Annotation

Динамичный сюжет, неожиданные повороты в судьбах героев, глубокое проникновение во внутренний мир персонажей, драматизм конфликтов – определяющие черты романа «Чайка», написанного известным мастером зарубежного сентиментального романа Кэтлин Норрис.

- Кэтлин Норрис

- ГЛАВА I

- ГЛАВА II

- ГЛАВА III

- ГЛАВА IV

- ГЛАВА V

- ГЛАВА VI

- ГЛАВА VII

- ГЛАВА VIII

- ГЛАВА IX

- ГЛАВА X

- ГЛАВА XI

- ГЛАВА XII

- ГЛАВА XIII

- ГЛАВА XIV

- ГЛАВА XV

- ГЛАВА XVI

- ГЛАВА XVII

- ГЛАВА XVIII

- ГЛАВА XIX

- ГЛАВА XX

- ГЛАВА XXI

- ГЛАВА XXII

- ГЛАВА XXIII

- notes

- 1

- 2

Кэтлин Норрис

Чайка

ГЛАВА I

Стоял конец октября, и прибой, как обычно в эту пору года, был очень бурный. Волны непрерывно ударялись о берег, с шумом наполняя водой все углубления, образуя пенящиеся и клокочущие потоки между скал и высоко вздымая на своих гребнях массы багряных и изумрудных шелковистых лент – морских трав и водорослей.

Солнце в тот день совсем не показывалось из-за туч, а от скрытого в тумане Тихого океана дул резкий ветер. Воздух был теплый и сырой, словно насыщенный соленой влагой. Чайки, относимые сильным ветром, как-то накренялись на одну сторону и с криками низко летали над грозно рокочущими, стремительно несшимися к берегу волнами.

В ста милях на юг от бухты Сан-Франциско и больше, чем в ста на север от Санта-Барбара, голый утес, забытый и оставленный людьми вот уже добрую сотню лет, вздымался в суровой пустыне скал и моря. Желтая, безжизненная трава покрывала утес, а на склоне, обращенном к морю, виднелись выбитые в скале две-три ненадежные ступени, по которым смелому человеку можно было спуститься на берег.

Именно с этого утеса молодой человек в стареньком костюме для гольфа и в низко надвинутой на густые черные волосы спортивной шапочке видел пустынную ленту берега далеко на север и на юг. На севере она, в какой-нибудь миле от утеса, кончалась спокойной дельтой маленькой речки Амигос. Там были песок, ивы, шаткий мостик и вдалеке выцветшая от времени крыша старой миссионерской церкви.

По направлению же к югу громоздились скалы и, насколько хватает глаз, ничего не было видно, кроме этих каменных громад, и только кое-где мелькало цеплявшееся за скалу деревцо, клонившееся от ветра; все в этой стороне было голо, неприветливо и пустынно под унылым, серым, закрытым тучами небом.

Волна за волной поднималась из бездны и разбивалась о скалы, разлетаясь брызгами, отбегала назад в зеленую глубь, где мириады крошечных обитателей моря ожидали ее, то исчезая, то появляясь вновь, чтобы скользнуть в следующую волну.

Кент Фергюсон сегодня впервые увидел это своеобразное место; в его дикой нетронутости было что-то неотразимо привлекательное для молодого человека, что-то ласково-успокоительное коснулось его души подобно тому, как мягкий солено-влажный воздух касался его щек.

Где-то там, за его спиной, находилось старинное поместье Эспиноз, последнее смиренное напоминание об отошедших в прошлое романтических временах. Ивы, эвкалипты, старинный дом с его узкими балконами и разрушавшимися стенами – все здесь говорило о тех временах, когда испанские ранчо, где разводили овец, были разбросаны по сухим и залитым солнцем степям Калифорнии, и странствующим падрэ, чтобы перейти из одной гостеприимной гасиэнды в другую, приходилось путешествовать по несколько дней.

Когда-то род Эспинозы владел всем краем, но теперь их богатство и могущество отошли в область преданий и им принадлежало лишь несколько сот голов мелкого скота да несколько сот акров земли. Знаменитая некогда королевская дорога вела к исторической церкви святого Эстебана, и пассажиры, иногда проезжавшие здесь в запыленных автомобилях из Цинциннати и Ист-Сен-Луи, слышали рассказы о знаменитом ранчо Эспинозы, славившемся своим гостеприимством в те времена, когда в стране еще не было открыто золото, о свадебном пире сеньора Пабло Моронес-де-Кастиль и Марии-Жозефины Эспинозы в 1800 году, на котором присутствовали все знатные фамилии штата и который продолжался целых семь дней.

В деревушке Солито, в пяти милях отсюда, Кент видел на месте, где в старину был «Булль-Ринг», маленькую «Чайную» для артистов. Артисты – профессионалы, полупрофессионалы и, наконец, люди, готовившиеся стать артистами или мнившие себя таковыми, когда-то облюбовали Солито. Понастроили здесь непритязательные коттеджи с выкрашенными в зеленый цвет дверями и желтыми рамами. Сосновые аллеи над морем кишели краснолицыми дамами в очках и неуклюжей, но крепкой обуви, с неизменным экземпляром «Атлантик» под мышкой. В Солито имелся общественный театр, а произведения местных художников выставлялись на продажу в старой лавке рядом с вышитыми передниками, лопатами и блестящими цинковыми ведрами и кастрюлями.

Только пять миль отделяло от этого мира старое ранчо Эспинозы, а между тем оно казалось Кенту таким одиноким и заброшенным, так всецело принадлежавшим прошлому, подобно охотнику Рип-Ван-Винклю из легенды, что проспал два века.

Бархатные корсажи, веера, инкрустированные серебром седла, вино и веселье, рыцарское ухаживание, песни и удары кинжала – все исчезло. Остался лишь этот полуразрушенный дом под сенью старых деревьев, хранивших следы многих бурь, старый дом, в котором доживала свой век старая женщина, и теснившиеся вокруг него амбары, сараи и хижины, где ютились несколько мексиканцев-метисов со своими черноволосыми, смуглыми и дикими на вид женами и ребятишками.

Во время осторожного обследования ранчо Кенту не удалось увидеть сеньору Спинозу. Слуги же, стоя в дверях хижин или топчась во дворе, покрытом лужами благодаря недавно прошедшему ливню и истоптанном копытами коров и лошадей, с удивлением посматривали не незнакомца.

Видно было, что здесь, на ранчо, посетитель был явлением непривычным.

– «Веселенькое» существование ведет, должно быть, тут одна-одинешенька эта старая дама, – сказал себе Кент Фергюсон, обернувшись, чтобы взглянуть на низенькие строения, над которыми ветер, играя, кружил в воздухе желтые листья.

Потом он снова посмотрел вниз, где с неумолкаемым ревом бились, пенились, сверкали изумрудами волны…

– Ого! – вдруг громко вырвалось у Кента: там шевелилось что-то живое – на уступе скалы у самой воды. Да, теперь он ясно увидел там, на волосок от этой жуткой водяной бездны, фигуру девушки.

Вмиг очутился он на краю утеса и стал с трудом спускаться по крутым уступам почти отвесной скалы, цепляясь за них руками. При этом он громкими криками предупреждал девушку о своем приближении, но она, видимо, не слышала и не замечала его, пока он не очутился совсем близко, над выступом, где она стояла. Должно быть, ветер относил в сторону его голос.

Увидев его, наконец, она подскочила от неожиданности. И на повернутом к нему лице Кент прочел удивление и неудовольствие.

Она стояла, тесно прижавшись к скале, видимо, разглядывая в воде какого-нибудь обитателя моря. Теперь Кент увидел, что девушка совершенно спокойна, что движения ее уверенны и она, очевидно, не нуждается в его помощи.

Это было очень юное существо, еще не утратившее милой нескладности и свежести подростка. Ей могло быть лет восемнадцать-девятнадцать.

Невысокая ростом, она держалась очень прямо и от того казалась высокой. В ровном, прямом взгляде ее голубых глаз было что-то такое, от чего Кент моментально ощутил неловкость, словно человек, дерзко вторгшийся в чужие владения.

– Прошу прощения! – прокричал он сквозь шум прибоя и с улыбкой посмотрел на девушку. – Я увидел вас с того вот утеса и испугался. Мне показалось, что вы нуждаетесь в помощи.

Из-под ее маленькой мягкой шляпы, низко надвинутой на лоб, выбивались завитки золотистых волос. Сквозь эту сияющую дымку она взглянула на Кента с торопливой и нежно-насмешливой улыбкой.

– В помощи? – повторила она.

Ее несколько хриплый голос был удивительно приятен, так, по крайней мере, показалось Кенту.

Ему было очень трудно сохранять равновесие на скользком уступе и продвигаться по скале. Но для незнакомки, по-видимому, это было привычным делом, и она очень легко и ловко балансировала всем своим стройным телом, а ноги ее ступали уверенно и крепко. Она пробиралась поближе к Кенту.

– Вы пришли, чтобы повидать сеньору? – осведомилась она.

– Нет. Я забрел сюда случайно.

Вязаное платье коричневого цвета тесно облегало стройное молодое тело, напоминавшее фигурой мальчика, и обрисовывало все его изящные линии. Грубые туфли на низких каблуках как нельзя лучше подходили для опасных прогулок по скалам в такие бурные и сумрачные осенние дни, как этот.

– Вы, должно быть, остановились в «Сент-Стефене» в Солито? – продолжала спрашивать девушка, пока Кент украдкой рассматривал ее. Теперь выражение ее лица уже не казалось ему таким суровым.

Он утвердительно кивнул в ответ и, спотыкаясь, попытался попрочнее устроиться на выступе. Волны разбивались у самых их ног, сквозь плеск воды слышался резкий скрип камешков. Чайки с криками носились над их головами. У Кента начала кружиться голова от всего этого шума и движения.

Серые скалы, серое море с его неумолкаемым рокотом, темные тучи на еще более темном небе – все это вызывало странное смятение, тревожило и возбуждало. Один неверный шаг или движение грозили смертью. Нечего было ждать пощады от этих суровых утесов, каменных стен и вечно бурлящей, беспокойной и злобной зеленой воды.

– Сюда! – сказала вдруг девушка, пристально смотревшая в его озабоченное и смеющееся лицо. Она протянула ему руку в толстой рукавице, ухватившись за которую Кент сразу почувствовал уверенность и спокойствие. – Сойдите здесь, и я вам кое-что покажу, – добавила девушка весело.

Не выпуская ее руки, он стал карабкаться следом за девушкой по опасной дороге. Наконец, после того, как они прошли ярдов сто, Кент, задыхаясь, остановился, потому что его путеводительница вдруг исчезла, словно провалилась сквозь землю. Передохнув, он снова ухватился за протянутую ему из-за выступа руку, и через минуту оба стояли в углублении, походившем на пещеру, но едва вмещавшем двоих людей.

Как восхитительно спокойно и безопасно показалось Кенту в этом убежище, где потолком служила нависшая черная скала, а дно было усыпано мелким чистым песком! Он уселся на этот песок рядом с незнакомкой, высунув ноги наружу. Шум прибоя, крики чаек доносились сюда совсем слабо, и от ветра они были абсолютно защищены.

На лице Кента изобразилось такое облегчение и удовольствие, что девушка, взглянув на него, весело расхохоталась.

– Право, поверить трудно! – воскликнул он совсем по-мальчишески. – После этого ада – такая благодать!

Он набрал в ладонь немного песка. – Приливы доходят и сюда? – спросил он с удивлением.

– О, и еще гораздо выше! Осенью прибой у нас очень бурный. Вода и сегодня к вечеру, часам к десяти, должно быть, зальет эту пещеру, – спокойно уверила девушка.

Она сняла свою шляпу, и Кент подумал, что никогда он не видел ничего красивее этой массы тонких блестящих золотистых волос, небрежно подобранных на затылке и рассыпавшихся легкими капризными завитками вокруг лица, как пронизанная солнцем паутина.

Кожа у нее тоже была очень светлая, но на этом лице белокурой саксонки резко выделялись густые черные брови, еще усиливая общее выражение хмурой напряженности, как у упрямого и чего-то страстно добивающегося ребенка. Светло-синие глаза, несколько большой рот с крепкими белыми зубами («Настоящий рот англичанки», – подумал Кент), открытая и неожиданно широкая улыбка. Все признаки северной расы были налицо, но эти прямые, строгие черные брови вносили какой-то диссонанс.

Приглядываясь к ней, насколько позволяло приличие, Кент решил, что через десять лет, когда она вполне расцветет, эта девочка будет поразительной красавицей.

– Здесь в скалах множество таких пещер, – говорила она между тем. – А внизу, в миле или двух от берега, есть одна настоящая, большая, внутри устроен очаг и висит гамак. Это было любимое место моих игр с тех пор, как я себя помню.

– Вы из Солито? – осмелился спросить Кент.

Он от всей души наслаждался этим неожиданным приключением на пустынном берегу, и его новая знакомая все больше нравилась ему. Она в эту минуту, нагнувшись, завязывала шнурки на своих туфлях. При вопросе Кента она выпрямилась, не выпуская из рук шнурков, и посмотрела на него удивленно и немного негодующе.

– Я? – сказала она высокомерно. – Да, я Жуанита Эспиноза.

– Вот как?! – заметил после минутной паузы Кент с извиняющейся улыбкой. – А я и не знал, что сеньора Эспиноза… что у сеньоры Эспинозы есть… Вы кто ей? Племянница?

– Ее дочь. Любой человек в Солито мог бы вам это сказать.

– И вы живете здесь постоянно?

– Жила здесь всю свою жизнь. Нет, – поправилась она, – кроме тех четырех лет, что провела в монастырской школе. Мать меня сначала обучала сама, а потом я поступила в пансион в Мэрисвилле.

– Вот как! Но отчего в Мэрисвилле? Разве нет школ поближе? Хотя бы в Сан-Жозе или Сан-Франциско?

– Все мои тетушки Эспинозы и бабушка воспитывались в монастыре «Нотр Дам» в Мэрисвилле, – объяснила девушка степенно. – Когда моя бабка была молода, Мэрисвилль был больше, чем Сан-Франциско, Лос-Анджелеса еще не существовало, а Бениция была главным городом штата. И в глазах моей матери и матери моего отца Мерисвилль остался единственным местом, где молодые девушки получают образование, – закончила она со смехом.

– Ваша бабка, вероятно, могла бы рассказать много любопытного о старых временах, – заметил Кент.

– Ее уже нет в живых.

– А нравилась вам жизнь в пансионе? – спросил Кент, поднимая глаза на собеседницу.

Он теперь полулежал, облокотясь на руку, и лениво рисовал узоры на песке острым краем раковины.

К Жуаните как-то сразу вернулась ее прежняя сдержанность.

– Да, очень нравилась, – отвечала она коротко и сухо. Кент угадал причину этой перемены в ней. Он слишком много спрашивал, и она уже рассердилась на себя за излишнюю откровенность. Надо поправить дело.

– А я вот не особенно любил школу, – заговорил он, словно не замечая ее сухости. – Правда, только до последнего года ученья. Зато потом, в колледже, я провел чудные годы. Я родом из Принстауна, мое имя, Фергюсон, Кент Фергюсон. На втором курсе я стал писать и… – Он вдруг запнулся, лицо его омрачилось. – Это было семь лет тому назад, – добавил он затем, хмурясь и улыбаясь в одно и то же время.

– И вы продолжаете писать? – спросила заинтересованная Жуанита после минутного молчания, во время которого она с некоторым удивлением посматривала на его вдруг ставшее серьезным лицо.

Кент внимательно изучал узор на песке.

– Я работал… в одной газете, – сказал он неохотно. – Но в настоящее время я занят другим делом… Выходит, вы, – вдруг переменил он тему разговора и с улыбкой поднял глаза, – вы – последняя в роду Эспиноза?

Улыбка его не имела ничего общего со словами, которыми они обменивались, точно так же, как и ответная улыбка Жуаниты. Улыбка и взгляд Кента говорили девушке, что она очаровательна и что он, мужчина, подпал под ее чары. Сладкое волнение, смесь радости и испуга, заставили сильнее биться сердце Жуаниты и, казалось, горячее и крепкое вино разлилось по ее жилам.

Они болтали, как будто были давно знакомы, и каждое слово, каждый взгляд одного имел какую-то особенную значимость и прелесть для другого. Кент то поглядывал на нее с ласковым светом в глазах, то, следя за движением осколка раковины, которым он рисовал на песке, говорил с удивительной для него простотой и легкостью, а Жуанита, менее владевшая собой, немного возбужденная, все время радостно посмеивалась, как ребенок, увлеченный удивительным приключением.

– Так вы теперь отдыхаете? Да? И довольны отелем? Я знаю хозяина, старика Фернандеца; его дочка замужем за нашим бывшим кучером. А сам Фернандец, кажется, родился здесь, на ранчо. О, сотни их здесь родились!.. – добавила она небрежно.

– В истории Америки много романтических моментов, – сказал заинтересованный упоминанием о ранчо Кент. – Но, мне думается, ни один из них не сравнится по красоте с периодом первых испанских поселений в Калифорнии.

– В наших местах некоторые помнят те времена. Старая мать Лолы рассказывала мне о фиестах – праздниках, на которых танцы длились по три дня и три ночи. Тогда на ранчо было три тысячи овец, самые лучшие лошади и самый лучший скот во всей Калифорнии! А по утрам, – говорит старая Сеншен, – все в один час пели молитву. Мои тетушки высовывались из окон своих комнат, все девушки во дворе, все гости подхватывали гимн. Бабушка – в кладовой, женщины – на кухне, мужчины – в коррале – все пели утренний гимн на ранчо.

Кент впервые заметил, что в ее речи слышен легкий испанский акцент. Он не знал, что его больше захватывало – красота этой картины мирного существования или красота самой юной рассказчицы.

– Какой славный роман можно было бы написать об этом!..

Жуанита сказала задумчиво:

– Это было давно, и все постепенно исчезло, переменилось. Мать моя не испанка, она уроженка Новой Англии. Для нее красота – это клены, вязы, садики с кустами сирени и розовыми мальвами, снег… Видели вы когда-нибудь снег? – спросила она с жадным любопытством.

– А вы, неужели никогда?! – спросил в свою очередь Кент с искренним удивлением.

– Никогда! Подумайте, мне двадцать три года, а я никогда не видела снега!

Двадцать три года! А на вид она казалась совсем ребенком! Особенно в ту минуту, когда смотрела на Кента с выжидательной улыбкой, с детски-доверчивым дружелюбием и наивным любопытством.

– Снег очень красив, – сказал он просто.

И, отвечая на ее все еще вопросительный взгляд, Кент стал описывать, как умел, темные и холодные зимние дни в том городе на севере, где он учился в колледже, большие лампы, свет которых казался золотым в ранние сумерки, первые белоснежные хлопья, пляшущие в воздухе между старыми кирпичными домами, мягкий свет, струящийся из окон во мраке ночи. Он говорил ей о детях, розовых от холода, с веселыми криками бегающих по этому мягкому белому ковру, напоминающему мех горностая и хрустящему под их ногами, о ясной тишине зимнего утра, нарушаемой лишь звоном бубенцов саней на перекрестках. О деревцах, опушенных снегом и гнущихся под его тяжестью, о спящих лесах, где все бело, бело, бело, насколько хватает глаз…

Но Жуанита упрямо качала головой.

– Ни фиг, ни абрикосов, ни эвкалиптов, и так мало солнца! – сказала она неодобрительно. – Не видеть этих коричневых холмов и красного леса!.. Если бы мне когда-нибудь пришлось покинуть наши места, это разбило бы мне сердце! – добавила она тихо, словно про себя.

– Но, милое дитя, – возразил после некоторого молчания Кент с братской нежностью и искренним удивлением в голосе, – не собираетесь же вы провести здесь всю свою жизнь?

– А отчего бы и нет? – раскрыла широко глаза Жуанита. – А, понимаю, понимаю, – продолжала она огорченно, – вы находите, что… что… ранчо для одной девушки – это слишком много.

– Слишком много… – медленно промолвил ее собеседник, – и… слишком мало!

– Слишком мало! – повторила она, все более недоумевая. – Но чего же больше… Чего же еще могла бы я желать? У меня есть мать, и мы достаточно богаты, конечно, не так, как Эспинозы в старину, – улыбнулась она, – но у нас всего вдоволь. Мы продаем телят и свиней, фрукты и цыплят, каждую неделю продаем… И у меня есть лошадь и лодка, и я могу бродить, сколько хочу. Старая Миссия и деревня так близко от нас! У меня есть сад, мои книги и музыка!.. – голос Жуаниты даже оборвался от волнения. – Нет, это, право, слишком много для одного человека, – закончила она с грустным убеждением.

– Вот удивительное явление: женщина, которая довольна своей судьбой! – засмеялся Кент. – Но, может быть, наступит день, когда вам захочется чего-нибудь еще… Да, может прийти час, когда вы отвернетесь от всего этого… – В голосе Кента вдруг зазвучала такая горечь, что Жуанита посмотрела на него с удивлением. Лицо его потемнело, он говорил, не поднимая глаз:

– Да, от всего: от тех, кто любит вас, от жизни, предназначавшейся вам с детства, от спокойствия и безопасности, от родного дома…

Девушка по-прежнему сидела, скрестив ноги, немного позади Кента. При этих его словах она, как любопытный ребенок, нагнулась вперед, пытаясь заглянуть ему в лицо.

– Почему вы это говорите? – спросила она напрямик. – Разве вам пришлось поступить так самому?

– Да, было что-то в этом роде… – признался Кент, отвечая на ее взгляд смущенной и грустной усмешкой.

– Вы оставили отца и мать?

– Да, согласно их желанию.

– Их… Они на вас сердились за что-нибудь?

– Да. Сердились. И считали, что я их опозорил. Я положил в карман весь свой капитал – одиннадцать долларов и сорок центов – и ушел из дому навсегда.

– Но вы переписываетесь с ними?

Жуанита выглядела совсем расстроенной, почти испуганной.

– Нет, я им ни разу не написал.

– А у них есть еще сын? Кто же помогает им?

– Да, у меня есть брат и сестра. Моя семья во мне не нуждается, – ответил Кент коротко и как будто весело.

С минуту она молча смотрела на него.

– Вы говорите так, словно это шутка, пустяк. Но мне не верится.

– Вы совершенно правы. Это была не совсем веселая шутка, – с внезапной горечью отозвался Кент, глядя в глаза собеседнице.

– Разве они… не захотели бы простить вас?

– Я никогда не просил об этом, чтобы лишить их удовольствия отказать.

Его равнодушный и жестокий тон поразил Жуаниту. У нее мелькнуло подозрение, не сделал ли он чего-нибудь очень дурного, не сидел ли он в тюрьме или что-нибудь в этом роде.

– Вы ведь не сделали ничего ужасного? – спросила она робко.

– По-моему, нет. Я влюбился в девушку из кондитерской, ее звали Гетти Андерсон, – объяснил Кент с неожиданной откровенностью, – и хотел сократить пребывание в колледже, поступить на службу и жениться на ней. Вот и все.

– О! – Жуанита почему-то почувствовала себя слегка разочарованной. – И вашему отцу это не понравилось?

– По-видимому, нет, ибо он выгнал меня из дому. И мать тоже не хотела меня видеть.

– О! А она… эта девушка?

– Она, в конце концов, объявила, что помолвлена с одним молодым человеком из Трентопа, – ответил Кент беспечным тоном.

Но Жуанита, потрясенная таким трагическим стечением обстоятельств, сидела молча и неподвижно в продолжение целой минуты.

– Вы встретите какую-нибудь другую и полюбите ее, – сказала она мягко и сочувственно, как бы пытаясь утешить его.

– О, таких встреч у меня уже было с полдюжины, – отозвался Кент с резкой веселостью и встал.

– Через пять минут мы очутимся здесь в темноте. Пойдемте!

Жуанита снова взяла его за руку, потому что по скользкой от воды скале было очень трудно спускаться. Снова рев прибоя оглушил их. Они больше не разговаривали. Ветер трепал платье Жуаниты, играл ее локонами на щеках и на лбу, Кент низко надвинул свою шапочку. Он снова чувствовал смятение среди этой бушующей стихии. Жуанита, видимо, наслаждалась от всей души; она влекла его за собой, крепко держа за руку, словно стремилась с головой окунуться в это неистовство бури вокруг. А ветер подхватывал ее смех, казалось, раздувал его, как пламя, и потом уносил вдаль.

Был час заката, но тщетно Кент, сквозь брызги и ветер, пытался увидеть хоть слабый проблеск на небе; оно было все таким же ровно-свинцовым, и холодно-серым было море. Листья эвкалиптов дождем осыпались на виднеющуюся крышу гасиэнды, кружились в воздухе, как бешеный тускло-желтый и коричневый вихрь.

– Вам надо бежать, что есть мочи! – крикнула ему в самое ухо Жуанита. – Вот она, ваша дорога в Солито, вон там, где кружится пыль, видите? Прилив подымается с каждой минутой все выше, и при таком ветре вся эта полоса очень скоро будет залита водой. Смотрите туда.

Кент посмотрел в том направлении, куда она указывала пальцем.

– Видите дорогу вон там, между нашим домом и Миссией? Когда прилив высок, мы оказываемся как бы на острове. Там канал – безобразный канал, прорытый сквозь холм. В нем только… О, что это? Взгляните! – перебила она сама себя, с удивлением вглядываясь в низенькие строения ранчо под большими деревьями. – Автомобиль!

Кент посмотрел на ее удивленное лицо.

– Что же в этом такого необыкновенного?

– Ни разу на моей памяти сюда не приезжал ни один автомобиль, – объяснила девушка с блестевшими от приятного возбуждения глазами. – У матери не бывает посетителей. И туристы не заглядывают сюда, потому что на большой дороге стоит указатель с надписью: «Частное владение». На этой дороге и в тихую погоду не увидишь автомобиля, а тем более, когда она, как сегодня, почти уже затоплена!

– Но, наверное, кто-нибудь да навещает вас иногда? Ну, хотя бы ваши тетушки. У каждого человека имеются родственники, которые делают ему визиты время от времени.

– Ну, а у меня их нет! – возразила Жуанита, все еще не отводя глаз от автомобиля. Она почти бежала вниз на дорогу, таща за собой Кента. – Единственные наши родственники очень страшные: Кастеллаго из Мехико, невероятные богачи. В этой семье четырнадцать человек детей! Я никогда никого из них не видела!..

Она, как вихрь, мчалась по направлению к дому на ранчо. В ее движениях было много свободной грации, чего Кент не мог не заметить. Когда морской берег остался в нескольких стах футов позади, перед ним открылась плоская равнина, по которой протекала речка. Вдали маячили мягкие очертания старой Миссии, созданной некогда, лет двести тому назад, босыми монахами-францисканцами и остававшейся заброшенной в течение последних двух-трех поколений.

Грязная проезжая дорога неожиданно перешла в уютную проселочную, осененную кустами и ивами. Стали все чаще попадаться одинокие дубы. Ветер с моря не доходил сюда, и вокруг царила мирная, настоящая сельская тишина.

Воздух был сырой и теплый, сладко пахло какими-то травами. В одном месте несколько старых суковатых яблонь гнулись почти до земли, а от земли навстречу их ветвям подымали свои бурые головки сухие стебли тысячелистника.

И только тут, в неожиданной, простой и поразительной после рева бури тишине Жуанита вдруг впервые осознала всю странность их маленького приключения. Она уже по-новому, со стороны посмотрела на своего спутника, встретила его такой же осторожный взгляд, вспыхнула и засмеялась с каким-то отчаянием.

– Я подумала, как это странно все… наша встреча и то, как мы сразу стали разговаривать, словно старые знакомые. Это оттого, что сюда на наши скалы никто не приходит. Никто не забирается так далеко… И у меня было такое чувство, будто… будто вы не совсем чужой, раз вы пришли сюда.

Кент нашел очаровательным и это объяснение, и срывающийся от смущения голос, и ярко вспыхнувший на щеках румянец, и по-детски умоляющее выражение ее голубых глаз.

– Не знаю, что мама скажет на это?

– Я не вижу, отчего людям не поговорить друг с другом, когда они встречаются на пустынном берегу.

– Я думала, – сказала Жуанита почти про себя, и Кент видел, что это она готовится к защите против воображаемого обвинения, – я думала, что вы пришли по какому-нибудь делу к матери. Разве не следовало спросить, что вам нужно? И я сразу увидела, что… что…

– Что же увидели? – спросил Кент, когда она остановилась.

– Что вы такой человек, с которым можно разговаривать, – заявила Жуанита с торжеством. И торопливо (так как они уже шли мимо корралей и скотных дворов и были недалеко от дома) добавила:

– Мистер Фергюсон, имейте в виду, что вам не дойти теперь в Солито до того, как начнется прилив, разве только вы побежите очень быстро…

– О, я помчусь, как ветер, – заверил Кент, глядя не на дорогу, а на девушку.

– До Солито добрых пять миль! А отлив будет не раньше полуночи.

– Пустяки, мне даже нравится, что придется так бежать. Ну, прощайте, спокойной ночи, – сказал он.

Они стояли так с минуту, улыбаясь друг другу несколько неуверенно. Жуанита смотрела ему прямо в лицо из-под полей своей шляпы и падавших на глаза золотых прядей, а Кент не выпускал руки, которую она подала ему на прощанье. Позади и впереди них ряды темных эвкалиптов, как часовые, стерегли коричневые поля.

– Вам надо повернуть налево и пройти мимо амбаров, – объяснила девушка. – За этим полем есть тропинка, и по ней вы дойдете до самой харчевни. Прощайте!

Кент выпустил, наконец, ее руку, и они еще раз обменялись улыбками раньше, чем он повернулся уходить. Жуанита долго оставалась на месте, следя за ним своими серьезными голубыми глазами.

– Если вода уже достигла харчевни, – сказала она вполголоса себе самой, – то ему придется вернуться обратно.

Коровы, звеня колокольчиками, мыча и толкаясь, прошли мимо нее от холмов. Жуанита, наконец, двинулась к дому. Она видела, проходя, красные огни фонарей внутри большого хлева и слышала пение доивших. Приятный запах парного молока смешивался с запахами соломы и мокрой земли. Жена Антонио жарила лук и томаты, и из открытой двери пахло так вкусно. Было по-осеннему холодно и хмуро. В слабо освещенной хижине Луиза укладывала спать своего младенца, а тепленький комочек сонно протестовал. Уложив его, Луиза унесла маленькую лампочку на кухню. На стене мелькнули красные блики и исчезли, а из окна кухни в мрак раннего осеннего вечера полились лучи света.

ГЛАВА II

Жуанита пересекла наружный двор, где под осыпавшимися перечниками и эвкалиптами голая земля напоминала о топтавшем ее в течение двухсот лет множестве ног.

Отсюда, через низенькие ворота, вы попадали в патио, четырехугольный, согласно испанскому обычаю, внутренний дворик.

Узкий портик, крытый старой вогнутой черепицей и опиравшийся на столбы; серые в сумерках, облупленные стены; в центре дворика – круглый бассейн с фонтанами, вот уже сто лет как высохший. Вянущая герань в больших кувшинах. На перилах балкона висел приготовленный для письма большой пальмовый лист, а на растворенной кухонной двери качались подвешенные красные стручки перца.

В кухне пылал огонь, и в красном его свете торопливо сновали женские фигуры. Там Лола, Лолита и Долорес – мать, дочь и внучка, по обыкновению шумно и безобидно бранились, хлопоча над приготовлением обеда.

– И неужели вы, втроем, не можете приготовить немного чили и супа спокойно, не нарушая всех десяти заповедей? – воскликнула Жуанита по-испански, проходя мимо.

– О Господи, сеньорита, – ласково возразила средняя из трех женщин на том же языке, – тут не в обеде дело; сеньора не ест ничего, а вы, как ребенок, всегда наедаетесь хлеба с вареньем раньше, чем успеешь подать жаркое. Но надо же накормить эту саранчу, которая налетит завтра к Тонио, чума их возьми!

Сочный, низкий голос, в котором не слышалось и тени раздражения или недовольства, еще звучал в ушах Жуаниты, когда она открыла одну из низеньких дверей и вошла в самую большую комнату гасиэнды. В убранстве этой комнаты бросалось в глаза смешение двух стилей: тридцать лет тому назад Мария Кэттер, застенчивая, светловолосая девушка из чопорной семьи пуритан Новой Англии, став женой последнего из Эспиноз, пыталась сделать эту комнату похожей на гостиную своей матери. Продолговатые, неодинаковой формы окна, прорезанные в восемнадцатидюймовой толще стен, были завешены такими же точно аккуратными канифасовыми занавесками, как окна, из которых Мария в детстве смотрела на вязы и снега своей родины. Здесь стояли изящные стулья фирмы «Пемброк» рядом с тяжеловесными стульями домашней работы с сидениями, сплетенными из полос воловьей шкуры, и столы из эвкалипта, которые один из мексиканцев на ранчо много лет назад сделал сам, украсил резьбой и покрасил. Утоптанный земляной пол был покрыт в два слоя пестрыми, дорогими индейскими одеялами, а широкий диван – покрывалом из Навайо. На полках книги современных философов и поэтов, те, которые читает трезво смотрящая на жизнь современная девушка, стояли бок о бок со старыми любимцами: Троллопом, Диккенсом, Левером; Стэнли из неисследованных дебрей Африки и Робертс из Индии встретились здесь под низкой черепичной крышей у туманного берега моря.

В старинных черных кувшинах, в которых некогда хранилось оливковое масло из Испании, теперь красовались яркие хризантемы, очень оживлявшие длинную, немного мрачную комнату.

Но она совсем не казалась мрачной Жуаните, принимавшей все, что ее окружало, с нерассуждающей лояльностью и довольством счастливой юности. Разрушающаяся гасиэнда имела много неудобств – но ведь это был родной дом Жуаниты. В этой немного странной комнате ей была с детства знакома и мила каждая мелочь, и здесь проводила теперь хвои дни ее мать Мария Кэттер-Эспиноза, которую все в их местности называли просто «сеньора».

Ей было теперь лет шестьдесят. Бледное золото волос давно уже превратилось в серебро, а узкое, худое лицо было почти так же мертвенно-бело, как волосы. В этот вечер, как обычно, она сидела в своем старомодном кресле, окруженная плоскими подушками, покрытыми кружевными салфеточками (подушка за спиной, две подушки на подлокотниках кресла), когда Жуанита – воплощение радости и тайны юности – появилась в дверях.

Столик возле кресла сеньоры был уставлен безделушками, рамками, статуэтками, вазами. Эти копившиеся годами старомодные вещицы, большая рабочая лампа с зеленым абажуром, бронзовые часы на камине – все изобличало одинокие и отчаянные усилия женщины из Новой Англии привнести с собой привычную и любимую обстановку в далекий от родных мест дом ее супруга – испанца. Восток продолжал жить в этой комнате рядом с Западом. Над камином, где стояли бронзовые часы, Лолита задрапировала стену испанскими кружевами и ярко-красным миткалем.[1] Лампа стояла на подставке, сплетенной из конского волоса и искусно расшитой красным, серым, золотистым и черным. И тут же, у кресла, где всегда сидела сеньора, стояла безобразная табуретка, сделанная на индейский манер из воловьих черепов и рогов. И Жуанита уселась на нее, предварительно сняв и поставив к себе на колени рабочую корзинку матери.

Сеньора Эспиноза из-под больших очков, как-то странно шедших к ее высокому белому лбу, обрамленному буклями, ко всей ее тонкой, плоскогрудой фигуре в черном платье, нежно посмотрела на девушку.

– Ну, что, Нита, нагулялась? – сказала она с доброй улыбкой.

– Да, мама… и знаешь… – И, сидя у ног старой дамы, Жуанита стремительно принялась излагать все свое приключение, как она встретилась с незнакомым молодым человеком и он оказался таким простым и милым, как они болтали на скале, как он потом поспешно умчался, чтобы вода не успела преградить ему дорогу в Солито.

– Потому что сегодня очень сильный прилив, мама! Кажется, такого никогда не бывало еще в октябре.

– А ты, как будто, собиралась идти к маяку, дорогая?

Жуанита вспыхнула: в голосе матери она уловила сдержанное удивление, слабую тень неодобрения.

– Я и шла туда, мама, – заторопилась она. – Но дорога там… под скалами, сегодня казалась такой страшной, и волны так хлестали о берег, что я…

Мать, казалось, не слушала. Глаза ее смотрели мимо каким-то отсутствующим взглядом.

– Мама, – спросила испуганно Жуанита, – ты думаешь, что это нехорошо? Что мне не следовало говорить с ним?

Но она не дождалась ответа, потому что в эту минуту Лолита появилась на пороге, возвещая, что обед подан. За столом Жуанита видела, что мать не притрагивается к еде и явно чем-то расстроена и озабочена. Когда они снова возвратились в большую комнату, сеньора, к большому облегчению девушки, сама возобновила прерванный разговор. Обыкновенно в этот вечерний час она раскладывала пасьянс, но сегодня руки ее праздно лежали на коленях, а вместо обычного кроткого спокойствия на лице читалась какая-то странная тревога.

Жуанита с удивлением отметила про себя, что, видимо, это случайно ею названное имя Кента Фергюсона вывело ее сдержанную мать из привычного равновесия.

– Я не вижу ничего странного в том, что ты разговаривала с этим молодым человеком, дитя мое, – начала сеньора Эспиноза. – Ты встретила его на нашем ранчо, а здесь так редко появляются чужие. Естественно, что вы разговорились. Не в этом дело… Но мне иногда страшно за тебя, дорогая. Ты так неопытна, и я боюсь, что жизнь тебя не пощадит…

Голос ее оборвался. Но в Жуаните эти слова, как и всякий намек на будущее, только обострили чувство радостного ожидания. Никогда еще ощущение собственной личности, вера в жизнь не говорили в ней так громко, как сегодня.

– Если я скоро умру, – с тоской сказала снова старая сеньора, – кто будет тебе поддержкой? У тебя нет друзей. Куда ты денешься?

– Ты не умрешь, ты будешь еще долго жить, мамочка, – сказала уверенно Жуанита. – А если это случится, я буду попросту продолжать жить здесь так, как мы живем сейчас, продавать фрукты и скот.

Она ободряюще улыбнулась матери. Но та неожиданно разволновалась еще более. Все ее худенькое тело дрожало, и она закрыла лицо своими бескровными тонкими руками.

– Ты ничего не знаешь о жизни, – повторила она сдавленным шепотом.

– Да что ты, мамочка, я знаю столько, сколько всякая девушка в двадцать три года. Разве нет? – спросила Жуанита с затуманившимся на миг лицом.

– Ничего, ничего ты не знаешь! – все твердила старая женщина.

Через минуту, однако, она выпрямилась, опустила руки и с видимым усилием сказала:

– Принеси мне карты и придвинь столик, дорогая. Я сойду с ума, если не перестану думать об этом!

Вечер прошел, как обычно. В печке трещали поленья, лампа разливала мягкий свет в комнате, снаружи продолжал свистеть и гудеть ветер, и глухо, непрерывно вдалеке шумело море.

Часов в восемь ливень черными блестящими потоками захлестал по стеклам.

В такие ночи их низенькая деревенская гостиная казалась Жуаните особенно уютной и приветливой. Осенью и зимой, когда на дворе бушует непогода, а море бьется о берег с жутким ревом, она особенно ценила свое пианино, пестрые карты с нарисованными на них матадорами и бандерильо, по которым можно было гадать о будущем, ряды книг, которые ей никогда не надоедало перечитывать, прелесть неторопливой и мирной беседы с матерью… Она спокойно и без нетерпения ожидала летних вечеров, когда благоухают розы, когда парни и девушки поют в поле или на берегу, и огромная золотая луна низко стоит над стогами сена и старыми развесистыми дубами.

Зимой она иногда упражнялась в печатании на машинке; в бытность свою в школе она прошла курс машинописи только по той причине, что Гертруда Китинг, подруга, двумя годами старше ее, увлекалась этим.

Но любимым времяпрепровождением Жуаниты в зимние вечера было строить вслух планы преобразований в старой гасиэнде.

– Представь себе, мама, стены, выкрашенные в бледно-розовый цвет, – нет, лучше цвет томатов, но более нежного оттенка, и повсюду большие лампы…

– Но не яркие, а матовые, – рассеянно вставляла раскладывавшая пасьянс сеньора Мария, вертя в пальцах даму червей и обдумывая, куда бы ее положить.

– О, конечно, свет будет мягкий, и все комнаты будут приведены в жилой вид, и библиотеки будут, и ванная, и все, что нужно для множества гостей.

– Для всего этого понадобились бы сотни, – сказала однажды сеньора Мария, качая головой.

– Не сотни, а тысячи, – весело поправила ее Жуанита. – Зато эта старая, уже вросшая в землю гасиэнда превратилась бы в самое очаровательное место во всей Калифорнии! Море, громадные деревья, наша речка, старая Миссия, все наши фруктовые сады… – да ни у одного короля не было столько!..

Но сегодня вечером Жуаниту это не занимало. Она попробовала петь, спела за пианино несколько песен и встала. Пошла на кухню проведать щенят, а воротясь, забралась с ногами в глубокое кресло, чтобы почитать и помечтать.

Но, видимо, в этих мечтах сегодня было что-то очень волнующее. Жуанита не могла усидеть на месте. Через некоторое время она вдруг вскочила и подошла к большому зеркалу в черной раме, висевшему среди старинных гравюр на стене напротив окна. Стоя перед ним, она как-то стыдливо рассматривала свое отражение: пылающее лицо, влажно блестевшие из-под ресниц голубые глаза, небрежно рассыпавшиеся вокруг лица золотистые кольца волос. Отложной полотняный воротник открывал стройную белую шею.

– Что с тобой, Жуанита? – испуганно спросила мать.

Ее, видимо, не оставило тревожное настроение, и каждый неожиданный звук и движение заставляли ее нервно вздрагивать.

– Право же, ничего, мама! – Девушка решительно опустилась на прежнее место, снова открыла книгу: она должна прочитать хотя бы несколько страниц и сидеть спокойно, чего бы ей это не стоило!

Но перечитываемые машинально цветистые фразы «Идиллий» Теннисона не доходили до ее сознания; она словно плыла по зачарованному морю своих грез, и ее фантазия ткала потрясающе романтическую историю Жуаниты Эспиноза.

«Есть что-то необычное в этом человеке… и он такой высокий и красивый…» – Перед нею вставало гладко выбритое загорелое лицо, черные непокорные волосы, немного насмешливая улыбка.

Жуанита сравнивала его мысленно с другими знакомыми молодыми людьми. Она встречалась с ними на вечерах в последний год ее пребывания в школе. И потом – у подруги Цецилии Леонард, ее брат Бернард очень славный малый, и Жуанита с ними обоими и их теткой, миссис Конвэй, провела чудесные две недели на каникулах. Бернард был очень, очень мил все время, если не считать последнего вечера, когда он вел себя просто глупо…

Но Кент Фергюсон – о, этот совсем другой! Ни разу до сих пор ей ни с кем не говорилось так просто и легко, и ни разу, никогда слова другого человека не имели для нее такого странно волнующего интереса. Она снова и снова вспоминала все, что он говорил там, в маленьком гроте под скалой.

Жуанита росла одна на ранчо, у нее не было товарищей ни в играх, ни в прогулках по окрестностям, которым она посвящала большую часть дня. Мария Кэттер научила свою дочь читать, писать и считать, читать наизусть «Барбару Фричи» и «Дитя Клоуна», приседать, чистить зубы, шить, стряпать, молиться, вытирать пыль, играть гаммы.

Но девочка научилась испанскому языку раньше, чем английскому, а скакать верхом раньше, чем хорошо ходить. Все особенности обитателей скал: змей, черепах, тарантулов, скользких черных осьминогов – Жуанита знала, как свои пять пальцев. Она знала, как нужно готовить красное вино из того кислого винограда, что рос за садом, как сплетать из ремней аркан для ловли животных и тому подобные вещи. И не в этом одном проявлялось ее деятельное участие в окружающей жизни. В сражениях между Лолой и Лолитой, например, она порой играла роль судьи, а когда с Долорес случился «грех», Жуанита взяла все дело в свои руки, категорически заявив, что не следует расстраивать сеньору сообщением о «безобразном» поведении Долорес. Она сама отправилась с плачущей Долорес к старику-священнику в миссию «Сан-Эстебан» и поговорила с ним, а старый падрэ поговорил с толстым, чернобровым Джоэ Биттэнкуром. И теперь шестнадцатилетняя Долорес была счастливой женой Джоэ и имела пухленького, темноглазого малыша, которого Джоэ обожал с глупой застенчивостью.

Но это было уже после того, как Жуанита вернулась из пансиона. Четыре года провела она там, гуляла в обществе других девочек в одинаковых форменных платьях, спала в дортуаре, болтала на их жаргоне, слепо обожала одну из бесстрастных, кротких наставниц-монахинь, участвовала в «борьбе партий», пережила ряд ссор и примирений, слез, объяснений, ночных заговоров, набегов на кладовую, приготовлений к именинам «матери» – начальницы пансиона.

Были преходящие горести, юные радости, мучения ревности, грусть, когда сестру Викторию перевели в другую школу.

Но не было во все эти годы, от тринадцати до двадцати трех, ничего более волнующего, чем встреча с Кентом Фергюсоном. Сегодня Жуанита сделала потрясающее открытие, что она – женщина.

Как странно звучал его голос, когда он, подняв глаза от узора на песке, говорил ей о себе… Отчего так сжималось сердце при каждом дрожании этого голоса? «Вы ведь не собираетесь провести здесь всю свою жизнь?» – сказал он ей. Думала она когда-нибудь об этом? Нет, кажется, до сих пор никогда. О чем теперь думает Кент Фергюсон в отеле в Солито? Если бы она осмелилась позвонить туда по телефону, то через минуту могла услышать его голос… От этой мысли Жуанита похолодела, и сердце у нее заколотилось. Придет ли завтра на ранчо этот высокий, статный человек в стареньком костюме для гольфа, с усмешкой в полуопущенных глазах? Будет ли он снова говорить с ней?..

– Мама! – позвала вдруг Жуанита.

Сеньора Мария, с непривычной рассеянностью раскладывавшая пасьянс, нервно вздрогнула при этом внезапном обращении к ней.

– Мама, ты сразу, как встретила отца, так и влюбилась в него?

Бледные веки сеньоры вдруг покрылись слабым румянцем, и старая дама улыбнулась.

– Нет, позже. А он меня полюбил с первой встречи. У моего родственника Лауэля Клэя были какие-то дела с Роберто Эспинозой. Это был человек лет пятидесяти, а мне было тогда за тридцать. Я была учительницей английского языка в школе для девочек…

– И, верно, все были ужасно удивлены, когда ты им сообщила о своем обручении?

– Да, вероятно… Не помню…

– Но, мама, когда же ты узнала, что любишь его? – жадно допытывалась Жуанита.

– Да по правде говоря… я почувствовала это только после того, как вышла замуж, – задумчиво отвечала старая дама. – Но я и раньше его всегда очень уважала, и он был так добр ко мне, что…

Глаза ее увлажнились, и она замолчала. Жуанита, склонив голову набок, как птица, с жадным интересом слушала и наблюдала за матерью: она пыталась представить себе ее молодой, трепещущей от волнения, любимой, склоняющейся на мольбы мужчины. Сеньора, всегда спокойная, сдержанная, бесстрастная, была загадкой для ее дочери. Как мало она, Жуанита, с ее вспыльчивостью и стремительностью, ее неожиданными слезами, бурными радостями и горестями, с ее пылкой фантазией, походила на свою мать! Муж сеньоры Марии умер, когда Жуаните было три года, и дочь совсем его не помнила. Иногда ей казалось, что какая-то тайна окружает память об отце, и внутренний голос говорил ей, что изо всех людей на свете меньше всего ее мать была склонна разъяснить ей эту загадку.

Жуанита думала о странной молчаливости и замкнутости матери, и вдруг в ее памяти всплыло нечто, отодвинутое на задний план более волнующими впечатлениями последних часов. Она спросила отрывисто:

– Мама, кто это приезжал к тебе сегодня? Чей автомобиль стоял во дворе под ивой – небольшой, серый?..

Лицо сеньоры Эспинозы из бледного стало пепельно-серым. Она уставилась на Жуаниту, словно гипнотизируя испуганную девочку и запрещая ей думать об этом, сковывая ее волю напряженно-неподвижным и властным взглядом.

– Какой, ты говоришь, автомобиль? – переспросила она медленно.

– Кажется, закрытый… маленький. Он стоял у ивы, и я не могла хорошо его разглядеть с берега…

– Должно быть, скупщик скота, – предположила сеньора.

Мускулы ее лица были по-прежнему напряжены, и та же искусственная неподвижность была в ее позе и взгляде.

– Но он бы подъехал не к дому, а к хлеву!..

– Не знаю, – сказала сеньора, все так же медленно и размеренно.

Она выжидательно смотрела на Жуаниту, но та уже утратила интерес к этому вопросу и, усевшись поглубже в кресло, со сладким чувством приготовилась вернуться в мыслях к предмету, несравненно более для нее захватывающему.

Жуанита любила свою мать, всегда кроткую и печальную, всегда так бесконечно добрую к ней. Но девушке было тесно в тех рамках, в какие заключила свою внутреннюю жизнь Мария Эспиноза. Любовно жалея мать, пытаясь рассеять ее опасения, тревоги, волнения, она ничуть их не разделяла, инстинктивно понимая, что, тогда как люди, подобные сеньоре, при первом настоящем горе оказываются сломленными на всю жизнь, другие умеют нести его, не сгибаясь.

Разговор оборвался. Сеньора вернулась к своему пасьянсу, Жуанита свернулась клубочком в большом кресле, и скоро книга соскользнула на пол, а мысли снова унесли ее к встрече на берегу. Она улыбнулась с мечтательным выражением. Мир, в котором существует большой, сильный, улыбающийся Кент Фергюсон, казался ей безмерно прекрасным.

Ветер выл по-прежнему, сучья деревьев стучали о крышу, хлопали ставни. Когда весь этот шум утихал, слышался ровный, глухой шум морского прибоя.

Внезапно, хотя вокруг нее в комнате ничего не изменилось, какое-то жуткое чувство сжало сердце Жуаниты. Острое, леденящее ощущение ужаса, словно парализовавшее ее всю.

– Что это?! – спрашивала она себя, застыв в кресле, обливаясь холодным потом. Да, теперь она ясно ощущает, что кто-то наблюдает за ней, кто-то из темноты этой бурной ночи за окном смотрит на ее мать и на нее. Но кто? И зачем? Старое ранчо – слабая приманка для грабителей. В течение двухсот лет здесь никогда не запирали дверей и окон.

Кричать бесполезно… Испанские и мексиканские слуги давно ушли в свои хижины. Во всем доме не было никого, кроме них, двух беспомощных женщин.

Пока эти мысли проносились в голове Жуаниты, она продолжала сидеть, не решаясь поднять глаза, трепеща, как кролик в западне. Что делать? Она подумала о телефоне, находившемся в передней, в двадцати футах от нее. Но новый припадок страха заставил ее замереть. Она уже видела, как ее хватают в ту минуту, когда она взывает по телефону о помощи, видела и мать, связанной, с заткнутым ртом, умирающую от потрясения.

Такие вещи случались на отдаленных фермах, она наслушалась рассказов о них от слуг в зимние вечера. О сеньоре Лопец, связанной на своем брачном ложе и слышавшей, как все ближе и ближе стучат копыта лошади, на которой ехал ее муж, ничего не подозревая, навстречу смерти. Она слышала, как он подъехал, как поднимался по лестнице в ее комнату – и не могла предупредить его криком. И видела, как его убивали… О мальчике Монгомери, который, проходя мимо окна кухни, перегнулся через подоконник, чтобы поздороваться с матерью, крикнул весело: «Я принес деньги», и вдруг таинственно исчез, а через минуту его нашли убитым и ограбленным между окном и кухонной дверью.

Минуты шли за минутами. Ветер выл в трубе, и его вой был похож на жалобный плач ребенка.

Жуанита сидела, по-прежнему леденея от страха, и пыталась вспомнить слова молитвы.

– Девять часов! Вот только докончу этот пасьянс – и спать! – сказала спокойно сеньора.

От звука ее голоса Жуанита вдруг сразу встряхнулась. Только бы мать ничего не заметила и не испугалась! Она что-то невнятно ответила с вымученной улыбкой, и, собрав все свое мужество, подняла, наконец, глаза и с беспечным видом взглянула в ближайшее окно.

За стеклом царил черный, как чернила, мрак. Там никого не было.

Но Жуанита все еще дрожала, собирая карты, отодвигая на место столик, приводя все в комнате в порядок. Она не была нервной, ей никогда ничего не чудилось, а между тем сегодня она так ясно чувствовала, что чьи-то глаза устремлены на нее из темноты. Что это могло быть?

Кто-нибудь бродил под окнами и следил за нею? Но отчего же он не вошел? Ведь их ранчо славилось гостеприимством. Даже темные люди и бродяги знали, что им не откажут в пище и приюте, а в хижинах слуг они найдут веселое общество, музыку, болтовню. Может быть, какая-нибудь цыганка, которой прилив помешал идти дальше? Но она пошла бы к Лоле на кухню, где несколько часов назад пылал огонь и пахло так вкусно, а не бродила бы во мраке, под дождем, заглядывая в окна.

Наконец, обычная, из вечера в вечер повторявшаяся процедура окончена. Жуанита потушила все лампы, кроме маленькой фарфоровой, которую она уносила с собой в спальню. Тогда мать, неподвижно и прямо сидевшая в кресле, пока Жуанита суетилась по комнате, вложила свою худую, старчески-слабую руку в крепкую, теплую, молодую руку Жуаниты, поднялась и, опершись на дочь, медленно побрела к двери. Спальня ее находилась рядом со спальней Жуаниты в конце коридора.

Когда с лампой в руке, ощущая на плече привычное легкое прикосновение пальцев сеньоры, Жуанита проходила мимо зеркала на стене, она снова невольно взглянула на него. В зеркале отразилось и окно за ее спиной. Но теперь там было еще что-то, кроме черного мрака. Жуанита чувствовала, что сердце у нее останавливается от ужаса, но невероятным усилием воли удержалась она от крика и только немного сильнее сжала руку матери.

В одном из квадратов окна виднелось, как в рамке, прильнувшее к стеклу лицо мужчины.

Он не встретил ее взгляда в зеркале, и выражение его лица не изменилось. В этом лице читалось напряженное внимание.

Жуанита, дрожа от внутреннего озноба, молясь мысленно так, как никогда до сих пор не молилась, продолжала вести мать осторожно, заботливо по холодному коридору, где пахло дождем и мокрой штукатуркой, потом через ее собственную комнату – в спальню.

Спокойное неведение матери помогло ей справиться с собой. Нужно было раздеваться, говорить, заплетать волосы на ночь – и это как-то успокаивало. Дверь, соединявшая их спальни, оставалась на ночь всегда открытой. Наконец, Жуанита очутилась под одеялом в жуткой темноте. Она лежала, готовая при первом звуке вскочить, ее сердце громко стучало.

У сеньоры Марии была пара украшенных перламутром маленьких пистолетов, где-то далеко спрятанных. Но малейший намек, вопрос о них мог бы испугать нервную и хрупкую старую женщину – да и Жуанита все равно не умела стрелять.

Так она лежала с открытыми глазами, вглядываясь в темноту, слушая звуки за окном, с пересохшим ртом, ледяными руками и замиравшим сердцем.

Лицо мужчины, наблюдавшего за ней с напряженным вниманием… Но это еще не все. Жуанита узнала это лицо: тем человеком за окном, который, очевидно, с дурными намерениями прятался во мраке под дождем, был Кент Фергюсон.

ГЛАВА III

Часы пробили десять. Потом одиннадцать. Двенадцать.

«Я, верно, не усну всю ночь!» – подумала Жуанита. К ее душевному смятению примешивалось что-то вроде детской гордости. В конце концов, несмотря на эти смятение и страх, она задремала. Но, часто просыпаясь, думала все о том же.

«Куда он ушел теперь? Может быть, спит на сеновале или в одном из десяти сараев, где сушились овечьи шкуры и куда складывали кучами шерсть после стрижки. Во всяком случае, часы били один час за другим, а он не появлялся. Если его целью было ограбление, то, может быть, он без шума уже взломал буфет в столовой, украл серебро и ушел своей дорогой».

Но в глубине души она была уверена, что он не грабитель. Вор не смотрел бы так спокойно и пристально в окно, у вора должен был быть совсем другой вид… Не было это, однако, и обыкновенным любопытством праздного волокиты к понравившейся ему незнакомой девушке. Жуаните подсказывала это новая мудрость, сегодня проснувшаяся в ней. Кент – она чувствовала это – был из тех, кто смело стучит в дверь, кто умеет стать хозяином положения и придать неожиданному появлению самый естественный характер. Зачем ему было шпионить за домом девушки, с которой он разговаривал на берегу? И в такой час, в такую ночь, под проливным дождем, в шести милях от своего отеля?

Неужели он испугался грозы и прилива и остался на ранчо? Нет, это не похоже на Кента Фергюсона… Как ни мало Жуанита знала людей, она чутьем угадывала, что этот иначе использовал бы романтизм положения. А если бы и остался, то вежливо объяснил бы все ее матери, согласился пообедать и переночевать у них и провел бы вечер, занимая беседой двух одиноких женщин.

Снова пробили часы. Но Жуанита, утомленная напряженным ожиданием, натянула на голову одеяло, при чем коробка спичек, которую она держала наготове, выскользнула из ее пальцев, и она сразу заснула.

Ей снился ее испанец-отец, влюбленный в свою холодную маленькую невесту, серый автомобиль под ивой, странно внимательные глаза человека за окном… Она проснулась в страхе, приподнялась на локте и, задыхаясь, стала вглядываться в темноту. Что это? Как будто голоса! Как птица она метнулась к двери в спальню матери.

– Мама, мама! Ты не спишь?

Секунда молчания. Потом кроткий голос:

– Что с тобой, дорогая?

– Ты не слышала… голоса, мама?

– Нет, дорогая. Но ночь такая бурная, это, должно быть, ветер или дождь.

Успокоенная Жуанита снова забралась в кровать. И на этот раз крепко заснула.

Но когда холодный серый рассвет заглянул в окна, она проснулась в какой-то непонятной тревоге. Где она? Не в школе ли опять? Это тележка молочника стучит под окном?

Нет, она дома. Но откуда этот шум мотора, нарушающий тишину ранчо?

Жуанита, удивленная, но уже без прежнего испуга, так как вместе с дневным светом к ней вернулась смелость, опустила ноги на пол и села, закутавшись в одеяло. С минуту просидела она так, откидывая одной рукой золотую паутину волос с заспанного и удивленного лица. Маленькие часики на ремешке из крокодиловой кожи показывали половину шестого. В половине шестого – гул автомобиля? Что за чудеса?

Нет, это, конечно, не скупщик скота! Тот приехал бы в одиннадцать.

Жуанита тихонько подошла к одному из окон, выходившему в сад перед гасиэндой. Хмурый рассвет озарял картину осеннего увядания. Под неприветливым серым небом травы пампасов, остролистые розы, качающиеся под ветром, потускневшие листья деревьев выглядели какими-то заброшенными, одинокими. На темной, почти черной зелени подстриженной кипарисовой изгороди блестела и переливалась бриллиантовая паутина. Тяжелые капли дождя скатывались с листвы склонившихся ив и тополей.

И там, под большой ивой, где Жуанита его увидела вчера, стоял закрытый серый автомобиль, забрызганный грязью!

Удивление, граничившее с ужасом, охватило девушку. С потемневшим лицом и сдвинутыми бровями, она, повинуясь бессознательному порыву, пробежала прохладный коридор, столовую, гостиную и заглянула на кухню. – Лола!.. – начала она повелительно. Но Лолы на кухне не было. Все здесь дремало в тишине и тени: старый очаг, цветы в горшках на широких подоконниках, изображения святых на стенах, брошенное на столе шитье, луковицы, часы, детское платьице. На стуле висела вылинявшая тряпка, заменявшая старой Лоле передник.

Занимавшийся день окрасил перламутром окна. Черный кот появился из кладовой и, выгнув спину, с громким мурлыканием стал тереться о голую ногу Жуаниты.

Но она помедлила здесь, на пороге, одну только минуту. Затем торопливо поднялась по узкой внутренней лестнице в пустые комнаты и коридоры верхнего этажа. Она открыла одну из дверей, и выскользнула на маленький балкон.

Здесь, скрытая за ветвями старого перечника, росшего перед балконом, она оказалась как раз над садом, футах в тридцати, не более, от серого автомобиля.

Холод ненастного осеннего утра охватил ее обнаженные руки и ноги, но не от холода дрожала так Жуанита.

В саду, совсем близко от ее укрытия, стояли и разговаривали шепотом две женщины. Одна из них, незнакомая, была тепло одета; слабый утренний свет и низко опущенная на лицо вуаль мешали Жуаните разглядеть ее. Другая была сеньорой Эспинозой.

Ее мать в такой ранний час уже на ногах! Ведь она обыкновенно пьет чай и завтракает в постели! Вот уже много лет, как она очень слаба здоровьем, плохо спит и по утрам долго остается в кровати.

А сегодня, в этот час, когда солнце еще не взошло, в одном только своем стеганом японском халатике и ночных туфлях, мать стоит, близко наклонившись к таинственной посетительнице, которая, очевидно, провела ночь, спрятанная где-то на гасиэнде. Жуанита не верила своим глазам: это был самый ошеломляющий момент в ее жизни.

Автомобиль больше не шумел; в саду стояла мертвая тишина. Сеньора что-то быстро с волнением говорила, положив руку на плечо незнакомой дамы. Слов нельзя было разобрать. Незнакомка вдруг произнесла негромко, но ясным и решительным голосом, так, что каждое слово донеслось до Жуаниты:

– О, никогда, никогда! Об этом не может быть и речи!

Эти слова, казалось, еще долго звучали в сыром утреннем воздухе. Незначительные слова, но отчего они как будто хлестнули по лицу девушку на балконе? Жуанита отступила к двери. Если они не хотели ее присутствия, то она уйдет раньше, чем ее увидят.

«О, никогда, никогда! Об этом не может быть и речи!»

У Жуаниты возникло такое ощущение, словно кто-то грубой рукой стиснул ей сердце.

Внизу обе женщины расстались, незнакомка нырнула в автомобиль, взялась за руль, потом снова наклонилась, чтобы поцеловать сеньору, и автомобиль тут же скрылся за деревьями. Все это произошло так быстро, что могло показаться сном.

Когда Жуанита, следившая за ним глазами, обернулась, ее мать уже тоже исчезла. Вероятно, она вошла тихонько в дом и снова легла в постель.

Но приключения этого утра еще не окончились. Только Жуанита хотела спуститься с балкона, как она услышала мягкий стук, и между деревьев засверкали колеса велосипеда, мчавшегося по следам автомобиля по дороге в Солито. Таинственный велосипедист был высокого роста, и его фигура показалась ей знакомой. Что это, неужели ей отныне повсюду будет чудиться Кент Фергюсон?

Или это был, действительно, он?

Девушка крепко закусила губу, и ее густые черные брови сошлись в одну линию, когда она медленно входила в комнату. День разгорался. Буря прошла, и он обещал быть ясным и солнечным. Комнаты же наверху выглядели темными и заброшенными, в них царил беспорядок. В одной валялись старые, ненужные вещи, кожаные чемоданы и сундуки с оборванными ремнями, в другой – старинные испорченные гравюры на стенах были густо затканы паутиной. В бывшей спальне для гостей сушились теперь семена. Свет, проникавший сквозь закрытые ставни, казался зеленым. Здесь приятно пахло гниющими яблоками.

Жуанита бесшумно прошла одну за другой несколько комнат, торопливо открыла дверь в последнюю и застыла на пороге, объятая все тем же смутным испугом.

Так она и думала: здесь ночевала та дама!

– Но что же в этом такого пугающего? – успокаивала она себя.

Здесь, на кровати, на которой давно никто не спал, лежали одеяла, подушки. Возле нее на стуле стояла керосиновая лампа. А на темном мраморе стола была рассыпана розовая пудра – единственный след, оставленный посетительницей.

Жуанита, все еще дрожа от волнения, склонила лицо к столу и вдохнула в себя незнакомый запах духов… потом машинально посмотрела на свое отражение в потускневшем от времени зеркале.

Воротясь, наконец, в свою спальню, она прилегла на холодную постель. Предварительно она решилась заглянуть к матери, но сеньора спала или притворялась спящей. Становилось все светлее и светлее. Ни одного звука не доносилось сюда, словно на ранчо еще все спало.

Жуанита лежала неподвижно, пока не запели петухи и во дворе не начался обычный утренний шум, когда весело перекликаются люди, идущие поить скот, сгребать сено и доить коров.

Тяжелые шаги Лолы на кухне и ее брюзжание прозвучали сегодня для Жуаниты сладостной музыкой. Послышались какие-то сонные реплики Долорес. Она, должно быть, кормила на кухне своего младенца. А вот и голос Луизы… Должно быть, и ее девочка там: на кухне всегда толпились ребятишки.

Запахло кофе. Затрещали поленья в печке. Лола пекла булки к завтраку. Бледный солнечный луч заглянул в спальню Жуаниты и заиграл на полу. Ее часы показывали восемь. Утро, наконец-то! Настоящее осеннее утро с бегущими в высоком бледном небе облаками, с намокшими хризантемами, тяжело клонившимися к земле, с влажным и холодным ветром. Но море было гладко и сверкало, волны играли со скалами, набегая и отбегая с тихим журчанием.

Жуанита, бледная, рассеянная, беспокойно хваталась то за одно, то за другое обычное утреннее занятие, переходила с места на место, словно гонимая своими мыслями. Сеньору Марию обыкновенно до девяти не разрешалось беспокоить.

Надо было дождаться, пока она выйдет из своей комнаты. Ни книги, ни музыка, ни цветы не могли сегодня занять Жуаниту – все казалось ненужным. Поэтому, покончив с уборкой своей комнаты, она оседлала лошадь и, после некоторого колебания, часто останавливаясь в нерешительности, поехала в сторону Солито.

Местечко, словно вымытое и освеженное дождем, так и сверкало на солнце. Женщины в фартуках сметали опавшие листья с дорожек и крылечек, дети постарше бегали и играли перед домами, а малыши дремали в колясочках.

Знакомые останавливали Жуаниту, заговаривали с нею. Девушка отвечала машинально, не сознавая, что говорит и делает. Кент Фергюсон, по-видимому, здесь, в деревне… Должно быть, сейчас бродит где-нибудь…

– Вы сегодня бледны, как смерть, Нита, – заметила мисс Елизавета Роджерс. – Что, шторм, верно, мешал вам спать ночью?

– Нет, – вяло отвечала Жуанита со слабой тенью улыбки на лице. Она уже мысленно беседовала с Кентом, намереваясь спросить его мягко и серьезно: – Не скажете ли вы мне, зачем вы вздумали нас так пугать этой ночью? Моя мать – больная женщина, и это могло убить ее. Если прилив задержал вас на ранчо, не лучше ли было прийти в дом и объяснить это, чем так пугать?

Он здесь, в деревне, может быть, в какой-нибудь сотне шагов отсюда, неужели же она не увидит его? Маленькая гостиница «Сент-Стефен» с ее остроконечной крышей была как раз напротив здания почты и с ее высокого крыльца невозможно было не заметить светлую лошадь с темной гривой и хвостом, а на ней всадницу в мужском костюме для верховой езды и с разлетавшимися на ветру золотыми волосами.

Но, по-видимому, никто не заметил ее с крыльца. Жуанита ощутила вдруг презрение к самой себе за то, что она нарочно медлила, придумывала себе разные дела. Но что-то, сильнее ее гордости, какой-то странный голод сердца заставлял ее поступать так.

Она должна сегодня еще раз увидеть Кента Фергюсона, хотя бы на один миг, услышать от него хотя бы одно слово!

Собственно, ничего особенно важного она не собиралась ему сказать. Но Жуанита чувствовала, что для нее теперь важнее всего остального, чтобы они встретились сегодня, в это ясное солнечное утро после грозы, и обменялись хотя бы несколькими словами.

Около полудня она медленно направилась домой до странности удрученная. Ей было трудно примириться с мыслью, что эпизод с Кентом окончен. Мелькнула было надежда, что он ожидает ее, быть может, на ранчо, но надежда эта не оправдалась. Там все было, как обычно. Луиза и Долорес развешивали белье и оживленно пререкались, цыплята бродили среди луж, дрожащий маленький теленок, рожденный раньше времени, жалобно кричал, зовя мать.

Сеньора Мария выглядела больной и изъявила желание оставаться в постели день – другой. Жуанита, сидя возле матери и развлекая ее, все прислушивалась, не раздадутся ли на патио мужские шаги. Спокойные часы осеннего дня на ранчо текли один за другим.

– Мама, не можешь ли ты мне сказать? – решилась, наконец, спросить Жуанита с мольбой в голосе. – Не скажешь ли ты мне, кто эта женщина, которая спала наверху сегодня ночью и уехала на рассвете? Я видела ее с балкона. Или этого мне нельзя знать?

Сеньора, чуточку побледнев, задумчиво посмотрела на Жуаниту.

– Когда-нибудь ты это узнаешь, дорогая… не теперь.

– Когда-нибудь! – разочарованно повторила Жуанита.

Старая женщина лежала молча, со сдвинутыми бровями, глядя куда-то в пространство.

– Ты имеешь право знать это, Жуанита, – сказала она после долгой паузы. – Но подумай, если у меня есть друг и этот друг несчастен и он доверяет мне свое горе, могу ли я быть нескромной?

– Но мне ты могла бы довериться, мама!

– Да, конечно. Но я спросила у нее, можно ли посвятить тебя в нашу тайну. И она сказала – нет. Если бы мы жили в большом городе, я бы могла встречаться с этой моей… приятельницей во многих местах – в ресторане, в магазине. Но здесь мне пришлось принять ее тайно, с риском, что ты ее увидишь.

– Коротко говоря, – заключила Жуанита с легким оттенком ребяческой обиды, – ты находишь, что это не мое дело.

Сеньора помолчала. Больше они не возвращались к этой теме. В конце дня Жуанита, пройдя через луг, направилась к скалам, где вчера она встретила Кента. О шторме, что бушевал тогда, сегодня ничто не напоминало; мирный солнечный день угасал над спокойным морем. Но то был уже наполовину зимний день: лето и осень умерли вчера. Неподвижная тишина вокруг была тишиной зимы. Листья, еще вчера весело качавшиеся под ветром, мокрыми кучами лежали под ногами.

Волны, разбивавшиеся у ног Жуаниты, были чистого изумрудного цвета. Чайки сотнями прохаживались в красном свете заката по смятой и влажной траве на скалах, чистя свои перья и прихорашиваясь.

Жуанита вскарабкалась наверх и уселась в том самом углублении, где они сидели с Кентом, и в точно такой же позе. И снова вернулось что-то от того волшебства. Но не все. Пустое небо, пустое море – весь мир впервые казался ей сегодня пустым.

Вечером она позвонила по телефону Кенту в Солито, в гостиницу «Сент-Стефен».

В комнате ее матери было душно и темно, и царило то грустное, тоскливое настроение, какое вызывает болезнь. В гостиной было холодно и жутко, а в кухне у Лолы играли теплые красные отблески огня, двигались тени, слышался чей-то говор. Передняя, где находился телефонный аппарат, была погружена в темноту. Жуанита низко наклонилась над ним в ожидании, вдыхая знакомые запахи сырой штукатурки, мышей, мокрой шерсти.

– Сеньор Фернандец, – сказала она, наконец, нервно, вполголоса, когда ее соединили с гостиницей. Хозяин последней родился на ранчо Эспинозы семьдесят лет тому назад. Жуанита его хорошо знала.

– Сеньор Фернандец, это говорит сеньорита с ранчо. У вас остановился высокий молодой человек, с черными волосами, по фамилии Фергюсон. Пожалуйста, передайте ему, что я желала бы поговорить с ним.

– Да нет же, сеньорита, – возразил ласковый старческий голос, – у нас никто сейчас не живет. Отель закрыт до следующего сезона.

Смущение и разочарование охватило Жуаниту. Она еще пыталась бороться.

– Погодите минутку! Но вчера ваш отель еще не был закрыт?

– Он закрыт вот уже десять дней, сеньорита. С самого дня святого Франциска.

После нескольких слов благодарности разговор был окончен. Жуанита сидела подавленная в темной передней.

– Нита! – донесся сквозь закрытые двери слабый голос матери. – Кажется, звонил телефон, дорогая!

– Да, мама. Я уже ответила. Это так, пустяки, – произнесла дочь. И снова воцарилось молчание. Мрак все сгущался и сгущался в пустой передней, во всем пустынном мире и в сердце Жуаниты.

Дни шли за днями. Но что-то новое вошло в жизнь Жуаниты.

Все случившееся: встреча с Кентом на скалах, их беседа, то, что он провел ночь на ранчо и ускользнул, даже не простясь, что он стоял под окном и наблюдал за ней, этот таинственный эпизод с дамой под вуалью – все это Жуаните, не склонной к подозрительности, по-детски доверчивой, скоро стало казаться простым и естественным. Может быть, он счел неудобным явиться в дом в такой поздний час… А до секретов незнакомой приятельницы сеньоры, ей, Жуаните, нет никакого дела!

Но то, что Кент, сказавший ей глазами, что она ему нравится, Кент, неожиданно пробудивший в ее сердце теплые, дружеские чувства к себе, проявил затем равнодушие и небрежность, это было очень трудно пережить.

Она жаждала поговорить с ним еще. Все ее мысли облекались в форму разговора с ним. В холодные вечера, кутаясь в ветхую, вылинявшую японскую шаль, она задумчиво смотрелась в зеркало.

Гибкая фигура, голубые глаза в черной бахроме ресниц, ореол золотистых завитков – и никто, никто не видит всего этого!

Она пыталась смехом, молитвой, усилием воли отогнать то, что вошло в нее, но оно оставалось там. Что-то случилось с ней. Жизнь на родном ранчо неожиданно стала казаться нестерпимо скучной. Иногда она ненавидела Кента Фергюсона, иногда же трепетала от чувства, далеко не похожего на ненависть. И ни о чем ином не могла думать.

Новая тень омрачила ее дни. Сеньора Мария все не поправлялась и не вставала с постели. Временами ее мучило удушье. Когда оно проходило, Жуанита читала ей вслух. Дни становились все короче, темнело рано. И вокруг стояла такая тишина, что даже воркование голубя за окном спальни заставляло обеих женщин вздрагивать.

А вечером извне не доносилось уже ни единого звука. В комнате слышался только ровный голос читавшей Жуаниты, размеренно тикали часы, да попугай возился в своей клетке.

Больная лежала спокойно и молча, словно восковое изваяние под ярким индейским одеялом.

– Мама, тебе бы следовало посоветоваться с доктором, – неоднократно умоляла ее Жуанита. Но мать только улыбалась и качала головой.

– Это обыкновенная простуда, – уверяла она, тяжело дыша.

Однако, на десятый день Жуанита потихоньку съездила в Солито и поговорила с врачом. Он как будто тоже придерживался мнения, что простуда сеньоры не была таким пустяком, как ей казалось.

В тот же день все вокруг странно изменилось, мир для Жуаниты задернулся черной завесой. Обращение к доктору словно приблизило удар. Если, как уверяла сеньора, она до сих пор не нуждалась в помощи врача, то за несколько часов положение ее стало настолько серьезным, что никакая помощь не могла уже спасти ее.

Она лежала так же тихо, как все эти дни. В кухне болтали девушки, кричали дети, а за окнами слышалось мычание коров, скрипели ворота, вдалеке шумело море.

Жизнь текла обычным порядком. Так же каждое утро дети приносили на кухню для сеньоры только что снесенные яйца, еще теплые, с приставшими к ним мелкими перышками. Так же кружили над гумном шумные чайки, так же поднималось кроваво-красное солнце над холодным, серым, как сталь, морем.

А сеньора умирала.

Жуанита, не хотевшая верить этому, подавленная и оробевшая, днем и ночью ухаживала за матерью. Ей помогала Лолита. Но больная требовала очень мало забот. Попросит порой глоток холодной воды, пробормочет что-то глухо и невнятно, покачает тревожно головой и снова лежит тихо, как восковое изваяние.

В последний день ее жизни лампы зажгли рано, в половине пятого. На море начинался шторм. Над опустевшим двором носились листья, все птицы попрятались еще засветло. Приходил и ушел священник, уехал и доктор, сказав, что никакого изменения в состоянии больной пока не предвидится и что он приедет еще раз вечером. Он надеялся, как он сказал Лолите, увидеть пациентку еще на ногах.

В слабо освещенной комнате Жуанита сидела у постели матери. Все, что говорилось вокруг нее в эти странные, как будто не реальные последние дни, проходило мимо ее сознания. Она не верила, не могла верить. Мать выглядела так же, как всегда во время своих простуд. Девушка внимательно и боязливо следила за ней и, когда дыхание больной становилось неровным и тяжелым, ей казалось, что она сама задыхается.

– Нита, – произнесла вдруг больная очень четко своим обычным голосом, открыв глаза. – Я о многом думала сегодня. О вещах, о которых мне надо с тобой поговорить, – ты ведь уже взрослая. Как только я достаточно окрепну для этого, у нас будет длинный разговор.

– Ну, конечно, ты скоро поправишься, и мы будем много разговаривать, – сказала с глубокой нежностью Жуанита, встав на колени у постели и прижав руку матери к своей щеке.

– Знаешь, какое имя я пыталась вспомнить? – продолжала сеньора с тенью тревоги в голосе. – Это важно, очень важно… – повторяла она с тоской. – Не давай мне забыть его. Эта глупая слабость… и холод… У меня теперь постоянно какой-то туман в голове.

– Не надо расстраиваться, родная, – успокаивала ее Жуанита. – Ничего, потом вспомнишь!

Сеньора открыла потемневшие, глубоко запавшие глаза на синем, как свинец, лице.

– Сидни Фицрой, – сказала она внятно. – Вот это имя! Ты не забудешь?

– Ты хотела бы видеть этого человека? – спросила все так же спокойно и ласково девушка, никогда ранее не слышавшая этого имени. – Не позвонить ли мне ему по телефону?

– Нет, нет, нет! – взволновалась больная. – Ты никому не должна говорить этого имени – ни Лоле, никому другому – слышишь?! Это касается тебя одной, дорогая. Это странная история, Нита, странная и запутанная… Она знает все, – говорила умирающая серьезно, сжимая руку Жуаниты своими холодеющими пальцами. – Она знает это, – повторила она с легким нетерпением… – Та женщина, которую ты видела здесь ночью. Но тебе надо знать только имя. Скажи его ей, и она все поймет. Сидни Фицрой.

– Мне следует отыскать его, мама? – спросила Жуанита, когда усталый, дрожащий голос умолк.

Мать посмотрела на дочь странным, пристальным взглядом помутневших глаз.

– Да, моя девочка. Тебе было только десять дней, когда мы привезли тебя сюда, и никто не знает. И никто, кроме тебя, не должен знать это имя! Я обещала!..

Снова молчание. Она как будто медленно погружалась в темноту. Жуанита, все прижимая к своей горевшей щеке тонкую безжизненную руку матери, горячо, исступленно молилась про себя. Ее мать, такая нежная, учившая ее музыке, катехизису, гулявшая взад и вперед, как монахиня в монастыре, под старыми перечниками и эвкалиптами, всегда заботливая и терпеливая – уходила от нее, покидая ее навеки!

Еще раз устремились на нее неподвижные, мутные зрачки.

– Я должна была оставить ранчо сеньоре Кастеллаго, – прошептала умирающая. – Видишь ли, Нита, ты – не Эспиноза. Я не могла ничего поделать, родная…

Шепот снова замер, глаза закрылись.

Жуанита, мир которой в этот миг колебался и рушился, рассыпался в прах, с горьким рыданием приникла головой к подушке.

– О, мама, мама!

Холодные, легкие пальцы легли на золотые волосы.

– Я не мать тебе, Нита! Не мать… – шепнул слабеющий голос.

– Когда ты найдешь Сидни Фицрой… – Пауза. Потом Жуанита услышала шепот: «Господи, в руки твои… в руки твои… предаю… в руки твои…»

– Мама! – в агонии страха и горя вскрикнула Жуанита. – Мама! – Но голос ее без отклика раздавался в пустой комнате, где на постели лежал труп той, которая не была ее матерью.

ГЛАВА IV

Когда Кент Фергюсон вторично посетил старое ранчо Эспинозы, стояла зима, и был жестокий холод. День был солнечный, и гасиэнда в ярком свете казалась особенно ветхой и убогой.

Все двери хижин были закрыты, и дым из труб поднимался в холодном, неподвижном воздухе. Жуаниту он нашел одну, съежившейся у горячей печки.

Она показалась Кенту сильно изменившейся и встретила его долгим испуганным взглядом, словно выходца из другого мира.

Ни тени радости не мелькнуло в голубых глазах, веки которых отяжелели от слез и бессонницы. На бледном лице было выражение какого-то безжизненного спокойствия, которое совершенно преображало ее. Она сказала, слегка наморщив брови:

– О! Вы? Не угодно ли войти?

Кент, согнувшись, вошел в дверь.

– Я думал о вас все время, – начал он храбро, – и теперь, когда дела снова привели меня в эти места, я решил навестить вас и сам убедиться, что здесь все благополучно.

Жуанита уселась напротив него у маленькой печки. Но раньше, чем она успела ответить что-нибудь, он быстро сказал:

– Боже мой, да вы… – он оборвал, потому что голубые глаза, смотревшие на него, наполнились слезами. Кент сидел так близко от нее, почти касался ее рукава. Он нерешительно указал на ее траурное платье и снова шепнул: – Но это не… ваша мать?!

Бледное лицо судорожно исказилось. Дрожавшие губы крепко сжались. Она не могла выговорить ни слова и только утвердительно наклонила голову. Тогда Кент положил свою руку на ее и ближе склонился к ней.

– Бедная моя… маленькая… девочка! – сказал он. Жуанита, страдальчески посмотрев на него, высвободила свою руку, отвернулась и по-детски припала лицом к ухватившейся за спинку кресла руке. Кент смотрел на нее в безмолвной печали. Он видел, что ей неприятно его прикосновение и сочувствие.

Несколько минут она не шевелилась, ее плечи сотрясались от рыданий. Потом она повернулась, вытерла глаза, отбросила назад волосы и храбро взглянула на Кента сквозь длинные, слипшиеся от слез, как у плачущего ребенка, ресницы.

По мере того, как она рассказывала ему все, что произошло, рыдания все реже потрясали ее грудь. Кент слушал и думал о том, как она когда-то на берегу напоминала ему чайку, прыгая по скале, подставляя лицо свежему ветру и хохоча, когда волны настигали ее. А теперь бедной маленькой чайке подрезали крылья.

Он мысленно видел все, что здесь произошло: смерть, пришедшую в этот старый дом, доктора, священника, объятых ужасом слуг, эту девушку, бледную, как полотно, и молчаливую, провожавшую простой гроб на старый погост за Миссией.

Но не одна эта смерть свалилась на Жуаниту. Сеньора, вероятно, согласно желанию мужа, умершего на пятнадцать лет раньше нее, завещала ранчо, скот и гасиэнду – все свое имущество единственной оставшейся в живых родственнице, богатой сеньоре Кастеллаго из Мехико. О Жуаните в завещании не упоминалось.

Все, что ей оставалось, была небольшая сумма денег, имевшаяся у нее на руках. Наследники любезно предложили компаньонке покойной сеньоры оставаться на ранчо, пока она не решит, как устроить свою дальнейшую жизнь.

Ранчо было назначено в продажу. Из слуг одни уже ушли, других оставили, чтобы ухаживать за скотом и садом до приезда нового владельца.

– Но вы… – сказал пораженный Кент, – разве вы не были… разве сеньора Эспиноза не была вашей матерью?..

– Я всегда так думала, – ответила Жуанита просто и грустно. – Но, оказывается, это не так. Лола и Лолита говорят, что они помнят, как меня привезли сюда двухнедельным ребенком… как будто бы из Сан-Франциско. Все они знали, что я не дочь сеньоры.

– Но кто же вы?!

– О, вот в том-то и загадка… Я не знаю.

– Вы хотите сказать, что не сохранилось ни документов, ни писем, ничего, что дало бы ключ к разгадке?

– Ничего. Вот только одно, впрочем… – прибавила Жуанита после паузы. – Есть человек, которому кое-что известно, и я должна его разыскать. Моя мать – я, кажется, никогда не смогу называть ее иначе – говорила мне о нем в последний вечер перед смертью. Но у нее уже все путалось в голове… Она сказала, чтобы я искала его… что он знает.

– Но кто же он, и где он находится?

– Она сказала, что это – тайна, – нерешительно заметила Жуанита. – Вы думаете, что мне следует назвать вам его имя?

– Но кому-нибудь вы должны же будете его назвать, если вы хотите отыскать этого человека, – рассудительно сказал Кент. – Известно вам, где он находится?

– Я знаю только имя. Так как он был… другом сеньоры, то он должен быть человеком средних лет, – заметила Жуанита. – Она несколько раз упоминала о старой Миссии. Я ходила туда, просматривала старые записи, но ничего не узнала. Ни там, ни в Монтерей, нигде не записано такое имя. Но Лола и Лолита уверены (насколько они могут быть в чем-нибудь уверены, потому что каждую минуту говорят другое), что я была привезена из Сан-Франциско. Вот видите…

Она со слабой улыбкой, в которой было что-то невыразимо трогательное, указала на груду газет на полу.

– Я ищу работу, – объяснила она. – Тут есть разные предложения. Я написала по разным адресам. Но не знаю, сумею ли я… А мне бы хотелось переехать именно в Сан-Франциско, чтобы там начать поиски. Не то, чтобы я много ожидала от этого человека, – перебила она себя. – Я пытаюсь убедить себя, что это просто какой-нибудь старинный друг семьи, жена которого будет дважды в год приглашать меня на обед, и только. – Говоря это, Жуанита делала отчаянные усилия улыбнуться. – Но он что-то знает, и моя мать… сеньора желала, чтобы я отыскала его. И потом, ведь это единственное, что я могу сделать!

– Но зовут-то вас, я полагаю, Жуанита Эспиноза? – начал Кент, пытаясь уловить какую-нибудь нить в этой путанице фактов.

– Я даже этого не знаю.

– А вы искали здесь, – Кент обвел рукой вокруг, показывая, что говорит о гасиэнде, – каких-нибудь следов, указаний?

– О, да! Но не нашла ничего.

– Этот таинственный субъект, – Кент говорил медленно, наморщив лоб, как бы собирая мысли, – этот таинственный субъект, может быть, и есть ваш отец, как вы думаете?

– Да, мне это тоже приходило в голову.

Снова наступило молчание. Потом Кент порылся в куче газет на полу и вытащил номер еженедельника «Аргонавт».

Поискав там с минуту, он резким движением протянул номер Жуаните, указав на объявление следующего содержания:

«Требуется секретарь, со знанием испанского языка и хорошим почерком. Предложения адресовать: До востребования, номер 91, Сан-Матео, Калифорния».

– Я читала это, – сказала Жуанита, взглянув на объявление. – Но что это собственно за должность? В учреждении ли это или нет?

– Это в частном доме, – объяснил Кент, – я знаю тех, кто поместил это объявление. Там нужна молодая особа, которая бы вела переговоры по телефону, писала письма, умела быть приятной и развлекать хозяев. Плата, кажется, хорошая. Место для вас очень подходящее. Но хорошо ли вы говорите по-испански? Это главное. Если нет, то…

– Говорю ли я хорошо по-испански? – перебила с удивлением Жуанита. – Но ведь это мой родной язык!

– Вы бы могли обмануть мисс Руссель, – размышлял вслух Кент. – Но уж, конечно, не миссис Чэттертон – она бы скорее заметила ваши промахи.

– Кто эта мисс Руссель? – осведомилась Жуанита. – И кто миссис Чэттертон?

– Миссис Чэттертон – очень красивая дама, жена моего шефа. А мисс Руссель – ее нынешняя секретарша, которая выходит замуж. Миссис Чэттертон сейчас в отъезде и возвратится дней через десять, как я слышал. И мисс Руссель, которая очень желает найти себе поскорее замену, поместила на прошлой неделе это объявление в «Аргонавте». Вся загвоздка тут в испанском языке: имеется множество милых молодых девиц, пригодных для должности секретаря, и не меньше старых, пахнущих плесенью дам, говорящих по-испански. Но, по-видимому, трудно найти сочетание того и другого. Мисс Руссель и не снилось, – добавил Кент юмористически, – что ей удастся заполучить морскую чайку!

– А сумею ли я во всем остальном угодить этой даме? – спросила озабоченно Жуанита, ответив на шутку Кента беглой улыбкой.

– Я вам уже сказал, что главное – владеть испанским. Миссис Чэттертон намерена выучиться говорить на этом языке, и не более, чем за пять месяцев. Вам придется по два часа в день беседовать с нею.

– Ну, изучить незнакомый язык за четыре-пять месяцев вряд ли кто может, – возразила Жуанита с сомнением.

– Она может, – сказал Кент убежденно. – Вы ее не знаете!

– Что же, она такая умная и способная? – решилась спросить Жуанита.

Кент погрузился в раздумья. Он, казалось, внимательно созерцал маленькую печку, в которой пламя, играя, лизало большие дубовые поленья, и не отвел взгляда, когда сдержанно ответил Жуаните.

– Да, мне кажется, это можно о ней сказать.

– А она молода? – неожиданно для себя самой снова спросила Жуанита.

– Ей тридцать пять… тридцать восемь, может быть.

– И хороша собой? – продолжала Жуанита, повинуясь властному внутреннему импульсу.

– О, уж насчет этого, – Кент быстро поднял голову и усмехнулся, – не может быть двух мнений. Она – красавица… Она вторая жена старого Чэттертона. Слышали вы о Чэттертоне? В Сан-Франциско он издает «Солнце», в Лос-Анджелесе – «Рекорд». Его первая жена умерла. У него есть сын, славный мальчик, которого зовут Билли и который учится в Берклее в университете. Миссис Чэттертон на много лет моложе своего супруга.

– А эта мисс Руссель так великолепно говорит по-испански?

– Совсем не говорит. Испанский язык, по некоторым соображениям, понадобился только недавно, – начал объяснять Кент со странной, непонятной Жуаните усмешкой. – Надо вам сказать, миссис Чэттертон – честолюбивая особа, как большинство современных дам. В прошлом году Чэттертоны в Албании встретились с сенатором Иллинойса, Бэбкоком, который путешествовал с семьей. Где-то они застряли вместе из-за железнодорожной катастрофы, жена и ребенок Бэбкока заболели. Миссис Чэттертон ухаживала за обоими, хотя у них оказался тиф или что-то в этом роде. Это как раз в ее духе, – добавил, как бы про себя, Кент с одобрительным смешком. – Ну, и в результате, конечно, Бэбкок позаботился о хорошем приеме для нее в Вашингтоне. Она теперь там. И я склонен думать, что когда весной будут новые назначения, старику Чэттертону обеспечен дипломатический пост, и они, может быть, попадут в Испанию. Вот почему понадобилось, чтобы секретарь знал испанский язык. Так вы уверены, что знаете его хорошо? – переспросил он настойчиво.

– Это единственное, в чем я уверена, – просто ответила Жуанита.

– В таком случае не вижу, почему бы вам и не получить это место, – воскликнул Кент довольным тоном. – А место – хорошее, поверьте мне.

– Так вы поговорите обо мне с этой мисс Руссель? – попросила Жуанита. Ей это казалось такой естественной и пустячной услугой, что она удивилась и почувствовала себя больно задетой, когда в ответ на ее вопрос Кент посмотрел на нее с некоторым замешательством и неудовольствием и прикусил губу.

«Что это у него за манера – то вроде бы предлагать свою дружбу, то снова уходить в себя и отворачиваться, – подумала с досадой девушка. – Это кого угодно взбесит! Его, должно быть, не любят люди!»

– Я бы предпочел не делать этого, – сказал между тем Кент. – Будет лучше, если вы явитесь туда не от моего имени.

– Хорошо, я не стану на вас ссылаться, – сказала гордо Жуанита. Она почти ненавидела его в эту минуту: он так грубо дал ей почувствовать, что она навязчива!

– Скажите просто, что вы прочли объявление в газете, – посоветовал Кент. – А теперь, мисс Жуанита, наденьте вашу шляпу и пойдем погуляем, – заключил он.

У нее не хватило мужества отказаться: в окна бил такой ослепительный солнечный свет! Когда они очутились на берегу, свежий ветерок вызвал первый раз за все это время нежный румянец на ее щеках.

День был прохладный, но ясный; только на горизонте, над океаном, собирались тучи, словно угрожая новой атакой. По взбегавшим уступами тропинкам медленно брели коровы. В мертвой, бурой траве увядал случайно уцелевший, уже побитый морозом, бледный мак.

Жуаните была здесь знакома каждая пядь земли. Она столько раз видела длинные утренние тени на росистой траве летом, при восходе солнца; мягкие переливы лунного света на цветах яблони в апрельские ночи; яркие закаты над морем. И в эти последние дни, что ей оставалось провести здесь, она испытывала такую нестерпимую боль в сердце, что ей хотелось уже приблизить день изгнания, который принесет ей облегчение.

Когда они спустились со скалы и направились обратно на ферму, она вдруг вспомнила день их первой встречи и спросила:

– Отчего вы в ту ночь, во время шторма, не пришли и не сказали, что вы застряли на ранчо?

Кент ответил не сразу, удивленный и как будто пристыженный.

– Я очень сожалею… Не хотел вас пугать… Я и не подозревал, что вам это известно.

– О каком испуге вы говорите? – возразила Жуанита спокойно и сухо. – На нашем ранчо не пугаются гостей.

– Знаю. Право, я ужасно сожалею… – смиренно бормотал Кент. – Я ночевал на сеновале, там было отлично спать, и уехал очень рано, так что до этой минуты был уверен, что никого не беспокоил.

– Я видела, как вы ехали на велосипеде, – объяснила Жуанита. Теперь ей бросилось в глаза смущение и удивление на его лице.

– В таком случае, вы видели и…

– И ту даму под вуалью? Да. И вы тоже?

– Вы хотите сказать, и ее автомобиль? Ведь вы не видели ее лица? – сказал Кент после минуты молчания.

– Нет. Я слышала голоса ее и моей матери, и проснулась. Или, может быть, это гул автомобиля меня разбудил, а тогда я уже услышала голоса. И я видела их с балкона. Но только одну минуту, так что лица не успела разглядеть сквозь вуаль… Я провела тогда очень плохую ночь… Я видела вас, – добавила она с упреком, – вечером под окном…

Кент смотрел на нее, ошеломленный.

– Одно могу сказать: мне очень жаль, что так вышло. Поверьте, я не хотел вас испугать.

– К счастью, мама не видела, а то она бы, действительно, испугалась до смерти.

Некоторое время они шли молча. Потом Жуанита снова вернулась к прерванному разговору.

– Долго ли вы ехали за этой дамой?

– Я остановился позавтракать, когда выехал на большую дорогу и потерял автомобиль из виду.

Кент протянул руку, чтобы помочь ей перескочить разрытое место на дороге.

Жуаните так приятно было ощущать надежную силу этой руки. Завтра она придет снова к этому месту и будет вспоминать…

– Но что вам сказала сеньора относительно этой дамы?

– Ничего. Это, кажется, ее старинная приятельница, у которой какое-то горе. Мать мне никогда ничего не рассказывала. И я не расспрашивала. Все эти старые гасиэнды имеют свои тайны и загадки. Мы каждый вечер много разговаривали с матерью, а между тем она не сочла возможным рассказать мне мою собственную историю и объяснить, почему я не имею права наследовать ранчо, кто отдал меня ей, когда я была крошкой, кто мой отец. Я ничего не знаю. Наш народ любит тайны и интриги. Моя мать, правда, не была испанкой, но она была такая замкнутая, сдержанная, она ни с кем не говорила откровенно. Я никогда не решилась бы спрашивать у нее о вещах, которые она не сообщила мне сама добровольно.

– И она никогда больше не говорила с вами об этой посетительнице? Вам не приходило в голову связать с ее посещением болезнь вашей матери? Может быть, потрясение… неожиданность…

Жуанита смотрела на него, широко открыв глаза.

– Я и не думала об этом. Но, может быть, вы и правы. О, Боже, – нахмурилась она, – все это так странно, нелепо! Должно быть, тут скрывается что-нибудь дурное – иначе к чему такая таинственность?

Они остановились у самого входа в патио, у облупленной стены, по которой цеплялась обнаженная виноградная лоза. На мерзлую траву ложились длинные тени, вода в большом индейском кувшине покрылась корочкой льда. Одна чайка парила в воздухе, другие медленно прохаживались по линяло-розовым черепицам низкой крыши. Проголодавшийся Кент жадно втянул в себя запах жареного лука, помидоров и свежего хлеба…

Жуанита угощала его в темной столовой, как любезная хозяйка, и отдавала какие-то распоряжения по-испански входившим и выходившим женщинам.

Когда на обшитой старыми испанскими кружевами белоснежной скатерти была, наконец, расставлена перед гостем целая коллекция сыров, тяжеловесного печенья, фруктов, варений, солений и виноград с ранчо, Жуанита снова вернулась к прежней теме.

Голос ее казался изменившимся: в нем звучала какая-то новая решительность.

– Я должна забыть, что я – Жуанита Эспиноза с ранчо де-Лос-Амигос и уйти в свет без имени, одна. Но когда-нибудь… когда-нибудь я вернусь и куплю это ранчо, кто бы ни владел им тогда, и снова буду здесь жить.

– Вот это славно! – одобрил, улыбаясь, Кент. И добавил: – Еще один вопрос. Вы действительно уверены, что лучше не называть мне имени человека, которого вы хотите отыскать?

– Не сейчас. – Она колебалась. – Мать повторила несколько раз, что я должна держать его втайне от всех.

Они больше не касались этого. Кент видел, что Жуанита стала бодрее, что он помог ей немного воспрянуть духом, и когда он, простясь, вскакивал на свой велосипед, она сказала ему почти весело:

– Мы с вами, надеюсь, скоро увидимся. И смотрите – не забудьте при встрече сделать вид, что мы незнакомы!

ГЛАВА V

– Мистер Фергюсон! Мисс Эспиноза! Я надеюсь, что мисс Эспиноза будет моей заместительницей, – сказала приветливо Анна Руссель.

Они находились в красиво обставленном кабинете в доме Чэттертона в Сан-Матео. Анна объясняла Жуаните, в чем будут состоять ее обязанности. Жуанита церемонно поздоровалась с личным секретарем мистера Чэттертона, словно видела его в первый раз.

– Эспиноза, – заметил Кент, усаживаясь в кресло рядом с ними, – одно ваше имя доказывает, что вы знаете испанский язык как нельзя лучше.

Жуанита уже три дня жила в огромном доме Чэттертонов, но это была ее первая встреча с Кентом. При виде красивого смуглого лица, знакомой улыбки, ее подавленное тоской по дому сердце рванулось ему навстречу, но она старалась ничем не выдать себя. Кент только что возвратился из Сан-Франциско вместе с мистером Чэттертоном. Приезд хозяйки дома ожидался в ближайшие дни.

– Вы рады? – нашел случай шепнуть Кент Жуаните, когда Анна Руссель, стоя спиной к ним, говорила по телефону.

– Довольна, конечно. – Отвечала так же тихо Жуанита, с некоторой сдержанностью. – Не знаю только, окажусь ли я пригодной.

Он ободряюще улыбнулся ей, потолковал с мисс Руссель о каких-то делах и ушел, приветливо кивнув обеим.

– Он – секретарь мистера Чэттертона, – затрещала Анна, едва за ним закрылась дверь. – Милейший человек! Я догадываюсь… – Анна было заколебалась, но продолжила, – я догадываюсь по некоторым намекам, что он в ссоре со своими родными. Но чувствую, что он – джентльмен. И он дельный человек, несмотря на то, что… – она пожала плечами, – он в тридцать лет только личный секретарь мистера Чэттертона и собственно не имеет будущности. Он был уже актером, журналистом, один Бог знает, кем он только не был!

– Вы находите его красивым? – спросила Жуанита несмело.

– Нахожу ли я его красивым?! Да я, пожалуй, никогда не встречала человека красивее его! – Анна была удивлена, почти возмущена таким вопросом. – А вам разве он не понравился?

– Не знаю… я об этом не думала.

– Ну, – заверила ее Анна, – а другие женщины думают! Они все с ума сходят по нему.

Жуанита продолжала старательно знакомиться со счетами, чековыми книжками, списками гостей, корреспонденцией. Но последние слова Анны не выходили у нее из головы. Она досадовала на Анну за то, что та сказала их. Теперь день испорчен.

Дни, вообще, казались ей теперь ужасно долгими и странными. Ей было ново и непривычно, что теперь она должна быть занята исключительно нуждами, требованиями, развлечениями других, чужих людей. Первое время ей было трудно, и она чувствовала себя такой одинокой. Но, к счастью, девушка была слишком занята, чтобы разбираться в собственных переживаниях.

Анна Руссель усердно ее наставляла. Жуанита понравилась ей с первого дня. Она была уверена, что миссис Чэттертон найдет эту девочку подходящей для роли компаньонки. Одно только было нехорошо: Жуанита – слишком молода. А в доме находился Билли Чэттертон, единственный сын, двадцати одного года.

«Впрочем, – думала мисс Руссель, которая в свои двадцать восемь лет была счастлива, что выходит замуж за пожилого вдовца-миссионера; – ведь, не приставал же Билли никогда ко мне! Напрасные страхи!» И она продолжала наставлять Жуаниту и уповать, что миссис Чэттертон одобрит ее выбор.

Жуанита вначале немного растерялась в этом большом доме, где одной прислуги было человек десять, не считая шофера, садовников, подметальщиков дорожек, сторожей и т. п.

В доме находились: экономка, повар, кондитер, лакеи, горничная, прачка, два дворецких. Только свою старшую горничную миссис Чэттертон увезла с собою.

И все же еще много дел выпало и на долю Жуаниты. Ее обязанности, включавшие наряду с выполнением поручений, ведением корреспонденции, переговорами по телефону и такие вещи, как, например, расставлять цветы в вазах или замещать любого из перечисленных служащих, если возникает необходимость, требовали немало ловкости и дипломатических способностей.

– Главное, – серьезно предупредила ее Анна, – никогда не раздражать миссис Чэттертон. Никогда!

– А он, – спокойно указала Жуанита на прекрасный портрет хозяина дома, – он никогда ее не раздражает?

– Он ее обожает! – возразила Анна. – Как и все, впрочем!

– Но он мог бы быть ее отцом! – настаивала Жуанита. В доме было множество фотографий хозяйки дома, портретов во весь рост, и Жуанита, еще не зная ее, могла составить себе представление о ее молодости и красоте. «Серьезное, гордое лицо, темные глаза, изящная фигура, чудные руки, плечи, шея. И головокружительные туалеты», – думала Жуанита, обозревая один портрет за другим.

В лице этой женщины была решительность, независимость и наряду с этим невыразимо женственное очарование. И этот чопорный, важный шестидесятилетний старик, страстный любитель бриджа – ее муж!

– Не судите так необдуманно о мистере Чэттертоне, он теперь все прихварывает и потому немного брюзжит. И, кроме того, когда ее нет дома, все не по нем, – сказала Анна.

– А что, она очень требовательна?

– Она – прелесть, и вы ее полюбите! – был ответ. – Но помните, если вы забудете какое-нибудь поручение или перепутаете что-нибудь, и это хоть капельку пошатнет ее положение в обществе – она никогда не простит и не забудет вам этого.

– Пошатнет положение в обществе? – широко раскрыла глаза Жуанита.

– Не удивляйтесь, – серьезно заметила мисс Руссель, – это иногда зависит от пустяка, в особенности… в особенности, если положение в обществе шаткое… Говорю вам это по секрету… Миссис Чэттертон желает царить в здешнем обществе. И она своего добьется. Но это своего рода игра, и правила этой игры вы должны изучить, чтобы не допускать промахов. Вот, к примеру, – продолжала она совершенно серьезно, в то время как Жуанита смотрела на нее немного устрашенная, – когда я только что поступила сюда, мне пришлось сопровождать миссис Чэттертон на собрание, которое некая миссис Гамильтон, видная общественная деятельница, устроила у себя с благотворительной целью. На обратном пути я сказала миссис Чэттертон, что подобрала ее прелестную, расшитую бисером сумочку, которую она обронила в гостиной миссис Гамильтон. Она пришла в бешенство – с нею это порой бывает. Оказалось, что она оставила сумочку умышленно – понимаете? – чтобы иметь предлог снова побывать у миссис Гамильтон.

– Господи помилуй! – воскликнула Жуанита. – Да я буду в постоянном страхе, как бы не совершить промаха!

– Ну, пустяки, привыкнете, – ласково утешила ее Анна. – Помните только одно: ничего не надо делать по собственной инициативе, когда служишь у таких людей. Во всех других случаях она будет очень снисходительна, но никогда не отвечайте ничего посетителям самостоятельно, не высказывайте своих мнений или предположений относительно того, скажем, куда приглашены или что будут делать миссис и мистер Чэттертон. А в общем, не надо тревожиться, все наладится. Но вы ведь владеете испанским?

Жуанита невольно улыбнулась: этот вопрос ей уже задавали раз двадцать. Ее забавляло, что и Кента, и Анну так он беспокоил, тогда как она лично – только насчет этого пункта не испытывает никаких сомнений.

Кента она видела редко: за десять дней – раза два или три, не больше, и то мельком. С Кэрвудом Чэттертоном ей приходилось встречаться часто. Это был статный пожилой господин с седеющими волосами и добродушным лицом, как говорила прислуга, несколько придирчивый и брюзгливый, большой сибарит, весьма бережно относившийся к своей особе. Его желе и суп, его одеяла, белье, закрывание или открывание окон в его комнате – были вопросами первостепенной важности. И если что-либо оказывалось не так, весь дом погружался в трепет и уныние. Так рассказывали Жуаните. Но в первую неделю в его доме она не имела случая убедиться в этом. Он или играл в гольф, или уезжал в автомобиле, или проходил мимо нее, безукоризненно одетый, направляясь в столовую обедать.

Однажды Анна прибежала наверх с сообщением, что мистер Чэттертон просит Жуаниту прийти к нему в библиотеку.

Жуанита удивилась и взволновалась.

– Меня? Господи, что ему от меня понадобилось?!

– Он простужен и не выходит, и сегодня ему не с кем играть свою партию в криббэдж. Он скучает и злится. Я пришла с телеграммами, увидела открытую доску для криббэджа, вспомнила, как вы говорили, что каждый вечер играли с матерью в эту игру… – В глазах Анны вдруг мелькнул страх. – Ведь вы вправду умеете играть?

– Да, да, играю в криббэдж и говорю по-испански! – засмеялась Жуанита. Она вымыла руки, пригладила волосы и побежала вниз через большие комнаты и коридоры в уютный, богато обставленный кабинет, где Кэрвуд Чэттертон ожидал ее с картами и костяшками наготове.

Сказав ей несколько любезных слов, он начал игру, сначала небрежно, но, так как Жуанита играла хорошо, то он скоро стал играть с той сосредоточенностью, какую вызывает игра с достойным противником.

Жуанита смеялась детским смехом, который так шел к ее золотым завиткам и румяным щекам. Она выигрывала партию за партией. В камине пылали дрова, с террасы доносился ровный шум дождя, было светло, тепло, пахло фиалками. Порой неслышно входил лакей, чтобы подложить дров. Вошел один раз и Кент Фергюсон с бумагами и удивленно поглядел на Жуаниту с картами в руках.

После этого вечера ее часто требовали вниз. Она понравилась Кэрвуду Чэттертону, как нравится трогательная непосредственность и смелость юности сдержанной и осторожной старости. Он был, собственно, не так стар, но отличался неповоротливостью мыслей; это был сноб и реакционер, раб тысячи условностей, трус, пугавшийся всякого новшества в социальной или политической жизни.

Было видно по всему, что Жуанита понравилась ему: он был неизменно любезен с ней, шутил даже иногда за картами и восхищался ее игрой. Он надоедал ей неторопливым разговором о своих коллекциях гравюр, медленно, протирая очки, повествовал о том, при каких обстоятельствах приобреталась каждая из них, а Жуанита с трудом скрывала скуку. Но все же эти часы за криббэджем вносили некоторое разнообразие в ее существование. Кроме того, они укрепляли в ней надежду, что ее оставят здесь.

Кэрвуд Чэттертон часто сетовал в ее присутствии на то, что его сын, обожаемый Билли, никак не мог научиться играть в криббэдж.

– Замечательный юноша, – сказал он ей как-то, качая своей красивой седой головой, – исключительно способный малый! Но он не может научиться этой игре, она ему не интересна. Это досадно… Вот вы увидите его, когда его мать приедет… – Кэрвуд Чэттертон взглянул на портрет жены (при этом он всегда упоминал о ней). – Когда миссис Чэттертон дома, все мы больше бываем на людях, о, гораздо больше!

Жуанита сомневалась, что ей когда-нибудь удастся увидеть наследника всего этого великолепия. С утра до вечера по телефону передавались приглашения Билли. Анна говорила, что Билли никогда не бывает дома, что он появляется у себя только за тем, чтобы принять ванну и лечь спать.

Да и, кроме того, в этом огромном доме могли бы жить несколько десятков человек, никогда не встречаясь друг с другом. Дом был в итальянском стиле и расположен в великолепном дубовом парке. В миле от главного подъезда находились ворота, выходившие на дорогу, и высокая каменная стена окружала двести акров парка. Там были пруды, поля роз, висячие сады, статуи, солнечные часы, площадки для тенниса, гольфа, прекрасные дороги для верховой езды, фруктовые сады и огороды. Со всех сторон дома были террасы и остекленные веранды, в тени тентов стояла мягкая плетеная мебель; большие подушки на полу, выложенном плитками, множество растений в кадках, болтливые пестрые попугаи, японские золотые рыбки в бассейнах создавали веселый уют. Огромные комнаты были полны драгоценных ковров, мебели, купленной в Европе, в Новой Англии и на Востоке, книг, дивных цветов, красовавшихся в причудливых хрустальных вазах и больших кувшинах… Жуанита улыбалась, вспоминая прежние свои понятия о комфорте и роскоши. Здесь было несколько столовых и гостиных, библиотеки, бильярдные, курительные комнаты. Сводчатые двери, завешенные тяжелыми портьерами, соединяли бесконечные анфилады великолепных комнат.

Наверху были бесчисленные обширные спальни, ванные комнаты, гардеробные. Однако через несколько дней Жуанита научилась находить свою маленькую, веселую, обтянутую ситцем комнату, не обращаясь к помощи пробегавшей мимо горничной. Они с Анной Руссель завтракали и обедали в маленькой столовой между кладовой и посудной, единственное окно которой выходило на зеленую лужайку.

ГЛАВА VI

За день до приезда матери появился, наконец, в доме и Билли, студент Стенфордского университета, сын хозяев, гостивший во время каникул на юге у знакомых. Это был здоровый, атлетического сложения юноша, всеобщий любимец и кумир обоих родителей.

На туалетном столе миссис Чэттертон стояла великолепная фотография этого красивого улыбающегося юноши, в ее гостиной наверху – другая. Но когда Жуанита, наконец, увидела Билли, он показался ей гораздо красивее, чем на портретах. А больше всего ей понравилась приветливая простота и открытая манера, с которой он поздоровался с Анной и представился ей, Жуаните. Встреча произошла на одной из террас в ярко-голубое зимнее утро, наступившее после длительных дождей. В воздухе было что-то по-весеннему сладостное, солнечные лучи пробивались сквозь облетевшие виноградные лозы, которыми была увита терраса. Внизу возле фонтана прыгали и щебетали птицы. Один из садовников осторожно стряхивал тяжелые капли с хризантем, а двое рабочих сметали с выложенных красными плитками ступеней террасы мокрые желтые листья. В верхнем этаже, напротив, белые занавески были отодвинуты далеко назад и заколоты, окна широко открыты, и весь дом словно купался в солнечном свете и тепле.

Жуанита и Анна были на террасе одни.

Жуанита была в самом безоблачном настроении по случаю чудной погоды, и влажная свежесть утра пьянила ее, как вино. Она, подняв голову, улыбалась девушке, убиравшей верхние комнаты и подошедшей к окну напротив. На террасу вбежал бульдог с прямо стоящими ушами, а за ним вошел и его хозяин, крупный жизнерадостный юноша.

Анна Руссель познакомила их. Жуанита полухмуро, полузастенчиво взглянула сквозь золотую паутину волос, нависших над голубыми глазами, и успела охватить в одном взгляде гладко выбритое лицо, белокурую голову, широкие плечи, честные ясные глаза, безупречно элегантный костюм. Ей понравилось все, что она увидела. Понравились сильные большие руки и быстрая веселая улыбка, открывавшая белые зубы и сопровождавшая почти каждое его слово.

Поглядывая на него, пока он говорил что-то Анне, Жуанита думала, что этот Билли Чэттертон, вероятно, считает необходимым и естественным, чтобы девушки, с которыми он встречается, были любительницами гольфа и верховой езды, говорили по-французски, путешествовали много раз на больших пароходах Северной Атлантики, бывали в Нью-Йорке, Флориде, на Гавайях, разбирались в новой моде и танцах. Что девушку, ничего во всем этом не смыслящую, Билли должен был от души презирать. Она никогда еще не видела такого вылощенного и уверенного в себе молодого человека и, охваченная смущением, наклонилась к собаке и принялась ласкать ее.

– Он еще сегодня не купался, – заметил Билли.

– А шерсть у него обыкновенно белого цвета? – спросила Жуанита, глядя на сероватую, в пятнах спинку Микки.

– Ты – белый, песик? – спросил вместо ответа Билли, обращаясь к бульдогу, в то время как его рука скользнула по ушам Микки, встретилась с рукой Жуаниты. – Вы любите собак, мисс Эспиноза?

– Да, очень. Но эта порядком безобразна, – добавила она тихонько, когда бульдог поднял свою морду с выступающими вперед зубами.

– Вы, я полагаю, знаете, что бульдоги все так выглядят, – возразил Билли слегка высокомерно.

Он не вслушивался в ответ Жуаниты, занятый тем, что украдкой разглядывал ее. Девушка в этом ярком утреннем свете поразила его своей красотой. Свежесть ее кожи, мягкость взгляда, эти золотые завитки над белым затылком, гибкая фигура в простом черном платье – Билли находил все очаровательным.

«Ого, прехорошенькая и премилая новая компаньонка у Дженни», – подумал он. (Сын иногда называл так мать, зная, что это ее забавляет).

Он медлил уходить, болтая с обеими девушками. Спросил, нет ли у них каких поручений в город, так как он едет в автомобиле в Сан-Матео и охотно выполнит их. Обе поблагодарили его. Анна сказала, что ей ничего не надо. Жуанита объяснила, что она после завтрака сама отправляется в город за покупками и что вряд ли мистер Чэттертон сможет заменить ее в этом.

– Мне нужно купить рождественские подарки для людей на ранчо, где я жила. Знаете, платки, шкатулочки, всякие мелочи.

– Я бы мог попытаться, – убеждал Билли с тайным намерением избавить ее от необходимости тратить собственные деньги. – У меня вкус хороший, право! Я бы не выбрал ничего кричащего, ничего слишком яркого.

– О, я бы не испугалась яркого! – улыбнулась Жуанита. – Эти люди – испанцы и мексиканцы – очень любят все яркое, веселое.

– О, тогда я для вас подходящая компания, – подхватил Билли, – я тоже люблю все веселое, я и сам очень веселый малый, не правда ли, мисс Руссель?

Но мисс Руссель совсем не нравился этот тон разговора, и она искала повода прекратить его. Она чувствовала себя ответственной перед миссис Чэттертон.

– Знаете что, – продолжал с живостью Билли, – отчего бы нам не поехать вместе в Сан-Матео? Я намерен пробыть там часа два, так что у вас будет достаточно времени для покупок.

Анна, стоящая за спиной Жуаниты, делала ему предостерегающие, неодобрительные знаки, но Билли не замечал их. «Проявит ли Жуанита достаточно благоразумия и откажется от поездки?» – спрашивала себя Анна. Но она так и не узнала этого: Кент Фергюсон взошел на террасу, и разговор принял другое направление.

Кент поздоровался со всеми со свойственной ему спокойной непринужденностью. Но в глазах его, когда они встретились с глазами Жуаниты, промелькнуло что-то и скрылось раньше, чем она поняла, что это было.

– Ну-с, – возвестил Кент, – могу вас обрадовать, ее сиятельство отбыла из Чикаго вчера вечером. Она неожиданно отменила визит к Пальмерам и намерена прибыть домой как раз вовремя, чтобы поздравить всех нас с Рождеством Христовым.

– Вот это мило! – искренне обрадовалась Анна, а Билли прибавил: – Я так и рассчитывал.

– Мистер Чэттертон только что получил телеграмму, – продолжал Кент, – и, конечно, вся программа изменилась.

Он завтра днем едет ее встречать. Билли, а вы, кажется, собираетесь в Сан-Матео?

– Я как раз убеждал мисс Эспинозу, что сумел бы помочь ей выбрать рождественские подарки.

Действительно ли Кент и Анна обменялись быстрым, многозначительным взглядом, или это только показалось ей? – спросила себя Жуанита. Хотя она не поняла значения этого взгляда, кровь ударила ей в лицо. Она отрицательно покачала головой, смягчая отказ улыбкой, и вошла вслед за Анной в дом.

Билли снова спустился в сад, Кент же с равнодушным видом пошел за девушками. Когда Анну кто-то кликнул наверх, и она убежала, Кент слегка дотронулся до плеча Жуаниты.

– Как дела? – спросил он, когда они остановились у широко раскрытого французского окна, откуда был виден, как на ладони, сад, весь залитый сегодня золотым светом. Даже тени, казалось, были пронизаны им.

– Все прекрасно, – отвечала Жуанита. – Но ведь ничего неизвестно, – прибавила она с легкой тревогой, – пока не приедет миссис Чэттертон и не решит.

– Думаю, что она решит в положительном смысле, – улыбнулся Кент, прищуривая глаза. – А вам бы хотелось остаться?

– О, да! – И затем она прибавила немного сдержаннее: – Это очень хорошее место, и мне здесь так нравится!

– Вы сумели освоиться со всем, на удивление, просто, – заметил дружески и одобрительно Кент. – А как обстоит дело с поисками? Сделали вы уже что-нибудь?

Жуанита оглянулась вокруг и понизила голос.

– Я просмотрела весь указатель Сан-Франциско и адресный календарь Окланд и Берклей – я нашла их в здешней аптеке… – Глаза ее стали снова печальны.

– И что же? Никаких следов? Ничего?

– Ничего!

– У него ведь несколько необычное имя? – предположил Кент.

Жуанита не дала поймать себя на эту удочку. Она серьезно взглянула ему в лицо.

– Я скажу вам это имя, но только в том случае, если ничего не добьюсь сама. Ведь я обещала матери…

– Да, да, я понимаю, но мне бы хотелось помочь вам… Мне кое-что пришло в голову… Одно, во всяком случае, достоверно, что вы малюткой были привезены на ранчо из Сан-Франциско?

– В этом я почти уверена.

– В таком случае, надо думать, что этот человек (мне все думается, что это ваш отец), находится или находился когда-то в Сан-Франциско.

– Да, и я так полагаю.

– Ваша мать, – помните, вы мне говорили – упоминала о старой Миссии, упорно твердила это в последние минуты.

– Да. И я несколько раз ходила туда. Я просмотрела все старые церковные книги за 60–70 лет, – не найду ли записи о моем крещении. Но такого имени не оказалось.

– А приходило ли вам в голову, как и мне, что сеньора, быть может, говорила о старой миссионерской церкви в Сан-Франциско? Ведь и здесь есть такая, насколько я знаю.

По всему было видно, что Кент искренне хотел помочь девушке. Горячий румянец вспыхнул на ее щеках, глаза заблестели. Она так и впилась в лицо собеседника. Сквозь маску беспечного равнодушия в этом лице, казалось ей, сквозил ум, доброта, – она внезапно почувствовала, как все в ней тянется к нему, как страстно ей хочется понять его, стать чем-то в его жизни. Она, не отвечая, неподвижно стояла возле него.

– Пожалуй, стоит попытаться, – бросил он небрежно.

– Стоит попытаться, – как эхо повторила Жуанита. – Но как мне это устроить?

– Вы можете попросить миссис Чэттертон отпустить вас как-нибудь в город. Она часто уезжает в Санта-Барбара и в Сан-Франциско, может быть, она даже захватит вас с собой туда. И… я хотел бы так устроить, чтобы побывать там вместе с вами, – прибавил он озабоченно, словно вспомнив что-то неприятное. – Постараюсь это сделать после праздников… Да, кстати… – он отвернулся, – вы идете сегодня в Сан-Матео?

– Да, по четвергам мне разрешается отлучаться по своим делам. И я хочу сегодня закупить кое-что к рождеству.

– Вы пешком? – спросил Кент, словно не придавая значения ответу.

– Я еще об этом не думала… Но ведь это всего лишь в двух милях отсюда, а я так мало гуляю… – рассуждала вслух Жуанита. – Пожалуй, правда, пойду пешком – это идея!

– Часа в три?

– Да, я думаю, после завтрака. – Жуаниту удивил его тон, но еще больше удивилась она, когда Кент сказал:

– Подождите меня. Я пойду с вами.

И они отправились вдвоем, когда солнечное утро сменилось прохладным тихим днем. Дороги были чисто выметены ветром, только у заборов собирались в кучи опавшие листья. В некоторых окнах уже висели зеленые гирлянды, а когда Кент и его спутница вошли в деревню, то в окне почти каждой лавки они видели маленькие елочки, корзины фруктов, весело пестреющие украшения. Повсюду толпились дети, болтая и глазея в окна, пока старшие закупали все необходимое к празднику.

Жуанита с воодушевлением принялась за свои скромные покупки. Кент наблюдал за ее оживлением с удовольствием и легкой завистью. Она казалась такой юной в своем простеньком, наглухо застегнутом черном жакете, такой миловидной с этими весело блестевшими голубыми огоньками глаз и непослушными вьющимися локонами, словно ангел с рождественской открытки.

Для Лолиты, Долорес и Луизы были приобретены носовые платки, для ребятишек – целая гора игрушек и сладостей, для старой Лолы – эффектный чемоданчик из блестящей коричневой кожи «под крокодила» ценой в два доллара.

– Она часто ездит навещать родню, – объяснила Жуанита, – и таскает с собою свертки просто в газетной бумаге. Она будет в восторге от этого чемоданчика!

Кент смеялся, вникал во все подробности, то обращая ее внимание на какую-нибудь вещь в лавке, то споря с ней:

– Я не дарил бы этого мальчугану, – ему надо купить что-нибудь такое, что он не сможет ни проглотить, ни сломать.

Когда все было закуплено, короткий день уже перешел в сумерки, и Жуанита порядком устала. Кент предложил зайти выпить чаю.

– Чаю! – обрадовалась она. – А куда же мы пойдем?

– В «Дейзи Чейн». Там хорошо.

Она пошла за ним по темной улице мимо светящихся в синеватом сумраке окон. В маленькой уютной чайной, где пахло свежим печеньем, Жуанита с блаженным ощущением опустилась на стул.

Когда чай был подан и девушка пересчитала свои пакеты и свертки и проверила, все ли закуплено, она спросила, вдруг став серьезной:

– Надеюсь, в этом нет ничего нехорошего?

– В чем? В том, что вы зашли со мной выпить чаю? – спросил Кент с легкой насмешкой. – Это одна из привилегий самостоятельных женщин!

Он внезапно впал в мрачное настроение. Это смутило Жуаниту, и она сказала с неуверенной улыбкой:

– Но одной из этих привилегий является и право платить за себя.

Вместо ответа он посмотрел на нее так хмуро, что сердце у нее упало: он обижен, это ясно.

– Терпеть не могу этого рода заявлений! Все мужчины их терпеть не могут, – сказал он резко.

Жуанита была утомлена. Кроме того, близость рождества, вопреки ее мужественным стараниям быть веселой, больно напоминала ей о ее одиночестве. Она сидела, опустив глаза на голубую тарелочку с мармеладом, и тарелочка расплывалась в тумане набегавших на глаза слез. Жуанита уже жалела, зачем посвятила Кента в свой план, пошла с ним вместе, зачем согласилась зайти выпить чаю.

Они оба молчали, и Жуанита, борясь со слезами, медленно ела свой бутерброд и пила чай из бледно-зеленой чашки.

Маленькая лампа на столе освещала ее пылающее, опечаленное лицо и гладкое черное платье на тяжело дышавшей от волнения груди.

Когда она немного успокоилась и решилась поднять глаза на Кента, она увидела, что он, опершись локтем о стол и склонив подбородок на руку, наблюдает за ней. Щеки ее еще ярче заалели, но опасность уступить слезам миновала, и она спросила с участием:

– Что это с вами, отчего вы такой?

Он поспешно занялся своей чашкой и, отпивая из нее, сказал:

– Простите, я разозлился из-за пустяка. Но не такой уж я бедняк, чтобы маленькая… чтобы такая девушка, как вы, не могла выпить со мною чаю, не жалея меня.

– Честное слово, мне и в голову не приходило жалеть вас, – с негодованием оправдывалась Жуанита. – Мне только захотелось во всем быть независимой, вот и все. Я пошутила. Я знаю, что чай здесь стоит тридцать пять центов, и не стала бы спорить из-за такой мелочи.

– Да, я знаю, – сказал Кент. – Но если бы… если бы вы пили здесь чай хотя бы… хотя бы с Билли Чэттертоном, я не думаю, чтобы вам пришло в голову сказать это… – Он сделал паузу и закончил уже другим, легким тоном с живым интересом в глазах: – А славный мальчик, не правда ли?

– Он, кажется, очень милый, – сказала Жуанита тепло.

– А знаете ли, что и вы тоже – очень милая? – спросил Кент с такой неожиданно ясной улыбкой, что радость вернулась в сердце Жуаниты, и она почувствовала, что может и говорить с ним, и смеяться, как раньше.

– Вы так непозволительно юны, – принялся объяснять Кент нежно и вместе с тем немного насмешливо, – такая золотая и розовая, и прелестная, и добрая. – И, не дав Жуаните опомниться, он продолжал болтать так, как в тот день на скале, дружелюбно и увлекательно.

Всю его мрачность и равнодушие как рукой сняло.

Затем, когда они окончили свой чай, оказалось, что Джонсон, один из шоферов Чэттертона, уже ожидал их в маленьком закрытом автомобиле. Жуанита, растроганная этим новым доказательством внимания со стороны Кента, была благополучно доставлена домой со всеми своими свертками и сохранила об этом вечере приятное воспоминание.

ГЛАВА VII

На следующий день уже с утра началась суета. Приносили письма и цветы, посетители осаждали дом, телефон звонил, не умолкая. Миссис Чэттертон ожидали в четыре часа, и, хотя Жуанита уговаривала себя, что ей незачем придавать такое значение встрече с блестящей миссис Чэттертон, она не могла не ощущать некоторого волнения при мысли о ней.

Во всем доме топились камины, благоухали цветы, словно в июньском саду, тогда как на дворе стояла зима. Мисс Руссель показала Жуаните великолепные комнаты миссис Чэттертон с палевой и бледно-зеленой французской мебелью, коврами нежных тонов, большими шелковыми подушками бледно-розового и темно-зеленого цветов. Всюду пахло фиалками, на столах лежали новые книги и журналы.

– О, вы не узнаете дома, когда она будет здесь! Увидите!

После нескольких часов суеты и беспорядка наступил наконец, момент возвращения хозяйки дома.

Жуанита и Анна наблюдали с верхней площадки.

Сначала появилась девушка с мехами и лакей с одеялами, затем Билли в своем широком пальто, за ним мистер Чэттертон, сияющий, любезный, суетливый, и, наконец, – стройная, великолепно одетая дама на вид лет тридцати трех или тридцати пяти, улыбавшаяся под украшенной эгретами шляпой, живая, подвижная, покрывавшая весь шум своим звонким, немного аффектированным голосом.

– О, как это мило, право! Ужасно приятно возвратиться домой! Да, да, прекрасно… Эльза! Бетс! Миссис Мэрдок (здоровалась она со слугами), как приятно видеть опять вас всех!

Она была как раз под тем местом, где стояла Жуанита. На ходу сбросив манто на руки горничной и, подойдя вплотную к галантному, краснолицему старому супругу, она сказала, ласково смеясь:

– Кэрвуд, вы очень скучали без меня?

– О, дорогая… дорогая! – отвечал он, заикаясь от радостного смятения. – Я совсем одичал тут без вас!

– Не верю! – возразила она весело. – А, вот и вы! – Последние слова относились к Кенту, вышедшему из кабинета с какой-то бумагой в руке и пересекшему вестибюль, чтобы поздороваться с миссис Чэттертон.

– О, добро пожаловать! – сказал он. – Я не имел понятия, что вы уже приехали. Неужели уже четыре часа? Очень приятно видеть вас снова дома.

Они с минуту стояли, глядя друг на друга. Потом, когда ее супруг отошел, миссис Чэттертон сказала шутливо, с медленной снисходительной усмешкой:

– К чему притворство? Мы оба отлично знаем, что вы считали минуты!

– Что же, возможно, что и считал, – отозвался Кент, отвечая улыбкой на улыбку. И больше никто из них не сказал ни слова. Несколько секунд ее рука оставалась в руке Кента, потом шумной толпой вошли друзья и знакомые и с приветствиями и смехом окружили хозяйку. До Жуаниты доносились их веселые голоса, запах духов, фиалок, меха, обрызганного накрапывавшим дождиком.

Все двинулись в библиотеку, где топился камин и был приготовлен чай и коктейли. Горничные сновали среди гостей, разнося подносы или принимая снятые меха.

Чувствовалось, что в дом вернулась хозяйка.

Было уже около шести часов, когда она медленно поднялась наверх, слегка опираясь на сильную руку сына. Он шутил с ней, смеялся, шепча ей что-то, видимо, очень забавное. Один раз она даже остановилась на ступенях и, полусмеясь, полувозмущенно запротестовала, должно быть, против какой-то рассказанной ей выходки сына.

– Билли Чэттертон, никогда я не слышала ничего более бесстыдного!

– Честное слово…

– А ты доволен, что я снова с тобой? – вдруг перебила она с прелестной уверенностью в том, что она спрашивала.

– Дженни, старушка! – фамильярно воскликнул Билли в ответ. – Да ведь во всем мире нет никого лучше тебя!

Анна Руссель, ожидавшая с Жуанитой наверху, увидев мать с сыном, поспешно потянула Жуаниту за собой в маленькую комнату на той же площадке, где были апартаменты миссис Чэттертон.

Очутившись в темноте, они там тихо разговаривали, близко нагнувшись друг к другу, когда неожиданно миссис Четтертон открыла дверь.

– Анна! – произнес звучный и повелительный голос. – Анна, где же вы?

– О, миссис Чэттертон, – Анна засмеялась сконфуженно и зажгла свет, – мы только что были на площадке, смотрели через перила, когда вы поднимались наверх.

Яркий свет зажженной над столом лампы осветил молодое, доброе, раскрасневшееся лицо Анны Руссель. Но Жуанита, в своем черном платье, с ореолом золотых волос вокруг широкого лба, оставалась в тени.

Признание, что за ней подсматривали, видимо, не особенно рассердило хозяйку дома, потому что она сказала с легкой усмешкой:

– О, вы еще насмотритесь на меня, у нас будет очень много дела в ближайшие дни. Я привезла два сундука рождественских подарков, и ни один билетик и адрес еще не написаны, ни один пакет не перевязан. Да, мистер Чэттертон сказал мне, – прибавила она небрежно, – что вы нашли для меня секретаря, Анна. Вы, по-видимому, не изменили намерения ехать к каннибалам[2] на съедение?

– Нет, не изменила, – засмеялась Анна. – И мой жених начинает терять терпение.

Миссис Чэттертон повернулась уходить и только на минутку остановилась на пороге, чтобы сказать небрежно через плечо:

– Анна, я, пожалуй, не пойду вниз обедать. Я устала и ужасно грязна с дороги. Загляните ко мне через полчаса и принесите письма, какие поважнее. Да, кстати, можете привести с собой мисс… – она указала легким кивком на угол, где, как тень, стояла Жуанита.

– Надеюсь, вы предупредили ее, что от нее требуется главным образом знание испанского языка и что я намерена просить сеньора Моренас проэкзаменовать ее.

Она проплыла на свою половину, а Билли, ожидавший ее за дверью, простясь, легко взбежал этажом выше, где были его комнаты.

Жуанита, немного взволнованная, немного обеспокоенная, отмечала необычайное оживление, царившее в доме. Эта красивая, властная женщина словно осветила и расшевелила все вокруг. Хлопали двери, трещали телефоны, прислуга бегала взад и вперед. Анна нервно разбирала груду писем, приготовленных ею еще с утра.

Около семи часов вечера девушки направились в спальню миссис Чэттертон.

Она только что приняла ванну и напудренная, надушенная, переодетая во что-то воздушное из светло-зеленого шелка и желтоватых кружев, сидела перед своим туалетным столом, ожидая, пока ее горничная, француженка Жюстина, окончит возиться с ее пышными рыжевато-каштановыми волосами. Жуанита, от быстрых глаз которой не укрылась ни одна подробность, обратила внимание на холеные белые руки с розовыми ногтями, лежавшие на перилах кресла. Это были красивые руки, но не руки аристократки: немного квадратные и топорные.

У миссис Чэттертон были большие, блестящие, карие глаза, очень нежная кожа, красивый овал лица. В этой женщине вы сразу чувствовали большую жизненную энергию, сильный характер. Для себя самой Джейн Чэттертон являлась центром Вселенной, и все, кто оказывался вблизи нее, быстро улавливали это.

Как бы ни был ленив и беспечен ее тон, каждое ее обращение, даже к самому незначительному из слуг, всегда было обдумано и насквозь проникнуто сознанием собственного достоинства. Это был тип женщины, которой необходима атмосфера всеобщего поклонения. Она хвалилась, что даже матросы на ее яхте, ее дантист и доктор обожали ее.

Теперь, как всегда, она держала себя, как на сцене (как про себя определила Жуанита).

Но она делала это очаровательно, и наблюдать за ней было все равно, что следить за талантливой актрисой в ее любимой роли. Если бы изысканные дипломаты, люди с титулами, властью, громкими именами были сейчас здесь, Джейн Чэттертон кокетничала бы с ними. Но, так как их не было, она пробовала силу своего обаяния на горничных, на молодой компаньонке, на будущей ее заместительнице.

– Я все-таки пойду вниз обедать, Анна, – сказала она, когда девушки вошли. – И если мы управимся сейчас со всем этим, – она взглянула на пачку писем в руках Анны, – то мне можно будет подольше отдохнуть завтра утром.

Блестящие глаза, устремленные на тщательно обработанные ногти, которые она осторожно потирала о лежавший на ее коленях кусок шелка, на миг поднялись и встретили взгляд Жуаниты.

– Это и есть та самая молодая особа, Анна? – спросила она, открыто и пристально оглядывая девушку. – Садитесь обе. Вы, Анна, конечно, объяснили мисс, что в настоящий момент главное для меня – ее знание испанского. Сеньор Моренас будет приходить три раза в неделю. Но мне необходима ежедневная практика, и это уже будет ее задачей… Не дергайте так, Жюстина, у меня голова еще болит от тряски в поезде!

Все это было сказано неторопливым, приятным голосом.

– Мисс Эспиноза – наполовину испанка, – объяснила Анна Руссель со свойственной ей подавленной стремительностью. – Испанский язык ей – родной.

Миссис Чэттертон вдруг закрыла глаза и откинулась на спинку кресла. Она казалась немного бледной и усталой, но это делало ее еще красивее.

– Взгляните, кто это там стучит, Жюстина, – пробормотала она. Анна кивком головы выслала из комнаты одну из девушек, обеспокоившую миссис Чэттертон.

Жуанита, довольная, что на нее не обращают внимания, еще глубже уселась в своем кресле и перевела дух. Ожидаемая встреча с хозяйкой этого огромного дома, о которой она столько наслышалась, долго держала ее в напряжении; хотя она твердила себе, что миссис Чэттертон и не заметит этот новый маленький винтик в ее машине и опасаться ее нечего, но ей было так важно сохранить хотя бы на зиму это место и остаться в Калифорнии, что она невольно волновалась.

– Мистер Чэттертон просит узнать, – доложила с порога горничная, – не предпочтет ли мадам легкий ужин в его библиотеке наверху. Мистер Билли пообедает с ним и придет потом наверх.

– Погодите минутку! – миссис Чэттертон крепко прижала к глазам свою унизанную кольцами руку. – Передайте мистеру Четтертону, – сказала она после минутной паузы, во время которой в комнате царила мертвая тишина, – передайте, что я непременно приду вниз, и пускай он пригласит для бриджа после обеда кого ему вздумается.

И, все еще не открывая глаз, она остановила ловкие руки камеристки, пробормотав:

– Еще минутку, Жюстина!.. И погасите этот верхний свет, пожалуйста. Что у вас есть важного, Анна? – обратилась она к мисс Руссель, страдальчески морщась.

Анна порылась в пачке писем. Приглашения, повестки в клуб, разные сообщения – все это она бегло прочитывала, а миссис Чэттертон, лежа в кресле с закрытыми глазами, томно делала необходимые указания.

– К этому мы еще вернемся… Ответьте им, как можно любезнее, что я не могу сделать того, о чем они просят. Хорошо, Анна? Пошлите туда чек на небольшую сумму с пожеланием, чтобы мое имя не возглавляло списка…

Анна делала пометки карандашом на полях всех писем и просьб.

Жуанита сидела, слушала и спокойно любовалась роскошью вокруг, так как хозяйка все не открывала глаз. На фоне подушек эта неподвижная голова казалась головой мраморной статуи.

В спальне было тепло, пахло цветами и духами. Мягкий свет ламп, низкая кровать под пологом, кружева и шелк которой небрежно спускались на дорогие ковры, покрывавшие пол; на восьми окнах были спущены тяжелые занавеси, только девятое окно было открыто, и оттуда дул сырой ветерок… В прилегающей к спальне комнате, где хозяйка обыкновенно завтракала по утрам, стояла сегодня дюжина сундуков и чемоданов, откуда сыпались все чудеса арабских сказок в руки горничных, торопливо и бесшумно входивших и выходивших, раскладывавших и убиравших эти сокровища по шкафам.

Но несмотря на всю эту суету, здесь царила тишина, показавшаяся Жуаните даже странной. Она подумала с тоской о старом ранчо, где в закрытых комнатах пахло мышами и сыростью, где над низкой кровлей вздымались ветви эвкалиптов и перечников, слышался скрип мельницы, мычание коров – и все покрывал рокот моря – ее моря, где серые волны набегали, скользили снова вниз, журча, брызгая, увлекая за собой упирающиеся камешки, а над ними мелькали зигзаги белых крыльев и звучали резкие крики чаек.

– Собственно, это следовало бы делать вам, мисс Эспиноза, – сказала с улыбкой Анна, понизив голос и указывая на свои заметки, когда наступила минутная пауза.

– Я бы охотно… – начала шепотом Жуанита.

Но раньше, чем она успела взять карандаш, звучный голос миссис Чэттертон нарушил тишину.

– Как ваше имя? Эспиноза?

– Да, миссис Чэттертон, – ответила Жуанита, немного оробев, но сохраняя свою застенчиво-доверчивую манеру.

– Где вы ее нашли, Анна?

– Она прочла объявление в «Аргонавте», миссис Чэттертон, – объяснила Анна. – Мне пришлось поместить его, после того как я тщетно пыталась найти вам подходящего человека через испанского и мексиканского консулов. Вы не можете себе представить, каких старых чудачек мне присылали! И все они никогда раньше не служили за плату и смотрели на это, как на нечто их унижающее.

– Мне знаком этот тип, – перебила с некоторым нетерпением миссис Чэттертон. – Да, так вернемся к вам, мисс Эспиноза. Вы уроженка Калифорнии?

Краска залила лицо Жуаниты. Она отвечала тихо, словно через силу.

– Я родилась на ранчо в Монтерей-Каунти. Моя мать… – она прочистила горло, – моя мать умерла шесть недель тому назад.

– О, простите, я очень сожалею! – В голосе спрашивающей послышалось участие и замешательство… – Боже, моя голова раскалывается от боли! – она выпрямилась в кресле и сжала обеими руками виски.

– Мне не следовало утомлять вас сегодня! Боже, как жаль! Вы измучены и дорогой и всем этим шумом, встречей. Мы лучше уйдем, – всполошилась Анна.

– Да, пожалуй, это будет лучше, – согласилась миссис Чэттертон, улыбаясь побелевшими губами. – Итак, ваше имя Жуанита Эспиноза? – спросила она, не глядя на девушку, с таким выражением, словно каждое слово причиняло ей боль.

– Да, госпожа, – Жуанита незаметно кинула Анне удивленный и растерянный взгляд.

– Анна… Мисс Руссель, – миссис Чэттертон все еще с трудом произносила каждое слово, – должна была бы сказать вам, что к сожалению… к сожалению и только потому, что мне нужна особа постарше вас… – Она почти с мольбой смотрела на пораженную Анну.

– Вы ведь знаете, что это так, Анна?.. Но, во всяком случае, мы еще посмотрим, дело терпит, – заключила она почти с отчаянием.

– Мы потолкуем об этом завтра. Сегодня я слишком устала. Доброй ночи, мисс Эспиноза! Анна, не останетесь ли вы на минутку?

Жуанита в смятении вышла из комнаты. Тогда миссис Чэттертон снова погрузилась в свое кресло и нервно стиснула пальцы Анны.

– Где вы откопали эту девушку, Анна?

– Но ведь я говорила… Она откликнулась на объявление в «Аргонавте». Не больны ли вы? Может быть, позвать Жюстину?

– Нет, нет! Я хочу побыть одна.

– Она очень молода, – осторожно сказала Анна, – но славная девушка, и у нее было столько горя! Она великолепно говорит по-испански, – сегодня, например, я слышала, как она болтала с одним из рабочих в саду и…

– Она успела завоевать вашу дружбу, – и это говорит в ее пользу, – открывая глаза, сказала госпожа уже обычным тоном. – Она мне напомнила человека, которого я когда-то знала, и это меня на миг потрясло… при такой усталости…

– Разумеется, – подхватила Анна.

– Я не выношу поезда, вы знаете… И всю прошлую ночь я не смогла сомкнуть глаз.

– А тут еще мы вас так утомили! Это уже моя вина!

– Ничуть, моя милая, вы всегда одинаково заботливы… Ну, теперь спускайтесь вниз, пришлите ко мне Жюстину и не огорчайтесь! Я утром потолкую с мисс Эспинозой – и тогда посмотрим…

– Удивительно, как легко вы запомнили ее имя, – восхитилась Анна, уходя. – А я долго не могла… Звала ее то мисс Валенсиа, то мисс Мильфлорес, словом – всеми испанскими именами, какие когда-нибудь слышала.

ГЛАВА VIII

– Что такое случилось вчера вечером с моей матерью? – спросил лениво Билли, заглянув утром в рабочую комнату Анны Руссель. – У нее был какой-то припадок, она падала в обморок, кричала, и еще Бог знает что. Никогда в жизни не замечал за нею ничего подобного! Отца позвали наверх, посылали за врачом… Что произошло?

Анна с раскаянием вздохнула.

– Просто она была страшно утомлена, и все мы еще больше ее измучили. Бедняжка, такое путешествие, потом встреча в городе, толпа гостей, звонки по телефону, потом я (не знаю, где были мои глаза!) надоедала с письмами. В результате она заболела. Доктор говорит, что это – нервный припадок, истерия.

– Но это не похоже на нее! – заметил Билли, когда Анна замолчала.

– Не глядите так печально, мисс Эспиноза! Вы тут уж, во всяком случае, не виноваты! – добавил он, смеясь. – Что это вы делаете?

– Это самый важный из всех списков, – ответила она, занося аккуратно колонки в книгу. – Список тех, кого ваша мать приглашает на обеды. А вот эти, без звездочек, бывают только на больших приемах и к вечернему чаю.

– А что означают крестики? – продолжал спрашивать Билли, улыбаясь.

Она, невольно отвечая улыбкой на улыбку, принялась объяснять.

– Вот это означает – мистер и миссис, а здесь вот – я отмечаю разведенных. Надо же знать как писать адреса, чтобы не допустить оплошность…

– Ого! Это целая система!.. Забавное занятие!

– Это – обязанности службы, – значительно вставила мисс Руссель с ударением на последнем слове.

– Анна хочет деликатно выставить меня отсюда, – конфиденциально шепнул Билли Жуаните. – Но вы ей и вида не подавайте, что я это заметил!

– Мистер Билли, – снова не вытерпела Анна, видя, что болтовня Билли грозит затянуться, – если Жуанита не успеет окончить этот список лиц, которым надо послать цветы, то…

– Разрешите, я буду помогать, – с готовностью предложил Билли. Он придвинул свой стул, сел у стола напротив Жуаниты, схватив другую, чистую тетрадь. – Послать, – начал он тоном, который неминуемо должен был вызвать новый протест со стороны Анны, – миссис Мурей в лечебницу, по случаю рождения малютки, большую корзину роз. – Элизе Сэттерли – помолвка… Постойте-ка! Вот это, например, что?

– Мы обязаны вести списки всех подношений, какие ваша мать получала и делала другим, – объяснила мисс Анна, – иначе могла бы выйти неприятная путаница. Пока она была в отъезде, ее друзья здесь и умирали, и разрешались от бремени, и вступали в брак…

– Минутку! – остановил ее Билли. – Вы все это расположили в таком странном порядке, милые мои дамы! Тут у вас сначала умирают, а затем рожают младенцев!

– И на мне, – продолжала, не отвечая на его замечания, Анна с упреком в тоне, но с дрожавшим в уголках рта смехом, – на мне в это время лежала обязанность посылать цветы, конфеты и тому подобные вещи. Ваша мать никогда не посылает подарка к свадьбе или к рождеству, не заглянув предварительно в эту тетрадь, чтобы узнать, что она посылала в прошедшем году или что они посылали ей. Мы чуть было не послали мисс Гамильтон серебряный сервиз и к помолвке, и к свадьбе, а потом к рождеству. Хорошенькая бы вышла история!

– С тремя сервизами она могла бы открыть пансион, – пробормотал Билли, подмигнув Жуаните. Последней все более нравился Билли с его розовой кожей, голубыми глазами, волнистыми каштановыми волосами и сверкающей белозубой улыбкой. Она смеялась всякой его шутке.

Как он был красив, дружелюбен, и какой весельчак! Ей нравились его элегантные костюмы, она никогда раньше не видела таких близко.

Но, когда Анна вышла зачем-то из комнаты, он в ту же минуту «принялся за глупости», как мысленно сказала себе Жуанита. Он уже не казался ей таким очаровательным, как прежде.

– Мистер Чэттертон, не будете ли вы добры посмотреть те карточки, что у вас на руках, и сказать, нет ли там фамилии Сингльтон, – сказала она, углубленная в свое занятие. Через секунду, подумав, что он не расслышал, она подняла глаза и удивилась. Билли смотрел на нее с немного глупой улыбкой, совершенно уничтожавшей то, что ей нравилось в его лице.

– Эта мисс Сингльтон внимательнее к вашей матери, чем все другие, – поспешно сказала Жуанита, только чтобы что-нибудь сказать.

– Я думаю сейчас о другой маленькой мисс, – ответил Билли, многозначительно ухмыляясь.

Это было так смешно, нелепо, не похоже на обычную манеру Билли, что у Жуаниты даже дыхание перехватило. Она попыталась засмеяться со снисходительно-материнским видом, словно не видя, что молодой человек тянется через стол, чтобы положить свою руку на ее.

– Вы мне ужасно нравитесь, – бормотал он. – О, вы тонкая штучка!

Жуанита почувствовала неловкость и отвращение.

В эту минуту вошла Анна, и выражение лица и манеры Билли стали прежними. Жуанита глазам не верила, наблюдая быстроту этого превращения. Вот он снова веселый, забавный и пылкий мальчик – и только.

Молодая девушка сидела неподвижно, немного обиженная, немного испуганная и далеко не немного разочарованная.

– Неужели он сказал так? Да как он смел? И этот странный плотоядный взгляд, и глупое бормотание! Или мужчины все считают, что с девушкой можно обращаться так всякий раз, как представится случай? – подумала про себя Жуанита.

Но он снова был очень мил и усердно рылся в карточном каталоге. Жуанита насильно отогнала неприятное впечатление.

– Смотрите-ка, мать подарила леди Темпльтон к рождеству нефритовую чашу, – болтал Билли, – а к свадьбе старинный французский экран. А чем же отвечает Люси Темпльтон? Цветами! Это я называю мазурничеством. Мать определенно прогадала!

– Миссис Чэттертон провела целую неделю на яхте Темпльтонов в Монтерей, – возразила Анна, с беспокойством поглядывая на них со своего стола. – А сестра миссис Темпльтон, миссис Брейнер, привезла вашей матери чудную шаль из Вальядолиды.

– А, тогда другое дело! – успокоился Билли. – А кто это преподнес сочинения Рэскина в переплетах из телячьей кожи! Кто так переплел Рэскина, тот имеет понятие о литературных ценностях, не правда ли, мисс Эспиноза?

– Право же, – начала Анна кротко, но решительно, – миссис Чэттертон каждую минуту может прислать за мной, а, возможно, и за мисс Эспинозой, и я не могу… я не могу позволить вам отвлекать нас от работы. Может быть, вы сходите узнать, не нужна ли я вашей матери еще до ленча?

– Мисс Руссель, вы полны энергии! – восхитился Билли. – Но вы бы лучше придумали занятие для людей праздных. Я же погружен в работу. Что вы думаете об ее предложении мне очистить позицию, а, мисс Эспиноза?

– Я думаю… что это было бы хорошо, – с колебанием сказала Жуанита, а на щеках у нее появились ямочки.

– Вы думаете, что это было бы хорошо. Гм!.. Жалею, что не могу бросить работу, – вздохнул Билли. – Итак, мы вписали венки из остролиста от миссис Роджер Бэбкок… Венки из остролиста по цене 20 центов! Держу пари, что старая Бэбкок для экономии заставила своего мужа плести их… Не буду, не буду! – поспешил он уверить Анну, которая открыла дверь и, подойдя к нему, решительно положила ему руку на плечо.

– Мамин учитель испанского языка придет сегодня, так что она, верно, позовет мисс Эспинозу, – сказал он уже с порога, когда его выставляли. – Я тоже намерен учиться испанскому. Мне надо специализироваться в каком-нибудь из романских языков.

Стук захлопнувшейся двери заглушил его веселый голос, Жуанита усердно работала, ощущая в сердце непонятную радость.

– Чудный мальчик! – сказала о Билли Анна Руссель, когда обе девушки шли к себе завтракать. – Говорят, он любимец всего колледжа.

Жуанита согласилась, что такой, как он, должен быть очень популярен. Но что-то омрачало ее радостное настроение. Серенький, тихий день показался ей ужасно тоскливым.

Анна была приглашена к миссис Чэттертон около трех часов и вернулась оттуда несколько серьезная и озабоченная. Жуанита смутно чувствовала, что произошло что-то неприятное.

– Она говорила обо мне? – робко осведомилась она у Анны.

– Д-да… Кажется, возник план ехать в скором времени за границу… и она говорит, что уже присмотрела себе кого-то другого… – ответила Анна огорченно. – Ну, что же, – она резко тряхнула головой, словно отгоняя скверное настроение, – не одна служба, так другая, милочка! Иногда самая выгодная оказывается потом скверной.

Жуанита почувствовала себя неприятно задетой и униженной. Но ведь она понравилась миссис Чэттертон, так ей по крайней мере показалось в первый день. И ее даже не экзаменовали по испанскому языку! Мисс Руссель ничего не упоминала о новом свидании Жуаниты с миссис Чэттертон. И для Жуаниты, которая страстно надеялась сохранить за собой это место, была нестерпима мысль, что ее судьба решится за закрытой дверью, что ее уволят, даже не поговорив с нею.

– Что она говорила обо мне?

– Да так, мельком, заметила, что вы, кажется, очень молоды. Но она еще не уверена, что не изменит свое решение. Таковы богатые люди, – заключила Анна философски, – их планы и настроения постоянно меняются!

Жуанита ощутила горечь и разочарование.

Существовали, конечно, где-то в мире и другие службы, другая работа, но сегодня она не могла о них думать. Она убедилась, что могла бы лучше справляться с обязанностями секретаря, чем Анна; и почерк у нее был аккуратнее и красивее, и потом ведь она еще знает и испанский! А ее выгоняют, не испытав!.. И накануне рождества… А ее матери нет больше в живых… она одна во всем мире. Все ее надежды разлетелись, как дым…

Так размышляла она, стоя у окна в сумерках, глядя на сад внизу, на теплый свет ламп сквозь кружево занавесей, на гирлянды из остролиста, развешенные повсюду, когда ее позвали в библиотеку.

Это было для нее такой неожиданностью, что она удивленно спросила пришедшую за ней девушку, кто ее требует.

– Мистер Чэттертон, мисс.

– Мистер Чэттертон? – повторила Жуанита, вопросительно глядя на Анну Руссель.

– Криббэдж, вероятно, – предположила Анна, довольная, что об ее впавшей в уныние сотруднице вспомнили, что она для чего-то все же понадобилась.

– Да, должно быть, для этого, мисс, – подтвердила и горничная. – Он спрашивал про миссис Чэттертон, но Жюстина сказала, что ее нельзя беспокоить, и тогда он приказал просить вас спуститься в библиотеку.

Жуанита пригладила волосы, пристегнула воротничок и манжеты, которые она носила еще в монастырской школе, и из маленькой комнаты Анны через обширную надушенную верхнюю приемную, по широкой парадной лестнице сошла вниз и нашла своего старого партнера на обычном месте в библиотеке.

– Билли нет дома, а его мать все еще чувствует себя усталой, – объяснил он. – Поэтому я хочу просить вас быть моим партнером сегодня.

Жуанита, не отвечая, села за столик для бриджа.

«Еще одна карта, и я спасен!» – размышлял вслух Кэрвуд Чэттертон, – честное слово, вот то, что мне нужно, – шестерка червей! – воскликнул он затем с триумфом. И вдруг, глядя поверх головы Жуаниты, торопливо положил карты на стол и поднялся со стула. – Что, лучше? Отдохнула? – спросил он.

– Не вставайте, не вставайте! – произнес за спиной Жуаниты сочный, красивый голос, и сердце у нее замерло, как от сильного испуга. Миссис Чэттертон прошла мимо нее и, жестом заставив мужа опуститься снова в кресло, села в другое, напротив, откинула голову на его спинку, сложила руки на коленях и уставилась на пламя в камине.

– Продолжайте играть, я не помешаю, – сказала она тоном любезного равнодушия и, так как в продолжение нескольких минут она сохраняла свою грациозно небрежную позу, молчала и не отводила взгляда от огня, то бормотанье, стук костяшек и шелест карт возобновились.

Кэрвуд Чэттертон играл медленно, долго обдумывал каждый ход и сыпал привычными шутками, словечками, ставшими необходимой принадлежностью этой игры. Пока он озабоченно смотрел в свои карты и постукивал по зеленому сукну длинными пальцами свободной руки, Жуанита украдкой поглядывала на неподвижную фигуру в кресле.

Джейн Чэттертон полулежала в нем; ее лицо было в тени и оранжевый свет большой лампы позади нее освещал только голову с пышным узлом темных волос. Ее свободное платье было из мягкой синевато-зеленой ткани, отсвечивавшей, как морская вода в тихую погоду, широкие, как у монахини, рукава были стянуты у тонкой кисти.

Она была не особенно высока ростом, но сложена с изумительной пропорциональностью. Яркий, здоровый цвет лица, пурпуровый рот, великолепные карие глаза. «Эта женщина всегда, при любом освещении, во всяком настроении и наряде должна быть одинаково хороша собой», – думала, глядя на нее, Жуанита. С обнаженными плечами в блеске огней в ложе оперы или в купальном костюме на песках Флориды, – она оставалась все той же ослепительной миссис Чэттертон.

Сколько ей могло быть лет? Билли – двадцать один, значит, ей сорок два… или сорок. Анна говорила, что сорок. Светские дамы, ее приятельницы, все эти великолепно одетые, тщательно причесанные женщины, которые заезжали справиться о дне ее приезда, все, как бы по молчаливому уговору, считались сорокалетними, хотя у многих были взрослые, окончившие давно колледж, сыновья.

В Джейн Чэттертон все было совершенство: кожа, волосы, губы, прямые, густые брови, нежные краски лица. Здоровье, ум, смелость довершали впечатление. Жуанита не могла оторвать глаз; во всем облике этой женщины была какая-то сила и решительность, даже сейчас, когда она праздно сидела, любуясь блеском бриллиантов на пальце, отдыхая у огня и только изредка задумчиво поглядывая на игроков.

– Вы уже лучше выглядите, чем утром, – сказал ее супруг в промежутке между двумя ходами. – Как вы себя чувствуете?

– О, отлично. И мне ужасно стыдно, что я всех вас встревожила.

– Да. Я очень волновался… Ваш ход! – последние слова относились к Жуаните.

– А интересно, – миссис Чэттертон наклонилась над плечом Жуаниты и заговорила со своей усталой любезной небрежностью, – интересно, сумела бы я научиться этой игре? Она мне всегда казалась китайской грамотой. Когда это вы успели так хорошо ее изучить, мисс Эспиноза?

Жуанита сама не понимала, почему она дрожит. Для нее в эту минуту весь мир сосредоточился в этой одной комнате и все цели ее жизни – в том, чтобы завоевать симпатию этой женщины.

– Мы играли в нее с матерью, – сказала она, откашливаясь, охрипшим и замирающим голосом. – Моя мать была больна и почти не вставала с кресла. Мы жили одни на старом ранчо в Монтерей и играли каждый вечер.

– Вот как! – отозвалась хозяйка. Она уже вернулась на свое место, и ее склоненное лицо было, как щитом, заслонено поддерживавшими подбородок тонкими пальцами.

– Вы говорили мне, что потеряли ее?

Жуанита не ответила. Она не доверяла своему голосу, как всегда, когда говорила о сеньоре. Она не хотела больше удовлетворять любопытство миссис Чэттертон. Игра продолжалась в молчании. Женщина у камина еще раз обернулась, чтобы посмотреть на Жуаниту, потом приняла прежнюю позу.

Через полчаса, во время которых Джейн не двигалась, словно задремав, ее муж, в восторге от того, что выиграл партию, объявил, что ему надо переодеться в вечерний костюм, и отодвинул стул. Жуанита, убирая карты в ящик, была испугана и обрадована, когда молчавшая миссис Чэттертон неожиданно обратилась к ней.

– Мисс Эспиноза!

– Да, миссис Чэттертон?

– Не задержитесь ли вы на несколько минут? Я бы хотела поговорить с вами.

– К вашим услугам. – У Жуаниты пересохло во рту и упало сердце. Вот оно – начинается! Теперь ей несомненно откажут в должности.

– Присядьте! – сказала она. Когда они остались вдвоем, хозяйка кивком головы указала на стул по другую сторону камина; стул был тяжелый, дубовый, с прямой спинкой и такой высокий, что ноги Жуаниты не доставали до пола, и она почему-то чувствовала себя школьницей, ожидающей выговора.

– Мисс Эспиноза, – заговорила неторопливо миссис Чэттертон, в раздумье поглядев на Жуаниту и снова отвернувшись к огню, – мой славный маленький секретарь – мисс Руссель – несколько превысила свои полномочия в мое отсутствие и поставила меня теперь в неловкое положение. Я не знала, что вы здесь внизу и любезно развлекаете мистера Чэттертона, – она прищуренными глазами смотрела на свое кольцо, – и намеревалась послать за вами… повидать вас, когда вам бы это было удобно… Так, пожалуй, мы можем воспользоваться случаем, не правда ли? – И она подняла глаза и улыбнулась дружелюбно и вопросительно.

Жуанита понимала, что все это одна из ее очаровательных поз, не более. Она, может быть, действительно была женщиной доброй и рассудительной, но очень многие добрые и рассудительные женщины не сумели бы так умно, как она, выставить это напоказ. То же самое Жуаните позднее пришлось наблюдать у нее по отношению к горничным, дворецким, маникюрше, мальчику у лифта, кондукторам, швейцарам, носильщикам. Она умела одним словом, взглядом, улыбкой заставить их слепо обожать себя. И никогда не упускала случая сделать это.

– Будь я здесь, – продолжала она медленно и мягко, – одно мое слово Анне разъяснило бы все. Но меня не было. И я не могу упрекать Анну, которая так счастлива и в таком волнении по поводу отъезда в Китай к своему миссионеру, что не знает, что делает. Я думаю, мы с вами можем устроить маленький заговор, чтобы не огорчать ее?

Снова эта вопросительная нота в конце. Милая уловка, незаметно переносящая ответственность на собеседника.

Жуанита почувствовала, что близка к слезам. Они давили ей горло, жгли глаза, заставляли до боли стискивать зубы, чтобы удержать всхлипывания. «Только не заплакать! Не плакать! – с диким упорством твердила она себе. – Стыд какой! Словно беспомощный ребенок!..»

Она наклонила утвердительно голову и улыбнулась вымученной улыбкой.

– Мне нужна практика в испанском языке, – говорила далее миссис Чэттертон, – и, конечно, мне понадобится секретарь, раз Анна уходит. Но, к большому сожалению, я, в бытность мою в Вашингтоне, нашла как раз такую девушку, какую искала больше года, – мисс Питерс. У нее девятилетний стаж. Я пригласила ее незадолго до моего отъезда и не догадалась телеграфировать Анне, как мне бы следовало сделать, – она сделала паузу.

– Что же, ничего не поделаешь! – мужественно отозвалась Жуанита.

– Разумеется, – одобрила ее собеседница. – Такие недоразумения всегда могут случиться. Мне только досадно, потому что при всем моем уважении к мисс Питерс, я не очень высокого мнения о ее знании испанского языка. Но дело сделано. Теперь у меня такая идея: оставим все, как оно есть, на два-три дня, пока не уедет Анна. Это будет, кажется, двадцать шестого?

– Нет, двадцать девятого.

Жуанита не могла не заметить тени неудовольствия, промелькнувшей в ясных карих глазах.

– Двадцать девятого? Так, ну что же, значит, до двадцать девятого. Не удивляйтесь, мисс Эспиноза, что я сегодня звонила одной из моих добрых приятельниц, миссис Гаррисон, относительно вас.

– Меня?!

– Да. Миссис Гаррисон заведует клубом святой Моники. При клубе прекрасный меблированный дом для девушек из Сан-Франциско. Комнаты все хорошие, солнечные, с ваннами. И девушки просто дерутся друг с другом, чтобы получить там комнату, очередь всегда громадная. Я состою в их попечительном совете. И я хочу, чтобы вы были моей гостьей, покуда найдете подходящее место. Мы ничего не скажем Анне Руссель и, когда она уедет, я вас устрою там. Я убеждена, что вы и миссис Гаррисон понравитесь друг другу.

– Но, миссис Чэттертон, я не могу согласиться, чтобы вы хлопотали о моем устройстве. Было бы странно ожидать этого, – начала Жуанита с юношеской застенчивостью. Но ее собеседница как будто не слышала; она смотрела на нее отсутствующим взглядом и о чем-то размышляла.

– Какие у вас планы на будущее, мисс Эспиноза? Вы остались совсем одинокой?

– Да. У меня нет родных.

– И нет денег?

– Очень немного. Но на первое время хватит.

– Разве ранчо, где вы выросли, не принадлежало вашей матери? Оно было заложено?

– Нет. Но, по некоторым причинам, оно перешло к родственникам моего отца.

– Так… – Джейн Чэттертон помолчала. Потом заметила, как будто между прочим:

– Я тоже раньше, до того, как вышла замуж за мистера Чэттертона, работала и сама кормила себя.

Это было очень мило сказано, и исключительно для того, чтобы завоевать расположение Жуаниты и легче подойти к ней. Девушка инстинктом понимала это.

– Я отлично знаю, таким образом, каковы ваши перспективы, – заключила миссис Чэттертон, – и как приятно сознавать себя независимой. И потому я хочу быть вашей крестной матерью, пока вы еще не встали на ноги. Уверяю вас, – прибавила она, так как Жуанита, покраснев, не поднимала глаз и молчала, – уверяю вас, все мои знакомые дамы делают то же самое, отчасти, чтобы поощрять учреждения для девушек, отчасти… – засмеялась она, – потому что девушкам, в наше время, нужен такой небольшой толчок, чтобы найти самих себя, – им открыта такая широкая дорога.

– Вы очень добры, благодарю вас, миссис Чэттертон, – сказала Жуанита все еще тихо и неуверенно.

– Ничуть я не добра, – возразила та весело, с видимым облегчением. – Я делаю только то, что мне хочется, а это меня всегда приводит в хорошее настроение. Ну, а теперь, так как у нас канун рождества, мы никому ничего не скажем. У миссис Гаррисон пока нет ни одного свободного уголка, и только после праздников, когда будет комната, она мне позвонит, и я пошлю за вами. В эти дни у нас вряд ли будет время беседовать по-испански.

– Когда… когда вы ожидаете мисс Питерс? – спросила Жуанита, чтобы показать, что она ничуть не расстроена.

– Мисс Питерс? – с недоумением переспросила хозяйка.

– Вашу новую секретаршу, – объяснила Жуанита, немного удивленная в свою очередь.

– Ах да! Мисс Питерс, конечно. Она явится в первых числах января, а, может быть, и раньше. Я со дня на день ожидаю телеграммы.

Разговор, по-видимому, был окончен. Жуанита, готовясь уйти, встала, ощущая какую-то пустоту и одиночество.

– Я вам очень благодарна, – приветливо прибавила на прощанье миссис Чэттертон, – за то, что вы выводите из затруднительного положения и меня, и Анну. Оно создалось не по моей вине, и теперь мне приходится пожертвовать одной из двух… – Она улыбнулась подкупающей улыбкой. – Мне жаль, что этим человеком оказались вы!

– Я очень ценю ваше внимание ко мне, – неуклюже сказала глубоко тронутая Жуанита.

Обе уже стояли, и Джейн Чэттертон, более высокая, наклонилась, чтобы взять обе руки Жуаниты в свои. Лицо ее, как показалось Жуаните, еще носило следы вчерашней усталости и недомогания. Она была очень бледна.

– И, что бы ни случилось, не падайте духом, милая. В наше время хорошей девушке открыто столько путей, что было бы глупо падать духом. И помните, что я ваш друг.

С этими словами Жуаниту отпустили из библиотеки и уволили с ее первой службы. Но впечатление от беседы с этой женщиной как-то ослабило горечь факта, и Жуанита вышла возбужденная, полная нерассуждающего, детского преклонения перед нею, вспоминая снова и снова каждое сказанное слово, каждую интонацию. О, нечего было опасаться, что она забудет их!

Оставят ли ее или отошлют, но теперь нет сомнения, что она понравилась миссис Чэттертон. С ней говорили не свысока, не небрежно, но вкладывая в этот разговор всю душу. Это так ободрило! Одна близость этой женщины, простой разговор с нею заставлял бледнеть все отношения с другими. Нравилась она вам или нет, но каждому хотелось что-то сделать для нее, значить что-то в ее блестящем существовании.

Жуанита, как ни старалась, не могла печалиться о будущем.

Был канун рождества. Стояла холодная, ясная ночь, кусты и старые дубы перед домом изумительно четко и красиво вырисовывались в лунном свете.

Поднимаясь к себе наверх, она остановилась в темноте у окна и почему-то ей пришло в голову, что такой именно должна была быть две тысячи лет тому назад ночь, в которую родился Христос. Странно, она не вспомнила о ранчо в эту первую ночь рождества, которую она проводила не дома.

С восхищением думала она о прекрасном большом доме, где она очутилась, с его такими просторными, мягко освещенными комнатами, красивыми драпировками и коврами, с благоухающими в вазах цветами и развешенными повсюду в рождественский сочельник гирляндами зелени. Здесь создавалось какое-то ощущение животного благополучия, блаженного довольства.

Играть в криббэдж со старым джентльменом, любоваться красавицей-хозяйкой и знать, что она принимает в тебе участие, остановиться тут, чтобы поболтать с Билли, там – чтобы дружески кивнуть Кенту, иметь подругой славную Анну – всего этого в возрасте Жуаниты было достаточно, чтобы чувствовать себя счастливой – и, несмотря на неизвестность впереди, она была счастлива в эту ночь.

ГЛАВА IX

В довершение всего в этот замечательный вечер в их маленькой столовой наверху появился Кент, пригласивший сам себя к обеду с нею и Анной. Честь, которой он до сих пор им никогда не оказывал.

Чэттертоны обедали в гостях, Билли был приглашен на обед и два танцевальных вечера. Кент позаботился, видимо, сам, чтобы их маленький стол был убран, как полагается в этот вечер, и чтобы были поданы индейка и маленький пирог.

Он был молчалив, но казался счастливым. Жуанита подумала, что никогда еще она не видела на его лице такого спокойного удовольствия. Это настроение разделяли обе девушки, так что обед вышел веселый.

После обеда, когда они болтали, угощаясь орехами и сладостями, Кент спросил, поедут ли они завтра в церковь. Оказалось, что да. Анна – к одиннадцати, Жуанита – рано утром, до завтрака.

– Кто повезет вас? – спросил он у последней. Но она не желала утруждать никого и собиралась пойти пешком.

Утром, до зари, выйдя из дому, еще розовая от сна, она увидела Кента, поджидавшего ее. Он ничего не объяснил ей, коротко и сухо поздравил с рождеством и зашагал рядом. Но, где надо, поддерживал ее под локоть, и перед каждой лужей протягивал ей руку в толстой перчатке.

Они проходили мимо опустевших, темных садов. Под их ногами белел иней. На востоке черное небо уже слегка серело. Закутанные женщины, горбясь от холода, выходили из ворот на дорогу и шли впереди них во мраке.

В теплой, пахнущей сосной маленькой церкви, скупо освещенной свечами, Кент стоял за молившейся на коленях Жуанитой, с вежливым безразличием глядя на все происходившее, погруженный в свои мысли, и, казалось, не слышал несколько вялой проповеди.

На обратном пути он рассказывал ей об одном рождественском утре, когда они с братом пытались добыть пару молодых диких индеек для матери. О разорванной одежде, исцарапанной щеке и заключительном моменте – помещении этих двух диких птиц в загородку для цыплят. Он не смеялся, рассказывая все это, но зато смеялась Жуанита, и ее звонкий смех раздавался в холодном воздухе, смешиваясь с голосами прохожих, желавших друг другу веселого рождества.

Солнце вставало, и первые лучи играли на покрытой инеем траве. Рассказ Кента напомнил Жуаните о птенце чайки, найденном ею среди скал, и она, в свою очередь, принялась вспоминать вслух.

Целые месяцы эта чайка была ее любимицей и постоянным товарищем, но когда потом она, выросши и окрепши, улетела к своим, Жуанита не могла ее отличить среди других и она никогда не возвращалась на гасиэнду.

– А я-то надеялась, что она всегда меня будет помнить и прилетать, – говорила она, весело шагая рядом с Кентом. – Но она исчезла навсегда. Не то, что мой ягненок, – тот, который был у меня, когда я была совсем крошкой. Он, когда уже стал овцой, всегда, бывало, как увидит меня, начинает бодать головой и вертеться вокруг. А собаки!..

Она задумалась, вспоминая все, о чем рассказывала. Когда они дошли до дома, еще погруженного в сон, Кент спросил, довольна ли она, что живет здесь.

– Да… – Она запнулась. – Это интересно… Это, как будто читаешь книгу о ком-то другом. Мне все кажется, что в один прекрасный день мать меня позовет домой, и я должна буду ей во всем отдать отчет. Не верится, что я больше никому не обязана отчетом!

После минутного колебания Кент спросил, нравится ли Билли ей, и она, быстро и значительно посмотрев ему в глаза, ответила, что нравится. А ему разве нет?

Да, и ему тоже. Он прибавил, как бы неохотно, что жизнь очень легка для таких молодцов. Потом, после некоторого молчания, они простились, и Жуанита пошла к себе завтракать. Но она снова вспомнила об этом обмене мнений, когда через несколько часов Билли, застав ее одну в комнате Анны, застенчиво поднес ей в качестве рождественского подарка маленькую брошь с бирюзой, не представлявшую особенной ценности, но принадлежавшую, по его словам, еще его бабушке.

Жуанита, разбиравшая до его прихода корреспонденцию, стояла, держа подарок в руке, с бившимся сердцем и растерянной улыбкой.

– Право же… я не могу принять этого, вы сами понимаете, – пробормотала она смущенно.

– Но почему же? – Билли покраснел.

«Потому, что мне нравится ваше дружеское отношение, но противно ваше глупое мужское ухаживание», – хотелось честно ответить Жуаните, которую оттолкнуло выражение его лица. Но она не посмела.

Она все еще вертела в руках маленький футляр в неловкости и нерешительности.

– Считаете, что мы еще слишком мало знакомы для этого, а? – сказал, наконец, Билли, беря у нее футляр и небрежно опуская его в свой карман. Он близко придвинулся к ней и, наклонясь, шепнул ей на ухо:

– Когда же я узнаю вас больше, Жуанита? А? Когда я буду знать вас достаточно хорошо, вы, коварное создание?!

Она посмотрела ему в глаза.

– Знаете, вам не следует так говорить, право же, иначе мне невозможно здесь оставаться!..

Он сразу стал благоразумен, выражение влюбленности, так раздражавшее Жуаниту, исчезло с его лица.

– Правда, правда, я веду себя, как дурак! – сказал он порывисто, с раскаянием. – Но я буду пай-мальчиком, увидите!.. Что вы делаете? Я вам помогу!

Они были одни. Анна ушла в церковь. Билли непременно желал помогать Жуаните. Она же сознавала, что это сочли бы неприличным: хозяйский сын, распределяющий места за столом вместе с младшей компаньонкой, да еще в первый день рождества!

Но Билли был так красив, весел и забавен, держал себя так дружески, что она от всего сердца наслаждалась его обществом.

– Док – Росс. Я его посажу возле миссис Гунтер, – объяснял он, грызя свой карандаш.

– Вы лучше меня знаете, кто с кем приятели, – согласилась с благодарностью Жуанита. Билли смущенно захохотал.

– Да она – его первая жена! Пускай себе сидят рядом и пережевывают воспоминания о сладком прошлом. Ну, не сердитесь! Теперь, честное слово, я буду делать все добросовестно!

Но через минуту, к огорчению Жуаниты, он обошел стол и, усевшись так, что её лицо было как раз над его лицом, поймал ее руку, державшую карандаш, и спросил, посмеиваясь:

– Девчушка, я вам нравлюсь? Вы представить себе не можете, до чего я в вас влюблен!

Испуганная Жуанита поднялась и оказалась так близко от него, что раньше, чем она отодвинулась, его рука успела обнять ее за плечи, и Жуаниту овеяло запахом мыла для бритья, свежего белья и каких-то тонких духов. Она тяжело дышала, стиснув зубы и оглядываясь, как испуганная мышь.

– Не бойтесь же так меня! – засмеялся Билли. – Я с ума по вас схожу, слышите ли?

– Перестаньте! – Жуанита молила Бога, чтобы поскорее пришла Анна. Она его ненавидит! Ненавидит!

– Но почему я должен перестать? – шепнул он. Он притянул ее к себе, погладил ее волосы.

Жуанита вырвалась, убежала в соседнюю комнату, оттуда, через переднюю – к себе и заперлась. Она, дрожа, не сводила глаз с двери. Если он придет и сюда, что ей делать?

Но он не пришел. В доме в это воскресное утро было тихо. Неслышно щелкали радиаторы. Где он? Что делает?

Стук в дверь. У Жуаниты сердце готово было выскочить. Но это пришла Анна.

В конце концов, успокоившись, Жуанита с девичьей непоследовательностью ощутила в глубине души некоторую гордость. Она бы ни за что на свете не стала поощрять Билли, но прикосновение его рук, его пылавшее лицо, искренние уверения, что он любит ее… все это приводило в трепет. Его манера объясняться в любви была глупа, но все же это было объяснение в любви! И около трех часов, в то время как Билли с тремя другими молодыми людьми сражались на бильярде, Жуанита пришла к заключению, что она ни на что на свете не променяла бы тех волнующих пяти минут.

Анна попросила ее сходить вниз и узнать у миссис Чэттертон, будет ли ей угодно поговорить с леди Блэйкли по телефону. Жуанита сбежала вниз.

Миссис Чэттертон, ее супруг и двое друзей играли в бридж. – Да, конечно, она будет говорить с леди Блэйкли. – Жуанита уже знала ее достаточно, чтобы быть заранее уверенной, что она охотно будет говорить с особой, носящей такое имя. Она возвращалась наверх, когда Билли с сияющим лицом вылетел из какой-то двери, явно с единственной целью – поговорить с нею. Разве это не удивительно?

– Чем она занята? Помогает мисс Руссель? – Жуанита, в свою очередь, спросила, что он делает. – О, просто убивает время в бильярдной кое с кем из приятелей.

– А вот и моя дверь, – сказала она, останавливаясь в коридоре. Золотистая головка поднялась, черные ресницы взметнулись над голубыми глазами. Он стоял и смотрел на нее.

– Я ужасно сердит на себя за то, что было сегодня утром, – сказал он с нервным смешком.

В глазах Жуаниты что-то вспыхнуло. То странное возбуждение, какое в ней всегда вызывали встречи с миссис Чэттертон, заставило ее, было, забыть о Билли. Теперь она снова вспомнила и сказала слабо:

– О, это ничего…

– Но вы меня простили, Жуанита?

– Да, конечно, – ответила она застенчиво.

– Вот хорошо! И зовите меня просто Билли. Он был прекрасен!

– О, Билли, не думаю, чтобы это было возможно! – сказала она наивно. И оба засмеялись. Жуанита – пунцовая от стыда, а Билли – с шумным восторгом.

Потом она исчезла за дверью, а он снова сошел вниз.

Она сидела и думала. Ей – почти двадцать три, ему – двадцать один. Она – ничего, он – наследник имени и состояния. Но… но если он только играет ею, то он более взрослый, чем кажется, и более жестокий, чем можно было думать.

– Миссис Чэттертон выкинула бы меня за дверь завтра же, если бы это случилось, – подумала Жуанита.

Она, наблюдая за всем, что имело отношение к хозяйке дома, и насколько возможно, ее саму, понимала чутьем, что миссис Чэттертон является женщиной, которая всегда знает, чего хочет, и знает, как этого добиться.

Теперь, а может быть, и раньше, она желала быть знатной дамой. Она не родилась ею – это чувствовалось. Но она носила шкуру льва с достоинством, с надменной уверенностью в себе. А Жуанита не встречала настоящих львов. – Бог знает, существуют ли они? – говорила она себе.

Во всяком случае, все неприступные цитадели были взяты Джейн Чэттертон. Ее красивая голова склонялась в поклоне перед коронованными особами. Дворцы, посольства были ареной ее побед.

Ее французское произношение было верхом совершенства. Она умела небрежно болтать о политике, о новых композиторах и модных операх; она не пропускала новых пьес, книг и знаменитостей. Она способна была презрительно скучать в таких случаях, когда другие женщины немеют от волнения. Она умела наслаждаться жизнью и не терять времени.

Царить в обществе и узнавать «больших людей» было для нее в одно и то же время игрой, религией и занятием. Теперь она была полна честолюбивых замыслов. Жуанита восхищалась ее желанием изучить испанский язык за такое короткое время. Ей казалось, что эта женщина способна быть жестокой, безжалостной, если это нужно для ее целей. Ничто не должно было стоять между нею и ее желаниями. Когда не было причин быть суровой, она была неизменно мила, но те, кто когда-либо уже имел случай вызвать ее гнев, старались быть очень осторожными с нею.

За два дня до Нового года, когда Анна Руссель уехала уже к своему священнику, Билли серьезно спросил Жуаниту, правда ли, что она уходит от них.

Девушка ярко вспыхнула и сказала, что это правда, но она еще не знает, когда именно.

– Кто вам сказал, Билли?

– Я слышал, как мать и отец говорили об этом. Мать сказала, что вы отказались от места. Из-за чего? – спросил Билли напрямик.

– Да видите ли… кажется, ваша мать пригласила в Вашингтоне другую женщину, – с напускной бодростью объяснила Жуанита.

– Но отцу она говорила совсем не то, – возразил Билли с раздражением, и глаза его недоверчиво изучали лицо Жуаниты.

– Я, конечно, не должен был подслушивать, но это вышло не по моей вине. Я лежал в библиотеке на диване – всякий мог меня видеть! А они прошли мимо окна, и я слышал, как мать сказала: «Раз она желает уйти, я не могу ее удерживать». А отец пожалел, что вы уходите, так как вы отлично играете в криббэдж, – вот тогда-то я и узнал, о ком шла речь! И мать еще добавила: «Мне тоже очень жаль, но она ни за что не хочет оставаться».

– Не понимаю! – сказала Жуанита, пытаясь говорить легким тоном, но уязвленная до глубины души.

Да, видимо, миссис Чэттертон просто невзлюбила ее! Она стояла, кусая губы, чтобы не заплакать от обиды и огорчения.

– Слушайте, – вдруг заявил Билли, видимо, решившись на кардинальные меры. – Вам совсем не надо уходить, Жуанита, милая. Отчего вы вздумали уходить? Вы мне позволите спросить ее прямо, нет ли тут недоразумения?

– О, нет, ни за что! Вы этого не сделаете! – с ужасом воскликнула она. – Билли, прошу вас!..

– Хорошо, погодите!.. Скажите мне вот что… – Билли даже заикался от волнения и был очень серьезен. – Если я это улажу, вы останетесь? Послушайте… если вы уйдете, то куда? Скажите мне.

Жуанита смотрела на него задумчиво, в нерешительности.

– Скажите же! – по-детски умолял он. – Отчего мне нельзя знать? Или, – лицо его внезапно изменилось, – или ваш уход имеет какое-нибудь отношение ко мне?

– О, нет, нет, – уверила его Жуанита. – Я не вижу причин скрывать от вас, куда я направляюсь. Впрочем, я буду там недолго, только пока отыщу другое место. Я буду жить в доме святой Моники, это что-то вроде гостиницы для девушек, и ваша мать была так любезна, что устроила меня туда.

– Когда же все это было решено?

– О, чуть ли не в самый день ее приезда!

Билли с упреком посмотрел на нее.

– И вы мне ничего не говорили!

На это Жуанита ничего не ответила. Но его участие радовало ее, и в ее глазах появился влажный блеск.

С минуту они стояли так молча, и она тут только обнаружила, что Билли держит ее руку и водит по ней взад и вперед своим большим пальцем, а его огорченные глаза устремлены прямо в ее собственные. Наконец, он спросил отрывисто:

– Что я могу сделать? Я не хочу, чтобы вы нас оставили!

– Ничего не надо, Билли. Вы только хуже сделаете! – твердо и ласково ответила она.

Но он покачал головой и, пробормотав что-то сквозь зубы, резко отвернулся и ушел. А Жуанита, тронутая и взволнованная, вернулась к своим утренним обязанностям. Она ожидала изгнания. Но все эти дни, со времени ее разговора с миссис Чэттертон, были так полны, так радостны для нее, что она не думала о нем. Сегодня еще она с увлечением занималась приготовлениями к новогоднему обеду; ее комната была завалена бонбоньерками, конфетами, бубенчиками, парчовыми колпачками. Ей нравилась эта пышность и широкое гостеприимство, и она охотно вносила во все свою долю изобретательности.

Но Билли горько разочаровал ее, напомнив, что неумолимая хозяйка ни на йоту не изменила своего решения, что она не побеждена, не смягчена трудолюбием и старательностью Жуаниты. Никакая новая секретарша не появилась. Не делалось никаких приготовлений к приезду мисс Питерс.

Разоблачения Билли открыли Жуаните глаза на тот факт, что она втайне надеялась остаться на службе. И после его ухода на нее напало уныние. Ей хотелось, чтобы все поскорее окончилось, чтобы миссис Чэттертон послала за ней и сказала, что через час, через полчаса ее будет ждать автомобиль, который отвезет ее в город – подальше от них всех!

ГЛАВА X

Вышло так, что Кент Фергюсон как будто случайно, совершенно не преднамеренно, разрушил все планы Джейн Чэттертон. В утро того самого дня, когда Билли спрашивал Жуаниту, отчего она уезжает, Джейн занялась осуществлением этих планов, не предвидя, что кто-либо может вмешаться в них.

Она всегда была занята проведением каких-либо планов, дальновидных проектов и манипуляций и, как всякий деятель, часто бывала удивлена тем, как легко люди дают вести себя, как ей хочется. Она говорила им, что они думают, и они и вправду начинали думать так. Она как бы внушала им образ действий, и они поступали именно так, как она говорила.

Она часто вспоминала одну из своих первых «схваток» в свете с важной старой дамой миссис Боннер, приехавшей с визитом к ней, ничтожной выскочке, имевшей дерзость выйти замуж за Чэттертона.

Целью визита миссис Боннер было только соблюсти приличия и вместе с тем осадить молодую женщину, не пригласив ее на парадный прием у себя, являвшийся обычно открытием сезона. Джейн предложила гостье чаю и во время беседы с очаровательной откровенностью молоденькой женщины сообщила ей, что ожидает ребенка, а потом сказала:

– Я прекрасно понимаю, дорогая миссис Боннер, что вы в неловком положении: в обществе колеблются, принимать ли меня, и все в ожидании смотрят на вас. Я легко могу под предлогом моей беременности не выезжать эту зиму, и, если вы не пригласите меня на ваш вечер, я вполне пойму это! Кэрвуд говорил, – прибавила Джейн, пока ошеломленная старая дама откашливалась, – что «тетушка Кэт» (так он вас называет) никого не боится и, если найдет нужным, то представит меня свету, но я, хоть мало в этом сведуща, спорю с ним и нахожу, что в этих случаях люди не всегда могут поступать так, как им хочется…

Несколькими минутами позже старая дама, усевшись снова в карету, с удивлением спрашивала себя, как это вышло, что эта красивая болтушка, на которой женился Кэрвуд Чэттертон, оказалась приглашенной на ее, Кэт Боннер, вечер?! Но Кэт Боннер, раз начав что-нибудь, никогда не отступала, и новая супруга Чэттертона одним прыжком перескочила несколько ступеней социальной лестницы и всегда усмехалась, вспоминая этот первый дебют.

За ним последовал целый ряд триумфов, обдуманных заранее милых промахов, ловких маневров.

Теперь Джейн была умудрена многолетним опытом.

Это зимнее утро между рождеством и Новым годом не предвещало ей ничего дурного. Она позавтракала, как обычно, в постели, просмотрела журнал и несколько писем интимного характера, поболтала за кофе с галантным мужем, часто заглядывавшим к ней в этот час, чтобы посидеть на солнышке у окна, потолковать о новостях в утренней газете и почте и о планах на предстоящий день.

Затем он ушел принимать ванну, и Жюстина напомнила ей, что пора и ей сделать то же самое, а после того началась самая приятная процедура – одевание.

Жюстина осведомилась, что ее госпожа намерена делать. Играть в теннис с мистером Фергюсоном? Мистер Чэттертон и мистер Билли собирались играть в гольф, а затем завтракать в клубе. Таким образом, она сегодня завтракает одна? Пускай Жюстина спросит через Энджера, не придет ли мистер Фергюсон позавтракать в столовую.

Рэтта, вторая горничная, завязывала шнурки ее туфель, пока Жюстина причесывала ее своими ловкими руками. Протягивая Рэтте ногу, Джейн сказала по-французски:

– Жюстина, когда мистер Чэттертон и мистер Билли отправятся на свой гольф, – не раньше, слышите? – позовите ко мне мисс Эспинозу… Кстати, она сегодня уезжает…

– Неужели? Как жаль! – довольно равнодушно воскликнула Жюстина.

– Да, она непременно желает меня оставить. Так прикажите там, чтобы один из автомобилей отвез ее к поезду. Я предупрежу, чтобы она была готова к тому времени. И вот еще что, Жюстина, помните, я не знаю ее нового адреса. Никто, вероятно, не спросит, но говорю это на всякий случай.

– Слушаю, сударыня! – Жюстина не раз участвовала в конспирациях последней. Она обожала интриги. «Мистер Билли будет ловко одурачен», – подумала она.

Джейн, уже одетая, в белом костюме для тенниса с короткой юбкой, надела мягкую белую шляпу, белые перчатки и, по внезапному побуждению, заглянула в свой кошелек.

Сто долларов новенькими бумажками – этого хватит. Она решила дать их Жуаните.

«Я пошлю вам еще, милочка, задолго до того, как вы израсходуете эти. Но я знаю, как девушки любят иметь на руках побольше денег, – готовилась она сказать Жуаните. – Будьте уверены, что когда бы вы ни обратились ко мне… Да, и еще одно, – скажет она, как бы вдруг вспомнив что-то, – я намерена просить вас не оставлять здесь своего адреса никому, кроме меня». – Но какое придумать объяснение? Ах вот! Можно сказать ей, что мистер Чэттертон – против моей возни с домом святой Моники. «Вы знаете, мужчины иногда ужасно несносны со своими фантазиями и предрассудками. Так никому не говорите ничего, а, когда я буду в городе, я постараюсь, конечно, повидать вас».

Вот. И с этим будет покончено. Кент в три часа едет в Лос-Анджелес по какому-то делу, Билли и его отец в половине второго будут доигрывать еще только четвертую партию. А вечером она объяснит им всем, со справедливым возмущением, что маленькая Эспиноза нашла себе, по-видимому, другую службу и, спокойно заявив об этом, уехала как раз накануне праздничного обеда, обещая прислать адрес. Как эти девушки нахальны!

«Конечно, я не собиралась оставлять ее, потому что она ничего не умеет делать, но, все же, такое поведение я называю нахальством».

Этим она выиграет время. А ей нужно время, чтобы основательнее все устроить, чтобы лучше все обдумать. Затем она отправилась играть в теннис с Кентом в это холодное, но солнечное утро, а возвратившись в дом, взвесилась, переоделась и сошла вниз завтракать.

Войдя в великолепную, аккуратно убранную столовую, она сделала удивленное лицо. – Только два прибора? Ах, да! Мистер Чэттертон и Билли в клубе.

Шторы были до половины спущены, в комнате царил мерцающий полусвет, солнечные лучи, пробиваясь, играли на серебре и хрустале, отражаясь в больших зеркалах. В низкой серебряной вазе нежно благоухали фиалки. Над столом, искрясь и покачиваясь, позванивали подвески венецианской люстры, словно отзвуки давно умолкнувшего смеха.

Кент сидел на том же месте, где обычно, когда его приглашали к завтраку, – направо от нее и так близко, что, когда был подан десерт и они остались вдвоем, они могли разговаривать самым конфиденциальным образом. И тут-то Джейн получила первый из ударов, предназначавшихся ей в тот день.

Ее разговоры с Кентом были всегда коротки и как-то странны. Во время тенниса она ограничивалась односложными замечаниями, сопровождаемыми пристальными взглядами без улыбки, а иногда, когда ей хотелось подразнить его или, наоборот, когда у нее появлялось серьезное настроение, касалась при этом его руки, или вставляла слова «дорогой», «милый».

Кент же, быть может, считал эти прикосновения случайными. Быть может, думал, что и они, и это ласковое «милый», вкрадывавшееся в минуту усталости или воодушевления в ее речи, она не замечает сама.

К чему были Джейн слова? Она и без того видела, что тлеет в печальных глазах Кента, когда она сходит со своим супругом вниз, изысканная, благоухающая, жизнерадостная и позволяет ему подать ей шубу. Она ловила на себе его взгляд, как бы ненароком поднимая глаза от карт или книги. Она угадывала, что кроется под его почти грубым утвердительным бормотанием, когда она говорила мужу: – Не беспокойся, мой друг, меня отвезет Кент. Это вас не затруднит, Кент?

Смех в ее красивых глазах, шутливая ласка в глубоком голосе должны были напоминать ему, что все это только забавно, смешно, не более. Ведь он это понимает? Он коротко отвечал, что да, конечно. «И ради Бога», – добавлял он нелюбезно, – «не лучше ли поговорить о чем-нибудь другом».

– Кент, милый, – сказала она однажды. – Мне – за сорок, а вам – тридцать два.

– Совершенно верно, Джейн.

– Так не нелепо ли с вашей стороны разыгрывать драму?

– Согласен с вами, – только и сказал он.

Он никогда ей не надоедал, никогда не касался даже ее руки. Но Джейн знала, что трепетало в них обоих, почему его лицо так хмуро, почему он ходит по дому, как дикое, молчаливое, неприрученное животное.

– Не лучше было бы для вас, Кент, если бы… если бы вы оставили свою работу у мистера Чэттертона и стали снова сотрудничать в газете, и не видели бы… одной особы? – спросила она его как-то.

– Да, это было бы гораздо лучше, – ответил он тоном, не поощрявшим к дальнейшему разговору. – Так что же из этого?

– Вы хотите сказать (они в это время гуляли по тропинке в высокой части парка за домом. Дело было осенью, за несколько дней до ее отъезда в Вашингтон). Вы хотите сказать, что не сделаете этого?

– Не могу! – ответил он, насупясь. И хотя Джейн вздохнула, пожала плечами и неодобрительно покачала головой, какое-то бурное ощущение счастья, что-то жуткое и сладостное затрепетало в ней. И никакие удовольствия, новые впечатления, фимиам лести, возбуждение не могли изгнать из ее памяти эту осеннюю прогулку.

В день отъезда Жуаниты, за завтраком, в их разговоре не проскользнуло ни единой интимной ноты. Да и Кенту это было не нужно: ему было достаточно того, что он наедине с нею, в том была уже сладкая и волнующая интимность. Мягкий свет, мелодичное позвякивание люстры, отблески солнца в зеркалах, аромат фиалок сливались в одно впечатление, которое производила на него эта женщина – впечатление чудесной, напряженной, трепетной жизни.

Ее белые руки двигались так близко, ее ясные карие глаза, каждую минуту готовые зажечься смехом, то смущенно, то вопросительно смотрели в его глаза, и ему казалось, что только в эти опасные и сладкие часы он жил полной жизнью.

– Вы уже одеты для поездки? – спросила она.

– Да, я собрался наскоро. Самый неподходящий час для поездки. Но мне надо говорить всю дорогу о делах с одним субъектом.

– Ужас! – повела плечами Джейн. – А какого рода дела?

– Да насчет нового помещения для «Солнца».

– Ах, эта громада на Мишн-стрит! Что же, разве она еще не куплена мистером Чэттертоном?

– Да, теперь она – его собственность. Только кое-какие пункты еще не ясны. Кстати – Билли говорит, что если он окончит в июне университет, он тоже начнет работать в «Солнце», – добавил с интересом Кент.

– Я хочу, чтобы он сначала попутешествовал по свету. Я думаю, решение будет зависеть от его отца.

Имя Билли напомнило Кенту о другом, и он сказал:

– Да, между прочим, Билли говорил мне, что мисс Эспиноза от вас уходит?

Земля вдруг заколебалась под ногами Джейн Чэттертон.

– Да, – ответила она просто, но сердце у нее упало. «Да что, что такое произошло?» – спрашивала она себя.

– Билли спрашивал ее об этом, – продолжал Кент. – Он, мне кажется, немного огорчен.

Зимнее солнце по-прежнему смотрело в окна, часы тикали, в зеркалах отражалась сверкающая люстра. Но все качалось вверх и вниз, медленно качалось перед глазами Джейн.

– А у вас нет никакого основания, – Кент спрашивал спокойно и медленно, – оставить эту девушку здесь?

– Основания? – пробормотала она, заикаясь, смачивая языком губы, глядя на него, словно слепыми глазами.

Лакей предложил ей что-то – кажется, это был фруктовый компот, – но она отказалась жестом и встала, опершись одной рукой на стол.

– Пойдемте в библиотеку, мне надо поговорить с вами, – сказала она, неровно дыша, делая страшное усилие казаться спокойной.

– Нет, не надо кофе, скажите ему, что не надо! Она прошла вперед, Кент, встревоженный, за нею.

– В чем дело, Джейн, – спросил он с беспокойством, когда она опустилась в кресло и, беззвучно пошевелив губами, указала ему на место напротив. – Я чем-нибудь огорчил вас?

– Почему вы спросили меня, – сказала она обычным любезным тоном, но почти шепотом и хрипло. – Почему вы спросили, нет ли у меня оснований оставить эту девушку здесь?

– Я вам объясню. Вы знаете, Джейн, – успокаивающе сказал Кент, – что у вас во всем мире нет более преданного друга, чем я.

– Да, я знаю. Милый, милый мой мальчик, разумеется, я знаю это!

Она лихорадочным жестом сплела вместе тонкие пальцы и уставилась в огонь.

– Мне казалось, что вы знали ее мать.

Ее быстрый, подозрительный взгляд напоминал взгляд дикого зверька в капкане.

– Это она вам сказала? – спросила она резко. – Так я и знала! В таком случае… она все время лгала, притворялась передо мной.

– Нет, она мне ничего не говорила. Она вообще никогда об этом со мной не говорила.

Джейн облегченно перевела дух. Панический ужас ее сразу перешел в спокойствие. Она еще задыхалась, кусала нижнюю губу и зорко следила за лицом Кента. Но она уже овладела собой – он это видел – и готовилась к схватке.

– Объясните же! – скомандовала она.

– Помните день, когда вы, мистер Чэттертон и я в последний раз ездили в Пэбль-Бич? – спросил он.

Она утвердительно кивнула, снова бледнея.

– Помните, как на следующее утро вы уехали одна в маленьком автомобиле, притом чужом.

– Да, автомобиле Эдит Дэй.

– Вот именно. А для вас из города пришло известие, очень важное по мнению Жюстины…

– И вы поехали за мной на велосипеде, взятом в гостинице, и мы встретились в кабачке – как называлось это место? – Ах, да, Солито!.. И вы передали мне поручение и уехали обратно.

– Да, только я не уехал обратно!..

– Вы поехали за мной?! Зачем?

– Потому что… – Он пожал плечами. – Да потому же, почему я… всегда следую за вами, Джейн!

– Вы были на старом ранчо, отрезанном водой?

– Да. И встретил эту девушку.

– Жуаниту?!.. И… мою кузину, сеньору?

– Так она была вашей кузиной?!

– Нет… не по крови. – Торопливый, повелительный голос вдруг оборвался. – Но мы любили друг друга, – медленно закончила она потом.

– Нет, я ее не видел; никого не видел, кроме Жуаниты. Я застрял так, как и вы, и видел, как вы уезжаете утром.

Поехал за вами, добрался к полудню до Пэбль-Бич, придумал какое-то объяснение, как и вы, и эпизод был окончен. Позднее, когда вы были в Вашингтоне, я снова побывал там – меня занимала эта девушка. Я узнал, что ее мать умерла, ничего ей не оставив. Она нашла в газете объявление мисс Руссель. Мне подумалось, что вы будете рады оказать ей поддержку, и я посоветовал ей обратиться по объявлению. Я не хочу вмешиваться в ваши дела, но я думал, что вы откроете ей объятия. Очевидно, вы этого не сделали. Что же, вам виднее! Но я полагаю, что выбрасывать такое славное создание на улицу – это позор…

Фраза словно повисла в воздухе, и наступило молчание.

Джейн была уже гораздо спокойнее. Со сдвинутыми бровями и опущенными глазами она, видимо, оценивала ситуацию.

– Ей все это известно?

– Только то, что какая-то дама приезжала к ее матери. Сеньора, по ее словам, не отличалась откровенностью.

Джейн снова задумалась, нервно кусая губы, потом сказала сдержанно:

– Ничего не имею против того, что вы знаете о моей близости с ее матерью. И даже против того, чтобы она знала это, хотя мне этого не хотелось. Первой моей мыслью, когда я увидела ее здесь, было, что она каким-то образом узнала о моей дружбе… моем знакомстве с ее семьей. Но, скорее всего, я ошибалась. По разным причинам… – Ее голос снова замер. – По разным причинам неблагоразумно оставлять ее здесь, и я позаботилась о том, чтобы устроить ее в другом месте. Погодите минуту, дайте мне подумать!..

Она встала и, подойдя к камину, остановилась, опустив голову, держась одной рукой за медную решетку, тогда как другая выделялась белизной и сверкающими перстнями на темном фоне платья.

– Я хотела бы развязаться с этим делом, – сказала она откровенно. – Но не следует возбуждать ее любопытства, показав ей слишком ясно, что я хочу от нее избавиться.

– Тем более, что на Билли это произвело большое впечатление. Он, очевидно, к ней неравнодушен.

– Да?! – Глаза Джейн казались совсем черными на внезапно побелевшем, как мел, лице.

– Это увлечение, если оно серьезное, было бы смертельным ударом для его отца. Но есть выход из всего этого…

Кент восхищался про себя мужеством, с каким эта женщина собирала свои силы.

– Я думала, что выйдет иначе… Но теперь, пожалуй, было бы умнее оставить девочку здесь, пока Билли уедет в колледж, а тогда, быть может…

Она соображала.

– Он едет четвертого. А Элиза Кольман уезжает на пароходе в Манилу восьмого. Она будет в восторге заполучить такую компаньонку, как Жуанита, она ведь едет с ребенком. Пожалуй, самое благоразумное – усыпить интерес Билли ко всей этой истории, устроив девушку у Элизы.

– А не лучше ли поговорить с ней самой, сказать ей все откровенно? – рискнул предложить Кент. – Малютка рассудительна. Ее интерес к тайне ее рождения был вызван только утратой этого старого ранчо, к которому она так привязана. Ей бы хотелось, вероятно, доказать свое право на ранчо, или на часть его, на имя Эспиноза. Мать, умирая, наказала ей разыскать какого-то родственника, человека, который ей поможет все выяснить.

– Кто же он такой? – спросила Джейн резко.

– Не знаю, как его зовут. Она не может его найти. Но, мне кажется, Джейн, что бы ни скрывалось за всем этим, никакого вреда не будет, если потолковать с нею.

К Джейн снова возвратилась обычная властная, спокойная манера.

– Нет, этого я не сделаю. Во всяком случае, не теперь. Лучше вести поменьше разговоров, это – во-первых. А во-вторых, она ничего не выиграет, узнав то немногое, что мне известно. Сеньора Мария Эспиноза, действительно, посылала за мной этой осенью, у нас был разговор относительно будущего этой девочки в случае смерти Марии. Я в то время не подозревала, что она так больна. Может быть, у нее было предчувствие…

Бедная Мария!.. Во всяком случае, я сделаю для девушки все, что смогу. Я знаю кое-что о ее происхождении, – она говорила медленнее, с трудом подыскивая слова, – и знаю поэтому, что мистер Чэттертон никогда не простил бы мне, что я подвергаю Билли риску… Он бы не одобрил и моего участия в чужой тайне, поездки ночью на берег, того, что я не посвятила его во все это, когда увидела девушку в его доме…

Да, это все была глупость с моей стороны… Но то дела давно прошедших дней, когда Мария Эспиноза была молодой женщиной, и, собственно, мне нечего рассказывать и я не могу это сделать, – заключила она с улыбкой. – Мне важно, чтобы она и Билли не имели случаев встречаться…

Может быть, я преувеличиваю опасность… Но девушка так красива…

– Она больше, чем красива… – неожиданно для самого себя сказал Кент.

– Вы находите ее привлекательной тоже? – стремительно подхватила Джейн.

– Не знаю, кто бы мог это отрицать. – Кент серьезно посмотрел в глаза собеседнице. – У нее есть одно свойство, не знаю, как его определить… Она – как сестра, такой славный товарищ… Не встречал девушки симпатичнее! Она мне очень нравится.

Миссис Чэттертон ничего не ответила, пристально и немного удивленно изучая лицо Кента.

– Когда я помещу ее где-нибудь в городе, в случае ее возвращения с Филиппинских островов ранее, чем мы уедем за границу, вы будете навещать ее, Кент?

– Охотно, – ответил он просто.

– Моя ошибка в том, что я слишком старалась сделать из всего этого тайну. Таково уж свойство моей натуры, – говорила миссис Чэттертон наполовину про себя. – В этом виновата моя жизнь, Кент. Я выбивалась в люди, сама прокладывая себе дорогу. История, в которую впутана и Жуанита, произошла как раз в то время, когда мистер Чэттертон ухаживал за мной. У меня голова кружилась от надежд. Расскажи я ему тогда о моем участии в этом деле, он, несомненно, отнесся бы к этому очень просто. Женщины понимают это, только выйдя замуж. Можно открыть мужчине, что угодно, пока он желает вас одну…

Но я тогда еще не знала этого. Моей политикой всегда было – ничего не говорить. Я ни Кэрвуду Чэттертону, ни женщинам, с которыми встречалась, не говорила, что родилась в жалкой квартире над трактиром на Фользом-стрит. Я не сказала им, что брат мой посажен в тюрьму за подлог и там умер…

Кент никогда ранее не видел ее в таком настроении. Всегда величественная, самоуверенная, она никогда не проявляла слабости. Теперь она, видно, оглянувшись на годы побед, почувствовала себя банкротом, почувствовала, что все эти победы не стоили усилий, на них потраченных; что-то было низменное, слепое стремление к ничему в конце концов. И увидеть ее в таком унынии, упавшей духом, значило – открыть другую, новую Джейн, и эта новая была ближе его сердцу.

– Дайте мне все рассказать вам, потому что я не часто имею удовольствие говорить честно, – продолжала она с грустной усмешкой. – Рассказать о той борьбе, какую я вела перед моим замужеством. Я была ничто, бедна, честолюбива, стыдилась всегда, с тех пор как себя помню, пьяницы-отца, матери, никогда ничего не делавшей, и этого несчастного брата, который навлек на нас горе и позор. Я работала… в шляпной мастерской, Кент. И там я встретила одного сотрудника газет, славного, серьезного малого, ирландца, по имени Вальсингам. Мы обручились. Через него я познакомилась с одним разведенным издателем; он был красив, блестящ, первый большой человек на моем пути. И я бросила бедного Томми Вальсингама и стала невестой Руфуса Миллера. Он, с его автомобилем и восемью тысячами в год, был таким головокружительным достижением для меня, что я только боялась, как бы мне не умереть до нашей свадьбы! За месяц до нее он представил меня Кэрвуду Чэттертону, собственнику газеты, сорокалетнему бездетному вдовцу…

Вы, конечно, догадываетесь, что я сделала. И, пожалуй, девушка имеет полное право обручаться и бросать женихов столько раз, сколько ей угодно. Но я все скрыла от Кэрвуда. Я никогда не упоминала о Руфусе и Томми. Я оставила это позади. Все, все оставила позади: то, что я делала до первого дебюта в свете, мои ошибки, женщин, с которыми некогда была в дружбе. И историю этого бедного ребенка, вставшего передо мной, как призрак, в тот вечер в моей спальне.

– Сеньора не была ее матерью? – спросил Кент, потрясенный ее исповедью больше, чем мог выразить.

– Нет.

– И еще один вопрос. Она – законная?

– Нет, – медленно ответила Джейн после минутного колебания. – Ее мать была маленькой актрисой и умерла много лет тому назад. А я… – она остановилась.

Кент смотрел на нее, но она не отводила глаз от кончика своих туфель.

– Не брата ли вашего она дочь?

Она взглянула удивленно.

– Нет.

Кент больше не задавал вопросов.

– Брак с Кэрвудом Чэттертоном был счастьем, превосходившим все самые смелые мои мечтания; боясь отпугнуть его, я не сказала ему ничего ни о моей родне, ни о работе, ни о брате. Я им посылала деньги, тайно навещала их, пока они были живы. Но муж ничего не знает, я и не хочу, чтобы теперь он узнал что-нибудь.

Она через плечо посмотрела на Кента, подошедшего, пока она говорила, к камину и стоявшего за спиной.

– Ну вот, теперь вы знаете обо мне больше, чем все другие люди. Может быть, это поможет вам понять меня. Я позову Жуаниту и придумаю предлог оставить ее здесь до отъезда Билли. А если все примет дурной оборот, – прибавила она с усмешкой, – и мой супруг будет настаивать… на разводе… Придете ли вы навестить меня в моем изгнании, в маленькой квартирке в Париже? Могли бы вы любить меня в унижении так же, как во время моего величия? Оставаться другом женщины, которая так плохо вела свою игру?

Он поднял и поцеловал ей руку.

– Испытайте меня, – сказал он охрипшим вдруг голосом.

Она сжала обеими руками его плечи и, когда откинулась назад с закрытыми глазами, он видел, как бьется жилка на ее белой шее.

– Кент, – шепнула она, – может быть, я это сделаю.

Когда спустя несколько минут он ушел, чтобы поспеть на поезд, Джейн послала за Жуанитой, и можно было видеть по ее спокойным и решительным манерам, что минута слабости миновала. Кент застал по возвращении обычную мирную картину, словно ничего и не случалось.

Все приготовления к большому новогоднему обеду были закончены. Билли собирался в этот вечер на танцы в клуб. Джейн была ясна и спокойна и нашла случай сказать Кенту, что через несколько дней едет в Сан-Франциско и берет с собой Жуаниту.

– Хочу повидать Элизу Кольман до ее отъезда. Я ей звонила насчет мисс Эспинозы, она очень рада, так как не может найти подходящего человека, а с шестимесячным крошкой нельзя же ехать одной. Ее муж приедет туда позже, а с ним его брат Гарольд, говорят, преинтересный холостяк…

Если мне удастся уговорить Жуаниту, то я на другой же день после отъезда Билли (он едет с Гамильтонами на два дня в Дель-Монтэ) отвезу ее, быстро все устрою, куплю ей дорожное платье и шляпу и…

– И развяжусь с ней, – договорил Кент. – Да, Джейн, вы это можете сделать. Никакая другая не сумела бы, а вы сумеете. Но и для нее это хорошее разрешение вопроса. А видели ли вы когда-нибудь Гарольда Кольмана? – добавил он небрежно.

– Она, может быть, будет упрямиться, – пробормотала про себя Джейн, не отвечая. – Но, впрочем, не думаю. – И она пошла к себе одеваться.

Позже Кент мельком увидел Жуаниту, утомленную, возбужденную предстоящим зрелищем, с растрепавшимися золотыми волосами. Она носилась по коридорам, хлопоча о чем-то, интервьюируя слуг, декораторов, поставщиков.

– Не правда ли, здесь сегодня, как в раю?! – спросила она Кента вечером. – Как пахнет эта зелень! И в деревне уже трубят в рог! А еще только восемь часов. Я все попробовала: и холодную индейку, и начиненные маслины, и ромовую бабу, и пирожное, и я хочу спрятаться здесь, за пальмами, и посмотреть, как все войдут.

– И я тоже, – шепнул Кент, становясь за ней, когда внизу открылась входная дверь и из темноты начали появляться закутанные фигуры гостей, и послышались голоса и смех.

– Смотрите, вот и она! – шепнула, выглядывая из-за листьев, Жуанита. И Кент обернулся, чтобы увидеть миссис Чэттертон, медленно спускавшуюся с верхних ступеней лестницы.

На ней было платье из шелка цвета слоновой кости, оставлявшее открытыми ее безупречно красивые округлые руки, плечи и шею, и на темных волосах заколка «а ля Джульетта» из крупных жемчугов. Такой же жемчуг, знаменитый чэттертоновский жемчуг, на шее. Жуанита в первый раз видела этот тройной ряд чудных зерен розоватого оттенка, бросавших нежные тона амбры на сверкающую белизну кожи и даже, казалось, зажигавших мягкий блеск в темных глазах.

Кэрвуд Чэттертон, сияя от гордости, встретил ее на полдороге и с поклоном подал ей руку.

Группы гостей сошлись с ними, начался шум приветствий и разговоров.

– Джейн, не унывайте! – донесся до Жуаниты веселый мужской голос. – Красота еще не все! Вы будете прехорошенькой женщиной, когда подрастете!

– О, боюсь, что этого уже никогда не будет, Том, – отвечал с шутливым огорчением звучный голос. – Об этом не может быть и речи!

«Об этом… не может быть и речи!..»

Фраза растаяла в воздухе. У Жуаниты вдруг все поплыло перед глазами, сердце забилось, как в испуге. Она уже слышала эту фразу… и этот голос… где-то в другом месте, раньше…

Внезапно она снова увидела себя в гасиэнде, на узком усеянном листьями балконе, на заре, наблюдавшей сквозь ветви двух женщин.

Пальцы ее впились в плечо Кента, взволнованное лицо почти касалось его лица.

– Кент! Кент!.. Вот кто это был! Она та самая женщина… та, за которой вы ехали на велосипеде… та, которую я видела у нас… правда?! Правда?!

– Тсс! – успокаивал ее Кент, сам заражаясь ее смятением. – Не так громко! Вас услышат!..

– Нет… Но, Кент, вы слышали? О! – задыхалась Жуанита, снова глядя сквозь листья пальмы. – О, теперь я нашла ее… Это первый шаг!

– Пойдемте наверх, вы, дикая чайка! – прошептал Кент. – Я думаю, что вы не ошиблись. Но идем наверх, там поговорим.

ГЛАВА XI

Наутро после встречи Нового года в доме Чэттертонов царила необычайная тишина. Было уже около девяти часов, когда горничные и лакеи начали убирать внизу, бесшумно вынося корзины мусора от конфетти, бумажных лент, разорванных хлопушек, проветривая комнаты, ставя на место мебель, чистя и вытирая все.

Как армия муравьев, они сновали молча взад и вперед, таща столовое белье, увядающие цветы, хризантемы, роняющие лепестки на ковер, розы на высоких стеблях, бледные и томные после бессонной ночи, когда они благоухали изо всех сил.

Мисс Эспиноза и мистер Фергюсон возвратились из церкви. Войдя в дом с мороза, порозовевшие, голодные, они уселись завтракать на краешке стола в буфетной, служившей столовой для прислуги, весело поздравляя всех с Новым годом. Оба, видно, были в хорошем настроении. Даже Дэджей, старший дворецкий, изменил своей обычной важности, не допускавшей никакой фамильярности, и добродушно вступил в беседу, а миссис Мэрдок, экономка, выразила восхищение, что вчерашний вечер прошел так прекрасно, и по-матерински снисходительно отнеслась к смеху и болтовне подчиненных ей девушек с мистером Кентом и мисс Эспинозой.

Кент отодвинул стул, окончив завтрак.

– Вы намерены идти сегодня к миссис Чэттертон? – многозначительно спросил он Жуаниту, когда они собирались разойтись. – К чему? Если она, действительно, та приятельница, что приезжала к вашей матери, она, по-видимому, не хочет, чтобы вы это знали. Вы рискуете настроить ее против себя.

– Но зачем же ей оставлять меня в неизвестности? – спросила в диком удивлении девушка. – Ей, верно, что-нибудь известно о человеке, которого мать мне советовала искать. Кент, знаете, о чем я думала сегодня во время завтрака? Неужели она просто хочет избавиться от меня? Эта мисс Питерс не едет и не шлет вестей – ведь все письма попадают сначала ко мне. Я уже не верю в ее существование.

– Но какая ей необходимость избавляться от вас?! – спросил, внимательно наблюдая за ней, Кент.

– Вот это я и хотела узнать, спросить у нее.

– А я бы не делал этого. Она относится к вам с явным участием, она не могла бы сделать больше, чем обещала, и, будь я на вашем месте, я бы оставил все, как оно есть.

Жуанита, нахмурясь, смотрела мимо него.

– Но если она меня отошлет отсюда, я буду уверена, что ей что-то известно. Потому что я ей здесь несомненно нужна, – закончила она с некоторой гордостью, вызвавшей у Кента улыбку.

– Видите ли, – заметил он нерешительно, – она, может быть, беспокоится за Билли… Отец возлагает на него большие надежды.

Жуанита густо покраснела и равнодушно усмехнулась.

– Какие пустяки! Билли – мальчишка. Он проделывает все это с каждой девушкой, которую встречает!

– Проделывает все это? – повторил Кент с легким беспокойством. Он порадовался про себя, что Джейн не слышит этого.

– О, флирт… – неопределенно объяснила Жуанита.

– Так он флиртует с вами?

– Вы отлично знаете, что я хочу сказать… Говорит разные приятные вещи… – она улыбнулась… – Ну, как все парни! Так, разную ерунду…

– Гм! – Кент промолчал. – Но его отцу это бы не понравилось, нет!

– О, ему нечего беспокоиться! – уверила Жуанита с достоинством. – Никакой опасности в этом нет!

И, выпрямившись, гордо пошла прочь с шляпой и перчатками в руках.

Билли не показывался все утро. Часы пробили десять, одиннадцать. Ни хозяин, ни хозяйка дома не звонили.

Кэрвуд Чэттертон лег в три часа и был в изнеможении после длинного вечера разговоров, еды, питья, смеха, стараний занять гостей. Он много лет был на диете и после таких вечеров всегда чувствовал себя больным. Все вчера было прекрасно, так, как он только мог желать, и его жена в своем ослепительном туалете и жемчугах была центром всеобщего внимания и восхищения. Но все же – это было утомительно.

И он пролежал в постели со своими газетами и корреспонденцией, потягивая кофе, протирая очки, время от времени выражая свои впечатления глубокомысленным «гм!»

Супруга его тоже не выходила из своей спальни. В десять часов она повернула голову среди вышитых подушек и произнесла только: – О Боже!..

– Мадам проснулась? – почтительно осведомилась Жюстина.

– Я уже почти час не сплю и не могу подняться!.. Я совсем разбита!.. Только четверть одиннадцатого!.. А я намерена была спать до полудня… Приходили от мистера Чэттертона?

– Нет, он еще спит, мадам.

– А мистера Билли не видели?

– Он возвратился только в шесть часов, мадам, и, верно, спит тоже.

– Хорошо. Принесите письма и газеты.

Джейн взяла со столика у кровати ручное зеркало и посмотрелась в него, наморщив лоб. Вчерашние проблемы еще не решены, а у нее сейчас нет сил думать о чем-нибудь.

Обед вышел блестящим, о нем еще долго будут говорить в свете. О, у Чэттертонов не скучают! Но и этот триумф уже позади… Она подумала, что когда-то, в дни молодости, ей хотелось торопить время, хотелось, чтобы настоящий день прошел поскорее. Сегодня ей хотелось того же. Это была трудность. Хотя бы эта девочка была уже на пути в Манилу, а Билли – в безопасности в колледже!.. Тогда все уладится!

Она приняла ванну. Вернулась в постель. Позавтракала. Скучающим взором просмотрела газеты и журналы и послала за мисс Эспинозой.

Не успела горничная выйти с этим поручением, как приплелся Билли в широчайшем халате, зевая, бледный и сонный.

– О мама, что за ночь была!..

– Негодный мальчик! – сказала она, целуя его. – Что, совсем раскис?

Он не должен встретить Жуаниту! Как это сделать? Но он уселся на стул, свесив голову к коленям, собираясь, кажется, задремать.

– Черного кофе, дорогой?

– Нет, не хочу, спасибо.

– Голова болит?

Она сделала знак Жюстине, и та тотчас подала ему белую таблетку и воду в стакане, но он, поблагодарив, отстранил то и другое.

– Удачный был вечер, мамочка?

– Восхитительный, лучший из наших вечеров.

– Ты была ослепительна, – сказал он искренне.

– Спасибо, дорогой. Да, я довольна своим платьем.

– Мать! – начал он мрачно, смотря в пол, – понимаешь ли, что через час я должен отправиться с этими девушками Гамильтон за сто миль отсюда в Дель-Монтэ? Я не в состоянии этого сделать!

– О, отлично сможешь! – весело уверила она, но сердце у нее похолодело. – Прими ванну, выпей кофе и встряхнешься. Проведешь два дня на свежем воздухе, будешь играть в гольф – и в воскресенье вернешься другим человеком. А тут что? Будешь весь день слоняться по дому…

– А отчего бы нам с тобой и Кенту и, может быть, мисс Эспинозе не совершить прогулку сегодня днем? Она очень милая девушка!

Вот оно – пришло! То, о чем она боялась и думать все эти годы. Это не глупые женские страхи, не плод воображения и расстроенных нервов, нет! Пришло то!..

Комната кружилась перед ее глазами. Голос сына, казалось, выходил из какой-то далекой глубины.

– Я бы с радостью, ты знаешь, Билли, но… – она улыбнулась улыбкой совершенно измученной женщины. – Странное у меня головокружение… и даже тошнота… ужас!

– Бедняжка! Ну хорошо, я уйду, и ты поспишь еще… – Он наклонился поцеловать ее, и она прижалась к нему, точно в порыве отчаяния.

– Мой мальчик!.. – шепнула она страстно.

– Хорошая моя старушка! – отозвался он нежно. И, запахивая свой купальный халат, вышел из комнаты.

Через несколько минут вошла Жуанита.

Миссис Чэттертон, погруженная в чтение иллюстрированного журнала, подняла глаза, как бы немного удивленная, и улыбнулась.

– А, доброе утро! Вы одна выглядите такой свежей среди всех этих утомленных кутил! С Новым годом! – сказала она, бросив журнал.

– Я послала за вами, милочка, потому что у меня есть небольшой план относительно вас, и я хотела вам его сообщить; это надо решить сейчас. Присядьте!..

Жуанита села на стул возле кровати, глядя в лицо миссис Чэттертон.

– Вот так. Жюстина, вы можете идти завтракать. Я сегодня хочу понежиться в постели. Вы мне пока не нужны. – Жюстина вышла.

– Видите ли, мисс Эспиноза, одна моя молоденькая приятельница, миссис Кольман, едет через неделю в Манилу…

Она сделала паузу. Но Жуанита, не видя, какое это имеет отношение к ней, по-прежнему смотрела на нее серьезно и выжидающе.

– Элиза – чудная женщина и у нее восхитительный малыш. Муж ее – военный, он назначен в Манилу на два года. Элиза тщетно целые месяцы искала подходящего человека. Не прислугу… – их достаточно и там… и не няньку, потому что у ребенка будет нянька-туземка. А скорее компаньонку, девушку, которая будет как бы членом семьи. Теперь вопрос в том, хотите ли вы занять это место?

– Я?! – Жуанита широко раскрыла глаза.

– Да, вы.

– Ехать на Филиппинские острова? – скорее раздумывала, чем спрашивала Жуанита. И вдруг вспомнила то, что сказала Кенту: «Если она меня ушлет отсюда, я буду уверена, что ей что-то известно обо мне».

Страх и надежда встрепенулись в ней, она чувствовала, что дрожит.

– Это случай, который никакой девушке не следовало бы упускать, – заметила Джейн, не сводя с нее глаз.

– Но вы сказали: через неделю? Уже?

– Да, восьмого января.

Жуанита никогда не путешествовала. Ее ослепила такая перспектива: безбрежный океан, палуба парохода, незнакомые порты, желтые лица туземцев.

– Я уже говорила с миссис Кольман, и она в восторге. Вы будете обставлены но царски во время переезда. На два дня они остановятся в Гонолулу…

– Миссис Чэттертон, – неожиданно сказала Жуанита, – почему вы стараетесь отослать меня?

Джейн пристально взглянула на нее – и порыв, под влиянием которого эти слова вырвались у Жуаниты, погас под этим холодно-удивленным взглядом.

– Что вы сказали?..

– Миссис Чэттертон, – Жуанита оробела, но слишком была взволнована, чтобы отступать. – Вы знаете что-то относительно меня? Не скажете ли вы мне? Вы знали мою мать?

– Вашу мать?! – как эхо, откликнулась Джейн, со слабым оттенком недоверия, не отводя глаз от лица девушки.

– Да, сеньору Эспинозу с ранчо де-Лос-Амигос. Не были ли вы когда-нибудь в Солито?

«Девушка не говорила с Кентом, она ничего не знает», – сказала себе Джейн в эту минуту смятения. Мысли, как бешеные, опережали друг друга в ее голове.

«Нет, она не знает. У нее только догадки».

– В Солито? А где это Солито? – спросила она участливо, словно ободряя разболтавшегося ребенка.

– Какая-то дама приезжала туда… этой осенью. Я спрашиваю вас, потому что мое имя окружено какой-то тайной… – Жуанита уже чувствовала себя пристыженной, но продолжала, не в силах остановиться:

– Мать сказала мне имя человека, которого мне следует разыскивать.

– Родственника какого-нибудь?..

– Нет. Не знаю, впрочем… она не сказала этого. Только имя. Оно меня одну может интересовать, – гордо добавила она, борясь с желанием расплакаться. – И… я не могу его найти!..

– Как его имя? – спросила Джейн.

– Мать просила не называть его, миссис Чэттертон. – Так. – Джейн помолчала. – Но почему же, дитя мое, вы решили, что мне известно что-нибудь об этом?

– Разве не вы приезжали во время прилива и говорили с моей матерью на рассвете?

– Расскажите мне все!..

– Тут нечего рассказывать, – сказала уныло Жуанита, уже чувствуя себя смешной в атмосфере равнодушно-любезного внимания. – Эту даму я видела только раз, она была под вуалью. Но я слышала ее голос, и это совершенно ваш голос. Вчера вечером, внизу, в вестибюле, вы сказали точно так, как она: «О, об этом не может быть и речи! Никогда!» – и я вспомнила все, как будто это было вчера!..

– Что же, ваша мать не говорила ничего о ней?

– Она никогда ни о чем не рассказывала, – призналась Жуанита.

– Но письма… бумаги…

– Сеньора не писала писем. А бумаги, если и были, она все сожгла, вероятно.

– Все? – медленно переспросила Джейн.

– Не осталось ни клочка! И пока я найду кого-нибудь… я даже не буду знать, кто я, как мое имя! Есть человек, который знает это, но где я найду его?

– А почему вы думаете, что тут скрыта какая-то тайна?

– Потому что моя мать… – сказала со слезами в голосе Жуанита, – моя мать знала, как я привязана к старому ранчо, которое было для меня родным домом, – единственным уголком на свете, где мне хотелось жить! И она оставила его, как сказано в завещании: «Ближайшим родственникам Эспиноза из Мексики».

Джейн Чэттертон молчала, сдвинув брови, а Жуанита, стыдясь своего порыва, того, что она надоедала своими делами чужой женщине, отошла к окну и стояла там, глядя невидящими глазами на обнаженный сад.

– А они не продадут его? – спросила миссис Чэттертон.

– Вот то-то же! – ответила, вытирая глаза, Жуанита. – Оно назначено в продажу; они хотят за него тридцать пять тысяч долларов. Но Кент говорит, что это очень много… – добавила она неосторожно.

Блестящие глаза чуточку сощурились, и слегка изменившийся голос повторил:

– Кент?!

– Мистер Фергюсон, – поправилась Жуанита, став пунцовой. – Я с ним как-то говорила об этом.

– А ему известно имя человека, которого вы разыскиваете?

– Нет. Оно известно только мне одной.

Постучали в дверь, и вошел Билли в пальто и шляпе, чтобы проститься.

– Девицы Гамильтон, – объяснил он недовольно, – и слышать не хотели о том, чтобы отменить поездку.

Он поцеловал мать и огорченно кивнул Жуаните, которую невольно рассмешила его мина надутого маленького мальчика.

Когда он ушел, Джейн вздохнула с тайным облегчением. Слава Богу, Билли не будет здесь и не запутает дела! Она сказала своим обычным тоном:

– Ну что же, вы подумаете над моим предложением? В понедельник утром мне надо быть в городе, и я могу отвезти вас к миссис Кольман.

– Благодарю вас, я подумаю, – обещала Жуанита, вставая.

Оставшись одна, Джейн долго лежала, размышляя. Жюстина осторожно заглядывала к ней раза два и уходила.

Через восемь дней, – думала Джейн Чэттертон, – большой пароход отойдет на далекий восток. Восемь дней! За это время она должна добиться согласия Жуаниты на поездку и выпроводить ее из дома без шума, перевезти ее и ее чемодан на борт и все это между прочим, болтая, смеясь, завтракая с Элизой, как будто бы все это не более, как дружеская услуга.

Это не так трудно. Она, Джейн, проводила более сложные планы. И через неделю она спокойно будет играть в бридж с Кэрвудом и друзьями, а если Билли спросит, она скажет ему, что маленькая мисс Эспиноза ускользнула и обещала прислать адрес.

В возрасте Билли три, а то и шесть месяцев разлуки делают чудеса. А там – окончание колледжа, поездка в Европу. Пока Кольманы вернутся с Филиппинских островов, Билли забудет и о существовании Жуаниты Эспинозы.

Только бы девушка не отказалась! Настаивать, уговаривать – рискованно: это вызовет ее подозрения. Надо идти до конца, хотя, может быть, она проиграет сражение. То, что она даже в мыслях боялась себе самой сформулировать, надвигалось все ближе. Надо спасать Билли, его отца, свое собственное место в жизни. Она не должна думать о том, что, может быть, теряет при этом.

Не пойти ли ей к Кэрвуду, обожающему ее, восторженному супругу? Не рассказать ли все? О, тогда бы ей ничего не было страшно! Но когда она подумала о словах, которые надо сказать ему, она поняла, что это выше ее сил. Нет, она не рискнет, хотя бы ей пришлось поставить на карту все другое!

Она нажала кнопку звонка.

– Жюстина, одеваться! Мы с мистером Чэттертоном едем верхом, завтракать будем в клубе. Попросите мисс Эспинозу принести мои письма к шести часам.

Через полчаса она сошла вниз, прелестная в своем костюме для верховой езды. В глазах Кэрвуда Чэттертона она прочла восхищение.

Они ехали по пестревшей солнечными пятнами дороге, под дубами, опавшие листья которых шуршали под копытами лошадей.

У клуба играли в гольф, ходили и стояли группами, махали проезжавшим и кричали: «С Новым годом». На обратном пути они позавтракали в клубе, где пылали дрова в каминах, звучали веселые голоса. Джейн стояла у огня, составляя центр оживленной группы, слушала болтовню и смотрела с удовольствием на окружавшие ее лица, иногда подымая вопросительно брови или ударяя хлыстом по кончику сапога.

Ей сегодня все казалось сном. Каждую минуту сон может рассеяться, окончиться, как праздник Золушки, и Золушка снова возвратится к своим рваным лохмотьям.

Она была как актриса в привычной роли. Небрежные взгляды, французские словечки, выслушивание лести, все, как обычно. Предмет восхищения, зависти, подражания, окруженная поклонниками и копирующими ее женщинами, она спрашивала себя сегодня, нужно ли ей все это. Двадцать лет тяжкого, медленного карабкания, чтобы стоять здесь, в фешенебельном клубе, в костюме для верховой езды, улыбаясь, слушая этих людей. Стоило ли труда? Нет, – отвечала она себе. Это было приятно, возбуждало, занимало – не более.

Ей вдруг вспомнилось, как в такой же солнечный день, более двадцати лет назад, она пошла с матерью к знакомому врачу. Миссис Дэвис знала о своей болезни, и пошла только потому, чтобы услышать подтверждение специалиста – и услышала его.

Сегодня ее дочери, сопровождавшей ее тогда, вспоминалась вся эта сцена. Чистенький, убогий кабинетик врача. Книги, чахлая бегония. Стеклянные ящики с инструментами.

– Что вы думаете об операции, доктор? – спросила шестидесятилетняя миссис Дэвис, простая, милая старушка.

– Не советую.

– Вы находите, что поздно? Что ее следовало сделать давно?

– Пожалуй, да. Сомневаюсь, чтобы удалось остановить процесс.

Итак, оставалось одно – умереть. Джейн смотрела на мать с почтением и любопытством, когда они снова вышли на залитую солнцем улицу. Как должен был чувствовать себя человек, знающий, что он близок к смерти? В этом новом свете – или, вернее, мраке – какими должны были казаться ему автомобили, улицы, лотки, витрины магазинов?

И вот – сегодня она знает это, она понимает, что чувствовала тогда мать. Привычные голоса звучали, должно быть, странно, привычные занятия казались бессмысленными, «дела» – детской игрой. Все стало нереальным, далеким…

– Джейн, дорогая!..

– Да, Молли?..

– Можно надеяться встретить вас в Биарице в июле?

– Думаю, что да. Так и вы туда же?

– Джейн, скажите, правда ли, что мистер Чэттертон будет командирован в Испанию?

– О! (Две леди, с благоговением следившие за ней, нашли, что ничего на свете не могло быть очаровательнее этого лукавого, томного «о»!) Если бы это так и было, – сказала миссис Чэттертон, улыбаясь как бы своим мыслям, – то неужели вы хотите, чтобы я начала мою дипломатическую карьеру с нескромного сообщения?

– Миссис Чэттертон, вы будете у нас на собрании?

– Мистер Лэнгли, очень сожалею…

– Но вы разрешите вписать ваше имя?

Ленивое движение бровями в знак согласия.

– Дженни, – это говорит ее ближайшая приятельница, важная миссис Гамильтон, – Дженни, знаете, моя мать просто влюбилась в ту кремовую шаль, что была на вас три дня назад, а я понятия не имею, где достать другую такую же.

На это Джейн ответила дружелюбно, просто:

– Другой такой не найти. Но скажите матери, что женщина, которая ее очень любит, будет польщена, если она примет эту шаль в подарок и будет иной раз надевать ее.

Завтрак, ленивая болтовня, папиросы… В сумерки бридж. Всеобщее внимание, гордое сознание своей красоты, муж – воплощенная преданность и любовь, ряд триумфов – словом – то, что составляет жизненный идеал столь многих.

– Если она уедет в Манилу… Если Билли не влюблен в нее… если все будет по-старому… – бежали одна за другою мысли.

– Не надо терять головы… даже с Кентом. Надо крепко держать себя в руках… не быть слишком откровенной.

– Ваш ход, Джейн!

– Простите! Я была далеко отсюда!..

ГЛАВА XII

Жуанита бродила по опустевшему дому в поисках Кента. Спустилась вниз, заглянула в одну дверь, в другую… Она нашла его, наконец, в библиотеке, скучающего за разборкой бумаг.

– Вы на прогулку? – спросил он, подавляя зевоту… (Жуанита была в пальто и шляпе) Погодите минутку, я пойду с вами. Я весь день торчал дома.

Они пошли к холмам. Сегодня в усадьбе было как-то особенно тихо, словно все вымерло. Лошади стояли недвижно в загороди, положив морды на верхние перекладины. Старый конюх сидел и курил под аркой, увитой, словно паутиной, обнаженными виноградными лозами.

Солнце зашло за полосу подымавшегося на западе тумана, и все выглядело как-то сиротливо и голо в надвигающемся сумраке.

Кент и Жуанита прошли первый ряд холмов. Отсюда дом внизу был виден, как на ладони. Они миновали сад, огороды, и направились к лесу. Под лишенными листьев деревьями местами белел иней, воздух был резко-свежий и какой-то звенящий. Жуанита жадно вдыхала запах земли, гниющих листьев и мокрой коры, всматривалась в закругленную линию холмов, где поднимался морской туман, окутывая могучие старые дубы, заволакивая мир серыми тенями, жемчужной и белой вуалью.

– Я хочу спросить у вас… – начала Жуанита, когда они отошли довольно далеко, – миссис Чэттертон желает, чтобы я ехала в Манилу через неделю. Как бы вы поступили на моем месте?

Наивная прямота этого вопроса вызвала у Кента улыбку, несколько хмурую, но как-то удивительно красившую его лицо. Улыбку, которую очень любила Жуанита.

– А вам хочется ехать, Жуанита?

Его голос проник ей в сердце. Утонченная радость идти медленно рядом с ним, говорить с ним свободно, знать, что он ее друг, мешала ей вникать в смысл слов.

– Да, кажется, – сказала она после паузы, посмотрев на него сбоку. – А вам бы не хотелось?

– Так хотелось бы, что если вы уедете, я, вероятно, последую за вами. А то я слишком засиделся на одном месте. Да, кстати, знаете, я сделал сюрприз к рождеству и получил в ответ подарок к Новому году. – Он порылся в своем кармане. Жуанита смотрела на него выжидательно.

– Я написал матери.

– О, Кент! Как я рада! И она, верно, была в восторге? – Кажется, да. Во всяком случае, сегодня я получил телеграмму.

Он вытащил, наконец, желтый листок и подал ей.

– О, Кент! Как прекрасно! И она подписалась «мама»!.. Кент, почему вы написали?

– Не знаю, – отвечал он неохотно, пряча телеграмму. – Бывают разные настроения. – Они некоторое время шли молча. – Ну, как насчет Манилы? – спросил он снова.

– Да разве вы не видите, что миссис Чэттертон хочет избавиться от меня, как я и говорила вам сегодня утром?

– А если даже так, что же из этого? – заметил лениво Кент.

– Как что же из этого? – удивленно повторила она.

– Ну, да. Раз это дает вам возможность совершить прекрасную поездку… Я бы поехал, мне кажется. Зачем вам оставаться здесь, если ваше присутствие нежелательно?

– Но почему оно ей нежелательно – вот что я хочу знать!

Кент лениво пожал плечами.

Она пошла вперед быстрее, и Кент, невольно тоже ускоряя шаг, видел, что щеки у нее горят, как у ребенка, смотрел на выбивающиеся из-под шляпы волосы, руки в карманах, расстегнутое пальто, на эту прелестную юную серьезность на ее лице.

Он сильнее, чем когда-либо, почувствовал, что эта девочка волнует и притягивает его. Когда он был рядом с ней, в нем просыпалось ощущение свободы, чистоты, умиротворенности. Оно заглушало мучительно-тяжелое чувство к той, другой, чувство, ему самому неясное, в котором не было ни тени надежды; отгоняло прочь очарование красивых, уютных гостиных, будуаров, мягкого света ламп, блеска изысканных туалетов и драгоценных камней, звуков низкого, ровного, самоуверенного голоса.

Все исчезло – и он как будто начинал смотреть на мир глазами этой здоровой юности, и все становилось таким простым.

Шагая рядом с Жуанитой, он представлял, что они женаты, что сейчас они вернутся вместе в свой тихий дом, – ну хотя бы в старую гасиэнду, – и сядут ужинать. Одна из старых комнат гасиэнды превращена в его, Кента, рабочий кабинет. Он – писатель, его книга, над которой он сейчас работает, нашла издателя. Вокруг – веселый шум, собаки, котята, может быть, и радостный детский смех… книги, лошади, сад, румяный закат над старыми крышами фермы, яблони, словно снегом, осыпанные цветами, светло-серое весеннее небо… и аккомпанемент ко всему этому – рокот волн, набегающих на берег.

Но все это – ничто без этого славного, жадного к жизни, простодушного товарища – этой девушки, веселой, дружелюбной, отзывчивой – и такой прелестной. Ему в ней все нравилось: тонкие девичьи руки, разлетавшиеся при каждом движении золотистые завитки, крепкие, стройные ножки, оттенок ее светлой кожи, эти странные темные брови над серьезными голубыми глазами. И все – впереди, все – надежда и ожидание в этом нетронутом жизнью существе. Было еще много детского в ее манерах и внешности, но впечатлительность, быстрота понимания, смеющаяся улыбка, внезапная серьезность обличали женщину.

Кент бессознательно все время сравнивал ее с Джейн. Мечтать о Джейн, обаятельной, непобедимой, недоступной, стало просто привычкой. Эта женщина была невыразимо желанна. Она хотела этого – и мужчины стремились к ней. Она жила в атмосфере культа своей красоты, и каждый драгоценный камень на ее белом пальце, каждый оттенок в голосе был обдуманным и доведенным до совершенства эффектом. Книги, которые она читала, пьесы, оперы, стихи, о которых она говорила, ее образованность, ее общественная деятельность – все это было частью того же интенсивного культа личности.

Она, пожалуй, давала немного: она брала. Она как будто брала от всех окружающих то, что могло дополнить ее обаяние, придав ему новый оттенок. Муж, сын, образование, политика, социальные проблемы – все было лишь материалом, лишь рамкой для ее красоты и ее личности, устоять перед которой могли очень немногие. Все это Кент ясно видел.

Жуанита же была совсем в другом роде. Обдумывать эффекты, позировать – показалось бы ей не только трудным, но и просто глупым и скучным. Она жила слишком стремительно и напряженно, развивалась слишком быстро, чтобы задумываться над вопросом, что тот или другой думает о ней.

Кент ловил себя на том, что очень часто спрашивает себя, как бы она со своим непосредственным, свежим и честным умом отнеслась к тому или другому факту. Ради удовольствия наблюдать за ней он ходил с Жуанитой в церковь утром по воскресеньям. И сегодня он сознался себе, что ему будет недоставать ее, когда она уедет.

Но это для нее хорошая перспектива. И облегчение для Джейн: независимо от тайны – она бы не хотела иметь эту женщину, моложе нее, на своем пути.

Поэтому он, как будто лениво и равнодушно, уговаривал Жуаниту ехать в Манилу и намекал на их свидание там.

– Но зачем, – спросила она недоверчиво и с любопытством, – зачем бы вам ехать туда, Кент?

– Отчего бы мне и не ехать? Мне давно хотелось куда-нибудь подальше – в Японию, Индию. Я никогда там не был.

– А ваша служба?!

– Ну, я не очень ею дорожу. Я думаю, не съездить ли мне домой, повидать мать и затем направить свой путь в Нагасаки. Да и, кроме того, Чэттертону я скоро буду не нужен. Вы знаете, в чем, собственно, заключается моя работа?

– Вы секретарь, не так ли?

– Да, и это тоже. Но главным образом я занят новым зданием для «Солнца». Я совещаюсь с архитектором, хлопочу об оформлении документов. Газета «Солнце» – то есть собственность мистера Чэттертона – владеет очень обширными участками в Мишн-стрит. И вот теперь там строится здание, и у нас затруднения из-за одного участка, который не желают продавать, а между тем он нам необходим. Потом – есть затруднения с вводом во владение. И надо быть настороже, чтобы обо всем этом не узнали издатели «Звезды». Чэттертон вложил в постройку больше миллиона долларов.

– А что вы раньше делали, Кент?

– Я просто работал в газете, когда однажды меня пригласили на заседание директоров, где обсуждался вопрос о новом здании для объединенного издательства. Надо было скупить всю землю раньше, чем узнают те, кому не следует знать об этом. И это поручили мне. Теперь я разыскиваю последнего из собственников, который должен уступить свой дом. Вот уже три месяца я его выслеживаю и, когда найду, все будет окончено.

– А кто же он такой?

– Не знаю. Домик был оставлен по завещанию одним стариком, Фредом Чоэтом, который недавно умер в Сан-Франциско. И мы разыскиваем наследника.

– А если он не пожелает продать?

– Ну, за кругленькую сумму продаст, только бы найти его. И любопытно, что я совсем неожиданно наткнулся на его след в доме мистера Чэттертона.

– Да что вы?

– Уверяю вас. Я присматривал за людьми, переносившими наверх, в кладовую, старые гравюры. Вы знаете, старик помешан на гравюрах, у него целые шкафы книг о них. Так вот, я ходил по кладовой и от нечего делать стал рыться в старых нотах; там много нот для пения, очень интересных. И вдруг я вижу на одной из папок фамилию этого субъекта, которого я разыскиваю.

– Вот странно! И что же вы?

– Удивился, потом стал доискиваться, осторожно, разумеется. Узнал, что эти ноты принадлежали миссис Чэттертон еще до замужества, то есть ее семье. Знакома ли она была в те времена с этим человеком или случайно попали к ней ноты, принадлежавшие ему? Интересно, не правда ли?

– Д-да… А вы спрашивали у нее?

– Нет. Но осенью, перед ее отъездом в Вашингтон, я упомянул это имя в разговоре со стариком и заметил, что она услышала. Считая, что этот субъект должен был быть певцом – раз его имя написано на нотах для пения – я спросил Чэттертона, слышал ли он когда-нибудь о певце с таким именем. Он сказал, что нет; да я этого и ожидал. Но она подняла глаза от книги – это было в библиотеке – и сказала небрежно: «А где вы слышали это имя, Кент?» – Я объяснил, что оно попалось мне на нотах, наверху, в кладовой, когда укладывали гравюры, и она, казалось, потеряла всякий интерес к этому вопросу – вот и все.

– Отчего у нее всегда какие-то секреты?! Отчего бы ей не быть откровенной? – подумала вслух Жуанита с некоторым нетерпением в тоне.

– Да, кажется, женщины вообще любят таинственность. Не так ли? – спросил Кент с такой забавной наивностью, что Жуанита расхохоталась.

– Может быть. И я теперь убеждена, что это именно она приезжала к моей матери. Конечно, ее личные дела никого не касаются. И, безусловно, она имеет право уволить меня, и она очень щедра ко мне. Но почему, все-таки?

– Она отрицает, что была на ранчо?

– О, категорически! Она никогда не слыхала ни о Солито, ни о моей матери, ни о чем!

Ее глаза встретились с глазами Кента.

– Но ведь существует на свете такая вещь, как правда, Кент! – сказала она упрямо.

– Да, но мало ли почему иногда скрываешь ее? Может быть, ради безопасности и спокойствия тех, кого любишь…

Вы ведь не можете всегда говорить правду. Да это не всегда и нужно!

Взглянув на видимо не убежденную его философией Жуаниту, Кент продолжал своим ласковым, ленивым голосом:

– Не приходило ли вам в голову, например, такое объяснение: у сеньоры родился ребенок – не от ее мужа. Она идет к своей ближайшей подруге, Дженни Дэвис, поверяет ей свою тайну и просит взять ребенка и прислать его на ранчо через некоторое время, чтобы муж счел его за приемыша.

Жуанита остановилась и посмотрела ему в лицо гневными и печальными глазами.

– Это только гипотеза, – успокоил ее Кент. – Я просто предполагаю, что у нее могло быть в прошлом горе, о котором вам ничего неизвестно. Может быть, ее муж был в отсутствии и мог догадаться, что этот ребенок – не от него.

– Ах, вы говорите так, потому что не знали моей матери! – сердито смеясь, возразила девушка.

– Не знал, конечно, но, Жуанита, вы же должны были допустить, что что-то было не так, когда вдруг оказались лишенной наследства и вам ясно намекнули, что вы – не Эспиноза. В таком случае, отчего не предположить, что миссис Чэттертон просто не хочет огорчать вас. Да и мысль о Билли ее, как добрую мать, беспокоит. Ей не хочется, чтобы он сейчас связал себя любовью… Ей известна какая-то любовная история… или трагедия сеньоры… Но она обещала не открывать ее. И вдруг она находит вас в своем доме, благодаря удивительному совпадению! Она поступает так, как можно было ожидать: хочет быть вам другом, но убрать вас отсюда – вот и все.

– Ага, так и вы считаете, что она – та женщина в автомобиле! – укоризненно сказала Жуанита.

– Да, – сознался он после минутного колебания. – Думаю, что это она.

– И она не хочет сознаться в этом!

– Она не видит пользы в таком признании. Жуанита в отчаянии пожала плечами и медленно направилась к дому. Было уже совсем темно.

– Вы находите, что я слишком много занимаюсь всем этим? – скорее утвердительно, чем вопросительно сказала она, немного задетая.

– Пожалуй, да. Я не могу понять, почему бы вам не забыть все и идти своей дорогой, наслаждаясь жизнью. Не каждой девушке удается прокатиться в Манилу. А если миссис Чэттертон по какой-то причине не желает быть откровенной, зачем наседать на нее?

– Вы совершенно правы, – быстро сказала Жуанита. немного пристыженная.

Они были уже возле увитой плющом боковой двери, через которую Жуанита часто уходила и входила незаметно. Она подняла глаза на освещенные окна, на мощные каменные стены, и впечатление грандиозности от этого здания во мраке заставило ее почувствовать себя такой беспомощной и ничтожной.

– Что же, это хороший совет, – сказала она со вздохом. – В шесть часов понесу почту миссис Чэттертон. Сказать, что я согласна ехать с миссис Кольман?

– Я бы так сделал, – отвечал Кент, стоя близко от нее, одной ступенькой ниже.

– И оставить всякие поиски и все такое?

– Ну, когда-нибудь все раскроется. Так вы едете? Когда?

– Через неделю.

– А до этого, – ну, скажем, в воскресенье, когда Чэттертонов не будет дома, хотите, устроим пикник? – неожиданно предложил Кент. – За городом. Ладно?

Сердце у нее забилось от радости.

– Хорошо, поедем.

– Итак, я все устрою; это будет прощальная прогулка… Жуанита… – начал он и замолчал.

– Что, Кент?

– Ничего, – ответил он резко и сконфуженно. – Вы не имеете понятия… – начал он снова и остановился. – Ничего – пустяки! Я только хотел сказать, что мне будет скучно, когда вы уедете. Но я надеюсь, что вы будете очень довольны поездкой.

В черный мрак сада ворвался мягкий розовый свет, когда Жуанита открыла дверь.

– Благодарю вас! – Ее голос немного дрожал.

– Погодите минутку, не спешите… – сказал Кент, когда она повернулась уходить. – Если я найду своего незнакомца и приеду в Манилу, вы будете рады меня видеть?

Голос его звучал как-то странно. Он сам удивлялся, зачем удерживает ее здесь таким мальчишеским способом, но ему страшно не хотелось, чтобы она ушла.

– Вы будете писать мне?

– И вы мне! – сказала она стремительно вместо ответа. – И сообщите мне, нашли ли вы того человека.

– О, я найду его, – сказал Кент беспечно. – Знаете, старый Чоэт, который оставил ему наследство, имел двух замужних дочерей где-то на востоке, и, если этот малый не объявится, они скоро подадут в суд, чтобы их утвердили в правах на эту долю наследства.

– Странно, – вдруг заметила Жуанита. – Вы ищете человека, и я тоже. У каждого из нас имеется свой Сидни Фицрой.

– Кто?! – подхватил он тотчас же. – Откуда вы узнали это имя?

– Это – то имя.

– Какое? – почти вскрикнул он.

– Да то, что мне назвала мать. Я ведь говорила вам, Кент. – Она дрожала и невольно схватила его за рукав. – А разве оно и вам знакомо?

– Знакомо ли? – Он секунду смотрел на нее, как в столбняке. – Да ведь это тот же самый человек, которого я ищу, чье имя было на папке нот! Так у нас одна и та же цель, Жуанита! Не лучше ли нам соединить усилия, чтобы вместе гнаться за этим Сидни Фицроем?

ГЛАВА XIII

Жуаните, потрясенной этим открытием, казалось, что вот-вот должно что-то произойти. Но ничего не происходило. Ее таинственный незнакомец и таинственный незнакомец Кента оказались одним и тем же Сидни Фицроем, но он оставался по-прежнему не обнаруженным, как и до сих пор.

Кент, после радующей интимности в тот день, когда они гуляли вместе, как будто избегал Жуаниты. На следующий день миссис Чэттертон, укутанная до самых глаз в чудные меха, отправилась в город и увезла его с собой, так как у него было деловое поручение от ее мужа.

Билли тоже не было. Жуанита, написав все письма и сделав, что от нее требовалось, провела спокойный, скучный день: бродила по холодному, опустевшему саду, играла в криббэдж со старым Чэттертоном.

В субботу Кент вернулся, но был молчалив и недосягаем. Взгляды, которые бросала на него Жуанита, видимо, не привлекали его внимания. Около четырех часов они столкнулись в передней.

– Снова на прогулку? – спросил он без улыбки, видя, что Жуанита одета к выходу.

– Да, на четверть часа. У меня сегодня весь день голова болит. А вы не пройдетесь?

– Нет, не могу, – ответил он отрывисто. И без дальнейших объяснений пошел снова в библиотеку, где он играл в карты с мистером и миссис Чэттертон. Жуанита, у которой от обиды горели щеки, слышала, как ему кричали, что его ход.

– Он груб, – сказала она себе с раздражением против него за то, что он заставляет ее испытывать боль и унижение. Она пыталась отогнать это впечатление, забыть о нем, но тщетно: чувство обиды не проходило, и она в тот вечер легла спать в полной уверенности, что ни о каком пикнике завтра не будет и речи, а, если он и предложит, то она «осадит» его как следует. Во вторник ей предстояло ехать в город к миссис Кольман и очутиться в новой обстановке.

На другой день погода была чудная. Это был один из тех теплых дней западной зимы, что больше похож на весну, чем сама весна.

Кент не провожал ее утром в церковь, как обычно по воскресеньям. И во время молитвы, спрятав лицо в руки, она твердила себе, что она довольна, довольна этим и что, очевидно, некоторые мужчины говорят разные вещи не всерьез, а под влиянием преходящего настроения.

Было даже жутко от неожиданности увидеть его по возвращению из церкви, в восемь часов, у боковой двери в дорожном автомобиле с тщательно перевязанным кульком провизии на коленях.

– О! – сказала она. И радость против воли зазвенела в ее голосе. – Так мы едем?

– Конечно, а разве вы передумали? – спросил он, насупясь.

Жуанита медлила недолго. Все было забыто, кроме того, что Кент не оставил мысль о пикнике. Весь день она проведет с ним! Этот странный неприветливый человек позаботился и об экипаже, и о завтраке, и вот он здесь – ожидает ее в это чудное ясное утро.

Почти скрытый за развернутой газетой, он буркнул, не поднимая глаз:

– Кофе пили?

– Н-нет… – И отчего это она так робеет перед Кентом? – сердилась на себя Жуанита.

– Так ступайте в дом и напейтесь! Я подожду. – И она побежала наверх позавтракать, бросила на стол свой молитвенник, сменила шляпу и через десять минут уже мчалась снова вниз, и сердце в ней пело.

На этот раз он соизволил улыбнуться, сложил газету и сунул ее в карман, потом уселся рядом с Жуанитой, ловко обернул ее приготовленным заранее пледом.

Поехали. Замелькали знакомые изгороди, сады, а затем они помчались по незнакомым дорогам. Жуанита была в восторге от новых впечатлений. Глаза ее, не отрываясь, смотрели вперед.

Дорога была грязна; в оставшихся после дождя лужах отражались белые облачка. День обещал быть ярким, солнце стояло уже высоко, и от автомобиля ложилась тень на дорогу. Пронзительно засвистел поезд, проносясь мимо огородов и полей.

Кент был неразговорчив. Жуаните казалось, что они едут по направлению к югу. Она высматривала зеленые ростки, пробившиеся среди коричневой прошлогодней травы, смотрела на кружевные тени деревьев на жирной черной земле. Все сегодня сияло. Где-то в вышине звонко заливался жаворонок.

– Кент, вы слышите запах? – спросила Жуанита, когда они ехали вдоль ряда ветхих хлевов, вокруг которых земля хранила следы копыт. – Есть ли на свете запах, характернее запаха ранчо, молока и хлева?

– А слышали вы поговорку, что богиня памяти – это особа, которую легко водить за нос? – заметил Кент, поглядев на нее искоса.

Но она продолжала говорить о запахах.

– Вот, например, сирень. Когда я понюхаю сирень, мне кажется, что мне снова шесть лет и я в чистом, накрахмаленном платьице бегаю в нашем саду. А апельсины – знаете, что мне всегда напоминает их запах? То время, когда я была больна, много лет назад, и мама вошла однажды в мою комнату, чистя для меня апельсин, и сквозь запах лекарства, молока и горящих в камине поленьев, я почувствовала новый, нежный и сильный аромат…

– А мне запах печеной картошки напоминает то, о чем в другое время я никогда не вспоминаю. Нас в детстве почему-то кормили печеным картофелем со сливками. И мне вспоминается, как мать входила в детскую и спрашивала Луди, – так мы, малыши, называли нашу няньку Луизу – ели ли мы сегодня сливки с картофелем?

– У вас есть сестра, Кент?

– Да. И брат.

– И вы самый старший?

– Я на два года старше брата и на восемь – сестры. Уоррену теперь тридцать, он женат и имеет четырех ребят. У Мэри, я слышал, тоже есть ребенок.

Жуанита помолчала. Сливки и нянька ее озадачили.

– Я почему-то думала, – сказала она простодушно, – что вы из бедной семьи.

– Наоборот, – возразил он сухо.

Она размышляла. Теперь его уход из семьи казался ей менее достойным осуждения. Но тем печальнее. Богатые родители, которые могут все на свете сделать для своих детей, должны чувствовать себя очень скверно, – думала она, – когда им показывают, что это все – недостаточно.

– Мне думается, – сказала она робко, спустя некоторое время, – что вас тянет иногда увидеть их всех и уладить все.

– Пока вы будете в Маниле, – ответил он неожиданно, – я думаю это сделать.

С беспричинной радостью в душе Жуанита начала:

– Но какое отношение это…

– Большое!.. Вы хотите знать, что я подразумеваю под этим? Я бы сказал вам, если бы не одна вещь. Есть одна вещь, из-за которой я не могу сказать вам.

Жуанита молчала, сдерживая дыхание.

– Мне кажется, вы уже знаете, – продолжал он, – что есть одна женщина…

Мир для Жуаниты вдруг задернулся черной завесой. Ей стало холодно и тяжело. Ее удивленные и тоскливо-спрашивающие глаза встретились с быстрым взглядом Кента.

– Которую вы любите? – закончила она.

– Да, пожалуй, это можно так назвать.

Только бы не выдать смятения и муки! Жуанита собрала все свои силы.

– Вы… – она пыталась спрашивать весело и естественно, – вы обручены?

– Обручен?! – повторил он резко. – Нет. И никогда этого не будет. Я хотел только сказать, что я восхищаюсь ею, что меня тянет к ней уже давно. Я ни на что не могу надеяться. И все же… все же это чувство имеет странную власть над человеком… Оно как бы иссушает все другие чувства и привязанности и отнимает вкус к жизни. Ты желал бы, чтобы его никогда не было, а вместе с тем не можешь себе представить жизни без него.

Что было отвечать Жуаните? Она понимала, что он говорит скорее сам с собою, чем с нею, и не делала никаких замечаний.

– Да, во власти женщины над мужчиной есть что-то непостижимое, – заключил Кент задумчиво.

– Это не та ли женщина, из-за которой вы поссорились с родными? – решилась спросить Жуанита.

– Гетти? О, нет. Я ее с тех пор не встречал, – отвечал он, явно обрадованный, что разговор принимает другое направление. – Я сразу уехал из тех мест и, словно в лихорадке, погрузился в газетный мир, театральный мир, учеба до поздней ночи, приключения всякого рода – все, что кажется в юности таким заманчивым. Богема. Свобода. Саморазвитие. Знаете? А теперь мне иной раз думается, что мать была права, что она не желала Гетти не потому, что та служила продавщицей, а потому, что она была маленькая лицемерка и лгунья. Мать это видела, а я – нет. Мне осточертело все вокруг: моя сестрица с ее золотыми зубами, изучающая французский язык и верховую езду, мой отец с его политическими статьями в утренних газетах, моя мать с ее гостями, являвшимися пить чай каждый день, преподобиями и старыми девами, членами исторического клуба. Меня тошнило от всего этого. Я сказал себе: «Надо уйти, пока не задохнулся. Уйти к настоящим людям, страдающим и работающим, творящим и наслаждающимся жизнью». И я ушел, – заключил Кент просто.

Он повернул на юг, к Санта-Круц, и они ехали теперь вдоль скалистого берега. Справа виднелось синее и искрящееся море.

– Но мать у меня, несмотря на свою старомодность, все же молодчина, – заметил вдруг Кент. – Знаете, тип американки лучшего сорта: простое платье, простая еда, интерес ко всем и ко всему. Ни капли снобизма.

Жуанита по какой-то ассоциации подумала о своем собственном детстве и вдруг оживилась.

– Мы бы могли отправиться сегодня на ранчо, если бы вспомнили об этом раньше, когда выехали. О, почему, почему мы не подумали об этом!

– А куда, – Кент улыбнулся самой лучшей из своих улыбок, – куда, вы полагаете, мы едем?

– Неужели в Солито? – почти простонала она.

– Ну, конечно!

На минуту радость совсем обессилила ее. Кент видел, как она стиснула руки, заерзала на сидении, как ребенок, и в конце концов закрыла лицо руками.

– О, как я вас за это люблю! – услышал он ее шепот. И, когда она снова посмотрела на него, глаза у нее были мокрые. – Увидеть старый дом, поболтать с Лолой… О, мне не верится, Кент! Отчего вы не сказали мне?

– А я ждал вот этой минуты. – Тон был сухой и равнодушный, но кровь бросилась в лицо Жуаните.

– Да, а нашли вы настоящих людей и сильные ощущения и все, за чем пошли? – вернулась она к прерванному разговору.

– Я нашел труд. А остальное… лучше бы я его не находил! Много шума и крика, танцующие на столах девицы, слишком много пьющие и ругающие правительство мужчины. И все эти господа считали сентиментальной ерундой то, что для моей матери было священно. Я видел девушек, которые бросались на шею сорокалетним женатым мужчинам только потому, что это считалось дерзанием и свободой, и старых женщин с накрашенными губами, целовавших недоучившихся мальчишек…

– О, перестаньте! – резко прервала Жуанита. – Ведь не все же были такие?!

– Нет, но трезвая действительность всегда остается трезвой действительностью, Жуанита, и нельзя прийти и сразу взять в жизни то, что ищешь. Я видел гениев, людей, о которых мир еще услышит, но они, как и сотни других, приносили с рынка домой мясо и по воскресеньям катали младенцев в колясочке. Я встретил однажды девушку-датчанку, ушедшую к художнику, которому жена не давала развода. Эта девушка заботилась о нем, бросила все ради него, стирала его сорочки, рожала ему детей. И это было не в Гринвич-Виллидж и не на Рашн-Гилль!..

Настоящую романтику встречаешь не только у таких женщин, как моя мать, но и в самых ужасных трущобах, среди настоящего зверинца. Кто бы не были, что бы не делали те, кого я называю настоящими людьми, – если они честны, то тут и есть романтика, жизнь, то настоящее, которого я искал.

– Жизнь не ищут, Жуанита, – прибавил он после паузы, – а сами ее творят. И чем раньше вы поймете это, тем счастливее вы будете.

То был один из лучших дней Жуаниты.

Узнавать родные места, увидеть полуразрушенные стены старой Миссии; дрожащими пальцами ухватившись за сидение, смотреть сквозь туман слез на вздувшуюся речку, ивы, эвкалипты, наконец, на знакомые амбары, изгородь, сонную кровлю, где гуляли старые голуби, а в глубине, за гасиэндой – залитое солнцем, играющее море. Все это было настоящим праздником. И то, от чего больно сжималось переполненное сердце, было счастье, и счастливыми были туманившие глаза слезы.

Кент хранил вид спокойного удовлетворения, наблюдая восторг и волнение своей спутницы. Она выскочила раньше, чем автомобиль остановился, и ее голос зазвенел по тихому залитому солнцем двору. Было около полудня. Коровы были далеко на холмах. Только овцы выглядывали из загородок, да кошка проскользнула по двору.

Но на голос Жуаниты выбежали и залаяли, потом запрыгали вокруг нее собаки, и она очутилась среди них, лаская их, смеясь, называя по именам; на шум прибежали мексиканки: Лола, Лолита, Долорес с ребенком – и поднялся вихрь восклицаний, жестов, слез и поцелуев.

Потом она обошла каждый дюйм двора и дома, открывала двери, ставни, окна, чтобы выглянув, увидеть знакомую картину.

– Вот тут была моя комната, – говорила Жуанита приглушенным голосом, – а вот тут – матери. Посмотрите на эти следы на стене, Кент, это от стрел индейцев сто лет тому назад.

В столовой царил зеленоватый сумрак. На кухне старый очаг больше не топился. Повсюду веяло запустением. Но солнце заливало балконы и ласково зеленевшие уже травы, ивы и сирень в саду.

– Здесь можно было бы снова сделать уютное жилье, Кент. Современные архитекторы не построят таких стен, не сделают все таким просторным, крепким и уютным. Представьте себе эти комнаты очищенными, фонтан снова бьющим, и жаркий-жаркий августовский день в патио среди ослепительного света и голубых теней!

Кент говорил мало. Но было так отрадно ощущать его присутствие. Это обостряло все впечатления, наполняло ее тихим удовольствием.

Был уже второй час, когда они вспомнили о корзинке с провизией и пошли к скалам, где произошла их первая встреча.

Жуанита весело принялась хозяйничать. Вынула чашки, салфетки, налила из термоса дымящийся кофе, поахала с восхищением над жареными цыплятами и над белым эмалированным замысловатым ящиком с отделением для льда.

– Кент, какая прелесть! Чей это?

– Мой. Это – английский, вероятно. Я его купил в среду в городе, вспомнив, что у нас будет пикник.

– Как бы мне хотелось побывать в Англии!

– Еще успеете, – ободрил он ее. – Вот года два назад вам, например, и не снилось, что вы увидите Манилу, а теперь вы туда едете…

– В качестве компаньонки и няньки, не забывайте. Должно быть, трудная работа… Мне все еще кажется, что это – сон. Мы будем жить в глуши, и миссис Кольман говорит, что там будет адская скука!

Кент растянулся на нагретой солнцем гладкой скале, пока Жуанита распаковывала корзинку. При последних ее словах он открыл глаза.

– Я приеду туда и буду развлекать вас.

– Неужели правда, Кент? Мне будет так ужасно тоскливо одной.

– Да, думаю, что ничего мне не помешает, – ответил он деловым тоном. И раньше, чем она заговорила снова, перешел к вопросу о Сидни Фицрой. – Я бы хотел выяснить это дело до моего ухода от Чэттертона, – заметил он.

– Вот я снова дома, – сказала мечтательно Жуанита, закончив с хозяйством, и, заложив руки за голову, загляделась вдаль. – И мне кажется, что все ясно, выяснять нечего! Что я только что вернулась из школы и уверена, что всю жизнь проведу здесь…

Кент видел, что она просто думает вслух и не мешал ей.

– Ведь я могла выйти замуж за кого-нибудь из Солито… Там живут писатели, разные интересные люди… Но, нет – теперь мне кажется, что это было бы катастрофой…

– А потом – вы, и болезнь мамы, и все, все сразу… И снова вы, – она улыбнулась, – и Билли, и Анна, и приезд миссис Чэттертон… и с того дня все перемешалось в моей душе. Этот голос, что я узнала, и ее желание поместить меня в дом святой Моники… и снова перемена… И, наконец, то, что мы открыли вместе в день Нового года… Что вы и я – мы ищем одного человека… Кто он? Кто я? И что она знает об этом?

– Поищем. Этой ночью мне пришло в голову, что ведь, если я найду Фицроя, а очень вероятно, что вы ему кем-нибудь приходитесь, то собственность на Мишн-стрит достанется когда-нибудь вам.

– Кент, вы думаете, что он мой отец?

– Возможно.

– Вы спросите миссис Чэттертон прямо, знает ли она что-либо о нем?

– Может быть… Посмотрю… Ну, – он поднялся, – нам пора домой; увы! А я бы согласился остаться тут на целый месяц!

Они вернулись на ферму. Жуанита, немного побледнев, но вполне владея собой, простилась с женщинами, перецеловала старых и новых ребятишек и уселась в автомобиль.

Пока они проезжали родными ей местами, она давала Кенту краткие пояснения. Но когда эти места скрылись из вида, совсем замолчала. Молчал и Кент. Спустя некоторое время, чувствуя сладкое прикосновение ее плеча, он заглянул ей в лицо, думая, что она задремала. Но ее голубые глаза были широко открыты и смотрели неподвижно в пространство.

– О чем вы думаете, Жуанита? – спросил он нежно.

– Мне бы хотелось, чтобы этот день никогда не кончался, – сказала она со вздохом.

– Так вам хорошо со мной? Я вам нравлюсь? – спросил он с неловким смешком.

– Я вас очень люблю, Кент!.. – Ее голос вдруг замер. И до самого дома оба не говорили ничего.

Они подъехали к дому, когда уже было совсем темно. Кент помог Жуаните снять плед, в который она была укутана, и выйти из автомобиля. Когда она, пошатываясь, сонная и смеющаяся, очутилась в темноте на дорожке возле него, он сказал вдруг, понизив голос:

– Жуанита, вы не представляете, как я полюбил вас! Может быть, нехорошо с моей стороны говорить это, и вы знаете, как я крепился, чтобы не говорить… Но ничего не вышло. Вы так мне нужны…

Он наклонился так близко, что отрывистые, невнятные слова показались лишними обоим. Трепеща, Жуанита положила руку ему на плечо, а он обнял ее.

Не сознавая, что делает, она подняла лицо в темноте, и Кент нагнулся, чтобы поцеловать ее. Некоторое время они оставались так, прильнув друг к другу, и каждый слышал биение сердца другого, и весь мир вокруг Жуаниты кружился в каком-то вихре экстаза, страха и радости.

Какой он большой и сильный в этом широком пальто! Прикосновение его твердой щеки, теплота дыхания и слабый запах поля от его волос и лица…

У нее кружилась голова. Она смогла только сказать:

– Кент… Кент!

Жуанита не сделала ни малейшей попытки оттолкнуть его. Но через минуту он сам выпустил ее, и она исчезла в дверях, помчалась по темной лестнице, каждый нерв в ней дрожал, а сердце ликовало.

Наконец, она в своей комнате. Никто не видел и не остановил ее. Она зажгла свет. Усталость как рукой сняло, она забыла, что только что была озябшей и сонной. Пальто полетело на кровать, за ним последовала шляпа. Жуанита стояла посреди комнаты, тяжело дыша, вся словно наэлектризованная счастьем.

ГЛАВА XIV

О, восторг быть любимой человеком, которого любишь! Быть влюбленной и знать, что в тебя влюблены! В его объятиях… Она была в его объятиях!.. Его большие руки так нежно обнимали ее плечи, так крепко держали… Его щека прижималась к ее щеке…

Нет, она не могла думать об этом. Эта мысль ее просто душила. Она сжимала веки, шаталась и все стояла посреди комнаты, словно пьяная от пережитого. Кент! Кент! Он говорил о другой женщине. Но это – тень, призрак… Просто умершее воспоминание.

Она остановилась у зеркала, смотря на себя во все глаза. Это была преображенная радостью девушка, девушка, которая любима. Ее лицо в рамке рассыпающихся волос улыбалось своему отражению, а сердце было переполнено до краев.

Затем она пошла в переднюю. Нашла окно, из которого было видно то место. Там, в темноте, он остановил автомобиль. Словно электрическая искра пробежала по всему ее телу.

Он где-то близко, в доме. Это казалось чудом, в которое трудно поверить. Его смуглое лицо, странный глубокий голос, эта хмурая, словно борющаяся с собой улыбка…

Кэрри пришла наверх. Жуанита вскочила с подоконника. Все шаги сегодня вечером казались ей шагами Кента. Комната Кэрри была в том же крыле, только дальше.

– Записка для вас, мисс Эспиноза! И не принести ли вам ужин? – спросила Кэрри.

Записка! Почерк Кента. Как она ждала этого! Снова у нее перехватило дыхание. Она что-то сказала Кэрри и вернулась в свою комнату.

«Жуанита, – стояло в записке, – я играю в бридж с супругами Чэттертон. Завтра, да?! Кент».

О радость… радость!.. Жуанита ужинает, не отводя глаз от записки, прислоненной к ее стакану. Но она, собственно, не в состоянии ни есть, ни читать. Она не может собраться с мыслями, все эти неслушающиеся ее мысли так сладки! Каждая секунда прошедшего дня имела свою прелесть и значение, но некоторые были так опьяняюще-прекрасны, что их невозможно было вспоминать: останавливалось сердце, обрывалось дыхание. А когда она будет лежать в постели, в темноте, она снова будет перебирать их, как драгоценные камни; уснет, крепко держа их, как когда-то засыпала, сжимая в руках куклу.

А пока она тихонько пробралась через коридор в верхнюю слабо освещенную переднюю, а оттуда – на площадку главной лестницы. Из апартаментов мистера Чэттертона струился свет, все остальное тонуло в тени.

Тоненькая девушка в черном платье неслышно сошла вниз, прячась за поникшими листьями пальм, и, перегнувшись через перила, заглянула в маленький кабинет, где бридж был в разгаре.

Она видит миссис Чэттертон, очаровательную, как всегда, в тонких, как паутина, черных кружевах, в сверкающих на шее бриллиантах. Они переливаются то белыми, то синими огнями. Кент – ее партнер в игре.

Жуанита, стремясь увидеть его, наклоняется так низко, что рискует быть открытой. Он – в вечернем костюме, на лице – полное внимание к картам.

– О, Боже, как вы меня испугали! – воскликнула полусмеясь Жуанита, внезапно придя в себя. Билли Чэттертон стоял в тени за нею. Руки их соединились, и они засмеялись.

– Не выдавайте меня! – прошептал торопливо Билли. – Никто не знает, что я дома. Пойдем наверх?

На цыпочках, все еще не разнимая рук, они молча прошли на верхнюю площадку и скользнули в одну из комнат.

– А я и не знала, что вы возвратились так скоро, – сказала, моргая от света и улыбаясь, Жуанита.

– Да я и сам не знал. Что вы там делали? Подсматривали за ними?

Тайная радость снова хлынула в душу. Кент! Кент!

– Я иногда люблю наблюдать с той площадки.

Его лицо было грязно, как заметила Жуанита. Он казался озябшим, усталым от долгого бега.

– Вы ужинали? – спросила она.

– Я съел два сэндвича и выпил бутылку эля в Пэбль-Бич в двенадцать часов. Я умираю с голоду. Не можете ли вы раздобыть чего-нибудь через Дэджена или Энгера и накормить меня? Пойду умоюсь. Я не хочу прерывать их бридж.

– Конечно! – Она слетела вниз, как птица. Одну только Рози, младшую горничную, можно было беспокоить в такой час в воскресенье вечером. Старшие слуги, вероятно, тоже играли в карты и пили кофе наверху. Миссис Мэрдок была в церкви.

Рози, суетясь и сопя от волнения, Жуанита, все время смеющаяся оттого, что у нее было так легко на душе, и Билли – воплощенная осторожность и таинственность, стараясь не шуметь, открывали шкафы, сервировали ужин, как для десяти человек, в конце стола в буфетной.

Жуанита уселась напротив Билли, Рози исчезла.

Молодой человек с набитым ртом рассказывал о своей поездке.

– Весело провели время?

– О, отлично. Множество премилых людей… и мы каждую ночь играли в рулетку, а каждый день – в гольф. – Он откусил сразу полбулки. – Спали все утро. Завтракали в полдень. До вечера играли в покер, а потом отправились в «Зачарованный Домик».

– Боже, мне это кажется похожим на непрерывную головную боль! – засмеялась Жуанита. – Но все думали, что вы не вернетесь до вторника.

– Я и не собирался раньше. Но вся компания разбрелась сегодня, – признался он. – Все решили, что начинает становиться скучно.

– А я сегодня была в тех же краях, – сказала Жуанита. Она рассказала о поездке с Кентом на ранчо. Билли знал эту местность и как автомобилист был заинтересован.

– Какая речка? Там, где бетонный мост?

– Нет, нет. На много миль ниже! Знаете большую дорогу, где написано «Бич-Рут»? Вот там.

– Ага, знаю. Это где петля и ивы? Ого! Далеко же вы заехали! Устали, верно, порядком?

– Да. Но я уже отдохнула. – Ее мысли снова вернулись к Кенту. Устала?! Да она могла бы летать этой ночью.

– У меня мало осталось времени. Знаете, я еду во вторник в город, и сегодня я повидала ранчо на прощанье.

– Куда вы едете? – резко спросил он, перестав есть.

– Некая миссис Кольман, друг вашей матери, едет в Манилу. Ее муж – офицер…

– Джуд Кольман, знаю, – перебил он нетерпеливо. – Так что же?

– Они будут жить в очень глухом месте, и она хочет взять меня туда, в качестве компаньонки. Мы едем в четверг.

– А кому же эта идея пришла в голову? – спросил подавленно Билли, положив вилку и нож, но продолжая держать их за черенки.

– Ваша мать считает, что это хороший случай для меня…

– Хороший случай! Какой-то отрезанный от мира пост – да вы умрете от скуки!

– Ну, ведь я еду не навеки! – сказала Жуанита, немного упав духом.

– Надеюсь! – пробурчал Билли гневно, снова накидываясь на индейку. – Боже милостивый!

– Так вы намеревались уехать, не увидевшись со мной? – спросил он вдруг обиженно.

– Я хотела оставить вам записку, – уверяла его Жуанита, утешая свою совесть тем, что, наверное, она не забыла бы это сделать.

– Будь я проклят, если вижу какой-нибудь смысл в этом! – повторял Билли, – отчего вы не скажете просто, что вы не хотите туда ехать?

– Но я хочу ехать. – И, говоря так, она спросила себя, верно ли это. Еще утром ей это казалось довольно заманчиво. Но сегодня вечером, когда ее губы еще горели от первого поцелуя мужчины…

Он, Кент, не хотел любить ее – его держала в плену другая женщина. И только после счастливого дня, проведенного вместе, после долгой езды вдвоем, когда ее плечо касалось его плеча, он неожиданно заметил ее, руки Кента сомкнулись вокруг нее, и, заикаясь, в волнении, совсем не похожем на его обычную бесстрастность, он пробормотал, что любит ее.

Манила, Индия или Аляска – не все ли равно, если Кент любит ее, если он приедет к ней?

Она мечтательно улыбнулась не то своим мыслям, не то Билли; а Билли о чем-то возбужденно говорил, но она не совсем уловила, о чем именно.

Билли, белокурый, с розовой кожей, был красивее Кента. Но в ней даже это вызывало радость и нежность к тому, большому, смуглолицему, с убегающей улыбкой.

– Скажите мне искренно, разве не лучше бы вам было… – спрашивал Билли. Да о чем же он говорит, Боже милостивый?.. Она рассеянно улыбнулась ему.

– Разве не лучше было бы вам здесь? – К ее ужасу, он отодвинул тарелку и стакан и, перегнувшись через стол, положил свою руку на ее. – Мне надо вам сказать что-то.

Он посмеивался, но тон его был серьезен.

– Я вернулся домой отчасти из-за вас. Как раз тогда, когда я вам буду нужен, Жуанита! Жуанита!..

Фразы были неуклюжи и бессвязны, но в их значении невозможно было сомневаться. Она нервно откинулась назад.

– Не говорите так, – сказала она.

– Отчего же? – Он говорил тихо и взволнованно.

– А оттого, что… ваша мать была бы в страшном негодовании!

– Вы говорите, точно вы какая-нибудь младшая горничная, – сердито оборвал се Билли. – Вы ничуть не хуже моей матери!

С минуту оба молчали, глядя в глаза друг другу. Потом засмеялись, и Жуанита возразила:

– Я не то думала!

– О, простите, – мягко извинился Билли.

– Паштета? – предложила Жуанита.

– Нет, ничего больше не хочу… Вы, кажется, считаете меня мальчиком?

– Вы и есть мальчик, – ответила она с нежностью.

– Мне почти двадцать два года, я заканчиваю в июне учебу и стану работать у отца в газете, – отстаивал свою взрослость Билли.

– А мне почти двадцать четыре!

Он с ненужной старательностью перекладывал на столе ножи и вилки.

– Я не хочу, чтобы вы уезжали!

– Но я вернусь, – напомнила она. Ее сердце сегодня было так полно, что она могла уделить Билли немного равнодушной ласковости.

– Скажите мне… что-нибудь, – попросил Билли тихо после паузы. – Вы знаете, что мне надо. Только словечко, чтобы мне знать… что… что никто не опередил меня.

Вместо ответа она опустила голову и стала водить пальцем взад и вперед по белой скатерти. Темные ресницы закрыли глаза. Билли видел, как она закусила губу.

– Я не могу… слушать от вас такие речи, Билли, – сказала она уклончиво.

– Но вы меня не знаете, Жуанита, – умолял он.

– Нет, не знаю. Но… – ее голос окреп, – я не люблю, когда вы начинаете так говорить, Билли.

– Почему же? – Он снова перегнулся через стол. – Я так хочу, чтобы вы относились ко мне хорошо, Жуанита!

– Я и отношусь к вам очень хорошо. Но я не могу… право, не могу говорить об этом. – Она встала. – Пожалуйста, прошу вас!

– Пожалуйста! – попросил в свою очередь Билли, удерживая ее за руку.

– Пожалуйста, полюбите меня немножко!

Это было так просто, так по-детски неуклюже и мило сказано, что улыбка разогнала огорченное выражение на лице девушки.

– Билли, милый, право же, я вас очень люблю.

– Ну вот, это все, чего я прошу. И позвольте мне добиваться, чтобы вы полюбили меня еще больше.

Наконец-то она снова у себя в комнате, бывшей недавно свидетельницей ее радостных дум о Кенте. Но теперь она была озабочена и грустна. Зачем Билли хочет ее, он, который может иметь любую девушку на свете? Или это только флирт?

Ах, зачем он приехал и усложняет все!.. Завтра последний день и завтра – сердце в ней запрыгало – она снова увидит Кента. Они будут говорить… о том или не о том, – но будут! А приезд Билли внесет сумятицу.

Она торопливо простилась с Билли у дверей буфетной, воспользовавшись приходом Рози. Но его заключительные слова беспокоили Жуаниту.

– Скажите, а не из-за меня ли мать хочет сплавить вас на Филиппины, а? – спросил он подозрительно.

Боже, а если он вздумает прямо спросить об этом мать! Какая неприятная и неловкая история может получиться из всего этого! Кент спросит миссис Чэттертон о Сидни Фицрой, а этот Сидни, может быть, ее старый поклонник или даже возлюбленный, – и это оскорбит ее. Потом Билли будет пытаться расстроить план отъезда ее, Жуаниты. Как миссис Чэттертон рассердится на всех них!

Она легла, но не могла уснуть от возбуждения. Сцены сегодняшнего дня проходили перед ней. Она снова вскочила в темноте и выглянула в окно. Окно библиотеки внизу еще светилось. Неужели они еще играют?

На другое утро, когда она работала с миссис Чэттертон в маленькой гостиной, Кент вошел и поздоровался с нею, как будто ничего не случилось.

Это поразило Жуаниту. Инстинктивно стараясь не выдать себя, она смотрела в бумаги, но буквы и цифры бешено плясали перед глазами, а дышать было трудно.

– Алло, Кент! – дружески встретила его миссис Чэттертон и снова обратилась к своей помощнице:

– Измените тут немного, Жуанита. Напишите, что миссис Чэттертон не может сейчас дать ответа.

– Мистер Чэттертон шлет вам сердечный привет. Он сейчас на пути в город вместе с Билли, – сказал Кент, опускаясь в кресло. – Приедут к пяти часам.

– Ну вот, уехать на весь день! – с хорошо наигранным сожалением отозвалась миссис Чэттертон, которой стоило немалых усилий устроить этот отъезд. – Что, Билли приглашен куда-нибудь сегодня вечером? – спросила она небрежно.

– Не знаю. Он как будто говорил отцу, что не поедет с вами обедать к Роджерсам, так как устал и ляжет спать рано.

– Вот как! – Она соображала. Жуанита должна уехать завтра утром. Через три дня она будет на море. Терпение. Терпение.

– Жуанита вам рассказывала, какое далекое путешествие мы совершили вчера к морю за Монтерей? – спросил он лениво. Горло Жуаниты сжалось. Он может таким легким тоном упоминать об этом?

– Да, я слышала. Ну, кажется, теперь все, Жуанита, – заметила ласково Джейн. – Что, чемодан уже уложен? – добавила она, когда девушка пошла к двери.

– Да, миссис Чэттертон.

Она проходила по коридору, словно слепая, вне себя от горького разочарования, когда Кент очутился возле нее.

– Пришлось снова идти в кабинет за списком для ее благотворительного бала. Она хочет, чтобы мы вместе его просмотрели, – сказал он вполголоса, поглядывая на одну из горничных, чистивших ковер в нескольких шагах от них. – Но я хочу еще увидеться с вами. Не погуляем ли часов в пять? К чаю будут гости, и мы можем отлучиться незаметно.

Снова прилив счастья. Жуанита неуверенно улыбнулась ему через плечо, близкая к слезам, благодаря этой быстрой смене приливов и отливов в сердце.

– Хорошо, – ответила она, покраснев.

– Мне тяжело из-за вчерашнего, – сказал Кент мрачно, с горечью. – Мне не следовало будить в вас чувства. Вы… Вы бы лучше забыли обо всем этом, Жуанита. Вот что я хотел вам сказать!

– Будить… во мне… – Пол закачался под ее ногами. Она заикалась: – Что вы хотите сказать этим «забыть»?

– Хочу сказать, что вам надо забыть все, что было, – повторил он упрямо, не поднимая глаз.

– Но, Кент… Так вы не…

– Что? – спросил он почти грубо.

Ужасное чувство стыда и одиночества охватило ее. В конце концов, что особенного было вчера сказано? Что изменилось? Он поцеловал ее после веселого долгого дня, вот и все.

– Вы… вы… – пыталась она что-то сказать, страстно желая уйти от него поскорее.

– Да что же? В чем дело? – спросил он жестко, пристально глядя ей в лицо.

Гордость взяла верх, осушила слезы раньше, чем они пролились. Жуанита отвернулась и стала подниматься по лестнице.

– Жуанита, – пробормотал он ей вслед, – ведь это ради вас. Я не могу… Это было бы нечестно.

Ответа не послышалось. Жуанита была уже на верхней площадке. Она открыла дверь и ушла, не кинув ему ни одного взгляда.

Кент невольно сделал шаг за нею, потом остановился. Он стоял неподвижно довольно долго, все еще хмурясь, глядя вниз на свои башмаки. Потом пошел обратно в гостиную к миссис Чэттертон.

Джейн разговаривала по телефону, когда вошел Кент. По глаза ее поверх трубки улыбались вошедшему.

– Вы прелесть, Луиза! – сказала она в трубку. – Я объясню вам при свидании, почему я так настаиваю. Вы позвоните в шесть? Он сейчас в городе с Кэрвудом, но он возвратится к вечеру. Попросите его энергично, и он не захочет вас обидеть. И я буду чрезвычайно вам обязана – я не хочу, чтобы он сегодня обедал один дома.

Она повесила трубку и повернулась в кресле. Кент сел на стул напротив и посмотрел на нее с восхищением.

– Это вы Билли пристраиваете? Ловко!

– Миссис Ивенс хочет пригласить его обедать у них… Вы знаете, ее девушки ему очень нравятся. Они постоянно встречаются летом.

Но его не обманул невинный вид, с которым она принялась разбирать письма.

Билли будет, ничего не подозревая, сплавлен на вечер из дому, а завтра Жуанита уедет, и дело будет кончено.

Кент занялся какой-то диаграммой, делая пометки карандашом.

– Чем это вы так прилежно занимаетесь? – спросила через некоторое время Джейн и наклонилась над диаграммой. Их лица почти соприкасались. Она протянула руку, чтобы взять диаграмму, и на секунду эта рука легла на его руку. Она взглянула в такое близкое от нее лицо, тихонько посмеиваясь.

– Ведите себя прилично, Джейн, – сказал Кент мягко. Она невинно подняла брови.

– А разве я неприлична?

– Женщины, подобные вам, опасны в наше время именно тем, что они сами не знают, когда они приличны и когда – нет, – сентенциозно заметил Кент, отстраняясь немного и отодвигая диаграмму от соседки.

– Да, кажется, вы правы, – согласилась она с глубоким вздохом, глядя на него своими вызывающе красивыми глазами.

Трещали поленья в камине. День был холодный, без солнца, но здесь, внутри, было светло, тепло, красочно. Джейн шуршала страницами, бросала шарики из бумаги в камин, где они вспыхивали и исчезали. Кент у стола делал какие-то вычисления. Часы пробили полдень.

– Вам придется израсходовать тысячу четыреста, по меньшей мере, – заявил Кент, окончив подсчет.

– Бросьте это скучное занятие, садитесь сюда и давайте поболтаем, – скомандовала Джейн.

Он посмотрел долгим взглядом, немного покраснел и, пожав плечами, повиновался.

– О чем же?

– О чем хотите. Ну, хотя бы, обо мне. Я делаю глупости, Кент, но, если я всегда с честью выхожу из положения, и никто не страдает от этого, – то что же тут плохого?

– О чем вы говорите?

– Да все о том же, о чем мы говорили в последний раз. Я была глупа, когда две недели назад встреча с Жуанитой в моем доме потрясла меня. Не стоило беспокоиться из-за всей этой истории. Все уладилось как нельзя лучше. И Элиза Кольман, и девушка довольны; Билли, как я вижу, и не думал увлекаться ею.

– Так Билли не пал жертвой, а? – заметил Кент, вытянув длинные ноги и глядя в огонь.

– Очевидно, нет. У него просто не было к тому возможности.

– Не могу того же сказать о себе! – осторожно вставил Кент.

Она метнула на него быстрый, подозрительный взгляд, но он по-прежнему упорно смотрел в огонь.

– Не объясните ли вы, Кент, что вы под этим подразумеваете?

– Самую обыкновенную вещь, – отвечал он.

– Вы?.. – В ее голосе звучало удивление, нежелание поверить. Прошла целая минута в молчании.

Кент поднял голову, тяжело перевел дух и посмотрел ей в лицо.

– Да, – ответил он прямо. – Это овладело мной с некоторого времени, я был поражен, боролся целые недели… Но зачем обманывать себя? Я люблю ее.

Джейн помолчала. Опершись головой на руку, она смотрела на узор подушки.

– И вы это говорите мне, Кент! – промолвила она, наконец.

– Я ничего другого не могу сделать.

– А знаете ли вы, – Джейн вдруг перешла на легкий тон, – знаете вы, что я бы очень на вас рассердилась, если бы поверила тому, что вы сказали?

Кент не ответил. Через несколько минут женщина снова начала осторожно, но не серьезно:

– Если бы я вам поверила, милый мой друг, (а я в это не верю), я бы, вероятно, спросила вас, каким своеобразным кодексом морали вы руководствовались, делая мне это любопытное признание. Та… привязанность, которую вы мне выказывали, – ведь я не поощряла ее, не так ли, Кент? Не было ли скорее наоборот, я удерживала вас на расстоянии, твердила вам, что не жду от вас преданности на всю жизнь? Мне кажется, что…

– Зачем этот тон? – пробормотал Кент, скрестив руки и отвернув опечаленное лицо.

– Какой тон? – спросила она быстро. – Ведь мы говорили о несуществующих вещах, не правда ли? Я не верю, Кент, что мужчина способен прийти к женщине – к женщине, чувствующей к нему то, что я чувствую к вам, – и сказать ей серьезно такую вещь.

Кент оттолкнул свой стул и подошел к ее креслу у камина, глядя сверху вниз на ее неподвижное лицо.

– А что же, по-вашему, ему следовало сделать? – спросил он.

– Ах, Кент, – сказала она, не сдаваясь, с примирительной улыбкой. – Не будем делать друг другу больно подобными шутками.

– Но я говорю совершенно серьезно, – настаивал он. – Она мне всегда нравилась, а недавно это приняло иной характер. В воскресенье я убедился, что люблю ее, – вот и все. Я хочу иметь свою семью, жену и детей, взять от жизни свою долю любви, радостей и забот.

Джейн снова склонила щеку на руку.

– А как же я, Кент? – спросила она глухо. – Ей будет очень хорошо, и мне бы следовало радоваться за нее. Но я не могу радоваться, Кент, – прибавила она внезапно, глядя на него: глаза у нее были влажны и улыбались, губы дрожали. – Два месяца, даже две недели назад я ощущала только гордость, что такой человек, как вы, любите меня. Теперь… теперь оно немного иначе. Были минуты, когда вы мне были нужны, когда меня так радовало сознание, что… что у меня есть друг!

– Дорогая моя Джейн, он у вас всегда будет!

– Как верить этому, зная, что вы любите другую? – сказала она горячо.

Теперь и она подошла к камину, благоухающая, прелестная со своими увлажненными глазами и взволнованным лицом.

– Скажите, что вы шутите, что только хотели помучить меня, Кент! – зашептала она. – Все это так запутанно теперь, так жутко для меня… Я не могу отпустить вас… Только несколько дней назад вы были моим верным рыцарем…

– Джейн, не надо! – сказал он умоляюще. – Вы всегда твердили, что хотели бы, чтобы я полюбил другую женщину – женщину, которая сумеет сделать меня счастливым. А я возражал, что этого никогда не будет. И вот – это случилось. Я не стою ее, но не в этом дело. Захочет она меня или нет, но я люблю ее по-настоящему. У вас есть Билли, его отец, все – я вам не нужен. Неужели вы этого не видите?

– Нет, этого я не вижу, – сказала она шепотом, после долгого молчания. – И я… я тоже люблю теперь по-настоящему, Кент, и никогда до сих пор в своей жизни я так не любила! Вам суждено было показать мне это, дорогой, и я не могу отпустить вас!..

Она обхватила руками его плечи, почти прильнула к нему, дыша с трудом, пытаясь улыбнуться.

– Что, это очень глупо, Кент? – шепотом спросила она, поднимая к нему мокрые глаза. – Если да, то помогите мне забыть это, дорогой!

– Джейн! – промолвил хрипло Кент, потрясенный и растроганный.

– Я не могу… Но я постараюсь, – повторила она почти весело. И крепко сжала веки, чтобы удержать слезы. – Я скажу: «Прощайте и да благословит Бог вас и ее». Это сегодня не трусость, Кент, но я буду притворяться перед собой, будто это трусость! – Голос ее дрожал, хотя она пыталась заставить его звучать весело. – Я буду делать вид, что завтра и послезавтра, и все последующие дни, до конца жизни, я не буду, как голодный хлеба, жаждать вашего голоса, всех тех милых вещей, которые вы говорили мне и от которых я отмахивалась! Так поцелуйте меня, Кент. – Она прижалась к его груди, но он стоял неподвижно, в смятении, словно охваченный стыдом. – Поцелуйте меня на прощание, и спасибо за то, что вы были мне другом.

– Дорогая! – пробормотал он. И, обняв ее гибкое тело, прильнувшее к нему, наклонился, целуя полные слез закрытые глаза и виски, где темные волосы лежали красивыми волнистыми прядями, и холодные губы.

Скрипнула дверь. Кент обернулся. Это была Жуанита с широко раскрытыми глазами, пепельно-серым лицом, застывшая на пороге, смотревшая ему прямо в лицо.

За нею Жюстина и несколько других слуг с растерянными и озабоченными физиономиями. Случилось несчастье. Кэрвуд Чэттертон был выброшен из автомобиля и серьезно ранен; Билли тоже пострадал, но легко. Их привезли домой.

Вмиг Джейн принялась распоряжаться. Все в доме во главе с Кентом забегали по ее указаниям. Приготовили комнаты, вызвали врачей и сиделок, отвечали вполголоса на телефонные звонки. Друзья на цыпочках приходили и уходили. Все, что было нужно, появлялось, словно по волшебству.

Она ни на минуту не проявила слабости. Билли сильно расшибся и поцарапал лицо. Его отец был так смят и растерзан, что только через много дней можно было выяснить, останется ли он жив. Первые страшные часы миновали. Джейн сидела у Билли, гладя его распухшие руки и ободряюще улыбаясь ему.

Он смутно помнил, что случилось: у Сан-Бруно на перекрестке Викс, шофер, разогнал машину прямо на отходивший поезд. Билли слышал, как отец крикнул ему: «Берегитесь, звонок!», и в тот же миг у него зашумело в ушах, и он, как мяч, вылетел из автомобиля и упал в десяти ярдах от него.

Шофер был убит на месте, а Кэрвуд Чэттертон тяжело ранен.

От Билли Джейн переходила к постели мужа. Было уже шесть часов утра, когда она, уступив место сиделке, сказала Кенту, что хочет видеть Жуаниту.

– Она пришла с этим известием, Кент, и сразу куда-то исчезла. Я ее почти не видела больше. Не поищете ли вы ее?

– Хорошо. – Он расспросил девушек, написал записку. Ожидая ее прихода, он ходил взад и вперед по верхней площадке, засунув руки в карманы. Нет сомнения, что она застала Джейн и его в самый неподходящий момент, но, может быть, в волнении она не осознала то, что видела. Это длилось ведь одну секунду. И она должна понять, она должна была почувствовать, что эта сцена не имела никакого значения.

Так много еще ему хотелось сказать ей! Что он умеет быть нежным и любящим, что его жена будет счастлива. Что Жуанита будет его миром, Жуанита и старое ранчо.

Девушка, посланная с запиской, возвратилась и доложила, что мисс Эспиноза ушла.

– Ушла? – спросил он тупо. – Куда ушла?

Джейн тихо вышла из комнаты мужа и стала озабоченно расспрашивать горничную.

– Она уложила свой чемодан, мэм, и отослала его к поезду 4/40. И сказала, что пришлет адрес.

– Конечно, отправилась к Элизе! Но она намерена была ехать только завтра! – воскликнула Джейн. – Вызовите по телефону миссис Кольман, Кент, и узнайте, там ли она.

– Она бы не уехала, не простясь, – возразил Кент, все еще вертя в руках записку.

Миссис Кольман ничего не знала о мисс Эспинозе. Разве не завтра она приедет? Правда ли, что произошло такое ужасное несчастье с мистером Кэрвудом и Билли… Она прочла в вечерних газетах…

Кент повесил трубку.

– Она убежала, – сказал он спокойно.

– Но, Боже милостивый! – возразила Джейн резко, – почему? И куда она могла убежать?

– Это, – сказал Кент глухо, как бы про себя, с глубокой серьезностью, какой Джейн еще никогда не видела на его лице, – это я постараюсь узнать.

Была середина зимы, дождь лил изо дня в день, темнело рано. Японский пароход отплыл в Манилу без Жуаниты, а Билли уехал в колледж. Старый Чэттертон тихо лежал в постели, счастливый вниманием жены, почти не отходившей от него, и заботившейся о его развлечениях, еде, покое.

Но он знал, что ему уже не встать. И он больше не нуждался в секретаре. Кент, молчаливый чудак Кент, всегда вежливый, мягкий, услужливый, ушел от него без объяснений. Он не сказал, что дом без светловолосой, ясноглазой девочки, скользившей так неслышно вверх и вниз по лестнице, стал ему невыносим. Он не хотел, чтобы кто-нибудь знал, что в холодные воскресные утра он теперь ходил в церковь и, стоя в углу, глядел на прихожан печальным, тяжелым взглядом, потом плелся домой один, когда багровая зимняя заря окрашивала небо.

Жуанита не возвратилась, не написала. Ни на ранчо, ни в монастыре, где она училась, – нигде не нашли ее. Она исчезла из их жизни так же странно, как вошла в нее, и следы ее затерялись во мраке.

ГЛАВА XV

Вторая служба Жуаниты была в канцелярии писчебумажного отдела большого торгового дома на Мишн-стрит в Сан-Франциско. Ее непосредственным начальником была мисс Лили Вильсон.

Жуанита получала четырнадцать долларов в неделю, Лили – двадцать семь. Естественно, Жуанита считала положение Лили верхом благополучия. Лили командовала всей канцелярией, как ей заблагорассудится, и иногда приглашалась на совещание директоров фирмы. У нее была собственная стенографистка, мисс Вэльш, и под ее началом числилось пятнадцать-шестнадцать девушек.

Лили была болезненная, нервная тридцатилетняя особа. У нее была замечательная способность представлять свои недостатки, как нечто в высшей степени похвальное. Свои опоздания, медлительность и беспорядочность она объясняла, например, тем, что она работает так много и в такой ужасной спешке, что она постоянно перегружена работой.

Жуанита работала много и очень дорожила своей службой; большинство ее сотрудниц совсем не походили на нее в этом отношении.

Она не понимала еще, что с ее красотой и утонченностью легко можно получить место, недоступное девушке попроще, и недели, прошедшие между ее уходом от миссис Чэттертон и поступлением к «Стиль и Стерн», были для нее полны тоскливой тревоги.

Она сняла убогую комнату в меблированном доме при каком-то женском клубе, старательно соблюдала все обязательные правила, застенчиво отвечала улыбкой, если кто-либо из соседок улыбался ей, но не разговаривала и не сходилась ни с кем.

Пережитая буря оставила след. Жуанита с тоской и отвращением отгоняла воспоминания; со старой жизнью было покончено.

Так как при клубе девушкам разрешалось жить лишь временно, Жуанита взяла у секретаря список пансионов и целый субботний день просматривала их, решая, где поселиться. Все они были на один манер: серовато-черные дома с деревянной лестницей прямо с улицы на второй этаж и общей столовой внизу.

Хозяйки, как казалось неопытной Жуаните, тоже все походили одна на другую. У всех у них фартуки на широкой груди были заколоты английской булавкой, все они заявляли, что у них в пансионе жильцы живут, как одна большая семья. Все они начинали с цифры в десять долларов и обращали внимание, что при масле лучшего сорта это – минимальная цена.

Жуанита, вычитая в уме десять долларов из четырнадцати, в нерешимости закусывала губу. В одном месте просили семь, но там было уж очень нехорошо: запах во всем доме, женщины, глазевшие на нее из всех дверей, настежь раскрытых, мусор и грязные газеты на грязных лестницах – все это ее отпугивало, хотя сама хозяйка, вся в мыльной пене по случаю стирки, с огромными волосатыми, как у мужчины, обнаженными руками, выглядела доброй женщиной.

Наконец, она нашла случайно маленькую спальню, внизу, у передней. В доме Чэттертонов и в старом ранчо спальни были наверху.

Жуанита с нежностью вспомнила квадратные, старые комнаты с низким потолком, выцветшими крашеными стенами, испанскими окнами, через которые легко было пробраться на узкие балкончики, где, должно быть, теперь, после зимних бурь, толстым ковром лежат ягоды перечников и листья эвкалиптов.

Но она не хотела думать о ранчо. Все это – позади. К чему бередить старые раны?

Хозяйки, мисс Дюваль и ее сестра, были очень похожи одна на другую: высокие, сухие, черные француженки. Они не допускали никакой интимности с жильцами.

Жильцы эти были большей частью пожилые мужчины и дамы: кузина хозяек, вдова с двенадцатилетним сыном, шахматист, он же – дантист, нервная пожилая библиотекарша с парализованной матерью и две француженки, служившие в консульстве, и ни с кем не разговаривавшие.

Жуанита поселилась внизу, возле передней, в комнате, мебель которой составляла железная кровать, выкрашенный белой краской сосновый стол и один стул. Окно выходило на ряд грязно-серых высоких домов улицы Франклина. Жуанита сняла эту комнату за девять долларов в неделю с тем чувством, какое испытывала по отношению к своей службе, – что в жизни, такой мрачной и тяжелой, было удачей получить хоть это!

Она выходила на работу в половине девятого.

Женщины предыдущего поколения воевали в течение пятидесяти лет за то, чтобы Жуанита выходила на работу не в половине восьмого, а в половине девятого. Но ей это не было известно.

Среди потока других служащих и рабочих она торопливо проходила улицы, где дома были низкие и бедные, мелкие книжные лотки, рынки, лавчонки с дешевым тряпьем и обувью. Потом, за Седьмой улицей, где начинался уже совсем иной район, входила в широкий подъезд дома «Стиль и Стерн».

Их отделение было наверху, в просторном помещении, где закрытые ставни защищали от солнца. Всюду были навалены тюки в серой бумаге, старые каталоги, и навести какой-нибудь порядок было невозможно.

Лили Вильсон, командир их маленькой армии, была нервна, суетлива, придирчива. Целый день она произносила полные раздражения монологи в свою защиту, и Жуанита, замечая, что девушки помоложе и покрасивее посмеиваются над ней или тихонько шепчутся, невольно сочувственно улыбалась им.

Время на работе было самым легким в ее существовании.

Опоздав, Лили часто заставала своих помощниц праздно сидящими в ожидании ее: чистили ногти, зевали, беседовали о вчерашнем танцевальном вечере или новом фильме, чинили карандаши.

– Что за безобразие! – начинала Лили. Запыхавшись, еще в шляпе, отпирала шкаф, выдавала работу и погружалась в разборку корреспонденции.

– Мисс Эспиноза, вот вам ордера. Боже, моя голова готова лопнуть! Вчера я ушла отсюда в четверть одиннадцатого!

Засадив за работу компанию, которую она называла «мои девушки», Лили считала, что теперь она имеет право ничего не делать. Она погружалась в беседу вполголоса с мисс Крэндель с нижнего этажа или, поставив чернильницу на кучу бумаг, заявляла: «Пускай никто этого не трогает, я сейчас вернусь» и исчезала на полчаса, а то и на час.

Если мистер Мэзон с руками, полными писем, запыхавшись, появлялся снизу, ему заявляли, что мисс Вильсон «у телефона». Телефона у них наверху не было, и приходилось спускаться вниз.

Только часам к двум Лили, покончив с разговорами, с завтраком, с выговорами, бралась, наконец, за работу, и с этого часа в конторе начинало бурлить, как в котле. Она, запыхавшись, носилась вверх и вниз с карандашом за ухом, строчила, диктовала, бранилась.

В четыре часа Лили, среди бурного моря бумаг, красная и возбужденная, говорила с сожалением:

– Ничего не поделаешь, дорогие! Придется нам снова работать вечером! Кто хочет заработать сверхурочные и остаться после обеда?

Оставшимся платили доллар. Жуанита оставалась при всякой возможности, чтобы заработать лишнее, но она не тратила эти деньги, как другие, в кондитерских. Она мчалась домой съесть свой суп из овощей и черный хлеб и спешила обратно в контору.

Она была любимицей Лили, потому что всегда, когда требовалось, соглашалась работать вечером. Она принимала это, как прочие неудобства новой своей жизни, покорно и серьезно. Она не посещала ни театров, ни «танцулек», в свободное время уходила в парк или читала в большой общественной библиотеке, находившейся близко от ее дома.

Кое-кто из работавших там женщин уже знал ее, кивал ей. Одна из них, немолодая, пыталась расспрашивать ее.

– Не хотите ли хорошую книгу для матери?

– У меня нет матери.

– Бедняжка! А вы служите недалеко отсюда?

– У «Стиль и Стерн».

– С кем же вы живете? С бабушкой?

– Нет. Одна. В пансионе на Франклин-стрит. Чувствительная мисс Гроган даже не в состоянии была продолжать расспросы. Она рассказала своей мамаше об «этой молоденькой, у которой такие глаза, что хочется плакать от жалости».

– Может быть, она недоедает, – предположила миссис Гроган.

– Волосы у нее точно такого же оттенка, как у малютки Герта, – продолжала ее дочь задумчиво. – Она кажется слишком юной, чтобы быть самостоятельной.

Но Жуанита больше не чувствовала себя юной. Юность ее в этом смысле миновала навсегда. Она видела вокруг себя девушек еще моложе ее, предоставленных собственным силам и живших только на свой заработок. Она слышала, как они обсуждали, какой ресторан лучше, совещались о шляпах и обуви. Они гуляли в парке не одни, а с «мальчиками», как они называли своих кавалеров. Они знали всех директоров театров и кинематографов, все модные фильмы, всех «звезд». Вечерние огни улиц часто отражались в их юных глазах. Они жили под сенью города, как стая маленьких смелых воробьев.

На место непосредственной доверчивости и безрассудности юности пришла сдержанная гордость своей независимостью, некоторая смелость и замкнутость. Проходили недели, месяцы – она одиноко шла своей дорогой, занятая работой и заботами о том, чтобы скудного жалованья хватило на удовлетворение ее скромных потребностей.

Спустя много времени, когда эти месяцы уже казались ей сном, она, вспоминая их, осознала, что ей представлялись тогда некоторые, не замеченные ею, возможности. Она вспоминала Роба Кина, одного из коммивояжеров, и красивого Джо Обриена. Эти славные парни спрашивали, не сходит ли она как-нибудь с ними в театр и что она думает о поездке в воскресенье в Оклэнд; мистер Парсонс, заведующий главным отделением, недавно овдовевший, показывал ей фотографию покойной жены с ребенком на руках и говорил, что ему бы хотелось, чтобы Жуанита посмотрела на его малютку, которую бабушка ужасно балует. Вспоминался ей и Джимми Тейт, рыжеволосый, крупный, немножко напоминавший Кента Фергюсона. Сестра Джимми явилась однажды в контору в костюме с иголочки и лисьей горжетке, чтобы попросить мисс Эспинозу поужинать с ними как-нибудь в воскресенье.

Но в то время все это не производило на нее никакого впечатления. Все эти мужчины были для Жуаниты, как те манекены, что красовались в витринах магазинов готового платья.

Окружавший ее мир все еще казался ей нереальным: лица, голоса – все, словно во сне, от которого она пробуждалась иногда, горько плача от страха и тоски.

В мае выдалось несколько жарких ночей, необычных здесь, где летом туманы и ветры.

Жуанита не могла спать и лежала, думая, думая… Свет с улицы полосами ложился на потолок ее комнаты. Очень рано становилось совсем светло.

На стене напротив кровати висела картина, на которой изображены были скалы и море. Жуанита купила ее, потому что она напоминала ей родные места. И в эти бессонные ночи она смотрела на нее так пристально, что ей начинало казаться, будто она слышит шелест песка, журчание изумрудной воды, скрип камешков и резкие крики чаек. Будто она вдыхает мягкий, солнечный воздух.

Или, уставясь на светлые полосы на потолке, она думала о всех этих комнатах с узкими кроватями, комодами и стулом. Сколько их – и в каждой кто-нибудь спит или, как она, лежит и ждет утра, чтобы бежать на работу.

Некоторые из ее соседок спали на диванах. Но в доме мисс Дюваль все диваны были в таком состоянии, что на них и сесть было страшно. В этом доме пахло пыльными коврами и мебелью, мылом и варившейся капустой. Тяжелые двери, всегда запертые, вели в какие-то таинственные комнаты. Здесь царил строгий этикет. И все друзья мисс Дюваль, казалось, были в трауре; они являлись в гости по воскресеньям, и в гостиной звучали пониженные голоса, словно сетовавшие об утрате.

Временами Жуанита с чувством человека, отдирающего перевязку, чтобы взглянуть на рану, вспоминала прежнюю жизнь.

Счастливые дни на ранчо, прогулки по берегу, школьные годы в монастыре, смех и болтовня в длинных коридорах, темные часовни с мягким светом лампад перед статуями.

И потом – в один из дней каникул, когда весь мир благоухал яблоками и вянущими травами и когда теплый, но сильный ветер гнал воду через мостик Лос-Амигос, – незнакомый мужчина на ранчо…

О, если бы забыть о нем – хотя бы на несколько минут! Если бы избавиться от этого воспоминания, заслоняющего ей весь мир! Не слышать больше этого голоса, не то равнодушного, не то поддразнивающего, и все же умевшего звучать так душевно, так по-братски, и проникать в душу!

– О Кент, Кент, Кент! – шептала она одиноко среди ночи, освещенной огнями улицы. Если бы еще раз встретить его среди тысячи ненужных ей людей, которые ходят по улицам, увидеть, хотя бы потом боль и борьба с собой стали совсем нестерпимы! Услышать от него одно слово, хотя через мгновение ей придется снова начать забывать его!

«Суп – пятнадцать центов. С хлебом – двадцать» – читала Жуанита на покрытой жирными пятнами карточке. Завтраки не входили в «стол» у мисс Дюваль, и Жуанита завтракала в дешевых ресторанах. Иногда по субботам она разрешала себе кутеж: шоколад и булочку с кремом в булочной Мюллера. Кутеж этот обходился в 25 центов. Яйца и ветчина стоили шестьдесят, это было непостижимо. Жуанита улыбалась, вспоминая завтраки у Чэттертонов и ее частые отказы: «нет, сегодня я не хочу яиц, спасибо, Энгер!»

Голодной она, собственно, не бывала. Но то, что некоторые вещи были для нее теперь недоступны, возбуждало вожделение к ним. Жиденький суп, тонкий ломтик свинины или баранины, картофель или бобы, – вот ее неизменный обед. И она ела его не с меньшим удовольствием, чем когда-то – изумительную стряпню Лолы, но никогда не насыщалась им.

Она похудела. Черты ее лица стали как будто еще тоньше. Теплая прозрачность кожи еще заметнее.

Мисс Вильсон и добродушная толстуха Мэйбель Грин не раз уже спрашивали, что она делает, чтобы добиться такого цвета лица, и Жуанита, густо краснея, уверяла, что ничего.

Из разговоров, которые целый день велись вокруг нее, она узнала кое-что о жизни. Некоторые из этих разговоров вызывали в ней мучительный стыд. Грубые шутки, срывавшие завесу с того, что для этих девушек было самыми обычными вещами, и что до той поры как-то не привлекало ее внимания, делали жизнь низменнее в глазах Жуаниты. Мужчины казались грубыми животными, женщины – напудренными, накрашенными обманщицами; те и другие находили только забавным все самое святое в жизни.

Девушки смеялись над ее ужасом и пылающими щеками, но любили ее. Отчего было не любить такое безобидное существо? Мисс Вильсон даже сделала ее своей поверенной и ближайшей помощницей. Их столы теперь стояли рядом.

Но это было неприятно, так как мисс Лили рассчитывала, что Жуанита будет кривить душой, защищая интересы начальницы.

– Послушайте, я ухожу домой, когда Мэзон придет, скажите, что я не могла работать из-за ужасной головной боли, – неожиданно заявляла мисс Вильсон. – Один мой друг приехал из Лос-Анджелеса и хочет, чтобы я пошла с ним в кинематограф!

А иногда она посылала Жуаниту с пустячными поручениями, благодушно говоря:

– Вы можете не возвращаться, милочка. Свободный часок вам пригодится!

Все это, в той или другой форме, повторялось почти ежедневно и было очень неприятно Жуаните.

Она раздражалась, когда мисс Вильсон швыряла небрежно в ящик пачку ордеров или писем и уходила и в четыре часа «по случаю зубной боли», ведь последнее означало, что завтра придется оставаться вечером, чтобы наверстать упущенное, и все будут коситься на нее за это.

Как-то в июне мисс Лили поделилась с Жуанитой своим планом устроить себе два дня отдыха. В четверг вечером ее друзья уезжали в автомобиле за город. Если она, Лили, присоединится к ним, ока пропустит только пятницу и полдня субботы, так как в субботу они кончали работу рано. А в понедельник она вернется.

– Отпроситесь у мистера Мэзона, – посоветовала Жуанита.

Лили наклонилась к ней через стол:

– А я думаю, – сказала она шепотом, – что лучше сослаться на больные зубы. Муж моей сестры Лью Пилингтон – зубной врач. Я попрошу его позвонить Мэзону в пятницу и сказать, что он уложил меня в кровать на два дня, потому что мне удалили зуб и я чуть не умерла у него в кресле.

– А я бы просто отпросилась, – возразила Жуанита. – Ну, в худшем случае, откажут только.

Но Лили, как Жуанита и ожидала, покачала головой с видом умудренности и превосходства. А в пятницу, придя на работу, Жуанита узнала от сотрудниц, что у мисс Вильсон вырвали зуб и врач сказал, что ей надо неделю лежать, но она надеется в понедельник прийти в контору, если не умрет до тех пор.

Это утро было необычное.

Пришел глава фирмы Брюс Стерн («старый Брюси», как его называли за глаза), который является в отделы не чаще двух-трех раз в год. Этот восьмидесятилетний старик с глазами зоркими, как у рыси, быстро замечавшими любой беспорядок, был грозой всех служащих, и его визиты для некоторых имели неприятные последствия.

На этот раз, к облегчению всех других отделов и к несчастью для мисс Вильсон, он заявил, что проведет все утро наверху, в бумажном отделе. У него были какие-то «идеи» насчет постановки дела там.

– Что это за манера у мисс Вильсон никому не давать без нее разбирать почту? – сердито сказал Мэзон, садясь за ее стол. – Нельзя же заставлять старика Стерна просматривать такую кучу писем! Где у вас вчерашние ордера?

– В кассе, мистер Мэзон, – сказала Жуанита, когда вокруг них образовалась группа девушек, приятно развлеченных назревавшим скандалом. – Она никому не позволяет трогать их.

– Вот неприятность!.. А не можете ли вы, леди, достать некоторые из этих ордеров, чтобы старик не заметил, что вы болтаетесь без дела? – спросил с беспокойством Мэзон.

– Отчего же, конечно, можно! Мы уж как-нибудь их извлечем из шкафа, – успокоила его Жуанита.

– Ну, вот и хорошо. Вы тут работаете рядом с ней давно и в курсе дела, так я вам это поручаю, – сказал с облегчением Мэзон, когда Жуанита принялась вскрывать конверты и подсчитывать чеки и деньги.

Остальные, довольные некоторым разнообразием, энергично засуетились. Касса была открыта, и Жуанита с испуганным видом приняла из рук Мэзона груду неоформленных ордеров. Это было впервые за семь лет владычества мисс Вильсон, что утренние ордера были заполнены до получения дневной почты, и первое утро в жизни Жуаниты, когда она познала радость напряженного труда, глубокое удовлетворение и триумф, когда все было окончено. Мисс Вильсон посылала мальчика за новыми ордерами не раньше конца дня. Жуанита же послала его в десять часов утра, и ордера были готовы еще до завтрака.

– Придется поработать вечером? – осторожно спросил ее в четыре часа Мэзон, бывший в восторге, что «старый Брюси» остался доволен.

– Мистер Мэзон, да у нас все сделано, и нечем заняться! – ответила Жуанита, изумленная не меньше, чем он.

ГЛАВА XVI

Лили Вильсон отсутствовала до четверга, переживая в это время, как она конфиденциально сообщила приятельницам, величайшие события своей жизни. Возвратясь в контору, она нашла все изменившимся: порядок, тишину, налаженную работу; прошла целая неделя раньше, чем ей удалось принять бразды правления из рук Жуаниты и снова вернуть прежнее положение дел.

– Что это все значит? – десятки раз вопрошала ока, багрово краснея, во время первых ошеломляющих часов после своего прихода.

– Кто посмел открыть мою кассу? Там были ордера, относительно которых никто, кроме меня, ничего не знает! Зачем здесь этот стол? Я пойду прямо к мистеру Поттеру и…

– Послушайте, Лили, – возразили девушки, – нам надо было закончить все к четырем часам, вот оттого-то пришлось открыть вашу кассу. А стол упаковщика перенесли сюда, чтобы сэкономить время.

– Я вас просила не позволять им открывать кассу, Нита, – резко обратилась Лили к Жуаните. – Вы испортили все дело, девицы, показали им, что они могут выбросить половину из вас, и остальные управятся с работой! А упаковщику здесь не место!.. Я иду к мистеру Поттеру!..

И мисс Вильсон сняла свой рабочий передник и помчалась из комнаты. Она имела какое-то таинственное влияние на мистера Поттера, одного из заместителей директора, хотя он никогда почти не бывал в конторе и не виделся с нею. Девушки знали, что Вильсоны были одной из видных и обедневших фамилий на юге, а мистер Поттер был тоже уроженец юга. Во всяком случае, Лили всегда ссылалась на него и этим держала в спасительном страхе свой штат.

Два дня спустя Мэзон любезно и спокойно, без всяких объяснений, заявил Жуаните, что они в ее работе больше не нуждаются. В конторе надо сократить штат, а, так как она последняя поступила сюда, то она сама поймет, что…

С тяжелым сердцем она вернулась от него наверх. Девушки не поднимали глаз от работы и не смотрели на нее. Она старалась спокойно заниматься своим делом.

Не стоит огорчаться, она найдет другое место. Мисс Вильсон усиленно писала что-то, потом сбегала вниз, возвратилась и, наконец, сказала приветливо:

– В чем дело, Нита?

Жуанита объяснила, и Лили была удивлена. За завтраком она и все остальные горячо уверяли, что Жуанита легко найдет другое дело: «О, летом масса предложений!» Казалось, каждая из них была готова уйти из конторы, чтобы попытать счастье на новом месте, – так убедительно они говорили об этом.

– Я вам вот что скажу, Нита, – обратилась к ней назидательно мисс Вильсон в последний день, – не стоит на службе из кожи лезть, понимаете? Такая девушка, как вы, еще многого не понимает в этих делах, – для этого нужны годы, понимаете? Вот вы старались избавить Мэзона от выговора, а он вам насолил!

– Как! Он мне сказал сегодня, что находит возмутительным мое увольнение и что он говорил об этом с мистером Кэйном, – возразила Жуанита удивленно.

Мисс Вильсон густо покраснела.

– Ах, он лицемер!.. Видите, как все вышло, – продолжала она вполголоса. – Вы понравились «старому Брюси» и перевернули здесь без меня все вверх дном, открыли кассу и перевели сюда упаковщика, – и чего вы добились? Первым делом они начали увольнять людей.

– Я здесь служу уже семь лет, – заключила Лили, – и знаю, что в этом отделе можно вести работу только так, как я ее веду!

И Жуанита, бегавшая по объявлениям, смиренно признала, что Лили, вероятно, права.

Она почти наизусть знала все объявления в газетах. Они заставляли ее сердце сначала биться надеждой, потом падать, падать…

В одном месте какой-то полоумный старый немец-изобретатель нуждался в помощнице, но не хотел платить жалованья, пока его изобретение не будет иметь успеха. В другом объявлении «Не хотите ли заработать сотню в месяц, сидя дома?» – предлагали писать сценарии. В третьем – какой-то мужчина пытался поцеловать Жуаниту. Она выбежала на улицу с безумно колотившимся сердцем и побелевшим от возмущения лицом.

Требовались опытные стенографистки, счетоводы. Она не решалась предлагать свои услуги, не подозревая, что молодая особа, которая займет это место, будет не более опытна, чем она. Требовались няньки, горничные, сиделки, девушки в загородную гостиницу. Жуанита боялась всех этих мест.

– Но в конце концов, я ищу только семь дней! – утешала она себя, одеваясь утром. Потом: только девять дней. Потом – только семнадцать.

Затем она неожиданно заболела гриппом.

Это она-то, никогда в жизни не болевшая! Июль был холодный и ветреный, она переутомилась, бесплодно ходя по объявлениям, и у нее вошло в привычку отдыхать, подремывая в парке, пока она там не простудилась.

– Пустяки, обыкновенная старомодная инфлуэнца, – весело сказал доктор мисс Дюваль в передней.

Но мисс Дюваль совсем не разделяла его веселого настроения. В последние годы эта старомодная инфлуэнца давала о себе знать людям. Ее боялись. А у мисс Дюваль и без того пустовали наверху две комнаты и доходы ее были невелики.

Грипп в доме был серьезной угрозой. Жильцы – народ нерассудительный – боялись и порог переступить. Мисс Дюваль в тот же день, после ухода врача, вошла к Жуаните, держа у рта носовой платок, пропитанный дезинфицирующим раствором, и заговорила о больнице. Доктор Брункер может ее устроить недорого – за одиннадцать долларов в неделю. Другие платят и по сорок пять, и по пятьдесят.

Жуанита плохо понимала; что ей говорят и что с нею хотят делать. Все у нее болело, она дрожала в ознобе, голова горела. Мисс Дюваль уложила ее вещи, помогла одеться кое-как, не застегивая ничего. Вскоре Жуанита очутилась в приемной больницы.

Ее поворачивали, поднимали в лифте, наконец, уложили в постель. Она не открывала глаз. О, Боже, отчего так больно голове?!

Сиделка придвинула ей звонок, сказав, чтобы она позвонила, когда будет нужно, и ушла.

Прошло несколько дней. Жуаните сказали, что ей лучше. Ей, и правда, стало лучше, но голова болела по-прежнему, во рту пересыхало. Все заботы и горести снова стали одолевать ее.

Должно быть, была ночь; над соседней постелью горела лампочка, заслоненная листом белой бумаги.

– О, Боже, отчего это так должна болеть голова? – Жуаните было жарко. Сиделка сказала:

– Не снять ли одеяло? Вам нехорошо, милая? Жуанита почувствовала, что готова плакать от любви к этой доброй, ласковой женщине.

Она пролежала в больнице три недели, ей было очень хорошо там. Сиделки любили ее, и вокруг было много людей, более несчастных, чем она, с которыми можно было разговаривать.

Никто не навещал ее. Только в первые дни приходила мисс Дюваль. Жуанита не ждала никого и потому не испытывала огорчения. Мисс Дюваль пожелала узнать, оставляет ли Жуанита за собой комнату, и девушка, тогда еще такая слабая, что этот вопрос вызвал у нее полное изнеможение и испарину, сказала, что да, оставляет. За то время, пока она в больнице, мисс Дюваль снизила плату до четырех долларов, и Жуанита с глазами, полными слез, поблагодарила ее.

Однако болезнь требовала расходов. Она задолжала больнице около пятидесяти долларов, а доктору – сорок с чем-то. Первые дни после выхода из больницы были очень трудными. После молока, булок и вкусных супов в больнице ее обычная еда была ей противна.

По лестнице она поднималась с трудом, задыхаясь и покрываясь холодным потом. Она чувствовала себя утомленной, озябшей, одной во всем мире.

По утрам искала работу, днем лежала на кровати. До болезни она не говорила хозяйке, что потеряла место. Теперь всем в доме это уже было известно.

Наконец, она получила возможность выбирать между местом компаньонки и местом продавщицы в большой лавке на Маркет-стрит. Первое казалось безопасным пристанищем, а если малыши скажутся хорошими детьми, то и приятным. И Жуанита в один августовский день отправилась к миссис Питер Филлипс в Саузенд Ок.

Ужасы этой службы превзошли все перенесенные ею до сих пор. Вначале было невыразимо приятно очутиться в этом новеньком, прекрасно обставленном ломике, где все – супруг, супруга, двое малышей и друзья дома были такие же чистенькие, новенькие, как и сам дом. Но их приятно-сдержанные беседы, трапезы, их маленький блестящий автомобиль, радио, телефон, пианино почему-то отпугивали Жуаниту.

Дом, с его садиком и двумя дубами, стоял среди других таких же точно домов, и каждый из них казался странно изолированным и закрытым для посторонних. Миссис Филлипс еще говорила о себе, что она – студентка, носила простую прическу (ее легкие каштановые волосы были собраны в небрежный узел на затылке) и девические платья с широкими воротниками. Дети были совсем не крошечные.

Жуанита поняла, что быть компаньонкой и помогать при детях означало – быть кухаркой, горничной, экономкой, нянькой, уборщицей.

Но ссылаясь на слабость после болезни, Жуанита оставила дом Филлипсов, к их огорчению. Миссис Мэриэн спросила ее оскорбленно, не обходилась ли она с ней ласково, не давала ли ей даже книги и разрешала по четвергам гулять с нянькой Биллингсов? Жуанита пролепетала: «Да, благодарю вас, миссис Филлипс!», считая минуты, оставшиеся до ухода.

На другой день она поступила на работу в магазин и почувствовала такое облегчение, что когда после дня, проведенного среди сослуживцев и покупателей, возвращалась в сумерки к мисс Дюваль, то готова была петь на улице от радости.

Эта служба не открывала никаких перспектив. Сотрудницы ее были простыми девушками. Жуанита чувствовала себя уверенно, вскоре она стала добросовестной и умелой продавщицей и, помня урок, старалась не быть умнее своего начальства и не наживать врагов. К концу месяца ее жалованье было повышено до семнадцати с половиной долларов.

Теперь она знала, что в «Мэйфер» можно купить шляпу, обувь и платье на десять процентов дешевле. Там были товары, рассчитанные именно на такого рода служащих, как она. Иногда, по девичьей глупости или от усталости, она все же плакала по ночам, пока не засыпала.

Двадцать четыре года – и одна без матери. И… и они были так жестоки к ней!

Она не просила Кента вмешиваться в ее дела, он это сделал сам и потом заставил ее страдать, разбил ее жизнь. Теперь о любви она и слышать не хотела.

Жуанита вспоминала их хождения по утрам в церковь, и у нее сжималось горло. «Что я сделала? – всхлипывала она иногда в подушку. – Ведь не случаются же такие вещи с другими девушками!»

Но проходили минуты слабости – и она снова бывала бодра и весела. Хорошая книга могла сделать ее счастливой на целый день. Ясные, тихие дни ранней осени радовали тоже, и по воскресеньям она бродила по кишевшим народом набережным, читая названия судов и предавалась мечтам о далеких, никогда не виданных портах.

Во время этих уединенных прогулок она не раз проходила мимо старого помещения «Солнца» и гадала с бьющимся сердцем, бывал здесь Кент или нет. Но она ни разу не пыталась узнать это. Она решительно изгнала его из сердца. Сама мысль о нем казалась ей опасной для ее с таким трудом завоеванного покоя, так медленно создавшегося местечка в жизни.

ГЛАВА XVII

Однажды в октябре, в поздние сумерки, когда угрюмый закат догорал на свинцовом небе, и Маркет-стрит сияла красными, лимонно-желтыми, оранжевыми, палевыми, белыми, иссиня-белыми огнями, Жуанита вдруг оказалась лицом к лицу с удивленным и взволнованным Билли Чэттертоном.

Одну минуту она, отвернувшись, делала вид, что рассматривает витрины, и шла все дальше от окна к окну.

Перед ее глазами мелькали витрины со шляпами, кондитерскими изделиями, краснело в лавках мясо, белел жир, зеленела кудрявая петрушка. В окнах ювелиров сверкали ряды колец, браслетов, и она машинально читала цены.

Но вдруг она остановилась, почти в обмороке: Билли, в широком пальто, розовее, красивее, веселее, чем когда-либо, стоял возле нее.

– Жуанита!

Она нервно подала ему руку в поношенной перчатке.

– Алло, Билли! Как… как поживают все?

– А вы как? – спросил он с ударением. – И, ради Бога, где вы пропадали?

– О, нигде, – улыбнулась она. – Здесь, в городе. Огни перламутровыми переливами сверкали вокруг них.

В нескольких шагах какая-то реклама вдруг вспыхнула красным и зеленым светом.

– Хотите, пообедаем вместе, Жуанита? – предложил Билли, взглянув на часы с жестом делового человека. – За обедом и поговорим!

– Но… боюсь, что мне невозможно… Я… я живу далеко, на Франклин-стрит.

– А разве вы не можете позвонить домой?

– Нет. Мисс Дюваль сегодня не будет дома. Она собиралась к сестре.

– В таком случае отчего вы не можете пойти со мной? Это шло вразрез со всеми доводами благоразумия, и она не хотела делать этого – и все же пошла с ним.

Они молча прошли Маркет-стрит и, хотя рука Билли в перчатке едва касалась ее локтя, Жуанита чувствовала, что бегство невозможно.

Он привел ее в кишевший людьми «Палас-Отель».

– О, не сюда! Я в ужасном виде, – прошептала Жуанита.

– Вид у вас вполне приличный, – ответил рассеянно Билли.

Главный лакей знал мистера Вильяма Чэттертона и старался угодить ему.

– Мы весь день провели за городом и хотим поскорее поужинать, Теодор, – сказал ему Билли.

Для них нашли спокойный уголок, откуда они могли видеть всех, оставаясь незамеченными. Жуанита сняла свои перчатки, когда-то серые, теперь – цвета железа и очень потертые, поглядела в зеркальце, вынутое из сумки, подобрала выбившийся локон.

В огромном зале в этот час было мало обедающих. Но публика начинала собираться, входили группами. Музыканты были уже на местах и готовили инструменты. Жуанита дрожала. Но, несмотря на ее нервное состояние, на решение не дать Билли выпытать ее адрес и место службы, ей доставляли безотчетное наслаждение теплота, мягкие ковры, музыка, огонь, роскошь.

Дамы проходили мимо, распространяя нежный запах духов. Все они были хорошо одеты. Лакей стоял перед Билли, склонив гладкую черную голову… Лед скрипел в блестящей вазе.

Билли заказывал ужин быстро и уверенно. Ему, видимо, хотелось поскорее отпустить лакея, и, как только тот отошел, он повернулся к Жуаните. Первые его слова и жест так тронули и удивили, что ее сердце начало предательски таять.

Билли положил локти на стол, опустил голову на руки и сказал почти со стоном:

– О, Боже, я нашел вас, наконец-то я вас нашел! Рука Жуаниты, протянутая к рюмке, дрожала, на глазах выступили слезы. Вся ее твердость куда-то испарилась.

– Я так долго ждал этого, – продолжал хрипло Билли, поднимая глаза, ресницы которых были мокры, хотя он и улыбался. – Так долго, что мне не верится еще и теперь!…

– И мне тоже, – откликнулась Жуанита, но он, кажется, не слышал. Он смотрел на ее простое поношенное платье, ужасные туфли.

– Вы работаете?

– Да, в магазине.

– В магазине? О, Господи! Жуанита, почему вы не написали мне?

– Я не думала, что вы хотите этого. Право, Билли!

Он снова закрыл глаза рукой.

– Я не надеялся уже, что когда-нибудь вы еще назовете меня так, – шепнул он. – Жуанита, вы разве не читали ни одного из тех обращений к вам, которые я помещал в «Солнце»?

Она искренне удивилась.

– Я их адресовал «Ж. Э.», – прибавил он поспешно. – Не видели? Ну, как я рад, а я ведь думал, что вы просто не обращаете на них внимания.

– Нет, я не читала ни одного.

– Все равно, я нашел вас. И теперь уже не потеряю опять! Я буду сидеть у вашей двери, буду ходить за вами по улицам, но не дам вам снова исчезнуть! Вы должны будете выслушать меня и позволить мне быть вашим другом, Жуанита, – молил он, не слыша ответа, – я знаю, что вы не хотели ехать на Филиппины, я вас не осуждаю. Но за что же вы меня-то наказываете?

– Я никого не хотела наказывать, – прошептала она, глядя огорченно сквозь слезы.

– Жуанита, родная, вы мне должны сказать правду. Это из-за меня мать уволила вас?

Краска залила ее лицо. Она храбро встретила его взгляд.

– Миссис Чэттертон меня не отсылала. Я ушла по своему желанию.

Лицо Билли выразило удивление.

– Они мне так и сказали, но я не верил. Вы никому не оставили адреса. Отчего? Вы не хотите сказать? – Он был разочарован. – Ну, что же… Но одно я хочу знать. Это имеет отношение ко мне… ваш уход?

– О, ничуть! – отвечала Жуанита. И в первый раз в этот вечер Билли увидел ее прежнюю дружескую улыбку. – Я не могу вам объяснить этого, Билли, и вы не спрашивайте. Но вы тут ничуть не виноваты.

– Ну, тогда Фергюсон! – перебил Билли резко, и быстрая перемена в ее лице подтвердила его подозрение. – Вы не… – Билли не мог докончить. Сердце у него упало. Но, может быть, она отказала Кенту? Он ей надоел, может быть? Эта новая идея была бесконечно утешительна. – И мама тоже не причина? – спросил он со слабым оттенком прежней веселости.

– Я даже не простилась с нею. Она и не подозревала, что я ухожу, – ответила уклончиво Жуанита, занятая устрицами.

– Она так и сказала, а я не верил. Я думал, что она знает, где вы… Вы любите устрицы? – спросил он, ища ее взгляда.

– Очень, – ответила она просто. – В ресторанах на Франклин-стрит их нет.

Он внимательно и огорченно смотрел на нее.

– Вы похудели.

– Может быть, немножко, – согласилась она.

Под влиянием этого сладкого часа, музыки, аромата цветов и духов, ощущения теплоты и сытости ее оставила замкнутость и сопротивление, и она сказала упавшим голосом:

– Я пережила трудное время…

– Дорогая! – шепнул Билли, и его крепкая теплая рука дотронулась до ее руки.

– Простите… – Она рассердилась на себя и стала искать платок в кармане жакета. Билли протянул ей свой, большой, свежий, с красивой монограммой, и она с благодарностью схватила его, чтобы вытереть глаза.

– Вы мне не сказали, как здоровье вашего отца, – сказала она, стараясь овладеть собою.

– Да, ведь это еще при вас произошло… К счастью, мама оказалась дома, когда нас принесли, она была у себя в гостиной и…

Перед глазами Жуаниты встала та комната в тусклом свете зимнего дня, мешавшемся со светом ламп и пламени в камине. Джейн в объятиях Кента, его темноволосая голова, склоненная над нею…

– Продолжайте, – сказала она с усилием. Лицо у нее побелело, как мел.

– Отец был много дней без сознания и все твердил в бреду: «Осторожнее, Викс! Слышите, звонок!» – это, должно быть, были его последние слова шоферу перед катастрофой. Бедняга Викс был убит, машину совсем разнесло. Только мне повезло, – я вылетел при первом же толчке и остался жив.

– На следующее утро – или ночью, не помню, – я спросил о вас, и Кент сказал, что вы первая принесли матери это известие о нас. Я не знаю до сих пор, – заключил Билли, – когда именно вы убежали.

– Я уехала с поездом 4/40 в город, позвонила в деревню, чтобы прислали извозчика, и он отвез меня и чемодан на станцию. В доме все были заняты несчастьем – и никто не заметил моего отъезда.

– Да, я узнал о нем от Жюстины только спустя несколько дней… и, Боже!..

Голос у Билли оборвался.

– Боже, как это было ужасно!.. Да, я говорил об отце… Первые дни думали, что он умрет, но он не умер. Он перенес страшное потрясение и теперь у него что-то вроде легкого паралича… Но он уже может сидеть в кресле, читать газеты, – и иной раз даже приходят к нему из конторы, – и он где-то час толкует о делах.

– Так ваши не уехали в Испанию?

– О, нет! Его нельзя даже из комнаты в комнату перевозить, так он слаб. Мама все это время не отходила от него ни на шаг – она была изумительна! Не много найдется жен, которые способны были бы сделать столько, сколько она. Она очень предана отцу. Его перевели вниз, все в доме перевернули вверх дном. У него две сиделки… А Кент…

Она тупо смотрела на тарелку с пирожными, не слыша, что Билли спрашивает, какое ей положить.

– Да, вот это, с шоколадом. Спасибо!

– Кент, – продолжал Билли, – недели две носился, как угорелый, разыскивая вас повсюду.

– А… где же он теперь?

– Не знаю. Он ушел от отца и в «Солнце» больше не работает.

– Но почему же? Вам неизвестно?

– Нет. Он вообще непоседа. Рожден бродягой. Он мне говорил, что оставался только, пока разыскивает кого-то, кто, насколько я понял, должен продать свой участок для здания «Солнца». А так как он нашел этого субъекта, то его услуги больше не нужны. Потом я слышал, что он был некоторое время здесь, в городе, и ездил в Лос-Анджелес, и потом в окрестности Монтерей…

– Монтерей?! Зачем?!

– Не знаю. Так сказал один из мальчиков в конторе. Я ведь теперь тоже работаю в редакции «Солнца», – добавил Билли. – Был проект, что когда я окончу колледж, то поеду в Испанию с отцом и матерью, но теперь все изменилось. На время я поселился в городе. Старик, – сказал он об отце с нежной фамильярностью, – в отчаянии, что я надумал работать в «Солнце». Оба они в отчаянии. У меня здесь комнаты при клубе, но я почти каждый вечер езжу домой и обедаю с ними. У них теперь мало кто бывает. Мама читает старику вслух, играет на фортепиано, играет с ним в карты. Я думаю, он никогда еще не чувствовал себя таким счастливым, как сейчас. Правая нога у него отнялась совсем, и у него бывают боли в затылке, стоит ему сделать малейшее усилие. Но в остальном – он такой же, как всегда.

Он замолчал и принялся за свое пирожное.

– Вы говорите, что Кент нашел человека, которого разыскивал? Это, кажется, некто, кто по завещанию должен был получить дом на Мишн-стрит? Он мне рассказывал об этом. Ну, и чем же дело кончилось?

– Право, не знаю. Тут какая-то путаница. Да, этого человека он нашел, какого-то Фицроя или что-то в этом роде.

Он говорил об этом с матерью через несколько дней после катастрофы. Тогда мы еще не знали, что будет с «Солнцем», особенно с этой новой постройкой. Кент сказал, что как только отец будет в состоянии говорить о делах, у них будет длинный разговор насчет этого Фицроя. Но, конечно, нас мало интересовало это, когда жизнь старика висела на волоске. Кент много помогал матери в это время, потом уехал, обещав связаться с нами, как только поселится где-нибудь. Но этот непоседа до сих пор не черкнул ни строчки. Кофе был выпит, и Билли курил.

Говоря, он наклонился вперед, и его оживленное молодое лицо было совсем близко от лица его собеседницы. Жуанита откинулась в кресле с блаженным ощущением комфорта и душевного облегчения, какого давно уже не испытывала.

Она не знала, почему, но известие, что Кент был так же далек теперь от обитателей дома в Сан-Матео, как и от нее, значительно смягчило привычную боль в сердце. Теперь виноватым в ее глазах был уже не Кент, а женщины, которые жаждали его любви.

– Нита, как хорошо! – сказал Билли, бросив окурок в пепельницу и уткнув подбородок в руки.

Он улыбался во все лицо с таким по-детски довольным выражением, что Жуанита не могла не улыбнуться в ответ.

– Вы похожи на счастливого мальчугана, – сказала она.

– А вы моя маленькая девочка, да?

Меньше всего ей нравился в Билли этот сентиментально-самоуверенный тон, но сегодня она не могла обрывать его.

Ощущение теплоты, покоя, сытости и комфорта было так сладко.

Он вторично накрыл своей ладонью ее руку. Жуанита сердилась на себя за то, что ее ничуть не трогала эта ласка.

Отчего других девушек это волнует, они тоже говорят разные пустяки, радуются нежной интимности с молодым мужчиной, пожатию рук, поцелуям?

Она же, даже в мыслях, не могла переносить это ни от одного мужчины. Она чувствовала себя за тысячу миль от того, который сейчас касался ее.

И все же он не мог не нравиться, этот милый, красивый, прекрасно одетый двадцатидвухлетний юноша. Его тонкое белье, его пальто, такое мягкое, что напоминало наощупь пушистого котенка, небрежно-уверенная манера, с какой он заказывал обед и расплачивался с лакеем, и потом повел к ожидавшему автомобилю, – все напоминало о том мире, из которого она была изгнанницей вот уже много месяцев.

– Плед, Нита?

– Нет. Благодарю. Мне не холодно.

Он уселся на переднем сидении, закурил, взялся за руль, но вдруг обернулся с улыбкой:

– Куда теперь?

– Домой, я думаю!

– О, нет, это скучно. Поедем в парк.

При свете уличных фонарей было видно, как заблестели его глаза.

– О, это мне нравится!

– Девочка! – засмеялся Билли.

Автомобиль выбрался из ряда других и помчался. Они пролетели Маркет-стрит, шедшую в гору дорогу к парку.

Здесь Билли остановил машину, и они стали смотреть вниз на панораму города.

Короткие, прямые улицы светящимися полосами бежали к холмам; дальше тускло блестела вода в заливе и темным браслетом опоясывали ее Берклей и Оклэнд.

Жуанита добросовестно смотрела и восхищалась вслух. Но она вряд ли видела что-нибудь. Ей отчетливо вспомнился весенний день, пение жаворонков в вышине, звон бубенчиков на шее у коров, глухой шум голубых волн у скал… и Кент рядом. Но нет, она не хотела помнить этого.

Билли обвил ее рукой, и это вернуло ее к действительности.

Он смотрел на нее с полусмущенной, полудоверчивой мольбой. Он не говорил ничего, но она знала, что он ждет ответной нежности, может быть, поцелуев.

Волна отвращения, инстинктивного протеста поднялась в ней. Она любит Билли, он – милый. Но она терпеть не может таких вещей.

Молодые люди всегда этого хотят, она знала это от коллег по магазину, что такой флирт – непременная принадлежность их воскресных прогулок. Но каждая клеточка в ней бунтовала против этого. Отчего они не могут просто болтать по-дружески, бывать вместе, но без этого?

Но как оттолкнуть Билли, который был так мил по отношению к ней? Это следовало бы сделать с самого начала, два часа тому назад, когда он позвал ее обедать. Но она была так рада увидеть его, он внес в ее одиночество и убогое существование что-то слишком желанное и дорогое, чтобы она могла отвернуться от него.

И она оставила руку в его руках, не отклонила плеча, к которому прижалось его плечо.

Билли был в экстазе. Он пролепетал у самых ее волос:

– Я вам нравлюсь, да?

– Вы знаете, что да. Разве вы не нравитесь всем другим девушкам?

– Оставьте в покое других девушек, вы, лукавое создание! Я хочу знать, нравлюсь ли я вам.

– Ну, разумеется!

Сильные руки сомкнулись вокруг нее.

– И мне можно поцеловать вас, да?

– Не надо, Билли, пожалуйста!

Он смеялся, не слушая ее протестов.

– Отчего же не надо, Нита? Отчего, маленькая, хорошая моя Нита? – бормотал он, глупо и блаженно посмеиваясь.

ГЛАВА XVIII

Ей было ужасно стыдно за себя, когда он оставил ее одну у дверей дома в десять часов вечера. Сердце ее билось, щеки пылали.

Она бесшумно вошла в переднюю, взобралась по лестнице в темноте, заглянула мимоходом в освещенную комнату, чтобы кивнуть старой мадам Дюваль, занятой чтением, и пробежала по коридору…

В ее комнате было светло от огней бара напротив. Она зажгла свет.

В чистенькой комнатке все было, как обычно: белый сосновый стол, комод, ее голубой халатик на двери. Она знала здесь каждый дюйм, книги на столе, скудное содержимое ящиков, картинку (собственность хозяйки) на стене. За открытым окном – темная улица. А вокруг – за стенами, над головой – мрачные комнаты, затхлые коридоры.

Все казалось ей особенно унылым в этот час, создавало ощущение заброшенности.

Жуанита сбросила пальто, шляпу и села на кровать, вытянув ноги, уронив руки на колени, неподвижно, словно остекленевшими глазами глядя перед собой.

Она позволила мужчине целовать себя, держать в объятиях и не испытывала никакого трепета и волнения!

– Ну так что же? Что тут плохого? Девушки все делают это, иначе они остаются за бортом, на них никто не обращает внимания.

Она вдруг вскочила на ноги, торопливо разделась, тряхнула головой, ловко отгоняя это новое для нее чувство стыда, и принялась умываться так старательно, словно желала смыть с себя все, что было с нею. Но тщетно. Горькое чувство презрения к себе не уходило. «Нет ничего плохого в том, – твердила она себе лихорадочно, – что она целовалась с человеком, который любит ее». Но унижение было в том, что это был человек, который не был любим ею!

– Но, Боже милостивый, как девушке знать, любит ли она? – спросила она себя с досадой, уже лежа в постели.

И ответ пришел в виде внезапной, мучительно острой мысли о Кенте.

– Да, но Кент – мужчина, – говорила себе Жуанита, – а Билли – мальчик. Кент не стал бы шептать девушке такие влюбленные слова, это было не в его духе, с ним все было иначе. К чему же сравнивать?

Билли молод, это, верно, первое его серьезное чувство. Все убеждало ее в этом. Он богат, у него положение в обществе, будущее.

Но Жуанита в этот первый вечер понимала, что никогда она не будет охотно отвечать на его поцелуи, никогда – желать, чтобы эти руки обнимали ее. Она будет только притворяться, играть роль отлично и охотно, чувствуя к нему искреннюю нежность и жалость и, может быть, обманывая себя саму.

Они продолжали встречаться. Три раза в неделю Билли ездил домой развлекать мать в се уединении с больным, порадовать отца своими успехами и интересом к делу, в котором он принимал теперь участие; остальные вечера он почти всегда проводил с Жуанитой. Она замечала, что он как будто за этот год стал старше, серьезнее. Но он оставался все тем же большим мальчиком, жизнерадостным, добродушным, стремительным и ограниченным.

Ее совесть немного тревожило то, что он платил за нее повсюду, возил в автомобиле, что он обожал ее и баловал безмерно, – и однажды она сказала ему это.

– Ах вы, злючка, вы ничего не придумали сказать лучше?

И он прижался лицом к ее белой шее, жадно целуя ее.

– Билли, вы хотите, чтобы я выпрыгнула из автомобиля?

– О, нет!

– Так будьте пай-мальчиком! Так невозможно разговаривать! Я не могу думать, когда вы целуете даже кончики моих пальцев, потому что… у меня, должно быть, мозг в кончиках пальцев!

Она этими минутами платила за ту радость, что Билли внес в ее существование. Вечера за чаем, катания в автомобиле, длинные веселые воскресные прогулки по набережным или в парках.

Билли умел всегда найти случай для «глупостей», как мысленно называла это Жуанита. Не успеешь оглянуться, как его рука – вокруг ее талии, его дыхание на ее щеке и снова это стыдливое и умоляющее бормотание:

– Ты меня любишь, детка? Любишь своего мальчика, Нита?

Она незаметно изменила свое отношение к нему. Он, действительно, любил ее. Девушка, работающая в «Мэйфер», не могла отвергнуть Билли Чэттертона. Другого такого случая ей не представится в жизни.

Год назад Жуанита могла бы отвернуться от него. Но с тех пор она наслушалась от девушек рассказов на тему о глупости и жестокости мужчин. И у нее был свой собственный опыт, ведь они могли оказаться такими жестокими, как Кент! К тому же, очень немногие из них имели столько денег, сколько Билли.

А деньги – сила: туфли, обеды, плата за проезд, когда человек устал, – все это важные вещи. Когда какой-нибудь жилец уезжал, не заплатив мисс Дюваль три доллара и шестьдесят пять центов, мисс Дюваль плакала и выходила к завтраку с покрасневшими глазами. Если какой-нибудь несчастный пытался улизнуть из дешевого ресторана, так как ему нечем было уплатить за обед, за ним гнались, громко крича обидные вещи.

Никто никогда не посмел бы кричать вслед Билли Чэттертону. Его глаза никогда не покраснеют из-за трех долларов шестидесяти пяти центов. Вид его большой руки, открывающей бумажник, извлекающей из него ассигнацию за ассигнацией, имел в себе что-то притягивающее для Жуаниты.

И она понемногу пристрастилась к роскоши, которой он окружил ее. Когда она возвращалась после чаепития с Билли в Фэйрмонте, грязные улицы, затхлые коридоры и жалкие трапезы у мисс Дюваль раздражали, оскорбляли ее.

В большом отеле у них с Билли был свой постоянный стол у самого окна. Нежная музыка звучала в напоенном ароматом цветов воздухе. За окном, внизу, проплывали пароходы, оставляя белый след на свинцовой поверхности залива. В сизом зимнем небе развертывался малиновый стяг заката; окна расположенного на острове напротив тюремного замка сердито отбрасывали его на запад. В гавани все кипело жизнью. Между Пауэль-стрит и пристанью, на восточном склоне самого высокого из холмов, розовые, золотые и жемчужные краски Китайского города пылали под крестом колокольни «Санта-Мария».

Жуанита любила все это – музыку, тепло, чай, чудную меняющуюся панораму из окна. Все – кроме «глупостей» Билли.

– Что, хорошо, моя маленькая сибаритка?

– Билли, пожалуйста, я не люблю этих прозвищ!

– Не любите… гм! А вот, хотел бы я знать, любите ли вы того человека, с которым пьете сейчас чай?

– Да вы же знаете!..

– Нет, я хочу услышать еще!

Ей хотелось сказать правду: «Я вас очень люблю, Билли, и благодарна за все то чудесное, что вы доставляете мне. Но я ненавижу, ненавижу вечное нашептывание и хватание за руки».

Но это было бы бесполезно. Единственным средством покончить с этим было совсем прекратить встречи с Билли. Он становился все настойчивее, требовал ответов, постоянных подтверждений, что она его любит.

Но ведь кроме этой одной неприятной стороны, все было так хорошо. И он был просто очарователен, отчего же было не любить его? Жуанита сердилась на себя за свою «слабость». Она решала философски, что за все в жизни надо расплачиваться, и за дружбу Билли она должна платить уступчивостью, коротенькими любовными записочками, говорившими в тысячу раз больше, чем она чувствовала, кокетством за чайным столом, наконец, предоставлением в его распоряжение своих рук и губ всегда, когда он имел желание целовать их.

К тому же, никто не узнает. Он скрыл даже от матери, что нашел Жуаниту. Это было единственное условие, поставленное Жуанитой и, конечно, принятое Билли без колебаний.

– Одно только, Нита, нехорошо: если нас увидят вместе, люди подумают, что я с дурными намерениями скрываю это.

– Ну, это меня ни капельки не трогает. Пусть себе думают, что хотят!

– Ага, вы мне верите? Милая!…

– Верю ли я вам, Господи! – Румянец залил ее щеки. – Я и сама, впрочем, сумею уберечь себя, – добавила она со смехом.

Это была правда. Девушка, которая не влюблена, способна всегда уберечь себя.

Недели шли за неделями, и, по мере того, как их отношения все более определялись, Жуанита становилась все раздражительнее, говоря себе порой, что для нее, пожалуй, было бы облегчением заставить Билли предложить ей нечто менее лестное, чем брак с ним.

Накинуться на него и прогнать навсегда было бы проще, чем допускать себя запутывать в этой неискренности и полуправде и все более приближаться к серьезному обороту дела.

Но она возражала себе, что, ведь, другие девушки делают это постоянно. Ни одна благоразумная женщина не отказывается от хорошего замужества только потому, что не ощущает того безумия, что зовется любовью. Любовь слишком похожа на ненависть, это знает и она, Жуанита.

Она любила или воображала, что любит, Кента Фергюсона. Но теперь она презирала себя за это.

А сентиментальность Билли, его готовность каждую минуту целовать, прижиматься, бормотать разную ерунду, – все это пройдет, как у всех мужчин, когда они женятся. Разве женщина не может сделать счастливым простого и любящего мужа, если она будет всегда отзывчива, ласкова, не будет обижать и создаст ему уютный очаг?

Она так была занята и днем, и ночью этими думами, что жила словно двойной жизнью.

В магазине, где она работала, она была «мисс Нита», – только пара быстрых рук и ног, одна из множества белокурых девушек, бледных под ярким светом, ныряющих среди моря галстуков, медных крючков, бус, сумочек, чулок, лент, карандашей, корсетов, открыток с видами…

Весь долгий день у их ног, как прилив, росли груды серой бумаги, соломы, оберток, обрывки бечевок, всякого рода мусора. Перед глазами мелькали лица покупателей, в ушах стоял шум, щелканье кассы. Надо было напряженно следить, чтобы покупатель не стянул чего-нибудь, почтительно выслушивать замечания и рассуждения обидчивого заведующего. И она заканчивала день усталая, измученная, с головной болью и мелькавшими, казалось, еще в глазах записными книжками из кожи «под крокодила» «по семнадцати за штуку», как объявлялось в рекламе.

Затем она торопливо нахлобучивала шляпу, вымывала руки в сырой и вонючей уборной, вытирала их, стараясь почти не касаться мокрого и грязного полотенца; захлопывала за собой тяжелую дверь и летела домой… Чтобы потом – увидеть знакомое пальто, серую шляпу, широкую улыбку, почувствовать на своем локте крепкую руку Билли, подсаживающего ее в дожидающийся за углом автомобиль. И знать, что впереди музыка, и мягкое кресло, и матовый свет. О! Это было восхитительно!

– Билли, как вы добры ко мне! Как самый нежный брат, какой когда-либо существовал на свете!

– Нежный, да, – сказал он однажды. – Но не брат, нет! – И Жуанита беспомощно засмеялась тону, которым он сказал это.

– Я почти на три года старше вас, Билли, и на семьдесят три – душой, – сказала она ему как-то вечером, когда их беседа медленно, но верно клонилась к решительной развязке.

– Три года, то есть, собственно, двадцать девять месяцев – это пустяк, – отвечал весело Билли. – А вот семьдесят три – дело серьезное. Но если бы даже это были девяносто восемь, я вас ужасно, ужасно люблю!

– Но, Билли, есть столько девушек…

– Миллионы! – согласился он, глядя ей в лицо со странной усмешкой. И, поймав этот взгляд, она почувствовала, что сердце в ней задрожало. То был пристальный, оценивающий взгляд мужчины, который нашел себе подругу.

Разговор этот происходил в декабрьский вечер, в один из тех редких вечеров в этом месяце, когда они обедали вместе. На этот раз Жуанита была так утомлена, что могла идти только домой, слишком утомлена, чтобы хотеть поцелуев и нежных слов. Перед рождеством покупатели целые дни толпились в магазине, и в голове у нее жужжало от их голосов, болела поясница, голова и руки.

Билли становился мрачен, видя ее в таком состоянии. Он рассчитывал пойти в театр или кинематограф, сидеть там в полной темноте, плечом к плечу с нею, сжимая ее руки. «Проклятая служба!» – как-то раз выругался он.

– Право же, Билли, – сказала она со слезами усталости и уныния в голосе, – я не так уж люблю эту работу, вы знаете.

– Тогда зачем вы работаете? – сердито сказал Билли. На это Жуанита, почти падая от усталости, прислоняясь к двери дома Дюваль, отвечала лишь взглядом отчаяния.

– Вам незачем делать это! Вы можете выйти за меня замуж!

– Ради ваших денег! – воскликнула Жуанита презрительно и с раздражением.

Билли покраснел и надулся.

– Но это ведь не было бы ради денег, – сказал он, задетый.

– Нет, было бы.

– А я вам говорю – не было бы!

– А я говорю – было бы! Когда девушка, такая бедная, как я, выходит за такого богача, как вы, это именно ради его денег! – почти кричала Жуанита. – Или отчасти ради денег!

Билли вдруг смягчился. Он положил руки ей на плечи.

– Отчасти, да. Ну, что же, я это понимаю, дорогая. Разумеется, девушке хочется комфорта и разных красивых штук – и мужчине доставляет удовольствие давать их ей. Но ведь это не все, не правда ли, Нита?

Она с раскаянием коснулась в темноте губами его щеки.

– Конечно, нет, милый! Но вы женитесь на ком-нибудь, кто будет намного, намного лучше меня, Билли. Зачем вам такая жена, усталая, злая и безрассудная…

– Ах ты, моя бедняжка! Беги наверх и ложись в постель, а завтра я приеду за тобой перед обедом и ты, может быть, будешь бодрее! – Сказал он с нежностью и участием. – А после рождества, когда у тебя будет время поразмыслить об этом…

– Билли, голубчик, тут не о чем думать, я знаю свои чувства…

– Но ты любишь своего мальчика, да?

– Да, люблю. Но недостаточно, чтобы… чтобы сделать его несчастным и выйти за него замуж и заставить его потом пожалеть…

Все это ее губы шептали, касаясь твердой, холодной выбритой щеки, в то время, как он держал ее в объятиях. В такой ситуации эти слова, конечно, не произвели никакого впечатления. Жуанита видела это, но она была слишком уставшей, чтобы настаивать на своем. Он был такой славный, спокойный, так тепло было в его объятиях. А она была утомлена, раздражена, в тоске. Она могла только прижиматься к нему, пока он не отпустил ее…

Она лежала на жесткой, холодной постели и размышляла. Если жизнь так немилостива к девушке, то можно ли осуждать ее за то, что она хватается за случайную радость?

А что, если Билли – просто сентиментальный юноша, только что со школьной скамьи, для которого брак – только неограниченная возможность целовать девушку, которую он любит, одному обладать ею?

Она даст ему счастье. Она сумеет играть роль не хуже, чем делала это его мать. Билли никогда не догадается, что он – не слепо обожаемый супруг.

Да и, в конце концов, она, действительно, любит его. Настолько, насколько возможно любить такого неразвитого мальчика, чья душа и ум едва еще проснулись. Все ведь любили Билли, всем он нравился.

Жуанита нетерпеливо отмахивалась от всех этих мыслей, беспокойно ворочалась и ворочалась, пока часы не пробили семь часов и она вскочила все еще расстроенная и пристыженная.

И вот однажды вечером они обедали вместе, Жуанита вся сияла, а ее настроение отражалось на настроении Билли. Они провели один из самых счастливых своих вечеров.

На Жуаните была новая шляпа из синего бархата, а вот платье было поношено, перчатки и туфли ужасны, пальто потерто.

Но пальто и перчатки были сняты, а в большом кресле платье и туфли – почти не видны. А новая шляпа (она купила ее за три доллара в одном магазине, тогда как нигде такой меньше, чем за четыре с половиной, нельзя было достать, как она серьезно объяснила Билли) – была одинакового оттенка с ее глубокими серыми глазами.

Был восьмой час вечера, и зал был полон. Они сидели на любимом месте у большого окна. И Руди, первый скрипач, подошел к ним.

– Сегодня я сыграю кое-что для вас, мисс Эспиноза, – сказал он.

Жуанита не находила слов от счастливого волнения. Скрипка пела влюбленно, мечтательно, нежно.

– Нита, я так вас люблю!

– Я знаю. И я хочу, чтобы вы меня любили, Билли.

– Но, в таком случае, почему бы нам не пожениться, родная? Подумайте: большая комната здесь, в Фэйрмонте, и только мы вдвоем – вы и я. Книги, камин… Девочка, я хочу, чтобы вы были только моей! Я так ревную вас ко всякому олуху, что заходит в ваш проклятый магазин купить галстук!

– Но брак не только это, Билли. Это – годы и годы вместе. Двадцать, сорок… И каждый скажет, что я подцепила сына богача.

– Ну что же, это, собственно, так и есть! – заявил он.

– Билли Чэттертон! – воскликнула она вне себя.

Но он спросил удивленно: – Вы ведь не можете отрицать, что мой отец – богач, Нита?

– Ну да, правда. И пускай себе говорят, – сказала она с облегчением. Потом, помолчав:

– Может быть, это оттого, что я никогда не была замужем, я все спрашиваю себя, чувствую ли я все то, что девушка должна или могла бы чувствовать…

– Это предоставь мне, – сказал Билли. – Увидишь, ты будешь самой по-идиотски счастливой!

– Билли, что за слово!

– Слово хорошее. Самой по-идиотски счастливой женой, хотел я сказать.

– Может быть, но все это трудно себе реально представить…

Час спустя, в темноте кинематографа, он спросил, увлекалась ли она когда-нибудь другим.

Знакомый термин их школьного жаргона! Жуанита сделала над собой усилие, чтобы ответить:

– Вы хотите сказать, была ли я влюблена?

– Да.

– Я… у меня было что-то вроде увлечения Кентом Фергюсоном.

Она была рада, что сказала это, наконец. Она давно чувствовала, что ей следует сказать это.

– А, так я и знал! Во всяком случае, я замечал, что старина Кент к вам неравнодушен, – сказал Билли.

Жуанита испытала невыразимое облегчение. Он не ревновал! Теперь, если ей удастся выдержать следующие два-три вопроса…

Но Билли, к счастью, придал этому разговору тот оборот, какой следовало ожидать от Билли:

– А Кент тоже сходил с ума по вам, как я?

– О, Господи, совсем нет!

– Возил ли он вас пить чай и покупал ли букеты фиалок, величиной с детскую голову?

– Конечно, нет!

– Ну, и черт с ним в таком случае! – удовлетворенно решил Билли и оставил эту тему. Дальше пошло обычное: – Ты любишь меня? Поцелуй же! Нет, не подставляй щеку, а сама поцелуй! До чего я тебя люблю! Мне нужна моя девочка, и одно только это важно!

– Вот в этом я как раз и не уверена! – вздохнула она. – Это еще не все, Билли.

– Я знаю, о чем ты думаешь. И я тебе вот что скажу: то, что ты не бросаешься ко мне на шею и не безумствуешь, как я, мне даже нравится. Будь я проклят, если оно не так! Слишком много их, этих девиц, что ходят вокруг и готовы за волосы потащить человека к венцу. Ты в миллион раз лучше меня. Но я постараюсь, чтобы ты любила меня.

– Моя мать говорила, что истинное чувство приходит к девушке только после…

– И она была права, твоя мать!

Может быть, мать и была права. Но Жуанита чувствовала, что все – нехорошо, нехорошо и нехорошо. Она не хотела обручаться с Билли.

– Нет, если мы обручимся, тебе придется сказать матери. И тогда было бы уже трудно порвать…

– Но зачем же нам порывать? – удивился он.

– Мало ли что может случиться…

Но однажды случилось то, что в один теплый февральский день, с зеленой травой и ярко синевшим небом, она лишилась работы. В магазине сменилось начальство, и многие из служащих были уволены. Жуанита была подавлена. Но ведь она сможет поискать другую работу, не стоит отчаиваться – утешала она себя.

Она встретила Билли днем и грустно показала ему пачку серых полосок бумаги, вырезанных из утренней газеты объявлений.

У Билли вспыхнуло лицо, засверкали глаза, он потребовал, чтобы она немедленно отправилась с ним к его матери.

Но она сказала, бледнея, что не может этого сделать. И через час он написал матери письмо из отеля. Сначала он повез Жуаниту в городское управление регистрироваться, потом к старику-священнику церкви Пресвятой Девы, на большой крест которой они так часто смотрели из окна отеля. И они в тот же день оказались мужем и женой.

Но, как ни тайно все это происходило, имя Вильяма Чэттертона, сына Кэрвуда Чэттертона, было слишком известно, чтобы его брак мог остаться незамеченным. И утренние газеты оповестили свет, что Билли Чэттертон из Сан-Матео обвенчался с мисс Марией-Жуанитой Эспиноза, к полнейшему изумлению ничего не знавших о его планах родителей и друзей, и что новобрачные проводят медовый месяц в южной части штата.

ГЛАВА XIX

День ее свадьбы прошел для Жуаниты, как странный, смутный сон. Ни один час этого дня, кроме часа утреннего завтрака, не был обычным. Началось это необычное, когда она пришла на работу, и, все разрастаясь, привело девушку в такое смятение, что никогда, казалось ей, не настанет снова в ее жизни какой-нибудь порядок и спокойствие.

В магазине все было, как каждое утро. Негры выметали кучи мусора, вытирали прилавки. Пришедшие первыми служащие, зевая и кашляя от пыли, снимали белые кисейные накидки с товаров.

Ей передали распоряжение зайти в кабинет к мистеру Блэдду. Он иногда вызывал к себе служащих, если желал что-нибудь изменить в отделении. Жуаниту он еще недавно вызвал дважды, и в один из этих приходов очень удивил ее, показав зачем-то портрет жены и распространившись насчет своей верности ей. В заключение же объявил, что миссис Блэдд любит, когда он приводит к ним иной раз обедать кого-нибудь из девушек магазина.

– Я позволю себе заметить, – прибавил мистер Блэдд со значительным взглядом, – что со мной девушке будет не хуже, чем с любым другим.

Жуанита слушала с почтением, смотря на него несколько удивленно. О чем он толковал?

– Если девушка, – продолжал мистер Блэдд, – приходит ко мне и говорит что-нибудь в этом роде: «Рупер, мне осточертели обеды за тридцать центов, хотелось бы, чтобы кто-нибудь угостил когда-нибудь как следует!» – то эта девушка не прогадает, попадет на настоящего человека!

– Благодарю вас. Это все? – спросила Жуанита. И, возвращаясь в магазин, удивлялась про себя, как это человек посылает за занятой работой служащей, чтобы делать такие нелепые и непонятные заявления.

Во второй раз вышло иначе. Было уже почти темно, некоторые из девушек ушли, когда мистер Блэдд послал за Жуанитой. Попросил ее присесть и с улыбочкой, смутно беспокоившей девушку, уверил ее, что им некуда спешить.

Что она собирается делать сегодня вечером? Его жена – у своей матери в Главердэйле (она очень привязана к матери). Он планирует сегодня хороший обед, а затем театр. Что мисс Эспиноза думает на этот счет?

Жуанита вдруг с отвращением поняла, чего добивается этот жирный, лоснящийся маленький человек. Кровь бросилась ей в лицо, и, когда он сделал попытку преградить ей дорогу к двери и схватил за руку, она заговорила так громко и испуганно, что вошел мистер Бэллоу. Мистер Бэллоу обычно в этот час уже отсутствовал: ему было шестьдесят лет, и он был слабого здоровья, поэтому уходил рано. Но, по счастливой случайности, он в тот день оказался в соседней комнате.

Как только он вошел, Жуанита улизнула. И не видела больше мистера Блэдда, пока он не послал за ней, чтобы объявить ей об увольнении.

Даже и сейчас он желал узнать ее адрес на случай, если что-либо изменится. Но она не сказала.

Собрав все свое мужество, она вернулась к рядам расчесок, гармоник, зеленых и красных бус, а в одиннадцать часов получила расчет и оставила «Мэйфер» навсегда.

Было как-то непривычно оказаться праздной на улице в такой час. Стояло весеннее теплое утро. Вымытые тротуары на теневой стороне еще не обсохли и блестели; улицы, кишевшие людьми в восемь часов, когда она шла на работу, теперь казались пустыми, пока она не дошла до верхней части города. В половине первого, в перерыв, она должна была завтракать с Билли.

Сотрудницы говорили ей о двух местах, но оба уже оказались заняты. Когда служишь, мир полон вакантных мест, прекрасных возможностей, а стоит тебе оказаться без работы, и все оказывается занято, все двери закрыты.

Она встретила Билли, как обычно. Они успели справиться с цыплятами, когда она сообщила ему эту новость. Билли сразу начал горячиться, как она и боялась. Черт бы побрал этот старый сарай на Маркет-стрит! Жуанита поспешила его уверить, что она ничуть не огорчена и легко найдет другую, лучшую работу.

Как-то неожиданно возник вопрос о свадьбе. Она не помнила потом, как начался этот разговор. Билли, наклонясь через стол, говорил убедительно, но тихо; Жуанита, не поднимая глаз, едва отвечала.

– Теперь или никогда! – говорила она себе в смятении.

– Но почему же нет? Почему?

Пускай она сейчас поедет домой и скажет в пансионе, что уезжает. Он на минуту заедет в контору, и они встретятся в Городском Управлении.

Она взбежала торопливо по смрадной лестнице.

– Кто это? – спросил усталый и добрый голос хозяйки.

– Это я, мадемуазель! Жуанита!

– О дорогая, в такой час!

Жуанита вошла в кухню. Обе мисс Дюваль разворачивали мокрые, шелковистые листья капусты. В кухне остро пахло луком, вареным мясом и жирной мыльной водой, в которой мыли посуду.

Жуанита объявила, что она уезжает на несколько дней и обязательно напишет им. Француженка, проницательно взглянув на нее, спросила, обдумала ли она хорошо то, что делает.

Жуанита поцеловала ее.

– Я выхожу замуж, – шепнула она ей на ухо.

Произнесенное шепотом сообщение для нее самой прозвучало чем-то потрясающим. Все предстоящее сегодня просто пугало ее. Потом промелькнул, как сон, Сити-Холл, где регистрировали их брак, чистенькая гостиная пастора с искусственной пальмой, церемония венчания, во время которого Жуанита, ничего не сознавая, только твердила про себя: «О, Боже, помоги мне быть хорошей, помоги мне быть хорошей!» и, наконец, они снова в автомобиле.

Билли, трепеща от восторга и гордости, поцеловал ее, шепнул что-то, чего она не расслышала. Она машинально улыбнулась ему.

– Ну, теперь, – заявил он, – он должен купить ей свадебный подарок. Он знает, что купить – меховое пальто и шапочку.

– Билли, милый, я не хочу никаких свадебных подарков!

– А я хочу! Ну, пожалуйста!

Несмотря ни на что, приятно было видеть его таким счастливым.

Длинное пальто из серебристо-серого меха и шапочка на светлых волосах так шли ей, что залюбовался даже продавец. Бывшие на ней старые пальто и шляпу Билли спокойно распорядился отослать по адресу Сан-Матео, миссис Чэттертон. Жуанита посмотрела на него ошеломленно, и краска залила ей лицо.

– А теперь, – сказал Билли, когда они снова сидели в автомобиле, – мы поедем в Пэбль-Бич. Там теперь ни души и нам там будет хорошо.

Они помчались мимо парка, набережной, миновали Бэрмингэм и Сан-Матео, и сквозь редкие деревья Жуанита видела, проезжая, величественное здание Чэттертоновской усадьбы.

– Сегодня среда, – размышлял вслух Билли. – В пятницу или субботу мы поедем к матери и отцу.

Он сиял. Болтал, как мальчишка. Завтра они будут играть в гольф, да? Он ее быстро научит. Как удивятся все, когда узнают! Потом посыплются свадебные подношения, – он предсказывал, что их будут груды, когда все узнают о их свадьбе.

«Это – ужасная ошибка… ужасная ошибка… ужасная ошибка!.. – твердил испуганный голос в душе Жуаниты. Снова и снова… Это мучительно! Ужасная ошибка!..»

Жуанита знала, что голос говорит ей правду. «Но отчего? Почему это ошибка?» – лихорадочно спрашивала она у своего объятого паническим ужасом сердца.

Голос звучал так громко, что она ничего, кроме него, не слышала. Но что же ей теперь делать, когда она уже его жена и мчится рядом с ним в автомобиле в Пэбль-Бич навстречу брачной ночи? Что ей делать?

Может быть, все новобрачные так себя чувствуют? Может быть, шумная процедура, сопровождающая свадьбу, имеет целью заглушить сомнения и плохие предчувствия? Утомить их, оглушить, толкнуть через порог, – и потом оставить одних открывать, насколько счастливы они могут быть за этим порогом.

Завтра все кончится – и она, верно, будет спокойна и счастлива! Но она не могла думать о завтрашнем дне, страшная проблема сегодняшнего дня была слишком близка.

Существует ли, действительно, любовь, любовь между женщиной и мужчиной? Кроме страстного влечения, есть ли еще что-то, что ей следовало бы чувствовать по отношению к Билли и чего она не чувствует? Трепет, доверие, страх перед силой своей любви, восторг, что можешь дать так много? Приходит ли все это к новобрачной сразу? Но она, Жуанита, ощущает лишь смятение и стыд, ей тяжело притворяться и пассивно подчиняться Билли.

Нет, это все воображаемые страхи! Она пыталась отогнать их, заинтересоваться видом мест, где они проезжали. Надо же быть рассудительной! Брак – серьезное дело, но ведь все выходят замуж, и через несколько недель… через несколько недель…

Но в горле по-прежнему стоял ком, сердце выстукивало оглушительно: «Ошибка, ужасная ошибка! Тебе не следовало выходить за него!»

– Глупости! – рассердилась она на себя и улыбнулась мужу из своих мехов… – Это идиотство! Он тебе дорог, любовь придет раньше, чем ты оглянешься, и ты можешь сделать его счастливым! Просто ты устала и нервничаешь.

– Прямо не верится, что только сегодня утром этот противный Блэдд уволил меня, – сказала она вслух, чтобы что-нибудь сказать. Сегодня ей было ужасно трудно говорить нежные сентиментальные слова. Даже привычные обращения «дорогой», «милый» застревали в горле. Это смешно, это бесило ее, но она не могла совладать с собой.

– Любишь мужа? – спросил Билли вместо ответа. Она пыталась улыбнуться. Что это, не больна ли она?

Нет, это невозможно, она пройдет через все, не дав заметить Билли, что ничего, кроме покорности, в ней нет. Она будет улыбаться, стараться быть хорошенькой в новом платье, следить за собой, чтобы не огорчить Билли. В своем смятении Жуанита пыталась молиться про себя.

Но она не могла молиться. Все в ней словно одеревенело. И с внезапным сожалением, с какой-то завистью она вдруг вспоминала себя – другую, еще сегодня утром бегавшую в поисках места по учреждениям и вырезавшую из газет объявления.

Они выехали из Сан-Франциско в два часа дня. К шести они увидели мерцающую в сумерках серую поверхность моря и цеплявшиеся по скалам кипарисы вдоль берега Пэбль-Бич.

Комнаты, где очутилась Жуанита и где она сняла свою шубу и шляпу, были великолепны. В окна смотрела необозримая гладь моря.

В маленькой гостинице не было постояльцев кроме них с Билли. Только к обеду появились приезжие из Дель-Монтэ и Монтерей. Им отвели две большие комнаты, выходившие на море. За узкой полосой сосен, под утесами, виднелась издалека миссия Кармелитов.

А далеко-далеко, на много миль ниже, где-то стояла старая церковь святого Эстебана, бежала коричневая бурливая речка Амигос, а за нею – находилось ранчо, где перечники и эвкалипты роняли листья на низкую кровлю над патио, а чайки гуляли с ней, словно голуби…

Одна из двух комнат была спальней, другая – гостиной с балконом на море. Чудесные комнаты, каких Жуанита не видела даже у Чэттертонов и где можно было чувствовать себя, как в волшебной сказке.

На какое-то замечание Билли Жуанита рассмеялась. Ободренный этим смехом, может быть, смутно чувствуя, что она не вполне разделяет его безоблачную радость, он обнял ее и сказал вопросительно:

– Ведь ты рада, что мы, наконец, вместе, да, Жуанита?

– Конечно, – прошептала она, прижимаясь к его груди и не отводя глаз от большой меховой пуговицы на его дорожном пальто.

– Боишься?.. – спросил он.

– Немножко, – созналась она, поднимая глаза.

– Не надо меня бояться, родная!

– Все это так… ново и смущает. И то, что хозяйка назвала меня «миссис Чэттертон».

– Ну, к этому ты быстро привыкнешь, – весело уверил он.

После ванны, в семь часов, они спустились обедать.

За обедом тихонько болтали, а после него Жуанита с застенчивым удовольствием, которое Билли находил восхитительным, нарядилась в свое новое пальто из серебристых шкурок и они отправились гулять при свете луны. Он показал ей площадки для тенниса и ближайшие коттэджи, с хозяевами которых он был знаком.

Когда они вернулись в пустую гостиную, она медлила идти наверх, пытаясь отодвинуть то, что ее ожидало. Стала рассматривать большие фотографии в рамках – сцены охоты, игры в поло, в гольф. Билли смотрел через ее плечо, узнавая на фотографиях некоторых знакомых.

– Погляди-ка, – заметил он вдруг, – вот Кент Фергюсон верхом. Они были здесь в прошлом году, в октябре, перед самым отъездом мамы на восток. А вот и она, за ним, и отец, – все они провели здесь несколько дней.

Жуанита помнила это время. День, когда море заливало Солито.

– Кент – неплохой ездок, – заметил Билли. – По посадке можно сразу узнать.

Они поднялись к себе. Но только войдя в комнату, Жуанита обернулась и, из глубины души, терзаемой непонятными ощущениями и предчувствиями, промолвила, положив руку на рукав мужа:

– Билли?!

– Да, я знаю, дорогая, – с готовностью откликнулся он, – Я пойду покурю.

Когда через полчаса он пришел в спальню, то решил, что жена спит. Она утомлена, сегодня весь день была на себя не похожа… И ему не хотелось будить ее. Она лежала с разбросанными по подушке волосами, и дышала тихо и ровно.

Но когда Билли уснул крепким сном усталого и здорового человека, голубые глаза его жены открылись и без сна блуждали по мягким драпировкам абрикосового цвета, словно ища чего-то, словно стремясь приблизить завтра и следующий за этим завтра день, чтобы убежать от первой ночи ее замужества.

Билли со своим милым характером, юношеской живостью и ласковостью, Билли со своими пустыми разговорами и этим ликованием сегодня – сразу исчез из ее мыслей после единственного взгляда на фигуру человека на большой фотографии внизу.

На Кенте была та самая куртка для гольфа, в которой она в первый раз увидела его. Он улыбался той знакомой ей улыбкой, менявшей его лицо. Кент…

Одна мысль о нем словно разбудила се от тревожного дикого сна. Вмиг она снова стала только Жуанитой Эспинозой, не дипломаткой, не актрисой, запутавшейся в противоречиях, а девушкой, как все другие, созданной для простой жизни и любви.

Страшно было очнуться. Страшно понять, что то, что она сделала, было нечестно! Нечестно быть здесь, в спальне Билли Чэттертона, в качестве его жены, раз существовал на свете тот человек. Она пыталась представить себе будущую жизнь, когда она должна будет принимать гостей, веселая, хлопотливая, разливать чай, наряжаться, всегда встречать Билли улыбкой, всегда притворяться.

Это было не так трудно. Другие женщины делали это, храбро лгали в течение долгих медленных лет, и она тоже должна стать одной из таких женщин.

Сокровища любви, естественная радость – не для нее. Но она будет любима и не будет несчастна, это она знает, если не будет в ее жизни той большой любви, о которой мечтают девушки, зато будет все остальное.

– А если бы сегодня была ее брачная ночь с Кентом? – Кровь прилила к ее сердцу, все в ней взметнул вихрь ужаса и счастья.

Но это безумие! Надо же подумать о Билли. И зачем, зачем он привез ее к морю? Острый стыд поднялся в ней снова.

Нехорошо было с ее стороны выйти за него замуж, нехорошо позволять ему думать, что она рада этому.

И снова – Кент; и все часы, проведенные с ним. Кент, провожавший ее молча из церкви. Кент, чье лицо она надеялась увидеть, пробегая по лестнице или открывая какую-нибудь дверь в Чэттертоновском доме; Кент, купивший специально для их пикника английский ящик со льдом. Все его короткие фразы, интонации голоса… Все эти воспоминания были полны значения и сладкой муки.

Она забылась, наконец, но проснувшись на заре, оделась тихонько, как вор, и сошла вниз побродить по берегу. В девять вернулась в гостиницу разбудить Билли, но он был уже почти одет.

После завтрака он учил ее играть в гольф. Он был Воплощенное терпение, Но через час Жуанита устала, предпочла сидеть неподвижно, не заражаясь веселостью Билли, но довольная его безоблачным настроением, и смотреть на скалы и море, на чаек над водой.

Весь день она была весела и мила. Они ходили в Монтерей покупать глупые сувениры – корзиночки, вещицы из раковин и кожи, булавки. Человек из гостиницы должен был доставить их автомобиль к определенному часу в указанное место. Они хотели ехать в Санта-Мария, Санта-Барбара, а, может быть, остаться ночевать в Дель-Монтэ. Пока же они брели по кривым улицам, останавливаясь, чтобы полюбоваться на старинную стену или розовую черепичную кровлю. В восклицаниях Жуаниты восхищение смешивалось с печалью.

И внезапно она поняла, что должна уйти от Билли, что, если ей суждено любить его, то не сейчас, в этом настроении, когда каждое слово было вымучено и лживо, все мысли были с другим мужчиной. Это было нестерпимо. Она теряла голову. Любит она Билли или не любит? Она не знала. Она знала только, что должна бежать. Пока он так близок, и вместе с тем так безнадежно далек ей, она ни думать, ни действовать разумно была не в состоянии.

– Билли, родной, – сказала она торопливо, когда они шли к автомобилю в четыре часа, – ты должен простить меня. Я не могу… не могу дольше выносить это!

От ошеломленного взгляда Билли ей стало стыдно. Не простое удивление и разочарование омрачило его голубые глаза. Было похоже на то, что он угадывает истину, чувствует, что надвигается.

– Жуанита, отчего? – спросил он беззвучно.

– Билли, прости меня. Через некоторое время… через несколько дней… мне нужно время подумать… Поверь, я бы не поступила так, если бы я не была так несчастна… Я сама не знаю, что со мной.

– Ты мне не веришь, Жуанита? – спросил он наивно. – Но ведь ты знаешь, что я все сделаю так, как ты захочешь. Я не буду… ты можешь положиться на меня. И мы ведь женаты, не забывай этого!

Он трогательно пытался быть мужчиной, хозяином положения.

– Билли, милый, ты должен отпустить меня. Мне так тяжело, я не прошу тебя простить. Но дай мне сделать так, как я хочу, – или я сойду с ума! Это моя вина, Билли. Я знала, как ни нежно я тебя люблю! Слышишь – как ни нежно я тебя люблю! Что это не настоящая любовь. Что он… – сказала она совсем тихо, – что он был всегда со мной.

– Кент, – скорее сказал утвердительно, чем спросил, Билли. И наступило молчание.

Они стояли неподалеку от бухты, где скользили рыбачьи суденышки, а на берегу лежали перевернутые старые лодки, полузарытые в песок, были разостланы сети, густым покровом лежала рыбья чешуя и кокосовые скорлупки. Багровый закат казался ужасно далеким.

– До тех пор, пока таково будет твое желание, – сказал Билли с неуклюжей прямотой, весь красный, – мы будем только… друзьями, если тебя это смущает.

– Нет, не только это, милый, – возразила она торопливо, извиняющимся тоном, не в силах видеть это пораженное и огорченное лицо. – Мне надо побыть одной, подумать… Я совсем больна от тревог и сомнений. Отпусти меня, Билли, и я пошлю за тобой или приду к тебе очень скоро, через день-другой. И я так буду любить тебя за то, что ты сумел меня понять и пощадить.

– Не вижу, зачем тебе уходить, – сказал он недовольно и нетерпеливо. – Я знаю, я ошеломил тебя, ты устала. Ты совсем извелась в этой проклятой лавке! Но почему ты хочешь покинуть меня?

Он был так мил, так юн и так ужасно глуп! Девушка сделала снова отчаянное усилие убедить его.

– Мне кажется, я смогу отдохнуть только в одиночестве. – Сердце в ней исходило кровью, потому что она видела, что он все еще надеется.

– Садись, – показал он на автомобиль, и она села. – Знаешь, Жуанита, – начал он, медленно направляя машину к Дель-Монтэ. – Не верю я всем этим разговорам о Кенте. Это – твоя фантазия. Кент как-то так умеет обращаться с девушками, что всем им начинает казаться, будто они в него влюблены.

– Да, ты прав, вероятно, – выдавила она из себя, так как Билли остановился, ожидая ответа.

Ободренный, он продолжал:

– И единственное, что тебе нужно, это, приехавши со мной в отель Дель-Монтэ, лечь в постель, хорошенько выспаться, позавтракать одной, если тебе этого хочется. Обо мне не беспокойся, я весь день завтра буду играть в гольф, на биллиарде, в бридж, если найду с кем. И мы так можем жить две недели, если ты хочешь. Я тебе не буду надоедать. И нам нет надобности возвращаться в город раньше, чем через две недели.

Жуанита, слушая, удивлялась себе. Что такое с ней? Почему она не может поступать, как разумное существо? Она всегда раньше возмущалась, когда на сцене или в книгах девушка заявляла, что, хотя счастье семьи зависит от этого, она не может, просто не может выйти за того или другого мужчину. Она считала это себялюбием и слабостью.

А тут ее собственный случай учит ее другому. Может быть, после, через неделю-другую… Но сейчас она не может. Она задыхается, как вытащенная из воды рыба. Есть, видно, что-то сильнее человеколюбия, жалости, рассудка, терпимости, всего, что, казалось ей, заставляло остаться с Билли.

Но это ощущение бесчестия, чего-то постыдного, не проходило. Не могла она войти снова в отель, слушать музыку, сидеть напротив Билли за столом.

«Безумная! – говорила она себе. – Если даже ты и несчастлива, не любишь его, – отчего ты не можешь вести себя просто и естественно, постараться не причинять ему горя, не думать о себе?» Но это не помогало.

Билли немного сбился с дороги и остановил машину. Дорога, образуя кривую, вела к гостинице; налево виднелась ветряная мельница, группа темных деревьев и едва видные во мраке тропинки. Он случайно выбрал эту вторую дорогу.

В трехстах футах от них, на маленькой станции, остановился поезд. Донесся звонок. Автобус из гостиницы ожидал пассажиров. Билли заметил, что, если они пустят машину полным ходом, то будут на месте раньше этого старого автобуса.

– Тут должна быть другая дорога, покороче, мимо мельницы. Погоди минутку, я спрошу у этого парня, – сказал он, вглядываясь в темноту.

Он выскочил из автомобиля и побежал к рабочему, проходившему по дороге шагах в ста от места, где они остановились.

Вмиг Жуанита была на ногах, схватив свой саквояж. Она трепетала от страха, чтобы Билли не остановил ее. «Это глупо, – говорила она себе, – поезд простоит еще двадцать минут, и Билли поймет, куда она убежала, и вернет ее…»

Но она была уже в вагоне, маленьком, тускло освещенном старомодными лампами. Кроме нее, там было несколько усталых пассажиров.

Жуанита была как в истерике, покуда поезд тронулся. Наконец, он тронулся и его одинокий свисток пронесся над Монтерей!

Сумрачные леса, голая линия берега и моря, снова леса. Поезд прибавлял ход.

Она нервно вскочила. Рядом стоял кондуктор. Но, взглянув в спокойное, мужественное лицо шестидесятилетнего старика, Жуанита сразу овладела собой. Открыла кошелек, взяла билет.

– Свободна! О, какой восторг ощущать это после тридцати часов тюрьмы! Свободна!

Она не знает, как будет дальше. Может быть, скоро она придет к нему с раскаянием и скажет:

– Билли, ты был так терпелив. И вот я снова с тобой. Я была просто в истерике, не понимала саму себя. Ты мне даешь все, я тебе – ничего. И теперь мне очень жаль, что я была жестока к тебе!

Она жадно смотрела на темные массы деревьев, на мигающие над морем звезды.

В половине восьмого – Солито. Жуанита не решилась идти в гостиницу, так как старик Фернандец знает ее. Она накупила в лавке сэндвичей, пирожных, у нее было такое ощущение, что она найдет ранчо заброшенным, опустевшим. Грязный маленький таксомотор стоял на улице.

– Знаете ли вы ранчо Эспиноза?

– Да, мэм. Вниз, вдоль Амигос, мимо старой миссии Сан-Эстебано, не так ли? – Он взял ее саквояж.

Все так приветливы. Она преисполнилась благодарности к этому человеку, помчавшему ее по любимой дороге. Она слышала, как море окликает ее, приветственно шумит в темноте.

ГЛАВА XX

Целый год, больше года, прошло с тех пор, как она жила на ранчо, довольная, невинная, деятельная девушка. А теперь? Без имени, замужем – и не жена, с разбитым сердцем, с разводом впереди, быть может. Она возвратилась, как вор, под покровом ночи в родное гнездо.

Плача и смеясь, расплатилась с возницей.

Знакомые издавна запахи неслись ей навстречу: аромат сада, нежных роз, влажный, горьковатый запах хризантем, эвкалиптов, полей, сушеных слив. Запах скотного двора и амбаров.

– Лола! – То был резкий отчаянный крик ищущей своего гнезда чайки. – Лолита! Кто-нибудь!

А если ранчо продано и здесь чужие? Что тогда? Но вот собака узнает ее, прыгает и лижет ей лицо.

Дверь хижины Лолы открывается, слышны крики:

– Сеньорита! Пресвятая матерь божья, спаси и помилуй нас, Луис, Тони, – сеньорита.

Ее обнимали, а она смеялась, плакала, хватала на руки детей, целовала некогда опальную Долорес, с наслаждением вдыхала запах жареного лука, кислого хлеба и кислого вина, мокрых детских пеленок.

Пальто полетело на стул, где навалены были уже фартуки, тряпки, красные стручки перца, бечевки. Шляпа была снята с золотых волос, чтобы не мешать ей видеть всех и все.

– Я снова дома! Я могу спать в гасиэнде!

– Ну, конечно! Мы с Лолитой недавно еще проветривали ее… Продано наше ранчо. Известно ли это сеньорите?

Продано! Ее сияющее лицо сразу омрачилось. Она поставила свою чашку на стол.

– Но это ничего, сеньорита! Новые хозяева хотят оставить все, как было, и оставляют нас и Тони ухаживать за телятами, садом и всем остальным.

– А кто же они? – Она подумала, что можно будет войти с ними в переговоры. Но три Долорес не знали, кто купил ранчо.

– Разве они не приезжали сюда посмотреть ранчо?

– Нет, сеньорита. Тони думает, что они купили его, чтобы перепродать с барышом. Они заплатили всего восемнадцать тысяч за всю землю и скот. Ну, не даром ли это?

Лолита с лампой над головой освещала путь в дом. Все гурьбой провожали туда сеньориту. В свете лампы от заборов и строений ложились длинные тени. Жуанита смотрела вдаль, на луга, и в душу ее вливался глубокий покой.

О, какие бы ошибки она ни сделала, за какие бы безумства ни должна была держать ответ, – здесь она обретет мужество. Здесь она – дома.

Луис и Тони успели развести в доме огонь, заметны были даже неудачные попытки подмести ее комнату. Когда ковры были постланы, Лола прогнала обоих мужчин, и четыре женщины занялись приведением комнаты в жилой вид.

Старая Лола объявила, что она будет спать рядом, в комнате бедной сеньоры. Лолита намеревалась встать завтра в восемь, чтобы приготовить завтрак сеньорите.

Протесты Жуаниты ни к чему не привели. Они хотели, чтобы бедной сиротке было хорошо в старом гнезде. И они видели, как она плачет от радости.

Она достала со старых полок любимые книги, постояла у окна, глядя на сад в бледном лунном свете. И такой глубокий мир и благодарность сошли в ее душу, что она, как когда-то ребенком, готова была поверить: придет утро, и исчезнут все печали прошедшего вечера. Она давно не спала так крепко, без снов, как в эту ночь.

Следующие дни она была занята уборкой и чисткой. Нашла в шкафу свой старый синий передник, вооружилась щеткой.

Лола и Лолита были в восторге. Обленившиеся было за этот год, они охотно снова подтянулись и помогали ей.

Жуанита чистила, мела, проветривала, блаженно уставала, пила чистую, как кристалл, холодную воду из колодца, по-детски вонзала зубы в холодные сочные яблоки, запас которых всегда имелся в кладовой, и одним глазом все поглядывала на дорогу в Солито.

Когда автомобиль Билли появится на этой дороге, она выбежит встречать его за ворота, в поле и она обовьет руками его шею, поцелует так, как ему всегда хотелось и как она никогда еще не целовала его, попросит простить ее. Всю ее тревогу и тоску здесь, в мирном уголке, как рукой сняло.

В своем старом ситцевом платьице она бродила по берегу и смотрела на волны, вливавшиеся в маленькие озера между скал и несшие с собой целый калейдоскоп шелковистых водорослей, багряных мхов, морских анемон и звезд, пурпуровых ежей, розовых и бронзовых маленьких крабов – чудесную, изменчивую гамму цветов и оттенков, от мертвенной белизны раковинок до матовой черноты слизняков.

Так прошел первый день, второй – Билли не приехал.

Он должен был знать, где она спряталась. Она ведь постоянно говорила ему о ранчо.

Что если она непоправимо оскорбила молодого супруга этим безрассудным себялюбивым поступком – своим бегством? Если Билли никогда не простит?

Жуанита испытывала горький стыд. Что она наделала!

Из газет всем уже было известно о их браке, и как жестоко должна быть уязвлена гордость человека, униженного перед друзьями, превращенного во всеобщее посмешище женщиной, к которой он всегда был так безгранично добр.

А она сидит себе тут и уверена, что сумеет загладить свою вину. Она заявляла, что не может того, не хочет этого, что ей надо подумать на досуге… словно брак двух людей – пустяки!

Такие мысли проходили в голове Жуаниты, когда она часами неподвижно сидела на нагретой солнцем скале.

Чтобы прогнать их, она снова хваталась за работу. Под руками трех женщин и при помощи двух мужчин, которыми они командовали, гасиэнда быстро преобразилась. Все здесь снова было уютно и красиво, как когда-то.

Но и работая, Жуанита думала о Билли. Она, если понадобится, посвятит всю остальную жизнь тому, чтобы доказать Билли, как она ценит его, как сожалеет о своей жестокости и глупости.

На третий день она написала ему в Сан-Матео. Не приедет ли он в Солито и не даст ли ей возможность сказать ему, как горько она сожалеет о своем поступке? Она всегда останется его Нитой.

Отослав с Тони это письмо на почту, она испытала большое облегчение. Она рассказала всю историю трем Долорес и предупредила, что сеньор может приехать в любую минуту. Жуанита радостно и спокойно ожидала его. Он получит письмо завтра утром, а днем будет здесь. Завтра днем!..

Все утро она пела, и Лолита, подавая завтрак, решилась ласково пошутить.

– Так моей матери придется, пожалуй, снова спать сегодня ночью в своей хижине, сеньорита?..

Жуанита, пунцовая от стыда, храбро улыбнулась.

– Отчего ты все зовешь меня «сеньоритой», Лолита? Мексиканка хитро взглянула на нее. «Если будет на то божья воля, я назову вас завтра „сеньорой"», – набожно шепнула она. Жуанита смеялась, но ей совсем не хотелось смеяться.

От этих слов в ней ожило вдруг то необъяснимое, что она называла своим капризом, болезнью.

Нет, она не может быть женой Билли Чэттертона. Она изо всех сил боролась с собой, но тщетно. Теперь ее уже душил страх при мысли о близком приезде Билли, его поцелуях, и о том, что должно было случиться ночью.

– Но это, – сказала вслух Жуанита, шагая по берегу, – это просто сумасшествие! Мне надо в больницу! Почему другие женщины выходят замуж, переживают первые трудные недели с достоинством, а я…

Наступили сумерки. Билли все не было. Мексиканки боязливо поглядывали на Жуаниту, но никто не проронил ни слова.

На следующий день пришло письмо, адресованное миссис Вильям Чэттертон. Письмо это в траурной рамке было от Джейн Чэттертон.

«Милая Жуанита, вы, вероятно, прочли в газетах о скоропостижной смерти мистера Чэттертона два дня тому назад. Билли был при отце до последней минуты. Мой мальчик – теперь единственное утешение, какое мне осталось. Он завтра отплывает на Восток, а через несколько месяцев, в мае, вероятно, мы с ним встретимся в Париже. Он просит меня передать вам, что от всего сердца прощает вас, что он все понимает, и что через год в это время вы не встретите никаких препятствий в получении развода на основании оставления вас супругом.

Я, в свою очередь, хотела бы чем-нибудь помочь вам. Банк в Солито будет регулярно выплачивать вам известную сумму. Прошу вас не отказать принять ее от старой приятельницы дорогой Марии Эспинозы и верить в мое искреннее к вам расположение. Я надеюсь (и я уверена, что это и ваше желание), что мой дорогой мальчик найдет утешение в будущем, если это невозможно сейчас».

И подпись: «Ваш искренний друг Джейн Чэттертон».

Жуанита, прочтя это письмо, долго оставалась без движения. Вся кровь словно отхлынула от сердца. Слишком ужасно было поверить в это.

Брошена – и разведена. И винить в этом она может только собственную глупость и своеволие.

– Боже, Боже, – сказала она громко. – Что я наделала?

Билли, один, с болью в сердце и исковерканной жизнью, где-то в океане. Она – жена, которая не была женой, смешная фигура даже в глазах ее старых слуг, одна на ранчо. И будущее их обоих запятнано навеки.

Она смяла и сунула в карман письмо и пошла по направлению к Солито. Бежала, словно за нею гнались привидения. Временами она на ходу вынимала из кармана письмо, перечитывала с пылающими щеками и острой болью в сердце.

Она появилась в Солито впервые с той ночи, как приехала. Купила газету из Сан-Франциско и послала Билли телеграмму.

«Разве слишком поздно?» – стояло в этой телеграмме. Жуанита даже не подписалась.

– Нита Эспиноза! – воскликнула мисс Роджерс, выбегая из лавки. – Правда ли я слышала, что вы вышли замуж?

Жуанита пыталась отвечать, пыталась улыбнуться, но чувствовала, что краснеет, что слезы подступили к горлу. Мисс Роджерс стояла в удивлении, глядя на нее огорченными и внимательными глазами.

– Сама виновата, сама виновата! – твердила себе Жуанита, пристыженная и жалкая, кое-как улизнув от мисс Роджерс и возвращаясь домой. Что о ней будут думать? Какие басни рассказывать по всему городу? Как глупо было показываться в Солито, где никто до сих пор и не знал о ее возвращении!

Но ведь ей придется бывать там, сталкиваться с людьми и переносить любопытные взгляды.

На обратном пути на ранчо она остановилась у Миссии. Старый священник был в своем саду, отделенном стеной от моря, сыром и тенистом, благодаря большим фиговым деревьям. Старик со слезами приветствовал Жуаниту. Ревматизм и годы сделали его совсем дряхлым.

– Как приятно, – сказал он по-испански, – видеть снова дома дочку сеньоры!

Сидя на каменной скамье рядом с ним, она рассказала ему все, жадно следя за выражением его лица. Старик жевал сухим старческим ртом и качал серебряной головой.

– Нет, нет, – сказал он печально. Она, Жуанита, такая же жена Билли, как если бы они были женаты двадцать лет. Она очень нехорошо поступила, отнесясь так легко к таинству брака и к своим обязанностям жены. Ведь она не ребенок, жизнь налагает обязанности. Мы здесь, в этой земной юдоли, не должны искать наслаждения. Не должны думать прежде всего о себе. Она сама говорит, что ее муж – добрый человек. И отказать ему в том, на что он имеет право, отказаться быть ему хорошей, смиренной, добросовестной женой – это тяжкий грех!

Совсем убитая, чувствуя что-то вроде ненависти к этому бесстрастному старику, она возвратилась на ранчо. Падрэ Айзано не оставил ей ни луча надежды. Он сказал, что не может быть и речи об аннулировании этого брака, заключенного в здравом рассудке двумя взрослыми людьми и санкционированного законом и церковью. И о разводе Жуанита тоже не должна думать, она должна всеми силами постараться вернуть к себе молодого супруга, дать ему семейный очаг, детей, и нести свои обязанности как женщина с умом и душой, забыв об этих модных глупостях, о том, счастлива она или нет, чувствует ли она себя личностью и прочее.

– Ужасно, ужасно, – думала Жуанита, то ускоряя шаг, словно эти мысли подгоняли ее, то вдруг останавливаясь, когда какая-либо из них становилась совсем нестерпима. – Что ей делать? Приманивать человека, который хочет бежать от нее, бежать за тысячи миль? Человека, настолько больно оскорбленного ею, что даже в такой момент, после смерти отца, когда мать его особенно нуждалась в нем, он не остался здесь.

Ну что же, раз она виновата, она должна смириться, дойти до последнего унижения!

Она пошлет Билли письмо, которое он получит в Маниле или Иокагаме, Бенаресе или Бомбее. И в нем напишет, что он должен вернуться, что она любит его. Что она будет любить его еще в тысячу раз больше и все загладит. Что будь она тогда менее усталой и расстроенной после года изнуряющего труда, менее глупой, – ничего бы не случилось.

В монотонные зимние дни, следовавшие друг за другом, она сочиняла мысленно это письмо, прибавляя все новые фразы. Прошло рождество, Новый год; тыквы в огороде были собраны, последние сухие листья слив мелькали в опаловой тишине воздуха и падали на землю; бледный солнечный свет узором ложился на опустелый двор; блестели на черепицах патио бриллианты инея.

Тысячу раз она перебирала все свои воспоминания. Анна Руссель, волшебная сказка в доме Чэттертонов. Кент. Потом день приезда Джейн Чэттертон, ее прекрасный образ, обольстительная улыбка, низкий звучный голос.

Потом – ужас той минуты, когда она стояла в дверях ее комнаты. Муки ревности, отчаяния. Бегство.

– Нет, я трусиха, я не способна встречать горе лицом к лицу, – думала Жуанита. – Дважды в жизни я спаслась от него бегством!

«Стиль и Стерн». Горы бумаг, мисс Вильсон с ее «головной болью» и шумными жалобами, мрачная обитель мисс Дюваль. Прилавки «Мэйфер», открытки, кастрюли, губная помада, бусы, пуговицы… Облитые супом меню в ресторане Мюллера.

И как спасение от всего этого, объятия Билли и прелесть часов в Фэйрмонте… И снова бегство… Она потеряла все и прежде всего, казалось ей, саму себя.

– Вот так и создаются разбитые жизни, – размышляла Жуанита. – Неведение, немножко глупости, необдуманные быстрые поступки – и женщина в двадцать пять лет остается выброшенной за борт, забытой, и путешествие окончено, и все возможности, мерещившиеся ей, утрачены навеки.

Не может же она сидеть бесконечно в ранчо, которое было собственностью другого! Но ей было очень трудно двинуться отсюда. Прошла зима, настали яркие солнечные дни, заблагоухали травы, восходы и закаты заливали малиновым светом дома, изгороди, пески и морскую гладь.

И несмотря на новую свою серьезность, на переживаемые страдания, Жуанита временами чувствовала себя счастливой. Она была одна, могла бродить, думать, наблюдать жизнь на ранчо и принимать в ней участие. Приходили из города люди покупать изюм, сушеные сливы, свиней и тыкву. У коров гладкие бока все раздувались и раздувались, обещая к осени приплод.

В тот день, когда у Долорес родился второй малютка, в хижине, полной чада от керосиновой лампы, дыма очага и табачного дыма, хижине, полной лохмотьев и разной старой утвари, качалок, образов, старых занавесей и посуды, Жуанита забрала к себе в гасиэнду смуглого кучерявого старшего мальчугана.

Темный, мокрый новорожденный комочек, точно в гневе, барахтался среди тяжелых одеял, когда Жуанита наклонилась рассмотреть его.

Его прабабушка, старая Лола, по мнению Жуаниты, обращалась с ним с ужасающей неосторожностью. Как это она решалась так энергично вытягивать скорченные маленькие ножки шафранного цвета, расправлять воинственно болтающиеся в воздухе крохотные ручки в своих больших коричневых ладонях, смеясь над гневными воплями маленького человечка!

– О, ты ему сделаешь больно! – едва дыша, шепнула Жуанита.

– Больно! Это кому-то! – сказала его прабабушка. И подняла его, голого, беспомощного, кричащего, чтобы прижать к своей лоснящейся коричневой щеке и наградить поцелуем, походившим на укус.

С новой тоской в сердце вернулась Жуанита из этой неряшливой, душной хижины к себе в комнату. Старший мальчик был отправлен в постель, на которой некогда спала сеньора. Она постояла над ним и со вздохом отошла. Этот час муки, ужаса и радости, а потом – воинственный, кричащий комочек, воплощение беспомощности и вместе силы – всего этого не будет в ее жизни. Она навсегда останется «сеньоритой».

Прошло более месяца с того дня, как жена Билли Чэттертона убежала сюда от своей брачной ночи. Гасиэнда была приведена в полный порядок, словно к приезду нового хозяина. Всюду были постланы ковры, мебель блестела, окна в сад были широко открыты, впуская свежий, сладостный весенний воздух, запахи земли, молодой травы, цветущей акации.

Двухлетний мальчик Долорес крепко спал на кушетке, рядом лежала пустая бутылка из-под молока. Убедившись, что он спит, Жуанита торопливо умылась, оделась и, освеженная после бессонной ночи, уселась в кресло сеньоры с книгой в руках.

Но не читалось. Сегодня ее мысли особенно упорно возвращались к прошлому.

– Если бы я вдруг услышала шум мотора, – думала она, – и он бы все приближался и приближался, слышен был бы сначала у Миссии, потом у Амигос, потом на нашей лужайке, и ближе, ближе…

И если бы это был Билли, Билли, который и не думал уезжать за море!..

ГЛАВА XXI

Звук, хотя и отдаленный, но в значении которого нельзя было ошибиться, заставил вдруг ее сердце остановиться, потом забиться безумными толчками. Она выпрямилась на стуле, вся – напряженное внимание.

Это был шум автомобиля, и он приближался к ранчо!

Вот он застучал по мостику, захлюпал по грязи на дороге у Миссии. Ближе… ближе…

Жуанита дрожала, белее мела. Он возвращается!

Автомобиль остановился у сада. Жуаните с ее места его не было видно, но она угадывала это по звуку. Затем она услышала быстрые мужские шаги по плитам патио.

Как во сне, она вышла из патио, и торопливо вошедший туда же из сада мужчина увидел ее в широко открытой двери под аркой, ярко освещенную солнцем, бледную, в нерешимости, трепещущую от волнения.

Но этот мужчина, стоявший перед ней и успевший услышать, как она прошептала имя Билли, не был Билли. Это был Кент Фергюсон. Сильное душевное волнение выражалось на красивом смуглом лице, так хорошо ей знакомом.

– Вот вы где! Наконец! – сказал он, задыхаясь.

Он взял обе руки Жуаниты и наклонился к ней, не в силах больше вымолвить ни слова.

– Мне казалось, что эта дорога никогда не кончится, – сказал он, наконец.

– О, Кент, Кент, я в таком горе! – пролепетала Жуанита, прижимаясь к нему, с внезапной уверенностью, что он принесет ей избавление.

– Я была так одинока… я заварила такую кашу, Кент! Они прошли в погруженную в полумрак комнату, где спал ребенок, а по стенам висели полки с книгами Жуаниты, где над старинными испанскими распятиями была приколота большая ветка с кроваво-красными ягодами.

– Кент, я думала, что это Билли. Я услышала автомобиль еще издалека. – Ей не хотелось, чтобы Кент знал, что Билли бросил ее здесь, что она с тоской ждет его.

– Если бы вы знали, как я рада видеть вас! – продолжала она поспешно. – Мне хотелось увидеть кого-нибудь, поговорить с кем-нибудь. А вы, вы поймете… Мы не виделись с того дня, как были вместе здесь, на ранчо. Целый год.

Они все еще стояли оба, глядя друг другу в глаза, и Жуаните показалось, что этот человек был и гораздо старше, и в то же время странно моложе того Кента, который был здесь с нею год тому назад.

Он похудел, был серьезнее, но и какая-то умиротворенность была в его лице, какая-то ясность сменила прежнее беспокойство. То ласковое выражение, которое она так любила и так редко видела, теперь, казалось, не покидало его лица. В его голосе была странная нота жалости, когда он сказал:

– Нита, вы теперь еще красивее, чем были!

Это была правда. Она вся искрилась надеждой, доверием, радостью, по которой так изголодалась в эти бесконечные грустные дни.

– Я, кажется, похудела, – заметила она. Но все это говорилось и слушалось машинально, а глаза их не отрывались друг от друга, словно не могли наглядеться досыта.

Затем они вышли на патио и сели на старую скамейку, на солнце.

На Жуаните было одно из ее старых школьных платьев, черное, гладкое, с круглым вырезом у шеи и воротником из испанского кружева. Глаза ее горели, как голубые огни, под темными бровями, а волосы окружали голову золотым сиянием.

Кент не замечал отдельных черт ее красоты. Все тонуло в одном общем ослепительном впечатлении. Вот она снова так близко от него, Жуанита на старом ранчо, прелестное дитя и женщина вместе. Это было главное.

Стройные руки, юная грудь под гладким черным платьем, сочетание прелестной серьезности, стремительности и жизнерадостности, яркие краски – все это можно было встретить и у других женщин. Но эта была для него единственной женщиной в мире.

– Билли здесь нет, – сказал, а не спросил он.

Она посмотрела на него подозрительно, и щеки ее немного побледнели.

– Нет. Сейчас нет. – Она гордо остановилась. К чему объяснять?

– Как вы узнали, что я здесь?

– Догадался чутьем. А, приехав в Солито, узнал, что вы уже несколько недель дома.

Опять это странное сожаление в голосе, этот участливый взгляд.

– Вы знали, что отец Билли умер?

Жуаните хотелось отвлечь его внимание от себя.

Его удивленный взгляд был ответом. Он был так удивлен, что не мог выговорить ни слова.

– Старик Чэттертон?!

– Да. Скоропостижно. Через два-три дня после нашей свадьбы. Билли… Билли был дома, когда он заболел пневмонией и умер. Но, вероятно, все же это было последствием того падения из автомобиля.

– Кэрвуд Чэттертон умер, – повторил Кент, все еще как будто не представляя себе этого. – Странно, сегодня утром у меня вдруг появилось желание поговорить по телефону с редакцией «Солнца». Но я как-то не успел… Я звонил в Сан-Матео, – сказал он с некоторым колебанием. И через минуту, с коротким, но невеселым смешком, значения которого Жуанита не поняла, добавил:

– Но кто-то, вероятно, дежурный телефонист сказал, что дом заперт.

– Бедный мистер Чэттертон, – сказала Жуанита, в которой эти слова оживили воспоминание о нем. – Он был так любезен со мной всегда! Показывал мне гравюры, играл в криббэдж, пока… Она замолчала. «Пока миссис Чэттертон не приехала», – хотела она сказать, но о ней она почему-то не могла вспоминать без боли в сердце.

Кент все еще не опомнился от неожиданности.

– Да, вот так история! – пробурчал он, пристально глядя на Жуаниту, словно подозревая что-то недосказанное за ее сдержанными речами.

– Но, Боже мой, где же вы были все время, Кент, если не слышали об этом?!

Кент ответил не сразу и нахмурился.

– На море. Плавал три недели на торговом судне «Мадлен Ганзен».

– Большое судно? И что это была за экспедиция? – спросила с интересом Жуанита.

– Четыре тысячи тонн, – отвечал он лаконично, с легкой иронией в глазах.

– О! А это… много?

– Не особенно. И там не было радио, так что я не мог узнать новость о смерти старика Чэттертона. Это не была экспедиция, хотя плавание одно время грозило затянуться и привести нас прямо в потусторонний мир. Была скверная погода, и нас потрепало изрядно. Капитан сломал ногу. Развлечений было по горло.

Кент вытянул свои длинные ноги и задумчиво посмотрел на них из-под низко надвинутой шапочки. – Да, это, пожалуй, было самым жутким испытанием в моей жизни.

– Но зачем вы поехали, Кент?

– Не знаю. – Впервые она заметила в нем прежнюю лаконичность и сухость. И минуту оба молчали.

– А теперь вы что будете делать, Кент?

– Съезжу в Балтимору повидать мать… Да, знаете, нашелся издатель для моих рассказов.

– Кент, неужели книга?

– Книга. Одна из двух тысяч книг, которые будут изданы в сентябре, – ответил он сухо. – Но нет, не буду притворяться, я ужасно доволен. И хочу повидать мать и отца… История блудного сына доведена до конца (его лицо снова потемнело). Мать и отец этим летом сделают свой первый за двадцать пять лет визит в Калифорнию, и я буду их сопровождать. Так, приблизительно в июле, если вы еще будете здесь, вы можете ожидать нашего нашествия, так как мы завернем в ваши места. Да, это напомнило мне кое-что еще…

Он порылся в карманах и вытащил пачку документов.

– «Мадлен Ганзен» прибыла в Сан-Франциско только вчера вечером. Так что я не успел все оформить. Но я нашел… Да, кстати, ведь ранчо продано в прошлом августе, не так ли?

– А это вы как узнали?

– Потом объясню. Известно вам, кто владелец?

Его тон заставил Жуаниту напряженно взглянуть на него.

– Нет. Я писала моим… то есть родственникам сеньоры в Мехико и наследникам. Но они не ответили. Они, должно быть, за границей или на юге.

– Это я купил его, – сказал Кент просто.

– Вы?!

– Да, я. Зимой. После того, как вы убежали от миссис Чэттертон, и я не мог вас найти.

– Вы, – повторила она, ошеломленная. – Но чего ради?

– Потому что не хотел, чтобы его купил кто-нибудь другой… Не предвидя, что вы встретите Билли, что выйдете за него замуж… не зная даже, что вы в Калифорнии, я чувствовал, что когда-нибудь вы прилетите снова сюда, как чайка… что здесь вы обретете снова саму себя, Нита!..

Она улыбнулась, но губы у нее подергивались, глаза были мокры и смотрели в пространство, как слепые. Она крепко сжала руку Кента, борясь со своим волнением.

– И так я и сделала, – шепнула она.

– Сегодня утром, сойдя на берег и приняв приличный вид, я пытался, как я уже говорил, поговорить с Сан-Матео. И мне ответили, что Чэттертоны уехали. Но дело у меня, собственно, только к вам, и мне казалось, что вы здесь. В отеле, адрес которого я, уезжая, оставил миссис Чэттертон, меня ожидало письмо от нее, видимо, написанное тотчас после вашего венчания. Она не упоминала о болезни старика… Скажите мне одно, Нита, – перебил себя Кент внезапно охрипшим голосом, уставившись на свои башмаки, – когда вы встретились с Билли? Как это вышло, что вы обручились?

– Я работала в «Мэйфер». – Кент вопросительно поднял брови. – Это большой универсальный магазин на Маркет-стрит, – объяснила она, – и я его встретила на этой улице в один холодный вечер. Он повез меня обедать… Я имела ужасный вид, потому что у меня не было хорошей одежды…

Ей показалось, что Кент сказал что-то, но когда она остановилась, он жестом попросил ее продолжать.

– Ну вот, и потом несколько недель мы пили вместе чай и катались, и все такое… А потом я лишилась работы… и Билли настаивал, чтобы мы немедленно обвенчались… и не было причины…

Она остановилась. О, какая веская была причина сказать «нет», но она была глупа и не поняла этого!

– Когда же он обо всем сообщил матери?

– Он написал ей в день венчания.

– Венчания? Так ей не было известно, что он нашел вас, что вы видитесь?

– Нет, я уверена, что нет… Я… я не хотела, чтобы он сказал ей.

– Так. – Он сидел молча, скрестив руки и прищурившись, мрачно смотрел куда-то мимо Жуаниты. – А не знаете ли вы, где сейчас миссис Чэттертон? – спросил он вдруг.

– Не знаю. Она собиралась за границу. Но, может быть, задержалась.

– Она в Сан-Франциско. Так вы не виделись с ней? – Кент казался удивленным.

Жуанита спохватилась: «Не надо забывать, что она должна играть роль счастливой жены, чей супруг случайно и ненадолго отлучился».

– Нет. Последнее время – нет. Виделись… я забыла… А вы когда видели ее в последний раз, Кент?

– В феврале. Но я говорил с ней по телефону в день отъезда на «Мадлен Ганзен», через день после вашего венчания. Я, вы знаете, оставил службу у Чэттертонов. Я искал вас. В Сан-Франциско, в Лос-Анджелесе, по ложному следу…

– Так вы, действительно, непременно хотели разыскать меня! – воскликнула она с дрожью в голосе.

– Действительно, хотел разыскать, – повторил он сардонически. – И я решил, что вас нет в Сан-Франциско. Я и сюда приезжал дважды, но они ничего не знали.

– Но, Кент… – Она раздумывала о чем-то.

– Но почему… – начала она снова.

Он сложил губы, как бы готовясь свистнуть, и не отводил взгляда от качающихся на кухонной двери пучков красного перца.

– Мне надо было кое-что сказать вам, Жуанита, – сказал он сдержанно. – Но теперь я уже этого не могу сказать… А приехал я сегодня вот зачем, – резко переменил он разговор. – Я нашел Сидни Фицрой.

– Билли упоминал как-то, что вы нашли его, – и снова потеряли. Расскажите.

– Да, нашел тотчас после того, как вы убежали. Потом потерял след… И нашел опять в прошлом месяце перед моим отъездом.

– Кент, как вы могли уехать?! Так, значит, «Солнце» может купить этот участок? И… и есть что-нибудь новое для меня?

– Да. Этот участок – ваш. Вы получите шестьдесят семь тысяч пятьсот долларов, за вычетом издержек по вводу во владение и еще кое-каких.

– О, Кент! – у нее перехватило дыхание. – Этого достаточно, чтобы выкупить ранчо?

– Ранчо предназначалось для вас в качестве свадебного подарка. Для того и было куплено.

Ока молчала, растерянная, мучимая какой-то неотвязной мыслью.

– Сидни Фицрой… – начал Кент, Жуанита встрепенулась.

– Да, да. Расскажите мне о нем. Где вы встретили его? Где он?

– Вы его видели! – Он улыбнулся.

– Видела… я! – Их глаза встретились.

– Я покажу вам его портрет и вы его узнаете.

Кент сунул руку в карман. Она следила за ним, едва дыша.

Но то, что он вложил в ее руку, был не портрет. Она растерянно посмотрела, увидела кусочек своей собственной физиономии, отраженной в круглом карманном зеркальце.

Она перевернула его – ничего, кроме целлулоидной поверхности. Перевернула снова, посмотрела на свое отражение, на Кента, бледная, испуганная.

– Не надо ругаться, дорогая! – сказал Кент нежно. – Да, так оно и есть. Это – вы. Вы и есть Сидни Фицрой!

ГЛАВА XXII

Жуанита смотрела на него во все глаза, – полуиспуганно, полуусмехаясь, словно услышав невероятную шутку.

– Понимаете? – повторил ободряюще Кент. – Сидни Фицрой – ваше настоящее имя. Понимаете?

– Понимаю ли? – Ни следа понимания не было ни в лице, ни в голосе Жуаниты.

– Ваше имя не Эспиноза, – объяснил ей Кент.

– Не возьму в толк, о чем вы говорите, Кент, – сказала терпеливо Жуанита.

– Я попробую объяснить вам, голубушка. Меня не удивляет ваше непонимание. Все это чертовски запутанно. Много лет назад жила в Сан-Франциско одна женщина – актриса. Вы слушаете?..

– Да, – нетерпеливо кивнула Жуанита, не отрывая от него глаз.

– Ее имя по сцене было «Сидни Фицрой». И вы – ее дочь. Вот. Ясно, не так ли?

– Д-да… Это… это ужасно – не знать своего настоящего имени! – вдруг вскипела Жуанита. И, прикусив губу, опустив глаза, сидела молча в явном раздражении.

– Вы говорите – это ее имя по сцене? – встрепенулась она снова… – Но ведь я должна была носить фамилию отца, – или она не была замужем?

– Погодите, я расскажу, что знаю, – начал Кент с наигранным оживлением. Через пять минут все будет окончено, – сказал он себе.

– Эта актриса, из небольших, сошлась с богатым пожилым субъектом, Чоэтом, у которого была больная жена и две дочери в Оклэнде. Но она-то этого не знала…

– По-видимому, – продолжал Кент, – Чоэт спокойно и систематически обманывал ее. Она называла себя «миссис Чоэт» и они жили вместе на Буш-стрит. Она считала себя его женой. Не знаю, быть может, они зарегистрировали брак у судьи… Он был в отъезде, когда родился его ребенок. Должно быть, к этому времени она уже знала правду. Она написала ему полное ярости письмо, где сообщала, между прочим, что маленькая Сидни Фицрой окрещена в старой миссионерской церкви. И потом – она исчезла, как в воду канула!

– Может быть, она и вправду бросилась в воду? – предположила Жуанита, слушавшая, затаив дыхание. – Но… но ребенок? – И вдруг смущенно, с яркой краской на щеках: – О, ведь это… это я – тот ребенок!

– Да, вы – тот ребенок. Ваша мать привезла вас сюда, к сеньоре, когда вам было всего несколько дней или недель. И с того времени вы стали Жуанитой Эспинозой.

– А она? Моя… мать?

– Она приняла снова свое старое имя и исчезла с горизонта. Но старый Чоэт, умирая, вспомнил о своем ребенке (кстати, он думал, что то был сын). Мне было суждено найти этого ребенка.

– Я начинаю понимать, – пробормотала Жуанита.

– Первую нить я ухватил, когда нашел старые ноты с надписью «Сидни Фицрой» в кладовой Чэттертонов. Я пошел к миссис Чэттертон: ноты принадлежали ей, и, кроме того, я знал, что она когда-то пела на сцене. Она посмотрела мне прямо в глаза и сказала: «Я его знала когда-то. Но он давно умер»…

– Я объяснил, для чего мне нужно было знать это, но она не проявляла никакого интереса.

Неделю спустя я зашел в кладовую, чтобы снова взглянуть на ноты, но они исчезли.

Тогда я не придал этому значения. Старик иногда сжигал разный хлам, туда могли попасть и старые ноты. Я почти не помнил о своей находке, когда мы все в прошлом году приехали в Пэбль-Бич, и однажды утром Джейн уехала куда-то в автомобиле.

Как только она уехала, Жюстина прибежала расстроенная: леди Бэрри была проездом в Сан-Франциско и желала поговорить по телефону с миссис Чэттертон. А таким вещам, вы знаете, Джейн придавала большое значение. Супруга посла, шутка ли сказать! Я схватил шапку, вскочил на мотоцикл к помчался следом. В Солито я пересел на велосипед. Остальное вам известно. На ранчо я понял, что вмешался во что-то, что совершенно меня не касается. Я встретился с вами. И наутро был рад, что мне удалось улизнуть, не дав Джейн заметить, что я следовал за нею.

Но я продолжал думать обо всем этом, и о Сидни Фицрой, – и однажды меня вдруг осенила мысль: все ноты, какие я видел в тот день в кладовой, были для женского голоса. Сидни Фицрой могла быть женщиной! Это долго не приходило мне в голову, и пришло потому, что во мне мелькнула другая мысль. Один человек в редакции как-то рассказывал о временах, когда старое «Тиволи» было в большой моде, о том, как ставились там оперетты Жильберта и Сюлливана, и «Великая Герцогиня», и прочее, и я подумал: где же я слышал или видел все эти названия? Это было, когда мы все беспокоились о вас и пытались вас искать.

Я пошел в «Тиволи», – теперь там кинематограф, – и мне сказали, что одна старая певица, Роза Мэссон, двадцать два года служила в «Тиволи» и у нее все можно узнать. Я взял адрес, побывал у нее и спросил, не слышала ли она когда-нибудь о сопрано по имени Сидни Фицрой.

Она сказала, что среди солисток такой не было, но всех певиц из хора она не помнит. Она помнила Грэси Плэйстед и Анну Лерер и Тилли Сэллинджер, но в хоре столько прошло девушек за это время, где же всех упомнить. Но она дала мне просмотреть ее программы за те годы, и я нашел среди хористок Сидни Фицрой, сопрано. Это имя встречалось в программах 1900 года и только на протяжении восьми-девяти месяцев. Но та Сидни Фицрой, о которой говорилось в завещании старого Чоэта, не могла петь в оперетте в 1900 году! Чоэт умер в 1912 году, пятидесяти трех лет от роду. Не мог же он в сорок один год быть отцом профессионалки-певицы, не правда ли?.. То были две разные Сидни Фицрой.

Я рылся в старых телефонных книгах, в справочниках. Никакого следа! И вот в один прекрасный день, вспомнив, что ваша мать, то есть сеньора, упоминала о старой Миссии, я отправился искать в книгах старой Миссии Долорес, в Сан-Франциско, и там я нашел запись о крещении 23 декабря 1900 года Сидни Фицрой, причем было отмечено, что отец умер, мать – Сидни Фицрой, восприемница – Мария Эспиноза.

– Но потом… потом… – торопила Жуанита – что вы узнали еще?

– Потом я пошел к миссис Чэттертон. Вас тогда уже не было в доме. Я сказал ей обо всем, что узнал, и предупредил, что, если она не поможет мне распутать это дело до конца, я передам его в руки сыщика. И она немедленно рассказала мне все. Она, по ее словам, знавала Сидни Фицрой и могла доказать это, в случае оспаривания завещания, фотографиями и письмами. Она и сеньора были подругами вашей матери. Сеньора, бездетная и немолодая, взяла вас, когда вам было две недели. Это она настояла на крещении и дала вам имя вашей матери. Из краткого, по-видимому, письма вашей матери, Чоэт почему-то и сделал вывод, что родился сын. Миссис же Чэттертон, не терявшая вас из вида все это время, не подозревала до этого года, что Чоэт упомянул о вас в завещании.

– А что же моя мать, Сидни Фицрой? Умерла? Или бросила театр и скрылась?

– Она умерла, – сказал серьезно Кент. – Так что теперь оставалось найти вас, – снова эта странная жалостливая улыбка, – и помочь вам закрепить за собой наследство. Замужние дочери Чоэта предприняли кое-какие шаги, чтобы в виду ненахождения наследника, получить и его долю, но еще ничего не оформлено. Вот и вся история, голубушка!

– Вы меня научите, что делать, Кент? – сказала после паузы Жуанита. – Я бы не хотела фигурировать во всем этом. Можно, чтобы другой все устроил без меня?

– Я думаю, можно. Во всяком случае, – весело заключил Кент, – вы будете обладательницей вашего ранчо, Нита, купите ли вы его сами или получите в подарок от меня или от вашего мужа.

– И я теперь Жуанита Фицрой, – подумала она вслух. – Или я – Сидни?

– Для тех, кто любит вас, вы – Нита, самая милая особа на свете.

– Я ничтожное существо, – ответила она с горечью и тихо. – Кент, вы не знаете, что я наделала! Я не способна, видно, к самостоятельной жизни. Я возвратилась на ранчо, но разбитая. Все так запуталось, так сложно, что, мне кажется, моя жизнь никогда не станет снова простой и ясной.

– Скажите мне первым делом, – спросил Кент, когда страстный голос замер среди молчания, – почему вы бежали от миссис Чэттертон?

Девушка не ответила. Она смотрела на плиты патио с жесткой, суровой складкой у губ.

– В тот день, – не дождавшись ответа, начал снова Кент, – я говорил Джейн Чэттертон (теперь, после всего, что случилось, я могу сказать вам это, Нита, – ведь это было целое столетие назад) – так вот, я сказал Джейн, что, наконец, люблю по-настоящему, что для меня в мире существуете только одна вы.

У нас с Джейн был флирт, какие бывают у большинства праздных замужних женщин в наше время, – продолжал он, между тем, как Жуанита по-прежнему хранила ледяное молчание. – Мы обменивались маленькими тайными нежностями, значительными фразами и взглядами. Вы знаете эту игру… или, впрочем, может быть, и не знаете. Но кроме того, я восхищался ею, чувствовал к ней непреодолимое влечение: наслаждением было наблюдать за ней, неутомимой, решительной, всегда ведущей свою собственную игру. Она имела для меня странное очарование, я всегда испытывал трепет, услышав в передней ее голос, или глядя на нее, такую красивую, смелую, надменно дерзающую…

Он остановился и спросил:

– Вы можете это понять?

– Да, – медленно и хрипло сказала Жуанита.

– Ну вот, – удовлетворенно кивнул Кент. – Затем на горизонте появились вы…

Несколько минут оба молчали и сидели так неподвижно, что молодая чайка с прямыми, словно деревянными ножками, упав откуда-то сверху, стала спокойно прохаживаться у старого фонтана и клевать что-то. Потом вспорхнула и исчезла в солнечном сиянии.

– Вы – как холодная вода, Жуанита, – промолвил отрывисто Кент. – Я хочу, чтобы вы знали, что я всегда любил вас, хотя сам этого не знал сначала. Я в первый раз тогда поцеловал ее – это было наше прощание.

Собственные слова снова вызвали в его памяти тот мир надушенных тел, жарко натопленных комнат, нарумяненных женщин, протягивающих унизанную перстнями руку за коктейлем, картами, деньгами, последней сплетней.

А здесь скрипела временами ветряная мельница, тронутая набегавшим ветром, долетал издали плеск воды. Острый и горьковатый запах хризантем и ивовой коры слышался в воздухе. Вокруг них в патио, залитом солнцем, царила ленивая безмятежность.

– Эти зимние утра, когда я провожал вас в церковь… – начал было Кент, – и, оборвав, встал. Они прошли к входу в патио. Их голубые длинные тени бежали рядом по стене.

Небо окружало их со всех сторон, когда они прошли сквозь арку. Только у ног виднелась узкая полоска океана.

Кент и Жуанита облокотились на низенький плетень, повернувшись спиной к морю, и смотрели в северную сторону. Между коричневых, изрытых непогодами, холмов флегматично бродили коровы. Налево пылали розовые крыши Сан-Эстебано и его квадратная колокольня, темнели фиговые деревья у оштукатуренной стены старой Миссии. Амигос катила бурные волны под древним мостиком, осененным зелеными ивами. Где-то резко и звонко кричал петух.

– Чувствуете вы, как мир открывает глаза? – спросила Жуанита.

Кент же неожиданно и почти грубо произнес:

– Джейн мне писала, что Билли уехал в Китай. Глаза Жуаниты обратились на него. Она немного побледнела и заметила робко и хмуро:

– А я и не знала, что это вам известно.

– О вашей свадьбе появилась заметка в газетах, – уже мягко и осторожно пояснил он… – А я как раз в это время был в Сан-Франциско, в отеле Сан-Фрэнсис.

Жуанита всей тяжестью навалилась на плетень, подперла лицо ладонями и, бегло посмотрев на Кента, снова устремила глаза на холмы.

Боже, так близко! Мы с Билли могли бы встретиться с ним, если бы вместо отеля Фэйрмонт посещали отель Сан-Фрэнсис! И все было бы иначе. Но что пользы думать об этом?

– Как только я прочел заметку, – говорил между тем Кент, – я вызвал по телефону миссис Чэттертон.

– По делу Фицрой?

– Отчасти, – ответил Кент уклончиво. – Я ведь искал вас в продолжение многих месяцев.

– И вдруг, когда нашли, вздумали отправиться в плавание! – Жуанита широко открыла глаза.

– Да, как только поговорил с Джейн.

– Но почему? – настаивала Жуанита. – С деловой целью или у вас вышла какая-нибудь история в редакции?

– Н-нет, – отвечал он неохотно. – Просто по мгновенному побуждению. Я бродил в гавани, увидел людей, которые готовили судно к отплытию, потолковал со шкипером и отплыл с ними с первым приливом. Я тогда готов был уехать не на три недели – на три года. Видите ли… Я знал.

Не уловив его многозначительного взгляда, она повторила с недоумением:

– Знали?

– Знал, почему Билли уехал, – посмотрел на нее Кент беспокойно и пристально.

– Но… но тогда он еще не уезжал. Его отец был еще жив! Как вы могли это знать, если вы уехали на второй день после нашего венчания?

На лице Кента читалось такое же недоумение, как на ее собственном. Он молчал. Она видела, как кирпичный румянец заливает понемногу его шею и уши.

– Я одну себя виню в этом… И мне осталось лишь одно – дожидаться его и постараться загладить вину, если я сумею.

– Вы хотите сказать, что для аннулирования брака ничего не было предпринято? – спросил прямолинейно Кент.

Теперь она багрово покраснела.

– Не может быть ни развода, ни аннулирования. Пусть себе миссис Чэттертон пишет, что хочет, – горячилась она. – Это дело касается только Билли и меня. Я плохо обращалась с ним, и я ужасно сожалею. Я убежала от него на вторую же ночь, – я полагаю, она оповестила вас об этом? И, конечно, Билли рассердился… – я его не виню… и уехал. Вот и все.

– Вы убежали от Билли? – медленно переспросил Кент.

– Ну да! – повторила нетерпеливо Жуанита.

– Когда же? – он снова не смотрел на нее. – В письме Джейн ничего не было сказано об этом.

Он резко повернулся и пошел к утесу. Жуанита за ним.

– И ничего о смерти старика? Как странно! Что же она писала?

– Писала, что связалась с Билли, что брак будет расторгнут и что Билли немедленно отплывает в Китай.

– Но чем же она объяснила его отъезд?! – вскрикнула, побледнев от волнения, Жуанита. – О, она, вероятно, в ярости, да? И я, я во всем виновата! Но понимаете ли, Кент, что у меня нет выхода, – продолжала она убедительно. – Каков бы ни был наш брак – мы женаты, и моя жизнь теперь – ожидание Билли, а если он никогда не вернется ко мне…

Кент сделал движение головой, словно ее слова были для него нестерпимы. Но она заключила мягко, с тенью прежней улыбки:

– Это для меня будет пожизненным осуждением, Кент.

– Так… Пора нам, пожалуй, вернуться. Я понял вас. Проходя по двору, она остановилась у одной из хижин.

– Мне бы надо взглянуть на малышей. Я просила Лолу наскрести нам чего-нибудь поесть, но один Бог ведает, когда это будет. Сегодня все у нас как-то вверх дном в гасиэнде.

– Кент, – прибавила она без перехода, хватая за руку и поднимая к нему огорченное лицо. – Я чего-то тут не понимаю! Что вы скрыли от меня? Я ведь вижу! Что?

Он тихонько положил руку ей на плечо и посмотрел прямо в глаза:

– Да, кажется, вы что-то еще не знаете, девочка. И, конечно, я вам все объясню. Я начинаю думать, что вам неизвестна еще одна ужасная и самая главная подробность. А я был уверен, что вы знаете! Но я вам обещаю, даю слово, что не уеду, не разъяснив вам все. Мне надо повременить и кое-что устроить.

– Страшное? – спросила она, дрожа.

– Нет, нет, не такое уж страшное, – улыбнулся он с безграничной нежностью. – Ну, бегите посмотреть малышей. А я погуляю и покурю. Я приду, когда вы позовете.

Прошел почти час, пока он услышал зов и застал на столе дымящиеся, горячие деревенские блюда. Жуанита, соблюдая приличия, говорила о незначительных вещах, пока Долорес была в столовой. Но Кент видел, что она вся – ожидание и едва соображает, что говорит.

Наконец, все было съедено или унесено, на столе остались яблоки и сыр.

Поглядывая на дверь, наконец, захлопнувшуюся за одной из Долорес, Кент сказал вполголоса:

– Хотите вы оказать мне одну милость, Жуанита? Не расскажете ли вы мне, что произошло между вами и Билли? Почему он бросил вас?

При первых же словах она уставилась на него, затем она посмотрела на чашку, поставила ее на стол, снова взяла в руки:

– Он меня не бросал, это я от него уехала.

– До того, как мать говорила с ним?

– Как вы можете спрашивать это? – удивилась Жуанита. – Говорила же я вам, что это было на второй день после венчания.

– Он уехал?

– Да нет же, я уехала первая! Мы гуляли возле Монтерей. Собирались в Санта-Мария, нас ждал человек с автомобилем и нашими чемоданами, и Билли поехал по направлению к Дель-Монтэ.

– Ну, что же дальше?

– Меня что-то мучило… угнетало. Мне казалось, что я умираю… Нервы, должно быть, – и я сказала, что не могу. У меня сердце разрывалось… Так что, видите, я одна виновата, Кент. Билли вел себя изумительно. Нельзя быть добрее и уступчивее. Но не в этом было дело. Уже после того, как я с ним согласилась, я убежала все-таки, потому что просто не могла пройти через это.

– Что же, Билли протестовал, удерживал вас?

– Он не успел. Я вскочила в поезд. Я ему писала потом, но он не ответил. Вместо него ответила мать.

– Она приезжала сюда?

Жуанита посмотрела на него с удивлением и покачала головой.

– О, нет!

– Гм… – повел плечами Кент.

Он курил и молчал, а девушка смотрела на него, ожидая обещанного разъяснения, и не понимала, почему он медлит. В комнате сгущались тени, последние отблески дня угасали на стене.

– Так вот, Кент, – с надеждой изучая его мрачное лицо, промолвила Жуанита. – Поэтому я не понимаю…

– Да, вы не поняли, – коротко подтвердил он.

– Но что же? Что?

Он посмотрел вниз в поднятое к нему внимательное, похожее на цветок, личико.

– Какая вы прелесть, Нита! – сказал он вдруг обрывающимся голосом и на минуту прикрыл своей рукой ее руку, лежавшую на столе. – Итак, дорогая, вы не знаете, отчего Билли уехал?

– Да знаю же! – с тоскливым недоумением и краской в лице настаивала она. – Это вы и его мать не знаете. А я-то знаю.

Кент, закурив новую папиросу, внимательно наблюдал за ней.

– Прекрасно. Так почему же, по-вашему?

– Потому, что он рассердился на меня.

Но Кент, казалось, ожидал совсем не такого ответа.

– И он не получал в Пэбль-Бич никакого письма от матери?

– Нет. Он ей написал в день венчания, но от нее ничего не получал. Я хорошо помню, он еще говорил об этом.

– Но тогда почему же, по-вашему, он бросил вас и уехал в Китай?

Она в свою очередь, спросила, все более удивляясь:

– А что предполагали вы… и его мать?

– Мы знали, почему, – сказал с ударением Кент.

– Вы хотите сказать, что была какая-то неизвестная мне причина? О, Кент, – заплакала она вдруг, – если бы я могла поверить тому, что не моя глупость и жестокость заставили его уехать! Но нет, – он не сказал, очевидно, матери, что… я была не добра к нему. Я… я улизнула от него на другой день нашего брака!

– Но отчего? Вы поссорились? – с любопытством спросил Кент.

– Нет, не совсем так… Это я была не в ладу сама с собой. Все время, с того дня, как мы обручились, я знала, что что-то нехорошо, не так, я не чувствовала к нему того, что должна чувствовать девушка на моем месте.

– Но видите ли, – продолжала она, ища взглядом поддержки и оправдания, – видите ли, я жила одна, без матери… я не знала… Я думала иногда, когда он целовал меня, что мне бы неприятно это было от всякого мужчины!..

Кент откашлялся. – Продолжайте!

– Я очень уставала в магазине и все мучилась вопросом, действительно ли я люблю Билли и имею ли право выйти за него замуж. А потом вдруг сразу вышло, что мы поженились… и я убежала. Конечно, ни один мужчина не простит этого!..

– Дайте мне поразмыслить минуту-другую, – сказал Кент, глядя на часы.

– О, это бесполезно! – воскликнула она со слезами в голосе, – сколько бы мы ни думали, теперь уже ничего не исправить.

– Жуанита, я хочу, чтобы вы сделали для меня нечто очень трудное. Я буду здесь возле вас, поддержу вас, но вы должны увидеться с миссис Чэттертон.

– О, я не могу… Она, верно, очень зла на меня, – взмолилась Жуанита, даже побледнев немного.

– Нет, она ничуть не зла на вас, – сказал Кент как-то рассеянно. Его, видимо, что-то мучило.

– Но она хочет, чтобы мы развелись, потому что наш брак не был по-настоящему браком. А отец Айзано говорит, что об этом не может быть и речи.

И вдруг, словно сразу сломившись под тяжестью этих недель напряжения и какой-то скрываемой от нее тайны, упала лицом на стол, сотрясаясь от рыданий.

– Теперь уже недолго, – сказал Кент после паузы, беспокойно шагая по комнате, и снова посмотрел на часы.

Вошла с лампой Лола, убрала тарелки и, увидев позу Жуаниты, метнула на гостя убийственный взгляд. Жуанита тотчас же подняла голову, отерла глава и, сделав над собой усилие, храбро улыбнулась Кенту.

Тот, освещенный лампой, смотрел на нее как-то странно.

– Жуанита, еще одно. Почему вы сказали: «Наш брак не был по-настоящему браком»?

Щеки ее пылали.

– Вот в том-то и вся беда… – начала она и остановилась.

– Какая беда?

– Да то, из-за чего я убежала! Из-за чего Билли рассвирепел и уехал в Китай! – нетерпеливо воскликнула она. – Я же все время толкую об этом. Я была утомлена, взволнована, – мне не хотелось быть женой Билли.

– Погодите минутку, – остановил ее напряженно слушавший Кент. – Это было на следующий день после вашего венчания?

Молчание.

– Я обошлась с ним очень нехорошо!.. – сказала, наконец, Жуанита тихо.

– Вы сказали… мне показалось… Простите меня, Нита, но… вы должны помочь мне понять. Вы хотите сказать, что никогда фактически не были его женой?

Она кивнула, стараясь спрятать пылающее лицо.

– Нита!

Снова наступило молчание, и затем Кент сказал дрогнувшим голосом:

– Боже, если это правда!

– Конечно, правда! Из-за чего же все и вышло? Билли был изумителен… а я…

– Жуанита, дорогая, вы не знаете, как это важно. Простите меня. Я не могу… Я…

Он упал на стул у печки и закрыл лицо руками. Жуанита слышала его тяжелое дыхание.

– Это правда! – уверяла она, немного испуганная. Кент поднял голову. Лицо у него было измученное, словно сразу похудевшее, но с выражением безграничного облегчения.

– В таком случае, Нита, главная наша тревога позади. Боже, что за совпадение!.. Что за совпадение!.. – повторял лихорадочно Кент, подходя к ней. Он опустился на колени перед ее креслом и взял обе ее руки в свои. – Теперь, мой ангел, еще немного терпения и мужества, я буду с вами и даю вам слово, что все будет хорошо. Еще одно испытание… Хорошо?

Он оборвал и насторожился. Жуанита, с удивлением и страхом следившая за ним, прислушалась тоже. Из темноты снаружи донесся гул автомобиля.

– Это Джейн, – сказал Кент, взглянув на часы. – Половина шестого – минута в минуту. Я не сказал вам раньше, чтобы не волновать вас.

– О, Кент, я не хочу, я не могу! – зашептала Жуанита, испуганно прильнув к нему. – Я боюсь ее.

– Напрасно, – сказал он ласково. – Она приехала рассказать вам кое-что, Нита. Я ей звонил сегодня из Солито. Она скажет вам то, что вам давно следовало знать, Нита. А потом она уедет, и вы никогда ее больше не увидите, если не захотите. И она вам подтвердит, что Билли всегда любил вас и любит сейчас и что когда-нибудь он приедет повидать вас. Он вовсе не сердится, Жуанита. Ему было страшно тяжело узнать.

– Бедный Билли, – сказала она с состраданием и удивлением, все еще прижимаясь к Кенту и пытливо глядя ему в лицо.

– Да, бедный Билли! Кроме вашего бегства и смерти отца, у него было еще одно тяжелое испытание. Он узнал нечто, поколебавшее его любовь, его горячую веру в единственного оставшегося у него на свете близкого человека.

– Неужели… его мать?!

– Да. Бедный мальчик и бедная Джейн! Могу себе представить, чего ей стоило сказать ему! – говорил, словно про себя, Кент. – Я потребовал, чтобы она сказала и вам тоже, – прибавил он с внезапной мрачностью. – Она, может быть, не пожелает. Но я теперь даже Джейн готов простить, теперь, когда я знаю, что ваш инстинкт спас вас!

– Вы хотите сказать, что мне не следовало быть его женой? – спросила потрясенная Жуанита.

– Что вы не могли быть ею, голубушка. Как вы думаете, Жуанита, он рассказал это матери?

– Что я убежала? Вероятно. Иначе, чем он объяснил бы свой отъезд в Китай?

– Нет, не это было причиной его отъезда. Но если он рассказал ей… – заключил Кент, и вокруг рта у него легла безобразная жесткая складка, – если он ей сказал, и она все же оставила вас терзаться в заблуждении и написала вам о разводе, тогда… тогда она заслуживает, чтобы ее повесили!

Автомобиль подкатил к гасиэнде и остановился перед патио. В комнате, за кругом, отбрасываемым лампой, было уже совсем темно, но над морем еще серели сумерки и всходила луна. Женщине, вышедшей из автомобиля, легко было найти дорогу к дому. Они слышали ее быстрые шаги все ближе, ближе…

ГЛАВА XXIII

В широкую раскрытую дверь заглянула весенняя ночь, залитая жемчужным светом молодого месяца. На фоне ее вырисовывалась фигура Джейн Чэттертон, и желтый свет лампы падал прямо на все так же прекрасные, властные черты.

Она вошла, сбрасывая на ходу меховое манто. Ее быстрый взгляд переходил от Жуаниты к Кенту. Она протянула последнему свою руку в перчатке и самым естественным образом поцеловала девушку. Бросила на диван пальто, перчатки, сумочку, сняла шляпу и поправила волосы на висках жестом, который Жуанита хорошо помнила.

– Вы вызвали меня, Кент? – были первые ее слова. И этот уверенный голос с его музыкальными интонациями какой-то болью отозвался в сердце Жуаниты.

Джейн уселась в кресло сеньоры, а Кент, выпрямившись, глядя на нее из-под сдвинутых бровей без улыбки, отошел и встал у печки. Жуанита, сложив руки на коленях, нагнулась вперед, не отводя глаз от лица посетительницы. Ей казалось, что никогда еще не видела она Джейн такой ослепительно красивой. Траурное платье придавало ей какое-то величие.

– Я не писала вам… я не знала, миссис Чэттертон… – начала робко Жуанита, указывая на креп. – Но я была так огорчена этим известием!

Джейн храбро взглянула на нее, но вдруг глаза ее заблестели слезами, и она поспешно достала свой носовой платок.

– Миссис Чэттертон, – продолжала, собравшись с духом, Жуанита, – мне неприятно… я ужасно огорчена из-за Билли.

Джейн пытливо посмотрела на нее. Потом, искоса, на Кента.

– Я знаю, что вы должны были осудить мою глупую выходку… Но… – она говорила быстро, чтобы удержать слезы, – но я очень сожалею… И, если он вернется, я сделаю все, что могу, чтобы он забыл… Всю мою жизнь я…

Она не могла говорить дальше. Знакомые предметы вокруг расплывались в глазах сквозь туман слез.

– Я ведь писала вам, – напомнила вполголоса Джейн, – что, так как вы считаете ваш брак с ним ошибкой, вы можете без затруднений получить развод. Мы все сделаем.

– Миссис Чэттертон, я не ищу свободы, я останусь его женой до конца жизни! – твердо возразила Жуанита. – Я хочу сделать его счастливым, дать ему привязанность… ту… любовь, которой он хочет.

– Вы видите, Джейн… Я говорил вам сегодня, – вставил Кент, переводя глаза с одной женщины на другую.

Джейн прикусила губу и выжидательно посмотрела на него.

Наступило молчание.

– Почему вы не хотите развода, Жуанита? – спросила она через некоторое время. – Это теперь такая распространенная вещь. Билли и я уедем навсегда из Калифорнии, и заметка о его тайном браке, а потом развод быстро забудутся. Кстати, дом в Сан-Матео вчера продан, – вставила она небрежно, – и все мои дела здесь почти закончены. Я побываю еще только в Вашингтоне. Вы слышали, Кент, о смерти моего дорогого друга, жены сенатора Бэбкока?

Где-то в глубине сознания Кента промелькнуло насмешливое видение: пышные апартаменты в Риме, траур, автомобиль, парадные обеды, постоянное общение с богатым и импозантным вдовцом, чья дипломатическая карьера обещала быть блестящей… Но он отогнал это видение и сказал:

– Ни о каком разводе не может быть и речи, Джейн. Жуаните надо разъяснить недоразумение, иначе, вы видите, никакая свобода, никакое счастье для нее немыслимы. Известно вам, что их брак не был браком в настоящем смысле этого слова? Что при данных условиях можно добиться признания его недействительным?

– Да, Билли говорил мне, – созналась Джейн.

– Так вы знали это! – Кент стиснул зубы и отвернулся. Джейн, на которую, видимо, его тон произвел впечатление, посмотрела на него, размышляя, наморщив лоб.

– Конечно, знала. Но не согласитесь ли вы, что развод, – они теперь так часты, – привлечет меньше внимания, чем аннулирование?

Кент перевел на нее взгляд, и Жуанита с удивлением заметила, как беспокойно зашевелилась под этим взглядом Джейн, как она покраснела, и, наконец, сказала с некоторым презрением в голосе:

– Во всяком случае, мой милый, этого рода вопросы должны обсуждаться в тесном семейном кругу.

– Нет, – возразил твердо Кент, – в данном случае я этого не нахожу.

– Вы не понимаете, что такая необычная вещь, как признание брака недействительным, может иметь нежелательные последствия? – настаивала она, вполне овладев собой, с прежним видом уверенного равнодушия.

– Нежелательные – для кого? – резко спросил он. – Вы бы хотели оставить все, как есть, оставить Жуаниту терзаться воображаемой виной и придать этому характер обыкновенного развода? – Он все более и более горячился. Но Джейн сохраняла спокойствие.

– Право, мне казалось это самым простым выходом, пока вы не стали сегодня утром мне грозить, что огласите всю историю в газетах, – сказала она с невинным видом.

– Так Билли не знает всего?

– Знает, разумеется. Я должна была сказать ему.

– И он согласился с вами!

– Он не высказался по этому поводу, – сказала она, чуточку бледнея. – Он уехал, – все это чуть не убило его! Развод или аннулирование, и разве уж тут такая большая разница, мой друг?

Тут Жуанита, слушавшая этот разговор со все возраставшим волнением, вдруг вмешалась в него.

– Поймите меня… я ценю ваше участие, Кент, и понимаю разочарование и гнев миссис Чэттертон. Я Бог знает что наделала! Но вы поймите – для меня не может быть ни развода, ни аннулирования. Билли и я – не дети, мы знали, что делали…

– Тсс, тише, дорогая, – повелительно прервала Джейн. И, помолчав, сказала мягко:

– Я вижу, чего вы от меня ждете, Кент. Пожалуй, вы правы!

Но и после этого она все медлила. Кент мрачно наблюдал за ее лицом с полузакрытыми глазами и крепко сжатым ртом. Блестящий туфель нервно постукивал о ковер.

– Ну, что же, надо перейти к последнему акту, Кент, – сказала она, наконец, с какой-то отчаянной веселостью. – Жуанита поймет, что я молчала не только ради себя, но и чтобы избавить ее от этого удара. Подойдите сюда, дитя мое!

Она указала на низенький табурет у своих ног, на котором так часто сиживала Жуанита возле сеньоры зимними вечерами. Жуанита повиновалась с безумно забившимся сердцем. Джейн взяла обе ее руки.

– Вы не могли быть женой Билли, Жуанита, по очень простой причине… И счастливый случай уберег вас от этого…

– Это связано с тайной вашего рождения, – продолжала она, – и Жуанита, смертельно бледная, слушала, все еще не понимая. – Я была замужем двадцать шесть лет тому назад, Жуанита, – до встречи с Кэрвудом Чэттертоном. От этого брака у меня родился ребенок, когда мне не было еще восемнадцати лет. Теперь вы понимаете?

Нет. Жуанита не могла понять. Стены, стол, лампа медленно раскачивались из стороны в сторону. Черные пятна плыли перед глазами. Ей вдруг ужасно захотелось спать… Она заскользила куда-то вниз… В бурлящие серые воды какой-то реки… Амигос… и они сомкнулись над нею.

Потом ей показалось, что возле нее была Лола, негодующая, и Лолита, громко плакавшая… Она опиралась на что-то твердое и такое надежное… плечо Кента… его руку.

Лампа по-прежнему мирно горела, отбрасывая круг на столе. Кент опустил Жуаниту на подушки, и при этом слегка потерся щекой о ее щеку, как это делают пони, когда они хотят выразить свою дружбу. Мексиканки вышли.

Жуанита провела рукой по лицу, увидела, что оно мокро от воды. Глаза у нее болели, она закрыла их.

Когда она открыла их снова, она вспомнила все: почему Кент здесь и о чем они говорили. Она приподняла немного голову и оглядела комнату. Миссис Чэттертон стояла у одного из окон, глядя в сад, тускло освещенный луной.

Жуанита села, откинула со лба и щек мокрые волосы и, похожая на маленькую испуганную девочку, протянула руку к Кенту:

– Кент, это правда? Билли – мой брат?!

– Да. Брат по матери. Ну, вот и вся тайна. Теперь вы знаете, – ободряюще ответил Кент, пытливо всматриваясь в нее.

Она спустила ноги на пол и сидела с минуту, ни на кого не глядя.

– Нет, это все слишком ужасно! – промолвила она, наконец, упавшим голосом и, встав, вернулась на свое место у печки. В позе ее было столько усталости и отчаяния, что Кент со страхом посмотрел на Джейн.

– Она оправится, ничего! – тихо сказала последняя в ответ на этот взгляд. – Но видите, – прибавила она с легким злорадством, – правда не так полезна, как вы полагали, Кент. Это для нее тяжелый удар.

Жуанита не шевелилась, словно не слышала ничего, и тупо рассматривала узор ковра.

– А вы знали об этом, Кент? – спросила она беззвучно, через некоторое время.

– Нет, только подозревал.

– И вы… вы не предупредили меня… или его, – продолжала она так же монотонно и без всякого выражения.

– Я ведь не мог вас найти.

– Но отчего вы не сказали ему?..

– Этого я не хотел ради его матери. Да и не могло мне прийти в голову, что он найдет вас случайно, тогда как я обыскал весь мир – и не нашел.

– Когда известие о вашей свадьбе появилось в газете, – заговорила молчавшая до сих пор Джейн, – Кент позвонил мне. Телефон звонил весь день – все интересовались, поздравляли. Я совсем потеряла голову. Отец Билли был расстроен этим меньше, чем я ожидала, – он был уже тогда в очень тяжелом состоянии. Я телеграфировала во все стороны, пока, наконец, узнала, что вы с Билли были в Пэбль-Бич, но уехали по направлению в Санта-Мария. Я собиралась послать еще телеграмму, когда, в восемь часов вечера, вошел Билли, страшный, словно обезумевший…

На следующее утро после смерти Кэрвуда я все рассказала Билли. И после похорон он уехал. Нашим друзьям я сказала, что брак его был ошибкой и что вы разведетесь. И я все еще нахожу, – она бросила взгляд на Кента, – что это самый разумный выход.

– А вам не приходило в голову, – спросил среди молчания Кент, – что для Жуаниты, ничего не знавшей, это означало разбитую жизнь? Что она будет чувствовать себя опозоренной, брошенной по ее собственной вине?

– Нет, сознаюсь, не приходило, – ответила она с легким подергиванием у рта. – И повторяю, это с моей стороны не только самозащита. Ведь моему мальчику уже все известно, а муж мой умер. Вы верите мне, Жуанита?

– Я не могу, – Жуанита вдруг страстно разрыдалась, – я не могу поверить во все это!

– И, однако, это правда, – заговорила Джейн, глядя в огонь, словно загипнотизированная. – Я была очень молода. Рождение ребенка в тех условиях было для меня большим несчастьем. Но я никогда не питала какой-либо неприязни к вам, – добавила она, глядя на девушку. – Я всегда думала о вас с болью, с мучительной жалостью. Я приезжала сюда, в этот дом, взглянуть на вас, когда вам было года два, и вы, переваливаясь, уже бегали по саду. Видеть, как Мария обожает вас… как вы ее любите… о, я плакала потом всю дорогу в поезде. – Джейн, улыбаясь, вытерла глаза. – И я сказала себе, что это неблагоразумно, что надо забыть вас, дать вам спокойно и счастливо вырасти здесь, без меня.

– Мои родные, – продолжала она среди мертвой тишины в комнате, – были из самого низшего слоя общества. Наш дом – лачуга, мой брат – преступник. Пьянство, ссоры, грязь, долги – вот обстановка моего детства.

В шестнадцать лет я стала работать в модной мастерской, а через год мне удалось попасть в хор «Тиволи».

Пять месяцев я пела под псевдонимом «Сидни Фицрой». Я ненавидела свое настоящее имя – Дженни Дэвис. Я ненавидела все, что напоминало мне о моей семье.

В «Тиволи» меня заметил Фред Чоэт. Впервые я поняла, что может сделать моя красота. Я пила шампанское, носила орхидеи, белые перчатки, мех.

Мне было семнадцать, ему – сорок пять. Он сказал, что он вдовец, и что две маленькие дочери учатся в пансионе.

Его квартира казалась мне великолепной. Он говорил о близкой свадьбе; были пирушки, веселье, цветы, бессонные ночи, в семнадцать лет все это восхищало. Я казалась сама себе дерзающей, бросающей смелый вызов жизни. Однажды вечером они устроили инсценировку венчания: один из приятелей Чоэта переоделся священником, совершил обряд венчания, были поздравления, шампанское, происходило все это в квартире Чоэта. Он, издеваясь, совершенно серьезно уверял меня потом, что его друг имел право венчать и что я – его законная жена. Я проводила с ним почти все время. Иногда я встречалась с женщиной, с которой познакомилась случайно, – милой, деликатной сеньорой Эспинозой, которая лечилась в городе и жила там подолгу. Иногда…

– Нет, не хочу обманывать вас, – вдруг перебила она свой рассказ, презрительно пожимая плечами. – Я знала все время, что наше венчание было комедией. Но я надеялась, что эта игра, может быть, доведет нас до настоящего брака. Вы не представляете себе, каким соблазном были для меня тогда рестораны, огни, музыка, наряды, – а за все это платил Фред.

Потом он очень просто покончил со всем этим в одно воскресное утро, катая меня по парку. Ну, да что об этом вспоминать!..

Она закусила губы и несколько минут мрачно смотрела вниз.

– Я была убита. Но что было делать, у меня не было никаких прав на него. Я продолжала петь в «Тиволи» еще несколько месяцев. Потом снова вернулась в мастерскую и бросила навсегда имя «Сидни Фицрой». Я ходила по улицам, ела, работала, разговаривала – но, Боже, что это были за кошмарные дни!

И потом я снова встретила Марию Эспинозу, ангела, ангела во плоти! У нее в комнате я наплакалась до того, что заболела.

– Да, заболела, – серьезно, но сдержанно, даже с каким-то задумчивым интересом, словно рассказывая о другой женщине, продолжала Джейн, – и вы родились в ту же ночь, немного преждевременно. Вы были хрупким ребенком. Мария с первого дня стала вам матерью. Не знаю, какую историю она придумала для своего супруга, – я его никогда не видела. Он был намного старше Марии и умер через несколько лет после вашего рождения.

А я вернулась к прежней работе. Прежнее имя, прежние проблемы: отец, мать, брат, хлеб насущный, борьба за свое местечко в жизни. Мечты разлетелись, как дым. И вы… вы тоже стали для меня мучительным воспоминанием.

– Чем я потом платила за свое прошлое, каким страхом и стыдом, может понять лишь такая женщина, как я! – прибавила, вставая, Джейн с глубокой горечью в голосе. – Мое существование было хождением по краю пропасти. Я сидела за столом в собственном доме, в бриллиантах, смеющаяся, вызывающая зависть всех женщин, – и знала, что пустая случайность может столкнуть меня снова в пропасть.

Я смотрела на Билли, доверчивого, любящего, безгранично верившего в свою мать, – и я знала, что может наступить час, когда он будет презирать меня. – Слава Богу, – голос ее задрожал, – мой муж умер, доверяя мне, любя меня. Я моему мальчику, – заключила она, – сказала, когда пришло время: Билли, это благодаря мне ты – джентльмен, богат, можешь жить, где хочешь и как хочешь. Тебе завидует множество людей, ты получил образование, говоришь на нескольких языках, имеешь свои автомобили и суда, все это – благодаря мне! Я могла выйти замуж за управляющего конюшнями на Валенсиа-стрит, и тогда бы всего этого не было. В каждый час своей жизни я что-нибудь делала для тебя. Теперь – сделай что-нибудь для меня ты…

Она сердито смахнула слезы.

– Что касается наследства Ниты, Кент, – сказала она уже после того, как приколола шляпу и опустила вуаль, – то я хочу, чтобы оно перешло к дочерям Чоэта ввиду неявки наследника. Но мой чек для девочки, – она кивком головы указала на Жуаниту, – с избытком покроет эту сумму. Желание Билли и мое, чтобы она была обеспечена материально. А относительно аннулирования брака – переговорите со старым судьей Тодгентером – это мой давнишний друг. Он устроит все в общих интересах.

Она уже была одета, но медлила, поглядывая то на Жуаниту, то на Кента.

– Нита, – сказала она ровно и тихо, открывая объятия, – поцелуй меня, дитя. Мы, должно быть, не скоро встретимся в жизни!

И даже когда золотистая головка девушки прижалась к ее груди, она сохранила самообладание.

– Я не желала причинить тебе зло, помни это. И я теперь думаю, что ты будешь счастливее, чем была твоя мать, – сказала она, целуя эту золотистую голову. – Прощай, дорогая, и прости мне, если можешь. Ты никогда не узнаешь борьбы, какую ведет такая девушка, какой была я, и не поймешь, чем только не жертвуют в такой борьбе.

– Не надо говорить о прощении, – пробормотала со слезами Жуанита. – Это – не то… мне так жаль…

Слезы заблестели и в темных глазах, смотревших в ее голубые. И, улыбаясь сквозь эти слезы, Джейн промолвила:

– Пиши мне изредка. И не осуждай. Кент, – прибавила она другим тоном, – не будете ли вы так добры взглянуть, здесь ли шофер? Я сказала, чтобы он приехал за мной через час. Я еще сегодня вернусь в Дель-Монтэ.

Она отошла от Жуаниты и пошла к двери, которую Кент растворил перед ней.

Красный глаз автомобиля светил в темноте у сада.

– Кент, – сказала Джейн, медля у порога. – Вы поможете ей? Будете ее оберегать?

– До последнего моего часа! – ответил он серьезно. Но она все еще удерживала его, положив руку в белой перчатке на его рукав и близко смотря ему в глаза.

– Я любила вас, Кент, – сказала она тихо, но внятно, и что-то вроде насмешки над собой звучало в ее голосе. – Никогда до вас я не любила ни одного мужчины. Я бы отдала все, все, ради чего я всю жизнь боролась, чтобы быть любимой вами. Так что, в конце концов, пострадавшей оказалась я!

Она пошла к автомобилю.

До стоявшей у лампы с сердцем, полным жалости и муки, Жуаниты донесся знакомый повелительный голос, говоривший что-то о пледе, о закрытых окнах. Ночная свежесть проникла в комнату.

Кент воротился и закрыл дверь.

Ушедшая женщина оставила после себя в комнате слабый запах фиалок и меха, и… тяжелое молчание.

Затих вдали стук мотора. Заскрипела мельница и утихла. Они слышали снова один только ровный шум прибоя.

Жуанита вернулась в свое кресло. Лампа освещала только лежавшие на коленях руки. Голова же, устало прислонившаяся к спинке кресла, была в тени. Кент присел на табурет возле нее, глядя на опущенные на бледные щеки ресницы, на сиявшие в полумраке, как расплавленное золото, волосы, на грудь, которую время от времени вздымали тяжелые вздохи.

Одна из мексиканок просунула голову в дверь и сказала что-то Жуаните по-испански. Жуанита коротко ответила. Дверь закрылась, и снова наступило молчание.

– Кент, – прошептала она через некоторое время. – Вы будете ночевать…

– В Солито, в гостинице «Сан-Стефэн».

– И приедете завтра?

– И завтра, и послезавтра, и все дни, пока я буду нужен вам. – Ее рука лежала под рукой Кента. Теперь она положила ее сверху и крепко сжала его пальцы.

– Лола сказала, что ужин готов, – сказала она равнодушно, все еще шепотом… – Но я совсем не хочу есть. А вы?

– Умираю от голода! – отвечал он решительно и вызвал тень улыбки на ее губах.

– Лола еще спросила, – Жуанита все еще не открывала глаз и не меняла позы, – уверена ли я, что вы не мой «сеньор».

– Я надеюсь, – тихо сказал Кент, когда она замолчала, – я надеюсь, что буду им.

Две слезы скатились из-под опущенных ресниц. Он видел, как дрожали ее губы, как она стиснула руки, чтобы победить волнение. Долго они сидели так, не шевелясь.

– Кент, – шепнула она, – разве не хорошо вокруг? Милое старое ранчо, и деревья, и сады, и пастбища, и дубы, и речка, и море, неизменное море, вон там, во мраке…

«И маленькая, потрепанная бурей морская чайка снова в безопасности в своем гнезде», – подумал он растроганно.

И, сидя рядом с ней, он представил себе все то, о чем она говорила, все, что составляло ее дом.

Долорес, спящая в душной хижине со своим малюткой у груди; Лола и Лолита, бранящиеся в кухне и жарящие лук у пылающего очага. Вся тихая усадьба со знакомыми, как близкие друзья, коровами, лошадьми, собаками. Свет месяца над пустынным берегом, над полями, изгородями, черные тени виноградных лоз и перечников, как испанское кружево, на смытых лунным сиянием плитах патио.

– Отпустите меня на пять минут, – сказала Жуанита, посмотрев в глаза Кенту, – только на пять минут, чтобы умыть лицо и поправить волосы. Потом мы будем ужинать.

– О, сколько хотите, не торопитесь! – и голос его выдавал ту бережную радость, что пела в его сердце. – Ведь перед нами вся жизнь, Жуанита.

notes

Примечания

1

Миткаль – сорт хлопчатобумажной ткани полотняного переплетения, неотделанный ситец.

2

Каннибал – людоед.

Table of Contents

Кэтлин Норрис Чайка

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ГЛАВА XII

ГЛАВА XIII

ГЛАВА XIV

ГЛАВА XV

ГЛАВА XVI

ГЛАВА XVII

ГЛАВА XVIII

ГЛАВА XIX

ГЛАВА XX

ГЛАВА XXI

ГЛАВА XXII

ГЛАВА XXIII

Примечания

1

2