Annotation

Судьба произведений японского писателя XVIII в. Ихара Сайкаку необычна. Они были широко популярны среди его современников, но спустя столетие феодальное правительство Японии внесло их в список «запрещенных книг», ибо стремление к свободе, сила свободного чувства, которые воспевал Сайкаку, противоречили устоям феодального государства.

Созданные Сайкаку «повести о бренном мире» и «повести о любви» ломали традиции, установившиеся в японской прозе. Бережливые отцы семейств и искусные жрицы любви, чистые сердцем девушки и беспутные молодые гуляки, трудолюбивые ремесленники и сметливые приказчики — весь этот пестрый мир теснился у порога литературы, и Ихара Сайкаку раскрыл для него страницы своих произведений.

- Ихара Сайкаку

- Предисловие

- Двадцать непочтительных детей Японии

- Показное благополучие в нынешней столице,

- Дождь слез, пролившихся безвременно,

- Потрепанный сундук с приданым,

- Чрезмерное увлечение конкурсом рассказов,

- Губительная пучина котла,

- Монах, странствующий в сумерках,

- Гибель в неведомой стране,

- Завещание, составленное отцом вместе с четырьмя сыновьями,

- Безвременно опавшие цветы вишни,

- Азартный игрок,

- Вечная сокровищница Японии

- Счастье, что прискакало в первый день коня

- Ветерок от веера, что сломался во втором поколении

- Судно «Дзиндзумару», что не боится ни волн, ни ветра

- Счастье на лотерейный билет жадности

- Генерал съемщиков квартир всего мира

- Необычайного изготовления лекарство

- Основатель памятника долгам в монастыре Коясан

- Поднос для бога в знак преклонения

- Ширма, расписанная старинной кистью, что оставляет след на сердце

- Дорогая цена за омара исээби

- Плох оборот в ремесле часовщика

- Свет на целую залу от единого боба

- К утру осталось три моммэ пять фун

- Палочка для заглаживания мерки с цифрой 88, которой измеряют смекалку

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

- 59

- 60

- 61

- 62

- 63

- 64

- 65

- 66

- 67

- 68

- 69

- 70

- 71

- 72

- 73

- 74

- 75

- 76

- 77

- 78

- 79

- 80

- 81

- 82

- 83

- 84

- 85

- 86

- 87

- 88

- 89

- 90

- 91

Ихара Сайкаку

Избранное

Предисловие

Более трехсот лет тому назад в Японии, в богатом торговом городе Осака, родился будущий писатель Ихара Сайкаку (1642–1693). Сведений о его жизни сохранилось немного, и не все они достоверны. В сочинении некоего Ито Умэу «Рассказы об увиденном и услышанном» (начало XVIII в.) читаем:

«В годы Дзёкё и Гэнроку[1] проживал в Осакской гавани, в провинции Сэтцу, горожанин по имени Хираяма Того. Был он человеком добродетели безупречной, но жену потерял рано. Единственная дочь его страдала слепотой, и она также скончалась.[2] Оставив дела свои на приказчиков, он повел свободную жизнь, странствовал по всем провинциям, подолгу не возвращаясь домой. Чрезвычайно любя поэзию, он достиг в ней больших успехов, писал на свой особый лад и потом сменил имя на Сайкаку…»

Существует несколько портретов писателя. Наибольшей известностью пользуется один, принадлежащий кисти врача и поэта Хага Кадзумаса. Сайкаку изображен здесь в зрелом возрасте. Он сидит в традиционной японской позе, в темной одежде, единственным украшением которой служат два герба, расположенные по обеим сторонам груди. Кисти небольших рук спокойно лежат па коленях, но в наклоне круглой, обритой, как у монаха, головы, в отсутствующем взгляде выпуклых глаз, в губах, раздвинутых не то улыбкой, не то гримасой, запечатлено глубокое и грустное раздумье.

Скромная могила Сайкаку находится в Осака. Две невысокие каменные стелы у буддийского храма Сэйгандзи, на улице Уэхоммати, указывают вход. Надгробием служит четырехгранник из серого камня с вырезанной па нем краткой надписью: «Выдающийся мудрец Сайкаку».

Сайкаку начал свой творческий путь как поэт, будучи пятнадцатилетним юношей, и писал в распространенном среди городского населения жанре трехстиший. Вскоре его талант был замечен многими. Способность Сайкаку с поразительной быстротой складывать стихотворные строки вызвала к жизни легенду о том, что однажды в поэтическом соревновании он в течение одного дня и одной ночи сложил двадцать три тысячи пятьсот строк стихов. И хотя подобная быстрота, конечно, превосходит человеческие возможности, да и сами эти стихи не сохранились, но прозвище «мастер двадцати тысяч строк», которым наградили Сайкаку его современники, несомненно, было дано ему недаром. Оно стало и одним из многих литературных имен писателя.

Сайкаку был выдающимся мастером трехстиший. Но этот традиционный жанр оказался недостаточно емким, чтобы вместить его наблюдения над городской жизнью и раздумья над ней. Не поэтическая деятельность послужила бессмертию Сайкаку. На склоне жизни он обратился к прозе и в возрасте сорока одного года написал свой первый роман. Сайкаку прожил после этого немногим более десяти лет, но за это время благодаря ему облик японской прозы претерпел значительные изменения: Сайкаку разработал прозаические жанры, создал подлинно новый художественный метод.

Непростой была судьба литературных произведений Сайкаку. Современники зачитывались ими, а спустя сто лет феодальное правительство запретило его книги как «безнравственные» и надолго изъяло из обращения. Но его творчество обрело новую жизнь в Японии в наше время. Интерес к нему растет год от года, и ценность творческого наследия Сайкаку глубоко осознается его соотечественниками. В 1932 году литературная общественность Японии отметила двухсотпятидесятилетие выхода в свет первого прозаического произведения Сайкаку, романа «История любовных похождений одинокого мужчины».

Сегодня, окидывая взглядом все, совершенное Сайкаку, мы, думается, с полным правом можем сказать: Ихара Сайкаку — классик не только японской, но и мировой литературы.

* * *

В истории всемирной литературы важную роль сыграли писатели, жившие на рубеже нового времени в быстро развивавшихся городах. Внутри феодального общества рождались новые классы, шла борьба за свободу общения и обмена, а это вело и к обмену духовными ценностями. Росло стремление учиться у тех современников, которые успели дальше шагнуть по пути развития новой культуры. «Плоды духовной деятельности отдельных наций становятся общим достоянием», — говорится об этой эпохе в Коммунистическом манифесте.[3]

Такое взаимопроникновение помогло созданию типов большого обобщающего значения в европейской литературе, имеющих национальный характер и вместе с тем впитавших социальный и художественный опыт, накопленный в новое время в других странах. Таким был, например, образ Дон-Жуана, привлекший внимание поэтов и писателей разных народов. Создание типа человека, не ставящего ни во что законы общества, преступающего их, стало вызовом церковному ханжеству, гнетущей морали феодализма.

Воспринимаются и творчески разрабатываются на иной национальной почве — там, где внутренние условия способствуют этому, — и новые принципы сюжетосложения.

«Все сословное и застойное исчезает, все священное оскверняется, и люди приходят, наконец, к необходимости взглянуть трезвыми глазами на свое жизненное положение и свои взаимные отношения»,[4] — указывают Маркс и Энгельс. Так возникала тяга к жизненной правде в литературе, а расширение сферы общения ускоряло складывание нового метода — создание в литературе разных народов Европы обобщенных, типизированных образов людей, действующих в общих, типизированных обстоятельствах.

Японская литература развивалась в других условиях. В тот период, когда рост буржуазных отношений привел к превращению городов в экономические и культурные центры страны, Япония была изъята из общей системы мировых сношений. Благодаря политике изоляции, насаждавшейся правителями из династии Токугава,[5] и литература здесь не испытала воздействия культурного обмена со странами, ранее Японии вставшими на путь буржуазного развития и успевшими дальше пройти но этому пути. Тем значительнее роль тех, кто сумел все же прийти к новому пониманию действительности, к осознанию необходимости иных отношений между людьми. Среди этих людей прежде всего следует назвать имена мыслителей Араи Хакусэки и Андо Сёэки, драматурга Тикамацу Мондзаэмона, поэта Мацуо Басё. К этой плеяде принадлежит и Ихара Сайкаку.

Городская литература ломала установившиеся традиции. Ранее, в эпоху расцвета самурайского сословия, судьба простого человека-горожанина, его переживания, его духовный мир представлялись незначительными, недостойными стать объектом созерцания художника. Теперь же крепнущее «третье сословие» требовало от литературы внимания к себе. Не победы и поражения в самурайских битвах, о которых рассказывал военно-феодальный эпос прошлых веков, а рассказ о разорении или удаче в торговых делах; не абстрактные чувства, воплощенные в образах театра Но, а судьба и переживания обыкновенного человека, среднего горожанина становятся полноправным сюжетом литературного произведения. Этот материал представляется теперь эстетически ценным, годным для воплощения художественными средствами.

Бережливые отцы семейства и искусные жрицы любви, чистые сердцем девушки и беспутные молодые гуляки, трудолюбивые ремесленники и сметливые приказчики — весь пестрый мир средневекового города теснился у порога литературы, и Сайкаку раскрыл для него страницы своих произведений. Нравы и обычаи горожан, их психология и уклад семейной жизни, их духовный мир и борьба за личную свободу стали материалом его повестей и новелл.

Сайкаку хорошо знал тесные улицы городов со снующей по ним толпой, с вынесенными наружу прилавками, где на весах звенело серебро. От него не укрывалась и та жизнь, что шла за стенами купеческого дома, где мужья берегли от чужого глаза молодых жен, а родители — подрастающих дочек. Он изучил быт и нравы кварталов продажной любви.

Полнокровное, сочное изображение жизни средневекового города со всем, что было в ней высокого и низкого, — характерная черта творчества Сайкаку.

На его книги лег отпечаток того отношения к жизни, что было свойственно горожанам. Эти люди не хотели удовлетворяться мыслью о бренности мира, внушаемой им религией и моралью, они жадно стремились овладеть всем, что было им доступно в окружающем мире, видели источник наслаждения в чувственных радостях.

Ему приходится не только окунаться в гущу жизни, но и следовать за своими героями на самое ее дно. А жизнь средневекового города груба. И Сайкаку не избегает подчас неприглядных сцен, не боится грубоватой шутки. Его настойчивая тенденция показать силу стремления человека к личной свободе противоречила всему духу строгого следования догмам конфуцианской морали, которая в период правления Токугава была официальной идеологией. Отсюда — запрещение произведений Сайкаку, указ о котором был издан в 1791 году. Это была одна из многих попыток правительства сковать свободный дух горожан, нашедший такое яркое выражение в творчестве Ихара Сайкаку.

В произведениях Ихара Сайкаку, как и во всей литературе, театре, живописи его времени, большое место заняло изображение жизни кварталов продажной любви. Такое явление становится понятным при некотором знакомстве с тогдашней японской действительностью. Изоляция страны от европейского мира, чудовищная система угнетения крестьянства, притеснения, чинимые властями торговому сословию — такими мерами феодальное правительство Японии пыталось задержать развитие в стране буржуазных отношений. Разорившиеся, но все еще надменные дворяне-самураи и разбогатевшие, но лишенные прав купцы, смертная казнь за подачу крестьянской петиции и сто шестьдесят восстаний крестьян на протяжении одного семнадцатого века, процветавшие в городах кварталы публичных домов и публичная казнь женщины, уличенной в прелюбодеянии, — вот контрасты, характеризовавшие жизнь и быт феодально-абсолютистской Японии. Потребности и желания горожанина, стесненные бесправием, подавляемые мелочной регламентацией, искали выхода. В богатых торговых домах, где на первом месте стояли интересы процветания фирмы и увеличения состояния, браки заключались часто на основе расчета, в семье царили законы строгого и беспрекословного повиновения старшим. И люди из молодого и богатого сословия, ощущавшие в себе избыток жизненных сил, стремились вырваться из пут привычной морали. Мужчины искали общества свободных женщин, которые могли стать участницами бесед и развлечений. А это было возможно лишь вне семьи, в кварталах любви. Эти кварталы предназначались для веселого отдыха, кутежей, завязывания свободных отношений между мужчинами и женщинами.

Горожане эпохи Сайкаку еще не могли противопоставить себя правящему самурайскому сословию на арене политической жизни. Характерное для горожанина стремление к свободе личности зачастую сводилось к желанию свободы в области чувства, а возможностей воплотить это стремление было крайне мало. И людям казалось, что желанная свобода — это свобода проявления чувственности, разгул, оплачиваемый золотом, нажитым в торговых сделках.

Куртизанка — певица и музыкантша, была желанной подругой состоятельного горожанина, который нередко находил в ней и верную возлюбленную. Пылкая любовь между такой женщиной и ее «клиентом» иногда приводила даже к самоубийству влюбленных, если обстоятельства мешали им соединиться. Такие истории становились сюжетами литературных произведений.

В первом же своем прозаическом сочинении «История любовных похождений одинокого мужчины» («Косёку итидай отоко», 1682) Сайкаку нарисовал картины жизни веселых кварталов.

Специфическая черта японской литературы заключается в том, что в ней рано начинает развиваться проза, и прежде всего ее большая форма — роман. Еще на рубеже одиннадцатого столетия писательница Мурасаки, придворная дама, создала монументальный роман о жизни придворных, «Повесть о Гэндзи», главным героем которого был молодой аристократ, незаконный сын императора, Гэндзи, неустанно стремившийся к новым и новым любовным приключениям. Но Сайкаку жил в иную эпоху, чем Мурасаки и лепил образ своего героя из иного материала. Фрейлина Мурасаки нарисовала мир придворной аристократии своего времени, далекой от реальной житейской борьбы, превыше всего ставившей эстетические наслаждения. Эта аристократия уже сходила с исторической арены, уступая место новому сословию — самураям, и за внешним блеском дворцовой жизни, рафинированной поэтической культурой этого общества явственно ощущалась пессимистическая философия «бренности всего земного». Жажда наслаждений, характерная для героев Сайкаку, связана с иным — со стремлением освободиться от влияния средневековой морали, избытком жизненных сил у молодого и богатого сословия, скованного нормами феодального общества. И если Мурасаки наделила блистательного Гэндзи идеальными чертами, рисуя его совершенным во всех отношениях, а конец его жизни предстает в романе опоэтизированным, подернутым дымкой грусти, то Сайкаку отнюдь не идеализирует своего героя: в его изображении ловеласа Ёноскэ слышится сатирическая нотка.

Сын богатого горожанина и известной куртизанки, Ёноскэ, в девятнадцать лет изгнанный отцом из дома за разгул, вынужден много лет вести скитальческую жизнь, испытывать тяжкие лишения. После смерти отца Ёноскэ получает большое наследство, но и его он проматывает с женщинами, не оставив своим вниманием ни одного уголка в веселых кварталах как больших городов, так и отдаленных провинций. Однако и это уже не удовлетворяет Ёноскэ. В шестидесятилетнем возрасте он снаряжает корабль и вместе с небольшой кучкой друзей, таких же легкомысленных гуляк, отплывает в неизвестном направлении, чтобы отыскать якобы существующий где-то остров женщин и там провести остаток дней. «Корабль любовной страсти» — такое название дает Ёноскэ своему кораблю, покидая берега родной страны, и название это, несомненно, имеет символическое значение.

Подобный конец романа свидетельствует об определенном отношении Сайкаку к своему герою, символизирует иллюзорность устремлений Ёноскэ, пустоту прожитой им жизни. Вместе с тем в образе, созданном писателем, нельзя не увидеть характерных черт, присущих японскому горожанину тех времен, но получивших в романе гипертрофированное выражение, доведенных до гротеска.

Сайкаку зорко подмечал новые черты человеческих характеров, формировавшихся в его эпоху. Ловкость, сметливость, предприимчивость помогали людям, вышедшим из социальных низов, подниматься по общественной лестнице. И Сайкаку создал тип предприимчивой обитательницы веселых кварталов. Это героиня повести «История любовных похождений одинокой женщины» (1686).

Уже в первом своем романе, рисуя жизнь Ёноскэ, большая часть которой прошла среди куртизанок, Сайкаку подробно изобразил их своеобразный мирок, со всеми его обычаями и нравами, с его особым бытом. На фоне картин, созданных Сайкаку с мастерством бытописателя, фигура самого Ёноскэ как бы теряет в яркости, кажется несколько статичной: его характер и наклонности формируются в раннем детстве и остаются неизменными до конца повествования. В повести «История любовных похождений одинокой женщины» бывшая куртизанка, теперь состарившаяся, сама рассказывает случайным прохожим историю своей жизни.

Ее откровенный, напоминающий исповедь рассказ, впервые в японской литературе раскрывает перед читателем мысли и чувства женщины — жрицы продажной любви. Бедность толкает героиню Сайкаку на путь проституции, ее честолюбие и беспокойная, жаждущая наслаждений натура становятся причиной многочисленных взлетов и падений, сменяющих друг друга на протяжении ее долгой трагической жизни.

Свойственная средневековому обществу регламентация царит и в мире веселых кварталов, где женщины строго разделены на разряды и ранги. Однако и здесь чувства и психология людей формируются уже под влиянием буржуазных отношений. Веяния новой эпохи отчетливо проявляются в духовном облике героини повести. Все, чего она достигает в лучшие моменты своей жизни, достается ей не по праву рождения, не переходит по наследству от предков — она обязана этим себе самой, своей сообразительности, энергии. Нe удивительно, что в ней укрепляется чувство собственного достоинства, сознание того, что она — полноценный человек. Но тем тяжелее для нее падение на самое «дно», в нищету и грязь дешевых притонов, тем более горько осознание тщетности всех ее усилий.

Судьба сталкивает героиню повести с различными слоями общества, включая высшее духовенство и знать. Она становится наложницей сластолюбивого князя, тайной любовницей настоятеля буддийского храма, служанкой в столичном доме. Сайкаку как бы раздвигает сословные перегородки, и перед читателем разворачивается широкая картина жизни феодальной Японии, вскрываются разъедающие общество пороки, которые Сайкаку изображает с откровенной насмешкой и осуждением.

Рассказав об одной женщине, которой довелось изведать многое, Сайкаку на ее примере показал жизнь многих женщин: куртизанок высокого разряда и дешевых проституток, наложниц и служанок, монахинь и банщиц — неприглядные страшные судьбы женщин феодальной Японии.

Нарисовав в этой повести яркий образ куртизанки, смелой искательницы приключений, невольно напоминающей Молл Флендерс из одноименной повести Дефо, Сайкаку создал также цикл новелл «Пять женщин, предавшихся любви», избрав героиней каждой из пяти новелл женщину — обитательницу городского купеческого дома.

Сайкаку показал, что не только гетерам веселых кварталов, но и другим женщинам стали свойственны сила характера, энергия и упорство. Каждая из его героинь выступает вершительницей своей и чужой судьбы. Движущей силой событий оказывается здесь любовь, которая всецело захватывает и мужчину, иногда даже помимо его воли.

Вчера еще наивная девушка — затворница в родительском доме, юная героиня Сайкаку, воспылав страстью, превращается в смелую, а порой и безрассудную женщину, свободно отдающуюся чувству. Тайный побег с возлюбленным, поджог родительского дома — ничто не пугает героинь Сайкаку. Но новые черты характера женщины приходили в неизбежное противоречие со старым укладом жизни. И каждая из любовных историй, рассказанных писателем, имеет трагическую развязку.

Горожанин эпохи Сайкаку в своем стремлении к личной свободе естественно становился противником тех феодальных законов, которые его ограничивали. Вместе с тем в своей семейной жизни он желал сохранить безграничную власть над младшими членами семьи, неограниченное право распоряжаться имуществом. И вот оказывалось, что средневековые нормы и обычаи помогали ему сохранять и укреплять свое главенство. Прелюбодеяние каралось публичной казнью, и писатель ни на йоту не отступает от жизненной правды, показывая, какой страшной может быть судьба женщины, послушавшейся веления сердца.

Сюжет каждой из пяти новелл основан на пяти подлинных происшествиях, из которых четыре завершились судебными процессами, широко известными в стране. Люди сочувствовали гонимой и преследуемой «незаконной» любви даже в тех случаях, когда влюбленные совершали проступки, заслуживавшие в глазах общества самой суровой кары, как, например, поджог родительского дома, на который решилась юная О-Сити (четвертая новелла), доведенная до отчаяния невозможностью свидеться с возлюбленным. «Ни один человек, кем бы он ни был, не избежит смерти, и все же конец О-Сити вызывал особенную печаль», — утверждает Сайкаку. И даже «китайский шелк в полоску» от платья казненной О-Сити люди «разобрали до последнего лоскутка: «Чтобы внукам рассказывать обо всем этом!»

Истории о любви, не убоявшейся самой смерти, находили отклик в сердцах людей, такие истории запоминались, рассказы и песни о несчастных возлюбленных были широко популярны в народе. В рассказ об О-Нацу и Сэйдзюро (первая новелла) Сайкаку вставляет слова сложенной о них песенки, имевшей хождение в его время. Он упоминает также, что о героях его новеллы была создана пьеса, благодаря которой «имена их стали известны по всей стране, вплоть до самых глухих деревень и поселков». И в тоне Сайкаку слышится глубокая жалость к «преступницам», для которых веление сердца оказалось сильнее запретов, налагаемых обществом, сильнее страха смерти.

Сайкаку сумел показать трагизм столкновения новых характеров со старыми общественными нормами. История любви простой горожанки оказалась поднятой на высоту подлинной трагедии. Сайкаку выступил здесь как глубокий гуманист, утверждающий ценность человеческой личности, как большой художник, раскрывший красоту свободного чувства.

Но все же Сайкаку не становится полностью на сторону женщины, поддавшейся страсти. Сочувствуя, он в то же время не упускает случая посетовать на легкомыслие своих героинь. Сайкаку — художник и гуманист — стоит за свободное развитие человека, Сайкаку— защитник интересов городского сословия, к которому он сам принадлежал, советует женщине слушаться старших в семье, а мужчинам — остерегаться того, что он называет «проказами», «ловкими проделками», «хитростями» женщин.

Это свойство мировоззрения писателя особенно сказалось в таких произведениях Сайкаку, как сборник притч и преданий, носящий многозначительное название «Вечная сокровищница Японии» (1688) и «Двадцать непочтительных детей Японии» (1686).

Замысел первого сборника ярко выражают слова, заключающие книгу: «Итак, я собрал предания о домах, где водятся деньги, записал в книгу о японских богачах и составил «Вечную сокровищницу Японии», считая, что она сможет долго служить на пользу тем, кто прочтет ее».

Рассказы о богачах, об их банкротствах и удачах, составившие «Вечную сокровищницу», как раз и написаны Сайкаку для того, чтобы преподать собратьям-горожанам и купечеству советы и наставления, которые он считает для них полезными. Сайкаку печалится о том, что купцы стремятся жить напоказ, в подражание знатным самураям заводят роскошь в домах. Даже такие правительственные установления, как, например, закон, запрещающий горожанину шить одежду из дорогих тканей, кажутся ему разумными. «Все сейчас тянутся к роскоши не по средствам. Нехорошо это!» — говорит Сайкаку. Рассказывая о случаях разорения купеческих домов из-за мотовства и щегольства хозяев, Сайкаку назидательно замечает, что девушке из простой семьи «чем на кото играть, лучше научиться подбивать ватой платье, чем жечь курение алоэ, лучше уметь дрова в очаге сложить так, чтоб ярче горели». «Приятно видеть, когда каждый держит себя сообразно своему положению».

Сайкаку хорошо понимает, что сила городского сословия в деньгах. И он советует без нужды не расходовать накопленный капитал, а, напротив, употребив энергию и сметку, приумножать его. Ведь горожанин, в отличие от самурая, не может похвалиться знатным происхождением, родословную ему заменяют деньги. Поэтому, если горожанин беден, он «хуже того, кто в праздник обезьяну водит, людей развлекает. Главное — стремиться к удаче, искать богатства».

Предприимчивость и бережливость, помогающие накоплению богатства, — вот идеал, который рисует Сайкаку. И он не скупится в своей «Сокровищнице» на многочисленные примеры обогащения, достигнутого благодаря этим качествам.

«Вечной сокровищнице Японии» близки по замыслу рассказы о «Двадцати непочтительных детях» (в настоящей книге представлены десять из этих новелл). И здесь Сайкаку смотрит на жизнь глазами горожанина, который может добиться преуспеяния только собственными силами. Ни молитвы, ни чудеса здесь не помогут, учит Сайкаку. «Нечего на меня надеяться, сами себе добро наживайте» — эти слова, которые Сайкаку вкладывает в уста богини милосердия Каннон в ответ на просьбы молящихся о ниспослании богатства, целиком соответствуют его мыслям, высказанным в рассказах о «непочтительных детях». Дети не должны легкомысленно растрачивать богатство, нажитое родителями; сохраняя почтительность, верные сыновнему долгу, предписанному конфуцианской моралью, они обязаны поддерживать процветание дома и способствовать этим возвышению всего городского сословия — таков сугубо рационалистический, трезвый вывод Сайкаку.

Таким образом, было бы ошибкой думать, что мировоззрение Сайкаку определялось одними лишь новыми процессами, совершавшимися в обществе. Молодое японское бюргерство использовало в своих интересах и феодальные установления и обычаи. Его мораль еще несла на себе отпечаток средневековой ограниченности, узости, скопидомства. В мировоззрении Сайкаку также ощутимо влияние этой морали, противоречащей свободному развитию человеческой личности, за которое ратовал писатель. Сайкаку сочувствует стремлению к личной свободе, борьбе за любовь по велению сердца, но общественные идеалы мыслятся им еще в русле прежних морально-этических принципов. Каждый должен вести себя так, как подобает по его положению, — этот взгляд Сайкаку стремится внушить своим современникам, и свод правил трезвой купеческой морали представляется ему «вечной сокровищницей» жизненной мудрости.

«Рассказы из всех провинций» (1686) на первый взгляд стоят как бы особняком в творчестве писателя. Сайкаку, трезво смотрящий на мир, глубоко верящий в человека, в заложенные в нем духовные силы, собрал здесь рассказы о «чудесах», о таинственных отшельниках-магах, о лисах-оборотнях, морочащих людей.

Чем объяснить интерес писателя к подобному материалу?

В известной мере Сайкаку выступает здесь преемником предшествовавших литературных традиций. Сборники рассказов о всевозможных чудесах и происшествиях, услышанных от разных людей, в разных уголках страны, составлялись задолго до Сайкаку — достаточно вспомнить огромное по объему собрание притч и легенд «Стародавние истории» (XI в.), «Рассказы из Удзи» (ХIII в.) и многие другие. Народные предания, поверья, рассказы об оборотнях, собранные в книжках для простого люда, имели широкое хождение и во времена Сайкаку. Чудеса, о которых рассказывалось в ниx, были реальностью в глазах простых людей, помогали им уверовать в то, что зло — алчность, зависть, распутство — будет неизбежно наказано, а добродетель — вознаграждена чудесными силами.

Этот жанр складывался под несомненным влиянием китайской литературы, в частности, произведений, подобных «Лисьим чарам» Пу Сун-лина,[6] которыми зачитывались и горожане, и люди из привилегированного сословия как в Китае, так и в Японии.

Сайкаку, исходившего пешком чуть ли не всю страну, Сайкаку-бытописателя, конечно, должен был привлекать такой фольклорный материал, насыщенный деталями местной жизни. Не случайны слова, открывающие «Рассказы из всех провинций»: «Мир широк. Все края обошел я и всюду искал зерна рассказов».

И события, о которых повествуется в «Рассказах из всех провинций» и «Непочтительных детях», каждый раз привязываются к определенной местности, несут специфические черты, присущие ее быту.

В творческом наследии Сайкаку есть и произведения, рисующие жизнь самурайства. Круг зрения Сайкаку поистине широк, однако его устремления были еще шире. «Есть на свете корабли, и вот за день можно преодолеть сто ри, за десять дней — тысячу ри по открытому морю, и тогда все тебе доступно, — говорит Сайкаку. — Но от плавания по узенькой канаве вокруг нашего дома, которую можно прыжком перескочить, проку мало: если не постараешься добраться до «острова сокровищ», не услышать тебе стука волшебного молотка, что чеканит деньги, да звона монет на чашках весов» («Вечная сокровищница Японии»).

Это высказывание Сайкаку знаменательно. «Узенькая канава», о которой он говорит с таким пренебрежением, — это Сэто, Внутреннее море Японии, а «остров сокровищ» — Нагасаки, единственный из портовых городов страны, имевший право в период изоляции Японии вести широкую торговлю с иноземными купцами. Но, думается, не следует понимать здесь Сайкаку буквально, хотя речь и идет как будто лишь о характерном для торгового сословия желании свободной торговли, несущей быстрое обогащение.

По-видимому, правильнее будет почувствовать в этих словах писателя намек на то чувство стеснения и угнетения, которое должна была вызывать у Сайкаку, как и у других выдающихся людей его времени, искусственная изоляция страны, невозможность увидеть и узнать широкий мир, лежащий за ее пределами. И только ли деньги имел в виду Сайкаку, говоря об «Острове сокровищ»? Вся направленность его произведений, весь дух его творчества заставляют нас придать этим словам писателя более широкий смысл.

Ведь семнадцатый век это начало того пути, который вел Японию к новой исторической эпохе. Сайкаку прошел по нему дальше многих своих современников. Он поднялся на тот перевал, по одну сторону которого остается средневековое мышление человека, а по другую начинается преодоление этого мышления в науке, философии, литературе и искусстве.

Е. Пинус

Двадцать непочтительных детей Японии

В наши дни молодые ростки бамбука ищут не под снегом, как Мо-цзун, а в зеленной лавке; карпы Ван-сяна — в рыбном садке.[7] Узы привязанности меж родителями и детьми не должны быть чрезмерны, но все ж каждому, пусть и не усердствуя в молитвах более принятого, следует прилежно трудиться и, прикупая всякую всячину на заработанные деньги, исполнять свой долг по отношению к родителям. Так жить велит обычай в нашем мире. Однако редко кто живет по этому обычаю, а вот дурных людей много. И всяк сущий в этом мире, если неведом ему путь сыновней почтительности, не избежит наказания Неба. Свидетельств тому немало: я исходил всю страну, и стоило прислушаться да приглядеться, как открывались мне многие преступные деяния дурных детей. Истории о них собраны, вырезаны на досках, и да послужат они поощрению достойных детей этого мира.

Показное благополучие в нынешней столице,

или Ссуда для гульбы по злачным местам Киото

Много в мире способов добыть хлеб насущный. Если стать у западных ворот храма Киёмидзу и окинуть взором столицу, увидишь — склады у домов так блестят в лучах утреннего солнца, будто на заре снег выпал посреди лета. И как символ изобильного царствования, и ветер не шелохнет веткой сосны, и журавли играют в облаках. Некогда в столице насчитывали девяносто восемь тысяч домов, во времена Нобунага это было, а ныне она разрослась беспредельно, даже бамбуковые заросли вдоль вала оказались в черте города. Ремесел разнообразие великое, а домов много, над каждым утром и ввечеру вьется дымок. «Домов много — значит, друзей много», — гласит поговорка, и чем бы ни занимался человек в столице, он не пропадет. Одни рисуют на бумажных полотнищах Бэнкэя в полном воинском снаряжении на мосту Годзё, другие по вечерам бродят вдоль улиц, размахивая руками, точно нащупывая дорогу, и возглашают: накопали, дескать, целебных насекомых, морочат голову родителям, что пекутся о своих детях. Иные носят с собой рубанки и заново обстругивают потемневшие кухонные доски, да за каждую получают три мон, и за малую и за большую равно. Есть люди, которые в один вечер зарабатывают двенадцать мон, читая заупокойные молитвы под удары гонга. За устройство всего необходимого для роженицы — ложа и изголовья — берут семь бу серебром за семь ночей. Когда наступает время толочь рис для моти, за ступку берут днем три бу, а вечером два бу. За котелок для варки лекарств берут десять мон за семь дней. Если наняться чистить канаву да принести грабли, бамбуковую метлу и мусорную корзину, получишь за один кэн всего лишь мон, а садовник, если принесет садовые ножницы да подстрижет деревья любого сорта, может заработать пять бу. За каждую привитую веточку взымают по бу, плотник за два часа работы получает шесть бу серебром. Некоторые греют воду для омовения и продают по шесть мон. Бывает, сдают напрокат на все лето бамбуковые шторы, и прямо, кажется, что сквозь эти шторы проглядывает бережливость горожанина, стремящегося по возможности обойтись вещами, взятыми напрокат. Да, если не лениться и не жалеть рук и ног, то проживешь не хуже других.

Здесь, в столице, в конце четвертого квартала улицы Симмати в доме за ладными решетками, за воротами, украшенными гербами из трех листьев плюща, благополучно жила семья из пяти человек. Несведущие могли бы подумать, что это дом лекаря, а на самом деле Нагасакия Дэнкуро жил вкладами в злачные места Киото. Существует пословица: «Всякой речи верь лишь наполовину!» Этот же человек никогда не говорил ни слова правды. К примеру, в первый день нового года, когда все становятся на год старше, он говорил: «Как вы помолодели!» — и так вплоть до последнего дня последнего месяца года лгал не переставая. Однако, когда нужда возьмет за горло, и такой человек может сгодиться.

В третьем квартале Муромати в старинном, почтенном семействе жил юноша, которого в кварталах развлечений знали под именем Сасароку. Дело, конечно, молодое, однако Сасароку превзошел пределы дозволенного, растратив на любовь с женщинами и мужчинами все деньги, полученные от отца семь лет тому. И хотя он точно знал, что у родителя, ушедшего на покой, имеются кое-какие сбережения, но пока он не мог распоряжаться этими деньгами, а бросить разом гульбу тоже был не в состоянии.

Прознав от кого-то о Нагасакия Дэнкуро, Сасароку пришел к нему и попросил тысячу рё под условие, что после смерти отца он вернет в два раза больше. Недаром велика столица, находятся люди, готовые и в таких обстоятельствах ссудить деньги… Нагасакия послал приказчика, чтобы узнать возраст должника. Сасароку был собою хорош, но теперь он изменил прическу и оделся победнее. Ему было только двадцать шесть, но приказчику он сказал, что ему тридцать один год, набавив себе пять лет. Приказчик удивился — ведь в мире обычно радуются молодости, но сказал, пристально глядя на Сасароку:

— Да уж сколько бы вам ни было, дело-то в вашем батюшке. Выходит, что ему всего лет пятьдесят.

— Я появился на свет, когда отец был уже в почтенном возрасте, ему под семьдесят, — возразил Сасароку, однако приказчик не поверил.

— Я недавно видел, как ваш батюшка сидел в лавке и торговался из-за батата, а однажды довелось мне оказаться неподалеку, когда он хлопотал, приказывая собирать доски, упавшие утром с крыши во время тайфуна. Судя по всему, здоровье у него отменное. Никак непохоже, чтобы в ближайшие десять—пятнадцать лет с ним приключилась беда. Потому мы затрудняемся дать вам ссуду под его смерть, — сказал он.

— Вы очень ошибаетесь! У отца давно уже случаются круженья в голове, к тому же с возрастом он полнеет день ото дня, а это непременно ведет к удару. Ну проживет еще года три, самое большее — пять. Если вскорости отец не умрет, то и на этот случай я приготовился. Прошу вас, не отказывайте мне, — уговаривал он приказчика, а многочисленные дружки Сасароку в один голос твердили:

— Мы тоже считаем, что старик долго не протянет. Мы только потому и прислуживаем этому молодому господину, что с часу на час ждем кончины его папаши. Да мало ли как еще можно порешить дело, не дожидаясь срока!..

— Ну что ж, тогда составляйте долговую расписку, — заключил приказчик и на том откланялся.

По сути говоря, обязательство вернуть сумму в два раза больше полученной означало, что Сасароку в течение трех дней после смерти отца должен был выплатить две тысячи рё. На две тысячи он и написал расписку. Месячных процентов положили один моммэ с каждого рё, и за год набегало изрядно. Из суммы в тысячу рё было удержано двести, Сасароку получил только восемьсот, однако и из них Нагасакия, как было у него в заводе, вычел сто рё комиссионных, двадцать рё наградных уплатили приказчику и двести без процентов дали двоим соседям, приглашенным свидетелями, помимо того, часть денег пошла домовладельцу в уплату за печать, на общий налог за сделку, на пиршество по случаю удачного завершения дела и другие траты. Под конец, когда Сасароку распечатал сверток с деньгами, то из занятой тысячи рё на руках у него осталось лишь четыреста шестьдесят пять. Многочисленные прихлебатели наперебой принялись его утешать.

— Какая удача вам, вот богач появился!

Сасароку с дружками сразу же отправился в дом любви в четвёртом квартале, раздобыл тушечницу, бумагу, записал все долги и полностью уплатил по давно скопившимся счетам за развлечения, за подарки артистам и по счетам из чайных домиков.

— По желанию вашей милости мы обновили потолок на втором этаже, расходы не составят и десяти рё… — говорили ему, показывая книгу расходов. Другие напоминали, что несколько лет назад понесли убытки, пригласив для Сасароку труппу бродячих актеров, а третьи показывали ему книгу с записью пожертвований, которую он раньше и в глаза не видал, где значились имена всей его родни́; и когда он уплатил по всем этим счетам, оказалось, увы, что все его деньги уже уплыли, и осталось у него всего-то один рё и три бу.

— Не пристало богачу самому хранить деньги, — сказали ему друзья, отобрали последнее и со звоном бросили монеты в ящик для мелочи. Дождались они, когда Сасароку захмелел, и исчезли один за другим, поспешив скрыться, пока тот не пришел в себя. Задержался только один человек, высокого роста, служивший в доме Сасароку. Он-то и увел его, говоря, что уже закрывают.

Видя, что отец несокрушимо здоров, Сасароку становился все печальнее. Он отправился в храм Тага-даймёдзин в Оми и помолился, чтобы отец поскорее умер, но по ошибке молитвы он приносил богу долголетия, оттого толку от них быть не могло. Горюя, что отец так долго живет, Сасароку взывал ко всем богам и буддам: «Пусть он скончается в течение семи дней!» — заклинал он. Кто знает, может, и правда молитва его была услышана, ибо у отца закружилась голова. Его обступили испуганные домочадцы. Вне себя от радости Сасароку достал заранее припасенный яд, налил воды в чашечку и собрался было поднести яд отцу со словами:

— Вот у меня тут есть хорошее лекарство.

Стал он разгрызать для отца снадобье, да по нечаянности и проглотил. А ведь то был яд, и тут же дыхание Сасароку прервалось. Все средства перепробовали, стараясь разжать ему зубы, но тщетно. Возмездие за дурные дела мгновенно настигло его — вытаращенные глаза у Сасароку налились кровью, волосы встали дыбом, тело распухло раз в пять против прежнего. Все только дивились, глядя на это. Отец вскоре поправился и, не зная причины, по которой сын опередил его в смерти, горевал о его кончине. Следовало бы и ослепленному алчностью ростовщику, ссудившему Сасароку деньги, призадуматься над возмездием, ожидающим его за подобные дурные дела.

Дождь слез, пролившихся безвременно,

или Торговец метелками, что вымели состояние семьи в Фусими

Говорят, что персиковые деревья всегда растут около дома бедняка; уж не потому ли прославилось этими деревьями селение Фусими, что в провинции Ямасиро?

Там и сейчас пышно цветут персиковые сады…

Но в старину местечко Сумидзомэ в Фусими славилось цветением сакуры, оттого для любования цветами приглашали туда даже жителей столицы, и они сожалели, что день смеркается слишком быстро. Не только любители выпивки, но и трезвенники, грустя об уходящей весне, провожали ее, обмениваясь чарками сакэ в тени цветущей сакуры. Каждый день сменяли друг друга все новые гости, все они пили, и хотя капли сакэ, проливавшиеся из чашек, были легче росинок, но в конце концов набралась под землей чуть ли не целая река вина, пропитала корни дерева, и понемногу красавица сакура засохла. До нас дошло только название «сакура Сумидзомэ», а вода из колодца, что вырыт был в саду, где некогда цвела эта сакура, была столь известна, что из нее готовили чай самому князю Хидэёси. Со временем переменилось и это, источник стал простым колодцем на столичном тракте, а вскоре и само селение здешнее пришло в запустение.

Недалеко от Сумидзомэ в заброшенном домике жил Бунскэ по прозвищу Жаровня. В этом бренном мире он занимался тем, что делал на продажу метелки и другие вещицы бамбука. У него не было одежды, чтобы защититься от холода поутру и вечером в ветреные дни. Ночами, когда падал иней, он лишь тем и держался, что разжигал огонь в жаровне тлеющими углями, потому его и называли не по имени, а окликали просто: «Эй! Жаровня! Жаровня!»

Печальным и скудным был его удел. Под Новый год он не мог ни моти приготовить, ни украсить ворота ветками сосны. В доме хоть шаром покати — дрова кончились и в ящике для риса ни зернышка. С завистью думал он о рыбной закуске из Танго, об одежде, которую принято дарить друзьям и родным на Новый год, словом, обо всем, что есть у других. И сам он, и жена его уже состарились. И уже смирились с нуждой, но с грустью мечтали, чтобы хоть дети их смогли полакомиться на Новый год. Но и это, увы, было невозможно.

Горестно, когда жизнь проходит в бедности и лишениях. В этом селении несколько лет назад начали сажать персики. Уже с весны, с нетерпением дожидаясь прихода осени, персики еще не вполне созревшие, начали продавать зеленщику из столицы; это давало доход, благодаря которому в течение нескольких последних лет семья Бунскэ спокойно провожала старый год и встречала новый. Но ураган, налетевший двадцать третьего дня восьмого месяца этого года, вырвал с корнями все персиковые деревья. Беда постигла всех одинаково, но Бунскэ казалось, что его нужда еще страшнее, чем у других. Крыша прохудилась, остались только стропила. Теперь, когда шел дождь, все пятеро забирались в сундук, который еще не успели продать, и сидели там на корточках, подпирая крышку деревянной подставкой, чтобы не задохнуться. И что толку было оплакивать эту жизнь, что подобна блужданиям во мраке бренного мира!

Думали они, хоть и жаль было, продать дом, но покупателей на него не находилось, а задаром ведь тоже не отдашь.

— Хоть бы по дешевке, за пятьдесят или за тридцать моммэ продать! Если бы дом стоял около городского моста, у лодочного причала, то, и по дешевке продав, мы выручили бы каммэ шесть. Но до моста — восемнадцать тё, это меняет все дело, — сетовали они и проклинали гиблое место, в котором жили, и свою горькую участь.

— Хорошо бы, состоялся въезд его светлости сёгуна в столицу![8] Когда-нибудь это обязательно будет! Станем ожидать его и до тех пор не покинем наш дом! — решили они.

У Бунскэ было трое детей. Старший сын и наследник Бунтадзаэмон, которому в то время исполнилось двадцать семь, был здоровенным парнем. Лицо его заросло густой щетиной, глаза горели злым блеском, и, хотя он вечно усмехался, выражение его было куда страшнее, чем у других людей, даже когда они гневаются. Бунтадзаэмон отличался могучим телосложением, он мог бы прокормить родителей, занимаясь самой тяжелой работой или как-нибудь иначе — ведь одним своим видом он внушал людям страх. Скажем, он мог затесаться в компанию игроков в игорном заведении и вымогательствами заработать на пропитание.

По натуре это был отъявленный негодяй. Как-то летним вечером, когда ему было только шестнадцать лет, он приказал младшей сестре обмахивать его веером. Ей только что минуло семь, и ручки ее еще были некрепкими. Разозлившись, что ее движения медленны и ветерок от веера слабый, Бунтадзаэмон схватил сестру за шею и толкнул так, что бедняжка отлетела в сени и сильно ударилась о каменную ступу. Дыхание девочки прервалось, пульс стал биться все слабее, и она умерла, словно росинка, что высохла в одно мгновение. Мать горько оплакивала умершее дитя. Вцепившись в бездыханное тело, она готова была покончить с собой, но младшая пятилетняя дочка с плачем уцепилась за рукав матери. Видя детские слезы, мать пожалела девочку. Пока она колебалась, собрались соседи, наперебой стали спрашивать, что случилось. И тогда мать оставила мысль о смерти.

— Значит, пришло время ей умереть, а раз так — ничего не поделаешь… — сказала она.

Девочку поспешно проводили в последний путь к погребальному костру в поле, а от людей скрыли, что ее убил брат.

Когда же Бунтадзаэмону исполнилось двадцать семь лет, мать стороной прослышала, что он запятнал себя бесчестием, — связался с замужней женщиной и каждую ночь ходит к ней в Такэда. «Это может стоить тебе жизни!» — предупреждала его мать, но Бунтадзаэмон не слушал ее советов; как-то, вернувшись на рассвете, он изо всей силы пнул мать ногой. Поясница у нее онемела, тело больше не повиновалось ей, она даже стоять теперь не могла. Младшая дочь к тому времени стала уже взрослой девушкой, вела хозяйство, была почтительной дочерью и ухаживала за матерью, вкладывая в это всю душу. Бунтадзаэмон заставлял работать отца, сам же, что ни день, спал допоздна, так что ни разу не видел цветов вьюнка асагао — «утренний лик», что распускаются ранним утром.

— Отец, жизнь человека подобна росе, стоит ли утруждаться! — кричал он, свирепо вращая глазами.

— Нет второго такого, кто так не чтит небо, — говорили про Бунтадзаэмона. Все ненавидели его, но ничего не могли поделать. Связь родителей и детей предопределена свыше законами кармы. Для родителей даже такой негодяй остается сыном, и они не выгоняли его из дома, продолжали жить под одной крышей с ним, позволяя ему делать все, что ни взбредет на ум.

С каждым днем жизнь становилась все труднее. Пришли такие времена, когда в доме не оказалось даже полена, чтобы вскипятить воду. И вот решили они лечь рядом и умереть. Но даже в такую минуту матери все-таки было до слез жалко дочь. Позвала она посредницу-бабку и поведала той о домашних тяготах, ничего не скрывая.

— Спасите жизнь дочери, устройте ее на службу в хороший купеческий дом на улице Откупщиков, — попросила она.

Старуха, уж на что ко всему привычная, а тут даже расплакалась и сказала:

— Я ничего не возьму с вас за это.

Она хотела было тут же отправиться вместе с девушкой, но та не могла идти, и тогда старуха посадила ее к себе на спину и понесла — и какое это было горькое зрелище! Девушка была смышленой, но очень мала ростом, и оттого все никак не находилось хозяина, который взял бы ее в услужение и согласился не только кормить, но и платить ей жалованье. Девушка решила, что не годится ей спасать только себя самое, и вернулась в родительский дом. И вот как-то раз она прошептала посреднице:

— Внешность моя неприглядна, но ведь, говорят, занятия бывают разные. Что, если мне продать себя в веселый квартал?

Женщина одобрила слова девушки, ведь любое ремесло дочери принесло бы облегчение родителям, и отвела ее в дом Итимондзия в Симабара, обстоятельно договорившись обо всем с хозяином. Выслушав всю историю, он, похоже, пожалел девушку.

— Вид у нее не ахти какой, но на девушку, которая продает себя, чтобы спасти родителей, можно положиться. — С этими словами он выдал ей двадцать рё за год вперед. Посредница отправилась в дом и предложила деньги родителям.

— На свете такое часто случается, но встречать Новый род, зная, что дочь продает себя, тяжко для родительского сердца, — сказали они и отказались принять деньги. В конце концов посредница все же сумела уговорить их. Как радовались родители заботе дочери! В двадцать девятый день двенадцатого месяца они решили закупить припасы к празднику, о чем прознали торговцы, народ расчетливый. Без всяких просьб из рисовой лавки принесли мешок риса, а из винной прислали мясо и соль. Нарочно заглянул торговец рыбой, который до этого давно уже не показывался. Родители были очень довольны. «Как с деньгами-то жить славно!» — ликовали они, но радость их длилась недолго. Ночью Бунтадзаэмон украл двадцать рё и исчез. На следующий день пришел Новый год, а родителям нечем заплатить за покупки, поэтому все у них забрали, и жизнь их стала такой же несчастной, как прежде. Радость промелькнула, как сон. Им не осталось ничего другого, как втайне от всех покинуть дом; они приблизились к статуе Будды, попросили его быть им поддержкой в другом мире, а потом сели в поле недалеко от храма святого Косэн. Старики решили, что несчастья приключились с ними потому, что в прошлой жизни они были слишком алчными, а ныне возжаждали легкой жизни. Теперь старики лишь молились за будущую жизнь. Они взывали к Будде, без конца повторяя его имя, а потом лишили себя жизни, откусив языки. Тела их стали добычей волков. Когда люди узнали о несчастье, они еще больше возненавидели Бунтадзаэмона, ведь это было делом его рук.

— Не иначе как он на восток подался. Нельзя, чтобы он миновал заставу в Аудзака, — решили соседи и бросились в погоню, но его нигде не было видно, и от сосновой рощи в Авадзу они ни с чем вернулись по домам. Бунтадзаэмон еще не знал о смерти родителей. В то время он тайно пробирался в веселый квартал на улицу Сюмоку. С наступлением Нового года Бунтадзаэмон решил развлечься, накупил новогодних подарков, собрал гетер и веселился до седьмого дня первого месяца, дня семи трав, пока не промотал украденные двадцать рё. В конце концов о его бесчинствах прослышали люди, и он сбежал в Удзи. Но когда Бунтадзаэмон добрался до того места, где умерли родители, ноги его онемели, в глазах потемнело. Изнемогая от боли, он упал. И тут снова явились волки, сглодавшие тела родителей. Всю ночь они терзали Бунтадзаэмона, а кости его принесли на большую дорогу недалеко от Волчьей долины и сложили из них скелет, выставив негодяя на позор.

Такова страшная повесть о невиданно непочтительном сыне, которую нельзя слушать без содрогания. Небо сразу же карает таких людей. Не мешало бы всем непочтительным детям призадуматься над своими поступками, да, очень не мешало бы!

Потрепанный сундук с приданым,

или Красавица из лавки, торговавшей шелками в Кага

Бросаться камешками в вечер свадебной церемонии — обычай крайне дерзкий.[9] А зачем так делают и откуда взялось это обыкновение — причина, видно, в зависти. Так уж устроены грешные человеческие сердца, что люди всегда недовольны, ежели у соседа какая-нибудь радость случилась.

Даже родные дети не подчиняются родителям, и многие вырастают непочтительными. Дочери с наступлением поры замужества после свадьбы уходят в чужую семью и в заботах о муже совсем забывают отца и мать, родительский дом. И это можно наблюдать повсюду, таковы уж нравы.

На окраине города Канадзава, что в провинции Kaгa, в квартале Хоммати, жил человек по имени Саконъэмон, владелец шелковой лавки. Он издавна жил в этом городе, был богат и отличался строгим поведением. У него было двое детей — сын-наследник и дочь. Сыну по имени Камэмару было одиннадцать лет, а старшей дочери Коцуру исполнилось четырнадцать, и была она так хороша собой, что слухи о ее красоте облетели всю провинцию. Даже в будни девушка наряжалась в кимоно из местной узорчатой ткани, румянилась и белилась и выглядела поэтому в особенности очаровательно. Неведомо, кто дал ей это прозвище, но о ней пошла слава как о «красавице из шелковой лавки». Перед лавкой постоянно толпились любопытные. Коцуру уже вступила в тот возраст, когда девушкам пора выходить замуж. Со всех сторон ее осаждали предложениями, и было их так много, что мать прямо не знала, как и отвечать на них.

Поскольку дом был богатый, то заранее прикупили для невесты дорогих лакированных вещиц и наряды, соблюдая при этом правила, предписанные законом, но втайне припасли и дорогие шелковые одежды. К тому же выписали из столицы женщину, обучившую девушку хорошим манерам, так что та была воспитана во всех отношениях примерно. «Теперь не стыдно выдать ее замуж даже в самый знатный дом!» — говорила мать и так гордилась дочерью, что, пожалуй, даже чванный Тэнгу с горы Хакусан[10] и тот был бы посрамлен. Поистине таковы уж все матери. Даже уродину, что похожа на оборотня, готового откусить голову младенцу, как описывается в рассказах, и ту мать вытолкнет вперед, когда дочка, похожая на ступу, пойдет любоваться цветущей сакурой или листьями клена, да еще будет сзади обмахивать ее дорогим веером. Делается это не только из любви к своему дитяти: матери даже неуклюжая дочь взаправду может показаться героиней древней книги «Исэ-моногатари», второй Комати или Мурасаки-сикибу. Мать всегда преисполнена веры в то, что ее дочь несравненная красавица, как на нее ни погляди, и это очень смешно. Если уж с дурнушками дело обстоит так, то не удивительно, что многие стремились жениться на дочери Саконъэмона, памятуя к тому же, что для нее приготовлено богатое приданое. Спросили у Коцуру, что же ей-то больше всего по душе.

— Хочу, чтобы муж мой был собою пригож и не было свекрови, чтобы семья была одной с нами веры и чтобы торговали чем-нибудь приличным, — сказала она.

Стали разузнавать, обошли чуть не тысячу домов и наконец сговорились. Как и пожелала Коцуру, ее выдали замуж в лавку, где торговали разными тканями.

— В обоих домах состояния поровну, — толковали люди. — Всякому коню требуется подходящий седок, вот так же шелковая и тканевая лавки под стать друг другу.

Но не прошло и полугода, как муж сделался постыл Коцуру, и она стала часто ходить в родительский дом и подолгу оставалась там. Их привязанность прошла, и в конце концов муж дал ей разводное письмо. После этого он взял себе в жены другую, а Коцуру вошла невесткой в знаменитый дом Кикусакэя, торговавший сакэ. Но вскоре Коцуру и там все опротивело. «С наступлением осени начинают варить сакэ, из-за этого в доме шум», — заявила она. Забрали ее родители домой, решив, что здесь счастья дочери не будет, а потом отдали в дом Симотая, занимавшийся ростовщичеством. Но и в новом доме Коцуру прискучило, потому что в доме было малолюдно, к тому же целыми днями там только и делали, что сидели за счетами. Нимало не заботясь о том, что скажут люди, она оставила мужа, который не хотел расставаться с ней, и вновь вернулась в родной дом. Таков уж родительский удел, — они по-прежнему жалели свою дочь, приказали заново покрыть лаком сундук для приданого, растрескавшийся за время трех или четырех замужеств и разводов, и выдали Коцуру за аптекаря. На этот раз у мужа никаких изъянов не было, да и в бедности его не упрекнешь, и получить, как прежде, разводное письмо ей никак не удавалось. Тогда Коцуру решила представиться больной и стала разыгрывать припадки падучей — закатывала глаза и падала оземь, изо рта у нее шла пена, руки и ноги тряслись. Даже муж не смог вынести такого и тайком от соседей отправил ее в родительский дом. Коцуру радовалась в душе, что вышло, как ей желалось, а родителям сказала, что этот ее муж страдает отвратительной болезнью. Возмездие за такие поступки неизбежно. Скоро Коцуру уже не могла носить фурисодэ, волей-неволей пришлось зашить рукава, но и после этого она еще несколько раз выходила замуж. Впервые став женой в четырнадцать лет, она к двадцати пяти побывала замужем в восемнадцати домах и в конце концов отовсюду была вынуждена уйти. «Бывают же и среди женщин такие порочные создания!» — говорили люди, и никто больше не хотел жениться на ней, а годы между тем шли. От браков у Коцуру было четверо детей, все девочки. По обычаю при разводе девочки остаются с матерью, так что ей приходилось забирать дочерей с собой, но воспитание их она целиком взвалила на стариков родителей. Известное дело, по ночам дети плачут, а утром им нездоровится, словом, забот не оберешься. В конце концов даже врачу, который живет продажей лекарств, и тому надоело приходить в дом Коцуру. Дети умерли один за другим. Как это было печально!

Камэмару, младшему брату Коцуру, тоже пришла пора жениться, но его сестра была настолько распущенного поведения, что ни одна девушка не хотела идти за него. С горя он заболел и двадцати трех лет от роду скончался. Родители, стыдясь людей, целыми днями сидели взаперти и вскоре тоже умерли от обиды и горя.

Коцуру осталась в доме одна. По-прежнему никто не желал брать ее в жены. Растратив к пятидесяти годам все имущество, она вышла замуж за слугу, который жил в их доме еще при родителях. Они бросили дом в городе и поселились в заброшенной деревушке. Жили они тем, что муж отлавливал собак, а она вразнос продавала масло для прически. Но и сюда докатилась ее дурная слава, и у Коцуру не стало покупателей, так что они не знали, как прожить день. В горло ей не шла даже капля влаги, она почувствовала, что ей приходит конец. Коцуру неузнаваемо изменилась, ничего не осталось от ее былой красоты. И умерла она в поле, у подножия скалы, высохшая, как мумия.

У всех женщин в жизни должен быть только один муж. Порочная Коцуру после развода искала другого, а ведь так поступают только низкие женщины. Пусть девушки из достойных семей воздерживаются от этого. Нет большего нарушения заповедей дочернего долга, чем, выйдя замуж, снова вернуться в родительский дом.

Ежели нет счастья или пусть дажь смерть разлучила с мужем, женщине следует стать монахиней. В нынешнем мире своеволие часто сходит с рук, но такие женщины — непомерное безобразие! — сказал даже сват, торгующий ложью, а на сей раз он говорил правду.

Чрезмерное увлечение конкурсом рассказов,

или Житель Осака, просивший блаженства на том свете

Да святится имя твое, Будда. Да святится имя твое, Будда. Думаешь, что, кроме молитвы, ничего не нужно в этом бренном мире, но стоит день не поесть, и ты под властью голода. Подобно тому как зачин в старинных пьесах дзёрури всегда заканчивается одной и той же фразой: «Увидишь человека, считай — вор, увидишь огонь, считай — «пожар!» — так и нравы современных монахов-отшельников поистине всегда являют собой нечто самое причудливое из всего, что есть в нашем мире!

В самурайских семьях не берут в расчет ум и способности человека и насильно бреют голову тому, кто не силен в воинском искусстве или по болезни не может служить. В купеческих семьях сына принуждают облачиться в монашеские одежды и покинуть дом, если он не соображает в счете, не сноровист в обращении с весами, не умеет вести записи. «Купец из тебя никак не получится! Хочешь прожить свой век привольно, так надевай рясу!» — советует вся родня; и такие люди принимают постриг, поселяются в кельях на окраине улицы Сиомати, близ храма Кодзуномия, или в окрестностях Икутама. Сначала монашеская жизнь занимает их души, они не забывают ставить к алтарю сосуды со свежей водой, собирают летние травы и даже зимой, когда все вокруг заняты предпраздничными хлопотами, монах смиренно выдалбливает в тыкве-горлянке горлышко, чтобы ее можно было носить, как флягу. Они вкушают лишь постные кушанья, горькое для них — лишь плоды перца, а сладкое — суп из морской капусты, и совсем уже не помнят вкуса супа из рыбы фугу,[11] которым когда-то лакомились. Но недолго они радуются монашеской доле. Скоро их сердца начинают волноваться желаниями, они предают забвению путь Будды, ведь, не обладая ученостью, они не ведают, как спасти все живое на земле и даже начинают есть жертвенный рис, чтобы отрастить себе жирное брюхо, такое же огромное, как у преподобного Хотэя.[12] Среди бездельников-дармоедов в наше время больше всего монахов да лекарей, и у тех и у других одинаково обритые головы. И еще в последнее время женщины особенно часто стали принимать постриг. Будь я на месте Будды, хотелось бы мне заглянуть в их души! Мало среди монахинь таких, которые по-настоящему пекутся о загробном мире.

В большой гавани Нанива, о которой сложено много песен, недалеко от Ёкобори, проживал некий торговец солью. Долгие годы печалился он о том, что не было у него детей. Наконец родился мальчик: отец не мог нарадоваться на него. Родители берегли и лелеяли сына, и заботы эти пошли ему на пользу. Когда сыну исполнилось пятнадцать, по обычаям, зашили рукава его кимоно, а в шестнадцать подбрили волосы на лбу. Был он хорош собою, и молва особо отличала его. Родители, гордясь сыном, говорили:

— Уж ежели чего нам и не хватает, так это хорошей для него невесты-красавицы!

Начали они розыски невесты, присмотрели на главной улице города Сакаи девушку из хорошей семьи и сосватали ее. Родители построили для сына ладный дом с тонкими украшениями, а в глубине двора поставили небольшую постройку для себя, чтобы в покое доживать свой век. Ждали благоприятного дня в месяце одиннадцатой луны, чтобы сыграть свадьбу, но сын тем временем весьма увлекся состязаниями: кто искуснее составит рассказ, тот получит больше очков, а в ту пору подобные состязания имели большое хождение. Тогда как раз были заранее предложены пять тем. Темы были такие:

«Изысканно-прекрасное в тени вновь расцветшей вишни».

«Печальное, о чем плачут четверо поутру, когда выпал первый иней».

«То, что отталкивает, когда оно есть, и желанно, когда его нет».

«То, что сначала страшно, потом боязно, а затем противно».

«Дождливая ночь, когда не знаешь, что с тобой случится».

Только об этих темах он и размышлял целыми днями. И было-то это всего-навсего состязание в искусстве рассказа, но молодой человек был им совершенно поглощен. Только состязание и занимало его, словно душу ему смущали черти, обитающие в долине Адатигахара,[13] он то думал о том, как бы присвоить себе чужие рассказы, то размышлял о бренности мира, где никто не знает, что ждет его в следующее мгновенье, то гадал, как провел сегодняшний день мастер, руководивший состязанием, то им овладевало непонятное волнение; настроение его ежеминутно менялось. Он уже сам себя не помнил, и вдруг, не то наяву, не то во сне, когда он поправлял изголовье, на рассвете пятнадцатого дня десятого месяца, он явственно услышал голоса, тихо читавшие печальную заупокойную молитву. Слова молитвы в один миг пробудили в нем возвышенные мысли, и, едва дождавшись рассвета, он, оставив письмо, в котором извещал родителей, что намерен постричься в монахи, ушел в храм Нанива. Его пытались было удержать, но он, никого не слушая, покинул дом. Видно, он отправился в отдаленную провинцию — больше его в здешних местах не встречали.

Родители целыми днями проливали слезы. Пять лет они ждали весточки от сына, но никаких известий не было. От горя и печали старики умерли. Имущество завещать было некому, и все оно пропало, даже фамилия семьи забылась, и никто уже не вспоминал ни о них, ни об их сыне.

А сын, покинув Нанива, отправился на юг Цукуси и стал служить в храме Дзэндодзи. Прошло время, и сердце его вновь заволновалось страстями. Влекомый порывом, он решил вернуться в суетный мир. Оставив путь служения Будде, он сел на корабль и прибыл в Нанива, но оказалось, что родного дома он лишился. Все кругом изменилось до неузнаваемости. Получив от бывшего своего слуги скудное подаяние, он нашел себе приют на Симити-но Хорицумэ и стал зарабатывать на жизнь, мастеря дудочки в форме льва и разные игрушки. Поистине, как гласит поговорка, сам же себя и погубил…

Что и говорить, безрассудное обращение к Пути не приносит ничего, кроме ущерба. Такие, как этот человек, принявший постриг бездумно, не уразумев благости Пути Будды, причиняют неисчислимые страдания родителям и должны быть сочтены столь непочтительными детьми и нерадивыми монахами, каких еще не знал мир.

Губительная пучина котла,

или Шайка злодеев в провинции Оми

В наши времена уж не случается, чтобы кто-нибудь копал землю да вдруг нашел там котел из чистого золота. И у богача есть свои заботы, и у бедняка есть свои радости. Тем не менее люди, не довольствуясь своей участью, алчут богатства, что в конце концов приводит их к погибели. Примеров этому и в древности и ныне множество неисчислимое.

Случилась эта история на переправе из Ооцу в Ясаки, в провинции Оми. Ветер с горы Хиэй обвевал старого лодочника, и старик казался слабым, как огонек светильника, колеблемый ветром. А тут как раз зазвонил вечерний колокол в храме. И этот звук еще больше встревожил сидевших в лодке, невольно наводя на мысли о смерти. Погода тоже была неустойчивой, на небо вдруг набежали тучи, чудилось: вот-вот пойдет дождь. Гора Кагамияма подернулась туманом, надвинулись сумерки, так что даже лица нельзя было разглядеть.

Путешественники заволновались.

— Послушай, лодочник, уж постарайся, поторопись! — стали они просить в один голос.

— Мне уже за шестьдесят, — ответил лодочник, — но молодым до меня далеко!

Он с бравым видом разделся догола, и все увидели, что руки и плечи старика сплошь изрезаны шрамами, как кора лакового дерева в горах, а на спине шрамы еще ужаснее!

— Неужто после такого можно остаться в живых! — удивились пассажиры и все, как один, всплеснули руками.

— Где же вы получили столько ран?

Роняя слезы на соломенный плащ, старик начал свой рассказ:

— Э-хе-хе, человек не знает, за какие грехи в прежней жизни придется ему расплачиваться. С вашего позволения, зовут меня Исикава Годаю, я крестьянин из одной глухой деревни в провинции Сига. Раньше я держал много слуг, лошадей, обрабатывал землю, снимал богатый урожай осенью и радовался весне. Жил я, ни в чем не зная нужды. А у меня был единственный сын, Гоэмон, парень сильный и ловкий. Я растил его, лелея надежду, что в старости он будет мне опорой. Но случилось так, что душа его охладела к крестьянскому труду, он увлекся бесполезным воинским искусством, занялся борьбой дзюдо и торитэ.[14] Темными вечерами стал он выходить на дорогу и задирал прохожих. Мало-помалу им овладела жадность. Гоэмон стал похаживать к мосту Сэта и в грабежах превосходил знаменитых Дао-Чжи и Тёхана.[15] Скоро он сделался главарем разбойников нашего края. В его шайке собрались злодеи под стать ему самому, и, кроме четверых главных разбойников Сэкидэра-но Баннай, Сакамото-но Котора, Отова-но Иситиё, Дзэдзэ-но Тороку, были там Тёмару по прозвищу Отмыкающий Запоры, Кадзэноскэ — Ручные Мехи, Данхати — Роющий Подкопы, Сарумацу — Скользящий по Веревке, Карудаю — Ныряющий в Окна, Тацудэн — Ломающий Решетки, Ямиэмон — Подражающий Кошке, Сэнкити — Прячущий Факел, Хаявака — Обирающий Меч и другие. Гоэмон распределил между ними обязанности, и шайка принялась грабить окрестные деревни. Каждую ночь пугали они спящих жителей. Преступления творились все чаще и чаще, и я постоянно твердил сыну: «Небо тебя проклянет, тебя начнут разыскивать. Какова же будет расплата за все твои злодеяния?» Но Гоэмон только еще пуще распалился. Он связал меня, родного отца, веревками, сказал: «Так вот же тебе!..» — обобрал родительский дом и, обворовав таким образом самого себя, отправился в столицу, прихватив дружков. А ко мне ворвалась толпа головорезов, у которых были свои счеты с Гоэмоном, с воплями: «Вместо сына изрежем отца, но так, чтобы оставить в живых!» Вот они-то меня и терзали. Но человеку всегда жаль уходить из жизни, даже если на теле его места целого нет. Сменил я ремесло и теперь занимаюсь морским делом, опасным для жизни — перевожу людей на лодке.

Пока старик рассказывал свою печальную историю, лодка подплыла к берегу, и пассажиры ступили на землю.

— Бывают же такие злодеи на свете! В бесчинствах Гоэмон не уступит даже индийскому царю Аджатасатру или преступному китайскому императору,[16] — говорили они, расходясь в разные стороны со слезами на глазах.

А между тем Гоэмон средь бела дня ездил верхом на коне по столице. Впереди шло трое копьеносцев, а сзади слуги несли дорожные шкатулки, сундучки с обувью и все, что полагается. Разыгрывая из себя знатного самурая, Гоэмон внимательно глядел окрест и обдумывал новую крупную кражу. У них было так заведено, что в случае малейшей опасности приятели Гоэмона били в большой колокол, созывая сообщников. Сам Гоэмон скрывался в зарослях бамбука в квартале Рокухара, где устроил школу для ночных грабителей. Разбойников, которые волею небес еще не попались в сети закона, он сделал учителями всех тонкостей воровского мастерства. Юных бездельников, еще носивших детские прически, он обучал лазить по карманам, отчаянных парней учил грабежу. Людям с мало-мальски приятной наружностью передавал секреты мошенничества, а деревенских наставлял, как воровать хлопчатую вату. Гоэмон посвящал учеников в тайны сорока восьми приемов воровского искусства и занимался с ними до тех пор, пока они не заслужат грамоты с печатью.

Впоследствии более трехсот его подручных, нарушив заповеди Гоэмона, днем и ночью бесчинствовали в столице, и вскоре все были схвачены. Разбойников вывезли к Ситидзёгавара, к руслу реки, для острастки и в назидание всему свету. В громадном котле вскипятили масло и, бросив Гоэмона вместе с его сыном в этот котел, сварили заживо. Чтобы спастись от нестерпимого жара, Гоэмон встал ногами на семилетнего сына, ведь все равно того ждала неминучая смерть.

В толпе раздались смешки.

— Я сократил его муки из любви к нему! — крикнул Гоэмон.

— Если бы ты и впрямь понимал, что такое любовь к детям, ты не дошел бы до такого. Мучения в огненном котле — это возмездие за то, что ты связал веревками родного отца! А на том свете тебя ждет огненная колесница, и демоны разорвут тебя на части и сожрут, — так говорили люди. Все его осуждали.

Монах, странствующий в сумерках,

или Хижина в горах Кумано — жилище доброй сердцем девицы

«Сыплет снег, сыплет град», — слышится детская песенка. Деревенские девочки сбежались под сосны, в которых гуляет ветер, и собирают в подолы кимоно снег и крупинки града, падающие с веток. Дети не чуют холода, заползающего в незашитые рукава кимоно, им только жаль, что день уже смеркается. Тут у подножия горы показался странствующий монах, верно, совершавший паломничество в Кумано.[17] С трудом преодолев крутые горные перевалы, он наконец добрался вниз и подошел к играющим девочкам.

— Далеко ли отсюда чье-нибудь жилище? — еле выговорил он.

Увидев, что монах едва держится на ногах, дети, перепугавшись, разбежались по домам. Осталась только Когин, дочь Кандаю из деревни Иванэ. Ей было всего девять лет, но она сказала рассудительно, как взрослая:

— Наш дом совсем близко, мы подогреем для вас воду, сделаем все, что нужно.

Поддерживая отшельника, девочка повела его к дому. Там вышли к ним ее родители. Родителям пришлась по душе доброта дочери, да и сами они пожалели несчастного путника. Хозяева нарубили веток кустарника хаги, разложили огонь, вскипятили воду. Усталый гость возрадовался такому сердечному приему. Вскоре монах снова перекинул через плечо котомку.

— Сам я из селения Фукуи провинции Этидзэн, родители мои умерли год назад, а я ушел от мира. Когда я думаю о родителях, рукава моей монашеской рясы не просыхают от слез. Вот я странствую по провинциям, молюсь за упокой их душ. Быть может, еще когда-нибудь доведется мне свидеться с вами, — сказал он, сложив руки и благодаря хозяев. Наступила ночь, и странник отправился в путь.

Только он ушел, Когин прошептала отцу:

— У монаха в свертке я видела кожаный мешок, туго набитый золотыми монетами. Убей монаха и возьми деньги. Он был один, и никто об этом не узнает.

Этот шепот пробудил в отце жадность. Схватив тесак, которым рубят деревья, и копье, постоянно лежавшее у его изголовья, он бросился в погоню. Да, видно, эта девочка, которой было всего лишь девять лет, от рождения была злодейкой. А самое удивительное, что она, выросшая в горной глуши Кумано, где люди думают, что сушеный окунь растет на деревьях, и не знают, для чего служит зонтик, все же сумела распознать золотые монеты.

А монах-странник в ту ночь восемнадцатого дня десятой луны шел по широкому полю. Луна еще не взошла. Подоткнув полы одежды, он брел наугад, раздвигая увядшие травы. На боковой тропинке послышались ему чьи-то шаги. Не успел монах остановиться, как громадного роста мужчина выхватил из чехла копье и набросился на него. Монах кинулся бежать, но, оглянувшись, узнал хозяина дома, в котором совсем недавно его так радушно приняли.

— Я отшельник, и денег мне не жаль. Но почему ты хочешь убить меня? Забери деньги, они мне не дороже жизни! — Странник бросил в его сторону кошелек со ста золотыми монетами. Кандаю тут же подобрал деньги.

— Считай, что твои деньги тебя и погубили! — воскликнул он и одним махом вонзил копье монаху в бок.

— Негодяй, гнев мой тебя настигнет, и очень скоро! О, как обидно! — простонал монах. Вскоре дыхание его прервалось, и он упал на краю болота. Кандаю прикончил его, бросил труп в воду под водоросли и тайком вернулся домой. Никто в мире не ведал о его злодеянии.

Дом Кандаю стал процветать. Он завел собственных быков, купил землю. Хлопок цвел, рис приносил осенью урожай. Жилось семье привольно. Пришла четырнадцатая весна Когин. Лицо у нее и от природы-то было нежно-розовое, как цветы сакуры, да к тому же она еще и румянилась и белилась, так что в глухой горной деревне она особенно бросалась в глаза. И многие тайно по ней вздыхали, но Когин, гордясь своей красотой, придирчиво перебирала женихов. Так и не выбрав себе мужа, она пустилась в разгул, о ней пошла дурная слава. Родители пытались образумить Когин, но она и слушать не хотела их увещеваний. «Все наше богатство появилось благодаря моей смекалке!» — всякий раз говорила она, намекая на то, что случилось в прошлом, и хоть была она им родной дочкой, но родители ничего не могли с ней поделать.

Однажды Когин сама присмотрела себе мужчину и решила выйти за него замуж. Родители дали согласие, понимая, что лучше ей не перечить. Жениха пригласили в дом и обо всем договорились. Родители возрадовались, что у них будет хороший зять, честный человек. Но когда уже выпили сакэ, чтобы отметить заключение брачного союза, Когин вдруг увидела около уха жениха едва заметный шрам, оставшийся от нарыва. В ней тут же родилось отвращение к нему, и она убежала к тетке, жившей в Вакаяма. Тетка тоже не могла держать Когин у себя в доме и устроила ее служанкой в один из знатных самурайских домов. Там Когин, повинуясь своему распутному нраву, стала заигрывать с хозяином дома, не стыдясь госпожи, и в конце концов прибрала его к рукам. Госпожа, происходившая из благородного самурайского рода, в первое время делала вид, будто ничего не замечает, памятуя к тому же, что подобное случается в жизни. Но Когин становилась все более дерзкой и не прекращала связи с господином. Все в доме пошло вверх дном. «Как бы люди не прослышали об этом!..» — тревожилась госпожа. Супруги не отдалились друг от друга душой, и однажды ночью госпожа открыла сердце своему мужу. Тот уразумел, что поступал не по чести, решил отныне держаться достойно и разом порвал свою связь с Когин. С той поры Когин возненавидела госпожу. Как-то раз, улучив момент, когда господин находился на службе, она подкралась к изголовью спавшей госпожи, схватила ее кинжал и одним махом вонзила ей в грудь, около сердца. Пораженная госпожа вскочила. «Негодяйка! Не уйдешь!» — воскликнула она, выхватила из ножен длинный меч и погналась за ней в сад, но, видно, Когин устроила там для себя лазейку — ее и след простыл. Разгневанная госпожа металась из стороны в сторону, но рана была глубока, и силы ее оставляли.

— Убейте негодяйку Когин! — слабо воскликнула она несколько раз, и тут душа ее отлетела. Служанки, спавшие в соседнем покое, пробудились, когда все уже было кончено. Они проливали горючие слезы, но разве запоздалыми слезами поможешь горю? Послали погоню, однако Когин сумела отличнейшим образом скрыться.

Тут был отдан приказ: «Пока Когин не объявится, заключить ее родителей в темницу!»

Родителям Когин пришлось изведать все тяготы темницы. Власти порешили, что им надлежит оставаться узниками до той поры, пока дочь не отыщется. Однако никто не мог дознаться, в каком направлении она скрылась, и вскоре огласили, что восемнадцатого дня десятой луны родителей казнят. Чиновник, ведавший этим делом, пожалел стариков.

— Раз случилось все это из-за вашей непочтительной дочери, укрепитесь духом и помолитесь о загробной жизни.

И целый вечер он угощал их вином, на память об этом мире. Старик отец Когин пришел в веселое расположение духа и, казалось, нисколько не унывал.

— Другие, даже по-настоящему виновные, обычно горюют и убиваются в ожидании казни и никогда не думают о преступлении, которое свершили, — сказал чиновник. — Ты же, не сотворивший никаких злодеяний, должен быть казнен из-за дочери, и при этом ничуть не горюешь… Отчего это?

И тогда отец Когин поведал без утайки повесть о расплате за содеянное им — о том, как он убил монаха.

— Как раз завтра, месяц в месяц, день в день, исполнится семь лет, как я совершил это преступление. Так уж видно, мне суждено! — сказал он и, казалось, уже собрался с духом. Хотя он был злодеем, но теперь из-за его чистосердечия все жалели его.

Наказание за грех было неминуемо, и родителям Когин наутро отрубили головы. Дочь, прослышав о случившемся, тоже явилась с повинной, и ее предали казни. Когин знала, что, где бы она ни пряталась, ее рано или поздно нашли бы, но все равно скрывалась. «А ведь приди она вовремя, жизнь ее родителей была бы спасена, — говорили люди. — Вот уж поистине злодейка, каких свет не видал!» И все, как один, ее ненавидели.

Гибель в неведомой стране,

или Рыбак из провинции Исэ, унесенный волнами

И в сутрах говорится: «Жизнь человеческая подобна пузырькам пены на воде». Волны движимы ветром, а сердце человеческое сбивают с толку дурные друзья-приятели.

В большой гавани Тоба, в провинции Исэ, жил один небогатый кузнец по имени Тонай, ковавший крючки для рыбаков. У него был единственный сын по имени Тоскэ, отец обучил его тому же ремеслу, и сын стал ему опорой в старости. Уж так заведено в нашем бренном мире — родители о детях пекутся, а дети выполняют свой долг, почитая родителей.

На том же побережье проживал тогда человек по имени Камбэя, совсем недавно разбогатевший. Он построил большой корабль под названием «Счастье» и вел крупную торговлю с Эдо. На корабле этом служило множество молодых людей. Тоскэ, завидуя им, решил оставить прежнее ремесло и наняться на корабль. Родители сильно опечалились.

— Заработок добывают самыми разными путями, но нет опаснее ремесла, чем плавать по бескрайним морским просторам, ведь жизнь у тебя одна, а ты подвергаешь ее опасности; оставь это намерение, — всячески увещевали они сына, но Тоскэ не слушал. Провожая сына в путь, они оплакивали его, как покойника, и слезы их разливались, как море, расстилавшееся перед глазами, но Тоскэ не был тронут горем родителей.

— Хочу посмотреть Восточные провинции, уж отпустите меня одни разок, — сказал он и с этими словами уехал.

И ветреными вечерами, и в дождливые утра родители тревожились о сыне, всем богам моленья возносили, всем буддам на поклонение ходили. Позабыв о собственной загробной жизни, они молились теперь лишь о благополучии сына здесь, на земле, в этой жизни, и просили только, чтоб он избежал опасностей.

И вот на следующий год корабль благополучно возвратился в гавань Тоба вместе с весенним ветерком. На радостях, что вновь увидели сына, родители устроили праздничный пир. Тоскэ, сидя на пиру, клялся на все лады:

— Больше я никогда не буду плавать на корабле, потому что это неугодно моим родителям.

Но хоть на словах он успокаивал стариков, в глубине души и не думал отказываться от путешествий.

Стремиться к наживе свойственно человеку, но на сей раз безрассудными помыслами Тоскэ двигала страсть. Во время первого плавания в Эдо корабль останавливался в гавани Симода в Идзу. Там Тоскэ вступил в связь с одной женщиной из веселого квартала, и вот из-за этого он бросил родной дом, даже ни с кем не попрощался и, воспользовавшись тем, что нашлось судно, отплывавшее в Восточные провинции, уехал туда.

Была середина осени, в небе клубились грозные тучи. Погода не предвещала ничего хорошего. И вот начиная с часа Тигра задул тайфун. Девять дней судно носилось по воле ветра, ночь ото дня можно было отличить только по лунному свету. Люди, утерявшие присутствие духа, были словно в кошмаре, как вдруг они почувствовали, что днище судна коснулось мели. Все пришли в себя, а как осмотрелись — видят: растения, очень похожие на те, что растут на родине, в Японии, но листья камышей большие, как на банановых деревьях, а среди камышей пасутся животные с загнутыми назад рогами, наверное, буйволы, о которых они слыхали. Были там и люди, но с крыльями, голоса их звучали точно собачий лай, а уши длиною превышали дзё. Все в них было непривычно, вид диковинный, и когда эти мерзкие существа скопом приблизились к кораблю, все невольно сжались от ужаса. Моряков на корабле было тридцать два. Давно уже не видя вокруг ни гор, ни сел, они не в силах были сдержать слезы, хоть и были суровыми мужчинами.

Рис у них еще оставался, но вода кончилась. Когда им хотелось пить, они открывали большие бочонки сакэ «Итами» или «Коноикэ», вмещавшие четыре то. И хоть горестно было на душе, но хмель помогал забыться. Один пел песню «Кисть оленя», другой читал сутру Каннон, третий декламировал нараспев балладу. А непьющие доставали из багажа дорожную тушечницу, подливали в нее воды и писали заклинания. Один, вынув серебряные и золотые монеты, пересчитывал их, причитая:

— Я-то так старался, сколько лет копил, а оказалось все зря!

Другие, хотя смерть была рядом, затевали ссоры и шумели.

А некоторые разговаривали меж собой о будущем празднике Нового года. Да, прихотливы человеческие души, и каждая на свой лад, но никто не мог удержаться от слез, когда им приходило в голову, что корабль, возможно, не сдвинется с мели и им не избежать этого ужасного места. Как в песне поется, «рыдали, лежа ничком», но некому было их пожалеть.

Тем временем поднялись волны, налетел сырой ветер, и корабль снесло с мели и прибило поодаль, к каменистому берегу. Путешественники забрались на скалу и увидели перед собой чистые ручьи. Все напились, сделали запас воды в дорогу и понемногу ожили. Волнения их улеглись, путники огляделись вокруг и увидели, что ветки у здешних деревьев были пяти цветов и песок сверкал, как драгоценные камни. Изумились они и принялись наперебой собирать камни, как вдруг — вот странность! — неведомо откуда является перед ними старый жрец.

— Ни одного камня не берите. Немедля возвращайтесь на корабль и плывите прочь! — так поучал он, и все, повинуясь его словам, взошли на корабль. Только Тоскэ не внял доброхотному совету жреца и все подбирал те камни.

Неожиданно налетел ветер, — верно, был это Ветр Богов, — корабль ровно заскользил по волнам и благополучно добрался до бухты Оёдо в провинции Исэ. Когда родителям рассказали, что Тоскэ в одиночестве остался на берегу, старики лили неосушаемые слезы. Больше пяти лет ждали они сына и терзались в тревоге за него. Так и не дождавшись, оба умерли.

А Тоскэ, оставшегося на острове, окружила толпа чужеземцев, каких никому в жизни видеть не приходилось. Они схватили Тоскэ и крепко-накрепко заперли в доме с железными воротами. Там его подвесили вверх ногами к шесту, пропущенному сквозь медный столб, и стали вытягивать жилы из рук и ног, выжимать жир; еще при жизни подвергся он адским мучениям.

Когда Тоскэ ослабевал, ему давали снадобье и то оживляли, то убивали вновь. В это время прибыл туда из Японии странствующий монах, обошедший больше четырех сотен уездов Танского государства. Увидел он Тоскэ, а у того одни глаза еще живы. Тут Тоскэ откусил себе мизинец на правой руке, начертал кровью на левом рукаве кимоно и показал монаху: «Я — Тоскэ, родом из гавани Тоба, что в Сэйсю. Внезапная буря выбросила меня сюда. Тяжко терпеть такие пытки. Это страшное место называется Кокэцудзё. Берегитесь».[18]

Уразумев смысл написанного, монах испугался и покинул тот берег. Завершив паломничество, он вернулся на родину, отправился в деревню Тоскэ и рассказал обо всем. Слушавшие его заливались слезами.

«Тоскэ попал в беду не иначе как в наказание за то, что ослушался родительской воли», — думали все.

Завещание, составленное отцом вместе с четырьмя сыновьями,

или История богача Торая из провинции Суруга

Жизнь коротка, и каждому рано или поздно суждено превратиться в дым погребального костра. Случилась раз в городе болезнь, и было ее поветрие свирепым, как холодный зимний ветер с дымящейся горы Фудзи; лекари города Суруга лечили больных без устали. Все время кто-нибудь стучал в ворота храма Даннадэра, и никому неведомо было, когда наступит его смертный час. Стояли жестокие холода, но, увы, дорожным платьем в путешествии из нашего в иной мир служит всего лишь тоненький саван.

На улице Галантерейщиков во втором квартале города проживал один человек по имени Торая Дзэндзаэмон. По всей провинции шла молва о его богатстве, жил он в ладном доме с высоким коньком крыши. Еще в расцвете лет он по-монашески обрил голову, носил шелковые одежды, словно ученый, принял имя Дзэнню и удалился от дел.

Старшего его сына звали Дзэнъэмон. Отец передал ему старшинство в семье, второму сыну, Дзэнскэ, поручил торговлю с дворянами, третьему, Дзэнкити, доверил ведение дел с купцами, а младшему, Дзэнхати, приказал снабжать товаром храмы. Так отец распределил между сыновьями, кому каким делом надлежит заниматься. Все четверо были молоды и одарены разными талантами. Под флейту и барабаны — большой и малый — они целыми днями разыгрывали домашние спектакли театра Но. Дзэнню исполнял роль таю, четверо сыновей сопровождали его партию музыкой. В доме было много приказчиков, и второстепенные роли, и хоровое пение — все исполнялось домашними. Немногие могли позволить себе такую роскошь!

Так жил Дзэнню, не зная, когда придет его час, но как-то вечером он почувствовал озноб и прилег. Жар у него был небольшой, но никак не спадал. Все врачи перепробовали на нем свое умение, но облегчения не было, и Дзэнню становился все слабее. Четверо сыновей неотлучно находились у его ложа, ухаживали за ним. Поистине то было прекрасное зрелище! Прискорбно, когда у ложа больного — чужие, в болезни нет другой опоры, кроме жены и детей. Дзэнню, поняв, что час его близок, позвал сыновей, велел им прикрыть двери и сказал:

— Я чувствую, что скоро мы разлучимся в этом мире, и хочу кое-что поведать. Считайте вашего старшего брата Дззнъэмона отцом, во всем повинуйтесь ему, как мне. Поразмыслил я над жизнью на этой земле и рассудил, что люди склонны преувеличивать чужое богатство. Наш дом долгие годы процветал, и несведущие люди полагают, что у нас около пятидесяти тысяч рё, верно, и вы думали, что каждому достанется большое состояние. На самом деле все обстоит не так, но вы никому об этом не рассказывайте. Вот вам ключи от амбара, осмотрите хорошенько все, что там хранится. Раз я передал Дзэнъэмону свое имя, управление домом я возлагаю на него. Наличные деньги я разделил на четыре равные части, чтобы вручить вам четверым. Ну, а теперь есть нечто, о чем я хочу поведать вам секретно. Тем, у кого состояние солидное, дают на хранение большие деньги, выгодно жениться таким людям тоже легче, да всяких преимуществ много. И вот только для видимости хочу я записать в завещание деньги, которых нет и в помине, заметьте себе. В действительности имеется всего две тысячи рё, клянусь в этом святым храмом Сэнгэн, но в завещании я укажу восемь тысяч, из коих каждому из вас оставлю будто бы по две тысячи рё. Может, это излишнее тщеславие, но людям молва всего важнее.

Услышав эти прочувствованные слова, братья прослезились.

— Да если б вы, батюшка, и ничего нам не оставили, мы не стали бы сетовать. Если, не приведи бог, вы скончаетесь, мы по вашему завету будем считать старшего брата отцом, во всем следовать его повелениям, с усердием выполнять свое дело и постоянно приумножать славу нашего дома, — заговорили они в один голос. Дзэнню обрадовался.

— Значит, мне не о чем больше тревожиться, — сказал он, написал завещание таким образом, как и собирался, и через несколько дней умер. Все оплакивали его. Дорога, по которой Дзэнню провожали на кладбище, была усыпана цветами, путь освещали светильники. Даже его погребальной церемонии — и то люди завидовали. Да, дорога что в ад, что в рай одинаково стоит денег.

Сорок девять дней после смерти Дзэнню не смолкали голоса нанятых сыновьями монахов, читавших сутры, люди с похвалой отзывались о братьях. Но не прошло и недели, как у Дзэнскэ, второго сына, зародились темные мысли. Он уж не жег курительные палочки, а все составлял какие-то планы, ни днем, ни ночью не расставаясь со счетами. Затем позвал братьев Дзэнкити и Дзэнхати и сказал:

— Как я ни прикидывал, не может того быть, чтоб в доме было всего лишь две тысячи рё. Никто такому не поверит. Не иначе как братец Дзэнъэмон обманом заставил отца написать ложное завещание. В доме определенно есть восемь тысяч. Кроме того, ведь он получил в наследство всю домашнюю утварь. Мы должны во что бы то ни стало получить деньги, кои причитаются нам по завещанию.

Безрассудные молодые люди, которым жадность помутила сознание, тотчас же согласились с ним.

— Во всем виноват покойный отец, но каков Дзэнъэмон, который еще корчит из себя старшего! Давайте представим в доказательство завещание и затребуем положенные деньги, — опрометчиво решили братья и обратились с этим к Дзэнъэмону. Старший брат был поражен:

— Но ведь уговор-то был еще при жизни отца. Мы решили дело о завещании с вашего согласия, отчего же сейчас вы заговорили другое? Не дай бог узнают люди!

Братья, рассердившись, сказали:

— Нечего таиться от людей. Выкладывай скорее все деньги по завещанию.

Так, ни с чем не считаясь, приступали они к Дзэнъэмону. Трудно пришлось Дзэнъэмону. «Если люди узнают правду — отцу позор, — подумал он, — а если официально пожаловаться на братьев, погибнет весь наш дом. Сколько я доводов им ни привожу, они меня не слушают. Ужасное положение! Ведь в нашем мире письменное свидетельство — главное, так уж заведено… Завещание, составленное с оглядкой на наш нелепо устроенный мир, обернулось вредом, и как мне поступить — ума не приложу. Ведь все это было сделано с нашего согласия, а теперь они винят только меня одного, меня, честного человека! Как это жестоко! Небо когда-нибудь непременно их покарает. Видно, тяжкая у меня карма… Уж ничего отрадного не ждет меня в этом мире. А опозорить имя отца — значит оказаться непочтительным сыном и в следующем рождении… Нет, лучше умереть!»

И вот, решившись, Дзэнъэмон поздним вечером тайком вышел из дому и отправился на могилу родителей. В горе поведал он им о случившемся, сел у надгробной плиты и на рассвете пятого дня одиннадцатой луны умер сорока двух лет от роду, распоров себе живот. Весть о его смерти принес семье монах из храма. Дом снова погрузился в скорбь. Непритворным было горе жены Дзэнъэмона, а вот братья держались как чужие.

— Глупой смертью умер наш братец! — говорили они и распустили слухи, будто Дзэнъэмон покончил с собой в припадке умопомешательства. Так и уладили дело. Братья взяли ключи от амбара, все осмотрели, но, кроме двух тысяч рё, ничего там не оказалось. А так как они потратили много времени, чтобы найти место, где лежали деньги, то и уснули в амбаре возле сундучка с деньгами. В эту полночь жене Дзэнъэмона явился во сне дух покойного мужа и рассказал ей обо всем, что произошло. Та еще во сне преисполнилась твердой решимости отомстить за мужа и, проснувшись, тем более загорелась жаждою мести, схватила пику, висевшую над изголовьем, ворвалась в амбар и нанесла удары всем братьям — Дзэнскэ, Дзэнкити и Дзэнхати, никого не пощадив. Потом она взяла своего двухлетнего сына из рук кормилицы, как раз кормившей ребенка грудью, принесла в амбар и, вложив в его ручонку кинжал умершего Дзэнъэмона, сказала:

— Смотри! Это враги твоего отца! — И, направляя руку мальчика с кинжалом, прикончила всех троих. Затем она поведала о случившемся кормилице и пронзила себе грудь мечом. О утренний иней в бренном мире! Нет ничего непрочнее тебя! Такова и жизнь человеческая!..

Когда люди узнали о том, что стряслось, все осудили братьев за их злодейство и согласились душой со старшим братом. Даже у тех, кто не знал его, рукава были мокры от слез. Наследником же назначили двухлетнего Дзэнтаро. Процветать ли дому или погибнуть — целиком зависит от того, следует человек законам почитания родителей или нарушает их.

Безвременно опавшие цветы вишни,

или Дом Кудзуя в Ёсино, покрывший себя позором

В селение Ёсино провинции Ямато в весенний праздник Яёи собираются девочки-подружки, наряжают кукол, изображающих императора и императрицу. До чего ярок цвет рукавов их одежд, развеваемых ветром, когда они подают друг другу праздничные рисовые колобки и сакэ, в котором плавают лепестки персика! И разумеешь — даже приятность облика человека и та зависит от воспитания.

В селении Ёсино издавна жил человек по имени Сарасикудзуя Хикороку. Дом его процветал, семья ни в чем не знала недостатка. Детей у него было пятеро, и все девочки пригожие собой. Как пишут в книгах, девочка — семечко счастья в доме. Старшую дочь О-Хару отдали замуж в хорошую семью из того же селения. Вскоре после заключения брачного союза она понесла дитя. Родители считали дни и месяцы. Еще до рождения ребенка подыскали кормилицу, сшили для О-Хару косодэ с изображением журавля и черепахи.[19] По ночам мать не смыкала глаз и, заслышав, как в дверь стучит ветер, качающий сосны, думала: «Уж не началось ли?» К несчастью, у О-Хару приключились боли в животе, семь дней она мучилась беспредельно. И Будде, покровителю рожениц, молились, и божеству, помогающему при родах, обеты давали, но все тщетно. Ей было шестнадцать лет, когда на рассвете первого дня четвертой луны пропела ей птица смерти. Очень горевали родители и сестры, целый месяц погружены были в скорбь, и рукава их насквозь промокли от майского дождя слез. Разумные люди утешали их:

— Бывает, что родители теряют единственного ребенка, а у вас много детей, не печальтесь уж так.

И подобно тому, как тает пена на волнах реки Ёсино, со временем забылось и их горе. Скоро и второй дочери, О-Нацу, исполнилось шестнадцать. Она была еще красивее старшей сестры, и многие вздыхали по ней. Выбрали достойного молодого мужчину, старосту этого селения, заключили брачный договор и приготовили приданое. О-Нацу было шестнадцать, и старшая сестра умерла в таком же возрасте, поэтому свадьбу отложили, решив, что это плохое предзнаменование. В первом месяце года, как только О-Нацу достигла семнадцати лет, поспешили свершить свадебный обряд. О-Нацу тоже вскоре понесла. Шел месяц за месяцем, и вот, подобно сестре, не успев разрешиться от бремени, О-Нацу заболела и умерла, родители убивались от горя и все думали: «За какие же это грехи?» А когда О-Нацу хоронили, какой-то человек оказал:

— Таким покойницам полагается «левым взмахом» разрезать серпом утробу и извлечь младенца. Иначе они не смогут обрести покоя в нирване, и неизвестно, что ожидает их на том свете.

Как ни грустно было, поступили так, как посоветовал незнакомец, и заказали заупокойную службу. Да, ничего более печального и бренного, чем участь женщины, нет на свете.

Но так уж устроен мир, забылось и это несчастье. Третья дочь, О-Аки, скоро встретила пятнадцатую весну. Она была особенно красива, добра сердцем и чувствительна. Посредниками вызвались соседи.

— Есть у нас на примете славный молодой человек из хорошей семьи, и к тому же собой красавец. Поручите ему все заботы, возьмите его зятем к себе в семью, и пусть ваши грустные думы развеются, — советовали соседи.

Так родители и сделали — они взяли этого человека в приемные сыновья и доверили ему управление домом, сами же приняли духовное звание. С той поры они совсем отринули все мирское. «Наконец-то пришла пора радоваться жизни», — стали думать они. Каждый день ходили на поклонение в разные храмы. Приемный сын выполнял свой сыновний долг и относился к ним со всей почтительностью. Хотя они жили далеко от моря, в горах, он добывал морскую рыбу: когда шел снег, разжигал огонь, и родители уподоблялись владыке страны вечного лета. Он скрывал от них все житейские невзгоды, так что треволнения жизни уподобились для них ветерку, шелестящему где-то вдалеке. Желать им больше было нечего. А тем временем и О-Аки, как говорится, полюбила зеленую сливу. Не раз уж случалась беда в доме, поэтому родители очень тревожились и молились всем богам. Чтобы разрешение от бремени прошло благополучно, главное, беречь роженицу, потому наняли для О-Аки сведущую в этих делах старуху. Она следила за тем, правильно ли О-Аки завязывала пояс, заставляла ее двигаться, работать в саду, смотрела, чтобы О-Аки не застудила живот, не разрешала ей поднимать руки выше уровня глаз или вытягивать ноги в постели, подгладывала под голову специальную подушку, — и всячески оберегала ее здоровье, не пренебрегая ни одной мелочью и особенно заботясь о том, что ест ее подопечная. Все терпеливо ждали родов, но вот О-Аки заболела. Десять дней она страдала от болей во всем теле, а на десятый день дыхание ее прервалось, будто она уснула. Обо всех этих событиях пошла дурная молва, и родители, уже не столько горюющие, сколько удрученные пересудами, упали на тело дочери и хотели покончить с собой, но их удержали и принялись на все лады убеждать, чтобы они оставили мысль о смерти. Не прошло и тридцати пяти дней, как соседи стали твердить, что пора, мол, выдать замуж четвертую дочь, О-Фую.

— Мы во всем доверяемся вам, — сказали родители, — поступайте по вашему усмотрению и ни о чем с нами не советуйтесь.

Пригласили монахов, чтобы отслужить панихиду по трем дочерям, молились Будде, раздавали, монахам пожертвования. Родители приказали перешить все косодэ дочерей и сделать из них покрывало для подношения в храм.

— Может ли быть горе, большее, чем наше! — говорили они, и слезы рекой струились по рукавам их кимоно. Они читали сутры, написали имена дочерей на поминальных дощечках и, как велит обычай, молились за упокой их душ на берегу реки. «Родители, пережившие своих детей, — все равно, что река, побежавшая вспять. Это противно самой природе…» — думали они, и скорбели, что их собственная жизнь не прервалась.

Как только О-Фую сообщили о предстоящем замужестве, она громко зарыдала. Рукой, мокрой от слез, она открыла плетеную коробку, достала из нее монашескую черную рясу из конопли и четки.

— Я намереваюсь связать себя только с Буддой. Я давно уже убедилась, что мир наш подобен краткому сновидению, и решилась постричься в монахини, чтобы молиться за упокой сестер. Но разделить их участь — нет, на это я не согласна. Во всем виноваты, наверное, мои черные волосы. Это они ввели вас всех в заблуждение! — воскликнула она и уже собралась было отрезать волосы, едва успели ее остановить.

— Такой поступок был бы верхом непочтительности по отношению к родителям, — говорили ей люди. Собрались родственники, призвали тетку, которая жила в деревне Симоити, и та, проливая слезы, на все лады уговаривала О-Фую, пока не убедила девушку.

— Хотя бы дня три поживи с мужем, а потом поступай, как хочешь, можешь даже постричься в монахини.

Силой заставили О-Фую согласиться. Благополучно справили свадьбу. Муж и жена незаметно для самих себя привязались друг к другу, так пролетело больше четырех лет. Родители радовались тому, что все идет спокойно. Но вот О-Фую забеременела и, как сестры, умерла от преждевременных родов.

— Все наши четыре дочери умерли одинаковой смертью — поистине это неслыханно в нашем мире. Видно, злосчастные связи скрепили нас в прежней жизни, раз мы стали родителями, а они нашими детьми. Как тяжело! — горевали родители и все чаще задумывались о загробной жизни. Они постились, беспрерывно возносили молитвы Будде, жгли курительные палочки, служили панихиды за упокой дочерей. Затворившись в отдаленных покоях, они никуда не выходили. Жилище их обветшало до неузнаваемости и стало похоже на пристанище бездомного пса. Но хоть родители устремились всеми помыслами к Будде, их все же беспокоила судьба О-Томэ, единственной дочери, оставшейся в живых. В ту пору ей уже исполнилось пятнадцать, но родители, напротив, печалились при мысли, что приближается время, когда нужно будет и ее выдать замуж. Они даже предложили дочери принять постриг.

— В свое время мы заставили О-Фую отказаться от служения Будде и вступить в несчастный брак, теперь мы глубоко раскаиваемся в этом. Ведь наша жизнь — лишь миг меж бодрствованием и сном в бренном мире. Не лучше ли тебе постричься в монахини и молиться за упокой сестер? Тогда, верно, ничего дурного не случится.

Но у О-Томэ было совсем другое на уме. «Уж коли повезло родиться человеком, было бы глупо не обзавестись мужем. Но я избавлю родителей от хлопот о моем замужестве», — так решила она и однажды тайком сбежала из дому. И хоть была она непочтительной дочерью, но все же — родное дитя, потому родители горевали, что от нее не было ни слуху ни духу. О-Томэ сама нашла себе мужа — разбойника, промышлявшего на горных дорогах. Как-то вечером, когда бушевал ветер и лил дождь, они выбрали глухой час, чтобы не встретить прохожих, О-Томэ провела мужа к родительскому дому и помогла ему проникнуть внутрь. Они набросили на спавших стариков татами и, пока родители мучились от удушья, украли их жалкие сбережения и побежали прочь по крутому склону. Но далеко ли могут убежать такие злодеи? Скала у дороги, давно и хорошо им знакомая, на этот раз показалась им человеческой тенью; им стало страшно. Испугавшись, они сорвались в пропасть, хотя уж о ней-то они должны были прекрасно помнить. Их деяния были у всех на виду; так опозорили они известное в Ёсино имя Кудзуя.

Азартный игрок,

или Как погибла семья нежданно разбогатевшего торговца из Сакаи

Нет ничего изменчивее человеческого сердца. Немало на свете таких людей, что сперва во всем преуспеют, и дом их процветает, но вскоре все идет прахом, и они разоряются. «А все оттого, что не умеют владеть собой!» — твердит о них молва. Досадно и горько слышать эти слова!

В городе Сакаи во всем сохранились обычаи старины, люди прямодушны и честны, ведут себя благородно, знают, как нужно жить на свете, осмотрительны и расчетливы, ни одна мелочь не ускользнет от их взгляда.

Здесь, на южной стороне главной улицы, за длинной решеткой, украшенной двойным рядом гвоздей с блестящими шляпками, стоял ладный дом, одним своим видом вызывавший у людей зависть. Никто не знал, чем живет его хозяин. В прошлом эта семья вложила деньги в торговлю с Китаем, постепенно они разбогатели, и теперь хозяина дома все почтительно именовали господином Симотоя Хатигоро. Но молва твердила, что он не проявляет сыновней почтительности к отцу и матери. Во всех своих поступках показывает себя человеком весьма зловредным. А вел он себя так: прежде чем заплатить за соленую рыбу, он обычно взвешивал ее. Батат же, напротив, вместо того чтобы покупать по весу, пересчитывал по штучке, чтобы узнать, сколько пойдет за сто мон. Даже во сне он не расставался со счетами и думал только о том, как бы сберечь побольше денег. Не знался с красавицами из веселых кварталов Фукуромати и Тимори и ни разу не видел спектакля в театре Эбисудзима. Его вполне можно было счесть зерцалом рачительности.

Однажды в одном доме собрались люди и стали играть в поэтические карты. И тут является Хатигоро и ставит на карту двадцать рё.

— Уж не сошел ли ты с ума? Какой азартный игрок оказался! Кто б мог подумать? — засмеялись стоявшие рядом.

И тогда этот скупец ответил:

— Я понимаю ваше удивление. Однако же в наши времена, какой бы торговлей не заниматься, а сразу удвоить состояние можно только в игре. Чтобы вести торговлю с Нагасаки, нужно долгое время преодолевать одно препятствие за другим, а в игре — раз! — и тысяча рё в мгновение превратилась в две. Жаль, что я только в этом году узнал о таком прекрасном способе добывать богатство. Гораздо выгоднее поставить деньги на карту и молиться богу — покровителю игроков, чем снаряжать корабль и давать обет богу Сумиёси,[20] — ответил он, и видно было, что он действительно так и думает. Вот уж поистине никому неведома душа человеческая!

Все поняли, что Хатигоро ни за что не бросит игру, ведь начал он ее из алчности. Как люди и предполагали, он не слушал советов родителей, опускаясь все ниже и ниже. Хатигоро уж стал на человека непохож, растерял все знакомства, забросил жену и детей и думал только о том, как бы обобрать людей. Он свел дружбу с искусными картежниками и мало-помалу стал завзятым игроком. Его в шутку стали величать «Господин Пустой Амбар», и теперь никто из купцов не хотел вести с ним денежные дела. Он устроил торги, чтобы распродать домашнюю утварь, что от века принадлежала роду, хотя его увещевали: «Неужто не жаль спускать все с молотка?!» Помимо всего, уплыла ценная посуда, которую каждый год подавали во время чайной церемоний, люди хорошо знали эти вещицы, и тяжкий позор дома был у всех на виду. Со временем и семья отказалась от Хатигоро. Никто больше не помогал ему, родственники его возненавидели. Родители жены приказали ей вернуться в родной дом. Слуги взяли расчет и ушли, не дожидаясь замены, в опустевшем доме родители и сын зажигали единственный фитилек, и даже на Новый год не пекли лепешек моти, а в праздник Бон не ели макрель. Скоро жить стало совсем невмоготу, и они продали дом. Хатигоро тут же прибрал к рукам вырученные деньги и предался игре. Не прошло и десяти дней, как он проигрался начисто. Пришлось им снимать угол у чужих людей в центре квартала Анрю. Матери его, все еще одетой в дорогое шелковое кимоно, оставшееся от былых времен, непривычной к черной работе, теперь приходилось самой варить рис, а отец вынужден был разводить нарциссы и продавать горные бобы и семена огурцов. Сам Хатигоро выходил на улицу в районе Коцума и ставил на расстеленную промасленную бумагу круглую коробку, в которой лежали дощечки с цифрами от единицы до десяти.[21] В правой руке он держал шило и пытался одурачить прохожих, рассказывая им байки про Тэнгу-таномоси.[22] Он созывал возчиков, старьевщиков, торговцев мисо, рассаживал и выманивал у этих простаков деньги. Как только ему везло, он начинал заигрывать с женщинами из чайных домиков, пил сакэ и не показывался домой.

У стариков родителей в доме даже соли не было, хоть жили они вблизи моря. Однажды в холодное время, когда кончились последние дрова, они загоревали, что огонек в очаге погас, и от этого горя или нет, но только каждый пронзил себе грудь, и оба умерли на одном изголовье, жизни их истаяли, как утренний иней в местечке Тодзатооно. Когда сбежались люди из соседних лавок — игольщики, гребенщики, торговцы кистями, — все уже свершилось. Как ни жалей стариков, поделать ничего было нельзя. А тут как раз Хатигоро возвратился. Но он и не думал грустить. Все осудили его, и никто не стал помогать ему с похоронами, никто не проводил стариков в последний путь. Делать нечего, Хатигоро положил тела родителей в две корзины, взвалил на спину и поспешил па кладбище в Тобита. На рассвете, когда он дошел до Хиэмацу, налетела на него шайка бродяг. Они напали на Хатигоро сзади и зарезали его. Схватив корзины, разбойники скрылись в сторону Абэно.

Вот ведь, верно, досадовали воры, как заглянули в эти корзины!

Вечная сокровищница Японии

Счастье, что прискакало в первый день коня

Неожиданное богатство, знаменитое на весь Эдо

Счастливые деньги из монастыря Мидзумадэра

Небо не речет словами, но милости его земле неизмеримы. Люди же честны, но все же лжи в них много. Их души пусты изначально, откликаются на суету, и ничто не оставляет в них глубокого следа. Потому тот, кто посередь добра и зла живет свой век и честно и богато, это человек избранный, другим не ровня. Наиважнейшее дело жизни, и не только для самурая или крестьянина, ремесленника или купца, но также для буддийского священника и жреца синто, — копить деньги, следуя заветам великой светлой богини бережливости. Это, помимо отца с матерью, исток нашего земного бытия.

Жизнь человека мнится длинной, а никто не ведает завтрашнего дня, посчитаешь короткой, а уж вечер приносит неожиданности. Потому и сказано: вселенная лишь временное обиталище всего сущего, дни и ночи — скитальцы по сотне веков, а бренный мир — сновидение. Придет срок — все мы превратимся в дым погребального костра. Тогда золото и серебро окажутся не дороже кирпича и камня. На том свете не пригодятся!

Это, конечно, так, но все же накопленное останется и послужит к пользе детей и внуков. Невольно закрадывается мысль: немало может быть у человека желаний, которых ничем не укротишь, но только пять найдется в Поднебесной стихий,[23] что не подчиняются силе денег. Так найдется ли корабль сокровищ[24] драгоценнее денег?

Хороши шляпа-невидимка и плащ-невидимка, что были у черта с неведомого острова, но от ливня не защитят. Потому каждому лучше отказаться от невыполнимых мечтаний и заняться тем ремеслом, что принято в доме и что всего сподручней. Счастье в упорстве. С утра до вечера трудись, не зная лени! И главное — будь добрым и справедливым, почитай богов и будд. Таковы обычаи в Японии.

Время было — самая середина весны, первый день коня во втором месяце года. На поклонение к богине Каннон, в монастырь Мидзумадэра, что в провинции Идзумо, шли благородные и низкие, мужчины и женщины. Но не всеми движет благочестие, для некоторых спутником служит жадность. Они идут по бесконечным мшистым тропинкам, по выжженным полям, заросшим камышом, забираются в горные деревни, расположенные так высоко, что там еще и цветы не начинали цвесть, и обращаются с молитвой к этой богине, а все затем, чтобы выпросить еще богатства, в прибавление к тому, что уже имеют. И столько их собирается, что и самой богине этого храма не под силу было бы ответить каждому поодиночке: «Ныне в этом мире нет легкой наживы. Нечего на меня надеяться, сами себе добро наживайте: муж в поле работай, жена за ткацким станком тки, трудись от зари дотемна. И всем так надлежит». Потому-то это чудотворное наставление написано поперек занавеса, скрывающего Каннон, жаль только, что не всем людям в глаза входит.

В нашем мире нет ничего более поражающего, чем проценты на долги. У людей было в обычае брать взаймы деньги в этом монастыре. В нынешнем году возьмут один мон, а в следующем вернут два, берут сто монов, а расплачиваются двумястами. И раз это деньги Каннон, то все возвращают долги без обмана. Просят обыкновенно по пять, по три мона, не больше десяти мон. Но случился там один человек лет двадцати трех, на вид здоровый, могучий, волосы зачесаны наперед, на старинный лад, платье по покрою будто времен Нобунага[25] — в подоле короткое, в рукавах тоже, и верхнее одеяние и нижнее из грубой синей ткани без узора. Той же материей обшит и ворот. Хаори на нем из полосатой ткани, что выделывают в Уэда, на бумажной подкладке. На рукоятке недлинного кинжала чехол. Полы сзади подоткнуты, видно, совсем человек равнодушен к чужим взорам. Нес он ветку горной камелии, к которой была привешена бамбуковая корзиночка с токоро,[26] в знак того, что цель его здесь — богомолье. Казалось, он уже готов был уйти, как вдруг приблизился к алтарю и попросил: «Дайте взаймы один кан».[27] Монах-казначей протянул ему связку монет, даже его родины и имени не спросил. Откуда тот явился и куда ушел, так и осталось неизвестным. Монахи собрались и порешили: «С тех пор как стоит монастырь, не было еще примера, чтобы мы ссужали в долг целый кан. Такой должник у нас впервые. Нечего и рассчитывать, что он вернет эти деньги. Впредь неразумно давать взаймы так много».

А этот человек жил в городе Эдо провинции Мусаси, в конце улицы Коами, где пристают морские суда, и занятие его было — посредничество по найму судов. Постепенно его заведение начало процветать. Возрадовавшись, он написал на тушечнице, что носил у пояса: «Судно счастья», спрятал в нее деньги и давал ссуды по сто монов. Скоро до самых отдаленных побережий докатился слух, что тeм, кто взял у него взаймы, большое счастье валит. Деньги ежегодно пускали в оборот, и каждый год они вновь возвращались, принося вдвое больше процентов. На тринадцатый год один кан, занятый в Мидзумадэра, превратился в восемь тысяч сто девяносто два кана.[28] И тогда этот человек погрузил деньги на почтовых лошадей, что идут без подмены по всему Токайдоскому тракту от Эдо до Осака, и отправил в Мидзумадэра. Когда в монастыре разгрузили поклажу, монахи от удивления даже руками всплеснули. После стали держать совет и порешили: «Пусть об этом помнит народ на долгие времена». Пригласили многих плотников из столицы и воздвигли пагоду. Вот благословенные проценты!

А у того купца в домашней кладовой всегда свет горит. Имя его — Амия — известно по всей Мусаси. От родителей наследства не получил, так начал наживать добро собственным умением. Как накопил более пятисот кан[29] серебра, считай, уж состояние сколотил, а перевалило за тысячу — значит, богачом стал. От таких денег сколько еще миллионов родится! Можно здравицы петь.

Ветерок от веера, что сломался во втором поколении

Знаменитый в столице скряга

Сын, что подобрал один бу и погубил контору

Приятно видеть у людей сливу и вишню, сосну и клен,[30] да еще лучше золото и серебро, рис и деньги! Чем горами в саду,[31] приятней любоваться амбарами во дворе. Накупленное за все четыре времени года — вот райская утеха для глаз! Так решил один человек, и, хоть жил он в нынешней столице, никогда не ходил за мост Сидзё к востоку, не бывал за воротами Тамба к западу от проспекта Омия,[32] не водил знакомства с монахами, не знавался с ронинами. Простудится ли немножко или глисты заведутся — домашними средствами лечился. Днем с головой погружался в дела, ночью из дома не выходил. Только одно имел развлечение — напевал для собственного увеселения песенки, что выучил в молодые годы, и то вполголоса, чтобы соседей не беспокоить. Книг при свете лампы не читал — масло берег. Как начал жить, так ни копейки не потратил на забавы. За всю жизнь не бывало, чтоб он оборвал, нечаянно наступивши, шнурок от сандалий или порвал рукав о гвоздь. Во всем был осмотрителен, за одну свою жизнь накопил две тысячи кан и достиг восьмидесяти восьми лет. «Вот счастливец!» — говорили все и просили вырезать палочку заглаживать рисовую меру — на счастье.

Но каждой жизни приходит конец. Старик внезапно умер, когда сеял осенний дождичек, а у смертного ложа остался единственный сын. Все наследство ему досталось! В двадцать один год богачом стал!

Сынок больше отца почитал скупость. Толпе родственников даже одной палочки для еды не подарил на память.[33] Кончился седьмой день траура, а на восьмой уж он отворил ставни в лавке и сердцем и душой предался делам. Чтобы не проголодаться раньше положенного часа, даже на пожар посмотреть и то быстро не бегал. В таком мелочном скряжничестве и проводил дни, и вот наступил закат года, рассвело, а он и подумал: «Ведь сегодня как раз годовщина, поминки по отцу!» И пошел в приходский храм. На обратном пути вспомнил прошлое, и слезы покатились на рукав: «Ведь вот эта домотканая цумуги в клетку, еще папенька ее носил, приговаривая — сносу ей нет! А тут как подумаешь, какая печальная судьба! Проживи он еще двенадцать лет, было бы ровно сто. Молодым изволил умереть. Вот незадача! Ведь в убыток ему это!» Даже и тут на первом месте жадность. Так шел он домой, как вдруг возле Мурасакино у бамбуковой изгороди вокруг огорода лекарственных трав сопровождавшая его служанка подняла какое-то письмо той же самой рукой, что несла пустой мешок из-под жертвенного риса, и подала ему. Он взял и посмотрел: «Госпоже Ханакава от Дзисана». На обороте подпись, заклеено рисовым тестом, тщательно приложена печать, а сверху затейливо выведено кистью: «Пять великих бодисатв силы».[34]

«Это, наверно, фамилия благородного кугэ, о котором мне слышать не доводилось». Вернувшись домой, спросил у людей, те прочли и говорят: «Это, верно, девке из тех, что занимают одну комнату в Симабаре». «Ну что же, листочек дорогой бумаги сугивара, хоть исписанный, а все же польза. Убытку не будет», — решил он, осторожно развернул, а оттуда вдруг выкатился золотой бу. «Что это?» — поразился он, бросил сперва на камень прилавка, чтоб проверить, как звенит, потом попробовал на весах и обрадовался, — выходило ровно один моммэ и два фун. С трудом он подавил волнение. Вот неожиданное счастье! «Смотрите, никому не болтать!» — наказал он домашним. Наконец прочел письмо. Оно было чуждо любовных излияний, с первой строки начиналось прямо так: «Хоть Ваша просьба очень не ко времени, но я так люблю Вас, что готов жизнь отдать, потому заложил свой весенний паек, полученный от моего господина. Из этих денег взял я два моммэ за мои долги за разное время, остальное посылаю Вам. Уплатите долги, накопившиеся за годы. Каждый заботится о даме по своему состоянию. Госпоже Нокадзэ из квартала Осакая богатый гость с запада послал таких бу триста штук на праздник хризантем. Я же — одну только штучку, да ведь чувство мое не слабее. Если бы было у меня много денег, разве я пожалел бы?»

Такое жалостное письмо! Чем дальше он читал, тем больше не по себе ему становилось. Как ни крути, не годится брать эти деньги. Одна мысль об этом страх наводит — вдруг узнает отправитель письма и отомстит, да и Небо может покарать. «Вернул бы ему, да не знаю, где живет. Пойду в Симабара, раз знаю место, найду Ханакава и передам», — решил он, пригладил волосы на висках и вышел из дому, но, как подумает — ведь даром отдавать целый бу! — сердце сжимается; пять, семь раз он передумывал, пока наконец добрался до ворот селения любви, но сразу не вошел. Постоял немного, потом приблизился к человеку, вышедшему из агэя[35] купить сакэ, и спросил: «Все ли без различия могут входить в сии почтенные ворота?» Тот даже не ответил, мотнул головой. «Ну, раз так…» Он снял плетеную шляпу, повесил на руку, согнулся в поясном поклоне,[36] прошел наконец мимо чайного домика у ворот и вошел в квартал.

Приблизившись к таю по имени Имаморокоси из дома Итимондзия, видимо, направлявшейся в агэя, он спросил: «Где госпожа по имени Ханакава?» Таю отвернула лицо в сторону провожатой и молвила только: «Я не знаю». Провожатая ткнула пальцем туда, где висела зеленая занавеска:[37] «Спроси там, где это», — а шедший сзади прислужник, несший сундук с нарядами, злобно скосился: «Попробуй увязаться за этой женщиной, я тебе покажу!» — «Если бы я хотел идти следом, я не задавал бы вам этих вопросов», — возразил тот, немного отстал и принялся расспрашивать тех, кто ему попадался на дороге. Оказалось, что Ханакава — гетера последнего разряда за два моммэ, но в последнее время плохо себя чувствует и никого не принимает. Так он и не доставил письма. На обратном пути вдруг взыграло в нем легкомыслие. «Ведь это не мои деньги! На эту монету погуляю сегодня разок, чтоб на всю жизнь запомнилось, чтоб было о чем рассказывать в старости», — решил он, но в агэя и не помыслил пойти, отправился в чайный домик Фудзия Хикогэ, поднялся на второй этаж и среди дня вызвал девицу за девять моммэ, развеселился от непривычного сакэ и скоро втянулся в такую жизнь. Обменивался с женщинами любовными письмами, все больше входил во вкус, всех таю перебрал, даже в моду вошел! Забавлялся остроумием четырех знаменитых в столице тайкомоти — Гансай, Кагура, Омии, Рансю.[38] В конце концов стал настоящей знаменитостью в деле разгула, и те мужчины, кто впервые вступал на путь любви, подражали ему. Получил прозвище Коикадзэ (Любовный Ветерок) из Огия, деньги по ветру пускал. Вот поди узнай человека! Через четыре-пять лет от двух тысяч кан ни пыли, ни пепла не осталось, все истлело. Только и было у него теперь, что старый веер — вывеска лавки. С тех пор жил, перебиваясь со дня на день, распевал сам о себе словами лирической драмы: «То расцветет, то упадет…»

«Вот что значит — дурно нажитые деньги», — говаривал своим детям некий Камадая, твердый духом.

Судно «Дзиндзумару», что не боится ни волн, ни ветра

Знаменитый купец из Идзумо

Женщина из Китахама, что почитала бога метлы

Какое же это семя посеяли в своей предыдущей жизни даймё?[39] Как поглядишь на их привольную жизнь, — ну, не иначе как живой Будда перед глазами. Не зря говорится: если взять доход даймё в миллион двести тысяч коку и ежегодно вычитать по пятьсот коку с самого года блаженного упокоения Шакья Нёрай до нынешнего дня, и то все же лишку останется.[40] Да, до чего широк этот мир — уразумеешь со всей ясностью, когда узришь расстояние между великим человеком и малым. Недавно в Идзумо появился один богач, по имени Караканэя. Намереваясь накопить еще больше, он построил большой корабль и назвал его «Дзиндзумару» — «Волшебное судно»: нагрузи на него три тысячи семьсот коку, и то еще осадка не глубока будет. Ходил куда хотел по северному морю, наконец пришел в Нанива и начал торговать рисом. Со временем заведение его стало процветать, а все оттого, что дело велось с умом и рассчетом.

Рисовый город — Китахама[41] — первейший порт Японии, каждый час здесь заключаются заочные биржевые сделки на пятьдесят тысяч кан. Этот рис горами громоздится в складах. Купцы принимают во внимание и вчерашнюю бурю, и завтрашний дождь, размышляют, откуда облака подымаются, ночью делают все расчеты, и вот уже есть и продавцы и покупатели. Спорят за каждые несколько фун, собираются большой толпой, все уж знают друг друга в лицо, торгуют по тысяче, по десятку тысяч коку риса и, как ударят по рукам, нисколько от своего слова не отступают. Бывает ведь и так: берут деньги, на векселе гарантийную печать ставят, подтверждают, что вернут точно, в любой час, по первому требованию, но на деле все тянут и тянут, вот и начинаются раздоры. А тут не изменят и вскользь брошенному слову, пусть даже одни облака были ему свидетелями, точно в срок, невзирая, прибыль это принесет или убыток, продают и покупают, как было договорено. Широкая душа у того купца, что из первейших в Японии, такие и торгуют широко.

Как обведешь взглядом город от моста Нанива к западу — сто равных видов! Тысячи строений тянутся рядами черепичных крыш, белая глина стен так ярка, что отнимает блеск у снега на рассвете. Соломенные кули с рисом громоздятся пирамидами высотой с криптомерии, как погрузят их на лошадь — будто горы задвигались, на больших дорогах грохот такой, словно взрываются мины, мелкие суда и баржи без счета качаются на волнах реки, как ивовые листья осенью. Щупы так часто сталкиваются остриями, будто это бамбуковый лес, где залег молодой тигр.[42] Тучей разворачиваются большие счетные книги, счеты трещат градом, звон весов заглушает вечерний колокол, сквозняк раздувает занавеси контор. Купцов много, но самые давние и богатые дома держат Ока Хидзэнъя из Наханосима, Кия Фукэя, Хогоя, Сиоя, Оцукая, Куваная, Коноикэя, Камия, Бидзэнъя, Увасимая, Цукакутия, Ёдоя. Некоторые сейчас уже прекратили дело, а живут по-прежнему широко. Многие некогда занимались в этих местах торговлей вразнос, но вдруг привалила удача, и вот уже такого величают барином, на голове у него — круглая шапочка, как у дельцов, что отошли от дел, в руке посох с рукояткой в виде молотка, сзади идет слуга, неся сандалии на смену. А все они крестьянские сыновья из окрестных деревень провинций Ямато, Кавати, Сэтцу, Идзуми. Там ведь принято так: старшего сына дома оставляют, младших посылают в ученики; пока еще под носом не просохло да деревенская вонь не выветрилась, служи на посылках — бегай за соевым сыром, мандаринами, а как сносит ученик по нескольку смен платья да подрастет, уже сам себе герб по вкусу выбирает, старается причесываться по моде. Научается держать себя как люди, хозяева берут его с собой в театр Но,[43] на прогулки в лодке, учат писать цифры на песке — «как на бегущей воде…».[44] Ученик одной рукой ребенка качает, другой учится на счетах откладывать, скоро ему волосы на лбу у висков подбривают,[45] вручают мешок и посылают собирать деньги за проданное в рассрочку. Дальше — больше, он уж и в приказчики выходит, присматривается да у других перенимает, открывает собственную торговлишку — о прибыли умалчивает, убыток на родителей списывает, а как на ноги становиться надо, так подведет и родителей и поручителя. Потраченные деньги не вернешь, дело улаживают, чтоб не было шума, но этот приказчик уже никогда не подымется выше бродячего торговца. И сколько таких — не исчислить. Однако иные все же делаются богачами — были бы способности.

По большей части в Осака люди с хорошим состоянием не принадлежат к старинным родам, большинство вышло из Китидзо да Санскэ.[46] Привалило неожиданно богатство, вот и наступает их час: сами обучаются искусству слагать стихи, игре в мяч, стрельбе из лука, игре на флейте и барабанчике, составлению ароматов, чайной церемонии, с приличными людьми знакомства водят, забывают деревенские словечки. Конечно, все еще зависит от того, чему человека выучили. Не бывает разве, что потомок кугэ делает искусственные цветы на продажу? А значит, в службе первое дело, чтобы хозяин попался хороший. И не обязательно, чтобы он был богат. В Китахама, возле улицы Касёмати, жил столяр, у него тоже были два мальца-ученика. Он изготовлял для таких известных меняльных заведений, как «Атарасия» или «Тэннодзия», денежные ящики на десять канов, ничем не занимался более, уж все их размеры наизусть знал, а вот деньги из этих ящиков в руки не попадали. Ученики выросли, свои мастерские завели и стали делать то, чему научил хозяин, — крышки к кастрюлям да ящики для огнива и трута, ничего другого не умели. А жаль! Ведь попади они в большое дело, могли бы стать состоятельными людьми.

На свете всяких занятий что семян на траве, из которой веники плетут. Вот о вениках. Жила в этом порту старуха, кормилась тем, что сметала рис, рассыпавшийся при разгрузке товаров, приплывших по воде с запада. Лицом она была дурна, и как осталась вдовой в двадцать три года, так и не нашлось человека, который бы взял ее за себя. Утехой в старости был ей единственный сын. Так текли ее горькие годы. И вот однажды во всех провинциях увеличили оброк, в гавань привезли очень много риса; днем и ночью выгружали мешки, а все никак не могли закончить работу, уж не хватало складов, товар хранить стало негде. Пока таскали мешки с места на место, много риса просыпалось, старуха принялась сметать его вместе с пылью и мусором, и хоть вдвоем с сыном ели они этот рис и утром и вечером, а все же скопилось в доме один то и пять сё риса. Тут ее обуяла жадность, она принялась экономить и за год накопила семь коку пять то. Потихоньку продала, а на следующий год опять накопила, так за двадцать с лишком лет втихомолку собрала двенадцать канов и пятьсот моммэ денег. Сыну своему тоже с десяти лет бить баклуши не позволяла, отправляла его подбирать брошенные крышки с соломенных кулей, плести веревочки для медной монеты и продавать в меняльные лавки и оптовые заведения. Никому и в голову не приходило, сколько он зарабатывает. Понемногу он сам начал копить, потом стал давать верным людям большие займы за проценты по дням, а мелкие суммы на более долгие сроки. Потом собрался с духом и открыл на углу моста Имабаси меняльную лавку. Столько мужиков приходило, что и передохнуть было некогда. С рассвета до сумерек за небольшой процент он менял тёкины на мелкие деньги, кобаны на мамэита,[47] без устали вешал серебро на весах. Деньги стекались к нему ежедневно, и не прошло десяти лет, как он оказался среди первых в гильдии. Все у него в долговой книге, а он никому не должен. Приказчики из других меняльных лавок перед ним в поклоне сгибаются, справляются о здоровье, вот как! Дошло до того, что если он на бирже покупать начнет, то и цены тут же подымаются, а продает — так сразу падают. Понятное дело, каждый перед ним лебезит, кланяется, все к нему: «Барин, барин!» Были иные — начнут расспрашивать о его предках и давай пыжиться: «Как! Неужто нам жить по его указке? Это недостойно!» А крайняя нужда случится, помечутся туда-сюда и сами к нему обращаются: «Разрешите обеспокоить вас просьбой». Вот какова сила денег! Со временем он стал вершить торговые дела крупных даймё, уж во все дома был вхож, и о старом никто не поминал. Взял жену из благородной семьи, множество домов и складов понастроил, а метла, веник да веер, что принадлежали его матери, по-прежнему хранятся в северо-западном углу его дома, как самое драгоценное из сокровищ, хоть и примета есть, что они нищету приносят. Да, обойди все страны, а первым делом посмотри Китахама в Осака. Вот уж где, говорят, серебро рекой льется.

Счастье на лотерейный билет жадности

Наследство Мацуя, известного в Южной столице

Вдова — пример всем женщинам

Остерегайтесь! Что в стране воры, что в доме крысы, то для вдовы муж-приймак. С этим нечего спешить! Нынешним сватам доверять нельзя. Если приданое, скажем, составляет пятьдесят кан, они пять кан потребуют в свою пользу. Бывало, заплатят им родители десятую часть, отдадут дочь в дом, где невесту искали, а у самих душа не на месте: как-то там все ладится? Ведь такую сделку раз в жизни совершают, потом убыток не вернешь. Осмотрительность, главное — осмотрительность!

Обычаи в мире таковы, что, если у человека есть состояние, он стремится выставить его напоказ. Все сейчас тянутся к роскоши не по средствам. Нехорошо это! У кого сын в возрасте, когда пора невесту подыскивать, тот принимается переделывать и так вполне приличный дом, пристраивает покои, обновляет обстановку, нанимает еще слуг и служанок, чтоб видели, до чего он богат, а сам все на приданое невесты надеется, что тут же пустит его в оборот. Такие помыслы постыдны! Чтобы в свете молва пошла, встречают и провожают гостей в паланкинах, друг перед другом кичатся богатыми родичами, без счету тратят впустую, а вскоре и прохудившуюся крышу зачинить нечем, и в деле крах.

Иные родители, у которых дочь на выданье, метят отдать ее в семью намного состоятельней, выискивают зятя, чтобы, кроме денег, и происхождением был хорош, и всем искусствам обучен, и людям приметен. Да только тот, кто на барабанчике умеет сыграть, он и в азартные игры играет, кто усвоил повадки нынешних молодых людей, тот кутить с куртизанками не перестанет, если все хвалят, — вот, мол, обходительный, светский человек, значит, один из тех, кто тратит деньги на развлечения с молодыми актерами. Нет, поразмыслить здраво, так лучше всего такой зять, чтобы был мужчина крепкого здоровья, в своем деле смекалист, со светом знаком, к родителям почтителен, а людям приятен, да чтобы всегда на него можно было положиться. Но где же такого сыщешь? Да и слишком много достоинств тоже ни к чему. И у больших людей есть недостатки, а уж у маленьких тем более. Пусть в зяте половина изъянов, пусть ростом невелик или голова плешивая, но, если понимает в торговле, не транжирит родительское наследство, такого и надо брать в зятья.

Про одного зятя какого-то богатого купца рассказывали: такой был щеголь, на все пять годовых праздников надевал хакама и катагину,[48] косодэ носил с гербами, а за пояс затыкал кинжал, изукрашенный золотом. Всегда за ним следовал слуга, несший футлярчик с ножницами. Поистине светский человек, на такого и посмотреть приятно. Мать невесты только радовалась. Но он разорился, и все его наряды и кинжалы перешли в чужие руки, теперь небось одевается в цумуги синего цвета с мелким узором или бумажные хакама на подкладке, что носят бедняки, а то и того хуже.

Да и с выбором невесты тоже надо быть осторожнее. Может, у аристократов иначе, а у простых людей — чем на кото играть,[49] лучше научиться подбивать ватой платье, чем жечь курение алоэ, лучше уметь дрова в очаге сложить так, чтоб жарче горели. Приятно видеть, когда каждый держит себя так, как подобает по его положению.

В этом мире все лживо и напоказ, только одно истина, что в десятом месяце года дождь сыплется на листья дерева нара. Кстати, о Нара, — неподалеку от прежней столицы Нара, на холмах в Касуга, жил зажиточный купец по фамилии Мацуя. Имени его не знаю, а занимался он тем, что скупал небеленое полотно. Было время — его заведение цвело, как махровая вишня в полном цвету, не уступая знаменитым конторам Акитая и Курэя. Он весело проводил время в здешней столице, любил заедать горьковатое местное винцо дорогим сасими из акулы,[50] тратил здоровье в разгулах, и заведение стало понемногу приходить в упадок; скоро Мацуя вступил в возраст, когда судьбу познают, исполнилось ему пятьдесят. Здоровья он никогда не берег и вот внезапно скончался. Жене оставил большие долги, сам от них избавился. Да, пока человек жив, никто не узнает, каково в точности его состояние. А вдове Мацуя в том году исполнилось тридцать восемь лет, сложена изящно, кожа тонкая, белая, на первый взгляд больше двадцати восьми не дашь, словом, женщина модная, какие многих привлекают, и нравом такая, что не постеснялась бы, забыв о вдовьем долге, заключить и второй брак, да сжалилась над малыми детьми. Чтобы люди не сомневались, обрезала волосы, как монахиня, перестала белиться, накрашенные ее губы побледнели, она полюбила платье с рисунком, какой принят на мужских одеждах, и даже пояс стала носить узкий, как у мужчин. Хоть по уму и не уступала она мужчинам, но ведь женщина — ей заступом не поработать, а иглой тоже подгнивший столб не подштопаешь. Прохудившаяся крыша стала протекать от дождя, в доме пророс папоротник, словно не дом, а заброшенное поле, посмотришь — так тоскливо делается, будто слышишь жалобный крик оленя. Да, не только из-за любви дорог супруг, попервоначалу думалось ей, что и одна проживет, а теперь на себе поняла, как это трудно.

В наше время нередко случается — остается вдове после смерти мужа много денег, но жадный наследник насильно заставляет женщину постричься во цвете лет и, несмотря на протесты ее родственников, толкает ее к Пути Будды, хоть у нее к этому сердце не лежит, и всю жизнь заставляет молиться за душу покойного. Иначе бывает так: вдова берет себе в мужья молодого человека, что давно в доме жил, о ней начинают говорить всякое. Подобные случаи не раз приходилось видеть. А чем такое, лучше уж выдать ее замуж в другой дом, по крайности, люди смеяться не будут. Но эта вдова Мацуя — пример всем! Она и так и сяк пыталась устроить дела, но расчеты ее никак не сходились, все нечем было расплатиться со старыми долгами. Со временем впала она в крайнюю нищету и тогда решилась на самый большой шаг в жизни. Она предложила кредиторам купить у нее дом, но они сжалились над ней, и не нашлось ни одного, кто бы сказал: «Я возьму». Долгов было на пять кан, а от продажи дома вдова выручила бы меньше трех. Тогда она обошла весь город, всем пожаловалась, и дом продали по благотворительной лотерее. За билет она брала с каждого по четыре моммэ, а выигравшему доставался дом. И все купили у нее билеты на счастье, так что она раздала три тысячи билетов и собрала двенадцать кан серебра. Пять кан уплатила кредиторам, семь ей остались, и вдова вторично оказалась с состоянием. А дом выиграла бедная женщина, служившая по найму. За четыре моммэ домовладелицей стала!

Генерал съемщиков квартир всего мира

Знаменитый в столице ловкач

Жилище, откуда не слышится стук от сбиваемых моти

Как в контракте с домовладельцем пишут: «Сим удостоверено, что поименованный Фудзиити, проживающий в доме Хиси Тёдзаэмон в квартале Муромати, действительно имеет тысячу кан». И сам Фудзиити подтверждал с гордостью: «Да, я богач, которому нет равного во всем просторном мире». А прославился он тем, что снимал крошечную лавочку в два кэна по фасаду, хоть был владельцем состояния в тысячу кан. Потом он дал одному человеку тридцать восемь кан взаймы под закладную на дом по улице Гарасумару, накопились проценты, должник закладную просрочил, и Фудзиити в первый раз в жизни стал домовладельцем. Так это его огорчило донельзя — ведь до сих пор он был известен как самый богатый жилец среди тех, кто снимает у людей квартиру, а отныне обзавелся собственным домом, и слава его ушла, точно известная в столице домашняя кладовая наполнилась пылью и прахом.

Этот Фудзиити был очень умен — за одну свою жизнь такое богатство накопил. Лучшие люди постоянны, а это и есть главное в жизни. Он не только своим ремеслом занимался — сшил тетрадь из ненужной бумаги и, не выходя из лавки, делал заметки, целый день держал в руке кисть. Пройдет приказчик из меняльной лавки, он от него узнает цену на мелкую монету и кобаны, запишет, почем торгуют рисом оптовики, у молодых людей из аптек или мануфактурных лавок спросит о делах в Нагасаки, цены на очищенный хлопок, соль, сакэ, потом придет почта из Эдо, и он уж может сравнить здешние цены с эдоскими. Ежедневно он вел такие записи, и скоро за всеми разъяснениями люди стали обращаться к нему; его тетрадь стала сокровищем столицы. В привычках Фудзиити был прост: носил рубашку без подкладки, а сверху широкое полотняное кимоно, подбитое тремястами моммэ ваты, и больше ничего. Он первый начал обшивать рукава полоской подкладки; тогда это вошло в обычай: и на вид красиво, и экономно. Сверх кожаных таби носил сандалии, подбитые кожей, хоть никогда не трепал обувь по большим трактам.[51] За всю жизнь он справил себе одно шелковое кимоно из цумуги синего цвета, да еще одно темного желто-зеленого цвета и потом двадцать лет раскаивался, вот, дескать, что значит глупость в молодые годы. Герба себе не выбирал, вместо него ставил круг со вписанными тремя палочками или знак томоэ размером в один сун и восемь бу,[52] и то только раз в год, когда проветривали вещи в летнюю жару. Хакама из полотна да катагину из редины считал праздничной одеждой, и невесть сколько лет они были убраны, сложенные с расправленными складками. Если весь город отправлялся на похороны и ему тоже приходилось провожать тело до кладбища в Торибэяма, возвращался он, поотстав от других, у дороги Рокухара выдергивал из земли растения тояку и показывал ученикам: «Посушите его в тени — лучшее лекарство для живота». Ничего не упускал. Где споткнется — подберет кремешек и в рукаве спрячет. Если у кого такое большое хозяйство, что с утра до вечера огонь разводят, вот так надо радеть обо всем.

Он не был от природы скуп, но стремился во всех делах и в хозяйстве быть примером людям. При таком богатстве у него в доме даже на Новый год не готовили моти. Он рассудил, что от этого слишком много хлопот, да и зачем зря людей отрывать в рабочее время, вытаскивать, потом убирать всякую утварь, и стал заказывать моти в лавке напротив Большого Будды,[53] заранее условившись с ними о цене. Так, считал он, гораздо выгодней.

На рассвете двадцать восьмого дня двенадцатого месяца года рассыльные спешно принесли заказ, стоят перед лавкой Фудзиити и просят: «Примите, пожалуйста!» Моти только что сбитые, аппетитные, свежие по-весеннему. Хозяин сидит, будто не слышит, счеты рядом положил, а пирожникам жаль время терять в такой день, снова и снова просят. Наконец приказчик посмышленей проверил на безмене вес — все правильно, принял моти и отпустил рассыльных. Прошел час, хозяин спрашивает: «Принял ты моти?» — «Да, рассыльные уже все принесли и ушли». — «Не тебе служить в этом доме. Принял моти горячими и неостывшими!» Снова взвесили, а теперь лепешки сделались настолько легче, что и представить трудно. Приказчик прямо рот разинул, глядя на эти моти, которые ему не достанутся, но пришлось с хозяином согласиться.

Прошла весна, наступило лето, и крестьяне из деревень около монастыря Тодзи явились продавать первинку — баклажаны в сквозных корзинах. Первинка, говорят, семьдесят пять дней жизни прибавляет, баклажаны так и расхватывали, а цена была: штука — два мона, две штуки — три мона. Конечно, все покупали по две штуки. Фудзиити же взял один и заметил: «А еще на один мон я куплю самый большой баклажан, когда их будет много». Так не промахивался ни в чем, за что бы ни брался. На пустыре в усадьбе насадил не что-нибудь, а иву, остролист, дерево юдзуриха, персик,[54] из цветов — ирис, иовы слезы и тому подобное, все вперемешку — для единственной дочери. На плетне сам завился вьюнок асагао, а Фудзиити вырвал его и посадил конские бобы, сказавши: «На вид они одинаковы, а тот непостоянен».

Что может быть приятней, чем любоваться на собственное дитя! Когда дочка выросла, он заказал ей в приданое ширмы, а выбирая рисунок, рассуждал так: если это будут знаменитые пейзажи Киото, дочка может захотеть отправиться в те места, которые еще не видела, картинки на темы «Гэндзи-моногатари» и «Исэ-моногатари» могут навеять легкомыслие в ее сердце, потому он велел изобразить на ширмах вид горы Канаяма, что в Тада, в самый ее расцвет.[55] Сам же написал ей азбуку ироха и выучил читать. Не посылал ее в приходскую школу для девочек, а самолично наставлял, как обращаться с кистью, и выросла она у него умной столичной девушкой, что пустым грезам не предается. И дочь переняла у отца его привычку к здравому смыслу: ей еще восемь лет, а она уж тушью на рукав не капнет, в праздник девочек не станет играть в куклы, не пляшет на празднике Бон. Каждый день собственноручно расчесывала волосы, закладывала их в простую прическу. Сама умела себя обихаживать и ни в ком для этого не нуждалась. Могла и кимоно шелковой ватой подбить, и как платье раскроить — когда в длину положить, когда в ширину — все знала. Девочкам вообще не к чему позволять много играть.

Однажды — было это седьмого дня первой луны — соседи послали своих сыновей к Фудзиити, прося научить их, как сделаться богачами. Фудзиити зажег в гостиной лампу и призвал туда дочь, сказав: «Когда заскрипит боковая дверь, предупреди меня». Девушка изящно уселась, привернула фитиль, а когда послышались голоса у входа, снова поднялась и прошла на кухню. Три гостя расположились в гостиной, а в это время из кухни послышался звон глиняной ступки для растирания мисо.[56] Гости навострили уши, обрадовались и стали гадать. Один сказал: «Это суп из китовой кожи».[57] Второй: «Нет, нет, раз только что начали толочь, верно, дзони».[58] Третий, подумавши хорошенько, решил: «Это нюмэн».[59] Забавно было, что каждый так твердо был уверен в своих словах. Вышел Фудзиити и стал рассказывать им, как жить на свете. Один из молодых людей спросил: «Что значат нынешние семь трав?» — «С этого началась бережливость в век богов. Открыв нам назначение этих трав, они научили нас есть овощную похлебку». Второй спросил: «Зачем вешают рыбу тай до шестого месяца перед богом Кодзин?»[60] — «Это значит: не ешь рыбы ни утром, ни вечером, а только гляди и воображай, что наелся». Третий спросил: «Откуда взялся обычай на Новый год использовать толстые палочки для еды?» — «Это чтобы их можно были счистить, не сломав, и потом употреблять круглый год. Они представляют двух богов в век богов. Будьте во всем осмотрительны и осторожны. Итак, пока вы говорили, пришло время подавать ужин, но я его вам не предложу, чтобы вы поняли, как сделаться богачом. А недавний звон ступки — это я велел растереть клей, чтобы подклеить переплет главной счетной книги». Вот как он им сказал.

Необычайного изготовления лекарство

Известный в Эдо мастер, делавший палочки для еды

Контора по заготовке древесины, процветавшая в Комацу

Все четыреста четыре болезни обязательно поддаются лечению, раз есть на свете знаменитые врачи. Спросили раз у одного человека из дома, что славен богатством: «Если кто умный и способный, но страдает недугом нищеты, может ли он излечиться?» Тот ответил: «До сих пор вы жили беззаботно и перевалили пору расцвета, вам уже за сорок. Лекарство прописывать поздновато, но все же есть еще надежда: если хватит у вас выдержки повседневно носить грубые кожаные таби и сандалии сэтта, можно нажить состояние. Я вам расскажу состав чудесного лекарства по названию «пилюли богача»:

Раннее вставание 5 рё[61]

Постоянное ремесло 20 рё

Ночной труд 8 рё

Бережливость 10 рё

Здоровье 7 рё

Эти пятьдесят рё мелко растереть, осторожно смешать, да перед тем без ошибок взвесить все на весах рассудка и принимать утром и вечером, тогда не исключено, что вы станете богачом. Но при этом важна умеренность — воздерживайтесь от вредного. А вредны вам:

Изысканные кушанья, разврат, шелка на повседневное платье.

Паланкин для жены, кото и поэтические карты[62] для взрослых дочерей.

Всякие музыкальные инструменты для сына.

Мяч, стрельба из лука, ароматы,[63] рэмпай.

Пристрастие к строительству гостиных, к чайной церемонии.

Любование цветами, прогулки на лодке, ванна днем. Ночные прогулки, азартные игры — го, сугороку.

Для горожанина фехтование мечом, военные искусства.

Богомолья, забота о загробном мире.

Участие в чужих спорах, стремление ставить печать свидетеля.

Тяжбы за поднятую новь.

Вступление в рудничные компании.

Вино за каждой едой, пристрастие к табаку, поездки в столицу без надобности.

Устройство на свой счет состязаний по борьбе сумо при храмах, забота о книге пожертвований.

Пристрастие по всяким искусствам и занятиям помимо своего дела, например, изготовление золотых украшений к мечу.

Знакомство с актерами, посещение агэя.

Займы по процентам выше восьми.

Все вышеуказанное ядовитей шпанской мухи и мышьяка, даже и говорить об этом избегайте и в сердце помыслов подобных не держите».

Так он прошептал спрашивающему на ухо, и тот обрадовался: «Вот золотые слова!» Следуя учению этого мудреца, он трудился с утра до вечера. Но только жил он в Эдо, а там чем ни торгуй, а конкурент найдется!

Вот он и простаивал с утра до вечера у южного конца моста Нихомбаси, размышляя: «Придумать бы что-нибудь поинтересней!» А вокруг, как нарочно, собрались люди из всех провинций. Прямо горы сдвинулись! Как в праздник Гион в Киото или в праздник Тэмма в Осака![64] Даже не поверишь, что такое стечение народу бывает каждый день, думаешь — только сегодня так. Дорога Кими-га-ё кажется просторной, проспект Торимати — улица в двенадцать кэнов шириной, а и они тесны. На мосту то и дело попадается то верховой, то монах, то копьеносец, целый день им конца нет! Только что человеку дорого, того не роняют; как ни присматривайся, уж глаза кровью нальются, а ни гроша не увидишь! Деньги попусту не бросают. Но как ни стремишься душой попытать силы в торговле, коли руки пусты, денег не наживешь, если ты не учитель дзюдзюцу[65] или повивальная бабка. Не бывало еще, чтобы, не посеяв, вырастили бы хоть один кобан или бу.

Так он раскидывал умом, ломал голову, как бы раздобыть денег, а в это время возвращаются плотники и кровельщики, работавшие на постройке домов, идет толпа человек двести—триста и все переговариваются грубыми голосами. Волосы на висках зачесаны не как у людей, а наперед, голову поворачивают смешно, на кимоно с грязным воротом накинуто хаори с разрезанным рукавом, а сверху подпоясано оби.

Кое-кто вместо посоха опирается на сажень. У большинства руки за пазухой, поясница согнута, посмотришь сзади — и без вывески ремесло понятно. А за ними мальцы-ученики, тащат на себе стружки да щепки, и ничуть им не жаль, если по дороге обронят кусочки даже дерева хиноки. Идут — в ус не дуют, видно, гордятся, что в наипервейшем городе страны живут. Приметив это, стал он подбирать щепки одну за другой, и пока шел от улицы Суруга до моста Судзигаи на речке Канда, набрал больше, чем мог унести. Потом продал их и выручил двести пятьдесят мон. «Эх, жаль, до сих пор не знал, что под ногами валяется!» С тех пор каждый день на закате он спешил к мосту, поджидал возвращения плотников с работы, подбирая все, что оставалось на их пути, и не бывало такого, чтобы он набрал меньше пяти мешков. В дождливые дни строгал из этих щепок палочки для еды и продавал оптом в овощные лавки на улицах Суда и Сэтомоно. Так и был известен по берегу Камакура как палочник Дзимбэй. Постепенно стал богатеть, а потом эти щепки превратились в бревна, в щепяном квартале купил большую усадьбу, одних приказчиков держал более тридцати человек, закупал горы дерева, не уступая заведениям Кавамура, Касиваги, Фусимия. Душа широка, как море, а богатство — что корабль с попутным ветром в паруса. Он торговал и получал прибыль, какую желал. За сорок лет скопил состояние в сто тысяч рё. Вот действие «пилюль богача», что он глотал в молодые годы. Когда ему перевалило за семьдесят, он решил, что «небольшое невоздержание уже не повредит», впервые в жизни справил верхнее и нижнее платье из цумуги Хида,[66] в рыбе сиба[67] научился разбираться, стал ходить на богомолье в монастырь Хонгандзи в Цукидзи, а на обратном пути смотрел представления на улице Кобики,[68] по вечерам собирал друзей на партию го; в десятую луну, пока еще снег лежал, распечатывал банку с чаем, устраивал чайную церемонию, и даже изящное искусство поставить в вазу первые цветы желтых нарциссов, будто они небрежно подобраны, и то успел выучить неизвестно когда. Ну, впрочем, были бы деньги, тогда все будет! Он всегда был неизменно воздержан, но знал, что имей он хоть саму гору Фудзи белого серебра, все равно в конце концов суждено ему обратиться в дым над кладбищем Хасиба на равнине Мусаси, а потому загодя мудро отложил все на старость и теперь жил, наслаждаясь всем, что только есть на свете. Когда исполнилось ему восемьдесят восемь лет, узнали о нем повсеместно, всякий просил его нарезать палочки для заглаживания мерки риса, наперебой его приглашали в крестные отцы. И доверием и славой был сыт. А сияние его смерти! Казалось, сразу станет буддой! Тысячи людей ему завидовали: «Такому и на том свете неплохо!» В молодые годы копить, на старости жить как душе угодно — вот всему основа. Конечно, на тот свет не унесешь, да на этом деньги самая нужная вещь. Ведь мир-то наш — мир денег.

Основатель памятника долгам в монастыре Коясан

Известный в Осака честный человек

Кот, которого определили по гадательной книге

Всему свой час. Не стоит печалиться, что цветок расцветает и опадает, человек рождается и умирает. И все-таки жизнь — самое дорогое, что у нас есть, а для поддержания жизни самое важное — смотреть за своим здоровьем. Некоторые едят суп из фугу, хотя знают, что эта рыба ядовита. А рыба моуо от нее ничем по вкусу не отличается, зато никакого беспокойства. Жены с момента заключения брачного союза и до того, как станут бабушками — как рыбы в родном пруду, никуда не денутся. Однако от невоздержанности в брачной жизни сила уходит, как вода из пруда. Ее уж ничем не восстановишь, потеряна навсегда. Здесь нужна умеренность. Твой долгий век — в твоих руках. Так наставлял молодых твердый душой старец.

В былое время в Осака на улице, что идет от моста Имабаси, жил состоятельный человек, известный скряга. Весь свой век он прожил одиноким, по скупости был весьма воздержанным в еде. И вот он скончался в расцвете лет, не познав никакой радости в этом бренном мире, а оставшиеся после него деньги передали монастырю. Хоть сорок восемь ночей поминали монахи его душу, но какая ему от этого польза! Когда-то он потихоньку от всех запрятал часть денег в кладовой. Они тоже попали в руки чужих людей, пригодились кому-то для оплаты комнаты в гостинице Кукэн, где проводят время с куртизанками, или за место в театре Дотомбори.

Все смеялись: чем больше стирается пробирный знак на монете, тем больше тертых людей на свете. Был как раз год под календарным знаком дракона, когда этому скряге исполнилось пятьдесят семь лет, и в этот год в день дракона в час дракона он умер. Нашлись сведущие люди, которые подивились этому, проверили по книге гадания Сандзэсо Мэйкан, и вышло, что в предыдущем рождении он был золотым котом, которого камакурский сёгун Ёритомо подарил священнику Сайгё. Законом колеса судьбы кот получил рождение в человеческом мире, но хоть тело его — золото, сам он тратить его не мог, и золото перешло в собственность детей человеческих. Так и должно было быть. Ведь этого золотого кота Сайгё подержал у себя совсем немного и отдал деревенским детям.[69] «Хочу кошку» — записано в древней повести, которую скряга, верно, и в глаза не видел, но это желание все усиливалось, и у человека нынешнего поколения превратилось в жадность.

Если смекалке не поможет счастье, богатство добыть трудно. Самые мудрые люди бывают нищими, и, наоборот, глупцы богатыми и почитаемыми; это разделение на имущих и неимущих не зависит даже от воли трехликого Дайкоку.[70] Иногда человек следует всем наставлениям Тамонтэна из Курама,[71] работает так же упорно, как тысяченожка ногами, а все же богатства не наживает, и ничего тут не поделаешь. Таких и небо жалеет, таким и люди сочувствуют. Но бывают и другие, что к собственному делу относятся небрежно, строят великолепные дома, с утра до вечера развлекаются роскошными банкетами и изысканной едой, заказывают разные платья и кинжалы, водят знакомства не по их состоянию, безумствуют с куртизанками, развлекаются с юношами, треплются, как шелковая нить без узелка на конце. У таких и состояние, что иголки: насыпь кучу в кладовой, все равно рассыплется. Чтобы пускать пыль в глаза, берут чужое взаймы, а чем возвращать — сообразить не могут. Бывает, что и нарочно занимают без отдачи, такой человек хуже вора, что днем тянет руку к чужому. Заранее предвидит, что в конце концов разорится, начинает готовиться к этому лет за пять—семь, селит младшего брата в отдельный дом, чтобы хоть он избежал банкротства, если сам из столицы, приискивает под вымышленным именем усадьбу в Фусими, если из Осака — покупает своим деревенским родичам землю. Прежде всего заботится о том, куда сам пристроится. В доме уж ни скорлупки не оставит и валяется с утра до вечера, подложив под голову старую счетную книгу. Отвратительно! А если именитые горожане принимаются за посредничество, стараются выхлопотать ему рассрочку, восстановить дело, так, наоборот, себе же наживают неприятности. С виду все вплоть до золы из очага отдал кредиторам, из дома выехал, а глядишь, на праздник в третий месяц спокойно распивает персиковое сакэ.

Однажды случилось с одним человеком — банкротство его было на одиннадцать кан, а наличного имущества на два кан пятьсот моммэ, кредиторов же — восемьдесят шесть человек. Они ежедневно сходились подводить счеты, да только все были на равных, ни один не стал за главного. Оттого в расходной книге появились записи: лапша, гречневая лапша, сакэ и закуска; пристрастились и к сладостям, так более полугода били баклуши, а что получили, все на это и ушло. Когда подвели итог, оказалось, что каждому пришлось еще от себя выложить по четыре фун шесть рин, да смех в том, что им еще предстояло обойти весь город с изъявлениями благодарности.

В старое время в Оцу был человек, задолжавший разным лицам тысячу кан, и все говорили, что это самый большой долг в мире. А сейчас в Киото, в Осака люди разоряются и остаются должны две с половиной, три тысячи кан. Конечно, в далеких провинциях или маленьких городах такого не случается. Но Осака — первейшая гавань страны, и здесь найдется купец, который такую сумму в долг запросит, и заимодавец, который ее ссудить может. А простому человеку и ста кан взаймы не дадут, хоть и на самое стоящее дело.

Когда-то на острове Энокодзима в Осака жил человек, имевший небольшой достаток, по фамилии Идзуя. И вот он потерпел настоящий крах. Склонивши голову, как и подобает честному человеку, он просил прощения у кредиторов, роздал им имущество и тем покрыл шесть с половиной частей долгов, а про оставшиеся три с половиной части прямо сказал, что постарается вернуть со временем, если ему посчастливится. Уехав из Осака, отправился на свою родину в Осима провинции Идзу, обратился к родным за поддержкой, сам трудился днем и ночью с одной мыслью: как бы скорее восстановить имущество, в конце концов нажил немало и вернулся в Осака, чтобы уплатить все долги, что числились за ним после банкротства. А уж с тех пор прошло семнадцать лет, некоторые из кредиторов уехали неизвестно куда. Их деньги он пожертвовал в храм Дайдзингу в Исэ. Некоторые умерли и не оставили наследников, тогда на средства, что причитались им, он поставил каменный обелиск в Коясан и назвал его «памятник долгам», так почтил своих кредиторов. Подобных людей и в старые времена не бывало.

Поднос для бога в знак преклонения

[72]

Известный в Киото красильщик Кикэя

Повесть о сне про соломенную куклу

Рассказывают, что большая картина с изображением коня[73] появилась в храме Ракуё Сэйсуйдзи вот как: некогда один мануфактурщик молился о ста кан серебра; его молитва была услышана, он повесил эту картину, подписав свое имя. Нынче его заведение процвело, и в Муромати, когда сравнивают его с другими дельцами, нередко приговаривают: «И ведь за одно поколение такой достаток нажит. Да, деньги из денег добывают». Мир наш — мир жадности, и все обращаются с мольбами к молодому Эбису, Дайкоку, Бисямону,[74] хватаются за веревку гонга,[75] выпрашивают денег, но в наше время нелегко жить на свете, и просьба эта трудно выполнима. Здесь жил со своей женой мелкий красильщик по имени Кикэя, не раз ему приходилось ломать голову — как свести концы с концами, и хоть трудился он, не теряя попусту ни минутки, все ж каждый год моти у них готовили с опозданием, на рыбном крюке не бывало рыбы бури, в печали ждал он прихода весны. Он и корабль сокровищ клал под изголовье, под Новый год уйму бобов рассыпал, чтоб приманить счастье в дом, а удачи все не было.[76] Вот от бедности и голова иначе заработала: «У всех людей на свете в обычае почитать богов и будд богатства, а я буду поклоняться богу бедности, которого все ненавидят». Он сделал из соломы смешную куклу, одел ее в коричневое кимоно без подкладки, на голову сделал капюшон из бумаги, в руки дал рваный веер, посадил эту безобразную фигурку в сосновые ветки, что служили украшением в его доме, и с первого дня года до дня семи трав за ней ухаживал и совершал подношения от всего сердца. И вот этот бог так был доволен, что однажды ночью бесшумно поднялся, стал у него в изголовье и рассказал: «В этом месяце я обхожу бедные дома. Сам прячусь, зарываюсь в кучи долгов в тех домах, где царит горе, а когда браню детей за шалости, они потихоньку в ответ: «Ух, этот противный бог нищеты!» Но в богатых домах в ушах стоит непрестанный звон от взвешивания тёкинов, это раздражает меня. С утра до ночи пичкают намасу из дикой утки, сугияки и прочей изысканной едой — только в животе тяжесть и чувствуешь себя дурно. Я ведь бог, что является в дом вместе с супругой, — женитьба часто приносит разорение, — потому захожу всегда в спальню хозяина, но не люблю, когда там много циновок или подвешенных на крюке одеял да подушек, набитых пухом, — от них телу щекотно; в носу стоит запах от пропитанного духами ночного кимоно из белого шелка; при выезде на праздник цветов или в театр меня укачивает в роскошном паланкине с отороченным бархатом окном, терпеть этого не могу. Когда ночью огонь свечки отражается в позолоте ширм и стен — мне становится тошно. А люблю я, напротив, полутьму в бедном доме, где светит один ночник в бумажном фонарике, что лет десять не оклеивали заново. Иногда среди ночи масло выгорит до капли, вместо него подольют масло, которым жена волосы смазывает, — вот это мне по нраву. Так я жил много лет, и все желали избавиться от меня, оттого я только пуще разъярялся и насылал нищету еще более горькую. И вот нынешней весной вы от всего сердца почтили бога нищеты, впервые за все века я вкушал подношения, сидя перед подносиком. Такую доброту мне не забыть. Те гроши нищеты, что в вашем доме переходили из поколения в поколение, я передам гордому богатому наследнику, а вам помогу быстро разбогатеть. Слушайте меня. Способов прожить на свете столько же, сколько красок, ива зеленая, а цветы алые».[77] Два, три раза, четыре, пять раз повторялось видение, и когда Кикэя проснулся, оказалось, что он помнит свой сон до мелочей. Исполненный благодарности, он стал размышлять: «Раз я красильщик, «алый» должен означать не что иное, как алую краску «моми». Однако эту краску изготовляет красильщик по имени Кобэния и поставляет всем, кому она требуется. Да к тому же недавно выдумали еще краску из сахара, здесь в столице всяк со смекалкой, нечего и думать нажиться на всем известном товаре». С утра дотемна он пытался измыслить какую-нибудь хитрость и наконец изобрел нечто совсем новое: придумал сперва красить ткань краской из дерева сухоги, а затем пропаривать в уксусе, и получался цвет точно такой же, как от настоящей краски «моми». Никому не раскрывая секрета, он принялся красить материи по такому способу, потом на собственных плечах относил в Эдо, продавал мануфактурщикам, а на обратном пути закупал шелк и хлопковую бумагу в провинции Митиноку. Туда-сюда сновал, как пила. Не прошло и десяти лет, как он нажил больше тысячи кан. Тогда он нанял множество приказчиков, передал им все дела, а сам стал жить в свое удовольствие, наверстывал упущенное в горькие молодые годы. Вот каким надо быть. Иные имеют и десять тысяч кан, а утомляют тело, напрягают мозги и так живут до старости, не зная, что жизнь — это сон. От эдакого толку не будет.

А взять самураев — богатые даймё получают свои доходы по наследству, им и желать нечего, зато низшим самураям дают лишь небольшой паек за родительские заслуги. Разве этим проживешь? Да и какая в этом радость? Самому стараться подвигаться в чинах — вот это действительно значит пробиться в люди! Нередко горожане тоже — отцы наживали, а они только принимают имущество по передаточному акту да продолжают уже налаженное дело или просто копят деньги за аренду магазинов либо проценты на данные взаймы деньги и так, к сожалению, проводят свой век в безделье. Иногда такой уже лет с двадцати опирается на ненужный ему бамбуковый посох, на голове круглый берет, велит нести над собой зонтик на длинной ручке, высокомерен, ни с кем не считается, поступает, как ему вздумается, дескать, свои деньги трачу. Не знает он законов судьбы! Положено так: до тринадцати лет человек еще разума не имеет, потом до двадцати четырех живет по указке родителей, а далее уже самостоятельно зарабатывает деньги, до сорока пяти лет укрепляет свое заведение и тогда уже веселится и гуляет. А то что это? Некоторые вдруг в расцвете сил оставляют труды, чтобы стать отшельниками, рассчитывают многочисленных служащих, которым теперь надобно переходить к другому хозяину, обрекают их на всяческие невзгоды, в то время как они надеялись до конца прослужить в одном доме. Горожанин пробивается в люди, если набирает много служащих, чтобы заведение разрослось. Вообще, пока при доме состоит не более трех человек, тут еще и говорить не о чем. Вот когда у хозяина служат пятеро или больше, тогда можно сказать — человек живет. У кого нет ни одного слуги, такого не назовешь главой семьи. Некому обратиться к нему: господин! И утром и вечером еду принимает из рук прислуживающей жены, обходится без всякого подноса. Может, и наелся досыта, а удовольствия никакого. Вроде бы и то же самое, а великая разница! Подумай над этим и не ленись ни секунды!

Деньги часто меняют хозяев. Если направить все силы на одно, и у тебя непременно наберутся. Вот наш красильщик, когда начал трудиться, всего и было что он и жена, а нынче семьюдесятью пятью служащими командует, как полководец.

Выстроил большой дом по своему вкусу, в доме семь кладовых, девять гостиных, в саду тысяча трав растет, десять тысяч деревьев, а роскошней всего разрослось дерево, что родит серебро, недаром и улица, где он живет, называется Тёдзяма-ти — улица Богачей.

Ширма, расписанная старинной кистью, что оставляет след на сердце

Известный в провинции Тикудзэн судовладелец

И паутина может стать образцом — как построить жизнь

Если попутный ветер не буен, если умеешь предвидеть погоду и управлять судном, если можешь рассчитать за три дня вперед, куда направятся облака с запада, похожие на ручку серпа, тогда морской путь не сулит опасностей. Есть на свете корабли, и вот за день можно преодолеть сто ри, за десять дней — тысячу ри по открытому морю, и тогда все тебе доступно. Потому и сравнивают душу предприимчивого купца и большой морской корабль. Но от плаванья по узенькой канаве вокруг нашего дома, которую одним прыжком перескочишь, проку мало;[78] если не постараешься добраться до «острова сокровищ», не услышишь стука волшебного молотка, что чеканит деньги, да звона монет на чашках весов.[79] Достойны жалости те, что весь век толкутся у весов и не знают широкого мира! Япония еще дело ясное, а вкладывать деньги в торговлю с Китаем — большая смелость нужна: ведь что выйдет — наперед предугадать трудно. Однако китайцы — люди честные и данному слову не изменяют, в свертке шелка и наружный и внутренний концы делают одинаковые, в лекарства ничего не подмешивают, у них дерево так дерево, серебро так серебро, и много лет они в делах неизменно щепетильны. А вот кто ради наживы способен на обман — так это японцы; иголки точат все короче, ткани делают все уже, даже зонты маслом не пропитывают, им лишь бы подешевле обошлось, а как спустят с рук, о дальнейшем не заботятся. Если на него не капает, отца родного в дождь босиком на улицу отправит, даром ничего не даст. Когда-то в Китае был в большом спросе табак под названием «Цусимаики», упакованный в маленькие коробочки. Китайцы заказали осакским табачникам накрошить его, а те нижние ящики сделали кое-как, да еще и в воде подмочили. Пока табак везли морем, он затвердел, и потом его уж было не раскурить. Китайцы на это сильно рассердились и сделали вот что: на следующий год заказали вдесятеро больше табаку, чем в прошлом. Те от жадности вовсе ослепли, все спешили, как бы друг друга обогнать, раньше других сплавить ящики в Нагасаки. А китайцы велели сложить все ящики в гавани и сказали: «В прошлом году табак был намочен в воде, это нам пришлось не по вкусу. Попробуйте в этом году ошпарить кипятком или засолить». И не приняли, так что табак стал гнить и смешался с землей на берегу. Стало быть, обманом долго не проживешь, а у честного, как говорится, в голове бог живет, у чистого Будда душу озаряет.

Такое было: один человек, по прозванию как будто Каная, проживавший в Хаката провинции Тикудзэн, вел торговлю в Нагасаки, вверившись небесам; но не повезло ему на море: за один год трижды случилась буря и погиб весь его капитал, накопленный за годы. Остался у него дом да склад. Сосновый ветер[80] тоскливо свистел под стрехой, всем слугам Каная дал расчет, жена и дети печально проводили дни, и не было островка, куда бы в случае чего они могли приткнуться, даже грохот волн наводил страх. В душе Какая дал клятву богу Сумиёси — покровителю моряков: «И внукам закажу всходить на судно». Однажды ввечеру он сидел у дома, мечтая о прохладном ветре, оглядывал горы, окружавшие его с четырех сторон. Вдруг на горных вершинах собрались тучи, поднялся такой ветер, будто дракон ринулся в небо. Каная подумал: «Небо переменчиво, как жизнь человеческая. Вот и мой дом обеднел, и сад погребен под листьями, опавшими с кустов, зарос сорной травой мугура, и летние насекомые нашли приют в моем саду, словно в поле. До чего печальны их голоса!» И тут он заметил паука, который протянул свои нити от высокого бамбука к вершине криптомерии и полз по ним; вдруг ветер разорвал паутину, и паук упал с середины своего пути, уцелев просто чудом. Насекомое снова выпряло паутину, и снова она порвалась от ветра. Так случалось три раза подряд, но наконец на четвертый пауку удалось перебросить паутину к криптомерии, тут же он соткал себе дом, куда попадали пролетавшие москиты, и поедал их. Видя, как паук вновь и вновь ткет свою паутину, Каная подумал: «Вот это терпение! И все-таки он сплел себе гнездо и теперь наслаждается жизнью. Человеку тем более не пристало быть нетерпеливым и отступаться от своих трудов». Он продал дом, выждал подходящего времени, запас немного товару и уже не как раньше, а без приказчиков, в одиночку поехал в Нагасаки и отправился прямиком на ярмарку сокровищ.[81] Там были и заграничные ткани, и лекарства, акулья кожа, разная утварь, но, хоть он знал, что такие товары сулят большую выгоду, денег его не хватало, пришлось уступить хорошие сделки купцам из Киото и Сакаи. Как говорится, «умом и талантами не хуже других, ничего не поделаешь». И когда собрал он всю выручку в кожаный кошель, оказалось там всего пятьдесят рё. С такими деньгами в число здешних купцов не попасть. Отчаявшись, оставил он свои пустые расчеты и пошел в квартал куртизанок Маруяма, чтобы возобновить прежние отношения с таю, которую знавал в пору своего процветания, думая: «Хоть одну ночь, последний раз в жизни…» А эта таю по имени Катё еще с первой их встречи была к нему неравнодушна, относилась теплей, чем к обычному гостю. У нее в изголовье он заметил ширмы, с обеих сторон золотые и сплошь оклеенные красивыми рисунками древней кисти, каждый листок был ценен.[82] В том числе были там шесть листков цветной бумаги Огура, на которых написал стихи сам Садаиэ;[83] почему-то эти листки не вошли в описи знаменитых редкостей. С первого взгляда было понятно, что бумага старинная и рука Садаиэ подлинная. «Верно, кто-то подарил таю эти ширмы», — подумал он. Тут в нем проснулась жадность, и удовольствия отошли в сторону. С тех пор он стал пропадать у нее целыми днями, пустил в ход все уловки и хитрости, и понемногу куртизанка привязалась к нему так беззаветно, что не пожалела бы свои черные волосы для него отрезать. И вот, когда он выразил желание получить от нее ширмы в подарок, она тут же отдала без всяких колебаний. Немедля, даже не попрощавшись с ней, он отправился в Киото, обратился к посреднику, предложил через него ширмы разным даймё, выручил много золота и опять стал таким же крупным купцом, как встарь, в доме его теперь служило столько же приказчиков, как и прежде. После того он отправился в Нагасаки, выкупил Катё, а так как милый ей человек жил в прибрежном селении в провинции Бидзэн, выдал ее замуж, обеспечив им дом, всю утварь и состояние, так что у тех ни в чем не было недостатка. Катё радовалась безмерно и говорила: «Никогда мне не забыть такой милости». Все его хвалили: «Хоть однажды он и обманул куртизанку, но это не дурной поступок, а глаз у него меткий и сам не промах».

Дорогая цена за омара исээби

Известный в Сакаи Хинокутия

Представление, но смотри с галереи

Как говорится: будет жизнь, будет и еда. Живущим на этом свете вредно принимать все близко к сердцу. У всех под Новый год бывают перебои с деньгами, и мы волнуемся и людей беспокоим, а тем не менее каждый по-своему готовится к Новому году, и нет дома, где бы не сбивали моти, нет человека, что не купил бы селедочной икры. На крюке для рыбы висят бури из Танго, рядом фазаны, дровяной ларь набит доверху, на дворе — кули с рисом, запасено всего до марта. Расплатись до двадцатого числа, а дальше только принимай да укладывай. В эти дни как раз и видно — в каких домах хозяйство правильно ведется. Ведь хлопотно собирать деньги за проданное в рассрочку и этими деньгами оплачивать товары, таким же способом приобретенные, пусть все расчеты и сходятся. А ведь в нашем мире за долг почитают даже сэтта и таби для слуг заготовить накануне Нового года, до полуночи. Если хозяин справляет в подарок наемным служащим и ученикам дорогие ватные кимоно из покупной полосатой ткани на белой подкладке, весной обнаружится, что не по средствам он Новый год встретил. Вообще по Новому году судят, насколько человек бережлив. Часто бывает, что меняют утварь, которая может еще послужить, перестраивают дом, обновляют обивку циновок, лакируют заново кухонную печь, все стараются довести до совершенства. Кажется, будто все это мелочи, и глазу не видны, а все вместе на целый год убытком скажется. Люди поумней стараются разделаться с такими заботами в течение весны или лета. Пока день длинный, это и правильно.

Однажды был очень плохой улов омаров исээби[84] и неурожай на апельсины дайдай,[85] и в Эдо их с трудом можно было купить на улицах Сэтомоно, Суда, Кодзимати, а так как они служат праздничным украшением на столе вельмож, то омаров продавали по одному кобану и пять рё штука, а апельсины по три рё. В том году и в окрестностях Киото их было мало, даже в Осака за омара платили по два моммэ пять фун, а за дайдай — семь-восемь фун. Это ведь символ весны, их стараются обязательно достать для украшения горки Хорай.[86] Особенно в Эдо, там у купцов душа широкая, что с ними завтра будет — не думают!

А в Сакаи, что на границе провинций Сэтцу и Идзуми, около улицы Тайсёдзи жил человек по имени Хинокутия. В своем деле был усерден, за всю жизнь ничего у него даром не пропадало. И вот он сказал: «Хоть обычай Хорай существует с века богов до наших дней, но никакой пользы я не вижу в том, чтобы покупать всякие дорогие вещи для украшения Хорай, тут сама богиня Аматэрасу меня не попрекнет». И вместо омара исээби купил омара курумээби, а вместо дай-дай положил померанцы кунэмбо. Цвет тот же самый, и то же весеннее настроение тебя охватывает. «Умный человек умно придумал», — говорили все, и в том году в Сакаи не купили ни одного исээби, ни одного дайдай, без них обошлись. Там жители живут скромно, счетов и во сне не забывают, в хозяйстве всякая мелочь на учете, всегда порядок поддерживают, во всем разумом руководятся, а вкусы тонкие. Однако место своеобычное, человеку со стороны прижиться трудно. С первого дня первого месяца и до кануна Нового года все заранее рассчитают, а сверх и сэн даром не потратят, вещи год за годом копят, хозяйство крепкое. Мужчины единственное хаори из полосатого цумуги по тридцать пять лет в стирку не отдают, веер из кости каждое лето с ветром заодно. Женщины так же бережливы: свадебное кимоно передают в том же виде дочери, оно переходит внучкам, их дочерям, ни в одной складочке не протрется. А за три ри отсюда — в Осака совсем иначе: сегодняшним днем живут, а о завтрашнем не беспокоятся, считают, что цветенью в жизни уделен лишь краткий час, и творят все, что на ум придет, а почему? Потому что деньги легко наживают. Женщины еще более беспечны, шьют себе наряды не только на Бон или Новый год, а во всякое время, снашивают их до нитки без всякого сожаления, и вот они уже — лоскутки для починки в рабочей шкатулке. Сакаи на бережливости стоит, а Осака живет настоящей минутой. Да, забавные обычаи в разных местах! Но хорошие люди в любом краю хороши. Никто не послушает человека, если у него самого дела не в порядке, как он ни строй из себя умника. Конечно, неверно почитать разумным все, что делает счастливец, и как жалко человека с головой, у которого все трудно складывается! «В молодые годы отдавай все силы, трудись до пота, и раньше тогда познаешь утешения, кои люди дозволяют себе в старости», — вот завет бога Дайкоку, а он не обманет. Да только никогда еще не бывало так трудно делать дела. Золота и серебра накопилось больше, чем в прежние времена, его, видно, припрятывают, не показывают. Непонятно! Но не надо тратить попусту то золото и серебро, что люди так не любят показывать! Копить деньги долго, а тают они быстро.

Однажды, когда уже стемнело, постучали в ворота Хинокутия, это пришел человек купить уксусу. Стук едва доносился до обитателей дома. Слуга проснулся и спрашивает: «На сколько вам?» — «Извините за беспокойство, на один мон», — послышалось в ответ. Тогда слуга притворился спящим и больше не откликался, пришлось покупателю уйти ни с чем. Наступил рассвет, хозяин позвал слугу и вдруг приказывает: «Рой тут у ворот вглубь на три сяку». Повинуясь воле господина, Кусабуро разделся до пояса, взял мотыгу и вот старается, бьет затвердевшую землю, пот с него льет потоками, наконец вырыл. Говорит: «Пожалуйте, глубина три сяку». А хозяин ему: «Там деньги должны быть. Еще не нашел?» — «Ничего не видать, кроме камешков и раковинок», — отвечает тот. «Так вот тебе наука: сколько трудился, а денег ни гроша. Даже если товару на один мон просят, и то дорожить надо».

В старое время здесь изволил жить сам мастер и глава школы рэнга священник Соги.[87] В то время в большом ходу было сочинение стихов. Один бедный аптекарь очень любил рэнга. Однажды он пригласил таких же любителей поэзии, как он сам, они принялись слагать стихи в гостиной на втором этаже. Пришла очередь хозяина, а тут явился человек купить перцу. Извинившись перед гостями, он пошел к покупателю, свесил один рё, получил три мона, тем временем с расстановкой обдумал строфу и прочитал собравшимся. Соги его очень хвалил: «Вот какой спокойный нрав! Так и делают все настоящие люди. Я сам был вначале маленьким человеком, за одну лишь свою жизнь такое богатство нажил, секрет один — умей вести дела. Если будешь слушаться умных людей и подражать им, ничего дурного с тобой не случится. К примеру, кто живет в наемном доме, должен всякий день откладывать плату за наем в нужной пропорции. С долгами точно так же: если оборачиваться так, чтобы ни на один месяц проценты не задержать, тогда на занятые деньги торгуешь, как душе угодно. А рассчитываться с долгами таким образом надо: когда есть прибыль, половину откладывать и вносить в счет долга хотя бы по сто моммэ из одного кана, так за десять лет, глядишь, и расплатишься. А у тех, кто не считая валит все деньги в одну кучу и только по книгам подводит итог, дело идет не шибко. Даже расход своих продуктов и то записывай в счетную книгу. Покупаешь что-нибудь — тоже подумай хорошенько: раз на раз не приходится.

В день, когда не наторговал, не трать денег ни гроша. Ничего не покупай в рассрочку. Когда берешь, кажется, и глазу не видно, а потом накопится, приходит время платить — только счетам удивляешься, А если такая незадача, что приходится закладывать дом, лучше, не обращая внимания на сплетни, сразу продать его. Никому еще не удавалось выкупить дом из заклада, а как накопятся проценты, так его и даром заберут. Лучше уж оставить прежнее жилище и о новых планах подумать; хоть один сундук останется, и то как-нибудь проживешь».

В городе Сакаи редко приходит кому-нибудь внезапное богатство. Состояние переходит от родителей ко второму и третьему поколению. Бывает, товары, купленные в прежнее время, и до сих пор не продают, все выжидают случая. Киноварный цех держится прочно, пушечные мастерские поставляют пушки князьям, гильдия аптекарей сильная, с Нагасаки дела ведет, у чужих денег взаймы не берут. Держатся скромно, но иногда выкидывают невиданные штуки.

Храм Нансюдзи весь от главной постройки и до кухни сделан одним человеком, за это он достоин похвалы. Многие в Сакаи имеют столичные манеры. Недавно в Киото на улице Ситихонмацу в квартале Китано было устроено выступление Тайю Кандзэ в его лучшей роли в пьесе театра Но. Так жители Сакаи раскупали места на галерее по золотому ханкину наравне с жителями Киото и Осака. Это чрезмерное роскошество. В Нара, Оцу, Фусими вроде такие же люди, а ни одного места не купили! Ведь каково сердцу купца — за золотой ханкин приобрести место, а потом краткое время смотреть представление в битком набитом зале. Да им один миг в театре тысячелетием покажется!

Плох оборот в ремесле часовщика

Известный в Нагасаки изобретатель

И птице, глотающей огонь, есть свое место

У китайцев душа беспечная, о работе они не радеют, проводят время за лютней, шахматами, стихами и вином. Осенью выходят на морской берег смотреть на луну, весной любуются горой, где цветут деревья кайдо, а что такое канун праздника, когда полагается с долгами рассчитываться, — и не знают. Таковы нравы китайцев, равнодушных к мирским заботам. Но неразумны те, кто подражает им здесь, в Японии. Один человек круглый год все старался изобрести такие часы, что день и ночь звонили бы у изголовья, но со временем оставил это занятие, сын много у него перенял, дальше дело перешло в руки внука, и, наконец, третье поколение ждал успех. Теперь эти часы — бесценное сокровище нашего мира. Однако доходы за них не покрыли расходов на жизнь. Изобретатель опять стал внимательно присматриваться. Вот сласти, которые привозят из Нанкина; он стал пробовать разными способами изготовить компэйто,[88] но ничего не вышло. Эти компэйто привозили по пять моммэ серебром за один китайский цзинь.[89] Но за последние годы они упали в цене, потому что в Нагасаки их научились делать женщины, а затем освоили во всем Кансае, и компэйто распространились повсюду. А с чего началось? Кондитеры в Киото и так и сяк раскидывали умом, а не догадались, что все дело в зернышке кунжута. Додумался до этого небогатый купец из Нагасаки; два года с лишком он бился над секретом, расспрашивал китайцев, но никто не посвятил его в эту тайну, а он не оставлял стараний. Оказывается, и в чужих странах все важное тоже хранится в глубокой тайне. Даже зерна перца сперва обваривали кипятком, а потом привозили к нам, чтобы никто не узнал, в каком виде перец растет. Сколько ни пробовали сеять эти зерна, ничего не вырастало. Но вот однажды в каком-то монастыре в Коясан высеяли разом три коку перца, и два зернышка из них пустили корни и разрослись, а сейчас как много его на свете! Значит, секрет компэйто тоже можно раскрыть.

Они из сахара с кунжутом, скатаны в шарики, следственно, вся суть в том, как обработать кунжут. Так рассудил купец, и вот он сперва сварил кунжут в сахаре и несколько дней сушил, а потом рассыпал на сковороде и стал нагревать; понемногу сахар на кунжуте стал вздуваться, и вот само собой получились компэйто. Из одного сё кунжута двести кин компэйто вышло! Один кин обошелся купцу в четыре фуна, а продавал он их по пять моммэ, таким образом, не прошло и года, как он нажил двести кан. Затем этому делу научились и другие, оно стало женским занятием во всех домах, а сам он сменил ремесло и открыл галантерейную лавку. И тут умом блеснул, всей душой отдался торговле и за одну свою жизнь стал обладателем тысячи кан.

Какое зрелище открывают взору суда, прибывающие осенью в богатейший порт Японии, порт сокровищ! Заявки на шелковую пряжу, ткани, лекарства, акулью кожу, дерево алоэ, разную утварь год от года набираются на громадную сумму, и все привезенное раздают без остатка. Все купят, хоть набедренную повязку бога грома, хоть изделия из чертовых рогов! Тут воочию видишь, как широк мир! Сюда собираются купцы из всех провинций, и самые смекалистые из них — купцы Киото, Осака, Эдо, Сакаи. Все точно оценят, даже заграничным кораблям, что не очень надежны — недаром под знаком облака плавают, — деньги в кредит дадут и не прогадают, во всех уловках поднаторели, в товарах знатоки, ни в чем не ошибутся. А приказчики, что так много наживают денег, ловко умеют и счета подвести, и деньги потратить. Вот молодые, те напускают на себя честность и бережливы чрезмерно, а в деле наживы неопытны. Но ведь и не бывает так, чтобы все в человеке было хорошо. И если бы не было в Нагасаки места под названием Маруяма, где располагается веселый квартал, деньги возвращались бы домой в Кансай в целости и сохранности. Но, кроме торговых разъездов и волнений на море, купца еще поджидает любовное поветрие.

Однажды унылым вечером, когда шел дождь, собрались приказчики; принялись рассказывать, как привалила удача их хозяевам, оказалось, ни один не разбогател на пустом месте. Первый заговорил приказчик из Эдо: «Наш хозяин был мелким купцом на улице Дэмма, но, рассказывают, однажды подобрал четыреста тридцать золотых рё, что бросил один даймё в несчастливый год, чтобы отвратить несчастье, и со временем стал большим богачом». Потом настала очередь приказчика из Киото: «Мой был человеком маленьким, но в делах умелым, считал, что на свете только тем и стоит заниматься, за что никто еще не брался, и вот он заготовил цветные шляпы эбоси, траурные белые косодэ, хакама без гербов и рисунка и паланкины для похорон и давал напрокат, когда случалась у кого нужда. За прокат накопились деньги, и вскорости зажил он на покое в Хигасияма, проводил время в развлечениях. Люди считают, что у него теперь три тысячи кан, и, пожалуй, не ошибаются». Наконец заговорил приказчик из Осака: «Мой господин был не такой, как другие, постоянной хозяйки в доме не имел. И ведь не то чтобы расходов боялся, вовсе нет. Он хотел жениться непременно на вдове, пока выбирал, и сам состарился. «Что некрасивая, это неважно, лишь бы сундуки были полные!» И наконец нашел такую, какую желал, что накопила тридцать кан. С того времени сменил торговлю; то имел бумажную лавку, а стал аптекарем, теперь-то на это средств хватило. Сейчас имеет две тысячи кан в обороте. Ветер ему попутный, дело пошло в гору, ничего не скажешь». Так, кого ни послушаешь, оказывается — не так-то просто большое богатство сколотить, и у каждого все по-разному, в каждом случае своя особица.

Можно нажить большие деньги, если закупить китайские товары по дешевой цене да придержать те, что не портятся от долгого хранения. Говорят, один человек за двадцать рё золотом купил драконенка в два с лишком сяку; с тех пор прошло уже десять лет, тот подрос, и хозяин от страху не знает, что делать. Другие за один ханкин купили яйцо гвинейской курочки, что огонь глотает, а если его высидеть, то сама курочка, без сомнения, будет пылающий уголь есть. Но хоть это и редкости, а для наших краев — пустая трата денег.

Свет на целую залу от единого боба

Известный в Ямато торговец хлопком

Диковинный список долгов

Жил в деревне Асахи один мужичок по имени Кавабата Кускэ, сам с молотом в руке разравнивал землю, а жена ткала холсты на станке до рассвета, пока не озарится восток. Жил бедно, только и имел что хижину с пристройкой, даже быка у него не было, и уж не первую осень отвешивал оброку всего один коку и два то. До пятидесяти лет дожил, а все такой, как был. Вот настала новогодняя ночь, и он, как все, вывесил у каждого окна, вплоть до самого малого, голову иваси на ветке остролиста, чтобы отвадить невидимых глазу демонов, как полагается, с молитвой отбил по полу барабанную дробь, рассыпая бобы на счастье, а как рассвело, собрал их и один боб зарыл на лугу — прямо по пословице: «Дожидается, пока вареный боб зацветет». Ну что ж, каждый поступает, как хочет. Но у Кускэ боб летом густо зазеленел, а осенью, как полагается, и плоды созрели, собрал целую горсть — больше одного го. Он снова высеял их в канаве, всякий год не пропускал времени урожая, так прошло десять лет — оказалось, что у него уж восемьдесят восемь коку бобов. На деньги за эти бобы Кускэ заказал большой фонарь и поставил освещать дорогу, что вела к монастырю Хацусэ. И сейчас он там светит, называется — бобовый фонарь. Накопи чего угодно — и твои самые большие желания исполнятся. Этот Кускэ и далее шел тем же путем, понемногу разбогател, купил и заливные поля, и сухие, вскорости стал считаться зажиточным. В нужное время вносил удобрения в посевы, выпалывал сорную траву, отгребал воду, оттого и рис хорошо колосился, и хлопок цвел, будто на него село невиданное множество бабочек, урожай получал больше, чем другие, и не милостями неба. Сам работал с утра до сумерек так, что мотыга и соха снашивались. Вдобавок был смекалист, придумал бесценные приспособления. Приладил ряд железных зубьев и смастерил мелкозубые грабли, что называют «комадзараэ». Ими лучше всего разрыхлять землю. Еще придумал веялку «томино» и сито для отсеивания риса, что зовут «сэнкоку тоси». Молотьба пшеницы вручную брала много времени, так он первый скрепил ряд заостренных бамбуковых кольев и назвал «гокэтаоси»; прежде, бывало, вдвоем обдирали колосья, а теперь один без труда выполняет ту же работу, эти «гокэтаоси» такие прикладистые.

Потом он заметил, что женщины очень медленно справляются с хлопком, особенно когда принимаются луком хлопок бить, за один день можио растрепать не более пяти кан. Он и так и сяк размышлял над непривычной задачей, разузнавал, каким способом треплют хлопок в Китае, и первый изготовил то, что теперь называют китайский лук. Никому не говоря, поставил кулак лука поперек и, как стал хлопок трепать, за один день взбил три кан, целую снежную гору! Скупил хлопок-сырец, нанял много людей, посылал в Эдо суда с разбитым хлопком и за четыре-пять лет нажил большое состояние, стал известным в Ямато торговцем. Ежедневно отправлял хлопок сотнями кан в Хираномура или Киёбаси в Осака в адрес Тондая, Дзэния, Тэннодзия — а это все оптовые торговцы. Сам скупал хлопок в обеих провинциях — Сэтцу и Кавати, а осенью и зимой перерабатывал его за короткое время и каждый год имел прибыль. За тридцать с лишком лет скопил тысячу кан и оставил их детям по завещанию. Сам всю жизнь не знал радостей, для потомков старался. Восьмидесяти восьми лет в счастливом возрасте его не стало. Такая благостная смерть, да еще и время было — пятнадцатый день десятого месяца, пора молитвенных бдений, значит, по молитве прямо в рай. В поле превратился в дым, а когда прошло сто дней, согласно с завещанием пригласили в свидетели священника из монастыря Ариварадэра и после поминок вскрыли шкатулку: «Тысячу семьсот кан наличных денег передаю единственному сыну Куноскэ, ему же переходит дом, усадьба и вся утварь, перечислять которую считаю излишним». Затем прочли роспись, что оставил он на память родным: «Тетке из деревни Мива — одно бумажное авасэ из домотканой материи с узором из счетных бирок, шарф из ткани цумуги да один посох с рукояткой в виде молотка из дерева шелковицы. Младшему брату, что живет в Симоити провинции Ёсино, прошу послать бумажное платье на вате мелким узором в три звездочки да катагину из редины. Младшей сестре из Окадэра — одно синее платье на вате и черный подшивной воротник в придачу да летнее платье из небеленого холста. Племяннице оттуда же — ватный тюфячок в полоску, что подстилали мне во время болезни, да светло-коричневые кожаные таби; пусть их ушьет и носит. Чубук от трубки из китайского бамбука и капюшон на голову из шелка Хино — на память лекарю Накабаяси Дохаку. У летнего хаори желтого цвета пусть подошьют рукава там, где объели мыши, и поднесут моему спутнику по богомолью господину Нисаэмону».

В доме были еще два приказчика, много лет служившие; одному он велел отдать старые счеты, другому — весы, которые сам всегда употреблял. Пока не вскрыли завещания, все были полны надежд, с нетерпением ждали, когда же его прочтут. И вдруг — ничего, денег-то ни одного моммэ никому не завещал. Все были глубоко разочарованы. «Как, такой богатый родич, и ни одному из нас не помог деньгами!» Слезы, которые проливали родственники, тут же высохли, все покинули дом и вернулись в свои села. Но ведь те деньги — тысячу семьсот кан он копил собственной бережливостью и накопил столько за одну свою жизнь, так разве он обязан был раздавать их по родственникам, пусть бы весь его род этого от него ждал. Сам Кускэ, пока жив был, ни разу не надевал шелков, свидетельством тому перечень тех подарков. Сорока двух лет, когда год для него был несчастливый, он впервые купил шелковую набедренную повязку, да так ни разу не надел, осталась она совсем чистенькой. А носил старик только то, что было записано в завещании, и ничего более. 3а пояс затыкал короткий кинжал без чашки со скорлупкой грецкого ореха вместо мэнуки, с рукояткой, обмотанной вистарией.[90] У кошелька из дубленой кожи в поперечную складку — нэцкэ из оленьего рога.[91] Шкатулка инро — лаковая, без рисунка из Нагато, вот и все, других парадных украшений не имел.

Сын решил, что не подобает следовать завещанию, и, нарушив волю покойного отца, роздал деньги родным и даже приказчикам. Все обрадовались: «Сердце у юноши не такое, как у его родителя». Снова стали нахаживать к нему в дом. Он вел торговлю по-прежнему, но однажды кто-то заманил его в селение по названию Ниодо у подножья горы Тономинэ, где был тайный притон мальчиков-актеров из Киото и Осака. Он пристрастился ходить туда, пустился по обоим путям любви, распутничал в веселом квартале Кацудзи в Нара, но вскоре и это ему надоело, стал домогаться через высоких куртизанок знаменитой Вакоку Морокоси из Киото, конца не было похождениям. Огорченная мать вызвала из деревни Тоити прекрасную лицом девушку, женила сына, но раз глаза привыкли к красотам квартала любви, унять его не удалось. Мать тревожилась все более и наконец умерла. После некому было его попрекать, он бросил все дела, круглый год проводил в разгуле. Тогда даже самые младшие слуги перестали выполнять свои обязанности, служили не так, как встарь. Ну хозяева все же, как-никак супруги, породили троих сыновей, беспокоиться о наследниках было нечего. А Куноскэ от вина и разврата совсем здоровье извел, через восемь-девять лет тело уж отказывалось ему служить, и в тридцать четыре года он внезапно умер. Поразились все, но делать нечего, проводили его в путь к нездешним полям. Куноскэ сам знал свое состояние и заранее написал завещание, а приказчики собрались на тайное совещание и добросердечно порешили: «Сыновья еще молоды, могут ли они обеспечить свое будущее? Возьмем деньги на хранение, а когда мальчики вырастут — вернем». «Вот заботливые люди», — растрогались тамошние жители. А вскрыли завещание, посмотрели и руками всплеснули, да и было от чего: наличный капитал, все тысячу семьсот кан Куноскэ растратил, завещание состояло из записей долгов. Интерес приказчиков сразу же остыл. «У Идзуцу Китисабуро в Киото занял двести пятьдесят рё в кобанах. Случилась у меня, когда я был в дурном месте, неожиданная нужда в деньгах, я взял взаймы и тем смыл стыд, так что это долг чести. Его поручаю уплатить старшему сыну Кутаро, когда он вырастет и много наживет. Разгул в Дотомбори в Осака остался неоплаченным. Итоги счетам подведены здесь, поручаю уплатить Кудзиро. Кое-что я купил в рассрочку, всего на тридцать кан, это пусть понемногу уплатит Кусабуро, когда сможет. Дом, усадьбу и утварь отдать за долги, которые я сделал. Что же касается похорон — пусть оплатит вдова. Таково мое завещание».

К утру осталось три моммэ пять фун

Известная в Сакусю жена-ревнивица

Богач Дзого — владелец девяти складов

Если гороскоп в календаре скажет правду — люди удивляются, обманет — смеются. Но нынче, заключая браки, пренебрегают знаками рождения. Та девушка хороша, у которой знак денег прилагается. Таков обычай на свете. Оттого и сваты сперва разведают о приданом, потом спрашивают: «А девушка не калека?» Не то что встарь, от жадности у людей все желания переменились. Верховье реки Цуяма, что изменчива, как река любви, — то омуты в ней, то мели, — в селении Кумэ-но Сараяма, жил богач по имени Банъя, людям был не особенно известен, а по богатству был вторым после знаменитого в той провинции Дзого; род его был новый, капитал нажил в последние годы. За одно поколение целая гора серебра скопилась, даже по ночам оно позванивало, да только до ушей бедняков не доходило. Однако же хозяин был некичлив, крышу дома поднял не выше, чем у людей, и даже на Новый год надевал все те же льняные хакама, что сшил себе на свадьбу, когда еще вступал зятем в дом. С тех пор они сорок лет служили как парадные. Равнодушен был к тому, какой цвет, да какие полосы в моде. Кимоно всегда темно-синее, в узор из семи желтых звездочек, герб — «куромоти», то есть гладкий черный круг, ни персикового цвета, ни сиреневого не знал, сколько раз так Новый год проводил. При доме Дзого было девять складов, дом — ладный и богатый, всей провинции украшение. А Банъя жил скромно. Был у него один сын — Ёситаро. Когда тому минуло тринадцать лет, родитель увидал у сына дорогую туалетную бумагу косуги и тут же объявил, что лишает наследства. В Эбоси провинции Харима у него жила тетка, так он отправил туда сына, сказавши: «Вот поучись у тамошнего богача Набая». Так и бросил родное дитя, а на его место взял сына младшей сестры, до двадцати пяти лет заставлял его работать наравне с приказчиками. Племянник так был скуп, что истоптанные соломенные сандалии подбирал и отсылал в деревню — пригодятся, мол, на удобрение для тыквенной рассады. Это хозяину было по душе. Сделал племянника приемным сыном, передал ему все хозяйство и стал искать для него подходящую невесту, но оговорил необычное условие: «В невестки хочу самую ревнивую женщину». Свет велик! Нашлась и такая, сыграли свадьбу. Хозяин с женой отошли от дел, передали все до копейки приемному сыну. Новый хозяин, как деньги заполучил, взял немного, попытался было завести связи с женщинами, пожелал развлечься с молодыми актерами. Но молодая, как и ожидал от нее старый хозяин, приревновала мужа, подняла громкий крик, тогда он устыдился молвы и бросил любовные похождения. Только разве вина выпьет и с вечера спать завалится. А раз хозяин не выходит из дома, приказчики, понятно, тоже сидят при свете лампы, для развлечения перелистывают счетные книги, молодые учатся со счетами обращаться. В доме порядок. Вначале люди посмеивались над ревностью молодой, а оказалось, от этого толк есть.

Что ни говори, а коли родители детей балуют, жди разорения дома. Бывает, что отец очень строг, зато почти всегда мать заодно с детьми, помогает им избежать отцовского гнева, а они ее же в грош не ставят. Жесткость вашему же ребенку на пользу, мягкость — вред. Когда старики Банъя скончались, молодая отправилась на богомолье в храмы Исэ; на обратном пути, наглядевшись на изящные манеры разных бездельников из Киото и Осака, стала сперва внешне подражать им, затем и сердце туда же устремилось, теперь она воздерживалась от сцен ревности — это, мол, невоспитанность. Тут супруг и решил: «Наконец-то пришел мой час!» Стал погуливать, потом притворился больным, а лечиться в провинции не пожелал, отправился в Киото, там пустился по обоим путям любви, всякий день сыпал деньгами. Понемногу от излишеств в любви и здоровье пошатнулось, а деньги — что иголки, в кладовой долго не держатся! В конце концов и золото, которое так прижилось в доме, хозяина возненавидело, и бог счастья, живший в домашней кладовой, покинул ее. Тогда только хозяин очнулся, испугался, развернул большую торговлю, с помпой открыл меняльную лавку, без счету набрал чужих денег на хранение, на все стороны дела делал, казалось, к Новому году все прежнее состояние вернет. Но ведь торговля — это как накрахмаленная материя, вид один.

В последний вечер двенадцатого месяца года у дома столько людей с фонарями столпилось — за своими деньгами пришли, — даже страшно. «Ничего, лишь бы эта ночь прошла, завтра легче будет», — решил он, до копейки рассчитался, занес выплаты в книги, подвел итоги. Как раз когда прозвонил утренний четырехчасовой колокол, он увидел — ни гроша у него не осталось. Уж заранее позван был продавец, торгующий изображениями Эбису — бога счастья, так пришлось отговориться, дескать, купил бы, если бы Эбису был без шляпы, будто когда-нибудь Эбису без шляпы рисуют. Тут вдруг постучали в ворота, некто по имени Хёгоя пришел со слугой, несшим кожаный кошель: «Вот тут золотых кобанов на полторы тысячи рё; хочу отдать на год на хранение». Затем вытаскивает деньги из кармана: «Да вот еще… Получил я вчера проценты, да одна монета в три моммэ один фун оказалась нехорошего серебра. Замените, пожалуйста». А хозяину и заменить-то нечем. Так и открылось его положение.

Палочка для заглаживания мерки с цифрой 88, которой измеряют смекалку

Как поздравляли известного в столице Саммёто

Ведь как подумаешь — до чего широк мир! Уже сорок пять лет, как и я и другие все жалуемся, что, дескать, никакой торговли нет, что кругом застой, а тем временем многие с пустыми руками принялись за дела и преуспевают. Ведь даже когда коку риса стоит лишь всего четырнадцать моммэ пять фун, и тогда найдутся голодные. А другие, смотришь, — обзаводятся всякой утварью и вообще теперь на свете больше добра, чем в старину было. Некоторые, конечно, разоряются, но все же тех, у которых дела в порядке, больше. Примеров этому и в столице без счету, а в Эдо и Осака даже пустыри и луга на окраинах нынче так застраиваются, нигде свободного местечка не найдешь, все дома тянутся. Чем человек живет, неизвестно, тем не менее пятерых или троих детей на Новый год наряжает в новые платья на вате, делает и летние кимоно для хороводов на праздник Бон, и завязывающиеся сзади пояса с рисунком олененка на концах, приятно и посмотреть. Муж — поденщик или вьет веревки для колодезных ведер, а то делает игрушечные ветряные мельницы детям на потеху, всего-то за день выручка тридцать восемь или сорок пять мон, в общем, наработает до пятидесяти мон или нет, а на эти деньги несколько ртов живут, и никто не мерзнет! Все, понятно, материнские заботы! А другим на те же пять ртов нужно в день три моммэ пять фун, а то и шесть моммэ. В каждом доме домашнее хозяйство ведут по-своему. И люди живут по-разному. Бывает, что мужик с женой вдвоем работают, а еле на жизнь хватает, а бывает, на заработок одного живет большая семья, но такая удача и у горожан дело редкое, разве что человек особенно умен и изобретателен. Всем даны и глаза и нос, руки и ноги у всех одинаковы. Но одно дело — знать, или живописцы, или актеры, а простой купец может прославить свое имя в мире только силой денег. Невольно пожалеешь, что не работал с молодых лет и не оставил в мире памяти о своем богатстве. Ведь ни происхождение, ни кровь не имеют значения, только деньги есть и род и генеалогия горожанина. Да будь он хоть из рода Фудзивара, но, если живет в городе и беден, такой человек хуже того, кто в праздник обезьяну водит, людей потешает. Главное — стремиться к удаче, искать богатство.

Чтобы богатство нажить, самое первое — сердце должно быть большое, с гору, да приказчиков надо иметь хороших. В Осака есть роды, которые разбогатели на выделке сакэ для Эдо, другие взялись за медные рудники и быстро нажились. Некоторые, торгуя лаком из Ёсино, большие сбережения имеют. Люди не знают имен тех, кто первый стал строить быстроходные суда «Кохая», теперь-то такие дельцы стали посредниками по найму судов; кто разбогател на ссудах под заклад домов, кто взял подряды на разработку железных рудников — и богатеют потихоньку. Все это скороспелые богачи, что начали дела лет тридцать назад. И жилища их самые великолепные в тех трех больших городах, где они живут. В провинции тоже много крупных состояний, но большинство не выставляет их напоказ. А столичные богачи, кроме золота и серебра, передают по наследству драгоценную утварь — прямо сокровища мира. За одну чайницу дом Камэя заплатил заведению Итоя триста кан серебра. Есть менялы, что годовыми взносами выплачивают остаток вклада в двести тысяч рё. Но такой размах только в столице и может быть. Старые богатые дома уступают место новым, и роскошь все пышней. Но если кто сам здоров и в доме его согласие да живет по деньгам, тот любого богача заткнет за пояс. Часто случается — заведение процветает, да наследника нет, или супруги расходятся, во всем несогласие. А в селении Китаяма около Киото жил человек по прозвищу Саммёто, все его знали и завидовали ему. Во-первых, отец и мать живы-здоровы, сына женили, и внук тоже уже взрослый, взял жену, так в одном доме три пары. К тому же каждый взял девушку, к которой с молодых лет был привязан, беспримерное счастье! Деду восемьдесят восемь лет, супруге восемьдесят один год, его сыну пятьдесят семь, жене — сорок девять, а внуку двадцать шесть, его супруге — восемнадцать. За всю жизнь никакой болезни никто не знал, все друг с другом обходительны. Сверх того, и состояние такое, что крестьянин только желать может: и заливные поля, и сухие, и быки, и лошади, и слуги, и служанки. Постройки — конек к коньку, что жали, то ели, по оброку ничего не давали, жили, как хотели, молились богам, от всего сердца верили в Будду. Так счастье само валило. Когда старику исполнилось восемьдесят восемь лет, в начале года кто-то попросил его вырезать палочку для заглаживания меры с рисом, и скоро все киотоские купцы пожелали иметь такую — счастье, мол, приносит. И вот целый лес высокого бамбука извели на это дело. Эти палочки все больше славились, так их и называли — палочки Саммёто, ими мерили все, что в кули насыпают, людям так и валила удача. Говорят, один киотоский богач такой палочкой уравнивал меры серебра, когда делил его на своих троих детей.

Итак, я собрал предания о домах, где водятся деньги, записал в книгу о японских богачах и составил «Вечную сокровищницу Японии», считая, что она сможет долго служить на пользу тем, кто прочтет ее. В то время в нашей стране царил мир.

notes

Примечания

1

Годы Дзёкё — 1684—1688 гг., Гэнроку 1688–1704 гг.

2

После смерти жены у Сайкаку осталось трое детей: девочка и двое мальчиков.

3

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, с. 428.

4

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, с. 427.

5

Правление феодального дома Токугава продолжалось с 1603 по 1867 г.

6

См. Пу Сун-лин. Рассказы Ляо Чжая о чудесах. М., «Художественная литература», 1973; Пу Сун-лин, Лисьи чары. М., «Художественная литература», 1970, и др.

7

Мо-цзун. — В книге «Двадцать четыре добродетельных сына» (XVI в., автор неизвестен), популярной в городской среде, рассказано о почтительном сыне, китайце Мо-цзуне, который, чтобы исполнить пожелание матери, отправился зимой в лес искать в снегу съедобные побеги бамбука. Небеса, тронутые его сыновней добродетелью, даровали ему бамбук.

Ван-сян — персонаж той же книги. Мать Ван-сяна захотела отведать карпа. Но стояла зима, и реки и пруд замерзли. Тогда Ван-сян, раздевшись, лег на лед, чтобы растопить его теплом собственного тела. Тогда Небо послало ему рыбу — карп сам выпрыгнул из-подо льда.

8

Хорошо бы, состоялся въезд его светлости сёгуна в столицу! — В 1634 году по случаю въезда в столицу (Киото) сёгуна Иэмицу каждый дом в столице (их было свыше тридцати шести тысяч) получил в честь этого события по четырнадцать моммэ серебром. На повторение подобной счастливой случайности уповал бедняк Бунскэ.

9

Бросаться камешками в вечер свадебной церемонии. — Старинный обычай, принятый по всей Японии. Издавались даже специальные указы, запрещавшие его.

10

Тэнгу с горы Хакусан. — Согласно народному поверью, на горе Хакусан, в горной провинции Хида, обитали тэнгу, фантастические существа с длинными носами. Здесь Сайкаку прибегает к игре слов: «гордиться», «задирать нос» по-японски буквально переводится как «иметь большой нос». Отсюда сравнение с тэнгу.

11

Фугу. — Рыба фугу считается деликатесом.

12

Преподобный Хотэй — священник секты Дзэн в Китае эпохи Тан (VIII в.), отличавшийся тучностью. Кроме того, слово «хотэ» означает по-японски «брюхо», «живот».

13

Долина Адатигахара — у подножья горы Адатараяма, в провинции Ивасиро, согласно народным легендам, считалась обиталищем чертей.

14

Дзюдо и торитэ — разновидности национальной японской борьбы.

15

Дао-чжи и Тёхан. — Дао-чжи — знаменитый китайский разбойник эпохи Чуньцю. Кумадзака Тёхан, японский разбойник конца XII века.

16

Аджатасатра. — Принц Аджатасатра в древней Индии заключил в тюрьму родного отца и, уморив его голодом, занял его престол.

Китайский император — Ян-Ди, правитель династии Суй, вступил на престол, убив родного отца.

17

Паломничество в Кумано. — Три больших синтоистских храма, расположенные в горной лесистой местности Кумано (на границе современных префектур Вакаяма и Миэ), и поныне являющиеся важным религиозным центром, издавна привлекали паломников со всех концов Японии.

18

Они схватили Тоскэ… — Сайкаку дает в этом эпизоде свой вариант средневековой «Притчи о граде Кокэцудзё», впервые встречающейся в памятнике «Удзисюи-моногатари» (начало XIII в.) и помещенной в этом сборнике под номером 170. Некий буддийский монах Дзикаку, отправившись в Китай, вошел в городские ворота и увидел, что какого-то человека подвесили к столбу и выжимают из него кровь, стекающую в подставленный сосуд. В ответ на вопрос монаха, за что он подвергается этой пытке, человек написал на земле щепкой: «Это город Кокэцудзё. Они лишают человека дара речи, выжимают кровь, окрашивают ею ткани и потом продают. Поскорее беги отсюда!» Преподобный Дзикаку, прочитав эти слова, поспешно бежал из страшного города, возвратился в Японию и стал одним из распространителей буддизма. В дальнейших вариантах этой популярной в средние века притчи наказанию подвергались за непочтительное отношение к родителям, а также за лень. Сайкаку внес некоторое изменение — у Тоскэ выжимают не кровь, а жир (очевидно, поскольку он подвергается наказанию главным образом за жадность).

19

Косодэ — белое нижнее кимоно с узким рукавом.

Журавль и черепаха — символы долголетия.

20

Бог Сумиёси — покровитель мореплавания и моряков.

21

Дощечки с цифрами от единицы до десяти — азартная игра, при которой вытащивший «счастливую» дощечку, получает все деньги, поставленные на кон остальными игроками.

22

Тэнгу-таномоси — буквально: «волшебное денежное обращение».

23

…только пять найдется в поднебесной стихий… — Видимо, имеются в виду земля, вода, огонь, ветер и небо. Число пять вообще играет громадную роль в китайской философии и буддизме. Там все считается на пять: пять основных добродетелей, пять грехов, пять тонов и пять элементов, составляющих вселенную.

24

Корабль сокровищ — корабль, нагруженный сокровищами и везущий семь богов счастья. Традиционное изображение, которое часто встречается на вазах, свитках и пр.

25

Нобунага — Ода Нобунага (1534–1582), первый объединитель феодальной Японии.

26

Токоро — дикорастущее клубневое растение, горная картошка.

27

Кан — связка медных монет в 960 штук.

28

Один кан, занятый в Мидзумадэра, превратился в восемь тысяч сто девяносто два кана. — Интересно, что по теории сложных процентов сумма вычислена очень точно.

29

Кан — здесь: мера веса, равная 3,75 кг.

30

Приятно видеть у людей сливу и вишню, сосну и клен… — Цитата из книги «Записки от скуки» Кэнко-хоси.

31

Чем горами в саду… — В традиционном японском саду нет клумб и цветов, он решен скорее как пейзаж, чаще всего с холмом, заросшим деревьями, с водопадом, озером и прочим. Нередко все это умещается на небольшом пространстве.

32

…никогда не ходил за мост Сидзё к востоку, не бывал за воротами Тамба… — К востоку от моста Сидзё находились кварталы тайных притонов и чайных домиков. За воротами Тамба в Киото был расположен квартал любви в Симабара.

33

Одной палочки для еды не подарил… — На похоронах родным и знакомым часто раздавали вещи покойного на память. Палочки для еды всегда бывают но две штуки, так что дать одну палочку — это верх скряжничества.

34

«Пять великих бодисатв силы». — Так было принято, особенно среди женщин, писать на месте склейки письма, чтобы охранить письмо во время его пути.

35

Агэя — нечто вроде ресторана, куда гости могли вызвать из домов квартала Симабара женщин по своему вкусу.

36

…снял плетеную шляпу… — Комизм заключается в том, что это было вовсе не почтенное место, и посетители часто нарочно закрывали лицо глубокой плетеной шляпой вроде корзины, чтобы оставаться неузнанным. Такие шляпы можно было даже получить напрокат недалеко от входа. Он же, наоборот, снимает шляпу и даже сгибается в почтительном поклоне.

37

Зеленая занавеска — висела у входа в самые дешевые дома в квартале любви.

38

Тайкомоти — присяжный острослов, специальностью которого было развлекать гостей; их нанимали за особую плату. Приводимые ниже четыре имени — исторически существовавшие лица, известные своим остроумием.

39

Какое же это семя посеяли в своей предыдущей жизни даймё? — То есть что же хорошего сделали люди в своей предыдущей жизни, чтобы в этой народиться даймё? По буддийским воззрениям каждая жизнь есть только новое перерождение одной и той же нити жизни, причем каждое следующее перерождение есть следствие предыдущего, а в будущей жизни человек понесет возмездие или награду за настоящую. Даймё — крупный самурай-землевладелец.

40

Доход даймё в те времена исчислялся рисовыми пайками — коку (мера сыпучих тел, 180,5 л). Шакья Нёрай — то же, что Сакья-Муни.

41

Китахама — восточный район Осака, в то время центр торговли рисом всей Японии, здесь была рисовая биржа, на которой устанавливались цены на рис.

42

Щуп — инструмент для проверки качества риса в кулях, изготовлялся из бамбука с заостренным концом.

43

Но — представление лирических драм — ёкёку с пением и танцами, расцвет которых приходится на XV–XVI века.

44

«Как на бегущей воде…» — строфа танка из повести IX века «Исэ-моногатари», полностью в переводе: «Еще безнадежней, чем цифры писать на бегущей воде, любить человека, что не любит тебя». Раньше для экономии бумаги ученики учились писать на заглаженном песке.

45

…волосы на лбу у висков подбривают… — Приказчики обычно подбривали на лбу волосы так, что на висках получался прямой угол.

46

Китидзо да Санскэ — собственные имена. В то время имена с окончанием «дзо» и «скэ» носили больше ремесленники, крестьяне и пр. Имя вроде Китидзо или Санскэ служило также полупрезрительным прозвищем слуги, мальчика на побегушках вроде нашего Ваньки.

47

Тёкин, кобан, мамэита — монеты разного достоинства.

48

Катагину — нечто вроде накидки без рукавов с широкими наплечниками. Часть парадного костюма мужчин, главным образом самураев.

49

Кото — струнный музыкальный инструмент, чаще всего имеет тринадцать струн, отчасти напоминает арфу.

50

Сасими — нарезанная тонкими ломтиками сырая рыба, ее едят с острым соевым соусом. Сасими из акулы — блюдо довольно редкое и дорогое в Нара, расположенном далеко от моря.

51

Таби — нечто вроде чулка с отделенным большим пальцем так, чтобы между пальцами ноги мог бы пройти ремешок сандалии. Кожаные таби были прочней, но в те времена уже считались старомодными. Сандалии на коже носили те, кому надо было далеко ходить: Фудзиити же делал это из экономии.

52

Сун — 3,03 см, бу — 0,1 суна.

53

Большой Будда — Большая статуя Будды перед храмом Хокодзи в Киото.

54

Ива, остролист, дерево юдзуриха, персик — все это деревья, которые можно использовать в доме как украшение в праздники. Например, на ивовые палочки насаживают цветы, слепленные из рисового теста, остролист употребляется при обряде изгнания злых духов под праздники, древесина его идет на всякие мелкие поделки и пр.

55

Гора Канаяма, что в Тада — известный в те времена рудник в провинции Сэтцу.

56

Мисо — тесто из растертых красных бобов, употребляется для приготовления супа и пр.

57

Китовая кожа с подкожным жиром в засоленном виде употребляется в пищу.

58

Дзони — похлебка из овощей с рисовым моти, традиционное новогоднее кушанье.

59

Нюмэн — лапша с разными приправами.

60

Кодзин — бог — покровитель кухонного очага.

61

Рё — мера для взвешивания лекарств, около 15 г.

62

Поэтические карты — салонная игра, состоящая в том, чтобы подобрать начало и конец стихотворения, напечатанные на разных картах.

63

Ароматы — состязание в определении ароматов (курений).

64

Праздник Гион в Киото — храмовый праздник крупнейшего буддийского храма.

Праздник Тэмма в Осака — храмовый праздник крупнейшего синтоистского храма в Осака.

65

Дзюдзюцу — джиу-джитсу, способ самозащиты.

66

Цумуги Хида — кустарная шелковая материя из очесов шелка, в клетку или полоску, изготовлявшаяся в провинции Хида.

67

Рыба сиба — мелкая рыба, которую ловили в Сибаура, отсюда ее название. Славилась своим вкусом.

68

Представления на улице Кобики. — Тогда на этой улице находился театр Кабуки.

69

Камакурский сёгун Ёритомо — первый сёгун (верховный военачальник) из рода Минамото, захвативший власть в борьбе с родом Тайра в 1185 году. Его резиденция находилась в замке Камакура. В исторической хронике «Адзума Кагами» действительно приводится рассказ о том, что Ёритомо пригласил к себе поэта-священника Сайгё и на прощание подарил ему кошку из серебра, которую Сайгё, выйдя из ворот замка, тут же отдал детям.

70

Трехликий Дайкоку — один из семи богов счастья. Дайкоку ранее изображался с тремя лицами, из которых каждое было, в свою очередь, особым богом счастья.

71

Тамонтэн — один из семи богов счастья, его наиболее почитаемый храм располагался в Курама.

72

Поднос. — Имеется в виду поднос, на котором ставят угощение почетным гостям, ибо подать еду прямо из рук — неучтиво.

73

Большая картина. — В благодарность за исполнение желаний в синтоистские и буддийские храмы принято жертвовать картины с изображением коня.

74

Бисямон — бог счастья.

75

…хватаются за веревку гонга… — В храмах нередко вешали гонг, в который звонили молящиеся при молитве.

76

…под Новый год уйму бобов рассыпал… — Существовал обычай под Новый год рассыпать бобы, приговаривая: «Черт — вон, счастье — в дом».

77

…ива зеленая, а цветы алые. — Цитата из буддийской книги секты Дзэн, имеющая смысл, что все вещи имеют свои отличительные особенности.

78

…от плаванья по узенькой канаве… — Сайкаку намекает здесь на Внутреннее Японское море и воды вдоль берегов Японии, где главным образом и ходили японские суда, не имевшие права ходить за границу. Смысл иносказания в том, что от такого плавания вдоль берегов вряд ли можно получить много прибыли. В этой новелле Сайкаку выражает осторожный протест против закрытия страны для внешней торговли.

79

…если не постараешься добраться до «острова сокровищ», не услышишь стука волшебного молотка… — «Остров сокровищ» — город Нагасаки, единственный, имевший разрешение на торговлю с некоторыми иностранными державами.

80

Сосновый ветер — традиционный образ в японской поэзии: ветер, дующий в сосновой роще.

81

Ярмарка сокровищ — небольшая ярмарка, которая устраивалась при храме Сумиёси во время храмового праздника.

82

Ширмы, с обеих сторон золотые… — Ширмы в Японии часто оклеиваются чистым золотом, расплющенным в тончайшие листки. По золоту их иногда украшают живописью или же наклеивают картинки, листки с каллиграфически написанными стихотворениями известных поэтов и т. п.

83

Садаиэ — Фудзивара Садаиэ, известный поэт конца XII века, составитель небольшой антологии, носящей название «Хякунин иссю» («Сто стихотворений ста поэтов»). По преданию, Садаиэ составил эту антологию, когда жил на горе Огура, написав стихи на листках и наклеив их на ширме. Потом эти ширмы переходили из рук в руки, пострадали от пожара, и от них осталось всего двадцать четыре листка. Они, конечно, высоко ценились коллекционерами.

84

Исээби — сорт омара красного цвета, был традиционным украшением на Новый год.

85

Апельсины дайдай — сорт горького апельсина, также служившего украшением новогоднего празднества, так как его плоды оранжевого цвета вновь могли стать зелеными, если оставались зимою на ветвях. Таким образом, эти плоды служили символом обновления жизни.

86

Хорай — мифический остров с горой счастья в китайских сказаниях. На Новый год есть обычай устраивать маленькую искусственную горку, украшая ее всем, что служит символом счастья и долголетия — сюда входят сосна, бамбук, слива, черепаха, журавль и т. д.

87

Рэнга — в буквальном переводе «стихотворение-цепочка». В его сочинении участвуют несколько авторов: первый сочиняет три первых строчки, второй две следующих, так что они вместе образуют классическую танка — стихотворение в 31 слог и 5 строк, и т. д.

Священник Соги (1421–1502) — известный поэт и мастер рэнга, составивший сборник рэнга и сборник правил их сочинения.

88

Компэйто — от португальского confeitos, конфеты из сахара и поджаренных семян мака или кунжута.

89

Цзинь — мера веса, равная 600 г.

90

Кинжал без чашки… — Мечи и кинжалы имели обычно на рукоятке металлическую чашку для защиты руки, часто художественной работы.

Мэнуки — металлическое украшение, прикрывавшее головку гвоздя, соединявшего лезвие кинжала с рукояткой, бывает тоже хорошей работы. У старика мэнуки было дешевейшее — скорлупа ореха.

С рукояткой, обмотанной вистарией… — то есть с самой простой рукояткой. У богатых кинжалов рукоятка обтягивалась акульей кожей и пр.

91

Нэцкэ — большая пуговица или брелок на шнурке, которым прицепляли к поясу кошелек или шкатулку инро. Нэцкэ делали из кости или металла, зачастую они были очень дороги.

Table of Contents

Ихара Сайкаку Избранное

Предисловие

Двадцать непочтительных детей Японии

Показное благополучие в нынешней столице, или Ссуда для гульбы по злачным местам Киото

Дождь слез, пролившихся безвременно, или Торговец метелками, что вымели состояние семьи в Фусими

Потрепанный сундук с приданым, или Красавица из лавки, торговавшей шелками в Кага

Чрезмерное увлечение конкурсом рассказов, или Житель Осака, просивший блаженства на том свете

Губительная пучина котла, или Шайка злодеев в провинции Оми

Монах, странствующий в сумерках, или Хижина в горах Кумано — жилище доброй сердцем девицы

Гибель в неведомой стране, или Рыбак из провинции Исэ, унесенный волнами

Завещание, составленное отцом вместе с четырьмя сыновьями, или История богача Торая из провинции Суруга

Безвременно опавшие цветы вишни, или Дом Кудзуя в Ёсино, покрывший себя позором

Азартный игрок, или Как погибла семья нежданно разбогатевшего торговца из Сакаи

Вечная сокровищница Японии

Счастье, что прискакало в первый день коня

Ветерок от веера, что сломался во втором поколении

Судно «Дзиндзумару», что не боится ни волн, ни ветра

Счастье на лотерейный билет жадности

Генерал съемщиков квартир всего мира

Необычайного изготовления лекарство

Основатель памятника долгам в монастыре Коясан

Поднос для бога в знак преклонения

Ширма, расписанная старинной кистью, что оставляет след на сердце

Дорогая цена за омара исээби

Плох оборот в ремесле часовщика

Свет на целую залу от единого боба

К утру осталось три моммэ пять фун

Палочка для заглаживания мерки с цифрой 88, которой измеряют смекалку

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91