Annotation

Секс. Смерть. Искусство...

Отношения между людьми, захлебывающимися в сюрреализме непонимания. Отчаяние нецензурной лексики, пытающейся выразить боль и остроту бытия.

«Нексус» — такой, каков он есть!

- Генри Миллер

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- notes

Генри Миллер

Нексус

1

Гав! Гав-гав! Гав! Гав!

Лай в ночи. Лай… лай… Кричу — нет ответа. Ору что есть мочи — но даже эхо не отвечает мне.

Что выбираешь ты — Восток Ксеркса или Восток Христа?

Один — с язвой в мозгу.

Наконец один. Чудесно! Но только я ждал другого. Если бы удалось оказаться наедине с Богом.

Гав! Гав-гав!

Закрыв глаза, я мысленно вызвал ее образ. Вот он — плывет во тьме, маска, проступающая в морской пене: bouche [1] Тиллы Дюрье, изогнутый в форме лука; белые ровные зубки; глаза, потемневшие от густо нанесенной туши; на веках поблескивают голубые тени; черные как смоль волосы свободно ниспадают на плечи. Актриса с Карпат и плоскокрышей Вены. Венера, восставшая с мостовых Бруклина.

Гав! Гав-гав! Гав! Гав!

Я кричу, но для всех мой крик — только шепот. Меня зовут Айзек Даст. И нахожусь я, согласно Данте, на пятых небесах. Как Стриндберг в бреду, я повторяю: «Какое это имеет значение? Есть соперник, нет его — какое это имеет значение?»

Почему лезут в голову странные, полузабытые имена? Так звали моих однокашников из родной Alma Mater: Мортон Шнедиг, Уильям Марвин, Израэл Сигел, Бернард Пистнер, Луис Шнейдер, Кларенс Донагью, Уильям Оверенд, Джон Куртц, Пэт Маккефри, Уильям Корб, Артур Копвиссар, Салли Лейбовиц, Френсис Глэнти… Никого из них я не видел со школьных времен. Стерты из памяти. Выжжены с корнем.

Вы здесь, друзья?

Нет ответа.

Это ты, дорогой Август, вскидываешь голову во мраке? Да, это он, Стриндберг, его лоб украшен рогами. Le cocu magnifique [2].

В некие счастливые времена — когда? давно ли? на какой планете? — я, помнится, переходил от стены к стене, приветствуя старых друзей: Леона Бакста, Уистлера, Ловиса Коринта, Брейгеля Старшего, Боттичелли, Босха, Джотто, Чимабуэ, Пьеро делла Франческа, Грюневальда, Гольбейна, Лукаса Кранаха, Ван Гога, Утрилло, Гогена, Пиранези, Утамаро, Хокусая, Хиросигэ — и Стену Плача, а также Гойю и Тернера. В каждом — своя изюминка. Но Тилла Дюрье непревзойденна — этот зовущий чувственный рот с раскрытыми, словно лепестки темной розы, губами.

Теперь стены опустели. Но будь они даже увешаны шедеврами, я бы ничего не увидел. Мрак застлал мне глаза. Подобно Бальзаку, я живу среди воображаемых картин. Даже рамы и те придуманы.

Айзек Даст [3], рожденный из праха и в прах возвращающийся. Прах — к праху. Прибавьте кодицилл [4] ради уважения к традиции.

Анастасия, известная также как Хегоробру, а также как Берта Филигри с озера Тахо-Титикака, член Имперского царского суда, находится сейчас в больничной палате. Она легла туда по собственному желанию, чтобы выяснить, в своем ли она уме. Сол лает в бреду, ему мерещится, что он Айзек Даст. Волею судеб мы заброшены в дешевую меблированную комнату с умывальником и двуспальными кроватями. Зигзаги молнии то и дело рассекают ночное небо. Граф Бруга [5], милейшая кукла, занял место на комоде среди яванских и тибетских божков. У него плывущий взгляд безумца, опустошившего чашу стерно. На парик из крученых алых нитей нахлобучена крошечная шапочка в богемном стиле — словно только что из Галереи Дюфайел. Он прислонен к книгам, отобранным для нас Стасей до того, как ей отправиться в психиатрическую лечебницу. Вот так они располагаются слева направо:

«Императорская оргия», «Подземелья Ватикана», «Сквозь ад», «Смерть в Венеции», «Анатема», «Герой нашего времени», «Трагическое ощущение жизни людей и народов», «Словарь сатаны», «Ноябрьские ветви», «По ту сторону принципа удовольствия», «Лисистрата», «Эпикуреец Марий», «Золотой осел», «Джуд Незаметный», «Таинственный незнакомец», «Цветочек», «Virginbus Puerisgue», «Королева Маб», «Великий бог Пан», «Путешествия Марко Поло», «Песни Билитис», «Неизвестная жизнь Иисуса», «Тристрам Шенди», «Золотой горшок», «Черная бриония», «Корень и цветок» [6].

И только один серьезный пробел: нет «Метафизики пола» Розанова.

Там же я нашел обрывок оберточной бумаги, на котором почерком Стаси было написано (несомненно, цитата) следующее: «Этот оригинальный мыслитель Н. Федоров, из русских русский, открыл собственную модель анархизма, враждебную к государству».

Покажи я выписку Кронскому, он тут же побежит в психушку и предъявит бумагу как доказательство. Доказательство — чего? Того, что Стася пребывает в здравом уме.

Когда это было? Вчера? Да, вчера, около четырех утра, когда я шел встречать Мону к станции метро. Как вы думаете, кого я приметил тогда? Кто лениво брел по занесенным снегом улицам? Мона и ее друг-борец Джим Дрисколл. Глядя на них, можно было подумать, что они собирают фиалки на залитой солнцем опушке. Их не тревожили снег со льдом и свирепый ветер с реки, они не боялись ни Божьего, ни людского суда. Просто шли себе, смеялись, болтали, что-то напевали. Свободные — как птицы.

Прислушайся к пению жаворонка у врат рая!

Какое-то время я шел за ними, их беспечность почти передалась мне. Машинально я свернул налево, туда, где жил Осецкий. Уточняю — в меблированных комнатах. У него, как всегда, горел свет, до меня доносились звуки пианолы — morceaux choisis de [7]Дохнаньи [8].

«Привет вам, сладкозвучные блошки», — подумал я, проходя мимо. В стороне Гованус-Кэнел струился туман. Должно быть, подтаивал лед.

Вернувшись домой, я застал ее перед зеркалом — она наносила на лицо крем.

— Ну, и где же ты был? — В ее голосе звучал чуть ли не упрек.

— А ты давно дома? — задал я встречный вопрос.

— Тыщу лет.

— Странно. Я бы поклялся, что видел тебя всего лишь минут двадцать назад. Может, мне приснилось. Забавно, но в этом сне вы с Джимом Дрисколлом шли по улице, держась за руки…

— Вэл, ты не болен?

— Нет, скорее уж пьян. Грежу наяву.

Она положила прохладную руку на мой лоб, послушала пульс. Ничего настораживающего. Это окончательно сбило ее с толку. Ну зачем я выдумываю все эти истории? Только для того, чтобы ее мучить? Неужели нам и без того мало хлопот — особенно сейчас, когда Стася лежит в лечебнице и просрочена квартплата? Надо мне быть поделикатнее.

Я показываю на будильник. Шесть часов.

— Знаю, — говорит она.

— Выходит, не тебя я видел несколько минут назад?

Она смотрит на меня с жалостью, как на сумасшедшего.

— Не бери в голову, дорогая, — небрежно бросаю я. — Видишь ли, я всю ночь пил шампанское. Теперь мне ясно, что видел я не тебя, а твое астральное тело. — Пауза. — Главное, у Стаси все хорошо. Я долго беседовал с ее лечащим врачом…

— Ты?…

— За неимением лучшей перспективы решил проведать Стасю, отнес ей русскую шарлотку.

— Ложись-ка спать, Вэл, у тебя очень усталый вид. — Пауза. — Если тебе интересно, почему я так поздно вернулась, могу сказать. Я только что от Стаси. Провела с ней три часа. — Она захихикала — а может, правильнее сказать, загоготала. — Завтра все тебе расскажу. Это долгая история.

К ее неподдельному изумлению, я ответил:

— Не стоит трудиться. Мне и так уже все известно.

Погасив свет, мы забрались в постель. Я слышал, как она тихонько посмеивается.

Вместо пожелания доброй ночи я шепнул:

— Берта Филигри с озера Титикака.

* * *

Часто, закрыв томик Шпенглера или Эли Фора, я прямо в одежде валился на кровать, но вместо того, чтобы предаться размышлениям о древних культурах, начинал блуждать в лабиринте лжи и фантазий, мучительно отделяя правду от вымысла. Казалось, ни одна женщина просто не способна говорить правду — даже когда речь идет о таком пустяке, как посещение туалета. Правдивая по натуре Стася тоже стала привирать, подражая Моне. Но даже в ее абсолютно фантастической истории, где она представала незаконнорожденной княжной Романовой, была некоторая толика истины. Стася не умеет, как Мона, выстраивать целое здание лжи. Более того, если поймать ее на вранье, она не закатит истерику и не выйдет демонстративно из комнаты, окинув тебя презрительным взглядом. Нет, она просто ухмыльнется с довольным видом, а потом эта ухмылка органически перейдет в ангельскую улыбку малого ребенка. Иногда я верю, что Стася не безнадежна. Но в эти светлые минуты немедленно объявляется Мона и тут же, словно самка, оберегающая детеныша, увлекает Стасю за собой.

Время от времени у нас все же происходят длительные исповедальные беседы, словесные пиршества — вроде бы искренние, но со странными, необъяснимыми пробелами: в них полностью отсутствуют воспоминания, связанные с детством. Во что они играли, где, с кем? — все это сплошная загадка. Словно прямо из колыбели шагнули во взрослую жизнь. Ни словечка о школьных подругах или веселых проказах! Ни одна из них не вспомнит улицу, на которой родилась, или парк, где играла ребенком. Я спрашивал напрямик: «Вы умеете кататься на коньках? Умеете плавать? Играть в камушки?» Да, отвечали, умеют. И еще много чего умеют. А что? Но сами никогда не погружались в столь отдаленное прошлое. Даже случайно, к слову, как часто бывает в оживленной беседе, им никогда не вспоминался какой-нибудь необычный или приятный эпизод из детства. Иногда одна из них проговаривалась, что ломала в прошлом руку или растягивала лодыжку, но когда? где? Снова и снова направлял я их на дорогу, ведущую вспять, — предельно осторожно, с уговорами — так загоняют коня в стойло, — но никакого результата. Любые подробности их утомляли. Разве важно, отговаривались они, когда и где это случилось? Хорошо, тогда захожу с другого конца! Перевожу разговор на Россию или Румынию и внимательно наблюдаю за реакцией. Делаю это весьма искусно: начинаю издалека — с Тасмании или Патагонии и только постепенно, окольным путем подвожу к России, Румынии, Вене и бруклинскому равнинному ландшафту. Словно не догадываясь о моей игре, они охотно поддерживали разговор о таких экзотических местах, как Россия и Румыния, но делали это как бы с чужих слов, будто почерпнули все сведения из путеводителей или частных бесед. Стася, чуть похитрее Моны, могла даже притвориться, что дарит ценную информацию — случайную улику. Ей ничего не стоило, например, рассказать какой-нибудь случай, выдав его за эпизод из романа Достоевского. Она, видимо, полагала, что у меня слабая память, но даже будь та крепкой, вряд ли я в состоянии, считала она, запомнить тысячи анекдотов, густо рассеянных по книгам Достоевского. А вдруг это и впрямь цитата из Достоевского? Стася не знала одного: я цепко храню в душе ауру прочитанного, эту таинственную эманацию. С Достоевским меня не проведешь — я тотчас распознаю фальшивку. Но я мог подыграть, притворившись, что припоминаю рассказанный эпизод, мог согласно кивать головой, смеяться, хлопать в ладоши, делать все, что она пожелает. И только одного никогда не делал — не признавался, что разгадал ее уловки. Иногда — во имя все той же игры — я поправлял Стасю, делал какие-то замечания, вносил дополнения, даже спорил, если она продолжала настаивать на своем. А сидевшая все это время поодаль Мона внимательно прислушивалась к разговору, даже не догадываясь, что мы ломаем комедию. И, как дитя, радовалась, что речь идет о ее идоле, ее божестве — о Достоевском.

Каким завораживающим, каким неотразимо притягательным был этот мир фантазий и вымысла, когда нет никаких других занятий, ничего важного. А как хороши были мы, славные ребята, лгунишки эдакие! «Жаль, что Достоевский этого не видит!» — восклицала Мона. Можно подумать, он сам выдумал всех своих психов и те безумные сцены, которых полно в его романах! Я хочу сказать, что он не выдумывал их ради своего удовольствия и не был прирожденным острословом и лгуном. Моим подружкам даже не приходит в голову, что, возможно, они сами не вполне нормальные персонажи в книге, которую невидимыми чернилами пишет сама жизнь.

Нет ничего удивительного в том, что всех, кем восхищается Мона, будь то мужчины или женщины, она зовет психами, а тех, кто вызывает у нее отвращение, — дураками. Правда, когда Мона хочет сделать мне комплимент, она всегда называет меня дурачком: «Ты такой дурачок, Вэл». Это означает, что я достаточно значителен и сложен — по крайней мере в ее представлении — и вписываюсь в мир Достоевского. Иногда, когда она, впадая в горячечный бред, восторженно говорит о моих ненаписанных книгах, то договаривается до того, что называет меня новым Достоевским. Жаль, что я не могу хоть изредка забиться в эпилептическом припадке. Это помогло бы хоть как-то соответствовать образу. К несчастью, есть одна вещь, которая разрушает чары: я слишком легко скатываюсь в «буржуазность». Другими словами, становлюсь излишне любопытным, излишне въедливым и нетерпимым. По мнению Моны, Достоевского никогда не заботила такая мелочь, как факты. (Одна из полуправд, услышав которую, морщишься.) Если ей верить, писатель всегда витал в облаках или, напротив, погружался в бездны. По грешной земле ходить ему было неинтересно. Такие вещи, как перчатки, муфты или пальто, его не заботили. И в женских сумочках он не рылся в поисках имен и адресов. Он жил только в своем воображении.

У Стаси — свое представление о Достоевском, о его образе жизни и стиле работы. Несмотря на свои чудачества, она все же ближе к реальности и понимает, что кукол делают из дерева или папье-маше, а не исключительно «из воображения». И не отрицает, что Достоевский тоже мог как-то соприкасаться с «буржуазностью». Особенно пленяет ее демонизм Достоевского. Для нее дьявол — реальность. Зло — тоже реальность. Мону же, напротив, эмоционально никак не затрагивает зло у Достоевского. Она воспринимает его как часть писательского метода. Ничто в литературе не может ее испугать. Впрочем, и в жизни — тоже. Почти ничего. Потому она и проходит неуязвимой через горнило испытаний. А для Стаси, если она не в настроении, даже завтрак в обществе других людей может стать катастрофой. У нее нюх на зло — она учует его даже в холодной овсянке. Для Стаси дьявол — вездесущее Начало в вечном поиске жертвы. Стася носит обереги и амулеты, отпугивающие злые силы, а входя в незнакомый дом, производит странные манипуляции или произносит заклинания на неведомых языках. Мона только снисходительно улыбается, находя эти идущие из первобытной культуры предрассудки «очаровательными». «В ней говорит славянская кровь», — любит повторять она.

Теперь, когда администрация лечебницы отпустила Стасю домой под ответственность Моны, надлежало с большим вниманием отнестись к нашему совместному бытию и обеспечить несчастному созданию более стабильный и спокойный образ жизни. Если верить душераздирающему рассказу Моны, ей передали на руки Стасю с большой неохотой. Одному Богу известно, что та наговорила врачам о себе и своей подруге. Только много недель спустя, связав воедино ловко выуженные мной сведения, я составил более-менее цельное представление о той памятной беседе, какую провела Мона с врачом. Выходило, что обоих беседующих следовало бы держать в психушке до конца их дней. К счастью, вскоре я имел другую версию той же беседы и получил ее — что совсем уж неожиданно — от Кронского. Понятия не имею, чем его заинтересовала эта история. Само собой разумеется, что Мона назвала в лечебнице его имя — как семейного врача. Не исключено, что тогда же она позвонила ему глубокой ночью и, рыдая, просила помочь любимой подруге. Но из ее памяти почему-то напрочь выпало, что именно Кронский вызволил Стасю из больницы — о том, чтобы передать ее на попечение Моне, речь вообще не шла — и что одного слова Кронского (сказанного администрации) было достаточно, чтобы выписка не состоялась. Последнее Кронский прибавил явно для красного словца — так я это и расценил. На мой взгляд, Стасю выпустили просто потому, что были переполнены палаты. Я решил заглянуть при случае в лечебницу и сам все выяснить. (Точности ради.) Но я не тороплюсь, понимая, что теперешняя ситуация — только прелюдия, дурной знак, предвещающий будущие неприятности.

Время от времени, когда возникало желание, я совершал набеги на Виллидж и бродил там, как никому не нужный, бродячий пес. Задирая ногу, мочился на фонарные столбы. Гав-гав! Гав!

Часто я с удивлением обнаруживал, что стою у кафе «Айрон Колдрон» и опираюсь на железные перила, огораживающие паршивенький газончик, занесенный в это время года по колено грязноватым снегом. Стою и смотрю на входящих и выходящих на улицу людей. Два столика у окна обслуживает Мона. Я вижу, как она ходит туда-сюда, залитая мягким светом свечей, разносит еду, во рту вечная сигарета; здороваясь с клиентами или принимая заказ, расплывается в улыбке. Иногда сюда заходит Стася, садится за один из столиков Моны — всегда спиной к окну, облокачивается на стол, подпирая руками голову. Обычно она сидит долго, дожидаясь, когда уйдет последний клиент. Потом к ней подсаживается Мона. Мне видно лицо последней — по его выражению ясно, что подруги ведут оживленную беседу. А иногда от души хохочут — прямо падают на стол. Кто бы ни подошел к ним в такой момент, пусть самый близкий друг — мужчина или женщина, — от него отмахнутся как от назойливой мухи.

Ну скажите, о чем таком очень-очень важном могут говорить эти милые создания? И что может заставить их так заливисто хохотать? Ответьте, и обещаю, что в ответ — за один присест напишу вам историю России.

Как только становилось ясно, что они уходят, я пускался наутек. Праздно и бесцельно слонялся я по улицам, не пропуская ни одной «забегаловки», пока сами ноги не выносили меня на Шеридан-сквер. Там, в уголке, залитый ярким светом, словно старый добрый американский салун, притулился ресторанчик «У Минни Душебег». Я знал, что именно сюда, в конце концов, придут женщины. Мне только хотелось убедиться, что они добрались. Бросаю беглый взгляд на часы — прикидываю, что примерно через два-три часа хоть одна из них да захочет вернуться домой и завалиться спать. Бросаю последний взгляд на освещенное окно и с удовлетворением убеждаюсь, что моих дам уже окружили вниманием и заботой. С удовлетворением — ну и словечко! — понимаю, что они находятся под неусыпной опекой любящих и понимающих друзей, готовых при случае всегда прийти на помощь. В метро мне приходит в голову занятная мысль: если слегка поэкспериментировать с одеждой, то даже забредший в кафе последователь Бертийона [9] с трудом разберет, где юноша, а где девушка. Юноши всегда с ума сходили по девушкам — и наоборот. А оказывались — и те и другие — в вонючем нужнике, где обречены томиться все чистые и нежные души. А какие славные были там ребятки… Просто милашки. А уж наряды они себе напридумывали! Все, особенно юноши, ну просто прирожденные художники. Даже те робкие юнцы, что, покусывая ногти, подпирали стенки.

Царившая ли в кафе атмосфера любви и взаимопонимания натолкнула Стасю на мысль, что у нас с Моной дела обстоят не так уж хорошо? Или те сокрушительные удары, которые наносил я ей в часы наших исповедальных бесед?

— Тебе не следует все время обвинять Мону во лжи и притворстве, — сказала она мне как-то вечером. Не представляю, как вышло, что мы оказались наедине. Наверное, Мона должна была появиться с минуты на минуту.

— А в чем же, ты думаешь, следует ее винить? — отозвался я, с интересом ожидая продолжения разговора.

— Мона не лгунья, ты и сам это знаешь. Она выдумывает, фантазирует, сочиняет… потому что так интересней. Ей кажется, что такой ты будешь больше ее любить. Она слишком уважает тебя, чтобы лгать.

На эти слова я никак не реагировал.

— Разве тебе это не ясно? — спросила Стася, повышая голос.

— По правде говоря, нет! — буркнул я.

— Не хочешь ли ты сказать, что веришь всем ее бредням?

— Нет, однако и перспектива видеть за лживыми россказнями невинную игру меня не вдохновляет.

— Пойми, ну зачем ей тебе лгать, если она так сильно любит тебя? Ты для нее — все. Да, все.

— Так ты поэтому ревнуешь?

— Ревную? Меня просто возмущает твое отношение к ней, твоя слепота, жестокость…

Я поднял руку.

— Послушай! Куда ты клонишь? — потребовал я ответа. — Что за игру ведешь?

— Игру? Игру? — Стася распрямила плечи, приняв величественную позу возмущенной царицы. Она даже не догадывалась, что у нее расстегнута молния и торчит краешек блузки.

— Села бы ты, — сказал я. — Вот возьми сигарету.

Сесть она отказалась. А стала ходить по комнате туда-сюда. Туда-сюда.

— Так что же ты думаешь? — опять заговорил я. — Что Мона врет мне напропалую, потому что без памяти меня любит? Или же что она любит тебя и у нее недостает мужества мне в этом признаться? Или что ты так сильно любишь Мону, что не можешь видеть ее несчастной? А лучше ответь-ка мне сначала — знаешь ли ты, что такое любовь? Признайся, была ты хоть раз влюблена в мужчину? Я знаю, ты любила собаку, и еще ты рассказывала, как занималась любовью с деревьями. Знаю и то, что в тебе больше любви, чем ненависти, все же — знаешь ли ты, что такое любовь? Предположим, ты встречаешь двух безумно влюбленных друг в друга людей… Как ты думаешь, твоя любовь к одному из них усилит их взаимную страсть или, напротив, разрушит? Скажу иначе. Может, так будет яснее. Предположим, ты считаешь, что тебя можно только жалеть, и вдруг видишь: кто-то испытывает к тебе подлинное чувство, настоящую любовь — будет для тебя иметь значение пол этого человека, женат он или замужем, будет или нет? Я хочу знать, примешь ты смиренно это чувство? Или захочешь завладеть этим человеком? Превратить его в свою собственность?

Молчание. Тягостное молчание.

— И что, — продолжал я, — дает тебе право думать, что ты заслуживаешь любви? Или, более того, что тебя любят! А если все же любят, уверена ли ты, что способна ответить на чувство? Садись, в ногах правды нет. У нас может получиться интересный разговор. Может, до чего-нибудь и договоримся. До истины, например. Я, со своей стороны, горю таким желанием.

Стася бросила на меня испуганный взгляд. Странно.

— По твоим словам, Мона думает, что мне нравятся люди сложные, с проблемами. Скажу тебе откровенно — это не так. Вот ты, к примеру, человек весьма простой… скроена по одной мерке, разве не так? Такая же, как сотни других. Ты настолько уживаешься с собой и со всем остальным миром, что даже не побоялась улечься в психушку на обследование. Может, я слишком груб? Не стесняйся: если хочешь, смейся от души. Когда начинаешь все переиначивать, получаются странные вещи. Да ты ведь и не сама отправилась в лечебницу, правда? Еще одна выдумка Моны! Я, конечно, промолчал — проглотил и наживку, и леску, и даже грузило: не хотелось разрушать вашу дружбу. Теперь же, когда тебя выпустили, не без моей помощи, на волю, ты хочешь отблагодарить меня. Так? Тебе неприятно видеть меня несчастным — тем более что я живу с человеком, который близок и дорог тебе.

Стася нервно захихикала, но было видно, что в душе она польщена.

— Вот что я скажу. Если ты спросишь, ревную ли я к тебе Мону, я отвечу: да — хотя мне чрезвычайно не хочется в этом признаваться. Более того — меня унижает сознание того, что я вынужден ревновать именно к тебе. Предпочел бы другого соперника. Люди с сексуальными отклонениями нравятся мне не больше, чем шестипалые люди. Есть вот такое предубеждение. Можешь назвать его буржуазным. Я никогда не пылал страстью к собаке, но и ненависти ни к одной не питал. В своей жизни я встречал гомиков, которые были талантливы, забавны, умны, зажигательны, но ни с одним из них мне не хотелось жить. Речь идет не о моральном аспекте, поверь. Только о желании и об отсутствии желания. Некоторые вещи меня коробят. Жена сильно к тебе привязана, и этот факт не очень-то меня радует. Это еще мягко сказано. Привязана — смешно звучит, правда? Но так и есть — почти в буквальном смысле. Есть нечто унизительное в том, что она — если уж так приспичило изменить — выбрала не мужчину, пусть даже не заслуживающего моего уважения. Но… ты… черт!… тут я абсолютно беззащитен. Меня передергивает от одной только мысли, что кто-то может полюбопытствовать: «А как у вас дела? Все в порядке?» Потому что у мужчины не может быть «все в порядке», если его жена страстно привязана к другой женщине. Я долго ломал голову, пытаясь понять, что со мной не так, но это продолжает оставаться загадкой. И еще — если женщина может любить другую женщину так же сильно, как и мужчину, с которым связала судьбу, в этом нет ничего плохого. Так? Чего ей стыдиться? Того, что природа наделила ее безграничной способностью любить? А что, если у мужа этого удивительного создания есть основания сомневаться в наличии у жены столь щедрого дара богов? Предположим, он догадывается, что этот исключительный дар в значительной степени мнимый? В свое время жена постепенно подготавливала его к будущим эскападам, дрессировала, как животное, методично и коварно отравляла его сознание, выдумывая самые невероятные истории — конечно же, совершенно невинные — о своих отношениях с подругами еще до замужества. Никогда не признавалась, что спала с ними, но сомнения все же сеяла — и все больше намеками, всегда намеками, создавая уверенность, что до этого было недалеко. Но стоило мужу… то есть мне… проявить испуг или тревогу, она сразу давала отбой — все пылко отрицала, приписывая мое взволнованное состояние разгулявшемуся воображению… Ты следишь за моей мыслью? Или она слишком путаная?

Лицо Стаси внезапно посерьезнело. Сидя на краешке кровати, она смотрела на меня испытующим взглядом. Потом, улыбнувшись сатанинской улыбкой, воскликнула:

— Это ты ведешь со мной игру! Хочешь отравить мое сознание!

Тут из ее глаз хлынули слезы, и она забилась в рыданиях. По закону подлости в этот момент и вошла Мона.

— Что ты ей сделал? — первое, что сказала моя жена. Нежно обняв «бедняжку» Стасю, она гладила ее волосы, шептала на ушко ласковые слова.

Умилительная картина. Но, на мой вкус, слишком уж натуральная, чтобы по-настоящему растрогать.

В результате — Стасе нельзя идти домой. Она должна остаться у нас на ночь и хорошенько отдохнуть.

Стася вопросительно смотрит на меня.

— Ну конечно! Конечно! — говорю я. — В такую ночь хороший хозяин собаку не выпустит.

Вспоминая этот вечер, я думаю, что его апофеозом было явление Стаси в тонкой как паутинка, прозрачной ночной рубашке. Еще трубку в зубы — вот была бы картина!

Но вернемся к Федору Михайловичу… Когда мои дамы садятся на любимого конька и несут обычный вздор о Достоевском, у меня начинает зудеть все тело. Сам я никогда не притворялся, что понимаю Достоевского. Во всяком случае, не все. (У меня особое знание — знание родственной души.) И прочел я пока не все, что он написал. Хотелось бы перед смертью, лежа в постели, прочитать, так сказать, «на десерт», в виде особого лакомства, эти сокрытые пока от меня произведения. Я, к примеру, не уверен, читал ли «Сон смешного человека» или только слышал о нем. Точно так же, как не уверен, знаю ли, кто такой Маркион [10] и что такое маркионизм. Я вполне удовлетворен тем, что многое в Достоевском, как и в самой жизни, остается для меня загадкой. Мне доставляет удовольствие сама мысль, что Достоевский недосягаем и окутан непроницаемой тайной. Я никак не могу вообразить, например, чтобы он носил шляпу — как ангелы у Сведенборга. Но меня всегда безумно интересует, что говорят о нем другие люди, даже если я с ними не согласен. Только на днях я наткнулся в старой записной книжке на такую мысль — кажется, выписанную из Бердяева: «После Достоевского человек уже не тот, что до него» [11]. Утешительная мысль для нашего чахлого гуманизма.

А вот этого уже никто, кроме Бердяева, не смог бы написать: «Отношение Достоевского ко злу было глубоко антиномично. И сложность этого отношения заставляет некоторых сомневаться в том, что это отношение было христианским… Зло есть зло… Зло должно быть изобличено в своем ничтожестве и должно сгореть… Но зло есть также путь человека, трагический путь его, судьба свободного, опыт, который может также обогатить человека, возвести его на высшую ступень… Но когда тот, кто идет путем зла, кто переживает опыт зла, начинает думать, что зло его обогащает, что зло есть лишь момент добра, момент его восхождения, он падает еще ниже, разлагается и погибает, отрезывает себе путь к обогащению и восхождению. Только изобличение зла, только великое страдание от зла может поднять человека на большую высоту…» [12]

И еще одна цитата (опять из Бердяева), поднимающая нас на ступеньку ближе к Богу…

«Церковь не есть Царство Божье, церковь явилась в истории и действовала в истории, она не означает преображения мира, явления нового неба и новой земли. Царство же Божье есть преображение мира, не только преображение индивидуального человека, но также преображение социальное и космическое. Это конец этого мира, мира неправды и уродства. И начало нового мира, мира правды и красоты. Когда Достоевский говорил, что красота спасет мир, он имел в виду преображение мира, наступление Царства Божьего. Это и есть эсхатологическая надежда…» [13]

Что до меня, если я и имел эсхатологические или иные надежды, именно Достоевский их и убил. Или, говоря другими словами, показал всю тщету и ничтожность тех культурных устремлений, что породило во мне западное воспитание. А вот моя азиатская закваска, пришедшая от монгольских предков [14], не понесла никакого урона и, думаю, никогда не понесет. Мое монгольское начало не имеет никакого отношения к культуре или личности — эти корни крепко-накрепко сплетены с корнями единого генеалогического древа и черпают из далекого прошлого свою живительную силу. Этот бездонный резервуар поглощает индивидуальные свойства моей личности и те, специфически американские черты, как океан вбирает в себя воду втекающих в него рек. То, что я американец, а не европеец, помогает мне, как ни странно, лучше понимать Достоевского или, точнее, его героев с их мучительными проблемами. Мне кажется, английский язык точнее передает специфику его прозы (если не знать русского!), чем французский, немецкий, итальянский или любой другой неславянский язык. И сама американская действительность, на одном полюсе которой находятся гангстеры, а на другом — интеллектуалы, имеет поразительно много общего с той русской жизнью, которую так многопланово изобразил Достоевский. Не является ли лучшим подтверждением этой мысли сам Нью-Йорк, где произрастают вольно, как сорняки, самые порочные, низменные и безумные идеи? Представьте себе тамошнюю зиму и то, каково оказаться голодным, одиноким и отчаявшимся в лабиринте однообразных улиц с одинаковыми домами, в которых живут скучные люди со скучными мыслями. Однообразие, повенчанное с бесконечностью!

Хотя миллионы американцев никогда не читали Достоевского и даже имя его им ничего не скажет, они, однако, сродни его персонажам и ведут то же странное, «фантастическое» существование, что и их русские собратья, извлеченные из небытия воображением Достоевского. Еще вчера они жили как люди, а назавтра все изменится, и их бытие обретет столь причудливый характер, столь фантастичные черты, что они смогут смело конкурировать с самыми замысловатыми творениями Босха. Сегодня же они ходят рядом с нами, и никого не настораживают их старомодные пристрастия. Некоторые открыто следуют своему призванию — проповедуют евангельские заповеди, обряжают покойников, ухаживают за умалишенными — живут так, словно время остановилось. И даже не догадываются, что «человек уже не тот, что был прежде».

2

Ах этот нервный озноб, пробирающий до костей в морозное зимнее утро, когда идешь по улицам и твои металлические набойки примерзают ко льду, а молоко в бутылке застывает и твердеет, обретая форму ножки гриба… В такую стужу даже самое глупое животное из норы носа не кажет. И ни одному нищему не взбредет в голову остановить прохожего с просьбой о подаянии. Потому что, когда в мрачных узких улочках свирепо завывает, обдавая тебя ледяным холодом, ветер, никто, находясь в здравом уме, не станет останавливаться и лезть в карман за монетой. В такое утро, которое благополучный банкир назвал бы свежим и бодрящим, нищий не имеет права быть голодным или не иметь денег на проезд. А вот в теплые, солнечные дни, когда даже злодей остановится, чтобы покормить птах, нищим — раздолье.

В такое вот студеное утро я, отобрав образцы тканей, решил наведаться к кому-нибудь из отцовских клиентов; хотя никакого распоряжения на этот счет я от родителя не получал, но тем не менее отправился в путь, истосковавшись по общению и живому слову.

Когда меня посещает такое настроение, я обычно навещаю одного, особо предпочитаемого мной клиента, время с которым всегда протекает необычно. Надо прибавить, что он редко заказывает себе новый костюм, а если такое все же случается, годами не платит. Тем не менее он считается постоянным клиентом. Отцу я преподношу свой поход как очередную попытку убедить Джона Стаймера (так зовут клиента) заказать у нас парадный вечерний костюм, которого у него нет и который, по нашему мнению, может ему в будущем понадобиться. (Стаймер любит повторять, что когда-нибудь станет судьей.)

Характер наших бесед со Стаймером выходил далеко за пределы портняжного ремесла, но мой старик об этом не догадывался.

— День добрый! Чему обязан?

Именно этими словами Стаймер обычно приветствует меня.

— Сомневаюсь, в своем ли ты уме, если полагаешь, что я нуждаюсь в одежде. Предыдущий костюм мной еще не оплачен. Кстати, когда его пошили? Лет пять назад?

Говоря, он лишь слегка приподнимает голову, с трудом отрываясь от заваливших стол бумаг. В кабинете вечно стоит зловонный запах из-за глубоко укоренившейся привычки Стаймера ни при каких обстоятельствах не сдерживать газы — он испускает их даже при стенографистке. И еще постоянно ковыряет в носу. Если бы не эти специфические привычки, Стаймер вполне мог потянуть на привычный образ адвоката. На мистера Некто.

Из-за горы юридических документов слышится слабый писк:

— Ну-с, что почитываем? — И прежде чем я успеваю ответить, Стаймер прибавляет: — Подождите в коридоре. Только не уходите… Мне нужно с вами поговорить. — С этими словами он лезет в карман и извлекает оттуда доллар. — Вот, пойдите и возьмите себе кофе. Возвращайтесь примерно через час… вместе пообедаем.

В приемной с полдюжины клиентов дожидаются встречи с ним. Каждого он просит немного подождать. В результате некоторые проводят в приемной целый день.

По дороге в кафе я размениваю доллар и покупаю газету. Для меня пробежать глазами новости — все равно что побывать на другой планете. Кроме того, это хорошая разминка перед неизбежным спором с Джоном Стаймером.

Я просматриваю газету и одновременно готовлюсь к обсуждению любимой темы Стаймера. Это мастурбация. Он уже давно старается избавиться от этой вредной привычки. Мне вспоминается наш последний разговор на эту тему. Я еще посоветовал ему тогда посетить бордель. Видели бы вы, какую он скорчил мину.

— Вот еще! Чтобы я, женатый человек, польстился на грязных шлюх?!

Я не смог придумать ничего лучшего, как возразить:

— Ну, положим, не все они такие уж грязные!

Раз уж я упомянул об этом разговоре, стоит сказать и о жалкой просьбе Стаймера: расставаясь, он всерьез умолял меня связаться с ним тут же, если мне что-нибудь придет в голову относительно его проблемы… хоть что-то. Я чуть не послал его.

Час прошел. Но для Стаймера час — все равно что для другого пять минут. Я встаю из-за стола и направляюсь к двери. На улице так холодно, что я еле сдерживаюсь, чтобы не пуститься рысцой.

Как ни странно, Стаймер уже ждет меня. Положив руки на стол, он смотрит неподвижным взглядом куда-то в вечность. Перед ним лежат раскрытые образцы.

— Собираюсь заказать костюм, — объявляет Стаймер. — Но это не к спеху, — прибавляет он. — Острой нужды нет.

— Тогда и не заказывайте. Я пришел к вам совсем не за этим.

— Знаете, — говорит Стаймер, — вы, похоже, чуть ли не единственный человек, с кем я могу по-настоящему говорить. Каждая наша встреча мне много дает. Что посоветуете на этот раз? Почитать, я имею в виду. Если не ошибаюсь, в прошлый раз вы рекомендовали «Обломова», но, признаюсь, я не в восторге.

Стаймер замолк, однако вовсе не для того, чтобы услышать мою реплику, — он собирался с духом, готовясь сообщить потрясающее известие.

— За то время, что я вас не видел, у меня была интрижка. Вы удивлены? С молоденькой девушкой, совсем юной и, представьте, законченной нимфоманкой. Еле живой остался. Но меня беспокоит другое — моя жена. Она меня просто насилует. Я на пределе.

Заметив мою ухмылку, Стаймер говорит с укоризной:

— Не вижу ничего смешного.

Звонит телефон. Стаймер внимательно слушает, что говорят на другом конце, изредка вставляет: «да», «нет», «пожалуй». Потом неожиданно взрывается:

— К черту ваши вшивые деньги! Найдите другого адвоката! — Стаймер возмущенно швыряет трубку. — Ничего себе. Мне предлагают взятку. И кто, вы думаете? Сам судья. Между прочим, известный человек. — Он громко высморкался. — Так на чем мы остановились? — И, встав из-за стола, заметил: — Думаю, за хорошим обедом с вином наша беседа пойдет лучше. Не так ли?

Мы взяли такси и поехали в его любимый итальянский ресторанчик. В уютном зале остро пахло вином, свежеобструганным деревом и сыром. Народу почти не было.

Мы сделали заказ, и Стаймер сказал:

— Вам не надоело, что я все время говорю о себе? За мной водится эта слабость. Читаю хорошую книгу и все время думаю о своих проблемах — ничего не могу поделать. Не то чтобы я считал себя такой уж важной персоной, совсем нет. Это скорее из области навязчивых идей. Вы тоже эгоцентричны, — продолжал он, — но у вас сосредоточенность на себе не носит болезненного характера. Дело в том, что при маниакальной озабоченности своими проблемами я в то же время ненавижу себя. Заметьте, ненавижу до отвращения. Ни один человек не вызывает у меня подобного чувства. Себя я изучил досконально, и мысль о том, каким я должен казаться другим людям, для меня мучительна. Только одна черта во мне заслуживает уважения: честность. Но моей заслуги здесь нет… таким уж я родился. Да, я честен с клиентами и… с самим собой.

Я его перебил:

— Не сомневаюсь, что вы честны с собой, но, думаю, было бы лучше проявить к себе больше великодушия. Если вы не воздадите себе должного, то чего ждать от остальных?

— Для меня это было бы противоестественно, — быстро проговорил Стаймер. — От природы я пуританин. Пусть и весьма подпорченный. И все же закваска остается — вот в чем дело. Помните, вы как-то спрашивали, читал ли я маркиза де Сада? Так вот — мне было отчаянно скучно. Должно быть, для меня он слишком француз. Почему его называют Божественным Маркизом? Как вы думаете?

К этому времени мы уже основательно приложились к кьянти и за обе щеки уписывали спагетти. Вино взбодрило Стаймера — и только. В этом была еще одна его проблема: даже под воздействием алкоголя он не расслаблялся.

Будто прочитав мои мысли, Стаймер заговорил о том, что он убежденный менталист.

— Я из тех менталистов, что и свой член думать заставят. Вот вы опять смеетесь. А ведь это трагедия! Та юница, о которой я говорил, считает, что в постели я непревзойденный мастер. Но это не так. Это она трахальщица хоть куда! Я и с женщиной работаю больше головой. Все равно что подвергаю ее перекрестному допросу, только не словами, а своим мужским естеством. Звучит странно, правда? Так оно и есть. И чем дольше трахаюсь, тем больше сосредоточиваюсь на себе. А кончив, недоумеваю: кто там балуется с моим петушком? Наверное, тут сказывается привычка к онанизму. Вы следите за моей мыслью? То, что обычно делаю я сам, теперь делает кто-то другой. Последнее лучше, чем онанизм: ты более отрешен от себя… Ну а моя юница оторвалась всласть! Со мной ведь можно выделывать что угодно! Это ее развлекает и… возбуждает. Она не знает только одного — и скажи я ей, думаю, она бы испугалась — того, что меня с ней нет. Знаете такое выражение — «я весь обратился в слух»? Так вот, я весь обратился в мозг. Мозг с подвешенным членом — представляете картинку? Кстати, давно хотел спросить… Что вы чувствуете с женщиной? Я имею в виду ваши реакции… и все такое. Не думаю, что это мне поможет, но все же любопытно.

Неожиданно Стаймер сменил тему. Ему вдруг приспичило узнать, написал ли я что-нибудь. Когда я дал отрицательный ответ, он возразил:

— Вы и сейчас пишете, только этого не осознаете. Идет непрерывная работа, неужели вам не ясно?

Изумленный этим странным замечанием, я воскликнул:

— Вы говорите именно про меня или про всех?

— Конечно, не про всех! Я говорю о вас, только о вас. — Голос его звучал резко и раздраженно. — Раньше вы упоминали, что хотите писать. Так когда же начнете?

Стаймер сделал паузу и основательно набил рот. Не переставая жевать, он стал дальше развивать свою мысль:

— Как вы думаете, почему я с вами так откровенен? Полагаете, потому, что вы умеете слушать? Как бы не так! Я выворачиваюсь перед вами наизнанку, ибо вам абсолютно безразлична моя жизнь. Я, Джон Стаймер, не представляю для вас никакого интереса — вам интересен только мой рассказ или манера, в которой он преподносится. А меня интересуете вы сами. Чувствуете разницу?

Некоторое время Стаймер молча жевал.

— Вы устроены не менее сложно, чем я, — продолжил он. — И это вам известно. Мне всегда хотелось знать, чем живут люди, особенно такие, как вы. Не волнуйтесь, я не собираюсь ничего у вас выпытывать: все равно правды не скажете. Вы ведете бой с тенью — как боксер на тренировке. А я — адвокат. Мое дело — улаживать спорные вопросы. Что же касается вас, то не могу представить себе, чтобы вы занимались каким-то конкретным делом.

Он резко оборвал разговор и, уйдя в себя, как улитка в раковину, какое-то время методично жевал пищу, запивая ее вином. Потом заговорил снова:

— Хочу предложить вам провести остаток дня вместе. Возвращаться в контору я не собираюсь. Думаю навестить ту девицу, о которой говорил. Может, отправимся вместе? На нее приятно смотреть, с ней легко общаться. Интересно, как вы ее воспримете? — Стаймер помолчал, следя за моей реакцией, потом продолжил: — Она живет на Лонг-Айленде. Путь неблизкий, но, обещаю, разочарованы не будете. Возьмем с собой вина и «Стрега». Юница любит ликер. Что на это скажете?

Я согласился. Мы дошли пешком до гаража, где стояла его машина. Потребовалось какое-то время, чтобы прогрелся мотор. Не успели мы отъехать, как полетела какая-то деталь, потом еще что-то сломалось. Мы останавливались у каждой ремонтной мастерской и только через три часа выехали за пределы города. Промерзли за это время до костей, а ведь предстояло проехать шестьдесят миль, да еще почти в полной темноте.

На шоссе мы несколько раз останавливались, чтобы согреться. Стаймера всюду знали и принимали с большим почтением. В очередной раз забираясь в машину, он непременно рассказывал, как подружился с тем или иным человеком. Все они в разное время были его клиентами. «Никогда не берусь за дела, о которых не могу сказать наверняка, что выиграю».

Я пытался выведать у него побольше о девушке, к которой мы ехали, но Стаймер думал уже о другом. Его вдруг озаботила сущность бессмертия. Он хотел знать, какой смысл в загробном существовании, если смерть убивает в нас личность? Человеческая жизнь слишком коротка, чтобы успеть разрешить в ней свои проблемы. «Возьмите хоть меня, — говорил Стаймер, — мне почти пятьдесят, а ведь я еще не начинал жить. Чтобы что-то понять, надо прожить лет сто пятьдесят или даже двести. По-настоящему важные вопросы возникают, когда тебя больше не занимает секс и когда не надо думать о деньгах. В двадцать пять мне казалось, что я все знаю. Теперь же я думаю, что не знаю ничего. Вот сейчас мы едем в гости к юной нимфоманке. Какой в этом смысл?»

Стаймер закурил, сделал пару затяжек и выбросил сигарету в окно. Потом полез в нагрудный карман и извлек оттуда толстую сигару.

— Вот вы хотите больше о ней знать. Для начала скажу вот что: обладай я достаточным мужеством, схватил бы ее в охапку и прямиком в Мексику. Знать бы только, что делать дальше? Думаю, пришлось бы начинать все сначала. Это меня удерживает… Кишка тонка. По правде говоря, я моральный трус. Кроме того, она меня обманывает. Покидая ее, я всегда думаю: а кто на этот раз сменит меня в постели? Нет, я не ревнив, но мне противно, когда меня дурачат. А собственно, почему противно? Во всем, что не относится к законодательству, я и есть круглый дурак.

Некоторое время Стаймер развивал эту тему. Как же он любит заниматься самоуничижением! Откинувшись на спинку сиденья, я внимательно слушал.

И вдруг новый скачок мысли:

— Знаете, почему я не стал писателем?

— Нет, — ответил я, изумленный тем, что такая мысль могла прийти ему в голову.

— Потому что быстро смекнул, что сказать мне нечего. Я, по существу, никогда не жил — вот в чем суть. Кто не рискует, тот не пьет шампанского. Как там говорят на Востоке? «Трус даже сеять не выходит, боясь птиц». В самую точку. Эти сумасшедшие русские, чьи книги вы мне приносите, не боялись жить, пусть даже безвылазно сидели в своем поместье. Для того чтобы происходили разные события, должна быть подходящая обстановка. Если такой обстановки нет, ее создают искусственно. Но в этом случае нужно быть гением. Я же ничего в жизни толкового не сделал. Просто играю в некую игру, придерживаясь определенных правил. А в финале меня ждет, если вы еще не догадались, смерть. Да я и так уже мертвец. Но вот вам загадка — решите: почему, когда я чувствую себя мертвее некуда, то трахаюсь особенно вдохновенно? Объясните мне этот феномен, если сможете! Чтобы вам было понятнее, приведу пример. Когда я последний раз спал с юницей, то даже не снял одежду. Так и залез к ней в постель в пиджаке, ботинках и прочем. Тогда мне это показалось совершенно естественным. Моя подруга тоже не смутилась. Так вот, забравшись одетым в ее кровать, я предложил: «А что, если нам никогда не вставать с постели и затрахаться до смерти?» Любопытная мысль, правда? Особенно если учесть, что такое предложение исходит от преуспевающего адвоката, человека почтенного и семейного. Но не успели эти слова еще слететь с моего языка, как я сказал себе: «Кретин! Ты ведь уже мертв. Брось притворяться!» Как вам это нравится? И, разоблачив себя таким образом, я… занялся с юницей любовью.

И вот тут я подбросил ему трудную задачку. Думал ли он когда-нибудь, спросил я, что, вероятно, на том свете у него сохранится мужское достоинство и можно будет применить его в деле?

— Вы еще спрашиваете! — воскликнул Стаймер. — Эта мысль меня постоянно мучает. Вечная жизнь с пришпиленным на мозгу членом — не по мне. Ангельское существование меня тоже не прельщает. Я хочу оставаться самим собой, Джоном Стаймером, со всеми своими земными проблемами. Мне нужно время, чтобы во всем разобраться… может, тысячу лет, может, больше. Нелепое желание, правда? Но так уж я устроен. В распоряжении маркиза де Сада было достаточно времени, и он — воздадим ему должное — многое передумал, впрочем, с его выводами я не согласен. Я вспомнил Маркиза потому, что хочу сказать вам одну вещь: сидеть в тюрьме не страшно… если у вас живой ум. Хуже самому заключить себя в тюрьму, в духовную тюрьму. А ведь так живет большинство людей. В любом поколении по-настоящему свободны только единицы. Если посмотреть вокруг незашоренными глазами, видно, что наша жизнь — фарс. Грандиозный фарс. Только представьте, что человек тратит свою жизнь на то, чтобы защищать или осуждать других людей! Наше судопроизводство — бред сумасшедшего. От того, что мы имеем законы, никому не легче. Все это дурацкая игра, которой присвоили эффектное название. Возможно, я уже завтра буду восседать в кресле судьи. Улучшится ли мое мнение о себе из-за того, что теперь меня станут величать судьей? Разве изменюсь я хоть на малую толику? Ни в коем случае. Я опять включусь в спектакль… Только теперь буду играть роль судьи. Поэтому осмелюсь утверждать, что все мы изначально обмануты. Я хорошо понимаю, что у всех в этой жизни есть роли, и единственное, что мы можем, — это играть на пределе своих возможностей. Лично мне моя роль не правится. И вообще к актерству охоты нет. Даже если все роли равноценны. Улавливаете суть? Я верю, что пришло время для пересмотра многих институтов. Надо покончить с судами, упразднить законы, полицию, закрыть тюрьмы. Все это давным-давно прогнило. Такие мысли сводят меня с ума. Если вы взглянете на суть вещей с моей точки зрения, у вас тоже крыша поедет.

И, обрызгав меня слюной, словно из пульверизатора, Стаймер внезапно замолк.

После непродолжительного молчания он объявил, что мы почти у цели.

— Помните мой наказ — будьте как дома. Делайте и говорите что угодно. Никто в обиде не будет. Захотите ее разок трахнуть — возражать не стану. Главное, чтобы это не вошло у вас в привычку.

Мы подъехали в темноте к неосвещенному дому. На столе в гостиной лежала записка. От Белл — непревзойденной мастерицы в постели. Она писала, что ей надоело ждать и что, наверное, мы уже не приедем.

— Где же она? — поинтересовался я.

— Думаю, укатила в город к подруге.

Должен отметить, что Стаймер не выглядел очень расстроенным. Немного поворчав… — «вот сукина дочь»… «такое отчудить», — он полез в холодильник, чтобы проверить, не завалялось ли там чего.

— Здесь вполне можно заночевать, — сказал Стаймер. — Нам оставили бобы и кусок ветчины. Вас это удовлетворит?

За то время, что нам потребовалось, чтобы расправиться с остатками обеда Белл, он успел мне сообщить, что наверху есть уютная спаленка с двумя кроватями.

— Там мы можем наговориться всласть.

Я не был готов к долгому задушевному разговору — меня тянуло в сон. А вот Стаймера, похоже, ничто не брало: ни холод, ни выпивка, ни усталость не могли замедлить работу его неутомимого мозга.

Я, наверное, заснул бы мгновенно — как только моя голова коснулась подушки, но Стаймер, по своему обыкновению, тут же начал витийствовать.

Уже первая его фраза, произнесенная спокойным, ровным голосом, отбила у меня всякую охоту спать.

— Вижу, вас трудно удивить. А вот послушайте-ка…

Это было началом.

— Я хороший адвокат еще и по той причине, что во мне есть кое-что от преступника. Вряд ли вы считаете меня способным хладнокровно готовить чье-то убийство. Однако это так. Я решил убить свою жену. Кстати, вовсе не из-за Белл. Она мне просто осточертела. Сыт по горло. За двадцать лет не слышал от нее ни одного умного слова. Она довела меня до ручки и сама об этом знает. Ей известно о существовании Белл, да я никогда и не делал из этой связи секрета. Для нее главное, чтобы другие ничего не знали. Вот такой человек моя жена, черт бы ее побрал! Она-то и превратила меня в онаниста. Очень скоро после женитьбы она мне опротивела: меня трясло от одной только мысли, что нужно лечь с ней в постель. Конечно, мы могли развестись. Не жить же до конца своих дней с бездушной куклой! Влюбившись в Белл, я стал размышлять и строить планы. Для меня верхом мечтаний было уехать из этой страны куда-нибудь подальше и начать все сначала. Чем бы я занялся? Конечно, не адвокатской практикой. Я ценю независимость и одиночество и не хочу работать на износ.

Стаймер глубоко вздохнул. Я никак не комментировал его слова, но он и не ждал этого.

— Честно говоря, у меня появилась робкая надежда уговорить вас бежать со мной. Внесу ясность — вам не придется заботиться о хлебе насущном, пока не кончатся мои сбережения. Пока мы ехали сюда, я все время думал о таком варианте. Записку я сам продиктовал Белл. Но сделал это, поверьте, уже в дороге: когда мы выезжали из гаража, у меня и в мыслях не было звать вас с собой. Но чем больше мы говорили, тем сильнее крепло во мне убеждение, что именно вы — тот человек, с которым приятно пережить столь резкий поворот в судьбе.

Стаймер на мгновение замолк в нерешительности, а затем прибавил:

— Я должен был рассказать вам о жене, потому что… потому что невозможно жить с кем-то рядом и хранить такой секрет.

— Но я тоже женат, — вырвалось у меня. — И хотя проку от моей жены мало, но мне трудно представить, чтобы я тюкнул ее и бежал с вами.

— Понимаю, — спокойно отозвался Стаймер. — Я и об этом подумал.

— И что же?

— С моей помощью вы легко получите развод, и я добьюсь, чтобы вам не присудили платить алименты.

— Ваше предложение меня не заинтересовало, — ответил я. — Даже если вы подыщете мне другую женщину. У меня свои планы.

— Наверное, я кажусь вам чудаком?

— Совсем нет. То есть вы, конечно, не без странностей, но это проявляется в другом. Буду с вами откровенен, вы не тот человек, с которым я смог бы жить бок о бок. И вообще для меня все это слишком туманно. Похоже на дурной сон.

Стаймер принял мой отказ с обычным для него невозмутимым спокойствием. Чувствуя необходимость прибавить еще несколько слов, чтобы закрыть тему, я спросил, для чего ему нужен столь тесный союз со мной — чего он ждет? Я не собирался пускаться в такую авантюру, но из вежливости притворился, что меня интересуют детали его плана. Меня и правда занимал вопрос, какая роль в этом сценарии предназначалась мне.

— Не знаю, с чего начать… — задумчиво проговорил Стаймер. — Предположим… всего лишь предположим… что мы нашли подходящее местечко. Где-нибудь на Коста-Рике, а может, в Никарагуа — там, где жизнь проще, а климат приятнее. Возможно, там найдется девушка вам по вкусу… Разве такое трудно представить? Тогда… Вы как-то говорили, что хотите… что намерены… когда-нибудь заняться сочинительством. Сам я писать не могу, но у меня есть идеи, множество идей, уж поверьте. Работа адвоката по уголовным делам не прошла даром. Вы тоже не зря читали Достоевского и остальных сумасшедших русских. Не пора ли самому пуститься в плавание? Достоевский мертв, он принадлежит истории. От него мы и станем плясать. От Достоевского. Он писал о душе, мы будем писать о разуме.

Стаймер опять замолк.

— Продолжайте, — попросил я. — Звучит интересно.

— Видите ли, — заговорил он снова, — в мире нет больше того, что зовется душой. То, что вам так трудно приступить к писательской работе, частично объясняется этим. Как писать о людях, у которых нет души? А вот я могу. Я долго жил с такими людьми, работал на них, изучал, анализировал их поступки. Речь идет не только о моих клиентах. В преступниках всегда видят бездушных людей. А вот что я вам скажу — в мире нет никого, кроме преступников, куда бы вы ни обратили взгляд. Чтобы быть преступником, не обязательно совершать преступления. Теперь вам ясно, что я имел в виду, приглашая вас с собой?… Я знаю, вы можете писать. Мне же все равно, кто напишет мои книги. Вам понадобится несколько жизней, чтобы обработать собранный мной материал. К чему тратить время? И еще я забыл сказать вот что… возможно, это вас отпугнет… Будут опубликованы эти книги или нет — вопрос второстепенный. Главное — выбросить их из себя. Идеи принадлежат всем — я не считаю их своей собственностью…

Стаймер глотнул ледяной воды из стоявшего у кровати кувшина.

— Мой план, наверное, кажется вам безумным. Не принимайте сразу решение. Хорошенько все обдумайте! Посмотрите на мое предложение с разных точек зрения. Не хочется, чтобы вы согласились, а месяца через два разочаровались и остыли. И еще — позвольте обратить ваше внимание на одно обстоятельство. Если вы и дальше будете пребывать в нерешительности, у вас никогда не хватит смелости сделать рывок. Вашему теперешнему прозябанию нет оправданий. Вы плывете по течению — наглядное подтверждение закона инерции.

Стаймер откашлялся, словно смутившись резкости своих суждений. Затем снова заговорил — быстро и ясно:

— Согласен, я не самый идеальный компаньон. У меня куча недостатков, я законченный эгоцентрист — никогда этого и не скрывал. Зато мне чужды зависть и ревность и в привычном смысле даже честолюбие. После окончания нашей дневной работы — а я, надо сказать, не собираюсь работать до изнеможения — вы будете предоставлены самому себе и вольны делать что заблагорассудится. Со мной вы будете все равно что один — даже если бы нам пришлось жить в одной комнате. Куда мы поедем — безразлично, главное, чтобы в другую страну. Жить здесь — все равно что на Луне. С коллегами я разошелся. Ничто не заставит меня участвовать в их мышиной возне. Ничего достойного — по крайней мере на мой взгляд — здесь не делается. Возможно, мне тоже не удастся совершить ничего выдающегося, но я все же получу удовлетворение, делая то, во что верю… Послушайте, может быть, я не совсем точно выразился относительно Достоевского. Если вам не скучно, эту тему можно развить. Мне кажется, что после смерти Достоевского мир вступил в совершенно новую фазу развития. Достоевский подвел итог современной истории, сделав для нового времени то же, что Данте — для средневековья. Современная история — неточное название, скорее, переходный период, передышка, данная нам для того, чтобы человек пережил смерть души и приспособился к иному бытию. Теперь мы влачим абсурдное, призрачное существование. Вера, надежда, принципы, убеждения, на которых держалась наша цивилизация, — все ушло. Их не воскресить. Примите это на веру. Отныне нам придется жить только разумом. А это означает уничтожение… самоуничтожение. Вы спросите — почему? Могу ответить одно: человек не может жить только разумом, он не так задуман. Он должен жить всем своим существом. А тайна такого тотального бытия утрачена, забыта, похоронена. Цель нашего пребывания на земле — найти себя и жить, исполняя свое предназначение. Но это не для нас. Это дело отдаленного будущего. Проблема в том, что делать сейчас. И вот тут вступаю я. Позвольте кратко объяснить, что я имею в виду… Все, что мы подавляли в себе с начала цивилизации — вы, я, все люди, — теперь должно выйти наружу. Нам надо узнать, кто мы на самом деле. А кто мы, как не последние плоды дерева, которое не способно больше рождать? Поэтому нам предназначено пасть в землю, подобно семенам, чтобы взошло что-то новое, совсем иное. Время, прогресс теперь ничего не решают — требуется новый взгляд на вещи. Другими словами, новый молодой аппетит. А пока жизни нет — только ее подобие. Мы живем разве что в снах. Наш разум сопротивляется смерти. Разум — вещь упрямая и более таинственная, чем самые фантастичные видения теологов. Допускаю, что нет ничего на свете, кроме разума… Я имею в виду не тот земной, ограниченный разум, что мы знаем, а великий Разум, в который погружено все живое, — Разум, пронизывающий всю Вселенную. Позвольте напомнить, что Достоевский был не только удивительным знатоком человеческой души, он чувствовал Разум и дух Космоса. Именно поэтому его нельзя сбросить со счетов, хотя, как я уже говорил, то, что он представлял, более не существует.

Тут я его перебил.

— Простите, — сказал я, — но что, по вашему мнению, «представлял» Достоевский?

— На этот вопрос в нескольких словах не ответишь. Никто не ответит. Он принес нам откровение, а остальное зависит от нас — как мы это откровение примем. Некоторые находят себя в Христе, но можно найти себя и в Достоевском… Вам что-нибудь говорят мои слова?

— И да, и нет.

— Я хочу сказать, что у современного человека нет надежды на будущее. Нас обманули — во всем обманули. Достоевский искал пути выхода из кризиса, но все они перекрыты. Это был вождь в самом глубоком смысле этого слова. Он перебирал разные варианты, останавливаясь на тех, где виделись хоть какие-то, пусть и небезопасные, перспективы, и пришел к выводу, что для человечества — в его настоящем виде — будущего нет. И, в конце концов, нашел прибежище в Боге.

— Не совсем похоже на того Достоевского, которого я знаю, — сказал я. — Слишком уж безысходно.

— Вовсе нет. Скорее реалистично, в духе «сверхчеловека». Достоевский, конечно, не мог верить в тот загробный мир, о котором твердит церковь. Все религии предлагают нам подслащенную пилюлю. Они хотят, чтобы люди проглотили то, чего не в силах принять. Смерть. Человек никогда не смирится с ее неизбежностью, никогда не успокоится… Но я отвлекся. Достоевский понимал, что пока человеку грозит гибель, тот не примет безоговорочно жизнь. Он был глубоко убежден в том, что человек может жить вечно, пожелай он того всем сердцем, всем своим существом. Причин для смерти нет, совсем нет. Мы умираем потому, что теряем веру в жизнь, боимся отдаться ей полностью… Эта мысль возвращает меня в настоящее время, в сегодняшнюю жизнь. Разве все паше существование не есть лишь пролог к смерти? Отчаянными попытками сохранить себя, сберечь все, сотворенное нами, мы только навлекаем на себя смерть. Мы не отдаемся жизни — мы боремся со смертью. Это не означает, что нами утрачена вера в Бога — просто мы не верим в самое жизнь. Жить опасно — согласно Ницше, жить нагим и бесстыдным. Говоря другими словами, надо верить в жизнь и перестать бороться с призраками, зовущимися смертью, болезнью, грехом, страхом и т.д. Мир фантомов! Именно такой мир мы создали. Возьмите хоть военных, все время кричащих о враге. Священники постоянно твердят о грехе и вечных муках. Юристы — о преступлении и наказании. Врачи — о болезнях и смерти. А взять наших педагогов, этих олухов, повторяющих как попугаи прописные истины, они не способны воспринять никакую идею, если та не находится в обращении сотню, а то и тысячу лет. Что уж говорить о сильных мира сего — там, наверху, обосновались самые бесчестные, самые лицемерные, самые запутавшиеся и напрочь лишенные воображения людские экземпляры. Вот вы говорите, что озабочены судьбой человека. Удивительно, что человечество сумело сохранить хотя бы иллюзию свободы. Как я уже говорил, все ходы перекрыты — куда бы вы ни направились. Но каждая стена, каждый барьер, каждое препятствие на пути — наших рук дело. Не надо все валить на Бога, дьявола и случай. Пока мы бьемся над своими проблемами, Создатель дремлет. Он позволил нам лишить себя всего, кроме разума. Именно в разуме нашла последнее прибежище жизненная сила. Все проанализировано и разложено по полочкам. Возможно, теперь сама пустота жизни обретет значение и предоставит материал для анализа.

Стаймер внезапно замолк и какое-то время не шевелился, затем оперся на локоть.

— Криминальная грань разума! Не помню, где я слышал или видел эту фразу, только она не выходит у меня из головы и могла бы стать названием той серии книг, которые я собираюсь написать. Слово «криминальный» само по себе производит потрясающее впечатление. В наши дни оно полностью утратило смысл, и тем не менее — как бы точнее выразиться? — это самое значительное слово в языке. Преступление… Само понятие внушает благоговейный трепет, ибо уходит корнями в глубь веков. Когда-то я считал слово «бунтарь» величайшим на свете. А произнося слова «преступление», «криминальный», чувствую некоторое смущение, потому что не всегда понимаю, что эти слова означают. А если решу, что понимаю, то буду вынужден признать, что человечество — ужасный многоглавый монстр, имя которому ПРЕСТУПЛЕНИЕ. Иногда я называю это другими словами — человек творит преступление против самого себя. Но это тоже бессмыслица. Я пытаюсь донести до вас одну мысль — пусть она звучит банально и упрощенно… Если преступление все же существует, тогда к нему причастен весь род людской. Произведя хирургическую операцию на обществе, не извлечешь криминальный элемент из отдельного человека. Преступное начало похоже на раковую опухоль и возникло не одновременно с законом и порядком, оно всегда присутствовало в человеке. Пронизывая человеческую психику, оно не может быть вытеснено из нее или изжито, пока не зародилось новое сознание. Вам понятна моя мысль? Я постоянно задаю себе один и тот же вопрос: как случилось, что человек увидел в себе или соседе преступника? Что заставило его внести в свою жизнь чувство вины? Ведь человек даже животных заставляет испытывать это чувство. Зачем надо отравлять себе жизнь с самого начала? Обычно ответственность за это возлагают на духовенство. Не думаю, однако, что церковь — такая уж властительница умов. Священнослужители — тоже жертвы, как и мы, грешные. Только чьи жертвы? — вот вопрос. Что мучает всех нас, молодых и старых, мудрых и неопытных? Верю, что теперь, когда нас сделали подпольными людьми, мы наконец это узнаем. Нагие и нищие, люди смогут непредвзятым взором взглянуть на эту великую проблему. Чтобы ее разрешить, может потребоваться вечность. Но ведь важнее нет ничего, так? Допускаю, что вы думаете иначе. К тому же я так поглощен своей мыслью, что не могу в запальчивости подобрать точные слова. Тем не менее именно такая перспектива открывается перед человечеством… — Стаймер прервал монолог, вылез из постели и налил себе выпить. Проделывая все это, он успел осведомиться, в состоянии ли я выслушивать и дальше его болтовню.

Я утвердительно кивнул.

— Как видите, я сильно на взводе, — продолжил Стаймер. — Кстати, теперь, вывернувшись перед вами наизнанку, я настолько четко представляю, о чем надо писать, что, пожалуй, и один смогу приняться за книгу. Пусть я не жил сам, но жизнь других людей проживал. И кто знает — вдруг, начав писать, научусь жить и своей жизнью? Сейчас, облегчив душу, я добрее отношусь к миру. Думаю, вы были правы, говоря, что следует быть к себе великодушнее. Сама эта мысль уже расслабляет. Внутри я страшно зажат — сплошные стальные заслоны. Мне надо размягчиться, нарастить мясо, хрящи, мышцы. Подумать только, до какой степени человек может запустить себя… просто смешно! А все из-за постоянных битв, которые вынужден вести!

Стаймер остановился, чтобы перевести дух, отпил из стакана и продолжил:

— В мире нет ничего, за что стоит воевать, — разве что за спокойствие разума. Чем выше вы поднимаетесь в этом мире, тем больше теряете. Иисус был прав: надо восторжествовать над миром. «Победить мир!» — так, кажется, он говорил. Чтобы добиться этого, надо обрести новое сознание, новый взгляд на вещи. И это единственный путь к подлинной свободе. Ни один человек, привязанный к миру, никогда не достигнет свободы. Умри для мира — и обретешь жизнь вечную. Думаю, что пришествие Христа чрезвычайно важно для Достоевского. Саму идею Бога он мог постигнуть только через мысль о Богочеловеке. Достоевский очеловечил представление о Боге, приблизил Его к нам, сделал понятнее и — может, это покажется вам странным? — еще величественнее… Тут я позволю себе вернуться к понятию «криминального». В глазах Иисуса единственное преступление, которое может совершить человек, — это согрешить против Духа Святого, то есть отречься от духа или, если вам угодно, жизненной силы. Христос вообще не признавал преступления. Он не принимал во внимание весь этот бред, путаницу, укоренившиеся предрассудки — все то, чем человечество изводит себя не одну тысячу лет. «Кто без греха, пусть первый бросит камень». Эти слова вовсе не означают, что Христос всех людей считает грешниками. Конечно, нет… Но все мы помечены грехом, замараны им. Я понимаю Его слова так: наше чувство вины породило грех и зло. Сами по себе они не существуют. Эта мысль возвращает меня в настоящее. Наперекор истинам, что принес Христос, мир утопает в грехе. Каждый из нас ведет себя как преступник по отношению к своим ближним. И если мы не хотим уничтожить друг друга, устроив мировую резню, то должны вступить в борьбу с той демонической силой, которая руководит нашими поступками. Ее нужно преобразовать, превратив в здоровую, активную энергию, которая освободит не только нас — сами по себе мы не так уж и важны! — но саму жизненную силу, которая гибнет внутри нас. Только после этого мы начнем по-настоящему жить. А это означает жить вечно. Не Бог, а человек создал смерть. Она говорит только о нашей уязвимости.

Стаймер говорил и говорил. Почти до рассвета я не сомкнул глаз. Проснувшись, я увидел, что Стаймер уже ушел. Он оставил на столе пять долларов и короткую записку с просьбой забыть все, о чем мы говорили, — «это совершенно не важно». «Новый костюм я все же закажу, — приписал он в конце. — Подберите, пожалуйста, материю».

Забыть то, о чем мы говорили, я, конечно, не мог. Напротив, наш разговор не шел у меня из головы. Я часто вспоминал мысли Стаймера о «преступном монстре» — человечестве и о том, что «человек творит преступление против самого себя».

Из всего им сказанного меня особенно мучили слова о «человеке, обретающем убежище в разуме». Кажется, я впервые задумался о разуме как о чем-то независимом от человека. Меня приводила в восторг мысль, что разум, возможно, — это все, что есть во Вселенной. Ничего более революционного я до сих пор не слышал.

Занятно — если не сказать больше, — что человек масштаба Стаймера одержим идеей подпольного человека или нахождением последнего прибежища в разуме. Чем дольше я размышлял над этим, тем сильнее укреплялся в мысли, что Стаймер видит в Космосе лишь одну гигантскую западню. Когда несколько месяцев спустя, послав адвокату приглашение на примерку, я получил известие о его смерти от кровоизлияния в мозг, то даже не удивился. Думаю, мозг Стаймера изо всех сил сопротивлялся этим невероятным умозаключениям. Умственное онанирование привело Стаймера к гибели. После его смерти я перестал думать о разуме как о последнем прибежище. Разум — все. Бог — все. Ну и что?

3

Когда дела настолько плохи, что не видишь выхода, остается только одно — убить другого или себя. Или обоих. Иначе есть опасность превратиться в посмешище.

Поразительно, какую можно развить активность, когда не с чем сразиться, кроме своего отчаяния. Все происходит как бы само по себе. И превращается в драму… в мелодраму. Земля закачалась под ногами, когда до меня дошло, что ни вспышки гнева, ни угрозы, ни проявления печали, нежности или раскаяния — ничего из того, что я говорил или делал, не имеют для нее никакого значения. Так называемый мужчина, глубоко запрятав обиду и скорбь, не стал бы терпеть эту комедию и ушел. Маленькая чертовка!

Но я не был больше мужчиной. Я был вернувшейся в дикое состояние тварью. Последнее время меня не покидала паника. Чем больше меня гнали, тем навязчивее я становился. Чем больше оскорбляли и унижали, тем сильнее я жаждал наказания. Моля о чуде, я не готовил для него почву. Более того, у меня недоставало мужества осуждать ее, или Стасю, или кого-нибудь еще, даже себя, хотя я часто изображал притворное негодование. И как бы мне того ни хотелось, я не мог заставить себя поверить, что все произошло случайно. У меня хватало ума понять: положение, в котором мы оказались, возникло не на пустом месте. Нет, вынужден был признать я, оно готовилось достаточно долго. Более того, я так часто обращался мыслями в прошлое, что помнил все до мельчайших подробностей. Когда ты доведен до крайнего отчаяния, что толку знать, где совершил первую роковую ошибку? Какое это имеет значение? Важно лишь то, что происходит сейчас.

Как же вырваться из тисков?

Снова и снова бился я головой о стену, пытаясь разрешить этот вопрос. И если б мог, то вырвал и растоптал свой мозг. Что бы я ни делал, что бы ни думал, что бы ни предпринимал, тиски не разжимались.

Неужели любовь превратила меня в пленника?

Как мог я знать? Чувства мои пребывали в смятении, они менялись каждую минуту. Глупо спрашивать умирающего, не голоден ли он.

Возможно, вопрос следует поставить иначе. Например, так: «Можно ли вновь обрести утраченное?»

Разумный человек, тот, что обладает здравым смыслом, ответит: нет. Однако дурак скажет: да.

А кто такой дурак, если не верующий человек, игрок без всяких шансов на успех?

Нет ничего такого, что, однажды утратив,

нельзя было бы возвратить.

Кто это говорит? Бог внутри нас. Адам, уцелевший после пожара и потопа. И ангелы.

Задумайтесь, циники! Если искупление недостижимо, разве существовала бы любовь? Даже любовь к себе?

Возможно, Рай, который я так отчаянно старался обрести вновь, уже не был прежним… По эту сторону магического круга время летит с космической скоростью.

Чем был этот утраченный Рай? Что было в нем самым важным? Возможность переживать порой миги блаженства? Или вера, которую вдохнула в меня любимая? Вера в мои силы. Или то, что мы были связаны так же тесно, как сиамские близнецы?

Каким простым и ясным все предстает сейчас. Всю мою историю можно изложить в нескольких словах: я утратил способность внушать любовь. Тьма окутала меня. Страх навсегда потерять любимую застлал глаза. Было бы легче, если б она умерла.

Потерянный и несчастный, блуждал я во тьме, которую сам же и породил, как если бы за мной неотступно следовал демон. В состоянии душевного смятения я иногда становился на четвереньки и, подобно зверю, хватал голыми руками и душил, мял, кромсал все, что, по моему мнению, угрожало моему домашнему очагу. Как-то под руку мне подвернулась кукла, как-то — дохлая крыса. А однажды — кусок засохшего сыра. Я «убивал» днем и ночью. И чем больше убивал, тем быстрее множились ряды моих врагов и противников.

Как необъятен мир фантомов! Поистине неистощим!

Почему я не покончил с собой? Я пытался, но у меня ничего не вышло. И тогда я решил, что проще свести жизнь к минимуму.

Жить только разумом, одним разумом — надежный путь к полной пустоте. Это все равно что стать жертвой вечно работающей машины, которая тебя крутит, дробит и перемалывает.

Машина разума.

«Любить и ненавидеть, принимать и отвергать, держать крепко и отталкивать, страстно желать и пренебрегать — в этих противоречиях болезнь разума».

Соломон не сказал бы лучше.

«Если откажешься и от победы, и от поражения, — говорится в „Дхаммападе“ [15], — будешь спать без страха».

Если!…

Трус же, подобный мне, предпочитает терпеть бесконечную круговерть сознания. Он знает, как и хитрый хозяин, которому служит, что машина когда-нибудь остановится, и тогда он взорвется, как погасшая звезда. Это будет не смерть… но уничтожение!

Характеризуя странствующего рыцаря, Сервантес пишет: «Странствующий рыцарь путешествует по всему свету, заезжая в самые укромные уголки, он не боится запутанных лабиринтов и на каждом шагу совершает невозможное; он изнемогает от палящего солнца в безлюдной пустыне или, напротив, стоически выносит зимний холод и стужу; его не могут испугать львы, он не боится демонов и драконов — вот так, в постоянных подвигах, и проходит его жизнь».

Удивительно, как много общего у дурака и труса со странствующим рыцарем. Дурак хранит веру наперекор всему, он не теряет ее даже в самой безнадежной ситуации. Трус презирает все опасности, рискует по-крупному, ничего не боится, абсолютно ничего, кроме утраты того, что он изо всех сил пытается удержать.

Язык чешется сказать, что любовь не может превратить человека в труса. Настоящая любовь, наверное, нет. Но кто из нас знал настоящую любовь? Кто умеет так любить и верить, что скорее продаст душу дьяволу, чем позволит, чтобы любимого человека терзали, убивали или унижали? Кто столь велик и могуществен, что оставит трон ради своей любви? Иногда встречаются отдельные великие личности, которые смиренно принимают жребий, держатся в стороне и молча страдают. Как быть? Жалеть их или восхищаться ими? Но даже самые великие из этих страдальцев не в состоянии восклицать, прогуливаясь с ликующим видом: «Все прекрасно в этом лучшем из миров!» «Чистая любовь (она, несомненно, существует только в нашем воображении), — писал некто, вызывающий мое неподдельное восхищение, — предполагает, что дающий даже не догадывается, что он дарует и кому, и менее всего знает, как приняли его дар».

От всей души говорю: «D'accord» [16]. Правда, сам я никогда не встречал человека, способного на такую любовь. Возможно, до нее могут возвыситься лишь те, кто не испытывает более потребности быть любимым.

Освободиться от любовных оков, сгореть, как свеча, растаять в любви, расплавиться любовью — какое блаженство! Но разве такой жребий подходит нам — слабым, гордым, тщеславным собственникам… ревнивым, завистливым, неуступчивым, злопамятным? Конечно, нет.

Нам — вечная круговерть в вакууме сознания. Нам — отчаяние, бесконечное отчаяние. Зная, что нам нужна любовь, сами мы перестали ее давать и потому перестали получать.

Несмотря на нашу постыдную слабость, даже мы иногда способны испытывать мгновения бескорыстной, искренней любви. Кто из нас, говоря о недоступном объекте своего обожания, не повторял в упоении: «Пусть она никогда не будет моей! Главное — она есть и я могу ее вечно боготворить и обожать!» И хотя эта экзальтация может показаться необоснованной, любовник, который так думает, — на верном пути. Он испытал чистую любовь, и ни одно другое чувство, сколь бы безмятежным и прочным оно ни было, никогда не сравнится с ней.

Такая любовь, пусть даже мимолетная, не оставляет, уходя, чувство утраты. Хотя она есть — что хорошо известно настоящему влюбленному! — утраченное чувство, которое вызывал у нас другой человек. Каким унылым и скучным кажется влюбленному тот роковой день, когда он неожиданно открывает, что одержимость прошла и что он исцелен от своей великой любви, которую бессознательно именует теперь «безумием». Чувство облегчения, сопровождающее это открытие, может породить в человеке искреннюю веру в то, что он обрел свободу. Но какой ценой! Это свобода нищего! Вновь оказаться во власти здравого смысла, житейской мудрости — разве это не трагедия? Увидеть вокруг себя привычные и до тошноты обыденные лица — да от этого может разорваться сердце! А мысль о том, что теперь ты до конца своих дней обречен тянуть эту лямку — разве она не ужасна? Увидеть руины, одни руины, на том месте, где еще недавно так ярко блистало солнце, царила красота, одно чудо сменяло другое — и все это великолепие возникло в один миг, словно по мановению волшебной палочки!

Разве есть на свете что-то, заслуживающее в такой же степени, как любовь, право называться чудом? Какая другая сила может соперничать с этой таинственной эманацией, придающей жизни такой несравненный блеск?

В Библии много чудес, их равно принимают на веру и разумные, и неразумные люди. Но есть одно чудо, пережить которое может любой из нас, оно не требует никакого вмешательства извне, никаких посредников, никаких волевых усилий, оно открыто для дурака и труса так же, как и для героя, и для святого. И это чудо — любовь. Она рождается мгновенно, но существует вечно. Если не уиичтожима энергия, то что уж говорить о любви! Так же, как и энергия, загадка которой до сих пор не разгадана, любовь всегда рядом, всегда к твоим услугам. Человек сам не созидает энергию, любовь — тоже не его творение. Любовь и энергия были извечно и всегда будут. Вероятно, у них одна сущность. А почему бы и нет? Может быть, эта таинственная энергия, которая отождествляется с жизнью — Бог в действии, как кто-то выразился, — так вот, может быть, эта мистическая, всепроникающая сила есть проявление любви? И еще одна мысль, внушающая благоговейный ужас: если бы ничто другое в нашем мире не свидетельствовало об этой непостижимой силе, о ней говорила бы любовь. Что происходит, когда нам кажется, что любовь ушла? Она ведь тоже неуничтожима. Известно, что лишенная всех признаков жизни материя способна выделять энергию. И если в трупе, как мы знаем, есть признаки жизни, то она не может не присутствовать и в духе, ранее одушевлявшем тело. Если Лазарь встал со смертного одра, если Христос воскрес из мертвых, значит, все умершие люди, все погибшие миры могут быть возвращены к жизни, что, несомненно, произойдет, когда придет время. Говоря другими словами, когда любовь восторжествует над здравым смыслом.

Если дело обстоит так, то какое право мы имеем говорить или даже думать об утрате любви? Можно закрыть перед ней дверь — она проникнет в окно. Можно стать холодным и твердым, как минерал, но нельзя вечно пребывать в таком состоянии, оставаясь равнодушным и инертным. Ничто по-настоящему не умирает. Смерть — всегда подделка. Просто закрывается дверь — вот и все.

Однако у Вселенной нет дверей. Во всяком случае, таких, которые нельзя открыть с помощью любви. Дурак знает это сердцем и являет мудрость свою донкихотством. А кто такой этот жаждущий славных подвигов Рыцарь Печального Образа, как не вестник любви? И разве не от той же самой любви постоянно бежит он, подвергая себя оскорблениям и побоям?

В литературе крайнего отчаяния всегда присутствует один и тот же символ (его позволительно выразить и математически, а не только на духовном уровне), вокруг которого все вращается: любовь со знаком минус. Ведь жизнь можно прожить (что чаще всего и бывает) не только с положительным знаком, но и с отрицательным. Все отпущенное время человек, если он предпочел исключить любовь из своей жизни, может провести в бесплодной борьбе. «Безграничная боль от сознания пустоты, которую ничем не заполнить», эта тоска по Богу, как принято называть подобное чувство, — что это, как не описание мучений души, не знающей любви?

Похожую боль — будто нахожусь в камере пыток — испытывал сейчас и я. Все свершалось без моего участия, и это было тревожно. С сумасшедшей скоростью катился я вниз, теряя все завоевания. То, чего добивался годами, рушилось в мгновение ока. Легкое прикосновение — и все распадалось.

Для мыслящей машины безразлично, с каким знаком — плюс или минус — исследуется проблема. Не все ли равно, к примеру, когда человечество полюбило санный спорт? Или почти все равно. Машина не ведает ни сожалений, ни раскаяния, ни чувства вины. Единственное условие ее безотказной работы — вовремя поданное питание. Но человеку, наделенному свойствами мыслящей машины, приходится трудно. Никогда, даже в тупиковой ситуации, он не может сдаться. Пока теплится жизнь, он обречен на заклание любому демону, возжаждавшему его крови. А если не найдется желающий угнетать, предавать, мучить или разрушать его, он станет угнетать, предавать, мучить и разрушать себя сам.

Жить только в пустоте сознания означает жить «по эту сторону Рая», жить так монотонно и размеренно, что в сравнении с этим даже смертельный озноб покажется пляской святого Витта. Какой бы скучной, однообразной и банальной ни была наша обыденная жизнь, она никогда не доставит столько муки, сколько эта бесконечная пустота, в которой плывешь и скользишь, ни на секунду не выключая сознания. В трезвой реальности есть солнце и луна, распустившийся цветок и засохший лист, сон и бодрствование, светлое видение и ночной кошмар. А в пустоте сознания — только неустанно работающая мысль, эдакая белка в колесе, призрак, пытающийся объять необъятное.

Вот и я, подобно такой же белке, бежал и бежал, нигде не находя успокоения, мира и отдыха. Какие только призраки не встречались в моем безумном беге! Но с этими чудовищными карикатурами невозможно было вступить в контакт. Тонкий слой разделявшей нас кожи служил падежной броней, сокрушить которую не могла никакая внешняя сила.

Если бы меня попросили назвать основное различие между живыми и мертвыми, я бы сказал так: мертвые перестают удивляться. Подобно коровам на лугу, мертвецы раздумчиво и мирно жуют свою интеллектуальную жвачку. Стоя по колено в клевере, они продолжают ее жевать и после захода луны. Ведь перед мертвыми распахнута дверь во Вселенную — надо исследовать множество миров. Миры, состоящие из лишенной формы материи. Материи, которую машина сознания взрывает, словно та всего лишь рыхлый снег.

Хорошо помню ту ночь, когда я перестал удивляться. Ко мне пришел Кронский и принес какие-то на вид безобидные белые пилюли. Я проглотил их, а когда он ушел, отдернул шторы, распахнул окно и встал перед ним совершенно голый. За окном бушевала метель. Ледяной ветер гулял по комнате со свистом работающего вентилятора.

Ночь я проспал сладко, как клоп. Проснувшись на рассвете и открыв глаза, я с изумлением обнаружил, что пока еще нахожусь на этом свете. И все же с полной уверенностью числить себя среди живых не решался. Что-то во мне умерло. Я не мог определить, что именно, но догадывался, что как раз оно и является признаком «жизни». Мне осталась только она, машина… машина сознания. Как солдат, которому воздалось по его молитве, я был переведен в тыл. «Aux autres de faire la guerre!» [17]

К сожалению, к моему телу забыли прикрепить бирку с пунктом назначения. Я отступал и отступал — иногда со скоростью пушечного снаряда.

Все в этом отступлении казалось знакомым, но приткнуться было некуда. Когда я начинал говорить, мой голос звучал как фонограмма. Всякие ориентиры были утрачены.

ЕТ НАЕС OLIM MEMINISSEIUVABIT [18].

В то время у меня хватило провидческого дара, чтобы начертать эту бессмертную строку из «Энеиды» на шкафчике с туалетными принадлежностями, подвешенном над кроватью Стаси.

Я, наверное, уже описывал пашу квартиру. Но это не важно. Даже тысячи описаний никогда не воссоздадут ту реальность, в которой мы живем. Ведь именно здесь я, подобно Шильонскому узнику, или Божественному Маркизу, или безумному Стриндбергу, изживал собственное сумасшествие. Погасшее светило, уставшее бороться за собственный лик.

Помню почти постоянную темноту. Хладный мрак могилы. Тогда, в метель, во мне зародилось подозрение, что теперь во веки веков мир будет погребен под мягким белым покровом. Звуки, проникавшие в мою измученную голову, приглушало это пушистое одеяло. Без сомнения, то была Сибирь моего сознания. А по соседству бродили волки и шакалы, их жалобный вой изредка перебивал звон санных колокольчиков или громыхание грузовика, везшего молоко детям-сиротам.

Где-то ближе к рассвету объявлялись, рука об руку, обе подружки — свежие и румяные с мороза, полные впечатлений от прошедшего вечера. Время от времени нас навещал кто-нибудь из кредиторов, долго и упорно колотил в дверь, а потом снова исчезал в снегу. Или забредал безумный Осецкий — тот тихонько стучал в окно. И непрерывно валил снег, иногда тихо роняя огромные, похожие на звезды, талые снежинки, а иногда, гонимый ветром, жалил ледяной крупой, впивавшейся в лицо тысячей иголок.

В этом состоянии постоянного ожидания я туже затягивал пояс. Выдержки мне не занимать, но это терпение расчетливого преступника — оно не похоже на смирение святого и даже на упорство черепахи.

Убить время! Убить мысль! Убить муки голода! Одно затяжное убийство… Потрясающе!

Если за выцветшими шторами я узнавал силуэт приятеля, то иногда мог и открыть дверь — хотя больше для того, чтобы глотнуть свежего воздуха, чем приветить родную душу.

При встрече мы обменивались одними и теми же словами. Я настолько привык к этому ритуалу, что иногда, оставшись один, разыгрывал диалог сам с собой.

Начало — всегда в духе Рюи Лопеца [19].

— Что ты делаешь здесь один?

— Ничего.

— Вот это да! Ты что, с ума сошел?

— А что ты сам делаешь целый день?

— Да ничего.

Потом начинались неизбежные поиски сигарет и мелких денег, сырного пирога или булочек. Бывало, что я предлагал сыграть партию в шахматы.

Вскоре кончались сигареты, потом догорали свечи и сходил на нет разговор.

Когда я оставался один, приходили воспоминания, самые приятные и удивительные — из моего прошлого, припоминались люди, места, разговоры. Голоса, гримасы, жесты, колонны, парапеты, карнизы, лужайки, ручьи, горы… Видения накатывали на меня волнами — случайные, никак не связанные между собой… словно сгустки крови, пролившейся с чистого неба. Там были in extenso [20] представлены мои чокнутые подружки: такую необычную, жалкую, эксцентричную компанию не собрать ни одному другому мужчине. Заблудшие создания, каждая из своего странного мира. Auslanders [21] — вот они кто, все вместе и каждая в отдельности. Но зато какие нежные и любящие! Похожие на временно отошедших от дел ангелов, они предусмотрительно прячут крылья под стареньким домино.

Часто в темноте, когда пустели улицы и свирепствовал ветер, я, свернув за угол, натыкался на какого-нибудь изгоя. Он мог окликнуть меня, попросить огонька или монету. Как случалось, что мы вдруг обменивались рукопожатием и переходили на тот особый язык, на котором говорят только нищие, отщепенцы и ангелы?

Иногда все начиналось с неожиданного признания незнакомца в содеянном (убийство, кража, насилие, измена — словно визитные карточки).

— Поверь, у меня не было иного выхода…

— Верю.

— Топор валялся рядом, шла война, отец вечно пьян, сестра — потаскушка… А я всегда хотел писать… Ты меня понимаешь?

— Очень хорошо.

— И еще звезды… Осенний небосвод. Странные новые горизонты. Мир такой новый и в то же время такой старый. Ходишь, прячешься, промышляешь… меняешь кожу. Каждый день обретаешь новое имя, новое занятие. И вечно бежишь от себя. Понимаешь, о чем я?

— Еще бы!

— По ту сторону экватора, по эту сторону… Ни отдыха, ни покоя. Нигде — никогда — ничего. А за бетонным забором и колючей проволокой — такие праздничные и свободные, такие богатые страны. А ты движешься дальше и дальше. Твоя рука тянется вперед с просьбой, с мольбой о помощи. Но мир глух. Непробиваемо глух. Щелкают затворы, рвутся бомбы, и мужчины, женщины и дети коченеют в лужах стылой крови. Кое-где пробивается цветок. Фиалка, густо удобренная миллионами гниющих трупов. Ты следишь за моей мыслью?

— Да.

— Я совсем свихнулся… свихнулся… свихнулся.

— Понимаю.

В конце концов он берет топор, острый, наточенный, и начинает им махать… раз — слетела голова, раз — рука или нога, потом приходит черед пальцев. Жик-жик-жик. Все равно что рубить капусту. И тогда его начинают ловить. А поймав, пропускают сквозь него электрический ток. Справедливость торжествует. На каждый миллион зарезанных, как свиньи, людей приходится один несчастный злодей, казненный в соответствии с гуманистическими принципами.

Понимаю ли я? Прекрасно понимаю.

Писатель — тот же преступник, судья или палач. Разве я не совершенствовался в обмане долгие годы, начиная с детства? Разве не отмечен всеми пороками средневекового монаха?

Что может быть естественнее, по-человечески понятнее и простительнее, чем приступы ярости одинокого поэта? А эти бродяги приходят и уходят, когда им заблагорассудится.

Когда рыскаешь по улицам с пустым брюхом, поневоле держишься qui-vive [22]. Инстинктивно знаешь, куда свернуть, что искать, и такого же, как ты, бедолагу мигом признаешь.

Когда все потеряно, вперед выступает душа…

Я всегда считал их переодетыми ангелами. Так оно и было, но я понимал это, когда они уже исчезали. Ангелы редко являются в лучах славы. Ангел может возникнуть в любом образе — хоть выжившего из ума бродяги, выросшего перед тобой на пути. И вдруг оказывается, что он и есть тот самый ключ к заветной двери. И дверь открывается.

Дверь под названием Смерть всегда широко распахнута, и, заглядывая в нее, я понимал, что смерти в нашем понимании нет. Судьи и палачи — тоже плод нашего воображения. Как отчаянно стремился я тогда вернуть утраченное! И добился своего. Вернул все сполна. Раджа, раздевшийся донага. Осталось одно «эго», раздувшееся, как отвратительная огромная жаба. Безумие всего происходящего ошеломило меня. Ничто не берется и не отдается, не прибавляется и не отнимается, не увеличивается и не уменьшается. Мы вечно стоим на одном берегу перед тем же великим океаном. Океаном любви. И так — in perpetuum [23]. Эта любовь — и в сорванном цветке, и в шуме водопада, и в стремительном падении хищной птицы, и в грозных проповедях пророка. Мы движемся по жизни с закрытыми глазами и заткнутыми ушами, ничего не видя и не слыша; разбиваем лбы о степы, хотя открытые двери — рядом; ищем лестницы, забыв, что имеем крылья; молимся Богу, словно Он глух, слеп и находится очень далеко. Неудивительно, что рядом с собой мы не видим ангелов.

Когда-нибудь будет приятно все это вспомнить.

4

Вот так, бродя в темноте или простаивая часами, как манекен, в углу, я физически ощущал, что лечу в пропасть. Истерия стала нормой. И снег за окном не таял.

Мои дьявольски изощренные планы относительно Стаси заключались в том, чтобы свести ее с ума по-настоящему и тем навсегда устранить как соперницу. В то же время я лелеял глупые надежды вторично завоевать любимую. В каждой витрине я видел что-нибудь, достойное ее. Женщины обожают подарки, особенно дорогие. Они любят и безделушки — по настроению. Я мог простоять перед витриной целый день, размышляя, что купить: баснословно дорогие старинные серьги или большую черную свечу? Серьги были мне не по карману, но я боялся в этом признаться. Приди я к выводу, что серьги понравятся ей больше, несомненно, смог бы себя убедить, что найду способ достать деньги. При этом я ничем не рисковал, понимая в глубине души, что уйду от витрины, не приняв никакого решения. Для меня такой поход был всего лишь способом убить время. Я, конечно, мог использовать свой досуг более плодотворно, задаваясь высшими вопросами вроде: способна ли деградировать душа; но для мыслящей машины одна проблема ничуть не лучше другой. В таком расположении духа я мог поддаться порыву и пройти пять — десять миль только затем, чтобы занять доллар, и ликовать, если удавалось выклянчить хотя бы десять центов. Не важно, на что собирался я потратить деньги, главное — знать, что еще способен на усилие. Значит, несмотря на ухудшившееся состояние, связь с миром пока не утрачена.

Стоило время от времени об этом себе напоминать, а не притворяться Правителем Суота [24]. Неплохо иногда поразить и подружек, небрежно сказав при их появлении с пустыми руками в три часа ночи: «Не беспокойтесь по моему поводу — я выйду и куплю сандвич». Иногда, признаться, я съедал сандвич только на словах. Но мне нравилось, когда думали, что я при деньгах. Раз или два мне удалось заставить их поверить, что я ел на ужин бифштекс. Я нарочно бесил женщин. (Какое право имеет он есть бифштекс в то время, как им приходится часами сидеть в кафе и ждать, когда угостят?)

Иногда я встречал их словами: «Вам удалось сегодня поесть?» Вопрос, похоже, ставил их в тупик.

— Я подумал, не голодны ли вы?

На это они заявляли, что не собираются голодать. И прибавляли, что и у меня нет причин голодать. Просто я привык их мучить.

Если женщины были в хорошем настроении, то разговор на этом не кончался. Что я еще затеял? Виделся ли с Кронским? Беседа понемногу оживлялась, они рассказывали о новых приятелях и неизвестных мне ресторанчиках, своих вылазках в Гарлем, о студии, которую собирается сиять Стася, и так далее и тому подобное. Ах да, они еще забыли рассказать о друге Стаси — поэте Барли, которого недавно встретили. Он обещал как-нибудь зайти. Хочет познакомиться со мной.

Однажды Стася предалась воспоминаниям. И похоже, на этот раз не лгала. Она рассказала, как занималась любовью с деревьями — прижималась к стволам и терлась о них при лунном свете; как в нее влюбился миллионер-извращенец — его приводили в эротическое исступление ее волосатые ноги; как к ней приставала одна русская, но Стася отвергла ее из-за грубых манер. Впрочем, не только из-за них. Тогда у Стаси был роман с замужней женщиной, мужу которой она позволила себя трахнуть — он ей совсем не нравился, просто надо было бросить на него тень, очернить перед женой, — ту Стася действительно любила.

— Не знаю, зачем рассказываю вам все это, — сказала вдруг Стася. — Разве что…

Внезапно она вспомнила зачем. Из-за Барли. Он с большими странностями. Стасе было невдомек, откуда проистекал их взаимный интерес. Барли вечно изображал, что хочет затащить ее в постель, но дальше слов дело не шло. Во всяком случае, поэт он хороший, в этом Стася не сомневалась. Иногда она сама сочиняет стихи в его присутствии. Последнее сообщение она сопроводила любопытным комментарием: «Могу сочинять до бесконечности, когда он ласкает меня там рукой». И захихикала.

— Что вы об этом думаете?

— Звучит как цитата из Крафт-Эбинга.

Мое замечание повлекло долгую дискуссию о сравнительных достоинствах Крафт-Эбинга, Фрейда, Фореля, Штекля, Вейнингера et alia [25], пока Стася не положила ей конец, заявив, что все они устарели.

— Знаете, что я собираюсь сделать? — вдруг воскликнула она. — Приглашу вашего друга Кронского осмотреть меня.

— Что значит — осмотреть?

— Обследовать мои внутренние органы.

— А я подумал — твою головку.

— Это тоже можно, — невозмутимо отозвалась Стася.

— Если он не найдет ничего серьезного, значит, ты всего лишь полиморфная извращенка. Так ведь?

Это заимствованное у Фрейда определение очень рассмешило женщин. Стася была в восторге и заявила, что непременно напишет на эту тему стихотворение.

Как и собиралась, Стася пригласила Кронского для надлежащего осмотра. Тот приехал приятно возбужденный, потирал руки и щелкал суставами пальцев.

— Который час, мистер Миллер? У вас есть вазелин? Тяжелая работенка, признаться. Но по крайней мере узнаем, не гермафродит ли она. А может, и хвостик обнаружим…

Стася уже сняла блузку, обнажив хорошенькие грудки с коралловыми сосками.

— Здесь все в норме, — констатировал Кронский, плотоядно ощупывая женщину. — Теперь снимай трусики.

Тут Стася заартачилась.

— Не здесь! — вскричала она.

— Где тебе угодно, — не возражал Кронский. — Хоть в туалете.

— А почему бы не произвести осмотр у нее в комнате? — предложила Мона. — Это не стриптиз.

— Разве? — грязно осклабился Кронский. — А я думал, идея как раз в этом. — И он отправился в соседнюю комнату за черным саквояжем. — Чтобы придать своему визиту статус официального осмотра, я захватил инструменты.

— Вы не сделаете ей больно? — переполошилась Мона.

— Нет, если она не будет сопротивляться, — ответил Кронский. — Нашли вазелин? Если нет вазелина, подойдет оливковое масло… или сливочное.

Стася состроила гримаску.

— Это необходимо? — потребовала она ответа.

— Как хочешь, — сказал Кронский. — Все зависит от того, насколько ты чувствительна. Будешь лежать спокойно и хорошо себя вести, никаких проблем не будет. А понравится — могу вставить и кое-что получше.

— Нет, только не это! — вскричала Мона.

— А тебе что за дело? Ты что, ревнуешь?

— Мы пригласили тебя как врача. Здесь не бордель.

— В борделе вы бы больше преуспели, — заметил Кронский, скаля зубы. — Она — во всяком случае… Пошли, надо с этим покончить!

С этими словами он схватил Стасю за руку и потащил в маленькую комнатку рядом с туалетом. Мона хотела тоже пойти — убедиться, что Стасе не причинят вреда, но Кронский не позволил.

— Здесь замешана честь профессионала, — сказал он и радостно потер руки. — А что касается вас, мистер Миллер, — и он многозначительно взглянул на меня, — то я на вашем месте пошел бы прогуляться.

— Нет, останься! — взмолилась Мона. — Я не доверяю ему.

В результате мы с Моной остались дома и в волнении молча расхаживали по комнате.

Прошло пять минут… десять… Вдруг из маленькой комнаты донесся пронзительный крик:

— На помощь! Ко мне! Он меня насилует!

Мы ворвались в комнату и увидели Кронского со спущенными брюками, лицо его цветом напоминало свеклу. Он пытался взобраться на Стасю. Мона, как тигрица, налетела на него и оттащила от подруги. Потом и Стася, соскочив с кровати, набросилась на Кронского. Что есть силы она колотила его и царапала. Бедняга настолько растерялся, что даже не пытался защищаться. Не вмешайся я, женщины наверняка выцарапали бы ему глаза.

— Недоносок! — вопила Стася.

— Садист! — надрывалась Мона.

Они подняли такой гвалт, что я с минуты на минуту ждал появления квартирной хозяйки с топором или чего-нибудь в этом роде.

Пошатываясь, Кронский поднялся с пола, его брюки все еще болтались у лодыжек, и наконец с трудом выдавил из себя:

— С чего, собственно, переполох? Как я и думал, она совершенно нормальная женщина. Даже слишком нормальная. Это меня и возбудило. И что тут такого необычного?

— Да, что такого необычного? — повторил я, переводя взгляд с одной женщины на другую.

— Прогони же его! — вопили женщины.

— Успокойтесь! Успокойтесь наконец! — взмолился Кронский медовым голосом. — Меня попросили ее осмотреть, хорошо зная, что физически с ней все в порядке. Чердак у нее явно барахлит, а то, что пониже, просто великолепно. Я мог бы ей и головенку подправить, но это потребует времени. А теперь скажите, что вы хотите доказать? Ответьте, если можете. Знаете что? Я мог бы вас всех упрятать за решетку. — И он щелкнул пальцами, как бы запирая дверь камеры. — Вот так! — Он еще раз щелкнул пальцами. — Хотите знать — за что? За причиненный моральный ущерб — вот за что. Тогда вам не отвертеться.

Кронский замолк, дав время оценить его слова.

— Но на такое я не способен. Все же я ваш добрый друг, не так ли, мистер Миллер? И не стоит меня прогонять за то, что я пытался оказать вам услугу.

Стася стояла перед нами совершенно голая, держа в руке трусики. Слегка очухавшись, она стала натягивать их на себя, но пошатнулась и упала. Поспешившую на помощь Мону она с силой отпихнула.

— Оставьте меня в покое! — выкрикнула Стася. — Я сама могу позаботиться о себе. Не ребенок. — С этими словами она поднялась, какое-то время стояла в полный рост, а потом, согнувшись, заглянула себе между ног. И внезапно расхохоталась неестественным, безумным смехом.

— Выходит, я нормальная, — проговорила она, давясь от смеха. — Какая ирония судьбы! Нормальная только потому, что во мне есть отверстие достаточно большое, чтобы туда можно было что-то засунуть. Ну-ка, дайте мне свечу! Да побыстрее! Наглядно продемонстрирую вам, какая я нормальная.

Свои слова Стася сопровождала неприличными жестами и крутила тазом, извиваясь словно в оргазме.

— Дайте свечу! — вопила она. — Большую, толстую и черную! Покажу вам, какая я нормальная!

— Стася, умоляю, перестань! — просила Мона.

— Да уж, не стоит, — сурово произнес Кронский. — Обойдемся без подобного представления.

Слово «представление» подействовало на Стасю как красный цвет на быка.

— Это мое представление! — взвизгнула она. — Сегодня бесплатное. Обычно, когда я изображаю дурочку, мне платят. Ведь так? — И она повернулась к Моне. — Ведь так? — прошипела она. — Или ты не говорила, откуда взялись деньги на квартплату?

— Пожалуйста, Стася, ну пожалуйста! — взмолилась Мона. В глазах у нее стояли слезы.

Но Стасю уже понесло. Схватив стоявшую на комоде свечу, она поднесла ее к срамным губам, не переставая вращать бедрами.

— Разве такое не стоит пятидесяти долларов? — истерически кричала она. — Один тип заплатил бы мне больше, но тогда пришлось бы разрешить и кое-что еще. А я этого не люблю. Во всяком случае, с извращенцами.

— Прекрати! Остановись или я уйду! — Это Мона.

Стася замолчала. Свеча упала на пол. Лицо ее приняло новое выражение. Натягивая блузку, она спокойно проговорила, обращаясь ко мне:

— Знаешь, Вэл, если кого-то надо унизить, то всегда — меня, а не твою драгоценную женушку. Ведь мне незнакома мораль. Я знаю только любовь. И если нужны деньги, всегда готова разыграть представление. Раз я сумасшедшая, так чего церемониться? — Оборвав монолог, Стася молча направилась к гардеробу и, выдвинув один из ящиков, вытащила оттуда конверт. — Вот это видишь? — спросила она, помахивая им. — Здесь чек от моих опекунов. Хватит, чтобы заплатить за квартиру. Но, — и она хладнокровно порвала конверт в клочья, — мы ведь не нуждаемся в таких деньгах. Нам нужно что-нибудь эдакое… разыгрывать представления… изображать из себя лесбиянок… притворяться, что мы только изображаем лесбиянок. Одно притворство… Меня от этого тошнит. Почему не притвориться просто людьми?

Ее прервал Кронский:

— А зачем притворяться? Ты и так человек, да еще какой! В тебе, правда, порядочно всякой дряни, откуда она взялась — не знаю. Скажу больше — и знать не хочу. Будь я уверен, что меня выслушают, убедил бы тебя бежать отсюда, бросить эту парочку. — Кронский презрительно посмотрел на нас с Моной. — Пусть сами справляются со своими проблемами. Ты им не нужна, а они тебе тем более. Нью-Йорк не для тебя. По правде говоря, не представляю, где ты придешься ко двору… Но я о другом… Я пришел сюда как друг. Ты нуждаешься в друге. Эти двое даже не догадываются о смысле этого слова. Из вас троих ты — на мой взгляд, самая здоровая. И самая гениальная…

Я думал, он никогда не кончит. Но внезапно Кронский вспомнил о назначенной встрече и быстро ушел.

Вечером того же дня — женщины решили на этот раз остаться дома — случилась любопытная вещь. Произошло это сразу же после ужина, во время приятной беседы. У нас кончились сигареты, и Мона попросила меня порыться в ее сумочке. Обычно там на дне что-нибудь да находилось. Я встал и подошел к туалетному столику, на котором лежала сумка. Открыв ее, я увидел конверт, адресованный Моне. Почерк Стаси. Тут же подлетела Мона. Не прояви она такую прыть, конверт вряд ли заинтересовал бы меня. Но она поспешно схватила его. Я вырвал у нее конверт. Она попыталась отнять его у меня, завязалась борьба, во время которой изрядно потрепанный конверт упал на пол. Стася быстро подобрала его и передала Моне.

— С чего, собственно, переполох? — спросил я, непроизвольно повторяя любимую фразу Кронского.

— Не твое дело, — хором ответили женщины.

Больше я ничего не говорил. Но мной овладело любопытство. У меня было предчувствие, что случай увидеть письмо еще представится. А сейчас лучше притвориться, что я утратил к нему интерес.

Зайдя перед сном в туалет, я обнаружил обрывки конверта в унитазе и удовлетворенно хохотнул. Примитивный прием. Хотят, чтобы я поверил, будто письма уже не существует! Но меня не так легко провести. Выловив обрывки, я внимательно их изучил. Никаких следов письма. Я не сомневался, что само письмо не уничтожено, его сразу же прибрали и на этот раз запрятали подальше.

Через несколько дней я получил довольно любопытную информацию. Она вышла наружу во время горячего спора между подругами. Спор развернулся у Стаси, в маленькой комнате, где они обычно уединялись, чтобы обсудить свои секреты. То ли они думали, что меня нет дома, то ли настолько увлеклись, что уже не следили за собой, только я услышал нечто такое, чего явно не должен был знать.

Мона с жаром отчитывала Стасю за бездарно истраченные деньги. Швыряется деньгами как идиотка! Что еще за деньги? Я ничего не понимал. Она что, наследство получила? Как я понял, Мона особенно рассвирепела из-за того, что Стася дала какому-то болвану — имя болвана я не разобрал — тысячу долларов. Она уговаривала подругу попытаться забрать у него хотя бы часть денег назад. Ни за что на свете, повторяла Стася — ей плевать, что болван сделает с ее деньгами.

— Ты так неосторожна, что тебя как-нибудь вечером ограбят, — услышал я слова Моны.

И невинный ответ Стаси:

— Зря потеряют время. У меня ничего нет.

— Ты истратила все деньги?

— До последнего цента.

— Ты с ума сошла!

— Это не новость. А что еще делать с деньгами, если не швырять их на ветер?

Я достаточно услышал и решил пойти погулять. Когда вернулся, Моны дома не было.

— Куда она ушла? — спросил я без беспокойства, но заинтересованно.

В ответ Стася только хмыкнула.

— Она что, разозлилась?

Опять неопределенное хмыканье, и потом:

— Кажется, да. Не беспокойся, она вернется.

По Стасе было видно, что в глубине души она наслаждается ситуацией. Достаточно необычно. В любом другом случае она была бы взволнована и скорее всего побежала за Моной.

— Хочешь, приготовлю кофе? — спросила Стася. Такое предложение я услышал от нее впервые.

— Буду рад, — ответил я как можно любезнее.

Я сел за стол лицом к Стасе. Та решила пить кофе стоя.

— Странная она женщина, — заговорила Стася о главном, не тратя времени на церемонии. — Что ты, собственно, о ней знаешь? Тебя познакомили с ее братьями, матерью или сестрой? Она уверяет, что сестра гораздо красивее ее. Ты этому веришь? Она ненавидит сестру. Почему? Много говорит о себе, но сомнений от этого не меньше. И из всего делает тайну, ты обратил внимание? — Стася замолчала, отпила кофе и продолжила свою речь: — Нам с тобой есть о чем поговорить, если подвернется случай. Думаю, мы сумеем договориться.

Я собирался сказать, что из этого вряд ли что-то выйдет — не стоит даже и пытаться, но Стася опять возобновила монолог:

— Думаю, ты видел ее на сцене?

Я кивнул.

— Знаешь, почему я спрашиваю? Потому что не вижу в ней актрису. И писателя тоже. Слишком много неувязок. Одно не стыкуется с другим. Все это — часть большой лжи, в которой она живет. Притворство — единственная реальная черта ее характера. И еще — любовь к тебе. Здесь она тоже не лжет.

Я вздрогнул.

— Ты так думаешь?

— Думаю? — переспросила она. — Да не будь тебя, ей незачем было бы жить. Ты — смысл ее жизни…

— А ты? Какое место занимаешь ты?

Стася таинственно улыбнулась:

— Я? Часть того иллюзорного мира, который создала Мона. Или зеркало, в котором она иногда видит себя. В ухудшенном, естественно, варианте. — Она вдруг резко сменила тему: — Почему ты не остановишь ее в погоне за деньгами? Зачем они ей? Это так отвратительно. И ведь ей не деньги нужны. Деньги — только ширма. Мона ищет общества мужчин для того, чтобы убедиться в своей женской привлекательности. Но прояви мужчина к ней подлинный интерес, она постарается унизить его. Даже беднягу Рикардо замучила — тот не знает, чем ей угодить… Надо что-то делать. Так продолжаться не может. Если ты найдешь работу, — продолжала Стася, — ей не придется каждый вечер ходить в то ужасное место и выслушивать грязных подонков, что за ней увиваются. Что удерживает тебя? Боишься, ей наскучит однообразное существование? А может, думаешь, это я на нее влияю? Да? Неужели ты считаешь, что меня не тяготит такая жизнь? Что бы ты обо мне ни думал, знай: к этой стороне ее жизни я отношения не имею… — Она прервала свой монолог. — Почему ты все время молчишь? Скажи что-нибудь!

Только я собрался открыть рот, как вошла Мона с букетиком фиалок. Мирная инициатива.

Вскоре атмосфера установилась спокойная и согласная, женщины вели себя почти как обычно. Мона извлекла свое рукоделие, а Стася взялась за кисть. Мне казалось, я присутствую на спектакле.

За считанные минуты Стася набросала прямо на стене мой портрет — вполне узнаваемый. Она изобразила меня как китайского мандарина, облаченного в синий халат, подчеркнув суровое и глубокомысленное выражение лица, какое я по чистой случайности принял.

Мона пришла в восторг и по-матерински хвалила меня за то, что я так спокойно сидел и примерно вел себя со Стасей. Она всегда верила, что, узнав друг друга, мы непременно подружимся. И далее — в таком же духе.

Она была так счастлива и возбуждена, что, ища сигареты, увлеклась и случайно высыпала на стол содержимое своей сумки. Среди прочего я увидел давешнее письмо. К удивлению Моны, я поднял письмо и вручил ей, даже не попытавшись заглянуть в него.

— Почему ты не дашь Вэлу его прочесть? — спросила Стася.

— Дам, но только не сейчас, — ответила Мона. — Не хочу омрачать этот замечательный вечер.

— Там нет ничего такого, чего следовало бы стыдиться, — настаивала Стася.

— Знаю, — сказала Мона.

— Забудьте о нем, — вмешался я. — Мне уже не интересно.

— Какие же вы оба замечательные! Вас нельзя не любить! Я так люблю вас обоих!

На этот бурный взрыв эмоций Стася отреагировала несколько демонически, задав лукавый вопрос:

— А кого ты любишь все-таки больше?

Мона ни секунды не колебалась:

— Мне кажется, я не могу кого-то любить больше. Я люблю вас обоих. Любовь к одному не имеет ничего общего с любовью к другому. Чем больше я люблю тебя, Вэл, тем дороже мне становится Стася.

— Вот тебе и ответ, — сказала Стася, снова берясь за кисть и возобновляя работу над портретом.

Воцарилось молчание, которое вскоре нарушила Мона:

— О чем вы здесь говорили, пока меня не было?

— Конечно, о тебе, — невозмутимо отозвалась Стася. — Правда, Вэл?

— Да, и пришли к заключению, что ты восхитительное создание. Только не понимаем, почему тебе так нравится играть с нами в прятки?

Мона мгновенно ощетинилась:

— В какие прятки? О чем ты?

— Давайте сейчас не будем об этом, — проговорила Стася, вовсю работая кистью. — Но в скором времени нам надо сесть вместе за стол и во всем разобраться. Ты согласна? — И, повернувшись, она пристально посмотрела Моне в глаза.

— У меня нет возражений, — ледяным тоном ответила Мона.

— Что я говорила! Она уже обиделась, — сказала Стася.

— Она ничего не поняла.

Снова вспышка гнева.

— Чего я не поняла? В чем дело? К чему вы клоните?

— Во время твоего отсутствия мы мало говорили, — прервал я возмущенный поток ее речи. — В основном обсуждали правду и правдивость… Как ты знаешь, Стася — очень правдивый человек.

Быстрая улыбка пробежала по губам Моны. Она собиралась что-то сказать, но я не дал.

— Волноваться нечего. Мы не собираемся устраивать тебе перекрестный допрос.

— Только хотим знать, насколько ты честна с нами, — прибавила Стася.

— Из ваших слов можно заключить, что я веду какую-то игру.

— Вот именно, — сказала Стася.

— Ясно! Стоит на несколько минут оставить вас одних, и нож в спину обеспечен. Чем я заслужила такое отношение?

Тут я отключился. В моих ушах продолжала звучать последняя фраза — чем я заслужила такое отношение! Эти слова в минуты отчаяния любила повторять моя мать. При этом она откидывала назад голову, как бы обращаясь к Всевышнему. Когда я ребенком впервые услышал их, они наполнили меня ужасом и отвращением. Такая сильная реакция была скорее на тон голоса, чем на сами слова. Какое самодовольство! Какая жалость к себе! Как если бы Бог избрал ее — из всех, и теперь за это приходилось платить.

Услышав от Моны ту же фразу, я почувствовал, что земля разверзлась у меня под ногами. «Сам виноват», — сказал я себе. Вопросом, в чем именно виноват, я не задавался. Виноват — и все.

Иногда днем к нам залетал Барли, уединялся со Стасей в ее комнатке, откладывал несколько яичек (стихотворений) и упархивал. Каждый раз во время его визита по квартире разносились странные звуки — какие-то животные вопли, в них соединялись ужас и экстаз. Будто забрел бродячий кот.

Как-то зашел Ульрик, но атмосфера нашего общежития показалась ему настолько гнетущей, что было ясно: повторного визита не будет. Он, видимо, считал, что я вступил в новую жизненную фазу, и его отношение к моим обстоятельствам кратко сводилось к следующему: вот вынырнешь из туннеля, тогда и встретимся! Будучи человеком сдержанным, он никак не проявил своего отношения к воцарению в доме Стаси. Только кратко заметил: «Странная личность!»

Продолжая заново завоевывать любимую, я купил билеты в театр. Договорились встретиться перед спектаклем. Наступил вечер. Я терпеливо ждал целых полчаса после поднятия занавеса, но Мона так и не появилась. Я стоял, как школьник, с букетиком фиалок. Случайно поймав в стекле витрины свое отражение с цветами в руке, я понял, что выгляжу идиотом, бросил фиалки и ушел. Поворачивая за угол, оглянулся и увидел, как юная девушка подняла цветы, поднесла к лицу и, глубоко вдохнув аромат, снова бросила на тротуар.

Приближаясь к дому, я заметил, что наши окна ярко освещены. Озадаченный доносившимся изнутри громким пением, я постоял немного под дверью. У меня мелькнула мысль, что дамы принимают гостей. Но нет, они были одни, и настроение у них было самое приподнятое.

Песня, которую они во весь голос распевали, называлась «Позволь назвать тебя любимой».

— Давайте споем еще раз, — сказал я, входя в комнату.

И мы снова запели — на этот раз втроем.

«Позволь назвать тебя любимой, я от тебя без ума…»

Мы спели еще и еще. На третий раз я поднял руку, призывая к молчанию.

— Где ты была? — рявкнул я.

— Где я была? — удивилась Мона. — Конечно, здесь.

— А как же наша встреча?

— Я думала, ты пошутил.

— Ах вот как! — И я что есть силы залепил ей пощечину. Врезал что надо. — В следующий раз, милая леди, придется тащить вас за волосы.

Я уселся за кухонный стол, продолжая смотреть на женщин. Мой гнев утих.

— Прости, погорячился, — сказал я, снимая шляпу. — Что-то вы сегодня развеселились. Что случилось?

Вместо ответа женщины взяли меня под руки и отвели в дальний угол, где стояли хозяйственные тазы.

— Вот смотри! — И Мона указала на гору продуктов. — Надо было остаться дома и ждать, когда все привезут. Тебя я не успевала предупредить. Потому и не пришла. — Порывшись, она извлекла из этой свалки бутылку «Бенедиктина». Стася тем временем нашла там же баночку икры и печенье.

Я не стал интересоваться, откуда это богатство. Со временем сами расскажут.

— А вино там есть? — спросил я.

— Вино? Конечно. Что ты предпочитаешь — бордо, рейнвейн, мозельское, кьянти, бургундское?

Мы открыли бутылку рейнского вина, банку лососины и коробку английского сухого печенья — самого лучшего. И уселись за кухонный стол.

— Стася беременна, — объявила Мона. Это звучало так же буднично, как «Стася купила новое платье».

— Значит, праздник по этому поводу?

— Конечно, нет.

Я повернулся к Стасе:

— Расскажи все как есть.

Я весь обратился в слух. Стася покраснела и беспомощно взглянула на Мону.

— Пусть она расскажет.

Я перевел взгляд на Мону:

— Так что случилось?

— Это длинная история, Вэл, но я постараюсь изложить ее покороче. На Стасю в Гринич-Виллидж напали бандиты. Ее изнасиловали.

— Они? Сколько же их было?

— Четверо, — ответила Мона. — Помнишь ту ночь, когда мы не вернулись домой. Это было тогда.

— Значит, вы не знаете, кто отец?

— Отец? — хором переспросили они. — Плевать нам на отца.

— А я бы с радостью понянчил малыша, — сказал я. — Надо только научиться давать молоко.

— Мы все рассказали Кронскому, — продолжала Мона. — Он обещал помочь. Но сначала ему надо осмотреть Стасю.

— Опять?

— Он должен быть уверен, что Стася действительно беременна.

— А ты в этом уверена?

— Не я — Стася. У нее прекратились месячные.

— Это ничего не значит, — сказал я. — Есть более надежные признаки.

Тут заговорила Стася:

— У меня огрубели груди. — Расстегнув блузку, она обнажила одну грудь. — Видите? — И слегка надавила на нее. На соске выступили капли две желтоватой, похожей на гной жидкости. — Это молоко, — сказала Стася.

— Как ты можешь знать?

— Я пробовала.

Я попросил Мону проделать то же самое с ее грудью, чтобы понять, что к чему, но она наотрез отказалась. Сказала, ей неловко.

— Неловко? Сама сидишь нога на ногу, выставив наружу все, что у тебя есть, а грудь показать неловко? Это какое-то извращение.

Стася расхохоталась:

— Он прав. Что мешает тебе показать грудь?

— Не я беременна, — огрызнулась Мона.

— Когда придет Кронский?

— Завтра.

Я снова наполнил стакан и приподнял его.

— За того, кому не суждено родиться! — сказал я. Затем, понизив голос, поинтересовался, уведомлена ли о случившемся полиция.

Мой вопрос они оставили без внимания. И как бы давая понять, что разговор закончен, объявили, что хотят на днях пойти в театр и будут рады, если я соглашусь их сопровождать.

— А что идет?

— «Пленник», — ответила Стася. — Французская пьеса. О ней много говорят.

Во время разговора она стригла ногти и делала это так неумело, что я не выдержал и пришел на помощь. Приведя Стасе в порядок ногти, я предложил также причесать ее. Она пришла в полный восторг.

Пока я расчесывал ее волосы, Стася читала вслух «Пьяный корабль» [26]. Видя, что я слушаю с большим удовольствием, Стася принесла из своей комнаты «Сквозь ад» — биографию Рембо, написанную Карре. Сложись обстоятельства благоприятнее — навсегда остался бы поклонником Рембо.

Но мы далеко не всегда проводили вечера так мирно. Такое случалось редко.

Назавтра явился Кронский, осмотрел Стасю, объявил, что никакой беременности нет, и вот после этого все пошло хуже некуда. Иногда меня выставляли из дома, чтобы я не мешал женщинам развлекать очередного гостя, обычно благотворителя, приходящего с разной снедью и оставлявшего после себя чек на столе. Теперь они обычно разговаривали иносказательно, а то и просто писали записки и передавали друг другу на моих глазах. Или запирались в комнате Стаси и подолгу там шушукались. Даже стихи, что писала Стася, становились все более невразумительными. По крайней мере те, которые она милостиво мне показывала. Чувствуется влияние Рембо, утверждала она. Или канализации, в которой вечно урчало.

Некоторое облегчение приносили редкие визиты Осецкого, который открыл всего в квартале от нашего дома отличную пивнушку — прямо над магазином ритуальных услуг. Обычно я выпивал с ним несколько кружек, пока у него не стекленели глаза и он не начинал себя расчесывать. Иногда я отправлялся в Хобокен и подолгу бродил там в одиночестве, убеждая себя, что это примечательное место. Уиокен было еще одно Богом забытое местечко, куда я наведывался, чтобы развеяться. Что угодно, только бы вырваться из моего сумасшедшего бытия, не слышать этих вечных любовных песен — теперь у них в ходу были песни на русском, немецком и даже на идиш, — почти откровенной лжи, опостылевших разговоров о наркотиках, не знать о таинственных посиделках в Стасиной комнате, не видеть борцовских матчей…

Да, именно такие матчи разыгрывали они передо мной. Но были ли они действительно борцовскими? Трудно сказать. Иногда, для разнообразия, я заимствовал у Стаси краски и кисти и рисовал карикатуры.

Всегда на стенах. Стася отвечала тем же. Однажды я нарисовал на дверях ее комнаты череп и скрещенные кости. А на следующий день поверх рисунка болтался нож.

Как-то раз Стася показала мне револьвер с перламутровой ручкой.

— На всякий случай, — сказала она.

Женщины обвиняли меня в том, что я в их отсутствие проникаю в комнату Стаси и роюсь в ее вещах.

Как-то вечером, прогуливаясь в одиночестве по польскому кварталу Манхэттена, я забрел в бильярдную, где, к моему удивлению, увидел Керли с приятелем, молодым человеком довольно странного вида, недавно вышедшим из тюрьмы. Он был одарен богатым воображением и находился в постоянном возбуждении. Было решено отправиться ко мне и вволю наговориться.

В метро я рассказал Керли о Стасе. Он выслушал меня спокойно, будто ему ежедневно приходилось сталкиваться с подобной ситуацией.

— Надо что-то предпринять, — лаконично высказался он.

Его друг был того же мнения.

Когда я зажег в квартире свет, оба вздрогнули от неожиданности.

— Думаю, она сбрендила, — сказал Керли.

У приятеля был такой вид, будто картины Стаси его испугали. Он смотрел на них во все глаза, не в силах оторваться.

— Я такое уже видел, — сказал он, явно подразумевая, что видел в тюрьме.

— А где она спит? — спросил Керли.

Я провел их в комнату Стаси. Там был чудовищный беспорядок — на кровати и полу валялись книги, полотенца, белье, куски хлеба.

— Да она чокнутая! Право же чокнутая! — воскликнул приятель Керли.

Керли тем временем рыскал по комнате и всюду совал свой нос. Выдвигал ящики, вынимал оттуда содержимое и снова запихивал обратно.

— Что ты ищешь? — спросил я.

Он взглянул на меня и усмехнулся:

— Трудно сказать.

Его заинтересовал большой чемодан, стоявший в углу, под полкой с туалетными принадлежностями.

— Что там?

Я пожал плечами:

— Надо узнать.

Он расстегнул ремни, но чемодан оказался заперт. Это нисколько не смутило Керли. Повернувшись к другу, он спросил:

— Где у тебя отмычка? Пошевеливайся! Носом чую — там что-то есть.

Приятелю Керли не потребовалось много времени, чтобы вскрыть чемодан. Рывком они откинули крышку. Первое, что мы увидели, был маленький железный ларчик, предназначенный, видимо, для хранения драгоценностей. Тоже заперт. Пришлось снова прибегнуть к отмычке.

Среди вороха любовных писем нашлась и та самая записка, конверт от которой я видел в унитазе. Написанная почерком Моны, она начиналась словами: «Любовь моя, я в отчаянии…»

— Держи это у себя — может пригодиться, — сказал Керли, засовывая остальные письма обратно в ларец. Приятеля он попросил все закрыть как было. — Проследи, чтобы замки работали безотказно, — прибавил он. — Никто не должен ничего заподозрить.

Проворно, словно рабочие сцены, они придали комнате прежний вид, вернув ей тот же беспорядок, вплоть до того, что положили на старое место засохшие корки. Какое-то время они горячо спорили, лежала одна из книг на полу раскрытой или нет.

Когда мы покидали комнату, молодой человек настоял, чтобы оставить дверь приоткрытой.

— Да черт с ней! — отмахнулся Керли. — Кто это помнит?

Заинтригованный его уверенностью, я спросил, почему он так думает.

— Просто интуиция, — ответил Керли. — Никто не запомнит, в каком положении оставил дверь, если, конечно, не было причины специально ее не прикрывать. А какие причины могли быть у вашей Стаси? Да никаких. Это очень просто.

— Пожалуй, слишком просто, — сказал я. — Иногда помнишь какие-то вещи без всякой причины.

Ответ Керли сводился к тому, что у человека, позволяющего себе жить в таком хаосе, не может быть хорошей зрительной памяти.

— Возьми хоть вора, — привел он пример, — тот помнит, что делает, даже если совершает ошибку. Держит в голове цепь событий. Это необходимо, иначе — прощай, удача! Хочешь, спроси сам у этого парня.

— Керли прав, — подтвердил приятель. — Моя ошибка заключалась в том, что я чересчур осторожничал. — Он уже начал рассказывать свою историю, но я поспешил их выпроводить.

— Прибереги на следующий раз, — сказал я.

Выходя на улицу, Керли обернулся ко мне со словами, что я всегда могу на него рассчитывать.

— Мы еще достанем ее, — пообещал он.

5

Я жил как во сне, кошмарном сне наркомана, — пытался, как авгур, провидеть будущее, распутывал ложь за ложью, просиживал вечера в очередном злачном местечке с Осецким, одиноко бродил вечерами по набережной, сидел в библиотеке, изучая «учителей жизни», разрисовывал стены в квартире и вел сам с собой ночные беседы. Все в таком вот духе. Ничто на свете не могло меня больше удивить, даже внезапный приезд «скорой помощи». Кто-то, по-видимому, Керли, решил, что от Стаси проще всего избавиться таким образом. К счастью, когда приехала «скорая», я был дома один. «Здесь нет сумасшедших», — сказал я водителю. Тот выглядел раздосадованным. Кто-то позвонил и попросил забрать психически больную. «Это ошибка», — сказал я.

Иногда заходили хозяева квартиры — две сестры-голландки, интересовались, все ли в порядке. Постояв минуту-другую, уходили. Всегда растрепанные, неопрятно одетые. На одной — синие чулки, на другой — белые в розовую полоску: цвета вывески парикмахеров.

Да, еще о «Пленнике»… Я посмотрел пьесу один, не поставив в известность женщин. Те отправились в театр только неделю спустя и вернулись оттуда с фиалками, распевая во весь голос. На этот раз они избрали «Всего лишь поцелуй в темноте».

Вскоре мы втроем — как это могло случиться? — пошли в греческий ресторанчик. Там у моих дам развязались языки, и они стали в два голоса расхваливать «Пленника» — какая это замечательная пьеса и как мне стоит поскорее ее посмотреть — это расширит мой кругозор. «Но я уже видел ее, — был мой ответ. — Видел неделю назад». Завязалась дискуссия о достоинствах пьесы, сопровождавшаяся пылкими упреками в мой адрес: как я мог пойти на спектакль без них и как плоско и рационально звучат мои оценки. Посреди жаркого спора я извлек злополучное письмо из ларца. Нисколько не смутившись, они обрушились на меня с бранью и устроили такой шум, что вскоре весь ресторан следил за нашей склокой, и нас без особых церемоний попросили удалиться.

На следующий день Мона, чувствуя себя виноватой, предложила пойти куда-нибудь вдвоем, без Стаси. Сначала я категорически отказался, но Мона настаивала. Я подумал, что, возможно, у нее есть для этого веские причины, которые в свое время откроются, и согласился. Было решено провести послезавтра вечер вместе.

Вечер наступил, но, уже стоя на пороге, Мона заколебалась — идти или нет. Наверное, я немного перебрал, подшучивая над ее внешним видом — ярко-красная помада, зеленые веки, мертвенно-белое от пудры лицо, плащ до земли, юбка до колена и в довершение всего — эта гнусная кукла с порочной физиономией — граф Бруга, — которую она прижимала к груди и намеревалась захватить с собой.

— Нет, — возражал я, — только не это!

— Но почему?

— Потому что… Черт возьми, нет!

Она отдала графа Стасе, сняла плащ и села, нахмурив лоб. Я знал по опыту: теперь на вечере надо ставить крест. Однако, к моему крайнему изумлению, вмешалась Стася: она обняла нас за плечи — прямо как старшая сестра — и заклинала не ссориться.

— Идите! — напутствовала она. — Идите и хорошенько повеселитесь! А я пока приберусь. — С этими словами она осторожно подталкивала нас к двери. Мы уже выходили на улицу, а Стася все еще кричала вслед: — Желаю хорошо провести время! Повеселитесь от души!

Вечер не заладился с самого начала, но мы решили быть выше суеверий. По мере того как мы убыстряли и убыстряли шаг — почему? куда спешим? — я чувствовал, что вот-вот взорвусь. И в то же время не мог выдавить из себя ни слова. Я онемел. Вот мы вдвоем торопливо идем, чуть ли не бежим, чтобы «повеселиться», а куда — до сих пор неизвестно. Может, просто вышли прогуляться?

Неожиданно я осознал, что перед нами метро. Мы спустились вниз, дождались поезда, вошли в вагон и сели, так и не обменявшись ни единым словом. На Таймс-сквер встали и, словно роботы, настроенные на одну волну, вышли из поезда и поднялись по лестнице. Бродвей. Все тот же старый добрый Бродвей, все те же ярко горящие неоновые лампы. Инстинктивно мы пошли на север. Люди столбенели, глядя на нас, но мы притворялись, что ничего не замечаем.

Наконец мы оказались перед рестораном «У Чин Ли».

— Зайдем? — спросила Мона.

Я кивнул. Она направилась к тому столику, за которым мы сидели в первый раз. Боже, когда это было! Тысячу лет назад.

Когда принесли заказ, она разговорилась. Все вдруг вспомнилось: еда, что мы ели тогда, наши нежные взгляды, музыка, звучавшая по радио, сказанные слова… Ничего не забылось.

Одно воспоминание сменялось другим, и мы с каждой минутой становились все сентиментальнее. «Снова влюблен… я не хотел этого… что мне теперь делать? …» Казалось, между нами ничего не изменилось — не было Стаси, квартирки в полуподвале, непонимания. Не было ничего, кроме нас, двух вольных птах, и вечности впереди.

Генеральная репетиция в костюмах — вот что это было. Завтра будем играть перед публикой.

Спроси меня тогда, что есть подлинная реальность — эта любовная греза, эта нежная песня или та жизненная драма, что вызвала ее из небытия, я ответил бы: «Конечно, греза. Конечно, она».

Мечта и действительность — разве они не взаимосвязаны?

Помимо собственной воли, мы говорили много и искренне, глядя друг на друга по-новому — жадным и голодным взглядом, совсем не так, как прежде; мы пожирали друг друга глазами, словно жили последний день. Наконец мы вместе, наконец обрели понимание, и теперь наша любовь не кончится никогда. Бодрые и обновленные, вышли мы из ресторана и, слегка пошатываясь от пронзительного ощущения восторга, рука об руку пошли бесцельно по улицам. На этот раз никто даже не посмотрел в нашу сторону.

Мы продолжили разговор в бразильской кофейне. Здесь охватившая нас эйфория пошла на убыль. Начались признания, произносимые неуверенным голосом, в котором звучали сознание собственной вины и сожаление. Все, что она натворила — а были ужасные вещи, ты даже представить не можешь, — она делала из-за страха потерять мою любовь. Я в простоте душевной уверял Мону, что она преувеличивает. Просил забыть прошлое, уверял, что оно, каким бы ни было — истинным или ложным, подлинным или вымышленным, — уже не имеет для меня никакого значения. И клялся, что в моей жизни никогда не будет другой женщины.

Наш стол в кофейне имел форму сердца. Перед ним, этим ониксовым сердцем, мы приносили наши клятвы в вечной любви.

Наконец я понял, что больше не выдержу. Слишком многое сегодня услышал.

— Пойдем отсюда, — взмолился я.

Домой мы добрались на такси и всю дорогу молчали, не в силах произнести ни слова.

Дома нас ждали большие перемены. Вещи лежали на своих местах, все сверкало чистотой. Стол накрыт на троих. В центре стола — огромная ваза, полная фиалок.

Если бы не фиалки, все было бы замечательно. Но их присутствие в комнате как бы принижало все то, что мы с Моной сегодня говорили друг другу. Их немое послание было красноречивым и неопровержимым. Им не надо было раскрывать губы, чтобы заявить: любовь — чувство взаимное. «Люби меня, как я люблю тебя». В этом была суть послания.

Приближалось Рождество, и мои дамы, проникнувшись духом праздника, решили пригласить в гости Рикардо. Он уже много месяцев добивался этого приглашения, и для меня осталось загадкой, как им удавалось все это время держать на расстоянии такого настойчивого поклонника.

Так как подруги часто упоминали при Рикардо мое имя — наш эксцентричный друг, писатель, может быть, даже гений! — мы договорились, что я появлюсь вскоре после его прихода. Такая стратегия преследовала две цели, главная из которых заключалась в том, чтобы Рикардо ушел вместе с ними.

Когда я пришел, Рикардо чинил юбку. В доме атмосфера как на картинах Вермера. Или на обложке «Сатердей ивнинг пост», где рекламируется деятельность сотрудников «Лэдис хоум» [27].

Рикардо понравился мне с первого взгляда. Все, что рассказывали о нем женщины, подтвердилось, но было в нем и еще кое-что, оказавшееся им не по зубам. Мы сразу же заговорили как старые, добрые друзья. Или как братья. По словам женщин, Рикардо был кубинцем, но в разговоре я выяснил, что родом он из Каталонии, а на Кубу перебрался уже молодым человеком. Как все его соплеменники, Рикардо держался очень серьезно, почти сурово. Но стоило ему улыбнуться — сомнений не оставалось: у этого человека сердце ребенка. Гортанный акцент придавал его речи певучий оттенок. Внешне он разительно напоминал Казальса. Серьезный человек, но не зануда, каким представлялся по рассказам женщин.

Глядя на Рикардо за шитьем, я вспомнил, что о нем говорила Мона. И его слова, которые он произнес очень тихо: «Когда-нибудь я тебя убью».

Он был из тех, кто держит слово. Как ни странно, но у меня возникла уверенность: как бы ни поступил Рикардо, это будет справедливо. В его случае убийство было бы не преступлением, а актом возмездия. Он не мог совершить ничего бесчестного. Это был благородный человек.

Изредка отрываясь от шитья, Рикардо делал несколько глотков чая, который поставили перед ним женщины. Думаю, он так же спокойно и методично потягивал бы и «огненную воду». Он следовал некоему ритуалу. Даже его речь была частью этого ритуала.

В Испании он был музыкантом и поэтом, на Кубе работал сапожником, а у нас стал никем. Впрочем, это его вполне устраивало. Будучи никем, он тем самым становился всем. Не надо ничего доказывать, ничего добиваться. Превращаешься в совершенное творение, вроде скалы.

Красавцем Рикардо было трудно назвать, но весь его облик излучал доброту, благородство и снисходительность. И такого человека мои дамы думали облагодетельствовать приглашением на чай! Они даже не подозревали, насколько тонко постиг он их игру. Им трудно поверить, что, все понимая, он по-прежнему дарил им свою любовь. Или то, что он не ждал от Моны ничего другого, кроме разрешения и впредь пылко ее обожать.

— Однажды я женюсь на тебе, — преспокойно заявляет он. — И тогда все это покажется сном.

Он медленно поднимает глаза и смотрит сначала на Мону, потом на Стасю и на меня. И как бы говорит: «Вы слышали, что я сказал?»

— Какой вы счастливец, — говорит Рикардо и по-доброму смотрит на меня. — Какой счастливец, что можете наслаждаться дружбой этих двух женщин. К сожалению, я не принадлежу к числу их близких друзей. — И продолжает, повернувшись к Моне: — Скоро ты устанешь окружать себя тайной. Это все равно что проводить целый день перед зеркалом. Я смотрю на тебя из-за зеркала. Тайна не в том, что ты делаешь, а кем являешься по сути. Когда я вырву тебя из этой ужасной жизни, ты станешь чиста, как статуя. Сейчас твоя красота — вроде мебели, которую слишком часто передвигают с места на место. Нужно вернуть ее туда, где ей следует быть, — на свалку. Когда-то я думал, что все должно выражаться через музыку или стихи. И не догадывался, что некрасивые вещи тоже имеют право на существование. В те годы самым страшным грехом я считал вульгарность. Но со временем я понял, что она может быть достойной и даже привлекательной. Нет смысла всех мерить одной меркой. Все стоят на грешной земле, и только некоторые дотягиваются до звезд. Все мы вылеплены из глины. Включая Елену Троянскую. Никто, даже самая прекраснейшая из женщин, не смеет прикрываться своей красотой…

Он говорил спокойным, ровным голосом, не прекращая работать. Вот истинный мудрец, подумал я. В нем равно присутствуют и мужское, и женское начала; он страстен и одновременно уравновешен и внимателен; независим и способен на жертву; он прозревает самую душу любимой — постоянный, преданный, почти боготворящий свою избранницу, хотя знает все ее недостатки. Истинно благородная душа, как сказал бы Достоевский.

А ведь женщины хотели всего лишь позабавить меня, зная мою слабость к глупцам!

Вместо того чтобы прислушаться к словам Рикардо, женщины засыпали его вопросами с целью посмеяться над его нелепой — с их точки зрения — наивностью. Он отвечал все в той же своей манере — ровно и спокойно, проявляя к ним снисходительность, как к неразумным детям. Прекрасно понимая, насколько им наплевать на его мысли о жизни, Рикардо тем не менее высказывал их совершенно сознательно и говорил с женщинами так, как мудрец говорит с детьми, стараясь заронить в их души семена, которые взойдут позже, напомнив детям об их жестокости, упрямом невежестве и об исцеляющей силе истины.

На самом деле женщины не были такими бессердечными, какими могли показаться. Они были привязаны к Рикардо, можно сказать, даже любили его какой-то особой любовью. Ведь никто из знакомых не проявлял к ним такой искренней симпатии, такого глубокого участия. Они не смеялись над этой любовью — если только его чувство можно так назвать. Она их просто озадачивала. Подобную любовь обычно чувствуют разве что животные. Только они способны безоговорочно, всем существом предаться человеку, это любовь без всяких условий, такое чувство редко испытывает один человек к другому.

Казалось странным, что эта сцена разыгралась за столом, сидя за которым мы так часто спорили о любви. Именно из-за постоянных жарких перепалок его окрестили «столом откровений». Я часто задумывался: где еще, в каком жилище возможны такое постоянное напряжение, ад чувств, опустошительные разговоры о любви, всегда заканчивающиеся разногласием? А вот сегодня, с приходом Рикардо, обнажилась суть любви. Любопытно, что он вряд ли произносил само это слово. Но именно любовь, и ничто другое, излучали каждый его жест, каждая фраза.

Любовь… А может, ощущение присутствия Бога?

И, однако, Рикардо, как меня уверяли женщины, был убежденным атеистом. С таким же успехом они могли сказать — убежденным преступником. Возможно, те, что более других возлюбили Бога и человека, — всегда убежденные атеисты или закоренелые преступники. Экстремисты в любви, так сказать.

Рикардо было безразлично, за кого его принимают. Он охотно казался тем, кем его хотели видеть. И умудрялся при этом оставаться самим собой.

Даже если мне не суждено больше увидеть Рикардо, думал я, его образ никогда не выветрится из моей памяти. Пусть только раз в жизни дается нам лицезреть совершенное и истинное творение — этого достаточно. Более чем достаточно. Легко понять, почему Христу или Будде удавалось одним словом, взглядом или жестом глубоко влиять на характер и судьбу изломанных людей, попавших в их окружение. Мне также ясно, почему некоторых людей их магнетизм оставлял равнодушными.

Посреди этих раздумий мне вдруг пришло в голову, что я, возможно, играл похожую роль, как бы в уменьшенном масштабе, в те незабвенные годы, когда в контору, где я работал, стекались, ища помощи и сочувствия, доброго слова и утешения, несчастные мужчины, женщины и молодые люди всех мастей. Я в роли заведующего отделом найма должен был представляться им неким божеством или суровым судьей, а может, даже палачом. Ведь у меня была власть не только над ними, но и над их близкими. Можно сказать, я владел их душами. Иногда они отлавливали меня и после работы и тогда становились похожи на преступников, проникающих в церковь через черный ход, чтобы незаметно прошмыгнуть в исповедальню. Они и не представляли, что, моля о благодеянии, тем самым лишают меня могущества и власти. Ведь в такие моменты не я помогал им, а они — мне. Помогали тем, что заставляли сопереживать, учили смирению и жертвенности.

Часто после очередной душераздирающей сцепы я чувствовал потребность пойти к реке, чтобы очиститься, восстановить душевные силы. Тяжело и разрушительно, когда тебя воспринимают как могущественную личность! Нелепо и абсурдно, что, исполняя обычную работу, я был вынужден играть роль Христа в миниатюре! Остановившись посредине моста, я облокачивался на парапет. Вид темной, матово поблескивавшей воды успокаивал меня. В этот непрерывно струившийся внизу поток я извергал свои смятенные мысли и чувства.

Еще более успокаивающее и благотворное воздействие оказывали на меня плясавшие на поверхности воды цветные блики. Они напоминали раскачивающиеся на ветру праздничные фонарики, освещали зияющую в моей душе мрачную бездну и прогоняли печальные мысли. Вознесенный над речными водами, я словно отрешался от своих проблем, освобождался от забот и обязанностей. Река никогда не прервет свой бег, чтобы поразмышлять или предаться сомнениям, никогда она не изменит свое направление. Всегда вперед, только вперед, цельная и постоянная. Если поднять глаза и посмотреть на берег, то небоскребы, затеняющие набережную, покажутся игрушечными кубиками! Какие они бренные, какие ничтожные, несмотря на все свое тщеславие и высокомерие! Изо дня в день множество мужчин и женщин каждое утро вливаются в эти помпезные гробницы, чтобы продать душу ради хлеба насущного; они продают там себя, продают своего ближнего, продают даже Бога, по крайней мере некоторые из них, а под вечер, словно муравьи, тянутся в обратный путь — заполняют трущобы, ныряют в подземку или несутся со всех йог прямо домой, стуча каблуками, чтобы вновь похоронить себя, только уже не в величественных гробницах, а в том, что больше подходит усталым, измученным, потерпевшим поражение неудачникам, — хижинах или многоквартирных «муравейниках», которые они гордо величают домом. Днем — бессмысленный, убийственный труд, ночью — жалкая любовь и отчаяние. И вот эти-то создания, привыкшие суетиться, клянчить, продавать себя и близких, плясать под дудку, как медведи на ярмарках, или ходить на задних лапках, как ученые пудели, и всегда, во всех случаях, подавлять свою природу, вот эти несчастные создания иногда срывались, и тогда они рыдали, проливая фонтаны слез, ползали на брюхе, пресмыкаясь, как змеи, издавали звуки, больше похожие на крик и рычание раненого зверя. Этим ужасным кривляньем они хотели показать, что испили до конца чашу горя и что силы небесные оставили их. И если с ними не поговорит кто-то, понимающий этот язык отчаяния и муки, они погибнут — сокрушенные, раздавленные. Кто-то должен их выслушать, кто-то знакомый и такой неприметный, что даже червь не побоится подползти к его ногам.

А я и сам был червем. Настоящим червем. И подумать только — именно я, потерпевший поражение в любви, созданный не для побед, а для того, чтобы терпеть оскорбления и обиды, выступал в роли Утешителя! Смешно, что это меня, вечного изгоя, совсем неподходящего для такой роли, лишенного всяких амбиций, посадили в судейское кресло и дали право казнить и миловать, играть роли отца, священника, благодетеля — или палача! Меня, над которым всегда был занесен хлыст, меня, который мог мигом взлететь на самый верх Вулвортского небоскреба [28], если за это обещали бесплатный завтрак, меня, который привык плясать под чужую дудку и притворяться, что все умеет и может, меня, который получил изрядное количество пинков в зад, каждый раз возвращаясь, чтобы отвесили еще, меня, который ничего не понимал в сложившемся сумасшедшем порядке, кроме того, что он — неправильный, греховный, безумный, именно меня почему-то призвали делиться с другими мудростью, любовью и пониманием. Сам Господь не нашел бы лучшего козла отпущения! Только такой же, как они, несчастный и одинокий член общества мог подойти для этой деликатной роли. Я тут недавно говорил об амбициях… Наконец-то я обрел нечто вроде них: мне страстно хотелось спасти тех, кому еще можно было помочь, не дать им погибнуть окончательно. Сделать для этих несчастных то, чего никто не делал для меня. Вдохнуть хоть немного надежды в их усталые души. Освободить от рабства, восславить как людей, сделать своими друзьями.

И пока эти мысли (словно из другой жизни) крутились в моей голове, я невольно сравнил ту ситуацию, которая казалась тогда такой сложной, с нынешней. В то время слова мои имели вес, к моим советам прислушивались, теперь же ничего из того, что я говорил или делал, не принималось во внимание. Я превратился в шута. Все мои действия, все мои предложения не брались в расчет. Даже если бы я вдруг рухнул наземь с пеной у рта, как эпилептик, или корчился на полу, толку бы все равно не было. Собакой, воющей на луну, — вот кем я был.

Почему я не избрал полную капитуляцию, как Рикардо? Почему мне не удалось достичь смирения? Какие условия я выставлял в этом последнем сражении?

Пока я сидел и следил за фарсом, который две подруги разыгрывали перед Рикардо, мне стало ясно, что он все понимает. Обращаясь к нему, я всякий раз как бы намекал на свое отношение к происходящему. Впрочем, это было лишним, я и так чувствовал, что он знает: у меня нет желания его дурачить. Пусть он о многом не догадывался, но все-таки именно Мона, наша общая любовь к ней, объединяла нас и делала нелепой подобную игру.

Настоящего любовника, думал я, человека, умеющего глубоко любить, никогда не обманет и не предаст товарищ по несчастью. Этим двум дружественным душам не пристало бояться друг друга. Только страх женщины, ее сомнения ставят под угрозу их отношения. Она никак не может уразуметь, что со стороны любящих ее мужчин не может быть даже тени обмана или предательства. Так же как не может понять, что именно ее женская тяга ко лжи объединяет мужчин так крепко, что побеждает даже инстинкт собственника и позволяет разделить то, что они никогда не согласились бы делить, не завладей ими такая страсть. Испытавший ее мужчина обречен на полное подчинение. А вызвавшая такое чувство женщина, чтобы удержать его, должна быть самой собой и воздержаться от обмана: ведь взывают к святая святых ее души. Отвечая на такое чувство, душа ее будет расти.

А что, если объект недостоин обожания? Мужчины, которых одолевают такие сомнения, встречаются редко. Чаще сомнения посещают ту, что вызвала эту редкую и возвышенную любовь. И здесь виновата не только ее женская природа, по и отсутствие некоей духовной субстанции, которое обнаруживается лишь при этом испытании. Такие создания, особенно если они наделены исключительной красотой, даже не представляют, какой силы чувства могут вызывать: ведь сами они знают лишь зов плоти. Настоящей трагедией для нашего героического любовника становятся утрата иллюзий, горестное разочарование, когда он осознает, что красота, хотя и является неотъемлемым свойством души, присутствует у его возлюбленной только в чертах лица и изгибах тела.

6

Дни проходили, а визит Рикардо все не шел у меня из головы. Нагнетала тоску и мысль о приближающемся Рождестве. Это время я мало сказать не любил — я даже побаивался его прихода. В зрелые годы не было случая, чтобы я хорошо провел рождественские праздники. Как я ни сопротивлялся, но в день Рождества всякий раз оказывался в объятиях драгоценных родственничков, и печальному рыцарю в черном облачении приходилось вести себя как любому другому идиоту в этот праздник, а именно набивать брюхо и слушать глупую болтовню своего семейства.

Хотя я и словом не обмолвился о приближающемся событии — вот если бы действительно праздновали рождение свободного духа! — меня занимала мысль, при каких обстоятельствах и в каком настроении мы, двое, встретим этот превращенный в праздник Судный день.

Неожиданное появление в доме Стенли, случайно узнавшего наш адрес, только усилило мое внутреннее беспокойство. Правда, он надолго не задержался. И все же ему достало времени, чтобы пустить в меня несколько стрел.

У меня сложилось впечатление, что Стенли пришел убедиться в том, что я действительно такой неудачник, каким всегда ему казался. Он даже не потрудился спросить, чем в настоящее время я занят, как мы с Моной поживаем, пишу я или нет. Окинув взглядом наше жилище, он сразу все понял. «Какое падение!» — только и сказал он.

Я не старался поддерживать беседу. Только молился про себя, чтобы Стенли ушел, пока не заявились женщины, которые вполне могли находиться в одном из своих экстатических состояний.

Как я уже говорил, Стенли не предпринимал попыток расположиться надолго. Уходя, он вдруг обратил внимание на большой лист оберточной бумаги, прикрепленный мной на стенке рядом с дверью. При тусклом свете было невозможно разобрать, что на нем.

— Это что такое? — спросил Стенли, придвигаясь к стене и, как собака, обнюхивая бумагу.

— Это? Так, ничего особенного, — ответил я. — Кое-какие мыслишки.

Стенли зажег спичку, чтобы лучше рассмотреть написанное. Затем зажег еще одну и через некоторое время — еще. Наконец он выпрямился.

— Ты что, начал писать пьесы? Вот те на!

Казалось, он сейчас плюнет на стену.

— Пока не начинал, — ответил я с пристыженным видом. — Так, прикидывал кое-что. Думаю, дальше этого не пойдет.

— И я так думаю, — заявил Стенли, с готовностью принимая траурное выражение лица. — Тебе никогда не написать пьесы и вообще ничего стоящего. Вечно что-то кропаешь, а толку никакого.

Здесь мне полагалось взбеситься, но этого не произошло. Я был полностью раздавлен и ждал, что он, дабы совсем уничтожить меня, заговорит о написанном им новом романе. Но нет. Вместо этого Стенли сказал:

— А я больше не пишу. Даже читать бросил. Ни к чему все это! — Потоптавшись на месте, он снова направился к двери и, взявшись за ручку, важно и торжественно произнес: — На твоем месте я бы не оставил сочинительство — пусть даже все будет против меня. Не скажу, что ты настоящий писатель, но… — Он заколебался, ища нужные слова. — Судьба благоволит к тебе.

Последовала пауза, за время которой вполне можно было успеть накапать приличный пузырек яду. Затем Стенли прибавил:

— А ты и пальцем не пошевелил, чтобы ей помочь. Ну, пока, — попрощался он, захлопывая дверь.

— Пока, — отозвался я.

На том все и кончилось.

Пошли он меня в нокдаун, я и то не чувствовал бы себя хуже. Хотелось умереть на месте. Та топкая броня, которая хоть как-то защищала от мира, расплавилась, превратив меня в жирное пятно. В грязную отметину на лице земли.

Погрузившись в мрачные мысли, я машинально зажег свечу и, как лунатик, побрел к тому листу, на котором набросал замысел пьесы. Предполагалось, что в ней будет три акта и всего три действующих лица. Надо ли говорить, о ком шла речь.

Я просматривал наброски сцен, кульминаций, фона и всего остального. Все это я знал наизусть. Казалось, пьеса уже написана. Мне было абсолютно ясно, что делать с материалом. (Я даже слышал гром аплодисментов после каждого акта.) Вся пьеса от начала до конца стояла у меня перед глазами. Единственное, чего я не представлял, так это себя за столом, облекающим мысли в слова. Пьеса не укладывалась в слова. Ее надо было писать кровью.

Каждый раз, оказавшись у разбитого корыта, я начинал выражаться односложно. Или совсем переставал говорить. Двигался еще меньше. Мог оставаться в одной позе невероятно долго — не важно, сидел я при этом, стоял или застывал в наклонном положении.

Именно в таком инертном состоянии меня и застали вернувшиеся домой женщины. Я стоял у стены, упершись головой в лист оберточной бумаги. На столе слабо чадила свечка. Первое время женщины не замечали меня. Ходили молча по комнате, разбирая вещи. Случайно взгляд Стаси упал на мою словно приклеенную к стене фигуру. Она взвизгнула.

— Смотри! — крикнула она. — Что это с ним?

На моем лице жили только глаза. Тело окаменело и превратилось в статую. Или того хуже — в труп!

Стася встряхнула мою безвольно болтавшуюся руку. Та качнулась и снова замерла. Я по-прежнему не издавал ни звука.

— Иди скорей! — вновь крикнула Стася.

На этот раз Мона не заставила себя ждать.

— Взгляни на него!

Пора было как-то проявить себя. Не двигаясь с места и не меняя положения, я с трудом раздвинул челюсти и заговорил голосом человека в железной маске:

— Со мной все в порядке, дорогие мои. Не стоит волноваться. Я просто… задумался.

— Задумался? — в голос возопили они.

— Да, мои ангелочки, задумался. А что тут странного?

— Сядь, пожалуйста, — взмолилась Мона, быстро подтаскивая кресло.

Я опустился в него, будто в бассейн с подогретой водой. Как же приятно! Смена положения доставила мне большое удовольствие. Но я вовсе не жаждал его. Напротив, мне хотелось пестовать мою печаль.

Неужели стена, возле которой я стоял как пришитый, так замечательно успокоила меня? Мозг мой по-прежнему сохранял ту лихорадочную активность, что была прежде, но мысли перестали быть маниакальными: они приходили и уходили — неторопливо, давая возможность приглядеться к ним и полюбить. Перед приходом женщин меня как раз нежно и бережно поднесло к последнему акту, который я вдруг увидел совершенно ясно. Пьеса написалась в голове без всяких усилий с моей стороны.

И вот теперь, сидя вполоборота к женщинам, я вдруг начал вещать, как автомат. Не рассказывал пьесу, нет, я просто произносил текст, реплика за репликой. Как актер, который и после того, как опущен занавес, продолжает играть у себя в гримерной.

Женщины странно примолкли. При обычных обстоятельствах они бы расчесывали волосы или делали маникюр. А теперь сидели, примолкшие и испуганные, и только мой голос гулко раздавался в тишине. Я говорил и в то же время слушал себя. Это было восхитительно. Просто сон наяву.

Я понимал, что стоит мне хоть на миг замолкнуть, и чары рассеются. Однако эта мысль не тревожила меня. Буду продолжать, пока не иссякнут силы. Или пока не «иссякнет» пьеса.

И я говорил, выбрасывая слова сквозь прорезь в железной маске, все тем же ровным, размеренным, глухим голосом. Так неотрывно работают, держа рот на замке, над приближающейся к концу книгой, с волнением понимая, что она тебе невероятно удалась.

Полностью уничтоженный безжалостным приговором Стенли, я оказался лицом к лицу с источником моих бед — профессией в чистом виде, так сказать. И насколько же этот спокойный поток отличался от бурной практики творчества, от непосредственного писательства. «Глубоко ныряй и никогда не всплывай!» — такой лозунг должен взять на вооружение тот, кто жаждет раскрыть себя в словах. Ведь только в безмятежной глубине мы начинаем толком видеть и слышать, чувствовать и жить. Залечь на глубине, отключившись от всех волнений, — какое это благо!

Всплывая, я медленно вращался, как огромная ленивая белуга, устремив на женщин неподвижный взгляд. Я ощущал себя неким чудовищем из морских глубин, никогда прежде не видевшим наш мир, не знавшим солнечного тепла, запаха цветов, пения птиц, криков людей и животных. Я смотрел на женщин огромными, с поволокой, глазами, взгляд которых обычно устремлен внутрь. Каким прекрасным казался мне сейчас мир! Словно впервые я видел двух подруг и комнату, в которой они находились. Видел их на фоне вечности, и комнату тоже, как если бы та была единственной комнатой в мире; видел, как степы ее отступают, а город за ними понемногу тает и исчезает; видел поля, протянувшиеся в бесконечность, озера, моря, океаны, растворяющиеся в космосе — космосе, где отовсюду взирают на тебя чьи-то пламенные глаза, а в чистом, негасимом свете носятся сонмы сверкающих богоподобных существ — ангелы, архангелы, серафимы и херувимы.

Вдруг я пришел в себя — так сильный ветер разом разгоняет туман, и в этот момент меня почему-то больше всего беспокоила мысль о приближающемся Рождестве.

— Что будем делать? — спросил я со вздохом.

— Не отвлекайся, — сказала Стася. — Рассказывай дальше. Таким я тебя еще не видела.

— Рождество! — продолжал я. — Как мы его проведем?

— Рождество? — взвизгнула Стася, все еще думая, что я упомянул праздник в некоем символическом смысле. Когда же осознала, что я уже не тот завороживший ее субъект, каким был только что, она произнесла: — Бог мой! Не хочу больше слышать ни слова.

— Ну и хорошо, — удовлетворенно сказал я после того, как Стася скрылась в своей комнате. — Теперь и поговорить можно.

— Подожди, Вэл, подожди! — вскричала Мона, глядя на меня затуманенным взглядом. — Умоляю, не надо портить эти минуты.

— Все кончено, — признался я. — Что было — то было и быльем поросло. Продолжения не будет. Занавес.

— Нет, не кончено, — взмолилась Мона. — Приди в себя, успокойся… сядь сюда… я налью тебе выпить.

— Отлично, налей, пожалуйста! И дай чего-нибудь поесть. Зверски голоден. А куда подевалась Стася? Давайте закатим пир — будем есть, пить и болтать до утра. И к черту Рождество! К черту Санта-Клауса! Пусть его роль ради разнообразия исполнит Стася.

Вскоре обе женщины уже метались по комнате, не зная, чем мне угодить. И так старались исполнить любую мою прихоть… словно сам пророк Илия спустился к ним с небес.

— Остался у нас рейнвейн? — требовал я. — А ну-ка ставь на стол!

Я прямо умирал от голода и жажды. И с трудом дождался, когда они накроют на стол.

— Вот чертова полячка! — пробормотал я.

— Что ты сказал? — обернулась Стася.

— Хотите знать, что я тут нес? Теперь мне все это кажется сном… Вы ведь хотите знать, о чем я думал? Так вот, я думал о том… как будет прекрасно… если…

— Если что?

— Не важно. После скажу.

Я был наэлектризован. Ведь я рыба. Скорее всего электрический скат. Так и искрюсь весь! И до смерти хочу есть. Возможно, одно способствует другому. И у меня опять тело. Как чудесно вновь обрести плоть! Как чудесно есть, пить, дышать, кричать!

— Все-таки странно, — заговорил я, утолив первый голод, — как ничтожно мало, даже будучи в ударе, мы раскрываем себя. Вы, наверное, хотите, чтобы я продолжил монолог? Думаю, тот улов, что достал я из самых глубин, был любопытен. Теперь все ушло, осталось только воспоминание. Но в одном я уверен — сознание мое не отключалось. Я просто опустился в те глубины, где еще не бывал… Я извергал слова, как кит — фонтаны воды. Нет, не кит. Как неизвестная рыба, живущая на дне океана.

Я лихо отхлебнул из бокала. Отличное вино — рейнвейн.

— Странно и то, что началось все с тех набросков, что висят на стене. Я видел и слышал всю пьесу. Зачем тогда работать за столом? Я хотел написать ее только по одной причине — чтобы облегчить свои муки. Надеюсь, вы знаете, как я несчастен?

Громкие протесты.

— Забавно, но в том моем состоянии все казалось таким, каким и должно быть. Мне не приходилось напрягаться: все было понятно, полно значения и смысла, абсолютно реально. И вы не были теми дьяволицами, какими иногда кажетесь. Впрочем, и к ангелам, которых я мельком видел, вас трудно причислить. Они совсем другие. Но не могу сказать, чтобы мне хотелось всегда так видеть вещи.

Стася перебила меня. Она хотела знать: как именно!

— Все одновременно, — ответил я. — Прошлое, настоящее, будущее; землю, воду, воздух и огонь. Остановившееся колесо. Колесо света, так бы я это назвал. Причем вращается свет — не колесо.

Стася полезла за карандашом, желая записать мои слова.

— Не надо! — сказал я. — Словами это не выразить. То, что я говорю, — пустяки. Просто я не в силах сдержать себя. Но это разговор вокруг да около. Что случилось на самом деле, я не могу объяснить… То же самое и с пьесой. Ту пьесу, что я видел и слышал, никто не смог бы написать. Наши книги — отражения наших желаний. А взять, к примеру, нас. Никто ведь пас не выдумал. Мы существуем — и все. И всегда существовали. Чувствуете разницу? — Я повернулся к Моне. — Знай, я собираюсь устраиваться на работу. А буду продолжать прежнюю жизнь, вряд ли смогу писать.

Мона явно хотела возразить, но слова замерли у нее на устах.

— Сразу после праздников приступлю к поискам. А завтра позвоню родным и скажу, что мы встретим Рождество с ними. И не вздумай отказываться. Один я не пойду. Мне это просто не под силу. И постарайся хоть в этот день не разрисовывать себя до неузнаваемости. Никакой косметики… никаких шалей до земли. С моими родными трудно общаться и без отягощающих обстоятельств.

— Ты тоже пойдешь, — объявила Мона, повернувшись к Стасе.

— Ну уж нет! — возразила Стася.

— Ты должна! — настаивала Мона. — Одна я не выдержу.

— И то правда, — вмешался я. — Пойдем все вместе! С тобой, Стася, мы хоть со скуки не умрем. Только, пожалуйста, надень нормальное платье или юбку. И подколи волосы.

Мои пожелания их очень рассмешили. Стася будет изображать леди? Какая нелепость!

— Ты хочешь сделать из нее посмешище, — заявила Мона.

— Никакая я не леди, — со вздохом призналась Стася.

— Я всего лишь хочу, чтобы ты хорошо выглядела и была сама собой, — сказал я. — Не выряжайся как пугало огородное — только и всего.

Предчувствия меня не обманули. На самое Рождество, в три часа ночи, женщины ввалились в квартиру в стельку пьяные. Кукла, которую они повсюду таскали с собой, неизменный граф Бруга, выглядела так, словно ее хорошенько вздули. Пришлось с ними повозиться — раздеть и засунуть под одеяла. Но только я решил, что дамы наконец отключились, как те объявили, что хотят писать, и, шатаясь, по стеночке побрели в туалет. Путь недалекий, но они тем не менее умудрились задеть все столы и стулья, спотыкались, падали, с трудом поднимались, визжали, стонали, сопели, хрипели — все как полагается у запойных пьяниц. Кого-то даже вырвало. Когда они наконец снова оказались в кровати, я стальным голосом посоветовал им лучше не колобродить, а поскорее заснуть. Спать оставалось недолго. Будильник я поставил на 9.30, о чем им и напомнил.

Сам я почти не спал — всю ночь проворочался, кипя от злости.

Ровно в 9.30 прозвонил будильник. Мне показалось, что звонит он громче обычного. Я тут же встал, но обе подруги спали как убитые. Я толкал их, пихал, стягивал с кроватей — все без толку, бегал как сумасшедший от одной к другой, шлепал, сдергивал одеяла, ругал на чем свет стоит, грозил отстегать ремнем, но они даже не шевелились.

Потребовалось около получаса, чтобы заставить женщин подняться, но они плохо держались на ногах и все норовили на меня завалиться.

— Мигом под душ! — орал я. — Скорей! Я сварю кофе.

— Как можно быть таким жестоким? — простонала Стася.

— Почему бы тебе не позвонить и не сказать, что мы придем только к ужину? — взмолилась Мона.

— Не могу! — кричал я. — И не стану. Они ждут нас к обеду, а не к ужину.

— Скажи, что я заболела, — просила Мона.

— Нет и еще раз нет! Ты пойдешь туда — даже если мне придется тебя тащить.

За кофе женщины рассказали, какие купили для всех подарки. Именно из-за них они и надрались. Как это случилось? Ну, чтобы раздобыть на подарки деньги, им пришлось ходить по пятам за одним щедрым, но надоедливым идиотом, который уже третий день не просыхает. В результате они тоже основательно нагрузились, хотя совсем этого не хотели. Они рассчитывали отделаться от идиота сразу же, как он расплатится за подарки, но тот оказался не так уж прост и не отпустил их. Хорошо, что они вообще домой попали, закончили рассказ подруги.

Неплохая выдумка. Возможно, отчасти даже правдивая. Я проглотил рассказ, запив кофе.

— А теперь скажите мне, что собирается надеть Стася? — спросил я.

Стася выглядела такой беспомощной и смущенной, что с языка у меня чуть не сорвалось: «Да надевай ты что хочешь!»

— Заботу о ней предоставь мне, — сказала Мона. — И ни о чем не волнуйся. А сейчас оставь нас ненадолго одних.

— Хорошо, — согласился я. — Даю вам на все про все час — ни минутой больше.

Я решил, что сейчас для меня самое лучшее — немного прогуляться. Меньше чем за час Стасю в приличный вид не привести. Да и мне хотелось глотнуть свежего воздуха.

— Запомните, — сказал я, стоя на пороге, — у вас в распоряжении только час. Не будете готовы — пойдете в том виде, в каком вас застану.

Утро было прохладным и ясным. Выпавший ночью снежок припорошил все вокруг — картина была самая рождественская. На улицах почти никого не было.

Я неторопливо побрел к пристани, чтобы полюбоваться видом океанских лайнеров, стоящих в ряд, словно собаки в упряжке. Снег, укутавший пушистой шерстью спасти, ярко сверкал на солнце. Что-то магическое было в этой картине.

Направляясь в сторону Хайтс [29], я забрел в квартал иммигрантов. Здесь атмосфера была не столько магическая, сколько трагическая. Даже светлый дух Рождества не смог скрасить вид этих бедных хижин и лачуг, придать им облик человеческого жилья, А кому это надо? Ведь здесь жили преимущественно иноверцы — грязные арабы, косоглазые чинки [30], индусы, ниггеры… Навстречу мне шел мужчина, по виду араб, одетый в легкие брюки из хлопчатобумажной материи. На голове — вязаная шапочка, на ногах — заношенные ковровые тапочки. «Хвала Аллаху!» — шепнул я, поравнявшись с ним. Немного дальше я наткнулся на двух дерущихся мексиканцев — оба были слишком пьяны, чтобы наносить прицельные удары. Их окружила ребятня — маленькие оборвыши, они криками подзадоривали пьяниц. «Врежь ему! Дай ему в морду!» А из боковой двери ближайшего бара на залитую солнцем улицу, в сверкающую, белизну рождественского утра вышли, пошатываясь, две такие потасканные шлюхи, каких еще поискать! Вот одна наклоняется, поправляя чулок, и, не удержав равновесия, падает плашмя, а вторая смотрит на нее бараньим взглядом, словно не веря глазам, и, споткнувшись, теряет одну туфлю. Пытаясь сохранять достоинство — в ее понимании, — девушка семенит дальше, мурлыча пьяную песенку.

Да, денек отменный! Воздух свежий, бодрящий! Жаль только, что сегодня Рождество. Интересно, готовы ли мои дамы? Я вновь обретал надежду. Ничего, выдержу, успокаивал я себя, только бы женщины не подвели. В голове закрутились всякие байки, которыми я собирался потчевать родных: придется многое присочинить, чтобы их успокоить, — они вечно волновались за нас. Например, всегда спрашивали: «Как ты сейчас, пишешь?» А я отвечал: «Конечно. Опубликовал уже с десяток рассказов». И Моной интересовались. «Моне нравится ее работа?» (Я не помнил, знают ли они, где она работает. Что я говорил в прошлый раз?) А как представить Стасю? Что сказать? Знакомьтесь, это давняя подруга Моны? Она вполне могла учиться с ней в школе. Художница.

Дома я застал Стасю в слезах, она изо всех сил старалась втиснуть ноги в туфли на высоких каблуках. Голая до пояса, в белой, неизвестно где взятой нижней юбке, резинки от пояса болтаются, волосы взлохмачены.

— Мне ни за что их не надеть, — стонала она. — Почему мне надо туда идти?

Мону, похоже, все это веселило. Одежда, гребни и заколки были разбросаны по всему полу.

— Идти тебе не придется, — повторяла она снова и снова. — Мы возьмем такси.

— Шляпу тоже надевать?

— Посмотрим, дорогая.

Я пытался помочь, но сделал только хуже.

— Оставь нас в покое, — потребовали женщины.

Сев в углу, я наблюдал за происходящим. И поглядывал на часы. Было уже почти двенадцать.

— Послушай, — сказал я Моне. — Не надо лезть из кожи вон. Подколи ей волосы и дай нормальную юбку.

Мона заставляла Стасю примерять разные серьги и браслеты.

— Хватит! — заорал я. — Она похожа на рождественскую елку.

Около половины первого мы неторопливо вышли из дома и огляделись — не видно ли такси? Естественно, не видно. Пошли пешком. Стася хромает. Вместо шляпы она надела берет и выглядит почти как все. Но мне больно смотреть на нее. Для нее этот поход — большое испытание. Наконец мы ловим такси.

— Слава Богу, опоздаем всего на несколько минут, — бормочу я.

В такси Стася сбрасывает туфли. Женщины весело хихикают. Мона уговаривает Стасю слегка подкрасить губы, чтобы выглядеть более женственно.

— Женственнее — нельзя, могут подумать, что она не настоящая, — предупреждаю я.

— Сколько нам нужно там пробыть? — спрашивает Стася.

— Не могу сказать. Улизнем сразу, когда можно будет. Надеюсь, в семь-восемь.

— Вечера?

— Ну конечно, вечера. Не утра же.

— Господи! — присвистывает она. — Мне столько не выдержать.

Мы приближаемся к месту назначения, и я прошу водителя остановиться на углу, не подъезжая к дому.

— Почему? — недоумевает Мона.

— Потому.

Такси подкатывает к тротуару, и мы выходим. Стася — в чулках, держа туфли в руке.

— А ну-ка надевай! — кричу я.

На углу, рядом с похоронным бюро, стоит большой сосновый гроб.

— Садись сюда и надевай туфли, — командую я.

Стася повинуется мне, как ребенок. Ноги ее промокли, но она, похоже, этого не замечает. Наклоняясь, втискивает ноги в туфли, но тут с ее головы падает берет, и с таким трудом сварганенная прическа мигом разваливается. Пытаясь спасти положение, Мона отважно бросается на помощь, но шпилек нигде не видно.

— Брось! Какая разница? — ворчу я.

Стася встряхивает головой, как норовистая кобылка, — длинные волосы падают на плечи. Она пытается приладить берет, но тот во всех положениях смотрится нелепо.

— Хватит возиться! Пойдем! Неси его в руках!

— Далеко еще? — спрашивает Стася, снова начиная хромать.

— С полквартала. Держись ровнее!

Мы идем рядком по улице ранних скорбей. Подозрительное трио, как сказал бы Ульрик. Я кожей чувствую, как из-за накрахмаленных занавесок на нас пялятся соседи. Вон идет сынок Миллера. А это, наверное, его жена. Но какая из двух?

Отец выходит навстречу.

— Как всегда припозднились, — журит он нас, но голос его весел.

— Как поживаешь? С Рождеством тебя! — Я нагибаюсь и целую его в щеку.

Стасю представляю как давнюю подругу Моны. Нельзя было оставить ее одну, объясняю я.

Отец тепло приветствует Стасю и приглашает в дом. В холле нас встречает сестра, ее глаза уже полны слез.

— С Рождеством, Лоретта! Знакомься, это Стася.

Лоретта с чувством целует Стасю.

— Мона! — восклицает она. — Как ты? Мы уж думали, что больше тебя не увидим.

— А где мама? — спрашиваю я.

— На кухне.

Но вот появляется и мать, улыбаясь своей печальной улыбкой. Я отчетливо читаю ее мысли: «Все как обычно. Вечно опаздывают. И всегда какие-то неожиданности».

Она обнимает всех поочередно.

— Прошу к столу. Индейка готова. — И прибавляет, сопровождая слова насмешливой улыбочкой: — Вы хоть сегодня завтракали?

— Конечно, мама. Но очень давно.

Мать бросает на меня красноречивый взгляд, который говорит: «Знаю я тебя, все ты врешь» — и отворачивается. Мона тем временем вручает подарки.

— Не стоило тратиться, — говорит Лоретта. Эту фразу сестра унаследовала от матери. — В индейке четырнадцать фунтов, — перескакивает она на другую тему и, повернувшись ко мне, сообщает: — Священник передавал тебе привет, Генри.

Я бросаю быстрый взгляд на Стасю: как ей все это? Выражение ее лица вполне добродушное. Кажется, она искренне растрогана.

— Не хотите ли портвейну перед обедом? — спрашивает отец. Он наполняет три бокала и вручаетнам.

— А себе? — говорит Стася.

— Я уже давно не пью, — отвечает отец и, подняв пустой бокал, провозглашает: — Ваше здоровье!

Вот так начался рождественский обед. Счастливого, счастливого Рождества, всем, лошадям, мулам, туркам, пьяницам, глухим, немым, слепым, хромым, язычникам и новообращенным. Счастливого Рождества! Осанна в вышних! Осанна в вышних! Мир на земле — и да будем мы мучить и убивать друг друга до второго пришествия!

(Этот тост я произнес про себя.)

Я сразу же начал давиться слюной. Тяжелое наследие детства. Мать, как и тогда, сидела напротив, держа в руке нож для разделки мяса. Отец всегда сидел справа, а я мальчишкой искоса поглядывал на него, опасаясь, как бы тот чего не выкинул: ведь в пьяном состоянии он легко взрывался, когда мать отпускала какое-нибудь ехидное замечание. Теперь он уже много лет не пил, но у меня по-прежнему за родительским столом начинались спазмы. Все, что говорили сегодня, было сказано — точно так же и тем же столом, что и тысячу раз прежде. Моя реакция тоже была обычной. Я говорил языком двенадцатилетнего мальчика, который только-только затвердил катехизис. Правда, теперь я больше не упоминал тех ужасных имен, которые срывались у меня с языка в юности, вроде Джека Лондона, Карла Маркса, Бальзака или Юджина В. Дебса [31]. Сейчас я слегка нервничал: ведь в отличие от меня Мона и Стася не знали здешних табу — они были «свободными людьми» и могли повести себя соответствующим образом. Стася в любой момент могла вылезти с каким-нибудь диковинным именем — заговорить о Кандинском, Марке Шагале, Цадкине, Бранкузи или Липшице. Хуже того, она вполне могла упомянуть такие имена, как Рамакришна, Свами Вивекананда или Будда Гаутама. Я молил Бога, чтобы, подвыпив, она не завела речь об Эмме Гольдман [32], Александре Беркмане или князе Кропоткине.

К счастью, моя сестра сама забросала нас именами радиокомментаторов, дикторов, эстрадных певцов, звезд музыкальной комедии, соседей и родственников, вплетая в этот длинный список рассказы о разных несчастьях; по ходу дела сестра пускала слезу, шмыгала носом или трагически сопела.

Нет, наша Стася держится молодцом, думал я. И манеры превосходные. Но на сколько ее хватит?

Мало-помалу сытная пища и отличный мозельвейн делали свое дело. Женщины в эту ночь плохо спали, и я видел, что Мона с трудом сдерживает волнами подкатывающую зевоту.

Уяснив ситуацию, отец спросил:

— Вы, наверное, поздно легли?

— Не так чтоб очень, — бодро ответил я. — Но, сам знаешь, раньше полуночи мы не ложимся.

— Ты, видно, ночью пишешь, — сказала мать.

Я так и подпрыгнул. Прежде она воздерживалась от комментариев по поводу моей работы, если, конечно, ей не хотелось уколоть меня или просто выразить неодобрение.

— Ты права, — подтвердил я. — Обычно я работаю по ночам. Ночью тише. И лучше думается.

— А что делаешь днем?

Я уже собирался ответить «работаю, естественно», но вовремя сообразил, что упоминание о работе только усложнит ситуацию. И поэтому сказал:

— Хожу в библиотеку… провожу изыскания.

— А Стася? Что делает она?

Тут меня удивил отец, вдруг выпаливший:

— Она художница — сразу видно.

— Вот как? — Казалось, мать испугало само звучание этого слова. — А за это платят?

Стася снисходительно улыбалась. Искусство никогда не приносит много денег… вначале… любезно объяснила она. И прибавила, что, к счастью, время от времени ей приходят небольшие суммы от опекунов.

— Полагаю, у вас и студия есть? — воодушевился мой старик.

— Да. У меня мансарда в Гринич-Виллидж.

Здесь в разговор, к моему отчаянию, вступила Мона и, по своему обыкновению, стала все конкретизировать. Я быстро перевел разговор на другую тему, потому что мой старик заглотнул не только крючок, но и леску с грузилом и уже намекал, что не прочь навестить Стасю в студии. Ему нравится смотреть, как работают художники, сказал он.

Я заговорил об Уинслоу Гомере [33], Бугро [34], Райдере [35] и Сислее [36]. (Все любимцы отца.) Стася удивленно вздернула брови, услышав эти несовместимые имена. Удивление ее достигло предела, когда отец стал перечислять американских художников, чьи картины висели в швейной мастерской. (Пока его предшественник не продал ее.) Пожалев Стасю, я прервал отца, пока тот не вошел в раж, напомнив ему о Рескине [37]… точнее, о «Камнях Венеции», единственной прочитанной им книге. Затем заставил вспомнить о Ф.Т. Барнуме [38], Женни Линд [39] и прочих знаменитостях его времени.

Когда в разговоре возникла пауза, Лоретта заметила, что в три тридцать по радио транслируют оперетту… может, мы хотим послушать?

Но тут подошло время вкушать сливовый пудинг с воздушным кремом — и Лоретта моментально забыла про оперетту.

Когда сестра произнесла «три тридцать», я подумал, что нам еще долго сидеть в гостях. О чем, черт подери, говорить все это время? И когда можно отвалить, не обидев хозяев? У меня в голове свербело.

В то же время я видел, что Мона и Стася совсем отяжелели и еле ворочают языком. Глаза у них слипались. О чем таком заговорить, чтобы вывести их из сонного состояния и в то же время не увлечь настолько, что они забудут про сон и наговорят лишнего? О чем-то достаточно незначительном и одновременно не слишком банальном. (Да взбодритесь же вы, дурищи!) Может, о древних египтянах? Но почему непременно о них? Клянусь спасением души, я не мог придумать ничего лучше. Напрягись! Думай!

Неожиданно я осознал, что в комнате стоит гробовая тишина. Даже Лоретта как воды в рот набрала. Интересно, долго это продолжается? Придумай же что-нибудь! Все равно что — надо нарушить молчание. Что же? Вспомнить опять про Рамзеса? К черту Рамзеса! Ну думай же, идиот! Думай! Говори хоть о чем-нибудь!

— Я рассказывал вам?… — начал я.

— Простите, — перебила меня Мона, тяжело поднимаясь из-за стола и по привычке опрокидывая стул. — Вы не возражаете, если я на пару минут прилягу? У меня ужасная мигрень, просто голова раскалывается.

Диван стоял прямо за ней. Не раздумывая, она рухнула на него и закрыла глаза.

(Ради Христа, только не захрапи сразу же!)

— Она, должно быть, очень устала, — посочувствовал отец и перевел взгляд на Стасю. — Почему бы и вам не вздремнуть? От этого одна польза.

Повторять второй раз не пришлось. Стася мигом растянулась рядом с безжизненным телом Моны.

— Принеси одеяло, — сказала мать Лоретте. — То, тонкое, что лежит наверху в комоде.

Диван был тесноват для двоих. Женщины никак не могли удобно устроиться — ворочались, беспокойно крутились, вздыхали, хихикали и непрерывно зевали. Вдруг — бах! — лопнула пружина, и Стася свалилась на пол. Мону это ужасно рассмешило. Она хохотала как сумасшедшая. На мой взгляд, слишком громко. Но откуда ей знать, что этот диван, простоявший у нас в доме лет пятьдесят, служил бы моим родным при бережном обращении еще лет двадцать? У нас в семье не принято смеяться над такими происшествиями.

Тем временем мать решительно опустилась на колени, чтобы взглянуть, что там за поломка в диване. (В нашем доме его называли софой.) Стася все еще лежала на полу, не меняя положения, словно ждала дальнейших инструкций. Мать обходила ее, как бобер, прикидывающий, с какой стороны взяться за упавшее дерево. Тут появилась Лоретта с одеялом в руках и остановилась в дверях как завороженная. (У нас никогда раньше ничего подобного не случалось.) Отец же, у которого, как говорится, руки росли не из того места — он сроду не мог ничего починить, — отправился на задний двор за кирпичами. «Где молоток?» — требовала мать. Вид отца, державшего кирпичи, вызывал у нее презрение. Она преисполнилась решимости сама починить диван — и немедленно.

— Погоди, — остановил ее отец. — Видишь, они хотят отдохнуть. — С этими словами он встал на колени и подпер кирпичами осевший диван.

Теперь Стася поднялась с пола, но только для того, чтобы юркнуть на диван и быстренько повернуться лицом к стене. Женщины лежали, тесно прижавшись друг к другу, и мирно посапывали, как два бурундучка. Я сидел за столом, созерцая ритуал уборки стола. Не меньше тысячи раз присутствовал я при нем, и всегда ритуал соблюдался точно, без всяких изменений. На кухне тоже был свой порядок. Строгая очередность…

«Вот хитрые стервы!» — подумал я. Ведь это им следовало убрать со стола. Мигрень! Так просто. Теперь придется одному слушать музыку. Может, так и лучше, ведь для меня это не в новинку. И темы для разговора не надо придумывать: все сойдет — дохлые кошки, прошлогодние тараканы, язва миссис Швабенхоф, воскресная служба, щетки для чистки ковра, Вебер и Филд или любовница модного певца. Я готов сидеть и слушать хоть до глубокой ночи. (Сколько же они намереваются проспать, пьяницы несчастные?) Возможно, теперь, когда женщины добились своего, они не будут против немного задержаться. Надо еще деньжат у родных перехватить. Улизнуть часов в пять-шесть просто невозможно. Во всяком случае, не на Рождество. Предстоит еще окружить елку и пропеть отвратительное рождественское песнопение — «О Tannenbaum [40]!» А потом родители начнут вспоминать все предыдущие рождественские праздники, сравнивать елки, расскажут, как в детстве мне не терпелось разведать, что за подарки ждут меня под елкой. (О детстве Лоретты почему-то не принято вспоминать!) Какой чудный был мальчик! Так любил книги! А как играл на пианино! Припомнят все велосипеды и роликовые коньки, что у меня были. И духовое ружье. (О револьвере — молчок.) Интересно, он еще хранится в ящике вместе с ножами и вилками? Ну и напугала нас однажды мать, когда выхватила этот револьвер! К счастью, в нем не было патронов. Не исключаю, что мать об этом знала. Но все равно…

Да, ничего не изменилось. Когда мне исполнилось двенадцать, время остановилось. Что бы ни нашептывали со всех сторон родителям, я для них оставался их дорогим мальчиком, который когда-нибудь остепенится и станет хорошим портным. А этот бред о писательстве… Рано или поздно мальчик переболеет и выздоровеет. И эта странная новая жена… она тоже исчезнет со временем. Когда-нибудь он станет нормальным человеком. Все к этому приходят с годами. Они не беспокоятся, что я, как добрый старый дядюшка Пол, захочу покончить с собой. Не тот характер. Да и голова на плечах есть. Здравый смысл, так сказать. Молодо-зелено — вот и все. Просто слишком много читал… и друзья были никудышные. Имен они не станут называть, но вскоре, я не сомневался, кто-нибудь задаст вопрос — всегда уклончиво, всегда пониженным голосом и глядя в сторону: «А как там наша малышка?» Это про дочь. А я, не имея об этом ни малейшего понятия, не зная даже, жива ли она, отвечу как ни в чем не бывало: «Спасибо. Хорошо». «Вот как? — не успокаивается мать. — А давно ты слышал о них?» О них означало, что спрашивают и о моей бывшей жене. Что ж, отвечу. «Стенли регулярно рассказывает мне». — «А как поживает Стенли?» — «Отлично…»

Как бы мне хотелось поговорить с ними о Джонни Поле. Но они этого не поймут — сочтут странным. Ведь я не видел Джонни Пола лет с семи-восьми. Именно столько. Они и не догадываются, особенно ты, дорогая мамочка, что все эти годы я помнил о нем. Более того, с годами его образ становился все ярче. Иногда — это выше вашего понимания — я думаю о нем как о маленьком боге. Одном из немногих, встретившихся на моем пути. Думаю, вы не помните, что у Джонни Пола был самый нежный голос на свете. И не догадываетесь, что ваш малыш смотрел на мир его глазами и открывал для себя то, чего иначе никогда бы не узнал. Для вас Джонни был всего лишь сыном угольщика, грязным маленьким итальяшкой из семейства иммигрантов. Он плохо говорил по-английски, зато, завидев вас, всегда вежливо приподнимал свою шапчонку. Разве могли вы предположить, что это жалкое существо кажется божеством вашему дорогому сынку? А знали вы, о чем вообще думает ваш непокорный сын? Вам не нравились книги, которые он читал, друзья, которых он выбирал, девушки, в которых он влюблялся, игры, в которые он играл, дороги, которые он выбирал. Вы лучше знали, что ему надо. Но все-таки вы не давили на него слишком сильно. Вы избрали другой метод — притворялись, что ничего не слышите и не видите. Решили, что надо дать мне перебеситься. А я все никак не успокаивался! Год от года становился все хуже. И тогда вы убедили себя, что время остановилось в тот год, когда мне исполнилось двенадцать. Вы не могли смириться, что у вас не тот сын, какого вы хотите, и придумали того, кто вас устраивал. Двенадцатилетнего мальчугана. А после хоть потоп…

На следующий год, в это же ужасное время года, все повторится, вы опять зададите тот же вопрос: пишу ли я, и я отвечу: да, а вы пропустите мои слова мимо ушей или отнесетесь к ним как к капле вина, ненароком пролитого на вашу лучшую скатерть. Вам неинтересно знать, почему я пишу, а если я все-таки скажу, то и это вам будет безразлично. Вам хотелось бы пригвоздить меня к стулу и заставить слушать ваше дрянное радио. И еще сплетни о соседях и родственниках. Даже будь я настолько смел или неосмотрителен, что решился бы назвать ваши разговоры дерьмом собачьим, то и тогда вы не прекратите вашу словесную жвачку. Вот и сейчас я сижу тут, по уши в дерьме. Может, попробовать новую тактику — притвориться, что я — само внимание, весь обратился в слух? «Это что за оперетта? Какой прекрасный голос! Просто божественный! Так бы и слушал… и слушал». Или прошмыгнуть наверх и разыскать старые пластинки Карузо? Какой дивный голос! Интересно, сейчас такой же? (Да, спасибо. С удовольствием выкурю сигару.) И больше не подливайте мне, спасибо. Глаза мои слипаются, только память о многолетней непрерывной войне не дает заснуть. Но я отдал бы все на свете, чтобы иметь возможность подняться наверх и проскользнуть в маленькую заброшенную спаленку — часть коридора, отделенную стеной, где нет ничего — ни стула, ни ковра, ни картины, только — кровать, и заснуть мертвым сном. Сколько раз валился я на эту кровать, моля Бога, чтобы мне никогда не пришлось просыпаться! Однажды — ты помнишь, дорогая мамочка? — ты вылила на меня ушат воды со словами, что я никудышный лентяй. А я и впрямь провалялся тогда сорок восемь часов кряду. Но не лень приковала меня к постели. Ты и не знала, мама, что у сына тогда было большое сердечное разочарование. Однако у меня хватило ума не признаться тебе, ведь я знал: ты бы только презрительно фыркнула. Сколько кошмарных часов провел я в этой комнате! Не менее тысячи раз я умирал там. Но там же меня посещали мечты и видения. И я молился, орошая слезами подушку. (Как я хотел ее, одну ее!) А когда боль немного стихла и я мог снова жить, моим единственным другом стал велосипед. И тогда я часами безостановочно крутил педали, один, всегда один, избывая горькие мысли в движении, отбрасывал, прогонял их и мчался, подобно ветру, по гравиевой дорожке, но цель так и оставалась недостижимой. Ведь стоило мне сойти с велосипеда, как ее образ вновь вырастал предо мной, а боль, сомнения и страх возвращались. И все же находиться в седле, а не работать — было благом. Велосипед становился как бы частью меня, он чутко реагировал на все мои желания. Никто не мог его заменить. Тем более мои драгоценные бесчувственные родители: ничто из того, что они говорили, ничто из того, что делали, никогда не приносило мне той радости и покоя, какие доставлял гоночный велосипед. Жаль, что нельзя было разобрать вас на части и любовно смазать маслом все детали, как поступал я со своим великом.

— Не хочешь пройтись с отцом? — Голос матери вернул меня в действительность. Я не помнил, как оказался в кресле. Может, задремал? Во всяком случае, от звука ее голоса я очнулся.

Протирая глаза, я заметил, что мать протягивает мне трость. Дедушкину. Черного дерева, с серебряной ручкой в виде лисицы — а может, мартышки?

Я не заставил себя ждать — вскочил и мигом натянул пальто. Отец стоял уже одетый, опираясь на палку с набалдашником из слоновой кости.

— Свежий воздух взбодрит тебя, — сказал он.

Не сговариваясь, мы направились к кладбищу. Отец любил гулять там — он не питал нездорового влечения к смерти, просто на кладбище много деревьев, цветов, птиц, а царящий покой пробуждает неспешные мысли. На аллеях стоят скамейки, там можно посидеть наедине с природой или с духами подземелья — как кому угодно. Мне не надо было напрягаться, чтобы поддерживать беседу — отец привык к моим уклончивым, односложным ответам и отговоркам. Он никогда не давил на меня. Ему хватало и того, что кто-то шел рядом.

Наш обратный путь проходил мимо моей старой школы. Напротив стояли обшарпанные дома, на первых этажах протянулись магазины — словно гнилые зубы ощерившегося рта. В одном из этих домов жил раньше Тони Марелла. Отец почему-то считал, что при упоминании его имени я должен чуть ли не прыгать до потолка. Сам он никогда не забывал при встрече поведать мне о новых успехах этого баловня судьбы, вышедшего из семьи даго [41]. Тони занимал большой пост в государственном аппарате, а кроме того, выставил свою кандидатуру в конгресс или еще куда-то. Разве я не читал об этом в газетах? Отец считал, что мне стоит как-нибудь навестить Тони… Кто знает, что из этого может выйти?

Мы поравнялись с домом Гроссов. Оба их сына, сообщил отец, тоже вышли в люди. Один дослужился до армейского капитана, другой — уже коммодор [42]. Слушая отцовскую болтовню, я думал, что тогда, в те далекие годы, и представить не мог, что один из Гроссов станет адмиралом. (Сама мысль, что в этих местах может родиться адмирал или генерал, казалась дикой).

— А как сложилась судьба у того чокнутого парня, что жил дальше по улице? — спросил я. — Ну, там, где конюшни.

— Ему лошадь откусила руку — началась гангрена.

— Ты хочешь сказать, что он умер?

— Уже давно. И остальные братья тоже умерли. Одного убило молнией, другой поскользнулся на льду и раскроил череп… А на третьего, ну да, на него надели смирительную рубашку… а потом вскоре он умер от кровотечения. Дольше всех жил отец. Ты ведь помнишь, он был слепой. К концу жизни тронулся рассудком. Сидел и мастерил мышеловки.

Почему, спросил я себя, мне никогда не приходит в голову обойти нашу улицу, дом за домом, и составить жизнеописание всех ее обитателей? Какая необыкновенная получилась бы книга! Книга трагедий! Такихзнакомых, таких привычных трагедий. Тех каждодневных трагедий, которые не попадают на первые страницы газет. Вот где Мопассан разгулялся бы…

Когда мы вернулись домой, никто уже не спал — все мило беседовали. Мона и Стася пили кофе. Видимо, сами попросили сварить, потому что матери не пришло бы в голову подавать кофе в середине дня. Кофе пили на завтрак, за карточной игрой и kaffeeklatches [43]. Однако…

— Хорошо погуляли?

— Да, мама. Прошлись по кладбищу.

— Вот и отлично. На могилах порядок?

Она имела в виду семейное захоронение. Особенно могилу деда.

— Для тебя там тоже есть местечко, — прибавила мать. — И для Лоретты.

Я метнул взгляд на Стасю — удастся ли ей сохранить серьезное выражение лица? Тут заговорила Мона. Реплика ее была совершенно невероятна.

— А он никогда не умрет, — заявила она.

Мать скривилась, словно надкусила незрелое яблоко. Потом снисходительно улыбнулась Моне и мне. И чуть ли не со смехом сказала:

— Не беспокойся, настанет и его черед. Только взгляни — уже лысина намечается, а ведь ему только перевалило за тридцать. Он не заботится о себе. И о тебе тоже. — Лицо ее приняло выражение снисходительного упрека.

— Вэл — гений, — упорствовала Мона. Она хотела развить эту мысль дальше, но мать ее осадила.

— А что, разве нужно быть гением, чтобы писать рассказы? — спросила она. В ее тоне слышался вызов.

— Нет, — ответила Мона. — Но Вэл останется гением, даже если бросит писать.

— Фу-ты ну-ты! Однако по части добывания денег его гением не назовешь.

— Вэлу не надо думать о деньгах, — быстро отреагировала Мона. — Это мое дело.

— Ты трудишься, а он в это время сидит дома и марает бумагу. — Яд уже изливался вовсю. — Ты, красивая молодая женщина, должна работать. Времена изменились. Когда я была девочкой, мой отец гнул спину с утра до вечера. Он был кормильцем семьи. Он не ждал прилива вдохновения… не считал себя гением. А просто заботился о том, чтобы дети были здоровы и счастливы. У нас не было матери… она не выходила из психиатрической клиники. Но у нас был отец, и мы боготворили его. Он был нам и отцом, и матерью. Мы ни в чем не знали отказа. — Мать выдержала паузу, чтобы ее слова произвели должное впечатление. — А вот он, — она кивнула в мою сторону, — этот гений, как ты его величаешь, слишком ленив, чтобы работать. Он ждет, чтобы о нем позаботилась жена… а ведь у него есть еще бывшая жена и ребенок. Если бы литература кормила его — я бы и слова не сказала. Но писать в стол, ничего не получая за свой труд, — вот этого мне не понять.

— Но, мама… — начала было Мона.

— А может, прекратим разговор на эту тему? — предложил я. — Каждый раз мы его заводим. А толку никакого. Не думаю, мама, что ты меня поймешь. Но то, что я сейчас скажу, ты должна понять… Твой отец не стал первоклассным портным за один день. Ты сама рассказывала мне, как долго он ходил в учениках, колесил по Германии в поисках работы, а потом, чтобы избежать службы в армии, перебрался в Лондон. В литературе все то же самое. Нужны годы, чтобы отточить мастерство. И еще долгие годы, чтобы добиться признания. Твой отец шил пальто на заказ — ему не приходилось таскать его повсюду и предлагать в надежде, что кому-то оно понравится и его купят…

— Все это одни разговоры, — сказала мать. — Наслышалась. — Она встала, чтобы идти на кухню.

— Подождите, — остановила ее Мона. — Послушайте меня, пожалуйста. Мне хорошо известны недостатки Вэла. Но я знаю и другое. Он не праздный мечтатель и умеет работать. Думаю, он нигде не смог бы трудиться так плодотворно, как за письменным столом. То, что вы называете маранием бумаги, — его призвание. Для этого он создан. Хотелось бы мне тоже иметь призвание — иметь цель и стремиться к ней всем сердцем, иметь то, во что веришь безусловно. Видеть, как он работает, — огромная радость для меня. Когда он пишет, это другой человек. Иногда даже я не могу поверить, что это все тот же Вэл. Он становится таким серьезным, сосредоточенным, ничего не видит и не слышит… У меня тоже был хороший отец, и я его очень любила. Он тоже хотел стать писателем. Но у него была слишком трудная жизнь. Ему приходилось содержать большую семью, мы были бедными иммигрантами. Мать была очень требовательна. Отца я любила больше, чем мать. Может быть, потому что он был неудачником. Но я его таким не считала. Понимаете? Я любила его. И мне было все равно, добился он чего-нибудь или нет. Иногда он, как и Вэл, изображал из себя клоуна…

Здесь мать вздрогнула, с любопытством посмотрела на Мону и только произнесла: «О!» Очевидно, никто еще не затрагивал при ней эту черту моей личности.

— Мне известно, — сказала она, — что у него есть чувство юмора, но… клоун?

— Мона просто так выразилась, — решил поправить дело отец.

— Нет, — упрямо настаивала Мона, — именно… клоун.

— Никогда не слышала о писателе, который был бы по совместительству еще и клоуном, — вот такое идиотское замечание выдала мать.

Здесь всякий закончил бы спор. Всякий, но не Мона. Ее въедливость поразила меня. И еще — серьезность, с какой она отстаивала свою точку зрения. (А может, она просто использовала подвернувшуюся возможность продемонстрировать свою преданность?) Во всяком случае, я решил ей не мешать. Лучше прямой разговор, чем вечные многозначительные умолчания. Это как-то взбадривало.

— Когда он паясничает, — пояснила Мона, — это означает, что он глубоко задет. Он ведь очень чувствительный. Даже слишком.

— А мне казалось, он достаточно толстокожий, — сказала мать.

— Вы шутите? Я не встречала более ранимого человека. Все истинные художники таковы.

— Она права, — согласился отец. Наверное, он подумал о Рескине или о бедняге Райдере, чьи пейзажи действительно производят нездоровое впечатление.

— Послушайте, мама, для меня не важно, сколько пройдет времени, прежде чем Вэла признают. У него всегда буду я. И я не допущу, чтобы он страдал или голодал. — (Я почувствовал, как мать вновь напряглась.) — Я помню, что стало с моим отцом, и не позволю, чтобы то же самое случилось с Вэлом. Он будет делать что хочет. Я верю в него. И буду верить, даже если весь мир ополчится против него. — Она надолго замолчала, а затем продолжила еще более серьезно: — Почему вы так не хотите, чтобы он писал? Это недоступно моему пониманию. Не из-за того же, что он не может заработать себе на жизнь сочинительством? Ведь это наши проблемы — его и мои. Не хочу вас обидеть, но все же скажу: если вы не поддержите его стремление писать, то можете потерять сына. Не зная этой стороны его жизни, вы никогда не поймете его полностью. Возможно, он мог стать другим, и таким вам было бы легче его любить, хотя теперь, когда Вэла знаешь, это трудно вообразить. По крайней мере мне. И что толку, если он докажет вам или мне, что может быть таким, как все? Вы сомневаетесь, хороший он муж, отец и так далее. Хороший — говорю с полной ответственностью. Но это не все. Его дар принадлежит не только семье, детям, матери или отцу — он принадлежит всему человечеству. Возможно, вам это покажется странным. Или даже несправедливым.

— Скорее, невероятным, — сказала — как отрезала — мать.

— Хорошо, пусть невероятным. Ничего не меняется. Когда-нибудь вы прочтете его книги и будете гордиться тем, что он ваш сын.

— Никогда! — заявила мать. — На мой вкус, копать канавы — и то лучше.

— Не исключено, что ему придется и этим заниматься, — сказала Мона. — Некоторые художники не доживают до признания, кончают самоубийством. Вот Рембрандт закончил свои дни на улице, побираясь, как нищий. А ведь он один из самых великих…

— А Ван Гог? — пискнула Стася.

— Это кто такой? — спросила мать. — Еще один писака?

— Нет, художник. К тому же сумасшедший. — Стася входила во вкус.

— По мне все они чокнутые, — отмахнулась мать.

Стася залилась смехом. Она хохотала и хохотала, не в силах остановиться.

— А как же я? — спросила она сквозь смех. — Вам известно, что я тоже чокнутая?

— Но зато какая очаровательная «чокнутая»! — вставила Мона.

— Да по мне психушка плачет, вот что я вам скажу! — не без удовольствия произнесла Стася. — Это всем известно.

Я видел, что мать испугалась. Одно дело — сказать, что кто-то чокнутый, но когда по тебе «плачет психушка» — это уже серьезно.

Спас ситуацию отец.

— Один — клоун, другая — чокнутая, а кто тогда ты? — обратился он к Моне. — Признавайся, что у тебя не в порядке?

Мона произнесла со счастливой улыбкой:

— Я абсолютно нормальна. Моя проблема — в этом.

Отец повернулся к матери:

— Все творческие люди одинаковы. Чтобы хорошо рисовать — или писать, — им надо быть чуточку безумными. Помнишь нашего старого друга Джона Имхофа?

— А что Имхоф? — спросила мать, глядя на отца непонимающим взглядом. — Неужели нужно бросить жену, детей и бежать с другой женщиной, чтобы прослыть художником?

— Я говорю не об этом, — досадливо отмахнулся отец. Его раздражение росло — ведь он хорошо знал, какой упрямой и бестолковой может быть мать. — Помнишь, какое выражение было у него на лице, когда его неожиданно заставали за работой? Когда все засыпали, он проводил часы в своей комнатушке, рисуя акварели. — Отец повернулся к Лоретте: — Пойди наверх и принеси тот рисунок, что висит в кабинете. Тот, где мужчина и женщина сидят в шлюпке… у мужчины за спиной еще вязанка соломы.

— Он был неплохой человек, этот Джон Имхоф, пока его жена не пристрастилась к вину, — задумчиво произнесла мать. — Хотя к детям он никогда большого интереса не проявлял. Одно искусство в голове.

— Замечательный художник, — сказал отец. — У него есть прекрасные работы. Помнишь витражи, которые он сделал для церквушки за углом? А что получил за это? Жалкие гроши. Нет, я никогда не забуду Джона Имхофа, что бы он ни натворил! Жаль только, что у нас осталось мало его работ.

Лоретта принесла рисунок. Стася взяла его и стала разглядывать с живым интересом. У меня замерло сердце — сейчас начнет критиковать, скажет что-нибудь про академичность манеры, но нет, Стася была сама тактичность и осторожность.

Она похвалила рисунок: очень красив… видно мастерство.

— Акварель — не самый простой вид живописи, — сказала она. — Интересно, а маслом он писал? Мне трудно судить об акварелях. Но видно, что художник знает свое дело. — Стася замолчала. А потом, словно предвосхищая ход мысли собеседника, прибавила: — Но одним мастером акварели я от души восхищаюсь. Это…

— Джон Сингер Сарджент [44]! — воскликнул отец.

— Точно! — подтвердила Стася. — Откуда вы знаете? Я хочу сказать, как вы догадались, что именно его я имею в виду?

— Такого, как Сарджент, больше нет, — сказал отец. Эти слова он часто слышал от бывшего владельца мастерской Айзека Уокера. — Есть только один Сарджент — как есть только один Бетховен, один Моцарт, один да Винчи… Вы согласны?

Стася так и засветилась. Ей казалось, что теперь она может открыто выражать свои мысли. Она бросила на меня взгляд, который говорил: «Что же ты скрывал, что у тебя такой отец?»

— Я изучала многих художников, — сказала она, — а теперь пытаюсь найти свой стиль. Не такая уж я сумасшедшая, какой прикидывалась несколько минут назад. Просто я знаю больше, чем могу переварить. У меня есть талант, но я не гений. А без гениальности — делать нечего. Мне хотелось бы быть Пикассо… Пикассо в женском обличье. Не Мари Лоренсен. Вы меня понимаете?

— Конечно! — воскликнул отец.

Мать к тому времени уже вышла из комнаты. Я слышал, как она гремит на кухне кастрюлями и сковородками. Она потерпела поражение.

— Это копия с известной картины, — сказал отец об акварели Джона Имхофа.

— Не важно, — отозвалась Стася. — Многие художники копируют поправившиеся произведения… А что случилось с ним… с Джоном, как его там?

— Он убежал с другой женщиной. Увез ее в Германию, где они встречались еще в юности. Потом началась война, и след его потерялся. Возможно, его убили.

— А как вы относитесь к Рафаэлю?

— Лучший рисовальщик на свете, — быстро ответил отец. — Еще Корреджо, второй великий художник. И Коро! Его лучшие картины непревзойденные. Вы согласны? Гейнсборо я никогда особенно не любил, а вот Сислей…

— Похоже, вы всех знаете, — сказала Стася. Было видно, что она готова хоть всю ночь играть в эту игру. — А как насчет современников… есть у вас любимцы?

— Вы имеете в виду Джона Слоуна [45], Джорджа Лакса [46]… так?

— Конечно, нет, — ответила Стася. — Я говорю о таких художниках, как Пикассо, Миро, Матисс, Модильяни…

— Я их плохо знаю, — признался отец. — Но мне правятся импрессионисты — то, что я видел. И конечно, Ренуар. Не знаю, можно ли считать его современным.

— В каком-то смысле — можно, — сказала Стася. — Он прокладывал путь.

— Он прекрасно чувствует цвет, — продолжал отец. — И рисовальщик отменный. Как прекрасны его портреты женщин и детей! Ими нельзя не восхищаться. А цветы, одежда… все такое радостное, нежное, ликующее. Он передал свое время — этого не отнять. А оно было прекрасным — Гей Паре, пикники у Сены, «Мулен Руж», великолепные сады…

— Вы заставили меня вспомнить о Тулуз-Лотреке, — сказала Стася.

— Моне, Писарро…

— Пуанкаре! — вставил я.

— Стриндберг! — это уже Мона.

— Да, восхитительный безумец, — согласилась Стася.

Мать просунула голову в дверь.

— Опять заговорили о психах? Мне казалось, что этот вопрос уже закрыт. — Она обвела нас взглядом и, поняв, что разговор увлек нас не на шутку, снова скрылась за дверью. Для нее это слишком. Люди не имеют права получать удовольствие, говоря об искусстве. Кроме того, ее раздражали все эти странные чужеземные фамилии. Все — не американцы.

Итак, благодаря Стасе все шло не так уж плохо. Она произвела впечатление на моего старика. Даже когда он добродушно заметил, что ей следовало родиться мужчиной, она и глазом не моргнула.

Когда извлекли семейный альбом, Стася пришла в восторг. Какие эксцентричные чудаки! Вот дядюшка Теодор из Гамбурга: франтоватый глупец. Георг Шиндлер из Бремена: похож на Красавчика Бруммеля, придерживался стиля 1880-х годов вплоть до конца Первой мировой войны. А вот Генрих Мюллер, отец моего старика, родом из Баварии: звонарь при дворе императора Франца Иосифа. Рядом Георг Инзел, семейный идиот, он смотрит как баран поверх огромных подкрученных усов по моде, введенной кайзером Вильгельмом. Женщины выглядят более загадочно. Мать моей матери, проведшая полжизни в психиатрической лечебнице, похожа на героиню романов Вальтера Скотта. Тетя Лиззи, чудовище, которая сожительствовала с собственным братом, выглядит эдакой веселой старой греховодницей, с валиком под высокой прической и насквозь пронизывающим взглядом. Тетушка Анни в купальном костюме довоенного образца — точь-в-точь «красотка-купальщица» из комедий Мака Сеннета [47], собирающаяся залезть в собачью будку. Еще одна тетка, Амелия, сестра отца: ангел с нежным взглядом карих глаз… сама красота. Миссис Кикинг, старая экономка: явно не в своем уме, страшна как смертный грех, и вдобавок вся в бородавках и карбункулах…

Созерцание альбома привело к разговору о генеалогии… Я тщетно бомбардировал отца и мать вопросами. Они знали только родителей, а дальше — полный туман.

— Но разве родители не рассказывали о своих корнях?

— Да, но со временем все забылось.

— Среди ваших предков не было художников? — спросила Стася.

Родители так не думали.

— Но поэты и музыканты были, — сказала мать.

— Были моряки и крестьяне, — прибавил отец.

— Вы уверены? — спросил я.

— Почему это тебя так интересует? — спросила мать. — Все они давно умерли.

— Просто хочу знать. Когда-нибудь поеду в Европу и сам все выясню.

— К чему гоняться за химерами? — фыркнула мать.

— Не скажи! Мне хочется больше знать о своих предках. Может быть, не все они немцы.

— Возможно, в вас течет и славянская кровь, — заметила Мона.

— Иногда в твоем лице отчетливо проступают монгольские черты, — с невинным видом произнесла Стася.

Это очень рассмешило мать. Монголы в ее глазах были не вполне полноценными людьми.

— Он американец, — заявила она. — Мы все теперь американцы.

— Правильно, — поддакнула Лоретта.

— Что правильно? — спросил отец.

— Что Вэл — американец, — ответила Лоретта. — Только он слишком много читает, — добавила она.

Все рассмеялись.

— И больше не ходит в церковь.

— Ну об этом лучше помолчать, — сказал отец. — Мы тоже редко посещаем церковь и тем не менее остаемся христианами.

— У него много друзей среди евреев.

Опять дружный хохот.

— Давайте-ка перекусим, — предложил отец. — А то как бы они вскоре не отправились домой. Завтра рабочий день.

Опять накрыли стол. На этот раз поставили холодные закуски, подали чай и еще один сливовый пудинг. Пока мы сидели за столом, Лоретта недовольно сопела.

Спустя час мы стали прощаться.

— Смотрите не простудитесь, — напутствовала нас мать. — До метро от нас далековато. — Она знала, что мы возьмем такси, но произнести это слово ей было так же противно, как и «искусство».

— Когда мы вас снова увидим? — спросила на прощание Лоретта.

— Думаю, скоро, — ответил я.

— На Новый год?

— Вполне возможно.

— Не пропадайте, — мягко произнес отец. — И удачи тебе в работе.

На углу мы остановили такси.

— Фюйть! — присвистнула Стася, когда мы залезали в машину.

— Неплохо все прошло, правда? — поинтересовался я.

— Да уж! Слава Богу, мне некого навещать.

Мы расселись по местам. Стася сбросила туфли.

— Один альбом чего стоит! — сказала она. — Никогда не видела сразу столько недоумков. Ты хоть понимаешь, какое чудо, что ты нормальный?

— Такое есть во всех семьях, — возразил я. — Генеалогическое древо человечества — огромная Tannenbaum, сверкающая и переливающаяся маньяками разных мастей. Думаю, сам Адам был кривобоким, одноглазым чудовищем… Что нам всем сейчас надо — так это как следует надраться. Интересно, остался еще «Кюммель»?

— Мне нравится твой отец, — сказала Мона. — Ты многое от него унаследовал, Вэл.

— Но зато мамаша!… — воскликнула Стася.

— А что? — спросил я.

— Я бы давно ее придушила.

Мона сочла замечание Стаси забавным.

— Странная она женщина, — задумчиво произнесла Мона. — Чем-то напоминает мою мать. Обе лицемерки. Упрямые как ослицы. И еще — деспотичны и мелочны.

— Никогда не стану матерью, — сказала Стася. Мы рассмеялись. — И женой тоже не буду. Клянусь Богом, просто быть женщиной — и то тяжело. Ненавижу женщин! Все они подлые сучки — даже лучшие из них. Я всегда буду той, кем являюсь сейчас, — комедиантом, играющим женщину. И пожалуйста, никогда больше не заставляйте меня так одеваться. Чувствую себя полной дурой — и в придачу обманщицей.

Оказавшись в своей квартирке, мы извлекли все спиртное, что было в доме, — «Кюммель», бренди, ром, «Бенедиктин». Заварили крепчайший кофе, уселись за «стол откровений» и завели разговор по душам, как добрые старые друзья. Стася стащила с себя корсет. Он свисал со стула, как музейный экспонат.

— Никого не шокирует, если я дам своим грудкам отдохнуть? — сказала она, ласково их поглаживая. — Не так уж они и плохи, правда? Могли бы, пожалуй, быть побольше… Я похожа на девственницу. Странно, что твой отец заговорил о Корреджо, — обратилась она ко мне. — Как ты думаешь, он действительно его знает?

— Может быть, — ответил я. — Он ходил на аукционы с Айзеком Уокером, бывшим владельцем ателье. Не удивлюсь, если он слышал даже о Чимабуэ или Карпаччо. Слышала бы ты, как он иногда разглагольствует о Тициане! Можно подумать, что он учился с ним в одном классе.

— В бедной моей головке все перепуталось, — сказала Стася, подливая себе бренди. — Твой отец говорит о живописи, сестра — о музыке, а мать — о погоде. И никто толком ни в чем не разбирается. Как если бы грибы собрались на полянке потолковать… Должно быть, занятную прогулку ты совершил по кладбищу. Я бы с ума сошла.

— Вэл — другой. Он такие вещи переносит спокойно, — сказала Мона.

— Интересно почему? — спросила Стася. — Потому что он писатель? И материалист?

— Возможно, — ответил я. — Возможно, чтобы обрести крупицу истинного знания, надо основательно изваляться в дерьме.

— Это не для меня, — заявила Стася. — Я себя лучше чувствую в Гринич-Виллидж, хоть и там много фальшивого. И все же там можно проветрить мозги.

Неожиданно заговорила Мона. У нее родилась идея.

— Почему бы нам не отправиться в Европу?

— А правда, почему? — поддержала ее Стася.

— Это можно устроить, — продолжала Мона.

— Вполне, — сказала Стася. — Я могу достать деньги на дорогу.

— А на что мы будем там жить? — Мне хотелось это знать.

— Живем же здесь, — отмахнулась Мона. — Это просто.

— А на каком языке станем объясняться?

— Все знают английский, Вэл. Сейчас множество американцев живет в Европе. И преимущественно во Франции.

— Ты хочешь сказать, что мы будем паразитировать на них?

— Этого я не говорила. Я имела в виду, что, если мы решим ехать, всегда можно как-то выкрутиться.

— Мы можем работать манекенщицами, — сказала Стася. — По крайней мере — Мона. У меня слишком много волос.

— А мне что прикажете делать?

— Писать! Ничего другого ты не умеешь, — заявила Мона.

— Хотел бы я, чтобы ты оказалась права, — сказал я, встал и зашагал по комнате.

— Что тебя беспокоит? — хором спросили женщины.

— Европа! Мысль о ней для меня — как крючок с наживкой. Но я не такой прожектер, как вы. Конечно, мне хочется поехать. Во мне все дрожит, когда я слышу о такой возможности. Еще бы!Новые горизонты! Но на что жить? Мы не знаем французского, не очень расторопны… Что мы умеем? Тянуть с других деньги? Да и то не очень умело.

— Ты слишком серьезен, — упрекнула меня Мона. — Включи воображение.

— Надо воспользоваться этим шансом, — сказала Стася. — Вспомни Гогена.

— Или Лафкадио Хирна [48]! — прибавила Мона.

— Или Джека Лондона! — заключила Стася. — Надо действовать, а не ждать, когда все сложится наилучшим образом.

— Понимаю, понимаю, — пробормотал я и сел, обхватив руками голову.

Вдруг Стася воскликнула:

— Придумала!… Сначала поедем мы с Моной, а когда все устроится, вызовем тебя. Что ты об этом думаешь?

Я только хмыкнул, потому что слушал вполуха: ведь я не следовал за женщинами, а опережал их. В мыслях я уже шагал по европейским улицам, болтал с прохожими, сидел в переполненном кафе под открытым небом, потягивая вино. Здесь я мог находиться в одиночестве и не тяготиться им. Здесь были другой воздух, другие люди. Даже деревья и цветы были другими. А я мучительно жаждал перемен! Мне хотелось свободно выражать мои мысли, хотелось чтобы меня понимали и принимали. Европа представлялась мне землей истинного братства. Приютом художников, бродяг, мечтателей. Правда, Гогену там жилось несладко, а Ван Гогу — и того хуже. А ведь были еще тысячи тех, о которых мы никогда ничего не узнаем, которые сгинули там, пропали, так ничего и не добившись…

Я тяжело поднялся со стула. Одна только перспектива поездки в Европу измотала меня больше, чем утомительные часы, проведенные в лоне родительской семьи.

«Я еще попаду туда», — пообещал я себе, ложась спать. «Если они смогли, смогу и я». (Когда я говорил «они», то имел в виду всех — и тех, кого там ждала слава, и тех, кого постигла неудача.) «В конце концов, даже птицы добираются туда».

В мыслях я представлял себя новоявленным Моисеем, выводящим свой народ из пустыни. Остановить течение событий, направить его вспять, начать новый исход, на этот раз — к истокам! Очистить бескрайнюю пустыню, зовущуюся Америкой, освободить ее от бледнолицых братьев, остановить бессмысленную возню и суету… вернуть континент индейцам — вот это будет победа! Европа застынет, пораженная таким зрелищем. Они что, посходили все с ума, раз покидают край, полный молочных рек с кисельными берегами? Так что же все-таки такое Америка? Мечта? Да! — возоплю я. И никудышная, как оказалось. Давайте начнем все сначала. Воздвигнем новые храмы, сольем наши голоса в единый хор, сложим песни о жизни, а не о смерти. Давайте двигаться согласно, как волны, плечо к плечу, делать только то, что жизненно необходимо, строить то, что удержится в веках, творить только для радости. Давайте вновь научимся молиться, но на этот раз будем делать это без лицемерия — с чистым сердцем и открытой душой. И пусть мысли о будущем не станут обращать нас в рабов. И пусть каждый день будет значительным. Распахнем наши сердца и двери наших домов! Хватит с нас разных сплавов! Только чистый благородный металл! Обретем вновь вождей и иерархов, мастеровых, поэтов, ювелиров, государственных людей, ученых, бродяг и мошенников. Вместо парадов — маскарады. Фестивали, процессии, кампании. Беседа ради удовольствия говорить, работа ради любви к работе, честь ради самой чести…

Слово «честь» привело меня в сознание. Оно сработало, как будильник. Ничтожная, забившаяся в порку мышь вдруг заговорила о чести! Я накрылся с головой одеялом и, засыпая, видел себя с маленьким американским флажком в правой руке. Помахивая им, я отчетливо видел родные звездочки и полоски. Я гордо держал флажок, требуя работы. Разве я не имею права на работу, будучи полноценным американским гражданином, сыном уважаемых родителей, страстным поклонником радио, хулиганствующим демократом, преданным идее прогресса, разделяющим расовые предрассудки своей нации и безоглядно верящим в успех? Размахивая флажком, я шел вперед, туда, где меня ждала работа, а с губ рвалось обещание воспитать из моих детей еще более верных американцев, вырастить из них морских свинок — если это пойдет на пользу нашей славной республике! Дайте мне ружье и покажите мишень! Я докажу, какой я патриот. Америка — та, что для американцев, — иди вперед! Свобода или смерть! (А есть разница?) Одна нация, нерушимая, et cetera, et cetera. Зрение идеальное, честолюбие безграничное, прошлое безупречное, энергия кипучая, будущее безоблачное. Никаких болезней, зависимостей, комплексов, пороков. Готов работать как ломовая лошадь, стоять в строю, салютовать флагу — американскому флагу — и даже доносить на врага. Все, чего я прошу, мистер, — это дать мне шанс.

— Слишком поздно, — звучит голос из темноты!

— Поздно? Но почему?

А вот потому! Знай, что перед тобой 25 595 493 человека, все как один впавшие в оцепенение каталептики и все на сто процентов сработаны из чистой стали; каждая кандидатура одобрена Советом по здравоохранению, Обществом христианского милосердия, Дочерьми американской революции [49] и ку-клукс-кланом.

— Дайте мне ружье, — умоляю я. — Дайте ружье, и я разнесу себе череп! Такой позор!

Позор действительно непереносимый. Хуже того, это самое настоящее узаконенное дерьмо.

— Пошли вы к черту! — визжу я. — Я знаю свои права.

7

Мысль о том, что женщины могут оставить меня, как ненужную вещь, и отправиться вдвоем путешествовать по Европе, не давала мне покоя, она грызла меня, и я становился еще более раздражительным, чем обычно, а иногда просто впадал в ярость. То я поднимался утром и выходил из дома с решимостью сегодня же найти работу и наконец-то стать на ноги, то сидел весь день в четырех стенах и трудился над пьесой. Когда мы собирались ночами за «столом откровений», я старательно записывал то, что говорили женщины.

— Зачем ты это делаешь? — спрашивали они.

— Чтобы поймать вас на вранье, — мог ответить я. А мог и иначе: — Кое-что подойдет для пьесы.

Мои слова добавляли перцу в их разговоры. Они старались сбить меня с толку. Иногда стилизовали беседу под Стриндберга, иногда — под Максуэлла Боденхейма [50]. И окончательный сумбур вносил я, зачитывая разные будоражащие воображение отрывки из записной книжки, которую я теперь всегда брал с собой, отправляясь в странствования по Гринич-Виллидж. Иногда это был обрывок беседы (записанный со стенографической точностью), который я подслушал где-нибудь около кафе или ночного клуба, иногда точная хроника событий, разыгрывавшихся в тамошних забегаловках. В эти репортажи я частенько вставлял подслушанные или выдуманные отзывы о моих дамах. Чаще всего вымышленные, но очень похожие на правду, что волновало женщин, и поэтому они иногда говорили лишнее, выбалтывая то, что происходило на самом деле, а я только того и ждал.

Теряя самоконтроль, женщины путались, противоречили друг другу и рассказывали вещи, которые я не должен был знать. Наконец я, притворившись, что ушел с головой в работу над пьесой, попросил их писать под мою диктовку, сказав, что решил начать с последнего действия — так удобнее. На самом деле я хотел показать им, как может обернуться этот menage a troi[51]. Этот план требовал от меня хорошей актерской игры и быстрой реакции.

Стася согласилась записывать за мной, а Моне предлагалось слушать и делать замечания.

Изображая драматурга, я для пущей важности расхаживал по комнате, беспрерывно курил, время от времени делал большой глоток спиртного прямо из бутылки, постоянно жестикулировал, как кинорежиссер, изображал действие в лицах, показывал и их тоже, чем доводил женщин до истерики, особенно когда разыгрывал псевдолюбовные сцены, в которых давал понять, что они только притворяются, что любят друг друга. Я мог неожиданно остановиться и задать вопрос, достаточно ли естественна сцепа, нет ли в ней фальши и натяжки и тому подобное. Иногда, напротив, они прерывали меня, чтобы сделать замечания по поводу какого-то характера или неточности в диалоге; перебивая друг друга, они предлагали мне свои варианты, а я ловил в их словах новые намеки, версии, предположения; все мы говорили одновременно, кто во что горазд, никто ни за кем не записывал, и потому, когда, обессиленные, мы замолкали, то не могли вспомнить, кто что говорил и в какой последовательности. По мере того как мы продвигались вперед, я постепенно вводил в диктуемый текст все больше жизненной правды, больше реальности, хитроумно воссоздавал сцены, при которых никогда не присутствовал, и несказанно поражал женщин, произнося вслух их закулисные признания и описывая тайные встречи. Эти случайные попадания смущали и сбивали женщин до такой степени, что они начинали подозревать одна другую в предательстве. Или обвиняли меня в том, что я шпионю за ними и подслушиваю у дверей. А иногда недоуменно переглядывались, не помня, говорили или нет то, что я им приписывал. И все же, несмотря на то что женщинам претила моя интерпретация поступков, их возбуждала эта игра, они жаждали продолжения и словно видели себя на сцене, где разыгрывалась их жизнь. Кто бы мог устоять против такого соблазна?

До крайности возбудив любопытство женщин, я сознательно замолкал, притворившись, что у меня разболелась голова или истощилось воображение, а то и вообще заявлял, что проклятая пьеса никуда не годится и жаль тратить на нее время — надо переключаться на что-то другое. Такая перспектива приводила их в отчаяние. Чтобы задобрить меня и заставить продолжать работу, они возвращались домой, нагруженные вкусной едой и напитками. Не скупились даже на гаванские сигары.

Мы возобновляли работу, но вскоре я придумывал для женщин новую пытку, объявив, например, что со мной случилось нечто необычайное и я должен обдумать это в первую очередь. А однажды торжественно возвестил, что диктовка пьесы откладывается, потому что я нашел работу билетера. Женщины были вне себя от ярости. Через несколько дней я сообщил им, что сменил работу и теперь буду лифтером. Этот вариант вызвал у них глубокое отвращение.

Однажды утром я проснулся с твердым намерением найти наконец работу, настоящую работу. Я не представлял себе точно, какой она будет, знал только, что это должно быть нечто стоящее, важное. Бреясь, я принял решение нанести визит главе фирмы однотипных розничных магазинов и попроситься в штат. О прошлых своих занятиях умолчу, буду упирать на то, что я писатель, человек свободной профессии, жаждущий найти применение своим способностям. Много путешествовал, устал от бесконечной перемены мест, хотел бы обрести наконец пристанище, связать судьбу с перспективной компанией вроде их фирмы. (Тогда «цепочки» фирменных магазинов только создавались.) Если мне дадут шанс… Здесь я намеревался дать полную волю воображению.

Одеваясь, я оттачивал речь, которую намеревался произнести перед мистером У.Х. Хиггинботамом, президентом фирмы «Хобсон и Холбейн». (И молился, чтобы он не оказался глухим.)

Замешкавшись, я вышел позже, чем собирался, но отправился в путь, полный оптимистических предчувствий, бодрый и одетый с иголочки. Я прихватил с собой кейс Стаси, не поинтересовавшись его содержимым. Главное — выглядеть по-деловому.

Был очень холодный день, а путь предстоял неблизкий: контора фирмы располагалась недалеко от Гованус-Кэнел, в большом розничном магазине. Выйдя из троллейбуса, я перешел на бег. В подъезд я входил с пунцовыми щеками, изо рта валил пар. Пересекая темноватый вестибюль, я обратил внимание на громадное объявление, гласившее: «Бюро по найму работает до 9.30». Было уже одиннадцать. Лифтер заметил проявленный мной интерес к объявлению и не спускал с меня глаз. Когда я подошел к лифту, Он кивнул в сторону доски объявлений и спросил:

— А это читали?

— Мне не нужна работа, — ответил я. — У меня встреча с секретарем мистера Хиггинботама.

Лифтер посмотрел на меня с сомнением, но ничего не сказал. Он закрыл дверцу, и лифт медленно пополз вверх.

— Восьмой, пожалуйста.

— Я знаю. А что у вас за дело?

Лифт еле тащился, он визжал и постанывал, как рожающая свинья. Казалось, машина сознательно не торопится.

Лифтер смотрел на меня, ожидая ответа. «Ну что ему неймется? — спрашивал я себя. — Может, я ему просто не нравлюсь?»

— В двух словах не объяснить, — начал я, но, остановленный его грозным взглядом, замолчал, с трудом заставив себя не дрогнуть. — Да, — начал я речь снова, — довольно трудно в двух словах…

— Хватит! — заорал лифтер, остановив лифт между этажами. — Еще одно слово… — И он поднял руку, как бы говоря — «и я задушу вас!»

Не сомневаясь, что имею дело с психом, я молчал.

— Вы слишком много говорите, — сказал лифтер и возобновил движение лифта.

Я молча стоял, глядя прямо перед собой. На восьмом этаже лифт остановился, дверца открылась, и я пулей выскочил из кабины, словно мне дали коленом под зад.

К счастью, нужная дверь была прямо перед лифтом. Взявшись за ручку, я спиной чувствовал, как лифтер буравит меня взглядом. Появилось нехорошее предчувствие, что он собирается дождаться того момента, когда меня выбросят из кабинета, как куль с мукой. Я открыл дверь и решительно вошел. Передо мной стояла, улыбаясь, девушка.

— Мне нужно повидать мистера Хиггинботама, — сказал я. К этому времени я растерял все слова из своей потрясающей речи, а мысли бестолково путались в голове.

К моему глубокому изумлению, девушка не задала мне никаких вопросов, а только подняла телефонную трубку и тихо произнесла несколько слов. Положив трубку на рычаг, она произнесла нежнейшим голосом:

— Секретарь мистера Хиггинботама примет вас через минуту.

Вскоре появился секретарь — мужчина средних лет, приятной наружности, вежливый и любезный. Назвав свое имя, я последовал за ним к его столу, стоявшему в конце длинной комнаты, где сидело много других сотрудников. Усевшись за большой полированный стол, на котором почти ничего не было, Он жестом указал мне на стул напротив, приглашая сесть, что я и сделал, почувствовав минутное облегчение.

— Мистер Хиггинботам в настоящее время находится в Африке. Он будет отсутствовать несколько месяцев.

— Понятно, — сказал я, решив про себя, что это неплохой выход: буду напирать на то, что никому, кроме мистера Хиггинботама, рассказать о своем деле не могу. Но потом я подумал, что будет умнее попробовать немного задержаться: не исключено, что лифтер рассчитывает на мое скорое возвращение.

— Он охотится, — прибавил секретарь, присматриваясь ко мне и, видимо, прикидывая, как лучше поступить: поскорее от меня отделаться или же прощупать получше. Держался он по-прежнему любезно и, очевидно, ждал, что я открою ему цель визита.

— Понятно, — повторил я. — Очень жаль. Что ж, подожду его возвращения…

— Это вовсе не обязательно — если, конечно, у вас не личное дело. А так, даже будь он здесь, вам все равно пришлось бы сначала изложить причину визита мне. Мистер Хиггинботам — очень занятой человек, и эта фирма — только одна из его компаний. Уверяю вас, что отнесусь к вашему делу с надлежащей серьезностью.

Секретарь замолчал. Теперь был мой ход.

— Видите ли, сэр, — проговорил я нерешительно, хотя чувствовал себя несколько увереннее, — довольно непросто изложить цель моего посещения.

— Простите, — вставил он, — можно узнать, какую фирму вы представляете?

Он подался вперед, как будто ждал, что я протяну визитку.

— Я представляю сам себя… мистер Ларраби, так, кажется? Я писатель… свободный художник. Надеюсь, вас это не смущает?

— Вовсе нет!

(Думай же, думай! Выдай нечто неожиданное!)

— Может быть, вы хотите предложить свои услуги в рекламе? Но мы…

— Нет! — возразил я. — Ни в коем случае! Прекрасно понимаю, что у вас много своих специалистов в этой области. — Я слабо улыбнулся. — Нет, речь идет о вещах более общего плана… можно сказать, экспериментальных.

Тут я выдержал паузу, чувствуя себя как птица, парящая над одним и тем же местом в сомнении, стоит ли сюда садиться. Мистер Ларраби так и застыл, подавшись вперед и навострив уши, чтобы не пропустить ничего важного.

— Дело обстоит следующим образом, — возобновил я речь, не имея ни малейшего понятия, что произнесу в следующий момент. — Благодаря моей профессии я вступаю в контакт с самыми разными людьми, знакомлюсь с разными точками зрения. Иногда во время моих скитаний у меня рождаются собственные идеи… Думаю, вам понятно, что идеи писателей прагматикам подчас кажутся химерами. Но только до тех пор, пока их правоту не подтвердит сама жизнь.

— Совершенно с вами согласен, — сказал мистер Ларраби, и его лицо выразило полную готовность воспринять любую мою идею, сколь бы химерической она ни казалась.

Больше тянуть было нельзя. «Бери быка за рога!» — приказал я себе. Но какого быка? И за какие рога?

К счастью, в этот момент из соседнего офиса вышел мужчина с пачкой писем в руках.

— Прошу меня извинить, но я вынужден вас прервать: эти бумаги необходимо срочно подписать, — сказал он.

Взяв письма, мистер Ларраби представил меня мужчине.

— Мистер Миллер, писатель. У него есть предложение к мистеру Хиггинботаму.

Мы обменялись рукопожатием, а мистер Ларраби склонился над письмами.

— Видите ли, сэр, — заговорил мужчина (фамилия его была, кажется, Маколифф), — мы не так часто встречаем здесь писателей. — Достав портсигар, он предложил мне сигарету «Бенсон и Хеджис».

— Спасибо, — поблагодарил я, взяв сигарету и позволив поднести огонек.

— Не возражаете, если мы немного поболтаем? — спросил мужчина. — Кто знает, когда еще увидишь живого писателя!

После недолгого обмена любезностями он задал мне вопрос:

— Вы пишете книги или, быть может, вы журналист?

Я скромно ответил, что занимаюсь всем понемногу.

— Понятно, — сказал Маколифф. — И романы тоже пишете?

Пауза. Было видно, что ему хотелось бы этого.

Я кивнул.

— Иногда даже детективы. Но основные мои жанры — книги о путешествиях и научно-популярная литература.

Маколифф резко выпрямился:

— Книги о путешествиях? Я отдал бы все на свете, чтобы хоть годик попутешествовать, увидеть мир. Таити! Вот где хотелось бы побывать! Вы там были?

— Кстати, был, — ответил я. — Но недолго. Всего несколько недель. Я тогда возвращался с Каролинских островов.

— С Каролинских островов? — Маколифф был потрясен. — Простите мою нескромность, но с какой целью вы туда отправились?

— Поездка, к сожалению, оказалась почти бесполезной.

Я поведал Маколиффу, как меня уговорили присоединиться к археологической экспедиции. Не в качестве полноправного участника, разумеется. Просто во главе экспедиции стоял мой старый друг, школьный товарищ, он-то и убедил меня поехать с ним. Я мог распоряжаться своим временем, как мне того хотелось. Получится книга — прекрасно, нет — что ж…

— Понимаю, понимаю… И что дальше?

— Спустя несколько недель все мы подхватили какую-то страшную заразу. Оставшееся время я провалялся в больнице.

Телефон мистера Ларраби резко ворвался в нашу беседу.

— Простите, — сказал мистер Ларраби и поднял трубку.

Все время, что он беседовал об импорте чая, мы молчали. Закончив разговор, мистер Ларраби встал из-за стола, вручил Маколиффу подписанную корреспонденцию и быстро проговорил:

— Ну а теперь, мистер Миллер, перейдем к вашему плану…

Я привстал, чтобы пожать на прощание руку Маколиффу, затем снова сел и, не долго думая, продолжил представление. Но на этот раз я твердо решил говорить правду. Только правду, ничего, кроме правды, а там — да поможет мне Бог!

Я старался как можно более кратко поведать о моих земных похождениях и испытаниях и все же понимал, что бессовестно злоупотребляю временем и любезностью мистера Ларраби. Но он так внимательно слушал, выпятив по-лягушачьи от напряжения глаза, что я не мог остановиться. Офис опустел: клерки ушли на ленч. Я прервал свой монолог и поинтересовался у мистера Ларраби, не отрываю ли его от ленча. Тот только отмахнулся.

— Продолжайте, — попросил он. — Я весь внимание.

Теперь, подойдя в своем рассказе к настоящему времени, я решился-таки открыться мистеру Ларраби. И вернись нежданно-негаданно раньше срока из Африки мистер Хиггинботам, даже он не смог бы остановить меня.

— Мне нет оправданий — я зря отнимаю у вас время, — начал я. — Нет у меня никакого плана, никакого предложения. Однако я пришел к вам вовсе не для того, чтобы просто валять дурака. Бывают моменты, когда мы не имеем права подавлять свои порывы. Пусть вам это покажется странным… после всего, что я рассказал о своей жизни… но не сомневайтесь: для такого, как я, должно быть место в мире производства. Обычно, когда кто-то хочет войти в новый мир, он претендует на место внизу. Я же хочу прийти сразу наверх. Мне слишком хорошо известно дно — я его исследовал вдоль и поперек и знаю: оттуда пути наверх нет. Поверьте, мистер Ларраби, доведись мне беседовать с мистером Хиггинботамом, я сказал бы ему то же самое. У меня нет ни малейших сомнений, что я смогу принести пользу вашей компании, но вот в каком качестве? На этот вопрос я не отвечу. Я могу вам предложить только свое воображение и свою энергию, которые поистине неистощимы. Сама по себе работа не имеет такого уж большого значения, она только средство для решения одной наболевшей проблемы личного свойства, которая чрезвычайно важна для меня. Однако я могу с головой уйти в новую деятельность — особенно если там надо шевелить мозгами. Я вам кратко рассказал о своей пестрой карьере — ведь не зря меня бросало туда-сюда. Была же в этом какая-то цель. Я не из тех, кто ведет бессмысленное существование, и меня нельзя назвать непостоянным. Иногда я веду себя несколько по-донкихотски, могу подчас поступить необдуманно, но я прирожденный работяга. И лучше всего мне работается, когда я как следует впрягусь. Поймите, мистер Ларраби, тот, кто создаст для меня здесь рабочее место, никогда не пожалеет. У вас огромная организация, где один винтик цепляется за другой. Как один из винтиков хорошо отлаженной машины я вам явно не пригожусь. Но зачем меня делать винтиком? Почему не доверить роль вдохновителя машины? Пусть сегодня у меня нет никакого плана, в чем я только что признался, но это отнюдь не означает, что его не будет и завтра. Поверьте, мне очень важно, чтобы именно сейчас кто-нибудь поверил в меня. Я еще никогда никого не подводил, даю вам слово. Естественно, я не жду, что вы сразу предложите мне место, но, надеюсь, вы дадите мне шанс доказать: все, что я здесь говорил, — не пустые слова.

Я сказал все, что хотел. Вставая, я протянул руку мистеру Ларраби.

— Вы были очень добры.

— Подождите, — остановил меня мистер Ларраби. — Позвольте и мне высказаться.

Некоторое время он молча смотрел в окно, потом повернулся ко мне.

— Уверяю вас, вряд ли у одного человека из десяти тысяч хватило бы смелости или куража, чтобы заявиться ко мне с таким предложением. Даже не знаю, восхищаться вами или… Вот что… я ничего не решаю, могу только обещать, что не забуду вашей просьбы. Конечно, все откладывается до приезда мистера Хиггинботама. Только он может создать для вас новое место…

Немного поколебавшись, он продолжил свою речь.

— Но вот что я вам хочу сказать. Не смею утверждать, что я много знаю о писателях и литературе, но сдается мне, что только писатель мог говорить со мной так, как вы. Только у исключительной личности хватит смелости открыться человеку, занимающему мое положение. Я в долгу перед вами: с вашей помощью я почувствовал себя значительнее и лучше, чем привык ощущать. Возможно, вы действительно находитесь в таком отчаянном положении, как утверждаете, но в находчивости вам не откажешь. Такой человек не пропадет. Я вас так просто не забуду. Как бы все ни сложилось, надеюсь, вы и впредь будете видеть во мне друга. Но боюсь, через неделю вы и думать забудете о нашей беседе.

Я покраснел как рак. Встретить такое отношение было для меня приятнее, чем получить место в «Хобсон и Холбейн».

— Можно попросить вас об одном одолжении? — спросил я. — Вы меня очень обяжете, если согласитесь проводить до лифта.

— Что, возникли проблемы с Джимом?

— Выходит, он недружелюбен не только со мной?

Мистер Ларраби взял меня под руку.

— Его нельзя подпускать к лифту. Он совершенно непредсказуем. Но шеф не хочет расставаться с ним. Он ветеран войны и его дальний родственник. И еще угроза для окружающих.

Мистер Ларраби нажал кнопку, и лифт медленно поплыл вверх. Джим, как назвал мистер Ларраби маньяка, явно удивился, увидев нас вместе. На прощание мистер Ларраби еще раз пожал мне руку и произнес напутственные слова, явно предназначенные для ушей Джима:

— Будете в наших краях — непременно заходите. Может быть, в следующий раз нам удастся пообедать вместе. О деле не беспокойтесь, сегодня же напишу мистеру Хиггинботаму. Думаю, ваше предложение его заинтересует. До свидания!

— До свидания! — отозвался я. — И большое спасибо.

Лифт возобновил свое усталое движение — на этот раз вниз. Я неподвижно смотрел прямо вперед, изобразив на лице глубокую задумчивость. Однако в голове у меня вертелась только одна мысль: когда он взорвется? Интуитивно я чувствовал, что лифтер еще сильнее ненавидит меня — из-за того, что я его перехитрил. Я держался начеку, мучительно соображая, как себя вести… смогу ли вообще себя как-то вести?… если этот маньяк вдруг остановит лифт и набросится на меня? Но тот держался тише воды, ниже травы. Лифт остановился, дверца отъехала в сторону, и я вышел наружу… ни дать ни взять Пиноккио на негнущихся ногах.

В вестибюле никого не было. Я направился к выходу. Джим остался на своем посту у лифта. Вид у него был невозмутимый, словно ничего не произошло. Первоклассный актер — ничего не скажешь! На полпути к двери я остановился и, повинуясь внезапному порыву, повернул к лифту. По загадочному выражению лица Джима мне стало ясно, что он ждал такого поворота событий. По мере моего приближения его лицо становилось все более непроницаемым. Лифтер будто окаменел — или то была западня?

— За что вы меня ненавидите? — спросил я, глядя на него в упор.

— Никого я не ненавижу, — последовал неожиданный ответ. На его лице двигались только губы — даже зрачки застыли.

— Извините, — сказал я и собрался уходить.

— Я вас не ненавижу, — произнес он, внезапно оживая. — Мне вас жаль. Вам меня не одурачить. Это еще никому не удавалось.

Меня обуял ужас.

— О чем… вы? — проговорил я запинаясь.

— Нечего притворяться, — сказал Джим. — Прекрасно вы все понимаете.

У меня по спине забегали мурашки. Я был потрясен не меньше, чем если бы он представился ясновидящим и сказал, что может читать мои мысли как открытую книгу.

— Ну и что? — спросил я, сам поражаясь своему бесстыдству.

— Ступайте домой и приведите мозги в порядок — вот что!

Я был потрясен. Но то, что последовало дальше, было, если употребить определение мистера Ларраби, поистине «непредсказуемым».

В состоянии, близком к прострации, смотрел я, как лифтер закатал рукав, открыв моему взору уродливый шрам, а затем проделал то же самое с одной штаниной — там было шрамов побольше. Когда он расстегнул рубашку и обнажил грудь, я чуть не потерял сознание.

— Вот что мне пришлось пережить, чтобы поумнеть, — сказал он. — Ступайте домой и подумайте хорошенько. Идите же, а то поколочу!

Ему не пришлось повторять дважды. Я тут же повернул к двери, с трудом сдерживаясь, чтобы не побежать. Кто-то входил с улицы. Станет он меня бить при свидетелях или нет? Я шел, стараясь не убыстрять шаг, но ближе к двери все же сделал рывок.

Уф! На улице я бросил на тротуар кейс и закурил, обливаясь холодным потом. Что делать? Бежать отсюда опрометью, поджав хвост — постыдно. А возвращаться — равносильно самоубийству. Кем бы Джим ни был — ветераном войны или обыкновенным психом, я не сомневался, что свое обещание он сдержит. Самое главное — он меня раскусил. Мысль об этом сводила меня с ума.

Я пошел прочь, бормоча что-то себе под нос. А он прав. Кто я, как не лодырь, врун, трепло и ни на что не годный сукин сын? Никогда в жизни никто так не унижал меня. Пожалуй, стоит написать мистеру Ларраби письмо и признаться, что человек, чья речь произвела на него такое сильное впечатление, всего лишь лживый, бесчестный и бездарный тип. От отвращения к себе я весь пошел красными пятнами. Если бы тогда из земли выполз червяк и повторил слова Джима, я, наверное, склонил бы перед ним стыдливо голову и промямлил нечто вроде: «Вы абсолютно правы, мистер Червяк. Мне остается только распластаться на земле подле вас и отныне ползать в грязи».

Я наспех перекусил в Бороу-Холл, взяв кофе и сандвич, а потом, не отдавая себе отчета, направился в «Звезду» — старомодный кафешантан, знавший лучшие дни. Представление уже шло, но это не имело никакого значения: там никогда ничего не менялось — те же шутки и те же задницы. Входя в зал, я вдруг вспомнил, как пришел сюда впервые. Меня пригласили мой школьный товарищ Эл Бергер и его закадычный дружок Фрэнк Скофилд. Нам тогда было лет девятнадцать-двадцать. Особенно запомнилась в тот вечер дружеская теплота, которую излучал Фрэнк Скофилд. До этого я видел его всего два или три раза. Фрэнку я казался необыкновенным человеком. Он любил меня слушать, ловил каждое мое слово. Практически все, что я говорил, приводило его в восхищение. Сам Фрэнк далеко не блистал умом, но душа у него была чистое золото. Грузный великан, он уже тогда весил почти триста фунтов, пил, как извозчик, и не выпускал изо рта сигару. Он был очень смешлив, и, когда хохотал, живот его трясся, как желе. «Почему бы тебе не жить вместе с нами? — спрашивал он меня. — Мы бы заботились о тебе. Мне даже смотреть на тебя приятно». Простые слова, но сказанные от души. Ни один из моих тогдашних дружков не был так искренен и дружелюбен. Червь сомнения еще не смутил его разум. Он был невинен, нежен и бесконечно щедр.

Но за что он так сильно любил меня? И сейчас, ища свободное место в зале, я задал себе тот же вопрос. Перебирая в голове имена друзей, я думал: а что на самом деле каждый из них думал обо мне? Потом мне вдруг вспомнился одноклассник Лестер Фабер, который при встрече со мной каждый раз презрительно усмехался. Его никто не любил — ни сверстники, ни учителя. Он был прирожденный злыдень. Да пошел он к черту! Чего о нем думать? Интересно, а что он сейчас поделывает? Был еще Лестер Пинк. Что из него получилось? Неожиданно перед моим внутренним взором предстал весь мой старый класс — в том же порядке, в каком мы застыли на фотографии в день окончания школы. Я помнил каждого из одноклассников, их имена, рост, вес, репутацию, адрес, особенности речи — словом, все. Странно, что я никогда не сталкивался ни с одним из них.

Шоу никуда не годилось. Я чуть не заснул где-то в середине представления. Но в зале было тепло и уютно. А я никуда не торопился: до возвращения моих дам оставалось часов семь-восемь, а то и все девять.

Выйдя на улицу, я почувствовал, что потеплело. В воздухе кружились легкие снежинки. Повинуясь необъяснимому порыву, я направился к оружейному магазину на той же улице. Там в витрине был выставлен револьвер, на который я, проходя мимо, всякий раз заглядывался. Он выглядел как настоящее орудие убийства.

Как обычно, я встал перед витриной и прижался носом к стеклу. Внезапно сильный шлепок по спине чуть не заставил меня подпрыгнуть. Казалось, по мне выстрелили. Поворачиваясь, я услышал добродушный голос: «Что ты, черт возьми, здесь делаешь? Генри, старина, как поживаешь?»

Передо мной стоял Тони Марелла. Изо рта торчит потухшая сигара, мягкая шляпа франтовато заломлена набок, маленькие глазки озорно поблескивают, как и в прежние времена.

Поговорили о том о сем. Как и положено, вспомнили с нежностью школьные годы, а потом он задал вопрос: «А чем ты теперь занимаешься?»

Я кратко пожаловался на судьбу.

— Плохи дела, Генри. Я даже не подозревал, что ты в таком положении. Почему не дал мне знать? Со мной всегда можно связаться. — Он обнял меня за плечи. — Как ты смотришь на то, чтобы пойти куда-нибудь выпить? Может, я смогу что-нибудь для тебя сделать.

Я попытался объяснить, что помочь мне невозможно.

— Только время зря потратишь, — сказал я.

— Ладно, отдохни, — отмахнулся Тони. — Я же знаю тебя как облупленного. Да будет тебе известно, что я всегда восхищался тобой, старина, и даже завидовал. У каждого бывают в жизни темные полосы. Здесь рядом есть уютное местечко. Зайдем туда — перекусим и выпьем.

«Уютное местечко» оказалось баром (с улицы его не заметить!), где моего друга хорошо знали и выделяли среди прочих клиентов. Он меня представил даже чистильщику обуви.

— Мой школьный дружок, — говорил он. — Настоящий писатель, ей-богу! Нет, вы видали такое?

Мне он сунул в руку бокал с шампанским.

— Пей вот это! Джо, сделай нам пару сандвичей с ростбифом… да не жалей соуса… и лука. Ты как любишь, Генри? Черт, ты даже представить себе не можешь, до чего я рад нашей встрече! Я часто вспоминал о тебе: как он там, что поделывает? Может, смотался в Европу? А ты, оказывается, тут, под самым носом. Вот смешно!

Дальше все продолжалось в том же духе. Тони просто цвел, он заказывал напитки, покупал сигары, интересовался результатом последних скачек, приветствовал новых гостей, тут же представлял меня им, занимал наличные у бармена, делал телефонные звонки и тому подобное. Динамо-машина — да и только! С первого взгляда ясно: парень что надо! Для каждого найдет доброе слово — радость жизни и доброжелательность так и переполняли его.

Наконец, обняв одной рукой меня за плечи, а другой облокотившись на стойку, он заговорил, понизив голос:

— А теперь, Генри, поговорим о деле. У меня сейчас непыльная работенка. Если хочешь, могу и тебе что-нибудь подыскать. Ничего особенного, но какое-то время продержаться сможешь. Пока не подыщешь получше. Что ты на это скажешь?

— Замечательно, — ответил я. — А что за работа?

Оказалось, в Управлении парками, где Тони работал секретарем Главного инспектора. Это означает, пояснил Тони, что он занимается всей черновой работой, а начальник снимает сливки. Такая вот вещь — политика, добавил он. Грязное дело. Все время кто-нибудь норовит всадить нож в спину.

— Не надейся, что приступишь к работе завтра или послезавтра, — прибавил Тони. — Тут надо соблюдать правила игры. Но я сегодня же занесу твое имя в нужные списки. Однако может пройти месяц, прежде чем я позвоню. Сумеешь столько продержаться?

— Думаю, да, — ответил я.

— О деньгах не беспокойся, — сказал он. — Могу одолжить сколько нужно.

— Не надо, — запротестовал я. — Как-нибудь выкручусь…

— Странный ты парень, — сказал Тони, сжимая мою руку. — Со мной не надо церемониться. Держись проще… Когда занимаешься политикой, деньги сами к тебе идут. Бедных политиков не бывает. Как это получается — другой вопрос. Я пока в грязные дела не влезал. А это нелегко… Ну ладно. Не хочешь брать сейчас, заходи, если будешь на мели. И помни — в любое время.

Я пожал ему руку.

— Может, еще на посошок?

Я кивнул, соглашаясь.

— Я вот о чем подумал. Пока суд да дело, я мог бы взять тебя на работу могильщиком… для начала. Не возражаешь? Всего на неделю или чуть больше. Сам прослежу, чтоб ты сильно не надрывался. А потом переведу тебя в контору. Соглашайся, ты снимешь тяжесть с моей души. Послушай, а ведь я могу тебя и по делу использовать. Ты прирожденный писатель, а писанина — половина моей работы.

При выходе из кафе он прибавил:

— Не бросай писать, Генри. Это твое настоящее дело. Имей я твой талант, никогда не полез бы в политику. Мне все приходится добывать с бою. Сам знаешь… кто я такой?… итальяшка, даго…

Мы обменялись рукопожатием.

— Обещай, что теперь не пропадешь, хорошо? И передай привет отцу. Ну, до встречи!

— Пока, Тони!

Я подождал, пока он поймает такси. Когда он отъезжал, я помахал ему на прощание.

Вот так повезло! Встретил самого Тони Мареллу! И это в тот момент, когда думал, что погибаю.

8

Какие все-таки сюрпризы порой преподносит нам жизнь! Можно проклинать все на свете или молиться, ныть или трещать, как попугай, — и все без толку. А потом, когда ты почти сдался и приготовился к неизбежному, западня вдруг открывается, Сатурн меняет направление и все проблемы отпадают сами собой. Или тебе так кажется.

Вот так неожиданно и буднично Стася объявила мне однажды, когда Моны не было дома, что она от нас съезжает. Не услышь я это непосредственно от нее, ни за что бы не поверил.

Я был так потрясен и обрадован, что даже не поинтересовался, почему она так поступает. А сама Стася не торопилась открыть причину. Только намекнула, что сыта по уши Мониной страстью к показухе, но вряд ли это было единственным поводом для столь внезапного решения.

— Может, немного пройдемся? — предложила Стася. — Хочется на прощание поговорить с тобой наедине. Я уже собрала вещи.

Когда мы вышли из дома, она поинтересовалась, не буду ли я против, если мы погуляем по мосту. «Конечно, нет», — заверил ее я. Да предложи она сейчас отправиться пешком в Уайт-Плейнс [52], я и то согласился бы не задумываясь.

Узнав, что Стася нас покидает, я тут же проникся к ней симпатией. Странная женщина, но вовсе не плохая. Остановившись, чтобы закурить, я бросил на нее оценивающий взгляд. Такое выражение лица, как у нее, могло быть у вернувшегося с войны солдата армии Конфедерации. Потерянный взгляд, говорящий, однако, о несломленном духе. Человек без корней — живет сама по себе.

Некоторое время мы шли молча. Только у самого моста язык у нее развязался. Стася заговорила мягко и проникновенно. И без всякой рисовки. Как будто исповедовалась перед собакой. Смотрела она прямо перед собой, словно хотела запомнить дорогу.

Стася сказала, что, учитывая обстоятельства, я вел себя далеко не худшим образом. Ситуация действительно невыносимая. Будь мы даже ангелами, нам все равно не справиться. Можно было и раньше это понять. Стася также призналась, что в их отношениях с Моной много игры. Она любит Мону, конечно, любит, но не сходит с ума. Чего нет — того нет. Скорее уж Мона сходит. Да и вообще это не любовь, а потребность в друге. Они обе очень одиноки. В Европе все могло сложиться по-другому. Но теперь поздно об этом думать. Когда-нибудь, она верит, ей удастся все же туда поехать, но одной.

— А сейчас куда ты? — спросил я.

— Наверное, в Калифорнию. Куда же еще?

— А почему не в Мексику?

Это вариант, согласилась Стася, но туда она поедет позже. Сначала надо собраться с мыслями. Беспорядочная богемная жизнь порядком ее измотала. Ведь она в основе своей простой человек. Ее единственная проблема — научиться ладить с окружающими. А в нашей совместной жизни ее очень угнетала полная невозможность работать.

— Мне необходимо что-то делать руками, — сказала она. — Хоть землю рыть. Поэтому я хочу стать скульптором, а не художником или поэтом. — Мне не следует судить о ее талантах по куклам — она сшила их, только чтобы порадовать Мону.

Потом Стася сказала нечто, показавшееся мне величайшим предательством. Мона ничего не смыслит в искусстве, утверждала она, ей не отличить шедевр от дешевки.

— В этом нет ничего постыдного, точнее, не было бы, если бы у нее хватило смелости в этом признаться. Но у Моны этой смелости нет. Ей нужно притворяться, что она все знает, во всем разбирается. А я ненавижу притворство. Это одна из причин, почему мне трудно с людьми.

Стася замолчала, давая мне время переварить ее слова.

— Не понимаю, как ты терпишь такое! В тебе полно всякой дряни, ты совершаешь жуткие поступки, часто бываешь несправедлив и полон предрассудков, но по крайней мере ты искренен. Не стараешься казаться лучше, чем есть на самом деле. Что касается Моны… трудно понять, кто она на самом деле. Это какой-то ходячий театр. Куда бы она ни шла, что бы ни делала или говорила, она постоянно играет. Это отвратительно… Мы и раньше об этом говорили. Сам знаешь — не хуже меня. — Насмешливая улыбка пробежала по ее лицу. — Иногда я думаю: как она ведет себя в постели? Неужели тоже разыгрывает комедию?

Странный вопрос. Я оставил его без внимания.

— Я нормальнее, чем ты думаешь, — продолжала Стася. — Все мои недостатки на виду. В глубине души я все та же маленькая девочка, которая так и не повзрослела. Может, это гормональные нарушения. Вот было бы забавно, если бы ежедневные гормональные инъекции превратили меня в нормальную женщину. Почему я так не выношу женщин? Сколько себя помню — всегда так было. Только не смейся, но, поверь, меня прямо выворачивает, когда вижу, как женщина садится на корточки, чтобы пописать. Такая нелепая поза… Прости, что несу чепуху. Я собиралась поговорить с тобой о важных вещах, о том, что меня по-настоящему волнует. Но не знаю, с чего начать. Впрочем, теперь, когда я уезжаю, какое это имеет значение?

Мы уже дошли до середины моста, еще несколько минут — и мы окажемся среди продавцов, торгующих с лотков, а также — магазинов, в витринах которых выставлены копченая рыба, овощи, луковичные гирлянды, огромные караваи, головы сыра, крендели, посыпанные солью, и прочая снедь. А рядом — свадебные платья, вечерние костюмы, цилиндры, корсеты, белье, костыли, краны, антикварные вещицы.

Мне было любопытно, о чем таком важном Стася хотела со мной поговорить.

— Сомнений нет, — сказал я, — узнав о твоем решении, Мона устроит сцену. На твоем месте я бы притворился, что иду на попятный, а потом улизнул при первом удобном случае. Иначе она станет настаивать на том, чтобы ей идти с тобой, — якобы посмотреть, как ты устроилась и тому подобное.

Стася согласилась, что это прекрасная мысль. Даже заулыбалась.

— Никогда бы сама до этого не додумалась, — призналась она. — Совсем нет стратегического мышления.

— Тем лучше для тебя, — сказал я.

— Кстати, о стратегии… Не мог бы ты раздобыть для меня немного денег? Я совсем на мели. А голосовать на дорогах с сундуком и тяжелым чемоданом не очень-то удобно.

Я подумал, что вещи можно переслать позже, но промолчал.

— Сделаю что смогу, — пообещал я. — Сама знаешь, я не так ловок по части добывания денег. Это епархия Моны. Однако — постараюсь.

— Отлично. Днем раньше, днем позже — не так уж и важно.

Мы дошли до конца моста. Я заметил пустую скамейку и повел к ней Стасю.

— Давай немного отдохнем, — предложил я.

— Может, выпьем кофе?

— У меня только семь центов. И две сигареты.

— Как ты умудряешься выжить, когда остаешься один?

— Это другое. Тогда со мной обязательно что-то случается.

— Будет день — будет и пища? Что-то вроде того?

Стася закурила.

— Я жутко проголодалась, — проговорила она. Вид у нее был жалкий.

— Если так, давай вернемся.

— Сил нет — очень далеко. Давай еще посидим.

Я извлек из кармана монету и протянул ей.

— Поезжай на метро, а я пойду пешком. Я не устал.

— Нет, вернемся вместе… Боюсь оказаться с Моной наедине.

— Боишься?

— Да, Вэл, боюсь. Она прольет море слез, и я сдамся.

— Но ты и так должна сдаться. Разве ты не поняла? Пусть себе льет слезы… а ты потом скажешь, что передумала.

— Я совсем забыла, — призналась Стася.

Некоторое время мы сидели, отдыхая. На Стасином плече устроился слетевший голубь.

— Давай купим орешков, — предложила Стася. — Птичек покормим и сами поедим.

— Забудь об этом! — сказал я. — Скажи себе, что не хочешь есть, и чувство голода отступит. Я никогда еще не переходил этот мост на сытый желудок. Ты просто взволнованна.

— Ты иногда напоминаешь мне Рембо, — сказала Стася. — Он много голодал… и много ходил пешком.

— Не он один, — отозвался я. — Такое часто случается.

Наклонившись, чтобы завязать шнурок, я увидел под скамейкой два арахиса и подобрал их.

— Один — тебе, один — мне, — сказал я. — Видишь, Провидение помнит о нас.

Съев орех, Стася решила, что обрела силы и может попробовать вернуться домой. Мы поднялись и на негнущихся, затекших ногах отправились в обратный путь.

— Не такой уж ты и негодяй, — сказала Стася, когда мы медленно поднимались вверх по мосту. — А ведь было время, когда я тебя просто ненавидела. Не из-за Моны, нет, это чувство не было вызвано ревностью, а из-за того, что тебе наплевать на всех, кроме себя, дорогого. Мне казалось, у тебя нет сердца. Но теперь вижу, что ошибалась.

— Что заставило тебя изменить мнение?

— Даже не знаю. Ничего конкретного. Возможно, я стала видеть вещи в новом свете. А с другой стороны, ты сам теперь иначе на меня глядишь. Раньше смотрел сквозь меня, не замечая, а теперь — видишь. Прежде тебе ничего не стоило наступить… или переступить через меня. Иногда я задумывалась, — продолжала она, — уживетесь ли вы, если я устранюсь. В каком-то смысле именно я скрепляю ваш союз. Будь я похитрее или стремись обладать ею одна, я удалилась бы со сцены, подождала, пока вы перессоритесь, и вернулась победительницей.

— Мне кажется, ты переболела ею, — сказал я, внутренне согласившись со Стасиными словами.

— Да, — признала она, — все уже в прошлом. Теперь мне хочется только одного — жить своей жизнью. Я должна делать то, что мне нравится, даже если потерплю неудачу… А что будет делать она? Вот это интересно. Трудно представить, чтобы Мона могла чем-то серьезно заняться. Мне жаль тебя. Без меня твоя жизнь превратится в ад. Сейчас ты этого не понимаешь, но, поверь, будет именно так.

— И все равно это лучший вариант.

— Значит, ты уверен, что я устранюсь? В любом случае?

— Да, уверен, — ответил я. — А если не уйдешь по собственному желанию, я сам тебя выставлю.

Стася слабо рассмеялась:

— Если бы ты мог, то, наверное, убил меня?

— Этого я не говорил. Я только хотел сказать, что пришло время расстаться…

— Сказала калоша ботинку…

— Вот именно! Что случится после твоего ухода — мои проблемы. Главное — решись! Хватит изворачиваться!

Стася проглотила мои слова безропотно, как горькое лекарство. К этому времени мы достигли верхней точки моста и остановились, глядя на город.

— Как я ненавижу это проклятое место! — воскликнула Стася. — С первых минут моего пребывания в Нью-Йорке я прониклась к нему отвращением. Только взгляни на эти муравейники! В них нет ничего человеческого! — И Стася сделала широкий жест, словно отметая небоскребы рукой. — Если в этом царстве камня и стали есть хоть один поэт, тогда я китайский император. В каменной тюрьме могут жить только уроды. — Склонившись над парапетом, она плюнула в реку. — Даже вода здесь зловонная. Отравлена нечистотами.

Мы продолжили путь.

— Я воспитана на прекрасной поэзии, — возобновила разговор Стася. — Уитмен, Вордсворт, Эми Лоуэлл, Паунд, Элиот. Могла бесконечно читать наизусть их стихи. Особенно Уитмена. А теперь могу только щелкать зубами. Мне нужно вновь бежать на Запад — и как можно скорее. Хоакин Миллер… Ты читал его? Певец Сьерры. Я хочу опять бегать нагой и прижиматься к деревьям. Мне все равно, что об этом думают другие… Я хочу заниматься любовью с деревьями, а не с отвратительными тварями в брюках, живущими в этих уродливых домах. На открытых пространствах мужчины еще смотрятся. Но здесь — Боже! Скорее займусь онанизмом, чем позволю одному из них забраться в мою постель. Все они паразиты! От них воняет!

Она довела себя почти до истерики. Потом вдруг неожиданно успокоилась. Выражение ее лица изменилось — в нем появилось нечто ангельское.

— Заведу коня и уеду куда-нибудь в горы. Может быть, вновь научусь молиться. В ранней юности я подолгу бродила одна, иногда уходила из дома на несколько дней. Среди мамонтовых деревьев, великолепных великанов, я говорила с Богом. Я ощущала Его не как конкретный образ, а как грандиозное Присутствие. Всюду, во всем я узнавала Его. Каким прекрасным был тогда мир! Любовь и благодарность переполняли меня. Я чувствовала себя посвященной. Иногда опускалась на колени, чтобы поцеловать цветок. «Как ты совершенен! — восклицала я. — Такой самодостаточный. Все, что тебе нужно, — солнце и дождь. И это дается тебе без всяких просьб. Ты никогда не требуешь невозможного, так ведь, маленькая фиалка? Довольствуешься тем, что дано». Вот так я говорила с цветами. Я знаю, как общаться с природой. Все происходит естественно. В этом нет притворства. Никакого.

Стася остановилась и изучающе посмотрела на меня. Ангельское выражение не покидало ее лица и даже как бы укоренялось. Даже нелепая шляпка не портила впечатления. Это выражение слегка изменилось, когда Стася стала всерьез изливать душу, по некий ореол все же сохранялся.

Сбило ее с пути, возмутило разум, призналась Стася, искусство. Кто-то уверил ее, что она прирожденный художник.

— Но все оказалось не так просто! — воскликнула Стася. — У меня действительно есть способности, и проявились они достаточно рано. Но в моих рисунках нет ничего исключительного. Каждый человек, если сохраняет искренность и чистоту чувств, обладает талантом.

Стася хотела, чтобы я понял, каким образом в ней назрели перемены, как она осознала, что такое искусство, и открыла в себе художника. Почему это случилось? Потому что она не похожа на других? Видит не так, как они? Трудно сказать. Одно несомненно: в один прекрасный день это произошло. Она утратила невинность. Отныне все стало другим. Цветы больше не говорили с ней, да она к ним и не обращалась. Теперь она воспринимала Природу как стимул для создания стихотворения или пейзажа. Перестав быть частью Природы, стала анализировать, что-то домысливать, утверждать собственную волю.

— Какой же я была идиоткой! У меня возникло ощущение, будто я выросла из старой одежды. Природной жизни стало мало. Я рвалась в город. Выдумала, что у меня душа космополита. Мне хотелось попасть в круг художников, расширить кругозор общением с интеллектуалами. Это превратилось в манию. Мне не терпелось увидеть великие произведения искусства, о которых я столько слышала — точнее, читала, потому что окружавшие меня люди ничего не смыслили в искусстве. За исключением одного человека — замужней женщины, о которой я как-то рассказывала. Ей было за тридцать и ума палата. Сама она не обладала никакими талантами, но всем сердцем любила искусство и была наделена хорошим вкусом. Она-то и открыла мне глаза — и не только на искусство, но и на многое другое. Конечно, я влюбилась в нее. А разве могло быть иначе? Она стала для меня всем — матерью, наставницей, покровителем, возлюбленной. Можно сказать, стала всем миром.

Стася прервала монолог, поинтересовавшись, не наскучила ли она мне.

— Самое удивительное, — продолжала Стася, — что именно она вытолкнула меня в большой мир. Не муж, как ты мог бы подумать. Мы отлично ладили втроем. Мне и в голову не пришло бы улечься с ним в постель, но она настояла на этом. Настоящий стратег, вроде тебя. До конца мы не доходили, он только обнимал меня и ласкал. Почувствовав, что он готов к большему, я тут же ускользала. Похоже, он не страдал от этого, во всяком случае, виду не показывал. Наверное, эта история кажется тебе странной, но, в сущности, она очень невинная. Видно, мне суждено остаться девственницей. По крайней мере в сердце. Да… Не история, а целый роман. Короче говоря, они дали мне деньги и отправили на Восток, чтобы я поступила в художественную школу и в будущем прославилась. — Стася вдруг резко остановилась. — А я? Ты только посмотри, в кого я превратилась! Что со мной стало? Лодырь, дешевка и врунья, почище твоей Моны.

— Ты не дешевка, — возразил я. — Просто не от мира сего.

— Не утешай меня.

На мгновение мне показалось, что она сейчас разрыдается.

— Ты будешь мне писать?

— А почему нет? Если это доставит тебе удовольствие…

Стася произнесла как-то удивительно по-детски:

— Я буду скучать по вас. Ужасно буду скучать.

— Ладно, не надо об этом. Что решено — то решено. Смотри вперед, а не назад.

— Тебе легко говорить. У тебя останется она. А я…

— Поверь, так тебе будет спокойнее. Лучше быть одной, чем с человеком, который тебя не понимает.

— Ты прав, — согласилась она и, застенчиво рассмеявшись, вдруг прибавила: — А знаешь, однажды я позволила взобраться на себя кобелю. Все это было очень нелепо. В конце концов он укусил меня за бок.

— Осел подошел бы больше — он послушнее.

Мы подошли к концу моста.

— Так ты постараешься раздобыть деньги? — спросила Стася.

— Непременно. И не забудь притвориться, что уступаешь ее просьбам и остаешься. Иначе разразится страшный скандал.

Как я и предупреждал, дома нас ждала гроза, но стоило Стасе сказать, что она передумала, как снова засияло солнышко. Мне было не только тяжело, но и унизительно видеть, как невыносима для Моны перспектива расстаться с подругой. Вернувшись домой, мы нашли ее в ванной, где она обливалась слезами. Увидев в комнате Стаси страшный беспорядок и стоящие посреди этого хаоса собранный чемодан и запертый сундук, она все поняла.

Конечно же, Мона обвинила во всем меня. К счастью, Стася отрицала мою причастность к ее решению. Тогда почему она уезжает? На это Стася ответила уклончиво, что просто от всего устала. И тогда — пиф-паф, — словно пули, посыпались укоризненные вопросы. Как она может такое говорить? Куда она собралась? Что я сделала, чтобы так со мной поступать? Она могла продолжать до бесконечности. С каждым новым упреком ее истерика возрастала, плач перешел в рыдания, а рыдания — в стоны.

То, что она оставалась не одна, а со мной, не имело в ее глазах никакого значения. Я для нее не существовал, а если и существовал, то в качестве прицепившегося репья.

После того как Мона испробовала все — крики, мольбы, угрозы, Стася, как я уже говорил, сдалась. Мне было непонятно, почему она дала сцене так затянуться. Может, втайне наслаждалась ею? Или была как под гипнозом? Я задавал себе вопрос, чем бы все кончилось, не находись я тут же.

Я первый не выдержал и, повернувшись к Стасе, нижайше попросил ее смилостивиться.

— Не уезжай, — попросил я. — Разве ты не видишь, как нужна ей? Она так любит тебя.

— Поэтому я и должна уйти со сцены, — отвечала Стася.

— Нет, — возразил я, — если кому и уходить, то — мне.

Надо признаться, в этот момент я не лукавил.

— Ты тоже, пожалуйста, не оставляй меня, — попросила Мона. — Почему вообще кто-то должен уйти? Почему? Не понимаю. Вы оба нужны мне. Я вас люблю.

— Слышали мы эту песню, — не уступала Стася.

— Но это правда, — настаивала Мона. — Без вас я — никто. А сейчас, когда вы не испытываете больше неприязни друг к другу, почему бы нам не жить в любви и согласии? Я для вас в лепешку расшибусь. Только не оставляйте меня одну, пожалуйста!

Я снова обратился к Стасе.

— Она права, — сказал я. — Возможно, теперь что-то и получится. Ты не ревнуешь ее… Так зачем ревновать мне? Подумай еще раз. Если твое решение как-то связано со мной, то прошу — успокойся. Главное для меня — видеть Мону счастливой. Если для этого нужно, чтобы рядом была ты, тогда я сам скажу тебе: останься! Может, и я научусь когда-нибудь быть счастливым. Ведь стал же я более терпимым, правда? — Я загадочно улыбнулся: — Ну, соглашайся! Не станешь же ты разрушать три жизни!

Стася безвольно повалилась на стул. Мона встала на колени, прижавшись лицом к ее груди. Умоляюще подняв глаза, она спросила:

— Ты ведь не уедешь?

Стася мягко отстранила ее.

— Хорошо, — ответила она. — Я остаюсь. Но при одном условии — больше никаких сцен.

Обе посмотрели на меня. Вот он, настоящий виновник. Ведь в их глазах я был тот самый провокатор. Обещаю я хорошо себя вести? Вопрос читался в их глазах.

— Понимаю, о чем вы думаете. Что я могу сказать? Буду стараться изо всех сил.

— Так просто не отделаешься, — сказала Стася. — Ответь нам, что ты сейчас действительно чувствуешь?

Ее слова заставили меня снова занять оборонительную позицию. Появилось нехорошее подозрение, что Стася заигралась. Неужели так необходимо устраивать мне допрос? Решись я сказать всю правду, первым делом назвал бы Стасю негодяйкой. Законченной негодяйкой. Когда я предложил ей свой план, мне и в голову не могло прийти, что придется разыгрывать этот фарс так долго. Мы договаривались только о том, что Стася под нажимом согласится остаться, но требовать от меня торжественных обещаний? Лезть в душу? Такого уговора не было. Неужели мы всегда актеры, даже когда думаем, что искренни? Я был в замешательстве. Неожиданно мне пришло в голову, что лгунья и притворщица Мона сейчас одна ведет себя неподдельно. Она, во всяком случае, знает, чего хочет.

Все это мгновенно промелькнуло у меня в голове, и я ответил:

— Честно говоря, я не знаю, что чувствую. Не думаю, что вообще способен сейчас что-то чувствовать. Одно могу сказать с полной определенностью: я не хочу больше ничего слышать о любви, никогда.

Так все и кончилось — ничем. Мона, однако, выглядела довольной. Да и Стася, похоже, тоже.

Никто из нас особенного ущерба не понес. Все мы были закаленными бойцами.

И вот теперь я ношусь по городу, высунув язык, как справная ищейка, в поисках денег для Стаси. Уже побывал в трех больницах в надежде сдать кровь. Теперь человеческая кровь ценится двадцать пять долларов за пинту. А еще недавно за ту же пииту платили пятьдесят. Что поделаешь, в наши дни развелось много голодных доноров.

Бессмысленно тратить время на поиски лучшего гонорара за донорство. Лучше занять деньги. Но у кого? Я не знаю никого, кто бы мог одолжить больше одного-двух долларов. Стасе же требовалось не меньше сотни. Для надежности — и все двести.

Если бы я только знал, как найти того ненормального богача! Я говорю о Людвиге, сумасшедшем билетном контролере, — человеке с золотым сердцем, как всегда утверждала Мона. Но что я скажу ему?

Я как раз проходил мимо Большого Центрального вокзала. Может, спуститься в цоколь, туда, где собираются посыльные, — а вдруг там найдется кто-нибудь, кого я знаю. (Костиган, на которого я всегда мог рассчитывать, умер.) Незаметно я проскользнул в цоколь и огляделся, кругом — одни новички. Ни одного знакомого лица.

Поднимаясь по пандусу на улицу, я вдруг вспомнил про доктора Забриски. Он жил где-то поблизости. Через минуту я уже листал телефонный справочник. Все точно — живет на 45-й улице. Я воспрял духом. На этого человека можно положиться. Если, конечно, он не разорился. Но это маловероятно — ведь он практикует в Манхэттене. Ноги сами несли меня. Мне даже не придется сочинять невероятную историю про то, зачем так срочно понадобились деньги… Прежде, когда я приходил к нему поставить пломбу, он сам спрашивал меня, не нужны ли мне деньги. Иногда я отказывался, не желая пользоваться его добротой. Но это было тысячу лет назад.

Быстро шагая по улице, я вдруг вспомнил дом, где прежде находился кабинет доктора. В этом трехэтажном кирпичном здании я жил тогда с одной вдовой по имени Карлотта. Каждое утро я выносил из нашего подвала мусорные мешки и клал у тротуара. То, что я не боялся запачкать руки, было одной из причин, почему Забриски проникся ко мне симпатией. Ему казалось, что это очень по-русски. Страница из Горького… Как любил он говорить со мной о русских писателях! А как ликовал, когда я показал ему стихотворение в прозе, написанное мной о Джиме Лондосе, — Лондосе, маленьком Геракле, как его называли. Он знал их всех — Стренглера, Льюиса. Эрла Кэддока, Фармера [53] — забыл его имя… словом, всех. А я возьми да и напиши, прямо как поэт, — ему трудновато давался мой стиль! — о его самом большом любимце, Джиме Лондосе. Помнится, в тот день он сунул мне на прощание десять долларов. И попросил оставить на время рукопись — ему хочется показать ее знакомому спортивному журналисту. Забриски просил дать ему почитать еще что-нибудь из моих сочинений. Не писал ли я о Скрябине? Или об Алехине, чемпионе по шахматам? «Приходите чаще, — просил он. — В любое время, не дожидайтесь, пока заболят зубы». И я частенько забегал к нему — но не для того, чтобы болтать о шахматах, борцах и фортепианной игре, а в надежде заполучить пятерку или даже десятку.

Входя в новый офис Забриски, я пытался припомнить, сколько лет прошло со дня нашей последней встречи. В просторной приемной сидели всего два-три человека. Совсем не то, что в старые времена, когда в тесном закутке теснились женщины с покрасневшими глазами, прикладывавшие к распухшим щекам теплые платки; некоторые приводили с собой детей, и все они были готовы сидеть часами — нищие, смиренные, подавленные. Теперь все было другим. Новехонькая и по виду удобная мебель, на стенах картины, совсем неплохие, и полная тишина — не слышно даже зловещего жужжания бормашины. И шума самовара, кстати, тоже.

Только я сел, как дверь камеры пыток распахнулась и на пороге показался пациент. Сам Забриски, выйдя следом, тут же подошел ко мне, сердечно потряс руку и попросил обождать несколько минут, пока он освободится. А что со мной? Ничего серьезного? Я попросил его не волноваться. Так, ерунда, несколько дырок. Усевшись снова, я взял журнал. Разглядывая картинки, решил сказать ему, что Моне грозит операция. Опухоль матки или что-нибудь в этом роде.

В случае с Забриски несколько минут обычно означали несколько часов. Но в этот раз все было по-другому. Организация труда у него стала почти идеальной.

Я опустился в большое кресло и широко открыл рот. Забриски нашел у меня только одно небольшое дупло и тут же его запломбировал. Занимаясь зубом, он засыпал меня вопросами: как мои дела? продолжаю я писать? есть у меня дети? почему я так давно его не навещал? как поживает такой-то? увлекаюсь ли по-прежнему велосипедом? На все вопросы я отвечал хмыканьем или закатыванием глаз.

Наконец все было кончено.

— Не убегайте сразу! — сказал Забриски. — Выпьем сначала по маленькой. — Открыв сейф, он извлек оттуда бутылку превосходного шотландского виски и придвинул ко мне свой стул. — А теперь извольте рассказать о себе все!

Заговорить сразу о главном, то бишь о нашем финансовом положении, было невозможно. Но через какое-то время я все-таки ввернул: опухоль. Забриски тут же сказал, что у него есть превосходный врач, его хороший друг, который не возьмет с нас денег за операцию. Это предложение застало меня врасплох. Я забормотал, что уже есть договоренность, и даже внесено сто долларов аванса за операцию.

— Понимаю, — сказал Забриски. — Очень жаль. — И, немного подумав, спросил: — А когда нужна остальная сумма?

— Послезавтра.

— Вот что мы сделаем, — произнес он. — Я дам вам чек и помечу его поздним числом. Сейчас у меня на счете мало денег, очень мало. А сколько всего надо?

Я назвал сумму в двести пятьдесят долларов.

— Обидно. Эти деньги могли бы остаться у вас.

Меня вдруг охватило раскаяние.

— Забудьте об этом разговоре. Я не возьму у вас последние деньги.

Но Забриски не хотел об этом слышать. Дело в том, что люди не торопятся оплачивать счета за лечение, объяснил он и, вытащив огромный гроссбух, стал водить пальцем по цифрам.

— В конце месяца я рассчитываю получить более трех тысяч долларов. Вот так-то. Не такой уж я бедняк.

Держа в руке чек, я не торопился уходить, не желая выглядеть невежливым. Наконец Забриски пошел проводить меня, и, когда я уже ступил в лифт, сказал:

— Перед тем как получить деньги, позвоните мне… на всякий случай, чтобы не было никаких накладок. Позвоните, хорошо?

— Хорошо, — пообещал я и помахал ему на прощание.

А он все тот же добряк, думал я, спускаясь в лифте. Жаль, не догадался попросить немного наличных.

Кофе и кусок пирога — вот что мне сейчас нужно. Порывшись в карманах, я нашел несколько мелких монет. Вечно одна и та же история.

Приближаясь к библиотеке на углу Пятой авеню и 42-й улицы, я серьезно подумывал, не стать ли мне, на худой конец, чистильщиком обуви, и даже стал взвешивать все «за» и «против». Потом спохватился — что это со мной? Скоро сорок стукнет, а я думаю о том, чтобы чистить обувь другим людям. И что только не лезет в голову!

Дойдя до библиотеки, вход в которую охраняли невозмутимые каменные львы, я вдруг страшно захотел туда войти. В просторном зале, среди книг, всегда хорошо и уютно. Кроме того, у меня неожиданно возникло острое желание разузнать, как обстояли дела у других писателей в моем возрасте. (Подогревала меня и надежда встретить в библиотеке знакомого и, стрельнув деньги, выпить-таки кофе и съесть пирог.) Одно ясно: бессмысленно копаться в личной жизни таких людей, как Горький, Достоевский, Андреев и им подобных. Жюль Верн! Вот писатель, о котором я абсолютно ничего не знаю. Должно быть, интересно. Некоторые писатели, похоже, совсем не имели личной жизни. Другие же, такие, как Стриндберг, Ницше, Джек Лондон… но о них я знаю почти столько же, сколько и о себе. Втайне я, конечно, надеялся наткнуться на вполне определенный случай — когда жизнь гения начиналась как бы ниоткуда и медленно лилась себе без всякого видимого плана, цели или задачи по разным болотам и топям, а потом неожиданно начинала бить фонтаном, как гейзер, который не иссушался даже после смерти гения. Мне хотелось зафиксировать — будто такое возможно! — тот решающий момент в жизни человека, когда из скалы хлынет мощный поток. Я чувствовал, как поднимающиеся ввысь пары, изливаясь на землю, скапливаются в просторных водных резервуарах, из которых впоследствии вытекают реки и ручейки, так и в человеке есть некое место, где накапливается его опыт, дожидаясь, когда придет черед переплавиться в слова, предложения, книги, чтобы после влиться в единый океан мысли.

Как известно, самораскрытию помогают злоключения и горе. Неужели только это я и обнаружу — и ничего больше? — на страницах биографий? Выходит, все творческие люди — страдальцы, находящие спасение от мук в искусстве? У человечества красота ассоциируется со страданием, а страдание — со спасением. В Природе нет ничего подобного.

В библиотеке я взял большой словарь биографий и занял место в читальном зале. Почитав выборочно несколько статей, я погрузился в мечтания. Следовать за собственной мыслью оказалось интереснее, чем совать нос в личную жизнь прославленных неудачников. Если бы я только мог видеть то, что происходит в потаенных уголках моего «я», тогда, возможно, мне было бы легче найти ту точку, откуда забьет источник. Я вспомнил слова Стаси о необходимости встретить родственную душу, если хочешь расти и творить. Вести беседы о творчестве с любителями литературы — пустое дело. Я лично встречал множество знатоков, которые блестяще рассуждали об этом предмете. (Ни строчки не написав за всю жизнь.) Но можно ли вообще судить о скрытых процессах?

Передо мной стоял все тот же вечный вопрос, на который, по-видимому, невозможно ответить: что такого важного могу сказать я миру? Того, что не было бы уже сказано раньше, тысячу раз сказано, причем людьми значительно более одаренными, чем я? Неужели мое «эго» настоятельно требует, чтобы о нем знали? Что во мне такого необычного? А если ничего необычного нет, то, рассказав о себе, я всего лишь прибавлю ноль к громадному, поистине астрономическому числу.

Так, переходя мысленно от одной вещи к другой — восхитительные Traumerei [54]! — я наконец задумался над захватывающей проблемой — началом книги. Зная только начало, можно многое понять. Как не похожи друг на друга первые страницы великих книг! Одни авторы, как огромные хищные птицы, постоянно кружат над своим творением, отбрасывая на него густые, рваные тени. Другие, подобно художнику, накладывают поначалу еле заметные мазки, подчиняясь скорее интуиции, нежели конкретному замыслу, — точность таких мазков чувствуешь лишь позже. Есть и такие, что берут тебя за руку и, словно во сне, водят вокруг да около своей фантазии и только постепенно, как бы дразня, приоткрывают над ней завесу. Некоторые ведут себя так, будто сидят в сигнальной вышке: они испытывают острое наслаждение, работая с переключателями, мигая светом; композиция их произведений четкая и смелая, словно сложилась не в голове художника, а прочерчена множеством путей, по которым спешат к конечной цели поезда. Другие, находясь то ли в состоянии помешательства, то ли галлюцинаций и бреда, начинают повествование наобум — с грубых окриков, язвительных выпадов или просто ругательств, они излагают мысли не на страницах, а как бы сквозь них и ведут себя как потерявшие управление машины. Но как бы ни отличались друг от друга все эти, такие разные, способы заговорить о главном, они выявляют личность автора, а не отработанную технику. То, как писатель начинает книгу, под стать тому, как он ходит или говорит, как относится к жизни, как в ответственный момент собирается с мужеством или прячет страхи. Одни писатели уже с самого начала ясно видят всю книгу до конца, другие бредут ощупью, каждая строка — молчаливая мольба о следующей. Какая мука приподнимать завесу! Какой риск обнажать то, что таится под ней! Никто, даже самый великий, не знает, что суждено ему на этот раз явить очам обывателя. В таком деле всякое может случиться. Похоже, когда берешь перо, то вызываешь духов. Да, именно духов! Эти таинственные сущности, эти космические ферменты, присутствующие в каждом семени и определяющие структурный и эстетический облик каждого цветка, каждого растения, каждого дерева, каждой вселенной. Сила, идущая изнутри. Вечно бродящие дрожжи, обеспечивающие закон и порядок.

И пока эти невидимки заняты своим делом, автор — какое нелепое и неправильное слово! — живет, дышит, выполняет обязанности главы семейства, узника, бродяги и так далее, а дни идут, а то и годы, свиток разворачивается, и трагедия (автора и его героев) выходит наружу в словах; настроение у писателя меняется день ото дня — как погода, вдохновение то прибывает, то откатывает, мысли крутятся, как в водовороте, он ждет завершения работы, как манны небесной, и рвется закончить книгу, даже если внутренне к этому не готов: то, что начато, должно быть доведено до конца, пусть даже вчерне.

Какой смысл читать все биографии? Так ли уж обязательно изучать червя или муравья? Подумайте о тех, кто добровольно принес себя в жертву, — Блейке, Бёме, Ницше, Гельдерлине, Саде, Нервале, Вийоне, Рембо, Стриндберге, Данте или Гейне и Оскаре Уайльде! А я? Смогу ли я присоединить свое имя к сонму прославленных мучеников? До каких глубин падения надо дойти, чтобы получить право влиться в ряды этих козлов отпущения?

Неожиданно меня охватил приступ вдохновения — как не раз бывало, когда я отправлялся с бесконечными поручениями из нашей швейной мастерской. Я писал — но только в уме.

Страница за страницей, одна другой лучше! Закрыв глаза, я откинулся на стуле, прислушиваясь к музыке, доносящейся из самых глубин моего подсознания. Что за книга получалась! И если она не моя, то чья? Я был в экстазе. И в то же время опечален, унижен, раздавлен. Зачем нужны эти невидимые помощники? Ради удовольствия утонуть в океане творчества? Ведь с пером в руке, сознательно, я не произведу на свет ни одной такой мысли! Все, под чем я подпишусь, будет второстепенным, незначительным, лепетом идиота, пытающегося рассказать о трепетном полете бабочки… А как все-таки приятно сознавать, что есть существо, подобное бабочке!

Представьте себе, что все это богатство первозданного бытия должно быть смешано — а только это придаст тексту настоящий вкус! — с подлинными мелочами жизни, с вечно повторяющейся драмой маленького человека, чьи страдания и мечты кажутся, даже смертному, чем-то вроде монотонного гула ветряной мельницы, работающей в безжалостном космосе. Заурядные и великие — что их разделяет? Всего несколько дюймов. Александр Великий, умирающий от банального воспаления легких в захолустном уголке Азии; Цезарь, несмотря на все свое величие, оказавшийся смертным (что без труда смогли доказать предатели); Блейк, распевавший песни на смертном одре; Дамиан, испустивший на дыбе вопль, разрывающий уши… Что все это значит и для кого? Сократ, вынужденный терпеть ворчливую жену, святой, которого преследуют несчастья, пророк, вымазанный в смоле и вывалянный в перьях… Доколе? Все это льет воду на мельницу историков и летописцев: мука для детей и хлеб для учителей. А писатель, пьяный от вдохновения, бредет себе, пошатываясь, по миру и рассказывает свою историю, он живет, дышит, пользуется уважением или лишен его. Ну и роль! Господи, помоги нам!

9

Ни кофе тебе, ни яблочного пирога. Когда я вышел из библиотеки, уже стемнело и на улице никого не было. Ужасно хотелось есть. На свои несколько центов я купил шоколадный батончик и пошел домой. Довольно утомительная прогулка, особенно на пустой желудок. Но голова моя гудела, как пчелиный рой, а спутниками были мученики — вздорные своевольные парни, давно уже ставшие пищей червей.

Дома я сразу же нырнул в постель. Не стану дожидаться женщин — даже из-за еды, которую они могут принести. После того, что я пережил в библиотеке, меня станет раздражать та чушь, что постоянно слетает у них с языка.

Подождав несколько дней, я открылся Стасе. Она была ошарашена, когда я вручил ей чек. Видимо, не верила, что я достану деньги. Только не слишком ли я тороплю события? И не просроченный ли чек?

Ну и вопросики! О просьбе Забриски позвонить перед получением денег я ничего не сказал. Еще услышишь в ответ что-нибудь неприятное. «Сначала получи наличные, а уж потом суетись», — думал я.

Мне не пришло в голову спросить у Стаси, не передумала ли она съезжать. Выполнив свою часть договора, я полагал, что Стася должна выполнить свою. Не задавай никому вопросов — рискованно. Действуй — чего бы это ни стоило!

Спустя несколько дней пришли плохие новости. Будто одновременно выстрелили из двух стволов. Во-первых, как можно догадаться, чек оказался не обеспечен наличностью. А во-вторых, Стася передумала съезжать. Во всяком случае, отложила отъезд. В довершение всего мне нагорело от Моны за то, что я стремился избавиться от Стаси. Снова я нарушил слово. Как можно мне доверять после этого? И все в таком духе. Я не мог оправдаться: у меня были связаны руки, а точнее, язык. Нельзя посвящать Мону в условие нашего со Стасей договора. Тогда я выглядел бы еще большим предателем.

Я поинтересовался, кто ходил в банк с чеком, но услышал в ответ, что это не мое дело. У меня возникло подозрение, что ходил кто-то, кому было под силу выдержать такую потерю. (Скорее всего их чертов миллионер.)

Что я скажу доктору Забриски? Ничего. У меня не хватит духу посмотреть ему в глаза. Я и правда никогда его больше не видел. Еще одно вычеркнутое имя.

Не успели мы остыть после всего случившегося, как произошел один забавный эпизод. Как-то вечером раздалось осторожное постукивание по стеклу, за окном стоял Осецкий, все тот же ушлый Осецкий — человек, оправдывающий свою сомнительную репутацию. Он сказал, что сегодня — день его рождения. Те несколько рюмок спиртного, что он уже принял, не оказали на него особого действия. Он был слегка навеселе, все так же бормотал себе под нос и чесался, но, если так можно выразиться, делал это более обаятельно, чем обычно.

Я отказался продолжить с ним празднование, придумав какие-то слабые отговорки, которые Осецкий, находясь в блаженном подпитии, попросту не принял. Он смотрел на меня такими глазами, что, вместо того чтобы повторить отказ, я позволил себя уговорить. А почему бы не пойти с ним? Плевать, что рубашка не поглажена, брюки мятые, а пиджак весь в пятнах! Осецкий так и сказал: «Плевать!» Он предложил отправиться в Гринич-Виллидж, выпить там по рюмочке-другой и рано разойтись. Ради старой дружбы. «Человеку негоже быть одному в свой день рождения», — подумал я. Осецкий со значением побрякал в кармане монетами, подчеркивая, что он при деньгах. И заверил, что не пойдет ни в какие людные места.

— Может, хочешь сначала перекусить? — спросил он и улыбнулся щербатым ртом.

Пришлось сдаться. В Бороу-Холл я съел сандвич, выпил кофе — одну, две, три чашки. Затем мы спустились в метро. Осецкий, но своему обыкновению, все время что-то невнятно бормотал. Иногда до меня доносились отдельные фразы. В шуме подземки я различил: «О да, да, иногда позволяю себе… выпиваю в компании… девушки там… бывают и потасовки… не так чтоб в кровь… просто поразмяться… сам понимаешь».

Мы вышли на Шеридан-сквер. Вот уж где не проблема найти местечко по вкусу. Весь квартал затянут сизым дымом; из каждого окна несутся звуки джаза и истеричный визг женщин; проститутки, некоторые в униформе, ходят под руку, как на университетском балу, а за ними тянется густой аромат духов, от таких запахов способна задохнуться не одна кошка. То здесь, то там, как в Старой Англии, у обочины валяются те, кто перебрал, — они кашляют, пердят, ругаются и несут обычный пьяный вздор. Отличная вещь — «сухой закон». Вызвал у всех страшную жажду — из одного только духа противоречия. Особенно у женщин. Джин пробуждал в них шлюх. Как они сквернословили! Почище английских проституток.

Войдя в один набитый людьми под завязку «орущий» бар, мы пробились к стойке, во всяком случае, оказались от нее настолько близко, что сумели заказать выпивку. Гориллообразные субъекты, зажав в лапах кружки, жадно лакали из них. Некоторые пытались танцевать, другие сидели на корточках, словно в солдатском сортире, были и такие, что в полном изнеможении, на грани нервного срыва дико вращали глазами, и такие, что, встав на четвереньки, обнюхивали друг друга под столами, как собаки, или безмятежно расстегивали и застегивали ширинки. В конце стойки пристроился полицейский, без пиджака, брюки на подтяжках, рубашка вылезла из брюк. Револьвер в кобуре лежит на стойке, прикрытый сверху фуражкой. (Наверное, чтобы показать — он на службе.) Осецкий, увидев этого основательно накачанного спиртным стража порядка, хотел было к нему прицепиться, но я успел его оттащить. Пройдя немного, он плюхнулся прямо на залитый неизвестным пойлом стол. Его тут же подхватила какая-то девушка и потащила танцевать. Они топтались на одном месте. У Осецкого был отсутствующий взгляд, будто он считал в уме баранов. Наконец мы решили уйти. Слишком уж тут было шумно. Свернули за угол и пошли по боковой улочке, мимо мусорных урн, старых драндулетов, кухонных отбросов, не убиравшихся, похоже, с прошлого года. Вот еще один бар. Внутри то же самое, даже хуже. Много гомиков, убереги меня Господь! И матросов. Некоторые — в юбках. Мы повернули назад под улюлюканье и свист.

— Подумать только, — сказал Осецкий, — как здесь все изменилось. Зловонная дыра.

— Может, поедем в центр?

Осецкий немного помолчал, почесывая затылок. Он явно размышлял.

— Я тут вспомнил, — промямлил он, перемещая руку с головы на низ живота, — одно недурственное местечко… танцевальная площадка, мягкий свет… и недорого.

Мимо проезжало свободное такси. Шофер притормозил рядом с нами.

— Ищете, куда бы податься?

— Вот именно, — ответил Осецкий, не переставая задумчиво почесываться.

— А ну залезайте!

Мы послушно сели в машину. Такси стремительно рвануло вперед. Водитель даже не поинтересовался, куда нас везти. Мне было не по душе лихое умыкание с неведомым конечным пунктом.

Я толкнул локтем Осецкого:

— Куда мы едем?

Ответил водитель:

— Не беспокойтесь, скоро узнаете. И поверьте, это будет не какая-то жалкая забегаловка.

— Думаю, он знает, что делает, — сказал Осецкий с видимым удовольствием.

Мы подкатили к высокому зданию в районе Тридцатых улиц. Недалеко от того французского борделя, промелькнуло у меня в голове, где я впервые подхватил триппер. Безлюдный район — замороченный, расслабленный. Кошки здесь бродили какие-то полудохлые. Я смерил взглядом здание. Из зашторенных окон не неслось никакой музыки.

— Позвоните и скажите швейцару, что от меня. — С этими словами шофер вручил нам свою визитку.

За пособничество он потребовал лишний доллар. Осецкий пустился в спор. Чего это он, удивился я. Один доллар ничего не решает.

— Брось, — сказал я, — только время теряем. Похоже, мы попали куда надо.

— Я имел в виду совсем другое место, — пробормотал Осецкий, глядя вслед удаляющемуся такси, увозившему с собой лишний доллар.

— Какая разница? Помни, сегодня — день твоего рождения!

Мы позвонили. Нам открыл швейцар, которому мы показали визитную карточку шофера. (Словно пара сосунков из степей Небраски.) Швейцар проводил нас к лифту и поднял на восьмой, а может, на десятый этаж (Значит, из окна не выпрыгнешь!). Дверь распахнулась бесшумно, словно ее только что смазали. У меня чуть крыша не поехала. Где мы? Неужели на небесах? Все стены, потолок, двери, окна — в звездах. Ни дать ни взять — Елисейские поля. А к нам уже стремились, скользили, плыли по воздуху, раскинув в приветствии руки, дивные создания в тюле и газе. Трудно представить более соблазнительную картину! Настоящие гурии среди полуночных звезд. А это что? Звуки музыки или ритмичное трепетание ангельских крыл? Звуки неслись откуда-то издалека — приглушенные, неземные. Вот, оказывается, что можно получить за деньги, подумал я, и как же хорошо их иметь — как бы они ни доставались, от кого бы ни текли. Деньги, деньги… Голубая мечта.

В сопровождении двух гурий, словно сошедших со страниц «Тысячи и одной ночи», — от таких красавиц не отказался бы и сам Магомет, — мы, все еще не веря своим глазам, проследовали в зал, где все утопало в сумеречном синем свете. Казалось, мы перенеслись в Азию. Нас уже ждал столик, устланный белоснежной дамасской скатертью, в центре его стояла ваза с живыми розами. На сверкающей ткани играли, добавляя блеску, блики звезд. Звездами горели и глаза наших гурий, а их груди под полупрозрачной одеждой казались золотыми коконами, переполненными звездным соком. Даже речь была какой-то неземной — неуловимая и в то же время интимная, нежная и одновременно отчужденная. Легкий вздор, напичканный советами из книги о хороших манерах. Неожиданно я различил в этом потоке слов одно — «шампанское». Кто-то заказывал шампанское. Шампанское? Кто мы такие, аристократы? Непроизвольно я коснулся мятого воротничка.

— Вот именно, — услышал я голос Осецкого. — Именно шампанское.

— Может, тогда немного икры? — шепнула та гурия, что сидела слева от него.

— Конечно! И икры тоже!

Словно по мановению волшебной палочки, перед нами выросла девушка, продающая сигареты. Хотя у меня в кармане оставалось еще несколько сигарет, а Осецкий курил только сигары, мы все же взяли три пачки сигарет с золотым обрезом, решив, что золото хорошо гармонирует со звездами и небесными звуками невидимых арф. Один Бог знает, где скрывались эти арфы, так здесь было сумрачно, томно, стильно и утонченно.

Не успел я толком пригубить шампанское, как услышал голос гурий, хором вопрошавших: «Не хотите потанцевать?»

Мы с Осецким послушно, как дрессированные тюлени, встали из-за стола. Конечно, хотим, а то как же? Ни один из нас не знал, с какой ноги начинать. Пол был такой скользкий, что казалось, будто танцуешь на роликах. Девушки танцевали медленно, очень медленно, плотно прижимаясь к нам теплыми увлажненными телами, сотканными поистине из пыльцы и звездной пыли, их руки и ноги обвивали нас, как экзотические лианы. А какой аромат источала их атласная кожа! Они не танцевали, они умирали в наших объятиях.

Вернувшись к столу, мы выпили еще по бокалу отменного пузырящегося шампанского. Гурии вежливо поинтересовались: давно ли мы в городе? Что продаем? А потом спросили, не хотим ли мы чего-нибудь съесть?

Тут же как из-под земли возник официант (не пришлось щелкать пальцами, подзывать кивком и делать прочие телодвижения — они, похоже, здесь работали на телепатии). Он дал каждому в руки по огромному меню и почтительно отступил. Гурии тоже получили меню и теперь его изучали. Они явно проголодались. Из любезности девицы заказали нам то же, что и себе.

Эти нежные создания знали толк в еде. Потребовали одни деликатесы. Устрицы, омары, икра, сыры, английское печенье, воздушные булочки — изысканный набор.

На лице Осецкого застыло странное выражение. Оно стало еще более странным после того, как официант принес новую бутылку шампанского (опять телепатия?), которая оказалась еще сладостнее первой.

— Не надо ли еще чего? — осведомился голос из-за спины. Учтивый, вежливый голос — такой отрабатывается с колыбели.

Никто не ответил. Рты у всех были набиты. Голос тактично смолк, скрывшись, похоже, в пространстве, которое пифагорейцы именовали неведомой далью.

Во время нашего пиршества одна из девиц попросила ее извинить. Сейчас ей выступать. Она вышла на середину зала и встала в оранжевом луче света. А затем начался этот акробатический этюд. Как она умудрялась складываться втрое с животом, набитым икрой, омарами, шампанским, — осталось для меня загадкой. Она изображала удава, пожирающего самого себя.

Пока продолжался номер, та из девиц, что осталась за столом, забросала нас вопросами. Делала она это все тем же нежным, тихим, медоточивым голосом, но каждый новый вопрос был конкретнее и прямее предыдущего. Она хотела понять, насколько мы обеспечены. Чем зарабатываем на жизнь? Наша одежда разжигала в ней жгучий интерес. Что-то здесь не увязывалось, и это возбуждало ее любопытство. И почему мы пребываем в блаженной эйфории, не желая опускаться до обычных, вполне земных разговоров и дел? А Осецкий, его уклончивая ухмылочка и беспечные, бесцеремонные замечания только подливали масла в огонь.

Я сделал вид, что полностью поглощен номером «человек-змея». Пусть Осецкий один играет в «угадайку».

Представление тем временем достигло апогея — исполнительнице предстояло изобразить оргазм. Конечно, только намеком, вполне изысканно. Я держал в одной руке бокал с шампанским, в другой — бутерброд с икрой. Все прошло без сучка, без задоринки, даже оргазм на полу. Мерцание звезд, синие сумерки, соответствующая музыка, бесшумное скольжение официантов, сверкание белоснежных скатертей. И вот номер закончен. Вежливые аплодисменты, в ответ еще один поклон, и исполнительница возвращается к праздничному столу. И вновь шампанское, вновь икра, вновь куриные ножки. Вот бы проводить так все дни! На лбу у меня выступил пот. Мучительно захотелось ослабить галстук. («Нельзя», — пропищал внутренний голос.)

Женщина-змея поднялась из-за стола.

— Извините, — проговорила она. — Я скоро вернусь.

Конечно же, мы ее извинили. После такого номера надо посетить туалет, попудрить носик, немного освежиться. Еда подождет. (Мы же не голодные волки, в конце концов.) И шампанское тоже. И мы.

Вновь послышалась музыка, она неслась откуда-то из синевы ночи — нежный, тихий, призрачный любовный зов. Словно рождалась где-то в половых железах. Я слегка привстал и склонился в полупоклоне. Но, к моему удивлению, оставшаяся за столом одинокая гурия не отозвалась на мой призыв. Сказала, нет настроения. Тогда Осецкий решил испробовать свои чары. Тот же ответ. Даже еще более лаконичный. К еде она тоже утратила интерес. И погрузилась в тяжелое молчание.

Мы же с Осецким продолжали есть и пить. Официант уже не подходил к нам. И ведерки с шампанским не возникали больше как по волшебству. Столики вокруг нас постепенно пустели. Музыка смолкла.

Наша молчаливая сотрапезница вдруг резко встала и поспешно удалилась, даже не извинившись.

— Сейчас принесут счет, — заметил Осецкий как бы про себя.

— И что? — спросил я. — У тебя хватит денег?

— Трудно сказать, — ответил он, улыбаясь сквозь зубы.

Словно услышав его слова, у нашего стола вырос официант в полной униформе со счетом в руке. Осецкий взял счет, долго в него вглядывался, несколько раз вслух пересчитывал, а затем заявил официанту, что хотел бы поговорить с управляющим.

— Идите за мной, — с невозмутимым видом проговорил официант.

— Я скоро вернусь, — сказал Осецкий, помахивая счетом, словно важным донесением с фронта.

Скоро или через час — какое это имеет значение? Я соучастник преступления. Выхода нет. Игра окончена.

Я пытался подсчитать, на сколько нас могли выставить. Но как бы то ни было, ясно одно: этой суммы у Осецкого нет. Я сидел за столом, как трусливый мышонок, ожидая с минуты на минуту, что мышеловка захлопнется. Мне захотелось пить. Я потянулся за шампанским, но тут как назло подошел еще один официант и стал убирать со стола. Первым делом он прихватил бутылку. Затем убрал остатки еды. До последней крошки. В конце концов унес и скатерть.

На секунду я подумал, что сейчас из-под меня выдернут стул или, на худой конец, всучат метлу и прикажут убирать.

Единственное, что еще было доступно, это туалет. Неплохая мысль, подумал я. Возможно, по пути встречу Осецкого.

Туалет я обнаружил в конце коридора, за лифтом. Звезды уже погасли. И синего неба надо мной больше не было. Все возвращалось на круги своя — к обычной повседневной жизни. Выходя из туалета, я обратил внимание на четырех или пятерых парней, теснившихся в углу. Они выглядели насмерть перепуганными. Над ними возвышался громила в униформе. Вид у него был устрашающий.

Осецкого нигде не было видно.

Я снова сел за наш столик. Мучительно хотелось пить. Меня устроил бы стакан простой воды из-под крана, но я не осмеливался и рта раскрыть. Ночная синева понемногу рассеивалась. Теперь я лучше различал предметы. Конец красивому празднику.

«Что он там делает? — спрашивал я себя. — Надеется заговорить их до смерти? Может, тогда его отпустят?»

При мысли, что нам придется присоединиться к тем несчастным, которых стерегло чудовище в униформе, у меня мурашки по спине забегали.

Осецкий отсутствовал добрых полчаса. А когда вернулся, ничто в его облике не говорило, что он подвергся суровому обращению. Он даже лукаво улыбался и тихо посмеивался.

— Пойдем, — сказал он. — Все улажено.

Я быстро вскочил на ноги.

— Сколько? — спросил я на пути к гардеробу.

— Догадайся!

— Не могу.

— Почти сотня, — ответил он.

— Не может быть!

— Подожди, — сказал Осецкий. — Давай сначала выберемся отсюда.

Сейчас, на рассвете, это заведение напоминало фабрику по изготовлению гробов. По углам скользили привидения. Думаю, при солнечном свете оно выглядело еще хуже. Я вспомнил сгрудившихся в углу парией. Как-то они будут выглядеть после наказания?

На улице было довольно светло. Вокруг ни души. В поле зрения только контейнеры, набитые до отказа мусором. Даже кошек не видно. Мы поспешили к ближайшей станции метро.

— А теперь поведай мне наконец, как тебе удалось выкрутиться? — в нетерпении спросил я.

Осецкий довольно хохотнул. Потом сказал:

— Все удовольствие не стоило нам ни цента.

И он рассказал, что произошло в кабинете управляющего. «Для психа ты показал себя изрядным бойцом», — подумал я.

Вот как все было… Выудив из карманов то, что было при нем — двадцать или тридцать долларов, — Осецкий предложил на остальное выписать чек. Управляющий рассмеялся ему в лицо и спросил, не заметил ли тот, идя к нему, чего-нибудь необычного. Осецкий сразу понял, что имеет в виду управляющий. «Вы о тех ребятах в углу?» Да, они тоже хотели заплатить поддельными чеками. И управляющий указал на часы и кольца на своем столе. Этот жест Осецкий тоже просек. И тогда с видом невинной жертвы предложил, чтобы нас не выпускали из заведения до открытия банка. Один телефонный звонок, и сразу станет ясно, настоящий это чек или поддельный. Последовал допрос с пристрастием. Где он работает? Кем? Как давно живет в Нью-Йорке? Женат? Есть ли у него сбережения? И все в таком духе.

Осецкий смекнул, что обстоятельства изменились в лучшую сторону, и тут предъявил управляющему визитную карточку. Она и чековая книжка — обе принадлежали известному архитектору, другу Осецкого. Напряжение заметно упало. Ему вернули чековую книжку, и Осецкий мигом выписал чек, добавив щедрые чаевые официанту!

— Забавно, — сказал он, — что эта деталь — чаевые — произвела на них сильное впечатление. Они так задергались. — Он ухмыльнулся, по своему обыкновению, и в придачу еще сплюнул. — Вот, собственно, и все.

— А что скажет твой друг, узнав о твоем поступке?

— Ничего, — последовал спокойный ответ. — Он, умер. Два дня назад.

Мне хотелось спросить, как случилось, что у Осецкого оказалась чековая книжка покойного, но я запретил себе задавать дальнейшие вопросы. «Черт подери, — подумал я, — если человек одновременно и „ку-ку“, и пройдоха, он может объяснить все, что угодно. Забудь обо всем!»

И я сказал совсем другое:

— А ты малый не промах.

— Приходится, — отозвался Осецкий. — Город такой.

Покачиваясь в вагоне, он наклонился и прокричал мне в ухо:

— Отлично справили день рождения. Тебе понравилось шампанское? А эти ребята такие доверчивые… их любой обведет вокруг пальца.

На Бороу-Холл мы поднялись наверх. Осецкий остановился и, запрокинув голову, посмотрел в небо. Лицо его так и сияло от удовольствия.

— Ку-ка-ре-ку! — прокричал он и со значением побренчал монетами в кармане. — А не позавтракать ли нам «У Джо»?

— Неплохая мысль, — согласился я. — Яичница с беконом не помешала бы.

Когда мы входили в ресторан, он продолжал говорить:

— Значит, считаешь, я неплохо справился? Это еще что! Видел бы ты меня в Монреале! Там я держал бордель.

Внезапно меня охватила паника. Деньги… У нас ведь нет денег. Второй раз я этого не переживу.

— Что с тобой? — удивился Осецкий. — Деньги у меня есть.

— Я говорю о наличных. Ты ведь их истратил.

— Ерунда! — возразил он. — Когда я подписал чек, мне вернули деньги.

У меня перехватило дыхание.

— Вот те на! — воскликнул я. — Такого не бывает. Ты не просто ловкач, ты — колдуй!

Теперь разговоры были только о Париже. Париж должен разрешить все наши проблемы. А пока нужно работать. Стася будет делать кукол и посмертные маски; Мона — сдавать кровь, раз уж моя оказалась никому не нужной.

Тем временем для таких пиявок, как мы, нашлись новые добровольные жертвы, и среди них один индеец — чероки. Никудышный, честно говоря, индеец, вечно пьяный и злой. Но, будучи навеселе, щедро сорил деньгами… Кто-то пообещал платить за нашу квартиру. Но это были только слова, а он молча взял да и запихнул взнос за месяц в конверте под дверь, когда мы крепко спали. Был еще один хирург, еврей, склонный к альтруизму, знаток дзюдо. Странное увлечение для человека его положения. Тот был незаменим в экстренных случаях. Был еще билетный контролер, которого женщины опять привадили. Все, что он хотел за свои добровольные пожертвования, так это время от времени получать сандвич, на который одна из женщин делала пи-пи.

За время нашего нового помешательства мы заново расписали стены: теперь квартира выглядела как филиал музея мадам Тюссо — только скелеты, посмертные маски, клоуны с признаками вырождения, надгробия и мексиканские боги; причем сочетания красок были самые невероятные.

Иногда было трудно сопротивляться тошнотворному очарованию этих рисунков, их эмоциональности и неистовому напряжению. Одно вытекало из другого, как в «Рамаяне».

Наконец, когда я все больше преисполнялся отвращения к той бессмысленной суете, в какую превратилась наша жизнь, мне в голову пришла светлая мысль. Да пропади все пропадом, почему мне не познакомиться с братом Моны — не с тем, кто окончил Уэст-Пойнт, а с другим, тем, что был моложе. Мона всегда говорила, что он прямой и искренний человек. И совсем не умеет лгать.

Почему бы не поговорить с ним начистоту? Несколько голых фактов, очевидных истин станут хоть каким-то противовесом нескончаемому потоку фантазий и откровенного бреда.

И я позвонил ему. К моему нескрываемому удивлению, он охотно согласился встретиться. Сказал, что давно собирался зайти к нам, но Мона и слышать об этом не хотела. Из нашего телефонного разговора у меня сложилось о нем самое хорошее впечатление — умный, откровенный — словом, симпатичный. Он по-мальчишески похвастался, что скоро будет адвокатом.

От нашего жилища-музея брат Моны пришел в ужас. Словно в трансе, обошел квартиру, разглядывал роспись на степах, неодобрительно покачивая головой. «Вот, значит, как вы живете? — задавал он один и тот же вопрос. — Все это, конечно, ее идея. Она у нас с придурью».

Я предложил ему бокал вина, но он ответил, что не пьет спиртного. Может, тогда кофе? Спасибо, нет, а вот от стакана воды не откажется.

Меня интересовало, всегда ли Мона была такой, как сейчас. Вместо ответа брат сказал, что никто в семье не знает ее хорошо. Она еще в юном возрасте была независимой, скрытной и постоянно что-нибудь выдумывала. Вечно одно и то же — ложь, ложь и ложь.

— А до колледжа она тоже была такой?

— До колледжа! Она и школу-то не кончила. Ушла из дома в шестнадцать лет.

Я постарался как можно тактичнее намекнуть, что в доме, возможно, была тяжелая атмосфера.

— Наверное, ей было трудно ладить с мачехой, — прибавил я.

— С мачехой! Она сказала, что жила с мачехой? Ну и тварь!

— Мона всегда повторяла, что не могла ужиться с мачехой. А вот отца любила, и они были очень близки. Это ее слова.

— А что еще она говорила? — В гневе он плотно сжал губы.

— Много чего. Ну хотя бы то, что родная сестра ее ненавидит. Она не знает за что.

— С меня хватит, — сказал брат. — Ничего больше не говорите. Все как раз наоборот. Наша мать — сама доброта. Не было у Моны никакой мачехи. А вот отец иногда драл ее немилосердно, так она его доставала. Главным образом своим враньем… Вот вы говорите — сестра. Моя вторая сестра — нормальный, здравомыслящий человек, и очень красивая к тому же. Она вообще не знает, что такое ненависть. Напротив, делает все, чтобы облегчить родным жизнь. Но такой сучке, как Мона, нельзя помочь. Она все хотела делать по-своему. А если ей не давали, грозилась сбежать из дому.

— Ничего не понимаю, — признался я. — Мне известно, что она прирожденная лгунья, но всему же есть предел… Нельзя же все переворачивать с ног на голову. Зачем? Что она хочет доказать?

— Мона всегда считала себя выше нас, — ответил брат. — На ее вкус, мы слишком обычные, заурядные люди. А вот она другая… вечно строила из себя актрису. Но у нее нет таланта, ни капельки. Слишком уж она манерна, неестественна. Вы меня понимаете? Но, должен признать, она умеет произвести благоприятное впечатление на людей. У нее прямо дар влюблять в себя окружающих. После того как Мона ушла из дома, мы почти ничего не знаем о ее жизни. Видели ее раз в год — в лучшем случае. Когда она удостаивала нас визитом, то являлась увешанная подарками, как рождественская елка. Вела себя как принцесса. И вечное вранье — сколько она всего добилась! А что там на самом деле — никогда не узнаешь.

— Мне вот еще что хотелось узнать, — сказал я. — Вы евреи?

— Безусловно, — ответил он. — А почему вы спрашиваете? Она что, изображает из себя принцессу голубых кровей? Только Мону, единственную в семье, не устраивает ее национальность. Мать это очень злило. Думаю, вы даже не знаете нашей настоящей фамилии. Отец сменил ее, приехав в Америку. По-польски она означает «смерть».

Ему тоже хотелось задать мне вопрос, но он долго не решался, подыскивая слова. Наконец, зардевшись, спросил:

— Она что, доставляет вам неприятности? То есть, я хочу сказать, нет ли у вас семейных проблем?

— Как сказать, — пожал я плечами, — есть, конечно… как в каждой семье. И довольно много. Но вам не стоит об этом беспокоиться.

— Надеюсь, она не гуляет? Не путается с другими мужчинами?

— Нет, не в этом дело. — (Если бы он только знал!) — Она любит меня, и я люблю ее. При всех ее недостатках, Мона — единственная, кто мне нужен.

— Тогда в чем же дело?

Я молчал, боясь шокировать его своим признанием.

— Это трудно объяснить, — промямлил я.

— Ничего не скрывайте от меня. Я сумею все перенести.

— Видите ли… мы здесь живем втроем. Живопись на стенах — дело рук нашего третьего жильца. Точнее, жилицы. Это молодая женщина, примерно того же возраста, что и ваша сестра. Очень эксцентричное создание, и ваша сестра в ней души не чает. — (Странно это звучало — «ваша сестра».) — Иногда мне кажется, что Мона привязана к ней больше, чем ко мне. Все очень запуталось. Не знаю, понимаете ли вы меня.

— Понимаю, — отозвался он. — А почему бы вам не вышвырнуть ее отсюда?

— В том-то и дело. Я не могу. Попытки были. Но толку от них нет. Уйди она, за ней уйдет и ваша сестра.

— Вы меня не удивили, — спокойно заявил брат. — Очень похоже на Мону. Однако из этого не следует, что она лесбиянка. Я даже и в мыслях этого не допускаю. Просто она любит все усложнять. Любит интриги. Ей нравится создавать вокруг себя проблемы.

— А вы не думаете, что Мона могла влюбиться в эту девушку? Сами же говорите, что давно не видели сестру…

— Мона любит мужчин, — сказал он. — Это я знаю наверняка.

— Что-то вы слишком уверены.

— Да, уверен. И не спрашивайте почему. Просто знаю — и все. Не забывайте, нравится ей или нет, но в ее жилах течет еврейская кровь. Еврейские женщины по своей природе преданные, даже такие вертихвостки, как она. Это в крови…

— Рад слышать. Хотелось бы верить.

— У меня есть предложение. Приходите к нам, поговорите с мамой. Ей будет приятно. Ведь она даже не представляет, кого дочь выбрала в мужья. В любом случае вам многое станет ясно.

— Наверное, так и сделаю. Правда всегда выйдет наружу. Кроме того, мне любопытно увидеть ее настоящую мать.

— Отлично, — сказал он. — Давайте назначим день.

Я предложил встретиться через несколько дней. Мы обменялись рукопожатием.

Закрывая за собой дверь, брат заключил:

— Ей стоило бы задать хорошую трепку. Но вы не станете этого делать.

Спустя несколько дней я стучался в дверь их дома. Пришел я ближе к вечеру, чтобы не попасть к обеду. Открыл мне брат. (Он вряд ли помнил, как несколько лет назад, когда я вот так же постучался к ним, чтобы узнать, действительно Мона живет здесь или она назвала вымышленный адрес, он захлопнул перед моим носом дверь.) Теперь меня пустили внутрь. Я чувствовал изрядное волнение. Сколько раз я мысленно представлял себе эту квартиру, ее дом, видел ее в окружении семьи — сначала ребенком, потом девушкой, женщиной!

Мать уже спешила ко мне. Это была та самая женщина, которую я мельком видел в прошлый раз — тогда она развешивала выстиранное белье. Когда я описал ее Моне, та расхохоталась мне в лицо. («Это моя тетка!»)

У матери было печальное, измученное лицо. Можно подумать, что она давно разучилась смеяться или улыбаться. Говорила она с акцентом, но сам голос был приятный. Однако ничем не напоминал голос Моны. И в чертах лица ни малейшего сходства.

Похоже, это было в ее характере — сразу переходить к делу. Значит, есть сомнение, родная она мать или мачеха? (Было видно, что обида большая.) Она извлекла из шкафа документы. Среди них — свидетельство о браке и свидетельство о рождении Моны. И множество семейных фотографий.

Присев к столу, я внимательно все изучил. Не потому, что сомневался в словах матери. Совсем нет. Просто я был потрясен. Впервые за время знакомства с Моной я имел дело с фактами.

Я записал название карпатской деревни, где родились ее родители. Внимательно рассмотрел фотографию их венского дома. А потом долго с нежностью всматривался в фотографии Моны — младенец в пеленках, ребенок со странным, нездешним лицом, обрамленным длинными черными локонами, и, наконец, пятнадцатилетняя барышня в какой-то фантастичной одежде, которая, однако, выгодно оттеняла ее внешность. Видел я на фотографиях и отца, который так любил ее! Красивый человек с запоминающимся лицом. Я мог бы представить его врачом, канцлером казначейства, композитором или странствующим философом. Была там и сестра. Она и впрямь оказалась красивее Моны, ничего не скажешь. Но красота ее была слишком пресной. Они были сестрами, но одна была плоть от плоти семьи, а другая, не привившись, так и осталась дичком. Оторвавшись наконец от фотографий, я увидел, что мать плачет.

— Выходит, она говорит, что я ей мачеха? Но почему? И что я к ней несправедлива… Не укладывается в голове. Не понимаю… не могу понять. — Она заливалась слезами.

Брат подошел к ней и обнял за плечи.

— Не надо плакать, мама. Она всегда была странной.

— Странной, да, но это… это уже предательство. Может, она стыдится меня? Чем я заслужила такое отношение?

Мне хотелось утешить ее, но я не находил слов.

— Мне жаль вас, — сказала мать. — Вам, наверное, тяжело с ней. Не родись она у меня на глазах, никогда бы не подумала, что у меня может быть такая дочь. Поверьте, ребенком она была совсем другая. Добрая, внимательная, послушная, всегда готовая помочь. Перемена свершилась мгновенно — словно в нее дьявол вселился. Все в нас стало ее раздражать. Словно чужак объявился в доме. Что мы ни делали — ничего не помогало.

Выдержка снова изменила ей, и, закрыв лицо руками, она разрыдалась. Спазмы сотрясали все ее тело.

Мне хотелось поскорее уйти — достаточно наслушался, но меня уговорили остаться на чай. И вот я сидел и слушал дальше. Мне рассказали всю историю жизни Моны, с самого младенчества. Странно, но, по их рассказам, в ней не было ничего необычного, ничего исключительного. (Запомнилась только одна деталь: «она всегда задирала нос.) И все же на меня умиротворяюще действовали эти простые семейные рассказы. Теперь появилась возможность увидеть сразу две стороны одной медали… Не могу сказать, чтобы меня слишком поразило то, что я услышал. Со мной все обстояло точно так же. Что знают матери о своих детях? Разве стремятся узнать, чем живет заблудший отпрыск? Тревожит их, что на сердце у родного дитяти? Никогда в жизни не признаются они детям, что в душе такие же чудовища. И если дочь стыдится своей семьи, разве может она открыть такое матери?

Я смотрел на эту женщину, мать моей жены, слушал ее и не находил ничего, что, будь я ее сыном, привлекало бы меня в ней. Одна эта скорбная мина чего стоит! И еще ощущение собственной значительности! Я не сомневался, что сыновья в ней души не чают — у евреев иначе не бывает. И вторая дочь — хвала Иегове! — удачно вышла замуж. Но в стаде оказалась одна паршивая овца, и это не давало матери покоя. Она чувствовала себя виноватой, потерпев тут неудачу. Ведь это ее лоно произвело на свет дурной плод. А теперь эта дикарка еще и отрекается от матери. Ее называют мачехой — что может быть унизительнее?

Да, чем больше я ее слушал, чем больше она плакала, тем отчетливее я понимал, что, по сути, она не любит дочь. А если когда и любила, то только в детстве. Понять, конечно, никогда не пыталась. Ее уверения в собственной лояльности выглядели неправдоподобно. Единственное, чего бы она хотела, так это того, чтобы дочь приползла к ней на коленях, прося прощения.

— Пусть придет сюда вместе с вами, — взмолилась мать, когда я уже стоял на пороге, желая всем доброй ночи. — Пусть, если у нее нет совести, повторит в вашем присутствии все те гадости, которые она о нас наговорила. Как муж, вы имеете право знать правду.

По тону я понял, что она не совсем уверена в законности нашего брака. У меня чуть не сорвалось с языка: «Не беспокойтесь, если придем, прихватим брачное свидетельство». Но я сдержался.

Пожимая мне руку, мать закончила свою речь на оптимистической ноте.

— Скажите ей, что все забыто, — шепнула она.

Изображает материнское всепрощение, подумал я. Но от этого не становится теплее.

Я слонялся по району, отыскивая ту самую остановку надземной железной дороги. Как все изменилось с тех пор, как мы с Моной бродили здесь. С трудом я признал дом, к стене которого когда-то привалил Мону. Лужайки, где мы самозабвенно трахались прямо на земле, теперь уже не было. Всюду выросли новые дома, протянулись новые улицы. Я бесцельно кружил на одном месте. Но теперь со мной была другая Мона — пятнадцатилетняя tragedienne [55], чью фотографию я впервые увидел всего несколько минут назад. Даже в этом возрасте, когда девушки обычно такие нескладные, она выглядела потрясающе! И взгляд необыкновенной чистоты! Сама искренность, пытливость и одновременно величавость!

Я вспомнил ту Мону, которую когда-то ждал у дансинга. И попытался совместить оба образа. У меня ничего не получилось. Я бродил по улице под руку с двумя девушками. Ни одной из них не было больше на свете. А может, и меня тоже.

10

Даже такому идиоту, как я, было ясно, что втроем в Париж мы не поедем. И поэтому, получив от Тони Мареллы письмо с предложением работы, я заявил дамам, что выхожу из игры. В одном из редких в последнее время задушевных разговоров я высказался таким образом, что было бы разумно отправиться сначала им, а мне присоединиться к ним позже. Теперь, когда работа приобрела вполне реальные перспективы, я мог пожить у родителей и кое-что откладывать на поездку. Или в случае необходимости переводить им за океан деньги. Но в глубине души я не мог представить, чтобы кто-нибудь из нас оказался в Европе в ближайшие месяцы. Да и в дальнейшем — тоже.

Не только ясновидец, но и обычный человек сразу понял бы, какое облегчение испытали они после моих слов. Мона, конечно же, стала уговаривать меня не жить у родных. Если уж куда-то переезжать, то лучше к Ульрику. Я сделал вид, что подумаю об этом.

Во всяком случае, наш откровенный разговор подстегнул их к поискам новых путей. Каждый вечер они являлись домой с хорошими новостями. Все их друзья и все прихлебатели твердили, что помогут собрать денег на дорогу. Стася купила французский разговорник и стала использовать меня как бессловесную куклу, отрабатывая идиотские французские фразы. «Madame, avez-vous une chambre a louer? A quelprix, s'il vousplaot? Ya-t-il de I'eau courante? Et du chauffage central? Oui? C'est chic. Merci bien, madame!» [56]. И все в таком же духе. Или спрашивала меня, какая разница между une facture [57] и l'addition [58]? L'oeil — глаз, a les yeux — глаза. Удивительно, правда? А когда прилагательное sacre [59] стоит перед существительным, оно имеет совсем другое значение, чем когда стоит после него. Что ты об этом думаешь? Правда, забавно? Но мне было наплевать на все эти тонкости. Разберусь, когда придет время, и сделаю это по-своему.

На оборотной стороне плана города, который она приобрела, была схема метро. Она привела меня в восторг. Стася показала, где располагается Монмартр, а где — Монпарнас. Они, вероятно, сразу отправятся на Монпарнас: там больше всего американцев. Нашла она на схеме Эйфелеву башню, Люксембургский сад, блошиный рынок, abattoirs[60] и Лувр.

— А где Мулен Руж? — спросил я.

Стася полезла в указатель.

— А где у них хранится гильотина?

Этого она не знала.

Я не мог не обратить внимания на то, что множество улиц носят имена писателей. Оставшись один, я расправлял на столе карту и водил карандашом по улицам, названным в честь знаменитостей: Рабле, Данте, Бальзак, Сервантес, Виктор Гюго, Вийон, Верден, Гейне… Потом шли философы, историки, ученые, художники, музыканты — и, наконец, великие воины. Сколько узнаешь, думал я, всего лишь за одну прогулку по улицам такого города! Одна улица — или то была place [61], а может, и impasse[62]? — названная в честь Верцингеторига [63] чего стоит! (В Америке мне никогда не попадалась улица Дэниела Буна [64], хотя, может быть, она и есть где-нибудь в Южной Дакоте.)

Мне запомнилась улица, о которой Стася чаще всего говорила, — там находилась Высшая школа изящных искусств. (Стася надеялась, что когда-нибудь будет там учиться.) Улица носила имя Бонапарта. (Тогда я еще не знал, что, попав в Париж, поселюсь именно там.) Рядом, на улице Висконти, в свое время располагалось издательство Бальзака. Эта авантюра доконала писателя. По соседству жил Оскар Уайльд.

Наступил день моего выхода на работу. Дорога до конторы была долгой. Тони встретил меня с распростертыми объятиями.

— Смотри не вздумай надрываться, — наставлял он меня, видимо, сомневаясь в наличии у меня талантов, необходимых могильщику. — Посмотри, как пойдет дело. Никто не будет стоять у тебя над душой. — Он добродушно хлопнул меня по плечу. — Думаю, у тебя хватит силенок, чтобы управиться с лопатой? И отвезти на тачке землю?

— Не сомневайся, — ответил я. — Конечно, хватит.

Тони представил меня десятнику, попросил того не слишком загружать меня работой и заторопился обратно в свой кабинет. На прощание он сказал, что через неделю я буду работать у него в конторе.

Рабочие отнеслись ко мне сочувственно — возможно, из-за рук, по которым легко было судить, что я не привык к физическому труду. Меня использовали только на легких работах. С такой нагрузкой справился бы и ребенок.

От первого рабочего дня я получил огромное удовольствие. Как приятно работать руками! Не говоря уже о свежем воздухе, сыром запахе земли, пении птиц. Я как-то по-новому стал смотреть на смерть. Интересно, каково это копать могилу для себя? Жаль, что такое не заведено. Наверное, в могиле, выкопанной собственными руками, лежать удобнее.

Ну и аппетит у меня разыгрался к вечеру! Впрочем, я никогда не страдал от его отсутствия. Удивительное это чувство — возвращаться домой, как какой-нибудь Том, или Дик, или Гарри, и видеть, что тебя ждет добрый обед. На столе стояли цветы и бутылка отличного французского вина. Не каждого могильщика так встречают. Я был особый могильщик. Вроде шекспировского. Prosit [65]!

Так меня встретили лишь в первый день. И все же со стороны моих дам то был благородный жест. В конце концов, за ту работу, что я совершал, особые почести не полагались.

С каждым днем нагрузки возрастали. Наконец наступил тот великий день, когда я, стоя в яме и работая лопатой, выбрасывал за спину землю. Отличная работенка! Всего лишь яма в земле? Но есть разные ямы. Эта была священная яма. Для всех людей — от первого до последнего.

В этот день я был всем. Могильщиком и покойником. На дне могилы, держа в руке лопату, я вдруг осознал, насколько символичны мои действия. Понимая разумом, что рою могилу для другого человека, я не мог отделаться от чувства, что присутствую на своих похоронах. (J'aurai un bel enterrement.) Эта фраза — «Меня ждут прекрасные похороны» — словно взята из книги анекдотов. Но стоять в глубокой яме с предчувствием беды — вовсе не смешно. В некоем символическом смысле я, возможно, копал могилу себе. Хорошо, что через деиь-два меня переведут на другую работу. Можно потерпеть. Тем более что скоро в моих руках захрустят первые денежки. Вот это будет событие! Сумма небольшая, но заработанная «в поте лица».

Сегодня четверг. Завтра пятница. А потом — желанный день выдачи жалованья.

Но в четверг, этот день предчувствий, в атмосферу нашего дома будто проник новый, чужеродный, элемент. Я не мог понять, в чем причина охватившего меня беспокойства. Конечно, не в том, что мои дамы были сегодня необычно веселы. У них и раньше бывали приступы необъяснимого веселья. Они находились в напряженном ожидании чего-то — вот так я бы, пожалуй, определил их состояние. Но чего они ждут? И эти обращенные ко мне непонятные улыбки — так улыбаются ребенку, желая пресечь его любопытство, эти улыбки как бы говорят: «Подожди, скоро все сам узнаешь!» И что удивительнее всего — ни одна моя фраза сегодня не раздражала их. Они были само спокойствие.

На следующий день, в пятницу, женщины пришли домой в беретах. «Что происходит? — подумал я. — Они, видно, решили, что уже в Париже?» А потом необычно много времени посвятили собственному омовению. И все время распевали песни, голосили как сумасшедшие — одна в ванне, другая под душем. «Позволь назвать тебя любимой, я так люблю тебя»… Потом послышалась «Типперери». Веселились они от души. Хихикали и визжали. Счастье так и переполняло эти крошечные сердечки, храпи их Господь!

Я не выдержал и заглянул в ванную. Стася, стоя в ванне, энергично терла мочалкой между ног. Она даже не вскрикнула и вообще не удивилась. А Мона только что вышла из-под душа, обмотав вокруг талии полотенце.

— Давай вытру! — сказал я, разматывая полотенце.

Я тер, похлопывал и гладил ее, а она довольно мурлыкала как кошка. А в конце протер туалетной водой, чем доставил ей еще большее удовольствие.

— Какой ты милый! — сказала Мона. — Я так люблю тебя, Вэл. Верь мне. — И она нежно меня обняла.

— Ты ведь завтра получишь жалованье? — спросила вдруг она. — Купи мне, пожалуйста, бюстгальтер и чулки. Иначе пропаду.

— Разумеется, куплю. Подумай, может быть, тебе еще что-то нужно?

— Нет, дорогой, больше ничего.

— Ты уверена? Завтра — все, что хочешь.

Она посмотрела на меня чуть ли не застенчиво.

— Хорошо. Тогда еще одна просьба.

— Какая?

— Купи букетик фиалок.

Наше супружеское воркование скоро приняло более чувственную форму и завершилось поистине грандиозной постелью. Раз или два в комнату вторгалась Стася, притворяясь, что ей срочно понадобилась какая-то вещь. Даже когда мы успокоились и затихли, она продолжала слоняться по коридору.

Потом случилось уж что-то совершенно невообразимое. Как вы думаете, кто склонился над кроватью и нежно поцеловал меня в лоб, когда сновидения понемногу обволакивали меня? Именно она, Стася.

— Спокойной ночи, — шепнула она. — Приятных снов!

Я чувствовал себя слишком усталым, чтобы размышлять о причинах такого странного поступка. «Бедняжка чувствует себя одинокой», — мелькнуло в голове.

Утром не успел я еще протереть глаза, а женщины были уже на ногах. Такие же приветливые и готовые услужить. Неужели это из-за моего сегодняшнего жалованья? Что? И свежая клубника на завтрак? Клубника в густых сливках! Ого!

Потом произошла еще одна необычная вещь. Мона вознамерилась проводить меня до улицы.

— Вот это не надо! — запротестовал я. — Зачем?

— Хочется — вот и все. — Из своего набора улыбок она подарила мне одну — улыбку любящей матери.

Мона стояла, опершись на парапет, в легком халатике и смотрела мне вслед. Пройдя с полквартала, я обернулся, чтобы узнать, ушла ли она. Но нет. Мона стояла на том же месте. Она помахала мне. Я ответил.

В поезде я задремал. Какое чудесное начало дня! (И могилы больше рыть не придется.) Клубника на завтрак. Мона встает рано, чтобы проводить меня. Все так чудесно, как только можно мечтать. Превосходно. Наконец-то я счастлив…

По субботам мы работали только до середины дня. Я получил жалованье, пообедал с Тони, который за едой разъяснил мне мои новые обязанности, мы прошлись с ним по парку, а потом я поехал домой. По дороге купил пару чулок, бюстгальтер, фиалки — и творожный пудинг. (Пудингом я хотел доставить удовольствие себе.)

Уже стемнело, когда я подошел к дому. Света в окнах не было. «Странно, — подумал я. — Они что, задумали со мной в прятки играть?» Войдя в квартиру, я зажег свет и огляделся. Чего-то не хватало. Может, пас ограбили? Мои подозрения усилились после того, как я заглянул в комнату Стаси. Ни сундука, ни чемодана. Более того, вообще ни одной ее вещи. Скрылась тайком? Потому и поцеловала на ночь? Я обошел всю квартиру. Ящики комода выдвинуты, одежда повсюду разбросана. Этот беспорядок говорил, что бегство было внезапным и стремительным. Тяжелое предчувствие, посетившее меня, когда я стоял на дне могилы, накатило вновь.

Мне показалось, что на письменном столе у окна что-то белеет — может, записка? Действительно, из-под пресс-папье торчал лист бумаги, а на нем рукой Моны написано: «Дорогой Вэл! Сегодня утром на „Рошамбо“ мы покинули Америку. Не хватило духу признаться в этом раньше. Пиши на адрес „Америкэн экспресс“ в Париже. Люблю».

Я перечитал записку. Так поступает любой, получив убийственное послание. Потом без сил опустился на ближайший стул. Сначала слезы закапали у меня из глаз. Потом полились ручьем. Вскоре я уже рыдал, не помня себя. Рыдания сотрясали все мое тело. Как могла она так поступить со мной? Я знал, что они поедут одни, без меня, — но зачем же так? Сбежали, как нашалившие дети. И ее последняя просьба — «купи букетик фиалок». Это зачем? Усыпить мою бдительность? Но какая в этом была необходимость? Они считают меня ребенком. Только с ребенком так обращаются.

Рыдания рыданиями, но во мне нарастала и злость. Сжав в ярости кулак, я потряс им в воздухе, проклиная хитрых сучонок. Чтоб этот чертов корабль затонул! Никогда не пошлю им ни пенни, пусть хоть подыхают с голоду! Чтобы как-то смягчить боль, я встал и швырнул пресс-папье в ее фото на столе. Затем схватив какую-то книгу потолще, разнес другую фотографию. Я переходил из комнаты в комнату и все крушил на своем пути. Вдруг мне бросилась в глаза оставленная в углу за ненужностью одежда. Она принадлежала Моне. Я стал разбирать одежду, вещь за вещью — трусики, лифчики, блузки, непроизвольно вдыхая их запах. От них все еще шел аромат ее духов. Я свернул вещи вместе и запихнул под подушку. А потом завыл. Я выл, выл и выл. А кончив выть, затянул: «Позволь назвать тебя любимой… я так люблю тебя-я-я-я…» На глаза мне попался творожный пудинг. «К черту!» — завопил я и яростно размазал его по стене.

Вот тогда-то дверь тихо приоткрылась, и я увидел на пороге одну из сестер-голландок, живущих этажом выше. Она тихо стояла, прижав руки к груди.

— Бедный, бедный мой! — проговорила она, приближаясь и разводя руки, будто собиралась заключить меня в объятия. — Ну пожалуйста, не принимайте все так близко к сердцу! Я знаю, как вам тяжело… это ужасно. Но они вернутся.

От ласковых слов слезы полились еще сильнее. Голландка обняла-таки меня и поцеловала в обе щеки. Я не сопротивлялся. Она взяла меня за руки, подвела к кровати, села на нее и потянула меня за собой.

Несмотря на всю глубину горя, я не мог не обратить внимание на неряшливость ее одежды. Поверх мятой пижамы — та, очевидно, не снималась и днем — она накинула замызганный халатик. Чулки сползли на обеих ногах, шпильки болтаются и вот-вот выпадут из копны спутанных волос. Но эта неряха была неподдельно взволнована и искренне переживала за меня.

Положив одну руку мне на плечо, она мягко и как могла тактично сказала, что давно уже знала, что готовится.

— Но у меня не было другого выхода, как только держать язык за зубами, — заключила голландка.

Она помолчала из уважения к очередному всплеску моего отчаяния. А потом стала уверять, что Мона любит меня.

— Не сомневайтесь, она вас очень любит.

Я уже открыл было рот, чтобы не согласиться с ней, но тут снова бесшумно распахнулась дверь, и на пороге выросла вторая сестра. Эта была значительно опрятнее, да и внешне получше. Подойдя к нам, она произнесла несколько слов в утешение и села на кровать по другую сторону. Обе держали меня за руки. Ну и зрелище!

Какое внимание! Может, они боялись, что я пущу себе пулю в лоб? Вновь и вновь сестры повторяли, что все свершилось мне во благо. Надо только запастись терпением. В конце концов все образуется. Это неизбежно, говорили они. Почему? Да потому, что я хороший человек. Просто Бог испытывает меня.

— Нам часто хотелось спуститься и утешить вас, — сказала одна из них, — но мы боялись влезать в чужие дела. Это, однако, не мешало нам чувствовать вашу боль. Мы слышали, как, оставшись один, вы мечетесь по комнате. Сердце разрывалось, но что мы могли сделать?

От их сочувствия мне стало не по себе. Я встал с кровати и закурил. Неряха извинилась и вышла.

— Она сейчас вернется, — сказала ее сестра и стала рассказывать об их житье-бытье в Голландии. Что-то в ее рассказе (а может, сам тон?) рассмешило меня. Она восхищенно всплеснула руками:

— Вот видите? Все не так уж плохо. Смеяться ведь вы не разучились.

Смех все больше разбирал меня. Я уже не понимал, смеюсь я или плачу. Но остановиться не мог.

— Все хорошо, все хорошо, — ворковала голландка, прижимая меня к себе. — Положите голову мне на плечо. Вот так. У вас нежное сердце.

Как ни нелепа была ситуация, но плечо голландки оказалось чрезвычайно уютным. А материнское объятие даже вызвало легкое шевеление плоти в брюках.

Тут появилась ее сестра с подносом, на котором стояли графинчик, три рюмки и вазочка с печеньем.

— Вам это поможет, — сказала неряха, разливая шнапс.

Мы чокнулись, словно поздравляли друг друга с неким счастливым событием, и дружно выпили. Вот уж действительно «огненная вода».

— По второй, — тут же изрекла вторая сестра и вновь наполнила рюмки. — Правда, хорошо? Обжигает — это верно. Но и поднимает дух.

В том же бешеном темпе мы пропустили еще по две-три рюмки. И каждый раз кто-нибудь из сестер говорил: «Правда ведь помогает?»

А я даже не понимал, помогает или нет. Внутри у меня, казалось, запылал костер. А потом комната стала вращаться.

— Вам надо прилечь, — заявили голландки и, подхватив меня под руки, уложили на кровать.

Я лежал, вытянувшись в полный рост, — беспомощный, как грудной ребенок. Они стащили с меня пиджак, потом рубашку, брюки и туфли. Я даже не сопротивлялся. Как куклу, меня перекатили на бок и засунули под одеяло.

— А сейчас баиньки, — говорили сестры. — Мы вас позже навестим. Когда проснетесь, накормим ужином.

Я закрыл глаза. Вращение усилилось.

— Мы позаботимся о вас, — сказала одна сестра.

— Вам будет хорошо, — сказала другая.

Они покинули комнату на цыпочках.

Я проснулся на рассвете. Слышался колокольный звон. (Помнится, мать говорила, что я родился как раз в это время, под звон церковных колоколов.) Встав, я перечитал записку. Теперь они давно уже в открытом море. Хотелось есть. Увидев на полу кусок творожного пудинга, я с жадностью его съел. Впрочем, жажда мучила меня еще больше голода. Я залпом выпил несколько стаканов воды. Голова слегка побаливала, и я вернулся в постель, но заснуть больше не смог. Когда совсем рассвело, я окончательно поднялся, оделся и вышел на улицу. Лучше уж ходить, чем лежать и страдать. Буду идти вперед и вперед, пока не упаду.

Мой план не удался. Мысли продолжали терзать меня в любом состоянии — даже крайней усталости. Я был маниакально сосредоточен на том, что все мое существо отказывалось принять.

Не помню, как провел оставшуюся часть дня. В памяти осталась только головная боль, которая неумолимо нарастала. Ничто не помогало. Боль не заключалась внутри меня, я сам был этой болью. Ходячей болью, болью, способной говорить. Самым разумным было бы отправиться прямиком на скотобойню и упросить забойщиков разделаться со мной, как с быком. Садануть промеж глаз что есть силы. Может, тогда эта невыносимая боль уйдет?

Утром в понедельник я явился на службу в обычное время. Тони не было — я прождал его битый час. Когда же он появился, то пристально вгляделся в меня и сразу спросил:

— Что стряслось?

В нескольких словах я обрисовал положение. Этот добряк принял мои неприятности близко к сердцу.

— Слушай, пойдем выпьем. Никаких срочных дел, похоже, не предвидится. Можно не волноваться.

Мы выпили по паре рюмок, а потом сытно пообедали. После хорошего обеда как не выкурить дорогую сигару? За все время Тони не произнес ни слова упрека в адрес Моны.

Только когда мы вернулись на службу, он позволил себе осторожно высказаться:

— Все это выше моего понимания, Генри. У меня куча проблем, но они совсем из другой оперы.

Он еще раз перечислил мои обязанности.

— Завтра я представлю тебя коллегам. — (Подразумевалось: когда ты вновь обретешь форму.) Он прибавил, что не сомневается: я с ними полажу.

Прошел день, за ним — другой.

Постепенно я перезнакомился со всеми служащими конторы, все они оказались скучными приспособленцами и ждали пенсии как венца безупречной службы. Почти все были родом из Бруклина, заурядны и неинтересны, а говорили на своеобразном бруклинском жаргоне. И все как один старались мне помочь.

Среди них был один парень, бухгалтер, к которому я сразу почувствовал симпатию. Его звали Пэдди Мэхоуни. Он происходил из семьи ирландских католиков и потому был человеком достаточно ограниченным, к тому же большим спорщиком, и вообще обладал неуживчивым, вздорным характером — обычно все эти качества меня совсем не вдохновляют, но я был родом из Четырнадцатого округа, а он родился и вырос в Грин-Пойнте, и потому мы быстро сблизились. Стоило Тони и шефу уйти, как Пэдди тут же оказывался у моего стола, готовый хоть весь день провести в жалобах на постоянные удары судьбы.

В среду утром я нашел у себя на столе телеграмму: «Срочно нужны пятьдесят долларов — еще в пути. Пожалуйста, вышли немедленно».

Как только Тони пришел, я сразу же показал ему телеграмму.

— Что будешь делать? — спросил он.

— Хотел бы я знать.

— Надеюсь, не собираешься переводить деньги… после всего, что они сделали?

Я смущенно взглянул на него:

— Боюсь, у меня нет другого выхода.

— Не будь идиотом, — сказал Тони. — Пусть пожнут, что посеяли.

Я надеялся, что он предложит мне аванс. Не дождавшись, вернулся к работе, не переставая думать, где достать необходимую сумму. Тони был моей единственной надеждой, но приставать к нему с новыми просьбами не хотелось. Он и так достаточно для меня сделал.

После ленча, который Тони обычно проводил в компании дружков по партии в одном из баров Гринич-Виллидж, он ввалился в офис, дымя огромной сигарой и распространяя по всему помещению крепкий запах спиртного. Улыбался он широкой улыбкой — прямо до ушей, я помнил эту улыбку еще по школе — она появлялась на его лице всякий раз перед очередной проделкой.

— Ну, как дела? — спросил он. — Привыкаешь понемногу? Правда неплохая работенка?

Швырнув шляпу за спину, Тони тяжело опустился на вращающийся стул и водрузил ноги на стол. Сделав очередную долгую затяжку, он произнес, слегка повернув голову в мою сторону:

— Я не очень-то разбираюсь в женщинах, Генри. По натуре я убежденный холостяк. А вот ты другой. Тебя не пугают сложности, которые неизбежно возникают в общении с ними. Когда сегодня утром ты показал мне телеграмму, я подумал, что надо быть круглым дураком, чтобы послать им деньги. Теперь я так не думаю. Тебе нужна помощь, и только я могу ее оказать. Позволь мне одолжить тебе деньги. Выдать вперед жалованье я не могу… слишком недавно ты у нас работаешь. Возникнут ненужные разговоры. — Тони полез в карман и вытащил бумажник. — Можешь, если хочешь, отдавать по пять баксов в неделю. Но не позволяй больше себя доить! Будь потверже!

Мы перекинулись еще несколькими словами, и Тони собрался уходить.

— Думаю, пора сваливать. Все, что нужно, я уже сделал. Если возникнут проблемы, звони.

— Куда? — спросил я.

— Пэдди скажет.

Со временем душевная боль ослабела. Тони заваливал меня работой — и, думаю, делал это сознательно. И еще представил главному садовнику. По его словам, мне предстояло со временем написать буклет о растениях, кустарниках и деревьях главного парка. Садовник мог просветить меня во многих вопросах.

Каждый день я ждал новой телеграммы, даже не мечтая получить в скором времени письмо. Возвращаться после работы в квартиру, где я потерпел столь сокрушительное поражение, было неприятно, кроме того, я опять оказался в сложном финансовом положении и потому попросился пожить у родителей. Они охотно согласились, хотя поступок Моны им был непонятен. Я попытался объяснить, что мы все спланировали заранее и я присоединюсь к ней позже, и так далее и тому подобное. Они не поверили, по виду не показали, желая уберечь меня от дальнейшего унижения.

Итак, я переехал к родителям. На улицу ранних скорбей. У меня снова был тот же письменный стол, что и в школе. (Впрочем, я так и не сел за него.) Свои вещи я принес в одном чемодане, не взяв с собой ни одной книги.

Пришлось истратить еще несколько долларов на телеграмму Моне, в ней я сообщил, что переехал к родным, и просил слать почту на работу.

Как Тони и предполагал, вторая телеграмма не заставила себя ждать. Теперь моим дамам потребовались деньги на еду и жилье. Никакой работы они пока не нашли. Вскоре я получил и письмо, довольно краткое, в нем сообщалось, как они счастливы: Париж — просто чудо, и мне следует поскорее присоединиться к ним. Ни слова о том, как им удается сводить концы с концами.

— Что они там, хорошо проводят время? — спрашивал Тони. — Денег больше не клянчат?

О второй телеграмме я ничего ему не сказал. На этот раз пришлось раскошелиться моему дяде, спекулирующему театральными билетами.

— Иногда меня самого тянет в Париж, — признался Тони. — Не сомневаюсь, мы с тобой там недурно провели бы время.

Помимо ежедневной рутинной работы, мне приходилось выполнять и разные поручения. Иногда нашему шефу следовало произносить по разным поводам речи, а писать их у него не было времени. Сочинение речей входило в обязанности Тони. После того как Тони полностью выкладывался, он передавал текст мне и я добавлял несколько красочных штрихов.

Но сочинение речей меня не вдохновляло. Гораздо интереснее было беседовать с садовником, занося в блокнот информацию для «садоводческого» буклета — так именовал я будущую книгу.

Вскоре работы стало поменьше. Тони частенько даже не показывался в конторе. Стоило шефу уехать, как деятельность коллектива замирала. В конторе нас было всего человек семь, и мы великолепно проводили время, перекидываясь на рабочем месте в картишки, травя анекдоты, распевая песни, а иногда даже играя в прятки. Что касается меня, то периоды безделья я переносил тяжело. Ни с одним из коллег, кроме Пэдди Мэхоуни, разговаривать было просто не о чем. Только с Пэдди завязывались интересные беседы. Впрочем, высоких материй мы не касались. Разговоры наши крутились вокруг жизни в Четырнадцатом округе и постепенно сводились к рассказам, как он играл с друзьями на бильярде, кутил и резался в карты. Мы с упоением произносили названия улиц: Мойе, Тен Айк, Консилья, Дево, Гумбольдт… вновь мысленно бродили по ним, играли в те же игры, что и в детстве, — под палящим солнцем или в сырых подвалах, при тусклом свете фонарей или в бочках у быстрой реки…

Особенно восхищал Пэдди и тем самым подогревал его дружеские чувства мой писательский дар. Когда я сидел за машинкой, пусть даже печатая рядовое письмо, он застывал в дверях, глядя на меня, как на живое чудо.

— Чем занимаешься? Все кропаешь? — говорил он, подразумевая процесс сочинительства.

Иногда он какое-то время стоял молча, а потом деликатно осведомлялся:

— Ты очень занят?

Если я отвечал: «вовсе нет», Пэдди продолжал:

— Я вот тут подумал… Помнишь бар на углу Вит-авеню и Гранд-стрит?

— Конечно. А что?

— Туда захаживал один тип… тоже писатель, как и ты. Сочинял сериалы, но сначала ему надо было как следует набраться.

Подобная реплика была только началом. Пэдди хотелось потрепаться.

— А помнишь того старика, что жил в твоем квартале… как его звали? Мартин. Да, именно так. Еще вечно таскал хорьков в карманах пиджака. Помнишь? Между прочим, эти чертовы хорьки озолотили сукина сына. С их помощью он изгнал крыс из лучших нью-йоркских отелей. Вот, представь, такой бизнес! Сам я не выношу этих тварей… маленькие злобные чудовища. Странный был тип. А как лихо пил! Так и вижу его — бредет, пошатываясь, по улице… а чертовы хорьки пялятся на прохожих из карманов. Говоришь, теперь не пьет? Верится с трудом. Помню, просаживал деньги как последний забулдыга — в том самом баре, о котором я только что тебе говорил.

Самым неожиданным образом Пэдди мог вдруг перевести разговор на отца Флэнегана — а может, Кэлехана? — точно не помню. Словом, на священника, который каждую субботу надирался до положения риз. Это надо было видеть! Приставал к мальчикам из церковного хора. А ведь мог иметь любую женщину — так был хорош собой и по-своему обаятелен.

— Когда я шел к нему на исповедь, то трясся, как последний сукин сын, и боялся, как бы мне не опозориться и не наложить в штаны, — говорил Пэдди. — Он все грехи знал, этот ублюдок. — Произнеся бранное слово, Пэдди поспешно крестился. — И требовал, чтобы ему выкладывали все до последнего… даже сколько раз на неделе дрочил. Самое гнусное заключалось в том, что он нагло пердел при тебе. Но если уж ты попадал в беду, то именно он помогал. Никогда не отказывал. Да, в наших местах жили неплохие ребята. Многие сидят, бедолаги.

Прошел месяц, и за все это время я получил от Моны только два коротких письмеца. Она сообщала, что живут они в гостинице «Принцесс», очень чистенькой и недорогой. Мне бы она тоже понравилась! Успели уже познакомиться кое с кем из американцев, в основном с бедными художниками. Вскоре собираются покинуть Париж и поездить по провинции. Стася мечтает посетить юг Франции, где зеленеют виноградники и оливковые рощицы и все еще существует бой быков и прочая экзотика. Да, вот еще… У них появился новый знакомый писатель, чокнутый австриец, он без ума от Стаси. Считает ее гением.

— Как они там поживают? — регулярно интересовались родные.

— У них все хорошо, — отвечал я.

Однажды я объявил, что Стася получила стипендию от Института изящных искусств. На какое-то время они примолкли.

А я тем временем все больше сближался с садовником. Общество этого человека было как глоток свежего воздуха. В его мире отсутствовали борьба за существование, споры и стычки, он имел дело только с погодой, землей, букашками и генами. Под его руками все расцветало. Он жил в мире красоты и гармонии, там царили покой и порядок. Я завидовал ему. Как, должно быть, благотворно отдавать все свое время и энергию цветам и деревьям! Не знать зависти, соперничества, подсиживания, обмана и лжи! С равным тщанием заботиться и об анютиных глазках, и о рододендронах, уделять сирени не меньшее внимание, чем розам. Некоторые слабые от природы растения требуют особого присмотра, другие процветают в любых условиях. Мне было интересно все — наблюдать за особенностями почвы, узнавать об удобрениях и прививках. Неисчерпаемая область знания! Взять, к примеру, роль насекомых или чудо опыления, неустанный труд червя, благо и зло, идущие от воды, разные сроки вегетации, почковую мутацию, сорняки и садовых вредителей, борьбу за существование, нашествие саранчи и кузнечиков, божественный труд пчел…

А царство человека, где старался преуспеть Тони? Какой контраст! Вместо цветов — политики, вместо красоты — хитрость и обман. Бедняга Тони, он так старался остаться чистым в этой помойке. Дурачил себя мыслью, что деятельностью на общественном поприще можно принести пользу стране. Будучи по природе верным, справедливым, честным и терпимым человеком, он страдал от цинизма своих дружков. И думал, что, став сенатором, губернатором или еще какой-нибудь «шишкой», сумеет изменить положение вещей. Он так искренне в это верил, что было грешно над ним смеяться. Ему и так приходилось нелегко. Хотя сам Тони не делал ничего против совести, ему приходилось закрывать глаза на многое, что вызывало у него отвращение. Он также вынужден был сорить деньгами. И все же, несмотря на огромные долги, сумел выкупить и подарить родителям дом, в котором те жили. Не говоря уже о том, что оплатил учебу в колледже двум младшим братьям. Как-то он проговорился: «Знаешь, Генри, а ведь я не смог бы жениться, даже если б захотел. Жена мне не по средствам».

Однажды, рассказывая о тяготах своей повседневной жизни, Тони сказал:

— Лучшие деньки я провел на посту президента атлетического клуба. Не забыл еще то время? Никакой политики. А помнишь, как я бежал марафонскую дистанцию и меня забрали в больницу? Да, тогда я был на высоте. — Он взглянул на свое изрядное пузцо. — А теперь вот брюхо отрастил — все оттого, что засиживаюсь с ребятами по вечерам. Ты, наверное, задумывался, почему это я каждый день прихожу поздно на работу? Знай, я никогда не ложусь раньше трех-четырех утра. И вечно мучаюсь похмельем. Боже правый, если б родители знали, чем мне приходится заниматься, чтобы выбиться в люди, они бы отреклись от меня. Вот что значит быть сыном иммигранта! Грязным итальяшкой! Все время приходится доказывать, что ты на что-то годишься. Здорово, что у тебя нет честолюбия! Тебе крупно повезло. Ты ведь всего лишь хочешь стать писателем, так? Значит, тебе не придется жить по уши в дерьме.

Знаешь, Генри, дружище, иногда меня охватывает отчаяние. Предположим, стану я даже президентом… Ну и что? Думаешь, смогу все изменить? Честно говоря, верится с трудом. Ты даже представить себе не можешь, как тут все переплетено. Нравится тебе или нет, нужно ладить со всеми. Будь ты хоть Линкольном! А я простой сицилийский парень, который, если повезет, когда-нибудь может оказаться в конгрессе. Но у меня есть свои мечты. В нашем деле только и остается — мечтать.

А тот атлетический клуб… Вот когда у меня была настоящая популярность. Я был героем района. Сын сапожника, поднявшийся из самых низов. Когда я вставал, чтобы произнести речь, все замолкали.

Тони замолчал и поднес огонь к погасшей сигаре. Затянулся, скривился от отвращения и выбросил ее.

— Теперь все иначе. Я — винтик огромной машины. Сам по себе ничего не определяю. Жду счастливого случая и с каждым днем увязаю все глубже. Будь у тебя мои проблемы, ты бы уже поседел. Невозможно представить, как трудно хоть как-то сохранить себя в этой среде и не поддаться искушениям. Один ложный шаг — и ты попался. Каждый рад знать, что у другого рыльце в пушку. Думаю, именно это и держит их вместе. Ну и мерзавцы! Хорошо, что я никогда не стану судьей, а то влепил бы всем этим засранцам за милую душу! До меня не доходит, как страна может процветать на лжи и коррупции. Должно быть, кто-то наверху молится за нас…

Внезапно он смолк.

— Забудь все, о чем я тут болтал, — сказал он. — Мне просто надо выпустить пар. Впрочем, теперь ты знаешь, что жизнь у меня не сахар.

Тони встал и потянулся за шляпой.

— Кстати, как ты? Деньги нужны? Не стесняйся, говори как есть. Даже если баксы требуются твоей жене. Как она там? Все еще в веселом Париже?

Я широко улыбнулся.

— Тебе повезло, Генри, малыш. Повезло, что она далеко — не здесь. У тебя появилась передышка. Она вернется, не сомневайся. И может, даже скорее, чем ты думаешь… Кстати, совсем забыл… шеф о тебе очень высокого мнения. И я тоже. Ну, я пошел!

Вечерами, поужинав, я обычно отправлялся на прогулку — к Китайскому кладбищу или в другую сторону, мимо дома Уны Гиффорд. На углу каждый вечер, будь то зима или лето, торчал, словно часовой, старик Мартин. Невозможно пройти мимо, не перекинувшись с ним словцом-другим, обычно о вреде алкоголя и табака.

Иногда, будучи не в духе, я ограничивался тем, что обходил наш квартал и возвращался домой. Перед сном обычно читал отрывок из Библии. Это была единственная книга в доме. Ничто лучше не усыпляет. Только евреи могли написать такую книгу. Гой не может в ней не затеряться, не может не заблудиться в запутанной генеалогии, инцестах, волнениях, нумерологии, братоубийстве и отцеубийстве, морах и язвах, изобилии пиршеств, жен, войн, убийств, видений и пророчеств… И никакой логики. Только студенту богословского факультета под силу принять все на веру. Одно не согласуется с другим. Библия — это Ветхий Завет плюс апокрифы. А Новый Завет — это книга головоломок — «только для христиан».

Но к чему я веду? Мне запала в душу «Книга Иова». «Где был ты, когда я полагал основания земли? Скажи, если знаешь». Эти слова я особенно полюбил, они хорошо соответствовали горечи и боли моего существования. Заключение вызывало во мне трепет: «Скажи, если знаешь». Кто способен такое понять? Мало того, что Иегова наслал на Иова проказу и прочие болезни, так нет, он еще и мудреные загадки загадывает. Вновь и вновь, поскучав над книгами Царств, Судей, Чисел и прочими навевающими дрему главами, где говорилось о космогонии, очищении от грехов и муках обреченных, обращался я к Иову, находя утешение в том, что не принадлежу к богоизбранным. В конце концов, если вы помните, Иов с честью выдерживает все испытания. Что в сравнении с его бедами мои! Чушь собачья. Яйца выеденного не стоят!

И вот тогда-то объявили — кажется, это случилось днем, — что Линдберг благополучно перелетел через Атлантический океан. Все высыпали на улицу, вопили, ликовали, свистели и поздравляли друг друга. В стране воцарилась атмосфера безудержного веселья. Ведь прошло несколько миллионов лет, прежде чем простой смертный смог совершить этот героический подвиг!

Моя реакция на это исключительное событие была более сдержанной. Повлияло тут письмо, полученное утром того же дня, в котором Мона ставила меня в известность, что находится с друзьями на пути в Вену. Из письма я также узнал, что «дорогая Стася» путешествует по Северной Африке с тем «чокнутым австрияком», который «держит» ее за гения. Тон письма наводил на мысль, что Мона сбежала в Вену, чтобы кому-то досадить. И, как и следовало ожидать, никаких объяснений. Что там за чудо произошло? Проще представить, как Линдбергу удалось покорить небо, чем то, как Мона изыскала возможность отправиться в Вену.

Я дважды перечитал письмо, пытаясь найти ответ на вопрос: кто ее «друзья»? А ответ прост: поставь «друзья» в единственное число и читай: «друг». Сомнений не было: этот друг — богатый, праздный, молодой и красивый американец. Но больше всего меня злило то, что Мона не сообщила свой венский адрес — куда я мог бы писать. Теперь оставалось только ждать. Ждать и сходить с ума.

Блестящая победа Лиидберга над стихией только подчеркнула мое собственное жалкое положение. Ну что я собой представляю? Таскаюсь на службу, где занимаюсь бессмысленным делом, денег нет даже на карманные расходы, на длинные, душераздирающие письма получаю скупые отписки. Она же шляется по Европе, порхает из города в город, словно райская птичка. Зачем мне рваться в Европу? Как найти там работу, если даже в родной стране у меня проблемы? И не стоит притворяться, будто я верю, что Мона будет мне рада.

Чем больше я обо всем этом думал, тем в большее отчаяние впадал. Наконец в пять часов пополудни, в наимрачнейшем расположении духа, я сел за машинку, чтобы приняться за план книги, которую пообещал себе когда-нибудь написать. Собственную кадастровую книгу. Что-то вроде эпитафии.

Я писал быстро, в телеграфном стиле, начав с вечера нашего знакомства. По необъяснимой причине я без труда воспроизводил в строгой хронологической последовательности длинную цепь событий, произошедших между тем роковым вечером и сегодняшним днем. Я печатал страницу за страницей, не успевая за собственной мыслью.

Только когда муки голода стали невыносимы, я прервал работу и отправился перекусить в Гринич-Виллидж. Вернувшись в контору, снова сел за машинку. Печатая, я смеялся и плакал одновременно. Хотя, по существу, я еще не писал собственно книгу, а только делал наброски к ней, мне казалось, что книга уже существует, обретает жизнь, так живо переживал я заново трагедию своей любви — шаг за шагом, день за днем.

Полный план книги я составил далеко за полночь. Вконец измученный, лег на пол и заснул, а проснувшись, снова пошел в Гринич-Виллидж — позавтракать. Возвращался на работу уже не торопясь.

В тот же день я прочитал то, что написал за ночь. Немногое упустил — потребуется всего несколько вставок. Как сумел я с такой точностью запомнить тысячу и одну подробность? И не придется ли написать несколько книг, чтобы воздать должное предмету исследования? Одна мысль о непомерном объеме работы приводила в ужас. Разве хватит у меня смелости приняться за такой титанический труд?

Когда я над этим размышлял, мне вдруг стало страшно. Что, если наша любовь кончилась? Иначе чем объяснить такое ретивое начало работы над книгой? Я сопротивлялся этому выводу как мог, отказывался его принять, говорил себе, что истинная цель моей работы — просто изложить — как вам нравится это «просто»?! — историю моих злоключений. Но можно ли писать о страданиях, продолжая страдать? Абеляр мог. Мне пришла в голову сентиментальная мысль. Я напишу эту книгу для нее, посвящу ей, и, читая книгу, она наконец все поймет, глаза ее раскроются, вместе мы похороним прошлое и начнем новую жизнь вдвоем… только вдвоем.

Какая наивность! Как будто сердце женщины, раз замолкнув, может снова заговорить!

Как гадин, давил я внутренние голоса, эти зловредные подсказки, которые мог внушить только сам дьявол. Как никогда жаждал ее любви, как никогда чувствовал себя несчастным. Неожиданно пришло воспоминание девятилетней давности: я сижу за кухонным столом (моя первая жена в постели наверху) и в надрывном самоубийственном порыве выплескиваю в письме к Моне все, что накопилось в сердце. Это письмо возымело действие. Я достучался до нее. Почему бы тогда книге не добиться еще большего эффекта? Особенно если она пишется кровью сердца? Я вспомнил письмо, которое один из героев Гамсуна пишет своей Виктории, то, на которое «Бог взирает через его плечо». Мне припомнились письма Абеляра и Элоизы, письма, над которыми само время оказалось не властно. Как сильна власть написанного слова!

Тем же вечером, пока родители читали газеты, я написал Моне письмо, которое тронуло бы сердце самого черствого человека. (Кстати, писал его за своим школьным столом.)

Я рассказал про замысел книги и что набросал ее план в один присест. «Эта книга для нее, — писал я, — эта книга — она сама». «Буду ждать свою любимую хоть тысячу лет», — писал я.

Письмо получилось очень длинным, и когда я наконец поставил точку, вдруг осознал, что отослать его не могу: Мона не указала новый адрес. Она словно вырвала мой язык. Как можно так гнусно поступить? Где бы она ни находилась, в чьих бы объятиях ни лежала, разве не понимает она своим глупым разумом, что я силюсь дотянуться до нее? Но сколь бы яростно я ни проклинал ее, мое сердце выстукивало: я люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя…

Забираясь в постель, я все еще повторял эту глупейшую фразу. И стонал. Стонал, как раненый гренадер.

11

На следующий день, роясь в корзине для бумаг в поисках одного затерявшегося письма, я нашел вместо него другое, скомканное и отправленное сюда шефом в явном раздражении. Похоже, писал его старый человек, выводя причудливые завитушки слабой, дрожащей рукой, но тем не менее почерк был довольно разборчив. Взглянув на письмо, я сунул его в карман, решив ознакомиться на досуге.

И надо же — именно это письмо, нелепое и трогательное одновременно, спасло меня от полного отчаяния. Видимо, руку шефа, зашвырнувшего письмо в корзину для мусора, направлял мой ангел-хранитель.

«Достопочтенный сэр!» — так начиналось письмо, и, прочитав еще несколько слов, я почувствовал, что от сердца у меня отлегло. Оказывается, я еще не разучился смеяться и, более того, не разучился смеяться и над собой, что еще важнее.

«Достопочтенный сэр! От всей души надеюсь, что Вы пребываете в добром здравии и на Вас не оказывает пагубного влияния наша переменчивая погода. Я тоже пока здоров, о чем с удовольствием и сообщаю».

Затем, без всякого перехода, автор этого замечательного документа обрушивался на адресата со страстным призывом помочь в деле зеленого благоустройства города. Вот как он это делал…

«Я прошу как о большом личном одолжении отрядить часть людей из Вашего ведомства, с тем чтобы они, начав с района Квинс и продвигаясь дальше на восток и запад, а также на юг и север, вырубали засохшие и больные деревья, а также деревья с повреждениями коры у основания и в средней части ствола, накренившиеся и искривленные деревья, которые в любой момент могут упасть и причинить вред человеку — его телу и имуществу. Деревья же, находящиеся в хорошем состоянии, как больших, так и малых размеров, следует тщательно, со знанием дела, методично и симметрично обрезать и сформировать крону, не оставив ничего лишнего от основания до вершины.

Я прошу также как о большом личном одолжении отрядить часть людей из Вашего ведомства для укорачивания всех переросших мыслимые пределы деревьев и доведения их высоты до двадцати пяти футов, а также для значительного укорачивания длинных сучьев и ветвей и приведения в порядок всей кроны, дабы получить больше света, больше естественного света, больше воздуха, больше красоты и безопасности для пешеходов на главных магистралях города и на прилегающих к ним улицах, площадях, переулках, дорогах, шоссе, бульварах, газонах, парковых дорожках, переулках и тупиках, а также в самих парках.

Я также настоятельно рекомендую при укорачивании и подрезке сучьев и ветвей отступать не менее чем на двенадцать — пятнадцать футов от передних, боковых и задних стен домов и прочих строений (дабы деревья не могли соприкасаться с ними, потому что многие здания страдают от этого) и таким образом получить больше света, больше естественного света, больше воздуха, больше красоты и гораздо больше безопасности.

Я прошу вас также любезно отрядить людей из Вашего ведомства, чтобы обрезать и подровнять сучья и ветви деревьев, растущих на обочинах дорог, дабы они не свисали ниже двенадцати — шестнадцати футов над мостовой, открытым грунтом, краем тротуара и так далее и не мешали бы ходьбе под ними…»

Письмо продолжалось в таком духе и дальше, все с той же дотошностью и обстоятельностью. Стиль был предельно выдержан. Вот еще один абзац…

«Прошу также о любезном выделении людей для обрезки и подравнивания сучьев и ветвей, нависающих над крышами домов и прочих строений, дабы воспрепятствовать опасной близости, зарастанию, затенению, переплетению и прочим ненужным контактам деревьев с домами и прочими постройками; необходимо также разрядить крону каждого дерева и сократить ее, дабы сучья и ветви деревьев не находились в опасной близости друг от друга, не срастались, не затеняли свет, не переплетались, не скрещивались и могли давать больше света, больше естественного света, больше воздуха, красоты и предоставляли больше безопасности для пешеходов и прочего движения по главным улицам округа Квинс города Нью-Йорка и прилегающим территориям…»

Как уже говорилось, прочитав письмо, я почувствовал невероятное облегчение, примирился с жизнью и перестал заниматься самоедством. Как будто «больше света, больше естественного света» стало ко мне поступать. Туман отчаяния рассеялся. Воздух, свет, красота — то, о чем говорилось в письме, я увидел вокруг себя и в себе.

Пополудни в субботу я сразу поехал на Манхэттен. Выйдя на «Таймс-сквер», поднялся наверх, перекусил в кафе-автомате, а затем неторопливой походкой искателя приключений направился к ближайшему дансингу. Мне не приходило в голову, что я как бы заново вступаю на путь, приведший меня к нынешнему печальному финалу. И только с трудом протиснувшись в великолепные двери дансинга «Итчигуми», расположенного на первом этаже весьма оригинального здания, рядом с кафе «Мозамбик», я вдруг осознал: а ведь точно в таком настроении поднимался я, покачиваясь, по крутой и расшатанной лестнице другого бродвейского дансинга, где и встретил свою любимую. С того самого времени я напрочь позабыл дорогу в подобные заведения и потерял интерес к «ночным бабочкам», безжалостно обирающим своих одержимых сексом клиентов. Да и сейчас мне хотелось всего лишь на несколько часов вырваться из монотонного существования, немного забыться — и сделать это, по возможности, не слишком обременительно для кошелька. Я не боялся снова увлечься или просто переспать с кем-то, хотя мучительно жаждал физической близости. Мне хотелось всего лишь вести себя как рядовой обыватель, медленно дрейфовать, как медуза в огромном океане. Пусть меня закрутит и поглотит водоворот из пахучей человеческой плоти, пусть я утопу в ней под радугой приглушенного и все же дразнящего воображение света.

Войдя в зал, я ощутил себя фермером, оказавшимся в большом городе. Меня сразу же ослепили лица, море лиц, обожгло зловонным жаром разгоряченных тел, рев оркестра оглушил меня, мигающий свет заворожил. Казалось, у всех здесь подскочила температура. Каждый чего-то ждал и чутко следил за происходящим, напряженно ждал и напряженно следил. Воздух потрескивал, наэлектризованный желанием, маниакальной сосредоточенностью на одной цели. Тысячи различных парфюмерных ароматов спорили друг с другом, противопоставляя себя духоте зала, поту и испарине тел, всеобщей лихорадке, похоти узников, потому что все эти люди, я не сомневался, были именно узниками. Узниками плоти, так и не пошедшими дальше влагалищного преддверия любви. Эти жалкие узники наступали друг на друга, приоткрыв губы, сухие, горячие губы, голодные губы, дрожащие губы, которые молили, плаксиво кривились, упрашивали, жевали и мусолили губы партнера. И все трезвы, трезвы как стеклышко. Это уж слишком. Трезвы, как преступники, идущие на «дело». Все они, густо перемешавшись, напоминали один огромный подрагивающий пудинг; цветовые блики играли на лицах, груди, бедрах, опоясывали их пестрыми лептами, отчего люди казались связанными, сплетенными, а потом они так же легко высвобождались из пут, вращаясь, крутясь и прижимаясь друг к другу телами, щеками, губами.

Я совсем позабыл, какое безумие эти танцы. Слишком долго был я один, с головой уйдя в свои проблемы, печалясь и размышляя. Здесь же лихо отплясывало забвение с безымянным лицом и кастрированными мечтами. Здесь начиналась страна дрыгающих ног, атласных задков, распущенных волос — ведь Египет уже не тот, и нет Вавилона с преисподней. Здесь бабуины, разгоряченные половой охотой, плывут по вздувшемуся брюху Нила, силясь найти смысл вещей; здесь бесятся древние менады, вызванные к жизни завыванием саксофона и рокота трубы, здесь проветривают разгоряченные яичники «мамаши» из небоскребов, и все это делается под непрерывный рев музыки, отравляющей поры, развращающей мозг, открывающей все затворы. И пусть пот, испарения и бьющий наповал аромат духов и дезодорантов назаметно засасываются вентиляторами, но с острым запахом похоти, разлитым по всему залу, ничего не поделать.

Разгуливая вдоль упаковок «Херши», прилепившихся одна к другой, как золотые слитки, я набрел на стайку девушек. Тысячи улыбок полетели в мою сторону; я приподнял голову, чтобы получше впитать живительное дыхание нежного ветерка. Улыбки, улыбки. Как будто нет на свете смерти и жизнь не является путешествием в материнское чрево и обратно. Трепет и шелест повсюду, запах камфары, рыбных тарелок и оливкового масла… горделиво торчащие плечики, обнаженные руки, жаждущие прикосновения, мокрые ладони, увлажненные лбы, приоткрытые губы, манящие язычки, зубки, зазывающие, как рекламные объявления, глаза горящие, ищущие, раздевающие… пронизывающие и проникающие до самых глубин взгляды — одни жаждут денег, другие — плотского обладания, есть и такие, что готовы на убийство, но все выглядит так празднично, невинно, красочно — как красная изнутри, разинутая пасть льва, и все притворяются, что сегодня обычный субботний вечер, зал как зал, бабы как бабы, тишь да гладь, заплати мне, возьми меня, сожми в объятиях, как хорошо здесь, в «Итчигуми», не наступай мне на ноги, правда, здесь жарко, да, я люблю тебя, действительно люблю, ну, укуси меня еще раз, сильнее, сильнее…

Все пребывало в непрерывном движении, делались прикидки: каков рост? вес? хороша ли фигура? — тела постоянно соприкасались, на глаз оценивались размеры груди, ягодиц, талии, изучались прически, формы носа, осанка, бросались жадные взгляды на полуоткрытые губы или закрывались поцелуем… суета, трение, соприкосновения и столкновения, и всюду — лица, море лиц, море плоти, вызванное светом из мрака, словно ударом ятагана, танцующие слились, являя собой гигантское желе Терпсихоры. А над этой разгоряченной, пребывающей в движении плотью плыл густой звук медных духовых инструментов, рыдали тромбоны, млели саксофоны, пронзительно разрывали воздух трубы, музыка жидким огнем разливалась по железам. У стен зала, как томимые жаждой часовые, стояли огромные кувшины с оранжадом, лимонадом, сарсапарели, кока-колой, рутбиром [66], молоком ослиц и кашицей из увядших анемонов. А поверх всего почти неслышно работали вентиляторы, всасывая кисловатый, несвежий запах человеческих тел, аромат духов и выбрасывая их на улицу, где те растворялись в воздухе над спешащими пешеходами.

Надо с кем-то познакомиться! Ни о чем другом думать я не мог. С кем же? Я кружил по залу, но ни к кому меня не тянуло. Здесь были настоящие красотки, обольстительные, как сама любовь, однако мне хотелось чего-то другого. На этой ярмарке шла торговля телом — так отчего не повыбирать? У большинства женщин был пустой взгляд, говоривший о такой же пустой душе. (А разве может быть иначе, если имеешь дело только с тряпками, деньгами, лейблами, значками, едой, счетами — словом, день да ночь — сутки прочь. Разве нужно при этом быть еще и личностью?) Другие, подобно хищным птицам в неволе, имели тот не поддающийся определению вид, который присущ выброшенным на берег жертвам кораблекрушения.

Не шлюхи, не потаскушки, не продавщицы, но и не царицы! Некоторые стояли понуро, как увядшие цветы или жерди, задрапированные мокрыми полотенцами. Попадались и свеженькие, как полевые цветы, мордашки, они словно говорили: хотите — насилуйте, но только чтобы я этого не почувствовала. Живая приманка сотрясала пол танцевального зала, все крутилось, вертелось, бедра красноречиво отливали муаром.

В углу, рядом с кассой, стояли платные партнерши по танцам. Все чистенькие и свежие, словно только что из-под душа. Модные прически, стильная одежда. В ожидании, что их пригласят и заплатят, а если повезет, то угостят вином и накормят. Каждая мечтала, что ей повезет и сюда заявится эксцентричный миллионер, который, влюбившись до самозабвения, предложит руку и сердце.

Стоя у перил, я разглядывал их самым нахальным образом. Вот если бы я находился у «Иошивара»… Там, стоит только взглянуть в сторону таких девушек, они сразу же начинают раздеваться, подзывают тебя неприличными жестами, поощряют твой интерес хрипловатыми голосами. Но в дансинге «Итчигуми» другой стиль. Здесь ты бережно выбираешь цветок твоего сердца, ведешь ее на середину зала, ухаживаешь, целуешь, нежно покусывая розовые губки, ощупываешь, крутишь в танце, покупаешь все новые билетики, продлевающие право на партнершу, предлагаешь ей напитки, вежливо беседуешь, на следующей неделе являешься снова, выбираешь другой хорошенький цветочек, «благодарю вас», «спокойной ночи».

Музыка ненадолго замирает, и танцующие разом обмякают, как подтаявшие снежинки. Девушка в платье цвета чайной розы спешит вернуться в стайку наемных рабынь. Похожа на кубинку. Невысокого роста, складненькая, с жадным, чувственным ртом.

Я даю девушке время отдышаться, а потом подхожу. На вид ей лет восемнадцать, и, похоже, она совсем недавно вышла из джунглей. Черное дерево и слоновая кость. Она держится дружелюбно и естественно — ни заученной улыбки, ни деловитой суетливости. Как я выясняю, она тут новенькая и действительно кубинка (как чудесно!). Она не возражает против слишком тесной близости в танцах, моего откровенного прижимания et cetera[67], она еще не разучилась разделять работу и удовольствие.

Вытолкнутые в центр зала и зажатые между танцующими, мы топчемся на месте, извиваясь, как гусеницы, «дуэнья» девушки сладко дремлет, огни притушены, музыка, как продажная девка, вкрадчиво крадется от хромосомы к хромосоме. У меня происходит оргазм, и девушка отшатывается, боясь испачкать платье.

Я ощущаю себя вернувшимся в строй солдатом и дрожу как осенний лист. Могу чувствовать только одно: запах женщины, женщины, женщины. Сегодня нет смысла больше танцевать. Приду сюда в следующую субботу. А почему бы и нет?

И я действительно прихожу. На третью субботу среди «рабынь» вижу новенькую. У нее прелестная фигурка, а лицо словно высечено из мрамора, как у античных богинь. Это возбуждает меня. Она поумнее остальных — что вовсе не лишнее, и не столь алчна — что просто невероятно.

Когда она не работает, я иду с ней в кино или недорогой дансинг. Ей все равно, куда мы пойдем. Лишь бы при этом немного выпить. Нет, ей совсем не хочется напиваться, но выпить чуть-чуть — от этого поднимается настроение. Она деревенская девушка, приехала с севера штата.

В ее обществе не испытываешь напряжения. Она смешлива и всему рада. Когда я провожаю ее домой — она снимает меблированную комнату, — мы подолгу тискаемся в коридоре. Очень нервное занятие, учитывая, что жильцы бродят туда-сюда всю ночь напролет.

Иногда, расставшись с ней, я задумываюсь: почему раньше у меня никогда не было таких женщин — с легким, открытым характером, почему я вечно связывался с теми, кто все усложняет? У новой знакомой нет никаких амбиций, ничто не тревожит и не раздражает ее. Она даже не боится, по ее словам, «залететь». (Наверное, хорошо заботится о своем «гнездышке».)

Подумав, я прихожу к выводу: все дело в том, что тип женщин попроще мне довольно быстро надоедает. Становится откровенно скучно. Прочный союз с моей красоткой невозможен. Я и сам жилец из меблированных комнат и при случае не прочь поживиться за счет хозяйки пансиона.

У моей «ночной бабочки» роскошная фигура. Это чистая правда. Она, как говорится, в теле, но гибкая и стройная, с гладкой, как у тюленя, кожей. Стоит мне провести рукой по ее упругой попке, как я забываю все свои проблемы, забываю о существовании Ницше, Штирнера и Бакунина. Мордашка у нее не то чтобы красивая, но симпатичная и обаятельная. Нос, правда, немного длинноват и крупен, но он соответствует типу ее красоты и ее ликующему лону. Я понимал всю бессмысленность сопоставления двух тел — ее и Моны. Сколь ни хороши внешние данные моей новой знакомой, но ее тело остается для меня всего лишь плотью. У нее нет ничего, что нельзя увидеть, услышать или обонять. С Моной все обстоит по-другому. Каждая частица ее тела действует на мое воображение. Можно сказать, что ее личность ощущается во всем, будь то левая грудь или палец левой ноги. Все в ее теле, каждый изгиб или поворот, содержательно. Странно, ведь ее тело далеко не совершенно. Однако в нем есть гармония и тайна. Ее тело отражает ее настроение. Ей не нужно рисоваться, подчеркивать его достоинства, ей достаточно просто жить в нем, быть им.

Еще одна особенность тела Моны — оно постоянно меняется. Я прекрасно помню те дни, когда мы жили вместе с семейством доктора в Бронксе. Мы с ней принимали вместе душ, намыливали друг друга, обнимались, там же, под душем, и трахались, а по стенам, как разгромленная, деморализованная армия, бегали вверх-вниз тараканы. Хотя я безумно любил ее тело, но объективно оно не соответствовало моему представлению о красоте. Кожа на талии обвисла и лежала складками, грудь низковата, а попка слишком плоская, слишком мальчишеская. И то же самое тело в накрахмаленном кисейном платье с ткаными горошинами обладало дразнящим и влекущим шармом субретки. Полная шея, колоннообразная, как я ее называл, исторгала богатый, сочный, вибрирующий голос. За те месяцы и годы, что мы провели вместе, сколько перемен я наблюдал в этом теле! Иногда оно вдруг становилось гибким и тугим, как струна, гибким и напряженным. А потом вдруг снова менялось, и каждое новое изменение говорило о внутренней перемене, оно отражало ее душевные колебания, настроения, желания и разочарование. Оставаясь всегда желанным — такое живое, послушное, трепетное, дрожащее от любви, нежности и страсти.

Какую власть могло иметь надо мной другое тело? Слабое отражение той, высшей, власти. Что-то непрочное, временное. Я принадлежал только тому телу. Другое не могло удовлетворить меня. Нет, это ликующее лоно не для меня. Войти в такое тело — все равно что проткнуть ножом картон. Нет, я мечтал о вечно ускользающей тайне. (Неуловимый василиск, вот как я это про себя называл.) Ускользающий и ненасытный одновременно. Чем дольше обладаешь таким телом, как у Моны, тем более оно завладевает тобой. Такое тело дарует тебе все скорби Египта, а также все его тайны и чудеса.

Как-то я зашел еще в один дансинг. Там все было на высшем уровне — музыка, освещение, девочки, даже вентиляция. Но нигде я не чувствовал себя таким одиноким, таким покинутым. В отчаянии я танцевал то с одной, то с другой девушкой, все они были чуткие, отзывчивые, послушные, податливые, все — грациозные, хорошенькие, смуглые, с атласной шелковистой кожей, но отчаяние все больше овладевало мной, оно сокрушило меня. В конце вечера тошнота подкатила к горлу. Особенно отвратительной казалась музыка. Тысячи раз слышал я эти бесцветные мелодии, сопровождавшиеся бездарными, отвратительными словами, порочащими нежность! Такое могли сочинить только сутенеры или наркоманы, не имеющие представления о настоящей любви. «Недоделки», — повторял я про себя. Это музыка, сочиненная эмбрионами для эмбрионов. Ленивец, стоящий по уши в сточной воде и зовущий самку; горностай, оплакивающий погибшую подругу и в конце концов тонущий в собственной моче. Баллада о половом акте фиалки и вонючки. Я люблю тебя! Эти слова написаны на тончайшей туалетной бумаге, которой подтерлись тысячи первоклассных задниц. Стихи накропали бездарные педики, а музыку — Албумен и его помощники. Фу!

Спасаясь бегством из этого места, я вспомнил негритянскую музыку и те пластинки, что в прошлом собирал, вспомнил тот страстный ритм, устойчивый и непрерывный, — душу той музыки. Всего лишь ровный, непрестанный, вибрирующий ритм секса, но сколько в нем свежести, чистоты, невинности!

Я дошел до такого состояния, что был готов вытащить из брюк член прямо в центре Бродвея и яростно онанировать. Только представьте себе такую картину: некий сексуальный маньяк расстегивает брюки субботним вечером на глазах у посетителей кафе-автомата!

Злой и взбешенный, я дошел до Центрального парка и упал на траву. Деньги кончились, а без них что делать? Танцевальная мания… Я все еще думал о ней. Все еще мысленно взбирался по крутой лестнице к кассе, где восседала гречанка и собирала с посетителей деньги. («Она скоро будет, потанцуйте пока с кем-нибудь еще».) А та часто вообще не приходила. В углу, на возвышении, работали как звери цветные музыканты, они тяжело дышали, обливались потом; ребята выкладывались до конца — и так час за часом без перерыва. Работа не приносила им никакого удовольствия, да и девушкам тоже, разве что иногда у той или другой увлажнятся трусики. Надо рехнуться, чтобы быть постоянным клиентом такого вертепа.

Впадая понемногу в сладостную дрему, я был уже готов сомкнуть глаза, когда вдруг неизвестно откуда появилась очаровательная молодая женщина и уселась рядом на бугорке. Она, наверное, не догадывалась, что в таком положении мне полностью открываются ее интимные прелести. А может, ей было все равно. Кто знает, возможно, для нее это нечто вроде улыбки или подмигивания. В ней не было ничего наглого или вульгарного, она вызывала у меня представление о некоей большой и нежной птице, присевшей отдохнуть после полета.

Девушка настолько не обращала внимания на мое соседство, была так неподвижна, молчалива и погружена в свои мысли, что, как это ни невероятно, я закрыл глаза и задремал. Следующее мое ощущение: я не нахожусь более на земле. К загробной жизни тоже надо привыкнуть — так было и в моем сне. Самым невероятным казалось то, что исполнение желаний не требовало никаких усилий. Если я хотел бежать, причем с любой скоростью, я бежал, не уставая и не задыхаясь. Если возникало желание перепрыгнуть озеро или холм, я просто прыгал, и все. Хотел летать — летел. Только пожелай — и никаких проблем.

Скоро я стал ощущать чье-то невидимое присутствие. Кто-то постоянно находился рядом, двигался так же легко и уверенно, как я. Скорее всего то был мой ангел-хранитель. Хотя я не видел никого, кто своим видом напоминал бы земных созданий, у меня не возникало никаких трудностей в общении с теми существами, что встречал я на своем пути. Если то было животное, я обращался к нему на его языке, если растение — на языке растений, если камень — на языке камня. Этот обретенный языковой дар я связывал с присутствием сопровождавшего меня существа.

Но куда оно ведет меня? И что ждет меня впереди?

Постепенно до меня дошло, что я истекаю кровью, что все мое тело, от головы до пят, — сплошная рана. Тогда-то, охваченный ужасом, я потерял сознание. Придя в себя и открыв глаза, я, к своему удивлению, обнаружил, что сопровождавшее меня существо заботливо омывает мои раны, умащивает тело миром. Я что, умираю? И это милосердный ангел любовно склонился надо мной? Или я уже преступил черту, отделяющую живых от мертвых?

Ища ответ, я поднял глаза на моего Утешителя. Бесконечное сострадание, наполнявшее его взор, утешило меня. Не все ли равно, где я нахожусь? Мир снизошел на меня, и я вновь закрыл глаза. Медленно, но верно в мои члены вливалась новая энергия, только в области сердца оставалась странная пустота. Если бы не это ощущение, я мог бы сказать, что полностью возрожден.

Вновь разомкнув глаза, я увидел, что остался один, но — о чудо! — не чувствовал себя ни одиноким, ни покинутым; инстинктивно я поднес руку к сердцу. К моему ужасу, на месте сердца я обнаружил глубокую дыру. Но из нее не сочилась кровь. «Значит, я умер», — прошептал я. И все же до конца в это не верил.

И вот, когда я находился в этом странном состоянии — между жизнью и смертью, двери моей памяти вдруг распахнулись и в коридоре времени я узрел то, что не дозволено знать человеку, пока он не перейдет в мир духов: я увидел, сколь низким существом был, увидел это в самых разных проявлениях. Я был последним негодяем, не меньше, всю жизнь стараясь позорно и бесславно предохранять от ударов судьбы свое жалкое, маленькое сердце. Я-то считал, что оно разбито, а на самом деле оно было парализовано страхом и от этого сжалось в крошечный комочек. Ясно: все мучительные раны, которые привели меня в столь горестное существование, я получил в бессмысленных попытках уберечь это сморщенное сердечко, не дать ему разбиться. Моему сердцу никто не причинил боли — оно съежилось от бездействия.

Теперь в моей груди не было сердца, милосердный ангел забрал его. Я был исцелен и возрожден и после смерти мог жить так, как никогда не жил на земле. Зачем мне сердце, если я теперь неуязвим?

Так я лежал, распростертый, чувствуя, что сила и энергия вернулись ко мне. Однако чудовищная несправедливость судьбы тяжелым грузом давила на меня. Все стало вдруг пустым и бессмысленным. Я стал неуязвимым для боли, теперь уже навсегда, но жизнь — если можно это назвать жизнью! — навсегда утратила для меня смысл. Губы мои шевелились, силясь произнести слова молитвы, но, утратив сердце, я потерял и способность общаться с моим Создателем.

И тут вновь предо мной возник Ангел. В его сложенных чашечкой руках покоилось жалкое, скукоженное подобие сердца, и я знал, что оно — мое. С глубокой жалостью посмотрев на меня, Ангел стал вдувать жизнь в мертвый орган, и он, постепенно увеличиваясь, вновь наполнялся кровью, забившись в его руках, как настоящее живое человеческое сердце.

Ангел вернул сердце на прежнее место, губы его шевелились, будто он читал молитву, но ни одного звука не доносилось до меня. Мой грех прощен, я волен грешить вновь, волен сжигать себя пламенем духа. В этот момент я понял и теперь никогда не забуду, что именно сердце управляет всем, именно сердце охраняет и защищает нас. И оно никогда не умирает, наше сердце, потому что забота о нем возложена на более высокие силы.

Меня охватила буйная радость! И полная, абсолютная вера в справедливость.

Встав на ноги новым человеком, я развел руки в стороны, желая обнять весь мир. Ничто не изменилось, предо мной был все тот же знакомый мир, но я смотрел на него другими глазами, мне не хотелось больше прятаться от него, страшиться искушений или пытаться его изменить. Я был с ним и в нем. Побывав в долине смерти, я не боялся больше быть человеком.

Наконец я нашел себе пристанище. Нашел место. Оно было в миру, рядом со смертью и грехом. А в товарищах у меня были солнце, луна, звезды. Сердце мое, очищенное от зла, не испытывало больше страха, оно рвалось отдать себя первому встречному. Мне казалось, что весь я — сплошное сердце, сердце, которое уже не может быть ни разбито, ни ранено: ведь теперь оно неотделимо от того, кто дал ему жизнь.

И я двинулся в путь, все вперед и вперед, не боясь больше жизни, и вступил в мир, где видел только разруху, опустошения и царившую повсюду панику. И возопил я, собрав душевные силы: «Будьте храбрыми, о, братья и сестры! Будьте храбрыми!»

12

Придя на работу утром в понедельник, я нашел на столе телеграмму. Там черным по белому было написано, что Мона прибывает на пароходе в четверг. Мне предписывалось встретить ее в порту.

Тони я ничего не сказал, наперед зная его реакцию: он увидит в ее приезде настоящее бедствие для меня. Я постоянно повторял про себя текст телеграммы — все казалось просто невероятным. Весь день я был сам не свой. Покидая вечером контору, я еще раз перечитал телеграмму, чтобы убедиться, что все понял правильно. Да, она прибывает в этот четверг, а не в следующий или прошлый. Уже в четверг. Не может быть!

Первым делом надо снять жилье. Небольшую уютную комнатку — и недорогую. Значит, опять занимать деньги. Но у кого? У Тони нельзя — это ясно.

Мои родные восприняли новость без восторга. Мать выдавила из себя только одно: «Надеюсь, ее возвращение не заставит тебя бросить работу».

Наступил четверг. Я был на пристани за час до прибытия парохода — быстроходного немецкого лайнера. Наконец он прибыл, пассажиры сошли на берег и разгрузили багаж, и тут выяснилось, что ни Моны, ни Стаси нет и в помине. Я в панике бросился в канцелярию пароходства и потребовал список пассажиров. Ни той, ни другой в нем не было.

С тяжелым сердцем вернулся я в только что снятую маленькую квартирку. Почему она не сообщила об отложенном отъезде? Как жестоко с ее стороны!

На следующее утро, вскоре после моего прихода на службу, позвонили с телеграфа. Срочная телеграмма. «Читайте же!» — завопил я. (Идиоты, чего они ждут?)

Текст: «Прибываю субботу на „Беренгарии“. Целую».

На этот раз все было без подвоха. Я видел собственными глазами, как она спускалась по трапу. Выглядела умопомрачительно — как никогда. Помимо небольшого кованого сундучка, среди ее вещей были чемодан и забитая до отказа шляпная коробка. Но где же Стася?

Стася осталась в Париже. Не сказала точно, когда вернется.

Отлично, подумал я. Дальнейшие расспросы ни к чему.

В такси я сказал Моне, что снял для нас новое жилье, она, как мне показалось, была этому рада. «Потом найдем что-нибудь получше», — заметила она. («О Боже, нет, — взмолился мысленно я. — Зачем нам лучше?»)

Мне хотелось задать ей тысячу вопросов, но я сдерживался. Даже не стал выяснять, почему она прибыла на другом пароходе. Разве важно, что было вчера, месяц назад, пять лет назад? Она вернулась — вот что главное.

Вопросы задавать было не обязательно — она говорила не умолкая. Я попросил ее не торопиться, не пытаться выплеснуть все сразу. «Оставь что-нибудь на потом», — сказал я.

Когда она рылась в сундучке, извлекая разные подарки, в том числе рисунки, гравюры, альбомы по искусству, я не выдержал и обнял ее. Мы занялись любовью прямо на полу среди разбросанных газет, книг, рисунков, одежды, обуви и прочих вещей. Но и тогда мы говорили не переставая. Ей столько нужно было мне рассказать, новые имена то и дело слетали с ее губ. Для меня ее рассказ был чем-то вроде непроходимых джунглей.

— Скажи мне только одну вещь, — оборвал я. — Ты уверена, что мне там понравится?

На ее лице появилось почти экстатическое выражение.

— Понравится? Вэл, поверь, о таком ты мечтал всю жизнь. Там твое настоящее место. Быть там тебе важнее, чем мне. Все то, что ты мучительно искал и не находил здесь, есть в Европе. Все.

И она завелась по новой, рассказывая, какие там улицы — есть узкие и извилистые, уютные переулки, тупики, очаровательные небольшие площади, широкие и длинные авеню, вроде тех, что идут во все стороны от Etoile [68]; какие там рынки, мясные лавки, книжные развалы, мосты, полицейские на мотоциклах, кафе, кабаре, общественные сады, фонтаны, даже писсуары там не такие, как у нас. Ее рассказ был бесконечным, как плавание Кука. Я только вращал глазами, качал головой и хлопал в ладоши. «Если Париж хоть вполовину так хорош, то это рай земной», — думал я.

Только одно было плохо: французские женщины. В них нет ничего привлекательного, и Мона хотела, чтобы я это знал. Обаятельные — да. Но среди них нет красавиц вроде тех, что встречаются среди американок. Что касается мужчин, то они, напротив, весьма интересны и жизнерадостны, плохо только то, что очень привязчивы. Мона не сомневалась, что мне понравятся французы, лишь бы я не перенял их привычки в обращении с женщинами. По ее мнению, у них сохранились пережитки средневековья. Мужчина мог прилюдно поколотить женщину. «Ужасное зрелище, — рассказывала Мона. — А вмешиваться не принято. Даже полицейские отводят глаза в сторону».

Я несколько скептически отнесся к ее рассказу. Женский взгляд — обычное дело. Так же, как к ее восторгам по поводу американских красавиц. Да пусть Америка подавится своими красавицами. Меня они нисколько не интересуют.

— Нам обязательно нужно туда вернуться, — говорила Мона, совсем позабыв, что «мы» никогда там вместе не были. — Только там ты сможешь жить в полную силу, Вэл. Будешь писать, обещаю тебе. Пусть нам придется поголодать. Похоже, там ни у кого нет денег. Но все как-то перебиваются. Как? Это загадка для меня. Но, поверь, сидеть там без гроша и здесь — разные вещи. Здесь бедность — уродлива. Там… скорее, романтична. Но мы не будем без денег, когда вернемся. Будем много работать, откладывать, чтобы нам хватило года на два, на три жизни в Европе.

Было приятно слышать, как серьезно говорит она о «работе». Весь следующий день, воскресенье, мы провели, гуляя и беседуя. В основном строили планы на будущее. Мона решила найти нам жилье с кухонькой — готовить дома экономнее. И вообще нечто больше напоминающее дом, чем та меблированная комната, что я снял. «Нам нужна квартира, где ты сможешь работать», — подытожила Мона.

Все как обычно. Пусть поступает как хочет, подумал я. Все равно будет по ее.

— Думаю, ты отчаянно скучаешь на своей работе, — заметила она.

— Да нет, работа как работа. — Я уже знал, куда она клонит.

— Надеюсь, не собираешься застрять там надолго?

— Нет, дорогая. Скоро я снова начну писать.

— Там, в Европе, люди лучше устраивают свою жизнь. При меньших возможностях. Художник рисует, писатель пишет. Не откладывают ничего до лучших времен. — Мона замолчала, думая, что я стану выражать недоверие. — Я знаю, Вэл, — продолжала она другим тоном, — тебе отвратительно, что мне приходится изворачиваться, чтобы свести концы с концами. Мне самой это не правится. Но ты ведь не можешь одновременно работать и писать. Если кому-то надо приносить себя в жертву, то уж лучше мне. Но, поверь, для меня это вовсе не жертва. Я живу только для того, чтобы дать тебе возможность делать то, что хочешь. Ты должен довериться мне, я знаю, что лучше для тебя. В Европе все пойдет по-другому. Ты там расцветешь, я знаю. Здесь мы ведем жалкую, неинтересную жизнь. Только подумай, Вэл, есть у тебя друг, которого ты хотел бы видеть? Разве это не показательно? А там, стоит только зайти в кафе и сесть за столик, как друзья появляются сами собой: И говорят, кстати, о вещах, которые тебя интересуют. А здесь ты только с Ульриком можешь говорить на эти темы. Для других ты просто шут гороховый. Разве не так?

Пришлось согласиться, что она совершенно права. После такого сердечного разговора мне стало казаться, что Мона, возможно, знает лучше, как следует поступать. Я горел желанием разрешить, к обоюдной радости, все наши проблемы. Главным образом проблему работы из-за денег. А также — наших отношений.

Мона приехала из Европы с несколькими центами в кармане. Именно по причине нехватки денег ей пришлось в последний момент поменять билет. Дело, конечно, было не только в этом, и она что-то мне объясняла достаточно подробно и даже дотошно, но так сбивчиво, что я до конца не врубился. Однако больше всего меня удивило другое: за считанные дни ей удалось найти нам другую квартиру — на одной из самых красивых улиц Бруклина. Мало того, что она выбрала идеальный вариант, она еще заплатила за месяц вперед, взяла в кредит пишущую машинку, запасла впрок продукты и еще много чего сделала. Меня брало любопытство, где она достает деньги.

— Не спрашивай, — говорила Мона. — Понадобятся — будут еще.

Мне вспомнилось, какого труда стоит обычно раздобыть несколько паршивых долларов. Вспомнил я и о своем долге Тони.

— Все так рады, что я вернулась, — продолжала Мона, — ни в чем не могут мне отказать.

«Все». Значит, кто-то один, сразу смекнул я.

И ждал следующего ее шага: «Бросай свою гадкую работу!»

Тони тоже это понимал.

— Я знаю, ты у нас не задержишься, — как-то сказал он. — В каком-то смысле я тебе завидую. Но если соберешься уходить, не пропадай. Давай держать связь. Я буду скучать по тебе, негодяй.

Я заговорил о том, сколь многим обязан ему, но Тони оборвал меня.

— На моем месте ты поступил бы так же. Но поговорим серьезно: ты что, хочешь основательно засесть за книгу? Надеюсь, что так. Каждый может стать могильщиком, но далеко не каждый может стать писателем. Что скажешь?

Не прошло и недели, как я распрощался с Тони. Больше наши пути не пересекались. Долг я отдал ему по частям. Многие же из тех, кому я еще был должен, получили свои деньги только через пятнадцать — двадцать лет. Некоторые успели умереть, не дождавшись. Такова жизнь, «университеты», по выражению Горького.

Новая квартира была великолепна. Половина второго этажа в задней части особняка. Все удобства, включая мягкие ковры, теплые шерстяные одеяла, холодильник, ванну и душ, подсобные помещения, электроплиту и прочее. Хозяйка была от нас без ума. Эта еврейка с передовыми взглядами боготворила искусство. Иметь среди своих жильцов писателя и актрису (так отрекомендовалась Мона) было для нее пределом мечтаний. До кончины мужа она работала школьной учительницей, но всегда мечтала писать сама. Страховка, полученная после смерти супруга, позволила ей бросить работу. Теперь она надеялась заняться вплотную творчеством. Может быть, я смогу дать ей какие-нибудь практические советы — когда у меня будет, конечно, время.

Ситуация, как на нее ни посмотреть, была несколько странная. Как долго все это могло длиться? Этот вопрос не шел у меня из головы. Мне нравилось, что Мона каждый день приносит домой полную сумку разных вкусностей. Было приятно видеть, как она переодевается, надевает фартук и принимается за стряпню. Счастливая женушка с картинки. Пока готовился ужин, обычно звучала новая пластинка — всегда что-нибудь экзотическое, купить такую пластинку я не мог себе позволить. А после ужина — превосходный ликер с кофе. Время от времени походы в кино или прогулки по аристократическому предместью. Бабье лето — во всех смыслах этого выражения.

И потому, когда однажды в порыве откровенности Мона призналась, что среди ее знакомых есть богатый, эксцентричный старикашка, который привязался к ней и верит в ее писательский дар(!), я внимательно ее выслушал, не выказывая никаких признаков недовольства.

Вскоре стала ясна и причина столь неожиданной откровенности. Если она докажет своему поклоннику — удивительно, как легко заменяла она одно существительное другим, — что может написать книгу, хотя бы роман, он сделает все, чтобы его издать. Более того, он предлагает вполне приличную еженедельную стипендию на все время написания книги. Естественно, что каждую неделю придется предъявлять какое-то количество страниц. Но это только справедливо, правда?

— И это еще не все, Вэл. Но остальное я сообщу позже, когда ты продвинешься в работе. Мне трудно что-то скрывать от тебя, но, поверь, так надо. Ну, что скажешь?

Я был слишком поражен и потому молчал.

— Ты можешь написать роман? Напишешь его?

— Можно, конечно, попробовать, но…

— Что, Вэл?

— Думаешь, он не поймет, что автор мужчина, а не женщина?

— Не поймет, — последовал мгновенный ответ.

— Как ты можешь знать? Откуда такая уверенность?

— Я уже подвергла его испытанию. Дала ему прочитать кое-что из твоих вещей, выдав, естественно, за свои, и он ни о чем не догадался.

— Вот как! Гм… Ты умеешь пользоваться случаем.

— Если хочешь знать, он очень заинтересовался. Сказал, что у меня несомненный талант. Хочет показать эти страницы издателю, своему другу. Ты удовлетворен?

— Однако роман… Ты правда думаешь, что я в состоянии написать роман?

— Ну конечно. Ты можешь написать все, что захочешь. Не обязательно традиционный роман. Он просто хочет знать, насколько я трудолюбива. Он считает меня беспорядочной, неуравновешенной и капризной.

— А кстати, — прервал я ее, — он знает, где мы… то есть где ты… живешь?

— Конечно, нет. Что я, по-твоему, с ума сошла? Он думает, что я живу с больной матерью.

— А чем он занимается?

— Кажется, торгует мехом. — Мона говорила, а я думал, что было бы интересно узнать, как она познакомилась со своим покровителем и, более того, как умудрилась столь преуспеть за такое короткое время. Но что толку задавать вопросы? Услышу еще одну небылицу.

— И еще он играет на бирже, — прибавила Мона. — Думаю, дел у него хватает.

— Значит, он считает тебя одинокой женщиной, опекающей больную мать?

— Я сказала, что была замужем и развелась. Назвала ему свое сценическое имя.

— Похоже, ты обо всем подумала. Надеюсь, тебе не придется сопровождать его вечерами по разным злачным местам?

— Представь себе, он, как и ты, терпеть не может Гринич-Виллидж и то, что называет «богемной дурью». Поверь, Вэл, это культурный человек. Кстати, он обожает музыку. Кажется, раньше играл на скрипке.

— Вот как? И как же ты называешь этого старикашку?

— Папочка.

— Папочка?

— Да, просто Папочка.

— А сколько же ему… лет?

— Думаю, лет пятьдесят.

— Не так уж и много.

— Пожалуй, да… Но он такой степенный, ведет размеренный образ жизни, поэтому выглядит старше.

— Ну что ж, — сказал я, решив положить конец этому разговору, — все это очень интересно. Кто знает, может, что-то и получится. А сейчас, что ты скажешь насчет прогулки?

— Прекрасно, — ответила Мона. — Все, что ты хочешь.

«Все, что ты хочешь». Как давно я не слышал от нее таких слов! Что случилось? Неужели путешествие в Европу изменило ее? Или меня поджидал некий неприятный сюрприз, о котором она пока помалкивала? Мне не хотелось предаваться сомнениям. Но память о старых ранах не заживала. Она прямо и честно рассказала о предложении Папочки. Оно прежде всего выгодно для меня. Возможно, какой-то кайф она получала от того, что ее принимали за писательницу. И все же главное — она хотела, чтобы я получил шанс. Таким образом Мона собиралась разрешить мои проблемы.

Однако кое-что в этой ситуации крайне озадачивало меня. Я осознал это не сразу, а только со временем, когда Мона стала пересказывать беседы с Папочкой. Те, которые непосредственно касались «ее работы». Папочка был явно не дурак. Он задавал вопросы. Подчас весьма трудные. А как могла Мона, не обладавшая писательской психологией и ничего не знавшая об этом труде, ответить, к примеру, на такой вопрос: «Почему ты здесь так пишешь?» Ответ тут должен быть один: «Не знаю». Но Мона полагала, что писатель должен это знать, и изворачивалась, как могла, предлагая самые невероятные объяснения, которые сделали бы честь любому писателю, если бы тот успел за краткий миг до них додуматься. Папочку удовлетворяли эти объяснения. В конце концов, он тоже не был писателем.

— Продолжай! — просил я Мону.

И она продолжала, что-то, возможно, прибавляя от себя, а я откидывался на стуле и хохотал до слез. Однажды ее рассказ привел меня в такое восхищение, что я совершенно искренне заметил:

— А почему ты решила, что не можешь писать сама?

— Конечно, не могу, Вэл. И никогда не смогу. Я всего лишь актриса.

— В смысле притворщица?

— Я хочу сказать, что у меня нет особых талантов.

— Раньше ты так не думала, — сказал я, с болью выслушав это признание.

— Нет, думала, — настаивала она. — Я стала актрисой… точнее будет сказать, пришла на сцену… только чтобы доказать родителям, что чего-то стою. Не могу сказать, что я как-то особенно любила театр. Каждый раз, получив роль, я испытывала чувство сродни ужасу. Говоря, что я актриса, я имею в виду, что могу заставить людей мне верить. Я не настоящая актриса, и ты это знаешь. Ты ведь видишь меня насквозь. И очень чуток ко всему неискреннему и фальшивому. Иногда я удивляюсь, как ты вообще можешь со мной жить. Правда, удивляюсь.

Странно было слышать такое от нее. Но даже сейчас, несмотря на всю искренность этих слов, она играла. Она заставляла меня поверить в то, что может заставить любого поверить во все, что захочет. Когда речь шла о ней, Мона, как большинство женщин с актерским талантом, либо принижала себя, либо, напротив, превозносила. Естественной она была только в том случае, если хотела понравиться, и этим обезоруживала собеседника.

Я отдал бы все на свете, чтобы услышать ее разговоры с Папочкой! Особенно когда речь шла о сочинениях. Ее сочинениях. Кто там разберет? Может, старикашка, как называла его Мона, раскусил ее? Может, он только делает вид, что устраивает творческую проверку, чтобы ей было легче принять от него деньги? Может, он считает, что, позволяя думать, что она зарабатывает деньги, дает возможность ей сохранить лицо? Со слов Моны мне казалось, что он не тот человек, который прямо предложит ей стать его любовницей. Она никогда не говорила прямо, но по ее намекам создавалось впечатление, что внешность у него отталкивающая. (А разве стала бы она говорить другое!) Но продолжим мысль… После льстивой похвалы — а что может быть приятнее для такой женщины, как Мона, чем признание ее таланта? — она может сама упасть в его объятия. Только из чувства благодарности. Женщина, искренне благодарная за оказанное ей внимание, почти всегда расплачивается своим телом.

Могло быть и так, что у них с самого начала была сделка.

Мои догадки не нарушали плавного течения нашей жизни. Когда все идет гладко, никакие умозаключения не выводят нас из равновесия.

Я полюбил наши вечерние прогулки. Они привнесли нечто новое в наши отношения. Во время этих прогулок мы беседовали более свободно, более непосредственно. Помогало и то, что у нас не было недостатка в деньгах, поэтому мы могли говорить на самые разные темы, а не зацикливаться на низменных материях. Улицы в нашем районе были широкие и красивые. Старинные особняки, приходящие понемногу в упадок, но не утрачивающие величия, дремали в тени веков. Фасад некоторых украшали железные негры — к ним в прежние времена привязывали лошадей. Вдоль подъездных аллей росли деревья, очень старые, с роскошными кронами; аккуратно скошенные газоны отливали яркой зеленью. Безмятежная тишина окутывала эти улицы. Звук шагов слышался за квартал.

В такой обстановке хотелось писать. Часть наших окон выходила в красивый сад, где росли два вековых дерева, я часто любовался этим видом. Иногда сквозь открытое окно до меня доносились звуки музыки. Особенно часто звучали голоса канторов — обычно Сироты или Розенблата: наша хозяйка знала, что мне нравится еврейская церковная музыка. Время от времени она стучала в мою дверь, предлагая кусок домашнего пирога или струделя. Задержавшись взглядом на моем заваленном книгами и рукописями столе, она убегала, счастливая уже тем, что удостоилась лицезреть святая святых писателя.

Однажды вечером, гуляя, мы остановились на углу, чтобы купить сигареты в магазине, где можно было также съесть мороженое или выпить содовой. Этот магазин существовал издавна, держала его одна еврейская семья. Стоило мне зайти в него, как я сразу прирос душой к этому месту, его дремотная, сумеречная атмосфера напомнила мне магазинчики из моего детства, куда я забегал, чтобы купить шоколадное драже или пакетик с арахисом. Владелец магазина, сидя за столиком в темном углу, играл с другом в шахматы. Склоненные над доской фигуры были до боли знакомы. На какой известной картине видел я нечто похожее? Скорее всего они напомнили мне сезанновских игроков в карты. Грузный седовласый мужчина в огромной кепке, надвинутой глубоко на лоб, упорно смотрел на доску, хозяин же поднял на нас глаза.

Купив сигареты, мы решили съесть мороженого.

— Простите, что отрываем вас от игры, — сказал я хозяину. — Знаю по собственному опыту, каково это.

— Вы играете в шахматы?

— Довольно скверно. Хотя и провел за ними не один вечер. — Затем, без всякой задней мысли и, уж конечно, не желая вовлекать его в длинную дискуссию, я упомянул о шахматном клубе на Второй авеню, куда частенько захаживал в свое время, о кафе «Роял» и прочих местах.

Мужчина в кепке поднялся со своего места и подошел к нам. По тому, как он с нами поздоровался, я понял, что нас приняли за евреев. У меня на душе потеплело.

— Значит, вы тоже любите шахматы? — сказал он. — Замечательно. Может, сыграем?

— Не сегодня, — ответил я. — Мы решили подышать воздухом.

— Живете поблизости?

— На этой улице. — И я назвал номер дома.

— Выходит, у миссис Сколски? Я ее хорошо знаю. У меня в квартале отсюда магазин мужской одежды… на Мертл-авеню. Заходите как-нибудь, милости просим.

С этими словами он протянул мне руку и прибавил:

— Моя фамилия — Эссен. Сид Эссен. — Моне он тоже пожал руку.

Мы назвали себя, и он снова пожал нам руки. У него почему-то был чрезвычайно довольный вид.

— Значит, вы не еврей? — спросил Он.

— Нет, — ответил я, — но меня часто принимают за еврея.

— Но ваша жена — еврейка? — Эссен внимательно посмотрел на Мону.

— Нет, в ней течет цыганская и румынская кровь. Она родом из Буковины.

— Как интересно! — воскликнул Эссен. — Эйб, где там те сигары? Предложи мистеру Миллеру, пожалуйста. — Он повернулся к Моне. — И пирожных для миссис Миллер.

— Но ваша партия… — замялся я.

— Да пропади она пропадом! — отмахнулся Эссен. — Мы просто убивали время. Так приятно поговорить с такими людьми, как вы и ваша очаровательная жена. Она, наверное, артистка?

Я кивнул.

— Сразу видно, — сказал он.

Так завязалась беседа. Проговорили мы около часа, а может, и больше. Эссена явно заинтриговало мое теплое отношение к еврейству. Пришлось пообещать, что я вскоре зайду к нему в магазин. Если будет желание, можем сыграть партию в шахматы. У него сейчас там тоскливо, как в морге, прибавил Эссен. Клиентов почти не осталось. Непонятно, зачем он еще держит этот магазин. Когда, прощаясь, мы вновь обменялись рукопожатием, Эссен выразил пожелание познакомить нас с семьей. Он счел бы это за честь. К тому же мы его ближайшие соседи.

— У нас появился новый друг, — заметил я, неторопливо шагая рядом с Моной по улице.

— Он прямо влюбился в тебя, — сказала Мона.

— Похож на славного пса, который ждет, чтобы его погладили ипотрепали за ухом.

— Он, наверное, очень одинок.

— Кажется, он говорил, что играет на скрипке?

— Да, — ответила Мона. — Помнишь, он еще упоминал, что раз в неделю у него дома собирается струнный квартет? Или собирался?

— Помню. Как все-таки евреи любят скрипку!

— Мне кажется, он думает, что в тебе все-таки есть капелька еврейской крови, Вэл.

— Кто его знает! Может, и есть. Во всяком случае, стесняться этого не стал бы.

Воцарилось неловкое молчание.

— Поверь, в моих словах не было никакого намека, — сказал я наконец.

— Я знаю, — отозвалась Мона. — Не бери в голову.

— Еще они здорово играют в шахматы. — Я говорил как бы сам с собой. — И любят делать подарки, ты заметила?

— Может, сменим тему?

— Как хочешь! Извини. Мне они просто нравятся. Не знаю почему, но когда я знакомлюсь с настоящим евреем, мне кажется, что я дома.

— Просто они сердечные и великодушные — как и ты, — сказала Мона.

— А я думаю, потому, что они древний народ.

— Тебе надо было родиться в другой стране, Вэл. Не в Америке. Ты находишь общий язык со всеми, кроме своих соплеменников. Ты отщепенец, Вэл.

— А ты? Ты тоже не очень уютно себя здесь чувствуешь.

— Это правда, — ответила она. — Заканчивай поскорее роман и сбежим отсюда. Мне все равно, куда мы поедем, но сначала ты должен увидеть Париж.

— Согласен! Но мне хочется повидать и другие города… Рим, Будапешт, Мадрид, Вену, Константинополь. И в твоей Буковине побывать хочется. А еще в России… в Москве, Петербурге, Нижнем Новгороде… Представь, пройтись по Невскому проспекту… там, где ходил сам Достоевский! О таком можно только мечтать!

— Все в наших руках, Вэл. Мы можем ехать куда хотим… никто нам не помешает.

— Ты правда так думаешь?

— Не думаю, а знаю. — И вдруг, повинуясь внезапному порыву, выпалила: — Интересно, где сейчас Стася?

— А ты не знаешь?

— Конечно, не знаю. С тех пор как вернулась в Америку, не получала от нее ни строчки.

— Не переживай. В конце концов она объявится. В один прекрасный день будет стоять на твоем пороге как миленькая!

— В Европе она стала совсем другой.

— В каком смысле?

— Даже не знаю. Просто другой. Более нормальной, что ли. Ей нравились определенные мужчины. Вроде того австрийца, о котором я тебе рассказывала. Она считает его благородным, внимательным и терпимым.

— Как ты думаешь, у них что-нибудь было?

— Кто знает? Они ни на минуту не разлучались, словно были влюблены друг в друга по уши.

— Словно? Как это понять?

Мона заколебалась, а затем произнесла пылко, будто эта мысль причиняла ей боль:

— Женщина не может влюбиться в такого мужчину! Ни одна! Он заискивал перед ней, полностью покорился ее воле. И ей это нравилось. Возможно, с ним она почувствовала себя женщиной.

— Не похоже на Стасю, — сказал я. — Ты думаешь, можно до такой степени измениться?

— Не знаю, что и думать, Вэл. Мне просто грустно. Я потеряла близкого друга.

— Чушь! — возразил я. — Друга так просто не потерять.

— По ее словам, у меня слишком развит собственнический инстинкт, слишком…

— Возможно, он проявился в общении с ней.

— Никто не понимает ее лучше, чем я. Мне хотелось только одного — видеть ее счастливой. Счастливой и свободной.

— Так говорят все влюбленные.

— Это выше любви, Вэл. Гораздо выше.

— Что может быть выше любви? Разве любовь не высшая ценность?

— Думаю, у женщин все немного иначе. Мужчинам трудно это понять.

Боясь, как бы наша дискуссия не переросла в спор, я постарался направить ее в другое русло. Пришлось даже притвориться голодным. К моему удивлению, она сказала, что тоже хочет есть.

Мы вернулись в нашу квартиру и устроили целое пиршество — pate de foie gras [69], холодная индейка, салат, — запивая все эти деликатесы отличным мозельским вином. Вдруг я почувствовал неудержимое стремление сесть за машинку и начать наконец писать по-настоящему. Чем был вызван это порыв? Нашим разговором, перспективой путешествия, встреч с удивительными городами… перспективой новой жизни? Или тем, что удалось помешать нашему разговору перерасти в ссору? (Стася — такая деликатная тема.) А может, причиной было знакомство с этим евреем, Сидом Эссеном, всколыхнувшее наследственную память? Или всего лишь удобство нашего жилья, чувство защищенности, уюта, настоящего семейного очага? Когда Мона убирала со стола, я произнес:

— Если б научиться писать, как говоришь… писать, как Горький, Гоголь или Кнут Гамсун.

Она подарила мне взгляд, которым матери смотрят на лежащего у груди ребенка.

— Зачем тебе писать, как они? Пиши, как Миллер, — будет гораздо лучше.

— Если бы я мог так думать! Бог мой! Разве ты не знаешь мою беду? Я — хамелеон. Если восхищаюсь писателем, сразу же начинаю ему подражать. Научиться бы подражать себе!

— Когда ты покажешь те страницы, что уже написал? — спросила Мона. — Мне не терпится их прочитать.

— Скоро, — ответил я.

— Они о нас?

— Думаю, да. А о чем еще я могу писать?

— О чем угодно, Вэл.

— Это ты так думаешь. Ты никогда не осознавала мои реальные возможности. Что ты знаешь о борьбе, что я постоянно веду? Иногда мне кажется, что я потерпел полное поражение. Удивляюсь, почему я вообще решил, что могу писать. А вот всего лишь несколько минут назад я писал как сумасшедший. Разумеется, мысленно. Стоит сесть за машинку, и я сразу становлюсь истуканом. Это удивляет меня. И раздражает. А знаешь ли ты, — продолжал я, — что Гоголь в конце жизни ездил в Палестину? Странный он все же тип, этот Гоголь. Можешь представить, что такой вот сумасшедший русский умирает в Риме? Интересно, а где умру я?

— Что с тобой, Вэл? Что ты несешь? Тебе еще жить и жить — лет восемьдесят, не меньше. Пиши! И не говори о смерти.

Я чувствовал, что обязан сказать ей хоть немного о романе.

— Отгадай, как я назвался в книге.

Она не знала.

— Именем твоего дяди — того, что живет в Вене. Помнится, ты говорила, что он служил в гусарском полку. Почему-то не могу представить его командиром захудалого полка. И евреем тоже. Но он мне симпатичен. Мне нравится все, что ты о нем говорила. Поэтому я и взял его имя.

Молчание.

— Не знаю, как посмотрит на это Папочка, но я хотел бы разгуляться в этом проклятом романе, как пьяный казак. Русь, куда несешься ты? Вперед, вперед, как ветер… Если я хочу оставаться собой, мне нужно потрясать основы. Никогда не напишу книгу, которая устроит издателей. Я и так написал уже слишком много книг-призраков. Понимаешь, что я имею в виду? Миллионы и миллионы слов — и все в голове. Позвякивают там, как золотые безделушки. Я устал их мастерить. И сыт по горло этими лихими кавалерийскими набегами… в ночи. Теперь каждое мое слово будет стрелой, разящей цель. Отравленной стрелой. Ею я поражу книги, писателей, издателей, читателей. Писать на потребу публики — не для меня. Мне хочется писать для сумасшедших — или для ангелов.

Я замолк — пришла в голову мысль, от которой лицо мое зажглось лукавой улыбкой.

— Интересно, что подумала бы паша квартирная хозяйка, услышь она мои слова? Она ведь очень добра к нам. Потому что совсем нас не знает. Разве поверит она тому, что я самый настоящий погромщик? И никогда не узнает, за что я так люблю Сироту и эту проклятую музыку, которая звучит в синагогах! — Я внезапно прервал свою тираду. — А какого черта я приплел сюда Сироту?

— Ты очень возбужден, Вэл. Вставь это в свою книгу. Не трать себя на разговоры!

13

Иногда я могу просидеть за пишущей машинкой несколько часов кряду и не написать ни строчки. Воспламененные какой-нибудь идеей, подчас безумной, мысли мои летят так стремительно, что нет никакой возможности их записать. Как раненый воин, влекомый колесницей, к которой привязан, мчусь я за ними во весь опор.

Справа, на стене, я прикрепил памятки для себя: длинный список околдовавших меня слов, которые намерен использовать в романе, хотя бы их пришлось втискивать туда силой; репродукции картин Уччелло, делла Франческа, Брейгеля, Джотто, Мемлинга; названия книг, откуда кое-что собирался позаимствовать; фразы, надерганные из сочинений любимых авторов — не для того, чтобы цитировать, а затем, чтобы они напоминали мне, как можно по-новому взглянуть на вещи, например: «червь, терзавший ее мочевой пузырь» или «клейкая масса его мозга». В Библии есть специальный указатель, где сообщается, на каких страницах можно найти те или иные «жемчужины». Библия поистине сокровищница. Каждый раз, перечитывая любимые места, я переживаю чувство сродни опьянению. Там есть также постраничный указатель на ряд слов: цветы, птицы, деревья, рептилии, драгоценные камни, яды и т. д. Короче говоря, я вооружился до зубов.

И какой результат? Задумываясь над такими словами, как праксис[70] или, к примеру, плерома, мозг мой бесцельно кружил, как пьяная оса. Я мог мучительно и тщетно пытаться вспомнить имя русского композитора, мистика, теософа, оставившего незавершенным свое величайшее творение [71]. Того, о котором написано: «Этот мессия в стране своего воображения, мечтавший подвести человечество к „последней попытке“, почитавший себя Богом, а все остальное, включая свое тело, собственным творением, мечтавший энергией своей музыки изменить Вселенную, — такой человек умер от нагноившегося прыщика». Я вспомнил его имя. Скрябин. Да, Скрябин мог на много дней выбить меня из колеи. Каждый раз, когда его имя всплывало в моей памяти, я вновь оказывался на Второй авеню, в одном из кафе, среди русских (обычно бывших белогвардейцев) и евреев из России, слушавших, как некий безвестный гений вдохновенно исполняет сонаты, прелюдии и этюды божественного Скрябина. От Скрябина мои мысли переносились к Прокофьеву, и я вспоминал тот вечер, когда впервые услышал его. Было это, помнится, в «Карнеги-холл», я сидел высоко, на балконе, музыка так потрясла меня, что я встал, аплодируя и вопя вместе со всеми — тогда было принято в минуты восторга орать как сумасшедшие, все так и делали, — и был так возбужден, что чуть не свалился с балкона. Прокофьев — высокий, худощавый, в черном фраке — был похож на кого-то из «Drei Groschen Oper» [72] или «Monsieur les Pompes Punchies» [73]. Потом на ум пришел еще один подвижник Люк Рэлстон, ныне покойный, лицо которого напоминало посмертную маску месье Аруе [74]. Люк Рэлстон, мой хороший друг, который, обойдя портных на Пятой авеню и показав каждому образцы импортной шерсти, возвращался домой и пел немецкие Lieder [75] в то время, как его драгоценная матушка, разрушившая жизнь сына своей любовью, готовила для него свиные ножки с кислой капустой и в который раз говорила, какой он у нее замечательный! Его тонкий, хорошо поставленный голос был, к несчастью, слишком слаб, чтобы совладать с мощной музыкой его любимого Гуго Вольфа, произведения которого он постоянно исполнял. Он умер в тридцать три года — говорят, от пневмонии, но нельзя исключить, что из-за разбитого сердца…

Между делом в памяти всплывали и другие полузабытые фигуры — миннезингерши: флейтистки, виолончелистки, пианистки в длинных юбках, вроде той невзрачной исполнительницы, которая вечно включала в программу «Карнавал» Шумана. (Она напоминала Мод — монахиню, ставшую виртуозом.) Вспоминались и другие, длинноволосые и коротко стриженные, — все безупречные, как гаванские сигары. Некоторые, ширококостные и полногрудые, исторгали такие пронзительные вагнеровские вопли, что на люстрах звенели подвески. Другие — прекрасные Джессики, с волосами на прямой пробор, свободно ниспадавшими на плечи: кроткие мадонны (преимущественно еврейки), они еще не привыкли по ночам опустошать холодильник. Были и скрипачки, в длинных юбках, иногда левши, среди них часто попадались рыжеволосые, их грудь со временем принимала вогнутую форму лука…

Все это могло прийти на ум от одного взгляда на какое-нибудь слово. Или на картину. Или на книгу. Иногда поток ассоциаций вызывало название вроде «Сердца тьмы» или «Под осенней звездой». Задумываешься. Как же начинается эта замечательная книга? Заглядываешь в нее, читаешь несколько страниц и откладываешь. Подражать невозможно. Ничего не получится. А как там у меня? Перечитываю начальные страницы. Как слабо, просто ужасно! Что-то падает с моего стола. Лезу посмотреть. Там, стоя на четвереньках, замечаю трещину в полу. Она что-то напоминает мне. Что? Какое-то время продолжаю стоять в позе овцы, дожидающейся случки. В голове бродят мысли, одни сменяют другие. Хватаю блокнот и записываю несколько слов. Мысли одолевают, захлестывают. (Кстати, то, что упало со стола, оказалось спичечным коробком.) Как вставить их в роман? Всегда одна и та же проблема. Вспоминаю «Двенадцать мужчин» [76]. Если бы и мне удалось где-нибудь достичь той теплоты, нежности и энтузиазма, какие есть в главе о Поле Дресслере! Но я не Драйзер. И у меня нет брата Пола. Берега Уобаша далеко. Много дальше, чем Москва, или Кронштадт, или теплый, такой романтический Крым. Почему?

Россия, куда ты ведешь нас? Вперед! Эх, кони, кони!

Я думаю о Горьком, работавшем помощником пекаря, вижу его запачканное мукой лицо и крупного, тучного крестьянина (в ночной рубашке), валяющегося в грязи со своими любимыми свиньями. Мои университеты. Университет жизни. Горький: мать, отец, друг, милый сердцу бродяга, который, даже странствуя, плача, мочась, молясь или сквернословя, продолжал творить. Горький, писавший кровью сердца. Писатель точный, как солнечные часы.

А всего лишь посмотрел на название…

Так, подобно фортепианному концерту для левой руки, пробегал день. Хорошо, если после всех приступов отчаяния и вдохновения на столе лежали одна-две новых страницы. Сочинительство! Все равно что вырывать из земли ядовитый сумах. Или искать корень мандрагоры.

Когда Мона спрашивала меня: «Ну как там продвигается роман, Вэл?» — мне хотелось упасть лицом на стол и зарыдать.

— Не насилуй себя, Вэл!

Но я насиловал, вымучивая из себя слова, пока силы не покидали меня. Часто именно в тот момент, когда Мона звала меня есть, приходило вдохновение. Что за черт! Ладно, может, продолжу после обеда. Или когда она заснет. Манана.

За столом я говорил о работе, словно второй Александр Дюма или Бальзак. Всегда — о том, что собираюсь сделать, никогда — о том, что уже написал. Что касается всего неуловимого, смутного, еще не рожденного, то в этом я гений.

— А как ты провела день? — спрашиваю я иногда. — Как он у тебя сложился? — (Спрашиваю больше для того, чтобы отвлечься от обуревавших меня демонов — я и так знал, что она скажет.)

Я слушаю ее одним ухом, а сам вижу Папочку, который терпеливо, как верный пес, ждет косточку. Будет ли на ней мясо? Не подавится ли? И в очередной раз напоминаю себе, что на самом деле Папочка ждет не обещанные страницы, а более лакомый кусочек — ее самое. Литературные беседы на какое-то время его удовлетворят. Ведь во время них она так чудно выглядит, к тому же прекрасно одета — в те восхитительные платья, которые он заставляет ее покупать, — и охотно принимает остальные подарки и услуги. Короче говоря, он будет ждать, пока она обращается с ним как с человеком. И не стыдится повсюду сопровождать его. (Неужели он действительно думает, что похож на жабу?) Полузакрыв глаза, я вижу, как он ждет ее — на улице, в вестибюле модного отеля или в каком-то иностранном кафе (в другом воплощении) вроде «Цум Хиддигейгей». В моем представлении Он всегда одет как джентльмен, иногда в коротких гетрах и с тростью, иногда — без них. Миллионер, стремящийся остаться незамеченным, торговец пушниной или биржевой маклер, но не из породы хищников, а из тех богатых людей, что ценят и радости жизни — не только всемогущий доллар. Когда-то играл на скрипке. Безусловно, человек со вкусом. Не тупица. Возможно, обычный человек, но не посредственность. Выделяется своей скромностью. Может быть, владеет землями, засеянными бахчевыми культурами. И живет с больной женой, которую не хочет огорчать. («Взгляни, дорогая, что я тебе принес! Финскую селедку, копченую лососину и баночку с маринованными оленьими рожками из далекой страны, где живут северные олени».)

И, читая первые страницы книги, не восклицал ли этот жалкий миллионер: «А! Я чую крысу!» Или, давая отдых своим железным мозгам, не шептал ли, погружаясь в сон: «Ну и чушь! Вроде средневековых бредней!»

А что подумала бы наша квартирная хозяйка, милейшая миссис Сколски, взглянув на те же страницы? Писала бы кипятком от удовольствия? Услышала бы музыку там, где происходят всего лишь сейсмографические толчки? (Я так и вижу, как она спешит в синагогу.) Когда-нибудь нам все-таки придется поговорить о литературе. А там — либо струдели и Сирота будут продолжать меня радовать, либо меня ждет гаррота. Жаль, я не умею говорить на идиш.

— Зови меня Реб! — сказал на прощание Сид Эссен.

Какая изощренная пытка это сочинительство! Фантазии безумца, чередующиеся с приступами удушья и тем, что шведы зовут mardrommen[77].Приземленные образы, увенчанные диадемами. Архитектура барокко. Логарифмы Каббалы. Мезуза [78] и молитвенные мельницы. Зловещие предсказания. («Да не взглянет никто благосклонно на этого мужчину», — сказал мистик.) Небеса цвета позеленевшей меди с кружевной филигранью, спицы зонтика, похабные надписи. Валаамова ослица, вылизывающая зад. Доносчики, несущие всякий бред. Свинья в течке…

И всему этому начало положила она, сказав, что «это мой шанс».

Иногда я пускался в плавание торжественно — на раздутых черных парусах. А потом все опять шло как попало. И так страница за страницей. Множество страниц. И ни одна не ложилась в роман. И даже в «Книгу вечной тоски» не ложилась. Перечитывая эти страницы, я словно видел старинную гравюру: комната в средневековом жилище, старуха, сидящая на горшке, стоящий рядом врач с раскаленными щипцами, мышь, крадущаяся к кусочку сыра в углу, под распятием. Дно жизни, так сказать. Глава из истории вечного страдания. Похоть, бессонница и обжорство в позах трех граций. Написанные ртутью, эфиром и перманганатом калия.

А на следующий день я ощущал в руке ловкость преступной длани Борджиа. Избрав технику стаккато, я слепо подражал саркастическому перу гибеллинов. Или паясничал, как шут, развлекающий скудоумного монарха.

Еще один день — и вновь перемена: я превращаюсь в четвероногого: цоканье копыт, сгустки мокроты, фырканье, звук испускаемых газов. Мощный жеребец (эх!) мчится по замерзшему озеру с зарядом взрывчатки в животе. Сама бравада, если так можно выразиться.

И вдруг, словно после промчавшегося урагана, повествование начинает литься как песня — спокойно, ровно и светло. Как пение «Бхагавад Гиты». Монах в оранжевом халате возносит хвалу Творцу. Не писатель больше. Святой. Святой из Совета старейшин. Храни Господь автора! (Нет ли здесь Давида?)

Как прекрасно писать так, словно орган играет посреди озера!

Накидывайтесь на меня вы, посредственности! Кусайте, пока у меня есть силы!

Я не стал с ходу звать его Ребом. Не мог. Всегда мистер Эссен — только так. А он звал меня «мистер Миллер». Но услышь кто-нибудь, как мы беседуем, решил бы, что мы знаем друг друга всю жизнь.

Вот это я и пытался объяснить Моне однажды вечером, лежа на диване. Вечер был теплый, и нам было приятно и легко вдвоем. Рядом со мной стоял прохладительный напиток, перед глазами маячила Мона в коротком китайском халатике — все это создавало настроение, при котором хотелось говорить. (К тому же я написал за этот день несколько удачных страниц.)

Монолог мой начался, однако, не с упоминания о Сиде Эссене и его похожем на морг магазине, где я был только вчера, а с размышления о некоем чувстве опустошения, которое всякий раз овладевало мной, стоило поезду надземной железной дороги сделать тот поворот. Желание поговорить об этом возникло у меня скорее всего потому, что это разрушительное, неприятное чувство резко контрастировало с состоянием благостного покоя, почти не покидавшего меня сейчас. Когда поезд поворачивал, становилось видно окно квартиры, куда я впервые пришел к той вдовушке… за которой «ухаживал». Каждую неделю какой-нибудь славный парень, еврей вроде Сида Эссена, звонил ей, чтобы забрать доллар или доллар и тридцать пять центов за мебель, которую она приобрела в рассрочку. Если денег не было, продавец говорил: «Ладно. Тогда на следующей неделе». Бедность, опрятность и стерильность такой жизни угнетали меня больше, чем существование под забором. (Именно там я впервые попытался писать — помнится, огрызком карандаша. Мне хватило дюжины строк, чтобы понять: у меня нет ни капли таланта.) Каждый день я ездил на работу и обратно на том же самом поезде, мимо одних и тех же деревянных домов и переживал все те же разрушительные эмоции. Мне хотелось убить себя, но не хватало мужества. Бросить вдовушку я тоже не мог, что понял после нескольких безуспешных попыток. Чем больше стремился я освободиться, тем больше меня затягивало.

Годы спустя, освободившись от этих эмоциональных пут, я часто вспоминал тот поворот и свои прежние чувства.

— Чем это объяснить? — вопрошал я. — Как будто в тех стенах осталась часть меня. Та, что так и не сумела освободиться.

Мона сидела на полу, привалившись к ножке стола. Вид у нее был спокойный и расслабленный. Она была готова слушать мою исповедь. Задавала вопросы, касающиеся вдовушки, — такие вопросы женщины обычно не задают. И сидела так близко, что мне ничего не стоило протянуть руку и положить на ее лоно.

Это был тот редкий, удивительный вечер, когда сам воздух словно излучает гармонию и взаимопонимание, а беседа льется легко и непринужденно на самые непростые темы — даже с женой. Ни в чем нет спешки, не торопишься даже забраться в постель с любимой, хотя мысль о близости постоянно витает, пронизывая общение.

Откуда-то сверху, как будто из следующего воплощения, видел я тот поворот на Лексингтон-авеню. Те чувства не просто отошли в прошлое, они казались немыслимыми. Сомнений не было — никогда больше не пережить мне такого отчаяния, такой тоски.

— Может быть, подобные чувства породила моя неопытность. Я не мог пережить того, что оказался в ловушке. Думаю, что чувствовал себя много лучше, если бы женился на ней. Кто знает? Несколько лет мы могли быть счастливы.

— Ты говоришь, Вэл, что тебя удерживала жалость, но мне кажется, то была любовь. Думаю, ты любил ее. Ведь вы никогда не ссорились.

— С ней невозможно было поссориться. Это ставило меня в невыгодное положение. И сейчас помню, что чувствовал каждый день, останавливаясь перед витриной магазина и разглядывая ее фотографию. Столько печали было во взгляде, что я невольно вздрагивал. День за днем, возвращаясь домой, я смотрел в эти глаза на фото, видел бесконечную скорбь и задавал себе вопрос, в чем ее причина. А позже, когда мы уже были какое-то время близки, я заметил, что прежнее грустное выражение снова появляется в ее глазах… когда я делал что-нибудь обидное и глупое. И вынести этот взгляд было гораздо тяжелее, чем самые злые слова…

Какое-то время мы оба молчали. Теплый, напоенный ароматами ветерок мягко колыхал шторы. Снизу доносились звуки патефона. «Приношу жертву тебе, о избранник Божий…» Прислушиваясь, я протянул руку и нежно погладил ее лоно.

— А знаешь, я совсем не собирался рассказывать тебе все это, — возобновил я разговор. — Хотел всего лишь поговорить о Сиде Эссене. Вчера я заходил к нему в магазин. Вот уж Богом забытое местечко! Огромный сарай! Там он сидит круглый день — читает или, если заглянет случайный знакомый, играет в шахматы. Он пытался всучить мне подарки — рубашки, носки, галстуки и прочее. Мне стоило большого труда отказаться от этих даров. Ты права, он действительно очень одинок. Придется сопротивляться его желанию дружить взахлеб… Но я не о том. Как ты думаешь, что он читал вчера?

— Достоевского?

— Не угадала.

— Гамсуна?

— Опять не то. Леди Мурасаки [79] — «Гэндзи-моногатари». Я так и не смог это дочитать. А он, похоже, читает все подряд. Русских писателей — по-русски. Немцев — по-немецки. Читает также по-польски и, конечно, — на идиш.

— А Папочка читает Пруста.

— Вот как? А знаешь, чего Эссену до смерти хочется? Научить меня водить автомобиль. В случае успеха готов одолжить нам свой восьмицилиндровый «бьюик». Говорит, что трех уроков будет достаточно.

— Почему ты вдруг решил заняться вождением?

— Ничего я не решил. Просто он считает, что мне следует время от времени вывозить тебя на прогулку.

— Не стоит, Вэл. Не твое это дело — водить машину.

— Я твержу ему то же самое. Лучше бы он подарил велосипед. Здорово опять покрутить педали.

Мона промолчала.

— Не вижу энтузиазма, — сказал я.

— Просто я тебя знаю, Вэл. Будь у тебя велосипед, ты не стал бы писать.

— Может, ты и права. Но помечтать приятно. Впрочем, я уже староват для велосипеда.

— Ты староват? — Она весело расхохоталась. — Староват? Думаю, ты и в восемьдесят не угомонишься. Прямо второй Бернард Шоу. Старость тебе не грозит.

— Хотелось бы написать еще несколько книг. Сочинительство забирает энергию, это ты хоть понимаешь? Поговори как-нибудь на эту тему с Папочкой. Он как, считает, что ты пишешь восемь часов в день?

— Он не думает о таких вещах.

— Может, и нет. Но о тебе же думает. Красивая женщина — и писатель, это большая редкость.

Мона рассмеялась:

— Папочка не дурак. И понимает, что я не прирожденный писатель. Он хочет убедиться в том, что я могу завершить начатое. Хочет, чтобы я проявила волю.

— Странно, — сказал я.

— Не так уж и странно. Он видит, что я растрачиваю себя, разбрасываюсь.

— Но он едва знает тебя. У него чертовская интуиция.

— Он влюблен — разве это все не объясняет? И скрывает свое чувство, считая, что не может правиться женщинам.

— Он что, так уродлив?

Мона улыбнулась:

— Ты мне не веришь? Да, красивым его не назовешь. Выглядит он, как и положено бизнесмену. И стыдится этого. Несчастный он человек. Постоянная печаль на лице совсем не красит его.

— Я уже начинаю жалеть его, беднягу.

— Не надо говорить о нем снисходительно. Он не заслуживает этого.

Мы немного помолчали.

— Помнишь то время, когда мы жили в Бронксе по соседству с семейством доктора? Тогда ты еще заставляла меня спать после обеда, чтобы я мог в два часа ночи встречать тебя у дансинга. Ты искрение полагала, что я вполне в состоянии ежедневно оказывать тебе эту маленькую услугу, а потом вставать свеженьким как огурчик и в восемь уже быть на работе. Помнишь? И я ходил тебя встречать, несколько раз ходил, хотя это просто убивало меня. А ты считала: если мужчина любит, это ему в радость.

— Я была слишком молода. И кроме того, не хотела, чтобы ты оставался на той работе. Надеялась, что ты устанешь и бросишь ее.

— И добилась своего. Я тебе очень благодарен. Иначе наверняка все еще сидел бы в конторе, одних принимая на работу, а других увольняя…

Молчание.

— И вот когда казалось, что все уже утряслось, дела пошли как нельзя хуже. Ну и досталось мне от тебя! А может, это тебе досталось?

— Давай не будем об этом, Вэл. Ну пожалуйста.

— Хорошо. Не знаю, почему я заговорил об этом. Забудь.

— Видишь ли, Вэл, не жди спокойной жизни. Не будь меня, кто-то другой заставил бы тебя страдать. Ты сам ищешь неприятностей. Не сердись, но вот что я тебе скажу. Возможно, страдание тебе необходимо. Оно не сломит тебя — это я гарантирую. Что бы ни случилось — ты выстоишь. Представь себе поплавок. Сколько ни погружай его — хоть до самого дна, on все равно всплывет. Так и ты. Иногда эта твоя способность уходить на дно пугает меня. Я устроена иначе. Я держусь на плаву благодаря своим физическим свойствам, ты же… хочется сказать — духовным, но это не совсем то. Скорее, животным. В тебе сильное духовное начало, но много и от животного. Ты безумно жаждешь жизни, во что бы то ни стало… в каком угодно обличье — человека, животного, насекомого или даже микроба…

— Может, ты и права, — сказал я. — Между прочим, я еще не рассказал тебе об одной странной истории, что приключилась со мной в твое отсутствие. В ней замешана одна волшебница. История забавная, но мне почему-то не кажется смешной.

Мона удивленно смотрела на меня, широко раскрыв глаза.

— Это случилось вскоре после вашего бегства. Я так стремился к тебе, что был готов на что угодно, только бы оказаться рядом. Пробовал получить работу на корабле, но получил от ворот поворот. И вот однажды в итальянском ресторане… мы в нем бывали… я встретил одного субъекта, с которым познакомился там же раньше… кажется, он декоратор. Вполне приличный человек. Во время разговора… речь зашла о «Фиесте»… мне пришло в голову попросить у него денег на дорогу. У меня было ощущение, что если удастся его растрогать, то дело в шляпе. Когда я говорил о тебе и о своем отчаянии, слезы выступили у меня на глазах. Было видно, что рассказ произвел на него впечатление. Потом я извлек бумажник и показал твою фотографию — ту, мою любимую. Декоратор был приятно удивлен. «Да она красавица! — воскликнул он. — Необыкновенно хороша! Какое лицо! Сколько в нем страсти и чувственности!» «Теперь вы понимаете меня?» — спросил я. «Еще как! Такая женщина никого не оставит равнодушным». Он положил фотографию перед собой на стол, словно собирался получше изучить ее, и заказал нам выпивку. Потом снова заговорил о романе Хемингуэя. По его словам, он был в Париже, и не один раз. И все в таком духе.

Я замолчал, изучая реакцию Моны. Та смотрела на меня с любопытством и улыбалась.

— Продолжай, — попросила она. — Я вся — внимание.

— В конце концов я дал понять, что готов на все ради того, чтобы оказаться рядом с тобой. «На все?» — переспросил он. «Да, — ответил я. — На все, кроме убийства». И тут я понял, как он истолковал мои слова. Но декоратор не стал ловить меня на слове, а перевел речь на другое: бой быков, археологические раскопки — совершенно посторонние темы. У меня упало сердце: он явно ускользал из рук.

Я терпел сколько мог, потом не выдержал, подозвал официанта и попросил счет. «Не хотите еще по рюмочке?» — спросил декоратор. Сославшись на усталость, я сказал, что пойду домой. Неожиданно он вернулся к интересующей меня теме. «Кстати, о Париже, — начал он, — может, зайдем ко мне и все обговорим? Возможно, мне удастся помочь вам». Я понимал, что у него на уме, и сердце мое екнуло. Меня обдало холодом. Но потом я подумал: «Какого черта! Что Он может сделать против моей воли? Заговорю его до смерти, и он выложит денежки».

Но я ошибся. Как только он разложил предо мной коллекцию порнографических фотографий, я понял, что охота началась. Снимки были те еще. Японские… Демонстрируя их поочередно, декоратор положил руку мне на колено. Иногда он задерживал мое внимание на одном из них и плотоядно спрашивал: «Как вам вот этот?» Глядя на меня масленым взглядом, он потихоньку продвигал руку все выше. Наконец я не выдержал и оттолкнул его. «Мне пора», — заявил я. Он тут же стал другим человеком. Вид у него был расстроенный. «Зачем вам ехать на другой конец города? — сказал он. — Можете остаться здесь. Спать со мной вовсе не обязательно — если вас это беспокоит. В соседней комнате есть раскладушка». Он полез в шкаф и вытащил для меня пижаму. Я не знал, что думать — говорит он правду или?… И потому колебался. «Ну что ж, — сказал я себе, — в худшем случае проведу бессонную ночь».

— Вам ведь не завтра в Париж ехать? — спросил он. — На вашем месте я бы не падал духом.

Эту двусмысленную реплику я пропустил мимо ушей.

— Где раскладушка? — спросил я. — Потом поговорим.

Оставшись один, я выключил свет, но держался настороже, опасаясь, как бы декоратор не принялся за свое. Но он не появился. Возможно, потерял ко мне интерес, а может быть, решил, что надо проявить выдержку. Но я так и не сомкнул глаз. Проворочавшись до утра, поднялся и тихо оделся. Влезая в брюки, заметил томик «Улисса». Я раскрыл его и сел у окна. Мне попался монолог Молли Блум. Меня так и подмывало уйти, прихватив с собой книгу. Но тут лучшая мысль осенила меня. На цыпочках я прошел в коридор, где стоял платяной шкаф, осторожно открыл его и стал шарить по карманам, потом полез в бумажник. Нашел всего семь долларов и мелочь. Забрал их себе и быстренько смылся…

— И больше его не видел?

— Нет. В тот ресторан я ни ногой.

— А если бы он дал тебе деньги, как бы ты тогда…

— Понимаю тебя. Мне трудно ответить на этот вопрос. Я сам его часто себе задавал. Нет, даже ради тебя я не пошел бы на это. Женщине такие вещи даются легче.

Мона начала смеяться. Она смеялась и смеялась, не в силах остановиться.

— Что тебя рассмешило? — спросил я.

— Ты! — выкрикнула она. — Как это по-мужски!

— О чем ты? Мне что, надо было уступить?

— Я этого не говорила, Вэл. Просто у тебя типично мужские реакции.

Неожиданно мне вспомнились Стася и ее дикие выходки.

— Ты мне ничего не рассказала про Стасю, — сказал я. — Что с ней? Ты из-за нее пропустила пароход?

— Как тебе в голову могла прийти такая мысль? Я ведь говорила, почему так случилось, разве не помнишь?

— Да, правда, говорила. Я, верно, слушал краем уха. И все-таки странно, что от нее нет весточки. Где она может быть?

— Думаю, в Африке.

— В Африке?

— Да. Последнее письмо было из Алжира.

— Гм.

— Видишь ли, Вэл, я обещала Ролану, тому мужчине, что сопровождал меня в Вену, что поеду с ним на одном пароходе. Я согласилась на это с тем условием, что он пошлет Стасе деньги на обратную дорогу. Но он их так и не послал. Я узнала об этом в последний момент. У меня не было денег, чтобы послать тебе вторую телеграмму — о задержке. Но с Роланом я не поехала. Заставила его вернуться в Париж. Он дал мне клятву, что разыщет Стасю и доставит ее домой в целости и сохранности. Вот и вся история.

— И похоже, не сдержал клятву.

— Да. Он слабый, порочный человек, ему только до себя дело. Бросил Стасю с австрийцем в пустыне, как только начались трудности. Оставил без гроша. Когда я обо всем узнала, то чуть его не убила.

— Больше тебе ничего не известно?

— Ничего. Может, ее и на свете уж нет.

Я встал за сигаретами. Пачка лежала на раскрытой книге, которую я читал с утра.

— Вот послушай, — сказал я и зачитал вслух отмеченные мной слова: — «Цель литературы — помочь человеку узнать себя, укрепить веру в свои силы и поддержать его стремление к истине…»

— Иди сюда, — попросила Мона. — Мне хочется слушать тебя, а не кого-то другого.

— Да здравствуют Карамазовы!

— Хватит, Вэл! Давай еще поговорим. Ну пожалуйста.

— Ладно. Давай поговорим о Вене. Навестила своего дядю? Ты ведь ни словом о Вене не обмолвилась. Понимаю, что это довольно щекотливая тема… Ролан и все такое. Но все же…

По словам Моны, в Вене они пробыли недолго: к родственникам без подарков и денег она заходить не хотела. А Ролан не тот человек, который станет тратиться на ее бедных родственников. Впрочем, когда им встречались на пути нищенствующие художники, ей удавалось выставить его на изрядные суммы.

— Прекрасно, — отозвался я. — А удалось тебе познакомиться с кем-нибудь из знаменитостей? С Пикассо, например, или с Матиссом?

— Первый, кого я узнала в Париже, — ответила Мона, — был скульптор Цадкин.

— Да что ты?

— Потом я познакомилась с Эдгаром Варезом.

— А это кто?

— Композитор. Чудесный человек. Ты был бы от него в восторге.

— Были еще подобные знакомства?

— Встречалась с Марселем Дюшаном. Тебе что-нибудь говорит это имя?

— Представь себе, да. И как он — как человек?

— Один из самых воспитанных людей, каких только встречала, — быстро ответила она.

— Сильно сказано.

— Но это правда, Вэл.

Мона увлеклась и стала рассказывать об остальных знаменитостях, которых встречала в Париже, ни о ком из них я никогда не слышал… Ганс Райхел, Тихануи, Миконзе — все художники. Я запомнил название гостиницы в Вене, где она останавливалась: «Мюллер». Буду в Вене, загляну туда, попрошу регистрационную книгу и узнаю, под каким именем она записалась.

— А на могиле Наполеона была?

— Нет, но посетила Мальмезон. Могла увидеть казнь, но не удалось.

— Не много потеряла.

Какая жалость, думал я, слушая ее бессвязные, отрывочные воспоминания о парижской жизни, что такие разговоры происходят у нас редко. Мне особенно был по сердцу прихотливый, калейдоскопический характер подобных бесед. Часто, в паузах, я мысленно произносил ответные реплики, которые резко расходились с теми, что говорил в действительности. Дополнительный шарм таким разговорам придавали сама атмосфера нашего жилища, разбросанные книги, жужжание залетевшей мухи, грациозный изгиб тела Моны, тепло и уют дивана. Не хотелось ничего выяснять, утверждать или защищать. Мысли крутились, как щепки в быстром ручейке. Россия, неужели дорога все еще дымится под твоими колесами? И мосты трещат при переправе? Ответы? Что толку в ответах? А, кони! Какие еще кони? И какой смысл загонять себя до пены у рта?

Укладываясь спать, я вдруг вспомнил, что утром видел Макгрегора. Я упомянул об этом, когда Мона перелезала через меня на свою сторону кровати.

— Надеюсь, ты не дал ему наш адрес, — сказала она.

— Мы не говорили. Он не заметил меня.

— Хорошо, — удовлетворенно произнесла Мона, беря в руки мой член.

— Что именно?

— То, что он не заметил тебя.

— А я думал, ты о другом.

14

Отправляясь на прогулку, я частенько заглядывал в магазин Сида Эссена, чтобы поболтать с хозяином. За все время я только один раз застал у него покупателя. В помещении в любое время года было сумрачно и прохладно: температура больше подходящая для передерживания трупов. Две витрины были забиты мужскими рубашками, выцветшими на солнце и засиженными мухами.

Сам хозяин обычно находился в глубине магазина, где читал при тусклом свете электрической лампочки, свисавшей с потолка на длинном шнуре рядом с лентами «липучки». Эссен соорудил себе удобное место, водрузив на два ящика автомобильное сиденье. Рядом стояла плевательница, которой он пользовался, когда жевал табак. Но обычно изо рта у него торчала старая трубка или сигара. Свою огромную кепку он снимал только перед сном. Воротник пиджака был всегда густо усыпан перхотью, а высморкавшись — это он делал довольно часто, издавая громкий, трубный звук, — он извлекал на свет Божий голубой полотняный носовой платок чуть ли не в ярд шириной.

Рядом с этим импровизированным троном, на прилавке, лежали кипы книг, журналов и газет. Эссен брал их поочередно, в зависимости от настроения. Но кроме пищи духовной, рядом с ним всегда стояла миска карамели с арахисом, которую он, когда был чем-то взволнован, жадно поглощал. По его животику было видно, что поесть он любит. Эссен не раз упоминал при мне, что его жена великолепно готовит. У меня создалось впечатление, что это ее главное достоинство, но Эссен всегда добавлял, что она у него очень начитанная.

В какое время дня ни заходил бы я к Эссену, он всегда доставал из своих запасов спиртное. «Только по глоточку», — заверял он, помахивая бутылкой шнапса или русской водки. Чтобы доставить ему удовольствие, я выпивал рюмочку. Если он видел, что я морщусь, то говорил: «Что, не правится? Тогда, может, капельку виски?»

Как-то утром, смакуя виски, Эссен вновь выразил желание научить меня водить автомобиль.

— Достаточно трех уроков. Какой смысл держать машину на приколе? Стоит попробовать, и вас от руля не оттащишь. Знаете что, давайте прокатимся вместе в субботу? А за магазином присмотрит кто-нибудь другой.

Он так искренне хотел помочь и проявлял такую настойчивость, что у меня язык не повернулся отказать.

В субботу мы встретились у гаража. Большой четырехдверный седан уже стоял на улице. Одного взгляда на эту громадину было достаточно, чтобы понять: мне с ним не управиться. Однако испытание нужно пройти. Я сел за руль, потренировался с переключением скоростей, ознакомился с педалью и тормозным устройством. Словом, получил краткий урок. Остальные наставления Эссен обещал дать, когда выберемся за город.

За рулем Реб превратился в другого человека. Обрел некую царственность. На любой местности и в любой ситуации он несся на предельной скорости. Из-за этого приходилось часто тормозить, и скоро мое тело заныло от постоянных толчков.

— Вот взгляните сами, — сказал Эссен, убирая руки с руля, — сейчас им никто не управляет. Автомобиль едет сам. — Затем убрал ногу с педали и продемонстрировал, как регулировать скорость вручную. — Все равно что управляешь локомотивом.

Мы ездили по окраине, изредка останавливаясь, чтобы получить квартплату. Эссен владел несколькими развалюхами в двух соседних районах. Места самые что ни на есть нищенские. Жильцы — все поголовно негры. «У цветных нужно собирать плату за квартиру раз в неделю, — говорил Эссен. — Деньги у них долго не держатся».

На пустыре перед одним из домишек Эссен продолжил урок вождения. Он объяснил мне, как делать поворот, как резко тормозить, как парковать автомобиль. И еще — как давать задний ход. «Это особенно важно», — настаивал он.

Силясь соответствовать, я взмок от напряжения.

— Ладно. На сегодня хватит, — сказал Эссен. — Порулим дальше. Скоро вырвемся на автостраду, и тут я покажу, на что способна моя старушенция. Понесется как ветер, — сами увидите… Да, еще один совет… Если вдруг вас охватит паника, не теряйтесь, отключайте мотор и жмите что есть силы на тормоз.

Мы выехали на автостраду, и Эссен прямо засиял от счастья. Кепку он надвинул на самые глаза.

— Ну, держитесь! — только и сказал он, и т-ррр — автомобиль рванул вперед. Мне казалось, что мы оторвались от земли и летим. Спидометр показывал 85 миль, а Эссен все увеличивал скорость. — Я спокойно выжимаю и сто. Не бойтесь, она у меня послушная.

Я ничего не ответил, только собрал все свое мужество и прикрыл глаза. Когда мы свернули с шоссе, я предложил остановиться, чтобы немного размяться.

— Чудо, правда? — воскликнул Эссен в упоении.

— Еще бы!

— Как-нибудь в субботу, — продолжил он, — объедем моих жильцов, соберем деньги и закатимся в ресторан. Я приглашаю. Есть тут один ресторанчик, где великолепно готовят утку. Или поедем на Ист-Сайд, в польский ресторан. А как вы относитесь к еврейской кухне? Словом, пойдем куда захотите. Ваше общество для меня — праздник.

Мы исколесили Лонг-Айленд, чтобы закупить все необходимое: сельдь, вяленого сига, булочек, копченую лососину, пикули, маисовый хлеб, джем, мед, грецкие орехи, «черномазиков» [80], крупный красный лук, чеснок, русскую кашу и прочую снедь.

— Отменно поедим, — удовлетворенно произнес Эссен. — Вкусная еда, хорошая музыка и интересный разговор — что еще нужно человеку?

— Может, еще ласковая жена? — задумчиво предположил я.

— Хорошая жена у меня есть, правда, мы не сходимся характерами. Я для нее простоват. Обыкновенный работяга.

— Не сказал бы.

— Теперь я присмирел — дело идет к старости. А прежде был — огонь! Кстати, вечно влипал в разные истории. Я и на деньги играл. Если ваша жена похожа на мою, я вам не завидую. Кстати, вы играете на скачках? Я понемногу поигрываю. Миллионером вас не сделаю, но помогу удвоить то, что у вас есть. Назовите только день, деньги ваши не пропадут, поверьте мне.

Мы подъезжали к Грин-Пойнту. Один вид бензобаков вызвал у меня острый приступ ностальгии. По дороге нам попадались церквушки — словно их перенесли из России. Пошли улицы со знакомыми названиями.

— Вы можете остановиться у дома 181 по Дево-стрит? — спросил я.

— Конечно. У вас там живут знакомые?

— Раньше жили. Моя первая любовь. Захотелось взглянуть еще раз на ее дом.

Машинально он поддал газу. Красный сигнал светофора бросился нам в глаза. Но Эссен не остановился.

— Я не обращаю внимания на светофоры, — пояснил он, — только не вздумайте брать с меня пример.

У дома 181 я вышел, снял шляпу (будто пришел на могилу) и подошел к ограде, за которой зеленел газон. Шторы в гостиной были опущены — как всегда. Мое сердце забилось с той же силой, что и много лет назад, когда я вот так же стоял здесь, перед ее окнами. Как надеялся я увидеть хоть на мгновение ее силуэт, как молился об этом! Надолго задерживаться я не мог — два быстрых взгляда, и надо идти дальше. Иногда я опять возвращался, обойдя квартал, потом снова шел тем же маршрутом — и так три или четыре раза подряд. («Эх ты, бедолага, — сказал я себе, — даже спустя все эти годы ты по-прежнему, как часовой, обходишь этот квартал».)

Я уже повернулся, чтобы идти к машине, когда хлопнула дверь подвала. Пожилая женщина высунула голову. Приблизившись, я дрожащим от волнения голосом спросил, живут ли здесь Гиффорды.

Она удивленно посмотрела на меня — словно увидела привидение — и ответила:

— Бог мой! Конечно, нет! Они съехали тысячу лет назад.

Я похолодел.

— Вы что, знали их? — спросила женщина.

— Одну знал, но не думаю, что она помнит меня. Ее звали Уна. Не знаете, как сложилась ее судьба?

— Они уехали во Флориду. — (Они, так она сказала. Не она.)

— Спасибо. Большое спасибо. — Я приподнял шляпу, прощаясь.

Она окликнула меня, когда я уже взялся за ручку дверцы:

— Мистер! Если хотите больше узнать про Уну, то здесь неподалеку живет одна дама, которая может рассказать…

— Не беспокойтесь, — сказал я. — Это не важно.

Слезы струились у меня по щекам — вот глупость!

— Что стряслось?

— Да так, ничего. Просто вспомнил…

Эссен открыл бардачок и вытащил оттуда фляжку. Я глотнул лекарство от всех невзгод — «огненную воду». У меня перехватило дыхание.

— Поможет, — успокоил меня Эссен. — Она никогда не подводит.

— Это уж точно! — И вдруг против моей воли я заговорил: — Боже мой! Как можно до сих пор переживать те же самые чувства? Это выше моего понимания. А вдруг она появилась бы — с ребенком на руках? Что бы случилось тогда? Мне больно. До сих пор больно. Не спрашивайте почему. Она была моей — вот все, что я могу вам сказать.

— Крутой, видно, был романчик.

Слово «романчик» меня покоробило.

— Нет! То, что было, можно скорее назвать провалом. Или убийством. Влюбись я в королеву Джиневру, результат был бы тот же. Я слишком превозносил ее. Это плохо. Мне так и не удалось пережить свое поражение. Черт! К чему ворошить старое?

Старина Реб молчал. Смотрел прямо перед собой и знай себе поддавал газу.

Потом он просто сказал:

— Вам надо со временем написать об этом.

У меня вырвалось:

— Никогда! Мне не найти слов.

На углу, у магазина канцелярских товаров, я вышел.

— Надо будет на днях повторить поездку, — сказал Реб, протягивая свою большую волосатую лапищу. — Познакомлю вас со своими цветными друзьями.

Я пошел по улице, минуя железные столбики для привязи лошадей, просторные газоны, большие веранды. Из головы не шла Уна Гиффорд. Увидеть бы ее… взглянуть хоть одним глазком, большего мне не надо. И наконец покончить с этим: захлопнуть книгу и отложить ее навсегда.

Я шел и шел, мимо все тех же столбов для привязи — «железных негров» («негры» в полосатых рубашках улыбались розовыми арбузными ртами), мимо увитых плющом крылец и веранд. Надо же, Флорида! А почему не Корнуолл, или Авалон [81], или Замок Карбонек? Я тихо напевал «Не было в мире другого такого благородного и бескорыстного рыцаря…». А потом ужасная мысль сковала мое сознание. Марко! Со свода моего мозга свисал, раскачиваясь, Марко — тот, что покончил с собой, повесившись. Тысячу раз говорил он Моне о своей любви, тысячу раз предупреждал, что убьет себя, если не увидит в ее глазах снисхождения. А она только смеялась, презирала и унижала его. Но что бы она ни говорила, как бы жестоко ни поступала, Марко продолжал раболепствовать, продолжал осыпать ее подарками. Слыша ее издевательский смех, он весь съеживался и начинал заискивать. Ничто не могло убить его любовь, его поклонение. Когда она прогоняла его, Марко возвращался в свою мансарду и садился сочинять анекдоты и юмористические афоризмы. (Этим он зарабатывал себе на жизнь, бедняга писал для журналов всякие смешные истории.) И все гонорары тратил на нее, а Мона принимала его подношения как должное («Пес, к ноге!»). А однажды утром Марко нашли в его жалкой мансарде: он повесился на стропилах. Ни предсмертной записки, ничего. Только тело, раскачивающееся в полутьме, среди пыли. Его последняя шутка.

Когда Мона сообщила мне о его смерти, я сказал:

— Марко? Какое мне дело до Марко?

Мона горько плакала. Я, как мог, утешал ее: «Раньше или позже все равно кончилось бы этим. Такой уж он человек».

Она отвечала:

— Какой ты жестокий! У тебя нет сердца!

Так оно и было. Ну ладно, пусть я бессердечный, но были и другие, с которыми она обращалась столь же безжалостно. И я, бессердечный человек, жестоко ей об этом напомнил, сказав: «Ну и кто же следующий?» Она выбежала из комнаты, зажав уши. Ужасно. Слишком ужасно.

Вдыхая аромат сирени, бугенвиллей, роскошных алых роз, я думал: «Может, бедняга Марко любил Мону так же сильно, как я Уну Гиффорд? Может быть, он надеялся, что в один прекрасный день ее высокомерное отношение чудом переродится в любовь, она прозреет и увидит, кто он на самом деле, поймет, что его большое кровоточащее сердце переполняют нежность и всепрощение? Возможно, каждый вечер, вернувшись домой, он опускался на колени и молился? (И в ответ — ничего.) А я? Разве я не вздыхал и не стонал от боли, ложась в постель? Разве не молился? И еще как! Как унизительны были мои выпрашивания, мои стенания! Если бы некий Высший голос снизошел тогда до меня и сказал: „Все бесполезно, ты не подходишь ей“. Возможно, я и оставил бы свои мечты и обратил взор на другую. Или, на худой конец, проклял Бога, даровавшего мне такую судьбу.

Бедный Марко! Он молил не об ответной любви, а всего лишь о позволении любить. Вынужденный сочинять анекдоты в то время как сердце его разрывалось от боли. Как ты страдал, сколько терпел, несчастный Марко! Теперь ты можешь взирать на нее — с высоты. Можешь лицезреть ее и днем и ночью. В жизни она не хотела знать тебя таким, каким ты был, теперь ты по крайней мере видишь ее в истинном свете. В твоем тщедушном теле было слишком большое сердце. Даже Джиневра не была достойна той любви, которую внушала. Но поступь королевы так легка — даже когда она, походя, давит букашку…»

Стол был накрыт, меня ждал ужин. Мона была в необычно хорошем настроении.

— Как поездка? Ты доволен? — воскликнула она, обвивая меня руками.

От моего взгляда не укрылись цветы в вазе и бутылка вина, стоящая у моей тарелки. Любимое вино Наполеона, это его он пил, находясь в заточении на Святой Елене.

— Это как же понимать? — спросил я.

Мона вся сияла.

— Папочка прочитал первые пять — десять страниц и нашел их великолепными. Он — в восторге.

— Вот как? Расскажи подробнее. Что именно он сказал?

Мона сама была так взволнована, что помнила далеко не все. Мы сели за стол.

— Давай поедим, — сказал я. — Потом вспомнишь.

— Да, вот еще!… — воскликнула Мона. — Он сказал, что эта проза напомнила ему раннего Мелвилла… и Драйзера.

Я поперхнулся.

— Да, и еще Лафкадио Хирна.

— Как? Папочка и его знает?

— Я же говорила тебе, Вэл, он много читает.

— А ты не думаешь, что он тебя разыгрывает?

— Нет, что ты! Он говорил очень серьезно. Папочка заинтригован, поверь мне!

Я отпил вина.

— Это подарок Папочки?

— Нет, я сама купила.

— Тебе известно, что это любимое вино Наполеона?

— Мне об этом сказал продавец.

Я сделал большой глоток.

— Ну и как?

— Ничего лучшего не пил. Неужели Наполеону подавали такое вино каждый день? Ну и везунчик!

— Вэл, — сказала Мона, — тебе следует меня натаскать, чтобы я могла ответить на вопросы Папочки.

— Я думал, ты и так все знаешь.

— Сегодня он вздумал обсуждать со мной грамматику и риторику. А я в этом ни бум-бум.

— Честно говоря, я тоже. Ты ведь училась в колледже, разве не так? Выпускница Уэлсли должна в этом разбираться…

— Я не училась в колледже.

— А говорила, училась.

— Может, и говорила, когда познакомилась с тобой. Хотела произвести впечатление.

— Черт возьми! Да мне плевать на это! По мне — хоть и начальную школу не кончай. У меня нет особого преклонения перед образованием. Все эти грамматики и риторики гроша ломаного не стоят. Чем меньше в них разбираешься, тем лучше. Особенно если ты писатель.

— А если он найдет ошибки — что тогда?

— Скажи: «Возможно, вы правы. Я подумаю над этим». Или лучше так: «А как бы сказали вы?» Тем самым ты как бы переходишь в наступательную позицию.

— Иногда мне хочется, чтобы на моем месте оказался ты.

— Мне хочется того же. Тогда я бы точно знал, насколько искренен мерзавец.

Мона оставила мою грубость без внимания.

— Сегодня он завел разговор о Европе, — сказала она. — Словно прочел мои мысли. Упомянул об американских писателях — тех, что жили и учились за границей. Он считает, что очень важно пожить в той атмосфере — она питает дух.

— А что еще он сказал?

Мона мгновение колебалась, а потом произнесла:

— Сказал, что, если я напишу роман, он даст мне деньги на год-два жизни в Европе.

— Замечательно, — отозвался я. — А как же больная мать? Другими словами — я.

Оказывается, Мона и это предусмотрела.

— Придется, видимо, ее похоронить.

По словам Моны, того, что отвалит Папочка, хватит на нас обоих. Папочка очень щедр.

— Видишь, я не ошиблась в нем. Не хочу подгонять тебя, но…

— Хочешь, чтобы я поспешил с книгой?

— Да. Сколько тебе потребуется времени? Как ты думаешь?

Я не имел ни малейшего представления, о чем ей и сказал.

— Месяца три?

— Не знаю.

— Ты хоть представляешь, о чем писать дальше?

— Еще нет.

— Тебя это тревожит?

— Конечно. Но что я могу поделать? Стараюсь изо всех сил, быстрее писать не могу.

— Не сорвешься?

— Если сорвусь, то немного отдышусь и продолжу дистанцию. Во всяком случае, надеюсь на это.

— Ты ведь тоже хочешь в Европу?

Некоторое время я смотрел на нее, ничего не говоря.

— Хочу ли я в Европу? Пойми, женщина, я хочу увидеть весь мир… Побывать в Азии, Африке, Австралии, Перу, Мексике, Сиаме, Аравии, на Яве и Борнео… и Тибет хочу увидеть, и Китай. Если мы только стронемся с места, то я никогда больше не вернусь сюда. Хочу забыть, что я здесь родился. Хочу пребывать в вечном движении, скитаться, блуждать по свету. Хочу исколесить все дороги…

— А когда будешь писать?

— По пути.

— Ты мечтатель, Вэл.

— Конечно. Но я активный мечтатель. А это совсем другое дело.

Подумав, я прибавил:

— Мы все мечтатели, только некоторые из нас просыпаются чуть пораньше, чтобы занести на бумагу несколько слов. Конечно, я хочу писать. Но я не считаю, что все должно к этому сводиться. Как бы тебе объяснить? Сочинительство сродни некой эманации, выделяемой во сне. И сколь бы ни была она изысканна, жизнь все-таки важнее. Жизнь — это перемены, движение, поиски… дорога в неизведанное. Мало кто из людей может сказать в конце пути: «Я жил!» Поэтому и нужны книги, чтобы люди проживали хотя бы чужую жизнь. Но самому писателю такое не пристало…

Мона перебила меня:

— Слушаю тебя, Вэл, и понимаю, что ты хотел бы прожить тысячу жизней. Тебя грызет вечная неудовлетворенность — жизнью, собой, да почти всем. Ты — монгол. Твой дом — степи Центральной Азии.

Разговор постепенно захватывал меня.

— Одна из причин моей несобранности, разбросанности — в том, что во мне всего понемногу, — сказал я. — Могу представить себя живущим в любое время и везде буду чувствовать себя как дома. Читая о Возрождении, я ощущаю себя человеком Возрождения, читая об одной из китайских династий, ощущаю себя китайцем той поры. Любая раса, любая эпоха, любой народ — египтяне, ацтеки, индусы или халдеи — все одинаково интересны мне, каждый мир богат и ярок, его тайнам и чудесам нет числа. Чего мне не хватает — так это мира, созданного для человека, мира, который соответствовал бы его думам, мечтам и желаниям. Что раздражает меня в нашей жизни — американском существовании, так это то, что мы убиваем все, к чему прикоснемся. Монголы и гунны — рыцари по сравнению с нами. Чудовищная, пустая, бесплодная страна! Я смотрю на соотечественников глазами своих предков и вижу фальшивых, заплесневелых в предрассудках людей…

Я взял бутылку джеври-шамбертена и наполнил бокалы. Вина было как раз на хороший глоток.

— За Наполеона! — произнес я тост. — За человека, прожившего действительно полную жизнь!

— Иногда, когда ты говоришь об Америке, Вэл, ты пугаешь меня. Неужели ты так сильно ненавидишь эту страну?

— Может быть, это любовь? — предположил я. — Любовь-ненависть? Я и сам не знаю.

— Надеюсь, эти мысли не войдут в книгу.

— Не волнуйся. Роман будет так же слабо связан с реальностью, как и страна, где он зародился. Мне не придется говорить: «Любое сходство героев романа с живыми людьми является случайным» или что-то еще, что обычно предваряет книги. Никто никого ни в ком не узнает, включая самого автора. Хорошо, что роман выйдет под твоим именем. А что, если он станет бестселлером? Вот будет смешно! И репортеры гуртом повалят к тебе, чтобы взять интервью.

Эта мысль привела Мону в ужас. Она не сочла ее смешной.

— Только что ты назвала меня мечтателем. Позволь зачитать тебе отрывок, он невелик, из «Холмов Мечтаний» [82]. Прочти как-нибудь всю книгу — это действительно мечта.

Сняв книгу с полки, я открыл ее на нужном месте.

— Мейчен здесь пишет о «Лисидас» Мильтона, объясняя, почему, на его взгляд, это произведение — высший образец литературы. Дальше он говорит вот что: «Литература — это эмоционально насыщенный вид искусства, который при помощи слов вызывает у читателя изысканные образы». И вот… сразу же вслед за этим: «Но это еще не все; помимо развивающейся по законам логики мысли, которая часто является помехой — досадная, но неизбежная закономерность, помимо ощущений восхитительных и приятных, помимо всего этого, настоящая литература дарит нашей душе некие неопределенные, невыразимые словами ощущения. Подобно химику, вдруг обнаруживающему при опытах в миксере или тигеле неизвестные элементы, подобно тем, кто считает наш материальный мир лишь тонкой оболочкой нематериальной вселенной, так и тот, кто читает прекрасную прозу или стихи, переживает нечто такое, что нельзя выразить в словах, это неподвластно логике здравого смысла и похоже — хотя и не равноценно — на чувственное наслаждение. Мир, воссоздаваемый таким образом, — это мир грез, в таком мире мы иногда живем в детстве, он неожиданно возникает и так же неожиданно исчезает, этот мир неподвластен анализу, недоступен ни для интеллекта, ни для чувств…»

— Как прекрасно, — сказала Мона, когда я отложил книгу. — И все же не старайся подражать ему. Пусть Артур Мейчен пишет так. А ты пиши по-своему.

Я снова сел за стол. Рядом с моим кофе теперь стояла бутылка шартреза. Налив в чашку немного зеленовато-желтой жидкости, я сказал:

— Только одного не хватает для полного счастья: гарема.

— Шартрез подарил Папочка. Уж очень ему понравилось начало романа.

— Надеюсь, он одобрит и следующие пятьдесят страниц.

— Ты пишешь не для него, Вэл. А для нас.

— Конечно, — сказал я. — Но иногда про это забываешь.

Мне вдруг пришло в голову, что Моне неизвестен замысел другого, главного, романа.

— Мне нужно кое-что сказать тебе, — начал я. — Впрочем, я не уверен. Может быть, стоит пока помолчать.

Мона потребовала, чтобы я не дразнил ее и все рассказал.

— Хорошо, будь по-твоему. Это касается той книги, которую я обязательно напишу в будущем. План ее уже готов. Когда ты была в Вене или бог знает где еще, я написал тебе длинное письмо и в нем все рассказал. Но письмо не отправил, потому что не знал твоего адреса. Это будет настоящая книга… огромная книга. О нас с тобой.

— То письмо сохранилось?

— Нет. Я его порвал. Сама виновата. Но у меня сохранились» черновики. Только я их не покажу. Пока не покажу.

— Почему?

— Не хочу дискуссий. Если начнем обсуждать мой замысел, я могу вообще не написать этот роман. Кроме того, там есть вещи, которые тебе пока знать нельзя.

— Вэл, ну пожалуйста, — умоляла она.

— Просить бесполезно, — отрезал я. — Придется подождать.

— А если записи потерялись?

— Меня это не очень расстроит. Я с легкостью восстановлю их.

Мона надулась. В конце концов, книга и о ней тоже, не только обо мне… В ход пошли и другие аргументы. Но я был неумолим.

Зная, что в мое отсутствие она весь дом переворошит, чтобы найти черновики, я дал ей понять, что они хранятся в доме родителей.

— Я хорошо припрятал бумаги, их никто не найдет, — сказал я.

Брошенный взгляд говорил, что ее так просто не провести. Не знаю уж, что за этим крылось, но она притворилась, что сдалась и больше не намерена об этом думать.

Чтобы разрядить атмосферу, я сказал, что в случае успеха ее имя навсегда войдет в историю литературы. Почувствовав, что мои слова прозвучали несколько выспренне, я прибавил:

— Может, ты и не всегда узнаешь себя, но обещаю, что когда я закончу твой портрет, его не забудут.

Мона казалась растроганной.

— Звучит довольно самоуверенно, — сказала она.

— Этому есть причины. Я прожил эту книгу. Могу начать писать с любого места и не запутаюсь. Что-то вроде лужайки с дождевальной установкой — надо только повернуть кран, и она заработает. — Я постучал по голове. — Книга здесь, написанная невидимыми… точнее сказать, несмываемыми чернилами.

— Ты хочешь рассказать всю правду — о нас?

— Конечно. И не только о нас — обо всех.

— Думаешь, на такую книгу найдется издатель?

— Об этом я не думал. Ее еще надо написать.

— Надеюсь, сначала ты закончишь роман?

— Несомненно. Возможно, еще и пьесу.

— Пьесу? О, Вэл, как чудесно!

Этим ее восклицанием и завершился наш разговор.

Во мне по-прежнему жил страх: сколько еще продлится этот мир и покой? Все шло слишком хорошо. На ум приходил Хокусай, его взлеты и падения, девятьсот сорок семь переездов с квартиры на квартиру, его упорство, невероятная творческая плодовитость. Вот это жизнь! А я все еще топчусь на пороге. Чтобы оставить после себя что-нибудь значительное, мне нужно прожить девяносто, а то и сто лет.

И еще одна мучительная мысль приходила в голову. А смогу ли я написать что-то стоящее?

Ответ родился сам собой: а пошел бы ты со своими вопросами…

Но тут же зародилась новая мысль. Почему я так одержим воссозданием правды?

И опять получил ясный и точный ответ. Потому что существует только правда, и ничего, кроме нее.

«Литература — это нечто иное», — пропищал где-то внутри, возражая, голосок.

Тогда к черту литературу! Я буду писать Книгу жизни.

А как ты подпишешь ее?

Именем Творца.

На это не возразить.

Всю ночь я ворочался с боку на бок, думая, как в один прекрасный день сяду за свою книгу — Книгу жизни. Мысль о ней, как недостижимый мираж, маячила предо мной. Теперь, когда я поклялся осуществить задуманное, задача казалась много больше, почти невозможной. Грандиозность ее потрясала. И все же в одном я не сомневался: стоит начать писать, и дело пойдет. Не придется насиловать себя и выдавливать слово за словом. Мне припомнился мой первый опыт — книга о двенадцати посыльных. Какой провал! С тех пор, пусть никто и не знает об этом, я кое-чему научился. Но как же бессмысленно израсходовал я тогда жизненный материал! Нужно было писать обо всех восьмидесяти или ста тысячах людей, приходивших ко мне в контору в те горячие годочки — устраиваться на работу или увольняться. Неудивительно, что у меня постоянно садился голос: даже поговорить со всеми этими людьми и то было непросто. Но, помимо голоса, у них были еще лица, с разными выражениями — печали, гнева, коварства, хитрости, угрозы, предательства, благодарности, зависти и так далее, — словно предо мной находились не человеческие существа, а тотемные животные: лиса, рысь, шакал, ворона, лемур, сорока, голубь, мускусный бык, змея, крокодил, гиена, мангуст, сова… Я и сейчас еще помню всех — хороших и плохих, проходимцев и лгунов, калек, маньяков, бродяг, игроков, вымогателей, извращенцев, святых, мучеников, — всех, заурядных и необыкновенных. Всех, вплоть до одного конногвардейского лейтенанта, чье лицо было так изуродовано краснокожими или чернокожими, что, когда лейтенант смеялся, казалось, он плачет, а когда плакал, лицо его будто расплывалось в улыбке. Обращаясь ко мне, обычно с жалобами, он всегда стоял по строевой выправке, больше похожий на коня, чем на гвардейца. Помню и грека с удлиненным лошадиным лицом, человека, несомненно, образованного, который все хотел прочитать мне отрывок из «Прикованного Прометея» или «Освобожденного»? Я симпатизировал греку и в то же время испытывал к нему снисходительное презрение. Насколько интереснее и приятнее был вечно пьяный, помешанный на сексе египтянин! Всегда на взводе, особенно если не удалось ни разу подрочить за день. Или та лесбиянка, она называла себя Илиадой — почему Илиадой? — очень славная, серьезная и скромная… прекрасная музыкантша к тому же. Я в этом убедился, когда однажды она принесла в офис скрипку и играла для меня одного. А исполнив то, что знала из Баха, Моцарта и Паганини, она имела нахальство заявить мне, что устала быть лесбиянкой, готова стать шлюхой и не могу ли я помочь ей наладить такой бизнес.

Как в те давние дни, они вновь проходили передо мной — кого-то мучил тик, кто-то гримасничал, кто-то взывал ко мне с мольбой, кто-то хитрил и лукавил. Казалось, их ежедневно вываливают на мой стол из огромного мешка, со всеми их бедами, проблемами, душевными и физическими страданиями. Возможно, мне предоставили это жуткое место по чьей-то просьбе, тот, должно быть, переговорил наедине со стариком Скабблбастером и посоветовал ему: «Загрузите этого парня хорошенько! Пусть окунется в реальную жизнь, пусть волосы у него дыбом встанут, кормите его птичьим клеем и постарайтесь разрушить все его иллюзии!» И старый Скабблбастер так и сделал — по чьей-то рекомендации или по собственному почину. Он сделал даже больше. Я встретился лицом к лицу с настоящим горем.

Однако… среди этих приходящих и уходящих тысяч людей, тех, что просили, молили, плакали передо мной — беззащитные, утратившие надежду, предпринимающие последнюю попытку, прежде чем сдать себя на живодерню, — так вот среди этих людей время от времени попадались настоящие перлы, родом они были, как правило, из отдаленных мест — Турции или Персии. И вот однажды какой-то Али или Мохаммед, выработавший где-то в пустыне дивный, каллиграфический почерк, побывал у меня и, поняв, что я умею слушать людей, пишет мне письмо — письмо на тридцати двух страницах, без единой ошибки, все запятые и даже точки с запятой на месте, и в этом письме доказывает (как будто это для меня важно), что чудеса, сотворенные Христом — он педантично перечислял все одно за другим, — вовсе не являются чудесами, что все они, даже Воскрешение, были в прошлом сотворены людьми, оставшимися неизвестными, людьми, понимавшими законы природы, о которых — на этом писавший особенно настаивал — современные ученые ничего не знают, хотя эти законы вечны и непоколебимы и, зная их, некоторые люди могут совершать так называемые чудеса… Он, Али, посвящен в эту тайну, но мне открыть ее не может, ибо он, Али, сделал выбор и стал посыльным, чтобы «носить символ рабства», по причинам, известным лишь ему и Аллаху — да будет благословенно его имя! — но придет время, и мне стоит только сказать слово — и так далее и тому подобное…

Как удавалось мне спасать всех этих божественных недотеп и закрывать глаза на создаваемые ими бесконечные проблемы, если чуть ли не каждый день начальство требовало меня на ковер и придирчиво допрашивало, словно это я сам провоцировал экстравагантное, неуправляемое поведение своих подопечных? Вот уж поистине неблагодарный труд стараться убедить «большую шишку» (с соображением лилипута), что цветок Америки возрос из семени этих чресел, что все эти чудики, уроды, слабоумные идиоты, которые при всем при том обладали странными талантами вроде умения читать Каббалу от конца к началу, или в кратчайший срок перемножать в уме многозначные числа, или, сидя на глыбе льда, проявлять все признаки сильного жара. Конечно, эти объяснения отступали перед ужасающим фактом: один из посыльных, темнокожий дьяволенок, доставивший пожилой женщине известие о смерти кого-то из ее родных или знакомых, изнасиловал ее.

Да, тяжелая работенка. Я никогда не находил общего языка с моим боссом. Говорить об этом трагическом случае с ним было тяжелее, чем с Табачниковым, знатоком Талмуда и живой копией Христа, словно сошедшего с известных картин на улицы Нью-Йорка с пачкой пасхальных открыток в руках. Разве можно было сказать начальнику, тому чванливому дураку: «Этому дьяволенку нужна помощь. Его мать умирает от рака, отец весь день торгует шнурками, сестры — калеки. (Синагога стала для них домом.) Ему необходима поддержка. А его желудку — пища».

Иногда, желая удивить или заинтриговать шефа, я рассказывал ему истории из жизни посыльных, всегда относя их в прошлое, как будто они уже у нас не работают (хотя все продолжали служить и находились все время у меня под рукой, «запрятанные» в Рх [83] или FU [84] офис). Да, говорил я, он был аккомпаниатором Джоанны Гадски, когда она ездила на гастроли в Шварцвальд. А тот (уже о другом) в свое время работал у Пастера, в его знаменитом парижском институте. А тот (еще об одном) ездил в Индию, чтобы закончить свою Историю мира на четырех языках. А тот (парфянская стрела) был одним из величайших жокеев нашего времени; расставшись с нами, нажил состояние, но упал в шахту лифта и размозжил себе череп.

А какова была реакция на мои разглагольствования?

— Очень любопытно. Продолжайте трудиться и помните, на работу мы берем только приличных юношей из хороших семей. Никаких евреев, калек и бывших заключенных! Мы хотим гордиться нашими посыльными.

— Хорошо, сэр.

— И еще: проследите, чтобы уволили всех негров. Они могут до смерти напугать наших уважаемых клиентов.

— Хорошо, сэр.

И я возвращался на прежнее место, устраивал своим подопечным небольшой разнос, но ни разу не уволил ни одного человека, будь тот даже чернее туза пик.

Как случилось, что в книге о посыльных не нашлось места всем этим милягам — слабоумным, бродягам, логикам с бубновым тузом на спине, потрепанным жизнью эпилептикам, ворам, сутенерам, шлюхам, попам-расстригам, знатокам Талмуда, Каббалы и священных книг Востока? Романы! Но разве можно писать о таком в романах? И брать этих людей в герои? Где разместить живое сердце, печень, глазной нерв, поджелудочную железу или желчный пузырь? Ведь мои подопечные были не вымышленными персонажами, а живыми людьми, все поголовно, и, следовательно, страдали разными болезнями, они ежедневно ели и пили, а также мочились, испражнялись, прелюбодействовали, предавали близких, заставляли малолетних детей работать, сестер заниматься проституцией, матерей попрошайничать, отцов чистить ботинки, торговать вразнос шнурками и пуговицами, приносить домой сигаретные бычки, старые газеты, воровать мелочь из кружки слепца. Ну разве таким место в романе?

Как чудесно было возвращаться из «Таун-холла» морозным вечером, прослушав «Симфониетту»! Какая благородная атмосфера в зале, вежливые аплодисменты, понимающие суждения. А на улице — легкий снежок, подкатывающие и отъезжающие такси, свет фонарей искрится и переливается, дробясь на множество лучей, а месье Баррер со своим небольшим оркестром незаметно ускользает из здания через черный ход, чтобы дать частный концерт в доме богатого жителя Парк-авеню. Тысячи дорог ведут от концертного зала, и в конце каждой очередная трагическая фигура обретает свою судьбу. Дороги пересекаются повсюду: дороги людей низкого происхождения и власть имущих, кротких и тиранов, миллионеров и нищих.

Да, много вечеров провел я на концертах в одном из благословенных музыкальных моргов, и каждый раз, выходя оттуда, думал не о только что услышанной музыке, а о каком-нибудь из моих «подкидышей», об одном из моей истекающей кровью, обессиленной команды, о ком-то, кого я только что нанял или уволил — память о котором не могла вытеснить музыка Гайдна или Баха, Скарлатти или Бетховена, Вельзевула, Шуберта, Паганини или игра кого-либо из клана духовых инструментов, струнных или ударных. Я видел его перед собой, бедолагу, выходящего из конторы с униформой посыльного, упакованной в коричневый пакет, и направляющегося к станции «Бруклинский мост» надземной железной дороги, где он садится в поезд и едет до Фреш-Понд-роуд, или до Питкин-авеню, или, может, до Костюшко-стрит, а там вливается в людскую толпу, покупает банку соленых огурцов и заодно получает пинок в зад, чистит картофель, вытряхивает блох из постели и молится за прадедушку, погибшего от руки пьяного поляка, которому не понравилась его развевающаяся на ветру бороденка. Я видел также и себя — я шел по Питкин-авеню или Костюшко-стрит, разыскивая убогое жилище моего подопечного — а может, проще говоря, конуру? — и думал, как мне повезло, что я родился в хорошей семье и прекрасно говорю по-английски. (Что это, все еще Бруклин? Где я нахожусь?) Иногда с залива доносился острый запах моллюсков, а может, то был запах из сточных труб, и куда бы я ни сворачивал в поисках заблудшей и погибшей души, везде я видел приспособленные для спанья пожарные лестницы, и с этих импровизированных постелей сыпались на землю, словно раненые херувимы, вши, клопы, тараканы и засохшая кожура от салями. Иногда я покупал себе сочный соленый огурец или копченую селедку, которую подавали в обрывке газеты. А как вкусны были огромные пышные крендели, посыпанные солью! У всех женщин там были красные руки и синюшные пальцы, они стали такими от холода, стирки и мытья полов, от полоскания. (Но у сына одной из них — а по нему и сейчас видно, что это гений — будут длинные, изящные пальцы с мозолями на подушечках. Совсем скоро он будет выступать в «Карнеги-холл».) А в нашем изысканном, благородном обществе, из которого я вышел, мне ни разу не приходилось видеть гения или даже близко к нему. Книжный магазин в нашем районе днем с огнем не найдешь. Календари — да, продаются на каждом шагу, их можно купить в мясной или бакалейной лавке. Репродукций Гольбейна, Карпаччо, Хиросигэ, Джотто и даже Рембрандта здесь не встретишь. Разве что Уистлер, да и то только портрет его матушки, такой мирной и безмятежной, одетой в черное, со сложенными на коленях руками — образец воспитанности и респектабельности. Нет, в нашем кругу мрачных христиан искусство не поощрялось. Зато мясные лавки были на каждом углу и ломились от требухи и прочих деликатесов. И еще магазины с линолеумом, щетками и цветочными горшками. Дань от животного и овощного царств плюс скобяные изделия, творожный пудинг, сардельки с чесноком и квашеная капуста. В каждом квартале своя церковь, унылое строение, порожденное стерильной верой лютеран и пресвитерианцев. А ведь Христос был плотником! Он построил церковь, но не из дерева и камней.

15

Все шло как по маслу. Жизнь была не хуже, чем в первые дни в нашем японском любовном гнездышке. Если я выходил на прогулку, то даже засохшие деревья вдохновляли меня; если навещал Реба в его магазине, то возвращался домой, полный новых идей, а также рубашек, галстуков, перчаток и носовых платков. При встречах с квартирной хозяйкой мне не приходилось теперь волноваться из-за задержанной квартплаты. Деньги текли к нам рекой, и, захоти мы получить кредит, отказа бы не последовало. Даже еврейские праздники проходили теперь не без приятности, мы отмечали их то в одном, то в другом доме. Стояла поздняя осень, но в этот раз я не переживал ее так тяжело, как обычно. Для полного счастья мне не хватало разве что велосипеда.

Я взял еще несколько уроков вождения и теперь мог сдать экзамен на права в любое время. Получив права, я смогу возить Мону на прогулки, как советовал Реб. За это время я успел познакомиться с неграми-квартиросъемщиками. Как и обещал Реб, все они оказались прекрасными людьми. В день сбора квартплаты мы всегда возвращались домой под хмельком и в приятном возбуждении. Один из жильцов, работник таможни, разрешил мне пользоваться его библиотекой — уникальным собранием эротической литературы. Все книги он выкрал на службе в порту. Столько непристойных книг, столько похабных фотографий я не видел за всю свою жизнь. Сколько же подобных запретных плодов таит Библиотека Ватикана, постоянно изымающая подобные изделия, подумал я.

Иногда мы ходили в театр, обычно на переводные пьесы — Георга Кайзера, Эрнста Толлера, Ведекинда, Верфеля, Зудермана, Чехова, Андреева… Заставил говорить о себе ирландский театр. Ирландцы привезли к нам «Юнону и павлина» и «Плуг и звезды». Шон О'Кейси — великий драматург. После Ибсена такого не было.

Солнечные дни я проводил в парке «Форт-Грин» за книгами — «Праздные дни в Патагонии», «Бедро, Брюшко и Челюсть» или «Трагическое ощущение жизни людей и народов» (Унамуно). Если хотелось послушать пластинку, которой у нас не было, я мог позаимствовать ее из фонотеки Реба или квартирной хозяйки. Когда все надоедало, мы с Моной играли в шахматы. Она не была сильным игроком, но и я тоже не блистал. Еще занятнее было разбирать партии из шахматных пособий, особенно полюбился мне учебник Пола Морфи. Или читать книги об эволюции шахматной игры или об интересе, проявляемом к ней где-нибудь в Исландии или Малайе.

Даже мысль о предстоящем визите к родным на праздник Благодарения не угнетала меня. Ведь теперь я имел полное право сказать им, что получил заказ на книгу, и это только наполовину было бы ложью. И мне за нее заплатят. Это им понравится! Теперь в моей душе зарождались только добрые мысли. Все то хорошее, что случилось со мной прежде, поднялось на поверхность. Хотелось сесть за стол и написать благодарственные письма такому-то и такой-то за то добро, что они мне сделали. А почему бы и нет? Хотелось выразить свою признательность также и некоторым местам, подарившим мне блаженные минуты. Я настолько впал в слабоумие, что специально поехал в «Мэдисон-Сквер-Гарден» и принес слова благодарности стенам, за которыми пережил восхитительные мгновения в прошлом, где видел игры «Баффало Буллс» [85], а также борца Джима Лондоса, «маленького Геракла», швырнувшего через голову гиганта поляка, шестидневные соревнования велосипедистов и другие невероятные подвиги мужества, при которых мне посчастливилось присутствовать.

Неудивительно, что, пребывая в таком радужном настроении — душа нараспашку, — я, встречаясь с миссис Сколски, подолгу говорил с ней, а она только восхищенно взирала на меня огромными круглыми глазами. Я мог простоять с ней полчаса или даже три четверти часа, выплеснув на нее за это время множество названий книг, заморских улиц, домашних голубей, буксиров, рассказать свои сны и много чего другого; я выбалтывал все, что приходило мне в голову, за словом в карман не лез, и все потому, что был счастлив, раскован, беззаботен и абсолютно здоров. Я всегда вел себя безукоризненно, хотя знал — и она знала, — что на самом деле должен привлечь ее к себе, расцеловать, приласкать, заставить почувствовать себя женщиной, а не квартирной хозяйкой. «Да», — говорили ее груди. «Да», — мягкий, теплый живот. «Да». Всегда да. И скажи я ей: «А ну-ка подними юбку и покажи, что у тебя там есть», — не сомневаюсь, она послушалась бы меня. Но у меня хватало ума не делать таких глупостей. Меня устраивало мое положение — вежливого, разговорчивого, весьма необычного (для гоя) жильца. И даже выйди она ко мне абсолютно голой, с блюдом картофеля под густым соусом, я и тогда бы пальцем ее не тронул.

Нет, я был слишком доволен судьбой, чтобы думать о случайных связях. Как я уже говорил, единственное, чего мне не хватало для полного счастья, был велосипед. Автомобиль Реба, который он усиленно мне навязывал, не мог его заменить. Сейчас я остался бы равнодушен даже к лимузину с шофером, предоставленному в полное мое распоряжение. Даже поездка в Европу не занимала меня теперь. На какое-то время Европа ушла в тень. Меня не тянуло туда. Приятно говорить о ней, мечтать, изумляться, и не больше. Мне было хорошо и здесь. Сидеть за работой, выдавать каждый день по нескольку страниц, читать любимые книги, слушать хорошую музыку, гулять, ходить на концерты, захочется — выкурить сигару — что еще нужно? Ушла в прошлое грызня из-за Стаси, не нужно больше шпионить и вынюхивать, просиживать ночи в томительном ожидании. Все шло как надо. И Мона была — что надо. Я надеялся, что скоро услышу рассказы о детстве — этом таинственном времени в ее жизни, которое разделяло нас. Как радостно видеть ее, возвращавшуюся домой с полными сумками, раскрасневшуюся, с блестящими от возбуждения глазами! Меня уже не волновало, где и как она провела день. Она была счастлива, я был счастлив. Даже птицы и те были счастливы. Они пели в саду целый день, а когда наступал вечер, указывали на нас клювиками и на своем птичьем языке говорили друг другу: «Давай споем для них перед сном!»

Наконец наступил день, когда мне предстояло покатать Мону по городу. Реб считал, что я достаточно овладел мастерством автомобилиста и могу ездить один. Но одно дело сдать экзамен по вождению и совсем другое — взять на себя ответственность за жизнь жены. Выезжая из гаража, я дрожал как осиновый лист. Чертова колымага была такой громадной и неуклюжей! И очень мощной! Меня бросало в пот, я боялся, как бы она не рванула вперед. Проехав несколько миль, я каждый раз останавливался, где возможно, чтобы успокоиться, и потом заводил снова. Я старался выбирать тихие улочки, но все они как назло выводили меня на шоссе. Через двадцать миль я был весь мокрый. Во мне теплилась надежда доехать до Блю-Пойнта, где я мальчишкой проводил летние каникулы, но это так и осталось недосягаемой мечтой. Возможно, и к лучшему! Позднее я побывал там, и у меня чуть сердце не разорвалось — так там все изменилось.

Пристроившись у обочины и глядя на идиотов, проносившихся мимо, я поклялся, что никогда больше не сяду за руль. Мона наслаждалась моим позором.

— Автомобиль — это не твое, — сказала она.

Мне оставалось только согласиться.

— Я даже не знаю, что делать, если лопнет шина.

— И все же, что бы ты сделал в этом случае? — спросила Мона.

— Вылез из машины и пошел пешком.

— Похоже на тебя, — сказала она.

— Ничего не говори Ребу, — попросил я. — Он думает, что очень помог нам. Не хочется его огорчать.

— Мы идем к ним сегодня на ужин?

— Конечно.

— Только давай уйдем пораньше.

— Тебе хорошо говорить, — отозвался я.

На обратном пути машина забарахлила. К счастью, нам помог водитель грузовика. Затем я врезался в ветхий драндулет, но шофер перенес столкновение стоически. И наконец — опять гараж… Ну как загнать такую махину в узкий проход? Я уже наполовину въехал, но вдруг передумал, дал задний ход и чудом не задел автофургон. В конце концов я бросил автомобиль на обочине. Его задние колеса утопали в грязи.

— Да пошел ты к черту! — сказал я в сердцах автомобилю. — Выпутывайся сам как знаешь!

Нам оставалось пройти квартал-другой, не больше. По мере удаления от четырехколесного чудовища, я веселел. Как прекрасно ходить на двух ногах! Я благодарил Бога за то, что Он сделал меня олухом в механике, а возможно, и в других областях. Есть рубящие дрова и черпающие воду [86], а есть чародеи механического века. Я, например, человек эпохи роликовых коньков и велосипедов. Как все-таки здорово иметь крепкие руки и ноги, быть ловким, иметь хороший аппетит! На своих ногах я с легкостью пройду до Калифорнии и обратно. Если считать, что, путешествуя на транспорте, делаешь в среднем по семьдесят пять миль в час, то я могу продвигаться гораздо быстрее — в мечтах. Моргнуть не успеешь, а я уже побывал на Марсе, и без всякого прокола шин…

Мы первый раз ужинали у Эссенов. Прежде нам не приходилось встречаться с его женой, сыном и дочерью. Нас уже ждали, стол был накрыт, свечи зажжены, огонь весело полыхал в камине, а из кухни доносился восхитительный аромат.

Реб сразу же протянул нам два бокала крепкого портвейна.

— Ну и как? Очень нервничали? — поинтересовался он.

— Ни чуточки, — ответил я. — Мы добрались до Блю-Пойнта.

— В следующий раз можно ехать в Монток-Пойнт.

В разговор вступила миссис Эссен. Славная женщина, Реб был прав. Может, только слишком уж утонченная. Что-то в ней омертвело. Должно быть, это связано с прошлым.

Я заметил, что она почти не обращается к мужу. Только иногда выговаривала ему за грубое выражение или неудачное слово. С первого взгляда ясно, что между ними чувства больше нет.

Мона произвела сильное впечатление на детей-подростков. (Никого похожего они до сегодняшнего дня не видели.) У рыхлой некрасивой дочери Реба ноги были как тумбы, и она, когда садилась, старательно их прикрывала, то и дело заливаясь краской. Сын же принадлежал к тому типу не по годам развитых детей, которые слишком много знают, слишком много смеются и всегда говорят невпопад. Энергия захлестывала его, и, находясь в постоянном возбуждении, он то опрокидывал вещи, то наступал кому-нибудь на ногу. А так симпатяга — мысли у него, как кенгуру, перескакивали с предмета на предмет.

Когда я спросил мальчика, ходит ли он в синагогу, тот состроил гримасу и провел рукой по шее, показывая, что с него достаточно. Мать поторопилась сообщить, что теперь они примкнули к обществу «Этическая культура» [87]. Ей было приятно услышать, что в прошлом я тоже посещал собрания этого общества.

— Давайте еще выпьем, — предложил Реб, которому явно наскучили разговоры об «Этической культуре», Новой мысли [88] и прочих пустяках.

Мы выпили еще портвейна. Он был совсем неплох, но слишком уж крепок.

— После ужина мы сыграем для вас, — пообещал Реб.

Под «мы» он имел в виду себя и сына. (Ужас какой! — испугался я.)

— Давно ли занимается мальчик музыкой и делает ли успехи? — поинтересовался я.

— Пока он еще не Миша Эльман, в этом нет сомнений. — Реб повернулся к жене: — Ужин готов?

Миссис Эссен поднялась, полная достоинства, со своего места, пригладила волосы и величественно прошествовала на кухню. В ее действиях было нечто сомнамбулическое.

— Прошу к столу, — пригласил нас Реб. — Вы, наверное, здорово проголодались.

Миссис Эссен оказалась хорошей кулинаркой, только уж слишком хлебосольной хозяйкой. Того, что она приготовила, хватило бы накормить вдвое больше народу. А вот вина были скверные. Я заметил, что евреи плохо разбираются в винах. Одновременно с кофе и сладким подали кюммель и бенедиктин. Мона оживилась. Она любила ликеры. Я обратил внимание, что миссис Эссен пила только воду. Что касается Реба, то он то и дело подливал себе щедрой рукой и был уже изрядно под мухой. Он говорил громче обычного и много жестикулировал. Мне было приятно на него смотреть — наконец-то он стал самим собой. Миссис Эссен делала вид, что не замечает его состояния. А вот сын был в восторге: когда еще увидишь, как отец валяет дурака.

Странная атмосфера царила за столом. Несколько раз миссис Эссен предпринимала попытки направить беседу в интеллектуальное русло и даже заговорила о Генри Джеймсе, по-видимому, считая такой объект достаточно сложным, но ее никто не поддержал. Реб явно торжествовал. Он уже открыто ругался и называл раввина болваном. Этот треп его больше не устраивает, говорил он. Теперь он увлекается борьбой и кулачным боем. Реб рассказал нам все, что знал о Бенне Леонарде, своем кумире, и в пух и прах разнес Стренглера Льюиса, которого терпеть не мог. Чтобы поразить его, я спросил:

— А что вы думаете о Редкэпе Уилсоне? — (Он одно время работал у нас ночным посыльным. Глухонемой, если не ошибаюсь.)

Реб отмахнулся:

— Третий сорт, барахло.

— Вроде Бэтлинга Нельсона, — сказал я.

Нашу беседу прервала миссис Эссен, предложив нам перейти в соседнюю комнату — гостиную.

— Там будет удобнее разговаривать.

Сид Эссен возмущенно стукнул кулаком по столу.

— Зачем нам переходить? — взревел он. — Нам и здесь хорошо. Тебе просто не нравится тема разговора, вот и все. — Он потянулся к кюммелю. — Давайте еще по маленькой. Хороший ликер, правда?

Миссис Эссен с дочерью стали убирать со стола. Они деловито наводили порядок — молча и быстро, как делали мои мать и сестра, оставляя на столе только бутылки и бокалы.

Реб ткнул меня локтем в бок и заговорил, как ему казалось, шепотом:

— Стоит ей увидеть, что мне хорошо, тут же все испортит. Вот они женщины!

— Пойдем, папа, достанем скрипки, — сказал сын.

— Доставай! Кто тебе мешает? — заорал Реб. — Только — чур! — не фальшивить. Я от этого на стенку лезу.

Мы все-таки перешли в гостиную и удобно устроились на диване и в креслах. Мне было наплевать, что и как они будут играть. От дешевого вина и ликеров я осовел.

Пока музыканты настраивали инструменты, подали фруктовый пирог и очищенные орехи.

Отец и сын выбрали для исполнения скрипичный дуэт Гайдна. Игра пошла не в лад практически с первых нот, но музыканты продолжали играть, видимо, надеясь, что со временем приспособятся друг к другу. От гнусаво-пронзительных звуков по спине у меня побежали мурашки. Приблизительно в середине дуэта отец сдался.

— К черту! — завопил он, бросая скрипку в кресло. — Музыка не звучит. Мы не в форме. А тебе я вот что скажу, — обратился он к сыну, — прежде чем выступать перед публикой, надо хорошенько позаниматься.

Реб огляделся, ища взглядом бутылку, но, остановленный недовольным взглядом жены, опустился в кресло и пробормотал что-то похожее на извинение. Он сегодня не в форме. Все молчали. Реб громко зевнул.

— Может, сыграем в шахматы? — предложил он усталым голосом.

Миссис Эссен подала голос:

— Не сегодня, пожалуйста.

Реб поднялся на ноги.

— Что-то здесь душновато, — сказал он. — Пойду прогуляюсь. Только не уходите! Я мигом.

После его ухода миссис Эссен попыталась оправдать «неподобающее» поведение мужа:

— Он ко всему потерял интерес — слишком много времени проводит один. — Она говорила о нем как о покойном.

— Ему нужно отдохнуть, — сказал сын.

— Да, — прибавила дочь, — мы уговариваем его совершить паломничество в святые места.

— А почему бы не отправить его в Париж? — предложила Мона. — Путешествие взбодрит его.

Сын закатился истерическим хохотом.

— Что с тобой? — удивленно спросил я.

Мои слова вызвали новый взрыв смеха. Отсмеявшись, он ответил:

— Если он поедет в Париж, мы его больше не увидим.

— Не говори чепухи, — осадила его мать.

— Ты не знаешь отца. У него сразу крыша поедет от всех этих кафе, девиц и…

— Что ты несешь? — строго спросила миссис Эссен.

— Ты его не понимаешь, — возразил мальчик. — А я понимаю. Он хочет жить. И я тоже.

— А почему бы им вдвоем не отправиться за границу? — сказала Мона. — Отец будет присматривать за сыном, а сын — за отцом.

Тут в дверь позвонили. Пришел сосед, он узнал, что мы в гостях у Эссенов, и хотел познакомиться. Его лицо лучилось радостью, на лбу выступили капельки пота.

— Это мистер Элфенбейн, — сказала миссис Эссен. Было видно, что она не очень рада его приходу.

— Какая честь! — воскликнул мистер Элфенбейн, склонив голову; затем схватил поочередно наши руки и яростно потряс. — Я столько слышал о вас. Надеюсь, вы простите мое неожиданное вторжение. Не знаете ли, случайно, идиша или русского? — Сгорбившись, он переводил взгляд с одного на другого, потом остановил на мне. — Миссис Сколски говорила, что вы любите кантора Сироту?

Я почувствовал себя как птичка, выпущенная из клетки на волю. Подойдя к мистеру Элфенбейну, я дружески обнял его.

— Из Минска или из Пинска? — спросил я.

— Из земли Моавитов, — ответил он.

Мистер Элфенбейн смотрел на меня добрым, лучистым взглядом, поглаживая бороду. Мальчик принес ему рюмку кюммеля. На лысой макушке соседа торчал, напоминая петуший гребень, хохолок. Он выпил ликер и взял кусок пирога. Покончив с угощением, мистер Элфенбейн прижал руки к груди.

— Как приятно встретить интеллигентного гоя, — сказал он. — Гоя, читающего книги и говорящего с птицами. Знающего русскую литературу и отмечающего Йом Кипур [89]. У которого хватило здравого смысла жениться на девушке из Буковины… цыганке. Да еще актрисе! А где этот бездельник, где Сид? Опять напился? — Сосед огляделся с видом старой мудрой совы, так и казалось, что он сейчас заухает. — Если человек все время сидит за книгами, а в конце жизни понимает, что остался дураком, прав ли он? Ответ: и да, и нет. В нашем местечке говорят: человек должен возделывать свою глупость, а не чужую. А в Каббале утверждается… но не будем вдаваться в подробности. Минск поставляет миру норковые манто, а Пинск — одну нищету. А с евреем родом из Коридора [90] даже дьяволу не совладать. Таким евреем был Мойше Эхт, мой двоюродный брат. Вечно ему влетало от раввина. Когда наступала зима, он запирался в амбаре. А по профессии был шорником…

Он вдруг замолчал и зловеще улыбнулся.

— В книге Иова… — начал я.

— Поговорим лучше об Откровении Иоанна Богослова, — прервал меня мистер Элфенбейн. — Оно дает больше эманации.

Мона захихикала. Миссис Эссен под шумок удалилась. Остался только ее сын. Встав за спиной соседа, мальчик крутил пальцем у виска — казалось, он набирает номер на невидимом телефонном аппарате.

— Когда вы приступаете к новой работе, на каком языке произносите первую молитву? — спросил мистер Элфенбейн.

— На языке праотцев, — тут же отозвался я. — Авраама, Исаака… И пророков — Иезекииля, Неемии…

— Давида и Соломона, Руфи и Эсфири, — отозвался как эхо он.

Мальчик снова наполнил бокал мистера Элфенбейна, и тот мигом, как и в первый раз, осушил его.

— Смекалистый парень растет, — сказал мистер Элфенбейн, облизывая губы. — Уже сейчас ему палец в рот не клади. Если ума хватит, будет malamed[91]. Помните, в «Осужденных и наказанных»?…

— Может, в «Преступлении и наказании»? — перебил его мальчик.

— Да, по-русски так. Лучше сядь и не маячь у меня за спиной и не строй рожи. Я знаю, что meshuggah[92], но джентльмен этого не знает. Пусть сам убедится. Правда, мистер Джентльмен? — Мистер Элфенбейн отвесил шутовской поклон. — Если еврей меняет религию, — продолжал он, явно намекая на миссис Эссен, — то всегда остается в проигрыше. Но лучше уж податься к христианам, чем к этим болтунам. — Он замолк, словно задумавшись над уместностью своих откровений. — Христианин — тот же еврей с крестом в руке. Он не может забыть, что мы убили Иисуса, который был таким же евреем, только более фанатичным. Если следовать Толстому, то христианином быть не обязательно, и еврей разделяет это мнение. Толстой сделал две замечательные вещи: нашел в себе мужество уйти от жены… и отказался от денег. Господь осчастливил этого сумасшедшего: он ни во что не ставил деньги. Христиане только притворяются сумасшедшими, а сами держатся за страховку так же крепко, как за четки и священные книги. Еврей не станет расхаживать с псалмами в руках: он их знает наизусть. Даже торгуя всякой мелочью, он тихонько напевает себе под нос какой-нибудь стих. Когда же поет гимн иноверец, кажется, что он объявляет войну. Вперед, христовы воины! Как там дальше? Что-то вроде походной песни. Но почему? Вечно они воюют, в одной руке — меч, в другой — распятие.

Мона поднялась, чтобы пересесть ближе к нам. Мистер Элфенбейн протянул ей руки, словно приглашая на танец, и смерил оценивающим взглядом с головы до ног. Потом произнес:

— В какой пьесе вы играли в последнее время, мой нарцисс саронский?

— В «Зеленом какаду», — ответила Мона. (Пошла игра в крестики-нолики.)

— А до этого?

— В «Козлиной песне», «Лилиоме»… «Святой Иоанне».

— Хватит! — Мистер Элфенбейн поднял руку. — «Дюббюк» больше подошел бы вашему темпераменту. А как называется та вещичка Зудермана [93]? Ладно, не важно. А, вспомнил… «Магда». Вы Магда, а не Мона Ванна. Скажите, как бы я смотрелся в «Боге мести»? Кто я — Шилдкраут или Бен Ами? Нет, если играть, то в «Сибири», а не в «Служанке в доме»! — Он ласково потрепал ее по подбородку. — Вы напомнили мне Элиссу Ланди. И чуть-чуть Назимову. А будь вы посолиднее, могли бы стать второй Моджеевской. Вам надо играть в «Гедде Габлер». Моя любимая пьеса — «Дикая утка». А на втором месте — «Молодец с Запада». Но только не на идиш, Боже упаси!

Мистер Элфенбейн явно любил поговорить о театре. В прошлом он сам был актером, сначала в Раммелдамвице или другой дыре, затем — в Театре Комедии. Там он и встретил Бен Ами. А где-то еще — Бланш Юрка. Он был также знаком с Вестой Тилли и с Дэвидом Уорфилдом. Считал шедевром пьесу «Андрокл и лев», но остального Шоу не ставил ни в грош. Ему также правились Бен Джонсон и Марло, Газенклевер и Гофмансталь.

— Красивые женщины редко бывают хорошими актрисами, — утверждал он. — Должен быть небольшой дефект — длинный нос, к примеру, или косые глаза. Но лучше всего иметь характерный голос. Люди всегда запоминают именно голос. Взять хоть Полину Лорд. — Он повернулся к Моне: — У вас тоже хороший голос. В нем мед, и клевер, и мускатный орех. Хуже всего голоса американцев — в них нет души. У Джекоба Бен Ами был превосходный голос… как густой суп… без прогорклости. Только он не берег его, трепал по подворотням. Женщине надо особенно заботиться о голосе. И еще больше думать, что хотел сказать автор в своей пьесе… а не только о своей тулье… я хотел сказать талии. Актрисы-еврейки жирноваты — идут по сцене, а тело дрожит как желе. Зато в голосе у них слышишь подлинное страдание… Им не надо представлять себе всякие ужасы, пытки — у них это врожденное. Да, грех и страдание — вот из чего рождается настоящее искусство. Плюс чуточку фантасмагории. Как у Уэбстера и Марло. Сапожник, говорящий с дьяволом всякий раз, как идет в уборную. Или девушка, влюбленная в фасолевый стручок, как в молдавских сказках. В ирландских пьесах полно безумцев и пьяниц, герои несут вздор, но это святой вздор. Ирландцы — тоже страдальцы. Кому понравится есть три раза в день одну картошку и ковырять в зубах вилами вместо зубочистки? Ирландцы — великие актеры, настоящие обезьяны. Англичане слишком утонченные, слишком рефлективные. В этой нации преобладает мужское начало, но оно кастрировано…

В прихожей завозились. Это вернулся с прогулки Сид Эссен, приведя с собой двух шелудивых кошек. Жена шикала на них и гнала прочь.

— Элфенбейн! — крикнул Реб, размахивая кепкой. — Привет! Какими судьбами?

— Какими судьбами? Да вот так и пришел, на двух ногах. — Сосед сделал шаг вперед. — А ну-ка дыхни!

— Ладно, ладно! Когда ты видел меня пьяным?

— Когда ты счастлив и когда не очень.

— Замечательный парень, этот Элфенбейн, — сказал Реб, любовно обнимая друга за плечи. — Еврейский король Лир, вот он кто… А это как понять? Почему бокалы пустые?

— Как и твоя голова, — съязвил Элфенбейн. — Пьяней от мысли. Как Моисей. Из скалы брызнет вода, а из бутылки — только глупость. Стыдись, сын Zweifel [94]!

Разговор стал беспорядочным. Миссис Эссен прогнала наконец кошек, убрала за ними в передней и вновь пригладила волосы. Настоящая леди — от головы до пят. Никаких упреков, никакого недовольства. Только ледяное высокомерие, говорящее об изысканности и высоконравственности натуры. Она тихо села у окна, надеясь, видимо, что беседа наконец станет более плодотворной. Ей, несомненно, нравился мистер Элфенбейн, но ее шокировали его старомодные разговоры, нелепые ужимки, пошловатые шуточки.

Еврейского короля Лира тем временем несло все дальше. Он распространялся теперь по поводу Зенд-Авесты [95], время от времени переходя на «Книгу о хороших манерах» (хороших — в еврейской среде, хотя по его отдельным замечаниям можно было подумать, что «среда» может быть хоть китайская). Закончил свою тираду он словами, что, согласно Заратустре, человеку предназначено продолжить дело Творца.

— Если человек не вступает в сотрудничество с Богом, он — пустое место. Одними молитвами и жертвоприношениями Бога живого не сохранить. Евреи забыли об этом, а неверные — вообще духовные калеки.

После этих заявлений последовали наши сбивчивые возражения, которые явно забавляли Элфенбейна. Посреди спора он вдруг во всю силу легких затянул песню: «Rumeinie, Rumeinie, Rumeinie… a mameligeli… a pastramele… a karnatsele… un a gleisele wine, Aha!» [96].

— Видите ли, — сказал он, когда все угомонились, — даже в кругу либералов опасно высказывать собственные суждения. А ведь было время, когда подобные разговоры услаждали душу. Раввин обычно вдавался в такие тонкости! Никто не спорил с ним, все понимали, что это ритуал. Он тренировал ум и позволял забыть ужасы жизни. Если играла музыка, вам не нужна была партнерша, вы танцевали с Zov, Toft, Giml [97]. А теперь, когда мы спорим, то надеваем повязку на глаза. Мы идем на Томашевского и ревем как белуги. Мы забыли, кто такой Печорин или Аксаков. Если на сцене еврей попадает в бордель — может, он всего-навсего заблудился! — мы краснеем за автора. Но правоверный еврей может сидеть хоть на скотобойне и молиться Иегове. Однажды в Бухаресте я присутствовал при том, как один служитель Господень выпил бутылку водки, а потом говорил три часа без передышки. И все о сатане. Под конец мне казалось, что я уже ощущаю запах серы. И даже когда вышел из кафе, все вокруг казалось проникнутым сатанинским духом. Чтобы освободиться от мерзкого ощущения, я отправился, прошу прощения, в публичный дом. Там все сверкало, как в огненной топке, женщины выглядели как розовые ангелы, даже сама мадам — настоящая кровопийца в жизни. Какую ночь я провел! А все потому, что цадик выпил слишком много водки… Что ж, иногда согрешить — не вред, но увлекаться этим не надо. Грешить надо с открытыми глазами. Предайся радостям плоти, но будь настороже. Вспомните о библейских патриархах — как они ублажали себя, но и о Боге не забывали. Да, наши праотцы были сильные духом люди, хотя состояли из плоти. Можно иметь наложницу и в то же время уважать и чтить жену. В конце концов, храмовые гетеры постигали ремесло у святого места. Да, тогда грех был на виду, и сатана тоже. Теперь мы изучаем этику, а наши дети становятся фабрикантами, гангстерами, концертными исполнителями. Скоро они будут циркачами или хоккеистами…

— Да, — отозвался Реб из глубины кресла, — мы все больше мельчаем. Когда-то у нас была гордость…

Элфенбейн перебил его:

— Теперь еврей все чаще говорит как иноверец. Для него главным становится успех. Еврей определяет сына в военную академию, где тот учится убивать своего соплеменника. А дочь посылает в Голливуд, где она добивается успеха под видом венгерки или румынки, демонстрируя свое обнаженное тело. Раньше у нас были великие раввины, теперь — призеры-тяжелоатлеты. У нас даже появились свои гомосексуалисты, web is mir[98]! He хватает только евреев-казаков.

Вздохнув, Реб согласно произнес:

— Нет больше Бога Авраамова.

— Ладно бы обнажались перед камерой. Но зачем притворяться иноверками? Зачем забывать отцов, которые были разносчиками и учеными и которых разные негодяи унижали, считая чуть ли не отбросами?

Элфенбейн говорил и говорил, перескакивая с предмета на предмет, как серна — с камня на камень. Слетавшие с его языка имена Мардохей и Агасфер чередовались с «Веером леди Уиндермеер», Содомом с Гоморрой. На одном дыхании произносил он «Праздник башмачника», названия погибших колен Израиля. И каждый раз, словно совершая круг, возвращался к иноверцам, говорил об их порочности и сравнивал с eine Arschrankheit[99]. Тот же Египет — только без былого размаха и чудес. Порочность и болезнь теперь перешли в их сознание. Теперь все с придурью. Даже евреи ждут воскресения из мертвых. Для них это все равно что война без разрывных пуль.

Элфенбейн говорил, еле поспевая за собственной мыслью. И пил только сельтерскую воду. Произнося слово «блаженство», он вдруг загорелся. Что такое блаженство? Долгий сон в фаллопиевых трубах? Или — Ганс без schrecklichkeit [100]? Дунай — всегда голубой, как в вальсе Штрауса? Да, признавал он, в Пятикнижии много всякой ерунды, но зато там есть логика. Книга Чисел тоже не фунт изюма! В ней есть теологический азарт. Что касается обрезания, то в нем смысла не больше, чем в нашинкованной капусте. Синагоги пропахли химикалиями и препаратами от тараканов. Амалекитяне были духовными тараканами своего времени, теперь их место заняли анабаптисты.

— Неудивительно, — воскликнул он зычно, отчего мы нервно вздрогнули, — что все находится в подвешенном состоянии! Прав был цадик, сказавший: «Удалившись от Него, ничего не видишь ясно».

Уф! Он еле перевел дух, но заканчивать речь не собирался, сделав еще один головокружительный прыжок на своем батуте. Ему хотелось бы назвать имена нескольких великих людей: Барбюс, Тагор, Ромен Роллан, Пеги. Все они друзья человечества. И все как один герои. Даже Америка и та оказалась способна подарить миру высокую душу — Юджин В. Дебс, к примеру.

— Крысы, — продолжал он, — носят маршальскую форму, а боги в нищенском одеянии бродят среди нас неузнаваемыми. Библия кишит великанами морали и духа. Кто может сравняться с царем Давидом? Кто столь могуществен и мудр, как Соломон? Лев иудейский все еще жив, он похрапывает во сне. Никакая анестезия не заставит заснуть его навсегда. Наступит время, — продолжал Элфенбейн, — когда дула пушек затянет паутина и армии растают, как снег. Идеи рушатся, как обветшавшие стены. Мир ссыхается, как скорлупа ореха, а люди жмутся друг к другу, как мокрые мешки, пропитанные страхом. Когда замолкают пророки, должны говорить камни. Патриархам не нужны мегафоны. Они молча стоят и ждут, когда дух Господень снизойдет на них. А мы прыгаем, как лягушки, от одной лужи к другой и несем всякий вздор. Сатана раскинул сеть по всему миру, и мы, попавшись в нее, ждем, когда нас бросят на сковородку. Когда-то человек пребывал в райском саду нагой и лишенный желаний. Каждому существу уготовано свое место. Знай свое место! — такова команда. Не «Знай себя!». А червь станет бабочкой, если только его опьянит великолепие и блеск мира. Мы впали в отчаяние. Былой экстаз уступил место пьянству. У человека, испытывающего восторг перед жизнью, возникают прекрасные видения, а не страшные картины. У него не бывает похмелья. В наши дни в каждом доме стоит эта отрава, разлитая в бутылки и запечатанная. Иногда у нее есть название, иногда даже лицензионный номер — Vat 69. В любом случае это яд, даже если его развести водой.

Элфенбейн замолк и плеснул себе в бокал немного сельтерской. Реб крепко спал. На лице его застыло выражение блаженства, будто он видел во сне гору Синай.

— Давайте выпьем, — сказал Элфенбейн, поднимая бокал, — за все чудеса Запада! Да сгинут они поскорей! Уже поздно, и я вас заговорил. В следующий раз поговорим на более общечеловеческие темы. Возможно, я расскажу о времени, связанном с «Кармен Сильвой». Я имею в виду кафе, а не королеву. Хотя, должен признаться, однажды я ночевал в ее дворце… правда, на конюшне. И напомните, чтобы я рассказал вам о Джекобе Бен Ами. Он славился не только своим голосом…

Когда мы уже стояли в дверях, он попросил разрешения проводить нас до дома.

— С удовольствием, — сказал я.

Шагая по улице, Элфенбейн вдруг остановился, охваченный вдохновением.

— Если вы еще не назвали свою книгу, — воскликнул он, — у меня есть для вас предложение! Как насчет «Этот мир иноверцев»? Хорошее название, даже если не соответствует содержанию. Подпишитесь псевдонимом — к примеру, Богуславский, это совсем запутает читателя. Я не всегда такой болтун, — прибавил он, — но вы оба Grenze [101] личности, а для отщепенца из Трансильвании это как аперитив. Мне всегда хотелось писать романы — забавные и нелепые, как у Диккенса. Что-то вроде «Пиквикского клуба». А вместо этого стал бездельником. Ну а теперь я пожелаю вам спокойной ночи. Элфенбейн — мой псевдоним. Услышав мое настоящее имя, вы бы очень удивились. Откройте Второзаконие, главу тринадцатую. «Если возникнет среди вас…» — Его охватил приступ чихания. — Это все сельтерская вода, — воскликнул Элфенбейн, — надо пойти в турецкие бани! Близится новая эпидемия гриппа. Спокойной ночи! Вперед, как на войну! Помните о льве иудейском! Его всегда можно увидеть в кино, с первыми звуками музыки. — Он изобразил звериный рык. — Так он показывает, что еще жив.

16

«Почему мы всегда сворачиваем с дороги, чтобы описать убожество и несовершенство нашей жизни и откопать удивительные типы в самых диких и отдаленных уголках нашей страны?» [102]

Так начинает Гоголь одиннадцатую главу своего незаконченного романа.

Я уже основательно продвинулся в написании книги, хотя до сих пор не имел ни малейшего представления, куда она меня приведет, да и не очень печалился по этому поводу, ведь Папочке все написанное нравилось, деньги потихоньку капали, мы вкусно ели и сладко пили, птицы по-прежнему пели, хотя и не так заливисто, праздник Благодарения благополучно прошел и остался позади, никто пока не обнаружил наше убежище — я имею в виду, никто из наших так называемых друзей. Я мог бродить по тем улицам, по которым хотел, что я и делал подолгу — воздух был ядреным и свежим, ветер завывал, а смятенный разум гнал меня навстречу ветру, вызывая в памяти улицы, былые впечатления, дома, запахи (гнилых овощей), брошенный стапель, давно умерших лавочников, салуны, переоборудованные в дешевые магазинчики, кладбища, все так же полные кающихся грешников.

«Дикие и отдаленные» уголки земли были совсем рядом. Брось камень — и он уже там, а не в нашем аристократическом предместье. Нужно было только пересечь невидимую границу, Grenze, и я попадал в страну моего детства, землю нищих и счастливых безумцев, в джунгли, где все брошенные, полуразрушенные, побитые жучком дома достались крысам, не пожелавшим покинуть идущий ко дну корабль.

Скитаясь по городу, я пялился на витрины, заглядывал в переулки, но всюду видел только одну разруху, и тогда я вдруг вспомнил негров, которых мы с Ребом регулярно навещали, — насколько все же они чисты душой! Болезнь неверных не смогла уничтожить их смех, разговорчивость и непосредственность. Хотя у них были все наши болячки и предрассудки, они тем не менее сохраняли цельность.

Владелец эротической коллекции очень ко мне привязался, но с ним приходилось держать ухо востро: не ровен час зазеваешься — тут же утащит в уголок и примется щипать за зад. Тогда мне и в голову не могло прийти, что настанет время, и он приобщит мои книги к своей замечательной коллекции. Он был к тому же прекрасным пианистом. Потрясающе использовал педаль — умение, которое вызывало во мне восхищение, когда я слушал Каунта Бейси и Фэтса Уоллера. Каждый из негров, этих славных ребят, умел играть на каком-нибудь инструменте. А за неимением оных вызывал музыку при помощи ладоней и пальцев, выстукивая мелодию на столешницах, бочках, на всем, что попадалось под руку.

Пока у меня в романе не было ни одного «откопанного типа», пользуясь выражением Гоголя. Я был еще слишком робок. Больше озабочен поисками нужного слова, чем психопатическими отклонениями. Я мог сидеть часами, склонившись над томиком Уолтера Патера [103] или даже Генри Джеймса, чтобы найти, похитить и приспособить для своих нужд какую-нибудь красивую фразу. Или напряженно всматриваться в японскую гравюру, вроде «Ветреницы» Утамаро, в надежде, что смутный, призрачный образ — скорее фуга, чем рисунок, — вдруг оживет и расскажет о себе в ярких выразительных словах. Я как одержимый карабкался по лестнице, чтобы сорвать спелый плод в роскошном, экзотическом саду прошлого. Я мог как завороженный часами не сводить глаз с иллюстраций в журнале, подобном «Нэйшнл джиогрэфик». Какие надо найти слова, чтобы передать точное впечатление от какого-нибудь отдаленного уголка Малой Азии, малоизвестного места, где хеттский тиран оставил после себя гигантские статуи, дабы увековечить свое искусанное блохами естество? Я мог подолгу рыться в книгах по древней истории, хоть того же Моммзена, в поисках яркого сравнения, которое помогло бы мне провести аналогию между Уолл-Стрит с ее небоскребами и скученными районами Рима при императорах. А то вдруг меня увлекала проблема канализационных систем городов — Парижа, например, или какой-нибудь другой столицы, и тут меня осеняло, что Гюго или еще кто-то из французских писателей уже разрабатывал эту тему, и тогда я садился изучать биографию этого писателя только для того, чтоб понять, почему у него возник интерес к канализации.

И все это время «дикие и отдаленные уголки нашей страны» были у меня под носом. Нужно было только остановиться и купить пучок редиски — вот уже и «откопал» чудака. Заинтриговала итальянская похоронная контора? Зайди и поинтересуйся, сколько стоит гроб. Все, что находилось за Grenze, возбуждало во мне интерес. Как я выяснил, некоторые из дорогих моему сердцу отщепенцев жили в мерзости. Один из них — Патрик Гарстин, египтолог. (Больше похожий на золотоискателя, чем на археолога.) Жил там и Донато, сицилийский парень, поднявший топор на старика отца. К счастью, он отрубил ему только руку. А какие надежды он подавал, этот будущий отцеубийца! В семнадцать лет мечтал получить место в Ватикане — по его словам, для того, чтобы как можно больше узнать о святом Франциске!

Так, бегая от одного водоема к другому и черпая отовсюду, я создал собственную географию, этнологию, фольклор и артиллерийское дело. В архитектуре я никак не мог отделаться от атавистических неправильностей. Я встречал в своих странствиях по городу жилища, словно перенесенные с берегов Каспия, хижины из сказок Андерсена, лавки с прохладных и запутанных улочек Феса, не говоря уже о колесах телег, двуколках без оглобель, множестве пустых птичьих клеток, ночных горшках, изготовленных из майолики и расписанных анютиными глазками и подсолнухами, корсетах, костылях, руках и зонтичных спицах… множестве старинных безделушек с пометкой «изготовлено в Хэджиа Триада». А каких я встречал карликов! Один — он еще притворялся, что говорит только по-болгарски, на самом деле Он был молдаванин — жил в собачьей конуре, стоявшей в глубине его лачуги. Он и ел из одной миски с собакой. Улыбаясь, он показывал только два зуба, огромных, как собачьи клыки, лаял, принюхивался и рычал, как собака.

Но ничего подобного я не осмеливался вставить в свой роман. Я охранял его чистоту, словно он был будуаром. No Dreck[104]. Не могу сказать, что все мои персонажи были так уж безукоризненны и респектабельны. Вовсе нет! Некоторые, которых я вводил для колорита, были откровенными подонками. Главный герой — он же рассказчик, в котором имелись и мои черты, — был чем-то вроде интеллектуала, кувыркавшегося на трапеции. Его назначением было следить, чтобы карусель вращалась. Иногда он позволял себе бесплатно прокатиться.

Папочка был в восторге от моего странного и эксцентричного романа. Он был поражен и открыто изумлялся, как у автора, молодой женщины, могли родиться такие мысли, такие образы. Моне не пришло в голову ответить: «Остались с прошлого воплощения!» Честно говоря, я и сам не нашел бы что ответить. Некоторые, самые идиотские, образы я передрал из альманахов, другие — результат эротических сновидений. Кажется, больше всего Папочку восхищало неоднократное привлечение к участию в действии собаки или кошки. (Он, естественно, не мог знать, что я смертельно боюсь собак и терпеть не могу кошек.) Но я мог заставить собаку говорить. И верилось: да, конечно, так может говорить только собака. Причиной, по которой я поместил в роман эти более низкие создания, была необходимость выказать презрение к тем персонажам, которые совершенно отбились от рук. Специально натасканная собака может поставить в глупое положение даже королеву. Кроме того, если мне хотелось высмеять какое-нибудь ненавистное современное веяние, достаточно было перевоплотиться в дворняжку, задрать заднюю лапку и помочиться на него.

Несмотря на все дурачества, мне все же удалось нанести на текст некий классический глянец. Я с самого начала намеревался отполировать роман так, чтобы каждая страница сверкала, как звездочка. Именно в этом я видел задачу автора. Делай хоть куличики из грязи, если тебе приспичило, но добейся того, чтобы они были само совершенство. Если наделяешь голосом идиота, то перемежай вздор, который он несет, с возвышенными аллюзиями из области палеонтологии, квадратных уравнений, гиперборейства. Всегда уместно процитировать какого-нибудь сумасшедшего цезаря. Или вставить проклятие, слетевшее с губ тщедушного карлика. Или замаскированную колкость в духе Гамсуна вроде: «Идете погулять, фрекен? Первоцветы умирают от жажды». Это, конечно, колкость, потому что здесь явный намек на привычку девушки писать стоя, когда она думает, что ее не видят.

Прогулки, которые я время от времени совершал, чтобы расслабиться, вызвать прилив вдохновения, а иногда просто чтобы проветрить тестикулы, часто имели сокрушительный обратный эффект и вредили работе. Бывало, что, свернув за угол, я замечал, что несколько минут назад закончившаяся беседа (с инженером-транспортником или безработным подручным каменщика) непостижимым образом продолжается, разрастаясь в диалог такой величины и оригинальности, что, вернувшись к столу, я никак не мог продолжить нить прежнего повествования. Каждую мысль рвались комментировать подручный каменщика или еще кто-то, с кем я только что разговаривал: разговор продолжался, словно эти легкомысленные бездельники решили во что бы то ни стало помешать мне в работе.

Иногда подобное свинство происходило и со статуями, обычно обнаженными и лишенными некоторых членов. Я мог с отсутствующим видом разглядывать где-нибудь на заднем дворе статую с отбитым ухом и — вдруг! — она начинала со мной разговаривать… разговаривать на языке проконсулов. В безумном порыве я бросался ласкать выщербленное лицо, после чего она улыбалась мне, словно мое прикосновение возвращало ее к жизни. Надо ли говорить, что то была улыбка благодарности. А иногда происходили еще более странные вещи. Спустя час я мог проходить мимо витрины пустого магазина, и как вы думаете, кто приветствовал меня из его глубин? Все тот же проконсул! В ужасе я приникал к стеклу, напряженно всматриваясь. Да, это он — отломленное ухо, отбитый нос. А губы двигались, что-то шепча! Кровоизлияние в глаз, не иначе, бормотал я, следуя своим путем. Господи, хоть бы во сне не привиделся.

Ничего удивительного, что со временем у меня развился взгляд художника. Часто я возвращался на то место, где уже побывал, чтобы получше рассмотреть «натюрморт», мимо которого проскочил не задерживаясь день или три назад. Этот «натюрморт», как я его величал, мог представлять собой сочетание предметов, на которые никто бы не обернулся взглянуть во второй раз. Приведу пример — несколько карт, лежащие картинкой вверх на тротуаре, а рядом игрушечный пистолет или голова цыпленка. Или в клочья разорванный зонтик, торчащий из грубого рабочего ботинка по соседству с изорванным экземпляром «Золотого осла», пронзенным ржавым перочинным ножиком. Я задумывался, почему меня так тянет к этим случайным композициям, пока наконец не понял, что видел подобные сочетания у какого-то художника. Потом следовала ночь, в течение которой я упорно пытался вспомнить, что именно я видел, у какого художника и когда это было. Когда предпринимаешь такие расследования, то часто с удивлением обнаруживаешь, что в великих произведениях искусства много тривиального, а то и откровенно безумного.

Но больше всего поразило меня в этих поездках, прогулках, вылазках и набегах великое царство жеста. Человеческого жеста. Однако полностью заимствованного у животных и насекомых. Это относится и к «утонченным» личностям, и к лицам попроще, вроде гробовщиков, лакеев, проповедников и мажордомов. То, как некто, застигнутый врасплох, откидывает голову и тихо ржет, оставалось в моей памяти и после того, как я забывал его слова и поступки. Со временем я понял, что существуют писатели, широко эксплуатирующие такие отличительные свойства личности — они не задумываясь вставят в текст ржание лошади, чтобы напомнить читателю о персонаже, упомянутом на шестьдесят страниц раньше. Критики называют их мастерами своего дела. Действительно, они это мастерски проделывают, ничего не скажешь.

Да, спотыкаясь и набивая шишки, я понемногу кое-чему учился. Ну вот хотя бы тому, что автору не спрятаться за третьим лицом, или, напротив, можно вести повествование от первого лица и не раскрывать свою личность. И еще — не предаваться думам над чистым листом бумаги. Се n'est pas moi, le roi, c'est l'autonome. Не я, не я, но Отец мой, говоря другими словами.

Не сразу понимаешь и то, что надо давать возможность словам течь себе потихоньку топкой струйкой, не подгонять события, не насиловать этот процесс. Надо научиться ждать, терпеливо ждать, как хищная птица, даже если тебя закусали мухи и в ушах стоит птичий гомон. Ибо еще до Авраама было… Да, еще до олимпийца Гете, до великого Шекспира, до божественного Данте и бессмертного Мольера — еще до них всех было Слово, и каждый человек владел им. Люди никогда не были обделены словами. Проблемы возникли, когда человек решил, что может распоряжаться словами по своему усмотрению. Замри и жди прихода Бога! Изгони все мысли и созерцай величавое движение небес. Все — течение, движение, свет и тень. Кажется, нет ничего более недвижного, чем зеркало, чем застывшая гладь стекла — и в то же время какое бешенство, какую ярость может излучать эта спокойная с виду поверхность!

«Прошу Вас отрядить Ваших людей, дабы они подрезали, подровняли или удалили все засохшие ветви, побеги, сломанные или неровно растущие сучья, погнившие или больные ветки, а также свисающие до земли или нависающие над строениями сучья здоровых деревьев, прошу удалить все лишнее, а крону благополучных деревьев разредить и подрезать, проследив, чтобы это было проделано на каждой улице, авеню, площади, дворе, лужайке, бульваре и т.д. …и таким образом получить больше света, больше естественного света, а также облегчить доступ воздуха и оздоровить ландшафт во всех прилегающих районах».

Такого рода послание хотел бы я посылать время от времени главному литературному божеству, спасая тем самым себя от смуты и хаоса, а также от чрезмерного восхищения другими писателями, живыми и почившими в бозе, чьи слова, фразы и образы создавали на моем пути непроходимую преграду.

А что все-таки мешало моим собственным оригинальным мыслям вырваться на свободу и излиться на бумагу? Уже в течение многих лет я суетливо, как воришка, таскал что придется у любимых творцов и припрятывал краденые сокровища, забывая, где схоронил, и продолжал искать все новые и новые. Где-то глубоко, в хранилище, куда я забыл ход, покоились мысли и опыт, которые я уже мог считать своими, но не имел смелости вызвать к жизни. Кто проклял меня, заставив трудиться артритными культями вместо двух сильных кулаков? Может быть, кто-то склонялся надо мной во сне, шепча: «Тебе никогда этого не сделать, никогда!» (Уж конечно, это был не Стенли, тот счел бы ниже своего достоинства шептать. А может, он шипел как змея?) Кто же тогда? А может, я пока нахожусь на стадии куколки, еще не опьяненной великолепием и блеском мира?

Как узнать, что в один прекрасный день у тебя появятся крылья, что, подобно колибри, ты станешь порхать в воздухе, помахивая радужными крылышками? Да никак. Ты можешь только надеяться, молиться и биться головой о стену. Ты не знаешь, но «оно» знает. И ожидает подходящего момента. Оно знает, что все ошибки, промахи, неудачи и крушения пойдут на пользу. Рожденному орлом надо привыкать к высоте, рожденному писателем — к уединению, страданию, унижению. Кроме того, надо научиться жить в изоляции. Подобно ленивцу, писатель льнет к своему суку в то время как внизу шумит, волнуется и бушует жизнь. И вдруг — хлоп! — срывается, летит вниз и там, в этом бурном потоке, вынужден бороться за жизнь. Не правда ли, похожая картина? Или вы считаете, что существует страна, где все построено на справедливости и любви, где будущего писателя с юных лет выделяют из толпы сверстников, опытные доброжелательные мастера наставляют его в ремесле, и потому вместо того, чтобы шлепнуться в поток, он плавно скользит, как угорь, в типе или иле?

В течение дня подобные причудливые извивы мысли не раз посещали меня; они вырастали предо мной наподобие высоких тополей в то время как я мерил шагами улицу, надеясь на прилив вдохновения, или, уткнувшись в подушку, искал забвения в сне. Как удивительна, как прекрасна жизнь писателя! — не раз говорил я себе, подразумевая под этим существование в царстве переплетенных, перевитых сучьев, ветвей, листьев, шипов, побегов и всего прочего. Та, весьма умеренная, деятельность, связанная с моей «работой», не только не отнимала у меня энергию, но, напротив, стимулировала. Я находился в постоянном возбуждении. Если время от времени я и жаловался на опустошенность, то это состояние никогда не возникало от избытка работы, а наоборот — когда я оказывался во временном тупике. Не владел ли мной подсознательный страх, что, дай я себе волю, у меня может прорезаться собственный голос? Не боялся ли я, что, извлеки я на свет Божий так долго скрываемое сокровище — не знать мне больше покоя и отдыха от изнурительного труда?

Человек не может представить Сотворение Мира. Сама мысль об этом ему не по плечу! Так же невозможно вообразить и состояние прямо противоположное — хаос. Немыслимо считать, что это просто отсутствие творческого начала. Чем глубже мы смотрим на вещи, тем более склонны видеть порядок в беспорядке, закон в беззаконии и свет во тьме. Ничто — отсутствие чего бы то ни было — уразумению не поддается. Уже целую вечность все вокруг нас движется, пульсирует, прибывает, убывает, меняется. И все это в соответствии с непостижимыми побудительными мотивами и силами, которые мы, раз открыв, называем законами. Хаос! Мы не знаем о хаосе ничего. Молчание! Оно ведомо только мертвым. Ничто! Высморкайся изо всей силы — все равно в носу что-то останется.

Когда и где прекращается творчество? И может ли писатель создать нечто новое, то, чего до него еще не было? Не может. Писатель просто варит в своем котелке новую похлебку из старых харчей. В противоположность труду по сотворению мира его творческие усилия имеют начало и конец, а посредине, там, где он варит или, точнее, варил свою похлебку, рождается подобие жизни: книга. Некоторые книги изменяют облик мира. Но это не коренное изменение, а всего лишь перестройка. Все жизненные проблемы остаются. Можно подтянуть лицо, но годы этим не убавишь. Книги не оказывают глубинного влияния на жизнь. И писатели тоже. Все заключено в первопричине. «Где был ты, когда я создавал мир?» Ответьте на этот вопрос — и вы разгадали тайну сотворения Вселенной.

Мы пишем, зная с самого начала, что проиграли. И каждый день молим о ниспослании новых мук. Чем больше скребем в затылке и ерзаем, тем лучше себя чувствуем. А если и читателей станет так же разбирать, то мы просто воспарим от восторга. Пусть никого не настигнет апатия! Пусть всегда рассекают воздух интеллектуальные стрелы, посланные les hommes de lettres[105].Обратите внимание — литераторами. Литера — буква. Очень удачное словообразование. Так и видятся буквы, скрепленные друг с другом невидимыми намагниченными проволочками. Творческие муки навязаны мозгу, назначение которого — работать без насилия. С кем вы знакомитесь — с человеком или его сознанием? Сознанием, включающим в себя книги, страницы, предложения, набитые запятыми, точками, точками с запятой, тире, звездочками, сносками. Один писатель получает премию, членство в Академии, другой — обглоданную кость. Именами одних называют улицы и бульвары, другие кончают жизнь на виселице или в богадельне. И даже в том случае, если все их «творения» будут прочитаны и усвоены, люди все равно будут мучить друг друга. Ни один писатель, пусть самый гениальный, не в силах изменить жестокую реальность.

Жизнь великих ничем не отличается от жизни простых смертных. И жизнь литераторов тоже. Кто стремится изменить мир? (Да пусть он сгинет, провалится к чертям собачьим!) Тетраззини выводит свои трели, Карузо сотрясает голосом люстры, Корто порхает в вальсе, как летучая мышь, великий Владимир [106] насилует клавиатуру — разве думают они о созидании или спасении? Да они и о запоре даже не думают… Дорога дымится под копытами копей, громыхают мосты, облака пролетают мимо. Какой во всем этом смысл? Ветер свистит в ушах. Все проносится — бубенчики, запонки для воротничка, усы, гранаты-плоды и ручные гранаты. Мы сторонимся, чтобы уступить дорогу вам, горячие кони. И еще вам, дорогой Яша Хейфец, и вам, дорогой Иожеф Сигети, и вам, дорогой Иегуди Менухин. Мы смиренно отступаем в сторону — слышите нас? Нет ответа. Только позвякивают запонки.

В те ночи, когда этот бег стремительно нарастал и когда все извлеченные из небытия персонажи разыгрывали сцены в моем сознании — спорили, визжали, пели йодлем [107], ходили «колесом», даже ржали — что за кони! — я знал: это единственно подходящая для меня жизнь — жизнь писателя, а остальной мир пусть пребудет сам по себе, остается неизменным или портится, чахнет и гибнет, ведь я уже этому миру не принадлежу. Тому, что болеет и умирает, тому, что вновь и вновь ранит себя, тому, что содрогается, как краб с оторванными клешнями… У меня есть свой мир, похожий на Graben [108], где в беспорядке соседствуют веспасиана [109], Миро, Хайдеггеры, биде, канторы, поющие голосом кларнета, оперные дивы, утопающие в собственном жире, горнисты и тройки, которые мчатся, как ветер… В этом мире нет Наполеона и Гете, нет даже таких возвышенных душ, как святой Франциск, Милес Песнопевец и Витгенштейн, которым повиновались птицы. И даже поверженный на землю карликами и гремлинами, я сохраняю свою власть. Мои любимцы по-прежнему повинуются мне — прыгают, как зерна кукурузы на раскаленной сковородке, а потом сами укладываются рядком, образуя предложения, абзацы, страницы. И когда-нибудь, в каком-то отдаленном месте, другие, влюбившись в музыку слов, отзовутся на те же мысли и возьмут приступом небеса, чтобы принести и туда эти бредовые идеи. Почему происходят такие вещи? Непонятно, как непонятно, почему рождаются кантаты и оратории. Мы знаем только, что их магия закономерна и что, слушая, вникая и благоговея, мы добавляем радость к радости, страдание к страданию, смерть к смерти.

Нет ничего более творческого, чем само творчество. Авель родил Богула, Богул родил Могула, а Могул родил Цобеля. У попа была собака… Буква к букве — и вот возникает слово; слово к слову — возникает фраза, и так далее: фраза к фразе, предложение к предложению, абзац к абзацу, глава к главе, книга к книге, эпопея к эпопее — так и тянется Вавилонская башня, чуть-чуть не дотягиваясь до губ Всевышнего. «Прежде всего — смирение». Или, как говорит мой дорогой, бесценный Учитель: «Нам нельзя забывать, что нашими ближайшими родственниками являются насекомые, птеродактили, ящеры, слепозмейки, кроты, скунсы и крошечные белки-летяги» [110]. Но давайте не будем также забывать, когда творчество поглощает нас, что каждый атом, каждая молекула, каждый элемент Вселенной связан с нами, подбадривает нас или, напротив, осаживает, напоминая, что грязь — не только грязь, а Бог — не только Бог, что все в природе перемешано, поэтому мы вечно, как кометы, гонимся за собственными хвостами и тем самым задаем направление движению, материи, энергии и прочей концептуальной ерунде, геморроидальными шишками впившейся в задницу мироздания.

(«Моя соломенная шляпа затерялась среди соломенных шляп сборщиков риса».)

В этом прекрасном мире совсем не обязательно, следуя примеру отдельных изысканных натур, угощаться человеческими экскрементами или совокупляться с покойниками, как и воздерживаться от пищи, алкоголя, секса и наркотиков по примеру отшельников. Ни от кого также не требуется часами играть гаммы, арпеджио, пиццикато или каденции, что регулярно делают последователи Листа, Черни и других пламенных виртуозов. Не стоит и работать до седьмого пота, чтобы вынудить слова взрываться фейерверками в соответствии с баллистическими законами упивающихся собственным величием семантиков. Достаточно и даже более чем достаточно — потягиваться, зевать, сопеть, пускать ветры и ржать. Оставим правила неучам, а техническую сторону дела — анархистам. Долой миннезингеров, даже тех, что из Каппадокии [111]!

Вот так, пока я прилежно и раболепно подражал великим мастерам — их приемам и художественным рецептам, во мне назревал бунт. Обретя волшебную власть, я не стал бы достраивать Вавилонскую башню, а разрушил бы ее. Роман я обязан дописать. Point d'honneur [112]. Но после… После — возмездие! Разорим, опустошим землю, превратим Культуру в сточную канаву, чтобы мерзкое зловоние навсегда осталось в памяти потомков. Всех своих кумиров — а у меня их целый пантеон! — я согласен принести в жертву. Красноречие, которым они меня наделили, я использую для проклятий и богохульства. А древние пророки, разве они не сулили гибель? Они без колебаний произносили ругательства, способные поднять из гробов мертвых! Если моими товарищами всегда были одни лишь отщепенцы и изгои, значит, в этом есть какая-то цель? Ведь и мои кумиры в некоем глубинном смысле — тоже отщепенцы и изгои. Разве они не приплыли на волне культуры и разве их не носило туда-сюда, как безымянные обломки нашего прозаического мира? Обуревавшие их демоны столь же жестоки и безжалостны, как работорговцы. И разве не все их произведения — великие, благородные, совершенные, так же как и низкие, отталкивающие и посредственные — делают жизнь, словно сговорившись, с каждым днем все более невыносимой. Какой толк в мадригалах, максимах и советах мудрецов, в кодексах и статьях законодателей, какой толк в самих вождях, мыслителях, людях искусства, если основные стволы жизни не поддаются изменению?

Только начинающему писателю позволено задавать не те вопросы, выбирать ложное направление, надеяться и молиться о том, чтобы рухнули все существующие формы и стереотипы. Озадаченный, растерянный и дергающийся по пустякам, смущенный и смятенный, рвущийся к цели и проклинающий все на свете, язвительный и глумливый, убежденный, что каждая моя фраза — сокровище, я тем не менее иногда впадал в прострацию, ощущая в голове полную пустоту, какая бывает у шимпанзе, подмявшего под себя самку. Так Авель родил Богула, а Богул — Могула. Я находился в самом конце — собака Цобеля с костью в зубах, которую у меня не хватало сил разгрызть, — я только возился с ней, мусолил и испражнялся на нее. В конце концов орошу ее как следует и закопаю. А имя кости — Вавилон!

Прекрасна жизнь писателя! Мне другой не надо. Сколько средств! Сколько приемов! Никто не может знать, если только не стоял за моей спиной, сколько месторождений я вскрыл в поисках цепной руды! Или сколько птиц ублажало мой слух пением, пока я работал отбойным молотком! Или сколько смешливых гномов и эльфов-зубоскалов следило за мной, пока я писал; они почтительно щекотали мои яички, повторяли, как попугаи, строчки и открывали тайны камней, ивовых лоз, помогающих отыскивать ценные металлы, блох, вшей и цветочную пыльцу. Кто может знать, что дарили мне в сновидениях мои кумиры, какие секретные коды открывали? С ними я мог читать между строк, исправлять неточные биографические сведения, разбираться в запутанных комментариях. Никогда я не чувствовал себя увереннее, не ощущал более твердой terra firma [113] под ногами, чем когда связался с этим подвижным, плавучим миром, созданным литературными хулиганами, к которым я со временем научился поворачиваться задом.

И кто, спрашиваю я вас, кроме Отца всего сущего, мог придумать, что первый шаг на пути творчества должен обязательно сопровождаться громким зловонным пуком, словно новичок вдруг впервые осознал преимущество применения артиллерийского огня? Только вперед! Генералы от литературы могут спокойно спать в своих уютных постелях. Мы, молодые и сильные, примем бой. Из окопов пути назад нет. Оставим позади вас, лауреаты сатаны! Даже если нам придется драться на топорах, мы не отступим. Уделаем этих свиней! Avanti, avanti![114]

Эта битва бесконечна. У нее не было начала и не будет конца. Мы, те, кто бормочет с пеной у рта, ведем ее испокон веку. И увольте нас от дальнейших инструкций! Неужели, двигаясь от траншеи к траншее, мы оставим за собой зеленые лужайки? Можно ли быть одновременно мясниками и художниками-пейзажистами? Неужели надо рваться к победе, предварительно надушившись, как шлюхи? Для кого мы сражаемся?!

Какое счастье, что у меня только один читатель! И к тому же такой снисходительный! Каждый раз, садясь за работу, я застегиваю юбку, поправляю прическу и пудрю носик.

Милый Папочка, если бы он видел меня за работой! Если бы знал, на какие я иду муки, чтобы придать роману надлежащую художественную форму. Какого Мария он во мне нашел! Какого эпикурейца [115]!

Поль Валери где-то сказал: «То, что представляет ценность только для нас (имея в виду художников слова), лишено всякой ценности. Это закон литературы». И сейчас так? Тсс, тсс! По правде говоря, Валери рассуждал об искусстве поэзии, размышлял о назначении и задачах поэта; его raison d'etre[116]. Что касается меня, я никогда не считал поэзией только то, что попадает под ее определение. Для меня знак поэта — везде, во всем. Извлечение сущности из мысли, доведение ее до стихотворения, оставшегося на дне после перегонки и ничем не проявляющего связи с тем «сором», из которого его добыли, — это, в моих глазах, бессмысленный, никчемный поступок, пусть этим торжественно занимаются высокоученые повивальные бабки, не щадящие своих сил ради торжества Красоты, Формы, Интеллекта и т.д. Я останавливаюсь на этом столь подробно потому, что именно тогда, пребывая в сладостном состоянии эмбриона, я был больше, чем когда-либо, поэтом. В отличие от Дидро я никогда не считал мои мысли шлюхами. Зачем мне шлюхи? Нет, мысли были для меня садом утех и наслаждений. Я довольно рассеянный садовник, хотя в то же время любящий и заботливый, и потому не истребляю сорную траву, колючки, крапиву, мне доставляет радость одно лишь посещение этого уединенного места, полного кустарника, бутонов, цветов, пчел, птиц, разных букашек. Никогда не входил я в этот сад как сутенер, даже когда мной овладевали блудливые мыслишки. Не было у меня к нему и научного отношения — ботаника, энтомолога или садовода. Я ничего не анализировал, в том числе и свое восхищение. И ничему не давал названия. Достаточно любоваться цветком или вдыхать его аромат. Как он появился на свет? А как все остальное появляется? Нет, если уж я задавал вопросы, то другие: «Ты здесь, мой дружок? Сверкают ли на твоих лепестках капельки росы?»

Что может быть разумнее — и достойнее! — отношения к мыслям, идеям и приступам вдохновения как к прелестным цветам? И что может быть приятнее, чем улыбкой приветствовать их всякий день и прогуливаться в саду, любуясь их недолговечной красотой? Признаюсь, иногда я посягал на то, чтобы украсить одним из них петлицу. Но никогда не подумывал о том, чтобы использовать эти цветы как шлюх или биржевых маклеров. Сама мысль представлялась мне невероятной. Достаточно того, что мне иногда дарилось вдохновение, о пожизненном я и не помышлял. Я не был поэтом, но и «рабочей лошадкой» тоже. Я просто шел не в ногу. Heimatlos[117].

Мой единственный читатель… Позже я сменю его на идеального читателя, на этого любезного сердцу шельмеца, этого бесценного плутишку, с которым смогу говорить так, словно сказанное имеет отношение только к нему и ко мне. Почему я указываю и себя? А разве этот идеальный читатель не мое alter ego [118]? Стоит ли создавать собственный мир, если он понятен Тому, Дику и Гарри? У них есть тот мир, в котором мы живем и за который они цепляются как утопающий за соломинку, хотя и заявляют, что ни во что его не ставят. И разве не странно, что те, кто отказывается создать свой мир или слишком ленив для этого, так хотят захватить наш? Кто топчет ногами цветочные клумбы? Кто бросает окурки в купальню для птиц? Кто мочится на цветущие фиалки? Нам ли не знать, как ретиво вы листаете книгу, страница за страницей, выискивая «клубничку». Вы всюду наследили, вы все изгадили. Это вы убиваете гениев, уродуете титанов духа. Вы, вы — либо любовью и восхищением, либо завистью, злобой и ненавистью. Тот, кто пишет для вас, подписывает себе смертный приговор.

Маленький воробушек,

Прочь с дороги,

Идет господин Конь.

Это написал Исса-сан [119]. Скажите, в чем смысл этого стихотворения?

17

В субботу около десяти часов, всего через несколько минут после ухода Моны, ко мне постучалась миссис Сколски. Я только что уселся за машинку, полный желания писать.

— Войдите, — сказал я.

Миссис Сколски нерешительно приоткрыла дверь, уважительно помолчала, а потом произнесла:

— Там внизу какой-то господин хочет вас видеть. Говорит, что он ваш друг.

— Как его зовут?

— Имени он не назвал. Просил не беспокоить вас, если вы работаете.

(Кто бы это, черт побери, мог быть? Адреса я никому не давал.)

— Скажите, что я сейчас спущусь, — сказал я.

Подойдя к лестнице, я глянул вниз и увидел Макгрегора. Он смотрел на меня снизу вверх, широко улыбаясь. Вот уж кого я не хотел видеть.

— Не сомневаюсь, что ты рад моему приходу, — хрипло прокричал он. — Как всегда, прячешься от всех. Ну, как поживаешь, старый негодник?

— Давай поднимайся!

— А я не отниму у тебя время? — сказано не без сарказма.

— Для старого друга всегда найдется пара минут, — ответил я.

Макгрегор быстро взбежал по лестнице.

— Отличная квартира, — похвалил он, оглядевшись. — Давно ты здесь? Ладно, можешь не отвечать. — Он уселся на диван, швырнув шляпу на стол.

Кивнув в сторону пишущей машинки, Макгрегор сказал:

— Все мучаешь ее? А я думал, ты давно завязал. Ну, парень, ты мазохист.

— Как ты меня нашел? — спросил я.

— Проще простого. Позвонил твоим родителям. Адреса они мне не дали, а вот номер телефона предоставили. Остальное — элементарно.

— Черт подери!

— Что такое, или ты не рад мне?

— Конечно, рад.

— Не беспокойся. Никто не узнает, где ты обитаешь. Кстати, а та — как ее? — все еще с тобой?

— Ты о Моне?

— Да, о ней. Забыл имя.

— Конечно, со мной. А почему бы и нет?

— Не думал, что вы так долго продержитесь. Рад, что у тебя все хорошо. А вот у меня нет. Я попал в беду. Да еще в какую! Поэтому и пришел. Мне нужна твоя помощь.

— Да что с тобой? Чем я могу помочь? Ты ведь знаешь, я…

— Только выслушай меня — вот и все. И не дергайся. Я влюбился, вот в чем дело.

— Прекрасно, — сказал я. — Ну и в чем проблема?

— Она меня не хочет.

Я расхохотался:

— И это все? Так вот что тебя тревожит? Бедняга!

— Ты ничего не понял. На этот раз все серьезно. Это любовь. Можно я расскажу тебе про нее?… — Макгрегор помолчал. — Если ты не очень занят. — Он устремил взгляд на письменный стол, где в машинке торчал чистый лист, и прибавил: — Что у тебя на этот раз — роман? Или философский трактат?

— Ничего серьезного, — ответил я.

— Звучит непривычно. Раньше все, что ты делал, было важно, очень важно. Ладно уж, чего таишься? Понимаю, я заявился не вовремя, но это не повод, чтобы водить меня за нос.

— Если тебе так интересно, то да, я пишу роман.

— Роман? О Господи! Брось это дело… романа тебе никогда не написать.

— Почему ты так уверен?

— Да потому, что знаю тебя. Ты не владеешь сюжетом.

— А что, роману обязательно иметь сюжет?

— Послушай, мне не хочется тебе мешать, но…

— Но что?

— Почему бы не заняться своим делом? Есть и другие жанры, кроме романа.

— А почему ты полагаешь, что я вообще могу писать?

Макгрегор опустил голову, соображая.

— Ты никогда не думал, что у меня получится, — упрекнул я его. — Да и остальные тоже.

— По сути своей ты писатель, — сказал он. — Может, ты и не написал ничего стоящего, но время пока есть. Плохо то, что ты упрям.

— Упрям?

— Да, упрям. Упрям как осел. Ты хочешь войти в литературу с парадного входа. Хочешь отличаться от всех прочих, но не собираешься за это платить. Почему бы тебе не поработать сначала репортером, зарекомендовать себя, перейти в корреспонденты, а уж потом приняться за большую книгу? Ответь!

— Это лишняя трата времени.

— Но другие проходили этот путь. И некоторые были подаровитей тебя. Взять хоть Бернарда Шоу!

— Для него это хорошо, а для меня нет, — упорствовал я.

Мы немного помолчали. Я напомнил ему один давний вечер, когда он швырнул мне журнал и потребовал, чтобы я обязательно прочитал рассказ Джона Дос Пассоса, тогда молодого писателя.

— Помнишь, что ты сказал? «Послушай, парень, почему бы тебе не попробовать писать в таком ключе? У тебя получится не хуже. Прочти и подумай!»

— Я такое сказал?

— Вот именно. Не помнишь? А я запомнил эти небрежно брошенные слова. Дело не в том, буду ли я писать так же хорошо, как Дос Пассос. А в том, что ты верил в меня.

— Разве с тех пор что-нибудь изменилось?

— Нет, но держишься ты по-другому. Словно угодил со мной в рискованную авантюру, из которой не видишь выхода. Поэтому хочешь, чтобы я не выделялся, писал, как все, повторят их ошибки.

— Боже, какой ты ранимый! Да пиши ты свой чертов роман, если хочешь! Пиши хоть все ночи напролет! Я просто хотел дать дружеский совет… Не забывай, я пришел совсем не за тем, чтобы обсуждать твое творчество. Я в беде. Мне нужна помощь. И ты именно тот человек, который может помочь.

— Каким образом?

— Пока не знаю. Для начала я расскажу предысторию, тогда ты лучше все поймешь. Можешь уделить мне полчаса?

— Думаю, да.

— Тогда слушай. Помнишь тот дансинг в Гринич-Виллидж, куда мы захаживали по субботам? Который еще так любил Джордж? Так вот, месяца два тому назад я туда наведался. Там мало что изменилось… ошиваются девчонки того же сорта. Я там заскучал, выпил пару рюмок в одиночестве, никто даже не посмотрел в мою сторону — думаю, мне стало жалко себя, нахлынули мысли о приближающейся старости и все такое, и вдруг я заметил девушку, которая тоже сидела одна, через два столика от меня.

— Красотка?

— Нет, малыш, я бы этого не сказал. Но что-то в ней есть. Я с ней перемигнулся, пригласил потанцевать, а после танца она села за мой столик. Больше мы не танцевали, а только сидели и разговаривали. Ушли из бара последними. Я хотел проводить ее домой, но она не позволила. И номера своего телефона не дала. «Может, встретимся в том же месте в следующую субботу?» — спросил я. «Может быть», — ответила она. И все… Слушай, у тебя есть чего-нибудь выпить?

— Естественно. — Я подошел к буфету и извлек бутылку.

— А что это? — спросил он, перехватывая бутылку вермута.

— Ты же просил «чего-нибудь»… А ты что, хочешь виски?

— Хотелось бы. Если у тебя нет, пойду возьму в машине.

Я достал виски и налил ему.

— А себе?

— Я не пью виски. Кроме того, еще слишком рано.

— Ты прав, малыш. Тебе ведь еще работать?

— Сяду за книгу сразу после твоего ухода.

— Я тебя не задержу. Знаю, тебе неинтересны мои проблемы. Но ты уж потерпи и выслушай меня… На чем я остановился? Итак, в следующую субботу я опять прихожу в дансинг, жду ее, но она не является. Просидел там весь вечер. Ни разу не танцевал. Гвельда так и не пришла.

— Как ты сказал? Гвельда? Ее так зовут?

— Да, а что?

— Ничего. Просто странное имя. А кто она… какого происхождения?

— Думаю, корни шотландско-ирландские. А разве это важно?

— Вовсе нет. Просто интересно.

— Знаю, о чем ты подумал. Она не цыганка. Но есть в ней какая-то изюминка. Эта девушка меня страшно волнует. Я все время о ней думаю. Я влюблен — этим все сказано. Не уверен, что был влюблен раньше. Такого, во всяком случае, со мной не было.

— Странно слышать это от тебя.

— Понимаю, малыш. Более чем странно. Скорее, трагично.

Я расхохотался.

— Да, трагично, — упрямо повторил Макгрегор. — Первый раз в жизни я встретил женщину, которой на меня наплевать.

— Откуда ты знаешь? Ты что, еще раз с ней встречался?

— Еще раз? Господи, да я с того дня ей проходу не давал. Конечно, встречался. Как-то выследил ее. Она вышла из автобуса на Бороу-Холл. Меня, само собой, не видела. На следующий день я ей позвонил. Она была в бешенстве. Какого черта я ей звоню? Откуда узнал номер? Ну и так далее. Спустя несколько недель она вновь пришла в тот дансинг. В тот вечер я чуть ли не на коленях перед ней ползал, вымаливая танец. Но она попросила ее не беспокоить, сказала, что я ее не интересую, что у меня грубые манеры… всякую ерунду. Даже не села за мой столик. Через несколько дней я послал ей букет роз. Никакого эффекта. Пытался снова звонить, но она, услышав мой голос, швыряла трубку.

— Сильные же чувства ты у нее вызываешь.

— Она меня не выносит.

— Ты знаешь, чем она занимается?

— Знаю. Преподает в школе.

— Учительница? Вот это да! Ты втюрился в училку! Могу себе представить: толстая, неуклюжая простушка — не уютная, а строгая, неулыбчивая, волосы собраны…

— Похоже, малыш, но все же не то. Да, она крупновата, но ей это идет. Красива ли она? Сказать не берусь, вижу только ее глаза — синие-синие и сверкают…

— Как звезды?

— Пожалуй, больше похожи на фиалки, — поправил Макгрегор. — Да, точь-в-точь фиалки. Остальное и не замечаешь. Хотя у нее, кажется, срезанный подбородок.

— А что скажешь про ноги?

— Не так чтоб очень. Толстоваты. Но не кривые.

— Ну а задик, она хоть виляет им при ходьбе?

Макгрегор вскочил с места.

— Малыш, — проникновенно произнес он, обнимая меня за плечи, — ничто не волнует меня так сильно, как ее зад. Разок пощупать — и умер бы счастливым.

— Значит, она недотрога?

— Не то слово!

— Ты ее целовал?

— Ты что, с ума сошел? Поцеловать ее? Да она скорее умрет.

— Так вот что я тебе скажу. Ты помешался на ней только потому, что она не хочет иметь с тобой дела. Из того, что я про нее узнал, могу смело сказать: были у тебя девушки и получше. Поскорее забудь о ней. Это не разобьет тебе сердце. У тебя его просто нет. Ты прирожденный донжуан.

— С этим покончено, малыш. Я больше ни с кем не встречаюсь. Влип по уши. Помешался.

— И чем же я могу помочь?

— Не знаю. Я вот подумал… может, ты увидишься с ней, поговоришь, объяснишь, насколько у меня все серьезно… Что-нибудь в этом роде.

— Ну а как я познакомлюсь с ней? Как представлюсь? Твоим послом? Да она тут же отошьет меня.

— Это правда. Надо, чтобы ты познакомился с ней как бы случайно, чтобы она не знала, что ты мой друг. Добейся расположения и тогда…

— Выложить ей все как есть?

— А что? Разве это невозможно?

— Все возможно. Только…

— Только что?

— А если я сам увлекусь ею? — (У меня по этому поводу страхов не было, но хотелось знать его реакцию.)

Такое абсурдное предположение заставило Макгрегора рассмеяться.

— Она совсем не в твоем вкусе, малыш, не беспокойся. Ты любишь экзотических женщин. У вас нет ничего общего. Но ты умеешь заговаривать зубы, черт возьми! Когда хочешь. Из тебя вышел бы отличный адвокат. Я и раньше тебе это говорил. Вот и представь себе, что ты защитник.… мой защитник. Надеюсь, ради старого друга ты спустишься ненадолго с пьедестала?

— Потребуются деньги, — сказал я.

— Деньги? На что?

— На расходы. Цветы, такси, театр, кабаре…

— Ну уж нет! — воскликнул Макгрегор. — Цветы еще куда ни шло. Не нужна никакая затяжная осада. Познакомились — и к разговору. Не мне тебя учить. Главное — растопить ее сердце. Пусти слезу, если надо. Господи, мне бы только проникнуть к ней в дом, застать ее одну. Я бы бросился к ее ногам, целовал кончики туфель, позволил топтать себя. Я серьезно, малыш. Не стал бы тебя беспокоить по пустякам.

— Ладно, — сказал я. — Подумаю. Дай мне немного времени.

— Не надуешь? Обещаешь?

— Ничего я не обещаю. Надо все хорошенько обдумать. Сделаю что сумею — вот все, что могу сказать.

— Договорились! — Макгрегор протянул мне руку. — Ты даже представить себе не можешь, до чего я рад, малыш. Я думал попросить об этой услуге Джорджа, но ты ведь его знаешь. Он все готов обернуть в шутку. А тут дело серьезное, ты мне веришь? Черт возьми, ты ведь сам чуть с собой не покончил ради этой твоей — как ее там?

— Моны, — подсказал я.

— Вот именно, Моны. Ты хотел во что бы то ни стало получить ее, правда? Теперь, надеюсь, ты счастлив. А я не прошу счастья. Мне достаточно просто смотреть на нее, боготворить, поклоняться. Звучит по-мальчишески? Но это чистая правда. Я сражен наповал. Без нее я сойду с ума.

Я налил ему еще виски.

— Помнишь, как я смеялся над тобой? Вечно в кого-то влюблен. А твоя вдовушка, та просто ненавидела меня. И у нее были на то основания. Кстати, ты что-нибудь про нее слышал?

Я покачал головой.

— А ведь с ума сходил. Теперь, по прошествии времени, должен признать, что она была не так уж и плоха. Немного старовата, пожалуй, лицо печальное, но привлекательное. У нее, кажется, был сын твоего возраста?

— Да, — сказал я. — Он умер несколько лет назад.

— А ведь ты думал, что никогда не выпутаешься из этой связи. Кажется, тысячу лет прошло… А что Уна? Ее, я уверен, ты не забыл.

— Думаю, нет, — ответил я.

— Вот что скажу тебе, малыш. Ты везунчик. Всякий раз Бог спешит тебе на помощь. Ладно, садись работай. Вскоре позвоню тебе, и тогда определимся. Протяни руку помощи — вот все, чего я прошу.

Макгрегор взял шляпу и направился к двери.

— Кстати, — сказал он, широко улыбаясь и кивая на пишущую машинку, — как называется твой роман?

— «Железные кони Владивостока», — ответил я.

— Нет, правда.

— А может, «Этот языческий мир».

— Хорошее название для бестселлера.

— Будешь звонить Гвельде, передай от меня привет.

— Придумай что-нибудь дельное, сукин сын! И наилучшие пожелания…

— Моне!

— Да, Моне.

Позже, в тот же день, ко мне в дверь постучали еще раз. Пришел Сид Эссен. У него был взволнованный и расстроенный вид. Он долго извинялся за неожиданное вторжение.

— Мне надо было вас видеть, — начал Эссен. — Надеюсь на вашу снисходительность. Гоните меня, если помешал… Гоните безжалостно.

— Присаживайтесь, прошу вас, — предложил я. — Для вас у меня всегда найдется время. Что-нибудь случилось?

— Ничего особенного. Просто почувствовал себя одиноким… я полон отвращения к себе. Сижу все время в полумраке и сам становлюсь все мрачнее и угрюмее. Мысли бродят самые самоубийственные. Вдруг подумал о вас и сказал себе: «А почему бы не зайти к Миллеру? Он умеет поднять настроение». Подумал так, встал и пошел к вам. Оставил магазин на мальчика… Мне очень стыдно, но я не мог просидеть там лишней минуты.

Эссен встал с дивана и подошел к гравюре, висевшей на стене у моего письменного стола. Это был Хиросигэ из цикла «Пятьдесят три вида Токайдо». Внимательно рассмотрев гравюру, он перевел взгляд на остальное. Постепенно выражение его лица менялось: вместо угрюмого беспокойства оно озарилось чистой радостью. Когда он повернулся ко мне, в его глазах стояли слезы.

— Миллер! Ну и дом у вас! Какая атмосфера! Одно только присутствие в этой комнате, рядом с вами, в окружении таких красивых вещей, делает меня другим человеком. Как бы я хотел оказаться на вашем месте! Я звезд с неба не хватаю, сами знаете, но живопись люблю. Особенно нравится мне восточное искусство. Японцы — удивительная нация. Все, что они делают, необыкновенно изящно… Хорошо работать в такой комнате. Сидите здесь, размышляете, и в это время вы — властелин мира. Какое благородное существование! Знаете, Миллер, иногда вы напоминаете мне библейского патриарха. И еще в вас есть что-то от святого. Поэтому я сегодня и поспешил к вам. В вашем обществе я обретаю надежду и мужество. Даже если вы молчите. Вам не противны мои излияния? Мне нужно выговориться. — Он замолк, словно собираясь с мужеством. — Я неудачник — как ни крути. Мне это ясно, и я смирился. Но не хочется, чтобы так думал сын — мне будет больно. Не хочу, чтобы он жалел меня. Пусть уж лучше ненавидит!

— Реб, — заговорил я, — поверьте, я никогда не считал вас неудачником. Вы для меня как старший брат. И еще — добрый, нежный и великодушный, до самозабвения.

— Вот бы моя жена думала так же!

— А это пусть вас не беспокоит. Жены всегда безжалостны к мужьям, даже если их любят.

— Любовь… Между нами давно нет любви. Она живет своей жизнью, я — своей.

Возникла неловкая пауза.

— Может, мне лучше уйти от нее?

— Не думаю, Реб. Чем вы займетесь? Где будете жить?

— Да где угодно. А зарабатывать на жизнь могу хоть чистильщиком обуви. Деньги для меня интереса не представляют. Я люблю людей, мне нравится им помогать.

Вновь устремив взгляд на стену, Эссен указал на рисунок Хокусая из цикла «Жизнь в Восточной Столице».

— Видите эти фигурки? — спросил он. — Обычные люди с их обычными будничными заботами. Мне хочется быть одним из них, заниматься незатейливым ремеслом. Быть бочкарем или кузнецом — все равно. Главное — активно участвовать в жизни, а не просиживать штаны в магазине. Черт возьми, я еще на что-то гожусь! А как вы поступили бы на моем месте?

— Реб, — сказал я, — поверьте, мне приходилось быть в вашем положении. Я тоже торчал целый день в отцовском магазине, мучаясь бездельем. Казалось, я вот-вот сойду с ума. Как я ненавидел это место! Но способа освободиться не видел.

— И как же вы оттуда выбрались?

— Помог случай. Но вот что я вам скажу… Сидя там, я не только страдал, но и молился. Каждый день я молился, чтобы кто-то — возможно, Бог — указал мне путь. Я уже тогда подумывал о сочинительстве, но прошли годы после того, как я оставил магазин, прежде чем я написал первую строчку. Никогда не следует отчаиваться…

— Но вы были юнцом. А я уже не молод.

— Пусть так. Но все оставшиеся годы — в вашем распоряжении. Если действительно есть желание что-то сделать, время есть.

— Миллер, — произнес Эссен почти трагически, — я не творческий человек. Все, что мне нужно, — это выбраться из западни. Хочется вновь почувствовать вкус жизни. Попасть, как говорится, в струю. Вот и все.

— И что вас останавливает?

— Не говорите так! Пожалуйста, не говорите! Что меня останавливает? Да все! Жена, дети, долг. И я сам. Не очень-то высоко я себя ставлю.

Я не мог сдержать улыбку. Затем, как бы про себя, произнес:

— Только у людей бывает низкая самооценка. Возьмите, к примеру, червя — у него нет никаких комплексов относительно своей значимости.

— Ужасно постоянно чувствовать себя виноватым, — сказал он. — И почему? Что я сделал?

— Потому что ничего не сделали, разве не так?

— Да, конечно.

— А знаете, что важнее самой деятельности?

— Нет, — ответил Реб.

— Быть самим собой.

— А если ты — сама никчемность?

— Будьте никчемностью, только абсолютной.

— Звучит дико.

— Так оно и есть. Потому так и звучит.

— Продолжайте, — сказал он. — Мне становится легче на душе.

— Мудрость отдает смертью, вы знакомы с таким суждением? Не лучше ли быть немного meshuggah? Кому вы нужны? Только себе. Почему, когда вам тошно сидеть в магазине, вы не встаете и не идете гулять? Или в кино? Закрывайте магазин, вешайте замок. Один лишний покупатель не озолотит вас. Получайте от жизни удовольствие! Поезжайте на рыбалку — даже если вы ни разу не держали в руках удочку, или садитесь в машину и катите за город. Куда угодно. Послушайте птичье пение, привезите домой цветы или свежих устриц.

Эссен так и подался вперед, весь обратившись в слух, широкая улыбка играла на его лице.

— Говорите еще, — попросил он, — это так чудесно звучит.

— Главное, помните… магазин от вас не убежит. Бизнесу это не помешает. Никто не требует, чтобы вы похоронили себя в магазине. Вы свободный человек. Если, став чуть легкомысленнее и небрежнее, вы будете счастливее, кто посмеет бросить в вас камень? Могу предложить и другое. Не развлекайтесь один, пригласите с собой кого-нибудь из ваших жильцов-негров. Доставьте ему удовольствие. Подарите что-нибудь из одежды, залежавшейся в магазине. Одолжите деньги, если он на мели. Купите его жене маленький пустячок в подарок. Вы понимаете, что я имею в виду?

Эссен рассмеялся:

— Понимаю ли я? Да это великолепная идея! Тут же начну воплощать ее в жизнь.

— Только не вздумайте пускать пыль в глаза, — предупредил я. — Действуйте деликатно и осторожно. Прислушивайтесь к своим инстинктам. Возможно, у вас появится желание за кем-нибудь приволокнуться. Можете переспать с негритянкой. И удовольствие получите, и расходов меньше. Главное — расслабьтесь. И всегда любите себя. Если ощущаете себя червем — ползайте, если птицей — парите. Не думайте о том, что скажут соседи. Не страдайте по детям, они сумеют позаботиться о себе. А что касается жены, то она, увидев вас счастливым, возможно, изменит свое отношение к вам. Она, по сути, неплохая женщина. Только слишком добросовестная. Неплохо бы ей иногда от души рассмеяться. Попробуйте как-нибудь прочитать ей подходящий лимерик [120]. Кстати, знаю один — как раз для вас…

Девушке, приехавшей в Бомбей,

Приснился насильник-еврей.

Проснувшись, она

Поняла, что не одна,

А в постели и вправду — еврей.

— Замечательно! — восхитился Эссен. — А вы еще знаете?

— Много, — сказал я, — но мне пора вернуться к работе. Вижу, вы повеселели. Давайте завтра же поедем к неграм. А на следующей неделе можно отправиться в Блю-Пойнт. Я буду за рулем. Как вы на это смотрите?

— Вы не шутите? Это будет просто великолепно! Кстати, как продвигается ваша книга? Вы ее кончаете? Мне не терпится ее прочитать. И миссис Эссен тоже.

— Реб, вам она совсем не поправится. Говорю со всей откровенностью.

— Как вы можете такое говорить? — Голос его почти поднялся до крика.

— Потому что она никуда не годится.

Эссен посмотрел на меня как на сумасшедшего. У него, казалось, пропал дар речи. Потом он выпалил:

— Миллер, вы ненормальный! Вы не способны написать плохую книгу. Это невозможно. Я слишком хорошо вас знаю.

— Вы знаете только часть меня, — сказал я. — Ведь вы никогда не видели другую сторону луны. Это и есть я. Terra incognita. Поверьте. Я еще начинающий писатель. Лет через десять, надеюсь, мне будет что вам показать.

— Но ведь вы не первый год пишете.

— Это ученичество. Разыгрывание гамм.

— Не надо шутить, — сказал Эссен. — Уж слишком вы скромный.

— Чего нет, того нет, — возразил я. — Вот тут ошибка. Закопченный эгоист — вот кто я есть. Но еще и реалист — по крайней мере во всем, что касается меня.

— Вы себя недооцениваете, — упорствовал Реб. — Хочу повторить вам ваши же слова: «Любите себя!»

— Ладно. Ваша взяла.

Эссен направился к двери. Внезапно у меня возникло желание облегчить душу.

— Подождите, — сказал я. — Мне тоже хочется поделиться с вами.

Эссен послушно вернулся к столу и выжидательно уставился на меня — точь-в-точь посыльный из моего бывшего агентства. Весь внимание. Почтительное внимание. Интересно, чего он от меня ждет?

— Когда вы вошли ко мне, я как раз находился в середине довольно пространного абзаца, — начал я. — Хотите послушать? — Наклонившись над машинкой, я вытащил страницу. На ней было одно из тех бредовых отступлений, в которых я сам с трудом разбирался. Мне хотелось знать реакцию человека со стороны — не Моны и не Папочки.

И я ее немедленно получил.

— Миллер! — завопил Эссен. — Миллер! Это же гениально! Так пишут только русские. Смысл до меня не доходит, но звучит как музыка.

— Вы правда так думаете? Не обманываете?

— Конечно, нет. Зачем вас обманывать?

— Отлично. Тогда продолжу и закончу абзац.

— И вся книга в таком духе?

— Нет, черт подери! В этом и загвоздка. Куски, которые мне нравятся, других не устраивают. По крайней мере издателей.

— К черту издателей! — решительно заявил Реб. — Если они не возьмут книгу, я издам ее на собственные деньги.

— Не рекомендую, — сказал я. — Вспомните мой совет — не швырять деньги на ветер.

— Да на такое дело я и последнего цента не пожалею. Я верю в вас, Миллер.

— И не думайте об этом, — сказал я. — Мы найдем лучший способ потратить ваши деньги.

— Для меня и этот хорош. Кстати, мои жена и дети возражать не будут. Они очень высокого мнения о вас. Вы для них близкий человек, еще один член семьи.

— Приятно слышать, Реб. Надеюсь, сумею оправдать ваше доверие. Так, значит — до завтра? Давайте чем-нибудь порадуем наших чернокожих друзей!

После его ухода я стал расхаживать по комнате взад и вперед, спокойно и сосредоточенно, иногда останавливаясь и бросая взгляд на одну из гравюр или цветную репродукцию (Джотто, делла Франческа, Уччелло, Босх, Брейгель, Карпаччо), затем снова возобновлял хождение, постепенно наполняясь творческой энергией, останавливался, устремлял взор в пространство, позволяя мысли свободно витать, задерживаясь где хочется, и от всего этого становился все более безмятежным, все более наполнялся величественной красотой прошлого, с удовольствием ощущая себя частью этого прошлого (и будущего тоже) и поздравляя себя с тем, что могу вести такое затворническое (утроба? гробница?) существование… Да, комната была действительно замечательной, и место дивным, и вся обстановка, которую мы с Моной любовно подбирали, хорошо отражала прелесть жизни души.

«Вы сидите здесь, размышляете, и в это время вы — властелин мира». Эта непосредственная реплика Реба засела у меня в мозгу, придав уверенность, и, поддавшись ее чарам, я действительно осознал, что это значит — быть властелином мира. Властелин! Это тот, кто воздает должное и высокому, и низменному, кто так разумен, чувствителен и так преисполнен любви, что ничто не ускользнет от его взгляда, от его внимания и сочувствия. Короче говоря, поэтический посредник. Не распоряжающийся миром, а обожествляющий его.

И вновь останавливаюсь перед Хокусаем — его изображением будней жизни. Почему великий мастер снизошел до того, что изобразил столь заурядные явления окружающего его мира? Чтобы подчеркнуть свое мастерство? Ничего подобного. Чтобы передать наполняющую его любовь к миру во всем многообразии, будь то бочарная клепка, травинка, бугристые мышцы борца, косой дождь, гребень волны, плавник рыбы… Короче говоря, все. Непосильная задача, если она не продиктована любовью.

Он сказал, что влюблен в восточное искусство. Когда я вспомнил эти слова Реба, перед моими глазами возникла Индия. Там, за гудящим многомиллионным человеческим роем, сохранились следы ушедшего мира, того, что вечно будет нас удивлять. Реб не заметил, а если и заметил, то ничем этого не проявил, висевшие на стенах цветные иллюстрации, вырезанные мной из книг по искусству: репродукции храмов, пещер и гротов Декана [121], украшенных скульптурами, настенной живописью и фресками, отражающими потрясающие мифы и легенды народа, боготворящего форму и движение, страсть и развитие, мысль и самосознание. Один только взгляд на группу древних храмов, возросших на жаркой и плодородной индийской почве, дарит мне ощущение того, что я вижу самое мысль, стремящуюся освободиться; мысль, обретшую пластическую, конкретную форму в кирпиче или камне и оттого ставшую еще более значительной — будоражащую воображение и вызывающую благоговение.

Я много раз читал нижеследующие слова, но никогда не мог их запомнить. Сейчас я почувствовал острую потребность еще раз ощутить этот поток стремительных образов, величие пространных фраз, предложений, периодов. Их написал человек, открывший мне глаза на потрясающее искусство Индии, а именно: Эли Фор. Я снял с полки книгу, которую часто перелистывал, — второй том «Истории искусства» и отыскал место, начинающееся словами: «Для индийцев вся природа божественна… В их вере нет лжи…» Затем следовали строки, от которых, когда я их впервые прочитал, закружилась голова.

«В Индии некогда произошло следующее: люди, вследствие завоеваний чужеземцев, голода или миграции животных, тысячами устремились в новые места — на север или на юг. И там у берега моря, у подножия гор, они натолкнулись на высокую гранитную стену. И люди стали жить в каменных гротах, там они любили, трудились, рождались и умирали, а спустя три-четыре столетия пробились через гранит и вышли далеко по другую сторону гор. За собой они оставили полую, в разветвленных лабиринтах, гору; стены этих лабиринтов были украшены рельефами и скульптурами, а естественные или искусственные столбы они превратили в десять тысяч нагоняющих ужас или, напротив, радующих глаз статуй — бесчисленных и безымянных богов в обликах мужчины, женщины или животного. Иногда, встречая на своем пути непроходимую преграду, они выдалбливали в камне нишу и помещали туда небольшой черный камень.

Именно в этих монолитных храмах, на их темных стенах и на обожженном солнцем фасаде, созрел подлинный гений индийского народа, обретя неповторимую мощь. Здесь сбивчивая речь множества людей наконец-то была услышана. Здесь человек свободно исповедуется в своей силе и своем ничтожестве…»

Я продолжал читать, упиваясь, как всегда, каждым словом. Точнее, то были не слова, а живые образы, свободные от всякого шаблона, они мерцали, трепетали, пульсировали, и даже несуразные длинноты вызывали у меня восторг.

«…и стихии не могут успешнее сочетать человеческую жизнь с земным хаосом, чем резец скульптора. Иногда в индийских джунглях находят каменные грибы, они сверкают в зелени, как ядовитые растения. Иногда там встречаются огромные слоны с такой же грубой кожей болотного цвета, как и у живых животных; их густо оплели лианы, трава щекочет им брюхо, цветы и листья падают сверху — джунгли полностью завладели ими, и, даже когда обломки вновь вернутся в землю, обладание не будет более полным».

Какая глубокая мысль заключена в последнем предложении! Когда они вновь вернутся в землю…

Ага, вот то, что я искал; «Человек не является больше венцом творения. Он уже не тот единственный цветок, который избрали и заботливо пестуют. Он перемешался со всем прочим и находится на равных с другими тварями — такая же песчинка в бесконечности, нисколько не важнее других. Земля дает жизнь деревьям, деревья — плодам, плоды поедаются человеком или животными, человек и животные питают почву; происходит постоянный обмен веществ — так создается мир, в котором все взаимосвязано и где отдельные формы жизни возникают лишь на мгновение, только для того, чтобы быть поглощенными и возродиться уже в новом обличье; эти отдельные формы жизни перекрывают, поглощают друг друга, как набегающие волны. Человеку неведомо, не был ли он вчера тем орудием, с помощью которого сегодня помогает материи произвести ту форму жизни, которой завтра станет сам. Все — только видимость, Брахма же, дух мира, несмотря на множество ликов, един… Затерянный в океане смешанных форм и энергий, помнит ли, кто он есть — все еще просто материя или уже дух?… Кто же находится перед нами — мыслящее существо, просто живой организм, планета или каменное изваяние? Рождение и умирание свершаются непрерывно. Все на свете переживает тяжкие испытания, перерождающаяся материя пульсирует, как человеческое сердце. Мудрость, наверное, состоит в том, чтобы безоговорочно принять такой порядок вещей и вкусить прелесть бессознательного, подобно тому как мы овладеваем силами, таящимися в материи».

Любовь к восточному искусству. А кто его не любит?! Только о каком Востоке идет речь — о Ближнем или Дальнем? Я люблю и тот и другой. Возможно, я люблю искусство Востока, такое отличное от нашего, потому что, повторяя слова Эли Фора, «человек не является больше венцом творения». Возможно, то, что художники Востока не отводят человеку в природе особое место (и тем самым возвышают его), их интерес к любым проявлениям жизни, умение увидеть и бесконечно великое, и бесконечно малое в одном и делает их произведения такими волнующими. Или, говоря другими словами, Природа для них нечто другое, нечто большее, чем просто декорация. А человек, нисколько не утрачивая божественный статус, не обожествляется, однако, более чем все остальное. И еще — они не путают сумбур и путаницу жизни с сумбуром и путаницей интеллекта. А разум — или дух, или душа — словно божественное озарение, пронизывает своим сиянием все. Поэтому человек хотя и снят ими с пьедестала, но не унижен, не раздавлен, не уничтожен. Он не пресмыкается перед высшими силами, но сам является их частью. Если существует ключ к тем тайнам, что окружают человека, пронизывают его и поддерживают, то это универсальный ключ, который подойдет ко всему.

Да, я чувствовал любовь к этому огромному, поразительному миру, который, если повезет, увижу когда-нибудь своими глазами. Я любил индийское искусство не потому, что оно было чужим и далеким, — ведь на самом деле оно было мне ближе, чем западное. Меня влекла та любовь, из которой оно произрастало; любовь, которую разделяло множество людей и которая никогда не нашла бы своего выражения, если бы не ее всеобщность. Меня восхищала анонимность авторства, сопровождавшая эти поразительные шедевры. Как прекрасен и благостен жребий скромного, неизвестного творца — ремесленника, а не гения! — одного из тысяч других, трудящихся над общим творением. Быть простым водовозом в таком процессе в моем представлении почетнее, чем Пикассо, Роденом, Микеланджело или да Винчи. Когда говоришь о европейском искусстве, то первым делом как нарыв выскакивает имя художника. И как обязательное сопровождение — истории горестей, несчастий, рокового непонимания современников. У нас на Западе слово «гений» несет в себе какой-то уродливый оттенок. Гений — тот, кто не может приспосабливаться, гений — тот, на кого сыплются удары судьбы, гений — тот, кого преследуют и мучают, гений — тот, кто умирает в канаве, или в ссылке, или у позорного столба.

Я приводил в ярость своих друзей, расписывая им добродетели других народов. Они не сомневались, что я, как говорится, «выпендриваюсь», притворяясь, что мне нравятся произведения чужеземных мастеров, что таким образом я предаю наш народ и наших творцов. Они бы никогда не поверили, что я могу мгновенно подпасть под обаяние чужестранного, экзотического или просто необычного искусства, что для этого мне не требуется никакая особая подготовка, знание истории страны или эволюции искусства. «Что это значит? Что они хотят этим сказать?» Такими вопросами меня хотели уличить и высмеять. Как будто объяснения что-то значат. Лично мне все равно, что «они» хотели сказать.

Но больше всего меня тревожила мысль об одиночестве художника и тщетности его усилий. За свою жизнь я встретил только двух писателей, которых мог назвать художниками: Джона Каупера Повиса и Фрэнка Харриса. Первого я знал по лекциям, которые посещал, а со вторым познакомился, выступая в роли подручного портного, приносил ему одежду, помогал примерять брюки. Была ли моя вина в том, что я не сумел войти в этот круг? А собственно, как мог я познакомиться с другим писателем, художником или скульптором? Нахально вломиться в его студию, заявить, что я мечтаю писать, рисовать, лепить, танцевать? Где обитают представители богемы в нашем огромном городе? Говорят, в Гринич-Виллидж. Я жил там, ходил по улицам района в любое время суток, забредал в кафе и чайные, галереи и музеи, книжные магазины, дешевые ресторанчики, винные погребки и забегаловки. Да, я сиживал в тех же кабаках, что и Максуэлл Боденхейм, Садакичи Хартман, Гвидо Бруно, но никогда не встречал там фигур ранга Дос Пассоса, Шервуда Андерсона, Уолдо Фрэнка, Э.Э. Каммингса, Теодора Драйзера или Бен Гехта. Даже призрак О'Генри не витал там. Где они обитали? Некоторые были уже за границей, где вели счастливую жизнь изгнанников или диссидентов. Они не нуждались в обществе других литераторов, во всяком случае, таких новичков, как я. Но как было бы чудесно, если б в те дни, когда мне это было так нужно, я бы встретился и поговорил с Теодором Драйзером или Шервудом Андерсоном, которого боготворил! Несмотря на всю мою неопытность, нам, возможно, было бы что сказать друг другу. И тогда, быть может, я обрел бы веру в себя и начал писать или уехал за тридевять земель искать удачи в чужих странах.

Что это было — застенчивость, робость, неуверенность? Что заставляло меня держаться особняком все эти пустые годы? Мне вспоминается один смешной случай. В то время мы много времени проводили с О'Мара в поисках развлечений, новых впечатлений и забав. Так однажды мы забрели с ним на литературный вечер в Рэндскул. По ходу дела нас попросили высказать мнение о разных авторах. Видимо, мы прослушали лекцию о каком-то современном и скорее всего «революционном» писателе. Думаю, так оно и было, потому что когда я неожиданно для себя встал и заговорил, то с ужасом осознал, что мое выступление не имеет ничего общего с тем, о чем говорилось прежде. Хотя я был очень взволнован — это было мое первое выступление на публике, пусть и в весьма неформальной обстановке, — однако сознавал, что зал загипнотизирован. Я не столько видел, сколько ощущал, как их повернутые ко мне головы силятся уловить ход моей мысли. Смотрел я прямо вперед, взгляд мой упирался в фигуру лектора позади кафедры — он сидел на стуле, уставившись в пол. Как уже сказано, находился я почти в бессознательном состоянии, не понимал, что говорю и куда моя речь меня заведет. Говорил я без умолку, словно в трансе. О чем? Об одной сцене из романа Гамсуна, что-то относящееся к соглядатаям. Это я помню, потому что стал вдаваться в подробности; в зале поначалу захихикали, но потом быстро воцарилось молчание, говорившее о восторженном внимании. Когда я закончил, зал взорвался аплодисментами, а потом распорядитель произнес учтивую заключительную речь о том, как им повезло, что некий случайный гость — несомненно, писатель, хотя он и не знает его имени, — соблаговолил высказаться. Собравшиеся начали расходиться, а распорядитель бросился ко мне с поздравлениями и закидал вопросами: кто я такой? что написал? где живу? — и так далее. Я отвечал туманно и невразумительно. К этому времени я уже был охвачен паникой, и на уме была только одна мысль — бежать. Но распорядитель не давал уйти, удерживая за рукав, и вдруг совершенно серьезно произнес — какой же шок я испытал! — «Почему бы вам не вести наши собрания? Вы гораздо лучше подготовлены, чем я. Нам нужен как раз такой человек, кто мог бы воспламенить публику и заразить ее своим энтузиазмом».

Запинаясь, я произнес что-то невразумительное и наконец был отпущен. На улице я спросил О'Мара:

— Ты помнишь, о чем я говорил?

О'Мара посмотрел на меня удивленно, решив, наверное, что я напрашиваюсь на комплименты.

— Я ничего не помню. Отключился, как только встал. Помню смутно, что говорил о Гамсуне.

— Какая жалость! — воскликнул он. — Ты был просто великолепен! За словом в карман не лез, речь просто текла рекой.

— Но был в ней хоть какой-то смысл?

— Смысл? Сам Повис не сказал бы лучше.

— Не болтай!

— Но это правда, Генри. — На глазах друга выступили слезы. — Из тебя вышел бы потрясающий лектор. Ты заворожил зал. Они были потрясены. Не знали, за кого тебя принимать.

— Выходит, я хорошо выступил? — Понемногу я осознавал, что произошло.

— Прежде чем перейти к Гамсуну, ты еще много чего говорил.

— Вот как? И про что же?

— Только не проси меня пересказать. По-моему, ты всего коснулся. Даже о Боге говорил.

— Не может быть! А я ничего не помню. Был в полной отключке.

— Какая разница? — сказал О'Мара. — Хотелось бы и мне в отключке так говорить.

Вот так все было. Незначительный, но показательный случай. Продолжения он не имел. А я больше никогда рта на публике не открывал, да и не помышлял об этом. Посещая лекции — а в то время я частенько ходил на публичные вечера, — я сидел, открыв глаза, уши и рот, словно загипнотизированный, и, как весь остальной зал, был полностью во власти лектора. Мне даже в голову не приходило подняться и задать вопрос, не говоря уже о том, чтобы вступить в полемику. Я приходил на эти лекции учиться, набираться ума. И никогда не говорил себе: «Ты тоже можешь произнести речь. Можешь увлечь аудиторию силой своего красноречия. Ты тоже можешь выбрать какого-нибудь писателя и преподнести его достоинства в увлекательной форме». Нет, такие мысли не посещали меня. Читая книгу, я мог оторвать глаза от страницы, да мог и сказать себе, думая о только что прочитанном замечательном отрывке: «Ты тоже можешь так написать. И уже мысленно написал. Только ты не делаешь этого достаточно часто». Я продолжал читать запоем, покорная жертва, слишком прилежный ученик. Такой прилежный, что при случае, если находился в подходящем настроении, мог объяснять другим, анализировать и критиковать прочитанное сочинение, словно сам был его автором, употребляя при этом не слова писателя, но собственную топкую стилизацию. И естественно, в таких случаях мне задавали один и тот же вопрос: «Почему вы сами не напишете книгу?» В ответ я или замыкался, уходя как улитка в раковину, или начинал паясничать, пускать пыль в глаза. В присутствии друзей и почитателей я любил строить из себя будущего писателя, были у меня и страстно верящие в мой талант поклонники — надо сказать, я с легкостью их завоевывал.

Но, оставшись один, я оценивал свои слова и поступки более трезво, и тогда мной овладевало чувство, что я отщепенец. «Меня не понимают», — повторял я, имея в виду, что не понимают сейчас и не представляют, кем я могу стать в будущем. На них производила впечатление всего лишь маска, которую я носил. Именно ей приписывал я свою способность производить впечатление на людей. Ведь с ними говорил не я, а некая персона, которой я умело управлял. Любой человек с толикой интеллекта и способностью к лицедейству мог освоить эту игру. Детский трюк, если подумать. И все же, хотя я был уверен в своей правоте, иногда в душу закрадывалось подозрение: а вдруг за маской фигляра все-таки таится мое подлинное лицо?

Так я расплачивался за то, что жил один, работал один, ни разу не встретив родственную душу и не приблизившись к тайному кругу посвященных, которым мог поведать свои сомнения и противоречия и если и не разрешить их, то хотя бы подвергнуть анализу.

Эти странные личности из мира искусства — художники, скульпторы, особенно художники, — я не сомневался, что мне будет легко в их обществе. Суть их творчества доходила до меня неким таинственным образом. Используй они слова, я был бы более озадачен. Хотя их мир отличался от нашего, но составные части были те же: скалы, деревья, горы, воды, театр, труд, игра, костюмы, богослужение, молодость, старость, распутство, кокетство, притворство, война, голод, пытки, интриги, порок, похоть, радость, печаль. Тибетский свиток с мандалами [122], с богами и демонами, с таинственной символикой и традиционными цветами был так же близок мне, близок какой-то сокровенной части моей души, как нимфы и феи, реки и леса европейского художника.

Но искусство Индии, рожденное горами, было мне ближе китайского, японского и тибетского искусства. (Словно горы забеременели от мечты и родили тоже мечту, используя поселившихся в них смертных как суррогатных родителей.) Меня влекла, если можно так выразиться, исполинская природа этих творений, она отвечала потаенной страсти моей натуры. Ничто из созданного моим народом так не потрясало меня, никогда я не ощущал в творчестве своих соплеменников присутствие такой глубокой религиозной идеи или мощного эстетического импульса: у нас не найдешь величественной архитектуры, священных танцев и прочих ритуалов. Мы живем в огромном муравейнике и думаем только о том, как бы облегчить себе жизнь. Все эти гигантские мосты, огромные дамбы, уходящие ввысь небоскребы оставляют меня равнодушным. Только Природа может внушать благоговение. А ее мы постоянно уродуем. Сколько раз пускался я в путь в поисках необычного и всегда возвращался ни с чем. Ничего нового, ничего удивительного или экзотического. Хуже того: нет ничего, перед чем можно склонить голову, чему хотелось бы поклоняться. Я чувствовал себя изгоем в земле, где все носятся как сумасшедшие. Я жаждал найти то, что мог боготворить, обожать. И еще у меня была потребность в единомышленниках. Меня же окружала пустыня из стали и железа, акций и ценных бумаг, валового сбора и товарной продукции, фабрик, заводов, складов, пустыня из скуки, неиспользованных возможностей, любви без страсти, да и без самой любви…

18

Прошло несколько дней. Звонок от Макгрегора.

— У меня для тебя новости, малыш.

— Что такое?

— Моя крошка ходит вокруг меня кругами. По своей инициативе. Не знаю, что на нее нашло. Ты ведь не разговаривал с ней?

— Нет. По правде говоря, мне и подумать о ней было некогда.

— Вот сукин сын! Но ты все же принес мне удачу. Вернее, твои картинки. Ну, те японские гравюры на стене. Я купил парочку похожих и послал ей. На следующий день она позвонила. Голос ее дрожал от волнения. Сказала, что и мечтать о таком не могла. Я рассказал, как ты вдохновил меня на покупку. Она сразу навострила ушки. Удивилась, наверное, что у меня есть друзья, которые разбираются в искусстве. Теперь мечтает познакомиться с тобой. Я сказал, что ты очень занятой человек, но я все же попробую связаться с тобой и попросить разрешения зайти как-нибудь вечерком. Забавная девчонка, правда? Теперь все зависит от тебя. Положи на видное место книги. Ну, такие, которые я никогда не читаю. Помни — она школьная учительница. Книги для нее много значат… Что скажешь? Ты рад? Говори же.

— Думаю, все замечательно. Смотри, как бы тебя не окрутили.

— Буду счастлив. Но с ней надо действовать осторожно. Ее нельзя торопить. Ни в коем случае. Это все равно что пытаться сдвинуть каменную стену.

Минутное молчание. Потом:

— Ты тут, малыш?

— Конечно. Слушаю тебя.

— До нашей встречи… до того, как я привезу Гвельду, тебе нужно меня немного натаскать. Расскажи о художниках и картинах. Ты ведь знаешь, я никогда этим особенно не интересовался. Вот, к примеру, малыш, скажи, Брейгель, он что, очень знаменит? Сдается мне, я и раньше видел его картины в художественных салонах и книжных лавках. Ту, что висит у тебя, я и раньше видел… и еще ту, где кто-то стоит на скале, а с неба что-то падает… может, даже человек… и летит прямо в океан. Знаешь такую? Как она называется?

— «Полет Икара».

— Кого?

— Икара. Он пытался долететь до солнца, но крылья расплавились. Помнишь?

— Да, конечно. Вот оно, значит, как. Думаю, мне стоит заскочить к тебе на днях и получше рассмотреть эти рисунки. А ты просветишь меня. Не хочу выглядеть идиотом, когда она заговорит об искусстве.

— Хорошо, — сказал я. — Заходи в любое время. Но только ненадолго.

— Малыш, прежде чем повесишь трубку, скажи, какую книгу ей подарить? Нужно что-то чистое и поэтическое. Тебе приходит что-нибудь на ум?

— Да, есть такая книга — прямо для нее: «Зеленая обитель» У.X. Хадсона. Ей точно понравится.

— Уверен?

— На все сто. Прочти сначала сам.

— Я бы и рад, малыш, но времени нет. Кстати, помнишь тот список литературы, что ты мне дал… семь лет назад? Пока я прочитал только три книги. Теперь понимаешь?

— Ты безнадежен.

— И последнее, малыш. Приближается время отпусков. Мне хочется пригласить ее прокатиться со мной в Европу. Если не удастся до того времени соблазнить. Что ты об этом думаешь?

— Прекрасная мысль. Чем не свадебное путешествие?

— Звонил Макгрегор? — спросила Мона.

— Да. Грозится привести сюда как-нибудь свою Гвельду.

— Ужас какой! Давай попросим хозяйку, когда он позвонит, сказать, что нас нет дома.

— Не поможет. Он обязательно проверит, не обманывают ли его. Знает меня как облупленного. Нет, нам не открутиться.

Мона собралась на очередную встречу с Папочкой. Роман был почти закончен. Папочке он по-прежнему нравился.

— Папочка ненадолго уезжает в Майами — отдохнуть.

— Рад за него.

— Я вот тут подумала, Вэл… Может, нам тоже куда-нибудь на это время отъехать… развеяться.

— Куда, например? — спросил я.

— Куда угодно. Можно в Монреаль или Квебек.

— Мы там не замерзнем?

— Не знаю. Мы скоро поедем во Францию, и я подумала, что это будет чем-то вроде репетиции. Весна близко, вряд ли там так уж холодно.

Следующие дня два мы на эту тему не говорили. Мона тем временем наводила справки. Она собрала кучу информации о Квебеке, полагая, что он мне понравится больше Монреаля. «Там больше французского колорита, — сказала она. — И номера в небольших гостиницах недороги».

Через несколько дней все было решено. Мона едет поездом до Монреаля, а я добираюсь туда автостопом и встречаю ее на вокзале.

Было непривычно вновь оказаться на дороге. Весна весной, но еще холодно. Хотя с деньгами в кармане спокойнее. Не подвезут — сяду на автобус, или на поезд в конце концов. Так я оказался на шоссе вблизи Патерсона (Нью-Джерси) с намерением сесть в любую машину, идущую на север, пусть и не по прямому маршруту.

Первая машина остановилась только через час и подвезла меня миль на двадцать. Вторая — на пятьдесят. Погода была хуже некуда. Каждый раз меня брали на небольшое расстояние. К счастью, у меня была уйма времени. Когда меня очередной раз высаживали, я какое-то время шел пешком, чтобы размяться. Груз не давил мне на плечи: ничего, кроме зубной щетки, бритвы и смены белья, у меня с собой не было. Холодный свежий воздух бодрил и придавал силы. Приятно шагать по дороге, не останавливая проносившиеся мимо машины.

Наконец я устал от ходьбы. Ничего, кроме отдельных ферм, поблизости не было. Унылая местность. Я стал думать о Макгрегоре и Гвельде и решил, что имя ей подходит. Интересно, уступит она ему в конце концов? Безрадостная победа!

В первую шедшую в моем направлении машину я впрыгнул, даже не поинтересовавшись, как далеко меня могут подвезти. Водитель оказался полным шизом, свихнувшимся на религиозной почве. Он говорил без умолку. Наконец мне удалось вставить слово и спросить, куда он едет. К «Уайт-Маунтингс», — ответил он. Там в горах у него домик. Сам он местный священник.

— А есть неподалеку от вас гостиница? — спросил я.

Нет, ни отелей, ни гостиниц поблизости нет. Но он будет рад приютить меня. У него семья — жена и четверо ребятишек. Все глубоко верующие.

Я поблагодарил священника, однако у меня не было ни малейшего желания проводить ночь под крышей его дома. Я решил, что выйду в первом городке на нашем пути: не хочется возносить хвалу Богу, стоя на коленях рядом с этим идиотом.

— Мистер, — обратился он ко мне после неловкого молчания, — кажется, вы не очень религиозный человек? Какой веры вы придерживаетесь?

— Думаю, никакой, — ответил я.

— Так я и знал. Надеюсь, вы не пьете?

— Пью понемногу, — сказал я. — Пиво, вино, бренди…

— Господь милостив к грешникам, друг мой! Никому не укрыться от ока Всевышнего. — Последовала длинная проповедь о путях добра, возмездии за грех, славе праведников и так далее. Похоже, он был счастлив, что ему встретился такой грешник, как я: он мог послужить Господу.

— Думаю, вы зря тратите время, — сказал я после очередного страстного обращения, — я неисправимый грешник.

Мое заявление только добавило пылу.

— Господь никого не оставляет, — заверил он меня.

Я помалкивал и только слушал. Вдруг повалил снег, скрыв за густой завесой окрестности. Теперь я в его власти, подумалось мне.

— Далеко до ближайшего города? — спросил я.

— Несколько миль.

— Отлично. Мне надо будет выйти отлить.

— Я могу и сейчас остановиться, друг мой. Не надо терпеть.

— Но это еще не все. Мне и по большой нужде надо.

Услышав это, он поддал газу.

— Будем на месте через несколько минут. Положитесь на милость Божию.

— Неужели Господь вникает в проблемы моего кишечника?

— Не сомневайтесь, — проговорил он с полной серьезностью. — Господь ничего не оставляет без внимания.

— А если сейчас кончится бензин? Может автомобиль катиться дальше, повинуясь Божьей воле?

— Друг мой, Господу ничего не стоит заставить автомобиль двигаться без бензина — для Него нет ничего невозможного, но это не Божий труд. Бог никогда не идет против законов природы, а действует посредством их. Но может произойти другое: если бензин кончится, а мне нужно непременно ехать дальше, Он способен измыслить для меня иной путь. Он и вам может помочь. Но не веря в Божественную благодать, вы никогда не поймете, что это Бог помог вам. — Священник помолчал, давая мне возможность осознать сказанное, а потом продолжил: — Однажды меня тоже, как и вас, приперло посреди дороги. Оглядевшись, я побежал за ближайшие кусты и там очистил кишечник. А когда натягивал штаны, увидел валявшуюся на земле десятидолларовую бумажку. Кто, кроме Бога, мог положить ее туда? Он и направил меня к деньгам, заставив взбунтоваться кишечник. Не знаю, почему Он захотел вознаградить меня, но тогда я пал на колени и горячо поблагодарил Его. А вернувшись домой, застал жену и двух детишек в постели. Сильный жар. На найденные деньги я купил лекарство и прочие необходимые вещи… Вот уже и город, друг мой. Может, Бог и вам что-нибудь покажет, когда вы облегчите свой кишечник и мочевой пузырь. Буду ждать вас на этом углу, только куплю кое-что…

Я побежал на заправочную станцию и там помочился, не обнаружив в уборной никаких свидетельств Божьего внимания к своей особе. Только плакат: «Просим соблюдать чистоту». Я сделал большой круг, чтобы не встретиться с моим благодетелем, и направился в ближайшую гостиницу. Темнело, и холод пробирал до костей. Весной здесь и не пахло.

— Где я нахожусь? — спросил я у портье, делая запись в регистрационной книге. — Я хочу сказать, как называется ваш город?

— Питтсфилд, — ответил он.

— Какого штата?

— Массачусетс, — сказал он с оттенком холодного презрения.

На следующее утро я встал рано, в прекрасном расположении духа. И слава Богу, потому что машин на шоссе было мало, а водители тех, что проезжали, не горели желанием взять лишнего пассажира. К девяти часам, пройдя на своих двоих несколько миль, я основательно проголодался. К счастью — возможно, здесь и проявился Божий промысел, — в кафе у дороги я познакомился с мужчиной, который был готов подвезти меня почти до самой канадской границы. По его словам, он был рад попутчику. Уже в дороге я узнал, что он преподаватель литературы, профессор. К тому же джентльмен. С ним было приятно беседовать. Он прекрасно знал весь золотой фонд англоязычной литературы, подолгу говорил о Блейке, Джоне Донне, Трахирне, Лоренсе Стерне. А также о Броунинге и Генри Адамсе. И о мильтоновской «Ареопагитике». Одни сливки.

— Вы, наверное, и сами много книг написали, — предположил я.

— Только две, — ответил он. (Как оказалось, обе — учебники.) — Я учу литературе, — прибавил он, — а не делаю ее.

Профессор высадил меня недалеко от границы, на бензозаправочной станции, хозяин которой был его приятелем, а сам свернул на боковую дорогу, которая вела к какой-то деревушке.

— Мой друг посадит вас завтра утром на подходящую машину. Постарайтесь с ним подружиться, он интересный человек, — сказал профессор на прощание.

Нам повезло: на бензоколонку мы приехали за полчаса до закрытия. Ее хозяин, как я вскоре выяснил, был поэтом. Мы поужинали с ним в уютном маленьком ресторанчике, а после он отвез меня в гостиницу на ночлег.

Уже в полдень следующего дня я был в Монреале. Поезд Моны приходил через несколько часов. Холод был жуткий. Почти как в России, подумал я. Город показался мне мрачноватым. Я заглянул в отель, погрелся в холле и вернулся на вокзал.

— Как тебе город? — спросила Мона в такси.

— Не очень. Здесь чертовски холодно.

— Тогда давай переберемся в Квебек.

Мы пообедали в английском ресторане. Просто жуть! Нам подали нечто заплесневелое и холодное.

— В Квебеке будет лучше, — сказала Мона. — Остановимся во французском отеле.

В Квебеке у тротуаров лежали горы снега со льдом. Идти по улице — словно шагать меж айсбергов. Куда бы мы ни шли, повсюду нам встречались монахини или священники. Мрачные фигуры, у которых в венах вместо крови лед. Квебек тоже не привел меня в восторг. С таким же успехом мы могли отправиться на Северный полюс. Как можно расслабиться в такой обстановке?

Отель, однако, оказался уютным и гостеприимным. А как нас накормили!

— Похоже на Париж? — спросил я, имея в виду качество еды.

— Здесь лучше, — ответила Мона. — Если, конечно, не считать самых дорогих французских ресторанов.

Прекрасно помню наш первый обед. Суп — просто объедение. А какая телятина! А сыр! О винах же просто молчу.

Помнится, официант дал мне карту вин, и я стал ее изучать, потрясенный количеством названий. Когда подошло время заказывать вино, я не мог вымолвить ни слова. Подняв глаза на официанта, я произнес:

— Полагаемся на ваш вкус. Я просто растерян.

Официант взял карту вин, внимательно прочитал ее, перевел взгляд на меня, потом — на Мону и снова уткнулся в карту. Он с головой ушел в решение нашей проблемы и со стороны выглядел как человек, изучающий программу скачек.

— Думаю, — сказал он, — вам нужно заказать «Медок». Это легкое сухое бордо, оно доставит вам удовольствие. Если понравится, завтра предложу еще одно. — И он поспешил прочь, одарив нас улыбкой херувима.

За ленчем он выбрал для нас «Анжу». Божественное вино! За следующим ленчем — «Вувре». Если мы не заказывали рыбу, то за обедом пили красные вина: «Поммард», «Ньи Сент-Жорж», «Кло-Вужо», «Макон», «Мулен-а-Веи», «Флери» и т.д. Несколько раз он ставил на наш столик густое и ароматное бордо, отличное марочное вино. Это была, в полном смысле слова, просветительская работа. (В воображении я давал ему баснословные чаевые.) Иногда официант сам делал маленький глоток, чтобы убедиться в качестве вина. И всегда подсказывал, что заказать. Его советы были бесценны. Мы перепробовали все. Кухня у них была превосходная.

Отужинав, мы обычно переходили на веранду (естественно, плотно закрытую) и там за рюмкой отличного ликера или коньяка играли в шахматы. Иногда к нам подходил коридорный, и тогда мы переставали играть, чтобы послушать его рассказы о «прекрасной Франции». Иногда мы садились в коляску, нас закутывали в одеяла и меха, и лошадка, цокая копытами, возила нас по темному городу. А однажды вечером, чтобы доставить удовольствие нашему приятелю-коридорному, мы побывали на мессе.

Более праздного и спокойного отдыха у меня в жизни не было. Меня удивило, что это не раздражает Мону.

— Я бы рехнулся, если бы мне сказали, что я проведу здесь остаток моих дней, — сказал я как-то.

— Канада — не Франция, — ответила Мона. — Здесь только кухня французская.

— И не Америка, — продолжил я. — Это ничейная земля. Надо бы отдать ее эскимосам.

К концу отдыха — а мы провели там десять дней — мне не терпелось вернуться к работе над романом.

— Ты скоро его закончишь? — спрашивала Мона.

— Оглянуться не успеешь, — отвечал я.

— Прекрасно! Тогда мы сможем уехать в Европу.

— Чем скорее — тем лучше, — говорил я.

Когда мы вернулись в Бруклин, деревья уже цвели. Здесь было на двадцать градусов теплее, чем в Квебеке. Миссис Сколски встретила нас приветливо.

— Мне вас не хватало, — сказала хозяйка, провожая нас до дверей. — Да, чуть не забыла, — вдруг спохватилась она. — Без вас заходил ваш друг — кажется, Макгрегор? — со своей знакомой. Похоже, он не поверил, когда я сказала, что вы уехали в Канаду. «Не может быть!» — воскликнул он и попросил разрешения зайти в ваш кабинет. Я не знала, что и ответить — так растерялась. По поведению вашего друга я поняла, что ему почему-то очень важно показать вашу комнату своей знакомой. «Не беспокойтесь, — сказал он, — я знаю Генри с детства». Пришлось уступить, но все время, что они провели в кабинете, я была там же. Ваш друг показал женщине гравюры на стенах и книги. Мне показалось, что он стремился произвести впечатление на свою знакомую. Потом сел за стол и сказал: «А вот здесь он пишет свои книги, правда, миссис Сколски?» И снова заговорил о вас — какой вы замечательный писатель, надежный друг и так далее. Я не знала, как себя вести, и в конце концов пригласила их на чай. Думаю, они провели здесь около двух часов. Ваш друг говорил интересные вещи…

— О чем, например? — спросил я.

— О многом. Но больше всего — о любви. Он без ума от своей спутницы.

— А она что-нибудь говорила?

— Ни слова не вымолвила. Показалась мне странной. Вряд ли такая женщина подходит ему.

— Хорошенькая?

— Смотря на чей вкус, — вежливо ответила хозяйка. — Но если уж говорить правду, то она довольно простенькая, можно сказать, даже некрасивая. И без огонька. Его выбор удивил меня. Что он в ней нашел? Разве он слепой?

— Просто дурак, каких мало, — сказала Мона.

— А на меня произвел неплохое впечатление.

— Миссис Сколски, пожалуйста, если он позвонит или еще раз зайдет, скажите, что нас нет дома, — попросила Мона. — Что угодно говорите, только не позволяйте ему войти. Этот зануда нас просто достал. Вот уж олух так олух.

Миссис Сколски вопросительно посмотрела на меня.

— Да, — согласился я, — она права. По правде сказать, портрет еще приукрашен. Макгрегор гораздо хуже. Он из тех людей, у которых ум ничему не служит. Быть адвокатом он еще может, но во всех других отношениях — существо одноклеточное.

Было видно, что миссис Сколски озадачена. Ее знакомые никогда так не отзывались о своих друзьях.

— А он так тепло о вас говорил, — сказала она.

— Это ничего не меняет. Он примитивный, бестолковый… Толстокожий — вот кто он.

— Что ж… если вы так думаете, мистер Миллер. — Хозяйка попятилась к лестнице.

— У меня больше нет друзей, — добил я ее. — Я их всех прикончил.

Миссис Сколски слова не могла вымолвить от изумления.

— Он не то хотел сказать, — поторопилась Мона.

— Не сомневаюсь, — обрадовалась миссис Сколски. — Он говорит страшные вещи.

— И тем не менее это правда. Я законченный индивидуалист, миссис Сколски.

— Я вам не верю. И мистер Эссен не поверил бы.

— Когда-нибудь поверит. Только не подумайте, что он мне не нравится. Вы меня понимаете?

— Нет, не понимаю, — сказала миссис Сколски.

— А я и сам не понимаю, — признался я с хохотом.

— Да в вас черт сидит! Вы согласны, миссис Миллер?

— Вполне возможно. Его не так легко понять.

— Мне кажется, я его понимаю, — добавила миссис Сколски. — Он просто стыдится того, что такой благородный, честный, искренний и так предан друзьям. — Она повернулась ко мне. — По правде говоря, мистер Миллер, вы самый доброжелательный человек из всех, кого я знаю. И что бы вы ни говорили о себе, я буду о вас думать то, что считаю нужным… Приходите ко мне ужинать, когда распакуете вещи, договорились?

— Видишь, — сказал я после ухода хозяйки, — как трудно людям принять правду.

— Любишь ты людей шокировать, Вэл. Надо и правду уметь преподносить.

— И все-таки есть в этом одна хорошая вещь: Макгрегора она больше к нам не подпустит.

— Да ты от него до конца своих дней не отделаешься, — сказала Мона.

— Вот будет смешно, если наткнемся на него в Париже!

— Замолчи, Вэл. Одна мысль об этом способна испортить путешествие.

— Он рвется в Париж, чтобы там трахнуть свою подружку. Здесь ему не позволяют даже руку на бедрышко положить…

— Давай забудем о них, Вэл, хорошо? Меня от них в дрожь бросает.

Но как их забудешь? Проговорили о Макгрегоре и Гвельде весь ужин. А ночью мне приснилось, как мы сталкиваемся с ними в Париже. В этом сне Гвельда выглядела как кокетка, вела себя соответственно, говорила по-французски, как парижанка, и своей похотливостью довела Макгрегора до отчаяния. «Мне нужна жена, а не шлюха! — жаловался он. — Направь ее на путь истинный, малыш!» Я повел ее к священнику на исповедь, но почему-то мы оказались в борделе, где Гвельда пользовалась таким успехом, что с ней некогда было перемолвиться словом. В конце концов она и священника затащила к себе наверх, но тут вмешалась мадам, хозяйка заведения, и выкинула ее на улицу совершенно голую — в одной руке полотенце, в другой — мыло.

До завершения работы над романом оставалось всего несколько недель. Папочка уже и издателя присмотрел, своего старого дружка. По словам Моны, он собирался, если не найдет законного издателя, выпустить книгу сам. У мошенника в последнее время было отличное настроение: он заключил на бирже выгодные сделки и даже грозился тоже поехать в Европу. Разумеется, с Моной. («Не волнуйся, Вэл, когда придет время, я просто слиняю». — «А как же деньги, которые тебе должны перевести в банк?» — «И это тоже улажу, не бери в голову».)

Когда речь заходила о Папочке, у нее не было никаких сомнений и страхов. Мне казалось бессмысленным пытаться руководить ею или даже давать советы: она лучше знала, что в ее власти, а что нет. Я же имел представление об этом человеке только со слов Моны. Хорошо одетый, исключительно вежливый, всегда имеет при себе тугой бумажник, набитый зелененькими. (Менелик Щедрый.) Таким я его видел. Жалости он у меня не вызывал. Вся эта история ему явно доставляла удовольствие. Иногда я задавал себе вопрос: как Моне удается скрывать свой адрес? Одно дело жить с больной матерью, а совсем другое — хранить в секрете место проживания. Папочка мог догадаться, что Мона живет с мужчиной. Но какая ему разница, с кем она живет — с больной матерью, с любовником или с мужем, — если она вовремя является на свидания? Кто знает, может, он даже подыгрывал ей? Он явно не дурак… Но тогда почему он поощряет ее желание поехать в Европу, где она могла застрять на долгие месяцы? Тут, конечно, нужно кое-что скорректировать. Когда Мона говорила: «Папочка хочет, чтобы я посмотрела Европу», — я мысленно изменял фразу и слышал, как она обращается к Папочке: «Мне так хочется еще, хоть ненадолго, побывать в Европе!» Что касается публикации романа, то, возможно, у Папочки вначале не было намерения этим заниматься — ни через друга-издателя (если такой был), ни самостоятельно. Может, он просто пошел ей навстречу, чтобы ублажить любовника или мужа или больную мать, в конце концов. Он мог быть лучшим актером, чем мы!

А может быть — такая мысль возникала тоже — может быть, у них и разговора не было о Европе. Просто Мона любым путем намеревалась опять оказаться там.

Неожиданно предо мной возник образ Стаси. Странно, что до сих пор от нее нет известий. Не может ведь она все еще скитаться по Северной Африке! Значит, вернулась в Париж — и ждет? А почему бы и нет? Для Моны нет ничего проще, чем снять абонентный ящик на почте и еще иметь тайник где-нибудь дома, где можно хранить письма Стаси. Столкнуться со Стасей в Париже было бы во сто раз хуже, чем встретить Макгрегора и Гвельду. Как глупо, что мне раньше не пришла в голову мысль о возможной тайной переписке! Теперь попятно, почему в наших отношениях тишь да гладь…

Конечно, были и другие варианты. Стася могла покончить с собой. Но это вряд ли удалось бы сохранить в тайне. Стася — слишком необычный человек, слухи о ее самоубийстве поползли бы тут же и в конце концов достигли наших ушей. А может, Стася и ее друг заблудились в пустыне и теперь их кости белеют где-нибудь среди песка?

Нет, она жива, я не сомневался. Но и в этом случае события могли развиваться по-разному. Она могла кого-то встретить. На этот раз — мужчину. И к настоящему времени уже превратилась в образцовую хозяйку дома. Такие вещи случаются сплошь и рядом.

Но и этот вариант я отмел. Слишком не похоже на нашу Стасю.

«Черт побери! — воскликнул я про себя. — Что я дурью маюсь? К чему эти волнения? Главное — попасть в Европу!» Я представил себе парижские каштаны (конечно, в цвету) и маленькие столики (lesgueridons) на открытых верандах кафе и разъезжающих парами полицейских на мотоциклах. Я подумал и о веспасианах. Приятно, наверное, мочиться на свежем воздухе, глазея на проходящих мимо красавиц… Надо учить французский… (Оu sont les lavabos? [123])

Если верить Моне, мы могли поехать, куда только пожелаем — в Вену, Будапешт, Прагу, Копенгаген, Рим, Стокгольм, Амстердам, Софию, Бухарест. А почему бы не в Алжир, Тунис, Марокко? Я вспомнил одного голландца, своего приятеля: распрощавшись с работой посыльного, он поехал с новым хозяином за границу… Я получал от него письма из Софии и еще с Карпат, где он побывал в приемной у королевы Румынии.

Интересно, а что стало с О'Мара? С каким удовольствием я повидался бы с этим человеком. С другом! Вот было бы здорово захватить его с собой в Европу — с согласия Моны, конечно. (Но это невозможно.)

Мысли мои перебегали от предмета к предмету. Всякий раз, когда я находился в приподнятом настроении, когда знал, что могу это сделать, могу выразить мысль в словах, мозг мой начинал работать в самых разных направлениях. Вместо того чтобы броситься к машинке и лихорадочно застучать по клавишам, я, сидя за столом, строил планы, мечтал или просто думал о тех, кого люблю, вспоминал былые времена, слова и поступки. (Ха-ха-ха!) Или придумывал для себя срочную исследовательскую работу, не терпящую никаких отлагательств. Или изобретал отличный в моем представлении шахматный маневр, а чтобы не забыть его, расставлял фигуры и разыгрывал партию, поджидая момент, когда можно применить новый тактический ход. А когда наконец садился за машинку, до меня вдруг доходило, что на странице такой-то я допустил досадный промах. Открыв нужную страницу, я убеждался, что там и все остальное ни к черту не годится. Начав исправлять, увлекался и писал заново страницу за страницей, хотя позже понимал, что их можно без ущерба выбросить.

Словом, занимался чем угодно, только бы отсрочить момент творчества. Так ли? А может, мне нужно было выпустить пар, снизить мощность, охладить мотор — для того, чтобы писать спокойнее и увереннее? Я заметил, что пишу лучше, когда нахожусь не на пике творческого возбуждения. Держаться на поверхности бурного океана и лавировать среди пенистых крутых волн удавалось лишь Старым Мореходам.

Но стоило приступить к делу, стоило взять решающий барьер, все становилось просто, словно сидишь и лузгаешь семечки: одна мысль мгновенно рождала другую. Пальцы летали по клавишам, а в голову лезли всякие приятные, но посторонние мысли, которые, впрочем, совсем не мешали работе. Приведу примеры. «Эта фраза для тебя, Ульрик, я так и слышу, как ты посмеиваешься». Или: «А вот эта пришлась бы по душе тебе, О'Мара!» Друзья сопровождали меня в творческом путешествии, как резвящиеся дельфины. А я, словно матрос у румпеля, увертывался от рыбы, перелетающей через мою голову. Корабль летел вперед на всех парусах, его хоть и покачивало, но он твердо придерживался курса, а я приветствовал, размахивая в воздухе рубашкой, идущие навстречу воображаемые суда, пересвистывался с птицами, салютовал прибрежным скалам, возносил хвалу Богу за то, что он храпит меня и посылает силы, и тому подобное. У Гоголя была тройка, у меня — парусник. Пока действовали чары, я был владыкой морей. Добивая последние страницы, я мысленно сходил на берег и шел по бульварам ярко освещенного города, то и дело приподнимая шляпу и практикуясь во французском: «S'il vous plait, monsieur». «Л votre service, madame». «Qelle belle journee, n'est-cepas?» «C'estmoiqui avaistort». «A quoi bon seplaindre, la vie est belle!». Et cetera, et cetera [124]. (Все фразы подчеркнуто вежливые.)

Я мог побаловать себя, выдумав импровизированную беседу с парижанином, хорошо знающим английский язык — одним из тех обворожительных французов (встречающихся только в книгах), которым интересны наблюдения иностранца, как бы банальны они ни были. Выяснялось, что мы оба — поклонники Анатоля Франса. (Как легко устанавливаются такие контакты в воображении!) А я, самонадеянный болван, заговаривал об одном любознательном англичанине, который тоже любил Францию — страну, а не писателя [125]. Восхищенный моим упоминанием знаменитого boulevardier [126] этой восхитительной эпохи — la fin desiecle [127], — мой спутник предлагал проводить меня на площадь Пигаль, где я мог увидеть литературных знаменитостей нынешнего времени в кафе «Дохлая крыса». «Но, месье, — притворно протестую я, — вы слишком добры». — «Не стоит благодарности, для меня это большая честь». И все в таком духе. Представьте себе, эта праздная болтовня, лесть и обмен любезностями — все это на фоне зеленого, с металлическим отблеском, неба, усыпанной осенними листьями земли, графинчиков, искрящихся на каждом столике, веселых и довольных людей. Короче говоря, это Париж, великолепный Париж, и парижанин — само совершенство, и день словно создан для послеобеденной легкой болтовни.

— Европа, — заключил я, — дорогая бесценная Европа, не обмани меня! Пусть ты окажешься вовсе не той, какой я представляю себе и о какой мечтал, но прошу, не лишай меня хотя бы надежды на то, что в дальнейшем при упоминании о тебе лицо мое примет довольную мину. Пусть твои граждане презирают меня, пусть ни во что не ставят, но молю, пусть разговаривают между собой на том языке, какой звучит в моем воображении. Дай мне испить мудрости и у этих острых, подвижных умов, которые свойственны только универсальному интеллекту, приученному (с колыбели) освящать поэзией факт и деяние, дай соприкоснуться с. духом, который вспыхивает по малейшему поводу и парит, парит в вышине, достигая невероятных высот, и в то же время не теряет житейской здравости, остроты и эрудиции. И не показывай мне, о дорогая Европа, пожалуйста, не показывай сквозь розовые очки континент, обреченный на прогресс. Мне хочется лицезреть твой древний, источенный временем лик, морщины, полученные в вековой битве на арене мысли. Хочется своими глазами видеть орлов, которых ты приучила есть с руки. Я иду к тебе, как пилигрим, благочестивый пилигрим, который не просто верит, познает, что невидимая сторона лупы прекрасна, безмерно прекрасна.

До сих пор я знал только призрачное, выщербленное лицо кружащего нас в вихре мира. Ряды потухших вулканов, безжизненные горные хребты, раскаленные пустыни, расползшиеся варикозными венами по бездушному, безжалостному пространству. Прими меня, древняя земля, прими как кающегося грешника, прими как человека, не совсем погибшего, хотя и постоянно сбивавшегося с пути, который с юных лет разочаровывал своих братьев и сестер, советчиков, учителей и утешителей.

Только я закончил мольбу, как предо мной вдруг всплыло лицо Ульрика, он выглядел точно так, как в тот день, когда я встретил его на углу Седьмой авеню и 52-й улицы. К тому времени он уже побывал в Европе, и в Африке тоже, — его глаза все еще светились восхищением от увиденного. Он словно влил в меня новую кровь. В венах моих забурлили вера и мужество. Hodie mihi, eras tibi! [128] Европа существовала, и она ждала меня. Что бы ни случилось — голод, мороз, войны, революции, — она останется той же. Останется Европой, по которой всегда будет тосковать изголодавшаяся душа. Я слушал его, жадно впитывая каждое слово, и мысленно задавал себе вопрос, возможно ли (достижимо ли?) попасть туда такому, как я, который «вечно плетется позади всех». Голова моя кружилась, как у пьяного, я чувствовал себя неуверенно, как слепой, потерявший палку, а магнетическая сила его слов (Альпы, Апеннины, Равенна, Фьезоле, равнины Венгрии, Иль-Сен-Луи, Шартр, Турень, Перигор…) отзывалась болью где-то внутри, эта боль медленно вызревала, становясь чем-то вроде Heimweh [129], стремления к «миру, находящемуся в другом времени и пространстве». («О, Гарри, сколько грязи и дряни мы встретим, прежде чем попадем домой».)

Да, Ульрик, в тот день ты заронил в мою душу семя мечты. Ты отправился в свою студию, чтобы рисовать свежие бананы и ананасы для «Сатердей ивнинг пост», а я дал волю воображению. Европа была так близко. Что значат какие-нибудь два года, пять или даже десять? Это ты, Ульрик, вручил мне заграничный паспорт. Это ты разбудил дремлющего гида: Heimweh.

Hodie tibi, eras mihi[130].

И, бродя в тот день по улицам, я мысленно прощался с привычными ужасными и тоскливыми сценами, со всей этой тягомотиной, больничной стерильностью и отношениями без любви. Когда я шел по Пятой авеню, лавируя, как угорь, меж людьми, делающими покупки, и праздношатающимися бездельниками, меня душило отвращение и презрение ко всему, на что падал мой взгляд. Слава Богу, мне не придется вечно созерцать эти занюханные кувшинные рыла, эти уродливые здания Нового Света, эти угрюмые церкви, эти парки, кишащие голубями и бродягами. Направляясь с улицы, где стоял магазин отца, к Бауэри (привычный маршрут моих детских лет), я вновь проживал годы ученичества, понимая, что то было время отчаяния, неудач и страдания. Тысяча лет одиночества. К зданию Куперовского союза я обычно подходил в наимрачнейшем настроении, и тогда в голове у меня начинали крутиться отрывки из ненаписанных книг — словно загнутые уголки мечты, не желающие распрямляться.

Эти загнутые уголки всегда будут преследовать меня здесь… о них напомнят карнизы прокопченных, грязно-коричневых лачуг, выложенные плиткой фасады салунов, укромные уголки, где, словно сонные мухи, слоняются бродяги с затуманенным взором рыбьих глаз, и — Боже! — какие они потрепанные, испуганные, изнуренные, осунувшиеся! И вот в этом Богом забытом месте Джон Каупер Повис читал лекции, принося в этот грязный вонючий район последние новости из вечного мира духа — духа Европы, его Европы, нашей Европы, Европы Софокла, Аристотеля, Платона, Спинозы, Пико делла Мирандола, Эразма, Данте, Гете, Ибсена. Здесь же объявлялись и другие пылкие энтузиасты, они обращались к толпе, пытаясь расшевелить ее не менее великими именами: Гегеля, Маркса, Ленина, Бакунина, Кропоткина, Энгельса, Шелли, Блейка. За прошедшее время вид улиц не изменился, стал, пожалуй, даже хуже — еще меньше надежды, справедливости, красоты и гармонии. Вряд ли здесь может вырасти Торо, или Уитмен, или Джон Браун, или Роберт Э. Ли. Скорее заурядность — личность печальная и нелепая, руководимая сверху, неспособная принимать самостоятельные решения и отличать добро от зла, подстраивающаяся к общественному мнению, негибкая и вечно затягивающая похоронный марш.

— Прощайте, прощайте! — повторял я, шагая мимо. — Прощайте! — Никто не отзывался, даже голуби. — Вы что, оглохли все, сонные тетери?

Я словно шел по границе между цивилизациями. По одну сторону культура бурлила, как вода в открытой канализационной трубе, по другую — abattoirs, с висящими на крюках рассеченными и окровавленными тушами, сплошь усеянными мухами и личинками. Тропа жизни двадцатого века. Одна триумфальная арка за другой. И роботы с Библией в одной руке и с винтовкой — в другой. Лемминги, спешащие к морю. Вперед, Христовы воины… Ура, Карамазовы! Какая веселая мудрость! Encore ип petit effort, si vous voulez xtre rupublicains! [131]

Иду по середине дороги. Стараюсь не наступить на кучки свежего навоза. По какой грязи и дряни нам приходится пробираться! Ах, Гарри, Гарри! Гарри Холлер, Гарри Холлер, Гарри Смит, Гарри Миллер, Гарри-Мученик. Вперед, Асмодей, вперед! На костылях, как хромой сатана. Но увешанный орденами. И еще какими! Железный крест, Крест Виктории, Croix de Guerre [132]… золотые, серебряные, бронзовые, железные, цинковые, деревянные, оловянные… Делай свой выбор!

А несчастному Иисусу пришлось нести свой крест!

Воздух становится более едким. Чатнем-стрит. Старый добрый китайский квартал. Повсюду, словно медовые соты, множество маленьких домиков. Опийные притоны. Страна лотоса. Нирвана. Отдыхайте и ни о чем не беспокойтесь — пролетарии всех стран работают. Все мы трудимся — чтобы потом проследовать в вечность.

А вот и Бруклинский мост, он, словно лира, повис между линией небоскребов и Бруклинским холмом. И, как всегда, бредут по нему пешеходы, возвращаясь домой с пустыми карманами и желудками, с пустыми сердцами. Горгонзола, ковыляющий на почерневших от солнца ногах. Внизу — река, в небе — чайки. А над чайками — невидимые звезды. Славный денек! Такой прогулке позавидовал бы сам Помандер. Или Анаксагор. Или ценитель извращенного вкуса Петроний.

Зима жизни — думаю, это кто-то отметил — начинается с рождения. Самые трудные годы — от одного до девяноста. А после — штиль.

Ласточки тоже летят домой. В клюве у каждой — крошка, веточка, проблеск надежды. Epluribus unum[133].

Поднимаются оркестранты, все шестьдесят четыре музыканта в безукоризненно белых костюмах. А над головой на темно-синем куполе зажигаются звезды. Начинается грандиознейшее шоу на земле, в котором принимают участие дрессированные тюлени, чревовещатели и воздушные гимнасты. Распорядитель — дядюшка Сэм, этот тощий верзила в полоску, этот юморист, который, широко расставив ноги барона Мюнхгаузена, ходит по свету и в любое время года, несмотря на ветер, град, снег, мороз или засуху, готов кричать свое ку-ка-ре-ку!

19

Как-то ясным, солнечным утром, отправляясь на ежедневную прогулку, я наткнулся на Макгрегора, который поджидал меня у дверей.

— Привет! — окликнул он меня, включая на лице электрическую улыбку. — Вижу, это ты — во плоти и крови? Наконец-то я тебя накрыл. — Он протянул руку для рукопожатия. — Малыш, ну почему я должен околачиваться у твоих дверей? Неужели трудно уделить пять минут старому другу? От кого ты бежишь? И наконец — как поживаешь? Что твоя книга? Можно пройтись с тобой?

— Хозяйка, наверное, сказала, что меня нет дома?

— Как ты догадался?

Я тронулся в путь. Макгрегор старался идти со мной в ногу, как на параде.

— Думаю, малыш, ты никогда не изменишься. — (Казалось, я слышу свою мать.) — Раньше я мог зайти к тебе в любое время дня и ночи. Теперь ты писатель… большая шишка… нет времени для старых друзей.

— Слушай, кончай, — сказал я. — Сам знаешь, что это не так.

— А как еще объяснить?

— Видишь ли… Я просто дорожу своим временем. Мне не под силу решить твои проблемы. Только ты сам можешь их решить. Ты не первый, кого водят за нос.

— А ты? Забыл, как ночами не давал мне спать, рассказывая об Уне Гиффорд?

— Нам было тогда двадцать.

— Никогда не поздно полюбить. В нашем возрасте все еще острее. Я не могу потерять ее.

— То есть как не можешь?

— Слишком забрало. Теперь не то что в юности — влюбиться труднее. Для меня будет большим несчастьем утратить это чувство. Пусть мы не поженимся, но мне надо знать, что она… достижима. Я готов любить ее даже на расстоянии, если на то пошло.

Я улыбнулся:

— Забавно от тебя такое слышать. Как раз на днях писал о похожем в романе. И знаешь, к какому выводу пришел?

— Лучше остаться холостяком?

— Нет, я понял то, что в животном мире знает каждый осел, а именно: надо любить, что бы ни случилось. Пусть она даже выйдет замуж, ты все равно можешь ее любить. Что ты об этом думаешь?

— Тебе хорошо говорить, малыш.

— Вот именно. Решать тебе. Многие мужчины отступились бы. Предположим, она поселится в Гонконге. Что изменит расстояние?

— Ты говоришь, как проповедник из «Христианской науки» [134], малыш. Но я влюбился не в Деву Марию. Почему я должен спокойно смотреть, как она отдаляется от меня? Ты мелешь чепуху.

— Вот и я о том. Именно поэтому мне не решить твоих проблем. У нас на все разные точки зрения. Мы старые друзья, но общего у нас мало.

— Ты правда так думаешь, малыш? — В его голосе звучала скорее грусть, чем обида.

— Раньше нашу троицу — тебя, Джорджа Маршалла и меня — было не разлить водой. Мы были как братья. Но с тех пор много воды утекло. Многое изменилось. Какая-то ниточка оборвалась. Джордж остепенился, засел дома. Победила жена…

— А я?

— Ты с головой ушел в юриспруденцию, которую в глубине души терпеть не можешь. Поверь, когда-нибудь ты станешь судьей. От юношеской мечты отказался. Ничто тебя больше не интересует — разве что партия в покер. Мой образ жизни кажется тебе ненормальным. Так оно и есть, но не в том смысле, как ты думаешь.

Его ответ поразил меня.

— Не так уж ты и сбился с пути, малыш. Скорее уж мы с Джорджем. Да и другие тоже. — (Он имел в виду членов Общества Ксеркса.) — Никто из нас, по существу, ничего не достиг. Но какое это имеет отношение к дружбе? Неужели нужно обязательно преуспеть в этой жизни, чтобы сохранить дружбу? Это отдает снобизмом. Мы с Джорджем никогда не старались прыгнуть выше головы. Мы такие, какие есть. Но выходит, недостаточно хороши для тебя?

— Послушай, — сказал я, — мне все равно, кто вы есть. Будь вы хоть бродягами, все равно могли бы остаться моими друзьями. Я даже снес бы насмешки над своими убеждениями, если бы ты сам во что-то верил, но это не так. Я считаю, надо верить в то, что делаешь, иначе жизнь окажется фарсом. И понял бы тебя, если бы ты стал бродягой по убеждению. А кто ты на самом деле? Один из тех никчемных обывателей, которые обдавали нас презрением в дни юности… когда мы просиживали ночи напролет, споря о Ницше, Шоу, Ибсене. Теперь они для тебя только имена. Тогда ты не хотел уподобиться твоему папаше, ни за что на свете! Да и родители твои не очень стремились накинуть лассо тебе на шею. И все же накинули. Или ты сам полез в петлю. Надел по собственному почину смирительную рубашку. Ты выбрал легкий путь. Сдался еще до начала сражения.

— А ты? — воскликнул Макгрегор, воздев руки.

Я понимал, что он хочет сказать: «Только послушайте его! Что он совершил такого замечательного? Скоро сорок, а еще ничего не опубликовал. Чем тут гордиться?»

— Что я? Да ничего, — ответил я. — И это прискорбно.

— Кто дал тебе право отчитывать меня?

Я уклонился от прямого ответа.

— Никто тебя не отчитывает. Просто я пытаюсь объяснить, что у нас не осталось ничего общего.

— Похоже, мы оба неудачники. Вот тебе и общее.

— Я не считаю себя неудачником. Даже если говорю так самому себе… Какой же я неудачник, если продолжаю бороться и не сдаюсь? Возможно, я не возьму эту высоту. Может быть, закончу жизнь тромбонистом. Но что бы я ни делал, за что бы ни брался, я всегда в это верю. Никогда не плыл по течению. Лучше уж проиграть и кончить… неудачником, употребляя твое выражение. Терпеть не могу делать, как все, ходить в шеренге, говорить «да», когда все в душе кричит «нет».

Макгрегор хотел что-то сказать, но я перебил его:

— Я говорю не о борьбе ради борьбы, не о бессмысленном сопротивлении. Но чтобы обрести покой, надо совершить определенное усилие. Покой надо заслужить. Каждый должен найти себя — вот я о чем.

— Малыш, твои слова хороши, и мысли тоже. И все же ты ужасный путаник. Твое несчастье в том, что ты много читаешь…

— А ты никогда ни над чем не задумываешься, — подхватил я. — И не хочешь испить свою чашу страданий. Похоже, считаешь, что на все есть ответ. Тебе никогда не приходит в голову, что, может быть, его и нет, что единственный ответ — это ты сам и то, как ты реагируешь на свои проблемы. Ты же не хочешь с ними справляться сам, а предпочитаешь, чтобы их разрешил кто-то другой. Так проще, вот это по-твоему. Взять хоть эту девушку… то, что ты считаешь вопросом жизни и смерти… Тебе не кажется, что ты ей просто неинтересен? Но тебе на это наплевать. Я хочу ее! Я должен ее иметь! Вот все, что ты знаешь. Возможно, ты изменил бы свою жизнь, попытался что-нибудь сделать… если бы нашелся человек, который встал бы над тобой с кнутом. Ты обычно говоришь: «Малыш, я тот еще сукин сын», но и пальцем не пошевельнешь, чтобы это изменить. Хочешь, чтобы тебя принимали таким, какой ты есть, а если кому-то это не нравится, пусть катится ко всем чертям! Разве я не прав?

Макгрегор склонил голову на плечо, став похожим на судью, который взвешивает, насколько достоверно предъявленное свидетельство, а потом произнес:

— Может быть. Может быть, ты и прав.

Некоторое время мы шли молча. Макгрегор переваривал сказанное, как птица, набившая до отказа зоб. Затем, растянув рот в лукавой улыбке, заговорил:

— Иногда ты напоминаешь мне этого негодяя Чаллакомба. Бог мой, как же этот тип бесил меня! Мне всегда удавалось его подцепить. А ты принимал этот вздор на веру. Ты серьезно отнесся к нему… и ко всему этому теософскому дерьму…

— Естественно! — пылко подтвердил я. — Да узнай я от него только о Свами Вивекананде, и то был бы благодарен до конца своих дней. Вот ты говоришь: вздор. А для меня это был глоток свежего воздуха. Знаю, тебе трудно считать его другом. Он казался надменным, себе на уме. Прирожденный учитель. А ты отказывался видеть в нем учителя. Где его дипломы и все такое? Да, он нигде не учился, нигде не преподавал. Но знал, что говорит. По крайней мере я так думал. Он показал, в какой мерзости ты живешь, и тебе это не поправилось. Ты предпочел бы упасть ему на плечо и облевать с головы до ног, а после признать другом. Выискивал в нем недостатки, нащупывал слабину — словом, как мог, старался низвести его до своего уровня. И так ты поступаешь со всеми, кого не понимаешь. Когда тебе удается обнаружить в ком-то порок и высмеять его, ты счастлив, все становится на свои места… Постарайся понять одну вещь. Мир никуда не годится. Повсюду царят невежество, суеверие, фанатизм, несправедливость и нетерпимость. Так было испокон веков. Ни завтра, ни послезавтра ничего не изменится. И что с того? Разве это повод признать себя побежденным и озлобиться на весь мир? Знаешь, что сказал однажды Свами Вивекананда? «Есть только один грех. Это слабость… Не увеличивайте безумия на земле. Не поддерживайте своей слабостью грядущее зло… Будьте сильными!»

Я сделал паузу, дав Макгрегору время усвоить услышанное.

Но он только попросил:

— Продолжай, малыш! Звучит хорошо.

— А это и есть хорошо, — сказал я. — И всегда будет хорошо. Но люди поступают как раз наоборот. Те, кто аплодировал его словам, предали его в ту же минуту, как он кончил говорить. Это участь не только Вивекананды, но и Сократа, Иисуса, Ницше, Карла Маркса, Кришпамурти… Можешь продолжить этот список дальше сам! Не знаю, зачем я говорю тебе это. Ты не изменишься. Ты отказываешься расти. Хочешь прожить жизнь не напрягаясь, не затрачивая больших усилий, не испытывая боли. И таких, как ты, большинство. Послушать в пересказе мысли учителей жизни — пожалуйста, но упаси Бог следовать им! Я на днях читал одну книгу… по правде говоря, я читал ее год назад или даже больше. Не спрашивай, что это за книга, все равно не скажу. Но послушай, что там говорится — ни один великий мыслитель не сказал бы лучше. «Единственный секрет, который принес в наш мир Христос, единственное, чему он хотел нас научить, дорогие мои, заключается не в том, чтобы понять Жизнь, или изменить ее, или даже просто любить, но пить из ее неиссякаемого источника».

— Повтори, малыш.

Я повторил.

— «Пить из ее неиссякаемого источника», — пробормотал Макгрегор. — Здорово сказано, черт побери. И ты не скажешь, кто это написал?

— Нет.

— Ладно, малыш. Продолжай! Что еще припасено для меня?

— Ну… А как у тебя с Гвельдой?

— Забудь о ней. То, о чем мы говорим сейчас, гораздо интереснее.

— Надеюсь, ты не бросил ее?

— Это она бросает меня. На этот раз, думаю, навсегда.

— И ты смирился?

— Ты что, не знаешь меня? Конечно, нет. Потому и сидел в засаде, поджидая тебя. Но, как ты говоришь, у каждого своя дорога. Думаешь, я этого не знаю? У нас нет ничего общего? Да, возможно. Но может, никогда и не было, допускаешь такое? А что, если нас соединяло нечто большее? Я люблю тебя, малыш, и ничего не могу с этим поделать, хоть ты и разделал меня под орех. Иногда ты бываешь очень жестоким. Ты — сукин сын, каких поискать! Но в тебе что-то есть — сумей это только проявить. Что-то важное для мира — не для меня. Не стоило тебе садиться за роман, малыш. Написать роман может каждый. Ты мог бы делать более серьезные вещи. Я серьезно говорю. Читать лекции о Вивекананде… или Махатме Ганди.

— Или о Пико делла Мирандоле.

— Никогда не слышал о таком.

— Значит, Гвельда не хочет тебя больше видеть?

— Так она сказала. Но женщины, сам знаешь, народ переменчивый.

— Не волнуйся, передумает.

— Когда я ее видел в последний раз, она говорила, что собирается в отпуск в Париж.

— А почему бы тебе не поехать вслед?

— У меня план получше, малыш. Я все продумал. Как только узнаю, на каком пароходе она едет, тут же отправлюсь в пароходство, подкуплю кого надо и получу соседнюю каюту. Просыпается она на следующее утро, а я тут как тут с пожеланием доброго утра. «Привет, милая! Прекрасный денек, как думаешь?»

— Ей это понравится.

— Да уж, за борт прыгать не станет.

— Но может пожаловаться капитану, что ее преследуют.

— К черту капитана! Как-нибудь договорюсь с ним… Три дня в море, и, хочет она этого или нет, мы окажемся в одной постели.

— Желаю удачи! — Я крепко пожал ему руку. — Давай здесь расстанемся.

— А не выпить ли нам по чашечке кофе? Соглашайся.

— Нет. Спешу на рабочее место. Как сказал Кришна Арджуне: «Если я брошу работу хоть на мгновение, Вселенная…»

— Что?

— «Распадется» — так, кажется, он сказал.

— Твоя взяла, малыш. — Макгрегор резко повернулся и, не попрощавшись, пошел обратно.

Но не успел я сделать и несколько шагов, как услышал его крик:

— Эй, малыш!

— Что случилось?

— Увидимся в Париже, если раньше не представится случай. Пока!

«В гробу я тебя видел», — мрачно подумал я. Но, сделав шаг, почувствовал раскаяние. Ни с кем нельзя так говорить, тем более с лучшим другом.

Пока шел домой, произнес целый монолог. Что-то вроде:

— Пусть он зануда, ну и что? Каждый должен сам решать свои проблемы, спору нет, но разве по этой причине можно отворачиваться от человека? Но нельзя позволять и вываливать себя в грязи. Предположим, он ведет себя как ребенок, ну и что с того? А ты всегда ведешь себя как взрослый? И как гнусно ты заявил, что у вас нет ничего общего. Ему следовало бы плюнуть и уйти в ту же минуту. Есть у вас общее. И это — привет умнейшему Свами — человеческая слабость. Может быть, он и перестал развиваться много лет назад. Но разве это преступление? Не важно, на каком уровне развития он сейчас находится, главное — он остается человеком. Шагай вперед, если хочешь… гляди прямо перед собой… но никогда не отказывай нуждающемуся в помощи. Что стало бы с тобой самим, если бы ты действовал в одиночку, без всякой помощи? Разве ты крепко стоишь на ногах? А как же забытые тобой люди, все эти дурачки, которые делились последним? Разве теперь, когда ты больше не нуждаешься в них, они стали ненужным мусором?

— Нет, но…

— Ага, у тебя нет ответа! Ты хочешь прыгнуть выше головы, занять не свое место. Боишься скатиться туда, где был раньше. Уверяешь себя, что изменился, но факт есть факт: ты не очень отличаешься от тех, кого презираешь. Помнишь, как на тебя напал сумасшедший лифтер? Он раскусил тебя. Скажи откровенно, чего ты добился при помощи своих рук или интеллекта, которым ты так гордишься? В двадцать один год Александр Великий отправился завоевывать мир, а в тридцать мир уже был у его ног. Ты не собираешься покорять народы, но был бы не прочь оставить след в их памяти. Ты хотел бы, чтобы тебя признали как писателя. Кто может остановить тебя? Уж, конечно, не бедняга Макгрегор. Да, есть только один грех — Вивекананда прав. Это слабость. Запомни это, старина… Запомни! Сойди с пьедестала! Покинь башню из слоновой кости и присоединись к остальным! В этом больше правды, чем в сочинительстве. И что ты можешь сказать такого важного? Ты что, второй Ницше? Ты еще даже не стал собой, пойми хоть это!

Когда пришло время сворачивать на нашу улицу, я уже успел основательно потоптать себя. После такой самокритики я еле плелся. И как назло у лестницы меня поджидал Сид Эссен. Он излучал улыбки.

— Миллер, — сказал он, — не хотелось бы отнимать у вас время, но этот конверт жжет мне руки.

И он вручил мне конверт.

— Что это? — спросил я.

— Подарок от друзей. Мои чернокожие полюбили вас. Купите что-нибудь своей женушке. Они собрали тут немного денег.

Еще не придя в себя, я чуть не прослезился.

— Миллер, Миллер, — сказал Реб, обнимая меня, — ну как мы без вас будем жить?

— Мы уедем всего на несколько месяцев, — проговорил я, краснея, как последний дурак.

— Знаю, но мы все равно будем скучать. Пойдем выпьем по чашечке кофе? Я не задержу вас. Просто хочется кое-что рассказать.

Мы вернулись на угол и зашли в ту кондитерскую, где познакомились.

— Знаете ли, — сказал Реб, когда мы сели за стойку, — у меня было желание поехать с вами. Но я вовремя понял, что буду помехой.

Смутившись, я выпалил:

— Думаю, многие хотят провести отпуск в Париже. Не сомневаюсь, в конце концов они поедут туда…

— Хотелось бы увидеть Париж вашими глазами, Миллер. — Посланный им взгляд растопил мне душу.

— Когда-нибудь, — продолжил я, как бы не расслышав его слов, — чтобы увидеть Европу, не придется садиться на самолет или пароход. Надо только научиться преодолевать силу притяжения. А там — стой себе, а земля пусть вертится под твоими ногами. А она быстро вертится, наша старушка Земля. — Я развивал эту тему, желая скрыть смущение. — Машины, турбины, моторы… Леонардо да Винчи. А мы ползаем как черепахи. Не научились пользоваться электромагнитными силами, окружающими нас. Остались пещерными людьми, хотя и с автомобилем у входа в пещеру…

Бедный Реб не знал, как реагировать на мою тираду. Было видно, что ему не терпится что-то сказать, но он сдерживался, боясь показаться невежливым. А меня несло дальше.

— Рационализации — вот чего нам не хватает. Возьмите звезды — они движутся без мотора. Задумывались вы над тем, что заставляет нашу Землю крутиться, как мяч? Никола Тесла [135] много об этом размышлял, и Маркони тоже. Никто из них так и не пришел к окончательному выводу.

Эссен озадаченно смотрел на меня. Что-то беспокоило его, и я мог с точностью сказать, что это был не электромагнетизм.

— Простите, Реб, — сказал я. — Вы хотели поговорить со мной?

— Да, — ответил он, — но…

— Я просто размышлял вслух.

— Ну тогда… — Он откашлялся. — Я только хотел сказать… если окажетесь на мели, не задумываясь телеграфируйте мне. Или если надумаете задержаться. Вам известно, где меня найти. — Эссен покраснел и отвел глаза.

— Реб, — сказал я, слегка подтолкнув его локтем, — вы чертовски добры ко мне. А ведь мы едва знакомы. Я хочу сказать, вы не так давно меня знаете. Клянусь, никто из моих так называемых друзей не сделал бы для меня столько.

Он возразил:

— Откуда вам знать? Боюсь, вы не предоставляли им такой возможности.

Я прямо взорвался:

— Это я-то не предоставлял?! Возможностей было хоть отбавляй — они имени моего теперь слышать не могут.

— Думаю, вы неисправимы. Может быть, они просто ничем не могли помочь?

— Так они утверждали. Но это неправда. Предположим, у них нет денег, но ведь для друга можно и занять. Разве не так? Авраам принес в жертву родного сына.

— Не забывайте — Богу.

— Я таких жертв не просил. Так, по малости — сигареты, чего-нибудь перекусить, старую одежду. Впрочем, нет, прошу прощения. Были исключения. Помнится, один парень из моих подопечных, посыльный… это случилось после того, как я ушел из телеграфной фирмы… когда узнал, что я дошел до крайней нужды, стал красть для меня. Он приносил то цыпленка, то овощи… иногда ничего, кроме шоколадки, — если не везло. Попадались и другие благодетели — все либо бедняки вроде него, либо чокнутые. Они не выворачивали карманы, показывая, что у них нет ни гроша. А ребята моего круга не имели права отказывать в помощи. Никто из них никогда не голодал. Мы не принадлежали к «белой рвани». Все вышли из приличных, состоятельных семей. Простите, но, наверное, ваша доброта и предупредительность проистекают из того, что вы еврей. Ваш соплеменник в несчастном, голодном, униженном человеке видит себя. Он мгновенно ставит себя на место обездоленного. Мы другие. Мы никогда не были так бедны, так несчастны, так унижены. Одним словом, не были изгоями. Мы удобно устроились в своей стране и распространили свое влияние на остальной мир.

— Миллер, — сказал Эссен, — вы, наверное, много страдали. Не важно, что я думаю о своем народе — у каждой нации есть достоинства и недостатки, — но я никогда не стал бы говорить о нем с такой болью, как вы — о своем. Но тем сильнее я рад, что вам предстоит такое увлекательное путешествие. Оно сулит надежды. Однако вы должны похоронить прошлое.

— То есть перестать себя жалеть? Вы это имели в виду? — Я тепло улыбнулся Ребу. — Поверьте, меня редко посещают такие чувства. Где-то глубоко боль осталась, но я привык принимать людей такими, какие они есть. Трудно, однако, смириться с тем, что они с такой неохотой делятся с ближним. Что я получил от людей? Крохи. Я, конечно, преувеличиваю. Не все были столь черствы. А кто был, возможно, и имел на то право. Помните присказку про кувшин, который повадился по воду ходить? Я могу надоесть до смерти. И к тому же слишком высокомерен для человека в более чем скромном положении. Я часто раздражаю людей. Особенно когда прошу помощи. Понимаете, я один из тех олухов, которые считают, что люди (друзья, я имею в виду) должны догадаться, когда ты нуждаешься в них. Видя грязного нищего, ведь не ждешь, что он откроет тебе свою несчастную душу, а просто суешь монетку? Не ждешь — если ты порядочный человек с чувствительным сердцем. Если он, опустив голову, роется в помойной яме в поисках брошенного окурка или вчерашнего сандвича, ты поднимаешь его голову, обнимаешь за плечи — пусть его одежда кишит вшами — и говоришь: «Что с тобой, друг? Чем я могу помочь тебе?» А не проходишь мимо, отводя глаза, и не заставляешь бежать следом с протянутой рукой. Вот что я имею в виду. Неудивительно, что большинство людей не подают нищим, когда те просят милостыню. Унизительно находиться в таком положении: это порождает чувство вины. Все мы по-своему щедры, но в тот момент, когда нас о чем-то просят, наши сердца закрываются.

— Миллер, — произнес Реб, растроганный моей страстной речью, — вы тот, кого я называю хорошим евреем.

— Еще одним Иисусом?

— А почему бы и нет? Иисус был хорошим евреем, я этого не отрицаю, хотя именно из-за него мой народ страдает уже две тысячи лет.

— Мораль: не стоит очень стараться! Не будь слишком хорошим!

— Нельзя сделать слишком много добра! — пылко произнес Реб.

— Нет, можно. Твори добро по необходимости, не переусердствуй.

— Разве это не одно и то же?

— Почти. Дело в том, что мир опекает Господь. Это его работа. А нам надо заботиться друг о друге. Если бы Бог нуждался в помощи, он дал бы нам сердца побольше. Сердца, а не мозги.

— Бог мой, — сказал Реб, — да вы и правда говорите, как еврей. Напомнили мне ученых мужей, которых я слышал в детстве — те толковали Законы. Они со скоростью диких козлов перескакивали с одной темы на другую. И так же легко меняли топ. Если вы были холодны, они воспламенялись — и наоборот. С ними ты всегда находился в неопределенности. Я вот о чем… Будучи страстными людьми, они проповедовали умеренность. Пророки — неукротимые люди, из разряда экстремистов. Святые не произносят громких слов и не приходят в исступление по всякому поводу. Они целомудренны, чисты духом. Вы такой. Я это знаю.

Что на это ответишь? Реб, простая душа, нуждался в друге. Что бы я ни говорил, как бы ни поступал с ним, он считал, что это во благо. Я был его другом. И что бы ни случилось, он останется моим.

Возвращаясь домой, я продолжил свой внутренний спор. «Теперь ты понял, что дружба — простая вещь. Как там, в пословице? Чтобы иметь друга, надо самому им быть».

Непонятно, был ли я, по этой пословице, другом Ребу или кому-либо еще. Ясно одно: я был лучший друг и в то же время злейший враг сам себе.

Открывая дверь, я мысленно произнес: «Если ты это усвоил, то понял в жизни уже немало».

А садясь за пишущую машинку, сказал: «Ну вот, ты и вернулся в свой мир. Можешь опять стать Богом».

Фамильярность такого заявления заставила меня задуматься. Бог! И словно наша связь не прерывалась, я обратился к Нему, как в давние времена. «Бог так возлюбил мир, что принес в жертву своего единственного сына…» А как немного даем мы взамен. Что можем предложить Тебе, Отец наш небесный, за все твои благодеяния? Сердце мое говорило внятно и отчетливо, как будто я, несмотря на свое ничтожество, догадывался о задачах, стоящих перед Создателем. Меня, однако, не смущала подобная близость с моим Творцом. Разве я не часть Замысла, который Он воплотил в материальной форме — возможно, для того, чтобы убедиться в Своей безграничной мощи?

Кажется, прошла вечность с тех пор, как я последний раз так доверительно обращался к Нему. Это совсем не то, что молитвы, возносимые в минуты отчаяния, когда взываешь о милосердии — милосердии, а не благодати! Нет, здесь шла неторопливая беседа, порожденная смиренным приятием своего жребия. Понимаю, насколько странно такое слышать, но это случалось только в те минуты, когда мой дух воспарял… и когда — заметьте! — гордыня отступала. Это может показаться нелогичным, но подобный подъем духа часто происходил в те дни, когда судьба была ко мне особенно неблагосклонна. И тогда в мой мозг ужом прокрадывалась мысль, довольно бредовая, что все — самое низкое и самое высокое — связано незримой цепью. Ведь говорили же нам в детстве, что волос с головы нашей не упадет без соизволения Господа! Пусть я не до конца этому верил, но впечатление было сильным. («Смотрите, Я — Господь, Творец всего живого — разве есть невозможное для меня?») Полная осведомленность! Веришь — не веришь, но здесь есть над чем задуматься. Еще ребенком, когда случалось что-то из ряда вон выходящее, я восклицал: «Ты видишь это, Боже?» Как успокаивала мысль о том, что Он всегда рядом и Его можно позвать! Бог не был метафизической абстракцией, Он был достижим. Он пронизывал все — был всем и одновременно надо всем. И в будущем — думая об этом, я всегда счастливо улыбался — наступит время, когда, чтобы избежать нищеты или безумия, достаточно будет взглянуть на то, что происходит (на абсурдную, жестокую природу вещей), глазами Создателя, Того, кто отвечает за все и все понимает.

Я стучал на машинке — спешил изо всех сил, а мысль о тайне Творения, о Всевидящем Оке, бесконечном сострадании, о близости и удаленности Создателя не покидала меня. Писать роман с «вымышленными» героями и «вымышленными» ситуациями — какая насмешка! Разве Создатель не измыслил все? Царить в выдуманном государстве — что за фарс! Неужели ради этого молил я Всевышнего о ниспослании дара слова?

Смехотворность моего положения заставила меня приостановить работу. Зачем спешить? Мысленно я уже закончил роман. Привел выдуманную драму к выдуманному концу. Теперь можно повременить, отключиться от муравьиного существования и приобрести еще несколько седых волос.

С блаженным чувством облегчения оторвался я от насущного бытия и оказался в пустоте (там, где пребывает один Бог) и оттуда ясно видел ось моего земного развития — от утробного существования до настоящего времени и даже дальше. Какова цель моей постоянной борьбы? Обретение гармонии? Может быть. А что еще означает эта постоянная потребность быть понятым? Быть понятым каждым, какое бы положение тот ни занимал, и получить ответную реакцию — вот задача так задача! Вечно вибрировать, словно всемирная лира. Пугающая перспектива.

Пожалуй, мне нужно не совсем то. Думаю, мне достаточно, чтобы меня понимали равные, родственные души. Но кто они? Где они? Можно только послать стрелу наугад.

Картина понемногу вырисовывалась: мир затянут сплошной паутиной магнитных сил. По этой паутине, словно отдельные ядра, рассеяны пламенные умы человечества, а вокруг них созвездиями вращаются все прочие люди. Высшая гармония достигается благодаря равномерному распределению сил и способностей. Разлад здесь невозможен. Те конфликты, беспорядки, нарушения равновесия и всяческая путаница, к которой склонны люди, полностью исключены. Разум, пронизывающий Вселенную, просто не принимает их во внимание. Склонность к убийству, суициду и маниям, сидящая в крови у людей, и в той же степени свойственные им доброта и религиозное чувство отсюда представляются одинаково нереальными. В магнитной паутине даже само движение равно нулю. Некуда идти, не от чего отступать, не к чему стремиться. Нескончаемое силовое поле сродни невысказанной мысли, несыгранной мелодии. Где-то далеко в будущем — что такое будущее, что такое настоящее? — другая мысль может сменить предыдущую.

Бр-р-р! Как здесь ни холодно, мне хотелось улечься у порога небытия и вечно созерцать картину творения.

Мне вдруг пришло в голову, что у сочинительства как элемента творения мало общего с мышлением. «Дерево не ищет плодов, оно растит их». Сочинять, решил я, означает собирать плоды воображения, прорастать в жизнь духа, как дерево, выбрасывающее ветку с листьями.

Утешительная мысль, пусть и не столь уж глубокая. Одним прыжком я очутился на коленях у богов. Вокруг слышался смех. Нет никакой необходимости играть роль Бога. Или кого-то удивлять. Бери в руки лиру и извлеки чистый звук. Надо всеми волнениями, даже над этим смехом, царит музыка. Вечная музыка. Именно в ней — высший разум, пронизывающий мироздание.

Я стремглав полетел вниз. По дороге меня нагнала одна симпатичная, очень симпатичная, мысль… Ты там, наверху, делаешь вид, что мертв и распят, ты и твоя ужасная Historia de calamitatis[136] — почему бы не переиграть ее заново? Что мешает тебе пересказать эту историю и постараться извлечь из нее немного музыки? Твои раны правда настоящие? Они все еще кровоточат? Или на них уже наложили литературный глянец? Подошло время каденции…

«Целуй меня, целуй еще!» Нам с Макгрегором было тогда лет по восемнадцать-девятнадцать, девушка, которую он пригласил на вечеринку, занималась вокалом, готовясь в будущем стать оперной певицей. Она была нежная и хорошенькая, лучше у него никогда не было и не будет. Девушка сходила по нему с ума. Любила его страстно, хотя знала, какой он ветреный. Когда Макгрегор со свойственным ему легкомыслием брякнул: «Ну и втюрился я в тебя!» — она упала в обморок. Он все время заставлял девушку петь одну и ту же песню, которая ему никогда не надоедала. «Ну спой еще разок, хорошо? Никто не поет ее лучше тебя». И она пела снова и снова. «Целуй меня, целуй еще». Всякий раз, как подружка Макгрегора заводила эту песню, у меня сжималось сердце, а в тот вечер оно почти разрывалось. Дело в том, что сегодня в дальнем углу комнаты, сознательно расположившись как можно дальше от меня, сидела божественная, недостижимая Уна Гиффорд — в тысячу раз прекраснее певички Макгрегора, в тысячу раз таинственнее и в тысячу раз недоступнее. «Целуй меня, целуй еще!» Слова проникали глубоко в душу. И никто из веселой, разудалой компании не догадывался о моих муках. Но вот ко мне приближается скрипач, веселый, с беспечной улыбкой; прижимая щекой инструмент, он медленно, под сурдинку, проигрывает мелодию прямо у меня под ухом. Целуй меня… целуй… еще. Я чувствую, что дольше не выдержу. Оттолкнув скрипача, вскакиваю на ноги и убегаю. По улице я бегу с мокрыми от слез щеками. На углу натыкаюсь на потерявшегося коня, тот бредет по мостовой. Вид у него самый несчастный. Я пытаюсь заговорить с этим четвероногим — именно четвероногим, потому что на коня это несчастное существо уже не похоже. На какое-то мгновение мне кажется, что он меня понимает. Подняв голову, конь смотрит на меня долгим взглядом. И вдруг в ужасе, издав громкое ржание, встает на дыбы. Одинокий, оставленный всеми, я испускаю слабый крик, похожий на звук заржавевших санных колокольчиков, и падаю на землю. В ту же секунду пустую улицу оглашают веселые голоса подвыпивших молодых людей. Мне неприятно их слышать — похоже на вопли пьяных солдат, веселящихся в бараках. А ведь вечеринка затевалась ради меня! И на ней присутствовала она, моя обожаемая, белокурая, звездоглазая, недоступная Снежная Королева!

Никто не видел ее такой. Только я.

Старая рана. Уже затянулась. А вот вспоминать тяжело. Очень тяжело. Странно: чем неожиданнее обрушиваются такие воспоминания, тем больше ждешь — да именно ждешь! — что на этот раз они будут более болезненными, глубокими, опустошающими. Так и случается.

Я захлопнул книгу памяти. Да, из старых ран можно извлечь музыку. Но время еще не пришло. Пусть поноют еще немного там, в темноте. В Европе я обрету новое тело и новую душу. Что значат переживания бруклинского пария в сравнении со страданиями тех, кто пережил «черную смерть», Столетнюю войну, истребление альбигойцев, походы крестоносцев, инквизицию, резню гугенотов, Французскую революцию, бесконечные преследования евреев, вторжение гуннов и турок, наказания жабами и саранчой [137], отвратительные деяния Ватикана, цареубийства, одержимых похотью цариц и слабоумных монархов, времена Робеспьера и Сен-Жюста, Гогенштауффенов и Гогенцоллернов, крысоловов и костоломов. Что для Раскольниковых и Карамазовых, детей старушки Европы, несколько страдающих геморроем несчастных американцев?

Я словно видел себя со стороны — недовольного, нахохлившегося голубя, устроившегося на столе и роняющего на столешницу крупинки белого помета. Столешницей была сама Европа, а за столом восседали властители дум, ничего не знающие о болезнях и страданиях Нового Света. А что нового мог сообщить им я на своем птичьем языке? Что мог сказать человек, выросший в атмосфере мира, изобилия и безопасности, сыновьям и дочерям мучеников? Нельзя отрицать, что у нас одни корни, те же самые безымянные предки, которых распинали на дыбах, жгли на кострах и подвергали иным истязаниям, но мы благополучно забыли о них, отвернулись от мучительных воспоминаний прошлого и пустили новые побеги на обуглившемся пне родословного древа. Испившие вод Леты, мы стали нацией неблагодарных потомков, утративших связь с материнским чревом, носящих искусственную улыбку на лицах.

Скоро, дорогие европейцы, мы окажемся на вашем континенте. Мы спешим к вам — с нашими дорогими чемоданами, паспортами с золотым обрезом, стодолларовыми купюрами, страховками, путеводителями, банальными суждениями, предрассудками и розовыми очками, заставляющими нас верить, что все на свете во благо, что все хорошо кончается, что Бог есть любовь и Разум правит миром. Когда вы увидите нас во всей красе, услышите нашу птичью болтовню, вы поймете, что не много потеряли, не пустившись в свое время в путь. Нет смысла завидовать нашим мускулистым телам, нашей горячей крови. Лучше пожалейте нас, бедных невежд, таких чувствительных, таких чистеньких и свежих. Мы быстро увядаем…

20

Ближе к отъезду голова моя начала пухнуть от обилия названий улиц, полей сражений, памятников, соборов. Весна набирала силу, как луна Давидова, сердце билось сильнее, сны стали ярче, каждая клеточка моего тела издавала ликующий крик «Осанна!». По утрам, когда миссис Сколски, опьяненная ароматом весны, распахивала окна, проникновенный голос Сироты (Reizei, reizei!) будил меня. Но это был уже не прежний Сирота, а исступленный муэдзин, посылающий гимн Солнцу. Слова теперь не имели для меня значения; заключался в них плач или проклятие — все равно: я сложил собственную песнь. «Прими благодарность мою, о неведомое божество!» Со стороны могло показаться, что я подпеваю; губы мои беззвучно двигаются в такт музыке; я раскачиваюсь на каблуках, прикрыв глаза; посыпаю себя пеплом; разбрасываю драгоценные камни и диадемы; преклоняю колена, а с последней нотой встаю на цыпочки, устремившись к небесам. Затем, легко касаясь указательным пальцем правой руки макушки, медленно поворачиваюсь вокруг оси блаженства, имитируя звучание варгана. С моей головы, словно то дерево, отряхивающее зимнюю дремоту, вспархивают бабочки, они поют осанну Всевышнему! Я благодарю Якова и Иезекииля, а также Рахиль, Сарру, Руфь и Эсфирь. О, как нежны, как сердечны эти звуки, плывущие из распахнутого окна! Спасибо тебе, милая хозяйка, я помяну тебя в своих молитвах! Благодарю и тебя, малиновка, пламенным вихрем мелькнувшая в моем окне! Благодарю и своих чернокожих братьев, их время придет! Спасибо и тебе, дорогой Реб, я помолюсь за тебя в какой-нибудь заброшенной синагоге! Спасибо вам, цветы, распустившиеся утром, за то, что вы подарили мне свой тонкий аромат! Zov, Toft, Giml, Biml… слушайте, слушайте, это он поет, величайший кантор! Хвала Богу! Слава царю Давиду! И Соломону, великолепному в мудрости своей! Перед нами открытое море, орлы указывают нам путь. Еще одну ноту, дорогой кантор, высокую и пронзительную! Пусть дрогнет нагрудник у первосвященника! Заглуши вопли обреченных!

Он так и поступил, мой прекрасный, удивительный кантор cantatibus. Благословен будь, сын Израиля!

— Ты сегодня немного не в себе.

— Это так. Но я могу стать еще безумнее. Имею право. Когда заключенного выпускают на свободу, он теряет голову от радости. Я отсидел в камере шесть жизней плюс тридцать дней. А теперь меня освободили. Слава Богу, еще не совсем поздно.

Я взял ее за руки и слегка поклонился, как будто приглашал на менуэт.

— Это ты, ты принесла мне помилование. Можешь помочиться на меня. Это будет как благословение. О, каким же я был слепцом!

Высунувшись из окна, я полной грудью вдохнул аромат весны. (В такое утро Шелли непременно написал бы стихотворение.)

— Есть у тебя особые пожелания относительно завтрака?

Я повернулся к ней:

— Подумай только — не надо больше раболепствовать, просить, обманывать, умолять и льстить. Мы вольны идти куда хотим, говорить что хотим, мечтать. Мы свободны, свободны, свободны!

— Но, Вэл, дорогой, — послышался ее тихий голос, — мы ведь не останемся там навсегда.

— День там равен вечности здесь. И потом, как можешь ты знать, сколько мы пробудем за границей? Может начаться война, или нам не удастся оттуда выбраться. Кто может знать человеческую судьбу?

— Вэл, ты строишь слишком большие планы. Пойми, это всего лишь небольшое путешествие.

— Не для меня. Для меня это — освобождение. И знай, на условное я не согласен. Я отсидел свой срок. Кончено.

Я подтащил ее к окну.

— Смотри! Смотри хорошенько! Вот она, Америка. Видишь эти деревья? Эти заборы? Эти дома? И этих идиотов у окон? Думаешь, я буду скучать по ним? Никогда! — Я стал строить гримасы, вел себя как полоумный и в довершение показал стоявшим у окна нос. — Скучать по вас, кретины? По вас, простофили? Только не я! Никогда!

— Хватит, Вэл, садись. Давай завтракать. — Мона увела меня к столу.

— Хорошо. Завтракать, так завтракать! Этим утром я, пожалуй, съел бы ломтик арбуза, левое крылышко индейки, кусочек опоссума и кукурузную лепешку. Папаша Авраам освободил меня. Никогда не вернусь в Каролину. Папаша Авраам нас всех освободил. Аллилуйя! Более того, — прибавил я, уже своим голосом «белой рвани», — хватит с меня писать романы. Я принадлежу к избранному семейству диких уток. И собираюсь вести хронику моих несчастий и проигрывать ее на расстроенном инструменте — в верхнем регистре. Как тебе такой звук?

Мона поставила передо мной два яйца всмятку, тост и джем.

— Кофе сейчас принесу, дорогой. Говори, я слушаю.

— Ты называешь это разговором? Послушай, у нас сохранилась «Поэма экстаза»? Поставь, если найдешь. Сделай погромче. Эта музыка созвучна моим мыслям — иногда. Есть в ней некий космический порыв. Божественный хаос. Огонь и воздух. Впервые услышав эту музыку, я ставил пластинку вновь и вновь. Не мог оторваться. Ощущение такое, что принял ванну изо льда, кокаина и радуг. Несколько педель я ходил под впечатлением, словно в трансе. Что-то случилось со мной. Сейчас это звучит странно, но это правда. Как только в голову приходила какая-то мысль, в груди словно распахивалась маленькая дверца, за которой в уютном гнездышке сидела птичка, самая сладкоголосая и нежная птичка, какую только можно вообразить. «Додумай до конца! — щебетала она. — Дойди до самой сути». И я добирался до сути, ей-богу! Без труда. Что-то вроде с головокружительной скоростью разыгрываемого этюда… Я поедал яйца, а на моих губах блуждала странная улыбка.

— Ну что еще? — спросила Мона. — Что теперь, горе мое?

— Кони. Я думаю о конях. Мне хотелось бы поехать в Россию. Помнишь Гоголя и его тройку? Он не мог бы о ней писать, если бы в России ездили на автомобилях. А он писал о конях. О жеребцах, точнее. Которые мчатся как ветер. Летят. Горячие кони. Разве мог Гомер так лихо переносить своих богов с места на место, если бы не усадил их на пламенных коней? Разве сумел бы он транспортировать этих вздорных божеств в «роллс-ройсе»? Добиться состояния экстаза… это напомнило мне о Скрябине — ты так и не нашла пластинку? — можно при одном условии: нужно использовать космические элементы. Помимо рук, ног, копыт, клыков, костного мозга и мужества, в эти божественные скачки следует привнести приливы и отливы, взаимную зависимость Солнца, Луны и планет, бред сумасшедшего. А также радугу, кометы, северное сияние, затмения, солнечные пятна, чуму, чудеса… и много чего еще, в том числе шутов, магов, ведьм, гномов, Джека Потрошителя, распутных священников, усталых монархов, святых праведников… ноне автомобили, не холодильники, не стиральные машины, не танки, не телеграфные столбы.

Какое прекрасное весеннее утро! Я, кажется, упоминал Шелли? Нет, для него оно слишком хорошее. И для Китса, и для Вордсворта. Разве что для Якоба Бёме в самый раз. Ни мух, ни комаров. Даже ни одного таракана пока не видно. Как все чудесно! Просто великолепно! (Если бы она еще нашла пластинку Скрябина!)

Наверное, именно в такое утро Жанна д'Арк проезжала через Шинон, направляясь к королю. Рабле, к сожалению, еще не родился, а то увидел бы ее из своей колыбельки у окна. Какой дивный вид из этого окна!

Появись сейчас Макгрегор, даже ему не удалось бы вывести меня из состояния полного блаженства. Я усадил бы его и стал рассказывать о Мазаччо или о «Новой жизни». В это благоухающее жасмином утро я мог бы даже читать наизусть Шекспира. Конечно, сонеты, а не пьесы.

Как она сказала? Это всего лишь небольшое путешествие? Мне не поправилось это определение. Что-то вроде coitus interruptus[138].

(Не забыть взять адрес ее родственников в Вене и Румынии.)

Ничто больше не удерживало меня в четырех стенах. Роман закончен, деньги лежат в банке, чемодан собран, паспорта в порядке, ангел милосердия стоит на страже. А норовистые кони Гоголя все еще мчатся по свету.

Веди меня, о благостный свет!

— Ты не пойдешь на шоу? — спросила Мона, увидев, что я направляюсь к двери.

— Может, и пойду, — ответил я. — Подожди меня, я скоро вернусь.

Мне захотелось повидать Реба — вдруг не успею заскочить в его мрачный магазинчик перед отъездом. (Так и случилось.) Проходя мимо киоска на углу, я купил газету, положив в жестяную кружку целых пятьдесят центов. Я как бы вернул монеты, похищенные в свое время мной у слепого газетчика на Бороу-Холл. Хотя деньги я опустил не в ту кружку, от сердца у меня отлегло.

Реб подметал пол.

— Только посмотрите, кто пришел! — радостно закричал он.

— Какое прекрасное утро! Повеяло свободой?!

— Вы по делу? — спросил Реб, отставляя метлу.

— Сам не знаю. Просто захотелось поздороваться с вами.

— Может, прокатимся?

— Только на двойном велосипеде, если он у вас есть. Или на быстроногих лошадях. Впрочем, нет. Сегодня надо ходить пешком. — Я прижал локти, выгнул шею и прошелся спортивным шагом до двери и обратно. — Ноги меня еще носят. А за скоростью я не гонюсь.

— Рад, что вы в хорошем настроении, — сказал Реб. — Скоро окажетесь на улицах Парижа.

— Парижа, Вены, Праги, Будапешта… возможно, Варшавы, Москвы, Одессы. Кто знает?

— Я завидую вам, Миллер.

Короткая пауза.

— А почему бы вам не посетить Максима Горького?

— А он разве жив?

— Конечно, жив. И я знаю еще одного человека, которого вам стоило бы посетить, хотя он-то, может быть, и умер.

— Кого же?

— Анри Барбюса.

— Я бы с удовольствием, Реб, но ведь вы знаете… я застенчивый. И под каким предлогом я появлюсь у них?

— Предлогом? — вскричал он. — Да они будут счастливы познакомиться с вами без всякого предлога.

— Реб, вы преувеличиваете мою способность производить на людей впечатление.

— Совсем нет. Вот увидите, они раскроют вам свои объятия.

— Ладно. Буду иметь в виду. А теперь я потопал. Передавайте привет нахлебникам. Пока!

В нескольких шагах от магазина орало радио: рекламировали скатерти «Тайная вечеря» — всего два доллара за пару.

Путь мой пролегал по Мертл-авеню. Мрачную унылую улицу пересекала эстакада. Золотые лучи солнца пробивались сквозь железные балки и прогоны. Теперь, перестав быть узником, я смотрел на улицу другими глазами, ощущая себя туристом, у которого полно времени и которому все интересно. Исчез тот желчный человек, что, как утлая лодка, кренился набок под гнетом тоски. У булочной, где мы с О'Мара когда-то жадно поглощали овощной суп, я остановился, чтобы поглазеть на витрины. Те же самые пирожные и яблочные пироги, та же самая оберточная бумага. Булочная, конечно же, немецкая. (Тетя Мелия всегда с любовью говорила о кондитерских, которые посетила в Бремене и Гамбурге. Я говорю «с любовью», потому что она и вправду не делала больших различий между кондитерскими изделиями и милыми ее сердцу живыми тварями.) Нет, все-таки Мертл-авеню не такая уж безобразная улица. Особенно если ты прилетел с далекого Плутона.

Я шел по улице и думал сначала о семействе Будденброков, а потом о Тонио Крегере [139]. Милый Томас Манн! Замечательный профессионал! (Надо бы купить Streuselkuchen! [140]) На тех фотографиях, что я видел, он похож на продавца. Легко могу представить, как он пишет свои рассказы в глубине «Кулинарии» с дюжиной сосисок на шее. Представляю, как от него досталось бы Мертл-авеню! Навестите Горького! Что за нелепость? Легче получить аудиенцию у болгарского короля. Если уж кого-то посещать, то выбор сделан давно: конечно, Эли Фора. Интересно, что бы он сказал, попроси я разрешения поцеловать его руку?

Мимо прогрохотал трамвай. Я успел заметить свисающие усы вагоновожатого. Ну-ка, быстро! Имя мгновенно вспыхнуло в мозгу. Кнут Гамсун. Только подумать, романист, который в конце концов получит Нобелевскую премию, водил трамвай в этой Богом забытой стране! Где это было? В Чикаго? Да, в Чикаго. А потом вернулся в Норвегию и написал «Голод». Или сначала написал «Голод», а потом водил трамвай в Америке? Но чем бы он ни занимался — никогда не халтурил.

Я заметил у края тротуара скамью. (Редкое везение.) Подобно архангелу Гавриилу, я мигом слетел вниз и удобно устроил свой зад. Уф! Как говорится, в ногах правды нет. Откинувшись, открыл рот, чтобы пить солнечные лучи. Как ты? — спросил я, обращаясь к многоликой Америке. Странная все-таки страна! Одни птицы чего стоят! Вид у них какой-то понурый. Понурый, убогий и еще какой-то. Какой?

Я закрыл глаза, но не для того, чтобы подремать, а чтобы вызвать образ прародины, какой она была, только-только распростившись со средневековьем. Как прелестен этот неизвестный городок! Переплетение улиц, дома за высокими стенами, голубые ленты каналов, статуи (только музыкантов), аллеи, фонтаны, площади и площадки; все дороги ведут в центр города, где стоит прекраснейшее здание, это церковь, ее изящные шпили рвутся ввысь. Жизнь здесь движется медленно. По спокойной глади озера плывут лебеди, голуби воркуют на церковной колокольне, полосатые навесы закрывают от солнца выложенные мозаикой балконы. Как все здесь мирно! Как спокойно! Прямо как в сказке!

Я протер глаза. Откуда взялась эта картина? Разве есть на земле такое местечко? Может, это Букстехуде [141]? (Дедушка так произносил это слово, что мне всегда казалось, будто Буксте-худе — место, а не человек.)

— Не позволяй ему много читать: это вредит глазам.

Сидя на краешке скамьи, где дедушка обычно работал — вот и сейчас он, скрестив ноги, мастерил очередной пиджак для коллекции Айзека Уокера, — я читал ему вслух Ганса Христиана Андерсена.

— Закрой книгу, — мягко просит дедушка. — Иди поиграй.

Я отправляюсь на задний двор, где, за неимением более интересного занятия, глазею в щели деревянного забора, отделяющего наш участок от коптильни. Там рядами висят почерневшие рыбьи тушки. От них идет острый, едкий запах. Негнущиеся, страшные рыбы подвешены за жабры, их выпученные глаза поблескивают во тьме как бриллианты.

Вернувшись к дедушке, я спрашиваю его, почему мертвые рыбы такие застывшие и негнущиеся.

— Потому что из них ушла радость, — отвечает он.

— А почему ты уехал из Германии?

— Не хотел быть солдатом.

— А я хочу быть солдатом, — сказал я.

— Подожди, пока пули засвистят, тогда скажешь.

Дедушка шел, напевая себе под нос «Лети себе, муха, не мешай мне!».

— Кем ты будешь, когда вырастешь? Портным, как отец?

— Моряком, — быстро отвечаю я. — Хочу объездить весь мир.

— Тогда не стоит так много читать. Моряку нужны острые глаза.

— Да, Grosspapa[142]! — (Так я его звал.) — До свидания, Grosspapa.

Я хорошо помню взгляд, которым он провожает меня до порога. В нем насмешка. О чем он думал? Что из меня не выйдет моряк?

Мои воспоминания нарушил бродяга, с самым жалким видом тянувший ко мне руку. Он хотел знать, не дам ли я ему десятицентовик.

— Конечно, дам, — сказал я. — Могу дать и больше, если в том есть нужда.

Бродяга сел рядом. Он весь трясся, словно в параличе. Предложив ему сигарету, я прикурил для него.

— Разве доллар не лучше, чем десятицентовик?

Он посмотрел на меня почти испуганно.

— Что это значит? Что мне придется делать?

Я тоже закурил, вытянул ноги и медленно, словно разбирал транспортную закладную, ответил:

— Когда собираешься за границу, где будешь вдоволь есть и пить, смотреть что хочешь и восхищаться сколько пожелаешь, разве тебя волнует, будет у тебя на доллар больше или меньше? Тебе, полагаю, нужно срочно промочить горло. А я хотел бы знать французский, итальянский, испанский и русский языки, пожалуй, и арабский немного. Будь моя воля, я был бы уже на корабле. Но тебе в это вникать не надо. Я могу дать тебе один доллар, два, пять. Больше пяти не дам — разве только по твою душу пришла баньши [143]. Что скажешь? Мне от тебя ничего не надо.

Бродяга явно нервничал. Он инстинктивно отодвинулся, будто я предлагал ему горькое лекарство.

— Мистер, мне хватит и двадцати пяти центов, — сказал он. — С лихвой хватит. А вам большое спасибо.

Слегка приподнявшись, он протянул ладонь.

— Не спеши, — осадил я его. — Двадцати пяти центов, говоришь? А что хорошего в четверти доллара? Что ты сможешь на это купить? Чего мелочиться? Это не по-американски. Почему бы тебе не купить целую бутылку этой отравы? А в придачу постричься и побриться? На «роллс-ройсе», конечно, не поездишь — я ведь сказал: больше пяти не дам. Так говори же.

— Правда, мистер, мне так много не надо.

— Конечно, надо. Как можешь ты так говорить? Тебе нужно много чего: еда, сон, мыло, вода, выпивка…

— Двадцать пять центов — вот все, что мне нужно, мистер.

Я выудил из кармана двадцать пять центов и вложил ему в ладонь.

— Хорошо, — сказал я, — пусть будет, как хочешь.

Бродяга так дрожал, что монета выскользнула у него из руки и покатилась в сточную канаву. Он нагнулся за ней, но я остановил его.

— Пусть себе лежит, — сказал я. — Кто-нибудь пройдет здесь и найдет монету. Пусть ему повезет. А тебе — вот еще. Держи!

Бродяга встал, глаза его были прикованы к монете в канаве.

— Можно я возьму и эту, мистер?

— Конечно. Но тогда другой ее уже не найдет.

— Какой еще другой?

— Просто другой человек. Все равно кто.

Я удерживал его за рукав.

— Подожди-ка. У меня есть план получше. Пусть эта монетка останется там, где есть, а я вместо нее дам тебе доллар. Ты ведь не откажешься, так? — Я извлек из кармана пачку денег и вытащил оттуда доллар. — Прежде чем ты обменяешь его на отраву, — продолжил я, зажимая ему руку с купюрой, — послушай, что я тебе скажу. Представь себе, если сможешь, что наступило завтра и ты проходишь мимо этого места в поисках того, кто даст тебе десятицентовик. Меня здесь уже не будет — я буду на «Иль-де-Франс». Идешь, значит, ты, в горле пересохло и все такое, а навстречу тебе хорошо одетый мужчина, которому нечем заняться… вроде меня… и вот он плюхается… на эту скамейку. И что делаешь ты? Подходишь к нему со своей обычной просьбой: «Подайте десять центов, мистер». Мужчина отрицательно качает головой. Нет! И вот тут ты делаешь удивительную вещь — то, что я только что придумал. Не убегаешь поджав хвост, а спокойно стоишь и улыбаешься… по-доброму улыбаешься. А потом говоришь: «Я пошутил, мистер. Не нужны мне десять центов. Вот вам доллар и да благослови вас Господь!» Понял? Здорово, правда?

Стиснув доллар, бродяга вырвал руку.

— Мистер, — проговорил он, пятясь, — вы псих. Натуральный псих.

Повернувшись, нищий торопливо зашагал прочь. Пройдя несколько ярдов, он остановился и показал мне кулак. А потом состроил идиотскую рожу и что есть силы прокричал: «Гад чокнутый, сукин сын! Паскуда! Плевал я на тебя». Помахав долларом в воздухе, он скорчил еще несколько гнусных рож, показал мне язык и скрылся.

— Так-то вот, — сказал я себе. — Не смог оценить хорошую шутку. А предложи я ему те же деньги и скажи: «Изобрази сифон на канализационной трубе», он был бы мне благодарен. — Наклонившись, я подобрал четверть доллара. — Вот он будет удивлен, — пробормотал я, кладя монету на скамейку.

Раскрыв газету, я отыскал театральную рубрику и посмотрел, что сегодня идет. Ничего особенного. А в кинотеатрах? Одно старье. Кабаре? Закрыто на ремонт. Ну и город! Оставались, впрочем, музеи и картинные галереи. И Аквариум. Будь я фанатом развлечений и кто-нибудь вручил мне по ошибке тысячедолларовую банкноту, я бы не знал, на что ее потратить.

Какой все-таки прекрасный день! Солнце жгло меня, как миллион нафталиновых шариков. Я был миллионером в мире, где деньги ровным счетом ничего не значат.

Я попытался подумать о чем-нибудь приятном. Например, об Америке — как будто только слышал о ней, а не жил здесь.

«Откройся во имя могущественного Иеговы и Континентального конгресса [144]!»

Предо мной словно распахнулась дверца потайного хода. Вот она, Америка: Райский сад, Большой Каньон Аризоны, Грейт-Смоки, Раскрашенная Пустыня, Меса-Верде, пустыня Мохаве, Клондайк, Великий водораздел, далекий Уобаш, Большой змеиный курган, Долина Луны, пустыня Большого Соленого озера, Моногахила, плато Озарк, Мазер-Лод, Блю-Грэн, ручьи Луизианы, неплодородные почвы Дакоты, Синг-Синг, земли уаллауалла, Орайби, Джесси Джеймс, Аламо, Эверглейдс, Окенфеноки, Пони-экспресс, Геттисберг, гора Шаста, Техачапис, Форт Тикондерога…

Но вот наступил день отъезда, и я уже на борту SS Buford[145]… то есть, я хочу сказать, Иль-де-Франс. (Я совсем забыл, что меня не высылают из страны, — я просто еду отдыхать за границу.) На мгновение я почувствовал себя милой моему сердцу анархисткой Эммой Гольдман, которая, по свидетельствам очевидцев, приближаясь к месту ссылки, сказала: «Я тоскую по этой стране (Америке), из-за которой много страдала. Но разве я не знала там также любовь и счастье?…» Как и многие другие, она стремилась к свободе. А эта благословенная свободная страна открывала свои двери всем. (Кроме, конечно, краснокожих, чернокожих и косоглазых азиатов.) На ее призыв откликнулись мои деды и бабки. Долгое путешествие домой. На парусниках. Девяносто — сто дней в море с дизентерией, «бери-бери», крабами, вшами, бешенством, желтой лихорадкой, малярией, нервными расстройствами и прочими прелестями океана. Моим предкам понравилась жизнь в Америке, хотя в жизненной борьбе они быстро таяли и рано умирали. (Их могилы по сей день в прекрасном состоянии.) На континент они приехали спустя несколько десятилетий после того, как Итан Аллен [146] заставил двери форта Тикондерога открыться во имя могущественного Иеговы и Континентального конгресса. Чтобы быть точным, они приехали в Америку как раз ко времени убийства Авраама Линкольна. Потом тоже убивали людей, но людей рангом пониже. А мы, мелочь пузатая, выжили.

Пароход постепенно заполняется пассажирами. Пора прощаться. Неужели я тоже буду тосковать по земле, где столько страдал? На этот вопрос я уже ответил. И все же хочу попрощаться с теми, кого уважал. Что я говорю? С теми, кого и сейчас уважаю. Выступите вперед и позвольте пожать ваши руки. Давайте прощаться, друзья!

Первым протягивает руку Уильям Ф. Коди [147]. Дорогой Баффало Билл, какой бесславный конец уготовили мы тебе! Прощай, мистер Коди, и удачи тебе! А это кто, никак Джесси Джеймс [148]? Прощай, Джесси, ты держался молодцом! Прощайте индейцы тускарора, навахо и апачи! И вы, храбрые и миролюбивые хопи! А кто этот смуглый джентльмен с изысканными манерами? Никак У.Э. Бергхардт Дюбуа [149], душа негритянского народа! Прощайте, дорогой сэр, вы всегда были образцом благородства! А вот и Эл Дженнингс, бывший узник Огайской тюрьмы. Привет, Эл, и пусть на том свете у тебя будет более достойный спутник, чем О'Генри [150]. Прощай, Джон Браун [151], и да воздаст тебе Господь за твое редкое мужество. Прощай, Мартин Иден! Прощай и Дэвид Копперфилд! Прощай, Джон Барликорн, и передай привет Джеку! Прощайте, участники шестидневной автомобильной гонки… еще покатаюсь с вами в аду! Прощай, дорогой Джим Лондос, маленький Геракл! Прощай, Оскар Хаммерстайн [152], прощай Гатти-Кассазза! И ты, Рудольф Фримл! Прощайте, члены «Общества Ксеркса» [153]! Fratres Semper! Прощай, Элси Джэнис! Прощайте, Джон Л. и Джентльмен Джим! Прощай, старый Кентукки! Прощай, Монтесума, последний великий властитель старого Нового мира! Прощай, Шерлок Холмс! Прощай, Гудини! Прощайте, чудаки и саботажники прогресса! Прощайте, мистер Сакко, прощайте, мистер Ванцетти! Простите нас, грешных! Прощай, Миннегага, прощай, Гайавата! Прощай, милый Покахонтас! Прощайте, первопроходцы и пионеры, прощайте, «Уэллс Фарго» [154] и прочие! Прощай, пруд Уолден! Прощайте, чероки и семинолы! Прощайте, пароходы Миссисипи! Прощай, Томашевский! Прощай, П.Т. Барнум! Прощай, Хэральд-сквер! Прощай, о фонтан моей молодости! Прощай, Дэниел Бун! Прощай, Grosspapa! Прощай, улица ранних скорбей, и хоть бы никогда не видеть тебя больше! Прощайте, все… прощайте! Пусть благоденствует Америка!

notes

Примечания

[1] Рот (фр.). — Здесь и далее примеч. пер.

[2] Великолепный рогоносец (фр.).

[3] Даст — пыль, прах (англ.).

[4] Дополнительное распоряжение к завещанию (юр.).

[5] Персонаж одного из романов Бена Гехта, прототипом которого являлся поэт Максуэлл Боденхейм — знакомый Миллера.

[6] Список во многом (хотя далеко не полностью) отражает литературные вкусы самого Миллера: античная литература («Золотой осел» Апулея, «Лисистрата» Аристофана), американская («Словарь сатаны» А. Бирса, «Ноябрьские ветви» У. Уитмена, «Таинственный незнакомец» Марка Твена), русская («Герой нашего времени» М. Лермонтова, «Анатема» Л. Андреева), английская («Королева Маб» П.Б. Шелли, «Джуд Незаметный» Т. Гарди, «Тристрам Шенди» Л. Стерна), французская («Сквозь ад» А. Рембо, «Подземелья Ватикана» А. Жида) и т.д.

[7] Избранные произведения (фр.).

[8] Дохнаньи, Эрне (1877-1960) — венгерский композитор, пианист и дирижер.

[9] Бертийон, Альфонс (1853-1914) — французский ученый, изобрел антропометрическую методику, которая позволяла идентифицировать преступников.

[10] Маркион (из Понта) — гностик (II в. н.э.). Не признавал Ветхий Завет и отвергал веру в Христа как в Бога-сына.

[11] Из работы Н.А. Бердяева «Русская идея. Основные проблемы русской мысли XIX века и начала XX века».

[12] Из работы Н.А. Бердяева «Миросозерцание Достоевского».

[13] Из работы Н.А. Бердяева «Русская идея…».

[14] Миллер любит говорить о своих «монгольских предках», но большинство биографов умалчивает об этом, упоминая лишь о немецких корнях.

[15] «Дхаммапада» — памятник раннего буддизма, содержащий изречения религиозно-этического характера. Вероятная дата создания — 3-1 вв. до н. э.

[16] Согласен (фр.).

[17] Пусть воюют другие! (фр.).

[18] И это приятно будет вспомнить (лат.).

[19] Дебют Рюи Лопеца, или Испанская партия, — симметрия, самый распространенный шахматный дебют: 1. е2-е4; е7-е5.

[20] Полностью (лат.).

[21] Чужеземки (нем.).

[22] Настороже (фр.).

[23] Навсегда (лат.).

[24] Княжество на северо-востоке Пакистана.

[25] И прочее (лат.).

[26] Стихотворение А. Рембо (1854-1891).

[27] Американский журнал для женщин.

[28] До 1930 г. это 60-этажнос здание, выстроенное в неоготическом стиле, было самым высоким в мире.

[29] Хайтс, или Бруклин-Хайтс, — микрорайон в Бруклине.

[30] Презрительная кличка китайцев.

[31] Дебс, Юджин (1855-1926) — деятель рабочего движения США.

[32] Гольдман, Эмма (1869-1940) — известная американская анархистка, в 1893 г. возглавила движение после того, как А. Беркман, лидер американских анархистов, был посажен в тюрьму. Г. Миллер встретился с Эммой Гольдман в Сан-Диего в 1913 г., и эту встречу он назвал «поворотным моментом своей жизни».

[33] Гомер, Уинслоу (1836-1910) — американский художник, писал картины из жизни простых людей.

[34] Бугро, Адольф-Вильям (1825-1905) — французский художник салонно-академического направления.

[35] Райдер, Альберт (1847-1917) — американский художник, представитель позднего американского романтизма.

[36] Сислей, Альфред (1839-1899) — видный представитель французского импрессионизма.

[37] Рескин, Джон (1819-1900) — английский писатель, историк, искусствовед. В книге «Камни Венеции», как и в других своих произведениях, утверждал, что зодчество и искусство вообще являются выражением национального духа.

[38] Барнум, Финнас Тейлор (1810-1891) — знаменитый импресарио, «отец рекламы», создатель американского цирка.

[39] Линд, Женни (1820-1887) — выдающаяся шведская оперная певица.

[40] Ель (нем.).

[41] Презрительная кличка итальянцев, испанцев или португальцев.

[42] Низшее адмиральское звание.

[43] Встреча и болтовня за чашечкой кофе (нем.).

[44] Сарджент, Джон Сингер (1856-1925) — американский живописец.

[45] Слоун, Джон Френч (1871-1951) — американский художник, рисовал преимущественно бытовые сценки из жизни горожан.

[46] Лакс, Джордж Бенджамин (1867-1933) — американский художник-реалист, некоторое время занимался карикатурой. Так же как и Слоун, принадлежал к «Ашканской школе» художников, устраивавшей свои выставки.

[47] Сеннет, Мак (1880-1960) — американский режиссер и актер; у Сеннета дебютировал Ч. Чаплин.

[48] Хирн, Лафкадио (1850-1904) — американский писатель и журналист, побывал во многих уголках мира, в которых развивается действие его экзотических романов.

[49] Женская общественная организация, объединяющая потомков участников Войны за независимость. Основана в 1890 г.

[50] Боденхейм, Максуэлл (1893-1954) — американский поэт, прозаик, драматург, представитель американского авангарда.

[51] Любовный треугольник (фр.).

[52] Отдаленный район в северном пригороде Нью-Йорка.

[53] Миллер говорит о популярных в 1920-1930 гг. спортсменах-борцах.

[54] Мечтания (нем.).

[55] Трагическая актриса (фр.).

[56] Мадам, вы сдаете комнату? А за какую цену? С водой? А центральное отопление у вас есть? Вот как? Прекрасно. Большое спасибо, мадам! (фр.).

[57] Счет (в ресторане и т.д.) (фр.).

[58] Сложение (фр.).

[59] В первом случае значение «дьявольский», «проклятый», а во втором — «священный» (фр.).

[60] Скотобойни (фр.).

[61] Площадь (фр.).

[62] Тупик (фр.).

[63] Верцингеториг (ум. в 46 г. до н.э.) — вождь галльских племен, возглавивший в 52 г. до н.э. восстание галлов против Рима.

[64] Бун, Дэниел (1734-1820) — герой Фронтира, участник борьбы за освобождение Дикого Запада.

[65] Ваше здоровье! (лат.).

[66] Шипучий напиток из корнеплодов, приправленный мускатным орехом.

[67] И так далее (лат.).

[68] Площадь Звезды (фр.).

[69] Паштет из гусиной печенки (фр.).

[70] Обычай (греч.).

[71] Имеется в виду «Мистерия» А. Скрябина.

[72] «Трехгрошовая опера» (нем.), пьеса Б. Брехта.

[73] «Господин гробовщик» (фр.).

[74] Настоящая фамилия Вольтера.

[75] Песни (нем.).

[76] Рассказ Т. Драйзера, вышел в одноименном сборнике (1918).

[77] Ночной кошмар (швед.).

[78] Ритуальный кусочек пергамента, содержащий текст молитвы, часто вешается у входа в жилище у евреев.

[79] Мурасаки Сикибу (прозвище; настоящее имя неизвестно) — японская писательница (около 978-1016 гг.). Роман «Гэндзи-моногатари» написан в 1001-1006 гг.

[80] Конфеты черного цвета.

[81] Авалон — в кельтской мифологии остров «блаженных».

[82] Произведение Артура Мейчена.

[83] Рх — военно-торговое предприятие.

[84] FU — Союз фермеров.

[85] Футбольная команда.

[86] По Библии.

[87] Организация, основанная в 1876 г., ставила своей задачей служение этическому развитию человека.

[88] Религиозно-философское течение, основано в 1894 г. под влиянием идей целителя Ф.П. Куимби. Согласно ему мощь человеческого разума объясняется божественной искрой в человеке.

[89] День искупления, еврейский праздник, отмечается на десятый день после еврейского Нового года (сентябрь — октябрь).

[90] Видимо, имеется в виду Польский (Данцигский) коридор.

[91] Учителем (идиш).

[92] Придурок (идиш).

[93] Зудерман, Герман (1857-1928) — видный представитель немецкого натурализма.

[94] Сомнение (нем.).

[95] Комментированное Священное писание персов.

[96] «Румыния, Румыния, Румыния… немного мамалыги… жаркое… и шкалик водки!» (Песня румынских евреев.).

[97] Названия букв в иврите.

[98] Горе мне! (идиш).

[99] Дерьмом (нем.).

[100] Страха (идиш).

[101] Граница, пограничный (нем).

[102] Миллер неверно цитирует по памяти «Мертвые души» — одиннадцатая глава начинается иначе.

[103] Патер, Уолтер (1839-1894) — английский романист, критик и эссеист.

[104] Грязь (нем.).

[105] Литераторы (фр.).

[106] Видимо, Горовиц.

[107] Манера пения альпийских горцев, для которой характерны рулады, скачки на широкие интервалы.

[108] Канава, свалка (нем.).

[109] Так во Франции называют уличные туалеты.

[110] Миллер цитирует Э. Фора.

[111] Область в центре Малой Азии (на территории современной Турции).

[112] Вопрос чести (фр.).

[113] Твердой земли (лат.).

[114] Вперед, вперед! (ит.).

[115] Герой романа «Марий-эпикуреец» Уильяма Патера.

[116] Смысл существования (фр.).

[117] Безродный, бездомный (нем.).

[118] Второе «я» (лат.).

[119] Кобаяси, Исса (1763-1827) — японский поэт, мастер поэзии хайку.

[120] Шутливое пятистишие.

[121] Декан (Деканское плоскогорье) — плоскогорье, занимающее внутреннюю часть п-ова Индостан.

[122] Сочетание круга и квадрата, мистически воспроизводящее божественную иерархию Вселенной, один из основных сакральных символов в буддийской мифологии.

[123] Где здесь туалет? (фр.).

[124] «Пожалуйста, месье». «К вашим услугам, мадам». «Прекрасный день, не правда ли?» «Это моя вина». «Не стоит грустить, жизнь прекрасна!» и т.д. (фр.).

[125] Фамилия Франса звучит по-французски так же, как Франция.

[126] Завсегдатая кафе и театров на Больших бульварах (фр.).

[127] Конец века (фр.).

[128] Сегодня — я, завтра — ты! (лат.).

[129] Тоски по родине (нем.).

[130] Сегодня — ты, завтра — я (лат.).

[131] Еще небольшое усилие, если хотите быть республиканцами (фр.).

[132] Французский орден «За боевые заслуги».

[133] Один из многих (лат.).

[134] Религиозная организация и этическое учение.

[135] Тесла, Никола (1856-1943), по национальности серб, крупнейший изобретатель в области электро— и радиотехники. С 1884 г. жил в США.

[136] История страданий (лат.).

[137] См. Исход. Господь поразил Египет жабами и саранчой, потому что фараон не выпускал Моисея и его народ из страны.

[138] Прерванного полового акта.

[139] Герой одноименного рассказа Т. Манна.

[140] Сладкую булочку (нем.).

[141] Букстехуде, Дитрих (1637-1707) — немецкий композитор и органист.

[142] Дедушка (нем.).

[143] Дух смерти в ирландском фольклоре.

[144] Континентальный конгресс (1774-1781), в 1776 г. принял Декларацию независимости.

[145] Пароход, на котором выслали из страны Э. Гольдман.

[146] Аллен, Итан (1738-1789) — участник и герой Войны за независимость.

[147] Настоящее имя Баффало Билла в Виргинии.

[148] Джеймс, Джесси (1847-1882) — знаменитый бандит, грабивший банки, герой вестернов, баллад и преданий.

[149] Дюбуа, Уильям Э. (1868-1963) — негритянский общественный деятель и писатель, борец за права негров.

[150] О'Генри сидел в тюрьме Огайо (1899), там и написал первый свой рассказ.

[151] Браун, Джон (1800-1859) — аболиционист, возглавил восстание за освобождение рабов в Виргинии.

[152] Хаммерстайн, Оскар (1895-1960) — продюсер и автор текстов знаменитых бродвейских мюзиклов.

[153] Юношеский клуб, членом которого в школьные годы был Миллер.

[154] Крупнейший в США коммерческий банк.

Table of Contents

Генри Миллер Нексус

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Примечания