах, вот как: угу – на лугу… И он тут же исчез, прежде чем Оке успел опомниться.

Скоро пришла бабушка и объяснила, в чем дело:

– Придется тебе пойти со мной к Мандюсу. Он хочет, чтобы я прибрала у него. А уж если он что вобьет себе в свою упрямую башку, то не может подождать и минуты.

Мандюс только недавно продал свой старый дом, стоявший у шоссе в тени елей. Ели эти были своего рода достопримечательностью, потому что хвойный лес не успел еще добраться до мыса Нуринге. Новый домик, маленький и аккуратный, как сам Мандюс, был выстроен на южном, солнечном склоне Страндосен. Хозяин покрасил наружные углы ярко-зеленой краской – только потому, что обычай требовал белого цвета.

С беленых стен смотрели широкие окна, массивная дверь пахла свежим дегтем. Не всякому разрешалось переступать порог этого дома, но сегодня Мандюс был настроен благодушно.

. – Только ничего не трогай, – шепнула тревожно бабушка, входя с Оке в комнату.

Неприятный острый запах ударил им в нос и защипал в горле.

– От этих бутылок держись подальше, – произнес Мандюс предостерегающе, словно прочитал мысли Оке. – Если тебе на пальцы попадет кислота, то разъест до самых костей!

Оке с уважением оглядел бутылки на подоконнике. Подумать только – на вид обычная вода, а на самом деле в них какое-то зелье, которое может съесть его пальцы! Пожалуй, лучше и от верстака держаться подальше. А как хотелось потрогать и подставку, и гравировальные инструменты, и маленького деревянного ежика с тонкими металлическими иголками, и коробочку с заклепками…

Мандюс выдвинул из стола ящик, достал кипу бумаг и лекала.

– Узнаешь, Анна, эту шхуну? – спросил он, показывая большой рисунок.

– Так это же «Заря» – та самая, которая села на камни у мыса Рёрудден много лет назад!

– Верно, – подтвердил Мандюс с довольным видом и погладил свою холеную бородку.

– Спасли тогда хоть кого-нибудь? Помнится, шлюпка перевернулась и вся команда утонула.

– Как же, капитан добрался до берега – он был опытный пловец. Но только ему разбило голову камнем, и он умер от потери крови, прежде чем мы довезли его до доктора.

Оке привстал на цыпочки, чтобы лучше увидеть волнующие и ужасные события, которые Мандюс запечатлел на листке бумаги. Большая трехмачтовая шхуна с оборванными штормом снастями билась о камни, захлестываемая высокими волнами. На берегу лежал раненый капитан в спасательном поясе.

– Самое удивительное во всей этой истории, что я сам же и строил это судно! – продолжал Мандюс. – В последний месяц моей работы на Южной верфи в Стокгольме мы как раз заложили «Зарю». С тех пор уже пятьдесят лет прошло…

– Вот ведь какие совпадения случаются, – промолвила бабушка задумчиво.

– Да, всякое бывает…

Мандюс положил рисунок обратно в ящик, взял вместо него какую-то странную красноватую дощечку и подошел к маленькому горнилу, где потихоньку тлели уголья. Охваченный любопытством, Оке пошел за ним, но быстро отступил назад – угли вдруг раскалились и зафыркали искрами на медную пластинку. Мандюс ногой привел в движение большие мехи, которые с хрипом и скрипом выдували струю воздуха на огонь.

Нагрев пластину, Мандюс подхватил ее клещами и перенес на наковальню, после чего принялся колотить по ней молотком. Этой пластине было предназначено стать блюдом для фруктов с выгравированным на дне изображением крепостной стены Висбю и гирляндой роз по краю.

У Мандюса была целая полка с готовыми блестящими вещичками, и, когда бабушка и Оке собрались домой, он достал оттуда небольшую медную рамочку.

– Держи! Подрастешь – вставишь в эту рамку карточку своей невесты, – сказал он Оке и лукаво подмигнул.

Оке изо всех сил прижал рамку к груди. Он был совершенно ошеломлен и еле выдавил из себя «спасибо». Но бабушка считала, что он не может принять этот подарок.

– К чему отдавать мальчишке такую красивую вещь? За нее, если продать, можно хорошую цену получить.

– Ерунда! – сказал Мандюс сердито. – Господам из Висбю подавай одни кофейные котелки с треножником на старинный лад, а туристы покупают только те вещицы, на которых изображена крепостная стена.

…Иностранное слово «туристы» было совершенно новым для Оке, однако оно очень быстро навязло ему в ушах, словно назойливое жужжанье толстого шмеля.

Мандюс продал не только домик под елями, но и луга с зелеными рощами между шоссе и заливом – самые красивые во всей округе. Теперь здесь появилось новое строение с верандой во весь фасад, над которым усердно трудились маляры.

– Этот ресторан, говорят, сам «король» строит, – с почтением в голосе сказала бабушка, проходя мимо с Оке.

Она, конечно, имела в виду не того обвешанного орденами мужчину с золотыми эполетами, с широкой лентой через всю грудь и острыми усиками, которого можно было увидеть на олеографиях в крестьянских домах или на дешевых кофейных подносах, украшенных овальными изображениями многочисленной семьи Бернадотов.[10] Тот монарх был чуть ли не сказочной фигурой, пребывавшей в продолговатой стране за морем, о которой Оке имел самое смутное представление. Зато «готландский король» воплощал в своем лице весьма ощутимую власть и силу, в чем убеждался рано или поздно каждый житель острова. Седой, толстобрюхий судовладелец был хозяином пароходных линий, железных дорог и туристских гостиниц. С каждого человека и с каждого места груза, прибывавших на пристань Висбю. его компания собирала немалую дань – либо непосредственно, либо через многочисленные извилистые ручейки торгового оборота.

– Не пойму я что-то, на чем он только рассчитывает нажиться в нашем захолустье, – говорила бабушка. – Нет у нас здесь ни старинных церквей, ни развалившихся монастырей – ничего такого, ради чего богатые люди готовы весь свет объехать, лишь бы увидеть.

Однако на этот раз бабушка ошибалась. В Мурет имелись самые настоящие памятники древности. Около леса, неподалеку от высоких белесых гребней Стурхауен, можно было увидеть четырехугольные углубления в земле и остатки каменной кладки.

Имелись и достопримечательности другого рода; например, Лизин луг – сырая, мшистая, поросшая осокой прогалина, постепенно переходившая в болото. Здесь между двумя высокими соснами находилась глубокая яма с темной гнилой водой – старый колодец. Доведенная до отчаяния нищетой и одиночеством, Лиза Кваст утопила в нем своего новорожденного ребенка.

В лесных зарослях, поглотивших заброшенные хутора, попадались кустики смородины с кислыми ягодами и одичавший, несъедобный крыжовник. Об этом Оке узнал от Тюнвор. Однажды она увильнула от присмотра за младшими и показала ему все потайные ягодные места, заставив поклясться, что он никому не откроет ее секрет.

В то лето автомобили стали обычным явлением в Мурет. Густые облака пыли застилали все дороги, ложась серой пеленой на зелень по обочинам. Бабушка припомнила слышанное в детстве предсказание, что когда телега поедет без лошади – того и жди, конец света настанет. Молва приписывала это предсказание неведомой древней прорицательнице.

– Моя мама никак не могла себе представить, чтобы это было возможно. А вот мне удалось увидеть такие телеги! – говорила бабушка гордо; близость конца света ее явно не пугала.

Но Оке после этого каждый день ждал, что земля вдруг свернется сухим листком или рассыплется черной пылью у него под ногами. Ведь прорицательница была не какая-нибудь там заурядная цыганка-гадалка, из тех, что читают по ладони и предсказывают судьбу на картах. Она безошибочно предсказала исход мировой войны, хотя жила за много столетий до нее! Оке пытался выяснить подробности деятельности этой поразительной особы, но безуспешно. Где она жила – здесь, в Нуринге, или, может быть, в Бредвика? Никто не мог дать ему точного ответа, хотя все отлично знали, что именно она предсказывала и как удивительно все сбылось.

Бабушка склонялась к тому, что ворожея нездешняя, и с полным убеждением утверждала, что вместо одной ноги у нее была гусиная лапа. Оке пытался представить себе прорицательницу по бабушкиному описанию, однако гусиная лапа все время сбивала его с толку.

…Особенно остро пахло бензином в том месте, где начинался проселок, соединявший шоссе с дюнами. Здесь останавливались огромные туристские автобусы из Висбю, и тем из пассажиров, которые хотели полюбоваться видом с гребней дюн, приходилось продолжать путь пешком.

Случалось, какой-нибудь самонадеянный автомобилист пытался одолеть холмы на своей машине, но колеса неизменно завязали в песке, и потом приходилось немало повозиться, чтобы выбраться назад. В таких случаях ребятишки отваживались подойти поближе; обычно же они разглядывали чужаков с почтительного расстояния.

Оке страшно пугался, когда приезжие вдруг заговаривали с ним. Они говорили так быстро, что он ничего не успевал понять и отвечал лишь мучительным молчанием.

Хак и не дождавшись, когда он сообразит в чем дело, они презрительно или сочувственно пожимали плечами и обращались к ребятишкам постарше, которые уже ходили в школу и лучше разбирались в удивительном наречии шведов с материка.

Раньше готландский диалект годился на все случаи жизни, теперь же вдруг получалось, что говорить на нем так же неприлично, как сморкаться в пальцы. И если Оке тем не менее каждую свободную минуту торчал у автобусной остановки, то не только потому, что его привлекали машины, – всем существом он прислушивался к разговорам туристов, стараясь освоить их непривычный говор.

Пытаясь понять, что могло привлечь приезжих в нурингское захолустье, бабушка совсем упустила из виду песчаный пляж залива Скальвикен. Он протянулся светлой дугой почти на пять километров от лесистого мыса Рёрудден до бурых скал Архаммарен. Со стороны лодочной пристани, где обычно купались Гюнвор и ее младший братишка Бенгт, люди на пляже казались роем черных мурашей, и дети не могли понять, почему приезжие теснятся на таком маленьком клочке.

Несмотря на размолвку с Финой, бабушке приходилось просить лагговских детей присматривать за Оке, когда он убегал с ними к заливу. Вдоль берега тянулась широкая отмель; однако случалось, что течение увлекало в море даже умелых пловцов. При малейшем волнении у песчаных кос начинал бесноваться коварный прибой.

Далеко-далеко от берега небо спускалось прямо в море, а на полпути до четкой линии горизонта лежал островок Рёрхольмен. Окаймленный желтой полоской песчаного берега, с маленьким пригорком на одном конце, он напоминал длинную баржу. Такие баржи перевозили по морю известняк. Только они держались подальше от берега, так что не было видно даже кончиков мачт. Моряки боялись Длинных подводных скал, тянувшихся от острова в море, словно щупальцы морского хищника.

Над мхом и порыжевшей травой возвышалась одинокая иссохшая сосна. В былые времена она служила наблюдательной вышкой мародерам, грабившим суда, которые терпели крушение на далекой Восточной мели. Эта сосна производила странное впечатление на голом островке и раньше, когда стояла с зеленой кроной и в ее стволе еще бродили живые соки; теперь же она казалась призраком, воздевшим к небу иссохшие руки и бросающим вызов всем непогодам.

На мысу Рёрудден стоял сарайчик – общее владение двух живших здесь крестьянских семей. Он никогда не запирался, и в нем постоянно ночевали рыбаки. Одни лишь чайки протестовали против этого вторжения, наполняя воздух хриплыми криками, шорохом крыльев и мельканием белых грудок, когда рыбаки подходили к берегу.

…Слабый ветерок донес через весь залив глухой гул с юго-запада.

– Слушайте, из пушек стреляют! – крикнул Оке взволнованно.

Он лихорадочно сооружал песчаный барьер. Бенгт был настолько занят укреплением угловой башни, что ему некогда было отвечать. Курчавые волосы взмокли на висках, упрямо стиснутые губы придавали ему забавное сходство с дедушкой Лаггом.

Морская волна отступила назад, напоровшись на крепость, но это была лишь коварная военная хитрость. Собравшись с силами, она ринулась в новую атаку. Стены и башни растаяли, зеленые пушечные стволы поплыли по воде, и защитники крепости отступили к береговой дюне, чтобы изготовить там из осоки сабли и мечи.

Гюнвор сидела тут же рядом, посыпая голые ноги горячим песком. Снова раздался гул, заставив ее зябко вздрогнуть:

– Гром гремит!

– Что же ты не бежишь домой прятаться в чулан? – спросил Бенгт с презрением. – Ты видишь хоть одну тучу?

Отец-моряк рассказывал ему, что, когда с вагонеток опрокидывают камень в трюмы пароходов, на пристани всегда стоит оглушительный грохот.

– На пристани в Бредвика погрузка идет, а ветер сюда шум доносит, – объяснил Бенгт.

Оке сомневался. Он единственный из всех присутствовавших имел кое-какое представление о расстоянии, которое отделяло их от каменоломен.

– А я думаю, что это был большой взрыв, – сказал он и воспользовался случаем похвастаться недавно приобретенными познаниями.

Такой большой заряд заложить – дело опасное. Сначала надо пробурить в камне отверстие, потом расширить его, чтобы можно было положить необходимое количество динамита. Оке был не совсем уверен, как именно это делается, но смело заявил, что для этого пользуются паяльной лампой.

– Ты врешь, – возразила Гюнвор с упреком в голосе. – Огонь не берет камень.

– Вот как! А как же известь обжигают?

Оке торжествующе осмотрелся вокруг. Даже Эстен, худой, долговязый четырнадцатилетний парень с вызывающей физиономией, не решился возразить ему.

– Когда укладываешь динамит, – поучал Оке, – нельзя становиться перед самым отверстием, как это сделал финн Мякки. Первые патроны взорвались до времени – видно, камень нагрелся от бурения, – и ломик ударил Мякки прямо в грудь, прошел насквозь и вышел между лопатками.

Гюнвор вздрогнула и непроизвольно прижала руки к сердцу:

– Давайте лучше одеваться!

Оке без особого удовольствия вспомнил о времени. Одного взгляда на солнце было достаточно, чтобы убедиться, что он пробыл на берегу дольше, чем позволила бабушка. Он торопливо натянул рубаху и побежал домой, не дожидаясь остальных.

На склоне дюны, где песок был удобрен кучами гниющих водорослей, образовался небольшой лужок. Группа туристов устроилась здесь отдыхать на травке, и Оке едва не споткнулся об их вещи.

– Как тебя зовут, малыш? – спросила молодая дама, ласково улыбаясь.

Оке набрался храбрости и представился.

– Шесть лет и три месяца, – добавил он сразу, чтобы предупредить дальнейшие расспросы.

Все громко рассмеялись, словно он сказал что-то смешное. Пожилой господин погладил Оке украшенной кольцами рукой по голове и вложил в кулак мальчика какой-то кружочек.

Двадцать пять эре! Оке поблагодарил и уставился на подарок. Когда бабушка отправлялась за покупками, она обычно приносила ему конфет на пять эре. За один пятачок можно было купить большой кулек леденцов, а двадцать пять эре – это же в переводе на сладости целое состояние!

Сравнивая, сколько дают в магазине за медный пятак и за меньшие по размеру серебряные монетки, Оке пришел к выводу, что чем сильнее блестит монета, тем больше можно купить на нее. Всю дорогу до Страндосен он тер свой подарок о рубаху, так что пальцы горели.

Тут-то его и нагнал Эстен.

– Что это у тебя? – спросил он, зловеще улыбаясь.

– Ничего.

Оке зажал монетку в кулаке. Скорее он даст сломать себе пальцы, чем добровольно разожмет кулак.

– Давай сюда деньги, сопляк! Ты их только потеряешь где-нибудь.

Сколько Оке ни отбивался ногами, сколько ни царапался, ничто не помогло. Эстен отнял у него монету и, чтобы подразнить, поднес ее к самому носу Оке.

– Дурак! Вор! Вор чертов! – кричал Оке в бессильном отчаянии.

– Так ты еще и ругаться!.. – произнес Эстен с расстановкой. – Вот я расскажу об этом твоей бабушке, она тебе всыплет.

Оке совсем уж было распрощался со своим сокровищем, но Эстен вдруг одумался и сунул ему монету обратно:

– На уж, держи, дурачок! Тебе бы жить в сумасшедшем доме вместе с матерью.

Оке рванулся в сторону и кинулся бежать.

– Беги, беги прямо к матери в сумасшедший дом!

Острая боль пронизала мальчика. Бежать, бежать в лес, где его никто не увидит. Теперь он понял наконец, почему всегда слышал уклончивые ответы, когда спрашивал, отчего мама болеет так долго…

Он споткнулся о кочку и растянулся. Жесткий вереск царапал щеки, шею укусил муравей, но он ничего не чувствовал…

* * *

Оке не особенно удивился, когда однажды в субботний вечер увидел возле кухонного стола незнакомую девушку, которая гладила белую блузку. Но когда она повернулась на своих высоких каблуках и расцеловала его, он вытаращил глаза. У нее были теплые полные губы, а темные волосы пахли жасмином.

– Ты что же, не узнаёшь старшую сестру? – рассмеялась она.

– Чего ты хочешь от него? Мальчику и трех лет не было, когда ты приезжала последний раз и сделала ему его обожаемую куклу, – вмешалась бабушка.

Оке помнил только, что куклу сшил кто-то другой, не бабушка. Салли была для него совершенно чужой.

– Да, тогда я обрадовалась случаю уйти в город домашней работницей, подальше от здешних сплетниц.

В веселом голосе Салли прозвучал оттенок горечи, который не ускользнул от бабушки.

– Ну-ну, с тех пор уже столько воды утекло… Невесело тебе жилось тогда, это верно, и детство у тебя было невеселое. Так уж повелось – где отчим, там и до мачехи недалеко…

Оке расстроился, узнав, что Салли ему родная только наполовину: он уже успел проникнуться гордостью от сознания, что у него такая красивая сестра.

– Когда же ты приступишь к работе в ресторане? – спросила бабушка.

– Завтра с утра. Завтра воскресенье, ожидается много посетителей, и дел будет по горло.

За стеной послышался знакомый шум – подъехал на велосипеде дядя Стен, но только на этот раз не один, как обычно, а с кем-то вдвоем. Старая дверь красного дерева, снятая еще дедушкой с севшего на мель парусника, распахнулась от сильного толчка.

Дядя Стен вошел первым, слегка порозовевший и оживленный больше обычного, за ним – его веселый напарник, с которым бабушка и Оке познакомились в бараке. Они поздоровались, затем дядя Стен протянул бабушке большую запыленную сумку.

– Что-то там булькает, – произнесла она многозначительно.

Оке стоял тут же: дядя Стен всегда привозил что-нибудь вкусное из более богатых бредвикских магазинов. На этот раз это был белый хлеб, прямо из пекарни.

– Один обман, сплошные дрожжи. Жиров в тесте кот наплакал, – заметила бабушка презрительно.

Но Оке вцепился зубами в корку так энергично, что хрустнула сахарная глазурь; для него не было ничего вкуснее «булки».

– Да ты можешь есть взапуски с самим гобургским стариком! – сказал Еста и подбросил вдруг Оке к самому потолку.

– А ты видел, как он ест? – спросил Оке недоверчиво, когда снова обрел твердую почву под ногами.

Он не был уверен – может быть, гобургский старик и в самом деле существует и забирает непослушных детей.

– Нет, это просто выдумка такая, – признался Ёста чистосердечно. – На юге есть у моря скала Гобург, похожая, если смотреть издали, на старика. Оттуда и пошло.

Бабушка спросила гостя, где он родился, и Ёста рассказал, что вырос в маленьком домике с плоской крышей недалеко от Гобурга. В том краю на берегу тоже есть каменоломни, только в них добывают серый песчаник. Каменотесное долото было его любимой игрушкой еще задолго до того, как стало кормить его.

– В шестнадцать лет я мог вытесать точильный камень какого хочешь размера, но теперь это ремесло уже никому не нужно, поэтому я и перебрался на север.

– А родители у тебя живы?

– Нет… Мама умерла недавно, а об отце я почти ничего не знаю. Люди говорят, что он был из Галиции. Видно это мне от него достались такие черные волосы.

Ёста рассмеялся.

Салли внимательно посмотрела на него из-под густых ресниц.

– Я помню поляков – вместе приходилось свеклу копать, – заметила бабушка. – Они праздновали воскресенье по субботам. Девушки наряжались в такие красивые платья – везде кружева. Как придут в лавку, кричат, тараторят, так что у лавочницы каждый раз голова болела от них. Уж они и пальцами показывают и рисуют – все равно она никак не могла их понять.

Бабушка подала обед. Остатки водки разлили по чашкам, смешав с крепким горячим кофе.

После обеда она ласково попросила Стена спеть. Он только смущенно улыбнулся в ответ, но тут все принялись его уговаривать. Полуприкрыв глаза, словно прислушиваясь к чему-то, Стен откинулся назад, на спинку стула, и запел грустную песню. Голос у него был высокий, но сильный; казалось, ему было тесно в комнате. У Оке защемило в груди. Бабушкины глаза увлажнились, а на лице Салли появилось мечтательное выражение.

– А ну-ка, давай теперь «Сватовство Яко-Смиссена», – предложил Ёста, когда воцарилась тишина.

– Да ну… Вы ее уже сто раз слышали.

– Ничего, ее можно и двести раз слушать, – заметила бабушка.

Дядя Стен тряхнул головой, убирая со лба длинный чуб, потом запел веселую, бойкую шуточную песенку под дружный смех слушателей:

Скажи-ка, Яко-Смиссен, где ты бродил всю ночь?

Хай-литте-ли, всю ночь?

Штаны порвал ты в клочья, хоть выброси их прочь!

Хай-литте-ли, хале-е-е!

Припев переливался в горле дяди Стена, словно трель жаворонка.

– Мне бы такой голос в молодости – уж меня не пришлось бы упрашивать спеть! – вздохнула бабушка.

– Теперь ваш черед, мама, – отпарировал дядя Стен. – Расскажите-ка нам какую-нибудь историю позанозистей.

Бабушка, чтобы выиграть время, принялась разглаживать пальцами платье и фартук на коленях, потом подумала немного и начала:

– Вы, молодежь, наверно, мало что знаете о Стине Кайсе с хутора Стадар…

– Это та, которая говорила: «Послал бы господь картошки да рыбы, да здоровья, да еще немного подливки придачу, так и жить можно»?

Бабушка кивнула:

– Она самая. Люди считали ее придурковатой, потому что она всегда говорила то, что думала. А вообще-то за ней ничего такого не замечалось. Ну вот, когда пастор Энбум отправился с женой по хуторам, знакомиться с народом, заехал он и в Стадар. Его только что назначили, и Стина Кайса – она как раз стояла у дровяного сарая – не знала его в лицо…

Бабушка была в ударе. Они словно видели все в лицах: вот придурковатая старая крестьянка, а вот молодой важный священник.

«Здравствуйте!» – произнес он сухо.

«Здрасте», – ответила Стина Кайса, а сама продолжает собирать лучину.

«Вы не узнаёте меня, видно?»

«Хе! Да уж не скупщик ли ты, шкуродрал? Их в нашем бедном уезде, что блох, развелось».

«Нет, я пастор здешнего прихода!»

Стина Кайса от неожиданности даже рот разинула, но сразу же нашлась:

«Что ты говоришь! Милый, хороший, заходи, угощайся, чем бог послал! Съешь ломоть хлеба с маслом да с колбасой!»

«Вошла это я в дом, – рассказывала Стина потом. – Священник за мной. Я села за стол у одного конца, священник – у другого. Священник достал библию. Я – кувшин с пивом. А жена его так и осталась стоять посреди комнаты. Да только мне на нее на…!»

Салли заметно смутилась, зато Ёста улыбался до самых ушей.

Когда пришло время ложиться спать, бабушка засуетилась:

– Где только я вам всем постелю…

– А мне было бы одеяло, я и на сеновале устроюсь, Лучшего места не придумаешь, – заявил Ёста и тут же осведомился, нельзя ли снять угол на сеновале на все время отпуска.

Первый раз Оке слышал, чтобы рабочий решил использовать свой четырехдневный отпуск для отдыха.

«Все равно не хватит ни времени, ни денег съездить куда-нибудь, так уж лучше на сенокос пойти», – говаривал обычно дядя Стен.

Ёста загорал на пляже, нежился в теплых волнах залива и заплывал под водой так далеко, что Оке начинал беспокоиться, вынырнет ли он вообще. Гость выдержал целых два дня такого непривычного существования. На третий день, однако, ему стало не по себе, и он стал придумывать занятие, которое напоминало бы работу.

– Попробуй под вечер поставить сети на камбалу, если погода не подведет, – предложила ему бабушка.

Оке упросил Ёсту взять его с собой, а потом выговорил обещание, что Ёста разбудит его на следующее утро выбирать сети.

Он так боялся проспать, что то и дело просыпался ночью. Сквозь полусон он прислушивался ко всем звукам, которые могли бы означать, что ветер усиливается. Если с рассветом подует сильный ветер, то Ёста может и не взять его…

Воинственно прокукарекали первые петухи; вот и солнце медленно выбирается из розовой мглы на востоке. Мысленно Оке был уже на пути к берегу. Земля покрыта росой, словно инеем, скрипучее колесо тачки оставляет на траве темную полосу. Остатки ночного холодка облизывают голые пятки…

Вдруг Оке соскочил с кровати. Кто-то вышел из сарая… Салли?! Он даже удивился. Она всегда работала в ресторане допоздна и отнюдь не спешила вставать по утрам без нужды.

Волосы Салли были растрепаны, словно она только что поднялась с постели, но глаза сияли ослепительным блеском над порозовевшими щеками. Она задержалась на пороге, прислушиваясь к чему-то, и вдохнула полной грудью прохладный, пахнущий лесом утренний воздух.

Потом мягко улыбнулась и тихонько скользнула в каморку на чердаке…

* * *

В самый разгар лета, когда, согласно старому поверью, можно ожидать всяких бед, к ним влетела, запыхавшись, морщинистая, иссохшая старушка:

– Господи помилуй и спаси! Мандюс-то – сколотил ящик и ловит им разговор да музыку за тыщу километров!

Обычно эта старушка доставляла на Нурингский мыс новости совсем иного рода. Впрочем, если бы она проведала, что две незамужние сестры родили по ребенку, то и тогда не была бы так взволнована, как сегодня.

– Вот ведь выдумщик! Может, тебе лучше не сплетничать про него? – спросила бабушка лукаво: она подозревала, что сплетница наговаривает на нее Фине Лагг.

– Так ведь он слышит только, что со станции передают, – объяснила вестница, делая вид, что не поняла намека.

– Выходит, он телефоном обзавелся?

– Да нет, прямо из воздуха ловит, без всяких проводов.

– Не понимаю, как это… Одно верно: кроме Мандюса, некому такую штуку придумать, – смирилась бабушка. – Он, когда молодой был, весь уезд всполошил – первый велосипедом обзавелся, с такими высокими колесами, первый и моторную лодку купил. Но он не только Умные вещи затевал, – продолжала она, посмеиваясь. – Прочел это Мандюс в газете, что железо для человека очень полезно. Так что вы думаете? Полный колодец всякого лома набросал. Вода покраснела, загустела от ржавчины, а он пьет! Несколько месяцев пил!

И на этот раз нововведение Мандюса вызвало противоречивые толки. Одни считали, что его аппарат – истинное чудо. Другие были разочарованы и уверяли, что звук в наушниках такой, словно кто-то фальшиво свистит и подыгрывает себе на скрипке перед сборищем растревоженных поросят.

– Хотя бы на минуту оставил ручки в покое! – возмущались они.

Тем не менее в домике Мандюса постоянно теснились люди. Многие приезжали издалека посмотреть и послушать таинственный ящик. Наконец главный поток любопытных схлынул, и Мандюс появился у бабушки.

– Хотите послушать радио? Приходите вместе с внучонком! – произнес он гордо, не скрывая, что удостаивает их особой чести.

Бабушка и в самом деле была польщена; она спросила, нельзя ли прийти прямо сейчас.

– Отчего же! – ответил Мандюс. – Пожалуй, еще успеем, прежде чем кончится программа.

И вот они снова в комнате у Мандюса. Хозяин посмотрел в газету, потом на часы, послушал в наушниках и стал осторожно крутить какую-то иглу в стеклянной трубочке. Внутри трубочки слабо поблескивал кристаллик – видимо, в нем-то и таилось все колдовство.

– Хорошо слышно? – спрашивал он взволнованно, пока бабушка слушала.

Незадолго до этого Оке привили на руку три новые оспины, и, когда Мандюс надевал ему на голову металлическую дужку, это было почему-то очень неприятно: вспомнилась сестра в белом халате, которая царапала ему кожу острым ножичком. Черные баночки больно прижали уши. Оке услышал загадочный металлический голос, потом нежные звуки скрипки.

Ну, теперь ему есть чем похвастать перед Гюнвор и Бенгтом! Они обычно возились в песке на «своей» стороне шоссе. На обратном пути от Мандюса Оке услышал их голоса; бабушка неохотно разрешила ему остаться.

– Иди скорей! Лев вылазит! – крикнул Бенгт.

Он сидел вместе с Гюнвор на корточках перед аккуратной ямочкой в песке. Большой лесной муравей тщетно пытался взобраться по гладким стенкам песчаной воронки. Вдруг на дне ее что-то завозилось; две мохнатые нити молниеносным движением обхватили рыжего муравья и неумолимо потащили вниз.

– Из муравьиных львов потом получаются мошки, – сказал Оке. – Маленькие хорошенькие мошки.

У Бенгта на лице было написано недоверие. Он только недавно обнаружил, что это неправда, будто комары сосут кровь, пока не лопнут. Еще менее верилось ему, что муравьиный лев превращается в существо, которое порхает на блестящих крылышках куда захочет. Этот-то серый мешок, робко прячущийся от дневного света и вооруженный парой длинных опасных челюстей?!

Бенгт почесал затылок; его пальцы нащупали и вытащили что-то белесое и копошащееся.

– Посади и вошь туда! – предложил Оке взволнованно.

Бенгт быстро щелкнул ногтями.

– Какая еще вошь! Ты что, блохи никогда не видал? – произнес он вызывающе.

Оке слишком хорошо знал, как выглядит блоха, однако посчитал, что из-за такого дела не стоит заводить драку, и не стал спорить.

– А я слушал радио у Мандюса! – сообщил он вместо этого, стремясь хоть чем-нибудь уесть Бенгта.

– Нашел чем хвастаться! Смотри, не придется тебе больше кататься в нашей лодке! – пригрозил Бенгт.

– А кто ее придумал? – обиделся Оке.

Лодкой они называли старую тачку, и мысль эта действительно пришла в голову Оке, когда он увидел песчаную рябь, которую нагнал вокруг тачки ветер. Зато парус из драной мешковины и обрывков бечевки был сделан ловкими руками быстрого на выдумку Бенгта. Труднее всего оказалось удерживать мачту прямо.

– Не скандальте, – произнесла Гюнвор примирительно. – Поплыли лучше к Восточной мели.

Бенгт взялся за шкоты,[11] Гюнвор подпирала мачту, Что касается Оке, то он и без того умел мысленно перенестись к последнему рифу, который лежал уже за горизонтом. Там шхуны обычно бросали на ночь якоря возле своих сетей, только Оке еще ни разу не брали в такое дальнее плавание.

Эх, и понеслись же они! Сверкающие на солнце брызги хлестали лицо соленым холодком, нос лодки весело прыгал с волны на волну. Подветренный борт наклонился так близко к воде, что пена захлестывала через край. Бурное море грозно билось о тонкий корпус, но форштевень смело устремлялся вперед над мрачными глубинами.

Земля терялась вдали за кормой. Вот уже нельзя больше различить отдельные деревья и кусты береговых зарослей – все слилось в сплошное голубое пятно. Лодки и лебедки на дюнах превратились в черные точечки на ярко-желтой песчаной полоске.

Над Рёрудден показалась сначала макушка, а потом и вся высокая белая башня маяка. Все ближе придвигался Рёрхольмен со своим каменистым берегом, иссохшей сосной и серыми сарайчиками.

Порывистый ветер раздул парус до отказа, так что даже мачта прогнулась. Оке быстро налег на наветренный борт, а Бенгт потравил до отказа шкоты. Кончилось тем, что тачка повалилась, мешок сорвало с палки, и вся компания покатилась кубарем по песку.

– Крушение! – закричал Бенгт и стал изображать, что плывет к берегу.

В действительности же ни он, ни Оке плавать еще не умели. Правда, то же можно было сказать и о многих старых рыбаках, большую часть своей жизни проведших в море.

Громкий, пронзительный звук заставил ребят вскочить на ноги. Они едва успели заметить, как между стволами сосен промелькнула большая черная птица с ярко-красным теменем.

– Желна кричит. Это к дождю, – сказала Гюнвор.

– А Мандюс говорит, что желна – заколдованная попадья, – произнес Оке таинственно.

Старого гравера занимали не только новейшие изобретения. В его большом альбоме для рисования можно было найти листы бумаги, исписанные словами, которые в наше время вышли уже из обихода в Нуринге. А еще у него было записано множество сказок.

«Я знаю несколько господ в Стокгольме, которые интересуются нашей старинной речью», – сказал он бабушке, когда она как-то спросила его, зачем он собирает слова.

Гюнвор стала просить Оке рассказать, как попадья превратилась в желну. Они укрылись от ветра за тачкой, тесно прижавшись друг к другу, и Оке приступил к рассказу. Друзья слушали его с горящими глазами, хотя он и не умел говорить так хорошо, как Мандюс.

Вот как звучала эта сказка, когда бабушка впервые услышала ее от старого гравера.

Однажды, давным-давно, выдалась суровая зима. Везде, где она проходила – на море, на суше, – она несла с собой холод и голод. Морские птицы замерзали на лету, тюлени выползали далеко на берег, а жители побережья, которым случалось забрести на занесенные снегом ледяные поля, никогда уже не возвращались домой.

В то время хозяйкой поповской усадьбы в Нуринге была на редкость высокомерная женщина. Она держала подвалы и закрома на семи запорах и никогда не помогала ни одному бедному человеку.

Но вот подошло рождество. Хозяйка захотела устроить большой пир, только все у нее не ладилось, хотя она то и Дело кричала на слуг, чтобы они живее поворачивались, а служанок била по щекам. Дрова не хотели гореть, тесто не поднималось, и, когда настал первый день праздника, рождественский каравай еще не был готов.

Дворня давно уже спала, а попадья все лежала без сна под перинами и ломала голову над своей неудачей. Когда стало совсем тихо и только мороз потрескивал на дворе, она поднялась с постели, впопыхах надела черную рясу, а на голову натянула красный колпак.

Тесто лежало и кисло в деревянном корыте. Ей нужно было только затопить печь и поставить хлебы. И что же вы думаете? Дрова загорелись так, что лучше и не надо! Выше и выше взлетали языки яркого гудящего пламени. Наконец попадья решила, что протопила достаточно, открыла заслонку и приготовилась выгрести уголья и золу. Она уже радовалась, что сможет подать к столу свежий хлеб, когда в поповскую усадьбу соберутся гости. Но в этот самый миг услышала, как зазвонили к заутрене. И вдруг языки пламени превратились в рыжего человека с горящими глазами и черным копытом на одной ноге. Он зловеще расхохотался и обнял попадью.

– Теперь ты моя! – крикнул он громовым голосом и скользнул с ней в дымоход.

– Сгинь! Сгинь! – визжала попадья, исчезая в холодной звездной ночи…

Оке так удачно передразнил резкий крик желны, что Гюнвор и Бенгт покатились со смеху…

Они отлично ладили втроем, но вот наступила осень и разом нарушила компанию.

Каждое утро Гюнвор шагала в школу. На спине рядом с желтыми косичками болтался ранец с книжками. Бенгту тоже не стало времени прибегать на песчаный бережок: пришла его очередь нянчиться с младшими.

Оке снова остался один. Ему было и грустно и скучно; он так привык играть с товарищами. Однажды он стоял печальный на кухне и смотрел, как бабушка готовится варить уху из свежих тресковых голов. Она раскрывала рыбе рот и засовывала туда приправу – кусочек желтой печени.

Оке спросил:

– А мне можно ходить с Гюнвор в школу?

– Придумаешь тоже! Небось на следующий год тебя туда калачом не заманишь, – ответила бабушка неодобрительно.

С бабушкой всегда было трудно говорить, когда она была чем-нибудь занята, и он не решился больше ей надоедать.

– Лучше сбегай отнеси вот эту банку в погреб. А когда вернешься, я тебе что-то покажу. Да смотри не растянись по дороге!

Оке получил оставшиеся тресковые головы и выскочил за дверь. Погреб был вырыт во дворе, в нем было холодно и темно. Из бочек и кадушек с соленьями на никогда не просыхавший земляной пол сочился рассол. Отсыревшие жерди на потолке пустили маленькие ростки, совсем как картофель в яме, а рядом с ярко-зелеными почками торчали большие почерневшие деревянные затычки, которыми бабушка заделывала многочисленные дыры.

Погреб вырыли еще во времена старого Самюэля. Он первый в этих местах надумал обирать потерпевшие крушение суда, и на крышу погреба пошли доски с севшего на мель английского барка. В сарае до сих пор среди кучи мусора хранился обрывок якорной цепи «англичанина». Остальные звенья давно уже перековали на багры, крючья и прочие полезные вещи.

На одной из полок в погребе стоял синий деревянный сундучок. Бабушка складывала в него яички, хотя он был уже основательно изъеден древоточцем и ему давно было пора на свалку. В этот сундучок старый Самюэль клал еду и флягу с водкой, отправляясь на своей лодчонке собирать добро с разбитых кораблей. Иногда случалось, что какое-нибудь судно застревало на большом рифе, который начинался от Нурингского мыса и тянулся в море на добрых полдесятка километров. Тогда, рассказывала бабушка, старик так спешил, что даже забывал свой сундучок дома.

Понатужившись, Оке прикрыл дверь в погреб и заторопился обратно к бабушке. Она сидела за столом с очками на носу, перелистывая изрядно потрепанную книжку. На залоснившейся обложке красовался важный петух.

– Видишь этого петуха? – показала она. – Он снесет тебе золотое яичко, когда ты прочтешь все, что написано в этой книге.

Петух снесет яичко! Оке вытаращил глаза, потом громко рассмеялся.

– Ну-ну, мусьё! – проворчала бабушка. – Иди-ка сюда, займемся азбукой.

Ноготь ее указательного пальца двигался по бумаге от одной закорючки к другой. У каждой закорючки было свое необычно коротенькое имя, которое бабушка старалась вытянуть нараспев. Оке с готовностью вторил ей; однако больше всего ему понравилось, когда немного спустя ее палец принялся прыгать по азбуке туда и сюда. Иногда он прыгал слишком быстро, и Оке выпаливал, что придет в голову.

– Ну, ты, кажется, устал уже, – сказала наконец бабушка и убрала книгу, несмотря на все его возражения.

Урок постепенно забывался, а бабушка все не могла выбрать время еще поиграть с Оке в азбуку. Как-то поздним вечером он пристроился за столом над раскрытой газетой. Салли захотелось почитать, и она попросила у него газету.

– Но ведь я читаю.

– Не говори ерунду! Небось уже давно все картинки пересмотрел.

– Я читаю по-настоящему, – настаивал Оке.

Салли досадливо сдвинула брови, потом на ее губах заиграла лукавая улыбка:

– Ну что ж, послушаем, как ты читаешь.

Оке выбрал заголовок покороче и принялся разбирать его, медленно и важно:

– Ц-е-н-а н-а р…

Бабушка и Салли удивленно переглянулись, но Оке отодвинул газету с огорченным вздохом. Он забыл, как читается следующая буква… Бабушка поспешила достать старый учебник, и Салли принялась учить его, как составлять из букв слоги и целые слова.

Скучные страницы с черными каракулями, которые он обычно спешил перелистать в поисках картинок, постепенно оживали и приобретали смысл. С каждым новым разобранным предложением Оке испытывал радостное изумление. Скоро он знал уже, что книга – бесподобный рассказчик. Теперь он был спокоен: пока у него есть книга, скуки бояться нечего.

* * *

Около коварного рифа настойчиво мычал автоматический бакен, со стороны нурингских маяков доносился сквозь туман глухой кашель сигнальных пушек. Туристы уже давно разъехались, двери ресторана были заперты, опустел песчаный пляж.

Осень казалась мрачнее и тоскливее, чем когда-либо. Мокрый песок приставал к ботинкам, оставляя некрасивые следы на полу и дорожках.

– Ох, теперь заладят холода и дожди!.. – протянула Салли уныло.

Она безуспешно проездила в Бредвика в поисках работы и теперь никак не могла решить, чем заняться.

– Шерсть свивается, словно червь в муравейнике! – произнесла бабушка сердито, прогревая карды[12] у огня.

Она тоже была недовольна пасмурной погодой и теперь задумчиво смотрела на беспокойно мелькавшие в золе красные искорки.

– Не иначе буря собирается, – заметила она.

– Вот и хорошо, не так тошно будет! – выпалила Салли.

– Храни бог всех, кто в море, – сказала бабушка серьезно.

В ее словах прозвучали вековая тревога и смирение.

– Что, баптисты[13] обратили бабушку в свою веру? – спросила Салли с лукавинкой.

Бабушка усмехнулась.

– Скорее со мной обстоит дело так же, как с дурачком Биркес-Ула. Собрался это он записаться в секту к методистам и говорит: «Все-то мы, черт дери, господа бога дети!»

– Проповедники всё жалуются, что им еще нигде не попадались такие закоренелые грешники, как в Ну-ринге.

– Поделом им! Какие только секты здесь не перебывали, только не очень-то им удавалось развернуться. Не пойди баптисты собирать деньги по всему острову, им никогда бы не осилить часовни. Здесь на мысу народ был всегда себе на уме… Ты слыхала вечернюю молитву наших дедов?

– Нет. А какие в ней слова?

– Да вот, говорят, что в старое время нурингцы такую молитву читали:

Дай, господи, чтобы много судов

Напоролись на наши рифы,

Чтоб мы могли грабить и красть.

Оке задумался над бабушкиными словами. «Наши деды» – это были, наверно, совершенно особые люди, которые жили совсем иначе и творили смелые, геройские дела в те смутные, отдаленные времена, когда даже бабушки не было еще на свете.

– И поговорить-то не с кем… Так со скуки помрешь, – вздохнула Салли.

– Только за этим дело стало? Что ж, тогда и в самом деле иди в часовню. Они и поют и играют красиво, да и поболтать с кем всегда найдется, – предложила бабушка.

Салли покосилась на темные окна. Бабушка лукаво сощурилась:

– И когда только ты вырастешь! Бери Оке с собой – он не боится темноты.

Бабушка была не совсем права. Иногда Оке чудилось, что на чердаке бродят серые привидения, а на лесной опушке его подстерегает косматый медведь с желтыми клыками. Только Оке никогда не поддавался страхам. Если же смелость ему изменяла и по спине начинали бегать мурашки, он вооружался палкой или камнем, и этого оказывалось достаточно, чтобы воображение мальчика прогоняло все страшные призраки.

Часовня лежала на краю Биркегарда, и идти туда было далеко; поэтому они решили двинуться напрямик, через лес. Под гнилыми досками мостика, переброшенного через глубокий канал, тихо журчала вода; в траве на откосе что-то шуршало и фыркало. Салли крепко стиснула руку Оке и прибавила шагу. Он-то хорошо знал, что это бродит какой-нибудь замешкавшийся ежик, которому давно уже пора зарыться на зиму в норку. Потом им нужно было пройти мимо заброшенного хутора. От него остался только сад – мшистые ветви яблонь напоминали мохнатые руки, а вся прогалина казалась озаренной призрачным светом.

Оке не раз бывал в Биркегарда, но ему еще не приходилось видеть красную деревянную часовенку внутри. Яркие огни ослепили его и заставили на мгновение зажмуриться. Начищенная бронза ламп сияла, словно маленькие солнца. Высокий мужчина в черном ходил от одной лампы к другой и накачивал их – совсем как примус накачивают.

Людей в помещении было мало, только на передней скамье теснились верующие да у самой двери стояла кучка подростков, которые фыркали и шумели все время, пока длилось пение первого псалма.

За белыми колоннами и резными карнизами возвышения был натянут кроваво-красный шелк, а посередине, на аналое, стоял лакированный поднос. На нем лежала, приковывая к себе все взоры, библия с золотым обрезом. На возвышение поднялась женщина с простым, грубоватым лицом; ее гладко причесанные волосы были собраны узлом на затылке. Поначалу она говорила неуверенно, запинаясь, потом голос зазвенел, и на щеках зарделись красные пятна.

– Нуринге давно уже является одним из тех темных углов, о которых говорит священное писание. Но Иисус Христос озарит своим светом и здешние места!

Оке глянул на лампы. Похоже, она говорит правду… Члены секты затянули «Аллилуйя» и «С нами бог» и принялись тяжело вздыхать, пряча лицо в руках. Поначалу это производило смешное впечатление, но по мере того как проповедница входила в экстаз и паства вступала все дружнее, слушатели либо начинали клевать носом, либо заражались настроением молящихся. Но вот проповедница смолкла, и воцарилась напряженная тишина. Лишь негромко потрескивал огонь в печной трубе. Молодая женщина, сидевшая на скамье с самого края, стала тихонько наигрывать на гитаре.

– А сейчас сестра Лизавета споет для нас соло, – объявил мужчина, который накачивал лампы.

У молодой баптистки был красивый профиль, только весь нос покрывали яркие веснушки. На белой шее висела тонкая золотая цепочка с маленьким крестиком. Оке слушал песню с восхищением. Сестра Лизавета пела приятным, задушевным голосом, притом песня привлекала его внимание еще и своим содержанием.

Искал везде я злато,

Я мыслил стать богатым,

Но силы зря затратил —

Ни цента не собрал.

Но я ничуть не потерял:

Я душу спас,

Да, чудом спас!

Земные ж блага

Все – для вас!

Свое сокровище не променяю

На миллионы – так я процветаю!

Так, чего доброго, и дядя Хильдинг никогда не разбогатеет? Может быть, с ним будет там в Америке то же самое, что с золотоискателем из песни?

Салли сидела притихшая, обхватив, незаметно для себя самой, руками одно колено. Когда молитвенное собрание кончилось, она поднялась было, но тут к ней подошла сестра Лизавета:

– Вы не хотите отдать свое юное сердце господу в этот вечер?

Салли вспыхнула и отвела глаза. Последние участники собрания покидали помещение. Не нашлось того маловера, который поддержал бы ее в эту минуту, а горячий призывный голос звучал так убедительно… И вот она пошла, словно лунатик, за проповедницей в заднее помещение, где обычно совершались всякие таинства.

Сестра Юханна уже зажгла две свечи на низенькой скамеечке и положила между ними библию.

– Помолимся за спасение души твоей, дорогое дитя, – сказала сестра Лизавета и преклонила колени вместе с Салли перед импровизированным аналоем.

Она заговорила тихо, почти шепотом, но постепенно молитва вылилась в горячий, бурный поток слов.

– Молись и ты сама, молись! – крикнула сестра Юханна.

Она вперила в Салли мрачный, колючий взор, потрясая яростно сжатыми кулаками над ее склоненной головой.

– Еще сатана не выпустил из своих когтей твою душу! Изгони сатану!

Оке стоял в дверях, совершенно окаменев. На обложке библии поблескивал золотой крестик, колеблющееся пламя свечей рисовало на стенах причудливые тени коленопреклоненных фигур. Чей-то неподвижный взор жег ему затылок.

Оке резко обернулся и увидел толстую, отвислую губу и два лишенных всякого выражения глаза. Они принадлежали жалкому подростку, дурачку от рождения. Он всегда бегал и стучал в окна во время молитвенных собраний и вот теперь, когда в часовне опустело, прокрался внутрь.

Леденящий ужас пронизал Оке. Вот так же будет выглядеть его красавица сестра, когда встанет после этой безумной молитвы! Он хотел оттянуть Салли от скамейки, но только собрался ринуться к ней, как она выдавила из себя несколько слов детской молитвы и залилась слезами.

– Слава тебе, господи! – произнесли баптисты хором, и их голоса разом стали простыми и естественными.

Я душу спас,

Да, чудом спас!

Земные ж блага

Все – для вас!

По пути домой Салли все время напевала; теперь она ничуть не боялась идти через лес.

– Как я счастлива! – воскликнула она и прижала к себе Оке.

Ему все еще было не по себе, и он никак не мог понять поведения сестры. Как она может быть счастлива – она, которая только что так безудержно рыдала?

– Это еще что за шутовство! – воскликнула бабушка сердито, узнав великую новость. – На земле жил только один, кому было дано спасать людей. Книжники и фарисеи велели замучить его… Недолго продлится твое обращение, если только я верно знаю тебя.

Внезапное обращение Салли в баптистскую веру и в самом деле очень скоро вступило в противоречие с ее веселым нравом и жизнелюбием. В морозный субботний вечер неожиданно зашел Ёста.

– Пойдем в клуб трезвенников. Там сегодня танцы, потом любительский спектакль.

Салли заколебалась. Послышался веселый смех бабушки.

– Говорят, что искуситель является в образе черного хвостатого урода. Где же ты спрятал хвост, Ёста?

Он посмотрел с недоумением на них обеих.

– Бабушка глупости говорит. Конечно, я пойду с тобой на танцы, – решительно произнесла Салли, беря его под руку. – Я только переоденусь.

Когда она вышла к ним снова, губы ее были краснее, а брови четче обычного.

Ёста улучил мгновение, когда бабушка отвернулась, и поцеловал Салли.

– Придется тебе ехать на багажнике, раз нет своего велосипеда, – сказал он, вытирая губы платком.

Оке проводил их до дороги. Салли помахала ему на прощанье, затем мелькнуло улыбающееся лицо Ёсты, и они исчезли за поворотом.

Не знал Оке в этот вечер, что видит Ёсту в последний раз…

В понедельник пришел домой дядя Стен. Он вел велосипед по песчаной тропинке так тяжело, словно на нем лежал невидимый груз.

– Ты что – никак, выпил сегодня? – удивилась бабушка.

Лицо дяди Стена совершенно окаменело и взор был спокоен, но голос задрожал, когда он произнес:

– У нас… несчастный случай в каменоломне.

Салли вскрикнула в соседней комнате:

– С кем?

– Ёста… Его убило.

Она припала к плечу дяди Стена в беззвучном рыдании. Оке глотал, глотал и никак не мог проглотить ком в горле. Финн Мякки, Большой Смоланд и все остальные, отдавшие свою жизнь каменоломне, были для него лишь именами из мрачного предания. Но то, что он больше не встретит Ёсту, – было непостижимо.

– И кто бы подумал в субботу… Как же это случилось? – спросила бабушка, громко сморкаясь.

– Обвалилась глыба. Я отскочил в сторону, а Ёста стоял, как в ловушке – между стеной и вагонеткой.

Бабушкины щеки заблестели от слез.

– Так что же ты не окликнул его?

– Не успел я! Остальные видели только, как он вскинул руками, и тут его накрыло.

– Бедный Еста, всегда был такой веселый… Долго он мучился?

– Нет, его разом убило.

Салли вышла, тяжело ступая, из комнаты.

– Мы разгребли всё ломами – одни куски мяса да раздробленные кости нашли, – продолжал дядя Стен. – Глыба весила не меньше семи тонн.

Рушились представления Оке о смерти. Он думал, что мертвый – это очень старый и очень усталый человек; он лежит с закрытыми глазами в черном гробу. А у Ёсты не осталось ни лица, ни рук, которые можно было бы сложить крест-накрест на груди…

* * *

Ёсту несли на кладбище те самые товарищи по работе, которые извлекли из-под камней его расплющенное тело. Гроб был весь покрыт цветами, за ним шло много людей, хотя Ёсту хоронили вдали от дома и от родных.

Вскоре после похорон из жизни Оке исчезла и Салли.

– Заработаю немного денег в Висбю и поеду на материк, буду искать работы в большом отеле. А здесь меня теперь ничто не удерживает… – сказала она на прощанье.

С ее отъездом стало как-то пусто и печально. Все равно как если стоишь в тихий вечер на берегу моря и смотришь на его бесконечные серебристые волны. Однако понемногу поток будничных дел принял иное направление, так же незаметно и быстро, как темная рябь на поверхности моря.

– Что за чудеса? – удивилась бабушка в один морозный день.

Напрямик через промерзшее поле шагала Фина Лагг, явно направляясь к ним. Бабушка даже слегка растерялась от радости. Она всегда стремилась ладить с соседями, да к тому же скучала без общества.

– Здравствуйте! Пришла спросить, нельзя ли будет дрожжей занять, – сказала Фина как ни в чем не бывало.

Бабушка тоже решила не показывать вида, что они вот уже скоро год как перестали разговаривать друг с другом.

– Ну конечно, можно, – ответила она.

Так кончалось большинство размолвок между соседями в Мурет. Почти все местные жители были бедняки и«висели друг от друга, однако гордость не позволяла им извиняться.

– Что, Стен все работает на каменоломне, даже после этого ужасного случая? – спросила Фина.

– Да вот, проработал пару недель грузчиком на пристани, а потом вернулся на старое место.

Фина поговорила еще о том о сем, потом опять повела речь о дяде Стене.

– Он жениться не собирается?

– Не знаю, не слыхала, – ответила бабушка сухо.

– Вот как… А то ведь в таких делах и оглянуться не успеешь… – протянула Фина многозначительно.

Бабушка заволновалась, но не стала показывать виду, пока не ушла гостья:

– Ну, жди теперь в дом какую-нибудь неряху, которая и делать-то ничего не умеет, только покрикивать горазда!

Намеки Фины имели под собой основание. В один прекрасный день дядя Стен вернулся домой вместе с крестьянской девушкой – с хутора, который лежал неподалеку от каменоломни. У нее был заметно увеличенный живот, на коже лица проступали коричневые пятна. Немало толков ходило об их женитьбе…

– Да они, никак, и не повенчаны как следует! – говорили одни.

– Их бургомистр в городе окрутил – разве это венчанье!

– Так ей, наверно, уже стыдно было идти к священнику, – ехидно замечали другие. – А он-то – известный безбожник, не признает ни бога, ни священного писания.

Оке проникся к жене дяди Стена подсознательной враждебностью.

Он решил, что она должна считать его обузой, эта новая, которую он непонятно почему обязан был называть тетей. Оке упорно уклонялся от этого, пока бабушка не стала на ее сторону.

– Ты должен говорить – тетя Мария, – заметила она строго.

Как-то в воскресенье, когда бабушки не было дома, тетка безжалостно ткнула его носом в умывальный таз.

– Опять где-то вывозился! – сердито проворчала она. Оке попала в глаза едкая мыльная пена, и он громко заревел, уверенный, что ослепнет.

– Ты что, воды боишься?

Дядя Стен вышел из себя и влепил ему оплеуху. Оке рванулся к дверям и выскочил на двор, несмотря на попытки тети Марии удержать его.

– Пусть бежит. Небось вернется, как замерзнет, – успокоил ее дядя Стен.

Оке хотел было убежать в лес, с тем чтобы никогда больше не возвращаться, но дело ограничилось тем, что он выплакал свою обиду под старой рябиной во дворе.

Мощный ствол укрыл мальчика, словно делясь с ним своей спокойной силой. Под сенью этой рябины стоял когда-то домик, в котором родилась его мать…

Это дерево с широкой кроной, опирающейся на три узловатых сука, было самым большим на дворе еще тогда, когда в Мурет приехал Самюэль Шёберг. Никто не знал, сколько лет старой рябине, а между тем ее не смогли заразить ни гниль, ни плесень. Только в одном месте виднелся большой шрам – там рос раньше четвертый сук, обломившийся в незапамятные времена. Потом в этом углублений проросло семечко одуванчика, заброшенное наверх вместе с землей.

Повыше пристроились три скворечника. Сюда прилетал первый скворец еще в ту пору года, когда морозный рассвет голубел, как льдинка. Он садился черным комочком на самых верхних развилках и звонко пел про свою весеннюю радость. Весной мрачный великан преображался, весь покрываясь белым цветом.

…Как-то под вечер, когда Оке любовался ярким убором рябины, в воздухе послышался мощный, все нарастающий гул.

Оке ждал, что рябина закачается под напором страшного вихря, о котором он знал только по рассказам бабушки. Однако ни один листок не шелохнулся.

Ходившая на болоте корова испуганно замычала и прибежала к калитке. Задребезжали оконные стекла, кошка спряталась под кровать, а бабушка, мывшая в это время посуду, уронила тарелку на пол. Вот уж много лет, как она не слышала ничего подобного.

– Что это еще там приключилось! – крикнула она тете Марии и поспешила наружу.

Они обе так и замерли на ступеньках, не в силах вымолвить ни слова. Над самым лесом неслись, словно стая диких гусей, пять крылатых машин, отсвечивая на солнце серебром. На бабушкином лице было написано удивление, смешанное с восхищением.

– Летчики! – воскликнула она наконец. – Они летают по воздуху, словно птицы.

До сих пор бабушке все как-то не верилось, что людям удалось воплотить в жизнь древнюю мечту о крыльях.

Оке поначалу тоже был подавлен торжественностью момента, но потом вдруг присел от смеха.

– Петух! – еле выдавил он из себя. – Посмотрите на петуха!

Перепуганные куры попрятались под куст смородины. Петух бегал вокруг них, встопорщив свой яркий воротник, и взволнованно хлопал крыльями. Видно было, что он пытается подать голос, но мужество изменило ему, и вместо звонкого «кукареку» раздавался жалкий хрип. Лишь после того, как гудящие коршуны превратились в черные точки на горизонте, петух собрался с духом и издал свой боевой клич.

С этого дня Оке перестал считать чудом автомобили туристов. Зато он вел счет всем самолетам, совершавшим учебные полеты над мысом, и был счастлив, что Бенгт отстал от него на целых три штуки.

…Летняя засуха выдалась в том году необычайно сильная и затяжная. Кое-кто обвинял в этом аэропланы. Люди считали, что это противоестественно – носиться вот так с грохотом по воздуху, и видели в засухе возмездие всевышнего.

Белые пышные облака проплывали мимо острова. Иногда было видно, как на море идет дождь, но над островом не выпадало ни капли. Палящее дыхание ветра несло известковую пыль, чуть сдобренную терпким запахом лилово-красного тимьяна.

Хлеба созревали до срока; маки казались яркими огоньками на обожженных солнцем полях. Колодцы мелели, и приходилось издалека возить в пузатых бочках теплую болотную воду.

В эти дни бабушка переселилась в тесную чердачную каморку. Там даже ночью было жарко, как в бане, но она почему-то не выражала никакого недовольства – видно, решила, что тете Марии требуется больше места. А тетя с каждой неделей становилась все толще и неуклюжее.

…В тот вечер сумерки спустились необычно быстро, словно солнце спрятали в мешок. Оке томился от жары под простыней, отбиваясь от назойливых мух. И что это бабушка не идет? Или она сегодня совсем не думает ложиться?

Вдруг каморка наполнилась на мгновение ярким голубым светом.

«Тетя Мария грозы боится», – подумал он мстительно, ожидая грома.

Гром прогремел угрожающе близко, заставив дрожать стекла. Долгожданный дождь яростно забарабанил по крыше, зашуршал в листве деревьев, захлестал серебристыми плетьми по земле, освещаемой молниями.

– Тебе не страшно там одному? – крикнула бабушка с лестницы.

Оке только фыркнул в ответ и забрался на самый подоконник. Над мысом сверкало, грохотало, пламенело. Куда ни глянь, всюду причудливые узоры молний на фоне тяжелых черных туч. Внезапно ему послышался стук колес на дворе, однако он тут же решил, что ошибся. Кто высунет нос на улицу в такую непогоду!

Снизу донесся чей-то пронзительный крик. Он повторился снова и снова, с каждым разом все громче и страшнее.

Оке даже пожалел тетю Марию – он и не представлял себе, что можно так бояться грозы.

Утром он увидел, что тетя Мария осталась лежать в постели. Она была очень бледна, но лицо ее озарялось гордостью и счастьем, когда она смотрела в деревянный ящик рядом с кроватью. А в ящике лежали два странных существа. Они кричали так сильно, что их старческие, сморщенные личики побагровели.

– Ну, как тебе нравится двоюродный братик? – спросила тетя Мария.

Братик? Ах вот в чем дело! Оке вдруг ощутил бурный прилив упрямства и затопал ногой:

– Уходите домой отсюда! Я не хочу видеть этих писклей!

Тетя Мария слегка улыбнулась, а бабушка хлопнула себя ладонью по колену и залилась смехом. Это было хуже, чем если бы его отчитали.

– Ты решал, как мы будем венчаться. Теперь я буду решать, как крестить наших детей, – заявила тетя Мария, когда до этого дошло дело.

– Ну ладно, пусть поп приходит и обливает их водой, если это необходимо для того, чтобы у нас было мирно в доме, – уступил дядя Стен.

Мальчика назвали Лассе, а девочку – Анночка, в честь бабушки, которая никак не могла оторваться от малышей, хотя не уставала твердить, что детский крик и пеленки успели ей надоесть.

Когда бабушка и тетя Мария уходили в поле, присмотр за близнецами поручали Оке. Поначалу это казалось интересным, но очень скоро ему надоело быть привязанным к люльке. Его тянуло на берег или на песчаный откос, где играли и шумели его сверстники.

Теперь он с особым нетерпением ожидал, когда пойдет в школу. И когда этот великий день наконец настал ему все как-то даже не верилось.

Бабушка сама проследила за тем, чтобы он как следует помыл шею и уши. Оке никак не мог понять, к чему в" такую жару надевать чулки и сандалии, но помирился на том, что это часть его нового костюма. Больше всего он гордился фуражкой. Он давно мечтал о такой и теперь удовлетворенно разглядывал в лакированном козырьке отражение собственной сияющей физиономии. Если поворачивать козырек, щеки становятся то толстыми, как тыква, то худыми, словно хилая морковка.

Бабушка, как обычно, поспешила. Когда они пришли на школьный двор, там было пусто и тихо. Оке робко остановился у крылечка и задрал кверху подбородок. Длинная трещина в штукатурке убегала под крышу, где комками висели гнезда ласточек.

– Пойдем посмотрим, – предложила бабушка и взяла Оке за руку.

Позади школьного здания было не так пусто и голо. Здесь росла невысокая, но густая травка, а вдоль стены школьного здания выстроились высокие деревья. В стороне, на краю дышащей сыростью низинки, росла старая рябина. Осенью, когда сквозь желтую листву рдели багряные ягоды, низинка совершенно заполнялась дождевой водой. Незатопленным оставался лишь маленький песчаный полуостровок, посреди которого был вырыт колодец. Еще несколько лет назад этот колодец использовали для школьных нужд; теперь же около восточной стены школы появилась колонка. Вода поднималась по тридцатиметровой трубе, и Оке предстояло скоро узнать, что она обладает солоноватым привкусом, даже если пользуешься ею не для того, чтобы смыть кровь с разбитого носа после неудачной схватки…

Звук гулких шагов и голоса в коридоре школы заставили бабушку прервать прогулку и присоединиться к толпе приветствовавших друг друга матерей и толкавшихся исподтишка ребятишек. Оке сразу почувствовал себя увереннее и поспешил первым войти в класс.

Учительница встретила его улыбкой, стоя у своего стола. Несмотря на тонкие губы и острый нос, она показалась Оке красивой. Волосы спускались на виски мягкими волнами, карие глаза светились лаской, когда она смотрела на стайку оробевших новичков. Большинство были даже рады, когда кончилась запись, но Оке не хотелось уходить домой. Бабушка с трудом утешила его, пообещав, что на следующий день он пробудет в школе гораздо дольше. Дружелюбие фрекен Энгман оказалось, однако, непостоянного свойства. Она легко переходила от одного настроения к другому, хмурила свои красивые брови и больно била Оке по пальцам.

Фрекен не терпела смеха во время уроков, и Оке приходилось сдерживаться изо всех сил, когда она расставляла таблички с большими буквами и учила его тому же, чему его учила бабушка год назад. Но Оке готов был сделать все, чтобы не раздражать ее, только бы слышать, как учительница читает вслух из книжки со сказками, и смотреть на красивые картинки, которые она иногда вешала на школьную доску.

Когда Оке стал учиться писать, его терпение и терпение учительницы подверглись серьезному испытанию. Различить буквы было легко, но вот самому начертить их казалось совершенно невозможным. Оке обливался потом от натуги, сжимая карандаш до боли в пальцах и помогая себе кончиком языка. Все напрасно: его «а» было похоже на сливу с выеденным бочком, а «и» все время склонялось не в ту сторону.

Тем не менее он очень скоро освоился с жизнью в классе. Куда труднее ему приходилось на усыпанном гравием школьном дворе – недаром Оке постоянно ходил с ободранными коленками.

В дальнем углу двора, где под защитой каменной ограды приютилось несколько хилых кустиков, лучше было не появляться. Лишь немногие могли показываться там, не опасаясь расправы со стороны безжалостных второклассников. К числу этих немногих принадлежал Туре, щупленький тихий сосед Оке по парте. Сам же Оке, по мнению школьных забияк, слишком уж задирал свой любопытный веснушчатый нос, а его упрямый чуб в первый же день обратил на себя их внимание.

– Это что еще за козел! – крикнул кто-то презрительно.

Оке наудачу ударил в толпу ехидно ухмылявшихся Мальчишек и попал в какого-то длинного второклассника.

– Смотрите-ка, он еще бодается! Ничего, я его сейчас укрощу, да так, что не скоро забудет!

Оке больно ударился о камни ограды. Из разбитой губы сочилась в рот теплая невкусная кровь, лицо горело от унизительных пощечин. Он весь сжался в комок в ожидании новых ударов.

– Трус! – донесся чей-то презрительный возглас сквозь хохот и крики обидчиков.

Оке словно раскаленной иглой кольнуло. С отчаяния он двинул кулаком прямо в широкую физиономию перед собой. К удивлению Оке и всех окружающих, его противник бросился бежать, плача от страха при виде хлынувшей из носа крови.

Так получилось, что Оке разом завоевал уважение своих сверстников. К сожалению, это не распространялось на враждебную территорию второй ступени. Старшие бы стро открыли, что его интереснее дразнить, чем других малышей. А Оке редко догадывался просто отойти в сторону; чаще всего он бегал за своими мучителями, словно сердитый, но беспомощный щенок.

Каждое утро первой четверти было для Оке кошмаром. Приходя к школьным воротам, он мечтал о том, чтобы сделаться невидимкой.

Там, у ворот, Оке всегда поджидала кучка старшеклассников, и ему приходилось бежать сквозь строй под толчками и ударами, к которым присоединялись всё новые и новые обидные клички, по мере того как прежние устаревали.

Лишь после того, как он научился молча переносить все издевательства, его оставили наконец в покое.

Но школьный день состоял не из одних драк и обид. Если бабушка просила его пройти через Биркегарда, купить что-нибудь по дороге, и ему удавалось улизнуть от своих мучителей, то радость жизни согревала его не хуже яркого сентябрьского солнца. На опушке леса цвел высокий благоухающий вереск. Первые высохшие золотые листья ложились на землю, а с травянистых откосов взлетали голуби, громко шурша отливающими сизой сталью крыльями.

В такие минуты он пробовал соединить все, что знал раньше о жизни, с тем, чему его учила школа. И ему казалось, что знания возвышают его над всеми обидами высоко-высоко, до самого неба, простершегося над мысом и морем.

Однажды учительница раздала всем по листу бумаги с яркими картинками. Оке не успел поднять руку первым, когда она спросила, какой из флагов самый красивый. Он никак не мог решиться, колеблясь между изображением сияющего солнца и красным флагом с белым и синим крестом.

Гюнвор опередила всех.

– Шведский, – ответила она решительно.

– Правильно, милая Гюнвор, – сказала фрекен Энгман, растроганно улыбаясь. – Шведский флаг – самый красивый.

Оке поднял глаза от картинок и поглядел на флагшток на школьном дворе. Ветер раздувал голубое шелковое полотнище с золотистым крестом.

«В старое время Готландом владели датчане», – рассказывала ему как-то бабушка.

Хорошо, что сейчас не старое время. Иначе готландцы не могли бы похвастаться тем, что у них самый красивый флаг. Оке не мог не удивляться, как ему повезло, что он родился именно там, где всё – лучшее на свете. Малейшее невезение, и он мог бы появиться совсем в другом месте!

* * *

Сердитый дождь упорно стучал в окна, сбегая по стеклам серебристыми струйками. На дворе все было серо. Потрескивала дымящаяся печка, в классе пахло мокрой одеждой.

Оке показалось, что воздух до того загустел, что время никак не может пробиться сквозь него. Фрекен Энгман решила, что пора учиться писать чернилами, и он насажал страшных клякс.

Наконец учительница распорядилась сложить учебники и скомандовала своим самым строгим голосом:

– Встать! Не хлопай крышкой, Оке.

Оке хмуро смотрел в пол, пока пели псалом, завершающий школьный день. Сегодня пение звучало еще фальшивее и унылее, чем обычно. Он успел сосчитать все гвозди, которыми были прибиты к деревянной подошве кожаные верха его старых грубых ботинок, появившихся на свет в кризисные годы. Бабушке было не по карману купить ему новые ботинки на зиму.

Правда, эти бахилы с их старомодными застежками были теплые и удобные, но зато сегодня с самого утра его преследовала дразнилка, которая колола хуже, чем гвозди под пяткой:

– Ха-ха! Козел в бабкиных бахилах, козел в бабкиных бахилах!

Дразнилка исполнялась нараспев, снова и снова, словно кто мельницу запустил.

Когда друзья Оке ринулись вперед, чтобы опередить второклассников, он остался, делая вид, что наводит порядок в парте. Все похватали верхнюю одежду с вешалокв коридоре и побежали на дорогу. Шоссе выглядело так, словно кто-то намазал его бурой кашей и плеснул в ямки снятым молоком.

Оке предпочел тропинку через поляну. Земля чавкала под ногами, ветер гнал по воздуху серые полосы дождя. Дождь пробивался сквозь одежду, стекал холодными струйками с фуражки за шиворот и заставлял Оке бежать, чтобы согреться.

Неподалеку от школы стоял небольшой серый каменный домик. Потемневшая штукатурка на стенах отвалилась большими кусками, сквозь гнилые оконные рамы в' кухню свободно проникал ветер, повизгивая, словно порезался о торчащие осколки стекла. Одна комната была забита, другая косилась на шоссе грязными стеклами без занавесок. Однако толевую крышу раз в году промазывали дегтем, а желтый почтовый ящик у некрашеной наружной двери свидетельствовал о том, что это не просто заброшенная халупа.

Здесь сортировалась почта для Мурет, Биркегарда и Хольмен, а также для маяка и разбросанных на дальнем конце мыса хуторков. Оке забежал с подветренной стороны домика и решил дождаться почты – домой он все равно уже опаздывал.

Почтальон почти всю дорогу добирался против ветра и пришел усталый, мокрый, забрызганный грязью с велосипедных колес. Оке поспешил отойти в сторонку, чтобы не мешать ему пройти с тяжелыми кожаными сумками к столу.

Пачки газет и писем быстро таяли. Монотонный голос, привычно перечислявший адреса, совсем было усыпил Оке, как вдруг сердитый окрик напомнил ему, что надо слушать.

– Тебя что, не касается, сопляк?

Оке удивился: обычно бабушка получала только газету, а тут вдруг еще и письмо!

– Письмо из Америки! – прошелестело в комнате.

Всем было интересно взглянуть на конверт с заморскими штемпелями и марками.

Дома, когда бабушка вынула из конверта письмо, на стол выпали еще три бумажки.

– Тридцать долларов! Это будет порядочно на шведские деньги. Теперь я смогу купить тебе ботинки.

Оке с любопытством разглядывал ассигнации. Они и на деньги-то не были похожи.

– Не говори никому про деньги, – заторопилась бабушка и спрятала их. – Я куплю чего-нибудь на рождество.

…Рождественские приготовления начались с того, что как-то рано утром пришел мясник, развернул покрытый заскорузлой кровью фартук и достал свое интересное и страшное орудие.

Бабушка велела Оке сидеть в комнате. Свинью вытащили из сарая, и вскоре он услышал душераздирающий визг. Глухой удар заставил ее затихнуть, и тетя Мария решилась выглянуть в окно.

Отсюда нельзя было увидеть густую пенящуюся струю крови, но тетя все же побледнела, когда бабушка взяла мешалку и наклонилась над тазом. Она вышла помогать только тогда, когда пришло время заняться внутренностями.

– Надо будет поделиться с Лаггами, – заметила бабушка, когда туша была наконец разделана. – Им в этом году не сладко пришлось.

Оке был рад случаю освободиться на время от своей доли работы, когда бабушка попросила его пойти с ней и понести фонарь. В лесу было уже совсем темно, и так же темно было в сенях дома Лаггов.

Сам Лагг сидел в своем кожаном кресле под маленькой лампой, подвешенной на стене, и читал вслух старую газету. Остальная часть длинной, узкой кухоньки тонула во мраке. Оке почудилось при свете керосиновой лампы, что ссутулившийся бондарь весь раздулся. Редеющие волосы казались белее и пышнее, и дужка очков важно поблескивала на переносице.

Овальная тень от абажура дотянулась до цветной картинки, выделявшейся ярким пятном на темных засаленных обоях. Картинка изображала большой пароход в гавани, окруженный стаей буксирных катеров.

Фина недавно поскользнулась и сильно поранила ногу; рана никак не заживала, и теперь она с трудом передвигалась, опираясь на палку.

– Плохо мое дело, – ответила она мрачно, когда бабушка справилась о здоровье.

Эрна Лагг приняла тяжелую корзину из рук бабушки. Она страдала ожирением, которое получилось совсем не от хорошей жизни, и смотрела на все усталыми, воспаленными глазами. Однако в этих глазах засветился благодарный огонек, когда бабушка сказала, что принесла хоть и немного, но все-таки это будет получше солонины.

– Что-нибудь слышно от Хильдинга? – спросила Фина.

– Да, только что письмо пришло. Передает всем привет, – сообщила бабушка и не удержалась от того, чтобы не похвастаться полученными деньгами.

– Да-а-а, Штаты – богатая страна, но только с Канадой им не сравняться, – важно заметил Лагг.

Бабушка глядела мимо него, ее глаза были устремлены на изображение эмигрантского судна. Оке угадал, что она смеется про себя над желанием Лагга щегольнуть своими познаниями.

В молодости Лагг ездил в Канаду, это ухудшенное издание Америки к северу от Штатов. Проведя год на работе у прижимистых фермеров, он вернулся в Нуринге без гроша в кармане. Попытка вырваться из нищеты не принесла ему ни богатства, ни славы…

Бенгт и Гюнвор возились с чем-то у плиты, и Оке подошел к ним. Бенгт сделал из птичьей косточки «лягушку» и ждал теперь, когда веревочка начнет раскручиваться и «лягушка» прыгнет.

– Спросим маму, чтобы позволила показать Оке чашки? – предложила Гюнвор.

Получив разрешение Эрны, они потащили Оке в нетопленную чистую половину и зажгли лампу. Здесь царил сыроватый холодок, со стен из черных рамок пристально смотрели большие фотографии. Гюнвор осторожно потянула старинную резную дверцу буфета.

На верхней полке выстроилась в ряд дюжина ярко раскрашенных фарфоровых чашек.

– Папа привез их из Египта, – сообщил Бенгт важно. – Там из таких чашечек пьют густой-густой черный кофе.

– А он не приедет к рождеству? – спросил Оке.

Бенгт промолчал, а бледное личико Гюнвор стало серьезным.

– Нет, он опять ушел в дальнее плавание – в Южную Африку, – ответила она, снимая с полки одну из египетских чашек. – Смотри, какая тонкая и красивая!

Интересно иметь отца, который путешествует по всему свету и приезжает домой с красивыми вещицами, как раз когда этого меньше всего ожидают! Но только пароходы никогда не возвращаются на север ради рождества…

Когда они с бабушкой шли домой через лес, мглистое ночное небо уже перестало озаряться мигающим светом маяка. Стояла глубокая тишина; между темными кронами сосен поблескивали звезды. Только море еще не совсем успокоилось, и с обеих сторон мыса доносился его глухой гул.

– Ветер на снег поворачивает, – заметила бабушка. – Не иначе будет белое рождество.

Оке боялся верить ей. Однако в первый день праздника он проснулся утром от того, что северо-восточный ветер принялся хлестать по окнам колючими ледяными крупинками. Под вечер вьюга сменилась густым снегопадом. Явилась стайка снегирей и уселась на лотке в развилке старой рябины. Синички неохотно потеснились перед важными красногрудыми чужаками.

Интересно, сколько мяса может получиться из одного снегиря? Бенгт похвастал как-то раз, что его старший брат подстрелил целую стаю и они потом зажарили их Фине, когда она лежала больная. Ведь это надо же придумать!

Тетя Мария крикнула Оке, чтобы он не слонялся без дела, а помог привезти дрова на санках. Дядя Стен специально нарубил их за несколько недель до рождества. Дров было столько, что они быстро заполнили дровяные ящики. Весь уголок у печи тоже заняли оранжевые чурки.

От чурок пахло так же хорошо, как от смолистой зеленой елочки, которая стояла еще неукрашенная в своем углу.

Бабушка сновала от кладовки к плите, распаренная и взволнованная.

– Коли станешь отказывать себе во всем, даже когда в доме есть что-нибудь, то так и проголодаешь весь свой век! – шутливо оправдывалась она.

За свою жизнь она наготовила столько вкусного у чужих людей, что ей теперь захотелось показать и дома, на что она способна, когда деньги позволяют немножечко разойтись.

Жаркое шипело на противне в золотистом облачке, на плите вкусно побулькивал большой котел. Оке начал волноваться, что дядя Стен не поспеет вовремя домой, чтобы нарядить елку.

Наконец кто-то затопал под окном, и дверь распахнулась настежь, так что кухонный чад вырвался наружу и расплылся на морозе белым облачком.

– Смотрите, он действительно пришел еще до того, как с елки осыпались все иголки и выкипел котел! – воскликнула бабушка медовым голосом. – В прежние времена люди на рождество сидели дома, а не шатались по соседям за выпивкой.

Дядя Стен только засмеялся и взялся за хлебную корзину.

– Не бойтесь, мама, старик Мандюс не очень-то щедр на спиртное.

Кончив стряпать, бабушка сразу забыла свое недовольство, а при виде сверкающей елки обрадовалась совсем по-детски. Живые огоньки свечей наполнили комнату теплом и светом, отражаясь в глазенках близнецов и множась в темном зеркале оконных стекол.

Оке с любопытством потрогал сверток с рождественским подарком бабушки. Нет, это никак не могут быть обычные чулки… Он поспешил сорвать обертку и вынул из нее книгу. «Знаменитый роман Фенимора Купера», – прочел он на обложке и тут же набросился на первую главу.

– Ну нет уж, придется тебе потерпеть, – вмешалась бабушка, поддержанная остальными. – Завтра ведь тоже свободный день, успеешь еще начитаться. А сегодня будем веселиться вместе.

После обеда тетя Мария подала всем инжир и яблоки, а когда дошел черед до глинтвейна и кофе, дядя Стен запел, не дожидаясь, когда его попросят.

Но вот уже близнецы начали сонно моргать, и разговор старших потек все ленивее и тише; заметались огоньки свечей.

– Чем лучше день, тем быстрее он пролетает, – заметила бабушка и принялась тушить свечи.

В комнате сразу стало как-то сумрачно, хотя фитиль керосиновой лампы был вывернут больше обычного.

Дядя Стен и тетя Мария поднялись наверх, бабушка постелила постель, но Оке ничего не замечал. Он весь погрузился в чтение и представлял себя лежащим под прикрытием большого Дерева, откуда были видны маневры краснокожих воинов. Индейские лодки бесшумно скользили вниз по реке…

– Ну-ка, раздевайся, я уже гашу лампу, – прервала его бабушка на самом интересном месте.

Она уснула не сразу – сначала прочла шепотом рождественский псалом и вечерние молитвы, которые заучила еще в детстве. Они мирно уживались в ее памяти с многочисленными историями о священниках и странствующих проповедниках, которыми бабушка любила повергать в ужас богобоязненных людей.

Вкруг нашего дома ангел идет,

Три яркие свечки в руках он несет…

Вспыхнуло в последний раз рождественское полено, по потолку и стенам пробежал багровый отсвет. Оке соскочил с кровати и подкрался к окну.

Может быть, этот ангел и в самом деле существует? Тогда он непременно должен появиться сегодня ночью – со снежно-белыми крыльями и отливающими золотом, словно огонек свечи, кудрями.

Над холмом взошла луна. Какие-то причудливые силуэты колыхались на опушке леса, сверкающие инеем кусты протянули длинные пальцы по снегу, а за сараем притаилась густо-синяя тень. Двор казался таким прекрасным в задумчивом серебристом свете, что у Оке защемило в груди.

Дождавшись, когда бабушка уснет, он взял со стола книгу. Долго не спал он в эту рождественскую ночь в обществе круглой луны и последнего из могикан.

* * *

Каждую осень самолеты покидали свою базу в Бредвика, совсем как перелетные птицы, и каждую весну возвращались обратно. Оке страшно хотелось, чтобы хоть один из них сел в Скальвика. Случалось, что самолет устремлялся вниз, изображая нападение на Страндосен, но каждый раз, очутившись над морем, снова взмывал вверх.

В сумрачный сырой вечер одинокий разведывательный самолет пролетел так низко над верхушками деревьев, что Оке смог различить кожаный шлем пилота. Мотор кашлянул несколько раз, потом стих совершенно. Можно было подумать, что самолет упал по ту сторону холма.

Оке помчался в страшном возбуждении в том направлении, где, по его мнению, опустился самолет. Первый весенний шторм нагнал большие волны, они с грохотом обрушивали на берег свои пенистые гребни, заглушая все остальные звуки. Колючие ветви молодых сосенок хлестали Оке по лицу, к одежде прилипла клейкая паутина.

Чей-то суровый голос помог ему сориентироваться:

– Лодки ни к чему! Лучше подайте сюда пару тросов!

Самолет успел дотянуть до залива и теперь беспомощно качался на прибое, сильно накренившись на один бок. Он казался удивительно маленьким и хрупким.

Из Мурет уже подоспела целая толпа на помощь необычному гостю. Со стороны Архаммарен примчался на велосипеде статный молодой мужчина. Он проехал около самой воды, где песок был твердый и ровный, и сразу же бросился в воду, как только поравнялся с остальными спасателями. Несколько сильных взмахов руками – и голова его скрылась за гребнями волн. Когда он показался снова, то был уже около самолета. Благополучно доставив тросы, он принялся крепить их к поплавкам.

Высокая волна подбросила самолет вверх. Спасатели потеряли было равновесие, но тросов не выпустили. Прибежал запыхавшийся Мандюс – он тоже хотел помочь. Молодежь закричала, чтобы он не лез в воду:

– Сегодня погода не купальная, уважаемый Мандюс!

Промокшие насквозь, стуча зубами, они подтащили самолет к дюнам. Только после этого Мандюсу и Оке было разрешено помочь отнести домой мокрые канаты. Мандюс поглядел с видом знатока на приборную доску и спросил пилота, что случилось.

Остальные расхохотались и стали перемигиваться у него за спиной.

– Он думает, что разбирается во всех машинах на свете, да только на этот раз, видно, нос не дорос!

Отважный пловец вышел вперед и вызвался позвонить в Бредвика, чтобы прислали механика. Костюм из дорогого материала обвис вокруг стройного тела, словно мокрый мешок. Оке сдернул фуражку: это был Русен, учитель старших классов.

…Месяц спустя все газеты писали о молодом американце, который один перелетел через Атлантический океан. Не было того школьника, который не строил бы из щепок «самолеты», перевоплощаясь в отважного покорителя Атлантики.

Однако знакомство с Америкой коснулось и других сторон. Смутный холодный ужас овладевал Оке каждый раз, когда дядя Стен заговаривал о приговоренных к смерти рабочих в этой стране.

– Они оба совершенно невиновны. Убийца кассира уже сам сознался, да только ничего не помогает! Их все равно хотят убить за то, что они социалисты и бедные эмигранты.

Оке не знал, что такое социалисты, но потихоньку плакал над страшной судьбой, которая ожидала приговоренных.

Как, бишь, их зовут? Сакко и Мацеппи?… Нет, Ванцетти![14] Сакко легче было запомнить, потому что эта фамилия напоминала употребительное на Готланде сокращение имени Захарий. Их будут казнить на стуле… Готберга – пресловутого грабителя с острова Сандэн, который основал хутор Гамлагорден, – тоже казнили сто лет назад. Но ведь он был кровожадный убийца, и о нем даже готландцы вспоминали только с ужасом.

– В следующую субботу у нас в Бредвика митинг протеста, так что я буду дома поздно, – сообщил дядя Стен в одно августовское воскресенье.

– А польза от этого будет? – усомнилась бабушка. – Кому какое дело до того, что мы думаем здесь, на маленьком островке…

– Так только раньше можно было рассуждать, – возразил дядя Стен решительно. – Теперь все связано. Рабочие во всем свете должны соединиться против господ, не то они совсем нас сомнут. Как-никак, а уже два раза приходилось откладывать казнь.

С каждым часом угроза смерти, словно горный обвал, надвигалась все ближе на обувщика и разносчика рыбы. Скоро неумолимая жестокая громада раздавит их. И вот каменотесы в Бредвика решили, как и другие, упереться плечом в эту страшную стену, задержать ее своей решимостью.

Однако, хотя у них были сильные плечи, не верилось, чтобы им удалось остановить лавину… Всеми силами своей души Оке мечтал о другом: дядя Хильдинг, который живет в Америке и строит там небоскребы, совершит неслыханный подвиг и спасет в последний момент обоих итальянцев.

На большой фотографии, которую дядя прислал бабушке, он стоит в таком шикарном костюме с шелковым галстуком, что, наверно, сможет пройти к самому королю Америки и попросить отпустить их на свободу. А впрочем, есть ли теперь у американцев король? Оке не раз слышал, как бабушка напевает коротенькую песенку:

Вы слыхали ужасное дело?

Это правда, известная всем!

Самого короля Америки

Застрелили, убили совсем!

Надежды дяди Стена не оправдались. Сакко и Ванцетти сожгли электричеством, как это решил суд.

…Более ясное представление о других странах и частях света стало складываться у Оке только тогда, когда он перешел в старшие классы.

За лето школьное здание несколько изменилось. Коридор расширили, и получилась настоящая столовая с раздевалкой; рядом устроили новое светлое помещение для занятий трудом. С шумом и грохотом переселялись вниз из чердачных каморок верстаки. Наверху было, конечно, по-своему неплохо – низкие потолки заставляли рослых старшеклассников усердно склоняться над инструментом, Еместо того чтобы играть в ножички и сыпать друг другу опилки в уши.

Русен не пользовался у них особенной любовью. Он умел быть крайне язвительным и не задумывался пускать в ход ореховый прутик, который постоянно вертел между ладонями. Вместе с тем ребята восхищались учителем – он умел во время игры в пэрк[15] наподдать мяч так, что тот летел с головокружительной быстротой через весь школьный двор, и теми же длинными, слегка узловатыми пальцами отлично управлялся с клавишами органа за утренней молитвой и во время уроков пения.

Для Оке же он был просто мастером на все руки, умеющим дать ответ на любой вопрос. В школе полагалось строго придерживаться программы, а жизнь сплошь и рядом ставила Оке перед вопросами, которые не укладывались в рамки его познаний. Он никак не мог заставить свои мысли держаться в пределах начальной школы.

Все четыре старших класса занимались в одном зале. Из щели в полу постоянно дуло, на сизо-зеленой каменной стене над высокими деревянными панелями проступала сырость: школа была построена прямо на скале, без фундамента.

Оке чаще прислушивался к тому, что говорили для выпускного класса, отвлекаясь от нудного чистописания и длинных, до скучного простых примеров на сложение. Ему не терпелось уловить и усвоить все сразу.

Сколько чудесных открытий таили в себе большие таблицы с изображениями млекопитающих, птиц, а также китов – они не относились к рыбам, хотя и жили в море, и всевозможных ползучих тварей, среди которых нужно было уметь выделять пресмыкающихся…

Если большая географическая карта оставалась висеть во время перемены, Оке часто забывал об отдыхе – так увлекало его изображение широких петляющих рек, несущих свои воды в Тихий океан. Тихий океан… Ни на одном другом океане не бывает таких штормов, слыхал он.

На китайских названиях можно было язык свихнуть. Видно, придется учителю повозиться с ним, когда настанет время для Оке учить про эту желтую страну… Сами китайцы считают, что их родина находится посередине всего света. На самом же деле середина, конечно, Италия, вытянувшаяся длинным сапогом в Средиземное море.

«Сицилия лежит около носка, словно футбольный мяч», – сообщил Русен как-то во время урока выпускникам, когда Оке, собственно, надлежало сосредоточить все свое внимание на рисовании.

«Пожалуй, об этот коричневый скалистый остров только ногу разобьешь», – подумал про себя Оке, глядя на узкий, изящный носок дворянского сапога.

Над органом висела другая карта. Ее никогда не скатывали и не убирали в угол. Неужели весь Готланд такой однообразно зеленый и плоский? Оке был недоволен собственным островом, пока не открыл, что его очертания напоминают неотесанную, узловатую дубинку. Если взяться за нее около мыса Фиденесет, как раз там, где виден вырез залива Бюргсвикен, то трудно будет вырвать ее из рук.

Оке глянул на беленый потолок. Пятна сырости срослись там в мрачный безымянный континент. Ремонт так и не довели до конца… Никто не знал, возобновится ли он через два года или через все двадцать лет. Неудивительно, что ребята пришли в крайнее возбуждение, когда Бенгт обнаружил новехонькую парту в сарайчике, где хранились инструменты.

Сквозь желтый лак красиво просвечивали жилки дерева, крышка была лишена прямого острого края, в который можно упереться животом, если он начинает слишком уж громко бурчать, мешая слушать уроки. Все было закруглено и прилизано.

– Это для кого же?

Девочки в последнем классе горячо обсуждали этот вопрос; каждая была уверена, что новая парта предназначена именно ей.

Однако парта простояла в сарае еще несколько недель и покинула его только тогда, когда в школе однажды утром появилась новая ученица. Ее бледное круглое личико казалось надменным, карие глаза смотрели на все с величайшей самоуверенностью. И когда Русен наконец представил ее классу, никто не удивился, почему эта девочка одна получила в свое распоряжение такую красивую парту.

Арениус… Носители этой фамилии привыкли держаться особняком от простого люда. На протяжении нескольких столетий род Арениусов был представлен вельможами, высокопоставленными чиновниками и священнослужителями. Правда, отец Стеллы был всего-навсего второстепенным, низкооплачиваемым служащим лоцманской конторы, но он еще вполне мог стать большим начальником.

Не один знатный род на острове был связан своим происхождением с большой усадьбой Архамра, где родился и Арениус. Близнецы фон Архаммар, возведенные в дворянское звание в XIX веке, заседали даже в шведском правительстве.

С почтительностью, смешанной со смутной неприязнью, вспоминал Оке свое первое посещение знаменитой усадьбы вместе с бабушкой. Они пришли туда под вечер. Багряное солнце уже задевало края деревьев, и тонкие травинки отбрасывали длинные тени на луг.

Гулко протарахтела в тишине разбитая телега, послышалось нежное ржанье, потом уныло замычала корова. Лишь курчавые овечки паслись молча и торопливо, не заражаясь тоской остальных животных по родному стойлу.

По ту сторону дороги в теплом золотистом свете простирались плодородные земли Архаммара. Над зеленью сада – и кипенью яблоневого цвета высились мощные прямые беленые стены, отсвечивая мягким розовым тоном. Вверху, где начиналась черепичная крыша, розовое сменялось темно-красным. Яркие зайчики играли на стеклах, вставленных в свинцовые рамы. Дом стоял пустой – памятник местной знати, богатым купцам и зажиточным крестьянам, которые в старые времена делили с часто сменявшимися завоевателями власть на острове.

Живая изгородь из низкорослых кипарисов окружала новое здание – современную виллу с фронтоном и ступенчатой крышей. С наветренной стороны деревья были подсушены и прорежены. Слуги жили в отдельном флигеле, но пристройки для батраков отсутствовали, и живущие в округе малоземельные крестьяне не были обязаны отрабатывать поденку на усадьбе. Правда, они предпочитали не отказывать господину Лауреллю, когда тому требовались рабочие руки. Во времена старого Микаэля Арениуса крестьяне были привязаны к усадьбе еще сильнее. Тогдашний хозяин беззастенчиво наложил лапу на большую часть лесов на мысу, построил там лесопилку и вывез уйму древесины.

Дед Оке последние годы своей жизни был шкипером шхуны, которая принадлежала Арениусу.

«Ему приходилось гнуть спину чуть не задаром, а вся выгода доставалась хозяину», – ворчала бабушка, когда речь заходила о деде.

Им пришлось довольно долго прождать в большой кухне, в обществе двух совершенно сбившихся с ног служанок, которые гремели кастрюлями и конфорками и непрерывно переругивались для бодрости духа.

Бабушка надеялась застать самого Лаурелля. Он был очень прост в обхождении и с ним было легко разговаривать, лишь бы старая вдова-хозяйка не находилась поблизости.

Наконец их провели в залу с окнами, завешенными длинными гардинами, с темной резной дубовой мебелью и дорогими хрустальными люстрами. В старинном кожаном кресле сидела фру Арениус. Ее вязаный платок и высоко причесанные седые волосы ослепляли своей благородной белизной. Зрачки были наполовину прикрыты тяжелыми склеротическими веками, лицо носило следы увядшей красоты – словно высушенная роза в шкатулке.

– Здравствуй, Анна, – произнесла она, пристально глядя на бабушку. – Ты просила разрешения воспользоваться телефоном? Он висит в конторе, можно звонить сколько угодно.

Снисходительная любезность фру Арениус, смущенные движения бабушки, когда она взялась за телефон, ее неуверенный голос – все это оставило неприятный, мутный осадок в памяти Оке.

Тем не менее необычная обстановка пробудила в нем любопытство, и теперь он решил постараться подружиться со Стеллой или хотя бы произвести на нее впечатление. Первое время он был твердо уверен, что она знает неизмеримо больше, чем он сам, – ведь она училась раньше в большой новой школе в Бредвика.

– Ты веришь, что бог в самом деле создал весь мир за неделю? – спросил он ее отважно, встретив как-то один на один в коридоре.

У Стеллы даже дыхание перехватило, и Оке ощутил мгновенное торжество, видя удивленное, слегка испуганное выражение на ее обычно таком холодном и безразличном лице.

– Да он ненормальный! – взвизгнула она и помчалась к своим подружкам из зажиточных крестьянских семей, с которыми целыми переменами болтала о платьях.

– Кто?… А, «премудрый козел»!

Оке почувствовал себя глубоко задетым обидной кличкой и девчоночьим фырканьем.

Никто его не понимал. Даже Гюнвор, которая упорно оставалась сидеть за партой и зубрила уроки на завтра. Длинный псалом с тяжеловесными словами и неуклюжими рифмами никак ей не давался.

Оке нахмурился и побрел задумчиво на поляну. В самом конце учебника по естествознанию был помещен немногословный рассказ о драматической истории земного шара. Этот рассказ Оке был готов перечитывать без конца.

Груда антрацита, поразившая его, когда он впервые приехал в Бредвика, была когда-то давным-давно огромным зеленым папоротником. А животных, которые теперь населяют Землю, тогда не было и в помине. По пышущим жаром трясинам вышагивали гигантские ящеры, а в воздухе летали их собратья, размахивая громадными кожаными крыльями. Ни звери, ни люди не появились на свет сразу в готовом виде, а сама Земля была поначалу не бескрайным водным пространством, а раскаленным шаром. Много миллионов лет ушло только на то, чтобы сложился такой остров, как Готланд. Он создан бесчисленным множеством ракушек. Кругом было сколько угодно камней и утесов, подтверждавших это.

Оке никак не мог примирить естествознание с библейским мифом. Но ведь должна же существовать какая-то связь между ними – ведь для того в школу и ходят, чтобы узнать правду!

– Берегись! – донесся до него чей-то вызывающий голос.

Над самой головой прожужжал плоский камень и с чавканьем врезался в землю около мишени – воткнутого в землю колышка, которого Оке поначалу и не заметил.

В стороне, шагах в двадцати, стояла кучка ребят, наблюдая с волнением за следующим броском. Рядом с ними Оке увидел Бенгта. Тот выпрямился, весь как-то подобрался, медленно занес назад руку, тщательно прицелился и послал биту по красивой дуге.

– Есть! – сообщил Оке торжествующе и принялся искать собственную биту, спрятанную под кустом можжевельника.

Море до того отшлифовало твердый камень, что трудно было поверить, что и он сложен из ила и крохотных древних ракушек.

* * *

Ночные заморозки покрыли болото белым инеем, на фоне которого горели тяжелые красные капли клюквы.

– Теперь они в самый раз для варенья, – приговаривала бабушка, нагибаясь за ягодами.

Она знала множество потаенных местечек, где росли редкие ягоды и травы. В самой середине большой глухой топи около хутора Лаггов укрылся островок, до которого можно было добраться, осторожно перескакивая с кочки на кочку. Однако никто, кроме бабушки, не решался идти туда в ягодную пору. Здесь росла особенно крупная брусника, но только она почему-то оставалась белой.

– Все думают, что она не созрела, – говорила бабушка, хитро улыбаясь. – А я видела такую бруснику еще на Сандэн. Там ее много, и варенье из нее очень хорошее, хотя она никогда и не краснеет.

Над макушками деревьев стелился редкий синий дымок.

– Не зайти ли нам к Лаггам, раз уж мы оказались поблизости? Говорят, хозяин опять расхворался.

Между холмами от топи тянулся широкий ров до самого залива Скальвикен. Песок осыпался с когда-то крутых откосов, и на дне уже пустило корни несколько молодых щетинистых сосенок.

– Почему тут не прокопают глубже, чтобы воду спустить? – спросил Оке.

Бабушка покачала головой:

– Лаггу это теперь уже не под силу. Стенки надо укрепить подпорками и слегами, не то они все время будут осыпаться. Для того чтобы отвести воду из этой топи, надо потрудиться основательно. Потому-то здесь, на лугах, больше мха и осоки, чем хорошей травы, и картошка на их участке плохая, стоит только в конце лета дождям пройти. Бабушка опасалась, что скоро хозяйство Лаггов придет в окончательный упадок:

– Фины дома теперь нет, хозяйничать некому – вот оно и сказывается. На Фине весь дом держался. Худшей беды для них и быть не могло, чем эта ее язва на ноге.

Они подошли к серому сараю, в котором когда-то мастерил Лагг. Бочарный станок стоял пустой, посреди прогнившего пола валялась недоделанная бадья с торчащими во все стороны белыми клепками, напоминая громадную ромашку.

Полосатый кот, лежавший в тени у стены, зашагал впереди них на кухню. Там они увидели Эрну Лагг – она торопливо сняла заношенный передник и отбросила со лба растрепавшуюся прядь.

– Из-за этих ребят никак не успеваешь привести себя в порядок, – пробормотала она извиняющимся голосом.

– Как отец? – спросила бабушка.

– Совсем плох… Правда, сейчас задремал.

На плите стоял большой чугун с картофелем. Крышка приподнялась с шипеньем, и кипящая вода плеснула через край. По кухне распространился острый чад. Оке захотелось поскорей уйти из душной кухни, но если уж бабушка и Эрна затеяли разговор, то можно было не сомневаться, что это надолго.

– Вот уж давно, как я ничего не слышу от Альбина, и денег совсем не шлет, – призналась Эрна чистосердечно.

– Уж не случилось ли какой беды?

– Да нет… Тогда бы мне сообщили из пароходства. Скорее всего, ушел с одного судна и теперь пытается устроиться на другое.

Слышно было, как Лагг закашлялся, потом он окликнул Эрну:

– С кем это ты там?

– Да вот соседка пришла с внучком.

– Пригласи их войти.

Пожелтевший Лагг полулежал, опираясь спиной на подушки. Воспаленные лихорадкой глаза глубоко провалились, худые щеки покрывала густая щетина.

– Не пора ли уж поправляться? – спросила бабушка бодро. – Мне нужны две новые кадушки к весне.

– Охотно бы сделал… а впрочем, невыгодно стало делать такую тару в маленькой мастерской. Теперь всем подавай фабричное. В старое время, когда все держались ремесла, земли да рыбного промысла, и жилось хорошо, а теперь мы никому не нужны стали.

– Хорошо было тому, у кого земли хватало и кто мог заставить других гнуть спину на себя. Им и правда жилось так, что лучше нельзя, – заметила бабушка сурово.

Лагг словно не слышал ее возражения. Руки его беспокойно перебирали ватное одеяло. Когда-то оно было обшито красным сатином, а теперь остались только заплаты на заплатах, из многочисленных дыр торчали клочья серой ваты.

– Раньше только не ленись – всегда можно было подзаработать. И где только взять денег на все?

– Муниципалитет должен вам помочь немного, – сказала бабушка осторожно.

Лагг выпрямился и взглянул на нее враждебно.

– То-то сплетницы пойдут языками чесать, если нам придется жить на общественные деньги! – воскликнул он сердито. – Обойдемся как-нибудь, не пойдем в призрение крохи просить, на них все равно не проживешь!.. Ты что скажешь, Эрна?

– Верно, верно, – ответила она успокоительно. – Но вам нельзя говорить так много, папа.

Оке прикусил губу. Он знал кое-что о Лаггах, что следовало бы знать и бабушке, но не мог заставить себя сказать об этом. В противном случае он обманул бы доверие Бенгта…

Однажды на большой перемене он обратил внимание на Бенгта. Тот сидел, сжавшись в комочек, в углу столовой и смотрел как-то странно вокруг себя.

Так же печально и рассеянно выглядела во время уроков и Гюнвор. Русен даже сделал ей замечание при всех:

– Ты ведь всегда так хорошо успевала, а теперь испортишь себе табель только из-за того, что ленишься!

Гюнвор покраснела и уставилась в пол. Оке тоже не мог понять, что это делается с его друзьями. Они избегали его, держались вместе только со своими младшими сестренками и братишками.

Но тут Бенгт небрежно пересек комнату и сел рядом:

– Послушай, дай-ка бутерброд!

Он выпалил эти слова с какой-то беспокойной торопливостью, словно боялся спохватиться и не договорить. Дрожащими руками он принял бутерброд с жареной свининой и стал глотать большие куски, не прожевывая.

– А ну дай еще один – у тебя их много!

Оке внимательно глянул на Бенгта и оторвался от бутылки с молоком.

– Понимаешь, я ничего не взял с собой, – объяснил Бенгт шепотом между двумя глотками.

Оке сразу стало как-то стыдно за свои солидные припасы, которых он все равно никогда не мог одолеть, и он разделил оставшееся пополам.

– Ешь скорей, чтобы никто не увидел.

Бенгт быстро уложил бутерброды в сумочку для еды, которая пустовала у него с самого начала четверти.

– Пойдем лучше поедим на воздухе, сегодня погода такая хорошая! – произнес он громко.

Оке улыбнулся с видом заговорщика, довольный тем, что посвящен в тайну товарища.

– А Гюнвор как же? – спросил он, когда они вышли на крыльцо.

– Она у подруг побогаче клянчит! – ответил Бенгт презрительно. Взор его посуровел и стал не по возрасту серьезным: – Ты все получишь обратно. Я это только взаймы, запомни!

На самом краю двора серыми горбами торчали из земли два больших камня. На них удобно было опираться спиной, и тепло – солнце быстро согревало известняк. Здесь мальчики могли уединиться. Никто не обязан видеть, что они едят одинаковые бутерброды…

В дождливые дни они забирались в дровяной сарай, где заодно стругали из коры быстроходные лодочки для соревнований на пруду Брюннсваттнет. Осенью пруд разливался в целое озерко, а с наступлением морозов озерко превращалось в длинный каток. Бенгт унаследовал от старшего брата основательно сточившиеся коньки и охотно одалживал их Оке. Было ясно без слов, что это плата за бутерброды.

Когда же ранней весной лед стал подтаивать, мальчики перенесли свой «питательный пункт» под одинокое дерево на берегу. Здесь снег сходил раньше, чем в других местах. Друзья предвкушали лето, устраиваясь прямо на сырой земле и щурясь сквозь ветки на яркое мартовское небо.

Лагг не уставал твердить своим, что летом все поправится. Но уже перед самым началом жаркого времени года наступило несколько недель, которые островитяне называли «злой весной». Тем людям и домашним животным, которые потеряли слишком много сил за темные зимние месяцы, трудно было выдержать эту пору резких ветров и беспощадно слепящего солнца.

В одно такое ясное и прохладное воскресенье Оке и Бенгт сидели на пробивающейся травке под яблоней и играли в ножички. Они увлеклись настолько, что забыли все предостережения насчет болезней, которыми грозили весенние испарения сырой земли.

– Бенгт! Иди домой есть! – разнеслось над пригорком.

Бенгт нехотя поднялся и заговорил с неожиданным рыданием в голосе.

– Есть? Есть! Небось опять все то же – картошка с солью! – вырвалось у него.

Бабушка стояла у порога дома; заметив ее, он ринулся прочь, словно пятки обжег. Она с изумлением глядела ему вслед:

– Картошка с солью! Неужели у них всю зиму больше ничего не было?

Услышав, как обстоят дела у Лаггов, дядя Стен даже побелел и бросился к своему велосипеду:

– Я сейчас же поеду в призрение и заставлю их, черт дери, что-нибудь сделать!

– Боюсь, они не станут торопиться… Скажут, мол, и без того в нашем уезде высокие налоги и большие расходы на бедных, – произнесла бабушка.

Она спустилась в погреб и обследовала бочку с солониной.

– Да-а, тут уже и делиться нечем. Хорошо, хоть рыбы вдосталь…

Под вечер она двинулась в путь, повесив корзину на руку. В сенях у Лаггов слышались чьи-то чужие голоса.

– Я смотрю, ты – сегодня важных гостей принимаешь, – сказала бабушка, обращаясь к Эрне Лагг, которая стояла смущенно у кухонного стола, в то время как две хорошо одетые женщины раскладывали на столе белый хлеб, масло, желтый сыр и жареную курицу.

В одной из женщин можно было узнать маленькую застенчивую госпожу Лаурелль из Архамры. Всю свою жизнь она прожила в тени мужеподобной и властной вдовы Арениуса и выглядела беспомощнее даже тех, кому помогала.

На расстоянии молчаливая нужда вызывала тихое, сентиментальное чувство; вблизи же лицо ее ужасало своей наготой, остро торчащими скулами, покрытыми пергаментно-желтой кожей…

Лагг до того исхудал, что его тело, казалось, совершенно высохло под грязным одеялом. Он с трудом проглотил немного сливок, после чего устало отодвинул от себя еду.

– Лучше бы фру Лаурелль привела сюда врача. Сами мы тут уже ничем не можем помочь, – произнесла решительно бабушка.

Она отвела Эрну в сторонку и сообщила ей потихоньку, что поставила корзинку с рыбой в сарайчике.

– Если тебе понадобится помощь, сразу же посылай кого-нибудь к нам.

Несколько дней спустя к ним прибежала Гюнвор и попросила бабушку прийти.

– Мама всю ночь не спала. Дедушка лежит и все твердит, что ему надо дойти до мастерской, – пролепетала она в испуге.

Бабушка вернулась домой лишь утром следующего дня, усталая после долгого бдения:

– Вот и упокоился Лагг. Может теперь не бояться, что окажется на муниципальном попечении…

Тетя Мария не сразу поняла смысл простых слов бабушки:

– Но ведь доктор сказал, что он всего лишь несколько истощен?

Бабушка провела рукой по лбу, словно желая разгладить самые глубокие из морщин:

– Так уж принято теперь говорить. А по правде, так Лагг помер с голоду.

* * *

Оке никогда не знал, что такое настоящий голод. Но ведь можно изголодаться не только по еде. Часто страсть к чтению охватывала его с такой силой, что он ощущал ее почти как физическую боль.

Бабушка настаивала, что достаточно с него уроков, и тетя Мария ее поддерживала, хотя сама была большой охотницей до чувствительных романов.

– Стоит ему дорваться до газеты, как он потом уже ничего не слышит. А спросишь, так пробурчит что-нибудь непонятное под нос. Прямо ненормальный какой-то! – возмущалась тетя Мария.

Ближе к лету в Биркегарда состоялся аукцион, на котором продавали с молотка имущество, оставшееся после местного краснодеревщика. Оке помнил его: жилистый старик с постоянно сощуренными глазами, у которого была привычка тереть жидкой бороденкой о левое плечо и то и дело энергично сплевывать перед собой.

Дяде Стену посчастливилось приобрести на распродаже хороший фуганок, а кроме того, он принес домой кучу непонятного хлама, за который на смех предложил тридцать эре. В грязном деревянном ящике среди пучков соломы, ржавых болтов и подков, дюжины негодных формочек для печенья и старинной пулелейки лежало несколько дешевеньких изданий.

Тетя Мария отобрала себе «Девичью башню» и «Дворянин и простолюдинка», а один томик, который совсем рассыпался и был украшен кофейными пятнами, очутился в уборной.

Оке удалось спасти эту драгоценность, покуда большинство листов еще оставалось в целости. Это был «Остров сокровищ» Стивенсона, и он весь день проносил растрепанную книжку за пазухой, используя каждую удобную минутку для чтения. Ночью он спал тревожно. Ему снился сурового вида мужчина; он сидел верхом на коричневом сундуке, когда-то принадлежавшем дедушке, и горланил:

Пятнадцать человек на сундук мертвеца,

Йо-хо-хо, и бутылка рому!

Пей, и дьявол тебя доведет до конца,

Йо-хо-хо, и бутылка рому!

Когда пират отпивал из бутылки, на его бычьей шее вздувались тугие жилы. Брови его напоминали поросшие травой скалистые карнизы. Лоб и мощный подбородок тоже казались высеченными из камня. Не будь бутылки с ромом и безбожного напева, Оке мог бы поклясться, что Джон Сильвер – не кто иной, как Вилле Мерк.

…Мерк жил один в просторном, но уже пришедшем в ветхость доме близ оконечности мыса Рёрудден. Стены были снаружи вместо краски покрыты серо-зеленой плесенью и оранжевыми грибками. Крыша над террасой вовсе сгнила, резные украшения истлели, а дверной замок окончательно проржавел.

Приходившие к Мёрку попадали в дом через кухню, да он и сам без нужды не топтал половики в зале.

Дома Оке никогда не слышал о нем доброго слова. Однако, если неуклюжая фигура Мёрка не появлялась под окнами несколько дней подряд, за него начинали беспокоиться.

– Видно, боится подметки сносить, если дойдет до нас, – замечала бабушка едко.

– Просто он не придумает повода, чтобы зайти, – смеялась тетя Мария.

– Уж этот болтун и фарисей всегда повод придумает. Не может просто зайти поболтать, как все люди.

Всё-то в Мёрке раздражало бабушку: дурно пахнущая одежда, нередко грязная и засаленная, безапелляционные суждения о прегрешениях других людей и поразительная скупость.

– Не успели опустить в могилу гроб с его женой, как он уже заторопился на помойку – подсчитать по яичной скорлупе, сколько яиц я истратила на поминальное угощение. Потом начал ворчать, что в кофейнике мало гущи осталось после гостей. Мол, не иначе стряпухи украли!

Оке и сам видел не раз, как Мерк, засветив керосиновую лампу, подвешенную на проволоке над кухонным столом, спешил к плите, чтобы растопить ее той же спичкой.

– Нужно только держать ее огоньком кверху, тогда успеешь, – уверял он самодовольно, в то время как пламя обжигало ему пальцы.

Надо сказать, что это был совсем не легкий фокус для Мёрка. Он мог передвигаться только очень мелкими шажками, после того как много лет назад попал под перевернувшийся воз с дровами.

– Будь я каким-нибудь хиляком, так вообще живым бы не остался, – рассказывал он.

Но бабушка не очень-то верила его рассказу.

– Сдается мне, что это ему награда за службу охранником в лесу, – говорила она многозначительно.

Рано утром во время летних каникул Оке отправился к Мёрку с бутылкой молока. Еще от калитки он услышал громовый голос старика – тот читал священное писание своим двум одичалым кошкам, которые всегда при виде чужих бросались с шипеньем под диван и сверкали оттуда желтыми глазами.

Оке предусмотрительно воздержался от стука в дверь, пока Мерк не кончит утреннюю молитву. Стоило появиться постороннему слушателю, как старик был готов читать вдвое больше обычного.

В полуразвалившемся сарайчике около пустого коровника дремало несколько престарелых кур с бледными гребешками и мохнатыми ногами. Горы помета воняли особенно резко в жару. Оке решил посмотреть повозки Мёрка. Между запыленными неуклюжими телегами стояла элегантная рессорная коляска, которой пользовались всего пару раз. Мерк приобрел ее в неудачный момент – как раз перед тем, как на острове вошли в моду автомобили. Расчетливый Мерк быстро подсчитал, что выиграет, если продаст лошадь, с тем чтобы во время своих редких поездок пользоваться попутными машинами. Зато коляска стала для него источником постоянных огорчений. Никто не хотел дать за нее ту цену, которую запрашивал Мерк, а со временем число желающих купить ее становилось все меньше, да и цену они предлагали все более низкую.

На пригорке над всеми остальными пристройками возвышался дровяной сарай, на крыше которого печально поскрипывал ржавый флюгер. Он был сделан в виде военно-морского флага с тремя язычками – единственное, что осталось от боцманского домика в Мурет, где родился и вырос Вилле Мерк.

Оке прошел к сараю и разыскал топор; неуклюжий, ручной ковки, он то и дело соскакивал с топорища. Чем так ждать, лучше расколоть несколько поленьев для старика.

Когда Оке наконец вошел в дом, Мерк уже успел поставить книги на небольшую синюю полку на стене и был занят уборкой постели. Подушка и покрывало посерели, сквозь красно-белый полосатый чехол пробивалась соломенная труха, а когда Мерк решил встряхнуть матрац, в воздухе повисла густая пыль.

Услышав стук дров, ссыпаемых в дровяной ящик, он вскрикнул и схватился за свою палку. Она была сделана из узловатого можжевельника и снабжена наконечником из крупнокалиберной гильзы, с острым шипом, чтобы не скользить на льду.

Не иначе, кошки уронили ведро с табуретки или забрались на полочку над лежанкой в кухне! Именно там он нагромоздил всю свою посуду, так как считал слишком рискованным каждый раз снимать и ставить обратно фарфор на верхние полки в кладовой.

Оке стряхнул с куртки щепочки и громко поздоровался. Озабоченное лицо Мёрка сразу просветлело, вокруг его суровых глаз библейского пророка появились добродушные морщинки:

– Это ты? А я думал, что это пятнистый такой шум поднял.

Раскатистый сердечный смех старика как-то не вязался с его славой придирчивого и подозрительного скупердяя. Оке был почему-то убежден, что люди несправедливо судят о Мёрке, хотя в его нраве и было много противоречивого. Трудно было представить его себе с вязаньем в грубых руках – единственным мужчиной в обществе дородных, пожилых женщин и иссохших старушек. Между тем это можно было наблюдать каждый раз, когда собирался швейный кружок общества помощи миссионерам.[16]

– Присядь-ка, я чайник поставлю, – произнес он ласково. Оке не мог обидеть его отказом и неохотно сел на стул. Воздух в кухне был невероятно спертым. Половики слиплись от грязи, а из деревянной кадушечки поднимались какие-то кислые испарения, смешиваясь с запахом пригоревшего рыбьего жира.

Все редко употребляемые предметы были покрыты толстым слоем пыли и копоти. На подоконнике стояло несколько пожелтевших открыток, прислоненных к бутылке с мутным скипидаром, рядом лежали сломанные ножницы для стрижки овец. Глаза Оке миновали книжную полку, давным-давно не беленую печь, видавший виды комод, потом снова остановились на злополучной кадушке. Она казалась черной от мух, которые пировали на остатках отрубей.

Клеенка на кухонном столе с самого начала была практичного черного цвета, только теперь ее покрывал узор из светлых колец и сероватых пятен там, где проглядывала ткань или доски стола. Мёрк выбрал место почище и поставил кувшинчик со свежими сливками и блюдо с булочками. Булочки испекла бабушка, так что они никакого опасения не внушали. Стоило, однако, Оке взглянуть на посуду, которую Мёрк поставил для себя, как у него бесследно исчез всякий аппетит. Это была широкая чашка, расписанная золотой вязью. Ручка погибла во время одной из бурных потасовок хозяина с супругой, но зато теперь Мёрк пил исключительно из «ее чашки» и только раз в месяц решался подвергать ее опасностям, связанным с мытьем…

Правда, для Оке он выбрал в горе посуды чистую чаш-KV, да еще потер ее белой тряпочкой.

Кофе оказалось тоже не таким уж плохим на вкус, как опасался Оке, хотя и было заварено на самой дешевой смеси, какую только можно было найти в лавке.

– Можно тебя попросить сходить в лавку и купить кое-что для меня? – спросил Мёрк неожиданно.

Оке отлично сознавал, что такое поручение – проявление величайшего доверия, и тщательно завернул в носовой платок деньги и бумажку с поручением. Мёрк обычно подозревал всех, кто брался что-нибудь сделать для него. Оке понимал, что если не сможет отчитаться в каждом гроше, то поручение Мёрка окажется для него первым и последним.

– Я сам потом зайду к вам за покупками, – сказал Мёрк на прощанье.

Он пришел, когда Оке сидел за столом и доедал в одиночестве запоздалый обед. Рыбный суп пришлось разогревать, и Оке невольно сморщил нос, отведав первую ложку. Лохматые брови Мёрка неодобрительно нахмурились.

– Ты что это над едой гримасничаешь? Мне бы такой суп, когда я был в твоем возрасте! Смотрите – и коренья и приправы! То ли дело было у нас! Пара картофелин да несколько рыбьих хвостов – вот и все, что мать могла положить в суп.

– Может быть, налить тарелку? – предложила бабушка и стала накрывать, не дожидаясь ответа. Летом рыбный суп ели не очень охотно, и у нее всегда оставалось.

Мёрк почмокал губами.

– Сказать правду, так я уже поел, но для тарелочки супа всегда место найдется, – проговорил он, прочел молитву и придвинул к себе полную тарелку.

– Сколько вас было детей в семье, хотелось бы знать? – спросила бабушка задумчиво.

– Пятнадцать, да только одна из сестренок умерла совсем маленькой.

– И все выросли вместе на том хуторке, который снесли несколько лет назад?

Мерк молча кивнул.

– Чем же вы кормились? – продолжала допытываться бабушка.

– Рыбным супом… чем же еще! Утром суп, в обед суп и на ужин суп. А какие выросли крепкие парни и видные девушки на этой пище, скажу не хвастаясь! В хорошие времена по воскресеньям каждому полагалась чашка черного кофе, а отцу в таких случаях подавали на обед мясо. Больше всего он любил тюленину, но на худой конец не отказывался и от вороны.

Оке не мог удержаться от смеха. Ворон есть – надо же придумать!

– Они не так уж плохи на вкус, особенно в марте, – сообщил Мёрк деловито. – Летом, правда, довольно противные.

Поблагодарив за угощение, он стал рыться в большом кошельке с металлическим запором.

– Тебе причитается вознаграждение за выполненное поручение да за дрова, что утром наколол.

Оке покраснел и сказал, что ему ничего не нужно. Брать деньги за услугу соседу – это было не только не принято, но даже неприятно.

– Не отказывайся, возьми ты эти двадцать пять эре, – посоветовала бабушка вполголоса, так, чтобы глуховатый Мерк не слышал. – Не такой уж он бедный, каким кажется. У него и деньги в банке есть, и пенсию он большую получает.

Мерк убрал кошелек и вытащил берестяную табакерку. Изогнув по-особому большой палец, он сделал на руке глубокую ямочку. Затем осторожно насыпал туда основательную порцию нюхательного табаку, поднес к своему большому носу и гулко втянул в ноздрю, не просыпав ни крошки.

– Ты не приходила на молитвенное собрание в школе, – заметил он бабушке, когда церемония была окончена.

– Времени совсем нет – что в будни, что в праздник, – отвечала она уклончиво. – К тому же этот новый священник не очень-то хорошо служит.

Мерк высморкался в черный с красным платок и вздохнул:

– Пожалуй, ты права. Со времени Энбума не было у нас еще настоящего священника. Вот кто умел проповедь читать – никогда не забудешь!

– Зато и детей бедняков умел запугивать! – отрезала бабушка.

Мерк нахмурился и недовольно пожевал губами при нападении на его любимца.

– Он был поборник господа и великий проповедник, как сказано в писании.

– Защитник вдов и сирот! – воскликнула бабушка ему в лад с плохо скрытой язвительностью. – Есть одна вещь, о которой я по-настоящему жалею: это когда я в своей простоте пошла к священнику за советом и помощью против Арениуса и его шайки. Когда умер Янне и зашла речь о наследстве, писарь Улле мне и говорит, что долги, мол, превосходят стоимость всего имущества. Мол, если я немедленно не заплачу двести риксдалеров, которые причитались с Янне за его долю в большой шхуне, на которую Арениус поставил его шкипером, то весь двор с молотка продадут. Вот они до чего добирались! И что же мне сказал Энбум? «Надлежит быть покорным своим богоданным господам и хозяевам», – вот что он сказал.

С тем я и ушла.

Щеки бабушки запылали при воспоминании о прошлых обидах, глаза вспыхнули внезапным гневом:

– Ну, а я господам другую проповедь прочитала! Берите мою землю, говорю я им, берите! Но только вместе с ней берите и детей! Я-то как-нибудь справлюсь сама. Наймусь стряпухой или батрачкой, но детей кормить будете вы!

Бабушка тяжело перевела дыхание.

– Конечно, я не бросила бы ребят, да только Арениус и Улле-писарь сразу по-другому заговорили. Не достался наш двор этому воронью, а с долгами я понемногу расплатилась. Всё до последнего гроша вернула.

Мерк приоткрыл рот, словно хотел возразить что-то. Однако, когда бабушка разойдется, лучше уж было молчать…

Оке сидел на корме лодки и прислушивался к однообразному, унылому скрипу уключин. Тетя Мария гребла легко и быстро; она выглядела заправским рыбаком в старом комбинезоне дяди Стена и в резиновых сапогах. Головной платок был завязан тугим узлом на затылке. С убранными волосами лицо тети Марии стало не по-женски суровым. Впрочем, ветерок все-таки выхватил из-под платка прядь и пощекотал нос тети Марии, заставив ее лицо осветиться улыбкой. Оке тоже чуть улыбнулся. Если бы только тетя Мария смеялась почаще, он быстро преодолел бы чувство отчуждения к ней.

Ноги Оке было закоченели, когда он вошел в воду, чтобы столкнуть лодку с отмели, но теперь кровь опять приливала к коже, неся с собой приятное, чуть покалывающее тепло. Утреннее солнышко энергично сушило промокшие насквозь штаны.

Голый скалистый мыс Архаммарен еще купался в розовом свете зари. Четким силуэтом вырисовывались здания главной усадьбы, рожь покрывала склоны холмов правильными желтыми пятнами. Солнце поднималось все выше, и залив Скальвикен превращался в огромный, отливающий синью металлический диск. Бриз оставлял на его поверхности сверкающие вмятины, в глазах рябило, и было очень трудно заметить поплавок с флажком.

Оке усиленно щурился, стараясь обнаружить квадратик из черной материи, однако тетя Мария опередила его.

– Ну-ка, садись на весла, а я вытяну сеть, – сказала она, меняясь с ним местами.

Одна камбала за другой появлялись из зеленоватой морской толщи, напоминая большие белые хлопья. Некоторым удавалось вырваться на свободу у самой поверхности, и они исчезали, взмахивая плавниками, словно крыльями, но большинство очутилось в лодке.

Улов оказался богатым. Пока тетя Мария и бабушка выбирали камбалу и развешивали сеть для просушки, Оке пришлось заняться чисткой рыбы.

Остро отточенной финкой он без устали отрубал головы и хвосты, не обращая внимания на то, что ободрал себе в кровь пальцы о шершавую, словно наждак, рыбью кожу.

Со стороны скотного двора доносились хриплые, но по-своему мелодичные крики. Серая крыша пестрела ослепительно белыми птичьими грудками: поморники издалека почуяли запах рыбы и не замедлили явиться. Слегка наклонив желтые хищные клювы, они бесстрастно выжидали, когда Оке вынесет отбросы на помойку. Тогда они легкими тенями скользнут на пепельных крыльях вниз, доведут до остервенения всех ворон, до смерти перепугают кур и нахально отгонят потрясенного петуха, словно он какой-нибудь жалкий цыпленок. Потом исчезнут так же тихо и таинственно, как появились.

Не одни чайки учуяли хороший улов. Вот из-за сарая показался, прихрамывая, Мёрк. Оке гордо взмахнул в воздухе огромной камбалой, и старик приветственно поднял свою палку. Широкий, лопатообразный ноготь на большом пальце его правой руки был словно нарочно создан для того, чтобы вычищать из рыбы запекшуюся кровь.

Засыпающие рыбы устало хлопали жабрами. Самая жирная камбала взмахнула вдруг хвостом и принялась хлестать по своим товарищам в беде, заражая их последним приступом бессильной ярости. Мёрк схватил ее твердой рукой и стал разглядывать так, будто впервые держал в руках подобное существо.

– Эта тварь не захотела остаться такой, какой ей было предопределено господом богом, – произнес он с укором. – Ей захотелось жить на дне! И стать плоской, как блин. Посмотри на нее: глаза косые, рот кривой – урод уродом!

С приходом Мёрка работа пошла куда быстрее и веселее. Строгий взгляд на жизнь не мешал ему нет-нет, да и придумать что-нибудь забавное.

– В какой стороне лежит Мадагаскар? – спросил он вдруг. – Ты должен это знать, раз в школу ходишь.

Оке ответил ему как мог, но Мёрк остался недоволен:

– Так это что – страна такая в Азии?

– Нет, Мадагаскар находится около Восточной Африки. Это остров большой, как Швеция.

– Как вся Швеция? Ах ты, шут его дери!

Это было самое сильное выражение, какое позволял себе Мёрк.

– В миссионерской газете часто пишут об этом самом Мадагаскаре. Если туда отправиться, то как плыть надо?

Оке попытался описать ему большие морские пути. Его рассказ произвел сильное впечатление на Мёрка.

– Да, интересно вот так узнать, куда уходят наши взносы в миссионерское общество… Тебе бы капитаном быть или священником…

Мёрк явно сам не имел ничего против того, чтобы оказаться на кафедре проповедника, хотя злые языки утверждали, что он в молодости больше увлекался водкой и чужими женами, чем десятью заповедями.

Накануне полугодичного отчетного собрания миссионерского общества в Висбю неопрятный, оборванный старик словно преобразился. Он достал из какого-то тайника хорошо сохранившийся темный костюм, сменил можжевеловую дубинку на бамбуковую трость с серебряным набалдашником и насыпал любимую смесь двух различных сортов нюхательного табака в блестящую металлическую табакерку.

Седые волосы Мёрка были тщательно расчесаны на пробор, щеки гладко выбриты. И когда Оке помогал ему зашнуровать черные ботинки, которые старик не мог надеть без посторонней помощи, тот сидел прямо, словно вспомнил военную выправку.

Однако мысли Мёрка были далеко от Фаринге, где он проходил когда-то службу в качестве ревностного капрала.

В который раз поправляя шейный платок из желтого шелка, он беспокойно осведомлялся, не слышно ли машины.

– Нет, до прихода бредвикского автобуса еще долго, – успокаивал его Оке.

Мёрк погрузился на минуту в глубокое размышление. Губы его беззвучно шевелились – он репетировал то, что собирался сказать редактору готландской миссионерской газеты:

– В вашем последнем номере помещено не совсем удачное рассуждение. Ни один человек не может освободиться от наследственного греха, пока жив. Говорить о возможности полного спасения еще на земле – значит проповедовать баптистскую ересь.

Мёрк признавал, собственно, лишь двоих толкователей священного писания. Один из них был преподобный Мартин Лютер,[17] второй – он сам. Оке иногда завидовал способности Мёрка день за днем находить что-то достойное внимания на все тех же пожелтевших листах, которые он читал уже сотни раз. Оке даже проглотил головоломное теософское[18] сочинение под названием «Глаголание апокалипсического зверя и мировая война», навязанное бабушке каким-то бродячим торговцем, после чего предпринял отчаянную попытку одолеть всю библию.

Это было все равно, что жевать щепки, чтобы заглушить приступ голода.

Потом Оке припомнил, как кто-то говорил, что у Мёрков было в свое время множество книг.

– Как же, Динес заставил книгами всю стену в чердачной каморке, – подтвердила бабушка. – Его голова вмещала все на свете, да он и сам красивые стихи сочинял.

Поэтов в Нуринге было много, если считать поэтом каждого, кто умел легко сочинить ехидный куплет про нелюбимого соседа или описать сухопутные и морские подвиги в многословных виршах на нурингском диалекте. Но Динес Мерк писал свои стихи на литературном шведском языке – может быть, именно поэтому никто их не знал?

– Все в огонь пошло – и книги и одежда его. Жаль было жечь такой добрый костюм, но иначе нельзя было, – рассказывал Мёрк.

– И книги – все до одной? – переспросил подавленный Оке.

– Все сжег, да их и не жалко – все больше мирские истории были да всякие выдумки.

Разочарование Оке было так ясно написано на его лице, что Мёрк счел своим долгом утешить его:

– Ну-ну, не падай духом, парень! Разрешаю тебе порыться на чердаке. Может быть, там еще завалялась какая-нибудь книжка. Зараза, наверно, успела выветриться за все эти годы.

– Берегись только, чтобы он после не сказал, что ты ограбил его, – предупредила бабушка.

Маленькие оконца были затканы паутиной, и на чердаке царил полумрак. Над балками серыми призраками висели иссохшие сети. Лежали в куче отслужившие свой век инструменты и изъеденная молью одежда, словно выброшенный волной мусор на островке. Из ящика торчала трезубая острога, на псалмодиконе покоился деревянный безмен со свинцовой гирей. Оке ущипнул единственную уцелевшую струну инструмента. Послышался глухой звук, и из отверстия в деке поднялось густое облачко пыли.

Около дымохода стоял ларь с маленькими дверцами. Рядом поднимался к крыше гладко отполированный шест. Оке потянул его – у самых ног послышалось глухое скрипение. Этим шестом приводился в движение тяжелый жернов, который в свое время смолол немало ячменя и ржи.

Перед дверью в каморку Оке остановился в нерешительности. Потом открыл ее – первый за много-много лет. В лицо ему ударил холодный затхлый воздух. Книжная полка стояла на месте, но, увы, совершенно пустая. Она была покрашена в синий цвет, и, может быть, именно поэтому те, кто сжигал книги, не заметили один том с синим корешком, лежавший на самом верху. Оке стало даже жарко от волнения, когда он увидел книгу; однако, полистав ее некоторое время, он положил ее на место. Речи Заратустры были для него непроходимыми дебрями. В таких дебрях обычно кроется лишь увядшая трава да гнилые листья… Ницше[19] только раздражал Оке, зато за полкой он нашел книгу, которая заставила его ощутить глубокую печаль.

Томик назывался «Молодая луна» и содержал стихи, которые Оке никак не мог понять до конца, хотя отдельные строфы поражали его чистой, простой красотой. Слишком мало он знал о бамбуковых рощах, буйволах и древних мифах, чтобы оценить величайшего поэта Индии. Само имя стихотворца звучало для него, как волшебное заклинание: Рабиндранат Тагор.[20]

Не такие ли стихи мечтал напечатать и Динес Мерк? На бледных обоях одной из стен виднелись полоски – там, где стояла кровать Динеса. На этой кровати он прочел последнюю в своей жизни книгу и выкашлял остаток разрушенных легких…

Оке решил продолжать поиски. С волнением открыл он два кованых сундука, но в них лежало только постельное белье и домотканые ковры. Яркие краски свидетельствовали о том, что ковры ни разу не побывали в употреблении. Мёрк предпочитал путаться ногами в грязном, дырявом тряпье.

Оке медленно побрел вниз по лестнице ни с чем. Однако едва голова его сравнялась с полом чердака, как он рванулся обратно. В самой глубине под продавленным диваном его глаза заметили что-то, напоминающее книги.

Сначала он вытащил картонный переплет, в котором было собрано множество брошюрок в ядовито-зеленых обложках. «Цена 35 эре. При одновременном приобретении всех пятидесяти брошюр покупатель получает в придачу изысканно красивый кофейный сервиз», – гласила надпись в нижней части. На первой странице обложки красовался рисунок, повторявшийся на всех пятидесяти брошюрках. Трое мужчин в украшенных перьями шляпах и со шпагами в руках смотрели на четвертого. Этот четвертый был распят на железной ограде. Тело его было во многих местах пробито насквозь, из многочисленных ран обильно струилась кровь.

Однако Оке так и не пришлось узнать, кто был этот несчастный. Крысы изгрызли приключения трех мушкетеров вдоль и поперек, мало что оставив от них. Зато лежавшие тут же рядом «Сага о Фритьофе»,[21] «Вокруг света в восемьдесят дней» и «Путешествия Гулливера» оказались, как ни странно, совершенно невредимыми.

– Ну вот, будешь теперь глаза портить и зря жечь дорогой керосин! – проворчала бабушка, когда он вернулся домой со своими сокровищами.

Оке взял с собой в постель карманный фонарик и читал полночи, накрывшись с головой одеялом. Раз открыв «Путешествия Гулливера», он уже не мог оторваться от них, пока не перевернул последнюю страницу.

* * *

Близнецы давно уже перестали быть непрестанно кричащими комочками, и Оке без устали возился с ними. У Анночки была такая же светлая челочка и такие же небесно-голубые глаза, как у ее круглощекой куклы. Она предпочитала играть тихонько в уголке. Зато Лассе был отчаянный озорник и выдумывал самые неожиданные проказы. Случалось, звон опрокинутой вазы возвещал о том, что он взобрался на буфет.

– Да, тесновато начинает становиться у нас в доме, – заключил дядя Стен однажды в воскресенье, понаблюдав за подвигами Лассе, которые кончились тем, что бабушка принялась сокрушаться над разбитым стеклянным блюдечком.

– Взял бы да расширил дом, чтобы у нас получилось две комнаты, – предложила бабушка.

Дядя Стен ответил не сразу. Он явно задумал что-то Другое.

– Надоедает это – ютиться всю жизнь в бараках, а каждую субботу и воскресенье за семь верст киселя хлебать. Я подумываю о том, чтобы переехать на новую каменоломню, к югу от Бредвика. Компания дает там строительные участки по сходной цене.

Бабушка возразила, что начинает стариться и ей становится все труднее управляться одной.

– А этот участок можно опять сдать в аренду, чтобы мама могла переехать с нами, – предложила тетя Мария.

– Нет, я уж останусь здесь. С меня хватит этих переездов с места на место по всему острову.

– Надо еще подумать, – возразил дядя Стен. Бабушка думала долго, но так и не изменила своего решения остаться в Мурет.

– Возьмите ссуду на строительство своего домика, если вам так будет лучше. А что касается меня и парнишки, то время покажет, – сказала она в конце концов.

Дядя Стен получил наполовину отстроенный дом, и уже осенью все было готово для переезда. День выдался серый, с упрямо моросящим дождичком, и погруженная на машину мебель успела отсыреть раньше, чем ее накрыли брезентом.

Тетя Мария с Анночкой заняли место около шофера, а дядя Стен с Лассе уселись на вещах, накрывшись плащом.

– Да вы же забыли настольную лампу! – воскликнула бабушка, когда машина уже была готова тронуться.

Тетя Мария получила ее в подарок к обручению – керосиновую лампу с красивой подставкой из желтого металла, вроде бронзы.

– Оставьте ее у себя, мама. У нас будет электричество. Повернул выключатель на стене – вот тебе и свет!

Оке с тоской наблюдал, как грузовик исчез за поворотом.

– А справимся мы зимой? – спросил он бабушку.

– Не беспокойся. Как-нибудь управимся, – ответила бабушка, успокоительно улыбаясь.

Она вытащила из кармана юбки письмо и показала Оке несколько строчек. «Климат здесь в Чикаго не по мне. Летом жара невыносимая, а зимой бывают сильные морозы. Либо я поеду на запад, в Калифорнию, либо вернусь домой, на Готланд».

– Я уже написала и просила Хильдинга не уезжать еще дальше от нас, а возвращаться домой.

Бабушка с волнением ожидала ответа из Америки и каждый день просила Оке забегать на почту. Наконец на ее имя пришло письмо, но конверт был надписан незнакомой рукой, а штемпель говорил о том, что оно отправлено из маленького приморского городка в Южной Швеции.

Бабушка перечитала письмо несколько раз, прежде чем заговорила. Внезапно она крепко прижала Оке к себе, и ее шершавая, искалеченная подагрой рука с непривычной лаской потрепала его непокорный чуб.

– Фанни… твоя мама… умерла, – сказала она просто.

Оке стоял в оцепенении, крепко стиснув губы. Мать была для него только именем, и он не мог плакать.

– Не будем горевать, – продолжала бабушка, словно прочла его мысли. – Я так и знала, что она уже неизлечима, когда ее перевезли на материк.

– Бабушка, у тебя нет ее карточки?

– Есть, как же, свадебная карточка, только я не знаю, куда она запропастилась.

– Можно мне поискать в сундучке?

Бабушка вручила ему ключ:

– Не думаю, чтобы ты нашел. Я сама много раз искала ее.

В синем сундучке, который ездил с бабушкой еще на Сандэн, хранились связки писем, поздравительные открытки, поблекшие бумажные цветы, поломанные брошки и другие маленькие памятки. Бабушка называла этот сундучок американским, потому что он первоначально предназначался для значительно более далекого путешествия, чем до маленького островка на севере.

– Мне тогда девятнадцать было, – рассказывала она. – Один родственник мамы написал из Нью-Йорка и звал меня к себе. В последнюю минуту я передумала. А будь я постарше, так поехала бы.

Если бы бабушка и в самом деле уехала, как это делали многие ее сверстницы, что же было бы с ним сегодня? Оке показалось, что у него все закачалось под ногами, когда он попытался найти ответ на этот простой, но вместе с тем такой замысловатый вопрос. Может быть, ни его мама, ни он сам так никогда бы и не родились… Или они жили бы там, в Америке, с совсем другими именами и говорили бы на совершенно другом языке?

Он тщательно и осторожно перебирал бабушкины сувениры. Наконец ему попался альбом со множеством наклеенных фотографий. На одних были группы рабочих в спецовках – на фоне скал, паровозов и грузовых кранов, на других красовался дядя Стен в мундире и с треуголкой на голове – во рту сигаретка, руки небрежно засунуты в карманы, чтобы никто не подумал, что он, чего доброго, действительно увлекся военной службой. Вот дядя Хильдинг в куртке юнги сложил руки на груди, стоя в ряду команды «Брунгильды»; это был его третий и последний рейс. Многочисленные родичи женского пола фотографировались в окружении кучи ребятишек, а молодые девушки стояли оцепенело около плетеного стула или диванчика – собственности профессиональных фотографов в Бредвика или Висбю.

Однако ни одна из этих женщин не могла быть матерью Оке. Он знал их всех по рассказам бабушки. Найти бы хоть маленькую любительскую карточку мамы, чтобы заполнить чем-то болезненную пустоту в груди, чтобы горе было направлено на что-то определенное…

Бабушка так и не дождалась ответа от дяди Хильдинга, но в один прекрасный день Оке увидел на дворе незнакомого мужчину в клетчатом пальто и светлой фетровой шляпе, внимательно разглядывавшего старую рябину.

– Все как было, – произнес незнакомец.

Он держал в руках тяжелые чемоданы, а позади него шли еще двое, неся здоровенный сундук. Присмотревшись, Оке узнал его, хотя лицо выглядело более усталым, чем на фотографиях, и у висков просвечивали серебряные нити. Бабушка была занята стиркой на кухне, и Оке поначалу даже не знал, что говорить или делать.

– А это, видно, Оке, – произнес дядя Хильдинг и улыбнулся, сверкая золотыми коронками.

Оке смущенно пожал его мощную руку и побежал вперед открыть двери, чтобы шоферы могли втащить свою громоздкую ношу. В дверях кухни показалась бабушка, руки ее до самого локтя были покрыты мыльной пеной. В ту же минуту она исчезла в могучих объятиях дяди Хильдинга. У обоих появились слезы на глазах.

– Как доехал? – спросила бабушка, преодолев волнение.

– Отлично! На второй же день в шторм попали, но у нас подобралась компания, которая тогда только и чувствовала себя хорошо, когда все остальные по каютам валялись!

Дядя Хильдинг рассчитался с шоферами, снял верхнюю одежду и быстрыми шагами вымерил комнатку.

– Раньше мне казалось, что она гораздо больше, – заметил он и осмотрелся кругом. – И в такой маленькой каморке мы все выросли!

– А мне достаточно, – сказала бабушка. – Мне бы только кухню расширить да новый котел с печкой под крышей поставить, так еще на много лет хватит.

Дядя Хильдинг сделал широкий жест рукой:

– Я построю новый дом, какого вы еще не видели! И именно здесь, на отцовской земле. Он так никогда и не смог отстроить свою усадьбу, но я еще докажу!

Бабушка улыбнулась горячности Хильдинга, счастливая уже тем, что снова слышит его голос.

– Что же тебе подать на обед? – спросила она растерянно. – У меня дома нет ничего вкусного.

Дядя Хильдинг расхохотался и пожал плечами:

– Что подать? Картошку и камбалу, конечно!

На лице Оке было написано удивление. Вот уж не ждал он, что человек, приехавший из Америки, попросит самой простой еды.

– Не думайте, что я там ел с золотого блюда, – продолжал дядя Хильдинг. – А уж по камбале так просто истосковался!

Он отпер сундук и принялся рыться в нем. Большая стеклянная банка с крупно нарезанным трубочным табаком, пахнущие новой кожей куртки, надушенные журналы на английском языке, несколько кило кофе, сушеные финики и инжир, купленные в Нью-Йорке, и многое другое, чего Оке никогда не видел прежде, заставили разыграться его воображение.

В маленькую комнатку ворвался большой мир, которому было тесно в ее стенах. Дядя Хильдинг озабоченно глялел на игрушки, купленные для маленького племянника.

– Я думал, что у вас тут время стоит на месте, а Оке вон уже какой вытянулся!

– Ничего, ты ведь пойдешь навестить Стена и Марию, – успокоила его бабушка. – Вот и неплохо будет захватить с собой подарки из Америки близнецам.

– Да, в самом деле! У них ведь тоже детишки есть.

Вместо игрушек Оке получил вечную ручку из зеленоватой пластмассы. Пока он восхищался ею, дядя Хильдинг достал футляр из бурой парусины.

– Вот, мать, смотри, сейчас увидишь настоящее охотничье ружье.

Быстрыми движениями он собрал ружье и зарядил магазин. Потом снова открыл его, высыпав на пол золотистые патроны.

– Немало уток пострелял я из него на озере Мичиган! Шесть выстрелов можно сделать без перезарядки.

Бабушка отлично понимала, как это важно для охотника, и внимательно рассматривала замечательное оружие.

– А гангстеров тебе никогда не приходилось встречать? – спросила она. – Я читала в газетах, что там столько убийств и других ужасов происходит…

Дядя Хильдинг весело рассмеялся:

– Простой человек, который не связывается ни с какими шайками, редко когда их видит. Я как-то даже с самим Аль-Капоне поздоровался, не зная, кто он такой.

Бабушка ужаснулась. Это имя она часто встречала в газетах, когда искала новости из города-чудовища, лежащего в центре далекой страны, в которой, наверно, жило больше нурингцев, чем на самом Готланде, если считать потомков самых первых эмигрантов.

– Как же ты мог его встретить?

– А мы строили большой дом в пригороде для одного из его людей. И вот однажды – я как раз заканчивал цементный пол в подвале – вдруг подъезжают несколько человек на «Паккарде» и начинают осматривать стройку. Я не стал к ним особенно приглядываться, но только потом десятник и говорит, что один из них был гангстерский главарь.

– Он хотел поселиться там?

– Нет, после в этом здании открыли публичный дом. Впрочем, несколько лет спустя другая шайка сожгла дом дотла.

Бабушка красноречиво моргнула в сторону Оке, и дядя Хильдинг круто переменил тему разговора.

– Только когда соберешься домой, узнаёшь, сколько готландцев там живет! Все шведские землячества проведали, что я уезжаю, и если бы мне брать с собой все посылки и письма, то пришлось бы отдельный пароход нанимать!

Дядя Хильдинг показал обвязанную красной шелковой лентой картонную коробку. Надпись на коробке, выведенная дрожащей рукой по-английски гласила: «Мистеру Вильгельму Мёрку. Нуринге, Швеция».

– Неужели у Мёрка есть родня в Америке? Он ни разу не говорил об этом! – воскликнула бабушка удивленно.

– Да он и сам об этом, вероятно, не знает. Она ему приходится двоюродной сестрой – маленькая такая, седая, сморщенная старушка. Я ее совершенно случайно встретил в Чикаго. Обрадовалась до слез. Юханна ее зовут, дочь Расмуса Мёрка.

Бабушка принялась усиленно вспоминать.

– Нет, что-то не припомню.

– Это и неудивительно. Она старше вас, мама, а уехала туда, когда ей было всего восемнадцать. Шведский забыла совсем, только – вот забавно! – помнит еще несколько слов староготландского диалекта. Знает, как в Нуринге называют тюленя и севшее на мель судно.

В тот вечер бабушка не скупилась на керосин для лампы, и Оке долго слышал сквозь сон голоса.

– В зале у меня будет дубовая мебель, большой письменный стол и толстый ковер – как ступишь ногой, словно на мох встал!

Дядя Хильдинг представлял себе, как будет выглядеть каждая комната; можно было подумать, что особняк уже стоит готовый на опушке, где он облюбовал себе участок.

– А не трудно будет зимой отапливать такую домину? – беспокоилась бабушка.

– Что вы! В подвале у меня будет большой котел для подогрева воды, от него пойдут трубы по всем комнатам к батареям.

Бабушка соглашалась, что большие удобства трудно себе представить, но были у нее и возражения.

– Так никогда и живого огня не увидишь, – заметила она. глянув печально на старую, закопченную печку.

Дядя Хильдинг перевел разговор на то, какая у нее будет кухня:

– Ни помои, ни воду таскать не надо. Будет и водопровод и канализация, да еще ванная с кафельными стенами.

– И на все это у тебя хватит денег? – спросила бабушка недоверчиво.

Дядя Хильдинг самоуверенно ухмыльнулся:

– Я кое-чего поднакопил за последние годы, а все цементные работы могу сам сделать. Впрочем, может случиться, что у меня появится настоящее состояние, – произнес он доверительно.

– Это как же?

– Есть у меня там хороший друг. Он из Смоланда. Мы выехали из Гётеборга одновременно. Ну вот, мы с ним вложили каждый по две тысячи долларов в земельный участок на окраине Чикаго. Город расширяется как раз в ту сторону, и через несколько лет цена на наш участок может вырасти раз в десять.

* * *

На пустынном берегу за Биркегарда сгрудилось, словно стайка продрогших воробьев, несколько сарайчиков. Около них вливался в море ручеек желтоватой болотной воды. Корюшки и мальки испуганно забились о ноги Бенгта и Оке, когда мальчики пошли вброд через устье ручья.

Между крутыми утесами тянулись груды булыжника – тяжелые, каменные волны, мрачно-серые рядом с зеленью кустов, но ослепительно белые или чуть отливающие голубизной внизу у воды.

Оке снова надел тапочки. Ноги болели, в правой пятке засела колючка от репейника. Хорошо будет окунуть их в прохладную морскую воду! Над берегом дрожало густое марево, было очень утомительно ходить по горячему камню.

– Здесь не меньше тридцати саженей до дна, – сообщил Бенгт и швырнул в море плоский камень.

Камень стал тонуть, петляя, словно сорвавшийся с дерева осенний лист, и исчез в темной бездне.

Оке удивился, увидев на берегу нагромождение ржавого железного лома.

– Это от «Юлиуса» – он затонул здесь недалеко и потянул за собой на дно три баржи с известкой, которые вел на буксире, – объяснил Бенгт. Он знал все о судах и крушениях и мог сколько угодно бродить по берегу – не то что Оке.

Около Нурингехюк торчали из воды причудливые каменные столбы. Некоторые напоминали остатки затопленных домов, другие можно было принять за громадного водяного или же за разъяренного тюленя, который приподнялся с рычанием на ластах, да так и окаменел. Прихотливо извивающуюся колонну увенчивала здоровенная глыба, разрисованная полосами птичьего помета. Здесь любили отдыхать чайки. Казалось, им ничего не стоит раскачать глыбу ударами своих мощных клювов и сбросить ее вниз, однако она тысячелетиями лежала нерушимо на каменном столбе.

Низенькие, то и дело исчезавшие под волнами горбы мраморно-розового известняка светились в зеленой воде, точно драгоценные камни.

Оке хотелось пить, нога болела до тошноты, но Бенгт весело карабкался впереди него, пристально разглядывая каменистый берег. Часто лишь несколько соломинок или перышек говорило о том, что здесь гнездо; пестрые яички чаек легко было прозевать.

– Когда минуем столбы, ты что-то увидишь, – произнес загадочно Бенгт.

– А что? – воскликнул Оке нетерпеливо.

Но Бенгт только рассмеялся дразнящим смехом.

– Вот она! – воскликнул он взволнованно, когда они обогнули скалистый мыс.

Далеко от воды, куда не доходил коварный прибой, стояла на берегу шхуна со сломанными мачтами. Часть палубы была разобрана и унесена. Вся шхуна стояла на виду, от киля до самого борта, и нос ее казался необычно высоким. Крики морских птиц звучали здесь особенно резко и зловеще, пустынность берега усиливала чувство тоски, а черная дыра в палубе неудержимо притягивала к себе взор, вызывая такое же тревожное чувство, как вид бесконечного морского простора. Сломанные дубовые доски пахли дегтем и просмоленной древесиной.

Бенгт хотел было забраться в каюту, однако нерешительность Оке заразила его, и он отказался от этого подвига. Выброшенное на берег разбитое судно было все равно что мертвый человек. Тени прошлого повисли над ним невидимым траурным флёром, до которого нельзя было дотрагиваться неосторожными руками.

Обратно друзья шли очень медленно. Последнюю часть пути Оке преодолел, хромая и припрыгивая на одной ноге, время от времени опираясь на Бенгта. Бабушка в ужас пришла, когда увидела, какой нарыв вздулся у него на побагровевшей пятке, и поспешила закатать штанину до колена.

– Заражения нет, слава богу! Тогда я как-нибудь сама справлюсь, без доктора.

Уездный врач жил в городе, в пятидесяти километрах от Мурет, а в переполненную больницу в Висбю обращались лишь в тех случаях, когда речь шла о жизни и смерти.

Бабушка сварила ржаной кисель с уксусом, приложила к пятке, обмотала сверху теплым платком, чтобы нарыв «созрел», и велела Оке лежать в постели, подложив под больную ногу большую подушку. Однако нарыв упорно не поддавался ни компрессам, ни мазям.

День за днем проводил Оке в постели, слушая стук молотков на новостройке. Один молоток постукивал особенно рьяно. Он находился в руках Ивара – веселого, добродушного плотника со светлыми, как лен, и курчавящимися, как стружка, волосами.

Дядя Хильдинг, в измазанном, пахнущем известкой комбинезоне, то и дело заходил попить.

– Этот парень работает прямо в американском темпе, хотя всю свою жизнь провел здесь, на острове! – восхищался он.

Дух большого города с его кипучей жизнью еще не выветрился из дяди Хильдинга, хотя он и объявил, вернувшись, что намерен теперь отдохнуть после тяжелых лет за морем, разве что на охоту сходит или съездит на рыбалку, – одним словом, будет жить в свое удовольствие. На деле же, по мере того как на исчерченной автомобильными следами полянке перед фундаментом росли горы мешков с цементом, рогож, досок и ящиков с гвоздями, им овладевало все большее возбуждение.

Бабушка всегда была занята каким-нибудь делом; теперь же она хлопотала больше, чем когда-либо. Под вечер она оказывалась совершенно измотанной своими многочисленными обязанностями.

– Напрасно вы взялись готовить обед рабочим, – говорил дядя Хильдинг.

– Не могут же они жить всухомятку! – отмахивалась бабушка.

Обреченный на безделье, Оке чувствовал себя совершенно беспомощным. Кровь гулко стучала в опухшей ноге, мерно отсчитывая время.

Под воскресенье дядя Хильдинг отправился в Висбю – договориться о поставках строительных материалов. Когда он вернулся домой, его лихо сдвинутая на самый затылок американская шляпа была сильно помята, на пиджаке и шелковой рубахе недоставало нескольких пуговиц, но зато он сам был в отличном настроении.

– Уж настолько я знаю бокс, чтобы справиться с какими-то там гуляками в пивнушке!

– Ас водкой как ты справился? – осторожно осведомился десятник, лысый мужчина с быстрыми, как у белки, глазами, и скосился на чемодан.

– Моя водка – что хочу, то и делаю! – ответил дядя Хильдинг вызывающе. – Семь лет мне пришлось обходиться канадской контрабандой да таким самогоном, что и луженое брюхо прожжет. Так что это не твое дело, если я позволил себе глотнуть немного настоящего товара!

– Но мне-то хоть литр причитается за то, что я одолжил тебе винную карточку? – упорствовал десятник.

Ивар поспешил обратить все в шутку, и дядя Хильдинг снова повеселел. Его настроение легко переходило от гнева к безграничной доброте.

– Слезайте с лесов, ребята! – крикнул он подручным. – Айда за мной – расправимся с остатками!

Бабушка подала закуску, и дядя Хильдинг принялся с хитрой усмешкой вытаскивать доставленные в полной сохранности бутылки.

– Чего же он голову морочил? – протянул десятник умиротворенно.

Освободив бутылки от соломенной упаковки, дядя Хильдинг разлил всем по чарочке, затем стал вспоминать поразительные случаи из своей недолгой матросской практики. Вспомнил он и о том, как заходил в порты Зеландии и Фюна.[22]

– Датчане – почти как мы. Им бы только язык приличный, так у них совсем хорошо можно было бы жить, – заверял он, уморительно передразнивая их хриплый горловой говор.

Бабушка задыхалась от смеха и вытирала глаза кончиком передника.

– Да это еще похуже нашей речи будет!

Оке наблюдал с тревожным предчувствием, как быстро опустошаются бутылки; веселье взрослых его не радовало. Один из подручных уже сидел наклонив голову и мрачно таращил глаза на стол, словно хотел пробуравить его насквозь своим взглядом.

Напарник толкнул его бесцеремонно в бок:

– Ну-ка, возьми себя в руки, черт подери! Пора и домой идти.

Десятник поддержал его и поднялся на заметно ослабевшие ноги. Однако он был еще достаточно трезв, чтобы вежливо поблагодарить бабушку за угощение и не забыть захватить с собой нетронутую литровку.

Ивар остался сидеть за столом. Он был холостяк, и никто не интересовался, когда он придет домой.

– Пошли, поднимемся в каморку, – позвал его дядя Хильдинг. – У меня в сундучке еще осталась бутылочка коньяку.

Оке лежал и слушал их нестройную беседу. Внезапно они заговорили громко и возбужденно. По полу со звоном покатился стакан, загремели опрокидываемые стулья, затем на лестничной площадке послышались удары и тяжелое дыхание. Оке спрыгнул с кровати. Ему надо было видеть, что происходит.

– Сейчас ты полетишь вниз за это! – проревел дядя Хильдинг и швырнул плотника по направлению к ступенькам.

Тот чуть было не упал, но удержался и ухватил противника за горло. Дядя Хильдинг побагровел и приглушенно застонал.

У Оке сердце зашлось от страха. Бабушка смело двинулась вверх по лестнице с легкостью, какой он не ожидал от нее.

– Да вы совсем с ума сошли! – закричала она, дергая плотника за рукав.

Оке так и ждал, что она покатится вниз по ступенькам, но вместо этого Ивар отпустил свою железную хватку и побрел мимо нее, всхлипывая, как ребенок. Дядя Хильдинг хотел было ринуться за ним.

– Ему причитается за то, что он стаканы разбил! – гремел он.

Бабушка встала перед ним на узкой лестнице.

– Иди, если хочешь, чтобы я упала и покалечилась, – произнесла она твердо.

…Под вечер к ним пришел Мерк и справился, нет ли у Хильдинга чего-нибудь спиртного.

– Он спит, и я будить его не стану, – ответила бабушка нелюбезно. – А что, свинья заболела?

Мерк смущенно хихикнул и принялся жаловаться на боли в животе.

– Не надо есть лежалое сало в такую жару, вот и пройдет все, – посоветовала бабушка.

– А всего лучше, говорят, немного спиртного глотнуть, – торговался Мерк.

Бабушка отыскала бутылку, в которой еще оставалось на дне.

– Вот ведь как забрало лицемера проклятого! – пробормотала она себе под нос и налила ему добрую порцию.

Едва Мерк проглотил водку, как страдальческое выражение на его лице исчезло и серые, глубоко сидящие глаза загорелись живым огоньком.

– Еще налить? – спросила бабушка нарочно, чтобы подразнить его.

Она знала, что Мерк откажется, как бы ему ни хотелось выпить.

– Оке еще не поправился? – спросил он удивленно и попросил показать ему нарыв.

Бабушка неохотно развязала бинты. Мерк задумчиво зарядил нос понюшкой табака и принялся разглядывать распухшую пятку, перебирая в памяти старинные способы лечения.

О том, чтобы заговаривать, не могло быть и речи: это колдовство, обращение к темным силам. Скипидар тут не подходил, водку тратить для внешнего употребления жалко, уксус уже испробован. Оставалось только одно средство, зато самое древнее и испытанное.

– Намажьте как следует самым обыкновенным дегтем, тогда парню не придется ехать в больницу, – прописал он.

Бабушка явно была смущена столь двусмысленным советом, однако была готова испытать все, что не могло повредить. Недолго думая она отправилась за дегтем.

Оке показалось, что черная клейкая масса пропитала его насквозь. Теперь деготь проникнет в поры, и он, наверно, никогда не сможет отмыть его начисто!

– Почему они хотели убить друг друга из-за какого-то разбитого стакана? – спросил он вдруг.

– Не говори глупостей! – ответила бабушка строго. – Много ли нужно мужчинам, чтобы затеять драку, когда они напьются до одурения…

– Кто не руководствуется в своем поведении священным писанием, подвержен опасностям и соблазнам во множестве, – произнес Мерк благочестиво.

Бабушка ничего не ответила, но в глазах у нее мелькнула веселая искорка.

– Вот еще праведный судия выискался! – заметила она презрительно, когда он ушел.

В эту ночь Оке спал крепким, беспробудным сном, а проснувшись наутро, сразу почувствовал непривычную легкость в больной ноге. Он поспешил сорвать бинт и посмотрел с удивлением на пятку:

– Бабушка, опухоль прошла!

– Выходит, старик не так уж глуп. Надо будет угостить его как следует, когда зайдет, – сказала она, сияя всем лицом.

Деготь ли помог или просто здоровый организм Оке переборол болезнь, – как бы то ни было, Мерк сразу же значительно вырос в ее глазах.

Оке стер деготь, обмотал ногу бинтом потоньше и смог даже обуться.

Веселый пересвист синичек выманил его в лес. Мох уже высох и ломко хрустел под ногами, воздух загустел от запаха смолы и хвои. Там, где проселок сворачивал на Стурхауен, Оке обнаружил на телефонном столбе объявление: «Большая ярмарка в Биркегарда».

–, Меня на здешние ярмарки калачом не заманишь!.. – протянул дядя Хильдинг презрительно, услышав взволнованное сообщение Оке.

– Что, уже нагулялся в городе? – осведомилась бабушка.

Дядя Хильдинг смущенно ухмыльнулся и вытащил из кармана несколько монеток:

– Держи, парнище! Тебе, наверно, хочется туда сходить.

Оке не привык иметь в своем распоряжении карманные деньги, и ему просто не терпелось поскорее их истратить. Он сделал отчаянную попытку пригладить волосы с помощью воды и расчески, чтобы выглядеть по-праздничному, но вихор торчал все так же упрямо.

Под вечер, когда предзакатный туман лег молочно-белыми лентами на поля, а хор сверчков сравнялся по силе звучания с утренней спевкой веселых птиц, Оке отправился в Биркегарда. С дороги доносился режущий ухо свист парней и звонкий, переливчатый девичий смех. Когда он подошел к месту гулянья, баян как раз заиграл веселую мелодию. В незнакомом зажигательном ритме совершенно утонули печальные звуки скрипки.

Шипящие керосиновые лампы отбрасывали белый свет на входную арку и серебряные монетки на столе перед кассиром. Оке крепко стиснул свое богатство в кулаке, не вынимая руки из кармана. Конечно, спокойнее иметь на рубахе значок, говорящий о том, что ты заплатил за вход, но за эти же деньги можно несколько лишних раз пострелять в ярмарочном тире. А если еще подбить на соревнование кого-нибудь из ребят побогаче, то есть надежда задержаться в тире подольше. Стоило Оке взять в руки ружье, и пульки с красными хвостиками неизменно укладывались в красивую розочку вокруг самого яблочка.

Пожилые супружеские пары сидели под орешником у ограды. Мирно беседуя, они терпеливо сражались с комарами и слушали даровую музыку.

– Банджо больно хорошо играет, – замечали старички, подкручивая кверху седеющие усы. – Можно еще зайти, тряхнуть стариной, если заиграют старинный вальс!

В темной гудящей толпе на лугу вспыхивали красными светлячками огоньки сигарет. Вдоль ограды выстроились деревья, перехватывая густой листвой свет фонарей, а многочисленные прилавки ярмарки неудержимо манили к себе дешевыми призами. Оке быстро скользнул под проволочное заграждение. С невинным видом и бешено колотящимся сердцем он прошел прямо туда, где торговали конфетами и лимонадом.

Двое плечистых парней, назначенных следить за порядком, были целиком поглощены наблюдением за группой шумливых гуляк, которые подозрительно раскраснелись, потягивая прозрачную жидкость из бутылок с наклейкой «Минеральная вода». В воздухе повис запах контрабандного алкоголя. Танцы еще не успели как следует наладиться, и стайки девушек выжидательно прижимались к увитой березовыми ветками ограде.

Оке протиснулся к танцевальной площадке – посмотреть на обладателя банджо. Это был моряк, недавно вернувшийся из дальнего плавания. Он орудовал своим необычным инструментом с нарочитой небрежностью.

Внезапно с края площадки донесся хриплый вопль:

– Убей кузнеца, гада проклятого!

Подгулявшие парни, которых Оке заметил у входа, напали на кузнеца с бредвикской каменоломни. Он форменным образом косил противников своими огромными кулачищами, но тут один рослый драчун угодил ему прямо в живот. Кузнец охнул и согнулся пополам.

Остальные воспользовались случаем пнуть его раза два ногами, после чего продолжали драться уже между собой, совершенно озверев от выпитого и старых обид, которые теперь выползали из тайников памяти.

Каблуки взрывали дерн, жестокие удары молотили по телам, сквозь ругань и подбадривающие крики пробивался отчаянный женский плач. Музыка продолжала играть, но танцующие пары оставили площадку и окружили тесным кольцом дерущихся.

Кузнец приподнялся и искал что-то руками у пояса. вдруг он снова очутился в толпе, словно разъяренный медведь. Рубаха на нем была изодрана в клочья, на голую волосатую грудь падали красные капли крови, стекавшей по щеке из разбитой брови.

– Сейчас я вам, землеедам, покажу, почем фунт лиха! – протянул он с кривой усмешкой.

Усеянный тяжелыми бляхами ремень кузнеца залетал по воздуху длинной сверкающей змеей. Один из противников свалился наземь от ее металлического укуса, и зрители поспешили расступиться.

– Дамский вальс! – поспешил выкрикнуть баянист, и оркестр заиграл вальс.

Девушки посообразительней ухитрились увести нескольких драчунов на танцплощадку. Дежурные оттащили в сторону горластого батрака, и только к кузнецу никто не смел подступиться. Он стер кровь разодранной рубахой и огляделся бешеными глазами:

– Кого еще здесь проучить!

Никто не принял вызова, и он отправился наконец на поиски пиджака, брошенного сгоряча в кусты.

Танцы продолжались как ни в чем не бывало. Надо было спасать положение, чтобы не испортить всю ярмарку. Однако Оке никак не мог забыть искаженного, окровавленного лица кузнеца – оно все время смотрело на него сквозь шумную радость праздника.

В груди его росло мучительное недоумение и жгучая ненависть к водке. Тяжелая участь матери родила в нем преклонение перед ясным, всесильным человеческим разумом, и Оке всегда испытывал ужас и отвращение при виде людей, напившихся до беспамятства.

Дядя Хильдинг успел подвести стены новостройки под крышу до того, как холодные осенние дожди смыли летнее марево и затянули небо над побережьем серой пеленой.

В это же время его веселая напористость сменилась непонятной раздражительностью, он стал вдруг скупиться в мелочах.

– Деньги кончаются, – признался он наконец бабушке. – Лесоторговцы содрали с меня безбожную цену, да и вообще каждый поставщик старается нажиться как может. Как ни рассчитывай, все равно больше уходит.

– Придется тебе взяться за какую-нибудь работу и постепенно прикупать мебель и все прочее, – посоветовала бабушка.

Она всю жизнь жила в бедности и отнеслась к его невзгодам довольно спокойно.

– Всегда управлялись и теперь управимся.

– Правда, у меня еще есть мои две тысячи долларов в Америке, – вспомнил дядя Хильдинг, воспрянув духом. – Предложу Гюсту либо взять мою долю участка себе, либо продать ее.

Он тут же сел писать письмо своему товарищу в Чикаго. Давно уж они не виделись… Весь следующий месяц Хильдинг жил ожиданием ответа. Наконец он пришел. Дядя Хильдинг торопливо вскрыл конверт и с улыбкой пробежал первые строки:

– Гюст все тот же!

Однако он тут же помрачнел. В печке печально попискивало обуглившееся сырое полено. Дядя Хильдинг молча уставился на гибкие язычки пламени.

– Плохие новости? – спросила бабушка осторожно.

– Все кончено! – вспылил он. – Конец! Сколько пота и крови вложил в каждый цент, а эти проклятые жулики все украли!

– Когда же можно будет доверять людям! – произнесла бабушка грустно. – Ты так хорошо о нем отзывался…

– Да Гюст тут ни при чем! Он-то не обманет. Он сам потерял все. Крах на бирже – и наш чудесный участок теперь и гроша ломаного не стоит.

Дядя Хильдинг настолько увлекся своим строительством, что все это время даже не обращал внимания на то, что происходит на свете. Он знал, конечно, про крах нескольких больших банков, про панику на нью-йоркской бирже. Но ведь так бывало и раньше, когда одна финансовая акула проглатывала целиком другую. О том, что это может затронуть его самого до такой степени, он никогда не подозревал.

Хотя было сделано только полработы, пришлось рассчитать и десятника и рабочих. Неудача дяди Хильдинга была только маленьким камешком в громовой лавине крахов, которая прокатилась по всей стране, оставляя за собой гнетущую тишину – безработицу.

Стук молота стих на многих каменоломнях. Шел слух, что цементный трест подчинил себе все цементные заводы на Готланде лишь для того, чтобы закрыть их и сосредоточить всю переработку известняка на материке.

Один из рабочих поселков Нурдрета был уже обречен на гибель. Молодые рабочие уходили оттуда, усиливая соперничество из-за работы в других местах.

– Придется как только можно растягивать мою пенсию, – заключила бабушка. – Никто не знает, сколько продлятся плохие времена и когда Хильдинг найдет работу. Стен пишет, что в Бредвика тоже дела плохи.

Рассчитавшись с рабочими, дядя Хильдинг уехал в Висбю. Вернулся он вдребезги пьяный и с огромным синяком под глазом. Бабушка плакала и хлопотала около него с примочками.

– Это тебе спасибо от приятелей, которые пили и гуляли на твои денежки! – причитала она.

Дядя Хильдинг ругал весь свет и вспоминал все пакости и мерзости жизни, словно разворачивал грязное, заплатанное одеяло. На висках у него заметно прибавилось седины, и прошла не одна неделя, прежде чем в нем возродился дух предприимчивости.

– Ладно еще, что я купил хорошую лодку, пока были деньги. Теперь надо раздобыть сетей и соорудить сарайчик на берегу. Море всегда прокормит труженика, – сказал он, придя в себя после первых тяжелых недель.

– Лучше снять у кого-нибудь сарай в Стадаре. Не все тамошние занимаются зимним ловом, – посоветовала бабушка.

Дядя Хильдинг горько усмехнулся:

– В Стадаре… Там, где отец надорвал себе сердце, когда бегал за баранами. Только и остается. Вот и я теперь у разбитого корыта – недостроенный дом да долги…

В прошлом, когда остров Готланд был республикой крестьян-мореходов, Стадар был большим портом, но уже в пору засилья Ганзы он утратил свое значение, став небольшим рыбацким поселком. На берегу, далеко от нынешней черты моря, можно было увидеть остатки каменных набережных. А в одном месте сохранились развалившиеся стены: здесь стояла, как утверждали, часовенка, которую построил легендарный норвежский король-викинг Святой Улав во время одного из своих походов в Балтийское море.

На изогнувшемся, как бычий рог, лесистом мысу высился утес со знаменитой пещерой. Предания рассказывали, что одна женщина в смутные времена спрятала там родовые сокровища. Теленок, постоянно ходивший за ней, выдал грабителям потаенное место, но самый клад они так и не смогли найти.

Холодным январским утром, перебираясь с холма на холм на взятом у товарища велосипеде, сюда приехал Оке. Он невольно спрашивал себя, не стоит ли попытать счастья и обыскать еще раз заветную пещеру…

Широкие лодки глухо бились о причалы рыбацкой гавани, крошились о мол кочующие по волнам льдины. Норд-вест трепал паутину антенн над крышами, срывал с дымоходов черные в красную искорку шапки дыма и тонко завывал в узких улочках между сараями.

Над улицей вихрился снег, собираясь в небольшие сугробы в старой части поселка, раскинувшейся повыше, на берегу. Там выстроились низкие домики, сколоченные из бревен или сложенные из грубого камня. Глядя на них, можно было подумать, что время вот уже много веков стоит на месте. Тем неожиданнее казался большой бетонный склад рыболовецкого союза, куда свозили для взвешивания улов и откуда по телефону уславливались о цене со скупщиками.

Оке поставил велосипед под укрытие и пошел через лабиринт воткнутых в землю шестов. Широкие шлейфы развешанных для просушки буро-коричневых сетей застыли на морозе, тонкий ледок звенел на ветру стеклянным звоном. С нескольких лодок выгружали в желтые сосновые ящики салаку.

– Хильдинга ищешь? – спросил у Оке знакомый рыбак. дыша на замерзшие руки. Пальцы совсем посинели, несмотря на напряженную работу. – Он еще не возвращался – снасти ищет. Как бы его не унесло в Россию вместе со льдинами!

Оке справился, где стоит сарай дяди Хильдинга.

– Предпоследний вон в том ряду, лицом к морю. Если дверь заперта, ищи ключ под ступеньками.

Застоявшийся запах рыбы и машинного масла ударил Оке в лицо, когда он вошел в темный сарайчик. Стены были покрыты блестящим пластом рыбьей чешуи; такой же серебристый слой лежал на беспорядочно разбросанных на полу снастях. Во внутренней утепленной каморке железная печурка таращила слюдяные окошки-глаза на пару мокрых рыбацких сапог.

Рядом с вонючим примусом стояли закопченный кофейник и несколько немытых кружек. Беспорядочно скомканные постели на прибитых к стенам нарах говорили о том, что обитатели покинули сарай второпях.

Оке отложил в сторону сверток с носками и чистым бельем, который вручила ему бабушка, и стал около окна. Мимо мыса мчались мутно-зеленые валы с белыми барашками. Ему показалось, что он заметил на гребне волны что-то темное. Ветер притих на время, и послышался как будто слабый звук мотора.

Из бетонного здания вышел плотный мужчина в кожаной куртке и фуражке с теплыми наушниками. Он пристально разглядывал морскую даль в большой бинокль. Оке поспешил выбежать к нему и спросил, не видно ли лодки дяди Хильдинга.

– Идет, да глубоко сидит. Либо вытянули полные сети рыбы, либо корпус обледенел.

Вокруг Оке и весовщика столпилась целая куча рыбаков.

– Как, Андреас, справятся? Или выйти им навстречу на шхуне?

Налетевший снежный вихрь снова закрыл все белой завесой, но стук мотора все усиливался, заглушая плеск волн. Вдруг из пелены снега вынырнула лодка, направляясь прямо к пристани.

Дядя Хильдинг стоял на носу, готовый бросить чалку. Брезентовый плащ превратился в сверкающий панцирь, с зюйдвестки свисали длинные сосульки.

– Сети спасли? – крикнул весовщик.

– Потеряли семь штук. Из моих три совсем пропали, а от четвертой одни клочья остались, да и те едва подобрали, – отвечал дядя Хильдинг мрачно.

– Снастями потом займетесь, – заявил Андреас решительно. – Сейчас вам прежде всего надо согреться. У меня как раз кофейник вскипел.

– А глоток коньячку найдется? – спросил напарник дяди Хильдинга.

Он был плохо одет и страшно промерз за время долгих поисков в море.

– Грех было бы отказать вам сейчас, – ответил Андреас и повел их за собой в теплое вместительное складское помещение.

Набивая свою трубку и ожидая кофе, дядя Хильдинг расспрашивал Оке, как дела дома, в Мурет. Громкий телефонный звонок оторвал Андреаса от кухонного столика.

– Ну, какая цена сегодня? – спросил дядя Хильдинг, когда весовщик вышел из телефонной будки.

Андреас озабоченно покачал светловолосой головой:

– Еще с нас причитается за последнюю партию, что отправили в Стокгольм…

Напарник дяди Хильдинга недоверчиво рассмеялся. Уж этот Андреас – никогда у него не разберешь, шутит он или всерьез говорит!

– Вы что – не верите? За последние сутки не продано много рыбы, почти всю готландскую салаку вывалили обратно в море. А мы за перевозку все равно должны платить!

Дядя Хильдинг стукнул кисетом о стол, так что чашки зазвенели:

– И ты на это соглашаешься?! Мы тут снастями и здоровьем рискуем, выходим в море в мороз и шторм, и с нас же деньги брать!

– А что тут поделает союз, если горожане воротят нос от нашей салаки? – ответил Андреас.

Дядя Хильдинг посмотрел на него с усмешкой:

– Сразу видно, что тебе никогда не приходилось слоняться без работы по улицам большого города. Не то ты бы понимал, что есть тысячи людей, которые рады были бы иметь котелок салаки, да только им это не по карману.

– Чего ты из себя выходишь? Не может же наш рыболовецкий союз весь свет переделать?

– То-то, что не может. А не мешало бы, – ответил дядя Хильдинг. – Пусть бы сами оптовики вышли в море, а то они ни разу в жизни и сетей-то не ставили, а только деньги загребать умеют! Что до меня, то я теперь с места не сдвинусь, пока нам не станут платить за рыбу как следует!.. Передай маме, что я скоро буду дома, – добавил он, обращаясь к Оке.

Дядя Хильдинг хотел было сгоряча совсем отказаться от зимнего лова, однако дело кончилось тем, что он лишь перегнал лодку в Биркегарда, чтобы иметь ее под рукой на случай, если погода и цены на салаку переменятся к лучшему.

В водах около Скальвикена салака за последние десятилетия совсем перестала появляться, к тому же лову здесь обычно мешал ледяной барьер вдоль всего берега.

– В этом году лед совсем как в старые времена, – заметила как-то бабушка.

В тот день дядя Хильдинг отправился на охоту. Он вернулся домой с тремя нырками. С широких клювов стекали капли крови, рисуя красную цепочку на снегу.

– Двумя выстрелами уложил! – сообщил он горделиво и вспомнил по этому случаю самую короткую охотничью историю в Нуринге:

На море

С лодки

Из винтовки

Отбил утке клюв!

Бабушка усмехнулась и протянула птиц Оке. Была бы жизнь получше, она начинила бы их черносливом и зажарила в масле…

– Сходи на чердак, обери перья да сбереги их – пойдут на подушки, – сказала она.

Перепончатая кожа на утиных лапках казалась неприятно холодной на ощупь, и было больно смотреть на пробитые дробью ранки в красивых птичьих грудках. Однако выдернув первую горсть пуха, Оке стал уже предвкушать вкусный обед. Что, если бабушка все-таки зажарит их!

Он уже забыл, когда они в последний раз могли позволить себе намазать кусок хлеба маргарином. Соленая рыба и вареный картофель успели основательно приесться. Случалось, что у него как-то странно мелькало перед глазами и он ощущал приступы голода, хотя не мог заставить себя ничего проглотить.

Может быть, права бабушка, когда говорит, что он слишком утомляет зрение?

В школе только что открылась библиотека – целый большой шкаф, пятьдесят книг! Каждую пятницу Русен отпирал стеклянные дверцы.

– Тебе, конечно, надо книгу потолще, – поддразнивал он обычно Оке, щелкая его по уху отполированным острым ногтем.

Оке смущался, краснел, но каждый раз уносил домой по две книги. Пустые романы для детей учитель ему не предлагал, не читал он ему и обычных долгих наставлений о том, что нельзя пачкать книги и загибать углы страниц.

– Вот тебе книга о восстании Дакке, но только помни, что он был, собственно, каналья, хотя автор и симпатизирует ему, – сказал Русен, когда Оке пришел за очередной книгой.

Слова учителя, которому Оке во всем, что касалось книг, верил больше, чем кому-либо другому, сильно испортили ему удовольствие от толстого романа. Оке хотелось верить герою во всем… Когда вождь повстанцев, выступивших против Густава Васы,[23] пал на поле битвы, пронзенный множеством стрел, Оке даже не знал, радоваться ему или горевать.

– Что-то сегодня мой ревматизм разыгрался! – ворчала про себя бабушка. Она пришла в сени под лестницу взять из мешка отрубей для свиньи.

День выдался на редкость тихий, и вечерняя заря долго держалась в морозных сумерках. Оке удивился, увидев, как на склоне холма вдруг завихрилось облачко снега. Снежинки тут же осели горстью белого пуха. Тишина стала еще глубже, будто все вокруг притаилось в немом ожидании.

Внезапно над лесом пронесся тяжелый вздох, верхушки сосен беспомощно закачались, и в то же мгновение все за окном скрылось в снежном вихре. Ветер свистел и выл во всех щелях, крыша стонала под его напором – казалось, дом покачивается на своем скалистом ложе.

– Я знала, что будет вьюга! – воскликнула бабушка. – Вот уже которые сутки все косточки ноют.

Дядя Хильдинг вызвался сделать что надо в хлеву.

– Да ты и подоить-то не сможешь! – возразила было бабушка.

– А сколько раз я доил мальчишкой, когда вы уходили на работу к хозяину! – ответил он обиженно и забрал у нее подойники.

В глубине души бабушка была только рада. В такой вечер лучше сидеть в теплой комнате перед очагом. Она внимательно прислушивалась к мощному гулу непогоды, вспоминая прошлые бураны, но ничего похожего не могла припомнить.

– Да, об этом шторме долго будут говорить, – произнесла она наконец серьезно.

– Ни в коем случае не выходите! – предупредил дядя Хильдинг, вернувшись с молоком.

Сам же он надел меховой полушубок, поднял воротник, так что нос почти исчез в овечьей шерсти, и сунул в карман маленький фонарик.

– А ты куда? – встрепенулась бабушка.

– Дойду до Биркегарда. Надо проверить лодку, чтобы море не разбило или не унесло ее.

Бабушка побледнела. Дорога шла только до деревни, дальше надо было пробираться по узким, запутанным тропкам.

– В такой буран ты непременно заблудишься на мысу.

Дядя Хильдинг только усмехнулся:

– Да я здесь с закрытыми глазами пройду!

– Во всяком случае, берегись, чтобы тебя не пришибло падающим деревом.

Дверь уже придавило снаружи высоким снежным сугробом, так что дяде Хильдингу пришлось поднажать на нее плечом. Сильный порыв ветра ворвался в дымоход и швырнул угольки на пол. Бабушка закашлялась от едкого дыма, Оке кинулся спасать половики.

– Придется топить осторожнее, – заметила бабушка. – Подкладывай не больше одного полешка зараз.

Неумолчный гул шторма перешел в ураганный рев. Яблоня отчаянно хлестала ветвями по крыше. Она всегда качалась и скрипела в ветреные ночи, но каждый раз, как кто-нибудь предлагал спилить ее, бабушка решительно возражала.

– Она у нас самая плодовитая, – говорила бабушка, а про себя еще думала, что ей будет недоставать привычного скрипа.

Вдруг Оке пронизал страх: он вспомнил, что пользовался дядиным фонариком без спросу и почти истратил батарейку.

– Не бойся, – заговорила бабушка, заметив его тревогу. – Хильдинг зайдет к кому-нибудь по дороге, если увидит, что не пройти. Мне бы только знать, что он надежно закрыл двери в хлев.

Бабушка имела в виду дверцу, через которую выносили навоз: она запиралась деревянной щеколдой, а при сильном ветре бабушка припирала ее еще и подпоркой.

– Если она распахнется, вся скотина замерзнет.

Оке разыскал керосиновый фонарь и захватил на всякий случай целый коробок спичек:

– Я пойду проверю.

– Только будь осторожен с огнем, если ветер фонарь задует, – предупредила бабушка.

Едва Оке вышел за дверь, как фонарь погас, словно незащищенная свеча. Морозный воздух проник сквозь ткань одежды, в лицо захлестали колючие ледяные иголки. Спотыкаясь, согнувшись пополам, Оке пробивался к хлеву. Его то и дело отбрасывало ветром назад. Особенно трудно оказалось преодолеть небольшой оледеневший участок. Наконец Оке догадался идти спиной к ветру, сильно наклоняясь, когда налетал особенно резкий порыв.

Что-то большое, черное прокатилось по сугробам и с грохотом врезалось в ствол рябины – очевидно, сметенная ветром клетка для цыплят.

В хлеву было тепло и уютно, хотя стены дрожали и поскрипывали. Сквозь щели в задней дверце залетал снег, тая в канавке для навоза. Дядя Хильдинг подпер ее надежно: бабушка зря беспокоилась.

Оке поставил еще одну подпорку и решил немного передохнуть. Корова шумно жевала жвачку и недоуменно смотрела на него большими фосфоресцирующими глазами. Она явно не могла понять, что он тут делает среди ночи, когда ей уже задали вечерний корм.

Но вот Оке снова нырнул в буран. Теперь ветер дул ему в спину, подталкивая так, что ноги едва поспевали. Вдруг он увидел колеблющийся отсвет на крыльце. Бабушка вооружилась маленьким штормовым фонарем и направлялась сама к хлеву.

– Я иду! Вернись! – закричал Оке отчаянно, но ветер сорвал крик с его губ и утопил в своем гуле.

Если бабушка успеет дойти до скользкого места, она может упасть и сильно разбиться!

– Тебя не было так долго, что я уж подумала – с тобой случилась беда, – объяснила она ему, когда они вместе вошли в дом.

Бабушка поставила на угли чайник, на тот случай, если дядя Хильдинг все же вернется.

– Ты бы ложился, – предложила она Оке, но он отказался.

В комнате становилось холодновато. Они подсели вплотную к печке, рассеянно прислушиваясь к бульканью чайника. Можно было только догадываться, что происходит снаружи в ночи.

Все Балтийское море кипело и бурлило. Над рифами и скалами взлетали столбы белой пены, буйные валы добегали до самых дюн, перехлестывая через них и унося с собой большие вихрастые кочки.

Одинокая сосна на Рёрхольмене кончила свое существование, зарывшись сучьями в прибрежную гальку. Стройные сильные деревья на мысу упорно сопротивлялись, крепко вцепившись корнями в почву, но ураган переламывал их пополам, прокладывая в самой гуще леса целые просеки. Старые великаны валились с громом на шоссе, обрывая телефонные провода, словно нитки.

Над равниной ветер бушевал с особенной силой. Он валил заборы и сараи, срывал крыши, уносил стога сена, увешивал пучками соломы кусты и свисающие провода. Не один телефонный столб был вырван из промерзшей земли.

Редким лесам вокруг Бредвика грозило полное уничтожение. Сосны валились тысячами, выворачивая длинными корнями большие пласты земли.

В заливе собралась целая флотилия различных судов. Несмотря на то что радио предупредило о шторме заблаговременно, не обошлось без несчастий. Две баржи захлестнуло водой, и они пошли на дно прямо у пристани. Одну моторную шхуну сорвало с причала, унесло в залив и перевернуло.

Оке вздрогнул: стенные часы, купленные дядей Хильдингом для нового дома, пробили двенадцать. В их мелодичном звоне появилось что-то зловещее. Казалось, сама темная ночь с ревом бьется в оконное стекло, силясь разбить его и загасить все огни. Буран затряс дверь – словно кто-то стучался.

– Это хорошая примета – Хильдинг вернется сегодня! – обрадовалась бабушка и принялась ворошить угли, чтобы подогреть остывший чайник.

Снова потянулось мучительное ожидание. И они дождались. Дверь распахнулась, и вошел дядя Хильдинг, щурясь на свет и растирая окоченевшие пальцы.

– А мы было решили, что ты остался в Биркегарда, – сказала бабушка.

– Я не хотел, чтобы вы волновались, – ответил он, швыряя фонарик на полку около печки. – Хорошо еще, что вы свет не гасили. Эта дрянь перестала светить еще раньше, чем я управился с лодкой:

– Значит, лодка цела? – взволнованно спросила бабушка.

– Еле отстоял. Волны так и бесились вокруг нее. Но теперь я затащил ее на сухое место и подложил несколько колод, чтобы она не перевернулась.

Ледяной ветер исхлестал щеки дяди Хильдинга докрасна, брови побелели от инея. Оке даже не верилось, что дядя действительно вернулся невредимым из этого ужасного бурана, который продолжал реветь над мысом с неослабевающей силой.

* * *

Весенний ветер шелестел в деревьях и гонял прошлогодние листья вокруг нагроможденных друг на друга столов на веранде ресторана. Оке стоял и читал старые, пожелтевшие газеты, приколотые на оконных рамах изнутри для защиты от солнца и любопытных взглядов. Дома всю зиму не было газет.

Он чувствовал во всем теле необычайный прилив сил.

Никогда еще весна не казалась ему такой прекрасной. Оке даже и не пытался понять, откуда в нем родилось такое радостное чувство – точно он сбросил с себя старую, испещренную шрамами кожу и на смену ей наросла новая, затянув ноющие ранки упругим покровом.

Вряд ли в этом году приедет много туристов – все жалуются на тяжелые времена… Прежнее детское убеждение Оке, будто туристы – это люди совсем иного рода, стоящие выше всяких забот и огорчений, уже исчезло. Оставался только тот бесспорный факт, что они предпочитали соблюдать известное расстояние между собой и людьми с мозолистыми ладонями.

Эгей! Вот когда можно пройтись по перилам вокруг всей веранды или растянуться во весь рост на диване, на котором через несколько недель будут сидеть с важным видом приезжие!

…Несмотря на кризис, количество туристов почти что не сократилось. Изменились сами туристы. По дорогам катил поток велосипедистов с огромными свертками на багажниках и полным отсутствием каких-либо познаний относительно того, как готовить пищу на свежем воздухе. Часто они забегали к бабушке и просили одолжить ведро или продать картошки. Обычно бабушка отказывалась брать деньги за такую мелочь.

– Только не разжигайте костров на берегу! – предупреждала она и рассказывала о последнем лесном пожаре на Сандэн, когда небо и море осветились красным заревом, которое было видно даже в Нуринге. – Искры от сигнальной ракеты попали на сухой камыш, а потом огонь едва не опустошил весь остров. Да и у нас здесь несколько раз занималось.

Бабушка обращалась к приезжим с материка каким-то смущенным, хлопотливым тоном. Она встречала их с почти наивным чистосердечием, которое раздражало Оке, потому что они слишком редко отвечали тем же.

Нужно ли, например, соблюдать простейшие правила вежливости и здороваться с ними, как с другими путниками, или не обращать на них внимания? Жители туристской гостиницы казались почему-то словно озадаченными, когда он снимал фуражку при встрече.

Однажды вечером, в разгар туристского сезона, Оке встретился с адвокатом, который путешествовал в обществе прыщавого подростка и маленькой аккуратной старушки. Он уже прошел было мимо них, как вдруг старая дама обернулась и обнажила белые вставные зубы в язвительной улыбочке.

– Маленьким мальчикам не мешает быть немножко повежливее, – сказала она, подчеркивая каждое слово и растягивая слога.

Щеки Оке стали такими же красными, как его ободранные, воспаленные коленки. Целую неделю он гнул спину на поросшем сорняком поле, прореживая морковку за харчи и двадцать пять эре в день. Штаны покрылись коркой грязи, левое плечо торчало наружу из рваной рубахи. Ткань перепрела от пота и палящего солнца и не выдержала нагрузки, когда он схватился в драке с Бенгтом.

Пожалуй, он и в самом деле был похож на маленького дикаря, выросшего словно зверек на приволье.

«Сама здоровайся, чертова кукла!» – подумал он и уставился ей прямо в глаза.

В округе постепенно назревало чувство отчужденности и даже вражды к самым богатым отдыхающим. Владельцы летних особняков уже не хотели просто довольствоваться ролью гостей. Нетронутая прелесть дюн и берегов не давала им покоя. Им во что бы то ни стало загорелось разделить на участки весь лес по берегу залива Скальвикен и забрать себе самые красивые места.

«Посторонним вход воспрещается!» – кричали унизительные черные надписи. Как раз посреди маленькой тропки, извивавшейся вдоль Страндосен, такое объявление вывесил адвокат. Тропа вела на луг, где Оке всегда собирал цветы для бабушки. Однажды он до того разозлился, что выдернул столб с объявлением и бросил его на землю.

– Это еще зачем? – произнес вдруг девичий голос на певучем диалекте жителей Висбю.

Смущенный и озадаченный, Оке обернулся и увидел смотрящие прямо на него синие глаза, затененные густыми ресницами. Они напоминали фиалки, которые девочка держала в своей тонкой красивой руке.

– Не на месте стоит! – ответил Оке хмуро, чтобы скрыть смущение.

Девочка опустила глаза на кончик ноги, которым рисовала что-то на песке:

– Как тебя зовут?

– Оке, Оке Андерссон, – и можешь ябедничать сколько хочешь!

– Почему? Если столб и в самом деле стоял на вашей земле, то папа и этот участок купит.

Оке ощутил тайное злорадство. Пусть адвокат Бергман считается правой рукой «готландского короля», все равно ему никогда не завладеть даже самым маленьким клочком нурингского берега. Этот берег свободен с незапамятных времен.

– Это не наша земля, но ни один человек не может купить того, что принадлежит всей общине.

Девочка мягко убрала со лба несколько шелковистых прядей и улыбнулась; на ее щеках появились круглые ямочки. Она казалась такой же хрупкой и по-весеннему прелестной, как лесные фиалки.

– А меня зовут Карин… Не будем ссориться из-за этого объявления.

Оке хотел было сказать, что все улажено, но растерянно промолчал. Его снова охватило такое чувство, будто вокруг все запело, словно самый воздух звенел чистым серебряным звоном.

– Каа-риии!

Скрипучий старческий голос, донесшийся со стороны особняка, вернул его к действительности; господская девочка исчезла легкой бабочкой в кустах.

Вскоре они случайно встретились еще раз. Девочка приветливо кивнула Оке, а он залился краской до самых корней волос. Он успел уже сочинить страшные опасности, приключения и подвиги, наградой за которые служила в его мечтах ее ясная, приветливая улыбка.

Вот – жаркое пламя охватило лес по всему берегу и наступает на дом адвоката. Оке прорывается сквозь огонь и дым и спасает всю семью.

Его фантазия воскресила даже самого разбойника Гот-берга. Туманной ночью Оке увозит с острова Сандэн королеву своей мечты. Рыжебородый пират со страшными ругательствами бросается в погоню. Но они прибегли к той же хитрости, какую придумали бежавшие от Готберга слуга и служанка. Услышав яростные удары весел преследующей лодки, они перестали грести и затаили дыхание, и разбойник пронесся мимо в густом тумане.

Каким-то совершенно непонятным образом Гюнвор очень скоро проведала о сокровенных мечтах Оке. Она без конца дразнила его. А однажды, когда они купались вместе в Скальвикен, принялась петь:

– Адвока-ти-шко, адвока-ти-шко!

Ее глаза озорно поблескивали. Оке принялся брызгать водой, пока не заставил ее выскочить на берег. Гюнвор давно уже рассталась со своими золотыми косичками ради модной мальчишеской стрижки. Соленая вода сбегала по прямым волосам на загорелые плечи и грудь, где уже намечались небольшие бугорки.

Оке впервые обратил внимание на округлость ее бедер и плавную гибкость движений. Неуклюжий, угловатый товарищ его игр, привыкший драться не хуже Бенгта и сопутствовать мальчикам в самых опасных походах и проделках, явно перерастал их, готовясь сделать прыжок в мир взрослых.

Бенгта страшно раздражало появившееся у сестры снисходительное отношение к мальчикам. Он принялся скакать вокруг нее и передразнивать вкрадчивый, скрипучий голос Мёрка:

– Хе, Гюнвор-то уже поспевает!

– Гюнвор поспевает! – подхватил Оке.

Гюнвор мучительно покраснела и швырнула в них горстью мокрого песка:

– Заткнитесь, сопляки! Вы еще даже и не понимаете, о чем говорит этот старый шут.

Оке разом смолк, пораженный справедливостью ее замечания. Он и в самом деле не понимал, что имел в виду Мерк своими загадочными словами, на которые бабушка и Фина Лагг отвечали когда смехом, а когда недовольным ворчаньем.

…В начале нового учебного года Оке несколько раз поглядывал на парту Гюнвор, удивляясь, почему там сидит другая девочка. Ему как-то трудно было привыкнуть к тому, что она кончила школу, да и он сам уже учится последний год.

Их дружба с Бенгтом стала крепче, чем когда-либо. Друзья по-прежнему делили завтраки под рябиной, хотя почти успели забыть причину этой привычки. Теперь их не беспокоило, что кто-нибудь посмеется над их незатейливыми припасами.

Бенгт стал общепризнанным главарем школьников. Смелый и ловкий, он никому не уступал в драке, но стремился в то же время во всем быть справедливым. Может быть, именно это качество, такое редкое в первом бойце школы, привело к тому, что на зеленой полянке около флагштока реже можно было видеть разбитые носы, а нескончаемые схватки между классами стали не такими острыми.

Тренировка команды игроков в пэрк к состязаниям будущего года с бредвикской школой была в разгаре, давая выход кипучей энергии ребят. Немного сутулящийся, переросший всех остальных на полголовы, Бенгт не спускал глаз с летящего со свистом мяча. Его сильный отрывистый удар не оставлял ни у кого сомнения в том, кто будет лучшим в школьной команде. При каждом удачном ударе его хмурое лицо освещалось теплой улыбкой.

Оке страшно переживал, что на спортивной площадке на его долю слишком редко выпадала одобрительная улыбка Бенгта. Зато на занятиях он был в числе лучших. Наука давалась ему легко, и у него всегда оставалось время на озорство. Особенно трудно было Оке сдерживать свою деятельную натуру во время длинной утренней молитвы. Как-то раз он осторожно скрутил трубочку из тетрадного листа, наполнил ее мусором из карандашной точилки и дунул. Затылок стоявшего впереди мальчика разом почернел и покрылся мелкими стружками.

– Оке, выйди вперед! – сурово приказал Русен, прервав молитву.

Он взял в руки страшный ореховый прут и принялся перекатывать его между ладонями.

– Не ожидал я от тебя такой глупости. Становись вон там! Это будет твоим местом во время утренней и послеобеденной молитвы на всю неделю.

Оке спасся от прута, но зато ему пришлось стоять на карауле в углу около свернутых карт… Вся школа фыркала и гримасничала, глядя на его маково-красное лицо. Он гримасничал в ответ, однако быть поставленным в угол оказалось хуже, чем отведать орехового прута, и Оке ходил надутый до самого конца занятий.

В тонком солнечном лучике, протянувшемся от окна, играли веселые пылинки. Орган заиграл вступление к послеобеденной молитве, и на душе стало легче. Первые строчки псалма, которым заканчивались занятия, были просты и искренни, словно взятые из печальной народной песни:

Вот день еще пришел к концу

И не вернется вновь…

Оке вдруг захотелось остановить полет времени и остаться в детстве, остаться в своей неказистой школе с ее сквозняками, задержать золотые дни ранней осени…

* * *

Жесткие стебли осоки нехотя покачивались под льющим с серого неба дождем. Около Рёруддена мелькал в море штормовой фонарь. Оке поднял воротник пальто и быстро зашагал в противоположную сторону. Он чувствовал слабость в ногах и легкую испарину после недавней простуды. Впрочем, ему всегда становилось жарко от волнения, когда он отправлялся на поиски трофеев, выброшенных на берег волнами.

Внезапно налетевший восточный шторм сбросил в море часть груза с палубы двух финских пароходов и облагодетельствовал нурингское побережье досками и крепежным лесом, который предназначался для английской шахты.

Оке проверил, лежит ли в кармане мелок. Он мечтал набрать целый воз золотистых еловых досок. Достаточно оттащить их, одну за другой, подальше от воды в дюны и пометить мелком, а еще лучше – ножом. Тех, кто присваивал чужие находки, считали самыми подлыми ворами и обращались с ними соответственно.

Гребни волн светились в сумерках словно гнилушки. Но, кроме них, Оке ничего пока не видел и начал уже расстраиваться. Не иначе рыбаки уже успели подобрать большую часть досок, выйдя в море на своих больших моторных шхунах.

Нет, вон в воде показалась длинная темная полоса… Оке замер в нетерпеливом ожидании. Доска медленно приближалась к берегу, но каждый раз, как он пытался схватить ее, волна относила добычу обратно. Будь он в сапогах, он бы давно с ней справился. В конце концов он все-таки выловил доску, но ледяная вода успела захлестнуть ноги, и ботинки громко чавкали на каждом шагу.

Дома на дворе уже лежал небольшой штабель пропитанного соленой водой леса – как раз столько, сколько разрешалось оставить себе, не заявляя властям о находке. Таможники в Бредвика отлично знали, что нурингцы придерживаются в таких делах своих древних законов, и не вмешивались без нужды.

Оке решил продолжить поиски и поспешил дальше, в сторону Архаммарен. Вдруг кровь громко застучала в висках, и все кругом внезапно потемнело. Дюны сдвинулись с места и ринулись навстречу волнам, но он так и не разобрал – песок ли принял его в свои объятия или вода…

Длинные слизистые водоросли обвили вокруг его тела свои зеленые щупальцы. Тем не менее он непрерывно всплывал наверх сквозь какое-то красное сияние. С невероятным трудом Оке поднял голову и почувствовал, как лицо овевает свежий ветер. Что-то холодное легло ему на лоб.

– У него страшный жар, – сказала бабушка, убирая со лба руку. К губам Оке прижался стакан со смородиновым соком. – Выпей-ка это от жара…

Он лежал дома в своей постели, но не мог вспомнить, как попал туда.

– Ты еле стоял на ногах, пришел домой словно пьяный…

Бабушка принудила его выпить все до дна. Оке стоило большого труда заставить себя глотать; кроме того, он боялся опять погрузиться в волнующуюся красную пучину.

Рубаха и подушка были горячими и липкими от пота. Кожа болела от веса собственного тела, малейшее движение причиняло страшную боль.

– Я переменю белье, – предложила бабушка.

Прохлада от чистых простыней помогла Оке сохранить сознание всю первую половину дня. Потом ему снова будто влили расплавленное железо в сосуды. Белая кладка печи распалась и поднялась пузырьками к потолку. Затем перед глазами выстроились колонны, которые то расширялись, то сужались, в лад с его дыханием. Он пытался заставить эти лихорадочные видения сузиться и совсем исчезнуть. Все его существо сосредоточилось на этом усилии. Тоньше, тоньше! Во что бы то ни стало не дать им разрастись во всю комнату…

– Воды, холодной воды! – умолял он.

Бабушка снова присела на край кровати:

– Воды нельзя. Это опасно.

Вместо этого она дала Оке горячего молока, которое заставило его основательно пропотеть. Светящиеся цветные точки, маленькие голубые огоньки заполнили комнату, словно узор на обоях. Усталый мозг мечтал о сне без видений, но прыгающие точки не исчезали, даже когда он закрывал глаза.

В течение ночи они выросли в скользящие по сетчатке глаз круги, такие же до боли яркие, как если бы он смотрел на пламя автогена. Сутки за сутками повторялось одно и то же. Утро приносило с собой недолгие часы ясного сознания; бред всегда начинался во второй половине дня с того, что печка принималась вести себя удивительным образом. Иногда пузырьки сливались вместе в большой белый шар. Этот шар катался взад и вперед по его голове, пока Оке сам не проникал сквозь его оболочку. Тогда весь дом превращался в неумолимо расширяющуюся сферу.

Под конец шар обнимал собой весь мир и лопался, рассыпаясь обгорелыми хлопьями, точно обожженная яичная скорлупа. Оке падал и падал в черную, как уголь, пустоту. Звезды погасали, земля больше не существовала. Он пытался крикнуть, чтобы прогнать сковывающий все его члены ужас от сознания, что он совершенно одинок в мировом пространстве. Мимо проносились в призрачном зеленом свете скелеты погибших людей. Наконец ему удавалось выдавить из себя крик, но этот крик бесследно поглощался мертвой тишиной. Мрак все сгущался и сгущался, и Оке знал, что будет продолжать падать вечно.

Словно слабое эхо между мирами, донесся до его слуха человеческий голос. Охваченный радостным томлением, он узнал голос бабушки, который приближался к нему, такой живой и теплый.

– Похоже, кризис миновал. Теперь пойдет на поправку.

Оке открыл глаза и увидел над собой дядю Хильдинга и бабушку. У него не было сил говорить, но боль в голове исчезла, во всем теле чувствовалась приятная легкость и прохлада.

Прошло еще много времени, пока Оке смог принимать что-то другое, помимо молока; и, когда бабушка разрешила ему встать, ноги у него подламывались, как у новорожденного теленка. Уже через несколько минут ему пришлось опять лечь.

– Вставать будешь только понемногу. Видно, у тебя было воспаление легких. Если бы температура не спала на девятые сутки, ты бы не выжил, – сообщила бабушка.

Длинный ряд однообразных дней прервался неожиданным приходом дяди Стена.

Он был немногословнее, чем когда-либо, и выглядел мрачным.

– Уж не заболел ли и ты? – всполошилась бабушка. Он вытащил из кармана бумажку, на которой врач прописал ему диету.

– Слишком тяжело поднимал, желудок испортил… Теперь мне разрешается есть только курятину, телячьи котлетки и овощи. Да еще следует подыскать работу полегче… Как хочешь, так и выкручивайся!

– А ты бы вернулся домой жить и был бы сам себе хозяин. За нашу землю только взяться как следует – она куда больше даст.

– Я уже и сам подумывал об этом. Но ведь надо еще с Хильдингом договориться.

Дядя Стен вышел посмотреть на хозяйство. Он покачал головой, увидев заросшую канаву, пощупал землю на поле, выкопал каблуком ямку на лугу. Всюду почва закисла и требовала удобрений.

– Не очень-то хороший земледелец вышел из тебя, – сказал он, встретив дядю Хильдинга.

– А когда мне было научиться этому делу? В семнадцать лет я пошел на каменоломню, а девятнадцати вышел в море. Потом на цементном работал, пока не скопил на билет в Америку. Зато ты начинал батраком, а батрацкая сноровка прочная!

– Вам обязательно надо перессориться из-за земли? – вмешалась бабушка.

– Да я и видеть этот клочок не хочу, только бы меня освободили от него! – воскликнул дядя Хильдинг.

– Ничего, я охотно возьму его на себя, – произнес дядя Стен холодно.

Дядя Хильдинг не унимался:

– А я что же, воздухом жить должен?!

– Хочешь пойти на каменоломню?

– На каменоломню? Да чтобы туда попасть, надо быть в родстве со всеми десятниками либо кандидатом в зятья управляющего!

– Я уже говорил с ним. Ты можешь стать на мое место.

Дядя Хильдинг удивился:

– Ты согласен меняться? Ты только проиграешь на этой сделке. Знаешь, сколько я получил за тонну картофеля осенью? Тридцать пять крон. Ради такой цены не стоило и выкапывать ее.

– У меня выбора нет. Если я останусь на каменоломне, то скоро совсем измотаюсь.

– А рожь и вовсе не удалась, – продолжал дядя Хильдинг. – Нам пришлось всю зиму покупать муку и корм птице.

– И об этом знаю. Да только зачем непременно выращивать все на свете на этих клочках? Я думаю совсем отказаться от зерна – это же самая подходящая земля для корнеплодов!

– Нельзя же прикупать все остальное.

– Теперь как раз такое время наступило, что надо продавать и покупать. Пришел конец девятнадцатому веку и на нашем острове.

* * *

На каминной доске стояла охапка душистой сирени. Темная, закопченная каменная кладка исчезла под молодыми березовыми ветками. По стенам зала висело множество венков, ради которых девочки не поленились обойти все луга и сады. Цветы торчали из каждой щели между досками.

Выпускники ходили окруженные ароматом туалетного мыла и новой одежды. Оке поднял взгляд от протянувшегося перед ним ряда ярких лент и аккуратно подстриженных мальчишеских затылков. Убор из маргариток и ландышей на книжном шкафу был делом его рук. Правда, с вечера цветы выглядели гораздо лучше; теперь они уже поникли головками. Только тюльпаны в вазе на кафедре да несколько огненных пионов сохранили свою свежесть.

Около доски стоял Бенгт и исписывал ее черную поверхность рядами цифр. Со стороны скамей, вытянувшихся вдоль стен, на него устремлялся не один критический взор. Какой дерзкий взгляд у этого верзилы, хотя всем известно, что его семья живет на пособие от призрения!

Оке крепко зажал в кулаке большой палец. Хоть бы Бенгт не ошибся! Учитель тоже взволнованно следил за бегом скрипучего мела – видно, думал о том же. По молчаливому соглашению Бенгт должен был в день экзамена одолеть самые трудные задачи, а Оке – ответить на наиболее заковыристые устные вопросы.

– Правильно!

Бенгт благополучно обошел все ловушки. Уверенными шагами, сурово поблескивая глазами, он прошел к своему месту.

Господин Лаурелль тяжело откинулся на спинку стула и стал задумчиво перебирать брелоки на золотой цепочке часов. Он председательствовал в школьном совете, и его подпись стояла на аттестатах рядом с подписью учителя.

Наконец наступил великий момент. Русен уступил кафедру священнику, и тот принялся вызывать по алфавиту:

– Оке Андерссон, Мурет.

Оке встал в проходе. Священник привычной скороговоркой перечислил предметы и отметки. Каждое слово стучало, словно молотком, в барабанные перепонки Оке. Когда он повернулся к учителю и открыл рот, чтобы поблагодарить, тот неожиданно прервал его:

– Поздравляю тебя: давно уже в нашей школе не было такого хорошего аттестата! Желаю успехов в будущем!

Оке осторожно принял толстый белый лист. Ему стало сразу как-то печально, словно он перевернул последнюю страницу волнующей книги. Не каждая страница была прекрасной, но сейчас школьные обиды и горести казались такими незначительными, совершенно исчезая перед лицом светлых и радостных впечатлений.

Бабушка сидела в дальнем конце зала, зажатая между двумя рослыми женщинами. Она гордо улыбалась и даже приосанилась во время короткой речи учителя. Оке еще не успел сесть на место, как горькая истина пронизала его резкой, ослепительной молнией: только для нее одной его аттестат имел подлинную цену…

Ему предстояло учиться еще несколько месяцев на дополнительных курсах, после чего учебе придет конец.

– Может быть, тебе удастся получить место у Бугрена. Нужна хорошая голова, чтобы вести книги или стоять за прилавком и обслуживать покупателей, – сказала бабушка, когда они протискивались сквозь восторженную толпу ребятишек на школьном дворе.

Оке промолчал, стараясь не думать о неизбежном вопросе: что же, собственно, из него получится? Ему не хотелось расставаться со своими радужными мечтами, хотя он и понимал их нелепость.

…Свет струится сквозь высокие окна в огромном зале. Все стены уставлены до самого потолка книгами. Рядом, в комнате поменьше, наполненной острыми запахами кислот и других химикалий, осторожно передвигаются юноши и девушки в белых халатах, внимательно прислушиваясь к указаниям седого профессора.

Так представлял он себе институты и университеты, где люди учились применять могучее орудие – пытливый разум, стремясь стать в один ряд с теми избранными, которые смело расширяли пределы человеческих познаний.

– У тебя есть еще несколько лет в запасе, – утешала его бабушка. – Сначала пройдешь конфирмацию, а там посмотрим, что будет.

Однако Оке знал, что ему придется решать этот вопрос значительно раньше. Еще в начале года дядя Стен обратился в комитет призрения детей, и ему назначили пособие на Оке – пятнадцать крон в месяц.

– Я вырастила мальчика как своего сына и думала обойтись без помощи муниципалитета те немногие годы, что остались, пока он станет сам зарабатывать, – возражала бабушка.

– Ерунда! Надо же одеть его к экзаменам. Мы и так уже много лет назад могли обратиться за пособием, – ответил дядя Стен.

Хотя председатель комитета призрения подтверждал это, было ясно, что пособие отменят, не дожидаясь, когда Оке исполнится шестнадцать лет. Он ясно представлял себе недовольные речи:

«И что этот здоровенный парень слоняется дома без дела? Пора ему уже поискать себе заработок».

Так будут говорить те, кто больше всего боится, чтобы их собственные дети не вздумали идти в люди… А вот Гюнвор уже нанялась батрачкой к одному крестьянину. Она тоже принадлежит к числу той молодежи, которой бедность не позволяет оставаться дома после конфирмации. Таков удел бедных: работать на чужой земле за низкую плату, такую низкую, что им вообще никогда не будет по карману купить собственный клочок… Владельцы поместий и богатые крестьяне нуждаются не только в молодых работниках: им выгодно, чтобы батраки отдали их земле всю свою жизнь.

Бесконечно серым казалось такое будущее, словно борозда на чужом поле. Но зато Оке знал эту работу, и он, не колеблясь, взялся бы за нее, если бы не боялся, что она будет уводить его все дальше от мира книг. Книги в каморке батрака были такой же редкостью, как вошь на лысой голове; читающий батрак рассматривался как нечто подозрительное. Что, мол, это за барские повадки! Или он собирается разорить своего хозяина, оставляя керосиновую лампу гореть за полночь?

Существовал еще выход – пойти в море, но в Висбю и без того перед конторой по найму выстроилась длинная очередь опытных моряков. Да и бабушка не советовала:

– Янне, мой старик, ходил не в одно дальнее плавание, повидал белый свет. Но он говорил, что молодому парню лучше стать кем угодно, только не моряком!

Спустя несколько дней после выпускного празднества Оке зашел в магазин в Биркегарда. По старому обычаю, вход в магазин был обращен в сторону шоссе, над дверью висела ржавая вывеска, рекламирующая какой-то сорт шоколада.

Внутри его встретил запах селедки и дрожжей, туалетного мыла, зеленого сыра и дешевых конфет. За недавно установленными стеклянными дверцами, защищающими полки от пыли, лежали и продукты, и игрушки, и кипы тканей.

Приказчик, флегматичный, но болтливый мужчина, делал все не спеша, и на скамейках скопилось множество ожидающих. Среди них были такие, что жили на самом дальнем конце мыса и принесли с собой длинные списки поручений от соседей.

Оке терпеливо уселся на свернутой в трубу скрипучей подметочной коже в ожидании своей очереди.

Прямо над ним висели на ввинченном в потолок двойном крюке тяжелые подковы, два мусорных совка и здоровенная кувалда. Из подвала поднялась длинноногая девчонка с банкой патоки. Она заворачивала покупки кое-как и то и дело справлялась у приказчика о ценах. Оке подумал, что сам оказался бы таким же растерянным и неуклюжим, если бы стал за прилавок. Однако, если Бугрен намерен сначала разместить в своих лавках всю родню, то Оке может и не мечтать о работе в магазине. Вот эта девчонка, например, – кажется, племянница жены хозяина.

– Чего изволите? – осведомился приказчик с профессиональной любезностью.

Оке только хотел попросить свешать кило колбасы, как открылась дверь, впуская нового покупателя. Все обернулись посмотреть, кто это. Оке показалось, что ему плюнули прямо в лицо: то, во что он верил так долго, оказалось наглой, бессовестной ложью! Пусть теперь кто-нибудь попробует ему сказать, что для учебы в гимназии необходимо иметь еще кое-что, кроме денег! Вот стоит перед ним в гимназической фуражке Стелла Арениус – единственная из всех выпускников, удостоившаяся этой формы, хотя ей, по справедливости, полагалось иметь двойки по многим предметам. Только снисходительность учителя позволила ей вытянуть на аттестат. Видно, в гимназии не слишком-то требовательны, если Стелла справилась с приемными экзаменами…

Дядя Хильдинг переехал в Бредвика, и дядя Стен с тетей Марией снова поселились в чердачной каморке. Однако бабушка по-прежнему вела хозяйство, и Оке помогал ей в самом тяжелом. Тетя Мария поступила работать в ресторан судомойкой, ее целыми днями не было дома, даже по воскресеньям.

Казалось, все идет по замкнутому кругу; однако, когда Оке принялся учить Лассе и Анночку азбуке, он все же почувствовал, что кое-что изменилось с того дождливого осеннего дня три года назад.

У дяди Стена остался еще со времен батрачества небольшой сундучок с инкрустацией под перламутр на крышке и с ржавыми замками. В нем хранилось несколько книг, которые дядя Стен любил читать, когда уставал работать в поле. Светлый чуб спадал на страницы, между густыми бровями появлялась резкая складка.

– Ты этого не поймешь, – возразил он, когда Оке попросил почитать книги.

Трудно было придумать лучший способ раздразнить пытливость и любопытство Оке. Как-то раз, когда бабушка послала его прибрать в каморке, он не устоял перед соблазном испытать прием, которому его научил странствующий барышник. Один из замков был сломан, а второй легко поддался усилиям Оке.

«Социализация», – прочел он на обложке толстого тома. Язык книги был насыщен незнакомыми терминами и иностранными словами, и Оке никак не мог добраться до смысла. Если бы не несколько ярких фраз, которые удивительным образом перекликались с окружающей жизнью, он сдался бы после первых же страниц.

«Освобождение рабочего класса должно явиться делом рук самих рабочих».

Эти простые гордые слова захватили его больше, чем что-либо, прочитанное до сих пор. Старое несправедливое засилье денег нужно уничтожить и создать новое общество, которое обеспечит всем право жить и работать, но не позволит никому использовать капитал и унаследованные привилегии, чтобы разорять и унижать других людей.

До сих пор все было для него ясно, но дальше он перестал понимать автора. Социал-демократы безжалостно клеймились за свое учение о переходе к новому обществу путем осторожных, скромных реформ. С другой стороны, доставалось рабочим и крестьянам большевистской России, которые сделали как раз наоборот, разом положив конец угнетению народа со стороны прогнившего царизма.

Книга утверждала, что для спасения человечества от кризисов, безработицы и новой страшной мировой бойни необходима победа рабочих во всем мире. Вместе с тем автор обрушивался на революцию и на новое общество в большой стране, где рабочим впервые удалось взять власть в свои руки… А в Италии, где решающее влияние среди рабочих принадлежало синдикалистам,[24] дело обернулось для народных масс совсем плохо: чернорубашечники Муссолини искореняли малейшие следы свободы для бедных.

Смятенный и удрученный Оке положил книгу на место и запер сундучок. Вода для мытья пола успела совсем остыть, и ему пришлось идти на кухню за новой.

* * *

Многие крупные знатоки истории культуры и церковной архитектуры, которые в своих исследованиях об острове никак не могли перешагнуть через рубеж ганзейской эпохи, утверждали, что церковь в Нуринге не представляет никакого интереса.

Однако местные рыбаки держались на этот счет иного мнения: белая башня с куполовидной деревянной крышей и высоким шпилем была видна далеко с моря и служила надежным ориентиром.

Бабушка могла немало порассказать о церкви:

– Моя мать говорила, что, когда проповедь читал протоиерей Бюль, люди толпились во всех проходах и на паперти. Вот уж кто действительно не скупился на громы и молнии! Епископ прислал его нарочно, чтобы спасти нурингцев от проклятия и горения в вечном огне, от участи городов Содома и Гоморры.[25] А до тех пор, говорила мама, прихожане жили отъявленными безбожниками. Дошло до того, что крестьяне по воскресеньям возили сено, вместо того чтобы в церковь ходить…

Новообращенные ловцы тюленей и грабители разбитых кораблей не пожалели ни камня, ни труда, когда сто лет назад решили перестроить старую, средневековую церковку. С тех пор в ней стало достаточно сидячих мест для всего местного населения, включая грудных детей.

Однако, за исключением рождества и дня конфирмации, священникам чаще всего приходилось обращать свою проповедь к пустым скамьям да к херувимам на алтаре, изображавшим веру, надежду, любовь. Голос проповедника лишь с большим трудом добирался до немногочисленных слушателей из-под высоких, гулких сводов. Может быть, именно поэтому церковная усадьба так часто меняла владельца.

Последний духовный пастырь придумал, однако, простой и действенный способ обеспечить себе постоянный контингент слушателей. Он проводил занятия с конфирмантами только по воскресеньям и растягивал их на целые восемь месяцев.

Из-за конфирмации Оке между дядей Стеном и бабушкой разгорелся жаркий спор.

– По-моему, это совершенно ни к чему, – заявил дядя.

Бабушка возмутилась:

– Чтобы мальчик не прошел подготовку к конфирмации? Да где это слыхано!

– Не было слыхано, так будет!

– Да ты только подумай, что станут говорить все!

– Пусть себе говорят. Поговорят да перестанут. Оке решил, что дядя Стен против того, чтобы покупать ему шевиотовый костюм и белую рубашку, и стал упрямо на сторону бабушки.

– Ну, как хочешь! Постарше станешь – сам поймешь, – уступил в конце концов дядя Стен, пожимая плечами.

Оке и в самом деле очень скоро стал задумываться над тем, есть ли смысл каждое воскресенье проделывать длинный путь до церкви. Нудные, бессодержательные речи священника быстро наскучили, и ему не раз случалось вздремнуть в ризнице.

Когда становилось уж очень невтерпеж, кто-нибудь из подростков щипал или щекотал девчонок, вызывая тихое веселье у остальных.

Священник увешевающе вздымал руки и смотрел с упреком на озорника. Аккуратная седая бородка клинышком придавала ему сходство с добродушным домовым.

– Ризница – свято место. Не забывайте об этом!

Потом он вдруг вспоминал, что надо спросить домашнее задание.

– Андерссон, как начинается комментарий Лютера к четвертой заповеди?

Оке считал унизительным, что священник пичкает их с чайной ложечки псалмами и заповедями, которые проходят еще в первых классах школы. Он ожесточился и принялся тараторить наизусть со страшной скоростью.

– Довольно, довольно! – испуганно воскликнул священник.

Какой же вопрос он теперь придумает для других?

Бенгт называл его «травоедом», когда поблизости не было никого, кто бы мог наябедничать.

– Грех умерщвлять невинных животных. Человек живет гораздо дольше на здоровой растительной пище, – провозглашал священник кротко, раздавая маленькие брошюрки, которые призывали вести вегетарианский образ жизни.

В одно воскресенье они получили сочинение совсем иного рода. Оно было написано в отталкивающем, полном ненависти тоне, и Оке был очень удивлен тем, что чувствительный старый священник хочет, чтобы они читали такие вещи.

– «Церковь под знаком креста» – недурная вывеска для фашистской пропаганды! – воскликнул дядя Стен, перелистав тоненькую брошюрку. – Похоже, что этот «вождь», капитан Бергендаль, нашел в наших краях преданного сподвижника.

Серым зимним днем Оке сидел у печки и смазывал свои пьексы. Из котелка на треноге поднимался резкий запах дегтя. Надо было втирать смесь дегтя с бараньим салом, покуда она не перестанет впитываться. Тогда обувь сможет устоять и против сырости и против холода, что имеет немалое значение, когда с северо-востока приходит затяжной шторм с густым мокрым снегом.

– Что-то Мерк давно не показывается. Уж не упал ли он в колодец, или какая другая беда случилась? – затревожилась вдруг бабушка.

– Всякое может случиться. Плохо, что он живет совсем один, – откликнулся дядя Стен.

– У него столько родни, кто-нибудь мог бы и позаботиться.

– Вряд ли он ужился бы с ними… В богадельню тоже переселяться не думает. Видно, не хочется ему от моря уезжать.

Бабушка считала, что Мерк не стремится в богадельню по другим причинам:

– Тогда муниципалитет возьмет на себя попечение о его деньгах, и он не сможет ничего жертвовать миссионерскому обществу; нечем хвастаться будет.

– А вы уверены, что у него есть деньги?

– Да ты что! Об этом все знают.

– Если вы обещаете не говорить никому, я скажу вам, сколько у него на самом деле.

– Будто я когда сплетничала! – обиженно воскликнула бабушка.

– У него триста двадцать крон в банке, а больше четырехсот никогда не было.

– Не может быть! Как ты узнал это?

– Он мне сам показал книжку прошлой весной, когда я попросил у него взаймы пятьдесят крон на посевной материал.

Бабушке как-то трудно было расстаться с привычным представлением, что Мерк ведет образ жизни нищего отшельника исключительно из жадности.

– Мерк дал денег взаймы? Наверно, потом сколько ночей не спал, пока ты ему не вернул долг!

Дядя Стен выглянул в окно:

– А вот и он сам идет, легок на помине…

– Подкинь дров в печку. Похоже, он совсем закоченел сегодня, – сказала бабушка.

Скрюченные пальцы Мёрка дрожали, когда он протянул их к огню, на кончике носа повисла большая капля. Густая щетина на лице казалась такой же грязно-серой, как обтрепанные, покрытые невероятным количеством заплат штаны из домотканого сукна. На ногах у него были примотанные мокрой бечевкой огромные калоши.

– Не могу надеть ботинки – обморозил пятки и пальцы, – объяснил он.

– А я как раз собирался вас проведать, – сообщил дядя Стен.

Лицо Мёрка исказилось от боли:

– Поясница совсем разболелась от этой погоды, не то бы сам как-нибудь управился.

Отдохнув немного, он спросил Оке, не проводит ли он его, чтобы помочь устроить ножную ванну.

– Надо будет еще ногти на ногах постричь и положить мазь на болячки.

Оке нужно было подождать, пока подсохнут пьексы, и Мерк пошел вперед – поставить воду.

– Захвати с собой бинт и перекись водорода, – сказал дядя Стен племяннику.

Это оказалось хорошим советом. Вода, которую согрел Мерк в чугунке для варки картофеля, была далеко не чистой. На ее поверхности плавала пленка жира – такая вода годилась только для того, чтобы отмыть заросший грязью таз.

Оке чувствовал себя совсем скверно в грязной каморке. Выходит, под этим тряпьем отнюдь не скрывается золото, хоть все и были уверены, что Мерк нарочно прибедняется, чтобы сберечь состояние. Лишенный возможности навещать соседей, он оказался в страшном одиночестве. Его единомышленники по миссионерскому обществу нисколько не заботились о нем. Дом Мёрка был слишком холодным и неустроенным, чтобы созывать там собрания, а сделать доброе дело, вооружившись щеткой и половой тряпкой. – это христолюбивым женщинам и в голову не приходило.

Одна стена совсем прогнила. Плесень за кроватью забиралась все выше по обоям. Скоро она доберется до запыленной литографии в деревянной рамке… Первый раз, когда Оке увидел эту картинку, изображавшую мчащихся во весь опор через дворцовый парк всадников, она показалась ему красивой и забавной. Ребра гусаров оказались почему-то сверху красных мундиров![26]

Стенные часы тоже произвели на него тогда большое впечатление. Он следил за качанием маятника, вертя головой, словно любопытный котенок, и приходил в восторг каждый раз, когда латунный диск вспыхивал на солнце. Часы были в доме единственным предметом, не отставшим от времени… Скорее даже наоборот: стрелки успевали отмахать далеко за полдень, когда солнце, касаясь сделанных Мёрком на подоконнике меток, говорило, что двенадцати еще нет.

– Ну что, скоро начнем? – спросил старик нетерпеливо, вытягивая ногу перед очагом.

Оке пришлось немало повозиться, чтобы подвернуть до колена затвердевшую штанину. Икры Мёрка покрылись слоем грязи, в глубокой гноящейся ране на пятке засох клочок серой бумаги.

– Без бумаги мазь не держится, – объяснил Мерк.

Оке стиснул зубы, чтобы не отпрянуть назад, и лоб его покрылся испариной. Болячки издавали отвратительное зловоние. Мизинец страшно распух, ноготь отвалился. Стоило тронуть багровую опухоль, как появлялось мертвенно белое пятно.

– Может быть, лучше с этим в больницу пойти?

Мерк решительно отверг его предложение:

– Все равно что выбросить деньги. Три недели я пролежал там в прошлом году, залечили было, а едва началась зима, все болячки снова открылись.

Оке осторожно взял кончиками пальцев черные гнойные тряпицы, отвалившиеся вместе с носком, и швырнул их в печку. У него даже отлегло на душе, когда огонь принялся пожирать их.

– Ты сжигаешь бинты? Да я мог бы выстирать их и еще раз использовать! – воскликнул Мерк недовольно.

Хорошее настроение вернулось к нему только тогда, когда ноги были вымыты, ногти подстрижены, а раны обернуты новым, чистым бинтом.

– У тебя легкая рука, парень, – произнес он с довольным вздохом.

…Прошло немного времени, и Мерк уже мог опять обуваться, а Оке получил от товарищей новое прозвище. «Маникюрша», – прочел он однажды на внутренней стороне переплета своего псалтыря, забытого в церкви в очередное воскресенье.

В воздухе повис дрожащий колокольный звон. Ослепительное солнце заливало окаймленную зеленью полянку перед церковью. Бабушка сидела у ограды и щурила глаза: все было белое – рубахи подростков, платья девушек, свежевыбеленные стены церкви.

Идя рядом в процессии, Оке и Бенгт казались близнецами. Одна и та же фирма сшила им на заказ костюмы, да и все остальное было одинаково.

Оке обратил внимание на то, что среди всех подростков только у него и у Бенгта были мягкие воротники. Привычное беспокойство кольнуло его: неужели он и здесь обойден, хотя бабушка так старалась, чтобы он получил все самое лучшее?

Однако когда торжество кончилось и конфирманты сгрудились у шоссе в ожидании автомобиля, который развозил участников церемонии по домам, он вдоволь посмеялся над другими ребятами. Натертые докрасна одеревеневшие шеи причиняли им немало неудобств.

– Небось с такими кандалами на шее и головы не повернуть? – спрашивал Бенгт не без ехидства.

– Не будь сегодня такой день, я бы вас обоих одной левой вздул! – отвечал плечистый подросток, сын богатого крестьянина, хвастливо вертя у них перед носом новыми часами на цепочке.

Бенгт решил не принимать угрозу всерьез и только широко улыбнулся в ответ. Он не сомневался в своих кулаках, которыми был готов в самом прямом смысле пробивать себе путь в жизни, если понадобится.

– Неплохая машина… А только я куплю себе ручные, когда распрощаюсь с сухопутьем.

Бенгт глянул в сторону залива, протянувшего свои берега, словно широкие объятия, навстречу поблескивающему на солнце, тихо дремлющему под жарким маревом морю.

– На следующую весну ухожу в море, – сообщил он доверительно Оке, когда они уселись в автомобиле.

– Говорят, трудно на судно устроиться.

– А я сначала пойду батрачить поблизости от какого-нибудь порта и постараюсь устроиться на перевозку извести. А там сразу вступлю в союз и стану настоящим моряком.

Оке не снял новые брюки, даже когда пришел домой, но белая рубашка показалась ему слишком уж шикарной. Он сменил ее на некое ядовито-зеленое изделие, которое приобрел по дешевке в Биркстарда именно благодаря цвету, и сдвинул кепку набекрень еще сильнее обычного.

Под вечер он вышел прогуляться в сторону особняков около Скальвикен. С благоустроенного участка адвоката Бергмана доносился девичий смех и топот быстрых шагов. Карин гонялась между клумбами за маленьким лохматым щенком:

– Топси! Топси! Брось фуражку!

Щенок выкатился из калитки, словно клубок серой шерсти, но тут Оке улучил момент и схватил его за шиворот. На гимназической фуражке Карин остались следы щенячьих зубов, однако владелица только весело рассмеялась, принимая от Оке свою собственность:

– Придется папе покупать мне новую!

Оке очутился от нее так близко, что услышал тонкий запах вьющихся золотистых волос. Горячая волна прокатилась по его телу, но он посмотрел на ее по-детски хрупкую фигурку, и мысли его снова обрели плавное течение.

Почувствовав, что что-то надо сказать, Оке спросил, как ей нравится в гимназии. Карин стала горячо рассказывать про разные черточки и привычки учеников и преподавателей, потом сообщила, что ботаника кажется ей скучной. Оке тщательно скопировал ее произношение незнакомого слова, когда пришел его черед говорить. В начальной школе это называлось просто-напросто естествоведением.

Вдруг он ощутил всю необычность того, что стоит около неприветливого объявления «Частное владение» и говорит с Карин как равный. Много недель после этого Оке помнил каждое слово их разговора…

Ее мир был, без сомнения, намного красивее и надежнее, чем его, но зато (он начинал понемногу догадываться об этом) и гораздо ограниченнее. Отцовская гордость и забота воздвигла тепличную стену между Карин и суровой действительностью.

Если будущее предоставит ему возможность спастись в такой спокойный уголок, под защиту чужого труда и чужих забот, он все равно не сможет согласиться на это. Слишком глубоко ушли его корни в самую скудную на всем острове, исхлестанную ветрами землю. Не раз его обуревало желание взорвать само небо над головой, сделать его еще выше и свободнее…

* * *

Маленькие безобидные медузы покачивали на волнах свои серебристые купола, а в глубине извивались редкие стебельки водорослей. Их принесло сюда течением с каменистых мысов Рёрхольмена, и они бросили якорь на причудливых камешках.

Оке набрал воздуха в легкие и нырнул к ним сквозь прозрачную, отливающую зеленью воду. Солнечные зайчики затеяли волшебную игру на мелких бороздах песчаного дна; при каждом взмахе рук в ушах раздавалось усыпляющее журчанье.

Вынырнув наверх, отдуваясь и фыркая, Оке увидел, что по мелководью идет тонконогий молодой человек. Турист. Это было видно по его белой коже и по тому, как осторожно он окунулся в воду.

– Вы, очевидно, уже давно здесь отдыхаете? – спросил он, глядя на шоколадные плечи Оке.

– Я здешний!

Незнакомец рассмеялся, однако у него хватило такта воздержаться от замечания, что это слышно по выговору. Вместо этого он сообщил, что его фамилия Хольм, и пожаловался, что сможет отдыхать всего лишь одну неделю:

– Мне нельзя оставлять свой магазин надолго.

Оке подумал про себя, какой бы это мог быть магазин. Своими близорукими глазами и вообще всем видом незнакомец напоминал скорее всего учителя-буквоеда.

– У меня есть в Клара[27]небольшая музыкальная антикварная и букинистическая лавка, – сообщил Хольм, когда они улеглись отдыхать на дюнах.

Оке попытался представить себе, что это значит.

– Неужели это выгодно – продавать подержанные ноты и инструменты?

– Прокормиться вполне можно, – ответил Хольм дипломатично.

Он очень интересовался историей и осведомился, нет ли в Нуринге старинных достопримечательностей. Оке вызвался показать ему курганы и другие археологические памятники, а также остатки крепостных валов времен великого переселения народов, когда, по преданию, треть населения острова была оттеснена через Нуринге на восток.

Во время длинных прогулок было легко разговориться, и Оке сообщил о себе Хольму больше, чем предполагал сам.

– Я напишу тебе, – сказал Хольм, когда неделя пришла к концу и настало время уезжать.

Оке не принял этого обещания всерьез – так говорили почти все туристы. Его терзало мучительное беспокойство, вызванное не только неопределенностью будущего. Мысли метались во все стороны, словно летучие мыши, без определенной цели и направления. Смущенный и встревоженный, он наблюдал, как меняется его организм и характер.

Когда дядя Стен поручал ему выполнить в одиночку какую-нибудь работу, им овладевала лихорадочная жажда деятельности. Однако она так же скоро проходила, оставляя после себя вялое уныние, будто душа покрывалась холодным серым пеплом.

Дядя Стен обычно занимал тягло у крестьян на Рёрудден; взамен он приходил с Оке помогать им во время уборки. Длинные, утомительные 'дни в поле не оставляли времени для беспорядочных размышлений.

В последние дни обмолота Оке вернулся домой несколько раньше, чем дядя Стен.

– Я получила странную весть, – встретила его бабушка на кухне.

Оке недоверчиво улыбнулся. Бабушка не отличалась пристрастием к россказням о призраках и всякой нечисти.

– Однако нерушимо верила в свою способность предсказывать события.

– Твоя мать не умерла тогда, когда нам сообщили об этом.

– Она жива?!

– Нет, теперь-то она наконец покинула эту юдоль, – ответила бабушка со вздохом.

– А то письмо?…

– Сегодня сюда приезжали на автомобиле один из врачей и старшая сестра из больницы в Висбю. Фанни перепутали с другой больной, когда перевозили на материк.

– Как же это могло случиться?

– Этого они не знают. Одна сестра как раз переехала из Висбю на новое место, и ее назначили дежурить у Фанни. Она и узнала ее. Врач страшно беспокоился, все спрашивал меня, буду ли я поднимать шум вокруг этого дела. Да только к чему это?

И в самом деле, к чему?

Ничего уже не изменишь. Маму перепутали во время переезда, словно чемодан, и похоронили под ее именем другую женщину…

Недавно он прочел что-то в этом роде в плохоньком журнальчике для «жителей села» и подумал, что таких вещей не случается с простыми людьми. Действие происходило во дворце, герой и героиня смогли соединиться исключительно благодаря тому, что каким-то образом перепутались все живые и мертвые.

В романах все обретало к концу свой смысл и объяснение. В действительной жизни дело обстояло иначе. За что страдала его мать все эти долгие мрачные годы, когда она не была даже в состоянии сказать, кто она? Тщетно искал он ответа на свои вопросы. Ловкое объяснение, которое ему предлагала религия, говоря о грехе и возмездии, о всемогущем справедливом боге, который ведал судьбой каждого человека, казалось Оке нелепым и жестоким.

– Пойду схожу к Бенгту, – сказал он бабушке.

Дома не сиделось. Оке зашагал механически в сторону Ступхауен.

Из-за деревьев просвечивали поросшие песочницей светло-желтые гребни дюн, по склонам спускались, словно белопенные водопады, две протоптанные «туристские улицы».

Ноги тонули в горячем, зыбучем песке. Как-то раз Бенгт и Гюнвор зарыли его в песок по самый подбородок, так что он не мог шелохнуться, а потом убежали со смехом.

– Сиди так, пока не сгниешь! – крикнул Бенгт напоследок, не задумываясь над смыслом своей угрозы.

Как знать – не погребен ли ты сейчас заживо и сохранил ли ты еще свой разум? В памяти Оке жил образ одного старого чудака, который почти весь год вел себя, как все, но каждую весну уходил бродить по дорогам. Изголодавшийся, с провалившимися глазами, он слонялся вокруг хуторов, словно робкое лесное животное, и замышлял, казалось, всякие каверзы.

– Не бойся Никкена. Он никого не обидит, – успокаивала бабушка Оке, когда за окном вдруг показывалось бородатое лицо под заношенной, источенной молью шапкой из тюленьей шкуры.

Никкен редко отваживался входить дальше сеней, хотя бабушка долго уговаривала его приветливым голосом. Когда она выносила ему большую кружку молока, его мрачный, отсутствующий взор теплел.

– Ты добрая, Анна! Остальные только и думают о том, как бы отравить меня, – шептал он хрипло и глотал «противоядие» одним духом.

Однажды в сочельник он ушел в лес и повесился, хотя обычно зимой голова у него работала лучше всего…

Склонившаяся травинка медленно покачивалась в вечернем бризе. Оке смотрел на полукруг, который она чертила на песке, и его возбужденные мысли стали успокаиваться.

Звуки нескончаемого движения на дороге и хлопотливой работы на хуторах мягко сливались в прозрачном, как стеклышко, воздухе с приглушенным ворчаньем волн.

Изогнувшаяся полукругом цепочка песчаных холмов медленно понижалась в сторону молодого елового лесочка. Зубчатые макушки елок горели на солнце оранжевым пламенем, напоминая волнующееся поле неспелой ржи.

Оке просидел на самой высокой дюне, пока сумерки не превратили сосновый лес, плотно выстроившийся перед Стурхауен, в темную стену. Казалось, белые холмы дюн ожили с заходом солнца и пошли через мыс.

В начале века этот оптический обман был грозной действительностью. Еще и сейчас, когда норд-ост начинал дуть всерьез, он поднимал маленькие песчаные смерчи и вырывал на откосах глубокие белые ямы. В одном месте, в узком овражке, торчали из песка верхушки сухих стволов с когтистыми ветвями.

Но что это? Одна из серых макушек сдвинулась с места.

Да это Мандюс!

Давно Оке не говорил с ним. Последние годы Мандюс большую часть времени жил у своего сына в Висбю. Волосы под его панамой заметно побелели, зрение уже не позволяло заниматься тонким граверным делом. В остальном он оставался таким же, каким его помнил Оке. Суровые черты лица с чуть изогнутым носом были словно вырезаны из красного дерева.

– Ты что это тут мечтаешь в одиночестве, парень?

Голос Мандюса звучал снисходительно, с оттенком печали. Не давая себе времени на раздумье, Оке выпалил мучивший его вопрос:

– Почему нет на свете никакой справедливости?

Бородка старика дернулась вверх, взор его быстро и внимательно скользнул по лицу Оке. Совсем как когда-то давным-давно Оке вдруг показалось, что Мандюс видит его насквозь, читая самые сокровенные мысли.

– Справедливость есть, только она не дается в руки готовенькая. Пойдем, я покажу тебе кое-что…

Оке в недоумении последовал за ним по иссохшему гребню дюн к кучке низеньких зеленых кустиков, которых не замечал раньше.

– Ты не видишь ничего необычного в этих кустах?

– Так у них же толстые стволы, как у деревьев!

– Да, здесь ольха растет прямо из дюны, хотя естествоведы уверяют, что она может жить только у воды.

– Как же это может быть?

– Сосна гибнет, стоит только песку подняться на несколько метров по ее стволу, а вот ольха оказывается дюнам не под силу, лишь бы ей удавалось держать крону над песком. Она здесь уходит корнями в болото, по которому я зимой на коньках бегал, когда был еще мальчишкой… – Мандюс указал на одно дерево: – Погляди на нижние суки!

Оке увидел, что они изогнулись и превратились в бурые корни, но потом шторм раздул песок вокруг них, и они снова покрылись листьями.

– Дюны заставляют ольху тянуться все выше и выше, а чтобы использовать нижние сучья, она превращает их в корни. Запомни это, парень! Кто сделан из настоящего материала, всегда найдет в себе силы подняться над песком!

Мандюс встряхнул его за плечо, и Оке словно пробудился.

Все стало как-то светлее и легче от слов старика. Гравер и сам принадлежал к числу тех, кто сумел подняться выше всего того, что душит и тянет вниз. Нищий, смертельно больной, он вернулся в Нуринге, отдав молодые годы работе на верфях и кораблях, однако у него оказалось довольно сил, чтобы спасти не только свою жизнь, но и родной край.

Беспощадная рубка леса и уничтожение молодых побегов овечьими стадами привели в движение пески Стурхауен. Небольшая дюна въедалась со стороны Скальвикен все дальше в зелень, словно гнойная болячка. Казалось, Мурет обречен на опустошение… Больше того: наступающие дюны грозили поглотить весь мыс.

– Ольха – редкость на нашем острове, и люди решили, что я свихнулся, когда предложил насадить из нее защитную полосу против песков, – продолжал Мандюс.

Вообще-то он был немногословен во всем, что касалось его самого, но тут вдруг по собственному почину принялся рассказывать об упорной борьбе с песками.

– Наконец мне удалось убедить здешний народ, что надо что-то предпринять. Один только Лагг был на моей стороне с самого начала. Его луга заносило песком, трава сохла и исчезала. Власти и Общество сельских хозяев выделяли нам всего по нескольку сот крон на год. Сажали мы поначалу песочницу и сосну, да много ли сделаешь на эти деньги!

Оке вспомнил, как бабушка рассказывала, что немало Дней проработала на дюнах, сажая сосну.

– Проклятые сосны! С наветренной стороны Стурхауен внизу простиралось сплошное болото. Как мы ни старались осушить участок, растения всё болели от избытка влаги… – Мандюс даже рукой махнул. – Но что поделаешь! Эксперты, видите ли, раз и навсегда установили, что сосны – лучшее средство остановить блуждающие дюны.

В конце концов Мандюсу удалось настоять на своем, и они посадили перед Стурхауен длинные ряды быстрорастущей ольхи.

– Никогда не следует слишком уж полагаться на непогрешимых специалистов! Пятьдесят лет назад врачи сказали, что моя чахотка неизлечима. А я вот жив еще!

* * *

Воскресными вечерами случалось, что в каморке у дяди Стена собирались несколько каменотесов, рыбаков и небогатых крестьян. Дымок из трубок струился к потолку, а собравшиеся рассказывали смачные истории или делились своими будничными заботами.

Оке понимал, что подслушивать стыдно, но не мог удержаться от того, чтобы не прокрасться к двери вверх по лестнице. Казалось, дядя Стен терпеливо и осторожно строит что-то новое. А чтобы расчистить место для этого нового, он безжалостно обрушивался на застаревшие представления. Временами Стен повышал голос, и тогда его речь звучала особенно убедительно, подчиняя себе остальных.

– Рабочим и беднякам не за что благодарить господствующий класс. Нам ничто не давалось даром. Малейшее завоевание стоило жестокой борьбы, и если мы хотим жить лучше, чем сегодня, то можем полагаться только на самих себя.

Среди друзей дяди Стена выделялся Сплавщик. Сильный, краснощекий, чуть кривоногий, он много времени провел на материке и перепробовал кучу удивительных профессий.

Нетрудно было поразить островитян, видевших лишь иссохшие ручейки, рассказами о том, как он мчался на плотах вниз по бурным рекам Норрланда и ютился в тридцатипятиградусный мороз в лесном шалаше. И в праздник и в будни Сплавщик носил остроконечную шляпу, заломленную особенно лихим образом, чтобы сразу было видно сезонника с Большой земли.

Дядя Стен очень дорожил его дружбой, хотя они нередко расходились во взглядах.

– Ну как, встряхнул рабочую организацию? – спросил дядя Стен как-то утром, когда Сплавщик пришел попросить у него заступ.

– Вот увидишь – осенью мы опять станем созывать собрания. Нам бы еще тебя заполучить, тогда бы и в этом захолустье закипела политическая жизнь!

– Я никогда не стану реформистом![28]

Дядя Стен прямо-таки выплюнул это слово, как какую-то гадость, а Сплавщик вспылил:

– И до чего же упрямы эти синдикалисты! Хорошо, что ты уехал из Бредвика и тамошняя синдикалистская лига рассыпалась. Зато теперь там во всех муниципальных органах есть рабочие, и это отнюдь не ваша заслуга.

Дядя Стен нахмурился, но голос его оставался спокойным:

– Ты прав, конечно, что нам повредило наше отношение к парламентаризму. Рабочие не могут обойтись одним только левым профсоюзом.

– Ну вот, ты и сам видишь! Социал-демократия – вот наш путь!

– Сомневаюсь… Что нам нужно, так это революционная партия, которая опиралась бы не только на промышленных рабочих, но и на рыбаков и бедных крестьян. Не говоря уже об издольщиках и батраках…

– Черт возьми! Да ты тут незаметно стал коммунистом, после того как ушел с каменоломни!

Дядя Стен сухо усмехнулся:

– Не знаю, совпадают ли взгляды коммунистов с моими, а не худо бы проверить. Ты же работал на материке – может быть, дашь мне адрес кого-нибудь из них?

– Подожди лучше, что покажут выборы в риксдаг![29] – убеждал его Сплавщик. – У нас есть надежда победить правого кандидата, если голоса не расколются, и тогда от Готланда пройдет представитель рабочей партии.

– Знаю я вашего представителя… Его не мешало бы основательно толкнуть влево, чтобы он не спал на ходу, – ответил дядя Стен насмешливо.

– Коммунисты никогда не будут пользоваться влиянием здесь, на Готланде, попомни мои слова!

– Не зарекайся! Ты забыл, что прошло всего четырнадцать лет, как Мандюс и архамрский портной стали раздавать первое в нашем краю предвыборное воззвание против правых? Весь уезд взбудоражили!

– Нет, не забыл. Я сам был в числе тех семи, кто проголосовал за свободомыслящих, хотя, по существу, уже тогда был социал-демократом.

– Мандюс тоже считал себя социалистом, да только, если бы он заговорил об этом прямо, хуторяне растерзали бы его. Вспомни, как Лаурелль и старый Русен натравили их против него за то, что он агитировал за свободомыслящих!

У Сплавщика на лице было написано удивление.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что Мандюс социал-демократ?

– Я этого не говорил. Знаю только, что он молодым рабочим на верфях в Стокгольме часто ходил на собрания, где выступал Аугуст Пальм.[30]

Меньше чем через неделю после разговора дяди Стена со Сплавщиком пришла пора Оке отправляться в путь. Бабушка выложила на стол свежевыглаженное белье, и он поспешил уложить его в небольшой серый чемодан. Он уже успел попрощаться с соседями и вырезать свои буквы рядом с буквами Бенгта высоко на стволе старой осины у дороги.

– Через десять лет вернемся сюда и залезем посмотреть, как разрастутся буквы, – обещали они друг другу.

Укладывая маленькую медную рамочку, ту самую, которую он получил, когда пришел в первый раз к Мандюсу, Оке вдруг подумал о Карин Бергман. Она уехала с родителями на лето куда-то за границу.

«Вот тебе для карточки твоей невесты!» – сказал тогда Мандюс и лукаво подмигнул.

Рамка до сих пор оставалась пустой… Оке решил, что надо что-нибудь вставить в нее, и достал старый календарь, выпущенный рабочим издательством. Там он нашел репродукцию аллегорической картины француза Делакруа[31] «Свобода на баррикадах». Календарь был уже основательно потрепан, и Оке без особых угрызений совести выстриг картинку.

В рамке уместились только статная женщина с красной фригийской шапочкой на развевающихся волосах и маленький горнист рядом с ней.

Отделенная таким образом от рвущихся вперед сквозь пороховой дым повстанцев и павших в бою революционеров, Свобода странно видоизменилась. Теперь уже не видно было гордо поднятого над ее головой трехцветного флага, который обычно приковывал к себе взор. Взгляд Оке, горячий, необычно взволнованный, скользнул вниз, к ее нагой груди, и он поспешил спрятать картинку между вещами.

Не сон ли все это, за которым последует внезапное пробуждение? Завтра он уже будет в главном городе страны, с его кипучей жизнью… Громадные здания, красивые мосты, широкие улицы, кишащие людьми и автомобилями, – все, о чем Оке только мечтал и что так смутно представлял себе, он увидит своими глазами.

И еще там есть много молодых людей, которые борются за новую, лучшую жизнь.

Бледнолицый владелец нотного магазина предложил ему место у себя. Обещал комнату и питание, а также небольшие карманные деньги. Со временем, когда он немного освоится с работой, заработок, конечно, возрастет.

– Нельзя сказать, чтобы уж очень хорошие условия. – сказал дядя Стен, – но зато ты сможешь найти себе другую работу, когда пообвыкнешь.

Бабушка с трудом подавляла свою тревогу:

– И как только Оке справится один в таком большом городе?

Дядя Хильдинг, прибывший домой затем, чтобы попрощаться с Оке, не принимал ее волнений всерьез.

– Стокгольм – захолустье по сравнению с Нью-Йорком! Вот куда не так-то просто было явиться отсюда, не зная к тому же ни слова на чужом языке!

– Но зато тебе было уже не пятнадцать лет, и ты знал, что такое городская улица…

– Ничего, справится парень, если в нем есть хоть что-нибудь от старых нурингцев. Отцу как-то раз надоело торчать на Сандэн и рубить там лес, так он соорудил себе небольшую лодку и отправился на ней в одиночку в Стокгольм.

– Ну, не совсем в одиночку, с ним поплыл смотритель маяка с мыса Тернудден, – поправила бабушка. – Они там выгодно продали лодку и вернулись в Висбю на пароходе. Я-то хожу дома и жду, когда он приедет с лоцманской шхуной с острова, а он вдруг появляется и преподносит мне стокгольмский кофе и красивый материал на передник!

Дядя Стен достал из буфета поллитровку и коротконогую рюмку из толстого синего стекла с красивой гранью.

– Единственная памятка, какая осталась у нас от отца, – произнес дядя Хютьдинг задумчиво, рассматривая рюмку на свет.

– Налей парню. Пусть пьет первый по случаю проводов.

Оке сморщился.

– Не заставляй его пить водку, раз не хочет, – вмешалась бабушка.

– Верно, лучше не привыкать к этой гадости, – поддержал дядя Хильдинг.

– Почему же ему не глотнуть из отцовской рюмки, если он стоял на коленях перед священником и тянул вино? – возражал дядя Стен. Он никак не мог забыть спора из-за конфирмации.

Оке проглотил полрюмки, хотя ему страшно жгло горло и на глазах выступили слезы.

– Вот так! Теперь можешь бодро двигаться в путь! – одобрительно воскликнул дядя Стен и крепко пожал ему руку.

Дядя Хильдинг снабдил его последними напутственными советами и хлопнул ободряюще по плечу:

– Счастливо тебе! Ворочай мозгами как следует, не старайся все лбом пробить!

– Автобус уже едет! Все готово? – заторопилась бабушка и выбежала во двор.

Оке мысленно был уже в завтрашнем сказочном дне, но вдруг ощутил бурное желание никуда не уезжать. Бабушка пазом показалась ему такой маленькой и сгорбленной… Лицо ее словно посерело, голос прерывался…

– Мои глупые старьте глаза… Слезятся, да и только! – Она сделала отчаянное и тщетное усилие улыбнуться сквозь слезы. – Мне бы только радоваться, что ты посмотришь на белый свет…

Оке устроился на заднем сиденье и махал бабушке все время, пока видел ее.

– Смотри только, не ошибись пароходом, а не то вместо Стокгольма попадешь в Кальмар! – крикнула она ему вслед и медленно опустила руки.

Бредвикский автобус быстро катился вниз по склону последнего холма Мурет. С одной стороны шоссе росло множество маков. Горящее на солнце алое цветочное поле напоминало мягко развевающийся шелковый стяг. Казалось, вот-вот налетит шторм и знамя взметнется к небу громадным языком пламени. Тогда надо крепко держать его, чтобы не выпустить из рук символ борьбы!

Оке чувствовал себя все еще дома, хотя ни разу прежде не ездил этим путем. Почти на всех дорожных указателях он читал знакомые названия каменоломен и цементных заводов побережья.

Впереди над селом торчала острая церковная башенка, увенчанная черным шпилем. Воняющий бензином автобус подъехал к железнодорожной станции. Без особых приключений Оке купил билет и уселся в вагон. Время отправления уже прошло, а паровоз все еще стоял на месте и тяжело пыхтел. Видно, опаздывает, как обычно, почтовый автобус…

Наконец паровоз тронул вагоны с места. В купе третьего класса, где и так нечем было дышать, ворвался через окна едкий угольный дым. Пассажиры поспешили закрыть окна, и Оке ушел в тамбур. Он не собирался продремать за запыленным стеклом всю свою первую в жизни поездку по железной дороге!

Быстро бежал мимо однообразный лесок, перемежавшийся буроватыми плоскими болотистыми лугами, и Оке не успевал даже составить себе настоящее представление о местах, которые проезжал. Чтобы заставить время идти быстрее, он пел одну мелодию за другой в такт с перестуком колес. Тамбур дергался и грохотал так, что он еле слышал свой голос, и, когда паровоз громким гудком приветствовал появление Висбю, Оке успел охрипнуть.

Вдали призрачным видением возникли серо-белые городские стены. Оке увидел знакомые по многим открыткам и вполне достоверным гравюрам Мандюса характерные зубчатые очертания башен и узкие темные щели бойниц. Черные купола собора тоже полностью соответствовали его представлениям, тем не менее от них веяло чем-то сказочным, нереальным.

Унылый вид давно не ремонтировавшегося станционного здания быстро вернул его к действительности. Крепко сжимая в руке чемодан, Оке вышел на перрон. Поток приезжих направился к обсаженной густыми деревьями аллее; оставалось только следовать за всеми.

Оке пришлось основательно собраться с духом, прежде чем он решился войти под узкую арку Сёдерпурта, где нетерпеливо сигналили автомобили, теснились прохожие и извивались бесстрашные велосипедисты.

За аркой раскинулась под палящим солнцем пустынная площадь Сёдерторг. Стайки воробьев весело резвились в пыли и редкой траве между известковыми плитами. Их не пугали ни автомобили, ни шум из грязной пивной.

Площадь кончалась крутым уступом, густо поросшим зеленью. Из-за верхушек деревьев проглядывала синева моря, и Оке сразу же почувствовал себя спокойнее. Теперь он знал, во всяком случае, в какой стороне гавань.

Многочисленные витрины заманили его на улицу Адельсгатан. Он довольно долго шел вдоль торгового квартала, потом завернул в крутой переулок без тротуаров. Вдруг из-за угла выскочил автомобиль. Оке вздрогнул и прижался к стене дома. С машины его приветствовали хохотом и выкриками на английском языке туристы. Они явно чувствовали себя превосходно в этом коварном булыжном проулке.

Оке продолжал слоняться по городу наугад и очень скоро совершенно запутался в мешанине домов и улочек, которые взбирались вверх по уступам, словно дикий хмель. Потом он стал ловить себя на том, что попадает в уже знакомые места. Оке не раз приходилось слышать рассказы деревенских жителей, которые часами блуждали в городском лабиринте, и он уже начал побаиваться, что опоздает на пароход.

Однако спросить дорогу в гавань казалось стыдно.

– Где находится Большая площадь? – спросил он вместо этого старушку, сидевшую в низком окне покосившегося домика.

Она принялась многословно и обстоятельно описывать дорогу. В итоге он только хуже запутался в кварталах, которые еще в средние века завоевали себе славу коварных ловушек для чужаков.

В конце концов он уселся на чьем-то крыльце и вытащил из сумки кусок хлеба, ломая голову над тем, как быть дальше. Пароход отходит только к ночи, так что пока особенно спешить некуда.

На фоне неба на востоке четко вырисовывались строгие линии сторожевых башен с флагштоками. Пожалуй, самое простое – идти вдоль серой крепостной стены до берега.

Когда он спустился к воле, над Пороховой башней горела яркая вечерняя заря. В прошлом эти мрачные стены не раз лизало пламя пожаров, зажженных разбойниками из Любека. Пороховая башня, сторожившая вход в гавань, была значительно старше всех прочих укреплений и пережила много примечательных событий…

Сквозь ее зарешеченные бойницы ганзейские часовые видели в 1288 году, как отступает перед противником повстанческая армия борца за свободу Петера Хардинга после третьей большой битвы против Ганзы. Крестьянский вождь из Валла потерпел неудачу в своей смелой попытке сбросить захватчиков в море и спасти независимость островной торговой республики. Но имя его и слава о его делах долго еще жили в памяти народа.

Чтобы полюбоваться видом с башни, надо было платить за билет. У Оке в бумажнике лежали еще две нетронутые десятки, и он решил, что может позволить себе это удовольствие.

Сверху город напоминал большой сад. Сквозь зелень деревьев светились новые черепичные крыши, нал высокими замысловатыми строениями торчали затейливые флюгера. свежий бриз весело трепал заросли плюща на развалинах церковной стены. Над бетонной махиной гавани носились чайки, вспыхивая, как светлячки, когда их грудки обращались к солнцу.

Пассажиры уже устремились по пристани к белым пароходам. Поднимаясь по сходням на свое судно. Оке даже удивился, с чего это такому большому количеству людей одновременно пришло в голову отправиться на Большую землю.

С борта корабля было видно целое море поднятых вверх, ярко освещенных лиц, а когда пароход отчалил, над плотной толпой взлетела стая носовых платков. Оке вдруг захотелось, чтобы хоть некоторые из этих платков махали ему… Большинство провожатых смотрели на осыпаемую рисом и змейками серпантина молодую чету, счастливо улыбавшуюся в ответ на громкие возгласы «ура».

Одна за другой рвались бумажные ленты. Теперь только белый вихрь бурлящей воды за кормой соединял пароход с пристанью. В тот момент, когда судно огибало причал, над волнами полились звуки мандолины. И вот уже на краю причала в честь молодоженов играет целый оркестр. А на борту все были заняты добыванием одеял, шел ожесточенный спор из-за топчанов и плетеных кресел. Большинству пассажиров пришлось довольствоваться брезентовыми стульчиками.

Оке стоял у перил. Дядя Хильдинг снабдил его добрым советом сразу же занять себе удобное место для сна в грузовом трюме. Вот исчезла зубчатая линия карнизов портовых складов, город превратился в переливающийся огнями алмаз на фоне известковых скал. Сквозь тишину августовской ночи все еще доносилась музыка, заглушаемая мерным перестуком поршней машины.

На юге черной тучей вздымалась скала Хёгклинт, на север уходил вдаль плоский синеющий берег. Где-то на самом его краю неустанно мигал маяк – словно звезда над пустынным водным простором.

Стокгольм, 1948 год.

Часть вторая. Между мостами

I

Из кучки спящих пассажиров третьего класса неуклюже поднялся подросток. Пропотевшая рубаха прилипла к телу, черные шевиотовые брюки измялись и поседели от пыли. В трюме пахло конюшней – от соломенной подстилки под брезентом и множества потных тел. Слева от себя он увидел крестьянина-готландца; тот громко храпел с раскрытым ртом, раздувая светлые усы. С другой стороны лежала, крепко обнявшись, молодая пара – очевидно, туристы. Ярко накрашенные губы девушки улыбались неожиданно детской улыбкой.

Который же теперь час? И куда он дел свой чемодан? К счастью, чемодан оказался на месте. К ручке привязан адрес: Оке Андерссон, Нуринге. Пожалуй, следовало написать «Стокгольм» – ведь так называется город, в который он едет.

На палубе уже начали вылезать из-под одеял окостеневшие от утреннего холодка, растрепанные пассажиры, с опухшими от сна глазами. Оке осторожно пробрался между лежащими людьми. Судно накренилось и закачалось как-то по-особенному – приближалась земля. Свежий ветерок и собственное волнение сразу разогнали сон. Каждый раз, когда белый пароход зарывался глубоко в волны, привязанные на баке автомобили обдавало соленой пеной.

Но Оке бесстрашно пробрался на самый нос и стал смотреть вперед.

Далеко-далеко, на краю неба, показалась чуть различимая туманно-голубая полоска. Эта полоска земли – его страна, его отечество. Уж что-что, а эту истину не уставали твердить в школе…

И все-таки Оке чувствовал себя в чужом краю. Острое чувство чего-то непривычного охватило его еще в открытом море. Берег здесь куда более изрезан, чем дома, но ведь он к этому был подготовлен. Так в чем же дело? И только когда судно прошло Ландсурт, он понял причину своей растерянности. Глаза его тщетно искали светлых прогалин пониже темной полосы леса – нигде не было видно заливов с белым песчаным бережком. Зеленый приветливый Сёрмланд, о котором он так много слышал, смотрел в сторону моря строго и хмуро. Отполированные прибрежные скалы напоминали огромные сжатые кулаки, неумолимо перемалывающие прибой в мелкие белые брызги.

Гранит… Целая страна на сплошном древнем граните. Сойдя на берег в Нюнесхамне, Оке вновь обрел уверенность в себе: здесь, на материке, он ощутил твердую почву под ногами и в прямом и в переносном смысле.

Уже в поезде, усевшись на свое место, Оке вдруг вспомнил отца. Кто знает, может быть, Раллар[32] -Лассе укладывал рельсы именно на этой дороге… Кстати, почему он решил в свое время покинуть Большую землю? Оке мало что знал об отце; кажется, он приехал на Готланд спустя год после поражения великой забастовки. Приехал с материка с большой группой рабочих, которые искали на каменоломнях спасения от безработицы, черных списков и преследований со стороны властей.

За окном вагона проносились волнующиеся под легким ветерком поля и сверкающие озера. Наконец-то Сёрмланд решил показать свою приветливую сторону. Зелень казалась здесь свежее, деревья – стройнее, чем дома, на опаленных солнцем меловых утесах. Но все же через несколько десятков километров ландшафт примелькался, и Оке задремал.

Когда он проснулся, мимо окна проносился крутой горный склон. Поезд глухо гудел и стучал в глубокой выемке; в купе стало темно. Прямо напротив Оке сидел крестьянин из трюма. Похоже было, что ему тоже успело наскучить путешествие.

– И куда же ты направляешься, парень? – спросил он с доброжелательным любопытством.

– В Стокгольм.

– В гости к родным небось?

– Нет, я получил там работу – в книжном магазине.

– Не иначе, по знакомству? – продолжал допытываться старик.

– Да.

Оке отвечал немногословно: ему вовсе не хотелось сообщать соседям по купе, что он положился на чужого человека, которого знал только в течение одной недели, когда тот отдыхал у них на пляже во время отпуска.

– А у меня в Стокгольме дочь. Вот хочу ее проведать. Давненько уж не виделись… Только я в толк не возьму, как узнать, что ты и в самом деле в городе. Ведь никакой стены там кругом нет, говорят, – продолжал крестьянин, вопрошающе поглядывая на попутчиков.

Оке смутился. И чего это старика красноречие одолевает? Неужели он не видит, что люди с Большой земли сидят и ухмыляются его словам! Оке и сам ломал голову над тем, как отделяется Стокгольм от сельской местности, но вовсе не собирался без нужды показывать свое невежество.

За окном потянулись дачи и жилые корпуса предместий. После длительной остановки в Эльвшё дело как будто пошло быстрее, и вот уже по вагонам объявляют:

– Следующая – Стокгольм южный! Стокгольм южный…

Поезд вполз в туннель, пассажиры принялись снимать с верхних полок свои вещи. Когда снова стало светло, состав шел по арке невысокого моста уже в самом городе. Оке почувствовал себя птенцом, который вылетел из темного дупла испытать силу молодых крыльев. Поток людей вынес его на перрон.

А вот и Хольм – на голову выше всех остальных, несмотря на легкую сутулость, словно он не успел еще выпрямиться после вежливого поклона. Его улыбка была чисто делового свойства, однако он сохранил еще товарищеский тон и обращение на «ты», сложившееся в ту пору, когда они ходили вместе с Оке по местам археологических раскопок и других туристических достопримечательностей Готланда.

– Добро пожаловать! Спасибо за гостеприимство на острове!

Выйдя с Оке на Центральную площадь, Хольм испытующе поглядел на него сбоку:

– Ну, как тебе город?

– Ничего-о… – протянул Оке.

Светло-серые близорукие глаза Хольма приобрели недовольное выражение. Похоже, парень делает вид, что Васагатан производит на него не большее впечатление, чем серые ряды построек в рыбацком поселке.

Оке поспешил сообщить, как он обрадовался предложенному месту. О городе он пока не стал отзываться. Первые впечатления были слишком пестры и сумбурны, и он решил, что будет умнее промолчать, чем поражаться, разиня рот, вещам, которые для горожанина, возможно, являются самыми естественными и будничными.

Букинистический магазин Хольма находился на узкой оживленной улице в районе Клара. В левом окне были выставлены гитара и большая лютня в окружении разложенных веером нот. Некоторые ноты пожелтели, корешки заметно поистрепались. В правом окне лежало множество книг, разбросанных, на первый взгляд, наудачу, без какого бы то ни было стремления соорудить эффектную рекламу.

Хольм остановился и самодовольно усмехнулся.

– Что, наверно, тебе показалось неаккуратно? В этом-то и кроется весь секрет. Специально рассчитано на покупателя, который ходит по букинистам в поисках редкостей.

Длинные и узкие помещения магазина соединялись аркоподобным проходом. Свет от окон не доставал до конца комнат, и в конторке позади полок с нотами царили постоянные сумерки.

Уже с порога Оке ощутил слабый, но характерный запах затхлой бумаги. Звук пишущей машинки с их появлением сразу же прекратился, и из полумрака конторки вышел приземистый человек средних лет в черном лоснящемся халате, таком же черном, как его густые, вьющиеся колечками волосы.

– Иосиф, вот наш новый сотрудник, Оке, – представил Хольм.

Иосиф бесстрастно приподнял верхнюю губу над короткими, словно сточенными зубами, однако его карие глаза смотрели приветливо.

– Восковки для осеннего каталога скоро будут готовы? – спросил Хольм.

– Да нет, еще несколько дней потребуется. Моя квалификация в роли машинистки оставляет желать лучшего, – ответил человечек с библейским именем.

Хольм достал из бумажника нечто вроде билетной книжечки и вырвал оттуда пару красных листочков:

– Можете пойти перекусить, а я пока присмотрю за магазином.

Иосиф принял купоны и сказал как бы мимоходом:

– Мне бы еще пятерку деньгами, на чаевые и сигареты.

– И на пиво, разумеется?

Иосиф получил смятую бумажку и поклонился.

– Ö ты, апостол трезвости Северных стран, пусть твои верблюды никогда не страдают от жажды! – провозгласил он торжественно.

Пораженный Оке последовал за ним в столовую «Стюре» на втором этаже большого углового дома на одной улице с букинистической лавкой.

Белые скатерти еще не успели украситься жирными пятнами, на большом столе стояло несколько высоких ваз со свежими цветами, и все помещение производило впечатление покоя и порядка – горячий час ленча еще не наступил.

– Венский шницель… Какая роскошь! Подумать только, в таком заведении! – комментировал Иосиф, изучая меню.

Оке не знал, что кроется за этим замысловатым названием, и хотя никогда не считал вареную треску, даже только что выловленную им самим, особенным лакомством, с явным облегчением обнаружил, что в меню есть блюдо, знакомое и ему. Правда, к рыбе подали прибор, в котором запутаться было почти так же легко, как в названии «венский шницель». Он чуть не полез в масло рыбным ножом!

Справившись с одним затруднением, Оке тут же столкнулся с другим. Как обращаться к Иосифу? Ведь он не знает его фамилии. Собеседник быстро заметил, что Оке с трудом подбирает слова для ответа на его оживленную болтовню, и тут же нашел выход:

– Будем на «ты», как товарищи по работе, хотя я и постарше тебя, парень.

– Как хочешь… А как твоя фамилия?

Иосиф глотнул пива и подмигнул:

– Меня здесь, в Клара, так давно зовут Иосифом, что я уж почти забыл, что написано в метрике. Кажется, Карл Петтерссон или что-то в этом роде.

Оке рассмеялся. Похоже, он начинал осваиваться с манерами Иосифа.

– Ну так… Скоро и Бруно Лильефорс[33]будет съеден, – сказал Иосиф, расплачиваясь, и указал на большую картину на противоположной стене.

Оке увидел знакомые но репродукциям изгородь, лису и птичку. Но почему это произведение искусства висит здесь, а не в Национальном музее? Или великий анималист был настолько привязан к этому мотиву, что только и рисовал лис с вальдшнепами в зубах?

– Что ты хочешь этим сказать – «Лильефорс съеден»?

– Купоны уже кончаются. Когда эта столовая открывалась, Хольм обменял своего «настоящего Лильефорса» и остальные картины, которые ты здесь видишь, на целую пачку купонных книжек. Это было на закате эры торговли произведениями живописи. Теперь, кажется, сбыт музыкальных шедевров тоже допевает свой последний куплет. Посмотрим, что последует затем… Хотя это будет уже без меня.

– Ты хочешь уходить?

Иосиф пожал плечами:

– Меня увольняют с первого ноября. У Хольма ведь нет работы для двоих.

Оке ощутил во рту клейкий вкус, как будто еще пережевывал не совсем свежую треску. Не так представлял он себе свои первые шаги на трудовом поприще. Когда Хольм предложил ему питание и жилье, а также необходимые деньги на одежду во время ученичества, Оке счел, что это не так уж плохо для деревенского парня, совершенно не знакомого с искусством продажи музыкальных инструментов, нот и книг. На деле же оказалось, что он лишил старшего товарища не только работы, но и жилья, согласившись на такую оплату. Иосиф уже успел рассказать ему, что приютился на диване в конторке.

– Не гляди так мрачно, юноша! Я всегда устроюсь, – сказал Иосиф беспечно.

Когда они вернулись в лавку, Хольм спросил Оке, не устал ли он с дороги, и показал ему кровать в одном из углов книгохранилища – большой комнаты в квартире на втором этаже, которую букинист переоборудовал для своих целей.

– Можешь поспать часика два, – сказал Хольм и оставил Оке одного.

Оке даже не обратил внимания на то, что в его необычной спальне не было, собственно говоря, никакой мебели. Вдоль всех четырех стен до самого потолка выстроились книжные полки, уставленные всевозможными книгами – тысячами книг… Он был потрясен.

«Вот бы бабушка увидела меня сейчас! – подумал Оке в веселом возбуждении. – Она-то всегда тревожилась, что я слишком много читаю!»

Тут он вспомнил, как бабушка силилась ободряюще улыбаться сквозь слезы при прощании, и ощутил прилив острой грусти. Он стал около одного из двух высоких голых окон и выглянул на улицу. Как раз напротив в ряду домов имелся просвет. Тут и там на пустыре лежали грязно-желтые доски для лесов и покрытые суриком железные балки. На этом месте намечалось выстроить универмаг – стекло и бетон, в полном соответствии со вкусами конструктивистов.

Усталость склеивала веки и пронизывала тело. Однако обстановка для сна была здесь лишь немногим лучше, чем на каменоломне в разгар рабочего дня. Насосы на пустыре полным ходом качали воду, раздраженно рычали злые компрессоры, и, перекрывая все остальные звуки, раздавался стальной перестук пневматических буров.

Примерно каждую пятую минуту по улице с грохотом проезжал красный автобус. Оке лег и накрылся с головой, но каждый раз, как шофер переключал скорость, чтобы одолеть каменистый подъем, он просыпался. Прошло больше часа, пока ему наконец удалось забыться у мысли растворились в дремотном тумане.

Вдруг он увидел себя идущим по большому песчаному холму, покрытому сероватыми зарослями камыша. Это были его родные дюны, но не такие, какими он видел их, когда подрос, а из ранних детских воспоминаний. Все ближе наплывала стена с остроконечными башнями, подобно миражу в перегретом воздухе. Ему нужно было идти навстречу стене, но песок заполнил ботинки, и они стали тяжелые, как свинец. В одном месте в стене виднелся проход в виде арки, наподобие городских ворот Висбю. Вдруг тишину над сверкающими в солнечном свете песками разрезала пулеметная очередь; мимо Оке промчался смуглый человек, одетый арабом, и забежал в тень старых ворот. Он медленно повернул окутанное бурнусом лицо и раздельно произнес, обращаясь к Оке:

– Пусть твои верблюды никогда не испытывают жажды.

Пустыня исчезла; они шли вместе по площади, где над городом возвышалась ослепительно белая башня, напоминающая маяк. Сверху доносился гнусавый, монотонный голос. Оке старался не слушать, но голос упорно пробивался сквозь уличный шум. Внезапно Оке как-то сразу различил слова – и тут же проснулся; вечернее солнце, склонившись над расчищенным пустырем, смотрело ему прямо в глаза.

– «Аф-тон-бла-а-дет», «Алл-ле-ханда»! «Афтонбла-дет», «Аллеханда»!

Одноногий газетчик на Дрбттнинггатан выкрикивал названия вечерних газет.

Дверь в коридор осторожно открылась, и со стороны лестничного окна донесся шлепающий звук, как будто выбивали ковры. Иосиф, выйдя на двор, выколачивал пыль из книг, беря по четыре – пять штук в каждую руку и ударяя ими друг о друга.

– Ты не спишь? – спросил негромко Хольм, заглядывая в книгохранилище.

Голос звучал очень дружелюбно, и Оке подумал, что более приветливого шефа он не мог бы найти.

– А что, для меня есть какое-нибудь дело? – спросил он бодро.

Хольм на минуту призадумался и указал затем на большой запыленный ящик.

– Можешь заняться сортировкой этих библий, а потом расставь их на полке. Просмотри и разложи погодам. Тетушка, у которой я купил лавку, была больше похожа на сборщицу утиля, чем на букиниста; так что не удивляйся, если увидишь самые неожиданные закладки. Тут может быть что угодно – от сухих клопов и черных локонов до засушенных растений.

Оке сразу же принялся рыться в ящике. Так вот какой оказалась его первая работа в городе! По сравнению со знойными, изнуряющими днями косьбы у богатых крестьян в его родном уезде она выглядела до смешного легкой.

В самом низу лежала библия в потрепанном кожаном переплете, отпечатанная на толстой, изготовленной кустарным способом бумаге. Не без благоговения пероворачивал Оке хрупкие желтые листы. «Библия сего года. Все священное писание на шведском языке. Напечатано в Упсале в 1541 году». Она, наверно, представляла огромную ценность для любителя. В ящике лежало немало библий в кожаных переплетах, но большинство было без титульных листов или с какими-нибудь другими повреждениями. Все же, сравнивая шрифт и разной давности правописание, Оке пришел к выводу, что самая древняя среди них та, что напечатана во времена Густава Васы. Особенно пришлось ему поломать голову над пожелтевшей брошюрой с затейливыми буквами, каких Оке еще не приходилось видеть.

В книгохранилище снова зашел Хольм – он искал французско-шведский словарь для покупателя-туриста.

– Ну, как дела?

– Во многих книгах я не смог найти год издания. А что делать вот с этой, греческой? – спросил Оке неуверенно.

– Это не греческий, а древнееврейский, – поправил его Хольм. – Поставишь ее в самом конце.

«Видно, он и сам не знает, когда она напечатана», – подумал Оке с облегчением.

II

Светло-коричневое здание в глубине улицы казалось декорацией, несмотря на две мощные круглые башни с напоминающими короны ярко-зелеными медными крышами. На небольшом возвышении – спасительном островке в бурном потоке уличного движения – стоял растрепанный Оке, поглядывая на большие часы между башнями. Вот уже пять минут он безуспешно пытается улучить момент, чтобы проскочить на тротуар.

Близилась осень, но широкая Васагатан жарко дышала размягченным асфальтом и зловонными голубоватыми бензиновыми дымками. Застекленный фасад большого нового типографско-конторского здания напротив Центрального вокзала сверкал ослепительным зеркальным блеском.

Но вот движение застопорилось, и автомобили выстроились плотными рядами, как вагоны товарного поезда. Между ними, небрежно посвистывая и непрерывно сигналя, пробирались на велосипедах мальчики-рассыльные, но и они застревали в конце концов в мешанине на Тегельбаккен. Здесь улицу перегородили трамваи, уткнувшиеся в железнодорожный шлагбаум.

Откуда-то со стороны громадного красного здания почтамта донесся нетерпеливый звук автомобильной сирены. Скоро гудел уже целый хор – хриплый и раздраженный. Как раз в эти дни газеты оживленно обсуждали преимущества езды без сигналов в городе, и можно было подумать, что водители решили воспользоваться случаем демонстративно выступить в защиту своего права сигналить сколько угодно.

Оглушенный душераздирающим концертом, Оке упустил момент, когда можно было проскользнуть между машинами, и вот уже весь караван снова пришел в движение. Увидев, что из ближайшего переулка на улицу выезжает широкий грузовик, он решился попытать счастья. В ту же секунду из-за грузовика выскочил мотоцикл и развернулся поперек улицы под аккомпанемент визжащих тормозов. Шофер грузовика первым обрушился на Оке:

– Тупая голова, надо смотреть, прежде чем вылетать вот так на мостовую!

Мотоциклист, сам едва не попавший под машину, ругался на чем свет стоит, давая выход своим чувствам. Перепуганный Оке поспешил с виноватым видом улепетнуть в ближайший переулок. Здесь смерть под колесами автомобиля угрожала ему, слава богу, только с одной стороны, так как движение шло в одном направлении…

Оке остановился перед зоомагазином, разглядывая зеленых попугайчиков. Они крошили семечки своими кривыми клювами и беспечно щебетали за проволочной сеткой. Ему показалось вдруг, что и он сам точно так же ограничен в своих движениях. С самого того первого вечера, когда они с Иосифом поездили по городу на трамвае и автобусе, ему так и не пришлось повидать еще что-нибудь новое. Боязнь заблудиться в незнакомых районах удерживала его, словно в заключении, в пределах двух – трех улиц. Когда же он все-таки отваживался выходить на оживленные магистрали, это явно оказывалось опасным не только для его собственной жизни, но и для других. К тому же он, как ни странно, быстро уставал от хождения по улицам. Казалось, серая тяжесть мостовых высасывает всю силу его мышц.

Кое-где сплошной массив домов рассекали сверкающие протоки. Несмотря на это Стокгольм представлялся ему каменным ландшафтом с нагромождением зданий, вывесок, фонарей, витрин. Все это могло показаться нереальным, если бы не назойливые звуки и запахи.

Со стороны ближайшей булочной доносился сладкий запах свежеиспеченного хлеба, напоминая, что до обеда в столовой «Стюре» еще далеко. У Оке засосало под ложечкой, и он почувствовал слабость. Последние два дня он экономил на какао и булочках, которые обычно составляли его завтрак.

По соседству с букинистической лавкой находился кинематограф, где показывали короткометражные комедии, хронику, мультипликационные фильмы и играл эстрадный оркестр. Благодаря дешевым билетам кино было самым доступным развлечением, да к тому же можно было входить в зал в любое время. Над входом, освещенным рядом молочно-желтых фонарей, простирал свои крылья орел, вытянув правую лапу навстречу посетителям. Растопыренные когти, напоминающие черный крест, должны были, очевидно, символизировать власть киноискусства над зрителем.

Оке колебался некоторое время, одолеваемый, с одной стороны, сильным приступом голода, с другой – настойчивым искушением укрыться в покойном мраке кинозала, усесться поудобнее в кресле и отдаться вихрю событий на белом экране.

Дойдя до молочной в самом конце подъема, он придумал выход. Если купить бутылку молока и немного хлеба, это обойдется дешевле, чем завтрак в кафе, а оставшихся денег хватит на билет в первом ряду. Правда, оттуда на экране поначалу видно только сплошную игру светотеней, но глаз постепенно свыкается с утомительным мельканием.

Получив покупки, он зашел в подъезд и стал пить прямо из бутылки. На узкой каменной лестнице послышались неуверенные шаги.

– Ччерт, до чего же тяжелы эти книги!

Энергичные обороты Иосифа свидетельствовали о том, что он опять зацепил что-то в темноте своей ношей. Хольм завел какое-то приспособление для переноски книг, но с ним было трудно управляться на крутых и скользких ступенях.

– Вот как! Ты сделал сегодня вклад в кассу «фирмы», – произнес Иосиф иронически при виде Оке, отставляя на время книги.

Оке уже приелась манера Иосифа говорить полунамеками, однако он невольно был заинтригован.

– Разве ты не знаешь, что Хольм, можно сказать, владелец молочной? – продолжал Иосиф.

– Он говорил как-то, что дал взаймы денег на переоборудование, но я не знал, что магазин принадлежит ему.

– А чем же, ты думаешь, он существовал все годы кризиса? Состоятельные люди не очень-то охотно приобретают подержанные вещи, а те, кто годами живет на пособие по безработице, идут к букинисту не покупать, а продавать книги, если только им попадет в руки такой предмет роскоши.

– Зачем же Хольм приобрел лавку, если она плохо окупается? – возразил Оке хмуро.

Из того, что Иосифа увольняют, еще не следовало, что надо охаивать «фирму».

– Это история длинная, но крайне простая. Его отец был обеспеченным человеком, пока не пустился в спекулятивные сделки, понадеявшись на спичечные акции. За самоубийством Крейгера[34] в Париже последовал крах также и Хольма-старшего. Сын еле-еле смог закончить свое образование, а потом у него просто не было никакого выбора – пришлось становиться за прилавок. Поскольку он раньше метил в просвещенные эстеты, то и остановился на букинистической торговле – все же «интеллектуальный» труд. На те крохи, которые старик ухитрился спасти, купили у старой хозяйки эту лавку, да, на счастье Хольма, хватило еще и на бакалейный магазинчик. А не то жить бы ему здесь в чулане, а не в собственной квартире со всеми удобствами в Бергсюнде.

Иосиф снова надел на плечи ремни; Оке отправился в книгохранилище – поставить пустую бутылку и взять охапку книг. Когда он спустился во двор, Иосиф спросил, где он думает провести вечер.

– Хотел в «Лондон» пойти…

– А, плюнь ты на кино – в такую погоду! Я задумал хоть раз внести разнообразие в наше меню. Сегодня получка, мне кое-что причитается, так что я угощаю обедом в «Пагоде», а потом можем заглянуть в парк Тиволи.

Оке был все еще не в духе и собирался ответить, что он не ожидает получки и не может тратиться, но в эту минуту Хольм позвал Иосифа:

– Тебе придется заняться покупателями. Я уйду часа на два.

– Не утонуть бы мне в потоке покупателей! – ответил Иосиф со своей неизменной язвительной гримасой.

Оке продолжал выколачивать книги в одиночку. Все-таки что-то похожее на настоящую работу… Плохое настроение постепенно выветрилось. Вдруг на него напало желание запеть, и он начал колотить переплетенные книги с таким шумом, словно кто открыл стрельбу из карабина. Очень скоро в первом этаже открылось окно и показалась седая старушечья голова с растрепанными прядями на лбу и опухшими глазами. Хриплым от негодования голосом старуха закричала на него:

– И долго ты собираешься тут безобразничать? Сейчас же прекрати, не то позову полицию! Кто не получит чахотки от вашей проклятой пыли, того уж, верно, ничем не проймешь!

Оке попытался возразить, что сквозь ее постоянно запертое окно и пылинке-то не просочиться, но это было все равно что гасить пламя керосином.

– Я пожалуюсь господину Хольму, и он тебя выгонит – вот увидишь! Уж он-то воспитанный и вежливый человек. Не понимаю, как он только уживается с такими работниками!

У окон мебельной мастерской на противоположной стороне двора столпились любопытные столяры, а в подворотне хохотал, соскочив с велосипеда, мальчик-рассыльный. Оке испугался, что какой-нибудь проходящий по улице полицейский услышит перепалку и в самом деле вмешается.

– Что вы тут расшумелись?

Иосиф высунулся из окна конторки и пристально поглядел сквозь очки на старуху. Эффект был быстрым и неожиданным.

– Цыган проклятый! – пробормотала она и захлопнула раму так, что только стекла зазвенели.

– Она грозилась полицией за то, что я хлопал книгами, – объяснил Оке.

Иосиф только расхохотался в ответ:

– Знай себе продолжай! Запрещение шуметь действует только с десяти вечера, и Хильда отлично это знает – она не один год работала консьержкой. А сейчас, видно, не в духе с похмелья и ищет, с кем поцапаться.

Весь остальной день Хильда не показывалась, но под вечео, когда Иосиф и Оке переходили Хёторгет по пути в «Пагоду», они снова столкнулись с ней.

Перед входом в рынок стояла тележка, нагруженная козлами и досками. На мостовой валялись сливовые косточки и листья цветной капусты, и над серым квадратом площади еще стоял запах свежей зелени, хотя торговля уже была закончена и товары убраны.

На смену георгинам, помидорам и моркови на площади появились огненно-красные шинели Армии спасения.[35] Четыре христовых воина женского пола в траурных капо-пах на гладко причесанных головах пощипывали струны своих гитар и как раз приготовились запеть. С самого края окружившей их толпы стояла Хильда, опираясь на трость с ручкой из черного дерева. Она уже протрезвела и явно приняла меры к тому, чтобы выглядеть прилично; но сейчас по щекам ее катились слезы и свободная рука шарила в кармане пальто в поисках носового платка.

– Оплакивает собственное грехопадение, – констатировал Иосиф холодно. Потом прибавил с оттенком сострадания в голосе: – Она переживает адские мучения с тех пор, как уверовала, что попадет на небеса, если бросит пить.

* * *

Лифтер притормозил на пятнадцатом этаже Кунгстурнет, и лифт остановился с легким толчком. Иосиф и Оке вышли следом за группой дам, направлявшихся в кондитерскую.

– Я заказал столик в «Каюте» на восемь часов. А пока мы можем пройти наверх и полюбоваться видом, – предложил Иосиф.

Свежий ветерок встретил их уже на лестнице, ведущей на крышу. Казалось, сама осень шлет свой хладный привет с серебристо-белого неба. На зеленых островках в заливе Сальтшён и на кудрявом холме, возвышавшемся над крышами Норрмальма и увенчанном скромным зданием старой обсерватории, листва уже начала желтеть, переходя местами в ржаво-коричневый цвет.

Большая белогрудая чайка прервала свой парящий полет и устроилась на позолоченной верхушке флагштока рядом с ними. С террасы отчетливо было видно пятнышко на клюве и рыбьи глаза с красным ободком.

– Узнаёшь нашу улицу? – спросил Иосиф, указывая куда-то в море крыш с башенками и жестяными флюгерами.

Улица казалась глубоким оврагом, на дне которого непрерывно струились машины. Ослабленный расстоянием гул движения напоминал журчание потока. Внизу Оке никогда не замечал, насколько красив город. Дым из высоких труб в заводских районах расплывался в легкие облачка, острые контуры башен скрадывались в невесомой вечерней мгле. На западе, на краю неба, солнечный жар еще не успел потухнуть, и озеро Меларен пламенело медно-красным просветом между окутанными голубыми сумерками лесистыми холмами.

Чайка снова взлетела. Оке проследил за ее парением, и вдруг у него защекотало под ложечкой – на мгновение ему показалось, что он сам парит птицей над Стокгольмом.

Сидя за столиком в «Каюте», Иосиф и Оке видели очень мало. Поэтому, поев, они снова вышли на террасу, чтобы дождаться момента, когда загорятся уличные фонари. Внезапно вдоль всех набережных вытянулись цепочки огней. Их ясный белый свет контрастировал с ярко-желтыми квадратами окон на Сёдэр и Кунгсхольмен. Зато лежавший поблизости низкий район Клара казался темным, и церковная колокольня вырисовывалась черным силуэтом, прорезанным светящимся циферблатом курантов.

Оке стал глядеть в сторону Юргорден. Разноцветные огни Грёна Люнд отражались плавно колеблющейся гирляндой в заливе Сальтшён. Глядя на них, Оке невольно испытал чувство праздничной радости; он не знал еще, какую тоску нагоняют аллеи увеселительного парка на того, кто только что видел за игорным столом, как его последняя монетка исчезает в чужом кармане.

* * *

На следующее утро Иосифа уже не было в лавке. После него остался только лист восковки с надписью «Спасибо за все». Хольм смял бумагу и сердито выбросил в корзину.

– Я пожалел беднягу и приютил его, когда он торговал шнурками и не имел жилья, а он взял и удрал! Не мог подождать, пока ты освоишься с работой.

Внезапно Хольм подскочил к прилавку, выдвинул ящик и открыл небольшой металлический ларец.

– Хоть мелочь оставил – удивительное благородство!

Оке онемел. Неужели Иосиф вор? Неужели он бежал, ограбив кассу? Не так уж много денег там было, а если полиция станет разыскивать Иосифа, то у него нет почти никаких надежд спастись.

– Ты думаешь сообщить в полицию? – спросил Оке, запинаясь.

Хольм нервно забарабанил суставами по прилавку, взвешивая обстоятельства дела:

– Я бы это непременно сделал, да ему еще причиталось кое-что под расчет. А если бы этот идиот уволился как человек, он получил бы все сполна.

Оке был неприятно поражен резкими словами Хольма. Хоть Иосиф и производил странное впечатление, он все-таки был хорошим товарищем.

Оке ощутил отсутствие Иосифа в тот же день. Когда настал час ленча, Хольм вызвал Оке из книгохранилища:

– Ну что ж, придется тебе заняться тут делами, пока я схожу поем. Если будет что-нибудь особенное и ты не справишься, то скажи, что я скоро приду.

Оке неуверенно занял место за прилавком, слишком отчетливо сознавая, что он и в самом деле еще «не освоился с работой».

Поток пешеходов за окном сразу приобрел новый смысл. Вот к одной из витрин вплотную приблизилось узкое женское лицо и на секунду задержалось. Послышался стук каблуков около двери. Каблуки проследовали мимо.

Оке облегченно вздохнул и смог даже оценить весь юмор положения: будущий продавец-букинист стоит и мечтает, как избежать встречи со своим первым покупателем! Медленно, очень медленно тянулись минуты; полчаса прошло без происшествий. Но вот проем входной двери заполнило светло-серое демисезонное пальто. Пожилой строгий господин приподнял шляпу:

– У вас есть «Троймерай»?

Оке еле удержался от того, чтобы сразу же ответить: «Нет, к сожалению, как раз сейчас нет ни одного экземпляра».

Вместо этого он постарался принять возможно более независимый вид:

– Минуточку…

Он сделал несколько шагов по направлению к ближайшей полке, но покупатель остановил его ехидным вопросом:

– Может быть, лучше будет поискать среди нот?

Оке почувствовал, как краснеет до самых корней волос, и пробормотал извиняющимся тонем:

– Простите, так вам надо «Троймерай»?

Он поспешил схватить кипу нот с непонятными названиями. Что это за «Троймерай» и как оно пишется?

– Здесь у вас, похоже, одни французские песенки! – Покупатель взял у него ноты и стал сам просматривать их.

– Где господин Хольм? – спросил он нетерпеливо.

– Он ушел завтракать.

– Что ж, тогда мне, очевидно, придется обратиться в другую лавку.

Светло-серый господин безнадежно пожал плечами.

Оке снова остался в одиночестве, но не успел еще как следует обдумать свой провал в области коммерции, как дверь опять открылась. Вошли два гимназиста и небрежно разложили на прилавке пять учебников:

– Сколько вы дадите за эти?

Оке окинул товар критическим взором и потихоньку заглянул туда, где стояла первоначальная цена. Кажется, есть возможность совершить выгодную сделку и укрепить пошатнувшуюся веру в свои способности! Однако после того как Иосиф забрал большую часть того, что ему причиталось, в железном ларчике оставалось всего около полутора крон мелочью…

– Видите ли, у нас их скопилось так много, что я не знаю…

– Но вы же раньше всегда принимали учебники, – настаивал один из юнцов.

– Ну что ж, эта немецкая грамматика хорошо сохранилась. Мы можем дать за нее семьдесят пять эре, – сказал Оке, думая про себя, что совершает подлинный грабеж.

– Только-то?

Гимназисты изобразили разочарование, но согласились. Они как раз собрали остальные книги и двинулись к выходу, когда вернулся Хольм.

– А эти что тут делали?

– Предлагали подержанные учебники. Я взял вот этот за семьдесят пять эре.

Хольм бегло взглянул на книгу.

– Это устарелое издание, его никто не купит. На будущее предоставьте мне совершать закупки! – произнес он язвительно.

Оке проглотил выговор и побрел в конторку. Там стояла пишущая машинка, напоминая, что ему не хватает еще одного таланта в сравнении с Иосифом. Хольм вошел следом и начал обстоятельно и велеречиво разъяснять, как следует обращаться с теми, кто покупает и продает книги.

– Прежде всего ты должен хорошо ориентироваться, что у нас есть и чего нет. Книги расставлены по алфавиту, по авторам. Начинай изучение отсюда, потом переходи в коридор.

Оке пошел за лестницей, чтобы начать с самых верхних полок. Когда он наконец взобрался на нее, Хольм вдруг обратил внимание на печальное состояние его измятого и запыленного костюма.

– Ты должен выглядеть более представительно. Сходи купи себе пару спортивных брюк. Это практично и производит аккуратное впечатление.

Оке был очень доволен тем, что его коммерческая практика переносится в другую область, однако не испытал никакой чрезмерной благодарности: Хольм вручил ему примерно такую же сумму, какую Оке затратил на проезд из дома, а между ними было условлено еще заранее, что Хольм оплатит дорогу.

III

Холодный дождь стекал по водосточным трубам, смывал с тротуаров грязь и старые автобусные билеты, барабанил по стеклам витрин.

– Получите, пожалуйста, без сдачи!

Хольм протянул с поклоном завернутую книгу – первую, проданную после ленча. Мелочь упала в железный ларчик с тем же печальным звоном, какой производили дождевые капли, разбиваясь о крыши. Дневная выручка неизменно оказывалась угрожающе скудной, хотя книжный сезон был в разгаре.

Оке сидел в комнатушке в глубине магазина и подбрасывал топливо в камин. Уголь кончился, а тонкие доски от ящиков горели, как солома. Наличного запаса было явно недостаточно, чтобы прогнать сырость из помещения.

Тяжелые тучи накрыли задний двор серой крышкой. Где-то высоко на кирпичном карнизе дребезжал ржавый флюгер. Оке почувствовал себя загнанным в безысходный тупик. В чем состоит вся его нынешняя жизнь? Тупое ожидание конца рабочего дня, назойливое, сосущее чувство голода и возрастающее сомнение, что из него может что-нибудь выйти…

Внизу у стены приютился небольшой склад. Двери его были обиты длинными, выкованными вручную полосами, которые появились на свет еще тогда, когда Стокгольм не успел превратиться из купеческо-ремесленного в индустриальный город. В той части склада, которой располагал Хольм, хранились ящики, рулоны упаковочной бума-ги и кипы старых газет. На полу среди щепок и стружек лежал топор с зазубренным лезвием, насаженный на топорище, которое забраковал Зы самый невзыскательный дровосек. Вместо чурбана для колки дров служил порог.

В порыве внезапного ожесточения Оке с такой силой рубанул по дощечке, что топор засел глубоко в полу. И все-то тут не как следует!

– Какой молодец!

Из своего дровяного сарая вышла Хильда и с интересом стала наблюдать за его работой.

Голос Хильды звучал вкрадчиво, совсем, как у ее обожаемых проповедниц с рынка, и Оке взглянул на нее с удивлением.

– Какой молодец! – повторила она, но на этот раз уже с явным ехидством. – Давай руби весь дом, раз уж начал! Смотришь, домохозяину не придется тратиться на снос. Вот небось обрадуется, если я расскажу ему!

Оке выдернул топор. Его так и подмывало вырвать у Хильды трость и изрубить ее на мелкие кусочки. Тогда у старухи, во всяком случае, будет действительное основание жаловаться и не придется так настойчиво искать, к чему придраться. Однако мстительные планы остались неосуществленными; вместо этого он повернул топор и разбил дощечку обухом.

Когда Оке вернулся в магазин, Хольм по-прежнему стоял за прилавком и смотрел в раздумье на улицу. Чем-то заняты его мысли? Унылым ожиданием банкротства или мечтами о большом, шикарном магазине с неоновой рекламой в строящемся напротив здании?

С улицы доносился звонкий голос:

– Ап-пельсины, сладкие, сочные ап-пельсины!

Разносчик с лотком приютился под самыми лесами. Грязь от стройки размокла вокруг него, словно проселочная дорога, и прохожие бежали мимо под проливным дождем, не останавливаясь. Оке стал механически разглядывать внешность продавца. Из-под помятого козырька старой кепки свисал сальный чуб, пальто лоснилось от длительной носки, но молодое исхудалое лицо и вся фигура парня выражали гордый вызов.

Может быть, стоило выйти на улицу и кричать с еще большим вызовом: «Покупайте книги! Дешевые книги в прекрасном переплете!»

Апельсины или книги, бюстгальтеры или вакса – какая разница? Главное, что это все товар – товар, который нужно рекламировать самым настойчивым образом, чтобы только сбыть.

В отношении Оке к книгам произошла большая перемена, которая сильно печалила его самого, а главное, еще более подрывала уверенность в себе. Раньше они были для него чем-то труднодоступным и прекрасным, тая в себе волнующий аромат неизведанного и радость познания. Теперь же он обращался с ними, как с кирпичами; но хуже всего было то, что он скоро уже будет не в состоянии прочесть серьезную книгу. Он оказался в том же положении, что изголодавшийся человек перед уставленным яствами столом.

Возможность неограниченного выбора привела к тому, что он в конце концов уже не выбирал, а просто хватал, что попадется под руку. Классические произведения очень скоро перестали его привлекать. Зато он буквально глотал множество авантюрных и детективных романов с неправдоподобными приключениями и загадочными убийствами.

После таких книг он ощущал опустошенность и разочарование, сознавая, что только крал у самого себя дорогое время подобным бездумным бегством от действительности.

Производя опись в книгохранилище, Оке наткнулся и на порнографию. Хольм никогда не позволял себе иметь дело с так называемыми «пикантными» фото уличных женщин, которые определенные издательства в Клара распространяли среди мальчиков-рассыльных и учащихся. Он предпочитал поставлять пожилым, полнеюшим господам «занимательные» бытоописания с «изысканными» иллюстрациями, напечатанные на отборной бумаге, которая своей гладкой белизной напоминала девичью кожу.

Такого рода издания вызывали у Оке когда сильное возбуждение, когда глубокое отвращение.

Течение его мыслей никак не могло войти в определенные берега. То он был неотесанный деревенский парень, который с радостной пытливостью наблюдает шумную жизнь города. То все его чувства сосредоточивались на мрачном изучении собственного я. Книги изменяли ему, когда он пытался найти выход из лабиринта мыслей и настроений. Или, может быть, он сам изменил книгам? Порой ему начинало казаться, что прочитанные страницы – всего только расплющенная, безжизненная древесина, а его уставленная книгами комната – сплошное нагромождение мертвых слов.

Нет, в этом большом городе ему нужны были не вымышленные судьбы и образы, а обычные живые люди.

Дождь затянулся до позднего вечера, но Оке не мог усидеть в четырех стенах. Его влекла улица с ее шумами и толкучкой.

Тротуар был забит людьми; одни выходили из кино после только что окончившегося сеанса, другие ждали начала следующего. При желании Оке тоже мог бы зайти в какую-нибудь дешевую киношку – в этот день он получил целую крону сверх обычного на кофе. Перед входом в знакомый кинотеатр все так же протягивал вперед свои мощные когти орел. Вытянутая мокрая шея, как у ящера, голова и клюв напоминали сегодня крикливого попугая… Оке нерешительно посмотрел на рекламу очередной комедии. Нет, только на время приглушишь чувство тоски и одиночества, а после будет еще хуже.

Он пошел дальше, в сторону Кунгсгатан. Мокрый асфальт отражал карминно-красное, ядовито-зеленое и синее сияние газовых реклам; временами по нему пробегали лучи автомобильных фар, спотыкаясь о неровности мостовой. Истертые до предела подметки начали пропускать влагу. Правая подметка, очевидно, совсем отстала – с правильными, как у мигающей рекламы, промежутками ботинок всасывал и снова выжимал холодную воду. Никогда еще Оке не чувствовал себя таким продрогшим и жалким, как сегодня; однако возвращаться в книгохранилище ему не хотелось.

Из недавно открытого ресторана на улицу доносились говор и музыка. Навес над входом был сделан в виде балдахина, натянутого на каркасе из желто-зеленых неоновых трубок. Сквозь этот призрачный свет скользил бесконечный ряд чужих лиц, искаженных, как в кривом зеркале. Даже молодые девушки казались грубыми и отталкивающими, и ни в одном взгляде нельзя было заметить интереса к нему или к кому-нибудь другому.

Ему расхотелось идти дальше, к Стюреплан, и он возвратился на Дроттнинггатан. Но и здесь глаза встречных смотрели холодно и равнодушно. Значит, дело не в неприятном зеленом освещении у ресторана… Независимо от того, прокладывали ли прохожие себе путь в толпе локтями или с механической вежливостью уступали дорогу. – на всех лицах было написано, что их обладатели витают в своем собственном, закрытом для посторонних мире.

Единственным исключением оказались две молодые женщины, которые с возгласом восхищения остановились перед витриной большого обувного магазина. Художник, действительно, оформил ее с большим вкусом. Окно представляло картину в золотой раме; лучшие модели сезона медленно парили в воздухе на кирпично-красных кленовых листьях. Тоненькие проволочки были почти незаметны, а искусно подобранное освещение создавало полное впечатление пронизывающего прозрачный воздух мягкого осеннего солнечного света.

Заглядевшись, Оке нечаянно ступил в водосток, и его эстетическое чувство разом захлебнулось в грязной воде. Теперь он видел только неутешительные надписи на ценниках мужских ботинок в соседней витрине.

Он побрел дальше, свернув в слабо освещенный переулок с двумя рядами черных деревьев. Дождь прекратился, но на площадке перед серым школьным зданием гулял пронзительный холодный ветер. Торчащие ветви роняли целый град крупных капель, и Оке стал искать укрытие, чтобы немного переждать. Как раз напротив, в центре длинного фасада, на высоких колоннах покоились своды трех арок. Удивленный тем, что никогда не замечал раньше этого своеобразного здания, расположенного к тому же совсем рядом от Норра Банторгет, он пересек мостовую.

В небольшой нише сбоку можно было различить когда-то белые буквы: «Торговля с рук в подъезде воспрещается». Тут же рядом висели под стеклом фотографии легко одетых танцовщиц, демонстрирующих свои стройные ножки в очередном ревю. Внимание Оке привлекла надпись: «Театр Народного дома». Ах, вот оно что! Он очутился в подъезде Народного дома, столичного штаба рабочего движения.

Но ведь именно здесь надо искать сочувствия и товарищества! Темные двойные двери были не заперты. Глубоко взволнованный, Оке поспешил войти… и услышал лишь эхо собственных шагов в большом, почти совершенно пустом зале.

Около скульптуры Менье[36] «Угольщик» сидел, прислонившись спиной к металлической ограде, старый рабочий – седые волосы, заросшие густой щетиной щеки, посеревший воротник заношенного пиджака. Рядом пристроился молодой мужчина, засунув руки в карманы грязного плаща и свесив голову набок.

Казалось, в скульптуре больше жизни, чем в дремлющих согнувшихся фигурах на скамье. «Угольщик» тоже слегка пригнулся, но его поза напоминала о стянутом тетивой луке. В усталых чертах бронзового лица можно было прочесть вызов.

Оке осмотрел бледно-желтые стены, пересчитал галереи и заметил не без гордости, что в доме, принадлежащем самим рабочим, головокружительно высокие потолки. На досках объявлений у ведущих наверх лестниц можно было прочесть, что собрание профсоюза чернорабочих состоится в зале «В», а парикмахеры собираются в зале «С». Следовательно, туда ему незачем идти. Оставалось поискать уголок, где можно выпить чашку кофе.

В конце концов Оке очутился в «Красной комнате» – прокуренном ночном кафе, где собирались обычно водители такси. На стене висел портрет Стриндберга[37] – густые волосы, нервные, тонкие черты вдохновенного лица. Столики стояли почти вплотную друг к другу, и говор посетителей и звон посуды сливались в сплошной несмолкаемый гул. Оке сразу стало веселее на душе, и он решил поискать что-нибудь для чтения, чтобы задержаться подольше в этой теплой атмосфере. На одном из стульев он нашел «Хандельсарбетарен», оставленный кем-то из посетителей.

Еще одно удачное совпадение! «Работник торговли» – ведь он сам готовился стать одним из них. Оке с жаром углубился в статью о молодых служащих. Статья была написана мягче, чем он ожидал. Автор обходил наиболее жгучие вопросы осторожными оборотами, однако в конце Оке натолкнулся на слова, которые заставили его глаза загореться. «Молодые парни и девушки выполняют сложную, тяжелую работу, получая 12–15 крон в неделю. В целом ряде случаев было обнаружено, что работодатели пользуются наличием большого числа ищущих работу и принимают молодежь с испытательным сроком в один или несколько месяцев, в течение которого вообще ничего не платят. По окончании «испытательного срока» хозяин заявляет с театральным жестом, что, к сожалению, не может включить вас в штат. Парню или девушке приходится уходить – и все начинается сначала».

Оке перечитал этот абзац и вперил взор в сгустившийся табачный дым, словно надеясь почерпнуть оттуда ясность в отношении своего собственного положения. Ведь он сам тоже проходил как раз испытательный срок. А чему он научился? Колоть дрова, растапливать камин, подметать пол, так как уборщица появлялась слишком редко, – это он умел делать и раньше, и с этим трудно было надеяться на что-нибудь, если он в один прекрасный день будет выставлен на улицу…

Неужели Хольм сознательно растягивает срок ученичества, во время которого не обязан платить? Трудно было заставить себя поверить в это. Однако, раз зародившись, подозрение уже не исчезало. А что, если придется искать другую работу? Оке глянул на соседа по столу, державшего в руках зачитанный до дыр экземпляр «Дагенс нюхетер». Страницы объявлений пестрели заголовками: «Сдается комната…», «Ищу работу…». Несколько магазинов предлагали место мальчика-рассыльного, однако предпочитали «юношу из хорошей семьи».

Как же это понимать? Выходит, если у тебя скончались родители или если хозяин не пожелает признать твою семью достаточно «хорошей», значит тебе нельзя доверить доставку на дом покупок на велосипеде?!

Он прочел еще одно объявление:

«16 – 17-летний юноша может получить место с большими перспективами. Предпочтение будет оказано тем. кто живет у родителей в городе».

Да, неутешительно все это выглядело… Ну хорошо, можно согласиться с тем, что молодежи, родившейся в самом городе, следует предоставлять работу в первую очередь, но ведь Оке не навязывал себя Стокгольму! А уж если его сюда заманили, то он добровольно не отступит!

IV

В один из первых дней зимы, когда с свинцово-серого неба падал мокрый снег, к дому подъехал грузовик и остановился перед теми самыми воротами, которые Хильда была обязана запирать каждый вечер в девять часов. Несколько парней погрузили на машину ее жалкий скарб; саму старушку посадили в кабину рядом с шофером.

Оке наблюдал за ее отъездом с чувством облегчения. Последнее время она обращалась с ним, как какой-нибудь желчный фельдфебель с новобранцами.

Однако очень скоро ему начало казаться, что дни стали еще однообразнее с тех пор, как на дворе перестал раздаваться ее ворчливый голос. Она хоть интересовалась им настолько, что удостаивала своего гнева. Хольм – тот просто молчал.

В те долгие часы, когда в магазин не заглядывал ни один покупатель, тишина становилась нестерпимой, и Оке с томительным чувством ожидал взрыва.

– Так я никогда ничему не научусь! – сказал он как-то вечером. Пусть хозяин знает, что он не так уж дорожит этим местом.

Хольм состроил кислую физиономию и развел руками:

– Все зависит от тебя самого! Надо быть поинициативнее, проявить побольше напористости.

Это верно, ему следовало проявить побольше напористости, но на что направить ее, эту напористость, когда на дворе слишком холодно, чтобы идти выколачивать книги? У него совсем не было верхней одежды; стоило ему побыть немного на улице, и он замерзал, как мокрый пес.

У Оке не было никого, перед кем он мог бы излить свою душу. Дома, на острове, радовались тому, что он нашел себе работу, и он не хотел прибавлять забот бабушке. «В газете написано, что безработных уже почти не стало, – сообщала она в своем последнем письме. – Но это касается, видно, только материка. А у нас здесь хуже, чем когда-либо; в каменоломне работу трудно получить, а кроме нее – куда пойдешь? Стен и Хильдинг добиваются от муниципалитета, чтобы были организованы чрезвычайные работы, но, кажется, из этого ничего не выйдет. Одно верно – многим придется жить эту зиму впроголодь. Нам, слава богу, хоть повезло осенью с рыбой…»

Всегда-то бабушка найдет что-нибудь утешительное… Но он угадывал между строк, что она сильно обеспокоена тем, как им прокормиться.

Он должен найти себе такую работу, где бы ему платили наличными – другого выхода нет. Помощи из дому он не мог просить. Однако солидный счет от конторы, изготовившей каталог книг по заказу магазина, натолкнул Хольма на мысль, которая нарушила все расчеты Оке.

– Пожалуй, я пошлю тебя на вечерние курсы машинописи, – объявил он однажды. – За шестьдесят часов ты сможешь выучиться прекрасно писать на машинке, если днем тоже будешь упражняться.

Неожиданный энтузиазм Хольма заразил и Оке. Раз Хольм решил учить его на свой счет, то придется остаться, чтобы как-то оправдать его затраты с помощью приобретенных знаний.

Курсы находились на Хамнгатсбаккен; там размещалась маленькая канцелярия и вместительное учебное помещение, где трещали, словно пулеметы, около пятидесяти машинок. Узкий коридор был завешан женскими пальто, а около стенного зеркала держался устойчивый запах духов и пудры.

Оке получил именную папку, программу и кипу писчей бумаги, затем его провели через все поле боя к свободному столику.

Преподавательница была молода и хороша собой, не вела занятия по-деловому сухо.

– Будете обучаться по слепому методу, – сказала она и прикрепила к машинке черную дощечку, заслонившую от глаз клавиши.

С помощью небольшой схемы Оке стал искать нужные буквы; только теперь он начал понимать, что значит потерять зрение.

«Ля, ля, ля, ля…»

«Ляю, ляю, ляю, ляю…»

Левый мизинец, совершенно непривычный к работе, окоченел первым. Когда Оке через два часа встал из-за машинки, все тело ломило. Ныли сухожилия, болели мускулы рук, спина и шея не гнулись.

В ряду девичьих спин перед собой он заметил темно-синий пиджак, белый крахмальный воротничок и напомаженную голову. Этот ученик быстро стучал по клавишам тонкими пальцами пианиста. Оке глянул на свои собственные руки: широкие ногти – наследство от многочисленных поколений тружеников. Тяжелая работа с ранних лет сделала эти руки сильными, но, пожалуй, слишком деревянными, чтобы он мог рассчитывать на серьезный успех в подобного рода упражнениях.

«Ля, ля, ля, ля…»

На улице сыпалась с неба горстями белая крупа, тротуары обледенели. Придется всю дорогу домой бежать, чтобы не замерзнуть.

– Сила удара неровная. Далее, господин Андерссон не следит за интервалом, – заметила учительница, проверяя его труды. – На следующем уроке напишете еще две страницы «ля» и «ляю». Это должно помочь.

Постепенно пальцы стали привыкать, но Оке считал, что успехи на новом поприще заставляют себя ждать слишком долго. Однако его нетерпение привело лишь к тому, что он оказался предметом нелестного внимания со стороны преподавательницы. Тихо и мягко двигаясь среди машинок, она появлялась около него, когда он меньше всего этого ожидал.

– Господин Андерссон, следите за посадкой!

– Равномернее, соблюдайте темп!

– Выше кисти, господин Андерссон.

– Господин Андерссон, вам следует держать спину прямее и ноги вместе, когда вы пишете.

Это бесконечное «господин Андерссон» звучало просто по-дурацки, и ему казалось, что девушки, легко осваивавшиеся с ролью образцовых, вышколенных конторщиц, каждый раз прыскали за его спиной.

На самом деле все сидели сосредоточенно, целиком уйдя в свои задания. Курсы можно было сравнить с трамвайным вагоном, куда входят и откуда выходят, не обращая никакого внимания на других пассажиров.

После того как Оке прошел половину программы, Хольм лично устроил ему экзамен:

– Ну что ж! Основы ты уже усвоил. А дальше, пожалуй, и сам справишься? – Хольм подумал еще и добавил: – Все равно я не смогу внести плату за оставшуюся часть курса.

Оке оставалось только согласиться, хотя он и испытывал горькое разочарование. Новая неудача… Если бы Хольм считал, что Оке есть смысл продолжать обучение, он, конечно, смог бы уплатить такой пустяк.

Однажды ранней весной, когда с крыш падали подтаявшие звонкие сосульки и школьники уже начали играть в камешки на подсушенных солнцем тротуарах, случилось нечто неожиданное.

Оке сидел как раз в закутке и выгребал золу из камина, но сразу узнал мягкий девичий голосок.

– У вас есть какие-нибудь учебники по английской коммерческой переписке? – спрашивала девушка Хольма.

Карин! Оке вовремя удержался от того, чтобы выскочить в магазин: нужно было сначала хоть отряхнуться от золы.

– Минуточку, я посмотрю… Может быть, найду экземпляр почище в книгохранилище, – ответил Хольм.

Она осталась одна, и в этот момент вошел Оке, стараясь говорить самым обыденным тоном:

– Привет, Карин!

Длинные ресницы подскочили, открыв удивленные глаза.

– Оке! Ты… ты?…

– …стал букинистом? Нет, еще не успел.

Карин засмеялась, отчего у нее появились знакомые детские ямочки на щеках, хотя она уже превратилась в молодую даму с маникюром и подрисованными бровями.

– Станешь, если захочешь. Я всегда была уверена, что ты сам сделаешь себе карьеру. – Она добавила: – А я учусь в Высшей торговой школе. Папа хочет, чтобы я имела специальность. А то ведь сейчас такие ненадежные времена…

Оке подумал про себя, что уж кто-кто, а адвокат Бергман всегда выйдет сухим из любой переделки, и не удержался от ехидного вопроса:

– И ты предусмотрительно покупаешь подержанные учебники?

– Нуда. Понимаешь, я учусь бережливо относиться к деньгам! Папа вбил себе в голову, что я избалована, и стал прижимистым. Но он не знает, что я сняла комнату и кухню пополам с подругой и у меня остается половина тех денег, которые он дает на квартиру.

– Вот этот, кажется, выглядит получше. Может быть, вам нужно еще что-нибудь? – спросил вернувшийся Хольм с заискивающей вежливостью.

– Пожалуй… – Карин усиленно изучала полки с художественной литературой и делала одну находку за другой. – Вы не могли бы доставить мне эти книги на дом?

– Конечно, конечно, мы это организуем немедленно.

– Боюсь, что я буду дома только к вечеру, – произнесла Карин неуверенно.

– Наш рассыльный доставит вам книги, когда вам это будет удобно, – заверил Хольм, провожая ее к выходу.

– Вы разговаривали совсем как знакомые, – сказал он, когда Карин вышла.

– Она из Висбю, но у ее отца есть дача у нас в Нуринге, – объяснил Оке неохотно.

Он чувствовал себя так, словно его разбудило яркое, волнующее весеннее солнце. Увидел вдруг незамеченные Раньше пятна на своей одежде, обтрепанные манжеты рукавов. Пришлось полдня затратить на то, чтобы подновить костюм с помощью иголки с черной ниткой, холодного кофе и жесткой щетки. Перед самым закрытием он отправился в путь с книгами.

Следуя по указанному адресу, он пришел к новому дому в самом конце Норр Меларстранд.

По всему фасаду висели ящики балконов. Сквозь большие угловые окна можно было увидеть шикарные хрустальные люстры. Карин жила во дворе, но здешние дворы были покрыты зеленой травой, а не бетоном и булыжником; их освещало солнце и овевал ветерок с залива Риддарфьерден.

Оке осторожно позвонил и стал нетерпеливо ожидать звука шагов в коридоре.

– Может быть, ты войдешь, если есть время? Ведь не каждый день встречаешь знакомых из родных мест, – сказала Карин, открыв дверь.

Она предложила ему присесть на оттоманке с красивыми подушками. По ту сторону залива, над темной полосой Лонгхольмена, еще горела яркая полоса вечерней зари, но в комнате уже царили сумерки. Одна только шкала радиоприемника светилась в углу около книжной полки.

– Айни собралась сегодня в кино. А я тут сидела одна и слушала танцевальную музыку. – Карин зажгла стоячую лампу с приятным абажуром.

Оке вдруг растерял все слова. Он сидел молча, погружаясь в атмосферу уюта и мечтательное настроение, навеваемое музыкой.

– Ты спешишь?

– Нет, мы уже кончили на сегодня.

– Тогда можно предложить тебе чашку чая?

Пока Карин возилась на кухне, Оке изучал обстановку. На письменном столе стояла фотография какого-то артиста. Мраморно-белое лицо резко выделялось рядом с черным бархатным костюмом, строгие черты казались вытесанными античным скульптором, но жар глаз говорил о кипучей внутренней жизни. Оке встал и подошел к столу.

– Правда, Ёста Экман бесподобен? – сказала, входя, Карин. – Я видела его во многих ролях… Вот только в Гамлете, к сожалению, не пришлось.

Оке ответил уклончиво. Он ни разу не был в театре. Правда, в букинистической лавке он познакомился с произведениями Шекспира. Один отрывок запомнился ему наизусть.

…Ни мрачность

Плаща на мне, ни платья чернота,

Ни хриплая прерывистость дыханья.

Ни слезы в три ручья, ни худоба,

Ни прочие свидетельства страданья

Не в силах выразить моей души.

Вот способы казаться, ибо это

Лишь действия, и их легко сыграть,

Моя же скорбь чуждается прикрас

И их не выставляет напоказ.[38]

Карин слушала со смущенной улыбкой.

– Помнишь, как мы стояли у калитки и рассуждали о жизни? Что мы тогда понимали…

Оке вдруг стало даже жарко – что это на него нашло? Стать в позу посреди комнаты и декламировать! Захотелось произвести впечатление, показать, что читал Шекспира, – а она небось сразу разгадала его хвастовство.

– Это было как раз перед тем, как ты поехала на лето за границу, а я переехал в Стокгольм, – пробормотал он.

– О, я должна показать тебе фото, которые мы с папой сделали, когда ехали на машине через Францию! – воскликнула Карин и поспешила к полке за толстым альбомом.

Когда они вспомнили о чае, он уже остыл. Оба увлеклись разговором, обрадованные случаю посидеть рядышком на оттоманке.

Вот Карин на железной террасе Эйфелевой башни, и у ее ног простирается затянутый мглой город; а вот вся семья Бергман около своего автомобиля. В руках у них тяжелые, налитые солнцем гроздья винограда.

– Посмотри, что можно купить в порту в Марселе! Карин перевернула последнюю страницу и указала на снятый крупным планом ящик, наполненный какой-то сероватой блестящей массой.

– Осьминоги!.. Знаешь… иногда мне кажется, что этот город – тоже вот такое чудовище с длинными щупальцами. Он протянул их по всей стране и старается захватить все, до чего только может добраться.

– Совсем как… – Оке вовремя остановился. Он собирался сказать: «Совсем как Пароходная компания у нас дома», чуть не забыв, что отец Карин – старший юрисконсульт этой компании.

Он ощутил вдруг прикосновение плеча девушки и запах ее волос, но тут же подумал о разделявшей их невидимой пропасти.

– Я, наверно, никогда не привыкну к этим самодовольным людям здесь, в Стокгольме, – продолжала Карин. – Они думают, что видели все на свете, только потому, что они горожане. А если услышат, что ты из провинции, то смотрят на тебя с таким сожалением, точно ты родился уродом.

– Но зато здесь не сплетничают так. Никому нет дела до того, что делает другой.

Карин повернула к нему лицо и многозначительно улыбнулась:

– Да, что бы ты ни делал, никто об этом не узнает…

Оке осторожно поцеловал ее губы, напомнившие ему мягкие росистые лепестки розы. Девичьи руки, обвившие его шею, сразу согрели его своим теплом и прогнали леденящее чувство одиночества.

Долго сидели они щека к щеке, крепко прижавшись друг к другу, не говоря ни слова.

V

Освободившаяся ото льда вода струилась под свисающими прядями плакучих ив около здания Государственного банка, после чего протискивалась, покрытая темными завитушками, между прямыми, как стрела, гранитными набережными около риксдага и королевского дворца. Оке остановился на мосту и посмотрел в сторону ратуши. В весенней мгле над озером Меларен, над красной башней вздымался вверх, словно золотой трезубец, увенчанный тремя коронами шпиль.

Он заторопился дальше. На Мюнтторгет уже с утра царило шумное оживление, зато Вестерлонггатан по ту сторону площади встретила его приветливой тишиной. Движение автомобилей было здесь запрещено, и пешеходы спокойно вышагивали прямо посреди мостовой. Многочисленные магазины придавали улице сходство с рыночными рядами.

В одном из круто лезущих в гору переулков Оке увидел корабельную пушку, которая служила угловой подпоркой старому дому, а выйдя на Стурторгет, обратил внимание на датское ядро, застрявшее в доме на Скума-каргатан.

Следы прошлых войн и осад только подчеркивали мирную атмосферу. Около водоразборной колонки посапывала косматая ломовая лошадь; с лепного карниза биржи взлетела к солнцу стая сизых голубей.

Оке сел на лестнице биржи в ожидании, пока откроется. «Продовольственный магазин Стурторгет». Вскоре он увидел, как высокая светловолосая девушка принялась устанавливать в одной из витрин подносы с колбасой и фаршем. Как только часы на башне Большой церкви пробили восемь, молодой продавец отпер дверь магазина.

Оке переступил порог с ощущением неприятной сухости в горле:

– Я по поводу вашего объявления о свободном месте.

– Господин Энглюнд вон там, – сказала девушка сухо, указывая в сторону складского помещения.

Здесь вдоль одной из стен стоял громадный ящик для картофеля, рядом с которым выстроились картонные коробки, ящики с фруктами и несколько бочек с сельдями, окруженные бурыми лужицами рассола. У противоположной стены находились раковина и длинный прилавок. На одном конце прилавка стояла газовая плитка, а у другого сидел полноватый добродушный мужчина и пил кофе.

Он не спросил у Оке никаких рекомендаций, только записал фамилию и адрес.

– Старый город хорошо знаешь?

– Не так, чтобы каждый переулок… – протянул Оке, стараясь не вступать в слишком большое противоречие с истиной.

– Ну, это роли не играет. Быстро разберешься… Мы платим пятнадцать крон в неделю; кроме того, будешь получать утренний кофе и ленч. Блюда не очень шикарные, но голодным ходить не будешь… Да, и еще одно дело, – продолжал торговец. – Велосипеда для развозки у нас нет. По-моему, он и ни к чему – здесь, в Старом городе, все так близко.

Оке понял по тону, что Энглюнд все-таки считал это обстоятельство препятствием при найме рассыльного. Сам же Оке не имел ничего против того, что магазин не располагает велосипедом. Он по-прежнему считал, что передвигаться на двух колесах по кишащей машинами улице – предприятие чересчур рискованное.

Светловолосая продавщица доложила, что пришло еще трое желающих и хотят видеть шефа.

– Зайди вечером или позвони – получишь ответ, – сказал хозяин.

А Оке считал дело уже решенным!

Чем ближе к вечеру, тем больше росла его неуверенность. Телефон в букинистической лавке имел отвод в книгохранилище. Когда наконец подошло время звонить, Оке включил отвод и сделал вид, что ему понадобилось зачем-то выйти.

– Продовольственный магазин Стурторгет! – ответил молодой мужской голос. – Вы по поводу места? Уже занято… Ах, вы уже были здесь? Как ваша фамилия?

– Оке Андерссон.

– Минуточку, сейчас подойдет господин Энглюнд.

– Алло… Это Андерссон? Все в порядке – можете приступать к работе. Желательно завтра же с утра.

Завтра же? Оке рассчитывал иметь в запасе несколько дней, чтобы заранее предупредить Хольма об уходе, но если он сейчас заговорит о том, чтобы начать со следующей недели, то Энглюнд, чего доброго, возьмет кого-нибудь другого…

– А в котором часу надо приходить?

– Без четверти восемь. До открытия всегда находятся какие-нибудь дела.

Оке решил, что может с таким же успехом начать укладываться сразу. Только он застегнул свой чемодан, как вошел Хольм:

– Можно получить твои ключи от комнаты и от подъезда?… Спасибо! – Хольм убрал их с улыбкой в карман. – Итак, тебя можно поздравить?

– С чем?

– О, я слышал, ты получил новое место. Ты уж прости мое любопытство, но я всегда прислушиваюсь к твоим телефонным разговорам. Ведь платить за них приходится мне!.. А где ты собираешься ночевать сегодня? – продолжал он с интересом. – Или ты думал оставаться жить здесь?

Оке глотнул, но не мог выдавить из себя ни слова. Его благодетель продолжал улыбаться злой улыбкой, напоминая оскалившуюся овчарку.

– Ну, вон отсюда!

Разъяренный Хольм схватил Оке за руку и вытолкал его за дверь. Чемодан вылетел следом. Он проехал по полу, замок открылся от толчка. Выйдя на улицу, Оке замер было в нерешительности. Затем столь же нерешительно направился в сторону Центрального вокзала.

Когда дежурные в зале ожидания стали подозрительно коситься на него, словно догадываясь, что чемодан всего лишь маскировка, он вернулся к букинистической лавке и прокрался на двор. Хольм забыл спросить запасной ключ от висячего замка на дровяном сарае.

Стараясь не шуметь, Оке вытряхнул стружку из пары упаковочных ящиков и развязал несколько кип старых газет. Бумага защищала от сквозняка, но зато раздражающе шелестела при малейшем движении Оке на импровизированной постели.

«Где ты собираешься ночевать?» Оке снова увидел перед глазами язвительную улыбку Хольма, и вдруг внутри его что-то надломилось. Он затрясся в судорожных рыданиях и… уснул – большой ребенок, убаюканный собственными слезами.

Холодные лапки пробежали по его шее, и он вздрогнул от отвращения, когда проснулся и ощутил прикосновение длинного волочащегося хвоста. Крыса подскочила и улепетнула, стукнувшись по пути об ящик. Оке не мог ее видеть, но по сердитому шипенью понял, что это здоровенная бестия. У него пропало всякое желание спать в таком обществе.

На дворе слышались шаги и голоса, стучали мусорные ящики. Дождавшись, когда уйдут сборщики мусора, Оке распахнул дверь и подбржал к колонке. В трубе долго хрипело и булькало, наконец ударила тугая холодная струя и смыла чувство отвращения и следы слез на липе.

Все выглядело иначе при дневном свете. Кажется, он позабыл, что уже взрослый? Лядно, больше это не повторится. Наконеи-то он свободен и не зависит больше от Хольма! И что бы ни случилось с ним в пользовавшемся плохой славой городском районе между мостами, он больше не вернется сюда, к этим домам, покрашенным в желтый тюремный цвет.

Оставив ключ в замке и ощущая нечто похожее на то волнение, которое охватило его при расставании с Гот-ланлом. когда исчез последний маяк и пароход остался наедине с морем и небом, Оке зашагал с чемоданчиком в руках в Старый город.

Площадь Стурторгет производила такое же мирное впечатление, как и накануне, только из мрачного здания холостяцкой гостиницы на Чёпмангатан появилось несколько типов, словно вышедших прямо из «Людей бездны» Джека Лондона. Одетые в мешковатые, залоснившиеся костюмы, они щурились на Оке мутными, налитыми кровью глазами.

– Что, парень, в путь собрался?

– Будь другом, дай на кофе.

Оке ответил, что у него самого нет на кофе. Похоже было, что они ему не поверили, но один из них произнес все же с сочувствующей улыбкой:

– Разыщи меня как-нибудь в другой раз – может быть, у меня найдется на чашечку.

Было еще только полседьмого. Оке слонялся по переулкам, чтобы убить время, стараясь одновременно запоминать незнакомые названия. Все, что находилось в стороне от больших магистралей, было для него до сих пор неизведанным краем.

Когда он вернулся на площадь, продавец как раз отпирал заднюю дверь магазина.

– Меня зовут Курт, – представился он. – А тебя? Ты что, переезжаешь? – продолжал он расспрашивать, глядя на чемоданчик.

– Это грязное белье, думаю сдать где-нибудь, – соврал Оке.

Жизнь в букинистической лавке сделала его более сдержанным и недоверчивым по отношению к незнакомым людям. Курт повесил шляпу и пальто и надел халат. Он затянул потуже пояс, словно корсет, затем выпятил грудь и расправил плечи наподобие позирующего борца.

– Рассыпь по полу мокрые опилки и подмети, – скомандовал он Оке, а сам вытащил пилку, чтобы закончить отделку своих и без того блестящих ногтей.

Первой покупательницей оказалась тихая старушка, которая спросила битых яиц. Пилка исчезла в кармане, и Курт изобразил на лице сожаление:

– Очень жаль, но как раз сейчас нет. Загляните под вечер… Сегодня к нам пришел новый рассыльный, а новички обычно проявляют большие способности в этом отношении, – закончил он высокомерно.

Он то и дело манерно взмахивал рукой и смотрел на свои часы.

– Опять Ингрид запаздывает. И, как всегда, автобус окажется виноватым. А шеф, конечно, застрянет на полдня в Кларахаллен, очаровывая старых торговок! Сходи-ка в молочную и купи нам что-нибудь на завтрак.

Оке встретил блондинку на площади.

– Я – новый рассыльный, – представился он. – Что тебе купить к кофе? Я как раз иду в магазин.

Она холодно взглянула на него и произнесла заносчиво:

– Что-то я не припоминаю, чтобы мы с вами перешли на «ты», когда вы приходили сюда узнавать насчет места!

Оке замкнулся в себе, как устрица, и решил выполнять все поручения молча. Он развешивал картофель в пакеты по два кило, вскрывал ящики, расставлял консервные банки и все это так усердно, словно работал на сдельщине. Никто не мог отнять у него радостного сознания, что он делает настоящее дело.

– Все сюда! – послышался вдруг возбужденный голос.

На улице рядом с овощной машиной стоял Энглюнд. В петличке отлично сшитого пальто торчала красная гвоздика. Проседь на висках казалась заметнее теперь, когда он был в черном котелке.

Шофер стоял уже в кузове и кинул вниз большой кочан капусты. Энглюнд подхватил зеленый мяч и послал его прямо в открытую дверь магазина.

– Лови! – крикнул он, смеясь.

Вялое настроение разом улетучилось. Ингрид и Оке ловили на лету тугие кочаны и передавали их Курту, который ловко воздвигал зеленую пирамиду.

– Перекусить успели?… Хооошо! Скоро можно ждать первого наплыва, – сказал Энглюнд, когда разгрузка была окончена.

– Быстро переписывай ценники, Курт, – продолжал он. – Мне удалось выторговать немного на капусте и моркови, так что мы можем продавать на несколько эре дешевле, чем другие.

Зазвонил телефон, начали поступать заказы на доставку на дом. Первый маршрут привел Оке в один из самых узких переулков между Большой и Малой Нюгятан. Тяжелая дубовая входная дверь в подъезд была обита искусно выделанными железными скобами, напоминая о средневековье. Несколько более современная автоматическая пружина закрыла ее за ним.

В глубине подъезда виднелся какой-то просвет, несмотря на полное отсутствие окон. Лестница обвивала позеленевшее от плесени деревянное сооружение. Похоже было, что некогда здесь намеревались установить лифт, но прервали работы, даже не застелив снова крышу над лестничной клеткой и не убрав лесов. На темном квадрате земли, открытом дождю и снегу, рос кустик бледной крапивы. Сырость уже развернула свою разрушительную деятельность, и штукатурка местами совсем осыпалась.

Оке невольно вспомнил подозрительных типов, которые встретились ему около холостяцкой гостиницы, и старался угадать, что же он увидит здесь.

– А, вы уже принесли продукты! Заходите!

Просто, но со вкусом одетая женщина приняла у него корзину, пока он разглядывал уютную, обставленную хорошей мебелью квартиру.

– Вот и вам за услугу, – сказала она и протянула ему какую-то мелочь.

Вечером он принес картошку и копченую колбасу в семью портового рабочего с четырьмя детьми. Уже в коридоре его встретил запах стирки и мокрых пеленок. Обстановка в комнатах была бедная и ветхая, но здесь он получил целых двадцать пять эре. Вопреки его опасениям, оказывалось, что население Старого города дружелюбнее и щедрее, чем жители других районов Стокгольма.

Эхо разносило над крышами то затихавший, то усиливавшийся бой курантов немецкой кирки. Погас свет и в табачной лавке, которая закрывалась последней. Оке успел спрятать свой чемодан в мусоре, заполнившем до половины глубокий подвал под магазином, и стоял теперь в нерешительности перед телефоном-автоматом, сунув руки в карманы.

Решиться – позвонить Карин? Но если она назначит ему свидание в кондитерской или захочет пойти в кино, он не будет знать, что ей ответить…

Послышались четкие шаги двух полицейских, приближавшихся по улице Трбнгсюнд. Подсознательная неприязнь бездомного в отношении блюстителей порядка заставила Оке шмыгнуть в Сульгрэнд, чтобы затем выйти на Вестерлонггатан. Но там ему встретился новый патруль. Оке решил, что назревает что-то необычное, и стал выжидательно на углу Игнациигрэнд. Покосившиеся стены домов наклонились, казалось, еще ближе друг к другу в темноте. Деревянные ставни в первых этажах, низкие подъезды, железные решетки перед подвальными окошечками и в самом деле производили мрачное впечатление, однако нигде не было видно ни спекулирующих водкой, ни уличных женщин. Оке убедился, что все соседние переулки так же пустынны и в них царит та же провинциальная тишина; слегка разочарованный тем, что не оправдались его ожидания, он зашел в первое попавшееся кафе.

Здесь закрывали уже в десять, и Оке понял, что сделал глупость. В «Красной комнате» он смог бы просидеть за полночь.

На улице стало прохладнее, и он вдруг как-то сразу ощутил сильную усталость от дневной работы и долгого слоняния. Совершенно механически он зашагал в сторону моста Риксбрун и опомнился, когда уже прошел довольно большую часть Дроттнинггатан.

– Простите, у вас нет спичек? – спросил его элегантного вида пожилой господин.

– К сожалению, нет – я не курю.

– В самом деле? Это теперь редкое явление среди молодежи.

Он зажал сигару в тонких губах и вытащил зажигалку. В свете ее огня мелькнуло широкое золотое кольцо.

– Мне просто захотелось поболтать, – сказал он с улыбкой и поглядел с видом ломбардщика на изношенный пиджак Оке.

– Безработный?

– Нет… почему?

– Так, мне показалось. Платят плохо?

– Да, похвастаться нечем, – согласился Оке.

Господин подвинулся поближе и мягко положил ему руку на плечо. Было что-то неприятное в этом доверительном прикосновении.

– Может быть, я смогу предложить вам что-нибудь получше. Поедем ко мне и там за рюмкой вина или коньяка переговорим. Вам явно надо немножко согреться.

Вот оно что – новый благодетель сыскался! Оке хмуро отказался и поспешил свернуть за угол. Господин остался стоять на месте. Оке решил выступить в роли сыщика и стал следить за ним из подворотни. Маневр с сигарой повторился несколько раз без результата, пока в конце концов приглашение не было принято бледным долговязым юнцом. Оке проследовал за ними на некотором расстоянии до Тегельбаккен. Там они подозвали такси и уехали.

На трамвайной станции Оке нашел уголок, где можно было рассчитывать на несколько часов беспокойного сна. На стене над скамьей какая-то фирма, торгующая строительными участками, развесила идиллические фотографии, которые рекламировали новый дачный поселок и призывали Оке и других бездомных, приютившихся здесь, стать индивидуальными застройщиками…

VI

Оке сидел съежившись на ступеньках какого-то подъезда на Норртюлльсгатан и мерз. Он хотел было выйти за черту города и разыскать какой-нибудь сеновал или скирду в поле, но потом представил себе долгий обратный путь и передумал. Закрывая глаза, он видел перед собой одни сплошные лестницы – крутые и отлогие, с истертыми ступенями, узкие и широкие, перила с решетками из чугунного литья и простые, деревянные.

Он прислонился поудобнее к двери и вдруг почувствовал, что она подается. Дверь на чердак тоже оказалась незапертой. Оке стал пробираться на ощупь. Выключателя ему найти не удалось, но глаза скоро привыкли к темноте, и он разглядел несколько старых мешков.

Наконец-то можно снять ботинки и вытянуть затекшие ноги! Оке натянул на голову пиджак и улегся на грубой, пропахшей картофелем мешковине. Пол был выложен неровными кирпичами, неплотно прилегающими друг к другу. Они казались с каждой минутой все тверже и острее, заставляя его поворачиваться с боку на бок, так что в конце концов разболелось все тело.

Наконец он забылся и увидел во сне, что лежит голый на каменистом пляже. С моря дул пронизывающий ветер, тревожно кричали чайки.

Когда Оке проснулся, сквозь чердачное окошечко просачивался серый свет. Очевидно, еще только рассветало. Он встал, стуча зубами. Чердак был вовсе не таким уж обширным, каким показался ночью, и он ругал себя за то, что не осмотрелся получше сразу – в глубине чердака виднелся диван. Правда, сквозь большие дыры в обивке проглядывала вата, но Оке казалось, что он никогда еще не видел более уютного ложа. На диване лежало и одеяло – рваное и грязное, но все же теплое ватное одеяло.

Он сделал несколько шагов по направлению к дивану.

Потом замер на месте и уставился на тряпки. Что это – ему почудилось или они в самом деле шевелятся? Он затаил дыхание и прислушался. Ерунда, ведь это всего только старое, истрепанное одеяло…

Он как раз собрался приподнять его, как вдруг послышалось какое-то сопенье. Из-под одеяла вынырнула лохматая голова, и несколько секунд Оке смотрел прямо в чьи-то удивленные сонные глаза. Потом круто повернул и помчался вниз по лестнице. Выходит, не случайно двери в подъезд и на чердак оказались открытыми.

Часы в витрине часового магазина напомнили ему о том, что уже нужно спешить в Старый город.

– Что ты, собственно, делаешь ночью? Всегда такой сонный по утрам! – произнес язвительно Курт и многозначительно подмигнул Ингрид.

Она только презрительно тряхнула головой:

– Покупатели пришли. Займись-ка лучше ими, а я тем временем приготовлю кофе.

– Поосторожнее с этим пижоном, – сказала она предостерегающе, когда Курт удалился. – Он сын компаньона Энглюнда – у того магазин на Кунгсхольмен – и подослан, чтобы доносить обо всем отцу. Прежнему продавцу пришлось уйти, чтобы уступить ему место.

Оке начал беспокоиться, что усталость возьмет верх и он натворит бед за работой. Иметь бы хоть пятерку для задатка, тогда он мог бы попытаться снять себе уголок…

Когда пришел Энглюнд, Оке набрался храбрости и спросил, нельзя ли получить аванс.

– Так… сегодня уже пятница. Что завтра, что сегодня – большой разницы не составляет, – ответил хозяин покладисто. – Полнедели – значит, семь пятьдесят.

Во время перерыва Оке выбежал на улицу и купил газету. Под рубрикой «Город между мостами» можно было найти много объявлений, которые предлагали «Угол для молодого мужчины». Ближайший такой «угол» сдавался на Тронгсюнд.

Оке чуть было не повернул обратно, увидев в подъезде на лестнице никелированную крышку мусоропровода. Дом был подвергнут основательной модернизации и обзавелся, очевидно, не только лифтом, центральным отоплением и ванными, но и высокой квартплатой, так что прежние жильцы вынуждены были перекочевать в другие трущобы, где еще не прошла реконструкция.

Упитанная хозяйка показалась ему знакомой. Он видел ее несколько раз в своем магазине.

– Двадцать пять крон с человека, да и то это слишком дешево за меблированную комнату со всеми удобствами; но народ еще не знает, что теперь и в Старом городе живут приличные люди, – тараторила она самодовольно, показывая комнатку наподобие алькова, с окном в переулок.

Оке не мог обнаружить другой мебели, кроме двух стульев и низкого бюро, втиснутого между кроватями и заменявшего стол. Двадцать пять крон… Это означает, что ему надо собрать чаевых не меньше двух с полтиной, чтобы уплатить за комнату на будущей неделе.

– Можно оставить пять крон сейчас, а остальные внести в следующую субботу? – спросил он.

– В следующую субботу? Когда в понедельник первое число? – хозяйка посмотрела на него непонимающим взглядом, потом недовольно поджала губы. – Нет, я не так глупа. Платите вперед за месяц при вселении. В противном случае вам вряд ли удастся получить меблированную комнату!

Оке ретировался с таким чувством, словно его уличили в чем-то нехорошем, и решил попытать счастья в какой-нибудь семье победнее и не такой недоверчивой. В объявлении значился еще дом в Кольметар-грэнд.

Переулок встретил его запахом плесени и подвальной сырости. Между домами во всех направлениях были укреплены распорки, не дававшие им сдвинуться и окончательно заслонить узкую полоску дневного света, которая еще виднелась наверху между наклонившимися стенами.

Комнатка, предназначенная к сдаче, оказалась настолько маленькой, что между кроватями уже ничего нельзя было втиснуть.

Дверь на кухню приходилось все время держать открытой, чтобы пропустить хоть немного света, и воздух был насыщен чадом. На стене висела рабочая одежда. Ее владелец валялся на застеленной кровати и равнодушно изучал сырые пятна на потолке.

– Мы берем только двадцать крон, потому что комната проходная, – сообщила хозяйка.

Жестокий приступ кашля, поразивший жильца, прервал ее объяснения.

– Но мы, конечно, предпочли бы жильца постарше…

Она проводила Оке в коридор и продолжала вполголоса:

– Тот, на кровати, только что вернулся из туберкулезного санатория. Вам, такому молодому, может быть, нехорошо жить вместе с чахоточным.

Звук сухого кашля сопровождал Оке вниз по лестнице. При таком жилье не много потребуется времени, чтобы освободилась еще одна койка…

Оке вышел сквозь арку обратно на Вестерлонггатан. Улица напоминала устье пещеры. Дома, на острове, в скалах, много пещер – их стены закопчены дымом костров, которые горели тысячи лет назад. Обитателям этих пещер жилось лучше, чем бездомному в большом городе…

Навстречу ему шла старая женщина, погруженная, как и он, в свои заботы. Оке нечаянно задел ее локтем и пробормотал извинение.

– Нет, вы подумайте… Да ведь это Оке!

– Фру Блюм!

– Что за церемонии, называй меня Хильдой! Мы же старые знакомые.

Лицо Хильды сияло так, словно она вдруг оказалась лицом к лицу с блудным сыном. Она принялась расспрашивать, как шли его дела в букинистической лавке после ее переезда.

– Так вот оно что – Оке ушел оттуда и работает рассыльным здесь, в Старом городе? Ты должен обязательно зайти навестить меня! Я живу в последнем доме по Кольметаргрэнд. Там хорошо, солнечно, это как раз напротив стоянки автомашин.

Оке слушал ее с удивлением. Неужели она позабыла, как ругала его до хрипоты? Хильда оперлась обеими руками на трость с черной ручкой и долго рассказывала о своей чудесной комнате.

– Мне ее бог послал!

Оке не мог удержаться от улыбки.

– Оке не верит, что это правда? – настаивала Хильда с полной серьезностью. – Я не знала, куда деваться, когда меня уволили с места привратницы. Армия спасения помогла составить заявление, чтобы мне разрешили снять дешевую комнату в домах муниципалитета. Желающих было очень много, но я день и ночь молилась богу, чтобы комната досталась мне. И он услышал меня, хотя я и большая грешница!

Перерыв подходил к концу, и Оке спешил в магазин. Однако Хильде нужно было решиться что-то ему сказать, и она не отпустила его сразу.

– Не может ли Оке одолжить мне десятку? – спросила она наконец.

Оке не знал, смеяться или плакать. Так вот чем объясняется неожиданная приветливость… Он покачал головой:

– Нет, не могу.

– Ну, хоть кроны две? Милый, хороший Оке, только две кроны… – Голос дрожал от волнения, она уцепилась за его рукав. – Я не ела со вчерашнего дня. Вот иду как раз из магазина. Хозяйка не дает больше в кредит, пока я не рассчитаюсь со старыми долгами. А через две недели я получу пенсию.

Преодолев минутное колебание, Оке протянул ей свою пятерку:

– Вот, возьмите! Я берег ее для задатка, но мне все равно не найти себе комнаты.

– Постой, подожди минутку! – Хильда остановила его. – У меня только одна кровать, но если ты согласен спать на полу…

Оке даже обнял старушку в порыве восторга. Наконец-то он избавлен от необходимости патрулировать по городу ночью! Хильда проговорила сквозь смех:

– Я уже в достаточно преклонном возрасте, так что ничего не случится, если мы проведем несколько ночей в одной комнате.

Когда Оке пришел к ней после работы, она уже приготовила ему бутерброды и возилась с примусом столь древней конструкции, что Оке не мог припомнить, видел ли он что-нибудь подобное даже у скупщиков утиля в Старом городе. В квартире не было ни газа, ни электричества, и маленькая керосиновая лампа коптила вперегонки с примусом.

– Можно попросить Оке принести ведро воды? Колонка как раз у подъезда. Я решила вскипятить чаю, – объяснила она приветливо. – У адмирала всегда по вечерам подавали чай.

– У какого адмирала?

– Как – у какого? Который был ближайшим помощником короля. Я была у них домработницей двадцать лет!

Оке быстро понял, что в представлении Хильды существовал лишь один адмирал, а именно тот, который возглавлял последнее консервативное правительство. Она развлекала Оке бесконечным перечислением знаменитостей, виденных ею на обедах в доме адмирала, с упоением рассказывая о том, что они говорили и что делали.

– Однажды мне пришлось подавать самому королю – он был у адмирала с частным визитом… Оке видел короля?

– Нет… Хотя видел – нижнюю губу.

Хильда в ужасе вытаращила на него свои водянисто-голубые глаза, словно он позволил себе грубо оскорбить его величество:

– Разве можно так говорить!

– Но я и в самом деле только и видел от него, что нижнюю губу, – возразил Оке серьезным тоном. – Он ехал по Лейонбаккен в своей машине вчера днем. Занавески были задернуты, и я смог различить его только на один момент, когда он наклонился вперед.

За чаем Хильда продолжала рассказывать о годах своего величия. Вспоминая о дорогих винах, которые она подогревала к обеду и, по всей вероятности, допивала после обеда, Хильда вздохнула:

– Да, то времечко уже никогда не вернется!

– Пожалуй, теперь Хильде вряд ли что-нибудь уделят в доме адмирала.

– Ну, не скажи! Адмиральша была очень добрая, она мне часто помогала. Последний раз я видела ее в марте, во время выборов в муниципалитет. Тогда она приехала за мной на своем автомобиле и довезла меня до самого избирательного участка!

– И за кого же голосовала Хильда?

– За партию адмирала, разумеется. А за кого стал бы голосовать Оке, если бы имел право голоса?

– За моряков, – ответил Оке угрюмо.

Ему припомнились вычитанные где-то слова Бернарда Шоу: «В наши дни легче представить себе социалисткой графиню, чем ее горничную».

– Разве у моряков есть своя партия? – возразила Хильда и снисходительно посмеялась его неосведомленности в области политики.

Оке становилось все труднее бороться со сном и подавлять зевки. Хильда вытащила из гардероба перину и потрепанное одеяло, присовокупив к этому покрывало со своей кровати.

– Вот только верхней простыни у меня нет, – проговорила она озабоченно.

Оке поспешил заверить ее, что устроился отлично.

– Когда печь остынет, ты можешь замерзнуть. Вот, укройся этим сверху.

Она достала большую шаль и прикрыла его.

Старая женщина с заботливыми руками, желтоватый свет керосиновой лампы, маленькая комнатка с истоптанным дощатым полом – все это напомнило ему детство, и если бы не свет уличного фонаря в окне, он мог бы вообразить себе, что шум движения на площади Риддархю-сторгет не что иное, как гул весеннего шторма над Балтикой.

– Разве Оке не читает молитву на ночь? – удивилась Хильда. – Молитва помогает. Я получила хорошую комнату, когда уже потеряла всякую надежду.

Оке сделал вид, что спит, но ему и в самом деле вдруг захотелось помолиться. Вложить всю душу в молитву, обращенную к чему-нибудь реальному: к черным балкам, подпирающим разваливающиеся дома, или к пятнистому зеркалу на комоде. Чтобы ему никогда не пришлось познать такую униженную старость, испытывать такую рабскую благодарность за темный и холодный чулан посреди целого моря света и всевозможного комфорта!

VII

Чайки носились с криком вокруг рыбного рынка, около железнодорожного моста покачивались на воде утки, греясь в лучах солнца. На темном скалистом массиве Мариабергет вырисовывалась лестница крыш, уходящая вверх по склону к стройной медно-зеленой башне и к голубому небу.

Оке видел холмы Сёдэр, словно картину, вставленную в рассохшуюся оконную раму комнаты на третьем этаже в районе Меларторгет. Его впустили две девчушки; они тут же затеяли веселую возню вокруг отца, только что вставшего с постели. Он подметал улицы в ранние утренние часы и старался урвать хоть немного времени для сна в первой половине дня.

Мать сидела с самым младшим на руках и продолжала кормить его грудью, не смущаясь присутствием Оке. Малыш повернул с любопытством свою головку, покрытую легким пухом, и радостно щурился на солнце. Потом снова зашарил в поисках белой, отяжелевшей от молока труди и недовольно заворчал, потому что не мог сразу найти сосок.

За две недели Оке узнал значительно больше людей, чем за всю осень и зиму. Его уже не пугали темные подворотни и переулки. Часто у него было такое чувство, что к нему присматриваются и узнают повсюду, где бы он ни появлялся в Старом городе. В продовольственный магазин на Стурторгет приходили покупатели со всех концов, и Энглюнд никогда не упускал случая подчеркнуть это.

Сегодня в магазин набилось невероятное количество людей, и покупатели ждали своей очереди в напряженном молчании. С каждым часом все жарче становилось за прилавком. Электрическая кофейная мельница урчала почти непрерывно, настойчиво звонил телефон. С лица Ингрид не сходила механическая улыбка; она отпускала товар с головокружительной быстротой.

– Христос воскрес! Что вам угодно?

Курт старался сохранять важный и неприступный вид. На его темной, лоснящейся от помады голове не оттопыривался ни один волосок, только лицо было бледнее обычного.

– Маргарин кончился – открой еще пару ящиков!

– Подай мне две большие селедки!

– Развесь еще картофеля!

Оке едва успевал выполнять сыпавшиеся на него приказания. Энглюнд отвечал по телефону.

– Но парню и в самом деле трудно сегодня со всем управляться… Ну ладно, придется обменять товар.

Он положил трубку и тихо выругался, вытирая потный лоб грязным рукавом.

– Фру Бьёрк с Вестерлонггатан. Картофель ей, видите ли, плохой отобрали!

– Я уже был там два раза, – пробормотал Оке.

– Она у нас постоянный покупатель, таким приходится угождать, – ответил Энглюнд.

Оке невольно подумал о той колбасе, которую покупали на пасху только самые бедные. На страстной неделе ее никто не брал, и она уже покрылась серой плесенью, когда ее убрали в холодильник. Оке сам мыл эту колбасу в теплой воде и натирал потом снаружи постным маслом, чтобы придать ей аппетитный вид.

Из этого, однако, не следовало, что Энглюнд пренебрегал мелкими покупателями – напротив. Поздно вечером после закрытия, когда измученные продавцы ушли домой, позвонил компаньон.

– Я еще не подсчитывал, но уверен, что сегодня рекордная выручка, – сообщил Энглюнд таким тоном, будто выиграл сражение.

Подсобное помещение и в самом деле выглядело так, будто в нем недавно кипел бой. Вокруг колбасорезки валялись мясные крошки. Слой грязных опилок на полу был усеян овощами, клочками бумаги, пустыми картонными коробками и щепками от поспешно вскрытых ящиков.

– Что-о! Я слишком дешево продаю цветную капусту?

В голосе Энглюнда зазвучали металлические нотки, жилы на шее надулись, как от удушья.

– Этот… этот скряга будет учить меня, как вести дела!

Он швырнул трубку и тут же отвел душу перед Оке, стремясь дать выход своему гневу:

– Как этот тип не понимает – в Старом городе не придумать лучшей рекламы, как продавать кое-что по заниженной цене! Здесь ведь большинство вынуждено считать каждое эре. Чем был этот магазин до того, как я поднял его оборот? И в каком состоянии были дела у него самого, пока мы не вошли с ним в пару? Десятки тысяч крон долга! Да об этом весь город знает!

Оке продолжал усердно подметать, стараясь не расхохотаться. Уж и весь город! Оскорбленное самолюбие превратило пронырливого торговца в какого-то наивного ребенка. Неужели он и взаправду думает, что полумиллионному населению столицы есть дело до какого-то мелкого лавочника?

– Хватит на сегодня, – сказал Энглюнд, когда Оке навел относительный порядок. – После праздника уберем как следует.

Он вытащил из толстой пачки денег три пятерки:

– Держи зарплату. Если хочешь, можешь взять с собой фруктов или еще чего-нибудь.

Оке стал неуверенно отбирать себе апельсины.

– Возьми вон из тех, они намного лучше, – хозяин указал на самый дорогой сорт.

Энглюнд явно хотел показать, что уж он-то не такой скряга, как компаньон. Оке поблагодарил и чуть не бегом заспешил домой.

Хильда почти всю страстную пятницу читала пасхальное евангелие и псалмы и предпринимала отчаянные попытки завербовать Оке в Армию спасения. Она встретила его в дверях с кокетливым хихиканьем:

– О, подарок для меня!

Она взяла апельсин, но руки дрожали так сильно, что он покатился по полу оранжевым мячиком.

– Смотри, как он спешит!

Хильда заковыляла вдогонку за апельсином и упала бы, не подхвати ее Оке. Глаза у нее помутнели, изо рта пахлопивом.

– Я не пьяная! Я уже сколько месяцев ни капли в рот не беру, – заверяла она.

Оке разделся до пояса и наполнил их единственный умывальный таз холодной водой. Хильда посмотрела на его обнаженный торс, и ее путаные мысли устремились по новому руслу.

– Теперь я старая и некрасивая, и мой мальчик никогда не приходит навестить меня.

Она всплакнула от жалости к себе самой и сникла на кровати кучкой серого тряпья. Оке задумался было над тем, кого она понимала под «мальчиком», однако он спешил и продолжал умываться. Его молчание раздражало Хильду, и она снова стала ныть, что совсем не пьяна.

– Я выпила только две бутылки пива. Уж столько-то можно позволить себе в праздник! – твердила она воинственным тоном, который был ему знаком по букинистической лавке.

Следовало бы подыскать себе другую квартиру, однако новая куртка и шапка, лежавшие на стуле, говорили в пользу того, чтобы он принял предложение Хильды остаться и платить ей десять крон в месяц. Только при такой квартплате Оке мог надеяться, что у него будет оставаться что-нибудь на одежду. Теперь ему становилось понятно, почему фирмы и магазины искали рассыльных, живущих в городе с родными. Зарплата не была рассчитана на то, чтобы рассыльный мог сам себя обеспечить, хотя рабочий день длился по десять – одиннадцать часов.

Но сегодня Оке был богат и свободен от забот. В бумажнике лежало около двадцати крон, а там, в безликой массе людей, есть человек, который ждет его…

Взять куртку? Нет, она выглядит слишком просто. Он решил ограничиться джемпером под пиджак, хотя вечера еще были прохладные.

В Железнодорожном парке листочки еще не собрались с духом выглянуть из почек, зато на клумбах пестрели гиацинты и зеленела молодая травка. Карин уже пришла. Ее весенняя шляпка и пальто перекликались по цвету с голубыми цветочками. Она чем-то напоминала хорошенькую фарфоровую пастушку, но явно нервничала.

– Почему ты не сказал мне, что ушел от букиниста? – спросила она. – Я пыталась разыскать тебя там еще с утра.

– А что случилось?

– Ничего особенного. Просто папа вдруг решил приехать в город, чтобы отпраздновать у меня пасху. К восьми часам я должна идти с ним в театр на оперетту.

Оке постарался скрыть свое разочарование:

– Он останется до тридцатого апреля?[39]

– Вряд ли, но на этот день я уже договорилась с компанией из нашей школы. Давай лучше встретимся первого мая!

– Тогда я буду занят, – возразил Оке обиженно.

Карин раздраженно рассмеялась и взяла его под руку:

– Чем же, если не секрет?

– Пойду на демонстрацию!

Она выдернула руку и покраснела:

– Ты невыносим… но… но… позвони как-нибудь. Она подозвала проезжавшее по Васагатан такси и исчезла, прежде чем Оке успел что-нибудь ответить.

* * *

Первого мая магазин закрывался в час дня. Оке рассчитывал перехватить демонстрацию на Кунгсгатан. Ему хотелось посмотреть все шествие, а затем вместе с последними демонстрантами пройти до Гэрдет.

Однако, как он ни спешил, поручения все накапливались. Когда через узкий Кокбринкен донеслись звуки барабанов и громкая музыка духового оркестра, он стоял на Стурторгет, держа в руках корзину с продуктами. Первые колонны шли уже со стороны Сёдэр, над Мюнкбрукайен пламенели на солнце красные знамена.

Оке нужно было в обратную сторону, но он побежал вниз по переулку. Мимо него ряд за рядом проходили демонстранты.

– Да здравствует солидарность рабочего класса! Да здравствует борьба за социализм! – крикнул кто-то из руководителей.

В ответ ему раздалось оглушительное «ура».

Снова Оке ощутил, что стоит совсем в стороне от большой жизни. Солидарность – какое торжественное слово! Но ведь оно сохраняет свое значение не только по праздникам. А с кем ему быть солидарным в магазине? Ингрид никак не может простить ему, что он отказывается называть ее «фрекен Янссон», а отношение Курта к нему являет собой смесь хвастливого панибратства и наглости. Выходит, что его работодатель – единственный человек, который не старается поминутно напоминать Оке его место.

– Много их в этом году, – произнес какой-то полный парень в толпе, одобрительно кивая.

Из заднего кармана его комбинезона торчала плотничья мерка. Он бывал в магазине Энглюнда. Оке представлял себе, что он работает плотником где-нибудь на стройке. Они шли рядом в сторону Стурторгет, и новый знакомец Оке болтал о погоде, о демонстрации и о всякой всячине.

– Ты, кажется, живешь в Старом городе? Квартира хорошая? – спросил он.

Оке видел товарища в каждом человеке, одетом в синий комбинезон труженика, и потому без всяких церемоний рассказал, что не имеет даже кровати.

– Я знаю одну семью, которая охотно сдаст меблированную комнату порядочному парню. Если хочешь, могу им порекомендовать тебя, – предложил «плотник».

– Отдельную комнату? – переспросил Оке недоверчиво.

Это звучало слишком хорошо, чтобы можно было поверить.

– Ну да! Лучше всего будет, если ты забежишь туда и посмотришь сегодня же вечером. У меня канцелярия в том же доме, так что я могу их предупредить еще до твоего прихода.

– Вы подрядчик? – спросил Оке совсем другим тоном.

– Нет, я управдом, и у меня на попечении довольно много домов по эту сторону Вестерлонггатан.

Оке записал адрес и даже готов был радоваться тому, что у Карин не оказалось времени встретиться с ним. В противном случае у него, пожалуй, не хватило бы сегодня денег на задаток.

…С любого места Киндстюгатан была видна Немецкая кирка с ее черно-зеленой башней и страшными фигурами, да и сама улица сохранила что-то от чопорности торговых кварталов старой Ганзы, несмотря на всевозможное барахло, развешенное перед лавчонками для рекламы и для просушки. В этом укромном торговом районе, неизвестном большинству жителей города, сосредоточилась скупка и продажа поношенной одежды и обуви, старой домашней утвари, безделушек сомнительного качества и просроченных залогов.

На Горелом пустыре простирал свои ветви к небу одинокий каштан с такой черной корой, будто огонь только недавно расчистил здесь место для маленькой треугольной площади. Что ж, зато в окно не будут смотреть отсыревшие стены.

Никто не отозвался на его звонок.

– Они, наверно, просто вышли.

На лестничной площадке появился управдом и пригласил Оке войти в его маленькую канцелярию.

– Ты, видать, сильный парень, – сказал он одобрительно и потрогал бицепсы Оке. На лице его появилось какое-то странное, чувственное выражение. – А что, сможешь меня поднять?

Управдом обхватил шею Оке руками и повис на его спине. У него было жирное и рыхлое тело.

– Бросьте эти штучки!

Оке молниеносно высвободился и обернулся, вне себя от ярости. Управдом замигал мутными глазами с виноватым видом, однако тут же попытался прикинуться оскорбленным:

– Что с тобой, парень? Ты что, шуток не понимаешь?

Оке стоял уже на пороге.

– Спешишь куда-нибудь? Зайди завтра утром пораньше – наверняка застанешь их дома.

Мало того, что этот тип испортил ему праздник – он рассчитывал второй раз заманить Оке в ту же ловушку! Из дома напротив доносилась музыка; чей-то старый, изъезженный граммофон хрипел модную и уже избитую песенку:

О, Старый город,

Твои улочки сердце чаруют

Своею прелестью

И налетом таинственности…

Окно любителя музыки было распахнуто настежь, и, когда Оке вышел на улицу, слащавые слова песни с новой силой резанули его ухо.

VIII

Из-за деревьев, выстроившихся по ту сторону дороги, проглядывала блестящая поверхность залива Юргордсбрюннвикен, в густой листве заливалась какая-то ночная птаха. В камышах стелился туман, облизывая прибрежную траву серыми языками. Сквозь прохладный воздух плыли горячие, хмельные волны черемухового аромата. Оке одним ухом прислушивался, не приближаются ли чьи-нибудь шаги, и целовал Карин – не так, как прежде, а жадно, нетерпеливо.

Она высвободилась из его объятий, словно играя, достала из сумочки гребенку и стала приводить в порядок прическу.

– Пошли. Дойдем до моста и сядем на трамвай. Я не хочу засиживаться поздно сегодня, – сказала она.

Оке глянул на небо. Звезды были едва различимы, над городом висел печальный синий сумрак.

– Ты уезжаешь завтра?

– Да. Хорошо будет приехать домой и отдохнуть немного от зубрежки!

Мысль о том, что уже в следующий вечер Карин не будет в Стокгольме, жгла Оке, но одновременно он чувствовал облегчение – похоже, что намечается выход из нелепого положения. Что из того, что она всегда сама платила за себя, когда они куда-нибудь ходили вместе? Все равно он не мог позволить себе ничего, кроме редких субботних посещений самых дешевеньких кино и кафе.

Когда они встали со скамейки, она переплела свои пальцы с его пальцами и мягко улыбнулась:

– Ты обидишься, если я попрошу тебя не приходить на вокзал?

– Нет, почему же? – ответил Оке отсутствующе и ступил на гравий так осторожно, будто это было битое стекло.

В полупустом трамвае он тоже вел себя странно. Карин хотела войти в вагон и сесть на скамейку, но он не соглашался уходить с площадки.

– Ты все-таки обижаешься на меня!

Они уже подошли к дверям дома на Норр Меларстранд. Карин посмотрела на него с упреком, но в голосе звучала нотка скрытого торжества.

Оке только сжал ее руки в ответ и поспешил распроститься:

– Счастливого пути!

– Может быть, встретимся осенью, – ответила Карин. – Адрес ты знаешь.

Он понял намек. Она может не беспокоиться – он не напишет никаких глупостей, которые могли бы попасть на глаза ее родителям.

Идя один в сторону ратуши, Оке совсем позабыл об осторожности, и случилось то, чего он опасался весь вечер. Подметка на правом ботинке отлетела и стала громко шлепать о камни. Оке показалось, что его путь домой до Кольметаргрэнд растянулся на целую вечность и все встречные смотрят на него.

Хильда еще не легла. Она дрожала от волнения, торопясь объясниться с ним в сбивчивом потоке слов:

– Оке должен переехать как можно быстрее! Инспектор был здесь и спрашивал, есть ли у меня жильцы. Я сказала, что Оке – родственник из деревни, приехал погостить. Это пенсионерская квартира, и я не имею права сдавать площадь другим. Кто-то в доме насплетничал. Они сами хотят заполучить эту комнату. Они хотят выжить меня! – твердила она испуганно и чуть не плача.

– Успокойтесь. Я уйду послезавтра, – обещал Оке, снимая рваный ботинок, который тревожил его больше, чем неожиданное заявление Хильды.

На дне чемодана у него хранилась пара спортивных тапочек. Правда, они тесноваты, но придется обойтись, пока починят ботинки. После того как Оке полдня пробегал в тапочках по лестницам, ноги стянуло, словно отсыревшей веревкой, а каменная мостовая Стурторгет жгла сквозь тонкие подметки, как расплавленный свинец.

В час затишья перед вечерней гонкой ему удалось немного отдохнуть от пытки. Энглюнд снабдил его деньгами на трамвай, чтобы доехать до Эстермальма с арендной платой домовладельцу – несколько сотенных бумажек в конверте.

– Вот видишь сам – у владельца магазина тоже большие расходы! – подчеркнул он.

– Таких денег у него, наверно, никогда не было. Если не вернется через час, можно сразу звонить в полицию. Рассыльные ведь очень часто исчезают таким образом, – заметил Курт с кривой улыбкой.

Это было задумано как шутка, но Оке покраснел и ответил зло:

– Я не такой идиот!

Энглюнд расхохотался, а Курт состроил обиженную мину:

– Зато ты слишком нос задираешь!

Оке небрежно сунул деньги в карман. Он и в самом деле еще ни разу в жизни не держал в руках столько денег, но без намека Курта ему бы и в голову не пришло подумать о привлекательности такой суммы. Для Оке ассигнации имели не больше цены, чем клочки обыкновенной оберточной бумаги.

Тем не менее это поручение заинтересовало его больше, чем все остальные в тот день. Впервые ему предстояло позвонить у дверей в роскошных кварталах района Страндвеген. Здание, где жил домовладелец, напоминало упитанного английского бульдога с громкой родословной и злой мордой. Уже в подъезде он скалил зубы на случайных посетителей. По обе стороны звонка висели дощечки: «Сбор милостыни и предложение товаров на территории дома строжайше воспрещается», «Рассыльным следовать черным ходом». Оке поднялся по широкой мраморной лестнице, выстланной посередине мягкой дорожкой, и вошел в лифт, хотя это было «Запрещено детям, рассыльным и посторонним».

На специальной дощечке у двери было написано «Быв. губернатор», чтобы никто не оставался в неведении относительно того, как титуловать владельца многочисленных домов в трущобах Старого города. Его фамилия не свидетельствовала о знатности происхождения, зато холл был выдержан в духе старинного дворянского замка – по стенам висели охотничьи трофеи, скрещенные алебарды, рыцарские пистолеты и дорогие гобелены. В следующей комнате царил устоявшийся запах крепких сигар, и все в ней казалось основательно прокуренным, начиная от коричневых кожаных кресел около книжной полки и кончая громадным письменным столом.

Хозяин дважды пересчитал деньги, затем размеренно и педантично раскрыл счетную книгу, чтобы записать приход. Он держал себя по-деловому сухо и корректно, однако бросалась в глаза необычная деталь: мизинец левой руки оканчивался длинным, не меньше пяти сантиметров, желтым, как воск, ногтем, слегка изогнувшимся, словно птичий коготь.

Оке читал где-то, что у императорских чиновников в Китае был обычай отращивать ногти на пальцах левой руки. Каждому сразу становилось ясно, что подобным рукам никогда не приходилось копать землю, поднимать тяжести и иметь дело с орудиями более грубыми, нежели кисточка для писания тушью.

Правда, бывший губернатор писал вечной ручкой новейшей конструкции, однако имел, пожалуй, не меньше оснований, чем китайские мандарины, отращивать ноготь на мизинце. При ближайшем рассмотрении легко обнаружить, что многие обычаи и привычки, которые в разных концах света служат внешним признаком образованности и утонченности, исходят все из одного и того же: презрения высших классов к труду.

– Прошу! – проворчал домовладелец и протянул квитанцию.

Аудиенция окончилась. Оке медленно прошел через холл. Так вот она – вторая сторона медали… Первую он знал уже давно: зловонные уборные, отсутствие канализации, закопченные обои и рассохшиеся оконные рамы. За бывшим губернатором укрепилась слава человека, который не любит раскошеливаться на ремонт. К чему? Ведь все равно не было недостатка в жильцах, которые готовы набивать его мошну, лишь бы иметь возможность ютиться в этих древних домах с их скульптурами у подъездов и латинскими или немецкими надписями на фасадах…

На обратном пути Оке забежал на Кольметаргрэнд – сполоснуть ноги у водоразборной колонки, которую Хильда считала огромным удобством, потому что она находилась у самого дома. Стянув с распухших ног прилипшие носки, он увидел, как из многочисленных мозолей сочится кровь.

IX

Новая осень пришла в город – груды коричневых листьев в парках, блестящие от дождя автомашины перед театральными подъездами, сумеречное ночное небо…

В учебном комбинате АБФ[40] около раздевалки толпились девушки, исчезавшие вверх по лестнице, в классы языков, а в большом фойе члены ячеек социал-демократической молодежи изучали структуру муниципалитетов и технику проведения собраний.

В том же фойе работал буфет, но днем там обычно было пусто и тихо. Гораздо оживленнее было в кафе. От столика к столику проскакивали, как искры, зажигательные слова, из них родилась бурная дискуссия, и эта дискуссия долго кипела, пока не выродилась в вялое препирательство и молчаливое чтение газет.

– Как определить действия рабочего класса в международном масштабе – наступает он или обороняется?

В стороне от дискуссии оставались только несколько шахматистов и плотный мужчина с почти квадратной лысиной, обрамленной седыми кустиками волос. Он продолжал с философическим спокойствием изучать «Бранд». Матрос Бьёркнер, завзятый остряк, считал, что для этого требуется не меньшее напряжение ума, чем для игры в шахматы:

– Ведь в этой газете даже буквы настолько пропитаны анархистским духом, что никак не хотят выстраиваться прямыми рядами!

Вокруг столика у окна, за которым сидел анархист, сгруппировалась компания синдикалистов, а на «полатях», огороженных перилами с бронзовыми цветочными горшками, приютились члены Союза молодежи.

Пониже их, в узком проходе, ведущем на кухню, сидели Бьёркнер и безработный плотник, которого звали Рашпилем и который удивительно напоминал карикатурное изображение агитаторов в буржуазных газетах. У него была язва, и он утверждал, что только ею и кормится. Болезнь эта была его козырем в стычках из-за пособия с органами призрения, но зато она же была причиной его ужасающей худобы.

Оке услышал едкие тирады Рашпиля еще с улицы. Курт послал его в Клара с частным поручением, и вот он стоял теперь перед кафе с большим пакетом в руках.

Оке знал, что на широкой газетной полке есть отделение для «Фолькбладет». Эта провинциальная газета на четырех полосах содержала мало новостей, а передовица была, как правило, перепечатана из «Социал-демократен», но зато ему удавалось иногда находить в ней небольшие заметочки, которые позволяли быть в курсе событий на родном острове.

Рашпиль воинственно тряхнул головой; его черные, как смоль, волосы свалились на лоб:

– Где-где, а уж у нас в стране наступлением и не пахнет. Ничего не происходит, даже демонстраций! После Одален,[41] когда фараоны разогнали митинг протеста и въехали с обнаженными саблями прямо на конях в Народный дом, рубя налево и направо, работяги здесь, в городе, было ожили. А теперь все опять словно вымерло…

– Тогда совсем другое дело было, – возразил Бьёркнер. – Тогда четверть миллиона ходили без работы и добивались пособия.

– А теперь, когда кое-кому перепала работенка и есть чем брюхо набить, – куда только подевался наступательный дух! Все сразу стало совсем хорошо!

В своем тесном бушлате Бьёркнер казался школьником-переростком, а бескозырка делала его круглощекое лицо еще круглее, но губы изогнулись в вызывающей улыбке, когда он отвечал Рашпилю:

– Чем же ты объяснишь то, что коммунисты пользуются наибольшим влиянием среди высокооплачиваемых рабочих?

Рашпиль не оставался в долгу:

– Ты и в самом деле веришь, что у нас может возникнуть революционная ситуация или что мы хотя бы выйдем на улицы и окажем сопротивление нацистам, если им удастся прийти к власти с помощью немцев и крупных капиталистов? Ты можешь представить себе шведских соци отстаивающими каждый дом в уличных боях, как в Австрии в прошлом году? Да ты первый поспешишь спрятаться, если начнут стрелять, хотя и прошел уже военную подготовку!

– Зато ты, разумеется, будешь первым на баррикадах?

– Можешь не сомневаться! Если бы партия сказала мне: бери шпалер и отправляйся в Вену, я бы ни на минуту не задержался.

– Ну, тебе-то ничего не стоит давать такие заверения. Во-первых, партия никогда не даст такого распоряжения, а во-вторых, ты ведь не в партии! Если только я не ошибаюсь, тебя успели уже дважды исключить после раскола.

Рашпиль несколько приутих, и Бьёркнер продолжал уже более мирно:

– Вчера я говорил с одним беженцем; он недавно выбрался из Германии. Всех профсоюзных деятелей побросали в концлагери, эсэсовские бандиты каждый день забивают насмерть антифашистов. Никакого улучшения не намечается. Гитлер удержится у власти не меньше, чем Муссолини, если будет так продолжаться.

Оке весь превратился в слух, медленно попивая свое кофе. Кто они – коммунисты или нет? И почему нападают друг на друга? Он еще не отдавал себе ясного отчета, какие политические течения представлены среди завсегдатаев кафе. Все они называли себя социалистами.

Ему хотелось самому принять участие в обсуждении, а за соседним столиком уже рождалась новая тема:

– Энгельс подчеркивает, что движение – это форма существования материи, что материи без движения никогда не было и не может быть. Всякое равновесие относительно и имеет смысл только в отношении к той или иной форме движения…

* * *

– Долго же ты проходил! Или портной еще не закончил, когда ты пришел? – спросил Курт вернувшегося Оке. Он прикрыл дверь складского помещения, встал в углу подальше от селедочной бочки и картофельного ящика и начал осторожно, почти влюбленно, разворачивать бумагу.

– Подержи зеркало. Я посмотрю, как сидит пиджак, – скомандовал Курт. – Как спина?

– Ничего… по-моему, хорошо, – произнес Оке неуверенно.

Курт повертел своей талией танцора и вдруг помрачнел:

– Нет, ты посмотри на левый отворот! Я же сказал ему поправить, а он так ничего и не сделал! – Он сбросил пиджак и швырнул его Оке: – На, померь… Немножко велик, конечно. Плечи у тебя поуже моих, – продолжал он своим заносчивым тоном, от которого у Оке каждый раз появлялся желчный привкус во рту. – Курт протянул ему жилет и брюки. – Но это легко поправить и недорого обойдется.

– Что ты хочешь сказать?

– Можешь оставить его себе. Чтобы я надел костюм, который сшит не как следует!

– Но… но это ведь неразумно, – выдавил из себя Оке.

Такой костюм обошелся бы ему минимум в десять недельных заработков. Неужели Курт не мог придумать лучшего способа продемонстрировать свое самомнение? Или он только разыгрывает его?

– Не хочешь взять себе – отнеси в мусорный ящик.

Оке застыл в растерянности, зажав в руках костюм.

– В мусорный ящик! – повторил Курт раздраженно.

Оке вспомнил что-то. Именно вот так – грубовато и безыскусственно – помогали друг другу рабочие, когда хотели, чтобы человек, принимая подарок, не испытывал унижения. Весь вечер его грызло сомнение: может быть, он ошибся в своей оценке Курта?

Когда Оке пришел с работы в свою новую комнату, которую делил с другим съемщиком, и повесил костюм в гардероб, партнер спросил его:

– На свадьбу собрался или на похороны? Он развозил молоко – тридцатипятилетний холостяк, обычно не очень разговорчивый. Работа заставляла его ложиться рано. Скоро с его кровати послышалось сонное бормотание и тяжелое дыхание.

Оке снял рабочий халат и сел на свою скрипучую кровать. Он устроился здесь лучше, чем прежде, но иногда ему казалось, что стены комнаты и старый пробковый мат на полу буквально источают тоску и уныние – два пугала, которые являются неотъемлемой составной частью самой системы сдачи углов… Обои были щедро разукрашены пятнами помады, напоминая о предыдущих жильцах. Прямо посреди комнаты стоял чересчур большой стол, у одной из стен – бюро. Одни только гардины, чистые и сравнительно новые, вносили некоторое оживление.

А что, если Карин уже вернулась в Стокгольм?

«Может быть, встретимся осенью. Адрес ты знаешь», – сказала она тогда.

Он прошел мысленно по широкой красивой улице вдоль залива, срезал путь напрямик по газону, поднялся на лифте на четвертый этаж и… Но он сам не знал, что будет дальше.

…Ни мрачность

Плаща на мне, ни платья чернота,

………………………………

Не в силах выразить моей души…

Громкий храп возчика пробудил его от мечтаний. Новый костюм – это совсем не мало, когда у тебя за всю жизнь не было одновременно двух костюмов, а старый уже превращается в лохмотья.

Оке решил отложить свидание до тех пор, пока ему не исправят пиджак, и пошел вместо этого в «Красную комнату». Там все было, как обычно: густой табачный дым, перезвон посуды и бездомные люди, дремлющие над чашкой кофе.

Внезапно монотонный гул прорезал энергичный, настойчивый голос:

– «Стбрмклоккан»! Покупайте «Стормклоккан», старейшую молодежную газету страны!

– Небось уже мохом поросла? – не замедлил откликнуться какой-то шофер-острослов.

– Смотри, как бы у тебя мозги не заросли!

Это вмешался ночной сторож, копаясь негнущимися пальцами в кошельке.

– Подай-ка газету, парень. Я тоже продавал ее, когда был в твоем возрасте. Ты бы посмотрел, что делалось во время великой забастовки 1909 года или во время борьбы за избирательное право и голодных бунтов 1917 года!

Проходя мимо Оке, газетчик почему-то не предложил ему газету.

– Эй, ты, мне тоже одну!

– Пожалуйста.

Газетчик продолжал свой обход по кафе и вернулся в конце концов к столу Оке:

– Можно присесть?

Он порылся в одном из многочисленных карманов своей куртки, прежде чем заказывать себе что-нибудь, и пробормотал:

– Э, нет, здесь у меня лежат деньги по сбору средств… Меня зовут Гуннар Гоффен, – продолжал он общительным тоном. – Ребята зовут меня просто Геге. Ты, конечно, сочувствующий?

– Конечно, – ответил Оке, хотя и сам не понимал, что это значит. Во всяком случае, Геге произвел на него симпатичное впечатление. Лицо открытое, мягкие черты, но карие глаза светятся решимостью и спокойным юмором.

Геге проверил еще один карман, побренчал мелочью в третьем и объяснил с улыбкой свои манипуляции:

– Понимаешь, я кассир в нашей ячейке. А когда к тому же ходишь без работы, то нет ничего опаснее, чем начать путать свои деньги с общественными. Не успеешь оглянуться, как ты уже оказался растратчиком. Даже газетные деньги я никогда не кладу вместе с кассой ячейки.

Геге болтал с Оке непринужденно, как со старым другом, и Оке ответил ему тем же, рассказав кое-что о себе самом и своей работе.

– Ты живешь в Старом городе? – спросил Геге.

– Нет, я переехал несколько месяцев назад сюда, в Норрмальм, на Каммакаргатан.

– Тогда ты можешь вступить в ячейку Васа. Я дам тебе рекомендацию, – заключил Геге и стал рыться в своих бесчисленных карманах в поисках бланка вступительного заявления.

– Да я…

Оке не знал, что ответить. Он вспомнил горячую, но тем не менее бесплодную дискуссию о наступлении и обороне, относительности равновесия и формах существования материи. Исследование подобных вопросов и определений представляло, возможно, большой интерес для опытных революционеров, но Оке боялся, что лично он будет чувствовать себя в ячейке так же неловко и одиноко, как на курсах машинописи.

– Чего тут еще сомневаться – вступай в нашу ячейку! Взносы у нас невысокие. Когда получишь билет, рассчитаешься. Собрание – на следующей неделе.

Геге заговорил на чисто стокгольмском диалекте, который нелегко было понять, но уж никак нельзя было назвать высокомерным. Он записал адрес и фамилию Оке и обещал известить его поточнее о собрании. Затем поспешил в следующее кафе.

* * *

Для того чтобы с площади Святого Эрика спуститься переулочкам района Атлас, надо было пройти целый яд арок и длинных лестниц. Ячейка расположилась в маленькой подвальной комнатушке с белеными стенами, свернутыми лозунгами в углу и гудящими водопроводными трубами вдоль потолка. Очевидно, здесь помещалось правление районной организации, но в данный момент венский стул у шаткого письменного стола был пуст.

Куда подевались члены ячейки? Собрание должно было уже начаться – Оке пришел с опозданием. Сегодня, как назло, было столько дел, что он освободился уже много спустя после закрытия магазина.

– Привет! Долго искал нас?

В двери, ведущей в маленькую соседнюю комнатку, появился Геге. Он распахнул дверь настежь и представил:

– Знакомьтесь – вот наш новый товарищ.

Семнадцать юношей и девушек глядели на Оке приветливо и внимательно. Они все уже расселись по местам и ждали начала собрания. Аксель Линд, секретарь, нервно рылся в своих бумагах. Он был прямой противоположностью Геге – длинный, светловолосый, с напряженным выражением нервного лица. Его внешность, жесты – все казалось Оке знакомым. Он где-то видел секретаря раньше, но, сколько ни напрягал память, не мог вспомнить точно, где и когда. Остальные члены ячейки были самые обыкновенные молодые люди, которых можно встретить на фабриках, в небольших прокуренных кафе, на задних лестницах шикарных квартир и в очередях на бирже труда.

Место председателя занимала девушка с русыми волосами и спокойными голубыми глазами. Она была одета в простенькое коричневое платье и казалась бесцветной в сравнении с остальными шестью девушками, но это впечатление развеялось, как только она ударила молотком по столу и заговорила.

Оке больше прислушивался к ее голосу, когда она читала повестку дня, чем к содержанию отдельных пунктов. Красивый, звучный и размеренный голос как бы возвышал девушку над обыденностью. Да он, собственно, и кормил ее. Не будь у Эдит Бенгтссон столь подходящего для телефонистки голоса, начальник отдела кадров большой фирмы, где она работала, давно уже посадил бы кого-нибудь другого к коммутатору за стеклянной перегородкой. На нее падало сильное подозрение в авторстве нескольких статей, в которых критиковались методы фирмы при найме служащих.

Прием Оке был утвержден дружным хором, после чего он со смущенным видом выслушал обращенные к нему приветственные слова председателя. Вот уж чего он не ожидал, что руководителем ячейки окажется девушка!

На стене позади нее были развешаны два знамени. Красная материя пылала на фоне голой бетонной стены.

Мы наш, мы новый мир построим, Кто был ничем, тот станет всем.

Именно из недр общества, из его подвалов должны выйти преобразующие, смелые, обновляющие идеи! Вот где его место! Здесь Оке нашел тот дух товарищества, который тщетно искал до сих пор. Он почувствовал такое же облегчение, какое испытывает путник, когда после долгого блуждания по незнакомому лесу выходит наконец на дорогу, ведущую в поселение.

После обсуждения внутренних дел ячейки и утверждения отчетов об учебной работе и распространении газет Эдит передала слово докладчику, который должен был открыть сегодняшнюю дискуссию.

– Товарищ Свенссон из райкома прочтет сейчас доклад «Единый фронт против фашизма», – сказала она и села между Оке и Геге.

– Главное сегодня – это защита остатков буржуазной демократии, которые еще сохранились в отдельных странах Европы. Что толку в едином антифашистском фронте, если он возникнет только в концентрационных лагерях! – начал молодой оратор.

Введение было явно позаимствовано из какой-нибудь передовицы с тем же названием, что и доклад, и все ясно почувствовали, когда докладчик перешел на свой обычный язык.

– Мы не должны недооценивать наших нацистов, хотя их как следует поколачивают, когда они появляются на улицах Сёдэр с длинными финками на поясе. Серорубашечники, коричневорубашечники и как они там себя еще называют – все они только смеются над запретом носить форму. Никто не мешает им устраивать провокации в рабочих районах. Но мы не должны рассчитывать на то, что споры о том, кому быть «фюрером», помешают сколотить из них штурмовые отряды против рабочего класса, когда дело пойдет всерьез… В настоящее время международный рабочий класс вынужден вести оборонительные бои, – продолжал он и удивился, почему Оке вдруг улыбнулся.

X

Оке подошел быстрым шагом к остановке и глянул вдоль улицы направо. Автобуса не было видно. Легкий мороз начал покусывать кончики пальцев, и он спрятал руки в карманах основательно поношенного, но еще теплого пальто, которое приобрел к рождеству в одной из лавок на Киндстюгатан на свои чаевые.

Над парком Обсерваториелюнден быстро неслась серая туча так низко, что, казалось, ее царапают ветки голых деревьев. Но снег не пошел, лишь несколько легких хлопьев закружилось в воздухе, тая при соприкосновении со щекой.

Несмотря на ветер, три башни в дальнем конце улицы были окутаны дымкой. Между позеленевшими медными кринолинами Большой церкви и церкви Св. Катарины торчала темным наконечником копья Немецкая кирка.

Оке приплясывал от нетерпения, расстроенный тем, что прозевал автобус. Теперь Курт снова встретит его у заднего входа – уже в халате – и сделает этакое манерное и презрительное движение рукой, поднося часы к глазам.

Несмотря на рассыпанный песок, на Дроттнинггатан было скользко, и движение застопоривалось чаще обычного. Когда Оке наконец попал в Старый город, часы Большой церкви пробили восемь. Товары были уже разложены и гардина с надписью «Закрыто» на стеклянной входной двери скользнула с сухим щелчком вверх.

Запыхавшийся и виноватый, он искал какого-нибудь извинения за то, что переложил часть своей работы на Курта, но не успел и рта раскрыть.

– Ты опоздал на целых пятнадцать минут. Точнее, на шестнадцать. Если ты впредь не будешь аккуратнее, вылетишь! – пригрозил Курт.

«Точнее»! По утрам минуты считали очень тщательно, не то что вечером. Оке подумал о всех неоплаченных сверхурочных и о вечной предпраздничной гонке.

– Могу уйти хоть сейчас! – вырвалось у него в приступе неожиданного раздражения.

Курт поглядел на ноготь большого пальца, провел по нему несколько раз пилкой и спросил ледяным тоном:

– Ты еще не ушел?

Оке рванул дверь и зашагал прямо через площадь, ни на что не глядя. Злоба кипела в нем всю дорогу до набережной Шеппсбрун. Зимний ветерок с залива охладил его разгоряченное лицо, и он начал думать о том, что произошло.

За квартиру у него было уплачено за месяц вперед, но оставшихся денег хватит не больше чем на то, чтобы поесть раза два. Вместе с тем нет никакой гарантии, что он сможет тут же найти новую работу.

Оке почувствовал потребность посоветоваться с кем-нибудь и решил позвонить Геге. Тот всегда был спокоен и решителен и умел заражать и других своей уверенностью.

– Что ты сказал? – произнес Геге сонно, подавив зевок. – Ушел с работы… Постой, я еще не проснулся как следует. Мать по утрам уже не в силах разносить газеты, и я стал обслуживать и ее район. Поэтому ложусь подремать немного после того, как обойду все лестницы.

– А они могут отказаться выплатить зарплату, раз я ухожу посреди недели без предупреждения?

– Могут ли они? У рассыльных нет своего профсоюза, так что они могут позволить себе что угодно. Но ты все равно требуй свое.

Геге посоветовал ему зайти в магазин к вечеру. Курт ходил явно притихший, зато Энглюнд был в воинственном настроении.

– Ну-ка, зайди, поговорим! – сказал он сердито и зашагал впереди Оке в склад. – Из-за чего вы, собственно, поругались тут утром?

– Я опоздал, и он пригрозил, что меня выгонят, – ответил Оке угрюмо.

– И ты так сразу и ушел?

– Да!

– Было бы умнее дождаться меня.

Энглюнд повысил голос так, чтобы было слышно в магазине:

– Здесь я решаю, кого увольнять, а кого нанимать. Если хочешь, можешь остаться.

Оке на секунду заколебался.

– Нет уж, лучше я уйду.

Энглюд пожал плечами, подошел к кассе и достал десятку.

– Получай с походом, – сказал он. – Я напишу отзыв, которого тебе не придется стыдиться. Жаль, что ты не поладил с Куртом…

* * *

Первым местом, куда обратился Оке в поисках работы, была булочная в Норрмальме. Там требовались два ловких юноши, которые могли бы развозить французские булочки на велосипедах. Оке решил, что тут представляется двойной шанс получить работу, и зашагал туда, преисполненный надежд.

Однако не он один рассуждал подобным образом. С открытием булочной желающие выстроились по одному, и очередь вытянулась вдоль всего тротуара. Каждый раз, как открывалась дверь, к сырому и холодному утреннему воздуху примешивался запах теплой печи и свежего хлеба.

– Если придется стоять долго, сэкономишь на завтраке, – сострил кто-то, пытаясь развеять мрачное настроение.

– Совсем как на призывном пункте в день мобилизации, – подхватил сосед Оке и спросил, нет ли у кого покурить. – Что-то с этой булочной не то, раз они ищут сразу двух рассыльных, – продолжал он. – Но попытка не пытка!

У него было крайне мало шансов на успех… Когда подошла его очередь, краснощекий булочник сразу же зашумел:

– Какого черта! Нам нужны рассыльные, а не пожилые холостяки… Следующий!

Оке несмело протянул свою рекомендацию могущественному булочнику, чей белый передник был испачкан в муке и жире не меньше, чем у его подчиненных.

– «Ушел по собственному желанию»! – прочитал булочник иронически. – Небось занесся! Таких нам не надо.

Оке спрятал свою рекомендацию, которую считал такой прекрасной, и зашагал вдоль нетерпеливо ожидающей очереди.

– Тебе тоже от ворот поворот? – спрашивали его с участливым любопытством и растущей надеждой.

– Да, я показался им слишком заносчивым! – ответил Оке, вызвав отдельные смешки.

Фирме, выполнявшей почтовые заказы, срочно требовался упаковщик стеклянных изделий. Контора размещалась во дворе старого дома на улице Бругатан. Оке решил попытать счастья. В тот самый момент, когда он пришел, заведующий кадрами вышел из здания, явно пораженный тем, что ряд желающих вытянулся до самой подворотни.

– Есть среди вас опытные упаковщики?

Руки дружно взлетели в воздух, словно в образцовом классе в день экзамена.

– Гм… А справки есть?

После этого вопроса лес рук заметно поредел, и шеф скомандовал, пряча улыбку:

– Остальные могут шагать домой!

Но шагать домой – это никак не устраивало Оке. Это значило бы дать хозяйке повод для расспросов, а он вовсе не считал нужным доводить до ее сведения, что остался без работы.

Погода стала налаживаться. Выглянуло солнце, осветив крыши и площади бледным дрожащим светом. Оке попытался подавить назойливую тревогу и заставить себя наслаждаться тем, что может в будничный день слоняться по городу просто так, без всяких дел.

Под вечер он пошел в кафе АБФ, надеясь встретить там кого-нибудь из безработных товарищей по ячейке. Он застал на «полатях» и Геге и Акселя.

– Ну как, устроился? – спросил Геге бодро.

– Нет. Похоже, весь город– набит рассыльными, ищущими работы, – сказал Оке упавшим голосом. – В прошлом году ничего подобного не было.

– Разве можно сдаваться после первого дня! А вообще-то тебе лучше искать место ученика на каком-нибудь заводе и постараться приобрести специальность, пока не поздно. Я по своему недомыслию оставался рассыльным в радиомагазине, пока не исполнилось восемнадцать. Потом начался кризис, хозяин прогорел, и нас всех уволили. С тех пор у меня ни разу не было постоянной работы.

Геге достал из кармана новенький кисет и тщательно набил трубку.

– Рождественский подарок от матери, – сообщил он. – Знает, что человеку нужно. Трубку гораздо дешевле курить, чем сигареты.

Он сделал несколько затяжек и скорчил недовольную гримасу.

– Хотя первое время, пока она не прокурена, во рту все время вкус горелого дерева!

Аксель попросил у него табачку и привычно скрутил папироску.

– Тебе еще неплохо, Геге. Ты ведь живешь дома, – сказал он.

Геге задумчиво потер подбородок:

– И мне не всегда сладко. Ходишь в магазин, помогаешь с уборкой и воображаешь, что ты приносишь пользу дома. Но порой чувствуешь, что живешь, собственно, паразитом за счет братьев и сестер и небольшой пенсии отца – он работал раньше машинистом. Иногда мне кажется – учше было, когда мы все ходили без работы и когда нас жило пятеро взрослых в одной комнате, не считая кухни. Под конец месяца мы кормились главным образом обрезками, которые я добывал в мясных лавках. Тогда хоть на меня смотрели чуть ли не как на кормильца семьи!

– Обрезки? – переспросил Аксель с интересом. – Смотри ты, я даже как-то не подумал об этом.

Оке сидел молча, обдумывая совет Геге. В самом деле, искать работы на заводе – это самое разумное.

XI

Около Бергсюндстранда воду затянул тонкий сверкающий ледок, но у пристаней Лильехольмен она не замерзла и отливала тем же свинцово-серым цветом, что и батареи высоких газгольдеров на заводе угольной кислоты. Оке остановился возле будки мостового сторожа и долго рассматривал остров, прежде чем решился продолжить путь. В Норрмальме ему приходилось буквально разыскивать заводы; здесь же высился целый лес дымящих труб, тянулись один за другим закопченные кирпичные фасады и товарные склады из ржавой жести и досок со следами сурика.

В самом начале заводского района из земли торчала серая отполированная лысина скалы с венчиком из увядшей прошлогодней травы и жиденького кустарника. В голове у Оке вертелась песенка, которую он часто слышал в детстве:

Хотел собрать цветочки,

Сплести тебе венок,

Но в это время года

Цветов найти не мог.

Да-а, здесь вряд ли вообще что-нибудь может цвести. Со стороны гальванофабрики плыли едкие испарения, от которых першило в горле. Оке решил по ее унылому виду, что на это производство, должно быть, трудно найти рабочих; однако в воротах висело знакомое объявление: «РАБОЧИЕ НЕ ТРЕБУЮТСЯ».

Чуть подальше стояло серо-желтое здание, огражденное забором с неприветливой колючей проволокой поверху; железная створка ворот наглухо закрывала вход.

В здании размещалась текстильная фабрика с отдельной пристройкой для красильни, над которой клубился белый пар.

Вахтер высунул голову в окошечко и подозрительно посмотрел на Оке:

– Вам кого?

– Мне бы хотелось переговорить с управляющим. Я ищу работу.

– Управляющий не занимается наймом. Это входит в обязанности инженера Грюнбаха.

– А инженера можно видеть?

– Нельзя… У нас мест нет.

Окошечко неумолимо захлопнулось, и Оке двинулся вдоль забора дальше. В контору большого химического завода ему тоже не удалось проникнуть, но тут вахтер имел, очевидно, другие инструкции или же он просто пожалел паренька.

– Может быть, к весне что-нибудь наклюнется, – сказал он приветливо и записал фамилию и адрес Оке.

Однако подобные неопределенные ответы Оке уже слышал на нескольких машиностроительных заводах на Кунгсхольмен. Одними обещаниями не проживешь всю зиму… Он понял, что опять лишь впустую треплет подметки, и пошел обратно через мост, сотрясавшийся под тяжестью трамваев и мощных грузовиков. Странно, даже за мостом тротуар продолжал колебаться под ногами у Оке…

Голод острой болью пронизал желудок. Потом боль прошла, но слабость осталась. Казалось, в сосудах не осталось ни капельки крови, мышцы совсем онемели. Что, если он потеряет сознание? Может быть, «скорая помощь» доставит его в больницу, где он сможет поесть и отдохнуть?

Асфальтовый бугор улицы Хурнсгатан окутался легкой мглой, словно далекая горная вершина… Однако сознание не изменило Оке. Неделя полуголодного существования и дня два совершенно без еды – этого еще недостаточно, чтобы доконать молодой, здоровый организм.

Оке не мог удержаться от того, чтобы не заглядывать в витрины продовольственных магазинов, хотя они только хуже дразнили его голодный желудок. На подносах лежали горы еды. В одном месте он услышал сквозь полуоткрытую дверь певучий звук колбасорезки. «Обрезки!» – пронизала его волнующая мысль, но войти он не решился: слишком много покупателей столпилось в магазине.

Лишь где-то в Старом городе он набрел на лавку, владелец которой как раз в этот момент стоял в одиночестве и клевал носом за прилавком. Это был полный седой господин, он приветливо приподнял картуз, приветствуя входящего Оке, и, казалось, весь так и излучал доброту:

– Чего изволите? Оке запнулся.

– У вас есть… Я хотел сказать… Не могли бы вы дать мне обрезков?

Улыбка превратилась в лед, и на Оке уставились злые свиные глазки:

– А ну, давай-ка убирайся, пока я не позвал полицию, чтобы тебя засадили за бродяжничество!

Оке круто повернулся и выбежал на улицу с горящими от стыда щеками. Даже нищий из него не получился!

Не успел он отойти на несколько кварталов от лавки, как шум уличного движения прорезал громкий свист. Решив, что это полицейский, он в ужасе приготовился улизнуть в переулок, где знал множество укромных мест и проходных дворов.

– Оке-е! Ты оглох?

Молодой шофер, один из членов ячейки района Васа, остановил свой грузовик и кричал ему вслед:

– Если тебе еще ничего не удалось найти, беги скорей в «Электробюро» на Дроттнинггатан. Я был там только что и слышал, что им нужны люди на склад.

Оке просиял. Кажется, сегодняшний день все-таки принесет ему удачу!

– Спаси-ибо!

Видно, только так и можно. Искать работу наобум бесполезно; зато своевременный совет может подправить дело.

В «Электробюро» было что-то в самой атмосфере, что сулило успех. Заведующий складом надписывал только что взвешенные ящики, но при виде Оке засунул карандаш за ухо и осведомился, в чем дело.

– Люди нам нужны, это верно, – сказал он. – Сколько вам лет?

Оке быстро прикинул про себя: похоже, что всем этим парням, которые заняты здесь сортировкой электропробок, лампочек и других товаров, лет около двадцати.

– Мне исполняется восемнадцать в этом году, – ответил он, стараясь казаться постарше.

Заведующий призадумался.

– Лично я не имею ничего против того, чтобы взять вас, но…

Затаив дыхание, Оке ждал продолжения. – Но, прямо сказать, не решаюсь!

– Почему? Вы сами увидите, что я отношусь к работе добросовестно. К тому же можно позвонить моему прежнему хозяину и проверить.

Оке достал свою уже порядком поистрепавшуюся справку, но заведующий складом только махнул рукой:

– Плевал я на справки! Люблю сам убедиться на деле, на что годен человек. Но вам слишком много лет.

Оке все еще ничего не понимал. Слишком много Лет для самой обыкновенной складской работы, хотя ему исполнилось семнадцать всего лишь полтора месяца назад?

– Видите ли, в чем дело, – объяснил завскладом чистосердечно. – Все работающие здесь состоят в профсоюзе, кроме самых младших. На каждого, кто достиг восемнадцати лет, распространяются положения коллективного договора. Следовательно, им надо платить больше. Фирма не хочет иметь осложнений с профсоюзом в этих делах, поэтому меня ожидают неприятности, если я найму кого-нибудь старше четырнадцати – пятнадцати лет. – У заведующего были свои причины осуждать директивы начальства. – Что до меня, так я бы предпочел взять вас. С теми, кто приходит сюда прямо со школьной скамьи, слишком много возни – постоянно путают, что куда класть.

С поникшей головой Оке пришел домой и лег на кровать. Он был маленьким винтиком в неутомимой машине города, но совершил непростительную ошибку, чуть ли не добровольно позволив заменить себя другим. Машина не станет из-за такого пустяка. Он может разбить в кровь кулаки о ее железный корпус, но ему теперь уже не найти себе в ней места…

С таким же успехом можно дремать дома под одеялом, стараясь ни о чем не думать и ничего не хотеть… Голова сделалась легкой, как воздушный шар. Его понесло прямо вверх, к лохматому облачку. Тело окутал белый туман, полный острых, блестящих иголочек, которые с легким звоном кружились вокруг него.

– Вы заболели?

Задремав, он не заметил, как вошла хозяйка. Она поставила на ночной столик графин с водой и дребезжащий стакан.

– Да, что-то горло болит. Наверно, грипп, – поспешил извернуться Оке.

Она посоветовала ему выпить горяченького и вскоре принесла чашку кипятку с медом.

– Лучшее средство против простуды. Пейте, пока не остыло, – предложила она заботливо, как и надлежало обращаться с аккуратно платящим съемщиком.

Если бы она знала, что у него нет ни гроша! Сладкий напиток прогнал слабость, и прояснившийся мозг с прежним упорством занялся все той же проблемой.

Он полистал несколько полученных от Геге брошюр, проглядел газету, купленную, когда у него еще были деньги, потом попробовал одолеть главу в романе, взятом в городской библиотеке.

Чем бы он ни пытался занять себя, тревога не оставляла его. Пусть хозяйка думает, что хочет. Придется встать и дойти до Брюггаргатан.

* * *

В клубе он застал лишь Рашпиля и Бьёркнера. Они сидели сегодня, в виде исключения, молча, сосредоточенно разыгрывая партию в шахматы. Матрос облачился в гражданскую одежду и преобразился до неузнаваемости: чересчур короткие спортивные брюки, летний пиджак из тонкого материала и синий в белый горошек галстук, выглядевший на его мощной шее, словно бабочка на шее быка.

– Привет юному рекруту из авангарда пролетарской молодежи Геге, – процедил Рашпиль презрительно, поднимая глаза от шахматной доски.

Бьёркнер многозначительно ухмыльнулся и сделал неожиданный, но хорошо продуманный ход:

– Шах! И мат следующим ходом! С тебя чашка кофе. Он взглянул на стенные часы и сгреб фигуры с доски. – Четвертый час играем. Теперь тебе уже не придется отыграться.

– Увольнительную получил? – спросил Оке.

– Нет. Королевский военно-морской флот Швеции придерживается тех же взглядов, что Рашпиль: он неодобрительно относится к революционному авангарду. После нашей голодовки, когда мы протестовали против лежалой селедки и гнилой картошки, офицеры стали присматриваться ко мне. Потом нашли у меня в койке во время похода пачку «Стормклоккан», и моя песенка была спета. Сначала засадили за решетку за подрывную пропаганду, а там и совсем уволили.

– Ты явно не понял меня, – возразил Рашпиль. – Я как раз отнюдь не считаю вас революционерами.

Обеспечив себе последнее слово, он постучал ложечкой по чашке, подзывая официантку.

– Проглотишь чашечку? – спросил он Оке.

– Нет-нет, я спешу.

– Ну, составь нам компанию, – настаивал Бьёркнер.

Оке замялся:

– У меня денег нет.

– Так и скажи! – прорычал Рашпиль. – Да садись же!

Оке жадно вгрызся в заказанную для него булочку, но от кофе его сразу замутило.

– Спасибо древним китайцам или персам, что они изобрели шахматы, а то бы можно было околеть от скуки в такую сиротскую зиму, – философски заметил Рашпиль.

– Тебе не терпится дождаться снега и льда, да чтобы их хватило на много месяцев, а по мне – так скорее пришла бы весна, чтобы опять открылось судоходство на северных линиях. Тогда будет больше шансов наняться на какую-нибудь старую калошу, – возразил Бьёркнер.

Ожидание – именно это слово характеризовало всю атмосферу в кафе. Ждали снегопада (можно наняться на уборку снега!) или путевки в Смбланд от Конторы по трудоустройству безработных; ждали скорого краха всемирного капитализма или его оживления на базе высокой конъюнктуры, что хоть обещало постоянную работу на несколько лет. Воздух был насыщен ожиданием, и это обычно придавало особую горячность дискуссиям.

Чего мог ожидать для себя Оке? В призрение бедных он обратиться не мог, так как прописался лишь много времени спустя после приезда в город и не считался еще стокгольмцем.

– Сколько дадут в ломбарде за новый костюм? – спросил он.

– Четвертной, – ответил многоопытный Рашпиль.

Это было меньше, чем хотелось бы Оке; однако на двадцать пять крон можно добраться домой, в Нуринге. Бабушка обрадуется его возвращению, да и дядя Стен не выставит его за дверь, хотя и сам остался без работы в эту зиму.

С чего это, собственно, Курт подарил ему новехонький костюм? Или это был жест парня, стремящегося играть роль молодого сноба, который привык разбрасывать деньги налево и направо? Теперь настал черед Оке отдавать ни за что дорогой костюм.

«Что легко далось, с тем легко и расстаешься», – говаривала бабушка.

Время приближалось к полшестому, и поток людей, направлявшихся в кафе, стал гуще. Вошла Эдит в обществе стройного, бледного, серьезного молодого человека, которого Оке не видел раньше. На лацкане пиджака у него виднелся значок социал-демократического союза молодежи.

– «Единый фронт» еще не распался? – заинтересовался Рашпиль. – Давненько их не видели вместе.

– Сверре, кажется, усердно занимался. Готовится пополнить собой ряды избранных членов партии соци, – ответил Бьёркнер.

– И тогда юная председательница ячейки Васа пойдет по его стопам. Чем она лучше других женщин? А их политические воззрения определяются взглядами жениха.

Бьёркнер вертел между пальцами две шахматные фигуры – белая королева и черный король.

– Ты уверен, что в данном случае не получится наоборот?

Эдит взяла Сверре под руку, поднимаясь по лесенке к ним на «полати».

– Выглядите так, словно недавно отпраздновали помолвку, – приветствовал их Бьёркнер.

– Угадал. Помолвка состоялась на рождество.

Рашпиль тряхнул головой; черный чуб промелькнул в воздухе вороновым крылом.

– В торжественной обстановке? Золотые кольца, елка с желто-голубыми флажками, каша с миндалем и домовой на чердаке – как и полагается у мещан.

В воздухе над столом неожиданно мелькнул оранжевый шарик. Оке поймал его в полете, чуть не столкнув локтем свою чашку.

– Сладкие, сочные апельсины! Исключительно удачная партия! Пользуйтесь случаем!

Следующий шар попал в Рашпиля. Стоя внизу, Аксель со смехом опустошал свои раздувшиеся карманы, хотя их содержимое составляло весь его дневной заработок.

– Вот так! Наконец-то я от них отделался! – заключил он, посылая последний апельсин Оке.

Оке с таким нетерпением впился ногтями в кожуру, что сок брызнул между пальцами. Апельсины немного перележали, но никто, кроме Эдит, не заметил этого.

Принимаясь за второй апельсин, Оке вдруг вспомнил, где видел Акселя в первый раз. Тот стоял целый день с ящиком апельсинов под холодным осенним дождем у стройки через улицу от букинистического магазина, безуспешно стараясь распродать свой товар.

* * *

На следующий день Оке заложил костюм и двинулся прямиком на Центральный вокзал, спеша купить билет, прежде чем пересилит искушение истратить деньги на что-нибудь другое. Потом он пошлет телеграмму домой, уложит вещи и сообщит друзьям и хозяйке о своем решении покинуть город «больших возможностей».

Ночью выпал долгожданный снег, очистив воздух своими пушистыми хлопьями. Мостовая Васагатан покрылась бурой слякотью, зато часы у вокзального здания и обе круглые медные башенки на площади Норра Банторгет оделись в ослепительно белые снеговые шапки. Если Акселю, Геге и Рашпилю повезло, то они в этот момент орудуют лопатами где-нибудь на улице или на набережной.

В билетном зале какой-то незнакомый человек окликнул Оке:

– Вы не купите у меня залоговую квитанцию? Я заложил совсем новые часы, но остался без денег, а мне надо купить билет на вечерний поезд в Упсалу.

– Знаю я эту сказку! – ответил Оке, становясь в очередь у кассы.

Залоговая квитанция! В самом деле, на что она ему в Нуринге? Его осенила счастливая мысль, и он побежал вдогонку за ловкачом с «новыми часами», который уже искал покупателей в другом конце зала.

– Послушай-ка! Не купишь ли ты у меня квитанцию – ни разу не ношенный костюм, отличный материал.

– Я не люблю, когда первый попавшийся обращается ко мне на «ты».

– Ладно, не представляйся! Отдам за пятнадцать крон. Все равно ты неплохо заработаешь.

Ошарашенный напористостью столь юного коллеги, свободный предприниматель даже слегка растерялся.

– Ты только не размахивай бумажкой! И так уже фараон на нас косится, – предостерег он.

Все же опытный комбинатор взял свое – после непродолжительных переговоров они сошлись на десяти кронах. Для Оке эти деньги все равно были настоящей находкой. Теперь он, если захочет, может остаться в Стокгольме еще дня на два. Вдруг в последний момент подвернется работа?!

Он отложил покупку билета и направился вместо этого в столовую, какие обычно располагаются на вторых этажах старых домов с просторными комнатами. «Частная столовая Марианны» славилась своими бутербродами и закусками. Готовясь к приходу своих постоянных клиентов, хозяйка столовой отправилась в традиционный обход и с ужасом обнаружила, какому опустошению подверглись только что расставленные блюда и подносы. Сколько намеревается еще проглотить этот худой приземистый юноша? Хорошо, что горячие блюда подаются порционно, не то с такими едоками она бы быстро прогорела!

Оке заставил себя есть возможно медленнее, чтобы продлить удовольствие.

Когда он снова вышел на улицу, город показался ему совершенно переменившимся. Белые крыши и припудренные снегом деревья в парках были озарены новым, радостным светом.

XII

Еще горели уличные фонари, и только разносчики газет успели оставить свои следы на заснеженной Каммакаргатан. Оке поглядел в обе стороны, потом поднял глаза на фасады домов. Повсюду темные окна с опущенными занавесками… Убедившись, что за ним никто не наблюдает, он подбежал к ближайшему киоску, выбрал в ящике несколько газет, сунул их под пальто и вернулся в подворотню. «Нужен мальчик-рассыльный. Есть возможность обучиться специальности», – гласило объявление фотографии, расположенной где-то в Эстермальме. Оке вернул газеты на место. В фотографию предлагалось обращаться от восьми до девяти – на этот раз он постарается быть первым в очереди.

Жители Эстермальма просыпались поздно. Больше часа он стоял в одиночестве и мерз у дверей фотоателье, пока не появилась молодая женщина, которая принялась отпирать двери.

– Вы чего ждете? – поинтересовалась она.

– Ищу работы и решил, что лучше прийти пораньше.

– Место уже занято.

– А ваше объявление в сегодняшней газете?

– Место было занято еще вчера, вечером. Произошло какое-то недоразумение – объявление должно было быть снято, – объяснила она с деланным сожалением в голосе.

У Оке даже не хватило сил разозлиться. Охваченный тупым отчаянием, он побрел в сторону Стюреплан. Какое число сегодня? Восемнадцатое февраля…

Близится новый месяц, а он все еще не знает, как наскрести денег для оплаты комнаты или билета домой, покупку которого откладывал со дня на день. Единственный оставшийся у него предмет, подходивший для превращения в звонкую монету, – псалтырь, подарок ко дню конфирмации, уложенный в чемодан по настоянию бабушки, – дал ему семьдесят пять эре в букинистической лавке, специализирующейся на религиозной литературе. Этого хватило на кашу к завтраку, но вскоре голод вспыхнул снова, обжигая внутренности изнуряющим пламенем. Остается испытать еще один выход – биржу труда, в которой Геге стоит на учете уже не первый год…

* * *

Сначала он попал в комнату ожидания с голыми стенами, окрашенными в неприветливый сине-зеленый цвет. На длинных деревянных скамьях вдоль стен сидело десятка два безработных; они не сводили глаз с черной доски, на которой записывались сведения о случайной работе. Оке попробовал выяснить, кто последний в очереди на регистрацию.

– Заходи прямо в контору. Мы уже все получили свои жетоны.

За столом сидел мужчина в темном халате, роясь со скучающим видом в картотеке. Оке пришлось простоять довольно долго, прежде чем служащий соизволил поднять взор и обратиться к нему с вопросами:

– А вам чего надо? Вы здесь раньше бывали? Какую работу ищете?

– Согласен на все что попало.

– «Что попало»! Разве вы не видели в объявлении при входе, что у нас здесь разные отделы по профессиям?

– Больше всего мне хотелось бы попасть на завод, но…

– Тогда вам в соседнюю дверь, – прервал его служащий с нарастающим раздражением.

– Но если на завод попасть нельзя, то я согласен быть рассыльным, – продолжал Оке.

Служащий достал карточку и стал заполнять ее с видом великомученика.

– Адрес – Каммакаргатан.

Не успев еще записать номер дома, он уже задал следующий вопрос.

– Вы живете у родителей?

– Нет.

– Значит, у родственников?

– Нет, у меня нет никого родных в городе.

– Вы здесь одни?! Да как это можно – семнадцатилетний мальчик приезжает – куда! – в Стокгольм и снимает комнату!

Столь вопиющий пример юношеского безрассудства явно не укладывался в параграфы биржи и совершенно вывел служащего из равновесия. Он решил поскорее отделаться от случая, сулящего осложнения, порвал бланк и заявил кисло:

– Я не могу заполнять на вас карточку, раз вы даже не знаете, какую работу хотите!

Объявление «Не останавливайтесь на улице около здания биржи» Оке не задело – он и без того решил на будущее держаться подальше от этого грязно-коричневого дома с казарменными окнами и бросающимися в глаза черными водосточными трубами.

Оке хорошо знал, что грозит ему, если он попадет в руки властей, хотя он виновен лишь в том, что искал работу в Стокгольме: отправка домой, в Нуринге, за счет органов призрения. А там… Он заранее представлял себе шепот и хихиканье за его спиной:

«Вот чем кончил наш стокгольмец! Муниципалитету пришлось платить за его проезд домой. Неудивительно после этого, что налоги растут!»

Оке остановился на гранитном виадуке через Кунгсгатан и посмотрел вниз на поток людей. Деловитые господа с портфелями в руках, конторщицы, торопящиеся использовать обеденный перерыв, упитанные гуляки, элегантные дамы, с вожделением заглядывающие в витрины, мечтая о новом, еще более дорогом манто…

Он чувствовал себя несравненно более заброшенным я одиноким, чем под хмурым зимним небом на уединенном острове в Балтийском море.

* * *

Единственное учреждение, куда может ходить безработный, не испытывая возрастающей с каждым шагом неловкости, единственное место, где можно получить что-то даром, не попрошайничая, – это городская библиотека.

Оке прошел в общий читальный зал погреться и просмотреть свежие газеты. Рабочая пресса писала под большими заголовками об исходе выборов в Испании. Коммунистические газеты сообщали о блестящей победе над реакцией. Партии народного фронта – коммунисты, социал-демократы и левые – собрали абсолютное большинство, получив в кортесах[42] 278 мандатов из 473. Анархисты и синдикалисты, пользующиеся значительным влиянием среди рабочих, отказались от своих бесплодных антипарламентских установок и приняли участие в выборах. В Барселоне левые партии получили перевес в 100 тысяч голосов. Среди избранных – бывший премьер Каталонии Компанис, приговоренный этой зимой к тридцати годам каторги.

Героические горняки Астурии избрали известную революционерку Пассионарию[43] и еще одного коммуниста. Коммунистическая партия, ранее не имевшая представителей в парламенте из-за террора и несправедливой избирательной системы, получила 14 мандатов.

Закрытые было помещения рабочих организаций открылись вновь; перед мадридскими тюрьмами проходят массовые демонстрации с требованием освободить 30 тысяч политических заключенных, томящихся в застенках страны.

Многие известные фашистские лидеры провалились на выборах. Сын бывшего диктатора Примо де Ривера, выставивший свою кандидатуру в восьми провинциях, нигде не был переизбран.

Энтузиазм корреспондента, отчетливо пробивавшийся сквозь сухие факты телеграммы, заразил Оке. Есть еще в мире места, где дела идут так, как надо!

Но Испания – это так далеко, да и что он, собственно, знает об этой стране? Хотя у него хорошая зрительная память и он может в любой момент изобразить на бумаге контуры Пиренейского полуострова, его познания о внешнем мире явно оставляют желать лучшего.

Кастаньеты, жаркие ночи,

Красное как кровь вино…

Кружевные Мантильи вокруг темных женских головок. Трубадуры под озаренными луной балконами, тореадоры на арене цирка, залитой ярким южным солнцем… Нет, подлинная жизнь Испании заключается, конечно, не в этом.

Что он учил в школе? Мадрид – столица, расположен в центре страны на горном плато. На северном побережье имеется город Бильбао – промышленно-торговый центр с лежащими поблизости богатыми железными рудниками. И еще одна строчка, которую было одинаково трудно заучить и забыть.

«Эбро, Дуэро, Тахо, Гвадиана и Гвадалквивир».

Если он хочет узнать побольше, нет ничего проще – надо только пройти в главный зал библиотеки: громадный цилиндр, полный красных книжных корешков и той особой тишины, которая возникает, когда много людей старается тише говорить и ходить.

Путевые очерки об Испании имелись во множестве. Они содержали много живописных деталей из так называемого народного быта, но мало говорили о повседневной жизни рабочих и крестьян. Оке без труда узнал типичный туристский подход к пейзажам и людям, к которому с детства научился относиться с недоверием, и перешел в зал исторической литературы.

«Чтобы узнать настоящее, надо начинать с изучения прошлого», – гласил один из любимых афоризмов Хольма.

Оке чуть не заснул над громадными фолиантами о королях и предводителях ордена иезуитов, о войне за испанское наследство, с ее хаосом событий и имен. Начав с походов и интриг на испанской земле англичанина Мальборо и австрийца Евгения Савойского,[44] он обратился к периоду господства мавров в цветущей Гренаде. Правда, он оказался ближе к миру сказок, чем к той истине, которую искал, но зато время шло быстро.

Перед тем как уходить из библиотеки, он еще раз заглянул в общий читальный зал и немало удивился, увидев Акселя с французской газетой в руках:

– Ты сегодня не на уборке снега?

– Жетоны на этот вид работы есть не только у меня, а еще примерно у восьми тысяч человек. Сегодня утром имелось работы всего лишь для двух тысяч, – ответил Аксель, откладывая газету.

– Где ты научился французскому? – продолжал удивляться Оке.

– В латинской гимназии… Да уже почти все позабыл.

Сдержанные ответы Акселя не располагали к дальнейшим расспросам. Они прошли вместе в сторону Каммакаргатан, беседуя на более общие темы; на углу Аксель предложил Оке пройти с ним немного по Дроттнинггатан.

– Я теперь поселился в холостяцкой гостинице в Сёдэр. А тебе только полезно прогуляться перед сном.

Оке успел нагуляться досыта за день, но не хотел расставаться с товарищем. Ему вдруг стало невмоготу оставаться наедине со своей неуверенностью и притаившимся страхом. Все же около Шлюза он остановился, намереваясь повернуть обратно.

– Пойдем заглянем в гавань. Там тихо, спокойно, можно поговорить, – настаивал Аксель.

Портовые здания хмуро глядели темными окнами, под заснеженными брезентами на пристанях лежали горы товаров, высоко к небу вздымались железные руки подъемных кранов, неподвижные, словно деревья в морозную ночь.

Аксель глянул на часы Мореходного училища:

– Мне нужно быть в гостинице до десяти вечера, так что еще есть время. Приходить слишком рано мне тоже не улыбается. В нашей комнате двадцать коек, воздух такой, что хоть ножом режь. – Он передернул плечами и продолжал, словно споря с самим собой: – Бывает, конечно, еще хуже. Прошлой осенью я целый месяц прожил в штабеле досок. Устроил себе логово – постелил газеты и два одеяла, так что замерзнуть насмерть не мог. И все-таки каждый раз, когда я заползал в эту сырую нору, у меня в груди словно лед намерзал… А как на всю ночь зарядит дождь – тут уж не до сна. Так что было время поразмыслить… На таких, как Геге, держится вся наша организация. А я, наоборот, сам держусь только благодаря ячейке. И так проходит молодость… Живешь – лишь бы день убить. Настоящая мокрица под камнем! Хуже всего, что к этому привыкаешь. В конце концов уподобишься оборванцам в порту с их единственной мечтой в жизни: чтобы сегодня пришло достаточно «торговцев» с полугнилыми фруктами и можно было заработать на разгрузке на пол-литра и на девку в субботний вечер.

Оке искал, что возразить, чтобы защитить товарища и самого себя от безнадежного пессимизма, но что мог он сказать Акселю с его многолетним опытом унижений, голодного и бездомного существования?

Впрочем, похоже было, что Аксель вовсе и не ждет от Оке никаких высказываний. Он явно испытывал облегчение от возможности излить душу молчаливому слушателю.

– Мы твердим, что безработица доказывает нежизнеспособность капитализма. Не вернее ли будет несколько видоизменить эту формулировку? Разве капитализм может вообще существовать без безработицы? Как ни говори, для капиталистов только удобнее, что постоянно имеются люди, которые торчат у заводских ворот и клянчат работы. При таком положении легче заставить тех, кто стоит у машин, мириться с низкой заработной платой. Можно запугать их до такой степени, что они будут молча глотать все и подчиняться. Экономисты называют нас резервной рабочей силой. Как это звучит порядочно и научно! Для них мы не люди, а только цифры в статистике. Занимайте свое место в цифровых колонках и помалкивайте!

– Но ведь ты учился, у тебя должно быть больше возможностей, чем у нас, остальных, – заметил Оке.

– А что толку, если у тебя нет аттестата? Я учился в третьем классе гимназии, когда умер отец. Скромный банковский служащий с либеральными идеями и маленьким заработком выбивался из сил на всякой дополнительной работе, чтобы семья могла, как говорится, вести достойный образ жизни. Мама не могла представить себе иной жизни, как в семикомнатной вилле в Стоксюнде, и все дети должны были, разумеется, получить образование. Не прошло и года после смерти отца, как она вышла замуж за коммерсанта. Несколько месяцев я еще выдерживал его опеку. Потом бросил школу и дом, решил стать рабочим, как другие члены ячейки. Безработица была для меня до тех пор лишь аргументом в отвлеченной дискуссии.

– И ни разу не был дома с тех пор?

– Нет. Правда, прошлой осенью встретил маму на улице – как раз стоял и продавал апельсины. Она явно не была обрадована тем, что и я занялся коммерцией, и с ужасом разглядывала мой костюм. Понимаешь, я забыл выгладить брюки, когда вылезал из своего логова утром!

Они стояли у подножия темной отвесной скалы, на которой не задерживался снег. Бывало, что здесь внизу, на рельсах, находили окровавленное тело…

– Ты не задумывался о том, как, собственно, легко навсегда исчезнуть из рядов резервной армии труда? – произнес Аксель негромко, подходя к краю набережной.

В самом деле, чего проще – наклониться вперед, пока не упадешь. Никакой головокружительной высоты, как там наверху, на скале, но та же гарантия, что назад уже не вернешься.

Никого из портовой охраны не видно. С ближайшего судна все равно не подоспеют, взобраться обратно на обледеневшую набережную без посторонней помощи невозможно. Оке стоял с минуту словно завороженный, глядя на отражение фонаря на поверхности бегущей воды. Стоит нити лампы перегореть, и бесследно исчезнет эта беспокойная живая игра огоньков в холодной, темной, как вечность, воде…

Жаркая волна гнева обдала его, и Аксель невольно отступил назад, услышав неожиданно резкий ответ:

– Верно… Но мы не из тех, кто сдается!

XIII

Пронзительно продребезжал будильник. Сразу же вслед за этим Оке услышал, как фыркает над умывальным тазом его товарищ по комнате, и подумал, что ему самому, пожалуй, тоже нужно выйти – прочитать газетные объявления. Однако искушение полежать в постели еще с часок и подремать взяло верх.

Было уже совсем светло, когда Оке наконец проснулся и отдернул занавеску. Какой-то парнишка с трудом поднимался в гору на основательно нагруженном велосипеде. Его усталый вид плохо сочетался с ярко-красной надписью на раме: «Молниеносная доставка».

Оке рассеянно проводил его взором, но тут же его осенила мысль, которая зажгла искру надежды в это хмурое утро: велосипедные бюро! Оке разыскал у хозяйки телефонный каталог и стал листать раздел учреждений. Выписав чуть ли не сто адресов и сгруппировав их по районам города и улицам, он двинулся в путь. Сначала прошел в Клара, оттуда – через Старый город в Сёдэр. Здесь было не так-то легко найти нужный адрес, и Оке открыл, что этот район куда обширнее, чем он предполагал раньше.

Повсюду его встречали однообразным отказом, как прежде на заводах, но он упрямо шел дальше, решив проверить весь список до конца. Уже темнело, когда Оке, спотыкаясь от усталости, возвращался обратно через только что отстроенный мост Вестербрун.

Третье бюро, в которое он зашел на Кунгсхольмен, находилось в полуподвальном помещении. На цементном полу лежали в беспорядке велосипедные покрышки. Под потолком висели на крючках запасные велосипеды и верные дождевики, на длинной деревянной скамье вдоль стены сидели в ожидании путевок рассыльные; одни курили, другие разгадывали кроссворды или читали детективные романы.

Шеф восседал около самой двери за сильно потертым, залитым чернилами письменным столом. В мусорной корзине валялись три пустые пивные бутылки, четвертая стояла на полу рядом, наполовину опустошенная.

– Нужен ли нам еще рассыльный? – переспросил он хриплым голосом и протянул руку за бутылкой. – Что ж, если вы умеете провезти тяжелый груз в гололедицу и хорошо знаете город, то…

Оке показал справку из магазина и промолчал о том, что никогда в жизни не ездил на грузовом велосипеде.

– Ладно! Приходи завтра, – решил хозяин в приступе пьяного добродушия.

Он сообщил Оке размер заработка, указал рабочие часы и записал себе в книгу фамилию нового сотрудника.

Выйдя из подвала, Оке испустил глубокий вздох. Где-то в глубине сознания затаилось чувство скрытой опасности, однако оно совершенно заглушалось самым главным: есть работа! Остальное все наладится.

С ближайшего угла он увидел Норр Меларстранд. Вдоль набережной выстроились вмерзшие в лед баржи и шхуны, на блестящей поверхности залива протянулись длинные полосы света от уличных фонарей. А что – пожалуй, стоит уж заодно решить и еще один вопрос сегодня?

В окне комнаты, где жила когда-то Карин, горел свет, но на двери стояла уже другая фамилия. Все же Оке позвонил. Открыл пожилой господин в халате и домашних туфлях.

– Нет, здесь нет никакой фрекен Бергман! – ответил он раздраженно и захлопнул дверь раньше чем Оке успел спросить, куда переехала Карин.

Дворник тоже ничего не смог ему сказать.

XIV

Короткие холодные зимние дни казались бесконечно далекими. По залитому ярким солнцем шоссе катили полчища одетых по-летнему велосипедистов, в цветочных ящиках на балконах Фредхелла[45] расцвели яркие петуньи. Здесь простирался городской район нового типа – ничего похожего на сплошные кварталы с цементированными дворами. Высокие дома стояли раздельно на лесистых холмах, оставив деревья и траву в неприкосновенности.

Веселая компания, устроившаяся на травке около дороги, приветливо помахала вслед грузовику. Возможно, это были тоже члены Союза молодежи, а может быть, их просто увлекла мелодия и энтузиазм молодых голосов:

Мы – молодая гвардия

Рабочих и крестьян…

Темноволосая хохотушка Ингер сидела на ящике с лимонадом, аккомпанируя на гитаре. Она приехала в Стокгольм из шахтерского поселка за Полярным кругом и совершенно перевернула представление Оке о северянах как о немногословных, замкнутых людях.

Аксель ожидал товарищей по ячейке в летнем лагере на берегу озера Меларен – любимом месте гуляний молодежи. Он провел здесь уже целый месяц, загорел, как бедуин, и не без гордости повел друзей осматривать свою палатку. Она была старая и залатанная, но зато он настелил в ней дощатый пол и поставил топчан.

– Давно я не имел такой хорошей квартиры! – похвастался он друзьям и предложил Геге и Оке преночевать у него: они собирались переспать в кустах, завернувшись в свои одеяла. – Тесновато будет, но как-нибудь поместимся.

Разбив палатки и расчистив свою лагерную площадку, члены ячейки поспешили к воде.

Между крутой скалой и поросшим березками мысом простирался залив с песчаным дном. Только в одном месте дно было глинистое и здесь густо росли камыши.

Шум голосов и плесканье быстро разогнали прибрежную тишину. Стая вспугнутых уток поднялась с воды и полетела в сторону небольшого островка в заливе. С уступа на скале кто-то махал друзьям рукой.

– Это Бьёркнер, – угадал Геге. – Его повадку издали узнаешь. Поплывем туда, позагораем…

В воздухе повеяло вечерней прохладой, но освещенные золотистым предзакатным заревом камни еще не успели остыть. Вдали мелькали белыми крыльями паруса яхт. Сверкающие красным деревом быстроходные катера проносились мимо мыса, поднимая мелкие волны, которые с легким шлепком разбивались о берег.

– Настоящие дельфины, – сказал Бьёркнер.

– Эх, сейчас бы подвесной мотор и прокатиться на просторе! – вздохнул Геге.

Оке прислонился спиной к скале. Пресная вода стянула веки, во рту появился легкий привкус ила. Он ощутил вдруг острую тоску по родному острову, морю, по шхунам, предназначенным для тяжелого труда в тяжелую погоду и пахнущим нефтью, салакой и дегтем.

Бьёркнер громко присвистнул – Ингер выбралась из воды на камень внизу и сняла купальную шапочку. Ее гибкие движения отличались бессознательной грацией.

– Вот это девушка! Смотри не прозевай, Геге!

– Она в нашей ячейке, – ответил Геге сухо.

– Ну и что ж?

– Ты можешь говорить что хочешь, но я считаю, что к нашим девушкам нужно относиться серьезно. Иначе пойдет болтовня, начнутся всякие осложнения, которые только повредят товарищеским отношениям и нашей организации.

Бьёркнер грубовато рассмеялся:

– Пойду искупаюсь еще раз…

Он прыгнул прямо с уступа и врезался в воду около самого камня, рисуясь перед Ингер.

– Тебе нравится Бьёркнер? – спросил Оке.

– Да. У него хорошая голова, и он, пожалуй, сделает больше, чем от него ждут.

Оке задумался, почему он никогда не мог относиться с полной непосредственностью к Бьёркнеру. Или он просто завидовал ему? Когда Оке с жаром включался в дискуссии в кафе, набив голову тем, что прочитал в газетах и брошюрах, Бьёркнер любил с улыбочкой ловить его на каждом непродуманном утверждении, на каждой неясной или напыщенной формулировке. Часто он для вида соглашался с доводами Оке и завлекал его в самые неожиданные ловушки.

– Пора одеваться! Поплыли обратно? – позвал Геге.

По краям травянистой поляны вырос уже целый город палаток, а велосипеды с красными флажками всё прибывали и прибывали.

С наступлением сумерек, когда с озера стал наползать белый туман и появились тучи комаров, вспыхнул большой костер.

Концертную программу открыли два баяниста, быстро собрав вокруг себя большую группу слушателей. Когда Эдит вышла прочесть стихи, кое-кто собрался уйти, но потом все вернулись.

– Я прочту отрывок из «Песен угольщика» Дана Андерссона.[46]

Звонкий голос, взлетающие к вечернему небу дым и искры, беспокойный отсвет огня на лицах рождали особое настроение. Песни звучали над лагерем до тех пор, пока от костра осталось лишь несколько подернутых пеплом угольков, но по-настоящему тихо стало лишь после полуночи.

– Этим летом наша ячейка держалась дружно, – сказал Геге удовлетворенно Акселю и Оке, когда они забрались в палатку.

* * *

Палатка была обращена одним скатом на восток, и Оке проснулся от невыносимой духоты. Снаружи доносилось жужжанье примуса, кряканье уток и утренний пересвист веселых пичужек.

– Ну и спишь ты! – приветствовал его Аксель, когда Оке высунулся из палатки, щурясь от яркого света. – Геге уже пошел купаться. Догоняй его, потом сядем завтракать.

Сквозь нежную зелень берез на мысу светились белые стволы. Трава еше серебрилась прохладной росой, но на скале уже нежилось на солнышке множество купальщиков. Геге и Бьёркнер брели по воде к берегу.

– Свежих газет не видел? – крикнул Бьёркнер.

– Нет.

– Кто-то уверял меня, будто по радио передавали о восстании в Марокко.

– В такую жару газетчикам приходится изощряться, как никогда… Вот они и решили, видно, мобилизовать себе на помощь Абд-эль-Керима,[47] хотя всем известно, что французы держат его уже десять лет в заточении на каком-то островке в Индийском океане, – заметил Геге скептически.

– Тут совсем другим пахнет, – возоазил Бьёркнер. – У Гитлера множество агентов по всей Северной Африке… Лучше я доеду на велосипеде до поселка – может быть, раздобуду газету.

Бьёркнер отсутствовал недолго. Влетев с невероятной скоростью на лагерную площадку, он отшвырнул в сторону велосипед и сложил ладони рупором:

– Члены ячейки, все сюда!

Слышно было по голосу, что случилось нечто чрезвычайное. Оке быстро подплыл к берегу и побежал в лагерь.

– Товарищи! Фашисты в Испании устроили путч. Их штаб находится в Марокко. Вся военщина на их стороне, они уже заняли большинство городов. Сообщают, что в Кадисе высадился иностранный легион. Фашисты передают, что овладели всей южной Испанией, но правительство категорически опровергает это сообщение.

Аксель протиснулся сквозь кучку ребят вокруг Бьёркнера и попытался заглянуть в газету.

– А что делает Народный фронт? – крикнул он нетерпеливо.

– Ничего определенного неизвестно. Но шесть тысяч рабочих отправились из Астурии в Мадрид защищать столицу. Вооружены динамитом, который захватили на шахтах.

– Кто возглавляет путч? Хиль Роблес,[48] конечно?

– Нет, какой-то генерал с Канарских островов, о котором я раньше и не слыхал. Его фамилия – Франко.

XV

В рабочих кафе Стокгольма склоняли на все лады испанские географические наименования, о которых несколько месяцев назад никто и понятия не имел. Попытка Франко осуществить неожиданный, молниеносный переворот потерпела крах, хотя он располагал тремя четвертями всей армии против простого народа, не прошедшего даже элементарной военной подготовки.

Ни одна военная доктрина не могла предусмотреть, что почти безоружный противник сумеет штурмовать казармы с тысячами солдат, сшибать грузовиками пушки и отбивать с помощью ножей и старых револьверов пулеметы, как это делали рабочие Барселоны в первые дни войны.

Нерешительное либеральное правительство уступило место более энергичному кабинету во главе с социал-демократом Кабальеро. Впервые фашизм натолкнулся на смелый, сплоченный отпор. Однако республике все еще угрожала смертельная опасность.

– Пал Толедо, – перечитывал Оке в сотый раз, всякий раз надеясь, что сообщение окажется неверным.

«Эбро, Дуэро, Тахо…»

Сворачивая на Брюггаргатан, он вспомнил заученную в школе строчку. Толедо лежит на берегу Тахо, к югу от Мадрида; если моторизованным колоннам фашистов удалось прорваться в этом месте, значит столице грозит окружение.

В рабочем клубе чувствовалось подавленное настроение – обсуждали последнее коммюнике испанского правительства.

В нем говорилось:

«В настоящее время фашистские войска, опираясь на значительное превосходство в вооружении и боеприпасах, полученных от иностранных фашистских правительств, развивают ожесточенное наступление в направлении Мадрида. Оборона Мадрида потребует больших усилий и жертв. Ситуация требует строжайшей военной дисциплины и сплоченности».

– Демократические державы не позволят фашизму проглотить еще и Испанию, – послышался с «полатей» спокойный, слегка задумчивый голос Сверре.

– Ты хочешь сказать, что Англия постарается удержать Гибралтар и баскские железные рудники? И что Франция останется верна своим свободолюбивым традициям? – осведомился Бьёркнер.

Он приподнял плечи, так что его мощная шея стала еще короче, и подчеркивал каждое слово ударом указательного пальца о левую ладонь:

– Франция остается капиталистической страной, хотя там сейчас правительство Народного фронта. Буржуазия осуществила революцию 1789 года, но сегодня она готова защищать самый прогнивший и отживший феодальный строй, хотя бы это означало, что у французских границ по Пиренеям появится фашистская армия!

– Законным правительством Испании является то. которое сидит в Мадриде, а не фашистские бунтари в Бургосе, – возразил Сверре.

– Однако для его победы необходимо посягнуть на священное право собственности и на право иезуитов удерживать в невежестве сорок процентов испанского народа. Или ты допускаешь возможность демократического строя в земледельческой стране, где половина земли находится в руках одного процента населения, а сорок процентов жителей остаются безземельными батраками?

– Конечно нет.

– Слава богу, мы хоть в чем-то согласны. Как ты думаешь, когда Пер Альбин пойдет на то, чтобы разрешить Кабальеро закупить пушки Буфорса?[49]

Сверре ответил уклончиво:

– Но ведь наши профсоюзы уже выделили пятьдесят тысяч крон в испанский фонд. Скоро у нас будет организован комитет помощи.

– Мало посылать только одежду и консервы. Если испанцы не получат оружия и боеприпасов, конец будет таким же, как в Абиссинии.[50]

* * *

В жилы шведской экономики влилась свежая кровь, пролитая на полях сражений в Испании, и на пароходных линиях наступило оживление. Бьёркнер нанялся на судно, перевозящее железную руду, и исчез из Стокгольма.

В один из вечеров в начале декабря, когда Оке работал сверхурочно и поздно вернулся домой, его встретила в коридоре хозяйка.

– Вам звонил какой-то Гоффен или что-то в этом роде, – сообщила она. – Просил прийти в ресторан «Будапешт».

«Пешт» находился в Клара и пользовался дурной славой, несмотря на доступные цены и неплохой струнный оркестр в венгерских костюмах. Оке сразу растерялся при виде нарядной ливреи швейцара, а метрдотель совсем доконал его строгим вопросом:

– Господин пришел один?

Зачем Геге выбрал такой ресторан, где требуется столько церемоний, чтобы получить место за столиком? Оке отыскал его в дальнем конце зала, в плохо освещенном углу, где обычно укрывались влюбленные парочки, а также люди, не склонные афишировать свое присутствие. Вместе с ним сидели Аксель, немецкий беженец, известный в клубе АБФ под именем Карла, и… Бьёркнер.

– Ты надолго на берег? – спросил удивленный Оке. Вместо ответа Бьёркнер подозвал официантку:

– Будьте добры – еще бутылку и два бокала.

– Хватит одного, – возразил Аксель. На столе перед ним стояла чашка кофе.

– Тебе придется пить вино, чтобы не умереть от жажды, так что привыкай сразу.

Бьёркнер рассмеялся с деланной развязностью и вылил остатки вина в свой бокал. Немец, называвшийся Карлом, недоверчиво глянул на Оке. Можно ли положиться на этого юнца?

– Хорошо, что ты пришел, – сказал Геге. – Он затянулся своей трубкой и произнес негромко: – Вот эти ребята отправляются сегодня вечером в Испанию. Но чтобы никто об этом не знал, пока они не переберутся через границу!

Оркестр заиграл сентиментальную мелодию «Мусталайнен», химическая блондинка за соседним столиком принялась подкрашивать губки. Со стороны кухни донесся чей-то голос:

– Два жарких!

Эти банальные детали с неожиданной остротой запечатлелись в сознании Оке, в то время как он силился понять значение принятого товарищами решения во всей его полноте. Скоро они окажутся в самом центре событий – > в непрерывно обстреливаемом и бомбардируемом Мадриде. Фронт проходил по западному предместью города, где три батальона добровольцев со всего света остановили первый штурм франкистов.

– До сих пор в Интернациональной бригаде не было ни одного шведа. Мы надеемся, что их станет там много, после того как узнают о нашем отъезде, – сказал Аксель.

Оке удивило, что Аксель, сверх всякого ожидания, держался спокойнее, чем Бьёркнер. А впрочем, это необычное хладнокровие и уверенность Акселя были понятны: впервые за много лет он точно знал, что будет делать завтра и послезавтра, знал, что наконец-то оказался нужен, и был хорошо подготовлен к выполнению того, что от него потребуется. В армии он считался одним из лучших пулеметчиков своей роты.

– Но с этим галстуком тебе придется расстаться! – воскликнул Бьёркнер.

И Карл поддержал его:

– Наин. Нехорошо.

Аксель обиделся:

– А что плохого в том, что он красного цвета?

– Да еще к синей рубахе! Ты мог бы с таким же успехом повесить на груди плакат: «Коммунист; направляется в Испанию».

– Ну и что же? Мы ведь не через Германию поедем.

– Все равно. Во главе парижской полиции стоит корсиканский фашист.

Геге тоже считал, что следует быть предельно осторожным, хотя бы ради немецкого товарища. Он снял свой скромный галстук в голубую полоску:

– Давай поменяемся.

Карл то и дело поглядывал на часы, советуя товарищам поспешить с обменом и допивать вино.

– Лучше попрощаться здесь, а не на вокзале, – предложил он, когда они вышли на улицу.

Геге попытался скрыть свои чувства за вымученной шуткой:

– Счастливо! И не давайте маврам перерезать вам глотку. От их грязных ножей легко может случиться заражение крови.

Оке крепко сжал руку Акселя и смог только повторить: «Счастливо!», хотя это, пожалуй, звучало странным напутствием для будущих фронтовиков.

– Спасибо за дружбу, – ответил Аксель тепло.

– Мы напишем при первом же случае, – обещал Бьёркнер.

Карл забыл от волнения, что должен играть роль шведского коммивояжера, и заговорил на родном языке:

– Ауфвидерзеен!

Это была единственная немецкая фраза, которую знал Оке. До свидания… Увидит ли он еще когда-нибудь хоть одного из этой тройки, направляющейся сейчас к Центральному вокзалу?

ХVI

Улицы залиты ослепительным солнечным светом, струящимся из светлой прозрачной выси. Один за другим идут люди в спортивных костюмах и с лыжами на плечах.

«Сегодня, пожалуй, погода даже чересчур хороша», – додумал Оке, одеваясь.

Многие успеют отправиться на воскресную прогулку еще до того, как сборщики средств обойдут свои кварталы. На этот раз речь идет не о поношенной одежде для раздетых испанцев – собирают деньги для шведско-норвежского госпиталя.

Хозяйка постучалась и вошла, неся утренний кофе. Эта честь стала выпадать на долю Оке с тех пор, как он расщедрился и решил платить за всю комнату, расставшись с возчиком молока, – тому надоело скитаться по углам, и он нашел себе отдельную квартиру.

– Писем нет?

– Нет. Видно, забыла она Андерссона… Но вы не расстраивайтесь, мало ли еще девушек в городе!

Оке натянуто рассмеялся, стараясь утвердить хозяйку в ее догадке. Почему молчат Аксель и Бьёркнер? Вот уже скоро два месяца, как он получил несколько строк, набросанных на листке из блокнота: «Сегодня ночью перебрались через границу. Нас разместили в старинной крепости в горах. Внизу раскинулся город – совсем как на картине, но он переполнен женщинами и детьми, бежавшими из Мадрида. В общем, все хорошо».

А каково им теперь? Газеты сообщают о штыковых боях на мадридском фронте. А штык – это прикрепленный к стволу винтовки нож, которым вспарывают живот противника.

Оке невольно содрогнулся при мысли о том, что, может быть, именно в этот миг его товарищи дерутся врукопашную с подонками из Иностранного легиона или со страшными маврами. Оставшись один в комнате, он невольно вспомнил слышанные в детстве старые рыбацкие сказки о дурных приметах и оправдавшихся предчувствиях.

Тревога выгнала его из дому слишком рано; однако, придя к условленному месту встречи – кафе на Норра Банторгет, – он застал там и Эдит и Геге. Они склонились над картой Стокгольма.

– Как ты думаешь, справится социал-демократическая молодежь с таким большим районом? – спросил Геге.

– У них записалось вдвое больше сборщиков, чем в прошлый раз.

– Надеюсь, наша ячейка придет в полном составе, и нам не придется краснеть.

Геге очень хотелось, чтобы комсомольцы собрали больше, но в то же время он радовался соревнованию. События в Испании прогнали уныние среди рабочих, вызванное слишком легкими победами фашизма. В рабочем движении наступило небывалое оживление.

– Да, чуть было не позабыл! – спохватился Геге и протянул Оке серый конверт с испанскими марками и штемпелями. – От Бьёркнера.

«Здорово, Геге! – гласило будничное начало. – Я очутился на время в тылу после четырех недель на передовой и могу теперь отвечать на твои письма без помех со стороны летающих кусочков свинца и гранатных осколков. Шведов собралось уже довольно много, и поговаривают о том, что из нас сформируют отдельную роту. Вчера прибыла группа гётеборжцев, они пополнят наши ряды после прошедших за последние недели боев. Карл пропал во время танковой атаки. Может быть, и ему удалось спастись, но надежд мало: франкисты обычно не церемонятся с пленными. Три шведа ранены, лежат в госпитале. Фашисты стреляют разрывными пулями, после которых остаются страшные раны.

У них множество немецких пушек и бомбардировщиков, и они сознательно бьют даже по гражданскому населению. Когда я вчера попал в Мадрид, в городе как раз вытащили из-под развалин пятерых мальчиков. Обнаружили также останки девушки лет двадцати – полголовы, рука и несколько тряпок.

От такого зрелища рвешься на фронт, едва успев выспаться и соскрести с себя грязь и бороду. Недавно мы взяли в плен пятьдесят четыре итальянца, захватили два грузовика с боеприпасами и три противовоздушных орудия. Хочу просить, чтобы меня перевели в ПВО. Увидеть бы, как врезается в землю горящий «Юнкере»! Они бомбят нас непрерывно.

В Кадис прибыли восемь тысяч итальянских солдат со всем снаряжением. Их бросят, наверно, в очередное наступление на мадридском фронте. Однако зверские бомбежки только закалили волю населения к борьбе. К тому же фашисты научились относиться с уважением к рабочему полку Листера[51] и к нам, интербригадовцам. Мы сменили лозунг «Но пасаран»[52] на «Нос отрос пасаремос!» – «Мы пройдем!», и мы и в самом деле продвигаемся вперед. Канонада удаляется от Мадрида.

Об Акселе ровным счетом ничего не знаю. Когда меня направили на передовую, он остался инструктором-пулеметчиком. Вновь прибывшие рассказывают, что в учебном лагере его уже нет, но и в батальон Тельмана он не прибыл. Однако особых оснований для беспокойства нет. Он ведь знает немножко по-французски, так что его могли включить в смешанное подразделение из испанцев и французов. Мне ничего не надо, вот только здорово было бы, если бы вы прислали шведско-испанский карманный словарик. Привет всем товарищам. Салюд!

С в е н».

Оке перечел еще раз:

«Особых оснований для беспокойства нет».

Но ведь Аксель мог пропасть таким же образом, как немец!

– Никаких вестей – хорошие вести, – заявил Геге. – Если бы Аксель погиб или был взят в плен, мы бы обязательно узнали об этом.

Эдит занялась распределением кварталов. Она писала привычной рукой конторщицы, но мысли ее явно были далеко.

– Сверре тоже помогает в работе Испанского комитета? – спросил Оке.

– Нет, он заболел, – ответила она негромко.

Глаза ее опечалились, и Геге спросил участливо:

– Что-нибудь серьезное?

– Его положили в туберкулезный санаторий. Оба легких поражены. Нелегко жить на одном кофе и булках, как это делал он, когда я познакомилась с ним в клубе.

Оке промолчал. Разве словами поможешь? Он почувствовал облегчение, когда появились остальные товарищи. Помещение наполнилось веселым гулом, у стола Эдит и Геге сразу стало тесно. Профсоюзники, трезвенники,[53] синдикалисты и молодые социал-демократы сгрудились вокруг своих уполномоченных.

Эдит протянула Оке бумажку с адресом и записала номер копилки:

– Квартал большой, работать там трудно, так что тебе нужно бы дать кого-нибудь в помощь.

Оке привык во всех общественных делах быть вместе с Геге, но тому надо было оставаться и направлять запоздавших на наиболее ответственные участки. К столу подошла Ингер. На голове у нее был черный берет, вокруг шеи она повязала тончайший красно-желто-лиловый испанский платок.

– Вдвоем справимся. Я была там во время сбора одежды, – сказала она, улыбнувшись Оке. – Пошли.

Они начали с переулка и разошлись по подъездам. Здесь они были желанными гостями. Часто не нужно было даже говорить, в чем дело, – достаточно протянуть копилку и поблагодарить за опущенные в нее монеты. Зато на главной улице квартала, где поселились жильцы побогаче, Оке предчувствовал осложнения.

Сквозь узкие щели чуть приоткрытых дверей на него смотрели равнодушные или недовольные лица. Так продолжалось, пока он не дошел до одной квартиры, где домработница протянула ему целую крону.

– Подождите, я скажу хозяйке, – предупредила она. Она исчезла в коридоре, и вскоре появилась пожилая дама. Тонкая рука с изящным браслетом держала сложенную бумажку. Проталкивая ее в узкую щель копилки, дама спросила:

– Как вы думаете – они победят?

Оке был поражен тоном вопроса – в нем звучала та же тревога, та же надежда, которую он ощущал сам.

– У меня товарищ на мадридском фронте. Он уверен в этом, – ответил он.

Обходя состоятельную часть квартала, он видел много доказательств того, что не одни лишь рабочие сочувствуют испанской республике. Это было, в основном, заслугой добровольцев. Их самоотверженная борьба требовала и от других, чтобы они определяли свои позиции и действовали в соответствии с этим.

Оке задумался над своим собственным пониманием происходящего – нет ли в нем противоречий?

С тех самых пор, как он понял, что романтическая болтовня школьных учебников о королях-воинах столь же далека от действительности, как Скалистые горы от песчаных дюн, среди которых он играл в индейцев, Оке возненавидел войну. Она представлялась ему как нечто крайне отвратительное. Откуда родилось это представление?

Он вспомнил санитара, рассказывавшего о немецком миноносце «Альбатрос», который выбросился на мель на Готланде после морского боя во время первой мировой войны.

«Палуба была скользкая от крови и ошметков человеческого мяса. Стоит вспомнить об этом, как меня тошнит и сейчас», – говорил тот.

Потом один швед, вернувшийся из Америки, описывал штыковой бой в сыром французском окопе; вспомнился также немец-коробейник, избегавший рассказывать о днях, проведенных во Фландрии. Глаза его ужасали какой-то странной пустотой – они видели жертвы горчичного газа в районе Ипра…

– Как успехи? – окликнула его Ингер.

Она управилась со всеми своими подъездами и ожидала его на углу. Оке рассказал о даме, пожертвовавшей десять крон.

– Так отчего же ты такой мрачный? – спросила она, заразительно смеясь.

У нее был большой рот, полные губы и красивые зубы. Лицо широкое, но черты правильные. Светлая чистая кожа подчеркивала темный цвет волос. Оке легко смущался, когда Ингер шутила с ним. Он считал, что она уж слишком подчеркивает, что он младший из них двоих.

– Ты живешь один? – спросила она вдруг, когда они подошли к Каммакаргатан.

– Да.

– Хозяйка любопытная?

– Не особенно.

– Сегодня вечером я встречаю одного финского товарища. Он пробирается в Испанию, и ему нужно будет найти безопасное место для ночлега.

Кровать возчика стояла еще на своем месте, запасное одеяло у Оке имелось.

– Могу принять его, но только ему придется уйти рано утром, – сказал он.

Разумеется, он обязан помочь человеку, который направляется в республиканскую армию!

Во имя невмешательства Испанию подвергли блокаде, хотя побережье Португалии было открыто для все возрастающего потока немецких и итальянских войск, а также военных материалов в адрес франкистов. Мексиканские суда, идущие в порты республики, перехватывались в Атлантическом океане, а в Средиземном море «неизвестные» подводные лодки топили советские суда, которые везли продовольствие, лекарства и истребители защитникам Мадрида. Весь мир знал, однако, что эти подводные лодки хорошо известны на оккупированных итальянцами Балеарских островах…

XVII

Велосипедное бюро расширялось. Оно переехало в более просторное подвальное помещение, и число велосипедов, висящих на крюках под потолком, и парней, ожидающих на скамейках вдоль стен, увеличилось. Однако главным предметом бесконечных разговоров в ожидалке по-прежнему оставался тотализатор.

– Эх, выиграть бы как следует! – философствовал Ерка, длинный, нескладный парень лет двадцати. Глаза его шныряли, как у сороки, выражая наглость, смешанную с трусостью.

– Лучше бы ты подумал о том, как вовлечь ребят в профсоюз и добиться сносных заработков, – ответил Оке.

Ерка ухмыльнулся.

– Ты, парень, никак рехнулся! Профсоюз! Пустое дело, только зряшная трата денег.

– Ерка прав, – согласился новичок, которого Оке надеялся склонить на свою сторону. – Я сам участвовал в забастовке, когда работал в пекарне. Организовали мы союз, да только он распался, и тех, кто оставил работу, выгнали. Это же не профессия – рассыльный, а так просто, временное занятие в ожидании другой работы. Какая уж тут сплоченность…

– Умей ладить с Оскарссоном, и он устроит тебя в мастерскую, где чинят наши велосипеды. Я уже собираюсь переходить! – похвастался Ерка.

Шеф отгородил себе отдельную конторку, сменил пивную на второразрядный кабачок и старался дать понять рассыльным, что он как начальство неизмеримо выше их.

Рассыльные сменялись часто, и скоро Оке оказался своего рода ветераном.

– Что же надо делать, чтобы быть в хороших отношениях с Оскарссоном? – спросил он едко.

Глаза Ерки забегали по сторонам. Его спас голос шефа, крикнувшего в окошко:

– Доставка от Фридхемсплана до Восточного вокзала! Чья очередь?

Оке подошел и получил путевку:

– Прицеп брать?

– Нет, там всего лишь две сумки, их надо сдать в камеру хранения.

Оке предпочитал длинные поездки не только потому, что они были выгоднее.

Научившись теперь бесстрашно передвигаться по запруженным машинами магистралям на своем грузовом велосипеде, он лучше всего чувствовал себя на улице – пусть даже дует ветер, идет дождь и ты везешь тяжелый, громоздкий груз.

Оскарссон протянул Оке письмо, адресованное в велосипедную мастерскую в Клара:

– Передай вот это на обратном пути и спроси господина Левина. Он даст тебе пятьсот крон для меня.

Оке ехал туда впервые и ожидал увидеть небольшую мастерскую с вывеской «Ремонт велосипедов». Вместо этого он очутился в длинном переходе, ведшем в помещение, которое раньше служило не то гаражом, не то мебельным складом.

Там было множество разобранных велосипедов, но рабочих – неожиданно мало. Оке сразу узнал несколько ремонтников: они работали раньше рассыльными у Оскарссон а.

Сам господин Левин стоял у сварочного аппарата, одетый в грязный комбинезон.

– От Оскарссона? Ему, конечно, деньги понадобились, – сказал он, принимая письмо.

Затем с явной неохотой вытащил потрепанный и засаленный бумажник, набитый ассигнациями:

– Триста крон. Больше ни гроша!

– Тогда я ничего не возьму, – ответил Оке.

– Ннууу… тогда четыреста?

Оке с недоумением слушал, как торгуется Левин.

– Оскарссон сказал, что я должен получить для него пятьсот. Если он ошибся, то позвоните и переговорите с ним сами.

Один из ремонтников, постарше, занятый сменой щитков на новехонькой дорожной машине, вступил в разговор:

– Последние его сведения оказались очень полезными, так что я думаю – не стоит с ним препираться; лучше дать, сколько просит.

Оскарссон расхохотался, услышав от Оке, как торговался Левин:

– Это ты здорово провернул! Я тебя не забуду. Мне нужен надежный человек, на которого можно положиться в денежных вопросах. У меня тут кое-какие дела намечаются! – заявил он важно.

Оке еще хорошо помнил корзину с пустыми пивными бутылками и грязный шаткий письменный стол, поэтому на него не так-то легко было произвести впечатление.

– Записать эту ездку в путевку?

Оскарссон слегка помрачнел:

– Это еще что за фокусы? Другие ведь не требуют оплаты за услуги, которые они делают мне попутно.

– Мы имеем право получать за все ездки, – настаивал Оке.

– Может быть, ты мне покажешь, где это записано?

Оке не позволил себе вспылить, но брякнул необдуманно:

– Нет… пока что!

Оскарссон выглянул в ожидальную, затем снова захлопнул окошечко:

– Вот как! А я уж подумал было, что у тебя профсоюз почти готов и ты не сегодня-завтра пригрозишь мне забастовкой!

Оке смолчал, но покраснел до корней волос. Кто же это донес?

– А ты подумал как следует о последствиях? Ты же знаешь, сколько мы берем почасно с заказчиков и сколько я получаю за дежурство у телефона и за то, что предоставляю вам помещение и велосипеды.

– Помещение – нам?

– Вот именно! Если прибыль не покроет всех моих усилий по организации этого бюро, я брошу все дело, и вы с вашим профсоюзом окажетесь на улице.

– Уж не хочет ли Оскарссон поменяться с кем-нибудь из нас? – отпарировал Оке.

– Нет, пока что воздержусь. Но что случится, если все бюро повысят процент рассыльным? Чем это кончится? Тем, что цены на доставку повысятся и люди станут обращаться в другие организации.

Оке красноречиво глянул на пачку денег.

– Эти деньги не имеют отношения к делу, – заявил Оскарссон, пряча их в карман.

– Ну, так как же? Мне оплатят ездку? – повторил Оке.

– До чего же ты упрям из-за каких-то грошей! Брось ты вязаться с этим. Лучше я поднесу тебе кружечку после работы.

К Оскарссону вернулось хорошее расположение духа.

– Спасибо, но сегодня вечером я занят. Лучше поднесите Ерке. Небось он заслужил, – ответил Оке и понял по тому, как передернулось красное лицо Оскарссона, что попал в точку.

* * *

Повесив велосипед на место, Оке направился прямо в клуб. Анархист сидел, как обычно, за своим столиком у окна, рядом с ним пристроился Рашпиль. Эта двойка стала уже чем-то вроде инвентаря, вроде неизменных цветочных горшков на столах.

Однако Рашпиль чувствовал себя в кафе уже не так хорошо, как раньше. Половина прежних завсегдатаев перекочевала в окопы Гвадалахары или могилы харамской долины. А вторая половина не упускала случая напомнить об этом Рашпилю, когда он пытался завести свою старую песню о недостаточной активности шведских рабочих и их неспособности к жертвам.

В ожидании Геге Оке устроился на «полатях». Геге появился с газетами под мышкой – совсем как в их первую встречу. Лицо его сияло от радостного возбуждения, и он шагал тверже, чем когда-либо.

– Что с тобой случилось? – спросил Оке.

Геге взял его за руку и произнес почти торжественно:

– Я получил работу! Настоящую работу – на стройке.

«Верните нам достоинство людей» – эти слова еще давным-давно написал в своей рабочей песне Хенрик Менандер. В душе Геге коренилось добытое горьким опытом сознание того, что человеческое достоинство и труд неразрывны. Труд составляет основу существования – твердую почву под ногами.

– И еще одно дело, – продолжал он. – Есть вести от Акселя!

Оке буквально вырвал у него из рук письмо, написанное почерком, так хорошо знакомым по многочисленным протоколам ячейки. Оно было послано месяц назад; очевидно, задержала военная цензура.

«Дорогие товарищи! Мне досталось довольно основательно, но теперь уже большинство осколков вытащили. Самый ехидный проник в левое легкое. Меня угостили в битве на Хараме, о которой вы, наверно, уже знаете из газет.

В начале февраля франкисты развернули большое наступление, решили перерезать шоссе между Мадридом и Валенсией и отрезать Мадрид от побережья. Целый ряд атак предприняли они у Аргандского моста, бросали в бой марокканскую кавалерию, немецкие моторизованные части и итальянскую пехоту. Хуже всего досталось нам от их самолетов, которые действовали почти без помех.

В нашей группе были французы, испанцы, один поляк и двое датчан. Прямо из учебного лагеря бригады мы попали в огненный, грохочущий дьявольский концерт.

Никогда не забуду запах тимьяна и пороха в долине. Фашисты закрепились на хребте по ту сторону реки, а республиканская милиция занимала склон горы до самого берега.

Первая встреча с противником была весьма неприятной. Мы продвинулись вперед на полкилометра, как вдруг навстречу двинулись огромные махины. Фашистские танки! А у нас не было никакого бронебойного оружия. Мы с поляком попробовали спасти пулемет, но это оказалось невозможным. Тогда мы привели его в негодность и отошли метров на триста. Там мы закрепились. Фашисты напоролись на заградительный огонь нашей артиллерии, которая отбила им охоту двигаться дальше.

А на рассвете все началось сначала.

Фашисты потеснили нас, но тут мы разозлились и закопались в землю. У нас было четыре пулемета на фронте шириной в пятьдесят метров. Это остановило их. Тогда фашисты стали забрасывать нас минами, мы несли большие потери. Одному датчанину прямым попаданием снесло голову.

После упорной шестидневной обороны мы перешли в наступление, которое обошлось фашистам в 9000 убитых, и оттеснили их на пять километров от шоссе. Мы пошли в атаку после того, как наши танки незамеченными подобрались ночью к самым позициям фашистов.

Я как раз побежал вперед с пулеметом, как вдруг меня что-то сильно ударило. Единственный способ вывезти раненых у нас здесь – переправа на мулах через мост, под непрерывным огнем с высот, потом подъем до перевязочного пункта. Оттуда на машине по проселку до шоссе. Но я ничего не помню из этого пути. Пришел в себя уже в госпитале.

А теперь я, как уже было сказано, поправляюсь и жду с нетерпением писем от вас. Привет всем друзьям и товарищам.

Аксель».

– Ты заметил, как тут стало пусто без Акселя, Бьёрк-нера и остальных «испанцев»? Кафе словно вымерло, – заметил Геге, когда Оке кончил читать и комментировать письмо.

– Да и Сверре не хватает.

– Надо будет как-нибудь в воскресенье съездить в Сёдэрбю навестить его. Раньше у меня просто не было возможности, а теперь – другое дело, – ответил Геге, предвкушая радости первой получки.

Рашпиль прошел к полке с газетами. Казалось, он собирался подняться на «полати», однако дело ограничилось приветственным кивком.

– Смотри ты, какой молчаливый стал! Уже не рассказывает о том, как собирался ехать в Вену, – подметил Оке.

Геге сразу посерьезнел:

– Не так-то легко угадать, кто на самом деле трус.

– Ты имеешь в виду меня? – Оке чувствовал себя так, словно получил пощечину.

– Нет, ты еще молод туда ехать. Я думаю о себе самом. «У испанцев и без тебя хватает таких, которые в жизни не держали винтовки в руках», – сказал мне как-то Бьёркнер, когда мы с ним обсуждали этот вопрос. Мой призыв пришелся как раз на тот год, когда в моде было разоружение, поэтому меня начисто освободили.

– Чего же ты устраиваешь из этого проблему?

– Видишь ли… я не совсем уверен, что решился бы поехать даже в том случае, если бы прошел военное обучение…

XVIII

Загорелые, с засученными рукавами, съезжались в конце рабочего дня рассыльные.

– Хорошо тебе – сидишь тут, дремлешь от звонка к звонку! – позавидовал ему Ерка. Однако Оке вовсе не был обрадован своим повышением – он дежурил у телефона и замещал Оскарссона, когда тот отправлялся куда-нибудь по делам. Сидя так в подвале, прозеваешь все лето. Лучшим временем дня было, когда он, окончив работу, забирал свой собственный велосипед, купленный по дешевке у Оскарссона, и ехал домой через мост Кунгсбрун. Чайки кружили у моста, подстерегая рыбу, и садились с криком на старые сваи.

В садиках вдоль Дроттнинггатан сирень уже привяла, и Оке еще раз подумал о том, что так и не увидит по-настоящему лета в этом году.

Он подъехал к автомату и позвонил Ингер:

– Поедем вместе за город на велосипедах?

– Сегодня вечером? Куда же ты собираешься?

– В любую сторону, лишь бы выбраться из города и подышать свежим воздухом.

Оба они плохо знали окрестности Стокгольма и остановили свой выбор на шоссе Руслагсвеген.

Вечер был душный, однако с наступлением сумерек ехать стало легче, и они скоро оставили позади предместья.

– Будем ехать, пока не доберемся до какого-нибудь кафе, – решила Ингер.

Она не сомневалась, что их поджидает поблизости дачный поселок с летним кафе на открытом воздухе, с увитыми плющом беседками и яркими цветными фонарями, вокруг которых кружат ночные бабочки. Однако по обе стороны дороги тянулся километр за километром глухой лес. Как-то вдруг нахмурилось небо, из-за горизонта на западе выползли черно-синие громады туч.

– Пожалуй, пора поворачивать, – решил Оке, не видя, чтобы лес кончался. – Похоже, будет ливень.

– Скажи уж прямо, что грозы боишься! – поддразнила его Ингер.

– Да ведь ты промокнешь насквозь, если мы не вернемся до дождя, – возразил Оке, ругая себя за неосмотрительность.

Сильный порыв ветра пригнул макушки деревьев, и первая молния провела ярко-голубую черту на черном небе. Дождь хлынул почти одновременно с громом, яростно захлестав по шоссе.

Ингер и Оке поспешили укрыться под густой елью. Набросив на плечи куртку Оке, они решили переждать тучу. Тяжелые капли пробивались сквозь еловые лапы, и ствол быстро почернел от сырости.

– Я всегда какая-то сонная в грозу. Не будь так сыро и жестко, я бы тут и уснула, – проговорила Ингер, кладя голову ему на плечо.

– Там перед последним поворотом домишко какой-то стоял, – вспомнил Оке. – Что, если перебраться туда?

Выждав, пока поослабнет дождь, они вскочили на велосипеды и помчались во всю прыть к домику. Ставни и дверь оказались запертыми. Оке громко постучался – никто не откликнулся.

– Похоже, хозяева забросили его, – произнесла Ингер разочарованно.

– Или же это летняя дача и владельцы приезжают сюда только по праздникам. Давай попробуем в сарай забраться.

Ливень снова усилился, и они пересекли двор бегом. На двери сарая висел замок, но люк над дверью был закрыт только на наружный крючок, а вдоль стены лежала на земле лестница. Запыхавшись от бега, они забрались вверх по лестнице на чердак, где хранилась старая солома.

– Ну и погодка! Жакет – насквозь, – сообщила Ингер, снимая его с себя.

Она осталась в белой блузке, которая в полумраке казалась еще белее, словно притягивала к себе весь свет, пробивавшийся сквозь щели в стенах. Ингер устроилась на соломе, положив голову на закинутые наверх руки. Оке хотелось снова ощутить ее ласковую, доверчивую близость, но его останавливала боязнь, что Ингер отодвинется от него с насмешливой улыбкой.

Бамм, бамм! Подхваченный ветром люк застучал по стене с такой силой, что, казалось, сейчас оборвутся проржавленные петли.

– Разве он не запирается изнутри? – спросила Ингер.

Оке удалось закрыть люк. Садясь, он нечаянно задел рукой ее голую руку. Словно искра пробежала по его телу. Он склонился над Ингер и ощутил сквозь тонкую ткань блузки нежное волнующее прикосновение девичьей груди.

– Нет… нет!

Ингер сделала отрицательный жест рукой, но не отвела рот. Он согрел поцелуями ее холодные губы, ее тело мягко поддалось его объятиям, в пламени вспыхнувшей страсти сгорели все их колебания.

Когда оно догорело, она осталась лежать в его объятиях, однако замкнулась в каком-то молчаливом отчуждении. Оке не стал задумываться над этим. Теплая волна пробежала по его телу, оставив после себя глубокий покой.

* * *

Дождь уже перестал барабанить по крыше, когда он проснулся. Люк был открыт. Ингер стояла и поправляла на себе одежду. Оке ласково обнял ее плечи.

– Оставь меня, – попросила она.

– Ты обиделась? – спросил он растерянно.

– Нет… но все это так нехорошо и так низко, когда я подумаю о Свене.

– О Свене?

– Да. Ты разве не знал, что мы с ним встречались?

– Нет.

Оке посмотрел в сторону леса. Бьёркнер лежит в испанском окопе, а он тут – с его девушкой в старом сарае… Но там, где Ингер видела только сумрак и запах гнилой соломы, ему открывался свежий, омытый дождем рассвет.

XIX

Из Испании начали возвращаться в Швецию инвалиды войны. Сотни людей встречали их на Центральном вокзале цветами и восторженными криками. Аксель приехал совершенно неожиданно, один. Он позвонил однажды вечером у дверей и вошел, в маленьком не по росту, костюме, весело улыбаясь удивленной физиономии Оке:

– Желаете дюжину апельсинов прямо из Мурсии?

Аксель выглядел усталым с дороги, но был спокоен и весел, и Оке не мог обнаружить никаких следов перенесенных им трудностей и страданий. Они засыпали друг друга вопросами, не успев даже как следует войти в комнату.

– Ты видел Геге?

– Нет, я успел только зайти в Испанский комитет, получил там немного денег. Как ты думаешь, можно позвонить отсюда в какую-нибудь гостиницу?

– А где ты думаешь поселиться?

– Даже не представляю себе.

– Вселяйся ко мне. Я поговорю с хозяйкой, и можешь въезжать прямо сегодня.

– А согласится она?

– Спрашиваешь!

Оке был уверен, что хозяйка ничего не возразит.

– Он работает? – поинтересовалась она.

– Сейчас – нет.

– Тогда я даже не знаю…

– Я отвечаю за уплату.

– Но тогда понадобится постельное белье на двоих, так что мне придется брать на десять крон больше.

– Ладно. Пусть будет так. Можно попросить сейчас полотенце и горячей воды? Он приехал издалека, ему нужно помыться как следует.

– И всем-то им надо в город, есть ли у них работа или нет! – проворчала она, решив, что новый жилец приехал из деревни.

Вернувшись в комнату, Оке увидел Акселя перед зеркалом.

– Замечаешь что-нибудь? – спросил тот, оборачиваясь.

– Конечно, ты так торопился домой, что надел чужой костюм!

– Он был как раз, когда я надел его, но после первого же дождя сел. Продукция военного времени. Не материя, а бумага!

– А твоя собственная одежда?

– В Альбасете, в учебном лагере бригады, если только она не пригодилась кому-нибудь из испанцев. Там в горах бывает зверски холодно.

– Ну, как там дела?

– Зима будет для народа тяжелая. Продовольствия не хватает. Всё бобы да бобы… А иной раз рад и куску хлеба с кислым вином.

– Когда это кончится, по-твоему?

– Трудно сказать. Знаю только, что Франко надо победить любой ценой, не то очень скоро война придет и к нам.

– К нам?

– Да, к нам. Чем мы гарантированы от того, что Скандинавия не окажется плацдармом для развязывания новой мировой войны? Хотя есть еще, кажется, на свете тупицы, которые верят, что немецкая армия обучается на фанерных танках и деревянных ружьях. Показать бы им немецкие танки и самолеты в наступлении на Аргандский мост! Мы десять лет твердим, что фашизм – это война. Так вот, опасность заключается в том, что люди стали воспринимать эти слова как своего рода ходячую фразу и не думают о том, насколько это серьезно на самом деле. Но фашизм и в самом деле означает войну, войну не только в Испании – везде.

Вошла хозяйка приготовить постель и поглядеть на Акселя. Дождавшись, когда она выйдет, он снял пиджак и налил воды в таз.

– Так ты по-прежнему ничего не замечаешь?

– Нет, ничего особенного.

– Ты не видишь, что у меня левое плечо покривилось и опустилось ниже правого?

Аксель снял через голову верхнюю и нижнюю рубашки, обнажив длинный алый шрам с неровными краями, словно кто-то вонзил ему в грудную клетку зазубренную саперную лопатку.

– В госпитале не было рентгеновского аппарата, когда меня оперировали в первый раз. Хирург искромсал меня всего, пока не нашел вот эту штуку.

Аксель вытащил из бумажника острый кусок металла. Осколок воткнулся словно гвоздь между ребрами и проник глубоко в легкое.

– Потом я попал в другой госпиталь, получше – на побережье, и это, видно, спасло мне жизнь… Кстати, там я встретил Бьёркнера несколько недель назад.

– Он тоже ранен?

Аксель рассмеялся:

– Вроде того. Он и там бесподобен! Сначала был в Университетском городке, покуда тяжелая артиллерия не сровняла все дома с землей, потом прошел всю Харамскую битву – и все без единой царапины. Затем – наступление в буран у Гвадалахары и преследование итальянской армейской группы. После этого он очутился на Теруэльском фронте, попал по собственному желанию в ПВО. Все лето сбивал «Капрони» и «Юнкерсов». И вот, около Брунете фашисты решили во что бы то ни стало зажать рот его батарее. Пятьдесят бомбовозов налетело! Это был ад кромешный – у артиллеристов из ушей кровь хлестала от взрывов, Бьёркнер дольше всех отбивался.

– Его сильно ранило?

– Нет, они попали в самое орудие. А он отделался лопнувшими барабанными перепонками! Теперь страшно огорчается, что не сможет вернуться в артиллерию и придется идти обратно в пехоту.

Они легли рано, но никак не могли заснуть и долго лежали, прислушиваясь к уличному шуму. Оке вспоминал других «испанцев», ночевавших в этой комнате, – молчаливого шведа из Финляндии и крестьянина из Норрботтена, который продал лошадей и клочок земли, чтобы набрать денег на дорогу в Испанию.

– И знаешь, что хуже всего? – произнес Аксель негромко. – Не передовая, а именно когда лежишь вот так ночью в полевом госпитале и не можешь заснуть. Везде полно раненых – на лестницах, в коридорах, всюду, где только можно поставить топчан или носилки. К крикам и стонам привыкаешь, но вот раздается гул моторов. «Юн-керсы»!

Нельзя укрыться, нельзя бежать, нельзя стрелять: остается только лежать и мучиться с распиленными ребрами – и ждать.

Вот провизжала первая бомба, а там посыпались все остальные. Здание ходит ходуном от взрывов, летят стекла, от грохота закладывает уши. Санитары и сестры всячески успокаивают: «Не обращайте внимания, это он так, наудачу штучки две бросил!»

Но мы-то знаем, что это не так. Фашисты намеренно бомбили госпитали. «Бежим!» – крикнет кто-нибудь – и начинается паника. Кто может, бросается к дверям, даже тяжелораненые сползают с коек. У всех одно на уме: бежать, бежать, пока не обрушились стены и потолок!

Аксель замолчал и стал шарить на тумбочке, нащупывая сигареты.

– Мне предложили в Комитете помощи, чтобы я съездил в Норрланд и выступил там с воспоминаниями, после того как немного отдохну. Не знаю даже – может, отказаться?

– Да ведь ты соберешь больше народу, чем любой другой оратор! И для движения солидарности сделаешь больше других. Людям так хочется послушать очевидца.

– Как же – фронтовые воспоминания! А что я знаю, собственно, о жизни на фронте? Каких-нибудь шесть дней пробыл на передовой. У нас вернулись ребята, которые больше полугода воевали в батальоне Тельмана, побывали на многих фронтах. Они же меня на смех поднимут, если я стану разъезжать и рассказывать о том, как провел неделю в долине Харамы.

Оке узнавал того Акселя, с которым они бродили ночью в гавани. Вечное сомнение товарища в самом себе вызвало в нем, как всегда, потребность спорить.

– А тот факт, что именно эта неделя, возможно, решала исход войны, не имеет никакого значения?

– Но неужели ты не понимаешь…

– Не понимаю! Ты не имеешь никаких оснований уклоняться от поездки.

– Ну ладно, ладно, я соглашусь, только не кричи ты так на меня! – ответил Аксель таким виноватым голосом, что оба тут же расхохотались.

XX

Рано утром раздался долгий и пронзительный звонок. Хозяйка не захотела вставать, и после второго звонка Оке поднялся и открыл. Может быть, Акселю пришлось почему-то прервать свою поездку… Но ведь у него должен быть свой ключ?

В дверях стояли две рослые фигуры в плащах и серых шляпах:

– Вы Оке Андерссон?

– Да.

В руке у одного из них сверкнул желтый металлический жетон.

– Мы из уголовного розыска. Одевайтесь и следуйте за нами.

Язык одеревенел во рту, в висках застучала кровь. Зачем он понадобился полиции?

– Это зачем же? – выдавил он из себя наконец.

– Вам это лучше известно.

– Нет, я за собой ничего не знаю.

– Вот придете в участок – сразу все выяснится. Поторопитесь!

На улице ожидал черный автомобиль, который быстро доставил их на Кунгсхольмен. Здесь около узких ворот стоял постовой. Помимо обязательной сабли, у него на поясе виднелась кобура пистолета. Машина остановилась на вымощенном булыжником дворе, окруженном серыми стенами с голыми, враждебными проемами окон.

Сыщики провели Оке по длинному мрачному коридору к лифту. Затем они прошли в новую пристройку полицейского управления. Открылась нумерованная дверь, и Оке ввели в светлую, хорошо обставленную комнату. Ее можно было принять за обычный служебный кабинет, если бы не крашенная белой краской решетка за окном.

За письменным столом сидел пожилой мужчина, широкоплечий, со строгим по-военному лицом и внимательными глазами. Он протянул Оке руку и представился:

– Старший следователь Альм.

Затем обернулся к другому чиновнику:

– Садитесь за машинку, Боргелйн, мы быстро управимся.

Задав обычные анкетные вопросы, следователь произнес:

– Ну, рассказывайте все с самого начала. Для вас же будет лучше, если вы ничего не станете утаивать.

– Что рассказывать?

– Не прикидывайтесь! Остальные задержаны и уже всё признали.

– Я ни в чем не провинился.

Следователь повысил голос:

– Неужели Андерссон будет здесь отрицать, что играл роль связного?

Оке молчал, лихорадочно размышляя. Не иначе, дело идет о добровольцах, которые тайно ночевали у него! Стало быть, полиция хочет засадить его по обвинению в вербовке? Это может означать до шести месяцев тюрьмы: правда, до сих пор общественное мнение настолько отрицательно относилось к «закону о невмешательстве», что по нему никого еще не привлекали к суду. Кого могла поймать полиция? И кто мог навести их на след? Кроме Ингер. никто не знал о товарищах, ночевавших в его комнате.

– Ну, так вы ответите нам? Или мы так и просидим тут весь день? – вмешался Боргелин на помощь шефу.

– Какого связного?

Следователь вскочил на ноги.

– Здесь спрашиваем мы, а дело Андерссона – отвечать! – заорал он.

Однако эта вспышка, призванная напугать Оке, только придала ему спокойствии. Он понял, что если бы у полиции действительно имелись какие-нибудь улики против него, следователь не стал бы вести себя таким образом.

Заметив свой просчет, следователь обменялся с Боргелином выразительным взглядом, который, очевидно, означал: «Прожженный тип, лучше испытать другую тактику».

Он достал портсигар:

– Курите?

– Нет, спасибо.

Слегка разочарованный тем, что арестант отклонил его примирительный жест, следователь угостил Боргелина, потом закурил сам и решил прибегнуть к лести:

– Вы производите впечатление разумного и сообразительного парня. Очень жаль, что Андерссон осложняет свое дело из-за неправильно понятой лояльности.

– Андерссон ведь работает в велосипедном бюро Оскарссона. Каково ваше мнение о хозяине? – спросил Боргелин как бы мимоходом.

– Он не хуже других.

– Кажется, Андерссон пользуется у него большим доверием? – вставил Альм.

– Об этом я ничего не знаю.

– Но ведь вы замещаете Оскарссона, когда тот оставляет бюро… по делам.

– Я всего лишь дежурю у телефона.

– И, кроме того, часто выполняете личные поручения Оскарссона?

– Да, – согласился Оке, пораженный осведомленностью полиции о его работе.

– Не знает ли Андерссон господина по фамилии Левин?

«Похоже, тут дело вовсе не в добровольцах», – подумал Оке с облегчением и невольно слегка улыбнулся. Он совсем забыл о третьем полицейском, который сидел в стороне, но все время внимательно следил за выражением, его лица.

– С чего это вы вдруг развеселились?! – раздался резкий голос из угла.

– Я знаю одного Левина, владельца велосипедной мастерской в Клара, – ответил Оке, пропуская мимо ушей второй вопрос.

– Когда Андерссон увидел его в первый раз?

– Это было весной.

Следователь продиктовал Боргелину:

– На вопрос о знакомстве с Левиным Андерссон признал, что познакомился с ним весной.

Оке почувствовал вдруг, что самые будничные вопросы могли превратиться в опутывающую его сеть.

– Признал?! Разве это противозаконно – знать фамилию человека из фирмы, с которой тебе приходится иметь дело по работе? – вмешался он.

Следователь уставился ему в глаза:

– Какой процент получал Андерссон с украденного?

– Ук-украденного? – Оке заикался от удивления.

Ему стало даже жарко от такого обвинения.

– Я не крал никаких велосипедов! – выкрикнул он сердито.

Альм улыбнулся холодно и победоносно.

– Откуда Андерссон знает, что речь идет о краже велосипедов? – спросил он язвительно.

Оке прикусил губу. Дурак, попался в первую же ловушку!

– Нетрудно догадаться…

– На допросах не догадываются! Все, что вы говорите, может быть использовано против вас на суде.

– Я подумал, что раз тут замешан Левин, значит дело касается велосипедов.

– И, значит, Андерссон знал, что Левин имеет дело с краденым добром.

– Ничего я не знал! – возразил Оке.

– Ладно, не изворачивайтесь. Лучше выкладывайте все, что знаете!

Следователь решил не давать ему опомниться. Он настойчиво задавал Оке одни и те же вопросы. Почему Андерссон был так уверен, что речь идет именно о краже велосипедов?

Телефонный звонок дал Оке небольшую передышку.

– Да, это Альм, – ответил следователь. – Нет… еще нет… В самом деле?… Тогда я сейчас же приду.

Он вышел. Допрос продолжал Боргелин.

– У Андерссона никогда не появлялось подозрений, что с предприятием Оскарссона не все чисто?

– Пожалуй… иногда мне казалось, что он ведет себя как-то странно, – признал Оке.

– Что заставляет Андерссона защищать Оскарссона?

Оке замолчал, подавляя нарастающее возмущение. Все, что он говорил, и в самом деле оборачивалось против него – его слова толковали совершенно иначе.

– Ну-у?! Выкладывайте!

– Я ничего не крал!

– И не получали денег от Оскарссона или Левина за определенного рода сведения и услуги?

– Нет.

Боргелин закурил новую сигарету и пустил задумчиво клуб дыма к потолку.

– Андерссон проголодался? – спросил он несколько приветливее.

– Я ничего еще не ел сегодня.

– Сейчас я закажу сюда завтрак.

Вскоре вошла девушка с подносом. Картофель, жареная селедка… Прибора Оке не дали – одну только ложку, и у него быстро пропал аппетит, когда он принялся за костистую рыбу. Неужели полицейские и в самом деле боятся, что он зарежет или заколет их, если ему дадут вилку и столовый нож?

Он как раз закончил еду, когда в кабинет вернулся Альм.

– Ну как, Андерссон заговорил начистоту?

– Нет, продолжает запираться, совсем как маленький, – ответил Боргелин.

– Отведите его в арестантскую.

– Там сейчас все переполнено.

– Тогда, пожалуй, стоит сразу же отправить его в предварительное заключение.

Тюрьма находилась во флигеле – в каждом этаже не более десяти камер. Здесь Оке передали в распоряжение старого надзирателя, в меру сурового и в меру приветливого, втянувшегося в тюремный распорядок так же, как втягивается в свою работу лошадь, развозящая по утрам пиво по кафе и магазинам.

– Давай сюда галстук и ремень! – скомандовал он.

Оке никак не мог привыкнуть к мысли, что находится в тюрьме по подозрению в соучастии в воровской шайке. Но вот за ним захлопнулась дверь камеры, и он механически приступил к исполнению обряда, столь же древнего, как сама тюрьма.

Камера насчитывала четыре шага в длину и неполных три в ширину. В ней царил полумрак – свет поступал только из небольшого окошечка под самым потолком.

Серый цементный пол и почти такие же серые, облупившиеся стены. На треугольной полке в углу – зеркало, тазик и эмалированное ведро. Под полкой на полу – ночной горшок.

«Жратва!» – начертал какой-то самоистязатель большими буквами на некрашеном, потертом столе, стоявшем у стены. Оке взял табуретку и уселся в самом светлом углу камеры.

За железной решеткой виднелось лишь голубое небо. Хоть бы тучка появилась или пролетела птица и заполнила это пустое пространство! В конце концов он не устоял – подвинул к окошечку табуретку и стал на нее.

Внизу простирался фруктовый сад, сквозь листву отсвечивали зеленым и красным дозревающие яблоки.

– Фьюю!

В отверстии в стене напротив показалась чья-то голова. Это окошечко было больше и расположено ниже, чем в старомодной камере Оке.

Звук тяжелых шагов в коридоре заставил Оке быстро соскочить на пол, но надзиратель уже успел заглянуть в глазок. Скрипнул в замке ключ, и дверь распахнулась.

– В окно смотреть запрещается! Разве вы не прочитали правила? – загрохотал он.

Оке смягчил его гнев, немедленно принявшись изучать первый пункт правил внутреннего распорядка.

«По сигналу подъема заключенный быстро встает, убирает постель, поднимает кровать к стене, одевается и умывает лицо и руки».

А шею что же – запрещено умывать? И что случится, если сначала умоешься, а потом станешь одеваться?

«Во время богослужения заключенный должен соблюдать тишину и спокойствие», – предписывалось далее, но кто-то подправил буквы, и получилось «черт должен соблюдать тишину и спокойствие».

Внезапно с нижнего этажа донесся свисток, затем чей-то голос крикнул:

– Приведите двадцать первого!

Это был номер камеры Оке, и надзирателю пришлось снова отпирать дверь. В коридоре его встретил Боргелин и провел в подвальное помещение.

– Нам нужно посмотреть кое на что, – сказал он, открывая железную дверь, за которой размещался склад.

Здесь висели сотни велосипедов.

– Андерссон может сказать, чей это велосипед? – спросил полицейский, указывая на один из них.

– Это мой собственный.

– Это понятно. Но где он украден?

– Я купил его.

Боргелин никак не реагировал на его ответ и начал изучать велосипед.

– Тонкая работа, ничего не скажешь, хотя лучше уж было не подделывать номер. Сразу заметно.

– Я купил его у Оскарссона, не зная, что он краденый.

– В самом деле? Андерссон может доказать, что купил этот велосипед? – заинтересовался Боргелин.

Оке подумал.

– Это должно быть видно по ведомости зарплаты. Я получил велосипед в рассрочку, и Оскарссон вычитал у меня из жалованья по пятерке каждую неделю.

На этом допрос закончился. Оке вернулся в свою камеру. Прошел час, а то и два в неопределенном ожидании. Затем дверь еще раз открылась, и вошел надзиратель, неся галстук и ремень Оке.

– Вас выпускают. Надеюсь, мы больше здесь не увидимся, – сказал он доброжелательно.

* * *

Радость Оке по поводу того, что его выпустили, омрачилась, как только он пришел домой. Если полиция считала, что вопрос исчерпан, то хозяйка явно придерживалась другого мнения. Она встретила Оке озабоченным и испытующим взглядом:

– Ну и заварили же вы кашу! Сюда приходила полиция, обыскивали комнату и проверяли все велосипеды во дворе. Расспрашивали меня – много ли денег у Андерссона, часто ли он не бывает дома по ночам… – Она остановилась было, чтобы перевести дыхание, но тут же продолжала, не давая Оке времени объясниться. – Прошу Андерссона освободить комнату! Я не хочу, чтобы ко мне приходила полиция. Соседи еще подумают, что я сама в чем-то замешана! – крикнула она сердито и исчезла на кухне.

Оке присел на кровать – обдумать создавшееся положение. Что он станет говорить при поступлении на новую работу? Если он будет правдивым, то нетрудно представить себе, как обернется разговор.

«Где вы работали перед этим?» – таков будет первый, неизбежный вопрос.

«В велосипедном бюро».

«Покажите, пожалуйста, справку».

«У меня нет справки».

«Вот как? Почему же?»

«Хозяин арестован».

«Ах, вот вы в каком бюро работали! Простите, но мы ничем не можем вам помочь».

Единственное, что он может показать, – это старая, истрепанная справка из магазина.

А что, если пойти к Энглюнду, рассказать все и попросить «обновить» справку? Правда, это будет подделка, но ведь ущерба от этого никому не будет.

Оке решил переговорить с Энглюндом сейчас же, не давая себе времени усомниться в исходе своего замысла. Будучи безработным, Оке избегал появляться на Стурторгет, не хотел встречаться с Куртом; позже ему тоже не приходилось там бывать. Все же он ожидал, что на площади все осталось по-старому, как в тот ветреный зимний день, когда он ушел из магазина.

Тем сильнее было разочарование, когда Оке вместо знакомой вывески увидел другую, с надписью «Ремонт обуви».

Владелица табачной лавки по соседству как раз вывешивала у дверей последние новости. Оке быстро проглядел листки. Нет ни слова о раскрытии большой шайки похитителей велосипедов.

– Смотрите! Давненько мы не виделись!

Лавочница узнала Оке и охотно рассказала ему об Энглюнде.

– Он уже давно прогорел…

– Как же это случилось? У него всегда было так много покупателей!

– Слишком уж добр был, верил всем в долг. Между прочим, я видела его недели две назад тут в переулке. Видно, собирал старые долги.

– Чем же он живет теперь?

– Не знаю. Похоже, что он совсем опустился – во всяком случае, обошел меня кругом, чтобы не здороваться.

Если бы Оке случилось встретить на улице когда-то столь самоуверенного и хорошо одетого лавочника в облике жалкого банкрота в потрепанном костюме, он и сам постарался бы свернуть в сторону. Веселый, щедрый нрав Энглюнда сильно скрашивал существование Оке в тяжелую минуту, и было бы мучительно видеть этого человека в положении неудачника.

Оке купил газету и перелистал ее. Может быть, решено вообще не поднимать шума вокруг похождений Оскарссона и Левина, и им посвящена лишь какая-нибудь маленькая заметка? Однако вместо этого он нашел на последней странице сообщение совсем иного содержания, которое потрясло его до глубины души:

«Из Испании сообщают, что шведский моряк Свен Бьёркнер, воевавший на стороне красных, не возвратился из ночной вылазки. В тот момент, когда, по расчетам, патруль должен был выйти к окопам противника, там вспыхнула интенсивная перестрелка, которая затем внезапно стихла».

Бьёркнер убит… Он не вернется из Испании; никогда больше он не появится в рабочем клубе в разгар горячей дискуссии, чтобы вставить меткую реплику, постукивая средним пальцем о левую ладонь. Он отдал все, что имел, отстаивая свои убеждения.

Оке распрощался с разговорчивой лавочницей и побрел бесцельно в сторону Чёпмангатан. Св. Георг на своем постаменте замахивался мечом на дракона; из-за диадемы на голове бронзовой принцессы выглядывало пятнышко темно-синей воды и желтые казарменные здания на Шеппсхольмеи. Как раз напротив статуи какой-то антикварный магазин выставил в витрине роскошное зеркало. Повернув за угол, Оке оказался перед собственным отражением.

Внешне он был тем же парнишкой, что и три года назад. Все пережитое в городе словно просочилось внутрь, образовав там скрытое твердое наслоение горького опыта, наподобие известковой корки в сырой пещере…

На набережной Шёппсбру он остановился около горы грузов и стал читать адреса на ящиках – всё сплошь знакомые наименования… Вспомнилась теплая осень, когда поля долго стояли в зеленом уборе и огонь увядания накалял листву медленно-медленно, напоминая плавку железа в открытом горне.

Но однажды вечером тишина ожила. Холодный порыв с севера растрепал траву на откосах и пригорках. Всю ночь над островом проносились рваные черные тучи. На рассвете задрожали дома, заревело море под ударами первого осеннего шторма, и дождь разом сбил сухие листья с деревьев…

Надо ехать, пока не поздно, пока путь, чего доброго, не преградили минные поля и подводные лодки. Там его ждет маленькая, поникшая от усталости старушка…

Но Оке знал, что скоро вернется опять на городские улицы.

Стокгольм, 1951 год.

notes

Примечания

1

Руны – древние письмена скандинавских народов

2

Верейные столбы – столбы, на которые навешиваются ворота

3

Ганзейский союз (Ганза) – торговый и политический союз северонемецких городов (XIV–XVII вв.).

4

Перевясло – соломенный жгут, которым перевязывают сноп

5

Merry Christmas! (англ.) – Счастливого рождества!

6

Конфирмация – церковный обряд для подростков.

7

Кропоткин П. А. (1842–1921) – один из главных деятелей и теоретиков анархизма.

8

Эсты – древнее название эстонцев.

9

Форштевень – передняя грань судна.

10

Бернадоты – ныне царствующая династия шведских королей.

11

Шкоты – снасть, притягивающая к борту нижний угол палубы.

12

Карды – приспособление для расчесывания шерсти.

13

Баптисты – религиозная секта.

14

Сакко и Ванцетти – рабочие-революционеры, казненные в Америке в 1927 году на электрическом стуле.

15

Пэрк – игра в мяч, распространенная на Готланде

16

Миссионерство – одна из форм религиозно-политической деятельности церковных организаций.

17

Лютер, Мартин (1483–1546) – видный религиозно-политический деятель в Германии.

18

Теософия – реакционное религиозно-мистическое учение.

19

Ницше, Фридрих (1844–1900) – реакционный немецкий философ-идеалист. Одно из его произведений называется «Так говорил Заратустра».

20

Тагор, Рабиндранат (1861–1941) – великий индийский писатель.

21

«Сага о Фритьофе» – одно из самых значительных произведений видного шведского поэта Э. Тегнера (1782–1846).

22

Зеландия и Фюн – датские острова.

23

Васа, Густав – шведский дворянин, возглавил народную борьбу против господства датских феодалов и стал шведским королем под именем Густава I (1523–1560).

24

Синдикалисты – последователи мелкобуржуазного течения в рабочем движении.

25

Содом и Гоморра – по библейской легенде, древне-палестинские города, уничтоженные землетрясением за грехи их жителей.

26

Шведские гусары носили красные мундиры с нашитыми сверху белыми полосками.

27

Клара – район Стокгольма.

28

Реформисты – последователи соглашательского течения в рабочем движении.

29

Риксдаг – название шведского парламента.

30

Пальм, Аугуст (1849–1922) – первый пропагандист идей научного социализма в Швеции.

31

Делькруа, Эжен (1798–1863) – выдающийся французский живописец.

32

Раллар – так называют в Швеции рабочих, строящих железные дороги.

33

Лильефорс, Бруно (1860–1939) – шведский художник, рисовавший животных

34

Крейгер, Ивар – шведский финансовый магнат, создал в 1914–1918 годах крупнейшую капиталистическую монополию, основным ядром которой являлся шведский спичечный трест.

35

Армия спасения – религиозная благотворительная организация.

36

Менье, Константин (1831–1905) – выдающийся бельгийский скульптор, живописец и график.

37

Стриндберг, Аугуст (1849–1912) – выдающийся шведский писатель. Кафе «Красная комната» названо так в честь одноименного романа Стриндберга

38

Дается в переводе Б. Пастернака.

39

30 апреля – весенний шведский праздник.

40

АБФ – Рабочий союз просвещения

41

Одален – название местности в северной Швеции, где 14 мая 1931 года была расстреляна мирная демонстрация рабочих. Пять рабочих было убито.

42

Кортесы – наименование парламента в Испании.

43

Пассионария – псевдоним Долорес Ибаррури, генерального секретаря компартии Испании.

44

Мальборо (1650–1722) – английский полководец и политический деятель. Евгений Савойский (1663–1736) – австрийский полководец и дипломат.

45

Фредхелл – район Стокгольма

46

Андерссон, Дан (1888–1920) – известный шведский писатель

47

Абд-эль-Керим – марокканский политический деятель

48

Роблес, Хиль – испанский политический деятель, фашист.

49

Ханссон, Пер Альбин – председатель шведской социал-демократической партии с 1925 по 1946 год. в течение многих лет был премьер-министром Швеции. Кабальеро, Ларго возглавлял в течение нескольких месяцев 1936–1937 годов правительство в республиканской Испании. Буфорс – крупнейшие военные заводы Швеции.

50

Абиссиния (Эфиопия) – государство в Восточной Африке; в 1935 году подверглось нападению со стороны фашистской Италик.

51

Листер, Энрике – выдающийся командир испанской республиканской армии.

52

Но пасаран (исп.) – они не пройдут.

53

Трезвенники – члены организаций, борющихся против алкоголизма.

Table of Contents

Тюрэ Эрикссон Белый мыс Автобиографическая повесть

Предисловие автора к русскому изданию

Часть первая. Белый мыс

Часть вторая. Между мостами

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

ХVI

XVII

XVIII

XIX

XX

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53