Annotation

Исторический роман А. Романовского посвящен стойкости и преданности Советской власти экипажа паровой яхты «Адмирал Завойко» (ныне мемориальный корабль Краснознаменного Тихоокеанского флота «Красный вымпел») в дни интервенция и белогвардейщины на Дальнем Востоке

Автор был штурманом этого корабля и активным участником описываемых событий.

- Адриан Романовский

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

- 59

- 60

- 61

- 62

- 63

- 64

- 65

- 66

- 67

- 68

- 69

- 70

Адриан Романовский

ВЕРНОСТЬ

РОМАН

1921 год. Напутствуя балтийского матроса Никифорова, вступавшего на ответственный пост председателя Совета Министров Дальневосточной республики, В.И. Ленин сказал:

— Вот, докажите теперь всему миру, что коммунисты могут организовать буржуазную республику и управлять ею.

Трудно было это доказывать. Японские интервенты не желали признавать созданное на Дальнем Востоке буферное государство, с коммунистами во главе. Пришлось пойти на некоторое обособление южного Приморья, создав во Владивостоке Приморское областное управление — коалиционный исполнительный орган. Причиной коалиции была необходимость объединения всех общественных сил, в том числе и буржуазных, для активной борьбы против японской интервенции.

Вначале вошедшая в состав ДВР Камчатка избрала и отправила во Владивосток делегацию «для решения всех камчатских вопросов». Во главе делегации оказался Гапанович, бывший народный учитель. Прожженный интриган и комбинатор, неутомимый говорун, он завладел помыслами и чаяниями ехавших с ним камчадалов, людей с ограниченным кругозором и неискушенных в политике. Во Владивостоке, между частыми гулянками в ресторанах и кабачках, он организовал тайные переговоры с японским генеральным консулом, убеждая своих товарищей, что это самый короткий и многообещающий путь к решению наболевших «камчатских вопросов». Почти без его усилий делегаты вспомнили об автономии Камчатки — идее, уже владевшей умами петропавловской торговой буржуазии.

Перезимовав в гостинице «Золотой Рог», делегация должна была отплыть обратно в Петропавловск на паровой яхте «Адмирал Завойко». На этом же судне Приморское областное управление посылало своего уполномоченного Беляева, представителя экономического совета Купцова и фельдшера Полговского, назначенного на Командорские острова.

Присмотревшись к этим людям, Гапанович решил пригласить их для конфиденциальной беседы, сделать единомышленниками, а если это не удастся, то добиться от них, по крайней мере, благожелательного нейтралитета.

1

Полговской и Купцов, как было условлено, пришли пораньше. С ними Гапанович быстро договорился. Полговскому обещал начальство над Командорскими островами, а Купцову — руководство торговлей с Японией. Ждали главное лицо — уполномоченного Приморского областного управления.

Тучный Беляев, нерешительный и пугливый, отец трех сыновей и послушный супруг, был наслышан об интригах камчатской делегации и её далеко идущих планах. Он ещё не оправился от ночной стрельбы, так называемого недоворота 31 марта, когда, по мнению его жены, власть большевиков висела на волоске. Торопясь в гостиницу, он жаждал выяснить, что ждет его на Камчатке. А затем вместе с женой решить: ехать или не ехать.

Узнав у швейцара, что его ждут, он с трудом одолел застланную пыльным ковром узкую и крутую лестницу. Когда хозяин номера гостеприимно распахнул перед ним дверь, в нос ударил запах крепкого табака и грязного белья. На покрытом простыней круглом столике, под засиженной мухами люстрой, стояли бутылки водки и смирновской рябиновки, рюмки, тарелка с бутербродами, блюдечко с икрой. На подоконнике выходящего во двор давно не мытого окна — пустая бутылка с воткнутым в горлышко огарком: после полуночи электрическое освещение выключалось. У столика на скрипучем венском стуле сидел Купцов, грузный блондин средних лет в просторном, неряшливом костюме. В кресле, стоявшем у окна, расположился Полговской, почти старик, седой и сухощавый, с крашеными усами и маленькой эспаньолкой. На его угреватом носу блестело золотой оправой пенсне. Одет он был в синий морской китель, шею его подпирал старомодный крахмальный воротничок.

Представив Беляева гостям, Гапанович усадил его на диван с выпиравшими пружинами. Расспросив для этикета о здоровье, супруге, детишках, он осторожно приступил к делу.

— Значит, поедем с нами на Камчатку, Петр Ильич?

— А какая там у вас обстановка? Скажите мне всю правду, Иван Иванович, есть там японцы?

— И есть и нет, — хитро усмехнулся Гапанович и налил по второй рюмке. — На рейде, понимаете, японский броненосец, в гавани военное судно с морской пехотой. Но на берег — ни-ни. Не высаживаются. Только в свой публичный дом матросов строем водят. В виде поощрения.

Все засмеялись.

— А ревком? Ларин там, кажется?

— А ревком сам по себе. Только он, понимаете, бессильный. Местную команду поторопились по домам распустить и оружие им забрать с собой позволили. Охота у нас. А милиционеров у ревкома меньше десятка. Правда, начальник у них боевой. Такой герой, понимаете. Ему бы полком командовать, да бодливой корове бог рог не дал!

Купцов и Полговской улыбались и молча слушали.

— Ну а делегация что? — продолжал расспрашивать Беляев. — Ревком её назначил?

— Нет, Петр Ильич, нас выбрало население, и мы обязаны защищать его интересы… Но это так трудно, а подчас и безнадежно! Антоновское правительство к нам равнодушно относится, недоверчиво, наших нужд не понимает. Ничего, кроме недоброжелательства.

— А деньги? А продовольствие? — возразил Купцов.

— Ерунда это! Крохи! Чиновники здешние сдают японцам в аренду наши рыбалки. Двести тринадцать рыбалок, только подумайте! Главное богатство Камчатки! Японцы за сезон вылавливают на пятнадцать — двадцать миллионов иен красной рыбы и большую часть портят своим варварским засолом. А деньги за это получаем не мы. Они остаются во Владивостоке, ими распоряжается ваше Приморское областное управление. Казалось бы, оно и должно нас снабжать. Но не можете вы этого! Денег этих для вас мало, своих приморских дыр не заштопаете. Нет у вас и запасов продовольствия, нет и казенных пароходов. А теперь ещё хотите отобрать последнее наше богатство — командорскую пушнину. Ведь за этим вас и посылают, Петр Ильич?

— Что ж, им виднее, — вмешался Купцов, — может быть, сейчас и нет другого выхода.

Полговской с интересом слушал, щуря близорукие глаза и протирая повисшее на тонкой цепочке пенсне.

Гапанович взорвался:

— Кому необходимо? Кому, я вас спрашиваю? Антонов напрасно надеется досидеть до того дня, когда с Командор привезут пушнину. Через месяц-полтора здесь будут каппелевцы. Им и достанется наше богатство!

— Допустим, что так, — встрепенулся Беляев, — но где же выход? Не вывозить сюда пушнину?

— Истинную правду изволили сказать. Именно сюда не вывозить! А выход есть, Петр Ильич. Нужно теперь же, не теряя ни минуты, от имени области, мы имеем на это неоспоримое право, заключить с японцами ряд соглашений: о рыболовстве, о торговле, о регулярном обслуживании пароходами. А как только здесь произойдет переворот, заметьте, уже была репетиция, создать на Камчатке истинно демократическую власть. Вместо ларинской диктатуры… Мы уже ведем переговоры с японским консулом.

— За это вас Антонов по головке не погладит, — покачал головой Купцов.

Гапанович насторожился:

— Не погладит, если вы ему об этом донесете.

Купцов обиделся:

— Что вы, Иван Иванович! Разговор доверительный, мы ведь слово вам дали. Да и план ваш неплох.

Полговской утвердительно кивнул:

— Остроумный выход из положения. Только как это всё получится? Японцам тоже доверяться нельзя.

— Согласен, господа. Но это, понимаете, очень их устраивает. Забрать Камчатку силой они не могут, американцев всё-таки побаиваются. Ведь Вандерлип поехал в Москву. Слыхали? Купить Камчатку хочет. А тут у японцев соглашение с коренным населением, с местной демократической властью. Это большой козырь!

Купцов и Полговской кивнули в знак согласия, Беляев покраснел и заволновался:

— Только я просил бы вас, Иван Иванович, меня пока в это дело не впутывать. Ведь я не камчадал и, может быть, прийдусь там не ко двору. Да и семья моя здесь остается. Вот господин Купцов — другое дело: один как перст, свободен как ветер!

Полговской с улыбкой взглянул на Купцова. Оба подумали: не поедет Беляев.

Гапанович пожал плечами:

— Да я и не впутываю. Но раз вы едете, я должен сообщить вам наши намерения. По секрету, конечно… От вас мы ждем только сочувствия и дружбы. А там сами увидите, за что браться.

Беляев был объят сомнениями и страхом.

— Ну а капитан, администрация, команда парохода? Они не помешают?

Гапанович самоуверенно улыбнулся:

— Только бы из Владивостока уйти, а в море судно будет наше.

Вернувшись домой, Беляев без утайки рассказал всё жене. Она пришла в ужас:

— Никаких Камчаток! У тебя дети! Откажись! И с этим Хапановичем больше не встречайся. Темный делец!

2

Переговоры с камчатской делегацией Мацудайра держал в строгом секрете, намереваясь нажить на них свой политический капитал. Но шумливая и бестолковая делегация не была приучена держать язык за зубами, и об этом через третьих лиц стало известно руководству Приморского областного управления. Было принято радикальное решение: задержать делегацию во Владивостоке, сменить капитана и экипаж на «Адмирале Завойко» и отправить вместо Беляева уполномоченного Центрального Комитета РКП (б) Якума.

Совершенно готовое к отплытию судно стояло у Городской пристани. Это была белая паровая яхта с клиперским носом, торчащим вперед бушпритом, двумя высокими, наклоненными назад мачтами и срезанной кормой. Она была построена в 1911 году в Петербурге по заказу Министерства внутренних дел, в 1912 году пришла во Владивосток через Гибралтарский пролив, Суэцкий канал и Индийский океан. На переходе показала прекрасные мореходные качества, брала большой запас угля, воды и провизии, а значит, имела и большой район плавания. Просторные и удобные помещения для камчатского губернатора и его свиты, мощная по тем временам радиостанция — всё это делало «Адмирала Завойко» комфортабельным подвижным административным центром.

В летние месяцы камчатский губернатор объезжал на нём свою обширную вотчину, осенью возвращался во Владивосток или зимовал в Петропавловске.

После революции «Адмирал Завойко» стал разъездным пароходом камчатской администрации.

Командовал «Адмиралом Завойко» капитан дальнего плавания Майлит, типичный моряк-космополит, по национальности эстонец. Он установил на судне строгую дисциплину, не допускал никаких политических выступлений, не признавал профсоюзных организаций, запрещал даже разговоры о политике.

— Я много плаваль русский допрофольный флёт. Моряк должен знать сфое делё и слюшать капитан, — поучал он подчиненных.

Утром накануне дня отхода вместо камчатской делегации к Майлиту явилась группа морских офицеров во главе с начальником штаба Сибирской флотилии Тыртовым. Майлит был удивлен, когда ему вручили постановление правительства о переходе «Адмирала Завойко» в состав Народно-революционного флота и приказ о назначении старшего лейтенанта Клюсса командиром нового военного корабля. Он возразил, что закон о военно-судовой повинности царский и хоть революцией отменен, но он будет жаловаться. Кому только, сказать не посмел. Тыртов равнодушно выслушал, тут же познакомил его с новым командиром и отбыл на берег, предложив к вечеру закончить передачу судна. У трапа он громко поздоровался с подошедшей военной командой, нагруженной парусиновыми чемоданами и личным оружием.

Увидев на палубе своего судна военных матросов, Майлит понял, что протестовать бесполезно, сдал судовые документы, быстро уложил свои вещи и навсегда покинул яхту, на которой проплавал девять лет. Передачу инвентаря новым хозяевам произвел старший помощник, а механизмы судна были просто покинуты вольнонаемной машинной вахтой. Передача протекала формально: всё строилось на подписании актов и приказании нового командира уходящим брать с собой только личные вещи. Вольнонаемная команда возмущалась, а заступившая военная вахта безжалостно проверяла содержимое всех кулей и чемоданов. Наконец всё было кончено. Всем желающим остаться на корабле и идти в море было предложено подать заявления о добровольной службе в Народно-революционном флоте. Из прежней команды остались только двое — третий помощник капитана Григорьев и плотник Удовенко, бывший матрос Черноморского флота. Ресторатор, буфетчик и прочий вольнонаемный обслуживающий персонал остались на прежних условиях.

3

В день передачи «Адмирал Завойко» стоял без флага. Наступила ночь: бдительная вахта, часовой у трапа, сигнальщики на мостике. В командирской каюте бодрствовал старший лейтенант Клюсс. Почти рядом стоит японский броненосец, а чуть дальше — американский крейсер. Удастся ли без вмешательства интервентов уйти из Владивостока? Во всяком случае, это следует сделать как можно скорее.

Что на Дальнем Востоке продолжается японская интервенция, Клюсс знал ещё в Архангельске. Но знать — это не всё. По-настоящему он почувствовал интервенцию полгода назад, в первый же вечер своего возвращения во Владивосток. Этот вечер врезался в его память. Солнце только что зашло за лиловые сопки Амурского залива. Затухал багрянец зари, на небе сменялись зеленовато-голубые оттенки, заблистали едва приметные звезды. Под вздохами прохладного ветерка шуршали опавшие листья. На шумных причалах торгового порта мерцали электрические люстры, вдали замирал грохот удалявшегося на запад поезда. Вот она, приморская осень, такая знакомая, золотая!.. И вдруг он услышал хриплую медь труб. Это у казарм на склоне Тигровой сопки японские горнисты трубили зорю. После этого он слышал и видел интервентов на каждом шагу. Военных и штатских, армейцев и моряков, низеньких и высоких, важных и заискивающих. Все они были назойливы, упорно лезли на глаза, бряцали оружием, угрожали, насмешливо улыбались, хитрили.

Ещё кадетом Клюсс тяжело пережил трагедию Порт-Артура, Цусимы, Мукдена. Став морским офицером, он выбрал считавшуюся захолустьем Сибирскую флотилию, хотя его и прочили на гвардейский броненосец «Цесаревич». Но началась новая война, и Дальний Восток стал глубоким тылом. Царское правительство заигрывало с Японией, выкупало у неё за золото старые корабли порт-артурской эскадры, заказывало оружие и снаряды для войны с Германией и во всём уступало. А все сколько-нибудь боеспособные корабли Сибирской флотилии перебрасывало на запад.

Военные дороги привели Клюсса в Белое море, где его и застала революция. Он принял её как неизбежную перестройку всего жизненного уклада, но всей глубины этой перестройки не представлял. Наступила весна, революционные события в далеком Петрограде не помешали работе Гидрографической экспедиции Северного Ледовитого океана — «Вайгач» и «Таймыр», которым командовал Клюсс, ушли на описные работы в Карское море.

Туманы, блуждание в арктических льдах, опасные переходы за кромкой стамух.[1] Начальник экспедиции капитан 1 ранга Вилькицкий, бывший флигель-адъютант, как-то сник, на всё махнул рукой. Команды работали безупречно, офицеры молчали и думали о своём, а радио приносило всё новые и новые вести: революция ширилась.

В Енисейском заливе экспедицию постигло несчастье: темной бурной ночью оба корабля наскочили на камни. «Таймыр» успел дать задний ход и сумел сняться, «Вайгач», шедший головным, прочно сел на скалы. Проткнутый каменным колом, корабль заполнялся водой. К утру на нём пришлось прекратить пары. Начальник экспедиции решил снять с него команду на «Таймыр»…

Суровая Арктика долго не выпускала из ледяных тисков перенаселенный корабль. Когда же он наконец вырвался в Белое море, в Архангельске уже хозяйничали англичане и белогвардейцы. Клюсс не поверил в реставрацию прежней России и сделал все, чтобы «Таймыр» мог уйти в арктический транспортный рейс. Настроение было тяжелое. О посещении Архангельска старались не вспоминать.

Но плавание было неожиданно прервано радиограммой, требовавшей немедленного возвращения. Выполнить это оказалось нелегко: «Таймыр» с трудом находил чистую воду, К тому же кочегары, узнавшие о возвращении, стали работать вяло. «Таймыр» часто останавливался среди льдов «для подъема пара», как записывали в вахтенный журнал. Наконец вошли в устье Северной Двины. Прошли Соломбалу, вот и Архангельск. Город похож на потревоженный муравейник: на улицах снуют люди с чемоданами и узлами, валяется домашний скарб. Здесь команда сошла на берег, а Клюсс отправился через Канаду и Японию во Владивосток.

И вот после трехлетнего отсутствия он снова дома. Всё здесь выглядит иначе, чем он себе представлял, на всём отпечаток затянувшейся интервенции. Кое-кто её даже благословляет: лучше японцы, чем красные. А там соберем силы, прогоним большевиков, и тогда японцы сами уйдут, Клюсс так думать не мог: жизнь успела многому его научить. Но как жить и работать в атмосфере интриг, заговоров и угроз? И он решил искать ответа у своего давнего знакомого, к которому привык относиться с сыновним уважением.

Полковник Давыдов, начальник Гидрографической экспедиции Восточного океана, принял его в маленьком, окруженном садом домике на Шефнеровской улице, в кабинете, загроможденном планшетами мензульных съемок, пахнущими типографской краской картами, мореходными и геодезическими инструментами. Огромный письменный стол, два книжных шкафа, четыре стула да потертое кожаное кресло, в котором сидел сам хозяин, составляли убранство комнаты. Давыдов был в синем кителе без всяких знаков различия, сильно постарел, но живые голубые глаза не потеряли блеска, движения и речь по-прежнему дышали энергией.

— Очень рад! Очень рад вас видеть, батенька! Садитесь, садитесь вот сюда, — сказал он, убирая со стула карты и рукопись. — Рассказывайте, каким это ветром вас принесло сюда?

Беседа затянулась до вечера. Клюсс сразу почувствовал, что Давыдов живет своей работой и уверен, что его труд не может быть ни прерван, ни признан историей бесполезным. Вспоминали знакомых, сослуживцев. Давыдов никого не осуждал, многих жалел, всем и всеми живо интересовался.

— Ну а ваши как дела? — спросил он вдруг, косясь на штатский костюм Клюсса. — Вы теперь счастливый отец и вновь обретенный супруг! Чем вы намерены заняться?

Клюсс отвечал, что ещё в Архангельске, оставляя «Таймыр», решил не служить больше в военном флоте и теперь намерен поступить в какую-нибудь контору, где требуется знание английского языка.

— В контору? — рассмеялся Давыдов. — Очень благоразумное, но совсем нереальное решение-с! Русских контор нет, как нет и купеческой России, которая их плодила. На конторах остались только русские вывески. Там вам, батенька, не место. Вы из тех, кто, принимая звание морского офицера, готов умереть под андреевским флагом за нашу матушку-Русь. Не можете вы оформлять продажу в розницу этой самой России только потому, что так неудачно вернулись в Архангельск на нашем славном «Таймыре». Будут другие корабли, и понадобятся для них командиры. А вы — в контору!.. Ведь защищать русский Дальний Восток и его моря надо! Упустим время — нас потомство за это добром не помянет!

— Но здешние власти не особенно стараются давать отпор японцам, — возразил Клюсс.

— Ошибаетесь, батенька. Несмотря на присутствие здесь японских войск, Приморье входит в Дальневосточную республику. А в Хабаровске и за Амуром власть этой республики совершенно независима: японцы оттуда вынуждены были уйти.

— Простите, Борис Владимирович, я не совсем понимаю, что это за республика?

— ДВР — буферное государство, буржуазное по форме, но управляемое большевиками. Оно не только мешает японцам напасть на нас «для искоренения Советов», но и служит плацдармом, где накапливаются силы для военного отпора. Да и японцы уже не те. У них, видите ли, назрело столкновение с Америкой. Война может вспыхнуть в любой момент, и поводом к ней может оказаться именно захват нашей территории, стратегического ключа, так сказать, вроде Камчатки или Командор. Поэтому японцы хотят, чтобы кролик сам прыгнул в пасть удава. Хотят, чтобы известные круги русских сами захватили бы для них свои же территории. Парадоксально, но именно так-с!

— Простите, Борис Владимирович, я опять не совсем понимаю. У кого захватили? Ведь территория-то пока русская?

— Как у кого? У большевиков, конечно!

— Значит, все антибольшевистские группировки инспирируются японцами?

— Не только инспирируются, но и щедро финансируются. Через упомянутые вами конторы, например. Правда, те, кто пользуется их «услугами», тешат себя мыслью, что, как только встанут на ноги, пошлют японцев ко всем чертям. Но я в это не верю. Воздушные замки-с! Уж я японцев знаю.

— А как же здесь, в Приморье, им дается отпор?

— О, это сложная, хитроумная игра… Главное для нас — выиграть время.

— Откуда, вы думаете, следует ждать помощи? — спросил Клюсс.

— Помощи? Помощь извне для объединения России — химера! Сказка для детей младшего возраста! Могучая и великая Россия нужна только русским.

— Кто же её объединит? Большевики?

— Тот, за кем пойдет народ, батенька. Мужики-с. А наше с вами дело быть с народом, не отгораживаться от него. Поступиться самолюбием, сословными и личными предрассудками…

Было уже темно, когда они расстались. Клюсс пошел домой пешком. Встреча и беседа очень его озадачили, вызвали вихрь противоречивых мыслей.

Ему было мучительно стыдно за то, что он, командир, бросил корабль и удрал к жене и дочке. Хотя Давыдов даже намеком не осудил его за это, Клюсс понимал, что бывший командир «Таймыра» сам бы так не поступил.

Внимание Клюсса вдруг привлекла мерная поступь сотен ног, обутых в сапоги. Навстречу из темноты шли солдаты сдвоенными рядами, без оружия, в серых шинелях. Хвост колонны терялся в темноте. Кто-то подсчитал ногу, и звонкий голос запевалы вывел:

Вышли мы все из народа,

Дети семьи трудовой, –

а стоголосый хор дружно подхватил:

Равенство, братство, свобо-о-да,

Вот наш девиз боевой!

Клюсс был удивлен и обрадован: в оккупированном японцами Владивостоке есть ещё, значит, настоящие русские солдаты! Остановившись, он пропускал мимо загорелые, бравые, усатые лица — многоликий образ бессмертной русской пехоты. А солдаты шли и шли, ряд за рядом, тяжело отбивая шаг.

За первой ротой появилась вторая. Впереди легким размашистым шагом шёл уже немолодой командир, с рыжеусым, изъеденным оспой лицом и ухватками бывшего фельдфебеля. Внешне он мало отличался от своих солдат: та же мешковатая шинель, но фуражка с офицерской кокардой и поверх шинели кобура. Грузно шагавшая за ним рота подхватила припев:

Народной охраны солдаты!

Приморье врагу не дадим!

Берите винтовки, гранаты,

Назад палачей отразим! –

по-солдатски оборвав последнее слово.

«Вот это отпор! — подумал Клюсс. — Да еще какой!»

— Откуда здесь эта часть? — вырвалось у нето.

— Как же-с, — ехидно ответил шедший рядом пожилой мужчина в фуражке инженера, — батальон сопочников, разрешенный японцами под названием дивизиона народной охраны и предводительствуемый бывшим офицером Нильсен-Гирсом, из бывших датчан.

— И вооружение есть?

— Будьте покойны, вооружены до зубов, хотя японцы разрешили только винтовки. Оружия здесь припрятано достаточно, особенно американских пулеметов. Ещё социалист Керенский заказал для «войны до победного конца», да не успели доставить по назначению. А теперь, извольте видеть, пока бить некого. Нашего брата буржуя японцы не разрешают, а самих японцев — у сопочников храбрости не хватает… Ну, мне налево, имею честь! — И, приподняв фуражку, словоохотливый попутчик повернул в боковую улицу.

«Да, — подумал Клюсс, — если все мы будем так рассуждать, русские солдаты с офицерами из бывших иностранцев, а то и совсем без офицеров будут-таки воевать с японцами. А мы в это время будем отсиживаться дома или по тюрьмам, ругать большевиков и терпеливо ждать прихода какого-то мессии… Нет, тут что-то не так! А выход напрашивается сам собой: стать на своё место».

Утром, несмотря на протесты жены, он явился в штаб Сибирской флотилии и был назначен командиром одного из посыльных судов.

Воспоминания о событиях, которые привели его в военную флотилию Дальневосточной республики, были прерваны стуком в дверь. Вошел вахтенный матрос:

— Товарищ командир! Штурман приказали доложить: орудию привезли.

Сверкая рубином левого отличительного огня, к «Адмиралу Завойко» подходил портовый буксир борт о борт с небольшой баржей. На палубе баржи около десятка военных матросов и разобранная пушка Гочкиса, в незакрытом трюме — груда ящиков.

Когда баржа была ошвартована, Клюсс приказал погрузить всё привезенное в трюм, положив сверху пушку и ящики с её снарядами. Трюм закрыть, брезент заклинить по-походному.

— В море поставим её на место, — ответил он на удивленные взгляды.

4

На другой день Клюсса вызвал к себе председатель Приморского областного управления Антонов. Ещё вчера, при встрече в штабе флотилии, он произвел на Клюсса положительное впечатление: седеющие волосы, бородка, опрятный штатский костюм, спокойный внимательный взгляд. Запомнились и слова Антонова: «Реальных сил для военного отпора Японии у нас пока нет. Это вынуждает к тактике уступок, чтобы выиграть время и не допустить здесь капитуляции русской государственности. Америка нам помогать не будет. Её политика — столкнуть Японию с Китаем, Россию с Японией. Говорят, что американцы демократы. Может быть, это и так, но, выходя на международную арену, они оставляют демократию дома».

Антонов ждал Клюсса в просто обставленном светлом кабинете. Когда Клюсс вошел в приемную, секретарши не было. Через открытую дверь кабинета он услышал голос Антонова:

— Получилось очень удачно. Наши военные моряки завладели пароходом. И капитана назначили хорошего: говорит мало, но веско и искренне, словесной лавировки не любит. Сказали, что бывалый моряк.

— Кадровый офицер? — спросил скрытый портьерой собеседник.

— Очевидно, так. Да вот и он сам, — встал навстречу Клюссу Антонов. Поднялся и его собеседник, сухощавый мужчина средних лет, с правильными чертами лица, густой черной шевелюрой и клинообразной бородкой.

— Это Александр Семенович Якум, — представил его Антонов, — он назначен к вам начальником экспедиции. Знакомьтесь.

Осведомившись, закончена ли приемка парохода и не было ли эксцессов, Антонов заторопился.

— Я вынужден уехать в редакцию, подписать к печати очередной номер «Красного знамени». Ещё одна моя обязанность, — улыбнулся он Клюссу. — Желаю вам успеха, счастливого плавания и согласия с Александром Семеновичем.

Якум и Клюсс испытующе смотрели друг на друга. «Старый революционер, — подумал Клюсс, — наверно, будет меня прощупывать». Якум так и поступил:

— Нам с вами, капитан, предстоит совместно руководить экспедицией на Камчатку. Поэтому нужно сейчас поговорить честно и откровенно, чтобы во время рейса не возникали недоразумения. Согласны?

— Вполне согласен.

— Прежде всего я хочу быть уверенным, что этот разговор останется между нами и ни при каких обстоятельствах разглашен не будет. Можете ли вы мне это обещать? Подумайте, я сейчас вернусь.

«Так вот каких руководителей выпестовала революционная русская партия! — думал Клюсс. — Сильны организованностью, деловитостью, упорным стремлением к цели. Нет ни барства ни сибаритства, ни снисходительной вежливости». Ему вспомнился один генерал, приглашенный большевиками после апрельского выступления японцев руководить ведомством военно-морских дел.

Генерал считал Клюсса «своим» и так отозвался об Антонове: «Исключенный студент, фельдшерский сын. Таким одна дорога — в большевики-стрекулисты».

Выше всего генерал ценил происхождение. Ему наплевать, что Антонов образован, владеет иностранными языками. Главное — он не дворянин.

А Якум? Кто он? Говорят, латыш, профессиональный революционер, был на каторге.

Интересно, какие они в частной жизни? Впрочем, это неважно.

Клюсс сожалел, что так поздно встретил этих людей, и твердо решил заслужить их доверие.

Вошел Якум с бумагой в руках:

— Простите, товарищ Клюсс, что долго заставил ждать. Читайте, это мое предписание.

Прочитав, Клюсс сказал:

— Я уже предупрежден, что вверенный мне корабль будет в вашем оперативном распоряжении.

— Представляете ли вы всю сложность обстановки, в которой нам предстоит работать?

— В общих чертах. Я принял назначение на «Адмирал Завойко» без колебаний, так как считаю, что долг каждого русского бороться с интервенцией.

Якум удовлетворенно кивнул:

— Значит, мы можем заключить договор чести: быть верными своей Родине и откровенными друг перед другом?

— Можем, Даю вам слово офицера.

— А я слово коммуниста.

Они крепко пожали друг другу руки.

— Теперь, Александр Иванович, я могу, — Якум понизил голос, — сообщить вам истинные цели экспедиции. Основная наша задача — сохранить за Русским государством Камчатку и прилегающие к ней острова.

Клюсс задумался, потом спросил:

— Что для этого следует делать?

Якум серьезно посмотрел на Клюсса.

— Не допустить соглашений местных деятелей с японцами о каботажном плавании, о снабжении населения продуктами, рыболовным и охотничьим снаряжением, товарами.

— А это может произойти?

— Ознакомлю вас с обстановкой, которая сложилась сейчас на Камчатке.

Порывшись в портфеле, Якум протянул Клюссу бланк:

— Вот прочтите, какую телеграмму послал Ленину в марте этого года Камчатский ревком. В ней яркая картина создавшегося там положения.

Клюсс внимательно прочел документ. Да, положение катастрофическое. Кроме рыбы, все продовольствие ввозилось. В кооперации ничего, кроме муки, нет. Казначейские кассы пусты. Бумажные кредитки совершенно обесценены, имеют хождение только иена и доллар. Пушнину скупают иностранцы, охотское золото всё уходит за границу. Закрылось много школ. Почти прекратилось медицинское обслуживание населения. Аппарат управления не организован. Военной силы нет. Во всей области только 24 милиционера. На рейде стоят японские военные корабли под предлогом защиты интересов японских подданных. Служащие государственных учреждений восемь месяцев не получали жалованья.

— Да, — сказал Клюсс, возвращая телеграмму, — Камчатку можно потерять. Понимаю всю важность нашей миссии.

— Мы должны доставить туда продовольствие и убедить камчатских коммунистов немедленно создать базы на случай возникновения партизанской войны. Передадим им оружие. Оно хорошо спрятано?

— Прятать его не стали, чтобы не привлечь внимания. Все считают, что это наши артиллерийские припасы, погруженные тайно от японцев. И матросы и офицеры будут крепко хранить эту тайну.

— Хорошо, товарищ Клюсс. Могу ли я положиться на ваш экипаж?

— Экипаж сформирован только вчера. Матросов отбирал комиссар флотилии. В подавляющем большинстве это учившаяся молодежь, призванная в 1919 году правительством Колчака. Старых матросов Сибирской флотилии на «Адмирал Завойко» попало только два: боцман Орлов и котельный механик Панкратьев. Из молодых мне рекомендовали радиотелеграфиста Дутикова, машиниста Губанова, комендора Казакова, рулевых Орлова и Дойпикова, фельдфебеля Косова. Офицеров я выбрал сам. А вот комиссар ещё не назначен… Обещаю, что без вас не приму ни одного решения, кроме чисто технических, и все ваши распоряжения будут выполняться. Только очень бы вас просил в жизнь корабля не вмешиваться, с этим я справлюсь сам.

Якум улыбнулся:

— Хорошо, капитан, обещаю не вмешиваться…

Расставшись с Клюссом, Якум вначале почувствовал неуверенность: не сделал ли он ошибку, сообщив беспартийному капитану истинную цель экспедиции. Но, подумав, решил, что поступил правильно. Без капитана, которому можно полностью доверять, пускаться в дальнее плавание в такой шаткой политической обстановке, безусловно, нельзя. Правда, с Клюссом он встретился впервые, но этот морской офицер с решительным взглядом, твердой, уверенной речью и сединой в висках произвел на него хорошее впечатление. «Такому можно верить», — подумал он.

Вернувшись на корабль, Клюсс вызвал к себе штурмана. Штурман молодой, неопытный, недоучившийся гардемарин, да ещё летчик, кажется. Почему он остановил свой выбор на юноше, две недели как получившем самый младший штурманский диплом? Ведь просился Волчанецкий, известный на Сибирской флотилии штурман, человек пожилой, много плававший, преподаватель. Но с Волчанецким Клюссу плавать не хотелось. Хоть и опытный, но типичный моряк торгового флота с принятыми там штурманскими приемами, которых Клюсс не любил. А Беловеский зимою часто бывал в его доме. Клюссу понравилось его стремление к самообразованию, знание двух языков, способность к усидчивому труду. Такого можно и нужно учить, прививать ему штурманские навыки. А потом Беловеский, возмужав, усовершенствовав и развив приобретенный опыт, будет в свою очередь учить молодых офицеров. Так, и только так, идут вперед морские науки, и этот процесс не должны прерывать политические перемены в стране.

Была и другая причина: Беловеский очень подходил для экспедиции — он был красным. Среди офицеров такие очень редки. Влюблен в романтику мореплавания, любит паруса, шлюпки и, как ни странно, отличный строевик и стрелок.

Всё это напоминало Клюссу его собственную молодость, и он настоял на переводе Беловеского с посыльного судна «Улисс» на «Адмирал Завойко».

Штурман явился свежий, побритый, в отглаженном морском костюме. Лицо дышало бодростью и здоровьем.

— Вы уже отдохнули, Михаил Иванович?

— Так точно, Александр Иванович.

«Если поспал часа три — и то хорошо», — подумал Клюсс и стал подробно разъяснять, что нужно сделать к походу. Всё это он коротко записал в блокнот и, передав штурману, отпустил его:

— Действуйте. Вечером доложите, что сделано.

Сразу после обеда Беловеский вместе с рулевым боцманматом взялся за дело. Разбирал карты и лоции, выверял хронометры, делал береговые магнитные наблюдения, установил на верхнем мостике новый главный компас, завел журналы. На другой день всё было закончено, и командир разрешил ему провести последний вечер на берегу: отход завтра в полдень.

Клюсс принял у себя лейтенанта Нифонтова, бывшего ещё вчера командиром миноносца «Твердый», а теперь назначенного на «Адмирал Завойко» старшим офицером. Это был низенький лысеющий блондин с уже обозначившимся брюшком. Говорит тенорком, иногда срываясь на фальцет, часто складывает пухлые губы трубочкой. Пожимая ему руку, Клюсс улыбнулся:

— Ну как, Николай Петрович? Не передумали? Устраивает вас назначение?

— Конечно, Александр Иванович. Я уже около года дальше залива Петра Великого не был. От Аскольда до Фуругельма и обратно.

— Ну, сейчас пойдем значительно дальше. Но не это главное. Политическая обстановка шаткая, а наши семьи остаются здесь…

Нифонтов замялся:

— Но ведь мы, Александр Иванович, обязательно… самое… Вернемся сюда с Камчатки?

Клюсс вынул из сейфа бумагу:

— Вот, прочтите предписание.

Прочитав, Нифонтов в недоумении молчал: странное предписание. С одной стороны — японцы, с другой — коммунист Якум — начальник экспедиции.

Командир улыбнулся:

— Вот и я думаю: обстановка сложная и трудная… И что я хочу? Чтобы вы сейчас дали мне честное слово, что до возвращения во Владивосток будете настоящим старшим офицером русского корабля. Невзирая на любые политические бури.

— Я полагаю, Александр Иванович, что мне о них думать… самое… не придется. Бури — на берегу. А моё дело проводить на корабле в жизнь ваши распоряжения.

— Так слово-то даете?

— Конечно, Александр Иванович. Даю честное офицерское слово, что буду служить… самое… как требует Морской устав.

— Имейте в виду, Николай Петрович, обстановка такова, что вы не всё будете знать.

— Разумеется, Александр Иванович.

…Когда Беловеский вошел в кают-компанию, Нифонтов сидел за столом на председательском месте. На удивленный взгляд штурмана он ответил приглашением:

— Садитесь, Михаил Иванович, вот ваше место. Вы уже были у командира?

Садясь рядом с ревизором Григорьевым, Беловеский отвечал, поняв, что перед ним старший офицер:

— Утром был, Николай Петрович, на докладе. И сейчас заходил. Но он занят с каким-то штатским.

— Вы, это самое… Выражайтесь почтительнее. Какой-то штатский — начальник экспедиции. После выхода из Владивостока мы в его оперативном распоряжении.

Вошел буфетчик с подносом, уставленным посудой, и разговор замер. Беловеский осмотрелся.

Григорьев, как и Нифонтов, низенького роста, на вид лет тридцати пяти, но уже сильно поседевший. На небритом лице нездоровый румянец, глаза усталые. Очень молчалив, видимо смущается.

Слева старший инженер-механик Заварин, тоже низенький, худенький. С ним Беловеский плавал на миноносце, хорошо его знал: черной работы не боится, с подчиненными ровен, но строг. Рядом его помощники, оба крупные, атлетического сложения мужчины, — машинный механик Лукьянов, крупный, грузный, совсем старик, с искалеченными пальцами, и котельный механик Панкратьев.

Когда уже разливали суп, в кают-компанию вошел доктор Стадницкий,

— Разрешите, Николай Петрович, — поклонился он Нифонтову и, не ожидая ответа, уселся за стол.

— Опаздываете к ужину, доктор.

На лице Стадницкого нагловатая улыбка.

— В море не буду опаздывать, Николай Петрович. А тут город, пациенты.

Старший офицер насмешливо улыбнулся:

— С собой их хотите забрать?

— Зачем? Впрочем, в море их похоронить легче и дешевле, — улыбнулся доктор, — но я не об этом. Гонорар нужно получить.

Все рассмеялись, а Беловеский нахмурился. Стадницкий не понравился ему с первого взгляда: где же у него врачебная этика?

5

Поужинав, Беловеский сбежал по трапу на берег а, поднявшись по хрустящей гравием аллейке на площадку памятника Невельскому, окинул взглядом бухту.

Среди остатков ледяного покрова дремлют немногочисленные корабли военной флотилии. Жизнь на них, казалось, замерла. На палубах никакого движения. Только разноголосый перезвон склянок каждые полчаса напоминает городу, что есть ещё на Тихом океане русские военные корабли, что несут на них службу русские матросы.

В западной части Золотого Рога, наоборот, кипит работа: на всех причалах грузятся огромные океанские пароходы. Днем и ночью под лязг буферов и отчаянные свистки паровозов громыхают через город длинные товарные составы.

Под дребезжание лебедок, крики и ругань катится неиссякаемый поток грузов в разверзнутые пасти трюмов.

Разграничивая притаившуюся восточную часть бухты от шумной и хлопотливой западной, темно-серым утюгом торчит у Адмиральской пристани японский броненосец. Влажный ветер несет на город бурый, пахнущий серой дым из его толстых труб. Это бывший «Ретвизан», некогда его русская команда геройски защищала вход в осажденный Порт-Артур. При сдаче крепости сидевший на мели броненосец попал в руки врага. Горько и обидно стало недавнему гардемарину, воспитанному на морских рассказах Станюковича, с детства мечтавшему о дальних плаваниях.

Из неприступной русской крепости Владивосток превратился в перевалочную базу маньчжурских экспортеров. Надолго ли? Хотелось верить, что не навсегда.

На правом, «господском», тротуаре Светланки к вечеру всегда становилось людно. Оживлялись кафе и подвальные ресторанчики, фланировали элегантные денди неопределенных профессий, беспогонные офицеры разгромленной белой армии, торопились военные и штатские японцы, слонялись американские моряки, по-хозяйски выступали коммерсанты, мелькали крикливо одетые женщины. Коренные жители города тонули в этой толпе пришельцев.

Журчащий шум тротуарного потока вдруг покрыл хриплый бас:

— Буржуи, смир-р-на-а! Равнение на середину-у!

Известный всему Владивостоку сумасшедший боцман с потопленного в Пенанге крейсера с насмешливой улыбкой стоял на противоположном, левом тротуаре, приложив могучую волосатую руку к сломанному козырьку засаленной флотской фуражки. Но едва его коренастая фигура была замечена оглянувшимися фланёрами, как её заслонила марширующая колонна.

Шли японцы. Ряды крепких низкорослых солдат четко отбивали шаг но брусчатке мостовой. Тяжело навьюченные, с блестевшими винтовками на плечах, в мешковатых мундирах хаки с красными поперечными погончиками и в фуражках с прямыми черными козырьками, они были неразличимо похожи друг на друга. Командир батальона, низенький худощавый майор, с презрительным выражением сморщенного немолодого лица шагал впереди. Сзади старательно маршировал командир роты. На ягодицах офицеров, сверкая никелированными ножнами, болтались самурайские сабли.

Не поняв насмешки старого боцмана, интервенты вежливо ему откозыряли и ещё старательнее стали печатать шаг. Тротуарная публика смотрела на них с почти доброжелательной насмешкой.

— Какие у них уморительно важные мордочки! — воскликнула по-французски дама в котиковом манто.

— Но, Алина, нельзя ведь без них, — наставительно заметила её пожилая спутница, — иначе по этой улице зашагают совсем не смешные большевики.

— Эх, вояки! И маршировать-то как следует не научились, а как тянутся и торжествуют! — бросил пожилой офицер в серой гвардейской шинели.

«Хоть и много вас сюда понаехало, всё равно вам против русских солдат не устоять», — подумал Беловеский, провожая глазами японскую пехоту.

Наташа жила в гостинице и сегодня с ночным экспрессом должна была ехать в Харбин. Целуя её, Беловеский пошутил:

— Ты на запад, я завтра на восток. Жизнь моряка тем и прекрасна, что полна встреч и расставаний.

Наташа печально улыбнулась:

— Прекрасна, но не для тех, кого моряк оставляет на берегу.

Беловеский почувствовал упрек и понял, что его шутка неуместна.

Они встретились впервые два года назад. Вернувшуюся из заграничного плавания гардемаринскую роту колчаковские офицеры подвергли чистке. Беловеского, как бывшего члена судового комитета крейсера, отчислили из училища в армию. Его назначили в Спасск, в авиационную школу. В городе он познакомился с учительницей соседнего села.

Наташа была старше, успела испытать горечь безответной любви. И, может быть, поэтому относилась к Беловескому по-матерински, старалась его утешить и отвлечь. Родных у неё не было, и скоро между ними возникла крепкая дружба. Наташа стала ему необходима, каждое воскресенье они проводили вместе. Ходили за грибами в окрестные рощи, потом жарили их в маленькой кухоньке или охотились на фазанов, которых было множество на поросших низкорослым дубняком сопках.

Иногда Беловеский спрашивал себя: что это? Любовь? Наташа была миловидна, женственна, сдержанна и деликатна. Всё в ней ему нравилось.

Незаметно наступила тревожная осень. Кипело и ширилось народное восстание. Спасский гарнизон связала законспирированная сеть военно-революционной организации. Вступил в неё и Беловеский. Наташа знала об этом, и теперь в их встречах не стало прежней беззаботности.

Раз поздним субботним вечером, когда они сидели без света, озаренные лишь пляшущим пламенем очага, раздался стук в дверь, уверенный, хозяйский. Наташа открыла и о чем-то шепотом предупредила пришедшего. В дверном проеме вырос силуэт дюжего парня в шинели и косматой папахе.

— Ну-ка, Наташа, зажги лампу. Кто это у тебя?

Тон властный, бесцеремонный. Беловеский насторожился и вынул из кармана револьвер.

Наташа не растерялась, отобрала у своих гостей оружие, зажгла лампу, подбросила дров. Оглядев Беловеского, парень улыбнулся:

— Так вот ты какой! — и пожал ему руку.

Пока они присматривались друг к другу, Наташа поджарила яичницу со шпиком, достала соленые огурцы, бутыль самогона.

Ночь прошла за столом. Наташа старалась держаться радушной хозяйкой, но было заметно, что она чего-то побаивается и не доверяет пришедшему. Костюченко, так звали парня, был развязен, с напускным простоватым добродушием. Временами его выдавали глаза: в них на мгновение вспыхивали то злоба, то насмешка. После разговоров о революции и её врагах пели:

Ой ты, Грицю, Грицю, удалый казаче!

За тобою, Грицю, вся Украина плаче…

Беловескому нравился задушевный мотив, грудное контральто Наташи и чуть хрипловатый баритон Костюченко. Пение его преобразило: исчезла жесткая складка у губ, глаза засияли неподдельной нежностью и мечтательной тоской. Стали вспоминать детство, родителей. Потом выяснилось: Костюченко надо было где-то переждать день, и Беловеский предложил своему новому знакомому пробраться в слободку, где жила его мать. Костюченко поднял на него глаза:

— Так проводишь? Не продашь?

— Если не веришь и боишься — не ходи.

Парень внимательно и строго посмотрел и встал:

— Давай, пошли! Вместе так вместе.

Они обнялись и стали собираться. Присмиревшая Наташа вынула из комода их оружие — два нагана. Костюченко небрежно сунул свои наган в кобуру а, подмигнув Беловескому, подбросил на ладони вынутый из кармана маленький браунинг:

— А у тебя нет такой страховочки?

— Нет.

…Шли молча. Под ногами хрустел снег, рассветало. Беловеский благополучно обошел заставу и довел Костюченко до дома. А воскресным вечером проводил его в соседнюю деревню.

— Кто он тебе, этот Костюченко? — спросил он Наташу при следующем свидании. Она опустила глаза:

— Понимаешь, Миша, когда я сюда приехала, он был учителем в Меркушевке. Приходил ко мне. Сначала мне показалось, что я его люблю: он такой сильный, смелый. Потом меня оттолкнули его грубость и жестокость, и он исчез… А теперь опять в Меркушевке.

— В отряде анархистов?

Наташа кивнула.

— Ты знаешь, на их совести много ничем не оправданных убийств.

Наташа молчала.

— А его руки тоже в крови?

— Не знаю, я его не Vвидала больше года. Он редко здесь появляется. Их все боятся и, по-моему, ненавидят. И тебе лучше пока сюда не ходить. Лучше я буду ездить в Спасск.

Встречаться в Спасске им не пришлось. Кто-то видел Беловеского вместе с Костюченко и донес об этом в контрразведку. Учлета арестовали и посадили на гауптвахту. Оттуда он бежал в партизанский отряд…

Когда партизаны вступили в Спасск, Беловеский увидел в толпе встречавших черный полушубок и беличью шапку Наташи. Лицо её сияло счастьем, и, невольно нарушив строй, он бросился к ней.

Улыбнулся и командир.

— Дождалась своей красной звездочки? — крикнул он ей и махнул рукой Беловескому: — Свободен до завтра! А потом не сердись: будешь в наряде.

Тревожное, незабываемое время! Он помнит, как хоронили девятерых партизан, убитых в последнем бою с японцами. Как сомкнулась у братской могилы мрачная толпа вооруженных людей, как рыдали женщины, как плакала Наташа. Как стоявший под знаменем отряда Петров-Тетерин, сверкнув клинком, поклялся, что не сложит оружия до тех пор, пока хоть один иностранный солдат будет топтать русскую землю. А на алом знамени белые буквы звали на бой: «Лучше смерть, чем жизнь в рабстве!»

Как по ночам стояли заставы, наша и японская, взвод против взвода, в каких-нибудь ста метрах. Курки были взведены, но не было ещё команды стрелять, ни русской, ни японской.

6

…Через полтора месяца Беловеского, как бывшего моряка, откомандировали во Владивосток: флотилия нуждалась в революционном пополнении. За поворотом скрылся перрон Евгеньевки и махавшая косынкой Наташа. Поезд бежал мимо знакомого села, колеса выстукивали: «спе-шим впе-ред, спе-шим впе-ред». А впереди ждали новые грозные события.

Не успел Беловеский как следует освоиться на посыльном судне «Диомид», куда был назначен штурманом, как в темную апрельскую ночь в городе раздались залпы и застрочили японские пулеметы. Из штаба крепости приказали: японцам сопротивления не оказывать, но оружия не сдавать.

Когда японские моряки без выстрела захватили стоявшую по-зимнему флотилию, Беловескому с группой вооруженных матросов удалось прорваться за черту города, в Гнилой Угол. Здесь в ночной тьме под шум не затихавшего в городе боя был сформирован сводный батальон. Офицеров не было, ротами и взводами командовали матросы. После боя был дан приказ отходить. Место сбора — Анучинский район.

И вот он снова в походе, в горах, в таежных дебрях, во главе собранного им отряда матросов. За ним идут, ему верят. У него есть карта, он знает, куда идти. Он в серой солдатской шинели, с винтовкой и вещевым мешком. Все это среди бушлатов и бескозырок создало ему ореол партизана-сопочника.

Под Спасском начались бои. В одном из них у ног Беловеского разорвалась японская шимоза. Очнувшись, он попытался встать, но не смог. Его нашли и на скрипучей тряской телеге отвезли в школу. И вот он опять в Наташиной маленькой комнате, на этот раз беспомощный, недвижимый. Она самоотверженно ухаживала за ним, скрывала от рыскавших по селам японских разъездов. Рассказывала о кровавых апрельских днях Спасска, о гибели Костюченко и многих других в жестоком рукопашном бою при прорыве партизан к цементному заводу, об отходе рассеянных революционных войск, о появившейся банде есаула Бочкарева, терроризировавшей население зверскими расправами.

Наташа привела к Беловескому врача. После десяти дней лечения уколами Беловеский встал на ноги.

Вокруг школы цвели вишни и яблони, пели птицы. По вечерам в разнотравье кричали фазаны, а за горизонтом мигали зарницы отдаленной грозы. Беловеского терзала неизвестность: что же делать? Неужели это оккупация края? Он был уверен, что партизаны и в условиях оккупации не сложат оружия. Считал, что его место в их рядах: лучше смерть, чем жизнь в рабстве! Но куда идти? Наташа обещала всё узнать: она часто ходила в Спасск.

Однажды она принесла новость: с японцами заключено перемирие. У власти правительство земской управы.

— Откуда ты это узнала? — усомнился Беловеский.

— На почте сказали. Телеграф стал действовать.

Беловеский уже достаточно оправился от контузии и стал собираться во Владивосток, здесь ему делать нечего. Наташа согласилась:

— Тебя здесь многие знают. Могут выдать бочкаревцам.

Она достала ему документ с японской визой скоропостижно умершего в больнице мужа подруги, его истрепанный штатский костюм и проводила в далекий рискованный путь. Идти надо было пешком, так как поезда не ходили.

Они расстались на солнечном перевале, на опушке дубовой рощи. Впереди зеленела долина петлявшей среди кустарников Лефу. Как сломанная игрушка, валялись фермы взорванного железнодорожного моста.

— Я верю, ты дойдешь. Документ у тебя хороший. Только будь осторожен. Ну, целуй меня, и да храни тебя бог!

Простившись, он зашагал вперед…

Сколько опасных приключений пережил он, пока добрался до Владивостока! Когда наконец он, пыльный и небритый, вошел в кают-компанию «Диомида», его приняли за призрак. Все были уверены, что он убит японским снарядом, как в один голос уверяли немногие вернувшиеся из похода матросы.

Затем год плаваний. Побывал в Гензане и Шанхае. Закончил заочно мореходное училище, получил диплом штурмана малого плавания. О Наташе ему напоминали только её письма, на которые он не всегда отвечал: было много ярких знакомств, заслепивших образ учительницы из далекого села…

И вот теперь она едет в Харбин на всё лето домашней учительницей близнецов разбогатевшего сельского лавочника. Два года назад эти бойкие мальчишки бегали в её школу, а теперь учатся в коммерческом училище и получили переэкзаменовки.

— Зачем ты приняла это предложение? Хочешь Харбин посмотреть? Оставалась бы лучше здесь.

Она задумалась, а Беловеский почувствовал фальшь в своем вопросе. Что оп предлагает? Остаться с ним? Почему же не говорит этого прямо?

После долгого молчания Наташа ответила:

— Я думала об этом. Мы с тобой могли быть прекрасной парой. Но ты любишь другую. Я это всё время чувствую.

— Ты это напрасно. Я никого не люблю.

— Ну, значит, полюбишь, и я буду лишняя.

— А если бы я тебя полюбил?

— Если это случится… — Глаза её оживились. — Я сразу почувствую. Без слов, без признаний.

Беловеский поцеловал её и крепко сжал руку.

— Знаешь, Наташа, любовь познается в разлуке. Отложим этот разговор до моего возвращения с Камчатки. В конце лета и ты вернешься из Харбина. Хорошо?

Он опять почувствовал, что сказал не то. Разлук было достаточно. Да и что здесь будет в конце лета? Каждую ночь могут загреметь выстрелы, Наташа печально покачала головой:

— Хорошо. Но я чувствую, что мы расстаемся надолго. Не думай, я тебе верю. Но, наверное, всё случится совсем не так.

7

День отхода был суматошным. Наконец доставлена почта, прибыл только что назначенный военный комиссар Павловский. Провожающие сошли на причал, немногочисленные пассажиры поднялись на палубу. Убран трап, выбирают якоря, корма медленно отходит от пристани. С берега машут платками и шляпами. Гапанович кричит:

— Степан Яковлевич! Расскажите там всем, как с нами поступили!

Махнув рукой, Купцов с досадой отвернулся. Он хорошо понимал, что ничего изменить нельзя. А Беловеский в это время, уединившись в штурманской рубке, вновь переживал прощание с Наташей. Где-то среди маньчжурских сопок в вагоне экспресса она мчится на запад, а он на «Адмирале Завойко» уходит на восток. Что здесь будет через два-три месяца, а может, и раньше? Опять, как год назад, кровавые бои?..

Размышления штурмана прервал командир:

— Ну, давайте, батенька, расправимся с компасами.

Клюсс лично уменьшил и определил девиацию обоих компасов. Наконец всё готово, и «Адмирал Завойко» вышел в Уссурийский залив.

В густом тумане прошли остров Аскольд, опознанный лишь по реву мощной сирены маяка, как вдруг в машине сбавили обороты. Через минуту смущенный старший механик доложил, что подшипники машины сильно греются, а в масленках обнаружен наждак. Необходима шестичасовая остановка для переборки и промывки подшипников.

— Ну а потом машина будет исправно работать? — сердито спросил командир.

— Будет, Александр Иванович. Нужно только хорошенько всё промыть.

— Если ляжем в дрейф, можете это сделать?

— Трудно на качке, Александр Иванович. Хорошо бы зайти в какую-нибудь бухту.

— Ладно, зайдем. Штурман! Проложите курс к острову Лисьему и дайте средний ход. Он вас устраивает, Константин Николаевич?

— Так точно, устраивает. Разрешите идти в машину, Александр Иванович?

— Идите и впредь внимательно осматривайте механизмы перед походом.

— Больше такого не будет, Александр Иванович. Это дело рук прежней команды.

— Вы так думаете? Не следует себя успокаивать такими предположениями. За механизмами военного корабля нужно постоянное наблюдение. Идите!

Тщедушная фигурка старшего механика скрылась в люке. Клюсс вызвал на мостик Нифонтова, приказал давать туманные сигналы и зорко смотреть вперед. Сам спустился в каюту и пригласил к себе прогуливавшегося по палубе Якума:

— Идем к острову Лисьему, Александр Семенович…

8

Перед самым отходом прибыл на корабль назначенный на Командорские острова фельдшер Полговской. Тяжело ступавший за ним носильщик нёс на деревянной рогульке за спиной три солидных чемодана. Четвертый — с документами, банкнотами и бельем — нёс сам Полговской. Каюту ему отвели в кормовой части под нижней палубой. Прощаясь с Владивостоком, он поднялся наверх, но там скоро стало сыро и холодно. Когда корабль вошел в туман, стеной стоявший за Скрыплевом, ничего не оставалось, как вернуться в каюту и попытаться отдохнуть от сборов и расставаний. Полговской разделся и лег, но сон к нему не шел.

На верхней койке храпел Купцов, его сосед по каюте, основательно кутнувший перед отходом. Корабль мерно покачивался, ритмично постукивал гребной вал, за стальной обшивкой борта плескалось море. Каждые две-три минуты, как будто издалека, в каюту доносился сиплый бас парового свистка.

Непрекращающиеся гудки туманных сигналов действовали Полговскому на нервы, вселяя тревогу, будили воспоминания о его последнем плавании. Ох и давно это было! Он был молод, только что женился, служил фельдшером на «Богатыре». Была война с Японией. Крейсер шел из Владивостока к мысу Гамова, чтобы в густом тумане незаметно выйти в Японское море. Несмотря на это, шли с гудками, как и сейчас. Зачем?.. Во время обеда, когда все офицеры, кроме вахтенного начальника и младшего штурмана, сидели в кают-компании, тарелки вдруг полетели с затрясшегося стола и все с ужасом почувствовали, как корпус крейсера загремел на камнях. Офицеры выскочили наверх и толпой бросились на мостик. Он, как сейчас, помнит их растерянные, испуганные лица. Помнит истошные крики и ругань командира. Полный задний ход, откачка за борт котельной воды, перебегание с борта на борт всей командой — ничто не помогало. Крейсер крепко засел на рифах мыса Брюса и вышел из строя до конца войны. После этой аварии поставили на мысе никому ненужный маяк: ведь обычно там никто не ходит!

Память услужливо подсказывала ему подобные случаи.

А как «Пересвет» в 1916 году возвращался с пробы машин во Владивосток и, уже входя в пролив Босфор Восточный, ухитрился с полного хода сесть на Иродов Камень? А как в прошлом году угробился на рифах мыса Лопатка охранный крейсер «Командор Беринг»?.. Нет, морские офицеры плохие судоводители, они плавают на авось. А здесь ещё штурман из недоучившихся гардемаринов, идем через опасный Сангарский пролив. Там и рифы, и постоянный туман, и изменчивые сильные течения. Вдруг плавание окончится кораблекрушением?

Угнетенный такими мыслями, Полговской стал усердно молиться Николаю чудотворцу, покровителю всех плавающих.

Вдруг машина заработала полным ходом, а корабль как-то странно задрожал. Вслед за этим Полговской ощутил толчок и необъяснимый отдаленный грохот. За переборкой раздался звонок машинного телеграфа, и… машина стала.

Быстро одевшись и схватив свой самый легкий и самый дорогой чемодан, Полговской, не чуя под собой ног, бросился на палубу. Там была тишина, корабль слегка покачивался. Впереди чернела громада каких-то скал. С мостика раздался спокойный и уверенный голос:

— Вахтенный! Включите кормовой якорный огонь!

Мимо пробежал матрос с переносной лампой.

«Так вот оно что! — подумал Полговской. — Стали где-то на якорь! А я-то испугался! Хорошо, хоть никто не видел». Он тихо пробрался обратно в каюту. Достал коньяк, выпил полный стакан, не раздеваясь, лег на койку и быстро заснул.

Проспал завтрак и только перед обедом вышел на палубу. «Адмирал Завойко» снова шел полным ходом, переваливаясь, как утка, с борта на борт. Тумана уже не было, горизонт быстро прояснялся. На баке устанавливали поднятую из трюма пушку Гочкиса. На мостике штурман с секстаном в руках старался поймать бледно-желтый диск солнца, временами проглядывавший сквозь вуаль слоистых облаков. Наконец это ему удалось, и он с удовлетворенным видом исчез в рубке. Командир спал в своей каюте. По шканцам в одиночестве прогуливался Якум. Море было тихо и пустынно. Попутный бриз покрывал рябью катившиеся с юго-востока валы мертвой зыби.

9

— Другого мы сейчас не найдем, — сказал на бюро комиссар флотилии, — а Павловский, по-моему, подходит. В политике разбирается, партии предан, был в заграничном плавании, с морской службой знаком. Правда, по молодости очень невыдержан, замкнут, трудно сходится с людьми. Но ведь он не один там будет. Фактическим руководителем всего дела будет Якум, старый, опытный большевик. Он поможет ему…

Присутствующие зашумели.

— Потише, товарищи! — продолжал комиссар. — Не следует забывать, что назначение Павловского временное: через два-три месяца судно вернется во Владивосток. Вот тогда мы и решим окончательно вопрос о комиссаре «Завойко». И если надо будет, заменим. Повторяю: сейчас у нас нет ни одного опытного политработника для экспедиции…

Так накануне отхода на Камчатку «Адмирала Завойко» Бронислав Казимирович Павловский, неожиданно для него и вопреки его желанию, стал военным комиссаром. Такое доверие ему, конечно, льстило, но тем не менее он хорошо понимал, что совершенно не подготовлен к работе. Как почувствовать политический пульс судна, как воспитывать и вести за собой экипаж, что делать — он не знал.

Мать Павловский не помнил: она умерла вскоре после его рождения. Отец служил вахтером в провинциальной мужской гимназии. Второй раз не женился: был стар, неказист, имел пристрастие к вину. Чтобы дать образование единственному ребенку, старик шел на всё. Устроив его в ту же гимназию, он убедил маленького Броню прилежно учиться, всегда быть почтительным к начальству. Но скрасить сыну сиротское детство и юность на своё более чем скромное жалованье отец не мог. Бедность, отец-вахтер, которого гимназисты презирали и побаивались, — всё это уже с младших классов воздвигало вокруг Брони стену отчужденности. Друзей в гимназии у него не было. На насмешки гимназистов он отвечал презрительным молчанием. Драться с ним не рисковали, испытав на себе его физическую силу и заступничество отца, к которому благоволил инспектор классов. Его оставили в покое и лишь завидовали, что он отлично учится.

Шли годы. Броня прилежно учился и окончил гимназию с золотой медалью. Радости отца не было предела, но встала новая забота: после гимназии Бронислава должны были призвать на военную службу.

— Если уж тебе не миновать военки, — сказал отец, — то лучше поступить в Гардемаринские классы. Это единственное в России высшее военно-морское учебное заведение. За три года там можно получить солидные технические знания, которые пригодятся и на гражданской службе.

Сын с этим согласился и отправил документы в Петроград. Поступил благодаря золотой медали. Но гардемаринская среда, сорившая деньгами, монархические и полумонархические настроения пришлись ему не по душе. На крейсере в заграничном плавании Павловский не ужился с товарищами, держался обособленно. После Октябрьской революции без колебаний вернулся из Гонконга во Владивосток с матросами гардемаринского отряда. Домой он не поехал, на дальневосточные фронты гражданской войны вместе с матросами не пошел. Работал конторщиком. В период колчаковщины перешел на нелегальное положение, чтобы не попасть в белую армию. Случай столкнул его с подпольщиками-большевиками. Всё началось с несложных поручений. После изгнания из Владивостока белогвардейцев Павловский вступил в партию большевиков и работал в штабе секретарем комиссара Сибирской флотилии.

И вот теперь совершенно неожиданно на пего свалилась ответственность быть военным комиссаром идущего на Камчатку со специальной миссией корабля. Что он должен делать в первую очередь? Что значит «воспитывать личный состав»? Об этом нужно побеседовать с Якумом.

Пока он успел познакомиться только с командным составом. Командир, старый офицер, хоть и говорят, служил у белых, но, конечно, не монархист. Патриот, верит в Российскую республику. Но какую? Может быть, в буржуазно-националистическую? Среди офицеров оказался его прежний однокашник, тоже бывший гардемарин, штурман Беловеский. Но встретились они как-то холодно, и разговора не получилось. Остальных, он пока не знает, не знает и матросов…

Нет, нужно быть активнее. Комиссару не к лицу валяться на диване. И, превозмогая себя — его мучила морская болезнь, — Павловский встал, надел бушлат, решив обойти корабль и побеседовать с вахтенными.

Так, в сомнениях и поисках, началась его жизнь на корабле, где он был если не первым, то, во всяком случае, лицом, от которого зависело очень многое.

10

Трудно было ночью в густом тумане найти вход в Сангарский пролив. Беловескому не пришлось решать эту задачу: Клюсс сам рассчитывал и назначал курсы, приказывал бросать механический лот, а штурману фиксировать движение корабля на карте и вести записи в навигационном журнале. Опознав маяк Сираками, пошли вдоль берега Хоккайдо, ориентируясь по глубинам, Беловеский смотрел то на карту, то на компас.

Командир не отходил от машинного телеграфа. После каждого туманного сигнала все на мостике прислушивались.

Когда «Адмирал Завойко» чуть не столкнулся с японским железнодорожным пароходом-паромом, Клюсс сказал едва оправившемуся от опасной встречи штурману:

— Ну вот и определились.

— По парому? — удивленно спросил штурман.

— По парому и глубине, батенька. Смотрите, он ходит из Хакодате в Аомори кратчайшим путем. Проложите его курс… Теперь ищите на этом курсе измеренную нами глубину. Здесь вот мы быть не можем: далеко. А вот здесь мы находимся. Рассчитывайте курс прямо на выход, и будем поворачивать.

Через три часа начался рассвет, но туман стал ещё гуще. Глубины увеличились, лот перестал доставать дно.

«А ведь вышли-таки в Тихий океан, — подумал штурман, — какое у командира чутье! Я бы так не смог».

Беловеский не представлял тогда, что пройдут годы и он сам, так же внешне спокойно, будет водить огромные боевые корабли через не менее опасные проливы. Не подозревал, какие сомнения только что терзали душу его командира и как трудно было не обнаруживать их даже интонацией голоса. Всё у него было ещё впереди.

Крупная океанская волна медленно поднимала и раскачивала корабль. На вахту вступил старший офицер. Командир ушел в свою каюту. Штурман прикорнул в рубке на диване.

На планшире гакаборта, как беличье колесо, крутился маховик механического лага, отсчитывая мили от далекого уже Владивостока.

11

Командир броненосца «Ивами» капитан 1 ранга Сирано был рассержен и озадачен: военный врач, посланный произвести санитарный осмотр прибывшего русского судна, вернулся с докладом, что осмотр запретил русский командир. Он привез и письмо от него, полное обидных нравоучений о международной воинской вежливости.

Сначала Сирано пришел в ярость, но спрятанный в недрах его деспотической натуры здравый смысл шептал ему, что написавший такое письмо угроз не испугается. Он вспомнил о подписанном его именем объявлении, расклеенном по всему Петропавловску:

«Единственной целью зимования японских кораблей «Ивами» и «Канто» является не что иное, как покровительство подданным Японии и других стран. В случае, если будет нанесен ущерб, то, не колеблясь, приму меры, какие сочту соответствующими».

Объявление составил не он. Вместе с пачкой этих объявлений пришла секретная директива, требовавшая всемерно избегать конфликтов с русскими властями, ограничиваясь в нужных случаях лишь намеками на применение силы. Несколько успокоившись, Сирано послал за офицером разведки. Лейтенант Ямомото явился немедленно.

— Нате вот, прочтите, — пробурчал Сирано, подавая ему письмо. — Дзёдэки дэс-ка?[2]

Ознакомившись с письмом русского командира, Ямомото улыбнулся:

— Кто же это послал врача на русский корабль?

— Кто послал… Я послал, — покраснел Сирапо. — Откуда я мог знать, что он военный? Ведь это яхта русского губернатора.

— Но флаг-то на ней военный?

Сирано рассердился:

— Какое мне дело до флага?! Доложили мне, что пришло русское судно, и я приказал… А теперь ваше дело уладить эту неприятность.

Лейтенант мгновенно стал серьезным.

— Слушаю, командир, — ответил он с почтительным поклоном и вышел на палубу.

Обдумывая, что следует сделать, Ямомото нервно шагал по юту броненосца. «Русский командир, конечно, обиделся, обижен его письмом и Сирано. — Взгляд лейтенанта скользнул по долговязой фигуре вахтенного офицера. — Вот на него и придется всё1 свалить. А этот бурбон Сирано совсем не выходит из каюты. Отяжелел, ничего не хочет видеть, ничем не интересуется…»

Надев парадный мундир и саблю, лейтенант отправился на русский корабль.

12

Не успел катер с японским врачом отвалить, как к трапу стоявшего на якоре «Адмирала Завойко» подошла шлюпка, полная вооруженных людей.

— Кто вы такие и что вам угодно? — осведомился вахтенный офицер.

Человек в шинели с красной повязкой на рукаве с напускной суровостью объявил:

— Я начальник здешней милиции. Буду производить досмотр прибывшего парохода.

— Ну это как разрешит наш командир. Команде вашей оставаться в шлюпке, а вас прошу на борт.

Клюсс с сердитым видом заявил, что военные корабли никаким досмотрам милиции не подвергаются.

— А пассажиры и их вещи?

— Их можете проверять при сходе на берег.

— В таком случае я никого не выпущу на берег и не разрешу погрузку угля.

— А нам и не нужно вашего разрешения. Уголь принадлежит Морскому ведомству.

Наступило неловкое молчание.

— Сейчас я попрошу сюда начальника экспедиции. Может быть, у него что-нибудь есть вам сказать.

Вошедший в каюту Якум, оглядев начальника милиции, спросил:

— Вы партийный, товарищ?

— Парийный, так что ж?

— Я тоже старый член партии, и у меня к вам просьба. Поезжайте на берег и пригласите сюда секретаря Петропавловского комитета товарища Савченко.

Начальник милиции откозырял. Он не совсем ясно понимал происходящее. Гапанович прислал несколько телеграмм, в которых сообщал, что на Камчатку выехал расхититель народного достояния Якум, который препятствует снабжению Камчатки продовольствием и товарами и с помощью своих дружков — авантюристов из Приморского областного управления — помешал возвращению на Камчатку избранников народа, боясь, что они разоблачат его. Гапанович настойчиво предлагал Камчатскому ревкому захватить силой пароход «Завойко», а Якума арестовать. Ничего не зная о том, что в действительности происходит во Владивостоке, ревком приготовился к решительным действиям. Первым шагом была посылка на судно милицейской команды. Но из этого ничего не вышло, и начальник милиции был явно смущен: ведь он теперь едет обратно на берег, чтобы выполнить распоряжение того самого Якума, которого должен был арестовать.

Его растерянность возросла, когда он увидел, что, как только их шлюпка отвалила от судна, к трапу подлетел, сверкая самоварной медью трубы, паровой катер с японского броненосца. На корме его в парадной форме стоял японский офицер.

Милиционеры усмехнулись.

— По-моему, на этом пароходе переодетые белогвардейцы, — решительно заявил один из них. — Вон, глядите, как козыряют и ручки жмут!

Начальник, сидевший на руле, промолчал.

Ямомото пробыл в командирской каюте не больше пяти минут. Поздравил русского командира с благополучным прибытием, выразил сожаление о недоразумении, которое произошло по вине вахтенного офицера, «не заметившего» военного флага. Он будет наказан, а о недоразумении капитан 1 ранга Сирано просит забыть.

Клюсс принял извинение с улыбкой.

Через час на корабль прибыли секретарь Петропавловского комитета РКП (б) Савченко и председатель областного народно-революционного комитета Ларин. Их провели в бывшую губернаторскую каюту. Савченко молод, чисто побрит, русые волосы зачесаны назад. В голубых глазах улыбка: бывший член Приморского областного комитета, он хорошо знает Якума. Ларин старше. Пышные кудри, подстриженные усы, умный изучающий взгляд человека с непреклонной волей. Он здесь давно. После октябрьского восстания 1907 года участвовавшие в революционных выступлениях рабочие мастерских Владивостокского военного порта были уволены, и Ларин, тогда веселый восемнадцатилетний слесарь, с группой товарищей выехал на Камчатку.

Сейчас оба немного взволнованы, не знают, как вести себя, Ларин уже давно присматривался к Гапановичу, к телеграммам из Владивостока относился с некоторым недоверием.

Он чувствовал, что за ними есть что-то другое, пока скрытое. Но последнюю депешу, в которой Гапанович сообщил, что находившееся в распоряжении Камчатского ревкома паровое судно решением Приморского областного правительства передано Сибирской военной флотилии, он воспринял болезненно. «Адмирал Завойко» был единственным средством сообщения ревкома с побережьем и Владивостоком, лишиться его — значило потерять крылья, способность к оперативной деятельности. С этим Ларин примириться не мог и готовился бороться. Волновал обоих и продовольственный вопрос: что привез «Адмирал Завойко», сколько и на каких условиях?

Гостей встретили Якум и Павловский. После рукопожатий Якум предъявил свой мандат. Прочитав его, Савченко взглянул на Якума с улыбкой, а Ларин как-то неопределенно покачал головой:

— С такими полномочиями спорить не приходится. Что же вы нам привезли?

— Немного, — отвечал Якум, — вы же знаете, что грузовместимость судна невелика. Провизии на двадцать с половиной тысяч, зарплату золотом для служащих государственных учреждений и для населения Командор. Да вот ещё Боброва из камчатской делегации да Полговского на Командорские острова.

— А Гапанович и остальные члены делегации? — спросил Савченко.

— Они задержаны. Установлено, что Гапанович и некоторые члены делегации вели переговоры с японцами об автономии Камчатки, об отделении от РСФСР. Гапанович обещал японцам, что с помощью прежней команды парохода и местных контрреволюционеров арестует ревком и объявит автономию под негласным протекторатом Японии. За это японцы обещали помочь продовольствием, товарами, транспортом — словом, всем необходимым. А Гапанович и возглавляемая им новая «истинно демократическая» власть предоставит японцам право свободного каботажного плавания в камчатских водах, разрешит открыть здесь свои фактории, магазины, предприятия…

— Смотрите, как распорядился! — с негодованием воскликнул Савченко, а Якум продолжал:

— Вы знаете, что сейчас в Москве находится один из представителей синдиката Вандерлипов…

— А правда, что он предлагал продать Камчатку Америке? — с волнением перебил Ларин.

— Правда. Но Ленин решительно отверг это предложение. Он согласился на предоставление американским предпринимателям отдельных концессий, но при условии, что Соединенные Штаты признают Советское правительство хотя бы де-факто.

— И что же? — нетерпеливо спросил Ларин.

— Так вот, чтобы помешать этому, японцы и хотят руками Гапановича свергнуть власть ревкома, чтобы самим иметь концессии.

— М-да!.. Положеньице!.. — с горечью и досадой отозвался Ларин.

— Положение, конечно, тяжелое, — согласился Якум, — и перед вами…

Но Ларин перебил:

— Задержка Гапановича произведена с согласия Дальбюро?

— По его прямому настоянию. Чтобы Гапанович и его сообщники не наделали вам хлопот. А от вас я уполномочен потребовать от имени Центрального Комитета, ведь вы теперь в составе РСФСР, не вести с иностранцами никаких самостоятельных переговоров. Быть дипломатами. Предлагать им по всем договорным и концессионным вопросам обращаться прямо в Москву, в Совнарком. Конечно, отдельные соглашения, скажем покупка каких-либо товаров у американцев или японцев, допустимы, но это уже не соглашения, а лишь торговые сделки.

— Это мы и сами понимаем, — с грустной усмешкой ответил Ларин.

В каюту вошел Клюсс. Ларин обратился к нему:

— Теперь вы, товарищ Клюсс, капитан нашего парохода? Нужно сейчас же его поставить к пристани, выгрузить всё, что взято для Петропавловска, и собираться на Командоры. Когда вы можете выйти?

— Я должен вас предупредить, товарищ председатель, что «Адмирал Завойко» находится в распоряжении товарища Якума, — отвечал Клюсс официальным тоном.

— Ну, это всё равно. Судно-то ведь наше, — не сдавался Ларин, хотя и понял, что случилось то, чего он больше всего опасался: разъездной пароход, на который возлагалось столько надежд, у ревкома отобран. Теперь на нем военный флаг и молодые вооруженные матросы во главе с морскими офицерами. Вместо капитана — командир, который и милиции не признает: понимает, что его команда и многочисленнее, и лучше вооружена.

Стремясь смягчить остроту спора, вмешался Павловский:

— Вы, товарищ Ларин, видимо, не представляете обстановки во Владивостоке. Там каждый день можно ожидать нового белогвардейского мятежа. Вместо спора о том, кому принадлежит судно, следует подумать об обороне: ведь и сюда могут прибыть белогвардейские отряды.

— Это резонно, — с улыбкой подтвердил Якум. Обращаясь к Ларину и переходя на серьезный тон, он сказал:

— Без меня вам всё равно вопрос о дальнейшем использовании судна не решить. Пароход действительно в моем распоряжении, и, если обстановка во Владивостоке не изменится, я обязан на нем туда вернуться. Так что уж прошу вас, товарищ Ларин, обращаться только ко мне, а не к капитану.

Решительный тон Якума озадачил Ларина, и он поспешил переменить тему разговора так, чтобы вопрос о правах на судно Камчатского ревкома остался открытым,

— Мы намерены послать на Командоры члена ревкома Шлыгина. Поручаем ему наблюдение, чтобы команда и пассажиры не торговали спиртом на островах. В помощь даем двух милиционеров.

— На это мы с товарищем Клюссом не можем дать согласия, — возразил Якум. — «Адмирал Завойко» — военное судно, и распоряжается здесь только его командир. Если Шлыгин поедет, то пассажиром и во всем должен подчиняться мне и товарищу Клюссу. В противном случае мы его не возьмем.

— Нам придется это обсудить на заседаний ревкома, — нахмурил брови Ларин и встал.

— Садитесь и не сердитесь, Иван Емельянович, — улыбаясь, сказал Якум. — Сейчас вы с нами поужинаете, а тем временем товарищ Клюсс подведет свое судно к пристани. Так что и шлюпка вам не понадобится.

Клюсс поклонился и вышел.

13

На другой день утром Клюсс вызвал Беловеского:

— Поедете с ответным визитом к японскому командиру, Михаил Иванович. Наденьте вашу парадную тужурку. Белые перчатки у вас есть?

— Нет, Александр Иванович.

— Возьмите мои. Сабли у вас тоже нет?

— Есть кортик, Александр Иванович.

— Кортик не годится. Могут подумать, что мы относимся к ним с пренебрежением. Попросите саблю у старшего офицера… Визит должен быть коротким. Говорите по-английски. Передайте мою благодарность за поздравления с приходом и намерение лично засвидетельствовать почтение их командиру. И сейчас же откланивайтесь. Рюмку будут предлагать, не пейте: при предварительном визите это не принято. В кают-компанию будут приглашать, тоже не ходите. Сошлитесь на необходимость немедленно вернуться ко мне с докладом… Это я на всякий случай: вероятнее всего японский командир не захочет затягивать визит. Идите собирайтесь и постарайтесь не уронить нашего престижа…

Стоя на корме моторного катера, команду которого старший офицер с трудом одел по форме, штурман вглядывался в выраставший перед ним броненосец, хорошо знакомый с детства по фотографиям.

«Как странно, — думал он, — маленьким мальчиком я плакал от досады, узнав о сдаче части русской эскадры после Цусимского боя. А теперь вынужден ехать с визитом на корабль, построенный в моем родном Петрограде. И обязан держать себя с достоинством. Как бы не сорваться!»

Старшина катера, молчаливый и невозмутимый Орлов, мастерски пристал к трапу. Придерживая саблю, Беловеский поднялся на палубу. На «Ивами», по старинному обычаю, высвистали фалрепных. Вместе с вахтенным офицером его встретил развязный японец в синем штатском костюме. Улыбаясь, он отрекомендовался драгоманом[3] японского броненосца Медведевым. На удивленный взгляд штурмана пояснил:

— Меня зовут Кума Сиродзу. Кума ипонску медведь, значит, русску Медведев.

«Мелковат ты для такой фамилии», — подумал Беловеский и пошел за драгоманом по батарейной палубе к каюте командира, оказавшейся в носовой части под мостиком. Низкорослые японские матросы, похожие на бедных, опрятно одетых и послушных подростков, провожали его любопытными взглядами.

Тучный и лысый японский командир хриплым баском по-английски ответил на приветствие, но дальше разговор пошел через переводчика.

— Капитанну Сирано оцинь радду мородою роске офицерру, — перевел Кума, — он хоццу узнать, когда вы выпусу морскомму корпусу?

«Ничего себе переводчик!» — подумал штурман и спокойно соврал:

— В 1918 году.

— О-о. Это оцинь интересно-о, — продолжал Кума. — И это-о посредний выпусу?

— Почему же, — солидно отвечал Беловеский. — России нужен сильный флот и морские офицеры.

— Капитанну Сирано говори, нузно раньзэ борсевикку прогнать. Э-э?

Лицо драгомана расплылось в улыбке, Сирано молчал, испытующе вперив взгляд в штурмана.

Звякнув саблей, Беловеский встал:

— Передайте капитану Сирано мои искренние извинения, но я не уполномочен решать с ним вопросы внутренней русской политики.

Кума воздержался от немедленного перевода и только смеялся, пока штурман жал пухлую руку японского командира, который выглядел скорее смешным, чем грозным неприятелем. Но при прощании в черных глазах Сирано на мгновение вспыхнул жестокий огонек, в то время как на лице играла любезная улыбка.

14

После возвращения штурмана Клюсс сам поехал на «Ивами». Вернувшись, пригласил к себе Якума.

— Ну, что нового вам сказал этот слуга империализма и интервенции? — осведомился Якум.

— Новое то, что «Ивами», видимо, собирается на Командорские острова. Сирано спрашивал, почему туда не завезли продовольствие в прошлом году, и выразил предположение, что население там бедствует. Интересовался, когда мы будем на острове Беринга, и похоже, не хочет там с нами встречаться.

— А международное право допускает заход «Ивами» на острова? Как вы думаете?

— Японский броненосец может зайти на Командоры, только укрываясь от шторма или терпя аварию, угрожающую ему гибелью. Этого, конечно, не будет.

— Так, значит, нужно заявить протест?

— Пока нет оснований: ведь «Ивами» ещё там не был.

— Вы правы. Тогда надо спешить туда.

— Спешить не надо. Я сказал Сирано, что послезавтра мы догрузим уголь до полного запаса и прямо с угольной площадки пойдем на Командоры.

— Ну и что ж?

— А пойдем мы, если не возражаете, в Усть-Камчатск, а оттуда уже на Командоры. Тем временем Сирано подумает, что мы уже побывали на островах и ушли. А мы как раз и явимся, когда он там будет стоять. Тогда для протеста будут все основания.

— А здешние грузы для островов? А пассажиры?

— Возьмем с собой.

Якум задумался на минуту: не заподозрили бы чего здешние власти. Затем сказал:

— Придумано неплохо… Что ж, давайте действовать.

— Чтобы действовать, Александр Семенович, я должен знать, как вы лично относитесь к наскокам здешнего ревкома. Шлыгина берете?

— Нет, он не едет.

— Вы заметили, что они не признают «Адмирала Завойко» военным кораблем и считают судно своей собственностью? А тут ещё предписание командующего флотилией…

— Интересно. Покажите, я его не видел.

Клюсс достал из сейфа лист бумаги и подал его Якуму. Наступила пауза. Якум читал. Внимание его привлекла фраза: «Если по приходе в Петропавловск вы встретите противодействие в отпуске из запасов Морского ведомства находящегося там угля, то имеете право принять все меры, вплоть до обращения к японскому морскому командованию, с тем чтобы на основании международных законов вверенному вам кораблю был дан уголь для похода до ближайшего порта. В этом случае, пополнив запасы, немедленно возвращайтесь во Владивосток».

Здешний начальник милиции уже угрожал «противодействием», но, к счастью, об этом не знают японцы. Характерно и дальше: «…По прибытии в Петропавловск на вас возлагается сношение с представителями японского командования и японскими военными судами, если таковые будут вами встречаемы…»

Для чего это нужно — обязательно сноситься с интервентами? Не для того ли, чтоб «в нужных случаях» просить у них помощи?..

Но самое сильное место в этой бумаге — её концовка: «…Во всех случаях, не предусмотренных настоящей инструкцией, руководствуйтесь уставом Военно-Морским, соблюдая достоинство русского флага».

Неужели комиссар флотилии подписал эту бумагу? Нет, не он. Но кто же «временно исполняющий должность военного комиссара»? Подписи разобрать нельзя. Не было, наверно, никакого военного комиссара! Подписали только офицеры: петлюровский контр-адмирал Черниловский-Сокол да два монархиста — капитан 1 ранга Тыртов и старший лейтенант Порозов. Вот чья это работа!

— Отчего вы не показали мне эту бумагу во Владивостоке, Александр Иванович? — спросил Якум, подняв глаза на Клюсса.

Тот спокойно ответил:

— Её принесли перед самым отходом. Тогда между нами уже был заключен договор чести. Пока он в силе, эта бумага не нужна. Мне она не понравилась.

— Почему?

— Позорно просить у интервентов защиты от своей, русской власти. Я прошу защиты у вас.

Якум крепко пожал Клюссу руку и сказал:

— Хорошо, Александр Иванович. Я вам обещаю «руководствоваться уставом Военно-Морским и соблюдать достоинство русского флага».

Оба удовлетворенно улыбнулись, и Якум продолжал:

— О чем ещё говорил Сирано во время визита?

— Очень интересовался моими политическими убеждениями и моей прошлой службой. По нашей с вами договоренности, я отвечал, что, как морской офицер, политикой не интересуюсь. Мое дело — служба, и мне совершенно всё равно, какое правительство у власти. Лишь бы оно было русским,

— Ну а он?

— Шипел, улыбался. Предложил выпить за русское правительство. Выпили, и я откланялся… Теперь нужно ждать ответного визита. Но, я думаю, он не поедет. Скажется больным и пришлет старшего офицера.

«Как удачно получилось, — думал Якум, — что мы сразу договорились действовать согласованно и ничего друг от друга не скрывать. А если бы командир руководствовался лишь этим предписанием?»

— Перед рейсом на Командоры, Александр Иванович, нужно разъяснить экипажу, что выменивание на спирт ценной государственной пушнины преступно. Этим должен серьезно заняться товарищ Павловский.

— Сейчас он, кажется, на палубе. Вахтенный! — крикнул Клюсс, приоткрыв дверь. — Попросите сюда комиссара!

15

Павловский сидел на юте в глубокой задумчивости. Было ясно и прохладно. Вдали за городом вздымалась ввысь заснеженная громада Корякской сопки. Вулкан спал: над его зазубренной вершиной вилась лишь белая струйка дыма. С пронзительными криками чайки вылавливали выброшенные за борт объедки. Справа по склонам сопок лепились домики. На одном из них алел флаг — там помещался Камчатский ревком. Слева по склонам ползла вверх густая поросль начавших зеленеть кустарников. На косе граненым золотом блистал памятник Славы, напоминавший входящим в гавань судам о Петропавловской победе — разгроме в 1854 году англо-французского десанта. Но за памятником у Сигнального мыса дымил двухтрубный японский броненосец. Вид его заставлял вспоминать о Цусиме, об интервенции, о готовившемся во Владивостоке мятеже белогвардейцев.

После первого похода на «Адмирале Завойко» Павловский убедился, что даже под руководством Якума быть комиссаром далеко не просто. Во вчерашней беседе с ним ему пришлось признать, что людей экипажа он знает недостаточно, сближаться с ними не умеет и не особенно старается. Партийная организация на корабле до сих пор не оформилась, объединить вокруг себя надежных товарищей он пока не сумел. Всё это заставило его вспомнить и пересмотреть каждый свой поступок, каждое своё слово. Получилось так, что командир всё время ведет конфиденциальные беседы с Якумом, а ему, комиссару, уделяет лишь короткие минутки. До сих пор Клюсс для Павловского загадка. Ничего лишнего не скажет, службу любит, моряк превосходный. Дисциплину завел суровую, матросы его побаиваются, но не жалуются. С офицерами Клюсс подчеркнуто мягок и нажимает только на штурмана, которого сам же взял на корабль. А вот он, Павловский, никак не может наладить контакта ни с одним из офицеров. Казалось, он должен был сблизиться с Беловеским, которого знал давно. Вместе поступали в Гардемаринские классы, вместе плавали на крейсере. Но при встрече с ним он отчего-то заговорил покровительственно и несколько свысока. Штурман сразу взорвался, высмеял его высокомерие, напомнил, что комиссарство заработано им не в боях за революцию, а в приемной комиссара Сибирской флотилии. Конечно, это возмутило и обидело Павловского. Он вспылил:

— Ещё неизвестно, на чьей стороне вы больше участвовали в боях.

— Очень плохо, что вам, как комиссару, это неизвестно, — отпарировал штурман.

После такого разговора они стали избегать друг друга. А ведь могла быть и дружеская встреча. Делить-то им нечего, и цель у них общая, так и сказал Якум.

В офицерской среде, как он успел заметить, выявилось два политических течения: штурман и котельный механик — красные, старший механик и доктор — белые. Старший офицер не примыкает ни к красным, ни к белым. Для него существует только Морской устав и дисциплина.

Команда набрана наспех с разных судов. Разные в ней есть люди. Своими, надежными, сочувствующими партии большевиков, он считает боцмана, с которым плавал на крейсере, машиниста Губанова, радиотелеграфиста Дутикова и ещё четыре-пять человек. А некоторые матросы молчат и смотрят на него исподлобья.

Однако справляется со всеми командир: стоит ему повысить голос, как все замирают, а приказания выполняются бегом. На чем зиждется его авторитет? Неужели на морских традициях?

— Товарищ комиссар, вас требует командир.

Перед ним стоял вахтенный.

— Не требует, а просит. Сколько раз я вас уже поправлял, товарищ Шейнин?

— Ну, просит. Какая разница? Ведь всё равно пойдете, товарищ комиссар.

Недовольный комиссаром вахтенный пошел на свой пост, а недовольный вахтенным комиссар — в каюту командира. Дорогой он пожалел о своем замечании: цели оно не достигло, а только ухудшило и без того прохладные отношения с матросами.

16

Послеобеденный сон представителя экономсовета Купцова нарушил стук в дверь. Пробормотав проклятия и повернув ключ, он принял от буфетчика маленький конвертик.

— Извиняюсь, японец с берега принес.

В конвертике оказалась визитная карточка: «Ямагути Сейто. Японский императорский консул на Камчатке». На оборотной её стороне каллиграфическим почеркам было выведено: «Приходите сегодня запросто поужинать, будут интересные люди».

«Какой нахал! — подумал Купцов. — Ведь я с ним совершенно незнаком… Но пойти придется».

…Хозяин, коренастый, склонный к полноте японец лет сорока, с иссиня-черной шевелюрой, с виду добродушный и приветливый, встретил его у порога. Но крепкое рукопожатие дало почувствовать, что за этой внешностью скрывается твердый и решительный характер. Начались обычные при первой встрече представления: председатель Петропавловской городской думы Щипчинский, морской офицер Ямомото, агент фирмы Демби Кумпан, представитель фирмы «Нихон Моохи» Сакуяма и два японских рыбопромышленника, фамилий их Купцов не запомнил. Стол был сервирован вперемежку русскими и японскими блюдами. Пожарские котлеты рядом с сясими,[4] ветчина с зеленым горошком рядом с рагу из трепангов, водка рядом с саке.[5]

Ямагути говорил то по-японски, то по-русски, в последнем случае с трудом подбирая слова. На помощь пришел лейтенант Ямомото. Почти без акцента он произнес:

— Позвольте, господа, я буду вашим переводчиком? — и сейчас же повторил это по-японски.

Все с радостью согласились.

Разговор шел о камчатских реках, о лове рыбы, прибылях, трудностях завоза соли и продовольствия для рабочих. Японские рыбопромышленники настаивали на установлении регулярных грузовых рейсов из Хакодате в Усть-Камчатск и Большерецк, так как фрахтовать суда от случая к случаю и хлопотно и дорого. Щипчинский ругал «бестолковых и упрямых» большевиков, которые тормозят культуру и мешают освоению богатств Камчатки. Эти богатства по праву принадлежат камчадалам, а не пришлым «узурпаторам». Промышленники одобрительно кивали, консул загадочно улыбался.

Купцов решил выяснить мучивший его вопрос:

— А как население? Оно на чьей стороне? За думу или за ревком?

Население в политическом отношении очень инертно. Охотники и рыболовы против всякой власти и хотят восстановить общинный быт с торговлей без посредников.

— То есть как это без посредников? Как практически?

— Торговля без посредников — не новая идея. Она родила кооперативное движение. Но кооперацией завладели большевики и обратили её в государственную торговлю, объединенную в Центросоюз, который вы представляете.

Купцов возмутился:

— А вы сами-то как считаете? Можно хотя бы в масштабе области организовать торговлю посредством разрозненных, не объединенных в союз кооперативов?

Щипчинский несколько смешался:

— Хуже, чем сейчас, не будет. Ведь пока что здешней кооперации государство ничего не дало. Она доживает свой век, расторговывая запасы муки, завезенной сюда еще при покойном императоре.

Купцов возразил:

— Сейчас наступает перелом: мы привезли немного товаров. Самое необходимое. А «Сишан» привезет ещё, значительно больше…

Желая придать беседе другое направление, вмешался консул:

— Вы, наверное, знаете, господин Купцов, почему население Командорских островов в прошлом году не получило не только товаров, но даже угля для зимнего отопления?

— Насколько мне известно, выгрузке помешала штормовая погода, — спокойно ответил Купцов.

Сакуяма встрепенулся и возразил:

— Наша фирма, не считаясь с погодой, могла бы доставить на острова не только уголь, но и богатый ассортимент товаров. Но господин Ларин не хочет заключить с нами договор.

Ямагути с интересом смотрел на Купцова, а тот медленно и веско сказал:

— Ларин не имеет на это права. Снабжать Командоры должно русское государство.

Вмешался Кумпан:

— Вы сами понимаете, господин Купцов, большевистскому государству это не под силу. Москва далеко, ей не до Камчатки: всё население европейской России голодает. Но если другое государство, например Япония, до которой отсюда рукой подать, будет торговать с нашими кооператорами, смею думать, во всей области будет достаточно товаров. И суверенитет России не будет нарушен. Почему же вы этого не хотите?

Купцов задумался, Щипчинский почти кричал:

— Для этого нужно немедленно порвать с Москвой, объявить нашу думу высшим органом власти, а ревком и сгруппировавшихся вокруг него большевиков изолировать!

Промышленники, услышав перевод, обрадованно закивали, консул с тревогой смотрел на завешенные окна.

— Это не так просто, — задумчиво сказал Купцов, — для этого необходимо какое-то событие, чтобы пробудить активность наделения. Да и это лишь первый шаг. А дальше жестокая, не на жизнь, а на смерть, борьба с большевиками. Здесь уж от населения нужно больше — готовность на кровавые жертвы в этой борьбе. Я, знаете, не большевик, но в такую готовность не верю. Не умеем мы, интеллигенция, организовывать и вести за собой население и сами не хотим в первой шеренге идти. А большевики, несмотря на потери, умеют…

Щипчинский смотрел на Купцова волком. На лице Ямомото застыла несколько удивленная улыбка, и он не торопился с переводом. Кумпан переглянулся с консулом и начал примирительно, наклонив голову набок:

— Видите ли, господин Купцов, здесь, на Камчатке, особые условия. Пролетариата — главной опоры большевиков — нет. Настоящих, непримиримых коммунистов не более полутора-двух десятков. А из Владивостока может быть прислано несколько сот закаленных в боях солдат и офицеров каппелевской армии. Вот вам и решение вопроса.

— Какое решение? Во Владивостоке пока Дальневосточная республика. А если будут каппелевцы, то на какой срок?

— Это уж будущее покажет…

Около полуночи гости разошлись, довольные проведенным вечером. Щипчинский и Кумпан торжествовали, что победили в споре центросоюзника Купцова. Купцов тоже был удовлетворен: он знал теперь, на что рассчитывают «автономисты» и что может произойти на Камчатке. Рассказать об этом Якуму? Ведь он сейчас его непосредственный начальник. Нет, не стоит. Это был бы шаг в большевистский лагерь, и тогда повернуть вспять уже трудно. А чем здесь всё кончится, пока неясно. Лучше молчать, а там будет видно…

На подходе к причалу он обогнал Полговского и рассмеялся.

— Чего это вы, Степан Яковлевич? — удивленно спросил Полговской.

— Анекдот, понимаете, вспомнил. Гражданская война, встречаются два тыловика. «Ну как наши? Побеждают?» — «А кто это наши? Красные или белые?» — «Наши те, которые победят».

— Да, — согласился Полговской, — положение теперь такое.

17

Перед отходом на Командорские острова кают-компания «Адмирала Завойко» принимала гостей. За большим столом, заставленным блюдами, бутылками, приборами и рюмками, сидели хозяева и три японских визитера. Предвкушая крупные барыши от меновой торговли, ресторатор не пожалел дорогих вин и закусок, чем заслужил уважение ж симпатию старшего офицера. Японская кают-компания была представлена paymaster,[6] долговязым командиром башни и совсем ещё юношей — младшим лейтенантом. Руководил приемом старший офицер Нифонтов, хозяев представляли: старший механик Заварин, доктор Стадницкий, ревизор Григорьев и штурман.

Нифонтов изо всех сил старался, чтобы всё было так, как в «хороших» кают-компаниях доброго старого времени. Гостей полагалось настойчиво угощать крепкими напитками, которые, в соответствии с возрастом и чином, должен был поглощать каждый морской офицер, независимо от его национальности. Надо заставлять собравшихся веселиться в замкнутом мужском обществе, где женщины присутствуют лишь в воспоминаниях или в мечтах, в компании, собравшейся не по влечению или интересу, а по назначению японского и русского старших офицеров. При этом не должно быть никаких разговоров о политике, службе и предстоящих плаваниях.

Но поддерживать разговор с гостями было вообще затруднительно: японские офицеры с трудом объяснялись по-английски. У хозяев положение было почти такое же: по-английски говорили только штурман и старший механик. Сам Нифонтов сносно понимал английскую речь, но когда пытался говорить, терялся и не мог составить фразы. Ревизор и доктор совершенно не понимали ни английского, ни тем более японского языка. Но Нифонтов сказал, что лучший переводчик — русская водка. И действительно, после четвертой рюмки завязалась шумная, выразительная беседа на трех языках, обильно приправленная жестами. Собеседники мало слушали друг друга, но очень торопились высказаться.

Когда беседа замирала или начинала принимать нежелательное направление, Нифонтов предлагал спеть песенку и сейчас же начинал её сам фальшивым фальцетом, забавно сложив губы трубочкой. Ему вторили доктор и старший механик, а затем присоединялись и остальные. Сначала пели детские песенки с совсем недетскими добавлениями: «Жил-был у бабушки серенький козлик», «У кошки четыре ноги», «Папа любит маму, мама любит папу» и тому подобные. Потом, перехватив инициативу, японские офицеры гнусаво и в унисон исполнили «Катюсу» — песенку о Катюше Масловой из оперы с непристойно звучащим по-русски названием. Это вызвало восторженный смех хозяев, так же как и «Торстойу» — японское произношение фамилии автора романа.

Пока паймастер растолковывал старшему механику и доктору содержание песенки, Беловеский вспомнил этот мотив и то, как четыре года назад чуть не умер от смеха в японском театре, где шла эта опера. Ему особенно запомнился князь Нехлюдов, долго мурлыкавший, истошно кричавший и кривляющийся у ворот тюрьмы. Фрак, котелок и черная борода, как у сибирского чалдона. Самурайская сабля, которой он все время размахивал, — дань представлению среднего японца о русской родовитой знати. Беловеский принес мандолину, и хозяева отблагодарили гостей сатирической песенкой, сложенной вскоре после русско-японской войны.

Потопили в Порт-Артуре целый флот,

А Япония па сушу к нам ползет, –

начал штурман, аккомпанируя на мандолине.

Отчего же так случилось,

Что эскадра потопилась, –

вторил ему Нифонтов.

Отвечайте, отвечайте поскоре-е-е-ей! –

подхватили остальные.

Обрадованные гости вразнобой подтягивали, не понимая слов, но радуясь японской мелодии. Нифонтов был в восторге: вот когда началось настоящее, непритворное веселье! А песенка текла дальше:

Идет славный, православный генерал,

Ни оружия, ни пороха не взял.

Он везет с собой иконы,

Царства русского законы,

Чтоб в Маньчжурии с Оямой воева-а-а-ть…

Услышав имя своего прославленного маршала, гости почтительно закивали, а песенка всё текла:

Расщедрился тут архангел Гавриил

И победу россиянам подарил:

«Садо-мару» потопили,

Лодку пленных захватили

И о том оповестили целый ми-и-и-ир!

Нате вам! Нате вам!

Наше воинство российское

Победу одержало на воде-е-е-е…

Накричавшись вдоволь, хозяева и гости примолкли. На душе русских офицеров стало горько: вот сидят победители, захватившие наш броненосец «Орел». Какое ничтожество! Но сила! И нечего против неё сейчас выставить, кроме маленькой пушечки на паровой яхте.

Почувствовав неловкость наступившей тишины, пай-мастер начал тормошить ослабевших от русской водки сослуживцев и шепнул Беловескому, чтобы сигнальная вахта передала на «Ивами» просьбу прислать катер. Штурман кивнул и вышел. Распорядившись, он вернулся в кают-компанию и обратился к старшему офицеру:

— Николай Петрович! Проводим гостей песней!

Захмелевший Нифонтов медленно встал, поднял рюмку и вопросительно взглянул на штурмана. За ним встали все. Штурман налил себе и сильным голосом начал:

Наверх вы, товарищи, все по местам!

Последний парад наступает!

Офицеры и даже проходившие по коридору матросы дружно и громко подхватили:

Врагу не сдается наш гордый «Варяг»,

Пощады никто не желает!

Гости притихли и, разом отрезвев, слушали стоя, с удивленными лицами: в этой песне им слышалась угроза и решимость.

— Пожимая руки провожавшим, паймастер обратился к штурману:

— Я прошу прощения, что это за песня? Я её никогда не слышал.

— Это очень старая песня, — пояснил Беловеский, — наш морской гимн.

— О-о! Гимну! Это оцинь коросо! — отвечал по-русски японский офицер, сходя в ожидавший его катер.

В этот же вечер Якум, вернувшись с заседания партийного комитета, зашел к Клюссу:

— Сюда, Александр Иванович, выехал Гапанович. Он телеграфировал Ларину из Японии, чтобы ревком задержал «Завойко» и вызвал в Петропавловск вольнонаемную команду. Она якобы готова выехать немедленно во главе с капитаном.

— Интересно. А Ларин что?

— Смеется. Говорит, обойдемся без Гапановича.

18

В погожий майский день «Адмирал Завойко» стоял на якоре в обширном Камчатском заливе. С просторов океана лениво катилась крупная зыбь. Выбегая на пологий берег, она пенилась, разбрасывала серебрившиеся на солнце брызги. Вдали, за поросшей кустарником низменностью, высился гигантский конус Ключевской сопки. Покрытый вечным снегом, он напоминал огромную сахарную голову с отломанным концом. Из кратера текла лава и вырывались то клубы черного дыма, то белый пар. У вершины лава сверкала огнем, ниже, встретив снег, исчезала в облаках пара, застывая, обращалась в медленно ползущие бурые потоки. На косе, замыкавшей устье Камчатки, чернели постройки рыбоконсервного завода, вокруг сновали катера и кунгасы. Глухо рокотал прибой.

Моторный катер под управлением Беловеского с Якумом, инспектором рыбнадзора и Павловским на борту отвалил на берег. Якум хотел познакомиться с общественно-политической жизнью Усть-Камчатска, побывать в ревкоме, побеседовать с населением, проконтролировать лов рыбы.

Был конец прилива — самое удобное время для перехода через бар — мелководную преграду из наносов быстрой, многоводной Камчатки.

Катер нырял в провалы между закрывавшими горизонт пенистыми гребнями, фыркал, как морской лев, принимал носом воду. Два матроса с деловитым спокойствием отливали её лейкой и ведром. По лицу вцепившегося в румпель штурмана текли соленые струи, он был серьезен и сосредоточен. Изредка бросал быстрый взгляд на своих пассажиров, спрятавшихся под фордек, и снова сквозь пену и брызги смотрел вперед, прислушиваясь к ритмичному шуму двигателя. Павловский, впервые переходивший камчатский бар, вопросительно поглядывал на Якума.

Наконец мелководье осталось позади, волнение сразу прекратилось, и катер пошел почти вплотную к галечной косе, борясь со встречным течением, которое здесь стало ещё сильнее.

— А в отлив, товарищ Беловеский, ваш катер справится с течением? — спросил Якум, выбираясь из-под фордека.

— Может и не выгресть, Александр Семенович. Да и переходить бар в отлив — безумие: катер обязательно зальет.

— И он утонет?

— Нет, зачем же. Катер спасательный, он непотопляем. Но после такого купания кое-кого можно и недосчитаться.

— Да, здесь нужны прочные закрытые катера с сильными машинами, — вмешался инспектор рыбнадзора, — на открытом катере, как ваш, переходить бар всегда опасно: можно сбиться с фарватера, и тогда конец… Смотрите, сколько здесь нерп. Они жрут не только рыбу…

Когда все вылезли на деревянную пристань, Беловеский тщательно осмотрел корпус катера. Не обнаружив повреждений, он сказал старшине:

— Посмотрю городок, поищу знакомых. Обратно пойдем вечером, когда начнется прилив.

— Товарищ штурман, а нам как? Можно тоже отлучиться? — спросили матросы.

— Можно. Только чтобы на катере всё время был дневальный. Слышите, Орлов? За это вы отвечаете!

— Не сомневайтесь, товарищ штурман. Пусть идут. Я здесь останусь с Губановым, — кивнул старшина на моториста. — Надо для команды свежей рыбой запастись.

Два матроса, Казаков и Шейнин, пошли по тропинке, кравшейся среди кустов тальника, вслед за разбитным парнем в замшевой куртке и высоких канадских мокасинах на шнурках. Их новый знакомый обещал показать город и познакомить с товарищами, два года назад приехавшими сюда из Сибири. Все они в восторге от Камчатки. Скалистые горы, вечный снег, ледники и вулканы. Зеркальная гладь озер, подпруженных потоками застывшей лавы. В многочисленных теплых ключах без огня можно варить яйца и картошку. На зазубренных хребтах маячат снежные бараны, несущиеся вниз порожистые реки изобилуют крупной форелью. А растительность какая! По долинам густые заросли шеломайника, рядом леса каменной березы, а вверх по склонам сопок — непроходимый вечнозеленый ковер кедрового стланика. А звери! И медведи, и песец, и чернобурка, и соболь, и выдра… Всё, что только душа желает. Свободная жизнь, свободная торговля. Власти, по существу, нет. Никто не мешает носить оружие, охотиться, жить в свое удовольствие. Казаков слушал краснобая с восторженным вниманием, Шейнин — с недоверчивой улыбкой.

Солнце золотило струи быстрой широкой реки. Сверкая серебром чешуи, на стрежне плескалась рыба. Спасаясь от хищников, рыбная мелочь прыскала во все стороны. Местами на прибрежной гальке белели выброшенные течением тушки. Около них суетились чайки, наедаясь досыта без хлопот.

— Эх, и ловить тут рыбку не нужно: сама на берег лезет! — удивился Казаков.

— Это, ребята, ещё что! Вот скоро нерест будет. Тогда в реках полным полно и кеты, и горбуши, и кижуча. Валом прет, на брюхе ползет, через камни прыгает, — пояснил разбитной парень, бодро шагавший впереди.

19

На окраине деревянного городка в большой брезентовой палатке собралась вся компания. Расселись среди ящиков, мешков, оружия, посуды, одеял. В ведре варили на костре уху. Речной водой разбавляли спирт. Охотники все молодые, бородатые, загорелые. От них пахло черемшой, сыромятной кожей. Сразу установилась непринужденная, приятельская атмосфера. Матросов расспрашивали о жизни во Владивостоке, о морской службе. Вспоминали, как были студентами. Давно это было, как время летит! Из вскрытого ящика угощали их сушеными калифорнийскими абрикосами. Из отборной канадской муки пекли на свином сале пышущие жаром оладьи. Ели их как хлеб и как пирожное, в последнем случае смазывая консервированными сливками. Генка, их атаман, распаковал какой-то сверток и вынул оттуда два ножа в кожаных ножнах и с застежкой на кнопке.

— Это вам, ребята, на память в нашей встрече, — сказал он с улыбкой на бородатом лице, — охотнику и матросу никак нельзя без ножа.

А Казаков не мог расстаться с великолепным семизарядным винчестером и всё щелкал диковинным затвором. «Эх, пожить бы так, без боцмана, без побудок и надоевших вахт, без страха проснуться на белогвардейском корабле. Ведь может такое случиться!» — думал он, пока охотники пели.

Голоса у них были сильные, задушевные. У атамана сочный бас. Хорошо спели под гитару: «Далеко в стране иркутской, между скал, высоких гор». Потом другую: «Звонит звонок насчет поверки, Ланцов задумал убежать…» и ещё из сибирского тюремного репертуара, бывшего в почете у этой вольницы.

Во время пения разбитной парень, которого все звали Санькой, подсел к матросам и стал их уговаривать:

— Ну что, матросы? Хорошо у нас? Неужели пойдете обратно на ваш шип слушать боцманскую дудку? Тем более сами говорите, чарка теперь отменена. Плюньте вы на всю эту чепуху, и махнем вверх по речке на двух лодках с подвесными моторами. Видали ведь какие? Пушнину будем собирать, охотиться.

— А у кого пушнину собирать? — поинтересовался Шейнин.

— Собираем у камчадалов. Сдаем Свенсону или Гудзонбаю, кто больше даст. Ну и себя, конечно, не забываем. Видали, как живем?.. Так вот, ребята, решайте! Генка вас с удовольствием возьмет…

Казаков колебался. Шейнин тоже задумался: «Дело неспроста. Прямо вербует нас этот Санька. А Серега и уши развесил. Боится, видно, что во Владивостоке опять к белякам попадем. Но и тут дело темное: не нашенская это компания». Незаметно пролетело время, близился вечер.

— Ну, Серега, пора на катер. Собирайся! — шепнул Шейнин захмелевшему Казакову. Тот печально на него посмотрел и промолчал. Прошло ещё около пятнадцати минут.

«Ну как это так? Остаться, бросить катер. Что команда про нас подумает?.. Нет, это не по-флотски. Пойду один», — решил Шейнин.

Прощаться он не стал. Будут отговаривать, а то и силком оставят. Видать, отчаянные ребята, и Серега к ним прибился… Выйдя на тропинку, Шейнин быстро зашагал навстречу рокоту прибоя, а отойдя немного, бросился бежать. Подходя к катеру, он думал, что поступил правильно. Но не следует выдавать и товарища. Сейчас время такое: каждый за себя решает. А скажет — начнут искать, ловить. Накажут, а то ещё под суд отдадут. Лучше сделать вид, что он ничего не знает.

— А где Казаков? — спросил старшина катера.

— Да сейчас подойдет. Пошел с ребятами в магазин нож покупать. Вот такой же, — отвечая Шейнин, протягивая Орлову нож.

Тот попробовал лезвие большим пальцем:

— Да, нож знатный. Такого во Владивостоке не купишь… Только не опоздал бы Казаков.

Шейнин промолчал. Прошло полчаса, Казакова не было. Наконец показались пассажиры, штурман и провожающие.

— Собирайте всех, Орлов. Сейчас отваливаем, — распорядился штурман.

Все были в сборе, а Казакова всё не было.

— Я пойду поищу его, и мы вернемся на заводском катере, а вы отваливайте, — предложил комиссар,

— Обязательно найдите, товарищ Павловский. Наверное, хватил лишнего, — сказал Якум, садясь в катер.

— Тогда уж и Шейнина возьмите, товарищ комиссар, — посоветовал штурман, — он вам покажет, где его оставил.

— Да не надо! Где он его оставил, там его уже нет. Я видел, куда они ходили. Тут новый человек, а тем более в матросской робе, у всех на виду.

— Ну, вам виднее. Губанов! Заводите мотор. Прошу всех по местам! — И катер отвалил…

Павловский вернулся только ночью, когда погода начала портиться. Вернулся один: Казакова нигде не было, и никто о нём ничего не знал. Комиссар был в отчаянии: «Как это я не заметил настроения Казакова, не придал значения его желанию не возвращаться во Владивосток. Вовремя с ним не побеседовал, не сумел к нему подойти. Вот он и принял самостоятельное решение. Нет, обязательно нужно с рассветом организовать поиски и вернуть его на корабль».

Командир в присутствии комиссара и штурмана учинил Шейнину строгий допрос. Припертый к стене матрос рассказал всё и, получив серьезное внушение, был отпущен.

Клюсс сурово взглянул на комиссара:

— Теперь всё ясно, Бронислав Казимирович. Проморгали вы со штурманом нашего единственного комендора. Надо было вам обоим сразу идти туда вместе с Шейниным. А теперь Казакова спрятали и искать его бесполезно. Да и не можем мы здесь задерживаться из-за дезертира. Таких нам не надо. Все за одного и один за всех. Вот это и надо внушать команде на примере Казакова. А сейчас ложитесь спать. В четыре снимаемся.

Комиссар хмурился и вставать с дивана не собирался, «Хочет что-то сказать командиру», — решил Беловеский, поклонился Клюссу, взял фуражку и вышел на палубу.

С моря полз туман, дул холодный ветер. Вершина Ключевской сопки спряталась в шапке темно-серых облаков. Временами на них играли красные отблески вулкана. Гремели лебедки на пришедшем вечером японском пароходе, разгружали соль. Вдали ухал прибой и кричали курибаны.[7]

«Где-то теперь Казаков?» — подумал Беловеский.

А Павловский в это время уговаривал командира отложить отход на Командоры хотя бы на полдня, но Клюсс остался непреклонен.

20

Оглашая океан ревом туманных сигналов, «Адмирал Завойко» шел к Командорским островам. Слегка покачивало. В каюте старшего офицера расселись гости: Купцов, Полговской и судовой врач Стадницкий. На столе — блюдо с бутербродами и начатая бутылка коньяка, под столом — две пустые.

— Наконец-то мы приближаемся к главной цели нашего путешествия, — объявил Стадницкий, блаженно улыбаясь, как кот, почуявший запах жареного, — тут уж нужно не зевать! Один день год кормит.

— По слухам, доктор, у вас много дней подходит под эту крестьянскую поговорку. И это несмотря на то, что многие пациенты умирают от вашей частной практики, — съязвил старший офицер.

Стадницкий не смутился и с безразличным видом пожал плечами:

— Смерть — биологический закон…

— За частную практику, господа! — провозгласил Полговской, подняв рюмку. — Я ведь тоже медик…

Выпили, закусили бутербродами, и Нифонтов со стуком поставил на стол рюмку:

— Только, доктор, я вас должен… самое… предупредить: комиссар всем разъясняет, что выменивать у алеутов пушнину преступно, а тем более на спирт. И что уличенных в этой… самое… частной практике по возврщении во Владивосток будут судить.

— Это, Николай Петрович, не новость. Для того и существуют комиссары. Но долго ли ещё просуществуют? Я уверен, что, когда мы вернемся во Владивосток, их уже не будет.

— Дай-то бог! Но на Командорах мы будем при комиссаре.

— Ну и что же, Николай Петрович? — не сдавался Стадницкий. — Нужно уметь всё делать прилично. В прошлом году на «Магните» я имел практику и порядки знаю.

— Я беру на себя, — вмешался Купцов, — все заботы. После посещения Командор Николай Петрович просто получит подарок: можно списать две-три шкурки как попорченные крысами. Ведь этого вам достаточно, Николай Петрович?

— Вы очень любезны, Степан Яковлевич, но я не женщина, чтобы принимать подарки. Я обязан расплатиться…

— А кто вам мешает сделать мне подарок?

— Равноценный подарок мне не по карману.

— Лучший подарок — своевременно оказанная услуга.

— Вы забываете, Степан Яковлевич, что я… самое… как офицер, ограничен в вопросе оказания услуг.

— Что вы, Николай Петрович! Я это отлично понимаю. Сейчас даже трудно представить, что вы можете для меня сделать: ведь события только назревают.

— Не нужно об этом думать, господа, — вмешался Стадницкий, — чему быть, того не миновать. Давайте лучше выпьем по последней и пойдем собираться к обеду.

— А не много ли будет?

— Ну что вы, Николай Петрович! — Купцов налил рюмку. — Вы же сами говорите, что офицер не может быть пьян, сколько бы ни пил. За успех наших дел! Как на Командорах, так и повсюду, куда нас забросит судьба-злодейка!

— И зачем это матросы водку пьют? — поморщившись, спросил Стадницкий.

— Как зачем? — смешливо удивился Полговской. — Пьют, чтобы не укачивало.

Смеясь, гости встали и отправились по своим каютам.

Оставшись один, Нифонтов задумался: что-то часто стала его посещать эта компания. По-видимому, они очень хотят, чтобы старший офицер к ним примкнул. А зачем?.. Чтобы всем вместе действовать против Якума, а значит, и командира? Похоже, что так… Доложить об этом командиру как-то некрасиво. Правда, он дал Клюссу слово честно служить. Но отношения сложились прохладные. Командир с ним не советуется, только распоряжения отдает. И всё-таки Нифонтов сам должен дать понять этой компании, что старший офицер — блюститель дисциплины и порядка, ревностный исполнитель всех решений командира, даже таких, с которыми он лично не согласен. Без этого немыслим военный корабль.

Он позвонил и приказал вестовому убрать посуду, а неоткупоренную бутылку отнести в каюту Купцова.

21

Туман упорно не желал рассеиваться, а, по расчетам штурмана, остров Беринга был уже близко. Бросали механический лот, дна достать не удавалось, эхо парового гудка тоже не улавливалось. Обменявшись со штурманом выразительным взглядом, Клюсс уменьшил ход.

Наконец впереди открылась темная полоска береговой черты. Ветер затих. Серые клочья таявшего тумана медленно отделялись от серебристо-свинцовой поверхности моря. Временами проглядывал белесый диск полуденного солнца.

«Адмирал Завойко» медленно вползал на рейд. На палубе тишина. Дудки уже просвистали, и все стояли по местам. Чуть слышно вздыхала машина.

— Подходим к якорному месту! — доложил стоявший у компаса штурман.

Командир дернул ручку машинного телеграфа, и машина замерла. Только лотовый монотонно выкрикивал глубину да было слышно, как тяжело падала в воду впереди форштевня свинцовая гиря. На «Адмирале Завойко» умели красиво бросать лот.

— На месте!

Командир дал задний ход и кивнул старшему офицеру.

— Из правой бухты вон! Отдать якорь! — срывающимся фальцетом скомандовал Нифонтов, и все звуки потонули в лязге и грохоте якорной цепи.

Съехавших на берег Якума, Полговского и представителя Камчатского ревкома Шлыгина встретил помощник заведующего промыслами:

— Трудно мне тут было с алеутами. Не хотели сдавать всех песцов, половину оставляли себе для свободной торговли. Но теперь всё улажено.

Между пристанью и посыльным судном засновали шлюпки. Началась погрузка пушнины и выгрузка продовольствия. Вдруг все работающие на палубе повернулись к мостику.

— Большой дым на зюйд-весте! — прокричал сигнальщик.

Горизонт почти очистился от тумана. Над ним распростерлось облако черно-бурого дыма.

— Немного опоздал слуга интервенции, — заметил поднявшийся на мостик командир.

Вскоре действительно из-за горизонта выросли мачты и трубы большого военного корабля, и через час «Ивами» стал на якорь в миле от берега. Было видно, как на нём спускали паровой катер и баркас, как садилась в баркас команда.

— Неужели десант? — спросил вахтенный офицер.

— Не думаю, — отвечал Клюсс, — наверно, увольнение на берег.

Командир оказался прав. С борта «Адмирала Завойко» было видно, как с подбуксированного катером баркаса высадилось на берег около сотни невооруженных японских матросов, как они пошли к селу.

Возвращавшиеся на пристань Якум и Полговской были удивлены, увидев шедшую навстречу толпу в синих бушлатах, но вскоре заметили далеко на рейде силуэт броненосца. Всё стало ясно. Якум нахмурился, заметив, что многие матросы были навеселе, назойливо приветствовали шарахавшихся от них жительниц села и встречных промышленников, потрясая при этом четырехгранными бутылями. Его внимание привлек развязный японец в синем штатском пальто и светлой серой кепке. Якум без труда узнал драгомана Куму и подошел к нему.

— Послушайте! Русские власти запретили ввоз спиртных напитков на Командорские острова. Разве это неизвестно вашему капитану?

— Спиртныйю напитку? О-о-о! Капитану Сирано это-о ни знайю. На судну матрозо ни могу выпивай, берегу мозно.

— Вернитесь на судно и доложите капитану, что мы протестуем против провоза на острова спиртных напитков. Мы будем жаловаться консулу, господину Ямагути.

— Провозу нетту. Все здесь выпивай, — улыбнулся Кума, но все же заторопился: — Сицяс я поедду, — и, пошатываясь, зашагал к пристани.

— Теперь уже ничего не поделаешь, — с горечью заметил Якум, глядя на растянувшуюся процессию японских моряков.

Вернувшись на «Адмирал Завойко», он сказал Клюссу:

— Задерживаться здесь бесполезно. Привезенный интервентами спирт всё равно будет выпит. Помешать этому мы не в силах. Грузовые операции закончены?

— Давно, — отвечал командир.

— Тогда поднимем шлюпки и будем сниматься на Медный, — распорядился Якум и ушел в свою каюту.

Ночь прошла в походе, в непроглядном тумане, тревоге и настороженной тишине: туманных сигналов у островов давать не полагалось, чтобы не спугнуть морского зверя. Утром «Адмирал Завойко» стал на якорь очень близко к берегу на рейде села Преображенского, зажатого в расщелине мрачных скал. «Настоящие врата ада, — подумал штурман. — Недостает только Харона с его большой лодкой». Было сыро и холодно. Шквалистый ветер срывал гребешки бежавших с берега злых волн. С норда шла еле заметная раскатистая зыбь. Море как бы дышало, было темно-зеленым, пенилось у многочисленных скал, надводных и подводных камней, окаймлявших высокий, обрывистый берег. В долине, переходившей в ущелье, тёк ручей. Вдоль его русла выстроились маленькие стандартные домики, кокетливо выкрашенные в голубой и коричневый цвета, все одинаковые, построенные в Америке, привезенные морем и собранные здесь на месте.

Пока штурман записывал и прокладывал пеленги, на берег сбежалось всё население Преображенского. Тащили из сараев весла, стаскивали в воду легкие вельботы, перекликаясь, дружно гребли к кораблю. Оставшиеся на берегу махали вслед шапками и платками.

Вскоре началась выгрузка продовольствия, мануфактуры, рыболовного и охотничьего снаряжения. Из наехавших с берега алеутов в выгрузке приняло участие около десятка мужчин. Остальные разбрелись по палубам и внутренним помещениям, сидели в кают-компании, в каютах. С интересом рассматривали мебель, электрооборудование, иллюминаторы, всё трогали, обо всём расспрашивали. Говорили они по-русски довольно свободно, но с особенным, часто смешным акцентом: вместо «знаешь» — «жнаеш», вместо «сало» — «шало». Их принимали с радушием, угощали сладостями, а втихомолку и разведенным спиртом. Таков был обычай: жители Медного сами наносили визит прибывшим мореходам и были уверены в дружеском приеме. Враждебно настроенных мореплавателей здесь издавна встречали меткими пулями и снарядами мелкокалиберных пушек, которые с русско-японской войны стояли вокруг селения на неприступных скалах. Это был наивный, храбрый и беспечный народ охотников и мореходов.

22

Павловский, как и накануне, следил за выгрузкой и старался не проглядеть плоские жестяные банки со спиртом. Такая удобная для контрабандистов упаковка была давно принята на фудицзянских[8] спиртовых заводах, снабжавших дешевым и запретным товаром весь русский Дальний Восток. Комиссару, по приказанию командира, помогала палубная вахта. Съезжавших на берег не обыскивали, а только окидывали внимательным взглядом. При этом одна или две банки могли быть легко спрятаны под одеждой.

Доставка на борт обмененных на спирт шкурок голубых песцов производилась самими алеутами. Они обматывали ими ноги или вшивали их вместо подкладки в одежду. В контрабандной меновой торговле алеуты были честны и, получив спирт, настойчиво стремились рассчитаться за него, пока он ещё не был выпит, не жалея для этого хлопот и идя на всевозможные хитрости.

К трапу, у которого бессменно дежурил Павловский, подошел командир в сопровождении только что вернувшегося с берега Шлыгина.

— Знаете, товарищ капитан, — обратился он к Клюссу, — по-моему, поверхностного осмотра проходящих через трап недостаточно. Сейчас я видел, как два ваших матроса спустились в лодку по веревке прямо с палубы. Наверняка у них был с собой спирт. Я настаиваю на обыске всех проходящих через трап и на запрещении всем лодкам, и вашим, и береговым, причаливать к борту. Пусть подходят только к трапу. А потом надо будет обыскать все каюты.

Клюсс с улыбкой смотрел на Шлыгина, а Павловский взорвался.

— Как вы не понимаете, — воскликнул он в обычной для него резковатой форме, — что такая мера цели не достигнет, в принесет только вред! И, возможно, непоправимый.

— Я согласен с комиссаром, — поддержал его Клюсс. — Прошу вас ко мне в каюту. Там мы все обсудим вместе с товарищем Якумом. А кто эти два матроса? — повернулся он к вахтенному офицеру.

— Кудряшев и Макеев, Александр Иванович. Я им разрешил съехать, но они прозевали катер и отправились на вельботе с алеутами.

— Впредь не разрешайте никому из экипажа съезжать на шлюпках островитян, а Кудряшева и Макеева, как вернутся, прямо от трапа ко мне в каюту.

Клюсс сказал:

— Я и комиссар — против обыска. Это только продемонстрирует наше бессилие, оскорбит, личный состав и настроит его против революционной власти и офицеров. А если будут обыскиваться офицерские каюты, «Адмирал Завойко» нельзя уже будет считать военным кораблем. Ведь не все же у нас контрабандисты! Я не сомневаюсь, что разъяснительная работа комиссара, боцмана и котельного механика Панкратьева, людей авторитетных, уже повлияла на команду и пригасила готовую вспыхнуть пушную эпидемию. Нужно бы всё-таки поймать одного-двух хищников и объявить о них в приказе. Когда этот приказ прочтут перед строем, стыдно им будет. Только поймать надо без промаха. Иначе получится конфуз и в конечном счёте вред. Алеутов на борту не трогайте, — обратился он к Шлыгину, — пусть ими занимается милиция на берегу. А вы, товарищ Павловский, не стойте всё время у трапа. Нужно вахтенным доверять.

Выйдя от командира, Павловский с горечью подумал: «Как плохо, что нет круговой поруки всего экипажа. И создать её я не могу только потому, что не создана крепкая, авторитетная партийная организация, которая могла бы сплотить вокруг себя весь экипаж. Многие заболели пушной лихорадкой, кого-то надо поймать и примерно наказать. Но кого? Вон даже из каюты штурмана вышел алеут!»

Беловеский действительно, не желая отставать от других, купил за три американских доллара пышную шкурку голубого песца и теплую жилетку из бархатистого меха молодого котика красивого серебристого цвета. «Песца подарю Наташе, — решил он, — а жилетку буду носить сам».

Вернувшихся с берега рулевых Кудряшева и Макеева комиссар привел в каюту командира. Уличенные в контрабандной торговле, оба матроса были злы и растерянны.

— Какая-то сука продала, — проворчал Макеев, выходя на палубу.

— Дурак! — отозвался Кудряшев. — У тебя хвост торчал из-под бушлата. А меня замели за компанию.

— Чего же ты раньше не сказал?

— Когда это раньше? Как начал ты по трапу топать, так хвост и вылез. Не научили тебя заправляться как положено.

Якум и Клюсс знали, что совершенно парализовать контрабандный торг они не в силах. Для этого пока нет достаточных средств и условий. Но бороться всеми доступными средствами надо, иначе хищничество примет массовую форму.

Вошел радиотелеграфист с журналом. Прочитав, Клюсс подал его Якуму:

— Смотрите, какой негодяй! Что он телеграфирует своему консулу! Выходит, что мы, а не японцы доставили на Беринг спирт! И, кроме того, «уверяли население, что японцы их будут грабить, убивать и отбирать пушнину». А добряк Сирано проливает слезы сочувствия, дарит им провизию и сто комплектов заношенного матросского обмундирования!

Якум прочел с гневным выражением лица:

— Он нас обвиняет в «крайне невыгодной пропаганде для Японии». Между тем именно его телеграмма — неуклюжий пропагандистский трюк. Хотя она и адресована Ямагути, её составили на нашем языке и передали для нас. Ведь «Ивами» уже возвращается в Петропавловск, и завтра Сирано мог бы передать все это консулу на словах.

— Нужно, чтобы алеуты отвергли этот «подарок», а мы заявим протест.

— И опубликуем его в газетах, — заключил Якум.

Наконец всё было выгружено, пушнина принята и погружена, трюм закрыт и опечатан. Началось прощание: шумною толпой гости съезжали на берег. Командир стоял на палубе, когда к нему подошли три алеута с просьбой принять их на корабль матросами.

— Плавали?

— Как же. На шхунах «Шиал» и «Молли».

— На американских?

— Ижвешно.

— У нас военный корабль.

— И мы будем военные. Штрелять умеем.

Командир подозвал Павловского:

— Бронислав Казимирович! Нам нужно пополнение. Алеуты отличные моряки и старательные матросы. Если не возражаете, возьмем этих троих. Познакомьтесь с ними и скажите ваше мнение.

Комиссар не возражал. После беглого медицинского осмотра все трое: Паньков, Попов и Кичин — были отданы под непосредственное начальство штурмана «для обучения их основам морской службы», как сказал старший офицер.

— Корабль хороший, — проворчал усатый Попов, — только жашем такой молодой штурман? Штурмана вшегда штарые, опытные. А этот шовшем мальшик.

— Пошмотрим, што жа малыпик, — отвечал приземистый кривоногий Паньков.

— Мальшик или нет, а вшё равно нашальник, — заключил третий алеут, рассудительный и степенный Кичин.

На другой день на шумном собрании жителей острова Беринга было решено отправить в Петропавловск для возвращения командиру броненосца «Ивами» сложенные в кучу перед ревкомом японские подарки. Погрузке их на «Адмирал Завойко» помешала штормовая погода, вынудившая посыльное судно прекратить сообщение с берегом и уйти.

23

В один из последних дней мая под покрывалом голубой дымки просыпался Владивосток. По глади бухты, чуть тронутой рябью утреннего бриза, лениво скользили грязно-коричневые паруса шампунек. Ночная тревога прошла, белогвардейцы не выступили. Смолкли редкие выстрелы, замолчали телефоны. Мастеровые и служащие уже спешили на работу.

У причалов военного порта подняли флаги корабли военной флотилии.

Вернулись из ночных нарядов матросы. На миноносцах был неполный комплект команд, почти не было офицеров: все сочувствовавшие белым, а вместе с ними и не желавшие участвовать в надвигавшихся событиях под разными предлогами сошли на берег и не вернулись. Но оставшиеся на борту исправно несли службу и были готовы отразить нападение беляков.

Штабс-капитан Степанов, командир посыльного судна «Улисс», задумал недоброе. Избавившись от Беловеского, переведенного на «Адмирал Завойко», он списал остальных «красных» и подобрал новую команду. Накануне предполагаемого переворота «Улисс» стал кормой к Городской пристани за пределами военного порта.

Рано утром около сотни кадетов Хабаровского корпуса и добровольцев из буржуазной молодежи были посажены в две деревянные баржи, которые ещё с вечера стояли у Городской пристани. Ждали только сигнала, по которому катер «Люнет» должен был отбуксировать баржи с десантниками в военный порт.

Утро для горожан началось спокойно. Около 10 часов на Суйфунской улице неожиданно вспыхнула перестрелка. Это спрятавшиеся во дворах белогвардейцы напали на конвой, который вел арестованных ночью в следственную комиссию.

Степанов снял фуражку и перекрестился.

— С богом, — торжественно произнес он и приказал десанту отваливать.

Задача заключалась в том, чтобы захватить корабли военной флотилии и разоружить команды. Кадетов предупредили: над бортами носов не высовывать, не курить. Все они были вооружены японскими карабинами.

На стоявших в военном порту миноносцах вахтенные тоже услыхали стрельбу и подняли тревогу. Внимание высыпавших на палубу матросов привлек «Люнет», с трудом тащивший две баржи. Над их низкими бортами то и дело появлялись головы в фуражках с красными околышками.

— Кадеты! — крикнул кто-то.

— Боевые взводы на берег! — раздалась команда.

Матросы «Бойкого», «Твердого» и «Точного», на ходу заряжая винтовки, затопали по трапам. «Люнет» круто повернул влево и направился к пристани плавучих средств. Теперь было ясно видно, что обе баржи полны вооруженных людей. Кадеты больше не прятались.

Навстречу спрыгивавшим на берег матросам бежал комиссар плавучих средств Глинков.

— Не давайте белякам высаживаться! — кричал он.

Матросы залегли плотной цепью за сваленными у пристани бухтами стального троса и, не ожидая команды, открыли частый и меткий огонь по «Люнету» и баржам. Сквозь треск выстрелов и щелканье пуль, пронизывавших деревянные баржи, слышны были отчаянные крики раненых. Выскочивший на бак катера с наганом тучный офицер скоро упал. Другой офицер, отчаянно ругаясь, что-то кричал рулевому. Потом вдруг взмахнул руками, выронил карабин и свалился за борт.

Тяжело запыхтев, «Люнет» дал задний ход и, толкая кормой прижавшиеся к бортам баржи, начал отходить от берега. Наконец катер и обе баржи отошли на середину бухты, и матросы перестали стрелять: нужно было беречь патроны.

А в городе продолжалась перестрелка. Сосредоточившиеся в Голубиной пади каппелевцы спустились с сопок на Светланку и заняли всю западную часть Владивостока. Приморский Совет управляющих ведомствами с Антоновым во главе вынужден был перейти в Шефнеровские казармы, под. защиту Дивизиона народной охраны. Командир дивизиона был убит, все подходы к казармам заняла японская пехота, а на Адмиральскую пристань с броненосца «Хидзен» сходили вооруженные японские матросы. Только восточная часть города осталась в руках большевиков да территорию военного порта прочно удерживали матросы военной флотилии.

Наступила ночь, никто не выпускал из рук оружия. В городе вспыхивала и замирала слабая перестрелка, ходили японские патрули.

На другой день с утра по направлению к вокзалу начала наступать рота Дивизиона народной охраны. Белые отходили, отстреливаясь.

Убедившись, что мятежникам против народоармейцев не устоять, японское командование, под угрозой артиллерийского обстрела города с «Хидзена», предложило обеим сторонам разоружиться. Поняв, чего добиваются японцы, правительство и Областной Комитет РКП (б) отдали приказ вооруженным силам ДВР сопротивления японцам не оказывать и уходить в сопки. Сборный пункт — Анучино.

Ночью и утром следующего дня группы солдат и матросов непрерывным потоком шли вдоль скалистого берега Уссурийского залива по извивавшейся среди кустов шиповника горной дороге.

А в это время по берегу Амурского залива с песнями вступали во Владивосток роты и эскадроны каппелевцев.

Город со всеми предприятиями и учреждениями, порт и почти все корабли Сибирской флотилии оказались в руках мятежников. Только «Адмирал Завойко» да стоявшее в заливе Ольги посыльное судно «Диомид» избежали захвата.

Новое морское командование спешило с реорганизацией флотилии. Были вооружены все способные плавать суда, произведена чистка личного состава и доукомплектование команд прибывшими «месопотамцами» — моряками разоруженного в Бизерте врангелевского флота.

Командир «Улисса» Степанов не был забыт: его корабль был перевооружен и переименован в канонерскую лодку, а на плечах бывшего штабс-капитана заблестели новенькие погоны старшего лейтенанта флота.

Посыльное судно «Патрокл», угнанное в Японию в прошлом году капитаном 2 ранга Хрептовичем, с триумфом вернулось во Владивосток. Город очаровал недавних изгнанников: выметенные улицы полны «чистой» публики, мостовые сотрясаются под коваными сапогами солдат, гремят бравурные марши, сотни глоток орут лихие походные песни. Кафе и рестораны сияют огнями. В театрах и оживших гостиных звенят офицерские шпоры, журчит и картавит французская речь, прекрасны туалеты женщин… Жить бы так да жить!

Большевики ушли в подполье, контрразведка свирепствовала. Белогвардейцы и интервенты торжествовали: наконец-то в Приморье создан желанный «черный буфер»!

Но решающие бои были ещё впереди…

24

Как только «Адмирал Завойко» ошвартовался в Петропавловской гавани, Якум отправился в партийный комитет за новостями. Вернулся он с озабоченным видом:

— Пока мы ходили на Командоры, Александр Иванович, объявился советский комиссар Камчатки — Ларк.

— Где же он? Здесь?

— В том-то и дело, что не здесь. Через Хабаровск получена его телеграмма. Требует задержать в Петропавловске якобы переданный ему «Завойко», привезенную нами пушнину на берег не выгружать. Ревком настаивает на исполнении этой телеграммы.

— Ну и что же? Что вы-то решили?

— Пока ничего. По-моему, нужно выждать. Судя по телеграмме, она длинная и принята с пропусками. Ларк совершенно не представляет положения на Камчатке, не учитывает последствий своих распоряжений.

Клюсс пожал плечами:

— Что ж, постоим.

— А я пока буду телеграфировать Антонову и Дальбюро ЦеКа, — заключил Якум, — буду настаивать на отмене распоряжения Ларка в отношении «Завойко». На радиостанции постараюсь узнать новости…

Якум вернулся к вечеру и сразу прошел в каюту командира. Вид у него был мрачный и расстроенный. Плотно прикрыв дверь, он сел в кресло:

— Вот, Александр Иванович, должен вам сообщить весьма неприятную новость. Во Владивостоке произошел переворот и сформировано прояпонское белое правительство с Меркуловым во главе. Это нужно держать в строгом секрете.

— Как это вы узнали?

— Когда я подал телеграмму во Владивосток Антонову, начальник радиостанции сказал, что она, наверно, не дойдет до адресата: ночью он лично перехватил передачу из Харбина на русском языке. Я просил его пока молчать и сообщил о перевороте в комитет партии.

— Секрет недолговечный. Телеграмма эта не единственная, а здешние радиотелеграфисты сохранять тайны не приучены. Об этом, наверное, знают многие, не говоря уже о японцах. Ну что ж. Пока не услышим это из других источников, будем молчать. А потом придется объявить офицерам и команде. Павловскому вы намерены сообщить?

— Конечно.

Якум ушел к себе и вызвал комиссара.

Вечером к Клюссу явился старший механик. Вид у него был растерянный и смущенный.

— В чем дело, Константин Николаевич?

— Дело плохо, Александр Иванович. Главный котел течет, и в нем большая соленость.

— Когда вы это заметили?

— Мне доложил Панкратьев на переходе с острова Медный на Беринг, тогда течь была незначительной…

— Чего-то вы недоговариваете. Смотрите, с такими вещами не шутят.

— Какие уж тут шутки, Александр Иванович. Это, наверное, во Владивостоке кто-то напитал котел забортной водой.

— Но ведь это только ваши предположения. Дело, впрочем, не в этом. Сейчас-то что будем делать?

— Ндо потушить топки, посмотреть. Постараться устранить или хотя бы уменьшить течь.

— Ну что ж, действуйте. Сколько нужно времени?

— Дня три.

— Многовато… Ну хорошо, согласен. Результаты осмотра доложите мне немедленно.

Как только Заварин ушел, в дверях показался старший офицер:

— Разрешите, Александр Иванович? Я сейчас встретил на берегу председателя городской думы. Он мне сообщил, что во Владивостоке новое правительство.

— Ну и что? Правительство новое, а задание у нас старое, и мы будем продолжать его выполнять. Константин Николаевич знает о перевороте?

— Все офицеры знают. Полговской только что сообщил об этом в кают-компании.

— А команда?

— Там тоже какие-то разговоры. По кубрикам ходит комиссар, да только…

— Недооцениваете вы его, Николай Петрович. Конечно, он молод…

— Очень невыдержан и резок в суждениях, Александр Иванович. Ведет себя со мной так, будто я ему подчинен. По-моему, для политического руководства нам совершенно достаточно Якума.

— А по-моему, вы всё ещё не поняли роли комиссара и не знаете его прав. Вам следует не пикироваться с ним, а постараться поладить.

— Я стараюсь, Александр Иванович, чтобы кают-компания была местом отдыха офицеров, а не якобинским клубом… Разрешите идти?

Когда Нифонтов ушел, Клюсс задумался: вот вам и секрет… Уже начались раскол и брожение. Надо это пресечь в самом начале. Но как?

До поздней ночи Клюсс, Якум и Павловский совещались. Утром в нижней палубе был собран весь экипаж. Командир объявил, что каппелевцы после боя захватили Владивосток, порт и всю флотилию. Было много крови, мужественно сражались матросы. Но бой был неравный, каппелевцам помогли японцы. Власть перешла в руки нового правительства…

Выдержав небольшую паузу, Клюсс закончил:

— Мы решили продолжить выполнение заданий Камчатского ревкома и во Владивосток не спешить. Пока я командую этим кораблем, вы можете быть спокойны: ни на какие авантюры я не пойду. Предупреждаю: тех, кто не захочет по-прежнему подчиняться дисциплине и не будет выполнять моих приказаний, я без колебаний спишу с корабля.

Павловский призвал экипаж сплотиться в единый коллектив, во главе которого по праву стоит товарищ Клюсс. Заверил, что власть белогвардейцев долго не продержится, и, явно волнуясь, закончил:

— Мы должны прийти в освобожденный Владивосток как честные люди… не запятнавшие себя предательством.

Выслушали молча, каждый думал о своём. Некоторые считали, что в море, когда ревком будет далеко, командир примет другое решение. Павловский это понял, заметив бросаемые на него исподтишка насмешливые взгляды. Он запомнил этих людей, решив поговорить с каждым отдельно.

Сразу же после собрания в каюту командира постучался судовой врач.

Стадницкпй сделал движение, намереваясь сесть в кресло, но под строгим взглядом командира передумал и остался стоять.

— Что скажете, доктор?

— Я хотел бы узнать, Александр Иванович, куда пойдет «Адмирал Завойко»?

— Вы же были в нижней палубе и всё слышали?

Хорошо знавший Клюсса по прежней службе, Стадницкий попробовал перейти на дружеский тон. Он развязно улыбнулся:

— Есть, Александр Иванович. Но я надеюсь, что вы мне всё-таки скажете, куда пойдет «Адмирал Завойко»?

Клюсс побледнел, но сдержался и ответил спокойно:

— Знать больше, чем объявлено всему личному составу, судовому врачу не полагается. Сегодняшний разговор останется: между нами. Но если вы его повторите — будете мною арестованы и переданы в распоряжение ревкома. Имейте в виду, что я слов на ветер не бросаю. Идите!

Красный как рак Стадницкий выскочил из командирской каюты и побежал жаловаться Нифонтову. Но тот принял его холодно и важно заявил, что по своему служебному положению не находит возможным обсуждать с судовым врачом поступки командира…

Известие о белогвардейском мятеже озадачило штурмана, хотя и не было для него неожиданным. Пассивно ждать, что будет дальше, он не хотел. А вдруг командир пойдет всё же во Владивосток? Ведь у него там жена, ребенок. Его там примут с почетом. А Беловеского?.. На улицах Владивостока теперь, наверно, много его прежних «знакомых».

Клюсс выслушал его с сердитым видом:

— Да вы с ума сошли, батенька! Во Владивосток мы, конечно, сейчас не пойдем. Что с того, что у меня там жена и ребенок. Ведь не только у меня. И у Нифонтова, и у Григорьева, и у Лукьянова, да мало ли ещёу кого?

Беловеский ушел успокоенный. Клюссу он верил. Конечно, командир многого недоговаривает, но к белым во Владивосток не пойдет.

Между тем события развивались. Ночью в каюту командира постучался радиотелеграфист:

— Вот, товарищ командир. — Он подал бланк. — Японский броненосец только что передал без адреса русский текст.

Прочитав, Клюсс поднял брови:

— В журнал занесли?

— Нет, не заносил. Это не нам.

— Как же не нам?

— Похоже, «Ивами» принял телеграмму от «Хидзена» из Владивостока через Японию и русский текст для верности повторил.

— Понятно… В журнал не заносите, черновик уничтожьте. Никому ни слова. Поняли?

— Так точно, понял. Разрешите идти?

— Идите и продолжайте слушать «Ивами».

«Дождались, — подумал Клюсс, — отзывают с Камчатки. А тут ещё с котлом такая неприятность».

25

От борта броненосца «Ивами» отошел кунгас — национальная плоскодонная лодка, имевшаяся на каждом японском корабле. У неё не было руля, двигалась и управлялась она при помощи единственного кормового весла, которым лейтенант Ямомото изящно греб стоя.

Уроженец острова Кюсю, Ямомото был мастером национальной гребли. Кунгас ходко шел от броненосца к «Адмиралу Завойко». Матрос-гребец скромно сидел на передней банке и с восхищением смотрел, как лейтенант ловко и как будто шутя действовал тяжелым веслом.

— Смотри, ребята! К нам японский офицер едет. Ишь какой молодчага! Сам гребет, а матрос на лавочке сидит, — заметил боцманмат Кудряшев.

— Демократ! — насмешливо откликнулся машинист Губанов.

— А что вы думаете, — возразил доктор Стадницкий, — и среди японских офицеров могут быть демократы.

— Палочные! — не унимался Губанов. — Видали вчера ихнее шлюпочное ученье?

— Нет, не видал. А что?

— Да палками учат. На каждой шлюпке унтер. Здоровенной бамбучиной по голове бьет, если гребец из кожи вон не лезет. А офицеры смотрят да покрикивают.

— И что вы удивляетесь? — весело заметил шедший к трапу Беловеский, он был в кителе и при кортике. — Просто лейтенант до службы был шампунщиком и теперь не может удержаться, чтобы не тряхнуть стариной.

Все засмеялись.

Штурман доложил командиру, что с поручением от Сирано прибыл лейтенант Ямомото.

— Просите, — хмуро приказал Клюсс, — но входите, батенька, вместе с ним, снимайте кортик и садитесь. Комиссар и Якум на берегу, а я разговаривать с глазу на глаз с этим «дипломатом» не желаю. Да скажите, чтоб подали кофе!

Клюсс был уверен, что Ямомото отлично владеет русским языком. В этом его убеждали глаза лейтенанта, когда он прислушивался к матросским спорам или распоряжениям офицеров. Поэтому после обычных приветствий он без церемоний предложил по-русски:

— Ну-с, садитесь, лейтенант, и выкладывайте ваше поручение.

Ямомото молча поклонился и вопросительно кивнул на Беловеского.

Клюсс улыбнулся:

— Не смущайтесь. Это мое доверенное лицо. Он ведет всю переписку, и секретов от него у меня нет.

Ямомото несколько растерялся. Поручение, конечно, очень щекотливое, и лучше бы поговорить с русским командиром без свидетелей. Но, пожалуй, этот молодой офицер не помеха: наверно, предан своему командиру. Это не комиссар, ухода на берег которого он терпеливо ждал. Почти без акцента он сказал, подавая Клюссу бланк:

— Господин командир! Капитан 1 ранга Сирано просил срочно вам передать телеграмму.

Клюсс пробежал текст, на лице его изобразилось удивление, в глазах сверкнул смешок.

— Так какая же тут срочность? Я эту телеграмму ещё вчера читал. — Он вынул из ящика стола другой бланк. — Вот, посмотрите. Слово в слово. Даже подписной номер тот же.

Ямомото опешил. Такого оборота дела он никак не ожидал. Повертев в руках бумагу, он наконец пробормотал:

— Я восхищен… У вас прекрасные телеграфисты…

— Чего нельзя сказать о ваших дипломатах во флотских мундирах, — пошутил Клюсс.

Все трое рассмеялись, обстановка разрядилась. Ямомото стал смелее.

— И скоро вы намерены идти во Владивосток, господин командир? — спросил он.

Клюсс и Беловеский сразу стали серьезными.

— Видите ли, — начал Клюсс, — Подъяпольский, новый начальник штаба флотилии, сделался им в результате военного переворота. Прежний начальник штаба, капитан первого ранга Тыртов, наверное, не сдавал ему дел и документов. Поэтому неудивительно, что Подъяпольский пока не знает о данном мне задании. Характер же задания таков, что при любом правительстве оно останется в силе. Я должен ещё раз сходить на Командорские острова, завезти туда снабжение, принять вторую партию пушнины для доставки во Владивосток. Местные власти обязывают меня попутно завезти продовольствие в Уку. Вот я и намерен выйти в Уку, а оттуда на Командоры, а с Командор прямо во Владивосток.

— А ваша команда? Захочет ли она теперь идти во Владивосток? Ведь среди матросов должны быть большевики. А комиссар?.. Капитан первого ранга Сирано просил вам передать, что, если ваша команда взбунтуется, он готов помочь: привести её к повиновению, а зачинщиков взять на «Ивами».

— Очень любезно с его стороны, но я уверен, что никакого бунта не произойдет. Среди матросов нет большевиков, а комиссар недавно был гардемарином.

— Я совсем не ожидал, что всё так прекрасно устроится, — улыбнулся японский офицер. — Значит, вы идёте во Владивосток с комиссаром?

Клюсс лукаво подмигнул:

— А вы как поступили бы на моём месте?

Ямомото решил перейти на официальный тон:

— Я не могу вам советовать, господин командир. Капитан первого ранга Сирано просил только передать вам эту телеграмму…

— И узнать, как мы будем на неё реагировать, не так ли? — вставил Беловеский. Оба русских офицера смотрели на Ямомото так насмешливо, что он понял: его миссия разгадана.

— Этого он не говорил, но это так… — вырвалось у него.

Клюсс расхохотался:

— Вы откровенны, лейтенант! Что ж, это похвально. Мы тоже с вами откровенны: морякам хитрости не к лицу.

Ямомото решил попробовать спасти положение.

— Если позволите, я буду откровенен до конца. Ведь об этом моё начальство не узнает?

— Конечно, не узнает, — подтвердил Клюсс.

— Мой командир хочет, чтобы вы шли прямо во Владивосток, но я лично этого вам не советую.

— Это почему же? — удивился Клюсс.

— Мы любим свою страну, вы любите вашу. Зачем нам ссориться? Я знаю, скоро наша армия уйдет из Владивостока. Вам лучше подождать…

Клюсс и Беловеский с любопытством смотрели на Ямомото. Чего он хочет? А может быть, он просто провокатор? После небольшой паузы Клюсс спросил:

— Не понимаю, кто вы, лейтенант? Какие цели преследует и вы лично?

Ямомото понизил голос:

— Среди наших молодых офицеров есть такие… Японские декабристы. Я один из них…

— Какова же ваша программа? — с нескрываемым интересом спросил Беловеский.

— Мы думаем, что ссориться с русскими не следует. Япония должна быть морской империей. Нам нужны Филиппины… Зондские острова… А не холодная Сибирь. Нужно освободить народы Азии от ига европейцев и американцев. Это историческая миссия Японии…

Наступила пауза. Чтобы скрыть волнение, Ямомото пил кофе. Его черные глаза сверкали.

— Понятно… — нарушил молчание Клюсс. — Но я в политику не вмешиваюсь. Мне совершенно безразлично, какая партия у власти во Владивостоке. Лишь бы власть была русская. Выполнив задание, я вернусь туда. И никто меня за это не осудит… А любезностью вашего командира я всё-таки воспользуюсь.

Ямомото насторожился.

— Я хочу его попросить, — продолжал Клюсс, — распорядиться передать во Владивосток капитану 1 ранга Подъяпольскому мою ответную телеграмму. Сами понимаете, пользоваться береговой станцией мне неудобно, а наш передатчик слаб. Сейчас я набросаю текст.

Через минуту лейтенант прочел:

«Владивосток Морштаб каперангу Подъяпольскому 303 После завоза снабжения и приемки пушнины Командорах возвращаюсь Владивосток старлейт Клюсс 031».

Тем не менее Ямомото был разочарован. Ведь он так и не узнал, куда пойдет русский корабль. Интуиция разведчика говорила ему, что не во Владивосток.

Он встал, с достоинством откланялся и, сопровождаемый Беловеским, направился к трапу.

26

Когда Клюссу доложили, что Якум вернулся с берега, он немедленно прошел к нему:

— События развертываются, Александр Семенович. Как бы нам не отстать от них. Сейчас у меня был японский офицер с «Ивами» и передал телеграмму из Владивостока. Вот, прочтите.

Якум читал:

«Лейтенанту Клюссу командиру Адмирала Завойко Во Владивостоке произошла перемена правительства точка В подчинении нового правительства состоит Сибирская флотилия точка Командующий Сибирской флотилией приказал Адмиралу Завойко получением сего зпт не заканчивая операций зпт идти во Владивосток точка Начштаба каперанг Подъяпольский 303».

— Ясно… Что же вы думаете делать? — настороженно спросил Якум, возвращая Клюссу бланк.

— Выполнять ваши распоряжения, — спокойно отвечал командир.

Якум встал и крепко пожал ему руку.

— Спасибо, Александр Иванович, я был уверен в вас. Давайте думать, как нам быть дальше…

Якум и Клюсс понимали, что пассивное ожидание событий в Петропавловской гавани рано или поздно приведет корабль в руки белогвардейцев. Но и предпринять что-нибудь в создавшейся обстановке, да ещё с неисправным котлом, трудно. Наконец Якум спросил:

— Что вы предлагаете?

— Нужно подремонтировать котел и уходить.

— Куда?

— В какой-нибудь нейтральный порт. Там реализовать пушнину, связаться с нашим правительством, закупить и погрузить на какой-нибудь зафрахтованный пароход снабжение для Камчатки и тихонько его сюда доставить.

— В какой же нейтральный порт?

— Достаточно близкий к Камчатке и подальше от Японии. Я думаю, подходящим будет Ванкувер.

Предложение заинтересовало Якума. Он и сам подумывал об этом.

— Хорошо, если бы всё так вышло…

— Обязательно выйдет, если не будут мешать местные власти.

— Предоставьте мне уладить этот вопрос, Александр Иванович. Положение исключительно трудное, но мы не запятнаем воинскую честь «Завойко» и сохраним корабль для Советской России. Что делать дальше, мы решим на закрытом заседании Петропавловского комитета партии, куда и вы будете приглашены. А теперь необходимо поспать.

Клюсс откланялся, не сказав ни слова. В душе его бушевали беспокойство и досада. Не верил он в коллегиальные решения. Вот если бы Якум стал на его, Клюсса, позицию… Неужели он не понимает, чем всё это может кончиться?

Командир поднялся на палубу. Было три часа ночи, ясно, полный штиль, на вахте стоял штурман.

— Пойдемте в штурманскую рубку, Михаил Иванович. Мне нужны карты подходов к Ванкуверу.

— Этих карт у нас нет, Александр Иванович, — сказал штурман, порывшись в своем хозяйстве.

Клюсс нахмурился:

— Рассчитайте расстояние до Ванкувера по таблицам.

Через минуту штурман доложил:

— Две тысячи девятьсот сорок пять миль.

— Многовато… — проворчал командир, — да и без карт… А котел требует заводского ремонта…

— А не лучше ли сходить в Шанхай, Александр Иванович? И карты для этого есть, и заводов там много, и работа дешевле, и ближе, по-моему, — предложил штурман.

— Ну-ка, рассчитайте, сколько до Шанхая?

Беловеский минуты три возился с таблицами и наконец доложил:

— Через пролив Осуми, минуя Японское море, — две тысячи шестьсот, через Сангарский пролив — две тысячи двести семьдесят.

Клюсс задумался, молчали минут пять. Наконец он спросил:

— Давно вы там были, Михаил Иванович?

— В прошлом году.

Беловеский рассказал Клюссу о послевоенной обстановке в Шанхае: о торговом соперничестве Англии, Японии и Америки, о русской колонии, о том, что не все живущие там русские — белогвардейцы. Узнав, что консульство возглавляет по-прежнему бывший царский камергер Гроссе, что в Китай прибыла миссия Дальневосточной республики, Клюсс опять задумался. Потом сказал:

— Так вот… Куда мы пойдем, пока не решено. Карт китайского побережья на трогайте и не вынимайте. На столе в штурманской рубке должны лежать карты для похода в Укинский залив. И ни с кем никаких разговоров. Одно можете утверждать: что во Владивосток мы сейчас не собираемся, а пойдем в Уку, повезем муку.

Улыбнувшись неожиданному каламбуру, Клюсс спустился к себе.

27

Утром Якум и Клюсс собрались на берег. На палубе к командиру подошел старший механик в комбинезоне, испачканном сажей. На лице смущение и озабоченность.

Клюсс остановился и сердито спросил:

— Смотрели?

Якум сошел на пристань и там поджидал Клюсса. Заварин мялся:

— Плохо, Александр Иванович. Сильная течь…

Командир нетерпеливо перебил:

— Но в поход-то идти сможем?

— Смотря куда, Александр Иванович.

— Разумеется, не в Раковую бухту, а в дальний поход!

Заварин молчал, обдумывая ответ.

— Сейчас немного остынет котел, — сказал он тихо, — подчеканим всё, до чего удастся добраться. Поднимем пар, посмотрим. Думаю, можно будет дойти до Владивостока, а до Хакодате — наверное. Только вот расход воды будет большой… — Он изучающе взглянул на командира.

Подошел старший офицер:

— Вас не поймешь, Константин Николаевич. То пары надо прекращать, то до Владивостока дойти можно, только… самое… воды надо взять побольше. Чего вы раньше-то смотрели? — накинулся он на Заварина.

— Раньше ничего не было. Течь появилась недавно. А когда я принимал механизмы, котлы были под парами и нельзя было их как следует осмотреть. А теперь нужен заводской ремонт…

Клюсс был явно недоволен пререканиями.

Он сердито оборвал:

— Хорошо! Всё ясно! Делайте все необходимое, Константин Николаевич, но чтобы послезавтра корабль был готов к дальнему походу. А вы, Николай Петрович, примите полный запас пресной воды. Я на берег! — бросил он старшему офицеру, сходя на дощатый настил пристани.

Нифонтов взял под козырек и мигнул вахтенному офицеру. Разбудив сонную бухту, труба горниста пропела «захождение». На палубе все стали «смирно», провожая глазами удалявшихся командира и Якума, которые пошли в партийный комитет решать судьбу корабля. Никто этого не знал, но все чувствовали себя на пороге какого-то важного решения…

28

Услышав через открытый иллюминатор громко сказанную Нифонтовым фразу о том, что до Владивостока дойти можно, если взять побольше воды, Павловский решил выяснить, что случилось с котлом. До этого случая он знал о паровых котлах только то, что сообщалось в гимназии на уроках физики. Этого было очень мало, чтобы не показаться профаном в разговоре с инженером-механиком, который, похоже, что-то замышлял. Поэтому, чтобы прояснить обстановку, он в обеденный перерыв вызвал к себе котельного механика Панкратьева. С ним можно обо всём поговорить откровенно. Максим Иванович — старый моряк Сибирской флотилии, участник революционных событий, участвовал в боях с калмыковцами и интервентами.

— Звали? — Могучая фигура Панкратьева с трудом протиснулась в каюту. Он был в синем, испачканном сажей и машинным маслом рабочем платье, лицо лоснилось от пота.

— Вы уже обедали? — в свою очередь спросил Павловский.

— На камбузе, товарищ комиссар. Не стоит переодеваться: сейчас обратно в кочегарку.

— Что там с котлом? Я хочу знать правду, Максим Иванович.

— Текут трубные доски, товарищ комиссар. И патрубок нижнего продувания лопнул.

— Опасно это?

— Да как сказать… Трубки сейчас будем вальцевать, течь должна уменьшиться.

Павловский совершенно не представлял, что это за доски, трубки и продувание, как их будут вальцевать. Неплохо бы, пока Заварин обедает и распивает чай в кают-компании, побывать в котельном отделении и пощупать всё это своими руками.

— Не можете ли вы сейчас показать мне на месте этот ремонт?

— Отчего же, могу. Только грязно там, сажа. Испачкаетесь, товарищ комиссар.

— Грязь не помеха, пойдемте. Должен же я своими глазами увидеть, где течёт.

В котельном отделении было темновато. Панкратьев зажег факел, показал Павловскому переднюю трубную доску, дымогарные трубки и объяснил, как работает вальцовка.

— А продувная труба? — спросил комиссар. — С ней как? Где она у вас?

— Под котлом она, товарищ комиссар. На неё Временщиков с Никифоровым бандаж мастерят.

— Когда же все это будет готово?

— До завтра должны управиться. Утром — старший механик сказали — огонь в топках должен быть.

— Как вы думаете. Максим Иванович, отчего потек котел?

— Да кто его знает? Может, холодной водой его напитали.

— Нарочно это никто не мог сделать?

— Кто же такое удумает? Ведь потом кочегарам же мучиться придется. Вот ежели старая команда…

В своей каюте Павловский задумался. Ясно, что Заварин и Нифонтов тоже заинтересованы в быстром ремонте котла, так как уверены, что из Петропавловска «Адмирал Завойко» пойдет во Владивосток.

А как решат в партийном комитете? Может быть, задержат корабль в Петропавловске, как того требует Ларк?

Как тогда ему вести работу среди личного состава? Команду он пока не успел ни изучить как следует, ни подчинить партийному влиянию, не говоря уже об офицерах…

Одно ясно: сейчас нужно воздержаться от каких-либо опрометчивых слов и поступков.

29

На закрытом заседании Петропавловского комитета РКП (б) Якум представил Клюсса собравшимся. Командир молча поклонился. Затем была зачитана телеграмма Подъяпольского, требовавшая от Клюсса немедленного возвращения во Владивосток. Её встретили шумным возмущением.

— К порядку, товарищи, — сказал председательствовавший Савченко. — Понятно, что никто не сомневается, что во Владивосток идти преступно. Но и оставаться здесь, под боком у японского броненосца, по-моему, небезопасно. Вот товарищ Клюсс просит слова. Послушаем сначала его.

— Представьте себе, товарищи, — сказал Клюсс, — что завтра сюда придет белогвардейский корабль, вооруженный хотя бы двумя 75-миллиметровыми пушками. Что мы тогда станем делать? Сойдем на берег, предварительно уничтожив «Адмирала Завойко»?.. Во Владивостоке, наверно, уже готовят такой корабль. Пушек на складах там достаточно. Их японцы нам не давали, а им дадут…

То, что «Адмирал Завойко» должен покинуть Петропавловск, понимали все. Но куда уйти? В Ванкувер, на Аляску, в Анадырь? Якум и Клюсс предложили Шанхай — международный порт, влияние Японии там ничтожно. В Китае есть официальное представительство Дальневосточной республики. Оттуда можно по железной дороге через Тяньцзинь, Мукден и Харбин проехать в Читу для личных переговоров с правительством, разыскать Ларка и доставить его на Камчатку.

Секретарь Петропавловского комитета поблагодарил Клюсса за информацию и попросил его удалиться: по Уставу партии постановление закрытого собрания должно быть вынесено только в присутствии коммунистов. Клюсс обвел всех спокойным взглядом, сделал общий поклон, надел фуражку и неторопливо вышел.

Когда хлопнула наружная дверь и шаги его смолкли, члены комитета потребовали от Якума поручительства за командира «Адмирала Завойко». Якум без колебаний дал такое поручительство. Пряча подписанную Якумом бумагу, секретарь комитета спросил:

— Почему всё-таки, Александр Семенович, вы так верите Клюссу? Ведь он дворянин, кадровый офицер и у белых служил. Что это, чувство или разум?

— Есть, Михаил Иванович, какая-то сила убеждения в его взгляде, в словах, в интонациях. Разве вы не заметили? Этот человек, наверно, ни разу в жизни не лгал. Вот в этом-то и секрет его авторитета.

Собрание продолжалось. Было постановлено отправить «Адмирала Завойко» для ремонта в Шанхай после выполнения секретного поручения комитета: завоза в бухту Калыгирь оружия, патронов, муки и медикаментов для будущей партизанской базы. Если «пароход» будут сопровождать японские военные корабли с целью принудить его идти во Владивосток, надлежит сесть на мель в какой-либо бухте русского побережья.

Японцев нужно продолжать заверять, что «Адмирал Завойко» идет в Уку, затем на Командоры, а оттуда прямо во Владивосток. Если сделать упор на то, что уход с Командор во Владивосток не согласован с ревкомом, то японцы из солидарности будут держать это в тайне.

Вернувшись на корабль поздно вечером, Якум под строгим секретом сообщил Клюссу решение комитета.

— Об этом решении, Александр Иванович, должны знать на корабле только вы, я и комиссар.

— Полностью с вами согласен, Александр Семенович. Только поторопите доставку грузов: времени терять нельзя, все секреты недолговечны.

30

Всю ночь грузили провизию, оружие, патроны. Были не только заполнены трюмы, но и заложена нижняя палуба и часть верхней. Боцман пытался протестовать: груза слишком много, всего не погрузить. Но старший офицер строго приказал «не рассуждать», а попроворнее делать свое дело. Боцман прикусил язык и ворча распоряжался укладкой ящиков с консервами и мешков с мукой.

Корабль сильно сел на нос. Торчавший из клюза левый якорь почти касался воды. Палубный груз найтовили и закрывали брезентами… Погрузку закончили до подъема флага. Скатили палубу, надраили медяшку, почистили и смазали орудие. Поднимали пары. Пламя гудело в топках котлов, из трубы лез вверх густой дым.

Отход был назначен в полдень, и обед раздали на час раньше. За столом в кают-компании не было старшего механика. Нифонтов не придал этому значения: хлопочет, наверно, у котлов и механизмов. Неторопливо пообедав, он распорядился, чтобы Заварину оставили «расход», вышел на палубу и приказал свистать всех наверх.

Ровно в полдень начали отдавать швартовы. Вдруг на склоне сопки Сигнального полуострова Нифонтов увидел трех недавно купленных для команды бурых медвежат, которых удерживал на цепочках не совсем трезвый старший механик. Рядом топтался доктор Стадницкий. Заварин что-то громко возражал и вдруг начал кричать:

— Я не хочу в Америку! Не пойду на корабль! Буду здесь с медведями берлогу рыть!

Около них собрались любопытные. Отход от пристани приостановили. Стремясь предотвратить назревавший скандал, Павловский поторопился послать за милицией. Через минуту на мостик поднялся командир и недовольно спросил Нифонтова, в чем дело. Приказал немедленно сойти на берег и доставить старшего механика на корабль.

Нифонтову это удалось даже без применения силы. Заварин покорно пошел за медвежатами, когда их повели на корабль, но, вступив на палубу, вдруг заартачился.

— Пустите меня, — орал он, — я останусь на берегу! Я не хочу в Америку! Там одни американцы. Нет женщин! Нет водки! Я там умру с тоски!

Матросы улыбались. С берега к борту бежали любопытные, среди них были и японцы.

Разгневанный Клюсс приказал немедленно запереть Заварина в каюте. Штурман побежал передавать это приказание старшему офицеру и на трапе столкнулся с Якумои. Комиссар пошел вслед за штурманом. К борту подошли три вооруженных винтовками милиционера.

— Ваша помощь не нужна, товарищи! — сказал командир. — Мы справимся сами!

Старший наряда откозырял, и все трое пошли обратно.

— Вот она, хваленая офицерская дисциплина! — с сердцем сказал Якум.

Взбешенный командир молчал. Вдруг в кормовом срезе сухо щелкнул пистолетный выстрел и непосредственно за ним, покрывая все звуки, стал травиться пар: о задержке отхода корабля машину не предупредили и старательно шуровавшие кочегары подорвали предохранительные клапаны.

Наконец машина была готова к походу. Поползла из воды якорная цепь, с берега замахали фуражками. На мостике звенел машинный телеграф: командир переменными ходами разворачивался на выход. На мостик взбежал штурман.

— Всё, Александр Иванович, — доложил он запыхавшись, — вот его пистолет. Уложили на койку, там с ним остался доктор.

— Застрелился?! — вскрикнул командир.

— Нет, Александр Иванович, вы… самое… его не так поняли, — пояснил Нифонтов. — Пуля никого не задела. Выстрел произошел, когда штурман отбирал у него пистолет и, кажется, вывихнул ему руку в запястье. Сейчас доктор делает перевязку, а Константин Николаевич плачет, как баба.

Мимо японского броненосца прошли без традиционного сигнала «захождение». На обоих кораблях горнисты стояли наготове, но, грозно сверкнув глазами, Клюсс приказал «захождения» не играть.

Пройдя скалы Три Брата, корабль нырнул в густой туман. Штурман по компасу и лагу повел судно к Шипунскому мысу. Только теперь, войдя в штурманскую рубку, Клюсс молча указал на карте пункт назначения. Беловеский, также молча, кивнул.

— Туманных сигналов не давать! Склянок не бить! Внимательно смотреть вперед и по сторонам! И слушать! — приказал командир, покидая мостик.

Слегка зарываясь перегруженным носом на пологой океанской волне, «Адмирал Завойко» быстро шел вперед, в загадочную сырую мглу. Из-под форштевня то и дело разлетались в стороны, тяжело махая крыльями и чертя хвостами по воде, разжиревшие топорки — морские попугаи.

31

Выгрузив в бухте Калыгирь оружие и провизию для будущих камчатских партизан, «Адмирал Завойко» снова нырнул в упорно стоявший вдоль берега туман. В радиорубке было душно и жарко. Гудел альтернатор. Дутиков передавал последнюю телеграмму:

«Петропавловск Ларину. Ваше поручение выполнено все здоровы Клюсс Якум».

Жалобно пел искровой передатчик, посылая в эфир точки и тире. Сняв руку с ключа, радиотелеграфист стал слушать. Получив ответ, вынул и положил в карман предохранители, запер рубку на ключ и пошел докладывать командиру.

Клюсс сказал:

— Теперь никаких передач. Только слушать и об услышанном немедленно докладывать. За это вы отвечаете головой.

— Понял, товарищ командир. Можете быть спокойны. Разрешите идти?

Отпустив Дутикова, Клюсс повернулся к сидевшему на диване комиссару.

— Что вы намерены делать, Александр Иванович, если нас остановят японцы? — спросил тот.

Клюсс поднял брови:

— Как это — остановят? Я не намерен останавливаться, батенька.

— Они могут начать стрелять.

— И мы можем стрелять… Но этого не будет. Океан велик. Везде густой туман. А они, наверно, ищут нас на пути в Ванкувер… Если же нас всё-таки настигнут, то спросят сигналом, куда мы идем. Я отвечу: «Во Владивосток» — ведь мы идем в этом направлении. В этом случае они или оставят нас в покое, или пойдут за нами. Дождемся тумана и постараемся улизнуть. Ну а если встретимся южнее Владивостока и тумана не будет, придется стрелять.

— Нас потопят, Александр Иванович.

— Это вы совершенно правильно догадались, — печально улыбнулся Клюсс, — не мы первые. Но уж ходить под японским флагом, как наш бывший «Орел»[9] — видали его в Петропавловске? — «Адмирал Завойко» не будет!..

Наступило молчание. Павловский почувствовал в словах Клюсса суровую решимость. «Да, — подумал он, — вот что значит военное воспитание. С юных лет оно приучает думать о смерти в неравном бою как о чем-то само собою разумеющемся». Ему вспомнилась прочитанная ещё в гимназические годы быль о черноморском бриге «Меркурий». Командир его, вступая в неравный бой, положил у входа в крюйткамеру заряженный пистолет и объявил команде, что последний оставшийся в живых должен взорвать бриг вместе с ворвавшимися на абордаж турками…

Ободренный беседой с Клюссом, он вышел на палубу. Сразу обдало сырым ветром. Корабль плавно ложился то на правый, то на левый борт, временами поднимая скулой тучу брызг. Разгруженный нос легко всходил на волну. Зюйд-ост свежел. Туман шел полосами. Временами видимость увеличивалась до двух-трех миль, затем снова наваливалась пелена густой, серой, похожей на дым мглы.

На мостике вахтенный офицер и сигнальщик зорко смотрели вперед. На баке у зачехленной пушки тоже стоял впередсмотрящий в клеенчатом плаще с капюшоном. Штурман дремал в рубке. Начинало темнеть. Из кубрика донеслась песня.

Командир закричал: «Эх, ребята!

Для нас не взойдет уж заря!

— жаловался чей-то чистый тенор.

Героями Русь ведь богата,

Умрем, отражая врага!» —

подхватил небольшой, но спевшийся хор. Щемящей тоской и бесшабашной удалью погибавших в бою русских матросов веяло от этой, родившейся в Порт-Артуре песни. «Стерегущего» вспоминают», — подумал комиссар и, решив обойти корабль, направился сначала в кочегарку.

Крутой поворот событий, связанный с походом в Шанхай, впервые со всей остротой поставил перед Павловским вопрос о его роли. До этого он считал возложенные на него обязанности кратковременным партийным поручением, которое должно закончиться с возвращением во Владивосток. Теперь всё коренным образом менялось: корабль шел в далекий международный порт на неопределенный срок, который может затянуться на месяцы. Теперь он уже не имел права считать свою должность временным поручением. Он обязан стать подлинным военным комиссаром, человеком, который вместе с командиром несет полную ответственность не только за политическое и моральное состояние экипажа, но и за судьбу корабля. В случае его захвата белогвардейцами он должен жизнью ответить за это.

Особая трудность заключалась в том, что Павловский не был уверен в лояльности большинства офицеров «Адмирала Завойко». В глубине души он считал их если не прямыми, то потенциальными врагами, людьми, ненавидящими большевиков. В любой момент они могут предать. До сообщения о перевороте они скрывали свою неприязнь к комиссару под маской презрительной учтивости, теперь выпады против него стали открытыми. А в Шанхае для перехода этих людей в лагерь врага будут все условия. К тому же Якум покинет судно для поездки в Пекин, а может быть, и в Читу.

Всё это усиливало замкнутость и подозрительность его и без того нелюдимого характера. Только с Якумом и Клюссом, к которому комиссар проникался всё большим доверием, он мог, что называется, отвести душу, поговорить откровенно.

32

Курс был проложен вдоль Курильской гряды, восточнее обычного. Течь котла заставляла держать пониженное давление пара, и ход колебался в пределах от 4 до 6 узлов. Редко на горизонте замечали дым или мачты парусного корабля. Когда это случалось, штурман менял курс, а в машину отдавалось приказание уменьшить дымность. Эфир молчал. Только на четвертый день похода Дутиков слышал настойчивые вызовы с японского крейсера «Читозе», «имевшего важные новости». Не получая ответа, японский радиооператор выбивался из сил, но скоро сигналы его ослабли: видимо, крейсер шел на север — искать своего адресата у Командорских островов.

На параллели Сангарского пролива появились встречная зыбь и перистые облака. Клюсс задумался: идти вокруг Японских островов через пролив Осуми — можно встретить тайфун. Пойдешь Сангарским проливом через Японское море — рискуешь встретиться с белогвардейскими моряками. Посоветовался с Якумом: пресной воды оставалось мало, да и угля, в случае встречи с тайфуном, не хватит.

— Была не была, — решил Якум, — пойдем Сангарским проливом.

Клюсс поднялся на мостик и разбудил дремавшего на диване штурмана:

— Идем через Сангарский пролив, Михаил Иванович. Меняйте курс и уточняйте место.

В пролив вошли ночью с ходовыми огнями, чтобы не вызвать подозрений у встречных судов.

Наступило ясное теплое утро. За кормой уходил под горизонт низкий мыс Таппи, слева высился конус вулкана Иваки и зеленели холмы острова Хонсю. Впереди, как зубы допотопного ящера, торчали скалы Кюроку. В Японском море почти полный штиль.

Стоявший на вахте Беловеский рассматривал в бинокль проплывавшие мимо рыбацкие кунгасы. Японские рыбаки приветливо махали руками. Один из них, молодой парень, признав военный корабль, шутливо отдал честь растопыренной ладонью.

Над окутанным лиловатой дымкой далеким хребтом Оу поднялось летнее солнце и позолотило мокрую от росы палубу. «Вот уж поистине страна восходящего солнца», — подумал штурман и вдруг насторожился. Прогуливавшийся на шканцах вместе с Клюссом Якум подозвал вышедшего из среднего люка Павловского и что-то ему сказал. Клюсс засмеялся. Павловский торопливо поднялся на мостик, вошел в рубку, посмотрел на путевую карту, а затем через плечо рулевого в компас и, не сказав ни слова, вышел на левое крыло мостика. «Проверяет, — подумал штурман, — но что именно? Что наш курс не ведет во Владивосток? Погода ясная, это и так видно, без карты и компаса!» Ему стало обидно.

— Видите впереди скалы Кюроку, товарищ комиссар? Это один ориентир, а вулкан Иваки, он у нас слева по траверзу, другой. Следуя этим курсом, мы во Владивосток никак не попадем.

Не ожидавший такой реплики Павловский вспыхнул и сразу не нашелся, что ответить, а штурман продолжал:

— Давайте, товарищ комиссар, договоримся раз и навсегда. Вы мне должны верить так же, как мне верят командир и Якум. И если вам что-нибудь неясно в моей штурманской работе, обращайтесь, пожалуйста, без стеснения непосредственно ко мне. Ведь у нас с вами общая цель. Не так ли?

Наступила неловкая пауза. Несколько мгновений Павловский боролся с собой и наконец сконфуженно улыбнулся:

— Если это так, я очень рад. И прошу извинить.

Комиссар спустился на палубу и пошел к Якуму докладывать о результатах проверки.

«Худой мир лучше доброй ссоры», — подумал, глядя ему вслед, Беловеский.

33

В каюте доктора синеватой пеленой стоял табачный дым. На диване сидели Полговской и Заварин. В открытый иллюминатор временами заглядывал золотистый луч вечернего солнца, врывались запахи моря и слышался плеск разрезаемых кораблем волн.

— Вот вы все гадаете, как да что будет в Шанхае, а командир уже всех перехитрил, — с насмешливой улыбкой объявил Стадницкий. — Недаром перед уходом из Петропавловска его посетил японский офицер. Там они обо всём и договорились.

— Я не совсем понимаю, на что вы намекаете, доктор. Говорите прямо, здесь все свои, — отозвался старший механик.

— Какой вы недогадливый, Константин Николаевич! Зачем командиру против желания многих вести корабль во Владивосток, напрашиваться на неприятности? Гораздо удобнее в заранее условленном месте случайно повстречать японцев и повернуть домой без всяких эксцессов. Все наши большевики, увидев направленные на них жерла орудий, вмиг станут шелковыми. А Александр Иванович…

Гром пушечного выстрела прервал его речь. Каюта вздрогнула, зазвенели склянки с лекарствами. Все, толкая друг друга, бросились на палубу.

Море было спокойно, небо безоблачно. На синем, резко очерченном горизонте ничего не было видно: ни берега, ни мачты, ни дыма. У расчехленной пушки Гочкиса стояли матросы расчета.

— Наводить в горизонт! — командовал штурман. — Три патрона, беглый огонь!

С короткими промежутками прогремели три выстрела. Полговской с болезненной гримасой зажал уши. Шипя, понеслись снаряды. Легли они довольно кучно, подняв белые фонтанчики.

— Отбой! — скомандовал с мостика старший офицер.

И как бы смеясь над растерянностью Стадницкого и Полговского, звенящий медный альт трубы задорно пропел: «Отбой! Отбой! Окончен бой! Орудия промой!»

— Снаряды убрать! Принадлежность уложить! Орудию протереть и смазать! — распорядился боцман.

Штурман проходил мимо.

— Неужели вы всерьез думаете из этой пушечки потопить японский крейсер? — с замаскированной смешком тревогой спросил Стадницкий.

— А почему бы и нет?

Хлопотавшие у орудия матросы обернулись. На лице боцмана мелькнула мрачная усмешка.

— А ведь будут стрелять, можете не сомневаться, — заметил Полговской, спускаясь по трапу.

В своей опустевшей каюте Стадницкий теперь готов был молиться любому богу, чтобы встреча с японским крейсером не произошла… А над его головой топали тяжелые матросские сапоги: на палубе затеяли пляску.

— «Пошли девки на работу!» — надрывался запевала.

— «На работу, кума, на работу!» — гремел хор.

На баке царило веселье.

34

Наконец показались острова Оки. Корабль приближался к Цусимскому проливу. Жизнь на борту вошла в обычную походную колею. В определенное расписанием время завтракали, обедали, ужинали, отдыхали, сменялись вахты. Большую часть свободного времени матросы проводили на палубе. Несколько дней хорошей погоды сказались и на медвежатах: они перестали дичиться, свободно разгуливали по палубе. Самый крупный и сильный из них — Афанасий, совершая утреннюю прогулку по планширю, не удержался на бортовой качке и свалился за борт. Вахтенный бросился с докладом в каюту командира. Поспешивший на мостик Клюсс ещё на трапе скомандовал:

— Человек за бортом! Право руля! Сигнальщик! Не теряйте медведя из виду!

Засвистали дудки, на палубу выбежало подвахтенное отделение. Описав полную циркуляцию, «Адмирал Завойко» подошел к плывущему зверю. Афанасий быстро и сноровисто плыл в сторону от корабля. Застопорили машину, спустили на воду вельбот, в котором уже сидели гребцы и боцман. Весь экипаж высыпал на палубу.

Гребцы налегали на весла, вельбот прыгал по волнам. Наконец перепуганный Афанасий был схвачен за загривок суровой боцманской рукой и очутился в шлюпке. Вспыхнувшее на «Адмирале Завойко» негромкое «ура» покрыла команда старшего офицера:

— Лопаря разнести!

Его тенорок, усиленный мегафоном, заставил притихнуть верхнюю палубу. Вельбот лихо подошел под тали и через минуту вместе с гребцами и спасенным медвежонком буквально взлетел вверх под шлюпбалки: по старой морской традиции лопаря выбирала бегом вся команда. А за кормой уже бурлил винт, корабль ложился на прежний курс.

На пассажиров весь этот неожиданный и четко проведенный маневр произвел сильное впечатление.

— Настоящие моряки, — сказал Купцов стоявшему рядом Якуму.

— Да, молодцы, ничего не скажешь, — согласился тот.

Медвежонок грелся на котельном кожухе и слизывал морскую соль со своих лап. Собравшиеся вокруг него матросы радовались, что зверя удалось спасти, и с благодарностью посматривали на расхаживавшего по мостику командира.

35

Ночью проходили роковой Цусимский пролив. Командир не сходил с мостика. Огни судов, курсирующих между Японией и Кореей, очень часто оказывались в нежелательной близости. «Адмирал Завойко» то замедлял ход, то совсем стопорил машину, чтобы пропустить пароход, пересекавший курс. Наконец на рассвете вышли в Восточно-Китайское море, судов стало меньше, и при дневном свете исчезла та таинственная угроза, которую всегда чувствуют моряки, заметив в темную ночь огни встречного судна.

Прошли ещё сутки. Появились летучие рыбки и светло-коричневые медузы. В воздухе повеяло дыханием близких тропиков. Ленивое темно-синее море пахло йодом и солью, а ночью сильно фосфоресцировало.

Заступивший на утреннюю вахту штурман, стоя на крыле мостика, снова вспомнил о Наташе. Она теперь далеко, в Харбине. Правда, может вернуться во Владивосток. А ему с возвращением в этот город придется подождать, Она правильно тогда сказала, что, наверное, всё случится не так, как он предполагает. Поняла, что он сам не верит тому, в чём старается её уверить. Когда теперь они встретятся?.. Впрочем, она может по железной дороге приехать в Шанхай. Но долго ли простоит посыльное судно в Шанхае? Скорее всего, через месяц-полтора уйдет обратно на Камчатку. Хоть написать бы ей из Шанхая, напомнить, что он жив, не утонул ещё. А адрес? Адреса нет…

Пятнадцатые сутки похода начались жарким дождливым утром. Резко изменился цвет воды: сначала она сделалась бледно-зеленой, а затем желто-коричневой. Стали всё чаще и чаще встречаться пароходы под разными флагами, большие и малые парусные джонки с высоко поднятыми кормами, огромными ажурными рулями, двумя или тремя мачтами, на которых чернели прямоугольные циновочные паруса. Наконец сквозь пелену мелкого парного дождя показался державшийся у входных буев Янцзы белый лоцманский пароходик. Подняли лоцманский флаг.

На мостик легко взбежал молодой француз, отрекомендовавшийся капитаном дальнего плавания Компаньолем. С командиром он заговорил по-английски, а с Беловеским вскоре перешел на свой родной язык. Находившиеся на мостике офицеры и матросы вслушивались в быструю речь чуть картавившего марсельца. Отвечая на его вопросы, Беловеский заметил одобрительную улыбку командира, немного понимавшего французский язык. Клюсс был доволен своим штурманом: этот разговор с первых же шагов поднимает престиж «Адмирала Завойко».

Лоцман удивлялся, что корабль идет прямо с Камчатки, из неизвестной бухты Калыгирь, что матросы и офицеры в таком живописном виде. На палубе пушка и медведи. В трюме, говорят, ценные шкуры диких зверей. Так вот какие сейчас русские! Очень похожи на пиратов или героев Джека Лондона. Но офицеры не утратили светских манер, и некоторые владеют его родным языком.

— Вы знаете, — сказал он командиру, — это первый русский военный корабль, который мне пришлось «пилотировать». Теперь я вижу, что революция отразилась только на вашей внешности, а культура не пострадала. У вас чисто, дисциплина…

— Наша внешность быстро изменится, — засмеялся командир, — ведь в Шанхае по-прежнему, наверно, есть парикмахеры и портные?

— Конечно, конечно. Китайцы отличные портные, они шьют быстро и дешево. Если вы на пару суток задержитесь в Вузунге, они успеют вас полностью экипировать.

Расспрашивая лоцмана об условиях жизни в Шанхае, Беловеский не забывал делать записи и зарисовки: военный штурман должен уметь после лоцманской проводки самостоятельно пользоваться любым фарватером. Так сказал командир.

Вошли в реку. Свободные от вахт матросы, машинисты и кочегары с интересом рассматривали попадавшиеся навстречу английские, американские и японские пароходы, с которыми «Адмирал Завойко» обменивался флажным салютом. Павловский с биноклем в руках стоял среди них.

— Откуда столько пароходов, товарищ комиссар? — спросил Шейнин.

— Из Шанхая. Ведь это большой порт.

— Не только из Шанхая, — добавил подошедший ревизор, — из Ханькоу и других портов на Янцзы.

— А почему не видно китайских пароходов? Разве у них только джонки? — спросил рулевой Орлов.

— Их почти нет. В Китае засилие иностранцев. Сами увидите, — пояснил Павловский.

— Вы бывали здесь раньше, товарищ комиссар? — поинтересовался Шейнин.

— В Шанхае не бывал. Был в Гонконге.

— А это тоже большой порт?

— Большой. Там английская крепость.

— Почему же английская крепость в Китае?

— Вот вы сами увидите, товарищи, что китайцы у себя дома не хозяева. Так и у нас было бы, если б победила интервенция, — пояснил комиссар.

Общее внимание привлекли группы стоявших на отмелях джонок со спущенными парусами, издали похожие на острова. Рассмотрев их в бинокль, штурман спросил лоцмана:

— Не могу понять, что они там делают?

Заметив, что и командир повернулся к нему в ожидании ответа, учтивый француз отвечал по-английски:

— Собирают дары моря. Все эти моллюски, ракообразные и мелкая рыбешка поступают на рынки китайского юрода и идут в пищу туземцам.

Слово «туземец» резко кольнуло ухо поднявшегося на мостик Павловского. Сколько в тоне лоцмана превосходства и презрения к коренным жителям огромной страны с культурой, создававшейся тысячелетиями! Переглянувшись с командиром, он понял, что и Клюсса коробит от этого слова, привычного в британских колониях.

У устья реки Ванпу, правого притока Янцзы, против городка-крепости Вузунг, стали на якорь. Подошедший портовый катер увез лоцмана. Вскоре на другом катере прибыл капитан Вузунгского порта, оказавшийся бывшим русским морским офицером Тирбахом. Он говорил, что рад встретить русский военный корабль, готов оказать своим соотечественникам всякое содействие. Покидая корабль, покосился на штык часового у трапа.

Когда он уехал, старший офицер Нифонтов похвастался, что встречался с ним во время войны на Балтике и знал его как одного из сотрудников штаба Балтийского флота.

— А не его ли старший брат генерал-лейтенант Тирбах? — спросил Якум.

— Должно быть, его, — согласился Нифонтов. — А где он сейчас?

— По моему, в Монголии. Я слышал, что он начальник штаба барона Унгерна и что попасть к нему в лапы страшнее, чем в семеновский застенок.

Нифонтов недовольно засопел, выдержал паузу и обратился к командиру:

— По-моему, Александр Иванович, капитан порта Тирбах не интересовался… самое… нашими политическими взглядами, а видел в нас только русских людей, попавших на чужбину.

Командир улыбнулся:

— Не интересовался, чтобы не нарушать приличий. А нам здесь, за границей, большего и не нужно. Кто мы такие, рано или поздно все узнают, в том числе и Тирбах. Но выступать с преждевременными декларациями я также не собираюсь. Сначала нужно выяснить обстановку на берегу.

— Я этому русскому Тирбаху не верю, — нахмурился комиссар.

— А вас, батенька, никто и не уговаривает верить… Но вот видите, уже подходит посланная им водяная баржа. Воды у нас в обрез, сами знаете.

Боцман и вахтенное отделение быстро приняли концы. Баржа стала к борту, и запыхтел её паровой насос, наполняя междудонное пространство «Адмирала Завойко» долгожданной пресной водой.

— Команде в бане мыться, белье стирать! — залилась дудка вахтенного.

36

Съехав на берег в штатском, Клюсс, Беловеский и Купцов вошли в вагончик поезда Вузунгской железной дороги. Клюсс намеревался в шанхайской конторе Центросоюза получить деньги из аванса, оформленного Якумом под привезенную с Командор пушнину. Купцов хотел выяснить, оставят ли его при шанхайской конторе или направят в Харбин, а штурман, как ротный командир, должен был в экстренном порядке заказать форменное обмундирование команде.

Вагон был почти пуст. В разных углах дремало несколько полупочтенных англичан, да старый капитан-норвежец раскуривал у открытого окна извергавшую искры трубку. Это был один из двух вагонов для европейцев, у входов висели таблички: «Туземцам вход воспрещен». Прочие же вагоны были битком набиты шумевшими и перекликавшимися китайскими рабочими, торговцами, огородниками и ремесленниками. Наконец поезд пошел.

— Известно ли вам, что это первая построенная в Китае железная дорога, — спросил Купцов, хорошо знавший Шанхай и его историю, — и что строили её дважды?

— Как же это? — заинтересовался Клюсс.

— Ещё в конце прошлого столетия эту дорогу построила англо-американская компания. Когда по ней понеслись пыхтящие и свистящие поезда, население было ошеломлено, а пекинские власти поняли, что скоро вся их огромная и послушная страна будет изрезана железными дорогами. Поезда повезут во все её уголки миссионеров, иностранных купцов, английских солдат. И вот китайский император выкупил у компании чугунку и повелел разрушить её дотла. Теперь ошеломлены были иностранные строители… Но скоро китайцам стало ясно, что лучше жить без императора, но с железными дорогами, пароходами, трамваями и прочим. И вот видите, едем!

Поезд шел среди зеленевших рисовых полей и огородов. Знойный воздух доносил в вагон запахи то удобрений, то зрелых плодов. Часто мелькали деревеньки из нескольких домов с вогнутыми кровлями, крытыми задымленной черепицей. Иногда виднелись огороженные серым камнем гробницы и маленькие кумирни. Вокруг них, сидя на низеньких табуретках с маленькими лопаточками в руках, копались огородники. Кое-где подростки вертели деревянные водяные колеса, поднимая мутную воду в оросительные канавки.

После нескольких коротких остановок потянулись дымные и людные предместья Шанхая, показались желто-зеленые вагоны трамвая. Въехав в Чапей, поезд остановился.

Город оглушил Беловеского. Как только пассажиры вышли на привокзальную площадь, со всех сторон на них обрушилась лавина рикш. Окружив европейцев плотным кольцом, они подняли ужасный гвалт, наперебой предлагая свои услуги. Англичане и норвежский капитан быстро укатили в их легких колясочках. Беловескому, Клюссу и Купцову с большим трудом удалось протиснуться к такси и пролезть в дверцу, распахнутую обрадованным китайцем-шофером.

— Вот так здесь всегда, — сказал Купцов и, удобно усевшись, бросил шоферу: — Forteen Kiukiang, road.[10]

Машина тронулась.

— Каждый рикша, — продолжал Купцов, — должен заработать в день доллар и несколько центов. Доллар заберет хозяин за прокат коляски, а центы пойдут на питание и ночлег. Но даже при почасовой таксе двадцать центов предложение превышает спрос.

— Неужели не противно ездить на людях?

— Эх, Михаил Иванович! — покачал головой Купцов. — Многое здесь противно, да ведь это Азия! Ведь сами видели: и в Японии, и в Китае, и в Тонкине, и в Индии, да мало ли ещё где, — везде на людях ездят. А вы думаете, до появления европейцев здесь на людях не ездили? Ездили, Михаил Иванович, но, правда, только аристократы. Хоть не в колясках, так в паланкинах. Теперь же ездит всякий, у кого есть десять центов. Всюду рикши, от Харбина до Цейлона!

Получив в конторе Центросоюза адрес, Беловеский отправился искать портного. На трамвае он доехал до Сучоу-крик, канала, резавшего надвое Международный сеттльмент, и пешком пошел на Бродвей. Это была неширокая асфальтированная улица с великолепными каменными зданиями. На узких тротуарах бурлил поток спешивших людей. По мостовой нескончаемой вереницей бежали рикши. На мягких сиденьях их колясочек, бесшумно катившихся на двух велосипедных колесах, важно восседали безукоризненно одетые джентльмены, чопорные леди, несмотря на жару, в длинных шерстяных платьях, растолстевшие китайцы-компрадоры, худые смуглые португальцы, хрупкие филиппинцы. Иногда мелькала выставленная напоказ стройная ножка какой-нибудь мисс, тщательно закрывавшей личико зонтиком или веером. Автомобили здесь были редки: рикши и дешевле и манёвреннее.

На перекрестках величаво торчали индусы-полицейские, казавшиеся ещё выше благодаря черно-красным тюрбанам, украшавшим их смуглые бородатые лица. В руках каждого бамбуковая трость для «регулировки» уличного движения. Нарушителей она не миловала, обрушиваясь на головы и спины злополучных рикш, часто бросавшихся поперек потока в отчаянных попытках заполучить пассажира. Наблюдали за порядком и китайцы-полицейские в конических белых колпаках с красными султанами.

В этот день город был наводнен полупьяными american boy’s[11] — с гостившей в Шанхае американской эскадры. В белых матросских костюмах с черными шелковыми галстуками, в круглых пикейных шапочках, они куда-то ехали большими группами, развалившись в колясках потных рикш и горланя песни. Или толпились у входов в бары и салоны, задевая проходивших женщин.

Минуя витрины роскошных магазинов, Беловеский вышел на торгово-ремесленную часть Бродвея и наконец разыскал нужную вывеску: на черной дощечке белыми буквами рядом с иероглифами было выведено по-английски: «А. Кан, портной».

В большой комнате стрекотали две ножные швейные машины. За столами-верстаками согнулись над шитьем подмастерья и ученики. В комнате было душно, yо работавшие, казалось, этого не замечали.

Мистер Кан, хозяин мастерской (он же закройщик), худощав, лыс, средних лет, бегло объясняется по-английски. Ему не пришлось растолковывать, из каких предметов состоит форма русского матроса. У него нашелся альбом с формами флотов всех стран. Кроме того, он предъявил Беловескому образцы и расценки имевшихся на рынке материй. Штурман выбрал добротные материалы и попросил подсчитать стоимость комплекта. Цена по владивостокским масштабам оказалась весьма низкой. Срок готовности — тоже необычным: мистер Кан обязался послезавтра утром доставить на корабль шестьдесят комплектов рабочего платья и шестьдесят комплектов летнего обмундирования. Весь заказ будет выполнен в течение недели. Оставалось отправиться с мистером Каном к командиру для подписания договора и вручения задатка.

Клюсс и Купцов остановились в недорогой, но приличной гостинице «Савойя-отель». Ознакомившись с условиями заказа, командир подписал договор, уплатил задаток и отпустил портного. Приближался вечер.

Беловеский стал собираться в обратный путь, но Клюсс предложил ему пойти на спектакль приехавшей из Владивостока русской опереточной труппы, переночевать в отеле и вернуться в Вузунг с первым утренним поездом.

Ставили «Риголетто». Таинственный полусвет рампы, яркие, сменяющие друг друга сцены, выразительность с детства знакомых мелодий, наполненный смокингами и декольтированными туалетами зал казались Беловескому каким-то волшебным сном. Ещё прошлой ночью он стоял на качавшейся палубе, кругом во тьме была морская ширь, ветер свистел в снастях, а глаза искали на горизонте огни встречных судов. И вдруг огромный шумный город с тысячами соблазнов, тенистые асфальтированные аллеи, утопающие в зелени уютные особняки, Женщины, кажущиеся прекрасными и нежными. Музыка временами уносила его мысли в мир грез.

После спектакля командир и штурман сидели за одним столом с артистами, среди которых у Клюсса оказались знакомые. Беловеского посадили между Машир, артисткой, игравшей Джильду, и костюмершей, смуглой блондинкой с большими черными глазами. Вскоре он забыл обо всём, кроме своих очаровательных соседок. Время летело быстро. Когда встали из-за стола, пора было уже ехать на вокзал.

37

Военный комиссар «Адмирала Завойко» нервно ходил по шканцам. Из открытого светового люка кают-компании доносился звон посуды. Близился час обеда, вестовые накрывали на стол. Из машины слышалось шипение пара и голос распоряжавшегося старшего механика.

«Прогревают машину», — подумал Павловский. Якум, командир и штурман ещё вчера уехали в Шанхай. Утром зачем-то приезжал Тирбах и минут пятнадцать сидел в каюте старшего офицера. После его отъезда Нифонтов, ничего не сказав Павловскому, приказал готовить машину. Не намерен ли он увести корабль во Владивосток? Угля, правда, маловато, но рядом в Нагасаки белогвардейское посыльное судно «Патрокл». Возможно, оно уже вышло навстречу, ведь Тирбах мог ему телеграфировать. Как же тогда поступить ему, военному комиссару, на которого ложится вся ответственность?.. Придется с боцманом, котельным механиком и той частью команды, которая к ним примкнет, помешать старшему офицеру сняться с якоря… А если его не послушают?..

Из тяжелого раздумья его вывел крик сигнальщика:

— Товарищ вахтенный начальник! К нам катер!

На баке подходившего портового катера Павловский с облегчением увидел штурмана в мешковатом штатском костюме и, лишь только тот вступил на палубу, позвал его на шканцы.

— Где командир?

Беловеский смотрел с удивлением:

— К вечеру вернется. А что?

Павловский нахмурил брови:

— На судне что-то готовится. Утром к Нифонтову приезжал Тирбах. После этого старший офицер приказал готовить машину. Я опасаюсь, не скрывается ли за этим попытка угнать корабль во Владивосток…

С удивленной улыбкой штурман покачал головой.

— Тирбах приезжал для того, чтобы попросить нас отойти от входа в фарватер. Скоро начнется выход из Ванпу американских эскадренных миноносцев, мы им можем помешать.

Павловский понял, что попал в неловкое положение, но сдаваться сразу не хотел:

— Разве американцы не могут обойти нас стороной?

С ноткой снисходительности штурман объяснил:

— Видите ли, здесь, в международном порту, свои законы. Если мы сами не переменим места, нас отбуксируют, а в газетах напишут, что, едва русский корабль пришел в Вузунг, на нем взбунтовалась команда…

Павловский покраснел и, заметно смягчая тон, ответил:

— Если это только для перемены места, Нифонтов обязан был меня предупредить…

С раздражением он думал, что не следовало командиру в первый же день покидать корабль на заграничном рейде и вместе с Якумом ночевать где-то на берегу.

Из машинного люка раздалось громкое шипение. Беловеский заторопился:

— Ну, мне пора, товарищ комиссар, пойду доложиться старшему офицеру. — И он исчез.

Павловский хотел попросить штурмана никому не рассказывать об их разговоре, но удержался. Постепенно он успокоился, но обида на старшего офицера, поставившего его в смешное положение, не проходила.

Услышав сигнал «обедать», Павловский спустился в кают-компанию. За столом Нифонтов сидел надувшись, не глядя на комиссара, и вел разговор с доктором о болезнях почек. Павловский понял, что старший офицер знает о разговоре со штурманом. «Тем лучше», — подумал он. Когда подали чай, вошел старший механик в чистом комбинезоне и, скользнув взглядом по лицу комиссара, доложил:

— Машина готова. Николай Петрович.

Нифонтов важно кивнул и приказал штурману:

— Вызывайте боцмана и рулевых.

Неторопливо допив чай, он медленно проследовал к себе.

Едва «Адмирал Завойко» стал на якорь на новом месте, из устья Ванпу, подобно серой ящерице, выскользнул первый американский эсминец. Выйдя на простор широкой, как море, Янцзы, он стал на якорь в стороне от фарватера. Вслед за ним вереницей пошли его однотипные собратья, такие же серые и юркие. На их палубах матросы и офицеры по-американски непринужденно стояли на своих постах.

— Вот бы нам такие! — вздохнул ревизор. — Тогда можно бы и с японцами потягаться.

— Чтобы управлять такими кораблями, надо много учиться. И дисциплина нужна, — наставительно заметил старший офицер, спускаясь с мостика.

— Не беспокойтесь, выучимся. И корабли у нас будут получше этих, — не удержался Павловский.

К вечеру вернулся командир. Павловский в присутствии Нифонтова откровенно рассказал ему о своей ошибке. Клюсс был взбешен, но сумел сдержаться.

— Часть вины за случившееся беру на себя, — резко сказал он. — А вам обоим пора научиться ладить друг с другом. Неуместно разыгрывать комедии на глазах у иностранцев. Потрудитесь это запомнить!.. Прошу ни на минуту не забывать, что сплоченность и взаимное доверие — главное и непременное условие пребывания за границей всякого военного корабля, а корабля Дальневосточной республики в особенности. Ведь наше положение пока очень неопределенное: как ещё нас здесь встретят?

Оставшись один, Клюсс задумался: вот и пришли в Шанхай со своими, порожденными революцией противоречиями. Нифонтов упрям и недальновиден. Павловский молод, неопытен, не с того начинает. Ему бы держаться просто, по-товарищески, не заниматься контролем на каждом шагу. Просвещать и воспитывать матросов, а за офицерами только приглядывать. А он поступает как раз наоборот: командой и её настроениями интересуется мало, прилип к офицерам. Держит себя вызывающе или мрачно молчит. Трудно мне с ним будет, если уедет Якум.

Трудно будет даже в том случае, если на корабле всё будет гладко. Прежде командир за границей получал все руководящие указания от консула. Консул был хозяином, а командир только его вооруженным слугой. Теперь консула нет. Миссия? Что это, за организация? Понимают ли там, в какие условия попадает военное судно не признанного империалистами государства в иностранном порту?

Он думал о семье, оставленной в белогвардейском Владивостоке, о неопределенности будущего «Адмирала Завойко» и его экипажа, о предстоящих встречах с китайскими и иностранными властями. Хорошо ещё, что он здесь не один. С ним Якум, разумный и авторитетный руководитель, связанный с Центральным Комитетом, высшим органом партии большевиков. Партии, уже четыре грозных года стоящей у руля возрождающейся России.

38

Последующие два дня красили борт, надстройки, шлюпки. Чистили медь, подгоняли новое обмундирование, доставленное в срок аккуратным мистером Каном. Все понимали, что по внешнему виду корабля и его экипажа иностранцы будут судить о новой России. На пятый день стоянки в Вузунге из Пекина пришло извещение миссии Дальневосточной республики о том, что сделано заявление китайскому правительству о приходе в Шанхай военного корабля для ремонта, что шанхайским властям даны благожелательные инструкции и что ремонт «Адмирала Завойко» поручен Кианг-Нанскому правительственному арсеналу. Нифонтов на шлюпке осмотрел корабль со всех сторон и остался удовлетворенным.

Настал час съемки с якоря. На мостик взошел вызванный Тирбахом портовый лоцман, оказавшийся старшим сыном Лухманова, известного русского капитана-парусника, арестованного белогвардейцами во Владивостоке. Было начало прилива. Воды Ванпу на миг замерли, и вдруг река потекла вспять — от моря в глубь страны. Подхваченные приливным течением, потянулись вверх буксирные пароходы с караванами барж, джонки, большие шаланды, управляемые одним кормовым веслом. Обгоняя их, пошел по течению и «Адмирал Завойко».

Прошли плавучий маяк и приземистые бетонные форты китайской крепости, запирающей вход в реку. Разглядывая занесенные илом поперечные свайные преграды для самоуглубления фарватера, штурман спросил Лухманова:

— Это китайцы придумали?

— Китайцы. И очень давно.

— Здорово! — заметил комиссар. — А их считают отставшей нацией.

— Не за это считают, — возразил лоцман, — за то, что сейчас они ничего не придумывают и в технике отстали на столетия. Смотрите, джонки, например. Конструкция такая, как и тысячу лет назад. Тогда они были значительно мореходнее и маневреннее каравелл Колумба. А сейчас странно, что ни на одной из них нет мотора. До сих пор весло и мускульная сила.

Павловский внимательно рассматривал лавировавшие поперек фарватера китайские джонки с нарисованными на бортах огромными рыбьими глазами. Нет! Ничего современного в их облике найти нельзя.

Навстречу по обеим сторонам реки ползла низкая зеленеющая равнина, изрезанная оросительными каналами и канавками. Чернели небольшие деревушки за обмазанными глиной бамбуковыми плетнями, а местами — за кирпичными и даже каменными стенами. Темно-зеленая хвоя криптомерии и сосенок вокруг могил предков и маленьких кумирен оживляла ландшафт. На полях, как гигантские цветы, желтели соломенные шляпы полуголых земледельцев, старательно обрабатывающих свои крохотные участки. Везде мотыги и бамбуковые сохи. Дома и домики, поле за полем тянулись бесконечной чередой — огромная, уходящая за горизонт, густо заселенная деревня с плодородной, щедрой землей и убогими жилищами.

Наконец вдали показалось дымное облако — предвестник большого города. По берегам реки потянулись пирсы, заводы, склады, доки. Стальные громады океанских пароходов, окутанные парами и дребезжащие лебедками, скрывали причалы и толпы грузчиков. Повсюду английские, американские и японские флаги. Шум механизмов, крики кули, перетаскивающих на бамбуковых коромыслах тысячи тонн заморских грузов, мощные буксиры у высоких бортов судов — везде суета кипучего труда. Чистенькие деревянные паровые катера, блистая выдраенной тиковой палубой и медяшкой, развозят по реке дирижеров этого концерта иноземной техники и китайской мускульной силы. Они сидят развалившись в отутюженных светлых костюмах и белых тропических шлемах, изнывая от жары.

— Вот это порт! — восхищенно воскликнул Нифонтов.

— Грузооборот Шанхая больше, чем Кантона, Тяньцзиня и Сватоу, вместе взятых, — с гордостью сообщил Лухманов.

Но вот река повернула влево, и справа, по берегу её широкой излучины, сверкнули зеркальными стеклами и мрамором облицовок фасады зданий Бэнда — набережной, цитадели торгового капитала империалистов. Как бы подпирая её жерлами длинноствольных орудий, посредине реки стояли на бочках военные корабли.

Первым прошел темно-серый, почти черный японский крейсер «Цусима», с золотой хризантемой на форштевне. Русская и японская труба пропели друг другу вежливое «захождение», офицеры отдали честь, команды стали «смирно».

За ним высилась громада американского бронированного крейсера «Саус Дакота». На его грот-мачте развевался синий с белыми звездами адмиральский флаг. Выкрашенный в светлый, голубовато-серый цвет, с четырьмя высокими трубами и стальной ажурной фок-мачтой, унизанной прожекторами, он сильно дымил, собираясь к вечеру покинуть Шанхай вслед за ушедшими в море флотилиями эскадренных миноносцев. Снова трубы пропели «захождение», но на американском корабле матросы стали «смирно» только на верхней палубе. В батареях царил галдеж, полуодетые моряки сидели, свесив ноги в открытые орудийные портики, и отпускали громкие замечания, указывая на русский корабль пальцами. Стоявшие на юте американские офицеры с застывшим на лицах безразличным высокомерием, казалось, не замечали скандального поведения своих подчиненных.

— И это адмиральский корабль! — воскликнул Нифонтов. — Ну, знаете, от американцев я этого не ожидал.

— Да, нелегко им уйти из Шанхая, — отозвался Лухманов, — здешняя полиция везде ищет дезертиров. Задержанных собирают в батарейной палубе под караул морской пехоты. Вот и получается заведение.

— И многие удирают? — полюбопытствовал комиссар.

— Сейчас многие. Газеты обещают близкую японо-американскую войну. Азиатская эскадра обречена: её в первые же дни легко и без потерь потопит японский линейный флот. Вот «америкэн бойс» и прячутся за юбки женщин всех национальностей, а их в Шанхае достаточно. Когда Штраус[12] уйдет, они вылезут на свет божий и начнут устраиваться в Шанхае или других городах. Платили им за службу основательно, и деньги у них есть.

На двух бочках, носом в море (англичане предусмотрительны!) стоял, сияя чистотой, белый двухтрубный крейсер «Хаукинс». В дополнение к обычному «захождению» вызванный наверх караул морской пехоты отдал честь оружием проходившему русскому кораблю.

— У этих, даже случись революция, всё равно будет образцовый порядок: природные моряки и служаки, — заметил комиссару лоцман.

Нифонтов усмехнулся, а Павловский отозвался:

— Но колонии они всё-таки потеряют.

Лухманов задумался и после небольшой пауз отвечал:

— Возможно, когда-нибудь. Но это не так просто: колониальные англичане привыкли жить на пороховой бочке и хорошо вооружены. Я о штатских англичанах говорю. Вот увидите здешний волонтерский корпус.

Деловой и административный центр иностранного Шанхая проплывал мимо «Адмирала Завойко». С широкой асфальтированной набережной доносились гул трамваев, гудки автомобилей, крики рикш и грузчиков. Общее внимание привлекло здание Морской таможни с колоннами и башенными часами. Перед ним обращенная к реке бронзовая статуя англичанина Харта, ухитрившегося в прошлом столетии передать в руки своих соотечественников сбор пошлин со всех ввозимых в Китай товаров.

— Вот Управление торгового порта, — указал Лухманов на соседнее здание, — перед ним две пушки. Они стреляют ежедневно в полдень один раз и три раза в любое время суток в случае тревоги для волонтерского корпуса.

— Английского? — спросил комиссар.

— В рядах волонтеров состоят все иностранцы, желающие с оружием в руках защищать свои права в Китае. Оружие, патроны и военную форму волонтеры держат дома. А для стрельбы по безоружной толпе особой подготовки не требуется.

— А вы сами? Что вы делаете по тревоге? — опять спросил комиссар.

— Что за бестактный вопрос, — проворчал старший офицер.

— Я по тревоге должен быть на реке, — уклончиво ответил Лухманов и повернулся к штурману: — Вот видите, сигнальная башня из серого камня, похожая на заводскую трубу? На её вершине мачта. Здесь падением черного шара показывают полдень, здесь же поднимают сигналы о тайфунах.

Шумный и людный восточный рынок замыкал Международный сеттльмент. Дальше, за древней городской стеной, раскинулся Наньдао с двухмиллионным трудолюбивым, искусным в ремеслах населением, с самобытной культурой, сложившейся в незапамятные времена. Пахнуло дымом и бобовым маслом, набережная стала менее опрятной, загроможденная горами товаров, речными деревянными пароходами с одним задним колесом и целым флотом больших, средних и малых парусных джонок, стоявших у пирсов в несколько рядов. Между ними прижалось множество больших и малых сампанов, плавучие рестораны, ночлежки, парикмахерские, лавочки. Река жила полнокровной, кипучей жизнью, проникая в глубь Наньдао узенькими каналами, разделявшими каменные массивы больших трехэтажных густонаселенных домов. На набережной шла погрузка и выгрузка, купля и продажа. Везде масса народа, но европейцев не видно.

На противоположном берегу реки выстроились серые цилиндры нефтяных резервуаров «Стандарт Ойл комнани» и стояли стальные американские парусные суда, трех- и четырехмачтовые, пересекавшие океаны подобно знаменитым чайным клиперам прошлого столетия.

Штурман, юношей плававший на таких судах, с интересом спросил:

— Значит, не умер еще флот больших парусников?

— Умирает, — отвечал Лухманов с ноткой грусти, — появились большие моторные суда, которые и будут его могильщиками. На дальних линиях они выгоднее парусников. Ну а джонки не умрут до тех пор, пока будут живы китайцы. С ними уж никто конкуренции не выдержит!

Река сворачивала вправо. Вдали показались зеленые рощи и высокая многоярусная пагода.

— Это Лунг-Ва, старинная резиденция мандарина, — пояснил Лухманов.

Город кончался большим судостроительным заводом. У одного из его пирсов стояла только что построенная речная канонерка. Плоский низкий корпус с просторной комфортабельной белой надстройкой посредине. По одному крупнокалиберному орудию на баке и на юте. На фронтоне надстройки ярко начищенные медные буквы: «liberte, egalite, fraternite».[13]

— Чего вы удивляетесь? — заметив недоумение на лицах офицеров, весело воскликнул лоцман. — Здесь суда строить дешевле. Крейсера закладывать пока не научились, а речные канонерки строят запросто. И англичанам, и американцам, и французам, как видите.

— Но ведь пушки этих канонерок направлены в сердце Китая! — заметил комиссар.

— Того Китая, которого и иностранцы, и само китайское правительство боится, — с усмешкой ответил Лухманов и повернулся к командиру: — Вот здесь, Александр Иванович, нужно стать на оба якоря. Течение будет меняться два раза в сутки. Раз в неделю придется распутывать канаты, если нет скобы. А как закончите ремонт, поставим вас к Бэнду, поближе к культуре.

Распрощавшись, Лухманов сошел на свой катер.

39

Получив в кассе Центросоюза необходимую денежную сумму, обмундировав свой экипаж, обеспечив докование и ремонт корабля в мастерских Кианг-Нанского арсенала, Клюсс решил ознакомиться с общей обстановкой в Шанхае, прежде чем приступить к официальным сношениям с местными властями. В этом ему помог Лухманов, уже три года работавший в Шанхайском порту.

— Разрешите, Александр Иванович, быть вашим сухопутным лоцманом, — сказал он, пригласив Клюсса к себе.

С женой, сестрой и младшим братом он занимал квартиру в центре города, держал китайскую прислугу. После обычных представлений он провел Клюсса в свой кабинет, обставленный очень скромно: плетеная бамбуковая мебель, циновки вместо ковров, на стенах красочные паспарту с японскими акварелями, поражающими своей простотой и поэтичностью. На маленьком, тоже бамбуковом, письменном столе шелковая синяя японская скатерть с вышитыми золотом журавлями — символом долголетия. На ней искусно расставлены очаровательные безделушки из яшмы и слоновой кости. Дома Лухманов никогда не работал, кабинет служил для конфиденциальных бесед.

Когда они удобно уселись и бой неслышно принес традиционное сода-виски, хозяин приступил к делу:

— Как вам известно, Александр Иванович, Китай не представляет единого целого. В каждой провинции жестокая диктатура враждующих между собою дуцзюнов — военных губернаторов. За их спинами — могущественные державы, «опекающие» Китай. Само пекинское правительство уже несколько лет в цепких руках Японии. Защитить интересы своей страны оно не может. Англия, Америка, Франция и Италия привыкли считать Китай своей полуколонией и сейчас объединены общим стремлением вытеснить Японию с торговых позиций, занятых ею во время войны.

— А как это отражается на Шанхае, Борис Дмитриевич? — спросил Клюсс.

— Шанхай — центр внешней торговли Китая и главная арена этих, пока финансовых схваток. Англия хочет восстановить свое довоенное преобладание в шанхайской торговле. У неё весьма мощное оружие — Гонконг-Шанхайская банковская корпорация со старой, весьма разветвленной сетью банкирских контор. Американцы тоже пытаются создать банковский консорциум, но из этого пока ничего не вышло. Доллару приходится бороться с иеной через английские банки. Но я думаю, что они в конце концов договорятся с Японией, за счет Китая конечно.

— А Россия? Разве она сошла с китайской сцены?

— Нет, но выступает в совершенно новой роли. Москва предлагает Пекину взаимное признание и установление дипломатических отношений. Она объявила потерявшими силу все ранее заключенные царским правительством неравноправные договоры, отказалась от всех русских концессий, от права экстерриториальности русских.

— А китайцы?

— Китайцы? Китайские богдыханы привыкли уважать только силу. С признанием и переговорами не торопятся, а всеми русскими концессиями завладели сразу, проживающих в Китае русских лишили всех гражданских прав, именуя их «бывшие подданные бывшей Российской империи».

— Ну, это белоэмигрантов.

— Вы будете здесь первыми небелоэмигрантами. Интересно, как это у вас получится?

— А здешний консульский корпус?

— Ни русского, ни советского консула в Шанхае нет. Гроссе, прежнего нашего генерального консула, после разгрома Колчака китайцы лишили полномочий. Но он здесь очень давно. У него большие связи. Он сохранил за собой и здание консульства, и его канцелярию, и консульский архив, и даже должность под названием «русский помощник шанхайского комиссара по иностранным делам».

— А как же белоэмигранты?

— Их тут тысяч пятнадцать — двадцать. В Шанхае даже есть русская православная церковь. Гроссе распределяет между неимущими скудные денежные пособия, оформляет различные удостоверения. В общем, помогает, но в возрождение белого движения не верит.

…После обеда, прослушав несколько романсов в исполнении восемнадцатилетней Кисы Лухмановой, Клюсс распрощался с любезными хозяевами.

На другой день он решил первый визит сделать Гроссе, с которым был знаком ещё до революции. Нарушить традицию, игнорируя с первого же шага бывшего генерального консула, он счел недипломатичным.

Над зданием из серого камня, похожим на виллу колониального богача, реял трехцветный флаг давно переставшей существовать Российской империи. В вестибюле было чисто, тихо и прохладно. Под потолком медленно вращались крылья огромных ветрогонов, бесшумно сновала вышколенная прислуга.

Бывшего камергера царя, трудолюбивого и аккуратного Гроссе, годы и невзгоды превратили в дряхлого старика. Он, сгорбившись, сидел за письменным столом в своем роскошном кабинете, среди той же мебели, картин и безделушек, что и в «доброе старое время». Только поясной портрет последнего императора был убран в его личные покои и задрапирован траурным крепом.

Гроссе принял Клюсса весьма любезно и как будто не хотел понимать, что перед ним командир военного корабля Дальневосточной республики.

— Вы, вероятно, по окончании ремонта пойдете во Владивосток? — спросил он, не глядя на Клюсса.

— Я пока не имею указаний от морского начальства, — уклончиво отвечал Клюсс, — возможно, мы здесь задержимся. Поэтому мне кажется необходимым сделать визиты его превосходительству комиссару по иностранным делам Хзу Юаню и начальнику обороны генералу Хо Фенг-лину.

— Что ж, это можно устроить, — согласился Гроссе и познакомил Клюсса с доктором Чзном, секретарем Хзу Юаня.

Доктор Чэн оказался весьма образованным и общительным, бегло говорил на трех языках, среди которых, к сожалению, не было русскою. Он понимал значение русской революции и новую русскую политику в отношении Китая. Понимал, что Дальневосточная республика — временное буферное государство между Советской Россией и Японией, и познакомил Клюсса с политической позицией своего патрона, который стремился избегать осложнений с иностранными державами, ненавидя японцев и их агентуру, хотя и являлся ставленником прояпонского правительства.

Чэн отвез Клюсса в Наньдао и представил Хзу Юаню. Командир «Адмирала Завойко» обстоятельно объяснил его превосходительству причины, побудившие русский корабль прибыть с Камчатки в китайские воды, подчеркнул, что подчиняется находящемуся в Чите правительству Дальневосточной республики.

Хзу Юань в свою очередь заверил Клюсса, что местные власти ничего не имеют против длительной стоянки русского корабля в Шанхае: здесь много иностранных военных судов. Однако, поскольку Дальневосточная республика пока не признана всеми державами, русский командир сейчас не должен поднимать красного флага, так как это может вызвать, нежелательные осложнения с иностранцами. Узнав, что «Адмирал Завойко», как и весь морской флот Дальневосточной республики, плавает под старым русским флагом, он был вполне удовлетворен.

После этого доктор Чэн, от имени своего патрона, посоветовал Клюссу воздержаться от визита начальнику обороны. Это будет необычным актом: никто из командиров иностранных судов ему не представляется. Иностранцы могут усмотреть в этом поступке далеко идущие намерения русского командира, и могут быть осложнения.

40

В ожидании очереди в сухой док, «Адмирал Завойко» стоял на обоих якорях на стрежне сильного течения Ванну. Начался ремонт, и пара в котлах не было. Дважды в день течение менялось, разворачивая корабль то правым, то левым бортом к Кианг-Нанскому арсеналу.

Вначале Нифонтов пытался организовать наблюдение за тем, как — по солнцу или против солнца — развернуло корабль. Тогда легче будет распутывать якорные цепи, убеждал он. Но скоро вахтенные офицеры сбились и начали записывать. по памяти, щедро приправленной воображением.

Ночные вахты стали беспокойными: на берегу часто раздавались свистки, выстрелы и крики. На стоявших неподалеку китайских крейсерах «Хай-юн» и «Хай-чи» при каждом бое склянок часовые и вахтенные перекликались «по порядку номеров». А в забортной тьме капризная река несла свои илистые воды. Каждую безлунную ночь через реку переправляли контрабандную соль, которую местный дуцзюн обложил огромной пошлиной. Её привозили на джонках из южной провинции, где выпаривали из морской воды и никаких пошлин на неё не было. В сопровождении вооруженной охраны её переправляли через болотистую дельту Янцзы на пустынный правый берег Ванну. Темной ночью отсюда отчаливали большие шампуньки. Тихо пересекая реку, они проходили вплотную к форштевням стоявших на якорях судов. Навал на быстром течении угрожал шампуньке, её грузу и пассажирам гибелью, а окрики вахтенных привлекали внимание левого берега. Только там полицейские ловили контрабандистов. На правом берегу ночью полиция не осмеливалась появляться, опасаясь вооруженной охраны, рассыпавшейся в прибрежных кустах. Но и на левом берегу ловить носильщиков было трудно: шампуньки приставали каждый раз в новом месте. Иногда полиции удавалось устроить засаду. В темноте начиналась рукопашная, сверкали ножи, вспыхивали огоньки выстрелов, а контрабандисты, взвалив на плечи мешки с солыо, разбегались в разные стороны.

Стоявший на вахте Беловеский после беспокойной ночи встречал летнее утро. Рассвело. Первые лучи солнца золотили пышную субтропическую растительность низких берегов. Небо из серого постепенно становилось бирюзовым. За кормой, у поворота реки, четко обрисовывался стройный контур многоярусных вогнутых крыш пагоды Лунг-Ва. Воздух был насыщен запахами цветов. Раздавались протяжные стонущие звуки: по всей окраине Наньдао китайские военные трубачи тянули несложную гамму бесклапанного горна.

— Чего это они, товарищ штурман, распелись, как петухи? — спросил вахтенный матрос.

— Обычай такой. Встречают солнце, — отвечал Беловеский, не раз бывавший в Китае.

Наконец во всей красе взошло солнце, но цвет южного неба был ещё нежно-голубым. Над рекой стелились остатки утренней дымки. Вдали в зелени садов вставали высокие здания города.

Протрубили побудку. Сначала на китайских крейсерах, потом и на «Адмирале Завойко». Команда умывалась, когда с берега донеслись ритмичные звуки военной музыки. Под дробь малых барабанов и уханье большого четыре трубача в унисон исполняли восемь тактов однообразно бодрого походного марша, повторяя их без конца. За музыкантами, высоко выбрасывая ноги в черных матерчатых туфлях, из ворот арсенала шагала серая колонна. Лучи утреннего солнца играли на трубах и оружии.

— Товарищ штурман! Смотрите! Там что-то готовится, — позвал стоявший на вахте рулевой Орлов. Беловеский поднялся на мостик и взял бинокль.

За каменной оградой арсенала уходила вдоль берега обсаженная высокими тополями дорога в Лунг-Ва. За ней желтел песком обширный учебный плац. На дальнем его краю за ночь было вырыто нечто вроде окопа или канавы. Солдаты в серых форменных куртках вытаскивали из больших повозок полуголых связанных людей и ставили их на колени вдоль края канавы. Несколько поодаль выстраивались подошедшие роты.

— Сейчас казнить будут! — догадался Орлов.

Команда столпилась у планширя, боцман бросил шланг. Штурман молча смотрел в бинокль. «Сегодня последний раз взошло солнце для этих несчастных, — думал он. — Как страшно и горько быть безоружным и связанным! Если уж умирать, так в схватке!» Сильный бинокль как бы перенес его с мостика на плац, позволил видеть всё подробности страшного ритуала. Осужденных было двадцать девять человек. Всех их поставили на колени лицом к канаве, со связанными за спиной руками. Им надели на головы бумажные мешки с ярко-красными иероглифами. Из строя вышли несколько солдат с винтовками и построились в цепь. Их было тоже двадцать девять. «Добровольцы-палачи», — подумал штурман. Затем на рикше подкатил тучный китаец в черном халате и круглой шапочке, произнес какую-то краткую речь, указывая рукой на осужденных. Ударили барабаны, взревели трубы. Цепь солдат с винтовками наперевес, соблюдая равнение, пошла вперед. Подойдя вплотную к коленопреклоненным, солдаты в упор выстрелили им в затылки, пинком ноги опрокинули тела в канаву и бегом вернулись в строй. Подбежали другие, с лопатами. Канаву быстро забросали землей, заровняли, посыпали желтым песком, и на плацу, как ни в чем не бывало, началось учение.

Потрясенные только что виденным, русские моряки молча стояли на палубе. На мостик в сопровождении Купцова поднялся комиссар.

— Почему вы меня не позвали? — обратился он к штурману. Беловеский молча протирал бинокль.

— Кто были эти казненные? За какие убеждения они отдали жизнь? — вырвалось у Орлова.

— Не всё ли равно? — отвечал Купцов. — Так власти поступают со всеми, неугодными им. Слава богу, что я сегодня уеду отсюда!

— Ничего, Орлов, — сказал штурман, подавая сигнальщику бинокль, — на нашей палубе мы хозяева, а в китайские дела нам вмешиваться не полагается.

— Да и не вечно так в Китае будет, — прибавил комиссар, спускаясь с мостика и обращаясь к обступившим его матросам: — Видели, товарищи, как тут расправляются с простым народом? Но грянет и здесь пролетарская революция!

— Продолжать приборку! — спохватился штурман. — Вахтенный! Горниста наверх! Повестку!

Начинался шестой день пребывания за границей.

41

Наконец «Адмирал Завойко» побывал в сухом доке, и ремонт был закончен. Разводили пары, готовились к переходу на рейд Бэнда, где маленький корабль Дальневосточной республики будет у всех на виду. На палубе шла тщательная приборка, ставили стойки, пригоняли только что сшитые тенты.

У Павловского с палубной командой были не такие хорошие отношения, как с машинистами и кочегарами. С ними в прошлом походе он часто беседовал, и они стали запросто обращаться к нему с мелкими просьбами и вопросами. Поэтому он не упустил случая принять участие в подгонке тентов, чтобы и матросы почувствовали в нем не только комиссара, но и товарища, с которым можно обо всем поговорить откровенно. Заметив это, боцман стал покрикивать на Павловского, желая дать понять и ему и команде, что уж раз взялся за матросскую работу, не изволь обижаться на сердитого боцмана. Павловский с удовольствием бегал по палубе, обтягивал шнуровку, бил кулаком по натянутой, как барабан, новой белоснежной парусине. Ещё нежаркое солнце подсушивало только что вымытую палубу, утренний ветерок шевелил флаги и ленточки матросских фуражек. Когда требовательный боцман похвалил Павловского за аккуратную шнуровку, ему стало приятно. Он снова почувствовал себя, как когда-то на крейсере, равным среди равных, в среде, где ценятся только опыт и умение.

Но нужно было помнить и о комиссарских обязанностях. За полчаса до обеда он спустился к себе, чтобы просмотреть свежие газеты, которые только что привезли с берега.

Отперев дверь и оставив ключ снаружи, он вошел в каюту, снял рабочую куртку и стал умываться. За дверью в коридоре послышались шаги. Вдруг щелкнул замок и кто-то вынул ключ. Человек за дверью что-то пробормотал и быстро ушел, стараясь ступать бесшумно. Комиссар потрогал дверную ручку — заперто. Что это значит?.. В прошлом году, когда белые угнали «Патрокл», комиссара тоже заперли в каюте… Что же это такое? Шутка? А если нет? Якум недавно совсем перебрался на берег, командир со штурманом ещё утром уехали договариваться с портовыми властями о месте новой стоянки. На корабле только Нифонтов, ревизор, Заварин, младшие механики и доктор Стадницкий… И снова недоверие к Нифонтову закралось в сердце комиссара. Может быть, старший офицер уже впустил на борт своих знакомых белогвардейцев и сейчас уведет корабль в международные воды? Не для этого ли вчера к Нифонтову приезжал лейтенант Ежов, бывший колчаковец, а теперь безработный белоэмигрант? Обедал в кают-компании, всё высмотрел… Уж не сговорились ли они? Нужно взять себя в руки, не горячиться и постараться сначала выяснить, что сейчас происходит на корабле. Павловский осторожно выглянул в иллюминатор. Палубы не видно, но слышно, как там моют руки, готовясь обедать. Внизу плещутся воды реки, меняется течение. Корабль начало разворачивать. Видны берег, маленькая пристань и три шампуньки перевозчиков.

«Если кто-нибудь поедет с берега, я увижу, а командир со штурманом вернутся, я им крикну», — подумал комиссар и приготовился к самому худшему: достал из ящика стола браунинг, проверил, заряжен ли он и есть ли запасная обойма…

Заперев комиссара, доктор Стадницкий быстро пошел по коридору и бросил ключ в мусорный рукав. Мутная речная вода мгновенно поглотила кусочек металла. Торжествуя, что его проделка никем не замечена, Стадницкий вошел в кают-компанию. Там сидели Заварин, Нифонтов, ревизор и Полговской. Вестовые накрывали на стол.

— Что это вы так сияете, доктор? — спросил старший офицер. — Нашли в Шанхае богатого пациента?

Стадницкий оглядывал присутствующих, не зная, какой взять тон. Неловко улыбнувшись, он начал:

— Только что на палубе я видел трогательное единение комиссара с матросами. Он даже перешел с боцманом на, «ты». А вслед за тем кто-то запер его в каюте. Вот вам и единение. Пусть теперь посидит наш политический уполномоченный под домашним арестом.

Нифонтов и ревизор Григорьев остались серьезными, Полговской улыбался, старший механик Заварин пришел в восторг.

— Вот это здорово! — воскликнул он. — Надо подольше его под замком подержать! Чтобы знал, что он за границей! Чтоб понял, что комиссары здесь не в почете! Из Владивостока их прогнали и отсюда прогоним! Сидит, как лиса в капкане! Ха, ха, ха!

Не сказав ни слова, Нифонтов встал и вышел из кают-компании. Наступило неловкое молчание.

— Не хочет вмешиваться, — предположил Заварин.

Полговской пожал плечами:

— Пойдемте посмотрим, что там происходит?

У каюты Павловского распоряжался старший офицер:

— Успокойтесь, Бронислав Казимирович, сейчас придет Никифоров с отмычкой. Куда вы дели ключ?

— Ключ был в дверях, и кто-то запер меня, — слышался через дверь глухой голос Павловского.

— Это кто-то подшутил над вами, — успокаивал Нифонтов, — сейчас вас освободят. Я уже распорядился, потерпите немного. Вот уже идет Никифоров.

За дверью стало тихо. Машинист Никифоров с деловитой неторопливостью вставил отмычку.

— Не получается, — сказал он через минуту, — пойду ещё немного подпилю, — и ушел в машину.

В коридоре, где собралось уже много народа, наступила тягостная тишина. Через несколько минут дверь была открыта. На пороге каюты появился взволнованный и возмущенный Павловский. Увидев среди собравшихся боцмана и Панкратьева, он несколько успокоился и молча пошел по коридору к трапу на палубу.

— Где же все-таки ключ? Посмотрите хорошенько в каюте и на палубе, — приказал старший офицер.

Ключа нигде не нашли. Нифонтов пожал плечами и ушел в кают-компанию. Все чувствовали себя неловко и поспешили разойтись.

— Крепко кто-то напугал комиссара, — сказал рулевой боцманмат Кудряшев.

— Не верит он нам, оттого и боится, — отвечал рулевой Макеев.

— Недобрая это шутка, — заметил боцман и пошел искать комиссара, которого уже освободили из «заточения».

Павловский стоял на палубе, облокотившись на планширь, ещё красный от пережитого волнения. Боцман подошел к нему сзади:

— Неужели ты думал, товарищ Павловский, что команда может тебя продать?

Павловский молчал.

— А напрасно. Разные, конечно, тут есть люди, но команде надо доверять. Знать надо свою команду и быть с нею поближе. Тогда и тебе легче будет.

Слова боцмана взволновали Павловского до слез.

— Спасибо, Павел Алексеевич. Но ведь очень нехорошо сегодня получилось. Для меня это наука. Значит, и в мелочах нужно следить за собой. В следующий раз ключ от каюты в дверях оставлять не буду.

— Это конешно, — согласился боцман. — Но журись, комиссар. Команда тоже понимает, чья эта работа. Эх, найти бы этого шутника! Ума не приложу, кто это отгрохал? А ведь хитрый, мерзавец! Ходит среди нас сейчас и посмеивается.

…Обедать в кают-компанию Павловский не пошел и сел за стол в левом кубрике с боцманом и рулевыми. В кают-компании о происшествие не вспоминали, отсутствия комиссара старались не замечать, разговор не клеился. Всем было неловко. Старший офицер был молчалив и серьезен. Встав, он попросил к себе Стадницкого.

— Я не намерен докладывать командиру об этом случае, но вам, доктор, по-моему, следует извиниться перед Брониславом Казимировичем.

— Мне, Николай Петрович? Вы думаете, что я его запер?

— Офицерская этика требует этого, даже если не вы автор далеко зашедшей шутки. Бронислав Казимирович член нашей кают-компании и незаслуженно вами обижен.

— По-моему, Николай Петрович, все мы незаслуженно обижены самим фактом его назначения.

— Это, доктор, революция. На неё бесполезно обижаться. А Бронислав Казимирович не только комиссар, но и гардемарин.

Стадницкий встал.

— Вы меня простите, Николай Петрович, но извиняться перед ним я не вижу причин. Разрешите быть свободным?

Нифонтов молча кивнул.

42

Революция и разгром недолговечной белой империи Колчака выплеснули за рубеж многих. В Шанхае обосновались с семьями и родственниками чиновники и офицеры, купцы и лавочники. Все они искали на китайской земле не только средств к существованию, но и старого, привычного, «господского» уклада жизни.

Усилиями Гроссе русская колония Шанхая оставалась довольно жизнеспособной. С немецкой пунктуальностью он назначал нуждавшимся небольшие субсидии, бережливо расходуя на это консульские суммы, не допускал их расхищения и сам не подавал в этом примера. Себя и свой штат заставил соблюдать строгую экономию и довольствоваться положенным китайским правительством жалованьем.

Эмигранты уважали Гроссе за справедливость, устойчивые монархические взгляды, постоянную готовность помочь оставшемуся без гроша беглецу. Но идейно возглавить белоэмигрантскую колонию, вселить в растерянные и разрозненные группки «бывших» какой-то дух надежды, сплоченности, уверенности в конечном торжестве разбитого и обезглавленного белого движения Гроссе не мог. Для этого он был слишком стар, слишком немец, а главное, слишком честен. Он жил воспоминаниями и религией, поставив себе единственную цель: аккуратно переселиться из здания консульства под могильную плиту.

Сохранить и укрепить в умах эмигрантов антибольшевистское мировоззрение, заставить верить в скорое возрождение в России царских порядков — эту задачу взял на себя «Союз служивших в русской армии и флоте». Была организована газета, во главе редакции поставлен образованный морской офицер и убежденный монархист Крашенинников. Промышленники и дельцы материально обеспечили первые шаги газеты. Так стало выходить «Шанхайское новое время».

В газете писали с беззастенчивой фантазией о том, чего желали и ждали. Искажали события, рассматривая их через призму озлобленности. Читали, задыхаясь от яростного торжества, сообщения из России «нашего специального корреспондента», в муках рождавшего их за обшарпанным столиком на Чекианг-роуд. Так было легче жить, или, вернее, существовать на чужбине, легче переносить неунимавшуюся ревматическую боль по утраченной родине.

Но вскоре в русской колонии появилась еще одна газета. Издавать её стали «несносные большевики». Газета взяла как будто аполитичный тон, но с каждым номером левела. Сначала эмигранты встретили «Шанхайскую жизнь» насмешками, но затем круг её читателей стал быстро расти: тенденциозность «Шанхайского нового времени» успела надоесть и никого не убеждала.

В оценке последних событий в Приморье газеты коренным образом разошлись. «Шанхайское новое время» трубило, что там наконец родилась свободная русская государственность, что это начало отрезвления от большевистского дурмана. «Шанхайская жизнь» разоблачала интриги японских интервентов, создавших недолговечный «черный буфер» — последнюю ставку в уже проигранной игре.

Эмигранты спорили и не торопились выезжать в «освобожденное» Приморье.

Пребывание в Шанхае «Адмирала Завойко» было для эмигрантов загадкой. Многие думали, что, выгодно продав командорскую пушнину, Клюсс пойдет во Владивосток, оставив Якума и Павловского здесь. Чтобы не мешать ему действовать, «Шанхайское новое время» писало:

«Прибывшее с Камчатки посыльное судно «Адмирал Завойко» закончило ремонт в Кианг-Нанском арсенале. Дальнейшее назначение его неизвестно».

Между тем, по договоренности с портовыми властями, «Адмирал Завойко» стал на бочку против Бэнда, на месте, отведенном для иностранных военных судов. В соответствии с международным этикетом Клюсс нанес визиты, представляясь офицером флота Дальневосточной республики. После этого отношение к кораблю белоэмигрантов резко изменилось, да и Заварин со Стадницким стали смотреть на своего командира с нескрываемой враждебностью. Нифонтов по-прежнему был пунктуальным, не рассуждающим служакой, хотя в кают-компании как-то сказал, что вся затея с «Адмиралом Завойко» — беспочвенная авантюра.

— А во Владивостоке не авантюра? — спросил штурман.

— Там, видите ли, — замялся старший офицер, — в конечном счете… самое… будет создан культурный уголок и объявлено порто-франко…

— Забавно, но маловероятно, — отвечал Беловеский и вышел из кают-компании. Старший механик бросил ему вслед неприязненный взгляд.

— Во всяком случае, там уже нет комиссаров. Последний остался здесь, у господина Клюсса. Я ему больше не слуга!

— Об этом в кают-компании говорить неуместно, Константин Николаевич. Ведь я уже объявил: кто не хочет служить, должен подать рапорт. Командир силой никого не удерживает.

— Какие ещё рапорты? Как только получу заработанные мною деньги, сейчас же уеду, — с сердцем отвечал Заварин и ушел к себе.

— Деньги, которые выдает Клюсс, пахнут кровью русской интеллигенции, — не удержался Стадницкий.

В разговор вмешался ревизор Григорьев:

— Если вам не нравится запах кредиток Гонконг-Шанхайской банковской корпорации, я могу вам выдать романовскими.

Стадницкий покраснел и выбежал из кают-компании, хлопнув дверью. Ревизор улыбнулся. Нифонтов укоризненно покачал головой, но не сказал ни слова. «Сейчас каждому из нас нужно решить, — думал он, — с кем он: с Клюссом и Якумом или с каппелевцами и Меркуловым. Первое мне больше нравится: можно, по крайней мере, пока оставаться пассивным».

А Полговской в это время сидел в каюте комиссара.

— Мне сейчас нельзя вернуться во Владивосток, Бронислав Казимирович. Там мне многое припомнят. Теперь вот доктор Стадницкий уезжает, и я мог бы занять его место. Ведь я фельдшер медицины, имею многолетний опыт врачевания…

Павловский задумался. В Шанхае вместо Стадницкого можно найти только белоэмигранта. Пусть лучше будет Полговской. Ведь фельдшерская школа не кадетский корпус. И он решил пойти навстречу.

— Напишите рапорт на мое имя, товарищ Полговской. Я поговорю с командиром и, наверно, вас устрою. Но прошу вести себя не так, как ваш предшественник…

— Что вы, что вы, Бронислав Казимирович! Я совсем другой человек.

На другой день Стадницкий и Заварин получили причитавшиеся им деньги и, ни с кем не простившись, уехали во Владивосток.

В кают-компании наступили тишина и спокойствие. Старший офицер стал молчалив и задумчив: что доктор и механик будут рассказывать про него и Клюсса в штабе Сибирской флотилии? Возвращаться ни в белый, ни в красный Владивосток Нифонтову не хотелось: в обоих случаях он там будет чужим, офицером с запятнанной репутацией… А не попытаться ли пустить корни в Шанхае? Многие знакомые морские офицеры плавают здесь на английских коммерческих пароходах… И он решил сходить в контору компании «Батерфильд энд Свайр», поговорить с менеджером, предложить свои услуги.

43

Из мрачного вестибюля штаба Сибирской флотилии вышла Наталия Мечеславна Клюсс. Она была расстроена только что происшедшей бурной встречей с начальником штаба Подъяпольским, её давним недоброжелателем. На душе были гнев и досада за нанесенные ей оскорбления, свежие и прежние, успевшие было зарубцеваться. Росла тревога за себя и за дочку.

Чтобы несколько рассеяться, она пошла домой пешком. Оттеснив весенние туманы с их несносной моросью, лето ворвалось во Владивосток. Было солнечно и жарко, скверы зеленели, на всех перекрестках бойко торговали мороженщики. На тротуаре людно и шумно. Мелькают яркие шляпки, нарядные, почти прозрачные летние платья. На белых кителях офицеров золотом и серебром блестят погоны. Японцев как будто стало меньше. Или это только кажется?

Вдруг под часами магазина Чурина она заметила знакомое лицо. Усатый морской офицер, щегольски одетый во всё новое, шел ей навстречу с её знакомой, женой ревизора «Улисса». Да, это Степанов. Но почему на нем вместо штабс-капитанских погоны старшего лейтенанта флота? Офицер нагло окинул её презрительным взглядом, прошел мимо не поздоровавшись, затем оглянулся и стал что-то объяснять спутнице.

«Уже знает», — подумала Наталия Мечеславна и поспешно перешла на левую, «матросскую» сторону улицы. Она вспомнила, что в витрине новостей, а затем и в газетах было сообщение, что «Адмирал Завойко» с, Камчатки ушел в Америку, имея на борту на несколько миллионов пушнины. Так ли это? Ведь даже Подъяпольский толком ничего не знает и требовал от неё письма мужа. Он не верит, что никаких писем у неё нет: она сама не знает, где находится «Адмирал Завойко» и её муж — старший лейтенант Клюсс.

Тяжело быть женой офицера. После долгой разлуки всего несколько месяцев побыл дома и опять ушел в море. А тут переворот… И ведь хотел уйти в отставку, да, видно, не пришлось…

Она вспомнила довоенные годы, Петербург. Ей было семнадцать лет. Она уже была обручена с поручиком лейб-гвардии Семеновского полка. Потом — встреча с застенчивым корабельным гардемарином Клюссом, внезапно вспыхнувшая любовь. Наталия Мечеславна решила отказать жениху и ехать с Клюссом на Дальний Восток, но поставила молодому мичману условие: жить гражданским браком. Брак, говорила она, наше святое личное дело. Его не должны касаться грязные руки духовенства и полиции. Клюсс согласился, но родители невесты были в ужасе. Пришлось мичману ехать одному, оставив Наталии Мечеславне деньги на дорогу и поручив её своему товарищу. Она была смела и решительна в свои семнадцать лет, не собиралась приносить свою первую настоящую любовь в жертву предрассудкам общества. Было пролито много слез, сказано много обидных слов, но Наталия Мечеславна выкрала у матери свой паспорт и уехала. Она была молода, миловидна, привлекательна. Постоянно была окружена флотской молодежью, что вызвало зависть владивостокских «морских дам». Общество её не приняло. Часто она могла слышать: «Вот идет содержанка мичмана Клюсса», «Почему такую пускают в офицерское собрание?» Раз это едва не кончилось скандалом. Когда она, веселая и беззаботная, была с мужем на вечере, дежурный, капитан 2 ранга Подъяпольский, предупредил мичмана Клюсса о недопустимости являться в собрание «благородных офицеров» с «незаконной» женой. Клюсс сдержался и увел её домой.

— Если бы он назвал тебя содержанкой, я бы дал ему по морде, и была бы дуэль, — сказал он ей дорогой. Она долго плакала и согласилась обвенчаться, но это оказалось непросто: в апреле миноносцы «Бойкий», где Клюсс был штурманским офицером, и «Грозный» ушли в Ханькоу. Она осталась одна перед лицом новой беды. Из Ханькоу пришло письмо: «Клюсс серьезно заболел и лежит в береговом госпитале». Второе письмо — от разгневанного отца. Это был ультиматум: или немедленное венчание в церкви, или он вернет к себе дочь при помощи полиции «по этапу». Для неё, не достигшей совершеннолетия, то есть двадцати одного года, это была совершенно реальная угроза. Наталия Мечеславна, зная крутой характер отца, всё же уехала в Ханькоу.

Она знала, что большую часть мыслей и забот её мужа поглощает служба: море, корабли и матросы, и считала это в порядке вещей. Старалась, чтобы дома он отдыхал и был спокоен.

Мысли о муже прервала песня:

Марш вперед, друзья, в поход,

В дальнюю дорогу.

Славный Камский полк идет,

Кр-р-расный, бей тревогу!

Навстречу ей шла пехота. Лица угрюмые, с выражением упрямой решительности, много татар и башкир. Вороненой сталью сверкали штыки. Офицеры — щеголеватая молодежь — маршировали танцующей походкой, не чуя под собой ног. «Чистая» публика приветствовала своих защитников.

«Куда они идут? — думала Наталия Мечесяавна. — Откуда их так много? Неужели опять война? — Сердце у неё сжалось. — Опять кровь, опять жертвы».

Дома она попыталась разобраться в происходящем. Сегодня была вторая встреча с Подъяпольским. Неделю назад он так же вызвал её в штаб. Был предупредителен и любезен, спрашивал, довольна ли она квартирой, что пишет муж, когда его ждать. Она поблагодарила за внимание и удивилась: ведь он же знает, что почта с Камчатки ходит только с оказией. Писем она не получала. Шла в штаб, надеясь, что здесь ей что-нибудь сообщат о муже. Подъяпольский отвечал, что в штабе ничего не известно, почтительно поцеловал ей руку, проводил до лестницы. Она догадалась, что муж не признает новую власть. И всё здесь стало каким-то ненастоящим, недостойным его, честного морского офицера, противника интервенции.

А сегодня?.. Прислал за ней флаг-офицера. Вёл себя по-хамски. Не предложил сесть. Кричал, что Клюсс украл государственную пушнину, что он ответит за измену. Угрожал ей арестом… Она ушла не попрощавшись, расстроенная. Но поняла, что «Адмирал Завойко» избрал другую дорогу и не вернется во Владивосток.

Где же сейчас её муж? Что будет дальше? И посоветоваться не с кем!.. Прибегала Нифонтова. Сквозь слезы и возгласы «какой ужас!» сообщила, что и её вызывал Подъяпольский. Угрожал выселением из казенной квартиры, если её муж не вернется во Владивосток,

Прошло три дня в тревогах и ожидании. Вдруг после обеда явился Юрочка Хомяков, флаг-офицер Подъяпольского.

— Не пугайтесь, Наталия Мечеславна, я не от него. Я к вам от себя лично. Сообщить новости…

Он закашлялся. На его красивом, но уже тронутом наркотиками лице выступили красные пятна. «Бедный юноша, — подумала Наталия Мечеславна, — съедает его скоротечная чахотка! Больше года он не проживет».

Мичман спрятал надушенный платок, поправил золотой аксельбант и продолжал:

— Сегодня из Шанхая пришел «Ральф Моллер». Приехали инженер-механик Заварин и доктор Стадницкий. Ругают «продавшегося большевикам» Александра Ивановича. Говорят, что «Адмирал Завойко» признан в Шанхае стационером Дальневосточной республики. Положение вашего супруга прочное, за всё платит наличными. Иностранцы обменялись с ним визитами. Стадницкий предполагает, что, когда кончатся деньги, вырученные за привезенную с Камчатки пушнину, Клюсс вынужден будет вернуться во Владивосток. Но Подъяпольский другого мнения.

— А вы как думаете, Юрочка? Чем всё это может кончиться?

— Вашим арестом, Наталия Мечеславна. Подъяпольский уже готовит предписание начальнику морской контрразведки. Хочет взять вас заложницей. И потребовать от старшего лейтенанта Клюсса возвращения во Владивосток.

— Он не вернется.

— Я тоже так думаю. Поэтому вам нужно немедленно уехать.

— Из города? Все равно найдут.

Хомяков опять закашлялся в платок.

— Вы можете мне верить, Наталия Мечеславна. Я лично считаю подлостью брать жен в заложницы. И адмирал на это не согласится, но Подъяпольский его обойдет. Помешать этому могу только советом: завтра утром «Ральф Моллер» уйдет в Шанхай. Перебирайтесь на него сегодня же вечером. Я сейчас пойду и всё устрою.

Глаза Наталии Мечеславны сверкнули озорной решимостью: второй раз бежать из Владивостока в Шанхай! Оставить с носом Подъяпольского! Она благодарно улыбнулась мичману:

— Хороший совет. Верю вам, Юрочка. Вы всегда были честным.

— В моем положении иначе нельзя, Наталия Мечеславна. Жить мне осталось недолго. Нужно готовить отчетность к страшному суду. — Он печально улыбнулся и продолжал: — Только простите, проводить вас не могу. — Он встал. — Прощайте, Наталия Мечеславна, не поминайте лихом. На пароходе вас спрячут, и мы, наверное, больше не увидимся. Желаю счастливо доехать. Привет Александру Ивановичу, его офицерам и команде.

Поцеловав хозяйке руку, мичман надел фуражку и вышел.

…Торопливые сборы. Решила взять только деньги и самое необходимое в маленькую сумочку, чтобы не привлекать внимания. Сказала домработнице, чтобы купила свежих булок и приготовила вечерний чай. Взяла за руку маленькую Зосю, вышла из дома. Беспрепятственно прошла в порт. У трапа ждал ревизор парохода мистер Джо. Он провел её в одну из кают машинного коридора, предложил отдохнуть и предупредил, что утром её с дочкой спрячут. Действительно, перед осмотром парохода таможенными властями их заперли в бельевой кладовой. С замирающим сердцем она услышала третий гудок и вздохи начавшей работать машины.

Когда «Ральф Моллер» обходил мыс Гамова, Наталия Мечеславна уложила Зосю спать в предоставленной ей пассажирской каюте и вышла на палубу.

На душе было весело: всё черное и злое осталось за кормой.

44

Беловеский любил бродить в одиночестве по улицам. Сейчас прелесть этих прогулок заключалась ещё и в том, что он был в штатском костюме, что никто не мог разгадать ни его национальности, ни профессии. В этом ему помог портной Кан.

Таких, как он, в городе много. Он ничем не выделяется. Одни женщины бросают на него испытующие взгляды, стараются угадать его желания, оценивают содержимое его бумажника. Другие, наоборот, холодно и презрительно отворачиваются. Встречающимся мужчинам в этом торгующем городе интересно знать, что он ищет, что он может купить. Беловеский с безразличием отмахивался: покупать он не мог и прицениваться не собирался. Но смотреть на непрерывную куплю-продажу ему доставляло удовольствие: он старался понять, чем и как живет этот город, этот всекитайский перевалочный пункт.

Вот Нанкин-роуд — главная улица Международного сеттльмента. По широкому асфальту шуршат шины автомобилей, бегут рикши, грохочут трамваи. Монументальные здания из серого гранита. Вот магазин мореходных инструментов, рядом огромный книжный магазин. Магазин обуви, носков и дамских чулок знаменитой фирмы «Вок Овер». Вот из него выходит в новых, видимо только что купленных, туфлях на низком каблуке сухопарая пожилая англичанка и говорит своему огромному, похожему на бегемота, супругу что-то о милосердии. Они скрылись в «Чоклит Шоп» — лучшем кафе-кондитерской Шанхая. Штурман пошел дальше. Банки, конторы, магазин электроприборов.

Городская ратуша. По Тибет-роуд, пересекающей главную улицу, бесшумно катятся двухэтажные троллейбусы, полные спешащих куда-то пассажиров. Большой китайский книжный магазин. В витринах произведения Льва Толстого на китайском языке, их легко признать по портрету бородатого автора. Влажный асфальт, полутень тротуаров. Запах бумаги, пряжи, пряностей, копалового лака. В витринах ювелирных магазинов изящные изделия из слоновой кости и бронзы, безделушки, не имеющие назначения, на изготовление которых трудолюбивые умельцы тратят годы. Вкрапленные в калейдоскоп магазинов меняльные лавки. А если пройти дальше по Нанкин-роуд, за шестиэтажными универмагами с ресторанами на крышах попадешь на бархат зеленых газонов ипподрома. За ним лабиринт уютных английских коттеджей, окруженных мимозами, миртами и акациями. А ещё дальше обсаженная каштанами аллея приведет в английский Джесфилл-парк с аккуратно подстриженными кустами, дорожками, посыпанными белым песком, и скрытыми в тенистых уголках скамейками-диванами. Но не для всех. У входа в парк надпись: «Natives no admittance».[14]

Если же надоел английский самодовольный комфорт, можно сесть в трамвай а доехать до Восточного рынка, а оттуда пройти по авеню Жоффр — главной улице французской концессии. Она прямая как стрела и вся утопает в зелени. По ней через час дойдешь до серых стен Цикавейского монастыря, окружавших собор с двойной колокольней, увенчанной золотыми крестами. Это цитадель католицизма и метеорологической науки. Здесь иезуиты обобщают собранные в Китае наблюдения за тайфунами и обращают в католичество бедных и богатых, по преимуществу женщин. Свидетельство этому — часто встречающиеся монахини в белых накрахмаленных бретонских чепцах.

За монастырем Рубикон — дорога, ставшая границей иностранного Шанхая. За нею Китай с его самобытной тысячелетней культурой, кровавым произволом дуцзюнов, жестокой борьбой за существование, ненавистью к своим и иностранным угнетателям.

Если захочется посмотреть поближе на городской Китай «военных лордов» (так англичане окрестили китайских милитаристов), можно прямо с Восточного рынка, оставив вправо авеню Жоффр, пройти к воротам Синг-По, проделанным в высокой, массивной стене из глинобитного кирпича, окружающей Наньдао. Ворота сложены из серого песчаника в затейливом, чисто китайском стиле. По обе стороны в стену вделаны караулки, полные китайских солдат в светло-серых коленкоровых куртках, таких же штанах, обутых в черные матерчатые туфли. У ворот парные часовые, за ними двое полицейских в черной форме, фуражках с белыми околышами, с винтовками на ремнях, но без штыков.

Для чего вся эта стража? Беловеского, как и любого европейца, они только провожают подозрительными взглядами, не смея даже спросить, зачем он идет в их город.

От ворот дугой уходит вглубь широкая, мощенная камнем и давно не метенная улица. По ней течет поток пешеходов и рикш, никем не управляемый и шумно перекликающийся. По сторонам — лабиринт узеньких улочек, в которых с трудом разъезжаются встретившиеся рикши. Улочки вымощены каменными плитами, под ними канавы со зловонным потоком жидких отбросов. По краям улочек висят узкие полосы разноцветных вертикальных вывесок, с белыми или золочеными иероглифами. За вывесками лавки и лавочки, мастерские, парикмахерские, харчевни. Здесь же работают резчики по дереву и по слоновой кости (этот материал в большом почете у китайцев), столяры, медники. Пахнет сандаловым деревом, лаком, всевозможной жареной и печеной снедью. В лавках нет четвертой стены, и на их открытых прилавках национальные готовые платья, изделия из бронзы, яшмы, фарфора, миниатюрная лакированная мебель. По улочкам снуют покупатели, продавцы, зазывалы, мелкими шажками бегут носильщики с грузами на длинных бамбуковых коромыслах. В такт шагам они стонут: так здесь принято и так, говорят, легче.

Вот, криками разгоняя прохожих, через толпу пробирается личный рикша какого-то богача. В его коляске, отделанной серебром и лаком, сидит тучный хозяин, дарящий идущего пешком чужеземца неодобрительным взглядом…

Во время одной из таких прогулок инкогнито штурмана совершенно неожиданно раскрылось. На Банде, у мраморного здания Гонконг-Шанхайского банка, у входа в который дремали два бронзовых льва, он заметил человека в легком белом костюме. Круглое бравое лицо полицейского пристава с торчащими в стороны холеными усами. Военная выправка, скользящий взгляд серых глаз… Да это Нахабов! Это он разъезжал по Харбину в шикарном «кадиллаке» с негром-шофером, был в черной форме капитана авиации и, по его словам, получал французские самолеты. Настойчиво уговаривал Беловеского поступить в его авиационный отряд, соблазнял блестящей формой и блестящей карьерой. Интересно, что он здесь делает?

Нахабов разговаривал по-русски с какой-то высокой элегантной женщиной. Лицо её, мелькнувшее под модной шляпкой с широкими полями, показалось штурману тоже знакомым. Не желая быть узнанным, он прошел мимо.

Через полквартала услышал за собой торопливые женские шаги, решил не оборачиваться, пошел быстрее и свернул на Пекин-роуд — в городское ущелье между шестиэтажными зданиями контор и банков. Улица была пустынна. Только у перекрестков дремали, опершись на сиденья своих колясочек, несколько рикш да торчали высокие черно-красные тюрбаны индусов-полицейских.

«Что за наваждение, — подумал штурман, слыша упорный стук каблучков за своей спиной, — будто я женщина, а она мужчина. Случайно или намеренно она идет за мной?» Он замедлил шаг, намереваясь пропустить женщину вперед. Стук каблучков быстро приближался. Вдруг он услышал:

— И вы попали в Шанхай, негодный мальчишка? Да стойте же! Неучтиво заставлять меня гоняться за вами.

Обернувшись, он увидел знакомое лицо, озаренное радостной улыбкой, сразу её узнал и сам улыбнулся, приподняв шляпу: то была Воробьева, жена офицера Гардемаринских классов.

— Я давно уже не негодный мальчишка, Нина Антоновна, — сказал он, пожимая протянутую ему руку в нитяной полуперчатке, — ведь прошло четыре года, вы это забываете. Теперь я очень годный.

— А мне кажется, что всё это было вчера. Помните Нагасаки, отель «Белью», ваших легкомысленных товарищей? Где-то они теперь? Всех разбросала жизнь. Я так рада, что встретила вас. Вы напоминаете мне о тех годах, когда наша жизнь была цельной, ещё не сломалась…

— На смену старому приходит новое, Нина Антоновна. И потери при этом неизбежны.

— О, да вы философ! Вас как сейчас зовут? Михаил Иванович? Можно Миша? Не хотите? Ну хорошо, Михаил Иванович. Так вот, мой мудрый философ, потери я, конечно, понесла, но здесь нашла свое место. Как видите, не нуждаюсь. И другим могу помочь. Тем, кто хочет стать на ноги. А вы как? Что здесь делаете? По-прежнему на службе? Это интересно!

Она настояла, чтоб он сейчас же пошел к ней обедать. Да, это удобно. Она содержит первоклассный boarding-house,[15] у неё только избранные постояльцы. Пусть он не беспокоится, нет ни одного русского мужчины, зато много интересных дам. Штурман согласился.

Бордингхаус занимал большой двухэтажный коттедж, спрятанный в зелени сада на набережной. В обширной столовой, двери которой выходили на террасу, собрались все. Мужчин было двое, португалец и швед, остальные — женщины. Все молодые, свежие, как на подбор, миловидные. Француженки, русские, две полуиспанки с Филиппин, англичанки. Воробьева всех ему представила, каждой давая лестную характеристику на русском языке. При этом русские девушки сдержанно улыбались. Все с любопытством смотрели на Беловеского и не смущались его присутствием. За столом разговор шел по-английски. Только португалец, поседевший смуглый брюнет, с трудом изъяснялся по-французски. Говорили о модах, о покупках на Нанкин-роуд, о театре, о знакомых американских офицерах, недавно покинувших Шанхай. А хозяйка, посадившая штурмана рядом с собой, позволяла себе в разговоре с ним иногда делать дополнения на русском языке. За обедом она замечала каждый промах прислуги и строго выговаривала виновным. Китайские бои, видимо, её побаивались. И квартиранты тоже чувствовали в ней начальницу: хозяйка любого бордингхауса должна держать его в руках. Меню было составлено со знанием дела, шеф-повар блеснул искусством и сервировкой, вина — лучших марок.

— Это не повара надо хвалить, Михаил Иванович, а Нелли. Она сразу, как приехала, взяла в свои руки нашу кухню и буфет. Ведь это жена владельца ресторана в Гонконге. Да вы, конечно, помните «Александр-кафе». Но муж пропал без вести, а нового она никак не может выбрать. Не зевайте, Михаил Иванович! Уж сыты во всяком случае будете.

— Отец Николай, если помните, поучал иначе: не единым бо хлебом будет сыт человек…

— Ну, если не хлебом, тогда обратите внимание на Жаннетту. Она только что из Тулузы, ей всего девятнадцать лет, уже два раза была замужем. Бедняжка, ей не везет! Первый муж скоропостижно умер, а от второго она удрала сюда.

— Мне не нравятся брюнетки, Нина Антоновна.

— Опять не угодила! Ну тогда выбирайте сами.

— У меня уже есть невеста, Нина Антоновна.

— Здесь, в Шанхае?

— Нет, она сейчас в Харбине.

— Ха, ха, ха! В Харбине! Это же очень далеко!

Боловеский загадочно улыбнулся, ничего не сказав.

После обеда она увела его на второй этаж. Предложила настоящие гаванские сигары, бенедиктин. С балкона открывался прекрасный вид на реку и стоявшие на бочках военные корабли.

— Вот ваш кораблик, Михаил Иванович, — сказала она, обнимая штурмана за талию, — я сразу догадалась. Ведь верно? — Она лукаво подмигнула.

— Верно, — отвечал Беловеский, подходя к маленькому письменному столику и садясь в кресло, — но разрешите и мне задать вам вопрос.

— Задавайте, я слушаю.

Беловескпй молчал. Тогда она села на подлокотник кресла, обняла и подставила ухо. От неё исходил запах духов. Шепотом Беловеский спросил… Она сразу отпрянула и посмотрела на него с насмешливой укоризной.

— Я не вмешиваюсь в их интимные дела, глупый мальчик! Так здесь везде принято, но об этом не говорят, у нас всё очень прилично, попасть сюда может не всякий… Но для вас мои двери всегда открыты, в том числе и мои, личные…

Она опять обняла Беловеского и шутливо потрепала его за уши. Штурман почувствовал, что теряет власть над собой. Надо уходить, иначе можно здесь застрять надолго, а в полночь ему на вахту. Да и кто она сейчас, эта Нина Антоновна? Друг или враг?

Тепло, но решительно попрощавшись с приветливой хозяйкой, он вышел на набережную. Шагая к пристани по широкому тротуару Бэнда, он думал: «Может быть, это и счастливая встреча, кто знает?»

45

В кубрике рулевых было шумно. Только что вернувшийся с берега Кудряшев привез с собою три плоские бутылочки виски и угощал товарищей — Панькова и Макеева, оставленных командиром без берега за «злоупотребление крепкими напитками во время увольнения в город». Так было объявлено в приказе по кораблю.

— Хорошо шпирт пить и шалом жакушивать, — сказал алеут Паньков, осушая первую кружку.

— Офицерам везде пить можно, и на корабле, и на берегу, а матросам только тайком. Вот какие порядки завели! Но я о вас вспомнил. И достал четыре мерзавчика. Один я никуда не мог спрятать. Ну и выпил на пристани. Не выбрасывать же! Эх, ребята! Разве так раньше было!

На «Аскольде» эх да так ведется,

Чтоб матрос в порту гулял.

Отвечать тогда только придется,

Если нетчика загнал![16] –

запел он, все больше пьянея.

— Командир загнал пушнину, — начал возмущаться и Макеев, поглядывая на Панькова, — деньги себе забрал да офицерам роздал. А нам? Подумаешь, заграничное матросское содержание! Удвоенное! А сами как ходят! Вот штурман наряжается на берег — весь в шелку!

— Ты штурмана не жадевай, — пригрозил Паньков, — а то по жубам отхлопочешь.

— Это не от тебя ли? Ах ты, кривоногая обезьяна!

— Это я обежьяна?!

— Чего вы, ребята? Зачем матросу деньги? Его и так угощают, матрос везде в почете, только бы на берег сойти, — успокаивал их Кудряшев. — Давайте, лучше выпьем!

Он наполнил кружки. В кубрик вошел кочегар Василевский:

— Что вы тут шумите? Меня разбудили. А, у вас виски? Кто угощает? Налей-ка и мне!

Кудряшев достал из шкафа ещё кружку, налил. Выпили.

— Командир у нас больно строгий, — жаловался Макеев, — чуть что — и без берега на неделю. А куда он дальше нас поведет? В Кронштадт — далеко. В Читу — посуху корабли не ходят. Во Владивосток надо идти! Там на Корейской — девки! В саду музыка играет. В цирке собачки пляшут! А здесь китайцы да рикши. И всё за доллары. А их немного дают. Напьешься — зайти некуда. Ну и, конешно, прешь на коробку. А тут без берега! Эх, житуха! Бросать её надо!

— Чего это ты тут разоряешься, Макеев? — просунул голову в дверь фельдфебель Косов.

— А, господин… кха, кха… виноват, товарищ фельдфебель. Не желательно ли с нами кружечку, горлышко промочить?

— Это кто же принес? Нельзя на корабле выпивать. Не положено. Сам ты, Макеев, должен звать, давно служишь.

— А вы мне не тычьте, товарищ фельдфебель. Теперь не старый режим. Шкуры сейчас не в почете.

— О шкурах ты брось! Ни ты, ни я при старом режиме не служили. А на кораблях Народно-революционного флота выпивать не положено.

— А офицерам положено?

— С разрешения командира — можно.

— А мы без разрешения пьем! — заорал Кудряшев. — Кто напьется, эх, да попадется!

— Не шуми, Кудряшев. Кончайте выпивку, уберите посуду и ложитесь спать, — настаивал Косов.

— Ну это как сказать! Ты не очень большой начальник! Лучше помалкивай да пей с нами, пока угощают, — не унимался Макеев.

— Пить с вами я не буду, а ротному доложу.

— Доложишь? Шкура! На, пей! — И Макеев запустил в лицо Косову налитую было для него кружку.

Косов вытер лицо, отряхнул форменку и, повернувшись к двери, сказал:

— За это ты ответишь.

— Идешь докладывать?! Так на тебе на дорогу! — И Макеев, схватив лежавший рядом с караваем хлеба нож, ткнул его в спину Косова.

Почувствовав укол, Косов наклонился, и нож не вошел глубоко. Макеева схватил сзади Паньков и с размаху ударил его головой о переборку, прорычав:

— Вот тебе за обежьяну!

Косов ощупал рукой рану, из которой обильно текла кровь, и, ни слова не говоря, поднялся по трапу на верхнюю палубу.

Штурмана он нашел на шканцах, рядом стояли Григорьев и Полговской. Увидев, что на палубу капает кровь, Беловеский передал Косова на попечение Полговского, послал за комиссаром, а сам отправился на место происшествия. Там была тишина. Все лежали на койках, со стола все было убрано.

— Макеев! — громко позвал штурман.

— Есть, товарищ штурман, — вскочил Макеев.

— Идите за мной, — приказал Беловеский, — вас посадят в карцер. Когда протрезвитесь, вас вызовет командир.

— Так я ж не пьян. Зачем же в карцер, товарищ штурман?

— Не хотите в карцер, — вмешался подошедший комиссар, — так сядете в канатный ящик. Боцмана сюда! Идите на вахту, товарищ Беловеский, я сам им займусь.

— Так это ж не я, товарищ комиссар. Это Паньков меня толкнул.

— Не ври! А то, жнаешь? — Из кубрика к Макееву шагал Паньков.

— Паньков! — приказал штурман. — Сейчас же в кубрик!

Комиссар и боцман заперли Макеева в карцер, штурман доложил о случившемся старшему офицеру.

Павловский выяснил, что Макеев, Кудряшев, Василевский и машинный боцманмат Клягин часто посещают магазин белоэмигранта Головачевского. Он их спаивает, отпускает товары «в кредит», расспрашивает о службе, просит приводить товарищей. Недавно вместе с Макеевым у него побывал и Паньков. Обо всём этом комиссар доложил Якуму и Клюссу.

— Ясно, что Головачевский — враг, — сказал Якум, — за его спиной, вероятно, группа активных белоэмигрантов.

— Нужно запретить посещать магазин «Труд», а нарушающих запрет увольнять, — предложил комиссар.

— Нет, — не согласился Якум, — запрета не нужно: мы всё равно не уследим. Нужно неустанно изучать и воспитывать личный состав. В этом направлении вы работаете недостаточно. А списывать нужно без поспешности, и только безнадежных.

— К тому же, — добавил командир, — у нас есть сплоченное, здоровое и морально устойчивое ядро, на которое можно опереться. А Макеева я намерен отдать под суд. До отправки домой пусть сидит в карцере.

46

Став судовым врачом «Адмирала Завойко», фельдшер Полговской имел много свободного времени. Больных не было, на амбулаторный прием являлись один-два человека, да и то не ежедневно. Медикаменты и лазаретное имущество он быстро привел в порядок и пополнил до нормы. Правда, командир распорядился поставить его на вахту, но и это не было помехой для частых поездок в город. Там, среди русских эмигрантов, у него нашлось много знакомых — медицинских коллег и бывших пациентов.

Полговской давно полюбил свою профессию. Его специальность — венерические и женские болезни — ещё во Владивостоке давала ему определенный доход. Недостаток глубоких знаний восполнялся многолетним стажем работы в госпитале под руководством известного венеролога Мандрыкина. Поэтому и в Шанхае его потянуло к привычной деятельности.

Скоро к этому представился случай. Он встретил своего старого знакомого доктора Михайличенко, давно пустившего корни в Шанхае и имевшего на рю Монтабан медицинский кабинет. Зашли в кафе, разговорились. Михайличенко предложил Полговскому практику в своем кабинете, так как по состоянию здоровья вынужден сократить часы приема. Полговской охотно принял это предложение и согласился отдавать половину своей выручки на содержание кабинета. Он обратился к командиру за разрешением в свободное от службы время заниматься на берегу частной медицинской практикой. Клюсс не возражал.

По-английски Полговской не говорил, но кабинет Михайличенко знала вся русская колония, и недостатка в пациентах не было. Работы было много, и отдавать Михайличенко половину своей выручки стало досадно, тем более что шеф всё реже принимал, явно рассчитывая только на эту половину. Требовать пересмотра соглашения Полговской считал неудобным. Ведь в дело он вносит только свой труд. Он должен или работать в чужом деле, или уйти.

Заветной мечтой Полговского сделался собственный кабинет. Для этого прежде всего нужны были деньги, и он стал их подкапливать, частично утаивая от шефа свой заработок. Кроме того, нужно было как-то оформить своё право на врачевание в Шанхае. Случай послал Полговскому женатого пациента, занимавшего солидную должность в бывшем русском консульстве и лечившегося под большим секретом. В награду тот выправил исцелителю сертификат на английском языке, подписанный самим Гроссе, в котором значилось, что «Джорж Полгофски» в 1902 году окончил медицинское училище в Петербурге и получил звание морского врача. Основанием для этого послужило свидетельство об окончании Кронштадтской фельдшерской школы, на которое Гроссе лишь рассеянно взглянул.

Теперь Полговской получил возможность заниматься медицинской практикой без помех со стороны полиции и у входа в его будущий кабинет могла красоваться медная дощечка с надписью: «Доктор Полговской».

Эта дощечка завладела его воображением и часто являлась ему во сне. Но деньги копились медленно, и до входа в собственный кабинет было ещё очень далеко.

47

В конце лета Шанхай снова посетила американская эскадра. Командиры всех иностранных кораблей спешили сделать американскому адмиралу визит вежливости. Клюсс тоже решил не нарушать международного этикета и послал Беловеского на крейсер «Саус Дакота» с предварительным визитом. Начальник штаба, чуть поседевший брюнет с орлиным носом, встретил штурмана у трапа, увел на ют под тент, усадил в плетеное кресло. Выслушав поздравления с благополучным приходом, заверил в готовности адмирала принять русского командира на другой день утром. На прощание крепко пожал руку. Через час после возвращения штурмана с ответным визитом на «Адмирал Завойко» приехал американский лейтенант.

Когда на другой день Клюсс прибыл на «Саус Дакоту», его встретил командир крейсера и провел к адмиралу. Штраус в одиночестве сидел в углу на диване. В пепельнице перед ним дымилась сигара. При появлении Клюсса он неспешно встал и молча поклонился, не подав руки и не выразив на лице ни интереса, ни удивления. Клюсс рассматривал адмирала. Сухощав, высокого роста, совершенно сед, чисто побрит, на лице глубокие морщины. «Так это он поставил в конце войны минное заграждение поперек всего Северного моря, — вспомнил Клюсс. — С каким трудом и потерей сотней жизней через несколько месяцев пришлось его убирать. Истинно американский размах без учета последствий!»

Придерживая локтем левой руки сверкавший эфес сабли, Клюсс заявил, что он командир посыльного судна Дальневосточной республики и приехал с официальным визитом к старшему на рейде.

Не предлагая сесть, Штраус заговорил скрипучим голосом:

— Вы меня должны понять, командир. Ваша республика пока не признана Соединенными Штатами. Поэтому я не могу рассматривать ваш визит как официальный.

— А я, адмирал, иначе рассматривать его не намерен, — отвечал Клюсс и, поклонившись, вышел.

Вернувшись на корабль, разругав штурмана за доложенное им заверение американского начальника штаба и несколько остыв, он вышел на палубу. На вахте стоял ревизор и почему-то упорно смотрел в бинокль на американские эскадренные миноносцы, парой стоявшие на бочке ниже по течению. Присмотревшись, Клюсс заметил на баке одного из них привезенного с Камчатки медвежонка, который яростно отбивался от хохочущих американских матросов.

— Как к ним попал наш медвежонок, Яков Евграфович? — сердито спросил Клюсс.

— Видимо, свалился за борт, Александр Иванович. Снесло течением. Я видел, как он влез по трапу на миноносец. Вахтенного у трапа не было, и теперь они, похоже, не могут понять, откуда он взялся.

— А вы чего смотрите? Скажите штурману, чтобы сейчас же съездил на катере и забрал медвежонка, — распорядился командир.

Американские матросы не хотели отдавать медвежонка. Один из них, говоривший по-русски, под смех товарищей заявил, что медведь хочет эмигрировать в Америку. Штурман не улыбнулся и прошел к командиру эсминца.

— Оставили бы нам медведя, лейтенант. Мы заплатим.

— Да мы бы вам его подарили, командир, но сейчас это невозможно: ваш адмирал уверяет, что наша республика не признана Соединенными Штатами. А наш командир приказал забрать медведя. Да он и сам к вам не хочет: слышите, как рычит и рвется?

— Что поделаешь, придется отдать, — засмеялся лейтенант-командер. — Джимми, распорядитесь! — кивнул он старшему офицеру.

Смотреть на отъезд русского медведя собрались команды обоих миноносцев, стоявших борт о борт. В последний момент прибежал чернокожий кок с большим куском сладкого пирога, который принял старшина катера, поблагодарив за заботу. Расстались с дружелюбными шутками. Катер отвалил.

— Моряки всегда сговорятся, товарищ штурман, — сказал старшина, — а вот адмиралы да министры всё портят. Всё хотят на нас хомут надеть.

— Не наденут, руки коротки, — отвечал штурман.

Сдав медведя вахтенному начальнику и переодевшись в штатское, штурман съехал на берег.

Вечером на пристани он наблюдал посадку в шлюпки возвращавшихся американских моряков. На скамейке у понтона, развалившись, сидел американский офицер. Около него замерли сержант и трое рослых солдат морской пехоты. У всех полосатые нарукавные повязки и clubs[17] в руках. Заметив нетрезвого матроса, офицер делал ленивый знак рукой. Солдаты тотчас же отводили замеченного к отдельно стоявшему моторному баркасу. Этот баркас со всеми пьяницами отвалил последним, около полуночи, когда все шлюпки уже уходили и уезжал наблюдавший за посадкой офицер. Затем потянулись опоздавшие и стали нанимать китайские шампуньки.

Когда штурман вернулся на корабль и уже собирался идти спать, к трапу подошла шампунька с тремя полупьяными американскими матросами. Бросив гребцу по серебряной монете, они поднялись на палубу русского корабля и только здесь поняли, что в темноте китаец-шампунщик ошибся. Но он был уже далеко. Подошел Нифонтов.

— Отвезите нас на дистройер «Джонсон», сэр, — попросил один из прибывших. Нифонтов нахмурился и повернулся к штурману:

— Скажите им, что завтра мы вызовем американский катер и отправим их, а сейчас пусть ложатся спать в красном уголке. И чтоб не шумели!

Беловеский перевел, Павловский увел их вниз.

— Так они быстрее нас признают, — съязвил комиссар по адресу адмирала Штрауса.

48

Якум знал, что Совнарком намерен послать на Камчатку экспедицию, что она будет направлена через Шанхай и что на неё отпущено около миллиона рублей золотом. Очень беспокоился, что белогвардейцы попадут на Камчатку раньше, в своих телеграммах настаивал на немедленном выезде советского комиссара со штатом сотрудников и отрядом милиции. Чита не отвечала. Русские чиновники китайского телеграфа умело рвали связь с красной Читой. Наконец, узнав, что на Камчатку меркуловцы отправили военное судно «Магнит», Якум потерял терпение и сказал Клюссу:

— Положение становится с каждым днем всё хуже, а мы здесь обречены на бездействие, так как ответа на мои телеграммы из Читы нет. Боюсь, что Камчатка будет потеряна, если мы будем продолжать сидеть сложа руки. Теперь уже приходится думать о занятии Петропавловска силой. Это пока ещё возможно, так как на «Магните» не могли послать большого отряда.

— Положение ещё можно спасти, — отвечал Клюсс, — если дней через десять отправить на Камчатку «Адмирала Завойко» и «Ставрополь».[18] Разумеется, с многочисленной и хорошо вооруженной командой.

— Но ведь нет денег, нет людей, нет оружия.

— Если будут деньги, будет и остальное. Мы знаем, что посыльное судно «Диомид» задержано партизанами в заливе Ольги. Там наши. Надо выкупить «Ставрополь», погрузить в его трюмы побольше угля и отправиться в Ольгу. Там снабдить углем «Диомид», принять десант — сотни две партизан — и на трех судах двинуться в Петропавловск. Командир «Магнита» Дрейер, если мы его там застанем, наверно, сдастся без боя. Тогда меркуловцам не видать Камчатки как своих ушей.

— План хороший, но для этого нужны средства в иностранной валюте и полномочия. Я думаю, в нашем распоряжении осталось не больше месяца. Сидеть тут и ждать — преступно. Завтра я еду в Пекин. Из миссии, наверно, будет легче связаться с Читой и Москвой.

49

Клюсс не строил иллюзий. Он знал, что Стадницкий и Заварин поносят во Владивостоке «Адмирала Завойко» и его командира, беспокоился за жену и дочку. Приамурское «правительство», вероятно, начнет их притеснять. Его опасения подтвердило паническое письмо Нифонтовой. Она заклинала мужа немедленно вернуться домой. Сообщала, что её вызвал «сам» Подъяпольский и предложил освободить квартиру, если муж в месячный срок не вернется во Владивосток и не явится в штаб для получения нового назначения. Нифонтов с безразличным видом показал письмо командиру, ни на чём не настаивал и ничего не просил, предоставив Клюссу самому принимать решение.

Клюсс переговорил с Якумом. Тот согласился на вызов в Шанхай семей командира и старшего офицера, но материальной помощи, кроме денег на проезд, обещать не мог.

Неожиданно приехала Наталия Мечеславна с дочкой. Рассказала, как Подъяпольский хотел взять её заложницей. Остановилась в «Савойя-отеле», но всё время жить там было слишком дорого. Одна из её попутчиц посоветовала поселиться в районе Бродвея, в бордингхаусе миссис Рей, русской еврейки, давно жившей в Шанхае.

Действительно, всего за 30 долларов Наталия Мечеславна сняла большую комнату со столом.

— Гостей у нас принято оплачивать отдельно, если вы их приглашаете к обеду, — предупредила любезная, но практичная хозяйка. Она была на пороге старости: обрюзгшая, поседевшая брюнетка с большим римским носом. Зато её дочь — очень миловидна. «По ним можно себе представить, — подумала Наталия Мечеславна, — какова была мать в молодости и какой будет дочь через пятнадцать — двадцать лет».

В жаркий вечер субтропического лета Клюсс и Беловеский отправились на Сычуан-роуд. Штурмана пригласили на новоселье, которое решено было отпраздновать сегодня. Обед почти кончился, когда с Клюссом вступил в жаркий спор о будущем России один из недавно принятых постояльцев. Это был высокий рыжебородый мужчина средних лет, в шелковой белой рубашке, с водянистыми, выцветшими глазами. Клюсс отвечал ему очень сдержанно, но утверждение, что в России будет восстановлена монархия, назвал безумием. Рыжебородый начал кричать, осыпать Клюсса оскорблениями и явно лез в драку. Беловеский, сидевший рядом с Наталией Мечеславной, вскочил, когда тот бросился к поднявшемуся из-за стола Клюссу, но Наталия Мечеславна уже оценила обстановку:

— Сидите смирно, Михаил Иванович! Это провокация!

Клюсс тоже это понял. Он сдержался и не ударил рыжебородого. «Это белоэмигрантам нужно, чтобы я попал в газеты», — решил он и, извинившись перед хозяйкой, пошел наверх вслед за женой.

«Новоселье сорвано», — подумал Беловеский, входя в комнату. Смущенная миссис извинялась:

— У нас никогда таких вещей не было. Это Измайлов, механик торгового флота. Его теперь нигде не берут — пьет запоем. Сейчас он при деньгах, которые выиграл на скачках…

— Более вероятно, что ему их дали и научили провокациям против нас, — сказал командир, когда хозяйка ушла.

На другой день он перевез жену и дочку на авеню Жоффр, где, по рекомендации Лухманова, снял небольшую квартирку в доме, населенном китайской интеллигенцией. Это было дороже, но далеко от белоэмигрантов. Теперь он понял, что и в Шанхае придется постоянно беспокоиться о безопасности своей семьи.

50

Пока Якум в Пекине добивался связи с Читой, в шанхайских отелях разместились двенадцать конспиративно приехавших из Читы русских. Они старались держаться врозь, чтобы не привлечь к себе внимания. Это и был камчатский «комиссариат» — десять мужчин и две женщины. Ими распоряжался самоуверенный высокий человек в белом костюме — заместитель комиссара Камчатки Кузнецов. Приехавший с ними член Камчатского ревкома Воловников постоянно напоминал Кузнецову, что экспедиция должна быть организована быстро и конспиративно. На него Кузнецов и переложил все заботы по экспедиции. Воловников был хорошим товарищем, неутомимым работником, с 1908 года боролся за Советскую власть на Камчатке, знал Ларина и весь состав ревкома. В Читу он уехал из Петропавловска год назад.

Закупка продуктов, товаров для экспедиции была организована через шанхайскую контору Центросоюза. Для перевозки этих грузов на Камчатку вместимость трюмов «Адмирала Завойко» была явно недостаточна, и в Пекине рекомендовали зафрахтовать пароход Добровольного флота «Ставрополь». Кузнецов по железной дороге съездил в Чифу и, вернувшись, сказал Воловникову:

— Пароход подходящий, но у него долг. Чтобы привести «Ставрополь» сюда и поставить под погрузку, долг надо погасить, и деньги эти будут для нас потеряны. Но главное — капитан, старпом и стармех явные меркуловцы. Рвутся во Владивосток. С ними далеко не уедешь!

— А если их сменить?

— Эх, Марк Петрович! Это очень сложно, да и кого здесь можно взять? Опять каких-нибудь скрытых беляков? Нет, лучше фрахтовать иностранное судно. И долга нет, и флаг нейтральный, и администрация заинтересована только в выполнении договора.

Воловников промолчал. Кузнецов телеграфировал в Пекин Якуму о своем решении. Якум отвечал гневной телеграммой: «Ваше решение считаю ошибочным, слагаю ответственность, выезжаю Шанхай».

Но Кузнецова это не остановило, и он оформил рейсовый договор на английский пароход «Ральф Моллер». Все остальное предоставил Воловникову, Якуму и привлеченному к подготовке рейса Клюссу. Они действовали согласованно и энергично. На покупку товаров, погрузку их на пароход и оформление документов ушло всего десять дней. Тогда в Шанхае это было возможно: все портовые склады были завалены всевозможными товарами, которых никто не покупал. Их ежедневно продавали с аукциона ниже себестоимости.

Наконец «Ральф Моллер» был совершенно готов к отплытию. На его палубе крепко принайтованы два деревянных паровых катера, купленные для рейдовых выгрузок. Трюмы полны продовольствием, одеждой, товарами первой необходимости — всем, в чём так нуждалось население далекой Камчатки и Командорских островов. А комиссара Камчатки всё не было, и никто о нем ничего не знал.

51

Расплатившись с рикшами, Нелли и Жаннетта вошли в холл отеля для состоятельных англичан. Обе были в коротких вечерних платьях, прозрачных, как сигарный дым, тщательно причесаны и в меру подкрашены. Свежие миловидные лица, округлые формы, оголенные до плеч руки и стройные ноги в изящных кремовых туфельках привлекали взоры толпившихся в холле мужчин. Все они, разных национальностей и разных возрастов, были одеты до странности одинаково: короткий белый тропический смокинг — настоящая жилетка с рукавами, — черные брюки навыпуск с черными шелковыми лампасами и лакированные черные полуботинки. Головного убора вечером не полагалось, его заменял напомаженный кок.

Отвечая небрежными улыбками на назойливые взгляды, обе женщины скрылись в кабине лифта. Перед тем как лязгнула железная дверь, они услышали брошенное вслед:

— Fresh girls.[19]

Был поздний вечер начала сентября. В танцевальном зале паркетный пол блестел как зеркало и, несмотря на открытые окна, было жарко. Под потолком, украшенным аляповатыми золочеными инкрустациями, как крылья ветряных мельниц, бесшумно вертелись ветрогоны. Завывал джаз, истерично хохотали саксофоны, громыхали литавры. Фокстроты чередовались с уанстепами, танго и вальсами. Несколько десятков пар медленно скользили по залу. Пахло духами, пудрой, душистым табаком. У расположенной в дальнем углу стойки толпились нетанцующие.

Вошедших подруг сейчас же заметили. Мужчины смотрели на них с восхищением, женщины — с завистью или пренебрежением. Их тут же пригласили, и через минуту обе ритмично покачивались в танце.

Нелли и Жаннетта были изощренными танцорками. Обе в совершенстве владели искусством завлекать своих партнеров не совсем скромными прикосновениями, происходящими как будто нечаянно. Жаннетта хвалилась, что может заставить любого мужчину после первого же тура танцевать с ней, и только с ней, всю ночь напролет.

После первого танца подруги уселись на диван и, обмахиваясь веерами, стали внимательно присматриваться к публике. Со многими они уже были знакомы. Вот тучный мистер Уокер, экспортер ханьчжоуского чая, вот маленький смуглый брюнет португалец Манедо, недавно приехавший из Гонконга в поисках богатого китайца-компаньона. Это люди прижимистые. Вот Меллаус, седой джентльмен с военной выправкой и решительным взглядом. Говорят, он полицейский. Вот Стюнкелъ, недавно приехавший из Харбина авантюрист. Он здесь проездом, но им уже интересовалась полиция. Вот бывший русский морской офицер князь Гедройц с порядком поредевшей шевелюрой и гнилыми зубами. Денег у него мало, он всё время кого-то ищет. Кого? Может быть, богатую невесту?.. А вот этот высокий молодой человек — новый. До сих пор они его не встречали. Какие манеры! Сколько величия и снисходительности! Как ему старается угодить прислуга! Значит, щедр… Кто же он такой?

Незнакомец поймал изучающий взгляд Нелли и бесцеремонно оглядел с ног до головы её и Жаннетту. Видимо, они ему понравились. На его лице мелькнула довольная улыбка.

— Сейчас он к нам подойдет, — прошептала Жаннетта, — смотри, не сделай какой-нибудь промах. Нужно быть сдержанными и встретить его похолоднее. Пусть сначала почувствует, что мы в нём не нуждаемся.

Она подарила очаровательную улыбку проходившему грузному американскому капитану и через минуту под вкрадчивую музыку аргентинского танго уже была в его медвежьих объятиях.

Незнакомец действительно подошел и, поклонившись с подчеркнутым достоинством, пригласил Нелли.

В танце он был как манекен. Никаких эмоций, обычных у мужчин, танцующих с опытной и прелестной соблазнительницей. «Холоден, как icecream,[20] — подумала она, — но подожди же, я тебя расшевелю. Нужно только узнать, что ты любишь». Танец кончился, и он, неощутимо прикоснувшись губами к протянутой руке, посадил её на диван.

На следующий танец он пригласил Жаннетту, потом снова Нелли. Протанцевав с Жаннеттой, он изменился: стал разговорчив и весел. Каждый раз, когда мимо проносилась Жаннетта, кружась под плавную мелодию вальса, он сильнее прижимал к себе Нелли и косил глаза на фигурку француженки, мелькавшую вокруг могучего корпуса танцевавшего с ней английского офицера.

— Бедная девушка, — сказал он своей партнерше, — как она старается раскрутить этого толстого британского сноба!

Нелли ответила ему чарующей улыбкой, которая говорила: а вы совсем не такой. Напускная наивная простота и молодость подруг, видимо, подействовали на мистера Джона: сажая Нелли на диван, он крепко сжал и нежно поцеловал её руку, не отошел, а сел рядом. Скоро с другого бока упала на подушки раскрасневшаяся Жаннетта. Она долго не могла отдышаться и все обмахивалась веером.

— Вы со всеми танцуете с таким усердием, мадемуазель? — спросил мистер Джон.

— Нет… Зачем? Только с вашими соотечественниками. Ведь вы англичанин? Австралиец? Ну, это одно и то же. Меня бесит ваша национальная невозмутимость и самодовольство. Мы, французы, совсем не такие.

— Вы правы, мадемуазель. Но договаривайте, я не обижусь. Хладнокровие и самодовольство это лишь оболочка, а под ней ограниченность и упрямство? Ведь так?

— Так. Теперь я вижу, что вы не англичанин. Они про себя так не говорят.

Да, он не англичанин. Он приехал для оптовых закупок. Для Австралии? Нет, там тоже застой в торговле. Фирма посылает его на север. На Аляску? «Вы почти угадали», — признался мистер Джон. Он ни на кого больше не обращал внимания, занялся только своими новыми знакомыми. Танцевать фокстрот они не пошли.

Воспользовавшись этим, Нелли предложила спуститься вниз, где играют в покер, а по секрету… она не знает, что это за игра, но можно быстро выиграть большие деньги. А можно и проиграть. «Сейчас увидим, что ты за птица», — подумала она, испытующе взглянув на мистера Джона. Глаза его загорелись, он с готовностью встал и, пропустив подруг вперед, пошел к лифту.

В подвальном помещении отеля, в прохладной комнате без окон, в креслах и на диванах сидело около десятка джентльменов и дам. Посредине, около большого круглого стола, сгрудились остальные. Каждый старался быть поближе к банкомету — непреклонного вида седому джентльмену с орлиным носом и золотыми зубами. Всем своим обликом и повадками он напоминал хищную птицу. Унизанные кольцами руки, как независимый от его воли механизм, бросали на зеленое сукно карту за картой. Ставки были скромные. Проигравшие или с досадой отходили, или ставили снова. Выигравшие увеличивали ставку и большей частью проигрывали. У всех в глазах сверкал огонек алчности, но слабый, мерцающий. Игра замирала, крупные ставки уже прошли.

Мистер Джон и обе его спутницы сразу подсели к столу. Севшая вслед за ними дородная американка навалилась на Жаннетту и прижала её к мистеру Джону. Нелли, усевшаяся с другой стороны, шепнула:

— Поставьте на меня, мистер Джон. Я всем приношу счастье в игре и несчастье в любви.

Австралиец ответил заговорщицкой улыбкой и поставил триста долларов на даму бубен. Присутствовавшие были изумлены размером ставки и результатом. Мистер Джон выиграл. Ловя на себе удивленные и восторженные взгляды, он преобразился. Чопорное самодовольство и холодная сдержанность сменились страстью, уверенностью в удаче. Глаза его горели, руки нервно перебирали банкноты. Но он умел сдерживаться.

— Это ваш выигрыш, дорогая, — протянул он Нелли, хрустящую пачку.

Она категорически запротестовала:

— Нет, нет, что вы, мистер Джон! Это проценты с вашего капитала, а я только принесла счастье, которое, между прочим, нельзя оценить на деньги, — со смехом поясняла она.

Жаннетта попросила сделать маленькую ставку и на неё.

— Сейчас, мадемуазель, попробуем и ваше счастье, — отвечал австралиец и поставил тысячу долларов на пиковую даму.

Когда он выиграл и на этот раз, все вскрикнули. Ошеломлен был даже банкомет…

— Довольно, мистер Джон, пойдемте. Выпьем чего-нибудь холодного. Я понимаю толк в игре: сейчас нужно уйти, иначе вы очень быстро лишитесь своего великолепного выигрыша. Да и в самом деле, мы изнываем от жары и жажды.

Нелли крепко сжала локоть австралийца, и он под её требовательным взглядом встал и, пропустив подруг вперед, нехотя вышел.

— А я бы ещё поставил, — сказал он в ресторане, усаживаясь за столиком и заказав подбежавшему бою шампанское со льдом и фрукты.

— И обязательно проиграли бы, — возразила Нелли. — Уж поверьте, у меня большой опыт, и я чувствую, когда нужно вставать из-за стола. Мой муж не хотел этого понять, как я его ни уговаривала. Вот и потерял имя и свободу. Воюет теперь с дикарями, и неизвестно, останется ли жив. У них, говорят, отравленные стрелы. А я… Впрочем, что это я вам рассказываю? Это вам не нужно знать. Наша танцевальная встреча ни к чему не обязывает. Завтра вы о нас забудете.

— Вас я никогда не забуду.

— Это все так говорят. А впрочем, посмотрим. Может быть, вы будете исключением. Но кто же из нас вам больше нравится?

— Простите, девочки, — улыбнулся австралиец, — но я никак не могу сделать выбор. «Безусловно, это женщины легкого поведения, но какие!» — подумал он.

Жаннетта тем временем, при содействии услужливого боя, уже допивала третий фужер.

— И не делайте выбора, мистер Джон. Этого не нужно. Без Нелли мне всегда грустно, что я такая… — На глазах у неё блеснули слезы. Вытерев их миниатюрным платочком, она рассмеялась с наигранным весельем: — Вот что сделало вино! Какая я, наверно, смешная! Говорю совсем не то, что следует…

Она все больше пьянела, в её английскую речь вплетались выражения её родного, звучного языка. Нелли это заметила и поспешила исправить положение:

— Мистер Джон! Довольно вина. Поедем на «рубикон». Скорая езда в открытой машине освежит нас. А то уже поздно, и в таком состоянии мы не можем вернуться домой: у нас строгая мама.

— Мама? — переспросил также опьяневший мистер Джон. — Разве вы сестры?

— Нет, конечно, но мама у нас общая. И, вы увидите, очаровательная. Но строгая… Платите, пойдем!

Прислуга провожала их с низкими поклонами. Пожилой китаец-бой, получив на чай десять долларов, не удивился и подумал: «Повезло девочкам. Уж они-то получат гораздо больше, наверно не одну сотню. А для меня и десять долларов огромная сумма». Убрав фужеры, вазу и пустые бутылки, он весело побежал в буфет.

Заказанный по телефону роскошный автомобиль мчал австралийца и его новых подруг по прямой как стрела авеню Жоффр, среди окаймлявших ее благоухавших садов. Сквозь сочную зелень мелькали огоньки уютных вилл белых пришельцев, разбогатевших на трудовом поте нетребовательного и покорного народа. И Нелли и Жаннетта, да и мистер Джон, как и все шанхайские европейцы, над этим не задумывались. Для них китайцы были привычным и недорогим дополнением к давно здесь установленному колониальному комфорту. Консульский корпус, полицейские дубинки, винтовки волонтеров и орудия стоявших на реке крейсеров охраняли этот комфорт, и он казался нерушимым.

Мистер Джон сидел посредине. Разомлевшая от вина Жаннетта прильнула к нему, положив почти детскую головку на его правое плечо. Она жадно вдыхала летевший навстречу прохладный воздух. Нелли прижалась слева, взяла его за руку и касалась его щеки своей пышной прической. Все трое молча наслаждались быстрой ездой, ночной прохладой и близостью друг к другу. После поворота вдоль канала на неосвещенную дорогу, которая и называлась «рубикон», мистер Джон осмелел. Но и здесь Нелли подчинила его своей воле.

— Не обижайте нас, мистер Джон, — прошептала она ему на ухо, — не делайте ничего, о чем завтра было бы неприятно вспоминать,

И мистер Джон сразу смирился…

…У подъезда бордингхауса их встретила Нина Антоновна, очень интересная при свете фар.

— Вот наша мама, — шепнула Нелли, увидев её стройную фигуру на крыльце.

С первых же слов Нина Антоновна пожурила подруг за позднее возвращение:

— Я так за вас беспокоилась, мои дорогие! Почему вы мне не сообщили, что едете кататься? Всё время забываете про телефон, это так легкомысленно!

Мистер Джон извинился по-английски, но «мама» неожиданно для всех возразила ему по-русски:

— Ну уж вы-то не виноваты, сэр. Ведь вы не знали даже о моем существовании, а тем более не могли знать моего телефона.

«Мистер Джон», очарованный Воробьевой, забыл о своём инкогнито и из озорства отвечал также по-русски:

— Счастлив познакомиться с вами, сударыня. Буду признателен, если вы сообщите мне ваш телефон.

Они попрощались, и «мама» пригласила его обедать в пятницу к пяти часам.

— Кто он, мои дорогие девочки? — спросила она, когда, шелестя шинами по гравию дорожки, автомобиль медленно укатил.

— Говорит, что австралиец, и как будто богат, — отвечала Жаннетта.

— А по-моему, еврей из Харбина, — холодно и презрительно отпарировала Нелли, всегда верившая, только своим глазам, — но азартный игрок! Это в нём сильнее всего.

— Хорошо, посмотрим. Завтра я всё о нем узнаю. В пятницу после обеда вы поедете проветриться в Ханчжоу. Если он вами заинтересовался, тоже поедет. Если нет, я всё сделаю сама. А вы побудете в Ханчжоу. В пятницу там праздник, будут катанья по озеру с разноцветными фонариками. Не правда ли, чудесно, девочки? А теперь спать! Уже очень поздно или очень рано, не знаю, как и сказать.

Взявшись за руки, они со смехом побежали в дом по широкой лестнице.

Китаец-привратник запер на ключ входную калитку и снова уселся дремать на свою скамеечку.

52

Широкая лестница из белых мраморных плит с золочёными деревянными перилами и зеркалами на каждой площадке вела в бельэтаж «Асторхауза». От неё в обе стороны расходились сверкавшие натертым паркетом коридоры с мягкими ковровыми дорожками. По ним бесшумно плыли бои с подносами, посудой, отглаженным платьем. На их застывших лицах смесь невозмутимого безразличия и привычной угодливости. Правый коридор замыкала дверь в номер люкс.

Здесь Якум наконец встретился с долгожданным комиссаром Камчатской области. Ларк ещё далек от старости, он в расцвете жизненных сил. Красивый, мускулистый, статный, широк в плечах. Некоторая склонность к полноте свидетельствует о сытой, безоблачной молодости. Лицо юношески гладкое, без единой морщинки. На тщательно выбритых щеках — здоровый румянец. В его жестах и манерах — энергия и наигранная солидность. Чувствовалось, что он, как начинающий артист, постоянно бросает взгляд на самого себя: действительно ли ему удается заданный себе образ.

Ларк принял Якума очень любезно. Крепко пожал руку, усадил в кресло. Внимательно выслушал информацию о положении на Камчатке, об «Адмирале Завойко», об его командире. О работе сотрудников экспедиции слушать не стал, прервав Якума:

— Об этом, товарищ Якум, я имею уже подробные доклады. Слышал я и о похождениях товарища Кузнецова. Его я намерен немедленно отстранить и направить обратно в центр. Вас же очень прошу в вопросах подготовки экспедиции, да и там, на Камчатке, быть моим заместителем.

— «Ральф Моллер», товарищ Ларк, совершенно готов к рейсу, но для «Адмирала Завойко»…

— Кстати, об «Адмирале Завойко» — он сейчас в вашем ведении? Там надежная команда? И военком даже есть, вы говорите?.. 'Тогда я вас попрошу передать это судно в мое распоряжение. Но пусть оно останется военным судном ДВР. Так будет лучше.

Якум согласился.

С первой же встречи Ларк не произвел на Якума обнадеживающего впечатления. Самоуверен, властолюбив, всё знает, всё решает сам. Но Кузнецова отстранил, а значит, работать с ним можно.

Якум и Клюсс представили Ларку письменный доклад. В нём был изложен план мероприятий для спасения положения, так как меркуловское «правительство» ещё не сумело отправить на Камчатку военную экспедицию. План состоял в следующем: вооружить артиллерией «Адмирала Завойко», зафрахтовать «Ставрополь», загрузить его трюмы углем и отправить в залив Святой Ольги. Там пароход примет десант — от 100 до 300 партизан и выйдет в Петропавловск совместно с подошедшим из Шанхая «Адмиралом Завойко» и принявшим дополнительный запас продовольствия «Ральфом Моллером». Легкие 57-миллиметровые пушки купить в Шанхае и установить на палубе «Адмирала Завойко» по выходе из порта.

Время уже упущено, поэтому действовать нужно быстро и энергично. Все три судна должны отплыть не позже чем через неделю, чтобы прибыть на Камчатку раньше меркуловской военной экспедиции.

План этот связан с известным риском, но при сложившихся обстоятельствах без риска на Камчатку не попадешь.

Ларк не стал читать доклад, небрежно бросил его на стол и попросил изложить содержание устно. С усмешкой выслушав Якума, заявил, что лучше информирован о положении на Камчатке и во Владивостоке, что предпочитает действовать без всякого риска. Английский флаг «Ральфа Моллера» неприкосновенен для японцев, а тем более для белогвардейцев.

— Жаль, что на «Адмирале Завойко» нельзя поднять английский флаг. На этом судне поеду я, как глава экспедиции, и ему следует выйти несколько позже «Ральфа Моллера» и идти океаном. В этом вы правы. Вооружать его нет никакого смысла: наша экспедиция не военная. «Ставрополь» нам вообще не нужен, и разговоры о нём следует прекратить. «Ральф Моллер» пойдет через Сангарский пролив: это и скорее и дешевле.

Однако самоуверенность Ларка была показной. После ухода Якума и Клюсса он несколько раз перечитал доклад и стал колебаться: на каком судне идти? На «Ральфе Моллере» или на «Адмирале Завойко»? На английском пароходе, он полагал, безопаснее. На «Адмирале Завойко» больше комфорта и почета. Для камчадалов преемственность будет наглядным уроком: на известной им яхте камчатского губернатора прибыл новый «губернатор» — советский комиссар.

Но с назначением дня отплытия обоим судам он медлил. Причина была веская: крупная игра на бирже и в карты привела его к большому проигрышу. Нужно было выбрать момент и отыграться. Иначе его уличат в растрате и могут даже судить. Тут не поможет и заступничество отца с его революционными заслугами…

Время шло. Ларк колебался, слал запутанные телеграммы окружным путем. Играл в карты. То понемногу отыгрывался, то снова проигрывал. Изучал биржевые бюллетени. Танцевал. Обо всём этом в шанхайском обществе шептались. Удивлялись, что живущий в «Асторхаузе» австралиец является советским комиссаром, что он образован, очарователен и совсем не похож на страшных большевиков. Неужели они все такие?.. Жалели, что он намерен покинуть Шанхай и уехать к белым медведям и ездовым собакам…

А тем временем нагруженный и вполне готовый к отплытию «Ральф Моллер» простаивал на рейде. Экипаж его изнывал от безделья и с утра до вечера резался в карты. Капитан в одиночестве осушал одну бутылку шотландского виски за другой. Лицо его от жары и алкоголя из красного становилось лиловым. Перебравшиеся на пароход сотрудники камчатского «комиссариата» ссорились с администрацией судна, требовали улучшения питания и удобных помещений. Возглавлявший их Воловников каждый день ездил к Ларку за распоряжениями, возвращался грустный и озабоченный. Он и Якум были возмущены. Надо жаловаться, но кому? Телеграфная связь с Читой была прервана…

53

Из владивостокских газет и писем стало известно, что «особоуполномоченным» Приамурского правительства на Камчатку выезжает рыбопромышленник Бирич и что туда готовят военную экспедицию. В кают-компании «Адмирала Завойко» это вызвало оживленный обмен мнениями.

— Так, значит, на Камчатку едут два комиссара — красный и белый, — сказал Нифонтов. — Если Бирич с войсками будет там раньше нас, все закупленное в Шанхае снабжение попадет к нему в руки.

— Почему это он будет там раньше нас? — возмутился комиссар.

— Отсюда на Камчатку на тысячу миль дальше. Следовало бы торопиться. А мы все чего-то ждем да болтаем. Весь город уже знает о «Ральфе Моллере».

— Кто ж это болтает? — потерял самообладание Павловский. — Не ваши ли знакомые?

— По-вашему, Бронислав Казимирович, все плохое, что происходит в Шанхае, делают мои знакомые. Это я давно от вас слышу. А в действительности первым разболтал о нашей экспедиции Кузнецов. Ответственный работник, с позволения сказать! Чего вы киваете на моих знакомых? На своих попристальней посмотрите.

Павловский покраснел:

— На кого это вы намекаете, Николай Петрович? Говорите прямо.

— Вы сегодня свободны, штурман? Поезжайте в город вместе с Брониславом Казимировичем и познакомьте его с Воробьевой. Он ей, конечно, понравится, и она его пригласит к обеду. Там он своими глазами увидит, как проводят время его высокие знакомые и как они швыряют деньгами.

— Шанхай, — отозвался штурман с недоброй усмешкой он всем кружит голову, а может и вовсе шею свернуть.

Все сдержанно улыбались. Павловский был вне себя. Он прекрасно знал, что это не клевета на «ответственных товарищей», что действительно некоторые из них ведут себя недостойно. Он был юношески честен, искренне верил, что в партии могут быть только проверенные люди с чистыми помыслами. Но теперь он знал и иных. Такие, безусловно, компрометируют партию, когда они у власти и когда только храбрые могут их обличить. Но он этого сделать не может. Не перед беспартийными же ему выступать. Это только вред принесет партийному, очень важному делу! Он считал, что нужно глушить разговоры о поведении в Шанхае «ответственных товарищей» и ждать отплытия: в море всё быстро станет на своё место… Но Нифонтов! Этот ужасный Нифонтов!

Почувствовав, что теряет над собой власть и боясь сказать старшему офицеру что-нибудь непоправимое, Павловский, обжигая рот, залпом допил чай и ушел к себе в каюту.

— Значит, на Камчатке будет война, — задумчиво сказал штурман, посмотрев вслед комиссару.

— Какая там война! Это не Приморье, Михаил Иванович.

— Какая же разница, Николай Петрович?

— Некому там воевать. Население в партизаны не пойдет, а большевиков там горсточка. Да и Ларк не годится для роли Дубровского. Это скорее Германн из «Пиковой дамы», но гораздо… самое… расчетливее и оборотистее. По-моему, он не очень торопится на Камчатку. Скорее всего, под каким-нибудь предлогом вообще туда не поедет.

— Эх, Николай Петрович! Знамя партизанской войны поднимают не Дубровские. Народ, свергнувший самодержавие, никогда не подчинится белогвардейщине.

— Успокойтесь, штурман. Камчадалы самодержавия не свергали. Это сделали петроградские солдаты, матросы и рабочие. Уж вам-то это хорошо известно…

Не желая спорить, штурман промолчал.

54

На баке тоже шумно спорили.

— В газетах вон пишут, что в России голод. Даже комиссию какую-то американцы создали для помощи. А здесь вот комиссары приехали, в отелях живут, ни в чем себе не отказывают. Пароход на Камчатку всякой всячиной нагрузили. Или, ты думаешь, врут газеты, в России всего вдоволь?

Все с интересом смотрели на рулевого старшину Кудряшева и спорившего с ним машиниста Губанова. Губанов насмешливо улыбнулся и отрицательно покачал головой:

— Что всего вдоволь, я не говорил. В России ещё не скоро будет всего вдоволь. И что голодают там, всё может быть. Ведь не шутка — три года гражданской войны! И красных и белых мужик кормил, да и мало мужиков в деревне осталось. Одни бабы. А вот в помощь-то американскую я не особо верю. Не дружеская это помощь, несерьезная. Вроде как медведю нашему кусок сладкого пирога дали!

Все захохотали, а Губанов продолжал:

— Американцы и немцам помогают. Да так, чтобы их к рукам прибрать. Видал я во Владивостоке, как они за шелк и духи французские девок покупали. Тоже, скажешь, помощь?

— Так, по-твоему, принимать у них хлеба не надо. Пусть мрет народ с голоду?

— Этого я опять не говорил. Пусть везут хлеб, но не по кабальным обязательствам. Будем богаты — расплатимся.

— И о чём вы спорите? — вмешался старший матрос Дойников. — Не матросское это дело — решать. Для этого правительство у нас есть. Ленин.

— По-твоему, матросское дело на вахте дрыхнуть и за это на французской гауптвахте сидеть? — съязвил Шейнин. — Нет, ребята, есть здесь и матросское дело. Голодают в России, это точно. Так давайте поможем. Давайте отчислим половину месячного матросского оклада в пользу голодающих. И офицеров к этому призовем. Ведь на Камчатку идем, оттуда это сделать трудно будет.

Матросы примолкли. Предложение Шейнина всех озадачило.

— Так это добровольно? — спросил кочегар Василевский.

— Само собой, добровольно.

Вмешался боцман:

— Тут, ребята, надо комиссара. Пусть командиру доложит, что команда, мол, желает. И подписной лист по всей форме.

— А деньги эти куда отдадут? — поинтересовался Василевский.

— Ревизор на почту сдаст. Правительству в Читу, — пояснил боцман.

Все молчали. Губанов встал и окинул матросов вызывающим взглядом:

— Ну что? Согласны?.. Чего молчите? Или денег жалко?

На баке загудели:

— Кому жалко? Ты поаккуратней! Надо комиссию.

— Комиссию, говорите? Вот Шейнин, я и ещё вот Кудряшев. Пойдешь с нами к комиссару? По подписному листу каждый и даст, сколько может и сколько захочет. Никого неволить не будем, но с каждого подпись возьмем.

— А кто не захочет? — опять спросил Василевский.

— Тот проставит ноль и распишется.

Все захохотали, а Василевский воскликнул:

— Так не делается! Это уже принуждение!

— Принуждение, говоришь? — отпарировал Губанов. — Ну ладно, пусть так. Тогда я за тебя распишусь.

Все опять захохотали.

55

Командующий белой Сибирской флотилией рассеянно слушал доклад начальника штаба. Настроение с утра было испорчено. Только что у него был начальник плавучих средств порта и, заикаясь, доложил, что ночью большевики угнали у него два лучших паровых буксира. Накричав на него, он минут пять, тяжело дыша, ходил из угла в угол своего просторного кабинета. Остановившись перед почтительно вытянувшимся Подъяпольским, Старк старался понять, что такое он говорит.

— …Князь Гедройц доносит, ваше превосходительство: большевики снаряжают в Шанхае экспедицию на Камчатку. С заходом в Ольгу…

Адмирал выставил ладонь и скорчил нетерпеливую гримасу:

— Доносит… Вот видите, как получается? Почему до сих пор красные не выбиты из залива Святой Ольги? Там у них целая флотилия! Хорошо, что угля нет… Чего мы ждем? Чтобы туда пришел из Шанхая пароход с углем?.. А «Адмирал Завойко»? Почему он до сих пор не вернулся во Владивосток?

— Старший лейтенант Клюсс отказался, ваше превосходительство.

— Отказался. Вот именно!.. Ведь это безобразие! У нас под носом в иностранном порту беспрепятственно действует большевистский корабль. Подрывает наш авторитет. Пока будет продолжаться это безобразие, союзники нас не признают!.. Необходимо сменить командира, привести «Завойко» сюда. Укомплектовать надежным, преданным родине личным составом, поставить на палубу грозную артиллерию… Потом снова послать его на несколько дней в Шанхай для утверждения нашего авторитета. Русская колония должна устроить торжественную встречу. Газеты об этом должны писать. Иностранные! «Шанхай Дэйли ньюс», например. Понимаете?!

Подъяпольский растерянно молчал. «Старик размечтался не на шутку», — подумал он, понимая, как трудно всё это организовать. Вдруг его осенила мысль: Хрептович! Скомпрометирован, но может пригодиться.

— Есть, ваше превосходительство. Я разработаю шанхайскую операцию. Вы не будете возражать против кандидатуры капитана 2 ранга Хрептовича? В своё время захватил «Патрокл», был в заграничном плавании. Говорит по-английски…

— Хрептович… Гм… А где он сейчас?

— Сейчас не у дел, ваше превосходительство.

— Ах да… Да, конечно. Хрептович… Какая-то с ним была история… Но это неважно. Хрептович подходит.

Адмирал с торжеством прошелся по кабинету.

— Доложите, когда у вас всё будет готово. Хочу поговорить с Хрептовичем перед его отъездом. В иностранном порту нужно действовать дипломатическим путем. Гроссе и капитан 1 ранга Крашенинников должны ему помочь. Князь Гедройц — обеспечить информацией…

«Хрептович — дипломат! Комедия какая-то, а я в роли режиссера, — подумал начальник штаба, выходя из кабинета. — Весьма возможно, — размышлял он, — что наш избранник окажется не на высоте и попросту провалит операцию. Где, интересно, баронесса Таубе? Нужно навести справки».

Тем не менее он разработал план: штаб флотилии отдает приказ об отстранении старшего лейтенанта Клюсса от занимаемой должности за незаконную продажу пушнины, принадлежащей правительственному ведомству, и о назначении на «Адмирал Завойко» нового командира. Хрептович с этим приказом, письмом к Гроссе и небольшой группой офицеров выезжает в Шанхай. Там группа пополняется добровольцами из белоэмигрантов. Они заводят знакомства с офицерами и матросами большевистского корабля и заручаются содействием некоторых из них. Ночью или под утро, незаметно подойдя на нанятых китайских джонках, группа бросается на абордаж, применяя только холодное оружие. Арестовывают комиссара, свозят на берег командира. Утром новый командир наносит визиты властям, расплачивается с кредиторами и уходит в море. Гроссе докладывает о смене командиров китайскому комиссару по русским делам, но только тогда, когда эта смена станет свершившимся фактом. В газетах публикуется письмо Меркулова к Гроссе о том, что старший лейтенант Клюсс отстранен от командования за самовольный уход в Шанхай, продажу пушнины и присвоение части вырученных денег… Команду Подъяпольский в расчет не принимал. Старых революционных матросов в ней нет, а молодые должны с радостью встретить весть о возвращении во Владивосток. Особенно если им за месяц вперед выдать жалованье в иностранной валюте.

Для этой смелой и, как ему казалось, хорошо продуманной операции нужны были деньги. Через несколько дней и этот вопрос был улажен.

И вот обласканный адмиралом Хрептович, в новом костюме, с кожаным чемоданом и крупным чеком на шанхайское отделение «Чосен-банка», взошел на палубу парохода. В Шанхае он поселился на Бродвее у князя Гедройца и начал «изучать обстановку». Для этого необходимо было посещать рестораны и другие увеселительные места, знакомиться с «нужными» женщинами и мужчинами, пить с ними вино. Для танцев Хрептович был тяжеловат, но этот пробел восполняли прибывшие с ним молодые офицеры. Шатание по дансингам и попутные возлияния часто заканчивались поездкой на рикшах в Хонкью,[21] к Japanese girls.[22]

Через две недели в банке сообщили, что аккредитив кончился. Одновременно с этим неприятным известием у Гедройца открылась застарелая болезнь. Нужно было немедленно лечиться. Это тоже требовало денег. В такой обстановке следовало действовать без промедления. Первое мероприятие, пришедшее на ум Хрептовичу, было письмо адмиралу Старку с настоятельной просьбой о переводе в Шанхай дополнительной суммы «для завершения операции».

56

«Нужно бросить всё и серьезно лечиться. Деньги для этого у кого-нибудь занять», — думал Гедройц, сидя в приемной доктора Михайличенко. Он вспомнил, что год назад, опять-таки из-за проклятых денег, перестал ходить сюда, так и не рассчитавшись с врачом. Курс лечения остался незавершенным, что, по предупреждению Михайличенко, угрожало серьезными последствиями. Но тогда Гедройц колебался. Он был уверен, что врач из чисто коммерческих соображений старается подольше удержать пациента. Пропустив несколько сеансов и не почувствовав себя хуже, он стал избегать появляться даже на рю Мсштабан. Ему казалось, что он совершенно здоров и может по-прежнему не ущемлять себя относительно спиртного и поездок в веселые дома… И вот теперь он снова сидит в приемной, напуганный вновь появившимися грозными симптомами.

Из кабинета вышел очередной пациент, и сидевший против Гедройца полный мужчина, по виду торговец и отец семейства, насупив брови, поспешно вошел в кабинет.

— Прошу, прошу, — раздался оттуда голос врача, почему-то чужой, незнакомый. — Ну как мы себя чувствуем? — Дальше Гедройц не слышал: дверь заперли.

Через десять минут толстяк вышел в сопровождении врача.

— Так теперь я ваш гость через месяц? — Глаза его были веселы, как у преступника, которому объявили помилование.

— Через месяц прошу. Нужно будет окончательно убедиться в вашем излечении. До свидания! — кивнул ему вслед врач. Это был не Михайличенко. Белый халат, зачесанная назад седая шевелюра, пенсне на золотой цепочке, козлиная бородка, прямой угреватый нос… Где он его видел?

— Простите, доктор, а где же…

— Доктор Михайличенко сейчас не принимает, он болен. Уже около месяца я его замещаю. Как прикажете вас записать?

— Запишите — Иван Петров. Это не моё настоящее имя. А вас как зовут, доктор, если это тоже не секрет? — Гедройц кисло улыбнулся.

Эта улыбка-гримаса позволила Полговскому узнать нового пациента.

— В этом нет секрета, ваше сиятельство. Если изволите помнить начальника экипажной швальни[23] надворного советника Григория Ивановича Полговского. Он же ассистент доктора Мандрыкина.

Гедройц с радостью тряс руку Полговского. «У него можно лечиться в долг, — думал он, — черная кость уважает княжеский титул».

— Как вы попали в Шанхай, Григорий Иванович? Уже устроились? Где вы живете?

— Живу пока на корабле, князь. Я судовой врач «Адмирала Завойко», а в свободное время практикую в городе.

— Замечательно, замечательно, — заторопился Гедройц. «Нужно с ним быть осторожнее, — подумал он, — сначала узнать, какие у него планы, какие отношения с командиром. Но сегодня займусь только лечением».

Осмотрев пациента, Полговской сказал, что нужно немедленно возобновить вливания. Согласился лечить в долг, но только при условии, что князь будет аккуратно являться на прием, не будет пренебрегать его советами.

— В ваших интересах, князь, поскорее со мной распрощаться, — сказал он, посмеиваясь.

— Почему, Григорий Иванович? — спросил Гедройц, думая о том, что через Полговского можно будет завести знакомство с матросами «Адмирала Завойко». Но сейчас же понял, что вопрос звучит неуместно и, пожалуй, глупо.

— Чем скорее отделаетесь от вынужденных поездок на pro Монтабан, тем дешевле вам обойдется лечение.

Услышав это, Гедройц покраснел. Ответ врача как кнутом ударил по самолюбию и вернул его к неприглядной действительности: он, недавно блестящий офицер, его сиятельство, вынужден лечиться от дурной болезни в долг у недавнего фельдшера, нижнего чина. «Чувствует, каналья, своё превосходство».

Полговской тоже понял, что невольно намекнул на обычные у эмигранта денежные затруднения. Правда, князь сам напросился, но неловкость нужно загладить.

— Да и здоровье ваше, князь, не позволяет медлить.

— Да, конечно, — заторопился Гедройц и, распрощавшись, ушел.

После него Полговской принял еще двух пациентов, но чувство допущенной им бестактности не рассеялось.

57

Очень давно, ещё до появления у берегов небесной империи кораблей европейцев, несколько поколений китайских землекопов прорыли от древнего города Сучоу судоходный канал, соединивший Юнхэ Дады[24] с устьем Янцзы. Теперь, грязный и занесенный илом, он оказался в центре выросшего вокруг него Международного сеттльмента, обмелел, потерял свое прежнее транспортное значение и получил чужеземное название Сучоу-крик.

У соединения с глубокой и капризной Ванпу его перекрыл широкий стальной Garden bridge,[25] связавший Бэнд с Бродвеем. По мосту текли потоки рикш, автомобилей и пешеходов. Берега заставленного сампанами сонного канала и постоянно бурлящей реки здесь облицованы серыми бутовыми плитами, а у моста между рекой и Бэндом раскинулся Сучоу-гарден — небольшой сквер. В нём всё было по-английски: и подстриженные кусты мимоз, мирт и акаций, и посыпанные красноватым песком дорожки, и газоны, и клумбы с цветами, и надписи у входов на английском и китайском языках: «Туземцам вход запрещен!»

Сейчас Сучоу-гарден стал местом сбора безработных моряков-европейцев. Послевоенное сокращение морских перевозок многих из них привело к периодической и порой длительной безработице. Многие застревали в Шанхае и вынуждены были жить в sailors homes,[26] своеобразных гостиницах — биржах труда, содержавшихся предприимчивыми компрадорами. Там моряк получал в долг койку и питание. Долг погашал капитан, который впоследствии через компрадора нанимал моряка. Погашал, конечно, за счет нанятого. При этом содержатель матросского дома получал на 10–20 процентов больше, чем было им истрачено. Кроме того, по традиции, нанятый должен был угостить виски всех остающихся товарищей. Безработица усиливалась, капитаны, не задумываясь, списывали на берег за малейшее нарушение не всегда справедливой дисциплины. В матросские дома компрадоры стали принимать только квалифицированных специалистов, на которых был спрос. Но и для них иногда не было свободных мест. Не попавшие под крышу ночевали на скамейках Сучоу-гарден, а днем слонялись по Бродвею и докам в поисках случайной работы или обеда на каком-нибудь судне. Тарелку жиденького супа можно было также бесплатно получить в доме Армии Спасения или в клубе Христианского союза молодых людей, но при обязательном условии: предварительно прослушать проповедь и хором под фисгармонию пропеть на голодный желудок псалмы. Найти какую-нибудь подсобную работу в Шанхае моряку-европейцу было очень трудно. Её и дешевле и лучше выполняли непризнанные хозяева страны — китайцы.

Павловский любил вечером посидеть на скамейке в Сучоу-гарден, полюбоваться на речную ширь, на стоящие на бочках крейсеры, приходящие и уходящие в море океанские пароходы. Наблюдать безработных английских моряков, слушать их замечания, споры. А иногда и самому вступать в разговор — и для практики в языке, и из желания пробудить в собеседниках классовое самосознание, узнать их отношение к русской революции. Он жадно вслушивался в их перебранку, старался уловить в их словах зарницы грядущей мировой революции, которой искренне желал и в которую верил.

Однажды вечером, наблюдая собравшихся в сквере людей с мозолистыми, привыкшими к канатам руками, с небритыми обветренными лицами, он заметил на соседней скамейке горбоносого парня, по виду своего ровесника, во фланелевой матросской рубахе и засаленных суконных штанах. Они переглянулись. Парень улыбнулся. Комиссар подсел к нему:

— May I site beside you?[27]

Парень молчал.

— Can you speak English?[28] — снова спросил Павловский.

Парень ответил по-русски:

— Не будем насиловать себя только потому, что мы в Шанхае. Уж если хотите разговаривать, давайте по-русски. Это и для вас и для меня легче.

Они познакомились. Парень рассказал о себе. Он уроженец Владивостока. Окончил гимназию, год был студентом, но на ученье денег не хватило. Плавал на катерах кочегаром. Как-то во время рейса на Русский остров он не удержался от спора с пассажиром, своим сверстником, кадетом Хабаровского корпуса. На Русском острове теперь этот корпус. Когда кадет стал поносить Ленина, спор перешел в драку, и Ходулин, так звали парня, ударом в подбородок свалил противника на палубу. После этого кадеты его приметили, старались арестовать как большевика. Вмешалась контрразведка, дело приняло серьезный оборот. Пришлось бежать из Владивостока на грузовом пароходе. Знакомые кочегары помогли ему: при всех досмотрах он стоял с лопатой у котла. Там никаких документов не спрашивали. Трое на вахте? В кочегарке действительно трое — значит, всё в порядке.

В Шанхае он сошел на берёг, надеялся устроиться на какое-нибудь судно дальнего плавания. Сначала ему как будто повезло: встретил знакомого кочегара-эстонца и с ним вместе пошел наниматься на большой английский пароход. Эстонца взяли, а ему старший механик сказал:

— Сожалею, но русских принимать запрещено.

— Почему, сэр? Разве русские плохие кочегары?

— Русские любят много говорить и мало работать. А нам надо, чтобы кочегары мало говорили и много работали.

Больше ему не удалось ни разу даже разговаривать со старшими механиками. Русские пароходы летом сюда не заходят. А иностранные?.. Вон сколько народа сидит с английскими сертификатами, а у него даже русского паспорта нет.

— Вы что же, тоже безработный? — в свою очередь спросил он Павловского.

— Нет.

— Так что же вы здесь делаете?

— Пришел посмотреть на безработных и послушать их разговоры.

— Вы что же, писатель? Материал собираете?

— Нет, не писатель.

— Тогда в полиции служите?

— Нет, не в полиции, — усмехнулся Павловский, — но вопросов больше не задавайте, а то еще поссоримся. Теперь я вас спрошу: хотите поступить кочегаром на русский военный корабль?

— Меркуловский?

— Нет, Дальневосточной республики.

— Есть разве здесь такой?

— Есть.

— А вы что, капитан?

— Не капитан, но на работу вас могу устроить.

— Механик?

— Комиссар.

Наступила пауза. Ошеломленный Ходулин соображал: во Владивостоке белогвардейцы, а в Шанхае комиссары. Что-то чудно! Над ним явно смеются. Да его собеседник и не похож на комиссара. С галстуком. Наверно, всё-таки в полиции служит. Он встал:

— Хватит меня разыгрывать. Прощайте!

— Зачем же, такие, как вы, нам нужны. Поехали на корабль. Там поужинаем.

Давно подавляемый голод заставил Ходулина наконец поверить своему новому знакомому, и он послушно пошел за ним…

На другой день новичок получил обмундирование, стал на вахту и быстро сошелся с товарищами. Было в нём что-то располагающее.

— Свой в доску! — говорили про него кочегары.

Комиссар был доволен: хоть одним человеком, но пополнил экипаж. И как будто надежным в политическом отношении. А это сейчас самое главное.

58

После неожиданного ухода «Хаукинса» бочки английского стационера[29] пустовали недолго. Был конец прилива, когда снизу показался сверкавший на солнце белый корпус легкого крейсера «Карлайл», хорошо знакомый зайвойкинцам, так как во время интервенции он месяцами простаивал в бухте Золотой Рог.

Пройдя мимо «Адмирала Завойко» вверх по реке с традиционным «захождением» и вызванным наверх караулом морской пехоты, крейсер стал разворачиваться на якоре носом против прилива. Четко проделав этот маневр, он прошел теперь по левому борту русского корабля, снова сыграв «захождение».

На мостике крейсера выше всех офицерских голов торчала фуражка его командира, который с подчеркнутым вниманием отдавал честь маленькому русскому кораблю. Строгую тишину палубы «Карлайла», где всё говорило о раз и навсегда налаженном морском порядке, нарушал только голос бросавшего ручной лот старшины, нараспев выкрикивавшего глубины. Крейсер прошел.

— Ну и рост у английского командира! — заметил стоявший на вахте штурман вышедшему на палубу Клюссу.

— Тут рост ни при чем, батенька, — сказал Клюсс, — на всех британских кораблях командиры стоят на специальных банкетах, чтобы были хорошо видны. Обычай неплохой.

— Да, получается очень красиво.

— Не только красиво, но и удобно: ничья голова не мешает смотреть вперед и по сторонам… Как только сменитесь с вахты, собирайтесь с визитом к «владычице морей». Да не забудьте зайти ко мне и к Николаю Петровичу за визитными карточками. Англичане обожают этикет.

Вернувшись с «Карлайла», штурман доложил, что крейсером командует капитан 2 ранга Эвапс. Он рад встретить Клюсса в китайских водах, справлялся о семье русского командира. Клюсс удивленно поднял брови и промолчал.

Через пятнадцать минут после возвращения штурмана к трапу «Адмирала Завойко» подлетел английский моторный катер с Soldiers captain[30]«Карлайла», который нанес ответный визит и передал Клюссу визитную карточку Эванса. На ней каллиграфическим почерком было начертано: «Я буду очень рад видеть вас и вспомнить наши встречи в суровой военной Атлантике».

Эванс принял Клюсса как старого друга. Представил его своим офицерам. В его просторной, комфортабельной каюте — ничего лишнего, все удобно, добротно и у места. Хозяин достал необычного вида бутылку марсалы, вина, взятого в абордажном бою с испанским кораблем ещё во времена Нельсона. Показал массу фотографий. На двух из них Клюсс увидел и себя в Александровске,[31] на палубе «Аскольда», среди русских и английских офицеров. Эванс одобрил поступок жены Клюсса, приехавшей с дочкой в Шанхай, высказал сожаление, что миссис сейчас в госпитале с тяжелой формой ангины.

О себе сказал, что командует «Карлайлом» всего месяц. Намерен уйти в отставку и уехать в Англию к семье: войны скоро не предвидится и герои Дуврского патруля сейчас не в почете. А как тогда дрались!

Он рассказал Клюссу один из военных эпизодов. Эванс командовал тогда лидером. В темную, как чернила, ночь шедший в Ла-Манше шестнадцатиузловым ходом «Брук» врезался в борт большого германского эсминца. Лопнули трубы, ревел, обваривая людей, перегретый пар. Англичане в первые минуты растерялись, думая, что столкнулись со своим кораблем. Но немцы — нет! Они схватили винтовки и бросились на абордаж. Произошел, может быть, последний в истории морских войн абордажный бой. Эванса с горсточкой невооруженных матросов быстро прогнали с мостика к кормовым орудиям и частым ружейным огнем заставили спрятаться за их щиты. А в это время германский корабль сломался пополам и при отчаянных криках раненых начал тонуть. Положение на «Бруке» спас раненный в живот английский штурман, оставшийся на мостике, в тылу боя. Собрав последние силы, он стал к пулемету и дал длинную очередь в спины столпившимся в средней части «Брука» германским морякам, которые немедленно сдались.

— Герой, — сказал Клюсс, — его, конечно, наградили?

— Крестом Виктории посмертно.

На прощание Эванс подарил Клюссу свою, популярную в Англии книгу «How we keeping the sea»,[32] сделав на заглавном листе надпись: «Старшему лейтенанту ДВР Клюссу, товарищу по оружию в последней жестокой схватке с гуннами XX столетия. Капитан 2 ранга Королевского флота Р. Эванс. Корабль его величества «Карлайл».

Отдавая ответный визит, Эванс заинтересовался в кают-компании русского корабля портретом адмирала Завойко. Узнав, что это организатор и герой Петропавловской обороны, он очень удивился.

— Так вот, оказывается, кто одержал тогда победу над союзной эскадрой! Я до сих пор не слыхал имени этого адмирала, хотя в числе офицеров, сражавшихся тогда на Камчатке, был и мой дед. Петропавловск! Завойко! Какое спокойное и уверенное лицо у этого моряка-воина!

После обмена визитами командиров кают-компания «Карлайла» пригласила русских офицеров. По назначению Нифонтова поехали ревизор и штурман. Их приняли с подчеркнутым радушием, но скромно. Английский штурман, уже немолодой лейтенант-командер, показал им мостик и штурманскую рубку крейсера. Потом, пока Григорьева водили по палубам, увел Беловеского в свою каюту. Достал отлично выполненные фотопортреты жены и шестилетней дочери, поинтересовался, женат ли русский штурман. Беловеского удивляло, что переборки между каютами традиционного офицерского коридора на шесть дюймов не доходят до подволока. «Очевидно, это тоже один из штрихов пресловутого английского этикета», — подумал он.

В кают-компании было немного вина, отличные ростбифы, керри и пудинг. В заключение — кофе с кексами и абрикотином. Для курящих — египетские сигареты. Штурмана заинтересовала пепельница из стреляной гильзы 102-мм пушки. На ней было выгравировано: «Н. М. С. «Kent». Battle of Elabuga. 1919».[33] На его удивленный взгляд британские офицеры с готовностью разъяснили: пепельница осталась от прежнего старшего офицера крейсера, который в 1919 году был командиром «Кента», одной из двух английских канонерских лодок, воевавших на Каме под командой русского адмирала. Это были переоборудованные речные буксиры, вооруженные английскими пушками и укомплектованные добровольцами с английских крейсеров «Саффолк» и «Кент».

«Забыли или нарочно поставили в кают-компании эту пепельницу? — подумал Беловеский. — Впрочем, таковы англичане».

Все находившиеся в кают-компании английские офицеры вышли к трапу провожать гостей с доброжелательной сдержанностью.

— А вы не знаете, Михаил Иванович, где сейчас этот русский адмирал, который на Каме англичанами командовал? — спросил Григорьев, когда катер отвалил.

— Как же, знаю. Это Старк, нынешний командующий белой Сибирской флотилией.

— По-моему, эту пепельницу нарочно нам поставили…

— Не думаю, — отвечал Беловеский, вставая: катер подошел к трапу.

Принимая в кают-компании приехавших с ответным визитом английских офицеров, Нифонтов постарался. Стол был хорошо сервирован. Обильных возлияний не было, но с русской водкой гостей все-таки успели познакомить. Много и под конец сумбурно говорили о Балтике, где в 1919 году успел побывать и даже едва не утонул один из гостей. Проводили англичан так же до трапа и так же были сдержанно любезны.

— Отличные моряки, и пить умеют, — заметил Нифонтов, возвращаясь в кают-компанию, где вестовые убирали посуду.

— Королевский флот! — усмехнулся штурман.

А в это время, навещая жену в госпитале, Клюсс обнаружил на е` столике букет чайных роз и визитную карточку Эванса.

59

Вернувшись домой после очередного посещения кабинета на рю Монтабан, Гедройц застал у себя гостей. На круглом столе, заложив ногу на ногу, непринужденно сидела, покуривая душистую сигарету, женщина лет тридцати. Она была очень привлекательна — стройная блондинка в элегантном летнем костюме из голубого шелка, остроносых туфельках на французском каблуке. Портила её только морщинка у губ, придававшая её нежному лицу выражение жестокости и непреклонной воли. На своих собеседников она смотрела сверху вниз, с чуть презрительным прищуром.

Против нее на стульях, в позах подчиненных, выслушивающих начальство, сидели Хрептович и бывший семеновский капитан Нахабов.

— Князь Гедройц, баронесса, — почтительно доложил при появлении хозяина Хрептович.

Баронесса едва заметно кивнула, даже не взглянув на князя, который осторожно уселся на край свободного стула. Разговор Продолжался.

— Надо и пароход и груз захватить, — сказал Хрептович.

— Ишь, какой вы храбрый, капитан второго ранга! Пароход под английским флагом. Попробуйте, захватите! Это вам не «Патрокл».

Нахабов нахмурился:

— Нечего смеяться, баронесса! Капитан второго ранга Хрептович захватил «Патрокл» под носом у большевистского морского штаба, среди белого дня. Это смелая и искусная операция!

Баронесса взглянула на Нахабова с уничтожающей насмешкой:

— Что вы мне рассказываете? Ведь я сама там была. «Смелая операция»! Под крылышком японцев и заяц осмелеет. Искусная — вследствие разгильдяйства в штабе командующего! Тут хвастаться нечем! Вы здесь себя покажите. И не только в ресторанах и дансингах, а на рейде. У Клюсса хорошо поставлена служба. Ночью каждую шлюпку окликают. Сама убедилась.

«Уже успела, — подумал Гедройц. — Какая женщина! Так это она была на «Патрокле».

— В последнем вы правы, баронесса, — подтвердил Нахабов. — Я и у них брал кое-какие заказы по ремонту механизмов. Старший механик с удовольствием предоставляет нам работу.

Все засмеялись.

— Очень мне нравится эта черная косточка из кондукторов, — заметил Хрептович.

— Кондукторы оказались самой стойкой прослойкой императорского флота: революция их не соблазнила, — заметил Гедройц, желая вступить в разговор.

Баронесса нетерпеливо дернула стройной ножкой:

— Чего нельзя сказать про благородных офицеров… Так вот, капитан второго ранга… — Она сделала ударение на слове «второго». — Приказ, подписанный адмиралом, у вас есть. Есть и письмо Меркулова. Юридический фундамент налицо. Были и деньги, но вы их промотали. Теперь дело опять поручено мне. Прошу доложить, как и когда вы намерены вступить в командование кораблем и сколько ещё это нам будет стоить?..

Хрептович молча чистил ногти.

— Чего же вы молчите?.. Я слушаю.

— Какая женщина! — не удержался Гедройц.

— А вы, лейтенант, не сидите тут в праздном восхищении, — повернулась к нему баронесса, гневно сверкнув глазами. — Ступайте и приведите сюда вашего нового знакомого. Он нам очень нужен, и на этот раз не как врач. Да поскорее, а то он закончит прием и уедет на корабль!

Гедройц засуетился, надел шляпу и поспешно вышел. «Она всё знает, со всеми подробностями, и о Полговском и обо мне!» — подумал он со стыдом и досадой, усаживаясь в коляску рикши.

— Болтлив он у вас, этот Гедройц! — сказала вслед баронесса. — Боюсь, что он по всему городу растрезвонит о ваших намерениях.

— Почему вы так думаете, баронесса? У вас для этого нет оснований, — обиделся Хрептович.

— Нет, так будут. Я редко ошибаюсь. Но продолжаем: каков же ваш план, храбрый и удачливый капитан второго ранга?

Хрептович молча занимался своими ногтями.

— По-моему, сначала нужно сказать, какой суммой вы располагаете, — вмешался Нахабов, — а тогда уже и план. По одежке, знаете ли, протягивай ножки!

— Нет, вопрос стоит не так. Сумму я сама назначу, имея в виду степень участия каждого. Но сначала план. Бросать деньги на ветер я не намерена.

— План прост, — наконец начал Хрептович. — Корабль стоит на середине реки. Командир часто ночует дома. В ночь, когда его на борту не будет, перед рассветом мы возьмем корабль на абордаж. Вахта растеряется и сопротивления не окажет. Затем установим свою вахту, переодев наших в матросскую форму. Комиссара запрем, чтобы доставить во Владивосток, а Клюсса, если утром он вернется, не пустим. Он нам не нужен. Затем я сделаю необходимые визиты и выйду в море. Вот и всё…

— Ничего нового. Это я слышала еще во Владивостоке. Не вижу вашей подготовительной работы в Шанхае. Для выхода в море нужны уголь, вода и провизия. Достаточно ли этих запасов на борту? Не знаете… Нужно иметь своих людей среди экипажа и заранее их чем-то заинтересовать… Этим до сих пор не занимались… Нужно решить, кого из офицеров и механиков следует оставить, кого списать. И как обеспечить абордаж без всякого шума, криков, стрельбы. Ведь кругом иностранные военные корабли.

— Эти дополнения, баронесса, тоже не новые. Мы так себе и представляем операцию.

— Да, вы так представляете! А может получиться иначе: вахта встретит вас стрельбой, на палубу выскочит толпа вооруженных матросов, и вы сами будете или перебиты, или захвачены в плен. А затем судимы, как пираты. Нравится вам такой вариант?

Хрептович возмутился:

— Вы что, за детей нас принимаете?

Баронесса спрыгнула со стола, оправила юбку и стала натягивать белые шелковые перчатки.

— Если вы не дети, так и думайте, как исключить возможность такого варианта. Ведь вам это поручено и за это уже заплачено!.. Строить план только на внезапности глупо. До конкретных действий ни на какие субсидии не рассчитывайте. А теперь прощайте!

Решительным шагом она вышла, бесшумно притворив дверь. Заговорщики задумались. Хрептович только теперь понял, чем ему угрожает провал абордажной атаки, и уже сейчас решил в ней не участвовать, а ожидать результатов на берегу. Нахабов думал о том, что нужно сделать, чтобы баронесса раскошелилась.

Вернулся Гедройц в сопровождении Полговского. Все встали. Князь церемонно представил:

— Познакомьтесь, господа! Григорий Иванович Полговской, старший врач крейсера «Адмирал Завойко», капитан второго ранга Хрептович! С полковником Нахабовым вы знакомы.

Усадив Полговского в кресло и вытащив из ящика стола дешевые сигары, Хрептович начал его расспрашивать:

— Давно изволите служить на «Адмирале Завойко»?

— Скоро будет год, — соврал Полговской.

— Как вам понравился Шанхай? Вы здесь впервые?

— Нет, бывал и раньше. Теперь город очень обрусел. Целые русские кварталы образовались.

— Да… — пробасил Нахабов, покручивая ус, — постепенно оседаем в Китае.

— И оставляете Россию большевикам, — усмехнулся Полговской.

Хрептович насторожился и с интересом взглянул на фельдшера:

— А они разве не русские? Ведь и на вашем корабле большевистская власть, но от этого он не перестал быть русским.

Полговской ответил не сразу:

— У нас, видите ли, особая обстановка. Корабль военный, русский, но не совсем большевистский. Разные на нем служат люди. Всем распоряжается командир и гнет революционную линию в личных интересах. Семью свою сюда выписал. Во Владивосток его сейчас калачом не заманишь. Офицеры верят, что он их не забудет, и за ним идут. Правда, есть ещё комиссар, но он большой власти не имеет. Нечто вроде прежнего священника, проповеди команде о Советской власти читает. Офицеры с ним не особенно считаются.

— И такая обстановка на всех красных кораблях?

— Конечно, нет. Там, в России, комиссар царь и бог на корабле. Командир только специалист, которому к тому же не очень доверяют. Там совсем другое дело.

Китаец-бой внес поднос с водкой и закуской. «Небогато живут», — подумал Полговской, опрокидывая рюмку и закусывая помидорами с перцем.

— Каковы же намерения вашего командира? — продолжал расспрашивать Хрептович. — Ведь не думает же он вечно стоять в Шанхае?

— Разумеется, не думает. Он, знаете, человек хитрый, расчетливый и решительный. Он ждет результатов Вашингтонской конференции. Если большевиков во Владивосток не пустят, он, наверно, пойдет в Кронштадт. Война кончилась, дорога туда открыта. В противном случае вернется во Владивосток с триумфом и будет командовать флотилией.

— А вы, доктор? Будете начальником санитарной службы?

— Нет. Я, знаете, куда скромнее. Я бы остался здесь. Город прекрасный. Частной практики по моей специальности всегда будет достаточно. Медицинский диплом на английском языке мне уже оформили. Сниму квартиру, открою кабинет…

Потирая руки, Гедройц захихикал:

— И женитесь на молоденькой пациенточке. Их у вас уже сейчас сколько угодно. И будете жить припеваючи.

— Недурная перспектива! — пробасил Нахабов.

— Но для этого, доктор, нужно получить отставку у вашего командира, — продолжал Хрептович.

— Какую отставку? — вмешался Нахабов. — Здесь международный порт. Если вы заручитесь поддержкой Гроссе, можете преспокойно жить в Шанхае. Были бы деньги!

— Деньги будут, доктор, если вы этого захотите, — неопределенно заметил Хрептович, пристально взглянув на Полговского.

Полговской через пенсне встретил этот взгляд, понял его смысл и решил занять независимую позицию:

— Наш командир, господа, никого не удерживает. Вот мой предшественник Стадницкий и старший инженер-механик не захотели служить, получили деньги и уехали во Владивосток.

— А здесь никто не пытался устроиться?

— Видите ли, без знания английского языка это очень трудно. Старший офицер Нифонтов сначала хотел наняться на английский пароход и даже в контору ходил. Но, увидев менеджера, сразу забыл все английские фразы, которые выучил накануне.

Нахабов и Хрептович раскатисто захохотали, дискантом им вторил Гедройц. Полговской продолжал, улыбаясь:

— Лукьянов, нынешний, знаете, старший механик, тоже очень хочет попасть на какой-нибудь морской или речной пароход китайской компании. Ему уже обещали место, как только он заговорит по-английски. Вечерами он упорно зубрит английские слова, запершись в каюте, чтобы не услышал штурман или комиссар.

Громкий хохот покрыл его слова.

— А штурман ваш, — спросил Хрептович, — он что? Заодно с комиссаром?

— Этого я бы не сказал. Он сам по себе, но красный. Был, говорят, матросом, после революции стал гардемарином, в судовой комитет его при Керенском выбирали. В партизанах даже, знаете, побывал, сопочные манеры усвоил. Чуть что, хватается за пистолет.

— А комиссар?

— Он, знаете, однокашник штурмана по морскому училищу. Но не такой решительный. Любит убеждать словами и на это времени не жалеет. Он на студента больше похож. Знаете, такого: сходки, революционные песни, нелегальная литература, а в крайнем случае, при аресте, — револьвер «Смит и Вессон».

Все опять громко захохотали.

— Ну, доктор, — похвалил Хрептович, — я как будто в вашей кают-компании побывал.

Полговской самодовольно рассмеялся. Пенсне свалилось с его угреватого носа и повисло на золотой цепочке.

— Да… Вы, конечно, им не пара, доктор, — пробасил Нахабов. — У вас широкие возможности здесь, в Шанхае. Но деньги, деньги нужны! На обзаведение врачебным кабинетом не менее трех тысяч.

Хрепгович наклонился к Полговскому и вполголоса доверительно пообещал:

— Вы их будете иметь, доктор, если согласитесь нам оказать небольшую услугу.

Укрепив на носу пенсне. Полговской выжидающе взглянул сначала на Хрептовича, затем на Гедройца. «Так вот зачем этот Хрептовпч хотел со мной познакомиться!» — подумал он и решил помолчать: пусть выскажется до конца. Наступила неловкая пауза.

— Раз начали, Виталий Федорович, так уж продолжайте! — недовольно пробасил Нахабов. — Не в интересах доктора с нами ссориться.

Полговской встрепенулся:

— Да я и не собираюсь ссориться, господа! Но поймите, такая сумма за «небольшую» услугу! Это странно как-то! Да и могу ли я быть вам полезным? Ведь я только судовой врач.

— Я слышал, доктор, вы даже на вахте стоите, — вмешался Гедройц, — большевики вам, значит, доверяют.

— Большевиков на «Адмирале Завойко» немного. Официальный только комиссар. Есть ещё Якум, но он живет на берегу и, по слухам, скоро намерен отплыть на Камчатку или поехать в Читу… Доверяют, вы говорите, Станислав Цезаревич? Не только мне, но и Нифонтову, например. У него даже Крашенинников бывает, и он не старается это скрывать. Не стесняясь, в кают-компании рассказывает, как принимал его с супругой. Газету вашу «Новое время» среди других газет тоже выписываем и матросам читать даем, правда, вместе с «Шанхайской жизнью» господина Семешко. Комиссар смеется: пусть, говорит, читают, сравнивают и разбираются, кто прав… Видите, не такие уж страшные у нас большевики. И власть не у них, а у командира. Главное, знаете, его доверие.

— Скоро у вас будет другой командир, — напыжился Хрептович, — вот приказ. Читайте!

Полговской дрожащими руками взял бумагу и в дополнение к пенсне надел очки. Прочитав, усмехнулся:

— Так Клюсс этого приказа не признает, господа. И адмирала Старка не признает.

— Признает, когда мы отберем у него корабль!

Полговской улыбнулся:

— Как вы это сделаете, господа?

— Очень просто. Нападем внезапно и возьмем на абордаж. Нас много.

— Возьмете, а дальше?

— А потом уведем во Владивосток.

— Вот это вам не удастся, господа.

— Почему не удастся?

— Китайцы не позволят. Клюсс такое слово знает.

— Китайцы здесь власти не имеют. Здесь Международный сеттльмент.

— Вам, конечно, виднее. Я ведь только врач. Но, по-моему, увести корабль во Владивосток вам не удастся.

— Вас, доктор, это не должно интересовать, — вмешался Гедройц, — ведь вы намерены остаться в Шанхае, открыть кабинет. А они пусть плывут.

— Когда я вступлю в командование, — важно заявил Хрептович, — я разрешу всем, кто не захочет вернуться во Владивосток, сойти на берег. Неволить никого, кроме комиссара, не буду. А его придется задержать: он должен вместе со мной явиться к адмиралу.

— Что вы! — замахал руками Полговской. — Да он застрелится!

— Ну, этого мы ему не позволим… Так вот, доктор, нападать будем на вашей вахте. Желателен бескровный захват. В ваших же интересах. Можете вы это обеспечить?.. Это и есть небольшая услуга.

— А если я расскажу о ваших намерениях командиру?

— Тогда вам крышка, — свирепо посмотрел Нахабов.

— Убьете? — Полговской решил в этом разговоре идти до конца. Нужно знать, на что способны эмигранты.

— Нет, доктор, — вмешался Гедройц, — отправим на каторгу. Вспомните, вы помогаете несовершеннолетним. Рю Монтабан на французской территории. По французским законам за это полагается каторга. А все девочки у меня на примете. Когда узнают, что вы большевик, с удовольствием дадут показания. Будет громкий процесс. Кричащие заголовки в газетах, ваш портрет, ваша биография. Очень эффектно.

— Это ещё надо доказать.

— А вот, посмотрите. — Князь протянул две фотографии и захихикал.

«Какой противный смех, — подумал Полговской, — и как это он ухитрился. Оказывается, не я его, а он меня держит в руках!» И, как бы по рассеянности, он положил фотографии в нагрудный карман.

— Поближе к сердцу! — захихикал Гедройц. — Нравятся? Не беспокойтесь, у меня ещё есть.

На лбу Полговского выступил пот.

— Ваши фотографии ничего не доказывают, кроме факта моей врачебной практики.

— А показания девочек, доктор? Тут уж вы не сможете сказать, что видите их впервые и что они нами подкуплены. А медицинская экспертиза? Ведь докажем? А?

«Докажут, подлецы», — решил Полговской и переменил тон:

— Ладно, господа, мы друг друга выдавать не будем. Скажите только яснее, что вы от меня хотите?

Хрептович довольно улыбнулся:

— Немногого, доктор. Во-первых, постоянной информации через князя обо всем происходящем на корабле. Это вы и так уже делаете. Во-вторых, вы должны в назначенную для нападения ночь подобрать таких матросов в вахтенное отделение, которые не оказали бы нам сопротивления, не включили бы авральных звонков. Вахта должна молча наблюдать происходящее. Тогда всё пройдет прекрасно и комиссар даже не проснется.

— А командир?

— Командир в эту ночь будет в объятиях своей интересной жены, — опять захихикал Гедройц.

— Он часто ночует дома? — спросил Хрептович.

— Через день, — отвечал Полговской.

— Узнаю Александра Ивановича! В любой обстановке соблюдает Морской устав. Прекрасный офицер: Как жаль, что не с нами! Но мы ему зла не причиним, доктор. Просто утром не пустим на корабль.

— А вам, — заключил Гедройц, — мы обещаем хорошо оборудованный кабинет и широкую клиентуру. При вашем медицинском таланте вам могут здесь даже памятник поставить.

Все, кроме Полговского, захохотали…

…Возвращаясь на корабль, Полговской был огорчен и озабочен. Теперь он потерял свободу, уже не принадлежит самому себе. По сторонам его жизненного пути выросли две стены: или предательство, или позор публичного шельмования, тюрьма и каторга. Однако он решил не сдаваться, надеясь, как и раньше, выйти сухим из воды. Случай поможет, в это он верил. Был, правда, ещё выход: бросить всё и уехать в Харбин. Но туда можно и не доехать! Да и в Харбине могут убить. Нахабов ведь семеновец, а эти не шутят!..

На реке было темно и ветрено. Сверкали огнями крейсеры. Мелкая речная волна стучала в борта прижатых к пристани шампунек, временами обдавая их каскадами брызг. Перевозчик подвел своё суденышко к сходне и откинул закрывавшую сиденье циновку. Полговской. с привычной легкостью спрыгнул на зыбкий настил, бросив:

— Рашн шип!

— О йес, мистер, о йес! — кивнул гребец, стоявший на корме за пассажирской кабинкой. Когда Полговской уселся, он прикрыл его циновкой; повинуясь единственному веслу, шампунька ходко запрыгала по волнам. По циновке хлестали брызги. Полговской задумался.

А что, если сейчас же рассказать все старшему офицеру? Нифонтов его поймет, даст совет… А вдруг доложит командиру? Ведь он службист. Постоянно твердит: командир решил, командир приказал, командир запретил… Нет, ему говорить не следует. Пусть узнает, но не от него, Полговского: заговорщики его не обойдут, обязательно и с ним будут разговаривать. А пока благоразумнее выждать…

Шампунщик безошибочно нашел среди аллеи огней русский корабль и, развернувшись против сильного течения, подваливал к трапу.

— Кто гребет? — окликнули с вахты.

— Офицер! — отвечал Полговской.

У трапа вспыхнула люстра, шампунщик убрал циновку. Положив на сиденье десятицентовую монету, Полговской взошел на палубу. У трапа его встретил штурман, как всегда вооруженный.

— Добрый вечер! — приветствовал он Полговского небрежным взмахом руки. — Идите пить чай с яблочным пирогом, доктор. В кают-компании сегодня весело.

Круто повернувшись, он зашагал по палубе, коротая вахту. Мутная коварная река несла мимо неподвижной линии военных кораблей шаланды, джонки, баржи, плашкоуты — целую лавину несамоходных, плохо освещенных судов, пользующихся мощным приливом, чтобы без усилий подняться вверх.

60

Перед отплытием из Шанхая «Ральфа Моллера» Якум передал «Адмирала Завойко» в оперативное распоряжение комиссара Камчатской области. Клюсс, ожидая скорой приемки полного запаса угля, воды и провизии, объявил двухсуточную готовность.

Но Ларк молчал. Стоянка продолжалась. Никаких распоряжений ни Клюсс, ни Якум не получали. Чувствуя себя как бы отстраненным, Якум старался выяснить положение, но Ларк упорно уклонялся от встречи. На письменный запрос он отвечал: «Ожидать экспедицию вам не предлагал и не предлагаю. Можете поступать в отношении вашего местопребывания, как вам заблагорассудится».

Якум был возмущен, решил ехать в Читу, но перед отъездом добился свидания. Ларк принял его холодно, с враждебным высокомерием. Якум сразу приступил к делу.

— Я, как управляющий Камчатской экспедицией Центросоюза, должен знать, намерены ли вы в ближайшее время отбыть на Камчатку.

Ларк нахмурился, но смотрел в глаза и молчал. Якум продолжал:

— Вашу задержку здесь я считаю большой политической ошибкой.

Ларк встрепенулся, насмешливо улыбнулся:

— Как вы можете судить о моих поступках, когда не знаете, какие мне даны инструкции?

— При чём тут инструкции, товарищ, когда время не ждет?

— Как это ехать? Нужно здесь сначала подготовить условия, при которых возможно было бы управлять Камчаткой.

— Из Шанхая управлять Камчаткой?

Не отвечая на вопрос, Ларк продолжал:

— Да я и не предполагал провести там целую зиму. Хотел поехать, посмотреть, распорядиться и уехать обратно. И задания лично ехать на Камчатку я не получал.

— Вот как?!

— Мне было поручено организовать экспедицию и отправить её. Это сделано. Пароход с товарами ушел. Зачем же мне еще туда ехать?.. Конечно, было бы желательно там побывать, но в настоящем положении это сопряжено с опасностью и совсем не нужно.

— А если Петропавловск уже не наш?

— На этот случай я дал указание сдать товары на иностранный склад.

— Но ведь на Камчатку послано две телеграммы с сообщением о вашем выезде, товарищ. Население будет думать, что Советская власть бессильна. Этим воспользуются меркуловцы.

— Всё это чепуха. Прибытие моё туда не имеет никакого значения, так как там сейчас организовать управление будет невозможно. И раньше предполагалось организовать управление из Владивостока.

— Это ваша точка зрения, товарищ?

— Да, моя. И она разделяется Читой, с которой я постоянно связан.

— А я никак не могу связаться.

— Не можете, потому что не знаете, через кого нужно связываться. В общем, в этом году я на Камчатку, конечно, не поеду. Это была бы бессмыслица.

— Что же вы намерены делать?

Не ответив, Ларк с нервозностью продолжал:

— Очень рад, что не послушался вас с Клюссом и не поторопился с отъездом. Теперь было бы провалено всё дело.

— Ну а с «Завойко» как быть? Ведь я вам его передал?

— «Завойко» останется в моем распоряжении. На нём я думал ехать только до Хакодате. У меня есть сведения, что судно ненадежно как в смысле вооружения, так и его команды. Там много не наших людей.

— Это ваше последнее слово, товарищ?

— Да, последнее.

— Ну что ж, тогда мне остается ехать в Читу.

— Поезжайте, но помните, что вступать с вами в полемику я не нахожу нужным.

— Тогда до свидания в Чите, товарищ.

Ларк молча поклонился, раздосадованный. Якум вышел.

«Как это получилось, — думал он, шагая по Бэнду, — что Дальбюро нашей партии доверило комиссарство этому нечестному, путаному человеку? Только потому, что он сын старого революционера? Какая роковая ошибка!»

61

В день отъезда Якума в Читу «Шанхай Дэйли ныос» вышла с сообщением о «Ральфе Моллере»: при выходе из порта Муроран он был обстрелян прибывшей из Владивостока русской канонерской лодкой и вынужден вернуться. Там он задержан японскими властями и разгружается. Ехавшие на Камчатку большевики отправлены в Читу через Корею и Маньчжурию.

Прочитав сообщение, Ларк улыбнулся: как он проницателен! Но провал назначенной Совнаркомом экспедиции, главным виновником которого был он сам, нужно было на кого-то свалить и как-то обосновать свое необдуманное заявление Якуму об отказе самому ехать на Камчатку.

Поразмыслив, он решил, что в этом ему может посодействовать комиссар посыльного судна, юноша, которого он видел только издали. Расчет Ларка был прост: комиссар судна подтвердит при свидетелях факт неблагонадежности экипажа «Адмирала Завойко» и таким образом поможет оправдать задержку и судна, и его самого в Шанхае.

Ларк принял Павловского в роскошном номере «Асторхауза», в присутствии своего секретаря и стенографистки. Павловский, сидя в удобном кресле, нервничал и волновался. Впервые он был на докладе, шутка сказать, у комиссара Камчатской области! Но в то же время у него из головы не выходил слышанный им разговор Якума с Воловниковым: «Этот человек может отказаться от своих слов, и отвечать за всё придется вам одному».

Ларк, сидя напротив у кругленького столика, пронизывал своего гостя изучающим взглядом.

— Скажите, товарищ Павловский, кто мог бы сообщить белогвардейцам во Владивосток о выходе «Ральфа Моллера»? Ведь они его чуть не захватили, он сейчас разгружается в Муроране.

— Читал, товарищ комиссар, но я не знаю…

— Вы понимаете, что это значит? — перебил Ларк, грозно сверкнув глазами. — Сорвано снабжение целой области! Не выполнено постановление Совета Народных Комиссаров!

— Я не думаю, чтобы кто-нибудь из наших офицеров… — снова начал Павловский, но его гневно и решительно перебил Ларк:

— Не думайте, а отвечайте на мой вопрос! Есть у вас ненадежные люди?!

Такая настойчивость обескуражила Павловского, он на минуту растерялся:

— Ненадежные, конечно, есть. Я не могу ручаться за старшего офицера Нифонтова. У него в гостях бывают прежние сослуживцы, белоэмигранты…

— Кто? — нетерпеливо перебил Ларк.

— Бывший капитан первого ранга Крашенинников, например. Сейчас он редактор «Нового времени»…

— Белоэмигрантской газетки? А Нифонтов пользуется авторитетом среди офицеров вашего судна?

— Как же, товарищ комиссар? Ведь он старший офицер. Все ему подчиняются и признают его авторитет. Кроме разве штурмана, который Нифонтова не любит.

— Та-ак… А командир?

— Командир вне всяких подозрений.

— А команда? Много среди матросов коммунистов?

— Я единственный коммунист на судне, товарищ комиссар. Среди матросов есть сочувствующие. Есть и люди, относящиеся ко мне враждебно… Но их немного. Большинство за нашу партию.

— Как это вы определили, что большинство? — насмешливо улыбнулся Ларк. — В чём это выражается? В разговорах?

— Да, и в разговорах. Пока обстановка не требует от матросов ничего, кроме несения службы, соблюдения дисциплины, содержания своего заведования в порядке. Всё это делают как положено и, по-моему, охотно.

— И исполняют все приказания старшего офицера?

— А как же иначе, товарищ комиссар?

— Не было ли у вас, товарищ Павловский, случая, когда вы отдали одно приказание, а старший офицер другое?

— Такого случая не было, товарищ комиссар. Когда мы стояли в Вузунге, у меня был конфликт со старшим офицером: он отдал приказание готовить машину без согласования со мной…

— И команда исполнила его приказание?

— Исполнила, товарищ комиссар. Я тогда не разобрался в обстановке. А потом все выяснилось…

— Скажите, товарищ Павловский, вы давно в партии?

— Я уже около года кандидат, товарищ комиссар.

— Та-ак… Кто же вас назначил военным комиссаром?

Павловский смутился и покраснел:

— Мое назначение утверждено на бюро партийной организации Сибирской флотилии.

— Вот как? Утверждено на бюро? Легкомыслие какое… Послушаешь вас, так на судне идеальная команда, а из офицеров только Нифонтов не заслуживает доверия. Так, что ли?

— Нет, этого я не говорю. И у нас бывают проступки. Даже один случай поножовщины был.

— Вот видите! — повернувшись к секретарю, многозначительно и с явным удовольствием воскликнул Ларк. — Вот это мне и нужно! — И, перейдя на деловой тон, он продолжал: — Напишите мне обстоятельный рапорт, что среди команды и офицеров судна имеется немало лиц, явно враждебных Советской власти. Дисциплина не на высоте: бывали драки и поножовщина…

Поняв, для чего Ларку нужен такой рапорт, Павловский взорвался:

— Такого рапорта я не напишу, товарищ комиссар, это противоречит истинному положению дел.

— Не хотите, дело ваше! У меня на этот счет своё мнение, — багровея, вспылил Ларк, — достаточно и стенограммы нашего разговора, — кивнул он на стенографистку.

Павловский уже не мог остановиться:

— Вы даже ни разу не побывали на судне, а беретесь судить о нём. Если бы «Адмирал Завойко» сопровождал «Ральфа Моллера», всё было бы иначе. Но вы по непонятным причинам задержали судно в Шанхае!

Ларк встал:

— Это не вашего ума дело, молодой человек. Я вас больше не задерживаю! — и, не поклонившись, ушел в другую комнату.

…Павловский вышел из «Асторхауза» в подавленном настроении. Разговор с комиссаром Камчатской области открыл ему новое: оказывается, бывает, что до власти добираются люди, преследующие свои личные цели с беззастенчивостью, недостойной коммуниста.

Прежде с ним так никто не разговаривал: ни Якум, ни даже Клюсс, к которому он привык и которому верил. Не было в разговоре с Ларком откровенности и задушевности. Того, что порождает взаимное доверие, заставляет забывать обо всём мелком, личном. Он не почувствовал в Ларке единомышленника, а только начальника, который, прикрываясь напускной суровостью, старается заставить выполнить то, во что сам не верит.

«Какое высокомерие, — думал Павловский, — даже не нашел нужным до сегодняшнего дня встретиться со мною. А теперь получается, что экипажу «Адмирала Завойко», да и мне, военному комиссару, доверять нельзя. Но ведь это не так!..» И он пожалел, что рассказал о Нифонтове, откуда и потянулась вся эта цепочка недоверия…

Чувствуя себя несправедливо обиженным, он медленно шел по Бэнду. Ему мучительно хотелось с кем-нибудь поделиться бушевавшими в душе сомнениями и горечью обиды. По ошибке он сел не в тот трамвай и, только приехав к ипподрому, понял, что нужно вернуться обратно.

Очутившись наконец на корабле, он сразу, прошел в каюту командира. Клюсс был один. Усевшись на диван, Павловский ощутил острую потребность сейчас же сообщить ему о неприятном объяснении с Ларком. Клюссу он верил безоговорочно, несмотря на то что командир не состоял в партии. И он рассказал все без утайки.

Клюсс выслушал не перебивая и, помолчав, сказал:

— По-моему, белоэмигрантам не было никакой необходимости узнавать у Нифонтова о маршруте «Ральфа Моллера». Пароход слишком долго стоял на рейде, слишком долго привлекал общее внимание. Его назначение и маршрут знали многие лица, соприкасавшиеся с экспедицией. Кабель Датской телеграфной компании бесперебойно работает с Владивостоком. Какая уж тут конспирация!.. Я вас в свою очередь прошу, Бронислав Казимирович, о сегодняшнем разговоре никому не рассказывать. Кроме Александра Семеновича, разумеется, если он вернется в Шанхай… А волноваться вам нечего: никаких промахов вы не совершили. Люди нашего экипажа, конечно, имеют недостатки. Идеальных людей даже для такого маленького корабля не подберешь. Однако любое задание они выполнят. Ведь так?..

С благодарностью пожав командиру руку, Павловский ушел к себе с облегченной душой. Но в одиночестве каюты к нему вновь вернулось сознание допущенного им грубого промаха: надо было ещё до отъезда Якума создать на корабле ячейку сочувствующих, связанных партийной дисциплиной. Тогда он мог бы на неё опереться…

62

Вскоре после свидания с Павловским Ларк и его секретариат бесследно исчезли. «Сейчас они, наверно, в Чите, — думал Клюсс, — ничего хорошего про нас там не скажут. Трудно надеяться, что Якуму удастся быстро устроить перевод сюда денег. Более вероятно, что нас помянут недобрым словом и оставят без гроша!»

Сумма, оставленная Ларком, быстро таяла, и перед командиром во весь рост встала забота: где взять деньги для оплаты стоянки и как использовать вверенный ему корабль в дальнейшем, так как Камчатская экспедиция явно провалилась.

Желая отдалить надвигавшийся финансовый кризис, Клюсс старался поменьше платить наличными, пользуясь обычаем китайских судовых поставщиков всё отпускать в долг, чтобы закрепить свое монопольное положение. Для русских судов в Шанхае судовым поставщиком издавна был Матеус, явившийся к Клюссу через неделю после отъезда Якума.

Он снял шляпу, его тучная фигура заняла почти половину дивана. Большая голова была покрыта редкой щетиной седых волос, на безусом жирном лице застыла улыбка. «Наверно, пронюхал об отъезде Ларка и беспокоится о деньгах», — подумал Клюсс, но не угадал: Матеус не сомневался в том, что деньги он получит. Говорил он по-русски почти без акцента, но запас слов у него был невелик, и он часто прибегал к английским дополнениям.

— Капитан, вам важная новость: в Шанхае есть другой капитан вашего судна.

— Интересно… Вы с ним познакомились?

— О да! Он не хочет, чтобы я отпускал вам продукты, пока он не будет на судне.

— А когда он намерен прибыть?

— Он говорит, скоро. Очень скоро.

— Но всё-таки? Через неделю, через месяц?

— Ха-ха-ха! It's never, I think![34] У него нет денег. Он хочет сампаны в долг. Наши не дают.

Клюсс вспомнил, как однажды Якум предупредил его о возможном нападении. Бандиты должны были подъехать на сампанах. Клюсс тогда не поверил в способность белоэмигрантов осуществить абордаж на рейде среди иностранных военных судов. И действительно, ночь прошла, ничего не случилось. Однако, уезжая в Читу, Якум снова предупредил его и Павловского, что приехавший в Шанхай белый офицер Хрептович собирает шайку для вооруженного захвата «Адмирала Завойко», и просил быть бдительными и осторожными. Поэтому Клюсс заинтересовался сообщением Матеуса.

— Зачем ему сампаны?

— Приехать ночью. Связать вахтенных. Силой забрать судно.

Клюсс улыбнулся:

— А вы ему скажите, что мы его самого свяжем и отправим в полицию.

— Он говорит, что здесь есть матросы и офицеры. Они будут ему помогать.

Клюсс нахмурился:

— Кто же это?

— Одного я видел у них вчера. Сейчас он вахтенный. I think,[35] нужно быть осторожнее.

— Он просил у вас денег, этот новый капитан?

Матеус утвердительно кивнул.

— Почему вы не дали?

— Я честный купец, торгую с честными капитанами, а не с пиратами. Я боюсь потерять лицо.

— Вы правы и жалеть об этом не будете. Что ж, очень вам благодарен. Приму меры.

Крепко пожав Матеусу руку, Клюсс вместе с ним вышел на палубу. На вахте стоял рулевой Кудряшев.

После ухода Матеуса Клюсс послал за комиссаром.

— Только что мне сообщили, Бронислав Казимирович, что здешняя белогвардейская шайка, о которой говорил Александр Семенович, готовится на нас напасть. Они якобы имеют сообщников у нас на борту. Есть подозрение, что в их числе боцманмат Кудряшев.

Павловский покраснел.

— А еще кто, Александр Иванович?

Клюсс нахмурился:

— Ну это, батенька, так сразу не узнаешь. Нужно понаблюдать. Но не впадать в излишнюю подозрительность. А то можно всех начать подозревать в измене.

— Я думаю, что это сообщение нужно держать в строгом секрете.

— Золотые слова! Даже самым надежным людям об этом ни слова. Иначе кто-нибудь проболтается, и мы спугнем дичь.

— Это не дичь, Александр Иванович. Это тигр. Здесь нужны разрывные пули.

Клюсс улыбнулся:

— Главное здесь не пули. Тигра нужно перехитрить. А это возможно только при полном отказе от необдуманных поступков. Держите себя в руках. У вас есть склонность к словам и действиям, о которых вы потом жалеете. Не беспокойтесь, заговорщиков на борту немного: три-четыре человека, не больше. Важно их выявить и обезвредить.

63

Однажды утром слуга-китаец доложил Воробьевой, что её спрашивает молодая леди. Улыбнувшись вышедшей в вестибюль хозяйке, незнакомка сказала:

— Хочу иметь с вами конфиденциальный разговор.

Нина Антоновна пригласила соотечественницу наверх и заперла дверь на лестницу. Леди была молода, почти её ровесница. В руках она держала стек, назначение которого показалось Воробьевой загадочным.

В маленькой гостиной-кабинете незнакомка сняла плащ, без стеснения уселась в плетеное кресло и, заложив ногу на ногу, чисто мужским жестом вынула из кармана короткой юбки серебряный портсигар с золотой, увенчанной княжеской короной монограммой.

Воробьева с интересом разглядывала гостью. Одета со вкусом, но несколько небрежно, манеры гусарского корнета. Курит, взгляд уверенный, беззастенчивый, пожалуй даже наглый. Что ей надо? Кто же она?

Наконец после солидной паузы леди задала неожиданный, ошеломляющий вопрос:

— Вы часто встречаетесь с Беловеским?

Нина Антоновна растерялась и покраснела:

— Зачем вам это? Почему он вас интересует?

— У меня к нему совсем не любовный интерес. — Незнакомка рассмеялась. — В этом отношении вы можете быть совершенно спокойны.

Нина Антоновна с удивлением смотрела на странную посетительницу. Уж не невеста ли это Беловеского? А та продолжала:

— Я так и знала, что у вас роман.

Воробьева нахмурилась:

— Перестаньте смеяться! Я его очень мало знаю, между нами ничего нет…

— Не оправдывайтесь. У нас с вами сейчас будет серьезный разговор.

«Что со мной? — подумала Воробьева. — Я веду себя как гимназистка, уличенная в любовной связи. Какое она имеет право меня допрашивать?» Взяв себя в руки и стараясь казаться невозмутимой, она с улыбкой сказала:

— Я вас слушаю. Что же вам нужно?

Незнакомка стала серьезной.

— Мне нужно, чтобы в назначенный день вы увезли Беловеского из Шанхая. Куда-нибудь подальше. Например, в Ханчжоу.

— Зачем?

— Чтобы он остался жив и невредим. И в дальнейшем принадлежал только вам, — снова бесцеремонно рассмеялась она.

— Разве ему угрожает опасность?

— Да, его могут убить.

Наступила пауза. Наконец Нина Антоновна не выдержала:

— Вы это серьезно?

— Слушайте, мадам. Мы давно могли его убрать, он нам мешает. Но я же женщина… Я предпочитаю, чтобы вы забрали его с нашей дороги. Вы это можете.

— Почему вы так думаете? Да кто вы наконец?

— Кто я? Хорошо, я вам скажу. Мы с вами учились в Зеленой гимназии, но я её окончила, когда вы были в пятом классе. Я — Волконская. Теперь вспомнили?

Нина Антоновна не вспомнила. Княжна Волконская её никогда не интересовала.

— Ну и что же? Мы давно не гимназистки.

— Вот именно. Так слушайте: корабль, на котором служит ваш знакомый, на днях будет захвачен. Стрельба, кровь. Беловеский красный офицер, он не уцелеет.

Ошеломленная Воробьева молчала. Волконская закурила вторую сигарету. Лицо её преобразилось: у губ легла жесткая складка, глаза горели ненавистью.

— Не вздумайте об этом кому-нибудь рассказать. Если мы об этом узнаем, немедленно его убьем.

— Почему же именно его? Ведь есть еще и другие.

— С другими особый разговор. А с ним это невозможно.

— Ну хорошо, я постараюсь увезти его. А дальше?

— А дальше вы его устроите. Я дам вам сертификат на английском языке, немного денег… Он сможет поступить на любое судно. При вашей помощи, разумеется.

…После этой встречи с Таубе-Волконской Нина Антоновна жила как в кошмаре. Ей казалось, что в её руках, и только в её, жизнь того, для кого она теперь готова принести любую жертву.

64

Через несколько дней после этой встречи вернувшийся с берега Нифонтов попросил согласия командира на беседу с глазу на глаз.

— Тема очень щепетильная, — предупредил он.

— Какая же это тема, Николай Петрович? — с улыбкой спросил Клюсс, закрывая дверь в каюту.

— Я хочу поставить вопрос о доверии, Александр Иванович. У вас секреты с комиссаром, а я всё-таки старший офицер. Ваш заместитель, так сказать. Если мне не доверяют, я здесь лишний.

— Интересно, почему именно сегодня вы подняли этот вопрос?

— Вчера я был поставлен перед необходимостью решить: буду ли я дальше старшим офицером или должен уйти.

— Ну давайте, Николай Петрович, договаривайте всё. Я даю вам слово, что ваши сообщения разглашены не будут. А свободу действий, простите, должен оставить за собой.

— Разумеется, Александр Иванович. Так вот… Вчера у меня были Крашенинников и Хрептович. Сообщили, что готовят захват «Адмирала Завойко». Заверили, что вам лично никакая опасность не угрожает. И просили меня остаться у них старшим офицером.

Клюсс слушал с интересом, в глазах его играла смешинка.

— А вы?

— Я их спросил, как они думают это осуществить: силой или дипломатическим путем, через консульский корпус. Они отвечали, что иностранцы вмешиваться не хотят. Захват силой, при благожелательном нейтралитете речной полиции, а после этого всё будет юридически оформлено. У них есть приказ командующего Сибирской флотилией о назначении Хрептовича и письмо к Гроссе, подписанное главой Приамурского правительства. Я их читал. По-моему, очень веские документы.

— Что же вы сами-то намерены делать?

— Как старший офицер, Александр Иванович, я должен руководить отражением абордажной атаки. Пока я служу, это мой долг. Так им и сказал.

— Ну и что же?

— Они мне сообщили, что с ними заодно Полговской и Лукьянов, Григорьева они тоже хотят оставить, а штурмана, Панкратьева и комиссара убить. А мне предложено, чтобы не участвовать в сражении, внезапно заболеть. Полговской вызовет санитарный катер и отправит меня в госпиталь.

Клюсс стал серьезным, в глазах его мелькнул гнев, но он сейчас же овладел собой и с прежним спокойствием спросил:

— Интересно… Что же вы им ответили?

— Ответил, что подумаю. И просил сообщить, когда примерно я должен заболеть.

— Сообщили?

— Они говорят, что день нападения ещё не назначен. Взяли с меня честное слово, что я об этом никому не расскажу.

— Ежов тоже участвует в этой затее?

— Говорит, что пет.

— Как же они теперь вас считают? Своим?

— Они думают, что я соглашусь. Сигнал, что я должен заболеть, даст Полговской: «Вот, Николай Петрович, порошок от болей в желудке. Это опиум с белладонной».

Клюсс весело улыбнулся:

— А как же слово офицера?

— В обоих случаях, Александр Иванович, я должен был нарушить честное слово. Или то, которое ещё во Владивостоке дал вам, или данное вчера Хрептовичу. Лучше уж вчерашнее… Ежов тоже так считает. Он говорит, что в данном случае офицерская честь обязывает меня немедленно рассказать всё своему командиру и вместе с ним защищать корабль.

— Ну что ж, Николай Петрович, о нападении я уже знаю. Но ваше сообщение от самого Хрептовича. Неизвестно одно: когда они нападут? По-моему, они напасть не решатся. Может быть, пособираются, пофантазируют, выпьют да и разбредутся. Но хлопот они нам прибавят.

— Я боюсь за комиссара, Александр Иванович. Уж больно он горяч. Под его руководством матросы поднимут ещё стрельбу на рейде.

— Предотвратить это — наше с вами дело, батенька. Когда я на берегу, вы должны быть хозяином на корабле. А для этого пора вам с комиссаром поладить.

— Не доверяет он мне, Александр Иванович.

— Скажите, Николай Петрович, положа руку на сердце, могут ли большевики доверять всем морским офицерам?

— Я бы хотел доверия не от них, а от общепризнанного русского правительства.

— Вы отлично знаете, что такое правительство есть и вот уже три с лишним года защищает наши с вами интересы, интересы русского народа. Последовательно и упорно, Николай Петрович! Это стало понятно даже иностранцам. А здешние эмигранты-офицеры во главе с Крашенинниковым продолжают надеяться, что русский народ одумается и станет на их сторону. Ведь это просто смешно!.. Так вот. Я очень рад, что вы выбор всё же сделали.

— Какой выбор, Александр Иванович?

— Как какой? Если бы вы утаили то, что вам предложил Крашенинников, — это было бы изменой Дальневосточной республике, и комиссар в отношении недоверия к вам оказался бы прав. Теперь вам остается только вовремя сообщить о дне и часе нападения. Ведь так?

Клюсс хитро подмигнул. Нифонтов молчал.

— Я давно понял, Николай Петрович, что с большевиками нужно работать. Игнорировать их неразумно потому, что с ними народ.

— Обманутый народ, Александр Иванович.

— Это слишком примитивное объяснение. Миллионы обмануть нельзя. По-вашему, выходит, что два большевика — Якум и Павловский обманули меня, штурмана, Григорьева, Панкратьева и, по крайней мере, восемьдесят процентов нашей команды. Ведь это же несерьезно! А вот вас одного Крашенинников и Хрептович обмануть не смогли. Почему? Да чувствуете вы, если не поняли ещё, что приморской авантюре скоро конец? Пора вам пересилить в себе эти колебания. Они как раз ахиллесова пята русской интеллигенции. Отсутствие прямолинейности, стремление к какому-то несуществующему идеалу высшей справедливости. Помните, у Алексея Толстого есть такое стихотворение. Начинается оно словами: «Двух станов не боец, а только гость случайный…», а кончается так: «Пристрастной ревности друзей не в силах снесть. Я знамени врага отстаивал бы честь».

А враги такими настроениями как раз и пользуются. Кто же сейчас эти враги? Ведь в конечном счете японцы, Николай Петрович! Неужели вам до сих пор эго неясно?..

Когда Нифонтов ушел, Клюсс задумался. Да, его старший офицер к заговорщикам не примкнул. Но исполнит ли он свой долг до конца? Это пока ещё неясно, заключил Клюсс и вышел на палубу.

Задувший с приливом свежий ветерок кренил и гнал вперед многочисленные парусные джонки, лавировавшие вверх по реке. «Трудное всё-таки мое положение», — думал он.

65

В кают-компанию вошел вахтенный матрос:

— Товарищ штурман, вам письмо. Шампунщик с берега привез.

— Спасибо, товарищ Шейнин, — отвечал Беловеский, вскрывая надушенный конверт. На хрустящей бумаге женским аккуратным почерком выведено:

«Дорогой Михаил Иванович! Простите, что беспокою. Не думайте, что я разучилась ждать, когда Вам снова придет в голову посетить нас. Пишу по просьбе Вашего старого товарища, который сгорает от нетерпения Вас видеть. Приезжайте скорее, он у нас. Ваша Н.».

«Ну что ж, — подумал штурман, — вместо того чтобы побродить по Шанхаю, придется лицезреть какого-нибудь неудачника из недавних гардемаринов и слушать его излияния. Но идти надо. Она не стала бы меня беспокоить по пустякам».

Нифонтов не возражал против отъезда штурмана на берег после обеда.

— Только помните, в полночь вам на вахту. Сразу же объявите это вашим дамам. Чтобы они вас не задерживали и не перепоили.

— Вы же знаете, что больше четырех рюмок в обществе дам я не пью. И на вахту ни разу не опаздывал.

— Если хотите и Николай Петрович разрешит, я могу вступить вместо вас на вахту в полночь, а вы отстоите за меня утреннюю, — предложил Полговской.

— Спасибо, не нужно. Я вернусь своевременно. — И штурман ушел переодеваться.

…Увидев с балкона подходившего Беловеского, Нина Антоновна легко сбежала вниз и подала ему обе руки с приветливой и загадочной улыбкой. Она была в синем двубортном костюме, плотно её облегающем.

— Как я рада, что вы пришли, Михаил Иванович. Мы так ждали, так ждали, что не дождались и… впрочем, сами увидите.

— По вас пока не вижу, Нина Антоновна, — улыбнулся штурман.

— Ишь, чего захотел! Я все-таки жена морского офицера. А настроение у меня сегодня прекрасное! Давайте поедемте сейчас всей компанией в Ханчжоу? Погода отличная, я закажу авто.

— Сегодня уже поздно, Нина Антоновна. Это надо с утра. В полночь на вахту.

— Ничего не поздно! Ещё половина второго. В пять будем на озере. Вахта от вас не уйдет, отстоите позже.

Она увлекла его за собой и со смехом втолкнула в гостиную:

— Вот наконец перед вами отважный мореплаватель в костюме американского бизнесмена!

На диване, у круглого стола, сидел его прежний товарищ по морскому училищу мичман Добровольский. Рядом с ним Жаннетта в дорожном сером костюме, с таким же, как и у Нины Антоновны, галстуком-бабочкой и розой в петлице. На столе стояли несколько бутылок, тарелки с холодными закусками и ваза с фруктами. Добровольский попытался встать, но покачнулся и тяжело сел на прежнее место.

— Оч-чень рад наконец тебя увидеть, Миша… После долгой разлуки, живого и невредимого… Ведь мы еще в Сайгоне расстались, три года назад… А морская служба опасная… Помнишь, у нас говорили: почетная, но опасная… — Он наконец поднялся из-за стола, чуть не упав на руки штурмана, который невольно его обнял. Они расцеловались.

— Надеюсь, Юрочка, это не иудин поцелуй? — съязвил Беловеский. — Ведь мы как будто враги?

— К черту политику! Какие мы вр-раги?! И здесь эта глупая война русских с русскими! Но сегодня мы плюнем на все затеи адмиралов. Будем самими с-собой!

— А завтра?

— Завтра что-нибудь пр-ридумаем!

— Как ты попал в Шанхай? Ведь ты был в Японии?

Добровольский отвечал по-французски:

— Я должен рассказать об этом несколько позже, но не сейчас. Не сейчас! В настоящий момент, перед прекрасными женщинами, нужно пить! Не правда ли, сударыня?

Жаннетта, до этого не понимавшая ни слова, обрадованно улыбнулась и ответила, забавно надув губки:

— Я достаточно уже выпила, но Мишелю нужно налить двойную порцию за опоздание.

Протянув штурману руку для поцелуя, она, извинившись, вышла к поманившей её Нине Антоновне.

— Тогда тр-ройную! — Мичман снова перешел на русский язык и, проливая коньяк на скатерть, налил себе и штурману по полному фужеру: — Ну давай, Мишка! За почетную морскую службу! Она ведь опасная?

— Опасная, — ответил штурман, выпил коньяк одним духом и, не поморщившись, стал закусывать яблоком. — Ну ты всё-таки хоть не подробно, но объясни, что ты делаешь в Шанхае? С дипломатической миссией приехал, что ли?

— Пр-риехал тебя сменить…

— Уж не с Хрептовичем ли?

— Ты угадал…

— Конечно, угадал. Только не выйдет у вас ничего. Такие шутки, как с «Патроклом», не повторяются. Зачем ты ввязался в эту авантюру?

— Зачем? Чтобы расстаться с Владивостоком, одуревшими генералами и адмиралами. А отсюда поеду дальше… Официально участвую, а практически не намерен. Не хочу быть застреленным или заколотым в абордажной схватке. Я жить хочу! Роскошно, на полную катушку! И Нина Антоновна обещала мне помочь. А в случае необходимости — спрятать.

Из сада послышался шум подъехавшего автомобиля. «Значит, собираются взять нас на абордаж. Очень интересная новость. Не зря я сюда приехал», — подумал штурман и ответил:

— Благоразумно рассуждаешь, Юрочка. Убить можем запросто, если только своевременно не сдашься в плен.

Вошла Нина Антоновна с летним пальто на руке:

— Ну, мальчики, давайте выпьем по последней и поехали!

— Я не могу, Нина Антоновна, — запротестовал Беловеский, — в полночь мне на вахту.

— Михаил Иванович! Как вам не стыдно! Ведь вы очень хотели побывать в Ханчжоу! Не портите нам поездки, не тратьте времени на спор: ведь всё равно поедете! Если уж так хотите, приеду с вами обратно к вашей вахте, а их оставим там ждать восхода солнца в «павильоне семи звезд»!

— Даете слово?

— Даю, даю, упрямый мальчишка! Пейте — и пошли!

Жаннетта вошла первой в блиставший свежим лаком «линкольн». Добровольский сел посредине, Беловеский рядом с шофером, чтобы показывать дорогу, как сострила Нина Антоновна, устроившаяся за его спиной. Машина тронулась и покатила по асфальту. Мелькнул Бэнд, французская концессия, Наньдао, и, наконец вырвавшись из города на шоссе, «линкольн» развил скорость.

«Как жаль, что я не принял предложения Полговского», — думал штурман, ощущая на щеке вместе с упругим потоком воздуха трепещущий локон Нины Антоновны.

Был ясный и слегка прохладный день начала осени. Навстречу бежали рисовые поля, закопченные деревеньки, пропахшие бобовым маслом, грядки огородов. Мелькали рощицы тутовых деревьев, лимонов, мандаринов. Невозделанной земли видно не было. Как цветы, сверкая яркими куртками и соломенными шляпами, сотни человек копошились в зелени, убирая урожай. Вдали синели горы.

Беловескому захотелось взглянуть на удаляющееся дымное облако Шанхая, и он оглянулся назад. Добровольский, откинувшись на подушки сиденья и обняв Жаннетту, спал. Она, недовольно надув губки, смотрела в сторону.

Нина Антоновна со смехом сжала ладонями голову штурмана.

— Смотрите вперед, а то ещё потеряем дорогу, — пошутила она.

— Скажите, откуда он взялся? Чем намерен заниматься здесь? Ему, наверно, нужны деньги?

— Понятия не имею. Но денег у него сейчас достаточно. Не миллионер, конечно, но не нуждается.

— Откуда же это?

— Спросите у него. Два раза у него были какие-то коммерсанты. Француз, потом португалец. Считали деньги. По-моему — опиум.

— А от меня чего он хочет?

— Сейчас не спрашивайте. Позже, когда мы будем одни, всё расскажу. А сейчас любуйтесь природой. Смотрите, какая красивая скала. И сосны на ней каким-то чудом выросли. Непонятно, как их до сих пор не сдул тайфун.

Ханчжоу очаровал Беловеского чисто китайской прелестью, седой стариной. Тысячелетия назад он был крупнейшим торговым центром юга китайского государства, конечным пунктом прорытого лопатами через всю страну Великого канала, а теперь стал единственным в своём роде городом-спутником. Теперь это было место отдыха и развлечений шанхайских богачей, где взоры их ласкали с детства милые пейзажи одного из самых живописных уголков Чжецзяна и вместе с тем — в собственных виллах — окружал чужеземный комфорт, к которому они успели привыкнуть и без которого уже не могли обойтись.

Сначала показалась изумрудная гладь озера Сиху. С трех сторон его окружали горы, прорезанные долинами речек и поросшие уже принявшими красноватый оттенок лесами. Посреди озера, как шапка утопленного в нем великана, зеленела заросшая сливовыми деревьями гора Ку-Шан. Отражение её контуров дрожало в зеркале воды. Заросли лотоса у берегов, бесшумно скользящие лодки с золочеными резными драконами, ивы, окружившие берега пышной зеленью, — всё это создавало незабываемую картину. Беловескому вспомнилась китайская пословица: «На небе рай, на земле Ханчжоу».

Машина повернула к городу. После дымных лачуг предместий засверкали позолоченные изгибы крыш, эмаль облицовок, лакированное дерево. Над ансамблями восточной архитектуры из камня и дерева, созданными давно ушедшими в историю поколениями, как венец творчества, царила тринадцатиярусная пагода Лю-хо.

Проехав через город, автомобиль покатился по усыпанной гравием аллее вдоль озера, вдоль коттеджей и вилл. Беловеского поразило смешение стилей: готические шпили и порталы, византийские крыши, венецианские сводчатые окна, швейцарские горные хижины. Чего только тут не нагородили желания нуворишей и фантазии наемных архитекторов всех национальностей!

Наконец машина остановилась у ресторана со странным названием — «Островок железных башен».

66

Узкая и неопрятная Янцзе-Пу-роуд тянется между японскими текстильными фабриками, пересекает грохочущий трамваями Бродвей и упирается в реку. Здесь она обращается в зловонное ущелье между рядами трехэтажных доходных домов. Здесь живут китайские докеры, металлисты, плотники, котельщики, машинисты и прочий люд, связанный с огромным портом и его техническим обслуживанием. Тротуаров здесь нет. Там, где улица упирается в мутную ширь Ванпу, на покрытых тиной и мазутом сваях построена пристань. От неё день и ночь отходят сампаны в Путу, на другой берег. Большие пассажирские и грузовые сампаны, плашкоуты для мелких партий груза, деревянные паровые катера и прочие, главным образом гребные, плавучие средства — собственность мелких хозяев — от случая к случаю отдаются внаем рабочим, едущим на отдаленный причал. Как и везде в Шанхае, предложение здесь превышает спрос. Ровно на столько, чтобы работающие на сампанах и плашкоутах могли существовать, а хозяева получать достаточную для ведения дела прибыль.

Только что пробили полночь. Начался прилив. Ночь безлунная, пасмурная. Магазин «Труд» белоэмигранта Головачевского был давно заперт, но внутри горел свет и было шумно. Вокруг поставленного перед прилавком стола на скамейках и стульях сидела почти вся «особая боевая группа» во главе с её начальником капитаном 2 ранга Хрептовичем. Здесь были старшие лейтенанты Гедройц и Евдокимов, сотник Лисицын, корнет Рипас, жандармский вахмистр Шутиков, прапорщик Трутнев, капитан Нахабов и ещё около десятка белоэмигрантов. Стол был уставлен стаканами, полными и пустыми бутылками, завален кусками кое-как нарезанного хлеба, ломтями колбасы и вскрытыми консервными банками. Все, кроме Хрептовича, который сидел в отглаженном летнем костюме, были одеты в синие нанковые робы, много пили и ели, говорили, не стараясь слушать друг друга. Только Хрептовпч и Лисицын пили мало и молча наблюдали происходящее.

— Трутневу больше не наливайте, — строго заметил Хрептович, — он совершенно пьян. Выведите его на воздух, облейте холодной водой.

На его слова никто не обратил внимания, и скоро Трутнев, потеряв равновесие, рухнул под стол, где его стошнило. Гедройц с брезгливой гримасой подобрал ноги.

В этот момент раздался условный стук в дверь. По знаку Головачевского китаец-бой впустил в магазин новое лицо.

Это была женщина, высокая блондинка в черном плаще, синем берете, черных с красным кантом офицерских галифе и щегольских хромовых сапогах. В руке она держала стек.

Все притихли. Она окинула собравшихся насмешливым взглядом:

— Здравствуйте, господа! Вижу, я к вам попала в разгар подготовки к боевой операции. Едва не опоздала. Ну-ка, командир, налейте мне стакан вашего пойла, — совсем не по-женски приказала она Хрептовичу.

Тот засуетился и налил полный стакан коньяку. Залпом осушив его, она вдруг пришла в ярость:

— Все пьете, христолюбивое воинство! — и взмахом стека сбросила со стола стаканы и бутылки. — Вы хуже детей! Опоздай я на полчаса, и все вы были бы годны к единственной операции — дрыхнуть вповалку до вытрезвления!.. Поднимите его! — властно приказала она, указав стеком на Трутнева.

Головачевский и Евдокимов вытащили из-под стола обмякшее тело прапорщика, но Трутнев не мог ни стоять, ни сидеть и, как только его выпустили из рук, снова сполз под стол.

— Ладно, оставьте, — сказала баронесса. — Это ваша первая потеря, командир, и, заметьте, ещё до вступления вашей доблестной группы в бой.

— Я его предупреждал, баронесса, — начал Хрептович, но она уже не слушала:

— Ну как, господа офицеры? Можете ещё соображать?

Все замычали и закивали головой, Гедройц сделал страдальческую гримасу и обеими руками стал растирать живот.

— Вы что, Станислав Цезаревич? Больны? — спросил с тревогой Хрептович.

— Весь вечер, Виталий Федорович, у меня острые боли в желудке, — простонал Гедройц.

— Перед сражениями это у некоторых бывает, — вмешалась баронесса, — медвежья болезнь. Только что-то очень уж рано она вас посетила. Но ничего, пройдет… Итак, начнем. Первое — сведения о противнике: корабль стоит на прежнем месте и на нём никто ничего не подозревает. Командир Клюсс на берегу в объятиях супруги. Штурман Беловеский ещё днем увезен мичманом Добровольским в Ханчжоу. Они вернутся только завтра. Старший механик предупрежден и постарается к ночи покинуть корабль, а если это не удастся — запрется в каюте. Старший офицер должен заболеть той же болезнью, что и его сиятельство. — Баронесса кивнула головой в сторону Гедройца. — Судовой врач, подозревая приступ аппендицита, немедленно отправит его в госпиталь. Как только увезут старшего офицера, комиссар или пошлет кого-нибудь, или сам поедет за командиром. Но на корабль Клюсс не попадет: у его квартиры будут дежурить трое. В полночь вместо штурмана на вахту вступит наш человек. Под началом нашего человека на вахте будут сочувствующие нам матросы. Это поручено ещё вчера устроить через Нифонтова… Как видите, храбрые офицеры, корабль неплохо подготовлен к захвату.

— Ещё бы, баронесса! — польстил ей Евдокимов. — У вас опыт «Патрокла»!

Пропустив эту реплику мимо ушей, она продолжала:

— Если ваше нападение произойдет своевременно и внезапно, не будет оказано никакого сопротивления. Теперь о нашей доблестной группе: абордажной партией командует сотник Лисицын.

Все, кроме самого Лисицына, удивленно уставились на Хрептовича, который один сохранял олимпийское спокойствие.

— Все садятся в один большой сампан. В другой такой же сампан садятся нанятые мною китайцы. Они отчалят несколько раньше и отвлекут внимание вахты. Сампаны подходят с разных бортов, абордажники к борту, обращенному к Путу. Это потому, что между правым берегом и «Адмиралом Завойко» нет стоящих на якоре судов. Поняли?

Все закивали.

— Сампан с китайцами наваливает на скулу корабля, и его пассажиры поднимают галдеж. За это им уже заплачено. Пока они галдят и дрейфуют, на другой борт решительно и бесшумно высаживаетесь вы. Команду разоружаете, комиссара арестовываете, а в случае сопротивления ликвидируете, выставляете свою вахту. Вахтенным начальником — старший лейтенант Евдокимов. Если будут трупы, свои или чужие — безразлично, убирайте их в реку. Только не забудьте, как это в песенке… такая душещипательная… ах да: «к ногам привязали ему колосник»… Ещё не испугались, храбрые офицеры?

Гедройц скорчил страдальческую гримасу и стал снова растирать живот. Баронесса продолжала:

— Но самое страшное не это. Если будут тяжелораненые большевики, поручите их заботам господина Шушкова. Он знает, как с ними поступить. А потом колосник — и в реку. — Взгляд её стал мрачным и жестоким. — Что поделаешь, господа, на войне как на войне… Вот, собственно, и всё. Захватив корабль, без шума и стрельбы, стрелять можно только во внутренних помещениях и только в крайних случаях, даете условный сигнал клотиковой лампой. С берега приезжает капитан 2 ранга Хрептович и вступает в командование вновь обретенным русским кораблем… Ясно?

Все, кроме Лисицына и Хрептовича, удивленно переглянулись. Хмель сразу прошел. Молчание нарушил Нахабов:

— Отлично придумано, баронесса, но не совсем ясно. Мы захватим корабль, а наблюдающий с берега Хрептович, когда всё завершится, приедет и вступит в командование. А если неудача — возьмет рикшу и поедет домой отдыхать после бессонной ночи и пережитого волнения! Я, знаете, не моряк, но абордаж не так себе представляю. Сто лет назад капитаны бросались на абордаж со шпагами в руках, впереди своих команд.

У Гедройца забегали по спине мурашки. «Нет, я не поеду», — про себя решил он. Вмешался Евдокимов:

— В эпоху парусных флотов, Петр Саввич, такие эпизоды бывали. А теперь век пара и электрического телеграфа. Если капитан второго ранга Хрептович будет убит или даже ранен, все наши усилия, а возможно и жертвы, пропадут даром. Мы ведь завтра должны делать вид, что он вступил в командование самым обыденным способом, а не в результате абордажного боя. Если Хрептовича не будет, юридически командиром останется Клюсс до нового приказа адмирала. А его скоро получить не удастся.

— Так что уж простите, господа офицеры, — заключила баронесса, — но капитана второго ранга Хрептовича (она сделала ударение на слове «второго») мы вынуждены беречь для будущих боев с большевиками. Это вам понятно? А за риск быть убитым каждому из вас я хорошо плачу.

— А Хрептовичу не платите? — спросил корнет Рипас.

— А Хрептовичу не плачу. Удовлетворены?

Все озадаченно молчали. Под столом зашевелился Трутнев. Рипас с досадой пнул его ногой. Баронесса продолжала:

— Значит, поняли? С сампана и на палубе ни одного выстрела. Кругом военные суда, сразу поднимется тревога. Действовать только холодным оружием. Большевики, наоборот, стрелять на палубе, наверно, будут, по только но тем из вас, кто на неё вступит.

— Поэтому благоразумнее на палубу не вылезать, — иронически заметил Нахабов.

— Именно так, — согласилась баронесса. — Я не шучу, Николай Яковлевич, что вы на меня так смотрите? — повернулась она к Лисицыну. — Если вы увидите, что на вахте не наш человек и команда готова к бою, проезжайте мимо. Атакуйте только в том случае, когда нет признаков засады. Понятно?

— Не совсем, баронесса. По-моему, с такой установкой трудно рассчитывать на успех. Надо атаковать с ходу, а там будь что будет. Смелость города берет.

— Сразу видно кавалериста, да еще казака, — засмеялась баронесса, — только я боюсь, что с ходу вы один будете атаковать, а остальные при всей их храбрости не полезут. А дюжие большевики вас повалят на палубу и свяжут. Ха, ха, ха! И уже не знаю, как я вас потом буду выручать. — Она вдруг помрачнела. — Эх вы, христолюбивое воинство! Как посмотрю на вас, плакать хочется! Почему вас так мало?! Если бы все околачивающиеся в Шанхае русские офицеры готовы были идти на абордаж, сампанов бы у китайцев не хватило! «Смелость города берет»! Чья смелость? Все русские города большевики забрали. А теперь вот и в Шанхае объявились!

Её слушатели стали недовольно переговариваться.

— Что, обидно?! — спросила баронесса. — Это хорошо, что обидно! Может быть, обида заставит вас действовать храбрее… Ну ладно, я пошла. Пора и вам отправляться на берег, сампаны ждут. Пить больше не смейте! Господин Головачевский! Ничего им больше не давайте! Желаю успеха, господа офицеры! Помните, на эту ночь противник предельно ослаблен. Я сделала всё, что могла. Теперь дело за вами!

Она вышла, хлопнув дверью. Гедройц громко застонал:

— Виталий Федорович, у меня, наверно, приступ аппендицита. И температура, чувствую, поднялась. Я должен сейчас же ехать в госпиталь.

— Поезжайте, — с досадой махнул рукой Хрептович, — в таком состоянии вы нам можете только повредить!

Все стали выходить на темную, грязную Янцзе-Пу-роуд. Лисицын несколько раз пихнул ногой лежавшего под столом Трутнева. Убедившись, что тот на это не реагирует, выругался и, плюнув, вышел.

67

После сытного обеда в ресторане «Островок железных башен» обе пары отправились на прогулку. Жаннетта увела Добровольского на озеро — взять лодку и посетить островок Ку-Шань. Нина Антоновна предложила Беловескому побывать на живописном берегу горной речки Танцзян. Эта речка была известна и за пределами Китая благодаря редкому приливному явлению — «маскарэ», ежемесячно происходившему в её устье. Перед прогулкой она сказала Добровольскому:

— Только после захода солнца, Юра, сразу же возвращайтесь. Будет сервирован ужин, и вам не придется жаловаться, что на столе мало бутылок. Поэтому не запаздывайте.

Штурман хотел напомнить, что в полночь ему нужно на вахту, но Нина Антоновна выразительно взглянула на него, шепнув:

— Помолчите. Что нам делать — мы вдвоем решим.

Беловеский почувствовал и сам, что напоминать смешно. «Нужно взять себя в руки, иначе я отсюда скоро не выберусь, — подумал он. — Не следовало сегодня с ними ехать, но так хотелось побывать в Ханчжоу!.. Ладно, один раз в жизни можно и опоздать. В крайнем случае, вернусь с утренним поездом».

До речки было около четверти мили. Они быстро шли по тропинке, Воробьева впереди. Дорогой молчали. Нина Антоновна думала о том, что она должна заставить Беловеского провести ночь в Ханчжоу. Тогда она на какой-то срок будет счастлива. Она понимала, что добиться этого будет нелегко, и перебирала в уме все возможные варианты разговора у реки. Беловеский был увлечен Ниной Антоновной, но увлечения боялся, не веря в искренность своей спутницы. Смутное сознание опасности и идущая впереди женщина, к которой стоит только протянуть руку, его волновали, и он терялся в догадках: кто она? чего хочет? враг или друг?

Тропинка извивалась среди кустов шиповника и низкорослых сосен. Наконец она привела на берег. Внизу среди скал и обрывов в неглубоком каньоне неслась к морю Танцзян. Беловескому вдруг показалось, что он здесь не впервые и уже видел эту реку. «Что за наваждение, — подумал он, — говорят, перед смертью так бывает, — но вдруг вспомнил: — Да ведь это Тетюхе! Совершенно такой же каньон и такая же горная речка, только здесь вода мутная и, наверное, нет форели». И ему представились крутые лесистые отроги Сихотэ-Алиня, дым костров, перекатами отдающиеся в горах выстрелы. Нет, Приморье он ни на что не променяет… Женский голос вернул его к действительности:

— Не правда ли, очаровательный уголок, Михаил Иванович? Вы не жалеете, что поехали с нами?

Он огляделся. Маленькая площадка на выступе серой скалы, среди тонкоствольных низеньких сосенок, кроны которых образовали над ней пахнущий смолой игольчатый зонт. Кем-то, наверно очень давно, сделана небольшая низенькая скамеечка из серого полированного гранита. Скамеечка как раз на двоих, третьему места нет. Но его снова привлекла река, разбудившая такие яркие воспоминания, и он молча смотрел, как взлетала пена вокруг камня, гордо встречавшего ревущий мутный поток.

— Ну что же вы молчите? Садитесь рядом. Как хорошо, что мы наконец одни.

«Она очаровательна», — подумал штурман, встретив её ласковую вопросительную улыбку, сел рядом и взял её за руку:

— Нина Антоновна, неужели вы меня любите?

— Представьте, да… А вы?

Штурман молчал.

— Вот это мило! Интересная женщина объяснилась ему в любви, а он молчит. Скажите, что не любите, вот и ответ.

— Нет, это было бы неправдой.

— Значит, любите, — прошептала она, целуя Беловеского. Штурман взял её за плечи и посмотрел в её счастливые глаза:

— Я вам отвечу, Нина, и вы должны меня понять. Вы почти десять лет были женой морского офицера…

— А теперь соломенная вдова? Вам это не нравится?

— А я, видите, несвободен. Я на службе и о ней должен думать прежде всего.

— Михаил Иванович! Миша! Неужели вы всерьез красный? — Она рассмеялась.

— Представьте, да… И даже с сопочным стажем.

— Не думала… Я прямо не представляю вас в сопках среди партизан. Они такие бородатые, грубые, невежественные…

— Я тоже так думал, пока не попал туда. Там я увидел, что они не только бородатые. Они храбрые, выносливые, чистые сердцем, и в каждом из них живет чувство суровой справедливости. А уж если кто невежды, так это белые офицеры, несмотря на внешний лоск. Конечно, на иностранных языках, как мы с вами, партизаны пока не говорят и столовым прибором не все умеют пользоваться. Но дети их и внуки…

— Михаил Иванович, неужели вы во все это верите?

— Верю, Нина Антоновна. И не я один. Миллионы верят.

— Счастливый вы человек! А я вот думаю иначе: если это и будет, то опять не для всех и очень, очень не скоро. А мне нужно сейчас жить. Так, чтобы в моем теле каждый нерв трепетал! Ведь я женщина!

Штурман обнял её и поцеловал:

— Нельзя быть только женщиной, Нина. Да этого и не бывает. Вы должны стать для меня верным другом. Ведь правда?

— Правда, — прошептала она.

Освободившись из её объятий, штурман сказал:

— Если это правда, вы мне сейчас расскажете, кто организовал эту поездку. Я уверен, что не вы. Добровольский?

Она смотрела вниз на песок дорожки и, помедлив, ответила очень тихо:

— Одна женщина… Она недавно здесь появилась… Княжна Волконская.

— Так… Значит, она снова командует Хрептовичем, а он хочет командовать «Адмиралом Завойко»?

Она с улыбкой глянула Беловескому в глаза:

— Смотрите, как он информирован! А ещё меня спрашивает!

— Она была у вас. Чего она требовала и сколько за это обещала?

— Вы жестоки, Михаил Иванович! — На глазах Воробьевой сверкнули слезы. Беловеский тоже покраснел:

— Поймите, на карту поставлена наша дружба. А без дружбы не может быть и любви. Говорите всё, не бойтесь. Правда никому не вредила. Я должен быть уверен, что обнимаю друга, а не коварного врага.

Слезы потекли ручьем.

— Хорошо… Я скажу… Она хотела, чтобы я увезла вас сегодня…

У штурмана по спине пробежал озноб, но он взял себя в руки.

— А ночью Хрептович попытается захватить наш корабль? Хорошо, предположим, захватит. А дальше что со мной будет?

Нина Антоновна оживилась и, вытирая слезы, отвечала:

— Это предусмотрено. Вы сначала поживете у меня. Потом я вас устрою на пароход компании «Батерфильд энд Свайр». Менеджер всё для меня сделает. Будете плавать в южных морях, хорошо зарабатывать, часто встречаться со мной. Потом станете капитаном… Вот смотрите, она дала мне даже сертификат для вас…

На прекрасной бумаге по-английски было написано, что М. Беловеский прошел комиссию в апреле 1921 года во Владивостокском порту и удостоен звания второго помощника капитана Торгового флота. Возвращая бумагу, он сказал:

— Придумано хорошо. Режиссер опытный… И вы согласились?

— Михаил Иванович! Она сказала, что вас обязательно убьют в схватке или после неё. Так они решили, но она…

— И вы ей поверили. Но наиболее вероятный финал не предусмотрен.

— Какой? — с тревогой спросила Воробьева.

— Вот какой. Службу у нас несут хорошо. Народу много, вооружены. Скорее всего, абордаж отобьют. Каково же мое положение? О нападении знал, командира не предупредил, съехал на берег, не явился на вахту. Каждый скажет, что я трус и подлец. Останется только застрелиться. Ведь вы, жена морского офицера, должны это понимать.

Нина Антоновна молчала. Лицо её порозовело. Или это потому, что заходившее солнце окрасило скалы и прибрежные камни в нежно-розовый цвет? Шумела река. Чирикали птицы.

Беловеский посмотрел на часы. Он вспомнил, что Полговской предлагал подсмену и Нифонтов не возражал. Неужели и они?.. Надо быстро спасать положение, иначе он погиб при любом исходе затеи Хрептовича.

— Нина Антоновна! Если вы меня любите, вы должны помочь мне к полночи быть на борту. Да ведь вы это и обещали перед отъездом. Помните?

Воробьева порывисто встала. В глазах ее сверкали слезы.

— Идемте, Михаил Иванович. Время ещё есть. Если придется стреляться, убейте сначала меня за то, что я такая глупая.

И, поцеловав Беловеского, она быстро пошла по тропинке. Штурман едва поспевал за ней…

…После бешеной езды запыленный «линкольн» остановился на Бэнде у таможенной пристани. До полуночи оставалось тридцать пять минут. Штурман и его спутница сбежали на понтон.

— Пойдемте лучше выше, к Марше де л'Эст. Здесь нет шампунек, — нервничал Беловеский.

— Зачем вам шампунька? Поедете на таможенном катере. Смотрите, вот он подходит.

Сверкая во мраке ночи белым и красным ходовыми огнями, к понтону подходил большой опрятный катер. Мелодично прозвонил машинный телеграф, забурлила вода под кормой, и катер остановился. С дивана впереди рубки поднялся полный джентльмен.

— Станет он развозить опоздавших по кораблям, — скептически заметил штурман.

— Вы думаете, этот тюлень откажет хорошенькой женщине? Как бы не так!

Она стала у фонаря, чтобы быть освещенной. Действительно, выездной таможенный инспектор без колебаний предоставил катер в распоряжение штурмана, а сам заторопился в таможню.

— До свидания, Михаил Иванович! Берегите себя!

Приподняв шляпу, штурман с искренней симпатией взглянул на её таявший во мраке силуэт. «Какая она всё-таки милая», — подумал он.

Без четверти двенадцать катер высадил его на «Адмирал Завойко».

68

За полчаса до спуска флага неожиданно вернулся командир. С мрачным видом принял рапорт, приказал Нифонтову прекратить увольнение на берег и пригласить к нему комиссара.

В то время как в тиши командирской каюты Клюсс и Павловский совещались, Нифонтов задержал у трапа заторопившегося на берег старшего механика.

— Николай Петрович, разрешите? Мне очень нужно в город. Ведь штурмана же вы отпустили?

— Штурман, Петр Лукич, съехал на берег до прекращения увольнения. Сейчас я и его бы не пустил.

— Но мне очень нужно, Николай Петрович! Я только съезжу и сейчас же вернусь.

— Бесполезный разговор. Командир категорически запретил. Не вздумайте к нему обращаться. Сейчас у него комиссар.

Покосившись на штык выставленного у трапа часового, Лукьянов махнул рукой и пошел к себе в каюту.

Протрубили зорю, спустили флаг. Вахтенный офицер сменил кортик на кобуру с автоматическим пистолетом. Усилили караул. Караульный начальник — боцман. Он выставил ещё двух часовых: на баке и у флагштока.

Группами и в одиночку возвращались уволенные на берег. Команда пила чай, когда Павловский объявил, что шайка белоэмигрантов намерена напасть и захватить корабль. Поэтому необходимы повышенная боевая готовность и бдительность. Подробнее объяснит командир.

Клюсс в раздумье сидел в каюте. Только что старший офицер доложил, что на берегу остались штурман и два матроса, что Полговской опиума с белладонной не предлагал. Тон у него был официальный, обиженный и несколько удивленный.

«Что с Беловеским? — думал Клюсс. — Почему до сих пор его нет? Раньше никогда на вахту не опаздывал. Уж не случилось ли чего?»

Но без четверти двенадцать в каюту вошел Нифонтов:

— Только что прибыл штурман, Александр Иванович. Теперь все вернулись.

— Попросите его ко мне, — сердито ответил командир.

Беловеский явился уже переодетым, с пистолетом на поясе.

— Чуть не опоздали на вахту, — строго сказал Клюсс. — Что случилось? Неужели нельзя было раньше приехать?

— Так получилось, Александр Иванович. Ехал на предельной скорости.

— Где же это вы были?

— В Ханчжоу, Александр Иванович.

— В Ханчжоу?! Вы что? Впредь запрещаю выезжать за пределы Шанхая без моего разрешения. Мало ли что может случиться! Ведь, если бы вы пропали, никому в голову не пришло искать вас в Ханчжоу. С кем ездили?

— С мичманом Добровольским.

— Он из шайки Хрептовича?

— Так точно. Сегодня ночью они намерены на нас напасть.

— Знаю. Женщины с вами были?

— Были и женщины.

— Какой безрассудный поступок! Ведь могло выйти иначе!.. Так вот, Михаил Иванович, интересоваться вашими романами в мои обязанности не входит. Но предупредить я должен. Будьте осторожны в своих знакомствах и помните, что вы офицер флота Дальневосточной республики.

— Понял, Александр Иванович. Разрешите идти?

— Идите. И передайте Николаю Петровичу, чтобы распорядился собрать личный состав, кроме часовых и вахтенных, на нижней палубе.

Штурман вышел.

— Товарищи, — обратился командир к экипажу, — сегодня ночью шайка Хрептовича намерена на нас напасть. Они надеялись на внезапность, но нас своевременно предупредили. Нападающие в невыгодном положении: им надо со шлюпок влезть на палубу. Главное наше оружие — штыки, кинжалы, пожарные топоры и ломы. Стрелять только в крайних случаях и только в упор. В наших интересах не только отбить нападение, но и взять пленных. Помните: бдительность, выдержка и готовность разумно и решительно применить оружие!

Вахта с полуночи до четырех, которую моряки издавна окрестили «собакой», прошла без происшествий. На следующую вахту вступил Полговской, но штурман, сменившись, остался на палубе. Командир тоже вышел наверх. У караульного помещения стояли вооруженные матросы. Боцман сидел на комингсе у входа.

«Где же беляки?» — было у всех в мыслях.

Но вот вереница сампанов, плашкоутов и барж, которую всё ещё нёс вверх по реке ослабевающий прилив, прошла. Впереди на водной глади только два суденышка. Тускло мерцают их фонарики, мерно колышутся длинные весла. Эге, да в них много народу!

— Спокойно, товарищи, — сказал командир, вынимая наган, — это, наверно, неприятель. Боевая тревога!

Под трель авральных звонков раздались топот и бряцание оружия. В среднем люке показалась голова Нифонтова, он тоже держал в руках наган. Вслед за ним с браунингом вышел комиссар. Проходя мимо штурмана, он негромко сказал:

— Среди нас есть предатели.

— Предателю первая пуля! — отозвался штурман, вынимая кольт. Стоявший в двух шагах от него Полговской вздрогнул и оглянулся. Лицо его выражало ужас. Но штурмана отвлекли раздавшиеся на баке отчаянные крики, треск ломающегося дерева и чье-то жуткое завывание. Все бросились к левому борту.

Большой сампан ударился кормой о форштевень, поломал весла и кормовой фальшборт. Он был полон китайцев. Все они испуганно орали и умоляли не стрелять, увидев направленные на них дула винтовок. С треском и воплями сампан дрейфовал по борту.

— Цюйба! Цюйба![36] — кричал на китайцев боцман.

— Караул на правый борт! Неприятель справа! — скомандовал Клюсс.

— Ни одного выстрела! Пусть сначала пристанут! — срывающимся голосом крикнул комиссар.

Он, штурман и большинство матросов перебежали на правый борт. Перед их взорами предстала незабываемая картина: второй сампан, полный людей, медленно, как привидение, проходил в двух-трех метрах от борта. Его пассажиры, одетые в синее китайское платье, не галдели, молчаливо, настороженно смотрели на полную вооруженных людей палубу, боясь шевельнуться.

— Чао-юэ![37] — исступленно орал на гребцов стоявший на корме человек с выглядывающим из-под его желтого плаща маузером.

К борту, размахивая наганом, подбежал боцман:

— Беляки! Куда же вы? Ехали к нам, чего же трусите? Приставайте к борту!

В ответ послышалась звучная русская брань.

Через минуту оба суденышка исчезли во мраке. Только, удаляясь и покачиваясь, мерцали их фонарики.

— Финита ля комедиа, — сказал штурман, — вот как всё просто! Ни крови, ни абордажных крючьев.

— Сегодня на этом конец, — отвечал командир, — но если бы у нас, как обычно, все спали, а вахтенные были бы беспечны, могла быть и стрельба и кровь. Дайте отбой, Николай Петрович, и прикажите офицерам собраться в кают-компании. А команде пусть раздадут чай и усиленный завтрак. Спать сейчас все равно никто не будет.

У командирской каюты Клюсса ожидали старший механик, комиссар и машинист Неженцев, вооруженный винтовкой без штыка.

Лукьянов доложил:

— Вот, Александр Иванович, Неженцев по боевой тревоге спрятался с винтовкой в машинном отделении.

Павловский молча и строго смотрел на смущенного машиниста.

— Зачем же вы побежали не на палубу, а в машинное отделение? — спросил командир.

— Я должен был машину охранять…

— Боялись, что неприятель унесет её с корабля? Говорите уж прямо, что струсили… Ну что ж, бывает. Винтовку сдайте фельдфебелю, а вы, Бронислав Казимирович, найдите ей более достойного хозяина.

— А как же я? — спросил озадаченный Неженцев.

— А его, Петр Лукич, поставьте к пожарному насосу. Будем его запускать по боевой тревоге. Жаль, что не догадались сегодня полить водой неприятеля. Сразу-то стрелять как-то неудобно. — И Клюсс подмигнул улыбавшимся Лукьянову и Павловскому.

69

Тревожную ночь сменило хмурое утро. Уже сутки у таможни на серой высокой башне висел тайфунный сигнал. После разбора его по специальной таблице у Беловеского не оставалось сомнений, что на Шанхай надвигается тайфун и что он уже близко. Первые его предвестники — грязно-серые низкие облака быстро неслись над рекой и городом. А на реке затишье — ни ветра, ни дождя. Но погода быстро переменилась.

После обеда Клюсс отпустил старшего офицера на два дня на берег.

— Пользуйтесь случаем, Николай Петрович. Вдвоем нам сидеть нет смысла: Хрептович теперь на вторую попытку не скоро отважится, а тайфун, наверно, заденет нас лишь краем. Кланяйтесь от меня Анне Ивановне, а Наташе скажите, чтоб не ждала.

Ветер свежел от шквала к шквалу. Нифонтов уехал на прыгавшей по волнам шампуньке с тяжелым чувством. Вчера Полговской порошков не предлагал, поэтому не было повода предупредить комиссара о готовящемся нападении и послать за Клюссом. Вот и получилось, что Клюсс может считать его ненадежным человеком, положиться на которого нельзя.

Выпрыгнув на пристань, Нифонтов остро почувствовал обиду: его вежливо прогнали с корабля, дав понять, что в таком старшем офицере не нуждаются. Правда, пока только на два дня, но кто знает? Может быть, там уже решают, не прогнать ли его совсем? Что он тогда будет делать? Ведь у него здесь семья!..

Придется ежедневно наведываться в конторы пароходных компаний и вместе с другими безработными моряками терпеливо ждать появления менеджера. А дождавшись, выслушивать: «No news to day! No news, gentlemen’s!»[38] После этого нерадостного сообщения уныло брести домой, мучительно соображая, у кого можно ещё занять несколько долларов. Дома его будет попрекать жена. И наконец заставит его пойти к старику Гроссе и униженно просить отправки во Владивосток палубным пассажиром какого-нибудь захудалого парохода. А во Владивостоке что? И от ворон отстал, и к павам, не приехал…

— Ах, Николай Петрович! Как я рада! Как я вас удачно встретила! Вы домой?

Перед ним стояла Воробьева, приветливо улыбаясь.

— Домой, Нина Антоновна. Командир собрался встречать тайфун, а меня прогнал отдыхать.

— Это после бессонной ночи? Как это великодушно с его стороны! — Она засмеялась, но вдруг с тревогой взглянула на Нифонтова. — Вы как будто сердитесь, Николай Петрович. Чем я вам не угодила? Что, не нужно смеяться? У вас всё благополучно? Как там Михаил Иванович?

— Вы… самое… Можете быть совершенно спокойны, Нина Антоновна. Ваш Миша жив, здоров и прекрасно себя чувствует.

— Как я рада! Как я рада! Я так за вас всех беспокоилась. Значит, всё отлично?

— Значит, и вы знали, Нина Антоновна?

— О, Николай Петрович! Если б только я! Весь город знал. Ведь это секрет полишинеля! — Она подала ему руку и быстро пошла к Нанкин-роуд.

«Странные существа эти женщины!» — подумал Нифонтов, шлепая по лужам.

А в это время на борту «Адмирала Завойко» Клюсс говорил комиссару:

— К Нифонтову вы относитесь пристрастно, Бронислав Казимирович. Для вас будет новостью, что несколько дней назад он сообщил мне о попытке Хрептовича и Крашенинникова втянуть и его в заговор.

— Признаюсь, я от него этого не ожидал. Почему вы мне раньше не сказали?

— Потому что я в заговор не особенно верил. Ждал подтверждения.

После небольшой паузы Клюсс продолжал:

— Денег у нас мало. Надо перейти в такое место, где можно стоять бесплатно на своих якорях.

— В Вузунг?

— Нет, к Кианг-Нанскому арсеналу. Где мы до этого стояли.

— Но там на нас легче напасть.

— Совсем не легче, Бронислав Казимирович: там мы можем стрелять сколько угодно. Стрельбой там никого не удивишь — каждую ночь стреляют по контрабандистам. Да и с китайцами легче договориться об аресте шайки Хрептовича. А здесь они под защитой консульского корпуса. Гроссе будет уверять, что для ареста нет причин.

— Пожалуй, верно, Александр Иванович.

— И еще одно обстоятельство: будем около пароходов Добровольного флота. Они задержаны здесь за долги. Белогвардейцы готовы выкупить их, но деньги пока не удосужились перевести. А часть экипажей не хочет во Владивосток, пока там белые. Вот мы им и поможем. Станем рядом и будем негласно их охранять.

— Вы правы, Александр Иванович. Эту задачу ставит революция.

— Ну, я со своей беспартийной точки зрения проще считаю. Это долг каждого русского патриота, независимо от его политических воззрений. Даже недавние белогвардейцы стали это понимать. Лейтенант Ежов, например. Помните такого? Так вот, он считает, что мы должны до последнего патрона, до последнего человека защищать корабль от шайки Хрептовича. Так и сказал. А уж он ни с какой стороны не революционер.

— Это он Нифонтову сказал?

— Нифонтову.

— По-моему, Николай Петрович сейчас переживает моральный кризис… Итак, после тайфуна перейдем к арсеналу?

— Обязательно.

К вечеру портовый катер привез штормовое предупреждение: ночью ветер до 10 баллов, дождь и «ненормальный прилив», то есть наводнение. Подняли последнюю шлюпку, отпустили шампуньщика. В коридорах запахло кипящим машинным маслом: прогревали машину. Из труб всех стоявших на рейде военных кораблей валил густой дым: там тоже поднимали пары и прогревали машины. Когда стемнело, пошел проливной дождь.

Уже в четыре часа утра, собираясь на утреннюю вахту, штурман понял, что налетел сильный тайфун. На палубе шквальный ветер чуть не свалил его с ног. На мостике безотлучно дежурил командир. В дополнение к якорной цепи на бочку был подан прочный стальной трос. От ветра гремела деревянная обшивка мостика.

По темной вспененной реке неслись оторванные от причалов сампаны, плашкоуты, баржи, джонки. Ныряя в волнах и рассыпая из труб снопы искр, портовые и таможенные катера ловили дрейфующие суденышки и тащили их в безопасное место.

Когда рассвело, в бинокль стало видно, что прилив затопил тротуары Банда, ветер порвал трамвайные провода и опрокинул полицейские будки. К подъему флага он стих, но дождь усилился, барометр начал подниматься.

К полудню вода спала, оставив на Бэнде груды мусора и несколько полуразбитых шампунек. Паровые катера растаскивали сбитые в кучи сампаны и джонки. Некоторые из них уже отважно шли под парусами.

Тайфун прошел стороной, южнее Шанхая.

«Ханчжоу, наверно, изрядно досталось, — подумал штурман, ложась отдохнуть после обеда, — интересно бы там побывать».

На другой день утром «Адмирал Завойко» снялся с бочки, перешел на Кианг-Нанский рейд. Обменявшись «захождениями» с китайскими крейсерами, стал на оба якоря в уже знакомом месте, в кабельтове от парохода Добровольного флота «Эривань».

70

Торговые моряки пароходов Добровольного флота стали частыми гостями на «Адмирале Завойко». Им хотелось узнать настроения военных матросов, поделиться с ними сомнениями, вспомнить родной Владивосток, пожаловаться на свою судьбу. Клюсс и Павловский этому общению не препятствовали, надеялись, что оно поможет и гостям и хозяевам разобраться в создавшейся обстановке, понять, что долг каждого моряка — сохранить свое судно для законного русского правительства. Для гостей с пароходов всегда был открыт красный уголок, на столе лежали газеты «Шанхайская жизнь», английская «Шанхай Дэйли ньюс» и белоэмигрантская «Шанхайское новое время». Комиссар перестал бояться, что на экипаж посыльного судна в какой-то мере повлияет белоэмигрантская агитация. Прочитав в кают-компании очередной номер «Шанхайского нового времени», командир с улыбкой заметил:

— Лучший агитатор против белых — их же газета. Только глупец может поверить в те вымыслы и несбыточные надежды, которые расточает этот листок.

«Пусть читают, — думал комиссар. — Это вызовет споры, в которых правда неизбежно победит».

Сидя в красном уголке, он часто слушал эти споры, не вмешивался, отвечал лишь на вопросы, стремясь казаться предельно объективным.

Ему доставляло огромное удовольствие наблюдать, как кто-нибудь из завойкинцев критикует содержание номера «Шанхайского нового времени», как на лицах гостей сначала появляются недоверчивые улыбки, а затем интерес к тому, что они слышат от добровольного агитатора.

Кочегар Ходулин, машинисты Губанов и Никифоров, матрос Дойников любили эти встречи. Особенно радовал Павловского Ходулин. Он был в меру остроумен, обладал широкой эрудицией, сам был очевидцем переворота и бесчинств белогвардейцев, на своем горьком опыте знал, каково безработному русскому моряку за границей.

71

После неудавшегося налета шайки Хрептовича команда «Адмирала Завойко» остро почувствовала враждебность шанхайских русских, поняла, что друзей среди них искать нечего. По палубам и кубрикам промчался будто шквальный ветер из Забайкалья и просторов Амура. Заговорили о Советской России, о событиях на далекой приморской земле, о том, какая будет оказана им встреча в родном Владивостоке после изгнания белогвардейцев. Всё чаще и чаще можно было слышать слова «Ленин», «Советская власть», «Дальневосточная республика». Чувствовалось, что с этими понятиями люди связывают свою судьбу и решения основных жизненных вопросов.

На палубе у грот-мачты сидел в задумчивости кочегар Временщиков, рядом стоял фельдфебель Косов.

— Ты мне скажи, что тебя мучает? Что ты оставил в России? — допытывался Косов.

Временщиков молчал.

— Я серьезно спрашиваю. Расскажешь — легче станет. Не расскажешь — значит, ты мне не друг.

Был теплый осенний вечер. Солнце клонилось к закату. Скоро повестка, а за ней спуск флага. Косов присел на комингс машинного люка и стал гладить по спинке мунгоса, маленького, похожего на куницу юркого серого зверька из Индии. Его вчера продал за доллар какой-то матрос с большого английского парохода.

Наконец Временщиков нарушил молчание:

— Грех на мне, Иван. Забыть её не могу.

— Так письмо напиши.

— Куда? На тот свет?

— Так ты, что ли, виноват в её смерти?

— Выходит, что я. Растерялся я, когда за ней пришли. А их всего-то двое было. Щуплые такие. Вот она мне на прощание и сказала: «В любви клялся, а пальцем пошевелить побоялся. Трус!»

— А дальше что было?

— Дальше я стал одеваться. А она с одним из офицеров вышла на лестницу. Другой со мной остался… Слышу женский крик. Мой конвоир к двери, на меня — наган и кричит: «Руки вверх!»

— Ну и что?

— Потом выстрел и крик. Такой отчаянный!

— Убил её?

— Убил, подлец. Она ему пинка дала, он по лестнице покатился. А она на улицу. Вслед ей и выстрелил.

— А тебя как?

— Через сутки отпустили. Командиру батальона написали, что при аресте сопротивления не оказал. А для меня это теперь как каинова печать.

— Партийная была?

— Комсомолка, говорили. Музыку любила… В ресторане всегда для неё заказывал серенаду Брага… Замучает теперь меня совесть.

— Конечно, вдвоем вы и могли их одолеть, Саня, хоть и вооруженных, но прямой твоей вины я не вижу. Сплоховал, конечно, но с кем не бывает.

— Так теперь-то как быть? Хорошие люди дело погибших продолжают, себя не жалеют. Как же мне здесь, в Шанхае, её дело продолжать? Да и не знаю я его. Не говорила она мне, чем занимается.

— А это, брат, само приходит. Будет такой момент, что жизнь скажет: держись, Санька! Вот тогда и докажи.

— Кому это доказать?

— Народу, правительству, Ленину.

— Ленину, говоришь? Что ж, од про всех всё знает? Этого не может быть.

— Штурман говорит, знает. Память у него во какая!

— А штурман почему так говорит? С книжки?

— Да нет. Он один раз в Петрограде видал Ленина, когда матросом был.

— И что же он хочет, Ленин, я спрашиваю?

— Трудно мне тебе всё рассказать. Хочет, чтобы счастлив был трудовой человек. Складней тебе комиссар расскажет.

Временщиков покачал головой:

— Как это всех сделать счастливыми? А кто тогда несчастным будет?

— Буржуй! — вмешался вышедший из радиорубки Дутиков. — Ты не сомневайся, Санька, это всерьез. Большая сейчас перестройка идет в России.

— Эх, скорей бы туда попасть, — вставил машинист Губанов.

— Чтоб попасть, надо сперва беляков разбить, — отозвался Дутиков. Радиотелеграфист знал, что каппелевцы вытеснили партизан из долин Сучана и Даубихе в глухие таежные районы. Партизаны потеряли артиллерию, коней и более двух третей личного состава. Белая флотилия после упорного боя овладела заливом Ольги. Хабаровск был накануне падения. Правда ли всё это? Во всяком случае, доля правды есть, так как о наших победах пока эфир молчит. Молчать должен и Дутиков. Так приказал командир.

72

Наступали рождественские праздники. На мачтах стоявших в Шанхае пароходов появились традиционные елки, рестораторы захлопотали, организуя праздничный стол. Свято блюдя морские традиции, ресторатор «Адмирала Завойко» не захотел ударить лицом в грязь. Через комиссара он обратился к командиру за разрешением выставить и команде, и офицерам «угощение».

— Придется разрешить, Бронислав Казимирович, — ответил Клюсс. — Запретить морякам в праздник ездить друг к другу было б неразумно. Будут ездить — будут пить. Так уж пусть лучше пьют у себя на борту, дома, так сказать. Только нужно, чтобы вахтенные и вступающие на вахту были трезвы, чтобы служба неслась как полагается.

— За команду я ручаюсь, Александр Иванович. Я сам с ними буду, а штурману поручим его матросов-алеутов.

— Хорошо, Бронислав Казимирович, быть посему. Нифонтов обеспечит праздник в кают-компании.

Ресторатор превзошел самого себя. И для офицеров и для команды были приготовлены одинаковые блюда. Столы были уставлены закусками, винами, подали отличный борщ, бульон с пирожками, жаркое, котлеты, ветчину, колбасу, сыр, компот, какао, чай с кексом — словом, всё, что могла желать душа моряка.

Поданный в конце обеда «зверобой» — сюрприз ресторатора — развязал языки. Заговорили о единении, сплоченности, будущей победе над беляками.

Когда почти всё было выпито, Беловеский направился в кают-компанию, но его остановил кочегар Ходулин. Он был изрядно навеселе.

— Товарищ штурман, разрешите на берег?

— Обращайтесь к старшему офицеру. Ведь вы же знаете, что увольнения не объявляли.

— Тогда я лучше пойду к комиссару.

— Лучше всего вам сначала лечь отдохнуть.

Ходулин, не ответив, ушел. Комиссар, однако, в город его не пустил. Разрешил только съездить на «Эривань» к приятелям.

После дополнительного угощения на «Эривани» Ходулин нетвердой походкой спустился по крутому трапу в сампан, благополучно добрался до берега и побрел по тропинке среди обрезков листовой стали. Тропинка вилась по территории судостроительного завода к улочке арсенала, зажатой между крытыми черепицей кирпичными стенами. Слева белели одноэтажные казармы китайского пехотного полка. Ходулин уже готов был повернуть к воротам в Наньдао, как заметил у каменной ограды часового. Молодой румяный китайский солдат, почти мальчик, в серой куртке и таких же шароварах сжимал в руках старую японскую винтовку. Блестящий штык-кинжал сверкал в лучах заходящего солнца. Часовой смотрел на подвыпившего матроса. Непроизвольно оба улыбнулись. Эта улыбка решила их судьбу.

Ходулин подумал, что часовой хороший парень и его следует поздравить с праздником. Он решительно повернул к нему и с приветливой улыбкой протянул обе руки. Но китайский солдат был трезв, а спина его ещё не забыла удары бамбуковых палок, которыми наказывают за нарушение устава. Он твердо помнил, что часовой не должен никого, кроме разводящего, подпускать к себе ближе пяти шагов. Улыбка исчезла с его побледневшего лица, он угрожающе вскинул винтовку и, выставив штык, отчаянно крикнул:

— Ба-цзоу цзинь![39]

Увидев сверкнувшую сталь оружия, Ходулин сначала опешил, но через мгновение пришел в ярость.

— Так вот ты какой! — взревел он, хватаясь обеими руками за винтовку и отводя штык в сторону. — Я к тебе с добром, а ты меня штыком!

С силой рванув к себе оружие, он выхватил его из рук часового, сунул штык под рельсы узкоколейки и сломал его пополам. Когда он швырнул винтовку на камни мостовой, часового уже не было: он бежал.

Несмотря на хмель, Ходулин сообразил, что ему следует попроворнее ретироваться: ведь он «снял» китайского часового! И он бросился бежать по пустынной кривой улочке к выходу из арсенала. Оглянувшись, увидел, что за ним гнались четверо солдат с винтовками. Но Ходулин был хорошим бегуном. Ещё несколько прыжков, и он будет за воротами арсенала. Но что это? Ворота поспешно закрывают и около них с ружьями на руку выстраиваются пятеро китайских солдат. «И это на одного безоружного кочегара!» — с горечью подумал он, сворачивая в какой-то дворик. У росшей там липы была привязана оседланная лошадь. Недолго думая, Ходулин с разбегу вскочил в седло и только тогда вспомнил, что забыл отвязать её. Но теперь было уже поздно: размахивая оружием, его преследователи вбегали уже во двор. «Всё равно из седла вы меня не возьмете», — подумал Ходулин и, дав шенкеля коню, стал колотить его каблуками. Перепуганный гунтер запрыгал вокруг дерева, угрожая копытами подбежавшим солдатам, а Ходулин, гарцуя, орал:

— Цюйба! Цюйба![40]

Но вдруг в его глазах все завертелось, к горлу подступила тошнота, и он повалился из седла на усыпанную песком площадку. Послушный конь сейчас же остановился. Ходулин не почувствовал, как китайские солдаты подняли его, перенесли в караульное помещение и положили на земляной пол.

73

На «Адмирале Завойко» праздник подходил к концу. В кают-компании за кофе слушали рассказ командира о гибели «Вайгача» у острова Диксон. Вдруг от трапа донеслись крики. Вошедший вахтенный доложил, что с берега пришла шампунька, в ней двое китайских солдат с саблями, что-то настойчиво требуют.

— Михаил Иванович, — приказал командир штурману, — узнайте, в чём дело.

Штурман вместе с вестовым Хио Деном, а по-русски попросту Митей, вышел к трапу. Митя сейчас же вступил в громкую перебранку с двумя полевыми жандармами.

— Ну что, Митя? Чего они от нас хотят?

— Его говоли, луска матроса китайска солдата цян[41] ломайло.

— Ничего не понимаю. Какое ружье?

Митя опять повторил то же самое и добавил просьбу жандармов поехать с ними на место происшествия. Штурман доложил командиру.

— Поезжайте, Михаил Иванович, но в парадной тужурке и при холодном оружии. Возьмите с собой Митю, фельдфебеля и двух матросов. Кто у нас на берегу, Николай Петрович?

— Никого нет, Александр Иванович. Увольнения не было.

— Это, наверное, Ходулин, — вмешался нахмурившийся комиссар, — я его отпустил на «Эривань», а оттуда он, вероятно, съехал на берег.

Командир укоризненно покачал головой.

— Ясно. Ну, скорее, Михаил Иванович, собирайтесь и поезжайте. Узнайте, что он там натворил, а главное, его самого немедленно доставьте сюда. А то может создаться нежелательный прецедент: китайцы его задержат да ещё захотят судить. Этого, нельзя допустить из соображений нашего престижа. Да! Как только его сюда отправите, извинитесь там перед кем следует.

Штурман нашел Ходулина лежащим на земляном полу караулки у входа в штаб китайского пехотного полка, без фуражки, в испачканном костюме. Сидевшие на нарах солдаты вскочили и с любопытством ждали, что будет делать явившийся для расправы иностранный офицер. На лицах пришедших с ним полевых жандармов почтительное ожидание. Штурман оглянулся и скомандовал: «Взять его! На корабль и в карцер!»

Дойников и Шейнин схватили Ходулина за шиворот, кое-как поставили на ноги и, взяв под руки, повели. Шествие замыкал фельдфебель.

Китайские солдаты, обменявшись возгласом «хао!», удовлетворенно переглянулись. В этот момент в помещение вошел китайский офицер с маузером и саблей в начищенных стальных ножнах. «Видимо, дежурный по части», — сообразил штурман. Взяв под козырек, он что-то сказал Беловескому. Митя перевел:

— Китайска болсой капитан хоти говоли. Надо ходи.

— Хорошо, Митя, пойдем к полковнику, раз он желает со мной говорить, — улыбнулся штурман.

Полковник долго не выходил в приемную — менял традиционный черный халат на серый военный китель, у которого оказались не пришитыми поперечные погончики. Всё это штурман видел через давно не стиранную ситцевую занавеску и убогое, покрытое пылью трюмо. Наконец всё было готово, и, отпустив денщика, полковник вышел. Он оказался пожилым бритоголовым офицером с рыжими колючими усиками. Рот с жесткой складкой, на узком лбу глубокие морщины. На лице приветливая и несколько заискивающая улыбка. Объяснялся он со штурманом при помощи Мити многословно, долго и упорно. Видимо, так и не понял, что за страна Дальневосточная республика. Просил впредь не нападать на часовых, которые обязаны в таких случаях применять оружие. Просил передать Ходулина на китайскую гауптвахту: часового будет завтра судить военный суд, и Ходулин должен быть на суде в качестве свидетеля. Судить русского матроса китайский суд не будет, уверял полковник. Пусть его накажет русский командир.

Штурман принес извинения, заверил, что матрос будет строго наказан, и встал, заявив, что обо всём сейчас же доложит командиру русского корабля. Но на этом дело не кончилось. На лице Мити появилась сначала озабоченность, а потом испуг.

— В чём дело, Митя? Чего он ещё хочет?

Митя долго объяснял. Русских слов ему не хватало, он волновался и мешал их с китайскими. Наконец штурман понял: полковник намерен задержать Митю заложником до тех пор, пока на гауптвахту не приведут Ходулина.

— Ладно, Митя, сиди здесь, пока я съезжу к командиру. Он тебя выручит, — сказал штурман и, откозыряв полковнику, вышел.

Нахмурившись, Клюсс слушал Беловеского.

— Значит, Митю задержали? Плохо. Передавать им Ходулина я не собираюсь. Ни судить его, ни наказывать они не имеют права. И на их суд «свидетелем» я его не пошлю. А вот с Митей плохо получилось. С ним они могут поступить по своим законам. Ведь он китаец!.. Из всего, что мне стало известно, неясно одно: действительно ли Ходулин напал на китайского часового и что его на это толкнуло?

— Я так понял Митю, Александр Иванович, но вы сами знаете, как он говорит по-русски.

Вошел комиссар. Командир поднял на него мрачный взгляд:

— Ну как ваш Ходулин, Бронислав Казимирович?

— Посадил в канатный ящик. В карцере с Макеевым сидеть не пожелал.

— Пьян?

— Да нет. Пожалуй, уже протрезвился.

— Как он объясняет происшествие с китайским часовым?

— Несерьезно, Александр Иванович. Он говорит, что подошел к солдату и поздравил его с праздником. А тот в ответ ударил его штыком. Но, поскольку Ходулин русский матрос, штык сломался. Больше, говорит, ничего не помнит.

Штурман едва сдерживал смех, но Клюсс был серьезен.

— Видимо, дело обстоит не совсем так, Бронислав Казимирович. Китайский солдат нерешительно угрожал оружием, действовать им боялся и не собирался. А Ходулин, наоборот, действовал быстро и решительно. Оружие вырвал и, говорят, поломал. А это уже не шутка. Вы понимаете, чем это пахнет?

Комиссар и штурман молчали.

— Ходулин будет наказан нашей властью, в дисциплинарном порядке. Он это знает, но забывает о главном. По нашим старым законам, например, часового посадили бы на несколько лет в тюрьму. Думаю, что и у них законы не мягче. А с ни в чем не повинным Митей они могут расправиться беззаконно и жестоко. Главный виновник этой глупой трагедии и в ус не дует. Правильно сделали, что посадили его в канатный ящик. Пусть сидит там до утра, а завтра я с ним поговорю. Можете идти, Михаил Иванович.

За вечерним чаем все были поражены неожиданным сюрпризом: поднос с чайной посудой внес в кают-компанию одетый в белоснежную куртку… Митя! Отвечая на вопросы, он наконец объяснил, что вернулся на корабль вслед за штурманом. На его возвращение никто не обратил внимания, кроме ресторатора, который сейчас же послал его мыть посуду. Ушел он от китайского полковника очень просто. Через минуту после того, как штурман откозырял и вышел, к дому подкатил на автомобиле важный генерал. Полковник бросился его встречать, совершенно забыв о заложнике. А Митя тихонько ускользнул черным ходом сначала во двор, а затем через открытую простодушным денщиком калитку на улицу. Вовремя сообразив, что прямой путь на пристань самый опасный, он пошел через судостроительный завод и вместе с толпой окончивших дневную смену прошел в ворота арсенала. А затем по окраинам Наньдао добрался до пристани.

Вечерний чай со свежими булками пили шумно и весело. Только комиссар отсиживался в каюте да штурман был молчалив и мрачен. Он думал о китайском солдате, который, наверно, уже избит фельдфебелем и сидит в карцере. Вот уж действительно в чужом пиру похмелье!

74

Среди мирт и акаций на рю д'Обсерватуар стоял двухэтажный дом. Половину его занимала квартира генеральши Зайцевой. Сам генерал был здесь только раз. Он ещё работал в Харбине, вербуя добровольцев для банд генерала Пепеляева и Ракитина, готовивших диверсию на Охотском побережье.

Генеральша Зайцева, очень подвижная дама с грубым контральто и изысканными манерами, принимала гостей. В ожидании ужина в гостиной сидели генерал-лейтенант Тирбах с приехавшим из Вузунга братом, семеновские генералы Сыробоярский и Савельев, полковники Рафалович и Евецкий, Нахабов, Хрептович, корнет Рипас и ещё несколько офицеров. Прекрасный пол был представлен только Зайцевой, постоянно хлопотавшей по хозяйству, и Волконской-Таубе. Все были в штатских костюмах, у большинства плохо гармонировавших с молодцевато выпяченными грудями и успевшими поседеть гусарскими усами. Только Хрептович был в песочного цвета форме шанхайского волонтерского корпуса да баронесса в защитной форме Христианского союза молодых людей.

Уже успели наговориться о походах, невзгодах, вспомнить былых послушных солдат, унтер-офицеров и денщиков, поругать большевиков, разрушивших уютное генеральское житье при — да будет ему земля пухом — покойном императоре Николае Александровиче… Шла оживленная беседа об «Адмирале Завойко» и его несговорчивом командире. Ожидался приезд в Шанхай атамана Семенова, которому очень кстати была бы собственная паровая яхта. Ждали Гедройца. Он прямо из врачебного кабинета должен был привезти Полговского. А пока генералы с интересом слушали баронессу.

— Это крепкий орешек, ваши превосходительства, и разгрызть нам его пока не удалось, — поучала Таубе. — Клюсс переставил свой корабль в китайские воды и намерен в случае нападения действовать оружием без колебаний и каких-либо ограничений. Оружия достаточно: винтовки, револьверы, гранаты, пар, кипяток из шлангов, наконец, даже маленькая пушка. Если нападение не будет внезапным и его не поддержат изнутри — неизбежен провал. Так что ваше намерение силой захватить корабль и отплыть на нём за атаманом в Дайрен — несбыточная мечта. Остается одно: серьезно заняться его экипажем. В этом направлении кое-что уже сделано. Сейчас вы увидите одного из наших единомышленников — судового врача большевистского корабля. Да вот и он, легок на помине! — воскликнула она, вставая навстречу Гедройцу и Полговскому.

Началась процедура представлений. Гедройц сиял. Полговской был смущен, неловко шаркал ногой, жал руки и оглядывал гостей близорукими глазами. Его подавляли чины и громкие имена. Вспомнилось их мрачное прошлое, о котором он был наслышан ещё во Владивостоке. «Дело принимает серьезный оборот, — думал он. — Эти шутить не будут. И как это я так безнадежно запутался в сетях таких крупных авантюристов? Но выхода нет. Порвать с ними сейчас уже невозможно».

Через два часа, после совещания и сытного ужина, за которым Полговской пил мало, он покинул гостеприимный дом Зайцевой и отправился на корабль. В карманах его были рассованы два новеньких браунинга и несколько коробок патронов к ним, а в бумажнике еле уместились пятьсот долларов хрустящими банкнотами. Их ему вручила баронесса «на расходы, в которых вы можете никому не отдавать отчета». Но он понимал: для того чтобы удрать — этих денег мало. Для вербовки же новых заговорщиков на борту пока достаточно. Ловко она определила сумму «субсидии»!

Вслед за Полговским от Зайцевой вышел корнет Рипас. У него было прекрасное настроение. Наконец он на секретной службе в сыскной полиции. Был на секретном совещании, имеет интересный материал для своего патрона. В случае, если за бесконечными разговорами последуют действия, полиция будет готова их пресечь, а он получит денежную премию в дополнение к скромному, но гарантированному окладу. Но будут ли действия вообще?.. Вдруг его осенила мысль: нужно продать эту тайну. Продать немедленно и возможно дороже. Баронесса говорит, что Клюсс сейчас не при деньгах… Э, да вот кто даст деньги! Редактор «Шанхайской жизни»! Немного, но даст. Кстати, он уже знаком с господином Семешко. Надо немедленно туда заехать: там все сейчас в сборе, готовят завтрашний номер.

Рипас не ошибся. Информацию охотно приняли и за неё заплатили. Обещали держать в секрете её источник. Дали всего пятьдесят долларов, но и это деньги! Обещали и впредь платить, если материал будет свежий и сенсационный.

75

Судьба китайского пехотинца беспокоила и Клюсса и Павловского. Посоветовавшись, они решили, что надо постараться оградить его от жестокого наказания. Но дело едва не испортила «Шанхай Дейли ньюс». Она поместила заметку о том, что русский кочегар поздравил китайского часового с рождественским праздником, поломал его оружие и прогнал с поста. Заметка кончалась с чисто английским юмором: «Командир русской канонерки лейтенант-командер Клюсс и начальник обороны Шанхая генерал Хо Фенг-лин совместно знакомятся с этим происшествием». Смех с серьезным лицом…

Генерал Хо не понял насмешки английской газеты и принял Клюсса очень любезно. Ему импонировало, что извинения принесены лично командиром иностранного корабля. Ни английский, ни американский, никакой другой командир к нему бы не явился. В крайнем случае прислал бы младшего офицера с письмом. Он с удовлетворением принял извинения и обещал не наказывать строго незадачливого часового. При прощании одарил Клюсса двумя коробками китайских конфет.

Часовой получил двадцать палок и год заключения в крепости. Ходулину Клюсс назначил три месяца карцера, возместил стоимость штыка — три доллара двадцать центов. На этом инцидент был исчерпан.

Вернувшись на корабль, Клюсс рассказал Павловскому о своем визите к генералу Хо.

— Нужно разъяснить команде, как жестоко пострадал китайский пехотинец. Пострадал исключительно по вине нашего товарища, самовольно съехавшего на берег в нетрезвом виде. Пусть все почувствуют моральную ответственность за это.

Павловский ушел в подавленном настроении: «Вот так надежный товарищ! На словах интернациональная солидарность, а на деле…» Ходулин уже сидел в карцере, а комиссар всё не мог успокоиться. Неугомонная совесть всё твердила ему: ты виноват, ты! Ошибся, не предусмотрел, выпустил из-под наблюдения…

Через несколько дней у Ходулина поднялась температура и его пришлось положить в лазарет. Полговской определил инфлюэнцу и старался подольше продержать Ходулина в постели. Но через два дня комиссар с мрачным видом сам смерил Ходулину температуру и отправил его назад в карцер. Полговской возразить не посмел, но такого пренебрежения к его медицинскому авторитету не мог простить и заговорил с Ходулиным:

— Я давно заметил, что комиссар и командир — грубые, безжалостные люди. Что для них здоровье провинившегося кочегара? И где это видано — три месяца карцера? При старом режиме и то сажали лишь на пятнадцать суток.

Ходулин отмалчивался.

А в каюте командира в это время сидел старший офицер. Клюсс только что дал ему в счет жалованья 25 долларов.

— Сейчас больше не могу, Николай Петрович. Денег нам пока не перевели, мы в долгу, как в шелку.

— А если нам вообще… самое… не переведут денег?

— Переведут обязательно, имейте терпение.

— Я ещё хотел вас спросить, Александр Иванович: с Ходулиным что вы намерены делать?

Клюсс удивленно поднял брови, а Нифонтов продолжал:

— Я, как старший офицер, Александр Иванович, не могу… самое… разделять с вами ответственность за превышение дисциплинарной власти. Или Ходулина нужно считать арестованным до суда, или через пятнадцать суток, то есть завтра, освободить.

Клюсс с любопытством посмотрел на важно надувшегося Нифонтова:

— Никакой ответственности вы со мной в этом вопросе не разделяете, Николай Петрович. Уж если кто разделяет, так это комиссар. Власть командира в отдельном заграничном плавании не ограничена. Командир должен только разумно и справедливо ею пользоваться. А в глупости и несправедливости вы меня, надеюсь, не обвиняете?

Нифонтов покраснел и смущенно молчал, а Клюсс заключил:

— Так вот, Николай Петрович, я вас больше не задерживаю. Не угнетайте себя мыслями об ответственности, поезжайте отдыхать и послезавтра к подъему флага возвращайтесь.

Поклонившись, Нифонтов вышел.

76

— Ах, Михаил Иванович! Я так рада! Так рада! — Нина Антоновна протянула Беловескому обе руки. — Снимайте пальто. У меня сегодня для вас два сюрприза: письмо и святой ученый отец по интересующей вас специальности. Я так рада! Так рада! — повторила она, сияя неподдельным счастьем.

Беловеский теперь проводил с ней свободное время: ходил по магазинам, на концерты, в театр. Совершенно неожиданно он нашел в ней интересного собеседника. Как же это раньше он не замечал у своей давней знакомой такой эрудиции?.. Он не подозревал, с какой лихорадочной энергией Воробьева готовилась к каждой встрече с ним, сколько страниц она перечитывала, слушала целые лекции у своих ученых знакомых, которые в поисках высоких истин не забывали и о хорошеньких женщинах. У неё всегда была наготове для Беловеского книга, иллюстрированный технический журнал, интересное приглашение. Она страстно хотела удержать его около себя.

— Михаил Иванович! Общий поклон леди и джентльменам. Идемте сначала ко мне. Пусть они с завистью смотрят нам вслед! — рассмеялась она, первая взбегая по крутой винтовой лестнице.

Беловеский еле поспевал за ней, стараясь не смотреть на ее стройные ноги, быстро мелькавшие перед ним.

«Оказывается, и эта лестница тоже из арсенала женских хитростей», — подумал он, входя в маленькую комнату. Окна и дверь на балкон были по-зимнему закрыты. За стеклами шелестел листопад, холодный ветер метался над Бэндом и помрачневшей рекой. Но здесь было тепло, в углу полированным экраном сверкал электрический камин, на круглом столике в белой с синим орнаментом китайской вазе — большой букет желтых роз. Здесь Нина Антоновна дала волю сдерживаемым чувствам, а Беловеского в её объятиях вдруг осенила догадка: «Какое для меня письмо? Неужели от Наташи?» Он не мог ждать ни минуты и, освободившись, спросил:

— Ну где же письмо, Нина? Или это шутка?

Она открыла ключиком ящик письменного столика.

— Вот ваше письмо! Мне его вручили незапечатанным. Я ваша нескромная подруга. Всё о вас хочу знать, и знать первая. Хотите ругайте, хотите нет, но я его прочла. Теперь вы читайте, а я убегу вниз: нужно и выводком моим заняться. — И её каблучки застучали по винтовой лестнице.

Ошеломленный Беловеский читал:

«Харбин. 10 октября.

Милый Миша!

Получилось совсем не так, как ты предполагал, да и не так, как я думала. Обо мне ты, наверное, уже забыл. Ни одного письма до востребования, как мы условились, я не получила. Может быть, это и к лучшему. А то сейчас мне было бы тяжелее. Теперь я совсем другая: крашу губы, завиваюсь, ношу дорогие платья, изящную обувь. А ты меня, вероятно, по-прежнему представляешь в валенках или в сапогах. О шляпах я тогда даже не мечтала, таким обычным и удобным был пуховый платок. Теперь всё это в прошлом.

…Как всякая женщина, я хочу иметь свой дом, свою семью. Ты прости меня, Миша, но, по-моему, ты к этому не стремишься. Дом и семья у тебя будут очень и очень не скоро. Когда упрыгаешься, если уцелеешь.

Сейчас твое увлечение — борьба с людьми и со стихиями, в духе Джека Лондона. Помнишь, ты мне читал вслух «Белое безмолвие»? Еще лампа тогда потухла, керосин кончился, но ты дочитал при свете лучины. Помнишь? Как тогда всё казалось простым и ясным. И сам ты мне казался ожившим Джеком Лондоном…

А после кровавых апрельских дней я поняла, что для такой роли слаба. Я люблю чужих детей, но хочу наконец иметь и своих. Хочу их воспитывать в мирной обстановке, а не под выстрелы и крики. Короче говоря, я недавно познакомилась с иностранным инженером и дала согласие быть его женой. Он американец, но мать его русская. Ему уже за сорок, он вдов. Пять лет назад потерял жену в автомобильной катастрофе. В Лос-Анджелесе у него мать и семилетняя дочь.

Он звал меня ехать с ним немедленно, и я согласилась. Если можешь, прости.

Когда ты получишь письмо, я буду уже далеко. Очень бы хотела, чтобы ты написал мне хотя бы один-единственный раз через Нину Антоновну. Ей я пришлю свой новый адрес.

Твоя Наташа».

В конверт вложена фотография. Да, она совсем другая. Изящная светская дама в модном пальто. И она, и не она… И твоя, и не твоя… Беловеский был так расстроен, что не услышал шагов Нины Антоновны.

— Ну как, прочли, счастливый мореплаватель? Мишенька, глупый вы мальчишка! Рано вам ещё о женитьбе думать? Что вы могли бы ей дать? Вставайте же и пошли вниз. Там вы наберетесь ума у отца Андре и договоритесь о посещении Цикавейской обсерватории. Он там заведует тайфунами, которые вас так интересуют.

77

Комиссар подозревал, что Полговской ищет сообщников, и заметил ему, что тот слишком много внимания уделяет арестованным. Фельдшер ответил, что этого требует командир: если кто-нибудь из них заболеет, придется его сдать в береговой госпиталь, что крайне нежелательно. Почувствовав, что Полговской прав, Павловский избрал другой путь. На следующий день, когда фельдшер съехал на берег, он велел привести к себе Ходулина, заперся о ним в каюте и долго о чем-то беседовал.

При очередном медицинском осмотре, оставшись наедине с Ходулиным, Полговской спросил:

— Ну что? Простил вас комиссар?

— Какое там, Григорий Иванович! Всё спрашивает, кто да зачем научил меня напасть на китайского часового. «Зверобой» научил! А он не верит.

— Да, плохо… И мне дал нагоняй, что о вас забочусь. Злой он и не в меру подозрителен.

— Прямо не знаю, как мне быть, Григорий Иванович.

— Здесь, в Шанхае, комиссар не страшен. Всё решает командир. Пройдет три месяца, и командир вас освободит. А может быть, и раньше, если новый командир объявится.

— А кто, Григорий Иванович?

— Будто уж не знаете?

— Эти меня за старое к ногтю прижмут.

— Об этом не беспокойтесь. Если окажете небольшую услугу, сможете с хорошими деньгами сойти на берег и найти работу получше теперешней. Я вам помогу, у меня кое-какие связи в консульстве есть. Ну как?

— Оказать услугу — значит изменить? Об этом страшно даже подумать.

— Поначалу, юноша, обо всем страшно подумать. Но если призадуматься над вашим положением, тоже страшновато становится… Представьте, вернемся во Владивосток… Комиссар про вас напишет. Заберет вас Госполитохрана, и поминай как звали. А если не только кое-кто из офицеров, но и половина команды перестала бы поддерживать командира с комиссаром — тогда другое дело. Бескровный переворот, смена династий. Хэ, хэ, хэ. Подумайте об этом, юноша, на вынужденном досуге, — сказал в заключение Полговской, выпуская Ходулина из лазарета.

Через несколько дней после годовщины Красной Армии командир получил телеграмму от командующего Морскими Силами с поздравлением личному составу и распоряжением освободить от дисциплинарных взысканий всех моряков, совершивших проступки до 23 февраля 1922 года.

Совершенно неожиданно после обеда Ходулина отвели в каюту старшего офицера. Нифонтов стоя зачитал приказ об амнистии и объявил Ходулину, что он свободен. Сидевший на диване комиссар при этом сказал:

— Ну что ж, два месяца отсидел — и то хорошо. Теперь будешь умнее.

Не вполне ещё осознавший происшедшее, Ходулин пробормотал невнятное обещание и поспешил в кубрик. Все его поздравляли, жали руки.

Объявили увольнение. Когда сияющий Ходулин, переодетый в отпускную форму, получил разрешение ехать на берег и спустился в сампан, к трапу вышел одетый в штатское Полговской и уселся рядом с Ходулиным. На полпути к пристани Полговской спросил:

— Теперь простил вас комиссар?

— Амнистия, — уклончиво отвечал Ходулин.

Погуляв по Бэнду, он зашел в Сучоу-гарден. Запоздавшая весна ещё не вступила в свои права: деревья были голы, клумбы пусты. Дул прохладный ветер. О бутовый парапет тихо плескалась река. Бесконечная вереница парусных джонок лавировала против низового бриза, стремясь в широкую, как море, Янцзы. У пирсов Янцзы-пу шла погрузка большого светло-зеленого американского парохода. Гремели лебедки, свистели стивидоры, кричали грузчики.

Ходулин сел на скамейку, поеживаясь от вечернего холода. Возвращаться на корабль не хотелось. После двух месяцев карцера он ещё не надышался ветром свободы, не насмотрелся на ярко освещенные улицы, Гарденбридж, Бродвей, на огни реклам, на людей. Он вспомнил, как здесь, в этом садике, судьба столкнула его с комиссаром, сделала военным матросом, подчинила суровой, по его мнению, совсем не революционной дисциплине. А теперь ещё этот инцидент с часовым. Команда ему сочувствует, но командир, комиссар и офицеры продолжают смотреть косо. Эх, скорей бы вернуться домой и распрощаться с военной службой.

На соседней скамейке сидели два моряка в синей робе, по-видимому безработные. Вскоре к ним подошел третий, необыкновенно высокого роста. Он был весел, и с первых же его слов повеселели и товарищи.

— Эй, матрос! Что там думаешь? Пойдем с нами, выпьем по стакану! Кочегар угощает, сегодня расчет получил, — окликнул Ходулина высокий с заметным акцентом.

Увидев, что матрос колеблется, все трое подошли к нему.

— Ты тоже кочегар? Значит, товарищи! На коробку тебе ещё рано, пойдем с нами. Моряк моряку везде брат: и в Шанхае, и в Коломбо, и в Лондоне. Мы сейчас из Австралии, из Брисбэна, а пойдем в Ванкувер, в Канаду. Знаешь?

Ходулин решился. Вместе пошли на Бродвей, зашли в бар. Оглушительно барабанила пианола, смеялись девицы, замаскировавшие свой возраст и следы невзгод толстым слоем пудры. Все четверо уселись у стойки на высоких табуретах. Здесь хозяйничал толстый бармен-ирландец. Выпили сначала по стакану джина. Вспомнили Владивосток. За джином последовало брэнди, потом японское пиво. Высокий эстонец, со смешной фамилией Вальс, расплатился.

Когда Ходулин с новыми приятелями вышел на улицу, он почувствовал, что ещё может взять себя в руки, и заторопился на корабль. Распрощавшись с согласившимися наконец его отпустить эстонцами и пообещав свято хранить под всеми широтами традиции морского братства, он сел в трамвай. До Кианг-Нанского арсенала он доехал без приключений и почти всю дорогу дремал. Любезный кондуктор разбудил его и помог сойти на мостовую. Стало уже темно, выпитое сказывалось всё сильнее. Всё окружающее представлялось Ходулину в каком-то феерическом тумане. Свою ещё не угасшую волю он сосредоточил на управлении движениями тела, и походка его сделалась почти трезвой. Через открытые настежь ворота он прошел мимо равнодушных часовых. Штыки и серые куртки солдат заставили внимательно вглядываться в окружающее. Он шёл по той же, мощенной булыжником извилистой улочке. Вот и одноэтажные деревянные бараки с заклеенными промасленной бумагой оконными рамами: стекло слишком дорого для казарм пехотного полка. Вот и то роковое место. Но у калитки стоит теперь другой часовой, пожилой, худощавый, с настороженным взглядом. «У этого винтовки не вырвешь», — подумал Ходулин, проходя мимо.

Вот и пристань. Три доски на козлах с топкого, илистого берега к руслу реки. Здесь зачем-то похаживают четверо подозрительных молодцов. Поглядывают на Ходулина, переговариваются. Подошел машинист Лютиков с «Эривани».

— Кто это? Ваши? — спросил Ходулин, указав плечом на державшихся поодаль.

— Нет, не наши. Первый раз вижу.

— Чего они здесь топчутся?

— Кто их знает.

— А может, белогвардейские бандюги?

— Всё может быть, — отвечал Лютиков, поспешно садясь в шампуньку. Шампуньщик, сносно говоривший по-русски, рассказал, что этих людей он частенько видит на пристани. Околачиваются всю ночь, чего-то ждут и всё посматривают на стоящие на реке пароходы. Однажды за ними пришла белая моторка.

«Не иначе опять напасть собираются», — подумал Ходулин, ступая на палубу «Адмирала Завойко». Он доложил вахтенному офицеру о своем возвращении.

— Что ж это вы, товарищ Ходулин, опоздали на три с половиной часа и являетесь в нетрезвом виде? — недовольно спросил штурман.

— Там на берегу белогвардейцы.

— Это они вас и напоили?

— Почему это они?! Вы что, меня ихним считаете?

— Ничего я не считаю, я вас спрашиваю. Где вы видели белогвардейцев?

— Я всё расскажу комиссару, а не вам, товарищ штурман. Разрешите идти к комиссару.

— Идите спать. Комиссар на берегу. Когда вернется, я о вас доложу. — И штурман, повернувшись спиной к Ходулину, зашагал на бак.

Еле сдержавшись, Ходулин пошел в кубрик. Вот он какой, штурман! Нет у него подхода. Разговаривает, как царский офицер.

В кубрике было много народу. Вечерний чай уже кончился. Вернувшиеся с берега обменивались впечатлениями. Большинство расстилало койки, собираясь лечь спать. Кипя негодованием, Ходулин решил сейчас же всех предупредить, что на берегу что-то замышляют белобандиты, а здесь на судне притаились их пособники. Став посреди кубрика, он закричал:

— Ребята! У нас на судне измена! А вы ничего не знаете и спать ложитесь. На пристани белогвардейцы! Доктор меня к ним примкнуть соблазнял. И деньги предлагал. Заодно с доктором и другие! Только я не знаю кто!

— Не знаешь, так зачем говоришь «другие»? — попытался его оборвать Кудряшев, но матросы уже зашумели:

— Где комиссар? Чего он смотрит? Всё на берег ездит! А мы тут как в западне.

— Что будем делать, ребята?

— Разобрать винтовки! — крикнул машинист Никифоров.

— Правильно! — поддержали его. — Пусть Носов патроны выдаст!

Все бросились к трапу, к пирамидам, которые моментально опустели. Фельдфебель Носов, поняв, что в таком настроении команда его не послушает, отправился с докладом на вахту. Но штурману уже докладывал боцман:

— Всё энтот скубент, товарищ штурман, наговорил там всего, команда и взволновалась. Правда или нет про фершала — пущай командир с комиссаром разбирают, а сейчас их Панкратьев успокаивает, пока комиссара нет. Ты чего, Носов? За патронами? Это надо к старшему офицеру. У его ключи.

— Хорошо, боцман, я сейчас разбужу старшего офицера, а вы последите, чтоб всё было тихо. Особенно если фельдшер вернется. А то ещё удерет.

Спросонья Нифонтов не мог понять, в чем дело. Сначала ему почудилось прошлое: бурная Балтика, матросские самосуды. Поняв наконец происшедшее, он решил сразу подчинить себе созданную Ходулиным обстановку.

— Прикажите боцману построить команду, Михаил Иванович.

— Николай Петрович, я бы этого не советовал.

— А я в ваших советах не нуждаюсь. Исполняйте приказание.

На последнем слове голос Нифонтова сорвался, но он сейчас же надул губы и принялся одеваться. Штурман вышел.

В коридоре на двери каюты Полговского был иголкой приколот лист из тетради с нарисованной на нем чернилами мертвой головой со скрещенными костями и надписью: «Смерть предателю!» Штурман снял лист, спрятал его в карман, спустился в кубрик и приказал боцману построить команду. Боцман уговаривал:

— Ну, живей наверх, строиться! С винтовками, куда же их теперь! И чего вы петушитесь? На корабле вахта, служба, а вы за винтовки. В старое время это бунтом называлось, сейчас тоже командир не похвалит.

— Плохо, что комиссар на берегу. Он бы сейчас с командой поговорил, и все бы успокоились, — сказал Панкратьев.

— А ты сам почему не смог успокоить? Ведь старый матрос, революционер называется. Тебе бы давно комиссаром быть, а тут вот энтот кочегар из скубентов тебя обскакал. Эх ты! Ну, пошли наверх.

Команда построилась с винтовками у ноги. Подровнялись. Вышел Нифонтов, как всегда надутый и медлительный. Сонными глазами оглядел строй.

— Смирно! — скомандовал штурман. — Товарищ старший офицер! Команда по вашему приказанию построена.

Нифонтов нахмурился. Матросы смотрели на него настороженно: что он сейчас скажет? Если что-нибудь неподходящее, они готовы были ответить взрывом криков. Но Нифонтов ещё на Балтике научился выходить из подобных положений победителем.

— Товарищи матросы, — начал он, — я рассматриваю ваш поступок как выраженное мне недоверие. Мне лично, оставшемуся за командира, это очень неприятно. Но, с другой стороны, я рад видеть вашу готовность защищать наш корабль с оружием в руках. Поэтому считайте, что это я приказал вам разобрать винтовки! Так я и доложу командиру и буду просить его, чтобы это делалось ежедневно после спуска флага. С оружием обращайтесь осторожно. За нечаянный выстрел строго взыщу. А предателей не бойтесь: если они есть, от законного наказания не уйдут.

Матросы удовлетворенно загудели.

— Косов! — продолжал Нифонтов. — Выдайте каждому по пачке боевых патронов. После побудки их сдать обратно, а винтовки вычистить и поставить в пирамиды. Михаил Иванович! Распустить команду!

Команда разошлась с довольными лицами. Нифонтов неторопливо ушел к себе, не сказав штурману ни слова.

Улегшись на диван, он подумал: «Интересно бы знать, чем вызвано выступление Ходулина, очень похожее на провокацию? На Балтике такие выступления обычно кончались плохо. Тут, конечно, обстановка иная и люди другие. Но и здесь… Кто знает?.. Интересно, случайно ли это произошло именно тогда, когда комиссара и командира не оказалось на борту?..»

78

Комиссар вернулся поздно, молча прошел к себе и лег спать. Происшедшее накануне ему стало известно лишь утром от боцмана. Павловский пришел в ярость, вызвал в каюту Ходулина, еле сдержавшись, допросил его и, обещав строго наказать, отпустил. Запершись в каюте, он обдумывал положение. Оставить всё по-прежнему уже нельзя: вся команда знает об измене Полговского. Приедет командир — нужно решать. И опять этот Ходулин! Второй раз подвел, да как подвел!

К подъему флага почти одновременно вернулись с берега Полговской и командир. Фельдшер, как ни в чем не бывало, прошел к себе. Ничто его не встревожило — команда молчала.

В командирской каюте Клюсс, нахмурившись, выслушал комиссара, но остался совершенно спокоен.

— Действительно, Ходулин опять сделал нам большую неприятность: осложнил и без того непростую обстановку. Но особенно не огорчайтесь: рано или поздно всё равно пришлось бы пресечь деятельность Полговского.

— Но как же сейчас быть?

— Арестовать придется Полговского. Назначить следствие. Держать его под арестом до возвращения в Россию, а там передать в руки правосудия. Это трудно, хлопотно, может вызвать ряд осложнений с местными властями, но другого выхода ваш Ходулин нам не оставил.

— А завербованные Полговским?

— Успел ли он кого-нибудь завербовать? Если он их назовет на следствии, посмотрим, как с ними быть… Согласны? Тогда давайте сочинять приказ.

— Ходулина, мне кажется, надо снова посадить в карцер!

— Этого как раз делать нельзя. Ведь он, по мнению команды, герой. Измену раскрыл, а мы его в карцер! Но за пьянство и опоздание с берега суток на десять оставить без увольнения надо.

Когда Полговской после чая стал готовиться к амбулаторному приему, в дверь постучали. Перед ним стоял штурман с пистолетом в руке, из-за его спины выглядывало растерянное лицо фельдфебеля Косова.

— Вы арестованы, гражданин Полговской, — сказал штурман, — вот приказ. Сдайте оружие и выйдите в коридор. Мы произведем обыск.

Полговской побледнел, руки у него задрожали, буквы приказа прыгали перед глазами.

— Оружия у меня нет, — отвечал он. — Чем вызван мой арест?

Штурман внимательно на него посмотрел:

— Причина ареста — ваша «частная практика». А оружие всё-таки предъявите. Оно у вас есть.

Полговской с ужасом вспомнил о двух браунингах, спрятанных в мягкой спинке дивана. «Может быть, не найдут», — понадеялся он.

— Посмотрим, — сказал штурман с мрачной улыбкой.

Искали тщательно. Обнаружили чековую книжку, письма из Владивостока, кокаин и морфий, не занесенные в опись медикаментов. Наконец штурман вызвал плотника и приказал разобрать диван. Вскоре на стол легли два завернутых в промасленную бумагу браунинга и восемь коробочек патронов.

— Патронов-то многовато, — заметил штурман. Полговской объявил, что о браунингах ничего не знает, и они, наверно, спрятаны здесь до него.

После обыска Полговскому предложили собрать личные вещи и перенести в соседнюю каюту, где он будет сидеть под арестом.

Когда дверь заперли, невеселые мысли закружились в мозгу арестованного. «В чём меня могут обвинить? Ведь я ничего не сделал. Только в разговорах виноват». Но голос совести вносил поправки: «Не в разговорах, а в заговоре. А заговорщиков во все времена и при всякой власти судит военный суд. Деньги брал? Оружие получил? Для чего дали оружие? В своих стрелять? А кто у тебя свои? Те, что на берегу, твоими не были и не будут. А экипаж приютившего тебя корабля ты предал. Вот и тебя предали. Кто? Кудряшев, Макеев, Василевский или Ходулин? А может быть, все вместе?..»

В двери щелкнул замок. Могучая фигура алеута Попова посторонилась, и в каюту вошел Митя с подносом в руке и скатертью под мышкой. Накрыв стол, Митя оглянулся и, не обнаружив в дверях Попова, поставил на стол вынутую из кармана рюмку и молча указал на судок. Снова щелкнул замок. Полговской остался наедине с обедом, от которого исходил аппетитный пар. Он осмотрел судок. Перец, соль, горчица. Но в бутылочке для уксуса — коньяк.

«Будь что будет, а обедать надо», — решил арестованный, садясь к столу.

79

Определяя состав следственной комиссии, Клюсс сказал Павловскому:

— Назначить вас председателем, Бронислав Казимирович, неудобно. Участвовать в заседаниях комиссии и в ней не состоять — это тоже плохо. Поэтому, несколько нарушая дух положения о комиссарах, я всё-таки хочу включить и вас в комиссию членом, вместе со штурманом, а председателем будет Нифонтов, секретарем — ревизор, согласны?

Павловский признал, что это наилучший выход. Клюсс ознакомил его со всеми полученными с берега материалами о заговоре, посоветовал заранее подготовить вопросы к обвиняемому и во время заседаний в полемику с Нифонтовым не вступать.

— По той позиции, которую займет старший офицер в этом деле, станет ясно, можно ли ему полностью доверять, — сказал Клюсс. — Ночью перед вооружившейся командой он вел себя отлично.

…Когда алеут Попов привел Полговекого в кают-компанию для допроса, Нифонтов с непринужденным видом указал ему на стул и открыл заседание.

— Причиной ареста, Григорий Иванович, являются ваши связи с белогвардейцами, пытающимися напасть на наш корабль. Связи, о которых вы не поставили в известность командира. Это квалифицируется Сводом морских постановлений как государственная измена. Поэтому предлагаю отнестись с полной серьезностью к работе следственной комиссии, председателем которой командир назначил меня.

Павловский нахмурился: ему не понравился тон Нифонтова. «Григорий Иванович», «Свод морских постановлений», составленный ещё в петровские времена…

Полговской, услышав слова «государственная измена», побледнел. Губы его дрожали, он растерянно кивнул головой. Нифонтов налил ему воды и продолжал:

— На вопросы следует отвечать правдиво. Это в ваших интересах. Но я вас должен поставить в известность, что никакого принудительного допроса комиссия вести не намерена. Если отвечать не захотите, можете не отвечать. Это ваше право.

Комиссар считал последние слова Нифонтова вредными для дела, своеобразной подсказкой сыграть втемную, и решил вмешаться:

— Слишком длинное вступление, Николай Петрович. Давайте приступим к допросу.

Нифонтов покраснел:

— Я, Бронислав Казимирович, справлюсь с обязанностями председателя комиссии и без помощи её членов.

Так было положено начало «полемике». Это внесло надежду в трепещущее от страха сознание Полговского: ему казалось, что Нифонтов постарается смягчить допрос и не уступит комиссару, которого считал своим главным врагом.

— Прошу задавать вопросы находящемуся под следствием судовому врачу Григорию Ивановичу Полговскому, — заключил председатель, важно надув губы.

Павловский немедленно задал первый вопрос:

— Расскажите, где вы были девятого февраля с восьми до десяти вечера, кого видели, о чем говорили?

Полговской понял, что его предал кто-то, бывший с ним у Зайцевой, и решил факт встречи с семеновскими генералами не отрицать.

— Как вы узнали, что это были генералы? — продолжал Павловский. — Они были в форме? Или вы знали их в лицо?

— Нет, они были в штатском. Но когда меня знакомили, мне говорили: это генерал Тирбах, это Савельев, это Сыробоярский.

— Значит, вы в доме генеральши Зайцевой видели их впервые? — спросил председатель.

Полговской повеселел и с готовностью отвечал:

— Конечно, впервые, Николай Петрович. Я очень был удивлен, зачем я им понадобился.

— Они вам сказали, что намерены захватить «Адмирал Завойко»? — строго спросил комиссар.

— Сказали. А я им отвечал, что захватить-то захватите, а увести корабль из Шанхая вам не удастся.

— Как это захватят? Значит, нас перебьют? И почему увести не удастся? — спросил штурман.

— У командира на этот счет договоренность с китайскими властями.

— Откуда вы это знаете? — спросил комиссар.

— Мне так говорили. Я сам так думаю.

— Кто вам говорил? — настаивал комиссар.

Полговской молчал.

— Кто же вам это сказал? — ещё раз спросил комиссар.

Полговской продолжал отмалчиваться.

— Если не хотите отвечать, это ваше право, — вмешался председатель. — Яков Евграфович, — повернулся он к ревизору, — зафиксируйте это в протоколе.

— Пусть объяснит, почему он не хочет отвечать! — вспылил комиссар. Полговской, заметив это, несмело улыбнулся:

— Я просто не помню, Бронислав Казимирович.

— Помните, но не хотите сказать!

— Бронислав Казимирович! Подследственный должен давать показания в спокойной обстановке, без всякого принуждения. Даже словесного.

Наступила пауза. «У меня бы он заговорил», — подумал Павловский.

— Кого и когда вы поставили в известность о намерениях генералов? — спросил штурман.

Полговской молчал.

— Отвечайте же! — опять не выдержал комиссар. — Поставили или нет об этом в известность командира?

— Нет, не поставил.

— Кочегара Ходулина поставили, а командира нет. Почему?

Полговской пропустил фамилию Ходулин мимо ушей.

— Я не придал этому значения. Мало ли что говорят, даже генералы.

— А ведь вы сказали, что экипаж корабля, на котором служили, готов отразить нападение белогвардейцев? — спросил штурман.

Наступила пауза. Нифонтов прервал её:

— Считаю этот вопрос бесполезным. Подследственный присутствовал, когда командир объявил экипажу о готовящемся нападении, и даже стоял на вахте во время попытки группы Хрептовича пристать к нашему борту. Значит, знал.

— Да, я об этом знал. Но потом совсем забыл. Считал, что дальше разговоров дело не пойдет. Потому и не доложил командиру, — оправдывался Полговской.

Нифонтов удовлетворенно кивнул головой:

— Яков Евграфович, занесите в протокол ответ подследственного.

— От кого и для какой цели вы получили два пистолета с большим запасом патронов, обнаруженные в тайнике в вашей каюте? — спросил комиссар.

— Я их не получал и ничего о них не знаю. Это, наверное, пистолеты того, кто до меня жил здесь.

— Зачем же он их оставил?

— Наверное, не успел захватить. А может быть, и до него они были кем-нибудь там спрятаны.

— Навряд ли, — вмешался штурман, — посмотрите, на каждой коробке патронов клеймо с датой их изготовления, поставлено на фабрике в Льеже: август 1921 года. Значит, в Шанхай они могли быть доставлены не ранее сентября, когда вами уже была занята эта каюта. Как вы это объясните?

Полговской молчал.

— Отвечайте же, ваши это пистолеты? — настаивал комиссар.

— Я уже сказал, что ничего о них не знаю, — упорствовал Полговской. Лицо его покрылось красными пятнами.

Григорьев скрипел пером с едва заметной улыбкой. «Зарезал его штурман, — думал он, — теперь не вывернется». Нифонтов укоризненно смотрел на Полговского.

— Откуда у вас чековая книжка? Какая сумма у вас в банке? — спросил комиссар.

— Эти деньги — мой доход от медицинской практики на берегу. Часть из них принадлежит моему компаньону доктору Михайличенко.

— Какая всё-таки сумма у вас в банке? — повторил комиссар.

— На этот вопрос подследственный может не отвечать, он к делу не относится, — вмешался председатель.

— Нет, относится, — возразил комиссар.

— Успокойтесь, Бронислав Казимирович. Какое значение для следствия имеет эта сумма? Сто или двести долларов, не всё ли равно?

— В банке у меня двести тридцать долларов, если вас это так интересует, — солгал Полговской.

— Кого вы успели привлечь в сообщники? — спросил комиссар.

— Я вашего вопроса не понимаю, — отвечал Полговской с притворным удивлением.

— Не понимаете? А Ходулина вербовали?

— Кочегару Ходулину я оказывал только медицинскую помощь. Это вам отлично известно.

— И денег ему не предлагали?

— Нет, не предлагал.

— Николай Петрович, нужно устроить очную ставку! — предложил Павловский.

— Это, Бронислав Казимирович, как решит комиссия после допроса Ходулина и других свидетелей. А сейчас прошу задавать вопросы подследственному… Вопросов больше нет? Тогда на сегодня закончим. Михаил Иванович, распорядитесь, чтобы арестованного отвели в каюту.

Комиссия заседала три дня. Было допрошено больше десяти свидетелей, но, кроме Ходулина, никто из них ничего серьезно компрометирующего Полговского не показал. Очной ставки Ходулина с Полговским комиссия решила не делать, считая её бесполезной. Протоколы допросов были подписаны без споров. Но когда стали писать заключение, мнения разделились.

Нифонтов считал, что доказано только присутствие Полговского на совещании семеновских генералов, но не его участие в нем. И тот факт, что об этом совещании он не донёс командиру корабля. Ходулину, по мнению Нифонтова, следовало дать отвод: весьма вероятно, что он дает ложные показания, стараясь оправдать свое провокационное выступление в кубрике.

Комиссар и штурман держались другого мнения: они считали бесспорно доказанной изменническую деятельность Полговского. Вербовку сообщников они считали весьма вероятной, но штурман не признавал её доказанной показаниями одного Ходулина и тоже готов был дать ему отвод. К ним в конце концов примкнул ревизор. В результате заключение комиссии было составлено с особым мнением председателя. Завершая полемику с комиссаром, Нифонтов сказал:

— Я не понимаю вашей позиции, Бронислав Казимирович. Почему вы так доверяете тому, что говорит Ходулин? Преступление Полговского доказано его собственными показаниями, а Ходулин в недавнем прошлом сам был на пороге суда.

— А вы почему-то всё время стараетесь выгородить Полговского, Николай Петрович. Я тоже не понимаю, зачем это вам нужно?

— После того, что выяснилось на следствии, выгородить его невозможно. Но я обязан обеспечить беспристрастный разбор дела. А вы пристрастны и готовы на всё, лишь бы найти соучастников.

— Так они же среди нас.

— Кто они, Бронислав Казимирович? Поймите простую вещь: если Полговской кого и вербовал, этот человек сам не признается. Поздно! А на Полговского нажмете — он, спасая себя, может оговорить и ни в чем не повинных. Следствие — очень тонкая штука! Тут сплеча рубить нельзя.

— Но они могут нанести нам удар в спину. Может, ещё где оружие припрятано.

— Предотвратить это обязаны мы с вами. Я лично команде и офицерам верю. А оружия на руках и в пирамидах у нас достаточно.

Ознакомившись с протоколами и заключением комиссии, Клюсс решил отстранить Полговского от должности врача и предать его военному суду за участие в тайном контрреволюционном заговоре во время пребывания корабля за границей. До отправки на территорию Дальневосточной республики содержать его в каюте под арестом.

Тремя днями позже из увольнения не вернулись рулевой боцманмат Кудряшев, машинный боцманмат Звягин и кочегар Василевский. Ещё через день их встретил на Бродвее фельдфебель Косов. Все трое были в новых штатских костюмах и при деньгах. Пригласили его в ресторан и сообщили, что уезжают во Владивосток, так как на «Адмирале Завойко» им угрожает арест. Обо всём, кроме посещения ресторана, Косов доложил командиру, добавив, что в 1919 году служил вместе с Василевским на станции Океанской в батальоне морских стрелков и что Василевский был тогда в чине прапорщика. Клюсс удивленно поднял брови, но ничего не сказал.

80

За последнее время изменилась политическая обстановка. Газеты сообщали о разгроме каппелевцев в Амурской области, о сдаче ими без боя Хабаровска, о наступлении Народно-революционной армии на Спасск. О том, что в Спасске укрепились японцы и белые и что там ожидается решительное сражение. Грандиозная стачка китайских моряков и докеров уже два месяца задерживает в Гонконге 166 океанских пароходов всех наций. В Пекине тоже произошли перемены. Прояпонский кабинет Лян Ши-и устранен. Упрочилось влияние чжилий-ской клики во главе с генералом У Пей-фу, которого поддерживали английские и американские империалисты.

Обстановка осложнялась с каждым днем и самым неожиданным образом. Клюсс чувствовал, что назревают крупные события и что без указаний и поддержки миссии Дальневосточной республики эти события могут трагически обернуться для его корабля. Стоит сделать незначительный промах, и китайские власти потребуют интернирования. Согласиться — значит уронить престиж Дальневосточной республики. А не согласиться — неравный бой и верная гибель.

Обо всём этом Клюсс не один раз беседовал с Павловским и выход видел лишь в немедленном личном свидании с Агаревым.

— Надо ехать в Пекин, Бронислав Казимирович. Это, конечно, риск, но пассивное ожидание событий всегда ведет к поражению. Без решительной поддержки нашей миссии мы можем оказаться висящими в воздухе. Денег нам не переводят, распоряжений и указаний не дают. Только всё разъяснений спрашивают. Ясно — нам не доверяют и совершенно не представляют, что у нас здесь происходит. Только при свидании всё это можно разъяснить и все сомнения рассеять.

— А вдруг, пока вы будете ездить, на нас нападут белогвардейцы? — возразил Павловский.

— Я уверен, что и без меня вы им дадите достойный отпор. Так вот, если даже я вернусь после сражения, и то это лучше, чем если бы я сидел здесь, а Агарев и миссия будут в неведении.

— Как хотите, Александр Иванович, но Нифонтову я не верю. Вы его оставите за себя.

— Об этом я тоже подумал, Бронислав Казимирович. Официально я должен его за себя оставить, но о моём отъезде в Пекин он знать не будет.

Павловский с недоумением смотрел на Клюсса:

— Как это, Александр Иванович? Я не понимаю.

— Да очень просто. Вот проект приказа о моем отъезде, а вот предписание Нифонтову: отбывая на пять дней в Пекин, командование передаю вам. Во время моего отсутствия возможное нападение враждебных групп должно быть отражено оружием, желательно при этом захватить пленных… Оба эти документа будут у вас, и вы их ему вручите только тогда, когда этого потребует обстановка. Для Нифонтова и всех остальных я никуда не уехал, а, спрыгивая с трамвая, подвернул ногу и на несколько дней помещен в госпиталь. Поняли?

— Теперь понял, но Нифонтов будет в обиде.

— А это, батенька, не ваша забота. Мы с ним общий язык найдем. Разумеется, если, кроме вас, о моей поездке не будет знать никто. Вот об этом, пожалуйста, побеспокойтесь.

— О вашем отъезде еще Наталия Мечеславна будет знать.

— Будет. Но она умеет хранить тайны.

Через три дня, рано утром, взяв с собой лишь маленький чемоданчик, Клюсс на трамвае приехал в Чапей, пешком прошел на Северный вокзал и сел в поезд, который через пять минут отправился в Нанкин. Никто его не провожал.

В вагоне было прохладно и чисто, спальных мест не было. Вагоны для европейцев, в этом поезде их было два, почти пусты. Едут какие-то англичане, две супружеские пары, несколько метисов в модных пальто. Клюсс сел в уголок к окну, по соседству со шведом, таможенным инспектором. Ни с кем не вступая в разговоры, поднял воротник серого штатского пальто и с интересом стал наблюдать плывущие навстречу картины китайской весны.

Потянулись дымные предместья, затем замелькали бесчисленные рисовые поля, деревушки, рощицы криптомерии и тутовых деревьев. Проехали Сучоу с его знаменитыми парками и старинными храмами, на миг блеснула гладь озера Тайху, и снова потянулись рисовые поля и оросительные каналы. На всех станциях много китайских солдат, продавцов всякой снеди и просто любопытных. На зеленеющей равнине внимание Клюсса привлекли высокие мачты и черные паруса китайских мореходных джонок, казавшихся огромными среди задымленных черепичных крыш деревенек, рощиц, кумирен и колодцев. Джонки плыли по древнему Великому каналу, протянувшемуся через всю Хуанхайскую низменность в обход извилин многоводной Янцзы.

К полудню приехали в Чженьцзян — второй по величине и грузообороту речной порт после Шанхая. Здесь канал пересекает великую реку, направляясь дальше на север, к капризной Хуанхэ. После Чженьцзяна поезд пошел по правому берегу Янцзекианга. Безбрежные, похожие на взморье просторы реки блистали сквозь проносившиеся мимо сосновые рощицы, между крышами деревенских лачуг. Они напоминали Клюссу молодость, первое штурманское плавание на миноносце, Ханькоу, болезнь, уложившую его на госпитальную койку. Приезд в Ханькоу его Наташи. Они всё ещё не могли обвенчаться. И в Ханькоу им мешала сначала болезнь Клюсса, затем какой-то пост и, наконец, смерть ханькоуского «батюшки». Надо было ехать в Пекин, но это не удалось: миноносцы были вызваны во Владивосток. Только там, на мысе Чуркина, в церкви артиллерийского полка они стали мужем и женой «по всем правилам». Как все тогда казалось русским офицерам простым, надежным и незыблемым. Но только казалось. Нараставшее в народе недовольство, отчаяние и гнев были скрыты от них ширмой военной дисциплины, привычными понятиями о родине, славных победах императоров и императриц, происках внутренних врагов. Ещё в кадетских корпусах всё это крепко втемяшивали в молодые головы, и от навязанного военным воспитанием ложного и опасного мировоззрения освободиться удалось не сразу и не всем. Он по себе это знал…

Но вот снова пошли холмы, покрытые низкорослым лесом, с пятнами красных песчаных обрывов среди молодой весенней зелени. А по холмам, вздымаясь и падая, замелькали крепостная стена Нанкина, одна из самых старых и прочных стен китайских городов. Поезд вздрогнул и остановился.

Город был далеко от маленького, выбеленного известью вокзальчика, построенного совсем не в китайском стиле. Против него на рейде широкой реки стояла белая канонерка весьма древнего вида, а подальше дымил серый двухтрубный крейсер. Иностранных кораблей на реке не было.

Здесь пересадка. Все пассажиры вышли из вагонов. Большинство на рикшах потянулись в Нанкин. Едущие на север пошли к переправе. Небольшой пароходик перевез их на левый берег в городок Пукоу, грязный, ничем не примечательный. Здесь ждал такой же поезд. И снова потянулись уже приевшиеся картины болотистой Хуанхайской низменности, рисовые поля, каналы, деревушки, полные солдат маленькие станции.

«Зачем столько солдат? — подумал Клюсс. — Наверно, именно на этом оперативном направлении назревает новая вспышка войны между сверхдуцзюнами». Ночью поезд прогромыхал через мост. Капризная, зажатая дамбами Хуанхэ осталась позади.

На другой день к вечеру приехали в Тяньцзинь, опоясанный кольцом дымящих заводских труб. Пробравшись через суету вокзала, Клюсс пошел по городу пешком. Из узкого, но глубокого русла Пейхо, возвышаясь над крышами домов, торчали белые надстройки втиснутых в город океанских пароходов. На улицах, несмотря на поздний час, группы прогуливающихся американских солдат в широкополых ковбойских шляпах.

Клюсс переночевал в гостинице и утром сел на последний в этом путешествии поезд, идущий в Пекин.

81

Разведя команду на судовые работы и дав указания боцману, Нифонтов прилег вздремнуть до ужина. Поездку домой пришлось отложить: сегодня, как уже не раз бывало, командир задержался на берегу. Наверно, вернется только к вечеру. Тяжела доля старшего офицера! Морской устав не предусматривает для этого должностного лица никаких норм увольнения. «Я на берег, Николай Петрович!» — все так говорят, но никогда не договаривают: «А вам сидеть на корабле до моего возвращения». Жены и дети старших офицеров считают, что их мужья и отцы так заняты, что о семье им некогда и подумать: всё служба на уме!

А между тем мысли о семье — постоянный спутник досуга старшего офицера. Конечно, не каждого, разные есть натуры, но Нифонтов был примерным семьянином и любил посидеть дома. Поиграть в лошадки с подрастающим сыном. Принимать гостей, таких же морских офицеров с их женами, за хорошо сервированным столом, за рюмкой вина.

Он уже начал засыпать, когда в дверь постучали. Вошел комиссар, видимо только что вернувшийся с берега, в пальто и шляпе.

— С Александром Ивановичем случилось небольшое несчастье, Николай Петрович. Вот прочтите, он вам записку написал.

Нифонтов прочел.

— Действительно вывих, а не перелом? Вы были в госпитале, Бронислав Казимирович?

— Я только что оттуда. Говорил с врачом. Вывих вправлен. Просвечивали рентгеном. Перелома нет, но опухоль большая. Через несколько дней она спадет, и Александр Иванович вернется на корабль. Пока нога совсем не пройдет, будет ходить с палкой.

— Понятно… Вам придется с ним поддерживать связь. Я, сами понимаете, до его возвращения съехать на берег не могу.

— Разумеется, Николай Петрович. Послезавтра я к нему поеду. Вы ему напишете записку?

— Напишу рапорт. Командирам записок не пишут, — отрезал Нифонтов.

Весело улыбнувшиь, Павловский поклонился и вышел.

За ужином все заинтересовались происшествием. Павловский скупо сообщил подробности, уверял всех, что ничего серьезного нет и что через два-три дня командир приедет на корабль.

82

После ужина, увидев, что штурман пошел к себе, Павловский отправился следом:

— Я к вам на минутку, товарищ Беловеский.

— Прошу, товарищ комиссар. — Штурман сел в кресло, предоставив комиссару диван. Павловский плотно прикрыл дверь и понизил голос:

— Можете вы обещать, что то, что вы сейчас услышите, будете держать в абсолютном секрете?

— Могу, если вы верите моему обещанию, товарищ комиссар.

Павловский пропустил мимо ушей это замечание.

— Дело в том, что Александр Иванович совсем не болен. Он уехал в Пекин для свидания с Агаревым.

— Понятно. Нифонтов знает?

— Нет, он не должен об этом знать. Сейчас об этом знаем лишь мы двое.

— Чему же я обязан, товарищ комиссар, таким внезапным доверием с вашей стороны?

— Бросьте этот тон, товарищ Беловеский! Дело серьезное. Мы с вами должны договориться о совместных действиях на случай нападения.

— Вот что, товарищ комиссар. Давайте раз в жизни поговорим откровенно.

Павловский насторожился.

— Договариваться нам с вами не о чем. Оба мы служим на военном корабле и в случае нападения обязаны защищать его флаг не щадя себя. А вы предлагаете об этом «договариваться»! Неужели вам не ясно, что для всякого настоящего офицера подобное предложение оскорбительно?

Павловский был поражен такой прямолинейной постановкой вопроса. Помолчав, он ответил:

— Что ж, вы правы, приношу извинения. Очень рад, что могу до конца положиться на вас. Но, к сожалению, не все наши офицеры…

— И Нифонтову вы напрасно не верите, — перебил Беловеский.

— К Нифонтову у меня пока неопределенное отношение, товарищ Беловеский…

— Не «неопределенное», а предвзятое, товарищ комиссар, — скрывать это вы не умеете, а ваше подчеркнутое недоверие оскорбляет и возмущает его. Вот вы и добились, что старший офицер не знает об отъезде командира. Какой же он тогда ему заместитель?

— Мне известно, что он имеет связи с белогвардейцами.

— Так ли? Знакомство с морскими офицерами — эмигрантами он действительно поддерживает. Многие из них служили при Колчаке. Но он не предатель и никогда им не будет. При таком отношении я бы на его месте давно подал в отставку. Он этого не делает только потому, что семья у него здесь. Кормить её надо.

Павловский нахмурился, а штурман продолжал:

— Да вы не обижайтесь. В искренности ваших революционных побуждений никто не сомневается. Но подхода к людям, и особенно к офицерам, у вас нет. Подумайте сами, ведь так?

Павловский вспомнил, что то же самое как-то сказал ему Якум. Но признать свой недостаток ему не хотелось, и он ушел от прямого ответа.

— Чтобы между нами всё было ясно, скажите мне откровенно, почему вы, участник партизанской борьбы, вдруг не в партии?

Штурман улыбнулся:

— Я, товарищ комиссар, хочу по всякому вопросу иметь свое особое и совершенно свободное мнение, а партийная дисциплина мне этого бы не позволила. Да и мою бы личную жизнь связала. А я свою личную свободу люблю больше жизни.

— Напрасно вы так думаете. Да и любовь к личной свободе — путь к анархизму и даже в лагерь контрреволюции.

— Ну, это вы через край хватили, товарищ комиссар. По ошибке контрреволюционером не сделаешься. Все они знают, чего хотят, и этого не скрывают. А вот среди присяжных революционеров, к сожалению, встречаются такие, над поступками которых приходится серьезно думать и о них своё мнение иметь.

Павловский покраснел:

— Это не меня ли вы имеете в виду?

— Нет, не вас. Кое-кого повыше. Комиссара Камчатки, например.

Павловский сразу не нашелся, что ответить. О Ларке у него также сложилось отрицательное мнение. Но обсуждать с беспартийным поступки комиссара Камчатской области он счел недопустимым и дипломатично ответил:

— Я его очень плохо знал и не доверять ему не имею права.

— Вот именно, не имеете права. А я хочу иметь это право и не понимаю, товарищ комиссар, как можно замалчивать преступное поведение Ларка в Шанхае? Это приносит вред революции.

— А почему вы думаете, что его поведение останется без последствий? Якум в Чите обязательно доложит обо всем Дальбюро и правительству Дальневосточной республики.

— Поживем — увидим, — ответил штурман со скептической улыбкой.

Наступила пауза.

— Ну ладно, товарищ комиссар. Поговорили откровенно и, кажется, друг друга поняли. Обстановка мне ясна. На меня, как и раньше, можете положиться. Корабль мы им не отдадим. О поездке командира буду молчать. И с вами ссориться не намерен. Для этого нет причин. Вот вам моя рука.

Павловский ничего не ответил, крепко пожал руку штурмана и пошел к себе. У него было какое-то смешанное чувство. С одной стороны, он был удовлетворен: за год службы на «Адмирале Завойко» они впервые обменялись со штурманом крепким рукопожатием. Но он чувствовал, что Беловеский по-прежнему остался «сам по себе» и его признает только потому, что он комиссар. К тому же штурман «заядлый беспартийный», а таким, он был уверен, полностью доверять нельзя… «А как же командир, — вдруг вспомнил он, — ведь он тоже беспартийный?»

Впервые он начал понимать, что авторитет члена партии не вручается ему вместе с партийным билетом. Что авторитет этот неотделим от человеческих качеств и поступков члена партии. Что беспартийных гораздо больше в революции, чем членов партии, и что с ними и их мнениями нужно считаться. Ему невольно вспомнились от кого-то услышанные слова Ленина о том, что руками одних коммунистов социализма не построишь. Какая в этих словах жизненная правда! Но как объединить вокруг себя беспартийную массу и вести её за собой? И он снова возвращался к мысли о том, что для этого прежде всего нужно организовать на корабле партийную ячейку. Но как это сделать, когда он единственный коммунист на борту!

83

Через два дня в кают-компании «Адмирала Завойко» появилось новое лицо — худощавый живой человек лет тридцати, в потертом синем кителе с давно не чищенными пуговицами, с подстриженными по-английски усами, отрастающей кудрявой шевелюрой, которую уже успела тронуть седина, с нервной речью и порывистыми жестами. Это был выкупленный у контрразведки бывший комиссар Глинков, прибывший в Шанхай на пароходе «Лористан».

Беловеский ещё с Балтики знал фельдшера Глинкова. В первый год революции случай столкнул их на площади. Шел шумный митинг. Прибывшая из Петрограда делегация черноморцев призывала защищать революционный Петроград и во имя этого вести войну до победного конца, агитировала за «заём свободы». Серьезных оппонентов не было, но из толпы раздавались гневные возгласы: «Пущай буржуи дають!», «Какие у матроса деньги?!».

Вдруг на трибуне показался флотский фельдшер и, взмахнув фуражкой, заговорил:

— Зачем он нужен, этот «заем свободы», товарищи? Для защиты завоеваний революции, как нас только что уверяли? А ведь это неправда! «Заем свободы» нужен для продолжения бойни, выгодной капиталистам и помещикам и гибельной для трудового люда, одетого в серые шинели. Поэтому, товарищи, никакой поддержки этому займу лжи и обмана, займу крови и новых жертв на фронтах ненужной народу войны. Долой обманщиков, агитирующих за этот заем!

Этот призыв потонул в поднявшемся шуме. Свист, ругань, крики: «Долой войну!», «Предатель!», «Немецкий агент!», «Пусть буржуи воюют!»… Всех успокоил усатый комендор с «Баяна». Он неторопливо отцепил два Георгиевских креста, серебряную медаль и со звоном швырнул в приготовленную луженую ендову, до войны служившую для раздачи команде традиционной чарки. Шум не стихал, но пример заразителен, и вскоре у ендовы выстроилась очередь. Седьмым снял свой крест и Беловеский.

— Значит, воюем? — окликнул его сошедший с трибуны фельдшер.

— А куда же денешься? Петроград защищать надо.

— Но ведь деньги-то собирают не для Петрограда, а на продолжение войны.

— Может быть, и так, но крестов нам не жалко!

— Важен не снятый Георгиевский крест, а моральная поддержка Временного правительства.

— Чудно что-то ты мечтаешь, медицина! — махнул волосатой ручищей комендор с «Баяна» и пошел прочь.

Но Беловеский понял фельдшера и проникся к нему уважением. Они познакомились. А ендова уже была полна крестов и медалей. Около неё топтался матрос с японской винтовкой. На площадь тащили ещё две посудины. Длинная цепочка георгиевских кавалеров бросала свои ордена пока прямо на камни мостовой, к ногам часового.

Глинков, так звали фельдшера, предложил идти в порт вместе.

— Как у вас, на «Олеге», матросы идут за офицерами? — спросил он дорогой.

— Этого я бы не сказал, — ответил Беловеский, — резолюции за войну до победного конца, конечно, проходят, но и у нас соображать начали. Только крестьянские настроения сильны: все к земле рвутся. А до конца с офицерами никому не по дороге: они ведь в большинстве сынки помещиков.

Распрощавшись, решили встретиться на другой день. Но встреча не состоялась: утром «Олег» внезапно ушел в Гельсингфорс…

Здесь, в кают-компании, Глинков откровенно рассказал о своих злоключениях во Владивостоке. Он был оставлен работать в подполье и по заданию партийного комитета готовил угон к партизанам катеров Военного порта. Его узнал дежуривший у западных ворот «далмат» — вольнонаемный сторож. Задержали его тут же у ворот офицеры, вызванные со стоящей у пирса канонерской лодки «Улисс». В тюрьме держали долго, несколько раз водили в контрразведку на Полтавскую. Допрашивая, били, допытывались, зачем ходил в порт, не еврей ли он. Объяснениям, что он пришел повидаться со старыми сослуживцами и поискать себе какой-нибудь работы, не верили, подозревая в нем подпольщика-связного. А после того как были угнаны в Ольгу к партизанам катера «Амур» и «Павел V», посадили в одиночку и хотели расстрелять.

Спасла его подпольная партийная организация. Через подставных лиц выкупила у контрразведки за 500 иен с условием, что после освобождения он в 48 часов покинет территорию «Приамурского правительства». После выкупа две подпольщицы-комсомолки провели его на квартиру мистера Юинга, преподавателя английского языка, купили билет на пароход, идущий в Шанхай, посоветовав искать приюта на «Адмирале Завойко». Таково было решение подпольного ревкома.

Павловский приезду Глинкова искренне обрадовался. Вот и кончилось его партийное одиночество. Теперь на корабле кроме него будет член партии, прошедший большую школу политической и подпольной работы. Глинкова он знал, несколько раз встречался с ним на совещаниях у комиссара Сибирской флотилии и теперь решил попросить у него помощи.

— Мы все очень рады вашему появлению на судне, — сказал он, протягивая Глинкову руку, — а мне необходимо поговорить с вами по целому ряду вопросов.

— Пожалуйста, товарищ Павловский, я готов, — просто ответил Глинков, поднимаясь

В каюте комиссара они пробыли до ужина. Павловский рассказал Глинкову о том, что в течение года произошло на посыльном судне.

— Основной ваш промах заключается в том, что вы до сих пор в одиночестве, — сказал Глинков. — Ещё год назад следовало создать на судне группу сочувствующих и, опираясь на неё, развернуть партийную работу среди экипажа. Но и сейчас время ещё не упущено.

— Я прошу вас, Павел Фадеевич, начать эту работу.

— Хорошо. Пусть это будет моим первым партийным поручением на судне, — согласился Глинков.

84

О прибытии Глинкова Нифонтов сейчас же написал командиру письмо-рапорт в госпиталь. Радовался подкреплению экипажа надежным офицером и просил зачислить его на должность судового врача вместо арестованного Полговского, которому «не предъявлено до сих, пор никакого конкретного обвинения, хотя он сидит уже десять дней».

Письмо это в запечатанном конверте он отдал Павловскому, подумав: «Как кстати приехал Глинков. Настоящий революционер, балтиец. Не чета нашему комиссару. Вот, заслуженный большевик, а прежде всего явился ко мне, к старшему офицеру».

Когда комиссар уехал, Нифонтов сказал штурману:

— Как-то странно, командир уже девять дней в госпитале и до сих пор мне ничего не пишет. Это так на него не похоже. Можно подумать, что он вывихнул не ногу, а руку. Нет, тут что-то не так.

Наконец после обеда с берега подошла шампунька с комиссаром и командиром. Приняв рапорт, Клюсс легко взбежал по трапу на верхнюю палубу. Едва поспевавший за ним Нифонтов осведомился:

— Как ваша нога, Александр Иванович?

Вопрос звучал смешно после прыткости, продемонстрированной командиром на двух трапах. Окружившие его офицеры улыбались. Клюсс подмигнул:

— Прежде всего, товарищи офицеры, прошу меня извинить. Обстановка вынудила меня почти десять дней вас дурачить. Я совершенно здоров, и никакого вывиха не было. Просто я должен был совершенно секретно съездить в Пекин.

Все весело переглянулись, только Нифонтов обиженно надул губы и отвернулся. Спускаясь вниз в свою каюту, он подумал: «Кто же на самом деле командовал кораблем? Комиссар? Штурман? Может быть, комиссар и штурман вдвоем? Кто угодно, только не я. Сидел здесь безвыездно только для представительства… Да, незавидное у меня положение!»

За ужином в кают-компании командир сказал офицерам:

— Всех вопросов, касающихся нашего корабля, пока решить не удалось. Но сделано главное: китайские власти признали, что «Адмирал Завойко» — военное посыльное судно, находящееся в распоряжении миссии. Мы получили постоянный, утвержденный Агаревым кредит в здешней конторе Центросоюза. Это избавит нас от финансовых затруднений.

— А как там смотрят на Хрептовича, Александр Иванович? — спросил Григорьев.

— Китайцы боятся сунуться в Международный сеттльмент, а белоэмигранты свили своё гнездо именно там. Но я получил указание: на китайской территории с белоэмигрантами не церемониться, на палубе нашего корабля действовать оружием, брать пленных и передавать их китайским властям, которые обещают их судить как бандитов.

— А как с арестованными? — спросил Нифонтов.

— Арестованных придется держать на корабле. Отправить их в Читу нельзя.

Заключая беседу, Клюсс сказал:

— Так вот, товарищи. Наше положение несколько упрочилось, но уйти отсюда мы не можем. Да и некуда. А стоянка в Шанхае требует выдержки, постоянной бдительности и боевой готовности.

После ужина в каюту командира пришел Нифонтов:

— Прежде чем съехать на берег, Александр Иванович, я хотел поговорить с вами о Полговском. По-моему, мы незаконно держим его под арестом.

Клюсс вопросительно улыбнулся:

— Как это незаконно? Устав предоставляет мне это право. А по-вашему, оснований для ареста нет?

Нифонтов сделал серьезное лицо.

— Ведь он практически ничего не сделал, Александр Иванович. Только разговоры, да, пожалуй, ещё хранение оружия на борту.

Клюсс тоже стал серьезным.

— Не сделал потому, что не успел сделать, а не потому, что не хотел или не мог. Как же его после этого не держать под арестом? Что же тогда, по-вашему, с ним следует сделать?

— Я бы на вашем месте списал его с корабля, как вы списали Стадницкого и Заварина.

— Они не пожелали служить Дальневосточной республике. Это ещё не преступление. А Полговской служил, стоял на вахте! И тайно содействовал нашим врагам. Пусть соотечественникам, но врагам. Неужели вы этого не понимаете?

Нифонтов покраснел:

— Понимаю, Александр Иванович. Но так ли уж важно его судить?

— Очень важно, Николай Петрович. Да и экипаж требует суда над Полговским и сурового наказания. Разве вы этого не чувствуете?

Нифонтов вспомнил своё обещание построившейся ночью команде и почувствовал, что командир прав. Помолчав, он спросил:

— Значит, вы решили привезти его для суда во Владивосток?

— Бесповоротно, Николай Петрович.

— Ведь это ему смертный приговор.

— По-человечески мне его жаль. Но не забывайте, что мы с вами не только человеки, но и офицеры Дальневосточной республики.

— Разрешите ехать на берег, Александр Иванович? Я обязан проводить в жизнь ваше решение, хотя с ним и не согласен.

— Пожалуйста, Николай Петрович. И можете отдыхать до вторника.

После ухода старшего офицера Клюсс долго сидел в глубокой задумчивости.

85

Ознаменовавший начало лета свирепый тайфун обрушился на юго-восточное побережье Японии, а в Приморье приглушил летний муссон. Владивосток радовался хорошей погоде. Туман и морось исчезли. Жаркие лучи стоявшего высоко солнца быстро высушили брусчатку мостовой, Весело позванивали трамваи, тарахтели пролетки, временами фыркал редкий автомобиль. В расправившем листву сквере копошились в песке нарядные дети под наблюдением нянек и скучавших на скамейках агентов уголовной полиции. Похищения детей буржуазии с требованиями выкупа за их возвращение стали источником заработка для многочисленных бандитских шаек, а отчасти и для тайной полиции: за охрану родители платили агентам особо.

Рядом со сквером высилось монументальное здание штаба Сибирской флотилии. За его толстыми стенами капитан 1 ранга Подъяпольский был подавлен и озабочен.

— Хоть сейчас вешаться, такое у меня настроение, — сказал он утром, собираясь на службу, своей квартирной хозяйке.

— Из любого положения есть выход, Алексей Александрович, — отвечала она, поправляя ему галстук, — вы всё можете. Я не хочу вам льстить, но, по-моему, вы единственная светлая голова в вашем большом бестолковом доме.

Сейчас, в кабинете, он собирался вспомнить и привести в систему всё происшедшее вчера и третьего дня. Началось с того, что его посетил крупный японский дипломат. Сообщил совершенно доверительно, что через месяц начнется эвакуация японских войск из Приморья. Это решено в Токио, сообщено в Вашингтон, и уже рассылаются секретные приказы начальникам гарнизонов. На Сахалине японские войска остаются. Десанта на Камчатку не будет.

— Мы вам помогли, — сказал Мацудайра, — теперь вы должны помочь нам.

— Как же вы мыслите эту помощь?

— Вы должны утвердиться на Камчатке. Выбить оттуда большевиков раньше, чем они выбьют вас из Приморья…

Подъяпольский понял. Вот как, значит, обернулись дела у заморской акулы. Что же, это, пожалуй, реально. У большевиков сильная армия, но флота пока нет. А пешком на Камчатку путь длинный. «Но и у нас с флотом не ахти как богато», — подумал он, собираясь продолжить разговор и выпросить пару кораблей, но Мацудайра извинился и стал прощаться.

На другой день было совещание у «воеводы» Дидерихса. Обсуждался следующий стратегический план: опираясь на Спасский укрепленный район, закрепиться к зиме в Приморье. При посредстве флота полностью овладеть Камчаткой и Охотским побережьем. С наступлением холодов перейти в общее наступление на Хабаровск, а из Аяна и Охотска — на Якутск. Воевода утвердил этот бредовый план.

Чем всё это кончится и что нужно делать ему, начальнику штаба флотилии, Подъяпольский теперь знал. Если своевременно не собрать в бухте Золотой Рог все транспортные суда, «земской рати» и её «ушкуйникам», как в насмешку стали называть белых моряков, придется плохо.

Он позвонил. Явился мичман Клитин, заменивший умершего весной от чахотки Юрочку Хомякова. На лице едва заметная наглая улыбка. На вопросительный взгляд Подъяпольского мичман доложил:

— Терентьев ожидает в приемной, господин каперанг. Прикажете просить?

Подъяпольского покоробило от такого сокращения его звания, но, решив, что Клитин неисправим, он молча кивнул.

Терентьев, управляющий конторой Добровольного флота, держался подобострастно. Он оказался хорошо информированным о задержавшихся в Китае судах. Их четыре: в Чифу «Ставрополь», в Шанхае «Эривань» и «Астрахань», в Гонконге — «Индигирка». На всех судах часть команд против возвращения во Владивосток. Шанхайскому агенту он уже дал указание поставить «Эривань» и «Астрахань» под погрузку и отправить в рейс. Хуже обстоит дело со «Ставрополем», там подавляющее большинство против возвращения сюда. Машину разобрали, мерзавцы, и части припрятали! Так что пароход можно вывести в море только на буксире. Но капитан порта в Чифу на нашей стороне.

— Хорошо, — спокойно закончил Подъяпольский, — благодарю вас за сообщение. Придется послать корабль в Чифу, он выведет «Ставрополь», а затем будет ждать у устья Янцзы выхода «Эривани» и «Астрахани». Дайте через агентов необходимые указания капитанам, но торопитесь: времени терять нельзя.

Поклонившись, Терентьев вышел.

Узнав, что «Магнит» ночью пришел с Камчатки и стоит на рейде, Подъяпольский приказал вызвать сигналом командира.

Адольф Карлович фон Дрейер вошел без доклада. Он был в черной тужурке, кремовых фланелевых брюках с манжетами и белых замшевых полуботинках. Чисто выбрит, на левой руке золотое кольцо с большим граненым сапфиром, крахмальный старомодный воротничок, жесткие манжеты с золотыми запонками. Весь облик флотского «остзейского барона» без слов убеждал, что лейтенант службой доволен, что готов со своим тщательно подобранным экипажем выполнить любое задание. С поклоном вручив начальнику штаба чисто переписанный рапорт о походе и поняв жест рукой как приглашение сесть, он устроился в кресле, вынул портсигар с золотой короной и спросил:

— Разрешите курить, Алексей Александрович?

Занятый чтением рапорта, Подъяпольский кивнул. Воцарилось молчание. Наконец, положив рапорт на стол, Подъяпольский взглянул на Дрейера. «Отличный офицер, — подумал он, — умен, хладнокровен, расчетлив, смел и упрям. Трудно найти более подходящего командира для предстоящей операции».

— Разрешите, я без вступления, Адольф Карлович. Дела наши плохи не только на Камчатке. Японцы эвакуируются. Похоже, что скоро для нас каждый пароход Добровольного флота будет значить очень много. Понимаете?

— Что же тут непонятного, Алексей Александрович? Чем же может быть полезен старый «Магнит» и его молодой командир?

Подъяпольский усмехнулся: Дрейер вовсе не молод. По возрасту должен бы быть капитаном 2 ранга, а всё ещё лейтенант. Но что сейчас значат чины, когда земля горит под ногами!

— Вы должны добыть пароходы, Адольф Карлович.

— Вот это непонятно.

— Сейчас разъясню. В китайских портах застряли пять пароходов. Вы должны вывести во Владивосток три из них: «Ставрополь», «Эривань» и «Астрахань».

— Так на них что? Капитанов и команд нет? При чем тут военный корабль?

— Команды под влиянием большевистской агитации перестали подчиняться капитанам. Вот вы и должны…

— Но они в иностранных портах, Алексей Александрович. Портовые власти обязаны привести команды в повиновение капитанам.

— Обязаны, вы говорите? При покойном государе императоре были обязаны, а теперь нас не признают за государство. Инсургентами стали считать. Надо действовать силой и хитростью…

Дрейер задумался. Не по сердцу ему такая затея. Нарушить международное право… Но побывать в заграничных портах очень заманчиво. И жалованье удваивается, и подышать вольным воздухом, и развлечься можно после Камчатки…

— Попробую, если вы объясните как.

— Начнете со «Ставрополя». Пароход стоит на якорях во внутренней гавани в Чифу. Машина разобрана. Подходите на рассвете, становитесь борт о борт, захватываете смутьянов, изолируете их. Расклепываете якорь-цепи и выходите к ближайшим островам. Англичанин — капитан порта — предупрежден. Китайцам скажет, что по его распоряжению пароход выводят на внешний рейд. Там погружайте на пароход уголь, приводите в повиновение команду, а машину в порядок. Разводите пары, и пусть себе идет сюда с военным комендантом и десятком наших матросов. Ясно?

— Это, может, удастся. А потом?

— Потом идите к Седельным островам и ждите там выхода из Шанхая «Эривани» и «Астрахани». Сигналом приказываете им следовать во Владивосток и конвоируете.

— А если с ними в море выйдет «Адмирал Завойко»?

— Не думаю. Но ведь ваш «Магнит» и быстроходнее, и лучше вооружен?.. В общем, действуйте по обстановке, сейчас трудно всё предвидеть. Помните только, что нам очень нужны пароходы.

86

В рубке «Магнита» при свете щелевой настольной лампочки командир и штурман склонились над картой. Вот Чифу, вот место стоянки «Ставрополя». В руках у штурмана Волчанецкого циркуль. Он только что нанес на карту маленький кружок. Это последнее определение места по маякам Кунтунг и Тоуэр.

— «Не опоздаем, Петр Петрович? — спросил командир. — Мы должны войти в гавань на рассвете.

Волчанецкий зашагал по карте циркулем:

— Нет, Адольф Карлович. Наоборот, нужно ещё сбавить ход.

Дрейер по переговорной трубе отдал приказание в машину.

Темная июльская ночь дышала испариной и запахами близкого берега. Тихо плескалась волна, отбрасываемая крадущейся канонерской лодкой. Ярко сверкали звезды, и среди них великолепный Сириус, но на востоке небо уже розовело. С темной западной стороны, закрыв горизонт прямоугольными циновочными парусами, проскользнула, как привидение, большая джонка, подмигнула с высокой кормы единственным фонарем и обдала мостик запахами прелой рыбы и бобового масла.

— Ван нали цюй?[42] — закричали с неё, и она растаяла во мгле.

Комендоры снимали чехлы с орудий и пулеметов. «Совсем как пираты идем в порт», — подумал Волчанецкий, вглядываясь в неясные контуры обозначившейся впереди гряды островов. Стоявший рядом командир словно угадал его мысли:

— Вот так же, Петр Петрович, восемь лет назад мой коллега фон Мюллер на своем «Эмдене» на рассвете входил в Пенанг. И одержал победу.[43] Внезапность, понимаете, это всё.

— Перед Мюллером, Адольф Карлович, был равноценный противник. А у нас что? Старенький пароход с упрямой командой. Незачем и чехлы с орудий снимать.

Дрейер промолчал. На мостик поднялся старший офицер Ипподимопопуло. Командир повернулся к нему:

— Через пятнадцать минут выстраивайте абордажную партию и ещё раз хорошенько проинструктируйте офицеров и матросов.

…На «Ставрополе» все спали крепким предутренним сном. На палубной вахте стоял кочегар Погорелов. Рассветало. Он только что разбудил кока готовить команде завтрак. Стоявшие кучей у берега джонки поднимали паруса и, пользуясь утренним бризом, вереницами выходили в море. Навстречу им шло какое-то выкрашенное в серый цвет паровое судно. Погорелов позвал хлопотливого кока:

— Выдь-ка сюда, Корчагин! Пароход входит в гавань. Чудной какой-то. Грузовых стрел не видно, а мачты с реями.

Вытерев руки, кок вышел на палубу.

— Никак за нами из Владивостока! Буди скорей Августа Оттовича, а я побегу по кубрикам!

Когда ревизор Шмидт, быстро одевшись, вышел на палубу, «Магнит» уже огибал мол, направляясь прямо в стоящему на якорях «Ставрополю». На гафеле белел андреевский флаг.

На палубе «Ставрополя» было уже много народу, все с тревогой смотрели на приближавшийся военный корабль.

— Живей спускайте шлюпку с левого борта! — закричал Шмидт боцману. — Выбросок и швартовых не принимать!

На палубе «Ставрополя» началась беготня. «Магнит» подошел вплотную. У планширя — вооруженные матросы, впереди офицеры с наганами. Мрачные, угрожающие лица. Рядом со старшим офицером, державшим в руке блестящий рупор, стоял командир в накрахмаленном кителе. Заметив на «Ставрополе» помощника капитана, он принял от Ипподимопопуло рупор и сердито крикнул Шмидту:

— Принимайте швартовы! Не бойтесь, вам ничего не будет!

Через голову Шмидта пролетела выброска. От неё бросились в сторону, как от ядовитой змеи. Машина «Магнита» работала задним ходом, и корма его быстро приближалась к «Ставрополю».

«Сейчас начнут прыгать», — подумал Шмидт и бросился в уже спущенную шлюпку.

— Скорее за помощью! — крикнул он сидевшим в ней.

Четыре гребца налегли на весла, и тяжелая спасательная шлюпка с несвойственной ей резвостью пошла к берегу. Оглянувшись, Шмидт увидел, как волна вооруженных винтовками матросов перекатилась через планширь и затопила палубу «Ставрополя». Раздались крики. Кто-то уже барахтался в воде у борта парохода. Гребцы засушили весла.

— Чего вы? На воду! — крикнул Шмидт. — Без нас доплывут! Полицию нужно скорее!

Когда шлюпка с разбега уткнулась в пирс, Шмидт, ежась от утреннего холода, шагая по банкам, выскочил на берег и побежал на пост портовой полиции. Дежурный полицейский офицер с интересом смотрел на происходящее, на двух человек, саженками плывших к берегу.

Наконец, сделав последнее усилие, из воды вылезли машинист Сидоренко и кочегар Литвиненко. В одних трусах, отжимая тельняшки, они подошли к Шмидту.

— Что же это такое, Август Оттович? Ихние матросы избили прикладами Князева за то, что не взял выброски и сбросил швартовый. Команду согнали в кучу. Механика не выпускают из каюты, часового поставили. А капитан наш с ними. По кубрикам полезли, по рундукам шарят. Обыск, говорят, а что искать? Грабеж это. Я хоть голышком останусь, но обратно на судно ни за что не пойду, — заявил Литвиненко.

— Неужели не найдем на них управы, Август Оттович? — добавил Сидоренко.

— Сейчас пойдем к китайскому комиссару и заявим протест, — отвечал Шмидт.

Прервав ревом мотора их разговор, к пирсу подлетел катер с «Магнита». На корме его большой андреевский флаг. На берег вышли капитан «Ставрополя» Гринберг и Ипподимопопуло в белом кителе с золотыми погонами. Их сейчас же окружила портовая полиция.

— Бусин! Бусин! Гуйлай![44] — кричали им, жестами требуя возвращения на катер. Подошел начальник полиции и разрешил Гринбергу вместе со Шмидтом идти к комиссару. А вызванный на пирс харбор мастер[45] вместе с Ипподимопопуло на катере отвалил на «Магнит».

Дрейер вышел к трапу встречать. На палубе «Магнита» была построена в шеренгу команда «Ставрополя». Кругом стояли матросы с примкнутыми штыками. Мичман Буланин, долговязый юноша с непропорционально маленькой головой, накрытой такой же миниатюрной офицерской фуражкой, делал перекличку ставропольцев. Стоявший с ним рядом старший помощник парохода что-то шептал мичману после каждой фамилии.

Поднявшись на палубу, харбор мастер сказал по-английски Дрейеру:

— Я здешний капитан порта. Вам следует, командир, немедленно отправиться к китайскому комиссару. Без его разрешения русский пароход не может покинуть порт.

Дрейер с досадой махнул рукой и ответил тоже по-английски:

— Отлично, сэр. Я буду готов через минуту. — Затем, повернувшись к старшему офицеру, приказал: — Постарайтесь расклепать якорь-цепи, чтобы немедленно после моего возвращения можно было увести пароход на буксире. Прохлопали вы эту шлюпку, Михаил Ипполитович. Так долго возились с катером! Задержали бы её, не было бы этих переговоров.

Ипподимопопуло сконфуженно молчал, а Дрейер подумал: «Я тоже виноват. Нужно было катер заранее спустить, до входа в порт».

По приглашению молодого и суетливого секретаря Дрейер, харбор мастер, Гринберг и его ревизор Шмидт вошли в светлый просторный кабинет. На стенах большие портреты Юань Ши-Кая и Сун Ят-сена.

Комиссар принял вошедших стоя. Ответив кивком головы на их поклоны, он обратился к Дрейеру:

— Для чего, командир, вы явились в Чифу с оружием, без приглашения и разрешения?

Дрейер рассматривал китайского комиссара. Чисто выбрит, волосы коротко подстрижены, одет в элегантный летний костюм. Смуглое решительное лицо, отлично говорит по-английски. И вопрос задал без всяких китайских церемоний. Что ему ответить?..

А комиссар продолжал:

— Мне говорят, что вы подошли к русскому пароходу, арестовали его экипаж и вместе с его капитаном намерены увести пароход во Владивосток. Правда это?

Дрейер молчал. Сказать «да» — значит признать, что им грубо нарушены портовые правила; обидится да ещё рассердится этот странный китайский вельможа. И не позволит увести «Ставрополь».

На помощь пришел харбор мастер:

— На пароходе бунт, сэр. Русский командир его усмиряет, заставляет экипаж повиноваться законному капитану. По-моему, не нужно вмешиваться, сэр. Это их русское дело. Пусть уводят из гавани надоевший нам пароход.

Комиссар побледнел от гнева, его черные глаза сверкнули. Вот он, англичанин, на китайской «службе».

— Вы должны знать, мистер Келли, что такое суверенитет страны, которая вам платит. Об этом мы ещё с вами поговорим, а сейчас пусть отвечает русский командир.

Дрейер наконец нашел приемлемую форму ответа:

— Меня послали, сэр, восстановить на пароходе порядок и помочь капитану выйти в море.

— Кто именно послал?

— Адмирал Старк, командующий русским флотом.

— Он во Владивостоке?

— Да, сэр.

— Там кроме вашего адмирала есть японские генералы. Очевидно, это они научили вас действовать по-японски.

— Я не понимаю вас, сэр.

— Восемнадцать лет назад там, где стоит пароход, стоял русский миноносец. Командир его попросил у нас убежища, и мы его приняли. Но через несколько дней, ночью, явились японские корабли и, угрожая оружием, увели миноносец на буксире. Экипаж его спасался от плена вплавь. Пресса, кроме английской, — обратите внимание, мистер Келли, — тогда возмущалась поведением японцев, не считавших Китай суверенным государством…[46] Так вот, я хотел бы знать, что думает русский командир о своем сегодняшнем поступке?

Дрейер смутился: эта историческая аналогия ставила его в затруднительное положение. Действительно, он действовал по-японски! Покраснев и поклонившись, он отвечал неуверенным тоном:

— Я прошу извинения, сэр, но…

Его перебил улыбающийся комиссар:

— Отлично, командир. Это первый шаг…

Но дверь неожиданно распахнулась, и, растолкав стоявших в кабинете, вбежал запыхавшийся начальник полиции. Сначала вполголоса, а затем всё громче, возбуждаясь и жестикулируя, он что-то докладывал. Комиссар слушал с каменным лицом, затем остановил полицейского, подняв руку:

— Вам придется ещё раз извиниться, командир. Ваши подчиненные не пускают на пароход нашу охрану, угрожают оружием. Даже пушки на полицейский катер навели.

«Перестарался, проклятый грек! — подумал Дрейер про своего старшего офицера. — Теперь все пропало! Китайские власти меня отсюда не выпустят!»

Комиссар как будто читал его мысли.

— Я бы мог задержать вас, командир, арестовать и разоружить ваш корабль. У нас для этого достаточно солдат и пушек. Но, я думаю, будет лучше, если вы поспешите на вашу канонерскую лодку. Освободите всех арестованных моряков парохода, оставите пароход под охраной нашей полиции и как можно скорее покинете Чифу. Если вы мне дадите слово чести, что это будет исполнено, я не буду вас задерживать.

Дрейер вытер пот. Он ожидал худшего.

— Честное слово офицера русского флота, сэр.

Комиссар чуть заметно улыбнулся, кивнул и сделал знак рукой. Секретарь широко распахнул дверь, все поспешили к выходу. Побледневший Дрейер сейчас же вскочил в колясочку рикши и помчался в порт. За ним с начальником полиции поехали капитан Гринберг и капитан порта.

Шмидт и ожидавшие на крыльце моряки пошли в порт пешком. Палило успевшее подняться июльское солнце. Навстречу по пыльной улице утопавшего в зелени города резво бежали рикши.

Шмидт спросил своих спутников:

— Кто это вам одолжил одежду? Комиссарская прислуга?

— Они, Август Оттович. И чаем нас напоили. Говорят, гуйжень[47] так велел… Что же теперь будет, Август Оттович? Командир ихний вышел, ни на кого не смотрит — и скок на рикшу.

— А что будет? Всех освободят, всё вернут и уйдут. А мы будем ждать освобождения Владивостока. Теперь уже недолго.

Встречая командира перед фронтом выстроенной на палубе «Магнита» команды, Ипподимопопуло отрапортовал:

— Господин лейтенант! На вверенном вам корабле за время вашего отсутствия происшествий не было. Канаты парохода расклепаны.

«Какой кретин! — подумал Дрейер. — Неужели не понимает, что произошло? Или делает вид, что не понимает? А ведь он прав, — заключил командир, несколько успокоившись, — я тоже должен делать вид, что все ол райт».

— Скомандуйте «Вольно» и распустите команду. Арестованных освободите, пусть убираются на своё судно. Скажите в машину, сейчас отходим.

Через полчаса «Магнит» отошел от «Ставрополя», которым завладела китайская полиция. Дрейер стоял на мостике мрачный, как грозовая туча.

— Куда теперь, Адольф Карлович? — осторожно спросил штурман с растерянным видом.

— В Дальний, — буркнул Дрейер и отвернулся.

Волчанецкий шмыгнул в штурманскую рубку. «Хоть в Дальнем на берегу побываем, — думал он. — А жаль Чифу, такой славный городок! И, говорят, всё здесь дёшево».

Петр Петрович обожал заграничные покупки. Приобретал он, главным образом, предметы женского туалета, хотя был убежденным и уже немолодым холостяком.

87

Ежедневно, после спуска флага, Полговского выводили на получасовую прогулку по шканцам, где в течение этого времени никто, кроме вахтенного и бдительного стража Попова, не появлялся. В одиночестве и молчании Полговской медленно прогуливался: пятнадцать шагов в корму, поворот, пятнадцать шагов в нос… Смотрел на проходившие джонки, на дым людного Наньдао, на зеленевшую, изрезанную канавками равнину правого берега. Всё здесь было китайское, подчеркнутое черневшими на фоне вечернего неба семью ярусами выгнутых крыш старинной пагоды. Прогулка продолжалась до резкого сигнала на горне: «В колонну соберись бегом! Трезвону зададим штыком! Скорей! Скорей! Скорей!» Таковы были старинные слова сигнала, по которому на корабле задраивали назначенные расписанием двери и люки. Полговского отводили в каюту, щелкал замок.

Уже около двух месяцев он сидел под арестом. На условия заключения жаловаться не мог: пищу получал наравне со всеми, ежедневно имел прогулку, еженедельно меняли белье и водили в баню. Газеты, журналы и книги из судовой библиотеки он выбирал сам. Писать во Владивосток разрешали, получал и письма от жены. Но переписка была под строгой цензурой.

В таких условиях особенно остро чувствовался разрыв с личным составом корабля, который относился к нему враждебно, кроме, пожалуй, старшего офицера.

Но раз, в теплый вечер, стена отчуждения между ним и экипажем непостижимым образом дала трещину. Услышанные им матросские песни захватили всё его существо. Он снова переживал молодость, когда вот так же на баке или на пирушке во Владивостоке пел приятным баритоном. На «Адмирале Завойко» любил лирические, хватающие за душу песни. Полговскому передавалось настроение певцов, он в эти недолгие минуты жил вместе с ними и своего отчуждения не чувствовал.

Но однажды зазвучали военные революционные песни. Их разучивали по предложению командира.

Мелодия и слова этих оглушающих, громких песен через запертую дверь рвались в каюту Полговского, заставляли настораживаться.

Раз поздно вечером, растревоженный песнями, он к тому же услышал разговор, от которого побежали по спине мурашки. За тонкой перегородкой каюты говорил страж Попов:

— Товарищ штурман, штрели дохтура. Ну што тебе штоит? Вшё равно ему конец.

— Да ты чего? С ума спятил? Не понимаешь, что говоришь? Только попробуй, тебя самого за это расстреляют.

— Меня раштреляют. А тебя нет. Щтрели, ошинь прошу. Ижмушился его шторожить. Комишар говорит, головой отвешаю. Днем и ношью не шплю…

Дальше Попов стал говорить шепотом, я Полговской ничего разобрать не мог. В голове пронеслось: его застрелят в каюте, если белые ворвутся на корабль. Они тогда освободят лишь его труп. Безумие ждать этого! Надо как можно скорее отсюда вырваться, это вопрос жизни и смерти. Ведь должны же ему помочь те, из-за которых он пострадал! И Хрептович, и баронесса, и генералы. Неужели все они не в состоянии нажать на Клюсса через консульский корпус? Могут! Надо их сейчас же известить, в каком он положении.

Полговской с лихорадочной поспешностью стал сочинять письмо. Вот оно готово, уже в запечатанном конверте, написан адрес. Но кто его сдаст на почту? Так, чтобы комиссар, чтобы никто не узнал? Кто?..

Вот только разве Митя… Он ежедневно приносит чай, обед, ужин. Убирает посуду, выметает сор, меняет белье. Но разговаривать с ним нельзя: у двери всегда стоит этот страшный усач. Кроме того, Митю нужно чем-то заинтересовать. Вот чем: у Полговского не отобрали золотые часы и обручальное кольцо. Часы он решил пока что поберечь, а кольцо предложить Мите. Но без слов, только незаметным жестом…

88

Полговскому повезло: по докладу штурмана старший офицер назначил вместо Попова нового вооруженного дневального — Кичина, тоже алеута. Новый страж не был столь бдительным и не стоял в дверях, пока в каюте хозяйничал Митя.

Через пять дней спрятанное в салфетке письмо вместе с обручальным кольцом покинуло каюту Полговского, а ещё через два дня Хрептович поторопился доставить его баронессе.

Несмотря на обеденный час, Таубе только что встала. Развалившись на диване в шелковом кимоно и туфлях на босу ногу, она прочла его вслух, презрительно скривив рот:

— «Господа! Я арестован. Угрожают трибуналом во Владивостоке или Чите, хотят туда отправить… Обвиняют в государственной измене. Умоляю вас принять меры к моему скорейшему освобождению законным путем. В случае попытки освободить силой меня застрелят».

Брезгливо улыбнувшись, баронесса разорвала письмо на мелкие клочки. Почтительно сидевший на краешке стула Хрептович вскочил:

— Что вы сделали, баронесса! Ведь это документ!

— Попался ваш незадачливый эскулап и паникует. До трибунала ещё очень далеко. Когда японцы уйдут, Владивосток, подобно Шанхаю, станет международным городом и никаких трибуналов там не будет. В Читу в арестантском вагоне его никто не повезет. А он струсил, конечно, всё рассказал и всех выдал… Если бы я могла — сама бы его застрелила.

На бледных, ещё не накрашенных губах баронессы появилась жесткая складка, безобразившая её красивое лицо. Хрептович возразил:

— Почему вы так думаете, баронесса? Ничего еще не известно. Выдавать не в его интересах.

Баронесса испытующе взглянула на собеседника:

— Я не наивная девчонка, капитан второго ранга, и давно научилась узнавать людей. Содержание и тон «человеческого документа» меня не удивили. Такой он и есть, ваш Полговской. Так вот, слушайте. Я знаю, чего вы от меня хотите. Денег для освобождения вашего эскулапа я не дам. На свободе он мне не нужен. А арестованный приносит некоторую пользу.

— Простите, я не понимаю, какая же тут польза?

Таубе снисходительно улыбнулась:

— Поймите, у Клюсса на корабле уже трое арестованных, один из них даже государственный преступник. Это в известной степени связывает ему руки, и на этом можно играть.

Хрептович удивленно пожал плечами:

— Позвольте, баронесса. Как можно только и я игры бессердечно оставлять в беде своего человека, который старался для общего дела, и не его вина…

— Бросьте сентиментальности, капитан второго ранга. Вот когда несколько дней назад Клюсс выходил в море для пробы машины, я думала, что он вернется без арестованных. Но, на ваше и их счастье, он тоже сентиментален. Я бы поступила иначе.

— Раньше вы такой не были. На «Патрокле» вступились за комиссара.

Таубе вздохнула и улыбнулась. Ей вспомнился тихий солнечный день, зеленеющие вершины. Аскольда, маяк на крутой скале, ласковый прибой на чистом песчаном пляже. Испуганное лицо выведенного на палубу комиссара, совсем мальчишки, которого она накануне обманула. Опьяненная легкой победой, она тогда не позволила завладевшей кораблем банде убить этого мальчишку. Комиссара «за недостаточную бдительность» отстегали линьками и свезли на берег, где его ожидала половина команды, не пожелавшая идти с белыми в Японию. Отогнав воспоминания, она ответила:

— Вы правы, раньше не была. А теперь такая. Жизнь заставляет. Великодушие к лицу, только победителям.

— Но, баронесса, всё-таки войдите в его положение. Ведь это мы вовлекли его в неприятную историю.

— За это он получал деньги и не сумел их оправдать. Ничего, кроме убытка, он нам не принес.

— Я лично попробую его освободить, баронесса. У меня есть знакомства в полиции. Но нужно немного денег.

— Попробуйте, храбрый капитан второго ранга. Но я в этом участвовать не намерена. И очень прошу вас не делать глупостей. Предупреждаю, выручать не буду.

— Что вы, баронесса! Я буду действовать через полицию.

— Плевать хотел Клюсс на вашу полицию. Он стоит в китайских водах и полицию Международного сеттльмента просто не пустит на борт… Так и быть, немного денег я дам. Ровно столько, чтобы вы и ваша полиция могли выпить для храбрости.

Она подошла к секретеру, достала книжку, выписала чек и, подавая его Хрептовичу, очаровательно улыбнулась:

— А теперь до свидания, Виталий Федорович. Мне нужно принять ванну.

Хрептович почтительно поклонился и подумал: «Какая странная. Прощаясь, всегда оставляет самое лучшее впечатление. А вообще — опасная женщина».

Он спешил на Бродвей. Там уже ожидали Гедройц, Чистяков и Евдокимов. Они составили план…

89

Сержант Мак-Дональд, дежуривший по управлению шанхайской речной полиции, скучал у открытого окна. Был тихий летний вечер, кончались короткие сумерки. По Бэнду катился рокочущий человеческий поток. Шли с работы грузчики, металлисты, текстильщики, проносились на рикшах стивидоры и приказчики, били в гонг разносчики пищи, нараспев предлагая свой товар. По тротуарам у солидных каменных зданий, излучавших накопленное за день тепло, шаркали подошвы одетых в щегольские костюмы европейцев и метисов. Это армия клерков, секретарей, стенографисток и администраторов всех степеней, покинув офисы, стремилась сначала в кафе и рестораны, а затем домой — отдыхать после знойного, пыльного и изнурительного дня.

От нечего делать Мак-Дональд выискивал в толпе женские фигуры, которые в сумраке вечера казались пленительными и загадочными. Резкий телефонный звонок заставил его прервать эту невинную забаву и схватить трубку.

— Алло! Речная полиция? — услышал он.

— Да сэр. Дежурный по управлению.

— Мне нужно начальника.

— Его уже нет, сэр.

— У меня важное сообщение. Как ваше имя и звание?

— Вас слушает сержант Мак-Дональд, сэр.

— Вот в чем дело, сержант. На стоящей в порту русской яхте «Адмирал Завойко» взбунтовалась команда. Арестовала и заперла в каютах офицеров. На яхте много золота и драгоценных камней. Капитан яхты на берегу, и мы его не можем найти. Необходимо немедленное вмешательство полиции.

— От кого я получил это сообщение, сэр?

— Я ревизор русской яхты Григорьев.

— Было б очень хорошо, сэр, если бы вы сами сейчас явились в управление и сделали бы ваше сообщение письменно.

— У меня нет такой возможности, сержант. Мне необходимо немедленно вернуться на яхту, так как я отвечаю за ценности, которые могут расхитить. Приезжайте и вы туда поскорее.

Говоривший поспешно повесил трубку.

Мак-Дональд был хорошо обученным и опытным полицейским. Он знал, что всякое телефонное сообщение нужно немедленно проверить. Прежде всего он позвонил на станцию и справился у дежурной телефонистки, откуда только что говорили с речной полицией. Получив номер, он по полицейской телефонной книге определил, что говорили из холла «Палас-отеля». Позвонил туда и, прервав чей-то разговор магическим словом «полиция», вызвал дежурного администратора. Но от него ему ничего не удалось узнать: по телефону в холле говорят в эти часы почти непрерывно…

Ничего не выяснив, Мак-Дональд решил ничего не предпринимать до подтверждения странного, похожего на провокацию сообщения.

Около полуночи в управление вернулся начальник, капитан Меллаус, сухощавый высокий офицер лет пятидесяти. Безукоризненная выправка человека, прослужившего двадцать лет в королевской морской пехоте, подстриженные седые усы, красное, обветренное лицо, начальнический взор ясных голубых глаз. Он был в тропическом военном шлеме, ослепительно белом кителе и таких же брюках. Этот типичный английский офицер делил белых на англичан и иностранцев, которых откровенно презирал. Китайцев считал людьми неполноценными, их трудолюбие и покорность — совершенно обязательными качествами, задачей полиции — держать их в повиновении.

Спокойно выслушав рапорт Мак-Дональда в не высказав никаких признаков удивления, начальник коротко приказал:

— Паровой катер! Вызовите этого русского волонтера Хрептовича!

После того как мотоцикл умчался за Хрептовичем, Меллаус прибавил:

— Вы тоже поедете, Мак-Дональд, и ещё один полисмен. Кто сегодня на реке в наряде? Донканен? Очень хорошо.

Через пятнадцать минут в управление вошел Хрептович. В руках у него была десятизарядная винтовка, на груди аккуратные карманчики кожаного патронташа, на широком поясе штык в ножнах и фляга. Ему очень шла форма английского tommy,[48] только возраст и округлое брюшко несколько портили впечатление.

— Хелло! Ну как ваши дела? Так поедем усмирять ваших соотечественников? Посмотрим, что это за бунт.

— Надо торопиться, сэр, — отвечал Хрептович, пожимая протянутую руку. — Там готовится самосуд над судовым врачом. Его заперли в каюте. Матросы вооружены, среди них есть опасные большевики. Вы бы взяли револьвер, сэр.

— Слишком много честя для ваших матросов. Перед начальником полиции никто не посмеет пикнуть. В Шанхае закон обязателен и для большевиков. Едем! Посмотрим, что там такое.

Сверкая огнями, полицейский катер шел вверх по реке. Под форштевнем катера ровно шипел бурун, в его чреве глухо стучала машина. В рубке китаец рулевой молча и сосредоточенно вертел штурвал. На палубе, впереди рубки, на тиковом диване сидели рядом Меллаус и Хрептович. Держа винтовку между колен, волонтер готовил начальника полиции к решительным действиям в затеянной им авантюре.

— Там у них давно заключен в каюте судовой врач, очень порядочный человек и способный медик. Боюсь, что большевики с ним расправятся. Его обязательно нужно освободить и увезти.

— Так это военный корабль или нет?

— Военный, сэр, но большевистский.

— Как же его пустили в Шанхай? Тут что-то не так. И при чем здесь врач? В чем его обвиняют?

— Так ведь там бунт. Нужно вмешательство полиции, сэр.

— Раз бунт, тогда другое дело, — ответил Меллаус и задумался.

Оба полисмена стояли у входа в рубку. Они переглянулись, Мак-Дональд пожал плечами. Откуда у этого волонтера такая информация? Уж не дурачит ли он полицию?

Катер дошел до границы вод Международного сеттльмента. Навстречу плыли по течению баржи, доверху нагруженные деревенскими продуктами. Дальше река круто поворачивала вправо.

— Так где же ваша русская яхта? Ах, у Кианг-Нанского арсенала? Так это в китайских водах!

Первой мыслью Меллауса было приказать повернуть обратно. Дальше вверх по реке действует китайская полиция. Но он колебался: поворот — удар по его авторитету. Приказав вернуться, он признает свое бессилие. А с китайскими властями он считаться не привык… Нет, надо побывать на этой странной яхте, где много золота и драгоценных камней.

90

Напечатанная в «Шанхайском новом времени» заметка о захвате японцами Командорских островов на «Адмирале Завойко» заинтересовала всех. День догорал. Команда уже поужинала, свободные от службы собрались на баке. В этом шумном клубе курящих и некурящих испокон веков было принято обсуждать все новости. Говорили о Командорах. Если японцы заняли острова, как же алеуты? Стреляли? Никто ничего толком не знал.

Ходулин вообще сомневался:

— Этого не может быть! Мало ли что пишут в эмигрантских газетах. Командоры открыты русскими мореплавателями, и японцам там делать нечего.

Однако такая аргументация мало кого убедила, и спор продолжался. Матросы-алеуты были в центре внимания.

— Ну как же ты теперь, Паньков? Что будешь делать? — с добродушной усмешкой на рябом лице спросил боцман.

Паньков лихо заломил фуражку:

— А мне што? Был бы шпирт да шало, а оштрова отобьем!

Взрыв веселого хохота был ему ответом. Иначе реагировал усатый гигант Попов. В его глазах блестели слезы:

— Штрельба будет, а дошку жалко. Кто его жнает, как она там?

Хохот замолк. Все сочувствовали Попову. Дочка была невестой удачливого охотника Сушкова, сопровождавшего на «Адмирале Завойко» командорскую пушнину в Петропавловск и успевшего всем понравиться.

Деловой и выдержанный Кичин подошел к вопросу совсем с другой стороны:

— Ешли оштрова штали японшкими, нужно требовать ш микадо дешать мильенов.

Опять грянул хохот: слушатели были в восторге от его наивной уверенности, что японцы заплатят. Подошел стоявший на вахте Глинков.

— Чего смеетесь? Если острова забрали, придется силой их отбивать, а это не шутки!

Подошедший комиссар успокоил:

— Все это слухи. Толком и белоэмигранты ничего не знают. Пока не будет подтверждения, нечего об этом и говорить. Наше правительство заявит протест. Вот тогда всё будет ясно.

— Стать к борту! — раздалась команда. Над притихшей рекой полились протяжные звуки русской зори. Им вторили трубы китайских горнистов со стоявших рядом крейсеров. Это был привычный ритуал спуска военного флага, но сегодня в этих рыдающих звуках была неприкрытая печаль. «Неужели Командоры для нас потеряны? — думал каждый, снимая фуражку по команде «Флаг спустить». — Японец сейчас силен».

Было уже темно, когда к кораблю с берега направилась шампунька. Штурман вернулся с берега с объемистым свертком в руках.

— Что это вы купили, Михаил Иванович? Кажется, книги?

— Ничего не покупал, Николай Петрович. Эти книги мне подарили.

— Все она?

— Все она.

— Наверно, захватывающий французский роман?

— Совсем не роман. Только что вышедшее в свет «Admiralty Manuel of Navigation».[49] —Штурман развернул сверток. — Вот, пожалуйста, посмотрите.

Нифонтов перелистал книги:

— Прекрасно издано. Какие четкие чертежи! Отличные фотографии, особенно облака… Теперь вы всех английских штурманов заткнете за пояс.

Штурман сделал вид, что не замечает иронии, и взял тон опытного педагога.

— Навигацию, Николай Петрович, по книге изучить нельзя. Хотя хорошая книга, конечно, большое подспорье. И не только английская или французская. Я предпочел бы русских авторов, Шейковского или Матусевича, например. Но в Шанхае их не купишь.

— Да и не только в Шанхае. В России сейчас вся бумага идет на политическую литературу.

— Не думаю, что вся, — улыбнулся штурман.

— Но почему на заглавных листах нет дарственной надписи?

— Она в моём сердце.

— Вот видите! А вы недавно объявили, что у вас нет сердца.

Все рассмеялись, штурман встал:

— Разрешите идти переодеться, Николай Петрович?

Нифонтов разрешил. Когда штурман снова появился в кают-компании, чтобы принять участие в чаепитии, старший офицер спросил:

— О Командорах ничего не слыхали, Михаил Иванович? Что их японцы заняли?

— Не слыхал. В сегодняшней «Шанхай Дэйли ньюс» ничего об этом нет. Наоборот, сообщается о заявлении японского дипломата в Вашингтоне, что Япония в этом году выведет свои войска с нашей территории. Оставит их лишь на Сахалине, до «урегулирования николаевского инцидента». О Командорах, наверно, утка. Уж кто-кто, а американцы бы об этом первые узнали…

— У Григорьева заболела жена, и я отпустил его на берег до завтра. Вам придется отстоять за него «собаку», а я хорошенько высплюсь.

— Побойтесь бога, Николай Петрович! — вмешался старший механик. — Ведь так можно и царствие небесное проспать. От обеда до ужина вы все время спали.

Нифонтов сложил губы трубочкой:

— Вы ошибаетесь, я не спал, а читал.

— И при этом храпели так, что в коридоре было слышно.

— Это у меня такая привычка, Петр Лукич: когда я читаю, обязательно храплю.

Штурман и механик засмеялись.

91

В полночь, сменив Глинкова, Беловеский вступил на вахту. На темном небе застыли свинцовые тучи. В просветах ярко сияли звезды. Дул слабый теплый ветерок. Вдали за Шанхаем полыхали зарницы. На мгновение небо освещалось дрожащими голубоватыми вспышками, резко обрисовывался зазубренный контур горизонта, черепичные крыши строений, мачты и трубы крейсеров, цилиндрические резервуары «Стандарт ойл» у поворота реки.

Гроза бушевала где-то далеко над просторами Янцзы, и грома слышно не было.

Коротая вахту, штурман прохаживался со шканцев на бак и обратно, разглядывал силуэты барж и сампанов, проносившихся по темному коридору никогда не засыпавшей реки.

Вот пробили склянки.

— Фу!.. Фу!.. Фу!.. — раздалось на стоявших рядом крейсерах, как только замер звон рынд. Это по порядку номеров перекликались китайские часовые и вахтенные, давая знать, что они не спят и бдительно несут службу. «Неплохой обычай», — подумал штурман, вспоминая, что в старину в русской армии часовые тоже перекликались по ночам возгласами «слушай!».

На палубу вышел Глинков. Штурман подошел:

— Чего не спите, Павел Фадеевич?

— Нервы. Тюрьма из головы не выходит. Переживут ли оставшиеся там товарищи этот кошмар?

— Чего это вы? Не узнаю балтийского подводника.

— Вы вот никогда в тюрьме не сидели.

— Представьте, сидел. Не в тюрьме, правда, а на гауптвахте, но в ожидании расстрела…

— Не знал. Вы об этом никогда не рассказывали.

— Разве всё расскажешь!.. Веронал принимали?

— Я, Михаил Иванович, в лекарства не верю. Они или безвредны, или медленно действующий яд. Помните, кажется, Лев Толстой пишет: «Несмотря на то, что его лечили самые дорогие доктора и пичкали самыми дорогими лекарствами, его здоровый организм взял верх и он выздоровел». За дословность цитаты не ручаюсь, но смысл как будто такой.

— Помню, доктор, как будто именно так… Только что же вы не верите в свою профессию? Лев Толстой другое дело, но вам это не к лицу.

— Товарищ вахтенный начальник! К нам паровой катер! — закричали с мостика.

Беловеский поспешил к борту.

— Как будто действительно к нам… Таможенный или полицейский… Павел Фадеевич, я их встречу, а вы дайте авральный звонок и распорядитесь, чтобы на палубу выходили без шума. Вахтенный! Доложите старшему офицеру: подходит катер.

И штурман спустился по трапу на кормовой срез.

Опрятный катер с освещенной надписью: «Police», обогнув корабль, развернулся против течения и, сбавив ход, подошел к правому трапу. Раздался звонок, и его машина заработала задним ходом. Не ожидая остановки, на площадку трапа выпрыгнул высокий человек в белом форменном костюме. Трое других, один из них был с винтовкой, стояли на баке катера и тоже готовились прыгнуть на трап. Поданный с катера конец принят не был: по знаку штурмана вахтенный матрос выбросил его в воду. Коротким рывком Беловеский выхватил из кобуры кольт.

— Стойте! Ни шагу дальше! — скомандовал он по-английски.

Часовой у флага угрожающе щелкнул затвором и выставил штык.

— Как вы смеете! — закричал прибывший. — Я начальник муниципальной речной полиции! Именем закона приказываю вам убрать оружие! Видите, я безоружен. Мне нужен капитан.

— Очень хорошо, сэр, — спокойно отвечал штурман, держа в руке пистолет, — но вы выпрыгнули ночью на военный корабль, а я офицер на вахте. Законы у нас свои. Поэтому не откажите исполнить мое приказание: всем вашим помощникам оставаться на катере, а вас прошу в кают-компанию.

Начальник полиции медлил. Помолчав, штурман добавил:

— Если это вас не устраивает, сэр, мы вас посадим обратно на ваш катер и оттолкнем его от борта.

Английское хладнокровие помогло Меллаусу перенести дерзость этого улыбавшегося мальчишки, продолжавшего держать дулом вниз большой вороненый автоматический пистолет. Он ответил спокойно, но с металлом в голосе:

— Не смейте грубить, лейтенант. Я капитан Меллаус, начальник речной полиции, и с вами не намерен разговаривать. Позовите вашего капитана.

Штурман продолжал улыбаться:

— Наш командир, сэр, у трапа не ведет переговоров. Прошу вас за мной.

«Похоже, это действительно военный корабль, — подумал Меллаус, — надо или уезжать, или подчиниться», — и приказал старшине катера держаться у борта.

Беловеский вложил кольт в кобуру, часовой у флага четко взял винтовку к ноге. Вслед за штурманом Меллаус прошел в кают-компанию. Там уже ждал заспанный Нифонтов в помятом белом кителе.

— Вы капитан? — поторопился Меллаус.

— Я старший офицер. Командир сегодня ночует на берегу. Кто вы и что вам угодно? — Нифонтов с трудом подбирал английские слова.

— Я начальник речной полиции. Мне сообщили, что у вас на судне взбунтовалась команда, что офицеры арестованы, что у вас много золота и драгоценностей, которые матросы собираются разделить.

Нифонтов удивленно поднял брови:

— Кто же вам это сообщил?

— Ревизор вашего судна Григорьев.

— Лично? — На лице Нифонтова — испуг и удивление.

— Нет, по телефону.

Старший офицер покраснел от гнева.

— Объясните этому полицейскому, Михаил Иванович… Я не нахожу слов… Что звонок по телефону недостаточное основание для ночных визитов на военные корабли, где речной полиции вообще делать нечего.

Штурман перевел. Меллаус оглядел всех:

— Где у вас судовой врач?

— Вы больны? — спросил Нифонтов с наигранной тревогой, встал, открыл дверь в коридор и крикнул: — Попросите в кают-компанию доктора!

Через минуту вошел Глинков.

— Вот, Павел Фадеевич, — обратился к нему старший офицер, кивнув на Меллауса, — начальнику полиции нужна медицинская помощь. Михаил Иванович, спросите, что у него болит?

Штурман перевел, Меллаус с интересом смотрел на Глинкова:

— Вы судовой врач?

— Да, я. Что у вас болит?

— Нет, — отвечал Меллаус, — я совершенно здоров. Значит, вы не арестованы, как мне говорили?

Глинков не понял фразы, штурман перевел. Тогда он изумленно покачал головой и повернулся к старшему офицеру:

— Ему, Николай Петрович, наверно, нужен психиатр, а я профан в этой области. Пусть его отвезут в госпиталь.

Начальник полиции и без перевода понял, что сказал судовой врач. Он пришел в ярость, глаза его метали молнии, но традиционная английская выдержка одержала верх.

— Прошу извинить мой визит. Прикажите проводить меня на катер.

Нифонтов встал, холодно поклонился и вышел из кают-компании.

— Прошу за мной, сэр! — сказал штурман, направляясь на палубу.

…Резкий звонок разбудил Павловского. Тревога!.. Накануне он вернулся поздно, привез с собой купленный для него Клюссом кольт.

Вскочив, он надел брюки и китель, освободил новый пистолет от аккуратной магазинной упаковки, сунул его вместе с кобурой за пазуху и бросился наверх. У среднего люка он столкнулся с Глинковым.

— Что случилось? Белые?

— Нет, речная полиция. Нужно, чтоб матросы не напугали полицейского. Ты побудь на палубе, а я пойду распоряжусь.

Павловский подошел к борту и стал над трапом. Действительно, полицейский катер. На палубе два полисмена с револьверами в черной кобуре и какой-то английский солдат с винтовкой. Лицо его при свете люстры показалось знакомым. И вдруг Павловского осенило: да ведь это Хрептович! С винтовкой и патронташем! А внизу, в каюте, наверно, вся банда наготове!

Он вытащил из кобуры кольт. Хрептович, взглянув вверх, узнал комиссара, увидел в его руках пистолет, встретился с его ненавидящими глазами. «Еще пристрелит меня здесь», — подумал он и исчез в каютном люке катера. Оба полицейских с улыбкой посмотрели ему вслед.

Вскоре на палубу вышел штурман, пропустил вперед высокого пожилого человека в белой полицейской форме, довел его до трапа, и катер отвалил. Когда его огни удалились, прозвучал отбой. Павловский спустился в кают-компанию.

Там уже сидели Нифонтов, механики и Глинков.

Хлопотали вестовые: старший офицер распорядился подать чай и дополнительный, «ночной» завтрак команде и офицерам.

— Зачем приезжала полиция, Николай Петрович? — спросил комиссар.

— По-моему, Бронислав Казимирович, они хотели освободить Полговского. Полицейский говорит, будто Григорьев по телефону сообщил, что на корабле бунт.

— А разве он на берегу? Ведь он должен стоять на вахте?

— Я его отпустил на берег. У него заболела жена. Но я не думаю, чтобы он мог позвонить в полицию. Как вы считаете?

— Это нужно проверить.

— Проверка произойдет сама собой, — вмешался Глинков, — если Григорьев завтра явится на корабль, значит, он не звонил. Я лично в честности Якова Евграфовича совершенно уверен.

— По-моему, обстановка тревожная, и нужно сейчас же вызвать с берега командира, — предложил комиссар.

— Сейчас три часа ночи, Бронислав Казимирович, — отвечал старший офицер, — но если вы настаиваете, можно послать туда штурмана. Он, конечно, доберется, хотя бы пешком: напрямик через Наньдао не так уж далеко. Только небезопасно сейчас это.

— Не так уж и опасно. Я бы сам пошел, но на корабле быть обязан: мало ли что ещё здесь может случиться!

— Хорошо, Бронислав Казимирович. Раз вы настаиваете, сейчас мы штурмана сменим, а на вахту вступлю я сам.

92

Съехав на берег и погрузившись в темноту безлунной ночи, штурман решил идти через китайский город, а не кратчайшей дорогой на французскую концессию. Прямая как стрела, эта дорога резала поля и огороды, шла мимо деревенек, жавшихся к глинобитной стене Наньдао, и по ночам была пустынна. «На ней, наверное, засады, — подумал он, — запросто в темноте подстрелят, а труп спрячут». Подтверждая его опасения, где-то вдали, похоже на этой дороге, как телега по булыжной мостовой, протарахтела длинная очередь. «Гочкис», — констатировал марку пулемета Беловеский и пошел через арсенал.

Обойдя сухой док и стоявшую в нем американскую канонерскую лодку «Хелена», с похожей на папиросу высокой желтой трубой, он повстречался с двумя возвращавшимися на неё матросами.

— Hallo, boys![50] — окликнул их штурман. — Как там китайские солдаты? Не стреляют ещё?

— Пока нет, сэр. Но нас спешили, рикш прогнали. От городских ворот топаем. Забрали бы черти в ад всех этих вояк с их храбрыми генералами! Теперь накажут нас за опоздание. — И матросы скрылись во мраке.

Вот наконец и ворота из арсенала в город. Они не освещены и заперты. В них смотрят два пулемета на смешных треногах, похожих на гигантских водяных пауков. Кругом толпа солдат. Сидят прямо на мостовой, за спиной неуклюжие ранцы, на коленях винтовки. Тихо разговаривают, пахнет луком и скверным табаком.

Штурман решительно направился к проходу через караулку. Щегольской костюм, американская фетровая шляпа и суровый взгляд произвели должное впечатление: пожилой унтер-офицер молча распахнул дверь а посторонился. Пройдя через караулку с её удушливыми запахами, Беловеский зашагал по давно не метенной булыжной мостовой.

Наньдао, казалось, вымер. На пустынную, не освещенную улицу, как глаза мертвецов, выпучились темные прямоугольники окон. Что там внутри? Есть ли люди? Не слышно даже детского плача. Только шаги гулко отдавались в ущелье между рядами четырехэтажных доходных домов. Ветер нес навстречу волны бумажного мусора и едкие запахи отбросов.

Но скоро он убедился, что спряталось и притаилось только население. Через несколько кварталов в переулках толпились солдаты, сверкали штыки, из подворотен торчали стволы пулеметов. На перекрестках рядом с полицейскими стояли пехотные офицеры с примкнутыми к деревянным кобурам-прикладам длинноствольными маузерами. При свете поднятого солдатом бумажного фонаря они подозрительно разглядывали шагавшего через город чужеземца и тихо переговаривались.

— Мэй-гуй,[51] — услышал штурман за своей спиной, но счел благоразумным идти не оборачиваясь. «Меня принимают за американца. Что ж, это безопаснее».

В кармане брюк он сжимал рукоятку тяжелого кольта. Прошел ещё несколько кварталов. Вот и круглая площадь перед Южным вокзалом. Но не видно обычной здесь толпы рикш. Вместо них — солдаты. Ровными рядами составлены в козлы ружья, нелепо торчат щиты и стволы двух снятых с передков полевых орудий. Тут его задержали. Несколько полицейских жестами направили его к группе китайских офицеров, окруживших легковой автомобиль. На заднем сиденье развалились американские морские пехотинцы, один из них, судя по нашивкам, сержант. Китайцы жестами и криками требовали, чтобы пассажиры вышли из авто, а они кричали шоферу, чтобы он ехал дальше. Но китаец шофер прекрасно понимал, чем кончится его попытка исполнить желание пассажиров.

Сержант, увидев подошедшего европейца, медленно встал и обратился к штурману по-английски:

— Чего они хотят от нас, сэр? Почему задержали?

— Вы с «Хелены», ребята? — спросил штурман.

— Совершенно верно, сэр. Мы были в наряде «эм пи».[52] Потом зашли к девочкам. Поужинали и поехали на корабль. Скажите этим вооруженным дикарям, чтобы нас пропустили.

Китайцы с интересом слушали этот разговор и, не поняв ни одного слова, тем не менее поняли смысл.

— Бусин! Бусин![53] — воскликнули они, дополняя свои возгласы взмахами рук по направлению к арсеналу. Штурман понял.

— Вам придется идти пешком, ребята, — сказал он американцам, — машину они дальше не пропустят, пешеходов пропускают беспрепятственно. Не теряйте времени, а то ещё у них начнется междоусобица и засвистят пули. Тогда будет труднее добираться.

Сержант, и два его товарища нерешительно вышли из машины, штурман сейчас же спокойно и неторопливо уселся на их место.

— Mister, money, money, please![54] — испуганно закричал шофер.

— Я заплачу, — успокоил его штурман.

— А вы в город, сэр? — спросил сержант, бросая шоферу горсть серебра.

— В американское консульство, — отвечал штурман, — нужно принять меры для защиты соотечественников, если эти дикари устроят свалку. Наверное, и вы потребуетесь, ребята.

— Только бы добраться на корабль, сэр. Тогда мы им покажем. Ну, пойдем, ребята. Счастливого пути, сэр. Простите, как вас зовут, на всякий случай?

— Джим Таннер, — назвал штурман первое пришедшее на ум имя и тронул офера за плечо: — Поворачивай обратно!

Морские пехотинцы зашагали к арсеналу, вызывающе насвистывая популярную песенку «Джимми, берись за свое ружье». Китайские офицеры, солдаты и полицейские расступились, пропуская машину в обратный путь на французскую концессию.

У запертых северных ворот Наньдао пришлось остановиться. Подошел полицейский в черном сатиновом мундире, фуражке с белым околышем и с винтовкой на ремне.

— Шуи цзай нали?[55] — обратился он к шоферу.

— Мэй-гуй! — с улыбкой отвечал Беловеский. Полицейский засмеялся и крикнул, чтобы открыли ворота. Машина выехала на французскую концессию.

93

Было уже светло, когда штурман позвонил в квартиру Клюсса на авеню Жоффр. Командир быстро оделся и, умываясь, слушал доклад штурмана о событиях минувшей ночи.

— Это хорошо, что вы задержали такси. Сейчас, Михаил Иванович, по стакану кофе — и поедем.

— Лучше бы на катере, Александр Иванович. Через Наньдао нас не пропустят.

— А мы и не поедем через Наньдао.

Командир избрал ту самую прямую дорогу, от которой ночью отказался штурман.

— Если там и были засады, то при дневном свете китайцы не посмеют в нас стрелять, — сказал он.

С широкой, благоухавшей садами авеню Жоффр свернули на просыпавшуюся рю д'Обсерватуар. У границы концессии шофер резко затормозил: асфальтированную ленту дороги пересекало сооруженное ночью проволочное заграждение, в вишневом саду безжалостно вырыты ячейки для четырех пулеметов, заборы повалены, кусты срезаны. На клумбах и грядках какого-то буржуа валялись в утренней истоме французские матросы. Кругом разбросаны их бескозырки со смешными ярко-красными помпонами, лопаты, кирки, составлены в козлы ружья.

Молоденький лейтенант, миловидный, как девушка, услышав свой родной язык и узнав, что едет командир русской канонерки, вежливо откозырял и приказал убрать рогатки, преграждавшие путь. Поехали дальше. Лучи солнца, вставшего из-за закопченных крыш китайского города, сверкали в капельках росы придорожных трав, в воздухе носились запахи болот и удобрений. На мокром асфальте за машиной оставался четкий след.

— Сегодня мы здесь первые, — заметил штурман.

— Кто же ещё, батенька, кроме русских и китайцев, поедет в такую рань, — усмехнулся командир.

На дороге не было китайских солдат, но слева, за деревенькой, штурман заметил совсем не замаскированную позицию полевой батареи. Промелькнул пустынный учебный плац, аллея тополей — и наконец машина у пристани.

На реке сыро и прохладно. Белеет стройный корпус «Адмирала Завойко», меняющееся течение медленно разворачивает серые утюги китайских крейсеров. Всё спокойно. Плывут, как ни в чем не бывало, джонки с их темно-коричневыми циновочными парусами, снуют шампуньки. Выше чернеют неуклюжие корпуса русских пароходов. Над их низкими трубами нет и признаков дыма: давно они стоят без угля и без пара в котлах, копя в жилых помещениях сырость и плесень.

Улыбающийся перевозчик Сэм, ловко действуя единственным веслом, подвел к сходне чисто вымытую шампуньку. Ему очень хотелось спросить, почему русский «большой капитан» приехал так рано. Но пережившие не одно тысячелетие правила китайской вежливости такого вопроса не допускали.

94

Нифонтов в присутствии комиссара доложил командиру о ночном визите начальника речной полиции. Клюсс задумался, затем спросил:

— Как Григорьев узнал, что у него заболела жена? Кто-нибудь приезжал с этим известием?

— К ней заходила моя жена, Александр Иванович. Нашла её очень больной. Елена Федоровна написала мужу записку, а Анна Ивановна послала нашего боя сюда.

— Когда Григорьев уехал?

— После ужина, сразу же как получил записку. В городе тогда ещё было спокойно. К подъему флага он должен вернуться.

— Ну что ж, подождем его самого, прежде чем делать какие-либо заключения, — сказал командир. — Пойдемте-ка пока завтракать. Дома я не успел и голоден как волк.

Григорьев вернулся с берега, немного опоздав к подъему флага. Нифонтов сейчас же пришел с ним в каюту командира, где уже сидел комиссар.

— Здравствуйте, Яков Евграфович! Ну как здоровье вашей супруги? — отвечал Клюсс на поклон ревизора.

Григорьев доложил, что его жена сейчас почти здорова. Вчера, заподозрив приступ аппендицита, он вызвал доктора.

— Русского?

— Фортунатова, Александр Иванович.

— И что же?

— Он сказал, что никаких признаков аппендицита нет, прописал грелку и лекарство.

— По телефону вы никуда не звонили, Яков Евграфович? — спросил комиссар.

— Звонил. Доктору Фортунатову.

— Откуда?

— Из аптеки на рю де Консуля.

— А больше никуда не звонили?

— Больше никуда. Да и некому мне здесь звонить.

— А в полицию не звонили?

— Зачем, Бронислав Казимирович? — простодушно спросил Григорьев.

— Тут вот в чём дело, Яков Евграфович, — вмешался командир, — ночью на корабль приезжал начальник речной полиции и заявил, что ревизор Григорьев с русской яхты «Адмирал Завойко» позвонил ему по телефону, сообщил, что на корабле бунт, и просил вмешаться.

От обиды и гнева Григорьев покраснел:

— Это провокация, Александр Иванович. Не мог я…

— Успокойтесь, Яков Евграфович. Нет никаких сомнений, что это провокация врага. Интересно только, как они узнали, что вы, вместо того чтобы вступить на вахту, оказались на берегу у больной жены?

— Ума не приложу, Александр Иванович. Я ни с кем не встречался, был только дома. Да вот ещё в аптеку ходил…

Григорьев говорил срывающимся голосом, явно никак не мог успокоиться, поэтому Клюсс дружески прервал его:

— Никто вас ни в чём не подозревает, Яков Евграфович. Можете быть свободны.

Когда офицеры ушли, Клюсс обратился к комиссару:

— Давайте спокойно разберемся в происшедшем. Что произошло сегодня ночью? Нападение? Нет. Была попытка освободить Полговского. Причем при помощи муниципальной речной полиции.

— Но, Александр Иванович! Я лично видел на полицейском катере Хрептовича, переодетого в форму английского солдата. С винтовкой и патронами! Конечно, там были и ещё белогвардейцы, но они не показывались.

— Не так давно Хрептович вступил в шанхайский волонтерский корпус — вот что значит эта форма. Если он был на катере, то не как главное действующее лицо, а лишь в качестве проводника и переводчика,

— А кто главное лицо?

— Как кто? Начальник речной полиции. Но здесь не его епархия, да и корабль военный. Поэтому он действовал очень нерешительно. А наш вахтенный начальник, наоборот, действовал решительно и разумно. Только не вздумайте его хвалить.

— Почему?

— Неужели вы не знаете Беловеского? К счастью, всё хорошо кончилось. А если бы произошла стычка? Был бы международный скандал. Нас бы интернировали и могли даже судить. Все усилия сохранить в Шанхае военный корабль Дальневосточной республики пропали бы даром из-за какого-то арестованного фельдшера.

— Но у нас же договоренность с китайскими властями!

— Мы и перешли сюда, имея в виду эту договоренность. Если бы мы стояли на прежнем месте, в водах Международного сеттльмента, позиция Меллауса была бы гораздо тверже и неизвестно, что бы ещё получилось. Но должен вас разочаровать: сейчас к Шанхаю тянется лапа «мукденскбго тигра». Хо Фенг-лин ведь давнишний вассал Чжан Цзо-лина. Чтобы отрубить эту лапу, нанкинцы и хотят занять Наньдао, прогнать или убить Хо Фенг-лина. Это и вызвало вчерашний переполох. А Чжан Цзо-лин — ставленник японцев. Его вассалы, дай им полную власть, нас защищать не станут.

— Что же, по-вашему, следовало делать, если бы полиция ворвалась на корабль? Выдать им Полговского?

— Ни в коем случае! После такого прецедента нас бы перестали считать военным кораблем. Нужно было арестовать на борту весь полицейский наряд, применив, если бы потребовалось, физическую силу. А утром передать арестованных китайским властям. Это был бы конец карьеры Меллауса, а для китайцев весьма приятный и полезный для будущего урок.

— А если бы они стали стрелять?

— В это, знаете, я не верю. Угрожать оружием, может быть, и стали бы, но, так же нерешительно, как тот китайский пехотинец, которого разоружил Ходулин. Их так же легко было бы разоружить, если действовать решительно. Вот это и надо внушить всем!

— А как же с Григорьевым и Нифонтовым?

— Наши офицеры, да и матросы, Бронислав Казимирович, ездят на берег. У Нифонтова, Григорьева и у меня в Шанхае жены и дети. У других — знакомые. Берег через жен и знакомых неизбежно влияет на их настроения, а иногда и на действия.

— Этого не должно быть.

— Не должно быть, но это всегда было, есть и будет. Вот смотрите, приходит знакомый: «Николай Петрович дома?» — «Нет, он сегодня не будет, он на корабле». Значит, Клюсс сегодня ночует дома, заключает знакомый… Прибегает знакомая: «Ах, какой ужас! В городе будет резня! Бедняжка, вы одна в китайском квартале! Кто вас и ребенка защитит от этих варваров? Вызовите мужа, напишите ему, что вы заболели. Пусть за него кто-нибудь из холостяков постоит на вахте». Сидит знакомая и ждет, пока не придет муж. А раз приехал, можно от его имени и по телефону позвонить. Видите, как это просто?

На лице командира хитроватая улыбка. Комиссар тоже улыбнулся:

— Значит, вы уверены, что не Григорьев звонил. Кто же тогда?

— Не всё ли равно кто? Ясно только, что не Григорьев. Человек он скромный и очень честный. Как можно такому офицеру не верить?.. Одно плохо — нерешительный очень.

— А Нифонтов?

— А Нифонтов, Бронислав Казимирович, прошлой ночью вел себя, как и подобает старшему офицеру в отсутствие командира. Достоинства своего не уронил и никаких оплошностей не сделал.

— Напрасно он Григорьева на берег отпустил. И со мной это не нашел нужным согласовать.

— Может быть. Но в результате на вахте оказался штурман — хороший вахтенный начальник. Григорьев, вследствие недостаточного знания английского языка, мог бы и растеряться, и инициатива перешла бы к часовому у флага. Кто тогда стоял? Губанов? Этот запросто мог выстрелить. А там и пошло…

— Пожалуй, вы правы, — согласился комиссар.

— Ну а теперь я должен ехать к харбор мастеру и заявить решительный протест по поводу действий его речной полиции, — сказал командир.

95

Харбор мастер Шанхайского порта немедленно принял Клюсса. Это был седой благообразный англичанин лет шестидесяти с красным, обветренным лицом и ухватками старого капитана-парусника. Его давно интересовал русский корабль — белая паровая яхта, прибывшая с Камчатки и отказавшаяся идти во Владивосток. Говорят, прошлой ночью на ней был бунт. Интересно, как справился со своей командой русский командир? Ещё год назад, при первой встрече, он показался смелым и решительным. Вот такие прежде плавали здесь на русских военных парусниках.

В те далекие времена бунтовщиков вешали на реях. Теперь другие порядки. Их лишь сажают в тюрьмы. Корабли обзавелись высокими дымовыми трубами, обросли броней, с их мачт исчезли паруса, а с палуб Iron men of wooden ships.[56]

Русский командир вошел в полной форме, молча поклонился и, звякнув саблей, сел в предложенное ему кресло. На лице — сдержанный гнев.

— Насколько мне известно, сэр, — начал он без обычных приветствий, — речная полиция находится в вашем подчинении?

— В моём.

— Не откажите тогда объяснить, чем вызвано ночное вторжение на вверенный мне корабль начальника речной полиции Меллауса? Разве он не знает, что «Адмирал Завойко» военный корабль, на котором в любых случаях обходятся без полиции. Кроме того, я стою в китайских водах, вне зоны его деятельности. Чем же вызваны такие смелые действия полицейских чинов?

— Я ещё не имею донесения капитана Меллауса, сэр, но слыхал, у вас был бунт…

— А я, сэр, слышал другое: что у вас взбунтовалась речная полиция.

Оба обменялись сдержанными улыбками. Это сломало лёд и как-то сразу создало дружескую атмосферу.

— Похоже, что кто-то надул нас обоих, — отвечал харбор мастер.

— В этом я не сомневаюсь, сэр. И даже скажу вам, кто надул. Это исключенный с русской службы командер Хрептович, сейчас капрал волонтерского корпуса.

— Я его не знаю. Впрочем, вспоминаю, сэр. Это он полгода назад пытался взять на абордаж ваш корабль на Шанхайском рейде? Он не сумасшедший, сэр?

— К сожалению, не только он, сэр. Начальник речной полиции сделал свой ночной визит, имея его в свите.

— И он был у вас на борту?

— На корабль его не пустили, но на полицейском катере он был.

Харбор мастер удивленно поднял брови и отвел взгляд на модель любимого корабля «Летящее облако», на котором он обошел все моря и океаны. Корабля давно не существует, но искусно сделанная в Гонконге модель напоминала ему о молодости, о днях, полных отваги, риска, побед над стихией.

«Русский командир прав, — подумал старый моряк, — речную полицию пора приструнить и вытравить из неё повадки королевской морской пехоты». Взглянув на Клюсса, он заключил:

— Я разберу этот прискорбный инцидент, сэр, и воздам должное моим подчиненным. А вас прошу принять мои искренние извинения.

Клюсс встал и, поклонившись, надел фуражку:

— Со своей стороны считаю долгом предупредить вас, сэр, об отданном мною распоряжении: если муниципальные полицейские ещё раз самовольно взойдут на борт вверенного мне корабля, они будут арестованы и переданы китайским властям.

Харбор мастер молча поклонился, подумав: «Русский медведь всё-таки не удержался и на прощание показал когти». Когда дверь за командиром «Адмирала Завойко» закрылась, он подошел к окну. У таможенной пристани покачивался моторный катер под русским военным флагом. Приняв на борт командира, катер отвалил. Баковый матрос, положив отпорный крюк, поставил на носу флагшток с длинным вымпелом, чтобы все знали, что на катере командир корабля. Глядя вслед удалявшейся шлюпке, харбор мастер подумал: «Вряд ли у этого офицера могла взбунтоваться команда. На большевика он тоже непохож. Загадочные люди эти русские».

96

Через неделю Глинков сказал комиссару:

— Думаю, Бронислав Казимирович, что уже можно провести организационное собрание партийной группы. По-моему, в первую очередь следует привлечь товарищей Шейнина, Дойникова, Дутикова и машиниста Губанова. Ребята все положительные, достаточно серьезные. С каждым из них я говорил отдельно и убедился, что по своим взглядам это преданные Советской власти люди. Все они написали заявления на твоё имя. Полагающихся по Уставу рекомендаций у них, конечно, нет, но одну каждый из них от меня получит.

Павловский остался доволен проведенной Глинковым подготовкой и предложенным составом партгруппы. Это были те самые люди, на которых рассчитывал и он. Было жаль, что среди них нет боцмана и котельного механика Панкратьева. И он спросил:

— А почему боцман и Панкратьев остались в стороне?

— Боцман говорит, что считает себя не готовым для вступления в партию. Не знает ни Программы, ни Устава. Знает только, что вождем партии большевиков является Владимир Ильич Ленин, что за ним идут рабочие и крестьяне, что он против капиталистов и помещиков… Просит разрешить ему посещать наши собрания.

— А ты как думаешь?

— Я лично убежден, что партийные собрания должны быть открытыми, если нет веских оснований их засекречивать.

— Но тут налицо такое основание. К тому же постоянно действующее. Ведь мы в непосредственном капиталистическом окружении. У наших бортов стоит империализм с его законами, нравами и вооруженной силой.

— Ну и что же? — не сдавался Глинков.

— Да то, что коммунистические партии, если они здесь существовали бы, были вынуждены прятаться в подполье и соблюдать строгую конспирацию.

Глинков задумался и наконец спросил:

— Значит, ты считаешь, что наша партгруппа должна быть организована так же, как и на дореволюционном русском корабле?

— Не совсем, но примерно так. То есть конспиративно.

— А зачем это нужно?

— Ты в тюрьме сидел? Значит, знаешь зачем. Вот когда уйдем отсюда, тогда другое дело. Но и тогда совсем без конспирации нельзя. Вот и полезно приучить будущих большевиков к конспирации.

— Сдаюсь, — сказал Глинков, — ты прав.

Он был удивлен и, пожалуй, обрадован. Первый раз в споре с ним Павловский твердо настоял на своей, как он теперь понял, правильной точке зрения. «Теперь я чувствую в нём комиссара», — с удовлетворением подумал он.

— Ну а офицеры? — спросил Павловский.

— Из командного состава я хотел привлечь в группу Панкратьева. Бывший матрос, участник революционных событий в Сибирской флотилии. Но он ответил мне почти то же самое, что и боцман. Говорит, грамоты не хватает. Есть у нас ещё бывший матрос и участник революционного движения — штурман. Но с ним я не говорил до твоего решения.

Комиссар несколько смутился:

— Я имел с ним разговор. Он не хочет вступать в партию. Отрицает необходимость партийной дисциплины в той форме, как мы её понимаем. Хочет по любому вопросу иметь своё собственное мнение. Признает только формальную военную дисциплину и офицерскую честь.

— Да, он такой. К нему особый подход нужен.

— А командир? Клюсс показал себя преданным Советской власти и справедливым человеком. Ты с ним говорил?

— Небольшой разговор имел. Создание партгруппы, или, как я ему назвал, группы сочувствующих, он одобрил. Но когда я спросил, думает ли он сам вступить в эту группу, он сказал, что Программу партии большевиков знает лишь понаслышке. Считает, что нужно сначала её хорошенько изучить, почитать партийную литературу. Вот, говорит, вернемся во Владивосток, тогда уж окончательно и решу этот вопрос…

Организационное собрание партгруппы провели в тот же день, после ужина, в каюте комиссара.

— В тесноте, да не в обиде, — заметил Павловский, рассаживая вошедших, — здесь мы можем поговорить без посторонних.

Действительно, было тесно и душно, но этого никто не замечал. Все были серьезны и сосредоточенны. Секретарем выбрали матроса Дойникова, рядом стал Глинков, взявший на себя роль председателя. Все остальные сели на диван.

— Так вот, товарищи, — начал Глинков, — сегодня мы собрались для того, чтобы организовать на корабле коммунистическую ячейку: один член партии, один кандидат и четверо сочувствующих. Конечно, если бы у нас было побольше коммунистов, мы бы просто избрали наших сочувствующих товарищей кандидатами в члены партии. А теперь придется ждать возвращения во Владивосток. Но это дела не меняет. С сегодняшнего вечера мы будем смотреть на наших сочувствующих как на большевиков и требовать с них больше, чем с беспартийных. Потому что большевик — это пример для всех и во всём…

Он сделал паузу и затем продолжал:

— Каковы задачи нашей партячейки? Первая и главнейшая Задача — сберечь корабль для Советской власти, привести его в родной порт под красным флагом. Эта задача требует неусыпной бдительности, постоянной готовности с оружием в руках отразить любое нападение контрреволюционеров. Но каждый из нас должен помнить, что контрреволюция может действовать не только оружием, но и недобрым словом. Мы не раз уже слышали на судне различные суждения, враждебные Советской власти. Всем подобным разговорам коммунисты должны давать немедленный решительный отпор. Никакого спуска вражеским болтунам!..

Из этой задачи вытекают и все остальные. Прежде всего надо широко разъяснять экипажу положение в Советской России и те задачи, которые ставит сейчас перед нами Коммунистическая партия и её вождь товарищ Ленин. Необходимо добиться, чтобы каждый на судне не только знал, но и глубоко верил в правоту Советской власти, что это его власть, которую он должен защищать до последней капли крови. А для этого необходимо самим быть политически грамотными. У комиссара есть очень нужная нам книжка — «Азбука коммунизма». Эту книжку мы должны изучить от корки до корки. Политическую учебу будем проводить раз в неделю.

— Одной «Азбуки коммунизма» мало, — вступил в беседу Павловский. — Я просил командира организовать с командой общеобразовательные занятия. Учителями будут офицеры. Штурман, например, берется читать алгебру и геометрию. Все члены нашей партячейки должны сами прилежно учиться и товарищам помогать. Но, кроме того, и это главное, все должны понять и всегда помнить: каждый коммунист должен крепко хранить партийную тайну и даже под пытками не выдавать её врагу. Такой тайной у нас на корабле, до возвращения его во Владивосток, является состав нашей партячейки и даже само её существование. Все, что говорится на собраниях, все постановления. Словом, вся её деятельность. Поэтому в протоколах партсобраний не должно быть ни одной фамилии. Всем присваиваются номера: Шейнину — помер первый, Дутикову — номер второй, мне — номер третий, Дойникову — номер четвертый, Глинкову — номер пятый, Губанову — номер шестой. А теперь пусть каждый скажет, что он думает, на что следует обратить внимание, что ему непонятно… Прошу вас, номер четвертый.

— Все ли в ячейке пользуются одинаковыми правами? — спросил Дойников.

— Какие права вы имеете в виду?

— Ну, говорить. Доказывать своё мнение. Если, например, не согласен.

— Все могут высказываться и спорить, доказывать свою правоту, — разъяснил Глинков, — но когда большинством голосов решение принято, все обязаны ему подчиниться и проводить его в жизнь.

— А если кто и тогда не согласен?

— Это уже нарушение дисциплины, товарищи, и за это на виновных накладываются взыскания: выговор, строгий выговор, исключение из партии, наконец. Это самое тяжелое наказание для коммуниста. И об этом каждый должен знать… Но сейчас главное — наша общая линия здесь, в Шанхае. Об этом я коротко хочу сказать, но так, чтобы все поняли. Ведь мы здесь в тесном капиталистическом окружении…

Все улыбнулись, но Глинков серьезно продолжал:

— Всякое тут может случиться, и многое уже случилось. Что нам нужно прежде всего? Конспирация, сплоченность, взаимное доверие. Командному составу и беспартийным матросам все мы должны доверять, но не слепо: доверять и проверять. Если возникнут какие-либо подозрения, нужно немедленно сообщать комиссару, выяснять, в чём дело, но дисциплины не нарушать. В свою очередь командир, комиссар и все офицеры должны быть уверены в каждом матросе, знать, что он не подведет…

Собрание затянулось до отбоя. Расходились с таким чувством, будто у каждого прибавилось сил. Партийная ячейка начала жить и работать. «Вскоре каждый на судне почувствует это», — подумал Павловский, ложась отдыхать.

97

Целую неделю Хрептович переживал ночную неудачу. На обратном пути по реке Меллаус ему сказал:

— Я вам поверил, как офицеру. А вы обманом поставили меня в непристойное положение. Уронили престиж полиции. Это вам так не пройдет.

Угроза Меллауса напугала Хрептовича. «Выгонят еще из волонтерского корпуса, — думал он, — тогда легко и место потерять». Менеджер шанхайского отделения «Бритиш стил кэмпани» принял его старшим клерком с условием, что он немедленно запишется волонтером в его роту «Си».

Но менеджер по-прежнему был с ним на короткой ноге, и опасения несколько улеглись. Хрептович решил навестить Гедройца. Рассказал о неудавшейся попытке освободить Полговского, о том, как комиссар «прицелился в него из пистолета». Дымя дешевой сигарой, Гедройц возразил:

— Не всё еще потеряно, Виталий Федорович, не нужно сдаваться. Как это может быть? Держат большевики под арестом ни в чем не повинного человека, а полиция не желает вмешиваться. Нужно поставить этот вопрос перед консульским корпусом.

— Допустим, но к кому обратиться? Начальник полиции считает меня обманщиком. Не хочет даже разговаривать, прямо выгнал. Был я и в консульстве. Чистяков жалеет Полговского, но говорит, что Гроссе бессилен. Сам висит на волоске. Уйдут японцы, займут Владивосток большевики. Тогда и здесь появится советский представитель.

— Вы думаете, уйдут? А армия Приамурского правительства? Ведь это отборные, испытанные войска. И Спасский укрепленный район так сразу не прорвут. Ещё бои будут. До последнего человека наши будут драться, а Владивостока не отдадут. Да и союзники вмешаются, вот увидите… А представитель… Могу вас обрадовать, он уже здесь.

— Да что вы говорите? Кто же это?

— Фамилия его Элледер. Пока он большевистский агент Добровольного флота. Но подождите, будет и консулом. Как только китайцы большевиков признают.

— Это не так-то скоро будет. Ещё поживем. А об Элледере я уже слышал. Его не признают капитаны стоящих здесь судов.

— Вот и надо торопиться, пока не признали, — отозвался Гедройц, указывая вошедшему с подносом бою на накрытый скатертью стол.

Появились колбаса, ветчина, балык, рыбные консервы, паштет, несколько бутылок харбинской водки. Хрептович смотрел с удивлением на все это великолепие.

— Ведь вы же не пьете, князь! Вам нельзя. Зачем же такая батарея? Я не могу столько выпить. А, догадываюсь! Вы ждете гостей?

— Сейчас, Виталий Федорович, должны зайти капитаны русских пароходов. Они против большевиков, и, если придут, не обманут, мы с вами их уговорим помочь Полговскому. Они там рядом с «Адмиралом Завойко» стоят.

— Это баронесса денег дала?

— Нет, что вы! Я у неё доверием не пользуюсь. «Этому болтуну, — говорит, — ни гроша не следует давать. Он и так выманил все деньги у храброго капитана второго ранга». Вот какого она мнения о нашей дружбе, Виталий Федорович! Денег дал Чистяков. Обещал устроить паспорт Полговскому и приютить его у себя на первое время, как только удастся его освободить… А-а-а! Менеджер оф «Истерн Энджиниринг кэмпани»! Каким молодцом! Да вы на десять лет помолодели, полковник! Вот что значит подышать дымом отечества! Когда приехали? Вчера? Рассказывайте, что там хорошего во Владивостоке. Как там наши моряки? Адмирал, Подъяпольский?

Нахабов неторопливо, с подчеркнутой солидностью, сел в потертое плюшевое кресло, налил себе водки, выпил, понюхал корку хлеба и, не закусывая, стал раскуривать сигару.

— Хорошего мало, — пробасил он, — всё и все продают. На этом, правда, можно делать коммерцию, но со слезами.

— А вам это удалось?

— Как вам сказать? Купил всё, что мог, на что хватило денег. Вернулся без гроша. Весь мой капитал в обороте, и если этот оборот затянется, «Истерн Энджиниринг кэмпани» вылетит в трубу.

— Не вылетит, потому что лететь некому. Машинистку вы не рассчитаете, она вам нужна не только для машинописи. А китайские кузнецы и без вашей компании завалены заказами. А как все-таки дела во Владивостоке? Крепкая ли там власть? Поддерживает её население?

— Когда я приехал, там, видите, была такая обстановка: глава правительства объявил о роспуске Народного собрания, а Народное собрание — о низложении этого самого главы. Меркулова то есть.

— Вот это здорово! Ну и что же? Ведь это на руку большевикам!

— До большевиков не дошло пока. Народное собрание поддержали каппелевцы, третий корпус. Генералу Вербицкому, ярому стороннику Меркулова, пришлось уйти в отставку и уехать в Харбин. Командир корпуса, генерал Молчанов, потребовал ареста Меркулова и военной диктатуры. Солдаты и офицеры готовы в огонь и в воду за своим командиром. Все учреждения сразу же оцепили.

— Ну и как? Арестовали?

— Нет, помешали японцы. Это, знаете, «рыцари». Своих интересов никогда не уступят. Они пригрозили разоружить молчановский корпус, и каппелевцы притихли.

— А флот?

— Флот без колебаний поддерживал главу правительства. Моряки всегда на высоте.

— Я вижу, там было нечто вроде семнадцатого года в миниатюре. Чем же это всё кончилось?

— Появился военный министр, он же премьер, он же главнокомандующий. Знаете, такая седая борода, расчесанная на два клина. Старик, но орлиный взгляд. Настоящий царский генерал. Мало их уже осталось.

— Не понимаю, кто же это?

— Свиты его величества генерал-лейтенант Дидерихс. Он приказал поддерживать главу правительства, распорядился о роспуске Народного собрания и объявил о созыве земского собора, который и должен решать вопрос о власти. И что вы думаете? Все! Все без исключения ему подчинились. Народное собрание тихонечко разошлось. Вот что значит царский генерал! Православный генерал, как в старой солдатской песне поется!

— Да, могло быть и хуже… Ну а японцы как? Уйдут из Приморья? А-а-а! Вот и наши капитаны! Милости просим, господа! Ждем вас с нетерпением. Присаживайтесь сразу к столу. По морскому обычаю. Прежде всего нужно опрокинуть рюмочку, тогда и беседа пойдет веселее, и дела успешнее…

Гедройц так суетился, что Нахабову и Хрептовичу стало противно. И чего это он рассыпается перед этими штафирками! Подумаешь, мореходы! Однако они промолчали и налегли на водку. После второй рюмки капитан «Эривани» Гляссер приступил к делу:

— Мы только что с Оскаром Генриховичем были у харбор мастера и выполнили ваше поручение, Станислав Цезаревич.

— Ах, Лев Львович! Оскар Генрихович! Мы вам так благодарны, так благодарны! — заторопился Гедройц. — Ведь это такой тихий, скромный человек, талантливый врач. Многие в Шанхае обязаны ему исцелением. Ему непременно нужно помочь. Так харбор мастер обещал вмешаться и его освободить?

— В том-то и дело, что не обещал и вообще не хочет вмешиваться. Говорит, что такие вопросы в его компетенцию не входят. Советовал обратиться к китайским военным властям.

— Как жаль! Как жаль! К китайским военным властям! Это совершенно бесполезно, господа. Аресты и расстрелы у них самое заурядное явление, и их этим не заинтересуешь.

— Станислав Цезаревич прав, господа, — вмешался Нахабов. — Я хорошо знаю китайских военных. Какой же это начальник, скажут они, если он ни может арестовать и отлупить палками подчиненного. Они этим делом заниматься не станут, да и с Клюссом у них контакт после памятного инцидента с часовым. Нет, к ним обращаться бесполезно. Я бы рекомендовал поднять на ноги прессу, русскую и иностранную. Общественное мнение, знаете, может заставить даже большевиков…

— Именно, именно через газеты… Но есть ещё способ, — наморщил лоб Гедройц, — вот если бы оба капитана с частью своих команд явились на «Адмирал Завойко», ведь вы рядом стоите, и потребовали бы освобождения невинно арестованного… Люди труда, так сказать, кочегары, машинисты, матросы. Я думаю, тогда бы Александр Иванович его освободил. Ведь зачем ему, в сущности, Полговской? Павловский хочет на его крови сделать карьеру: вот какой я комиссар! Разоблачил и задержал шпиона!

Гляссер и Совик, капитан «Астрахани», переглянулись. Затем заговорил Совик, с эстонским акцентом, вертя в руках массивный серебряный портсигар:

— Это невозможно, господа. Мы даже у себя не можем навести должный порядок и, как требует контора, уйти во Владивосток. На наших пароходах тоже завелись большевики. Тут вы нам сначала должны помочь: прислать нам моряков, которые будут слушать только капитана. А пока у нас такой разброд, что не приходится и говорить о каких-либо организованных выступлениях. По-моему, в вопросе освобождения Полговского самое реальное — пресса.

Гедройц вытер салфеткой лоб.

— Пресса, вы говорите? Что ж, попробуем здесь, в Шанхае. В Харбин напишем, во Владивосток. Но что это даст? Газетам нужна сенсация. Какой-нибудь громкий инцидент со стрельбой и кровью. Вот тогда бы писаки застрочили! Да и то их хватит на два, от силы три номера, а там новая сенсация на бесполезную для нас тему. События нужны, господа, создавать их надо. А мы… Да что говорить!

— Совершенно ясно, что с захватом «Адмирала Завойко» ничего не получилось, — пробасил Нахабов, — и в будущем не получится. Ведь так, Виталий Федорович?

Хрептович молчал, занятый своими ногтями.

— Так вот, господа, я думаю, что теперь нужно стремиться не к захвату, а к интернированию большевистского корабля. Это кратчайший путь и к освобождению Полговского.

— Вряд ли китайцы по нашей просьбе, Петр Саввич, захотят интернировать русский корабль, — поднял глаза Хрептович. — Для этого нужен какой-то повод.

— Повод обязательно будет. Но чтобы за ним последовало интернирование, надо действовать заранее через Харбин и Мукден.

Все с интересом смотрели на Нахабова.

— Почему, Петр Саввич, через Мукден, а не через Пекин? — спросил Хрептович, оставив в покое свои ногти.

— Потому, Виталий Федорович, что скоро Мукден будет в Пекине. Ха, ха, ха! — раскатился бас Нахабова. Он потянулся к графину и, налив всем рюмки, провозгласил: — Выпьем, господа, за некоронованного императора Маньчжурии, за «великого хунхуза». За восходящую звезду на политическом горизонте Китая, которая, бог даст, поможет нам!

98

Четвертые сутки канонерская лодка «Магнит» отстаивалась в проливчике между двумя островками. Ждали радиограммы о выходе из Шанхая «Эривани» и «Астрахани». Июльская жара, хотя и смягченная морем, давала себя знать. Горизонт исчезал во мгле, влага оседала на всем, одежда и обувь покрывались зеленой плесенью. А радио молчало.

Команда изнывала от жары и безделья. Офицеры с утра до вечера играли под кормовым тентом в «козла» и в трик-трак. Ночи были попрохладнее, мелькали зарницы. На рейд возвращалось много рыболовецких джонок, мимо проплывали их тусклые фонари. Не давали спать запахи улова и перекличка рыбаков. Утром обильная роса сгоняла вниз расположившихся на палубе.

Первые два дня купались в очень теплой мутноватой воде. Но после того как совсем близко от резвившихся матросов показался похожий на кривой меч плавник акулы, командир запретил это. Особенно огорчен был старший офицер Ипподимопопуло, непревзойденный пловец и ныряльщик. Его мечтой сделался бой с акулой. Для этого он приспособил себе на грудь огромный, острый как бритва кавказский кинжал. Но командир был мрачен и непреклонен.

«Хочет после Дальнего подтянуть команду и офицеров», — подумал мичман и в свою очередь стал придирчивым к подчиненным. Следуя принципу старого дисциплинарного устава «не оставлять проступков и упущений без взысканий», Ипподимопопуло стал наказывать за малейшие нарушения: например, за появление на палубе от подъема до спуска флага без фуражки или без белого чехла на ней.

Корабль покачивался на мертвой зыби. У каюты кондукторов переминался с ноги на ногу матрос-часовой в белом костюме и бескозырке. В каюте, совершенно голый, обливался потом кондуктор Гавин, арестованный командиром на десять суток «за пьянство и буйство в Дальнем», как было объявлено в приказе. Но все знали, что причина ареста гораздо глубже.

В 1916 году Гавин, бывший тогда младшим баталером,[57] и молодой лейтенант фон Дрейер прибыли во Владивосток в составе команды гвардейского экипажа для укомплектования выкупленного у японцев крейсера «Сойя», получившего георгиевский флаг и прежнее гордое имя — «Варяг». Дрейер хорошо помнил радостный день 27 марта. В бухте Золотой Рог снова стояли казавшиеся грозными броненосцы «Чесма», «Пересвет» и славный крейсер «Варяг». На них были спущены японские и торжественно подняты андреевские флаги. Прогремел орудийный салют с транспорта «Монгугай», все стоявшие на рейде суда расцветились флагами.

Но вечером с Дрейером случилось невероятное. Офицеры Сибирской флотилии устроили гвардейцам в ресторане «Золотой Рог» ужин, гвоздем которого был краб под соусом провансаль, блюдо, приведшее в восторг балтийцев и потребовавшее обильных возлияний.

Краб, говорили хозяева, любит жить на большой глубине, и смирновская водка сделала своё дело: сильно захмелевшего лейтенанта увезли в какой-то притон. Что там было, он совершенно не помнит. На другой день Дрейера нашел в номере гостиницы комендантский адъютант, кем-то вызванный по телефону. Он предложил ему одеться и ехать с ним. Но напрасно поручик терпеливо ждал его в коридоре. Исполнить это требование лейтенант не мог: не было ни одежды, ни денег…

Скандальный случай получил огласку, над ним много смеялись, называли имя авантюристки. Но для Дрейера это приключение едва не завершилось трагедией. Когда командир «Варяга» фон Денн объявил лейтенанту фон Дрейеру, что ему придется оставить крейсер, лейтенант решил застрелиться. Наган он считал надежнее браунинга, подаренного ему отцом при окончании морского корпуса. Но надежный наган дал осечку. «Значит, не судьба», — подумал Дрейер и перевелся в Сибирскую флотилию. С этого дня он не расставался с наганом.

Через несколько дней баталер Гавин был также списан с крейсера в морской госпиталь вследствие какой-то болезни.

Потом судьба свела их снова на «Магните» в Дальнем.

И вот в Дальнем этот самый Гавин, теперь кондуктор, полуофицер, позволил себе в нетрезвом виде так ответить ему, командиру корабля:

— Что вы меня укоряете, господин лейтенант? Что ж такого, что опоздал! Сам дошел до трапа! Одежда, деньги и часы при мне! Не так, как некоторые!

После этого наглого намека у выдержанного и хладнокровного Дрейера возникло желание застрелить на месте Гавина.

Но револьвер был в каюте, а задержка в таких случаях неуместна. И Гавин вместо пули получил десять суток ареста.

Медленно ползло время, корабль покачивался в ущелье между скалистыми островками. Сменялись вахтенные и часовые, матросы и офицеры бродили по раскаленной солнцем палубе, лениво пикировались. Иногда на палубе появлялась долговязая фигура ревизора Буланина, наблюдавшего, как артельщик покупает с подошедшего сампана свежую рыбу для камбуза. Но скоро минтай приелся, и ему стали предпочитать консервы «щи с мясом и кашею».

Два раза на небольшой быстроходной джонке с нарисованными на её скулах глазами — символ бдительности кормчего — приезжал торговец вразвоз.

Но ассортимент его товаров был беден, рассчитан на китайских рыбаков и их жен.

Покупали всё больше безделушки: бронзовые статуэтки Будды, деревянные расчески с затейливой резьбой, фарфоровые чашки и вазочки с лазурными орнаментами.

Большим успехом сначала пользовались ножи для разделки рыбы, но вскоре интерес к ним пропал: лезвия их были мягкими и быстро тупились.

Каждую ночь, в часы, установленные для связи с подходившими к Шанхаю судами, радист «Магнита» вызывал Цикавейскую радиостанцию и после многих попыток получал неизменный ответ: «Для вас ничего не имею».

Эти настойчивые вызовы, с неоднократным повторением международных позывных «Магнита», услышал в рубке «Адмирала Завойко» бдительно стороживший эфир Дутиков и доложил командиру, что «Магнит» где-то близко.

В одну из ночей, когда, несмотря на штиль, небо покрылось быстро бегущими серыми облаками, а в проливчик стала вкатываться с юга крупная мертвая зыбь, радио сообщило о приближении очередного тропического циклона. Штурман Волчанецкий стал уговаривать командира уйти с «тайфунного перекрестка». В подтверждение его опасений мощное приливное течение поставило канонерскую лодку лагом к зыби. Дрейер решил всё же не уходить, а сняться с якоря и спрятаться за островками.

Прогревали машину, на баке гремели якорь-цепи, на палубе началась предпоходная суета.

— Комендоры к канату! — хрипло прорычал боцман.

— По местам стоять, с якоря сниматься! — перебил его далеко разнесшийся по ночному рейду голос Ипподимопопуло.

Все с радостью разбежались по местам: конец нудной стоянке!

В этот момент на мостик принесли радиограмму, Дрейер прочел: «Эдик и Аня выехать не могут не пускает Василий Степанович точка Хозяин ждет вас домой — Князь».

«Лопнула затея Подъяпольского, Клюсс расторопнее и умнее, — подумал лейтенант. — Ну ничего, хоть в заграничных портах побывали. Вот только теперь бы в центр тайфуна не угодить».

— Стал якорь! — закричали с бака.

— Право на борт, — скомандовал Дрейер и дал машине полный ход. — Прокладывайте курс в Циндао, Петр Петрович! Я думаю, успеем туда заскочить, — сказал он штурману, весело улыбаясь. И через минуту ни к кому не обращаясь, добавил: — Как гора с плеч!

С крыла мостика старший офицер распоряжался крепить всё по-штормовому, офицеры бегом бросались исполнять его приказания.

Матросы суетились на освещенной палубе: основывали штормовые леера.

99

Китайский политический горизонт со всех сторон был обложен мрачными тучами. Временами гремели пушки и лилась кровь. Весной, как и предполагал Клюсс, произошло генеральное сражение. Сначала решительно наступавшим фынтянцам удалось прорвать центр противника. Началось преследование в беспорядке отступавших толп чжилийских солдат. Но на старинном мосту Лукоуд-зяо их встретил сам главнокомандующий, генерал У Пей-фу, и лично рубил головы своих струсивших командиров. В забрызганном кровью мундире, с кривым мечом в руке, он был страшен, заставил толпы подбегавших солдат повернуть на врага и лично повел их в атаку. Навстречу фынтянцам шла сама смерть. В их рядах началась паника, охватившая даже лучшие маньчжурские дивизии. Чжан Цзо-лин был далеко и не поспел к месту сражения. Вскоре всё было кончено: оставив на обезлюдевших позициях всю свою артиллерию и бросая оружие, фынтянцы всесокрушающим потоком быстро откатились за Великую стену. Победители не решились на преследование, опасаясь японских гарнизонов на линии Южно-Маньчжурской железной дороги.

Пекин и весь Центральный Китай остались в руках У Пей-фу. В Маньчжурии по-прежнему прочно сидел Чжан Цзо-лин, расстреливал попавших в опалу, переформировывал свои дивизии и детально готовился к реваншу. Поражение фынтянцев эхом отозвалось в далеком Кантоне: там было свергнуто правительство Сун Ят-сена. Он и его ближайшие соратники вынуждены были перебраться в Шанхай, в самый крупный пролетарский центр Китая.

В результате этих событий летом 1922 года в Китае создались три политических центра:

проамериканский — в Пекине, распространявший свое влияние на Ханькоу и Кантон, с генералом У Пей-фу во главе;

прояпонский — в Мукдене, объединивший всех крайних реакционеров под неограниченной властью «великого хунхуза» — Чжан Цзо-лина;

демократический антибританский — в Шанхае, неофициально руководимый Суя Ят-сеном, согласившимся на противоестественный союз с Чжан Цзо-лином для борьбы с пекинской диктатурой У Пей-фу. Здесь, в огромном торговом и промышленном центре, на фоне быстрого роста активности рабочего класса, сложилась весьма запутанная и неустойчивая обстановка, за кулисами которой стояли могущественные империалистические державы.

Всё это Клюсс знал и учитывал, когда ему доложили, что ночью стоявшие на Кианг-Нанском рейде русские пароходы приняли уголь и стали разводить пары. На «Астрахани» побывал Григорьев, и ему сказали, что по распоряжению меркуловского агента капитаны намерены своим ходом перейти в воды Международного сеттльмента, чтобы стать под погрузку для рейса во Владивосток. Клюсс съездил к Элледеру, агенту Добровольного флота, и, вернувшись, сказал:

— Нам придется немедленно вмешаться, иначе мы эти пароходы потеряем. Стоит им только перейти в воды Международного сеттльмента, и препятствовать их уходу во Владивосток мы не сможем. Разве только в море… Конечно, любое вмешательство — нарушение международного права. Китайцы это перенесут, а консульский корпус, где верховодит британский лев, немедленно примет против нас решительные меры: нас интернируют или потопят.

— Почему же нарушение международного права? — спросил комиссар. — «Эривань» и «Астрахань» русские пароходы.

— А потому, Бронислав Казимирович, что коммерческое судно любой нации, пришедшее в иностранный порт, находится в ведении властей этого порта. И если мы хотим его задержать, должны просить об этом иностранные власти пли делать это в открытом море. Таково международное право.

— Так пока пароходы здесь, проще всего обратиться к китайским властям, — возразил старший офицер.

— Поздно, Николай Петрович. Пока будем обращаться, пароходы перейдут в воды Международного сеттльмента. Да и выйдет ли что-нибудь из этого, кто знает? Поэтому, товарищи, мы вынуждены прибегнуть к самоуправству с точки зрения международного права. Риск, конечно, но без риска военный корабль не всегда может нести службу за границей.

Комиссар одобрительно кивнул головой.

…Перед посадкой десанта в шлюпки на палубе была выстроена вся команда.

— Товарищи, — сказал командир, — через два-три месяца белогвардейцы будут сброшены в море. Чтобы при этом не утонуть, им нужны пароходы. Сейчас у китайских берегов бродит белая канонерка. Она заходила в Чифу и пыталась захватить и увести во Владивосток стоящий там «Ставрополь», но сама чуть не была задержана китайскими властями. Сюда она не сунется, но местные белобандиты намерены захватить к вывести в море «Эривань» и «Астрахань». Видите, они уже разводят пары? Мы им должны помешать. Сейчас мы высадимся на эти суда, снимем с их машин кулисные тяги в привезем их к себе. Помните — наш долг задержать пароходы во что бы то ни стало! Я еду с вами. Назначенные в десант, по шлюпкам!

На высокий борт «Эривани» первым поднялся командир. За ним штурман, механик и восемь матросов. Навстречу вышел Рогов — второй механик парохода. На «Адмирале Завойко» знали, что он решительно против ухода во Владивосток.

— Пришли, Вавила Гаврилович, снять у вас кулисные тяги, чтобы вы не ушли во Владивосток, — сказал Клюсс, пожимая ему руку.

— Правильно, Александр Иванович, — улыбнулся Рогов, — сейчас провожу ваших в машину, на вахте Прозоровский. Мы поможем, пока никто не мешает.

На палубе парохода вместе с Клюссом остались штурман и два матроса, остальные с Роговым пошли вниз. Подходили эриванцы, с интересом посматривая на Клюсса и его свиту, некоторые бросали враждебные взгляды. «Как будто их стало больше, — подумал Беловеский, — и новые лица есть. Наверно, белоэмигрантов сюда подбросили». Наконец появился солидный моряк в белом кителе и форменной фуражке. Оглядев Клюсса, он не представился и молча стал в стороне.

— Где капитан? — строго спросил его Клюсс. Моряк смотрел на Клюсса исподлобья.

— Капитан со старшим механиком в конторе. Я старший помощник. Что вам здесь надо?

— Это вы узнаете из моего письма вашему капитану, которое я сейчас вам прочту.

— Почему мне прочтете? Письмо, говорите, капитану, пусть он и читает, когда вернется.

— По двум причинам: во-первых, мы не можем его ждать, а во-вторых, об этом письме должен знать весь ваш экипаж. Так вот, слушайте. — И Клюсс твердым и уверенным голосом стал читать.

Эриванцы подошли ближе и слушали с молчаливым интересом. Старший помощник Фолк покраснел от гнева: какое дело военным до пароходов Добровольного флота? Ими распоряжаются капитаны и агентство, а никак не морские офицеры. Фолку хотелось дальних плаваний, «хороших» денег, новых знакомств в портах южных морей. Только бы выбраться из Шанхая!

И вот именно этому намерен помешать командир «Адмирала Завойко». Он пришел в ярость.

— Какие машинные части?! Кто их вам даст? — Лицо Фолка стало мокрым от пота.

Клюсс оставил без внимания этот выкрик, протянул ему вложенное в конверт письмо:

— Передайте это вашему капитану и предупредите его, что в случае беспорядков на судне он будет смещен.

Сказанное строгим, уверенным голосом озадачило Фолка и его разношерстный экипаж. Все с недоумением смотрели вслед Клюссу, спокойно спустившемуся в катер со шлюпкой на буксире, который сейчас же отвалил на «Астрахань». У борта «Эривани» остался только вельбот с «Адмирала Завойко». Широко расставив ноги, его удерживал у трапа Папьков, на кормовом сиденье вытянулась богатырская фигура усача Попова.

Несколько минут ошеломленные эриванцы молчали, затем стали расходиться. Фолк решил заглянуть в машину, но у дверей машинного кожуха его остановил военный матрос:

— Сюда нельзя!

— Вы это что? — закричал Фолк штурману. — Хозяйничаете в чужом доме? Разбираете нашу машину!

Вокруг него собралось около десятка эриванцев, а он продолжал кричать:

— Берите пожарный инструмент! Прогоним их с судна! Поднимите сигнал, что нас грабят!

Штурманский ученик побежал на мостик, на палубе появились люди с пожарными топорами, баграми и ломами. «Похоже, прольется кровь, — подумал штурман, — скорей бы вернулся командир».

Из двери в машинное отделение показался запыхавшийся механик с большим разводным ключом под мышкой.

— Осторожнее, Губанов! Держите крепче! Не оступитесь! — распоряжался он. В дверях показались спины двух машинистов, тащивших что-то тяжелое.

Штурман взглянул вверх по реке. У борта «Астрахани», похожей на обшарпанный паровой утюг, белел катер, едва заметная струйка газа вилась у его кормы. «Сейчас отвалят», — с надеждой подумал Беловеекий, оборачиваясь на шум.

— Смотрите, что они делают! Уносят части машины! Оставят нас без судна! — кричали сбежавшиеся моряки.

— Бей их! Чего смотрите! — закричал ставший пунцовым Фолк. Сгрудившиеся вокруг него эриванцы стали медленно и нерешительно приближаться к выходящим из машинного отделения.

Штурман выхватил огромный кольт:

— Стой! Ни шагу дальше!

Наступавшие, увидев дуло оружия, замерли.

— Смелее, ребята! — подбодрял Фолк. — Он не посмеет стрелять! Мы в иностранном порту!

— На это не надейтесь, — с мрачной улыбкой сказал штурман, взводя курок, — я буду стрелять, даже если меня за это повесят!

Оказавшиеся впереди быстро отпрянули.

— Ещё выстрелит, бандюга! — проворчал кто-то.

А Фолк был уверен, что штурман стрелять не будет. Он бросился на Беловеского, стараясь схватить его за руку и вырвать пистолет. Но штурман сделал шаг назад и отвел пистолет в сторону. Фолк покачнулся, схватил Беловеского за грудь, чтобы не упасть. Затрещал китель, по палубе покатились пуговицы. Фолк был тяжел и тянул штурмана к себе. «Только б не упасть», — пронеслось в сознании Беловеского, и он с размаха ударил Фолка по лицу тяжелым пистолетом, а вслед за тем правой ногой в пах.

Фолк выпустил штурмана и с залитым кровью лицом рухнул на палубу. Согнувшись от боли, он дико закричал:

— Спасите! Убивают!!

Отступив на два шага, штурман снова поднял пистолет. За его спиной стояли машинисты, положив свою ношу на палубу, Губанов с револьвером, механик Лукьянов и бледный Рогов. На верхней площадке трапа стоял Попов с браунингом в руке.

— А ну разойдись! — рявкнул штурман. — Или будем стрелять!

Эриванцы затопали по палубе. Под ноги штурману полетел пожарный лом. Подпрыгнув, Беловеский заметил, что его только что поверженного противника уже нет. На палубе остались лишь следы крови.

— Удрал, мерзавец, — сказал он Рогову, — а то бы я взял его с собой.

— Зачем?

— Для оказания медицинской помощи, — с мрачной усмешкой ответил штурман, — ведь изо всех сил старался, негодяй, чтобы я выстрелил.

— С ним ещё будут хлопоты. Я думаю вот что: оставьте на палубе кулиссную тягу. Берите с собой пальцы, гайки, все болты и штыри. Без них её на место не поставишь, да и ставить мы не дадим. А оставите тягу — страсти несколько остынут.

— Товарищ штурман! — прервал его Попов. — Нам шимафор.

Обернувшись к своему кораблю, штурман стал читать взмахи флажков сигнальщиков: «спустите сигнал». Он посмотрел вверх. Действительно, на штаг-карнаке «Эривани» вился трехфлажный сигнал. Обернулся к своей команде:

— Дойников! Бегите на мостик, спустите их сигнал и, чтобы больше не сигналили, выдерните все фалы.

Матрос бросился исполнять приказание. К борту подошел катер. Улыбающееся лицо Панкратьева говорило об успехе. Собравшиеся на баке эриванцы грозили кулаками Клюссу:

— Пираты! Разбойники! Продажные шкуры!

— Как у вас там? — раздался снизу голос командира. — Готово?

— Готово, Александр Иванович! — ответил штурман.

Снова взрыв негодования:

— Старпома нашего убили! Вы за это ответите! Веревка по вас плачет!

— Что у вас там произошло? — крикнул Клюсс. — Стреляли?

— Не стрелял, Александр Иванович, но дал Фолку по морде.

— Искалечили?

— Не думаю. Удрал без посторонней помощи.

— Ладно, разберемся после. Спускайтесь всё в вельбот!

Как только шлюпки отвалили, эриванцы бросились к трапу, грозили вслед кулаками.

Клюсс усмехнулся:

— Теперь не уйдут. Пусть стоят и разводят пары.

— А на буксире, Александр Иванович, их не уведут? — спросил Григорьев.

— Пусть попробуют. Мы катеров к ним не подпустим, — отвечал командир, сверкнув глазами, — только вот Рогова и других наших сторонников они могут избить…

Встретивший командира Нифонтов доложил, что сигнал «Эривани» «на судне бунт» разобран китайской рейдовой станцией. Клюсс сейчас же распорядился:

— Приведите себя в порядок, Михаил Иванович, берите саблю и поезжайте к начальнику рейдовой охраны. Передайте ему от моего имени, что на русском пароходе команда перепилась и был бунт, который усмирен десантом с «Адмирала Завойко». Скажите, что сигнал был для нас, и попросите его не беспокоиться. Драгоманом возьмите с собой Митю, — закончил он с улыбкой.

Когда штурман вернулся и доложил, что начальник рейдовой охраны удовлетворен объяснениями по поводу сигнала, Клюсс решил не ждать, пока случившееся станет достоянием газет, и поспешил к китайскому комиссару по иностранным делам.

Доктор Чэн незамедлительно принял русского командира. Узнав о происшедшем, Чэн задумался:

— Я понимаю, командир, что в интересах вашей республики вы не могли допустить перехода русских пароходов в воды Международного сеттльмента. Понимаю и то, что у вас не было времени для дипломатической переписки… Но теперь будет большой скандал, дойдет до Пекина. Кто знает, как там на это посмотрят?

— Если бы так поступила британская канонерка — просто пропустили бы мимо ушей.

— И вы считаете это правильным?

— Нет, не считаю, так как мы стоим на платформе равноправия. Но наша политика прямолинейна, а ваша нет. Правда, я не могу по этому поводу быть к вам в претензии: ваше государство ещё не освободилось от засилия и интриг иностранцев.

— Хорошо, командир, я вас понял. Я лично также не могу быть на вас в претензии. Письмо ваше доложу его превосходительству. — В глазах Чэна сверкнула искорка иронии. — Он, наверно, оставит этот инцидент без последствий, если из Пекина не будет нажима. А тогда, сами понимаете, трудно предвидеть, какая здесь создастся в отношении вас обстановка.

Они обменялись крепкими рукопожатиями, и Клюсс вышел.

Вспенивая мутную стремнину Ванну, катер направился к «Адмиралу Завойко». На его кормовом сиденье задумался командир. Сзади на фоне кормового флага вытянулась стройная фигура невозмутимого рулевого.

«У китайских властей мы пока получили отсрочку, но газеты, конечно, поднимут шум. Особенно белоэмигрантские. Однако посмотрим, что скажет «Шанхай Дэйли ныос». На днях все это выяснится», — решил Клюсс и стал смотреть на весело вившийся на носовом флагштоке катера командирский вымпел — символ его власти и ответственности.

100

Через три дня в каюту командира вошел комиссар.

— Свежие газеты, Александр Иванович! Только что привезли.

Клюсс вынул из пачки «Шанхай Дэйли ныос», объемистую газетную тетрадь в восемь страниц, и стал жадно её просматривать. Вот наконец! На четвертой странице газета сообщала: «Русский Добровольный флот имеет два не признающих друг друга правления: парижское и московское. Часть судов этой компании отошла к парижскому правлению и плавает под французским флагом. Несколько судов эксплуатируется владивостокским правительством. Пароходами, задержанными в Китае, пытается завладеть Москва. На стоящие уже около года в Шанхае «Эривань» и «Астрахань» претендуют два агентства: московское на Киукианг роуд, возглавляемое мистером Элледером, и владивостокское на Кинг Эдвард Севен роуд, во главе которого стоит мистер Годдар. Недавно владивостокское агентство намеревалось поставить оба стоящие здесь парохода под погрузку и отправить в рейс, но этому воспрепятствовал командир канонерской лодки Дальневосточной республики, которая сторожит пароходы. Офицеры канонерки, применив силу и нанеся побои администрации, разобрали машины пароходов.

В начале месяца в Чифу прибыла владивостокская канонерка и, также применив силу и угрожая оружием, пыталась увести на буксире уже около года стоящий там пароход «Ставрополь». Этому воспрепятствовали китайские власти.

Неясно, чем вызвано их бездействие здесь, в Шанхае, где русский командир в китайских водах распоряжается по своему усмотрению, а его офицеры избивают рукоятками револьверов администрацию пароходов».

Клюсс протянул газету комиссару:

— Прочтите, Бронислав Казимирович. Эта подстрекательская заметка осложнит наше и без того трудное положение. Наверно, через несколько дней китайцы предложат нам разоружиться.

Действительно, вскоре Клюсс получил письмо. В изысканных выражениях на английском языке китайский дипломат приглашал его к себе для конфиденциальной беседы. Что это будет за беседа, Клюсс догадался сразу.

Чэн принял его со сдержанной любезностью. После обычного обмена приветствиями, взаимных расспросов о здоровье, благополучии родственников, сожалений о жаре и пыли китайский дипломат приступил к делу.

— Нам прислали из Пекина директиву, командир, которая требует, чтобы мы предложили вам разоружиться или покинуть наши воды. Я ещё не показывал её своему шефу и пока положил в сейф.

Клюсс усмехнулся:

— Этим вы хотели оказать мне любезность, доктор?

— Не совсем так, командир. Я хотел бы прежде знать: как вы отнесетесь к такому предложению?

— Что я могу вам ответить? Меня эта директива не устраивает. Уйду — потеряем пароходы. Разоружусь — потеряем и честь, и пароходы.

— Понимаю вас, командир. Но всё-таки как вы будете реагировать на такое предложение?

— Никак не буду реагировать.

— А если будет применена сила?

— Буду стрелять.

— Так ведь вас потопят!

— Пусть так. А потом будет война… Но, между нами говоря, я в это не верю. Вы, конечно, хорошо знаете новую историю, доктор. Стационеров с их маленькими пушечками почему-то боятся топить. Вспомните «Пантеру» и агадирский инцидент.

— Вы на это и рассчитываете?

— Я обязан защищать интересы своей республики, в данном случае удержать здесь русские пароходы. Почему вы мне в этом не хотите помочь? В Чифу ваши власти не дали белым увести пароход. А здесь, в Шанхае, за такие же действия вы хотите поставить меня в безвыходное положение и заставить стрелять. И это накануне эвакуации японских войск и установления на всей русской территории единой власти! Не понимаю, зачем вам это?

— Нам и вообще будущему китайскому правительству это не нужно. Но поймите, что в Пекине борьба за власть. Отголоском этой борьбы является присланная директива.

— Директива — лист бумаги, пока она лежит в сейфе. Но если её оттуда вытащить, она может породить и действия.

— Не удивляйтесь, командир, но действовать пока некому. Наш военный флот — вы, наверно, слышали — забастовал и до выплаты жалованья никаких распоряжений правительства выполнять не будет.

— А генерал Хо не будет действовать?

— Пока не получит приказа своего сюзерена, не будет.

— А сюзерен?

— До меня дошли слухи, что он приказал вас не трогать.

— Поразительно! Почему бы это?

— Он опасается за свой тыл, Северную Маньчжурию. В газетах пишут, что туда перебрасывается Красная Армия…

— Возможно… На чем же мы закончим нашу откровенную беседу, доктор?

— Закончим так. Я буду держать директиву в сейфе, пока это будет возможно или не придет новая. Вы будете воздерживаться от каких-либо выступлений, нарушающих суверенитет Китая. А тем временем должна измениться обстановка. Ведь такие события на пороге! Если же события запоздают и Пекин будет упорствовать — посоветуемся снова. Я вас извещу.

Крепко пожав руку доктора Чэна, Клюсс уехал в хорошем настроении. Он чувствовал косвенную поддержку Советской России и её Красной Армии. Он верил, что благодаря этой поддержке заграничная миссия «Адмирала Завойко» будет успешно завершена.

101

В древней маньчжурской столице Фынтяне, как тогда называли Мукден, за опоясавшей внутренний город крепостной стеной, среди казарм маузеристов-телохранителей, прятался роскошный дворец повелителя Маньчжурии маршала Чжан Цзо-лина. Казармы — длинные одноэтажные бараки, с крытыми черепицей, вогнутыми по-азиатски крышами, — утопали в океане домов внутреннего города — Найчена. Пропитанные чадом бобового масла, увешанные полосами вертикальных вывесок, узкие улочки затихали. Скученное население Найчена в маленьких двориках столетних деревянных домов радовалось ночной прохладе и лениво переговаривалось перед тем, как отойти ко сну. А за оклеенными бумагой переплетами почерневших от чада оконных рам тысячи ремесленников при свете масляных ламп продолжали прилежно трудиться. Стекло и электричество не проникали ещё тогда в лабиринт внутреннего города и царствовали лишь в комфортабельных виллах и особняках «жибендзы цзунзе» — расположенного за стеной Найчена японского сеттльмента — объекта зависти и ненависти китайской бедноты.

В своем бурном росте, обязанном удачному расположению у ворот Внутреннего Китая, на юге плодородной Маньчжурской равнины и на пересечении важнейших торговых путей, Фынтян давно прорвался за пределы средневековой крепостной стены и слился с наполненными древними памятниками дворцовыми городками Бейлином и Дунлином.

Но «великий хунхуз» предпочел иметь свою резиденцию в центре Найчена за крепостной стеной, восемь ворот которой охранялись сильными отрядами его жандармерии, с наступлением темноты запирались, чтобы с первыми лучами солнца распахнуться под протяжные звуки армейских труб. Здесь, окруженный тысячами своих трудолюбивых, покладистых и плодовитых соотечественников, он чувствовал себя безопаснее, нежели в холодных, просторных залах Бейлинского дворца. Там, как он думал, коварным хозяевам легче найти и убить «маньчжурского тигра», когда у них в этом возникнет необходимость. А здесь ему легче спрятаться среди тысяч своих солдат, ускользнуть от пули или кинжала и снова неслышно подкрасться к опасному врагу.

В глубине по-европейски комфортабельного здания, окруженная узкими коридорами, потайными проходами и лестничками, скрывалась приемная-кабинет «великого хунхуза», угнетавшая посетителей зловещей таинственностью. Это была квадратная комната без окон, устроенная посредине очень большого зала возведением четырех стен из прочного камня, не доходивших до потолка. Свет проникал в неё сверху, через второй ряд высоко расположенных окон зала, защищенных прочными железными решетками. Посредине каждой из четырех внутренних стен был сделан метровый проход для входа и выхода, закрытый снаружи на расстоянии метра тоже каменной стенкой. Всё это было задрапировано толстыми черными портьерами, за которыми угадывались вооруженные телохранители, набранные «великим хунхузом» из наипреданнейших головорезов. По мановению его почерневшего от табака пальца они зачастую становились палачами.

Старый Чжан сидел в тяжелом резном кресле из палисандрового дерева у такого же письменного стола и курил длинную китайскую трубку, заправленную первосортным английским «кэпстеном». На столе бронзовая лампа с бумажным абажуром. Электричества, проведенного везде в его дворце, «маньчжурский тигр» на рабочем столе не терпел. На его смуглом горбоносом лице с подстриженными седеющими усами застыло выражение сонливой сосредоточенности. Он только что выслушал доклад своего адъютанта, стройного, похожего на монгола пожилого офицера, со значком русского кавалерийского училища на сером мундире. Старый Чжан соображал, он принимал какое-то решение. Адъютант, застыв в почтительной и в то же время непринужденной позе, терпеливо ждал. Он знал, что, когда «великий хунхуз» размышляет, прерывать его опасно.

Наконец Чжан Цзо-лин поднял глаза.

— Где посланец генерала Хо?

— Ожидает внизу, мудрый повелитель. — Адъютант по-военному поклонился и звякнул шпорами.

— Ко мне его!

Ленивым движением Чжан выдвинул ящик письменного стола. Вороненой сталью сверкнул двенадцатизарядный «саведж», подарок недавнего тайного посетителя — американского дипломата. Скрытые за портьерами телохранители тоже щелкнули вынимаемыми из кобуры-приклада маузерами. Чжан Цзо-лин не был трусом, но после того, как в него стреляли, всегда готовил оружие перед приемом посланцев своих вассалов.

Шанхай и его китайские части Наньдао и Чапей стали теперь в центре внимания «маньчжурского тигра». Там, где-то на французской концессии, поселился его союзник Сун Ят-сен. Союзник временный, также недавно потерпевший поражение, но тем не менее авторитетный и популярный. Сейчас он был очень нужен «великому хунхузу». Справиться с удачливым У Пей-фу трудно. Солдат у него много, много и денег. Американское оружие течет к нему широким потоком. Есть у него и авиация, и летчики, обученные в Америке. И столица в его руках, и президент, старый, прожженный политик Ли Юань-хун, ставленник чжилийской клики. Чтобы победить У Пей-фу, фынтянских войск мало. Нужно создать против него коалицию, нужно напасть на него с фронта и тыла, поставить его между двух огней. Нужно, чтобы ему изменяли его генералы, чтобы он потерял популярность.

Однако стать во главе коалиции Чжан Цзо-лин не может. Генералы за ним не пойдут, зная о его давних связях с Японией, о его жестокости, вероломстве, диктаторских ухватках. Не признает его и китайская общественность, значение которой в политике Чжан начал понимать. Нужно умело и хитро спрятаться за Сун Ят-сена, использовать его в своих целях, а придя к власти, убрать…

Первоочередной военно-политической задачей Чжан Цзо-лин считал захват Шанхая, расположенного в устье великой реки, центра морской и речной торговли. Укрепившись там, он распространит свое влияние на север, в тыл недавнего победителя. В Наньдао и Чапее твердой рукой правит его вассал, Хо Фенг-лин. Летом ему удалось предотвратить попытку чжилийского адмирала захватить Чапей: матросы не захотели под пулями восстанавливать разобранный железнодорожный путь и вернулись в Нанкин. Но опасность не миновала: чжилийцы подтягивают в Нанкин свежие войска.

«Жибендза», ненавистные хозяева Чжана, после вашингтонского сговора притихли и собираются уходить с русской территории. Теперь в его тылу, на маньчжурской границе, будут русские, Красная Армия. Эти сильны и многочисленны, изгнали японских генералов из Забайкалья. Пекинское «центральное» правительство не стремится к соглашению с Россией. Ему-то что! Между Внутренним Китаем и Красной Армией Маньчжурия! А у Чжана другие, интересы: ещё в прошлом году он послал в Москву полковника Чжан Сы-лина. Тот сумел найти общий язык с русскими. Теперь он уехал с секретной миссией к Сун Ят-сену. Если ему удастся и там достичь успеха, он станет генералом.

Слегка шевельнулось черное сукно портьер, вошел посланец из Шанхая. Готовый ко всему адъютант притаился в простенке. Старый Чжан поднял глаза на вошедшего. Одет так же, как и он сам, в черный опрятный халат, на голове круглая шапочка с шариком на макушке. Полное, ничем не примечательное лицо, бесстрастный взгляд, золотые зубы. После поклона он выпрямился и взглянул на «великого хунхуза» без тени страха или подобострастия.

«Военный, — подумал Чжан, — но прежде всего пароль. Если ошибется, немедленно схватить и дознаться, кто он».

— Хорошо ли вы доехали? Что привело вас из Шанхая в старый Найчен? — спросил «маньчжурский тигр», сверля глазами вошедшего.

— Шанхай нэй юэ, цай Нейчен тайян, Бейцзин нэй хэйань,[58] — без запинки нараспев продекламировал посланец. «Великий хунхуз» и притаившийся за портьерой адъютант были удовлетворены: вся хитрость этого китайского пароля заключалась в расстановке предлоговых синонимов «нэй» и «цай». Предлог «цай» должен быть употреблен только перед названием того пункта, где спрашивали пароль.

Итак, посланец настоящий, с ним можно разговаривать. Старый Чжан удовлетворенно кивнул и предложил ему сесть.

— Как поживает достопочтенный генерал Хо? Вы один из его офицеров?

— Полковник, мудрый повелитель. Генерал здоров, бодр и готов повиноваться.

— Видели вы в Шанхае доктора Суна? Чем он там занимается?

— Не видел, мудрый повелитель. С ним встречается только доктор Чэн, помощник Хзу Юаня. Тайно от своего шефа. Мы думаем, что доктор Сун собирает тайные силы для борьбы за новый Китай.

— А старый Хзу Юань продался чжилийцам?

— Так, мудрый повелитель. Он следует всем указаниям Ли Юань-хуна.

— Но в его распоряжении в Шанхае нет вооруженной силы?

— Только полиция, да и то не вся, мудрый повелитель. Генерал Хо его игнорирует.

Больше часа старый Чжан слушал информацию и давал устные наставления шанхайскому полковнику. Интересовался всем: иностранными военными кораблями, смешанным судом, действовавшим в сеттльменте, белоэмигрантской колонией, волонтерским корпусом, интригами японцев. Обещал подбросить Хо Фенг-лину батальон своих маузеристов. Давая это обещание, он думал: «В батальоне будут мои люди. Если Хо ослушается или изменит, они помогут ему скоропостижно умереть». Шанхайский полковник понял замысел «великого хунхуза» и понимающе кивнул. Этот кивок в свою очередь понял старый Чжан и подумал: «Не очень-то преданы генералу Хо его ближайшие помощники».

Разговор зашел о стоящей в Шанхае русской канонерке. Чжан Цзо-лина рассмешил инцидент с русским кочегаром, обезоружившим и согнавшим с поста китайского пехотинца.

— У нас в Маньчжурии за такую караульную службу без колебаний рубят головы.

— А если бы солдат заколол иностранного моряка, нам тоже бы пришлось его казнить. На этом настоял бы консульский корпус.

В этом возражении «маньчжурский тигр» усмотрел недопустимый либерализм и свирепо оскалил зубы:

— Что значит голова солдата, когда на карту поставлена военная дисциплина! Два трупа! Зато все бы знали, что у генерала Хо отважная пехота!

Услышав о решительных действиях командира русской канонерки и задержании им в порту двух пароходов, Чжан Цзо-лин захохотал, снова показав свои желтые от табака лошадиные зубы:

— Вот это командир! Он красный?

— Не совсем, мудрый повелитель. Он признает только Читу.

— Читу? Значит, красный! Молодец! Передайте генералу Хо, чтобы его не трогали. Русские пароходы нельзя отпускать во Владивосток. В Яньтае[59] Чианг Лин поступил правильно, не отдав русский пароход. Часы белых русских сочтены, красные уже у порога Владивостока.

— Будет ли война с У Пей-фу, мудрый повелитель? Это очень интересует генерала Хо.

— Ю цянь, ю чжаньда![60] — И с этими словами «великий хунхуз» отпустил шанхайского полковника.

Оставшись один, он долго не шёл в свою опочивальню, где, томясь в ожидании своего властелина, лениво препирались принаряженные наложницы. Окутанный клубами дыма душистого английского табака, Чжан Цзо-лин думал о коалиции против своего пекинского врага, о том, что к зиме на берег океана снова выйдет могучая Россия, не царская, а новая, Советская. Какая она, он не мог себе представить, но солдаты, наверно, такие же. Так же бесстрашны, смекалисты, выносливы и многочисленны.

102

Когда канонерская лодка «Магнит» вошла в бухту Золотой Рог, уже было начало осени. Хотя дни были ещё теплые, на темно-зеленой листве скверов и сада «Италия» уже появились желтые пятна, море приняло сочный синий цвет, а воздух стал кристально прозрачным. По ночам становилось прохладно, мерцали фонари вокзала и освещенных электричеством улиц, оживший северный ветер кружил на перекрестках бумажный мусор. На тротуарах — пьяные песни, непристойная ругань, задорный женский смех, а иногда и хлопки револьверных выстрелов. В лепившихся по склонам сопок домиках ожидание грозных событий.

— Изменился наш Владивосток, — заметил командиру, вернувшись утром с берега, штурман Волчанецкий, — стало очень людно, разгульно и тревожно.

Дрейер посмотрел на него мрачным изучающим взглядом. Под глазами мешки, ботинки не чищены, несвежий воротничок. Ясно, что провел бессонную ночь. Дорвался до берега наконец!

— Владивосток, говорите? Да, сегодня наш, а вернемся с Камчатки, наверно, будет уже не наш. Если вообще сюда вернемся. А сейчас, чтобы лучше понять происходящее, пойдемте ко мне. Почитаем приказы.

Приказов за отсутствие «Магнита» накопилась толстая пачка. На каждом листке аккуратная надпись рукой старшего делопроизводителя штаба: «Для к/л «Магнит».

— Ведь вот, смотрите, — с сердцем сказал Дрейер, удобно устроившись в кресле, — всё рушится, стремглав летим в преисподнюю, а этот удивительный надворный советник из писарей живет своими бумажками! Аккуратно их нумерует, заверяет, печатает в типографии и зачем-то нам рассылает. Кто распоряжается флотилией, ему безразлично: адмирал или какой-нибудь дурацкий комитет, ему всё равно. Он служит не им, а своим бумажкам!

— Ах, Адольф Карлович, — сказал Волчанецкий, — какие же это бумажки! Ведь это драма истории! Гибель последнего, что осталось от некогда славной Российской империи! Например, вот этот приказ.

Дрейер взял листок.

«Приказ по земской рати № 1. Ввиду начавшейся эвакуации японских войск из Приморья приказываю: с 20 сего августа военнослужащих в отпуск не увольнять. Всех находящихся в отпусках вернуть в свои части. Призвать под знамена земской рати всех мужчин в возрасте от 17 до 60 лет. Воевода Дидерихс, председатель совета министров Меркулов».

Прочитав, печально улыбнулся:

— Мобилизация всех способных носить оружие, так это раньше называли. Пустая затея — никто не пойдет «под знамена земской рати». Ночью, вы сами видели, устраивают облавы. Утром толпами ведут «рекрутов» в казармы. Они разбегаются. И опять облавы… Какая-то глупая игра! Или вот наш адмирал пишет: «С 23 сего августа объявляю полную блокаду побережья от мыса Басаргина до бухты Успенья. Запрещаю плавание всех судов, в том числе и парусных джонок. Нарушителей уничтожать артиллерийским огнем». Попытка с негодными средствами! Объявить блокаду мало! Надо её поддерживать. А для этого у нас судов нет.

— Как нет? — со смешком возразил Волчанецкий. — Смотрите, вот даже судно второго ранга появилось! «Портовый ледокол «Байкал» переименовывается в канонерскую лодку 2 ранга, командиром её назначается капитан 2 ранга Ильвов, вольнонаемная команда зачисляется на военную службу».

— Вы думаете, Ильвову повезло? Зачисленная на военную службу команда разбежится, останется один Ильвов, да вот ещё ему таких матросиков из офицеров пришлют!

И он протянул Волчанецкому приказ по земской рати № 5, где объявлялось, что канонерской лодки «Маньчжур» мичман Багговут разжалован в рядовые за отсутствие чести и достоинства офицерского звания».

— Вот они, наши молодые офицеры!

— Это один такой, Адольф Карлович. Я его знаю. Но среди его сверстников есть и герои. Вот, прочтите.

Дрейер прочел:

«Объявляю благодарность канонерской лодки «Батарея» мичману Петину за проявленное им геройство в пятичасовом бою в заливе Святой Ольги и при обратной посадке отбитого красными десанта 4-го Уфимского имени генерала Корнилова полка».

Покачав головой, сказал:

— Ох уж эта Святая кровавая Ольга! И чего было туда лезть? — Через минуту он встрепенулся: — Смотрите, Петр Петрович! Вот это да! Под занавес произвели! И Алексей Александрович молчит, в погонах каперанга расхаживает. А он, оказывается, уже «его происходительство»! Сумасшедший дом какой-то!

Волчанецкий с удивлением прочел приказ о том, что «постановлением совета министров и приказом воеводы земской рати» капитан 1 ранга Подъяпольский производится в контр-адмиралы «со старшинством 1 сентября сего года». Положив приказ, он скользнул глазами по лейтенантским погонам командира. Дрейер это заметил:

— Лучше, господин прапорщик, быть царским лейтенантом, чем опереточным адмиралом. Алексей Александрович, видимо, сам того же мнения. Поэтому и остается при своих старых погонах.

Волчанецкий смущенно молчал. В каюту через открытый иллюминатор ворвались звуки бравурного марша. Ухал большой барабан.

— Провожают, — сказал Дрейер. — Может, сходим посмотрим, Петр Петрович, как отбывает в безрассудный по ход Сибирская добровольческая дружина?

У пассажирского причала колыхалась толпа. Преобладали военные, но много было и дамских шляпок. На высокий борт «Томска» во главе с генералами Пепеляевым и Ракитиным взбирались дружинники: 750 офицеров, военных чиновников и солдат. Многие были навеселе.

Наконец трап подняли, «Томск», отдав швартовы и выбрав якорь, задымил и начал разворачиваться под торжественные звуки Преображенского марша.

Знают турки нас и шведы,

И про нас наслышан свет.

На сраженья, на победы

Нас всегда сам царь ведет, –

ревели трубы оркестра, выстроенного на причале. «Томск» тронулся и стал набирать скорость. По его палубе и по причалу катилось «ура», махали платками, фуражками, многие плакали.

Обгоняя пароход, лихо прошла назначенная его конвоировать канонерская лодка «Батарея». Огромный андреевский флаг, белизна матросских форменок, длинные стволы надраенных до блеска пушек. Из двери машинного отделения «Томска» на военный корабль угрюмо смотрели два кочегара.

— Ой вы, каиновы дети! На кого же орудья эти? — сказал с горечью один из них. — Однако, Петро, делать нечего. Пошли на вахту!

Они не подозревали, что пройдет несколько месяцев и на их судно поставят такие же пушки, а на гафеле поднимут красный военный флаг.

103

Дутиков, упорно искавший в эфире русские радиопередачи, наконец был вознагражден. Высокая антенна «Адмирала Завойко» позволила ему через отчаянный писк работавших по соседству судовых и береговых радиостанций принять отрывки адресованных в Петропавловск депеш:

«…Генералу Полякову… остаться всем отрядом в Петропавловске Беспрекословно подчиниться особоуполномоченному… интересах обороны необходимо строгое военное объединение Случае невыполнения виновные будут преданы военному суду… ближайшие дни «Магните» отправляется батальон смерти Главной задачей десант Усть-Камчатске… Рябикова держите заложником… прекращения вооруженной борьбы… Председатель правительства Меркулов».

Дутиков с торжеством принес командиру принятую радиограмму. Клюсс и Павловский решили обсудить её в кают-компании, постараться выяснить, кто такой Рябиков и почему он оказался заложником. Но никто из экипажа «Адмирала Завойко» этой фамилии никогда не слыхал.

— Наверное, один из партизанских командиров. Попал к ним в плен, бедняга. Чем ему можно помочь? Даже поддержать его морально у нас нет средств, — с горечью сказал Глинков.

— К сожалению, ты прав, — согласился Павловский, — но мы можем сделать другое. У меня есть предложение, товарищи: собрать лишнюю одежду и сколько можем денег для отсылки в Россию. Ведь там сейчас и холодно и голодно. А мы здесь лишений не терпим.

Все горячо поддержали предложение комиссара. В заключение высказался командир:

— Из этой перехваченной радиограммы одно совершенно ясно. И это не прочтешь в газетах: на Камчатке белым плохо, там началась партизанская война. Оставленное нами в Калыгире оружие пущено в ход, да и не только это оружие. Бирич сидит в Петропавловске и на свои рыбалки в Усть-Камчатске попасть не может. Там власть партизан.

— Вот бы нам сейчас погрузить уголь, снабжение для партизан и выйти в Усть-Камчатск, — подал реплику штурман. — Вот это была бы помощь!

Все примолкли, ждали, что на это скажет командир. Из золоченой рамы на них ясными голубыми глазами смотрел адмирал Завойко. В его взгляде Беловесций прочел и решимость, и уверенность в себе, и какую-то еле заметную доброжелательную усмешку. Так, наверно, в тяжелые дни петропавловской обороны Василий Степанович смотрел на своих волонтеров, многие из которых впервые взяли в руки боевое оружие. «Как и сейчас многие партизаны, — подумал штурман. — Но почему молчит наш командир?»

Клюсс обвел строгим, требовательным взглядом офицеров и взъерошил растопыренными пальцами свою седеющую шевелюру. Как обычно, голос его был тверд:

— У меня давно такое желание, но после провала Камчатской экспедиции положение изменилось. Нет у нас для этого денег, вооружения и людей. Чтобы уйти отсюда, надо прежде всего расплатиться с кредиторами. Да и не можем мы уйти без распоряжения центральной власти, которая уже поставила нам здесь определенные задачи. Так что пока, товарищи, нужно нести свою службу здесь, в Шанхае, честно и нелицемерно…

— А что ещё известно о происходящем на Камчатке? — спросил ревизор.

— Есть довольно подробные сведения от моряков, пришедших в Циндао на «Кишиневе». Известно, что большую часть отряда Бочкарева «Кишинев» оставил в Охотске, который белые заняли после жестокого ночного боя. В Петропавловск на «Кишиневе» прибыл отряд сто двадцать человек, а также ещё сколько-то на «Свири» и «Взрывателе». Местным коммунистам и сочувствующим пришлось уйти в сопки, Петропавловск белые заняли без выстрела.

— Почему? — спросил Беловеский.

— Мало было защитников, плохо вооружены, не обстреляны. Да и японский транспорт «Канто» с морской пехотой там стоял. Вот если бы, как мы с Александром Семеновичем хотели, там было сотни две ольгинских партизан да мы с вами, тогда другое дело. Петропавловска бочкаревцам бы не видать. А Ларк всё медлил, и в конце концов «Ральфа Моллера» туда послали — с товарами, без людей, да еще под английским флагом.

Комиссар нахмурился:

— Да, крупная сделана ошибка.

— Ну а белые как там? — спросил Григорьев. — Сидят в Петропавловске?

— Сидят. Занялись арестами. Арестовали человек двадцать и под конвоем на «Кишиневе» отправили во Владивосток. Затем провизию стали везде реквизировать. Чурина и американца Витенберга даже обобрали. Видно, плохо у них с продовольствием. Большой лесной пожар ещё был…

Командир встал. Все разошлись в задумчивости. Потрясла трагичность событий, происходящих далеко в скалистых заснеженных камчатских горах и тундре, в крае, который все успели полюбить. Борются там, а они ничем не помогли, хоть и была возможность. «Ральф Моллер» не дошел. Ларк не доехал…

Хотелось дальних походов, стрельбы, отважных десантов и побед. А действительностью была служба: бессонные ночи на палубе, днем судовые работы и занятия с командой… Поездки на берег стали редки.

«Ну что ж, — думал Беловеский, — не вечно же нам здесь стоять. Придет и наше время».

104

Зайдя к Элледеру за чеком для получения в банке денег, Клюсс застал в конторе агентства новых капитанов. Александров, высокий, рыжеусый, с крупными чертами энергичного лица, давно известный во Владивостоке под прозвищем «рыжий кот», стал теперь капитаном «Эривани». В углу в кресле скромно сидел новый капитан «Астрахани» Якушев, чисто выбритый, с ястребиным носом. Третий посетитель агентства показался Клюссу тоже знакомым. Похоже, приехал издалека. Клюсс никак не мог вспомнить, где он с ним встречался.

— Так Гляссер сдался и съехал на берег, говорите? Что ж, это хорошо. Лёд, значит, тронулся. Скоро за ним должен последовать и Совик, они всегда действуют согласованно. А прочих просто спишем приказами. Главное — капитаны! — Сверкнув стеклами очков, Элледер выключил настольный вентилятор, кивнул Клюссу и указал ему на кресло.

Когда Элледер и новые капитаны ушли в банк, к Клюссу обратился незнакомец:

— Рад, что мы в вас не ошиблись, товарищ Клюсс, и что вы здесь с вашей командой. А где товарищ Якум?

— Вы с Камчатки? — спросил Клюсс, решивший сначала узнать, с кем разговаривает.

— Разве не узнали? Я Савченко, секретарь Петропавловского комитета.

— Простите, что сразу не узнал. Как же вы сюда добрались? Через Владивосток?

— Нет, что вы! Через Японию. Без особых помех пешком добрался до Большерецка. Сопровождал меня ваш матрос Казаков. Помните такого?

— Как же, как же, помню.

— Казаков ушел обратно в Начики, где сейчас ревком, а мне повезло: на рейде разгружался «Сишан», собравшийся во Владивосток. Думаю, хорошо бы на нем поехать, но ведь во Владивостоке белые. Повезло вторично: на берегу я встретил знакомого кочегара с этого парохода, Сивака, который в прошлом году служил курьером ревкома. Вы его, конечно, не помните: к Якуму я его три раза посылал… А где сейчас товарищ Якум?

— Якум уехал в Читу год назад.

— Вот как? Ну что ж, там увидимся. Так вот, этот самый Сивак и привез меня на пароход, что было нетрудно: на нем всё время ездили жители Большерецка. Кто за покупками, кто просто потолкаться. На пароходе по рекомендации Сивака кочегары поселили меня в угольном бункере. Грязновато и пыльно, но зато спокойно, никто туда не заглядывает. Вышли мы в море, попали в тайфун. Угля до Владивостока не хватило, и капитан зашел в Отару. Я там сошел. Документы у меня были хорошие, подлинные, на имя учителя Паланской школы. У японской полиции никаких подозрений не возникло. Пересел на японский пароход, доехал до Цуруги… Оттуда по железной дороге в Нагасаки, потом на пароходе в Шанхай. А теперь думаю по железной дороге в Читу. Как Якум проехал? Опасно это?

— Да нет, по-моему. Многие ездят. В Харбине, говорят, белых китайцы приструнили, а дальше — Маньчжурия и граница. Семеновцев сейчас там нет, насколько мне известно… А скажите, как там белые, на Камчатке? Далеко продвинулись?

— Никуда пока не продвинулись. Сидят в Петропавловске и в Тигиле. Генерал Поляков и есаул Бочкарев. Пытаются соединиться, но пока безуспешно. В Ухтолке партизаны Писни целиком уничтожили банду полковника Алексеева, так мне сообщили в Большерецке. Под Петропавловском им тоже попало, но нашего парламентера взяли заложником. Наверно, убьют.

— Рябикова?

— А вы откуда знаете?

— Мы радиограмму на Камчатку перехватили: Рябикова держите заложником, пока партизаны не разойдутся, по домам. А скажите, кто он такой? Мы все гадали, что он партизанский командир.

— Угадали. Начальник Ухтолского партизанского отряда.

— А как он к белым в плен попал?

— Заседал там, под Петропавловском, в Завойко, чрезвычайный Камчатский съезд. Председателем выбрали Рябикова. Его все знают и очень любят. Телеграф он на Камчатке проводил. Где увидите столбы — его работа. Съезд постановил обратиться к белым и японцам с письмом, чтобы они немедленно уезжали с нашей земли. Передать им эти письма вызвался Рябиков. Отговаривали, но он заявил, что как парламентер неприкосновенен. Пошел в город, с ним ещё два делегата. Ну и, конечно, арестовали. Тех двоих отпустили, а про него говорят: таких, как Рябиков, не отпускают. А вы как тут? Мне консул успел рассказать, как вы боретесь за наши пароходы. Это большое дело, товарищ Клюсс.

— Не все в Чите это понимают. Есть там у нас один недоброжелатель.

И Клюсс рассказал о комиссаре Камчатской области, о неудачном рейсе «Ральфа Моллера», о необоснованных нареканиях на него лично и экипаж вверенного ему посыльного судна.

Вернулся Элледер.

— Ну как? Узнали друг друга? Побеседовали? Вам, Михаил Иванович, сейчас привезут билет. Это доктор Чэн устроил, помощник комиссара по иностранным делам. Поезд отходит в шесть вечера с Северного вокзала. Это в Чапее, я вас туда провожу. Буфетов на станциях и вагона-ресторана нет. Поэтому нам нужно хорошенько пообедать на дорогу и кое-что купить… Вам, Александр Иванович, — повернулся он к Клюссу, — вместо чека я выдам банкнотами. Вот, пожалуйста, пишите расписку.

105

Получив аванс и потеряв надежду уйти в рейс, Гляссер и Совик покинули свои суда и уехали во Владивосток. С «Эривани» и «Астрахани» были рассчитаны и списаны все не пожелавшие признать новых капитанов. Вместо них были наняты китайские рабочие.

Теперь советское агентство в Шанхае крепко держало в руках оба парохода, но командиру «Адмирала Завойко» все же пришлось в конце сентября принимать на борту доктора Чэна, приехавшего с письмом. Комиссар по иностранным делам предлагал русскому командиру или разоружиться, или в трехдневный срок покинуть китайские воды.

Чэн был в черной визитке, полосатых брюках, лакированных полуботинках. Крахмальная рубашка и черный галстук подчеркивали официальность визита.

— Мы вынуждены вручить вам это письмо, командир. Копия его с датой вручения должна быть сегодня отправлена в Пекин, в министерство, — сказал он, как бы извиняясь.

Клюсс нахмурился.

— В течение трех дней вы получите мой письменный ответ. Больше ничего я сейчас сказать не могу.

Доктор Чэн откланялся. Клюсс сейчас же поехал посоветоваться с Элледером.

— Не торопитесь с ответом, Александр Иванович, — сказал тот, — за три дня многое может измениться. В крайнем случае, вам придется покинуть китайские воды и стать против Марше де л'Эст. С французским консулом постараемся договориться.

— Стоять там мне бы не хотелось, — ответил Клюсс, — я уверен, что именно там белоэмигранты сделают отчаянную попытку взять нас на абордаж — ведь приехал атаман Семенов. Лучше иметь дело с китайцами, чем со сладкоречивым мосье Паскье.

На корабле его ждала ещё одна неприятность. Нифонтов доложил:

— Только что приезжал китайский морской офицер. Он привез письмо от их адмирала.

Клюсс взглянул на стоящие рядом китайские крейсера: «Да, эти старомодные калоши могут моментально с нами разделаться». Он вскрыл конверт. Китайский адмирал в изысканных выражениях просил командира русской «канонерки» на несколько дней перейти к Секонд Пойнт выше но реке, так как на Кианг-Нанский рейд ожидается приход ещё одного крейсера.

— Уж не хотят ли они нас там силой разоружить? — высказал предположение комиссар.

— По-моему, лучше стать на старое место против французской концессии, — предложил старший офицер.

— Становиться в воды Международного сеттльмента опасно, — сказал командир. — Там на нас сейчас же нападут белогвардейцы, а как только начнется стрельба, вмешаются иностранные стационеры, нас мигом разоружат или утопят. А за Секонд Пойнт ещё вопрос — решатся ли на нас напасть китайцы? Да и не можем мы далеко отсюда уходить: оставим пароходы — их белые захватят. Мне иногда кажется, что вся эта переписка затеяна с единственной целью: оторвать нас от пароходов, которые сейчас владивостокским «правителям» позарез нужны. Ведь у них на носу эвакуация!

Несколько минут прошло в молчании, наконец его нарушил командир:

— Так вот, товарищи, решение принято. Прогревайте машину, Николай Петрович, скажите штурману, пусть на катере обследует фарватер. Идем за Секонд Пойнт.

106

Мыс Секонд Пойнт на болотистом правом берегу стремительной Ванпу был конечным пунктом плавания морских судов. Дальше — кладбище кораблей. Здесь, на отмелях, китайские труженики разбирают отслужившие пароходы и парусники. Разбирают вручную, кувалдами и кузнечными зубилами, мускульная сила здесь дешевле технических приспособлений. Вот они копошатся на огромном, похожем на длинное блюдо днище парохода. Сколько морей прогладило оно, сколько грузов и людей пронесло в разные страны! И вот теперь конец. Снова обращенное в материал, океанское судно распадается на горы металла, который неутомимые человеческие руки снова превратят в машины, сооружения, а может быть, и в суда. Такое превращение ожидает все корабли, военные или коммерческие, всё равно. Кроме тех, которые гибнут в море и остаются бесполезными для неугомонного человека. А человек, создавший корабль, сам становится рабом своего детища, не расстается с ним до глубокой старости, а зачастую и тонет вместе с ним. Так размышлял штурман, шагая по палубе стоявшего на якоре «Адмирала Завойко».

Мутная река катила к морю свои ещё теплые воды. Но скоро зима. Подует холодный ветер, и временами будет даже выпадать снег. Снег в Шанхае — бедствие. При снегопаде бездомным спать на улицах и в подворотнях, на палубах сампанов и шаланд без одеял и теплой одежды небезопасно. Утром санитарные повозки подбирают десятки трупов.

Штурман внимательно осмотрел реку. Солнце заходило, скоро спускать флаг. На кладбище кораблей замерли удары молотов, рабочие садились в сампаны. Ниже по реке чернели неуклюжие корпуса «Эривани» и «Астрахани», за ними три китайских крейсера. Сильно дымят, видимо, собираются в поход. Куда и зачем? Опять какая-то авантюра.

Протрубили зорю, спустили флаг. Недолгие сумерки — и изгиб реки исчез во мраке. Переменилось течение, подул низовой бриз, спутник прилива. Один за другим мелькают мимо «Адмирала Завойко» черные паруса речных джонок, спешащих в деревни вверх по реке. Джонки идут порожняком. В них сельские купцы и их приказчики, привозившие продукты на шанхайские рынки. Возвращаются с выручкой, будут ползать по множеству каналов, скупать новые запасы и, когда джонка будет нагружена, снова понесутся по течению в большой ненасытный город. Всё, что вырастили и добыли трудолюбивые крестьяне: овощи, рыбу, мясо, зерно, — всё сожрет чрево Шанхая, переварит и отбросы выкинет в зловонные барки с одним веслом, одним или двумя гребцами. И поплывут они с приливом вверх по реке к тем же крестьянам, покупателям фекальных удобрений, которые продают в розницу, ведрами.

В полночь штурман сдал вахту старшему механику, выпил в одиночестве стакан чая и отправился спать. Но сон не шел. Мешали воспоминания, желание быть с Ниной Антоновной. Последнее время она стала какой-то задумчивой.

— Наша разлука неизбежна, Мишенька, — говорила она, — час её приближается. Сбивать тебя с твоей прямой дороги я не хочу. Если бы мне это удалось, я знаю, ты никогда не простил бы мне этого. Но ведь я тоже человек! Я должна решить, что я бужу делать, когда вас будут встречать с триумфом в вашем красном Владивостоке. Жить здесь по-прежнему я не смогу, нужна перемена обстановки. Вот я и думаю, кому бы продать бордингхаус и куда уехать?

Он уже начал засыпать, когда услышал через открытый иллюминатор какой-то возглас и вслед за ним резкую трель авральных звонков: боевая тревога! Беловеекий вскочил, все спали не раздеваясь, и побежал на палубу. Ещё на трапе он ощутил какой-то мягкий толчок и услышал крики на баке. «Ночью напали, мерзавцы!» — подумал он и через толпу вооруженных матросов протиснулся к брашпилю. Там уже был командир.

— Штормтрап! — рявкнул его голос.

Включили освещение, штурман перегнулся через планширь. Вода с шумом вливалась в прижатый к якорь-цепям большой, чем-то нагружённый сампан, он кренился и вот-вот должен был затонуть. Вдоль борта плыли арбузы. Что за наваждение! Из города ночью везут арбузы! И вдруг понял, что это не арбузы, а головы пассажиров сампана, вероятно груженного мешками с солью. Контрабандисты!

Сампан, пуская пузыри, пошел ко дну, течение его развернуло и потащило под днище корабля. Три обезумевших от страха человека вцепились в якорь-цепи, им спускали штормтрап. Один из них захотел быть первым и бросился к раскачивающейся балясине, но не рассчитал и сорвался в воду. Течение моментально утащило его под днище. Двух подняли на борт.

— Михаил Иванович! — крикнул командир. — Живо на катер! Спасайте людей!

— Орлов! Паньков! Губанов! За мной на катер! — скомандовал штурман и побежал на корму. Катер стоял на бакштове, Паньков его сейчас же, по знаку штурмана, отдал. Катер понесло течением, мотор не заводился. Губанов выругался, перестал крутить ручку и стал заливать «затравку» — по нескольку капель бензина. Наконец мотор взревел, и штурман повел катер зигзагами по течению, вверх по реке.

— Факел! — скомандовал он.

Паньков и Губанов обмотали носовой флагшток обтиркой, полили бензином и зажгли. Воды реки осветились красноватым мерцающим светом. Через минуту подобрали первого тонувшего, затем ещё двух и спасательный круг. Продрогшие и напуганные, китайцы жались в носовой части катера. Штурман продолжал поиски, но больше людей не было.

Вернулись на корабль, там уже был пробит отбой. Пятеро спасенных устроились сушиться на котлах. Нифонтов, при посредничестве Мити, их допрашивал. После заверения, что утром их накормят и отпустят на все четыре стороны, спасенные заговорили: на сампане их было семнадцать. Два гребца, четырнадцать носильщиков и чжу-жэнь — хозяин. Хотели, как обычно, пройти под форштевнем. Но когда часовой на баке их окликнул, гребцы налегли на единственное весло, и оно неожиданно сломалось. Запасного не было. Потерявший управление сампан навалило, скренило и утопило сильное приливное течение. Спасены гребец и четыре носильщика. Остальные, вероятно, утонули.

— А может быть, доплыли до отмели, — сказал штурман, — река здесь не очень широка.

— Не думаю, — возразил командир, — они и не пытались плыть. Или не умеют плавать, или воспитанная веками покорность судьбе.

— Да, народ с оригинальной психологией, — отозвался старший офицер.

— Бытие определяет сознание, — заключил комиссар. — Дайте им возможность по-человечески жить, и от покорности судьбе не останется и следа.

— Во всяком случае, проверка нашей боевой готовности прошла отлично, — отметил Нифонтов.

Но этим дело не кончилось. На рассвете переменившееся течение поднесло к борту речную джонку со спущенным парусом.

С нее взывали о помощи. Подали бросательный конец, подтянули её к трапу.

— В чем дело? — спросил вышедший на палубу командир.

— Раненые в ней, Александр Иванович, — доложил вахтенный офицер, — истекают кровью.

— Разбудите Глинкова, пусть осмотрит, сделает перевязки и доложит мне, — приказал командир и ушел в каюту.

На джонке было семь человек. Трое с ножевыми ранами, двое с утонувшего ночью соляного сампана. Старик, видимо шкипер, и мальчик-юнга невредимы. Ночью на джонку напали пираты, шедшие под парусами на такой же джонке. Похитили хозяина — сельского купца — и поранили его приказчиков, пытавшихся отстоять своего патрона.

— Теперь пираты, в дополнение к отобранной у купца выручке, наверно, будут требовать за него выкуп, — сказал Митя.

Боцман дал старику новый фал взамен выдернутого пиратами для связывания пленника. Спасенные и экипаж джонки получили на камбузе завтрак. Перед подъемом флага джонка поставила парус и ушла в канал за пагодой Лунг-Ва.

— Да, — сказал штурман, вступая на вахту, — у Секонд Пойнт скучать не приходится.

На кладбище кораблей снова застучали кувалды и раздались крики рабочих, волочивших вырубленные листы обшивки на плашкоут. Заслоняя дали парусами, в Шанхай спешила вереница джонок. С берега подплыл на своей шампуньке перевозчик Сэм. Пульс огромного, скрытого в дымном облаке города чувствовался и здесь, на отдалённом речном рейде.

107

В первом кубрике «Адмирала Завойко» было душно. Посредине на табурете сидел комиссар. Беседа возникла сама собой: на неё не сзывали, но все свободные от службы стояли и сидели вокруг. Длительная стоянка на отдаленном рейде в ожидании каких-то событий нервировала команду и заставляла искать объяснения, прежде всего у комиссара.

Разговор шёл о близком конце белой авантюры. Павловский рассказал о штурме Спасского укрепленного района — по сообщениям газет — и об отступлении «земской рати».

— А после Спасска где ещё беляки могут задержаться? — спросил рулевой старшина Орлов.

— Дело не в позиции, товарищ Орлов, — разъяснил комиссар, — а в боеспособности войск. Белобандиты сейчас деморализованы и бегут.

— Значит, к Новому году будем во Владивостоке?

— Возможно, и раньше…

В кубрик спустился Дутиков со свежим номером «Шанхай Дэйли ныос».

— Вот, товарищ комиссар, прочтите. Штурман вам просил передать. Вот куда ушли китайские крейсера! — Лицо его расплылось в веселой улыбке. Комиссар быстро пробежал статью и поднял голову:

— Так вот, товарищи, оказывается, китайский флот уже больше года не получал жалованья, но, заметьте, не бастовал. Побудка, приборка, вахты. Всё как полагается. А в гражданской войне отказался участвовать, пока не заплатят всё сполна.

По кубрику, как стайка вспуганных воробьев, пронесся сдержанный смешок. Комиссар продолжал:

— Сумма накопилась большая, и никто из враждовавших генералов раскошеливаться не желал. Предпочитали обходиться без флота. Тогда китайский адмирал решил сам достать деньги. Узнав, что на днях из Чженьцзяна, есть тут поблизости такой порт на реке, повезут в Пекин таможенные сборы, он направил туда четыре крейсера. Высадили десант, окружили таможню, обезоружили охрану и изъяли деньги, точно по ведомостям оплаты и ещё за два года вперед. Оформили документы и ушли. Теперь у них в Нанкине свое флотское казначейство. Крейсера разошлись по портам — расплата с кредиторами, массовое увольнение на берег…

Кубрик содрогался от смеха.

— Вот это здорово начудили!

— Попробуй их возьми! У них пушки!

— Молодчага у них адмирал!

Когда шум немного утих, Павловский заключил:

— Однако уход китайских судов осложнил наше положение. Ходят слухи, что адмирал Старк намерен увести военные суда из Владивостока куда-то на юг. Каждый день возможно появление «Магнита» или какого-нибудь другого белогвардейского судна на здешнем рейде, рядом с нами. И, чем черт не шутит, может повториться история с «Жемчугом»…

— Рассказал бы ты нам, боцман, как был потоплен «Жемчуг», — попросил рулевой старшина, — ведь ты был на нём?

— Расскажите, Павел Алексеевич, — присоединился и комиссар, — я тоже слышал разное.

— Да что тут рассказывать? Был я тогда матросом второй статьи, второй год служил. С начала войны гонялись мы за «Эмденом» вместях с «Аскольдом», англицкими и японскими крейсерами. Угля брали поболе, даже кают-компанию засыпали. Но поймать не могли: хитрый на ём был командир. А наш барон Черкасов удумал в Пенанг зайти, котлы чистить. Порт беззащитный, батарей там не было. Сам ночевал на берегу, в гостинице. Жена всё за им ездила. Красавица. Куда мы, туда и она… Стояли мы без паров, машины разобранные. Только протрубили побудку. Команда на палубе спала, жарища, экватор рядом. Смотрим, входит на рейд крейсер под англицким флагом. Старший офицер в каюте спал, даже на палубу не вышел посмотреть, что за корабль прибыл. Поровнялся с нами и ударил всеми орудиями, англицкий флаг спустил, германский поднял. У нас вахтенный начальник, мичман Сипайло, с сигнальщиками ударил из носовой орудии. Пожар на «Эмдене» начался, кричали ранетые. Второй раз стрельнуть Сипайло не пришлось: сбил его герман за борт вместе с орудией, мину пустил. Мы все в воде, которые ранетые, которые без ума от страха: молодых матросов много было. Малайцы на шампуньках нас спасать, а герман и по им ударил. Они обратно к берегу. Пришлось нам самим плыть. Много потонуло. На шум подъехал на рикше командир, увидел своих матросов на берегу. Себя не помнят, на него бросаются. Погоны сорвал и обратно в гостиницу…

— Что же ему за это было? — спросил машинист Губанов.

— Поначалу, не разобрамшись, наградили его орденом святого Владимира за бой с «Эмденом». А потом судили. Разжаловали в матросы его и старшого.

— А ты, Павел Алексеевич, тоже ранен был? — спросил Дутиков.

— Осколками две раны: в лоб и в грудь. В Пенанге в англицком госпитале нас лечили. А боцман наш Евстафий Григорьевич, тот спятил… Не тогда, в Пенанге, а когда узнал, что командира Владимиром с мечами царь наградил.

В кубрике бушевал смех.

Через два дня на Кианг-Нанский рейд вернулись китайские крейсеры. С флагманского корабля приехал офицер с письмом: китайский флаг-капитан извинялся за причиненное беспокойство и сообщал, что завтра, после ухода крейсеров, «русская канонерка» может стать на прежнее место. Клюсс послал за комиссаром.

— Читайте, Бронислав Казимирович! Это уже поворот в политике.

Лицо Павловского расплылось в улыбке.

— Интересно, чем это вызвано, Александр Иванович?

— Об этом узнаем позже, а сейчас нужно стать на прежнее место и перейти в дипломатическое наступление. — Он выдвинул ящик стола. — Нате вот, читайте!

Павловский прочел письмо, написанное по-английски:

«Дорогой сэр!

Настоящим имею честь поставить вас в известность, что военный корабль ДВР может быть разоружен только по решению правительства ДВР.

Отплытие вверенного мне корабля от меня не зависит, так как операции вооруженных сил ДВР против мятежников Владивостока ещё не завершены.

По вопросам такого рода вам следует обращаться к правительству ДВР через миссию ДВР в Пекине.

Искренне вам преданный

А. Клюсс,

командир корабля ДВР «Адмирал Завойно».

— Крепко написали, Александр Иванович, — сказал комиссар, возвращая письмо, — но не рано ли вручать?

— Что вы, батенька, рано! И так семь дней просрочили. Ведь они требовали в трехдневный срок! — подмигнул Клюсс. — Не беспокойтесь.

Комиссар усмехнулся:

— А потом?

— А потом поеду в Пекин и буду настаивать, чтобы их призвали к порядку — пусть знают, что равноправные отношения не мешают нам защищать свои интересы в Шанхае, где китайские власти бессильны.

После того как «Адмирал Завойко» стал снова против Кианг-Нанского арсенала, Клюсс в полной форме и при холодном оружии явился в бюро по иностранным делам. Его принял доктор Чэн.

— Комиссара нет, командир, он вчера уехал в Пекин. Там сейчас господин Иоффе, ваш знаменитый дипломат. Видимо, будет решаться вопрос о пребывании вашего корабля в наших водах.

«Какое нахальство, — подумал Клюсс, — вопроса о пребывании здесь и на реке Янцзы, в глубине Китая, кораблей империалистов никто не ставит. Политика канонерок узаконена, а «Адмирал Завойко» стал им поперек горла!» Звякнув саблей, ей протянул Чэну бумагу.

— Очень возможно, что среди более важных вопросов вспомнят и об «Адмирале Завойко», но поскольку его превосходительство поторопился вручить мне ультиматум, я должен на него письменно ответить. Вот, пожалуйста.

Прочитав, Чэн нахмурился:

— Было бы лучше, командир, если бы вы просто оставили без ответа письмо, которое вы называете ультиматумом, и не заставили бы Хзу Юаня жалеть о нем. Ведь это была не его инициатива.

— Охотно верю, доктор. Но ультиматумы не оставляют без ответа.

— Как хотите, но я имею право положить ваш ответ в сейф, — отвечал Чэн, улыбаясь.

— А это уж дело ваше, но я надеюсь, что впредь вы воздержитесь от подобной переписки. Ведь вы должны понять, что японцы уходят из Приморья, а мятежники доживают последние дни. Китай и Советская Россия накануне установления консульских отношений.

— Мы отлично это понимаем, но у нас есть центральное правительство, командир. Там другие люди… Во всяком случае, я вас должен поздравить: за эти несколько дней ваше положение значительно упрочилось.

Клюсс улыбнулся:

— Так что, по-вашему, я поступил правильно, что не разоружился?

— Не будем об этом говорить, командир. Я лично, ведь вы знаете, очень рад за вас, — сказал Чэн, вставая и протягивая Клюссу руку.

108

Вернувшись из второй поездки в Пекин, командир сказал офицерам:

— В Приморье идут последние бои с отступающими к границе каппелевцами. Наша задача — удержать коммерческие суда, которые стоят сейчас в китайских портах, и готовиться к встрече с белыми моряками.

— Придется с ними сражаться, Александр Иванович? — простодушно спросил ревизор.

— Не думаю, — спокойно ответил командир. — Если они и придут сюда, то будут, наверно, просить у китайцев приюта. Но скорее всего, они направятся в Корею или Японию и оттуда станут угрожать нападением на возвращающиеся во Владивосток пароходы. Нам же нужно довооружиться, то есть поставить на палубу пару орудий среднего калибра и несколько пулеметов. Здесь это можно устроить, не нарушая международного права.

Отпустив офицеров, Клюсс обратился к Глинкову:

— Вам нужно сейчас же ехать ко мне на квартиру, Павел Фадеевич.

— Заболела ваша жена или дочка, Александр Иванович?

— Нет, они, слава богу, здоровы. Но на авеню Жоффр вас самого ждут с нетерпением.

— Неужели приехала?

— Приехала. Теперь дело за вами. Торопитесь, я не имею права вас задерживать, — смеясь, заключил командир.

Переодеваясь и с лихорадочной поспешностью орудуя безопасной бритвой, Глинков старался представить встречу с Анечкой. Это ему не удавалось, хотя последнее время он постоянно думал о ней.

Что такое любовь, Глинков знал только по книгам и книгам не особенно верил. Встречи с женщинами, конечно, бывали, но они всегда завершались расставаниями без сожаления. Как-то в Ревеле он долго ухаживал за стройной блондинкой, продавщицей из большого магазина, а после того как его подводная лодка «Барс» пропала без вести, сделал ей предложение. Но Эльза ответила насмешливым вопросом: не из-за неё ли он остался на берегу и теперь хочет получить сполна от выигранной жизни.

Глинков был оскорблен до глубины души: он любил свой корабль, его экипаж, опасную службу подводника. А тут вышло так: когда на «Барсе» уже собрались отдавать швартовы, внезапно заболел минный машинист. Лежа на линолеуме внутренней палубы и обливаясь холодным потом, он корчился от нестерпимых болей в животе. Прибежавший с базы врач определил аппендицит и приказал Глинкову немедленно везти матроса в госпиталь для срочной операции. Когда, сдав больного, фельдшер вернулся на причал, он мог только посмотреть вслед четырем узеньким полоскам, почти слившимся с таким же серовато-оливковым морем. Подводные лодки ушли. Его, конечно, ждать не стали.

Через неделю три из них вернулись, «Барс» пропал без вести. Исчезновение его наделало много шума. Ходили слухи, что он по ошибке потоплен своим эскадренным миноносцем.[61] Глинкова перевели на службу в госпиталь. Через два месяца его разыскала Эльза и сказала, что пошутила. Теперь она согласна стать его женой. Но Глин-ков за два месяца среди людских страданий успел даже забыть её. Он отвечал, что тоже пошутил, когда делал предложение. Они все-таки пошли в кино, смотрели Веру Холодную и при прощании поцеловались. Но это была их последняя встреча.

Размениваться на мелкие романы Глинков не хотел. Он был слишком требователен по тому времени. В женщине он видел прежде всего человека, и в большинстве случаев этот человек его не привлекал. Никто из случайных подруг не интересовал его, да и их глупые вопросы: «Кто этот симпатичный фельдшер? Он женат? Он хорошо зарабатывает?» — казались ему пошлыми и отбивали всякую охоту к знакомству.

Глинкову становилось скучно и грустно. А потом пришло другое. Революция поставила перед каждым вопрос: по какую сторону баррикад его место? И Глинков стал убежденным ленинцем, как тогда называли большевиков…

И вот во Владивостоке, когда он попал в беду, был изуродован, когда ему угрожали пытки и безвестная смерть, он встретил девушку…

«Сейчас я увижу её», — думал Глинков, отправившись на авеню Жоффр пешком. Ехать он не мог: после такого известия его сангвиническая натура требовала движения.

109

— Ну вот, Павел Фадеевич, теперь я к вам приставил человека, который имеет право обсуждать все ваши поступки, даже самые мелкие! — смеясь, слазал командир, поздравляя Глинкова с только что оформленным браком.

В кают-компании «Адмирала Завойко» было шумно. Церемония «записи акта гражданского состояния» закончилась. Накрывали стол для свадебного обеда.

Глинков был великолепен в отлично сшитой тужурке, над лацканами которой возвышался белоснежный воротничок с галстуком бабочкой. Справа от него сидела всё ещё смущенная Аня в простеньком ситцевом платьице. Нежное юное личико, на щеках очаровательные ямочки, большие выразительные глаза, в которых сияли счастье, доброта и искренность. Она была прекрасна, и штурман с завистью подумал: «Повезло Павлу Фадеевичу!»

Обед прошел шумно и весело, под поздравления, пожелания счастья, многочисленного потомства. Желали дожить в полном согласии до старости, увидеть внуков. Два раза кричали традиционное «горько». Больше не разрешил строгий глаз командира, заметившего, что это неприятно новобрачным.

Сидя за столом, где только что были разложены документы и звучали слова о праве командира корабля в заграничном плавании производить «запись актов гражданского состояния», Аня вспомнила, как её спрашивали, добровольно ли она вступает в брак. Всё это было как во сне. Как записали о их браке в большую книгу — вахтенный журнал, как вручили им скрепленные печатями выписки из этого журнала… Всё это какое-то необычное, совсем не так, как она себе представляла. И слова какие-то новые, пожалуй даже казенные, с канцелярским привкусом. Это её-то любовь — «гражданское состояние»? Даже смешно… Впереди жизнь с любимым человеком. Её муж — равноправный человек семьи революционных моряков. Командир такой чуткий, деликатный, добрый. Его жена замечательная женщина, так радушно её приютила. Других она ещё не успела узнать, но все смотрят на неё доброжелательно, приветливо.

К концу обеда с берега вернулся старший офицер. Как и для всех, кроме Клюсса, комиссара и Глинковых, бракосочетание было для него сюрпризом. Но его расторопная супруга все-таки кое-что разузнала, и Нифонтов счел себя обязанным явиться на корабль с большим букетом роз. Из-за этого букета он и опоздал к обеду.

Нифонтов был несколько обижен, что при организации такого необычного для кают-компании торжества обошлись без него и даже, хотя бы из приличия, его не подождали. Ведь он всё-таки старший офицер! Но, увидев веселые, смеющиеся лица, он забыл об обиде. Церемонно поздравив Глинковых, он с глубоким поклоном вручил покрасневшей Ане букет и галантно поцеловал ей руку. Но смущение скоро прошло: старший офицер был весел и остроумен.

Когда все разъехались и вестовые убрали со стола, Нифонтов уселся в кресло приканчивать со штурманом недопитую марсалу, настоящую марсалу тридцатилетнего возраста. И где это ресторатор ухитрился достать такое вино? Чокнувшись за будущую жену штурмана, он счал расспрашивать, откуда и как попала в кают-компанию новая «морская дама», кто её родители?

Беседу прервал старший механик, попросивший разрешения съехать на берег. В длинном черном пальто и черной шляпе он был похож на лютеранского пастора. Три рюмки марсалы уже успели подействовать, и Нифонтов спросил:

— Желаете навестить новобрачных в их гнездышке, Петр Лукич? Меня, к сожалению, этого удовольствия лишает Морской устав.

— Да где уж мне, Николай Петрович? Я человек старого закала. Такие свадьбы не по мне. Я по своим делам.

Штурман не упустил случая возразить старшему механику, которого недолюбливал за узость мысли и ретроградство:

— Чем же вам не нравится эта свадьба, Петр Лукич?

— Какая ж это свадьба? Венчание — таинство. А тут канцелярия. Как в участке у паспортиста.

Нифонтов встрепенулся: это уж слишком!

— Так где же в Шанхае венчаться, Петр Лукич?

— Как где? В церкви, конечно.

Нифонтов вспомнил: действительно, здесь есть русская церковь. Где-то там, за Северным вокзалом, на задворках. Он там даже раз был. А штурман не унимался:

— Это ведь церковь, Петр Лукич. Как же туда коммунисту Глинкову, который в бога не верит? Да ещё с невестой-комсомолкой! Их церковный брак не устроит. Вот и мой отец, например, был атеистом.

— А вас всё-таки крестил! — отпарировал старший механик.

Нифонтов ехидно улыбнулся:

— Здорово он вас отбрил, Михаил Иванович!

Штурман быстро нашелся:

— Меня крестили, когда мне было двенадцать лет. Не по желанию родителей, а в силу необходимости. Для поступления в гимназию требовалось метрическое свидетельство, а без «таинства» его не выдавали.

— Вот видите, Николай Петрович, — торжествовал старший механик, — крестили их все-таки. Оттого и пуля их не нашла, и море не поглотило. Мамаша ихняя молилась за раба божия Михаила, и услышал молитву господь всемогущий. А за такое святотатство, как сегодня, он всё равно накажет.

— Кого же накажет? Невесту?

— Всех, Николай Петрович. И Александра Ивановича, и фершала, и свидетелев…

— И нас, Петр Лукич? — не унимался Нифонтов, наполняя рюмки. Выпив и крякнув, старший механик покачал головой:

— А вас со штурманом за что ж? Вы к этому греху без причастности… Так вот я полагаю. А на церковь здешнюю вы зря. Она политикой не занимается, благолепие соблюдает… Так разрешите мне, Николай Петрович?

— В церковь, Петр Лукич?

Старший механик надел шляпу.

— В церковь.

Нифонтов мгновенно стал серьезным и поднялся с кресла.

— Не смею задерживать. Помолитесь и за наши души, Петр Лукич.

— Забавный старик, — протянул старший офицер, допивая рюмку.

— Не забавный, а вредный, — откликнулся штурман, — все каркает.

— Это уж вы напрасно. Дело своё он знает и служит исправно. А что ходит в церковь… Я сам, знаете, не отвергаю… самое… веру моих отцов.

Штурман промолчал. Он думал о злом боге, живущем в воображении стариков. Боге, готовом за всё наказывать. О том, что сегодня командир русского военного корабля впервые в истории скрепил брачный союз.

110

Смена муссонов, как всегда, сопровождалась частыми переменами погоды. Ветер дул то с Амурского, то с Уссурийского залива. Чередуясь, на Владивосток летели волны то холодного, то теплого воздуха. Золотая осень вступила в свои права. Листва на склонах сопок принимала все оттенки зеленого, желтого, красного и бордового цветов, небо сияло безоблачной бирюзой. Всё чаще срывались с гор свирепые шквалы, поднимая тучи пыли и листьев.

По городу носились слухи о прорыве неприступных Спасских укреплений. Никто не знал толком положения на фронте, но над обещанием «воеводы» лечь костьми, но не допустить красных во Владивосток открыто смеялись.

Почуяв близкий конец, контрразведка свирепствовала. По малейшему подозрению хватали прямо на улице людей любого возраста. Главной задачей её «рыцарей» теперь стало лихорадочное обогащение. Для этого они были готовы на всё.

Глядя на идущие в порт японские роты, окраины торжествовали. Состоятельные и благоразумные обыватели решали не ждать конца — запирали и заколачивали свои особняки и дачи или вселяли в них доверенных стариков и старушек, которых красные не тронут. Отбывали за море на рейсовых судах, лелея надежду, что вмешаются иностранные державы и через год-два можно будет вернуться в «международный» Владивосток.

Наконец в облаках пыли во Владивосток докатилась первая волна отступавших. Солдатам и рядовым офицерам, изнуренным непрерывными маршами, стычками и боями, было ясно, что и последний русский город удержать не удастся. Японцы уходят, а снова встречаться лицом к лицу с красными никто не желал. Сдаваться страшно: пощады большевикам не давали, не ждали её и для себя. Дальше — море. И взоры их с тревогой и надеждой искали в бухте мачты и трубы, задерживались на серых громадах иностранных крейсеров. В запрудивших причалы толпах шел приглушенный говорок: «Возьмут ли? Удастся ли отплыть?» А от Угольной подходили всё новые подразделения.

Военные и штатские японцы, ожидавшие посадки на свои суда, без тени сочувствия наблюдали бедственную эвакуацию «искренних русских». Некоторые даже насмехались: «Барсуика пу! Пу!» Им отвечали сочной руганью.

При посадке подразделений на суда командиры старались поддержать дисциплину, сохранить военную организацию. Но всё было тщетно: ступив на палубу, в давку и тесноту, солдаты бросали винтовки в воду. На упреки усмехались: «Так способнее!»

Только на кораблях белой Сибирской флотилии сохранялся относительный порядок. Пассажиров командиры держали в ежовых рукавицах, под угрозой немедленной высадки на берег.

Штаб флотилии разместился на построенной в 1877 году, но ещё прочной мореходной канонерской лодке «Маньчжур». Она давно уже стояла у мыса Клета бессменной брандвахтой. Белогвардейцы опозорили старый корабль, сделав его застенком «морской» контрразведки. Двигаться он не мог: из шести котлов только один мог работать. Но адмирал Старк не хотел оставлять «Маньчжура» красным или топить его: очень уж удобные для штаба помещения на этом корабле! В поход из Владивостока его поведет на буксире «Байкал», теперь канонерская лодка 2 ранга, вооруженная шестидюймовой артиллерией.

Двойник «Байкала» — «Казак Хабаров» белым не достался. Его оставил для себя командир японского крейсера «Касуга», получивший предписание зимовать во Владивостоке.

В кают-компании «Маньчжура» по-старинному окруженной офицерскими каютами, сквозь пелену табачного дыма блистало золото погон. Расположенный над большим обеденным столом световой люк был закрыт брезентом из соображений секретности: начальник штаба знакомил командиров кораблей с обстановкой, задачей флотилии и распоряжениями адмиралов. Их было двое: Старк и Безуар.

Командующий флотилией молча сидел в углу. Вытянув длинные ноги, курил сигару и рассеянно слушал. Мысли его были далеко. Вспомнилось прошлое, клялось настоящее, заботило будущее. Вот и конец. Покидаем Владивосток, отдаем его большевикам. И японцы ничего не могут поделать. Не удержались на этом проклятом клочке земли, где каждый куст стреляет. Жгли, пороли, расстреливали, громили. Ничего не помогло. Мужики оказались сильнее, а главное, многочисленнее. Теперь ему, убеленному сединами адмиралу, приходится снова переживать позор так называемой эвакуации, или попросту бегства. Быть флотоводцем побежденной и изгнанной армады. Сохранять видимость «властителя на море», сурового и непреклонного. Никто, ни матрос, ни офицер, не должен и подозревать, что Старк просто уставший, больной и растерявшийся старик в блестящем мундире, продолжающий играть какую-то опереточную роль для спасения «русского флота». Тяжело это, но нужно испить чашу до дна…

Хорошо ещё, что начальник штаба по-прежнему энергичен и находчив. Но со странностями: не признает меркуловского правительства, считает законным только царское. Офицерство его, видимо, уважает за это. Уважает и титулует вашим превосходительством! Вообще всё здесь стало каким-то оригинальным. Вот, например, этот Безуар. Он в полной форме контр-адмирала. Даже не в тужурке, как все, а в сюртуке с новенькими погонами. Кто он? Выскочка! До революции был капитаном 2 ранга, бежал в Харбин. Осенью 1918 года с отрядом офицеров и гардемаринов захватил колесный буксирный пароход. Говорит, взял на абордаж! Да там кроме крестьянок да мещан было всего два красногвардейца. И представьте, стреляли! Прежде чем с ними расправились, трех офицеров и двух гардемаринов подстрелили. А Безуара за это генерал Хорват в капитаны 1 ранга произвел. Хорват кто? Засевший в Харбине инженер-генерал, имевший нахальство объявить себя верховным правителем России. Затем уже настоящий верховный правитель, да будет ему земля пухом, назначил Безуара командующим Амурской флотилией и в связи с этим произвел в контр-адмиралы. Но флотилию японцы так и не отдали. А выперли их красные из Хабаровска — увели на Сахалин лучшие корабли. Так ничем, кроме колесного буксира да рейдовой охраны, и не командовал Безуар. Ну а теперь уже не до командования — удирать надо… Хорошо ещё, что штаб по-прежнему работоспособен…

Действительно, Подъяпольский умел заставить всех работать. Обстановка не радовала.

Офицер связи Ямомото сообщил, что последние японские части будут посажены на транспорты послезавтра. «Касуга» останется во Владивостоке наблюдателем. Но на помощь крейсера нечего рассчитывать: он вмешиваться не будет, даже если начнутся бои у причалов.

Таково распоряжение из Токио. Сообщил, что в японских портах все русские суда будут немедленно разоружены, а экипажи интернированы. Офицерам будет сохранено холодное оружие. Последнее он сказал с нескрываемой насмешкой.

— А в корейских портах? — спросил Подъяпольский.

— Там пока нет такого распоряжения. Морские и военные начальники будут запрашивать Токио. Пока будут думать да отвечать — пройдет недели полторы. За это время вам нужно будет уйти. Или разоружиться.

— А если мы уйдем на Сахалин?

— Нельзя, господа. Там вас разоружат и интернируют.

Как нехорошо всё получается! Понадеялись на генерала Молчанова, не ждали такого быстрого падения Спасской твердыни. Такие укрепления! Думали хоть до весны продержаться. А взяли штурмом в два дня. И сам генерал еле ноги унес! Вот и получилось, что у этого дурака Безуара, ведь ему был поручен Добровольный флот, все суда оказались в расходе. Ну, «Томск», положим, пошел с дружиной Пепеляева и на днях должен вернуться. «Монгугай» тоже на подходе. «Сишан» уже вызвали из Хакодате, но, говорят, он ещё не разгружен. «Кишинев» только что стал под выгрузку в Циндао и, конечно, не успеет вернуться. «Олег» должен вот-вот подойти из Николаевска-на-Амуре. Если учесть и находящиеся в порту пароходы, этого было бы достаточно.

Но начальник контрразведки доложил, что подпольный ревком действует: объявлена всеобщая стачка, в районе Первой Речки готовится вооруженное восстание. Забастовали портовые рабочие, а команды судов разбирают и портят механизмы, дезертируют.

Вслед за ним явился начальник службы связи с сообщением, что Хабаровская радиостанция призывает все находящиеся в море суда не возвращаться во Владивосток до занятия его Народно-революционной армией.

Безуар подтвердил, что на порученных ему судах действуют большевики: на пароходе «Эльдорадо» уже во время погрузки войск неизвестные лица сняли и унесли на берег «в ремонт» какую-то часть главной машины. На борту, несмотря на расставленных всюду часовых, осталось не больше трети команды. На пароходе «Чифу» совсем нет команды, разбита арматура котлов и спущен пар. Буксир «Диомид» совершенно непригоден к плаванию, и команды на нём нет.

Подъяпольский понял, что действует скрытый и давно заведенный механизм, что нельзя надеяться и на возвращение находящихся в пути судов, и приказал грузиться на все имеющиеся в наличии суда и катера. Отобрать у начальника Гидрографической экспедиции Восточного океана Давыдова описной пароход «Охотск» вместе с экипажем, грузить его и готовить к походу.

— А Борис Владимирович не хочет с нами? — спросил Безуар про Давыдова. — Будет большевикам служить?

— Говорит, у него необработанные материалы по гидрографии Охотского моря. Мирового значения, — уклончиво ответил Подъяпольский.

Безуар повернулся к Старку:

— Я бы забрал вместе с материалами. Или расстрелял бы, ваше превосходительство.

Офицеры удивленно смотрели на Безуара. Старк поднял голову и строго-испытующе оглядел сюртук и погоны контр-адмирала. Когда этот выскочка был ещё кадетом младшей роты, Давыдов уже поставил под Порт-Артуром минное заграждение, на котором вскоре погибли японские броненосцы «Хатцузе» и «Яшима». Отомстил за адмирала Макарова! А этот хочет руками русских матросов осквернить память о зачинателе гидрографических работ в Охотском море. И, обращаясь ко всем, сказал:

— «Охотск» берите. Но под страхом расстрела на месте запрещаю трогать полковника Давыдова и его сотрудников. Есть дела, господа, стоящие выше политических распрей. Если вы морские офицеры, вы обязаны это понимать…

Взбешенный Безуар вышел на палубу.

У борта пыхтел «Орлик», изящный, похожий на яхту паровой катер. В годы блеска империи на нем делал смотры портартурской эскадре наместник Алексеев.

«Погубили Россию, — подумал Безуар, — ещё в Порт-Артуре погубили. Вот такие же либералы. А главой их был боцманский сын Макаров».

И, скрипнув зубами, он расположился в роскошной каюте катера, кивнув почтительно вскочившему мичману.

В бухте было тесно от японских пароходов. Гремели лебедки, ревели гудки. Вдруг в городе разом погас свет. Началась всеобщая стачка.

111

У Аскольда возвращавшийся с Камчатки «Магнит» догнал «Батарею». Она конвоировала пароход «Монгугай», с грузом и пассажирами возвращавшийся во Владивосток из приморского рейса. К Скрыплеву, однако, не пошли. Подняв белый с синими полосами треугольный флаг, что значило — «следовать за мной», «Батарей» повернула к мысу Гамова. Сигнальщики замахали ручными флажками. Через несколько минут все на «Магните» знали, что Владивосток уже оставлен и что флотилия вышла в Гензан.

— Свершилось, Адольф Карлович, — сказал Волчанецкий командиру, доставая карты корейского побережья.

— Да, немного опоздали, — согласился Дрейер и тут же подумал: «А куда, собственно, опоздали? К эвакуации? Только людей бы растеряли да набили бы палубы и каюты беженцами».

С мостика новость распространилась по палубам, кубрикам и каютам. Матросы и морские стрелки собирались кучками и толковали о том, что будет дальше. Офицеры мрачно молчали, посматривая на «Монгугай», где толпились растерявшиеся пассажиры, взятые в бухтах Приморья для доставки во Владивосток. А теперь вот, несмотря на протесты, их везут куда-то в Корею!

Только Ипподимопопуло не унывал. Поход в южные моря, в экзотические страны его устраивал. Как повернется судьба корабля и его экипажа, он не старался предугадывать.

— Никогда не было, чтоб ничего не было: всегда что-нибудь да будет, — философски отвечал он на вопросы своих подчиненных.

Пока командир отдает приказания, машина крутится, штурман прокладывает курс, а из камбузного люка вкусно пахнет жареным, нет оснований о чём-нибудь беспокоиться. Идем мимо Владивостока? Отлично! Впереди другие города не хуже, другие люди, другие женщины. Постепенно его бездумный оптимизм заразил многих офицеров и матросов. На палубе стали слышны смех, шутки. На юте тренькала гитара.

Мимо проплыл залив Посьета, в глубине его дымили какие-то пароходы. С острова Фуругельма сигналили фонарем Табулевича. Скоро всё это скрылось в вечерней мгле. Справа потянулись освещенные луной уже корейские горы. Россия осталась за кормой.

112

В обширном заливе, за цепочкой скалистых островков, дымили два Гензана — корейский и японский. Разделенные обмелевшей речкой, оба деревянные, одноэтажные, с узкими улочками, они соперничали друг с другом грязью, неустройством некрашеных дощатых стен и торчащими в небо деревянными дымовыми трубами.

За рассыпанными по берегу лачугами синели уже заснеженные горы с причудливыми, похожими на памятники вершинами, а выше и вширь разлилось бирюзовое небо, дышавшее на город холодным северо-западным муссоном.

На внутреннем рейде вытянулись две серые колонны белой флотилии. Угнанные из Владивостока большие и малые коммерческие суда стояли у брекватеров вперемежку с корейскими парусными шаландами. Особняком на рейде дымил «Тунгус», пароход Ставракова, а у устья речки торчали мачты парусно-моторной шхуны «Святая Анна», принадлежавшей Шмаковскому монастырю. Оба эти судна были захвачены и уведены остатками белого гарнизона Русского острова в последний момент.

На совещании в Гензане Старк и Безуар поссорились. Безуар настаивал на переговорах с японскими властями, чтобы добиться разрешения для флотилии обосноваться на Сахалине. Всё-таки русская территория. И правительство там можно создать. И новые походы по побережью оттуда можно делать. Лиха беда начало… А потом японцы вернут белым уведенные в Александровск речные бронированные канонерские лодки, и можно будет даже вторгнуться в Амур…

Старк пришел в ярость от этих планов. Приказал никаких переговоров с японцами не вести…

— Забываете, что мы — русские! Что это наши давние потенциальные враги! — заключил он громовым голосом и, как-то странно мотнув седой головой, удалился в свою каюту.

Присутствовавшие при этой сцене замерли с испуганными и удивленными лицами.

«Даже запоздавшее здоровое решение — благо», — подумал Подъяпольский, отлично понимая, что такие переговоры — дело безнадежное. Здешние японцы на каждом шагу подчеркивали, что русских содержать не намерены, и если не гонят, то это пока что. Требовали денег за каждую тонну пресной воды, за мусорные баржи, за отпускаемый ими в весьма ограниченном количестве уголь. А дальше «последуют указания из Токио».

Через несколько дней Старк дал начальнику штаба установку:

— Займитесь вплотную, Алексей Александрович, подготовкой к походу. Пока у нас ещё есть деньги и мы не окончательно разложились, нужно трогаться.

— Куда пойдем, ваше превосходительство?

— Далеко, Алексей Александрович. Полагаю, в Сайгон.

— А там нас примут?

— Возможно, интернируют. Но лучше иметь дело с французами, чем с японцами.

Подумав, Подъяпольский пришел к выводу, что адмирал прав. Каждый день можно ожидать распоряжения из Токио. Так или иначе флотилию интернируют, это лишь вопрос времени. Но пока ещё можно выбирать, где это произойдет. Далеко, конечно, до Сайгона, однако там могут поднять на кораблях французские флаги и поставить их с нашими командами на каботажные перевозки. Такие случаи уже были. Тогда и экипажи будут обеспечены привычной работой, за которую хозяева, безусловно, будут платить.

На другой день Подъяпольский приказал отпустить на пароход «Тунгус» с транспорта «Защитник» 20 тонн угля. Он решил немедленно отправить это ветхое судно во Владивосток с 200 пассажирами «Монгугая», доведенными до отчаяния двумя неделями голодного плена и сумевшими пожаловаться американскому консулу. В дверь постучали:

— Разрешите, ваше превосходительство?

Вошел командир канонерской лодки «Батарея».

— Присаживайтесь, Петр Семенович. Сегодня у вас очень нездоровый вид.

— Сейчас, ваше превосходительство, здоровье уже не имеет значения.

— Не понимаю, почему?

— Хочу просить разрешения сдать «Батарею» капитану второго ранга Чухнину, так как искать новую Бизерту в Индокитае не намерен. С меня довольно и африканской.

— Вы чем тогда командовали, Петр Семенович?

— «Жарким», ваше превосходительство. Прекрасный корабль, дружная кают-компания, лихая команда.

— Не можете забыть?

— Не могу, ваше превосходительство. Стыжусь своего малодушия.

— Как же вы сейчас решили бросить «Батарею», на которой так доблестно воевали?

— Я её не бросаю, ваше превосходительство, а сдаю достойному офицеру.

— А сами?

— А сам схожу со сцены. Ведь уже кончился последний акт.

— Как последний? А Чухнин?

— Он будет разыгрывать эпилог, ваше превосходительство.

— Петр Семенович, я вас очень прошу: не делайте глупостей.

— Глупость уже сделана, ваше превосходительство. Нужно было ещё в Бизерте застрелиться.

Подъяпольский молча смотрел на потупившего взор Петровского. Нечисто выбритые щеки, заострившийся нос, обвисшие усы, несвежий воротничок. Какой-то землистый цвет лица. Неужели застрелится?

— Хорошо, я доложу адмиралу о вашем желании сдать «Батарею» Чухнину. По болезни, что ли. Но пока вы командир, и я уверен в вашем благоразумии.

К вечеру «Тунгус», приняв пассажиров «Монгугая», вышел во Владивосток. Его короткая труба прилежно дымила. С борта «Защитника» вслед хмуро глядели офицеры и солдаты спешенной теперь конной бригады Савельева.

— Повезли мужичков к товарищам. Вот будет встреча!

— Что же это наши адмиралы? Даже не распорядились выпороть на дорогу!

— Не дойдет, взорвется. Ему в уголь с десяток гранат накидали!

Утром на шхуне «Святая Анна» был поднят японский флаг. Посланного Безуаром мичмана встретил улыбающийся японский капитан, с видом победителя расхаживавший среди пассажиров — офицеров с семьями, взятых с Русского острова. Они забросали растерянного мичмана вопросами:

— Что с нами дальше будет? Куда мы денемся? Он говорит, что судно продано и что к вечеру мы должны отсюда уйти?

Капитан не говорил или не хотел говорить по-русски. Пригласил мичмана в каюту и предъявил документы о продаже шхуны японскому промышленнику и мореходу Сато. Все документы были в порядке.

Выслушав доклад мичмана, Безуар побледнел от гнева:

— Какой мерзавец! И это русский офицер!

Начальник штаба сдержанно улыбнулся:

— А по-моему, молодец, ваше превосходительство. Быстро и совершенно законно продал. Но непонятно одно: когда и как поручик Глаголев стал юридическим владельцем шхуны? Хорошо бы его расспросить.

Но Глаголева уже не было в Гензане. Приобретя приличную штатскую экипировку и элегантный кожаный чемодан, он покачивался в пульмановском вагоне, подъезжая к Сеулу. Перевел оставшиеся одиннадцать тысяч иен в Шанхай и через Дайрен стремился в вожделенный город.

Мучительно тянулись пропитанные пьянством и безнадежностью дни гензанского стояния. Часть пассажиров, преимущественно солдат и казаков, сходила на берег и уезжала в Маньчжурию на какие-то работы. Корабли освобождались от «нефлотских» беженцев и доукомплектовывались. Разграничились и оформились два отряда: «боевых» кораблей, под командой адмирала Старка, и отряд транспортов без артиллерии под командой Безуара из десяти судов, два из которых могли ходить только на буксире.

Когда в конце ноября Подъяпольский получил из Токио предупреждение «давнего японского друга», Старк сказал:

— Так можно и достояться. Распорядитесь, чтобы немедленно грузили уголь до полного запаса. Послезавтра уйдем в Шанхай.

— А там как, ваше превосходительство?

— Там многочисленная русская колония. Авторитетный генеральный консул. И вообще китайцы услужливее, чем эти скороспелые культуртрегеры.

Подъяпольский покачал головой и приказал поднять трехфлажный сигнал — «приготовиться к походу». Когда он был разобран и спущен, в руках проворных сигнальщиков замелькали семафорные флажки. А ночью их сменило мигание клотиковых ламп и фонарей Ратьера. Флотилия ожила: появилась цель — Шанхай.

113

«Батарея» стоявшая с утра с приспущенным флагом, вышла из Гензана на два часа раньше флотилии. Накануне, сдав корабль Чухнину, Петровский съехал на берег и в номере гостиницы застрелился. Он оставил письмо, где просил похоронить его в море. Новый командир получил у адмирала разрешение на погребение с воинскими почестями вне японских территориальных вод.

Отойдя на пятнадцать миль от берега, «Батарея» застопорила машину. Ласковая волна тихо покачивала корабль. Зашитое в парусину и накрытое андреевским флагом тело Петровского лежало на убранной цветами широкой доске. Выстроенная в две шеренги команда, теребя в руках фуражки, угрюмо молчала. У кормового орудия замерли матросы расчета. Чухнин спустился, с мостика и прошел на шканцы.

— Офицеры и матросы! — обратился он к экипажу. — Не каждый может пережить случившееся. Вечная память павшим за единую, неделимую, великую Россию!

Он сделал знак. Горнист протрубил зорю. Все слушали плакавшую медь трубы в положении «смирно». У многих на глазах слезы. Четыре офицера подняли доску, поднесли к борту и, наклонив, сбросили тело в воду. Оно стремительно пошло ко дну. Грохнула пушка, все застлало дымом. Когда, нарушив строй, матросы подбежали к борту, на воде плавали только цветы и бурлил начавший вращаться гребной винт. Кормовой флаг медленно полз на гафель.

«Батарея» полным ходом шла на соединение с флотилией. Поднявшись на мостик и взяв бинокль, Чухнин взглянул на выходившую в море вереницу разномастных корабликов, малопригодных для боев и эскадренных плаваний.

— И это флот! — сказал он, непристойно выругавшись.

Через четыре дня сильно засвежело. Перегруженный вспомогательный крейсер «Лейтенант Дыдымов» сильно кренился. Командир его первый раз в жизни самостоятельно вёл морской корабль, да и то за адмиралом в кильватерной колонне. Неопытным моряком был и старшин офицер. Посоветовавшись с ним, командир хотел просить разрешения адмирала выйти из строя, лечь по волне и идти малым ходом и приказал поднять сигнал: «Не могу держаться в строю».

Пока сигнал разбирали, большая волна ударила в правый борт и выбила деревянные двери надстройки. Вода устремилась во внутренние помещения и вызвала панику среди пассажиров. Все, толкая друг друга, бросились наверх. Новые волны, вкатываясь на палубу, шумными водопадами неслись по трапам вниз. Корабль огласили крики и плач женщин. Растерявшийся Соловьев скомандовал лево на борт и дал самый полный ход. Дополнительный крен от циркуляции оказался роковым: крейсер лег на правый борт и больше не вставал. Всё его внутренние помещения быстро затопились. Через три минуты он исчез в волнах.

Катастрофу во всех подробностях видели с шедшего за «Дыдымовым» «Диомида», который тоже испытывал свирепую бортовую качку. Командир его, опытный моряк, подошел с наветра и приказал выбросить спасательные круги на шкертах, так как о спуске шлюпок думать не приходилось. Подобрать с воды удалось только трех человек.

114

Телеграф молниеносно сообщил шанхайской прессе об освобождении Владивостока. Телеграммы скупо сообщали: белые разбиты и отступили за границу. После эвакуации последних подразделений японской армии 25 октября во Владивосток вступили Народно-революционные войска и партизаны. Завойкинцы жадно читали все три выписанные на корабль газеты.

Подробности каждая газета излагала по-своему. «Шанхай Дэйли ньюс» писала, что главнокомандующий Уборевич обещал консульскому корпусу полный порядок в городе и что на улицах сразу же появилась военная полиция. На рейде пока остаются крейсера Соединенного королевства, Соединенных Штатов, Японии и Франции. «Шанхайская жизнь» рассказывала о восторженной встрече, которую устроили Народно-революционной армии все слои населения. «Шанхайское новое время» скорбно сообщало, что на долю «честных русских патриотов» выпали новые испытания, сетовало на погрязшее в коррупции руководство приморской «государственностью», благоразумно не называя имен. Выражало надежду, что отступившие, «но непобежденные» русские воины будут достойно приняты за границей.

Передовую статью «Шанхайской жизни» комиссар прочел вслух. Заключительная её фраза, что теперь приморцы будут стремиться к новым достижениям рука об руку со всем русским народом, была встречена громом аплодисментов.

Затем прозвучал «Большой сбор». Команда выстроилась, вышел командир и, заметно волнуясь, поздравил экипаж с победным завершением кровопролитной гражданской войны.

— Но помните, — в заключение сказал он, — не вся наша земля освобождена: Камчатское и Охотское побережья заняты ещё белогвардейцами, а Северный Сахалин оккупирован японцами. Я уверен, что наш корабль примет участие в освобождении этих земель и не уронит чести Народно-революционного флота!

Громкое «ура» прокатилось по рейду. Его сменили торжественные звуки «Интернационала». Обнажив голову, пел весь экипаж во главе с командиром. Со стоявшей выше «Эривани» махали газетами и фуражками.

Когда смолк «Интернационал», вперед вышел Павловский. Также волнуясь, он предложил послать приветственную телеграмму в освобожденный Владивосток. Все дружно закричали «ура».

— «Владивосток. Главкому Уборевичу, — громко и четко прочел комиссар. — Приветствуем разгром белых банд. Сожалеем, что отсутствуем на праздновании годовщины Революции. Экипаж «Адмирала Завойко».

Вечером в кают-компании был организован торжественный ужин. Глинков провозгласил первый тост за великий свободный русский народ, сбросивший в море белогвардейцев и интервентов на севере, на юге, на западе и на востоке. Все встали. Штурман, а за ним и все присутствовавшие запели «Интернационал».

Второй тост предложил Павловский:

— Выпьем теперь, товарищи, за партию большевиков, за товарища Ленина, за то правительство, которое обеспечило победу над интервентами и белогвардейцами.

Все дружно аплодировали. Нифонтов, поднимая бокал, поймал взгляд штурмана и с улыбкой кивнул на уставленный закусками стол. Сидели долго. Вспоминали товарищей. И павших в боях, и пропавших в водовороте последней вспышки гражданской войны. Где-то они теперь? Живы ли?

Штурману вспомнилась Наташа в черном овчинном полушубке, в валенках и пуховом платке… Да, случилось непоправимое, и он сам во всем виноват,

Нифонтов словно угадал мысли Беловеского и тронул его за руку.

Беловеский отвечал печальной улыбкой, а сидевший рядом Глинков хлопнул его по плечу:

— Не унывай, Михаил Иванович! Вернемся во Владивосток, найдешь себе невесту. Сколько их за эти годы подросло, и какие милые!

Штурман молчал. Он дума и: «Милые очень возможно. Но ни одна из них не была со мной тогда, в то трудное время. А Наташа была… Как же это так случилось, что я её потерял? Никогда себе этого не прощу… И она оставила всё то, за что жизнь отдали мои и её товарищи! Отправилась за океан… И нет больше прежней Наташи! Осталась бывшая русская. Бывшая! Какой горькой насмешкой звучит это слово!»

115

Капитан «Эривани» Александров был моряком старшего поколения. Большая часть его службы прошла на миноносцах, причем начал он её в Порт-Артуре мичманом на миноносце «Властный» и окончил в Архангельске командиром этого же корабля. Ему пришлось пережить горечь неудач кровавой обороны Порт-Артура, интернирование и разоружение в Чифу, последовавшую за военным поражением революцию, мировую войну, крушение империи, английскую интервенцию и скитание в эмиграции. Он даже около года плавал в Атлантике кочегаром на английских пароходах. Но дух смелой и бесшабашной порт-артурской молодежи не умер в этом пожилом уже человеке.

Временами его одолевало желание выпить лишнюю рюмку и «сорваться с нарезов», то есть совершить какой-нибудь экстравагантный поступок, который толстокожее начальство всегда называет проступком.

Так было и сейчас. Сидя в капитанской каюте на неуклюжей тихоходной «Эривани», после сытного обеда с хорошей заправкой «горючим» по случаю освобождения Владивостока, он вначале подумал, как противно держать одноручный машинный телеграф и слушать вздохи маломощной и малооборотной машины. Не раз тут вспомнишь миноносцы! Однако кочегаром быть ещё скучнее. А кто виноват? Чиновники, сановники, бюрократы! Из-за них всё катилось под гору и завершилось крахом. Они при этом не пострадали, удрали за границу и во всех столицах сидят. Вот и здесь, в Шанхае, живет в особняке консульства бывший камергер расстрелянного величества и в ус не дует. Советской России не признает и китайцев уговаривает не признавать. Безобразие!..

Кроме того, у Александрова были и личные счеты с Гроссе. Плавая кочегаром, он соблазнился рейсом на Дальний Восток, чтобы повидать знакомые места. Но своих сил не рассчитал и работы у котла в тропиках не выдержал. Выйдя из шанхайского госпиталя и очутившись на Бродвее без гроша в кармане, он уже не мог рассчитывать на прежнюю работу. И вот тогда, вспомнив, что он всё-таки капитан 2 ранга, кавалер многих орденов, хорошо известный генеральному консулу в Китае, Александров решил попросить пособия или работы.

Гроссе принял его довольно любезно, посочувствовал. Но дал понять, что его не помнит. Спросил, состоит ли он в союзе служивших в русской гвардии, армии и флоте.

Александрову этот вопрос показался смешным, и он отвечал с лукавой улыбкой:

— Представьте, не удосужился записаться!

— Напрасно, — сказал Гроссе. — Дело в том, что распределяет пособия среди офицеров именно этот союз. Сообразно их заслугам, чинам, службе после революции, ранениям и прочему.

— А если бы я не был офицером, господин Гроссе?

Бывшего камергера покоробило от такого вольного титулования, но он сдержался:

— Тогда другое дело. Мы сами решили бы вопрос о вас.

А Александров не стал сдерживаться.

— Замечательно! — проревел он. — Каждый офицер, если хочет есть, должен быть белогвардейцем. Какое недоразумение! Я шел к русскому консулу, а попал к белогвардейскому. Но авантюр с меня довольно! Честь имею! — И, небрежно кивнув, вышел.

Теперь, после падения последнего белого правительства, ему захотелось снова нанести визит в консульство. Продемонстрировать Гроссе свое благополучие и отомстить за отказ помочь в трудную минуту.

Облачившись в капитанский костюм, надев щегольскую фуражку с красной звездой и якорем, Александров почувствовал себя снова уверенно. Наняв фиакр, он помчался по Бэнду. День был солнечный и теплый. Навстречу катилась волна экипажей и рикш.

Остановив возницу у французского магазина, он купил белые замшевые перчатки самого большого размера и поехал дальше.

Следующая остановка была у бара Асторхауза. Подойдя к стойке уверенным шагом и потребовав большую рюмку джина, Александров ошеломил посетителей своей могучей фигурой и рыжими колючими усами. Выпив единым духом две рюмки подряд и бросив китайцу-бармену серебряный юань,[62] он возвратился к экипажу.

Степенной рысцой подъехав к зданию русского консульства и оставив экипаж у подъезда, Александров неторопливо поднялся в вестибюль второго этажа и по-английски обратился к молодому пригожему секретарю:

— Могу я просить вас об аудиенции у его превосходительства помощника по русским делам?

— Пожалуйста, сэр. Как прикажете доложить? — почтительно отвечал секретарь, несколько удивленный, что посетитель не протянул ему обычной в таких случаях визитной карточки.

— Commander Rufustom,[63] — отвечал Александров, довольный придуманным каламбуром.

Но секретарь не удивился: странные бывают у англичан фамилии. Недавно, например, стояла в Шанхае речная канонерка «Вудкок», а фамилия ее командира была Коквуд. Ведь подобралось же такое сочетание! И он ушел в апартаменты Гроссе, пригласив Александрова подождать в приемной.

Усевшись в кресло, Александров огляделся. Блестит натертый воском паркет. Панели мореного дуба. Под давно не беленным потолком бронзовая люстра, тяжелые темно-зеленые портьеры. Из окна вид на реку и стоящий на бочке японский крейсер.

Но вот внутренняя дверь распахнулась, и в приемную в сопровождении секретаря вошел Гроссе. Сильно постарел. Его приветливая улыбка постепенно переходила в удивленную. Александров, привстав, изобразил на своем лице крайнее удивление, граничащее с испугом. Так смотрит охотник на внезапно появившееся из пещеры чудовище. Секунда прошла в молчании. Затем странный посетитель прохрипел:

— Как? Вы ещё здесь? Какую же страну вы представляете?

Секретарь смотрел на внезапно заговорившего по-русски командера как на привидение. Гроссе дрожал от удивления и гнева, но не мог выговорить ни слова, а посетитель уже повернулся к нему спиной.

— Нет, мне нужен советский консул, а не этот живой труп! — прорычал «рыжий кот», спускаясь по лестнице.

Схватившись за сердце, бывший генеральный консул упал на стул. Секретарь бросился к графину с водой. Внизу зацокали копыта отъезжавшего фиакра.

К вечеру, оправившись от сердечного припадка, Гроссе сказал своим приближенным:

— Только сегодня я в полной мере почувствовал наше бессилие. Пора, господа, уходить со сцены…

116

Радиотелеграфист Дутиков прилежно просиживал ночи у радиоприемника в поисках русских передач. Его усердие было не напрасным: однажды под утро он услышал знакомую работу радиостанций кораблей Сибирской флотилии. Радиообмен шел открытым текстом, передачи были походные, но одно было неясно — куда идут корабли?

Клюсс каждое утро читал записи в журнале радиостанции. Мелькали знакомые фамилии. И вот наконец фраза: «По прибытии в Шанхай будет сдан в береговой госпиталь…» Дальше пропуск, но самое главное принято: флотилия идет в Шанхай. Клюсс обратил внимание комиссара на эту фразу.

— Значит, не в Нагасаки, как я раньше думал, а сюда, в Шанхай. Как будем готовиться к встрече?

— Нужно организовать агитацию среди команд за возвращение в Россию, за неповиновение командирам…

— А среди офицеров?

— Это труднее. Что мы можем им обещать? — сказал комиссар. — Справедливое возмездие за содеянное?

— Амнистию, Бронислав Казимирович! — воскликнул Клюсс, потрясая номером «Шанхай Дэйли ныос». — Сегодня все шанхайские газеты, каждая, конечно, по-своему, сообщают, что во Владивостоке опубликовано постановление Губревкома об амнистии белым офицерам и солдатам, если они добровольно возвратятся на Родину и честным мирным трудом загладят свою службу в белой армии.

«С семьями белых, — стал переводить Клюсс, — и вообще с беженцами рабоче-крестьянское правительство не воевало и не воюет и возвращению их во Владивосток не препятствует». Понимаете, что амнистия может повернуть вспять всю флотилию Старка?

Комиссар задумался, потом возразил:

— Могла бы повернуть, если бы офицеры поверили, что амнистия не обман, не ловушка. Для этого надо победить контрагитацию, которая здесь, в Шанхае, будет настойчивой, упорной.

— Согласен. Именно поэтому терять времени нельзя. Надо теперь же начать работу, чтобы значительная часть здешних белоэмигрантов задумалась над возвращением в Россию. А когда придет сюда флотилия — стремиться к общению с офицерами и матросами, агитировать за возвращение во Владивосток.

— Общение наладится само собой, если этому не препятствовать. Ведь у нашего личного состава на флотилии много прежних сослуживцев. Но добиться, чтобы целые корабли переходили на нашу сторону, трудно. Тут нужно или уговорить командира, или бунт…

— Понимаю, что трудно. Но это облегчит нашу главную задачу: добиться от китайских властей задержки и интернирования идущих сюда русских военных судов. Первый шаг в этом направлении я намерен сделать сегодня же. Сейчас поеду к доктору Чэну,

Комиссар со своей стороны не хотел терять времени. Рассказав Глинкову о походе белой флотилии и намерениях Клюсса, он созвал в каюту партийную группу.

Собрание открыл Глинков:

— Речь моя, товарищи, будет короткая. Нам стало известно, что на днях в Шанхай прибудет угнанная из Владивостока белая флотилия. И возможно, эти суда будут стоять рядом с нами. Вероятно, они предпримут новую попытку захватить наш корабль, может быть, будут и провокации. Одним словом, мы не знаем, что может случиться, но должны быть готовы ко всему. Командир принимает меры, чтобы обеспечить поддержку со стороны китайских властей. А нам нужно подумать о том, что можно сделать на корабле…

Павловский окинул собравшихся оценивающим взглядом и, вздохнув, начал:

— Наше положение, конечно, тяжелое. Это понимает каждый. Один плохо вооруженный корабль против десяти — пятнадцати вооруженных до зубов судов с многочисленными командами. Но не так страшен чёрт, как его малюют. Белые бежали из последнего русского порта и больше не имеют ни территории, ни правительства. Настроение у них, конечно, не боевое. Открыть огонь по нашему кораблю из своих орудий они не посмеют. Это грозит им обвинением в пиратстве и интернированием, так как вряд ли кто-нибудь в этом случае станет оправдывать адмирала Старка: международная обстановка этого не позволяет. Англия накануне признания Советской России, а в Китае растет влияние и авторитет Сун Ят-сена, давнего нашего друга. Но очередная попытка со стороны белых взять нас на абордаж весьма вероятна. К отражению подобных атак, вы знаете, давно приняты необходимые меры. Нужно только исправно и бдительно нести службу. Однако нельзя не учитывать и другую сторону нашего положения. Приморским губревкомом уже объявлена амнистия всем солдатам, матросам и офицерам белой армии, если они добровольно вернулся на Родину и честным мирным трудом загладят свои грехи. Нужно, чтобы побольше из них приняли протянутую им руку и морально разоружились. Поэтому мы не будем препятствовать матросам и офицерам общаться со своими прежними сослуживцами, но нужно, чтобы это общение было целеустремленным, чтобы оно не пошло нам во вред, чтобы не были раскрыты секреты нашей обороны. Нужна умелая, тонкая и настойчивая агитация за возвращение. Может быть, я всего не учёл? Прошу всех членов партгруппы высказать своё мнение, внести свои предложения.

Попросил слова Дутиков:

— Я хотя всё время на вахте в рубке, но при нужде могу и стрелять. Прошу выдать мне наган.

— Караул следует усилить, — предложил Губанов.

— Судно надо отвести туда, где побольше китайских и иностранных судов. Тогда беляки не посмеют стрелять из пушек, а винторезами нас не запугаешь, — сказал Шейнин.

— Когда эскадра Старка придет в Шанхай, увольнение на берег нужно сократить, чтобы побольше народа было на борту, — предложил Дойников.

— Главное для нас — готовность оборонять судно до последнего человека, — подвел итог Глинков, — в этом мы, большевики, должны быть впереди.

117

Доктор Чэн встретил Клюсса с улыбкой:

— Очень рад видеть в вас победителя, командир. Теперь вы скоро уйдете во Владивосток?

— Я пришел к вам совсем не с прощальным визитом. Вы, конечно, знаете, что в Шанхай на днях прибудет угнанная из Владивостока белая флотилия под командой адмирала Старка.

Чэн нахмурился:

— Это для меня новость. Каковы же ваши намерения?

— Буду настаивать на задержании и интернировании военной флотилии. Она не может существовать сама по себе, без правительства и территории. Так только пираты прежде носились по морям.

— По-моему, не только пираты, такой случай уже был с вашим русским броненосцем.

— Был семнадцать лет назад в Черном море. Но «Потемкин» по прибытии в румынский порт был интернирован, а затем возвращен России. Так что упомянутый вами прецедент как раз подтверждает справедливость моего требования с точки зрения международного права.

Сраженный аргументацией Клюсса, Чэн задумался. С минуту длилось молчание. Затем он сверкнул темными очками:

— Задержать и интернировать местные власти не решатся. Для этого необходимо распоряжение из Пекина. Но вряд ли оно будет: такая акция может вызвать осложнения с иностранцами… империалистами, как вы их называете. Но я могу сообщить вам, что у нас уже есть распоряжение центральной власти не допускать в наши гавани вооруженные суда владивостокского правительства. Оно получено после попытки увести из Чифу русский пароход.

Затем Клюсс в полной парадной форме явился в штаб обороны. Генерал Хо принял его в обставленном по-европейски кабинете. На лоснящемся жиром лице застыла маска безразличия. Лысая голова, мясистый нос, двойной подбородок, толстая шея, которую явно стеснял высокий воротник мундира, — все напоминало Юань Ши-кая, такого, каким его вычеканили на серебряных монетах. С буддийской невозмутимостью генерал выслушал заявление Клюсса о необходимости задержать и интернировать угнанные белогвардейцами русские корабли. Через переводчика ответил, что распоряжений на это от своего начальства не имеет, но что он приказал вузунгскому коменданту не пускать прибывшую флотилию в Ванпу и не разрешать ей сообщения с берегом. Вручив письменную декларацию, Клюсс откланялся.

Тем временем флотилия Старка, потеряв у острова Квельпарт «Лейтенанта Дыдымова», наконец бросила якоря на Вузунгском рейде. Всем мерещился Шанхай, с его роскошью и комфортом. Бывавших здесь раньше засыпали вопросами.

Но Старку капитан Вузунгского порта Тирбах сообщил много неприятного: что в Шанхае давно стоит стационер Дальневосточной республики, что он признан местными властями. Что начальник обороны Хо Фенг-лин приказал командиру Вузунгских фортов не пускать флотилию в устье Ванпу, а русских командиров просит воздержаться от сообщения с берегом.

— Завтра я все улажу, — сказал Подъяпольский оторопевшим от таких новостей командирам.

Утром он в парадном сюртуке и при сабле поехал с визитом к генералу Хо.

118

В тот же день Клюсс получил телеграфный текст амнистии ВЦИКа всем белым морякам, если они до 1 января 1923 года вернутся на своих кораблях во Владивосток. Не вернувшиеся будут объявлены вне закона. Амнистию подписали Калинин и Енукидзе. Клюсс тотчас же заказал в типографии тысячу листовок с текстом амнистии.

Возвратившись, Клюсс пригласил к себе комиссара.

— Вот, Бронислав Казимирович, ознакомьтесь с только что полученным постановлением ВЦИКа.

Павловский прочел с громадным интересом.

— Позвать Дутикова!

Когда он вернулся с радиотелеграфистом, командир протянул тому текст:

— Товарищ Дутиков, передавайте по очереди всем, кто вам ответит.

— Радиотелеграфисты, конечно, разболтают на своих судах об амнистии, — заметил Павловский.

— Так-то так, — возразил командир, — но на это нужно время, а его у нас мало. А слухи об амнистии будут опровергать. Нужно дать людям в руки печатный текст… Позовите Глинкова. Может быть, втроем что-нибудь придумаем.

Глинков предложил оригинальное решение: нужно напечатать текст амнистии в белоэмигрантской газетке и разослать её по всем кораблям.

— Кто же в редакции на это согласится? — возразил Павловский.

— А я предлагаю без согласия редакции печатать в типографии.

— Но это будет подлог.

— Никакого подлога. Напечатаем вкладной лист тем же шрифтом, без названия газеты. На вкладном листе ведь его не требуется. А потом заменим их вкладные листы нашими.

Озадаченный комиссар молчал.

— Здорово придумано, — заключил Клюсс, — а главное — просто. Давайте, Павел Фадеевич едет в редакцию и вместе с Семешко готовит вкладной лист. Бронислав Казимирович организует покупку пятисот экземпляров завтрашнего номера «Шанхайского нового времени». А я позабочусь о средствах доставки. Это будут миловидные дамы-патронессы. Согласны?

119

Вернувшись на «Байкал», Подъяпольский сразу прошел к адмиралу.

— Полная неудача, ваше превосходительство. Китайский генерал меня не принял. Его адъютант сказал мне, чтобы мы воздержались от визитов. Что в Шанхай флотилия допущена не будет. Что китайское правительство не может признать нас воюющей стороной, так как гражданская война в России окончилась.

— Вот до чего дожили, Алексей Александрович! — с горечью сказал Старк, вытирая пот со лба. — Китаец не желает принять русского адмирала. Но чашу придется испить до дна…

Вошел капитан Вузунгского порта Тирбах.

— Разрешите, ваше превосходительство?

— Прошу, прошу… Вот вы, здешний старожил, скажите нам, что же всё-таки следует делать? Почему такое странное отношение?

— Начальник штаба обороны, ваше превосходительство, мне сказал, что они сейчас признают только московское правительство. Суда, не подчиняющиеся этому правительству, они будут считать пиратами, как только вы пустите в ход свое оружие.

— Пираты под андреевским флагом! Да он с ума сошел!

— Это понятно, ваше превосходительство. На маньчжурской границе около десяти красных дивизий. Англичане вас тоже не поддержат. Разве что французы и американцы…

Адмирал оживился:

— Французы, вы говорите? А их много в Шанхае?

— У французов здесь обширная концессия. Многие русские генералы и офицеры нашли там себе приют.

Вмешался Подъяпольский:

— Разрешите, ваше превосходительство, я съезжу с неофициальным визитом. Инкогнито, в штатском.

Старк выпучил на него глаза и молчал. Тирбах обратился к Подъяпольскому:

— Вам, Алексей Александрович, прежде всего нужно побывать у Гроссе…

При этом имени Старк очнулся.

— Да, да, Гроссе. Я совсем забыл. Долго был в Китае русским генеральным консулом…

— А сейчас, ваше превосходительство, помощник по русским делам Хзу Юаня, китайского комиссара…

Старк побагровел:

— И здесь комиссары! Ужасно!

Тирбах пропустил это замечание мимо ушей.

— Гроссе, ваше превосходительство, имеет большой вес и старые связи в консульском корпусе. Держит в руках двадцатитысячную русскую колонию. Многое может сделать.

На этом и порешили. Подъяпольский ушел собираться.

Гроссе принял его в домашней обстановке с грустным радушием.

— Слышал, слышал о вашем крестном пути. К сожалению, я немногим могу вам помочь, но сделаю всё, что в моих силах. Дело в том, Алейсей Александрович, что я в этом здании доживаю последние дни. В Пекине красный дипломат Иоффе на днях подпишет консульскую конвенцию, и здесь появится новый консул-большевик. В этом самом здании.

— А, простите, кто такой этот Иоффе?

— Бывший портной. Участвовал в заключении позорного Брестского мира. Сейчас Чрезвычайный московский посол… Так скажите мне, адмирал, что я должен для вас сделать?

Подъяпольского покоробило от этого титулования: что это, любезность или насмешка? Но он решил промолчать, а Гроссе был достаточно чуток и уловил неудовольствие собеседника после обращения «адмирал». Выдержав небольшую паузу, Подъяпольский ответил:

— Прежде всего нам нужно освободиться от 600–700 человек, пассажиров, так сказать. Среди них есть и больные и женщины. Затем сделать некоторым кораблям ремонт. Два из них нужно ввести в док. Продать мелкие суда, неспособные идти дальше. Наконец, получить уголь, воду и провизию…

— А куда, простите, дальше? В Сайгон?

— Да, адмирал Старк намерен идти в Сайгон и предоставить флотилию вместе с личным составом французам. Как морскую честь иностранного легиона, что ли. Конечно, с французами нужно заранее договориться. Кто их генеральный консул?

— Мосье Паскье. Очень образованный и приятный человек. Завтра я его повидаю и поговорю о ваших делах. Он снесется с губернатором Индокитая, и в зависимости от ответа… Думаю, всё удастся уладить. Только климат там… Вас это не пугает?

— Лишь бы политический климат был достаточно мягок, а жара, черт с ней, привыкнем. Ведь живут же там французы.

— Живут. И умирают. Да что я! Вы, наверно, голодны, Алексей Александрович? Давайте поужинаем и за столом продолжим нашу беседу.

Гроссе позвонил. Вошел слуга-китаец в голубом шелковом халате.

— Готов ли ужин? — спросил бывший консул.

…Ужинали втроём. Третьим был первый секретарь бывшего консульства Чистяков. За столом разговор зашел о шанхайских большевиках. У них уже есть стационер «Адмирал Завойко», своя газета, своя контора Добровольного флота. Они уже овладели в китайских водах тремя русскими пароходами, и скоро в их руках будут ещё три. Они ведут планомерное наступление на русскую колонию, и если бы не статусы Международного сеттльмента…

— Может быть, мы не ужинали бы сейчас в этой столовой, — с горькой усмешкой вставил Чистяков.

— Да, это наша вина, Иоганн Карлович, — покаялся Подъяпольский, — не сумели вовремя отобрать у большевиков этот корабль и ошиблись в его командире…

На Подъяиольского произвело большое впечатление великолепие консульства. Сияющий паркет зала и коридоров, лакированные панели стен, мягкие ковровые дорожки, тяжелая дубовая мебель, вылощенные служащие, выдрессированная прислуга, крахмальные скатерти и столовое серебро. Ночевал он в комнате приезжающих высокого ранга, на огромной кровати с балдахином накомарника и телефоном у изголовья.

«Жаль, что всё это поблекнет и придет в запустение, как только попадет в руки товарища советского консула», — подумал он засыпая.

120

В холодное декабрьское утро баронесса Таубе взошла на палубу блиставшего чистотой служебного катера, предоставленного ей капитаном порта. Над мутными просторами Вузунгского рейда возвышалась серая громада готового отплыть в Иокогаму трехтрубного лайнера, ближе к берегу вытянулись в две цепочки корабли белой флотилии. Они-то и были её целью.

Таубе-Волконская трезво оценила создавшееся положение и стала искать новые формы борьбы с большевиками и новых хозяев. Прежде всего она должна была выяснить, что собой представляют прибывшие моряки и можно ли их как-нибудь использовать.

Побывав на «Патрокле» и на «Магните», она явилась на «Батарею». Здесь чувствовался относительный порядок. Вахтенный начальник задержал её у трапа и послал к командиру угрюмого матроса с её визитной карточкой. Через пять минут её повели к нему. Бездельничавшие на палубе оборванцы-матросы бросали на проходившую даму неприязненные взгляды.

Чухнин принял её за представительницу американского Красного Креста и, путая английские слова, заявил, что готов к услугам миссис Моррисон. Заспанный вид сына известного черноморского адмирала не понравился баронессе. Не ответив на его английское заикание и грациозным жестом заставив командира посторониться, она по-хозяйски удобно уселась на диван.

— Всё спите, командир? Смотрите не проспите ваших матросиков.

Чухнин на миг растерялся: перед ним сидела со вкусом одетая, ещё не старая женщина. На лице насмешливая и, пожалуй, жестокая улыбка.

— Я не понимаю, кто вы, сударыня? Русская или американка? И потом что это за тон?

— Тон русской американки, капитан второго ранга. Везет мне на этот чин! Я к вам приехала поговорить о ваших делах, а вы мне даже не предложили сесть, даже не представились! — Она засмеялась.

— Скажите всё-таки, кто вы?

— Извольте. Была раньше Таубе. Слыхали о такой?

— Так это вы тогда с Хрептовичем на «Патрокле» ушли от большевиков в Нагасаки?

— Именно я. А сейчас поговорим о делах. Вы собираетесь захватить здешний большевистский стационер. Каким это образом? Нам с вами полезно обменяться мнениями. Ведь я уже больше года занимаюсь этим же вопросом.

«Так вот зачем она приехала», — подумал Чухнин. Решив, что баронесса может быть полезна в затеянной им авантюре, заговорил начистоту:

— Сначала, сударыня, я намеревался выйти в порт и схватиться с ним на абордаж. Тогда бы мы его взяли.

— Или они бы взяли вас. Последнее вероятнее: у победителей боевой дух сильнее.

— Это ещё вопрос, сударыня.

— Что же вам помешало? Местные власти не пускают в порт?

Чухнин молчал.

— Совсем недавно они собирались интернировать «Адмирала Завойко» за чрезмерную активность Клюсса. Но побоялись той самой армии, которая вас разгрохала. С вами, уж поверьте, церемониться не будут. Да и Клюсс настроен наступательно. Так что, я думаю, вам лучше с ним не связываться.

— Сейчас у нас другой план, сударыня. Уже двое моих офицеров побывали в гостях на «Адмирале Завойко»… В порядке разведки…

— Знаю. Наелись там пельменей и набрались большевизма от своих однокашников. Они скоро удерут от вас, командир, так я думаю о вашей «разведке». А устроить банкет на большевистском корабле и повторить историю с «Патроклом» — ерунда. Клюсс не командир «Патрокла» Кравков. Да и необходимый для нас человек сидит на «Адмирале Завойко» под замком и ждет трибунала. Так что оставьте ваш план и не компрометируйте и без того скомпрометированную флотилию… Газеты читаете?

— Я вас не понимаю, сударыня. Какие газеты? Английские?

— Да нет. Вот у вас на столе лежит «Шанхайское новое время».

— А-а. Это вчера вечером развозили по кораблям какие-то дамы. От русской колонии. Ещё не читал. А что?

— Да интересно там для ваших матросиков пишут. Достаньте из неё вкладной лист и прочтите, а я посижу.

Чухнин зашуршал бумагой и через минуту вспыхнул:

— Кто же это пишет такое? Здешние эмигранты? Как власти допускают?

— Большевики пишут, капитан второго ранга. В Шанхае свобода печати. И вам это пачками посылают в обложке эмигрантской газетки. А вы, не читая, команде раздаете. Сами у себя распространяете большевистскую агитацию!

— Я сейчас же прикажу собрать все газеты, сударыня, — отвечал Чухнин, нажав кнопку звонка на вахту.

— Бесполезно. Это уже делали на других судах. Газеты есть, а вкладные листы исчезли.

— Куда исчезли?

— Какой вы наивный! Матросики ваши припрятали. Оттого и волками на меня смотрят: буржуйка! Вот и ведите их на абордаж после большевистской амнистии!

Вошел матрос.

— Старшего офицера! — приказал Чухнин.

— Ну хорошо, — заключила баронесса, вставая, — вы в этой истории разбирайтесь, а я поеду к вашему адмиралу. Надо и с ним поговорить. До свидания, храбрый моряк! Только не спите одетым. У вас вся тужурка в пуху.

Улыбнувшись, она крепко пожала ошеломленному Чухнину руку и столкнулась в дверях со старшим офицером. Взбешенный, командир не пошел её провожать.

Спустившись в катер, баронесса подумала: «Какой всё-таки невежа этот адмиральский сынок. Будет меня помнить».

Старк принял в её присутствии начальника штаба. Галантно поцеловал руку, осторожно спустив перчатку. Усадил в мягкое кресло. В каюте было душно и жарко, пахло табаком и копаловым лаком. Баронесса попросила приоткрыть иллюминатор.

На её сообщение о вкладном листе Подъяпольский спокойно ответил:

— Главное в этой прокламации её стержень, так сказать, обещание амнистии добровольно вернувшимся. Все на флотилии давно знают об этом ходе Москвы, но никто не принимает его за чистую монету. Ни один матрос, ни один офицер не собирается добровольно отдаться в руки большевиков.

Баронесса недоверчиво улыбнулась:

— Я давно сняла розовые очки, Алексей Александрович. По-моему, ваши матросы, да и некоторые офицеры, скоро побегут. Это я прочла на их физиономиях. У вас создастся такой некомплект, что трудно будет уйти отсюда. А уходить надо. И поскорее.

Подъяпольский задумался. «Уходить. Но куда? Французы пока молчат». Адмирал тоже безмолвствовал, наморщив лоб и тяжело дыша. Наконец раздался его старческий, скрипучий голос:

— Этого же от нас требуют и местные власти, баронесса. Срок даже назначили. Но необходим ремонт и пополнение запасов. На это нужны деньги, а их пока нет. Гроссе обещал, но что-то молчит.

— И всех пассажиров или беженцев, как их теперь называют, надо где-то устроить. Ведь среди них женщины, дети, — добавил начальник штаба.

— Все это так, ваше превосходительство, но дело от этого не меняется… Сейчас я ничем не могу вам помочь. Могу только обещать от имени моего мужа: если решите идти в Манилу, мы вас встретим и как-нибудь устроим. Не всех, конечно, одинаково.

Подъяпольский и Старк провожали баронессу до трапа.

— Какая умная женщина, — прокряхтел адмирал, глядя вслед удалявшемуся катеру, — и как быстро устроилась. Её первого мужа я, признаюсь, недолюбливал: фат и лентяй. А этот Моррисон. Я встречал его на приемах у адмирала Найта. И кто бы мог подумать, что Софья Федоровна…

— Да, она очаровательна, ваше превосходительство, и может быть очень полезной, — заключил Подъяпольский, идя вслед за адмиралом. Визит баронессы влил в него новую энергию, энергию утопающего, хватающегося за соломинку, как он сам себе признался.

Но так или иначе, во второй половине декабря с двух канонерских лодок была снята артиллерия и выгружен боезапас. Начальник речной полиции лично убедился, что оба корабля разоружены, и разрешил их проводку в Шанхай. «Магнит», а за ним «Улисс», провожаемые завистливыми взглядами оставшихся на рейде, пошли вверх по Ванпу. Палубы их чернели от бушлатов ликовавших матросов. В Шанхае оба корабля стали в док.

121

Был ясный ветреный день шанхайской зимы. Днем, греет солнце, в пальто даже жарко, вечером прохладнее, а ночью холодно.

По Нанкин роуд, позванивая, гремел трамвай, резво бежали рикши, изредка проезжали автомобили. Тротуарная толпа изменила облик. Зима потребовала стеганых халатов, отороченных мехом шапочек.

Павловский, в неизменном летнем пальто, шагал по тротуару. Уже около года он брал уроки английского языка у старой англичанки. Для этого ему два раза в неделю нужно было посещать её на Баблинг роуд. Часто не удавалось: мешали дела на корабле. Мисс Мод сердилась, укоряя его, что он забывает уже пройденное, но деньги брала. Покорный, вежливый, постоянно рассеянный ученик, как будто несостоятельный, но аккуратно плативший даже за пропущенные уроки, был по душе старой деве. На все её деликатные попытки узнать что-нибудь о его профессии или хотя бы его адрес Павловский отвечал неуклюжими шутками.

Вот и сегодня, после десятидневного перерыва, он опять шел к ней, помня слова мисс Мод, что хотя успехи его весьма скромные, но всё-таки это успехи. До начала урока оставалось ещё около часа. Можно было спокойно идти пешком и глядеть по сторонам.

Внимание его привлекли вкрапленные в толпу китайцев соотечественники. Видимо, беженцы с флотилии, только что попавшие в город. Нечищеные ботинки на шнурках или пуговицах, сапоги, офицерские галифе, френчи, старомодные жакеты, дешевые кепки, не гармонировавшие с полувоенными костюмами. Все эти люди, выплеснутые за рубеж как вредный и ненужный хлам, с интересом рассматривали витрины богатых магазинов.

Всё это было им не по карману и большей частью бесполезные для них вещи: нет ни жилища, ни работы, ни даже знания языка. Какие уж тут электрические кофейники последней модели!

Всё вызывало удивление и зависть: «Вот живут! Не то что в Совдепии!»

Выглядывавшая из дворов и боковых улочек на Нанкин роуд нищета китайского трудового населения их не трогала и не удивляла.

«Китайцы везде так живут. Их много, и они так привыкли».

Вдруг общее внимание привлек роскошный шестиместный «роллс-ройс», который, шурша шинами, пробирался по запруженной рикшами мостовой. На подушках заднего сиденья две миловидные дамы в дорогих меховых манто весело беседуют. Впереди, рядом с бесстрастным шофером, мальчик лет двенадцати в черной шинели с золотом пуговиц, в фуражке с красным околышем и огромной солдатской кокардой. На плечах его красные погоны с трафаретом охрой «ХК» — Хабаровский корпус.

«Как левретку возят, — подумал Павловский, глядя вслед, — вот она, рекламная благотворительность, о которой постоянно твердит мисс Мод. Удел скучающих жен преуспевающих бизнесменов».

Ему стало противно и обидно за своих соотечественников, пусть политических врагов, но всё же своих, русских. Поймав себя на этой мысли, он вдруг осознал смысл подписанной Калининым амнистии. Ведь не все в этой толпе беглецов заслуживают непримиримого отношения. Например, этот двенадцатилетний мальчик в нелепой военной форме.

Он вспомнил, как мисс Мод удивилась, когда услышала от него, что неработающие не должны пользоваться всеми благами цивилизации.

— Но это хорошо только для среднего класса, — воскликнула она, — а богатые? Разве они, добившись богатств, не имеют права им наслаждаться? Ведь тогда никто не захочет быть богатым и все перестанут прилежно трудиться!

Вспомнил и впервые прочувствовал отвратительное лицемерие, которым приправлена грабительская колониальная политика «старой Англии». Решив больше не встречаться с добродетельной мисс Мод, он повернул обратно к Бэнду.

122

В кают-компании «Адмирала Завойко» было шумно и весело, когда неожиданно открылась дверь и вошел гость.

— Могу я видеть Николая Петровича Нифонтова?

Старший офицер вскочил и широко открыл глаза:

— Петр Петрович! Какими судьбами? Оказывается, и вы на этих «летучих голландцах»? По-прежнему на «Магните»? Раздевайтесь, садитесь к столу, здесь все свои. Вестовые! Прибор и чаю!

Штурман Волчанецкий несмело снял непромокаемое пальто. На нем довольно поношенный штатский костюм в полоску. На лице стыдливая улыбка.

— Видите ли, господа, я попал в Шанхай совершенно случайно. Во Владивосток мы не заходили и по сигналу адмирала пошли сразу в Гензен.

— Опоздали, значит, немного с Камчатки? — мрачно спросил комиссар.

— Да, шли из Петропавловска во Владивосток. Обычный рейс.

— Но случилось непредвиденное, — с усмешкой заметил Павловский.

— Вот именно, — охотно согласился гость.

Вмешался Нифонтов:

— Петр Петрович, вот пирог, вот бутерброды. Не стесняйтесь, сахар кладите. Так куда вы сейчас направляетесь?

— Видите ли, адмирал намерен идти дальше на юг, но очень опасается, что китайцы нас здесь задержат. А я лично…

— Удивительно, как до сих пор не задержали и не разоружили, — с мрачной улыбкой вставил Беловеский.

— Не перебивайте гостя, Михаил Иванович. Так вы, Петр Петрович, не хотите идти дальше на юг? Решили остаться в Шанхае?

— Я, Николай Петрович, с большим удовольствием вернулся бы во Владивосток. Снова преподавал бы, а летом плавал. Училище дальнего плавания там, наверное, сохранится?

— Так чего же проще? — улыбнулся комиссар. — Время ещё есть. Поворачивайте ваш «Магнит» во Владивосток, и всё. Об амнистии знаете?

— Читал, читал, как же. Не знаю вашего…

— Бронислав Казимирович, — подсказал Нифонтов.

— Читал, Бронислав Казимирович. Но ведь я сейчас на «Байкале» флагманским штурманом…

— Что ж, это ещё лучше: ведите во Владивосток всю флотилию.

— Так ведь я не адмирал, Бронислав Казимирович. Я только штурман.

— Тогда решайте хоть свою судьбу. Вы амнистию ведь до конца читали? С первого января вас объявят вне закона и во Владивосток вам будет закрыта дорога, — напомнил Беловеский.

— А скажите, гражданин Волчанецкий…

— Петр Петрович, — подсказал Нифонтов, но Глинков оставил без внимания эту подсказку.

— Там у вас на флотилии все знают об амнистии? Как к ней относятся матросы и офицеры?

— Знают теперь все, но большинство ей не верят. Считают, что это обещание дано, чтобы вернуть корабли. А потом Чека всех понемногу выловит. Не сразу, конечно… Но я верю. Ведь сам Калинин подписал.

— И хорошо делаете, что верите, Петр Петрович, — подбодрил гостя Нифонтов, — это уже полдела. Да и в чем вы виноваты? Штурманская служба почти невоенная деятельность. Ведь коммерческие моряки тоже возили каппелевцев на Камчатку.

Беловеский покраснел и не мог сдержаться:

— Наш командир тоже был раньше штурманом. И Анну с мечами за это получил. За невоенные заслуги её не давали.

Комиссар неодобрительно на него взглянул и продолжал разговор в примирительном тоне:

— Амнистия дает возможность каждому теперь же вернуться на Родину, Петр Петрович. Но меня интересует ещё и другое: все ли одинаково к ней относятся? Ведь идти дальше некуда и не на что, а главное, русский человек на чужбине жить не сможет. Тоска заест. А здесь на торговых флотах безработица. В городе на заводах и фабриках массовые стачки. Например, сейчас бастуют около ста тысяч человек.

— Эх, Бронислав Казимирович, на Родину многие стремятся. Но куда же без своего судна? Поэтому большинство намерено держаться за свои корабли. Имеет значение и то, что это не боевые суда, на них и под коммерческим флагом можно работать.

— Под каким флагом?

— Да адмирал стремится к французам, в Сайгон.

— А личный состав пойдет с ним?

— По-моему, большинство пойдет. В него верят. И ядро команд везде подобрано из «месопотамцев». А это, знаете, люди с прошлым.

— А вам там не место, Петр Петрович… — снова начал Нифонтов, но его перебил Беловеский:

— С самого начала вам там было не место. Ведь вы прапорщик по морской части, черная кость. Ну при Колчаке служили это туда-сюда. Но при Меркулове Тачибанском… Мы все от вас этого не ожидали.

Волчанецкий поблагодарил старшего офицера и встал. Встал и Нифонтов. Прощаясь с кают-компанией коротким поклоном, флагманский штурман сказал:

— Простите, господа, мой поздний визит. Благодарю вас за гостеприимство и преподанные мне уроки. Теперь, конечно, каяться поздно. За службу у белых придется отвечать. Но к французам на поклон я не пойду. Придется остаться пока в Шанхае.

— Если адмирал разрешит, — с озорной улыбкой добавил штурман.

— До свидания, Петр Петрович, — заторопился Нифонтов, надевая фуражку, — останетесь здесь — заходите. Ведь не так уж мы и злы. Молодежь, конечно, любит крайности, это всегда было. Но наш командир может за вас походатайствовать…

Они вышли, дверь закрылась. Глинков взъерошил волосы:

— Вот этих прапорщиков из крестьян я совсем не понимаю. Ну кадровые, дворяне, это понятно. До последнего вздоха борются за старую Россию, где они как сыр в масле катались. А этот? И к павам не пристал, и от ворон отстал!

— Это почему же мы вороны, Павел Фадеевич? — улыбнулся вернувшийся старший офицер. — Что мы проворонили?

— Флотилию проворонили. Ведь уйдут, если китайцы не задержат.

— За-дер-жат, — уверенно протянул штурман.

123

«Магнит» уже третий день стоял в доке, и лейтенанта Дрейера угнетали неудобства: днем неугомонные пневматические молотки, по палубам и коридорам шляются грязные китайские мастеровые, в умывальнике нет воды, паровое отопление не действует, вестовые постоянно в отлучке, ночью приходится каждый раз одеваться и бегать за полверсты в общий доковый гальюн.

Да и дальнейшее плавание ничего соблазнительного не сулило. Волчанецкого взяли флагманским на «Байкал». А Буланин? Мичман, говорите? Совсем недавно выучился, или, вернее, недоучился, на офицера! За ним нужен глаз да глаз. Не раз вспомнишь Петра Петровича! Без него теперь и поговорить откровенно не с кем.

Дрейеру становилось совершенно ясно, что пора уходить в отставку. Уходить именно здесь, в Шанхае. Если Старку удастся расплатиться и двинуться на юг, флотилию всё равно интернируют в первом порту, где нет Гроссе и консульского корпуса. Тогда уже не будет выбора. А в Шанхае не так уж трудно устроиться, если владеешь английским языком. Уже не один год плавает по реке бывший командир «Орла» Афанасьев, по улицам города разъезжает под звон колокола брандмайор Бересневич, бывший морской летчик. Полидоров, бывший штурман крейсера «Баян», служит на английском пароходе. Да мало ли ещё?

Вошел вахтенный.

— Господин лейтенант, к вам пришел какой-то англичанин. Вахтенный начальник спрашивают, провести его к вам или сами выйдете?

Дрейер взял визитную карточку. На ней по-английски написано: «Джемс Д. Куртисс, корабельный инженер».

— Проведите сюда, — сказал он, поправил галстук штатского костюма: Он собирался на берег и ждал только возвращения старшего офицера.

Через минуту в открытую вахтенным дверь вошел незнакомый молодой человек в драповом пальто, с подстриженными по-английски усиками и густыми бровями.

— Are you captain, sir?[64] — спросил он.

— Yes, I am. Sit down, please,[65] — отвечал лейтенант, кивнув на кресло.

Сняв шляпу и расстегнув пальто — в каюте было сыро и холодно, — посетитель уселся.

— Я имею для вас, капитан, поручение от моего шефа, — продолжал он по-английски. — Ведь вы нуждаетесь в деньгах? Наша фирма может оплатить ваш ремонт, если вы примете наши условия.

Дрейер с любопытством смотрел на посетителя. Одет вполне прилично, в тоне и во взгляде какая-то нагловатая самоуверенность. Откуда-то узнал, что ремонт оплатить нечем. Говорит по-английски свободно, но не с лондонским выговором, грубее и немного картавя. Конечно, американец. Но что за странное предложение? Хотя в Шанхае всё бывает. И лейтенант спросил:

— Вы сообщите мне условия?

Инженер едва заметно улыбнулся:

— Вы их узнаете из письма, которое я вам должен передать. Но обязательно на берегу, а не здесь.

— Ещё одно условие?

— Вы правы, ещё одно.

— Очень хорошо, — отвечал лейтенант, — подождите меня у ворот, через пять минут я выйду. Мне нужно распорядиться, прежде чем покинуть корабль.

Инженер встал и поклонился:

— Буду ждать вас, капитан.

Не дождавшись Ипподимопопуло, Дрейер надел штатское пальто, шляпу и вышел.

— Я ненадолго в город, Игорь Николаевич, — сказал он вахтенному начальнику, — старший офицер должен вернуться с минуты на минуту, но я не могу больше ждать. Передайте ему, чтобы действовал по расписанию и никуда не отлучался.

Худой и долговязый Буланин почтительно приложил растопыренную ладонь к маленькой флотской фуражке и фальцетом скомандовал: «Смирно». Несколько матросов встрепенулось, но большинство продолжало сидеть на люке, провожая своего командира насмешливыми взглядами.

«Падает дисциплина, — подумал Дрейер, шагая по доковому двору, — и никакие греки больше не в силах удержать её на должной высоте». Инженер ждал у ворот, покуривая сигарету. Сделав несколько шагов навстречу, он предложил:

— Не хотите ли, капитан, зайти перекусить, я уже успел проголодаться. Тут поблизости есть приличный ресторанчик. Там и поговорим.

Немного поколебавшись, Дрейер согласился. Интуиция подсказывала ему, что это посланец из другого лагеря.

Когда они сели за столик совершенно пустого в эти часы зала и китаец бой ушел выполнять заказ, инженер вынул из нагрудного кармана запечатанный конверт и подал его лейтенанту. Прочитав надпись, Дрейер распечатывать конверт не стал. «Пусть не думает, что я сгораю от нетерпения». И, приняв безразличный вид, небрежно сунул конверт в карман.

За столом он обнаружил у незнакомца изысканные манеры. «Непохож на большевика. Кто же он и что в этом конверте?» Но решил также блеснуть английской выдержкой. Расправившись с холодной закуской и налив по второй рюмке джина, Дрейер достал и десертным ножом вскрыл конверт: на плотном листе дорогой почтовой бумаги было каллиграфически выведено по-русски:

«Командиру п. с. «Магнит» А. К. Дрейеру.

Приглашаю Вас для переговоров. Место и время назначьте сами.

Командир РКК «Адмирал Завойко» А. Клюсс.

Шанхай, Киукианг роуд, 14».

Прочитав и удивленно подняв брови, лейтенант аккуратно спрятал листок в конверт и положил его на стол. Чокнувшись со своим собеседником, он залпом выпил джин и, не закусывая, спросил:

— Вы, конечно, говорите по-русски?

— Конечно, говорю, — ответил «инженер» с невозмутимым видом.

— Письмо верните вашему командиру. Ответ будет по почте.

— Отрицательный?

— Как вам сказать? Я ещё не решил. Надо подумать. Что, собственно, он мне может предложить?

— По-моему, вам всем уже предложена амнистия на совершенно ясных условиях.

— Все её отвергли.

— А вы лично?

— Повторяю, я ещё не решил…

Доев яичницу с ветчиной, традиционный английский завтрак, налив последние рюмки, Дрейер заключил:

— Очень приятно было с вами познакомиться. Передайте вашему командиру, что он должен быть счастлив, имея в подчинении таких пронырливых офицеров.

Беловеский церемонно поклонился.

— Он-то счастлив. Хотелось бы этого же пожелать и вам, господин лейтенант, — улыбнулся штурман.

Выйдя из ресторана и вежливо приподняв шляпы они пошли в разные стороны.

Расставшись с Дрейером, Беловеский повернул к воротам доковой территории, чтобы встретиться с Глинковым, который «обеспечивал» его визит на «Магнит». Наблюдая за происходящим, он должен был в случае необходимости поднять тревогу.

По неметеной, грязной улице бежали кое-как прикрытые рикши и носильщики с бамбуковыми коромыслами на плечах. Холодный порывистый ветер нёс пыль и обрывки бумаги. Глинков стоял на углу и за кем-то наблюдал.

— Что там, Павел Фадеевич?

— Смотрите, какая пара: Ходулин и Ипподимопопуло. Прощаются, ручки жмут. Сейчас спросим, о чём это они беседовали.

И Глинков решительно пошел к воротам. Ходулин, в бушлате с красной звездочкой в бескозырке, на ленточке которой золотилась надпись: «РКК «Адмирал Завойко», подошел, улыбаясь:

— Знакомого встретил. В двадцатом году играли в теннис. Тогда он наш был.

— Наш, говоришь? — вспыхнул фельдшер. — Вывший и будущий белогвардеец! Много таких «наших» тогда служило. Он меня на Полтавскую тащил!

— Да что вы! Я не знал.

— Ну ладно, — вмешался штурман, — это всё было. А что он сейчас говорит?

— Да разное. Между прочим, жалеет, что попал к белым. Ведь вместе с Раскольниковым учился.

— Вместе-то вместе. А вот выучились разному: Раскольников свободу защищает, а этот грек — контрреволюцию. Значит, жалеет?

— Жалеет.

— Почему же к нам не идет? Ведь об амнистии знает.

— Поздно, говорит, менять курс.

— Лучше поздно, чем никогда.

— Нет, Михаил Иванович, — не согласился Глинков, — для него, пожалуй, поздно. Я лично его простить не могу.

— А этого и не требуется. В постановлении ВЦИКа ясно сказано об условиях амнистии. Но, похоже, Павел Фадеевич, в это постановление не только белогвардейцы не верят…

Глинков обиженно замолчал. Сели в трамвай и поехали на корабль.

124

На диване в каюте командира сидел только что вернувшийся с берега старший офицер и, пока Клюсс брился, докладывал ему, что вчера у него в гостях был Дрейер, командир «Магнита».

— Насколько я понял, Александр Иванович, он в смятении. Со Старком идти дальше не хочет. Спрашивал у меня совета, как быть.

— Что же вы ему посоветовали? — донеслось из-за занавески.

— Об амнистии напомнил и спросил, почему он не отвечает на ваше письмо.

— А он?

— Говорит, что переговоры о сдаче корабля для него неприемлемы. Ссылается на офицерскую честь. Вот если бы вся флотилия… Просил меня узнать, может ли он сам вернуться в Россию.

— Так ведь после первого января он будет вне закона. В постановлении ВЦИКа ведь так написано?

— Так, Александр Иванович, но он этому не верит. Выйдя из-за занавески, Клюсс рассмеялся.

— Действительно, смятение умов. В амнистию не верят и в то, что будут вне закона, также не верят. А в Старка и Гроссе верят. Почему бы это?

— Не знаю, Александр Иванович. По-моему, нужно время, чтобы им все это переварить.

— Времени, Николай Петрович, нет. Старк тоже понимает, что делается у них в умах, и на днях уведет их отсюда.

Отпустив Нифонтова и написав коротенькое письмо командиру канонерской лодки «Улисс», Клюсс послал за штурманом.

— Ведь вы плавали со Степановым, Михаил Иванович? Попробуйте с ним поговорить. Он тоже стоит в доке. С Дрейером получилось у вас неплохо. Вчера он у Николая Петровича был, жаловался на свою судьбу, просил совета…

— Попробую, Александр Иванович. Но Степанов слишком прямолинеен. Пехотный офицер, Владимировское училище окончил.

— Всё-таки попробуйте. Как было бы просто: после выхода из дока отбуксировали бы «Улисс» на рейд Кианг-Нанского арсенала, и баста. Только действуйте осторожно и ничего лишнего не говорите. На корабль ни в коем случае не ходите. Могут взять заложником.

— Не возьмут, Александр Иванович. У меня кольт, — возразил штурман с озорной улыбкой.

— Если вас убьют, это ещё хуже. Так помните: на палубу «Улисса» вступать запрещаю. Поняли?

— Так точно, понял, — отчеканил штурман, не согнав с лица улыбки. — Разрешите идти?

125

…Нина Антоновна вышла в вестибюль вся в черном, с томно-печальным выражением лица. Схватив, как всегда, Беловеского за обе руки и без улыбки взглянув в его смеющиеся глаза, упрекнула:

— Я уже не надеялась видеть вас у себя, Михаил Иванович. Никогда не думала, что вы можете быть таким жестоким. Вы же знаете, что без вас я совершенно одинока в этом проклятом городе. Могли бы хоть записку написать.

— Моя вина, — отвечал Беловеский, — старая, как военный флот, трагедия: занятый службой мужчина и занятая только им женщина.

— Вы всё острите! Кстати, у меня остановился ваш однокашник Митя Глаголев. Хотите его видеть?

Штурман просиял.

— Немедленно, Нина Антоновна! — воскликнул он.

— Немедленно не выйдет, жестокий мальчишка! До вечернего чая вы будете только со мной! — И, смеясь, она увлекла Беловеского по винтовой лестнице наверх.

За вечерним чаем она посадила штурмана рядом с собой, а Глаголева — напротив, рядом с Жаннеттой.

Глаголев был в черном смокинге, держался весело и непринужденно. Жаннетта выглядела старше своих лет, но это делало её ещё интереснее, особенно когда в её больших глазах вспыхивал огонек веселья.

Разговор был живым и фривольным, на смешанном русско-французском языке. Беловеский любил эти вечерние чаепития, любил слушать пересыпанные остротами женские споры и малопонятную непосвященным пикировку, но всегда деликатную и дружескую. Любил принять из рук заботливой хозяйки стакан крепкого чая, щедро отрезанный ею кусок торта или пирога. Здесь было тепло и уютно.

Общим вниманием овладел недавно приехавший в Шанхай Глаголев. Он остроумно рассказывал о последних днях белой авантюры, о болезненном увлечении «чистой публики» православной верой, которая должна была победить безбожные идеи Ленина. О появившихся во Владивостоке дочерях Распутина и их похождениях. О том, как в «Би-Ба-Бо», веселеньком ресторанчике, судьба свела его с бородатым господином во фраке, оказавшимся игуменом Шмаковского монастыря. Монах искал капитана для только что купленной шхуны «Чайка», получившей повое имя — «Святая Анна».

— Под аккомпанемент скрипок, смех женщин и шарканье подошв я ему говорю: дни меркуловцев сочтены, ваше преосвященство, так как японцы вынуждены улепетывать на свои прелестные острова. Ещё до рождества Христова Здесь будут безбожники. «Святую Анну» заберут и переименуют в «Анюту» или «Аннет», если вам угодно, мадемуазель. — Перейдя на французский язык, он повернулся к Жаннетте.

Всё общество весело смеялось, Жаннетта улыбалась, не вполне понимая, в чём дело. Глаголев продолжал:

— Другое дело, ваше преосвященство, говорю, если шхуна будет записана на меня, как, скажем, «Тунгус» на Ставракова — был такой старенький пароход. Тогда ещё посмотрим: мелкие частновладельческие суда не подлежат у Советов национализации.

Подумав, святой отец внял голосу рассудка, и на другой день было выписано судовое свидетельство на моё имя.

Опять общий смех.

— Мне тоже пришлось выдать игумену нотариально засвидетельствованную расписку на стоимость шхуны…

— А как же вы ушли из Владивостока, Дмитрий Николаевич? — спросила хозяйка.

— Как все, Нина Антоновна. На Русском острове насажали офицеров с их семьями. Пришлось даже свою каюту уступить одной очаровательной штабс-капитанше. Комендантом назначили меня, так как я предусмотрительно надел военную форму.

Опять смех.

— В общем, пришли в Гензен и там застряли. Ну я и решил, что пора ехать по железной дороге, тем более что штабс-капитанша последовала за своим бурбоном на берег. И чтобы иметь деньги на билет первого класса, продал «Святую Анну» варвару и язычнику, господину Сато. Дешево, правда, но что делать? Война!

Все опять захохотали. Жаннетте перевели, она надула губки:

— Mais c'est sacrilege, monsieur![66]

— Filouterie, mademoiselle, s'il vous plait,[67] — смеясь, поправил Глаголев.

Под общий смех он закончил:

— Да и нельзя было мешкать: не я, так адмирал обязательно продал бы шхуну вместе с «Маньчжуром» и «Эльдорадо».

Беловеский вдруг помрачнел. Это сейчас же почувствовала Воробьева.

— Что с вами, Михаил Иванович? Жалко старика «Маньчжура»! — прошептала она ему на ухо. Штурман отвечал вполголоса:

— Жалко, Нина. И не только «Маньчжура», а всю нашу Сибирскую флотилию жаль. Где «Аскольд», «Жемчуг», «Орел», «Якут», «Печенга», миноносцы? Потоплены или проданы. А ведь должен быть русский флот на Тихом океане!

— Будет, Михаил Иванович. Если есть такие моряки, как вы и ваш командир. — И она под столом крепко пожала его руку…

Пора было идти, и Беловеский стал прощаться.

— А я думала, вы останетесь, — шепнула Нина Антоновна с обиженной улыбкой.

— Не могу, Нина, дорогая, в четыре мне на вахту.

— Вечно вы на службе, — с досадой громко ответила она, — но завтра обязательно приходите. В любое время, хоть днем.

— Обязательно, Нина Антоновна, — отвечал штурман, целуя ей руку.

— Я тебя провожу, Миша, — сказал Глаголев, надевая пальто, — вспомним, как плавали на «Улиссе». Между прочим, он здесь, в доке. Нам нужно побеседовать конфиденциально, — подмигнул он хозяйке.

— Смотрите, Дмитрий Николаевич, — заметила она, протягивая ему руку, — берегите моего штурмана: без него я не найду верной дороги.

Глаголев приподнял шляпу, почтительно поцеловал ей руку и вышел вслед за Беловеским.

Простучав каблучками по винтовой лестнице, Нина Антоновна убежала к себе и, упав на кушетку, разрыдалась. Она прекрасно понимала, что уже близок час разлуки навсегда.

126

Около полуночи Беловеский сидел за большим письменным столом в пустой конторе дока. Рабочий день давно кончился, освещение было выключено, телефоны молчали. На дворе шел упрямый обложной дождь, вода стекала по грязным стеклам больших окон. От двух наружных фонарей в конторе относительно светло. Столы были покрыты пылью, повсюду валялись бумажки и окурки, под подошвами шуршала успевшая высохнуть нанесенная со двора грязь. Рано утром помещение мыли и убирали, но за день посетители снова загрязняли его.

Беловеский ждал Глаголева, который пошел на «Улисс» за Степановым. Они организовали это свидание в конторе дока, хорошо угостив дежурного инженера, мрачного пожилого ирландца. Сейчас он громко храпел на диване в соседней комнате, рядом с начатой четырехгранной бутылью с изображением на этикетке вставшего на дыбы белого коня.

Медленно тянулось время, Беловеский поминутно поглядывал на часы. Придет ли Степанов? Он может отказаться. Наконец на дворе послышались приближающиеся шаги и приглушенные голоса.

— Я не знал, что это так далеко, Дмитрий Николаевич.

Беловеский сразу узнал голос своего бывшего командира. Скрипнула дверь, и он вошел в контору. Штурман не верил своим глазам. Степанов был в черном офицерском пальто, сиявшем золотом погон старшего лейтенанта. Всё на нём было в строгом соответствии со старой флотской формой.

Вслед за ним вошел Глаголев. Пододвинув Степанову стул, он занял позицию между ним и дверью. Степанов отодвинул стул в сторону и остался стоять. Его презрительный взгляд уперся в Беловеского, тоже вставшего из-за стола. Узнав наконец своего бывшего штурмана, командир «Улисса» насмешливо поклонился:

— Здравствуйте, большевик!

— Здравствуйте, Георгий Александрович, — спокойно ответил Беловеский, — имею к вам письмо от моего командира.

— Слышал об этом письме, но читать его не желаю.

— Ну что ж, дело ваше. Оно коротенькое, я вам сейчас его прочту.

Выслушав текст приглашения для переговоров, Степанов спросил:

— Только за этим вы меня и вызвали сюда?

— А разве это недостаточное основание? Ведь это последнее обращение России к вам лично, Георгий Александрович!

— Не смейте называть Россией вашу Совдепию!

— Так вы категорически отказываетесь от встречи с Клюссом?

— Я буду искать встречи для боя. Пусть он не надеется, что кто-нибудь из нас к нему перейдет. От всех сочувствующих вам мы постепенно избавляемся.

— Каким же способом? — с иронией спросил Беловеский. — За борт выбрасываете?

— Всеми возможными способами. И пусть господин Клюсс не думает, что его козни против нас не будут отомщены. Мы можем даже похитить его ребенка.

— Напрасно, Георгий Александрович, вы всё это говорите. Нет у вас ни территории, ни правительства. А преступников и в Шанхае судят.

— Будет и правительство, будет и территория. Мы еще вернемся в Россию, и всем вам не нездоровится.

— Что ж, простите за беспокойство. Пошли, Митя! — И штурман вежливо поклонился.

Степанов вдруг переменился в лице и сунул руку в карман пальто:

— Вы, большевик, отсюда не уйдете. Док окружен. Мы вас задержим до тех пор, пока господин Клюсс не отдаст нам Полговского.

Штурман мгновенно выхватил кольт из-за пазухи:

— Спокойно, командир! Наган надежное оружие, но из кармана вынимается плохо. А мой кольт уже смотрит вам в живот! Митя! Защищай дверь!

Глаголев тоже вытащил вороненый «саведж» и показал его Степанову:

— Забываете об офицерской чести! Вы же мне обещали. Если за дверью ваши бандиты, капитан, мы их просто перестреляем. Но первой жертвой будете вы, как нарушитель офицерской чести.

— Так что лучше давайте по-хорошему, Георгий Александрович. Но теперь придется просить вас об одолжении: проводите нас, пожалуйста, до катера и отпустите ваших матросиков.

Ошеломленный Степанов молчал, но руку из кармана пальто вынул. Глаголев распахнул дверь, в комнату ворвались сырость и холод.

— Идите вперед, капитан, и не бойтесь: заложником мы вас не возьмем. Для нас офицерская честь — святое понятие.

На дворе к каменному забору дока жались пятеро матросов в мокрых бушлатах и парусиновых штанах.

Степанов овладел собой.

— Идите на корабль, ребята, — крикнул он им, — я тоже сейчас вернусь.

Матросы поплелись к зияющей пропасти дока, из которой торчали знакомая труба и мачты «Улисса».

Когда до пирса осталось несколько десятков шагов, штурман остановился и сказал:

— Ну прощайте, Георгий Александрович. Не наша вина, что не смогли принести вам пользу. Ещё раз простите за беспокойство.

Степанов со злобой взглянул на Беловеского и его пистолет, повернулся, засунул обе руки в карманы пальто и пошел обратно не оглядываясь…

127

В последних числах декабря Клюсс показал Павловскому только что полученный ответ китайских властей. Письмо было написано по-русски.

«Господину командиру посыльного судна «Адмирал Завойко»

гор. Шанхай.

В ответ на ваши неоднократные письма второй отдел бюро по иностранным делам имеет честь сообщить вам, что китайское правительство не считает возможным входить во внутренние дела Российского государства и потому не видит возможности к задержанию судов флотилии под командой контр-адмирала Старка.

Кроме того, вторым отделом получено несколько телеграмм из министерства, в коих предписывается флотилии в возможно непродолжительном времени покинуть Вузунг».

Павловский вопросительно взглянул на командира:

— Это окончательно, Александр Иванович?

— Думаю, что да. Они не могут интернировать флотилию. Мешает консульский корпус. А Иоффе в Пекине настаивает. Вот они и гонят её подальше отсюда.

— Значит, флотилия для нас потеряна?

— Нужно ещё сделать попытку задержать её на юге Китая. Там обстановка несколько иная. А пока посмотрим, как ещё Старк уйдет. Для этого нужны деньги и готовность команд плыть дальше.

Действительно, через два дня на «Адмирал Завойко» стали являться матросы-перебежчики. Они умоляли взять их и в один голос утверждали, что каждую ночь рядом с флотилией становятся на якорь китайские военные суда. На них тайно перегружают вооружение и боевые запасы, вывезенные из Владивостока. Офицеры объясняют — решено продать китайскому флоту избытки оружия и боевых припасов, чтобы расплатиться за уголь, ремонт и провизию. Об этом не должны знать большевики: они могут поднять шум, и тогда флотилию интернируют, а команды посадят в лагерь.

Клюсс нахмурился и сказал комиссару:

— В Шанхае матросов-перебежчиков задержат как дезертиров и отправят в Вузунг. Таково распоряжение муниципалитета. Так что придется брать их, хотя бы до Владивостока. Проверьте, конечно, чтобы к нам не заслали диверсантов. Вместе с Глинковым, Беловеским и боцманом поговорите с каждым персонально. Но прошу помнить, что право решать остается за вами. На ваши комиссарские права я не покушаюсь, — улыбнулся командир.

Из потока перебежчиков брали только тех, кого знали и за кого ручалась команда. Но было и одно исключение. Взяли сигнальщика с «Аякса», совсем ещё мальчика, его никто не знал, однако рассказанная им история побега с Вузунгского рейда внушила симпатию и доверие к нему.

Накануне с «Байкала» был дан сигнал: «Приготовиться к походу в полдень 10 января». Все суда грузили уголь, принимали провизию и разводили пары. Но тут за «Стрелком» и «Стражем» пришел иностранный буксир. Командам было объявлено, что эти суда отданы доковой компании в уплату за ремонт «Магнита» и «Улисса». На «Стрелке» и «Страже» экипажи взбунтовались, иностранный буксир отогнали, угрожая оружием. Когда по приказанию адмирала «Аякс» подошел усмирять их, со «Стрелка» кричали:

— Большевиков обвиняете, что торгуют Россией, а сами продаете русские суда!

Мичман Петренко, командир «Аякса», приказал дать очередь из пулемета в воду. Команды «Стрелка» и «Стража» убежали вниз. С «Аякса» высадился десант, команды были арестованы. При этом командир «Стрелка» ударил по лицу мичмана Петренко и обругал предателем. Его избили прикладами и бросили в трюм. Улучив момент, молоденький сигнальщик спрятался на «Страже», который затем был отбуксирован в Шанхай. Со слезами на глазах он требовал, чтобы его зачислили на «Адмирал Завойко». Он круглый сирота. У него только старший брат во Владивостоке…

Клюсс улыбнулся и развел руками, комиссар кивнул штурману, а Беловеский приказал:

— Утрите слезы и идите во второй кубрик. Явитесь к рулевому старшине Орлову.

Комиссар, улыбаясь, смотрел вслед:

— Хороший мальчик.

Последним перебежчиком был вестовой адмирала Старка, посланный в Шанхай получить в прачечной белье флотоводца.

Дорогой он решил расстаться с адмиралом и привез его белье на «Адмирал Завойко». Трушина знали Глинков, Нифонтов и многие матросы. Зачислили вестовым, посчитав за революционную заслугу тот факт, что он оставил Старка почти без белья.

Он рассказал, что «Магнитом» теперь командует Ипподимопопуло, так как Дрейер три дня назад отравился в гостинице и умер. В Шанхае осталось много матросов и несколько офицеров, в том числе и флагманский штурман Волчанецкий, положенный в госпиталь с воспалением печени.

10 января в Вузунг ездили комиссар и штурман наблюдать с берега уход флотилии. Холодный ветер бил в лицо и старался сорвать шляпы. В бинокль было хорошо видно, как белогвардейцы снимались с якорей вслед за «Байкалом» и вытягивались в кильватерную колонну. Скоро их скрыло бурое облако дыма.

— Отправились дальше торговать совестью, — сказал комиссар.

— Это сейчас не в цене, Бронислав Казимирович, — возразил штурман, — а вот кораблики эти ох как бы нам сейчас пригодились!

Комиссар молчал. Ему было обидно, что, несмотря на все старания, корабли покинули Шанхай. «Что-то мы недоделали», — говорил ему внутренний голос.

Вечером в каюту командира, где в это время сидели комиссар и Глинков, постучался Дутиков:

— Вот, товарищ командир, Ци Ка-вей уже третий раз передает.

Клюсс прочел вслух:

— «Байкал», адмиралу Старку точка Французский генеральный консул просил меня предупредить вас зпт что по распоряжению генерал-губернатора Индокитая флотилия не будет допущена французские порты точка Гроссе».

Все молча переглянулись. Когда Дутиков ушел, Клюсс сказал:

— Надо сейчас же писать Иоффе, чтобы он сговорился с Сун Ят-сеном о задержании флотилии, пока она не укрылась в Гонконге.

— Они не пойдут теперь в Гонконг, Александр Иванович, — возразил комиссар. — Скорее всего, пойдут на Филиппины, к американцам.

— Возможно, вы и правы, — отвечал командир, — но тем не менее писать надо: это теперь единственный шанс вернуть угнанные суда.

…После ужина у себя на авеню Жоффр Клюсс сказал жене:

— Как жаль, Наташа, что часть, в сущности, неплохих людей оказалась в эмиграции. Они очень сейчас нужны для возрождения русского флота, много могли бы принести пользы.

— Пройдет время, страсти остынут, и они вернутся. Если не во флот, то в Россию, — отвечала Наталия Мечеславна.

— Боюсь, что многие до этого не доживут, как уже не дожил Дрейер, например. За что они боролись и погибли? За японскую интервенцию? И ведь неглупые же люди. Безумие какое-то!..

Супруги Клюсс не подозревали, что в этот момент, живой и здоровый, Дрейер тянет коктейль в капитанской каюте быстроходного речного парохода, идущего в Ханькоу. Что он смеется и шутит в обществе капитана Афанасьева, авантюриста, которого ещё на крейсере «Орел» гардемарины прозвали старым жуликом. Что в письме к мужу баронесса Таубе, теперь миссис Мориссон, назвала Дрейера «our fellow of Ichang».[68]

128

В середине января полномочное представительство РСФСР в Китае известило Клюсса о предполагаемой поездке Иоффе в Японию через Шанхай и о необходимости поднять к его приезду на «Адмирале Завойко» советский военный флаг. Через несколько дней отдельной телеграммой било сообщено и описание флага. Командир вызвал штурмана.

— Прочтите, Михаил Иванович, нарисуйте и покажите мне, — сказал он, вручив Беловескому телеграмму. — Возможно, под этим флагом пойдем в Японию с полпредом Иоффе.

Штурман прочел: «Флаг красный гвидон середине синий якорь и буквы РСФСР». Через час рисунок был готов и, после небольших поправок, утвержден Клюссом. Затем в китайской парусной мастерской было заказано 12 комплектов кормовых флагов, гюйсов и вымпелов разного размера.

Когда готовые флаги доставили на корабль и штурман начал принимать их в свое хозяйство, собралась почти вся команда.

— Наконец-то дождались, — радовался машинист Губанов, — а то вс` какой-то маскарад: хоть мы и красные, а флаг андреевский, такой же, как у беляков.

— Значит, нельзя было иначе, — возразил Дутиков.

— Китайцы, скажешь, не разрешали? — не унимался Губанов.

— Чудаки, о чем спорите? — вмешался штурман. — Военный флаг поднимают только военные корабли, и он должен, как и сам корабль, быть всеми признанным. Андреевский флаг с Петра Первого всеми был признан. И вот теперь, когда дипломаты договорились, стало возможным заменить старый флаг красным флагом РСФСР. Это большая победа революции в мировом масштабе.

— Правильно, Михаил Иванович, — похвалил комиссар, спускаясь вниз.

— Товарищ штурман, — обратился к Беловескому матрос Шейнин, — вот мы с Донниковым поспорили: он говорит, что у китайцев не революционный флаг. А я говорю, раз красный, значит, революционный.

— Не всякий красный флаг революционный, тут вы не правы, товарищ Шейнин, — отвечал Беловеский. — Например, у английских торговых судов тоже красный, но совсем не революционный флаг. А у китайцев действительно революционный.

— Как же так? — удивился Губанов. — Ведь в Пекине прояпонское и совсем не революционное правительство?

Все о интересом ждали ответа.

— Этот флаг, — пояснил штурман, указывая на китайский крейсер, — дитя солдатско-крестьянской революции 1911 года. Тогда была свергнута династия маньчжурских императоров и провозглашена республика. Президентом стал бывший императорский чиновник Юань Ши-кай. После его смерти началась борьба за власть, борьба империалистов за сферы влияния, от республики и помину нет, а флаг остался. Так бывает.

— Какоq же у китайцев был военный флаг до революции? — спросил рулевой старшина Орлов.

— Желтый, с черным драконом во все полотнище, — отвечал Беловеский.

В кают-компании разговор тоже шел о флаге. Нифонтов жалел:

— Двести лет над русским флотом реял андреевский флаг. И вот сегодня последний день последнего андреевского флага.

Комиссар усмехнулся:

— Последнего, если предположить, что старковская флотилия уже интернирована и флаги на ней спущены.

— А что о ней слышно? — спросил ревизор.

— Пока ничего определенного, — отвечал командир. — Есть, правда, сообщение о прибытии в Манилу «русского адмирала».

Что-то мучительно соображавший старший механик вдруг выпалил:

— Очень даже странно: русский военный корабль — и красный флаг!

Все засмеялись, а командир ему возразил:

— Красное знамя для русских не такая уж новинка, Петр Лукич. Ещё до татарского ига оно развевалось перед многими дружинами. Правда, символом революции оно стало только в середине прошлого столетия.

Старший офицер добавил:

— Красный флаг, Петр Лукич, будет на революционных кораблях русского флота в течение переходного периода, Когда государство окрепнет, его опять заменят бело-синим, я в этом уверен. Может быть, не андреевским, во обязательно бело-синим. Этого требуют традиции.

Клюсс поторопился взять инициативу в свои руки:

— Возможно, вы и правы, Николай Петрович, но я полагаю, что наша с вами служба пройдет под красным флагом, Что значит для истории жизнь одного поколения! Так что давайте будем готовы защищать нашу Россию под красным флагом!

Вошли штурман и сменившийся с вахты Глинков. Нифонтов повернулся к ним:

— Теперь уже вы не будете петь, Михаил Иванович: «Мы пред врагом не спускали славный андреевский флаг…» Спойте про красный флаг, Михаил Иванович, прошу вас. Может быть, это поможет избавиться от гложущих меня сомнений, — попросил старший офицер со странной улыбкой.

Штурман и Глинков переглянулись и вдруг в полный голос запели:

Лейся вдаль, наш напев, мчись кругом,

Над нами знамя наше реет

И несет клич борьбы, мести гром,

Семя грядущего сеет.

Оно горит и ярко рдеет.

То наша кровь горит огнем,

То кровь трудящихся на нем!

Все, кроме старшего механика, дружно зааплодировали.

— Спасибо, Михаил Иванович, — сказал старший офицер вставая, — теперь я спокойно лягу спать.

Наутро сигнал разбудил команду в пять часов. Было ещё темно, когда началась приборка. Полтора часа скоблили, мыли, драили палубу, начистили медь и орудие. Плотник Удовенко, седой черноморец, установил у основания бушприта гюйс-шток — сегодня впервые будет поднят гюйс.

Пролопатили палубу и только собрались на баке покурить, как всех согнала вниз дудка: «Команде одеть первый срок!» Все бросились переодеваться, наводить лоск на ботинки и пуговицы. Наконец зазвенели колокола громкого боя и раздалась команда: «Все наверх к торжественному подъему флага!»

Построились. На правом фланге празднично одетые офицеры. Нет только старшего механика, накануне подавшего рапорт о болезни.

— В самом деле болен? — спросил комиссар.

— А я почем знаю?

— Так ты же доктор, Павел Фадеевич!

— Ну и что ж из этого? Я его не осматривал. Переживает, наверное.

— Зачем он вам, Бронислав Казимирович? — вмешался старший офицер. — Сказался больным, и отлично: и вам и мне меньше забот.

Комиссар промолчал, а старший офицер подал команду «Смирно!». На палубу вышел командир. Поздоровавшись с командой и офицерами, Клюсс окинул взглядом палубу и рейд. На «Адмирале Завойко» торжественная тишина. Ниже по течению стоит китайский крейсер «Хай-чи» под адмиральским флагом. На нем тоже готовятся к подъему флага.

— Исполнительный до места! — доложили с мостика.

Стоявший на вахте Григорьев растерялся. Ему помог командир.

— На флаг, гюйс и вымпел! — раскатился по рейду его громкий, уверенный голос. Старший офицер выразительно взглянул на Григорьева. Под перезвон склянок раздалась торжественная мелодия «Интернационала»; обнажив головы, пел весь экипаж. Большой красный флаг, развернутый холодным утренним ветром, медленно взбирался по флагштоку. Часовые на баке и на юте держали на караул, «по-ефрейторски». Сквозь затянувшую горизонт дымную мглу так же медленно всходил над Шанхаем вишнево-красный диск зимнего солнца. Когда смолк «Интернационал» и вахтенный начальник скомандовал «Накройсь!», командир, надев фуражку, обратился к личному составу:

— Поздравляю вас, товарищи, с большой победой. Почти два года мы ждали этого дня. Теперь над нашим кораблем развевается флаг новой России, России, которой мы честно служим. Не сомневаюсь, что мы достойно пронесем его, следуя на Родину, в наш советский Владивосток. От лица службы благодарю всех вас за бдительность и постоянную готовность отразить нападение окружающих нас враждебных группировок, за стойкость в защите интересов Советской России.

В кают-компании Клюсс сказал Павловскому:

— Мне кажется, что следует донести рапортом на Родину о том, что мы здесь сегодня подняли советский Военно-морской флаг.

В тот же день рапорт был составлен и отправлен через Пекин в Россию.

«24 января 1923 года, — писалось в нём, — на стоящей в Шанхае яхте «Адмирал Завойко» под пение «Интернационала» поднят красный Военно-морской флаг РСФСР.

Крепко держа в руках оружие, мы полтора года сохраняли свой корабль и защищали честь социалистической Родины в Шанхае, переполненном белогвардейцами, рядом с захваченными ими судами. С их стороны были неоднократные попытки захватить и наш корабль.

Подняв красный военный флаг, мы с нетерпением ждем возвращения в Советскую Россию, где приложим все силы и знания на пользу первой в мире республики рабочих и крестьян. Просим передать дорогому товарищу Ленину наши пожелания здоровья и энергии в его неустанных трудах».

129

Встречать полномочного представителя на Северный вокзал поехали Элледер, Клюсс и доктор Чэн; кроме того, было наряжено двадцать три матроса под командой штурмана. Это был своего рода негласный почетный караул. Комиссар и старший офицер должны были остаться на борту.

Когда встречающая команда была выстроена и осмотрена старшим офицером, командир разъяснил задачу:

— Вы знаете, сколько в Шанхае всякой нечисти. О приезде товарища Иоффе объявлено в газетах, и на вокзале можно ждать любую провокацию. Для предотвращения этого мы вас и посылаем. Вы должны ещё до прибытия поезда занять перрон. Когда поезд подойдет, сгруппироваться у третьего вагона. Как только выйдет Иоффе и мы к нему подойдем, вы должны окружить нас плотным кольцом. Будут, наверно, корреспонденты и фотографы. Они очень назойливы. Оттесняйте их, по возможности вежливо. Если же появятся явные провокаторы-белогвардейцы… С вами идет ваш ротный командир, он подаст команду… В вашем же окружении Иоффе должен выйти из вокзала и сесть в авто. Нашим лозунгом сегодня должны быть: выдержка, бдительность и сила.

Поезд прибывал поздно вечером. На вокзал пошли пешком. Было тихо и довольно тепло. Шли не строем, но в ногу, тесной группой. Впереди, окруженный матросами, штурман в штатском пальто и шляпе. Шли, насвистывая военные и революционные песни. Редкие прохожие сторонились: так ходили обычно американские моряки, не приученные уступать дорогу. На рю д'Обсерватуар Беловеский поднял руку:

— Разбудим, товарищи, генеральшу Зайцеву! Припев «Варшавянки» один раз полным голосом!

На бой кровавый, святой и правый,

Марш, марш вперед, рабочий народ!

На баррикады, врагам нет пощады,

Красное знамя на бой нас зовет!

— Красные! — раздалось вслед чье-то восклицание.

Аннамит-полицейский провожал матросов восхищённей улыбкой; что они пропели, он не знал, но смело и бодро идущая команда заворожила его. Вот пойти бы с ними! Неосуществимая мечта: он на посту…

На другой день Клюсс беседовал с Иоффе в роскошном люксе «Палас-отеля». Присутствовали военный атташе Геккер и секретарь посла Левин. Иоффе и его молодой супруге очень понравилась встреча на вокзале. Сразу же по выходе из вагона они были окружены русскими матросами. Когда в вокзальной сутолоке замелькали бушлаты, бескозырки и молодые решительные лица, посол непроизвольно вспомнил слова поэта:

…Герои, скитальцы морей, альбатросы.

Застольные гости громовых пиров.

Орлиное племя, матросы, матросы…

Без них трудно воспроизвести в памяти любой эпизод русской революции: матросский отряд, матросский конвой, матросский бронепоезд. Ведь и Ленина на Финляндском вокзале первыми встречали именно матросы.

А вот и их преданный революции командир.

— С огромным удовольствием мы поехали бы в Японию на вашем судне, товарищ Клюсс. И политическое значение такой поездки было бы велико. Но, к сожалению, наша Советская Родина ещё недостаточно богата. Я привез для вас только две тысячи долларов. Остальные деньги вам придется ещё ждать.

Клюсс поблагодарил: две тысячи выручат корабль из крайне тяжелого положения, дадут возможность сделать часть неотложных платежей. Но они не покроют даже трети задолженности, а скоро наступит китайский Новый год, и, по местному обычаю, долги должны погашаться до его наступления. Поставщики сами зачастую являются посредниками и также обязаны произвести расплату в этот срок.

— Но я считаю, — заключил Клюсс, — что положение можно в значительной мере смягчить, если вы найдете возможным выдать мне авансом еще тысячу долларов.

Иоффе переглянулся с Левиным и улыбнулся:

— У вас скромные аппетиты, товарищ командир. Александр Иванович, если я не ошибся? Хорошо, дадим вам еще тысячу долларов из моих дорожных сумм. А в Москву я сегодня же дам телеграмму, чтобы там поторопились с деньгами.

Прощаясь, Иоффе обещал на другой день посетить «Адмирал Завойко» и познакомиться с его экипажем.

Утром для встречи посла была выстроена команда. Легкий верховой ветерок играл ленточками бескозырок. Большой паровой катер встретили «захождением». Все замерли. Слышно было только, как прозвонил малинный телеграф, как бурлила вода под лопастями винта. Тишину нарушил громкий, уверенный голос командира, отдававшего послу у трапа строевой рапорт.

В сопровождении Клюсса на верхнюю палубу поднялись Иоффе, Геккер, Левин и Элледер. Матросы с уважением разглядывали невысокую, слегка тучную фигуру посла и его окладистую черную бороду.

Поздоровавшись с офицерами и командой, Иоффе обратился к экипажу с речью, благодарил за верность Родине на чужбине, поздравил с подъемом красного советского флага.

Команда ответила громким «ура». Затем секретарь посла зачитал открытое письмо Иоффе, адресованное Клюссу:

— «Многоуважаемый Александр Иванович! В тяжелую годину измены и предательства на Дальнем Востоке вы с командой вверенной вам яхты «Адмирал Завойко» остались верны рабоче-крестьянскому правительству. В эти годы, даже вынужденные работать под андреевским флагом царизма, вы честно и энергично защищали интересы нашего Советского Отечества. Теперь, когда рабочие и крестьяне победили всех своих врагов и водрузили повсюду Красное знамя, которое развевается также и на «Адмирале Завойко», я передаю вам и всем вашим сотрудникам сердечное спасибо российского правительства в твердой уверенности, что под флагом нашей республики «Адмирал Завойко» ещё более отличится. В ознаменование сего прошу принять от меня всей команде «Адмирала Завойко» наградные, а вам препровождаю серебряный портсигар с Гербом РСФСР».

Получив наградные, Беловеский собрался к Воробьевой. Он застал её за укладкой чемоданов.

— Вот, кстати, Михаил Иванович! — воскликнула она. — А я уже хотела за вами послать.

— Чтобы проводил и простился? — отвечал штурман с печальной улыбкой.

— Да, Михаил Иванович. Послезавтра вы меня проводите, а не я вас в ближайшие дни. Всё равно перед смертью не надышишься!

— Так лучше?

— Не лучше, а для меня легче. Глупый мальчик, вы совсем не знаете, на что способна женщина. Провожая вас я могла бы потерять контроль над собой и наделать глупостей. Могла бы вас скомпрометировать. — Из её глаз хлынули слезы. Она не старалась их скрыть, не утирала их платочком, который машинально держала в руках, и не отрываясь смотрела в глаза Беловескому, пока штурман не обнял её и не привлек к себе. Вышколенная прислуга мгновенно исчезла, и они остались совсем одни.

Успокоившись, Нина Антоновна сообщила штурману подробности: она едет в Лос-Анджелес на американском грузопассажирском пароходе. Бордингхаус продан Нелли. Половину она получила наличными, на остаток выдан вексель. Жаннетту она выпишет к себе, как только устроится, и откроет там маленькое ателье дамских шляп. Американки так падки на парижские модели!

Беловеский рассеянно слушал болтовню о шляпах. Он понимал её назначение: отвлечь их обоих хоть на полчаса от главного — близкой разлуки. Он знал, что любим, да и сам успел привыкнуть и привязаться к теперь уже не загадочной для него женщине. Она всегда могла быть такой, как ему хотелось, могла разделять его интересы и некоторые чувства, доставала ему подчас редкую иностранную литературу, знакомила с интересными людьми. Могла быть отзывчивым другом, но только шанхайским. На большее она была явно неспособна и этого не скрывала. Теперь прощай, Шанхай, а значит, и Нина. Ни на мгновение у него не возникло намерения идти за ней или звать её за собой. После объяснения в Ханчжоу она это поняла и больше не пыталась даже намеками звать его в эмиграцию. Беловеский был ей благодарен за выдержку, бескорыстие и уважение к избранному им пути, жалел и щадил её позднюю любовь, но… такова жизнь: она состоит из встреч и расставаний. Именно поэтому она и прекрасна, думал он. Боль разлуки сменится радостью встреч в родном Владивостоке. Беловеский родился и рос в Петрограде, там и сейчас живет его мать. Но Владивосток лучше! Как много там знакомых и незнакомых. Он был наивно убежден, что все они его ждут и все будут ему рады. Одно его мучило: там уже не будет Наташи. Никогда для него её не будет. Она теперь чужая, иностранка! И никогда не умрут воспоминания о самых романтичных, самых прекрасных в его жизни встречах в Прохорах. Наташа навсегда осталась в его памяти такой, как тогда на вокзале во Владивостоке, с печальной улыбкой и нежным упреком во взгляде. Не будет Наташи, не будет Нины. Между ними уже ложится жестокая граница даже не государств — враждебных политических систем… Для того чтобы она исчезла, нужно много, очень много времени, усилий и перемен. Но один он не останется. На Родине он должен найти и найдет любящую и верную жену. Найдет внезапно, случайно. Как нашел Глинков. В это Беловеский верил с эгоизмом молодости, и это его утешало. Кроме того, ведь главное не женщины, а флот!.. Хуже обстоит дело у Нины, но чем ей можно помочь?

— Ты не спросил меня даже, почему я решила ехать к Наташе.

— А в самом деле, почему? Ты её совсем не знаешь, и вдруг…

— Какой ты все-таки глупый! Прости, недогадливый… Скоро, очень скоро у неё родится ребенок. Я уверена, что это будет сын. И я хочу быть около него…

Они долго молчали. Наконец Беловеский спросил:

— Это тебя утешит? Примирит с неизбежностью?

— Думаю, что да. К сожалению, я неспособна на то, на что оказалась способной Наташа. Неспособна от рождения. Именно потому у меня так трагично сложилась жизнь.

В этот вечер и ночь, которую они провели вдвоем, Беловеский узнал новости: Воробьева устроила Волчанецкого и Глаголева в английскую пароходную компанию «Батерфильд энд Свайр».

Оба уже в море. Хотела устроить и Буланина, который сбежал с «Магнита», но ни один капитан его не берет. Добровольский играл на бирже, нагрел какого-то филиппинского бизнесмена на кругленькую сумму и поспешил уехать в Канаду, забыв про свои обещания Жаннетте. Бедняжка была уверена, что он возьмет её с собой, даже чемоданы уложила. Нелли тайно повенчалась с Глаголевым. Пока это секрет. Особенно от Жаннетты, которая и здесь оказалась в проигрыше.

— Вот поэтому я и хочу взять её с собой, — заключила Нина Антоновна.

Беловеский знал, что есть и другая причина: Жаннетта была нужна самой Воробьевой: без неё никакого ателье не получится. Молодая пикантная француженка — живая приманка. А если бросить её в Шанхае, она от Нелли уйдет, сделается добычей иезуитов, которые упрячут её в свой монастырь. «Но какой у Нины такт и умение располагать к себе самых разнообразных женщин», — думал он.

Провожая её, на борту парохода он подарил ей случайно купленный у незнакомого белогвардейца восьмикратный «фоклендер»,[69] со спешно заказанной серебряной пластинкой, на которой было выгравировано: «Alea jacta est»,[70] с подписью и датой. Этот подарок ей очень понравился, и она даже улыбнулась сквозь слезы.

130

Чтобы «Адмирал Завойко» мог отбыть во Владивосток, требовалось около 26 тысяч долларов. Однако, несмотря на несколько телеграмм во Владивосток и в Читу, денег не переводили. Прошел месяц, Клюсс начал волноваться: необходимый морским силам Дальнего Востока единственный мореходный корабль без пользы простаивал в иностранном порту, увеличивая свою задолженность.

Глинков и Павловский советовали Клюссу не удивляться и терпеливо ждать: молодая республика переживает большие затруднения, торговые сношения с зарубежными странами только налаживаются, иностранной валюты мало, она на строгом учете. Очевидно, ещё не дошла очередь до нас. Но Клюсса, отчасти и Павловского, такое объяснение не могло успокоить. Командир и комиссар понимали, что нельзя не торопиться с возвращением во Владивосток. Перед выходом на Камчатку необходимо установить артиллерию, а это связано с корпусными работами, на которые уйдет не менее месяца.

Наконец от командира Владивостокского военного порта пришла телеграмма, сообщавшая, что деньги переведены в Пекин. Оставалось ждать вестей из Пекина.

Прошла ещё одна томительно долгая неделя. И вот в субботу после обеда в каюту командира вошел Белли, военно-морской эксперт чрезполпредства, он вручил Клюссу привезенную им сумму. Щелкнул замок денежного ящика. Клюсс и Белли сидели друг против друга и курили. Шипело паровое отопление, шуршал уголь, сыпавшийся в горловины бункеров, с палубы доносилась перекличка китайских грузчиков.

Осведомляясь у гостя о пекинских и московских делах, Клюсс внимательно его рассматривал. Так вот он, посланец Главного Морского штаба! Бывший лейтенант Владимир Александрович Белли, отпрыск известной морской фамилии. Но как он изменился, похудел, постарел! В этом штатском костюме его трудно узнать… Чтобы не будоражить прошлого, командир заговорил о текущих делах.

— Расплачиваться с поставщиками можно будет только послезавтра: воскресенье здесь свято чтут. Уголь, как видите, грузят. Вода уже принята. Провизия заказана. Остается решить последний вопрос: что вам сказал Давитян относительно пассажиров?

— Без разрешения Москвы нельзя брать никого, — после непродолжительной паузы ответил Белли.

— Этот запрет касается и семей командного состава? — взволнованно спросил Клюсс.

— Выходит, что так.

— Так поймите же, Владимир Александрович, ведь совершенно невозможно оставить семьи в Шанхае без денег. А вы привезли…

— Но поймите же и вы, Александр Иванович, что распоряжения заведующего консульской частью никто здесь отменить не может, — примирительно заметил Белли.

— Тогда что же мне остается? Не выполнять его?

— Конечно, возможен и такой выход, — быстро согласился Белли, — но тогда вся ответственность ляжет на вас. Нет сомнении, что во Владивостоке вас за это не упрекнут.

— Так я и сделаю, — сразу успокоившись, твердо заключил Клюсс.

Белли пожал плечами, давая понять, что такое решение от него не зависит и он умывает руки.

131

После того как уставший с дороги Белли ушел отдохнуть в отведенную ему каюту, Клюсс вызвал штурмана.

— Скажите, Михаил Иванович, у вас сохранилась шкурка голубого песца, которую вы привезли с Камчатки?

Беловеский смутился и покраснел. Конечно, командир знает, что, несмотря на строгий запрет, он купил эту шкурку на острове Медном. Ну что ж, отвечать надо правду.

— Сохранилась, Александр Иванович. Она выделана и к ней подшита шелковая подкладка.

Командир помолчал, что-то соображая, затем пытливо взглянул на своего штурмана.

— Что же вы намерены с ней делать? Везти во Владивосток?

Беловеский смущенно молчал. Взглянув на него с ласковой смешинкой, командир сказал:

— Так вот, Михаил Иванович, по-моему, эта шкурка вам не нужна. Жены у вас пока нет, да и не совсем прилично нашим женам выставлять напоказ командорских голубых песцов. Поэтому думаю, что вы согласитесь пустить её по дипломатическому пути: её следует совершенно официально, при соответствующем письме, подарить доктору Чэну. Он много для нас сделал и заслуживает ценного подарка. Согласны?

— Конечно, Александр Иванович.

— Так вот, я послезавтра к нему поеду с прощальным визитом.

— Я сейчас её принесу, — сказал штурман в ответ на крепкое рукопожатие командира.

В коридоре штурмана привлекли доносившиеся из нижнего кубрика звуки скрипки и голоса.

— Так будешь плакать? Тогда сыграю. А нет — зачем мучить других? Ведь серенада Брага на одной струне не очень-то хорошо выходит.

— Сыграй, прошу тебя: душа требует, — пробурчал хриплый бас кочегара Временщикова.

— Ладно уж. Только по случаю возвращения во Владивосток, — отвечал голос радиотелеграфиста, и скрипка запела.

Дутиков играл на однострунной китайской скрипке, декой которой служил короткий патрубок из ствола бамбука, с натянутыми на торцах, как на миниатюрном барабане, перепонками. Звук был сильный и чистый, но какой-то плачущий. Тембр старинного инструмента накладывал на хорошо знакомую мелодию экзотический колорит. Штурман невольно замер. Серенада разбудила воспоминания о первых днях на Дальнем Востоке осенью исторического 1917 года. Теперь серенада звала Беловеского обратно в этот город.

Боясь помешать, он осторожно заглянул в люк. Кубрик был полон народа, все молча слушали и тоже, наверно, думали о родном городе. Некоторые с тревогой: как-то их там примут, недавних матросов белой флотилии? По суровому рыжеусому лицу Временщикова действительно катились слезы. Что он почти два года назад оставил во Владивостоке? Штурман не знал. «А еще ротный командир!» — упрекнул он себя.

132

На другой день утром Павловский и Глинков пришли к Клюссу поделиться предпоходными соображениями. Ни тот, ни другой ещё не осознали подвига, совершенного экипажем «Адмирала Завойко», и даже мысль об этом не возникла в их сознании. Они не могли представить себе, что пройдут годы и люди по заслугам оценят их поступок, а их корабль будут называть дальневосточной «Авророй». Сейчас они думали только об ответственности за допущенные ошибки.

— Во Владивостоке нас после доброй встречи заставят держать ответ за все промахи. Каждое лыко могут поставить в строку, — сказал Глинков.

Павловский хмурился. Он знал, что сейчас начальником морских сил Дальнего Востока назначен Кожанов, тот самый Кожанов, который вместе с ним поступал в Гардемаринские классы, плавал на крейсере. Штурман был там членом судового комитета. А теперь Кожанов, овеянный славой и пороховым дымом гражданской войны, будет решать их судьбу. Какой он теперь? Как встретит прежних своих товарищей гардемаринов — теперешних комиссара и штурмана вернувшегося из-за границы корабля?.. Вслух он сказал:

— А грехов у нас накопилось более чем достаточно. С белой флотилии приняли группу матросов, поверив на слово, что они будут честно служить в Красном Флоте. Несмотря на запрет, взяли на борт пассажиров, не имеющих въездных виз. Восемь месяцев держим под арестом без суда и следствия изменника Полговского, вместо того чтобы расстрелять его, хотя этой участи он всё равно не избежит, — перечислял Павловский, загибая пальцы на левой руке.

Клюсс внимательно слушал, но легкая улыбка не сходила с его лица. Он не придавал серьезного значения тому, о чём говорили комиссар и Глинков. На душе было светло и радостно. Все невзгоды остались позади, все испытания пережиты, а что сделано не по правилам, так это продиктовано жизнью, и ответственность за это не страшна.

— Кого ещё возьмем кроме семей командного состава? — в заключение спросил комиссар.

— Возьмем инженер-механика Скворцова с «Байкала», он поможет штабу уточнить многие вопросы, — отвечал командир.

— Эх, Александр Иванович! Семь бед — один ответ! — воскликнул Павловский. — Возьмем уж и жену матроса Токарева. Удрала она из Владивостока по глупости. Нельзя же её здесь бросать. Раз взяли мужа, надо брать и её. Ведь ребенок у неё.

— Согласен, Бронислав Казимирович, возьмем. А штурман никого не просит прихватить?

— У штурмана не оказалось знакомых, стремящихся во Владивосток, — заметил Павловский. — Ему следует вспомнить об оставшихся в Приморье знакомых девицах. Не все же успели выйти замуж за эти два года.

— Так вот! Все пассажиры должны быть на борту в понедельник не ранее спуска флага и не позже полуночи. Снимаемся во вторник сразу после подъема флага. Пойдем без лоцмана.

133

Понедельник прошел в денежных расчетах. Целый день по палубам и коридорам сновали китайцы снабженцы. Разошлись все привезенные Белли деньги, только тысячу долларов командир запер в сейф, на случай вынужденного захода в какой-либо порт.

Вечером кают-компания тепло проводила в Пекин Белли. После спуска флага начали прибывать пассажиры. Во многих каютах раздались женские голоса и детский плач. Наконец всё стихло, корабль заснул перед дальним походом. Бодрствовали только вахтенные и часовые.

Павловский уже собирался раздеться и лечь спать, когда в дверь постучали.

— Да! — крикнул комиссар.

Дверь осторожно приоткрылась, и в каюту просунулось лицо Тимошевского, перебежавшего с «Магнита».

— Извиняйте, товарищ комиссар, может, я не вовремя. Тогда я могу уйти…

— Нет, зачем же! Садитесь, и поговорим.

— Вы уже знаете, товарищ комиссар?

— Ничего я пока не знаю, но вы мне расскажете. Садитесь, не стесняйтесь. Вот сигареты. Закуривайте.

Павловский распечатал свежую пачку и закурил первым.

— Ну так что? Я вас слушаю. Что-нибудь случилось?

Тимошевский мял сигарету. Закурив, несмело начал:

— Я на Камчатке, товарищ комиссар… был свидетелем… как офицеры партизанского командира убивали…

— А как фамилия этого командира, не знаете?

— Рябиков, говорили. Он на «Свири» долго в трюме сидел.

Павловский покраснел. «Значит, всё-таки убили Рябикова», — с ужасом подумал он.

— Расскажите подробно, товарищ Тимошевский, обо всём, что вы видели и слышали. Мы о смерти Рябикова ничего не знаем.

— Как его убивали, я не видел, товарищ комиссар. Но накануне нашего отхода с Камчатки после обеда вызвали меня на катер. Я мотористом был. Сам старший офицер Ипподимопопуло сел на руль, и пошли мы за Сигнальный мыс. Смотрим, там у скал, на берегу, человек пять армейских офицеров. Один с карабином. Вдруг видим: он размахнулся и бросил карабин далеко в воду, а сам пошел обратно к мысу. За ним остальные шагают. Тут мы подошли к этому мысу, застопорили мотор, и я увидел мертвое тело. Голова в воде, ноги меж камней раскинуты. Вода вокруг красная от крови. Ипподимопопуло приказал катерному матросу привязать к ногам расстрелянного колосник и крепкий линь. Отбуксировали мы тело подальше от берега и утопили. Когда топили, Ипподимопопуло нам сказал: «Ни за что погиб человек. Вечная ему память. А вы, ребята, если хотите жить, никому ни слова!» Вернулись мы на корабль, и мне казалось, что я его убил. Пособлял, во всяком случае… И сейчас не могу успокоиться. Вот и пришел к вам покаяться…

Павловский был потрясен. Прошла минута, пока он нашел нужные слова:

— Хорошо сделали, что рассказали, товарищ Тимошевский. Вы ни в чём не виноваты, кроме службы в меркуловском флоте. Но не вы один в этом виноваты.

— А во Владивостоке, товарищ комиссар, меня за это накажут?

— Свидетелем, если потребуется, вызовут. А раз мы вас приняли — значит, простили. Теперь вы должны честной службой оправдать наше прощение и доверие.

— Я постараюсь, товарищ комиссар.

Когда Тимошевский ушел, Павловский долго не мог заснуть. Он думал о том, сколько ещё таких подлых расправ спрятано в памяти белых солдат и офицеров. Теперь, когда они побеждены и изгнаны, совесть мучает лучших из них. И они ищут от неё спасения или в чистосердечном признании, или в беспробудном пьянстве, или, наконец, кончают с собой. Ему чудилось тело Рябикова, тайно погребенное в черной глубине Авачинской губы, и много других истерзанных тел, расстрелянных, зарубленных, запоротых белогвардейцами в городах, селах, на льду рек, в дремучей тайге.

Только под утро Павловский забылся тяжелым сном.

134

Во вторник после побудки загремели цепи: начались работы с якорями. Когда горнист протрубил повестку, «Адмирал Завойко» стоял только на правом якоре, разрезая форштевнем ослабевавшие струи прилива. Из трубы валил густой дым. Было пасмурное, но по-весеннему теплое утро. За кормой в легкой голубоватой дымке чернел силуэт пагоды, вокруг уже появилась нежная зелень молодой листвы: весна здесь начиналась рано.

Сразу после подъема флага снялись с якоря. Вызванные на палубу матросы построились двумя группами: на баке и на шканцах, лицом к левому борту. Прозвучал сигнал «захождения». На китайском крейсере труба задорно пропела ответный привет уходящему в море русскому кораблю, но сигнала флагами с традиционным пожеланием счастливого плавания поднято не было.

— Прощай, Шанхай! — оказал празднично одетый штурман, укрепляя на откидном столике у машинного телеграфа карту речного фарватера.

Клюсс молча усмехнулся и подумал: «Поздно мы отсюда выбрались. Всё проклятые деньги. Теперь рискуем опоздать на Камчатку к началу навигации. Ведь ещё и перевооружить корабль надо».

Озабоченный, но уверенный в себе, он стоял на мостике в длиннополом бушлате, щедро подбитом ватой в расчете на северный климат.

Обменявшись с иностранными кораблями трубными приветствиями, прошли вдоль парадного рейда Бэнда и начали лавировать по извилистому фарватеру Ванпу, в обгон целого флота парусных джонок. Через три часа вышли на мутные просторы Янцзы и по створам определили девиацию компасов. Было пасмурно и ветрено. Пассажиров начало укачивать. Только Наталия Мечеславна в сопровождении инженер-механика Скворцова бодро прогуливалась по палубе.

— Пойдем проливом Броутона, — сказал командир штурману, — подальше от благословенной Страны восходящего солнца.

Утром следующего дня Клюсс приказал опробовать орудие. Было сделано восемь боевых выстрелов, за наводчика стал комиссар. Ночью шли с затемненными огнями и склянок не били.

Пролив Броутона встретил «Адмирала Завойко» свирепым норд-вестом. Бак и мостик кропило соленой водой. Не успел штурман принять вахту, как лопнул штуртрос. Застопорили машину. Рулевые побежали на ют, немедленно был введен в действие рулевой привод Дэвиса, но корабль уже стал лагом к волне. Качка доходила до 30 градусов, а тут ещё сильный удар волны в перо руля поломал один из ползунов привода, руль окончательно вышел из строя.

— Руль на стопор! Одеть румпель! Завести тали! — командовал штурман, стоя по колено в воде на юте.

Работали быстро и слаженно: через три минуты был дан ход и рулем стали управлять румпель-талями по командам с мостика. Корабль снова стал носом против волны. Качка прекратилась, штуртрос срастили, и рулевое управление с мостика было восстановлено.

«Наверное, где-то здесь погиб «Лейтенант Дыдымов», — подумал штурман, меняя в своей каюте промокшее платье. Он ещё не знал о второй катастрофе, постигшей белую флотилию: у северной оконечности острова Формоза выскочил на риф и погиб тральщик «Аякс». Из всего экипажа и пассажиров спасся только его командир. Когда исковерканный и залитый прибоем корабль лег набок, Петренко ухитрился забраться в ещё теплую дымовую трубу. Она и защитила его от ярости грохотавших всю ночь и весь следующий день свирепых валов океана…

После шести дней бурного плавания завойковцы увидели наконец русскую землю. Это был полуостров Гамова, увенчанный горой Туманной, которую штурман сразу узнал. Клюсс сообщил во Владивосток, что предполагает быть на рейде с рассветом, и просил указать, где следует стать. Береговая радиостанция радиотелеграмму приняла, но ответа не последовало.

Когда уже совсем стемнело, открылся маяк Скрыплева, и около полуночи, включив ходовые огни, «Адмирал Завойко» подошел к проливу Босфор Восточный.

Командир вызвал штурмана:

— Передайте наши опознавательные, Михаил Иванович, на мыс Басаргина. Там должна быть батарея.

Штурман защелкал ширмой сигнального фонаря.

Вот наконец и хорошо знакомая бухта Золотой Рог. На палубу высыпали почти вся команда и все пассажиры. Тихо журчит вода, да хлюпает во чреве корабля мокровоздушный насос. В городе редкие огни. Бухта как будто пуста. Но вот у берега, почти у штабной пристани, огромный силуэт военного корабля.

— «Касуга»! — с удивлением узнал штурман. — Ещё не ушли, канальи!

— Смотрите за пеленгом! — отозвался командир.

Уже стали на якорь, когда со штабной вышки просигналили: «Какое судно пришло?»

— Ответьте ему только наше название и ни в какие переговоры не вступайте, — приказал Клюсс.

На мостике все притихли, лишь стучал ключ клотиковой лампы.

— Вот мы и дома, — сказал Глинков.

— На Родине, — взволнованно поддержал Павловский, пожимая руки Глинкову и подошедшему Клюссу.

Убирая в штурманской рубке карты, Беловеский вспомнил о Наташе, о жизни, полной опасностей и тревог. Он будто заново ощутил запах смолистого дыма костров, талого снега, душистого сена. Всё его существо охватила нежная грусть по манящим вдаль лиловым гребням хребтов, низкорослому дубняку, мерцающим огонькам спрятанных в тайге деревенек… Неужели всё это навсегда прошло? Прошло только потому, что Наташа, его Наташа, сделалась миссис Уиллбоу?.. Да… Перекочевав в другой мир, она умерла для него, хотя в сознании и продолжает жить её прежний образ… Он моряк. Важнее лирических воспоминаний военная служба. Ей он отдаст свои силы и помыслы…

А в каюте на нижней палубе арестованный Полговской переживал возвращение в красный Владивосток. Что его ждет здесь? Суд, суровая кара? Как ему вести себя? Раскаиваться или запираться? Ведь он ничего не успел совершить. Неужели расстреляют?.. Нет, не может быть, ведь, кроме разговоров разных, он ни в чём не повинен… А два спрятанных браунинга?.. И он снова то впадал в отчаяние, то утешал себя зыбкой надеждой.

Утомленный переходом командир, засыпая, думал о завершенной миссии с таким трудом сохраненного корабля, о его будущем: пополнении, перевооружении, походах на далекую Камчатку и Охотское побережье… Как много нужно сделать, чтобы выйти в эти походы.

На другой день трудящиеся Владивостока торжественно встретили моряков «Адмирала Завойко». Коллектив редакции и типографии газеты «Красное знамя», взявший шефство над кораблем, вручил отважным морякам бархатное красное знамя, на котором золотом было вышито: «Поднимайте паруса на великое плавание по океану Революции».

ЭПИЛОГ

Советский Владивосток оправдал свое гордое имя. Работа закипела. Через полтора месяца, в солнечный майский день, на охрану морских границ вышел первый сторожевой корабль, получивший новое революционное название — «Красный вымпел». На нём было современное по тем временам артиллерийское вооружение: четыре 75-мм пушки Канэ, одна 40-мм автоматическая зенитная пушка Виккерса и четыре пулемета «максим»; в состав команды влилось комсомольское пополнение. Изменился и внешний вид прежнего «Адмирала Завойко». Теперь он был выкрашен в строгий темно-серый цвет. На его палубе у орудий и пулеметов хлопотали матросы-комсомольцы, впервые выходившие в море. Но каждый из них старался держаться заправским моряком и не отставать от старослужащих, которые почти все сделались старшинами. Новое рабочее платье, синие воротники и ослепительно белые чехлы на бескозырках имели праздничный вид, заставляли каждого быть по-военному подтянутым, как издавна принято на вступающих в строй кораблях.

Сильно поседевший Клюсс с удовлетворением и спокойной уверенностью наблюдал с мостика происходившее на палубе. Наконец-то его корабль вооружен и укомплектован как полагается. Впереди тысячи миль, штормы и туманы, суровая, но почетная морская служба, вне которой он себя теперь не представлял…

«Красный вымпел» пережил своего доблестного командира. Тридцать семь лет этот корабль находился в боевом строю. Именно он положил начало могучему Краснознаменному Тихоокеанскому флоту, и за это под конец жизни, как и легендарный крейсер «Аврора», был удостоен чести: поставлен на вечный якорь.

Владивосток, 1958–1970 гг.

notes

1

Толстая льдина, ставшая на мель.

2

Не правда ли, здорово? (японок).

3

Официальный переводчик в восточных странах.

4

Сырая рыба, нарезанная тонкими ломтиками, под соевым соусом.

5

Японская рисовая водка, подается подогретой.

6

Ревизор, офицер интендантской службы (англ.).

7

Береговые матросы, приемщики кунгасов и лодок на прибойном берегу (японок.).

8

Фудидзян — китайская часть тогдашнего Харбина.

9

«Ивами» — бывший русский броненосец «Орел», захваченный японцами после Цусимского боя.

10

Киукианг роуд, 14 (англ.).

11

Американские парни — прозвище американских матросов (англ.).

12

Американский адмирал, командовавший в 1921 году азиатской эскадрой.

13

Свобода, равенство, братство (франц.).

14

«Туземцам вход воспрещен» (англ.).

15

Меблированные комнаты со столом (англ.).

16

Не вернулся с берега в срок (жаргонное матросское выражение).

17

Полицейские резиновые дубинки (англ.).

18

В августе 1921 года китайские власти по требованию кредиторов задержали в Чифу пароход Добровольного флота «Ставрополь».

19

Свеженькие девушки (англ.).

20

Мороженое (англ.).

21

Район Шанхая, заселенный японскими эмигрантами.

22

Японские девицы (англ.).

23

Портняжная мастерская.

24

Великий канал (китайск.).

25

Садовый мост (англ.).

26

Матросский дом (англ.).

27

Могу я сесть рядом с вами? (англ.)

28

Можете ли вы говорить по-английски? (англ.)

29

Иностранное военное судно для полицейской службы, стоящее в порту колонии или полуколония.

30

Командир корабельного отряда морской пехоты (англ.).

31

Старое название Мурманска.

32

«Как мы владеем морем» (англ.).

33

«X. М. К. «Кент». Бой у Елабуги. 1919» (англ.).

34

Я думаю, никогда! (англ.).

35

Я думаю (англ.).

36

Пошли вон! (китайск.).

37

Мимо! (китайск.).

38

Сегодня никаких новостей! Никаких новостей, джентельмены! (англ.)

39

Не подходи! (китайск.).

40

Прочь! Прочь! (китайск.).

41

Ружье (китайск.).

42

Куда идешь? (китайск.)

43

15 октября 1914 года германский крейсер «Эмден» на рассвете вошел в Пенанг и залпами в упор потопил стоявший на якоре русский крейсер «Жемчуг».

44

Нельзя! Нельзя! Назад! (китайск.).

45

Капитан порта (англ.).

46

Инцидент с эскадренным миноносцем «Решительный» в августе 1904 года.

47

Хозяин, шеф (китайск.).

48

Жаргонная кличка английских солдат (англ.).

49

«Адмиралтейское руководство по кораблевождению» (англ.).

50

Эй, ребята! (англ.).

51

Американский дьявол (китайск.).

52

Сокращение military police — военная полиция (англ.).

53

Нельзя! Нельзя! (китайск.).

54

Господин, деньги, деньги! (англ.).

55

Кто там у тебя? (китайск.).

56

Железные люди с деревянных кораблей (англ.).

57

Кладовщик провизионной кладовой на флоте.

58

В Шанхае луна, в Найчене солнце, в Пекине тьма (китайск.).

59

Китайское название Чифу.

60

Будут деньги, будет и война! (китайск.).

61

Только после первой мировой войны стало известно, что «Барс» потоплен 14 мая 1917 года немецкими кораблями при попытке атаковать конвоируемый транспорт.

62

Китайская серебряная монета с изображением президента Юань Ши-кая.

63

Командир «рыжий кот» (англ.).

64

Вы капитан, сударь? (англ.).

65

Да, это я. Садитесь, пожалуйста. (англ.).

66

Но это святотатство, сударь! (франц.).

67

Мошенничество, барышня, если хотите (франц.).

68

Наш приятель из Ичанге (англ.).

69

Бинокль известной австрийской фирмы.

70

«Жребий брошен» (латинск.) — слова, приписываемые Цезарю.

Table of Contents

Адриан Романовский ВЕРНОСТЬ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70