Annotation

После трагической гибели мужа Мэгги впадает в глубокую депрессию. По совету врача она возвращается в город детства, где когда-то была счастлива, и встречает там свою первую любовь. Старое чувство вспыхивает с новой силой. Но Эрик Сиверсон женат. Путь к счастью оказался долгим. Но они оба одолели его во имя своей любви.

Истинная любовь не знает преград. Ей не страшны ни боль разлук, ни людская молва, ни изощренное коварство соперницы. Мэгги Стерн и Эрику Сиверсону пришлось до дна испить горькую чашу испытаний, выпавших на их долю, чтобы обрести, наконец, долгожданное счастье. «Горькая сладость» — классическая книга о любви, по стилю и сюжету напоминающая произведения Франсуазы Саган.

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Глава 13

- Глава 14

- Глава 15

- Глава 16

- Глава 17

- Глава 18

- Глава 19

- Глава 20

- Глава 21

- notes

- 1

- 2

Эта книга посвящается моим школьным друзьям,

оставшимся моими друзьями на всю жизнь...

Доди Фрид Нельсон, Кароль Юдд Кеймерон,

Кароль Робинсон Шеквин, Юдин Петерсон Лонгбелла,

Ненси Торн Ребиске и Ненси Норгрин.

С любовью и нежными воспоминаниями о тех добрых временах

Берль

Работая над этой книгой, я часто размышляла о своих школьных приятелях,

с которыми давно потеряла связь, но память о которых осталась.

Лона Хесс... Тимоти Бергейн... Гейлорд Олсон...

Шарон Настланд... Сью Стайли... Энн Стэнглэнд...

Джени Джонсон... Кейт Петерc.

Куда вы ушли?

Глава 1

В комнате стояли небольшой холодильник, наполненный бутылками с яблочным соком и прохладительными напитками, двухконфорочная плита, граммофон, несколько расположенных кругом потертых удобных кресел и грязная меловая доска зеленого цвета, надпись на которой гласила «ГРУППА ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ ПОДДЕРЖКИ 2:00-3:00».

Мэгги Стерн пришла на пять минут раньше и, повесив плащ, достала пакетик чая и налила в чашку горячую воду. Обмакивая пакетик, она легким шагом пересекла комнату.

Из окна она посмотрела вниз. Вода судоходного канала, вся в оспинах от первых августовских муссонов, казалась густой и маслянистой. Лишь памятью угадывались строения Сиэтла, пока Пьюджет Саунд был скрыт за серой пеленой дождя. Изъеденный ржавчиной танкер тащился по темному каналу, вдоль океанской дамбы с ее рельсами и навигационными антеннами, затемненными ливнем. На его выцветшей палубе неподвижно стояли моряки, укрытые от дождя с головы до бедер клеенчатыми плащами, забрызганными желтыми каплями.

Дождь. Так много дождя, а впереди еще целая дождливая зима.

Она вздохнула, размышляя об этом, и отвернулась от окна как раз в тот момент, когда прибыли еще два члена группы.

— Эй, Мэгги, — стоя в дверях, сказали они в унисон: тридцатишестилетняя Дайян, муж которой умер, когда они с тремя своими малышами собирали моллюсков на острове Уидбей, и тридцатидвухлетняя Нельда, чей муж-кровельщик свалился с крыши и больше уже не встал.

Не будь Дайян и Нельды, Мэгги не уверена, что смогла бы пережить этот год.

— Эй! — Она повернулась с улыбкой.

Проходя по комнате, Дайян поинтересовалась:

— Как прошло свидание?

Мэгги ухмыльнулась:

— И не спрашивай.

— Неужели так плохо, гм? Ну и как себя чувствуешь рядом с мужчиной, когда ты больше не замужем?

Это был вопрос, на который хотела бы ответить каждая из них.

— Я знаю, о чем ты, — вмешалась Нельда. — Я, в конце концов, решилась поиграть в бинго с Джорджем, прихожанином из нашей церкви. Я о нем рассказывала, если вы помните. Всю ночь напролет я переживала, что веду себя нечестно по отношению к Лу. Это играя-то в бинго, замечу вам!

Пока ей сочувствовали, появился худощавый лысеющий мужчина лет шестидесяти пяти. На нем были брюки с немодной складкой и поношенный свитер, мешковато висящий на его костлявом теле.

— Эй, Клифф.

Они расширили свой круг, чтобы впустить его.

Клифф кивнул. Он был новичком в группе. Его жена погибла, перебегая дорогу на красный свет во время своей первой прогулки после операции на сонной артерии, оставившей ее без периферического зрения.

— Как прошла неделя? — спросила его Мэгги.

— Ох... — вздохнул он и пожал плечами, но больше ничего не смог произнести.

Мэгги коснулась его спины.

— День на день не приходится. Время берет свое.

Ее собственной спины касались в этой комнате не один раз, поэтому она знала исцеляющую силу человеческого прикосновения.

— А как ты? — Нельда повернулась к Мэгги. — Твоя дочь уезжает в колледж на этой неделе, да?

— Ха, — ответила Мэгги с фальшивой веселостью, — не позднее чем через два дня.

— Ну, я прошла через это трижды. Если будет трудно, позвони мне. Мы могли бы сходить куда-нибудь и посмотреть на мужчин-стриптизеров или что-нибудь в этом духе.

Мэгги рассмеялась. Нельда не хочет смотреть на стриптизеров еще больше, чем она.

— Я теперь и не пойму, что надо делать с мужчиной, если он разденется.

Все рассмеялись. Над недостатком секса в их жизни проще было посмеяться, чем что-нибудь предпринять.

Вошел доктор Фельдстейн с кружкой дымящегося кофе в одной руке и подносом — в другой. Он беседовал с Клайер, шестнадцатилетняя дочь которой погибла в мотоциклетной аварии. Раскланиваясь, доктор Фельдстейн закрыл дверь и направился к своему любимому креслу, поставив кофе на соседний столик.

— Похоже, все здесь. Давайте начнем.

Прервав беседу, все стали рассаживаться — группа лечащихся людей, заботящихся друг о друге. Мэгги села на коричневый диван между Клиффом и Нельдой, Дайян — на толстую синюю диванную подушку на полу, а Клайер — в кресло справа от доктора Фельдстейна.

Мэгги заметила, что собрались не все. Взглянув вокруг, она спросила:

— Будем ждать Тэмми?

Тэмми — самая молодая среди них, всего лишь двадцати лет. Она была не замужем, беременна, покинута отцом ребенка и изо всех сил старалась преодолеть недавнюю потерю обоих родителей. Тэмми была всеобщей любимицей, как бы дочерью для каждого в группе.

Доктор Фельдстейн поставил поднос на пол и ответил:

— Тэмми сегодня не будет с нами.

Все смотрели на него, не сводя глаз, но вопроса не задал никто.

Доктор Фельдстейн поставил локти на деревянные подлокотники кресла, а пальцы сцепил на животе.

— Два дня назад Тэмми приняла слишком большую дозу снотворного и до сих пор находится в реанимации. Как раз об этом мы сегодня и поговорим.

Этот удар поразил их со страшной силой, повергнув в безмолвие.

Мэгги показалось, будто в животе у нее взорвалась маленькая бомба. Она изумленно смотрела на вытянутое умное лицо доктора, на его слегка крючковатый нос и полные губы клюквенного цвета в густой черной бороде. Его проницательные черные глаза с ровными темно-зелеными синяками под ними наблюдали за реакцией каждого из присутствующих.

Наконец Мэгги, нарушив молчание, спросила о том, что интересовало сейчас всех:

— Она будет жить?

— Мы еще не знаем. Положение опасное.

Снаружи, снизу, со стороны судоходного канала, послышался слабый рев сирены, подающей сигналы судам во время тумана. Группа сидела неподвижно. На глазах начали появляться слезы. Клайер вскочила, стремительно ринулась к окну и стукнула по раме кулаками.

— Проклятье! Зачем она это сделала?

— Ну почему же она не позвала кого-нибудь из нас? — спросила Мэгги. — Мы обязательно помогли бы ей.

Беспомощность. Им же удавалось справляться с ней раньше. Эта беспомощность раздражала. Каждый ощущал одно и то же, потому что неудача одного из них становилась неудачей всех. Они тратили время и слезы друг на друга, доверяли друг другу свои сокровенные обиды и опасения. Если вдуматься, они здесь каторжно работали, и получить совершенно обратный результат было равносильно предательству.

Клифф сидел неподвижно и часто моргал.

Дайян сопела, опустив голову, глядя на свои обнаженные колени.

Доктор Фельдстейн перегнулся через спинку своего кресла и достал с крышки граммофона коробку бумажных носовых платков, затем, выпрямившись, положил ее на столик в центре круга.

— Хорошо, давайте начнем с начала, — сказал он серьезно. — Если она решила, что не имеет смысла обращаться к кому-то из нас, значит, спасти ее не было возможности.

— Но она — это мы. — Мэгги развела руками. — Я имею в виду, что все мы здесь стремимся к одному и тому же, не так ли? И считаем, что делаем успехи.

— И если она сделала это, то никто из вас уже не сможет чувствовать себя в безопасности, верно? — спросил доктор Фельдстейн и сам ответил на свой вопрос: — Неправда! Это я хотел бы заронить в ваши души в первую очередь. Тэмми сделала выбор. Каждый из вас делает выбор ежедневно. Вполне естественно, что вы возмущены ее поступком, однако совершенно недопустимо представлять себя на ее месте.

Они долго беседовали об этом. Обсуждение было наполнено вспышками то гнева, то сострадания и становилось все более оживленным по мере продолжения. Они подавляли в себе гнев, пока тот не превратился в жалость, затем боролись с жалостью, пока та не перешла в сильное желание сделать все возможное, чтобы их собственная жизнь стала лучше. Когда они обсудили свои чувства, доктор Фельдстейн объявил:

— Сегодня мы сделаем одно упражнение, вы уже к нему готовы. Если кто-то из вас считает, что его это не касается, пусть подождет, не задавая вопросов. Я верю, что это поможет тому, кто невольно поддался ощущению беспомощности, которое все мы испытали из-за попытки Тэмми покончить с собой.

Он поднялся и поставил тяжелое деревянное кресло в центр комнаты.

— Сегодня мы собираемся попрощаться кое с чем или кое с кем, мешающим нам восстановиться. Есть некто, покинувший нас, умерший или сознательно ушедший, или же нечто, лишившее нас сил, в результате чего мы не способны бороться с трудностями. Это может быть некое место, куда мы не в состоянии пройти, или же давнишнее недовольство, которое мы давно носим в себе. Что бы это ни было, мы намерены положить это в кресло и вслух попрощаться. А затем нам нужно сообщить этой персоне или этому предмету, что мы намерены сейчас сделать, чтобы стать счастливее. Вы все поняли?

Возражений не последовало, и доктор Фельдстейн сказал:

— Я буду первым.

Он встал перед пустым креслом и обеими ладонями провел вниз по бороде. Сделал глубокий вдох, посмотрел на пол, затем на кресло.

— Я собираюсь раз и навсегда распрощаться со своими сигаретами. Я бросил курить больше двух лет назад, но до сих пор тянусь к нагрудному карману, поэтому я и кладу вас в это кресло и говорю с вами так долго, «Дорельс». Я намерен в будущем стать счастливее, отказавшись от чувства обиды из-за брошенного курения. Теперь всякий раз, как только я протяну руку к этому карману, то вместо безмолвного проклятия из-за того, что он оказался пустым, я собираюсь в душе поблагодарить себя за подарок, который сам себе сделал. — И помахал креслу: — Прощай, «Дорельс».

Он попятился назад и сел на свое место.

Слезы высохли. В глазах засветился неподдельный интерес.

— Клайер? — ласково позвал доктор Фельдстейн.

С минуту Клайер сидела неподвижно. Никто не проронил ни слова. Наконец она встала и повернулась лицом к креслу.

Она молчала, и доктор Фельдстейн спросил:

— Клайер, кто сидит в кресле?

— Моя дочь Джессика, — ответила она.

— И что ты хотела бы сказать Джессике?

Клайер вытерла о себя ладони и вздохнула. Все ждали. Наконец, она начала:

— Я очень скучаю по тебе, Джесс, но с этого момента я не намерена больше позволять этому чувству господствовать в моей жизни. Я потеряла много времени. И мне необходимо быть счастливой, чтобы твои папочка и сестренка могли быть счастливы тоже. Вот что я собираюсь сделать для начала — пойти домой, вынуть твою одежду из шкафа и раздарить ее. Я прощаюсь с тобой, Джесс.

Она направилась к своему креслу, но вдруг обернулась.

— О, и еще я собираюсь простить тебя за то, что ты не надела шлем в тот день, поскольку знаю, что это тоже мешает моему выздоровлению. — Она подняла руку. — Прощай, Джесс.

Мэгги, ощущая резь в глазах, сквозь мутную пелену слез наблюдала, как Клайер садится, а ее место занимает Дайян.

— В кресле мой муж Тим.

Дайян вытерла слезы бумажным носовым платком, открыла рот и вновь закрыла его, уронив голову на руку.

— Это так тяжело, — прошептала она.

— Может, тебе лучше подождать? — спросил доктор Фельдстейн.

Но Дайян опять с упорной решительностью вытерла слезы.

— Нет, я хочу это сделать.

Она пристально посмотрела на кресло и начала:

— Из-за тебя, Тим, из-за твоей смерти, я хожу как облитая мочой. Мы ведь вместе еще со школы. И я распланировала нашу жизнь на следующие пятьдесят лет. Тебе это известно? — Дайян вновь потерла глаза. — Ну, я просто хочу, чтобы ты знал, что больше я не ощущаю себя облитой мочой. Ты ведь, наверное, тоже строил планы на следующие полсотни лет. А сейчас я вот что собираюсь сделать... — Она широко раскрыла ладонь, почесала ее большим пальцем другой руки и подняла глаза... — Вот что я собираюсь сделать, чтобы улучшить свою жизнь, — в этот уик-энд взять детей и подняться с ними к нашей хижине на Уидбее. Я разрешала им туда ходить, а себе запрещала. Но теперь я намерена пойти туда, так как поняла, что наши дети не смогут быть счастливы, пока не станет лучше мне. Так что прощай, Тим. Бывай, парень.

Она поспешила к своему месту и села. Все вокруг вытирали слезы.

— Клифф? — пригласил доктор Фельдстейн.

— Я подожду, — прошептал Клифф, глядя на свои колени,

— Конечно. Нельда?

— Я давно попрощалась, — сказала Нельда, — я пропущу.

— Мэгги?

Мэгги медленно поднялась и подошла к креслу. В нем сидел Филлип со своими десятью фунтами лишнего веса, который ему никак не удавалось сбросить после тридцати; с зелеными, окаймленными коричневым глазами и рыжеватыми волосами, требующими стрижки (что они планировали сделать, когда это случилось). На Филлипе был хлопчатобумажный спортивный свитер с изображением морских хищников, который она до сих пор так и не выстирала и время от времени снимала с крючка в шкафу и нюхала. Мэгги ощущала ужас оттого, что должна отречься от своего горя. Она боялась, что когда оно уйдет, то взамен не будет ничего, и она превратится в безразличную оболочку, не способную вообще хоть что-нибудь чувствовать. Она положила руку на дубовую перекладину кресла и нерешительно вздохнула:

— Ну, Филлип, — начала она, — прошел год, так что пора. Я думаю, что немного похожа на Дайян. Я тоже чувствую себя так, будто меня облили мочой, из-за того, что ты упорно продолжал перелеты ради дурацких вещей, вроде пирушки с азартными играми. Ведь азартные игры — это единственное, что меня всегда возмущало. Нет, неправда. Еще меня возмущал тот факт, что ты умер как раз тогда, когда Кейти собиралась заканчивать школу и мы снова могли бы начать путешествовать и наслаждаться нашей свободой. Но я обещаю, что преодолею эти трудности и начну путешествовать без тебя. Скоро. К тому же я больше не буду воспринимать страховочные деньги как кровавые и смогу получать от них чуть больше удовольствия. И еще я собираюсь попробовать общаться с мамой. Полагаю, что скоро буду в ней очень нуждаться, поскольку Кейти уедет.

Она шагнула назад и подняла руку, растопырив пальцы.

— Ну, прощай, Филлип. Я любила тебя.

После того как Мэгги закончила, все долго сидели в молчании. Наконец доктор Фельдстейн спросил:

— Что вы чувствуете?

Прошло какое-то время, прежде чем они стали отвечать.

— Я утомлена, — произнесла Дайян.

— Получше, — призналась Клайер.

— Облегчение, — сказала Мэгги.

Доктор Фельдстейн дал им минуту, чтобы привыкнуть к своим чувствам, затем наклонился вперед и произнес низким резонирующим голосом:

— Теперь они в прошлом — все те чувства, которые вы носили в себе достаточно долго и которые удерживали вас от того, чтобы выправиться. Помните это. Без них вы счастливее и более восприимчивы к здравым мыслям.

Он откинулся на спинку кресла.

— Несмотря на все это, вам предстоит нелегкая неделя. Вы будете беспокоиться о Тэмми, а это беспокойство может привести вас в угнетенное состояние. Поэтому я собираюсь дать вам еще одну рекомендацию, предназначенную именно для таких случаев. Я хочу, чтобы вы обратились за помощью к старым друзьям, с которыми давно потеряли контакт, — позвоните им, напишите, постарайтесь с ними встретиться.

— Вы имеете в виду школьных друзей? — спросила Мэгги.

— Верно. Поговорите о былых временах, посмейтесь над забавными случаями, которые произошли с вами, когда вы были еще слишком молоды, чтобы обладать здравым смыслом. Это период жизни, когда большинство из нас пребывает в состоянии наибольшей беспечности. Все, что мы должны были делать, это ходить в школу, выполнять, возможно, какую-то сдельную работу и много-много веселиться. Возвращаясь в прошлое, мы часто можем оценить наше настоящее с точки зрения будущего. Попробуйте так сделать — и вы увидите, что будете чувствовать. — Он мельком взглянул на часы. — Мы поговорим об этом на нашем следующем занятии, хорошо?

Комната стала наполняться тихими звуками, свидетельствующими об окончании занятия. Люди потягивались, вставали с кресел и прятали промокшие бумажные носовые платки.

— Мы многое успели сегодня, — сказал доктор Фельдстейн, поднимаясь. — Я полагаю, мы поступили правильно.

Мэгги шла к лифту с Нельдой. Мэгги чувствовала к ней большую привязанность, чем к другим, поскольку их ситуации были похожи. Нельда много болтала, не думая о времени, но зато обладала золотым сердцем и неисчерпаемым чувством юмора.

— Ты общаешься со старыми друзьями? — спросила Нельда.

— Нет. А ты?

— Господи, девочка, мне шестьдесят два года. И я не уверена, что смогу найти хоть кого-то из своих старых друзей.

— Но ты попробуешь?

— Может быть. Я подумаю.

В вестибюле они задержались, чтобы накинуть плащи. Нельда потянулась к Мэгги для прощального объятия.

— Запомни, что я тебе скажу. Когда твоя дочь уедет, сразу же позвони мне.

— Хорошо. Обещаю.

На улице энергично барабанил дождь, вызывая миниатюрные взрывы в лужах. Мэгги раскрыла зонтик и направилась к своей машине. К тому времени, когда она добралась до нее, ноги уже промокли, с плаща текло и она совершенно продрогла. Мэгги включила двигатель и минуту сидела, сложив руки между коленями и наблюдая, как ее дыхание конденсируется на стеклах, прежде чем исчезнуть от воздействия стеклообогревателя.

Сегодняшнее занятие было слишком утомительным. Есть многое, о чем следует подумать. Тэмми. Прощание с Филлипом. Как она собирается выполнить свои обещания? Кейти уезжает, а у Мэгги даже не было случая поговорить с ней. И это заслоняло остальные проблемы, угрожая погубить те малые улучшения, которых она добилась в прошлом году.

И погода отнюдь не помогала. Господи, как же она устала от дождя.

Но пока еще Кейти живет дома, и у них в запасе есть минимум два совместных ужина. Не приготовить ли сегодня вечером спагетти с фрикадельками — любимое блюдо Кейти. А потом они могли бы развести огонь в камине и обсудить планы на День благодарения.

Мэгги включила «дворники» и поехала домой — через мост Монтлейк, дребезжащий под колесами, как сверло дантиста, затем на север, в направлении Редмонда. Когда машина начала подниматься к предгорьям, вентиляционная система стала подавать резкий смолистый запах сосен. Мэгги миновала въезд в загородный клуб «Медвежий Ручей», членом которого они с Филлипом были не один год и где после его смерти кое-кто из их женатых приятелей пытался заигрывать с ней. Тогда клуб потерял для Мэгги свою привлекательность.

На Лакин Лейн она затормозила перед домом, построенным в стиле ранчо из высушенного кедра и обожженного оранжевого кирпича. Дом, где живут люди со средним достатком. Располагался он на склоне лесистого холма. Вдоль дорожки, ведущей к фасаду, тянулись заботливо ухоженные ряды календулы, по обеим сторонам ступенек стояли на страже горшки с геранью. Мэгги нажала на кнопку, открыла дверцу гаража и с досадой обнаружила, что машина Кейти отсутствует.

На кухне тишина нарушалась лишь стуком дождя по водосточной трубе за окном да дверью гаража, громыхающей о стопор. На столе, около недоеденной английской булочки и ярко-розового морского моллюска, на блокноте в форме голубой лапы лежала торопливо написанная записка: «Ушла со Смитти сделать кое-какие покупки и достать еще немного пустых коробок. Ужин для меня не готовь. Люблю. К».

Сдерживая досаду, Мэгги сняла плащ и повесила его в шкаф в прихожей. Она побрела по коридору и остановилась в дверях комнаты Кейти. Везде лежала одежда — сложенная стопками, упакованная в коробки, брошенная поперек полупустых чемоданов. Два огромных, набитых ненужными вещами пластиковых мешка стояли между створками шкафа. Две кучи у кровати: одна — джинсов, другая — ярко окрашенных хлопчатобумажных свитеров ожидали стирки. Зеркало туалетного столика было наполовину скрыто стопкой журналов «Семнадцать» и корзиной для чистого белья, заполненной аккуратно сложенными полотенцами и новым, упакованным в пластиковые пакеты, бельем. По всему полу разбросано разделенное узкими проходами семнадцатилетнее богатство воспоминаний: кипа толстых, от старых школьных бумаг, папок со штампами на обложках; мягкая круглая шапочка и рукавица для двенадцатилетней руки; два корсажных букетика: один высохший и пожелтевший, другой, из чайных роз, все еще розовый; пыльный плакат с изображением Брюса Спрингетина; обувная коробка, набитая благодарственными письмами и поздравительными открытками по поводу окончания школы; еще одна — с флаконами духов; корзинка со спутанными нитками, пластмассовыми бусами и дешевыми сережками; чучела животных; футляр для валторны; розовато-лиловая корзинка с последней корреспонденцией из Северо-Западного университета.

Северо-Западный, ее и Филлипа альма-матер, лежит на полпути через Америку. Почему Кейти не захотела выбрать местный университет? Решила уехать от матери, которая весь прошлый год была весьма невеселым собеседником?

Ощущая, как слезы подкатывают к горлу, Мэгги отвернулась, приняв решение сделать это в течение дня, не теряя самообладания. В своей спальне, избегая смотреть на кровать королевских размеров, чтобы не вызвать воспоминаний, она подошла к стенному зеркальному шкафу, открыла дверцу, вытащила оттуда хлопчатобумажный свитер Филлипа с морскими хищниками и, вернувшись в комнату Кейти, сунула его в один из мешков с ненужными вещами.

В своей комнате она переоделась, натянув красно-белый свитер с надписью «Пепси», прошла в ванную комнату, взяла баночку с тональным кремом и стала замазывать фиолетовые тени под глазами.

Проделав половину работы, она почувствовала, что подступают слезы и руки опускаются. Она похожа на пугало, сорокалетнее пугало. Со времени смерти Филлипа она похудела с двенадцатого размера до восьмого и даже бюстгальтер теперь носила на номер меньше, а ее золотисто-каштановые волосы утратили свой блеск, потому что она перестала правильно питаться. Она не извергала проклятий, вынужденная готовить, работать, убирать в доме или хорошо одеваться. Она делала это, потому что знала — должна, и к тому же не хотела кончить так, как Тэмми.

Она остановилась у зеркала.

Я скучаю по нему, и мне чертовски хочется плакать.

Пожалев себя секунд пятнадцать, она швырнула банку с кремом в ящик, погасила свет и выскочила из ванной.

На кухне Мэгги смочила тряпочку и смахнула крошки от булочки Кейти. Но по пути к мусоросборнику она совершила ошибку, проглотив кусок холодной булки. Вкус корицы с изюмом и арахисового масла, так любимого и Кейти, и ее отцом, вызвал слишком сильную реакцию. Она больше не могла бороться. Вновь выступили слезы страха — горячие, жгучие.

Она с такой силой швырнула булку в раковину, что та, рикошетом отскочив в противоположную сторону, упала возле банки с мукой. Мэгги сжала край стойки и наклонилась вперед.

Проклинаю тебя, Филлип, зачем ты пошел на тот самолет? Тебе следовало быть сейчас здесь. Мы должны были пройти через это вместе!

Но Филлип ушел, а вскоре уйдет и Кейти. И что тогда? Одинокие ужины до конца жизни?

Спустя два дня Мэгги стояла возле машины Кейти, наблюдая, как ее дочь запихивает за сиденье последнюю дорожную сумку. Предрассветный воздух был прохладен, и легкая дымка образовала нимб вокруг ламп гаража. Машина у Кейти была новая, дорогая, с откидывающимся верхом. Куплена она была на небольшую часть страховой суммы, полученной после смерти Филлипа, утешительного приза для Кейти от авиалинии в связи с тем, что остаток жизни ей придется провести без отца.

— Туда, вот именно.

Кейти выпрямилась и опустила сиденье на место. Она повернулась к Мэгги — прелестная девушка с карими отцовскими глазами, раздвоенным подбородком Мэгги и подходящей для обложки научно-фантастического романа космической прической, к которой ее мать так и не смогла привыкнуть. Рассматривая эти волосы сейчас, в час расставания, Мэгги с ностальгической болью вспомнила, какие они были пушистые и как она расчесывала завитки на макушке.

Кейти нарушила унылое молчание:

— Спасибо, мам, за булки с арахисовым маслом. Я их съем где-нибудь в районе Спокана.

— Я еще положила туда немного яблок и пару банок вишневого сока. Ты уверена, что тебе хватит денег?

— У меня все есть, мама.

— Помни, что я сказала о превышении скорости на границе штатов.

— Не беспокойся, я воспользуюсь системой регулирования средней скорости.

— А если ты захочешь спать?

— Тогда поведет Смитти. Я знаю, мам.

— Я так рада, что она едет с тобой, что вы будете вместе.

— Я тоже.

— Ну ладно.

Реальность разлуки давила. Они стали очень близки за последний год после смерти Филлипа.

— Я лучше поеду, — сказала Кейти тихо. — Обещала Смитти, что буду возле ее дома ровно в пять тридцать.

— Да, лучше поезжай.

Их глаза, затуманенные слезами расставания, встретились, и тоска разверзла устрашающую пропасть между ними.

— О мама... — Кейти бросилась в объятия матери, крепко к ней прижалась, ее голубые джинсы потерялись в складках длинного стеганого халата Мэгги. — Я буду скучать по тебе.

—Я тоже буду скучать, милая.

В воздухе висел крепкий запах ноготков, капли влаги шлепались с крыши дома на цветочную клумбу. Прижавшись друг к другу, они горестно попрощались.

— Спасибо, что позволила мне уехать и за все, что ты купила.

Мэгги ответила легким кивком: у нее сдавило горло, и она не в силах была издать ни звука.

— Я не хочу оставлять тебя здесь одну.

— Я знаю.

Мэгги крепко держала дочь, ощущая, как слезы (свои ли? Кейти?) бежали теплыми струйками вниз по ее шее и как крепко прильнувшая Кейти покачивает ее из стороны в сторону.

— Я люблю тебя, мама.

— Я тоже тебя люблю.

— Я буду дома в День благодарения.

— Надеюсь. Будь внимательна и почаще звони.

— Хорошо. Обещаю.

Нехотя, бок о бок, опустив головы они подошли к машине.

— Знаешь, мне трудно поверить, что ты — та самая девочка, которая билась в истерике, когда я первый раз оставила ее в детскому саду, — сказала Мэгги, поглаживая руку Кейти.

Вымученно улыбнувшись, Кейти скользнула на водительское кресло.

—Я собираюсь стать этим чертовым детским психологом, потому что понимаю, что чувствуют в такие дни, как тот. — Она взглянула на мать. — И такие дни, как этот.

Они попрощались взглядом.

Кейти завела мотор, Мэгги захлопнула дверцу и оперлась на нее обеими руками. Фары бросили золотой конус света в густой туман заросшего двора. Через открытое окно Мэгги поцеловала дочь в губы.

— Сохрани свою доброту, — сказала Кейти.

Мэгги подала известный им обеим знак.

— Пока, — произнесла Кейти.

— Пока, — хотела ответить Мэгги, но лишь шевельнула губами.

Мотор печально замурлыкал, автомобиль съехал с обочины, развернулся, остановился и поехал, тихо шелестя покрышками по мокрому асфальту, оставляя на память лишь взмах руки юной девушки из открытого окна.

Стоя в тишине, Мэгги стиснула руки и, закинув голову, попыталась разглядеть проблески рассвета. Верхушки сосен все еще были неразличимы на фоне черного как смоль неба. Капли срывались на клумбу с ноготками. Она испытывала какое-то странное, бредовое ощущение, словно она, Мэгги Стерн, наблюдает за собой со стороны. Оставаться в стороне было нельзя. Она принялась бродить вокруг дома, тапочки намокли в сырой траве, подол халата мел сосновые иголки. Не обращая на это внимания, она двигалась мимо полос света, падавших из окон ванной, где Кейти в последний раз принимала душ, и из кухни, где она ела свой последний завтрак.

Я обязательно переживу этот день. Именно этот. А следующий будет легче. А следующий — еще легче.

За домом она привела в порядок кустики петуний, побитых дождем; убрала две сосновые шишки с настила из красного дерева; положила на место три упавших полена.

У северной стены лежала раздвижная алюминиевая лестница.

Ты должна убрать ее на место. Она валяется здесь с прошлого года, когда ты чистила канавы от сосновых иголок. Что сказал бы Филлип?

Но она пошла дальше, оставив лестницу на прежнем месте.

В гараже стояла ее машина, новый роскошный «линкольн таун кар», купленный на деньги, полученные по страховке после смерти Филлипа. Она прошла мимо него, между клумбами ноготков. На нижней ступеньке она села, съежившись и обхватив себя руками. Влага с мокрого бетона просачивалась сквозь халат.

Испуганная. Одинокая. Отчаявшаяся.

Думая о Тэмми и о том, что именно одиночество довело ее до крайности, Мэгги не знала, смогла бы сама поступить так же когда-нибудь.

В тот же день, после отъезда Кейти, она отправилась школу в Вудинвиле и бесцельно слонялась вокруг здания и по кабинетам. Школа казалась необитаемой, работала лишь канцелярия. Другие сотрудники должны были вернуться не раньше чем через полторы недели. Одна в чистых просторных комнатах, Мэгги смазала маслом швейные машинки, промыла раковины, которые использовались для летней школы, достала бланки и, напечатав несколько копий сообщений для первого дня, прикрепила одно на доску: «Конструирование осенней одежды из хлопчатобумажной ткани».

Нельзя сказать, что Мэгги ненавидела хлопчатобумажную ткань и конструирование одежды из нее. Но преподавать в следующем году тот же предмет, которым она занималась пятнадцать лет, казалось ей столь же бессмысленным, как и приготовление пищи для одной себя.

В полдень ее ждал дом, неизменно пустой, наполненный отрывочными воспоминаниями. Она позвонила в больницу, чтобы справиться о Тэмми и узнать, остается ли ее положение критическим.

Вечером она поджарила два ломтика французского хлеба и села ужинать за кухонную стойку под аккомпанемент вечерних теленовостей. В середине трапезы зазвонил телефон. Мэгги подскочила, ожидая услышать голос Кейти, сообщающий, что все хорошо, из мотеля где-нибудь недалеко от Бьютта или Монтаны. Вместо этого зазвучала магнитофонная запись веселого натренированного баритона вслед за механической паузой:

— Привет... У меня для вас важное сообщение от...

Мэгги бросила трубку и содрогнулась от гадливости, как если бы это сообщение было грязным; она разозлилась, что аппарат, который в прошлом часто был источником раздражения, и сейчас заставил ее нервничать, предчувствуя беду.

Оставшиеся пол-ломтика хлеба поплыли у нее перед глазами. Даже не подумав его выбросить, она забрела в кабинет и села в большое зеленое кожаное кресло Филлипа, крепко обхватив себя руками и вжавшись затылком в обшивку спинки, как часто сидел сам Филлип. Она бы надела его свитер с изображением морских хищников, но свитера больше не было. Тогда она набрала номер Нельды, послушала тринадцать гудков, затем попыталась дозвониться Дайян, но в конце концов сообразила, что та, видимо, отправилась с детьми на остров Уидбей. Она дозвонилась до Клайер, но ее дочь сказала, что мама ушла на свидание и вернется поздно.

Мэгги повесила трубку и села, пристально глядя на телефон и грызя ноготь на большом пальце.

Клифф? Она запрокинула голову. Бедняга Клифф не мог решить своих проблем и уж меньше всех способен был помочь решению чужих.

Она подумала о своей матери, но эта мысль вызвала у нее дрожь.

Только когда все другие возможности были исчерпаны, Мэгги вспомнила рекомендацию доктора Фельдстейна.

Позвоните старым друзьям, друзьям, с которыми давно не общались...

Но кому?

Ответ пришел сам собой: Бруки.

Имя вызвало настолько яркую вспышку памяти, будто все произошло только вчера. Она и Гленда Холбрук, обе контральто, стояли бок о бок в первом ряду в хоре Гибралтарской средней школы, безжалостно надоедая директору, мистеру Прюитту, тихим звуком неразрешенной ноты в финальной части хора, делая из чистого до-мажора неуместный джазовый септ-аккорд.

«Не у тебя ли добрые вести, Боже, не у тебя ли те добрые вести-и-и-и?»

Иногда Прюитт не обращал внимание на их творчество, но чаще он хмурил брови и грозил пальцем, требуя вернуть гармонии ее чистоту. Однажды он даже остановил весь хор и приказал:

— Холбрук и Пиерсон, выйдите в коридор и пойте там свои диссонирующие ноты сколько душе угодно. А когда будете готовы исполнять музыку такой, какой она написана, можете вернуться.

Гленда Холбрук и Мэгги Пиерсон вместе поступили в первый класс. Уже на второй день занятий их поставили в угол. В третьем классе они получили по выговору от директора школы за то, что у Тимоти Остайера был выбит передний зуб, когда во время шуточной потасовки вместо желудя бросили камень, хотя ни одна из девочек не сказала, кто это сделал. В пятом классе они были застигнуты мисс Хартмен, когда во время большой перемены рассматривали чашечки бюстгальтера «дикси». Мисс Хартмен, плоскогрудая старая дева с недовольным лицом и косящим глазом, открыла дверь в туалет в тот самый момент, когда Гленда говорила:

— Если бы у нас были такие сиськи, мы, наверное, могли бы стать кинозвездами.

В шестом классе девочки вместе с Лайзой Идельбах были единственными, кто удостоился похвалы за исполнение трехголосой гармонии «Три белых голубя улетают к морю» во время ежемесячного состязания любителей спорта. В предпоследнем классе они вместе посещали занятия по изучению Библии и написали в своих учебниках «Курс Библии» удачные, но неуважительные по отношению к этой теме ответы. На полях своих книг они нарисовали важные части мужского тела, а как эти части в действительности выглядят, они знали уже давно.

В выпускном классе девочки были капитанами команд болельщиков. Они лечили болевшие после первой тренировки сезона мышцы, делали голубые с золотом помпоны, катались на быстрых машинах и ходили на танцы в школьный гимнастический зал. Они менялись одеждой, делились тысячей секретов и так часто ночевали друг у друга дома, что стали держать дополнительную зубную щетку в аптечке.

Бруки и Мэгги — друзья навеки, думали они тогда.

Но Мэгги стала студенткой Северо-Западного университета в Чикаго, вышла замуж за аэронавигационного инженера и переехала в Сиэтл, в то время как Гленда посещала курсы по подготовке косметичек в Грин-Бее, вышла замуж в Дор-Каунти в Висконсине за садовода, уехала к нему на ферму, родила шестерых — или семерых? — детей и никогда больше не посещала парикмахерскую.

Как же давно они потеряли друг друга?

Какое-то время девочки регулярно переписывались. Постепенно письма стали приходить реже, потом сократились до ежегодных рождественских открыток, пока и те, в конце концов, вовсе не сошли на нет. Мэгги пропустила встречу, посвященную двадцатилетию их дружбы, а при ее редких визитах домой к родителям ей как-то никогда не удавалось пересечься с Бруки.

Позвонить Бруки? И что сказать? Что у них теперь общего?

Без особой заинтересованности Мэгги подалась вперед в зеленом кресле Филлипа и выбрала на металлическом телефонном алфавитном указателе «X». Крышка, откинувшись, хлопнула, и появилась запись, сделанная механическим графитовым карандашом аккуратным почерком Филлипа. И действительно, все находилось именно здесь, под ее девичьей фамилией: Холбрук Гленда (миссис Юджин Кершнер), P.P.И., Рыбачья бухта, 54212.

Повинуясь порыву, Мэгги сняла трубку и набрала номер.

После третьего звонка молодой рокочущий мужской голос ответил:

— Алло!

— Гленда дома?

— Ма! Тебя!

В трубке грохнуло так, будто ее уронили на деревянную поверхность. После короткой паузы ее подняли:

— Алло?

— Гленда Кершнер?

— Да.

Мэгги уже улыбалась.

— Бруки, это ты?

— Кто...

Мэгги почувствовала, как Бруки удивилась.

— Мэгги, ты? Где ты? В Дор? Можешь приехать?

— Мне бы хотелось, но я в Сиэтле.

— О, безобразие! Подожди минутку. — Она закричала кому-то: — Тодд, выключи эту чертову штуку или перенеси ее в другую комнату, а то я не слышу. Извини, Мэгги. Тодд со своими друзьями делает здесь воздушную кукурузу, ты же представляешь, как могут шуметь мальчишки. Ну, что у тебя?

— Все нормально.

— Неужели это действительно ты? Мы слышали о гибели твоего мужа в авиакатастрофе. «Адвокат» напечатал статью. Я собиралась отправить тебе открытку с соболезнованием, даже купила нужную, но у меня как-то не нашлось времени зайти на почту. Тогда созревала вишня. Ты же знаешь, какая суматоха в здешних местах в сезон сбора. Мэгги, прости меня! Я вспоминала о тебе тысячу раз.

— Спасибо, Бруки.

— Ну, как поживаешь?

— День на день не приходится.

— Сегодня плохой день? — спросила Бруки.

— Из разряда плохих, да. Я потерпела поражение, но... О, Бруки! — Мэгги уперлась локтями в стол и закрыла глаза. — Ужасный день. Кейти только что уехала в Чикаго, в Северо-Западный университет, женщина из моей группы психологической поддержки пыталась покончить с собой на прошлой неделе, а я сижу в пустом доме и задаю себе вопрос, какие еще муки выпадут на мою долю.

— О, Мэгги...

Зашмыгав носом, Мэгги продолжала:

— Мой психиатр сказал, что иногда помогает разговор со старыми друзьями... Если посмеяться над давними временами... Поэтому я и плачусь тебе в жилетку, как какой-нибудь студент-второкурсник со своими мальчишескими бедами.

— О, Мэгги, убить меня мало, что я не позвонила тебе первой. Когда так много детей, временами забываешь, что за пределами кухни и ванной существует мир, Прости, что я не позвонила тебе, Этому нет оправданий. Мэгги, ты слушаешь? — с тревогой спросила Бруки,

— Да. — Мэгги справилась с собой.

— О, Мэгги... Боже, я хотела бы оказаться рядом.

— И я тоже. Иногда я готова отдать все, что угодно, лишь бы посидеть с тобой и просто повыть так, чтобы кишки вылезли наружу.

— Мэгги, золотко, не плачь!

— Прости. Кажется, только этим я и занимаюсь последний год. Мне так дьявольски тяжело.

— Я представляю, милая. Я хотела бы оказаться рядом... Ты продолжай, расскажи мне все. У меня найдется столько времени, сколько нужно.

Мэгги вытерла глаза рукой и сделала успокаивающий вдох.

— На этой неделе мы в нашей группе должны были проделать такое упражнение — поместили объект в кресло и попрощались с ним. Я посадила в кресло Филлипа и сказала ему «прощай». Мне кажется, это действительно сработало, поскольку он в конце концов ушел и больше не возвращается.

До чего же легко беседовать с Бруки! Словно и не было многих лет разлуки. Мэгги рассказала ей все: как счастлива она была с Филлипом; как она пыталась убедить его прекратить эти увеселительные поездки; как он обещал ей поехать вместе во Флориду во время пасхальных каникул; о шоке, который она испытала, когда услышала, что его самолет разбился с пятьюдесятью пассажирами на борту; о муках ожидания, когда сообщат имена погибших; о страшном ощущении иллюзорности присутствия на заупокойной службе без тела, в то время как телевизионные камеры крупным планом показывали их с Кейти лица. И о том, что случилось позже.

— Много странного происходит, когда становишься вдовой. Твои лучшие друзья ведут себя так, будто ты прокаженная. Ты непарное число в компании за столом, понимаешь? Пятый в бридже. Без своего места со стаканчиком спиртного. Мы с Филлипом были членами загородного клуба, но даже там обстановка изменилась. Наши друзья — ну, я думала до его смерти, что они были нашими друзьями... Двое из них сделали мне гнусные предложения в то время, когда их собственные жены находились в двадцати футах. После этого я отказалась от гольфа. Прошлой весной я в конце концов позволила коллеге по кафедре уговорить меня пойти на свидание с незнакомым мне человеком.

— Ну и как это было?

— Ужасно.

— Так же, как с Фрэнки Питерсоном?

— Фрэнки Питерсоном?

— Ты что, не помнишь Фрэнки? Палец в каждой дыре?

Мэгги неожиданно рассмеялась. Она хохотала так, что обессилела и ей пришлось откинуться на спинку кресла, прижав трубку к уху плечом.

— Боже мой, я забыла о Фрэнки Питерсоне.

Как могла девочка из Гибралтарской школы забыть Фрэнка-С-Приветом? Он растянул больше эластичных чулок, чем все упаковочные машины Грин-Бея.

Они посмеялись еще немного, а когда успокоились, Бруки серьезно произнесла:

— А теперь расскажи мне о парне, с которым тебя пытались свести. Он тебя раздражал, да?

— Вот именно. Мы встретились в час дня. На ступеньках моего крыльца. Господи! Это было отвратительно. Я оказалась в дурацком положении, я отбивалась, понимаешь? Это было унизительно и... Ну, честно говоря, Бруки, я разозлилась!

— И что же ты сделала? Отпихнула его?

— Я захлопнула дверь у него перед носом, вошла в дом и приготовила себе фрикадельки.

— Ф-фрикадельки? — Бруки так захохотала, что не могла сразу произнести это слово.

Впервые Мэгги увидела комизм в ситуации, которая до того момента казалась ей чрезвычайно оскорбительной. Она засмеялась вместе с Бруки, сотрясаясь так, что у нее перехватило дыхание.

— Боже мой, как здорово говорить с тобой, Бруки! Я не смеялась уже много месяцев.

— Ну, значит, я гожусь еще на что-нибудь, кроме размножения.

Когда утих очередной взрыв смеха, Мэгги опять стала серьезной.

— Это настоящий переворот. — Устраиваясь поудобнее, она начала раскачиваться в кресле, играя телефонным шнуром. — Ты нуждаешься как раз не в сексе, а в привязанности. И вот ты идешь на свидание, а когда он пытается поцеловать тебя, ты становишься холодной и начинаешь строить из себя дурочку. Я испытала это еще раз на прошлой неделе.

— Свидание с другим незнакомцем?

— Ну не то чтобы незнакомцем. Этот человек работает в нашем супермаркете, семь лет назад он потерял жену. Все эти годы я считала его случайным знакомым, хотя мне было приятно сознавать, что я ему нравлюсь. Короче, моя группа уговорила меня пригласить его, что я в конце концов и сделала. Если бы ты знала, как все было нелепо! Раньше я ходила на свидания с теми, кто об этом просил. Теперь ситуация изменилась. В общем, я его пригласила, и он попытался меня поцеловать, а я... я просто превратилась в ледышку.

— Ну, не спеши, Мэг. Говорят, нужно время, а у тебя было лишь два свидания.

— Да... конечно... — Мэгги вздохнула, уперлась пальцем в висок и призналась: — Мужчина возбуждается, понимаешь? И это затмевает его рассудок.

— Слушай, ну ты и сексуальная девчонка, судя по тому, в чем призналась. Хотя я и не умерла от шока. Тебе лучше?

— Намного.

— Отлично!

— Доктор Фельдстейн был прав. Он сказал, что беседа со старыми друзьями очень полезна, она возвращает нас в то время, когда было немного причин для волнений. Поэтому я и позвонила, а ты не подвела меня.

— Я очень рада, что ты сделала это. А кому-нибудь еще ты звонила? Фиш? Лайзе? Тэйни? Они бы выслушали тебя, я знаю.

— Я очень давно ни с кем из них не разговаривала.

— А ведь мы были школьным наказанием, все пятеро. Я уверена, они хотели бы тебе помочь, только не знают как. Я дам тебе их телефоны.

—Ты хочешь сказать, что у тебя они есть? Все?

— Я уже дважды занималась приглашениями на встречу выпускников. Меня выбрали, потому что я все еще живу в этих местах и у меня полдюжины собственных детей, чтобы помочь мне надписывать конверты. Фиш живет в Висконсине, в Брюсселе; Лайза — в Атланте; а Тэйни — в Грин-Бее. Слушай, подожди минутку, я дам тебе их телефоны.

Пока Бруки искала, Мэгги вспоминала лица своих подруг: Лайза, королева вечера выпускников, похожая на Грейс Келли; Кэролин Фишер, или просто Фиш, со вздернутым носом, который она всегда ненавидела и поперек которого расписалась в ежегоднике каждого; Тэйни, рыжеволосая и веснушчатая.

— Мэгги, ты где?

— Я здесь.

— У тебя есть карандаш?

— Да.

— Вперед. — Она продиктовала все номера, добавив: — У меня есть и другие. Как насчет телефона Дейва Кристиансона?

— Дейв Кристиансон?

— Черт, кто сказал, что ты не можешь позвонить ребятам? Все мы друзья, разве нет? Он женился на девушке из Грин-Бея и, кажется, управляет фабрикой по выпуску каких-то мячей.

Мэгги записала телефон Дейва, затем номера Кении Хедланд (которая вышла замуж за Синция Троя и теперь живет, в Кентукки, Боулин Грин), Барри Брекхольдта (из сельского района штата Нью-Йорк, женатого, с двумя детьми) и Марка Мобриджа. Марк, пояснила Бруки, гомосексуалист, живет в Миннеаполисе, женат на мужчине по имени Грег.

— Ты не врешь? — спросила Мэгги, широко раскрыв глаза от удивления.

— Нет, не вру! Я посылала им поздравительную открытку на свадьбу. Что за черт! У меня с Марком связано много смешных воспоминаний.

— Ты и впрямь не шутила, когда сказала, что будешь в курсе всех насущных дел.

— Слушай, у меня есть для тебя некто поинтересней — Эрик Сиверсон.

Мэгги выпрямилась в кресле. Улыбка исчезла с ее лица.

— Эрик?

— Да, КЛ 5-3500, код тот же, что и у меня.

Подумав несколько секунд, Мэгги заявила:

— Я не могу звонить Эрику Сиверсону.

— Почему же?

— Ну... потому.

Потому что давным-давно, когда они были выпускниками средней школы, Мэгги Пиерсон и Эрик Сиверсон любили друг друга. Молодые, ищущие, влюбленные впервые, они боялись возможных осложнений и все же были счастливы.

— Он живет здесь, в Рыбачьей бухте. Совершает чартерные поездки в Гиллз-Рок, как и его отец.

— Бруки, я же сказала, что не могу звонить Эрику.

— Почему же? Потому что ты когда-то прошла с ним все?

У Мэгги отвисла челюсть.

— Бруки-и-и!

Бруки засмеялась:

— Мы тогда не все рассказывали друг другу, не так ли? Не забывай, что я тоже была на лодке его отца на следующий день после школьного бала. Ну, что еще вы могли делать вдвоем внизу, в той кабине так долго? Но какое это имеет значение сейчас? Эрик по-прежнему в этих краях, и он такой же симпатичный. Я думаю, он будет рад тебя услышать.

— Но ведь он женат?

— Да. У него шикарная жена, настоящая красавица, и, насколько мне известно, они очень счастливы.

— Ну, вот. Пусть так и будет.

— Мэгги, ради бога, повзрослей. Мы теперь взрослые.

Мэгги, словно со стороны услышала слова, слетевшие с ее губ:

— А что я ему скажу? Привет, Эрик, как ты?

Мэгги представила Бруки, которая, щелкая пальцами описывает в воздухе круги руками.

— Черт возьми, откуда мне знать, что ты ему скажешь! Я просто дала тебе его номер. Я даже не предполагала, что это такое пикантное дельце.

— Это не так.

— Тогда не звони ему.

— Я... Слушай... спасибо, Бруки. Огромное спасибо, от всего сердца. Ты — именно то, что доктор прописал.

— Выкинь это из головы. Не надо благодарить друга за такое. Ты ведь идешь на поправку? Так что не сторонись больше любовника или кого там еще, ладно?

— Я чувствую себя на все сто.

— Ты уверена?

— Да.

— Отлично, тогда я пойду. Надо укладывать детей. Звони мне в любое время, хорошо?

— Хорошо, и ты тоже.

— Ладно. До встречи, Мэг.

— Пока, Бруки.

Положив трубку, Мэгги расслабилась и долго сидела, улыбаясь. В голове у нее прокручивался киномонтаж из приятных воспоминаний о ней самой и девочках — Фиш, Тэйни, Лайзе и Бруки. Особенно Бруки. Она была не самой красивой, но все ее любили за необычайное чувство юмора и за то, что она относилась ко всем по-честному, никогда не позволяя себе обсуждать кого-то за спиной или злословить. Как замечательно, что Бруки не изменилась, что она все еще в Дор-Каунти, эта живая связь с прошлым, хранительница дружбы.

Мэгги подкатила кресло ближе к столу и взглянула на номера телефонов, ярко освещенные светом настольной лампы. Фиш. Лайзы. Тэйни. Дейва Кристиансона. Кении Хедланда.

Эрика Сиверсона.

Нет, я не смогу.

Она откинулась на спинку кресла, задумалась. Наконец поднялась и, порывшись на книжных полках, выбрала тоненькую книжечку в кожаном кремового цвета переплете с тиснением под золото, давно уже потускневшим.

Гибралтар, 1965.

Она раскрыла обложку и увидела заключенную в скобки пометку, написанную ее собственным квадратным почерком, «сохранить для Бруки», и каракули подруги.

Милая Мэгги!

Хорошо, что мы сделали это, правда? Бог мой, я даже и не мечтала о таком. Крошка Морри, полагаю, надеялась поймать нас за питьем пива и выгнать еще до окончания. Уф, несомненно, мы немного выпили, да? Я никогда не забуду это веселье — и как мы аплодировали, и как танцевали, и как, будучи Школьным Наказанием, гоняли по кукурузным полям в грузовике для перевозки рыбы. Помнишь момент, когда мы остановились и пописали на середине Мэйн-стрит ? Господи, что бы было, если бы мы попались!! А помнишь тот поход за волокном кокосовой пальмы и то, как мы пели песни, добавляя лишние ноты, чтобы досадить Прюитту, и как клали ему в термос зеленую слизь; а как мы положили в раздевалку мальчишек плакат с голой женщиной и написали на нем известное тебе имя?! (Моя мама до сих пор не знает, какие неприятности у нас были из-за этого!) Прогулка с Арни и Эриком была замечательной, а также следующий день в лодке Эрика в бухте Гарретта. (Ох!) Я уверена, что все делалось ради тебя и Эрика, и считаю, что вы отличная пара. Несмотря на то что ты будешь в Северо-Западном университете, а я — на курсах по подготовке косметичек и массажистов в Грин-Бее, мы по-прежнему станем проводить вместе уик-энды и куролесить с Фиш, Лайзой и Тэйни, так что давайте поддерживать связь... Непременно, непременно! Желаю тебе легко завоевывать парней в Чикаго и удачи во всем, что ты делаешь. Ты человек с богатыми умственными способностями и талантом, поэтому я знаю, что ты добьешься успеха, неважно в чем. Ты всегда была моей лучшей подругой, Мэг, поэтому, чем бы ты ни занималась, не меняйся. И не забывай меня. Обещай!

Дочитав до конца монолог Бруки, Мэгги заметила, мечтательно улыбается. Она не помнила, как они клали какую-то зеленую слизь в термос мистера Прюитта и чье имя было написано на плакате с голой женщиной. И кто такая крошка Морри? Так много стерлось из памяти.

Она рассматривала школьные фотографии Бруки, Тэйни, Лайзы, Фиш, свою собственную, со сморщенным от досады носом, — все они еще такие наивные. Однако на самом деле она открыла книгу лишь для того чтобы посмотреть на фотографию Эрика Сиверсона.

И вот он, необычайно привлекательный в свои семнадцать — высокий, светловолосый. Хотя фотография была черно-белой, Мэгги мысленно представила цвет там, где его не было: поразительная голубизна глаз, настоящий голубой, как поле цикория в Дор-Каунти в августе; белокурые волосы, выцветшие, как сухие початки кукурузы; кожа цвета тикового дерева, обожженная в летнюю пору, когда он помогал своему отцу на рыбачьей лодке.

Эрик Сиверсон, моя первая любовь.

Она нашла его почерк на листе в конце книги.

Милая Мэгги!

В начале этого года я не мог предположить, что мне так трудно будет писать тебе. Какой замечательный год мы провели вместе! Я помню ту первую ночь, когда я попросил тебя отдаться мне и ты сказала «да». Я мечтал о близости с Мэгги Пиерсон. Потрясающе! И сейчас, глядя на нас, окончивших школу, я переполнен воспоминаниями. Я никогда не забуду тот первый танец, когда ты сказала, чтобы я не жевал резинку, чавкая тебе в ухо, и когда я первый раз поцеловал тебя на аэросанях при спуске вниз по трассе от Оулд-Блафф-роуд; и как каждый раз на переменах, когда тренер Гилберт собирался беседовать с нами, ребятами, я украдкой наблюдал, как ты веселилась на другом конце гимнастического зала. Ты мне долго нравилась, прежде чем у меня хватило мужества признаться тебе в этом. А сейчас я хотел бы, чтобы это произошло на три года раньше. Я собираюсь покинуть тебя осенью, чтобы победить черта когда буду в Стоут-Стэйт, но мы увидимся в Доре на День благодарения и на Рождество тоже. Я никогда не забуду прогулку на «Мэри Диар» и ночь во фруктовом саду старика Истли. Не забывай Фелисити и Аарона и наше свидание весной 69-го, когда мы говорили, ты знаешь о чем. Продолжай одеваться в розовое (но только при свидании со мной дома). Я никогда не видел женщины, которая так прекрасна в розовом. Я никогда не забуду тебя, Мэгги, моя девочка.

С большой любовью, Эрик

Фелисити и Аарон — имена, которые они выбрали для своих будущих детей. Небеса, она совсем забыла! И то свидание весной, когда они договорились обсудить свою женитьбу. И эти ласковые слова — «моя девочка».

При воспоминании о нем Мэгги охватила тоска. Оглядываясь сквозь призму зрелости назад, на те легкомысленные дни, Мэгги поняла, что Бруки права. Он счастливо женат на очень красивой женщине, и мы теперь совершенно взрослые люди. Может ли звонок от девушки из его прошлого двадцатилетней давности повредить его браку? Это будет дружеский привет и все.

Следуя указаниям доктора Фельдстейна, Мэгги сняла трубку и набрала номер.

Глава 2

Телефон задребезжал, когда Эрик Сиверсон крепко спал. Рядом с ним, забормотав, заворочалась Нэнси. Он потянулся к тумбочке и взял трубку.

— Ал... — Он откашлялся. — Алло?

— Алло? Это Эрик Сиверсон?

— Кто это? — спросил он нелюбезно, всматриваясь в красные цифры на электронных часах.

— Это Маргарет Стерн... ох, Пиерсон.

— Кто?

Нэнси резко повернулась и раздраженно дернула одеяло на себя.

— Кто же звонит в такой час?

— Это Мэгги, Эрик, — произнес женский голос в трубке. — Мэгги Пиерсон.

— Мэг? — Он старался вспомнить, кто такая Мэгги Пиерсон.

— Ох, я разбудила тебя, да? Прости, пожалуйста. Как это неразумно с моей стороны. Но я звоню из Сиэтла, а здесь только девять часов. Слушай, Эрик, я позвоню потом, днем, когда...

— Нет, все нормально. Кто... Мэгги? Значит, ты Мэгги Пиерсон из средней школы Гибралтара? Выпуска шестьдесят пятого года? — Он узнал ее смех и лег на спину, окончательно проснувшись. — Ну и идиот же я.

Нэнси заворочалась и спросила:

— Кто это?

Прикрывая микрофон, он ответил:

— Девочка, с которой я ходил в школу, Мэгги Пиерсон.

— О, замечательно, — проворчала Нэнси и опять отвернулась.

— С тобой рядом кто-то есть?

— Да, моя жена, — ответил он.

— Прости, Эрик. Это был импульсивный звонок, так случилось. Пожалуйста, извинись перед своей женой за то, что разбудила ее, и ложитесь спать.

— Подожди минутку! — Он сел и спустил ноги с кровати. — Мэгги?

— Да?

— Я перейду к другому телефону. Подожди минутку. — Он встал в темноте, поправил одеяло, наклонился над кроватью и поцеловал Нэнси в щеку. — Положи здесь трубку, когда я возьму внизу, хорошо, милая? Прости, что беспокою тебя.

— Что она хочет?

— Не знаю, — ответил он, выходя из комнаты. — Я расскажу тебе утром.

Другой аппарат стоял на первом этаже. Эрик вышел в темный холл, спустился по ступенькам, прошел по ковру комнаты и по холодному виниловому полу кухни, где включил лампу дневного света над раковиной. От внезапно вспыхнувшего освещения он прищурился и протянул руку к телефону, стоявшему на кухонном столе.

— Алло?

— Да, — ответила Мэгги.

— Ты слушаешь? Теперь мы можем поговорить. Я на первом этаже. Ну, Мэгги, какая приятная неожиданность услышать тебя.

— Я прошу простить меня, Эрик. Было глупо с моей стороны не учесть разницу во времени. Понимаешь, я только что говорила с Бруки. Это она дала мне твой телефон и посоветовала позвонить тебе. Мы очень долго разговаривали, и я даже не вспомнила о разнице во времени.

— Перестань извиняться.

— Но что подумает твоя жена?

— Она, вероятно, уже опять заснула.

Эрик слышал щелчок, когда Нэнси положила трубку телефона, стоявшего возле кровати. Одетый лишь в спортивные трусы, он осторожно уселся в кресло, взяв аппарат с собой.

— Она много ездит, и ей приходится спать в гостиницах и в самолетах, поэтому она везде страдает от бессонницы. А когда она здесь, в своей постели, то уснуть не составляет для нее проблемы, поверь мне.

— Бруки рассказала мне, что твоя жена — очень красивая женщина.

— Да, это так, спасибо. Ее зовут Нэнси.

— Она не из Дор-Каунти?

— Нет, она из Эстервиля, штат Айова. Я познакомился с ней в последний год учебы в колледже. А как ты? Живешь в Сиэтле и?..

Он замолчал, давая ей возможность продолжить.

— И я была замужем в течение восемнадцати лет. Он умер год назад.

— Прости, Мэгги... Я ведь читал об этом в «Адвокате». — После паузы он спросил: — А как дети?

— У меня дочь Кейти семнадцати лет. А у тебя?

— К сожалению, у меня нет детей.

Последовала пауза. Чтобы заполнить ее, Мэгги заметила:

— Бруки сказала, что ты совершаешь чартерные рейсы на лодке отца.

— Да. От Гиллз-Рок вместе с моим братом Майком. Помнишь его? Он на два года старше нас.

— Конечно же, я помню Майка. Мы катались на его машине.

— Действительно, я забыл. У нас сейчас две лодки, а Ма обеспечивает нам радиосвязь и выполняет всю береговую работу: занимается билетами и продает лицензии.

— Твоя мама... Я улыбаюсь, когда вспоминаю о ней. Как она?

— Непреклонная. Выглядит так же, как и раньше — симбиоз гражданина Меридита и персидского овечьего жакета.

Мэгги рассмеялась. Этот голос, идущий по проводу, казалось, поворачивал время назад.

— Ма не меняется. Она все такая же дерзкая, — добавил Эрик, устраиваясь в кресле поудобнее.

— Твоя мама всегда была необыкновенной женщиной. Мне она нравилась. А твой отец... его уже нет, мне кажется, мама об этом писала.

— Да, он ушел шесть лет назад.

— Вы всегда были очень близки с ним. Я уверена, что ты скучаешь по нему.

— Мы все скучаем.

Это была правда. Даже после шести лет Эрик все еще чувствовал свою утрату. Полезные навыки, которыми Эрик владел, он получил от отца. Он начал свое дело, оберегаемый руками отца. Эти сильные руки защищали Эрика при работе с удочкой и помогали крутить катушку. Он помнил голос отца, дающий ему указания: «Никогда не дергай резко назад на ходу, сынок. Так держать!»

Более половины клиентов Эрика пользовались его услугами с давнего времени, ловили рыбу на «Мэри Диар» с первых дней чартеров Сиверсона. Голос Эрика прозвучал хрипло, когда он добавил:

— Он прожил чертовски хорошую жизнь, плавал на лодке до самого конца и умер дома, держа Ма за руку, и все четверо их детей находились возле его кровати.

— Это хорошо — я забыла, что у тебя есть еще один брат и сестра — где они?

— Рут живет в Тулуте, а Лари — в Милуоки. Я вижу твоих родных время от времени, главным образом твоего отца, когда прихожу в магазин. Он всегда спрашивает, как клюет рыба.

— Уверена, что он завидует тебе, потому что ты ловишь рыбу для того, чтобы жить.

Эрик фыркнул от смеха.

— Я был там приблизительно месяц назад и пригласил подъехать как-нибудь, чтобы взять его с собой.

— Думаю, он так и не пришел.

— Нет.

— По-видимому, мама не разрешила ему, — язвительно заключила Мэгги.

Мать Мэгги всю жизнь, сколько он ее знал, была старой каргой. Эрик помнил свой страх перед Верой Пиерсон, когда встречался с Мэгги, и то, что эта огромная женщина, в общем-то, не любила ее.

— Я тоже так думаю. Она не изменилась.

— По крайней мере, когда я приезжала домой в прошлый pаз вce оставалось по-прежнему. Это было... о, три года назад, мне кажется. Она до сих пор сует обручальное кольцо в нос отцу и любит повторять, как я на него похожа. Поэтому не очень часто бываю дома.

— Тебя не было на последней встрече нашего класса.

— Да... Мы с Филлипом жили тогда в Сиэтле... Слишком далеко. Мы почему-то никогда сюда не ездили. Мы много путешествовали, хотя... или... ну, как-то было, я думаю. — Ее промах вызвал мгновенную неловкость. — Извини, — промолвила она. — Я стараюсь этого не делать, но иногда вырывается само.

— Нет, все... все нормально, Мэгги.

Он помолчал, потом признался:

— Ты знаешь, я пытаюсь представить, как ты выглядишь. Оказывается, трудно представить человека старше, чем мы его помним.

В его памяти она все еще оставалась семнадцатилетней, худенькой, с рыжеватыми волосами, карими глазами, тонкими чертами лица и привлекательной ямочкой на подбородке. Жизнерадостной. И смешливой. Он в любой момент мог очень легко ее рассмешить.

— Я постарела. Разумеется, постарела.

— А мы все, разве нет?

Эрик взял грушу из тикового дерева с деревянной вазы в центре стола и потер ее большим пальцем. Он никогда не понимал, зачем Нэнси кладет деревянные фрукты на стол, когда настоящие растут в Дор-Каунти повсюду.

— Ты часто скучаешь по мужу?

— Да. У нас был идеальный брак.

Он попытался придумать что-нибудь в ответ, но не смог.

— Прости, Мэгги, я боюсь, что сейчас не на высоте. Когда умер отец, состояние было такое же. И я не знал, какую чертовщину нужно говорить моей матери.

— Все нормально, Эрик. У многих людей это вызывает неловкость, даже у меня иногда.

— Мэгги, могу я спросить у тебя кое о чем?

— Конечно.

Он помолчал в нерешительности.

— Нет, пожалуй, лучше не надо.

— Нет, продолжай. Что?

— Мне любопытно, вот и все. Это... ну... — Пожалуй, это был грубый вопрос, но он не смог удержаться и задал его. — Почему ты позвонила?

Этот вопрос ее тоже встревожил, но после секундного молчания она смогла сказать то, что следовало.

— Не знаю. Только, чтобы сказать «привет».

После двадцати трех лет, только чтобы сказать «привет»? Это казалось странным, если нет другого разумного объяснения.

Она заторопилась.

— Ну... сейчас уже поздно, и, наверное, тебе нужно рано вставать. Суббота в Дор... Я хорошо это помню. Кругом множество туристов, и все они, вероятно, желают поехать на рыбалку за лососем, правда? Слушай, не обижайся на меня за то, что разбудила тебя, и, пожалуйста, извинись перед своей женой. Я знаю, что тоже ее разбудила.

— Нет проблем, Мэгги. Эй, я очень рад, я имею виду, что ты позвонила.

— И я тоже.

— Ну... — Эрик запнулся, чувствуя себя неловко из-за не слишком удачной фразы, которую собирался произнести, но в конце концов решился: — В следующий раз, когда приедешь, позвони нам. Я буду рад познакомить тебя с Нэнси.

— Обязательно. И передай от меня привет твоей маме и Майку.

— Хорошо.

— Ну, до свидания, Эрик.

— До свидания.

На линии сразу же раздался щелчок, но Эрик, озадаченный, долго еще сидел, уставившись на трубку.

Что за черт?

Он положил трубку и поставил телефон на кухонный стол. В одиннадцать часов ночи, через двадцать три года звонит Мэгги. Зачем? Он скользнул рукой под эластичный пояс трусов и почесал живот. Затем открыл холодильник и остановился, холодный воздух обдувал его обнаженные ноги. В голове вертелся вопрос «зачем?», и поселилось сомнение.

Только чтобы сказать «привет», объяснила она, но прозвучало это неубедительно.

Он вынул бутылку апельсинового сока, откупорил ее и жадно выпил половину прямо из бутылки. Вытерев рот тыльной стороной ладони, он продолжал стоять, сбитый с толку, в клине света, льющегося из открытого холодильника. Он, вероятно, никогда не узнает истинную причину. Одиночество, может быть. Больше ничего.

Он поставил сок назад, выключил на кухне свет и вернулся в спальню.

В комнате горел свет. Нэнси сидела, положив ногу на ногу, в атласном халате персикового цвета и маленьких трусиках. Ее стройные ноги блестели в свете лампы.

— Ну, это заняло порядочно времени, — заметила она сухо.

— Чертовски неожиданно для меня.

— Мэгги Пиерсон?

— Да.

— Что она хотела?

Он упал на кровать, обхватил ее бедра и поцеловал ее левую грудь над соблазнительным краем кружева персикового цвета.

— Моя родная, ну что ты?

— Эрик! — ухватив прядь волос, она приподняла его голову. — Что ей было нужно?

Он пожал плечами.

— Черт меня побери, если я знаю. Она сказала, что говорила с Бруки, та дала ей номер моего телефона и предложила позвонить. Я не понял зачем.

— Бруки?

— Гленда Кершнер. Ее девичья фамилия Холбрук.

— О, жена сборщика вишни?

— Да. Они с Мэгги были лучшими подругами в школе. Мы все были друзьями, целая компания.

— Это не ответ на мой вопрос. Как твоя старая приятельница может звонить тебе посреди ночи?

Слегка коснувшись ее коленей, он самодовольно улыбнулся, глядя ей в лицо.

— Ревнуешь?

— Просто любопытно.

— Ну, я не знаю. — Он поцеловал ее в губы. — У нее муж умер. — Он поцеловал ее в шею. — Она одинока. Вот и все, что я смог понять. — Он поцеловал ее грудь. — Она просила, чтобы я извинился от ее имени за то, что она разбудила тебя. — Он куснул ее сосок, через шелковую ткань.

— Где она живет?

— В Сиэтле. — Слово прозвучало невнятно, заглушённое шелком.

— О... в таком случае... — Нэнси плавно опустилась на спину и потянула его на себя, сцепив свои руки и лодыжки у него за спиной. Они целовались, долго и лениво, покачиваясь, не разжимая объятий. Когда он поднял голову, она посмотрела в его глаза и сказала: — Я скучаю по тебе, когда уезжаю, Эрик.

— Тогда перестань ездить.

— И что делать?

— Веди для меня деловые книги, открой модную лавку и продавай все ваши фантастические косметические средства туристам здесь, в Рыбачьей бухте... — Он замолчал, потом добавил: — ...Веди домашнее хозяйство и нарожай кучу детенышей. — «Или хотя бы одного». Но он знал, что с этим лучше не приставать.

— Эй, — окликнула она его, — у нас здесь начинается кое-что интересное. Давай не будем портить это старым разговором.

Она притянула его голову, привлекла его язык в свой рот и превратилась в агрессора, срывающего с него трусы, переворачивающего его на спину и выскальзывающего из своего немногочисленного белья. Она была искусна, очень искусна и, безусловно, соблазнительна. Она воспринимала свою соблазнительность как некий жизненный уклад, так некоторые жены воспринимают ежедневную домашнюю работу, отдавая ей много времени и энергии, выделяя на это определенное время в своем графике.

Боже, Нэнси была прекрасным созданием! Когда она оставляла свои служебные обязанности и соблазняла его, он восхищался ею — ее смуглой тонкой кожей, неправдоподобно молодой для женщины тридцати восьми лет, кожей, за которой она ухаживала дважды в день с помощью дорогостоящего французского косметического препарата, который сама и рекламировала; ее ногтями, профессионально ухоженными и искусственно удлиненными, покрытыми блестящим малиновым лаком; ее волосами, которые сейчас были цвета темного красного дерева и блестели благодаря специальным добавкам, полученным ею от очень дорогой косметички в одном далеком городе, где Нэнси была на прошлой неделе. «Орлэйн» оплачивала лицензии на продажу своих товаров и бесплатно выдавала их ей в неограниченном количестве с условием, что Нэнси отработает их стоимость как ходячая реклама. Ее компания получала приличные деньги с помощью Нэнси Макэффи. Она была самой красивой женщиной из всех, кого он знал. Нэнси провела длинным ногтем по его губам и запустила палец ему в рот. Он слегка укусил его, затем, все еще лежа под ней, потянулся, чтобы погладить по волосам.

— Мне нравится новый цвет, — пробормотал он, запустив пальцы в ее волосы, собрал их, поднял вверх и отпустил. Ее волосы были жесткими, как лошадиный хвост, толстыми и здоровыми. Днем она и впрямь стягивала их на затылке в хвост, закрепляя его на голове с помощью шестидолларовой заколки-пряжки. Вечером они прядями обрамляли ее широкие скулы, делая похожей на Клеопатру.

Она села на его живот, стройная, обнаженная, потряхивая головой, пока волосы не упали на глаза, и сжимая свои пальцы в волосах на его груди, как дремлющая кошка.

— Морис сделал это... в Чикаго.

— Морис, гм?

Она тряхнула головой еще раз и дразняще улыбнулась, лаская его с закрытыми глазами.

— Мм-гмм...

Его руки опять коснулись ее бедер.

— Ты знаешь, что это неправдоподобно.

— Почему?

Она прочертила едва различимую белую линию на его теле, от горла вниз, к талии, и наблюдала, как восстанавливается естественный цвет.

— Ты просыпаешься посреди ночи, а выглядишь так, будто только что поднялась с кресла Мориса.

Линии ее бровей чуть поднимались вверх, а ресницы вокруг темно-карих глаз были густыми и черными. Давно, когда она только училась своему ремеслу, она рассказала ему интересную вещь: большинство людей рождается с одним рядом ресниц, и лишь некоторых природа награждает двумя. У Нэнси были удивительные глаза. Губы тоже.

— Иди сюда! — потребовал он, грубо схватил ее под мышки и наклонил вниз. — У нас в запасе пять дней, чтобы наверстать упущенное.

Эрик аккуратно перевернул ее и, скользнув рукой между ног, коснулся ее влажной и набухшей от желания плоти. Он ощутил прикосновение ее холодной руки, обхватившей его, и, наконец, задрожал от ее первого толчка. Они знали присущий друг другу сексуальный темперамент, знали, в чем каждый из них нуждается, чего хочет и что любит больше всего.

Но в тот момент, когда он вытянулся, чтобы войти в нее, она отодвинула его, прошептав:

— Подожди, любимый.

— Неужели ты не можешь забыть об этом даже сейчас?

— Не могу. Это очень рискованно.

— Ну и что? — Он продолжал вовлекать ее в игру, слегка поглаживая и осыпая поцелуями лицо. — Используй возможность, — бормотал он около ее губ. — По-твоему, наступит конец света, если ты забеременеешь?

Она фыркнула, куснула его за подбородок и повторила:

— Я сейчас.

Затем высвободилась и направилась по ковру к ванной.

Он вздохнул, перевернулся на спину и закрыл глаза. Когда! Однако он знал ответ. Никогда. Она баловала свое тело не столько для блага косметической фирмы «Орлэйн», не столько для него, сколько для себя. Она боялась подвергать риску это совершенство. Сегодня ночью он воспользовался случаем, чтобы затронуть эту тему. Чаще всего, когда он упоминал о том, чтобы завести ребенка, она возмущенно вставала и находила в комнате нечто, что занимало ее внимание. Потом, в оставшиеся дни их совместных уик-эндов отношения бывали натянутыми. Поэтому он научился не приставать к ней с этим. Но годы шли. В октябре ему исполнился сорок один; еще года два, и он будет слишком стар, чтобы хотеть обзавестись детьми. Ребенку нужен не старый отец, вялый и слабый, а такой, который мог бы принять участие в потасовке или борьбе.

Эрик отдался давним воспоминаниям, когда парил над головой отца, сидя на его широкой ладони, сложенной в форме чаши, и чайки кружили над их головами.

— Видишь тех птичек, сынок? Следуй за ними, и они расскажут тебе, где найти рыбу.

И, словно по контрасту вспомнилось, как он, его братья и сестра стояли вокруг кровати, когда отец умер, и слезы текли по их лицам, когда один за другим они целовали его безжизненную щеку, затем щеку мамы, перед тем как оставить ее с ним наедине.

Больше всего на свете он любил семью.

Матрац прогнулся, и Эрик открыл глаза.

Нэнси возвышалась над ним, стоя на коленях.

— Привет, я вернулась.

Они занялись любовью, умело, как по книге. Были изобретательны и подвижны. Испробовали три различных позы. Выражали словами свои желания. Эрик испытал один оргазм, Нэнси — два. Но когда все закончилось и мрак окутал комнату, он лежал, глядя в потолок, и размышлял о том, каким же пустым может быть этот акт, когда не используется по своему прямому назначению.

Нэнси устроилась рядом, забросила на него руку и ногу и попыталась искусно завлечь его в объятия. Она взяла его руку и положила на свою талию.

Но он не захотел обнять ее.

Утром Нэнси встала в пять тридцать, а Эрик — без четверти шесть, в то время, когда ванна уже освободилась. Он подумал, что Нэнси, должно быть, последняя женщина в Америке, которая до сих пор пользуется туалетным столиком. Ей никогда не нравился их дом, построенный еще в 1919 году. Она въехала в него под давлением, недовольная тем, что кухня мала, штепсельные розетки устарели, а ванная просто смешна. Поэтому в спальне появился туалетный столик.

С круглым зеркалом, окруженным лампами, он стоял между окнами.

Пока Эрик принимал душ и одевался, Нэнси проделала утреннюю процедуру сохранения красоты: баночки, тюбики, бутылочки, палочки; желе и лосьоны, аэрозоли для волос и кремы; фен и бигуди, различные щетки для волос и зажимы. Хотя он никогда не понимал, как подобное занятие может отнимать у нее час с четвертью, он достаточно часто наблюдал за ней, чтобы знать это. Для Нэнси данный косметический ритуал был столь же глубоко укоренившимся, как и диета; и то и другое она выполняла механически, считая совершенно немыслимым появиться даже в собственном доме за завтраком без того, чтобы выглядеть столь же безупречно, как если бы она летела в Нью-Йорк для встречи с руководством «Орлэйна».

Пока Нэнси сидела перед зеркалом, Эрик прошелся по спальне, слушая по радио прогноз погоды, надел белые джинсы, белые носки и небесно-голубой пуловер с эмблемой компании, корабельным штурвалом и ее названием, вышитыми на нагрудном кармане. Зашнуровывая кроссовки, он спросил:

— Принести тебе чего-нибудь из булочной?

Она подкрашивала тонким золотисто-каштановым карандашом ресницы на нижних веках.

— Ты ешь слишком много мучного. Тебе нужно заменить хлеб пшеничными зернами.

— Это моя единственная слабость.

Наблюдая, как он выходит из комнаты, она испытывала чувство удовлетворения. Он сохранил худобу и привлекающую внимание красоту. Он был недоволен тем, как прошла ночь, и это беспокоило ее. Она желала удовлетворения и для него, и для себя. И она никак не могла понять, что еще ему нужно.

На кухне он включил кофеварку и задержался у окна, разглядывая город и воду. Внизу Мэйн-стрит, дальше, на расстоянии приблизительно квартала, вырисовывался контур береговой линии гавани Рыбачьей бухты, которая в это утро была окутана розоватой дымкой, отчего парк, расположенный дальше, к северу, плохо просматривался. У городских доков неподвижно стояли виндсерферы. Их мачты прокалывали густой туман, висевший над верхушками деревьев и крышами учреждений вдоль Мэйн-стрит. Он знал эту улицу и здания, стоявшие на ней, так же хорошо, как и воды бухты, которая простиралась от величественной старинной гостиницы «Белая чайка» на западном конце до бойкого Топа Хилл Шопса на восточном. Ему были знакомы и люди, которые приветливо махали, увидев его проезжающий мимо пикап. Еще он знал время, в которое ежедневно прибывала на почту корреспонденция (между одиннадцатью и двенадцатью), и сколько церквей в городе, и кто к какому приходу принадлежит. Эти несколько первых минут на улице были самыми лучшими; пытаясь угадать, какая будет погода, он бросил взгляд на воду и на восточную часть неба над деревьями, теснившими город, прислушиваясь, как воркует черный голубь на проводе неподалеку, вдохнул запах гигантского кедра за домом и аромата свежего хлеба, поднимавшийся от пекарни у подножия холма.

Почему Мэгги Пиерсон позвонила мне через двадцать три года?

Эта мысль возникла неизвестно откуда. Пугаясь ее, Эрик трусцой спустился с холма, поприветствовал Пита Нельсона через заднюю дверь пекарни, когда пробегал мимо, и обошел здание. Это было прелестное местечко в глубине улицы. Перед булочной раскинулась лужайка с зеленой травой, возле крыльца с белыми перилами были разбиты клумбы с яркими цветами. Войдя, Эрик кивнул двум ранним туристам, поздоровался с очаровательной молоденькой дочкой Хокинса, стоявшей за прилавком и спросил ее о матери, которая перенесла операцию на желчном пузыре. Затем обменялся шутками с Питом, высунувшим голову из задней комнаты, и с Сэмом Эллерби, который набирал в специальный лоток разные булочки и хлеб для ресторана «Летний сезон», расположенного на Спрюс-стрит, двумя кварталами дальше.

Эрик любил этот ритуальный поход в булочную так же, как Пит Нельсон свои кондитерские изделия. Он вернулся на холм в веселом настроении, неся белый пакет из вощеной бумаги, быстро вбежал в дом и налил две чашки кофе, как раз тогда, когда Нэнси входила на кухню.

— Доброе утро, — сказала она впервые в этот день. (Для Нэнси утро никогда не бывало добрым, пока она не завершала свой косметический ритуал.)

— Доброе утро.

На ней была льняная юбка цвета слоновой кости и свободного покроя блузка с опущенными плечами, огромными рукавами и воротником-стойкой, расписанная крошечными зелеными и пурпурными кошками. Кто, кроме Нэнси, мог надеть на себя пурпурных и зеленых кошек и тем не менее выглядеть элегантно? Даже ее красный плетеный пояс с пряжкой размером с колпак автомобильного колеса на ком-то другом выглядел бы просто по-дурацки. Но у его жены было чувство стиля, а также доступ в залы большинства модных магазинов Америки, торгующие со скидкой. Любая комната, куда входила Нэнси Макэффи, тускнела при ее появлении.

Наблюдая, как она идет по кухне в красных туфлях, рассматривая ее волосы, собранные в низкий хвост, глаза, подведенные тушью и тенями, ее губы, накрашенные одним цветом, с контуром другого оттенка, Эрик прихлебывал свой кофе и ухмылялся.

— Спасибо, — Она приняла чашку, которую он ей протянул, и осторожно глотнула. — Ммм... ты выглядишь так, будто у тебя хорошее настроение.

— Да.

— Что означает эта улыбка?

Прислонившись к буфету, он ел жирный глазированный пирожок, время от времени делая глоток кофе.

— Просто пытаюсь представить, как бы ты выглядела с силиконовой грудью, в слаксах и бигуди по утрам.

— Не подавись. — Она подняла одну бровь и самодовольно улыбнулась. — Видел кого-нибудь в булочной?

— Двух туристов, Сэма Эллерби, дочку Хокинса и Пита, высунувшего голову из кухни.

— Есть еще новости?

— Не-а.

Он облизал пальцы и допил кофе.

— Что ты собираешься сегодня делать?

— Еженедельные отчеты о торговых сделках, что же еще? Замечательное занятие, если бы не жуткое количество бумажной работы.

«И поездок», — подумала он. После целых пяти дней, проведенных в дороге, она тратит шестой, а часто и половину седьмого дня, выполняя бумажную работу — она была дьявольски усердным работником, тут ничего не возразишь. Но она любила шик, который ассоциировался у нее с такими магазинами, как «Боуит Теллер», «Неймэн-Маркус» и «Россо Альто-белли» — все это были ее клиенты. А если из-за работы поездка затягивалась, она воспринимала это спокойно.

Нэнси получила работу в «Орлэйн», когда они вернулись в Дор-Каунти, и Эрик думал, что она откажется от предложения, останется дома и будет рожать детей. Но вместо этого она стала тратить больше времени, чтобы сохранить эту работу.

— Как ты? — поинтересовалась она, надев очки и просматривая газету.

— У нас с Майком весь день заполнен. Выводим три группы.

Он сполоснул чашку, поставил ее в мойку и надел белую шкиперскую фуражку с блестящим черным козырьком.

— Значит, ты будешь дома не раньше семи?

— Вероятно, да.

Она взглянула на него сквозь стекла огромных очков в роговой оправе.

— Постарайся вернуться пораньше.

— Я не могу обещать.

— Просто постарайся, ладно?

Он кивнул.

— Ну, мне лучше приняться за работу, — сказала Нэнси, складывая газету.

— Мне тоже.

С чашкой кофе и стаканом сока в руках она коснулась своей щекой щеки Эрика.

— До вечера.

Она направилась в свой кабинет на первом этаже, а Эрик вышел из дома и, пройдя короткий отрезок тротуара, остановился у гаража, обшитого вагонкой. Он поднял дверь рукой, мельком взглянул на респектабельную «ауру» серо-стального цвета и забрался в ржавый «форд»-пикап, который двадцать лет назад был белым и не нуждался в проводе для закрепления выхлопной трубы. Это устройство приводило Нэнси в смятение, но Эрик все больше любил свою Старую Суку, как он шутливо ее называл. Двигатель был все еще надежен; название компании и номер телефона на дверях до сих пор оставались четкими; а кресло водителя — по прошествии стольких лет — приобрело такую же форму, как и его задница.

Повернув ключ, Эрик пробормотал себе под нос:

— Ну, Старая Сука, вперед!

Она обнадеживающе отреагировала, и не прошло и минуты, как старый шестицилиндровый двигатель, загромыхав, ожил.

Эрик нажал на газ, улыбнулся, дал задний ход и выехал из гаража. Дорога из Рыбачьей бухты к Гиллз-Рок занимала девятнадцать красивейших, как считал Эрик, миль мироздания, вместе с Зеленой бухтой, периодически возникающей слева, фермами, фруктовыми садами и лесами справа. За Рыбачьей бухтой после Мэйн-стрит, обрамленной с обеих сторон цветами, дорога поднималась вверх, затем делала поворот и ныряла в коридор между стенами густого леса, далее, мимо частных коттеджей и мест для отдыха, шла на северо-восток, время от времени петляя к берегу: У живописного поселка Эфрейм с двумя белыми церковными колокольнями, отражающимися в зеркальной поверхности Орлиной гавани; у Сестринского залива, где на крыше ресторана Эла Джонсона уже паслись его любимые козы; у залива Эллисон с панорамным видом, открывающимся с холма за гостиницей «Великолепный Вид» и, наконец, у Гиллз-Рок, где воды озера Мичиган встречались с водами Зеленой бухты и создавали опасные течения, из-за которых эта зона получила свое название — Край Могилы.

Эрик часто задавал себе вопрос, почему город и скала названы по имени давно забытого Илайеса Гилла, тогда как Сиверсоны поселились там раньше, и жили дольше, и обитают до сих пор. Почему, черт возьми, если имя Гилл исчезло из налоговых ведомостей района и из телефонной книги? А недвижимость Сиверсонов продолжает жить. Дед Эрика построил ферму на утесе над заливом, а отец построил дом, скрытый под кедрами близ гавани Хеджихог, а они с Майком занимались лодочным чартерным бизнесом, чтобы обеспечить достойную жизнь двум семьям, а точнее — трем, если считать Ма.

Гиллз-Рок можно было вообще не называть городом. Он представлял собой лишь небольшую кучку поврежденных бурями строений, протянувшихся вдоль юго-восточной стороны гавани, делая ее похожей на щербатую улыбку. Ресторан, магазин сувениров, лодочная пристань и дом Ма являлись основной преградой для деревьев, не дающей им расти у самой кромки воды. Среди деревьев были разбросаны более мелкие постройки и обычное имущество рыболовной общины — лодочные трейлеры, лебедки, бензиновые насосы и спусковые салазки, в которых большие лодки ставят в сухой док на зиму.

Свернув на подъездную аллею, машина поехала вниз по крутому склону и затряслась на каменистой земле. Между участками гравия, среди скопления хижин около дока беспорядочно росли клены и кедры. За крышей домика, где чистили рыбу, уже виднелись чайки, которые, падая, расчерчивали зеленые берега белыми полосками. В воздухе висел дым, тянувшийся из домика, где коптили рыбу. Все вокруг пропитывали вездесущие запахи гнилого дерева и рыбы. Остановившись под своим любимым сахарным кленом, Эрик заметил, что сыновья Майка, Джерри Джо и Николас, были уже на борту «Мэри Диар» и «Голубки»: чистили палубы, замораживали холодильники для рыбы и размещали продовольствие. Так же, как он и Майк, мальчики выросли у воды и начали выходить в плаванье, как только их руки достаточно окрепли, чтобы держаться за перила. В свои восемнадцать и шестнадцать лет Джерри Джо и Николас были ответственными знающими помощниками.

Захлопнув дверцу грузовика, Эрик помахал мальчикам и направился к дому.

Он вырос в этом доме и не задумывался над тем, что тот стал еще и офисом. Входная дверь могла быть в это время закрыта, хотя ее никогда не запирали; уже без пяти семь Эрик увидел, что она раскрыта настежь и подперта упаковкой из шести банок кока-колы. На стенах офиса, обитых панелями из сучковатой сосны, висели искусственные приманки, блесны, репелленты для отпугивания насекомых, приемно-передающая радиоустановка, бланки разрешения на рыбную ловлю, карты Дор-Каунти, рыболовные сачки, два чучела лосося и дюжина фотографий туристов с призовыми уловами. На одной вешалке болтались желтые непромокаемые плащи для продажи, на другой — радуга спортивных хлопчатобумажных маек с надписью «ЧАРТЕРНОЕ РЫБОЛОВСТВО СИВЕРСОНОВ, ГИЛЛЗ-РОК». На полу стояли упаковки с прохладительными напитками, а на карточном столике в углу — кофейник на двадцать пять чашек для клиентов.

Пройдя за стойку с устаревшим латунным кассовым аппаратом, Эрик направился через узкую дверь в комнату, бывшую когда-то боковой террасой. Теперь там размещался запас пенополистироловых охладителей и морозильник.

Другая дверь в дальней части террасы вела в кухню.

— Доброе утро, Ма, — сказал он, входя.

— И тебе доброе утро.

Он потянулся к буфету за большой белой чашкой и налил себе кофе из облупленной эмалированной кружки, стоявшей на обшарпанной газовой плите — той же самой, что появилась здесь, когда он был еще мальчиком. Ее решетки стали толстыми от жира, а стена за плитой покрылась желтыми пятнами. Но Ма была плохой хозяйкой, за одним исключением: дважды в неделю она пекла хлеб, отказываясь от покупного, и заявляла:

— Эта штука убьет тебя!

В это утро она замешивала тесто для хлеба на старом раздвижном столе, покрытом голубой клеенкой, с которой у Эрика были связаны замечательные воспоминания. Это была единственная новая вещь после 1959 года, когда убрали древний деревянный ледник и Ма купила холодильник «Гибсон», который превратился теперь в пожелтевший реликт, но все еще продолжал работать.

Ма никогда ничего не выбрасывала, используя для домашних нужд. На ней был ее обычный костюм — голубые джинсы и облегающая футболка цвета морской волны, что делало ее похожей на дымовую трубу. Анна Сиверсон любила футболки с надписями. Сегодня она носила на себе слова: «Я СДЕЛАЮ ЭТО С БОЛЕЕ МОЛОДЫМ МУЖЧИНОЙ», рисунок пожилой женщины и молодого мужчины, который ловит рыбу. Ее тугие локоны цвета никеля сохраняли форму палочек для домашнего перманента, на носу сидели очки, почти такие же старые, как и «Гибсон», с такими же пожелтевшими стеклами.

Повернувшись с чашкой в руке, Эрик наблюдал, как она идет к буфету, чтобы вытащить противни для хлеба.

— Как ты сегодня? — спросил он.

— А?

— Мерзко, да?

— Ты пришел сюда, чтобы попить кофе и меня расстроить?

— Ну что ты такое говоришь? — Он посмотрел в чашку. — Такой кофе отпугнет даже водителей грузовиков.

— Иди попей в офисе подкрашенную водичку.

— Ты же знаешь, я терпеть не могу картонные чашки, они ненастоящие.

— Тогда пей кофе дома. Или твоя жена не знает, как его варить? Она добралась до дома прошлой ночью?

— Да. Около десяти.

— Ха.

— Ма, не заводи меня.

— Прекрасный образ жизни — ты живешь здесь, а она — по всем штатам. — Она намазала жиром противень для хлеба и задела им стол. — Если бы я попыталась сделать что-нибудь подобное, твой отец притащил бы меня домой за волосы.

— У тебя для этого не хватило бы волос. Между прочим, что ты с ними сотворила? — Он сделал вид, будто внимательно изучает ее жуткие плотные завитки.

— Ходила прошлым вечером к Барбаре, и она меня накрутила.

Барбара была женой Майка. Они жили в лесу, в пятидесяти футах от береговой линии.

— Такое впечатление, будто их серьезно повредили.

Она шлепнула Эрика противнем, затем уложила каравай.

— У меня нет времени возиться с прической, и ты это знаешь. Ты завтракал?

— Да.

— Чем? Глазированными пирожками?

— Ма, ты опять вмешиваешься не в свое дело.

Она засунула каравай в духовку.

— Для чего же еще нужны матери? У Господа нет такой заповеди «не вмешивайся» — вот я и вмешиваюсь. Для того и существуют матери.

— А я думал, что они существуют для продажи лицензий на рыбную ловлю и оформления чартерных заказов.

— Если хочешь, съешь остатки колбасы.

Она кивнула на сковородку, стоявшую на плите, и принялась счищать муку с клеенки и с рук.

Он поднял крышку и нашел две почти остывшие польские колбаски для него и для Майка, взял одну и начал есть, нагнувшись над плитой.

— Ма, ты помнишь Мэгги Пиерсон?

— Конечно, я помню Мэгги Пиерсон. Почему ты заговорил о ней?

— Она звонила мне сегодня ночью.

Впервые с того момента, как он вошел в комнату, мать прервала свои занятия. Она повернулась от раковины и посмотрела на сына через плечо.

— Она звонила тебе? Для чего?

— Только для того, чтобы сказать «привет».

— Она ведь живет где-то на западе, да?

— В Сиэтле.

— Она позвонила тебе из Сиэтла только для того, чтобы сказать «привет»?

Эрик пожал плечами.

— Она вдова, не так ли?

— Да.

— Ах, вон оно что.

— Что ты имеешь в виду?

— Она была в тебя влюблена. Она возвращается в прошлое, вот что она делает. Вдовы всегда так поступают, когда им нужен мужчина.

— О, Ма, какого черта! Нэнси была как раз рядом, когда она позвонила.

— Когда кто позвонил? — прервал их Майк, вклиниваясь в разговор. Он был на два года старше брата, на тридцать фунтов тяжелее и носил густую темную бороду.

— Его давняя страсть, — ответила Анна Сиверсон.

— Она не моя давняя страсть!

— Кто? — повторил Майк, направляясь прямо к буфету за кофейной чашкой и наполняя ее у плиты.

— Дочь Пиерсона, та самая, с которой он занимался кое-чем на задней терраске, когда думал, что мы уже спим.

— О, черт, — простонал Эрик.

— Мэгги Пиерсон? — приподнял Майк брови.

— Дочь Веры и Лироя Пиерсонов — ты должен ее помнить, — пояснила Анна.

Пробуя губами дымящийся кофе, Майк ухмыльнулся брату:

— Что за вздор! Вы с голубкой Мэгги в школьные времена использовали эту старую кушетку для того, чтобы познакомиться поближе?

— Поскольку вам обо мне все известно, то я собираюсь прекратить этот базар и не желаю больше с вами говорить.

— Так что ей было нужно? — Майк нашел оставшуюся колбаску и подкрепился.

— Не знаю. Она общалась с Глендой Холбрук и просто... — Эрик пожал плечами. — Позвонила, вот и все. Сказала «привет», спросила, как дела, женат ли, есть ли у меня дети, — вот и все.

— Вынюхивает, — опять влезла в разговор Анна, стоя спиной к сыновьям возле раковины.

— Ма!

— Да, я уже слышала. Только для того, чтобы сказать «привет».

— Она передавала привет и вам обоим тоже, но я не знаю, черт меня подери, зачем.

— Ммм... чего-то здесь не хватает, — размышлял Майк.

— Ну, когда ты поймешь, в чем дело, я надеюсь, ты позволишь узнать и мне, — сказал Эрик насмешливо.

Из офиса донеслось потрескивание радио и послышался голос Джерри Джо:

— «Мэри Диар» — базе. Ты там, бабушка?

Эрик вышел ответить.

— Это Эрик. Иди вперед, Джерри Джо.

— Доброе утро, капитан. Наша семичасовая смена находится здесь. Только что послали сообщение в офис. Нам с Ником может понадобиться некоторая помощь здесь, внизу.

— Будьте там наготове.

Эрик бросил взгляд в открытую дверь офиса и увидел группу мужчин. Они шли по асфальту от дока, затем повернули к офису Ма для регистрации, оплаты и покупки лицензии. Вдали он увидел Тима Руни, матроса, направляющего закрепленную лодку на сходню, в то время, как пикап и другую лодку как раз подтаскивали на стоянку.

Выключив микрофон, Эрик позвал:

— Ма? Майк? Клиенты наступают со всех сторон. Я иду к лодке.

Ровно в семь тридцать утра двигатели «Мэри Диар», ожив, зафыркали. Джерри Джо освободил швартовые и прыгнул на борт, когда Эрик дернул за шнур, и тишину расколол продолжительный оглушающий гудок. Двигатели «Голубки» тоже набрали обороты. Майк ответил таким же гудком.

Огромный деревянный штурвал вздрогнул под руками Эрика, когда он медленно начал выплывать из гавани Хеджихог.

Это время дня Эрик любил больше всего: раннее утро, солнце, встающее у него за спиной, клочья пара, поднимающиеся от воды, которые разделялись и закручивались, когда сквозь них пробиралась лодка; а над головой — эскорт из чаек, пронзительно и громко кричащих, с белыми головами, поблескивающими на солнце; и на западе — Дор-Блафф, круто и зелено возвышающийся над лиловым горизонтом.

Он направил нос лодки на север, оставляя позади запахи залива — влаги, леса и рыбы — ради свежести открытой воды. Включив глубиномер, он снял с потолка радиомикрофон.

— Это «Мэри Диар» на десятке. Кто там сегодня?

Спустя мгновение ответил голос:

— Это «Русалка» с Тейбл Блафф.

— Привет, Рог, повезло сегодня?

— Пока нет, но мы их замечаем на пятидесяти пяти футах.

— Еще кто-нибудь плавает?

— «Моряк» направляется к острову Вашингтон, но попал в густой туман, поэтому держит курс на восток.

— Пожалуй, я отправлюсь к Дор-Блафф.

— Лучше всего. Не действуй в округе.

— На какой глубине вы идете?

— У меня глубина небольшая — что-то около сорока пяти.

— Тогда мы попытаем счастья чуть глубже. Спасибо, Рог.

— Желаю удачи, Эрик.

Среди проводников Дор-Каунти было принято щедро делиться информацией, чтобы каждая рыбалка становилась обильной, а рейсы удачными и рыбаки возвращались обратно.

Эрик еще раз позвонил.

— «Мэри Диар» — базе.

Послышался голос Ма, скрипучий и хриплый:

— Вперед, Эрик.

— Выхожу к Дор-Блафф.

— Я слышу тебя.

— Увидимся в одиннадцать. И чтобы хлеб был уже готов, хорошо?

Микрофон затрещал, Ма фыркнула от смеха:

— Ладно, щенок. База отключается.

Повесив микрофон, Эрик улыбнулся Джерри Джо через плечо и попросил:

— Постой здесь, пока я займусь лесами.

Следующие полчаса он был занят тем, что насаживал на удочки и спиннинги блестящие искусственные наживки, закреплял снасти специальными приспособлениями на корме, высчитывал время хода лесы во время травления, устанавливая таким образом глубину. Он спустил лесы, которые контролировались радарным устройством, чтобы следить на экране за попавшейся рыбой и непрерывно наблюдать за спиннингами, установленными вдоль боковых и задних перил. Все это время он шутил со своими клиентами, знакомясь с новичками, а с теми, кто уже бывал с ним, вновь вспоминал прошлые уловы, очаровывая всех, вызывая у них желание вернуться сюда опять.

Он был хорошим знатоком своего дела и общительным человеком. Когда первая рыба попалась на крючок, его собственное воодушевление усилило волнение других при виде согнутой удочки. Эрик вытащил ее из опоры, опустил ниже, как предписывает инструкция, и передал худощавому лысому мужчине из Висконсина, затем торопливо застегнул вокруг его талии тяжелый кожаный пояс и начал выкрикивать указания, которые в прежние годы отдавал его отец:

— Не дергай назад! Держись ближе к перилам! — И к Джерри Джо: — Сбрось скорость, поворачивайся по кругу направо! Мы достанем его!

Он ругался и подбадривал одинаково привлекательно. Заняв место у рыболовного сачка и вытаскивая улов через перила, он волновался так, словно это был его собственный первый улов.

Он ловил рыбу в этих водах всю свою жизнь. Поэтому неудивительно, что улов оказался богатым: шесть лососей на шестерых рыбаков.

В одиннадцать он вернулся к причалу, взвесил рыбу и, напевая «Сиверсонс чартерс, Гиллз-Рок», выстроил рыбаков в ряд, сфотографировал вместе с добычей и выдал каждому по карточке. Затем выпотрошил рыбу, продал четыре охладителя и четыре пакета со льдом и отправился к Ма на обед.

К семи часам вечера он повторил ту же программу трижды. Насаживал приманку на лесы сорок два раза, встретил восемь новых клиентов и одиннадцать старых, помог им выгрузить на берег пятнадцать лососей и три форели, выпотрошил рыбу, и в это время он ухитрился вспоминать о Мэгги намного чаще, чем хотел бы. Удивительно, какие чувства может разбудить такой звонок — давние воспоминания, тоска по прошлому, вопросы типа «а что было бы, если?».

Поднимаясь по склону к дому Ма, и сейчас, и в прошлый раз он думал о Мэгги. Он посмотрел на часы: семь пятнадцать. Нэнси, видимо, уже села ужинать, но у него были несколько иные планы. Прежде чем отправиться домой, Эрик собирался сделать один телефонный звонок.

Майк с мальчиками уже ушли. Когда Эрик вошел, Ма закрывала офис.

— Хороший день, — сказала она, выключая кофейник.

— Да.

Телефонный справочник Дор-Каунти находился на кухне. Он висел на грязной веревке под настенным телефоном возле холодильника. Найдя номер, Эрик понял, что Ма, вероятно, вот-вот войдет, однако решил не скрывать своих намерений и набрал номер. В трубке раздался гудок, и он оперся локтем на холодильник. Действительно, вошла Ма с кофеваркой и стала вытряхивать кофейную гущу в раковину, и в это время он услышал четвертый гудок.

— Алло? — произнес детский голос.

— Гленда дома?

— Минутку. — В трубке грохнуло.

Ребенок вернулся и сказал:

— Она спрашивает, кто это.

— Эрик Сиверсон.

— Хорошо, сейчас.

Он услышал громкий крик:

— Это Эрик Сиверсон! — И Ма, проходя в этот момент по кухне, прислушалась.

Через минуту Гленда взяла трубку:

— Эрик, привет! Легок на помине.

— Привет, Бруки.

— Она позвонила тебе?

— Мэгги? Да, что меня дьявольски удивило.

— Меня тоже. Я очень беспокоюсь за нее.

— Беспокоишься?

— Ну да, я имею в виду, черт возьми... а ты — нет? — Он задумался. — Она была подавлена?

— Да нет, она ничего такого не сказала. Мы просто, понимаешь, увлеклись.

— И она ничего не сказала о группе, в которой занимается?

— Что за группа?

— У нее скверно обстоят дела, Эрик, — призналась Бруки. — Год назад она потеряла мужа, ее дочь только что уехала в колледж. По всей видимости, она обсуждала свою ситуацию в группе психологической помощи, стремилась все преодолеть и смириться с тем фактом, что ее муж умер. Но в это время кто-то из группы пытался покончить с собой.

— Покончить с собой? — Локоть Эрика соскочил с холодильника. — Ты думаешь, она тоже может дойти до такого состояния?

— Не знаю. Мне известно лишь, что психиатр уверял ее, будто в таком угнетенном состоянии самое лучшее — позвонить старым друзьям и поговорить о прошлом. Вот она и позвонила нам. Мы ее лекарство.

— Бруки, я не знал. Если бы я знал... Но она ничего не сказала ни о психиатре, ни о лечении, вообще ни о чем. Она в клинике?

— Нет, она дома.

— Какое она произвела на тебя впечатление? Я хочу спросить, была ли она все время подавлена или... — Эрик обеспокоенно взглянул на Анну, которая прекратила свои занятия и стояла, наблюдая за ним.

— Не знаю. Я ее рассмешила, но вообще трудно сказать. А какое впечатление она произвела на тебя?

— Я даже не знаю. Прошло двадцать три года, Бруки. Довольно сложно понять, ведь я только слышал ее голос. Я ее тоже рассмешил, но... Черт, если бы она хоть что-нибудь рассказала.

— А ты не можешь выбрать время и позвонить ей, сейчас или как-нибудь попозже. Я думаю, это ей помогло бы. Я уже поговорила с Фиш, Лайзой и Тэйни. Мы собираемся звонить ей по очереди.

— Прекрасная мысль. — Эрик задумался на пару секунд и решился: — Бруки, у тебя есть ее телефон?

— Конечно. Ты приготовил карандаш?

Он быстро схватил карандаш, висевший на грязной веревке.

— Да, давай. — Под пристальным взглядом Ма он записал номер Мэгги на обложке телефонной книги среди дюжины разных каракулей. — 206-555-3404, — повторил он. — Спасибо, Бруки.

— Эрик?

— Да?

— Передай ей привет и скажи, что я помню о ней и скоро позвоню.

— Ладно.

— И передай привет своей маме.

— Ладно. Я сейчас в ее доме, Бруки.

— Пока.

Повесив трубку, Эрик встретился взглядом с Анной и почувствовал себя так, словно по нему галопом несется табун лошадей.

— Она занимается в группе психологической поддержки для людей, находящихся на грани самоубийства. Врач посоветовал ей позвонить старым друзьям. — Он перевел дыхание и обеспокоенно посмотрел на мать.

— Скверно, скверно.

— Она ничего мне не сказала, Ма.

— Это непросто — признаться в этом даже себе самому.

Эрик подошел к окну и уставился во двор, пытаясь представить себе Мэгги такой, какой помнил, — веселой девушкой, всегда готовой рассмеяться. Он долго стоял, переполненный тревогой, и обдумывал, что лучше сделать.

Наконец он повернулся к Анне. Эрику было сорок лет, но он нуждался в ее одобрении.

— Я должен позвонить ей, Ма.

— Конечно.

— Я побеспокою тебя, если позвоню отсюда?

— Давай звони, мне нужно принять душ. — Она бросила фильтр в кофейную гущу, подошла к сыну, крепко обняла его, что бывало нечасто, и грубовато-добродушно похлопала по спине. — Иногда, сынок, у нас нет выбора, — сказала она и оставила его одного в пустой кухне рядом с ожидающим телефоном.

Глава 3

На следующий день после беседы с Бруки и Эриком телефон Мэгги решил компенсировать свое обычное молчание. В первый раз он зазвонил в шесть утра.

— Привет, мам.

Мэгги быстро поднялась и посмотрела на часы.

— Кейти, у тебя все хорошо?

— У меня все прекрасно, и ты могла бы узнать это еще вчера, если бы твой телефон не был занят так долго.

— О, Кейти, прости. У меня были две замечательные беседы со школьными друзьями.

Она вкратце пересказала Кейти разговор с Бруки и Эриком, спросила, где та была, получила обещание позвонить вечером и попрощалась, не ощутив одиночества, которого ожидала.

Следующий звонок раздался, когда она побалтывала своим первым в тот день пакетиком чая. Звонила Нельда.

— Тэмми начинает выздоравливать, и доктор Фельдстейн говорит, что ей было бы полезно нас увидеть.

Мэгги приложила руку к сердцу, вздохнув:

— О, благодарю Бога! — День обещал быть радостным.

В половине одиннадцатого раздался следующий звонок, совсем неожиданный.

— Алло? — ответила Мэгги.

И услышала голос из прошлого:

— Мэгги, это Тэйни.

Подпрыгнув от удивления, Мэгги улыбнулась и обхватила трубку двумя руками.

— Тэйни... О, Тэйни, как ты? Боже, как приятно слышать твой голос.

Их разговор длился сорок минут. Затем прошло не больше часа, как Мэгги опять ответила на звонок. На сей раз она услышала писклявый голосок мышки из мультфильмов, не узнать который было невозможно.

— Привет, Мэгги. Узнаешь?

— Фиш? Фиш, это ты, да?

— Да, это рыбка[1].

— О, мой Бог, я не верю этому. Бруки звонила тебе, правда?

Когда позвонила Лайза, Мэгги почти не удивилась. Она красилась, собираясь в клинику, чтобы навестить Тэмми, когда телефон вновь зазвенел.

— Привет, подруга, — раздался мелодичный голос.

— Лайза... О, Лайза.

— Прошло много времени, не так ли?

— Слишком много. О, силы небесные... я не удивлюсь, если сейчас разрыдаюсь. — Она смеялась и плакала одновременно.

— Я сама немного обалдела. Как ты, Мэгги?

— А как бы чувствовала себя ты, если бы все четверо твоих самых дорогих старых друзей пришли на выручку сразу, как только ты позвонила? Я потрясена.

Через полчаса, когда они ударились в воспоминания и увлеклись, Лайза сказала:

— Мэгги, у меня есть идея. Ты помнишь моего брата Гари?

— Конечно. Он женат на Марси Крейг.

— Был. Они развелись более пяти лет назад. Так вот, на следующей неделе Гари женится второй раз, и я приеду в Дор на свадьбу. И у меня возникла мысль, а что, если бы ты выбралась домой, подъехали бы Тэйни и Фиш, и мы все вместе высадились бы у Бруки.

— О, Лайза, я не могу. — В голосе Мэгги звучала досада. — Это чудесно, но меньше чем через две недели я уже должна выйти на работу.

— Как раз получится короткое путешествие.

— Я боюсь, что оно окажется не столь коротким, а для начала такого семестра, как этот... Прости, Лайза.

— Черт подери. Вот досада-то.

— Я понимаю. Было бы, наверное, очень весело.

— Ладно, подумай все-таки. Даже если это будет всего лишь уик-энд. Как было бы здорово опять собраться вместе.

— Хорошо, — пообещала Мэгги, — подумаю.

И она думала по дороге в клинику — о Бруки, которая позвонила всем девочкам; о том, как все они после стольких лет разлуки забеспокоились и сразу связались с ней; и о том, что у нее за столь короткий срок появились такие радужные планы. Она размышляла о странных переменах в жизни и о том, как поддержка, только что оказанная ей, может дать ей надежду на эту перемену.

Без пяти три она сидела в комнате для отдыха блока интенсивной терапии клиники Вашингтонского университета, листая страницы журнала «Хорошая домашняя хозяйка», и ожидала, когда ее пригласят. Небольшой телевизор бормотал с полки на дальней стене. В углу у окна отец с двумя сыновьями ожидали известий о матери, перенесшей операцию по шунтированию. От ниши в стене из жаростойкого пластика «формайка» по комнате разносился крепкий запах кофе.

Быстро и бесшумно вошла медсестра, худенькая, симпатичная, в мягких белых туфлях.

— Миссис Стерн?

— Да? — Мэгги бросила журнал и вскочила.

— Вы можете войти и повидать Тэмми, но лишь на пять минут.

— Спасибо.

Мэгги не была готова к тому, что увидела в палате Тэмми. Много аппаратуры. Какие-то трубки и бутылочки; экраны, на которых высвечивались данные о состоянии организма; и тонкая, изможденная Тэмми, опутанная сетью проводов с датчиками. Ее глаза были закрыты, руки лежали запястьями вверх, все в фиолетовых синяках. Ее светлые волосы с абрикосовым оттенком, предмет ее гордости, за которыми она ухаживала с особой тщательностью и укладывала примерно в том же стиле, что и Кейти, были теперь похожи на птичье гнездо.

Мэгги некоторое время стояла около кровати, прежде чем Тэмми открыла глаза и увидела ее.

— Привет, малышка. — Мэгги нагнулась и коснулась губами щеки девушки. — Мы все очень беспокоимся за тебя.

Глаза Тэмми наполнились слезами, и она отвернулась.

Мэгги убрала ее волосы со лба.

— Мы очень рады, что ты осталась жива.

— Но мне так стыдно.

— Не надо. — Взяв в ладони лицо Тэмми, Мэгги осторожно повернула его к себе. — Ты не должна стыдиться. Смотри вперед, а не назад. Ты сейчас собираешься стать сильнее, а мы все будем действовать вместе, чтобы доставить тебе радость.

Слезы продолжали наворачиваться на глаза Тэмми, и она попыталась поднять руку, чтобы их вытереть. Рука, опутанная проводами, дрожала, и Мэгги, взяв салфетку из коробки, осторожно промокнула Тэмми глаза.

— Я потеряла ребенка, Мэгги.

— Я знаю, милая, я знаю.

Тэмми отвела взгляд, Мэгги коснулась ее виска.

— Но ты жива, и счастье, что все мы можем заботиться о тебе. Мы хотим видеть тебя опять здоровой и улыбающейся.

— Почему кто-то должен беспокоиться за меня?

— Потому что ты — это ты, ты личность, притом особенная. Ты столкнулась с такими жизненными обстоятельствами, которые помешали тебе реализовать себя. Каждый из нас, Тэмми, живет так же. Каждый из нас является ценностью. Можно тебе рассказать кое-что? — Тэмми опять повернулась к Мэгги, и та продолжала: — Вчера вечером мне было так плохо. Моя дочь уехала в колледж, и ты попала в клинику, и дом был таким пустым. Все казалось бессмысленным. Поэтому я позвонила одной моей старой школьной подруге, и знаешь, что случилось?

В глазах Тэмми появился проблеск интереса.

— Что?

— Она связалась с другими нашими подругами, и пошла эта удивительная цепная реакция. Сегодня мне позвонили три из них — замечательные старые подруги, которых я не слышала давным-давно. Люди, в которых я никогда не сомневалась, беспокоились обо мне и хотели, чтобы я была счастлива. Так будет и с тобой. Вот увидишь. Когда я собиралась выйти из дома, чтобы ехать к тебе, я уже не надеялась, что телефон перестанет звонить.

— Правда?

— Правда. — Мэгги улыбнулась и получила в ответ слабую улыбку. — А теперь послушай, малышка... — Она осторожно села, чтобы не повредить ни одной из пластиковых трубок. — Мне сказали, что я могу побыть здесь лишь пять минут, и я думаю, мое время закончилось. Но я приду опять. А ты пока подумай о том, что тебе принести, когда ты перейдешь в свою палату. Какие-нибудь напитки, журналы... Что ты хочешь?

— Я уже сейчас знаю.

— Так скажи.

— Не могла бы ты принести мне шампунь «Нексус» и восстановитель для волос? Больше всего мне хочется вымыть голову.

— Конечно. И фен, и щипцы для завивки. Мы сделаем тебе такую красоту, как у Тины Тернер.

Тэмми почти засмеялась.

— Мне очень нравятся вот эти ямочки. — Она поцеловала Тэмми в лоб и прошептала: — Мне пора уходить. Держись!

Выйдя из клиники, Мэгги ощутила, что ее переполняет оптимизм: если двадцатилетняя девушка просит принести ей шампунь, значит, опасность миновала. По пути она остановилась у дамского салона и купила для Тэмми то, что та просила. Войдя в дом, она прошла на кухню и услышала, что телефон снова звонит.

Она пересекла комнату, подняла трубку и, немного запыхавшись, ответила:

— Алло?

— Мэгги? Это Эрик.

Сюрприз застал ее врасплох. Она прижала бумажный пакет с шампунем к животу и стояла, лишившись дара речи целых пять секунд, прежде чем осознала, что должна как-то ответить.

— Эрик? Ну, небеса, вот это сюрприз!

— Как ты?

— Я? Немного запыхалась, но теперь все нормально. Я только что пришла.

— Я разговаривал с Бруки, и она рассказала мне об истинной причине твоего звонка.

— Истинной причине? — Мэгги медленно поставила пакет на буфет. — О, ты про мою депрессию?

— Я не мог понять этого прошлой ночью. Хотя чувствовал, что ты звонишь не только для того, чтобы сказать «привет».

— Мне сегодня намного лучше.

— Бруки сказала, что кто-то из твоей группы пытался покончить с собой. Я просто очень испугался — я имею в виду... — Он глубоко и шумно вздохнул. — Боже, я не знаю, что я имею в виду.

Мэгги коснулась трубки свободной рукой.

— О, Эрик, ты имеешь в виду, что я тоже могла находиться на грани самоубийства? Вот почему ты звонишь?

— Ну... я не знаю, что думать. Я просто, черт, не мог сегодня целый день опомниться, спрашивая себя, почему ты позвонила? В конце концов, я спросил у Бруки, и, когда она рассказала мне о том, что у тебя депрессия и ты лечишься, мое сердце сжалось. Мэгги, когда мы были молоды, ты всегда смеялась.

— Я не собиралась покончить с собой, даже не думала об этом. Ей-богу, Эрик. Это была молодая женщина по имени Тэмми, я только что навещала ее в клинике. И она тоже больше не собирается делать этого, мне даже удалось вызвать у нее улыбку, почти смех.

— Это радует.

— Прости, что я была не до конца искренней с тобой прошлой ночью. Может быть, я должна была бы сказать тебе, что занимаюсь в группе. Но, когда ты взял трубку, я почувствовала, что не знаю, как это описать. Думаю, я просто смутилась. С Бруки было немного легче, а с тобой... Получалось, будто я навязываюсь: позвонила через столько лет и жалуюсь на свои трудности.

— Навязываешься? Что за глупость!

— Может быть. Как бы то ни было, спасибо за такие слова. Послушай, отгадай, кто еще сегодня звонил? Тэйни, и Фиш, и Лайза. Им позвонила Бруки. А теперь вот ты.

— Как они? Чем занимаются?

Мэгги рассказала ему о девочках, об их разговорах, и скованность, мешавшая ей прошлой ночью, исчезла. Они немного повспоминали. Посмеялись. Мэгги вдруг обнаружила, что стоит, согнувшись над шкафчиком, опираясь на него локтями и непринужденно болтает. Эрик рассказывал ей о своей семье, она ему — о Кейти. Когда наступило временное молчание, оно было спокойным. Эрик прервал его, говоря:

— Я много думал о тебе сегодня, когда плавал на лодке.

Она обвела пальцем голубой силуэт, нарисованный на кофейной банке, и сказала:

— Я тоже думала о тебе. — Произнести это на расстоянии оказалось легко и безопасно.

— Я смотрел на воду и видел тебя в голубом с золотом свитере, приветствующей «Гибралтарских викингов».

— Ужасный пучок начесанных волос и глаза, накрашенные, как у Клеопатры.

Он хмыкнул:

— Да, точно.

— Хочешь узнать, что я вижу, когда закрываю глаза и думаю о тебе?

— Боюсь услышать.

Мэгги повернулась и оперлась спиной на шкафчик.

— Я вижу, как ты в светло-голубом свитере танцуешь под музыку «Битлз» с сигаретой в зубах.

Он рассмеялся:

— Сигарета исчезла, но я до сих пор ношу голубую рубашку, только сейчас на кармане вышито «Капитан Эрик».

— Капитан Эрик?

— Клиентам нравится. Это создает иллюзию, что они отправляются в кругосветное плавание.

— Держу пари, что тебе она идет. Держу пари, что рыбаки тебя любят.

— Ну, я обычно могу заставить их посмеяться и сделать все, чтобы им захотелось опять прийти в следующем году.

— Тебе нравится то, чем ты занимаешься?

— Я это люблю.

Она устроилась у шкафчика поудобнее.

— Расскажи про то, как выглядел Дор. Было солнечно, ты ловил рыбу? Много парусников было на воде?

— Было великолепно. Помнишь, как ты вставала утром, а туман был настолько густым, что ты не могла разглядеть парк через гавань?

— Мммм... — ответила она мечтательно.

— Сегодня был густой туман, потом взошло солнце над деревьями и небо окрасилось в пурпурные тона, но к тому времени, когда мы оказались на воде, небо стало таким же голубым, как поле цикория.

— О, цикорий! Цветет он сейчас?

— В полном цвету.

— Ммм, я вижу его, целое поле цикория. Выглядит так, будто обрушилось небо. Я любила это время года, когда жила дома. У нас здесь нет цикория, не то что в Дор. Продолжай. Ты поймал рыбу?

— Сегодня восемнадцать: пятнадцать лососей и три форели.

— Восемнадцать? Здорово, — прошептала она.

— Мы ходили под парусом.

— Ура! Там были паруса?

— Паруса... — поддразнил он, сохранив свою давнюю привычку добродушной насмешки по этому поводу: когда они родились, в Дор-Каунти на смену парусным лодкам пришли моторные: — Кто это спрашивает о парусах?

— Я.

— Да, я припоминаю, что ты всегда была тряпичницей.

— А ты всегда был вонючкой.

Мэгги улыбнулась, представив себе, как он тоже улыбается.

— Я так давно не была на воде.

— Раз ты живешь в Сиэтле, у тебя должна быть лодка.

— У нас есть. Парусная шлюпка. Но я не плавала на ней с тех пор, как умер Филлип. Я ведь не ловлю рыбу.

— Тебе нужно приехать домой и попросить меня, чтобы я взял тебя с твоим отцом на рыбалку. Мы поймаем тебе большую рыбу весом в двадцать четыре фунта, и ты получишь свою долю за один улов.

— Ммм, звучит заманчиво.

— Тогда приезжай.

— Не могу.

— Почему?

— Я учитель, а школа скоро начинает работать.

— О, верно. А что ты преподаешь?

— Домоводство — кулинария, кройка и шитье, семейная жизнь. Этакие разношерстные дела и проблемы. Мы иногда ходим с ребятами с факультета в детский сад, чтобы старшие дети помогали малышам развиваться.

— Представляю, какой при этом стоит шум!

Она пожала плечами.

— Иногда.

— А тебе нравится то, чем ты занимаешься?

— Я легко устанавливаю контакт с детьми и, мне кажется, веду занятия интересно. Но... — Она замолчала.

— Но что?

— Не знаю. — Она опять повернулась и наклонилась над шкафчиком. — Я делаю одно и то же столько лет, что появляется некоторая инертность. А с тех пор как Филлип умер... — Она приложила руку ко лбу. — Господи, я так устала от этой фразы. С тех пор как Филлип умер. Я повторяю ее так часто, что невольно думаешь, не началось ли в этот день новое летоисчисление.

— Похоже, тебе нужны перемены.

— Может быть.

— Со мной такое произошло шесть лет назад. Этот поступок оказался самым полезным из всех, которые я когда-либо совершал.

— Что же ты сделал?

— Вернулся обратно в Дор из Чикаго, где жил с тех пор, как окончил колледж. Когда я уезжал отсюда после школы, то полагал, что это самое последнее место на земле, куда я вернусь, но, просидев за письменным столом столько лет, я почувствовал, что у меня начинается клаустрофобия. Отец умер, и Майк приставал ко мне, чтобы я вернулся и плавал вместе с ним. Возникла идея расширить дело, купив вторую лодку. Поэтому в конце концов я сказал «да» и ни разу не пожалел об этом.

— Ты производишь впечатление очень счастливого человека.

— Так и есть,

— В браке ты тоже счастлив?

— В браке тоже.

— Это замечательно, Эрик.

Наступило молчание. Видимо, они сказали все, что нужно было сказать. Мэгги выпрямилась и взглянула на часы.

— Слушай, лучше я отпущу тебя. Черт возьми, мы уже долго разговариваем.

— Да, я догадываюсь... — Было слышно, как он потянулся и крякнул. — Я до сих пор в доме Ма, а Нэнси, по всей вероятности, ждет меня к ужину.

— Эрик, огромное спасибо за звонок. Я была рада поговорить с тобой.

— Я тоже.

— И, пожалуйста, не беспокойся. Мне сейчас намного лучше.

— Приятно слышать. Пожалуйста, звони в любое время. Если меня не окажется дома, позвони сюда и поговори с Ма. Она любит тебя.

— Может, я и позвоню. И передай ей привет. Скажи, что никто в мире никогда не пек такой вкусный хлеб, как она. Помню, мы приходили к вам после школы и вмиг разделывались с половиной каравая.

Он засмеялся.

— Она до сих пор печет и до сих пор заявляет, что покупной хлеб меня убьет. Она задерет нос, но я тем не менее передам ей твои слова.

— Еще раз спасибо, Эрик.

— Не надо благодарить. Я получил удовольствие от нашего разговора. Понимаешь, что я хочу сказать.

— Да.

Они оба замолчали, впервые за полчаса беседы.

— Ну... пока, — сказал он.

— Пока.

Помедлив, Мэгги повесила трубку. Долгое время она стояла, глядя на телефонный аппарат. Лучи послеполуденного солнца косо падали на кухонный пол, с улицы доносился приглушенный стрекот газонокосилки. Из далекого прошлого пришел образ солнца, сияющего над другими лужайками, над верхушками других деревьев, отражающегося в другой воде — не Пьюджет-Саунда, а Зеленой бухты. Мэгги медленно отвернулась от телефона и побрела к двери, ведущей во внутренний дворик. Открыв ее, она замерла, вспоминая. Его. Их. Дор. Последний школьный год. Первую любовь.

Ах, ностальгия.

Но ведь он теперь счастливый женатый мужчина. И если бы она увидела его вновь, а он, вероятно, растолстел и начал лысеть, то была бы рада, что он женат не на ней.

Но как бы то ни было, а разговор с ним воскресил в ее памяти дом и то, как она стояла вечером в саду, широко раскрыв глаза, и видела не крышу, окруженную вечнозелеными растениями, а лишь высушенный солнцем ковер небесно-лазоревого цикория. Не было ничего столь же насыщенного синего цвета, как поле цветущего цикория, простирающееся под августовским солнцем. А под вечер оно становилось фиолетовым, иногда создавая иллюзию, будто сливаются небо и земля. «Кружево королевы Анны» было в полном цвету, буйно разрастаясь на роскошных загородных полях и по обочинам, украшая каменистую землю с «Черноглазой Сьюзан» и белым тысячелистником. Существует ли на земле место, где полевых цветов так же много, как в Дор?

Мэгги увидела красные амбары с покатыми крышами, зеленые ряды хлебов и столетние лачуги с окрашенными в белый цвет затычками щелей; разбитые изгороди и каменные стены, заросшие множеством оранжевых лилий. Белые паруса на голубой воде и нетронутые берега, которые протянулись на много миль. Она ощутила вкус домашнего хлеба и услышала грохот моторов на лодках, возвращающихся домой в сумерках; почувствовала аромат ухи, поднимающийся над поселками в субботние ночи, такие же, как эта, тянущийся с задних дворов ресторанов, где играли гитары и ветер трепал красные с белым клетчатые скатерти.

На расстоянии двух тысяч миль Мэгги вспомнила все это и ощутила прилив тоски по родине, на которой она не была многие годы.

Она подумала, что надо позвонить домой. Но могла ответить мать, а если кто и способен испортить хорошее настроение, так это она.

Мэгги отошла от двери и направилась в маленькую комнатку, где достала книгу под названием «Путешествия в Дор-Каунти». Почти полчаса она сидела в рабочем кресле Филлипа, перелистывая страницы с красочными иллюстрациями, пока глянцевые фотографии маяков, старых лачуг и пейзажей не побудили ее в конце концов поднять трубку. Набирая номер родителей, Мэгги надеялась, что ответит отец.

Но она услышала голос матери:

— Алло?

Скрывая свое разочарование, Мэгги сказала:

— Алло, мама.

— Маргарет?

— Да.

— Ну, пора бы тебе позвонить! Прошло уже больше двух недель, как мы говорили с тобой, и ты обещала, что дашь нам знать, когда приедет Кейти. Я все ждала и ждала, что ты позвонишь!

Не «Алло, дорогая, я рада тебя слышать», а «Пора бы тебе позвонить!» вынуждало Мэгги начать беседу с извинений.

— Прости, мама, я знаю, что должна была позвонить, но была занята. И я боюсь, Кейти не сможет остановиться у вас. Ей не по пути, она едет с подругой, их машина загружена доверху, поэтому они решили, что лучше ехать прямо в общежитие.

Мэгги закрыла глаза, ожидая взрыва недовольства, который, она была уверена, должен за этим последовать. Верная себе, Вера успешно с этим справилась.

— Ну, я не буду говорить, что расстроена. После того как я всю неделю готовила и пекла. Я положила два яблочных пирога в морозилку и купила огромный кусок говядины на жаркое. Я не знаю, что делать с таким большим куском мяса, если его придется доедать только нам с твоим отцом. Кроме того, я вымыла твою бывшую комнату сверху донизу, починила постельное белье и занавески, и все это, черт возьми, приготовлено для глажки.

— Я знаю, мама.

— Я догадываюсь, что у современных молодых людей не находится времени для их бабушек и дедушек так же, как в ту пору, когда я сама была девочкой, — раздраженно заметила Вера.

Мэгги приложила руку ко лбу, чувствуя, что у нее начинает болеть голова.

— Она сказала, что приедет из Чикаго на пару недель, после того как все уладит в университете. Возможно, это будет в октябре.

— На чем она едет? Ты купила ей этот автомобиль с откидным верхом?

— Да.

— Маргарет, девочка еще слишком мала, чтобы иметь такой экстравагантный автомобиль! Ты должна была купить ей что-нибудь попроще или, еще лучше, заставить ее подождать до окончания колледжа. Как же она сможет научиться ценить вещи, если ты все ей преподносишь на серебряном блюде?

— Я знаю, что Филлип хотел купить ей такую машину, и, видит Бог, я обязана была так поступить.

— Это не причина, чтобы баловать Кейти, Маргарет. И кстати, о деньгах. Будь осмотрительна. Разведенные мужчины как раз подыскивают богатых вдов. Они выманят у тебя все, что есть, и твои деньги пойдут на оплату алиментов. Запомни мои слова!

— Я буду осмотрительна, мама, — утомленно пообещала Мэгги, чувствуя, что головная боль усиливается.

— Да ведь я помню, как несколько лет назад, когда Герхард умер, этот, который занял его место, был каким-то туристом, плывшим из Луизианы на дешевом судне. Говорят, видели, как они ласкались на палубе в субботу ночью, а наутро в воскресенье он появился в церкви такой набожный, чистенький, с женой и детьми. Если бы Бетти Герхард знала, что...

— Мама, я сказала, что буду осмотрительна. Я даже не хожу ни с кем на свидания, так что тебе нечего беспокоиться.

— Ну, ты не умеешь быть очень осторожной, сама знаешь.

— Да.

— И кстати о разведенных, Гари Идельбах опять женится, в следующую субботу.

— Я знаю, я говорила с Лайзой.

— Ты? Когда?

— Сегодня. Я недавно общалась со всеми девочками.

— Ты мне не говорила об этом. — Голос Веры прозвучал холодно, будто она ожидала, что ей должны рассказывать о событиях еще до того, как они произошли.

— Лайза хотела, чтобы я приехала на свадьбу. Ну, не обязательно на свадьбу. Она сама приедет из Атланты и думает, что все девочки могли бы собраться вместе у Бруки.

— Ты приедешь?

Тогда ты сможешь использовать свое говяжье жаркое и яблочный пирог, не так ли, мама?

— Нет, у меня не получится.

— Почему? Что еще ты собираешься сделать со всеми этими деньгами? Ты же знаешь, что мы с папой не можем позволить себе летать на самолете, и, в конце концов, ты не была дома уже три года.

Мэгги вздохнула, мечтая повесить трубку и закончить на этом.

— Дело не в деньгах, мама, а во времени. Школа скоро открывается и...

— А мы не становимся моложе. Твой отец и я по достоинству оцениваем визиты, которые ты наносишь нам время от времени.

— Я знаю. Где папа?

— Где-то здесь. Минутку. — В трубке раздался глухой звук и крик Веры: — Рой, где ты? Маргарет звонит! — Ее голос зазвучал громче, когда она вернулась и подняла трубку. — Подожди. Он занимается какой-то ерундой в гараже, опять точит сенокосилку. Поразительно, неужели трудно оставить эту штуку с лезвиями, когда он и так гробит на нее уйму времени. Вот он идет.

Потом Мэгги услышала распоряжение Веры:

— Держи свои руки подальше от стола, они у тебя грязные!

— Мэгги, милая!

В голосе Роя, в отличие от Веры, была сердечность. Услышав его, Мэгги почувствовала, что ностальгия возвращается.

— Привет, папа.

— Какой приятный сюрприз! Знаешь, я сегодня вспоминал о тебе, о том, как ты, маленькая, ходила вокруг меня и просила монетку в пять центов, чтобы купить вставные чашечки в бюстгальтер.

— И ты всегда мне давал, правда?

Он засмеялся, и Мэгги представила себе его круглое лицо, лысину, слегка сутулые плечи и руки, никогда не остававшиеся без работы.

— Кто же может устоять перед просьбой прелестной девочки. Как я рад тебя слышать, Мэгги!

— Я подумала, что лучше позвонить тебе и сообщить, что Кейти не приедет. Она едет прямо в университет.

— Ну, она будет рядом с нами четыре года. Мы еще увидимся, когда она выберет время.

Так было всегда — незначительные проблемы Вера раздувала до невероятных размеров, а Рой сглаживал.

— Как ты? — спросил он. — Я думаю, тебе одиноко там без нее.

— Ужасно.

— Ну, милая, ты выйди из дома. Сходи в кино или еще куда-нибудь. Ты не должна субботний вечер проводить в одиночестве.

— Не буду. Я собираюсь пообедать в клубе, — солгала Мэгги, чтобы успокоить отца.

— Хорошо... хорошо. Я рад это слышать. Совсем скоро откроется школа, да?

— Меньше чем через две недели.

— Здесь тоже. Тогда опять всю неделю на улице будет тихо. Ты помнишь, как это было. Мы проклинаем туристов, когда они здесь, и скучаем по ним, когда все уезжают.

Мэгги улыбнулась. Сколько раз в своей жизни она слышала такие замечания.

— Я помню.

— Милая, мама ждет, чтобы еще поговорить с тобой.

— Целую тебя, папа.

— И я тебя тоже. Будь умницей.

— До свидания, папа.

— До свид...

— Маргарет? — Вера забрала трубку, не дав Рою возможности закончить.

— Я здесь, мама.

— Ты уже избавилась от своей парусной шлюпки?

— Нет. В гавани есть агент, и мы все еще пытаемся установить цену.

— Не ходи туда одна!

— Не буду.

— И поосторожней с тем, кто пойдет с тобой получать деньги.

— Хорошо. Мама, мне нужно идти. Я собиралась пообедать в клубе и уже немного опаздываю.

— Ладно, но обещай, что позвонишь.

— Обещаю.

— Ты же знаешь, что мы бы сами звонили чаще, если бы могли, но тарифы на междугородние переговоры совершенно неприемлемы. Теперь слушай: если будешь говорить с Кейти, передай ей, что мы с дедушкой очень хотим, чтобы она приехала.

— Передам.

— Ну тогда до свидания, дорогая. — У Веры была привычка в конце их разговора добавлять немного небрежной ласки.

— До свидания, мама.

К тому времени, когда Мэгги повесила трубку, ей уже требовалось горячее питье, чтобы успокоить нервы. Она налила чашку травяного чая, перенесла ее в ванную и начала яростно причесываться.

Разве можно было вообще рассчитывать на то, что мать спросит о здоровье дочери? О ее радостях? Ее друзьях? Ее тревогах? Вера, как всегда, думала только о себе. Тяжелая работа Веры. Разочарования Веры. Настойчивые просьбы Веры. Вы должны считаться с ее желаниями, прежде чем что-нибудь сделать!

Вернуться в Дор-Каунти? Да еще во время отпуска? Ни за что!

Мэгги продолжала терзать волосы, когда снова зазвонил телефон. Это была Бруки.

— Мы все обсудили, — заявила она без предисловий. — Лайза приезжает во вторник и проведет неделю или около того у своей матери. Тэйни сейчас в Зеленой бухте, а Фиш требуется лишь три часа, чтобы добраться из Брюсселя. Поэтому мы все вместе собираемся в моем доме в среду, в полдень, и рассчитываем, что ты тоже приедешь. Что скажешь? Сможешь?

— Только если это будет не меньше, чем за сотню миль от моей матери! Нет! Категорически!

— Ого! Похоже, я позвонила не вовремя.

— Я разговаривала с мамой. Только что положила трубку.

Бруки шутливо спросила:

— Как старая дубина?

Мэгги невольно рассмеялась.

— Бруки, она же моя мать!

— Ну, это не твоя вина. И это не должно мешать тебе приехать домой и увидеть своих друзей. Представь себе: все мы впятером, несколько бутылочек вина, немного смеха и долгая групповая пьянка с болтовней. Все, что нужно, это взять билет на самолет.

— О, черт, звучит здорово.

— Тогда скажи, что приедешь.

— Но я...

— Чушь собачья. Просто приезжай. Брось все и беги на самолет.

— Черт с тобой, Бруки!

— Я ведь дьявол, правда?

— Да. — Мэгги топнула ногой. — Я жутко хочу приехать.

— И что же тебе мешает?

Оправдания Мэгги посыпались так, будто она пыталась убедить саму себя.

— Все это слишком неожиданно, и у меня только пять дней, а преподаватели должны вернуться в школу на три дня раньше учеников, мне придется остановиться у своей матери, а я не могу говорить с ней даже по телефону и мечтаю, чтобы меня кто-нибудь удочерил!

— Ты можешь остановиться у меня. Я всегда в состоянии бросить спальный мешок на пол и еще одну мясную косточку в суп. Черт, в этом доме так много тел, что еще одно трудно будет заметить.

— Я не могу так — проделать весь этот путь до Висконсина и остановиться в твоем доме. Я никогда не соглашусь на такое.

— Тогда ночуй у матери. Пойми, что ты будешь уходить на весь день. Мы будем плавать и гулять до острова Кэй, толкаться в антикварных магазинах. Черт, мы можем делать все, что захотим. Это моя последняя неделя отпуска перед тем, как начнутся занятия, и я потеряю свою постоянную няню. Боже мой, я просто сбегу. Мы прекрасно проведем время, Мэгги. Что скажешь?

— О, Бруки. — Чувствовалось, что решимость Мэгги ослабевает.

— Это я уже слышала.

— Ох, Бруки-и-и-и!

Даже когда они смеялись, лицо Мэгги выражало то сомнение, то страстное желание.

— Думаю, у тебя полно денег и на билет хватит, — добавила Бруки.

— Так много, что ты велишь мне заткнуться, если я начну рассказывать.

— Здорово! Так приезжай! Пожалуйста.

Мэгги устала бороться с искушением.

— Ох, ладно, ты — чума, я приеду!

— Ий-йоу! — Бруки оборвала разговор, чтобы леденящим душу воплем оповестить кого-то, стоящего рядом: — Мэгги приезжает! Я освобождаю тебе телефон, — сказала она Мэгги, так что можешь звонить в аэропорт. Сообщи мне сразу же, как приедешь, а лучше даже сначала заверни ко мне, а потом уж пойдешь к своим родственникам. Увидимся во вторник!

Мэгги положила трубку и произнесла, обращаясь к стене:

— Я собираюсь в Дор-Каунти. — Она поднялась с кресла и сообщила стене, изумленно разводя руками: — Я собираюсь в Дор-Каунти! Послезавтра я собираюсь ехать в Дор-Каунти!

Чувство изумления осталось. В воскресенье Мэгги не сделала толком ничего. Она упаковала и распаковала пять комплектов одежды, в конце концов решив, что ей нужно купить что-нибудь новое. Она меняла прическу и даже отважилась на поход в парикмахерскую. Она позвонила и оформила заказ на билет в первом классе. В банке на счете Маргарет Стерн лежало почти полтора миллиона долларов. И Мэгги приняла решение — раз и навсегда: наступил момент, когда она начинает получать от этих денег удовольствие.

На следующий день в салоне Джин Джуарез она попросила дизайнера по прическам:

— Создайте какое-нибудь произведение искусства. Я еду домой для встречи со школьными подругами первый раз за двадцать три года.

Когда она вышла, у нее был такой вид, словно ее прокипятили и сушили вниз головой. И что странно, она развеселилась, как не веселилась уже многие годы.

После этого Мэгги отправилась в магазин Нордстрома и спросила продавца:

— Что могла бы надеть моя дочь, если бы собиралась на концерт Принца?

Она вышла с тремя парами выстиранных в кислоте голубых джинсов и набором маек с ремешками, которые выглядели так, что их с удовольствием носил бы старик Ниекдзвески, продающий подержанные автозапчасти у себя во дворе.

Мэгги купила пару изысканных платьев, одно — для поездки, другое — на всякий случай; принюхалась к аромату известных духов, завернула в дешевый магазин Чик, где с удовольствием заплатила два доллара девяносто пять центов за бутылку своего любимого вина «Эмерюд».

Во вторник утром в международном аэропорту «Си-Тэк» Мэгги попала под проливной дождь, через четыре часа высадилась в Зеленой бухте, где ослепительно сияло солнце, и взяла напрокат автомобиль, все еще не веря, что это происходит именно с ней. Они с Филлипом всегда планировали свои поездки заранее, за несколько недель или месяцев. Импульсивность была для Мэгги новым ощущением, и это возбуждало. Почему она не поступала так раньше?

Мэгги поехала на север с обновленным восприятием окружающего мира и пересекла канал у бухты Старджион, чувствуя приближение дома. И вот наконец Дор-Каунти, а вдалеке, на расстоянии нескольких миль, вишневые сады. Деревья, уже лишенные своего богатства, маршировали строем по стелющимся зеленым лугам, обрамленным известняковыми стенами и зелеными лесами. Яблоневые и сливовые сады были увешаны тяжелыми плодами, сверкающими под августовским солнцем, как сигнальные огни. Вдоль автострады на открытом воздухе расположились базары и на всеобщее обозрение были выставлены разноцветные корзины с фруктами, ягодами, овощами, соками и вареньем.

И конечно, повсюду виднелись амбары, рассказывающие о национальности тех, кто их строил: бельгийские амбары из кирпича; английские — каркасной конструкции, с щипцовыми крышами и боковыми дверями; норвежский вариант — из прямоугольных бревен; немецкий — из круглых; высокие финские двухъярусные амбары; немецкие насыпные амбары, земляные, некоторые — наполовину из древесины с пространствами между бревнами, заполненными кирпичом или дровами. И один великолепный амбар с цветочным узором на красном фоне.

В Дор-Каунти бревенчатые конструкции были так же распространены, как и каркасные. Иногда целые фермы оставались такими же, какими были сотни лет назад, бревенчатые домики любовно оберегались, старым постройкам придавали очарование современные окна и слуховые окошки в мансардах, белые двери и рамы. Дворы окружали изгороди из расщепленных реек и цветы краснодневов, посаженные грандиозными желтыми и оранжевыми пятнами; на обочинах наклонили свои яркие стебельки петунии и розовые алтеи.

Возле гавани Эг Мэгги, поражаясь, сбавила скорость, чтобы рассмотреть, как она выросла. Повсюду слонялись туристы, облизывая мороженое в конусообразных стаканчиках, толпясь на тротуарах перед витринами антикварных лавок и в дверях магазинов рыболовных принадлежностей. Мэгги проехала мимо ресторана «Голубой ирис» и дома с куполом, высокого, белого, не изменившегося, наполнившего ее душу ощущением близости дома. Мэгги направилась дальше, прямо к Рыбачьей бухте — через богатые желтовато-коричневые пшеничные поля, фруктовые сады и величаво стоящие березы, похожие на меловые черточки на зеленом бархате.

Она добралась до высокого утеса над ее родным городом, миновала последние вишневые сады, затем по круто спускающейся дороге у основания отвесной известняковой скалы въехала в сам город. Этот момент всегда приятно поражал. Только что ты находишься в сельскохозяйственном районе наверху, совершенно не подозревая, что внизу лежит город, потом замираешь, затаив дыхание, глядя на искрящиеся впереди воды гавани Зеленой бухты и на Мэйн-стрит, протянувшуюся слева и справа.

Все было точно так, как она помнила: везде туристы и автомобили, медленно двигающиеся параллельно, и пешеходы неосторожно переходят улицу, где им только вздумается; ярко оформленные витрины магазинов, расположившихся в старых домах вдоль тенистой Мэйн-стрит, восточный и западный концы которой просматривались с того места, где находилась Мэгги. Сколько времени прошло с тех пор, как она жила в городе без светофора и пешеходной дорожки? С тех пор как жители Мэйн-стрит должны были летом косить траву, а осенью чистить улицу граблями? Где еще обычная бензозаправочная станция выглядит, как коттедж Гоулдилока? Где еще найдется пекарня с терраской? И проложенные между зданиями дорожки, которые нужно регулярно поливать, чтобы лучше росли петунии и герань?

На Мэйн-стрит на здании со старым декоративным фасадом внимание Мэгги привлекла вывеска «Универсальный магазин Зеленой бухты». Здесь работал ее отец. Мэгги улыбнулась, представив, как он, стоя за длинным белым прилавком, режет мясо и делает сандвичи. Эту картину она помнила с детства.

— «Привет, папа, — мысленно произнесла она. — Я возвращаюсь!»

Она повернула на запад и поехала с черепашьей скоростью вдоль обсаженного кленами проспекта, мимо цветочных газонов и домов, переделанных в сувенирные магазины, мимо гостиницы «Свистящий Лебедь», громадного обшитого досками белого здания с большой верандой, на которой стояли плетеные стулья. Мимо кондитерской фабрики и площади Основателей, и коттеджа Эйза Торпа, основателя города, и общинной церкви, во дворе которой по-прежнему ходили голуби, а солнце бросало блики на покрытые пятнами стекла окон. Миновав гостиницу «Белая Чайка», Мэгги доехала до конца дороги, где у входа в парк Сансет-Бич стояли высокие кедры. Деревья расступались, открывая величественный вид на Зеленую бухту, сверкающую в лучах послеполуденного солнца.

Мэгги остановила машину, вышла, и, прикрыв от солнца глаза рукой, замерла, любуясь парусниками — множеством парусников — вдали на воде. Она опять дома.

Вновь сев в машину, Мэгги продолжила путь.

Транспорт еле полз, пятна автостоянок встречались редко. Мэгги удалось припарковаться перед сувенирным магазином под названием «Голубиное гнездо», откуда она пешком вернулась на полтора квартала назад, проходя мимо каменных стен, у которых, потягивая прохладительные напитки, сидели туристы.

Подняв руку, чтобы приостановить движение, она проскользнула между бамперами двух машин на другую сторону.

Бетонные ступеньки «Универсального магазина Рыбачьей бухты» были такими же обшарпанными, как и всегда. Освещения внутри не хватало, полы скрипели, а запах сразу переполнил Мэгги воспоминаниями: о перезрелых фруктах, негодных для продажи, о домашней колбасе, о машине, которой пользовался Альберт Олсон, убираясь по вечерам.

В пять часов здесь было многолюдно. Мэгги прошла мимо оживленной очереди у прилавка, помахав рукой суетливой Мей, жене Альберта, и та удивленно крикнула ей:

— Привет!

Мэгги направилась в другой конец зала, туда, где покупатели обступили прилавок с мясом и холодными закусками. За прилавком хлопотал ее отец, одетый в длинный белый передник с нагрудником. Покупатели зачарованно смотрели, как он орудует мясным ножом.

— Парное? — переспросил он, перекрывая жалобный вой машины. — Да я сегодня в шесть утра сам вышел и убил эту корову. — Он остановил двигатель и сразу же, не теряя напрасно ни мгновения, переключился на другое: — Вот, пожалуйста, со швейцарским сыром и горчицей, разведенной уксусом. Вот хлеб из непросеянной ржаной муки с горчицей и американским сыром. — Он порезал французский рулет, взял два ломтика хлеба и, намазав их толстым слоем масла с горчицей, бросил на них по два ломтя соленого мяса, открыл стеклянную дверцу витрины, очистил два куска сыра, шлепнул сверху и сунул готовые сандвичи в пластиковую упаковку. Весь процесс занял у него не более тридцати секунд. — Что-нибудь еще? — Он стоял, положив на прилавок сильные руки.

— Наши картофельные салаты — самые лучшие из всех, что можно найти на берегах Мичигана. Моя бабушка сама выращивала для них картофель. — Он подмигнул паре, которая ждала свои сандвичи.

Покупатели рассмеялись:

— Нет, этого достаточно.

— Расплачиваться проходите дальше. Следующий! — крикнул он.

Мужчина в шортах и махровой пляжной рубашке заказал два сандвича с копченой говядиной.

Наблюдая отца за работой, Мэгги вновь поразилась тому, сколь не похож он на того человека, каким его привыкли видеть дома. Он был и забавным, и потрясающе собранным одновременно. Люди просто влюблялись в него. Он умел рассмешить их и заставить прийти еще раз.

Мэгги стояла в стороне, не привлекая к себе внимания, глядя, как отец работает на публику, будто зазывала в интермедии, который появляется на мгновение между номерами. Она прислушивалась к шуршанию оберточной бумаги, к шлепкам кусков говядины для жаркого и к звукам, которые издавала вращающаяся тяжелая дверца витрины — той самой, что существовала еще, когда Мэгги была ребенком. У этого прилавка летом всегда были очереди. Однако даже в самое напряженное время отец владел ситуацией благодаря расторопности и умению показать товар лицом.

Понаблюдав несколько минут, Мэгги улучила момент, когда отец повернулся к ней спиной, и подошла к прилавку.

— Мне нужен пятицентовик, чтобы купить бюстгальтер «дикси», — произнесла она тихо.

Отец оглянулся через плечо, и на лице его отразилось удивление.

— Мэгги! — Он повернулся, вытирая руки о белый передник. — Мэгги, голубушка, уж не чудится ли мне?

Она рассмеялась, довольная, что пришла.

— Нет, я действительно здесь.

Если бы витрина с мясом была чуть ниже, отец, наверное, перепрыгнул бы через нее. Вместо этого он обогнул прилавок и сгреб Мэгги в охапку дрожащими руками.

— Вот это сюрприз.

— Для меня тоже.

Он отстранился, удерживая ее за плечи.

— Что ты здесь делаешь?

— Бруки уговорила меня приехать.

— Мама уже знает?

— Нет, я приехала прямо в магазин.

— Ну и правильно. — Он радостно рассмеялся, опять крепко обнял ее, затем вспомнил о своих покупателях. Положив руку ей на плечо, он повернулся к ним. — Если кто-то думает, что я грязный старикашка, то знайте: это моя дочь Мэгги из Сиэтла. Она решила преподнести мне сюрприз. — Отпустив ее, он спросил: — Ты сейчас собираешься домой?

— Думаю, да.

Он взглянул на часы.

— Ну, мне осталось еще сорок пять минут. Дома я буду в шесть. Ты надолго?

— На пять дней.

— Всего?

— Боюсь, что да. Я должна вернуться в воскресенье.

— Ну, пять лучше, чем ничего... Ты поезжай, а мне нужно еще поработать. — И он вернулся к своей вахте, крикнув Мэгги вслед: — Попроси, чтобы мама позвонила, если ей понадобится для ужина что-нибудь особенное.

Как только Мэгги завела машину и направилась домой, ее энтузиазм иссяк. Она медленно ехала, размышляя о том, почему всякий раз по приезде домой ее ждет разочарование. Остановившись перед домом, в котором выросла, Мэгги, прежде чем выйти из машины, несколько минут всматривалась в него. Двухэтажный, с пологой шатровой крышей и сильно нависающим венчающим карнизом, он был квадратным, не считая переднего крыльца с тяжелыми опорами из чистого известняка. Прочный и массивный, с кустами, растущими по обеим сторонам каменных ступеней и подогнанными под одну высоту вязами, дом выглядел так, будто все происходило сто лет назад.

Мэгги выключила двигатель и некоторое время сидела, вспоминая, как ее мать, заслышав любой звук с улицы, бросалась к окну. Вера любила стоять за занавесками и наблюдать за соседями, когда те выходили из машины или вынимали покупки. А за ужином рассказывала об этом подробно и с осуждением.

— Элси должна бы сегодня быть в Старджион-Бее. Она несла пакеты от «Пиггли-Уиггли». Зачем она покупает в этом магазине, ума не приложу. Продукты там никогда не бывают свежими. Но вы, конечно, ничего ей не говорите.

Или так:

— Тоби Миллер посреди бела дня привел домой дочь Андерсона, а мне отлично известно, что в это время его мать была на работе. Им всего лишь по шестнадцать лет, они оставались в доме одни добрых полтора часа — Джуди Миллер хватил бы удар, узнай она об этом!

Мэгги захлопнула дверцу автомобиля и заставила себя пойти к дому. Возле крыльца в двух каменных чашах росла такая же, как и везде, розовая герань и вились стебли барвинка. Деревянный пол блестел свежей серой краской. Коврик перед дверью выглядел так, будто на него еще не ступал ни один ботинок. На декоративной решетке двери виднелась все та же буква «П». Прислушавшись, Мэгги тихо открыла дверь и зашла в коридор. Где-то в глубине дома негромко играло радио, на кухне бежала вода. Жилая комната была тихой, чистой и обставлена со вкусом. По-другому она никогда и не выглядела, поскольку Вера предупреждала всех, что туфли следует оставлять у двери, ноги держать подальше от журнального столика, а курить рядом со шторами запрещено. Возле камина лежала все та же поленница березовых дров, что и тридцать лет назад, потому что Вера никогда не позволяла их жечь: иначе образуется зола, а зола — это грязь. Металлическая подставка для дров и веерообразный каминный экран не потускнели от дыма, а светло-коричневые кирпичи не закоптились. Каминная доска из красного дерева блестела, а на видневшемся сквозь сводчатый проход столе лежала все та же кружевная скатерть и стояла все та же серебряная ваза — подарок к свадьбе Веры и Роя.

Эта неизменность успокаивала Мэгги и угнетала одновременно.

Свет из кухни отражался на покрытом лаком полу. Слева наверх вела лестница из красного дерева и на площадке с высоким окном делала поворот направо. Тысячу раз Мэгги сбегала по ней вниз и всегда при этом слышала приказывающий голос матери:

— Маргарет! Не бегай по ступенькам!

Мэгги стояла, разглядывая окно на лестничной площадке, когда на другом конце коридора появилась Вера. Она подошла поближе и вскрикнула от неожиданности.

— Мама, это я, Мэгги.

— О, Бог мой, дочка, ты меня напугала до смерти!

Вера прислонилась спиной к стене, схватившись за сердце.

— Прости, я не хотела.

— Как ты здесь оказалась?

— Я просто приехала... — Мэгги развела руками и пожала плечами. — Просто села в самолет и прилетела.

— Но, Господи, можно же было сообщить! А что с твоими волосами?

— Я решила попробовать что-нибудь новое.

Мэгги поднялась наверх, бессознательно пытаясь сгладить неловкость, ведь еще только вчера она чувствовала себя такой беспечной.

Вера принялась обмахивать лицо рукой.

— Боже, у меня сердце так и скачет в горле. От такого потрясения человек в моем возрасте мог бы получить удар. Стоять напротив двери, там, где даже не видно твоего лица!.. Я разглядела только торчащие волосы. Ведь это мог быть вор. В последнее время уже ничего не поймешь. В этом городе полно чужих. Человек просто вынужден держать свои двери на замке.

Мэгги направилась к Вере.

— Можно мне тебя обнять?

— Конечно.

Вера очень любила свой дом, прочный, приземистый, всегда чистый, не подверженный влиянию моды. Сама Вера с 1965 года носила одну и ту же прическу — начесанный французский валик с двумя аккуратными завитками на лбу. Прическа раз в неделю покрывалась лаком в салоне «Укромный уголок красоты» самой Би, у которой было столь же мало фантазии, как и у ее клиентки. Одевалась Вера однообразно: трикотажные слаксы цвета морской волны, белая блузка и белые тапочки, как у медсестры, на толстой каучуковой подошве, очки без оправы и фартук.

Мэгги обняла мать, и ее объятие получилось более крепким, чем у Веры.

— У меня руки мокрые, — объяснила та, — я чистила картошку.

Мэгги почувствовала разочарование, какое испытывала всякий раз, когда тянулась к матери за каким-либо проявлением ее любви. С отцом Мэгги часто ходила бок о бок, под руку, с матерью же — только порознь.

— Здесь вкусно пахнет. — Мэгги все еще старалась сгладить неловкость.

— Я готовлю свиные отбивные и суп-пюре из шампиньонов. Надеюсь, что на ужин нам хватит. Лучше бы ты предупредила меня, Маргарет.

— Папа сказал, чтобы ты сообщила, если тебе что-нибудь нужно, и он принесет.

— О, ты его уже видела?

В ее голосе послышалась ревность по отношению к Рою.

— Всего минуту. Я остановилась у магазина.

— Ну, сейчас уже слишком поздно, чтобы положить твои отбивные вместе с остальными. Они не будут готовы вовремя. А я считаю, что просто обязана поджарить их для тебя.

Вера направилась к телефону, стоящему на кухне.

— Нет, мама, не беспокойся, я могу съесть сандвич.

— Сандвич! Не глупи!

Мэгги теперь редко ела свинину и с большим удовольствием предпочла бы сандвич с индейкой. Однако Вера уже звонила Рою в магазин, и Мэгги не успела сообщить ей об этом. Разговаривая по телефону, Вера протирала фартуком и без того безупречно чистый аппарат.

— Привет, Мэй! Это Вера. Не могла бы ты передать Рою, чтобы он принес домой две свиные отбивные? — Протерев аппарат, Вера принялась за крышку стоящего рядом кухонного стола. — Нет, двух достаточно, и скажи ему, чтобы принес к шести, иначе все пересохнет, как это случилось вчера. Спасибо, Мэй. — Вера повернулась к раковине и безо всякого перерыва быстро продолжила свою работу. — Клянусь, твой отец не смотрит на часы. Он должен выходить в шесть, минута в минуту. А его абсолютно не волнует, придет ли он вовремя или опоздает на полчаса. Я ему как-то сказала: «Рой, если обслужить покупателей для тебя важнее, чем прийти домой вовремя, то, может быть, тебе следует жить где-нибудь в другом месте?» И знаешь, что он сделал? — Двойной подбородок Веры задрожал, когда она опять принялась чистить картофель. — Он, не сказав ни слова, ушел в гараж. Ты не представляешь, как мне здесь живется и что твой отец мне иногда говорит. Теперь он все время торчит в гараже, даже взял туда телевизор, чтобы смотреть эти свои соревнования по бейсболу, пока занимается там всякой ерундой.

Возможно, он и смотрел бы телевизор в доме, мама, если бы ты позволяла ему ставить тарелку с воздушной кукурузой там, где он хочет, и класть ноги на твой драгоценный журнальный столик.

Возвращаясь в царство своей матери, Мэгги каждый раз поражалась, как только отец смог терпеть их сосуществование сорок с лишним лет. Мэгги находилась в доме лишь пять минут, а нервы ее были уже на пределе.

— Ну ладно, ты приехала домой не для того, чтобы слушать мои жалобы, — произнесла Вера таким тоном, что Мэгги поняла: в последующие четыре дня она услышит намного больше.

Вера закончила чистить картофель и поставила кастрюлю на плиту.

— Может, пока я буду накрывать на стол, ты возьмешь из машины вещи и отнесешь их наверх?

Мэгги испытывала сильное желание сказать: «Я остановлюсь у Бруки», но пренебречь Вериным гостеприимством было нельзя. Даже в сорок лет Мэгги не хватало мужества противоречить матери.

Наверху она, забывшись, положила чемодан на кровать, но через секунду стащила его на пол и, взглянув предусмотрительно на дверь, разгладила покрывало, успокоившись лишь тогда, когда убедилась, что на нем не осталось никаких следов.

В этой комнате ничего не изменилось. Если Вера покупала мебель, она покупала ее на всю жизнь. Кровать Мэгги и туалетный столик стояли на тех же местах, что и всегда. Обои с нежным рисунком из голубых цветочков, те самые обои, в которые Мэгги не позволялось втыкать кнопки, могли служить еще долгие годы. Ее письменный стол также находился на прежнем месте. Когда Кейти была совсем маленькой, Вера поставила здесь и детскую кроватку.

Воспоминания внезапно вызвали приступ тоски. Подойдя к окну, Мэгги отодвинула занавеску и уставилась на аккуратный задний двор.

Филлип, мне так не хватает тебя. Когда ты был рядом, всегда было легче встречаться лицом к лицу с мамой.

Она вздохнула, задвинула занавеску и опустилась на колени, чтобы распаковать чемодан.

В стенном шкафу рядом со старыми отцовскими костюмами висел запечатанный полиэтиленовый мешок с ее вечерним платьем для выпускного бала. Розовое платье. Эрик просил ее носить розовое и подарил ей букетик из чайных розовых роз.

Эрик женат, а ты, как великовозрастная дурочка, стоишь здесь и пялишься на пыльное старое платье.

Мэгги сняла свой дорожный костюм и надела новые джинсы «Гее», две связанные в резинку фуфайки-безрукавки — белую и поверх нее голубую. На шею она повязала хлопковый шарфик и, чтобы усилить впечатление, нацепила пару огромных ромбовидных клипсов.

Когда Мэгги вошла на кухню, Вера взглянула на ее наряд и произнесла:

— Такая одежда для тебя чересчур молодежна, тебе не кажется, дорогая?

Мэгги бросила взгляд на свои «вареные» джинсы и ответила:

— Когда я ее покупала, на ярлыке не было ограничений по возрасту.

— Ты не поняла, что я имею в виду, дорогая. Иногда женщина средних лет может выглядеть нелепо, пытаясь казаться моложе.

От бешенства у Мэгги заклокотало в горле, и она поняла, что если не уйдет немедленно, то не сможет держать себя в руках и четыре последующих дня станут невыносимыми.

— Сегодня вечером я собираюсь к Бруки. Сомневаюсь, что ее волнует, как я одета.

— Собираешься к Бруки? Не понимаю, почему надо бежать туда, пробыв дома всего минуту.

«Нет, мама! Тебе не удастся сделать это», — подумала Мэгги и решительно направилась к двери.

— Что-нибудь нужно принести из сада? — спросила она с наигранным спокойствием.

— Нет, ужин готов. Единственное, чего не хватает, это — твоего отца.

— Я все равно выйду.

Мэгги тихо выскользнула из дома, побрела по безукоризненно чистому дворику и мимо аккуратных рядов ноготков, тянувшихся вдоль дома, прошла в гараж, где в строгом порядке располагались отцовские инструменты. Пол был нелепо чистым, а телевизор стоял высоко над верстаком на специальной полке.

Бедный папа.

Закрыв дверь гаража, Мэгги пошла вдоль огорода, где торчали засохшие стебли бобов и гороха и подсыхали верхушки репчатого лука. Мэгги никогда не видела, чтобы ее мать откладывала какую-нибудь работу, если ее нужно было сделать. Почему-то сейчас ее возмутило даже это.

Вера крикнула в открытую дверь:

— Я подумала хорошенько и поняла, что мне нужны два спелых помидора. Подбери, пожалуйста, дорогая, такие, чтобы можно было порезать на дольки.

Мэгги пробралась между колышками и сорвала два подходящий помидора. Но когда она, неся их на кухню, прошла по коврику, Вера проворчала:

— Сними туфли, дорогая. Я только вчера натерла полы.

К тому времени, когда пришел Рой, Мэгги уже готова была взорваться. Она встретила его на дорожке, ведущей к гаражу, и они под руку направились к дому.

— Как приятно, что ты встречаешь меня здесь, — произнес Рой с нежностью.

Мэгги улыбнулась и крепко сжала его руку, чувствуя, что раздражение проходит.

— Ах, папа! — вздохнула она, подняв лицо к небу.

— Я думаю, твой сюрприз внес разнообразие в жизнь твоей мамы.

— Ее чуть не хватил удар.

— У твоей мамы никогда не будет удара, она этого не допустит.

— Ты опоздал, Рой, — заявила Вера. Она стояла в дверях и нетерпеливо, с раздражением указывала на белый сверток в его руке. — Я должна успеть поджарить эти отбивные, так что поторопись.

Он вручил ей сверток, и Вера исчезла. Рой пожал плечами и печально улыбнулся дочери.

— Давай пройдемся, — предложила Мэгги. — Покажи мне, что нового ты смастерил.

В гараже пахло свежей древесиной.

— Почему ты позволяешь ей так обращаться с собой, папа? — спросила Мэгги.

— Твоя мама — хорошая женщина.

— Она хорошая кухарка и хорошая домашняя хозяйка. Но нас обоих она сводит с ума. Ты как хочешь, а я больше не могу. Почему ты это терпишь?

Он немного помолчал и сказал:

— Вероятно, я просто никогда не считал, что из-за этого стоит волноваться.

— И вместо этого ты приходишь сюда.

— Ну, я неплохо провожу здесь время. Недавно сделал несколько скворечников и кормушек для птиц, может, продам их.

Мэгги взяла отца за руку.

— Неужели у тебя никогда не возникало желания попросить ее замолчать и позволить тебе самому подумать о себе? Папа, она же вертит тобой, как хочет.

Он поднял обструганную дубовую деревяшку и погладил ее пальцами.

— Ты помнишь бабушку Пиерсон?

— Да, смутно.

— Она была такой же. Командовала моим отцом, как сержант на строевой подготовке новобранцами. Я привык так жить.

— Но это неправильно, папа.

— Они умерли, когда уже отпраздновали свою золотую свадьбу.

Их взгляды встретились.

— Это стойкость, папа, а не счастье. Это разные вещи.

Рой перестал гладить деревяшку и осторожно отложил ее в сторону.

— Так живет мое поколение.

Пожалуй, он был прав. Пожалуй, он чувствовал себя спокойно здесь, за работой в своей мастерской. Жена содержала дом в идеальном порядке, следила за тем, чтобы еда была вкусной, а одежда — чистой. Обычные обязанности жены, выполнение которых требовалось от женщины его поколения. Если отцу этого достаточно, то к чему Мэгги раздувать его недовольство?

Она коснулась его руки.

— Забудь о том, что я говорила. Пойдем ужинать.

Глава 4

Гленда Холбрук-Кершнер жила на ферме, в доме, которому было девяносто лет, окруженном двадцатью акрами вишневых деревьев Монтморенси, шестью акрами невозделанных лугов, лесами, достойным почитания древним красным амбаром, чуть менее древним амбаром из стальных жердей и хитросплетением дорожек, протоптанных детьми, машинами, собаками, кошками, лошадьми, коровами, оленями, енотами и скунсами.

Мэгги была здесь давно. Теперь дом стал больше, с обшитой вагонкой пристройкой, выступающей за первоначальную конструкцию из известняка. Веранда, некогда огороженная белыми перилами, сейчас была застеклена и стала частью жилого пространства. Позади дома по восточной стороне холма тянулся вниз громадный огород, а на бельевой веревке (почти столь же длинной, как и огород) висело четыре лоскутных одеяла. Мэгги въехала во двор около восьми часов вечера.

Двигатель еще работал, когда задняя дверь распахнулась и оттуда выплыла Бруки.

— Мэгги, ты здесь! — воскликнула она.

Оставив дверцу машины открытой, Мэгги побежала к подруге. Они крепко обнялись, сияя от радости и рассматривая друг друга.

— Бруки, как же замечательно видеть тебя!

— Я не могу в это поверить! Я просто не могу в это поверить!

— Я здесь! Я уже здесь!

Наконец, отступив немного, Бруки воскликнула:

— Бог мой, посмотрите на нее! Тощая, как щепка. Тебя что, не кормят в Сиэтле?

— Я приехала сюда, чтобы поправиться.

— Ну, это как раз то самое место, которое тебе нужно.

Сделав пируэт, Гленда продемонстрировала свои округлые формы. Каждая беременность добавляла ей пять фунтов веса. Однако для женщины средних лет Гленда была весьма привлекательной, с короткими вьющимися каштановыми волосами, заразительной улыбкой и притягательными карими глазами.

Она похлопала по своим пышным бокам и оглядела себя.

— Как сказал бы Джин, тепло зимой и прохладно летом.

Продолжая смеяться, они направились к дому.

— Входи, знакомься.

На ступеньках ждал Джин Кершнер, высокий, угловатый, одетый в голубые джинсы и выцветшую клетчатую рубашку. Он держал за руку маленькую, не выше его бедра, девочку в длинной ночной рубашке. Пшеничный фермер и счастливый отец, подумала Мэгги, когда он, отпустив ручку ребенка, протянул ей руку для приветствия.

— Значит, это Мэгги. Прошло много времени.

— Привет, Джин, — улыбнулась она неторопливо говорящему мужчине.

— Может быть, теперь, когда ты здесь, Гленда перестанет беспокоиться.

Девочка потянула его за джинсы.

— Папа, кто это?

Он взял малышку на руки.

— Мамина подруга Мэгги. — И пояснил, обращаясь к Мэгги: — Это наша предпоследняя — Крисси.

— Привет, Крисси, — протянула руку Мэгги.

Малышка сунула в рот палец и, застеснявшись, прижалась лбом к подбородку отца.

Смеясь, они прошли в дом, а Гленда в это время рассказывала:

— Остальные дети — кто где. Джастину два, он уже улегся, слава богу. Джулия и Дэнни катаются на нашей лошади Пенелопе. Эрика — на свидании, у нее сейчас прелестный возраст, ей шестнадцать, и она безумно влюблена. Тодд работает в городе, обслуживает столики в «Лакомке». Ему — девятнадцать, и он пытается решить, следует ли связать свою жизнь с военно-воздушными силами. Пол, наш старший, уже вернулся в колледж.

Дом оказался просторным и прочным, с расположенной со стороны фермы кухней, в которой главенствовал стол, окруженный восемью стульями. В огромной жилой комнате, продолжавшей кухню, стояли потертые диван-кровати, телевизор и в конце, перед застекленной верандой, старомодная железная кушетка и два кресла-качалки. Обстановку нельзя было назвать роскошной; выжженная картинка с изображением косули, детские рисунки, декоративные тарелки, комнатные растения... И все же, как только Мэгги вошла, она почувствовала себя дома.

Она сразу же определила, что семьей Бруки управляла твердая, но любящая рука.

— Поцелуй маму, — велел Джин Крисси, — и отправляйся спать.

— Не-ет! — Крисси в знак протеста забила ногами по его животу и свесилась боком через отцовскую руку.

— Да, спорщица.

Крисси обхватила обеими руками лицо отца и попыталась применить женскую уловку:

— Пожа-а-алста, папа, разреши мне лечь попозже?

— Ну и кокетка же ты, — сказал Джин. — Поцелуй маму быстренько, если хочешь.

Прямые длинные волосы Крисси дважды качнулись возле подбородка матери, когда она крепко обняла ее и поцеловала.

— Спокойной ночи, моя сладкая.

Отец на руках отнес девочку наверх.

— Ну, — сказала Гленда, — теперь мы можем побыть одни. И, поскольку я дала слово... — Она открыла холодильник и достала зеленую бутылку с длинным горлышком. — По такому случаю я бы выпила глоток зинфанделя.

— С удовольствием. Особенно после трехчасового общения с моей мамой.

— Как поживает старый сержант Пиерсон?

Это прозвище вернуло память к тем дням, когда Бруки, бывало, шагала по переднему крыльцу Пиерсонов и, прежде чем зайти, решительно салютовала букве «П» на входной двери.

— Раздражает, как всегда. Бруки, я не понимаю, как отец с ней живет. Она, вероятно, следит, когда он ходит в сортир, чтобы удостовериться, что он не забрызгивает крышку унитаза!

— Ужасно, у тебя ведь отец — мировой мужик. Его все любят.

— Я знаю. — Мэгги взяла бокал с вином и сделала глоток. — Спасибо.

Они последовали в дальний конец огромной комнаты, Бруки села в кресло-качалку, а Мэгги — на кушетку, облокотившись на подушку. Мэгги рассказала Бруки, какой критике они с Роем подверглись за то короткое время, пока она была дома. Вниз спустился Джин, сделал глоток из бокала Гленды и поцеловал ее в макушку.

— Веселитесь, — сказал он и благоразумно оставил их наедине.

Однако не прошло и пяти минут, как в комнату с шумом ввалились Джулия и Дэнни, от которых несло конюшней. Они явно испытывали неловкость, когда их знакомили с Мэгги, но держались вежливо и, освободившись, удалились на кухню взбивать «кул-эйд». Затем пришла Эрика со своим приятелем и еще какой-то парочкой. Шумная компания искала газету, чтобы выяснить, какой фильм идет в ближайшем кинотеатре.

— О, привет! — сказала Эрика, когда ее познакомили с Мэгги. — Мы слышали много историй о ваших с мамой школьных делах. Это мои друзья: Мэтт, Карли и Эдам. Мам, можно мы сделаем немного воздушной кукурузы, чтобы взять с собой в кино?

Пока готовился попкорн, домой вернулся Тодд. Проходя через кухню, он поддразнил сестер и сказал:

— Привет, мама. Это Мэгги? Она выглядит так же, как на фотографии из твоего школьного альбома.

Он пожал Мэгги руку, затем присвоил бокал Гленды и отпил из него.

— Эта штука может остановить твое развитие. Отдай.

— Не заметно, чтобы это остановило ваше, — заявил Тодд и отпрыгнул в сторону, получив от Бруки затрещину.

— Здесь всегда так? — спросила Мэгги, когда Тодд ушел на кухню, чтобы стащить воздушную кукурузу и позлить младших сестер и брата.

— Большую часть времени.

Контраст между тем, как живут Мэгги и Бруки, был настолько разительным, что побуждал к сравнению. Когда все в доме наконец угомонились и подруги остались одни, они разговаривали так, будто не было долгих лет разлуки: спокойно, уютно.

Мэгги описала, что она чувствовала, когда, включив утром телевизор, узнала из выпуска новостей, что ее муж погиб в авиакатастрофе. Бруки поведала, как это бывает, когда в тридцать восемь лет обнаруживаешь, что беременна.

Мэгги поделилась, какой одинокой ощущала себя, когда ее единственная дочь уехала в колледж; Бруки призналась, какие порой случаются срывы, когда под ногами постоянно путаются семь человек.

Мэгги рассказала о своих одиноких ужинах в безмолвном, пустом доме; Бруки живописала, каково это — готовить еду на девятерых, когда стоит жара в девяносто пять градусов[2], а в доме нет кондиционеров. Мэгги сообщила, как была разочарована, получив в гольф-клубе гнусное предложение от их с Филлипом женатого друга; Бруки пожаловалась, что скашивает под вишневыми деревьями сорняки на площадке в двадцать акров.

Мэгги поделилась, как одиноко спать в постели, после того как она привыкла в течение стольких лет уютно устраиваться, чувствуя тепло любимого. На что Бруки ответила:

— Мы до сих пор спим втроем, иногда — вчетвером, если бывает гроза.

— Я завидую тебе, Бруки, — призналась Мэгги. — Твой дом наполнен жизнью.

— Теперь я бы не отдала ни одного из них, хотя было время, когда я думала, что моя матка не прочь сделать выкидыш.

Подруги рассмеялись. Разделавшись с бутылкой зинфанделя, они почувствовали легкое головокружение и расслабились. Комната освещалась только напольной лампой. Тишина в доме располагала к доверительности.

— Мы с Филлипом хотели завести много детей, — призналась Мэгги. Она положила ноги на кушетку, пустой бокал покачивался в ее руке. — Дважды у меня был выкидыш, а сейчас уже начались приливы.

— Уже?

— Как-то ночью, спустя почти три месяца после смерти Филлипа, я лежала в постели, было около одиннадцати. Мне стало очень плохо, и я тогда подумала, что это сердечный приступ. Я хочу сказать, Бруки, что ощущения были такими же, как при сердечном приступе. Начался он в грудной клетке, руки и ноги повлажнели. Я испугалась, разбудила Кейти, и она отвезла меня в больницу. Угадай, что это было.

— Не знаю.

— Приливы.

Бруки попыталась сдержать смешок, но не смогла.

— Бруки, если ты смеешься, я тебя сейчас стукну!

— Приливы?

— Я сидела в смотровом кабинете, ожидая врача, и медсестра попросила меня рассказать, как все произошло. И в это время приступ опять повторился. Я сказала ей об этом. Она посмотрела на меня и спросила: «Миссис Стерн, сколько вам лет?» Я решила, что она сошла с ума, задавая такой вопрос во время приступа, но все же ответила, что мне тридцать девять. На что медсестра сказала: «У вас не сердечный приступ, а климактерический прилив. Я вижу, как краснеют ваши грудь и шея».

Гленда не смогла дольше сдерживать сдавленный смех. Она хмыкнула один раз, потом другой. И вскоре уже улюлюкала, откинувшись в кресле-качалке.

Мэгги сняла ногу с кушетки и пнула ее.

— Ты думаешь, это смешно! Подожди, когда-нибудь сама узнаешь!

Бруки успокоилась, вжалась затылком в спинку кресла и скрестила руки на животе.

— Безобразие! И ты можешь поверить, что мы настолько старые?

— Не мы. Только я. Ты до сих пор производишь детей.

— Нет, теперь уже нет! На столе в столовой я держу целое блюдо презервативов.

Они рассмеялись, потом помолчали. Мэгги прикоснулась к руке Бруки.

— Как же здорово, что я здесь, с тобой. Ты лучше доктора Фельдстейна. Лучше лечения в группе. Лучше всех друзей, появившихся у меня в Сиэтле. Огромное тебе спасибо!

— Ай, сейчас мы просто заряжаемся энергией.

— Нет, я не это имею в виду. Меня не было бы сейчас здесь, если бы ты не подняла всех и не начала этот круговорот телефонных звонков. Первой была Тэйни, затем Фиш и Лайза и даже Эрик.

— Он позвонил тебе?!

— Да, я так удивилась.

— И что он сказал?

— Что выяснил у тебя истинную причину моего звонка. Он волновался, что я могу покончить с собой, но я убедила его, что не сделаю этого.

— И?

— И то, что обычно принято говорить. Мы беседовали о бизнесе, которым он занимается, о том, какая была рыбалка, о моей работе и о том, есть ли у нас дети и сколько их, и он сказал, что очень счастлив в браке.

— Слушай, ты, может быть, увидишь его жену. Она просто красотка.

— Не думаю, что смогу увидеть Эрика.

— Да, действительно, ведь ты приехала ненадолго.

— Почему ты решила, что у них нет детей? Это странно, потому что, когда мы с Эриком встречались, он часто говорил, что не против иметь полдюжины.

— Не знаю.

— Ну, как бы то ни было, это не наше дело.

Мэгги зевнула и потянулась. Зевнула и Бруки. Спустив ноги на пол, Мэгги заметила:

— Можно сказать, это сигнал, чтобы гость шел домой... — Взглянув на часы, она воскликнула: — О, Боже, почти час ночи!

Бруки проводила Мэгги до машины. Ночь была наполнена запахами петуний и конюшни. Над головой, на сине-черном небосводе, сияли звезды.

— Как же хорошо в родных местах, — пробормотала Мэгги задумчиво.

— Тебя тянет обратно?

— Да, в самом деле, тянет. Особенно, когда здесь друзья... А завтра мы соберемся все вместе. — Они обнялись. — Спасибо, что побыла со мной, когда я в этом очень нуждалась. И за заботу.

Впервые Гленда осталась серьезной.

— Так хорошо, что ты снова рядом. Я хочу, чтобы ты осталась здесь навсегда.

Навсегда. Мэгги думала об этом по пути домой, вдыхая запахи прохладной августовской ночи, зерна и созревающих яблок. Нигде осень не была так великолепна, как в Дор-Каунти. Последний раз Мэгги любовалась здесь ее красками больше двадцати лет назад. И она вновь с любовью переживала эту чудесную пору. Но остаться навсегда? В одном городе с Верой? Страшно даже подумать.

Дома Вера умудрилась оставить Мэгги последнее на этот день указание. К лампочке туалетного столика была прикреплена записка: «Выключи свет в ванной».

На следующий день в дом Бруки нагрянули четверо совершенно взрослых людей и сразу же превратились в смешливых и легкомысленных девчонок из прошлого.

Они крепко обнимались. Они прыгали. Они плакали. Они целовались. Они говорили все сразу. Они называли друг друга давно забытыми прозвищами. Они сквернословили с удивительной легкостью, украшая свою речь недостойными леди бранными выражениями. Они восхищались Лайзой (все еще самой хорошенькой), поддразнивали Бруки (самую плодовитую) и Кэролин (уже бабушку), и Тэйни (самую седую).

Они сравнивали семейные фотографии, характеры своих детей и акушерские воспоминания; свадебные кольца, мужей и работу; путешествия, дома и здоровье; ели салат из цыплят, пили вино, становясь еще более легкомысленными; вспоминали матерей, отцов, братьев и сестер; сплетничали о бывших одноклассниках; они просматривали школьный альбом и смеялись над своими нелепыми прическами и макияжем; критиковали тех учителей, которых презирали, и хвалили тех, которых любили в 1965-м; пытались спеть школьную песню, но не могли вспомнить (за исключением Бруки) слов. В конце концов Лайза, Бруки и Мэгги исполнили «Трех белых голубей, улетающих к морю».

Они проигрывали скрипучие записи «Битлз» и танцевали. Они гуляли по лугу Бруки, взявшись за руки и распевая неприличные песни, которые выучили в школе с помощью мальчишек и за которые могли бы наказать своих детей.

Вечером они пошли в город и ужинали там в «Лакомке», где их обслуживал сын Бруки Тодд, получивший за это самые большие в его практике чаевые. В толпе поздних туристов они прогулялись по Мэйн-стрит и спустились вниз, к городскому пляжу, где, усевшись на камни, наблюдали, как отсвет солнца окрашивает реку.

— Почему мы раньше не делали этого? — спрашивали они друг друга.

— Мы должны договориться о ежегодных встречах.

— Да, должны.

— Что это вы все скисли? — спросила Лайза.

— Потому что грустно говорить «до свидания». Сегодня было так весело.

— Но мы ведь пока не прощаемся. Мы еще увидимся на свадьбе Гари.

— Нас не приглашали.

— Конечно, приглашали. О, я чуть не забыла. — Лайза расстегнула молнию своей сумочки. — Гари и Дэб посылают это всем вам.

Она показала приглашение со всеми их именами на конверте.

— Мы с Джином придем, — подтвердила Бруки, внимательно вглядываясь в лица подруг. — Город маленький, все придут.

— И Мэгги в воскресенье еще не уедет, — размышляла Лайза, — а мы вдвоем живем достаточно близко, чтобы приехать. Ей-богу, Гари и Дэб искренне хотят, чтобы все вы пришли. Гари даже сделал себе пометку, чтобы напомнить мне об этом. Гостей принимают в яхт-клубе Бейли-Бей.

Они пристально посмотрели друг на друга.

— Я приду, — сказала Тэйни, — мне нравится еда в яхт-клубе.

— Тогда я тоже, — заявила Фиш. — А ты, Мэгги?

— Ну конечно, приду, если вы все соберетесь там.

— Прекрасно!

Они поднялись с камней, отряхнулись и неторопливо двинулись по улице.

— Как насчет завтрашнего дня, Мэгги? — поинтересовалась Бруки. — Давай что-нибудь придумаем. Поплаваем, походим по магазинам, прогуляемся к острову Кейн? Что ты хочешь?

— Я чувствую себя виноватой из-за того, что отнимаю тебя у семьи.

— Виноватой! — воскликнула Бруки. — Если бы у тебя дома была такая же куча народу, ты научилась бы пользоваться каждым удобным случаем, чтобы удрать. Мы с Джином много делаем для детей, они тоже могут сделать кое-что для меня — позволить мне день пожить для себя самой.

Посидев еще немного, подружки пожелали друг другу доброй ночи.

На следующее утро Мэгги пила на кухне чай и пыталась, не теряя самообладания, разговаривать с матерью.

— У Бруки замечательная семья. Мне понравился ее дом.

— И все же стыдно, что она позволила себе так располнеть, — заметила Вера. — А что касается семьи, то я считаю, она могла бы быть поменьше. Ведь, когда Бруки родила последнего, ей было уже тридцать восемь.

Мэгги, сдержав раздражение, вступилась за подругу:

— Однако все они очень хорошо ладят. Старшие присматривают за младшими, и все приучены убирать за собой. Замечательная семья.

— Как бы то ни было, когда женщине под сорок, ей следует быть предусмотрительной. Ведь у нее мог родиться умственно отсталый ребенок!

— Даже после сорока беременности далеко не так редки, как было раньше, мама. А Бруки сказала, что каждый ее малыш был желанным. И последний вовсе не ошибка.

Вера поджала губы.

— Ну, а как Кэролин? — спросила она.

— Кэролин выглядит счастливой женой фермера. Они с мужем собираются выращивать женьшень.

— Женьшень! Кому он нужен?

Мэгги опять сдержалась, чтобы не ответить резко. Чем старше становилась Вера, тем самоувереннее. Она критиковала все, любую тему или предмет, за исключением того, чем сама пользовалась, или владела, или что одобряла. Когда Вера спросила о Лайзе, Мэгги хотелось закричать: «Зачем ты спрашиваешь, мама, ведь тебя это не волнует?» Но она все-таки ответила:

— Лайза так же красива, может быть, стала даже еще красивее. Ее муж — пилот, поэтому они путешествуют по всему миру. А помнишь ярко-рыжие волосы Тэйни? Теперь они у нее самого прелестного персикового цвета, какой ты когда-либо видела. Как кленовый лист осенью.

— Слышала, ее муж открыл мастерскую и разорился несколько лет назад. Она не говорила об этом?

«Просто промолчи и выйди, прежде чем она издаст еще один звук», — подумала Мэгги.

— Нет, мама, не говорила.

— И бьюсь об заклад, ни у кого из них нет таких денег, как у тебя.

Как же ты дошла до этого, мама? Неужели в твоей душе совсем не осталось благородства?

Мэгги поднялась, чтобы поставить чашку в раковину.

— Я собираюсь сегодня встретиться с Бруки, так что не жди меня на ленч.

— С Бруки... Но ты, с тех пор как приехала, провела дома не больше двух часов!

На этот раз Мэгги решила не оправдываться.

— Мы собираемся сделать кое-какие покупки, а потом устроить пикник на острове Кейн.

— Что вы там забыли? Вы же ездили туда сто раз.

— Это ностальгия.

— Это бессмыслица. Там старый маяк, который вот-вот рухнет, и когда это произойдет, округ должен будет заплатить за...

Мэгги демонстративно вышла посредине этой тирады.

Мэгги уехала. Вместе с Бруки они отправились в магазин, где Рой сделал им огромные сандвичи с индейкой и сыром.

— Веселитесь! — сказал он улыбаясь.

Утро они провели, расхаживая по антикварным лавкам — отреставрированным бревенчатым зданиям, чья привлекательность ожила благодаря белым ставням и бордюрам из розового алтея. Один магазинчик размещался в большом амбаре. В раскрытые двери на выкрашенный в розовый цвет пол падали пятна солнечного света. На стропилах висели пучки трав и засушенных цветов, на чердаке лежали лоскутные одеяла ручной работы. Подруги рассматривали кувшины и вазы, оловянные игрушки, старинные кружева, санки с деревянными полозьями, глиняные горшки и колыбельки, урны и гардеробы.

Бруки нашла прелестную голубую корзинку, полную засушенных васильков, с восхитительным розовым бантом на ручке.

— Она мне нравится. — Бруки повесила корзинку на палец.

— Тогда купи, — посоветовала Мэгги.

— He могу себе позволить.

— А я могу. — Мэгги взяла корзинку у Бруки. Бруки отняла ее и поставила на место.

— Нет, не надо.

Мэгги снова схватила корзинку.

— Но я могу!

— Нет.

— Бруки, — проворчала Мэгги, пока они выхватывали корзинку друг к друга, — у меня очень много денег, и не на что их тратить. Пожалуйста, позволь мне.

Подруги встретились взглядами, их дружелюбное противоборство прервал мелодичный бой настенных часов.

— Хорошо. Спасибо.

Они прошли через каменистую отмель к острову Кейн, сходили к маяку, обследовали берег, поплавали и съели свои сандвичи, глядя на озеро Мичиган. Мэгги лежала на спине, глаза ее защищали солнечные очки.

— Эй, Бруки? — позвала она.

— Да?

— Можно тебе кое-что рассказать?

— Конечно.

Мэгги сквозь очки смотрела на облака.

— Видишь ли, то, что я сказала в антикварном магазине, правда. Я несметно богата, но мне на это наплевать.

— Я бы не прочь немного так пожить.

— Все дело в том, откуда у меня эти деньги. Я получила больше миллиона долларов по страховке за смерть Филлипа, но отдала бы все до последнего пенни, если бы только могла его вернуть. Странное чувство. — Мэгги повернулась на бок, лицом к Бруки, и подперла рукой подбородок. — С того момента, как комиссия вынесла решение, что во всем виноват пилот — обслуживающая команда оставила дверцу люка открытой, — я узнала, что мне больше никогда не придется беспокоиться о деньгах. Ты и представить себе не можешь, по каким статьям производятся страховые выплаты в таких случаях. — Мэгги начала загибать пальцы. — Страдания детей, необходимость оплачивать их образование в колледже, страдания родственников, даже страдания «жертвы» во время падения самолета с неба. Бруки, мне заплатили за это, мне! — Она с раздражением стукнула себя в грудь. — Можешь вообразить, что я должна была испытывать, беря деньги за страдания Филлипа?

— А ты хотела бы ничего не брать? — спросила Бруки.

Мэгги задумчиво уставилась на нее, приоткрыв рот. Потом легла на спину и положила руку на лоб.

— Не знаю. Нет. Глупо говорить, что хотела бы. Но, видишь ли... Все, что я позволила себе, это оплатить дом в Сиэтле, обучение Кейти и наши новые машины. К тому же мне надоело учить старшеклассников, как получить сладкую корочку у пирога, поскольку они, вероятно, просто покупают готовый. И я устала от дошкольников, от разработки обучения детей. Статистика показывает, что каждая третья пара сочетающихся браком в последнее время решает не иметь детей, а большинство оставшихся, вероятно, закончат свою совместную жизнь бракоразводным процессом. У меня есть деньги и нет того, с кем я могла бы их тратить. И я еще не готова к тому, чтобы встречаться с кем-нибудь, а если бы даже решилась, то не смогла бы доверять ни одному мужчине, боясь, что он встречается со мной только ради денег. О Господи, я не знаю, как объяснить.

— Я понимаю. Тебе необходимы перемены. — Бруки села.

— Все, кто разговаривает со мной, так считают.

— Кто все?

— Мой психиатр, Эрик Сиверсон.

— Ну, если все так считают, значит, это правда. Значит, нужно найти выход.

Погрузившись в свои мысли, Бруки сердито смотрела на воду.

Мэгги приоткрыла один глаз, взглянула на нее и пробормотала себе под нос:

— Это было бы здорово.

— Давай подумаем... Все, что нам нужно сделать, это выяснить, что тебе необходимо. Минутку, минутку...

— Твой приезд... — Бруки встала на колени. — Придумала! Старый дом Хардинга на Коттедж-Роу. Мы с Джином говорили об этом на прошлой неделе. Знаешь, что старик Хардинг умер прошлой весной и с тех пор дом пустует? Из него можно сделать прекрасную гостиницу типа «Ночлег и Завтрак». Он просто ждет...

— Ты сошла с ума? Я не собираюсь становиться хозяйкой гостиницы.

— ...ждет, когда кто-нибудь придет и обустроит это местечко.

— Я не хочу быть привязанной.

— Летом. Ты будешь привязана летом. Зимой же ты можешь брать свою кучу денег и отправляться на Багамы в поисках мужчины, который еще богаче, чем ты. Ты говорила, что одинока. Ты говорила, что ненавидишь свой пустой дом. Поэтому купи такой, в котором могли бы останавливаться люди.

— Нет.

— Ты же любила Коттедж-Роу. А в доме старика Хардинга полно скрытых достоинств. Они так и лезут из-под половиц.

— Скажи лучше, вместе со сквозняками, мышами и термитами.

— Ты слишком натуралистична. Что такое домоводство, черт возьми? Управление домом: приготовление пищи, уборка — держу пари, ты даже читаешь соответствующие курсы для своих маленьких хулиганов с засаленными волосами.

— Бруки, я не хочу...

— И ты любишь ходить по антикварным магазинам. Мы могли бы съездить в Чикаго на эти скучные аукционы. Или в Грин-Бей — к старьевщику. Обшарить сверху донизу все модные лавки и антикварные магазины Дор-Каунти. Со своими деньгами ты могла бы обставить такое место, как особняк Билтмор.

— Я отказываюсь жить в радиусе, меньше чем тысяча миль, от моей матери! О Боже, Бруки, это ликвидирует последнее препятствие для разговоров — далекое расстояние и возможность связи только по магистральному проводу.

— Верно, я и забыла. Твоя мама — это действительно проблема... Но мы можем решить эту проблему. Поручи ей уборку, чистку, что-нибудь в этом роде. Нет ничего, что сделало бы старую Веру более счастливой, чем тряпка у нее в руках.

— Шутишь? Я ни при каких обстоятельствах не соглашусь находиться в одном доме с моей мамой.

— Ладно, убираться может Кейти. — Глаза Бруки загорелись. — Конечно, это замечательно! Кейти может летом приезжать из колледжа и помогать тебе. И если бы ты жила здесь, поблизости, она могла бы заезжать домой на уик-энды и праздники. Ты ведь именно этого хочешь, не так ли?

— Бруки, не глупи, ни одна женщина в здравом уме не возьмется приводить в порядок этот старый дом без мужской помощи.

— Мужской помощи, вот черт! Ты же можешь купить мужчин. Мастеров, выполняющих разные мелкие работы, садоводов, штукатуров, плотников, даже подростков, чтобы следить за работами летом. Даже моих ребят. Ты можешь оставить всю грязную работу наемной прислуге, а на себя взять бизнес. И выбор времени прекрасный. Покупаешь дом сейчас, зиму тратишь на его обустройство, даешь объявления и открываешься в следующем туристическом сезоне.

— Я совсем не хочу управлять гостиницей «Ночлег и Завтрак».

— Какой дивный закат справа от залива! Держу пари, что из каждого окна дома очень живописный вид. Некоторые клиенты снесут тебе дверь, лишь бы остаться в таком месте, как это.

— Мне не нужны клиенты, сносящие мою дверь.

— И если я не ошибаюсь, там, над гаражом, есть помещение для садовника, помнишь? Вход расположен сзади. О, Мэгги, это должно быть изумительно.

— Это должно быть изумительно для кого-нибудь другого. Ты забываешь, что я преподаватель домоводства из Сиэтла и в понедельник возвращаюсь на работу.

— О да, Сиэтл. Это место, где всю зиму идет дождь и где лучшие друзья твоего мужа в загородное клубе делают тебе гнусные предложения, где ты оказалась настолько одинокой, что вынуждена рассказывать об этом на сеансах группового лечения.

— Ты жестока.

— А разве я не права? Какие друзья бросились тебе на помощь, когда ты в этом нуждалась? Здесь твои друзья. Здесь твои корни, хочешь ты этого или нет. Что тебя держит в Сиэтле?

Ничего. Мэгги плотно сжала губы, чтобы удержаться от ответа.

— Почему ты так упорствуешь? Ты собираешься обратно, чтобы заняться наскучившим делом, обратно в безлюдный дом, обратно к... Черт, я не понимаю, к чему ты собираешься вернуться. Твой психиатр говорит, что тебе нужна перемена, и вся проблема заключается в том, что за перемена? Как ты собираешься это выяснить, пока не начнешь делать покупки для своего нового дела? Возможно, это будет и не управление гостиницей. Но какой вред в том, чтобы расплатиться за покупки? И когда ты вернешься в Сиэтл, кто тебя там встретит, чтобы обогреть и помочь тебе начать новую жизнь? Ну для чего ты там сидишь? Бросай свои дела, мы собираемся смотреть дом Хардинга!

— Бруки!

Бруки была уже на ногах и комкала пляжное полотенце.

— Бросай, я сказала. Что еще мы должны сделать сегодня? Ты можешь оставаться здесь, если хочешь. Я намерена осмотреть дом Хардинга сама, раз мне это нужно.

— Бруки, подожди!

Но Бруки уже находилась на расстоянии десяти ярдов от Мэгги и со скомканным пляжным полотенцем в руках и пустым белым мешком под мышкой направлялась к материку. Когда Мэгги испугалась, что не догонит ее, Бруки закричала, обернувшись через плечо:

— Держу пари, что этому дому лет сто или больше и он достаточно стар, чтобы попасть в Национальный реестр! Ты только подумай, тебя могут внести в реестр гостиниц «Ночлег и Завтрак» Америки!

— Что-то в последнее время я не стремлюсь попасть в список «Ночлег и Завтрак». — Мэгги стукнула кулаками по ногам. — Иди ты ко всем чертям, Бруки! — закричала она и вскарабкалась наверх, чтобы последовать за подругой.

В конторе по продаже недвижимости «Голстед риэлти» они увидели Алтию Мунн.

— Здравствуйте, леди. О, Гленда, привет!

— Привет, миссис Мунн, вы помните Мэгги Пиерсон?

— Конечно.

Алтия поднялась и прошла вперед, изучая Мэгги сквозь очки, в оправе которых было больше углов, чем в контуре крыш Ватикана. Линзы имели слегка розоватый оттенок, оправа блестела, а слева на ней красовалась крошечная буква «А». Стекла были вставлены так, что производили впечатление алмазов короны, а сама Алтия блестела, как зеркальный танцевальный зал. Эти тяжелые очки покоились на маленьком носу, а рот был нелепо увеличен помадой розового цвета, которая просачивалась в трещины около губ.

Бывшая учительница рассмотрела Мэгги и вспомнила:

— Выпуск шестьдесят четвертого. Школьная капелла, капитан болельщиков.

— Все верно, за исключением года. Это был выпуск шестьдесят пятого.

— Чем могу быть вам полезной? — спросила миссис Мунн.

— Есть у вас документы на дом Хардинга? — поинтересовалась Бруки.

— Дом Хардинга... — Алтия облизала губы. — Да. Кому они нужны?

— Ей.

Мэгги указала на Бруки, а Бруки — на Мэгги. Алтия поджала губы. Она ждала, как ждет учитель, когда класс затихнет.

Наконец Мэгги вздохнула и солгала:

— Мне.

— Реестр номер девяносто шесть — девять. Полтора акра и сто пятьдесят футов береговой линии.

Алтая отошла, чтобы достать документы, и Мэгги метнула в сторону Бруки испепеляющий взгляд. Агент по продаже недвижимости вернулась и спросила:

— Цена дома вам доступна?

— Ой! — подпрыгнула Мэгги. — Да, доступна.

— Дом пустует, он нуждается в небольшом ремонте. Хотите прогуляться туда и посмотреть?

— Ну... — Мэгги внезапно передумала, за что получила от Бруки легкий удар по коленке. — Да, конечно!

Они отправились к дому, и по дороге Алтая вкратце рассказала его историю.

Жилище Хардинга было построено судовым магнатом из Чикаго по имени Трокмортон для своей жены, которая умерла еще до того, как строительство закончилось. Безутешный Трокмортон продал дом некоему Таддеусу Хардингу, чьи потомки и владели им вплоть до кончины правнука старика Тада Уильяма прошлой весной. Наследники Уильяма живут в разных частях страны и не проявили интереса к сохранению такой никчемной, как они считают, вещи. Все, чего они хотят, это получить свою долю от продажи.

Мэгги устало плелась позади Бруки. Она была настроена предубежденно. Компания подошла к западному концу Мэйн-стрит, затем повернула к южной части Коттедж-Роу по живописной дороге, поднимавшейся на крутую известняковую скалу и бежавшей дальше — сквозь густой кедровый лес между древними земельными владениями, созданными в начале века чикагским богачом, который вдоль береговой линии подъезжал к озеру Мичиган, чтобы проводить лето на полуострове Дор, нежась в прохладных бризах с озера. Сквозь деревья мелькали каменные дома. Некоторые из них располагались ниже уровня дороги, гаражи опирались на скалу слева, через дорогу от зданий. Другие стояли, возвышаясь над пестрыми лужайками. Время от времени, поражая великолепием, сверкали голубые воды Грин-Бея, отражающие силуэты домов.

Сначала на Мэгги произвел впечатление не сам дом Хардинга, а заброшенный теннисный корт, примостившийся у подножия скалы поперек дороги. Между известняковыми плитами рос мох, некоторые растрескались и изогнулись, Площадку для игры покрывали сухие листья, ветки и сосновые шишки, а также консервные банки, брошенные проезжающими мимо беспечными туристами.

На южной стороне корта стояла увитая виноградной лозой покатая беседка со скамьей. Она словно напоминала о тех днях, когда звук прыгающих теннисных мячей эхом отдавался от скалы, и игроки отдыхали между сетами на этой изогнутой деревянной скамейке. Лоза оказалась такой тяжелой, что сломала деревянную конструкцию. По другую сторону корта находился гараж с помещением наверху, пристроенным позднее. С боков были навешены громоздкие деревянные двери. Следуя за Алтией сквозь густые заросли восточной туи, закрывающие двор и дом от дороги, Мэгги невольно оглянулась на беседку.

— Сначала обойдем дом снаружи, — сказала Алтая.

Дом представлял собой коттедж в стиле эпохи королевы Анны. Он был серым от возраста и ветхости и со стороны берега казался небольшим, если не считать маленькой задней веранды с прогнившим полом, сломанными перилами и плохой деревянной обшивкой, нуждающейся в покраске. Но когда Мэгги, плетясь за Алтией вокруг строения, подняла глаза вверх, она увидела обворожительное скопление асимметричных пристроек, покрытых галькой в виде рыбьей чешуи, с крошечными крылечками, всунутыми на всех уровнях, открытыми опорами карниза; широкую переднюю веранду, выходящую на озеро; а на втором этаже другую веранду, удивительную, закругленную, с обточенными колоннами и крышей в форме колпака.

— О, Бруки, смотри! — воскликнула Мэгги.

— Бельведер, — пояснила Алтая. — Выходит из самой большой спальни. Хотите войти и посмотреть?

Алтая была неглупой женщиной. Она провела их в дом через переднюю дверь, широкую переднюю веранду, пол которой оказался в лучшем состоянии, чем в задней; через резную дубовую дверь с витражом и такими же окнами; через просторный коридор с лестницей, при виде которой Мэгги пришла в такой восторг, что чуть не задохнулась.

Несмотря на запах плесени, сердце начало колотиться.

— Весь дом сделан из клена. Мистер Трокмортон заказывал его в Старджион-Бее.

— Мэгги, взгляни на это, — позвала Бруки.

Она открыла крошечную дверь, и комната наполнилась пылью, паутиной и громким скрипом проржавленного металла.

Алтия поспешно объяснила:

— Мистер Хардинг после смерти своей жены около двадцати лет прожил здесь в одиночестве и, боюсь, позволил помещению обветшать. Многие из комнат он просто запер. Однако любой, умеющий видеть, разглядит под слоем грязи качество.

На первом этаже расположились гостиная с небольшим камином и музыкальная комната. Через коридор находилась столовая, соединявшаяся с кухней через буфетную. Напротив буфетной была комната прислуги. Когда Алтия открыла туда дверь, между толстыми стопками старых газет, выглядевших так, будто в течение многих лет они неоднократно намокали и высыхали, поспешно пробежал и скрылся бурундук.

— Помещение желательно немного укрепить, — смущенно заметила Алтия и проследовала на кухню.

Кухня выглядела ужасно из-за облупившейся на стенах желчно-зеленой краски, что свидетельствовало о плохой прокладке труб. Раковина была более ржавой, чем старый океанский танкер, а шкафы, протянувшиеся на пять футов в длину, сделанные из досок, отпугивали тем же оттенком краски, что и стены. На двух длинных узких окнах висели рваные тюлевые занавески, которые по цвету напоминали зубы старой лошади. Окна были выкрашены в армейский зеленый цвет. Между окнами находилась разбитая дверь, ведущая в маленькую гниющую веранду, которую они мельком видели с улицы.

Вид кухни привел Мэгги в чувство.

— Миссис Мунн, я боюсь, что мы напрасно тратим ваше время. Это не совсем то, что я ищу.

Алтия пошла дальше, не теряя присутствия духа.

— Нужно все представить себе таким, каким оно могло бы быть, а не таким, каково есть. Я приношу свои извинения, но раз уж мы здесь, неплохо было бы взглянуть и на верхний этаж.

— Не вижу смысла.

— Да, давайте! — Бруки схватила Мэгги за руку, вынуждая согласиться.

Поднимаясь по лестнице следом за миссис Мунн, Мэгги ущипнула Бруки и прицедила сквозь зубы:

— Этот дом — просто развалина, и воняет он как дерьмо летучей мыши.

— Откуда ты знаешь, как воняет дерьмо летучей мыши?

— Я помню запах на чердаке у моей тетки Лил.

— Наверху пять спален, — сказала миссис Мунн. — Мистер Хардинг держал их все, кроме одной, запертыми.

Спальня, которой пользовался Хардинг, оказалась помещением бельведера. Мэгги вошла и растерялась. Ни отсыревшие обои, ни покрытый плесенью ковер, ни скопление изгрызенной мышами старомодной мебели не могли скрыть очарования комнаты. Из высоких окон с широкими наружными подоконниками открывался вид на озеро. Как заколдованная, Мэгги распахнула дверь и вышла наружу. Она прижалась коленями к деревянным перилам и посмотрела на запад, где солнце украсило поверхность Зеленой бухты. Внизу лежала заброшенная лужайка, прогнившая деревянная пристань наклонилась так, что одна ее половина находилась в воде, а другая — снаружи. Везде росли древние кружевные клены. Бельведер был изящным, но крепким: наверное, именно отсюда женщины когда-то высматривали пароходы, на которых их мужья возвращались домой.

Мэгги вдруг остро ощутила утрату своего мужа. Он никогда не пройдет по этой длинной лужайке, никогда не разделит с ней эту комнату, не сбежит шумно с той великолепной лестницы.

Но в то же самое время Мэгги уже знала наверняка, как знала и то, что много раз еще пожалеет о своем безрассудном поступке: она будет жить в доме Хардинга.

— Покажите мне остальные спальни, — распорядилась она, вернувшись.

На самом деле то, как выглядят спальни, не имело никакого значения. В каждой из них чувствовалось свое очарование, но все они меркли рядом с привлекательностью бельведера. Вернувшись с чердака, где опасения Мэгги подтвердились — она должна будет делить это помещение с сотней летучих мышей, она вошла в полюбившуюся комнату еще раз.

«Я вернулась домой», — подумала она безрассудно и содрогнулась.

Спускаясь следом за Алтией вниз по лестнице, Мэгги сказала:

— Я размещу в доме гостиницу типа «Ночлег и Завтрак». С этим могут возникнуть какие-нибудь проблемы?

Бруки с выпученными глазами и широко разинутым от удивления ртом схватила ее сзади и развернула.

— Ты серьезно? — прошептала она.

Мэгги приложила ладонь к животу и тихо сказала:

— Я внутри вся дрожу.

— «Ночлег и Завтрак»... — пробормотала Алтая, добравшись до нижнего этажа. — Не уверена. Мне нужно в этом убедиться.

— Еще я хотела бы осмотреть постройку с архитектурно-инженерной точки зрения, дабы удостовериться, что конструкция прочная. Здесь есть подвал?

— Поскольку здесь скальное основание, то подвал маленький.

Пожалуй, это помещение могла бы выбрать для себя испанская инквизиция, настолько оно было сырым и темным. Но здесь стояла печь, и Алтая утверждала, что она работает. Повторный осмотр кухонной стены и помещения для прислуги, которое с ней граничило, показал, что водопроводная система, несомненно, дала течь, а саноборудование верхнего этажа вот-вот провалится сквозь потолок. Пока Мэгги соображала, Бруки позвала ее из гостиной:

— Мэгги, иди сюда! Ты должна увидеть это!

Бруки стояла на четвереньках возле откинутого ветхого коврика. Она оттирала пол влажной салфеткой. Плюнула, опять потерла и воскликнула:

— О! Это паркет!

Эмоции вновь захлестнули Мэгги.

Стоя на четвереньках в купальных костюмах и пляжных жакетах, женщины обнаружили то, о чем Алтая и не догадывалась: пол маленькой гостиной был вымощен кленовыми рейками шириной в дюйм, уложенными в узор в виде птичьего гнезда. В центре комнаты они нашли идеальный квадрат, от которого рейки расходились к стенам, становясь длиннее и длиннее. Все это годами покрывалось коркой пыли и грязи.

— Черт! Представь, что он отчищен и обработан полиуретаном, — сказала Бруки. — Он будет светиться, как новая скрипка.

Мэгги не нужно было больше убеждать. Прежде чем уйти, она опять поднялась наверх, чтобы еще раз взглянуть на помещение бельведера.

Спустя час с того момента, как Мэгги и Бруки вошли в контору по продаже недвижимости, они мчались во взятой напрокат «тойоте», удивляясь друг другу и с трудом сдерживая возбуждение.

— Ради всего святого, что я делаю? — спросила Мэгги.

— Лечишься от депрессии.

— О Боже! Бруки, это безумие.

— Я знаю! Но я так взволнована, что готова описаться.

Они засмеялись.

— Какой сегодня день? — спросила Мэгги.

— Четверг.

— У меня есть два дня, чтобы быстро поработать ногами, даже всего полтора, если я иду на свадьбу. Черт, я жалею, что обещала Лайзе прийти. Ты не знаешь, где мне выяснить, в каких районах разрешено открывать такие гостиницы?

— Мы можем попытаться узнать что-нибудь в мэрии.

— В городе есть архитекторы и инженеры-строители?

— В Систер-Бее есть архитектор.

— А как насчет юриста?

— «Карлстром и Невис». Бог мой, Мэгги, а ты серьезно настроена. По-настоящему серьезно!

Мэгги прижала руку к груди.

— Знаешь, сколько времени прошло с тех пор, как я переживала такое состояние? Я дышу полной грудью!

Бруки засмеялась. Мэгги стиснула руль, откинула голову назад и вжалась спиной в мягкую обшивку сиденья.

— О, Бруки, это просто здорово.

— Привести в порядок этот реликт стоит больших денег, — запоздало предупредила Бруки.

— Я миллионерша, я могу себе это позволить.

— Но вдруг ты не сможешь изменить законы?

— Я постараюсь! В Америке есть фешенебельные жилые кварталы, в которых стоят такие второразрядные заведения. Как же они справляются?

— Ты вынуждена будешь жить с тем же трехзначным телефонным кодом, что и у твоей матери.

— Ох, — простонала Мэгги. — Не напоминай мне.

— И с чего мы начнем?

Мэгги, улыбаясь, прибавила скорость и ощутила, что к ней возвращается вкус к жизни.

— Поедем, расскажем моему отцу.

Рой просиял:

— Я буду помогать тебе чем только смогу.

Вера нахмурилась:

— Ты, девочка, сошла с ума.

Мэгги предпочла довериться мнению отца.

Мэгги успела побывать в мэрии и выяснила, что Коттедж-Роу, как и ожидалось, был отведен под жилищную зону и требовалось подавать специальное прошение. Клерк объяснил, что зональность контролируется округом, а не правлением города. После этого Мэгги связалась с Бертом Невисом и попросила его составить документы, необходимые для внесения денежного задатка. Она поговорила с архитектором из Систер-Бея Имесом Гиллардом, у которого все время оказалось расписанным на две недели вперед и который направил ее к инженеру-строителю по имени Томас Чопп. Тот сказал, что может обследовать дом и сказать свое мнение, но не хотел бы давать письменных заключений: и ни один инженер или архитектор не сделает этого, учитывая, что зданию девяносто лет. Под конец она позвонила Алтай Мунн.

— У меня завтра к пяти часам вечера будет готов денежный задаток и условный договор на покупку.

После ужина Мэгги вместе с Роем составляли список: печь, водопроводная система, электропроводка, обследование земли и пробы воды, если есть отдельный источник, который мог находиться там с тех пор, когда в Рыбачьей бухте не было городского водопровода.

Затем он составил перечень консультантов, у которых Мэгги могла бы получить информацию.

Все это время Вера ворчала:

— Не понимаю, почему бы тебе не купить красивый дом на вершине скалы или не переселиться в один из новых кооперативных домов? Они быстро растут по всей стране. У тебя, таким образом, рядом будут соседи, и тебе не придется страдать от протекающих батарей и термитов. А сдавать комнаты постояльцам — ради всего святого, Мэгги, это не достойно тебя! К тому же одинокая женщина не должна заниматься таким делом. Кто знает, что за извращенец может вдруг прийти? И они будут спать под твоей крышей! Да одна мысль об этом заставляет меня содрогнуться!

К удивлению Мэгги, Рой, опустив голову, исподлобья взглянул на жену и спросил:

— Почему бы тебе не помыть что-нибудь?

Вера открыла рот, чтобы ответить, решительно закрыла его и с красным от гнева лицом вылетела из комнаты.

Последующие два дня превратились в безумный вихрь телефонных переговоров, встреч с подрядчиками, изучения цен на недвижимость, общения с юристами, с торговой палатой, Алтией Мунн, округом, штатом... Мэгги пыталась найти законы штата Висконсин, регламентирующие устройство гостиниц разряда «Ночлег и Завтрак». После того как ее несколько раз направляли не туда, куда нужно, Мэгги наконец добралась до человека, в ведении которого находились гостиницы «Ночлег и Завтрак». Им оказался инспектор по молоку штата.

Инспектор по молоку, ради всего святого!

Она добилась его обещания выслать ей в Сиэтл документы, потом помчалась, чтобы забрать договор на покупку, составленный адвокатом, затем — в офис Алтии Мунн, где внесла задаток, несмотря на то что у нее еще не было разрешения. Обмениваясь с Алтией рукопожатиями, она взглянула на часы и чуть не завопила. У нее осталось пятьдесят минут на то, чтобы вернуться домой, принять душ, одеться и прибыть в общинную церковь на венчание Гари Идельбаха.

Глава 5

Более прекрасного дня для свадьбы нельзя было и придумать. Чистое небо, лишь легкая тень покрывает ступеньки общинной церкви Рыбачьей бухты.

Большинство гостей Эрик Сиверсон знал в лицо. Его мать и Нэнси шли впереди, Барбара с Майком — позади, далее следовали бизнесмены, соседи и давние друзья. Он обменялся рукопожатиями с родителями жениха и представил:

— Дорогая, это мама и папа Гари. Карл, Мэри — моя жена Нэнси.

Пока они вели светскую беседу, он замечал восхищенные взгляды, которыми сопровождали его жену, и был горд этим. В любом месте, когда они были рядом, на них таращились люди — женщины, дети, мужчины, пожилые и молодые. Даже невеста во время процедуры венчания не получала столь восторженных взглядов.

Двигаясь по цепочке, он поцеловал невесту в щеку.

— Ты прекрасно выглядишь, Дебора. Думаешь, что сможешь жить с этим тунеядцем и пропойцей? — поддразнил он, улыбаясь жениху, который был на десять лет старше своей невесты. Гари прижал Дебору к себе и засмеялся.

— У нас не будет проблем.

Эрик пожал ему руку.

— Поздравляю, парень, заслужил.

Все в городе знали, что первая жена Гари пять лет назад бросила его с двумя детьми, сбежав с кинооператором из Латинской Америки, приезжавшим в Дор-Каунти на съемку. Дети, которым сейчас было одиннадцать и тринадцать, стояли рядом с отцом, впервые одетые так торжественно.

— Шейла, — поддразнил Эрик, беря руку девочки, — разве ты не знаешь, что невежливо быть красивее невесты?

Он поцеловал ее в щеку, от чего лицо Шейлы вспыхнуло и стало таким же ярко-розовым, как и ее платье.

Девочка улыбнулась, приоткрыв рот, полный ортодонтических скоб, и ответила застенчиво:

— Ваша жена красивее любой невесты.

Эрик широко улыбнулся, положил руку на плечо Нэнси и признательно взглянул ей в глаза.

— Пожалуй, да, Шейла, спасибо тебе. Я тоже так думаю.

Следующим подошел одиннадцатилетний Бретт. Эрик коснулся пальцами шелкового отворота его смокинга и прошептал:

— Вы только посмотрите на это! Майкл Джексон, ложись!

— Я бы предпочел надеть футболку, — пожаловался Бретт, просовывая руку под смокинг, — эта штука постоянно сваливается.

Они засмеялись и продолжили движение к концу цепочки, где Эрик вновь расплылся в широкой улыбке при виде знакомого лица.

— Ну будь я проклят! Лайза, привет!

— Эрик!

Он обнял хорошенькую темноволосую женщину, затем повернулся к Нэнси.

— Нэнси, это сестра Гари, Лайза. Королева нашего выпускного вечера. Ты понимаешь почему? Мы тогда дружили. В то время Гари был лишь маленьким хулиганом, который все время приставал к нам, чтобы мы бросали ему мяч или играли с ним в салки. Лайза, это моя жена Нэнси.

Женщины поприветствовали друг друга, и Эрик добавил:

— Лайза, серьезно, ты выглядишь великолепно.

Цепочка медленно продвигалась дальше, заставляя и его двигаться.

— Мы поговорим попозже, хорошо? — сказал Эрик.

— Да, давай. Ой, Эрик! — Лайза схватила его за руку. — Ты видел Мэгги?

— Мэгги? — Он вдруг разволновался.

— Она где-то здесь.

Эрик оглядел гостей, стоявших на боковой дорожке и на бульваре.

— Вон там, — указала Лайза, — с Бруки и Джином. А вон — мой муж Лайл тоже с ними.

— Спасибо, Лайза. Я подойду и поздороваюсь. Ты не против, милая? — спросил он у Нэнси.

Она была против, но сдержалась и не сказала об этом. Эрик коснулся ее плеча.

— Извини меня, я сразу же вернусь.

Наблюдая, как он уходит, Нэнси встревожилась, понимая, что он идет к своей давней подружке. Эта женщина, богатая вдова, на днях звонила ему глубокой ночью. А Эрик выглядел обворожительно в новом сером костюме и белой рубашке, что подчеркивало его элегантность и здоровый летний загар. Когда он пробирался сквозь толпу, две молоденькие девушки и женщина лет семидесяти проводили его глазами. Если уж они так таращились, что же будет с его давней подружкой?

Эрик увидел Мэгги. Она стояла к нему спиной. На ней было белое с розовым платье. По-прежнему темноволосая, по-прежнему тонкая. Увлеченная оживленной беседой, она подняла руки и хлопнула в ладоши, затем переступила с ноги на ногу.

Приближаясь, Эрик ощущал некоторую неловкость — смесь опасения и любопытства. Мэгги слегка толкнула Бруки в бок, по-видимому что-то рассказывая, и все засмеялись. Когда Эрик поравнялся с ними, Мэгги восклицала:

— Инспектор по молоку штата Висконсин!

Он тронул ее за плечо:

— Мэгги?

Мэгги оглянулась и замерла. Они оцепенело смотрели друг на друга. Несмотря на то что прошло много лет, они почувствовали былую близость, и это мгновенно заставило их сердца биться сильнее. Оба не знали, что нужно делать или говорить.

— Эрик! — улыбнулась Мэгги, придя в себя первой.

— Я мечтал, чтобы это оказалась ты.

— Эрик, как я рада тебя видеть!

Любого другого старого приятеля она обязательно обняла бы, но Эрику лишь протянула руки. Он крепко сжал их.

— Как ты?

— Прекрасно. Намного лучше. — Мэгги пожала плечами и улыбнулась. — Я счастлива.

Она была тонкой, как веточка. Ямочка у нее на подбородке по-прежнему имела форму сердца, но вокруг залегли две глубокие морщинки. Брови стали тоньше, а в уголках глаз появились «гусиные лапки». Одета Мэгги была очень элегантно, а ее золотисто-каштановые волосы изящно уложены.

— Счастлива? Это хорошо. И выглядишь ты изумительно.

— Ты тоже, — ответила она.

Его глаза по-прежнему окрашивала голубизна озера Мичиган. Кожа была гладкой и смуглой. Волосы, некогда почти желтые, густые и длинные, потемнели до цвета яблочного сидра и были коротко подстрижены и аккуратно уложены. Из миловидного юноши Эрик превратился в статного красивого мужчину. Плечи стали шире, лицо округлилось.

Мэгги осторожно высвободила свои руки.

— Я не знал, что ты будешь здесь, — сказал Эрик.

— Я и сама не знала. Это Бруки уговорила меня приехать домой, а Лайза настояла, чтобы я присутствовала на свадьбе. Но ты... — Она с радостным удивлением засмеялась. — Я тоже не ожидала увидеть тебя здесь.

— Мы с Гари — члены городской ассоциации Рыбачьей бухты и вместе пытались спасти старинную ратушу от сноса. Когда люди занимаются одним делом так долго, то становятся или друзьями, или врагами. Мы стали друзьями.

В этот момент вмешалась Бруки:

— А как насчет остальных твоих друзей, Сиверсон? Для нас у тебя не найдется даже привета?

Эрик запоздало повернулся для приветствия:

— Привет, Джин.

— А это муж Лайзы, Лайл.

Они обменялись рукопожатием.

— Эрик Сиверсон — старый школьный приятель Лайзы.

— Расскажи ему свою новость, Мэгги, — предложила Бруки.

Мэгги улыбнулась Эрику, и тот невольно опустил глаза.

— Я покупаю дом старика Хардинга.

— Шутишь!

— Нет. Как раз сегодня я внесла задаток и подписала условный договор на покупку.

— Это то огромное древнее чудище?

— Если все пройдет благополучно, в нем будет первая в Рыбачьей бухте гостиница типа «Ночлег и Завтрак».

— Вообще-то он прочный.

— Бруки заставила меня осмотреть его. — Она коснулась лба, словно у нее кружилась голова. — Я до сих пор не могу в это поверить!

— Но выглядит он так, будто вот-вот развалится.

— Возможно, ты прав. На следующей неделе его осматривает инженер-строитель, и, если окажется, что дом не такой прочный, сделка аннулируется. А пока я очень возбуждена.

— Ну, я не осуждаю тебя. Ты давно приехала?

— Во вторник. И собираюсь завтра обратно.

— Короткая поездка.

— Однако очень значительная.

— Да.

Они заметили, что снова изучают друг друга. Давние друзья, даже «чуть больше, чем друзья», они ясно понимали, что всегда хотели быть «чуть больше».

Оглянувшись, Эрик внезапно предложил:

— Слушай, пойдем к моей маме. Она будет рада тебя видеть.

— Она здесь? — спросила Мэгги.

На лице Эрика появилась усмешка.

— Ради такого случая даже накрутила волосы.

Мэгги рассмеялась. Она сразу же узнала в толпе Анну Сиверсон, ее седую голову в завитках, уложенных, как мороженое в рожке. Она стояла рядом с братом Эрика Майком и его женой Барбарой. Майка Мэгги помнила выпускником школы, играющим в школьном спектакле роль убийцы. С ними находилась красивая женщина, жена Эрика, как сразу же поняла Мэгги.

Придерживая Мэгги за локоть, Эрик подвел ее к матери.

— Ма, смотри, кто здесь.

Анна оборвала себя на полуслове, обернулась и всплеснула руками.

— Ну, вот они, глазки, которые всегда на мокром месте.

— Здравствуйте, миссис Сиверсон.

— Подойди-ка ко мне, Маргарет Пиерсон. — Анна порывисто обняла Мэгги, три раза похлопала ее по спине, затем отодвинула от себя и опять обняла. — Ты не сильно изменилась, с тех пор как приходила ко мне на кухню и уплетала теплый хлеб. Немного отощала — только и всего.

— И немного постарела.

— Ну а кто не постарел? Каждую зиму я говорю себе, что не намерена больше вести это дело следующей весной, но каждую весну, когда тает лед, у меня начинается зуд и я включаюсь в работу. Я хочу видеть туристов, возбужденных своим уловом на тысячу долларов, хочу видеть, как отплывают и возвращаются лодки. Смотришь на эти лодки и не понимаешь, что бы делала, если бы все это вдруг исчезло из моей жизни. У ребят сейчас две лодки. Одной управляет Майк. Помнишь его? А это Барб.

— Да, привет.

— А это, — вмешался Эрик, кладя руку на затылок самой красивой, до благоговейного трепета, женщины, какую Мэгги когда-либо видела, — моя жена Нэнси.

Черты ее лица поражали естественной гармонией, потрясали совершенством, усиленным безупречно наложенным макияжем, оттенки которого переходили один в другой, будто нанесенные аэрографом. Прическу Нэнси выбрала настолько простую, что та не отвлекала от ее красоты. В дополнение к тому, что предоставила ей природа, была еще и тщательно отточенная худоба, подчеркнутая роскошной одеждой, которую Нэнси носила с продуманной небрежностью.

— Нэнси... — Мэгги растянула теплое рукопожатие, глядя прямо в глаза женщине, заметив и очень густые ресницы, и подведенные нижние веки. — Мне многие люди говорили о вашей красоте, и они совершенно правы.

— Хм, спасибо.

Нэнси отдернула руку. Ее миндалевидные ногти были гранатового цвета.

— Я хочу сразу же извиниться за то, что разбудила вас недавно своим звонком. Мне нужно было сначала посмотреть на часы.

Улыбка застыла в глазах Нэнси, губы слегка изогнулись, но она не произнесла никакой примирительной фразы, отчего от разговора осталось неприятное ощущение пустоты.

— У Мэгги новость, — объявил Эрик, заполняя паузу. — Она уверяет меня, что участвует в торгах на дом старика Хардинга и хочет быть хозяйкой гостиницы. Как ты думаешь, Майк, достаточно ли долго он выдержит, чтобы оправдать затраченные на него время и усилия?

— Ну конечно, выдержит! — ответила Анна. — Этот дом строили в те времена, когда знали, как надо строить. Лес пилили с Атарджион-Бея и наняли польского спелеолога из Чикаго, который жил здесь во время строительства. Все балясины для перил и каминные полки вырезались вручную. Одни полы в этом доме на вес золота! — Анна остановилась и взглянула на Мэгги. — Хозяйка гостиницы? Ха!

— Если мне удастся получить разрешение. Я пока не выяснила, куда нужно обращаться.

— Это не трудно, — вставил Эрик. — В правление совета по планированию Дор-Каунти. Они собираются раз в месяц в здании суда в Старджион-Бее. Я точно знаю, поскольку был членом правления.

Придя в восторг от полученной информации, Мэгги нетерпеливо повернулась к Эрику:

— Что мне нужно сделать?

— Приходи на заседание и проси разрешение на условное использование, объяснив им, для чего это нужно.

— Как ты думаешь, у меня могут быть неприятности?

— Ну... — На лице Эрика отразилось сомнение, он поднял руку и почесал в затылке. — Надеюсь, что нет. Но я могу тебя проинформировать.

— Ой, нет! — Мэгги упала духом. — Но ведь экономика Дор-Каунти держится на туризме, не так ли? А что привлечет туристов больше, чем гостиницы «Ночлег и Завтрак»?

— Согласен, но, к сожалению, я теперь не вхожу в правление. А пять лет назад у нас была ситуация...

В этот момент вмешалась Бруки:

— Мэгги, мы сейчас идем на прием, ты с нами? Привет всем. Привет, миссис Сиверсон. Вы не возражаете, если я утащу Мэгги?

Взгляд Мэгги заметался между Бруки и Эриком, который заметил ее испуг.

— Вперед! — сказал Эрик. — Мы тоже будем на приеме. Там и поговорим поподробнее.

Яхт-клуб располагался на берегу озера Мичиган в двадцати минутах езды от церкви. Всю дорогу Мэгги оживленно болтала с Бруки и Джином, строя планы на будущие весну и лето, беспокоясь о том, что могут возникнуть трудности с расторжением контракта в колледже, обсуждая продажу дома в Сиэтле.

Когда они добрались до яхт-клуба и причала, где было пришвартовано множество парусников, Мэгги воскликнула:

— Моя лодка! Я забыла о лодке! Ее тоже нужно продать!

— Все очень просто, крошка, очень просто, — успокоила подругу Бруки. — Сначала мы зайдем сюда, погуляем на свадьбе, и только потом ты можешь начать волноваться и думать о своих делах.

Яхт-клуб в гавани Бейли в прошлые времена был излюбленным местом Мэгги. Входя сюда вновь, она почувствовала, какое сильное впечатление он на нее производит. Из огромных — от потолка до пола — окон открывался чарующий вид на причал и доки, где вперемешку стояли современные парусные суда и яхты, прибывшие из Чикаго на уик-энд. На фоне выцветшей дощатой обшивки доков белые палубы яхт светились, как нитка жемчуга, плавающая на кристально-голубой воде. Между клубом и доками к самой кромке воды отлого спускались ухоженные лужайки.

Пол покрывал шикарный ковер, а воздух был наполнен запахами, идущими от недавно включенной плиты. Под мерцающими серебристыми кастрюлями колебались синие языки пламени. Скрестив руки за спиной и кивая прибывающим гостям, стояли в ожидании повара в высоких белых колпаках, похожих на грибы. В соседнем зале ансамбль из трех музыкантов играл расслабляющий джаз, который просачивался в столовую и создавал общее настроение. Белые льняные скатерти украшали столы; на белых тарелках стояли салфетки кораллового цвета; хрустальные бокалы ожидали, когда их наполнят.

Мэгги увидела много знакомых. Все они чуть постарели. К ней подошла для нежного приветствия и выразила сочувствие по поводу ее недавнего вдовства миссис Хантингтон, которая когда-то работала поваром в школе. Затем подошел Дейв Триптон, возивший в доки Рыбачьей бухты топливо.

— Я тебя помню, ты дочь Роя Пиерсона, — сказал он. — Ты иногда пела на встречах физкультурников, точно?

Миссис Марвелла Петерсон, член группы поддержки женщин, куда входила и мать Мэгги, предложила:

— Загляни к нам как-нибудь. Мы сейчас живем на вершине скалы, через два дома от дороги.

Клинтон Строберг и его жена Тина, владельцы гостиницы возле Систер-Бея, уже знали о намерении Мэгги купить дом Хардинга и пожелали ей удачи. Когда они обсуждали ситуацию по сдаче жилья, Мэгги краем глаза заметила, что появился Эрик с компанией. Продолжая рассеянно слушать Строберга, она смотрела, как Эрик обменивается с гостями рукопожатиями, принимает у официантки бокал шампанского, усаживает жену, мать и усаживается сам.

Со стороны Нэнси было не очень красиво оказать ей такой холодный прием, и хотя Мэгги жаждала продолжить разговор с Эриком, она понимала, что лучше не подходить к нему еще раз.

Мэгги и ее компания выбрали столик прямо напротив стола Эрика. Во время обеда Мэгги подняла глаза и встретилась взглядом с Эриком. Он вежливо улыбнулся, и Мэгги отвернулась, чтобы поговорить с Бруки.

Гостей угощали знаменитыми для этого яхт-клуба блюдами из морских продуктов: запеченными в раковине устрицами, фаршированной плоской рыбой, зубаткой кеджун, мелкими креветками под маринадом и клешнями крабов, приготовленными на пару. Позже, когда гости стали перемещаться по залу, Мэгги все же выбрала подходящий момент. Начались танцы. Она стояла у огромного окна, наблюдая за отсветом заходящего солнца на голубой воде залива. Появились два парусника, белые как чайки. Официанты вынесли свои серебристые сковороды и погасили голубые языки пламени. Резкий запах, идущий от плиты, специфический для шикарных ресторанов, напомнил Мэгги загородный клуб «Медвежья бухта», где она была последний раз на приеме по случаю свадьбы. Филлип был тогда еще жив, они сидели с друзьями, болтали, смеялись, танцевали. Через полгода после его смерти Мэгги отклонила приглашение на свадьбу, поскольку не желала идти туда в одиночестве. А сейчас прекрасно проводила время, значит, ей удалось преодолеть барьеры, возникшие перед ней, после того как она овдовела. На занятиях группы именно Мэгги утверждала: «Нет, они забыли меня!».

Теперь же, среди знакомых людей, которые помнили ее, она радовалась предстоящим переменам, признаваясь себе в том, что наконец-то ее ждет полноценный год.

Если бы я обратилась к ним раньше, то не чувствовала бы себя такой одинокой и несчастной.

Солнце отдыхало. Его отражение лежало на поверхности воды, как золотая монета. Парусники напоминали царящие над водой островки. Ближе, у пришвартованных лодок, вода была совершенно спокойной, словно небесно-голубой шелк, смятый лишь парой диких крякв, совершающих свое последнее вечернее плавание.

— Красиво, правда? — тихо произнес Эрик у нее за спиной.

Она сдержала порыв и не обернулась, понимая, что где-то в зале находится его жена и, вероятно, наблюдает за ними.

— Красиво, а главное — знакомо, что даже лучше.

— Поездка домой действительно оказалась для тебя полезной.

— Да. Я даже не осознавала, насколько все было плохо, пока не приехала сюда. Я сейчас призналась себе, что за последний год оттолкнула очень многих людей. Мне казалось, что это они забыли меня, хотя все было наоборот. Поездка сюда дала мне возможность наконец-то понять это. Знаешь, я ведь первый раз присутствую после смерти Филлипа на таком торжественном приеме.

— Ты довольна?

— Еще как! Если бы у меня было время обдумать приглашение, я, вероятно, отказалась бы. Лайза застала меня врасплох. И вот я здесь. И, как ни странно, не жалею себя больше. Знаешь, какое еще я сделала открытие?

— Какое?

Мэгги обернулась. Эрик стоял с бокалом в руке и наблюдал за ней.

— Я не чувствую себя пятым колесом, как, мне казалось, буду себя чувствовать, когда рядом нет мужчины.

— Это прогресс, — заметил Эрик.

— Да, определенно прогресс.

Возникла пауза. Они изучали друг друга. Эрик сделал глоток, а потом выпил бокал до дна.

— Ты хорошо выглядишь, Мэгги. — Он произнес эти слова тихо, спокойно, будто просто не мог их не произнести.

— Ты тоже.

Они стояли рядом, изучая друг друга и пытаясь понять, насколько они изменились, довольные тем, что, став старше, по-прежнему выглядят привлекательно. В их глазах светились воспоминания, которые разумнее было бы скрыть. Эрик чуть отступил назад и вывел себя и Мэгги из этого состояния поглощенности друг другом.

— После твоего звонка Ма раскопала мой альбом, и мы смеялись, что я был таким тощим и длинноволосым. Потом я пытался представить, как ты выглядишь в тридцать девять...

— Сорок.

— Верно, сорок. Я представил ужасную картину: старая морщинистая седая вдова в ортопедических туфлях и в платке.

Мэгги рассмеялась, радуясь его откровенности, и призналась:

— И я вообразила нечто жуткое: будто ты лысый, толстый и с фурункулами на шее.

Он откинул голову и тоже рассмеялся.

— Я бы сказал, что мы оба хорошо сохранились.

Она улыбнулась и заметила его пристальный взгляд.

— У тебя очень красивая жена.

— Я знаю.

— Она не будет нервничать из-за того, что мы беседуем?

— Может быть. Не знаю. Я стараюсь не разговаривать наедине с одинокими женщинами.

Мэгги оглядела зал, чтобы найти Нэнси.

— Мне не хотелось бы стать причиной ваших разногласий, но у меня к тебе множество вопросов.

— Спрашивай. Тебе налить что-нибудь?

— Нет, спасибо.

— А бокал белого вина или что-нибудь безалкогольное?

— Пожалуй.

Он отошел, и Мэгги решила поступить так, чтобы выглядеть честной по отношению к Нэнси Сиверсон и не дать ей повод заподозрить, будто она, Мэгги, имеет виды на ее мужа. Обойдя танцующих, Мэгги приблизилась к столу Эрика.

— Простите, миссис Сиверсон.

Нэнси подняла глаза, равнодушно посмотрела на Мэгги и поправила:

— Макэффи.

— Приношу свои извинения.

— Меня зовут Нэнси Макэффи. Я оставила свою фамилию, когда вышла замуж за Эрика.

— Миссис Макэффи, можно мне присесть?

— Конечно.

Нэнси убрала со стула свою маленькую, украшенную бисером сумочку, но улыбнулась крайне недоброжелательно.

— Надеюсь, вы не будете возражать, если я ненадолго займу внимание Эрика и воспользуюсь его знаниями. У меня остается слишком мало времени до отъезда в Сиэтл, а узнать нужно очень много.

Увидев возвращающегося мужа, Нэнси махнула ему рукой, послала свирепый взгляд и произнесла, обращаясь к Мэгги:

— Он весь ваш.

— О, ты здесь?

Передавая Мэгги бокал с вином, Эрик посмотрел на жену и удивился ее неприкрытой враждебности, которая выражалась в явной неучтивости. Он сказал Мэгги правду — он редко общался с одинокими женщинами. Подобная мысль никогда не приходила ему в голову, поскольку Эрик был женатым человеком. Он не принадлежал к тем мужчинам, которые предпочитают не обращать внимания на ревность жены, вместо того чтобы просто не давать ей повода. Признавая красоту Нэнси, Эрик, появляясь с ней в обществе, замечал восхищенные взгляды мужчин и допускал это, не видя в том угрозы, воспринимая как комплимент своему хорошему вкусу. Однако сейчас он сам ощутил холодок ревности, исходящий от Нэнси. Но он был настоящим мужчиной, действительно верным своей жене, понимал причины такой ревности и даже считал, что это полезно для людей, живущих в браке восемнадцать лет.

Эрик сел рядом с Нэнси, положив руку на спинку ее стула.

— Итак, ты действительно собираешься добиться своего? — спросил он, возвращаясь к прерванному разговору.

— А ты считаешь открытие в доме Хардинга гостиницы бредовой затеей?

— Отнюдь нет, если дом прочный.

— Допустим, что это так, и я вернулась, чтобы взяться за дело. Расскажи, с чем мне предстоит столкнуться в совете по планированию.

— Они могут сразу же удовлетворить твою просьбу, а могут встретить ее в штыки.

— Но почему?

Эрик подался вперед и уперся локтями в стол.

— Пять лет назад крупная корпорация по освоению Северного хребта начала втихаря распродавать земельные владения. И хотя поначалу владельцы сопротивлялись продаже своих участков, их все же склонили к этому, применив тактику «лайковой перчатки». Корпорация попросила разрешение на условное пользование. И после того как мы удовлетворили их просьбу, они организовали на половине территории кондоминиум из тридцати двух владений, что вызывало массу проблем, начиная с парковки. Рыбачья бухта с трудом получила место возле утеса для стоянки машин, принадлежавших туристам. И мы, как проклятые, пытались отбиться от асфальтированных стоянок, которые могут разрушить окружающую среду. Соседи заявили, что, поскольку не хватает места для парковки, создается угроза пешеходному движению. Они утверждали, что корпорация умышленно игнорирует наши требования по плотности застройки. Потом разразился скандал по поводу внешнего вида этого места, где, в соответствии с местными вкусами, слишком много фонарей и отвесных стен. Над душой у нас стояли и защитники окружающей среды, которые вопили о сохранении флоры, фауны и береговой линии. И они были правы, совершенно правы. Очарование Дор-Каунти в его провинциальности. И долг совета сохранить не только место, которое мы оставляем после себя, но и особую атмосферу всего полуострова. Вот что тебе следует знать, прежде чем войти туда и просить разрешения открыть еще один объект для обслуживания туристов.

— Но я ведь не собираюсь организовывать там кондоминиум, я всего лишь хочу сдавать четыре или пять комнат.

— Как только жители Дор услышат слово «мотель», тебе придется иметь дело с представителями общественности.

— Но гостиница типа «Ночлег и Завтрак» не мотель! Это...

— Это беспорядочное разрастание, скажут некоторые.

— Там достаточно места для парковки. Через дорогу находится старый теннисный корт, который можно превратить в автостоянку.

— Уверен, что совет обязательно примет это во внимание.

— И я ведь не какая-то... не какая-то хитрая корпорация, пытающаяся скупить дорогостоящую землю, чтобы потом распродавать ее по кускам. Я ведь отсюда родом.

— Что также сработает в твою пользу. Но ты должна помнить...

Эрик указывал зубочисткой на нос Мэгги, когда Нэнси надоела их оживленная беседа и она шутливо оттолкнула руку мужа.

— Извините. Пойду послушаю музыку.

Остановившись на полуслове, Эрик, явно увлеченный разговором, позволил ей уйти и снова нацелился зубочисткой в нос Мэгги.

— Ты должна помнить, что обращаешься к группе коренных жителей Дора, которым доверено блюсти все интересы. В настоящее время в правление входят: фермер из Севастополя, учитель средней школы, корреспондент газеты, владелец ресторана, рыбак и Лоретта Макконнелл. Помнишь ее?

— Боюсь, что да, — сникла Мэгги.

— Она жаждет владеть всем в Рыбачьей бухте. Ее родственники жили тут с того времени, когда Эйз Торп построил свой домик. Если она решит голосовать против выдачи разрешения, тебе придется бороться. Ей, наверное, лет восемьдесят. У нее есть деньги и власть, и она просто одурела от избытка того и другого.

— Что же делать, если мне откажут?

— Просить снова. Но, чтобы избежать этого, лучше всего предстать перед ними вооруженной всеми возможными фактами и цифрами. Расскажи им, как много ты намерена потратить на ремонт здания. Достань статистические данные по количеству сдаваемых здесь помещений, как они переполнены в разгар сезона и сколько потенциальных туристов возвращалось обратно из-за их нехватки. Успокой их относительно парковки. Попроси кого-нибудь из местных жителей замолвить за тебя словечко и поговорить с правлением.

— А не мог бы ты?

— Что я?

— Замолвить за меня словечко?

— Я?

— Ты ведь был членом правления. Они знают и уважают тебя. Если бы мне удалось убедить тебя в том, что я не нанесу бизнесом вреда окружающей среде и что я не намерена загромождать Коттедж-Роу автомобилями, не мог бы ты пойти со мной на заседание совета и посодействовать, чтобы мне дали необходимое разрешение?

— Почему бы и нет? Мне самому бы хотелось знать, что ты собираешься сделать с этим местом.

— Конечно. Как только у меня появятся сметы и планы, ты будешь первым, кто их увидит.

— И вот еще что.

— Что?

— Я не пытаюсь совать нос в чужие дела, и ты не обязана отвечать, если не хочешь, но достаточно ли у тебя денег? Когда корпорация по освоению Северного горного хребта пришла за разрешением, совет убедила сумма, которую они выделили на осуществление своего проекта.

— Деньги не проблема, Эрик. Если падает такой большой авиалайнер, родственникам погибших хорошо платят.

— Ладно. А теперь расскажи мне, кого ты собираешься привлечь к составлению сметы на эту работу.

Они поговорили об инженерах, рабочих, архитекторах, не упоминая никаких имен. Мэгги сказала, что хотела бы обратиться к Эрику, когда ей вновь понадобится его помощь, поблагодарила, и они распрощались, пожав друг другу руки.

Ночью, когда Эрик и Нэнси раздевались в спальне, стоя в противоположных углах, Нэнси заметила:

— Эта Мэгги, или как ее там, не теряла времени даром, ухаживая за тобой.

Эрик, который в этот момент развязывал галстук, замер.

— Мы говорили по делу.

— Бьюсь об заклад, это только по-твоему! — Снимая серьги, Нэнси пристально смотрела на Эрика в зеркало. — Я чуть не умерла от стыда. Мой муж флиртует со своей бывшей пассией, и полгорода за этим наблюдает!

— Я флиртовал не больше, чем она.

— А как тогда это можно назвать? — Нэнси швырнула серьги на граненое стеклянное блюдо и сдернула с запястья браслет.

— Ты же была там и все слышала. Мы говорили о бизнесе, которым она хочет заниматься.

— А о чем вы говорили у окна? Тоже о бизнесе?

Эрик повернулся и поднял ладони, чтобы остановить ее.

— Послушай, я выпил пару лишних бокалов мартини, поэтому давай отложим дискуссию до утра.

— Вот как ты хотел бы! — Она через голову стянула платье и отбросила его в сторону. — Тогда бы ты смог посреди разговора сбежать на свою любимую лодку, чтобы вообще не отвечать мне!

Эрик выдернул галстук из-под воротничка и повесил его на дверцу стенного шкафа, затем снял пиджак.

— Мы дружили, когда учились в школе. А на что ты рассчитывала? Что я не замечу ее?

— Я не рассчитывала на то, что ты начнешь кокетничать с ней прямо перед этой чертовой церковью и бросишь меня одну на приеме, а потом будешь смотреть на нее телячьими глазами!

— Телячьими глазами?

Эрик вытаскивал подол рубашки из брюк и замер, вздрогнув.

— Не лги, Эрик, я все видела! Я не сводила глаз с вашей пары!

— Она рассказывала мне, что скучает по мужу и что впервые оказалась в состоянии выдержать выход в общество без него.

— Не похоже, чтобы она очень уж тосковала по нему, когда бросала на тебя телячьи взгляды.

— Нэнси, что за дьявол в тебя вселился? Разве с тех пор, как мы поженились, я никогда не разговаривал с другими женщинами? — Распрямив плечи и уперев руки в бока, он смело посмотрел Нэнси в лицо.

— Никогда. К тому же до сих пор рядом с тобой не возникала твоя старая любовь, не так ли?

— Это не старая любовь. — Отвернувшись, Эрик продолжил раздеваться.

— Ты меня не обманешь. Вы в школе были любовниками? — спросила Нэнси раздраженно, опускаясь на кровать, чтобы снять нейлоновые чулки.

— Нэнси, ради Бога, прекрати!

— Были, не так ли? Я поняла это в тот момент, когда увидела, как ты подошел к ней на ступеньках церкви. Она обернулась, увидела тебя, и все стало так же ясно и четко, как и ямочка у нее на подбородке. — Надев короткую темно-синюю хлопковую рубашку, Нэнси двинулась к туалетному столику, приподняла подбородок и пробежалась кончиками пальцев вверх по горлу. — Надо признать, у тебя неплохой вкус. Ты выбираешь хорошеньких.

Эрик наблюдал за ней и его вдруг поразила догадка: она считает себя столь красивой, что ее пугает мысль о том, будто его внимание, пусть даже мимолетное, может привлечь другая женщина. Он смотрел, как Нэнси продолжает успокаивать себя, пробегая кончиками пальцев по упругому горлу и любуясь своим отражением.

Убедившись, что ее красота ничем не нарушена, Нэнси опустила подбородок и потянулась к затылку, чтобы снять золотую заколку, затем принялась с ожесточением расчесывать волосы.

— Я не хочу, чтобы ты помогал этой женщине.

— Я уже обещал ей.

— И ты сделаешь это независимо от того, возражаю я или нет?

— Ты все преувеличиваешь, Нэнси.

Она бросила ему в лицо упрек:

— Я? Я пять дней в неделю нахожусь в разъездах. И должна разрешить тебе устраивать благотворительные встречи и ухаживать за твоей старой пассией?

— Пять дней в неделю ты проводишь в разъездах по собственной воле, моя дорогая! — Эрик раздраженно ткнул пальцем в ее сторону.

— Мы собираемся начать старое нытье, да?

— Не мы. Ты! Ты все это затеяла, поэтому давай объяснимся раз и навсегда. Пойми, что мне нравится, когда моя жена живет со мной постоянно, а не просто заглядывает на уик-энды!

— А я, — она приложила руку к груди, — хочу сказать вот что. Я вышла замуж за человека, который говорил, что собирается стать главой корпорации и жить в Чикаго. И который внезапно заявил, что бросает все и будет... рыбаком. — Она всплеснула руками. — Господи, рыбаком! Ты спросил меня, хочу ли я быть женой рыбака? Ты спросил меня, хочу ли я жить в этом захолустье, в восьмидесяти милях от цивилизации?

— Нэнси, у нас с тобой разное представление о цивилизации, вот в чем наша беда.

— Наша беда, мистер Сиверсон, в том, что ты вдруг решил изменить нашу семейную жизнь. Для тебя перестало иметь значение, что моя карьера сейчас в самом расцвете, а карьера значит для меня так же много, как для тебя — твоя драгоценная лодка!

— Если ты напряжешь свою память, дорогая, то вспомнишь, что, когда мы обсуждали карьеру, то думали, ты поработаешь пару лет, а потом мы обзаведемся детьми.

— Нет, так хотел ты, Эрик, а не я. Именно ты наметил такой план. И всякий раз, когда я говорила, что меня не интересуют дети, ты становился глухим.

— Нэнси, время идет, мне уже сорок.

Она отвернулась.

— Ты знал об этом, когда мы поженились.

— Нет. — Эрик обнял ее. — Нет, я не знал. Я допустил...

— Да, ты допустил ошибку! Я никогда не говорила, что хочу иметь детей! Никогда!

— Почему, Нэнси?

— Ты знаешь почему.

— Да, но я хотел бы услышать это от тебя.

— Пойми, Эрик. О чем мы говорим? У меня есть работа, которую я люблю, мне доступны такие вещи, ради которых тысячи женщин готовы умереть, — поездки в Нью-Йорк, льготный авиабилет, распродажи в «Бока Рейтон». Чтобы добиться такого положения, мне пришлось напряженно работать, а ты просишь меня все бросить и засесть здесь, в этой... этой примитивной коробке и растить детей?

Слова, которые она подобрала, больно задели Эрика. Точно речь шла о чьих-то детях, точно для нее было не важно, что это его и ее дети. Эрик вздохнул и сдался. Он мог бы обвинить ее в самовлюбленности, но зачем? Он любил ее и не хотел обидеть. Если быть честным, он любил ее красоту. Но с годами физическая красота стала иметь для него все меньше и меньше значения. Он давным-давно понял, что любил бы Нэнси так же сильно, а может, даже сильнее, если бы ее бедра раздались и она потеряла бы свою ультраэлегантную худобу, которую тщательно берегла с помощью диет. Он любил бы ее столь же сильно, если бы она появлялась на кухне в семь утра с визжащим младенцем на руках, а ее косметика оставалась бы в баночках на туалетном столике. Если бы она носила джинсы и трикотажную рубашку, а не произведения модельеров от «Сакс» и «Нейман-Маркус».

— Давай спать, — устало произнес Эрик, снимая покрывало, и тяжело опустился на край кровати, чтобы стянуть носки. Он бросил их на пол и уставился на них, опустив плечи.

Нэнси долго смотрела на него, ощущая, как трескается остов их брака, и спрашивала себя, что, кроме детей, могло бы удержать их вместе. Она подошла к мужу и опустилась на колени возле его ног.

— Эрик, пойми, пожалуйста. — Она обняла его обеими руками и прижалась лицом к его груди. — Женщина, променявшая свое дело на ребенка, потом будет чувствовать себя обиженной.

Обними ее, Сиверсон, она твоя жена, ты любишь ее, а она хочет примирения.

Но он не мог. Или не хотел. Он сидел, держась за край кровати, ощущая страшную тяжесть из-за окончательности приговора в решении столь жизненно важной проблемы. Раньше, когда возникал такой же спор, он заканчивался ничем. Просто требовалось несколько дней, чтобы Нэнси перестала выражать свое недовольство. И эта незавершенность всегда оставляла Эрику надежду, что спор будет возникать снова и снова, пока проблема не решится.

Сегодня же Нэнси излагала доводы в свою защиту спокойно и разумно, чтобы Эрик не мог ей возразить. И все это ради того, чтобы ему больше не хотелось иметь ребенка от такой обиженной матери, как она.

Глава 6

С возвращением Мэгги в Сиэтл ее жизнь превратилась в безумие. Директор школы сказал, что хотя и огорчен ее уходом, но трудностей в найме другого учителя на полный рабочий день у него не будет. Перед уходом она разобрала свой стол. Дома Мэгги сгребла сухие сосновые иголки, подровняла кусты, позвонила знакомому агенту по продаже недвижимости Эллиотту Типтону и, прежде чем уйти из дома, повесила на дверь почтовый ящик с замком. По совету Эллиотта она наняла рабочих, чтобы привести в порядок фасад дома и переклеить обои в ванной. Она позвонила в гавань «Уотеруэй» и сообщила, что снижает цену на лодку, поскольку хочет быстро от нее избавиться. От Томаса Чоппа Мэгги узнала, что в полу веранды дома Хардинга труха сухая, а в одной из стен — влажная (в том углу помещения для прислуги, где протекает водопровод и бегают жуки-древоточцы), что там нет изоляции, электропроводка не отвечает требованиям безопасности, печь слишком маленькая и нужны новые вентиляционные отверстия в крыше. Сама крыша, однако, находится в удивительном хорошем состоянии, продольные балки пола и внутренние опоры стены — тоже. В результате, по его мнению, дом можно отремонтировать, но это, по-видимому, будет дорого.

Она получила проспект системы социального обслуживания и здравоохранения, ведающей учреждениями гостиниц типа «Ночлег и Завтрак», и поняла, что для выполнения всех необходимых требований ей понадобится еще одна ванная комната и пожарная лестница. Никаких других несоответствий требованиям, которые могли бы послужить причиной для отказа ей в разрешении, Мэгги не обнаружила.

Она позвонила Алтии Мунн и попросила ее подготовить документы для окончательного оформления покупки и сохранить их до дальнейшего распоряжения, потом связалась с тремя подрядчиками в Дор-Каунти, договорилась с ними о просмотре чертежей и попросила прикинуть расходы.

Мэгги позвонила отцу, и тот сказал, что она может жить в их доме столько, сколько ей понадобится.

Она поговорила с матерью, которая дала ей ряд указаний, таких как, например, не ходить по горам, где уже лежит снег.

И наконец, она позвонила Кейти.

— Что ты делаешь?!

— Возвращаюсь в Дор-Каунти.

— И продаешь дом в Сиэтле? — В голосе Кейти зазвучала тревога.

— Да.

— Мама, как ты можешь?!

— Что значит «как ты можешь»? Ведь бессмысленно содержать два дома.

— Но ведь это дом, где я родилась и выросла! Сколько я себя помню, он всегда был моим домом! А ты делаешь так, что у меня больше не будет возможности увидеть его?

— Ты в любое время можешь прийти в мой дом в Рыбачьей бухте.

— Но это не одно и то же! В Сиэтле живут мои друзья. Больше не будет моей старой комнаты и... и... Ну просто ничего не будет!

— Кейти, но я-то буду по-прежнему, и неважно, где я живу.

Кейти разозлилась:

— Не дави на меня своей родительской психологией, мама. Я считаю, что продавать дом тайком от меня, именно в то время, когда меня там нет, просто низко. На тебя это не похоже.

Мэгги сделала вид, что не замечает гнева Кейти.

— Я думала, ты обрадуешься, что я буду рядом и ты сможешь чаще бывать дома. Ведь это довольно близко, и ты смогла бы заезжать ко мне даже по уик-эндам, а праздники мы вообще могли бы проводить вместе с бабушкой и дедушкой.

— С бабушкой и дедушкой... Я же их едва знаю.

В первый раз Мэгги повысила голос:

— Ну, возможно, как раз пришло время узнать их лучше! Мне кажется, Кейти, все дело в твоем эгоизме.

На другом конце провода воцарилось удивленное молчание. Через несколько секунд Кейти сухо произнесла:

— Мне нужно идти, мам. Скоро начинаются занятия.

— Хорошо. Звони, — холодно попрощалась Мэгги.

Повесив рубку, она застыла у телефона, пытаясь унять дрожь. Если сосчитать, сколько раз Мэгги ставила свои собственные интересы выше интересов Кейти, хватило бы пальцев на одной руке, и она не могла вспомнить, когда последний раз они разговаривали друг с другом так резко. Какими эгоистичными иногда бывают дети! Чем больше Мэгги беспокоилась о Кейти, тем сильнее она ощущала необходимость вернуть в ее жизнь счастье. Тем более, что это не причиняло Кейти неудобств.

Я посвятила тебе, Кейти, всю свою жизнь. Я была доброй, заботливой матерью, которая отдавала тебе все свое время и никогда не приносила в жертву ради собственной карьеры. А теперь, когда я так нуждаюсь в твоем одобрении, ты останавливаешь меня. Ладно, девочка, нравится тебе это или нет, но наступил момент, когда я собираюсь начать радовать себя, а не тебя.

Решимость Мэгги насторожила даже ее саму. Стоя на кухне, где Кейти когда-то кормили с ложечки, где позже она оставляла на столе хлебные крошки, которые мать убирала за ней, Мэгги почувствовала себя мотыльком, появившимся из кокона.

«Моя доброта... — подумала она. — Мне сорок, а я все еще взрослею». В этот момент Мэгги вдруг вспомнила, что говорил доктор Фельдстейн: она обладает внутренней энергией, способной создавать или разрушать счастье. Да, это так. Она поехала в Дор-Каунти, она возобновила старые дружеские связи, она осмотрела заброшенный дом и вернула в свою жизнь предвкушение удачи. И это чувство отличалось от того, каким было раньше. Жизнь вынуждает родителей надеяться на детей, пациента — на психиатра, а вдову — на саму себя.

Она вошла в гостиную и остановилась в центре, медленно оглядываясь и словно изучая комнату, в которой жили сотни воспоминаний. Я покидаю этот дом без сожалений, я лишь с нежностью смотрю на него. Ты не стал бы возражать, Филлип, я знаю, не стал бы. Ты не захотел бы, чтобы я содержала его как гробницу в обмен на мое собственное счастье. Придет время, и Кейти поймет это.

В середине сентября Мэгги съездила в Дор-Каунти. Дом в Сиэтле еще не был продан, поэтому она оставила все хозяйственные дела и все время посвятила поездкам.

Раньше ей трудно было водить машину на дальние расстояния, и сейчас она вновь изумилась, что может выдержать десять часов напряженной езды. Теперь, когда у нее появилась цель, она знала, что нужно делать.

Прежде Мэгги никогда не останавливалась в мотеле одна. С ней всегда был Филлип. В холодной незнакомой постели Мэгги чувствовала тепло его родного тела. Теперь же она сама принимала решение, какую выбрать еду, заглядывала в Макдоналдс и позже ела свой гамбургер в номере мотеля. Устав после целого дня, проведенного за рулем, она засыпала, и спала как младенец, едва ощущая отсутствие Филлипа.

Ухабистые дороги Айдахо, прекрасная Монтана, бесконечная Северная Дакота, волнующая Миннесота... А в тот самый момент, когда Мэгги пересекла Санта-Крус, она сразу же почувствовала: скоро Висконсин! Тянулись чередой ухоженные фермы с несметными стадами черно-белых коров голштинской породы. Гордо стояли старые двухэтажные дома, а рядом — коровники с красными двускатными крышами.

Обширные участки желтой кукурузы чередовались с необъятными зелеными просторами. На каждом деревенском перекрестке — магазины, антикварные лавки, закусочные. Возле Нэйлзвилла она заметила фермера — без сомнения, это был Эмиш. Он шел позади упряжки рабочих лошадей. Она увидела седой восток и фермы, где выращивали женьшень, и тень падала на поля, отчего они становились похожи на лоскутные одеяла.

Мэгги обогнула Грин-Бей и направилась на север, ощущая столь же мощный прилив бурной радости, что и в прошлый свой приезд. Она понимала, что должна защитить Дор, оставив там все без изменений. Дикий сумах — предвестник осени — начал приобретать багряный цвет. Полевые яблоки были уже собраны. Возле дверей коттеджей лежали высокие аккуратные поленницы дров.

Приближаясь к Рыбачьей бухте, Мэгги решила проехать сначала мимо своего дома. Она свернула с шоссе налево и оказалась на дороге, известной как американские горы, которая, круто изгибаясь, привела ее в Коттедж-Роу. Мэгги с наслаждением вдыхала едкий аромат кедров и травяное благоухание тюльпанного дерева, которое пахнет только в определенный период, когда выделяется сок. Сердце Мэгги заколотилось: разворачиваясь, она мельком увидела аллею, где росла восточная туя. Она проехала мимо корта, мимо беседки с шаткой скамейкой и посмотрела на дом. Его крыша возвышалась над заброшенной аллеей, обсаженной кустарником. Вид этого дома наполнил Мэгги чувством восхищения. На табличке «Усадебная недвижимость», стоявшей возле дороги, добавилась надпись «Продано». Продано Мэгги Стерн. Это начало ее новой жизни.

Позвонив Кейти из дома родителей, чтобы сообщить о том, что добралась благополучно, Мэгги немного успокоилась.

— Да, мам, хорошо, — сказала Кейти. — Слушай, я сейчас не могу больше говорить, меня ждут девочки, мы идем в столовую.

«Дети не беспокоятся о родителях так, как родители — о них», — подумала Мэгги, повесив трубку.

Словно подтверждая эту мысль, Вера все время приставала к Мэгги.

— Убедись, что твой адвокат внимательно изучил условия договора, тогда ты будешь заранее знать, во что влезаешь. В любом случае, не нанимай для реконструкции людей из компании «Харденспир». Они придут на работу пьяными, свалятся с лестницы и предъявят иск, выманив у тебя все, до последнего цента. Мэгги, ты уверена, что поступаешь правильно? Просто мне кажется, что одинокая женщина должна была бы двадцать раз подумать, прежде чем ремонтировать такой большой дом. По правде говоря, мне бы хотелось, чтобы ты осталась в Сиэтле. Не знаю, о чем думал твой отец, когда одобрил эту затею.

Мэгги терпела колкости Веры лишь потому, что постоянно была очень занята. Она съездила в Старджион-Бей и оформила заявление на разрешение открыть в Рыбачьей бухте гостиницу типа «Ночлег и Завтрак». Договорилась сделать контрольную пробу воды, ибо так требовалось по закону при покупке любого участка, имеющего собственный родник; открыла счет в банке Рыбачьей бухты; договорилась об обеспечении телефонной связью и электроэнергией, а также об установке почтового ящика, поскольку в район, где находился ее новый дом, корреспонденцию не доставляли. Мэгги встретилась с подрядчиками и получила от них сметы, в которых самая маленькая цифра доходила до шестидесяти тысяч.

Здравый смысл подсказывал ей, что, прежде чем покупать дом, нужно было подождать, пока Совет выдаст разрешение, однако из-за погоды следовало поторопиться с началом работ. Заплатив необходимую сумму за ремонт водопровода, а также за разборку стены и перестановку печи, Мэгги решила не терять надежды на лучшее.

За последнюю неделю сентября братья Лавитски, Берт и Джо, пробили в стене комнаты для прислуги такую большую дыру, что сквозь нее могла проехать их тележка; ремонт начался.

Мэгги получила вызов из Совета по согласованиям Дор-Каунти. Ее приглашали прийти на очередное заседание по планированию в следующий вторник.

Это означало, что она должна связаться с Эриком.

Со времени своего возвращения Мэгги не виделась с ним и не разговаривала. Набирая номер его телефона, она испытывала противоречивые чувства. В пятницу утром Мэгги, одетая в толстый красный свитер, сидела в шумной кухне своего нового дома. Клены за окном были прихвачены морозцем. Положив руку на телефонную трубку, Мэгги помедлила. Берт Лавитски отдирал доски от стены. Его брат менял на задней веранде паркет. КЛ 5-3500. Почему-то она знала номер Эрика на память, но отдернула руку, не набрав его, затем напряженно сплела пальцы, хмуро глядя на телефон. Не будь дурочкой, Мэгги, помни, что говорила Бруки. Не делай из мухи слона. К тому же может ответить Анна.

Она схватила телефонную трубку и, боясь передумать, набрала номер. Голос, который ее приветствовал, явно принадлежал не Анне.

— «Сиверсон Чартере»

— О... привет... Эрик?

— Мэгги?

— Да.

— Привет! Я слышал, что ты вернулась и оформила документы на покупку дома.

Она заткнула одно ухо.

— Ты не мог бы говорить немного громче, Эрик? Я как раз нахожусь в этом доме, и здесь стучат молотки.

— Я сказал, что слышал о твоем возвращении и о том, что ты купила дом.

— Я, конечно, поторопилась, но через месяц уже может выпасть снег. Поэтому я решила, что будет лучше, если ребята Лавитски начнут разламывать эти стены без промедления.

— Братья Лавитски, да?

— Это они так грохочут. А я сижу рядом. У них хорошая репутация, — прокричала Мэгги между ударами молотков.

— Они порядочные ребята и хорошо делают свое дело. Важно, чтобы они управились быстро.

— Кто предостережен, тот вооружен. Я об этом помню и постоянно их подгоняю.

В это время Берт вставил молоток в петлю своего рабочего комбинезона и отправился на веранду, чтобы на ступеньках выпить вместе с Джо свой утренний кофе.

— О, какое облегчение! — произнесла Мэгги, когда наступила желанная тишина. — Сейчас перерыв, так что можешь перестать на меня кричать.

Эрик засмеялся.

Немного помолчав, Мэгги добавила:

— Есть новости из правления округа. Меня приглашают на заседание в следующий вторник вечером.

— Ты по-прежнему хочешь, чтобы я пошел с тобой?

— Если это для тебя не слишком обременительно.

— Нет, нисколько. Я буду только рад.

Она вздохнула, заставляя себя расслабиться.

— Прекрасно. Для меня это очень важно, Эрик. Значит, там мы с тобой и увидимся. В семь тридцать, в здании суда.

— Минутку, Мэгги. Ты поедешь одна?

— Да.

— А зачем ехать по отдельности. Не хочешь поехать вместе со мной?

Застигнутая врасплох этим предложением, Мэгги начала заикаться.

— Ну... я... Думаю, да.

— Мне заехать за тобой в дом твоих родителей?

Веру, конечно, хватит удар, но что Мэгги могла поделать?

— Прекрасно.

Во вторник вечером Мэгги уложила волосы без помощи мусса и с особой тщательностью подобрала одежду, надеясь произвести благоприятное впечатление на правление. Она хотела появиться одетой со вкусом и выглядеть состоятельным человеком, который располагает достаточными средствами, чтобы восстановить такое огромное здание, как дом Хар-динга. Только бы не получилось слишком кричаще. Мэгги выбрала плиссированную юбку из чаллиса «осенних» тонов, от цвета ржавчины до ярко-красного, блузку цвета слоновой кости с прилегающим лифом, украшенным вышивкой, мягкий кожаный пояс с большой пряжкой и овальную брошь с аметистом. Сверху она надела отрезной по талии жакет из бордовой замши.

Когда Мэгги спустилась вниз, мать бросила на нее беглый взгляд и заметила:

— Ты так вырядилась, чтобы пойти на это городское собрание?

— Не на городское собрание, мама, а на заседание правления, где будут обсуждать мою кандидатуру в связи с делом, которое я затеяла. Я хочу дать им понять, что знаю, как сделать старый дом вновь привлекательным... Я подумала, что эта брошь в ансамбле будет смотреться оригинально. Как ты считаешь?

— Да, оригинально, — сказала Вера. — Не знаю, куда мы катимся, если одинокая женщина собирается ехать через весь округ с женатым мужчиной, да еще прямо на глазах у своей матери.

Мэгги покраснела.

— Мама!

— Перестань, Вера, — вмешался Рой, но жена не обратила на него внимания.

— А разве не так?

— Эрик хочет помочь склонить правление на мою сторону, ничего больше!

— Ну, ты знаешь, что скажут люди. Его жена чаще бывает в разъездах, чем дома, так он начал увиваться за вдовой.

— Он не увивается за мной! И меня возмущают твои намеки!

— Ты можешь возмущаться сколько угодно, но я — твоя мать, и пока ты находишься в этом доме...

Звонок прервал Веру, и она поспешила к двери, чтобы опередить остальных. К досаде Мэгги, это был Эрик. Он стоял на крыльце в голубой ветровке с надписью на груди «Сиверсон Чартере». Если бы он остался в машине и лишь посигналил, Мэгги не почувствовала бы себя такой виноватой. Но Эрик, улыбаясь, стоял перед дверью, такой же близкий, каким был в те времена, когда приходил за ней на свидания.

— Здравствуйте, миссис Пиерсон. Как вы себя чувствуете?

— Здравствуй, — ответила Вера без улыбки.

— Мы с Мэгги собираемся ехать в Старджион.

— Да, я знаю.

Мэгги быстро взяла себя в руки и прошла мимо Веры, слегка коснувшись ее.

— Я уже готова, Эрик. Нам лучше поторопиться, а то опоздаем.

Она стрелой промчалась мимо него и сбежала со ступенек. Когда Эрик догнал ее, Мэгги уже стояла возле машины и тщетно дергала ручку дверцы. Эрик отвел ее руку в сторону.

— Эта старая колотушка немного вспыльчива. Иногда нужно с ней поговорить и поупрашивать. — Надавив всем телом, он открыл дверцу.

Забираясь внутрь, Мэгги ощущала на себе взгляд матери, которая осуждающе смотрела на нее из окна гостиной. Эрик захлопнул дверцу, обошел вокруг и влез на сиденье водителя.

— Извини, — сказал он, заводя мотор. — Этот грузовичок вроде одряхлевшего домашнего пса — ты знаешь, что ему давно пора на покой, но очень трудно заставить себя это сделать.

Мэгги по-прежнему молчала, уставившись на ветровое стекло.

Когда пикап тронулся с места, Эрик взглянул на нее и спросил:

— Что случилось?

— Моя мать! — ответила Мэгги, и голос ее дрожал от негодования. — Она просто мегера.

— С ними стало трудно, после того как ты уехала.

— С ними было трудно до того, как я уехала!

— Ну, допустим, меня встречали и более приветливо, чем сегодня. Она расстроилась из-за того, что мы едем в Старджион вместе? — Мэгги продолжала молчать, и Эрик понял, что его догадка верна. — Тебе нужно было сказать мне, Мэгги, и мы поехали бы отдельно. Я просто подумал, что раз уж мы собираемся в одно и то же место...

— Но почему я должна что-то говорить? Почему она позволяет себе клеветать на людей, которые собираются на совершенно невинную встречу? Мы вместе едем в здание суда. Почему я должна чувствовать себя виноватой? Черт возьми, я ни в чем не виновата! Это ее личное мнение. Она считает, что все в городе такие же, как она, и думают о людях только плохое.

Эрик внимательно посмотрел на Мэгги.

— Беда в том, что она права, а мне это не пришло в голову. Может, ты хочешь вернуться, и поехать на своей машине?

— Конечно нет!

— У нас в округе все знают этот пикап. Мое имя написано на дверце.

— Я не доставлю своей матери такого удовольствия. И, кроме того, как говорила Бруки, разве не могут два взрослых человека быть друзьями? Мне сегодня нужна твоя помощь. Я рада, что могу ее получить. Давай оставим все как есть, и пусть моя мать бесится. — Сменив тему, Мэгги с любопытством огляделась. — Так это же твой старый пикап! — Она рассматривала потертые сиденья, треснувшее боковое стекло, серовато-коричневую панель управления.

— У него даже есть имя, но я тебе не скажу, потому что оно не очень приличное.

Мэгги улыбнулась:

— Могу себе представить.

— Я смотрю, как ты оделась, и думаю, что может, тебе стоило поехать на своей машине.

— Зато моя машина осталась безымянной.

Их шутливая беседа сгладила возникшую напряженность. Под покровом вечера они выбрались из города и поехали в южном направлении, когда на небе уже повисли первые яркие звезды, разговаривая на самые разные темы: об осенней погоде; о том, что за последние две недели поток туристов достиг своего пика; как трудно было этой осенью поймать здесь лосося, но коричневая форель хорошо шла у Портейдж-парка и Лайли-Бея; о том, что Эрик и Майк хотят отправиться в плавание на своих лодках; о том, как работают братья Лавитски.

Потом Эрик произнес:

— Я много думал о Лоретте Макконелл и ее консерватизме, так сказать. Если кто-нибудь на правлении и выступит против, то это, конечно, будет она. Я прикинул, как можно ее задобрить.

— И как же?

— Ты еще не придумала название для своей гостиницы?

— Название? Нет.

— Я поговорил с Ма, и выяснилось, что Лоретта Макконелл — дальняя родственница того Хардинга, который купил это место. Как мы поняли, по линии матери ее семья является третьим поколением от Таддеуса Хардинга, но все запутано из-за того, что женщины брали фамилии мужей. Думаю, Лоретта знает точно. Она яростный хранитель традиций и активный член исторического общества, на нужды которого ежегодно жертвует приличные суммы. Надо воззвать к ее семейным чувствам. Мы скажем ей, что решили назвать гостиницу «Дом Хардинга», чтобы сохранить по возможности историю этого места.

— О, Эрик, замечательная идея. «Дом Хардинга»... Мне нравится. На протяжении многих лет все в городе называли его так, зачем же теперь менять?

— Я думал, ты хотела бы, чтобы упоминалось твое имя?

— «Дом Стерн»... — задумалась Мэгги, затем тряхнула головой. — Нет-нет. Звучит хуже, чем «Дом Хардинга». Я даже представляю себе, как в верхней части аллеи можно повесить современную вывеску и красиво написать название. Вывеска должна быть деревянной, на специальном столбе. — Жестикулируя, Мэгги произнесла так, будто читала: — Дом Хардинга. Гостиница «Ночлег и Завтрак». Хозяйка — Мэгги Стерн.

Эрик улыбнулся, очарованный ее воодушевлением.

— А тебе, я вижу, нравится все — и строить планы, и заниматься их осуществлением, да?

— Конечно. Я очень обязана Бруки за то, что она вообще смогла меня уговорить пойти туда. А сейчас я все чаще и чаще ловлю себя на мысли, что мечтаю о том дне, когда появится первый посетитель. И если сегодня правление мне откажет, я, наверное, разревусь.

— У меня такое чувство, что ты выйдешь после заседания с улыбкой.

В здании суда в Старджион-Бее сочеталось старое и новое — строение викторианской эпохи было окружено более поздними постройками из бежевого кирпича и серого камня. Эрик и Мэгги оставили пикап на Четвертой улице и пешком прошли по аллее, обсаженной горным ясенем. Красные ягоды падали прямо на дорожку. Пройдя между двумя раскидистыми красными кленами и зелеными лужайками, Мэгги и Эрик подошли к дверям, возле которых стояли каменные чаши, где лежали потемневшие, увядшие после недавних заморозков ноготки и шалфей.

Эрик узнал, как пройти в нужную им комнату. Войдя, Мэгги занервничала. Она сразу же узнала Лоретту Макконелл, крайне непривлекательную женщину: некрасивые очки, прямые нечесаные волосы, стрижка как у пажа времен Елизаветы. К тому же у нее не хватало двух верхних зубов.

— Вот она, — прошептала Мэгги, опускаясь на деревянный складной стул рядом с Эриком.

— Пусть тебя не вводит в заблуждение ее внешность. Это выдающаяся женщина. Она причастна к делам такого количества политиков, музыкантов и художников, что ты и представить себе не можешь. Она большая поклонница искусств и вкладывает огромные деньги во все — будь то талантливый скрипач или наш естественный заповедник. Ее имя так же известно в Вашингтоне, как и в Дор-Каунти. Однако, несмотря на все свое могущество, она довольно благоразумна.

Просто помни об этом, если она начнет тебе возражать.

Они ожидали своей очереди среди других просителей. Здесь был землевладелец, который отказывался передвинуть новую ограду, несмотря на то что она мешала работе снегоуборочной техники. Владелец собственности на побережье озера хотел вырыть новый колодец. Женщина обращалась за разрешением открыть антикварный магазин в одном из бревенчатых домиков. Хозяину ресторана требовалась лицензия на продажу алкогольных напитков. Какой-то изможденный юноша считал, что округ обязан купить ему очки, поскольку он работает водителем передвижной библиотеки. (Последнему Лоретта Макконелл объяснила, что он обратился не по адресу.)

Затем наступила очередь Мэгги.

— Маргарет Стерн. Хочет открыть гостиницу типа «Ночлег и Завтрак» на Коттедж-Роу в Рыбачьей бухте, — огласил председатель ее просьбу.

Мэгги встала и вышла на середину комнаты. Председатель, сухощавый мужчина, которому гораздо больше подошло бы водить трактор, чем заседать в правлении и тем более председательствовать, оторвал взгляд от бумаг. Это, очевидно, был фермер из Севастополя. Из ушей у него торчали пучки волос. На нем был выходной темно-коричневый костюм; узел галстука под мятым желтым воротничком съехал на сторону. Глядя на него, Мэгги порадовалась, что аккуратно причесана.

— Вы Мэгги Стерн? — спросил председатель.

— Да, сэр. Моя девичья фамилия Пиерсон. Мой отец — Лерой Пиерсон. Он работает мясником в магазине Рыбачьей бухты уже сорок два года. Я родилась и выросла в Рыбачьей бухте.

— Да, конечно, я знаю Роя Пиерсона. — Председатель скользнул взглядом по замшевому жакету Мэгги и вновь уткнулся в бумаги.

— Вы жили в другом городе?

— Я восемнадцать лет прожила в Сиэтле. Год назад мой муж умер, а моя дочь поступила в Северо-Западный университет в Чикаго, поэтому я решила вернуться в Дор-Каунти.

— Здесь сказано, что вы уже купили имение.

— Да. — Поскольку адреса в Рыбачьей бухте не включали название улицы, а лишь номер дома, Мэгги упомянула его название. — Старый дом Хардинга. Я наняла инженера-строителя для оценки здания на предмет прочности. Вот его заключение. — Мэгги положила на стол перед председателем отчет Томаса Чоппа. — Я вкладываю шестьдесят тысяч долларов в реставрацию здания, и работы уже начались. Вот копия моего контракта с фирмой «Братья Лавитски», которая производит ремонт. А вот другой, с «Уокмэн электрик», которая должна будет перенести печь и исправить электропроводку. Вот еще один, с «Канет пламбиг», которая должна оборудовать дополнительную ванную комнату, в соответствии с требованиями для гостиниц типа «Ночлег и Завтрак». Вот копия юридического заключения, из которого следует, что имение занимает площадь в полтора акра. Это означает, что, если все комнаты заняты, а в доме лишь я и один служащий, то требования по плотности соблюдены. Возможно и такое соотношение: один человек на пол-акра. Кроме того, фирма «Джей энд Би Блэктоп-пинг» определила стоимость работ по асфальтированию теннисного корта, расположенного через дорогу. Там можно обустроить просторную автостоянку для моих гостей. А вот документы торговой палаты Дор-Каунти. Здесь указано количество запросов на размещение, которые не были удовлетворены. Заметьте, это составляет приблизительно десять процентов ежегодно. Таким образом, лишаются возможной прибыли не только владельцы гостиниц и мотелей, но и различные торговые организации. Следующий документ — из канцелярии инспектора здравоохранения округа. Здесь говорится, что требования, которые я должна выполнить для прохождения комиссии, на данном этапе выполнены не полностью, но я заверяю вас, что они будут выполнены. Далее. Противопожарная безопасность. Обратите внимание на смету, составленную фирмой «Братья Лавитски»: запланировано сооружение дополнительной лестницы для соблюдения норм противопожарной безопасности. А здесь я сделала предварительный подсчет стоимости обоев, полотенец, постельного белья, занавесок и мебели. Я просчитала ежедневные затраты на услуги прачечной Эвенсона в Старджион-Бее — там будут стирать постельное белье. Полотенца мы собираемся стирать сами. Более грубо я прикинула расходы на мыло, туалетную бумагу, одноразовую посуду, чистящие и моющие средства и тому подобное, хотя я пока только присматриваюсь, где выгоднее сделать такие покупки. Кроме того, я подсчитала стоимость доставки некоторых продуктов, таких как булочки, печенье, кофе и сок. А также привела сравнительную стоимость блюд, которые буду готовить сама. И, наконец, у меня есть копия официального отчета за последние шесть месяцев. По нему вы можете проверить мои денежные вложения и среднемесячный баланс, который, я верю, вы сохраните в секрете. Все это понадобилось, чтобы убедить вас, что намерения мои очень серьезны, что я достаточно хорошо осознаю, в какую сумму мне обойдется открытие гостиницы и связанные с этим работы. Хочу вас заверить, леди и джентльмены, что, открыв гостиницу, я не собираюсь закрыть ее в следующем сезоне. Я надеюсь, что моя гостиница принесет большую пользу Рыбачьей бухте и Дор-Каунти.

Мэгги отступила на шаг и замерла в ожидании. В комнате стояла такая тишина, что можно было услышать, как растут волосы в ушах председателя правления. Кто-то хихикнул. Председатель моргнул и, казалось, вышел из оцепенения.

— Как давно вы вернулись в Дор-Каунти?

— Чуть меньше трех недель назад.

Председатель криво ухмыльнулся и произнес насмешливо:

— У меня такое впечатление, что вы знаете, где члены правления в прошлом году получали талоны на парковку.

— Нет, сэр, — улыбнулась Мэгги. — Но я знаю, как много вы делаете на заседаниях правления. Став местным налогоплательщиком, я поняла, что благоразумно это выяснить.

Смех прокатился по комнате.

— Извините, миссис Стерн, чем вы занимались в Сиэтле?

— Я преподавала домоводство, что, мне кажется, можно считать дополнительным плюсом. Я умею готовить и шить — все это полезные навыки для ведения гостиничного дела, и, думаю, для меня не составит труда изучить основы управления в таком, бизнесе.

— Не сомневаюсь. — Председатель взглянул на заявление, затем опять на Мэгги. — Я полагаю, вопрос заключается в изменении зональности.

— Я тоже так думала, сэр, пока не изучила нормативы системы здравоохранения и социального обслуживания для предприятий «Ночлег и Завтрак». Если бы у меня было пять или более гостевых комнат, то заведение считалось бы отелем и могло бы функционировать лишь в пределах зоны, определяемой как коммерческая. Но я решила ограничить количество гостевых комнат четырьмя или даже меньше, поэтому мое заведение следует рассматривать как гостиницу типа «Ночлег и Завтрак», открытие которых разрешено в жилых зонах. У меня есть копия этой инструкции, а постановление вы можете найти в параграфе номер три, в разделе «Определения».

Председатель, похоже, был сражен, наповал. Он приоткрыл рот, а брови его поднялись так высоко, что почти касались линии волос.

— Я даже боюсь спрашивать... Вы хотите еще что-нибудь добавить?

— Только то, что здесь находится бывший член этого правления Эрик Сиверсон. Он может дать мне рекомендацию.

— Да, я заметил его, он сидел рядом с вами. Привет, Эрик.

Эрик поднял ладонь в знак приветствия. Наконец раздался громкий голос Лоретты Макконелл:

— У меня есть несколько вопросов к миссис Стерн.

— Да, мэм. — Мэгги первый раз смело посмотрела в лицо этой женщине и встретила ее проницательный и суровый взгляд.

— Где вы собираетесь поместить рекламу?

— В первую очередь в бюллетенях торговой палаты. Потом я хочу направить заявку Норману Симеону, автору издания «Загородные гостиницы и проселочные дороги», и надеюсь, что моя гостиница будет включена в следующий выпуск его книги. И, конечно же, установлю скромную вывеску перед домом.

— А дорожные вывески?

— Которыми и так перегружен Дор-Каунти? Нет. Я здесь родилась, миссис Макконелл. И я не хотела бы вносить в эти места какие-то изменения. Я проживу и без дорожных вывесок.

— А внешний вид здания вы не собираетесь изменить?

— Я построю еще одну лестницу, о чем уже упоминала, чтобы соблюсти требования противопожарной безопасности. И сделаю новую заднюю веранду, поскольку старая обветшала. Но новая будет точной копией старой. Покраска фасада уже началась, первоначальные цвета, которые, как вы знаете, были обязательными в этой местности, сохранятся. Все будет как при Таддеусе Хардинге — темно-каштановые с тускло-золотым оконные рамы, карнизные опоры цвета берлинской лазури, лепные украшения и перила крыльца — целиком белые. Я только собираюсь заменить их. К тому времени, когда появится вывеска «Дом Хардинга», люди, знающие его многие годы, увидят здание именно таким, каким помнили.

Лоретта Макконелл клюнула на приманку.

— «Дом Хардинга»?

— Да, я хотела бы оставить это название. Оно имеет столь же большое историческое значение, что и здание суда. Мне кажется, исторические памятники не надо переименовывать.

Пятью минутами позже Мэгги уже держала в руках разрешение на условное использование.

Проходя по гулким коридорам, они с трудом сдерживались, чтобы не завопить от восторга, но стоило им выйти, и они сразу же заорали. Мэгги обрадовалась, когда Эрик, дав волю чувствам, издал боевой клич и поднял ее на руки.

— Господи, ты не женщина, а бульдозер! Ради Бога, как тебе удалось так быстро собрать столько информации?

— Ты же сам говорил, чтобы я вооружилась фактами! — смеясь, воскликнула Мэгги.

Эрик опустил ее и улыбнулся.

— Да, говорил, но они явно не ожидали услышать столько сведений. Так же, как и я. Мэгги, ты была великолепна!

— Великолепна? — Она хихикнула и почувствовала, что у нее задрожали колени. — О, Эрик, я была напугана до смерти.

— Ты не выглядела напуганной. Ты выглядела как Дональд Трамп, воздвигающий новое здание в Нью-Йорке, или как Иакокка, демонстрирующий новую модель.

— Правда? — спросила Мэгги недоверчиво.

— Посмотрела бы ты на себя со стороны!

— По-моему, мне лучше сесть. Меня трясет. — Она опустилась на край каменной чаши для цветов, стоявшей возле двери, и прижала руку к животу.

Эрик сел рядом.

— Тебе не стоило волноваться. Я присутствовал на таких заседаниях, Мэгги. Знаешь, сколько народу приходит туда просить разрешения на всякие постройки, и эти люди совершенно не разбираются в том, что затевают, не знают, чем будут заниматься — собирать дикий мед или детское дерьмо, не знают, во что все это им обойдется, не знают своих шансов на успех, ничего! Ты сразила их наповал, Мэгги. Черт, я вообще там был не нужен.

— Но я очень рада, что ты пошел со мной. Когда я повернулась и увидела твою улыбку, я... — Она запнулась. — Я так рада, что ты можешь разделить со мной мою победу.

— И я тоже. — Эрик протянул руку. — Поздравляю тебя, моя девочка.

Мэгги протянула ему руку, и Эрик пожал ее, задержав чуть дольше, чем следовало. Эти слова — «моя девочка» — возникли неожиданно, словно отголосок прошлого. Их взгляды встретились. Уже наступила октябрьская ночь, и из раскрытой двери суда падал луч света. Как приятно было ощущать свою руку в широкой ладони Эрика!

Мэгги опомнилась и благоразумно убрала руку.

— Итак, теперь ты хозяйка гостиницы, — заметил Эрик.

— До сих пор не могу в это поверить.

— А ты поверь.

Мэгги поднялась и, сцепив руки на затылке, медленно повернулась кругом, глядя на звезды.

— Хорошо! — выдохнула она.

— Ты видела, какое было лицо у Лоретты Макконелл, когда ты выкладывала все эти бумаги на стол?

— Господи, нет конечно! Я боялась на нее посмотреть.

— А вот я смотрел. Она так широко разинула рот, что я мог сосчитать, сколько зубов у нее не хватает. А уж когда ты начала рассказывать, в какие цвета собираешься покрасить дом... Мэгги, черт возьми, где ты узнала, какого цвета он был?

— Я прочитала статью в «Нью-Йорк таймс» по поводу реставрации зданий и восстановления первоначальной окраски. Статью написал человек, занимающийся исследованиями в этой области и производством красок, которые использовались в викторианскую эпоху. Я ездила к нему в Грин-Бей. Правда, я не сказала Лоретте Макконелл, что выясняла все это за последние три недели, поскольку начала работать, как только вернулась в Сиэтл. Если бы ты знал, какие у меня далеко идущие планы, ты бы содрогнулся от ужаса.

Эрик взглянул на звезды и ухмыльнулся.

— «Дом Хардинга», гостиница «Ночлег и Завтрак», — пробормотал он. — Я прямо вижу это.

— Хочешь взглянуть? — Мэгги была возбуждена, и вопрос прозвучал неожиданно даже для нее самой.

— Сейчас?

— Да. Мне просто необходимо пойти туда, иначе я не смогу ощутить, что произошло. Пойдешь со мной?

— Конечно. Я ждал, что ты мне это предложишь.

Эрик поднялся, и они направились к пикапу.

— Я собираюсь сделать самую образцовую гостиницу, какую ты когда-нибудь видел! — заявила Мэгги, быстро шагая вперед. — Сметанные булочки, баттенбергские кружева, постельное белье с шитьем и повсюду — антикварные вещицы! Держись, Эрик Сиверсон!

Он рассмеялся:

— Мэгги, не беги, а то с такими высокими каблуками свернешь себе шею.

— Не сверну. Я сегодня заколдована.

На обратном пути в Рыбачью бухту Мэгги тараторила о своих планах — от самых глобальных, вроде того, где разместить оборудование для пекарни, до всяких мелочей: для постояльцев в гостиной всегда должно стоять блюдо с конфетами, а также сердечные лекарства, которые могут понадобиться ночью. Конфеты будут с начинкой амаретто или из сливочно-шоколадного крема. Ей всегда очень нравились конфеты с начинкой из такого крема, она любила, откусив кусочек, рассматривать, как смешиваются цвета.

Эрик остановил пикап на аллее, где росла восточная туя, пошел следом за Мэгги и поднялся по широким ступеням к заново отстроенной задней веранде. Мэгги открыла дверь и первой шагнула внутрь.

— Подожди, я найду выключатель.

Эрик услышал щелчок, но свет не зажегся. Мэгги пощелкала выключателем еще несколько раз.

— Черт, наверное, что-то отсоединилось. Когда я сегодня уходила, у Лавитски их электроинструменты работали... Подожди минутку, я проверю в других комнатах.

Вскоре Эрик услышал глухой стук и скрип.

— Ой!

— Мэгги, что случилось?

— Просто немного ушиблась.

Опять раздались щелчки.

— Господи, похоже, нигде не работает.

— У меня в машине есть карманный фонарик. Сейчас принесу.

Через минуту он вернулся и осветил в кухню, найдя Мэгги лучом фонарика. На своих высоких каблуках, в замшевом жакете, она выглядела странно, стоя возле козел для пилки, среди кусков обвалившейся штукатурки.

Их окружала темнота, и только тусклый свет фонаря выхватывал лица, так же как много лет назад, когда они забирались куда-нибудь, чтобы провести ночь.

«Ты не должен был сюда приходить, Сиверсон», — подумал Эрик.

«Ему лучше уйти, и побыстрее», — подумала Мэгги.

— Давай смотреть дом.

Эрик передал ей фонарь.

— Веди.

Мэгги показала ему кухню, объяснив, что скоро здесь будут белые шкафы со стеклянными дверцами; отвела в комнату для прислуги, где стену уже перенесли, потом — в крошечную ванную с наклонным потолком и деревянной обшивкой, расположенную под лестницей, сразу за кухней; этой ванной Мэгги собиралась пользоваться сама. Показала большую гостиную с красивым кленовым паркетом и музыкальную комнату, которую собиралась переделать в собственную гостиную; столовую, где она будет подавать к завтраку горячие булочки и кофе; главную лестницу с эффектными перилами и колоннами; три гостевых комнаты на верхнем этаже и еще одну, которую предстоит перестроить, чтобы сделать новый выход и дополнительную ванную для гостей.

— Лучшее я оставила напоследок, — сказала Мэгги, подводя Эрика к очередной двери. — Это... — она запнулась, — ...бельведер. — Она прошлась лучом света по стенам и нашла другую дверь. — Смотри! — Мэгги открыла эту дверь и шагнула в ночную прохладу. — Восхитительно, правда? Днем отсюда виден залив, и лодки, и остров Чамберс.

— Я видел его из лодки и всегда думал, какой потрясающий, должно быть, вид открывается отсюда.

— Это будет моя самая лучшая комната. Я хотела оставить ее для себя, но потом поняла, что не имеет смысла. Я могу пользоваться комнатой для прислуги на первом этаже и маленькой ванной. Какая мне разница? Словом, я решила сделать в бельведере апартаменты для новобрачных. Я собираюсь поставить здесь большую кровать и застелить ее кружевным покрывалом. У этой стены можно поставить шкаф, там — большое зеркало, на окна повесить кружевные занавески, чтобы не закрывать вид. Конечно, придется отполировать полы и все деревянные детали. Ну, что ты об этом думаешь?

— Я думаю, тебе предстоит нелегкая зима.

Мэгги рассмеялась.

— А я не против. Я смотрю вперед.

Эрик взглянул на светящийся циферблат своих часов.

— Пожалуй, я сейчас отвезу тебя домой, пока у твоей матери не случился удар.

— Да, ты прав. Она наверняка ждет меня, чтобы устроить взбучку. Будто мне четырнадцать лет!

— Ах, наши матери — вечно от них какие-нибудь неприятности.

Они вместе спустились вниз по лестнице, следуя за прыгающим лучом света.

— Не могу представить тебя в такой ситуации.

— Это бывает не часто, зато в самый неподходящий момент. Моя мать знает, что Нэнси постоянно находится в разъездах, и считает, что из-за этого рушится наш брак. Беда в том, что и я так считаю, — сказал Эрик.

Мэгги остановилась в темноте. Первый раз Эрик проговорился, что в его семейной жизни не все так гладко, и Мэгги пыталась подыскать какие-нибудь вежливые слова.

— Слушай, Мэгги, забудь то, что я сказал. Извини.

— Нет, все правильно, Эрик. Я просто не знаю, что тебе ответить.

— Я люблю Нэнси, клянусь. Просто такое впечатление, что мы очень отдалились друг от друга с тех пор, как вернулись сюда. Пять дней в неделю ее не бывает дома, а, когда она приезжает, я уплываю на лодке. Ей не нравится моя лодка, мне — ее работа. Мы обязательно должны как-то изменить эту ситуацию.

— В любой семье возникают подобные проблемы.

— И в твоей они были?

— Конечно.

— Что?

Мэгги направила луч фонарика в пол.

— Он любил азартные игры, а меня это возмущало. Я до сих пор их ненавижу, потому что в конце концов они стали причиной его смерти. Он летел в Рино на пикник, где собирался поиграть. Он каждый год летал туда на «боинге».

— А ты никогда с ним не летала?

— Один раз. Но мне не понравилось.

— Поэтому он ездил без тебя?

— Да.

— И его это не волновало?

— Нет, из-за чего возникало тягостное ощущение какой-то разобщенности. Для него это было просто бегством, он даже радовался, что я не еду. Он всегда подчеркивал, что играет на собственные деньги. Он специально их откладывал. И еще он спрашивал: «Тебе чего-нибудь не хватает?» Но у меня все было. Как я могла ему возразить? Однако мне всегда казалось, что этими деньгами мы должны пользоваться вместе — больше путешествовать, например, или... — Мэгги замолчала.

Они стояли настолько близко, что могли коснуться друг друга. Наконец Мэгги прерывисто вздохнула.

— Господи, я так любила его, — прошептала она. — У нас было все. Мы путешествовали, вели роскошную жизнь, купили парусную шлюпку, стали членами престижного загородного клуба. У нас и сейчас было бы все прекрасно, если бы он не отправился в ту последнюю поездку. Ты не поверишь, но я до сих пор злюсь на него, хотя он мертв. И чувствую себя ужасно виноватой.

Эрик взял ее руку и крепко сжал.

— Прости, Мэгги, я не хотел вызвать у тебя такие печальные воспоминания.

Мэгги отошла в сторону, и Эрик догадался, что она в темноте вытирает слезы,

— Все нормально, — сказала она. — В группе психологической поддержки я узнала, что в моей ситуации вполне естественно сердиться на Филлипа. Так же, как, вероятно, и для тебя — сердиться на Нэнси.

— Я злюсь на нее, но тоже чувствую себя виноватым, поскольку знаю, что она любит свою работу и потому так дьявольски добросовестно вкалывает. И много вкалывает. Летает по всей стране, добирается до отеля иногда не раньше девяти-десяти вечера. А дома, в выходные, она должна сделать ужасающее количество бумажной работы. И я обижаюсь. Особенно зимой, когда в выходные мы могли бы побыть вдвоем. Вместо этого она занимается своими отчетами. — Эрик вздохнул и мрачно добавил: — О Господи, не понимаю.

Вновь наступила тишина, и вместе с ней вернулось ощущение близости.

— Мэгги, я никогда никому этого не рассказывал, — признался Эрик.

— Я тоже. Только в моей группе.

— Я выбрал неподходящее время. Прости. Ты была такой счастливой, а я все испортил.

— Какие глупости, Эрик! Для чего же тогда нужны друзья? Я все равно чувствую себя счастливой... в глубине души.

— Ну ладно.

Они проследовали за лучом к двери, ведущей из кухни на веранду, и задержались там, пока Мэгги еще раз осматривала помещение, направляя свет фонаря во все углы.

— Мне нравится твой дом, Мэгги.

— Мне тоже.

— Я хотел бы увидеть его, когда все будет сделано.

— Приглашаю тебя в свою гостиницу на ужин, — произнесла Мэгги, пытаясь приободриться.

Они вышли на заднюю веранду, и Мэгги заперла дверь.

— Ты будешь здесь завтра? — спросил Эрик, когда они шли к пикапу.

— И послезавтра, и послепослезавтра. Я начала на втором этаже малярные работы, и обои нужно клеить.

— Я дам гудок, когда буду проплывать мимо.

— А я помашу тебе рукой из бельведера, если услышу.

— Договорились.

До дома ее родителей они доехали молча, чувствуя, что в этот вечер в их жизни произошла едва уловимая перемена. Они тянулись друг к другу. Тянулись, хотя пытались сдержаться. Они убеждали себя, что это ничего не значит, поскольку сегодняшний вечер лишь отрезок времени, и он больше не повторится. Мэгги займется своим делом. Эрик — своим, и, встречаясь иногда на улице, они будут лишь здороваться. И ни он, ни она не признаются себе, что им было хорошо вместе в тот октябрьский вечер, что они почувствовали близость, празднуя победу после заседания. Они забудут о том, как Эрик нечаянно сказал Мэгги «моя девочка» и признался, что недоволен своей семейной жизнью.

Эрик подъехал к дому родителей Мэгги и остановился. Внизу мерцало море. Мэгги сидела, отодвинувшись от Эрика как можно дальше, упираясь бедром в дверцу.

Шторы в гостиной были задернуты, но сквозь них пробивался свет.

— Огромное тебе спасибо, Эрик.

— Пожалуйста, — тихо ответил он.

Они смотрели друг на друга при тусклом свете, идущем от приборной панели. Мэгги прижала к себе папку с документами, Эрик облокотился на руль.

Мэгги казалось, что это будет очень легко.

«Выходи же скорее», — думал Эрик.

— До свидания, — сказала Мэгги.

— До свидания... Удачи тебе.

Она посмотрела вниз, нашла ручку дверцы и надавила на нее, но дверцу, как всегда, заело. Эрик перегнулся через колени Мэгги и коснулся плечом ее груди, когда открывал дверцу.

Эрик выпрямился.

— Можешь идти.

— Еще раз спасибо... Спокойной ночи! — Мэгги вылезла из пикапа и захлопнула дверцу прежде, чем Эрик успел ответить.

Пикап тронулся с места, а Мэгги поднялась по ступенькам крыльца, прижав руки к пылающим щекам. Мать догадается! Она наверняка уже стоит за дверью.

Вера действительно стояла там.

— Ну? — только и спросила она.

— Я все расскажу тебе через минуту, мама. Сначала мне нужно принять душ.

Мэгги поспешила наверх, заперлась в ванной и прислонилась спиной к двери, закрыв глаза. Потом подошла к аптечке и стала рассматривать свое отражение в зеркале. Лицо совсем не покраснело, несмотря на сильные эмоции, которые еще несколько мгновений назад она испытала, сидя в пикапе.

Он ведь женат, Мэгги.

Я знаю.

Так что на этом все кончено.

Я знаю.

Ты должна держаться от него подальше.

Я буду держаться от него подальше.

Но в тот момент, когда она давала себе такие обещания, в них уже не было нужды.

Глава 7

Гудок с «Мэри Диар», сильный резонирующий рев, достойный довоенного речного судна, прозвучал в следующий полдень. Даже несмотря на такое большое расстояние, от этого рева задрожали полы и окна.

Мэгги подняла голову, села на пятки, зажав в руке малярную кисть, и насторожилась. Рев раздался вновь. Она быстро вскочила на ноги, побежала по коридору второго этажа и через спальню попала в бельведер. Но вид из окна закрывали клены, все еще полные листвы. Мэгги стояла в их густой тени, упираясь коленями в перила, и, чувствуя разочарование, пыталась успокоиться.

Мэгги, что ты делаешь? Зачем ты мчишься, заслышав гудок его лодки?

Она медленно повернулась и пошла обратно, испытывая такое ощущение, будто ее отругали.

С тех пор каждый день рев гудка звал ее, всякий раз пугая, и всякий раз она прерывала свое занятие и бросала взгляд в сторону бельведера, хотя больше не бегала туда. Мэгги убедила себя, что навязчивые мысли об Эрике вызваны просто ее возбуждением и тем, что она вернулась в родные края. Эрик был частью ее прошлого, и Дор-Каунти был частью ее прошлого, и эти два обстоятельства оказались взаимосвязаны. Она сказала себе, что не имеет права о нем думать. И все же ее начинало трясти при мысли о том, что и он думает о ней. Она сама была невысокого мнения об одиноких женщинах, которые липнут к женатым мужчинам.

Таких женщин ее мать называла гулящими.

— А эта Салли Брюэр — гулящая, — сказала Вера как-то об одной молодой женщине. Мэгги знала эту рыжеволосую неряшливую болтушку — она продавала мороженое в угловом магазине и всегда была очень внимательна к детям, накладывая им порции побольше.

Однажды маленькая Мэгги случайно услышала, как мать со своими подругами обсуждает Салли Брюэр.

— Вот что бывает, если погуливать, — сказала Вера. — Салли беременна. И еще неизвестно от кого, ведь она гуляла с каждым Томом, Диком и Гарри в округе. Хотя говорят, что это ребенок Ловкача Руни.

Ловкач Руни был подающим в бейсбольной городской команде и получил такое прозвище из-за своих опасных финтов. Его хорошенькая молодая жена каждый раз приводила на игру трех розовощеких малышей, и Мэгги часто видела их там, когда отец брал ее с собой на матч. Иногда она даже играла со старшим сыном Руни. До двенадцати лет Мэгги не знала, что означает слово «беременная», а узнав, почувствовала жалость к детям Ловкача Руни и его хорошенькой жене.

Нет, Мэгги не хотела, чтобы ее считали гулящей. Но рев гудка звал ее каждый день, и она страдала, что ничего не может с собой поделать.

В середине октября Мэгги на два дня уехала в Чикаго, чтобы подобрать мебель. В магазине «Старинный дом» она купила раковину со стойкой, ванну на ножках в виде звериных лап и латунные краны. В «Древностях» нашла великолепную дубовую кровать, украшенную ручной резьбой, а в магазине «Колокольчик, книга и свеча» — стол из красного дерева с кленовой столешницей и пару старинных туфель с высокой застежкой. Туфли она купила из прихоти, решив поставить их в одной из гостевых комнат на полу, возле большого зеркала — пусть это будет некой «изюминкой».

Вечером Мэгги обедала с Кейти. Дочь повела ее на Эсбури, в маленькую закусочную, куда часто ходили студенты, и всю дорогу держалась отчужденно. Когда же они уселись за стол, Кейти сразу уткнулась в меню.

— Может, нам стоит поговорить об этом? — спросила Мэгги.

Кейти подняла голову и нахмурилась.

— О чем?

— О моем отъезде из Сиэтла. Думаю, ты из-за этого все время молчишь.

— Вовсе нет, мама.

— Ты сердишься.

— А ты не сердилась бы?

Кейти была настроена враждебно. Они обедали, и Мэгги испытывала двойственное чувство — вину и, одновременно, раздражение из-за того, что дочь отказывается благословить ее переезд в Дор-Каунти. Когда они прощались возле общежития, Мэгги поинтересовалась:

— Ты приедешь домой на День благодарения?

— Домой? — язвительно переспросила Кейти.

— Да, домой.

Кейти отвернулась.

— Наверное. Куда же мне еще ехать?

— Я просто хочу, чтобы к тому времени для тебя была готова комната.

— Спасибо, — холодно поблагодарила Кейти и взялась за ручку двери.

— Может, обнимемся? — предложила Мэгги. Кейти обняла ее как-то небрежно, даже неохотно, и Мэгги ушла со странным ощущением вины, хотя была уверена, что ни в чем не виновата.

Она вернулась в Дор-Каунти, а на следующий день узнала, что ее дом в Сиэтле продан. Получив телеграмму от Эллиотта Типтона с просьбой немедленно позвонить, Мэгги набирала его номер, ожидая услышать, что покупатель все еще пытается получить кредит. Однако Эллиотт сообщил, что нашлись люди, которые расплатятся наличными. Они прилетели из Омахи, остановились в мотеле и хотят встретиться как можно скорее.

Мэгги вылетела в Сиэтл.

Она расставалась со своим домом довольно спокойно, как и предполагала. К тому же все произошло слишком быстро. Она провела два безумных дня, выбрасывая бутылки с кетчупом и майонезом из холодильника, выкидывая скипидар и другие горючие вещества, которые нельзя перевозить, высыпая из цветочных горшков землю вместе с погибшими растениями, разбирая шкафы и откладывая старые вещи для Армии спасения. На третий день приехали тягачи и погрузка началась. На четвертый день Мэгги двадцать четыре раза поставила свою подпись в разных документах и передала ключи от дома новым владельцам. На пятый день она вернулась в Дор-Каунти и увидела, что дом Хардинга преобразился.

Снаружи покраску уже закончили, леса убрали. В своем новом одеянии подлинных цветов викторианской эпохи дом Хардинга выглядел великолепно. Поставив чемодан на землю, Мэгги пошла по дорожке, улыбаясь и иногда от восхищения прижимая ладонь к губам, жалея, что никто не может разделить ее восторг. Она посмотрела на бельведер, потом ее взгляд опустился ниже, на оконные карнизы, затем опять метнулся вверх — на вычурные фронтоны, и снова вниз — на широкое парадное крыльцо. Малярам пришлось выкорчевать разросшийся возле фундамента кустарник, чтобы освободить решетчатое основание крыльца. Она представила себе, как в жаркий летний день под крыльцо будет лазить кошка — поспать на прохладном грунте. Мэгги направилась к берегу, чтобы оттуда рассмотреть дом сквозь полуобнаженные клены, ярко-оранжевые листья которых шуршащим ковром покрыли лужайку. Обойдя дом, она вошла внутрь через кухню, где гладкие белые пустые стены, казалось, ждали, когда на них повесят полки.

Запрокинув голову, Мэгги крикнула:

— Эй!

— Привет! — ответил мужской голос. — Я здесь, наверху!

В одной из комнат, на доске, перекинутой между двумя стремянками, стоял человек и шлифовал наждаком оштукатуренную стену. Его одежда была обсыпана побелкой.

— Привет, — удивившись, произнесла Мэгги. — А где братья Лавитски?

— У них какая-то срочная работа в другом месте. А я — Нордвик, штукатур.

— Я — Мэгги Стерн, хозяйка.

Он вновь задвигал наждачной бумагой.

— С каждым днем дом становится все красивее.

— Несомненно. Когда я уезжала, здесь не было отопления, стены на кухне еще не привели в порядок, а ванную и запасной выход только начинали строить!

— Ага, здорово! Водопроводчик в начале недели доставил печь, и ее установили в тот же день. Да, между прочим, сегодня утром что-то привезли из Чикаго. Мы попросили их поставить все в жилую комнату.

— Хорошо, спасибо.

Мэгги помчалась вниз по лестнице, чтобы поскорее посмотреть на антикварную мебель для большой гостиной. Это был один из тех моментов в жизни, когда кажется, что все замечательно, а будущее прекрасно. Мэгги просто необходимо было с кем-то поделиться своей радостью.

Она позвонила Бруки.

— Ты обязательно должна прийти ко мне! Дом уже покрасили снаружи и скоро начнут красить внутри. Я только что вернулась из Сиэтла — я продала свой старый дом. Из Чикаго привезли антикварную мебель... — Мэгги остановилась, чтобы перевести дыхание. — Придешь?

Бруки согласилась разделить с ней радость, но ей пришлось тащить с собой Крисси и Джастина, которые принялись обследовать огромные пустые комнаты и прятаться в шкафах, пока их мать и Мэгги совершали короткий обход. Нордвик в этот день уехал. В доме было тихо, пахло сырой штукатуркой и клеем для кафеля. Подруги прошлись по всем комнатам второго этажа, попав в конце концов в бельведер. Они стояли в теплом пятне солнечного света, снизу доносились детские голоса.

— Прекрасный дом, Мэгги.

— Да. Думаю, мне здесь будет хорошо. Я так рада, что ты тогда заставила меня прийти сюда.

Бруки медленно подошла к окну, повернулась и уселась на низкий подоконник.

— Я слышала, ты пару недель назад встречалась с Эриком.

— О, Бруки, и ты туда же!

— Что значит и я туда же?

— Моя мать чуть не сошла с ума из-за того, что мы с Эриком вместе ездили в Старджион-Бей на заседание правления.

— А-а... Об этом я ничего не слышала. Ну так что произошло? — озорно ухмыльнулась Бруки.

— Бруки, честное слово! Ведь это ты внушала мне, что я уже взрослая.

Бруки пожала плечами.

— Я просто спросила.

— Нет, кое-что действительно произошло. Я получила разрешение на открытие гостиницы типа «Ночлег и Завтрак».

— Это я уже знаю, хотя моя лучшая подруга даже не удосужилась позвонить мне и рассказать.

— Прости! Я закрутилась, как сумасшедшая — ездила в Чикаго, потом в Сиэтл. Не могу передать тебе, как я рада, что получу свои вещи. Как только у меня появятся сковорода и ведро, я уеду от матери.

— Так плохо, да?

— Мы ладим ничуть не лучше, чем в то время, когда я училась в школе. Знаешь, она даже не пришла посмотреть на мой дом.

— Извини.

— Что у нас за отношения такие? Я ведь ее единственная дочь. Мы должны быть близкими людьми, но иногда, клянусь, Бруки, она ведет себя так, будто завидует мне.

— Чему завидует?

— Не знаю. Моим отношениям с отцом. Моим деньгам, этому дому. Тому, что я моложе нее. Она какая-то черствая, и я ее не понимаю.

— Уверена, что скоро она придет. И другие наверняка придут. В Рыбачьей бухте все говорят про этот дом. Лоретта Макконелл хвастается, что ты собираешься назвать гостиницу в честь ее предков и что ты даже покрасила дом в первоначальные цвета. Смотришь на него — и будто переносишься в прошлое. Он просто великолепен.

— Спасибо. — Мэгги присела рядом с Бруки на подоконник. — А знаешь... — Она оглядела оштукатуренные стены и прислушалась к эху детских голосов. — Когда я смотрю, как он меняется, как появляется что-то новое, у меня тут, — Мэгги надавила кулаком чуть ниже груди, — возникает какая-то пустота из-за того, что мне не с кем разделить свое воодушевление. Если бы Филлип был жив... — Она опустила руку и вздохнула. — Но ведь его больше нет, правда?

— Правда. — Бруки встала. — Ты все сделала сама, и нет в городе человека, включая и твою мать, который не восхищался бы тобой. — Она шутливо ткнула Мэгги локтем в бок.

Мэгги благодарно улыбнулась.

— Спасибо, что пришла. Не знаю, что бы я без тебя делала.

Взявшись за руки, они не спеша отправились разыскивать детей.

И в последующие дни, наблюдая, как преображается дом, Мэгги время от времени опять ощущала какую-то пустоту, особенно по вечерам, когда рабочие уходили и она в одиночестве бродила по комнатам, жалея, что не с кем поделиться своими успехами. Она не могла звонить Бруки каждый день — той хватало собственных семейных забот. Зато часто приходил Рой, но радость от его присутствия несколько омрачалась тем, что с ним никогда не приходила Вера.

На кухне повесили полки, крышки столов покрыли жаростойким пластиком, в новой ванной поставили старинные краны и наконец-то подключили воду. Из Сиэтла прибыла мебель, и Мэгги с чувством огромного облегчения уехала от матери. Свою первую ночь в доме Хардинга она провела в бельведере, хотя в комнате были только кровать Кейти, стол и настольная лампа. Остальные вещи Мэгги отнесла в тесный гараж, решив дождаться, пока в доме приведут в порядок полы. Для нового выхода установили старинную дверь, которую Мэгги отчистила и отполировала, и, когда первый луч света прошел через протравленное стекло дверного окошка, Мэгги вновь ощутила, как ей не хватает кого-нибудь, кто мог бы разделить с ней такие минуты.

Октябрьская природа с палубы «Мэри Диар» смотрелась великолепно: небесно-голубая вода, меняющая цвет в зависимости от того, как менялись деревья. Первым облетал калифорнийский серый орех, за ним — черный грецкий орех, потом — зеленый ясень, американская липа, сахарный клен и, наконец, платан. День за днем Эрик с благоговением наблюдал захватывающий спектакль, повторяющийся из года в год. И хотя он видел это много раз, осень по-прежнему завораживала его.

Теперь же Эрик с особым вниманием следил, как меняется природа, потому что с каждым упавшим листком все больше открывался вид на дом Мэгги. Постоянные недозволенные мысли о женщине, которая не была его женой, стали каким-то наваждением. Более того, проплывая мимо дома Хардинга, он старался разглядеть за кленами его окна и подавал сигнал, пытаясь угадать, подойдет ли Мэгги к окну или же останется в доме.

Он часто вспоминал тот вечер, когда они бродили в темноте по этому дому. Они поступили весьма неблагоразумно: если бы кто-нибудь об этом узнал, могли пойти пересуды. Хотя все было абсолютно невинно. Или нет? Его вдруг охватила тоска по тому чистому вечеру, когда он заехал за Мэгги, как бывало в школьные годы. Он вспомнил их объятие на ступеньках здания суда, обратную дорогу в Рыбачью бухту и то, как в этом разрушенном доме они поведали друг другу свои сокровенные тайны.

Иногда, опомнившись, Эрик начинал понимать, что для него опасно находиться неподалеку от Мэгги, но, с другой стороны, какой вред могут причинить его гудки?

К последней неделе октября клены почти совсем облетели, и однажды Эрику показалось, что он увидел в окне бельведера силуэт, но он не был уверен, Мэгги ли это или просто игра бликов на стекле.

Наступил ноябрь. Холодные воды Грин-Бея покрылись золотом осенних листьев, будто здесь затонул корабль с сокровищами. И вот пришел тот ужасный день, когда уехал последний рыбак, а значит, пора ставить «Мэри Диар» на зимовку. Каждый год это происходило одинаково; Эрик думал о том, что в работе наступает затишье, и с грустью смотрел на покинутую «Мэри Диар». Гавань Хеджихог тоже казалась покинутой — ни разгружающихся трейлеров, ни рыбаков, позирующих для моментальных снимков, не слышно ни рокота моторов, ни свистков, ни криков. Даже чайки — непостоянные птицы — скоро исчезнут, поскольку теперь им нечем поживиться. Джерри Джо и Николас пойдут в школу, а Ма отключит радиоустановку до весны и будет коротать время, глядя «мыльные оперы» и делая из кусочков разноцветной резины бабочек с магнитом в брюшке, которых потом прикрепит к дверце холодильника. В эти тихие дни, пока еще не выпал снег, Эрик в последний раз вычистил «Мэри Диар»: подготовил к зиме мотор, накрыл лодку брезентом, вытащил из воды и закрепил на салазках. Майк привел в порядок «Голубку» и скрылся, чтобы заготовить на зиму дрова. Визг его электропилы был слышен на полмили, пила то увеличивала обороты, то работала вхолостую, и от этого монотонного звука становилось еще тоскливее.

Эрик вымыл сарай, где чистили рыбу, подготовил к зимнему хранению снасти, запер служебные помещения и отправился домой. Он провел несколько беспокойных дней, ел жареные пирожки и пил кофе, постирал кое-что и пополнил специями банки на кухне. Предстоящая зима грозила быть долгой и одинокой, и он представлял себе, что рядом с ним — Нэнси и что они сейчас где-нибудь на юге, во Флориде, например, куда многие рыбаки из Дор-Каунти уезжали на зиму.

Однажды, когда одиночество стало невыносимым, Эрик отправился к Майку.

Он застал брата возле станка с электропилой. Эрик переждал, пока мощный пневматический таран с грохотом протолкнет бревно. Оно заскрипело и, разделенное надвое, упало на землю. Майк нагнулся, чтобы поднять полено, и Эрик окликнул его:

— Эй, братишка!

Майк выпрямился и отбросил полено в сторону.

— Привет! Ты что здесь делаешь?

— Я подумал, ты не станешь возражать, если я тебе помогу.

Натянув потертые кожаные перчатки, Эрик встал к станку, отшвырнул в сторону половину распиленного бревна и взял другое, целое.

— От помощи никогда не откажусь. Этак мы заготовим гору дров.

Майк включил мотор, и звук стал нарастать по мере того, как продвигалось бревно. Стараясь перекрыть визг пилы, Эрик прокричал:

— По-моему, ты собирался в этом году поставить газовую плиту.

— Да, но Джерри Джо решил поступать в колледж, так что придется подождать.

— Может, тебе нужны деньги, Майк? Ты ведь знаешь, я ради этого паренька готов на все.

— Спасибо, Эрик, но дело не только в Джерри Джо.

— О чем ты?

Еще одно распиленное бревно упало, стало тихо. Майк поднял полено и сообщил:

— Барбара опять беременна. — Он швырнул полено и стоял, глядя, как оно летит.

Эрик замер, пытаясь переварить эту новость, чувствуя ком зависти в горле: у Майка и Барбары будет еще один ребенок, хотя уже есть пятеро от шести до восемнадцати лет, а у них с Нэнси нет ни одного. Комок исчез так же быстро, как и появился. Эрик поднял полено, упавшее с его стороны, и бросил в кучу.

— Так радуйся, мужик! — улыбнулся он.

— Радуйся? А ты бы обрадовался, если б узнал, что ждешь шестого?

— Да это же здорово, особенно если он будет похож на Джерри Джо.

— Но они все время растут, так же, как и размер их обуви. То отит, то колики в животе, то корь, это не считая двух тысяч чертовски дорогих пеленок. А кроме того, Барб уже сорок два. — Он мрачно уставился на голые деревья и пробормотал: — Господи! Пила работала вхолостую.

— Мы уже старые, — вздохнул Майк. — Правда, когда родилась Лайза, мы тоже думали, что уже старые.

Эрик наклонился, выключил мотор и обнял Майка за плечи.

— Не переживай! Ты же, наверное, читал, что теперь люди в сорок лет моложе, чем в прежние времена, и что женщины рожают детей все позже и позже, и все заканчивается благополучно. Помню, пару лет назад я читал о женщине из Южной Африки — так она родила в пятьдесят пять.

Майк невесело рассмеялся, сел на бревно и произнес со вздохом:

— Вот черт! — Некоторое время он невидяще смотрел перед собой, затем поднял печальный взгляд на Эрика. — Знаешь, сколько нам будет, когда этот малыш закончит школу? А ведь мы с Барб думали, что у нас будет хоть немного времени пожить для себя.

Эрик опустился на корточки и поинтересовался:

— Если вы его не хотели, как же это случилось?

— Черт, я не знаю.

— Может, это слабое утешение, но я считаю, что вы с Барб самые лучшие родители. И скажи спасибо, что у вас будет еще один ребенок.

Слова Эрика вызвали на лице Майка слабую улыбку.

— Спасибо.

Братья посидели молча, наконец Эрик вновь заговорил:

— Знаешь, в чем ирония судьбы?

— В чем?

— Пока ты переживаешь, что у тебя будет еще один ребенок, я тебе дьявольски завидую. Я понимаю тебя, когда ты говоришь, что немолод, поскольку сам всего на два года младше и чувствую, как уходит время.

— Ну и кто тебе мешает?

— Нэнси.

— Я так и думал.

— Она не хочет иметь детей.

— Мы все об этом догадывались, — признался Майк. — Она не хочет бросать работу?

— Не в этом дело, — сказал Эрик. — Я думаю, она просто сходит с ума при мысли, что испортит фигуру. Это всегда было для нее очень важно.

— А ты разговаривал с ней? Говорил, что хочешь иметь детей?

— Да, последние шесть лет. Я все надеялся, что однажды она скажет «да», но этого не случилось. Теперь я уже знаю точно и потому ставлю точку в нашей борьбе.

Они опять замолчали. В зарослях сумаха обосновалась шумная стайка воробьев.

— О черт, есть и еще одна проблема. Нэнси ненавидит Рыбачью бухту. Ей лучше в командировках, чем дома.

— Не придумывай.

— Я не придумываю. Она не хотела переезжать сюда.

— Возможно, но это не значит, что она вообще не хочет возвращаться домой.

— Раньше Нэнси часто говорила, как ей тяжело уезжать по понедельникам, однако я давно уже этого не слышал.

Эрик наблюдал за воробьями. Они тихо чирикали и клевали землю возле сумаха. Пока Эрик рос, его всегда окружали птицы — и на земле, и на воде. После свадьбы Нэнси подарила ему на Рождество великолепный альбом с фотографиями птиц и надписала: «Потому что ты их потерял». Перед отъездом из Чикаго она запихнула этот альбом в связку с другими книгами и кому-то отдала, даже не спросив у Эрика разрешения. И теперь, холодным осенним днем, глядя на воробьев, Эрик грустил не о потере альбома, а о потере доверия.

— Ты понимаешь, что произошло? — спросил он Майка.

— Что?

Эрик повернулся и взглянул на брата.

— Мы перестали уступать друг другу. — После затянувшегося молчания Эрик продолжил: — Мне кажется, все случилось, как только мы решили переехать сюда. Она категорически возражала, а я не хотел ничего слушать. Мне нужна была семья, Нэнси — карьера, и между нами началась «холодная война». Внешне все выглядело замечательно, но в глубине души появилась какая-то неудовлетворенность.

Воробьи улетели. Вдалеке переругивались вороны, но на поляне стояла тишина, а небо было такого серо-стального цвета, будто отражало мрачное настроение Эрика.

— Слушай, Майк, — произнес он, — тебе не приходило в голову, что люди, у которых нет детей, со временем становятся эгоистами?

— Ты слишком обобщаешь.

— А я считаю, что так и есть. Когда рождается ребенок, человек начинает думать в первую очередь о нем. Даже если ты безумно устал, ты поднимаешься, когда малыша тошнит, или он плачет, или ему что-то нужно... Черт, я не знаю, как выразить словами то, что я думаю.

Эрик поднял кусок коры и принялся ногтем отковыривать от него кусочки.

— Помнишь, как было у матери с отцом? В конце дня, после работы в офисе, после стирки в той старой стиральной машине, после того, как она успевала в перерывах между обслуживанием клиентов повесить белье на веревку, накормить детей, рассудить их споры — после всего этого она помогала отцу мыть сарай, где чистили рыбу. Помнишь, они там все время смеялись? Я лежал в кровати и спрашивал себя, что можно найти смешного в сарае для чистки рыбы в половине одиннадцатого ночи? Пели сверчки, вода плескалась о лодки, а я лежал, слушал этот смех и понимал только, что родителям, наверное, хорошо. А однажды — я помню это так отчетливо, будто все произошло вчера, поздно ночью я зашел на кухню и, знаешь, что увидел?

— Что?

— Отец мыл нашей Ма ноги.

Братья обменялись долгими взглядами, и Эрик продолжил:

— Ма сидела на стуле, а отец стоял перед ней на коленях. Она откинула голову и закрыла глаза, отец как раз держал ее намыленную ногу над тазиком и очень осторожно тер руками. — Эрик опять замолчал. — Я никогда не забуду этого. Ее шершавые ноги, которые так часто болели, и то, как отец их мыл.

Их захлестнули воспоминания. Через некоторое время Эрик спокойно произнес:

— Я бы хотел, чтобы у меня была такая семья. А у меня ее нет.

Майк поставил локти на колени.

— Может быть, ты слишком много хочешь?

— Возможно.

— Все семьи живут по-разному.

— У нас вообще нет семьи с тех пор, как я заставил Нэнси переехать в Рыбачью бухту. Только теперь я понял, с чего начались наши беды.

— И что ты собираешься делать?

— Не знаю.

— Откажешься от рыбной ловли?

— Нет, я слишком люблю свое дело.

— А она не бросит работу?

Эрик безутешно покачал головой. Майк поднял с земли две ветки и начал ломать их.

— Тебе кажется, что...

— Да. — Эрик взглянул на брата. — Мне страшно, очень страшно говорить об этом. — Он грустно усмехнулся. — Когда начинаешь понимать, что твой брак потерпел крах...

— Ты ее любишь?

— Наверное. У нее по-прежнему много достоинств, из-за которых я на ней женился. Она красива, умна, энергична. Она кое-чего добилась в «Орлэйне».

— Так ты любишь ее?

— Не знаю.

— А в постели у вас все нормально?

Эрик тихо выругался, поставил локти на колени и тряхнул головой.

— Черт, я не знаю!

— Как это не знаешь? У нее кто-то есть?

— Нет, не думаю.

— А у тебя?

— Нет.

— Тогда в чем дело?

— Все в том же. Когда мы собираемся заняться любовью... — Эрик с трудом подбирал слова.

Майк ждал.

— Когда мы собираемся заняться любовью, у нас все нормально, но лишь до того момента, пока она не выбирается из постели, чтобы нанести эту проклятую противозачаточную пену. После этого у меня появляется такое ощущение, будто... — Эрик стиснул зубы. — Будто консервной банкой пытаешься проломить стену. И когда она возвращается обратно, мне уже ничего не хочется.

Майк вздохнул, подумал и посоветовал:

— Вам нужно проконсультироваться с кем-то — с врачом или специалистом по вопросам семьи и брака.

— Когда? Пять дней в неделю ее не бывает дома. Кроме того, она не знает, как я стал относиться к сексуальной стороне нашей жизни.

— А ты не думаешь, что должен сказать ей?

— Это ее убьет.

— Это убивает тебя.

— Да, — подавленно согласился Эрик, уставившись сквозь голые ветви деревьев на тусклое серебро неба.

Он долго сидел, ссутулившись, словно пастух перед костром. Наконец вздохнул, вытянул ноги и стал разглядывать свои голубые джинсы.

— Дело в том, что время уходит. У тебя детей даже больше, чем ты хотел бы иметь, а у меня ни одного.

— Да, дело в этом.

— Ма еще не знает? — Эрик посмотрел на Майка.

— О беременности Барб? Нет. Могу представить, что она скажет.

— По поводу того, что у нас никого нет, она никогда ничего не говорила. Правда, она постоянно твердит, что Нэнси слишком много времени проводит в разъездах, но мне кажется, она имеет в виду именно это.

— Ну, у нее свои представления, и после того как Ма сама столько лет провела рядом с отцом, она считает, что именно так и должно быть.

Братья ненадолго задумались, вспоминая, как жили раньше, и размышляя о том, как живут теперь. И тут Эрик сказал:

— Знаешь что, Майк?

— Что?

— Иногда я думаю, что Ма права.

Прошло три дня. В субботу вечером, поужинав, Нэнси откинулась на спинку стула, вертя в руках бокал шабли и доедая ягоды зеленого винограда. Обстановка была интимной. Снаружи ветер перебирал гальку и раскачивал кедры, которые скрипели под струями проливного дождя, а в комнате горели свечи, их пламя отражалось на поверхности стола из тикового дерева и причудливо преображалось в переплетении льняного кружева салфеток.

Нэнси оценивающе посмотрела на своего мужа. Перед ужином он принял душ, не причесавшись, сел за стол, и, взлохмаченный, выглядел очень привлекательно. На нем были джинсы и новый свитер, который она купила ему в магазине «Неймэн-Маркус», — авторская модель, свободный верх с отложным воротником и огромными рукавами реглан. Эрик сидел, приподняв одно плечо, и пил кофе по-ирландски.

Ее муж был настолько красив, насколько может быть красивым мужчина, а Нэнси видела много красивых мужчин. По роду своей работы она сталкивалась с ними в лучших магазинах, в каждом городе, одетых, словно на страницах модного журнала. Они так благоухали, что их вполне можно было держать в шкафу с женским бельем — для ароматизации. Короткие стрижки, шерстяные шарфы поверх пиджаков и узконосые ботинки из тонкой кожи. Некоторые из этих мужчин были гомосексуалистами, но многие — гетеросексуалистами и не скрывали этого.

Нэнси научилась давать им отпор, а если в определенных ситуациях отвечала взаимностью, то их отношения длились не дольше одной ночи; никто из них не мог сравниться с Эриком. У них были не такие большие тела, слишком мягкие руки, слишком белая кожа. И главное, ни с кем из них она не могла добиться такой сексуальной гармонии, какой добивались они с Эриком на протяжении восемнадцати лет.

Нэнси сидела по другую сторону стола и изучающе смотрела на своего мужа, такого сильного и красивого. Сейчас он не пытался испортить то настроение, которое Нэнси тщательно создавала при помощи свечей, льняных салфеток и вина. Но она создавала это настроение с определенной целью, и пришло время проверить его эффективность.

Нэнси положила ногу в нейлоновом чулке на стул Эрика.

— Любимый! — нежно произнесла она и погладила ступней его колено.

— Да?

— Почему бы тебе не продать лодку?

Он невозмутимо посмотрел на нее, наклонился, допил кофе и, не произнеся ни слова, начал разглядывать переплетение теней на стене.

— Ну пожалуйста, милый! — Нэнси подалась вперед. — Сейчас можно поместить объявление, к весне ты ее продашь, и мы вернемся в Чикаго. Или поедем в какой-нибудь другой большой город. Какой тебе нравится? Может, Миннеаполис? Прекрасный город, кругом озера, и к тому же это Мекка искусств. Ты ведь любишь Миннеаполис. Эрик, пожалуйста, давай подумаем.

Он старался не смотреть ей в глаза, но Нэнси заметила, как челюсти его судорожно сжались. Наконец Эрик взглянул ей в лицо и произнес, тщательно подбирая каждое слово:

— Ответь мне на один вопрос. Что тебе нужно от нашего брака?

Нэнси перестала гладить ступней его колено. Такого поворота в разговоре она не ожидала.

— Что мне нужно?

— Да, что тебе нужно? Кроме меня и... и секса со мной по субботам и воскресеньям, когда у тебя нет месячных. Что тебе нужно, Нэнси? Тебе не нужны ни этот дом, ни этот город, ты не хочешь, чтобы я был рыбаком. По тому, как ты себя ведешь, совершенно ясно, что тебе вообще не нужна семья. Итак, что тебе нужно?

Вместо того чтобы ответить, Нэнси резко потребовала:

— Когда это кончится?

— Кончится что?

— Ты знаешь, что я имею в виду, Эрик. Игра в Старика и Море. Когда мы уезжали из Чикаго, я думала, ты со своим братцем пару лет поиграешь в рыбаков, а потом мы вернемся обратно и сможем больше времени проводить вместе.

— Когда мы уезжали из Чикаго, я рассчитывал, что ты бросишь работу в «Орлэйне», останешься здесь и мы заведем детей.

— Я много зарабатываю. И я люблю свою работу.

— Я тоже люблю свою.

— Кажется, ты забыл, что получил довольно приличное образование. А твои деловые качества? Ты не собираешься их использовать?

— Я использую их каждый день.

— До чего же ты упрям!

— Что изменится, если мы переедем в Чикаго или Миннеаполис?

— Мы будем жить в городе с картинными галереями, концертными залами, театрами, крупными магазинами, новыми...

— Крупными магазинами, ха! И пять дней из семи ты будешь торчать в этих магазинах! За каким чертом тебе нужны магазины?

— Дело не в магазинах, ты ведь знаешь. Это — город! Цивилизация! Я хочу находиться там, где кипит жизнь!

Эрик долго наблюдал за ней, выражение его лица было холодным и суровым.

— Отлично, Нэнси, я предлагаю тебе сделку. — Он отодвинул свою чашку, оперся руками о край стола и пристально взглянул на жену. — Ты рожаешь ребенка, и мы переезжаем в любой город по твоему выбору.

Она отпрянула назад. Лицо ее побледнело, потом покраснело — она не могла пойти на такой компромисс.

— Это нечестно! — В гневе Нэнси грохнула кулаком по столу. — Я не хочу этого чертова ребенка, и ты это знаешь!

— А я не хочу уезжать из Дор-Каунти, и ты тоже это знаешь. Если ты собираешься отсутствовать как минимум пять дней в неделю, то лично я собираюсь жить со своей семьей.

— Твоя семья — это я! — Нэнси стукнула себя в грудь.

— Нет, ты — моя жена. Семья — это дети.

— Короче говоря, мы зашли в тупик.

— Видимо, да, и эта проблема настолько меня беспокоит, что на днях я даже пожаловался Майку.

— Майку?!

— Да.

— Наша личная жизнь Майка не касается, и я возмущена, что ты обсуждаешь с ним такие вещи!

— Так получилось. Мы говорили о детях. Они собираются родить еще одного.

На лице Нэнси отразилась неприязнь.

— О Боже, это просто неприлично.

— Ты так думаешь? — резко спросил Эрик.

— А разве ты так не думаешь? Они мечут икру, как лососи. Господи, им уже столько лет, что пора иметь внуков! Зачем им, черт возьми, в их возрасте заводить еще одного ребенка?

Эрик швырнул свою салфетку на стол.

— Нэнси, иногда ты меня бесишь!

— И ты бежишь к своему братцу и все ему рассказываешь? И естественно, самый лучший в мире папаша дает самую лучшую характеристику женщине, которая не желает иметь детей.

— Майк ни разу не сказал о тебе плохого слова! — Эрик ткнул в ее сторону пальцем. — Ни разу!

— И к какому выводу он пришел, когда узнал, почему мы не заводим детей?

— Он посоветовал обратиться к специалисту по вопросам семьи и брака.

Нэнси уставилась на Эрика, не веря своим ушам.

— Ну, что скажешь? — Эрик пристально посмотрел на жену.

— Непременно, — насмешливо ответила она и, скрестив руки на груди, откинулась на спинку стула. — У меня свободен вечер вторника, правда, я буду в Сент-Луисе. — Ее тон изменился, стал требовательным. — Что происходит, Эрик? Зачем эти разговоры о специалистах по вопросам семьи? Чем ты недоволен? Что случилось?

Эрик взял со стола чашку, ложку и салфетку и понес их на кухню. Нэнси последовала за ним. Он поставил чашку в раковину и замер. Эрик боялся ответить Нэнси, боялся объяснений, и при этом знал, что должен все сказать, иначе никогда его жизнь не будет счастливой.

— Эрик! — нежно позвала Нэнси и дотронулась до его спины.

Он тяжело вздохнул и, пытаясь унять дрожь, произнес то, что мучило его столько времени:

— Нэнси, мне нужно от брака больше, чем я получаю.

— Эрик, пожалуйста, не надо... Эрик, я люблю тебя.

Она обняла его и уткнулась лицом ему в спину. Эрик не шелохнулся.

— Я тоже люблю тебя, — тихо ответил он. — Вот почему мне так больно.

Они стояли молча, не зная, что сказать: они оба не были готовы к тому жестокому разочарованию, которое поселилось в них.

— Пойдем в спальню, Эрик, — прошептала Нэнси. Эрик закрыл глаза. Он ощутил пугающую его пустоту.

— Ты ничего не поняла, Нэнси?

— Что я должна была понять? В этом смысле у нас всегда все было хорошо. Пожалуйста, пойдем наверх.

Он вздохнул и впервые отказал ей.

Глава 8

В понедельник Нэнси опять уехала на работу. Их прощальный поцелуй был наполнен неопределенностью, и Эрик с каким-то чувством отчаяния смотрел, как Нэнси садится в машину. После ее отъезда он занимался подсчетами, сколько лески использовали за сезон, сколько приманки израсходовали, рылся в каталогах, подыскивая новые приспособления. Он оплатил установку демонстрационных киосков на спортивных выставках в Миннеаполисе, Чикаго и Милуоки и направил туда свои рекламные проспекты. Эрик подсчитал количество проданных в офисе пенополистироловых охладителей и составил контракт на покупку полного грузовика таких охладителей для следующего сезона.

В свободное время он размышлял над тем, как будет складываться его семейная жизнь дальше. Он ел в одиночестве, спал в одиночестве, работал в одиночестве и спрашивал себя, долго ли все это будет продолжаться. Сколько еще продлится его одиночество?

Эрик нуждался в общении и потому отправился в парикмахерскую. Ему надо было постричься, к тому же там всегда собиралась приятная компания.

Хотя Эрик звонил Ма каждый день, он решил заехать и проверить, не опустела ли бочка с горючим, поскольку знал, что Ма оставит его ужинать. Он заменил масло в пикапе и попытался починить дверцу, но не смог. Эрик вспомнил, как наклонился над коленями Мэгги в тот вечер, когда отвозил ее к родителям. Он часто думал о ней. Чем она занимается, удалось ли ей подобрать антикварную мебель, как она хотела? Говорили, что дом уже покрасили снаружи и что это чудо.

Однажды Эрик решился съездить туда и просто посмотреть.

Просто посмотреть.

Вдоль Коттедж-Роу лежали кучи листьев. Пикап поднимался в гору. Показались густые темные заросли вечнозеленых деревьев. Солнце стало холодным, небо затянулось дымкой, словно предупреждая, что завтра будет еще холоднее. Большинство домов на Коттедж-Роу опустели, их богатые владельцы отправились на юг. Когда Эрик подъехал к владениям Мэгги, его внимание привлек «линкольн» с вашингтонскими номерами, стоявший возле гаража, — без сомнения, это была ее машина. Эрик поехал медленнее, стараясь разглядеть за разросшимися кипарисами яркое здание. Да, это чудо.

Вечером Эрик включил телевизор и целый час сидел, уставившись в экран, прежде чем понял, что не слышал ни слова. Он думал о Мэгги.

Второй раз он проезжал мимо ее дома, когда получил регистрационную форму из торговой палаты и буклет по летнему туризму. Машина Мэгги стояла на прежнем месте. Эрик остановился, выключил мотор и с минуту смотрел на буклет, валявшийся на сиденье, затем включил зажигание и, не глядя на дом, рванул в гору.

Когда он приехал сюда в следующий раз, в начале дорожки стоял зеленый грузовик с открытыми бортами. Сбоку на землю свешивалась алюминиевая лестница. Если бы не грузовик, Эрик опять проехал бы мимо, но подумал, что, кажется, хозяйке дома потребуется рабочая сила.

Стоял холодный день. Эрик вылез из пикапа, захлопнул дверцу, и пронизывающий ветер начал вырывать документы у него из рук. Свернув бумаги в трубочку, Эрик прошел мимо грузовика и заглянул внутрь — какие-то трубы, моток проволоки, разные инструменты; он оказался прав. Эрик вприпрыжку спустился по широким ступеням к дому и постучал в дверь. Он ждал, тихонько насвистывая и рассматривая заднюю веранду. На стене — связка маиса, перевитая оранжевой ленточкой, и овальная латунная табличка «ДОМ ХАРДИНГА»; белые тюлевые занавески на окошке старинной двери; новые перила выкрашены в желтый и голубой цвета; на сером полу — плетеный коврик, а в углу — глиняный горшок с рогозом и индейским табаком. Говорили, что Мэгги не жалеет денег, и если уж такое впечатление возникает при входе в дом, значит, она действительно занимается делами. Ей удалось придать очарование даже крошечной веранде.

Эрик постучал еще раз, погромче, и ему ответил мужской голос:

— Да, входите!

Эрик вошел на кухню и увидел, как она преобразилась. Белые шкафы с застекленными дверцами, столы с розовыми крышками, блестящие деревянные полы, длинный узкий откидной столик с изрезанным верхом, кружевная скатерть и корзинка с большим розовым бантом на ручке, полная сосновых шишек.

— Эй, вы ищете хозяйку? — раздался голос из соседней комнаты.

Отправившись на звук этого голоса, Эрик зашел в столовую и увидел похожего на Чарльза Бронсона мужчину, который подвешивал к потолку люстру.

— Привет! — стоя в дверях, поздоровался Эрик.

— Привет! — Электрик обернулся. — Если вы ищете хозяйку, то она работает наверху.

— Спасибо.

Эрик прошел через столовую и попал в коридор. Зрелище было впечатляющим: блестящие полы (запах лака еще не выветрился) и белые оштукатуренные стены создавали ощущение широкого пространства. Массивная лестница вела на второй этаж, и там, наверху, играло радио.

Эрик поднялся, задержался на ступенях, взглянув вниз и еще раз, с высоты, осмотрел коридор. Потом пошел на звук радио и наконец остановился в дверях одной из комнат.

Мэгги, опустившись на четвереньки, красила широкие плинтусы. В комнате, кроме радиоприемника и банки с краской, ничего не было. Ну и конечно, сама Мэгги, которая, стоя на четырех конечностях, выглядела забавно. Эрик улыбнулся, глядя на ее босые ступни и на просторные, заляпанные голубые джинсы. Край ее перепачканной рубашки мок в банке с краской.

— Привет, Мэгги, — сказал Эрик.

Вздрогнув, она вскрикнула, словно он прогудел со своей лодки прямо у нее над ухом.

— О Господи! — выдохнула Мэгги и, схватившись за сердце, выпрямилась. — Ты меня до смерти напугал.

— Я не хотел. Парень внизу сказал, что я могу подняться. — Свернутыми в трубочку документами Эрик показал в сторону коридора.

Зачем он пришел? Мэгги стояла теперь на коленях, сердце у нее колотилось, а Эрик возвышался в дверном проеме, одетый в мягкие кожаные мокасины, джинсы и огромную черную кожаную куртку, воротник которой был поднят вверх — так же, как раньше.

.Слишком привлекательный и слишком желанный.

— Я могу зайти в другое время, если...

— Все нормально, просто радио играло очень громко. — Мэгги, не вставая, протянула руку и уменьшила звук. — Я как раз о тебе думала, и вдруг ты меня позвал и...

Ты проговорилась, Мэгги. Будь осторожней.

— И вот я здесь, — закончил за нее Эрик.

Мэгги взяла себя в руки и улыбнулась.

— Добро пожаловать в дом Хардинга. — Она широко развела руки и оглядела себя. — Как видишь, я одета для приема гостей.

Но Эрику казалось, что она чрезвычайно привлекательна в таком виде — в заляпанной белой краской одежде, с перепачканными волосами, которые сосульками падали ей на лицо. Он смотрел на нее и не мог не улыбаться.

— Как видишь, — он тоже развел руками, — я не гость. Просто принес тебе кое-какие бумаги из торговой палаты.

— Прекрасно! — Мэгги положила кисть на банку с краской, встала и вытерла руки о рубашку. — Хочешь пройтись по дому? Теперь здесь есть свет.

— С удовольствием. — Эрик вошел в комнату и осмотрелся.

— Подожди. — Мэгги выбежала в коридор и крикнула: — Можно включить свет, мистер Дейч?

— Минутку, сейчас все будет готово! — ответили снизу.

Мэгги повернулась к Эрику.

— Сейчас будет свет. Так, вот это комната для гостей. Одна из комнат, — поправилась она. — Видишь, я решила оставить старые светильники, латунные. Это настоящие газовые светильники. Ты знаешь, что в этом городе до тридцатого года не было электричества?

— В самом деле?

— Поэтому здесь все переоборудовано. Мне понравились старые светильники, потому что они подлинные. Когда мистер Дейч подключит электричество, ты увидишь, как красиво они смотрятся даже при дневном свете.

Они посмотрели вверх, на газовый светильник. Они стояли очень близко друг к другу. От Эрика пахло свежим воздухом и кожей. От Мэгги — скипидаром.

— А полы? Правда, здорово? Подожди немного, я покажу, какой паркет в гостиной на первом этаже.

Мэгги еще раз оглядела себя. Из-под подвернутых до середины икры джинсов торчали ее голые ноги — такие знакомые Эрику ноги; он видел их десятки раз, когда Мэгги летом в купальнике загорала на борту «Мэри Диар».

— Полы выглядят как новые, — сказал Эрик и опять осмотрелся. — Но обстановка довольно скромная.

Мэгги хмыкнула и сунула руки в карманы.

— Всему свое время.

— Я слышал, ты уезжала. Продала дом в Сиэтле?

— Да.

— А где твои вещи?

— В гараже. Пока я перенесла сюда только кухонную посуду и кровать — надо же спать на чем-то.

— Кстати, кухня получилась восхитительной. Чувствуется твоя рука.

— Спасибо. Я хочу побыстрее закончить все работы с деревом, чтобы поставить мебель. — Мэгги задрала голову и посмотрела на широкую лепнину на потолке. Эрик поймал себя на том, что любуется изгибом ее шеи. — Я решила покрасить лепные украшения на втором этаже в белый цвет, а на первом не красить. Как только я с этим закончу, можно будет клеить обои. Хотя я, наверное, сделаю перерыв и съезжу в Чикаго за обоями.

— Ты собираешься клеить сама?

— Да.

— А как ты научилась это делать? — спросил Эрик.

— Как? — Мэгги обернулась и пожала плечами. — Методом проб и ошибок. Я ведь преподаватель домоводства. Неужели непонятно, насколько невыгодно нанимать для этого рабочих? Кроме того, у меня впереди целая зима, и я сама с удовольствием поклею.

Эрик подумал, что как-нибудь в один из мрачных зимних дней заглянет сюда, чтобы помочь ей. Глупости.

— Знаешь, что я придумала? — спросила Мэгги.

— Что?

— Я хочу назвать гостевые комнаты в честь детей Таддеуса Хардинга. Эта будет называться «Франклин», та — «Сара», а вот эта — «Виктория». Я повешу на дверях небольшие латунные таблички. К счастью, у Таддеуса было только трое детей, поэтому четвертую комнату я назову просто «Бельведер». — И Мэгги повела Эрика в «Бельведер».

Эрик стоял рядом с Мэгги и осматривал комнату. Светлая, белая. В центре — кровать. Мэгги спала, отметил он, лицом к окну. В углу на полу аккуратно стояла пара старомодных туфель. Он усмехнулся и перевел взгляд с босых ног Мэгги на эти туфли.

— А, так вот где ты их потеряла!

Мэгги засмеялась и посмотрела вниз, шаркая пятками по полу.

— Гладкий, как атлас. Я все никак не могу насладиться.

Их глаза встретились, и воспоминания вновь начали терзать обоих — о летних днях, проведенных на борту «Мэри Диар», босиком и в любви.

Мэгги первая отвернулась и вздохнула.

— Смотри — снег!

За окном падали большие пушистые снежинки, они опускались на ветви кленов, исчезали в воде. Небо было бесцветным.

— Я скучала по нему, — сказала Мэгги, подходя к окну. — В Сиэтле, конечно, в горах выпадал снег, но мне хотелось видеть, как меняется двор, или, например, проснуться утром и обнаружить, что в спальне так светло, будто потолок опустился ниже, и тогда ты понимаешь, что всю ночь шел снег.

Эрик подошел к ней и встал рядом, глядя в окно и думая о том, что они с Нэнси могли бы стоять так же. Для Нэнси снег всегда означал наступление трудного для поездок периода, поэтому ничего хорошего она в этом не находила. А дома у них просто не было времени любоваться снегом.

Ты что, Сиверсон, сравниваешь Мэгги со своей женой? Отдай эти проклятые бумаги и yxoд ul

Но он стоял рядом с Мэгги и видел, как грубый твидовый костюм зимы скрывается под мягким белоснежным покрывалом.

— Знаешь, что мне это напоминает? — спросила Мэгги.

— Что?

— Льняную скатерть, которую стелют на стол в День благодарения. В этот день должен идти снег, тебе не кажется?

Она взглянула на Эрика: он находился совсем близко и смотрел не в окно, а на нее.

— Кажется, — ответил он тихо.

И на мгновение они позабыли и о картине за окном, и о присутствии электрика на первом этаже, и даже о том, что им не следует стоять так близко друг к другу.

Мэгги опомнилась первой и благоразумно отодвинулась.

— Может, спустимся вниз?

По дороге она объяснила:

— Я нашла эти туфли в антикварном магазине в Чикаго и не смогла устоять. Этакий причудливый штрих, правда?

Своей болтовней Мэгги сгладила ситуацию, в которой они оказались там, наверху, когда оба на мгновение подверглись искушению и осознали, что влечение их взаимно. Они продолжали ходить по дому так, будто ничего не произошло. Непринужденно рассказывая, Мэгги водила Эрика из комнаты в комнату и показывала стены, окна, полы. Наконец они зашли в большую гостиную.

— Я нашла эту красоту под старым ковриком. — Мэгги опустилась на колени и погладила паркет. — Это клен поперечной распилки. Смотри, какой узор! Настоящее произведение искусства, правда?

Эрик тоже опустился на корточки, хрустнув суставами, и потрогал полы.

— Прекрасно! Это та комната, где ты собираешься поставить блюдо с конфетами и сердечные лекарства?

— Да. И мы могли бы сейчас взять по конфетке или по таблетке, — заметила Мэгги весело, — если бы они здесь были. К сожалению, я пока не запаслась ни тем ни другим. Как насчет чашки кофе?

— С удовольствием.

Они прошли через столовую, где электрик возился с настенным выключателем. В наступающих сумерках комната выглядела мрачной.

— Вы знакомы с Патриком Дейчем?

— По-моему, нет.

— Патрик Дейч, а это — Эрик Сиверсон. Он плавает на лодке из Гиллз-Рок. Мы хотим выпить кофе. А вы?

— Если не возражаете. — Патрик сунул отвертку в карман и потряс руку Эрика. — Только подождите немного, я включу свет.

Он вышел, а Мэгги и Эрик остались стоять в наступающих сумерках. Но теперь где-то поблизости находился Дейч, и они вели себя благоразумно, стойко пережив ситуацию, похожую на ту, что была наверху. Они смотрели, как идет снег, как меняется природа и сумерки сгущаются за окном.

— Я думаю, мне здесь будет хорошо, — сказала Мэгги.

— Догадываюсь почему.

Дейч вернулся, пощелкал выключателем на стене и спросил:

— Как вам, миссис Стерн?

Мэгги одобрительно кивнула.

— Отлично, мистер Дейч. Вы были совершенно правы, когда выбирали светильники. Вот этот, в форме канделябра, сюда очень подходит. Великолепная люстра. Правда, Эрик, великолепная люстра?

Вообще-то, канделябр напоминал обыкновенный кусок железа, но чем дольше Эрик рассматривал его, тем больше прелести в нем находил. Сначала снег, потом паркет, теперь — люстра. Хотя Эрик и зарекся сравнивать, удержаться было невозможно. Он ходил по дому и все время думал о том, насколько Нэнси не умеет ценить самые простые вещи, мелочи. А вот Мэгги ухитрилась даже подключение света превратить в целое событие.

— Так как насчет кофе? — спросила Мэгги.

Эрик и Патрик сели за стол, и она налила им кофе в большие кружки, себе сделала чай и поставила тарелку с коричневыми пирожными, которую ей пришлось наполнять еще дважды.

Они разговаривали о заготовительном сезоне в Грин-Бее; о том, что негде купить персики с пушистой кожицей, потому что теперь продаются только гладкие гибридные сорта; о том, как лучше всего приготовить лосося; о том, как Мэгги обнаружила в гараже у отца под завалами инструментов свой кухонный стол. Они оживленно обсуждали, какие антикварные магазины Дор-Каунти лучше, и Мэгги рассказала множество историй об их хозяевах.

Спустя полчаса Патрик Дейч посмотрел на часы и сообщил, что ему пора собираться. Эрик поднялся.

— Мне тоже пора, — сказал он Мэгги, когда Дейч ушел в столовую.

— Ты не собираешься показать мне то, что принес? — спросила Мэгги, кивнув на бумаги, которые Эрик бросил на стул.

— Чуть не забыл! — Эрик через стол передал Мэгги документы. — Это просто правила регистрации в торговой палате. Я член палаты, и мы по возможности стараемся охватить всю коммерческую деятельность. Считай, что это формальное приглашение вступить, так что подумай.

— Ну, спасибо. — Она взглянула на журнал «Ключ к полуострову Дор» с фотографией озера на обложке. Внутри располагалась информация для туристов: реклама продуктов, жилья, сдаваемого в аренду, и магазинов Дор-Каунти.

— Это последний летний выпуск «Ключа», а также информация о том, что требуется для регистрации. Если ты не вступишь, тебе будет сложно управлять гостиницей. Большинство твоих клиентов тебе направит палата, так что членство в палате — лучшая реклама.

— Спасибо. Я все просмотрю, когда ты уйдешь.

— Думаю, в феврале или в марте будет готовиться выпуск для следующего летнего сезона, так что у тебя достаточно времени, чтобы подумать, где разместить рекламу. Я размещаю в Старджион-Бее, в «Баркере». У них довольно хорошие художники.

— Я это учту, спасибо.

Они подошли к двери и остановились.

— Раз в месяц члены палаты собираются на завтрак в каком-нибудь ресторане. Ничего торжественного, просто способ установить контакты с другими бизнесменами. В следующем месяце — я думаю, четвертого числа — мы встречаемся в «Лакомке». Я тебя приглашаю.

— Может, я и приду.

Появился Дейч с ящиком инструментов.

— Всего хорошего, миссис Стерн. Спасибо за кофе и пирожные. Они очень вкусные.

— На здоровье.

— Приятно было с вами познакомиться, Эрик, — кивнул Дейч.

— Мне тоже.

Дейч протиснулся между ними, и Мэгги открыла ему дверь. Он вышел, но Мэгги продолжала стоять на ветру возле распахнутой двери.

— Так ты подумай насчет завтрака, — напомнил Эрик.

— Ладно.

— И спасибо за экскурсию по дому.

— Пожалуйста.

— Мне он очень нравится.

— Мне тоже.

Ветер задувал в кухню, и Мэгги обхватила себя руками.

— Ну... — Эрик медленно достал из кармана перчатки. — Тогда до свидания.

Они оба не двинулись с места, продолжая смотреть друг на друга. Неожиданно для самой себя Мэгги произнесла:

— Подожди, я возьму куртку и пройдусь с тобой до горы.

Он закрыл дверь и стал ждать. Мэгги ушла и вернулась в кроссовках «Рибок» на босу ногу и в толстой розовой куртке. Она опустилась на одно колено, раскатала штанины, поднялась и застегнула «молнию» на куртке.

— Готова?

Взглянув на него, Мэгги улыбнулась.

— Ага.

Эрик открыл дверь и пропустил ее вперед, в темноту. На веранде вокруг тусклой лампы образовался мягкий снежный ореол. В воздухе пахло свежестью. Они пошли бок о бок по следам Дейча.

— Осторожней, — предупредил Эрик, — скользко.

Он не поддерживал Мэгги под локоть, а просто шел рядом, слегка дотрагиваясь до ее руки — ничего не значащее прикосновение сквозь слой двух рукавов, которое все равно создавало ощущение близости. Они услышали, как где-то впереди Дейч хлопнул дверцей своего грузовика, завел мотор и уехал. Они пошли медленнее и поднялись вверх по широким ступеням лестницы, ведущей к дороге.

Снег падал большими невесомыми хлопьями, соединяя небо и землю, и казалось, что в воздухе слышится тихое жужжание тысяч жуков — словно в теплую июньскую ночь. На второй ступеньке Мэгги остановилась.

— Тсс! — Она обернулась.

Эрик поднял голову к небу и прислушался.

— Слышишь? — прошептала Мэгги. — Удивительно, но можно расслышать, как падает снег.

Эрик закрыл глаза, прислушался и почувствовал, как снежные хлопья падают на его веки и щеки и тают.

Эрик Сиверсон, иди домой и забудь о том, как ты стоял с Мэгги Стерн под снегом. Он никогда не думал о ней как о Мэгги Стерн.

Эрик открыл глаза, и у него закружилась голова, когда он увидел перед собой это беспрестанное движение. Огромная снежинка опустилась на его верхнюю губу, Эрик облизнулся и пошел дальше.

Мэгги отправилась за ним.

— Что ты собираешься делать на День благодарения? — спросил Эрик, почему-то решив, что ей тоже интересны его планы на этот день.

— Должна приехать Кейти. Мы пойдем к родителям. А ты?

— Мы собираемся у Майка и Барб. Хотя фарш для начинки готовит Ма. Она до смерти боится, что Барб может положить в него немного купленного в магазине хлеба и убьет этим всю семью.

Смеясь, он дошли до пикапа, остановились и посмотрели друг на друга.

— Кейти впервые увидит дом.

— Это доставит ей большое удовольствие.

— Не уверена. Мы поссорились из-за того, что я продала дом в Сиэтле. — Виновато пожав плечами, Мэгги продолжила сердито: — Черт, я старалась быть честной. Мы повздорили, и с тех пор Кейти на меня дуется. Так что я немного волнуюсь. Она считает, что святая обязанность матери сохранять семейный очаг именно в том доме, где выросли дети. Пару недель назад я ездила в Чикаго, мы вместе обедали, но встреча была, мягко выражаясь, несколько прохладной. — Мэгги вздохнула. — Ох уж эти дети!

— Ма всегда говорила, что дети обязательно проходят стадию эгоизма, когда они считают, что их родители — полные придурки, которые неправильно одеваются, не то говорят и не так думают. Я сам через это прошел.

Мэгги невинно раскрыла глаза:

— А я?

— Не знаю, — рассмеялся он. — А ты?

— Наверное. Я не могла дождаться, когда уеду от матери.

— Ну, ты и уехала.

— Эрик Сиверсон, ты мне совсем не сочувствуешь! — проворчала Мэгги с притворным раздражением.

Он опять рассмеялся, задумался и переменил тему.

— Цени свое счастье, — сказал он неожиданно серьезно. — День благодарения ты проведешь с дочерью. Я бы тоже так хотел.

Это признание поразило Мэгги, и она почувствовала неловкость из-за того, что невольно узнала секрет, который не должна была бы знать. С тех пор как она поняла, что его брак дал трещину, кое-что изменилось.

— Эрик, я хотела бы задать тебе один вопрос, но ты волен не отвечать, потому что это не имеет отношения к моему бизнесу.

— Может, мне все-таки ответить?

Мэгги промолчала. Эрик подождал немного и сказал:

— Нэнси не хочет иметь детей.

— Прости, — тихо произнесла Мэгги.

Он беспокойно задвигался, подбрасывая ногой снег.

— Наверное, я не должен был тебе говорить. Это моя проблема. Извини, что поставил тебя в неловкое положение.

— Нет-нет.

— Да. Извини.

Мэгги подняла глаза и с трудом подавила желание сказать, прикоснувшись к его рукаву: «Это я должна извиниться. Я помню, как ты хотел иметь детей». Это было бы непростительно и прозвучало бы так, будто она злорадствует, что у Эрика плохие отношения с Нэнси и что он вообще на ней женился.

Некоторое время они молчали, и только снег с тихим шорохом падал на землю. Мэгги вспомнила, как они целовались давным-давно, в такой же вечер, как этот, на его снегоходе, в ущелье под скалой, и как она ощущала вкус его губ и снега. Эрик тогда заглушил мотор, и они молча сидели, глядя на темное вечернее небо. Потом он повернулся, перекинул ногу через сиденье и нежно позвал: «Мэгги...».

— Пожалуй, я поеду, — открывая дверцу пикапа, сказал Эрик.

— Я была рада тебя видеть.

Он посмотрел на дом.

— Мне бы хотелось зайти как-нибудь, когда ты поставишь мебель.

— Непременно.

Они оба понимали, что правила приличия не позволят ему прийти сюда еще раз.

— Желаю тебе хорошо провести День благодарения, — сказал Эрик, забираясь в пикап.

— И тебе того же. Передай привет своим.

— Передам.

Но он понимал, что не сможет передать привет. Как он объяснит, зачем приезжал сюда?

Дверца захлопнулась, и Мэгги повернулась, чтобы уйти. Послышалось рычание стартера, затем из кабины раздался какой-то глухой звук — очевидно, Эрик пытался подбодрить пикап ударом кулака. Потом открылось окно.

— Проклятая Старая Сука, — с чувством выругался Эрик.

Пока Мэгги смеялась, мотор все-таки заработал. Эрик нажал на газ, включил «дворники» и крикнул, пытаясь перекрыть грохот:

— Пока, Мэгги!

— Пока. Будь осторожен!

Через минуту пикап растворился в темноте, но Мэгги долго еще стояла, задумавшись и ощущая какую-то тревогу.

В День благодарения за столом Сиверсонов собралось двадцать человек, в том числе одиннадцать внуков Анны. Майк и Барб пришли со своими пятью детьми. Из Дулута приехала Рут с мужем Дэном и тремя детьми, а из Милоуоки — Ларри, младший брат Эрика, его жена Фрэн, их трое детей, один из которых был настолько мал, что его посадили на специальный высокий стул.

Нож для мяса был заточен, а жареную индейку поставили перед Майком, сидящим во главе стола. Майк попросил всех успокоиться и предложил:

— А теперь давайте возьмемся за руки. — Он подождал и начал: — Господи, благодарим тебя за то, что ты подарил нам еще один год процветания. Благодарим тебя за эту еду и за то, что ты позволил всем нам вновь собраться за этим столом. Мы особенно признательны тебе за то, что с нами Ма, которая лишний раз может убедиться, что никто из нас не отравился покупным хлебом. И за то, что с нами Рут и Ларри со своими семьями. Правда, мы просим тебя напомнить маленькой Триш, когда ей дадут тыквенный пирог со взбитыми сливками, что случилось в прошлом году после третьего куска. И, конечно же, мы благодарим тебя за эту ораву здоровых ребятишек, которые после обеда энергично возьмутся за дело и вымоют посуду. И еще спасибо от нас с Барб. Прости, что мы поняли это не сразу и не поблагодарили тебя, но в конце концов мы прозрели и решили, что ты правильно поступаешь, даруя нам еще одного ребенка. Мы надеемся, что в следующем году, когда за этим столом будет на одного человека больше, мы будем здоровы и счастливы, как и сегодня. Аминь.

Нэнси стрельнула глазами в Эрика. Остальные уставились на Майка и Барбару.

Николас первым обрел дар речи:

— Еще один?

— Да, — ответил Майк, берясь за нож для мяса. — Это случится в мае, как раз когда ты окончишь школу.

Майк начал резать индейку, и все посмотрели на Анну. Она помогала внуку разминать картошку и спокойно заметила:

— Есть что-то приятное в том, чтобы иметь ровно дюжину внуков. Барбара, ты собираешься полить соусом картошку, или мы все так и будем сидеть, вытаращив глаза, пока еда не остынет?

Все сразу с облегчением вздохнули. Эрик сидел подавленный. Встреча с братьями и сестрой вызвала хмельные, яркие воспоминания о тех днях, когда они вшестером жили одной семьей, — шум, волнения, споры. Он пытался представить себе картины из прошлого, будто там были он сам и его собственные дети. Эрик до сих пор не мог привыкнуть к мысли о том, что так не будет никогда. Несмотря на праздник, он чувствовал, как рушится его счастье.

Эрик подолгу молчал. Иногда он тупо смотрел на экран телевизора, не понимая, что там происходит. Его пытались развеселить, тормошили, спрашивали, не уснул ли он. Но он не спал, он думал. Глядя на снег за окном, он вспоминал слова Мэгги: «В День благодарения должен идти снег, тебе не кажется?» Эрик представлял, как она сидит в доме своих родителей за праздничным столом, и поражался тому, что она нашла в себе силы не согласиться со своей дочерью. Он вспомнил день, проведенный в ее доме, и вдруг понял, что там он чувствовал себя счастливее, чем здесь, сегодня, в окружении близких людей.

Эрик заметил, что Нэнси наблюдает за ним, и вернулся на землю. Следуя примеру Майка, он мысленно поблагодарил Бога: его родные здоровы, у него есть работа, деньги, лодка, дом. У него красивая жена.

Они вернулись домой в восемь. Эрик дал себе слово перестать думать о Мэгги Стерн и держаться подальше от ее дома.

Нэнси открыла дверцу шкафа. Эрик подошел сзади и обнял жену обеими руками, уткнувшись лицом ей в шею. Воротник ее шерстяного жакета благоухал, словно сад. Шея была теплой и гибкой. Нэнси опустила голову и взяла его руки в свои.

— Я люблю тебя, — пробормотал Эрик.

— Я тоже люблю тебя.

— Прости.

— За что?

— За то, что отказал тебе в прошлый раз, когда ты хотела заниматься любовью. За то, что отказывал тебе последние две недели. Я был неправ.

— О, Эрик! — Она повернулась и тесно прижалась к нему, обвив его шею руками. — Пожалуйста, не позволяй этому ребенку встать между нами.

Но это уже произошло.

Он поцеловал ее и попытался выбросить из головы все воспоминания. Но «это» осталось, и поцелуй получился холодным. Он прижался лицом к ее лицу, растерянный и испуганный.

— Я дьявольски завидую Майку и Барб.

— Я знаю, — сказала Нэнси. — Это было написано у тебя на лице. — Она погладила Эрика по голове. — Пожалуйста, не надо. Я пробуду дома всего четыре дня. Давай сделаем их счастливыми.

Он мог бы поклясться, что постарается. Он постарается. Однако Эрик уже понял что где-то глубоко внутри него поселилось какое-то новое ощущение, тревожное, нарушающее привычное течение жизни. Это были первые семена горечи.

Кейти Стерн выехала из Чикаго после занятий накануне Дня благодарения. Она ехала одна, и потому у нее было достаточно времени, чтобы настроить себя против матери.

«Я должна была бы вместе со Смитти лететь в Сиэтл. Я должна была бы встретиться со своими друзьями в «Маяке», потрепаться и узнать, кто растолстел от столовской еды, а кто влюбился. Я должна была бы покрасоваться в своем свитере с эмблемой Северо-Западного университета, похвастаться новой прической и проведать старину Ленни — выяснить, нашел он себе кого-нибудь или я навсегда разбила его сердце. Я должна была бы ехать по знакомым улицам, перезваниваться со своими друзьями и спать в своей старой комнате».

Ей недавно исполнилось восемнадцать, и она вовсе не считала себя эгоисткой. Просто Кейти не одобряла неожиданное решение матери уехать в Дор-Каунти.

Она нарочно не спросила, где находится новый дом Мэгги, и поехала сразу к бабке и деду.

Дверь открыла Вера.

— Кейти, привет!

— Привет, бабушка.

Вера позволила себя обнять и тут увидела пустой «порше».

— А где мама?

— Я у нее еще не была. Я решила сначала заехать к вам.

Отстранившись, Вера проворчала:

— Боже праведный, детка, что это за ботинки? Где твои сапоги? Ты хочешь сказать, что всю дорогу от Чикаго ехала без сапог? А если бы машина сломалась, и тебе пришлось бы идти пешком? Ты подхватила бы воспаление легких!

— Бабушка, у меня отличная новая машина.

— Неважно. Новые машины тоже ломаются. Рой, посмотри, кто здесь стоит — без сапог!

— А, малышка Кейти! — Рой вышел из кухни и неуклюже обнял внучку. — Значит, ты уже и вправду достаточно взрослая, раз приехала сюда прямо из Чикаго. Как учеба?

Они непринужденно болтали, медленно направляясь к кухне. Вера поинтересовалась, ужинала ли Кейти, и, услышав отрицательный ответ, открыла холодильник.

— У меня есть остатки супа, я разогрею. Рой, убери свой хлам. Ты завалил им весь стол.

Вера разогревала суп, а Рой и Кейти сидели за столом, и Рой расспрашивал ее о Чикаго и об учебе.

Когда Кейти, собираясь учиться в колледже, представляла себе, как будет приезжать домой, она всегда думала, что там ее будет ждать мама. Но этот странный дом в этом странном городке! Как мать могла так поступить с ней? Как? Мать упрекала ее, Кейти, в эгоизме, а вот Кейти считала безрассудным проявлением эгоизма поступок Мэгги.

Вера поставила на стол суп, крекеры, сыр, мясной рулет и тоже села. Кейти поела, Вера принялась убираться, и Рой передвинул свою работу в центр стола.

— Что это, дедушка?

— Макет города викторианской эпохи. Каждый год я делаю по два строения. Сначала я сделал церковь, а всего у меня девять строений.

— А что ты делаешь сейчас?

— Дом. Макет дома, где живет твоя мама.

Наблюдая, как он соединяет одну деревянную деталь с двумя другими, Кейти испытала противоречивые желания. Ей хотелось увидеть мать и в то же время освободиться от ее присутствия. Ей хотелось посмотреть дом и в то же время никогда не видеть его. Полюбить его и остаться равнодушной.

— Ты знаешь, какой потрясающий дом она купила?

Вера, стоявшая возле раковины, громко заметила:

— Я говорила ей, что она сошла с ума, раз покупает такой большой дом. Господи, к тому же он совсем старый. Но Мэгги меня не послушала. Одинокая женщина, которая покупает такой большой дом...

Вера продолжала говорить. Разглядывая макет, Кейти пыталась разобраться со своими чувствами. Рой намазал клеем миниатюрную оконную раму и приложил ее к макету. На что будет похож законченный дом? Как выглядит второй этаж? Какая у него крыша?

— ...даже нет никакой мебели, поэтому я не знаю, на чем ты будешь спать, если пойдешь туда, — наконец-то закончила Вера.

В кухне стоял запах клея. Вера чистила водопроводный кран. Не отрываясь от работы, Рой сказал внучке:

— Не удивлюсь, если окажется, что твоя мама уже ждет тебя, чтобы показать дом.

У Кейти защипало в носу. Она смотрела, как Рой мажет клеем еще одну деталь, ставит на нужное место, и слезы закапали у нее из глаз. Она подумала о Сиэтле и о доме, который так хорошо знала. Потом она подумала о доме, с которым у нее не было связано никаких воспоминаний. И она должна идти туда, негодовала Кейти, к матери, с которой поссорилась и по которой так скучает, что болит душа.

Она дождалась, когда Вера уйдет наверх, в ванную.

В кухне стало тихо. Рой продолжал клеить макет.

— Дедушка, — тихо позвала Кейти.

— Да? — Казалось, Рой целиком поглощен своим макетом.

— Объясни мне, как его найти.

Рой поднял глаза, улыбнулся, словно усталый Санта-Клаус, и потянулся к Кейти через стол, чтобы пожать ей руку.

— Ты хорошая девочка, — сказал он.

Дорога была крутой и извилистой. Кейти смутно помнила, как раньше они изредка приезжали сюда на летние каникулы и поднимались на гору, чтобы взглянуть на летние дома «богатых людей». Слева тянулись скалы, справа росли деревья. Дорога не освещалась фонарями, только за густыми зарослями мелькали огни домов. Фары выхватывали из темноты каменные стены и покрытые снегом щипцовые крыши гаражей. Кейти без труда узнала машину матери и остановилась рядом, возле высоких кипарисов. Она смотрела на эту машину, запорошенную снегом, на странный гараж, на ровную белую площадку теннисного корта и полуразрушенную беседку со скамьей, о которой мать столько рассказывала ей в письмах. Кейти ощутила, как далека она сама от всех этих вещей, которые для ее матери уже что-то значили. Кейти вновь охватило одиночество.

Справа находилась широкая изгородь, закрывающая обзор. Заставив себя выключить фары и мотор, Кейти вышла из машины.

Она немного постояла у дорожки, проложенной между колючими кустами, разглядывала дом, где свет лампочки на маленькой веранде приглашал ее зайти. Она разглядела дверь с окном, рядом — еще одно окно, высокое и узкое, бросающее на снег золотой рубец света. Кейти перевела взгляд на неясно очерченную линию крыши, но деталей в сумерках было не различить.

Кейти начала спускаться по ступеням.

Остановившись на веранде, она спрятала руки в карманы и уставилась на кружевные занавески, закрывающие окно, и на смутные очертания предметов за ними. Ощущения Кейти были такими же смутными, словно спрятанными за плотным кружевным занавесом. Она не хотела видеть мать, но разлука с ней причиняла боль. Ей не стоило приезжать сюда, но ехать одной в Сиэтл было бессмысленно. Кейти взглянула на связку маиса, на латунную табличку и дала себе слово, что этот дом, несмотря на все его очарование, оставит ее равнодушной.

Она постучалась и отошла назад. Ее сердце заколотилось от волнения, когда сквозь кружево она различила силуэт, движущийся в глубине комнаты. Дверь открылась. На пороге стояла улыбающаяся Мэгги, в модном комбинезоне из «варенки» и розовой рубашке, похожей на нижнее белье.

— Кейти!

— Привет, мама, — холодно поздоровалась Кейти.

— Ну, входи.

Обнимая дочь, которая нехотя позволила ей это сделать, Мэгги подумала: «Кейти, не будь похожей на мою мать. Пожалуйста, не вырасти такой». Высвободившись из объятий, Кейти, не вынимая рук из карманов, продолжала стоять как каменная, предоставив Мэгги самой подыскивать тему, чтобы поддержать разговор.

— Как доехала?

— Отлично.

— Я думала, ты приедешь раньше.

— Я заезжала к бабушке с дедушкой и там поужинала.

— А-а. — Мэгги скрыла досаду. Она приготовила спагетти с фрикадельками, сырные хлебцы и хрустящий картофель — самые любимые блюда Кейти. — Я уверена, они были рады. Они очень готовились к твоему приезду.

Снимая с шеи шерстяной шарф, Кейти взглянула на кухню.

— Значит, вот он, этот твой дом.

В кухне было тепло и уютно, но не так, как в доме, где она выросла. Куда девался их старый кухонный стол? Откуда этот новый? И с каких это пор ее мать стала одеваться словно студентка? Сколько перемен! У Кейти появилось ощущение, что они не виделись много лет, а не несколько недель и что ее мать без нее совсем не скучала.

— Да, вот он, этот дом. Кухню я отремонтировала в первую очередь. Вот старый дедушкин стол, полки новые, а полы такие и были. Хочешь посмотреть комнаты?

— Пожалуй.

— Снимай куртку и пойдем.

Проходя по пустым комнатам, Кейти спросила:

— А где вся наша мебель?

— В гараже. Когда ее привезли, полы еще не были покрыты лаком.

Мэгги водила дочь по дому, и Кейти поняла, что ее мать решила не копаться в прошлом, а собирается обставить дом какими-то странными предметами. Обида кольнула Кейти еще раз, хотя она вынуждена была признать, что их прежняя мебель смотрелась бы жалко в этом доме с десятифутовыми потолками и огромными комнатами. Здесь требовались большие особенные вещи, у которых своя долгая история.

Они дошли до «Бельведера», и там наконец Кейти увидела хорошо знакомые вещи: свою кровать и туалетный столик, выглядевший до смешного маленьким в огромной комнате. На кровати лежало ее выцветшее голубое покрывало с маргаритками. Оно плохо смотрелось, поэтому Мэгги достала несколько больших набивных игрушек и посадила их на кровать. На туалетном столике стояла шкатулка, которую Кейти подарили на Рождество, когда ей было девять лет, и корзинка со всякими мелочами: бусами, флаконами из-под духов и ремешками от роликовых коньков.

Увидев все это, Кейти почувствовала комок в горле. Как странно выглядит детство!

Стоя у нее за спиной, Мэгги тихо произнесла:

— Я не знала, что лучше достать.

Голубые маргаритки поплыли у Кейти перед глазами, и она ощутила, как на нее навалилась ужасная тяжесть. Кейти захотелось, чтобы ей снова было двенадцать лет, чтобы отец был жив, чтобы ничего в ее жизни не изменилось. Но одновременно ей хотелось быть первокурсницей, делать первые самостоятельные шаги в этом мире и освободиться от родительской опеки. Неожиданно для себя Кейти повернулась и бросилась в объятия Мэгги.

— Мама! Как... как трудно... быть взрослой.

Сердце Мэгги переполнилось любовью.

— Я знаю, милая, я знаю. Мне тоже трудно.

— Прости.

— И ты меня.

— Но я так скучаю по нашему старому дому и по Сиэтлу!

— Я знаю. — Мэгги погладила Кейти по спине. — Но и дом, и все, что с ним связано, остались в прошлом. Я попрощалась с ним, а теперь пытаюсь создать что-то новое в моей жизни, иначе я погибну. Как ты не понимаешь?

— Понимаю, правда, понимаю.

— Это вовсе не значит, что я забыла твоего отца. Я любила его, Кейти, и мы прожили замечательную жизнь, какую я могу пожелать тебе с твоим мужем, который появится в один прекрасный день. Но когда твой отец умер, я поняла, что тоже умерла. Я замкнулась в себе, оплакивала его и перестала думать о таких вещах, не думать о которых нельзя. А с тех пор как я приехала сюда, я чувствую себя такой... такой живой! У меня есть цель, понимаешь? У меня есть этот дом, чтобы работать, и весна, чтобы смотреть вперед, и дело, которое надо поднимать.

Кейти вдруг открыла в своей матери какую-то новую грань. Оказалось, что у этой женщины потрясающая воля к жизни: она смогла преодолеть тяжесть своего вдовства и опять расцвести, обретя другие интересы. Эта женщина с эклектическими вкусами, которая могла бы жить в обычном доме, обставленном обыкновенной мебелью, не моргнув глазом, занялась поисками старинных вещей и с поразительной уверенностью в своих силах взялась за новое дело. Ее мать оказалась способной изменить свою жизнь. Признать это означало признать свою вину, но Кейти понимала, что обязана поступить именно так.

Она слегка отодвинулась, все еще продолжая шмыгать носом.

— Мне понравился дом, ма. Я хотела, чтобы он мне не понравился, но ничего не смогла с собой поделать.

Мэгги улыбнулась.

— Ты хотела, чтобы он тебе не понравился?

Вытирая глаза, Кейти объяснила:

— Да, черт побери, я ненавижу антиквариат! Я всегда ненавидела антиквариат! А ты писала мне о каких-то шкафах и кроватях, и я даже начала испытывать любопытство. И вот я здесь, смотрю на них и восхищаюсь!

Хохоча, Мэгги опять обняла Кейти, и они обе затряслись от смеха.

— Это называется — повзрослеть. Ты взрослеешь, дорогая, раз способна принимать новое.

Кейти отстранилась.

— А как называется это... — Она подергала Мэгги за рукав. — Моя сорокалетняя мать одевается словно какой-нибудь подросток. Значит, она тоже взрослеет?

Мэгги глубоко засунула руки в карманы комбинезона, развернулась на каблуках и оглядела себя.

— Тебе нравится?

— Нет. Да. — Кейти всплеснула руками. — Господи, я не знаю! Ты больше не выглядишь как мама. Ты выглядишь как девчонка из студенческого общежития! Безумие какое-то.

— То, что я мать, совсем не означает, что мне нужно одеваться, как Гарриет Нельсон.

— Кто такая Гарриет Нельсон?

— Гарриет Оззи. И, кстати, я довольна, что мне сорок лет.

— О, мама... — Кейти улыбнулась и, взяв Мэгги под руку, направилась к лестнице. — Я рада за тебя, правда. Сомневаюсь, что когда-нибудь я начну считать его своим домом, но если ты счастлива, то, думаю, я должна радоваться за тебя.

Позже, устраиваясь в «Бельведере», Кейти заметила:

— Бабушка недовольна, что ты купила этот дом, да?

— А бабушка когда-нибудь бывала довольна?

— Очень редко, насколько я помню. И как тебе удалось ее переубедить?

— С огромным трудом, — ответила Мэгги. — Иной раз мне бывает ее жаль, но обычно она меня просто бесит. С тех пор как я переехала от родителей сюда, я бываю там лишь раз в неделю, и только так мы можем общаться.

— Зато дедушка очень добрый.

— Да, и мне не хотелось с ним расставаться. Но он довольно часто бывает здесь. Ему тоже нравится этот дом.

— А бабушке?

— Она его не видела.

Кейти замерла от удивления.

— Что?

— Она его не видела.

— Ты что, даже не пригласила ее?

— Я приглашала, но бабушка всегда находит какой-нибудь предлог, чтобы не прийти. Я тебе уже говорила, она меня бесит.

— Но почему она не хочет? Не понимаю.

— Я тоже. Мы не можем находиться вместе. Последнее время я пыталась разобраться в этом. У меня такое впечатление, будто она не хочет, чтобы другие были счастливы... Неважно, о чем идет речь, но если она видит, что кому-то хорошо, то либо пытается унизить, либо начинает ругаться.

— Она отругала меня, как только я вошла, за мои ботинки.

— Я об этом и говорю. Почему она такая? Может быть, завидует? Смешно так думать, но иногда мне кажется, что дело именно в этом. Что касается меня, возможно, она завидует моим отношениям с папой — мы очень дружим. Возможно, она завидует, что, несмотря на смерть твоего отца, я могу быть счастлива. И, конечно, ее раздражает, что я купила этот дом.

— А я, выходит, с ней согласна, раз осталась у нее ужинать.

— Да.

— Ты обиделась?

Мэгги улыбнулась.

— В следующем году мы устроим праздничный ужин здесь. Договорились?

— Договорились. Я обещаю не доставлять тебе неприятностей.

Мэгги выбросила из головы мысли о матери.

— А летом, если ты захочешь, можешь помочь мне убирать комнаты. Здесь есть пляж, и к тому же я знаю некоторых молодых людей, с которыми могу тебя познакомить. Ну как?

— Думаю, подойдет, — улыбнулась Кейти.

— Хорошо. Как насчет хрустящего картофеля?

Кейти усмехнулась.

— Здесь так вкусно пахло, когда я вошла.

Мэгги обняла дочь. Их противостояние длилось три месяца, и примирение было единственным, в чем так нуждалась Мэгги, чтобы чувствовать себя счастливой в День благодарения. Рука об руку они медленно пошли на кухню.

Глава 9

День благодарения они провели вместе с Верой. Кейти пробыла дома четыре дня и обещала вернуться погостить у матери снова, по крайней мере на первую половину зимних каникул, чтобы потом съездить в Сиэтл к Смитти.

Декабрь принес с собой еще больше снега, но не привлек туристов, которые приедут в Дор-Каунти только после праздников, когда начнется лыжный сезон и появится интерес к поездкам на снегоходах. Все вокруг изменило цвета: по укрытой снегом земле распластались голубые тени, тут и там мелькали черная паутина крапчатого болиголова или усыпанные алыми ягодами кусты сумаха, полыхающие огнем на снегу. Птицы улетели в теплые края, остались только сойки и корольки, поползни головой вниз перебирались по стволам деревьев в поисках корма. Озеро стало затягиваться льдом.

В один из зимних дней Мэгги поехала в город забрать почту. На стоянке все места были заняты, и ей пришлось припарковаться у края тротуара между почтовым отделением и универсальным магазином. Она уже собралась выйти из машины, как кто-то окликнул ее:

— Мэгги! Эй, Мэгги!

Она огляделась по сторонам, но никого не заметила.

— Я здесь, наверху!

Мэгги задрала голову и, прикрывая глаза от слепящего полуденного солнца, посмотрела вверх. Ее звал человек, стоявший в люльке подъемного крана.

— Мэгги, привет!

На нем была штормовка с капюшоном. Одной рукой он удерживал гигантский красный рождественский колокол, а другой размахивал, чтобы привлечь к себе внимание Мэгги. Солнце играло на блестящих гирляндах из зеленых веток, каскадом протянувшихся от края люльки к тонкой мачте на другой стороне улицы.

— Эрик, ты?

— Привет! Как дела?

— Нормально. А что ты там делаешь?

— Вешаю рождественские украшения. Я каждый год добровольно подряжаюсь на эту работу.

Мэгги щурилась, улыбаясь, чувствуя прилив бурной радости от встречи с ним.

— Здорово смотрится! — крикнула она, оглядывая гирлянды с красными колокольчиками, прикрепленные к шеренге шестов, вытянувшейся вдоль улицы. — Впечатляющее зрелище. Городские власти могут тобой гордиться.

— У меня просто много свободного времени, к тому же мне нравится эта работа. Настроение поднимается, на душе весело и празднично.

— У меня тоже.

Они улыбнулись друг другу.

— Как провела День благодарения? — спросил Эрик.

— Хорошо, а ты?

— Нормально. Дочка приезжала?

— Да.

С противоположной стороны улицы раздался мужской голос:

— Эй, Сиверсон, ты собираешься когда-нибудь повесить эту штуковину, или мне пойти позавтракать, пока ты решишь, что с ней делать?

— О, прости, Датч. Ты знаком с Мэгги?

Человек, стоявший на другой стороне улицы, уставился на Мэгги.

— Боюсь, что нет.

— Это Мэгги Стерн, она купила дом Хардинга. Мэгги, это Датч Уинклер, рыбак.

— Привет, Датч, — махнула ему рукой Мэгги.

И прежде чем какой-то «форд», пытаясь объехать преградивший ему путь подъемный кран, загородил Датча, Мэгги заметила, что тот махнул ей рукой в ответ. Водитель «форда» тоже приветствовал Датча, не только взмахом руки, но и гудком.

Машина проехала, и Мэгги снова крикнула Эрику:

— У тебя не кружится голова на такой высоте?

— У меня? Это у меня-то, рыбака, который целыми днями стоит на палубе и привык к качке, закружится голова? Шутишь, что ли?

— А, да, конечно. Очень хорошо, что ты вызвался помочь украсить город к празднику.

— Мне эта работа нравится еще и потому, что отсюда видны все красивые девушки нашего города, которые к тому же не замечают, что за ними подсматривают, — поддразнил Эрик.

Если бы он не орал так, что его можно было услышать на соседней улице, Мэгги подумала бы, что он заигрывает. Она почувствовала, как краснеет, и решила, что разговор слишком затянулся.

— Эрик! Рада была тебя встретить, но мне надо забрать почту и купить молока. Пока!

— Пока! — ответил Эрик, глядя на нее сверху, на ее темноволосую голову и розовую куртку.

Розовая куртка!

Его вдруг поразило постоянство, с которым Мэгги предпочитала розовый цвет всем остальным. Да, теперь он вспомнил, как часто дразнил ее, подсовывая ей мелкие розовые безделушки. Один раз это был розовый плюшевый мишка, которого он выиграл на карнавале. В другой раз он положил ей в парту розовый пион, который сорвал с клумбы у матери. А однажды он подсунул ей розовые шнурки с кисточками для ее коньков. Но больше всего ему запомнилась та весна, когда они учились в последнем классе. Сады уже были в полном цвету, он позаимствовал машину Майка, чтобы свозить Мэгги на кинопросмотр. По дороге он остановился в какой-то деревне, наломал целую охапку цветущих ветвей яблони и завалил ими всю машину, засунув усыпанные розовым цветом ветки за наружное зеркальце, за «дворники», в ручки дверей, за стекла. Ему пришлось оставить машину за пару домов от ее дома. Он опасался, что если все это увидит ее мать (а она всегда выглядывала в окно, когда он заезжал за Мэгги), то подумает, что парень совсем спятил. Когда же Мэгги увидела машину, она ахнула, прикрыла рот двумя руками и зарделась от смущения. Он вспомнил, как обнял ее — или это она обняла его? — прямо на улице, перед тем как он сел в машину и завел мотор, вспомнил запах яблоневого цвета, бледные весенние сумерки, сгущающиеся за окном, и свою первую в жизни, удивительно прекрасную влюбленность. В ту ночь они так и не доехали до кинотеатра. Вместо этого они остановились в саду старого Истли, прямо под деревьями, распахнули дверцы машины, чтобы аромат цветущего сада смешался с запахом яблоневых ветвей, и здесь, первый раз в жизни, они дошли в любви до конца.

И вот теперь, стоя в люльке подъемного крана, на высоте двадцать футов, над проезжей частью, Эрик смотрел на розовую куртку Мэгги и вспоминал прошлое.

Мэгги скрылась из виду, и Эрик опять принялся за дело, но работал рассеянно, не сводя глаз с двери почты. Вскоре Мэгги появилась вновь и, на ходу просматривая полученную корреспонденцию, направилась к универсаму, находившемуся через несколько домов от почты. Дойдя до того места, где стоял подъемный кран, Мэгги помахала Эрику, и он в ответ молча поднял руку в рабочей рукавице. Мэгги скрылась за дверьми магазина, а он в конце концов повесил пластмассовый колокол, затем перегнулся через перила люльки и крикнул:

— Эй, Датч, не проголодался еще?

Датч посмотрел на часы.

— Ого! Уже почти двенадцать. Пора делать обеденный перерыв.

— Я готов.

Спускаясь, Эрик не сводил глаз с дверей магазина.

Ты преследуешь ее, Сиверсон!

Что ты имеешь в виду? Разве я не имею права поесть?

В магазине было полно народу, так много, насколько это возможно в Рыбачьей бухте в декабре. Все в городе знали, когда приходит свежая почта — от одиннадцати до двенадцати. А поскольку в пределах города почту на дом не доставляли, то обычно к полудню толпы людей направлялись в центр, чтобы забрать корреспонденцию и заодно купить что-нибудь в ближайшем магазине. Если в Рыбачьей бухте и была светская жизнь, то именно здесь, на почте, когда привозили свежую корреспонденцию.

Большинство покупателей толпилось в передней части магазина. Мясной отдел находился дальше, и там сейчас никого не было. Мэгги прошла туда и перегнулась через прилавок.

— Эй, что случилось? — спросила она насмешливо. Рой поднял голову и расплылся в улыбке.

— Вот сейчас случилась самая приятная вещь за весь день. Как себя чувствуешь, мой ангел?

Рой отошел от колоды для разделки мяса и обнял дочь.

— Хорошо. — Мэгги поцеловала отца в щеку. — Я подумала, что раз уж я здесь, то почему бы не попросить тебя приготовить мне сандвичи?

— С чем?

— С пастромой. И сделай их потолще, потому что я голодная, как медведь.

— С белым хлебом?

— Нет, с ржаным.

Пока Мэгги рассматривала витрину, Рой достал буханку ржаного хлеба.

— Что еще хорошего у тебя есть сегодня? О, разделанная селедка! — Она откатила в сторону тяжелую стеклянную дверцу витрины и, взяв пальцами кусочек селедки, запихнула его себе в рот.

— Мм... Вот теперь я понимаю, что Рождество уже на носу, — прокомментировала Мэгги с набитым ртом.

— Ты хочешь, чтобы меня уволили за то, что я разрешаю тебе хватать руками продукты? — проворчал Рой.

— Они у меня чистые, — заявила Мэгги, облизывая пальцы. — Я лишь немного почесалась под мышкой.

Рой засмеялся и шутливо замахнулся на нее громадным разделочным ножом.

— Вольности, которые ты себе позволяешь, могут стоить тебе жизни, моя дорогая.

Мэгги подпрыгнула, чтобы дотянуться до отца, и умудрилась поцеловать его в лоб, а затем, приняв картинную позу, оперлась на колоду для разделки мяса.

— Тебя никто не уволит. Ты такой славный, — заявила она.

По другую сторону прилавка кто-то бесстрастно произнес:

— Я хотел купить селедку.

Услышав голос Эрика, Мэгги резко обернулась.

— Привет, Эрик! — поздоровался Рой.

— Что, шаловливые пальчики так и лезут сами в бочку с селедкой?

— Да я уже сказал ей: она доиграется, что меня уволят.

— Не знаю, что вы сейчас делаете, но мне приготовьте то же самое, — попросил Эрик.

— Я делаю сандвичи с пастромой и ржаным хлебом.

— Замечательно.

Мэгги вышла из-за прилавка и, поманив Эрика пальцем, заговорщически прошептала:

— Пойди-ка сюда.

Бросив воровато-озорной взгляд в глубь магазина, она стащила еще один кусочек селедки и, перегнувшись через крышку старомодного холодильника, протянула Эрику.

— Только никому не рассказывай!

Эрик, смакуя, съел кусок селедки и облизал соленые пальцы.

— Эй, вы двое, держите свои сандвичи и убирайтесь отсюда, да поскорее, — сердитым, но в то же время добродушным тоном обругал их Рой, как раз в тот момент, когда к прилавку подошла Элси Чайлдс, работающая в городской библиотеке.

— Привет, Элси! — хором поздоровались Мэгги и Эрик.

Они быстро забрали свои сандвичи и поспешно удалились. По дороге Мэгги прихватила пакет молока, потом они вместе расплатились на выходе за покупки и наконец выбрались на улицу. Оглядевшись по сторонам, Эрик спросил:

— Ну и где же ты собираешься все это съесть?

Мэгги посмотрела на длинную деревянную скамейку возле стены магазина. Летом туристы едят здесь мороженое.

— Может, прямо тут? — предложила она.

— Ты не против, если я тоже сяду?

— Садись, пожалуйста, места хватит.

Они сели на обледеневшую скамейку, спинкой которой служила белая деревянная стена магазина, и принялись за сандвичи, подставив лица ласковым лучам зимнего солнца. Разворачивать упаковку в плотных зимних перчатках оказалось непростым делом, так же непросто было засунуть в рот огромный сандвич с толстым куском мяса и откусить.

— Мм... — промычала Мэгги с набитым ртом.

— Мм... — ответил Эрик.

Проглотив, Мэгги спросила:

— А где Датч?

— Он пошел домой, ему жена приготовила обед.

Они продолжали уплетать сандвичи, болтая, когда удавалось прожевать очередной кусок.

— Значит, ты все-таки помирилась с дочерью?

— В общем, да. Ей понравился дом, и она обещала летом, когда откроется гостиница, приехать и поработать.

— Ну и прекрасно!

Мэгги достала пакет молока, открыла его и сделала глоток.

— Хочешь? — Она протянула пакет Эрику.

— Спасибо.

Он пил, запрокинув голову, и Мэгги видела, как при каждом глотке ходит вверх-вниз его кадык. Опустив пакет, Эрик вытер рот перчаткой и сказал:

— Вкусно!

Они обменялись улыбками, и Мэгги подвинулась, чтобы Эрик смог поставить пакет на скамейку.

Откинувшись назад, опираясь спинами о стену дома и вытянув ноги в зимних ботинках, они продолжали болтать, уплетая сандвичи. Когда из магазина вышла Элси Чайлдс, Эрику пришлось подобрать ноги, чтобы освободить библиотекарше проход.

— Привет! — снова поздоровался он.

— Вы уютно устроились, — заметила Элси.

Мэгги и Эрик ответили одновременно:

— На солнце теплее.

— Да, уютно.

— Рада за вас, — сказала Элси и направилась в сторону почты.

Не обращая внимания на снующих мимо людей, они наконец доели сандвичи и сделали по последнему глотку молока. Мэгги сунула полупустой пакет в сумку.

— Мне пора.

— Мне тоже. Датч скоро вернется, нам надо повесить еще шесть гирлянд.

Но ни Мэгги, ни Эрик не тронулись с места, а продолжали сидеть, откинувшись к стене, впитывая в себя лучи зимнего солнца, словно две ящерицы, пригревшиеся на горячем камне. На голой акации, растущей на противоположной стороне улицы, парочка снегирей пела свои песенки. Время от времени мимо проезжали машины. Деревянное сиденье скамейки становилось таким же теплым, как солнечные лучи.

— Слушай, Мэгги, — пробормотал Эрик задумчиво, — скажи мне вот что...

— Что?

Но он замолчал и молчал так долго, что Мэгги даже заглянула ему в лицо, чтобы проверить, не задремал ли он на солнце. Но он скосил глаза, рассматривая что-то на противоположной стороне улицы, и барабанил пальцами по животу.

— У нас с Нэнси так никогда не было, — наконец сказал он, оборачиваясь, чтобы взглянуть на Мэгги. — Она никогда бы не стала сидеть на обледенелой лавке и есть сандвичи, как не стала бы носить кроссовки «Рибок» на босу ногу. Это не в ее характере.

Какое-то время они изучающе смотрели друг на друга под слепящим солнцем, от которого их ресницы казались выгоревшими и неестественно светлыми.

— А у тебя с твоим мужем так было? — спросил Эрик.

— И очень часто. Мы вообще часто делали то, что со стороны кажется глупым, но нам нравилось.

— Я завидую тебе, — признался Эрик, прикрыв глаза и снова подставляя лицо солнечным лучам. — Думаю, мать с отцом тоже часто сбегали из дома, чтобы вот так же провести время. Я помню, по вечерам, когда уже совсем стемнеет, они куда-то уплывали на лодке. И никогда не брали с собой детей. — Он открыл глаза и стал наблюдать за снегирями. — Когда они возвращались, волосы у них были мокрые, и мы с Майком хихикали, зная, что мать никогда не надевает купальник. А теперь, подозреваю, примерно так же и у Майка с Барб. Интересно, почему одним людям удается найти секрет счастья, а другим нет?

Мэгги ответила не сразу.

— Знаешь, что я думаю?

— Что? — спросил Эрик, снова взглянув на нее.

Она еще раз помедлила, прежде чем ответить.

— Мне кажется, ты просто из-за одной неприятности создаешь другие. Порой мы все этим грешим. Например, мы недовольны кем-то по какому-то конкретному поводу, а зацикливаемся на множестве досадных мелочей, в которых виноваты другие. И это недовольство вырастает до чудовищных размеров. Но даже если ты страдаешь, надо всегда помнить, что на свете еще много хорошего. Я уверена, что у Нэнси есть достоинства, о которых ты просто предпочитаешь не думать.

Эрик вздохнул, наклонился, широко расставил ноги и, уперевшись локтями в колени, уставился в землю.

— Да, ты, наверное, права, — произнес он после короткого размышления.

— Хочешь совет?

Не меняя позы, Эрик повернул голову и посмотрел на нее.

— Давай.

— Пригласи ее, — очень серьезно сказала Мэгги, тоже наклоняясь вперед, так что теперь они снова оказались сидящими плечо к плечу. — Покажи ей, что тебе нравится быть вместе с нею. Возьми самую теплую куртку, закутай ее в эту куртку, закажи лишнюю пару сандвичей у папы и возьми Нэнси с собой туда, куда тебе нравится. Покажи ей, что ты получаешь удовольствие от пикника на снегу не только из-за новизны ощущений, но и оттого, что она рядом с тобой и тоже радуется.

И снова какое-то время Эрик молча изучал ее лицо, лицо женщины, которая вдруг стала для него так много значить. Часто по ночам, засыпая, он как будто видел в темноте это лицо.

— Откуда ты все это знаешь? — спросил он.

— Я много читаю. У меня был замечательный муж, который охотно пробовал претворить в жизнь все новое, что мне приходило в голову, а кроме того, я преподавала курс семейной жизни, а для этого требовалось самой пройти неплохой курс по психологии.

— Но моя мать почти ничего не читает и уж точно не изучала психологию.

— Да, но я готова спорить, что и твоя мать, выйдя замуж, видела множество недостатков твоего отца, к которым ей пришлось приспосабливаться.

Эрик отвернулся и произнес раздраженно:

— Когда тебе говорят, что не хотят иметь детей, это уже не мелкий недостаток, Мэгги, — это фундаментальное расхождение во взглядах.

— А вы разве не обсуждали этот вопрос до женитьбы?

— Нет.

— Почему?

— Я просто считал само собой разумеющимся, что со временем появятся дети и у нас будет хорошая полноценная семья.

— Но если ты не говорил с Нэнси об этом тогда, то в чем теперь ты ее обвиняешь?

— Да знаю я все, знаю! — Эрик вскочил, подошел к краю тротуара и замер, уставившись невидящими глазами на пустую улицу. Своими вопросами Мэгги задела его самое больное место.

Мэгги продолжала сидеть, глядя ему в спину. Потом встала со скамейки, взяла сумку с пакетом молока и подошла к Эрику.

— Мне кажется, вам стоит проконсультироваться у специалистов по вопросам семьи, — сказала она.

— Я это уже предлагал, но Нэнси отказывается.

Каким несчастным он выглядел! Это было видно даже со спины. Мэгги никогда не думала, что можно так страдать молча.

— У тебя есть друзья, которым ты мог бы рассказать о своих трудностях и которые придут к тебе на помощь? В такой ситуации посредник между тобой и Нэнси очень пригодился бы.

— Да, я об этом тоже подумал. Но у нас нет друзей. Нет ни одной пары, с которой мы находились бы в дружеских отношениях. Да и откуда, черт побери, возьмутся друзья, если мы друг с другом едва успеваем общаться. Лично у меня друзья есть, и я всегда могу поделиться своими заботами с Майком, что, собственно, я уже и сделал. Но Нэнси никогда не доверится и не раскроется ни перед ним, ни перед кем другим из моей семьи. Она мало их знает и, возможно, даже недолюбливает.

— Тогда не знаю, что тебе еще посоветовать.

Эрик обернулся.

— Веселенький у нас разговор, да? Насколько я помню, всякий раз, когда мы оказываемся вместе, я так или иначе порчу тебе настроение.

— Не глупи. Мне не так-то легко испортить настроение. А вот как насчет твоего?

— У меня все нормально. Не беспокойся.

— И все-таки я за тебя немного беспокоюсь, как беспокоилась за любого своего ученика, который приходил ко мне обсудить возникшие в его семье неурядицы.

Они направились к машине.

— Могу поспорить, ты была прекрасной учительницей, Мэгги. Точно?

— Я очень старалась, и мои ученики чувствовали это, — подумав, ответила она.

Эрику нравилась ее скромность, но он был уверен, что правильно оценил ее способности. Она была сообразительной, уравновешенной и обладала хорошей интуицией. Такие люди, как Мэгги, могут многому научить других, иногда сами того не сознавая.

Они подошли к машине.

— В любом случае, завтрак удался на славу, — сказал Эрик, пытаясь придать голосу веселый тон.

— Мне тоже так кажется.

Эрик открыл перед ней дверцу машины, и Мэгги поставила пакет с молоком на сиденье.

— А твой отец делает удивительно вкусные сандвичи. Скажи ему, что они мне очень нравятся.

— Хорошо, скажу.

Мэгги забралась в свой «линкольн», но не сразу тронулась с места: Эрик стоял у открытой дверцы, опираясь на нее локтями. Глядя на него снизу вверх, Мэгги думала о том, что никогда не встречала мужчин с такими прекрасными синими глазами. Пауза затянулась — они не знали, что сказать друг другу.

А Эрик думал о том, что Мэгги по-прежнему необыкновенно хороша, и ее любимый розовый цвет идет ей так же, как и во времена далекой юности.

— Смотри, Датч пришел, тебе пора приниматься за работу.

— А? Да. Будь внимательна на дороге.

— Ты тоже.

— Пока, — сказал Эрик и захлопнул дверцу машины.

Он отступил на тротуар, подождал, когда Мэгги повернет ключ зажигания и машина тронется с места, и махнул на прощание рукой в перчатке.

Вечером на кухне Мэгги достала пакет молока, раскрыла его и стала смотреть, как белая жидкость, пенясь, наполняет кружку, и вдруг перед глазами появился образ Эрика: резко очерченный, задранный кверху подбородок, белокурые волосы на фоне деревянной стены магазина, полуприкрытые синие глаза, движения кадыка, сопровождающие каждый глоток молока, губы, прижатые к отверстию вот в этом самом пакете. Мэгги провела пальцами по надорванному краю пакета.

Усилием воли она вытеснила образ Эрика из своих мыслей, решительно наполнила кружку до краев и убрала пакет в холодильник, громко хлопнув дверцей.

Он женат,

Он несчастен.

Не оправдывай себя, Мэгги.

Что это за жена, которая отказывается иметь детей от собственного мужа?

Ты осуждаешь других, выслушав только одну сторону.

Но мне жаль его.

Прекрасно. Жалей себе сколько хочешь, но держись от него подальше.

Так она уговаривала себя несколько дней, пока из торговой палаты не пришло приглашение на завтрак. Женское чутье подсказывало Мэгги, что лучше избегать встреч с Эриком Сиверсоном, но как деловая женщина она понимала, что ей необходимо стать членом этой организации и получше познакомиться с ее участниками. Рыбачья бухта — небольшой городок, и их содействие может способствовать развитию ее бизнеса. Раз уж она решила поселиться именно здесь, надо обзаводиться друзьями. А что может быть лучше для знакомства, чем деловой завтрак! Что же касается встречи с Эриком, то кто посмеет упрекнуть их в том, что они делают это специально, — на таких завтраках присутствуют чуть ли не все деловые люди города.

Во вторник, когда должен был состояться завтрак, Мэгги встала пораньше, приняла ванну, надела зеленые шерстяные брюки и белоснежный свитер. Она выбрала тонкое дорогое ожерелье из драгоценных камней, но тут же передумала и заменила его золотой цепочкой, которой, впрочем, тоже осталась недовольна. Наконец она остановилась на золотых часах-медальоне и серьгах в виде тонких золотых колечек.

Уложив волосы и накрасившись, Мэгги подушилась и внимательно оглядела себя в зеркале.

Ты отдаешь себе отчет в том, что делаешь?

Я собираюсь пойти на официальный деловой завтрак.

Нет, ты наряжаешься для свидания с Эриком Сивер-соном.

Нет!

Сколько раз, с тех пор как ты переехала в Рыбачью бухту, ты красила ресницы, подводила глаза и пользовалась духами ? Раза два, не больше.

Но ведь я не надела ничего розового.

Да, это очень существенно!

С раздражением погасив свет, Мэгги решительно вышла из ванной.

По дороге в ресторан она вдруг поняла, как много в этом городе напоминает ей об Эрике Сиверсоне. В холодном, как сталь, сером утреннем свете на Мэйн-стрит сверкали праздничные гирлянды, которые развесил Эрик. Глядя на церковь, Мэгги вспомнила, как они впервые внимательно изучали друг друга в день свадьбы Гари Идельбаха. А вот на этой скамейке возле магазина они вместе завтракали.

Увидев пикап Эрика, Мэгги покраснела, а сердце ее заколотилось, будто все происходило много лет назад, когда она была влюблена. Только дурак не понял бы, что так женщина волнуется перед свиданием.

Мэгги сразу заметила Эрика среди двух десятков людей, стоявших в зале «Лакомки» у входа, и по тому, как еще больше заколотилось сердце, поняла, что надо сделать все, чтобы избежать встречи с ним наедине. На нем были серые брюки, белая рубашка с открытым воротом и блекло-голубая спортивная куртка. Он стоял в противоположном конце зала и с кем-то беседовал. Его светлые волосы были тщательно причесаны, в руках он держал какие-то бумаги, о которых, видимо, и говорил. Когда Мэгги вошла, он тут же поднял глаза, будто некий чувствительный датчик подсказал ему, что она уже здесь. Эрик улыбнулся и направился к ней.

— Как я рад, что ты пришла!

Он крепко, по-мужски пожал ей руку, вполне нейтрально, не задержав ни на секунду. И все же это прикосновение ошарашило Мэгги.

— Ты стал носить очки, — заметила она с улыбкой.

В очках он выглядел немного чужим, и в какой-то момент Мэгги показалось, что перед ней незнакомый человек, которого она видит первый раз в жизни.

— Ах, очки...

Тонкая золотая полоска на переносице удерживала стекла, которые только усиливали синеву его необыкновенных глаз.

— Они мне нужны для чтения. А у тебя новый костюм, — в свою очередь отметил Эрик, отступая назад и рассматривая Мэгги.

— Нет, он не новый.

— А я ожидал, что ты наденешь розовый, — сказал Эрик, помогая Мэгги снять пальто. — Ты же всегда носила все розовое.

Она испуганно оглянулась через плечо, понимая, что сколько бы здесь ни было людей и какой бы деловой ни была эта встреча, нет никакой гарантии, что отношения между ней и Эриком будут ровными, поскольку его слова поднимали в ее душе целые пласты воспоминаний, которые будоражили и сметали все вокруг. Нет, он не был чужим. Это все тот же человек, который когда-то дарил ей розовые безделушки, который однажды сказал ей, что первой у них родится девочка и что они оклеят детскую комнату розовыми обоями.

— Я думала, ты давно об этом забыл.

— Забыл, а потом вспомнил, когда с высоты увидел, как ты идешь на почту в своей розовой куртке. Я много что вспомнил из нашего далекого прошлого.

— Эрик...

— Подожди, я повешу твое пальто и тут же вернусь.

Он направился к гардеробу, оставив после себя тонкий запах одеколона после бритья, а смущенная, растерянная женщина с восхищением смотрела на широкие плечи мужчины, относившего ее пальто.

Эрик вернулся и, взяв Мэгги под локоть, сказал:

— Пойдем, я познакомлю тебя с членами торговой палаты.

Если Мэгги и ожидала, что он напустит на себя безразличный вид, то сильно ошиблась, поскольку он явно хотел подчеркнуть, что она — особый гость, которого он с удовольствием готов представить всем членам палаты, Он усадил ее рядом с собой за столик, накрытый на шесть человек. Не спрашивая Мэгги, он попросил официанта принести ей чая, зная, что она любит чай, а не кофе. Затем поинтересовался, привезли ли заказанные обои. Потом сказал:

— У меня есть кое-что для тебя.

Эрик расстегнул куртку и полез в нагрудный карман,

— Вот, держи. — Он протянул ей газетную вырезку. — Мне кажется, тебе это будет интересно. У них должно быть много антиквариата.

Вырезка содержала объявление о распродаже мебели. Мэгги прочитала, и глаза ее загорелись.

— Эрик, как здорово! Где ты это раскопал? — воскликнула она, размахивая вырезкой.

— В «Адвокате».

— Как же я такое пропустила?

— Не знаю. Здесь говорится, что продается латунная кровать. А это как раз то, что ты хотела для «Бельведера».

— И еще кушетка, обитая французским гобеленом! — восхищалась Мэгги, продолжая читать объявление. — И старинный китайский фарфор, и конусообразные зеркала, и пара стульев из красного дерева... Такое я не могу пропустить! «Четверг, с девяти до пяти, Джеймс-стрит, 14, Старджион-Бей». — Мэгги, сияя, посмотрела на Эрика. — Большое спасибо.

— На здоровье. Тебе потребуется грузовик?

— Возможно.

— Старая Сука с характером, но, если понадобится, она к твоим услугам.

— Спасибо. Может быть, понадобится.

— Извините, — вмешался в их разговор какой-то мужчина.

Эрик взглянул на него.

— А, Марк, привет! — Эрик показал на свободный стул.

— Насколько я понимаю, вы новая владелица дома Хардинга, — сказал Марк, — и сегодня я должен представить вас членам палаты. Поэтому я решил, что сперва я сам познакомлюсь с вами.

Марк протянул ей руку. Мэгги присмотрелась к этому сорокалетнему преуспевающему мужчине: удлиненное лицо, тонкие черты, вьющиеся каштановые волосы. Он выглядел бы весьма привлекательным и, может быть, даже понравился бы Мэгги, но он слишком близко наклонился к ней, обдав приторно-сладким запахом одеколона. У Мэгги сразу запершило в горле.

— Знакомьтесь. Это Марк Броуди — президент палаты. Мэгги Стерн.

— Добро пожаловать в Рыбачью бухту, — сказал Марк, пожимая Мэгги руку. — Насколько я знаю, вы окончили Гибралтарскую среднюю школу?

— Да.

Марк задержал ее руку в своей несколько дольше, чем требует официальное рукопожатие, поэтому Мэгги без труда догадалась, что он свободен и просто хочет познакомиться с женщиной. Следующие пять минут он пытался возбудить ее интерес, и попытка эта была столь же раздражающей, как и запах его одеколона. За эти пять минут Марк успел сообщить ей, что разведен, что является владельцем клуба «Эджуотер» и что очень хотел бы посмотреть ее дом и вообще встретиться с нею в самое ближайшее время.

Когда он наконец ушел, Мэгги поспешно выпила бокал воды — у нее все еще першило в горле от приторного запаха одеколона Марка. Соседи по столу с увлечением слушали забавную историю, которую одна из женщин, Норма, рассказывала про своего девятилетнего сына. Эрик откинулся на спинку стула и, взглянув на Мэгги, тихо сказал:

— Броуди идет в гору, он решителен и напорист, у него блестящие перспективы.

— Угу.

— И он свободен.

— Угу.

— Он процветающий бизнесмен.

— Да, он успел мне об этом сообщить.

Их взгляды встретились, но лицо Эрика было абсолютно бесстрастным. Он спокойно сидел, держа в руках чашку кофе, и ждал. Мэгги не знала, как отреагировать на его замечания по поводу Броуди. К счастью, подошел официант и, встав между ними, сменил приборы.

После завтрака Марк Броуди призвал всех присутствующих к тишине и, прежде чем представить им Мэгги, сделал несколько объявлений. Затем провозгласил:

— Леди и джентльмены! Позвольте представить вам нового члена нашей организации. Она родилась и воспитывалась здесь, в Рыбачьей бухте, окончила Гибралтарскую среднюю школу, а теперь вернулась к нам снова, чтобы открыть новую гостиницу типа «Ночлег и Завтрак». — Наклонившись поближе к микрофону, Марк добавил: — К тому же это еще и очень красивая женщина. Давайте поприветствуем новую хозяйку «Дома Хардинга» Мэгги Стерн!

Мэгги поднялась, чувствуя, что покраснела. Как он смеет так говорить о ней всему городу!

Мэгги представили членам торговой палаты, и это означало, что официальная часть завтрака закончилась. Мэгги тут же окружили люди, они желали ей успеха и предлагали помощь, которая может ей понадобиться. В суматохе приветствий и пожеланий Мэгги оказалась отделенной от Эрика, и когда через некоторое время она огляделась по сторонам, то обнаружила, что он, уже в пальто, стоит у выхода, надевая перчатки. Кто-то говорил с ней, кто-то говорил и с ним, пока он открывал застекленную дверь ресторана. Выходя, Эрик оглянулся на Мэгги, но его единственным прощальным знаком была небольшая пауза, когда он задержался в дверях и посмотрел на нее.

Марк Броуди не терял времени даром. Первое впечатление не обмануло Мэгги. Вечером он позвонил.

— Миссис Стерн? Это Марк Броуди.

— Да, здравствуйте.

— Вам понравился завтрак?

— Очень. Все отнеслись ко мне с таким вниманием.

— Я хотел поговорить с вами перед уходом, но вы были все время заняты. Вас не заинтересует мое предложение покататься на санях? В воскресенье вечером. Это мероприятие местная церковная община организовывает для молодежи, и требуются добровольные помощники среди взрослых.

Он приглашает ее на свидание? Или хитрит и преподносит это таким образом, что сразу и не поймешь? Мэгги попыталась уточнить.

— Кататься на санях? Вы уверены, что в воскресенье выпадет столько снега?

— Вряд ли. Но если снега будет мало, то Арт Свенсон снимет с саней полозья и поставит резиновые шины. Катание начнется в семь вечера и продлится около двух часов. Ну так как?

Мэгги взвесила все «за» и «против» и решила, что, независимо от того, принимать ли это предложение за чистую монету или считать его скрытым приглашением на свидание, Марк Броуди — мужчина не в ее вкусе.

— Мне очень жаль, но я вынуждена отказаться, поскольку в воскресенье вечером у меня другие дела.

— Не расстраивайтесь. Вы сможете помочь нашей церковной общине в другой раз, когда не будете так заняты, — ответил Марк, и Мэгги не уловила в его голосе ни нотки разочарования.

— Возможно.

— Если вы решите, что я могу оказаться вам чем-то полезен, дайте мне знать.

— Благодарю вас, мистер Броуди.

Мэгги повесила трубку. Она вспомнила запах его одеколона и вызывающий вид и подумала: «Нет уж, спасибо, мистер Броуди».

На следующее утро он позвонил опять и заговорил преувеличенно бодрым тоном:

— Миссис Стерн? Это Марк Броуди. Как самочувствие? — Он говорил с таким напором, с каким в рекламном ролике усердный торговый агент расхваливает подержанные машины.

— Спасибо, хорошо, — механически ответила Мэгги,

— Вы очень заняты в понедельник вечером?

— Нет, — растерявшись, ответила Мэгги.

— В Старджион-Бее есть кинотеатр. Можно пригласить вас в кино?

Мэгги лихорадочно искала удобный предлог для отказа, но не находила.

— По-моему, вы говорили, что являетесь владельцем клуба. Откуда у вас столько свободных вечеров?

— По субботам и понедельникам клуб не работает.

— А-а.

Ничуть не задетый тем, что Мэгги явно увиливает от прямого ответа, Броуди повторил:

— Ну, как насчет кино?

— В понедельник? — переспросила Мэгги, все еще придумывая какой-нибудь повод для отказа.

— Я заеду за вами в шесть тридцать.

— Хорошо, — пробормотала Мэгги, злясь на себя, что не может найти предлога отказаться от встречи. Но в голову не приходило ничего путного.

— В шесть тридцать. Договорились?

Мэгги издала нервный смешок.

— Если вы мне сейчас откажете, я просто приглашу вас в другой раз.

— Мистер Броуди, я не хожу на свидания.

— Конечно, конечно. Тогда как-нибудь вечером я окажусь возле ваших дверей с продуктами для ужина в коричневом бумажном пакете. Это же не будет свиданием!

— Мистер Бро...

— Называйте меня Марком.

— Марк, я же сказала вам, что не хожу на свидания.

— Вы можете сами заплатить за билет в кинотеатр.

— Вам не кажется, что вы слишком настырны?

— Да, мэм, так и есть. Как насчет понедельника?

— Спасибо, нет, — собравшись с духом, отказала Мэгги.

— Хорошо, но не удивляйтесь, что скоро вы услышите обо мне опять.

Он настолько самонадеян, что вот-вот лопнет от самодовольства, подумала Мэгги и бросила трубку.

В среду днем снова зазвонил телефон, но теперь Мэгги была готова к решительному отказу. Но это оказался не Марк Броуди, а Эрик Сиверсон.

— Привет, как дела?

Мэгги улыбнулась.

— Эрик, это ты!

— А кого ты ожидала услышать?

— Марка Броуди, он уже дважды мне названивал.

— Я же говорил тебе, что он очень решителен.

— И становится невыносимо надоедливым.

— А что ты хочешь? В таком маленьком городке, как наш, не так много одиноких женщин, а уж одиноких, красивых и богатых вовсе нет.

— Мистер Сиверсон, вы вгоняете меня в краску.

Он рассмеялся, и Мэгги вдруг почувствовала, как с ним легко и просто.

— Можешь подождать минутку, пока я ополосну руки?

— Конечно.

Вымыв руки, Мэгги снова подошла к телефону.

— Ну вот, теперь лучше, а то я была вся в клее.

— Клеишь обои?

— Ну да.

— И как теперь смотрятся комнаты?

— Замечательно. Подожди, увидишь, во что превратился «Бельведер»! Это... — Мэгги оборвала фразу, сообразив, к чему приведет такой разговор.

— Это... что? — подбодрил ее Эрик.

Она оклеена розовыми обоями, но мы оба должны постараться, чтобы ты ее не увидел.

— Это просто мечта.

— Прекрасно. Ты решила насчет грузовика?

Грузовик. Грузовик. Об этом она не подумала. Нет, она не знает, как еще перевезти мебель, если отказаться от предложения Эрика.

— Раз ты уверен, что тебе это не в тягость, я бы, пожалуй, воспользовалась твоим пикапом.

— Ты не против, если с тобой еще кто-нибудь поедет?

Мэгги думала, что просто одолжит пикап и сама поведет его. И вот теперь она снова в полной растерянности и не знает, что ответить. Она стояла, уставившись на дверцу холодильника и представляя себе лицо Эрика.

Не дождавшись ответа, Эрик добавил:

— Тебе может потребоваться помощь — надо ведь будет погрузить вещи.

Как глупо все получается! Возразить ему, сказав, что это будет выглядеть неприлично, значит обвинить его в том, о чем он, возможно, и не подозревает. А если Мэгги согласится, то Эрик может подумать, что за этим и правда что-то кроется. В конце концов она решила поступить честно. И неважно, как это будет выглядеть со стороны.

— Эрик, а это удобно?

— У меня свободный день, и, если ты не против, по пути мы заедем в «Вид и Риккер». Надо купить Нэнси подарок к Рождеству. Мне звонили оттуда и сказали, что мой заказ готов.

Имя Нэнси было оправданием для обоих.

— Ладно.

— Когда мне приехать?

— Пораньше, чтобы мы не пропустили самое интересное.

— Ты завтракаешь по утрам?

— Да, но...

— Я заеду за тобой к семи, и мы поедим где-нибудь по дороге. И вот что еще, Мэгги...

— Да?

— Тебе лучше надеть сапоги. Обогреватель в Старой Суке может отказаться работать.

— Хорошо, надену сапоги.

— Тогда до утра.

Повесив трубку, Мэгги продолжала сидеть возле телефонного аппарата, упершись локтями в колени и приложив ладони ко лбу. Она просидела так минуты две, глядя в пол, пытаясь справиться с эмоциями и припоминая всякие глупые истории о том, как ловкие мужчины дурачат несчастных вдов. Затем, вскочив, начала судорожно набирать номер Эрика, твердо решив отказаться от его предложения. Но так и не набрала. Бросив трубку, Мэгги снова села на табуретку.

Знаешь, во что ты влипла?

Я еще ни во что не влипла. Это наша последняя встреча. Честное слово.

На следующее утро Мэгги проснулась с одной-единственной мыслью, пульсирующей в полусонном мозгу: «Я его увижу, я его увижу!» Она перевернулась на другой бок, уткнулась щекой в пуховую подушку и стала размышлять о том, где та грань, разделяющая отношения с женатым человеком на чисто дружеские и на отношения, которые можно назвать предосудительными. Она лежала и думала об Эрике, вспоминая его волосы, глаза, губы. Потом, не открывая глаз, перевернулась на спину.

Встав наконец с постели, Мэгги надела самую непривлекательную одежду, которую только могла найти: джинсы и нелепый золотистый свитер, который делал ее похожей на ходячую рекламу фирмы «Зайбарт», потом торопливо накрасилась и уложила волосы при помощи геля.

Пикап показался на подъезде к дому точно в семь утра, и Мэгги встретила Эрика на полпути к машине. Она надела сапоги и свою любимую розовую крутку. В руках она несла четыре сложенных одеяла.

— Доброе утро! — поздоровался Эрик.

— Доброе утро. Я прихватила несколько одеял, чтобы подложить их под мебель во время перевозки.

— Прекрасно, давай отнесу.

Забрав одеяла, Эрик направился к машине.

— Ну что, ты готова к охоте?

— Надеюсь, что да.

Внешне все выглядело вполне невинно, но то, что они рядом, разжигало в них тайную страсть.

Эрик засунул одеяла под сиденья и тронул пикап с места. Солнце еще не успело взойти, в кабине было темно. Из включенного радиоприемника доносилась песенка Барбары Стрейзанд «Отпразднуй свое маленькое Рождество»: «Помнишь, когда...»

Они разговаривали — с кем еще ей было так легко говорить? — о том, как раньше встречали Рождество, как в шестом классе им обоим пришлось играть в рождественском спектакле и распевать песни на норвежском языке. Они вспоминали, как строили снежные крепости, обсуждали технологию изготовления свечей, количество сортов сыра, который поставляет штат Висконсин, и размышляли, почему стало традицией в рождественские дни дарить сыр. Устав от разговора, они молчали, и это молчание не тяготило их. Нет, напротив. Они слушали музыку, прогноз погоды — обещали облачность и снегопад, — смеялись над шутками ди-джея. Опять зазвучала песня, шины шуршали по обледеневшей дороге, рубиновым светом горели огни фар мчавшихся впереди машин, медленно вставало зимнее солнце, серое и мрачноватое, и кабина пикапа казалась островком тепла и уюта.

Справа мелькнули красно-зеленые неоновые буквы «Донат Хоул», и Эрик притормозил.

— Ты любишь жареные пирожки? — спросил он.

— Рано утром? — притворно возмутилась Мэгги.

Он ухмыльнулся и резко развернул машину, съехав на обочину, где была автостоянка.

— Самое подходящее время. Пирожки такие свежие, что с них еще капает масло.

Неожиданно колесо пикапа провалилось в разбитую колею, и, чтобы удержаться, Мэгги пришлось обеими руками вцепиться в сиденье. Она рассмеялась:

— Будем надеяться, что их пирожки лучше, чем место для стоянки.

— Поверь мне, они очень неплохие.

В закусочной, на стенах, оклеенных обоями, имитирующими кирпичную кладку, были развешаны пластмассовые фигурки Санта-Клауса и пластмассовые гирлянды, пластиковые цветы в пластиковых вазах украшали обитые пластиком кабинки. Эрик подвел Мэгги к кабинке у правой стены, уселся напротив и расстегнул «молнию» на куртке одним движением, тем знакомым движением, которое Мэгги видела сотни раз в дни их далекой молодости.

К ним сразу же подошла грудастая официантка с черными как смоль волосами, шваркнула на стол две толстенные фарфоровые кружки без блюдец и наполнила их до краев кипящим кофе.

— Сегодня очень холодное утро, вам надо согреться.

Кофе еще пенился в кружках, а официантка уже ушла. Мэгги улыбнулась, глядя ей в спину, и заметила:

— Похоже, мы заказали по кружке кофе.

— Похоже, — согласился Эрик и, подняв свою кружку, добавил: «Хоул» — заведение не высшего класса, но зато здесь прекрасная деревенская кухня.

Меню торчало между сахарницей и стаканчиком с салфетками. Эрик достал его и передал Мэгги.

— Советую выбрать омлет «Все на свете». Его нам вполне хватит, причем одной порции на двоих, если ты, конечно, не против со мной поделиться.

Чтение перечня ингредиентов этого омлета заняло у Мэгги чуть ли не полминуты. Закончив читать, она вытаращила глаза и спросила:

— Они это всерьез? Запихать столько в один омлет?

— Да, мэм, и когда его приносят, он почти вываливается из тарелки.

— Ладно, уговорил. Давай закажем один омлет на двоих.

Дожидаясь заказа, Эрик и Мэгги вспоминали «зимние танцы», которые устраивались в школе, и тот случай, когда староста нарядился Санта-Клаусом, а Бруки, державшая над его головой ветку белой омелы, вдруг решила его поцеловать. Они заказали еще по чашке кофе и посмеялись над тем, что столовые приборы все разные. А когда наконец принесли долгожданный омлет, они совсем развеселились, потрясенные его размерами. Эрик разрезал омлет, и Мэгги разложила куски по тарелкам. Омлет был вершиной кулинарного искусства — мясо, два сорта сыра, картошка, лук, грибы, зеленый перец, помидоры, спаржа и цветная капуста.

Эрик заедал омлет двумя громадными пирожками, Мэгги — тостом. И оба не заметили, что опять вернулись в прошлое.

В машине, когда они выбирались с разбитой стоянки на дорогу, Мэгги, застонав, схватилась за живот.

— Нельзя поосторожнее?

— Надо же утрясти еду, — хмыкнул Эрик переключая скорость и одновременно нажимая на газ, выезжая задним ходом с разбитой обочины, отчего их трясло, как просо в сите.

Мэгги стукнулась головой о крышу кабины, взвизгнула и засмеялась. Эрик переключил скорость и резко вывернул руль. От такого маневра Мэгги отлетела от дверцы и ударилась плечом о плечо Эрика, но тут же ее отбросило назад, и они благополучно выбрались на гладкий асфальт скоростной трассы, где и остановились.

— С... Сиверсон, ты что, сп... спятил? — заикаясь от смеха, спросила Мэгги.

Эрик тоже смеялся.

— Старая Сука еще кое-что может. Надо будет как-нибудь выкатить ее на лед и наделать «кренделей».

В дни их бурной молодости все парни увлекались «кренделями»: человек десять выводили машины на замерзшее озеро и кружились по льду, «выписывая кренделя». Рядом с мальчиками сидели девочки и так же, как теперь Мэгги, визжали от страха, наслаждаясь каждым мгновением этой забавы.

Сейчас Мэгги сидела рядом с Эриком в его пикапе, продолжая смеяться, но вдруг у нее появилось ощущение, что все это уже было однажды, и открытие потрясло ее.

Мэгги, Мэгги, будь осторожней!

Но тут Эрик обернулся к ней с такой счастливой и сияющей улыбкой, что она тут же забыла об осторожности.

— Тебе всегда жутко нравилось «выписывать кренделя», ты это знаешь? — поддразнил он.

— Да? Меня надо наказать.

Раньше она соскальзывала с сиденья, прижималась к Эрику, ощущая тяжесть его руки на своей девичьей груди; так они и ехали, чувствуя, как нарастает желание.

Теперь они сидели раздельно, связанные только взглядами, но знали, к чему все клонится, и чувствовали свое полное бессилие предотвратить неизбежное. Слева промчалась машина, которая быстро исчезла из виду, оставив после себя лишь затихающий гул мотора. Эрик уже не улыбался. Он медленно перевел пикап на первую полосу, не сводя глаз с Мэгги, затем сосредоточился на дороге и, набрав приличную скорость, вывел машину на основную полосу скоростной магистрали.

Некоторое время они ехали молча, пытаясь разобраться в нахлынувших противоречивых чувствах, не зная, как справиться с ними. Прислушиваясь к шелесту шипованных шин, Мэгги смотрела в окно на потемневшие кусты и сугробы.

— Мэгги?

Она повернулась и увидела, что Эрик смотрит на нее. Но скорость на трассе не позволяла надолго отвлекаться, и он вновь начал следить за дорогой.

— Знаешь, что меня поразило? В последние годы я стал очень редко смеяться.

Эрику показалось, что Мэгги хотела ответить, но она промолчала, задумавшись над теми словами, которые он произнес, и над теми, которые остались невысказанными. Мэгги все отчетливей понимала, как складывается его семейная жизнь, видела, как он одинок и как трескается фундамент его отношений с Нэнси. Эрик все время сравнивал, а Мэгги была достаточно прозорлива, чтобы понимать, к чему все это приведет.

Для Эрика Сиверсона не составило никакого труда найти в Старджион-Бее дом, указанный в объявлении, и вскоре они уже ждали, когда служащий торговой компании отопрет двери огромного, выходящего фасадом на Сэвиер-Харбор особняка девятнадцатого века. Лет сто назад это здание построил богатый судовладелец, и значительная часть мебели сохранилась с того времени. После смерти последнего владельца дом перешел в собственность его родственников, которых жизнь разбросала по всей Америке. Родственники решили продать дом и поделить деньги между собой.

Выставленный на продажу антиквариат носил несколько эклектичный характер, но вещи были в хорошем состоянии. Эрик наблюдал, как Мэгги ходит из комнаты в комнату, обнаруживая то одно, то другое. Она хватала Эрика за рукав и тащила к очередной находке, восклицая: «Нет, ты только посмотри! Это же сделано из клена «птичий глаз»! Погляди, какие наплывы на древесине!»

Она все трогала, восхищалась, расспрашивала агента, опускалась на колени, чтобы осмотреть вещь снизу. Ее энтузиазм передался Эрику.

Нэнси тоже любила красивые вещи, но совсем по-другому. Она всегда относилась к ним с определенной долей отчужденности, удерживающей ее от того приятного оживления, которое доставляют маленькие радости жизни. Порой эта отчужденность граничила с какой-то надменностью.

Неожиданно Мэгги обнаружила грандиозную старинную кровать из золотистого дуба с замысловатым узором на высокой — чуть ли не семь футов — спинке, с резьбой и пышным барельефом.

— Смотри, Эрик! — сказала Мэгги, задыхаясь от возбуждения и почтительно поглаживая спинку кровати, украшенную резьбой. — Боже мой! — Она осторожно провела кончиками пальцев по очертанию вырезанного дубового листика на ножной стойке кровати. — Это как раз то, за чем я сюда приехала, правда?

Мэгги не ждала ответа, она просто не сводила глаз с понравившейся ей вещи. Эрик стоял в дверях, глядя, как Мэгги нежно ласкает деревянные спинки кровати, и снова на него нахлынули воспоминания о тех далеких днях и той ночи в саду Истли, когда такими же ласковыми и несмелыми прикосновениями она впервые ласкала его тело.

— Восхитительная кровать. Добротный старый дуб. Кто вырезал все эти удивительные узоры? Глядя на такие вещи, я всегда думаю, кто же тот мастер? Посмотри, он даже не оставил своего клейма.

— Но остальная мебель явно сделана в дополнение к кровати, — заметил Эрик. Заснув руки в карманы, он ходил по комнате.

— Тут еще есть умывальник и туалетный столик!

— У моей матери было что-то похожее.

Пока Мэгги рассматривала другую мебель, открывая дверцы, Эрик стоял рядом.

— Видишь? Доски ящиков соединены «ласточкиным хвостом».

— Значит, долго еще не развалятся.

Мэгги опустилась на колени, приоткрыла дверцу, и ее голос сразу зазвучал, словно какой-то деревянный духовой инструмент.

— Массив дуба. — Она вынырнула из глубины шкафа и взглянула на Эрика снизу вверх. — Видишь?

Он присел рядом на корточки, выразил восхищение и подумал, что эта женщина с каждой минутой нравится ему все больше и больше.

— Сюда я поставлю кувшин и тазик, а на перекладине развешу полотенца. Я тебе говорила, что сама делаю полотенца из сурового полотна?

— Нет, не говорила, — снисходительно ухмыльнулся Эрик.

Он все еще сидел на корточках, упираясь локтем в колено. Он понятия не имел, что Мэгги сама делает полотенца, но, когда она улыбалась ему, ямочка на подбородке становилась такой изящной, будто сделана тем же мастером, который украсил резьбой мебель для спальни.

— Мне чертовски трудно было достать образцы вышивки, но полотенца будут прекрасно смотреться на этой перекладине, правда? — сказала Мэгги. Она так и стояла на коленях, глядя на Эрика сияющими от счастья глазами. — Я хочу купить все это. Давай позовем агента.

— Но ты же не знаешь цен.

— А зачем? Я куплю, даже если это стоит десять тысяч долларов.

— Но у кровати нет полога, и она не латунная.

—Да, нет полога, и она не латунная, зато она намного лучше. — Мэгги пристально посмотрела на Эрика. — Знаешь, когда кажется, что это то самое, чего тебе как раз недоставало, невозможно устоять перед искушением.

Эрик выдержал ее взгляд.

Щеки у Мэгги раскраснелись, и Эрик почувствовал, как к его лицу тоже хлынула кровь. Сердца их учащенно забились. Эрик призвал на помощь весь свой здравый смысл и сказал:

— Хорошо, я схожу за агентом.

Он начал подниматься, и Мэгги схватила его за рукав.

— Но, Эрик... — Она озадаченно наморщила лоб. — А твоя Старая Сука все это выдержит?

Эрик прыснул. Грубое словечко так не соответствовало всему ее облику, что он не мог удержаться.

— Что смешного? — спросила Мэгги.

— Ты смешная. — Он взял ее руку и слегка пожал. — Вы смешная очаровательная леди, Мэгги Стерн.

Она купила столько, что вся мебель не поместилась в пикап, и им пришлось оформить заказ на доставку остальных вещей, кроме тех трех предметов, которые понравились ей больше всего и за погрузкой которых в Старую Суку она следила придирчиво и внимательно.

— Осторожнее с этой круглой ручкой! И не прижимай ящики к борту машины. Ты уверен, что вещи связаны достаточно прочно?

Эрик обернулся через плечо и ухмыльнулся.

— Пусть ты тряпичница, а я вонючка, но это не значит, что я не могу затянуть приличный узел на веревке. В свое время я плавал и на парусных лодках.

Она насмешливо раскланялась.

— Прошу прощения, мистер Сиверсон, я не хотела оскорблять вас.

Рывком он затянул последний узел и сказал:

— Готово! Поехали.

Они потратили на покупку мебели несколько часов и совершенно забыли, что у Эрика есть жена, но следующим пунктом назначения был магазин «Бид и Риккер», и это снова вернуло их к жестокой реальности. К тому моменту, когда Эрик затормозил у входа в магазин, шутливое настроение прошло, они стали серьезны и сдержанны. Не выключая мотора и не снимая руки с руля, Эрик минуту сидел в задумчивости, словно размышлял, сказать что-то Мэгги или нет, но потом, решив, что не надо, произнес:

— Я скоро вернусь. — Уже открывая дверцу пикапа, он добавил: — Это не должно занять много времени.

Мэгги проследила, как он идет к магазину, — человек, на которого она не имела никаких прав, но в котором ей нравилось все: и размашистая походка, и то, как его волосы спадают на поднятый воротник кожаной куртки, и то, как сидит на нем одежда, и цвет этой одежды. Эрик вошел в ювелирный магазин, и она стала разглядывать выставленные в витрине украшения — разложенные на алом бархате драгоценности, играющие отблеском продуманного освещения, скрытого в декоративных листьях, обрамляющих витрину. Он заказал для жены подарок к Рождеству. Но какое Мэгги до этого дело? Какое право она имеет расстраиваться? Никакого. И все же она чувствовала себя уязвленной. Что он покупает своей Нэнси? Такая красавица, как она, должна носить только что-то изысканное и дорогое.

Мэгги тяжело вздохнула, отвернулась и принялась разглядывать магазин на другой стороне улицы, возле дверей которого оживленно разговаривали две пожилые женщины. Одна из них была закутана в старомодный шерстяной платок, вторая держала в руке полотняную продуктовую сумку на лямках. Первая показывала куда-то вперед, ее собеседница обернулась, чтобы посмотреть.

Мэгги закрыла глаза и откинулась на спинку сиденья. Тебе не стоило ехать сюда с ним. Когда она вновь подняла голову, то краем глаза заметила, что рядом на сиденье лежат черные кожаные перчатки Эрика, перчатки, повторяющие контур его руки, — согнутые в пальцах, со свалявшейся на ладонях шерстяной подкладкой.

Надо быть очень глупой женщиной, чтобы захотеть потрогать их, а тем более примерить на свою руку.

Именно это очень глупая женщина и сделала. Мэгги подняла перчатки с сиденья и натянула на руки, окутав их второй кожей, которая согревала и его руки. Ее пальцы в печатках Эрика казались теперь маленькими, и Мэгги сжала их в кулак, чтобы сильнее насладиться запретным плодом.

Эрик появился в дверях магазина, и Мэгги, поспешно стянув перчатки, сунула их на место. Эрик забрался в машину, положив рядом с собой на сиденье серебристый пакет. Мэгги непроизвольно проследила взглядом и заметила, как внутри пакета блеснула небольшая коробочка, обернутая в такую же серебристую бумагу, только перевязанную красной лентой. Она отвернулась и стала рассматривать паутину трещин на боковом стекле, куда когда-то попал камень. Она ждала, пока пикап тронется с места, но Эрик медлил. Мэгги вопросительно взглянула на него. Его руки лежали на руле, взгляд застыл. У Эрика было такое выражение лица, какое бывает у людей, услышавших от врача, что больше уже ничего нельзя сделать и остается только ждать и надеяться. Наконец Эрик произнес:

— Я купил ей кольцо с изумрудом. Нэнси обожает этот камень. — Он повернул голову, и их взгляды встретились.

— Я же не спрашивала тебя ни о чем, — тихо сказала Мэгги.

— Да, я знаю.

В наступившей тишине никто из них не смог заставить себя опустить глаза. Все вернулось с прежней силой. Сильнее, чем прежде. Они навлекли на себя беду.

Эрик уставился в ветровое стекло и замолчал. Когда молчание стало совсем непереносимым, он с шумом выдохнул воздух сквозь стиснутые зубы и отодвинулся на край сиденья. Упершись локтем в подлокотник, он приложил большой палец к губам и отвернулся от Мэгги. Теперь он невидяще смотрел на пешеходную дорожку. Невысказанное признание, казалось, висело в воздухе, отдаваясь в ушах легким звоном далекого колокольчика.

Мэгги тоже не знала, что сказать, не знала даже, о чем подумать. До тех пор, пока их влечение остается скрытым, они в относительной безопасности. Но и эта безопасность очень иллюзорна, хотя они ничего не сказали друг другу, даже не прикоснулись.

Наконец Эрик тяжело вздохнул, уселся поровнее, и машина тронулась с места.

— Поехали домой, — решительно сказал он.

Глава 10

Они поехали в Рыбачью бухту в напряженной тишине. Мэгги понимала, что Эрик недоволен собой и что она тут ни при чем. Похоже, он был издерган до предела. За все двадцать пять миль пути на его лице не дрогнул ни один мускул, он вел машину, отстранившись от Мэгги и хмуро глядя на бегущую впереди дорогу. Лишь разворачиваясь, он изменил положение тела и откинулся на спинку сиденья. Остановив пикап в самом начале подъездной дорожки, Эрик резким движением схватил перчатки и, не говоря ни слова, вылез из машины. Мэгги последовала за ним и спокойно ждала, пока Эрик откроет ворота.

— Тебе помочь поднять вещи по лестнице? — спросил он, впервые нарушив затянувшееся молчание. — Они слишком тяжелые для женщины.

— Ничего, я сама справлюсь.

— Как знаешь. Но если все-таки не справишься, позови — я помогу.

Мэгги попросила бы лишь в том случае, если бы поняла, что надорвется. Она не могла объяснить даже самой себе, почему решила отказаться от помощи. Возможно, из опасения, что у них вновь появится общее дело. В результате они, словно два грузчика, с отстраненным видом работников отдела по доставке молча перетаскивали мебель.

Сначала они перетащили умывальник, затем туалетный столик и по-прежнему молча спустились вниз по лестнице. Инстинктивно Мэгги чувствовала, что больше она с Эриком уже не увидится. Он принял свое решение еще в машине, остановившись возле «Вид и Риккер» — и изумрудное кольцо встало между ними непреодолимой преградой.

Последней они втащили наверх кровать, стенки которой были стянуты вместе болтами. Когда они наконец опустили ее на пол, Эрик сказал:

— Если у тебя найдутся подходящие инструменты, я могу ее собрать.

— В этом нет необходимости. Я соберу сама.

Впервые за все время их несчастной поездки Эрик прямо взглянул ей в лицо.

— Мэгги, эти проклятые доски весят по шестьдесят фунтов каждая! — рявкнул он. — Если ты уронишь хоть одну и она сломается, можешь смело сказать «прощай» своему замечательному антиквариату. Дай мне гаечный ключ и отвертку.

Она принесла инструменты и, отойдя в сторону, стала наблюдать, как Эрик, опустившись на одно колено, развинчивает спинки кровати. Он работал с нарочитым усердием: черная кожа куртки натянулась на его плечах.

Эрик вытащил один болт и, перейдя к другому креплению, снова заработал отверткой.

— Ну вот, теперь придержи эту штуку с краю, — приказал он, не поднимая глаз на Мэгги.

Мэгги поддержала доски в вертикальном положении, и они наконец разъединились. Эрик, хрустнув суставами, поднялся с колен, засунул отвертку в задний карман брюк, разложил на полу деревянные боковые перекладины, взял у Мэгги доску, которая должна была крепиться в ногах кровати, оттащил ее на шесть футов в сторону и, снова опустившись на колени, заработал отверткой, соединяя вместе отдельные части кровати.

Мэгги старалась не смотреть на него, не поддаваться очарованию его тела — красивого тела мужчины, выполняющего мужскую работу.

Когда каркас был окончательно собран, Эрик оказался стоящим внутри.

— Готово. А где возьмем матрац? — Он мельком глянул на одинокую кровать в углу комнаты.

— Матрацы сложены в гараже, отец потом поможет мне положить их.

— Ты уверена?

— Да, конечно.

— Ну тогда... — Эрик не стал настаивать и вынул из кармана перчатки. — Тогда я лучше пойду.

— Спасибо, Эрик. Я тебе очень благодарна за пикап и за то, что помог собрать кровать,

— Ты сделала хорошие покупки, — ответил Эрик и решительно повернулся, чтобы уйти.

— Да, неплохие.

Они спустились по ступенькам винтовой лестницы и прошли на кухню. Оба испытывали ужасную неловкость. Эрик направился к двери, и Мэгги открыла ее, вежливо сказав:

— Еще раз большое спасибо.

— Угу, — коротко и отчужденно произнес Эрик. — До свидания.

Мэгги плотно прикрыла за ним дверь и подумала: «Что поделаешь! Решение принял он, а не ты». Попей чайку, Мэгги. Поднимись наверх и порадуйся покупкам. Вычеркни его из памяти.

Дом неожиданно показался ей угрюмым и мрачным. Ей вдруг разонравился весь этот антиквариат, которым она так восхищалась еще утром. Она медленно подошла к раковине, включила воду и наполнила чайник. Затем зажгла конфорку и поставила чайник на огонь. С верхней полки кухонного шкафа Мэгги достала чай и рассеянно уставилась на коробку с чайными пакетиками, хотя ей было абсолютно безразлично, какой чай пить.

В это время Эрик решительно шагал к своему пикапу. Он с раздражением закрыл ворота, обойдя машину, плюхнулся на водительское место и услышал треск разрываемой обивки сиденья. Перенеся тяжесть тела на одну ягодицу, он пробормотал:

— Дерьмо! — Эрик изогнулся и понял, в чем дело: отвертка Мэгги пропорола обивку сиденья. — Вот дерьмо! — еще больше разозлившись, воскликнул Эрик и стукнул кулаками по рулю. Он был в ярости. Он попался в ловушку собственных эмоций.

Эрик долго сидел, поставив локти на руль и закрыв лицо руками. Он понимал, почему злится.

Ты ведешь себя как последний идиот, вымещая злобу на ней. А в чем она виновата? Если ты хочешь уйти от нее окончательно и никогда больше не возвращаться, то сделай это достойно.

Он поднял голову. Ветер набирал силу. Под его порывами подрагивал «дворник» на стекле. Метель сметала выпавший за неделю снег. Эрик даже не заметил, как вышел из машины и пошел обратно, почти с ненавистью глядя на дверь дома. Нет, он не в силах устоять перед искушением увидеть ее еще раз.

Чего ты хочешь, Сиверсон?

Какая разница, чего я хочу. Главное, что я хочу это сделать.

Он не выключал мотора, будучи в полной уверенности, что через минуту вернется и на этот раз окончательно уедет домой — туда, где ему и полагается быть. Он постучался. Стук получился таким же громким, как стук его сердца. Мэгги открыла. В руках у нее был пакетик с чаем.

Некоторое время они стояли рядом и не отрываясь смотрели друг на друга, словно картонные фигурки, склеенные взглядами.

— Твоя отвертка, — наконец выдавил из себя Эрик, протягивая Мэгги инструмент.

— А-а... — Мэгги взяла отвертку. — Спасибо.

Она произнесла это так тихо, что Эрик с трудом расслышал, и понуро опустила голову.

— Мэгги, прости меня, — мягко сказал он.

— Все нормально. Я все понимаю. — Мэгги накручивала нитку от пакетика на отвертку и не поднимала глаз.

— Нет, не все. Я вел себя так, будто ты совершила что-то постыдное. Но ты ни в чем не виновата. Я сам виноват. Я... — Его пальцы в перчатках сжались в кулак, затем разжались. — У меня неприятности, и я не имею никакого права срывать на тебе злость. Я просто хочу сказать, что впредь не буду надоедать тебе.

Мэгги огорченно кивнула, руки ее безвольно повисли вдоль тела.

— Да, так, наверное, лучше, — сказала она.

— Я собираюсь... — Эрик махнул рукой в сторону пикапа. — Я собираюсь поехать домой и сделать все так, как ты мне советуешь. Я имею в виду, что постараюсь наладить свою семейную жизнь.

— Я знаю, что ты постараешься, — прошептала Мэгги.

Эрик видел, как она изо всех сил пытается скрыть волнение, но ее выдавали красные пятна на щеках. Глядя на Мэгги, он вдруг вспомнил, что однажды уже испытывал такое ощущение, когда «Мэри Диар» унесло неожиданным отливом и Эрик подумал, что лодка затонула. Он крепко прижал к себе руки в перчатках, чтобы удержаться от искушения обнять стоящую перед ним женщину.

— Ну что ж, я просто хотел сказать тебе об этом. Меня мучает совесть из-за того, что я так себя вел.

Мэгги вновь кивнула и попыталась скрыть набежавшие на глаза слезы.

— Ладно, слушай... — Он отступил от нее на шаг и хрипло сказал: — Желаю... желаю тебе приятного Рождества. Надеюсь, у тебя получится прекрасный дом и вообще дела пойдут хорошо.

Мэгги подняла голову, и Эрик увидел, что в уголках ее глаз блеснули слезы.

— Спасибо, — проговорила Мэгги и попыталась улыбнуться, но губы ее предательски задрожали. — Я тоже желаю тебе хорошего Рождества.

Он прислонился спиной к перилам, и несколько мгновений они говорили взглядами о том, какую потребность испытывают друг в друге. Карие глаза Мэгги увеличились под линзами слез, дрожащих на ресницах. В синих глазах Эрика читалось, как трудно ему сдерживаться, чтобы не заключить Мэгги в объятия. Эрик еще раз сжал и разжал пальцы в печатках.

— До свидания, — произнесла Мэгги одними губами.

Эрик повернулся и ушел из ее жизни навсегда.

Следующие несколько дней Эрик старался не появляться на почте в разгар рабочего дня и обходил стороной универсальный магазин Рыбачьей бухты, покупая продукты в других магазинах. Обедал он только дома. Но утренние походы за хлебом не отменил и, поднимаясь в гору, часто представлял, как, зайдя в булочную, вдруг встретит Мэгги, выбирающую у прилавка сладости к завтраку, как она обернется на звук колокольчика у двери и улыбнется, увидев Эрика.

Но на завтрак Мэгги предпочитала яичницу, а не сладости. И он это знал.

Залив окончательно затянуло льдом. Эрик вывел из гаража снегоход и ежедневно ездил на подледную рыбалку. Часто, сидя на складном стульчике возле проруби и вглядываясь в водную глубину, он думал о Мэгги. Интересно, любит ли она жареную рыбу? Он вспомнил, как однажды она стащила из бочки в отцовском погребе кусок серебристой сельди. Он размышлял, не предложить ли ей свежую озерную форель; в конце концов, он наловил больше, чем сможет съесть. И тут же признавался себе, что это всего лишь повод увидеться. Нет, придется отнести форель матери и Барб.

На Рождество Эрик смастерил для детей Майка и Барб тобогган, покрыв его шестью слоями лака. Когда лак просох, Эрик похвастался санями перед Нэнси. Она сдвинула очки на нос, осмотрела сани, впрочем, куда менее внимательно, чем результат собственных утренних косметических усилий перед зеркалом, сказала:

— Да, красиво, дорогой, — и снова углубилась в чтение своих бумаг.

На участке, принадлежащем Майку, Эрик спилил пару елок, одну из которых отнес матери, а другую взял себе. Когда он установил елку в углу комнаты, дом наполнился ароматом морозной хвои. Эрик стоял перед елкой и грустно мечтал о том, чтобы кто-то был рядом и порадовался деревцу вместе с ним. Когда Нэнси приехала на уик-энд, они украсили елку одноцветными лампочками и простыми стеклянными шарами и сосульками — стандартным украшением, которым пользовались уже многие годы. Нэнси купила эти елочные игрушки в каком-то модном магазине в Канзас-Сити, и Эрик, увидев их, постарался скрыть свое разочарование. Но когда они повесили игрушки, все же спросил:

— Тебе не кажется, что елка выглядит какой-то бесцветной?

— Это такой стиль, дорогой, — нараспев ответила Нэнси. — Она смотрится очень элегантно.

А вот он не хотел элегантную елку. Он хотел нарядную, как у матери, переливающуюся разноцветными огнями и пестрящую украшениями, которые они с братом вырезали еще в детстве, и другими, которые вешали на елку еще в те времена, когда мать была маленькой, теми, которые дарили их семье друзья, — за многие годы игрушек накопилось огромное количество. А к этому дереву он был так же равнодушен, как к тому фрукту из тика, который Нэнси держала на кухонном столе. Может быть, поэтому в течение рождественской недели Эрик часто наведывался к матери или к Майку, любовался их елками, с удовольствием ел попкорн, копченую рыбу и фруктовый сахар, дразнил одетых в домашние пижамки малышей, качал на коленях, смотрел, как елочные огни отражаются в их глазах разноцветными блестками, а потом с серьезным видом слушал рассказы про Санта-Клауса.

Но сегодня, глядя на блеклые огни своей елки, Эрик думал о Мэгги и гадал: если бы он женился на ней, а не на Нэнси, как бы они встречали Рождество? Были бы у него дети? Собрались бы они сейчас все вместе вокруг елки? Он представлял себе Мэгги в ее огромном доме с громадными окнами и блестящими полами. Вот она стоит на кухне, возле старинного стола из красного дерева. Эрик вспомнил тот день, когда они вместе с Дейчем пили у нее кофе. Боже, до чего он соскучился по этой женщине!

Тем временем Мэгги тоже много думала об Эрике, и чувство безвозвратной утраты — странное чувство, поскольку нельзя потерять то, чего нет, становилось все сильнее и невыносимей. Но ведь она ничего не потеряла, разве что, с тех пор как Мэгги переехала в Рыбачью бухту, исчезла тоска по Филлипу. Более того, Мэгги вдруг — даже с некоторым испугом — обнаружила, что перестала терзаться и жалеть себя из-за того, что лишилась такой надежной и привычной семейной жизни, и чувство жалости растворилось в бархатных воспоминаниях о счастливых днях, которые они провели вместе. Да, боль утраты постепенно стихала, но появилась грызущая тоска. Теперь Мэгги тосковала по Эрику.

Приближалось Рождество, и Мэгги вечерами все чаще предавалась горько-сладким воспоминаниям о своих встречах с Эриком. Она вспоминала, как ночью они пробрались в темный дом, освещая дорогу карманным фонариком. Вспоминала, как Эрик застал ее, когда она красила «Бельведер» и как в тот день неожиданно пошел снег. Она вспоминала, как, сидя на скамейке возле магазина на Мэйн-стрит, они ели сандвичи. Вспоминала их поездку в Старджион-Бей. Но когда все это началось? Когда ее стали преследовать эти воспоминания? Неужели и Эрик тоже думает о ней? Наконец, она вспомнила их последнее расставание и поняла: он тоже все помнит.

Но Эрик Сиверсон остался в прошлом. Мэгги старалась осознать это и целыми днями хлопотала, готовясь к Рождеству.

Она попросила отца помочь ей перетащить матрацы из гаража и передвинуть двуспальную кровать в комнату прислуги. Рой порадовался вместе с ней новой мебели в «Бельведере», похвалил обои и сказал, что Мэгги удачно оклеила комнату.

Громадная кровать с резьбой теперь была готова полностью. Положив мягкий матрац, Мэгги застелила ее кружевным покрывалом. Покончив с работой, она рухнула на кровать и, уставясь в потолок, предалась мечтам о человеке, на которого не имела абсолютно никаких прав.

Как-то позвонил Марк Броуди и пригласил ее в свой клуб на ужин, но она отказалась. Марк настаивал, и Мэгги уступила.

— Хорошо, я приду.

Чтобы произвести на нее впечатление, Марк старался изо всех сил. Им накрыли столик в отдельном кабинете. Сервировка была изысканной: скатерть, канделябры, хрусталь, шампанское, соусы, салат «Цезарь», приготовленный прямо при них, горячие погго-версы, свежие морские ушки (которые Броуди заказал специально для нее, о чем Мэгги догадалась, поскольку такое блюдо не значилось в меню), потом — «Бананы Фостера». Напитки подавались в удлиненных хрустальных бокалах.

Все это, очевидно, должно было означать, что между Мэгги и Марком устанавливаются достаточно близкие отношения.

Марк оказался хорошим рассказчиком, но ему нравилось говорить только о собственных успехах. Он ездил на «бьюике», в салоне которого сконцентрировался запах хозяина — приторно-сладкий и удушливый. Когда наконец машина остановилась возле «Дома Хардинга», Мэгги торопливо выскочила, чтобы глотнуть свежего ночного воздуха, словно человек, который только что тонул, а теперь вынырнул на поверхность.

У дверей дома Марк обнял Мэгги и поцеловал. Французский поцелуй. Чертовски долгий, наверное, с полминуты, не меньше, и полминуты Мэгги терпела, сдерживаясь, чтобы не оттолкнуть Марка. Ей хотелось сплюнуть и вытереть губы. Нет, конечно, Броуди не был донжуаном. Он неплохо выглядел, нельзя сказать, что он как-то не так одевается, неопрятно например, или дурно воспитан.

Но он не Эрик.

Когда поцелуй закончился, Марк сказал:

— Я хочу увидеть тебя еще.

— Извини, Марк, но лучше не надо.

— Почему? — разочарованно воскликнул Броуди.

— Я пока не готова к этому.

— Но когда-нибудь ты же будешь готова? Я подожду.

— Марк, пожалуйста... — Мэгги отстранилась от него и решительно высвободилась из его объятий.

— Наверное, я был слишком груб. Но я не из тех, кто охотится за приданым, Мэгги.

— Я так и не думаю.

— Тогда почему бы нам не развлечься вместе? Ты одинока. Я одинок. В этом городе не так уж много одиноких людей.

— Марк, мне надо идти. Ужин был прекрасный, у тебя замечательный клуб и, я уверена, прекрасное будущее. Но сейчас мне пора.

— Я переборю твое упрямство, Мэгги. Я не сдамся так легко.

— Спокойной ночи, Марк. Спасибо за великолепный вечер.

На следующий день Мэгги позвонила Бруки, и они отправились по магазинам, чтобы выбрать шторы на окна, купить подарки к Рождеству и пообедать.

— Бруки, мне так одиноко, — призналась Мэгги. — Ты не можешь познакомить меня с каким-нибудь холостяком?

— А Марк Броуди?

— Вчера вечером я позволила ему поцеловать себя.

— Ну и как?

— Ты когда-нибудь жевала герань?

Бруки поперхнулась супом и, расхохотавшись так, что на глазах выступили слезы, склонилась над тарелкой. Не выдержав, Мэгги тоже засмеялась. Успокоившись, Бруки спросила:

— И что потом? Ты пошла готовить фрикадельки?

— Нет.

— Может, тебе стоит попросить его сменить одеколон?

Мэгги обещала подумать над этим предложением, и, когда Марк позвонил в очередной раз, отказалась от встречи. И еще раз... И еще.

Позвонила Кейти и сказала, что приедет домой 20 декабря, сразу после занятий. Мэгги поставила в гостиной елку, испекла фигурное печенье и большой пропитанный ромом фруктовый пирог. Заворачивая подарки, она постоянно твердила себе: не имеет никакого значения, что она одинокая женщина и у нее нет мужчины, который сделал бы ей подарок к Рождеству. У нее есть отец, мать, Кейти и Бруки. Ее любят четверо, и следует поблагодарить за это Бога.

Во вторник утром погода начала портиться, но скептики, встречаясь на улице, ухмылялись и напоминали друг другу:

— Говорили, в нашу сторону движется буря. А снега так мало, что как бы кустарники не промерзли.

Снегопад начался днем, метель шла из Канады через Грин-Бей. Сперва над обледенелыми дорогами летали, словно какие-то живые существа, красивые снежинки, затем метель усилилась и подул страшный — до тридцати миль в час — ветер. К двум часам дня закрылись школы. К четырем часам закрылись все учреждения. К семи часам с дорог были отозваны патрульные службы.

В десять вечера Эрик лег спать, но через час его разбудили настойчивые телефонные звонки.

— Алло? — пробормотал он, еще не успев окончательно проснуться.

— Эрик?

— Да.

— Это Брюс Торсон из полиции Старджион-Бея. У нас критическая ситуация: на дорогах застревают люди, а мы не можем использовать снегоочистители. Нам нужны снегоходы.

Эрик покосился на часы, сел в темноте и провел рукой по волосам.

— Понятно. Куда мне ехать?

— Мы ждем добровольцев из Рыбачьей бухты на Гибралтарской пожарной станции. Захвати с собой все необходимое.

— Хорошо. Я буду минут через пятнадцать.

Эрик вскочил. Спускаясь по лестнице, на бегу застегивал «молнию» на брюках и пуговицы на рубашке. Поставил в микроволновую печь воду для кофе, нашел большой черный мешок для мусора и побросал в него свечи, спички, карманный фонарик, газеты, спортивные шапки, снегоходный костюм Нэнси и ее шлем (которые она надевала лишь один раз в жизни), пакет с продуктами, куда положил пирожки, конфеты и несколько яблок. Надел серебристый снегоходный костюм, шлем, перчатки и лыжную маску. Оставалось только быстро наполнить термос, сунуть в пакет пару бутылок бренди — и он будет экипирован не хуже астронавта, выходящего на лунную тропу.

Из дома метель казалась слабее, чем была на самом деле. Эрик спустился со ступеней заднего крыльца и пошел, утопая в снегу чуть ли не по колено. На полпути к гаражу сильный порыв ветра хлестнул Эрика по лицу с такой силой, что он не удержался на ногах и свалился на бок. Встав и отряхнувшись, он все-таки добрался до гаража, где руками и ногами с трудом освободил от снега замки, чтобы открыть дверь. Внутри было очень холодно — еще холоднее, чем снаружи. Топот заледеневших сапог по цементному полу гулко отдавался в ушах. Эрик заполнил бак горючим, завязал мешок с продуктами и другими вещами, захваченными на всякий случай, и бросил его на пассажирское сиденье. Потом завел мотор и выехал из гаража. Хорошо еще, что, когда он закрывал дверь, ветер дул в спину. Заперев гараж, он отряхнулся и, дрожа от холода, снова повернулся лицом к ветру. Эрик забрался в снегоход, опустил защитный плексигласовый экран шлема и понял, что вернуться в теплую постель ему удастся очень не скоро.

Шквальный ветер бросал снег целыми пластами, сметая все на своем пути. Даже на расстоянии квартала нельзя было разглядеть праздничную иллюминацию Мэйн-стрит. Только когда Эрик оказался на улице, ему удалось рассмотреть сквозь пургу мутные голубые и зеленые огни. Он ехал прямо посередине исчезнувшей в метели улицы, ориентируясь по слабым проблескам огней. Время от времени справа или слева появлялись белые пятна — свет, идущий от витрин магазинов и уличных фонарей.

На полдороге к пожарной станции Эрик вдруг услышал слева рев мотора и, оглянувшись через плечо, увидел призрак, очень похожий на него самого, только во всем черном и на «полярисе». Эрик поднял руку в знак приветствия, и водитель «поляриса» ответил тем же. Дальше они ехали рядом, пока наконец в белом вихре не появились красные огни пожарной станции.

У дверей уже стояли два снегохода. Не выключая мотора, Эрик перебросил ногу через сиденье, поднял защитный экран шлема и крикнул:

— Чертовски неудачное время, чтобы вылезать из постели, а, Датч?

— Господи, это уж точно! — раздался приглушенный шлемом голос Датча, не успевшего поднять защитный экран. — Уссышься пробиваться сквозь такую пургу, да?

Датч и Эрик направились к кирпичному зданию станции.

Внутри они застали двух водителей снегоходов и Эйнера Сиквеста, который раскладывал по пакетам все необходимое для оказания первой помощи. Сиквест отдавал распоряжения водителям:

— Поезжай как можно быстрее к доктору Брейту. Он даст тебе инсулин, который нужно доставить Уолту Макклуски на Каунти-Роуд «А». Ты, Брайен, — он повернулся ко второму водителю, — прочешешь маршрут от Каунти-Роуд «Ф» до скоростной трассы номер пятьдесят семь. С одного конца трассу перекрыли, но три машины все-таки не добрались до места назначения. Датч, Эрик! Спасибо, ребята, что согласились помочь. Можете сами выбрать маршрут: один — Каунти-роуд «ИИ», второй — скоростная трасса номер сорок два. Проклятые шоферюги не смогли дотянуть до мотеля. Есть подозрение, что они застряли где-то в тех краях. Если кого-нибудь обнаружите, сделайте все, что в ваших силах. Отвезите людей куда-нибудь, оставьте в мотелях, в частных домах или тащите сюда. Вам что-нибудь нужно?

— Нет, я все собрал, — ответил Эрик.

— Я тоже, — сказал Датч. — Я, пожалуй, поеду на Каунти-роуд «ИИ».

— Тогда я на сорок вторую, — согласился Эрик.

Они вышли с пожарной станции, и им опять пришлось прокладывать путь к машинам. И хотя всего минуту назад они вроде бы протоптали дорогу, ее уже занесло снегом. Оседлав сиденье снегохода и ощутив ровную вибрацию работающего мотора, Эрик почувствовал себя увереннее, подумав, насколько же человек доверяет технике. Датч тоже оседлал свой «полярис» и, опуская защитный экран шлема, крикнул Эрику:

— Берегись колючей проволоки, Сиверсон!

— Ты тоже, Уинклер! — ответил Эрик, натягивая на лицо лыжную маску и опуская экран шлема.

Держась поближе друг к другу, они направились на запад, в туманных отсветах праздничной иллюминации проехали по Мэйн-стрит и добрались до развилки, где скоростная трасса № 42 вела наверх, в гору, в сторону от центра. Оказавшись за городом, они могли ориентироваться лишь по телефонным столбам и по изредка попадающимся изгородям. Свет фар плохо пробивался сквозь пургу. Кое-где яростный ветер полностью очистил дорогу от снега, а где-то намел такие сугробы, что дорогу нельзя было угадать даже по телефонным столбам. В одном месте фары высветили сугроб, очертаниями напоминавший занесенную снегом машину. Эрик заметил его первым. Они подъехали и начали раскапывать. Но это оказался лишь придорожный камень «король валунов», на котором было написано: «Да хранит тебя Бог!»

Снова забравшись в снегоходы, они вместе доехали до перекрестка, где Датч, махнув на прощание рукой, свернул налево и тут же исчез в пурге.

Теперь, когда не было рядом Датча, Эрику показалось, что стало еще холоднее, а ветер усилился и хлестал по лицу с удвоенной яростью. Прыгающий свет фар его снегохода будто искал Датча, который совсем недавно был еще тут. Снегоход то катился, то подскакивал, а иногда просто летел по воздуху. Эрик крепче вцепился в руль и с облегчением ощутил уверенную вибрацию мотора — единственный признак жизни в этой ночи, затерявшейся в пурге.

Руки устали от напряжения, поскольку приходилось удерживать машину на скатах. Эрику показалось, что он отморозил большой палец на левой руке. Он чувствовал резь в глазах и головокружение, оттого что приходилось постоянно вглядываться в мельтешащий перед глазами снег. Монотонность и однообразие притупляли бдительность, и Эрик боялся, что не заметит занесенную снегом машину. Поворачивая, он услышал, как снегоход со скрежетом проехался боком по бордюрному камню, и Эрик выровнял движение, выехав на середину дороги. Он вспомнил предупреждение Датча: «Берегись колючей проволоки!» Водители снегоходов часто погибали или калечились, столкнувшись с придорожными проволочными ограждениями. Тот, кто оставался в живых после такой аварии, всю жизнь потом носил на горле красное ожерелье шрамов.

Интересно, где сейчас Нэнси? Сегодня она не позвонила. Кажется, она в Фарго, если только он правильно запомнил название города. Неужели пурга добралась и туда?

Он надеялся, что мать не обманывала, уверяя, что топливный бак в доме полон. Упрямая Анна не позволяла ни ему, ни Майку установить ей новую систему отопления. Печка работает как новенькая, повторяла она. Ладно, кончится пурга, и Эрик обязательно купит ей новую систему отопления, хочет она того или нет. Ма уже не в том возрасте, чтобы жить в доме, где из пяти комнат только одна теплая.

Эрик надеялся также, что у Барб беременность протекает нормально. Если же еще и с этим возникнут какие-нибудь сложности, то придется очень туго, поскольку во всем округе только один родильный дом, да и тот находится в Старджион-Бее.

А Мэгги... Мэгги совсем одна в своем огромном доме. Со стороны озера завывает ветер, под тяжестью снега скрипит крыша... Интересно, спит ли Мэгги на этой кровати, которую они вместе втащили в дом? Тоскует ли она ненастными ночами по своему мужу?

Задумавшись, Эрик чуть не проехал мимо занесенной снегом машины, но увидел красный шарф, привязанный к лыже. Лыжа была воткнута в сугроб прямо посередине дороги. Только этот шарф на лыже и указывал, что где-то поблизости стоит машина. Эрик прибавил скорость, сердце его бешено стучало. В замурованной снегом машине люди могли задохнуться. Если же им удалось выбраться, они наверняка замерзли. Эрик подъехал ближе, но так и не разобрал, где у машины капот, — настолько ее завалило снегом. Не было видно и проталины от выхлопной трубы.

Когда-то на Стэллиг-Бич Эрик спас тонущего ребенка, и сейчас на него волной накатило то же ощущение страха, что он опоздал. Тогда от хлынувшего в кровь адреналина грудь покрылась красными пятнами. Сейчас ему казалось, что он с трудом и бесконечно медленно продирается сквозь черную патоку, хотя на самом деле он несся со скоростью циклона и соскочил со снегохода, не дожидаясь, пока тот остановится. Эрик нащупал лопату и по пояс в снегу, яростно сражаясь с разбушевавшейся стихией, стал пробиваться к освещенной фарами снегохода, засыпанной снегом машине.

— Эй! — крикнул Эрик, как только лопата коснулась корпуса машины и он окончательно удостоверился, что это именно машина, а не что-то другое. Ему показалось, что кто-то ответил, но это могло быть завывание ветра. — Держитесь, я сейчас помогу вам. Не открывайте окно. — От нетерпения он поднял защитный экран шлема, еще несколько раз копнул снег, и лопата ударилась о металл. Эрик начал копать еще быстрее.

На этот раз он точно услышал голос, точнее — плач. Плач отчаяния. Наконец лопата коснулась стекла, и Эрик снова закричал:

— Пока не открывайте окно!

Рукой в перчатке он очистил маленький квадратик стекла, заглянул внутрь, смутно различил лицо женщины и услышал, как она произнесла:

— Господи, вы спасли меня!

— Отлично! Приоткройте чуть-чуть окно, чтобы глотнуть воздуха, и подождите, пока я освобожу дверцу машины.

Через несколько минут он уже открывал дверцу. Просунувшись в салон, Эрик обнаружил там заплаканную девушку. По ее лицу катились крупные слезы. На ней была джинсовая курточка, голова обмотана цветастыми гетрами, на руках — серые шерстяные носки, ноги обернуты свитерами.

— У вас все нормально? — спросил Эрик, стягивая лыжную маску, чтобы девушка могла увидеть его лицо.

Давясь от рыданий девушка с трудом выговорила:

— О Боже! Я... я так... испугалась.

— У вас не работает обогреватель?

— Он работал, пока не кончился бензин.

— Руки и ноги не отморозили? Можете пошевелить пальцами?

Эрик зубами стащил с руки перчатку, расстегнул «молнию» на куртке и вытащил из кармана небольшой оранжевый пластиковый пакет. Так же зубами надорвал пакет и достал из него марлевую подушечку.

— Возьмите, это химический обогреватель для рук. — Он размял подушечку пальцами так, словно стирал носок. — Надо только размять ее, и она станет горячей. — Опустившись на одно колено, Эрик стянул с руки девушки шерстяной носок и тонкую шерстяную перчатку. Вложив подушечку в руку девушки, он обхватил ее ладонь своими пальцами и, наклонившись, начал дышать на нее. — Пошевелите пальцами, сделайте это для меня, я знаю, вы сможете.

Она пошевелила пальцами, и Эрик улыбнулся.

— Чувствуете, как теплеет подушечка?

Девушка кивнула и засопела, словно младенец. Слезы продолжали катиться по ее щекам.

— Вложите эту штуку в перчатку и сжимайте посильнее. Через минуту ваши руки оживут. — Найдя вторую подушечку для другой руки, Эрик спросил: — А как ноги?

— Я... я их не чувствую.

— Не волнуйтесь, у меня есть обогреватель и для ног.

На ногах у девушки было надето по паре гетр, Эрик стянул их и обнаружил открытые кожаные туфельки.

— А где ваши сапоги? — спросил он.

— Я... я оставила их в к-колледже.

— И поехали в Висконсин в декабре без сапог?

— Вы говорите... как моя... б-бабушка, — попыталась пошутить девушка.

Эрик усмехнулся, достал два пакетика и стал разминать их.

— Иногда бабушкам виднее.

Он прикрепил пакетики к замерзшим ступням девушки и натянул сверху теплые шерстяные носки. Потом заставил ее выпить хорошую порцию кофе с бренди. Задыхаясь и кашляя, девушка выпила.

— Ух, какая гадость! — произнесла она, вытирая рот.

— Я захватил с собой снегоходный костюм. Вы в состоянии сами надеть его?

— Думаю, что да. Я попробую.

— Умница.

Эрик принес костюм, сапоги, рукавицы, маску и шлем. Девушка одевалась сама, но так медленно, что Эрику пришлось ей помогать.

— Милая леди, — поддразнил он ее, — когда вы в следующий раз надумаете проехаться по скоростной трассе в самый разгар зимы, то приготовьтесь к поездке более основательно.

Она перестала всхлипывать, к тому же согрелась настолько, что осмелилась возразить:

— Откуда я могла знать, что будет так плохо? Я всю жизнь прожила в Сиэтле.

— В Сиэтле? — переспросил Эрик, натягивая на лицо девушки маску и затягивая ремешок у нее под подбородком. — Значит, вы приехали из Сиэтла?

— Нет, из Чикаго. Я учусь в Северо-Западном университете. Я еду на рождественские каникулы домой.

— А где вы живете?

— В Рыбачьей бухте. Моя мама решила открыть там гостиницу.

Сиэтл, Чикаго, Рыбачья бухта? Стоя у застрявшей в снегу машины и слушая завывание ветра, Эрик присмотрелся к девушке, но видел лишь часть лица, не закрытую маской и шлемом.

— Будь я проклят! — пробормотал он.

— Что?

— Вы Кейти Стерн?

Даже лыжная маска не сумела скрыть удивление, появившееся на лице девушки. Она во все глаза смотрела на своего спасителя.

— Откуда вы меня знаете?

— Я знаком с вашей мамой. Между прочим, меня зовут Эрик.

— Эрик? Эрик Сиверсон?

Теперь удивился Эрик. Откуда дочь Мэгги знает его имя.

— Вы учились с мамой в школе?

Он засмеялся.

— Да, было такое.

— У-у... — протянула Кейти, продолжая удивляться совпадению.

Эрик вновь засмеялся и произнес:

— Ну что, Кейти, поехали домой.

Он захлопнул дверцу ее машины и повел девушку к снегоходу, протаптывая для нее дорогу в снегу. Прежде чем усадить Кейти в снегоход, Эрик спросил:

— Вы когда-нибудь ездили на такой штуковине?

— Нет.

— Кататься на ней довольно интересно, но не в такой мороз. Мы постараемся добраться до дома так быстро, насколько это возможно. Кстати, вы не голодны?

— Просто умираю с голода.

— Яблоки или конфету?

— Конфету, — выбрала девушка.

Эрик протянул ей конфету, завел мотор, забрался на водительское сиденье и приказал:

— Садитесь сзади и обхватите меня покрепче за талию. Все, что от вас требуется, — это вовремя наклоняться на поворотах, тогда мы удержимся на лыжах. Понятно?

— Понятно.

Кейти села на заднее сиденье и обхватила Эрика руками.

— И не вздумайте заснуть!

— Не засну.

— Готовы? — спросил Эрик, оглядываясь через плечо.

— Готова. И, Эрик...

— Что?

— Спасибо вам. Огромное спасибо. Я никогда в жизни не была так напугана, как сегодня.

Эрик похлопал ее по руке ладонью в перчатке и сказал:

— Держитесь!

Он включил переключатель скорости и помчался к дому Мэгги. В голове у него крутилось только одно — Мэгги. Мэгги. Он крепче сжал руль, чувствуя, как ее дочь прижимается к его спине, плотно обхватив руками. Если бы тогда, в саду Истли, им не повезло и Мэгги забеременела, эта девушка могла бы оказаться его дочерью.

Он представил себе, как Мэгги стоит в дверях на пороге кухни и, отдернув кружевную занавеску, вглядывается в белый буран. Как она беспокойно ходит по комнате, снова подходит к окну, звонит в Чикаго и уточняет, когда уехала ее дочь. Как она наливает себе чай, который остается нетронутым и остывает. Как звонит в дорожно-патрульную службу и узнает, что снегоуборочные машины не работают. Как борется с охватившей ее паникой. И вновь бродит по пустым комнатам, и ей не с кем поделиться своими опасениями.

Мэгги, девочка моя, с твоей дочерью все будет хорошо. Я привезу ее домой, верь мне.

Враждебный ветер мстительно хлестал по лицу. Согнувшись, чтобы спрятаться за ветровое стекло снегохода, Эрик гнал машину, с трудом удерживая ее ногами, которые сводило от боли. Но ему было все равно — он ехал к Мэгги.

Снег повалил сильнее, и видимость стала еще хуже, хотя пока удавалось ориентироваться по телеграфным столбам. Эрик вцепился в руль снегохода — нет, он не собьется с пути. Ведь он едет к Мэгги.

Эрик постарался не обращать внимания на леденящий холод и начал думать о теплой уютной кухне со старым поцарапанным столом и о женщине с золотыми волосами, которая стоит у окна с кружевной занавеской. Скоро она увидит их и, открыв дверь, выйдет им навстречу. Эрик давал себе слово, что никогда больше не приблизится к ней, но судьба распорядилась иначе, и сейчас его сердце наполнилось радостным предчувствием.

Мэгги ожидала приезда Кейти вечером, часов в пять, самое позднее — в семь. В девять она позвонила в Чикаго. В десять — в дорожно-патрульную службу. В одиннадцать — отцу, но при сложившихся обстоятельствах тот мало чем мог ей помочь. В полночь, в одиночестве бродя по пустым комнатам, она уже готова была разрыдаться.

В час ночи Мэгги совсем отчаялась и свалилась на кровать в комнате для прислуги, самой близкой к кухне комнате в доме. Она не смогла уснуть, и в конце концов примерно через час встала, накинула на себя стеганый халат, приготовила чай и села за стол у окна, отдернув занавеску. Поставив ноги на перекладину стула, она принялась всматриваться в снежный вихрь, круживший вокруг лампы на веранде.

Пожалуйста, пусть с ней все будет хорошо. Я не могу потерять еще и ее.

Измучившись, она задремала, уронив голову на руки. Но минут через двадцать проснулась, чутко уловив едва слышный, далекий гул работающего мотора. Снегоход! Мэгги прижалась лицом к окну, сложив ладони ковшиком, чтобы лучше видеть, что происходит снаружи. Гул мотора приближался и становился все громче. Свет фар полоснул по деревянным пристройкам возле дома, затем, словно луч прожектора, уперся в небо — снегоход взбирался на горку. Неожиданно свет перестал казаться призрачным и теперь слепил глаза. Снегоход взобрался на вершину сугроба, соскользнул вниз и помчался прямо к заднему крыльцу.

Машина еще не успела остановиться, а Мэгги уже неслась со всех ног навстречу. Она резко распахнула дверь, как раз в тот момент, когда с заднего сиденья на землю спрыгнул пассажир.

— Мама!

— Кейти! — крикнула Мэгги и, утопая по колено в снегу, бросилась к дочери.

— О, мама! Я здесь!

— Кейти, дорогая, я так волновалась!

Слезы облегчения хлынули у Мэгги из глаз, когда Кейти неуклюже обняла мать.

— Машина застряла посреди дороги... Я так испугалась... но Эрик меня нашел.

— Эрик?

Мэгги отступила на шаг и взглянула на водителя, который как раз слезал с сиденья снегохода. На нем тоже был серебристый костюм, а лицо скрывал защитный экран шлема. Эрик направился к лестнице, ведущей на веранду. Поравнявшись с женщинами, он поднял экран, но в вырезе лыжной маски Мэгги могла разглядеть только глаза и рот. Однако ошибиться было невозможно: это те самые прекрасные синие глаза и тот самый рот.

— У нее все хорошо, Мэгги. Иди в дом.

Мэгги смотрела на это неземное существо, и ее сердце заколотилось.

— Эрик... Ты? Почему? Как?

— Иди в дом, Мэгги, а то замерзнешь.

Они зашли в дом, и Эрик плотно прикрыл дверь. Кейти взахлеб рассказывала матери о происшествии на дороге. Эрик снял шлем и маску.

— Пошел такой сильный снег, и злющий ветер поднял такую метель, что я не могла разглядеть дорогу. Машину развернуло, и я застряла в канаве на обочине. Так и сидела там, бензина осталось всего пол-ложки, обогреватель не работал и... — трещала Кейти, безуспешно пытаясь снять шлем, но ей мешали толстые рукавицы. В конце концов, она оборвала свой рассказ и чертыхнулась:

— Проклятие! Кто-нибудь поможет мне стащить эту штуку?

Эрик подошел к девушке и помог расстегнуть шлем, предварительно положив свой на кухонный стол. Он расстегнул «молнии» на костюме Кейти и снял шлем вместе с лыжной маской. Под копной спутанный волос оказалось лицо с посиневшими от холода губами, красным обмороженным носом и горящими от возбуждения глазами. Кейти опять бросилась в объятия матери.

— Боже, мама, никогда в жизни я не была так счастлива оказаться дома, как теперь!

— Кейти, — выдохнула Мэгги и закрыла глаза, прижимая дочь к груди, — это была самая длинная и несчастная ночь.

Они стояли в обнимку и покачивались, радуясь благополучному возвращению к жизни. Наконец Кейти произнесла:

— Мама!

— Что?

— Мне срочно надо в туалет, и, если я не избавлюсь от этого лунного одеяния, причем сию же секунду, то произойдет конфуз.

Мэгги засмеялась и выпустила дочь из объятий. Затем стала расстегивать тройные «молнии» на снегоходном костюме. Застежки, казалось, были повсюду — и спереди, и сзади, и вдоль голеней.

— Подождите, я вам помогу, — сказал Эрик, отодвинув Мэгги в сторону. — В твои тапочки набился снег. Переобуйся.

Опустившись на одно колено, Эрик помог Кейти справиться с «молниями» вдоль голеней и выбраться из толстых меховых сапог, а Мэгги подошла к мойке вытрясать снег, набившийся в тапочки. Вытирая ноги кухонным полотенцем, она наблюдала, как Эрик возится с Кейти, освобождая ее от снегоходного костюма.

— Скорее, — взмолилась девушка, пританцовывая на месте.

Наконец костюм соскользнул на пол, и Кейти бросилась в туалет. Эрик и Мэгги с усмешкой наблюдали за ней.

Дверь в туалет захлопнулась, но сразу же раздался голос Кейти:

— Смейся сколько угодно! Посмотрела бы я на тебя, если бы час назад он напоил этим ужасным кофе с бренди не меня, а тебя!

Повернувшись спиной к мойке, Мэгги взглянула на Эрика, и усмешка ее постепенно растаяла, в глазах появилось озабоченное выражение. Мэгги слегка прикусила губу.

— Вряд ли в такую пургу ты просто поехал покататься.

— Нет, конечно. Мне позвонили из конторы шерифа и попросили помочь.

— И как долго ты ездил?

— Часа два.

Мэгги подошла к Эрику. Он стоял у двери. В огромном снегоходном костюме он выглядел вдвое толще, да еще эти громадные меховые сапоги... Волосы взлохмачены. Небритый. На красных от мороза щеках отпечатались следы от лыжной маски. И даже в таком растрепанном виде он был прекрасен.

Эрик тоже изучал Мэгги, пока та шла к нему через кухню: истерзанная страхом за своего ребенка мать, босая, в стеганом розовом халате, ненакрашенная, с развившимися прядями спадающих на плечи волос. Господи, как же такое могло случиться? Я снова люблю эту женщину.

Мэгги подошла к Эрику совсем близко и посмотрела прямо в глаза.

— Спасибо, что вернул мне дочь, — сказала она и, поднявшись на цыпочки, обняла его.

Эрик тоже обнял ее и крепко прижал к скользкому серебристому костюму. Они закрыли глаза, застыв в этом объятии, о котором мечтали столько времени, и стояли так бесконечно долго.

— Я рада тебя видеть, — прошептала Мэгги, не разжимая рук.

Сердце Эрика бешено колотилось. Он положил ладонь на ее ягодицы, почувствовал их выпуклость, и продолжал стоять неподвижно. Они оба прислушивались к своему дыханию и стуку сердец, который отдавался в ушах, и ощущали запахи морозного воздуха, кольдкрема, выдохшихся духов и апельсинового чая.

Не двигайся... подожди.

— Ты, наверное, волновалась из-за дочери.

— Да, я волновалась. Я не знала, плакать мне, или молиться, или и то и другое.

— Когда я вез Кейти домой, я представлял себе, как ты стоишь здесь, на кухне...

Они продолжали обниматься, хотя рядом, за стеной, был другой человек.

— Кейти не носит сапог.

— Теперь будет.

— Ты сделал мне самый дорогой рождественский подарок, о котором можно только мечтать.

— Мэгги...

Послышался шум спускаемой воды, и они неохотно разжали объятия, продолжая стоять вплотную друг к другу. Удерживая Мэгги за локти, Эрик подумал, что ее последняя фраза прозвучала двусмысленно.

Дверь открылась, и Мэгги поспешно наклонилась, чтобы поднять с пола снегоходный костюм, лыжную маску и рукавицы, хотя на самом деле пыталась скрыть пылавшее от смущения лицо.

— Ух, сколько времени? — спросила Кейти, входя на кухню и энергично расчесывая волосы пальцами.

— Начало второго, — ответила Мэгги, стараясь не поворачиваться к дочери лицом.

— Пожалуй, мне пора, — произнес Эрик.

Мэгги повернулась к нему.

— Может, сперва выпьешь чего-нибудь горячего? Или поешь?

— Да нет. Но если вы разрешите воспользоваться вашим телефоном, я позвоню диспетчеру с пожарной станции и спрошу, нужен ли я им еще.

— Конечно. Телефон там.

Пока Эрик звонил, Мэгги принесла и положила на стол кое-какую одежду, которая могла пригодиться людям, попавшим в пургу, достала несколько консервных банок с яркими этикетками и принялась складывать еду в пакетики. Кейти ходила за ней по пятам и, как всякий вечно голодный студент, пробовала из каждой вновь открываемой консервной банки.

— Я умираю от голода. За весь день я съела только конфету, которую мне дал Эрик.

Мэгги обняла дочь.

— У меня есть суп, ветчина, фрикадельки, селедка, сыр и фруктовый пирог. Бери, что хочешь. В холодильнике полно еды.

Эрик закончил говорить и вернулся к женщинам.

— Они хотят, чтобы я съездил еще по одному маршруту.

— О, нет! — воскликнула Мэгги, поворачиваясь к нему. — В такую погоду нельзя выходить на улицу.

— Можно, если нормально одеться. К тому же я согрелся.

— Ты уверен, что не хочешь сначала выпить чашку кофе? Может быть, поешь супа? Или еще что-нибудь?

Хоть что-нибудь, лишь бы задержать его ненадолго.

— Нет, я пойду. Каждая минута кажется часом, когда замерзаешь в занесенной снегом машине.

Эрик натянул лыжную маску, надел шлем, застегнул «молнии», надел перчатки и вновь стал неузнаваем в этом маскировочном костюме.

Закончив собираться, он поднял голову, и Мэгги, увидев в разрезах маски его глаза и рот, почувствовала резкую боль расставания. Его глаза, синие, как васильки, невыразимо прекрасные, а рот — о, этот рот когда-то научил ее целоваться. Как ей хотелось поцеловать Эрика сейчас! Именно сейчас, когда он так похож на грабителя. Он и есть самый настоящий грабитель, ворвавшийся в ее жизнь и укравший ее сердце.

Эрик взял со стола приготовленную одежду и направился к двери, и тогда Мэгги протянула ему пакет — единственное, что она могла предложить.

— Здесь всякие сладости, на дорогу...

Эрик неуклюже взял пакет рукой в перчатке и в последний раз посмотрел Мэгги в глаза.

— Спасибо.

— Будь осторожен, — сказала она тихо.

— Хорошо.

— Ты не мог бы... — Голос Мэгги звучал спокойно, но глаза выдавали все напряжение, которое она сейчас испытывала. — Ты не мог бы, вернувшись домой, позвонить, чтобы я знала, что с тобой ничего не случилось?

Эрика поразило, что она просит его об этом в присутствии дочери.

— Конечно. Но, Мэгги, не стоит волноваться. Я уже много лет помогаю шерифу, и у меня есть все необходимое. — Он улыбнулся и посмотрел на пакет со сладостями. — Ну, мне пора.

— Эрик, подождите! — спохватилась Кейти и с набитым ртом бросилась через всю кухню, чтобы обнять его на прощание. Объятие получилось неловким — помешал огромный снегоходный костюм. — Огромное спасибо. Вы, наверное, спасли мне жизнь.

Эрик улыбнулся Мэгги и сказал, обращаясь к Кейти:

— Обещайте мне, что с этого момента всегда будете возить с собой все необходимое на случай непредвиденных обстоятельств.

— Обещаю. — Кейти тоже улыбнулась и отправила в рот очередное печенье. — Нет, ну надо же! Меня спасает парень, который учился с моей матерью в школе. Что будет, когда я расскажу об этом девчонкам!

Эрик посмотрел на женщин.

— Ну... — Он махнул рукой, в которой держал пакет со сладостями. — Спасибо, Мэгги. Желаю счастливого Рождества. Вам тоже, Кейти.

— И вам счастливого Рождества.

— Позвони, — одними губами произнесла Мэгги, чтобы не услышала дочь.

Эрик кивнул и вышел на улицу, в пургу.

Обнявшись, Мэгги и Кейти, отдернув занавеску, смотрели в окно, как он идет, до тех пор пока его не скрыла снежная пелена.

Эрик надежно спрятал пакет с одеждой и продуктами, забрался в снегоход и завел мотор.

Мэгги и Кейти услышали, как снегоход затарахтел. В ответ на кухне слегка задрожал пол. Раздался выхлоп, и белый туман поглотил человека в серебристом костюме.

Эрик опустил защитный экран шлема, махнул на прощание рукой, и, перенеся всю тяжесть своего веса на одну лыжу, развернул снегоход. Резко и неожиданно набрав скорость, снегоход рванулся через двор, взлетел на горку и растворился в воздухе, словно волшебные сани Санта-Клауса, оставив после себя лишь клубы взметенного снега.

— Какой хороший человек, — сказала Кейти.

— Да, он хороший. — Мэгги закрыла занавеску и быстро сменила тему: — Может, теперь съешь что-нибудь горячее?

Глава 11

Утром Мэгги проснулась в белом заснеженном мире: мела метель, окна запорошило снегом. Комок снега скользнул по стеклу, и Мэгги, не двигаясь, смотрела на оставленный им след, напоминающий тонкое кружево. Благополучно ли Эрик добрался домой? Позвонит ли он сегодня, как я просила?

В доме стояла тишина. Лежа в теплой постели, Мэгги слушала, как по крыше гуляет ветер. Пригревшись в своем уютном гнездышке, она вспоминала встречу с Эриком — его объятия, прохладу ткани снегоходного костюма, которую почувствовала, когда прижалась к Эрику лицом, его дыхание над своим ухом, свое дыхание на его плече и запах — ах! — запах зимы на коже мужчины.

Что они сказали друг другу за эти несколько драгоценных секунд? Ничего особенного, а вот их тела говорили гораздо больше. Что же теперь будет?

Где-то в соседнем штате жена Эрика ожидает посадки на самолет, чтобы прилететь домой на Рождество. В один из этих праздничных дней Эрик протянет жене большую серебристую коробочку и Нэнси достанет оттуда кольцо с изумрудом. Она сама наденет его себе на палец? Или Эрик? Как она отблагодарит его? Займутся ли они после этого любовью?

Мэгги зажмурилась и лежала, не открывая глаз, пока образы Нэнси и Эрика не исчезли. Пока она не отругала себя за свои желания, испытывать которые не имела никакого права. Пока ее сомнения не спрятались в надежное место.

Откинув одеяло, Мэгги набросила длинный, до полу, стеганый халат и прошла на кухню, чтобы приготовить вафли.

Около половины десятого на кухню пришла Кейти, одетая в пеньюар Мэгги и теплые гетры, которые болтались у нее на ногах, точно слоновьи хоботы.

— Здесь очень вкусно пахнет! Что ты делаешь? — Кейти обняла мать и посмотрела в окно.

— Вафли. Как ты спала?

— Как младенец. — Кейти отдернула занавески и воскликнула: — Боже, до чего светло!

— Это твое первое снежное Рождество.

Солнца не было, снегопад прекратился, но снег продолжал кружиться от порывов сильного ветра, взметавшего его выше крыши.

— А мои вещи? Как же я заберу свои чемоданы в такую пургу?

— Не знаю. Можно позвонить в дорожно-патрульную службу.

— Никогда в жизни не видела такого количества снега!

Мэгги тоже подошла к окну. Ну и вид! Никаких признаков человеческого присутствия — сплошное белое море, и повсюду — снежные горы. Только ветви деревьев были черными: снег не успевал налипнуть на них.

— Похоже, что мы полностью отрезаны от мира, и ты не скоро дождешься своих чемоданов.

Однако ровно через тридцать пять минут Кейти получила свой багаж. Они с матерью уже съели бекон и вафли и, сидя на кухне все еще в халатах, пили кофе и чай, когда, точно так же как и ночью, на подъездную дорогу, перевалив через сугроб, выбрался снегоход, проехал во двор и с ревом остановился в шести футах от заднего крыльца.

— Это Эрик! — радостно воскликнула Кейти, вскакивая со стула. — Он привез мою одежду!

Мэгги тоже вскочила и с бьющимся сердцем бросилась в ванную. Ночью ее голова была занята только беспокойными мыслями о Кейти, и потому она не обращала внимания на свою внешность. Теперь Мэгги яростно причесывалась и, стягивая волосы резинкой, прислушивалась к звуку открывающейся двери и приветственным возгласам Кейти.

— О, Эрик, вы просто ангел! Вы привезли мои чемоданы!

Послышался топот — Эрик стряхивал снег с сапог, затем дверь закрылась.

— Я подумал, что они вам нужны, а судя по тому, что метель продолжается, тягачи не скоро смогут вытащить вашу машину.

Мэгги накрасила губы и смочила выбившуюся прядь волос.

— Огромное вам спасибо, во-о-от такое, — восторженно верещала Кейти. — Я как раз говорила маме... Ма? — Не получив ответа, Кейти озадаченно повторила: — Ма? Ты где? — Обернувшись к Эрику, она объяснила: — Еще секунду назад была здесь.

Мэгги затянула пояс на халате, набрала в легкие побольше воздуха, выдохнула и прижала ладони к раскрасневшимся щекам. Затем наконец вышла на кухню.

— Доброе утро, — поздоровалась она.

— Доброе утро.

Мэгги казалось, что в своем серебристом снегоход-ном костюме, в котором он выглядел вдвое больше, Эрик занимает всю кухню. От него пахло зимой. Они улыбнулись друг другу, и Мэгги изо всех сил постаралась держаться спокойно. Но было совершенно ясно, что именно она делала в ванной: свежая губная помада, мокрые волосы, а сама Мэгги слегка запыхалась.

— Господи, тебе удалось хоть немного поспать? — спросила она, чтобы скрыть смущение.

— Вполне.

— Садись. Я сварю кофе. Ты завтракал?

— Нет.

— Пирожков я не пекла, но зато у меня есть вафли.

— Вафли? Это замечательно.

Кейти взглянула сначала на Эрика, а потом на мать, поспешно отвернувшуюся к плите, чтобы дочь не видела ее раскрасневшегося лица.

— Будешь есть бекон?

— Бекон — это хорошо, если тебе не сложно приготовить.

— Совсем не сложно.

Совсем не сложно приготовить для человека, в которого ты влюблена.

Эрик расстегнул «молнию» на куртке и придвинулся к столу. Боясь обернуться, Мэгги делала вид, что ищет в шкафу посуду. Она опасалась, что Кейти заметит больше того, что уже заметила.

— Как вы себя сегодня чувствуете? — спросил Эрик Кейти.

— Спасибо, хорошо. Я спала как убитая.

Мэгги услышала в ее голосе настороженность и догадалась, что дочь пытается понять, почему в кухне такая напряженность.

Мэгги все же удалось справиться со своим волнением, и, когда она обернулась, вид у нее был вполне спокойный. Однако, ставя чашку перед Эриком, она почувствовала, как ее сердце вновь подпрыгнуло. Лицо Эрика покраснело от мороза, волосы примялись от шлема. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и улыбался, и Мэгги показалось, что, будь они одни, Эрик, наверное, обхватил бы ее бедра и притянул к себе. Мэгги поставила чашку с кофе и вернулась к плите.

Готовя для Эрика еду, Мэгги почувствовала себя так, будто она замужем. Непростительное ощущение, но иногда она действительно позволяла себе мечтать об этом.

Эрик съел пару вафель, четыре ломтя бекона и выпил четыре чашки кофе, а Мэгги, в своем розовом халате, все это время сидела напротив него и, когда он говорил, изо всех сил старалась не смотреть на его губы.

— Значит, вы ухаживали за моей мамой? — спросила Кейти.

— Угу.

— И вместе куролесили?

— Угу. С Бруки и Арни.

— Про Бруки я слышала, а кто такой Арни?

— Я с ним дружил. У нас была небольшая компания.

— Это ваша компания однажды подожгла сарай?

Эрик удивленно взглянул на Мэгги.

— Ты ей об этом рассказывала?

— Когда это я тебе рассказывала такое? — напустилась Мэгги на дочь.

— Очень давно, когда я была еще совсем маленькой.

— Я этого не помню, — оправдываясь, сказала Мэгги Эрику.

— Произошел несчастный случай, — объяснил Эрик. — Забыли загасить окурок. Никто и не думал нарочно поджигать сарай. Вовсе нет. Мы просто развлекались. А мама никогда не рассказывала тебе, как мы заманивали девчонок в какой-нибудь заброшенный дом и пугали их?

— И поили кошек валерьянкой, — напомнила Мэгги.

— Лично я никогда не поил котов валерьянкой. Это все Арни.

— А кто сбил камнем трубу с курятника старого Болэца? — спросила Мэгги, с трудом сдерживая смех.

— Ну... — Он махнул рукой, в которой держал вилку. — Ну, это просто...

— А кто в час ночи спустил с горы возле маслобойни пятьдесят пустых бидонов и перебудил чуть ли не весь город?

Эрик засмеялся и чуть не поперхнулся кофе. Откашлявшись, он сказал:

— Черт возьми, Мэгги, я был уверен, что об этом никто не знает.

Они совершенно забыли о Кейти, которая, пока они предавались воспоминаниям, с любопытством смотрела на них и с возрастающим интересом прислушивалась к шутливой перепалке. Поев, Эрик застегнул куртку, встал на коврик возле двери и улыбнулся Мэгги.

— Ты прекрасно готовишь. Спасибо за завтрак.

— Рада была тебя видеть. Спасибо, что привез вещи Кейти.

Взявшись за ручку двери, Эрик добавил:

— Счастливого Рождества!

— Тебе тоже.

Опомнившись, Эрик повернулся к Кейти.

— И вам.

— Спасибо.

Когда Эрик ушел, Кейти нанесла первый удар:

— Мама! Что у тебя с ним?

— Ничего, — ответила Мэгги и отвернулась, чтобы поставить тарелку Эрика в раковину.

— Ничего?! Это притом, что ты бросилась в ванную причесываться и красить губы? Давай признавайся!

Мэгги почувствовала, как краска заливает ее лицо, и потому не поворачивалась.

— Мы возобновили дружбу, и он помогал мне получить разрешение на открытие гостиницы, вот и все.

— А про какие пирожки вы говорили?

Мэгги пожала плечами и ополоснула тарелку.

— Он любит пирожки. Я это знаю еще с детства.

Неожиданно Кейти встала рядом, схватила ее за руку и заглянула в глаза.

— Мама, ты в него втюрилась, точно?

— Он женат, Кейти, — ответила Мэгги, продолжая мыть посуду.

— Я знаю, что он женат. О Господи, мама! Ты не должна встречаться с женатым человеком. Это неприлично. Я хочу сказать, что ты вдова и знаешь, как... Ну... Ты понимаешь, что я имею в виду.

Мэгги строго взглянула на дочь и поджала губы.

— Ты имеешь в виду всякие разговоры по поводу вдов, это ты хочешь сказать?

— Да.

Мэгги почувствовала, как в ней закипает ярость.

— И что же говорят?

— Господи, мама, не заводись!

— Мне кажется, я имею право. Как ты смеешь обвинять меня...

— Я не собиралась обвинять тебя.

— Может, мне показалось?

Неожиданно Кейти разозлилась.

— Я тоже имею право. И, в конце концов, после смерти папы не прошло и года.

Мэгги закатила глаза и, словно обращаясь к кому-то третьему, пробормотала:

— Не могу в это поверить.

— Мама, я видела, как ты на него смотришь и краснеешь...

Вытирая руки полотенцем, Мэгги повернула к Кейти разгневанное лицо.

— Знаешь, поскольку ты собираешься стать психологом, тебе следует научиться разбираться в человеческих отношениях и чувствах. Я любила твоего отца. И никогда больше не смей обвинять меня в том, что я его не любила. Но он умер, а я жива, и, если я решу полюбить другого человека или даже закручу роман, я и не подумаю спрашивать у тебя разрешения. Теперь я иду наверх, чтобы принять душ и одеться, и буду тебе очень благодарна, если за это время ты приберешься на кухне. А пока ты будешь убираться, подумай, не следует ли тебе попросить у меня прощения!

Мэгги демонстративно вышла, оставив недоумевающую Кейти в одиночестве.

Из-за этой вспышки гнева весь праздник был испорчен. Кейти не собиралась извиняться, и поэтому они почти не общались. Когда Мэгги вышла расчистить дорожки от снега, Кейти не предложила ей помощь. Уехав на тягаче вытаскивать свою застрявшую машину, она не попрощалась с матерью. За ужином они говорили только о необходимых вещах, после чего Кейти сразу же утыкалась носом в книгу и читала до тех пор, пока не приходило время ложиться спать. На следующий день Кейти заявила, что перерегистрировала билет и вылетит в Чикаго сразу же после Рождества, а оттуда полетит прямо в Сиэтл.

Рождество приближалось, и Мэгги чувствовала такое напряжение, что у нее даже болели плечи и шея. Она нервничала еще и потому, что Вера неохотно, но все-таки согласилась первый раз прийти в новый дом.

Они с Роем приехали в пять. Вера, ворча, протянула форму с желе, накрытую крышкой.

— Надеюсь, я не растрясла его по дороге. Я нашла самую высокую форму и попросила твоего отца на поворотах ехать потише, но когда мы въезжали на гору, крышка соскользнула, так что взбитые сливки, наверное, смазались. У тебя есть место в холодильнике? — Не дожидаясь ответа, Вера направилась к холодильнику, открыла дверцу и попятилась. — Боже мой, что за беспорядок! Как ты вообще можешь здесь что-нибудь найти? Рой, иди сюда и подержи желе, пока я найду место, куда его поставить.

Рой послушно подчинился. Мэгги стали раздражать приказной тон матери, тупая покорность отца, и она распорядилась:

— Кейти, возьми у бабушки желе и отнеси его на крыльцо. Папа, можешь положить подарки в гостиной. Там тепло, и Кейти может принести тебе стакан вина, а я пока покажу маме дом.

Все складывалось плохо с самого начала. Вера хотела, чтобы Рождество встречали у нее, но, поскольку Мэгги отказалась, мать всячески показывала, что пришла сюда не по собственной воле. Оглядев кухню, Вера скептически заметила:

— Боже милостивый, зачем мне смотреть на этот старый отцовский стол? Его надо было пустить на дрова еще сто лет назад.

По поводу ванной она сказала:

— Зачем ты поставила эту старомодную ванну на ножках? Ты об этом пожалеешь, когда придется ползать на четвереньках, чтобы вытирать под ней пол.

В «Бельведере», бестактно поинтересовавшись, сколько Мэгги заплатила за мебель, Вера заявила:

— Таких денег она не стоит!

И лишь в гостиной, обставленной современно, Вера с трудом выдавила из себя несколько одобрительных замечаний, впрочем очень незначительных. К тому моменту, когда мать вернулась к Рою и Кейти, Мэгги чувствовала себя так, словно по жилам у нее бежит тринитротолуол. Не прошло и минуты, как Вера пришла на кухню, где Мэгги вымещала свое раздражение на куске ветчины, которую резала с такой яростью, будто вместе с ветчиной нужно было отрезать и кусок разделочной доски. Мать подошла поближе. В руке она держала бокал с вином.

— Маргарет, я не хотела бы портить тебе настроение в рождественский вечер, но я твоя мать, и кому, как не мне, поговорить с тобой об этом?

Мэгги настороженно взглянула на мать и подумала: «Ты любишь портить настроение в любое время».

— О чем ты хочешь со мной поговорить?

— О том, что происходит между тобой и Эриком Сиверсоном. Об этом все говорят.

— Между мной и Эриком Сиверсоном ничего не происходит.

— Ты теперь живешь в маленьком городе, ты вдова, и тебе надо заботиться о своей репутации.

Мэгги вновь принялась кромсать ветчину. Уже второй раз люди, которые должны любить ее, напоминают ей, что она вдова и обязана думать о своей репутации.

— Я сказала, что между нами ничего нет!

— А флирт на Мэйн-стрит — это тоже «ничего»? Завтракать вдвоем прямо на скамейке, на виду у всего города — это тоже «ничего»? Маргарет, я считала тебя более благоразумной.

От гнева Мэгги даже не нашлась, что ответить.

— Ты забыла, дорогая, — продолжала Вера, — что ты была у меня в доме, когда он заехал, чтобы забрать тебя на заседание городского правления. И я видела, как ты наряжалась и как ты себя вела, когда он пришел. Я пыталась предупредить тебя еще тогда, но...

— Но решила подождать Рождества, да, мама? — Мэгги перестала резать ветчину и посмотрела на мать.

— Нечего на меня злиться. Я просто стараюсь предупредить тебя о том, что ходят всякие разговоры.

Мэгги вновь застучала ножом.

— Ну и пусть!

— А еще говорят, что его грузовичок стоял возле твоего дома и что вы вместе рано утром завтракали в Старджион-Бее. А Кейти рассказала, что он приезжал сюда в пургу на своем снегоходе!

Мэгги отшвырнула нож в сторону и всплеснула руками.

— О Господи, он предложил мне перевезти мебель в своем пикапе!

— Я не понимаю таких вещей, Маргарет!

— Он спас Кейти. И ты это знаешь!

Фыркнув, Вера скептически подняла одну бровь.

— Честно говоря, меня не интересуют подробности. Только помни, что ты уже не девочка, а у людей хорошая память. Они не забыли, что у вас был роман, когда вы учились в школе.

— Ну и что?

— У него есть жена, Маргарет!

— Я знаю.

— И всю неделю ее нет дома.

— Это я тоже знаю.

Поколебавшись, Вера решилась и спросила:

— И тебя все это не волнует?

— Меня не волнуют грязные сплетни. — Мэгги стала раскладывать ветчину на тарелке. — Он мой друг, друг — и ничего больше. А если кто-то болтает, значит, им больше нечем заняться. — И она с вызовом посмотрела на мать: в том числе и тебе, мама!

Плечи Веры поникли.

— Маргарет, ты меня расстраиваешь.

Стоя перед матерью с тарелкой ветчины для рождественского вечера, Мэгги тоже почувствовала, что расстроилась. Злость неожиданно пропала, на глаза навернулись слезы.

— Да, мама, я знаю, — сказала она покорно. — Я никогда ничем не могла тебя порадовать. Никогда.

И только когда она вытерла слезы, Вера подошла поближе и положила руку ей на плечо.

— Маргарет, ты ведь знаешь, что я желаю тебе счастья.

Когда это Вера желала кому-нибудь счастья? Что движет этой женщиной? Похоже, она не выносит счастливых людей. Но почему? Потому что сама не была счастлива? Или потому, что много лет так давила на собственного мужа, что теперь, хотя они живут рядом, у каждого из них своя жизнь: у нее — в доме, у него — в гараже? Или, может, все дело в зависти? Может, мать завидовала ее счастью с Филлипом? Ее успехам на работе? Ее образу жизни? Тому, что она смогла изменить эту жизнь? Или деньгам, которые Мэгги получила после смерти Филлипа, и той независимости, которую они дают? Или этому дому? Неужели Вера настолько мелочна и страдает, что ее дочь живет лучше, чем она сама? Или все дело в неиссякаемой жажде приказывать другим и заставлять их подчиняться своей воле?

Но какова бы ни была истинная причина, разговор, состоявшийся на кухне, наложил отпечаток на весь праздничный вечер. Они сидели и ели, желая, чтобы все поскорее закончилось. Потом с раздражением, плохо скрытым под маской вежливости, обменялись подарками. Прощаясь, Вера и Мэгги подставили друг другу лица для поцелуя, но даже не прикоснулись.

На следующий день Мэгги получила приглашение от Бруки, но Кейти отказалась проводить вечер с незнакомыми людьми и отправилась к Рою и Вере.

Когда Кейти уезжала, Мэгги пошла проводить ее.

— Мне жаль, что праздничный вечер получился таким неудачным.

— Ладно...

— И мне жаль, что мы с тобой поссорились.

— Мне тоже. Но, пожалуйста, мама, прекрати с ним встречаться.

— Я же сказала тебе, что не встречаюсь с ним.

— Но я слышала все, что говорила бабушка. И я сама не слепая. Я вижу, какой он красивый, и как вы смотрите друг на друга, и как вам нравится быть вместе. Все может случиться, мама, и ты это знаешь.

— Ничего не случится.

После Рождества, в течение долгих скучных дней Мэгги твердо следовала данному ей обещанию. Она вновь переключила внимание на обустройство дома и полностью погрузилась в работу, чтобы подготовиться к весне. Она обклеила обоями оставшиеся комнаты, посетила пару аукционов, заказала железную кровать, купила по каталогу покрывала и коврики. Инспектор здравоохранения проверил ее ванные, раковины, кладовку для продуктов и помещение для стирки. Затем инспектор по противопожарной безопасности проверил печь, камины, противопожарную сигнализацию и запасные лестницы. Наконец лицензия, разрешающая открыть гостиницу типа «Ночлег и Завтрак», была получена, и Мэгги, вставив ее в рамку, повесила над секретером в гостиной, где собиралась регистрировать постояльцев. Она получила весенние каталоги и заказала простыни, одеяла и полотенца; съездила в Старджион-Бей и на складе «Уорнер» оформила заказ на мыло, туалетную бумагу, одноразовые стаканчики, бумажные полотенца и моющие средства. Она проштудировала кулинарные книги, чтобы найти рецепты быстрого приготовления сдобных булочек и хлеба, пекла и то, и другое и пробовала, что получается, — одна или вместе с Бруки, которая часто заходила по пути в город, а также с Роем, с которым они завтракали по меньшей мере раза два в неделю.

Мэгги заметила, что, когда руки и голова заняты работой, ей легче справиться с постоянными мыслями об Эрике Сиверсоне. Но часто, делая перерыв, чтобы выпить чашку чая, она вдруг обнаруживала, что неподвижно стоит, глядя в окно, и ей мерещится, будто она видит лицо Эрика. По ночам, в самые беззащитные минуты, прежде чем Мэгги засыпала, его образ появлялся вновь. На нее опять накатывала волна восторженного ощущения, которое родилось с тех пор, как Мэгги увидела Эрика на пороге своего дома, и возникало легкомысленное желание оказаться в его объятиях, чтобы почувствовать прикосновение его широкой ладони к своей спине.

Но, вспоминая предостережение Кейти, Мэгги сворачивалась в клубок, как креветка, и прогоняла Эрика из своих мыслей.

Марк Броуди пригласил ее встретить Новый год у него в клубе, но Мэгги пошла к Бруки, где познакомилась с новыми людьми, играла в канасту, ела, пила и в конце концов провела там всю ночь и половину следующего дня.

В начале второй недели января Марк пригласил ее в картинную галерею в Грин-Бее. Мэгги снова отказала ему. Более того, она пропустила деловой завтрак, который устраивала торговая палата. Мэгги испугалась, что может встретиться там с Марком или Эриком.

Но однажды вечером, когда она, в своем красном свитере с надписью «Пепси», сидела на кухне, проглядывая деловую брошюрку, кто-то постучал в дверь.

Мэгги включила свет на веранде, подняла занавеску и оказалась лицом к лицу с Эриком Сиверсоном.

Опустив занавеску, она открыла дверь. На этот раз не было никаких широких улыбок, никакого проявления радости от встречи. Женщина сдержанно вглядывалась в озабоченное лицо мужчины.

Прошли долгие напряженные пятнадцать секунд, пока они смотрели в глаза друг другу. Наконец Эрик сказал:

— Привет! — Он произнес это покорно, точно человек, который только что проиграл битву с самим собой.

— Привет! — ответила Мэгги, не сдвинувшись с места и загораживая вход.

Эрик хмуро посмотрел на нее: большой красно-белый свитер, чулки на ногах, волосы собраны в хвост, из которого, словно искры бенгальского огня, разлетались во все стороны прядки выбившихся волос. Эрик молчал, чтобы дать себе и ей время разобраться в своих чувствах. Вина, желание, страх и надежда. Он был уверен, что, несмотря на прохладный тон и отчужденность, Мэгги сейчас испытывает то же, что и он.

— Можно войти?

— Нет, — сказала Мэгги, загораживая дверной проем.

— Почему? — очень тихо спросил Эрик.

Ей хотелось сжаться в комок, исчезнуть, заплакать. Но вместо этого она спокойно ответила:

— Потому что ты женат.

Эрик опустил голову, закрыл глаза и долго стоял, не двигаясь. Мэгги ждала, когда же он наконец уйдет и тем самым снимет с нее ярмо вины, которое она носила с тех пор, как мать и дочь обвинили ее. Уйдет и избавит Мэгги от искушения, исчезнет из ее памяти. Если это возможно.

Она все ждала и ждала.

Наконец Эрик тяжело вздохнул и поднял голову. В глазах было страдание, углы губ опущены. И такая знакомая поза — ноги широко расставлены, руки в карманах кожаной куртки с поднятым воротником.

— Мне надо с тобой поговорить. Пожалуйста! На кухне. Я сяду по одну сторону стола, ты — по другую. Пожалуйста.

Она посмотрела на его пикап, стоявший на горке между двумя сугробами. На дверях четко, точно газетный заголовок, были написаны имя и номер телефона.

— Знаешь ли ты, что я могу с точностью до дня и часа сказать тебе, сколько времени прошло с тех пор, как ты был здесь в последний раз? Не думай, что мне все это очень легко.

— Четыре недели, два дня и десять часов. И кто сказал, что тебе легко?

Мэгги вздрогнула, будто он дотронулся до нее, и вздохнула.

— Мне трудно говорить о том, о чем мы сейчас говорим, о том, что... что... — Она всплеснула руками. — Я даже не знаю, как это назвать. У меня какое-то предчувствие. Что происходит, Эрик?

— Я думаю, мы оба знаем, что происходит, и оба знаем, как это называется. И меня это ужасно пугает, Мэгги.

Внутри у Мэгги все дрожало, хотя она старалась держаться прохладно. На улице было три градуса, и Мэгги не могла больше стоять в дверях. Она понимала серьезность ситуации и, отступив, сказала Эрику:

— Входи.

Получив разрешение, Эрик засомневался:

— Ты уверена, Мэгги?

— Да, входи, — повторила она. — Мне кажется, нам все-таки надо поговорить.

Эрик зашел в дом и прикрыл дверь. Расстегнув куртку, он снял ее и повесил на спинку стула. На лице его по-прежнему было то же решительное выражение. Мэгги стала готовить кофе, не спрашивая, хочет он или нет, потому что знала — хочет. Для себя она достала пакетик с чаем.

— Чем ты занималась? — спросил Эрик, разглядывая разбросанные на столе линейки, кальку, вырезки и наклейки.

— Пыталась сделать макет рекламы для бюллетеня торговой палаты.

Эрик придвинул к себе макет и принялся рассматривать аккуратно размеченный текст и сделанный тушью рисунок, на котором был изображен дом Хардинга со стороны озера. Эрик чувствовал какую-то пустоту и растерянность. К тому же он был очень неуверен в себе.

— Ты не пришла на последний деловой завтрак торговой палаты.

Забыв, что держит в руке макет, Эрик следил, как Мэгги ходит по кухне, наливает воду, мелет кофе.

— Да, не пришла.

— Чтобы не встречаться со мной?

— Да.

Значит, он был прав. Она мучилась так же, как и он.

Мэгги зажгла конфорку, поставила на огонь кофейник, вернулась к столу, отодвинула в сторону бумаги и освободила место перед Эриком. Затем поставила на стол тарелку со сдобными булочками, масло, положила нож, взяла чашку с блюдцем, наполнила сахарницу. Кофе начал подниматься, и Мэгги сделала огонь поменьше. Покончив с делами, она повернулась к Эрику и встретила его страдающий взгляд.

Мэгги села напротив, положила руки на стол, сцепив пальцы, посмотрела ему в глаза.

— Как встретил Рождество? — спросила она.

— Дерьмово. А ты?

— Я тоже дерьмово.

— Сначала расскажи ты.

— Ладно. — Мэгги глубоко вздохнула, сложила вместе указательные пальцы и нацелила их на Эрика. — Мать и дочь обвинили меня в том, что я кручу с тобой роман, и после пары прекрасных скандальчиков, разозлившись, они обе уехали. С тех пор я их не видела.

— О, Мэгги, мне очень жаль! — Эрик взял ее за руки.

— Ничего. — Мэгги высвободила руки. — Хочешь верь, хочешь не верь, но мы поругались не столько из-за тебя, сколько из-за того, что я пытаюсь быть независимой. Им это не нравится. Собственно говоря, я лишь сейчас начала понимать, что моей матери не нравится во мне все, особенно то, что я могу быть счастлива. Она просто мелочная, и, когда я это поняла, меня перестала мучить совесть. Что же касается Кейти, то она все еще не пришла в себя после смерти отца. Сейчас она в таком возрасте, когда дети становятся очень эгоистичными. Со временем это пройдет. Ну, а теперь ты рассказывай о своем Рождестве, Нэнси понравилось кольцо?

— Да, понравилось.

— Тогда что же было плохо?

— Все. Ничего. О Господи, я не знаю. — Он положил руки на затылок и до предела запрокинул голову. Закрыв глаза, он глубоко вздохнул и медленно выдохнул. Затем выпрямился, опустил руки на стол и в упор посмотрел на Мэгги.

— Просто все рухнуло. Мой брак, наши отношения, будущее. Все стало бессмысленным. Я смотрю на Майка и Барб и думаю: вот как должно быть. А у меня не так, и я понял, что никогда так не будет.

В наступившей тишине Эрик, не отрываясь, смотрел на Мэгги. Страдальческие морщинки пролегли в углах его глаз и губ.

Кофе закипел, и кухня наполнилась его ароматом, но никто этого не заметил. Они неподвижно сидели по разные стороны стола, глядя друг другу в глаза и начиная понимать, что в их отношениях наступает решающий момент, который может изменить не только их жизни, но и жизни близких им людей. Они знали, что пути назад не будет, и боялись этого.

— У меня к ней не осталось никаких чувств, — тихо признался Эрик.

Значит, вот как это происходит, подумала Мэгги. Вот как рушится семейная жизнь и начинается любовная связь на стороне. Она встала в замешательстве, погасила конфорку, налила Эрику кофе, себе — кипяток и снова села. Эрик долго смотрел в чашку, потом наконец поднял глаза.

— Я хочу спросить тебя кое о чем, — сказал он.

— Спроси.

— Что это было — тогда, когда я привез Кейти и мы с тобой стояли в дверях?

Мэгги вспомнила, как она нарушила запрет, и при этом воспоминании на душе у нее потеплело.

— Это было недоразумение, — ответила она. — Прости. Я не имела права...

Продолжая смотреть Мэгги в глаза, Эрик заметил:

— Забавно. Мне казалось, ты имеешь право.

— Я очень устала и очень волновалась за Кейти. А ты вдруг привозишь ее домой целой и невредимой. Я была тебе благодарна...

— Благодарна? И все?

— А что ты еще хочешь от меня услышать?

— Я хочу, чтобы ты сказала то, о чем начала говорить несколько минут назад, когда я сюда вошел. О том, что мы просто влюблены друг в друга.

Мэгги вздрогнула так, будто ее ударило током. Она смотрела на Эрика, чувствуя, как бешено стучит ее сердце.

— Влюблены?

— Однажды мы это уже проходили. И теперь нетрудно догадаться, что с нами происходит.

— Мне казалось, мы говорим о том, что у нас... что у нас роман.

— Роман? Ты этого хочешь?

— Я ничего не хочу! Я думала, я... — Мэгги закрыла лицо руками. — Господи, какой странный разговор!

— Тебе страшно?

Мэгги опустила руки, чтобы взглянуть на Эрика. Страшно? Да она просто в ужасе. Мэгги кивнула.

— Мне тоже страшно, я тебе уже говорил.

Мэгги схватилась за чашку, чтобы хоть за что-нибудь держаться.

— Как все... цивилизованно! Сидим тут друг перед другом и обсуждаем, словно, кроме нас, это никого не касается. Но, к сожалению, касается, и я чувствую себя виноватой, хотя мы ничего плохого не сделали.

— А ты хочешь сделать что-нибудь плохое, чтобы не чувствовать себя виноватой напрасно? У меня есть на этот счет несколько идей.

— Эрик, будь серьезным, — рассердилась Мэгги, с трудом пытаясь побороть влечение, и это была самая страшная борьба в ее жизни.

— Тебе кажется, что это несерьезно? — Эрик протянул к ней дрожащую руку. — Посмотри, как меня трясет. Мне потребовалось почти пять проклятых недель, чтобы вернуться сюда. Я не знал, что мне делать. Видела бы ты меня час назад! Как я принимал душ, брился, выбирал рубашку — будто первый раз иду на свидание. Но я ведь не могу ухаживать за тобой, правда? А другой вариант делает мне еще меньше чести. Поэтому я просто сижу здесь и разговариваю об этом. Боже мой, посмотри на меня, Мэгги! Я знаю, о чем ты думаешь.

Мэгги подняла раскрасневшееся лицо, увидела его синие-синие глаза, по-прежнему страдающие, и сказала то, что должна была сказать:

— Я думаю, самое правильное — попросить тебя уйти.

— Если ты попросишь, я уйду. Ты ведь это знаешь?

Мэгги бросила на него полный боли взгляд и прошептала:

— Я не смогу... Ты ведь тоже это знаешь, правда?

Их руки лежали на столе рядом. Эрик опустил глаза и положил ладонь на ее правую руку, с золотым обручальным кольцом на пальце. Он погладил кольцо, потом палец и вновь поднял глаза.

— Я хочу, чтобы ты знала, что я не всегда так поступаю. То, что случилось пять недель назад, по сути мой единственный предательский поступок по отношению к Нэнси.

Мэгги поразило это признание, и она виновато посмотрела на их соединенные руки.

— Я хочу попросить тебя, — произнес Эрик очень серьезно. — Прости меня, Мэгги. Прости за всю боль, которую я тебе причиняю.

Он склонился над столом и поцеловал ее ладонь долгим поцелуем, и в такой позе он напоминал грешника, ожидающего отпущения грехов. Мэгги вспомнила, каким он был в семнадцать лет, вспомнила все те трогательные и очень дорогие для нее минуты, и ей стало жаль женщину, которая знала его так плохо, что не смогла оценить тонкость и глубину его чувств. Свободной рукой Мэгги дотронулась до затылка Эрика и коснулась червленого золота волос, потемневших с тех пор, как она в последний раз гладила их.

— Эрик, — тихо произнесла Мэгги.

Он поднял голову, и их взгляды встретились.

— Подойти ко мне. Пожалуйста, — прошептала она.

Не отпуская ее руки, Эрик встал и обошел стол.

Мэгги поднялась навстречу и, заглянув в его лицо, поняла, что он был прав: да, они влюбились друг в друга.

Мэгги положила руки ему на грудь, подняла голову, и его мягкие приоткрытые губы коснулись ее губ.

Ах, этот поцелуй, долгожданный поцелуй! Хрупкий, как только что появившийся бутон, изысканный в своей намеренной сдержанности. Они вложили в него чарующие воспоминания тех далеких времен, когда так робко познавали друг друга той волшебной ночью в саду Истли. Они позволили бутону раскрываться очень медленно, заставляя страсть нарастать постепенно, задерживая дыхание, пока их губы не раскрылись и языки не коснулись друг друга.

Эрик поднял голову, их взгляды опять встретились, и они оба поняли, что это не просто любовное приключение. Они закрыли глаза еще до того, как их губы встретились снова. Одним движением Эрик притянул Мэгги к себе, и она обвила его шею руками. Поцелуй наполнился воспоминаниями и желанием обладать друг другом, несмотря ни на что. Из языки встретились, это вызвало новый всплеск страсти, и они обнялись крепче. Эрик гладил Мэгги по спине, а ее руки лежали у него на плечах. Когда наконец они оторвались друг от друга, то с трудом перевели дыхание.

— Мэгги, я так давно мечтал об этом!

— Я тоже.

— В ту ночь, когда я привез Кейти... я хотел поцеловать тебя.

— А я тогда всю ночь волновалась за тебя. Ты уехал в такую пургу... Уехал от меня... И я жалела, что не поцеловала тебя. Я думала: а вдруг ты погибнешь и не узнаешь о моих чувствах?

Эрик поцеловал ее в горло и в щеку.

— Мэгги, не стоило волноваться.

— Когда женщина испытывает такие чувства, то всегда волнуется.

Он поцеловал ее рот — теплый, податливый, жадно ожидающий. Страсть продолжала нарастать, ощущения обострились до предела, приводя в движение руки. Они пробовали друг друга влажными, мягкими, нетерпеливыми губами. Эрик прикусил ее нижнюю губу, потом провел языком и сказал, не отрывая рта:

— Ты на вкус точно такая же, какой я тебя помню.

— И какая же я на вкус? — пробормотала Мэгги.

Он оторвался от ее губ и улыбнулся, глядя в глаза.

— Как сад Истли, когда цветут яблони.

Мэгги тоже улыбнулась.

— Значит, ты помнишь.

— Конечно, помню.

Мэгги неожиданно подхватил водоворот счастья, и она крепче прижалась к Эрику, так крепко, насколько могла — уткнувшись лицом в его шею, обхватив его руками, вжавшись грудью в его грудь и позволив себе наконец любить его.

— Мы были тогда так молоды, Эрик.

— Я очень страдал, когда расставался с тобой. — Эрик гладил Мэгги по спине, его руки оказались под свитером Мэгги и заскользили по теплой коже.

— Я думал, что мы обязательно поженимся.

— Я тоже.

— Но этого не случилось, годы прошли, и я решил, что забыл о тебе навсегда. А когда опять увидел, меня словно ударили под дых. Я не был готов к этому.

— Я тоже.

Мэгги просто надо было посмотреть ему в лицо. Просто посмотреть. Она отстранилась и подняла голову, продолжая прижиматься к нему.

— Это тебя здорово ошеломило?

— Да, здорово ошеломило.

Эрик коснулся ее груди, в то время как их глаза говорили друг другу о чувствах. Мэгги изогнулась, ощутив твердость его плоти, и почувствовала, как Эрик расстегнул под свитером лифчик, провел руками по ребрам и сжал ее груди... Теплые груди с возбужденными сосками. Мягко и нежно поглаживая... И все время вглядываясь в ее лицо.

Мэгги приоткрыла губы и закрыла глаза.

И снова они были молоды и полны сил. И он заехал за ней на машине, украшенной ветками цветущих яблонь. Сейчас они ощущали то же влечение друг к другу, что и тогда. Мэгги плавно покачивалась, пока Эрик ласкал ее, и улыбалась, не открывая глаз. Из горла у нее вырвался возглас восторга, не то слово, не то стон, что-то среднее.

Эрик встал на одно колено, и Мэгги подняла свитер. Опустив голову, она смотрела сверху, как его теплые и влажные губы открылись ей навстречу, и ее вновь захлестнули воспоминания. Эрик приблизил лицо, провел языком по соску и несильно сжал его зубами. Мэгги задохнулась, почувствовав сладкую судорогу в животе.

— А ты вкусная.

— Мне хорошо. Это было так давно, я так соскучилась.

Эрик потянулся к другой груди и точно так же провел по ней языком, затем потерся об нее волосами. Мэгги обняла его голову, покачивая, растворяясь в сладостных ощущениях. Наконец Эрик поднял лицо и сказал серьезным тоном:

— Мэгги, моя девочка, мне кажется, что твои кружевные занавески ничего не скрывают.

Мэгги обхватила ладонями его лицо, побуждая Эрика подняться.

— Тогда пойдем и ляжем в кровать, которую мы с тобой купили. Я хотела, чтобы мы оказались в ней, как только ты поставил ее у меня в комнате.

Хрустнув суставами, Эрик встал с колена и прижал Мэгги к себе. Обнимаясь, они выключили свет на кухне и неторопливо начали подниматься наверх, в то время как чувства в них бушевали.

В «Бельведере» Мэгги включила ночник. Ее тень качнулась на стене, когда она обернулась и увидела у себя за спиной Эрика. Он обхватил ее бедра, слегка прижал к себе и спросил:

— Ты волнуешься?

— Я просто умираю от волнения.

— Я тоже.

Улыбнувшись, он отпустил ее и начал расстегивать пуговицы своей бледно-голубой рубашки, вытаскивая ее из джинсов. Мэгги взялась за свитер, но Эрик поймал ее руку.

— Подожди! — Он улыбнулся. — Можно мне? Я никогда не делал этого при свете — только в темноте и наспех.

— Ты это делал днем на «Мэри Диар», и вовсе не наспех.

— Неужели?

— Да. И у тебя это хорошо получалось.

Эрик лукаво улыбнулся, потянулся к ней и пробормотал:

— Позволь мне освежить память.

Он стянул с нее через голову огромный свитер, и заодно — лифчик. Отшвырнув одежду в сторону, он посмотрел на Мэгги в свете ночника.

— Ты прекрасна.

Эрик ласково провел пальцами по ее груди и по кончикам возбужденных сосков.

— Нет, это не так.

— Ты прекрасна. Я всегда так считал и теперь тоже так считаю.

— А ты совсем не изменился. Ты всегда умел говорить приятные вещи и быть ласковым и нежным, как сегодня, когда ты целовал мне руку, или как сейчас, когда ты дотрагиваешься до меня, словно...

— Словно?..

От легких прикосновения Эрика ее ноги покрылись пупырышками.

— Словно я из фарфора.

— Фарфор холодный, Мэгги, — пробормотал Эрик, сжимая ее груди своими широкими ладонями. — А ты теплая. Сними с меня рубашку, пожалуйста.

Какое несказанное удовольствие — раздевать его, снимать голубую рубашку, потом белую майку, стягивать ее через голову, взлохматив ему волосы. Раздев Эрика до пояса, Мэгги, держа в руках его одежду, словно птичье гнездо, зарылась в нее лицом, вдыхая запах, вызывающий воспоминания. Невероятно растроганный этим простым жестом, Эрик положил руку ей на голову, и Мэгги подняла лицо.

— Ты пахнешь точно так же. Запах невозможно забыть.

Затем очередь дошла до ремня. За годы своей семейной жизни, Мэгги бесчисленное количество раз расстегивала ремень на брюках другого мужчины и успела забыть, какое удовольствие доставляет этот процесс, когда он не дозволен. Потянувшись к талии Эрика, она почувствовала, как жар охватил все ее тело. Она расстегнула тяжелую металлическую пряжку, подняла глаза, чтобы поймать его взгляд, и стала ласкать Эрика через выцветшую джинсовую ткань. Мягкая старая джинсовая ткань на твердой теплой мужской плоти. Почувствовав ее первое прикосновение, Эрик закрыл глаза. Но второе заставило его наклониться вперед, схватить ее и просунуть руки под ткань красных брюк.

— У тебя родинка, — прошептал он, проводя ладонью по ее животу. — Вот здесь.

Мэгги улыбнулась.

— Неужели ты помнишь?

— Мне всегда хотелось поцеловать ее, но я тогда был желторотым цыпленком.

Мэгги расстегнула его джинсы и прошептала ему прямо в губы:

— Поцелуй сейчас.

Они торопливо раздели друг друга. Эти первые мгновения, когда они оказались обнаженными, могли бы стать неловкими, но Эрик взял Мэгги за руки и широко развел их в стороны.

— Ого! — воскликнул он восхищенно, с улыбкой глядя ей в глаза.

— Ого! — воскликнула Мэгги, тоже восхищаясь им.

Эрик отпустил ее руки и стал очень серьезным.

— Не хочу врать и говорить, что любил тебя всю жизнь, но я любил тебя раньше и люблю теперь. Поэтому считаю, что должен сказать об этом сейчас, прежде чем...

— О, Эрик! — мечтательно произнесла Мэгги. — Я тоже люблю тебя. Я изо всех сил старалась забыть тебя, но у меня ничего не получилось.

Эрик подхватил Мэгги на руки и положил на кровать, касаясь тех мест, которые ласкал много лет назад: груди, бедер и там, где было уже влажно и горячо. Мэгги тоже ласкала его, разглядывая в золотистом свете ночника, заставляя Эрика трепетать и быть то сильным, то нежным. Он целовал ее там, куда не решался целовать, когда был юным, скользя губами по ее груди, рукам и ногам, золотистым от света, а Мэгги лежала, наслаждаясь его прикосновениями.

Она тоже впитывала вкус его тела, чувствуя трепетные ответы, и с каждым мгновением их страсть росла.

Когда они достигли предела, Эрик наклонился над Мэгги и спросил:

— Нам надо быть осторожными, чтобы ты не забеременела?

— Нет.

— Ты уверена, Мэгги?

— Мне уже сорок, и, к счастью для нас обоих, я могу не волноваться.

Их соитие было медленным и осторожным, настоящая гармония душ и тел. Эрик как только мог оттягивал момент проникновения, разжигая чувственность и продлевая наслаждение. Наконец они соединились и замерли, желая, чтобы это мгновение длилось вечно.

Прошло столько лет, и они снова стали любовниками.

Как восхитителен их порыв! Какой удивительный жар сжигает их!

Эрик отстранился и заглянул в широко открытые сияющие глаза Мэгги. Она обхватила руками его бедра и заставила двигаться, ощущая внутри себя сильные шелковистые толчки. Эрик нашел ее руки и прижал к спинке кровати, а Мэгги продолжала вглядываться в его лицо.

— Ты улыбаешься, — хрипло произнес Эрик.

— Ты тоже.

— О чем ты думаешь?

— О том, что ты стал шире в плечах.

— А ты в бедрах.

— У меня есть ребенок.

— Жаль, что не от меня.

Через некоторое время она притянула его голову, и улыбки исчезли, сменившись восхитительной серьезностью чувственности. Они дарили друг другу сладострастные ощущения, а потом Эрик, обняв Мэгги крепче, лег на бок. Не открывая глаз и оставаясь в ее теле, он произнес:

— Как хорошо!

— Это потому, что мы были первыми друг для друга.

— Такое ощущение, будто круг замкнулся и я наконец оказался там, где должен был быть все время.

— Ты когда-нибудь думал, как сложилась бы наша жизнь, если бы мы поженились?

— Очень часто. А ты?

— Я тоже, — призналась Мэгги.

Эрик опять лег сверху, и движения возобновились. Мэгги смотрела на него: волосы прилипли ко лбу, руки дрожали под весом его тела. Она стремилась ему навстречу — толчок за толчком, стонала от наслаждения, и Эрик отвечал тем же.

Он достиг разрядки первым. Мэгги увидела, как его глаза закрылись, горло выгнулось дугой, мускулы напряглись. На лбу заблестели капельки пота, мгновение — и восхитительный взрыв потряс его.

Потом тело расслабилось, и Эрик открыл глаза.

— Мэгги, прости, — прошептал он.

— Не огорчайся, — шепнула она в ответ, гладя его влажный лоб. — Ты был великолепен.

— Да?

— Конечно. И кроме того, — смущенно добавила Мэгги, — теперь я...

И это произошло.

И еще раз.

И еще.

И еще раз, и снова.

Глава 12

В час дня Мэгги и Эрик сидели в старинной ванне, наполненной пенистой водой, потягивали горькое пиво и пытались спеть йодль. Эрик сделал глоток, приложил по рту ладонь и сказал:

— Послушай, я, кажется, понял, как это делается! — и, запрокинув лицо, будто воюющий пес, разразился песней: — Пересмешник запел: йодль-о-йодль-о-ду-у-у...

Мэгги, точно ирландец в пабе, стала раскачиваться в такт этого воя, размахивая пивной кружкой. Эрик завыл так громко, что Мэгги испугалась, как бы не треснуло зеркало, но тут Эрик, вытянув губы, закончил песню долгой, жалобной и печальной нотой.

— Вот! Ну как?

Мэгги поставила кружку на пол из захлопала.

— Замечательно! А теперь я попробую... Подожди минутку. — Она подняла кружку с пола, сделала глоток, вытерла рот и, прочистив горло, попыталась пропеть мелодию хора из «Зова стада»: — Оу-оу-оу-о-о-о! Оу-оу-оу-ап! Э-оу-о-о...

Когда она кончила, Эрик, зааплодировав, завопил:

— Браво! Браво!

Мэгги попробовала раскланяться, капая пеной на пол и широко разведя руки, но ей мешали высоко задранные колени.

— Простой-простой... — Эрик посмотрел в потолок, сделал глоток пива, затем задумчиво глянул в кружку. — М-м... Эх! Понял! Старая песня ковбоя Копуса.

— Какого ковбоя?

— Ковбоя Копуса. Неужели ты никогда не слышала про ковбоя Копуса.

— Про ковбоя Копуса никто никогда не слышал!

— И все-то ты знаешь! В детстве мы разыгрывали представление на заднем крыльце. Ларри был Тэксом Риттером, Рут — Дейл Эвэнс, а я хотел быть Роем Роджером, но Майк говорил, что это он — Рой Роджер, и поэтому я должен быть ковбоем Копусом. Я стоял и ревел. Срывал с себя ковбойскую курточку и красную фетровую шляпу, тесемки которой врезались мне в подбородок, стягивал ковбойские башмаки «Красного всадника» и вопил, что готов всех их убить, за то что меня сделали ковбоем Копусом. Так что не надо говорить, что никто на свете о таком никогда не слыхивал. Слыхал. И еще как!

Эрик только начал жалостливый пересказ «Бедняжки Энн из Чейены», а Мэгги уже заливалась смехом. Закончив свой рассказ, Эрик предложил:

— Давай споем!

— Давай! Ты знаешь «Призрачных всадников в небе» Воуга Монро?

— Воуг Монро?

— Не помнишь такого?

— Что-то не помню.

— А как насчет «Кувыркающегося перекати-поле» из «Детей пионеров»?

— Это я знаю.

— Я поведу мелодию.

Он набрал в грудь побольше воздуха и начал:

— Смотри, как они кувыркаются...

Они пропели три куплета, мычанием заменяя те места, которые подзабыли. Им даже удалось добиться определенной гармонии. Мелодия завершилась парой нот, напоминающих вой волчьей стаи.

— Блуждая, вертясь, кувыркаясь, вертя-аа-ааааааась!

Последняя нота заглохла, и оба чуть не захлебнулись от смеха.

— Мне кажется, в нас пропадает талант.

— А мне кажется, у тебя потрескалась штукатурка.

Мэгги в изнеможении откинулась на спину, больно ударившись лопатками о бортик ванны.

— Оу-уо! — взвыла Мэгги. — Больно-оо-о!

Эрик улыбнулся.

— Иди ко мне. Тут есть местечко, где больно не будет.

— А синяки и шишки? — спросила Мэгги, ставя свою кружку на пол.

— Ну, может, пара синяков, — сказал Эрик, пока Мэгги устраивалась между его шелковистыми ляжками. — Но тебе это понравился, мисс Мэгги, я обещаю.

— Ммм... — промычала Мэгги, положив руки ему на грудь, — ты прав, мне нравится.

Они поцеловались, и руки Эрика заскользили по ее обнаженному телу.

Наконец Мэгги приоткрыла глаза и лениво спросила:

— Ну и как, ковбой?

— Мадам? — передразнил он, ухмыляясь.

— Тебе ведь уже не хочется поцеловать мою родинку, правда?

— Как сказать, — ответил он со своим лучшим невадийским акцентом. — Джентльмен не должен отказывать леди, когда она так мило его просит. Думаю, что справиться с этой маленькой трудностью нам не составит никакого труда.

Они справились с этой трудностью и парочкой других в придачу, а когда оторвались друг от друга, перевалило уже далеко за полдень. Они лежали в обнимку на смятой постели в комнате под названием «Бельведер Рум», усталые и довольные. В животе Эрика забурчало, и он спросил:

— У нас есть какая-нибудь еда, мисс Мэгги? Я чертовски проголодался.

Перекинув через него ногу, Мэгги спросила:

— А чего тебе хочется? Фрукты? Сандвич? Может, омлет?

Он повел носом.

— Слишком изысканно.

— Тогда что?

— Пирожки! — объявил он, похлопывая себя по животу. — Громадные, жирные и горячие, аппетитные пирожки.

— Ты угадал, идем! — И, схватив Эрика за руку, она рывком выдернула его из постели.

— Ты шутишь! — воскликнул тот. — Неужели у тебя и вправду есть пирожки?

— Нет, у меня их нет, но мы их сделаем.

— Ты хочешь печь пироги в четверть четвертого?

— А почему бы и нет? Я собрала рецепты быстрой выпечки в таком количестве, что они стали вываливаться из ящиков. Уверена, что в одной из книг мы найдем и пирожки. Идем. Я хочу, чтобы ты сам выбрал рецепт.

Эрик выбрал пирожки с апельсиновой начинкой, и они вместе — она в домашнем халатике с розами, надетом прямо на голое тело, он в голубых джинсах — занялись пирожками. Процесс потребовал гораздо больше времени, чем обещал рецепт: Мэгги заставила Эрика выжимать фрукты, что он и пытался сделать, используя для этого самые неподходящие места и предметы под шуточные нарекания Мэгги, а закончилось все тем, что оба они катались по полу, давясь от смеха. Срезая с фруктов кожуру, Эрик порезал палец. Его лечение потребовало большого количества поцелуев и потому задержало готовку еще минут на десять. А когда масло наконец было смешано с тестом, его надо было попробовать, то есть обсосать палец, на что Мэгги неохотно согласилась, лениво предупредив:

— Но если ты не отпустишь меня быстро, то вспыхнет мое масло.

Его ответная реплика снова вызвала у них приступ смеха, справившись с которым, обнаружили, что стоят, прижавшись к стене, словно пара забытых в углу водных лыж. Он широко расставил ноги, заключил Мэгги в объятия и с нарастающим удивлением стал серьезно всматриваться в ее лицо. Смех прекратился.

— О Боже, да ведь я люблю тебя, — сказал он. — Надо было прожить полжизни для того, чтобы только теперь понять, как все должно было быть. Я... Я люблю тебя, Мэгги, больше, чем думал.

— Я тоже тебя люблю. — Возрожденная заново, она ощущала всю полноту жизни. — В последние два месяца я только и мечтала о том, чтобы эта ночь когда-нибудь настала, но представить себе не могла, что будет так хорошо. Это что-то особенное... этот смех, это абсолютное счастье. Как ты думаешь, если бы мы обвенчались сразу после школы, все было бы так же здорово?

— Не знаю, но мне кажется, что да.

— Ммм... наверное. — Она улыбнулась ему в ответ. — Правда, здорово! Мы не только любим — мы нравимся друг другу.

— Кажется, мы нашли секрет, как это сделать.

Он снова стал пристально изучать ее лицо, аккуратный подбородок с чуть заметной ямочкой посередине, чарующие карие глаза и мягкую улыбку, которую он погасил нежным и долгим поцелуем. Высвободившись из его объятий, Мэгги пробормотала:

— Давай закончим с этими пирожками, мне хочется лечь и прижаться к тебе, а потом отвернуться, но чувствовать, что ты рядом, позади меня.

В начале пятого они свалились в постель в полном изнеможении и с апельсиновым запахом изо рта. Эрик улегся позади Мэгги, зарывшись лицом в ее волосы, подогнул колени, повторяя изгиб ее позы, и положил руку на ее грудь. Он вздохнул. И она ответила ему таким же вздохом.

— Ты измотал меня вдрызг.

— А мне кажется наоборот, это ты меня измотала.

— Интересно...

— Мм-хммм...

— Я люблю тебя.

— Я тоже. Обязательно разбуди перед уходом.

— И не подумаю.

И они мирно заснули, как если бы позади у них была долгая и счастливая совместно прожитая жизнь.

Проснувшись, он почувствовал влажность их переплетных тел и свою руку, лежащую на животе Мэгги, как она мерно вздымается и опадает вместе с ее дыханием. Он лежал очень тихо и прислушивался к своим ощущениям: ее дыхание, смятое стеганое одеяло, ее обнаженный зад, прижатый к его ляжкам. Запах ее волос и чего-то цветочного. Солнце и снег наполняли легкостью комнату с бледными розовыми обоями и она словно бесшумно двигалась вместе с белыми кружевными занавесями у камина. Тепло. Спокойно. Я не хочу уезжать отсюда. Я хочу остаться с этой женщиной, смеяться с ней, любить ее, делить с ней тысячи житейских забот, которые связывают жизни воедино. Я хочу носить вещи, которые слишком тяжелы для нее, и доставать то, до чего она не может дотянуться, расчищать дорожки перед ее домом, бриться в ее ванной и причесываться ее щеткой. Я хочу стоять по утрам, в дверях и смотреть, как она одевается, а по вечерам как снимает с себя одежду. Хочу звонить ей домой и предупреждать, что уже выезжаю. Делить с ней беззаботные воскресенья и тяжелые понедельники, как делят последний стакан молока, выдавленного из картонной упаковки. Я хочу, чтобы она была со мной, когда я впервые спускаю лодку на воду, чтобы она поняла: весна — это сезон сердца, а не календаря. А летом, пересекая водную гладь, я хочу смотреть, как она обернется и, не выпуская лопаты из рук, начнет махать мне, услыхав гудок. А осенью... она поймет и разделит мою печаль, когда я стану готовить «Мэри Диар» к зиме. У нас будут маленькие праздники — «Дом Периньон», пара недель в Акапулько, «шатобриан» при свечах, и проблемы — появление седых волос, поиски затерявшихся ключей и весенняя простуда. Нет, я точно не могу уйти от этой женщины. По легкой смене ритма дыхания и чуть заметному напряжению мускулов ее расслабленного тела он понял, что она просыпается, положил ладони на ее живот и потерся носом о спину. Мэгги откинулась назад и просунула руку между ног Эрика. Погладила — раз, еще раз и почувствовала, как его плоть оживает в ее ладони. Она улыбнулась — и он понял это, будто видел ее лицо. Не оборачиваясь и чуть согнувшись, Мэгги ввела его член в свое лоно и, высвободив руку, притянула к себе. Эрик сжал ее бедра, приветствуя старым как мир способом: с добрым утром, я люблю тебя, Мэгги. Чуть позже, уже успокоившись, она повернулась к нему лицом и перекинула согнутую в колене ногу через его бедра. Он ответил на ее улыбку, о которой до этого только догадывался, закинул согнутую в локте руку за голову, а другой сжал ее пальцы. Так они и лежали, глядя в глаза друг другу, а солнце все ярче высвечивало окна. Большим пальцем Эрик лениво поглаживал руку Мэгги. Камин медленно угасал, занавески перестали шевелиться. Мэгги наклонилась поправить растрепавшиеся волосы Эрика и снова переплела с ним пальцы, и он возобновил свое ленивое поглаживание. Они не сказали ни слова и ничего друг другу не обещали, но это молчание было красноречивее самых пылких клятв. Получасом позже они сидели за столом, держась за руки и думая о своих невыполнимых желаниях. Он допил кофе и неохотно потянулся за курткой, висящей на спинке стула. Медленно натянул ее, оттягивая неизбежное, печально склонив голову, и нагнулся, чтобы застегнуть нижнюю кнопку. Мэгги подошла к нему, отвела его руки в сторону и стала застегивать кнопки. Одна. Еще одна. Еще. И каждая из них приближала момент расставания. Защелкнув верхнюю, она, подняв воротник его куртки, потянула к себе его лицо и нежно поцеловала в губы.

— Я бы не обменяла эту ночь даже на лампу Алладина, — тихо сказала она.

Закрыв глаза, он обхватил ее руками и сжал в объятьях.

— Было намного лучше, чем тогда... когда мы были подростками.

— Да, лучше, — улыбнулась она в ответ. — Спасибо тебе.

Пора было прощаться.

— Я не знаю, что теперь будет, — сказал Эрик, — но ты разбудила во мне сильные чувства. Мне надо на что-то решиться.

— Думаю, да.

— Мне будет нелегко жить, чувствуя за собой вину...

Она положила ладони ему на плечи, понимая, что это не простое прощание.

— Давай не будем ничего обещать друг другу. Просто поверим, что так распорядилась судьба... как тогда, когда это впервые случилось в саду Истли. Давай считать этот день неожиданным подарком судьбы.

Он слегка отстранился от нее, заглянул в карие, такие искренние глаза и подумал: «И ты ничего не хочешь спросить, Мэгги? Не хочешь узнать, когда мы снова увидимся, когда я позвоню, или задать еще вопрос, на который у меня нет ответа»?

— Мэгги, моя девочка... — сказал он с нежностью, — мне очень трудно дойти до двери.

— Но так ведь и бывает, когда люди становятся любовниками?

— Да... — Он провел кончиками пальцев по ее щеке. — Так и бывает.

Прощальный взгляд, легкое касание пальцев. Потом он наклонился. Последовал долгий прощальный поцелуй и чуть слышный шепот:

— Я тебе позвоню...

День прошел, как колебание маятника между радостью и отчаяньем. Порой она ощущала себя безмерно счастливой. И если бы в этот момент в дверь заглянул посыльный, он не удержался бы от вопроса:

— Что с вами?

И она бы ответила:

— Ничего. Это счастье.

Порой же ее захлестывала волна грусти. Наваливалась неожиданно, и она застывала, неподвижно уставясь в дальний угол комнаты. Что ты наделала? Что теперь будет? К чему приведет? К разбитым сердцам, причем, не двух, — в этом она была глубоко уверена — а трех людей.

Ты хочешь, чтобы он вернулся?

Да.

— Да, Господи, да.

Весь день Эрика мучили угрызения совести, отчего его прошибал холодный пот и он угрюмо стискивал зубы. Эрик знал, что будет именно так, но не думал, что это настолько тяжело. Если бы он поехал к Майку, тот спросил бы, что случилось, и, можно не сомневаться, Эрик признался бы в своем прегрешении. Он нарушил клятву и обидел жену, которая, несмотря на все свои недостатки, этого не заслужила. Он обидел возлюбленную, которая недавно перенесла большое горе, и хотя бы поэтому заслуживала лучшего отношения.

Ты хочешь вернуться?

Нет.

Да.

Нет.

К полудню он так истосковался, что позвонил, просто чтобы услышать ее голос.

— Алло! — произнесла Мэгги, сняв трубку, и сердце Эрика подпрыгнуло.

— Привет!

Оба замолчали, представляя себе друг друга и страдая.

— Чем занимаешься? — наконец спросил Эрик.

— Приехала Бруки. Она помогает мне переклеить бордюр на обоях в гостиной.

— А-а... — Казалось, разочарование совсем сломило его. — Тогда не буду мешать.

— Да.

— Я просто хотел сказать тебе, что лучше мне сегодня не приходить.

— Ну... Хорошо. Я все понимаю.

— Так нечестно, Мэгги!

— Да, я понимаю, — спокойно повторила она. — Позвони, когда сможешь.

— Мэгги, прости меня...

— До свидания.

Она положила трубку прежде, чем он успел договорить. Он переживал весь остаток дня. Потерянный. С остановившимся взглядом. Издерганный. Среда. Нэнси вернется домой в пятницу около четырех. Эти два дня представились ему бесконечной пустыней, хотя, когда Нэнси придет, Эрик окажется лицом к лицу с тем, что натворил.

Он поднялся наверх, лег на кровать, закинул руки за голову, не в силах унять дрожь. Эрик подумал, что надо пойти к Майку. Или к Ма. Поговорить с кем-нибудь. Да, конечно, он поедет к Ма. Чтобы напомнить бак горючим.

Эрик поднялся, принял душ, побрился, протер лосьоном лицо. И грудь. И гениталии.

Что ты делаешь, Сиверсон?

Собираюсь навестить Ма.

Протерев член лосьоном?

К черту!

Ладно, приятель, кого ты хочешь обмануть?

Он отшвырнул флакон с лосьоном, выругался, поднял глаза, и его второе «я» взглянуло на него из зеркала.

Стоит сходить туда еще раз, ты будешь ходить постоянно и закрутишь настоящий роман. Ты этого хочешь?

Я хочу быть счастливым.

Ты думаешь, что сможешь быть счастлив, притом что женат на одной, а влюблен в другую?

Нет.

Тогда иди к Ма.

Эрик отправился к матери. Он вошел, не постучавшись. Она стояла возле раковины и мыла посуду. На Анне были темно-бордовые слаксы и желтый свитер с рисунком зеленого щуренка, попавшегося на удочку.

— Смотрите, кто пришел! — обернувшись, воскликнула Анна.

— Привет, Ма!

— Что, издали учуял запах моих швейцарских бифштексов?

— Я только на минутку.

— Ну да, рассказывай! Я почищу для тебя еще пару картошин.

Эрик заполнил бак топливом. Съел швейцарский бифштекс и гору картофельного пюре с мерзкими зелеными бобами (в наказание). Потом уселся на продавленный диван, посмотрел какую-то телеигру, полтора часа глазел на соревнования по борьбе (что было еще худшим наказанием), посмотрел детективный фильм и таким образом благополучно досидел до десяти часов.

И только потом он потянулся, поднялся и разбудил мать, которая вздремнула на своей любимой качалке.

— Эй, мама, просыпайся и ложись в постель.

— Уух?.. — пробормотала она. Уголки ее губ были мокрыми. — Уходишь?

— Да, уже десять часов, спасибо за ужин.

— Ну-ну...

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Он забрался в «Старую Суку» и пополз со скоростью ледника, убеждая себя, что если протянет еще полчаса, то доберется до Рыбачьей бухты, когда будет уже слишком поздно заходить к Мэгги. Въехав в город, он уговаривал себя, что направляется к Коттедж-Роу только затем, чтобы посмотреть, горит ли еще свет в ее окнах.

Поравнявшись с сугробом у ее дома, он все еще убеждал себя, что подкрадется по тропинке, только чтобы посмотреть, все ли с ней в порядке.

Увидев отсвет от окон первого этажа, он приказал себе уезжать. «Сиверсон, не отрывай зада и продолжай двигаться!»

Отъехав от дома метров на десять, он притормозил и остановился посередине дороги, невидящим взглядом уставясь на чью-то крышу над темным чердачным окном.

Не делай этого.

Я должен.

Катись к черту.

— Сукин ты сын, — пробормотал он и включил заднюю скорость.

Перекинув руку через сиденье и повернувшись, он повел машину задом со скоростью тридцать миль в час. Остановился в самом начале боковой дорожки. Заглушил мотор. И застыл, глядя на кухонные окна Мэгги, видимые между сугробов и слегка освещенные светом, падающим из внутренних комнат дома. Почему она не спит? Уже одиннадцатый час, и любая женщина, у которой есть хоть капля здравого смысла, перестала бы ждать парня в такое время. Да и любой парень, у которого сохранилось хоть немного уважения к себе, оставил бы ее в покое.

Он резко открыл дверцу грузовичка, спрыгнул на снег, с шумом захлопнув ее за собой, перескакивая через ступеньки, взбежал по лестнице и, задыхаясь, остановился перед дверью. Эрик резко постучал, чувствуя, как перехватывает горло, и стал ждать в темноте веранды, когда она пройдет через темную кухню и откроет ему.

Наконец дверь открылась. Она стояла в проеме в длинном стеганом халате, окутанная ночными тенями.

Он попытался что-то сказать и не смог: все заготовленные извинения и просьбы застряли в горле. Так они и стояли в темноте, молча, страдающие от всесокрушающей и беспощадной тяги друг к другу. Но вдруг она шевельнулась, стремительно рванулась к нему и стала целовать, как целуют женщины вернувшихся с войны мужей.

— Ты пришел...

— Пришел, — повторил он за ней, и, приподняв в объятьях на вершок от пола, перенес через порог веранды.

Резким движением локтя он захлопнул за собой дверь с такой силой, что не успевшая опасть занавеска осталась снаружи и ветер с яростью набросился на нее. В полутьме кухни они целовали друг друга, жадно и безудержно, срывая одежды и швыряя их куда попало. Их нетерпение стремительно нарастало: груда сброшенной на пол одежды, руки, жадно исследующие тело другого, почти маниакальное, неуправляемое желание найти, дотронуться и попробовать на вкус каждую его частицу. Его губы у нее на груди, на животе, между ног. Она ловит ртом его возбужденную плоть. Ее спина прижата к кухонной двери. Руки Эрика обхватывают ее талию и тянут вниз. Она падает на колени на груду сброшенной одежды и лихорадочно совокупляется с ним, содрогаясь всем телом, задыхаясь и выплескивая в крике разрядившуюся страсть. Теперь это были два человека, измотанных и сникших, медленно возвращающихся к жизни.

Все кончилось там, где и началось — у кухонной двери. Они лежали, ошеломленные, отрешенные друг от друга, пытаясь разобраться в вихре чувств и эмоций.

Он откинулся на спину и смотрел, как она повернулась и отодвинулась от него, а потом села на пол и попыталась все еще нетвердой, дрожащей рукой поправить волосы. Слабый свет, идущий из дальней комнаты, позволял увидеть лишь ее силуэт. Что-то жесткое в груде одежды, на которую он откинулся, врезалось ему в поясницу. От двери тянуло холодом.

— Ты говорил, что не придешь сегодня, — прошептала она, как бы защищаясь от обвинения.

— А ты ответила «хорошо» таким тоном, будто это тебя ни капельки не трогает.

— В том-то и дело, что трогает. Я только боялась, что ты догадаешься, до какой степени.

— Теперь вот догадался, правда?

Ей захотелось плакать. Но она встала и поплелась к небольшой уборной, расположенной за кухней.

Он лежал там, где она его оставила. Щелчок — она зажгла свет. Послышался шум спускаемой воды. Вздохнув, он поднялся и пошел в том же направлении. Открыл дверь. Остановился в проеме. Голая женщина склонилась над раковиной. Помещение было маленьким и со скошенным потолком, оклеенное блеклыми голубыми обоями с широким бордюром. Здесь уместились только умывальник и унитаз, расположившись напротив друг друга. Он приметил рулон туалетной бумаги, обошел Мэгги и, стоя спиной к ее спине, справил малую нужду.

— Я не хотел приходить сегодня. Пошел к маме и задержался у нее допоздна. Когда возвращался, то думал, что ты уже спишь. И если бы в окнах не было света, не остановился бы и проехал мимо.

— Мне тоже не хотелось, чтобы ты заходил.

Мэгги ополоснула лицо. Эрик спустил воду в унитазе, обернулся и засмотрелся на склоненную над раковиной женщину. Не оборачиваясь, она дотянулась до полотенца и зарылась в него лицом. Эрик ласково провел пальцем у нее между лопатками и спросил:

— Что случилось, Мэгги, что не так?

Разогнувшись, она прижала полотенце к подбородку и перехватила его взгляд в овальном зеркале на стене.

— Я не хочу, чтобы все было так.

— Что все? Как так?

— Ну, так... только похоть.

— Это не только похоть.

— Тогда почему я так много об этом думала сегодня? Почему это случилось на кухне, и я заранее знала, что если ты вернешься, то так все и произойдет...

— Тебе не понравилось?

— Очень понравилось. И это меня пугает. Где здесь чувство, любовь?

Он крепко охватил ее сзади, прижал к груди и уткнулся губами в плечо.

— Мэгги, я люблю тебя.

Она положила ладони на его руки.

— Я тоже люблю тебя. А то, что случилось на кухне, — это с отчаянья.

— Я не думал, что буду хорош... в любовных делах. У меня эмоциональный срыв.

Он приподнял ее голову, и несколько мгновений они пристально смотрели в глаза друг другу.

— Можно мне остаться на ночь?

— Ты думаешь, это правильно?

— Прошлой ночью ты не призывала разум на помощь.

— Да, но потом я хорошенько подумала.

— Я тоже. Поэтому поехал к матери.

— Я уверена, что мы думали об одном и том же. И приняли одинаковое решение.

— И все же я хочу остаться.

Эту ночь и следующую за ней он провел в ее постели, а утром в пятницу, перед его уходом, отчаянье вновь захлестнуло их. Они стояли у задней двери, крепко обнявшись.

Мэгги изо всех сил старалась выглядеть бесстрастно.

— Встретимся на следующей неделе, — сказал он.

— Ладно.

— Мэгги, я... — Его передернуло от внутреннего напряжения. — Я не хочу возвращаться к ней.

— Я знаю.

Он немного смутился, не встретив с ее стороны поддержки. Мэгги оставалась холодной и отстраненной, ее карие глаза были сухи. А вот ему захотелось плакать.

— Мэгги, я должен знать, как ты ко мне относишься.

— Я люблю тебя,

— Да, я знаю, но что ты думаешь о нашем будущем? Как насчет того, чтобы пожениться?

— Иногда я думала об этом,

— О том, чтобы выйти за меня замуж? — прямо спросил он.

— Да, иногда.

— Если бы я был свободен, ты стала бы моей женой?

Она помедлила, боясь прямого ответа, потому что за последние три дня успела осознать, как быстро и круто они изменили свою жизнь.

— Мэгги, я новичок в любви, у меня никогда раньше не было романов на стороне, и если я выгляжу глупым и неуверенным, то так оно и есть на самом деле. Я не знаю, что теперь будет. Но я не могу находиться в близких отношениях сразу с двумя женщинами. Она возвращается домой, и надо принять какое-то решение. О, черт, все так сложно!

— У меня тоже не было романов на стороне. Эрик, пойми меня правильно. Я действительно думала, как хорошо было бы выйти за тебя замуж. Но это... — Она задумалась, не зная, как сказать обо всем просто и честно. — Но это были мечты, фантазии. Может, потому что мы были первыми друг у друга, и, сложись жизнь иначе, все эти долгие годы были бы мужем и женой. И вполне естественно, что я идеализировала тебя и мечтала о тебе. И когда ты неожиданно снова возник в моей жизни как э-э... рыцарь на ристалище, капитан за штурвалом, под звуки труб — мое сердце забилось. Ты — моя первая любовь.

Она скользнула ладонью по его кожаной куртке и остановилась на уровне сердца.

— Но я не хочу никаких обещаний, которые мы не можем выполнить, и никаких бессмысленных претензий. Мы вместе только три дня, и давай честно признаемся — это было похоже на наваждение. Нас захлестнули эмоции.

Он горько вздохнул и ссутулился.

— Я твердил себе это сотню раз на день и, если быть откровенным, боялся говорить о женитьбе по той же самой причине. Все произошло так быстро. Но я решил, что, прежде чем уйду отсюда, приму решение. И я его выполню. Сегодня вечером я скажу Нэнси, что не могу больше с ней жить. Я не из тех мужиков, которые могут путаться с двумя бабами одновременно.

— Эрик, послушай меня. — Она взяла его лицо в свои ладони. — Я рада это от тебя слышать, но я очень хорошо знаю, какие поступки совершают люди в подобных случаях и как они калечат жизнь другого. Эрик, подумай. Подумай очень серьезно — почему, по какой причине ты хочешь ее бросить. Может, причина не во мне, а в твоих отношениях с ней. Подумай.

Он всматривался в ее карие глаза, размышляя, насколько она умнее его и как необычны их отношения. В большинстве подобных случаев одинокая женщина хватается за мужчину, а женатый мужчина, наоборот, стараться уклониться от обещаний.

— Я говорил тебе с самого начала, что разлюбил ее. И уже давно. Прошлой осенью я даже обсуждал это с Майком.

— Ты решился ее бросить. Хорошо. Но решение-то твое импульсивное, это реакция на последние три ночи. Всего лишь три ночи против долгих лет. Подумай, что перевесит.

— Я сказал: принял решение, и я его выполню.

— Ладно. Делай как знаешь, но помни, что и у меня только-только началась новая жизнь. Появился дом, новое дело, куча всяких проблем. — И уже более спокойно добавила: — И мне еще надо заняться лечением.

Они отстранились друг от друга, но продолжали стоять рядом.

— Ладно, — произнес он наконец, — спасибо за честный разговор.

— Я где-то вычитала, — сказала она, — что, покупая пистолет, ты должен заполнить требование и подождать три дня. Законодатели уверены, что это правило предотвратило множество смертей. Я думаю, что надо принять такой же закон для людей, покидающих своих жен, когда они заводят роман.

Они встретились взглядом. Эрик смутился. В глазах Мэгги светилась тревога.

— Эрик, я никогда не представляла себя разрушительницей домашнего очага, но сейчас чувствую себя виноватой в том, что произошло между нами.

— И что ты собираешься делать?

— Думаю, что пока ты вообще не должен что-то менять, а от меня держаться подальше.

Он изумленно посмотрел на нее.

— И как долго?

— Давай не будем устанавливать сроки, скажем так: какое-то разумное время, идет?

— А звонить тебе можно? — спросил он подавленно.

— Если ты решишь, что это необходимо, звони.

— Но ты все взваливаешь на меня...

— Нет. Я тоже позвоню тебе, если не будет другого выхода.

Он помрачнел.

— А теперь, прежде чем уйдешь, улыбнись мне на прощание, — попросила Мэгги.

Вместо этого он прижал ее к себе.

— О-о, Мэгги...

— Знаю, знаю, — успокаивала она его, поглаживая по спине.

Но на самом деле она ничего не знала, во всяком случае не больше, чем он.

— Мне будет не хватать тебя, Мэгги, — прошептал он, и голос его прервался.

— Я тоже буду скучать по тебе.

Еще мгновенье — и, резко повернувшись, он открыл дверь и ушел.

Глава 13

Для Нэнси поездка в Чикаго оказалась утомительной, и вернулась она в раздражении. Дороги были скользкими, погода — холодной, а продавцы в магазинах — грубыми. Перегруженная поклажей Нэнси ввалилась на кухню и увидела Эрика. Он сразу заметил ее взвинченное состояние, и атмосфера накалилась.

— Привет, — сказала она, придерживая дверь каблуком, и потянулась за чемоданом и сумкой для белья.

— Привет.

Она повернула к нему лицо, ожидая привычного поцелуя, но Эрик лишь забрал у нее сумки и потащил наверх. Вернувшись, он сразу же направился к холодильнику и достал бутылку лимонада.

— Аппетитно пахнет. Что ты готовишь?

— Куропатку по-корнуоллски с рисовой начинкой.

— Куропатку по-корнуоллски... с какой стати?

«Чтобы загладить вину», — подумал Эрик, но вслух сказал:

— Я знаю, ты любишь это блюдо. Хотел тебя порадовать.

Он закрыл холодильник, отвинтил пробку с бутылки и открыл дверцу мусорного ящика, чтобы сразу ее выбросить. А когда обернулся, то наткнулся на подошедшую к нему вплотную Нэнси.

— Ммм... приятно снова оказаться дома, — сказала она игриво.

Он поднял бутылку и отхлебнул из нее. Она поймала Эрика в свои объятия, прижимая его локти к бокам.

— А поцеловать?

Он заколебался, но потом быстро поцеловал ее. Выражение его лица встревожило Нэнси, как сигнал опасности.

— Постой... и это все?

Он высвободился из объятий жены.

— Мне надо посмотреть, не подгорают ли куропатки, — сказал он, взял с кухонной стойки рукавицы-ухватки и, быстро отвернувшись от нее, подошел к плите.

Сигнал опасности вновь зазвучал, но на этот раз громче и настойчивей. С Эриком что-то случилось, что-то серьезное, потому что он избегал ее поцелуев и не смотрел в глаза.

Он проверил, не подгорели ли куропатки, допил свой лимонад, накрыл на стол, поинтересовался, как прошла ее рабочая неделя, но за всю трапезу их взгляды пересеклись лишь однажды. Он отвечал холодно и отстраненно, присущее ему чувство юмора, казалось, оставило его навсегда. Еда на его тарелке была почти нетронутой.

— Что случилось? — не выдержала наконец Нэнси.

Он собрал со стола посуду, отнес в мойку и включил воду.

— Ничего, просто плохое настроение. Зима.

«Ну, нет. Это посерьезней, — подумала она и холодный страх прокатился по ее телу. — Это женщина». Ужасная догадка поразила ее как удар молнии. Он начал меняться с того самого дня, когда в городе появилась эта его школьная подружка. Все складывается, его отчужденность, неестественное спокойствие, его стремление избегать физического контакта с ней.

«Сделай же что-нибудь, — приказала себе она, — что-нибудь, что отвратит его от нее».

— Дорогой... — сказала она, вышла из-за стола, подошла к нему сзади и, обхватив руками, продолжила: — Пожалуй, я попрошу, чтобы мою территорию разделили на две части, тогда у меня высвободится еще пара дней для дома.

Это была ложь. Такая мысль даже не приходила ей в голову, но сейчас, чувствуя опасность, она сказала то, что, по ее мнению, он хотел от нее услышать.

Щекой она почувствовала, как перекатываются мускулы на его спине, вторя движениям «ежика» по сковородке.

— Что ты об этом думаешь?

Он продолжал скрести сковородку под струей воды.

— Ну, если ты хочешь...

— А еще я стала подумывать, не завести ли нам ребенка?

Он застыл, как паук, почуявший опасность. Прижатым к его спине ухом Нэнси уловила, как он сглотнул слюну.

— Может, это было бы не так уж плохо.

Эрик выключил воду. Оба замерли в наступившей тишине.

— Чем объяснить такую невероятную перемену?

Ей пришлось лихорадочно импровизировать.

— Я подумала, что поскольку ты зимой не работаешь, то смог бы позаботиться о нем. Даже если я снова начну работать, мы могли бы обойтись без няни по крайней мере полгода.

Она провела рукой по его джинсам и просунула ладонь в их тесную теплоту. Он не двигался, молча вцепившись руками в края мойки.

— Эрик? — прошептала она, нежно сжимая ладонь.

Он резко развернулся и прижал ее к раковине. Вода из крана замочила со спины ее шелковое платье. Его судорожные объятья выдавали отчаянье. И Нэнси поняла, в каком он смятении. Она знала, что с ним — у него нечистая совесть.

Он был груб. Не давая ей ни малейшей возможности сопротивляться, Эрик судорожно сорвал с нее одежду от пояса и ниже, словно боялся, что она — нет, он сам — вот-вот передумает. В углу гостиной стоял диванчик. Эрик швырнул Нэнси на него, не позволив предпринять меры предосторожности, и резко приказал не сопротивляться. Без поцелуев и нежности они совокупились, только так это и можно было назвать.

Когда все кончилось, Нэнси была в бешенстве.

— Отпусти меня! — сказала она.

Они молча разошлись по разным концам дома, чтобы привести себя в порядок.

В полутьме спальни Нэнси застыла перед комодом, тупо уставясь на круглую ручку одного из ящиков. Если я забеременею, о, прости меня, Боже, я убью его!

Чуть позже, вернувшись на кухню Эрик застыл на несколько минут в такой же прострации. Потом вздохнул и взялся за посуду, но все валилось из рук. Он вернулся в гостиную, сел на край стула и, упершись локтями в колени, задумался о своей жизни. Что он пытался доказать, насилуя Нэнси? Было стыдно. Он чувствовал себя извращенцем. Неужто он и вправду хочет от нее ребенка? Может, прямо сейчас войти к ней в спальню и сказать: «Я хочу развода»? А в ответ услышать: «О'кей!..» И сразу, не теряя ни секунды, броситься к своей Мэгги...

Нет. Это исключено. Потому что виноват он, а не жена.

В доме стояла такая тишина, что он слышал, как капает вода из неплотно прикрытого крана на кухне. Он сидел угрюмо и неподвижно, пока взгляд его не наткнулся на разбросанные подушки того самого диванчика, на который он так грубо швырнул Нэнси.

Превозмогая себя, он поднялся, поправил диван и, тяжело ступая, стал подниматься наверх. В дверях спальни он остановился и заглянул в темную глубину комнаты. Нэнси сидела в ногах кровати около сумки с одеждой, которую он сюда принес. Рядом, на полу, стоял ее чемодан. И он подумал, что не стал бы ее винить, если бы она сейчас собрала вещи и ушла из дома.

Эрик помялся в дверях и подошел к жене.

— Прости меня, Нэнси, — сказал он.

Она не двинулась, как будто и не слышала его. Он опустил ладонь на ее голову.

— Мне жаль, что так вышло, — прошептал он.

Продолжая сидеть, она отвернулась и крепко обхватила себя руками.

— Тебе есть о чем сожалеть.

Он снял ладонь с ее головы, и рука тяжелой плетью повисла вдоль тела. Он ждал. Она молчала. Он подыскивал нужные слова, но чувствовал себя пустым сосудом, в котором для нее не осталось ни капли. Постояв еще немного, он вышел из комнаты и уединился внизу.

В понедельник днем он отправился излить душу Майку.

Круглая, как дирижабль, искрящаяся счастьем Барб открыла ему дверь. Но, увидев его угрюмую мину, быстро сказала:

— Он внизу, в гараже. Меняет масло в грузовике.

Майк в промасленной спецовке лежал в яме под пикапом.

— Привет, Майк, — сказал Эрик безрадостно и прикрыл дверь.

— А, это ты, младший братишка!

— Я.

— Подожди минутку, я только солью масло.

Последовало кряхтение, металлический скрежет, а затем плеск струи масла, стекающего в канистру. Вместе со стуком упавших на цементный пол пассатижей появилась голова Майка в красной кепке с развернутым назад козырьком.

— Выбрался побродяжить?

— Угадал. — Эрик натянуто улыбнулся.

— А вид у тебя как у отхлестанного спаниеля, — сообщил Майк, выбрался из ямы и стал вытирать руки тряпкой.

— Мне надо с тобой поговорить.

— Ого! Значит дело серьезное.

— Да, непростое.

— Тогда подожди, я подложу дровишек в печь.

Похожая на бочонок печурка стояла в углу и излучала тепло. Майк приоткрыл скрипящую дверцу топки, сунул в нее пару тополиных поленьев, вернулся к Эрику и перевернул вверх дном зеленое пластиковое ведро.

— Присаживайся, — пригласил он и сел на трал, откинувшись и вытянув ноги. — И рассказывай хоть целый день, я никуда не спешу. Валяй.

Эрик сидел с окаменевшим лицом, уставившись на верстак. Он не знал, с чего начать разговор. Наконец его озабоченный взгляд встретился с глазами Майка.

— Помнишь, как нас наказывал отец, когда мы были малышами, как стегал по заднице?

— Угу... «Надери их как следует».

— Мне бы хотелось, чтобы он выдрал меня сейчас.

— И что же такого ты натворил, чтобы мечтать об этом?

Эрик тяжело перевел дыхание и честно признался:

— Я завязал роман с Мэгги Пиерсон.

Майк высоко поднял брови, отчего его уши, казалось, теснее прижались к голове. Он помолчал, повернул козырек своей кепки вперед и наконец заговорил:

— Та-ак, теперь я понимаю, почему ты вспомнил старика отца, но мне кажется, что трепка тут мало поможет.

— Это уж точно. Мне надо было с кем-то поделиться, потому что жизнь становится невыносимой.

— И как давно это началось?

— Всего лишь с неделю назад.

— А сейчас? Кончилось?

— Я не знаю.

— Да ну?

— Вот так-то.

Они долго сидели молча, потом Майк спросил:

— Ты собираешься снова встретиться с ней?

— Не знаю. Мы договорились пока не встречаться. Поостыть друг от друга и подумать.

— Нэнси знает?

— Подозревает. Эти выходные с ней были чудовищными.

Майк глубоко вздохнул, снял кепку, почесал в затылке и снова нахлобучил ее, низко надвинув козырек на глаза. Эрик подался ему навстречу.

Майк задумчиво изучал лицо брата.

— Я был уверен, что это случится, с той самой минуты, когда она вернулась в наш город. Я знал ваши школьные дела и знал, что они возобновятся.

— Ты знал? — На лице Эрика отразилось удивление. — Ни черта ты не знал и знать не мог.

— Чему ты так удивляешься? Помнишь, вы взяли тогда мою машину. А у меня с Барб тоже что-то наклевывалось, и мы без труда догадались, что с вами случилось.

— Черт! Везет же людям. Вы даже не знаете, как вам повезло. Когда я смотрю на тебя и на Барб, на вашу семью, как у вас все складывается, то часто думаю, почему в свое время не уцепился за Мэгги. Может, и мне бы перепало такое же счастье.

— Не обольщайся, это не только удача. Это тяжелый труд и постоянные уступки друг другу, постоянное преодоление самих себя.

— Да, я знаю, — кивнул Эрик не очень уверенно.

— А как насчет Нэнси?

Эрик покачал головой.

— Полный туман.

— Это как?

— В самый неподходящий момент она возвращается домой и заявляет, что может стоит подумать, не завести ли ребеночка. Может, это будет и не так уж плохо. Я решил проверить и трахнул ее, не дав времени предохраниться от беременности. С тех пор мы не разговариваем.

— Ты хочешь сказать, что изнасиловал ее?

— Да, можно сказать и так.

Майк взглянул на брата из-под низко сдвинутого козырька и покачал головой.

— Плохо дело, парень.

— Да.

— О чем ты только думал?

— Не знаю. Я чувствовал себя виноватым перед ней за измену с Мэгги и, к тому же был зол и напуган, что после всех этих бесконечных отговорок она вдруг заговорила о ребенке.

— Можно тебя спросить?

Эрик выжидательно поднял брови.

— Ты любишь ее?

Эрик вздохнул. Майк не торопил.

В яме под пикапом забулькало масло и перестало течь в канистру. Его запах, смешанный с дымом горящих поленьев тополя, наполнил помещение гаража.

— Иногда у меня просыпается к ней чувство, но это скорее желание того, что могло бы быть, но не случилось. Встретив ее впервые, я испытал к ней чисто физическое влечение. Она мне казалась самой красивой женщиной на Земле. Узнав ее поближе, я понял, какая она способная и честолюбивая, и воображал, что со временем она добьется большого успеха. Тогда все это было не менее важно, чем ее прекрасная внешность. И знаешь, в чем ирония судьбы?

— Ну?

— Все то, что меня тогда привлекало, теперь отвращает от нее. Для Нэнси деловые успехи значат намного больше, чем семейная жизнь. Черт! Между нами не осталось ничего общего. Ничего. Когда-то нам нравилась одна и та же музыка. Теперь же она напяливает наушники и слушает записи по аутотренингу. В начале замужества мы вместе сдавали белье и одежду в прачечную, теперь же она сдает свои тряпки в ночную сухую чистку в отелях, в которых останавливается. Даже в еде у нас разные вкусы. Она ест «пищу для здоровья» и фырчит на меня за приверженность к пирогам. У нас нет общего счета в банке, мы лечимся у разных врачей и даже моемся разными кусками мыла! Она ненавидит мой снегоход, мой пикап, наш дом — о, Боже! Майк, а я ведь думал, что люди женятся, чтобы вместе взрослеть и стареть.

Майк сел и обхватил колени руками.

— Если ты ее не любишь, нельзя было уговаривать ее заводить ребенка и уж тем более набрасываться на нее без презерватива.

— Знаю, — сокрушенно кивнул Эрик. — О-о черт! — Он уставился на печку. — Как трудно разлюбить человека. Как больно.

Майк поднялся, подошел к брату и обнял его за плечи.

— Да-а...

Они слушали потрескивание дров в топке и чувствовали, как распространяется от нее тепло, смешанное с запахом раскаленного железа и машинного масла. Много лет назад они спали в детской комнате на железной кровати. Им вместе доставались похвалы и ругань родителей, а иногда — в темноте, когда обоим не спалось — они поверяли друг другу свои сокровенные мечты. И вот теперь снова возникло то же чувство доверительной близости и открытости друг с другом, как тогда, в их ранней юности.

— И что же ты собираешься теперь делать?

— Я хочу жениться на Мэгги, но она утверждает, что во мне говорят железы внутренней секреции, а не рассудок.

Майк засмеялся.

— Да она и сама пока не готова к повторному замужеству. Хочет заняться бизнесом, и у меня нет никаких оснований осуждать ее за это. А ведь она, черт возьми, не заполучила еще ни одного клиента, вложив в этот дом такие деньжищи. Понятно, что она ждет не дождется, когда они начнут окупаться.

— Значит, ты пришел спросить меня, как тебе поступить с Нэнси. Но я не знаю правильного ответа. Тебе очень трудно потянуть с ней еще немного?

— Да, это так по-свински бессовестно. На этой неделе я еле сдерживался, чтобы не объясниться с ней и окончательно разойтись. Но я обещал Мэгги, что потерплю какое-то время.

Подумав немного, Майк сжал плечи брата и сказал:

— Я знаю, что тебе надо сделать. — И, развернув Эрика к грузовичку, добавил: — Давай заправим горючим снегоход и прокатимся. Тебе надо прочистить мозги.

Они были уроженцами Севера, где зима длится не менее полугода. С раннего детства они научились ценить и любить голубизну слепящего на солнце снега, суровую красоту подернутых инеем голых ветвей деревьев, розоватые тени от красных амбаров, затерянных в белом ландшафте.

Они ехали в южном направлении в сторону Ньюпорт Стейт Парк, вдоль береговой линии залива Роули, туда, откуда гавань виделась как громадный снежный лабиринт, а пляж казался снежным перевалом. Водовороты подо льдом замерзшего озера намыли огромные окна чистого льда, который нарастал тяжелыми выпуклостями и в конце концов проваливался в воду под собственной тяжестью, трескаясь на пластины льдин, плавающих в образовавшихся промоинах. Промоины, в которых собирались златоглазки, крохали и американские гоголи, достигали огромных размеров. От столкновения льдин над заливом стоял легкий звон. Держась ближе к краям промоин, плавали белокрылые турпаны, ныряя в поисках еды под воду. Откуда-то издали доносился фальшивенький йодль «О-оуаоуа-уа-уа». С воды взлетела стая птиц с длинными и тонкими хвостами, которые тащились за ними, как гигантские жала насекомых, — летние жительницы Заполярного круга на отдыхе в Дор-Каунти. Они проехали сумак и кроваво-красную свидину, чьи алые ягоды казались россыпью драгоценностей на снегу, и двинулись дальше, под своды цикуты и сосновых веток, в рощицу желтых берез, усыпанных сережками, где чечетки закатили себе настоящий пир. Они поехали по оленьему следу — изысканной цепи отпечатков — к стойбищу оленей и наткнулись на место, где животных кто-то вспугнул, и они опрометью бросились вдоль крутой дюны, высоко выбрасывая копыта и выбивая на бегу фонтаны белого снега, ложащегося кружевными салфетками на нетронутую снежную гладь.

Они вспугнули стайку голубых соек, которые тут же обругали их пронзительными и неприятными голосами, а древесный дятел долго сопровождал их от одного поворота к другому. А потом они обнаружили место ночевки оленьего стада и ручей, из которого недавно пили норка, мышка и белочка.

Они проехали на затянутый льдом водоем неподалеку от озера Мад, где плотина бобра напоминала неопрятную, встрепанную голову с лихо нахлобученной белой шапкой снега.

Оставив позади лес, они надолго остановились на отвесном берегу над островом Кан, любуясь широким горизонтом, который за плоской далью снега казался тонкой и ровной линией, разорванной башнею далекого маяка. Где-то поблизости под шуршанье скользящего льда занудил свою немелодичную ноту поползень. Дятел долбил сухую березу. Далеко, на южном конце Дор-Каунти лихорадочный темп зимнего порта отмечал начало напряженного делового сезона, но это там, далеко, — здесь же царила тишина. И Эрик вдруг почувствовал, как сокровенная сущность зимы проникла в его душу.

— Я подожду, — спокойно решил он.

— Мне тоже кажется, что надо подождать.

— Мэгги тоже пока не знает, чего же ей хочется.

— Но если ты начнешь с ней все сначала, тебе надо немедленно порвать с Нэнси.

— Я так и сделаю. Обещаю тебе.

— Принято. Тогда едем домой.

Январь набирал силу. Эрик ничего не говорил Нэнси и выдерживал свое обещание не звонить Мэгги, хотя скучал по ней порой до холода в животе. В начале февраля они с Майком поехали на спортивные состязания в Чикаго, где арендовали выставочный стенд, распространяли спортивную литературу, намечали перспективных заказчиков и заключали контракты на следующий рыболовный сезон. Это были долгие и утомительные дни, когда им приходилось так много беседовать с людьми, что першило в горле, выстаивать на ногах до ломоты в суставах, питаться хот-догами из буфета выставочного зала и спать в убогих комнатенках второразрядных гостиниц.

Когда Эрик вернулся в Рыбачью бухту, дом был пуст. Записка от Нэнси сообщала о ее распорядке на неделю. Для связи с внешним миром оставался только телефон. Десятки раз он перебарывал искушение подойти к аппарату, снять трубку и набрать номер Мэгги. Просто для того, чтобы рассказать ей о снеге, о заключенных им контрактах, о своих планах на неделю — о всех тех вещах, которые мужчина обсуждает со своей женой. С трудом, но ему удавалось сдерживаться.

Однажды, отправившись в город за почтой, он увидел Веру Пиерсон. День был ветреный, и та спешила, наклонив голову и прикрывая рот шарфом. Заметив, что кто-то направляется к ней с другой стороны улицы, она быстро взглянула на него и замедлила шаг. Но потом ее лицо замкнулось, она заторопилась и прошла мимо, словно они не были знакомы друг с другом.

На третьей неделе февраля они с Майком посетили водно-спортивное и туристическое шоу в Миннеаполисе. На третий день к стенду подошла очень похожая на Мэгги женщина. Правда, она казалась повыше Мэгги и волосы незнакомки были посветлее, но все же сходство было настолько разительным, что Эрик почувствовал сексуальное возбуждение. Застегнув пуговицу на пальто, он направился к посетительнице.

— Здравствуйте, что вас интересует? Я готов ответить на все ваши вопросы.

— Ничего особенного. Но я бы взяла вашу брошюру для мужа.

— Конечно-конечно. Мы — чартерная фирма Сиверсонов, предлагаем две лодки на Гиллз-Рок в северном Дор-Каунти штата Висконсин.

— Дор-Каунти? Я что-то слышала об этом месте.

— Это к северу от Грин-Бей, на полуострове.

Беседа длилась довольно долго, наконец она вежливо поблагодарила Эрика и попрощалась. Но был момент, когда их взгляды встретились, и, несмотря на то, что они не были знакомы, в них отразилось понимание: не теперь, в другом месте и при других обстоятельствах они бы говорили не о ловле лосося.

Отойдя от стенда, женщина обернулась и улыбнулась ему с тем же выражением карих глаз, как у Мэгги... и та же ямочка на подбородке — сходство преследовало его остаток дня и не давало покоя.

На следующую ночь, выйдя из-под душа и включив телевизор, Эрик присел на край кровати, с мокрыми волосами и полотенцем, туго обмотанным вокруг бедер. Он снял часы с ночной тумбочки — десять тридцать две, — положил их на место и посмотрел на бежевый телефонный аппарат. Интересно, есть ли в Америке хоть одна гостиница, где закупили бы аппараты другого цвета? Он снял трубку и прочитал инструкцию о междугородных звонках. Набрал номер, но передумал и раздраженно бросил трубку на место.

Хорошо зная Эрика, Мэгги догадывалась, что даже такой, по существу, невинный поступок вызовет у него муки совести.

В конце концов, он не выдержал и позвонил. Набрал номер и ждал, чувствуя, как мышцы живота стянулись в тугой узел, словно у боксера на ринге.

Мэгги сняла трубку после третьего гудка.

— Алло?

— Привет.

Молчание. Может, сейчас и ее сердце заходится так же, как мое? И горло перехватило тугой петлей?

— Можешь мне не верить, — сказала она спокойно, — но я знала, что это звонишь ты.

— Почему?

— Сейчас десять тридцать. Я не знаю никого, кто еще мог бы звонить мне так поздно.

— Я поднял тебя с постели?

— Нет. Я разбирала счета по уплате налогов.

— А-а. Может, я тебе мешаю?

— Нет, это все не срочно. Я уже долго вожусь с ними, давно пора отдохнуть от бумаг.

Снова повисло молчание. Потом он спросил:

— Ты сейчас на кухне?

— Да.

Он представил ее себе там, где они сначала поцеловались, а потом любили прямо на полу.

Снова возникло неловкое молчание, из которого, казалось, не было выхода.

— Как у тебя дела? — спросила Мэгги.

— Путанно.

— У меня тоже.

— Я не хотел тебе звонить.

— Я почти надеялась, что тебе это удастся.

— Но сегодня я встретил женщину, удивительно похожую на тебя.

— Может, я ее знаю?

— Нет, вряд ли. Я сейчас в Миннеаполисе, в отеле «Рэдиссон». Мы с Майком... мы работаем на спортивном шоу. Женщина подошла к нашему стенду. Она оказалась поразительно похожей на тебя — твои глаза, подбородок... Не знаю...

Эрик прикрыл глаза и прижал пальцем переносицу.

— Поразительно, как мы ищем в других то, что напоминает нам друг друга.

— И ты тоже?

— Конечно. А потом ругаю себя за это.

— Я тоже. Эта женщина... когда она подошла, произошло что-то странное. Мы разговаривали с ней не более трех минут, но я чувствовал... Я не знаю, как это сказать... почти угрозу, будто я делаю что-то постыдное. Я не понимаю, почему говорю тебе это, Мэгги. Именно тебе-то я и не должен был рассказывать...

— Нет, продолжай.

— Это было наваждение. Я взглянул на нее и почувствовал... о черт, я не нахожу другого слова — похоть. Да, похоть. И, понимаешь, если бы не ты и наш роман, то я попробовал бы приударить за ней и посмотрел бы, куда это приведет. Мэгги, я не из тех людей, кто увивается за бабами, и случившееся напугало меня. Знаю, что ты читала про климактерический период у мужчин, это когда «бес в ребро», и парни, которые многие годы были примерными мужьями, вдруг начинают увиваться за молоденькими девочками, которые годятся им в дочери, и заводят романы на одну ночь с абсолютно чужими женщинами.

— Эрик, скажи... Мог бы ты сделать такое признание своей жене, Нэнси? Мог бы рассказать ей об этой женщине?

— Боже упаси! Нет.

— Это важно, правда? Ты можешь поделиться этим со мной, но не с Нэнси.

— Да, ты права.

— Ну раз уж мы разоткровенничались о своих опасениях, я тоже кое-что скажу: я чувствую себя сексуально озабоченной вдовушкой, набросившейся на тебя.

— Брось, Мэгги, — мягко сказал он.

— И что теперь? — потребовала она, сокрушенно припоминая сцену на кухонном полу.

— Не терзай себя.

— Не могу. Я тоже неопытна в таких делах.

— Мэгги, послушай меня, знаешь, почему я сегодня позвонил тебе?

— Чтобы рассказать об этой встреченной тобой бабе.

— И поэтому тоже. Но главное — потому что нас разделяет три сотни миль, и я не могу до тебя добраться. Я истосковался по тебе.

— Я тоже скучаю.

— К следующей пятнице будет четыре недели...

— Я знаю.

Она замолчала, и он вздохнул, вслушиваясь в неясное жужжание телефонной линии, потом окликнул ее:

— Мэгги?

— Да, я слушаю.

— О чем ты думаешь?

Она ответила вопросом на вопрос:

— Ты рассказал Нэнси о нас с тобой?

— Нет, но я рассказал об этом Майку. Мне надо было с кем-то поделиться. Прости, если считаешь, что я не должен был этого делать.

— Нет, все правильно. Если бы у меня была сестра, я тоже, наверное, поделилась бы с ней своей болью.

— Спасибо за понимание.

И снова пауза, в течение которой они прислушивались к дыханию друг друга и размышляли о том, что же ждет их впереди. Потом она сказала:

— Нам пора пожелать друг другу спокойной ночи.

— Подожди, Мэгги, — заторопился он. — О Боже! Мэгги, это же сущий ад. Я не могу, мне надо тебя увидеть.

— А что будет потом? Эрик, к чему все это? Снова постель? Полный крах твоей семейной жизни? Я не готова ко всем неприятным последствиям, да и ты, как мне кажется, тоже.

Он хотел возразить, просить, обещать... Но, что обещать? Что он может ей обещать?

— Я... мне, правда, пора идти... — настаивала Мэгги.

Ему показалось, что голос ее дрожит.

— Спокойной ночи, Эрик, — тихо сказала она.

— Спокойной ночи.

Секунд пятнадцать они не могли отключиться.

— Вешай трубку, — прошептала Мэгги.

— Не могу.

Мэгги заплакала, он это почувствовал, хотя она старалась, чтобы он об этом не догадался. Но ее слова звучали сдавленно, а голос дрожал. Сидя на постели и низко склонившись, он сам еле сдерживал набегающие слезы.

— Мэгги, я так люблю тебя, что это становится больно. Сейчас я как побитая собака, и, знаешь, я совсем не уверен, что выдержу еще день без тебя.

— Спокойной ночи, милый, — прошептала она и сделала то, что он так и не сумел, — повесила трубку.

Следующий день прошел в полной уверенности, что он никогда не увидит ее снова. Слова расставания были печальными, но окончательными. Она полнокровно и счастливо жила со своим мужем. У нее есть дочь, ее дело, цель жизни. И в финансовом отношении все в порядке. Зачем он ей? Да еще в таком городке, как Рыбачья бухта, где каждый знает все про другого... она абсолютно права, не желая впутываться в отношения, которые вызовут косые взгляды в любом случае, останутся они любовниками, или он уйдет из-за нее от Нэнси. Она уже страдает от осуждения дочери и собственной матери. Нет, так не пойдет. Роман надо кончать.

Он был очень несчастен. Бесцельно бродил, не находя себе места, с ощущением, будто кто-то напихал в его грудную клетку всякого тряпья и мусора, и он уже никогда не сможет вздохнуть полной грудью. Эрик жалел о том, что позвонил. Услышав ее голос, он почувствовал себя только хуже. А самым горьким было то, что и она провела эти недели страдая и мучаясь, как и он. И он не видел выхода из положения, в котором они оказались.

Вечером он завалился в постель. Но ему не спалось. Он лежал с открытыми глазами и прислушивался к шуму машин на Седьмой улице. Он думал о Нэнси и о настойчивой просьбе Мэгги решать судьбу своей семейной жизни, исходя из отношений с женой, а не из романа между ними. Но он не мог этого сделать. Свое будущее он представлял теперь только с Мэгги. Гостиничный матрас и подушка были жесткими, словно их набили галькой. Жаль, что он не курит. Наверно, было бы неплохо слегка одурманить себя никотином, вбирая его медленным вдохом, и послать все к чертям собачьим.

Его ручные часы с подсветкой показали одиннадцать двадцать семь.

Что там пишут в статьях о человеке в состоянии стресса? В подобных ситуациях людям моего возраста грозит сердечный приступ? Они раздражительны, нерешительны, несчастны, страдают от бессонницы и теряют аппетит? Они сексуально озабочены?

Зазвонил телефон. В темноте Эрик рванулся к нему так стремительно, что ободрал кожу пальцев о крышку тумбочки. Он облокотился на подушку и нащупал трубку.

— Алло?

Ее голос звучал тихо и чуть смущенно, но она сразу же перешла к делу:

— В понедельник вечером я хочу пригласить тебя на обед.

Сердце его забилось так сильно, что он откинулся на подушки, — кровь ударила в голову, заныли лопатки, кончики пальцев покалывало, будто иголками.

— Мэгги, Господи!.. Мэгги, ты и в самом деле хочешь, чтобы я пришел?

— Очень хочу.

Так что же все-таки с ним будет — любовная связь или новая семья? Неподходящее время ты выбрал для таких вопросов. Сейчас мне достаточно снова ее увидеть.

— Как ты узнала мой телефон?

— Ты же мне сказал, что остановился в отеле «Рэдиссон» штата Миннеаполис. Здесь их четыре. В конце концов, я нашла нужный.

— Мэгги...

— В шесть вечера, в понедельник, — прошептала она.

— Я принесу «Чардонни», — ответил Эрик.

Повесив трубку, он почувствовал себя так, будто выбрался из болотной трясины, ступил на твердую почву и понял, что вернулся к жизни.

В шесть вечера в понедельник он подъехал к боковой дорожке у дома Мэгги, та вышла на веранду и крикнула:

— Поставь грузовик в гараж.

Он так и сделал. Даже запер двери, прежде чем направиться к дому. Он подавил желание побежать и прошел по дорожке обычным шагом, медленно поднялся по ступенькам веранды и сжал кулаки, борясь с искушением обнять стоящую перед ним, дрожащую, со скрещенными на груди руками женщину. Ее темный силуэт в дверном проеме ярко освещенной кухни казался охваченным лучистым ореолом, и от этого она походила на небесное создание.

Они стояли друг перед другом на морозном февральском воздухе, выдыхая легкие облачка пара. Наконец он спохватился и сказал:

— Привет.

Мэгги прикусила губу и смущенно хмыкнула:

— Привет. Заходи.

Он прошел за нею внутрь дома и нерешительно остановился на коврике у порога. На ее открытой шее виднелась нитка жемчуга, тонувшая в глубоком вырезе шелкового розового платья — воздушного, живущего, казалось, своей собственной переливчатой жизнью. И когда она обернулась ему навстречу, то все вместе — жемчуг, и шелк, вся она показались ему дрожащим в воздухе миражом. Они оба таинственным образом поняли, что эта встреча станет антиподом предыдущей.

Все шло по обычному в таких случаях сценарию. Она с благодарностью приняла его подарок.

— «Чардонни»... как мило, — сказала она, рассматривая наклейку.

— Причем охлажденный, — поддержал Эрик, снимая куртку.

— У меня есть чудесные рюмки.

— Вот и прекрасно.

Она поставила вино в холодильник, и Эрик взглянул на ее ноги. Туфли на высоких каблуках, того же цвета, что и платье, поблескивали лаком в ярко освещенной кухне. Закрыв дверцу холодильника, она обернулась, но не подошла, выдерживая дистанцию.

— Ты очень элегантна, — сказал Эрик.

— Ты тоже, — ответила она.

Готовясь к встрече, Эрик выбрал дымчато-голубой костюм, бледно-персиковую рубашку и полосатый галстук, сочетающий оба эти цвета. Она оценила его наряд и снова посмотрела в глаза. Каждый из них инстинктивно постарался пленить другого своим внешним видом.

— Мы принарядились. — Она печально улыбнулась.

Эрик хмыкнул.

— Да, действительно.

— Я решила зажечь свечи, чтобы было уютней, — сказала она, проводя его в огромную гостиную, освещенную шестью свечами и пахнущую розами. Громадный стол, за которым уместилась бы дюжина едоков, был сервирован на двоих — так, чтобы можно было смотреть друг на друга.

— Ты закончила оформление комнаты. Красиво.

Эрик огляделся: обои цвета слоновой кости, гирлянды на окнах, фарфор в стеклянном шкафу-горке, полированный стол вишневого дерева.

— Спасибо. Садись сюда. Тебе нравится лосось или ты только ловишь его?

Он довольно засмеялся и, заняв указанное место, принял игру в ресторанный обед.

— С удовольствием его отведаю.

— Я, наверное, должна спросить, когда подать вино — прямо сейчас или попозже?

— Прямо сейчас, но позволь я его принесу, Мэгги.

Он уже было поднялся, но она остановила его, придержав за плечо.

— Нет, лучше я сама.

Он наблюдал, как она вышла из комнаты и вернулась в мерцании свечей, в переливах шелка и жемчуга, дрожащими отсветами ложащихся на ее фигуру. Она наполнила бокалы и села на свое место напротив Эрика, между оплетенным в белое сифоном и хрустальной вазочкой с букетом душистых коралловых роз. Канделябры освещали сервированную часть стола, будто остальной огромной поверхности вовсе не существовало.

— Расскажи мне о Миннеаполисе, — попросила Мэгги.

Попивая вино и изучая друг друга в свете свечей, он рассказывал, а она слушала. Потом она подала салат и французский хлеб с хрустящей корочкой, которая начинала крошиться, стоило только отломить кусочек. Эрик зачарованно смотрел, как Мэгги, облизав палец, собрала парочку мелких крошек со стола и слизнула их.

— Когда ты собираешься открыть свою гостиницу?

Она ответила, следя глазами, как он наполняет бокалы, мажет маслом еще один кусок хлеба, с аппетитом откусывает и вытирает рот цветастой столовой салфеткой.

Чуть позже она подала ему лосося с соусом из яблочного сидра, жареный картофель с сыром и спаржу, украшенную алыми розами, которые как-то умудрилась вырезать из куска мяса.

— Неужели ты сама все это приготовила? — спросил он в изумлении.

— Мм-мммм.

— Это можно есть или поместить в рамку?

— Как хочешь.

Он ел, смакуя каждый кусок, ценя угощение как первый, но многообещающий дар — это обещали ее глаза, которые в таинственном свете свечей он мог изучать до полного сердечного удовлетворения.

А потом, позже, когда тарелки были убраны и вино допито до дна, она появилась из кухни, неся тяжелый, величиной со шляпу, шоколадный пирог на подносе «Фостория» с плавающей в центре свечкой, как бы продлевающей стеклянную ножку основания подноса.

— Та-даа, — попыталась изобразить подобие туша Мэгги.

Он обернулся и залился смехом, откинувшись на спинку стула и наблюдая, как она устанавливает перед ним свое коронное блюдо.

— Если сможешь его съесть, получишь в награду еще один такого же размера.

Когда Мэгги наклонилась, сервируя стол к чаю и смеясь вместе с ним над тортом невероятного размера, его рука обвилась вокруг ее бедер.

— Это чудовище, но он мне нравится.

— Сможешь его съесть?

Продолжая улыбаться и глядя ей в глаза, он ответил:

— Если я это сделаю, то потребую награды.

Его руках обхватила ее покрепче, и улыбки исчезли.

— Мэгги, — прошептал он и притянул к себе так близко, что ее колени уперлись в сиденье стула. — Этот месяц стоил мне года.

Он уткнулся лицом в ее грудь. В ее карих глазах заплясали отсветы свечей, и она положила ладонь на его голову.

— Наверное, ты готовила этот стол несколько дней, — добавил он приглушенно, не отрывая лица от груди Мэгги.

Она лишь улыбнулась в ответ и склонилась к его волосам, пахнущим кокосовым орехом.

— Я соскучился по тебе, я хочу тебя, — сказал Эрик, — больше, чем торт.

Она подняла его лицо, и, удерживая в ладонях, прошептала:

— Дни без тебя кажутся мне пустыми и бессмысленными.

Наклонившись, она поцеловала его так, как мечтала в безысходно долгие одинокие дни — в поднятое навстречу ее губам лицо. Оторвавшись от его рта, она нежно провела подушечками пальцев по щеке, чувствуя, как под ними растворяется напряженность отчаянья, накопившаяся за четыре недели разлуки.

— Какой самообман, как глупо было думать, что мы сможем подавить свое чувство, боясь осложнить будущую жизнь,

В «Бельведере» ее розовый наряд соскользнул на пол рядом с его парадным костюмом. Они расторгли обет воздержания и отпраздновали конец добровольной пытки. А много позже, лежа обнявшись, они делились своими переживаниями в разлуке, изумляясь той безысходности бытия, когда чувствуешь себя разодранным надвое, и радуясь возвращению полноты и цельности жизни сейчас, когда они вновь обрели друг друга.

— Тоскуя по тебе, я читала стихи, — призналась Мэгги.

— А я ездил на снегоходе, пытаясь не думать о тебе.

— Однажды в городе мне показалось, что ты идешь впереди меня, и я побежала, чтобы тебя догнать. Но это оказался незнакомый человек, и с досады я чуть не разрыдалась прямо на улице.

— Я думал о тебе во всех гостиницах, не мог заснуть и мечтал, чтобы ты оказалась рядом. О Боже, как мне тебя хотелось! — Эрик тронул ее подбородок. — А когда я сегодня вошел в твой дом, и ты встретила меня в своем роскошном розовом наряде, я ощутил... Я понял, что, наверное, чувствуют моряки, возвращаясь домой после долгой разлуки. И кроме как быть здесь, рядом с тобою, и снова смотреть на тебя, мне ничего не надо.

— Я тоже это чувствовала. Как будто ты унес с собой часть меня, самую главную, ту, которая находится здесь. — И она положила руку на сердце. — А когда ты вернулся, этот кусочек встал на свое место, и я вновь ожила.

— Я люблю тебя, Мэгги. Ты именно та женщина, которая должна была стать моей женой.

— А если я отвечу, что не против?

— Тогда я скажу ей все и покончу с этим раз и навсегда. Идет?

— Странно, но я так люблю тебя, что мне кажется, будто этот выбор делается не мной и не тобой.

Эрик с удивлением посмотрел на нее.

— Так ты не против, Мэгги?

— Я «за», Эрик. Я люблю тебя... люблю... люблю! — И каждое «люблю» сопровождалось поцелуями в ключицу, в щеку, в лоб... — Я люблю тебя и, как только ты разведешься, стану твоей женой.

Они снова крепко обнялись и он перекатился на спину, положив ее на себя. Постепенно их охватила задумчивость. Они тихо лежали рядом и смотрели в глаза друг другу. Он нежно поднес ее руку к губам и поцеловал ладонь.

— Я подумал... что вот так и состарюсь рядом с тобой, — тихо сказал Эрик.

— Мне нравится эта мысль.

И он искренне верили, что все так и будет.

Глава 14

В пятницу в четверть седьмого вечера Нэнси подъехала к дому. Темнело. Из кухонного окна Эрик увидел, как фары ее машины осветили двор и уперлись в гараж, старомодный и неудобный, который она ненавидела. Завести в него машину было не так-то просто. И хотя опустить дверцу гаража было намного легче, чем поднять, Эрик все же вышел помочь Нэнси запарковать машину и все закрыть.

Холод проник ему в рукава и заставил поежиться, пока он стоял и наблюдал, как жена достает чемодан. У нее потрясающие ноги. Она всегда покупала очень дорогие чулки, на этот раз под цвет костюма — голубовато-зеленые. Было время, когда один только вид ее ног возбуждал его, а теперь он смотрел на них, сожалея о прошлой страсти, упрямо отстаивая в душе свой дом и этот неудобный гараж, который она так ненавидела. Возможно, уступи он ей в чем-то, она бы тоже пошла ему навстречу, и они не докатились бы до такой степени отчуждения.

Наконец она выбралась из машины и заметила Эрика.

Нэнси застыла в ледяном молчании, которое, как дальний дымок от ружья, предвосхищало звук выстрела. С момента его сексуального подвига с Мэгги холодное отчуждение с женой стало привычным явлением.

Наконец Нэнси шевельнулась.

— Что тебе надо?

— Я занесу вещи в дом, — сказал Эрик, входя в гараж и поднимая чемодан. Нэнси взяла с заднего сиденья портфель, повесила на плечо сумку с одеждой и резко захлопнула дверцу машины.

— Как прошла неделя? — спросил он.

— Неплохо.

— Как доехала?

— Хорошо.

С того вечера все их разговоры стали пустыми и отрывистыми. К дому они подошли, не проронив больше ни слова.

Переступив порог, Нэнси поставила на пол портфель и потянулась к дорожной сумке.

— Давай я отнесу, — предложил Эрик.

— Я сама, — остановила его Нэнси и потащила вещи наверх.

Оставшись один, Эрик ощутил, насколько он взвинчен и уязвим. Разойтись! Решение, конечно, правильное, но предстоящий вечер не сулил ему ничего хорошего.

Нэнси вернулась — в юбке из шерсти чирока, в белой блузке с длинными руками и с алой розой, приколотой на уровне ключицы. Она пересекла комнату, избегая его взгляда. Он стоял, опираясь на раковину, и наблюдал, как она приоткрыла крышку кастрюли с кипящим супом из красного перца, нашла половник, достала ложки и тарелки и стала разливать суп.

— Мне не надо, — предупредил он ее.

Она взглянула на него холодным и отсутствующим взглядом, который продолжала совершенствовать с той злополучной ночи, когда он так грубо овладел ею.

— Я уже поел. — Это была неправда, но та пустота в желудке, которую он чувствовал, не могла быть заполнена едой.

— Так что же случилось? — спросила Нэнси.

— Сначала поешь, а потом поговорим.

Стоя у мойки, он смотрел сквозь кухонное окно на грязный снег, растворяющийся в сумерках зимнего вечера. Нервное напряжение до холода в животе и бледности на щеках угнетало его, как тяжелое ярмо. То, что он собирался сделать, давило его своей тяжестью.

Огромная часть его жизни прошла рядом с этой женщиной.

Он посмотрел ей в лицо.

— Нэнси, лучше сядь, нам надо поговорить.

— «Лучше сядь», «сначала поешь», — взъелась она на него. — Что еще прикажешь сделать? Говори, чтобы я смогла выполнить твои желания.

Эрик прошел в комнату и отодвинул от стола два стула.

— Пожалуйста, иди сюда и садись, — сказал он.

Когда она уселась, приняв напряженно-выжидательную позу, Эрик сел напротив и, положив ладони на стол, какое-то время изучал деревянные фрукты, которые так его раздражали.

— Для того, что я хочу тебе сказать, нет подходящего момента ни до еды, ни после, как бы ты ни огрызалась... А-а, черт. — Он сцепил пальцы, поднял глаза и, встретив ее взгляд, спокойно закончил: — Нэнси, я хочу развестись.

Она побледнела, широко открыв глаза, и злобно выкрикнула:

— Кто она?

— Я знал, что ты спросишь об этом.

— Кто? — взвизгнула Нэнси, ударяя кулаком по столу. — Только не вздумай сказать, что никого нет, потому что в течение этой недели я дважды звонила домой в одиннадцать вечера и не заставала тебя. Ты был у нее. Кто она?

— Это наше личное дело, оно касается меня и тебя, и больше никого.

— Можешь не говорить: я знаю! Это твоя школьная подружка, правда? — Нэнси с вызовом тряхнула головой. — Она?

Он вздохнул и машинально ущипнул себя за переносицу.

— Она, я знаю. Миллионерша-вдова. Ты ее уже оттрахал, Эрик?

Он медленно перевел взгляд на жену.

— Побойся Бога, Нэнси!..

— Трахаетесь! Ты трахал ее еще в школе, трахаешь и теперь! Я знала, что так будет, как только она объявилась у нас в городе. Ей потребовалось постоять не более пяти минут на ступеньках церкви, чтобы вздыбить твои штаны. И нечего говорить мне про наше личное дело, которое никого не касается! Где ты был в среду в одиннадцать ночи? — И она снова грохнула кулаком по столу. — Где?

Эрик сдержался.

— А прошлую ночь?

Он не хотел отвечать той же монетой, это бы только сильнее разожгло ее гнев.

— Сукин ты сын, — вскрикнула Нэнси и, перегнувшись через стол, отвесила ему пощечину. Злую и тяжелую. Настолько тяжелую, что он чуть было не упал со стула. — Черт бы тебя побрал!

Она обогнула стол и размахнулась для второго удара, но Эрик перехватил ее руку, и она лишь ногтями проехалась по его щеке.

— Прекрати, Нэнси!

— Ты трахаешь ее, трахаешь! Признавайся!

Он держал ее руки, но она вырывалась, билась об стол, отчего расплескался суп, а деревянные персики скатились на пол. Поцарапанная щека начала кровоточить.

— Прекрати, говорю тебе! Прекрати сейчас же. — Он все еще сидел и удерживал ее руки.

— Ты ночуешь у нее, я знаю! — плача кричала Нэнси. — И не только последнюю неделю, но и раньше. Я и раньше звонила и не заставала тебя!

— Нэнси, прекрати кричать!

Капля крови капнула на рубашку.

Крепко обхватив ее руками, Эрик ждал, когда к ней вернется самообладание. Заливаясь слезами, она опустилась на свой стул и уставилась на него. Эрик поднялся, принес кухонную тряпку и стал вытирать пролитый суп. Ее взгляд следовал за ним от стола к мойке и обратно. А когда он, наконец, снова сел напротив, она сказала:

— Я этого не заслужила. Я была тебе верной женой.

— Это не вопрос верности или неверности. Просто мы не те люди, которые могут вместе взрослеть и стариться.

— В какой газетенке ты вычитал эту пошлость?

— Посмотри сама. — Он прижал сложенный носовой платок к щеке, взглянул на впитавшуюся в него кровь и продолжил: — Что общего осталось между нами? Пять дней в неделю мы вообще не видим друг друга, а остальные два — это два дня несчастья.

— Они не были такими, пока не появилась эта баба.

— Оставь ее в покое. Все началось задолго до ее приезда в Рыбачью бухту. И ты знаешь об этом.

— Ты врешь!

— Нет, не вру. Мы стали чужими уже много лет назад.

И вдруг, к своему удивлению, он заметил, что ее злость превратилась в страх.

— Ты о моей работе? Я же сказала, что попрошу вдвое сократить свой объем.

— Ты, правда, этого хочешь, не врешь?

— Конечно, хочу.

Она не хотела. И он не обольщался на этот счет.

— Но разве ты станешь от этого счастливей? Не думаю. Ты счастлива, делая то, что делаешь, даже я наконец понял это.

Она посерьезнела и наклонилась к нему.

— Тогда почему же ты не хочешь позволить мне это?

Эрик тяжело вздохнул, чувствуя, что они начинают ходить по кругу.

— Зачем ты вообще выходила за меня замуж? Что тебе это дало?

— Это ты считаешь наше супружество ошибкой, я же думаю, что за него еще стоит побороться.

— Опомнись, Нэнси. Открой глаза и взгляни на вещи прямо. С того момента, как ты стала путешествовать, наша семейная жизнь начала рушиться. Мы храним нажитое в одном доме, спим в одной спальне — и это все, что у нас есть общего. Скажи, что еще? Общие друзья? Да, у меня они есть, но не у нас. Не сразу, но я понял, что мы не можем ни с кем подружиться, потому что это требует усилий и времени, которого тебе всегда не хватает. Мы не приглашали гостей, потому что ты слишком устаешь и субботние вечера для тебя — это единственный день отдыха за всю неделю. Мы не ходим в церковь по воскресеньям, потому что это твой единственный свободный день. Мы не заходим попить пивка к соседям — ты считаешь это дурным тоном. Мы не завели детей, не участвуем в лотереях, не посещаем детские праздники и игры в Лиге Малышей. А мне именно этого хотелось, Нэнси.

— Но тогда почему ты... — начала Нэнси и замолчала.

— Почему, что?

Ответ они знали оба.

— Но у нас есть друзья в Чикаго.

— Да, это правда, в начале семейной жизни у нас были друзья. Но не потом, когда ты стала работать в торговле.

— Но у меня не осталось времени ни на что другое.

— Это я и пытаюсь сказать. В твоем желании работать нет ничего постыдного, как нет ничего постыдного и в том, чего хочу я. Просто наши желания не совпадают и мешают нам обоим. А как мы проводим время? Ты — работаешь, я — а, черт, ты всегда считала мои занятия слишком низменными для себя. Поездки на снегоходе портят прическу. Рыбалка? — не тот уровень для отчета в «Орлэйне». А прогулки по лесу ты расцениваешь как наказание. Что между нами осталось общего, Нэнси?

— Начиная нашу жизнь, мы хотели одного и того же, это ты изменился, а не я.

Он задумался и вынужден был согласиться.

— Да, ты, наверное, права. Возможно, изменился я, а не ты. Я честно пытался втянуться в городскую жизнь с ее картинными галереями и концертными залами, но мне больше по душе радоваться живому, а не нарисованному цветку. И мне кажется, что в храме Риджес Нейчер музыки больше, чем во всех концертных залах мира, вместе взятых. Пытаясь стать горожанином, я стал несчастным.

— Поэтому ты заставил меня переехать сюда. А обо мне ты подумал? Как насчет моих нужд и желаний, а? Я люблю эти галереи и концертные залы, люблю!

— Ты говоришь то же самое, что и я. Наши потребности, наши стремления слишком различны, чтобы сложиться в нормальную семейную жизнь, и настало время в этом честно признаться.

Она оперлась лбом на пальцы, уставясь в тарелку супа.

— Люди меняются, — продолжал Эрик. — Я изменился. Ты изменилась. Раньше ты не была торговым агентом, рекламировала модную одежду, а я еще не знал, что отец умрет, а Майк попросит меня вернуться и помочь ему продолжить семейное дело. Я тогда мечтал стать служащим крупной корпорации, и потребовалось несколько лет, чтобы понять: это совсем не то, что мне надо. Мы изменились, Нэнси, просто мы стали другими.

Она заплакала. Ему было тяжело видеть ее слезы, и он отвернулся. Наконец Нэнси прервала затянувшееся молчание.

— Я же сказала, что начала подумывать о ребенке.

— Слишком поздно, — ответил Эрик.

— Почему? — Она перегнулась через стол и накрыла его руку своей ладонью.

Он не сделал попытки освободиться.

— Потому что это будет актом отчаянья, и совсем не дело заводить ребенка только для того, чтобы вновь сойтись. То, что я натворил в эту злосчастную ночь, — непростительная глупость, я прошу у тебя прощения.

— Эрик! — взмолилась она, не отпуская его руки.

Мягко, но решительно он высвободил руку и спокойно сказал:

— Дай мне развод, Нэнси.

После долгой паузы она ответила:

— Развестись, чтобы позволить ей завладеть тобой? Никогда!

— Нэнси...

— Мой ответ — нет, — твердо повторила она, встала со стула и начала собирать рассыпанные по полу деревянные фрукты. — Я не хотела затевать войны, — сказала она, складывая груши из тикового дерева в вазу, — но, боюсь, придется. Мне совсем не нравится этот дом, но в нем есть и моя доля денег — я остаюсь.

— Хорошо. — Эрик поднялся. — Тогда я временно перееду к маме.

И вдруг Нэнси смягчилась.

— Не уходи, — взмолилась она, — останься, и мы попробуем все уладить.

— Не могу, — ответил он.

— Но, Эрик... восемнадцать лет.

— Не могу, — повторил он и, несмотря на мольбу в ее глазах, отправился наверх собирать вещи для переезда к матери.

Приехав к матери, он никого не застал в доме, но на кухне над мойкой горела лампа, освещая грязную кастрюлю, пару миксеров и два старых кухонных противня.

— Мама, — позвал он и не дождался ответа.

Телевизор не работал, ее вязанье валялось на кушетке, из клубка ниток торчал крючок. Он потащил чемодан по скрипучей лестнице в свою бывшую комнату, расположенную под навесом крыши. Это была убогая клетушка с потертыми ковриками, разбросанными по линолеуму, и изношенными шенильными покрывалами на двух кроватях. В ней стоял слабый запах испражнений летучих мышей, которые, сколько он себя помнил, всегда жили под карнизом за старыми ставнями. Иногда одна из них залетала в комнату, и они с братом ловили ее сачком. Даже в раннем детстве они не знали страха перед животными, а мать к тому же всегда следила, чтобы мальчики выпустили мышь на свободу. «Летучие мышки едят комаров, и вы не должны обижать их».

Сухой, с запахом летучих мышей чердак вызывал острую ностальгию, но в то же время и успокаивал.

Он включил ночник в «комнате мальчиков» и прошел в «комнату Рут». Из двух спален, расположенных пистолетом, «комната мальчиков» была проходной, и, прежде чем попасть к себе, Рут приходилось пройти через мальчишеский «бардак». В те времена между комнатами еще не было двери. Вместо нее висела цветастая хлопчатобумажная занавеска.

Топчась бесцельно по комнате Рут, Эрик подошел к окну. Сквозь сеть ветвей зимних деревьев с высоты чердака он увидел освещенные окна в доме Майка и Барб. Мама, конечно, пошла к ним. Она часто завтракала с ними вместе. Но сейчас он не испытывал никакого желания присоединиться к семейной трапезе. Он просто вернулся в «комнату мальчиков» и плюхнулся на одну из кроватей.

В полутьме чердака он горестно думал о своей несложившейся семейной жизни, обо всех своих ошибках, о том, что у него нет детей, о растраченных годах, приведших лишь к сожалениям и разочарованиям. Думал об отказе Нэнси дать развод и порвать отношения, не имеющие никакого будущего. Думал обо всех тех неприятностях, которые ждут его впереди. Он вспоминал минуты, когда они с Нэнси были счастливы. Воспоминания проносились в мозгу, как кадры кино, одно за другим, отчетливо и ясно. Вот они делают свою первую покупку — стереосистему. Конечно, не самый практичный выбор, но им так хотелось ее иметь. Они вдвоем тащили ее в квартиру, а потом, лежа прямо на полу, слушали два тогда же купленных альбома: Гордон Лайтфут — для него и «Битлз» — для Нэнси. Эти пластинки, наверное, целы до сих пор. Интересно, заберут ли они каждый свою при разделе имущества? А тогда, давно, лежа на полу и наслаждаясь музыкой, они мечтали о будущем. О тех временах, когда они обставят дом мебелью, причем самой лучшей, а сам дом, весь из стекла и красного дерева, будет стоять в каком-нибудь богатом пригороде Чикаго. Она абсолютно права: это он предал ее мечты.

А однажды они неожиданно решили слетать в Сан-Диего. Подсчитали деньги, созвонились во время работы в пятницу и вылетели в тот же день. Уже в десять вечера они оказались в отеле «Ля Джолла». Бродили по горбатым улицам города, держась за руки, пили коктейли на верандах открытых кафе, любуясь закатом над Тихим океаном, отведали знаменитый гороховый суп в ресторане-ветряной мельнице, исследовали Капистрано-Мишн и предались любви среди бела дня в укромном уголке пляжа на Оушнсайд. Они пообещали друг другу, что никогда не станут солидными и предсказуемыми и еще не раз совершат такие вот стихийные поездки, так просто, по наитию. Теперь же их жизнь протекает с такой же точностью, как циклы луны, а разъезды Нэнси не оставляют никакой надежды на импровизированные путешествия.

Еще одна картинка памяти: второй год их супружества, Нэнси поскользнулась на обледеневшем тротуаре и получила сотрясение мозга. Холодный страх за нее в приемном покое больницы в ожидании результатов рентгена. Ощущение пустоты во время ее отсутствия, и огромное облегчение, охватившее его, когда она вернулась домой. В то время даже одна ночь, которую они проводили раздельно, казалась им серьезным испытанием. А теперь? Пять дней вдали друг от друга — не разлука, а нормальный образ жизни.

Надо было найти компромисс, позволивший бы им чаще бывать вместе.

Надо было построить дом из стекла и красного дерева.

Надо было договориться о детях до свадьбы.

Он лежал на своей детской кровати, погруженный в воспоминания, и на глаза наворачивались слезы.

Он слышал, как вошла мать, ее шаги, ведущие в гостиную.

— Эрик? — Она видела у дома его припаркованный грузовичок.

— Я тут, наверху. Сейчас спущусь.

Он смахнул слезы кулаком, поднялся, высморкался в запачканный кровью платок и, сутулясь, спустился по деревянным ступенькам лестницы. Чтобы не упасть, он придерживался за стенку, засаленную обитателями этого дома.

В стеганой нейлоновой куртке «Хэллоуин» и оранжевом хлопчатобумажном платке, разрисованном чудовищными бордовыми розами, туго подвязанном под самым подбородком, мать стояла и ждала его у основания лестницы. В тепле дома очки запотели, и, чтобы разглядеть сына, она подняла их на лоб.

— Какого черта ты забрался наверх?

— Понюхать дерьмо летучих мышей и кое-что вспомнить.

— Что случилось? Неприятности?

— Ничего, я поплакал немного, не стоит волноваться.

— Расскажи, что случилось?

— Я ушел от Нэнси.

— А-а, это... — Она внимательно смотрела на сына, и тот вдруг осознал, как безразлична ей судьба его жены, и впервые задумался о том, что чувствовала мать все эти годы.

Мать раскрыла руки для объятий и позвала:

— Иди сюда, сынок.

Он подошел к ней и, чуть приподняв, прижал ее маленькое крепкое тело к своему, дыша ароматом поздней зимы, исходящим от ее куртки, едва уловимым запахом топливного масла, идущим от платка, и какими-то еще, наверное, от блюд, приготовленных Барб на завтрак, и от волос.

— Мама, какое-то время мне придется пожить у тебя.

— Сколько захочешь.

— Возможно, я буду в плохом настроении...

Она освободилась от его объятий и взглянула в глаза сыну.

— Меня это не пугает.

Ему стало немного легче.

— Мама, что происходит с людьми, они становятся совсем другими.

— Такова жизнь, сынок.

— Но вы с отцом всегда были верны себе. От начала и до конца.

— Да нет, мы тоже менялись. Все меняются. Но в наше время все было проще, не так запутанно. А сейчас тысячи советчиков учат молодых, что надо чувствовать, как думать и как правильно действовать, чтобы найти самого себя, — она глумливо растянула раздражающие ее слова. — Дурацкие выражения... «найти себя» и «занять чужое место», — снова издевательски проговорила мать. — В наши времена место мужчины было рядом со своей женой, а место жены — около мужа, и если мы что-то и давали друг другу, то это — руку помощи и немного любви, если к концу дня на нее оставалась хоть капля сил. А сегодня они заставили вас поверить, что, если ты не главный, значит, делаешь что-то не так. К сожалению, в семейной жизни это правило не срабатывает. Нет, нет, я не собираюсь упрекать тебя, сын, я просто хочу сказать, что ты родился не в самое удачное время для хорошей женитьбы.

— Но я всегда ладил с Нэнси. А если посмотреть со стороны, то у нас вообще все в порядке. А на самом деле мы уже многие годы расходимся по всем жизненно важным вопросам — работа, дети, смысл жизни.

— Что ж, я думаю, иногда бывает и так.

Он ожидал, что, как полагается матери, она примет его сторону, и его удивило ее подчеркнутое безразличие. Он уважал ее мнение, но ее реакция показала ему, что она никогда не одобряла его связь с Нэнси.

Мать тяжело вздохнула и поглядела в строну кухни.

— Ты что-нибудь ел?

— Нет. Но я не голоден, мама.

И снова ее реакция оказалась для него неожиданной.

— Понимаю, порой неприятности лишают аппетита. Ладно, я поднимусь и сменю постельное белье. Его не меняли с тех пор, как там ночевали Грейси и Дэн. Они приезжали сюда на Рождество.

— Я сам сменю белье. Мне не хочется быть тебе обузой.

— С каких это пор мои дети стали мне обузой?

Растроганный, он подошел к матери и, обхватив ее лицо ладонями, взглянул просветленным взглядом. И боль отступила.

— Знаешь, Ма, мир много выиграл бы, будь в нем побольше таких, как ты, — сказал Эрик и тихонько щелкнул ее по голове, как в далеком и шаловливом детстве.

— Пусти меня, щенок, — вспыхнула мать.

Он отпустил ее и вместе с нею поднялся на чердак менять белье на кроватях. Стеля простыни, он сказал:

— Мама, я ведь не знаю, сколько проживу у тебя, может, очень долго.

Сердито встряхнув второй простыней, мать ответила:

— А кто тебя об этом спрашивал? И не стыдно тебе?

На следующий день утром он пошел к Мэгги.

— Привет! — сказал он угрюмо.

— Что с твоим лицом?

— Нэнси.

— Ты сказал ей?

Он печально кивнул:

— Иди ко мне, хочу почувствовать тебя рядом, дотронуться до тебя.

Прижавшись к Эрику, Мэгги прошептала:

— Мне тоже нужно прижаться к тебе. Рассказывай, что произошло.

При каждой встрече с Мэгги ему казалось, что настроение одного отражается в другом, как в зеркале, будто их сердца нанизаны на одну нитку. Сегодня они встретились, чтобы утешить друг друга. В их объятиях не было страсти.

— Плохие новости, — тихо сказал Эрик.

— Что она говорит?

— О разводе и слышать не хочет.

Рука Мэгги легко скользнула по его спине. Закрыв глаза, она простонала:

— О, нет...

— Подозреваю, что она устроит нам тяжелую жизнь. И приложит к этому все свои силы. Она говорит: «Если не мой, то и не ее!»

— Я ее понимаю. Будь ты моим, я тоже не смогла бы от тебя отказаться.

Он отклонился от Мэгги, не снимая рук с ее шеи. Поглаживая кончиками больших пальцев уголки ее губ, всмотрелся в печальные карие глаза.

— Я переехал к маме. Все остальное подвешено в воздухе.

— И что говорит твоя мать?

— Мама? Да она же соль земли. Она обняла меня и сказала: оставайся хоть навсегда.

Мэгги снова прижалась к Эрику.

— Счастливчик. Как бы мне хотелось иметь мать, с которой я могла бы честно поделиться своими радостями и горестями.

По вторникам Вера Пиерсон посещала бейсайдовский дом престарелых, где играла на пианино, сопровождая пение его обитателей. Ее мать была пылкой христианкой, и сознание важности благотворительной деятельности было заложено в Веру с раннего детства. По вторникам она играла на пианино в Бейсайде, по субботам украшала цветами алтарь приходской церкви, весной помогала на церковной распродаже дешевой подержанной одежды для бедных, осенью — на распродаже просвир, посещала все церковные мероприятия своего прихода, собрания общества садоводов и встречи «Друзей библиотеки». Если, выполняя все эти функции, Вера слышала сплетню, которая еще не попала на страницы газеты «Адвокат», то считала своим священным долгом восполнить пробел и распространить ее как можно шире.

Не далее как в последний вторник Вера нашептала одной из сестер, что слышала, будто средняя дочка Дженнигсов, первокурсница высшей школы, забеременела, и она, Вера, не видит в этом ничего особенного, поскольку какова мать, такова и дочь.

После музыкальных занятий они всегда устраивали «посиделки». На этот раз кофе оказался удивительно вкусным, и Вера выпила его с удовольствием, заедая кексом, залитым шоколадом, парочкой кусочков апельсинового торта и кокосовым пирожным.

Зайдя потом в туалет и задержавшись у металлической двери кабинки, пытаясь затянуть запутавшиеся тесемки капюшона, она услышала, как в уборную вошли две переговаривающиеся между собой женщины.

Шэрон Гласгоу, санитарка из Байсайда, заметила своей спутнице:

— Вера Пиерсон что-то слишком разговорилась сегодня. А что собственная дочь крутит роман с Эриком Сиверсоном, помалкивает. Слыхала, что он ушел от жены?

— Да ну!

Дверь в соседнюю кабинку закрылась, и из-за перегородки Вере была видна только пара белых ботинок.

— Он переехал жить в дом матери.

— Ты шутишь! — Второй собеседницей оказалась Сандра Эклештейн, диетолог.

— Мне помнится, они еще в школе гуляли вместе.

— Красивый мужчина...

— Жена тоже красавица. Видела ее?

За перегородкой послышался шум спускаемой воды. Вера застыла на месте, как сломанные часы. Разделяющая их стенка задрожала от резко захлопнутой дверцы соседней кабинки, и белые туфли удалились. На их месте появилась другая пара. Из крана потекла вода, загудел вентилятор для сушки рук, и вся процедура повторилась снова под продолжающийся треп двух женщин, но теперь уже на другую тему.

Уборная наконец опустела, но Вера еще долго не покидала своего убежища, боясь столкнуться с вышедшими перед ней женщинами. Она решила дождаться, пока те уйдут подальше в здание приюта.

«Где я ошиблась? Что я сделала не так? — думала она. — Я была образцовой матерью, лучшей из всех, кого я знаю. Я приучила ее к церкви и преподала урок супружеской верности, оставаясь с единственным мужчиной всю свою жизнь, содержала в чистоте дом и готовила вкусную еду — во всем чувствовалось присутствие матери. Я установила строгий порядок и контролировала каждый ее шаг, чтобы уберечь от возможности спутаться с вертопрахами. Но в первый же день своего возвращения она побежала на то злосчастное городское собрание, чтобы встретиться с ним.

Я предупреждала ее, что может произойти, предупреждала!»

Вера не умела водить машину. В городке размеров Рыбачьей бухты это было не обязательно, но сегодня, семеня вдоль Коттедж-Роу, она пожалела об этом. Добравшись до дома Мэгги, она уже взвинтила себя до предела.

Вера постучала и стала ждать, уперев руки в бока и прижимая зажатую в кулак лямку сумочки к животу.

Открыв дверь, Мэгги воскликнула:

— Мама! Какими судьбами? Заходи!

Вера, пыхтя от возмущения, промаршировала внутрь дома.

— Давай я помогу тебе снять пальто, а потом угощу тебя кофе.

— Никакого кофе. Я уже выдула четыре чашки.

— Ты прямо с занятий?

— Да.

Мэгги отнесла пальто в комнату прислуги, а вернувшись, застала Веру примостившейся на краю стула с прижатой к коленям сумочкой.

— Чаю? Печенья? Что ты хочешь?

— Ничего.

Мэгги села на стул напротив матери.

— Ты шла пешком?

— Да.

— Позвонила бы. Я бы заехала за тобой.

— Можешь отвезти меня обратно, после того как... — и Вера запнулась.

Мэгги поняла по тону, что ее ждут осложнения.

— После чего?

— Боюсь, что я пришла по не очень приятному поводу.

— Ну?

Вера впилась в замок сумочки пальцами обеих рук.

— Ты встречаешься с этим парнем, Сиверсоном, правда?

Мэгги не была готова к такому повороту. Но, подумав, ответила вопросом на вопрос:

— Если я скажу «да», ты захочешь говорить об этом со мной?

— Я уже говорю с тобой. И весь город судачит о том же. Говорят, что он ушел от жены и живет у матери. Это так?

— Нет.

— Не ври мне, Маргарет! Я тебя так не воспитывала.

— Он живет у матери, и оставил жену, которую разлюбил.

— Побойся Бога, Маргарет! И этим ты хочешь оправдаться?

— Мне не в чем оправдываться.

— У тебя с ним роман?

— Да, — закричала Мэгги, вскакивая на ноги, — да, у меня с ним роман! Да, я люблю его! Да, мы решили пожениться, как только он с ней разведется!

Перед внутренним взором Веры возникли все женщины из алтарного общества, из общества садоводов, активные прихожанки и любительницы библиотек — всех их она знала всю свою долгую жизнь. Ее снова окатила волна стыда и смущения, подобная той, которую она испытала в кабинке уборной.

— Как я теперь посмотрю в глаза членам нашего приходского актива?

— Разве тебе так важно, что они думают?

— Я состою там более пятидесяти лет, Маргарет, и за все это время они не могли меня упрекнуть даже в мелочах. И вдруг такое! Ты совсем недавно появилась в этом городе и уже сумела вляпаться в скандал. Это позор!

— Даже если ты права, то это мой, а не твой позор.

— Какая ты умная! Послушай, что ты говоришь! Ты веришь ему, как самая последняя дура. Ты и вправду думаешь, что он хочет развестись и жениться на тебе? Сколько раз и скольким женщинам плели эту ложь мужики всех времен. Неужели ты не видишь, не ты ему нужна — а твои деньги.

— О-о, мама... — Мэгги опустилась на стул с безнадежным видом. — Почему бы хоть раз в жизни тебе не поддержать меня, а не рвать на куски и травить как дикого зверя.

— Если ты думаешь, что я одобряю такое...

— Нет, не думаю. И более того, никогда не думала, потому что, насколько себя помню, ты никогда и ни в чем мне не доверяла.

— И менее всего твоему здравому смыслу. — Вера наклонилась вперед и уперлась руками в стол. — Ты теперь богатая женщина, и как ты не понимаешь, что мужики охотятся не за тобой, а за твоими деньгами.

— Нет, — медленно покачала головой Мэгги, — Эрик не охотится за моим состоянием. Но я не собираюсь, сидя здесь, защищать ни его, ни себя. В этом нет никакой необходимости. Я уже выросла, мама, и живу своей жизнью так, как хочу я, а не кто-то другой.

— И без зазрения совести позоришь своего отца и меня?

— Мама, мне жаль, что так получилось, это правда. Но я могу только повторить — это мое личное дело. Мое, понимаешь. Ни отца, ни твое — а мое. За свои чувства и действия отвечаю я, а ты отвечай за свои.

— Не смей разговаривать со мной учительским тоном. Ты знаешь, как я это ненавижу.

— Ладно, но можно мне задать тебе один вопрос, который всегда меня беспокоил? — Мэгги посмотрела в глаза матери. — Ты меня любишь, мама?

Вера отреагировала так, будто ее обвинили в приверженности к коммунизму.

— Ты что? Конечно, люблю. Что за вопрос?

— А если честно? Ты мне никогда не говорила этого.

— Я следила за тем, чтобы ты всегда была сыта, чисто одета, жила в хороших условиях. Я заботилась о тебе!

— Это мог сделать и дворецкий. А мне нужно было понимание, участие, чтобы меня обняли, когда я возвращалась домой, приняли мою сторону в споре...

— Я обнимала тебя.

— Нет, ты позволяла обнять себя — это совсем другое...

— Маргарет, я не понимаю, что ты от меня хочешь. Я не могу дать того, чего у меня нет.

— Для начала я хочу, чтобы ты прекратила мною командовать, И не только мною — отцом тоже.

— Сейчас ты обвиняешь меня уже в другом. Каждая женщина обязана следить за правильным ведением дома.

— Раздавая приказы и ругаясь? Мама, есть приемы и получше.

— Я опять виновата? Отец не имеет ко мне претензий, а мы с ним прожили уже сорок пять лет...

— А я, сколько себя помню, ни разу не видела, чтобы ты подошла и обняла его или спросила, как прошел его день, погладила по голове, утешила. Зато я часто слышала, как ты, едва он возникал на пороге, кричала ему: «Сними ботинки! Не видишь, что ли, я только что отскребла полы». И, помнишь, тоже из-за ботинок ты ругалась на Кейти, когда та приехала на каникулы. Тебе не приходило в голову, что мы хотим приветствий другого рода? Что, например, теперь, когда я на грани эмоционального срыва, в один из самых ответственных периодов моей жизни, мне нужен человек, которому я могла бы полностью довериться, и я по-другому оценила бы твой приход, если бы ты искренне поинтересовалась моим состоянием, а не обрушилась на меня с упреками и обвинениями в том, что я позорю своих мать и отца.

— Удивительно! Я прихожу сюда, чтобы ткнуть тебя носом в твое паскудство, а ты все выворачиваешь наизнанку и обвиняешь меня же непонятно за что. Я могу только повторить тебе: за сорок пять лет нашего супружества твой отец на меня не жаловался.

— Конечно нет, — грустно согласилась Мэгги, — он просто уходил в гараж.

Лицо Веры залилось краской. Это Рой виноват, что перебрался в гараж, не она! Она вообще не командует и не ругается — только следит за порядком. Позволь она Рою делать так, как он хочет, и весь пол был бы загажен, ели бы они в самое неподходящее время и всегда опаздывали к воскресной обедне. А это неблагодарное дитя, которому она дала все, что было в ее силах — одежду, воскресную школу, образование в колледже, — смеет говорить, что она все делает плохо и ей надо исправиться!

— Я учила тебя уважать своих родителей, но, к несчастью, мне это не удалось. — И с видом ущемленной гордости Вера поднялась со стула с каменным лицом. — Маргарет, не буду больше надоедать тебе, но до тех пор, пока ты не соизволишь передо мной извиниться, можешь меня не беспокоить. Я сама оденусь...

— Мама, пожалуйста... давай обсудим...

Вера вынесла пальто из комнаты прислуги и облачилась в него. Вернувшись на кухню, она медленно и демонстративно натянула перчатки, не поднимая глаз на Мэгги.

— Можешь не отвозить меня, я пойду пешком.

— Мама, постой...

Вера не ответила и вышла.

Хлопнув дверью перед лицом дочери, она остановилась на пороге с колотящимся сердцем. И это все, что она заслужила за свои материнские заботы? Неблагодарная тварь. И Вера решительно направилась к себе домой.

Когда вечером Эрик навестил Мэгги, та сообщила:

— Утром ко мне приходила мать.

— И как?

— Потребовала, чтобы я отчиталась перед ней о романе с «этим парнем» Сиверсоном.

Он захлопнул брошюру по плотницкому делу, поднялся со стула, подошел к Мэгги и прижал ее к себе. Они стояли в одной из спален для гостей, где он помогал ей просверлить отверстия для крепления на стене огромного зеркала в раме.

— Прости меня, Мэгги, я не хотел навлекать на тебя неприятности.

— Я ей сказала о нас.

Он отшатнулся и удивленно спросил:

— Ты сказала ей?!

— Сказала, и что? Мне так захотелось. — Кончиками пальцев она провела по его щеке под следами царапин, оставленных ногтями Нэнси. — Я готова на все, если ты не против.

— Отчиталась о романе... О, Мэгги, любимая, во что я тебя впутал! И что еще тебе предстоит перенести. Разве я этого хотел для нас с тобой? Я хотел, чтобы все было законно, как у людей.

— И пока этого еще можно добиться, я не отступлю.

— Сегодня я заполнил документы по разводу, — сообщил Эрик, — и, если не возникнет осложнений, мы сможем расписаться уже через полгода. И еще, я принял решение, Мэгги...

— Что?

— Я решил не оставаться больше у тебя на ночь. Это становится неприличным, люди сплетничают о нас.

На следующей неделе он заходил к ней почти ежедневно. По утрам иногда приносил свежеиспеченные пироги, к ленчу — рыбу. Порой он был таким усталым, что заваливался на диван и спал, в другие, более счастливые дни хотел есть, смеялся, гонял на машине с открытыми окнами. Он приходил, когда тронулся лед и вскрылось озеро, ознаменовав конец зимы. Приходил и в тот день, когда она принимала своих первых и потому неожиданных гостей, прочитавших ее рекламу в «Дор-Чамбер оф коммерс». Они пришли и спросили, если ли у нее свободная комната. В тот вечер она очень волновалась, растопила камин в гостиной, позаботилась, чтобы ваза со сладостями была полна и в нужных местах под руками оказались книги, газеты и журналы. Ее гости пообедали в городе, а вернувшись, заглянули на кухню о чем-то спросить. Мэгги представила им Эрика только по имени, и, когда гость обменивался с ним рукопожатием, она услышала:

— Рад познакомиться с вами, мистер Стерн...

Эрик помог Мэгги обустроить пристань и поставить новые скамейки в беседке, которую она построила у спуска к воде, сняв перегородки теннисного корта, давно используемого как место для парковки машин.

Когда был вбит последний гвоздь, они долго сидели на сооруженной скамейке и, держась за руки, любовались закатом.

— Кейти согласилась приехать летом и поработать со мной, — сообщила она Эрику.

— Когда?

— Занятия кончаются в последней декаде мая.

Их взгляды встретились, и он нежно провел большим пальцем по ее запястью. Слов не потребовалось, Мэгги молча склонила голову на плечо Эрика.

Настал день, когда он спустил «Мэри Диар» на воду и проплыл мимо дома, приветствуя ее гудком, и она выскочила на порог, махая ему платком, разыграв классическую сценку, о которой он так часто мечтал.

— Иди сюда, — позвал Эрик.

Она бросилась с веранды к пристани прямо по газону с проступившей весенней травой, между рядами уже цветущих ирисов и запрыгнула на палубу качающейся лодки.

А потом, когда расцвели монтморенцы и макинтоши, он вдруг приехал на своем побитом пикапе, вычищенном и отдраенном снаружи и изнутри и украшенном цветами, что растрогало Мэгги до слез, и отвез ее в цветущий сад, где, окруженные красочными растениями и ароматами, они долго сидели, грустные и задумчивые, молчали и слушали щебет садовых птиц.

А в мае, когда потеплело и она ждала Кейти, он помогал ей ремонтировать и красить неотапливаемое помещение над гаражом, а потом обставить его привычной для дочки мебелью из дома в Сиэтле.

В разгар мая было много туристов, и они почти не встречались вплоть до ночи перед приездом Кейти на летние каникулы.

Во втором часу, в темноте, под плеск волны о борт лодки они прощались на палубе «Мэри Диар» и не могли оторваться друг от друга.

— Я буду скучать по тебе.

— Я тоже.

— Как только смогу, приплыву к тебе в темноте.

— Не знаю, сбежать будет трудно.

— Посматривай меня около одиннадцати, я мигну фонарем.

Прощальный поцелуй показался им таким же мучительным, как и тот, много лет назад, когда колледж разлучил их в первый раз.

— Я люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя.

Она отступила, не отпуская руки, потом разжала ладонь, и они еще немного постояли, касаясь друг друга кончиками пальцев.

— Выходи за меня замуж.

— Обещаю.

Но эти слова только бередили их боль, ибо, несмотря на то что он давно заполнил все документы, ее адвокат неизменно отвечал: мисс Макэффи не согласна на развод и желает восстановить супружеские отношения.

Глава 15

Кейти решила поговорить с матерью начистоту. Бабушка написала, что мать спуталась с женатым мужчиной, но она хотела услышать это от нее самой. Она была почти уверена, что бабушка ошибается и выдает свои подозрения за действительность. После разговора во время рождественских каникул Кейти и представить себе не могла, что мать продолжает встречаться со своим старым приятелем.

Она притормозила в Эгг-Хаборе и откинула верх своей машины. Весенний денек выдался жарким, и девушка была рада, что вырвалась из Чикаго. Оказывается, жить у озера не так уж и плохо, но вот представить себе, что ей понравится работать уборщицей в гостинице, она не могла. А есть ли у нее выбор? До окончания колледжа мать полностью распоряжается деньгами, и Кейти едет к ней не как гостья, а как наемная служащая.

Уборка. Вот дерьмо. Отскребать посуду после того, как кто-то чужой ел на ней, менять простыни с налипшими на них завитками коротких волос... Она не могла понять, почему мать захотела стать хозяйкой гостиницы. И это женщина с миллионным счетом в банке!

Ветер трепал ей волосы, и Кейти оглянулась, опасаясь, как бы поток воздуха не унес поклажу с заднего сиденья.

Перед ней расстилался деревенский пейзаж. Кримней — прекрасное местечко. Все зеленеет, а сады — в полном цвету. Нет, она хочет поладить с матерью. Правда, хочет. Но после смерти отца та сильно переменилась. Вспомнить хотя бы весь этот бред о независимости, в которую она бросилась как в омут, ни капельки не считаясь с ее, Кейти, желаниями. А вдруг то, что пишет бабушка, правда?

И вот она вновь в городке Рыбачья бухта, который раскрылся перед ней как на ладони: все двери магазинов вдоль Мэйн-стрит открыты настежь, а иные и вовсе сняты с петель. Перед почтовым отделением пышно цветут тюльпаны, а ниже, за городской набережной, виднеются рыбацкие лодки.

Все на Коттедж-Роу было уже полностью готово к дачному сезону, и какой-то мужчина подстригал кусты у каменной арки одной из дач.

А вот и новая вывеска на доме матери — «Дом Хардинга. Гостиница. Ночлег и Завтрак». У гаража рядом с «линкольном» Мэгги припаркован автомобиль с номерами штата Миннесота. Кейти пристроилась за ним. Выйдя из машины, девушка потянулась и достала вещи с заднего сиденья.

Она не прошла и половины дорожки к дому, а Мэгги уже выбежала навстречу, и, широко улыбаясь, закричала:

— Здравствуй, доченька!

— Привет, ма!

— Как я рада снова тебя видеть.

Она обняла ее посередине дорожки, взяла чемодан, и повела к гаражу, расспрашивая о дороге, о школьных делах, радуясь прекрасной весенней погоде.

— А это мой тебе подарок, — говорила Мэгги, взбираясь по крутым ступенькам наружной лестницы, ведущей в помещение над гаражом, и, открыв дверь, посмотрела на дочь. — Мне казалось, ты хотела иметь собственное местечко.

Кейти с удивлением оглядела комнату.

— Ма, здесь все мои вещи... вот, здорово!

— Правда, чтобы помыться в ванной и сходить в уборную, придется идти в дом, да и обедать ты будешь со мной, но тут твоя собственная комната, где тебя никто не потревожит, если сама не захочешь.

Кейти обняла мать.

— Спасибо, мама.

Кейти понравилось, как мать обустроила жилые комнаты, но ее энтузиазм перешел в разочарование, как только она столкнулась с реальностью: жильцы, чужие люди, шлялись по всему дому в любое время дня и ночи и вели себя как хозяева. Чтобы как-то отгородиться от них, Мэгги запирала дверь кухни на замок, оставляя часть дома для себя. Но это не очень спасало, за одно только утро к ним стучались раз пять, не меньше.

— Можно от вас позвонить?

— Где взять напрокат велосипед?

— Где купить пленки для камеры (наживку для рыбы, продукты для пикника)?

Телефон трезвонил безостановочно, а над головой постоянно слышались шаги слоняющихся постояльцев. Во второй половине дня появилась новая группа приезжих, и Мэгги пришлось прервать готовку еды, зарегистрировать и распределить по комнатам вновь прибывших гостей. Когда поздний завтрак бы готов, Кейти полностью во всем разочаровалась.

— Мама, а ты уверена, что правильно сделала, затеяв гостиничный бизнес?

— А что не так, дочка?

Кейти махнула рукой в сторону двери.

— Все время лезут сюда, всюду суют свой нос, постоянно висят на телефоне...

— Но это такая работа. Ты ожидала чего-то другого?

— Но зачем тебе это? У тебя столько денег, что можно не работать хоть всю жизнь.

— И что же мне делать? Есть шоколадки? Скупать новинки в магазинах? Кейти, мне надо заняться чем-то стоящим, настоящим.

— Ты могла бы, например, купить магазин подарков или модной одежды. Да что угодно, что не набивает дом чужими людьми.

— Могла бы, но вот видишь, не сделала.

— Бабушка говорит, что это дурацкое начинание.

Мэгги вспыхнула от возмущения:

— Да? И когда же ты успела все обсудить с бабушкой?

— Она написала мне письмо.

Мэгги не ответила и, задумавшись, машинально продолжала есть куриный салат.

— Она написала и еще кое-что, о чем бы мне хотелось тебя спросить.

Мэгги сжала кулаки и вдавила их в стол в ожидании дальнейшего. Кейти, пристально глядя на мать, уточнила:

— Мама, ты продолжаешь встречаться с этим Эриком Сиверсоном?

Мэгги отпила глоток воды, выигрывая время, медленно поставила стакан на место и ответила:

— Да, иногда.

Всплеснув руками, Кейти выронила вилку.

— Ты что, мама! А я ей не поверила.

— Кейти, я уже говорила тебе...

— Помню, помню. Чтобы я не лезла не в свое дело. Но неужели ты не понимаешь, что творишь? Он же женатый человек!

— Он разводится.

— Как же, они все так говорят, а...

— Кейти, я не хочу это обсуждать.

— Хорошо, хорошо. Извини, пожалуйста. — И Кейти подняла руку жестом регулировщика уличного движения. — Но я все равно возмущена и думаю, что ты попала в довольно-таки позорное положение.

Кейти вскочила со стула, схватила тарелку и, бросившись к помойному ведру, очистила ее от еды тремя резкими взмахами вилки. Мэгги прекратила есть салат и наблюдала за выходкой дочки у помойного ведра. Теперь эта карусель озлобленности, закрутившаяся с прошлой осени, двинулась по-новому. Не успели они прийти к согласию, как вновь поссорились. Почти всем родителям приходится переживать нечто подобное с детьми подросткового возраста, но в их семье до сих пор все было относительно спокойно. Мэгги считала, что в этом смысле ей крупно повезло, и вот теперь обнаруживается, что придется пережить и это, причем в тот момент, когда она нуждалась в максимальном сближении с дочерью.

— Знаешь что, Кейти, — начала она примирительно, — если мы будем злиться друг на друга по всякому поводу, это лето превратится в сплошную долгую муку. Наши постояльцы почувствуют напряжение в доме, в котором ожидают встретить радушный прием. Наверняка возникнут моменты, когда тебе самой придется принимать и устраивать их. Если ты не сможешь с этим справиться, лучше скажи мне сейчас.

— Можешь не беспокоиться, справлюсь, — огрызнулась Кейти и вышла из комнаты.

Мэгги тяжело вздохнула, оперлась локтями на стол и стала массировать лоб, уставясь в тарелку с недоеденным салатом.

И вдруг на листья салата хлынули слезы. «Прекрати! Хватит реветь. В последнее время ты стала что-то уж слишком плаксивой. Это потому, что ты тоскуешь по Эрику и устала от своего сомнительного положения, от того, что приходится бороться с собственной семьей, и от страха, что он никогда не освободится от нее».

Она все еще сидела с зареванным лицом, когда в дверь постучал один из ее постояльцев. «Убирайся, — подумала она, — я устала и хочу поплакать». Устала — как раз то слово: она действительно измоталась за последнее время. Мэгги заставила себя подняться со стула, и ей полегчало. Смахнув рукавом слезы, она с приветливым видом открыла гостю дверь.

В первый же день работы с Кейти ей стало ясно, что поддерживать дисциплину, когда исполнитель — твоя собственная дочь, задача чрезвычайно трудная. Это по сути те же самые сложности, с которыми сталкиваются родители, обучающие своих детей игре на фортепиано, — дети не воспринимают их указания всерьез и исполняют с неохотой.

— Я отлучусь на минутку.

— Ты считаешь, что я должна стирать пыль с мебели каждый день?

— Слишком жарко, чтобы вымыть сразу три ванны!

Хотя лениво-выжидательная позиция Кейти и провоцировала Мэгги, она сдерживала себя в надежде уменьшить нарастающее противостояние с дочерью.

На третий день после приезда Кейти ее пассивность послужила причиной очередной неприятности. Она засовывала грязное белье в холщовый мешок для прачечной, и в это время под окном взревела косилка, за рулем которой сидел по пояс обнаженный молодой человек в красных шортах и сандалиях «Nike», надетых на босу ногу.

— Кто это? — спросила Кейти, перебегая от окна к окну в попытке рассмотреть парня получше.

Мэгги выглянула во двор.

— Это сын Бруки.

— Он косит наши газоны?

— Я наняла его подсобным рабочим. Он приходит два раза в неделю, чтобы делать тяжелую работу: косить, подстригать кусты, чистить пляж и вывозить мусор.

Кейти напряженно всматривалась в парня, упираясь лбом в стекло, когда косилка исчезала из поля зрения.

— Ого, а он крутой!

— Хороший парень, — согласилась Мэгги.

Все оставшееся утро Кейти посвятила борьбе с пылью, используя любую возможность выйти из дома: вытряхивала коврики, подметала крыльцо, выносила отбросы в мусорный контейнер, расположенный за гаражом. Она закончила уборку в рекордное время и, скатившись по лестнице вниз, задыхаясь, остановилась перед матерью, сидевшей за письменным столом в своей комнате.

— Я отдраила все три ванны, сменила постельное белье, подмела комнаты и гостиный зал и даже протерла подоконники. Можно мне теперь уйти?

Они договорились, что Кейти будет работать ежедневно до двух часов, после чего наступает очередь Мэгги: кто-то постоянно должен быть на месте на случай появления гостей. В течение первых двух дней Кейти управлялась со всеми своими обязанностями ровно к двум часам, сегодня же все было кончено в четверть первого.

— Иди, конечно, но мне надо закупить продукты в бакалее, поэтому возвращайся к трем.

Кейти пулей понеслась к гаражу и уже через минуту появилась во дворе в белоснежных шортах, в кепке с большим козырьком, накрашенная и с аккуратно заплетенной французской косичкой. Тодд ссыпал скошенную траву в черный пластиковый мешок.

— Давай я подержу мешок, — крикнула Кейти, подходя к парню.

Тот обернулся, выпрямился и ответил:

— Привет!

Вот это да! Ну и фигура. Черная копна волос и лицо, которое, наверное, заставляет остановиться любую девчонку. Его тело и лоб блестели от пота, а на голове была белая повязка.

— Привет, ты сын Бруки?

— Ага, а ты, наверное, дочка Мэгги?

— Меня зовут Кейти, — сказала она, протягивая руку.

— Меня — Тодд. — Он ответил жестким рукопожатием грязной руки.

— Уже знаю от мамы.

Она держала мешок, в который Тодд ссыпал траву. Стоя рядом с ним, она уловила запах лосьона для тропического загара, смешанный с ароматом свежеско-шенной травы.

— Я уже видел тебя издали, — сказал он, косясь на неприкрытую часть ее талии.

— Я помогаю матери с уборкой гостиницы.

— Значит, ты будешь здесь все лето?

— Ага, но осенью я вернусь в Нортвестерн. Начнется второй семестр.

— А я в сентябре ухожу в армию, в воздушные силы. Спасибо, — сказал он, забирая у нее мешок, и наклонился, чтобы поправить травосборник косилки.

Стоя над ним, Кейти изучала его потную загорелую спину, выступившие бугорки позвонков и черные завитки у основания шеи.

— Ты знаешь, что наши матери — подруги с раннего детства.

— Да, я думаю, мы слышали одни и те же рассказы об их молодости.

— Ты имеешь в виду Школьное Наказание?

Он взглянул на нее, и они рассмеялись. Ей понравились морщинки, появившиеся на его смеющемся лице. Тодд выпрямился и вытер руки о шорты. Будто бы заинтересовавшись видом озера, оба посматривали друг на друга, стараясь сделать это как можно незаметней.

— Ну, не буду мешать тебе работать, — неуверенно сказала Кейти.

— Да, сегодня мне надо выкосить еще один участок.

Она обернулась и заметила, что его глаза прикованы к неприкрытой части ее живота. Он испуганно отвел взгляд. Они заговорили одновременно:

— Я буду...

— Где ты...

Бросив быстрый взгляд не девушку, Тодд сказал:

— Сначала ты.

— Я хотела спросить, где здесь гуляют ребята...

— А я хотел сказать, что кончу работу часам к пяти. Если хочешь, могу захватить тебя с собой на городской пляж и познакомить с местным народом. Я знаю здесь всех, то есть местных, а не туристов, впрочем, и некоторых из них тоже.

Кейти ответила широкой улыбкой:

— О'кей. Договорились.

— После ужина мы часто тусуемся в С-С-Клубе на Мэйн-стрит. У них неплохой оркестр.

— Здорово.

— Я заеду за тобой около шести, идет?

— Идет. Заезжай.

Мэгги сразу же отметила перемену в настроении Кейти. Раздражительность пропала, работая по дому, она что-то напевала и охотно общалась с матерью, а уходя с Тоддом, весело крикнула:

— Гуд бай!

Но в два часа Мэгги отметила, что дочка не пришла, как обычно, мыться в ванную. А на следующий день проспала до десяти, и, чтобы ее поднять, пришлось применить некоторое насилие. Следующие три вечера она снова гуляла с Тоддом и в результате по утрам просыпалась все позже и позже. В воскресенье же Кейти вообще отказалась работать.

— Это единственный свободный день Тодда, и мы хотели пораньше пойти на пляж.

— Как только приберешься — иди, — сказала Мэгги.

— Но... мама!

— Ты бы уже со всем управилась, если бы встала, когда полагается, — отрезала Мэгги.

В последующие дни Кейти все больше и больше времени проводила с Тоддом, что здорово раздражало Мэгги, нет, не из-за того, что она бегает на свидания — Тодд хороший парень, трудолюбивый, расторопный и неизменно вежливый, — а из-за отношения дочери к своим обязанностям. Мэгги не хотелось вновь прибегать к воспитательным мерам, которые она использовала в подростковом возрасте Кейти, выслеживать ее по ночам. Но и позволить Кейти пренебрегать работой в угоду личным прихотям она тоже не собиралась.

Но была и другая причина для беспокойства, которую она не могла предвидеть заранее. Ей самой не хватало уединения. После стольких месяцев полной независимости она приобрела много новых привычек: есть, когда захочется, а не в строго определенные часы, оставлять косметику в ванной и быть уверенной, что вещи окажутся на своих местах, слушать радио по выбранной программе и держать раковину свободной от грязной посуды. Несмотря на то, что у Кейти была своя комната над гаражом, дом перестал быть ее безраздельной собственностью, и, осознав это, Мэгги почувствовала угрызения совести за свою раздражительность. Она в значительной мере вызвана тем, что своим присутствием Кейти положила конец ее вечерам с Эриком Сиверсоном.

Мэгги хотелось с кем-нибудь поделиться, но уж никак не с матерью и не с Бруки, поскольку дочь продолжала встречаться с ее сыном. Ей приснилось, что она ребенок и играет в Красного Роувера в высокой траве газона около школьной стены из желтого кирпича. Зазвенел звонок на урок... и она проснулась. Глядя в потолок, Мэгги тихо лежала и прислушивалась к ночному лягушачьему концерту, когда неожиданно снова раздался далекий звон школьного, нет, определенно не школьного, а корабельного звонка. Далекий настолько, чтобы никого не потревожить, но и не такой, чтобы не быть услышанным. Интуиция подсказала — он! Он зовет ее, звеня в знакомый ей медный колокольчик над дверью кабины на «Мэри Диар».

С колотящимся сердцем она выскочила из постели и стала судорожно шарить в шкафу в поисках одежды, натянула первые попавшиеся под руку шорты под короткую ночную рубашку и взглянула на часы — одиннадцать. В предчувствии встречи сердце стучало еще сильнее. Ночным привидением она проскользнула по холлу к выходу из дома, пересекла прихожую и бросилась по ступенькам между душистыми свадебными венками цветов, развешанными на веревке у крыльца, в направлении темной громады озера, откуда доносился приглушенный гул мотора «Мэри Диар», от которого по поверхности воды шла легкая рябь, дробящая лунную дорожку. Вниз... босиком по росистой траве... под темные ветви тополя. Потом мотор заглох, послышался легкий всплеск волны у причала, шлепанье ее собственных босых ног по настилу, который поддался под давлением пришвартовавшейся лодки.

Он появился как белое видение на призрачной «Мэри Диар» и встретил ее у перил с протянутыми руками, в объятия которых она впорхнула, как заблудившаяся голубка, вдруг обнаружившая свой дом.

— О, милый, как я истосковалась по тебе. Обними меня, обними меня крепче.

— Ах, Мэгги... Мэгги... — Он крепко прижал ее к обнаженной груди и к белым, закатанным по колено штанам. Широко расставив ноги, он прижимал ее к тонким перилам палубы и целовал так, будто эти поцелуи избавляли его от чего-то страшного и унизительного.

Из глаз ее брызнули слезы и заструились по щекам.

— Мэгги, в чем дело?

Он отступил назад и попытался приподнять ее лицо, которое она старалась спрятать у него на плече.

— Не знаю. Так, по глупости...

— Но с тобой все в порядке?

— Да... нет... я не знаю. Весь день сегодня была на грани нервного срыва. Так, без особых причин. Прости меня.

— Ну что ты! Не переживай и плачь, если хочется. — Он мягко обнял ее, поглаживая по спине.

— Но это глупо. Я намочила тебе всю грудь. — Она хлюпнула носом в шелковистость его открытой кожи и тут же стерла слезы ладонью.

— Продолжай, пусть мокнет. Не усохнет.

— О, Эрик... — Мэгги всхлипнула еще пару раз, ей стало легче, и она уютно устроилась между его раздвинутых ног. — Я не понимаю, что творится со мною последнее время.

— Тяжелая неделя?

Она кивнула и задела головой его подбородок.

— Можно пожаловаться?

— Ну конечно.

Как хорошо, что можно вот так прижаться к нему и вылить все, что накипело на душе.

— Идея нанять Кейти на работу оказалась неправильной, — начала она и рассказала, что дочь регулярно просыпает начало рабочего дня, как ей трудно заставить себя присматривать за нею, о том, что она не может теперь обсудить свои трудности с Бруки, и как сложно оставаться заботливой матерью с повзрослевшим ребенком. Призналась в своей повышенной раздражительности и в абсолютном безразличии к тому, что потеряла надежду на восстановление хоть сколько-нибудь терпимых отношений с собственной матерью. Она сообщила Эрику, что Кейти знает о ее встречах с ним, и у них был неприятный разговор по этому поводу. — Теперь понимаешь, как ты был мне нужен сегодня?

— Ты мне тоже очень нужна.

— Что-нибудь случилось?

Он рассказал ей о той кутерьме, которая царила в доме Майка и Барб начиная с прошлого воскресенья, после нашествия орды по поводу окончания школы Николасом, и что прошлой ночью Барб разродилась девочкой — с двухнедельной задержкой, но крупной и здоровенькой, которую нарекли Анной в честь бабушки.

— За одну неделю они выпустили в мир одного ребенка и впустили в него другого, — грустно заключил свой рассказ Эрик.

— А у тебя — ни одного. И в этом твоя беда, правда?

Он только вздохнул, передернул плечами и, взяв за руки, заглянул ей в глаза.

— Вчера произошло и еще кое-что...

— Что?

— Вчера к матери приходила Нэнси и просила помочь ей со мной помириться, а мой адвокат говорит, что, если я откажусь от попытки восстановить отношения с женой, это произведет плохое впечатление на судей.

Мэгги внимательно вгляделась в напряженное лицо Эрика.

— Не волнуйся, — добавил он быстро, — я люблю тебя. Ты единственная, кого я люблю, и я обещаю, что не вернусь к ней никогда. Никогда.

Он поцеловал ее в губы, сначала нежно, а потом все более пылко и жадно, касаясь ее языка своим.

— О, Мэгги, я так люблю тебя, — сказал он с мукой в голосе. — У меня вся душа изболелась из-за того, что я не могу сразу освободиться, жениться на тебе и положить конец твоим страданиям из-за того, что твои дочка и мать нас осуждают.

— Я знаю. — Настала ее очередь успокаивать Эрика, и, скользя пальцем по его лицу и бровям, Мэгги добавила: — Когда-нибудь это произойдет.

— Когда-нибудь, — повторил он с легким раздражением. — Но когда наступит это «когда-нибудь»?

— Шшш... — Мэгги приглушила его ропот нежным поцелуем, пытаясь отвлечь от переживаний. — Я тоже тебя люблю. Давай сделаем кое-что для наших будущих воспоминаний... прямо здесь под звездами.

Луна отбрасывала длинные тени от деревянных доков, сливающиеся в один бесконечный шпиль на легких покрытиях причалов, которые, сближаясь, превращались в непрерывную линию. Он поцеловал ее жадно, взасос, провел руками по спине и, обхватив ягодицы, воспламеняясь, прижал к себе. Мэгги приподнялась на цыпочки и кончиками ногтей провела по его голове, шее, по плечам. Он обхватил ее груди под свободной рубашкой, скользнул ладонями чуть ниже, приподнял ее к звездам, и держа так, на весу, прижался губами к ее правому соску. Мэгги поморщилась, а Эрик пробормотал:

— О, извини... извини, я слишком нетерпелив. — Мягче и нежнее он заскользил влажными губами по ее рубашке, коже, изгибам тела. Мэгги запрокинула голову к небу, чувствуя, как дрожит ночной воздух и вздрагивают от напряжения удерживающие ее трепещущее тело руки Эрика, и подумала: «Только бы не потерять его, не дать ей выиграть».

Когда Эрик опустил ее, рука Мэгги заскользила по его телу, по груди, животу и наконец охватила его там, внизу.

— Идем, — приглушенно позвал Эрик, сжимая руку Мэгги и притягивая к навесу, туда, где отсвет луны сливался со светом береговых огней, а лица призрачно фосфоресцировали в темноте. Заведя мотор, Эрик уселся на высокое сиденье и, пристроив Мэгги между ног, всмотрелся в темноту Грин-Бей, запустил руку ей под одежду и, лаская внутреннюю часть ее бедер, отчалил от берега. И пока они скользили по глади зацелованного звездами озера, впитывая в свои тела всплески волны, покачивающие корму, Мэгги откинулась назад и поглаживала выступающую часть его брюк, ощущая его терпкий запах и, когда он наклонил голову к ее плечу, — щекотную ласку его волос.

Он бросил якорь не более чем в двадцати пяти футах от берега. Они любили друг друга прямо на палубе лодки, раскачиваемой их телами в ритме ночной озерной волны. Все было так же чудесно, как и всегда, только с легким оттенком затаившейся где-то угрозы, ибо, как бы они того ни желали, он пока еще не принадлежал ей, а она не принадлежала ему.

Когда все было кончено, Эрик надолго застыл над ней, опираясь локтями о палубу рядом с ее головой. В лунном свете она всматривалась в его лицо, стараясь впитать его в себя, и чувствовала, как прилив любви и нежности волною накатывает на нее.

— «Когда-нибудь...» — как трудно это выразить, подобрать правильное и сильное слово.

Он дотронулся до ее бледного в лунном свете лба и распутал копну золотисто-каштановых волос, разложив пряди по палубе ореолом вокруг лица. Он подыскивал слова, чтобы выразить свои чувства, но он не был ни поэтом, ни философом.

— Я боюсь, что ничего лучшего, чем «люблю тебя», я сказать не смогу.

— Я тоже люблю тебя.

Они несли эти слова с собой к берегу, откладывая их про запас, на грядущие дни разлуки, подкрепляя прощальными поцелуями, цепляясь за них при расставании. Эрик долго еще стоял на палубе, глядя вслед уходящей от него женщине.

Взобравшись на высокий берег, она махнула ему на прощанье и решительно направилась к крыльцу дома.

Из темноты раздался голос. Резкий. С жесткой интонацией:

— Привет, мама.

Мэгги вздрогнула:

— Кейти?

— Я тоже здесь, мадам Стерн.

— О... Тодд.

Не нужно было никакого света, чтобы догадаться, чем они занимались.

— Не слишком ли поздно вы загулялись, молодые люди?

Кейти ответила вызывающим тоном:

— Кажется, не только мы.

Снизу, из-под высокого берега, слышался шум моторов «Мэри Диар», уходящей к центру озера. Мэгги осознала, что Кейти был хорошо виден весь причал, и сейчас, когда глаза привыкли к темноте вокруг крыльца, она поняла, что дочь разглядывает ее ночную рубашку и босые ноги и... какой вывод она сделала, сомневаться не приходилось. Краска стыда залила ее лицо. Ей хотелось крикнуть: «Я старше тебя, умнее и знаю, что делаю и чем это мне грозит».

Но все это теряло смысл, поскольку ее отношения с Эриком — не тот пример, который мать должна показывать дочери.

Эта ночь заставила Мэгги сильно задуматься. Раньше ее не волновали подобные вопросы — то, о чем предупреждают девочек в подростковом возрасте и благополучно забывают: повзрослев, Мэгги считала свои сердечные проблемы сугубо личным делом. Оказывается, не все так просто. Напротив, совсем непросто, когда твоя восемнадцатилетняя дочка встречается с красивым и сексапильным парнем.

Кейти возвращалась все так же поздно, и Мэгги лежала, не смыкая глаз, или бесцельно блуждала по темному дому. Может, стоит поговорить с Бруки по поводу их детей? Да, но зачем?

Бессонница сказалась на ее состоянии, Мэгги стала медлительней, временами чувствовала тошноту, общую слабость. Она никогда не ложилась днем передохнуть, теперь это стало случаться, по ее мнению, как реакция на нервный стресс. Она поправилась килограмма на три. Лифчик перестал застегиваться и, к полному ее удивлению, даже туфли стали ей маловаты.

Мои туфли? Она остановилась у кровати и посмотрела на свои ноги, похожие на пару громадных картофелин. Ого, лодыжки совсем заплыли. Что-то шло не так, как надо. Совсем не так. Все складывалось: возросшая забывчивость, скорая утомляемость, раздражительность, боль в груди, нездоровая полнота. Это начало климакса, да, она уверена — климакс — все его симптомы налицо. Она записалась на прием к гинекологу в Старджион-Бей.

* * *

Доктор Маклин предусмотрительно украсил потолок своего кабинета цветочными мотивами. Лежа на кушетке, Мэгги пыталась определить, что за цветы изображены на потолке. Тюльпаны, лилии, розы — это она знала. А вон те белые — цветущая черешня? Для Дор-Каунти это подходит. Освещение в комнате было рассеянным, косвенным, исходящим от бледно-лиловых стен. Назначение этой спокойной комнаты — создать пациенту умиротворяющую и комфортную обстановку.

Доктор Маклин закончил осмотр, одернул шелестящий бумажный халат Мэгги и подал руку, помогая подняться с кушетки.

— Все в порядке, садитесь.

Она примостилась на краю кушетки и наблюдала, как он откатился на стуле к настенному откидному шкафу и, раскрыв картонную папку, начал записывать результаты своего обследования. Доктору было чуть больше тридцати, он рано полысел, но, в компенсацию ущерба, нанесенного ему природой, отрастил пышные темные усы. Брови тоже были широкими и кустистыми, они как бы брали в скобки его дружелюбные голубые глаза. Наконец он взглянул на нее и спросил:

— Как давно у вас был последний полноценный цикл?

— Мой последний цикл? — Это было незадолго до смерти Филлипа, значит, почти два года назад.

— А как вы понимаете полноценный цикл?

— Ну, как обычно — полные четыре дня.

— А после смерти мужа все резко прекратилось?

— Да, и тогда начались эти приливы, о которых я вам уже говорила. Правда, было несколько беспорядочных циклов, — то ли да, то ли нет, не поймешь, — ничего серьезного.

— А в последнее время у вас тоже были приливы?

Подумав, Мэгги ответила:

— Вроде бы нет.

— А в пот по ночам не бросает?

— Нет.

— Но грудь стала более чувствительной?

— Да.

— Как давно?

— Не знаю. Наверное, месяца два назад. Но точно не припомню.

— Часто встаете по ночам по малой нужде?

— Два-три раза.

— Это всегда было так?

— Нет, думаю, что нет. Но сейчас со мной живет дочь, и она поздно возвращается домой. Я не могу заснуть, пока она не объявится.

— Не изменился ли в последнее время ваш характер? Раздражительность? Подавленность?

— Да, я стала часто ссориться с дочерью. С ее приездом создалась почти стрессовая ситуация.

Доктор Маклин оперся локтем на крышку стола и, слегка наклонившись к ней, сказал:

— Так вот, миссис Стерн, боюсь, что это не климакс, как вы думаете. Скорее как раз наоборот. Я, видимо, не ошибусь, если скажу, что вы приблизительно на пятом месяце беременности.

Если бы доктор Маклин вдруг шарахнул ее по голове пудовой кувалдой, то и тогда ему не удалось бы ошеломить ее сильнее.

Мэгги застыла с отвисшей челюстью, не в состоянии вздохнуть. Наконец она смогла заговорить:

— Но это же невозможно!

— Вы хотите сказать, что около пяти месяцев не вступали ни с кем в половые отношения?

— Нет. Я хочу сказать... да, это было... но...

— Вы соблюдали все необходимые в этом случае предосторожности?

— Нет, я считала, что в этом нет никакой нужды. Я имею в виду... — И она вдруг засмеялась, коротким смешком неожиданного понимания. — В следующем месяце мне исполнится сорок один год. У меня появились признаки наступающего климакса почти два года назад, и мне казалось, что опасность забеременеть уже миновала.

— Вы, может быть, удивитесь, но десять процентов моих пациентов — женщины, которым свыше сорока, и большинство из них заблуждаются, как и вы, принимая за климакс симптомы чего-то другого. Может быть, вам будет полезно послушать мои объяснения и узнать, как на самом деле начинается климакс. Климакс вызывается тем, что организм перестает вырабатывать в нужном количестве гормон эстроген. Но это не означает, что детородные функции сразу же угасают. В некоторых случаях они вполне продуктивны в течение нескольких лет, пока постепенно, от месяца к месяцу, не меняется вся система организма. Есть периоды, в которые яичники функционируют нормально, и организм производит достаточно эстрогена, чтобы последовал обычный менструальный цикл. В другой же раз яичникам не удается выделить достаточное количество гормона, и цикл не наступает. Очевидно, что в вашем случае одно из половых сношений совпало с периодом, когда гормонов было достаточно для овуляции, — вот так обстоят дела.

— Но... а как же приливы? Помните, я обратилась в «Скорую помощь», думая, что у меня сердечный приступ. Тогда сестра и дежурный врач наблюдали прилив и видели, как покраснела кожа на груди... Они ошиблись?

— Миссис Стерн, дело в том, что такие приступы могут спровоцировать и другие причины, не только климакс. У вас умер муж, умер трагической и неожиданной смертью. Я уверен, что газетчики охотились за вами, возникли финансовые и правовые осложнения, нужно было утешить дочь, оформить документы. Вы были под сильным стрессом, правда?

Мэгги кивнула, не доверяя голосу, на глаза навернулись слезы.

— А стресс, как известно, может вызвать и прилив, что и произошло в вашем случае. А поскольку вы что-то знали о климаксе и были в том возрасте, когда это случается, немудрено, что вы так и подумали. Это вполне простительная ошибка и, как я сказал, довольно распространенная.

— Но я... — Она сглотнула комок слез. — Вы абсолютно уверены? Вы не могли ошибиться?

— Боюсь, что нет. Все симптомы налицо: стенка шейки матки легкого голубого оттенка, гениталии набухли, грудь увеличена в размерах и стала чувствительной, вены ярко окрашены, вы испытываете трудности с удержанием мочи, повышенную утомляемость, участилось мочеиспускание, вы набираете вес и, наверное, испытываете еще множество неприятностей — ознобы, сердцебиение, запоры, боль в пояснице, отеки ног и, возможно, вспышки раздражительности и неожиданные приступы слезливости. Не так ли?

Мэгги припомнились раздражение против Кейти, незастегивающиеся лифчики и ставшие тесными ботинки, ночные походы в ванную и ночь, проведенная на «Мэри Диар», беспричинные слезы. Она угрюмо кивнула и опустила глаза, потрясенная тем, что и сейчас плачет.

Доктор Маклин, глядя на нее с симпатией, придвинулся к ней на своем стуле.

— Судя по тому, как вы расстроились, я заключаю, что вы одиноки.

— Да... да, именно так.

— Ага... это всегда усложняет дело.

— Я содержу гостиницу, предоставляющую постояльцам завтраки, — сказала Мэгги, подняв заплаканные глаза и протянув к нему руки. — Как я смогу управиться с нею, имея на руках младенца, бессонные ночи и другие заботы?

Опустив голову, она горько заплакала.

Маклин передал ей три бумажных медицинских салфетки и продолжал спокойно сидеть рядом, ожидая, пока она справится с эмоциональным потрясением. Когда Мэгги немного успокоилась, он сказал:

— Надеюсь, вы понимаете, что срок, когда еще возможен легальный аборт, миновал?

Она перевела на него невидящий взгляд.

— Да, понимаю, но это все равно не решило бы моих проблем.

Он успокаивающе кивнул.

— А как насчет отца ребенка, он существует?

Она заглянула в его добрые голубые глаза, вытерла слезы и беспомощно опустила руки на колени.

— Тут есть свои сложности.

— Понимаю. И все же я вам советую сообщить ему о ребенке как можно скорее. В наши дни, когда столько говорят о правах человека, отец имеет право знать о том, что он отец, у него будет ребенок и следует подумать, как его обеспечить, — право не менее важное, чем материнское.

— Понимаю. Конечно, я сообщу ему.

— А ваша дочь? Сколько, вы говорили, ей сейчас?

— Восемнадцать. — При мысли о Кейти Мэгги схватилась за живот и прикрыла рот рукой. «Какая горькая ирония! Я не сплю по ночам, опасаясь, что она забеременеет, не знаю, как поговорить с ней о мерах предосторожности, а сама... о, Кейти будет в ужасе».

Доктор Маклин поднялся, подошел к Мэгги и обнял ее за плечи.

— Не торопитесь, подготовьте ее сначала. И помните, она — ваша дочь, ваш ребенок, и ей это вовсе небезразлично. Конечно, лавина осуждений совсем не то, что вам сейчас нужно, но...

— Нет!.. Это не... Я... — Мысль рвалась под напором обрушившегося на нее несчастья. Отчаянье и паника охватили Мэгги. Миллионы осложнений вспыхивали в мозгу беспорядочно и безысходно.

«Когда ребенок закончит школу, мне уже будет пятьдесят семь. Все узнают, что это Эрик, а он до сих пор женат. Что скажет мать? Мне придется закрыть свою гостиницу. Я не хочу такой ответственности!»

А доктор Маклин говорил. Говорил о том, что ей надо избегать употребления алкогольных напитков, не принимать снотворного и прочих доступных лекарственных средств, интересовался, курит ли она, предлагал пузырьки с таблетками, советовал сократить потребление соли и, наоборот, увеличить количество свежих овощей и фруктов, больше отдыхать, задрав ноги повыше, делать легкие упражнения, подольше гулять и регулярно посещать врача.

Она слышала его слова, как сквозь гул бурлящего потока, прокатывающегося у нее в мозгу, рассеянно отвечала на вопросы. Да. Нет. Хорошо. Буду...

Покинув клинику, Мэгги почувствовала, что будто раздвоилась, и ее вторая половина, как заботливый ангел, витает над той женщиной, чьи каблучки стучат по мостовой и которая только что узнала, что вынашивает незаконного ребенка, и предчувствует все неприятности, связанные с этим.

Пребывая в подобном состоянии, она как бы ушла из реального мира, осознавая и наблюдая, но ни во что не вмешиваясь, ощущая себя бесстрастным наблюдателем.

Освобожденная от потрясений, истерзавших ее в кабинете врача, она впала в почти эйфорическое состояние и, переходя с солнечной стороны улицы в затененный лабиринт городских аллей и перекрестков, обогнала двух белобрысых мальчишек на самокатах с земляничным мороженым в вафельных рожках, одновременно отмечая необычную смесь запахов из открытых дверей аптеки и примыкающей к ней прачечной.

На парковочной площадке она на мгновенье остановилась у своей машины, и, еще не дотрагиваясь до дверцы, почувствовала, как накалился на солнце металл. Внутри салона жар словно набрал дополнительную силу и тяжело обволок ее тело. Казалось, солнце расплавило руль до маслянистости, а кожа сиденья прожигала даже через одежду.

Мэгги завела мотор и включила кондиционер, и тот выплюнул сгусток горячего воздуха, к горлу подкатила волна тошноты, за которой тут же сгустилась тьма, будто кто-то задернул шторы за веками глаз. И это ощущение зло и мстительно вернуло назад оглушающую правду — это ты, ты беременная. Виновата сама, интерпретировала симптомы, как тебе больше нравилось, должна была предохраняться и не делала этого, допустила внебрачную связь с женатым мужчиной. И это ты сорока с лишним лет будешь ходить на родительские собрания в школу, а после пятидесяти нервничать по ночам и поджидать подростка с первого свидания.

Вентилятор наконец выдал струю холодного воздуха на голову женщины, опущенную на горячий и омытый не менее горячими слезами руль.

«Четыре с половиной месяца. Четыре с половиной! А я даже не подозревала — и это я — учитель курса «Семейная жизнь», годами обучающий подростков правильному использованию противозачаточных средств, забывший свои собственные инструкции. Как глупо!

«И что же ты будешь делать, Мэгги? Я расскажу Эрику. И ты думаешь, что он успеет развестись и жениться на тебе до рождения ребенка? Не знаю... не знаю...»

Подстегиваемая надеждой, что ему это все-таки удастся, Мэгги завела мотор и направилась домой.

Глава 16

Мэгги никогда не звонила Эрику, кроме того случая прошлым летом, когда она была в депрессии и по совету доктора Фельдстейна закрутила всю эту кутерьму. Поэтому сегодня днем, набирая телефонный номер Эрика, она чувствовала себя незащищенной и очень ранимой. Чего она боялась, то и случилось — трубку сняла Анна.

— Да. Чартер Сиверсонов, — раздался ее ворчливый голос.

— Здравствуйте Анна, это Мэгги Стерн.

— Кто?

— Мэгги Пиерсон.

— О-о... Мэгги Пиерсон. Провалиться мне на месте.

— Как поживаете?

— Я? Хорошо. Заимела еще одну внучку. Уже знаешь?

— Да, слыхала. Поздравляю.

— А другой внук только что кончил колледж.

— Один из сыновей Майка?

— Ага. И сын теперь снова живет дома.

— Да, я... Я слыхала и об этом...

— Рыбалка идет хорошо. Дело процветает. Ты тоже выбралась бы как-нибудь попробовать...

— Мне бы хотелось, но у меня почти нет времени, ведь я открыла гостиницу.

— Слыхала, и что, дела идут неплохо, а?

— Да, у меня с первого дня почти ежедневно останавливаются новые гости.

— Ну и прекрасно. Развлекай их, тогда они будут возвращаться. Поверь мне и опыту моих мальчиков. — Наступило молчание, и Мэгги не могла придумать ничего лучше, чем спросить напрямую:

— Анна, а Эрик дома?

— Нет, он уехал с клиентами. А что ты хотела?

— Не могли бы вы передать, чтобы он мне позвонил? Пожалуйста.

— О... — И после короткой паузы Анна ответила: — Конечно, конечно. Я передам. Думаю, что он вернется около шести.

— Спасибо, Анна.

— Угу... Тогда до свидания.

— Пока.

Мэгги положила трубку и заметила, что ее руки вспотели. Анна застыла у телефона, мозг ее лихорадочно работал.

Эрик поставил «Мэри Диар» на прикол в начале седьмого. Из окна конторы Анна наблюдала, как сын помогал своим клиентам выбраться на пристань, провожал их до помещения для чистки рыбы, выгружал добычу и развешивал лососей на «доске хвастовства», чтобы сфотографировать удачный улов.

В половине седьмого он возник в конторе и спросил:

— Мама, найдется что-нибудь поесть?

— Угу, я приготовила тебе сандвич с ростбифом, а в холодильнике есть охлажденный чай.

Он похлопал ее по спине, когда она хлопотливо обходила конторку.

— Спасибо, мама.

— Да, между прочим, звонила Мэгги Пиерсон. Просила тебя позвонить ей.

Он остановился, будго наткнулся на невидимую стену, и обернулся к матери, серьезный и напряженный.

— Когда?

— Около четырех или чуть позже.

— Почему ты не сказала мне об этом по радио?

— А зачем? Ты все равно не смог бы связаться с ней до своего возвращения.

Хлопнув дверью и выражая всем своим видом крайнюю степень нетерпения, он выскочил наружу. Присматривая за рыбаками, которые заходили в контору за сигаретами и фотокарточками, Анна прислушивалась, о чем разговаривает сын по телефону, но как следует расслышать не удавалось. Спустя несколько минут он вернулся и хмуро спросил:

— Ма, намечена на сегодня семичасовая группа?

— Угу, — подтвердила она, сверяясь с расписанием, — четыре человека.

— А где Майк?

— Майк? Где-то шляется,

— А когда будет, не знаешь?

— Возможно, минут через пятнадцать.

— Ты не могла бы ему позвонить и спросить, не подменит он меня с семичасовой группой?

— Не беспокойся, но что такого могло произойти, что важнее клиентов?

— Мне надо сбегать в город, — уклончиво ответил Эрик уже на пути к кухне.

А минутой позже она услыхала, как заработал их старенький насос, наполняя кадку для мытья. Еще через пятнадцать минут он появился в дверях конторы причесанный, гладко выбритый, пахнущий так, что хоть вылижи, в белых джинсах и красной спортивной рубашке для игры в поло.

— Дозвонилась до Майка?

— Угу.

— И что он сказал?

— Он займется ими.

— Спасибо, мама. Поблагодари его за меня.

Он бросился через парадный выход, добежал до пикапа, из-под колес которого взметнулся хвост гравия и умчался. «Так вот откуда ветер дует», — подумала Анна,

Мэгги договорилась встретиться с ним в небольшой баптистской церквушке на восточной деревенской окраине залива Систер-Бей. Деревенские пригороды Дор-Каунти были усыпаны такими деревянными церковками с высокими шпилями колоколен, с четырьмя арками окон с каждой стороны, у которых, как часовые, стояли сосенки, а чуть за ними — утопающие в зелени мирные кладбища. По воскресеньям окна открывались, и из них доносились голоса молящихся и божественные песнопения. Но сегодня была среда, никакой службы не предвиделось, и на укатанной гравиевой дорожке стояла только машина Мэгги. Окна оставались закрытыми, и единственными звуками было грустное воркованье голубей, устроивших себе насест на ближайших электрических проводах.

Мэгги сидела на корточках возле одной из могильных плит. Обернувшись, она посмотрела, как он выбирается из пикапа и снова вернулась к своему занятию, низко склонившись над могилой. Подол зеленого в клеточку платья веером раскинулся вокруг нее.

Эрик остановился у машины и залюбовался ею в сумеречном вечернем свете, наблюдая, как Мэгги поливает из обувной коробки кучку бордовых цветов, а затем идет между замшелых плит к колонке, наливает воду в эту коробку и несет ее обратно, оставляя за собой серебристую струйку. Она снова склонилась над цветами. Голуби продолжали грустно ворковать. День уступал вечеру. В накатывающихся сумерках запахи диких цветов становились тяжелыми и влажными.

Он медленно пошел к ней навстречу, ступив с хрустящего, раскаленного за день гравия в бархатную тишину травы, уже предвещающую ночную прохладу, и выбирая проход среди «ушедших в потусторонний мир», чьи стертые временем и погодой имена едва можно было различить на надгробных камнях. Подойдя к ней, он остановился в тени дерева и коснулся ее головы.

— Мэгги, что ты здесь делаешь? — спросил он тихо, в тон воркующим голубям.

Стоя на коленях и обернувшись через плечо, Мэгги ответила:

— Поливаю эти несчастные флоксы.

Она поставила мокрую картонную коробку себе на подол и наклонилась выдрать пару сорняков из цветущей заросли флоксов.

— Зачем? — ласково спросил он.

— Я просто... — Голос Мэгги сорвался и зазвенел. — Мне просто... так надо.

Как же быстро ее отчаянье передалось ему! От прервавшейся фразы Мэгги его грудь стянуло болью. Он присел рядом с ней на корточки и потянул за локоть, побуждая повернуться к нему лицом.

— Что стряслось, Мэгги? Мэгги, девочка моя! Что с тобой?

Она уклонялась, укрывала лицо, бормотала что-то несвязное, бессознательно стараясь оттянуть надвигающуюся беду.

— Интересно, кто их здесь посадил? Как давно это было? Сколько лет они сами по себе увядают и возрождаются снова, без присмотра? Я полью их немного, если уж мне есть до них дело, и про... прополю, выдерну сорняки и окопаю вокруг. Они ду... цветы задушены ими.

Но задушенною казалась она сама.

— Мэгги, в чем дело?

— У тебя есть что-нибудь в пикапе?

Сбитый с толку ее очевидным горем и нежеланием поделиться с ним, Эрик ответил:

— Надо посмотреть...

С хрустом в коленях он поднялся и направился к машине. Минутой позже Эрик вернулся и протянул ей отвертку. Он снова присел на корточки рядом с Мэгги и молча наблюдал, как та рыхлит каменистую почву и выдергивает сорняки. Он терпеливо дождался конца бессмысленной работы, затем остановил ее дрожащую руку, взяв в свои ладони кулак с зажатой отверткой.

— Мэгги, что случилось? — прошептал он. — Скажи мне.

Мэгги разогнулась, не вставая с колен, положила руки на бедра и, обратив свои грустные карие глаза на Эрика, сказала:

— Я жду ребенка. Твоего ребенка.

Шок исказил его лицо, и он рухнул на колени, как от удара в грудь.

— О Боже, — побледнев, прошептал Эрик, и испуганно взглянул на ее живот. Переведя взгляд на лицо Мэгги, он спросил: — Ты уверена?

— Да, уверена. Я сегодня ходила к врачу.

Он проглотил слюну, и на горле дернулся кадык.

— Сколько?

— Четыре с половиной месяца.

— Такой большой срок?

Она кивнула.

— Значит, ошибки быть не может. И нет риска потерять его?

— Да, — попыталась прошептать Мэгги, но голос не слушался ее.

И вдруг по его лицу расплылась улыбка счастливого мужа.

— Мэгги, но это же прекрасно! — воскликнул он, охватив ее руками. — Это невероятно! — крикнул он небу. — Вы слышите? У нас будет ребенок! У меня и Мэгги будет малыш! Обними меня, Мэгги, обними скорее!

Ей ничего другого не оставалось, ибо его руки держали ее со всей силой. Прижатой к плечу гортанью она смогла выдавить:

— У меня грязные руки, сумасшедший.

— Наплевать, обними меня!

Стоя на коленях в траве, она обняла его и прижала к себе грязными руками со все еще зажатой в кулаке отверткой, оставляя грязные следы на красной рубашке Эрика.

— Эрик, твоя жена не дает тебе развода, а мне... нам уже за сорок. Это совсем не прекрасно — это ужасно! И все в городе узнают, что этой твой ребенок.

Он усадил ее обеими руками.

— Вот здесь ты чертовски права, потому что я сообщу им об этом! И ничто теперь не остановит мой развод. Я сброшу ее, как старую рубашку. А что значит сорок лет? О Боже, Мэгги! Я мечтал об этом долгие годы и уже отчаялся. Как мне не быть счастливым?

— Но я не замужем, помни.

— Это ненадолго.

Он пылко схватил ее за руки и с сияющим лицом спросил:

— Мэгги, ты выйдешь за меня замуж? Ты и малыш! О Боже, как только это станет возможным, выйдешь?

Она не успела ответить, потому что он вскочил на ноги и возбужденно заходил по кругу. Колени на его белоснежных джинсах были запятнаны зеленью травы.

— О Боже! Только четыре с половиною месяца! Надо все распланировать, выбрать родильный дом. Ты не хочешь пойти на курсы Мэзда или как там его?

— Леймеза.

— Хорошо, пусть Леймеза. Подожди, я посоветуюсь с мамой. И Майком. Вот он удивится! Мэгги, ты не думаешь, что мы успеем завести и еще одного? У детей должны быть братья и сестры. Хотя бы по одному...

— Эрик, прекрати. — Она поднялась на ноги и коснулась его, призывая вернуться к здравому смыслу. — Послушай...

— Что? — спросил он с невинным видом и застыл среди неподвижных надгробий с сияющим раскрасневшимся лицом на фоне розовато-золотистого заката.

— Милый мой, ты забыл, что я не твоя жена, что эта привилегия досталась другой женщине, — напомнила она ему. — Ты не можешь... ты не можешь бегать повсюду и кричать на весь город о своей радости, как если бы был женат на мне. Это позорит Нэнси, понимаешь? Да и наших родителей тоже. А у меня еще и дочь, и ее приятели... Я понимаю твою радость, но все так непросто.

Он остыл и отрезвел, будто столкнулся со смертельной опасностью, резко охладившей его пыл.

— Ты не хочешь ребенка.

Как заставить его понять?

— Вопрос не в том, хочу я или не хочу. Он здесь. — Она прижала руки к животу. — И уже половина срока позади, что намного опережает время твоего развода. Его появление сильно нарушит мою жизнь. Возможно, придется отказаться от гостиницы, на которую я потратила столько сил и средств. Мне, и только мне, нести всю тяжесть до того, как ты разведешься, встречать косые взгляды и слышать, как меня называют разрушительницей семейного счастья. Мне придется свыкнуться с этим, а тебе, Эрик, набраться терпения.

Он стоял все так же неподвижно, обдумывая ее слова. Голуби продолжали ворковать.

— Ты не хочешь ребенка, — повторил он огорошенно.

— Нет, но не с такой необоснованной радостью, как ты. Нужно время.

Лицо Эрика стало жестким, и, нацелив на нее палец, он сказал:

— Знай, если ты что-нибудь предпримешь, чтобы избавиться от малыша, ты убьешь не только его, но и меня. Поняла?

— О, Эрик, — застонала Мэгги и сникла, — как ты мог подумать такое?

Он отвернулся, отошел к тополю и уставился на его гладкий серый ствол. Несколько секунд Эрик стоял напряженно и неподвижно, затем хлопнул по стволу открытой ладонью и поник головой, опершись о дерево.

Потрясающий летний закат продолжал царить в небе. Среди сумаковых зарослей на опушке леса зеленая с распущенным зобом мухоловочка повторяла свое картаво-гортанное «фии-би», «фии-би». У гранитного надгробья склонил головку флокс, паучки и жучки продирались сквозь траву, маленькая зеленая гусеница упала на паутину, блестевшую ниспадающими стеклянными нитями в последних лучах заходящего солнца. Жизнь, продолжение рода — они вездесущи, даже на кладбище, даже в женщине, сердце которой в этом летнем великолепии сжималось от холода.

Она молча изучала человека, которого любила всей душой, его ссутулившуюся фигуру, судорожно сжатые руки, поникшую голову.

Как он расстроен после такого воодушевления! Неразрешимая дилемма ввергла его в отчаянье.

Она подошла к нему и обняла.

— Зачатье было актом любви, — тихо сказала Мэгги, — и я по-прежнему люблю тебя и буду любить. Но я не замужем и не хочу выносить нашу любовь во внешний мир: он этого не заслуживает. Вот почему я чувствую себя такой несчастной. Мне кажется, Нэнси сделает все, чтобы затянуть развод до тех пор, когда ребенок уже появится на свет.

Он поднял голову и сказал, обращаясь к дереву:

— Я поговорю с ней в ближайшие выходные и скажу, что на примирение у нее нет никаких надежд. Я попрошу адвоката ускорить бракоразводный процесс.

Он повернулся к Мэгги, но не прикоснулся к ней, сдерживаемый невидимыми ограничениями. Он понял, насколько буднично-прозаичной оказалась ситуация, в которую они попали, какой шаблонной выглядела его реакция при взгляде со стороны: женатый мужчина, принесший типичные осложнения в жизнь своей любовницы, пытается успокоить ее сказками о разводе. И все же она никогда не упрекала его в медлительности, не понуждала и ни на чем не настаивала.

— Прости, Мэгги, все это я должен был сделать намного раньше.

— Да, конечно ...но разве мы могли знать, что такое случится.

Его лицо стало задумчивым.

— Да, это просто удивительно.

— Я думала, что беременность мне уже не грозит. Вот уже больше года, как у меня появились некоторые признаки климакса. Но доктор мне объяснил, что даже в этом случае есть периоды, в которые женщина еще может забеременеть. А когда он сообщил мне, что я на пятом месяце... — Мэгги опустила глаза и стала рассматривать свои руки. — Я почувствовала себя круглой дурой — в моем-то возрасте и после того как я преподавала курс «Семейная жизнь», — о Боже! — Мэгги отвернулась и как-то вся сжалась.

Он взглянул на ее округлившуюся спину, на руки, которыми она обхватила себя, на выступы лопаток сквозь обтягивающую светло-зеленую ткань платья и тягостно задумался. Он полностью осознал всю жестокую правду сложившейся ситуации. Наконец грустно и очень тихо, он сказал ей:

— А ты ведь на самом деле хочешь ребенка, признайся, Мэгги.

Она чуть качнула головой — скорее вздрогнула, прежде чем ответила:

— Ах, Эрик, Эрик. Если бы нам было по тридцать и мы были бы женаты, все было бы совсем по-другому.

Да, он понимал, что для нее все сложнее, что у нее уже была семья и она знает, как ребенок перевернет ее жизнь, и оба они уже не молоды. И снова отчаянье охватило его.

— Возьми. — Мэгги протянула ему отвертку. — Спасибо.

Возникшая непонятно почему напряженность не проходила, отделяя его от Мэгги.

— Я обещаю поговорить с Нэнси.

— Пожалуйста, ничего не сообщай ей о ребенке. Мне бы не хотелось, чтобы она знала об этом.

— Ладно, не буду. Но кому-то я все-таки должен об этом сказать. Можно, я посоветуюсь с Майком? Он не растреплет.

— Конечно, поговори с ним. Может, я тоже поделюсь своими бедами с Бруки, не знаю.

Он неуверенно улыбнулся и потянулся было обнять ее, но что-то удерживало. Как глупо. Она вынашивает его ребенка. Они так любят друг друга.

— Мэгги, позволь мне обнять тебя, вас обоих?

Тихо вскрикнув, Мэгги бросилась к нему, освобождаясь от сковавшей их апатии, и, привстав на цыпочки, обвила шею Эрика руками. Он сжал ее в объятиях и почувствовал, как снова заколотилось его сердце.

— О, Эрик, я так боюсь, — призналась она.

— Не бойся. У нас будет семья. Будет. Вот увидишь, — поклялся Эрик.

Закрыв глаза, он провел руками по ее спине, ягодицам, по грудям. Опустившись на одно колено, обхватил за талию и прижался щекой к выступающему животу.

— Привет, малыш! — сказал он приглушенным мягкой зеленой тканью платья голосом. — Я буду любить тебя, поверь мне.

Даже через одежду Мэгги почувствовала тепло его груди, а его грусть ласково окутывала сердце. Но когда он поднялся и нежно обхватил ее руками, она поняла: этого недостаточно. Она желала только одного — стать его женой.

Порой Нэнси Макэффи готова была признать, что Дор-Каунти вполне терпимое место. Летом в конце жаркой и напряженной рабочей недели возвращение домой было не столь отвратительным, как в зимнее время. Полуостров встречал ее прохладным бризом и густой тенью деревьев. Ей нравилось изобилие цветов, растущих здесь повсюду. Но публика была деревенская: старухи ходили в шалях и букольках, старики — в сдвинутых на ухо старомодных кепчонках. Встречаясь на улице, обыватели обсуждали урожай фруктов и улов рыбы на озере. Продуктовые магазины оставляли желать лучшего, а дом, в котором ей приходится жить, был чудовищным.

И как только Эрик может любить эту картонную коробку? Единственное, что удалось купить, когда они сюда приехали, и он говорил ей, что это временное жилище. Разве она виновата, что ей хочется жить в лучшем доме? А возвращаться в этот? Когда Эрик ждал ее, было еще терпимо, но после его ухода — отвратительно и невыносимо. Но ее адвокат советовал ей смириться, говоря, что, если она уедет, это будет означать признание ею перемены в семейных отношениях, что нежелательно.

Вернувшись домой в пятницу вечером, Нэнси не сразу справилась с запорами гаража и выругалась. В кухне стоял спертый запах. На столе валялась груда прочитанной почты, которую она забыла выкинуть, уезжая из дома в прошлый понедельник. Никто не почистил коврик у мойки, на который она опрокинула баночку майонеза. Не приготовил к ее приезду любимое блюдо из дичи и «чили». Не предложил ей помочь отнести вещи наверх.

Но на кухонном столе лежала записка Эрика «Нэнси, нужно поговорить. Позвоню в субботу».

Она улыбнулась и кинулась наверх. Да, конечно, он не купил ей хрустального дворца на «Озере высоких башен» с видом на Золотой берег и с Чикаго под ногами, но она соскучилась по нему, черт возьми, как он ей нужен! Она хотела его вернуть, хотела, чтобы кто-то открывал ей дверь гаража, готовил завтрак, чистил, чинил и заправлял ее машину, подстригал газоны и приносил кофе в постель в субботу утром. А когда она забирается под одеяло, ей нужен кто-то, кому она необходима и желанна как женщина.

Поднявшись наверх, Нэнси швырнула чемодан на кровать и сбросила с себя хлопчатобумажный костюм цвета розового шампанского. В комнате было еще светло от заходящего солнца, но Нэнси включила свет у зеркала над столиком с косметикой. Наклонившись к нему, Нэнси тщательно осмотрела свое лицо, смахнула частичку осыпавшейся пудры со щеки, погладила шею. Тонкой кисточкой подправила линию бровей. Затем взяла большую щетку и, сдернув заколку для волос, швырнула ее в груду прочего барахла на туалетном столике и стала яростно причесываться, резко откинувшись назад. Распушившиеся кончики волос щекотали ей плечи. Отбросив и щетку, Нэнси внимательно рассмотрела себя в зеркало и сбросила персикового цвета комбинацию, бюстгальтер и трусы, позволив им упасть на пол, как лепестки цветка к ногам Мадонны.

Она погладила себя по плоскому животу, провела руками по бедрам вверх, к ребрам, поймала в ладони свои груди изящной конической формы и приподняла их, нацелив соски прямо в зеркало.

Как она истосковалась по сексу. У них все так хорошо получалось. Но мысль о том, чтобы испортить тело беременностью, казалась ей чудовищной. Некоторым женщинам это необходимо, другим — нет. Почему он не может понять такую простую вещь?

Пройдя в захламленную уродливую ванную комнату, Нэнси наполнила ванну, растворила шампунь и, взбив пену, со вздохом погрузилась в воду. Лежа в ванне с закрытыми глазами, она думала об Эрике. Ждать до завтра — слишком долго. Одевшись в новый костюм и спрыснув себя духами «Пэшн», которые так нравились Эрику, Нэнси решила узнать, не изменил ли он свое решение о разводе.

Ожидая, пока кто-нибудь ответит на стук в дверь, Нэнси брезгливо осматривалась вокруг. Если здесь и было место, которое она ненавидела больше собственного дома, так только эту вонючую дыру. Рыба, о Боже! — да она не выносила само звучание этого слова. После такого запаха она не сможет съесть даже филе махимахи. Как вообще можно работать в таком зловонии, было выше ее понимания. Вся эта проклятая деревяшка провоняла насквозь!

На стук вышла Анна, как всегда небрежно одетая в ужасную футболку с надписью на груди «Марафон бабушек-88».

— Привет, Нэнси.

— Здравствуйте, Анна. — Нэнси приблизила свою щеку к щеке Анны. — Как поживаете?

— О, как сказать... мальчики не дают покоя. Улов хорош, по-настоящему хорош. А как ты?

— Тоже занята. Но одиноко.

— Да... конечно, иногда нам всем приходится пройти через это. Я полагаю, ты зашла повидать Эрика? Он в сарае для чистки рыбы, заканчивает работу.

— Благодарю.

— Будь внимательней на своих каблуках в такую темноту, — предупредила Анна.

Нэнси пересекла усыпанный гравием двор и направилась к доку и внешним строениям. Было уже десять вечера. Под деревьями сгустилась темнота, но над сараем для чистки рыбы висела одинокая лампа. Внутри этого убогого строения горела еще одна тусклая лампа, освещавшая цементный пол и грубые доски стены. Подходя к дому, Нэнси прикрыла нос рукой и постаралась перебить запах, внюхиваясь в «Пэшн» — любимые духи Элизабет Тейлор.

Ниже к озеру заливалась руладами жаба, стрекотали сверчки, жужжали жуки, и насекомые колотились о стекло ламп. Какое-то из них запуталось в прическе Нэнси и та, согнувшись, яростно попыталась выбить живность из волос. Из сарая доносились два мужских голоса, приглушенных струей воды, бьющей из шланга по цементному полу и заглушающей шелест гравия под ногами Нэнси.

Нэнси остановилась в дверях и прислушалась.

— Да, я не сказал бы, что она в восторге. — Это был Эрик.

— Ты думаешь, что она его не хочет? — Это Майк.

— Она не хочет серьезных изменений в своей жизни.

— Можешь передать ей от меня, что мы тоже не хотели ничего подобного, но, после того как заполучили Анну, не обменяем ее ни на что на свете.

— Но с Мэгги все немного иначе, Майк. Она боится, что не сумеет справиться с гостиницей, имея на руках ребенка, который плачет по ночам и требует уйму других забот. И она, скорее всего, права.

— Да, я об этом не подумал.

— И, кроме того, она считает, что слишком стара для этого.

— Но какого рожна, парень! Она же знает, что ты мечтал о ребенке всю свою жизнь?

— Знает и говорит, что будет его любить. Просто она в шоке.

— Когда он родится?

— Через четыре с половиной месяца.

Нэнси услышала достаточно. Ее будто обожгло. Лицо вспыхнуло, и сердце бешено заколотилось. Вода все еще била о бетон, и Нэнси незаметно удалилась, уже не прислушиваясь к голосам из сарая. В тени тополей она проскользнула к своей машине, тихо влезла на водительское сиденье и схватилась за руль. Накатывающиеся слезы щипали глаза.

Он обрюхатил ее. Сокрушенная и растерянная, она опустила голову на костяшки пальцев и почувствовала, как кровь приливает к лицу и шее. Страх, шок и злость сотрясали ее тело. Боязнь грядущих, неизвестных еще неприятностей, разрушенный дом и финансовое благосостояние, конец всего их жизненного уклада, который она тоже хотела изменить, но не так — по своему свободному выбору, а не по принуждению.

Она страшилась потерять человека, которого покорила в двадцать лет, и покорить второго такого в сорок ей вряд ли удастся.

Это был шок, потому что это все-таки произошло, а она надеялась, что сможет его вернуть своей красотой, сексуальностью, интеллигентностью, амбициозностью. Она думала, что, соглашаясь подумать о ребенке, вернет его чувства.

Она была зла на него, потому что он отвернулся и отверг ее усилия, потому что сделал ее посмешищем в глазах всех, спутавшись со своей бывшей любовницей.

«Как ты смеешь! Я пока еще твоя жена!» Слезы полились рекой, слезы предчувствия страданий, которые ей еще придется перенести.

Будь ты проклят, Сиверсон, чтоб твоя вонючая лодка утонула вместе с тобой и оставила ее одну с твоим недоноском.

Она ревела. Била кулаками по рулю. Измученная и отчаявшаяся женщина, позволившая затянуть себя в это ненавистное место вопреки своему желанию. И это она, которая отказалась от так сильно любимой ею городской жизни, чтобы приехать сюда играть пьеску Капитана Агаба. Она, которая проводит пять дней в неделю в разъездах, пока он трахает других баб! Если бы они жили в Чикаго, никому до этого не было бы дела, но здесь все узнают мгновенно — его семья, почтальон, вся эта проклятая рыбацкая флотилия.

Она продолжала сидеть и, когда слезы иссякли, наблюдала, как в блеклом освещении дверного проема движутся тени мужчин, перекрещиваясь и пересекаясь. Она могла бы дать ему то, что он хочет, но он ни черта от нее не получит. С чего бы это она стала облегчать ему жизнь? Ее самолюбие было уязвлено, и он поплатится за это.

Она тщательно вытерла глаза, высморкалась, включила в салоне свет и посмотрелась в зеркало. Нашарив в сумочке косметический набор, Нэнси подправила макияж и выключила лампы.

А там, внизу, в сарае для чистки рыбы, заглох насос, прекратился шум водной струи и погас свет. Как только братья показались из сарая, Нэнси, хлопнув дверью, вышла из машины.

— Эрик, — окликнула она дружелюбным тоном и пошла навстречу мужчинам, скрытая тенями деревьев, — привет! Я нашла твою записку.

— Нэнси! — Его голос был холоден и неприветлив. — Ты могла просто позвонить мне.

— Я знаю, но мне хотелось с тобой увидеться. У меня есть важная новость. — И, как бы только что заметив Майка, закончила: — Привет, Майк.

— Привет, Нэнси, — ответил Майк и, повернувшись к Эрику, добавил: — Пока, Эрик, встретимся завтра.

— Уг-у... Спокойной ночи.

С уходом Майка воцарилась тишина, нарушаемая лишь ночными голосами природы. Остановившись на некотором расстоянии от Нэнси, Эрик физически почувствовал исходящую от нее угрозу и ощутил потребность уйти.

— Подожди минуту, я вымою руки и сразу вернусь.

Он скрылся в сарае, не пригласив ее войти внутрь.

«Какого черта я должен с ней миндальничать: она никогда не любила ни мою мать, ни ее дом. Подождет снаружи».

Он вышел минут через пять в чистых джинсах и свежей рубашке, пахнущий шампунем, и решительно направился к Нэнси, желая покончить с ней как можно быстрее.

— И где ты хочешь со мной говорить? — спросил он еще издали.

— Дорогой, что ты так торопишься? — нараспев ответила Нэнси, беря его за руку и прижимаясь грудью.

Он отдернул руку с нарочитой грубостью.

— Мы можем побеседовать на «Мэри Диар» или у тебя в машине. Где ты предпочитаешь?

— У себя дома, в нашей постели, — сказала она, кладя ладонь на его грудь.

Он снова снял ее руку.

— Меня не привлекает ни то, ни другое, Нэнси. Все, что мне от тебя надо, — это развод, и чем быстрее, тем лучше.

— Ты передумаешь после того, что я тебе сообщу.

— И что же это? — спросил он тоном, каким, бывало, говорил отец, снимая ремень для порки в дровяном сарае.

— Ты будешь счастлив.

— Очень сомневаюсь, разве что ты сообщишь мне дату слушания нашего дела в суде.

— Ты помнишь, чего ты хотел больше всего на свете?

— Нэнси, кончай играть свою дурацкую игру, я устал, у меня был трудный день.

Она засмеялась искусственным горловым смешком и снова прикоснулась к его руке, чувствуя, как его это раздражает, предвкушая удовольствие от того, в какой шок повергнет его в следующее мгновенье. Искра сомнения проскочила в мозгу. Не перегибает ли она палку? Но то, что сделал он, тоже достойно осуждения.

— Дорогой, у нас будет ребенок.

Шок был, как от удара током. Перехватило дыхание. Он отступил на шаг и уставился на нее с отвисшей челюстью.

— Не верю!

— Правда. — Она повела плечами, но без всякого вызова. — Я думаю, что рожу ко Дню благодарения.

Он быстро просчитал сроки, отсчитывая от того вечера на диване.

— Нэнси, ты врешь!

— Это не тот случай.

Он схватил ее за запястье и потащил к машине. Открыв дверцу, запихнул ее внутрь, забрался сам, но дверцу оставил открытой.

— Мне хочется видеть твое лицо, когда ты говоришь о ребенке, — сказал он, сжимая ее щеки и заглядывая в глаза.

К своему смущению, он увидел, что она плачет, и это усилило его опасения. И все же, не в силах поверить, он заставил ее повторить.

— А теперь скажи мне все это снова.

— Я на четвертом месяце беременности, три месяца и две недели. И это твой ребенок, Эрик Сиверсон! — сказала она с вызовом.

— Тогда почему это совсем незаметно? — Он скользнул взглядом по ее фигуре.

— Поехали домой и рассмотри меня голой.

А вот этого-то он и не хотел. Видит Бог, не хотел. Единственной женщиной, с которой он желал близости, была Мэгги.

— Почему ты так долго молчала об этом?

— Я хотела убедиться на сто процентов, а не бить тревогу понапрасну. В первые три месяца многое могло случиться. Но потом — это уже наверняка. Я просто не хотела тебя обнадеживать без достаточных оснований.

— Тогда почему ты не огорчена? — допрашивал он ее, сузив глаза.

— Ты имеешь в виду развод? — спросила она рассудительно и, прекрасно разыграв роль озадаченной женщины, продолжила: — Это ты кажешься огорченным, и я не понимаю почему. Ты ведь так хотел ребенка?

Он со вздохом откинулся на сиденье и стал пощипывать переносицу.

— Но, черт подери, не теперь!

— Не теперь? — переспросила она. — Но ты же всегда твердил мне, что мы не молодеем и время уходит. Я старалась угодить тебе. Я думала... — Она продолжила на жалобной ноте: — Я думала...

Ей удалось выжать несколько слезинок и добиться нужного эффекта.

Эрик наклонился к ней, снял ее руку с подола и, вложив в свои ладони, стал поглаживать большим пальцем.

— Прости, Нэнси. Я... я сейчас зайду за вещами и сегодня же вернусь домой, хорошо?

Ей удалось заговорить еще более жалостливым и несчастным голосом:

— Эрик, если ты не хочешь этого ребенка после стольких лет…

Он приглушил ее причитания, положив палец на губы.

— Ты ошарашила меня, вот и все. А если учесть, как развивались наши отношения, то это не самые удачные обстоятельства для того, чтобы обзавестись ребенком.

— Эрик, ты действительно уже не любишь меня?

Это был первый искренний вопрос, который она задала ему в этот вечер. Неожиданно она испугалась, что это так и есть, что придется строить свои отношения с ним заново, как с чужим человеком, и проделать тяжелейшую работу для того, чтобы сделать терпимой их якобы семейную жизнь. Это ее пугало даже больше, чем боязнь не встретить другого мужчину, за которого она могла бы выйти замуж.

Но ответа она не получила. Он только отпустил ее руку и, тяжело вздохнув, сказал:

— Поезжай домой, Нэнси, я тоже скоро приеду. Поговорим обо всем утром.

Наблюдая, как он растворяется в тени деревьев, Нэнси подумала: «Что я натворила? Что я скажу ему, когда он узнает правду?»

По пути к дому Эрик чувствовал себя как в момент кончины отца — беспомощным и потерянным. Почему это произошло именно теперь, после стольких лет бесплодных уговоров? Именно теперь, когда ни она, ни ее ребенок ему уже не нужны? Он едва сдерживал слезы, поэтому прошел в сторону дока и остановился у борта «Мэри Диар». Потрясение было настолько сильным, что живот свело спазмами. Он согнулся, упершись руками в колени, и малодушно поддался отчаянию, позволив ему сотрясать себя, в надежде если не перебороть, то хотя бы перешагнуть через эту боль и обрести способность спокойно думать.

Наконец он выпрямился. Лодка покачивалась на воде, удерживаемая подрагивающим натянутым якорным канатом, Эрик отклонился назад и посмотрел на созвездия, разбираться в которых научил его старик-отец. Пегас, Андромеда и... Рыбы. Рыбы, да, они были у него в крови, в жилах, в цвете его волос и глаз, который передался ему от далекого голубоглазого викинга задолго до того, как Скандинавия получила свое сегодняшнее название.

Она ненавидит рыбную ловлю. Она ненавидит Рыбачью бухту. Она хочет карьеры деловой женщины, работая по четыре дня в неделю вдали от семьи. За время пребывания в материнском доме он о многом передумал, заглянул себе в душу, поговорил с Барб и Майком. Они признались, что с трудом скрывали свою нелюбовь к Нэнси. А он признался в ответ, что после радости, которую испытал с Мэгги, понял, какой фальшивой была его жизнь с женой, которую он считал счастливой.

И вот теперь Нэнси понесла... и довольна этим, чтобы не сказать — счастлива.

Мэгги тоже ждет ребенка. Но он — муж Нэнси и годами упрашивал ее обзавестись ребенком. Бросить ее теперь было бы вершиной бесчувственности, а он не был жестоким человеком. Обязательства придавили его, неотвратимые, как закон земного притяжения: это его ребенок, зачатый женщиной, которая будет ему дрянной матерью, если не просто чудовищем, которому малыш только помешает, в то время как Мэгги — любящая и добрая Мэгги — со временем привяжется к малышу, не оставит его, присматривая и воспитывая, — уж в этом-то он уверен. Из двух детей в его поддержке больше нуждается ребенок от Нэнси.

С угрюмым видом он направился к материнскому дому собирать вещи и готовиться к предстоящему аду.

Глава 17

В эту ночь он почти не спал. Лежа рядом с Нэнси, он думал о Мэгги. Ее образ неотступно преследовал его: вот она, откинув голову, поет в деревянной кадке; вот смеется, подавая невероятных размеров торт; стоит на коленях перед засыхающими цветами на деревенском кладбище; и строгое лицо Мэгги, когда она сообщила потрясшую мир новость и серьезно предупредила, что Нэнси разлучит их, и ребенок родится без отца.

Да, тут она была права. Он старался лежать на своей половине кровати, подальше от Нэнси. Закинув руки за голову, он позаботился, чтобы ненароком не коснуться ее волос. Он думал о предстоящем утре. Он, конечно, все расскажет Мэгги, но не отяготит свое предательство близостью с женщиной, лежащей рядом.

Он закрыл глаза, представляя себе, какую боль нанесет Мэгги, и уже сама эта мысль казалась ему пыткой. Глаз начал подергиваться. Он в ответе перед обеими женщинами, признает свою вину во всем, в чем они его обвиняют, и даже больше. Эрик вынесет гнев Нэнси, когда она узнает всю правду, но вот как насчет разбитого сердца Мэгги?

О, Мэгги, что я натворил! А я так мечтал о твоем счастье. Меньше всего на свете я хотел навлечь на тебя страдания.

Ночь была заполнена невыносимой мукой. Какое-то маленькое существо, возможно, мышка, пробежало по крыше, оставив за собой звуковую дорожку, как от желудя, катящегося по черепице. Вдали, наверное, подросток на мотоцикле с испорченным глушителем с грохотом прокатился по спящему проспекту. А в изголовье кровати минутная стрелка на часах сдвинулась с тихим «фп».

Малыш Нэнси стал на минуту старше. Малыш Мэгги стал на минуту старше. Он думал о нерожденных детях. О законном ребенке, Об ублюдке. Какое грубое слово, когда оно употребляется по отношению к твоему ребенку. На кого они станут похожи? На отца? На мать? Будут ли они хорошенькими? (Рожденные от Мэгги и Нэнси — наверняка.) Здоровыми или слабенькими? Спокойными или требовательными? Интересно, кого бы хотела Мэгги? Захочет ли она, чтобы ребенок знал, кто его отец? Или, наоборот, постарается скрыть отцовское имя? Если ребенок будет его знать, то он узнает и своего сводного брата или сестру. Они могут встретиться на улице, на пляже, в школе и даже в детском саду. И однажды какой-нибудь малыш спросит моего, как получилось, что твой папа живет с другой семьей? В каком возрасте дети начинают осознавать, что они рождены незаконно?

Он попытался представить себе, как берет обоих своих детей на «Мэри Диар», дает им в руки удочки и рассказывает о водах, о созвездиях, и о том, как определять по приборам глубину. Он посадит их на колени, каждого — на свое, ибо они будут еще маленькие, и придержит за животики, пока их любознательные ручонки жадно хватаются за рулевое колесо. Он повернет их к монитору и объяснит:

— Голубое — это вода. Красная линия — это дно озера. А вот это белое над нею — стая селедки. А эта длинная светлая линия — это твой лосось.

Но идея эта казалась неправдоподобной и даже смехотворной: невозможно, чтобы матери двух его детей согласились так нарушить общепринятые нормы, несмотря на нашу хваленую эру просвещения. И как глупы и эгоистичны его мечты об этом!

Ну что ж, завтра он все узнает. Завтра он увидит Мэгги и будет страдать вместе с ней.

Утро воскресного дня оказалось не по сезону холодным. Подгоняемые быстрым ветром, по небу скользили перистые облака. Когда Эрик собирался выйти из дома, Нэнси уже работала у себя в кабинете. Он остановился у дверей, натягивая ветровку тяжелыми от недосыпа руками.

— Увидимся вечером, — сказал он первые слова за это утро.

Предыдущей ночью он заснул лишь около четырех часов, а проснувшись, обнаружил Нэнси в гостиной полностью одетой. Она выглядела очень по-деловому в своих огромных очках, в льняном костюме на кнопках и ремне, похожем на скорлупу кокосового ореха. В ушах болталось фунта два колец, а около локтя примостился целый контейнер йогуртов. Ее волосы выбивались из-за ушей подобно оборкам нижней юбки. При его появлении Нэнси села и подняла очки на лоб.

— Когда вернешься? — спросила она, набрав полную ложку йогурта.

— Если такая погода продержится весь день, то рано, может даже днем.

— Замечательно! — Она широко взмахнула запястьем, и ложка блеснула у нее в руке. — Я приготовлю нам что-нибудь, полное кальция и витаминов. — И Нэнси похлопала себя по животу. — Сейчас нужно быть очень аккуратной в выборе еды, — улыбнулась она. — Удачного дня, милый.

Его раздражало ее панибратство, и все в нем восставало при упоминании о ее беременности.

— Тебе тоже, — буркнул он и направился к грузовичку.

Погода вполне соответствовала его настроению. На полпути до Гиллз-Рок начался дождь, капли хлестали по ветровому стеклу и трещали, как разорванная пластиковая обертка. Раскаты грома гремели, казалось, со всех сторон. Еще не доехав до материнского дома, он знал, что утренняя рыбалка будет отменена. Но он все равно поехал и отметился у Майка и матери, выпив с ними чашку кофе, но отказался от сосиски: он был слишком озабочен, чтобы думать о еде. Какое-то время он издали изучал кухонный телефонный аппарат и подвешенную рядом на шнурке телефонную книгу с сиэтловским номером Мэгги на обложке, который записал, когда она впервые позвонила ему.

Мать повторила вопрос и возмутилась:

— Малыш, тебе что, уши заложило?! Я тебя спрашиваю, может, ты хочешь омлет или бутерброд с мясом?

— Нет, спасибо, мама, я не голоден.

— Но и не в самой лучшей форме, не так ли?

— Прости... Но послушай, если я тебе не нужен, то мне надо вернуться в Рыбачью бухту.

— Валяй. Похоже, что этот дождь зарядил надолго.

Он никому из них не объяснил, почему решил вернуться к Нэнси. И хотя Майк, спокойно опершись на раковину для мойки посуды и попивая кофе, вопросительно смотрел на него, Эрик все же решил не откровенничать с ним. Помимо всего прочего, мать еще ничего не знала о беременности Мэгги, а он пока не решался сообщить ей об этом. Может быть, он никогда ей об этом и не скажет. Он и здесь виноват: бессмысленно скрывать правду от матери, которая всегда обо всем узнавала как бы невидимой антенной, которая предупреждала об опасности, грозящей ее детям.

Ему было восемь лет. Он запомнил этот год так ясно, потому что его учительницей была мисс Уистед, и именно тогда он экспериментировал с ругательствами — смеялся и издевался над мальчиком по имени Юджин Беренз, который приходил в школу с дыркой на школьных брюках, сквозь которую просвечивала кожа. К тому же Юджин носил домашнюю стрижку «под горшок», которая делала его похожим на одного из Трех Клоунов.

— Эй! Ю-джин! — вопил Эрик на детской площадке. — Эй, Ю-джин, голозадый Беренз! Где твое исподнее, Ю-джин?

И хотя Юджин стоически выдерживал насмешки, Эрик продолжал нараспев:

— В своей клоунской прическе Юджин Беренз с голым задом никогда не знал трусов.

Когда Юджин заревел и убежал, Эрик обернулся и в пяти шагах от себя увидел мисс Уистед.

— Эрик, зайди, пожалуйста, ко мне, — сказала она сурово.

Из этого разговора Эрик мало что запомнил, кроме своего вопроса:

— Вы нажалуетесь на меня маме?

Мисс Уистед ничего не сказала матери, но поставила его перед классом и заставила громко извиниться перед униженным и все еще сгоравшим от стыда Юджином.

Как об этом проступке стало известно матери, Эрик так и не понял. Майк клялся, что ничего не говорил ей. Но она узнала (хотя ни разу не упомянула о происшествии). Ее наказание оказалось еще более унизительным, чем от мисс Уистед. Как-то он вернулся домой и обнаружил что она выгребает вещи из его ящика. Мать отложила в сторону нижнюю одежду, носки, майки, подтяжки. Он стоял и наблюдал, как она добавляет к этой кипе его новую футболку с картинкой на груди в виде летящего супермена. Собрав вещи, она как бы между прочим заметила:

— Тут есть одна семья, Берензы. Это очень бедные люди, десять детей. Один из них, кажется, в твоей группе. Мне помнится, его зовут Юджин. Так вот, пару лет назад их папа умер при аварии на верфи, и их матери очень трудно вырастить своих детишек. В нашем церковном приходе собирают вещи, чтобы помочь им, и я хочу, чтобы ты отнес одежду этому мальчику Юджину. Сделай это для меня, Эрик.

И тут она впервые взглянула на него. Он опустил глаза, глядя на своего любимого супермена на майке, но проглотил обиду.

— Ты ведь отнесешь, сынок?

— Да, мама.

И весь этот школьный год он наблюдал, как Юджин Беренз ходит в школу в майке с его суперменом. С тех пор он никогда больше не насмехался над людьми, более несчастными, чем он, как и не пытался скрывать свои проступки от матери. Если он попадал в какую-нибудь заваруху, то отправлялся домой и сразу признавался:

— Мама, я влип в неприятности.

И они сидели вместе и искали выход из положения. По дороге к Мэгги под проливным дождем хмурого летнего дня он мечтал о том, чтобы его заботы были попроще и он бы мог просто прийти и, как обычно, сказать:

— Мама, у меня неприятности. — И они сели бы вместе и все обсудили.

От воспоминаний он побледнел. Он давно простил Юджину Берензу, что тот носил майку с суперменом, и подумал, где бы он сейчас мог быть, но где бы он ни был, он желал ему иметь полный гардероб прекрасной одежды и достаточно денег, чтобы жить с шиком.

Окна дома Мэгги светились желтыми заплатами на бордовом грозовом восходе. Исхлестанные порывами ветра кроны деревьев качались и плясали. Желтая краска стен стала цвета охры. На газоне около дома лежали лилии, побитые струями воды, стекающей с крыши. Когда он взбегал по ступенькам, крупные капли дождя, падающие с тополей, катились по его шее, голове и мелким бисером рассыпались при ударе о ветровку. Потрепанный коврик на пороге веранды взвизгнул, когда Эрик шагнул на него. Кухня была освещена, но пуста. К смущению Эрика, на его стук появилась Кейти, выражение лица которой резко изменилось, когда она узнала, кто пришел.

— Привет, Кейти.

— Здравствуйте, — холодно ответила девушка.

— Мама дома?

— Идите за мной, — приказала она и, не оборачиваясь, пошла в глубь дома.

Он поспешно снял теннисные ботинки, наблюдая, как она проходит по короткому коридорчику в направлении гостиной, откуда доносились голоса. Наклонив голову, он стряхнул воду с волос и последовал за Кейти, ждавшей его в дверях. За столом сидело несколько постояльцев и Мэгги.

— К тебе пришли, мама.

Разговор прекратился, и все взгляды устремились к Эрику.

От удивления Мэгги уставилась на него, как на привидение. Краска залила ее лицо, но, взяв себя в руки, она спокойно сказала:

— О, Эрик, какой сюрприз. Присаживайся. Кейти, принеси еще одну чашку.

Она подвинулась, освобождая ему место, а Кейти достала чашку из стенного шкафа и вызывающе громко шлепнула ее на салфетку перед Эриком. Мэгги попыталась спасти положение, представив Эрика постояльцам:

— Это мой друг Эрик Сиверсон, а это мои гости... — Она назвала имена трех пар, но имя четвертой забыла, снова залилась краской стыда и, запинаясь, извинилась перед ними. — Эрик сдает внаем рыбацкую лодку в Гиллз-Рок, — сообщила она.

Ему передали помпезный фарфоровый кофейник, блюдо с тыквенными оладьями, масло и ананасовый сок, который один из постояльцев налил ему на дальнем конце стола, будто здесь собралась одна большая и счастливая семья.

Да, конечно, ему надо было позвонить и предупредить ее о своем приходе. Он мог бы сообразить, что она будет кормить завтраком своих постояльцев, что здесь будет Кейти и что ее реакция на него окажется враждебной. И вот теперь он вынужден вести тридцатиминутный треп с напряженной, как натянутый трос, Мэгги, сидящей справа от него, и брызжущей злобой Кейти — слева, в то время как восемь постояльцев за столом делают вид, что не происходит ничего особенного.

Когда эта мука кончилась, ему еще пришлось подождать, пока Мэгги оформит счет двум своим гостям, ответит на несколько их вопросов и спокойным тоном прикажет дочери убрать в столовой и продолжить свою обычную дневную работу.

— Я не задержусь, — бросила она.

Найдя длинный серый свитер и набросив его на плечи, Мэгги вместе с Эриком побежала к его грузовичку. Когда дверцы захлопнулись, они, промокшие насквозь, посидели некоторое время, глядя прямо перед собой и тяжело дыша. Наконец Эрик вздохнул и, ссутулившись, сказал:

— Мэгги, извини. Мне не надо было приходить.

— Да, не надо.

— Я не знал, что ты завтракаешь вместе с ними.

— Я слежу за постелью и за завтраком, забыл? А завтракают здесь каждое утро.

— Кейти хотела захлопнуть дверь у меня перед носом.

— Кейти обучали правилам приличия, и ей бы лучше не забывать о них. Но что случилось?

— Может, проедем подальше отсюда, в какое-нибудь тихое местечко? Нам надо поговорить без помех.

Она нервно хмыкнула.

— Все понятно.

Изредка он видел ее расстроенной, но сейчас она казалась огорченной очень сильно, и причиной тому был не кто иной, как он. Мэгги посмотрела на дом, где за кружевными занавесками мелькала тень Кейти, расхаживающей по кухне.

— Нет, мне нельзя уезжать. У меня много работы. Кроме того, нет смысла озлоблять Кейти еще больше.

— Ну пожалуйста, Мэгги. Я бы не пришел, если бы это не было так важно.

— Я прекрасно все понимаю. Поэтому и вышла с тобой. Но уехать я не могу. В моем распоряжении всего одна минута.

Из дома появился человек, имя которого Мэгги забыла, и побежал под дождем через дорогу к своей машине с двумя чемоданами в руках.

— Пожалуйста, Мэгги.

Она огорченно вздохнула.

— Ну хорошо. Только не надолго.

Он нажал на газ, мотор чихнул, затем смолк на мгновение и взревел. Эрик поехал по боковой дорожке, под колесами захрустел мокрый гравий, а дворники застучали, как метроном. Он выехал из города по направлению к Хайвэй 42, затем повернул на восток и через несколько минут достиг узкой проселочной дороги, теряющейся в зарослях кустарника. В конце этой дороги, там, где деревья уступали место полю, Эрик остановил машину. Дождливое небо временами озарялось вспышками молний, и полевые цветы склонили свои головки, будто кающиеся грешники перед священником.

Какое-то время они сидели молча, погруженные в свои мысли, привыкая к металлическому стуку дождя по крыше машины, к остановившимся дворникам на ветровом стекле, на котором сквозь подтеки воды, как в фокусе, виднелся заброшенный сарай.

Они одновременно взглянули друг на друга.

— Мэгги, — сказал он печально.

— Произошло что-то очень плохое?

— Иди сюда, — хрипло прошептал он, обхватив ее и прижимаясь щекой и носом к прохладной влаге ее волос и намокшему шерстяному свитеру. — Да. Очень.

— Рассказывай.

Он откинулся назад и серьезным извиняющимся взглядом заглянул в ее карие глаза.

— Нэнси забеременела.

— О Боже! — прошептала она, отшатнувшись от него и, прикрывая рот рукой, отвернулась к окну и еще тише повторила: — О Боже мой!

Он смотрел, как она сидит с закрытыми глазами и переживает новость, все плотнее прижимая пальцы к губам. Наконец она открыла глаза и медленно мигнула, как кукла со свинцовыми грузиками в глазных яблоках.

— Мэгги... моя милая Мэгги. Прости меня.

Но она слышала только шум в ушах. Она была дурой. Она оказалась игрушкой в руках человека, который ничем не отличался от других. Она ни о чем его не расспрашивала и ничего не требовала от него, поверив заверениям в любви и в то, что он добивается развода с женой. А ведь ее предупреждали и мать, и дочь. Но она была так уверена в нем. Так абсолютно доверяла ему. И теперь он оставляет ее и возвращается к жене. Оставляет на пятом месяце беременности. С его ребенком.

Она не плакала: нельзя плакать ледяными кристаллами.

— Отвези меня домой, пожалуйста, — сказала она, выпрямившись, всем своим видом выражая холодное достоинство.

— Мэгги, пожалуйста, не делай этого, не отворачивайся от меня.

— Ты уже все решил. Все ясно. Отвези меня домой.

— Я изводил ее все эти годы. Ну как я могу сейчас требовать от нее развода?

— Конечно, не можешь. Отвези меня домой.

— Нет, пока ты...

— Будь ты проклят! — Она размахнулась и отвесила ему тяжелую пощечину. — Не смей предъявлять мне ультиматумы. Ты не имеешь права указывать, что мне делать, а что нет. Заводи машину, или я выйду и пойду пешком.

— Ты ошибаешься, Мэгги. Я не хотел от нее ребенка. Это случилось задолго до того, как мы выяснили отношения. Я тогда запутался и не знал, решиться на развод с Нэнси или нет.

Она резко открыла дверцу грузовичка и спрыгнула в мокрую траву. Вода просочилась в отверстия для шнурков и промочила ботинки. Не обращая на это внимания, она шагнула на грязную дорогу, отшвырнув стебли высокого молочая, которые замочили ее слаксы почти до бедер. Эрик выскочил следом за ней и схватил ее за руку.

— Полезай обратно в машину, — приказал он.

Она высвободилась и продолжала идти дальше с высоко поднятой головой, с сухими глазами, хотя мокрые от дождя пряди волос налипли на лоб, и струйки воды стекали на ее веки.

— Мэгги, я, может, и дурак, но твой ребенок — это также и мой ребенок. И я хочу быть его отцом, — сказал он.

— Круто! — огрызнулась она. — Убирайся к своей жене!

— Мэгги, черт подери, прекрати!

Она продолжала идти. Он снова выругался, вернулся в грузовичок и завел двигатель, но мотор заглох, завелся вновь, взревев, как голодный великан, и грузовик дернулся назад, разбрызгивая грязь из-под колес. Она маршировала по дороге, как солдат на параде, не позволяя ему обогнать себя.

Двигаясь за ней задним ходом, он высунулся из окна.

— Мэгги, забирайся в эту проклятую машину.

Она отмахнулась от него, не замедляя шага. Он развернулся и попытался остановить ее:

— Мэгги, иди сюда.

— В моей жизни тебя уже нет, Сиверсон, — закричала она почти радостно.

Когда Мэгги добралась до шоссе, он с визгом въехал передними колесами на асфальт и так резко изменил направление, что, казалось, все внутренности машины со свистом разлетятся в разные стороны.

Машина заглохла основательно. Стартер дернулся раз пять и все без результата. Он хлопнул дверцей. Мэгги продолжала вышагивать, представляя, как он стоит у машины, согнувшись и упершись руками в колени. Такую реакцию он ожидал от Нэнси, но не от своей милой Мэгги. «Проклятая непредсказуемая девка. Так отшвырнуть меня! Ну и хрен с тобой. Пусть покрутится пару недель, может, почувствовав одиночество, начнет говорить по-человечески».

Он следил за ней, пока окончательно не убедился, что Мэгги не вернется, пнул ногой шину и откатил проклятую Старую Суку на обочину. Когда грузовичок выбрался из оврага, Эрик, захлопнув дверцу, снова стал наблюдать за ней, теперь уже издали, еле различая цвет ее одежды. «Иди, иди, упрямая дура! Но рано или поздно тебе придется поговорить со мной. Это мой ребенок прыгает вместе с тобой под дождем, и я позабочусь о нем. Попробуй только причинить ему вред».

Мэгги зашла в первый же деревенский дом и попросила разрешения позвонить.

— Папа, — сказала она, услышав, что Рой снял трубку, — ты еще ездишь на работу?

— Да, но в чем...

— Не мог бы ты за мной заехать? Я в деревне немного восточнее сорок второго... Прямо сейчас. — Она обернулась к девочке-подростку с неопрятными волосами: — Как твоя фамилия?

— Джергинс.

Мэгги спросила отца:

— Знаешь, где живут Джергинсы? Это к югу от города.

— Да, знаю дом Гарольда Джергинса и его семьи.

— Я сейчас здесь. Не мог бы ты заехать за мной?

— Конечно, дорогая, но какими судьбами ты...

— Спасибо, папа. Поспеши. Я вся промокла.

И она повесила трубку, прервав дальнейшие расспросы отца. Когда они вдвоем возвращались в город, им встретился человек, голосующий на обочине. Рой притормозил, но Мэгги приказала:

— Проезжай мимо, папа.

— Но ведь дождь и...

— Не смей останавливаться, папа. Если остановишься, я выйду и пойду пешком!

Они проехали мимо человека с поднятой рукой, и Рой оглянулся через плечо.

— Но это же Эрик Сиверсон.

— Я знаю. Пусть идет.

— Но Мэгги...

Сиверсон погрозил им кулаком.

— Следи за дорогой, папа, а то свалишься в канаву. — Мэгги схватилась за руль и предотвратила катастрофу. Она включила в машине обогреватель и, расчесывая мокрые волосы, сказала: — Приготовься к шоку, папа. То, что я скажу тебе сейчас, собьет тебя с копыт. — Она поглядела на него в упор и проговорила: — Я жду ребенка от Эрика Сиверсона.

Рой разинул рот от удивления. Она снова удержала руль, чтобы не съехать с дороги.

— Но... но... — выплюнул он, как одноцилиндровая машина, и откинулся назад, чтобы разглядеть дорогу, позабыв о направлении движения и о скорости.

— Мама обосрется, — сказала она деловым тоном. — Я думаю, на этом наши отношения кончатся. Она предупреждала меня о таком исходе.

— Ребенок Эрика Сиверсона? Этого Сиверсона? Мимо которого мы только что проехали?

— Да, именно его.

— Ты что, выходишь за него замуж?

— Нет, он уже женат.

— Да, я знаю. Но... но...

— Между прочим, его жена тоже ожидает ребенка. Если мои расчеты правильны, то мой родится раньше.

Рой нажал на тормоза, остановил машину прямо посередине дороги и потрясенно воскликнул:

— Мэгги!

— Хочешь я сяду за руль, папа? Давай я сяду. Ты слишком ошеломлен, чтобы вести машину.

Она вышла из автомобиля, обогнула его и, прежде чем Рой успел что-то сообразить, стала вытеснять его с сиденья, приговаривая:

— Подвинься, пап, мне слишком мокро под дождем.

Он дернулся, как от хлопка во время сна, и забился на место пассажира. Мэгги завела машину и на полной скорости направилась к городу.

— У нас был роман, но он кончился. Я вынуждена как-то по-другому спланировать свою жизнь, и мне понадобится твоя помощь. Я не стожильная. Понимаешь, пережив смерть Филлипа, переезд сюда, хлопоты со старым домом в Сиэтле и всеми воспоминаниями, связанными с ним, со всей суматохой, разрывавшей меня на части, пока я приобретала новый дом, задумав гостиничный бизнес, — понимаешь, ребенок или не ребенок, но я не брошу начатого. Думаешь, я выдюжу?

— Не сомневаюсь.

— Мама будет в отчаянии.

— Не сомневаюсь.

— Возможно, она в буквальном смысле отречется от меня.

— Возможно... да. Твоя мать — тяжелый человек.

— Знаю. Поэтому я и обратилась к тебе, папа.

— Я полностью в твоем распоряжении.

— Я знала, что ты скажешь это.

Его шок начал спадать, уступая железной решительности и целеустремленности Мэгги.

— Папа, ты слышал что-нибудь о родах по методу Леймеза?

— Что-то читал об этом.

Она бросила на него косой взгляд.

— Думаешь, мы справимся? Ты и я?

— Я? — Его глаза округлились.

— Мне кажется, тебе захочется увидеть рождение своего последнего внука.

Он помолчал, потом ответил:

— Это напугает меня до смерти.

— Но на курсах нас научат, как не бояться.

Она впервые призналась себе, что напугана, хотя внешне продолжала разыгрывать бесстрашную и несгибаемую, как стальной рельс, женщину.

— Твоя мама обосрется! — сказал он, моргая.

— Тсс... Какой грязный язык, папа.

Они засмеялись, как конспираторы, только что давшие клятву верности. На окраине города Мэгги призналась:

— Я еще ничего не сказала Кейти и жду крупных неприятностей от нее.

— Ничего, она свыкнется с этой идеей. Как и я. Да и мать тоже. Во всяком случае, я считаю, что это твое личное дело и твоя ответственность.

— Точно. И сегодня я это поняла.

Она остановилась у боковой дорожки. Дождь прекратился. На кончиках листьев дрожали капли, а воздух пах цветочным чаем, зеленью и сырой землей.

Мэгги заглушила мотор и взяла отца за руку:

— Спасибо, что приехал за мной, папа. Я люблю тебя.

Как легко выговаривались эти слова при обращении к отцу!

— Я тоже люблю тебя, но должен признать, что я в шоке. Думаю, что надолго запомню этот день.

Мэгги засмеялась и, взглянув на его судорожно сжатые руки, постаралась успокоить Роя.

— Знаешь, чем ты удивляешь меня? Откуда в тебе столько силы? Столько... — Он задумался и закончил: — Решительности. Впрочем, ты всегда такой и была. Ты четко знаешь, что тебе нужно, чего ты хочешь, и добиваешься этого. Колледж, Филлип, Сиэтл, дом Хардинга, а теперь вот — ребенок. — Он снова задумался, поднял брови и быстро добавил: — О, не то, чтобы ты гонялась за этим, но как ты со всем управляешься! Как принимаешь решения! Хотел бы я так! В отличие от тебя, я всегда выбираю путь наименьшего сопротивления. Мне это не нравится, но так получается. Я осознаю, что твоя мать держит меня под каблуком и наслаждается этим. Я знаю. Но в этот раз я выступлю против нее. И я хочу, чтобы ты это знала. Мир не обрушился. И если ты хочешь ребенка, то я пойду в этот госпиталь и докажу всем, что мне нечего стыдиться, хорошо?

Слезы, от которых она так упорно удерживалась, брызнули из ее глаз. Мэгги обняла Роя за шею. От него пахло сырым мясом, жареными сосисками и лосьоном для бритья «Олд Спайс» — дорогое сердцу и ужасно знакомое сочетание запахов.

— О, папа, как я хотела это услышать! Кейти будет расстроена. А мама... Меня передергивает от одной мысли, что я должна сообщить ей о ребенке. Но я скажу. Не сегодня, но очень скоро. Не думай, что я навешиваю эту неприятность на тебя.

Он погладил ее по спине:

— Но я кое-чему научился у тебя. Подожди. Настанет день, когда я совершу нечто, что удивит тебя тоже.

Она откинулась на сиденье машины и уставилась на отца.

— Папа, не смей ходить на рыбалку с Эриком Сиверсоном. Если ты это сделаешь, я найду нового партнера для метода Леймеза.

Он засмеялся и сказал:

— Иди в дом и переоденься во что-нибудь сухое, а то простудишься и выкинешь.

Наблюдая за ней, он еще раз подумал о том, о чем постоянно размышлял последние пять лет. Он посмотрит, как Вера воспримет новость о ребенке, и после этого примет решение.

Глава 18

Одной из самых ярких черт характера Мэгги, ярче чем солнце над всей береговой линией до Кауни, было упорство. Она выдюжит! Она докажет им всем! Она все восприняла так как есть, даже то, что придется воспитывать ребенка одной, без отца. Она внутренне, и физически и эмоционально, готовила себя к тому, чтобы с честью выполнить обе роли: матери и хозяйки гостиницы. Она запретила себе даже мечтать о замужестве и собрала всю свою отвагу для того, чтобы сообщить новость Кейти и Вере.

Прошла неделя, потом другая. Мэгги так ничего и не сказала. Она носила широкие кофточки навыпуск и не застегивала под ними слаксы.

Как-то ранним августовским утром, когда Кейти оставалось меньше месяца до начала занятий в колледже, они проснулись от звуков надвигающегося шторма. Ветер мел по двору тополиные листья и раскачивал ветви соседской ивы. Поскольку в ближайшие два дня Тодд не работал, Мэгги и Кейти вышли сами убирать двор.

К одиннадцати часам легкий бриз с озера уже не мог ослабить разгоряченный воздух, поднимающийся от влажной почвы. Вместо этого он разносил по округе отвратительный запах гнилья, намытого на каменистый берег последним штормом. А это означало дополнительную работу: им придется граблями очистить берег от водорослей и дохлой рыбы, прежде чем все это окончательно не сгниет под палящим солнцем.

Мэгги наклонилась, чтобы придержать у бамбуковых граблей кучку ивовых листьев, и выпрямилась чересчур быстро. Острая боль кольнула у нее в паху, голова закружилась. Она выпустила листья на землю и прижала ладонь к животу, ожидая с закрытыми глазами, когда пройдет приступ. Открыв их, она увидела, что Кейти внимательно изучает ее, отставив грабли. Несколько минут они стояли неподвижно: Мэгги в классической позе усталого ожидания, Кейти — полного отупения.

Тупое выражение на лице Кейти сменилось любопытством. Она качнула головой и то ли спросила, то ли обвинила:

— Ма-а?..

Под пристальным взглядом дочери Мэгги отвела руку от паха. Взгляд девушки скользил с живота Мэгги на ее лицо и обратно. С пробуждающимся пониманием она повторила:

— Мама, ты?.. Ты не... — Догадка казалась слишком чудовищной, чтобы высказать ее вслух.

— Да, Кейти, — призналась Мэгги, — я беременна.

Кейти открыла рот и с изумлением уставилась на ее живот. В глазах появились слезы.

— О Боже, — прошептала она через несколько секунд и снова со страхом в голосе повторила: — О Боже, это ужасно!

Осознание ситуации постепенно проявлялось на лице Кейти, как процесс увядания цветка, отснятого на серии последовательных фотографий. Выражение менялось от легкого осуждения до бешеной ярости.

— Как ты могла позволить такому случиться, мать! — хлестала она словами. — В этом месяце тебе исполнится сорок лет, ты же не такая дура, чтобы этого не осознавать.

— Я не дура, — ответила Мэгги, — я объясню.

— Можешь не объяснять. Я не хочу слышать!

— Я думала...

— Ты думала! — прервала Кейти. — О чем ты думала, всем и так ясно. Ты думала, что сможешь погулять на стороне так, что никто об этом не узнает. Вместо этого — беременность.

— Да, пять месяцев назад.

Кейти отступила, будто на пути у нее появилось что-то отвратительное и гадкое. Лицо скривилось от отвращения, и она сказала с презрением:

— Это он, ведь правда? Тот женатый мужик?

— Да, он.

— Но это отвратительно, мама!

— Ты можешь услышать и вторую часть истории: его жена тоже беременна.

Какое-то время Кейти была слишком ошарашена, чтобы ответить. Наконец она махнула рукой и сказала:

— Вот это здорово! Я только что подружилась с ребятами в городе. Что я им скажу? Что мою мамочку обрюхатил женатый мужик, который, между прочим, сделал то же самое со своей обманутой женой. — Она сузила глаза и презрительно добавила: — О да, мама, я все знаю. Я кое-кого поспрашивала. Я слышала, что он не жил со своей женой в эту зиму. Ну и как, он, конечно, обещал развестись с ней и жениться на тебе?

Удар по самолюбию и сознание собственной вины заставили Мэгги покраснеть. Кейти хлопнула себя ладонью по лбу, отчего ее челка вздыбилась.

— О Боже, мама, как ты могла оказаться такой легкомысленной? Эта сказка так же стара, как венерические заболевания. И уж если мы об этом заговорили...

— Кейти, я не хочу выслушивать от тебя проповеди...

— Раз уж мы об этом заговорили, — повторила Кейти с нажимом, — то ты должна была воспользоваться презервативом, разве ты не слышала об этом? Это стандартная процедура для тех, кто ведет беспорядочную половую жизнь. Это же просто, как два пальца... мам, этим набиты все газеты, если ты собираешься спутаться с каким-нибудь Лотарио, который переспал со всеми женщинами в городе...

— Но он не переспал со всеми женщинами в городе! — рассердилась Мэгги. — Кейти, что с тобой? Ты грубишь и нарочито жестока со мной.

— Как, что со мной? — Кейти изумленно прижала руки к груди. — Что со мной! Вот смех-то. Ты и вправду хочешь знать, что со мной, когда передо мной стоит моя собственная мать на пятом месяце беременности от женатого мужика? Да ты только посмотри на себя, — завелась Кейти, — посмотри, как ты изменилась после смерти отца. И как же ты хотела, чтобы я вела себя? Может, ты хотела, чтобы я раздавала сигары и всем рассказывала, что скоро у меня будет новорожденный братишка? — Кейти вскинула голову, и ее лицо исказила ярость. — И нечего надуваться, мама, я никогда не буду считать этого ублюдка своим братом или сестрой! Никогда! — Она отшвырнула грабли в сторону. — Единственное, чему я рада, так это тому, что отец не дожил до такого позора! — И она с ревом бросилась в комнату.

Мэгги скривилась от удара захлопнувшейся двери. Она смотрела на нее, и слезы струились по лицу. Отповедь Кейти гулом отдавалась у нее в голове. Грудь стянуло. Чувство вины отягощалось грузом нечистой совести. Мэгги заслужила каждый из ее упреков. Ведь ожидалось, что она, мать, должна показывать пример безукоризненного поведения, быть достойной подражания.

«А вместо этого, о, что я натворила! О, Кейти, Кейти, прости меня. Ты полностью права! Ну что я могу поделать теперь? Это мой ребенок, и мне надо его вырастить».

С тяжелым сердцем она стояла посередине замусоренного двора и тихо плакала, пытаясь справиться с угрызениями совести и чувством собственной неполноценности. Ибо в этот момент она не знала, как ей, матери, правильней сейчас поступить. Никакие курсы по изучению частных случаев, никакие брошюры для самообразования, которые она прочитала в свое время, не описывали такой ситуации. Вся ирония состояла в том, что это ей, сорокалетней женщине, прочитала лекцию по предохранению от беременности собственная дочь. И это ее родная дочь кричала:

— Что подумают ребята?

Мэгги прикрыла глаза, ожидая, когда ее наконец отпустит тяжелое чувство вины. Но нет, наоборот, ей становилось все тяжелее, и под этим гнетом ей казалось, что она, как стальной кол, вдавливается в землю. Она поняла, что все еще держит гладкую и теплую ручку граблей. Повернувшись с потерянным видом в сторону дома, Мэгги выронила ее из рук, и та упала в траву. Она села на деревянную скамейку в оплетенной зеленью беседке, построенной для нее Эриком. Когда он мастерил ее, Мэгги мечтала, как будет сидеть здесь вечерами и ждать возвращения «Мэри Диар», когда спадет волна, ждать, когда он заглушит мотор и она, прижимаясь к нему бедром, поднимется к дому на фоне разбушевавшегося заката, разлившегося по небу розовым и красным, отчего плоская, как стекло, поверхность воды превратится в вишневый нектар.

Бриз, дующий с озера, становился все холоднее. Парочка белогрудых ржанок пролетела, хлопая крыльями и ругаясь — «чар-вии», «чар-вии», — села на камни, к которым крепились понтоны. Далеко в водах скользил по ветру оранжевый парусник. Мэгги тоже планировала купить парусную лодку, как только обустроится получше. Раньше она мечтала, как они с Эриком пойдут на ней в Чикаго, посмотрят шоу, пообедают в Крикетсах и побродят, держась за руки, по гавани Бьемонто, восхищаясь прибывшими сюда с Великих Озер кораблями и лодкам. Да, она хотела купить яхту, но теперь не хочет. Потому что нет ничего более печального на свете, чем ездить на яхте одной.

В такие минуты она тосковала по Эрику столь сильно, что порою казалось, тоска раздавит ее совсем. Она ужасно хотела быть стойкой, самостоятельной и волевой. Такой она и будет. Но в моменты слабости она отчаянно в нем нуждалась.

Она ужаснулась своим мыслям. Разве один человек может заглянуть в душу другого? Анализируя свои отношения с Эриком, она поняла, что он мог всего лишь развлекаться с ней, не имея ни малейшего намерения развестись со своей красавицей женой. И значит все эти разговоры о том, что она не хочет иметь детей, — ложь? Ведь в результате Нэнси — законная жена — беременна.

Мэгги вздохнула, прикрыла глаза и опустила голову на сложенные руки.

Какое ей теперь дело до того, врал он ей или был честен? Роман окончен. И назад пути нет. Она вырвала его из своей жизни, уйдя под проливным дождем, бросая телефонную трубку, когда он звонил, и попросив ледяным тоном никогда больше не приходить к ней, когда он попытался ее навестить. Но какой позор — она все еще тоскует по нему! Все еще любит. Ей так хочется поверить в то, что все его слова были правдой.

Ржанки улетели, понтонный буек превратился в черное пятно. По дороге наверху проехала машина. Жизнь продолжалась. Ей тоже надо жить.

Она в одиночестве убрала граблями двор и вернулась в дом. Кейти не было. На кухонном столе лежала записка.

«Ушла к бабушке». Без подписи. Без объяснений. И уж, конечно, без стандартного «любящая тебя». Рука, в которой Мэгги держала записку, беспомощно опустилась. «К маме», — устало подумала она. Сунула записку в ящик стола, стянула с себя садовые рукавицы и бросила их туда же. Потом медленно, как лунатик, обошла по периметру кухонный стол, скользя бедром по гладкому краю столешницы, пытаясь оттянуть неизбежное.

В конце концов, она подошла к телефону, стоящему на шкафу около холодильника. Еще одно последнее усилие.

Мэгги вернулась к раковине, вымыла и вытерла руки, С расстояния десяти шагов она изучала телефонный аппарат, как своего противника, прежде чем поднять руку с пистолетом. Не найдя больше никаких предлогов для задержки, она прикрыла дверь холла и села на небольшую белую табуретку.

«Давай, и покончим с этим». Она подняла трубку, набрала номер матери и, прислушиваясь к гудкам, тяжело вздохнула. Мэгги представила себе материнский дом, как всегда, безукоризненно чистый, и свою мать с аккуратной, но старомодной прической, спешащую на кухню.

— Алло, — раздался голос Веры.

— Здравствуй, мама.

Молчание.

— О, это ты.

— Кейти у тебя?

— Кейти? Нет. А почему ты спрашиваешь?

— Сейчас придет. Она на пути к тебе и очень расстроена.

— Из-за чего? Вы опять поссорились?

— Боюсь, что да.

— И что на этот раз?

— Мама, прости, что говорю тебе это по телефону. Надо было бы зайти и поговорить нормально. — Мэгги выдохнула и прерывающимся голосом сказала: — Я жду ребенка от Эрика Сиверсона.

Ошеломленная тишина. И затем:

— О, Боже милостивый!

Слова слышались приглушенно, потому что Вера прикрыла рот рукой.

— Сегодня утром я сказала об этом Кейти, и она вся в слезах бросилась к тебе.

— О, Боже милосердный, Маргарет! Как ты могла?

— Я знаю, что очень огорчила тебя.

Но Вера уже закусила удила. Железным тоном она осведомилась:

— Надеюсь, ты не собираешься его оставить?

Если бы момент не был напряженным, Мэгги, возможно, заметила бы тот ужас, который испытала от вопроса-приказа матери. Она подавила возмущение и просто ответила:

— Боюсь, что-либо предпринимать уже поздно.

— Но говорят, что его жена тоже ожидает ребенка.

— Да, это так. Мне придется воспитывать своего ребенка одной.

— Но, надеюсь, хотя бы не здесь! Надеюсь, не здесь, Мэгги?

— Но я здесь живу, — сказала она рассудительно, — и моя работа тоже здесь.

Вера ответила, как и ожидала Мэгги:

— Но как же после этого я смогу смотреть в глаза своим друзьям?

Уставившись на бронзовую ручку комода, Мэгги застыла, охваченная жгучей обидой. Всегда о себе! Только о себе! Неожиданно Вера разразилась потоком резких хлещущих слов:

— Я же говорила тебе. Разве я тебя не предупреждала? А ты и слушать не хотела. Ты продолжала с ним путаться. На виду у всего города. А теперь она к тому же знает, что его жена тоже ждет ребенка! Мне уже стыдно встречаться с людьми на улице. А что будет, когда ты промаршируешь по городу с незаконным ребенком на руках? — И, не дожидаясь ответа, она поспешно продолжила, раскаляясь все больше: — Если уж ты совсем стыд потеряла, то подумала бы хотя бы о нас с отцом. Нам жить в этом городе остаток нашей жизни.

— Мама, я знаю, — слабо ответила Мэгги.

— Мы ведь не сможем поднять глаза на улице.

Мэгги поникла головой.

— Может, хотя бы сейчас твой отец перестанет тебя защищать. Я пыталась заставить его поговорить с тобой прошлой зимой, но он увиливал и делал вид, что не слышит. Я говорила ему: «Рой, девочка путается с Эриком Сиверсоном, и не уверяй меня, что это не так!»

Мэгги униженно молчала, представляя себе, как налилось кровью лицо Веры, как дрожат ее губы.

— Я говорила ему: «Рой, тебе надо поговорить с ней, меня она слушать не хочет». Ну что ж, может, теперь он поймет, когда узнает про этот кошмар.

— Папа уже знает, — спокойно ответила Мэгги.

Вера взорвалась от негодования и обиды.

— Ты сказала ему и ничего не сказала мне! — Мэгги тихо сидела, испытывая чувство мстительного удовлетворения. — Тебе не кажется странным, что дочь делится своими неприятностями не с матерью, а с отцом?! Почему он мне ничего не сказал?

— Потому что я попросила его не говорить. Я считала, что сама должна сказать тебе о ребенке.

Вера фыркнула и саркастически заметила:

— Ну что ж, спасибо за заботу. Я глубоко тронута. Ну мне надо идти. Пришла Кейти. — Она швырнула трубку, не попрощавшись. А Мэгги осталась сидеть, прикрыв глаза и прислонившись головой к холодильнику.

«Не буду плакать, не буду. Но как же удержаться?»

Лучше всего ее охарактеризовал папа — тяжелая женщина.

«А что ты ожидала от нее услышать? Но она моя мать! В такой момент она должна поддержать и ободрить меня. Когда это она тебя поддерживала и подбадривала?» Из трубки, лежавшей на ее коленях, раздавались короткие гудки оборванной связи, но Мэгги не двигалась, борясь с комком в горле и ожидая, когда пройдет спазм и она сможет разреветься. Где-то в самой глубине своего существа она обнаружила источник силы, который помог ей прийти в себя, и яростно швырнула трубку на рычаг. Схватила телефонную книжку и набрала номер «Дор-Каунти эдвокейт». И, когда там ответили, бросила:

— Примите заказ на объявление, пожалуйста.

Поместив объявление в разделе «Нуждаюсь в помощи», Мэгги перемыла всю посуду, сменила белье на четырех постелях, прибрала в трех спальных комнатах, выстирала груду полотенец, подмела веранды, вымыла холодильник, укрепила колышками побитые штормом лилии, приняла две группы новых гостей, ответила на восемь телефонных звонков, съела кусок арбуза, покрасила второй раз часть плетеной обшивки, приняла ванну, переоделась (на этот раз в удобную одежду для беременных, которую до сих пор ото всех прятала) и в четыре сорок пять пополнила вазу в гостиной сладостями — все это в спокойном деловом ритме. Не проронив ни одной слезы. «Я зачала его. Я принимаю ситуацию такой, какая она есть. Я справлюсь. Я буду суперженщиной. О Боже, я это сделаю!».

Она мужественно держалась всю ночь, а Кейти так и не вернулась. На следующий день Мэгги вела свое хозяйство одна. Быстро приготовила ленч (одной рукой раздавая бутерброды с индюшатиной, другой стирая пыль), приняла одних гостей, проводила других, и едва успела перевести дыхание в перерыве между двумя группами. Она совсем измоталась от сурового режима, который сама себе навязала, когда кухонная дверь открылась и вошла Бруки. Мэгги мыла серебряные приборы, склонившись над раковиной. Она как раз держала в руке целый сноп вымытых вилок и ложек, когда Бруки остановилась на пороге и пронзила ее взглядом воинственного самурая.

— Я слышала... — сказала она, — я думала, что можно обратиться к другу.

Все укрепления Мэгги рухнули, как крепость под канонадой. Серебряные ложки и вилки со звоном упали на пол, а сама Мэгги упала в объятия Бруки, рыдая, как пятилетний ребенок, разбивший колено.

— О, Бруки! — стонала она.

Бруки крепко прижимала ее к себе, сочувствуя ей всем сердцем, и Мэгги стало от этого немного легче.

— Почему ты не пришла ко мне? Я так за тебя волновалась. Я думала, это из-за того, что я чем-то тебя обидела. Думала, может, ты недовольна работой Тодда, чего только я не передумала! Мэгги, ты одна с этим не справишься. Разве ты не знала, что можешь на меня рассчитывать?

— О, Бруки! — Мэгги продолжала рыдать, но это уже были слезы облегчения. Она прижималась к Бруки, и плечи ее тряслись. — Я так боялась поделиться этим с кем-нибудь.

— Боялась меня? Ты давно знаешь старушку Бруки?

— Я зз-знаю, — сказала Мэгги, всхлипывая.

— А ведешь себя как маленькая.

— Я дд-достаточно взрослая, чтобы вв-все понимать, а я вв-ведь верила ему. — Мэгги едва могла говорить, слезы душили ее.

— Ну значит, ты ему верила, — повторила Бруки.

— Он сс-сказал, что жж-женится на мне, как только получит раз-раз... — Слова утонули в рыданиях, наполнивших кухню, подобно заунывным завываниям волынки.

Бруки похлопала Мэгги по спине.

— Выскажи все, что у тебя наболело, а потом мы сядем и поговорим с тобой, и тебе станет легче.

— Я никогда, никогда не буду чувствовать себя лучше.

Бруки любила Мэгги и возразила с улыбкой:

— Нет, ты обязательно будешь чувствовать себя лучше. Высморкайся, вытри глаза, а я приготовлю тебе чай со льдом. — Она посадила Мэгги на стул и подала ей две салфетки. — А ну-ка опорожни свои сопелки и вздохни свободно.

Мэгги покорно последовала приказу, пока Бруки наливала воду и исследовала содержимое буфета. Мэгги пила чай с лимоном, и постепенно к ней возвращалось самообладание. Теперь она изливала свои чувства, ничего не опуская, рассказывала о своей боли, разочаровании, своих ошибках. Это был долгий и очень горький монолог.

— Я чувствую себя такой доверчивой легкомысленной дурой, Бруки. Ведь я не только верила ему, я была убеждена, что не смогу больше забеременеть. Когда я об этом рассказала Кейти, она прочитала мне целую лекцию. Мне стало так стыдно, что хотелось умереть. Потом она начала орать, что никогда не будет считать «моего ублюдка» своим братом или сестрой. А потом собралась и уехала к матери. А мать... я даже вспоминать не хочу, как она прошлась по мне. Но, правда, я заслужила все это.

— Ну, кончила? — сухо спросила Бруки. — Теперь я кое-что добавлю. Начнем с того, что я всю жизнь знаю Эрика Сиверсона, он не такой мужик, который может сознательно обманывать женщину. А что касается Кейти, она еще слишком молода, чтобы понять. Понадобится время, чтобы она привыкла к этой мысли. Когда ребенок родится, она изменит свое отношение. Ну а Вера... Воспитывать мать — дело вообще трудное.

Мэгги слегка улыбнулась.

— А ты совсем не дура, — покачала головой Бруки. — Да я и сама бы так думала, если бы у меня были приливы и нарушения циклов.

— Но люди будут говорить…

— Насрать на людей. Пусть болтают, что хотят. Те, кто понимает, будут снисходительны к тебе.

— Бруки, посмотри на меня. Мне сорок лет, и ребенок незаконный. Нельзя беременеть в моем возрасте. Я слишком стара, чтобы быть матерью. Есть риск, что родится дефективный ребенок. Что, если...

— Да брось ты. Посмотри на Бэт Мидлер и Глен Клос — у обеих первый ребенок появился после сорока — и никаких проблем.

Решительная поддержка Бруки сыграла свою роль. Мэгги приподняла голову и спросила:

— Да?

— Да. Знаешь, что будет? Самые нормальные роды. Тебе нужна помощь? Я давно стала специалистом по этим вопросам.

— Спасибо за предложение, но папа уже собирается это сделать.

— Твой папа!

Мэгги улыбнулась:

— Мой милый папочка.

— Хорошо, молодец. Ну если произойдет что-нибудь непредвиденное, и он не сможет помочь, сразу зови меня.

— О, Бруки, — сказала Мэгги грустно, но уже с надеждой. Самое худшее миновало. Буря улеглась. — Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю.

Именно эти слова исцелили Мэгги. Вернули ей самоуважение и позволили увидеть происходящее не в таком мрачном свете. Они сидели за кухонным столом, положив локти на столешницу с громоздившейся посудой, ложками, вилками — результат нервной деятельности Мэгги, и она спокойно сказала:

— А ведь мы никогда не говорили этого друг другу.

— Пожалуй, ты права.

— Ты думаешь, нужно повзрослеть, чтобы спокойно говорить такие слова?

— Может, и так. Надо ведь еще додуматься до того, что лучше сказать, чем промолчать.

Они улыбнулись, понимая, как в этот момент близки друг другу.

— Знаешь, Бруки. — Мэгги крутила в руках стакан и, казалось, изучала охлажденный льдом чай. — Моя мать никогда не говорила мне ничего подобного.

— О, дорогая! — Бруки взяла ее руку.

Подняв озабоченный взгляд на подругу, Мэгги позволила себе поддаться той пугающей пустоте, которая осталась в ее душе после разговора с Верой. Ее воспитывали истовой христианкой. Все, начиная с коммерческих телепрограмм и кончая картинками на поздравительных открытках, вдалбливали одно: нелюбовь к родителям — тяжкий грех.

— Бруки, — сказала она торжественно, — я хочу кое в чем тебе признаться.

— Твоя тайна — моя тайна.

— Я думаю, что не люблю свою мать.

Твердый взгляд Бруки встретил печальный взор подруги. Бруки, успокаивая, взяла Мэгги за руку.

— Вопреки твоим ожиданиям, это меня не пугает.

— Я должна была бы мучиться совестью по этому поводу...

— А что такого сверхценного в чувстве вины, и почему мы должны мучиться в такие ответственные моменты, как этот?

— Но я очень старалась любить ее, а в ответ — ничего, абсолютно ничего. Я знаю, что так думать слишком эгоистично. Любовь не строится на расчете: ты мне — я тебе.

— И где же ты об этом вычитала? На поздравительной открытке?

— Ты не считаешь меня выродком?

— Мое отношение к тебе ты давно знаешь, а сейчас я считаю тебя очень сильно обиженным человеком.

— Так и есть. О, Бруки, именно так. Ведь это мать должна сейчас держать меня за руку и утешать, а не ты. Разве я не права? Я имею в виду... если бы Кейти забеременела, то я никогда не отвернулась бы от нее. Я бы сразу бросилась к ней и постаралась скрыть свое разочарование, потому что за последние пару лет многое поняла. В частности, я поняла, что даже очень любящие люди порой разочаровывают друг друга.

— А вот теперь ты говоришь разумные слова. Я тоже так думаю. Это очень похоже на правду.

— Когда я переезжала сюда, то надеялась, что у меня появился шанс наладить отношения с матерью, сделав их если и не сердечными, то, по крайней мере, приемлемыми. У меня всегда было ощущение, что она еле терпит меня, а теперь... что ж, теперь она ясно дала понять, что ничего доброго от нее ждать не приходится. Бруки, мне даже жалко ее, она такая холодная, такая... закрытая для всего, связанного с вниманием и заботой. Я очень боюсь, что Кейти станет ее копией.

Отпустив руку Мэгги, Бруки налила им по новой чашке чая.

— Кейти еще слишком молода и впечатлительна, а судя по тому, что я видела (как она общается с Тоддом), о ее холодности можешь не беспокоиться.

— В этом смысле, да. — Мэгги размазывала по столу мокрое пятно от стакана. — И это еще одна тема, которую я хотела обсудить с тобой. Она... ну, я думаю, они...

Взглянув на Бруки, Мэгги увидела, что та усмехается.

— Ты хочешь сказать, они находятся в интимных отношениях?

— Ты тоже это заметила?

— Все, что мне надо было замечать, это время, когда он возвращается по ночам, и как он пожирает свои завтраки, чтобы вырваться к вам и встретиться с нею.

— Все получается так неловко. Я... — И снова Мэгги запнулась, не находя подходящих случаю приличных слов.

Бруки снова пришла ей на помощь.

— Ты не знаешь, как предупредить свою дочь о мерах предосторожности, когда сама оплошала и неожиданно для себя забеременела?

Мэгги грустно и виновато улыбнулась в ответ.

— Именно так. Я могла только молча наблюдать, не смея ничего сказать ей — все выглядело бы слишком фальшиво.

— Можешь не беспокоиться. Я и Джинни переговорили с Тоддом.

— Вы предупредили его? — Глаза Мэгги расширились от изумления.

— Это Джинни. У меня с ним уговор: с девочками беседую я, а он — с мальчиками.

— И что ответил Тодд?

Бруки безразлично отмахнулась:

— Он сказал: «Не беспокойся, все будет о'кей, па».

Лица обеих женщин просветлели, и они засмеялись. Они попивали чай, беседуя о родительских заботах вперемешку с воспоминаниями о своих сексуальных отношениях. Наконец Мэгги сказала:

— Но сейчас ведь все переменилось, правда? Разве мы могли себе представить, что будем вот так сидеть и спокойно обсуждать сексуальную жизнь своих детей, как, например, способы выращивания овощей.

— Ну, а какое право мы имеем их поучать? Это мы-то, которые сделали свое первое открытие на одной и той же лодке?

— Мы? Ты имеешь в виду себя с Арни?

— Да я и Арни тоже.

Их глаза встретились, и подруги вспомнили день, когда они, молодые и пылкие, оказались на борту «Мэри Диар» и каждая из них решилась на поступок, ставший краеугольным камнем всей их дальнейшей жизни. Бруки вздохнула, оперлась скулой о кулак и машинально потерла запотевшие грани своего стакана с чаем. Мэгги приняла примерно такую же позу.

— Эрик у тебя был первым, правда?

— Первым и единственным, помимо Филлипа.

— И Филлип знал о нем?

— Подозревал. — Мэгги вопросительно на нее взглянула и, в свою очередь, спросила: — А Джин знал об Арни?

— Нет, и я тоже ничего точно не знаю о его бывших подружках. Зачем нам рассказывать об этом друг другу? Это все было несущественно. Это этап взросления, который сейчас потерял свое значение.

— К сожалению, мой первый опыт именно сейчас приобрел очень даже большое значение.

Бруки задумалась и потом решилась сказать:

— Подумать только, что это я дала тебе его телефон, да еще сказала: «Не будь дурой. Почему бы тебе не позвонить своему старому приятелю?»

— Да, детка, значит, это твоя вина.

Они обменялись кислыми ухмылками.

— А смогу я время от времени подбрасывать тебе ребенка, когда мне надо будет уйти вечером по делам?

Бруки засмеялась:

— Ну вот, наконец-то я услышала от тебя первую здравую мысль по поводу твоего малыша. Надо привыкать думать о нем.

— Я это и делаю.

— Знаешь что? Я не хотела двух последних детей. Но они каким-то образом врастают в тебя.

Необычное выражение понравилось Мэгги, и обе женщины засмеялись. Успокоившись, Мэгги вдруг посерьезнела:

— Я хочу сделать тебе еще одно признание.

Бруки тоже выпрямилась и сказала:

— Давай выкладывай.

— Я все еще люблю его.

— Да, это, наверное, тяжело.

— Да, я думала об этом и кое-что решила. Чтобы влюбиться в него, мне потребовалось шесть месяцев. Сколько же я отвела себе, чтобы разлюбить?

А как вообще можно разлюбить? Чем дольше она не видела Эрика, тем сильнее тосковала по нему. Она ожидала увядания чувства, как крестьянин переживает недели засухи, с грустью смотря на гибнущий урожай и думая, что уж лучше умереть сразу, чем видеть это. Но, как сорняк, который может выжить и без воды, любовь Мэгги к Эрику отказывалась увядать.

Прошел август — жаркий, изматывающий, гнетущий месяц. Кейти уехала учиться, не попрощавшись, Тодд отправился на военные сборы, Мэгги наняла пожилую женщину по имени Марта Данворти, которая ежедневно приходила убирать в гостинице. Но, несмотря на помощь Марты, рабочий день Мэгги оставался долгим и строго регламентированным.

В шесть тридцать — испечь кексы, приготовить соусы и сварить кофе, затем — накрыть на стол и привести себя в порядок. С восьми тридцати до половины одиннадцатого — раздать завтраки, причем она взяла за правило пусть недолго, но пообщаться с каждым из гостей, понимая, что от ее дружеского расположения к ним и приветливости зависит, вернутся ли они сюда в свой следующий приезд. Когда последний постоялец позавтракает, привести гостиную в порядок, затем прибрать на кухне, зарегистрировать отъезжающих, что часто затягивалось надолго, потому что большинство постояльцев считали себя ее друзьями. Она принимала плату, заполняла квитанции и готовила их к отправке в конвертах с эмблемой «Дома Хардинга» вместе с другими деловыми бумагами в глубине веранды. Работа с бумагами часто прерывалась ответами на телефонные запросы, которые обычно начинались около десяти утра (их становилось все больше с приближением осени — самого напряженного туристического сезона в Дор). Местные звонки были вполне терпимы и исходили по большей части из коммерческой палаты, которая запрашивала информацию о свободных местах в гостиницах. Но иногородние переговоры были более занудными, и, прежде чем принять заказ, приходилось каждый раз отвечать на одни и те же вопросы. С уходом гостей она заполняла бухгалтерскую ведомость по дневной выручке, отвечала на письма, отсылала на оплату счета, стирала полотенца (прачечная принимала только постельное белье), меняла цветы в вазах, проверяла работу Марты и отправлялась на почту. К двум часам дня начинали появляться новые гости с их бесконечными вопросами: где поесть, где порыбачить и где купить продукты для пикника. Помимо всех этих рабочих обязанностей надо было еще приготовить еду для себя и поесть, сходить в банк и сделать множество других дел, касающихся ее лично.

Ей нравилось быть хозяйкой гостиницы — на самом деле нравилось, — но это была слишком утомительная работа для беременной женщины. Она занималась делами и в то же время постоянно оставалась доступной для своих гостей. Из-за этого было практически невозможно урвать время на дневной сон. Вне зависимости от того, когда появлялся последний постоялец, она дежурила по половины одиннадцатого вечера. Выходных дней не существовало в природе. По ночам, свалившись в постель с гудящими ногами и измотанным телом, она охватывала лоб рукой и думала: «Нет, я ни за что не справлюсь со всем этим, когда у меня будет ребенок». Роды должны были состояться примерно ко Дню благодарения, и Мэгги объявила перерыв в работе гостиницы на конец октября, но не была уверена, что дотянет до этого времени.

«Если бы у меня был мужчина, — думала она в моменты слабости, — если бы только у меня был Эрик». И как это ни было плохо, мысль о нем не оставляла Мэгги.

А двадцать второго сентября позвонила Бруки с сообщением, которое снова всю ее всколыхнуло.

— Ты сейчас сидишь? — начала разговор Бруки.

— Сейчас сяду. — Мэгги опустилась на стул около холодильника. — В чем дело?

— У Нэнси Макэффи выкидыш.

Мэгги с шумом вздохнула — ей показалось, что сердце вот-вот вырвется из груди.

— Это произошло в Омахо во время ее командировки. Но, Мэгги, я боюсь, что другие новости не столь приятны. Ходят слухи, что он уезжает с ней в круиз на Сент-Мартин и Сент-Киттс, чтобы поправить ее здоровье и наладить семейные отношения.

Надежды Мэгги лопнули.

— Мэгги, ты слушаешь?

— Да... я слушаю.

— Извини, что я говорю тебе об этом, но мне казалось, ты должна знать правду.

— Да... да, хорошо, что ты сказала. Спасибо, Бруки.

— Как с малышом, все в порядке?

— Да, спасибо.

— Может, зайти к тебе?

— Нет, не надо. Послушай. Со мной все хорошо. Хорошо! Я говорю правду. Я... я фактически освободилась от него, — заявила она с деланной решимостью.

Освободилась от него? Как можно освободиться от человека, чьего ребенка носишь под сердцем?

Этот вопрос преследовал ее в бессонные ночи, пока приближался срок родов. Тело ее становилось круглее, а сон все чаще прерывался походами в туалет. А потом колени распухли, лицо стало одутловатым, и они вместе с Роем стали посещать курсы Леймеза.

Наступил октябрь, и Дор-Каунти нацепил на себя все осенние регалии: полыхающие клены, желтый огонь берез, отяжелевшие румяными яблоками сады... Гостиница наполнялась каждую ночь до отказа, и, кажется, все посетители были влюбленными. Они приезжали парами, всегда парами. Мэгги наблюдала, как они ходят под руку к озеру, садятся на плетеную скамейку и изучают дрожащее пламя отраженных в водной глади тополей. Иногда они целовались, а порой даже позволяли себе быструю интимную ласку и возвращались наверх в гостиницу с полыхающими лицами и горящими глазами. Насмотревшись, Мэгги отходила от окна, обхватывала свой вздувшийся живот, и горькая испарина тоски и отчаяния покрывала ее лоб. Наблюдая, как весь мир ходит парами, она предвидела рождение ребенка как вершину одиночества своей жизни.

— У нас все будет хорошо, — вслух говорила она вынашиваемому младенцу. — У тебя будут дедушка и Бруки, целая куча денег и этот огромный дом. А когда ты вырастешь и станешь побольше, мы купим тебе парусную яхту, я научу тебя управлять ею, и мы вместе — ты и я — поплывем под парусом в Чикаго. У нас все будет хорошо.

Однажды, в конце октября, в полный разгар бабьего лета Мэгги решила пешком прогуляться до почты. Она надела черные шерстяные слаксы и широкую вязаную кофту для беременных. Уходя, оставила на двери записку: «Вернусь в четыре».

Тополя и клены уже сбросили листву, но дубы продолжали сеять свои желтые листы по Коттедж-Роу. Она медленно поднималась в гору. Белочки суетливо собирали желуди и перебегали перед ней дорожку. Небо было невероятно синим, под ногами шуршала опавшая листва.

В центре города было поспокойнее. Большинство лодок уже покинуло доки, многие магазины закрылись в связи с окончанием дачного сезона, в тех же, которые еще работали, народу было мало. Цветы на клумбах Мэйн-стрит почти все завяли, за исключением золотых шаров и хризантем, устоявших под первыми заморозками.

Почта была пуста, и у желтой стойки с ящиками для писем никого не было. Мэгги подошла к своему ящику, достала корреспонденцию и, обернувшись, лицом к лицу столкнулась с Эриком Сиверсоном, стоящим от нее на расстоянии трех метров.

Оба застыли. Сердце Мэгги бешено колотилось. Его лицо покраснело.

— Мэгги... — первым заговорил он. — Привет.

Она словно вросла в пол, чувствуя, что ее кровь вот-вот выбьется наружу, брызнет из ушей и запятнает проход. Она онемела от его присутствия. Впитывала в себя его загорелое лицо, седеющие волосы и голубые глаза. Выцветшие рыжие джинсы, застиранная рубашка, вытянутая шерстяная куртка создавали впечатление запущенности.

— Привет, Эрик.

Его глаза были прикованы к ее кофте для беременных с выступающим животом. «О Боже, — молила она, — только бы сейчас никто не вошел». Он проглотил слюну и, оторвав глаза от живота, поглядел ей в лицо.

— Как ты?

— Хорошо, — ответила она странно дрожащим голосом. — Я просто... со мной все хорошо. — Полубессознательно она прикрыла живот рукой с почтовыми конвертами. — А как ты?

— Еще лучше, чем ты, — ответил он, вглядываясь в ее лицо глазами, полными муки.

— Я слышала, что твоя жена потеряла ребенка. Соболезную.

— Да, конечно... Иногда такое... ну, ты знаешь.

Его слова уходили в никуда, а взгляд снова возвращался к животу, притянутый некоей космической силой. Секунды потянулись как световые годы, пока он стоял в растерянности и его адамово яблоко перекатывалось в горле. В задней комнате заработал какой-то механизм, кто-то прокатил по полу тяжелую тележку. Когда он снова взглянул ей в лицо, она отвела глаза.

— Я слышала, что ты путешествовал, — сказала она, пытаясь затянуть встречу.

— Да, на Карибское море. Я думал, это поможет ей... нам прийти в себя.

Хэтти Хоккенбаргер, ветеран двадцатипятилетней службы на почте, появилась в окошке, открыла ящик и наполнила его вновь поступившей корреспонденцией.

— Прекрасный день, не правда ли? — обратилась она к обоим сразу.

Они бросили на нее короткий отсутствующий взгляд и не ответили. Оба лишь проследили, как она уходит за высокую перегородку, в ожидании, когда смогут возобновить разговор и вновь сконцентрироваться друг на друге.

— Она тяжело пережила выкидыш, — пробормотал Эрик.

— Да, конечно... Я не знаю, что сказать. — И Мэгги замолчала.

Он прервал тишину через несколько секунд низким, каким-то горловым, но очень мягким голосом, едва слышимым в почтовом зале.

— Мэгги, ты прекрасна.

«Ты тоже». Но она не скажет этого. Мэгги даже не взглянула на него. Она смотрела на объявление с заголовком «Требуется», которое висело на стене, и ничего не видела сквозь туман, застилающий глаза.

— Доктор говорит, что я здорова как лошадь, и папа согласился помочь мне при родах. Мы посещаем леймезовские курсы два раза в месяц, и у меня хорошо получаются упражнения по Кейгелю. Поэтому... я... мы...

Он дотронулся до ее руки, и она замолчала, не в состоянии сопротивляться притягательности его глаз. Глядя в них, она становилась беспомощной, потому что понимала, что его чувства к ней не изменились. Он тоже страдал, так же, как она.

— Ты знаешь, кто это будет, Мэгги, — прошептал он, — девочка или мальчик?

«Не отвечай, не обращай внимания. Если ты не можешь быть с ним, не делай этого!» Еще мгновение — и ком в горле задушит Мэгги. Еще мгновение — и слезы брызнут из глаз. Еще мгновение — и она превратится в еще большую дуру, чем была, прямо здесь, посередине почтового зала.

— Мэгги, ты знаешь...

— Нет, — прошептала она.

— Тебе что-нибудь нужно? Деньги, что-нибудь еще?

— Нет.

«Тебя».

Открылась дверь, и в зал вошла Олти Манн, а за ней Марк Броуди, который говорил:

— Я слышал, что Коач Бекк сегодня начинает Мюллеровские соревнования. Игра должна быть интересной. Надеюсь, что теплая погода еще...

Он взглянул на присутствующих, обомлел и так и застыл у открытой двери, отстав от Олти на расстояние в половину зала. Его взгляд метался с Эрика на Мэгги и обратно.

Наконец Мэгги собралась с силами и сказала:

— Здравствуйте, Марк.

— Здравствуйте, Мэгги, Эрик, — кивнул он и отпустил дверь.

Все трое стояли у доски объявлений и чувствовали себя очень неловко под внимательными взглядами Олти Манн и Хэтти Хоккенбаргер, которая вернулась к окошку при звуке открывающейся двери.

Взгляд Марка соскользнул на живот Мэгги, и он покраснел. Он не видел ее с тех пор, как поползли слухи о ее связи с Эриком.

— Ну что ж, мне надо идти, приезжают постояльцы, — прервала паузу Мэгги деланно бодрым тоном. — Рада была видеть тебя, Марк. Олти, привет, как дела?

Она выскочила за дверь, дрожа от волнения, потрясенная, еле удерживая слезы. Оказавшись снаружи, Мэгги налетела на двух туристов, проходивших по тротуару. Она хотела зайти в магазин и купить к ужину пару гамбургеров, но папа все равно заметит, что она расстроена, и начнет расспрашивать. Мэгги поплелась в гору, не замечая красоты прекрасного осеннего дня, утопающего в душистом запахе опавших листьев.

«Эрик, Эрик, Эрик. Как я сумею жить дальше, случайно сталкиваясь с ним и выдерживая встречи вроде той, что произошла сейчас? Если это травмирует меня сегодня, то что станется, когда у меня в руке будет зажата ручка его ребенка?» Перед глазами всплыла картина: вот она со своим двухлетним уже ребенком входят в почтовое отделение и сталкивается с высоким блондином с затравленными глазами, которые он не может от них оторвать. И малыш, подняв головку, спросит: «Мама, кто этот дядя?»

Нет, она просто не сможет этого вынести. Это не имеет никакого отношения ни к стыду, ни к позору. Только к любви. К любви, которая упорно отказывается увядать, как бы плохо с ней ни обращались. Которая будет украшать новой вспышкой чувств каждую их случайную встречу, как эти опавшие листья украшают конец лета.

«Нет, я этого не вынесу, — думала она, подходя к дому, который возвела для любви, — Я не могу жить здесь с ребенком и без него. У меня нет выбора — мне надо уезжать отсюда».

Глава 19

Для Нэнси Макэффи лето было очень напряженным. Притворство с беременностью только взвинтило ей нервы и не вернуло любовь Эрика. Он оставался отчужденным, вечно озабоченным, почти не касался ее и разговаривал официальным тоном. Большую часть времени проводил на лодке, оставляя ее коротать выходные дни в одиночестве.

Какие-то признаки раскаяния появились у него, лишь когда она позвонила ему из «Сент-Джозеф Хоспитал» из Омахи и сообщила о выкидыше. Тогда он предложил Нэнси поездку на Багамские острова, чтобы она могла окрепнуть и встать на ноги, и без видимого сожаления отменил неделю чартерной рыбалки, чтобы освободить время для отдыха. Однако на островах, в окружении тропического великолепия, самой природой задуманного, чтобы воскресить их любовь, Эрик оставался погруженным в себя и не пошел на интимный контакт.

Вернувшись домой, Нэнси взяла на месяц отпуск и попыталась на фоне домашней жизни предпринять последние усилия, чтобы вернуть расположение мужа. Она даже звонила его матери и спрашивала, как готовить мучные изделия, каким стиральным порошком пользоваться и как натирать полы, едва скрывая свою ненависть не только к самим этим домашним заботам, но и к их обсуждению. То ли дело — азарт отслеживания рыночных цен в рамках напряженного графика командировочных поездок, когда надо вписаться в деловой темп столь же активных и даже агрессивных, но стильно одетых, лощеных людей, изысканных, как она сама. Дома же Нэнси чувствовала, что жизнь потеряла смысл.

Ее попытка стать домохозяйкой потерпела неудачу. Эрик очень скоро осознал это и сказал:

— Тебе лучше вернуться на работу. По-моему, оставаясь здесь, ты свихнешься.

В октябре Нэнси последовала этому совету. И все же не оставляла попыток вернуть его обратно. Последняя надежда была связана с его родней. В одну из пятниц, вечером, когда Эрик вернулся с рыбалки не слишком поздно, Нэнси сказала:

— Дорогой, может пригласим в это воскресенье Майка и Барбару? Это моя вина, что мы не дружим с ними, но я хочу ее исправить. Давай позовем их на ужин. Можно приготовить лингуини и соус из моллюсков.

— Хорошо, — сказал он безразлично.

С новой стрижкой, которая делала его похожим на военного, и в очках, Эрик сидел за кухонным столом и заполнял документацию своей чартерной компании. Да... у него был замечательный профиль: прямой нос, характерно изогнутые губы, красивый подбородок, как у молодого Чарльза Линдберга. Весь его вид возбуждал ее, и Нэнси с грустью вспомнила, как... это... происходило между ними. Притронется ли он к ней когда-нибудь?.. Она присела на корточки рядом с его стулом, положила руку ему на плечо и пощекотала пальцем мочку уха.

— Эй...

Он взглянул на нее.

— Мне бы хотелось...

Он поправил очки. Карандаш вновь задвигался по бумаге.

— Нэнси, я работаю.

Она настаивала:

— Ты говорил, что хочешь ребенка... Я попыталась. Ты обвинил меня в высокомерии по отношению к твоей семье. Я признаю себя виноватой и стараюсь исправиться. Ты хотел, чтобы я оставалась дома. Я попробовала, но ничего хорошего из этого не получилось. Что еще я делаю не так, Эрик?

Карандаш замер, но на этот раз он даже не взглянул на нее.

— Ты все делаешь так, — ответил он.

Она встала и запустила руки в карманы его рубашки, сокрушенная осознанием того, что пыталась скрыть от себя все эти недели. Ее муж не любит ее. Она теперь знает это так же хорошо, как и то, кого он любит вместо нее.

Мэгги проснулась восьмого ноября в час ночи от таких сильных схваток, что ее глаза раскрылись, как распахнутые настежь двери. Схватившись за живот, она лежала абсолютно тихо, всей душой желая, чтобы схватки скорей прекратились: они начались слишком рано — за две недели до срока. Только попробуй что-нибудь учинить с малышом. Когда боль ушла, Мэгги замерла с закрытыми глазами, впитывая в себя, как молитву, эти слова, которые звучали в голове помимо ее воли. С какого момента она захотела ребенка? Мэгги включила свет и посмотрела на циферблат. Затем легла и лежала очень тихо, прислушиваясь к себе и вспоминая первые роды, так непохожие на то, что происходит теперь, — тогда Филлип сидел рядом. Это была очень медленная работа, занявшая целых тринадцать часов. Между схватками они ходили, танцевали, посмеивались над ее неуклюжестью. Филлип отнес ее чемодан в багажник и вел машину, держа одну руку на ее колене. А когда острый, как кинжал, приступ боли пронзил ее, Филлип открыл настежь окна и погнал машину на бешеной скорости, не обращая внимания на красный свет светофора. Последнее лицо, которое она видела, когда ее закатывали в родильную палату, было лицо Филлипа. И его же она увидела первым, когда ее перевозили в палату для выздоравливающих. Как тогда все было традиционно и надежно.

И как же неуверенно чувствует она себя теперь, когда рядом нет мужа. Накатился еще один приступ боли. Восемь минут... терпи... терпи... зови отца... зови доктора... Доктор Маклин сказал:

— Срочно в больницу.

Рой сказал:

— Я уже еду.

Вера сказала Рою:

— Если ты думаешь увидеть меня в больнице, то сильно ошибаешься.

Доставая рубашку и ботинки, Рой ответил:

— Нет, Вера, я так не думаю. Я уже научился не полагаться на тебя в ответственные моменты.

Вера села на кровати, сетка для волос сползла на лоб, лицо исказилось гневом.

— Нет, ты только посмотри, что она натворила! Она встала между нами! Эта девка позорит нас, Рой. И убей меня, если я понимаю, почему ты...

Он хлопнул дверью, оставив ее сидеть на кровати, которую они делили более сорока лет, обхватив себя руками и все еще продолжая его пилить.

— Привет, дорогая! — бодро приветствовал дочь Рой, как только добрался до нее. — Как насчет того, чтобы впустить в мир эту маленькую личность, что в тебе копошится?

Мэгги не думала, что можно любить отца сильнее, чем она любила прежде, но следующие два часа доказали, что это возможно. Отец и дочь просто не могут пройти через такой интимный опыт, не узнав истинного характера друг друга и не соединившись новыми, еще более прочными узами.

Рой был великолепен. Он обладал всем тем, чего была лишена Вера: мягкий, бесконечно любящий, сильный, когда ей требовалась поддержка, остроумный, когда ей нужно было облегчение. Сначала ее многое беспокоило, например, что он станет свидетелем ее боли, что ее плоть будет порвана, но больше всего она боялась обнажиться перед ним, Рой же вел себя, безукоризненно. К ее облегчению, он воспринял наготу дочери естественно и спокойно, когда, помогая ей в первые минуты собраться с силами, растирал низ ее живота, впервые обнаженный перед ним.

— Ты родила своего первого ребенка, когда была еще совсем маленькой, лет в пять или шесть. Помнишь?

Она откинула голову на подушки.

— Не помнишь? — улыбнулся он. — А я помню. — Его рука делала круговые успокаивающие движения. — Это было... мы тогда развозили по домам покупки из магазина. Если кто-нибудь болел или у какой-то старухи не было машины или водительских прав, то мы доставляли продукты сами. Однажды раздался звонок в дверь, и я пошел открывать. Ты стояла на пороге с куклой, завернутой в коричневую оберточную бумагу. «Плинимай внучку из лоддома», — сказала ты и передала ее мне.

— О, папа, ты все придумал, — не смогла сдержать улыбку Мэгги.

— Нет, совсем нет. Могу поклясться будущим внуком. — Он похлопал по ее большому растянутому животу. — Ты, наверное, подслушала разговоры о родах и роддомах, и тебе казалось, что дети рождаются именно так: их приносят к двери, завернутыми в оберточную бумагу, как покупки, которые мы развозили по домам.

Она засмеялась, но в этот момент начались очередные схватки. Закрыв глаза, прерывающимся голосом она сказала:

— Хорошо бы... чтобы... было так легко... как я думала тогда.

— Подожди, не тужься, — уговаривал он ее. — Дыши короткими вздохами. Напряги нижние мускулы... Потерпи еще, дорогая.

Когда боль отпустила, он обтер ее лоб холодным мокрым полотенцем.

— Вот так, пока все прекрасно. Думаю, что все идет по-настоящему хорошо.

— Папа, — сказала она, вглядываясь в него. — Мне бы не хотелось, чтобы ты видел меня в приступах боли.

— Я знаю, но я буду держаться, если ты постараешься быть мужественной. Ведь, кроме всего прочего, это очень серьезный опыт для пожилого человека вроде меня. Когда ты рождалась, мне не довелось видеть, как это происходит. В те дни они вышвыривали отцов в прокуренную комнату для ожидания.

Рой нагнулся и взял дочь за руку. Мэгги тихо лежала, ощущая свою руку в его ладони. В такой момент сказать друг другу «я люблю тебя» было слишком мало, чтобы выразить охватившие их чувства.

Оказавшись на столе для родов, Мэгги позвала отца, когда последним усилием выталкивала ребенка из тела. И тут Рой оказался еще более полезным.

— Вот так, сладкая моя. Пошли их всех к черту, — подбадривал он.

Когда появилась головка ребенка, Мэгги приоткрыла замутненные болью глаза и увидела в зеркале горящий взгляд Роя и улыбку восторга на его лице. Рой обтер ей лоб полотенцем и сказал:

— Поднатужься, сладкая моя. Вот он — вечный момент, с которого начинается любая жизнь. От одного поколения... к другому... и к следующему — через такие моменты.

Ребенок появился на свет, и первым, кто ему обрадовался, был Рой.

— Девочка! — сообщил он торжественно. — ...О Боже... о, мой Бог! — И так, как говорят о прекрасных закатах, добавил: — Посмотри на нее, посмотри на эту великолепную... мою внучку!

Малышка запищала. Рой вытер глаза рукавом своего зеленого халата, и они приняли ее еще до того, как девочку обмыли, объединив три поколения, связанные грубой рукой Роя, рукой мясника, которую он положил на маленький животик малышки, и рукой Мэгги, гораздо более изящной, лежащей на окровавленной белокурой головке ребенка.

— Я как будто родил тебя заново.

Мэгги подняла на него полные слез глаза и поцеловала отца в лоб. Ее несчастье — рождение незаконного ребенка — обернулось благословением. Именно отец, добрый, снисходительный отец, будет еще учить ее, и не только ее, но и малышку, тому, что такое любовь во всех ее проявлениях, как бы она ни пряталась, какие бы виды ни принимала.

— Папа, — сказала она, — спасибо тебе, что ты со мной и что ты такой, какой ты есть.

— Это тебе спасибо, что позвала меня, сладкая ты моя.

Девятого ноября Майк позвонил Эрику и сказал:

— Сегодня утром кузина Барб, Дженис, сообщила, что Мэгги прошлой ночью родила девочку.

Ошарашенный Эрик бессильно опустился на стул у телефона.

— Эрик, ты слышишь?

Молчание.

— Эрик?

— Да, я здесь... о Боже, девочка...

— Два девятьсот, немножко маловато, но все в порядке.

«Девочка, девочка. Мой ребенок — девочка!»

— С Мэгги все нормально?

— Насколько я знаю, да.

— Дженис ее видела? А ребенка?

— Я не знаю, она работает на другом этаже.

— О, да... конечно.

— Думаю, я должен тебя поздравить? Но черт меня подери, если я знаю, что надо говорить в такой ситуации?

Эрик судорожно вздохнул.

— Спасибо, Майк.

— Не за что, надеюсь, с тобой все в порядке. Хочешь, чтобы я зашел к тебе? Принести пивка? Может, прокатимся куда-нибудь?

— Не беспокойся, все хорошо.

— Ты уверен?

— Ну... я... черт бы... — голос его сломался. — Послушай, Майк, мне надо идти.

Повесив трубку, он начал мерить комнату шагами, чувствуя легкое головокружение и выглядывая то из одного окна, то из другого, смотря на вещи и не видя их. Как ее назовут? Какого цвета ее волосы? Наверное, ее положили в один из этих стеклянных ящиков, которые так похожи на сковородку для хлеба «Пайрекс». Плачет ли она? Меняют ли ей пеленки? Кормят ли ее в комнате Мэгги? Как они смотрятся вместе — Мэгги и его маленькая дочка?

В мозгу Эрика возникла картина: темная голова женщины склонилась к светлой головке ребенка, которого она кормит из бутылочки... или грудью. Он чувствовал себя примерно так же, как через час после смерти своего отца. Беспомощным. Обманутым. Готовым заплакать.

Из бакалейного магазина вернулась Нэнси, и он постарался взять себя в руки, чтобы она ничего не заметила.

— Привет, кто-нибудь звонил? — спросила она.

— Звонил Майк.

— Они придут к нам сегодня вечером?

— Да, но Майк попросил меня до этого заглянуть к ним и помочь передвинуть у матери топливную бочку. Они хотят оттащить ее на помойку.

Не так давно они с братом в конце концов уговорили мать сделать новый камин. На прошлой неделе его установили. А сейчас он врал Нэнси, но врал вполне логично.

Он двигался, как самолет на автопилоте, будто у него отняли всю волю до капельки, — поднялся наверх, чтобы побриться, причесаться и побрызгать себя одеколоном, — чувствуя, что сходит с ума. «Держи свою жопу подальше от больницы, Эрик», — приказал он себе.

Но продолжал методично приводить себя в порядок. Он был не в состоянии сопротивляться искушению, понимая, что это его единственный шанс увидеть дочь. После того как Мэгги заберет девочку домой, могут пройти месяцы или даже годы, пока она подрастет, научится ходить и... тогда он случайно столкнется с ней где-нибудь в городе.

Один только взгляд, короткий взгляд на свою дочку, и он уберется оттуда прочь.

В спальне перед освещенным зеркалом Нэнси он еще раз оглядел себя и пожалел, что не надел рабочие брюки и спортивную куртку. Перетащить топливную бочку для матери на помойку? Безукоризненно белая рубашка была плотно заправлена в голубые джинсы. Но он все равно оправил ее и прижал руку к животу.

«Чего ты так испугался?» Эрик с шумом выдохнул воздух, отвернулся от своего отражения в зеркале и спустился вниз за пиджаком.

Надевая пиджак и стараясь не глядеть в глаза Нэнси, он спросил:

— Нужна какая-нибудь помощь с ужином?

— У тебя здорово получается утка. Да... еще я хотела попросить тебя порезать салат.

— Хорошо, я скоро вернусь и займусь этим, у нас на все хватит времени.

Он поспешил из дома, избежав прощального поцелуя.

Недавно Эрик приобрел новенький «форд»-пикап. Теперь на дверях машины ничего не было написано, и поэтому с первого взгляда трудно было определить, кто ее хозяин. Этим серым ноябрьским утром по дороге к «Дор-Каунти Мемориал Хоспитал» он вспомнил очень похожий день, только тогда был снег, — день, когда они вместе с Мэгги ездили в Старджион-Бей на распродажу недвижимости. Там они купили кровать, на которой потом, возможно, и зачали его дочь. Кровать и сейчас стоит в «Бельведер Рум» — комнате в «Доме Хардинга». Кто спит на ней, чужие? Может, Мэгги сделала ее своей постелью? Стоит ли рядом с ней колыбелька? Или же прислоненные к стене ясли? Стоит ли кресло-качалка в углу комнаты?

О Боже, как он по всему этому соскучился! Все эти милые обычные родительские ухищрения, о которых он так мечтал. Больница находилась на Шестнадцатом Плейс, в северной части города, где здания были не столь массивны, и представляла собой трехэтажное строение с материнской палатой на первом этаже. Эрик хорошо знал туда дорогу, и ему не надо было спрашивать направление: он был здесь шесть раз, встречая новорожденных детишек Майка и Барби. Стоял перед стеклянным окном детского отделения, изучая розовые существа и думая долгие думы о том, что однажды и сам заведет такое же — собственное. Но в последнее время он уже понимал, что шансы когда-нибудь стать отцом катастрофически уменьшились.

И вот теперь он снова здесь, входит в двойные двери лифта, чтобы подняться на высокий первый этаж, где находится детское отделение, как отец — но при этом украдкой, чтобы только взглянуть на собственного ребенка. На посту медсестры грузная, воинственного вида баба с огромной родинкой на левой щеке взглянула на него через толстые стекла очков, неправдоподобно увеличивающие размеры ее глаз, подкрашенных розовыми тенями. Он хорошо знал процедуру: те, кто хочет увидеть младенца, просят на посту медсестры, чтобы ребенка поднесли к смотровому окну, но Эрик не имел ни малейшего намерения кого-либо просить, удача либо улыбнется ему, либо отвернется. Он кивнул женщине и пошел к окну для медсестер, не проронив ни слова. Пройдя через двери, он огляделся, пытаясь угадать, в каком из отделений находится ребенок Мэгги, убеждая себя, что если узнает малышку, то не будет задерживаться и пройдет мимо. Он чувствовал себя почти больным от сознания того, как близка была Мэгги. Всего лишь в нескольких метрах от него. За одной из этих стен она лежит на высокой жесткой постели, и ее тело выздоравливает, а сердце — что с ее сердцем? Выздоравливает ли оно тоже? Или все еще болит думами о нем, как болит его сердце при одной мысли о Мэгги. Что, если он спросит, в какой палате она лежит, и зайдет к ней. Как она отреагирует на его появление?

Он дошел до окна детского отделения и заглянул внутрь. На белых стенах пестрели цветные кролики и мишки. На противоположной от смотрового окна стене было окно на улицу. Над ним висели часы в голубой рамке. В комнате стояли три занятые стеклянные люльки. На одной из них висела голубая бирка, на двух других — розовые. Но они были слишком далеко, чтобы Эрик мог разобрать написанные на них имена. Он стоял потрясенный, обливаясь потом, чувствуя, как прихлынула кровь к груди, и дышал с трудом, будто его кто-то очень сильно ударил.

Одна из малышек под розовой карточкой лежала на спине и плакала. Ее ручки и ножки судорожно дергались. Он подошел поближе к окну и достал очки из кармана пиджака. Надев их, он сумел разобрать надпись на карточке.

Сюзанна Мариан Стерн. Его словно ударило током. Подбросило к потолку и швырнуло вниз. Сокрушительная эмоциональная волна оглушила его. Кровь гулко стучала в висках. Глаза застили слезы. Он был полон чувств и абсолютно опустошен. Счастлив и обездолен одновременно. Он хотел бы никогда не подходить сюда — даже близко. Но в то же время, переломал бы кости любому, кто помешал бы ему это сделать. Отцовская любовь? Непостижимая и первозданная, и гораздо более настоящая, всеохватная и глубокая, чем все, что он испытывал в жизни.

Волосы малышки по цвету и мягкости напоминали пушок одуванчика. Они равномерно охватывали всю округлость ее головки — такая же блондиночка, каким был он сам на детских фотографиях, какой была Анна... а еще до нее — мать Анны.

— Сюзанна? — прошептал он, дотрагиваясь до стекла.

Она была красной и сморщенной, с личиком, искаженным плачем, глаза скрывались за двумя крохотными подушечками розовых складок. На фоне белого фланелевого одеяльца ее скрюченные ножки выражали негодование. Застыв в сантиметре от прозрачного стекла, он ощутил непреодолимое желание дотронуться до нее. Эрик бессознательно потянулся к ней руками, и ладони уперлись в стекло. Никогда раньше он не чувствовал себя таким отвергнутым.

Возьмите ее! Кто-нибудь, возьмите ее! Она мокрая, или голодная, или у нее болит животик, разве вы не видите? Или здесь, может быть, слишком яркий свет? Или она хочет, чтобы ей распеленали ручки? Кто-нибудь распеленайте ей ручки, я хочу видеть ее ручки! Через стекло он слышал, как она плачет. Слабый, мяукающий звук, похожий на дальний крик олененка. Подошла сестра, улыбаясь, подняла Сюзанну из стерильных ясель и начала сюсюкать с ней, отчего ее губы стали похожи на замочную скважину. Табличка на халате сообщала, что сестру зовут Шейла Хильгесон. Это была красивая молодая женщина с каштановыми волосами и веснушками — Эрик видел ее впервые. Она покачала малышку одной рукой, освободила трясущийся подбородочек Сюзанны от замявшейся складки распашонки и, повернувшись, показала ребенка Эрику. От ее прикосновений девочка мгновенно успокоилась, но ротик был открыт и искал грудь. Не найдя, к чему присосаться, Сюзанна вновь завопила, ее личико искривилось и покраснело.

Шейла Хильгесон слегка пошлепала ее и с улыбкой взглянула на человека за стеклом.

— Время кормить ее, — прочел он по губам сестры, и чувство утраты охватило его, когда та понесла малышку прочь. Постой! Я ее отец, я больше не смогу сюда вернуться.

У него сжалось горло, а холод в груди очень напоминал чувство страха. Он задыхался и, втягивая воздух короткими глотками, весь напрягся, пытаясь совладать с собою.

Эрик отвернулся и вышел. Шаги отдавались гулкими выстрелами в пустом холле. Его мучил простой вопрос «какой номер палаты у Мэгги». Если бы он знал, то вошел бы к ней, присел к постели, взял за руку... и что? Вместе оплакивать ситуацию? Сказать ей, что он все еще ее любит? Что сожалеет о случившемся? Сделать ее жизнь еще тяжелее?

Нет, самое гуманное сейчас — просто уйти. Спускаясь в лифте на цокольный этаж, он прижался головой к стенке кабины и зажмурил глаза, борясь с подступающими слезами.

Дверь лифта открылась, и появилась Бруки, держа в руках громадный букет в пурпурной обертке цветочного магазина. Они застыли в оцепенении и стояли так, пока дверь не стала закрываться. Эрик придержал ее ногой и вышел. Дверь с шумом захлопнулась, и они оказались друг перед другом — с серьезными лицами, не зная, что сказать.

— Здравствуй, Бруки.

— Здравствуй, Эрик.

Притворяться было незачем.

— Не говори ей, что я приходил.

— Я думаю, она хотела бы знать об этом.

— Тем более не говори.

— Значит, ты наладил отношения со своей женой?

— Мы пытаемся это сделать, — ответил Эрик, но его лицо не выражало радости по поводу этого признания. — Что Мэгги собирается делать со своей гостиницей?

— Она закрыла ее и больше не принимает гостей. А весной хочет выставить ее на продажу.

Еще один удар. Он прикрыл глаза.

— О, Господи!

— Она думает, что ей будет лучше переехать в другое место.

Ему потребовалось какое-то время, чтобы ответить.

— Если ты услышишь, что ей нужна помощь — любого рода, — сообщи мне, пожалуйста.

— Хорошо.

— Спасибо, Бруки.

— Не за что. А теперь, послушай, уходи быстрее, если не хочешь, чтобы тебя увидели.

— Я так и сделаю. Не говори ей, что я приходил.

Она махнула рукой на прощание, стараясь, чтобы жест не выражал сочувствия, и проследила, как он вышел из парадной двери. По пути к палате она не размышляла, должна ли выдать ей приход Эрика, или нет — чего хотела бы от нее сама Мэгги? Она ведь все еще любит Эрика и изо всех сил старается пережить его потерю. Бруки вошла в палату как раз в тот момент, когда сестра протягивала Мэгги ребенка.

— Привет, Мэг. Как титьки? — приветствовала она подругу.

Мэгги взглянула и засмеялась, принимая дочку и бутылку с соской.

— Сейчас не так уж и плохо. Но через день-другой, когда появится молоко, они надуются, как две канистры. Посмотри сама, какие они.

— Эй, долгожданный детеныш!

Бруки положила цветы на тумбочку и подошла к кровати на место вышедшей из палаты сестры.

— Привет Сюзанна-Банана. Как ты себя чувствуешь в новом мире? О Боже, Мэг, как она смотрит! Косит глазками и все такое!

От смеха Мэгги ребенок качался на ее груди.

— Ты принесла цветы?

— Это для младенца, а не тебе.

— Тогда разверни пакет, чтобы малышка могла их увидеть.

— Хорошо, сейчас. — Бруки разорвала бордовую бумагу. — Смотри, Сюзанн, это глоксиния. Сможешь повторить: глокси-ни-я? Ну, пытайся: гло-кси-ни-я. Что, черт возьми, за дела, Мэгги, ребенок не может сказать слово «глоксиния». Кого ты здесь воспитываешь, слабоумную дуру?

Это был характерный для Бруки способ выражения любви, хамоватый и с юмором. Она обняла Мэгги и добавила:

— Все идет хорошо, малыш. Твоя дочка прекрасна.

Несколькими минутами позже в палату вошел Рой, неся в руках плюшевого мишку размером со стул и букет маргариток и хризантем, который он отложил в сторону, как только увидел внучку. Пока все тотошкались с малышкой, пришли новые посетители: сначала Тэйни, а еще через четверть часа — Элис Бичем, давняя соседка семьи Пиерсонов. В царящей суете и общении с новыми посетителями у Бруки не было возможности сообщить Мэгги о визите Эрика.

В общем, счастливое состояние Мэгги после рождения Сюзанн затуманивалось приступами тяжелой меланхолии. Ее самолюбие было сильно задето тем, что Вера ни разу не зашла к ней в больницу. Хотя она пыталась заранее подготовить себя к этому, осознание, что надежда, будто мать переменит свое отношение к ней, всего лишь самообман, давалось ей с трудом. Вот и теперь, когда Рой в очередной раз зашел к ней в палату, Мэгги не удержалась и спросила:

— А мать не придет ко мне?

Рой, чувствуя себя виноватым, ответил:

— Нет, дорогая. Боюсь, что нет.

Мэгги видела, как он всеми силами пытается загладить холодное безразличие Веры своей отцовской заботой, но ничто не могло утешить ее, отвергнутую собственной матерю в момент, когда они могли бы по-настоящему сблизиться.

К тому же ее удручало отношение Кейти. Рой звонил внучке и оставил сообщение, что родился ребенок, но ответного звонка не последовало. Никакого письма. Никаких цветов. Вспоминая прощальную реакцию Кейти, Мэгги не могла сдержать слез, думая о том, что две сестры будут совершенно чужими друг другу и что первая дочь, по-видимому, потеряна навсегда.

И конечно, она много думала об Эрике. Оплакивала его потерю примерно так же, как оплакивала смерть Филлипа. Она сочувствовала и ему — его утрате, представляя себе, как сильно он страдает, услышав о рождении Сюзанн. Несомненно, он уже знает об этом. Она размышляла, как сложатся его отношения с женой после появления незаконнорожденной дочери. На второй день своего пребывания в больнице она вдруг услышала незнакомый голос.

— Кто-то вас очень любит! — В комнате появилась пара ног, а все остальное было скрыто громадной вазой с цветами, завернутыми в зеленую оберточную бумагу.

— Миссис Стерн? — спросила добровольная помощница госпиталя в розовато-лиловом халате.

— Да.

— Вам цветы.

— Мне? — Мэгги села на кровати.

— Розы, не как-нибудь.

— Но все, кого я знаю, мне уже прислали цветы.

И действительно, она была окружена цветами. Букеты поступали из самых неожиданных мест: от Бруки, Фиш и Лайзы, которым позвонила Бруки, от Олти Манн, от владельца магазина, в котором работал Рой, от самого Роя и даже от Марка Броуди, от коммерческой палаты.

— Подумать только, здесь, наверное, штук двадцать, — верещала помощница, устанавливая вазу на столик-каталку.

— А где карточка?

Со старческой суетливостью помощница исследовала зеленую обертку.

— Я не могу ее найти. Может, цветочник позабыл вложить. Порадуйтесь букету.

Когда она ушла, Мэгги сорвала обертку с цветов, а увидев, что внутри, расплакалась и прижала руку к губам.

Нет, цветочник не забыл про карточку. Ее не требовалось. Розы были розовыми. Конечно, он не пришел, но цветы рассказали ей, как трудно это ему далось, и каждый раз, бросая взгляд на цветы, она ощущала, как он страдает. Но появился еще один человек, которого она меньше всего ожидала увидеть. Это было поздно вечером, когда вернулся Рой — в его третье посещение — и принес ей пакет арахиса «М М» и книжку под названием «Викторианские цветы» — подборку изящно иллюстрированных стихов на душистой бумаге. Мэгги принюхивалась к странице, вдыхая густой запах лаванды, когда вдруг почувствовала, что кто-то наблюдает за ней, и, подняв голову, увидела, что в дверях стоит Анна Сиверсон.

— О! — воскликнула она, ощутив внезапный приступ боли.

— Я не знаю, захочешь ли ты меня видеть, поэтому спрошу твоего разрешения, — сказала Анна.

Видимо, по столь важному случаю ее завитки были еще более странными, чем обычно, к тому же она надела стеганую нейлоновую куртку поверх полистероновых слаксов двойной вязки, которые были царственно голубого цвета, режущего глаз.

Рой перевел взгляд с дочери на Анну и решил, что Мэгги должна сама выпутываться из сложившейся ситуации. Когда голос вернулся к Мэгги, она сказала:

— Конечно, я рада вас видеть, Анна. Заходите.

— Здравствуй, Рой, — кивнула Анна, торжественно входя в комнату.

— Как дела, Анна?

— Ну-у, не могу сказать точно. Мои проклятые малыши считают меня круглой идиоткой, больной на голову, как будто я не могу сообразить, что происходит.

Здорово раздражает. Я пришла сюда не для того, чтобы смутить тебя, Мэгги. Но, мне кажется, у меня появилась новая внучка, причем внучка, которую я считаю особенным, даже личным счастьем для себя. Можно мне взглянуть на нее?

— О, Анна! — только и сумела сказать Мэгги, ощущая, как у нее закружилась голова.

Анна кинулась к ней, поддержала и успокаивающе приговаривала, поглаживая Мэгги по спине:

— Ладно... ладно...

Поддержка Роя была очень желанна, но женское участие — просто необходимо. Ощущая вокруг себя заботливые руки матери Эрика, Мэгги чувствовала, как заполняется мучившая ее пустота в груди.

— Я так рада, что вы пришли и знаете о ребенке.

— Я бы не пришла, если бы Барбара не сказала мне об этом. Мои два мальчика так бы и схоронили меня в неведении. Полные остолопы. Но Барбара решила, что я должна знать правду, и, когда я попросила привезти меня сюда, она с радостью согласилась.

Мэгги откинулась на подушку и поглядела на рассерженное лицо Анны.

— Значит, Эрик не знает, что вы здесь?

— Пока нет. Но узнает, когда я вернусь домой.

— Анна, не сердитесь на него. Я так же виновата, как и он. А в действительности, даже больше.

— У меня есть все основания сердиться на него. К тому же я в нем разочарована! Подумать только, ни для кого не было секретом, что мальчик хотел ребенка больше всего на свете. И теперь он его получил. И плевать на то, что он женат не на той женщине. Я понимаю, что сложилась неприятная ситуация. Скажи мне, что ты собираешься делать?

— Растить ее одна. Но сверх того я еще ничего не решила.

— Ты ей скажешь, кто ее настоящий отец?

— Каждый ребенок имеет право знать, кто его отец.

Анна одобрительно кивнула и обратилась к Рою:

— Как насчет того, чтобы поздравить друг друга с внучкой?

— Не знаю, Анна. Но думаю, что никому от этого худо не будет, как ты считаешь?

— Совершенно с тобой согласна. — Анна взглянула на Мэгги: — Забавно, как некоторые люди страдают из-за своего самолюбия. Мне же очень хочется поглядеть на свою новую внучку. Нет, Мэгги, пожалуйста, отдыхай. Рой, ты не проводишь меня до детского отделения?

— С большим удовольствием.

Минутой позже они стояли вместе, рассматривая спящую внучку через большое стеклянное окно детского отделения. На лице старика блуждала улыбка, у старухи поблескивали слезы на глазах.

— Да она красавица, — сказала Анна.

— И еще какая!

— Это моя тринадцатая внучка, но дорога мне, как самая первая.

— А мне она вторая, но я так много упустил с первой, будучи далеко от нее. А вот с этой...

Его растаявшие в шепоте слова выдали, как сильно он мечтал об этом ребенке.

— Я не боюсь сказать тебе, Рой, что мне никогда не нравилось, какую жену выбрал себе мой мальчик. Твоя дочка была бы ему по всем статьям гораздо лучшей женой. И у меня разрывается сердце от того, что они не могут сойтись и вместе растить ребенка. Но я не пытаюсь оправдать его.

Рой продолжал рассматривать малышку.

— Когда мы были молоды, такого не могло произойти, правда, Анна? — Они задумались, и Рой добавил: — Я скажу тебе, что изменилось к лучшему.

— Что же?

— Теперь стали допускать дедушек в родильное отделение. Я помогал Мэгги впустить это существо в большой мир. Можешь себе представить, Анна?

— О, пшшш! Ты? — Анна вытаращила на него глаза.

— Да. Я. Мясник. Стоял рядом с Мэгги, помогал ей восстановить дыхание и наблюдал, как рождается младенец. Это нечто! Можешь мне поверить!

— Представляю себе! Должно быть, здорово.

Изучая ребенка, они размышляли обо всех удачах и разочарованиях, которые случились и еще произойдут. Анна вернулась домой около девяти вечера и тут же позвала Эрика.

— Ты мне нужен. В печке сломалась горелка, и я никак не могу зажечь эту проклятую штуку.

— Мне прямо сейчас ею заняться?

— Ты хочешь, чтобы не только я, но и вся кухня взлетела на воздух?

— А почему Майк не может починить?

— Его нет дома.

— А где он? — спросил тот недоверчиво.

— А какого лешего я знаю? Его нету, вот и все. Ты собираешься препираться или нет?

— Хорошо, через полчаса приду.

Она шваркнула трубку и с суровой миной на лице стала ждать сына.

Эрик пришел через двадцать пять минут и направился прямо на кухню.

— Там все в порядке. Садись, — приказала она.

От неожиданности он остановился.

— Как, все в порядке?

— Там ничего не портилось. А теперь садись — мне надо поговорить с тобой.

— О чем?

— Я сегодня ходила в роддом и видела твою дочку.

— Ты что!

— Я видела и Мэгги. Меня Барбара отвезла.

Он беззвучно выругался.

— Мне пришлось попросить ее, потому что никто из моих мальчиков мне не предложил. Это ни в какие ворота не лезет, сынок.

— Мама, мне только не хватало, чтобы ты теребила мою душу.

— А Мэгги Пиерсон хватало ребенка без отца? Какого черта ты спутался с ней? Ты, женатый человек!

Он упрямо молчал.

— Нэнси знает об этом?

— Да, — огрызнулся он.

Анна закатила глаза и пробормотала что-то по-норвежски. Эрик взглянул на нее.

— Что за бардак ты сделал из своей супружеской жизни?

— Мать, не лезь не в свое дело.

— Когда на свет появляется одна из моих внучек, это становится и моим делом.

— Как ты не понимаешь, что мне сейчас плохо. Плохо!

— Я бы потратила минутку на сочувствие тебе, не будь ты мне так отвратителен. Мне наплевать, взойдет или сядет солнце для твой жены, но она пока еще твоя жена, и ты должен взять на себя всю ответственность.

— Я пытаюсь примириться с ней. Она меняется. Она сильно изменилась, потеряв ребенка.

— И что же это был за ребенок? У меня было четверо детей и еще двух я потеряла. Поверь мне, я знаю, как выглядит беременная женщина, особенно когда вижу ее своими глазами. Нэнси была не более беременна, чем теперь.

Рот Эрика открылся.

— Что ты говоришь, мама?

— Что слышал. Не знаю, в какую игру она играет, но она не была на пятом месяце. У нее не то что живота не было, но даже прыща на нем.

— Мать, ты бредишь. Она была беременна.

— Я сильно сомневаюсь, но не в этом дело. Если она знала, что ты уходишь к Мэгги, то вполне могла наврать тебе с три короба, чтобы удержать при себе. Но я хочу, чтобы ты был мужем, мне безразлично, какой из этих баб. Но только для одной из них, Эрик Сиверсон.

— Мама, но ты не понимаешь! Прошлой зимой, когда я начал встречаться с Мэгги, я был готов уйти от Нэнси.

— И ты думаешь, это тебя извиняет? Хм. А теперь слушай, сыночек. Насколько я тебя знаю, ты все время думаешь о своей дочке и, если не ошибаюсь, будешь все время крутиться вокруг Мэгги, стараясь поглядеть на дочь и немножко поиграть в отца. Ну что ж, займись этим, коли хочешь. Но знай, если ты так поступишь, то все начнется сначала. Я не дура и видела розовые розы у нее в палате. Я видела, как менялось ее лицо, когда она смотрела на них. Если люди испытывают такие чувства друг к другу и в придачу имеют ребенка, то ситуацию очень трудно держать под контролем. Ну что ж, иди и смотри на свою дочку и ее мать. Только сначала освободись от этой бабы, с которой ты связан. Отец и я учили тебя тому, что хорошо и что плохо, а жить с двумя бабами плохо во всех отношениях.

Со сведенными скулами он процедил:

— Все ясно.

— Можешь мне обещать, что не сунешь свой нос в двери к Мэгги, пока не получишь на руки бумаги о разводе? — Поскольку он ничего не отвечал, она переспросила: — Можешь?

— Да! — рявкнул он и, хлопнув дверью, выскочил из дома.

Глава 20

Эрику потребовались невероятные усилия, чтобы сразу не наброситься на Нэнси и не высказать ей все подозрения матери по поводу ее беременности. Но нервы были слишком растрепаны, и он еще не свыкся с мыслью, что это может оказаться правдой. К счастью, Нэнси уже спала.

Он размышлял, действительно ли права мать, и старался поточнее припомнить сроки событий. Впервые Нэнси сообщила ему о своей четырехмесячной беременности в начале июля. И он заметил ей тогда, что по ее виду этого не скажешь. А что ответила она? Что-то несущественное, мимоходом брошенное предложение рассмотреть ее голой. Это он сделал. Тогда его удивила ее стройность. Но Нэнси объяснила это тем, что регулярно занимается физическими упражнениями, очень точно подобранными в сочетании с диетой, и еще тем, что доктор сообщил ей, что у нее маленький эмбрион. В конце августа, когда она сообщила о выкидыше, ребенку было пять месяцев. Он попытался припомнить, как выглядела на пятом месяце Барб, но, во-первых, Барб была более крупной женщиной, а во-вторых, кто из мужчин, кроме мужа, может точно знать, на каком месяце беременная. А что насчет Мэгги? Та со скандалом ушла от него под грозой, как раз на пятом месяце. Она тоже не носила одежду для беременных. Может, мать все-таки ошибается?

Утром под предлогом заполнения платежных квитанций по счетам, которые, на самом деле, он оплатил три дня назад, Эрик зашел в кабинет к Нэнси и остановился у открытого ящика высокого металлического шкафа для бумаг. Когда жена прошла мимо него в холл, Эрик позвал:

— Эй, Нэнси. — Он постарался говорить обычным тоном. — Почему мы не получили счет из роддома в Омахе?

Безукоризненно и шикарно одетая в серые брюки и плотный ирландский шерстяной свитер Нэнси появилась в дверях:

— Я уже позаботилась об этом, — ответила она и прошла мимо.

— Постой минутку.

Нэнси вернулась и нетерпеливо спросила:

— В чем дело? Я опаздываю, к десяти часам мне надо быть в салоне красоты.

— Ты оплатила счета? А что, разве страховки не хватило?

У нее была замечательная страховка в «Орлэйн».

— Да нет, хватило. Я получу ее, когда отошлю туда заполненную форму.

— Как, ты им до сих пор не послала счета на оплату страховки?

Нэнси была самым образцовым канцеляристом из всех, кого он знал. Задержка отправления деловых бумаг на три месяца очень не похожа на нее.

— Что такое? Ты решил устроить мне допрос? — с вызовом спросила Нэнси.

— Нет, просто удивляюсь. И что же ты сделала? Оплатила больничный счет чеком?

— Мы, кажется, однажды договорились с тобой: ты оплачиваешь свои счета, а я — свои. Не лезь не в свое дело, — сказала она и поспешила уйти.

И тогда Эрик стал просматривать бумаги более внимательно. В свое время они решили, что из-за ее частых разъездов будет разумно завести отдельные чековые счета. А поскольку ее деловые расчеты были очень громоздки, то он согласился отслеживать оплату по дому на своем счету. Страховка была той промежуточной областью, которая перекрывала оба чека, поскольку его счет был на ее полисе. Поэтому страховые бумаги они заполняли вместе. Эрик пролистал подшивку счетов, но обнаружил только платежи от зубных врачей за несколько лет, требования двухлетней давности за лечение горла и ежегодные выплаты за ее косметику. Он просмотрел все подшивки в четырех ящиках шкафа, затем повернулся к ее письменному столу. Это был внушительный дубовый стол, возможно, восьмидесятилетней давности. Она купила его на банковском аукционе несколько лет назад. Эрик никогда раньше не заглядывал в него, кроме как в поисках листка чистой бумаги или карандаша.

Открыв первый ящик, он почувствовал себя взломщиком. Эрик сразу наткнулся на стопку оплаченных счетов, которые были аккуратно подшиты и проиндексированы. Последний оплаченный счет помечен октябрем. Пролистав подшивку обратно до августа, Эрик нашел итоговый месячный счет и развернул бланк на столе. Никаких выплат в «Сент-Джозеф Хоспитал», никаких счетов неизвестным ему врачам. Для пущей уверенности он просмотрел все счета за август еще раз.

Ничего. Он проверил сентябрьские выплаты. Тоже ничего.

Эрик снял очки и положил их на промокательную бумагу.

Опершись широко расставленными локтями на крышку стола, Эрик прикрыл рот руками и задумался.

Почему он был таким легковерным? Неужели она врала ему, чтобы удержать от Мэгги, и подозрения матери действительно обоснованы? С нарастающим чувством вины он продолжил инспекцию бумаг Нэнси.

Счета из «Орлэйн». Платежи из магазинов, о которых он никогда не слыхал. Папка с деловой перепиской с нью-йоркским обратным адресом и копиями ответов под копирку. Счета за бензин с заправочных станций. Талон техобслуживания на ее машину. А внутри одной из папок с названием «Профили спроса» он обнаружил пластиковый пакет на застежке, внутри которого счета за недвижимость, о которой он никогда не слышал — «Собственность Швонна».

Эрик открыл конверт и сразу же увидел компьютерную распечатку больничного счета, еще даже не вытащив ее полностью из пакета. Вынув распечатку, Эрик глянул на почтовый код, который разжег его подозрения — Палс Оксиметр, авиакомпания Дисп Орл. Раскрепив четыре листка распечатки, на первом же из них Эрик обнаружил адрес госпиталя.

Постой, минутку. Это не омаховский «Сент-Джозеф», это — миннеаполисский муниципальный центр. Дата приема-выдачи значилась не августом 1989, а маем 1986.

Три года назад? Что за черт! Эрик внимательно просмотрел врачебное предписание, но почти ничего из него не понял:

Успокоительные таб 0,5 МГ

Oxito3 внутреннее 10 U 1C3

Ceftiaxone инъекции 2 ГР

Он задумался — от чего эти лекарства? — и нахмурился.

Chux, пачка из 5 шт.

Питательная среда

Обычная палата родильного отделения

РиВ Post Delivery

«РиВ»? Он не понимал значения многих слов, но смысл этого сокращения вряд ли относился к доставкам «почтовым отделением РиВ». Неужели она делала аборт в мае 1986 года?

Страх сжал его горло, пока он дочитывал до конца остальные листы. А когда закончил, все внутренности сковал спазм. Эрик уставился на угол алюминиевой рамки картины, висевшей на противоположной стене комнаты, и у него задрожали руки и ноги. Он стиснул зубы. В горле — ком. Напряжение нарастало, грозя настоящим удушьем. Это состояние подавленности длилось не менее минуты, после чего Эрик вскочил со стула так резко, что тот откатился назад. Он вылетел из комнаты, не выпуская из рук врачебное заключение. Подбежал к машине. Судорожно завел мотор. Подал задний ход. Трава на газоне клочьями вылетала из-под колес. Спускаясь с холма на огромной скорости, машина с ревом обогнула угол, жалобно визжа сцеплением. Казалось, через секунду мотор взорвется от перегрузки, и Эрик сбросил скорость, затем — вырвавшись на проспект — понесся по нему, как бомбардировщик Второй мировой войны, улетающий от преследования истребителей.

Через пятнадцать минут он уже штурмовал контору доктора Нейла Ланга в Эфраиме. Нет, никаких задержек он не потерпит!

— Я хочу видеть доктора Ланга, — объявил он в окно регистратуры, отбивая пальцами по конторке барабанную дробь.

Патриция Карпетнер подняла голову и посмотрела на него с улыбкой. Это была полненькая и неглупая женщина, которая еще в девятом классе школы помогала ему решать задачи по алгебре.

— Привет, Эрик. Не помню, чтобы ты записывался на прием.

— Нет, не записывался, но мое дело не займет более шестидесяти секунд.

Патриция проглядела список зарегистрированных на прием посетителей.

— Он на самом деле перегружен сегодня. Боюсь, что самое раннее будет... в четыре часа вечера.

Эрик вспылил.

— Пэт, не пытайся мне нагадить! — крикнул он. — Это займет у него лишь несколько секунд. Вижу, что до обеденного перерыва у него назначен прием только одного больного. Нечего заливать, что он не успеет меня принять. Можешь оштрафовать меня за то, что я ворвался в кабинет, но мне срочно надо его видеть!

От удивления и обиды Патриция открыла рот и покраснела. Она взглянула на сидящую у противоположной стены престарелую посетительницу, которая с любопытством наблюдала за вспышкой нетерпения Эрика из-за развернутой обложки журнала.

— Хорошо, я посмотрю, что можно сделать, — сказала Патриция, откатываясь на стуле от регистрационного окошка.

Пока Пэт отсутствовала, Эрик нетерпеливо вышагивал по приемной, припоминая, как они ссорились с ней в школе. Постукивая по бедру свернутыми в трубочку бумагами, Эрик кивнул седовласой женщине, которая время от времени поглядывала на него.

Через несколько секунд вернулась Патриция Карпетнер, а за ее спиной показался худой великан в развевающемся белом халате, который указал пальцем на мечущегося у окна регистратуры Эрика и сказал:

— Пройдите сюда, Сиверсон.

Эрик вошел в регистрационное отделение приемной Нейла Ланга и услышал, как захлопнулась за ним дверь.

— Какого черта вы врываетесь сюда и кричите на Пэт? У меня сильное желание вышвырнуть вас пинком под зад!

Эрик обернулся и увидел Нейла, стоящего уперев руки в бока, с поджатыми губами и расширенными зрачками за стеклами очков в тяжелой роговой оправе. Он был доктором Лангом второго поколения, и лишь ненамного старше Эрика. Это он принимал роды всех детей Майка и Барб, он же определил повышенное кровяное давление у матери и даже однажды назначил свидание Рут.

Пытаясь усилием воли успокоить себя, Эрик глубоко вздохнул.

— Извините, Нейл. Вы правы. Она тоже. Я извинюсь перед ней перед уходом. Но мне необходимо, чтобы вы мне кое-что объяснили.

— Что?

— Это. — Эрик раскатал компьютерную распечатку и передал бумаги Нейлу.

— Объясните мне, за какие врачебные услуги пришел этот счет.

Нейл очень внимательно и обстоятельно начал читать документ сверху вниз. Дочитав до половины, он взглянул на Эрика, и, ничего не сказав, продолжил чтение дальше, закончив читать, Нейл сложил листки в папку в том порядке, в котором они должны лежать, и поглядел в лицо Эрику.

— Вы знаете, кому выписан этот счет?

— Моей жене.

— Понимаю.

— И это из какой-то Богом проклятой больницы в Миннеаполисе!

— Понимаю.

Мужчины стояли и молча смотрели друг на друга в упор.

— Вы догадываетесь, что я хочу узнать, Нейл, и нечего на меня так смотреть. Что означает «РиВ»?

— Это означает «расширение и выскабливание».

— Значит — аборт, так?

Ланг помедлил, но ответил:

— Похоже на то.

Эрик отступил на шаг и чуть не рухнул на стол Ланга. Он оперся двумя руками на столешницу и низко опустил голову. Ланг расправил складку счета ногтем большого пальца и спросил уже более мягким голосом:

— Ты впервые узнал об этом?

Эрик утвердительно кивнул коричневому узору на густом берберском половом коврике.

— Извини меня, Эрик. — Ланг обнял его за плечо.

— Можно по-другому объяснить появление счета у Нэнси?

—Боюсь, что нет. Лабораторный анализ сыворотки диагностирует беременность и хирургическую ткань второго рода, что всегда означает аборт. К тому же анализ сделан в муниципальной больнице — обычное место, где делают аборты, а не в частной клинике или в госпитале с церковной опекой.

Эрику потребовалось несколько минут, прежде чем он смог справиться с приступом душевной боли, наконец, он вздохнул и поднялся на ноги.

— Теперь я знаю правду. — И он устало потянулся за счетом. — Спасибо, Нейл.

— Если в следующий раз захочешь поговорить со мной, зарегистрируйся у Пэт, а не вваливайся, как сегодня.

Выпятив вперед подбородок, Эрик махнул рукой.

— Постой, Эрик, — продолжил Ланг, — мы живем в маленьком городке. Ходят всякие разговорчики, и, на мой взгляд, тебе стоит как-то упорядочить свою жизнь. Мне бы хотелось поговорить с тобой об этом, но не на работе, а там, где нас не смогли бы прервать. Если хочешь, забудь про Пэт и звони прямо мне. Просто позвони, договорились?

Эрик поднял голову, посмотрел на него в растерянности отчаяния и вышел из регистратуры. Проходя мимо окошка Пэт, он притормозил.

— Послушай, Пэт, извини меня за... — Он взмахнул свернутыми в трубочку бумагами в сторону окна. — Иногда я веду себя как настоящий сукин сын.

— Да что ты, все в порядке.

— Нет, совсем не все. Ты любишь лосося? Копченого? Жареного?

— Конечно люблю.

— Какого?

— Эрик, ты не должен...

— Какого?

— Хорошо, жареного.

— Ты его получишь, я занесу завтра. В качестве извинения.

Домой он ехал очень медленно и был угрюм, как ноябрьский день. За ним собиралась пробка, поскольку на узких поворотах объехать его было невозможно, но Эрик этого не замечал. Завершение. Как печальны всякие завершения. Особенно конец восемнадцати лет супружеской жизни, да еще таким ударом. Его ребенок... о, Боже! Она выбросила его, как одно из своих вышедших из моды платьев.

Он смотрел на дорогу впереди себя и гадал, был ребенок мальчиком или девочкой, белокурым или брюнетом, похож ли немного на мать или же весь в отца. Черт, сейчас он уже ездил бы на трехколесном велосипеде, начал читать сказки, катался бы на шее отца и умел разбираться в чайках.

Белая разделительная полоса расплылась под навернувшимися на глаза слезами. Его ребенок, ее ребенок! Он мог бы стать рыбаком, президентом, отцом или матерью... Да, Нэнси была женой, но она плевала на его взгляды на совместную жизнь, относилась к ним как к досадной помехе, которую не следует держать в голове. Восемнадцать лет он надеялся на создание нормальной семьи. Больше половины этого времени он умолял ее завести ребенка. А когда это наконец произошло, Нэнси убила его.

К его приезду Нэнси еще не вернулась домой, он смог спокойно прибрать в кабинете, и его подавленное состояние постепенно переросло в озлобленность. Он собрал ее чемоданы, распаковал их и собрал свои вещи (он не собирался предоставлять ей ни малейшей возможности прицепиться к нему по мелочам), загрузил чемоданы в пикап и сел за кухонный стол ждать жену.

В начале второго она объявилась. Обвешанная пакетами с покупками, Нэнси боком вошла в комнату. Свежевыкрашенные волосы чернели, как вороново крыло.

— Посмотри, что я купила! — воскликнула она, шурша пакетами, которые потащила к себе в кабинет. — Я нашла маленький магазинчик рядом с...

— Закрой дверь, — приказал Эрик ледяным тоном.

Медленно обернувшись, Нэнси посмотрела на него и спросила:

— В чем дело?

— Закрой дверь и сядь.

Нэнси не спеша прикрыла дверь и так же неспешно подошла к столу, стягивая перчатки.

— Ого-го, ты и в самом деле взъелся на что-то. Не принести ли тебе хлыст для порки? — поддразнила она его.

— Я кое-что обнаружил сегодня. — И, холодно глядя на нее, он швырнул ей больничный счет.

— Что скажешь на это?

Она взглянула на бумаги, и ее руки застыли, так и не закончив стягивать перчатки. На ее лице удивление отразилось лишь в чуть заметной нахмуренности лба, и это выражение тотчас же сменилось надменностью.

— Ты обшарил мой стол? — оскорбленно спросила Нэнси.

— Да, я обшарил твой стол! — повторил он, повышая голос и оскалясь, как пес, на последнем слове.

— Как ты смеешь! — Нэнси швырнула перчатки на стол. — Это моя личная папка, и, когда я ухожу из дома, я считаю, что никто...

— Не строй из себя праведницу, лживая сука, — Эрик вскочил на ноги,— когда перед твоим носом лежат доказательства твоего преступления.

Эрик ткнул пальцем в счет.

— Преступление? — Она прижала руку к груди и приняла вид оскорбленной невинности. — Я ухожу в парикмахерскую уложить волосы, а ты копаешься в моих личных бумагах — и я же еще и преступник! — Она придвинула свой вздернутый носик к его лицу. — Пожалуй, оскорбленной должна быть я, а не ты, дорогой муженек!

— Ты убийца моего ребенка, дорогая женушка, и мне ровным счетом наплевать, что говорится по этому поводу в уголовном кодексе, в моем кодексе — это убийство!

— Убила твоего ребенка! Не валяй дурака!

— В 1986 году. Так на счете.

— Эрик, у тебя мания на младенцев. Ты параноик!

— И как же ты объяснишь счет?

— У меня нарушились менструальные циклы, и я проделала обычную в таких случаях операцию, — объяснила Нэнси безразличным тоном.

— При этом тайно, в одной из больниц Миннеаполиса?

— Мне не хотелось беспокоить тебя, вот и все. Это заняло всего один день.

— Хватит врать, Нэнси. От этого ты становишься только отвратительнее.

— Я не вру!

— Я показал счет доктору Лангу. Он говорит, что это счет за аборт.

Она вытянула шею, как гусак, и разве что не шипела.

— Как ты могла?

— Я не хочу говорить с тобой и выслушивать твои обвинения, — сказала Нэнси и отвернулась.

Дернув ее за руку, он развернул жену лицом к себе.

— Нет, ты так просто не уйдешь! — закричал Эрик. — Ты забеременела и не сочла нужным сообщить мне об этом. Ты решилась прикончить жизнь нашего ребенка в зародыше, ребенка, о котором я просил тебя многие годы! И что — пф! — Он оголил руку и протянул к ней: — Выскреби ее, как ты выскребла из себя... какую-то помойку! Убила, наплевав на мои чувства — а теперь не желаешь слушать об этом? — Он схватил ее за лацканы кофточки и приподнял так, что ей пришлось стать на цыпочки. — И что же ты за баба после этого!

— Отпусти меня!

Он приподнял ее еще выше.

— Можешь себе представить, что я передумал, найдя этот счет? Что я чувствовал? Тебя хоть когда-нибудь интересовало, что я думаю, чувствую или хочу?

— Ты, ты! — закричала Нэнси, отталкивая его от себя и, спотыкаясь, отступила назад. — Всегда только ты! Ты делаешь только то, что хочешь, — и тогда, когда мы решаем, где будем жить, в каком доме, что делать, когда забираемся в постель на ночь! А что я хочу — наплевать!

Показав ей кукиш, Эрик ответил:

— С этого момента чихать я хотел на то, что ты хочешь или не хочешь.

— Не понимаешь? И никогда не понимал.

— Я не понимаю? — Он еле удержался от того, чтобы от ярости не заехать кулаком по этому красивому лицу. — А что я должен понимать? Что ты сделала аборт, не сообщив мне об этом? Господи! Женщина, чем я был для тебя все эти годы — постельной принадлежностью? Единственное, что требовалось, — дойти до оргазма, и этого достаточно?

— Я любила тебя.

С отвращением он отпихнул ее от себя.

— Дерьмо! Знаешь кого ты любила? Себя. Да, только себя, и никого больше.

С холодным презрением она ввернула:

— А кого же ты любил, Эрик?

В напряженной тишине они в упор смотрели друг на друга.

— Ты и я знаем, кого ты любил, не так ли? — настаивала Нэнси.

— Нет, не так, пока я не разлюбил тебя. И даже тогда вернулся и попытался все начать сначала.

— Большое спасибо, — саркастически ответила Нэнси.

— Но и здесь ты врала мне. Ты была не более беременной чем я, но врала столь изощренно, что я тебе поверил.

— Да, врала. Чтобы удержать тебя!

— Чтобы удовлетворить свои собственные низменные желания.

— Ты этого заслужил. Весь город знает, кто отец ее ребенка!

Гнев отпустил его, и теперь в голосе Эрика слышались нотки раскаянья:

— По этому поводу, Нэнси, я могу лишь просить прощения. Я никогда не хотел ничего подобного для тебя. И если ты думаешь, что я сделал это нарочно, то сильно ошибаешься.

— Но ведь ты побежишь к ней, я знаю.

Он увидел, как горестно искривился ее рот, но промолчал.

— Я все еще люблю тебя.

— Нэнси, не надо! — сказал Эрик и отвернулся от нее.

— Каждый из нас ошибался, — сказала она, — но мы все еще можем начать сначала. С чистой страницы.

— Слишком поздно. — Он смотрел в окно, но ничего не видел.

На этой кухне, которую Эрик так любил, а она ненавидела, он вдруг почувствовал глубокое сожаление о их несостоявшемся счастье. Нэнси прикоснулась к нему.

— Эрик, — сказала она умоляюще.

Он отшатнулся от нее и, сорвав со спинки стула кожаную куртку, стал натягивать ее на себя.

— Я пошел к маме.

Звук застегнутой молнии поставил точку на фразе.

— Не уходи! — заплакала Нэнси.

Насколько он мог припомнить, она никогда раньше не плакала.

— He надо, — прошептал он.

Нэнси схватилась за лацкан его куртки.

— Эрик, теперь я буду совсем другой!

— Не надо... — Он освободился от ее рук. — Ты унижаешь не только себя, но и меня.

Эрик поднял больничный счет и сунул его себе в карман.

— Завтра я пойду к адвокату и попрошу его: либо он ускорит развод, либо я найму другого, кто сможет сделать это быстрее.

— Эрик! — Она протянула к нему руки.

Взявшись за ручку двери, он обернулся:

— Сегодня, пока я ждал тебя здесь, я кое-что понял: тебе не дано иметь ребенка. И с моей стороны было глупостью просить тебя об этом. Это было бы для тебя так же плохо, как было плохо мне не иметь его и настоящую семью. Мы изменились. Что-то в нас обоих сильно поменялось. Мы хотим разного от этого мира. Это надо было понять много лет назад. — Эрик открыл дверь. — Извини за всю боль, какую я тебе причинил. И я говорил правду, что никогда не хотел, чтобы так получилось.

Эрик вышел и тихо прикрыл за собой дверь.

В городке размером с Рыбачью бухту секретов не бывает. Через несколько дней до Мэгги дошли слухи о том, что Эрик ушел от Нэнси. С этого момента ее жизнь будто повисла на крючке ожидания. Она начала замечать за собой, что невольно останавливается и, склонив голову, прислушивается к каждой затормозившей на дороге машине. При любом телефонном звонке ее сердце начинало учащенно биться, и она бежала поскорее снять телефонную трубку. Если кто-нибудь стучал во входную дверь, то ладони увлажнялись еще до того, как она успевала подойти и открыть ее.

Розы, которые прислал ей Эрик в больницу, Мэгги повесила головками вниз, чтобы засушить их и сохранить на память. Теперь они лежали, связанные фиолетово-розовым бантом. Но от него ничего не было слышно.

Она шептала, склонясь над Сюзанн:

— Как ты думаешь, он придет или нет?

Но та только косила на нее глазенками и отрыгивала. Наступил День благодарения. От Эрика — ни звука. Мэгги и Сюзанн провели праздники у Бруки. Восьмого декабря пошел снег. Мэгги бродила от окна к окну, наблюдая, как пушистые снежинки застилали двор мягким гладким белым одеялом, и раздумывала, где сейчас мог находиться Эрик и услышит ли она что-нибудь о нем.

Она начала готовиться к рождественским праздникам и написала Кейти, чтобы узнать, собирается ли та приехать домой. В ответ же получила только короткую записку «Мама, на Рождество мы со Смитти поедем в Сиэтл. Ничего мне не покупай. Кейти».

Мэгги прочитала ее, едва удерживаясь от слез, и позвонила Рою.

— О, папа, — причитала она в трубку, — кажется, что, породив эту девочку, я причинила всем одни только неприятности. Мать не разговаривает со мной. Кейти тоже не хочет общаться. Это будет грустное Рождество для тебя. И для меня эти праздники станут печальными. Что мне делать, папа?

— Ты наденешь на Сюзанн зимний комбинезончик и повезешь ее на горку. Познакомишь малышку с Зимою, да и сама увидишь засыпанные снегом сосны и серое зимнее небо цвета старинного жестяного чайника. И ты поймешь, как много еще такого, за что тебе следует благодарить Господа Бога.

— Папа, но мне так гадко, что я как бы вынудила Кейти уехать. Где ты будешь на праздники?

— Ну, я тоже, наверное, выйду наружу и посмотрю на сосны и на небо. Но обо мне не беспокойся. Беспокойся о себе и Сюзанн.

— Ты очень хороший человек, папа.

— Ну вот видишь, — пошутил Рой, — ты уже нашла одну вещь, за которую стоит воздать хвалу Господу.

Рой и Бруки видели ее насквозь. Для Мэгги Рождество стало смесью зла и блага — она получила новую дочку, но потеряла семью. От Эрика все еще не было ни слова. Она провела праздники с Бруки, а на Новый год твердо решила позабыть о существовании Эрика Сиверсона. Факт оставался фактом: раз он не появился до сих пор, надеяться больше не на что.

Однажды январским деньком они с Сюзанн отправились к доктору на двухмесячную проверку. Она остановилась перед светофором у Старджион-Бей и, взглянув налево вдруг заметила: из черного сияющего пикапа в соседнем ряду на нее смотрит Эрик. Никто из них не пошевелил и пальцем, даже не моргнул.

Они просто смотрели друг на друга во все глаза.

Грудь стеснило до боли. Сделать еще один вдох было почти невозможно. Светофор сменил огни, и сзади загудела машина, но Мэгги не тронулась с места. Эрик не мог оторвать взгляд от пары тоненьких ручек, колотящих по воздуху — это было все, что он мог видеть у Сюзанн, пристегнутой к детскому сиденьицу, которая завороженно наблюдала за вращением какой-то бумажной вертушки под струей воздуха, исходящего от размораживателя стекла.

Сзади снова раздался автомобильный сигнал, нетерпеливый и настойчивый. Мэгги отъехала от перекрестка, и пикап Эрика, свернувший налево, выпал из видимости смотрового зеркала.

Позднее Мэгги с грустью рассказала Бруки об этой встрече:

— Он даже не махнул рукой. Даже не попытался остановить меня.

Впервые у Бруки не нашлось слов утешения для подруги. А зима становилась все злее. «Дом Хардинга» давил своей громадой двух обитателей, потерявших надежду на то, что в нем появится кто-нибудь еще. Для того чтобы скоротать время, Мэгги начала шить. Но сколько же раз иголка вываливалась у нее из рук, и она, упершись головой в спинку стула, думала: «Если он ушел от нее, то почему не вернулся ко мне?»

Февраль выдался холодным, и Сюзанн впервые простудилась. Мэгги днями и ночами вышагивала по комнате, баюкая больного ребенка, качаясь от недосыпа и мечтая о том, чтобы хоть кто-нибудь взял дочку из ее рук и дал бы ей передохнуть.

В марте стали поступать письма с запросами о снятии комнаты на летний сезон, и Мэгги поняла, что настала пора принять окончательное решение, будет она продавать «Дом Хардинга» или нет. Наилучшим периодом для продажи станет, конечно, самое начало весеннего сезона.

В апреле она позвала Алтаю Мунн и попросила ее оценить стоимость дома. В тот день, когда на стене появилось объявление «ПРОДАЕТСЯ», Мэгги взяла Сюзанну и уехала из города в Грин-Бей к Тэйни — она не могла вынести вида чужих людей, бродящих по ее дому, в который вложила столько своей души, и выспрашивающих что, где и как.

В мае приехал Джин Кершнер, чтобы подготовить док для своего огромного тягача «Олень-Джон» и спустить корабль на воду к летнему сезону. На следующий день после его приезда, во время дневного сна Сюзанн, Мэгги помогала красить борта «Оленя» свежей краской.

Она стояла на коленях, выставив зад в направлении дома и засунув голову под красную обивку плетеного сиденья, когда услыхала позади себя шаги по настилу дока. Она подалась назад, повернулась и — захлебнулась от взрыва эмоций.

В белых джинсах, голубой рубашке и белой шкиперской фуражке вдоль дока шел Эрик Сиверсон.

Она следила за ним, и каждое его движение поднимало уровень адреналина в ее крови. Как так получается, что просто появление определенного человека кардинально меняет весь день, год, жизнь! Она забыла о малярной кисти в руке. Забыла, что босиком и что на ней надеты застиранные рабочие брюки и растянутая старая майка. При его приближении Мэгги забыла обо всем.

Он остановился по другую сторону бочонка с краской и взглянул на нее сверху вниз.

— Привет, — сказал он, и, по странной случайности, небеса не обрушились на нее.

— Привет, — прошептала она, чувствуя отголоски собственного пульса во всем теле.

— Я кое-что принес тебе, — сказал Эрик и протянул ей белый конверт.

Ей потребовалось сделать большое усилие, чтобы поднять руку. Она молча взяла конверт, но, как зачарованная, продолжала смотреть на Эрика, стоящего на фоне неистово синего неба — цвета его глаз. Солнце играло на козырьке его фуражки, заливало плечи и освещало часть скулы.

— Пожалуйста, открой.

Мэгги пристроила малярную кисть на краю бочонка, обтерла трясущиеся руки о бедро и стала надрывать конверт, зная, что он стоит над ней и смотрит. Смотрит. Она вынула документы и развернула их перед собой — бланки на жесткой белой бумаге, которые норовили согнуться по складке.

Мэгги читала пляшущие от дрожи в руках документы. Обнаруженные факты. Заключение юриста. Распоряжение о судебном постановлении. Судебное заключение и решение. Мэгги прочитала подзаголовки и в нерешительности подняла на него глаза.

— Что это?

— Документы о моем разводе.

Неожиданность шока опередили хлынувшие из глаз слезы. Она опустила глаза и увидела, как расплываются печатные строчки, из-за двух тяжелых слезинок, упавших на бумагу. С перепугу она уткнулась в них лицом.

— О, Мэгги... — Эрик опустился на одно колено и положил руку на ее нагретую солнцем и обернутую в уродливый тюрбан голову. — Мэгги, не плачь. Все слезы остались в прошлом.

Она почувствовала, как его руки притягивают ее и поняла, что он стоит перед ней на коленях. Наконец-то он был здесь. Агония кончилась. Она обвила его шею руками и, плача, призналась:

— Я думала... Я думала, что ты никогда не вернешься.

Его широкая рука жестко прижала ее затылок.

— Моя мать взяла с меня обещание, что я и близко не подойду к тебе, пока полностью не оформлю развод.

— Я думала... я думала... я не знаю, что я думала. — Это звучало по-детски, жалким лепетом, но, что поделаешь, ситуация оказалась для нее полной неожиданностью, а разрядка столь сильной, что Мэгги не контролировала себя.

— Ты думала, что я больше не люблю тебя?

— Я думала, что... что я останусь одинокой на всю жизнь... что Сюзанн никогда не узнает тебя... и я... я не знаю, как смогла бы с этим справиться без тебя.

— О, Мэгги, — сказал он, закрыв глаза, — но я здесь, и я остаюсь с тобой навсегда.

Она плакала, уткнувшись носом в его плечо, и его руки поглаживали ее шею под намотанным тюрбаном. Наконец он прошептал:

— Я так по тебе скучал!

Она тоже скучала по нему, но не находила слова, точно отражающего всю гамму чувств, которые она испытывала по отношению к нему. Его возвращение было подобно чуду превращения горького в сладкое, подобно восстановлению недостающей части самой себя, возвращению ее на свое место.

Подняв мокрое от слез лицо, она заглянула Эрику в глаза и спросила:

— Значит, ты и вправду развелся с ней?

Эрик стер слезы с ее глаз большими пальцами рук и спокойно ответил:

— Я разведен.

Мэгги попыталась улыбнуться, но губы ее дрожали. В его замечательно голубых глазах больше не было боли. Он медленно наклонил голову. Это был очень нежный поцелуй, пахнущий маем и слезами и, возможно, чуть-чуть скипидаром и краской. Его рот опустился мягко и открыто на ее губы — чуть касаясь, пробуя на вкус — никто из них еще не верил, что счастье вновь повернулось к ним лицом. Эрик держал щеки Мэгги в своих широких ладонях. Их языки соприкоснулись, и голова Эрика прижималась все сильнее по мере того, как губы открывались все шире. Все еще стоя на коленях, он со всей силы прижал ее, как бы стремясь слиться с нею навсегда. Большое ватное облако плыло по небу над их головами, бриз заиграл ее волосами, когда он размотал тюрбан и плотно обхватил голову ладонями. Одного поцелуя было достаточно — стоять на коленях под майским солнцем и чувствовать соединенными языками, как затихает агония разлуки, и знать, что теперь их больше не разделяют ни божеские, ни человеческие законы.

Наконец он оторвался от Мэгги, и, удерживая ее в объятиях, наговорил много пылких слов. А потом они просто стояли в обнимку — неподвижные и опустошенные, как разгруженные суда в порту.

— Это была пытка — видеть тебя в Старджион-Бее, — делился он с ней своими переживаниями.

— А мне так хотелось, чтобы ты остановил меня, прижал к обочине и увел бы прочь.

— Да, мне тоже хотелось остановить пикап прямо посередине дороги, забраться в твою машину и уехать отсюда далеко-далеко, в Техас, в Калифорнию или в Африку, где никто не мог бы нас найти.

Она неуверенно хихикнула.

— Ты не можешь добраться до Африки на машине, глупый!

— Сейчас, мне кажется, я и это могу. — Он ладонью погладил Мэгги по спине. — Когда я с тобой, мне кажется, что все на свете возможно.

— Тысячи раз я останавливала себя, чтобы не набрать твой телефонный номер.

— А сколько ночей я проезжал мимо твоего дома, чтобы увидеть свет в окне на кухне и помечтать о том, как я вхожу туда и сажусь рядом с тобой. Без поцелуев или секса, просто... просто мне было достаточно побыть в комнате, где находишься ты. Поглядеть на тебя, поговорить с тобой, посмеяться, как мы смеялись когда-то...

— Однажды я написала тебе письмо.

— И послала?

— Нет.

— И что ты мне писала?

Глядя на легкое белое облачко над головой, Мэгги ответила:

— Спасибо тебе за розы.

Он присел на корточки и потянул ее за собой.

— Ты догадалась, от кого они?

— Конечно — они же были розовыми.

— Как мне хотелось принести их тебе самому. Мне так много надо было сказать тебе.

— Ты и сказал — розами.

Вспоминая те дни, он только покачал головой.

— Я хотел быть рядом, когда ты рожала, хотел навещать малышку, заявлять всем, что я ее отец и... плевать на весь остальной мир.

— Я засушила розы и подарю их Сюзанн, когда она подрастет в случае... да так, просто на память.

— А где она?

Эрик посмотрел в сторону дома.

— Внутри. Спит.

— Можно взглянуть на нее?

— Еще как можно. Я только этого и ждала.

Оба поднялись с колен и, держась за руки, двинулись к дому по залитому солнцем полдню, по мягкому ковру газона, под набрякшими почками тополей, между цветущими уже ирисами, вперед — к широкой веранде, а после нее — в глубь дома, вверх по лестнице, рука об руку, как когда-то.

На полпути Эрик прошептал:

— Меня дрожь охватывает.

— Имеешь полное право. Не каждый день отец впервые встречается с собственной шестимесячной дочерью.

Мэгги провела Эрика в выходящую окнами на юг комнату с именем «Сара» — оклеенную желтыми обоями с выступающим белой сеткой рисунком. Около широкого окна стояло огромное кресло-качалка. У стены располагалась кровать для гостей, а напротив нее — кленовая колыбелька с высоким навесным столбиком, с которого шатром спадала кружевная занавесь.

Колыбель принцессы. А в ней и она сама. Сюзанн. Она лежала на боку, раскинув ручонки, и из-под пастельного цвета стеганого одеяльца с рисунками животных высовывались ее розовые ножки. Волосики ее были цвета клеверного меда, реснички — того же цвета, но на тон светлее, щечки — полненькие и румяные, как персики. А ротик был самым сладким творением Вселенной, и изучающий малышку Эрик почти задыхался от восхищения.

— О, Мэгги, она прекрасна, — прошептал он.

— Да, прекрасна.

— И уже такая большая! — Рассматривая дремлющего ребенка, он сожалел о каждом упущенном дне с того момента, когда увидел дочку сквозь стекло детского отделения родильного дома.

— У нее уже есть один маленький зубик. Подожди — и увидишь. — Мэгги склонилась над малышкой и ласково провела пальцем по ее щечке.

— Сюзанн, — нежно проворковала она, — эй, соня, просыпайся и посмотри, кто пришел.

Сюзанн поморщилась, засунула большой палец в рот и начала сосать его, все еще не проснувшись.

— Не надо ее будить, Мэгги, — прошептал Эрик, готовый до бесконечности стоять и смотреть. Хоть всю оставшуюся жизнь — стоять и смотреть!

— Ничего. Она спит уже больше двух часов. — Мэгги погладила шелковистую головку девочки.

— Сю-ззааанн... — пропела Мэгги.

Та открыла глазки, закрыла их снова и потерла носик кулачком. Стоя рядышком, Эрик и Мэгги наблюдали, как просыпается, строя забавные рожицы, их дочка, перекатываясь, как броненосец, и, наконец поднимается на все четыре лапки, словно неуклюжий медвежонок, и пялится на странного человека, стоящего рядом с мамой.

— А вот и мы, привет, сладкая моя девочка. — Мэгги склонилась над колыбелькой, достала полусонную малышку и пристроила на руке. Сюзанн тут же свернулась комочком, стала тереться носиком и кряхтеть. Она была одета во что-то розовое и зеленое, что выпирало сзади крупным комком. Один из носочков соскользнул и обнаружил крохотную круглую пяточку. Мэгги нашла и надела носочек, не мешая Сюзанн поуютней пристроиться на руке.

— Сюзанн, посмотри, кто пришел! Это твой папа.

Сюзанн посмотрела на Мэгги, и ее нижние реснички прилипли к мягким складочкам век. Затем ее взгляд переместился на чужого человека, время от времени возвращаясь на качающую ее материнскую руку. Пока Сюзанн разглядывала Эрика и пристраивалась поуютнее к груди Мэгги, ее крохотный большой палец то сжимался, то разжимался у выреза футболки матери.

— Привет, Сюзанн, — тихо сказал Эрик.

Она все так же не мигая смотрела на него, как зачарованный кот, пока Мэгги не подкинула ее пару раз на руке и не прижалась головой к головке ребенка.

— Твой папа пришел поздороваться с тобой.

Как во сне, Эрик нагнулся, взял ребенка и поднял его до уровня глаз. Девочка повисла в воздухе и уставилась на сияющий козырек его фуражки.

— О Боже! А ты оказывается та еще штучка. Правда, весишь ты не больше, чем лосось, которого мы ловим на «Мэри Диар».

Мэгги засмеялась от переполняющего ее счастья.

— Да и по длине ты не больше лосося. — Он поднес малышку поближе, прикоснулся своим загорелым лицом к ее нежному личику и почувствовал запах кожи с детской присыпкой и мягкость ее одежонки. Он пристроил Сюзанн на руке, поддерживая спинку, прижался губами к ее шелковистым волоскам и закрыл глаза. Горло, как ему показалось, тоже перекрылось.

— А я думал, что этого никогда не произойдет, — произнес Эрик серьезным, переполненным чувствами шепотом.

— Я знаю, дорогой... я знаю.

— Спасибо тебе за дочку.

Мэгги обвила руками их обоих и уткнулась лбом между спинкой дочурки и рукой Эрика, деля с ними священный момент единения.

— Она — абсолютное совершенство.

Словно желая доказать обратное, Сюзанн именно в этот момент отпихнула Эрика и потянулась к матери. Эрик неохотно отдал ее, но оставался около Мэгги, пока та меняла ей подгузник и стягивала носочки, заменив их на мягкие белые пинетки. После этого они легли на кровать с двух сторон от ребенка, наблюдая, как та пытается развязать пинетки, в восторге от блестящих пуговиц на рубашке отца пускает пузыри. Они поочередно разглядывали то малышку, то друг друга. Порой тянулись через нее, чтобы прикоснуться к лицу, волосам или рукам другого. А потом, удовлетворенные, долго лежали — тихо и неподвижно.

Эрик взял Мэгги за руку.

— Можно я попрошу тебя кое о чем? — спросил он ласково.

— Все что угодно, я сделаю для тебя все, Эрик Сиверсон.

— Не прокатишься со мной на машине — ты и Сюзанн?

— С большим удовольствием.

Они вышли все вместе, Эрик нес Сюзанн, а Мэгги — бутылку яблочного сока и любимое одеяльце девочки. Они все еще были очарованы и как будто даже торжественны от величия счастья в его простейшей форме — мужчина, женщина и их ребенок. Вместе — как и должно быть. Ветерок подул в лицо малышке, и она скосила глазки. В кустах возле дороги заверещала какая-то певчая птица. Они шли медленно. Теперь время было их союзником.

— У тебя новый грузовичок, — заметила Мэгги, подходя к машине.

— Угу. Старая Сука в конце концов сдохла. — Он открыл дверцу со стороны сиденья для пассажиров. Она уже поставила ногу на подножку салона, и тут только увидела цветы.

— О, Эрик! — Она прикрыла губы рукой.

— Конечно, я мог бы пригласить тебя домой, но когда цветет черешня, лучше сделать это снаружи. Заходи, Мэгги, посмотрим, что еще нас ждет.

Улыбаясь и борясь со слезами счастья, она забралась в сияющий новизной пикап Эрика Сиверсона, украшенный цветами черешни, воткнутыми за зеркальце заднего вида, за боковое сиденье и вдоль заднего стекла машины.

— Ну и что ты скажешь по этому поводу? — заводя мотор и добродушно ухмыляясь, спросил он.

— Я думаю, что обожаю тебя.

— Я тоже обожаю тебя, только не знаю, как получше сказать об этом. Держи крепче нашу малышку.

Они ехали не через Дор-Каунти, а через Весну, через пронизанный запахом цветущих деревьев полдень, мимо убегающих садов, огороженных скалистыми стенами, и сияющих белизной берез на молодой зелени травы, мимо пасущихся коров, ярко-красных амбаров и оврагов, наполненных лягушачьим пением. Наконец, они доехали до сада Истли, где и остановились, среди усыпанных цветом вишневых деревьев.

В тишине, наступившей после остановки мотора, Эрик повернулся лицом к Мэгги и взял ее за руку.

— Мэгги Пиерсон-Стерн, ты выйдешь за меня замуж? — спросил он с пылающими щеками, смотря на нее в упор горящими глазами.

За секунду до ответа вся окружающая красота переполнила ее чувством счастья: здесь было все — это место, этот человек и всепронизывающий аромат цветущего сада.

— Эрик Джозеф Сиверсон, если это возможно, то я выхожу за тебя замуж сию же секунду.

Она потянулась через сиденье, чтобы поцеловать его, а в это время сидящая у нее на коленях Сюзанн попыталась дотянуться до цветов в пепельнице машины. Эрик поднял голову, и они в упор посмотрели друг на друга, деля глазами общую радость. Но тут Эрик откачнулся и засунул руку в левый карман своих тугих джинсов.

— Я хотел купить тебе громадный бриллиант, но этот подарок показался мне более подходящим.

И он достал кольцо их школьных времен, взял ее левую руку и надел его на безымянный палец. Как и тогда, оно было немножко великовато. Отведя руку, она рассматривала его и восхищалась им точно так же, как и двадцать четыре года назад.

— Оно выглядит как будто бы знакомым.

— Здесь нет голубой нитки, я не знаю, что с ней случилось.

Окольцованной рукой она дотронулась до его лица.

— Не знаю, что и сказать, — прошептала она.

— Скажи мне: «Я люблю тебя, Эрик, и прощаю тебе все, что ты заставил меня пережить».

— Я люблю тебя, Эрик, но мне не за что прощать тебя.

Они попытались поцеловаться, но Сюзанн снова помешала, свалившись с колен матери и стараясь встать на сиденье между ними. Поднявшись на ножки, она дотянулась до веточки цветов, схватила ее в розовый кулачок и стала размахивать, чуть не угодив острым концов в глаз Эрику. Он отшатнулся.

— Ура, малышка-леди, — и, подсунув одну руку ей под попку, а другой поддерживая за грудь, посадил ребенка на колени матери.

— Неужели ты не видишь, что твой отец сватается к матери?

Оба засмеялись. Эрик потянулся к ключу зажигания. Он помчался в Рыбачью бухту, держа Мэгги за руку.

Глава 21

Пятью днями позже они обвенчались во дворе «Дома Хардинга». Церемония проходила очень просто в среду вечером. Жених был одет в серый смокинг с лилией в петлице (сорванной в саду у дома), невеста в розовом прогулочном костюме несла ветку цветущей яблони (из сада Истли). Присутствовали: мисс Сюзанн Пиерсон (одетая в ползунки «Полли Флиндерз» и жующая «Веверлей Фейферз»), Бруки и Джин Кершнер, Майк и Барб Сиверсон, Анна Сиверсон (с рекламной надписью на своем любимом голубом полиэстеровом костюме) и Рой Пиерсон, который вывел дочь с веранды во двор под звуки монозаписи Эндрю Систерз «Я буду с тобой, когда зацветут яблони». На молодой весенней траве был установлен стол из гостиной, на нем — молочно-белая стеклянная ваза с ветками яблони, розовыми от цветов. Около стола их ожидал судебный пристав в черном облачении. Рукава его мантии развевались под порывами бриза, дующего с залива. Когда песня окончилась и пришедшие на свадьбу собрались вокруг стола, судебный пристав сказал:

— Жених и невеста пожелали, чтобы я по этому торжественному случаю прочитал выбранную ими поэму. Она ровесница этому дому и называется «Исполнение желаний»:

И вот! Я открыл для вас врата своей сущности,

И, подобно приливу, вы влились в меня.

Самые сокровенные глубины моего духа полны вами,

И все каналы моей души стали слаще от вашего присутствия,

Ибо вы принесли с собой мир;

Мир великих спокойных вод

И покой летнего моря.

Ваши руки наполнен миром,

Как прилив наполнены миром,

Как прилив насыщен солнцем.

Вечный покой звезд охватывает ваш разум,

А в вашем сердце живет чудо покоя сумерек.

Я полностью удовлетворен.

В моем существе нет даже ряби беспокойства.

Ибо я открыл для вас врата своей сущности,

И, подобно приливу, вы втекли в меня.

После чтения поэмы Эрик повернулся к Мэгги. Она положила цветущую ветку яблони на стол, и он взял ее за обе руки. В отсветах заходящего низкого солнца ее лицо казалось золотым, а глаза — светло-карими. Волосы были зачесаны назад, открывая лицо, а в ушах поблескивали изысканные розовые драгоценные камни. В этот момент она выглядела на семнадцать лет, и веточка, которую она отложила в сторону, была такой же, как та, которую когда-то он выбрал символом их любви. Ни один поступок в его жизни не казался таким важным, как этот, скрепленный клятвой.

— Ты была моей первой любовью, Мэгги, и ты будешь моей единственной любовью всю мою оставшуюся жизнь. Я буду почитать тебя, буду верен тебе, усердно работать для тебя и вместе с тобой. Я буду хорошим отцом для Сюзанн и для всех других детей, которые могут у нас появиться. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы ты была счастлива. — И совсем тихо добавил: — Я люблю тебя, Мэгги.

В последующий непродолжительный период молчания Анна утирала слезы, а Бруки сжала ладонь Джина. Блеск слезинки сверкнул и в уголках глаз Мэгги, лицо ее озаряла счастливая улыбка.

Она опустила взгляд на руки Эрика — широкие сильные руки рыбака, взглянула в его глаза — первые глаза, которые она полюбила, — голубые, как цветущий цикорий, в его дорогое, задубленное ветром лицо, которое с годами будет становиться все роднее.

— Я люблю тебя, Эрик... снова! — Веселая искорка проскочила в их глазах и тут же погасла. — Я сделаю все от меня зависящее, чтобы сохранить любовь такой же свежей и трепетной, как та, которая была у нас в семнадцать лет и есть сейчас. Я создам тебе дом, в котором будет жить счастье, и в нем я буду любить нашего ребенка и тебя. Я состарюсь с тобой. Я буду верна тебе. Я буду тебе другом навсегда. Я с гордостью буду носить твое имя. Я люблю тебя, Эрик Сиверсон!

Вдали над Грин-Бей вскрикнула пара чаек, и солнце закрепилось на самом конце длинной золотой дорожки на водной глади озера. Мэгги и Эрик обменялись кольцами, простыми золотыми кольцами, которые перехватили огонь от заходящего солнца и сохранили в себе его тепло. Эрик склонил голову и поцеловал руки Мэгги. Она сделала то же самое, и они направились к раздвижному столику, взяли у судебного пристава авторучку и написали свои имена в свидетельстве о браке. Их подписи засвидетельствовали Бруки и Майк. На этом простая церемония бракосочетания Мэгги и Эрика закончилась, заняв не более пяти минут.

Эрик улыбнулся Мэгги, потом судебному приставу, обменявшемуся с ним рукопожатием и сердечной улыбкой.

— Примите мои поздравления, мистер и миссис Сиверсон. Желаю вам долгой и счастливой совместной жизни.

Эрик обнял Мэгги и поцеловал ее.

— Миссис Сиверсон, я люблю вас, — прошептал он ей на ухо.

— Я тоже люблю вас.

Все столпились вокруг них. Бруки, плача, поцеловала Мэгги в щеку и сказала:

— Наконец-то.

Джин обнял каждого из них и сказал:

— Желаю удачи. Вы ее заслужили.

Майк сказал:

— Братишка, я думаю, сегодня ты выиграл.

Барбара сказала:

— Я так счастлива. Добро пожаловать в семью.

Анна сказала:

— Все это и старуху заставит плакать. Это в моем-то возрасте заполучить невестку и новенькую внучку! Подержи ее, Эрик, чтобы я могла обнять Мэгги. — Анна передала Сюзанн папочке и прижалась своей щекой к щеке Мэгги. — Я предвидела этот день, когда вам было по семнадцать лет. Я знала, что ты, в конце концов, сделаешь моего мальчика счастливым, и за это я тебя люблю.

Обнимая Эрика, она вздохнула:

— Жаль, что отец не дожил до этого дня. Ему, как и мне, всегда нравилась Мэгги. Поздравляю, сынок.

Рой сказал Мэгги:

— Ты красива, как на картинке, моя сладкая, и я очень рад, что это наконец произошло. — И, ткнув пальцем в спину Эрика, добавил: — Наконец-то я нашел человека, с которым могу порыбачить. И поверь мне, я это серьезно!

Все повернулись и направились по дорожке к парадному входу в дом, счастливые, болтая друг с другом. Сюзанн ехала верхом на руке папы. Мэгги прижалась к Эрику. В столовой их ждало шампанское и праздничный торт. Майк произнес тост:

— За счастливых жениха и невесту, которые начали свой путь на заднем крыльце нашего дома в семнадцать лет. Пусть они будут так же счастливы в девяносто, как счастливы сейчас.

Были и подарки. От Бруки и Джина молодожены получили скатерть ручной выделки, такой длины, что ею можно было бы накрыть стол великана, а к скатерти — еще десять салфеток в придачу. От Майка и Барб — антикварные канделябры с граненым хрусталем и шестью витыми свечами. Анна принесла хозяйственную сумку, вышитое кухонное полотенце и вышитые тамбуром салфеточки, шесть пинт любимого Эриком джема из лесных ягод и чайный набор, который принадлежал еще бабушке Эрика Сиверсона. Последний подарок вызвал слезы на глазах у Мэгги и крепкое объятие со стороны Анны. Рой подарил для центральной гостиной небольшой антикварный стул в стиле Людовика Четырнадцатого, который сам отчистил, отполировал и перетянул, за что получил объятие дочери и вызвал всеобщий восторг. Был даже подарок от Сюзанн (хотя никто не признавался, что купил его от ее имени) — поздравительная карточка с изображением викторианской семьи — на фоне плакучей ивы на травянистом берегу прудика папа, мама и ребенок запускают игрушечный кораблик. На обороте кто-то написал: «Моей маме и папе в день их свадьбы... Целую Сюзанн».

Когда зачитали содержание открытки, Мэгги и Эрик обменялись взглядом, в котором так красноречиво выразилась их любовь друг к другу, что присутствующие прослезились. Молодожены сидели на диване в центре столовой с разложенными вокруг подарками. Сюзанн была на руках у деда. Эрик коснулся щеки Мэгги и потянулся к ребенку.

— Спасибо, Сюзанн, — сказал он, беря ее на руки и целуя в щеку. — И спасибо вам всем. Мы хотим, чтобы вы знали, как много для нас значит, что вы собрались сегодня. Мы вас всех очень любим и благодарим от всего сердца.

Сюзанн начала тереть глазки и плакать, что послужило знаком для завершения празднества. Прощание проходило очень эмоционально, а Рой задержался дольше всех. Обнимая Мэгги, он сказал:

— Сладкая моя, мне так жаль, что здесь нет твоей матери и Кейти. Им следовало бы быть.

Их отсутствие причиняло Мэгги боль.

— О, папа, нельзя требовать, чтобы в жизни абсолютно все шло хорошо.

Он похлопал ее по плечу.

— Я хочу еще вот что сказать, Мэгги. За последние несколько месяцев ты меня многому научила, и, в частности, тому, что я должен был бы знать намного раньше, еще молодым человеком. Ты выдюжила. Теперь настала моя очередь. Я начну с того, что сокращу немного свою работу. Ты знаешь, за все годы в магазине я взял не более четырех отпусков, и каждый из них использовал для покраски дома. Я собираюсь уехать на несколько дней, высвободить время лично для себя.

— А разве мама не поедет с тобой?

— Нет, не поедет. Но ты не беспокойся, я поговорю с тобой, когда вернусь.

— Хорошо, папа. Но куда...

— Просто оставайся счастливой, моя дорогая. Хорошо? Мое сердце радуется, когда ты счастлива. А пока до свидания. — Он поцеловал Мэгги, погладил головку Сюзанн и похлопал Эрика по спине. — Спасибо, сынок, — сказал он со слезами на глазах и ушел.

Они стояли на веранде: Мэгги скрестила руки на груди, а Эрик держал Сюзанн, и они смотрели, как Рой взбирается по ступенькам вверх, к дороге.

— У папы неприятности, — сказала Мэгги задумчиво.

Эрик обхватил рукой ее плечи и прижал к себе.

— Не такие большие, — заметил он.

Мэгги улыбнулась и взглянула на него.

— И не из-за нас, — проговорила она.

Мгновение они смотрели друг на друга. И Эрик прошептал:

— Пойдем уложим Сюзанн в кроватку.

Сюзанн устала, капризничала и заснула, даже не успев засунуть большой палец в рот. Они постояли у кроватки, держась за руки и глядя на дочку.

— Мне кажется, я никогда раньше не жил по-настоящему, — сказал Эрик. — Все началось с тебя и нее.

— Так и есть.

Он обнял Мэгги и, удерживая в своих мягких объятиях, прошептал:

— Моя жена.

Она прижалась щекой к лацкану его пиджака и ответила таким же тихим шепотом:

— Мой муж.

Они стояли неподвижно, будто получали благословение, затем перешли из холла в «Бельведер Рум», где их ждала громадная резная кровать.

* * *

Рой Пиерсон ехал очень медленно. Весь путь до дома он двигался по боковой дорожке. Сначала, от дома Мэгги — в горку, потом через деревенские поля — вниз, к изгибающемуся шоссе. Подъехав к светофору у Мэйн, повернул направо и очутился у магазина, в котором проработал всю свою жизнь. Он впитывал в себя виды, звуки и запахи переспелых фруктов, чесночного мяса для сандвичей и терпкий запах копченой селедки. Затем Рой повозился со створкой старомодного мясного прилавка, которую, в конце концов, сумел сдвинуть в сторону. Раздалось «дзинь» кассового аппарата (на самом деле «дзинь» говорил старый аппарат, который сменили четыре года назад, новый говорил «та-та-та», Рой же продолжал упрямо воспринимать его голос как «дзинь»). Каждую среду ровно в одиннадцать утра (с точностью, по которой можно было сверять часы) приходила Хелен Макгроссон и спрашивала:

— Как сегодня ливерная колбаса, свежая?

Рой покачал на руке секач и несколько раз стукнул им о бревно для разделки мяса. Принюхался к холодному, но густому запаху от холодильника.

Он будет скучать по мясной лавке... Рой подъехал к дому с задней стороны, припарковался у закрытой двери гаража и по двору прошел в дом. На траве лежала роса и его ботинки сразу же промокли — если бы Вера не спала, то, наверняка, устроила бы скандал. Рой не стал вытирать ноги о коврик у дверей и сразу прошел через кухню в чуланчик под лестницей, ведущей в верхние комнаты дома. Он вынес из чулана матерчатый чемодан и картонную коробку и потащил их наверх в спальню.

Но Вера не спала. С сеткой для волос на голове, она читала при свете ночника, прикрепленного к спинке кровати почти над ее плечом.

— Ну, — сказала она тоном, каким приказывают собаке, — рассказывай!

Рой опустил чемодан и коробку на пол и промолчал.

— Итак, она вышла за него замуж.

— Да, вышла.

— Кто присутствовал? Кейти была?

— Могла бы прийти и посмотреть.

— Хм, — хмыкнула Вера и уткнулась в книгу.

Рой включил верхний свет и открыл ящик с одеждой. Только тогда Вера заметила чемодан.

— Рой, куда ты собрался?

— Я ухожу от тебя, Вера.

— Ты... что!

— Я ухожу от тебя.

— Рой, не валяй дурака. Убери чемодан и ложись в постель.

Он спокойно начал перекладывать одежду из ящика в чемодан. Теперь — коробка. Он вынул три вешалки из гардероба и положил костюмы на кровать.

— Рой, ты помнешь брюки, которые я только что выгладила. Убери их в шкаф сию же секунду.

—Хватит приказывать мне, Вера. За сорок шесть лет я наслушался твоих приказов предостаточно. Я сыт ими по горло.

— Что ты втемяшил себе в голову? Ты спятил?

— Да нет. Можно сказать, наоборот, вернулся к здравому уму. У меня осталось от силы десять, ну пятнадцать лет здоровой жизни, и я хочу попробовать сделать их счастливыми так же, как это сделала моя дочь.

— Твоя дочь? Значит, за всем этим стоит она?

— Нет, Вера. Не она. Ты. Ты и все сорок шесть лет указаний, где мне снять ботинки, как установить рождественскую елочку в крестовину, сколько жира срезать с куска ветчины, куда мне нельзя ходить, на какую громкость включать телевизор, и вообще, я, кажется, ни одной вещи на свете не сделал правильно. Я хочу, чтобы ты знала, что я решился на это не сегодня вечером. Я обдумывал свой уход пять лет. Потребовалась отвага Мэгги, чтобы подать мне пример, и я смог бы собраться с силами. Я наблюдал за дочерью весь год: как она рвется вперед, как устраивает новую жизнь, как добивается счастья вопреки всем неприятностям, навалившимся на нее. И я сказал себе: «Рой, ты можешь кое-чему научиться у этой женщины».

— Рой, ты шутишь?

— Нет, я серьезно.

— Но ты не можешь... просто уйти.

— Здесь ничего не осталось для меня. Вера. Ни тепла, ни счастья, ни любви. Ты патологически не способна любить.

— Но это же смешно.

— Ой ли? Если я прямо сейчас спрошу тебя: Вера, ты любишь меня? Сможешь ты ответить?

Она уставилась на него с поджатыми губами.

— А когда ты говорила эти слова? Или хотя бы как-то проявляла любовь ко мне или к Мэгги? Где ты была сегодня вечером? Где ты была во время рождения Сюзанн? И где ты теперь? Наслаждаешься своим несчастьем и поздравляешь себя с тем, что еще раз оказалась права? Когда ребенок родился, я решил, что дам тебе полгода прийти в чувство и остаться матерью Мэгги и бабушкой для Сюзанн. Но сегодня ты не пошла на свадьбу собственной дочери, и я сказал себе: «Рой, чего ты ждешь? Она никогда не переменится». Я и сейчас не верю в это.

Рой продолжал складывать рубашки в чемодан. Вера смотрела на него, не в состоянии двинуться с места.

— Тут замешана другая женщина, правда?

— О, Бога ради, оставь. Взгляни на меня. Я уже стар настолько, что пора на пенсию. Я почти лыс и уже восемь лет как не имел полноценного возбуждения. Что мне делать с другой женщиной?

Наконец до Веры дошло, что он действительно собирается ее покинуть.

— Но куда ты едешь?

— Для начала я еду в Чикаго встретиться с Кейти и попытаться убедить ее вернуться к здравому рассудку. И сказать ей, что если она будет продолжать в том же роде, что и сейчас, то станет копией своей бабушки. А дальше — не знаю. Я уволился из мясной лавки. Но попросил их не говорить об этом до сегодняшнего дня. Может, я и вправду уйду на пенсию и буду жить по страховке. Возьму инструмент и, возможно, организую небольшую мастерскую, где стану мастерить игрушечную мебель для внучки. Может быть, начну рыбачить с Эриком, я еще не решил.

— Ты уволился из лавки?

Он кивнул и запихнул кипу носков в чемодан.

— И ничего не сказал мне?

— Я говорю тебе сейчас.

— Но... Но как же мы? Ты вернешься?

Поскольку он продолжал укладывать вещи и не глядел в ее сторону, она переспросила более спокойным, но дрожащим голосом.

— Ты хочешь сказать, что разводишься?

Он грустно поглядел на нее и ответил глубоким и спокойным голосом:

— Да, развожусь, Вера.

— Но давай поговорим об этом. Мы можем... Мы можем... — Она сжала кулак и поднесла его к губам. — О Боже, — прошептала она.

— Нет, мне не о чем говорить с тобой, я просто ухожу.

— Но, Рой, ведь сорок шесть лет... Ты не можешь так просто отбросить сорок шесть лет совместной жизни.

Он запер чемодан, опустил его на пол.

— С нашего счета я снял половину денег и положил их на депозитные сертификаты. Все остальное принадлежит тебе. Пусть теперь адвокаты уточняют детали нашего раздельного счета. Я беру машину и еще вернусь сюда забрать оставшуюся одежду и электроинструмент. Дом остается за тобой, он и всегда был твой, а не мой, если вспомнить, как ты его уберегала от грязи, да и, вообще, от использования скопленных в нем вещей.

Вера сидела на краю кровати, ошарашенная и напуганная.

— Рой, не уходи... Рой, мне жаль, что я так вела себя.

— Сейчас тебе, может быть, и жаль, но ты опоздала на несколько лет, Вера.

— Ну пожалуйста, — взмолилась она со слезами на глазах, когда он пошел в ванную собрать свои вещи.

Через минуту он вернулся и бросил их в картонную коробку.

— Но одну вещь ты должна сделать сразу — это получить водительские права. Они тебе потребуются и очень скоро.

Ужас застыл в глазах Веры. Она прижала кулак к груди.

— Когда ты вернешься?

— Я не знаю. Вернусь, когда решу, что делать дальше. После Чикаго я наведаюсь в Феникс. Говорят, что там мягкие зимы и туда съезжается престарелый народ.

— Фф... Феникс, — прошептала она. — Штат Аризона? Так это же на другом конце света.

Он подхватил коробку, поддерживая ее бедром, и нагнулся, чтобы свободной рукой поднять чемодан.

— Ты меня не расспрашивала, но сегодня у Мэгги и Эрика была очень милая свадьба. Они будут счастливы вместе. А наша внучка — настоящая красавица. Тебе стоило бы как-нибудь зайти к ним и посмотреть на нее.

И впервые со дня смерти Вериной матери в 1967 году Рой увидел плачущую жену. Он подумал, что это хороший знак: может быть, она все-таки переменится.

— Могу представить себе, что стоит мне выйти за дверь, как ты бросишься к Мэгги, чтобы выплакаться у нее на плече. Но, хотя бы раз в жизни, подумай о ком-нибудь другом раньше, чем о себе, и вспомни, что сегодня их первая брачная ночь. Она не знает, что я ухожу от тебя. Через несколько дней я позвоню ей и все объясню. — Он оглядел комнату и остановил взгляд на жене.

— Ну, до свидания, Вера.

Не проронив ни одного сердитого слова, но и без намека на сожаление, он покинул дом.

Кейти застыла от удивления, когда Рой позвонил с проходной ее общежития.

— Я пришел позавтракать с тобой и поговорить. — Он отвез ее в ресторан «Перкинз», заказал омлет с ветчиной и сыром. И ласковым, заботливым голосом сказал ей: — Кейти, тебя очень не хватало на свадьбе.

Он помолчал, но девушка не ответила.

— Это была очень милая свадьба. Во дворе у твоей матери, около озера. И мне кажется, я никогда за всю свою жизнь не видел более счастливой пары, чем Мэгги и Эрик. На ней был очень красивый розовый костюм, а в руках она несла цветущую ветку яблони, и они поклялись друг другу в любви и верности. Все прошло очень просто, а после мы сели за торт и шампанское. Было мало гостей: Кершнеры, мать Эрика, его брат, жена и... я.

Рой отхлебнул глоток кофе и добавил так, будто эта мысль только что пришла ему в голову.

— Был и еще кто-то. — Он наклонился к Кейти и выложил перед ней на стол фотографии. — Твоя маленькая сестренка. — Затем Рой откинулся назад и просунул палец в ручку чашки. — Могу сказать, что малышка очаровательна. Подбородочек у нее, как у Пиерсонов. Смотри, как он у нее выдается. Точно так, как у тебя и твоей мамы.

Полуотвернувшись от фотографии, Кейти покосилась на нее, и щеки ее порозовели.

Подошла официантка и наполнила их чашки кофе. Когда она отошла, Рой оперся локтем на стол.

— Но я здесь не по этой причине. Я пришел сказать тебе еще кое-что. Я ушел от твоей бабушки.

Кейти метнула на него недоверчивый взгляд.

— От нее? За что?

— Да, в этом и состоит моя идея. Ей было очень плохо, когда я уходил. И если ты сумеешь выбраться в ближайшие выходные, то ей, наверное, это очень понравится. Первое время ей будет одиноко... Ей нужен друг.

— Но... ты... и бабушка...

Кейти не могла себе представить, что ее дедушка и бабушка разошлись. Люди в их возрасте не разводятся.

— Я был женат на ней сорок шесть лет. И в течение всего этого времени она становилась все холоднее и тяжелее, все более нетерпимой и ничего не прощающей — пока совсем не забыла, что значит — любить. Знаешь, Кейти, это очень грустно. Люди такими сразу не становятся. Они начинают понемножку, ищут проступки, критикуют, осуждают других и очень скоро обнаруживают, что весь мир полный бардак и только они одни знают, как управлять им. Плохо. Очень плохо. У бабушки недавно была хорошая возможность проявить немножко сострадания, стать человеком, который может понравиться другим. Но... Она отвернулась от твоей матери. Она осудила Маргарет за то, за что никто не имеет права судить другого. Она сказала Маргарет: «Если ты не можешь жить так, как я считаю нужным, то... то я не желаю иметь с тобой ничего общего». Она не пошла в родильный дом во время рождения Сюзанн и ни разу не навестила ее с тех пор. Она даже не видела Сюзанн — свою собственную внучку. И отказалась пойти на свадьбу собственной дочери. Ни один мужчина не смог бы ужиться с такой женщиной. Если твоя бабушка хочет оставаться такой, то пусть остается, но одна. — Он задумался и добавил: — Такие люди всегда кончают в одиночестве, потому что никто не может жить с постоянным чувством горечи.

Кейти сидела неподвижно и молча, уставясь на скатерть. А когда взглянула на него, то на глазах ее блеснули слезы.

— О, дедушка, — прошептала она дрожащим голосом. — Я такая несчастная.

Он наклонился к столу и накрыл руку внучки ладонью.

— Да, это все очень серьезно, Кейти.

Слезы затуманили ее глаза и вскоре крупными каплями потекли по щекам девушки.

— Спасибо тебе, — прошептала она. — Спасибо, что пришел. Теперь я понимаю...

Рой взял ее руку и ободряюще улыбнулся.

В субботу, на следующий день после свадьбы, Эрик ушел рано утром, а Мэгги кормила Сюзанн завтраком. Детский стульчик притулился с краю кухонного стола.

Ротик Сюзанн был выпачкан яблочным соком. Зазвонил телефон. Зажав в руке бутылку с теплой детской едой, Мэгги сняла трубку.

— Алло?

— Привет, любимая.

— Эрик, привет! — ответила Мэгги, расплываясь в улыбке.

— Что делаешь?

— Кормлю Сюзанн яблочным соком.

— Передай ей привет.

— Сюзанн, папа передает тебе привет, — сказала Мэгги и добавила в трубку: — Она машет на тебя кулачком. Приедешь к завтраку?

— Ага. Хорошее утро выдалось. А как у тебя?

— Ух-х. Я вынесла Сюзанн на солнце, пока полола лилии, она, правда, кажется... — Мэгги остановилась посредине предложения и закончила ошеломленным шепотом: — О, Боже!

— Мэгги, что случилось? — испуганно воскликнул Эрик.

— Эрик, приехала Кейти. Сейчас она идет по дорожке.

— О, любимая, — сказал он, оценивая ситуацию.

— Дорогой, я лучше пойду.

— Да... хорошо... И, Мэг, — добавил он поспешно, — желаю удачи.

Кейти была в голубых джинсах и свитере «Норт-Верстен». Через левое плечо на длинной тонкой лямке болталась сумочка. Позади нее на дороге стояла ее машина с откинутым верхом. Девушка спускалась по ступенькам и смотрела на парадную дверь. Мэгги вышла ей навстречу и ждала в дверях. У входа на веранду Кейти остановилась.

— Привет, мама.

— Привет, Кейти.

В этот момент Кейти не пришло ничего в голову, кроме обычного вопроса:

— Как дела?

— Я счастлива, Кейти, а как ты?

— А я несчастна.

Мэгги открыла парадную дверь.

— Может, зайдешь, поговорим?

С понурой головой Кейти вошла на кухню. Ее взгляд сразу же уткнулся в малышку, сидящую на краю стола в тисненых голубых ползунках на лямочках. Девочка сосала кулачок, скрестив ножки. Лучи солнца играли на ее ярком слюнявчике. Мэгги наблюдала, как Кейти остановилась и уставилась на сестренку.

— Это Сюзанн. Я кормлю ее завтраком. Подождешь, пока она поест? — спросила Мэгги нарочито вежливым тоном старосты церкви, обращающегося к прихожанам.

Кейти, как завороженная, смотрела на малышку, пока Мэгги, стоя у стола, с ложки кормила Сюзанн, чье внимание было целиком сосредоточено на странной незнакомке, оказавшейся в комнате.

— В четверг ко мне приезжал дедушка.

— Я знаю, он мне звонил.

— Как ужасно, что он расстался с бабушкой.

— Всегда грустно, когда рушатся браки.

— Он мне много наговорил о бабушке, о том, какой она человек... Я имею в виду... — Кейти запнулась и остановилась. На ее лице отразилось замешательство. — Он сказал... он сказал, что я, как она. А я не хочу быть, как она. Я, правда, не хочу, мам!

Кейти была уже не ребенком, но еще и не женщиной. В ее глазах заблестели слезы, и лицо скривилось. Мэгги отставила в сторону детскую пищу и обошла стол, раскрыв объятия.

— О, Кейти, дорогая...

Плача, Кейти упала в раскрытые объятия матери.

— Мама, я так ужасно вела себя с тобой, прости меня.

— Это было тяжелое время для нас всех.

— Дедушка сумел показать мне, какой я была эгоисткой. Я не хочу терять любимых и не хочу быть как бабушка.

Обнимая дочь, Мэгги закрыла глаза и почувствовала прилив материнской радости. Они с Кейти пережили два чудовищных года. Временами горькие, временами сладкие. И пока Кейти прижималась к ней, горечь отступила и осталась одна сладость.

— Дорогая, я так рада, что ты вернулась домой.

— Я тоже.

— Кейти, я очень люблю Эрика. Я хочу, чтобы ты знала это. Но моя любовь к нему ни капельки не умаляет любви к тебе.

— Я знаю. Я была просто... Я не знаю, что со мной было. Я ничего не понимала, и мне было плохо. Я хочу, чтобы ты была счастлива, ма.

— Я счастлива, — улыбнулась Мэгги, теребя волосы дочери. — Он сделал меня невероятно счастливой.

Получился такой торжественный обмен репликами, и Мэгги решила, что будет уместно задать следующий вопрос:

— Может, познакомишься со своей сестренкой?

Кейти отодвинулась от матери, утерла глаза тыльной стороной ладони и спросила:

— А зачем, ты думаешь, я приехала?

Мать и дочь подошли к малышке.

— Сюзанна-банана, это — Кейти.

Мэгги вынула малютку из детского стульчика и пристроила у себя на руках. Голубые глазки Сюзанн рассматривали Кейти с искренним любопытством. Она покосилась на мать, затем на растерянную девушку, стоявшую перед ней, и, наконец, выдала слюнявую улыбку и отрыгивающий звук одобрения. Кейти нагнулась и выхватила девочку из рук Мэгги.

— Сюзанн, привет! — сказала она с восхищением. И, обратившись к матери, добавила: — Ого, глянь, дедушка был прав. У нее пиерсоновский подбородок. Мой Бог, ма. Она красавица.

Кейти осторожно держала малютку, дала ей палец, чтобы та уцепилась за него, и улыбнулась розовому личику своей сестренки.

— Оу, вау! — засюсюкала она, увлеченная игрой с малышкой.

Мэгги отошла в сторону, испытывая блаженство. Сестренки все еще знакомились, когда раздался стук дверцы пикапа и на дорожке появилась фигура Эрика. Мэгги распахнула парадную дверь и держала ее открытой, пока он не подошел.

— Привет, — сказал Эрик непривычно спокойно и положил руку ей на плечо.

— Привет, пополняй компанию.

Он вошел внутрь. Нашел глазами Кейти и остановился. Девушка стояла по другую сторону стола, и на ее лице была смесь страха и гордости, зато Сюзанн расплылась широкой улыбкой.

— Привет, Кейти, — наконец сказал Эрик.

— Привет, Эрик.

Он положил шкиперскую фуражку на шкаф.

— Какой приятный сюрприз.

— Надеюсь, ты не против, что я приехала?

— Конечно нет. Мы счастливы, что ты вернулась.

Кейти метнула взгляд на Мэгги, затем снова обратила его на Эрика. Ее губы начали кривиться в неуверенной улыбке.

— Я подумала, что настало время познакомиться с Сюзанн.

Он с улыбкой поглядел на малышку.

— Ты, кажется, ей понравилась.

— О да. Это просто чудо. А вот я последнее время была очень противной.

Мэгги прервала неловкую паузу между ними.

— Почему бы нам не сесть за стол, я приготовлю сандвичи.

— Нет, постой, — сказала Кейти. — Я лучше скажу сразу, потому что не смогу ничего проглотить, пока этого не сделаю. Эрик... ма... я... простите меня, что я не приехала на вашу свадьбу.

Мэгги переглянулась с Эриком. Они оба посмотрели на Кейти, подыскивая слова для ответа.

— А еще не поздно поздравить?

Какое-то время все стояли неподвижно. Потом Мэгги бросилась через комнату и прижалась щекой к щеке Кейти, которая через ее плечо глазами, полными слез, смотрела на Эрика. Вслед за женой он пересек комнату и остановился около них, вглядываясь в лицо девушки, так похожее на личико его дочки, которую та держала на руках. Мэгги отошла назад, оставив Эрика и Кейти друг перед другом.

Он не был ее отцом. Она не была его дочерью. Но они оба любили Мэгги, стоявшую между ними с дрожащими губами, а Сюзанн изучала их, широко открыв невинные глазки. Эрик сделал последний шаг и положил руку на плечо Кейти.

— Добро пожаловать домой, Кейти, — просто сказал он, и Кейти улыбнулась.

notes

1

Fish (англ.) — рыба

2

По Фаренгейту

Table of Contents

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

1

2