Annotation

Охотники в погоне за зверем оказались слишком далеко от форта. Теперь им грозит опасность, ведь апачи ступили на тропу войны. Карлин Шалако, одинокий странник с Дикого Запада, не может допустить гибели отряда, тем более, что в нем есть женщины. Он вступает в схватку с безжалостными индейцами, чтобы спасти людей и самому остаться в живых.

- Луис Ламур

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- notes

- Note1

- Note2

- Note3

Луис Ламур

Шалако

Посвящается Кэйси

Глава 1

Семь весенних дней 1882 года путник по прозвищу Шалако слышал только ветер…

Только ветер, скрип седла и перестук копыт.

Семь дней он пробирался из Соноры еле заметными тропами по стране апачей, не спуская глаз с линии горизонта и следя за призывными столбами сигнальных дымов.

Поджарый, словно голодный волк, Шалако не верил в судьбу, предопределение и счастливый случай, полагаясь лишь на свое оружие, коня и осмотрительность.

Его худое лицо под полями потрепанной черной шляпы с плоской тульей загорело до цвета седельной кожи. На нем были истертые кожаные штаны, выцветшая красная рубашка, черный платок на шее, да на теле дюжина шрамов от ножа и пули.

Сонора — иссушенный зноем, пустынный и суровый край, но Шалако, прокладывая путь среди похожих на органные трубы кактусов и зарослей «кошачьего когтя», знал, что край этот живет своей странной жизнью и что уходящие в небо тонкие столбы дыма могут предвещать смерть.

Затерянный всадник в затерянном краю, он ехал навстречу неведомой судьбе, — человек, десять долгих лет не ведавший другой жизни и не желавший ее.

Здесь все было ему знакомо, день за днем он наблюдал, как загораются и умирают пустынные закаты, опуская багровые тени на длинные, зубчатые хребты, как приходит заря, как появляются первые предвестники утра… Шалако ехал по земле, где каждое живое существо живет смертью другого существа.

Пустыня — школа, где ежедневно, ежечасно сдают выпускные экзамены, где неудача означает смерть, а сочинения исправляют стервятники.

В пустыне не бывает легкой смерти… в пустыне смерть тяжелая, мучительная, страшная… и долгая.

Голые горы немилосердны, мрачные каньоны сулят неминуемую гибель, белесые древние озера заполнены пылью… ловушки, где человека подстерегает смерть от удушья щелочью или пеплом древних вулканов.

Семь дней Шалако слышал только себя, и вдруг, словно резкий удар кнута, тишину разорвал выстрел, а мгновение спустя прогремел нестройный залп по меньшей мере из четырех ружей.

Отразившись от скал, залп раздался снова и ушел гулять по каньонам, пока его не поглотила пустыня.

Замерев на пропеченном солнцем склоне, Шалако ждал, по щекам, покрытым слоем пыли, стекали струйки пота, но никаких звуков, — никаких выстрелов, никакого движения в пределах видимости не было… только стервятник лениво кружил по мутному от зноя небу.

Если его не увидели, то и не увидят, пока он останется неподвижным: в суровой школе пустыни Шалако научился терпению.

Движение всегда привлекает внимание, бросается в глаза, выдает. Неподвижный объект, если он сливается с окружающим фоном, даже на близком расстоянии долго остается невидимым, и Шалако не шевелился.

Вокруг расстилались огромные тени пастельных тонов бежевого, розового и лимонного цвета, нарушаемые более яркими красными валунами и темными скалами. Вверху, в дрожащем от зноя мареве таяли все очертания, на медном небе солнце едва различалось.

Девственная пустыня перед ним была испещрена впадинами, каньонами, возвышенностями, но с того места, где он стоял, она казалась совершенно гладкой. Там были леса чоллы, потоки лавы… там могло Произойти все и что-то, безусловно, произошло.

В неглубокой ложбинке на перевале, куда направлялся Шалако, находился колодец.

У него еще оставалось полфляжки воды, при необходимости можно растянуть ее на три дня… такое уже случалось. В пустыне учишься беречь воду и передвигаться скрытно.

Мерин вырос в горах и, когда трава высыхала, мог щипать чоллу и опунцию, трава и вода находились в ложбинке, и Шалако не собирался огибать горы без особых на то оснований. Но выстрелы доносились оттуда. Немного погодя он скупыми, незаметными движениями свернул самокрутку, задержал взгляд на далеких синих горах и обвел глазами окрестности.

Путешественник обдумывал возможные пути: в пустыне на самом деле меньше свободы передвижения, чем кажется. Перемещения в пустыне и животных и людей определяются потребностью в воде. Некоторые животные могут обходиться без воды по нескольку дней, но человек — нет.

Стреляли из четырех ружей… по меньшей мере. До захода солнца оставался примерно час и ехать до колодца примерно столько же.

Вряд ли стрелявшие стали бы в такое время удаляться от воды. Значит, вполне вероятно, что колодец занят ими.

На склоне горы, где Шалако стоял, ни его, ни мерина с любого расстояния нельзя было разглядеть, поэтому он задержался здесь еще, глубоко затягиваясь крепким табаком.

Четверо стреляют одновременно только из засады, а Шалако не питал иллюзий на счет людей, убивающих из укрытия, и их отношения к чужаку, который мог увидеть слишком много.

Если и была в нем какая-то мягкость, то в его холодных зеленых глазах она никак не отражалась. В них не было тепла, не было никаких иллюзий. Он смотрел на жизнь трезво, бесстрастно и чуть насмешливо.

Шалако знал, что своей жизнью обязан осторожности и везению, что первый встречный может убить его, на следующей миле лошадь может сломать ногу. А в пустыне человек без коня — на две трети покойник.

По его мнению, те, кто считал свою судьбу предначертанной свыше, дураки. Природа безучастна и неумолима. Он видел слишком много смерти, чтобы придавать ей значение, и слишком много жизни, чтобы верить, будто удел людей интересен кому-нибудь, кроме тех, кто от них зависит.

Жизнь неистребима. Люди, животные, растения рождаются и умирают, проживают свой краткий срок и уходят, их места заполняются так быстро, что вряд ли можно заметить перемену.

Неизменны только горы, но и это фикция, возникшая в головах людей от того, что горы живут дольше. Шалако знал, что будет жить, пока сохраняет осторожность, считается с реальностью и не лезет под пулю.

И все же у него не было иллюзий: при всей предусмотрительности смерть могла настичь в любой момент.

Граница между жизнью и смертью очень узка. Сухой колодец, случайное падение, шальная пуля… или незамеченный апач. О пуле с именем думают только дураки… пули всегда безымянны.

За спиной, на востоке, лежала Мексика, но по его следам мог идти только апач или волк. Он умышленно не приближался к известным колодцам, держась более суровой местности, отыскивая редко используемые источники и обходя места, где обычно бродят в поисках пропитания апачи.

Весь день путник никого не видел и никто не видел его. Он был в этом совершенно уверен, потому что, если бы его заметили, он был бы уже мертв. Но он знал, что апачи спустились с гор Сьерра-Мадре и двигаются на север.

Об этом ему поведали иероглифы пустыни: следы неподкованных лошадок, опустевшие ранчо, легкие цепочки следов в пыли и, разумеется, сигнальные дымы.

Придерживаясь источников и естественных водоемов, он был в безопасности. Такие места посещались только в конце года, в сухой сезон. Ранней весной колодцы в пустыне полны и уходить от них нет необходимости.

Он снял шляпу и вытер пот. До него больше не доносилось ни звуков, ни запаха пыли. Вокруг раскинулась пустыня, такая же как в день сотворения мира. И все-таки путник не двигался.

На юго-востоке возвышался пик Большой Хетчет высотой в восемь тысяч футов. Шалако пересек границу между Мексикой и Штатами у предгорий Сьерра-Рика, зная примерное расположение колодца, к которому направлялся.

До колодца было две мили по каньону, и к нему вели два пути. Один шел на юго-восток, затем поворачивал на запад к Уайтуотер-Уэллс и даже проходил по земле апачей.

Вторым путем редко пользовались даже индейцы, древняя тропа существовала со времен мимбров, давно исчезнувших со своих старых мест, а, может быть, и с лица земли.

Этот путь шел почти прямо на запад, был немного короче и менее опасен. Мозг человека по прозвищу Шалако, как и любого человека с Запада, был настоящим кладезем подобной информации. Путеводителей и карт не было, сведения находили в следах у лагерных кострищ или фургонов.

Стояла жара, и чалый мустанг покрылся пылью и потом. В апреле на границе бывает холодно. Но случается и жара, как сейчас.

Шалако пустил коня шагом, чтобы не поднимать пыль. В тени ближайшего валуна раздраженно зазвенела гремучая змея, какое-то время рядом бежал, составляя компанию, чапарельный петух.

Шалако задержался у железных деревьев, наслаждаясь запахом желтых цветов «кошачьего когтя». Низкорослый кустарник, иногда называемый «погоди минутку», своими диковинными крючковатыми шипами изувечил немало коней и других животных.

Глаза Шалако изучали пустыню. На песке виднелся след ящерицы… вокруг цветков жужжали пчелы. В отдаленных каньонах начали расти тени, хотя солнце все еще стояло высоко.

Всадник поехал дальше. На склоны он поднимался осторожно, как только голова оказывалась над гребнем, замирал и притворялся камнем, — двигались только глаза, осматривая все, что попадало в поле зрения.

Спустя час медленного продвижения путник выехал к маленькому высохшему озеру. Вряд ли убийцы оставались поблизости, но Шалако насторожился.

У высохшего озерка Шалако натянул поводья и сразу увидел мертвеца, но только удостоверившись, что кругом никого нет, приблизился к телу, осторожно, словно волк, обошел его, изучая со всех сторон, а когда наконец остановился в дюжине футов от трупа, то уже многое знал о нем.

Убитый приехал с севера на недавно подкованной лошади, и, когда сраженный выстрелами упал с седла, лошадь его ускакала. К нему подъехали несколько всадников на неподкованных лошадках, один сошел на землю и забрал оружие.

Одежда не сорвана, и труп не изуродован. Придя к выводу, что внешний осмотр больше ничего не добавит, Шалако слез с коня и перевернул труп. Он уже знал, кто это.

Пит Уэллс…

Бывший охотник на бизонов был в армии то разведчиком, то возчиком, последнее время он ошивался в фортах Каммингс, Грант и в Тусоне. Человек достаточно честный, ничем не выдающийся и вряд ли способный нажить врагов. И все-таки погиб, убит из засады. Сделав круг, Шалако обнаружил место, где залегли стрелявшие.

Четверо… четверо апачей.

Шалако разбросал носком сапога лошадиный помет и обнаружил семена растения, не встречающегося севернее предгорий Сьерра-Мадре. Стало быть, это не апачи из резервации Сан-Карлос, а воины отряда Чато с той стороны границы.

Судя по следам, они поехали в том направлении, откуда Приехал Уэллс, и, значит, колодец для Шалако недосягаем, если только он не собирается за него драться, а ни один человек в здравом уме не станет искать ссоры с апачами.

Когда приходилось сражаться, Шалако дрался с холодной яростью, совершенно безличной, и добивался победы с устрашающей решимостью, но никогда не лез в драку без крайней необходимости.

Несмотря на усталость, всадник отправился по следам убитого.

Вряд ли Пит Уэллс приехал в пустыню один, его присутствие указывало на лагерь, а лагерь означал воду.

Горы Хетчет находятся Нью-Мексико, на юге штата. Б этом пустынном горном краю не было дорог, лишь несколько троп вели в Мексику. Ими пользовались апачи для своих набегов.

Но, возможно, Уэллс пришел с армией.

Через несколько минут Шалако отбросил это предположение, так как Уэллс ехал за другим всадником или искал кого-то, кого не боялся.

Уэллс забирался на каждую возвышенность, чтобы оглядеть местность, прекрасно зная, какой это риск, явно не подозревал о близости апачей, а это указывало, что о них еще никто не знал. Уэллс был вхож к военным и услышал бы новость одним из первых.

Шалако шел по пути Уэллса до тех пор, пока не наткнулся на потерянный Питом след.

Устроив передышку, Шалако составил ясную картину произошедшего — для успешного преследования первое, что нужно знать следопыту, — это намерения преследуемого.

Обе лошади недавно подкованы и шли с бойкостью, означавшей, что они прошли небольшое расстояние. Уэллс не был таким хорошим следопытом, как Шалако, этот факт Уэллс признал бы первым. И сделав широкий круг, Шалако за несколько минут нашел след, который тот потерял.

На камне он увидел царапину от железной подковы. Немного дальше — раздавленный можжевельник, затем неполный отпечаток лошадиного копыта, почти незаметный в креозотовых кустах. Следы вели к горам Хетчет, и, судя по можжевельнику, их оставили не более двух часов назад.

Через полчаса, поднимаясь в предгорья Хетчета, он знал о преследуемом намного больше. Он понял, почему его искал Уэллс, и установил, что поблизости находится довольно большой лагерь.

Всадник не торопился, местность для него была незнакомой. Так как вокруг нет обитаемых ранчо и шахт, лагерь, видимо, располагался недалеко и в него можно было вернуться до темноты.

Время от времени всадник задерживался, чтобы внимательнее рассмотреть вещи, сами по себе интересные, но для обитателей Запада слишком привычные, чтобы обращать на них внимание.

В одном месте всадник сорвал цветок опунции. Цветок валялся тут же. На лице Шалако появилась мимолетная улыбка, неожиданно смягчившая его суровые черты.

У той, что выронила цветок, в пальцах осталось полно иголок.

Той?

Отчаянные метания Пита Уэллса тоже говорили о том, что он беспокоится за женщину. Он мог сопровождать любого новичка, но человек вроде Уэллса, как, собственно, почти каждый на Западе, полагал, что мужчина сам должен о себе заботиться.

Как только мальчик начинал ездить один и носить револьвер, он уже отвечал за себя и свои поступки и понимал, что никто не будет с ним нянчиться.

В западных землях мужчина был настолько взрослым, насколько мог, и настолько хорошим или плохим, насколько хотел.

Существующее право носило местный характер и не несло ответственности за действия человека вне пределов своей непосредственной юрисдикции. Середины не было. Люди делились на плохих и хороших… без полутонов… законов было мало, шансов скрыться — почти никаких.

Плохой был явно плох, и никто никого не защищал и не спасал.

Шалако не сомневался — он едет за женщиной.

Под женщиной была кобыла: вот всадница остановилась, лошадь воспользовалась остановкой и справила нужду, и, судя по расположению помета, это была явно кобыла.

На Западе не ездят на кобылах и жеребцах. Бывают исключения, но настолько редкие, что привлекают всеобщее внимание. Там ездят на меринах, потому что они спокойно воспринимают других лошадей. Внезапно, почти в тени гор, Шалако увидел поперечный след неподкованных лошадок. Всадница тоже заметила следы.

— Очко в ее пользу, — сказал он вслух. — По крайней мере держит глаза открытыми.

Всадница остановилась, кобыла под ней загарцевала, рвалась идти дальше.

Он прибавил еще очко в пользу всадницы — хоть и впервые в этих краях, женщина во всяком случае не дура… Она резко повернула на север, объехала скопление валунов и углубилась в каньон. Последнее решение не самое удачное, но, вероятно, встревоженная, она искала кратчайший путь в лагерь.

Чалый стал спотыкаться чаще, и Шалако натянул поводья у скал. Он собрал воды в косынку и выжал ее до последней капли в рот чалому. Повторив эту процедуру несколько раз, он уже собирался сесть в седло, когда услышал цокот копыт.

Он перебросил ногу через седло и привстал в стременах, чтобы взглянуть поверх скалы.

Как видно, каньон оказался непроходим или кончался тупиком, всадница возвращалась. Это в самом деле была женщина. И не просто женщина, а молодая и красивая.

Сколько же времени он не видел таких женщин? Шалако смотрел, как она приближается, отдавая дань легкости ее посадки, изяществу фигуры, безупречно чистой одежде.

Настоящая леди!.. Она пришла из почти забытого им мира… мало-помалу его воспоминания таяли под палящим солнцем в знойной тишине долин и холмов.

Она сидела на гнедой кобыле в дамском седле — серая амазонка грациозно спадала на круп лошади — и держалась с легкостью опытной наездницы. С мрачным удовлетворением Шалако отметил, как привычно схватилась она за винтовку, когда он появился из-за скалы.

Он не сомневался, что при необходимости девушка выстрелит. Более того, он подозревал, что она великолепно стреляет.

Не доезжая нескольких ярдов, она остановилась и если испугалась, то виду не подала.

— Не мое дело, но здесь страна апачей.

— Да?

— Вы знаете человека по имени Пит Уэллс?

— Да, это наш кучер.

— Питу всегда не хватало здравого смысла. — Шалако подобрал поводья. — Леди, вам лучше побыстрее ехать в свой лагерь, где бы он ни был, и сказать, чтобы все убирались отсюда поскорее.

— С какой стати?

— По-моему, вы уже догадались и все поняли, когда увидели следы вон там. — Он указал на горы за своей спиной. Ближние склоны накрыла тень, но над вершинами сияла золотая корона заходящего солнца. — В горах Сьерра-Рика обитает апач по имени Чато. Он только что пришел из Мексики с отрядом воинов, и к нему отовсюду стекаются другие. Скоро он соединится с индейцами из резервации и через сорок восемь часов в этой части Нью-Мексико не останется в живых ни одного белого мужчины и ни одной женщины.

— Мы ожидали встречи с индейцами, — холодно ответила она. — Фредерик полагал, что небольшая стычка с ними неизбежна.

— Ваш Фредерик — просто дурак!

— Не советую повторять эти слова при нем.

Шалако протянул ей бинокль.

— Смотрите на восток. Видите дым? Над пиком?

— Ровно ничего не вижу.

— Смотрите внимательнее.

Она водила биноклем по далеким розовеющим горам. Внезапно бинокль остановился.

— Вы имеете в виду вон ту тонкую струйку дыма?

— Сигнальный дым… апачский телеграф. Вам и вашим спутникам лучше побыстрее отсюда смыться. По вашей милости один человек уже погиб.

— По моей? Почему?

— Пит всегда был порядочным дураком, но даже у него должно было хватить ума не тащить компанию желторотых в пустыню в такое время.

Она побледнела.

— Вы хотите сказать, что Пит Уэллс умер?

— Мы слишком долго стоим. Поехали.

— Почему по моей вине? Я имею в виду, если он на самом деле погиб?

— Да, он мертв. А не вылезал бы на каждый холм, чтобы отыскать вас, его могли и не заметить.

Шалако пустил коня вдоль подножия Хетчета, на север. Суровый пейзаж смягчали тени, но ощущение пустынности становилось от этого еще сильнее. Девушка повернулась в седле, взглянула на далекую струйку дыма и неожиданно для себя поежилась.

— Лагерь на ранчо к северу отсюда, — сказала она. — Нас привел туда мистер Уэллс. Оно брошено.

— Как вы проскочили мимо армии?

— Фредерик не хотел официального сопровождения. Ему хотелось увидеть апачей в бою.

— Всякий, кто ищет ссоры с апачами, сущий ребенок.

Холодным тоном она ответила:

— Вы не понимаете: Фредерик — солдат. В двадцать пять лет во время франко-прусской войны его произвели в генералы. Он стал национальным героем.

— У нас был один такой на Севере, несколько лет назад. Его звали Кастер.

Раздосадованная отпором, несколько минут девушка молчала, но несмотря на гнев, от нее не ускользнуло, как настороженно едет незнакомец, как непрерывно прислушивается и шарит глазами.

Она охотилась вместе с отцом и в Африке видела масаев… он походил На них.

— Нелепо думать, что голые дикари способны противостоять современному оружию. Фредерик удивлен неудачами вашей армии.

Шалако с тяжелым сердцем всматривался в сумерки. В тишине таилось грозное предупреждение. Словно дикого зверя, Шалако иногда охватывало странное предчувствие беды, вызывавшее страх. Его он почувствовал и сейчас. Интуитивно он взглянул на восток, в горы — в нескольких милях от него с одной из вершин глядел на запад апач… Это была чистая интуиция.

Татс-а-дас-ай-го. Быстрый Убийца, воин, которого боялись даже его соплеменники, властелин зла, знаток военных хитростей и способов убийства, с любопытством смотрел на запад.

А на ожившем ранчо, где разводила костры охотничья экспедиция Фредерика фон Хальштата, от одного из костров также интуитивно отошел и устремил взгляд в пустыню еще один человек.

Это был худощавый, грубой внешности мужчина с мягкой мальчишеской бородкой, широкими скулами и лошадиной челюстью, из грязного воротника рубашки торчала тонкая шея. Он посмотрел вдаль, словно вдруг что-то услышал. На бедре у него висел кольт 44-го калибра — смертоносное оружие.

Боски Фултон был ганфайтером. Он никогда не слышал о Татс-а-дас-ай-го и Шалако Карлине, не знал, что его жизнь отныне неразрывно связана с ними, знакомой ему девушкой Ириной. И все же ночь его беспокоила.

Между тем Шалако остановился в зарослях кустарника и под его слабым прикрытием стал изучать окрестности, выбирая путь.

— Любой апач, — небрежно заметил он, — с двенадцати лет знает о тактике все, что известно вашему Фредерику, и знает по жизни. Апачи обитают в пустыне и знают ее во всех видах и при всех условиях. Искусным маневрам, которые ваш Фредерик изучал по книгам или в ящике с песком, апачи научились в бою. У них нет постоянных баз, чтобы их защищать, им не надо беспокоиться о пропитании.

— Чем же они питаются?

— Больше конины апачи любят только мясо мулов. — Он обвел рукой окрестности. — Сейчас темно, но вокруг нас дюжина видов съедобных растений и полдюжины лекарственных.

Небо слегка порозовело и украсилось лучами сверкающего золота. Зубчатые хребты поймали запоздалый свет, из пустыни послышался вопрошающий крик куропатки.

Всадница почувствовала, что обязана защитить своих друзей.

— Нас восьмеро, с нами четыре охотника, восемь возчиков, два повара и два коновода. У нас восемь фургонов.

— Это объясняет беспокоившую меня загадку. Два дня назад апачи начали есть лошадей.

— Есть?

— Апачи загоняют коней до полусмерти и, когда знают, где могут добыть новых, съедают своих.

— То есть они рассчитывают на наших лошадей?

Пустыня затихла, и это внушало тревогу. Шалако слез с седла и снова выжал косынку в рот чалому. Девушка наблюдала за ним, и постепенно ее гнев прошел.

Ее удивило мягкое выражение его глаз и нежное обращение с лошадью.

— Вы любите своего коня.

— Лошадь как женщина. Держите ее в узде, приласкайте, и она готова почти на все. Но дайте ей волю, и она сделает несчастными и себя, и мужчину.

— Женщины не животные.

— Это зависит от точки зрения.

— У некоторых женщин нет желания иметь хозяев.

— Такие женщины наверняка несчастны. Задирают нос и рассуждают о независимости. По-моему, независимая женщина — одинокая женщина.

— Вы же независимы, не так ли?

— Я совсем другое дело. Чем скорее женщина поймет, что мужчины иные, тем лучше для нее. Чем больше женщина независима, тем меньше в ней женского, а чем меньше в ней женского, тем меньше она стоит.

— Не согласна.

— Я на это и не рассчитывал. Женщине не следует пытаться походить на мужчину. В лучшем случае из нее получится плохая имитация, а в цене только подлинники. Природа предназначила женщину быть хранительницей домашнего очага. Мужчина — охотник, скиталец… иногда ему приходится далеко уходить за добычей, и это становится его натурой.

Он говорил вполголоса, и незаметно для себя она тоже перешла на шепот.

— А где ваша женщина?

— У меня нет женщины.

Когда они достигли последней скалы Хетчета, солнце скрылось. В миле от них поднимался высокий пик, за ним два пика поменьше, а еще дальше виднелись громады Малого Хетчета. Западнее ближнего пика чернели постройки ранчо и среди них было несколько белых точек — вероятно, крыши фургонов. В середине горел огромный костер.

Почуяв воду, чалый дернул удила, однако в воздухе чувствовалось что-то странно гнетущее, и это не нравилось Шалако.

Пока он прислушивался к напряженной тишине ночи, они тихо стояли. Еще не совсем стемнело, но звезды уже высыпали. Местность вокруг хорошо просматривалась, ясно различались контуры кустов и кактусов.

— Я — Ирина Карнарвон, — сказала девушка в тишину.

Она произнесла свое имя так, словно оно всем известно, но Шалако его не знал, имена для него давно перестали что-либо значить.

— Карлин… Меня называют Шалако.

Он пустил чалого вниз по пологому склону. Чалый был отличным конем, терять его не хотелось, а скачки ему не выдержать. Но ранчо сулило безопасность и до него было всего две мили. Шалако вытащил из чехла ружье.

— Готовьтесь к скачке. Поедем шагом, сколько возможно, но если начнется скачка, на меня не обращайте внимания. Неситесь во весь опор.

— Ваш конь не выдержит.

— Это моя забота.

Чалый ускорил шаг. В нем скрывалось много сил, очень много.

— Вы на самом деле считаете, что нам угрожает опасность?

— Ваша компания — сборище идиотов. Вы со своим раззолоченным генералом попали в такую передрягу, какая вам и в дурном сне не снилась.

— Вы невежливы.

— У меня нет времени на дураков.

Гнев перехватил горло, но она почувствовала, что лошадь под ней встревожилась, и чувство гнева сменилось другим. Прекрасная наездница, она тотчас уловила состояние лошади, и оно напугало ее намного сильнее, чем предупреждение незнакомца.

Тишина, далекий костер… стук лошадиных копыт, звезды в мягкой темноте неба, неясные очертания гор… прохлада в воздухе, столь желанная после жестокого дневного зноя. Кони ускоряют аллюр, блестит ствол ружья. Ветерок коснулся ее щеки.

— Шалако… странное имя.

— Так зовут бога дождя у зуни. Всякий раз, когда я приезжаю к ним, начинается дождь. Поэтому они в шутку и прозвали меня его именем.

— Не думала, что у индейцев есть чувство юмора.

— Еще какое! Ни у кого нет такого чувства юмора, как у индейцев. Я-то знаю, я жил среди них.

— Я слышала, индейцы необщительны.

— Индейцы притворяются такими перед белыми людьми, чтобы не отвечать на множество глупых вопросов.

Они набрали скорость, выигрывая у возможных преследователей по меньшей мере четверть мили. В отличие от остальных индейцев апачи предпочитали не сражаться по ночам; они верили, что душа воина, убитого ночью, будет вечно скитаться в темноте, но это не значило, что апач пропустит удобный случай.

Когда до лагеря оставалось меньше мили и до них уже доносился его слабый шум, из-за кустов вырос апач с натянутым луком… однако он оказался прямо перед стволом винтовки Шалако и на расстоянии менее пятидесяти футов.

Шалако выстрелил и услышал, как пуля попала в тело, и тут же у него над ухом просвистела стрела.

Взбудораженные выстрелом, лошади перешли на бег. За спиной раздался выстрел, и Шалако понял, что пуля ударила в луку седла и улетела в ночь.

Чалый бежал упрямо, отчаянно, не уступая более свежей лошади девушки. Волна неудержимой гордости захлестнула Шалако, он снова убедился в несломимом духе чалого мустанга.

Голова к голове всадники приближались к ранчо, и Шалако издал дикий техасский клич, предупреждая, что он не Индеец.

Вихрем ворвались они во двор ранчо и остановились в клубах пыли. К ним кинулось несколько человек, Шалако быстро обвел лагерь и его обитателей цепким взглядом. Первым подошел блондин, высокий, худощавый, с холодными чертами лица. Глаза у него были светло-серые, сапоги начищены до блеска, а белоснежная рубашка накрахмалена до хруста.

— Что случилось? Койота увидела? — Он перевел взгляд с Ирины на Шалако, отметив его пыльную, потрепанную одежду, потертую шляпу и небритое лицо.

— Лучше загородите фургонами проходы между строениями, — сказал Шалако. — И лошадей заведите внутрь. Это был апач, а не койот.

Холодные и внимательные серые глаза снова обратились на Шалако.

— За пределами резервации нет индейцев. Наш человек Уэллс сказал, что…

— Ваш человек Уэллс мертв. Вы найдете его в сухом озере на юго-востоке отсюда, он весь в дырках, словно земля над логовищем сусликов, и застрелили его индейцы не из резервации.

— Ирина, кто это?

— Мистер Карлин, барон Фредерик фон Хальштат.

— Хотите сохранить жизнь, — сказал Шалако, — забудьте об этикете.

Фон Хальштат пропустил замечание мимо ушей.

— Спасибо, Карлин, что проводили леди Карнарвон в лагерь. Если вы голодны, обратитесь к повару и скажите, что вас послал я.

— Спасибо, но я не собираюсь задерживаться. Ваша компания обречена, а мне не хочется отдавать Богу душу вместе с вами. Я уезжаю.

— Как угодно, — холодно ответил фон Хальштат и протянул руку Ирине, помогая ей спрыгнуть с лошади.

Двое из подошедших остановились поблизости, и один из них произнес:

— Забудьте, генерал. Приятель испугался собственной тени.

Чалый мерин повернулся, словно по собственной воле, и взглянул на говорившего. Лицо Шалако скрывали поля шляпы, но то, что увидел сказавший, ему не понравилось.

— Мистер, — голос Шалако звучал холодно и бесстрастно. — Я видел апачей, одного застрелил. Вы хотите сказать, что я лжец?

Человек попятился. Ему отчаянно хотелось ответить утвердительно и выхватить револьвер, но что-то во всаднике заставило его замешкаться.

— Отставить! — в голосе фон Хальштата прозвенели командирские нотки. — Карлин! Мы благодарны вам за сопровождение леди Карнарвон. Если хотите, ешьте и спите здесь, но мы тронемся в путь на заре.

— На заре вы будете сражаться за свою жизнь. Я уезжаю через час.

Он повернул чалого к резервуару с водой. Честолюбивый переселенец построил этот резервуар до того, как апачи разрушили его веру в человечество, всадив ему в живот полдюжины стрел.

Переселенец был достойным христианином и верил, что, посадив дерево и выкопав колодец, он приблизится к Богу и его будут благословлять жаждущие воды и тени.

Он не понимал, что прочие мыслят другими категориями и что для них мир — штука невозможная. Он не знал, что для апачей любой, кто не принадлежит к их племени, — враг и что в их глазах вежливость — признак слабости.

Тем не менее, телом он был так же крепок, как и духом, и три дня протянул со стрелами в животе, привязанный вниз головой к колесу фургона рядом с близкой, но недоступной водой под палящим летним солнцем.

Он не оставил записей своей философии.

Шалако напоил чалого, затем отвел его от воды, снял седло и вытер пучком сухой травы, а тем временем осмотрел лагерь. Он никогда не видел ничего подобного. Фургоны беспорядочно разбросаны по всему ранчо; работники слоняются вокруг второго костра — поменьше; одетых, словно для охоты в Англии или Вирджинии, господ обслуживает повар в колпаке и белом фартуке.

Никаких признаков подготовки к отражению атаки, полная беспечность, кругом разговоры, смех.

Самым основательным зданием выглядела конюшня недалеко от резервуара, нижний этаж сложен из глинобитных кирпичей, а верхний — из бревен. В стенах прорезаны бойницы.

В жилом доме, построенном миролюбивым переселенцем намного позже, не укроешься, так же, как и в прочих постройках. Однако они образовывали неправильный четырехугольник с домом на востоке и конюшней на юге. Загородив фургонами промежутки между ними, можно было отразить любое нападение, а в случае крайней необходимости отступить в конюшню.

Приближающиеся шаги заставили его поднять глаза.

— Шалако! Черт меня побери! Откуда ты взялся?

Шалако устало выпрямился, бросил пучок травы.

— Баффало? Далековато от Форт-Гриффина. — Он растер в пыль остатки сухой травы. — Я спустился со Сьерра-Мадре голова к голове с Чато и еще сорока апачами. Во всяком случае сейчас их сорок.

— Шутишь?

— Я уезжаю.

Баффало Харрис выругался.

— Армия даже не знает, что мы здесь! Это ты только что стрелял?

Шалако показал на заднюю луку седла.

— Полюбуйся… Стреляли издали и сбоку, а не то пуля выбила бы меня из седла.

Баффало вложил палец в выемку и тихо присвистнул.

— Да уж!

— Как тебя угораздило связаться с этими разгильдяями?

— Разгильдяями? Ты с ума сошел! Это самая оснащенная экспедиция, какую я только видел! Шампанское, крабы, устрицы… все. Жутко шикарная компания, и, понимаешь, Шалако, лучших харчей я не ел за всю свою жизнь.

— И ради этого ты готов отдать свой скальп. Седлай коня и едем.

— Не могу. Я обещал, что останусь с ними до конца пути.

Подошел фон Хальштат и, увидев Баффало, остановился.

— Харрис, вы знаете этого человека?

Баффало сплюнул.

— Да. Он служил разведчиком в армии и знает эти места лучше апачей.

— В таком случае поступайте ко мне на службу, Карлин. Подходящие люди всегда нужны.

— Если вы не поставите фургоны в круг, то скоро будете не в состоянии никого нанять. Чато начал резать своих лошадей два-три дня назад — значит, они собираются до перехода границы забрать ваших коней.

— Это невозможно. Они не могут о нас знать.

— Могут… И знают, что с вами четыре женщины, знают, сколько у вас лошадей, мулов и сколько мужчин.

Говоря это, он, однако, отдавал себе отчет, что чалый не выдержит ночного перехода… любого перехода не выдержит. Мустанг нуждался в воде, пище и отдыхе.

И все-таки он уезжал. Эти люди пришли сюда по собственной воле, по собственной воле и уйдут.

Фон Хальштат хладнокровно оценивал Шалако. Генерал должен был признаться, что чужак ему не понравился. Но человек прекрасно, по словам Баффало, знающий местность, мог пригодиться. Особенно теперь, когда нет Уэллса, если, разумеется, тот в самом деле погиб.

— Назовите цену, Карлин, и мы возьмем вас к себе. — Он вынул изо рта трубку. — По крайней мере, останетесь и увидите потеху.

— Потехи не будет, — грубо ответил Шалако. — Если только вы не родились в рубашке, то не позже, чем через сорок восемь часов, ваши мужчины все до одного будут мертвы.

Фон Хальштат рассмеялся.

— Бросьте! Голые дикари против современного оружия?!

Усталый конь дает мало шансов уцелеть, но над лагерем нависла смертельная опасность, и Шалако понимал, что у него нет иного выбора, кроме бегства, и это раздражало его.

— Мистер, позвольте я расскажу вам историю об одном выпускнике Вест-Пойнта — назовем его Феттерман. Он хвастал, что если получит восемьдесят человек, то проедет по всей стране сиу. Феттерман был хорошо подготовлен, умен, по уши напичкан самой изощренной европейской тактикой и, вдобавок, самонадеян.

Однажды его послали с восьмьюдесятью солдатами выручать несколько фургонов и предупредили: когда индейцы побегут, не преследовать их.

У него было восемьдесят человек и шанс отличиться. Он бросился в погоню. Его восемьдесят солдат продержались не более двадцати минут — меньше, чем нужно, чтобы выпить чашку кофе.

Шалако стал сворачивать самокрутку.

— Знаете, как поступили индейцы? Как Ганнибал в битве при Каннах… центр опрокинулся, и, когда Феттерман кинулся за ним, фланги сомкнулись и стерли его в порошок.

— Вы хотите уверить меня, что дикари разбираются в тактике?

— Если не ошибаюсь, вы отпрыск одной из старейших юнкерских семей Пруссии. Война — ее занятие на протяжении веков, однако сомневаюсь, что в своей жизни вы видели более десяти битв, а ваш старейший генерал — более тридцати.

Шалако закурил самокрутку.

— Мистер, там, в темноте, сорок или пятьдесят апачей, и каждый побывал в пятидесяти-ста битвах. Они воевали с американцами, мексиканцами, другими индейцами. Для апачей война тоже образ жизни, они учатся тактике с детства, слушая разговоры взрослых.

Все, что написано у Вегеция и Жомини note 1, известно индейцам, и они знают куда больше. Это величайшие в мире специалисты по партизанской войне.

Индейцы представления не имеют обо всей этой военной чепухе: строевой подготовке, воинском этикете, шагистике. Они изучают только необходимые вещи. Они безусловно учатся, но учатся воевать и побеждать, не тратя времени на побочные занятия.

Вы говорите, что строевая подготовка нужна для дисциплины. Чушь. Единственная дисциплина, которая имеет значение, дисциплина ведения реального боя. Как держать связь с соседями справа и слева, как наступать и отступать под обстрелом, как прикрывать и поддерживать огнем товарищей, как отходить при угрозе нападения. Сколько ни маршируй, этому не научишься. Об этих местах — а для войны нет худших мест, чем эти, — апачи знают все.

— Удивлен, — враждебно заметил фон Хальштат, — что ваша армия способна побеждать таких суперменов. Этих ваших индейцев.

— Скажу, почему. Только у одного из трех-четырех апачей есть ружье и к нему не более десятка патронов. Если им не удается найти нечестного торговца, им приходится убивать, чтобы добыть себе огнестрельное оружие, поэтому у них всегда нехватка боеприпасов.

Кроме того, армия превосходит их численностью: пятьдесят к одному. И состоит из лучших бойцов, когда-либо живших под солнцем. Военные частично используют индейскую тактику, а генерал Крук, знавший об индейском военном деле больше, чем любой апач, использовал против них индейцев.

Позвольте сказать вам и еще кое-что: тупоголовый болван, который привел в такую страну и в такое время женщин, заслуживает расстрела.

Он демонстративно повернулся спиной к фон Хальштату и пошел к костру. Там он взглянул на кофейник, затем пошел в конюшню, наполнил там овсом переметную суму и отнес ее чалому. Чужая переметная сума пугала, но овес — манил. После легкой заминки чалый принялся за еду.

Фон Хальштат ушел, Харрис остался.

— Полезный разговор, но генерал наверняка обиделся. — Харрис смотрел, как Шалако собирает ружье. — Что случилось с Питом?

Шалако рассказал, затем кивнул в сторону Хальштата.

— У него есть при себе деньги?

— Еще бы! А алмазы? Женщины увешаны алмазами, словно леденцами! А взгляни на их ружья и дробовики! Все отделаны золотом, красным деревом и перламутром. Клянусь, Шалако, каждое стоит целое состояние.

— Тогда ясно, почему здесь Рио Хокетт.

— Откуда ты его знаешь?

— Несколько лет назад рейнджеры выгнали его из Нокса. Он был конокрадом, угонял коров и охотился за скальпами. Если вы, ребята, выберетесь отсюда живыми, уговори фон Хальштата избавиться от него. Он приносит одни неприятности.

Баффало несколько минут молчал, затем спросил:

— Думаешь, у нас никаких шансов, а?

— Против Чато с сорока апачами? А как по-твоему?

Из темноты неожиданно появилась Ирина Карнарвон с полной тарелкой и чашкой кофе.

— Вы, наверное, умираете с голоду, мистер Карлин.

Баффало Харрис деликатно отошел, и Шалако с благодарностью принялся за еду. У него закружилась голова от одного запаха пищи, настолько он проголодался. Вяленое мясо кончилось позавчера, а охотиться он не решался, хотя и видел пару оленей.

Ирина стояла рядом, легкий аромат духов разбудил в нем старые воспоминания. Высокая, стройная, но в теле… настоящая женщина.

Он перевел взгляд на покрытые белыми скатертями, уставленные серебром и хрусталем столы и в изумлении потряс головой при виде такого зрелища в Нью-Мексико, в лагере, окруженном апачами!

От столов доносился тихий разговор. Текла вежливая беседа хорошо воспитанных людей, праздная болтовня, до удивления неуместная здесь.

— Что вы делаете в этой компании? — без обиняков спросил он. — Вы же настоящая!

Ирина повернулась к нему.

— Они тоже настоящие. Просто другой стиль жизни.

— Но нереальный здесь и непрактичный. Здесь, в такой ситуации это же пир во время чумы!

— Вы спросили, что я здесь делаю. Эти люди мои друзья, мистер Карлин… и я, возможно, выйду замуж за Фредерика.

Ее раздосадовала собственная заминка перед последними словами, словно она стыдилась признаться, что… нет, разумеется, нет.

На Востоке и в Европе, почти всюду Фредерик фон Хальштат считался завидной партией. Древнего рода, удостоенный многих почестей в прусской армии, он обладал титулом, богатством, положением в обществе.

Шалако отставил тарелку.

— Должно быть, там, откуда вы приехали, мало мужчин.

— Большинство считает, что мне повезло.

Он взглянул на Ирину.

— Вы искренняя, дружелюбная и, думаю, чувствительная, — сказал Шалако. — Он — холодный, расчетливый и безжалостный. Более того, он дурак, в противном случае он никогда не привез бы сюда вас.

— Вы скоры на выводы, — упрямо сказала она. — Не уверена, что они обоснованы.

— Здесь нет времени присматриваться к людям. Приходится делать выводы быстро, мы судим о человеке по его внешности и делам, не принимая во внимание титулы, отличия и тому подобные безделицы, поскольку поняли, что не они определяют суть человека. Да, мое суждение поспешно, и я могу ошибиться.

— Думаю, вы сильно ошибаетесь.

— Я вам не верю, — сказал он. — Вы слишком умная девушка, чтобы допустить такую ошибку.

Перед ней стоял совершенно чужой, рослый, небритый, потрепанный человек из пустыни. Очень похоже, что он не мылся неделю… где он берет воду, трудно вообразить… и она обсуждает с ним своих друзей. Поразительно!

Его мысли унеслись в темноту, он уже думал о пути на запад. Чалый был не готов к дороге, но если бы удалось добраться до гор Анимас, можно было бы устроить передышку, а затем уходить по низинам.

— Пойдемте со мной, — неожиданно предложил он, — и я спасу вас.

— Бросить друзей? Вы с ума сошли! — Она помолчала. — Я вас едва знаю, мистер Карлин, и, кроме того, как я могу покинуть друзей, если они в такой опасности, как вы говорите.

Шалако почти не слушал, мысленно он был уже в пустыне. Он им ничего не должен, здесь мужчина сам седлает себе коня и дерется сам за себя. Они явились сюда бездумно и глупо, рассчитывая лишь на небольшую драчку с апачами… что ж, они ее получат.

— Вы должны взять одного из моих коней, мистер Карлин. У меня их трое, все очень хорошие, а ваш еле жив.

— Меняетесь?

— Разумеется, нет. Я одолжу его вам. Когда сможете, вернете и заберете своего мустанга. Если же вы правы и мы больше не увидимся, оставите его себе.

— Не стоит, вы ничего мне не обязаны.

Она взглянула на него.

— Я думаю не о вас, мистер Карлин. Я вспомнила ваши слова о любви апачей к лошадиному мясу. Мне невыносима мысль, что они съедят Мохаммета.

Шалако неожиданно усмехнулся.

— Это мне нравится. По крайней мере, честно. Прекрасно, я позабочусь о вашей лошади.

Она резко повернулась и ушла. Шалако смотрел ей вслед с чувством вины в душе. Через несколько минут Харрис привел жеребца.

При одном взгляде на черного, как ночь, жеребца, Шалако понял, что такой конь ему еще не встречался: сильный, с точеными ногами, сочетающий в себе скорость и выносливость. Он протянул руку, жеребец ткнулся в нее мягким бархатным носом.

Он заговорил с конем, поглаживая его шею, знакомясь.

— Ты, наверное, приворожил девушку, Шалако. Мохаммет ее лучший конь, и она обращается с ним, как с ребенком. Чистокровный араб, прямо из пустыни, — сказал Харрис.

Шалако положил на жеребца седло и затянул подпругу. Жеребец с готовностью принял удила, словно радуясь предстоящей дороге.

Баффало Харрис ушел и скоро вернулся со свертком еды. Шалако стоял на месте, теперь, когда путь открыт, ему не хотелось уезжать.

По приказу фон Хальштата фургоны поставили между строениями, образовался довольно большой круг. Он был слишком велик, но все-таки его можно было защищать: людей имелось в достатке, и все были хорошо вооружены.

Шалако перекинул через седло скатанные одеяла, и тут кто-то за его спиной произнес:

— Чего это ты собрался делать с лошадью?

Шалако медленно обернулся. Перед ним стоял высокий, узкоплечий человек с редкой бороденкой. Боски Фултон явно искал ссоры, Шалако это понял сразу и не собирался отступать. Шалако слишком хорошо знал, что малейшую неуверенность тот примет за проявление страха.

— Не твое собачье дело, — холодно сказал он, наступая на Фултона.

Немногие ганфайтеры готовы стреляться в упор. Большинство их кичатся своими способностями быстро выхватывать револьвер, но на близком расстоянии слишком много вероятности, что убиты будут оба… а умирать никому не хочется.

Фултон сделал шаг назад, восстанавливая дистанцию, но Шалако продолжал наступать.

— Не твое дело, — холодно повторил Шалако.

Фултон уставился на Шалако в надежде его смутить, но в ответном взгляде он прочел только презрение и кое-что еще, что понравилось ему еще меньше.

Прежде чем Фултон произнес что-то еще, вмешался Харрис.

— Боски, ему одолжила жеребца леди Карнарвон. Все в порядке…

— Одолжила? — У Боски глаза полезли на лоб. — Она никому не дает даже прикоснуться к нему.

Подошел Фредерик фон Хальштат; не обращая внимания на Фултона, он взглянул на коня, затем на Шалако.

— Леди Карнарвон одолжила вам жеребца? — с сомнением спросил он. — Не могу поверить.

Появились Лора Дэвис и Ирина.

— Да, Фредерик, я одолжила ему Мохаммета. Если апачи нападут, с мистером Карлином он будет в большей безопасности, чем с нами.

— Нападут? Значит, ты веришь этим сказкам?

— Ты забыл, Фредерик, мы приехали вместе. Выстрелы были вполне реальны.

— Если успеете уйти отсюда, направляйтесь к Форт-Каммингсу, — посоветовал Шалако. — В нем командует подполковник Форсайт. — Он явно оттягивал отъезд. — Снесите еду и патроны в конюшню. К рассвету апачи окружат лагерь, хотя вы никого не увидите. Судя по дымам, индейцы ушли из резервации и присоединились к Чато, а это значит — армия оповещена и Форсайт выйдет в поход. Если подожжете фургоны, вполне возможно, что армия заметит дым и быстрее вас обнаружит.

— Сомневаюсь, что до этого дойдет, — отозвался фон Хальштат. — Нас много и мы хорошо вооружены, а у некоторых есть военный опыт.

— Не важно, какой у вас опыт, на этой войне вы новобранец. — Шалако подобрал поводья. — Спасибо, мэм, и всего хорошего. Вы настоящая женщина.

Он направил араба в темноту за конюшней и остановился, отсеивая звуки лагеря и слушая только пустыню. Жеребец рвался в путь.

Арабу нравилось ощущение ночи и пустыни, наверняка забытые, атавистические воспоминания будоражили жеребцу кровь.

Навострив уши, изящный, словно танцор, черный араб шел по сухому руслу в тени обрыва. Копыта беззвучно ступали по мягкому песку. Несколько минут они осторожно двигались на запад, но вскоре Шалако почувствовал, что жеребцу что-то не нравится на севере. Шалако позволил коню взять немного южнее, полагая, что тот учуял апачей.

В восьми-девяти милях к западу лежали горы Анимас. Шалако знал их лучше, чем Хетчет, и знал убежище, где, если повезет, можно спрятаться. Но чем дальше он ехал, тем больше им овладевала тревога.

Ветер дул в лицо… запахло пылью.

Шепотом успокаивая араба, он быстро завел его в самую глубокую тень.

Затем услышал шум… тихое шуршание песка под копытами.

С северо-запада двигался отряд всадников, скоро он где-то неподалеку спустится в русло.

Шалако достал кольт и положил ствол на луку седла. Ночь выдалась тихой и прохладной, шорох копыт приближался, словно волна накатывала на песчаный берег. Во рту у него пересохло. Он держал большой палец на спусковом крючке, готовый выстрелить в любой миг.

Глава 2

После ухода Шалако Ирина долго прислушивалась к пустыне, не обращая внимания на шумы лагеря и разговоры, но не услышала ничего. Ни выстрела, ни крика.

Незнакомец заехал за конюшню и остановился, но когда оттуда исчез и скрылся в темной пустыне, она не уловила.

Уехал.

Ирина Карнарвон ощутила непонятное чувство утраты… нелепая мысль, ведь в любом случае это человек не ее круга. Но чувство утраты не проходило, и она спросила себя: каков же ее круг?

Какой мужчина ей нужен? Какая жизнь? Странный вопрос: она считала, что все уже предопределено. Она выйдет за Фредерика, и нелепо думать, что несколько миль верховой прогулки со странным, немытым, небритым бродягой из пустыни способны что-то изменить.

Ничего и не изменилось. Только в ее душе появилась какая-то раздвоенность. Что побудило ее отдать Мохаммета? Она никогда не разрешала Фредерику садиться на него и, вообще, в их поместье, кроме грума, отца и ее самой, никто на нем не ездил.

Каков же ее круг? Какой мужчина ей нужен?

Конечно же, не Шалако. Она совершенно его не знает, он всего лишь бродяга, охотник, крупный, грубый… впрочем, последнее, пожалуй, несправедливо. Почему она решила, что он грубый? Наоборот, он проявил удивительную нежность… не в словах, а в том, как обращался со своим конем и, если исключить резкую манеру вести разговор, как отнесся к ней самой.

И он заставил ее задуматься о своей жизни, о Фредерике. Уже давно Ирина не размышляла над этим так серьезно.

Бродяга появился из пустыни и вернулся туда же.

Кто он? Что он?

И, главное, кто она? Почти не зная матери, она в основном жила в мире мужчин. Отца не удовлетворяла охота в Уэльсе или Шотландии. Еще мальчиком он ходил на диких медведей во Франции, затем отправился в Африку. Ирина сопровождала его в Индии и Африке.

Отец владел древним титулом и богатством, но в душе оставался охотником. Никогда он не чувствовал себя так дома, как вдали от него, в чаще лесов, в африканском вельде, в пустыне, в горах.

Стол устроили на очищенной от пыли кладке глинобитных кирпичей. Белая скатерть, хрусталь и серебряные приборы посреди пустыни выглядели вызывающе неуместными.

Чарлз и Эдна Даггет уже сидели за столом напротив Жюли Паж и Лоры Дэвис.

— Жюли, впервые в жизни встречаю такую женщину, как Ирина, — с лукавой улыбкой заметила Лора. — Уезжает в необитаемую пустыню и возвращается с мужчиной!

— И с каким! Где он, Ирина? Неужели ты его отпустила?

— Да, он ускакал. — Ирина с изумлением огляделась. Приятные люди за столом и те, что скоро присоединятся к ним, вот он, ее мир… Что ему здесь делать?

Внезапно с некоторым стыдом она осознала, каким несуразным все это выглядит в глазах Шалако.

Словно стайка ребятишек, они прибежали сюда поиграть, в страну, где все в высшей степени сурово. В пустыне было нечто определенное… сильное, жесткое, окончательное. В ней мало тени и много таких мест, откуда нет возврата. И граница между жизнью и смертью почти незаметна.

Пит Уэллс… утром она разговаривала с ним: тихий, бесцветный человек, но тем не менее человек — полный жизни, наслаждавшийся ее маленькими радостями. И вот прошло несколько часов и он умер, убит людьми, которых даже не видел.

Подошел граф Анри и тоже сел за стол: это был высокий, хорошо сложенный человек с седыми висками. Он воевал в составе французской армии, служил на Дальнем Востоке и написал книгу о Китае — научный труд, которого она не читала.

— Жаль, что он уехал, — сказал граф. — Он мне понравился, если случится беда, такого человека неплохо иметь рядом.

Фон Хальштат услышал его слова.

— Никакой беды не предвидится, Анри. Я только что говорил с Хокеттом, и он заверил меня, что все апачи сейчас находятся южнее границы или в резервациях.

— Фред, может быть, все-таки утром сняться? — Анри разглядывал кушанья на столе. — Мне не нравится обстановка.

Фон Хальштат взглянул на него.

— Не говори мне, что готов бежать. По словам Хокетта, апачи редко передвигаются группами больше двадцати — тридцати человек, а такой отряд не осмелится напасть на лагерь. Нас слишком много. — И после паузы добавил: — Нет, Анри, я пришел сюда добыть большие рога и добуду. А если произойдет небольшая стычка, тем лучше.

Анри бросил на фон Хальштата холодный, оценивающий взгляд.

— Будь здесь одни мужчины, я согласился бы с тобой, — сказал он. — Но сомневаюсь, что мы имеет право подвергать риску женщин.

— Никакого риска нет! — Фон Хальштат поднял на него глаза. — Забудь, Анри. Этот человек напугал Ирину разговорами об индейцах. Не знаю, чего он добивался, а может, и знаю. Во всяком случае, он ускакал на нашей лучшей лошади.

— Я сразу поверила ему и продолжаю верить, — тихо сказала Ирина.

Фон Хальштат улыбнулся.

— Боюсь, он произвел на тебя слишком большое впечатление. Помнишь, ты говорила, что любила романы Фенимора Купера? Боюсь, ты увидела в нем нового Кожаного Чулка.

Ирина улыбнулась.

— Что ж, думаю, нам не помешал бы такой человек.

Разговор перешел на другую тему. Ирина молчала, едва слыша голоса вокруг. Она думала о человеке, что уехал в ночь на ее любимом коне. Увидятся ли они снова?

Фон Хальштат задавал тон беседы. Он был прекрасным собеседником, разве что несколько упрям и не так виртуозно владел словом, как граф Анри. Безмерно гордый, он, несомненно, обладал блестящими способностями. Когда Ирина несколько лет назад впервые встретила его в Лондоне, ей сказали, что, если бы он не поступил на военную службу, то стал бы выдающимся математиком.

Она подняла глаза, почувствовав на себе чей-то взгляд. Напротив, у края освещенного костром круга, сидел Боски Фултон. Он смотрел на нее без улыбки, и в его взгляде был тревоживший ее вызов. Она отвернулась, попытавшись слушать графа Анри, но из ее мыслей не уходил Фултон.

Ей стало сразу как-то не по себе, что-то в нем было нечистое, причем дело было не в физической нечистоплотности, что-то в нем страшило и отвращало ее. Впрочем, кроме Баффало и одного молодого кучера по имени Хардинг, все нанятые Фредериком люди ей не нравились.

Во время подготовки экспедиции те, кого им рекомендовали, отказывались. Это были независимые люди, и их возмущало обращение с ними Фредерика. Тот привык к немецкой раболепности перед начальством и упорно воспринимал своих работников, как слуг или крестьян, а этих людей никто бы не осмелился так назвать. Они могут на вас работать, но всегда остаются сами собой, гордые, независимые и готовые драться за свою независимость.

В результате Фредерик нанял самое отребье». Даже Пит Уэллс возражал против Рио Хакетта, а когда появился Фултон, Уэллс, не говоря ни слова, просто отвернулся. Как и остальные, Уэллс боялся Фултона.

Есть внезапно расхотелось, и Ирина уставилась в тарелку. Впервые за эти дни она подумала об отце и ей захотелось, чтобы он был здесь. Спокойный, уверенный в себе, отец всегда знал, что делать, и безошибочно судил о людях.

Она подняла взгляд.

— Фредерик, почему бы нам не вернуться?

Фон Хальштат держал в руке бокал, медленно крутя его и любуясь отсветами огня.

— Мы приехали на охоту. Ты знала, на сколько мы уезжаем, мы подробно обсуждали все планы. Я не хочу уходить.

— В горах у Силвер-Сити охота лучше, — продолжал Анри. — Там много леса.

— И вы, Анри? Неужели боитесь? Мне казалось, французы — дерзкие, лихие ребята, безрассудно смелые…

Глаза Анри похолодели, однако он улыбнулся.

— Лихие? Да. Но при этом осторожные и большие любители удобств. Убежден, что на севере будет и безопаснее и больше комфорта.

— А я — нет, — сказала Жюли Паж, подняв на Фредерика большие темные глаза. Ирина напряглась, она знала, что та скажет. Жюли не делала тайны из своей симпатии к Фредерику. — После пути, который мы проделали, было бы глупо возвращаться С пустыми руками. Думаю, надо остаться. По крайней мере, подождем, вернется ли пустынный знакомец Ирины.

— Я тоже решительно за то, чтобы остаться, — поддержал Жюли Чарлз Даггет. — Мы только что приехали и пугаться глупо. Если здесь индейцы, я не сомневаюсь, что армия с ними справится.

— Да, — поднимаясь, заметила Ирина, — конечно, армия справилась бы… если бы она знала, где индейцы и где мы. — Она мягко улыбнулась. — Не забывайте, Чарлз, армия понятия не имеет, что мы здесь.

Она пошла к конюшне. Ирина еще не заходила внутрь, но, по мнению Шалако, обороняться они могли только в этом строении.

У двери сидел Хардинг; увидев ее, он быстро встал.

— Здрасьте, мэм. Могу я для вас то-то сделать?

— Покажите мне конюшню, мистер Хардинг. Мистер Карлин говорил, что это просто форт!

— Еще бы! Я осматривал ее, мэм. Тот, кто строил конюшню, знал толк в своем деле. Старая, жутко старая, но крепкая. Бойницы расположены так, что перекрывают все подступы.

Внутри Хардинг поднял фонарь. Длинное помещение, со стойлами для восьми лошадей, кладовая с упряжью и большой сеновал. Пологая лестница вела на второй этаж.

— Наверху помещение еще больше, — сказал Хардинг. — Похоже, одно время там жили. — Они поднялись по лестнице, и он показал ей комнату.

Пол был настелен из крепких досок. Здесь тоже были бойницы, а из большого окна Ирина охватила взглядом весь лагерь, освещенный кострами.

В промежутках между строениями стояли фургоны, но тревоги среди людей незаметно — не говоря уже о тех, кто проводил время за столом.

На небе, окаймленном черными зубчатыми вершинами, высыпали звезды. Ночь принесла приятную прохладу.

— Мистер Хардинг, вы давно на Западе?

— Да, мэм. С одиннадцати лет. До этого я жил в Огайо. Вырос на ферме, мэм, занимался охотой. Вскоре после того, как мы переехали на Запад, мою семью уничтожили кайова — я в то время находился в гостях. С тех пор перевозил грузы и охотился на бизонов. Много плотничал.

— Как по-вашему, нам угрожает опасность?

— Да, мэм. Где апачи, — там всегда опасно. Это относится почти ко всем индейцам, если уж говорить начистоту. Война для них — образ жизни. Главное богатство для них лошади, и тот, кто ворует лошадей, лучше других, большой человек, очень большой.

— Мистер Хардинг, Шалако посоветовал нам подумать об обороне конюшни на случай, если мы не сможем защищать лагерь. Он сказал, что надо сложить здесь продукты и патроны.

— Хорошая мысль.

— Он посоветовал также оставить внутри или возле конюшни человека, которому можно доверять. Я хочу, чтобы это были вы, мистер Хардинг.

— Хорошо, мэм. Прошу прощения, мэм, но насчет доверия я хочу сказать, что у вас здесь очень нехороший народ, Я бы не очень полагался на них, а Фултон, мэм, просто опасный человек, очень опасный.

Она отвернулась от окна и пошла к лестнице. У самых ступенек она задержалась.

— Мистер Хардинг, что вы знаете о Шалако?

Рой Хардинг, худощавый, коренастый молодой парень, невысокий, но мускулистый и крепкий, остановился рядом.

— Я его, мэм, раньше не видел, но много слышал о нем. Баффало знает его давно. Шалако вырос, мэм, где-то в Калифорнии, недолго жил в Техасе. Когда ему исполнилось восемнадцать, он отвалил и прошло восемь лет, прежде чем он объявился снова, уже в Монтане. Кроме того, что он один из лучших стрелков на границе, о нем известно немного. Читает следы он лучше многих индейцев и наездник отменный. Баффало Харрис говорит, что в схватке он просто неуловим. — Хардинг помолчал. — По мне, лучше бы он остался.

Когда Ирина вернулась к столу, фон Хальштат только молча оглянулся на нее. Слуга снова наполнил бокалы.

— Попробуйте, Анри. Это одно из лучших немецких вин.

— Хорошее, очень хорошее вино.

— Серьезно? Не подозревал, что французы в силах признать, что есть хорошие вина, кроме французских.

— Напротив, барон, отличную вещь французы всегда готовы принять независимо от того, откуда она родом. Мы научились жить в согласии со всем лучшим.

— С вином «Бернкастелер доктор» связана одна история. Рассказывают, что жил некий епископ, страдавший загадочной болезнью. Что бы доктора ему не прописывали, он продолжал терять силы. Наконец, — так рассказывает легенда, — друг епископа, старый солдат, наполнил «Бернкастелером» бочонок, несмотря на протесты, вкатил его в комнату епископа и налил ему стакан, затем другой. На следующее утро епископу стало намного лучше, и он заявил: «Меня исцелило вино — это чудесный доктор». Отсюда и название вина.

— Холодает, — сказала Эдна Даггет. — Я, пожалуй, пойду лягу.

Чарлз поднялся и вместе с ней направился к фургону, где они спали.

— Эдна не приспособлена к походной жизни, — сказал фон Хальштат. — Лучше бы Чарлз оставил ее дома.

Ирина взглянула на него и сказала:

— Жену нелегко оставить. Место жены рядом с мужем.

— Только не на войне, — ответил фон Хальштат, — и не на охоте. Хотя мысль неплохая. Уже поздно, а завтра я хочу подстрелить болыперога. — Он встал. — Спокойной ночи, друзья.

После его ухода на мгновение воцарилась молчание.

— А вы, Жюли, собираетесь с нами?

Жюли Паж быстро улыбнулась.

— Разумеется. Я не могу оставить на охоте одну Ирину.

Лора Дэвис, дотоле молчавшая, сказала:

— Знаете, граф, я согласна с вами и с Ириной. Я тоже думаю, что надо возвращаться и как можно быстрее. — Жюли попыталась прервать ее, но Лора продолжала: — Однажды вечером, когда я была дома, отец принимал генерала Крука и они говорили об апачах. Некоторые истории были совершенно чудовищными! — и, помолчав, она добавила: — Они не знали, что я слушаю.

Ханс Крюгер пожал плечами.

— Я верю барону. Он человек очень умный и рассудительный.

— Здесь другое, — сказала Лора. — Я думаю, надо уходить.

— Ты слышала слова барона, — возразила Ирина, — а мы его гости.

Граф Анри медленно набивал трубку.

— Я полагаю, что следует перенести лагерь. На севере гораздо спокойнее и все то же самое.

— Кроме апачей. — Ханс взглянул на Анри. — Мне известно, что барон всерьез мечтает о небольшой стычке с индейцами. Я слышал, с каким презрением он отзывался об американской армии, которая гоняется за индейцами и не может их поймать.

— Ханс, у него есть опыт партизанской войны? — тихо спросил Анри. — У меня есть такой опыт… я сражался в горах и в пустыне против североафриканских арабов К счастью, я был знаком с историей поражения Брэддока, которое ему нанесли индейцы, и был настороже. Верьте мне, здесь все по-другому, и любая европейская тактика не годится для такого рода войны.

— Кстати, о тактике, — заметил Крюгер. — Интересно, какую школу окончил Шалако?

— Школу? — Анри посмотрел на молодого немца. — Насколько я понял, он провел в пустыне всю жизнь.

— Возможно… однако он упомянул Жомини и Вегеция. Я не ожидал услышать эти имена от простого охотника на бизонов или кто он там.

Анри проводил Жюли к ее фургону, Ханс последовал за ними. Легкий порыв ветра разметал огонь. Из темноты появился Баффало и подбавил в костер хвороста, не увеличивая, однако, пламени.

Кострище светилось темно-красным цветом. К звездам тянулся желтый язычок пламени и легкий дымок.

— Он тебе понравился, да? — спросила Лора.

— Понравился? — вскинулась Ирина. Затем улыбнулась, понимая, что отрицать бесполезно и глупо. — Не знаю. Он ни на кого не похож.

— А на твоего отца?

— Нет… не очень. Оба, конечно, любят глухие места. Но не думаю, что это имеет какое-то значение.

— Оба — крупные, уверенные в себе мужчины, у которых все получается. И Шалако красив.

— Я не очень рассматривала его… Разве это важно? На меня произвело впечатление другое: я никогда не чувствовала себя в такой безопасности, как рядом с ним.

Наступило молчание, девушка задумчиво глядела в пустыню. Где он сейчас? Все еще в пути? Может быть, по дороге на запад?

— Ужасно глупо, — внезапно сказала она, — всерьез обсуждать такого рода людей. Неизвестно, кто он на самом деле, и потом, девушки не сбегают с первым встречным всадником из пустыни.

Лора ушла, а Ирина долго всматривалась в звезды над горами. Генерал барон фон Хальштат, несомненно, сильный и храбрый человек, интересный мужчина во всех смыслах, но кое-что ее в нем настораживало. Временами, правда, не так часто, чтобы вынести окончательный суд, он выказывал полное пренебрежение к чувствам окружающих, в том числе и ее.

Барон умел быть безжалостным. Таким же был и Шалако, неожиданно занявший так много места в их мыслях одним своим появлением. Шалако безжалостен, она поняла это тотчас, но его безжалостность направлена на врагов, а не на близких.

Одиночка, живущий и разъезжающий сам по себе, он все же далек от эгоизма. То, что он покинул их и уехал в пустыню, с его точки зрения просто проявление здравого смысла.

Их не приглашали в этот край, начиналось все как своего рода шалость, кровь горячило предвкушение охоты на бизонов, но внезапно приключение обернулось опасным недомыслием.

Когда она приняла приглашение барона на охоту в прериях и горах, путешествие представлялось поразительно волнующим. Многие европейцы приезжали на Запад поохотиться на равнинах. Охотники рассуждали об охоте на бизонов в Америке так же, как об охоте на львов в Африке или на тигров в Индии.

Возможность опасности со стороны враждебных племен прибавляла идее лишь особую прелесть, угроза казалась весьма отдаленной. Одно дело говорить о враждебных индейцах в фешенебельных ресторанах Нью-Йорка и Саратоги, совсем другое — встретиться с ними лицом к лицу посреди пустыни.

То, что вызывало приятное волнение в разговоре у Дельмонико в Нью-Йорке, здесь наводило ужас, и хладнокровие фон Хальштата не успокаивало.

Факт оставался фактом: Пит Уэллс мертв и частично по ее вине.

Частично это их общая вина, заключающаяся в том, что они пришли сюда. Сколько еще людей умрет прежде, чем их путешествие закончится? Если утром нападения не будет, они должны уйти. Внезапно она приняла решение. Безотносительно к другим, она отправится, как советовал Шалако, в Форт-Каммингс, а затем — домой.

Раздался хруст гальки за спиной, пахнуло нестираной одеждой.

— Кого-то ждете, мадам? — Это был Боски Фултон. — Если да, то вы дождались.

Она обернулась и смерила его холодным взглядом/

— Я никого не жду. Посторонитесь-ка!

Фултон не шелохнулся.

— Вам понадобится друг, поэтому не смотрите так свысока, мэм. Смените гнев на милость, иначе окажетесь в руках апача, а это гораздо хуже… Гораздо. — Он хихикнул.

— Вы наконец отойдете?

Фултон помедлил, нагло улыбнулся и отступил в сторону. Когда она направилась к фургону, он сказал:

— Если не хотите, чтобы вашего генерала убили, передайте ему мои слова.

Когда она дошла до фургона, ее трясло от негодования, колени дрожали. Она вспомнила ходившие по лагерю толки о том, что Боски Фултон убил на дуэлях несколько человек.

Внезапно опасность стала грозить отовсюду, ночь наполнилась скрытой угрозой.

Она хотела залезть в фургон и остановилась, Не безопаснее ли на верхнем этаже конюшни? Если она, Лора, и другие?..

Шуршание песка приближалось, Шалако сел поудобнее и поднял кольт.

Из ночи, словно привидения, показались всадники. Они двигались вереницей; выезжая на край обрыва, всадник на мгновение отчетливо вырисовывался на фоне неба, затем он, спускался в ущелье и исчезал, словно мишень в тире. Всадников было шестеро.

Промелькнувшие тени, шорох копыт по песку, перестук камней на дне русла, и все стихло.

Шалако тронул арабского скакуна, сдерживая его ход, чтобы апачи не учуяли пыль, как учуял он. Могли объявиться и Другие.

Он направлялся в каньон, тянувшийся на юг к пику Гиллеспи, там Шалако рассчитывал спрятаться. В каньоне он знал место, где весной время от времени собиралась вода.

Жеребец прошел шагом примерно три мили, затем Шалако чуть пришпорил его, и тот перешел на рысь.

Араб бежал без устали, пока перед ними не возникла стена гор. Шалако нашел вход в каньон по неожиданно выбившейся волне прохладного воздуха и повернул араба.

Дважды он проезжал его, пока не заметил маленькую щель, закрытую утесами и заросшую кустарником. Там был примерно акр редкой травы — ее жизнь поддерживала вода из источника. Путник расседлал коня и пустил его пастись, затем расстелил одеяла и со вздохом облегчения растянулся на них, расслабив утомленные мышцы и закрыв глаза, уставшие от напряженного вглядывания вдаль под сверкающим солнцем. Он еще раз открыл глаза, чтобы взглянуть на шпили гор, и, засыпая, слышал, как его конь мирно щиплет и жует траву.

Подполковник Джордж А. Форсайт, комендант Форт-Каммингса, бросил письмо на стол, и на мгновение его охватила бессильная ярость. Он сжал губы и некоторое время сидел молча, сдерживая гнев, прежде чем взглянуть на лейтенанта Макдональда.

Подполковник швырнул письмо через стол.

— Полюбуйтесь! Надо же быть такими дураками!

Макдональд взял бумагу и прочел ее дважды, прежде чем УЯСНИЛ, в чем дело.

«Форт-Кончо, Техас

3 апреля

Коменданту,

Форт-Каммингс,

территория Нью-Мексико

Сэр, по нашим сведениям, в районе вашего расположения находятся барон (генерал) Фредерик фон Хальштат и его спутники, последний раз их видели в окрестностях озера Потерянной Лошади, они охотились на бизонов. Восемь фургонов, более двадцати человек, в том числе четыре белых женщины. Среди последних — леди Ирина Карнарвон и дочь сенатора Соединенных Штатов И. Ф. Дэвиса. Отыщите их и выведите из опасной зоны.

Командующий

генерал Джон А. Рассел».

Лейтенант Макдональд был потрясен.

— Боже! Четыре женщины! В такое время!

Подполковник Форсайт постучал карандашом по краю стола и стал изучать карту. Если фон Хальштата видели вблизи озера Потерянной Лошади до третьего числа, то, вероятно, они уже добрались до озера. Но что им там делать?

Из крупного зверя там встречаются только антилопы, но в той стороне, откуда они идут, антилоп больше. В горах водились большерогие бараны, но их тоже легче встретить севернее. Пустынные горы юга, суровые и беспощадные к пришельцам, мало что имели и сулили еще меньше.

Ветеран войн с индейскими племенами, тяжело раненный в битве на острове Бичер, когда был убит Орлиный Нос, Форсайт с уважением относился к воинскому искусству индейцев и знал, что на свете мало воинов коварнее Чато.

Широкогрудый плосконосый апач на коротких ногах обладал боевым духом, которого хватило бы на десяток таких мужчин, как он. Почти час назад пришло известие, что Чато перешел границу и движется на север.

Более того, из резервации вырвались Начита и Локо с ватагой жаждущих драки молодцов, и оба отряда, несомненно, встретятся на юге. И как раз в центре наиболее вероятного района их встречи оказалась компания случайных туристов, не знакомых ни с пустыней, ни с апачами. Если с ними что-то случится, ему придется потом два года оправдываться перед военным министерством.

Силы Форсайта были слишком Малы, а район предполагаемого поиска слишком велик. Гораздо более многочисленным войскам не удавалось отыскать молниеносно передвигающиеся шайки апачей. Чато наверняка пойдет на северо-восток, одновременно стараясь увеличить свой отряд за счет недовольных элементов Сан-Карлоса.

Не первый месяц лазутчики Форсайта в резервации предупреждали его о назревающих беспорядках,

— Лейтенант, — сказал наконец Форсайт, — возьмите своих разведчиков и следуйте на запад к пику Стайна, там повернете немного назад, на юго-восток, и выдвинетесь к горам Хетчет. Если наткнетесь на след фургонов, идите по нему на помощь. Ясно?

— Да, сэр. Я слышал, сэр, что у фон Хальштата тяжелый характер.

— Вы солдат, Макдональд. Приведите его.

— Так точно, сэр.

— Лейтенант Холл вышлет своего разведчика, поэтому смотрите в оба. Я отправляюсь за ним с шестью взводами Четвертого кавалерийского полка.

Когда Макдональд ушел, Форсайт сел в кресло и погрузился в раздумье. Это был красивый мужчина с волевым подбородком, шрамы на его теле говорили о боевых способностях индейцев. Индейцы всегда знают о передвижениях в районе… нет ни малейшего шанса, что Чато прозевает группу фон Хальштата.

Холл зайдет с юга и запада, Макдональд — с юга и востока, если фон Хальштат там, они наверняка наткнутся на его след. В то же время они могут взять Чато в клещи. А он с Четвертым кавалерийским полком спустится с севера.

Изучая карту, Форсайт поморщился: чего стоят все его планы? Проблема в том, что почти ничего никогда не происходит по плану: к примеру, Чато и его банда рассыплется по пустыне и апачи придут на место встречи мелкими группами. Он знает такие случаи, индейцы оставляли такую путаницу следов, что их невозможно было распутать никакими силами.

У фон Хальштата есть лошади, и, когда апачи наткнутся на него, кони им понадобятся.

Так мало людей и так много пространства. Форсайт подошел к окну и выглянул наружу. Где-то в этой коричневой пустоте застыли пыльные коричневые фигуры с неподвижными лицами и узкими глазами, точно также вглядывающиеся в пустыню.

Дело сделано, осталось только ждать результатов. Его задача — найти фон Хальштата раньше апачей и, если возможно, пленить или разгромить индейцев.

Он в сердцах выругался. Кучка легкомысленных охотников открыто и беспечно забрела туда, где с опаской проходят Целые роты солдат.

Ирина не могла заснуть на своем тюфяке на верху конюшни. Она использовала все доводы, чтобы убедить спутников в Необходимости перебраться из удобных постелей в фургонах в конюшню, но даже сейчас она не была удовлетворена.

Только Лору Дэвис не пришлось долго уговаривать, у Лоры уже было собственное мнение на этот счет. Эдна Даггет жаловалась на неудобства. Жюли Паж посмеивалась, впрочем, не без доли ехидства.

Жюли давно положила глаз на барона фон Хальштата, о чем, похоже, не ведал только он сам, и у нее вызывала досаду та легкость, с которой Ирина увела ее пассию.

Лежа в темноте и глядя в потолок, Ирина мысленно оценивала людей, с которыми ей придется, если суждено, встретить опасность.

За исключением графа Анри, все они никогда не знали трудностей и совсем не были подготовлены справляться с ними.

Фредерик — образцовый офицер образцовой армии, он привык отдавать приказы, которые выполнялись беспрекословно, сама организация армии не оставляла офицерам свободы инициативы.

Он брал верх над дезорганизованным, отступающим врагом, состарившимися на своих постах генералами, что мыслили категориями давно минувших войн. Фредерик выслушивал приказы и отдавал приказы, в привычной для него армии не было места импровизации.

Граф Анри по возрасту немного старше Фредерика, хотя в каких-то отношениях моложе. Он воевал против Фредерика во франко-прусской войне, но, что важнее, сражался в африканской пустыне против врага, очень похожего на их нынешнего противника. Слов на ветер он не бросает.

Она не сомневалась в храбрости Фредерика, но все более и более убеждалась, что он не только большой эгоист, но еще и начисто лишен воображения.

Чарлз Даггет никогда не воевал. Ловкий дипломат, милый и приятный компаньон. Он впервые оказался в местах, более диких и далеких, чем окраины Парижа и Лондона. Кроме того, он не привык к походной жизни.

Эдна Даггет — хрупкая красавица, с некоторой склонностью к истерии… в обычных обстоятельствах — приятная и грациозная женщина.

Лора Дэвис — единственная среди них американка. Очаровательная девушка, ей чуть-чуть недостает блеска, чтобы стать настоящей красавицей, прекрасная наездница. Она ездила в Европу, жила в Вашингтоне и Нью-Йорке, охотилась в Вирджинии и Кентукки.

Ханс Крюгер в конце франко-прусской войны недолго служил помощником Фредерика. Серьезный, способный молодой человек из бедной, но почтенной семьи. Так же, как Фредерик и Анри, он без промаха стрелял из винтовки.

Эдна ненавидела оружие. Чарлз до этого путешествия никогда не брал его в руки и оказался никудышным стрелком. Жюли замечательно держалась в седле, но стрелять не любила… Сама Ирина с детства охотилась вместе с отцом, в четырнадцать убила первого медведя — отец стоял рядом, а в семнадцать — первого льва.

Ирина задремала, но спустя час очнулась и, широко открыв глаза, посмотрела на потолок. Какое-то мгновение она не могла вспомнить, где находится. На стене комнаты через настежь открытую дверь отражался слабый свет затухающего костра.

Кругом было темно, снаружи не доносилось ни звука. Осторожно и бесшумно, чтобы не побеспокоить остальных, она поднялась и на цыпочках пошла к двери.

От костра остались одни красные угли. Редкие язычки пламени плясали свой странный танец. У костра возле черного бревна сидел часовой. Он уронил подбородок на грудь и, очевидно, спал.

Фургоны и строения замыкали пространство примерно в тридцать ярдов длиной и двадцать шириной. Парусиновый верх фургонов отражал свет костра, отбрасывая от колес диковинные пляшущие тени. Под фургонами спали несколько человек.

Ничего не нарушало спокойствия, и на мгновение она замерла, наслаждаясь тишиной ночи и красными тлеющими углями. Внезапно краем глаза она уловила у костра движение. Часовой клюнул носом, а черное бревно возле него исчезло!

Она кинулась за ружьем, но только успела его нащупать, как индеец поднялся, сверкнул нож, и часовой повалился ничком в кострище.

Она выстрелила неудачно… слишком торопилась. Индеец обернулся, опешил от неожиданности и взглянул на нее. Она увидела широкое, будто вытесанное из камня лицо и темные провалы глазниц, а затем эхом прогремел второй выстрел. Индеец сделал два неуверенных шага и упал лицом вниз.

Внезапно раздались пронзительные крики и топот бегущих лошадей и мулов… наконец, шум затих, на каменистой земле остались только мертвый часовой и обнаженное пропыленное коричневое тело индейца.

Отовсюду сбегались люди, но тут же все бросились искать Прикрытие, поскольку начался обстрел. Она никогда не видела, чтобы люди так быстро попрятались.

Эдна Даггет села, придерживая на груди одеяло, и спросила:

— Что происходит?

— Нападение, — Ирина удивилась своему спокойствию. — Убит человек.

Ирина быстро одевалась, рядом с ней одевалась Лора. Испуганная Эдна Даггет смотрела на них во все глаза. Ирина взяла ружье и пошла к лестнице.

— Куда ты? Почему все одеваются? Еще даже не рассвело.

— Всем надо одеться и быть наготове, чтобы помочь. Убит человек.

— Убит! — Пронзительный крик Эдны Даггет поглотил всхлип ужаса, и она тоже начала торопливо одеваться.

На мгновение стрельба утихла. Тишина теперь пугала, а не успокаивала. На небе сияли звезды, ночь окутывала бархатной мягкостью. Нелепо, что умер человек… двое людей.

Ирина подошла к часовому и оттащила его за рукав от костра, куртка на нем уже тлела.

Баффало тихо окликнул ее.

— Мэм! Со света, живо!

Она быстро отскочила от костра. На том месте, где она только что стояла, пуля выбила искры.

Ирина опустилась на колени у заднего колеса фургона рядом с Баффало. Вид его крепкой фигуры как-то успокаивал. Он был небрит и, вероятно, не мылся, но излучал уверенность, что вызывало у нее доверие. Для дополнительной защиты Баффало поставил перед собой старый глинобитный кирпич и пару камней.

— Еще немного, и удалось бы спасти часового. Я заметил индейца только перед тем, как он встал. Догадываюсь, что это вы стреляли. Вы его поставили прямо передо мной. Хорошо придумано, мэм.

Невероятно довольная комплиментом, Ирина пригнулась еще ниже, глядя в темноту. Кроме креозотовых кустов, ни чего не было видно. Только сейчас она задумалась о том, что же произошло и что это значит для них. Апачи распугали их тягловых лошадей, и теперь им придется бросить все вещи Верховые лошади находились внутри — люди последовали-таки совету Шалако.

— Снаружи были часовые.

— Двое. Присмотритесь, видите, вон лежит один. Счастливчик — он мертв.

В памяти всплыли туманные истории — она слушала их вполуха — про то, что индейцы делают с пленными.

Замок в Уэльсе, где они жили, Лондон, Нью-Йорк… казалось, все это было в другом мире.

— Какие у нас шансы?

Другим женщинам Баффало Харрис солгал бы, но эту девушку он уважал за хладнокровие и ум и считал ее достойной доверия. К тому же она ловко обращалась с ружьем и одолжила Шалако коня.

— Меньше, чем пятьдесят на пятьдесят. Мэм, не хочу врать, придержите пулю для себя, слышите?

Ирина не задумывалась о смерти, о том, что это может случиться с ней… умирали старики, люди погибали от несчастных случаев, она слышала об этом, читала в газетах, но ее это редко трогало. Люди с поразительной легкостью воспринимают чужие беды.

Она понимала, что когда-нибудь умрет. Мы приходим на свет с этим знанием или приобретаем его вскоре после рождения, но смерть всегда кажется нам делом далекого будущего. Сознание, что у нее, леди Карнарвон, нет никакой защиты… что она может умереть кровавой и мучительной смертью в этих песчаных холмах наполняло ее ужасом и отвращением.

— Он был прав, когда уехал от нас, — сказала она.

— Очень независимый человек. Но лучше бы он остался.

Баффало тоже задумался. Как его угораздило попасть в такую западню? Сколько он уже знаком с индейцами? Когда ему было шесть лет, спрятавшись с сестрой в кукурузном поле, он слушал ужасные предсмертные крики отца и матери. Он воевал с сиу, кайова, команчами и должен был смекнуть, что к чему, прежде чем связываться с новичками.

Иногда совершаешь непонятные поступки. Он болтался без Дела и даже не спустил еще все деньги, как вдруг подвернулось это предложение, другие согласились, ну и он за компанию. Казалось, впереди несколько месяцев легкой и сытной жизни… а теперь он будет счастлив, если унесет свой скальп Целым.

— Вы давно его знаете?

Баффало перебросил табак за другую щеку. Странный бывает вкус у хорошего табака, когда ждешь чего-то опасного.

— Пожалуй. Он занят своими делами и никогда долго не задерживается на одном месте. Я хочу сказать, он приезжает и, если ничто его не заинтересует, смотришь — его и след простыл. Немного занимается золотоискательством, иногда перегоняет скот. Пару раз проходил со стадом коров по канзасскому тракту. В общем так или иначе он все время занят делом.

Когда тьму сменили серые сумерки, из пустыни, словно привидения, нестройной боевой цепью молча выбежали апачи. Баффало — он все это время не спускал глаз с пустыни — достал пулей первого, кто поднялся с земли.

Колено индейца дрогнуло под его пулей, затем выстрелила девушка и всадила пулю в грудь раненому. Индейцев как ветром сдуло… но теперь они залегли ближе.

Баффало повернул лохматую голову к Ирине и улыбнулся.

— На нашем счету двое. Мэм, вы, должно быть, много стреляли.

Подбежал фон Хальштат и пристроился рядом. Его глаза горели от возбуждения.

— Они быстро двигаются. Один упал вон там… — Барон указал стволом винтовки. — Когда он встанет, я его убью.

— Он сменил позицию сразу, как только упал, — возразил Баффало. — Они всегда так делают.

Фон Хальштат с досадой посмотрел на него и отвернулся. Светало… Трудно поверить, что на расстоянии ружейного выстрела укрываются тридцать или сорок человек.

Словно обращаясь только к Ирине, Баффало заговорил об апачах:

— Будете считать их похожими на себя, и вас убьют. Для выстрела в апача есть только мгновение, а в таких случаях они всегда нападают пешими, рассыпавшись в цепь. И они умеют ждать… для индейца время ничего не значит.

— Почему они не атакуют? — нетерпеливо спросил фон Хальштат.

— Скорей всего едят ваших лошадей. Они понимают, что нам некуда деться.

У Ирины пробежали мурашки по коже. Лежа на холодной земле, она внимательно смотрела вперед, но ничего не видела. Услышав за спиной движение, она оглянулась: к колодцу торопливо шел погонщик с ведром. Не успела она повернуть голову, как он качнулся, колени его подогнулись, и под грохот выстрела упал лицом в песок.

Фон Хальштат быстро вскинул ружье, но стрелять было не в кого, просто не в кого!

— Трое убиты, один пропал, — Баффало сплюнул на песок, — а мы убили в лучшем случае двоих.

Шли часы. Ирина покинула свою позицию и осторожно, от укрытия к укрытию, вернулась в конюшню.

Лора развела костер и варила кофе. Мако разбивал на сковородку яйца. У дома, где спали большинство работников, горел второй костер. Грохнул случайный выстрел.

Чарлз Даггет неловко ломал на дрова перегородку между стойлами.

Час был ранний, но солнце уже припекало.

Вдруг утренний воздух разорвал жуткий вопль смертельной агонии. Глаза Ирины расширились от ужаса, Эдна заткнула уши. Вопль раздался снова — хриплый, сдавленный вопль живого существа, испытывающего невероятную боль.

— Во имя Господа, что это?! — воскликнул фон Хальштат.

— Теперь мы знаем, — Баффало перебросил табак за другую щеку и сплюнул, — теперь мы знаем, что со вторым человеком.

Шалако разбудили выстрелы. Лежа на спине, он смотрел на звезды и слушал, потом достал любовно свернутую прошлой ночью самокрутку и сунул ее в рот. Когда он чиркнул спичкой, послышались новые выстрелы. По крайней мере их не взяли во сне. Теперь они поборются.

Во рту был отвратительный вкус, щетина на подбородке зудела.

Он отбросил одеяло и сел, одновременно оглядывая холодным, цепким взглядом скалы вокруг. У него не было оснований считать, что все апачи там, у Хетчетов. Он тоже мог нарваться на них.

Араб тихо заржал и подошел, чтобы его приласкали и погладили.

Прежде всего, Шалако оседлал коня: при необходимости надо иметь возможность быстро ускакать. Затем взял винтовку и подвел коня к воде. Его вмешательство ничего не изменит, и он не видел смысла рисковать своей головой из-за чужих просчетов. У него достаточно своих, чтобы платить еще и за чужие.

Он ничего не имеет против молодых генералов. Молодым Удается сделать больше всего, история и время это неоднократно подтверждают. Наполеон провел итальянскую кампанию в возрасте двадцати пяти лет. В битве при Каннах Ганнибалу было тридцать три, Александру Великому в битве при Арбеле — двадцать пять, а Вулфу в битве при Квебеке — тридцать два. Шалако мог вспомнить еще имен пятьдесят.

Старики медленнее меняют приемы, стремясь выигрывать Новые битвы тем же способом, каким выигрывали старые.

Время от времени раздавались одиночные выстрелы… вероятно, защитники видели индейцев там, где их не было.

Он отломил от куста несколько веток и протянул арабу. Тот с сомнением понюхал странное подношение, округлил губы, помедлил, но, уразумев, что человек почему-то хочет, чтобы он это съел, попробовал угощение, ветки ему понравились, и он принял еще.

— Привыкай, мальчик. Пока ты со мной, овес у тебя будет нечасто.

Шалако покинул ночной лагерь и укрыл коня в скалах повыше, где рос антилопий куст и еще одно съедобное растение — «шерстяной жир». Затем уселся у камня, представлявшего наилучшую позицию, и стал обдумывать положение.

Возникшую проблему не решить суетой и пальбой. Если ее вообще можно решить, то исключительно путем тщательного размышления.

Резонно предположить, что у ранчо собралась лишь небольшая часть апачей. По дымовым сигналам он понял, что Чато ждал подкрепления из Сан-Карлоса и что оттуда уже двигаются к нему индейцы.

Более того, из-за трудных условий выживания в пустыне, апачи из Мексики никогда не шли одной группой, а значит, нельзя определить заранее, откуда они появятся.

Подполковник Форсайт выйдет из Форт-Каммингса и попытается окружить индейцев.

Если бы каким-то образом отвлечь нападающих от ранчо, то экспедиция сможет добраться до Форт-Каммингса или по крайней мере занять более выгодную оборонительную позицию в горах. На ранчо индейцы постепенно оттеснят их к постройкам и отрежут от воды.

Представив себя на месте Форсайта, Шалако пытался угадать его действия. Обе долины Анимас и Плайас предоставляли апачам путь для отступления. Значит, отряды непременно пойдут вдоль Хетчетов и Пелончилос.

Как обычно в юго-восточных пустынях, воздух на этих высотах был невероятно чист. Со своего камня Шалако прекрасно различал постройки ранчо и белые крыши фургонов. Он не мог рассмотреть людей, но лагерь видел ясно и четко.

Каково старое правило для определения расстояния? Стволы больших деревьев различимы за милю; за две с лишним мили — скажем, за две с половиной — можно разглядеть окна и дымовые трубы; ветряные мельницы — за шесть миль и за девять миль — церковные купола.

Это средние цифры для обычной атмосферы, в чистом воздухе пустыни их надо увеличить. Здесь влажность меньше и, следовательно, видимость намного лучше.

Сидя на камне под утренним солнцем, Шалако наблюдал за ранчо, прикидывая возможные варианты развития событий. Был шанс, что дымовой сигнал сработает, и он решил попробовать.

Над неподвижной пустыней колыхалось марево зноя. Лежа на животе в углу жилого дома ранчо, Фредерик фон Хальштат, барон и генерал, ощущал во рту горький вкус поражения.

Со лба стекал пот и попадал в глаза. Время от времени он вытирал ладони о штаны и слизывал капли пота с верхней губы. Перед ним было марево зноя, он щурился в призрачную картину пустыни, ощущая под ложечкой холодный страх.

Слева, в сорока ярдах от лагеря, откинув руку, лежал апачский воин. Насколько мог судить Хальштат, это был единственный убитый им индеец, хотя он истратил по меньшей мере тридцать патронов.

Фон Хальштат с досадой выругался по-немецки. Не такого хода боевых действий он ожидал и не к такому привык. Барон оглянулся на остальных.

Анри держал под прицелом южные подступы к конюшне. Баффало Харрис, с окровавленной повязкой на голове, смотрел на запад. Чарлз Даггет неумело сжимал ружье у северной стены, рядом с ним — Рой Хардинг из Огайо и вонючий, остролицый Боски Фултон. Рио Хокетт засел в доме.

Рано утром один из погонщиков мулов залез в фургон и украл бутылку коньяку. Но вместе с бутылкой он украл свою смерть.

Теперь пустая всего на треть бутылка валялась в песке, ослепительно сверкая на утреннем солнце. Достаточно было нескольких глотков, чтобы погонщик потерял осторожность и побежал к конюшне по открытому пространству. Пуля попала ему в ухо и на выходе разворотила половину черепа.

В самом прохладном месте на первом этаже конюшни лежал Ханс Крюгер. Красивый молодой человек, прекрасно танцевавший на балах в Вене, Берлине и Инсбруке, лежал на тюфяке у стены. Он решил достойно умереть, потому что ничего другого ему не оставалось, а у него была на этот счет своя гордость.

Чистосердечный молодой человек всю жизнь старался хранить честь и достоинство. Он был горд, но не заносчив; он сам поставил себе рамки, в которых ему следует держаться, и жил, следуя своим принципам.

Как и фон Хальштата, его удивляло, что вопреки всем правилам их потери больше, чем у атакующих.

Ханс Крюгер лежал на спине и глядел в потолок. Всякий раз, когда наверху двигались, сквозь щели на него сыпалась пыль. Пауки ловили в серые сети случайные лучи солнца… На его лице выступала испарина, он боролся с болью и думал, как мало знает человек о своем будущем.

Как он гордился тем, что стал помощником генерала фон Хальштата! Как радовались его родители, когда он получил приглашение сопровождать генерала в его охотничьей экспедиции в Америку в роли отчасти помощника, отчасти гостя.

Его спутниками оказались те, кого редко мог встретить молодой человек из бедной семьи на своем пути. Казалось, перед ним открываются уникальные перспективы. Разве он думал, что принимает приглашение на смерть?

Теперь ему только и оставалось встретить смерть достойно, как подобает истинному джентльмену.

Выведенный из борьбы пронзившими его тело пулями, он наблюдал за людьми. Лора Дэвис как-то сразу повзрослела. Она уже была не только дружелюбной, симпатичной девушкой, в ней появилось спокойствие и уверенность в себе. Она делала все быстро и ловко. Молодая, красивая, волнующая Лора Дэвис… А он умирает…

Эдна Даггет — он считал ее хрупкой, но очаровательной — сейчас была хрупкой и изможденной, от ее очарования осталось одно воспоминание. Она беззвучно шевелила губами и вздрагивала при каждом выстреле. Несколько дней назад он восхищался ее острыми шутками и хладнокровием, но в критическую минуту она показала себя пустышкой.

А ее муж, о котором она всегда отзывалась презрительно, проявил удивительную силу духа. Он словно был рад схватке. Совершенно незнакомый с военным делом, он выказал недюжинную наблюдательность, быстро набирался опыта и не полагался на случай. От боли и усталости Ханс Крюгер прикрыл глаза и попытался воскресить в памяти цветущие яблони у себя на родине, в Хофгейме, под Франкфуртом. Он почувствовал, как Лора вытирает пот с его лица, открыл глаза и взглянул на нее, гордый своим умением скрывать боль.

В какие волнение пришла его семья, когда он стал помощником барона! Это могущественный и влиятельный потомок старинного рода, говорили родные и уверяли Ханса, что его будущее обеспечено. Как мало они знали!

А как узнать? Как догадаться, какое именно решение, часто совсем не последнее, приводит к успеху, неудаче или внезапной смерти? Как догадаться, с какого момента ты обречен, в какой момент зубцы шестеренок совпадут и каждая будет поворачивать колесо все ближе и ближе к концу? Как догадаться, что, когда ты смеешься за стаканом вина, гордо шагаешь, тихо беседуешь с девушкой на террасе… ты приближаешься к концу? А поверни ты в другую сторону, встреть другую девушку, выпей вина в другом кафе, ты прожил бы еще лет десять… или даже тридцать?

Наверху конюшни место Ирины у окна занял Боски Фултон.

Девушка оглядывала пустыню, как вдруг услышала за спиной движение и почуяла сильный запах заношенной одежды. Она повернулась — на нее нагло уставился Боски Фултон, из воротника рубашки, обведенного черной каймой, торчала грязная шея.

Он схватил ее за руку и притянул к себе, затем отпустил, изумленную и разгневанную.

— Эй, не надо на меня так смотреть! Ты еще рада будешь убеждать отсюда с любым, кто сможет о тебе позаботиться.

— Я сама о себе могу позаботиться.

— Неужели? — Он показал на лестницу. — Иди и готовь жратву. И подумай вот над чем: или ты сменишь гнев на милость или останешься здесь добычей апачей. Я могу тебя спасти, а этот твой Фриц-Барон и себя не сможет защитить.

Ирина спускалась по лестнице, дрожа от гнева. Впервые она испугалась так сильно.

Один за другим появлялись люди, пробиравшиеся в конюшню под прикрытием фургонов и построек.

Разговоров почти не слышалось. Все ели быстро, серьезно и возвращались тем же путем назад. Только Чарлз Даггет был возбужден.

— Кажется, я попал в одного, — сказал он. — Напугал, во всяком случае.

Ирина почти не слышала его. Надо ли рассказать кому-то о Фултоне? Верит ли он сам в свои слова? Или просто запугивает?

Он верил. Внезапно она поняла — он верил. Боски Фултон считал, что им не выстоять.

После того, что сказал Шалако, она понимала серьезность их положения. Но по-настоящему ее испугало другое: настроение Фултона, его петушиная самоуверенность, презрение к участи окружающих. И тут она осознала, что никто ее не защитит. Фон Хальштат — человек несомненной храбрости, как и граф Анри, но она слышала в лагере достаточно разговоров, чтобы понять: что-то готовится. Даже самые сильные мужчины обходили стороной Боски Фултона.

Появился Баффало Харрис. Фон Хальштат и граф Анри еще не ушли на свои посты.

— Над горами Анимас — дым, — сказал Баффало. — Знать бы его значение. Вот Шалако… — Баффало резко оборвал фразу: он сам поразился своей догадке. — Нет, не может быть!

— Что?

— Он должен был уже перевалить на другую сторону пика Стайна, и вот я просто подумал, Шалако знает значение дыма… если он посылает сигнал… нет, чепуха. Но ведь только он владеет языком дымов так же хорошо, как индейцы.

— Вы хотите сказать: он подал сигнал, который уведет индейцев? Но они вернутся.

По лестнице спустился Боски Фултон.

— Как насчет кофе?

Он нагло посмотрел на Ирину, затем с вызовом оглядел фон Хальштата.

— Вы покинули свой пост, — ответил ему холодно барон*. — Вернитесь и дождитесь смены.

— Хочешь, чтобы кто-то сидел наверху — иди сам, — ответил Фултон.

Никогда Ирина не видела такого выражения, какое появилось на лице барона. Вполне возможно, что он впервые столкнулся с неповиновением. Однако в следующее мгновение его лицо исказила гримаса холодной ярости, и он потянулся за винтовкой, стоявшей у двери.

Боски Фултон выхватил револьвер. В наступившей тишине громко щелкнул взведенный курок.

— Если повернешься, убью.

Фон Хальштат замер. До сих пор за ним всегда стояло могущество прусской армии. Сейчас он был один. Ему еще никогда не угрожали, и он задыхался от ярости. В то же время он не мог не понимать, что он на волосок от смерти. Человек за спиной убьет, не раздумывая.

Барон стоял перед выбором. Успеет он поднять ружье, повернуться, взвести курок и выстрелить до того, как в него пустит пулю человек за спиной?

— Опусти револьвер, Фултон, — прозвучал повелительный голос. — Спрячь револьвер и возвращайся на свой пост.

Больше всех удивился фон Хальштат: на локте поднялся Ханс Крюгер — в руках он держал двуствольный дробовик, направленный на Фултона.

Расстояние составляло не более двадцати ярдов, дробовик — короткоствольное быстродействующее ружье. Крюгер побледнел, на лице его выступил пот, но, без сомнения, он не шутил.

— Фултон, здесь достаточно картечи, чтобы разорвать тебя надвое, — сказал Крюгер, а мне терять нечего.

Казалось, глаза Боски потемнели. Или был виноват свет в помещении? Следившая за ним Ирина заметила, как его желтые глаза вспыхнули ненавистью, однако он демонстративно снял палец со спускового крючка, повернулся и зашагал к лестнице. Здесь он остановился и бросил через плечо взгляд, но двустволка неотступно следовала за ним.

Когда Фултон поднялся наверх, Крюгер опустился на тюфяк. Он хрипло дышал, брови блестели от пота.

Фон Хальштат остался стоять у двери, глядя на пустыню. Солнце клонилось к закату. Скоро ночь. Он смотрел, ничего не видя перед собой. Страх сковал его по рукам и ногам. Он, Фредерик фон Хальштат, испугался.

Барон знал, что немытый наемник убил бы его. Здесь ничего не значили его команды, в глазах этих людей у него не было ни авторитета должности, ни авторитета личности.

Он ненавидел их, ненавидел их дикую, безответственную свободу и независимость, сидевшую во всех этих людях. Он привык к покорности, признанию его власти, его положения. Независимость была в Шалако, Харрисе, Фултоне… во всех.

Прямая, фамильярная манера разговора Баффало Харриса всегда его коробила, но потребовался револьвер в руке Боски Фултона, чтобы фон Фальштат понял, как мало он здесь значит… Фредерик фон Хальштат, барон и генерал, может умереть так же, как простой крестьянин.

Медленно обернувшись, он взглянул на своего раненого помощника.

— Спасибо, Ханс, — сказал он.

Барон взял ружье, вышел наружу, занял свой пост и только здесь, снова вглядываясь в пустыню, понял, что впервые назвал Крюгера по имени.

И справедливо, потому что не вмешайся Крюгер, как бы он поступил? Обернулся бы? Или покорно подчинился?

Фредерик фон Хальштат уставился перед собой невидящим взглядом. Впервые в жизни он не знал ответа, впервые не был уверен в себе.

Глава 3

После ухода фон Хальштата несколько минут все молчали, затем Баффало Харрис допил кофе и пошел к двери. На пороге он замешкался, повернулся, будто хотел что-то сказать, но затем нырнул наружу и скрылся из виду.

Красивое лицо графа Анри не дрогнуло. Он взглянул на Ирину.

— Сожалею, что вы здесь, — произнес граф и тоже вышел.

Обдумав все, она приняла решение, понимая, что его следовало принять раньше. Подобрав юбки, она пошла к двери.

— Ирина! — Лора поймала ее за руку. — Не подходи к двери! Что ты задумала?

— Я иду к фургону, — спокойно ответила она, — за продовольствием и патронами.

— Тебя убьют!

— Вряд ли, женщины нужны им живыми.

В глазах Лоры отсутствовало выражение.

— Да, да, разумеется. Но только будь осторожна.

Глупость, конечно, но что еще она могла сказать? Ирина глубоко вздохнула и, шагнув за порог, уверенно направилась к ближайшему фургону.

Забравшись в фургон, она собрала продукты, аптечку с лекарствами и ящик патронов. Сложив все в рюкзак, закинула его за плечо и вернулась в конюшню.

Она повторила свой маршрут. Под брезентовым верхом фургона стояла духота, пахло нагретой тканью — запах, не похожий на другие, но и не отталкивающий.

Из своего сундука она достала 44-калиберный «дерринджер» с двумя стволами, один над другим. Она проверила его и спрятала под одежду. Положив в рюкзак еще один ящик с патронами и продукты, она возвратилась назад.

Только она спрятала припасы, как сверху спустился Боски Фултон, не взглянув на нее, вышел из конюшни и стал пробираться к дому.

Ирина вспомнила, что слышала тихий разговор и что один из возчиков в доме.

Фултон остановился в доме, и через несколько минут к двери подошел Рио Хокетт и сделал знак еще одному. Тот пополз, затем метнулся к двери и нырнул в нее, пуля разочарованно ударилась в дверной косяк.

Вместе с Лорой Ирина еще раз сходила к фургонам, и они принесли очередную порцию продовольствия и патронов. Не последовало ни единого выстрела.

В конюшню вбежал Баффало.

— Они уходят, — крикнул он. — Дым отзывает их. По-моему, самое время смываться.

— Как по-вашему, это не ловушка, чтобы нас выманить?

— Не думаю. Судя по пыли, индейцы ушли слишком далеко. Они на самом деле убрались.

К двери подбежал Рой Хардинг.

— Как ты думаешь, Баф, мы сможем добраться до Форт-Каммингса? Мне кажется, войска уже вышли.

Постепенно подтягивались остальные члены экспедиции.

— Пожалуйста, — попросила Эдна Даггет, — давайте уйдем отсюда.

В дверях встал Боски Фултон.

— Слишком поздно, ребята. Вы остаетесь, а мы отваливаем.

Как по команде все головы повернулись к нему. Боски Фултон возвышался в дверном проеме, за спиной у него стояли четверо мужчин с ружьями наперевес, готовые стрелять.

— Нам здесь больше не нравится, мы уходим, — сказал Фултон. — Рио, отбери у них оружие и вытряси все деньги и драгоценности.

— Если уходить, — холодно возразил граф Анри, — то вам следует понять, что вы не одни. Мы только что говорили об этом. Предлагаю запрячь лошадей и приготовиться к отъезду.

— Мы уезжаем, а вы остаетесь здесь, — повторил Фултон.

Фон Хальштат, держа ружье за ствол, стоял среди женщин, поэтому не мог применить оружие, не подвергая опасности женщин. А он знал, как быстро может перейти Фултон от слов к делу.

— Если вы появитесь с нашими вещами, — предупредил Даггет, — возникнут вопросы. Поймите, многие вещи и оружие легко узнать и проследить, откуда они у вас взялись.

Фултон усмехнулся.

— Не в Мексике. И не в пограничных городах. А когда с вами разберутся апачи, ни у кого не возникнет ни единого вопроса.

Он взглянул на Хардинга.

— Ты спутал компанию, Рой. Ты наш.

— Мне нравится там, где я есть, — прямо сказал Хардинг. — Никогда не водил дружбы с ворами и не хочу, чтобы меня вздернули.

Фултон пожал плечами.

— Как угодно. Скоро — как только апачи увидят, что это за дым, — они вернутся. И приберут все, что мы оставим.

Их разоружили, опустошили патронники и вернули пустое оружие.

— Будет странно, если вас найдут безоружными. Апачи чего доброго разговорятся, и нам придется отвечать перед армией, если поймают. Поэтому оставьте себе эти игрушки.

Ирина подумала о «дерринджере». Если достать его… но тогда начнется перестрелка, и ее друзей убьют или ранят.

Хокетт забрал кольца и ценные вещи. Похолодев от гнева, Ирина бессильно смотрела на этот разбой, зная, что мужчины так же беспомощны, как и она.

Самых сильных лошадей запрягли в фургон, в который погрузили все, что можно сбыть за границей, продукты и патроны. Верховые лошади не привыкли ходить в упряжке, но для людей, справлявшихся с дикими мустангами, это не составило проблемы. Когда вывели ее кобыл, Ирина на мгновение испытала злорадство. Ни на одной из них никогда не сидел мужчина, и она знала, что кобылы при первой возможности избавятся от всадников и убегут.

— Оставь чалого, — сказал Фултон, — он загнан.

— Они пошлют на нем за помощью, — возразил Хокетт.

— Рио, ты же знаешь, лошадь никуда не годится. Куда скакать за помощью? Ближайшее место в семидесяти — восьмидесяти милях, может, и вдвое больше, и повсюду апачи.

Внезапно взгляд Фултона остановился на Ирине.

— Ты и Дэвис пойдете с нами.

— Не думаю.

Странным, змеиным движением Фултон повернул голову.

Говорил граф Анри, он спокойно встретил взгляд Фултона. Глядя на француза, только дурак мог усомниться в том, что тот готов к бою.

Рой Хардинг отошел в сторону и стал так, что сразу обнаружил свое намерение. Фон Хальштат собрал все силы и сосредоточия свое внимание на Фултоне.

— Уходите с тем, что взяли, — холодно сказал Анри, — иначе придется убить всех нас, а сделать это, не оставляя следов, вам не удастся. Подозреваю, что известный вам полковник Форсайт удивится, почему в нас стреляли в упор и куда исчезли фургоны. Кроме того, — добавил он, — апачи еще достаточно близко, чтобы заинтересоваться, почему здесь стреляют без них. Не ровен час вернутся и проверят, в чем тут дело.

— Да ну их, Боски, — сказал Хокетт, — в Мексике полно баб.

Фултон резко повернулся.

— Ладно, поехали!

Мошенники скрылись в облаке пыли, с ними остались только Рой Хардинг, Баффало Харрис и Мако — повар, привезенный из Европы.

Ирина достала из-под груды одеял патроны и раздала. Солнце садилось.

— Обороняться здесь больше невозможно, — сказал фон Хальштат. — Нас слишком мало.

— Уйдем в горы, — предложил Хардинг. — Там мы найдем укрытие получше.

— А воду где возьмем? — с сомнением в голосе спросил Баффало.

Из русла появился Шалако и шагом въехал в лагерь.

— Соберите все съестное, одеяла, все, что можно унести на себе. Если хотите жить, надо отсюда уходить немедленно.

— Но здесь вода! — запротестовал Даггет. — А конюшня словно крепость!

Шалако не тратил слов попусту.

— Какая вода, если индейцы у порога?

— Поход через горы убьет мою жену! — возразил Даггет.

— А что будет, если она останется?

Ирина не теряла времени. С помощью Жюли и Лоры она бросилась укладывать продукты и патроны. Фон Хальштат и Анри смастерили из двух длинных сюртуков носилки. Они протащили один шест в рукава обоих сюртуков с одной стороны, а второй шест — с другой, затем застегнули сюртуки.

Когда они наконец отправились в путь, уже темнело.

Впереди, рядом с мужем, шагала Эдна Даггет, за ней Жюли вела чалого, навьюченного припасами и лекарствами. Араба тоже нагрузили, его вела Лора. Анри и фон Хальштат тащили на носилках Ханса, который долго протестовал и просил оставить его на ранчо. Хардинг и Харрис прикрывали тыл, Мако брел за арабом.

Шалако снял сапоги и натянул мокасины — они плотно сидели на ноге, а более жесткая подошва больше подходила Для пешего перехода по пустыне.

Ночь спустилась тихая и беззвездная. Три года назад у него был лагерь в том месте, куда он сейчас их вел. О Форт-Каммингсе он и не помышлял. С раненым и Эдной Даггет им до него не дойти. И, кроме того, известны случаи, когда апачи убивали прямо под стенами фортов… Жюли Паж тоже не выдержит такого перехода… остальные дошли бы.

Им и так предстояло серьезное испытание, куда уж там думать о гораздо более долгом пути к Форт-Каммингсу.

Ему оставалось лишь спрятать их в горах и надеяться, что обратный поток индейцев их не захлестнет.

Харрис коротко рассказал об ограблении и бегстве компании Фултона, но Шалако это не касалось.

Он направился в голову маленькой колонны. Ирина пристроилась рядом. Когда они проходили мимо фон Хальштата, тот взглянул на них, но ничего не сказал.

— Почему вы вернулись? — вдруг спросила она.

Если ответ существовал, Шалако его не знал, он не был склонен к самоанализу и поискам мотивов. Если их застанут на открытом месте, никаких шансов на спасение не останется.

Не зная ответа на ее вопрос, он и не пытался его отыскать, а молча шел рядом. Они оторвались от колонны, и ничто не мешало им слушать пустыню.

На очередном привале Шалако присел около носилок и свернул в темноте самокрутку. Тщательно прикрывая, он зажег ее и протянул Крюгеру.

Немец глубоко и благодарно затянулся.

— Приятные мелочи, — сказал Крюгер.

— Да.

— Далеко?

Человек был за пределами правды и лжи и проявил себя храбрецом.

— Дальше, чем я сказал. Вы поймете.

— Хорошее место?

— В конце придется трудно, Ханс. Надо будет взбираться по серпантину, но место хорошее.

— Не думайте обо мне.

На фоне неба вздымалась громада горы Гиллеспи, все еще в нескольких милях впереди. Проход, к которому он их вел, располагался на юге горы. В этом месте скалы отступали более чем на тысячу футов, и между ней и каньоном Слоновьего холма находилось убежище. У начала Заповедного каньона была вода, а угол, где сходились два каньона, был хорошо защищен.

— Не думаю, что вы давно живете на Западе, — сказал Крюгер, — генерал удивился, когда вы упомянули Вегеция и Жомини.

— На Западе люди отовсюду, — ответил Шалако. — Запад — безлюдная страна, и сюда едут с Востока, из Европы, даже из Китая. Убитый вместе с Кастером у Литтл Биг-Хорн офицер служил прежде в папской гвардии Ватикана. Я знал скотовода в Нью-Мексико, бывшего гвардейца королевы Виктории из полка «Колдстрим». Один маршал на Индейской Территории служил во французской армии. Кем бы ни были жители Запада — богачами, бедняками, нищими, ворами — это сильные люди, иначе они не приехали бы на Запад. А из тех, кто приехал, выживают сильнейшие.

— А вы?

Легкий ветерок принес запах дыма. Шалако выругался.

— На юге индейцы.

— А вы? — настаивал Крюгер.

— Перекати-поле — вот и все. Земли здесь обширные, во многих местах я еще не был, а многие хочу увидеть снова. Человек — то, что он есть, и то, что он делает. Я не спрашиваю, откуда он или кем был раньше… это все не важно. Важно, каков он, важны его поступки, а не его происхождение. — Шалако встал. — Я знаю — в Европе по-другому.

— Не совсем, — сказал Крюгер, — но род важен. — Он помолчал и добавил: — Происхождение важно.

— Союз между аристократами порождает слабость так же часто, как и силу, трусость так же часто, как и храбрость. Сомневаюсь, что, когда сводят две линии крови, думают о добродетели или храбрости. Думают не о людях, а о состояниях.

— В ваших словах что-то есть, — нехотя признал Крюгер.

Снова выйдя в голову колонны, Шалако обратился ко всем сразу:

— Никакого шепота, даже чиха. Если что-нибудь уроните, вы уроните собственную жизнь. Ни спичек, ни сигарет… на юге индейцы.

Дымом от костра потянуло от Ковбойского источника, или даже от другого, который за холмом. Спокойствия это не прибавило. Когда они снова двинулись в путь, впереди пошел Баффало, а Хардинг и Шалако взялись за носилки.

Эдна Даггет едва волочила ноги. Жюли, хотя не отставала, но выказывала явные признаки усталости. Они шли, останавливались для короткого отдыха… шли опять… без носилок они добрались бы до места к рассвету. Поднявшийся ветер уже настроил виолончели пустынных кустарников, впереди вздымалась черная стена горы, вершины ее уже коснулся розовый проблеск. Темнота нехотя отступала в узкие пасти каньонов.

Над горизонтом — ни дымка. У подножия горы, где поток пробил русло в нагромождении камней, они сделали привал. Чарлз и Эдна сидели, обнявшись, перед лицом катастрофы находя утешение друг в друге. У Лоры глаза казались больше, щеки ввалились.

Не изменился, похоже, только Ханс Крюгер.

Тощий, нервный Мако, походивший скорее на доктора философии, чем на повара, поднял взгляд на подошедшего Шалако.

— Я могу приготовить кофе, сэр, — предложил он.

— Нет.

Шалако разрешил отдыхать почти час, поскольку у Даггетов уже не оставалось сил.

В тени гор было прохладно. Перед ними лежала пустыня — бежевая, испещренная тенями облаков и зарослями кустарника. Ежась от холода, Жюли Паж смотрела в пространство. На лице фон Хальштата пробилась щетина, он мрачно глядел в песок. Граф Анри отдыхал, непринужденно прислонившись к камню.

Сидя на корточках, Шалако из-под полей шляпы изучал своих спутников, прикидывая возможности каждого.

Фон Хальштат был как сталь. Что ни говори, он обладал силой, телесной и духовной. Происхождение, считают, все верно. Таких специально выводят для офицерского корпуса прусской армии… и все-таки что-то упустили.

Анри — аристократ, все еще хранивший аристократизм. Может, физически он и слабее, но моральный дух у него выше, а он стоит не меньше физической силы.

Шалако поднимал отряд в дорогу, когда услышал легкий, как дуновение ветра, шум. Он снял шляпу и стал медленно поднимать голову, пока глаза не оказались над обрывом. На расстоянии не больше пятидесяти ярдов от них ехали вереницей четверо апачей.

Одетые только в штаны, с ружьями в руках, они шагом приближались к руслу потока, где пряталась колонна Шалако. Но пересекали его в пятидесяти — шестидесяти ярдах выше беглецов. К счастью для Шалако, индейцы смотрели в другую сторону, когда его голова показалась над краем обрыва.

Фон Хальштат стоял рядом, его глаза загорелись, и он стал поднимать ружье. Шалако нагнул ствол вниз, немец вырвал ствол из его руки и снова прицелился. В это мгновение один из апачей взглянул в их сторону.

— Пусти, дурак, — прошептал фон Хальштат. — Я его убью.

— А женщины? Хотите, чтобы они погибли вместе с вами?

Их глаза встретились, в это время апачи спустились в русло за небольшим изгибом, поэтому их было не видно, но все слышали, как лошади индейцев выбираются из русла.

— Еще раз поднимешь на меня руку, — сказал фон Хальштат, — и я убью тебя.

— Видали таких… — отозвался тихо Баффало.

— Из-за одного индейца нас прижмут здесь без воды, — сказал Шалако. — Через два часа на этом месте будет настоящее пекло, а в конце дня и того больше.

— Мы могли убить всех.

— Пока я здесь, я отвечаю за людей. Если хотите убивать апачей, отправляйтесь один.

— Тогда забирайте лошадь и уходите, — ответил фон Хальштат. — Обойдемся без вас.

— Фредерик! — Ирина не верила своим ушам.

— Если бы не он, мы убили бы всех четверых, — сердито сказал фон Хальштат.

Шалако показал на горы.

— А как насчет этих?

Голова немца повернулась в указанном направлении. Вдоль горной цепи, в полумиле от них, двигался отряд по меньшей мере из восьми индейцев.

Немец мрачно сжал челюсти, но промолчал.

— Ладно, — сказал Шалако. — Если хотите, я уйду, возьму свою лошадь и уйду.

— Нет, мистер Карлин, — вмешалась Ирина. — Я одолжила вам Мохаммета. Я хочу, чтобы вы остались, но если вы решите уйти, обязательно возьмите его.

— Если он уйдет, я уйду тоже, — сказал Баффало.

— Идите. И черт с вами! — Фон Хальштат побледнел от злости.

Он сам не понимал, почему так злится. Впервые в жизни он столкнулся с ситуацией, которой не мог управлять. Здравый смысл подсказывал ему, что Шалако знает все, что необходимо для спасения, но с самого начала к разнице характеров прибавилась ревность: Ирина явно интересовалась незнакомцем.

И все-таки сквозь гнев пробивались доводы разума, что раздражало его еще больше.

— Давайте обсудим все спокойно, — сказал Анри. — Фредерик, нам надо о многом поговорить.

Рой Хардинг смотрел на фон Хальштата с удивленным и недоверчивым выражением лица.

— Осмелюсь заметить, генерал фон Хальштат, — слабым голосом заговорил с носилок Крюгер, — мы же не знаем куда идти? Что мы будем делать?

Граф Анри подошел к заднему концу носилок, Хардинг взялся за передний, Шалако встал в голове колонны. Без дальнейших дискуссий все заняли свои места и последовали за ним.

Фон Хальштат смотрел на них со смешанным чувством отчаяния и облегчения.

— У меня нет разумной альтернативы, — проговорил он через минуту.

Баффало Харрис подошел к нему, и они замкнули колонну сзади.

Теперь им предстоял путь наверх, каждый шаг давался с трудом, но Шалако не замедлял движения. Он шагал быстро, зная, что чем скорее они окажутся в скалах или за каким-то прикрытием, тем лучше. Беззащитность в пустыне была полная, ему приходилось видеть целые отряды, окруженные и уничтоженные на таких позициях.

Упала Эдна Даггет. Муж поднял ее и дальше почти нес. Жюли порвала юбку о кактус и начала отставать.

Несколько раз они устраивали короткие привалы, наконец, когда гора Гиллеспи оказалась на севере, Шалако остановился в тени скалы. Перед ними на тысячу футов возвышалась невероятно крутая, чуть ли не отвесная горная стена.

— Здесь мы поднимемся, — сказал Шалако.

Ошеломленный фон Хальштат, взглянул на стену, затем на Шалако. Ирина была потрясена.

— Будет трудновато, — признал Шалако, — но там есть тропа. Я с графом Анри поднимусь первым. Чтобы прикрывать подъем, понадобится человек с винтовкой.

— Может, лучше я? — спросила Ирина. — Я не могу тащить носилки, но ружьем владею.

Предложение было разумным, и он думал об этом.

— Вы останетесь там одна, — сказал он. — Мне придется спуститься.

— Я оставалась одна и раньше.

— Как угодно.

Он поднял свой груз, взял винчестер и пошел вверх, Ирина пристроилась за его спиной. Фон Хальштат сбросил поклажу на землю и сплюнул.

Баффало взглянул на него и, поймав взгляд Хардинга, пожал плечами.

Шалако зашел в скальный лабиринт, нырнул под утес и углубился в узкое пространство между каменными глыбами. Они вошли в узкий сток и нашли тропу.

— Баранья, — пояснил Шалако. — Большероги.

Он начал взбираться — медленно, поскольку часто поднимался в горы и знал, что только дураки торопятся. Узкая тропа часто меняла направление и петляла. Бараны ходят друг за другом, и тропинка была удивительно узкой. Солнце сверкало, и когда Ирина коснулась скалы, то отдернула руку: на камне можно было жарить яичницу.

Время от времени Шалако убирал с тропы камни, чтобы расширить ее для идущих следом. Тропа сделала несколько виражей и вскоре вывела их в тень скалы.

Шалако остановился, снял шляпу и вытер пот со лба, глядя вперед. Ирина раскраснелась и тяжело дышала, радуясь передышке.

— Они найдут тропу?

— Найдут.

— Вы прожили на Западе всю жизнь?

Он посмотрел на нее, в его глазах сверкнул лукавый огонек.

— Это хорошая и красивая страна. В ней легко затеряться.

— Если есть причина.

Он улыбнулся.

— Да, если есть. Если нет, тоже. — Он повел рукой вокруг: — Это большая страна, и о многих, кто пришел сюда, родные больше не слышали. Кто-то погиб, кто-то умер, другие начали новую жизнь и Не хотят иметь ничего общего с прошлым. Кто-то находит здесь ответы на все вопросы.

— А вы?

— Мне нравятся бескрайние просторы. Тут есть где подумать и есть где развернуться. Я не люблю тесноты.

— А что в будущем?

— Ах… в будущем? Что ж, в один прекрасный день я сяду и все основательно обдумаю, возможно, куплю немного земли, построю дом по своему вкусу, стану разводить скот, выращивать лошадей. — Он встал. — Вы слишком рискуете, заявившись сюда с таким жеребцом. Не говоря уже о кобылах. — Он поднял ружье. — Я заметил одну особенность, мисс Карнарвон: первое поколение заводит лошадей, способных выдержать тяжелую работу и дорогу, второе поколение уже думает о внешнем виде, а следующее поколение интересуют только парадные кони и вся эта выделанная кожа и серебро, которые можно на них надеть.

Он зашагал по тропе, и она последовала за ним. Через мгновение она задержалась, и он остановился. Ирина поправила сапог и пошла дальше.

— На вашем седле нет серебра.

— Я из первого поколения, — ответил он, — а серебро отражает свет. В этой стране только дурак навешивает блестящий металл на сбрую или заводит лошадь белой масти. Слишком много народу будет знать о ваших передвижениях.

Они обогнули скалу, обрывавшуюся на несколько сот футов вниз, пробрались между утесами и внезапно вышли на вершину.

— Этой тропой лошадей не провести, — сказала она. — Ни одна лошадь не пролезет через эти камни.

— Я поведу их в обход… это долгий путь.

Воздух был удивительно холодным. Пахло соснами и кедрами. Она посмотрела на юг и увидела внизу пасть каньона Слоновьего холма. У ног начинался и шел на юго-запад Заповедный каньон. Они стояли на клочке земли площадью не более нескольких акров, здесь росли сосны, несколько кедров и кусты, названия которых она не знала, сухие, жесткие кустарники пустынь. Росло также немного травы.

— Ждите наверху тропы, — сказал он. — И не беспокойтесь за других. Все благополучно поднимутся. Следите за пустыней, за подходами к тропе. Не стреляйте без необходимости, но если индейцы двинутся к началу тропы, остановите их.

— Опасность грозит с юга?

— Трудно сказать, лучше смотреть во все стороны.

Он снял с себя груз и оставил рядом с ней.

— Я пошел вниз.

— Почему вы все это делаете? Вы же ушли. Иногда мне кажется, что мы вам даже неприятны.

— Стрелять с такой высоты трудно… можно сбиться с прицела.

— Вы не ответили.

— А разве нужна причина? Может, потому, что вы одолжили мне коня. — Он показал на деревья к юго-западу. — Ждите меня оттуда, я поднимусь западнее этого маленького каньона. Но не думайте, что любой, кто покажется с той стороны, — это я. И ночью меня не ждите. Я дам о себе знать, поэтому будьте внимательны.

— Помогая нам, вы совершаете доброе дело, мистер Карлин.

Он вопросительно посмотрел на нее.

— Я не виню его. Если бы такая милая девушка была моей, я бы тоже злился. Не хотел бы, чтобы она болталась по пустыне с чужаком.

— А если он мне доверяет?

— Непохоже. И потом дело не в доверии. Может, он боится, что я схвачу вас и убегу, оставив всех прочих в пустыне.

— Мне надо кое-что сказать вам на этот счет. — Она взглянула на него в упор. — Хотите меня напугать? — Она помолчала. — В конце концов я фактически помолвлена с Фредериком.

— Это ничего не значит.

Он двинулся по тропинке вниз, она глядела ему вслед.

— С Фредериком тяжело, — сказала она.

Он не отвечал, продолжая спускаться по тропе. Тогда она крикнула ему в спину:

— С вами тоже, мистер Карлин.

Она не знала, слышит он ее или нет. До нее доносились звуки шагов, затем они стихли, и она осталась одна. В кедрах шумел ветер, и довольно долго ничего другого она не слышала.

Воздух был очень чист. Она посмотрела на север, в широкую долину, где находилось покинутое ими ранчо. Плавающее марево раскаленного воздуха не позволяло видеть далеко.

Шалако… странное имя, оно почему-то волновало ее. И сам он тоже волновал, хотя его отличало необыкновенное спокойствие. Казалось, он полностью владеет положением… казалось, можно не сомневаться, что они выйдут из испытания живыми, более того, у нее было чувство, что если Шалако и потерпит неудачу, то только после того, как исчерпает все возможности, сделает все, что надо; примет во внимание все необходимое.

Она сказала, что фактически помолвлена с Фредериком. Зачем? Ведь это неправда. Между ними существовали какие-то отношения, но вслух ничего не было произнесено. Она знала, что Фредерик хочет на ней жениться, и обдумывала такой поворот событий.

И вот появился Шалако.

Но как вообще можно принимать его во внимание? Как он будет выглядеть среди ее друзей в Лондоне? Обветренное, обожженное солнцем лицо, большие, сильные руки, косматая голова, властный вид.

Нет, он не вписывается в ее жизнь.

Или вписывается? Некоторые солдаты на северо-западной границе Индии выглядели так же… правда, они не были такие косматые. Но парикмахер позаботится об этом.

Но к чему вообще эти фантазии? И почему она думает, что он будет счастлив, если войдет в ее жизнь?

Нет, его страна, его земля здесь, могучая, прекрасная земля. Она глубоко вдохнула. Что-то в горном воздухе есть такое, что заставляет особенно глубоко дышать… дышишь, словно пьешь свежую, чистую, холодную воду.

Последним по тропе поднимался Баффало Харрис. Ожидая, пока все пройдут, Харрис минуту или две стоял с Шалако, докуривая сигарету.

— На востоке на несколько миль тянется отвесная и высокая стена, поэтому я пойду к Волчьему каньону. Там есть старая индейская тропа на юго-восток, и развилка приведет меня прямо в лощину.

— Будь осторожен. Я не доверяю этому генералу.

— Он хороший человек, Бафф. Просто он не в привычной для себя стихии, вот и все. Не беспокойся.

Баффало стал подниматься на скалу, а Шалако взял за повод чалого и сел на жеребца. Стояла сильная жара, и внезапно на него навалилась усталость. Долгий переход по жаре обессилил чалого, то же случилось и с ним. Давно уже он так не уставал.

Прищурившись, Шалако внимательно изучал местность. Он вез почти все продукты и патроны, поэтому с ним ничего не должно произойти.

За спиной лежала долина Плайас, впереди, за горами, долина Анимас. Он тронул Мохаммета, шагом выбрался из рощи, в которой у них был привал перед подъемом, и повернул на запад.

Солнце жгло спину, веки отяжелели. Болели глаза, веки воспалились от непрерывного вглядывания в знойное, бескрайнее пространство. Кругом ни звука, только стук копыт и скрип седла. Он облизал сухие губы и вытер со лба пот.

Шалако поднялся вверх и перед ним раскинулся Волчий каньон Он слез с жеребца и, укрывшись в тени валунов, заново изучил местность. С усилием он вглядывался в залитую солнцем равнину с огромными шершавыми валунами красного цвета и пятнами зелени — бескрайнюю вздыбленную землю.

Рядом с ним на камень выбежала ящерица и замерла, раздувая от жары бока. Над головой кружил стервятник, голубизна утреннего неба сменилась медным маревом, на котором сверкало солнце. Он потер щетину на подбородке и пустил араба вперед по склону, отыскивая глазами тропу, которая, он знал, была где-то здесь.

На горе Гиллеспи Татс-а-дас-ай-го устремил холодный взгляд на юго-восток… Он заметил там какое-то движение! Среди залитых солнцем скал что-то шевелилось.

Скорчившись в тени утеса, Быстрый Убийца всмотрелся в самую дальнюю скалу. Что-то мелькнуло… не баран, а других крупных животных там нет.

Снова!

Он прищурился. Человек. Всадник с двумя лошадьми. Быстрый Убийца мигом спустился к своему коню.

Пусть Чато идет своим путем… пусть Локо и другие уходят… он отыщет себе жертвы и оставит их там, где найдет.

Рио Хокетт уводил угнанный фургон и груз все дальше на юго-восток вдоль подножия Больших Хетчетов. Рядом с ним ехал Боб Маркер.

По обеим сторонам фургона ехали двое всадников, двое сидели на козлах. Двое ехали сзади, поодаль от фургона, чтобы спастись от поднимаемой им пыли. Еще двое сидели в фургоне с оружием наготове. Боски Фултон ехал сзади, выбрал он эту позицию не случайно.

От апачей ни слуху ни духу, никаких признаков. Рио Хокетт и Маркер далеко оторвались от основной группы. Они ехали шагом, когда он учуял запах пыли. Резко остановившись, он повернулся в седле. Ветра не было.

Хокетт с тревогой огляделся Нигде никакого движения. Запах пыли исчез. Он взглянул на горы Анимас, но ничего там не увидел. Поблизости торчали несколько занесенных песком скал.

Хокетт вытер лоб и снова осмотрелся. Боб Маркер, свирепого вида миссуриец, бросил на него взгляд.

— В чем дело?

— Не нравится мне обстановка. Вроде пылью запахло.

— Нашей, наверное. Поехали. Южнее скал — вода, а там и до Мексики недалеко.

— Боски хочет, чтобы мы ехали на восток, в Хуарес… неплохая мысль. Слушай, я знаю в Хуаресе одну мексиканочку, которая…

И тут Хокетт заметил следы.

Он быстро развернулся, пришпорил коня и поскакал к фургону. Но фургон пошел в сторону, с козлов на песок упал человек, прогремел выстрел… через секунду последовали новые.

Хокетт оглянулся в поисках Маркера и увидел, что его лошадь несется без всадника с болтающимися стременами. Он почувствовал, как под ним падает его лошадь, высвободил ноги из стремян и спрыгнул, как акробат, несмотря на то, что конь перевернулся через голову. Хокетт обернулся, стреляя из винтовки навскидку.

Хокетт был крепким и смелым человеком, он охотился на бизонов, гонял скот, снимал скальпы и не трусил ни при каких обстоятельствах. Он стрелял и стрелял. Уложил одного, увидел, как падает другой. Он буквально поливал индейцев огнем, и очень скоро винчестер щелкнул вхолостую, он отбросил его, и выхватил револьвер. Пуля пролетела мимо его рукава, у ног брызнул песок. Упала еще одна лошадь, за спиной раздался вопль боли, но он хладнокровно продолжал нажимать спусковой крючок 44-калиберного револьвера.

Сомнений не оставалось. С ослепительной ясностью Хокетт понял, что это конец.

Пуля впилась ему в плечо. Он выронил было револьвер, но успел молниеносно подхватить его другой рукой и продолжал стрелять. Он стоял на вершине песчаной дюны, широко расставив ноги, длинные волосы разметал ветер, по лицу стекала кровь.

Пуля пробила ногу, но он спокойно набивал барабан, стоя на одном колене. Плечо болело, но он мог им двигать, значит, кость не тронута. За спиной слышались крики боли, треск пламени.

Дюжина индейцев окружила его, дразня, словно раненого медведя. Не переставая стрелять, он вытер с лица кровь.

Его лошадь упала неподалеку, фляжка висела у седла. До нее было не более тридцати ярдов. Поднявшись с колена, он захромал к лошади, взял фляжку и повесил ее на плечо.

Оглянувшись, он увидел, что крыша фургона вспыхнула, вокруг беспорядочно лежали утыканные стрелами трупы его товарищей. Индейцы грабили фургон, пока не обрушилась вниз горящая крыша.

Прихватив ружье, он мельком взглянул на индейцев, которые с любопытством следили за ним, и двинулся к скалам.

Ждут, он бы тоже ждал на их месте, с горечью подумал Хокетт. Индейцы дадут ему подойти к спасительным скалам почти вплотную и откроют огонь.

Надо было решать. Он пошел быстрее, мускулы спины напряглись в ожидании пуль. Шаг… Два… Три…

Он сорвался на бег, шатаясь и падая, волоча раненую ногу. Хокетт сделал по меньшей мере несколько шагов, прежде чем в него выстрелили все ружья и все луки.

И все-таки, пронзенный пулями и стрелами, он добрался до скалы и упал между камнями, но прежде повернулся и разрядил свой револьвер в индейцев.

Подъехал апач и ткнул его в бок копьем.

Затем индейцы оставили его, понимая, что он никуда не денется и, когда они ограбят фургон, они вернутся за оружием.

Зажатый камнями, он кашлял кровью, потом открыл глаза, чтобы взглянуть на огромное небо. Как и Боб Маркер, Рио Хакетт родился в Миссури и еще юнцом несколько раз участвовал в налетах Кровавого Билла Андерсона вместе с молодым красноглазым конокрадом, который постоянно тер веки, по имени Дингус Джеймс. Потом он приобрел известность, как Джесси Джеймс.

Небо было таким же, как в те далекие дни, когда он пахал землю на ферме. С тех пор он больше не брался за плуг.

Он снова закашлялся и закрыл глаза. Боль была такая сильная, что он почти ничего не чувствовал, а только слышал, как индейцы со смехом и криками потрошат припасы, которые они везли в фургоне.

Вдруг он ощутил на поясе чью-то руку, открыл глаза и увидел Боски Фултона.

Фултон поднес к губам палец, он выглядел целым и невредимым. Торопливо и грубо он расстегнул пояс Хокетта, забрал револьвер и личные вещи. Не думая о причиняемой бывшему товарищу боли, он переворачивал раненого так и сяк, обшаривая его карманы.

Хокетт ухватил Фултона за рукав бессильными пальцами, но тот взмахнул рукой и ушел. Хокетт попытался позвать его, но, не издав ни звука, умер.

Когда напали индейцы, Фултон тащился позади фургона; он тут же удрал в скалы и затаился, чтобы не привлекать к себе внимания. Без зазрения совести бросив друзей, он отсиживался в скалах, пока стрельба не закончилась, и выполз только затем, чтобы забрать оружие и патроны у Хокетта.

Вернувшись к лошади, он отвел ее подальше и стал ждать. В его карманах находилась большая часть денег и драгоценностей, которые они должны были разделить в Мексике. Дельце выгорело, думал он. Все мертвы, и вместо Хуареса он поедет на запад, в Таксон или Сан-Франциско.

Примерно в то же время, когда Шалако расстался с Баффало Харрисом, Боски Фултон пробивался в те же самые горы с востока, и вскоре после заката солнца повернул коня на ту же тропу, что и Шалако.

Когда их разделяло десять или чуть больше миль, оба сделали сухой привал и заснули натощак: Боски Фултон — в кустах, Шалако — за разрушенной глинобитной стеной.

За горами Хетчет лейтенант Холл с маленьким отрядом из Форт-Каммингса устроил привал без костров. К западу от Анимас разбил лагерь направлявшийся к перевалу Стайна лейтенант Макдональд с индейскими разведчиками и капралом. На севере, еще за пределами боевых действий встали на ночь и четыреста солдат Четвертого кавалерийского полка во главе с полковником Форсайтом.

У Сан-Карлоса произошел большой бой, и рассеявшиеся банды апачей собирались вокруг своих вождей — Чато, Локо и Начиты. Они прекрасно знали о Макдональде, знали, что с ним идут разведчики юма и мохавы, включая юма Билла.

Апачи бежали от Сан-Карлоса на юг, а Форсайт двигался из Форт-Каммингса на запад. Обычно осведомленные обо всем, что происходит в пустыне, апачи этого обстоятельства не знали. Их разведчики засекли маленький отряд Макдональда, им было известно о Холле… о Форсайте они даже не подозревали.

На маленьком клочке земли в месте пересечения каньонов Баффало Харрис настоял на разведении лишь маленького, тщательно укрытого костра и держал всех в самом надежном уголке, который только смог найти.

До смерти уставший фон Хальштат растянулся на одеялах. Он не ожидал ничего подобного. Думая о стычке с индейцами, он представлял себе бегущую толпу дикарей, которых легко поразить современным оружием. Вместо этого цель была не одна, а несколько, и они постоянно перемещались и исчезали. Брошенный обслугой, он оказался в совершенно неожиданной ситуации, вынужденный подчиняться человеку, которого видел впервые и сразу невзлюбил.

Мысли об индейцах вызывали досаду, потому что в памяти всплыла давно забытая лекция из времен, когда он был еще кадетом; лектор говорил о том, что военное искусство будет пересмотрено с учетом опыта боев на американской границе.

Военное искусство будущего, внушали им, это прицельный огонь, мобильность, скрытное проникновение, индивидуальная инициатива. Эти идеи вызвали у студентов неприятие, и они отвергли их в принципе, поскольку идеи предполагали инициативу отдельного солдата и с очевидностью уменьшали контроль сверху.

Фон Хальштат, закинув руки за голову, хладнокровно анализировал произошедшее на ранчо. Несмотря на превосходящую огневую мощь, лучшее оружие и, вероятно, большую точность попадания, их прижали к земле и лишили возможности контратаковать.

Он впервые столкнулся с невидимым противником, который отлично знал и использовал местность.

Неискушенный в боевом искусстве индейцев и местных условиях, он начал понимать, как небольшие, хорошо обученные отряды, живущие фактически на подножном корму, могут победить или во всяком случае свести на нет все усилия намного превосходящих числом и оснащением войск. Он впервые воочию увидел, что такое партизанская война, сами принципы такой войны внушали ему отвращение.

Партизанская война перестает быть джентльменской игрой. Она становится грубой, жестокой схваткой не на жизнь, а на смерть. Залповый огонь по вражеским шеренгам невозможен по причине отсутствия таких шеренг, враг превращается в вихревые тени, за которыми уследить невозможно.

Что-что, а размышлять реалистически Фредерик фон Хальштат умел. Лежа на спине, он трезво обдумывал положение. Женщины связывали руки, оставалась одна надежда на подход армии… той самой армии, которую он так часто высмеивал за неспособность справиться с кучкой голых дикарей.

Шансы на спасение были невелики. Продуктов мало. Патронов хватило бы и на продолжительный бой, на этот счет беспокоиться нечего, но продовольствие можно растянуть на дня три, от силы четыре. При всей своей нелюбви к Шалако он понимал, что без него им не выжить. Даже Баффало признавал, что Шалако знает местность и индейцев лучше кого-либо другого.

Путешествие в Америку он предпринял не столько ради охоты на крупного зверя, сколько в поисках столкновения с индейцами. В этом фон Хальштат до конца признавался только себе, хотя не раз высказывал надежду на стычку с индейцами и вслух. Вот и получил. И пока дело для него повернулось очень плохо.

Фон Хальштат великолепно стрелял и тем не менее, расстреляв множество патронов, убил лишь одного индейца. Вдобавок у него было ощущение, что индейцы стреляют лучше, он насчитал на ранчо по меньшей мере двадцать очень близких попаданий, то есть двадцать раз пули пролетали в доле дюйма от него.

Огонь костра освещал ветви сосен, отражался на матовых поверхностях камней. Пахло сосной и кедром, огонь трещал и рассыпался искрами.

Вскрикнула куропатка, вдали взывал к звездному небу одинокий койот, не прерывая вой ни на минуту. Стоя на коленях у костра, Баффало Харрис подкармливал голодное пламя собранным под деревьями хворостом. Ирина поставила кофейник поближе к огню на плоский камень.

— Я расставил силки, — сказал Баффало. — Утром у нас может быть кролик или два.

— Где он сейчас? — спросила Ирина.

Баффало протянул к огню большие руки в вечном жесте поклонения богу огня, следя за тем, как пламя пожирает капли воды на стенках кофейника.

— Спит скорее всего. Он приводит себя в норму сном, хотя я никогда не встречал более выносливого человека.

— Что он за человек? Я имею в виду по существу?

— В нем трудно разобраться. Он почти не оставляет следов: сколько бы времени вы не изучали его тропу, на ней мало что можно обнаружить.

— Он был женат?

— На этот счет не могу ничего сказать. Сомневаюсь. Женщины липнут к нему; это я наблюдал много раз. И Шалако очень добр с ними, хотя сомневаюсь, что он остался бы таким, возьмись они ему перечить. Вряд ли найдешь другого человека, который знает дикую страну лучше него. И следы он читает как настоящий апач.

Однажды я заметил у него в сумке книгу этой самой… поэзии. Она почти развалилась — так ее часто открывали. Конечно, само по себе это ни о чем не говорит, здесь так не хватает печатного слова, что читаешь все подряд, что только написано буквами. Я жил в бараках вместе с ковбоями, так они соревновались, кто больше запомнил надписей на консервных банках… а любая книга или газета зачитывалась до дыр.

— Откуда он?

Баффало взглянул на нее.

— Этот вопрос у нас никогда не задают. Здесь ценят человека по тому, каков он в опасности, и никогда не интересуются тем, кем он был дома. Нельзя мыть золото водой, которая уже сбежала с холма.

К огню подошел фон Хальштат.

— Традиция важна, — тихо сказал он, — человек имеет право гордиться собой и своими предками.

— Может быть, — согласился Баффало, — но нам кажется, что мы лишь закладываем традиции, а не живем по ним. Когда-то и в Европе возникали роды и закладывались традиции и наверняка те, кто это делал, были сильные люди. — Он поднялся. — Мы сейчас создаем собственные традиции, основываем роды, обустраиваем землю.

На наш взгляд, прошлое человека не важно. Главное, что он представляет собой сейчас. Тот факт, что его прадедушка был воином, не поможет ему убить индейца сегодня.

Человек, приезжающий на дикие земли, стремится иметь спутника, на которого можно положиться. Мы гораздо больше заинтересованы в красной крови, чем в голубой, и, поверьте, генерал, они редко текут в жилах одного и того же человека.

Баффало подбросил в костер хворост. Он был сухой и давал яркое пламя без дыма. Баффало взял у Ирины кружку кофе, попробовал и сказал:

— Мэм, вы умеете варить кофе для мужчин. Никогда не Думал, что вы… такая шикарная женщина и вообще…

— Я научилась варить кофе на костре, когда мне было двенадцать лет. Отец часто брал меня на охоту.

— И правильно. Женщина должна уметь готовить еду и Ублажать мужчину.

— Шалако тоже так думает?

— Я уже сказал, что он человек загадочный. Кто знает, что У него на уме. Но его лучше иметь на своей стороне, и потом он не раздумывает, когда что-то ему не по нутру, пощады от него ждать не приходится.

— Он скрывается? — Фон Хальштата злило, что разговор крутится вокруг Шалако.

— Что бы там ни было, я сильно сомневаюсь, что Шалако способен от чего-нибудь бежать. В борьбе с любыми невзгодами, он само упорство.

— В любом случае, — натянуто сказал фон Хальштат, — ему хорошо заплатят за все, что он для нас сделал.

— Не обижайтесь, генерал, но если бы не леди, я думаю, вас уже не было бы в живых. Он считает, что мужчина должен сам седлать своих коней и сам за себя сражаться. Могу держать пари, что он даже не думает о плате. — Баффало вытер усы тыльной стороной ладони. — Спасибо за кофе, мэм. Пойду посмотрю — не учую ли где индейцев.

Когда он ушел, Ирина взглянула на фон Хальштата.

— Фредерик, не спеши с деньгами. У этих людей такая же непомерная гордость, как и у тебя. Не следует предлагать деньги Шалако.

— Наверное. — Он взял протянутую ему кружку с кофе. — Он выводит меня из равновесия. Хотя, правду сказать, сам не понимаю, почему. Ты знаешь, я учился в Англии и всегда прекрасно ладил с британцами, но американцы… Не могу к ним привыкнуть.

— Ты, Фредерик, не привык к независимому поведению людей, которых считаешь ниже себя. Возможно, причина в этом.

— Нет, нет, тут иное. Действительно, по отношению к другим такое бывает, но в данном случае, — он с удивлением понял, что говорит правду, — я никогда не думал о нем, как о нижестоящем. — Он попробовал кофе. — В самом деле, Ирина, кофе хороший. Ты не перестаешь меня удивлять. — И добавил: — Он получил образование и, несомненно, военное.

Наступил ее черед удивляться.

— Вот уж не думала!

— Имена Вегеция, Жомини мало что говорят тебе, как и любому просто образованному человеку. Их знание говорит о специальном образовании.

— Ханс говорил что-то по этому поводу, но ведь эти имена можно просто узнать из книг.

— Возможно. Как сказал Харрис, он человек загадочный. — Фон Хальштат взглянул на Ирину. — И его нельзя недооценивать ни в каком отношении.

Ирина смотрела в костер, несколько встревоженная последними словами генерала. Совсем недавно ее искренне изумило бы предположение, что ее может заинтересовать такой человек, как Шалако Карлин. Сейчас она была в этом не так уверена.

— Фредерик, если повезет, мы скоро будем далеко отсюда. И я сомневаюсь, что мы увидим его снова… и всех остальных, кроме наших гостей.

— Возможно. — В его голосе звучала неуверенность, а он никогда ни в чем не знал сомнений, всегда владел собой и ситуацией, в которой оказывался.

Ирина подбросила в костер еще хвороста и следила за взлетающими вверх искрами. Как все изменилось! Ханс умирал… Фредерик подрастерял свое обычное самодовольство… а она сама? Она изменилась?

Фон Хальштат взял ружье и пошел к границе лагеря, а у костра появилась Лора, сидевшая возле Крюгера.

— По-моему, он уснул, — сказала она. — Иногда трудно определить… он притворяется, чтобы мы не считали себя обязанными сидеть с ним.

— Почему не повезло именно ему? Фредерик сказал, что каждая его рана сама по себе смертельна. Не знаю, как он еще жив.

Лора помолчала, затем сказала:

— Ирина… мне здесь нравится… пустыня, костер, звезды. Как было бы хорошо, окажись мы здесь в другой ситуации.

— Мне тоже здесь нравится. Однажды, когда я была с отцом в Африке, мы раскинули лагерь в вельде, совсем маленький. Наступила прекрасная ночь. Помню, он сказал мне, что ему не хочется возвращаться.

— Все кажется таким далеким. — Лора задумчиво взглянула на подругу. — Ирина, ты изменилась. Невозможно поверить, что все началось только позавчера.

— Твой отец будет волноваться.

— Надеюсь, мы окажемся в безопасности раньше, чем он узнает… — Она снова посмотрела на Ирину. — Отцу не по душе Фредерик. Он считает его слишком упрямым.

— Теперь уже нет. За последние дни он потерял значительную часть упрямства.

— Ты выйдешь за него?

Ирина уселась на бревно рядом с костром и расправила юбку на коленях.

— Не знаю, Лора. В самом деле, не знаю.

— Шалако?

— Глупо, правда? Мы вышли из разных миров, живем в разных мирах, думаем по-разному. Сама мысль о нем нелепа.

— Почему? Для меня — нет. Во всяком случае, я много раз слышала от тебя, что ты хотела бы жить не в Лондоне или Париже, а в поместье. Чем ранчо в Нью-Мексико или Аризоне хуже?

— Глупости, и ты это знаешь.

Ночь была холодной и удивительно тихой. За освещенным кругом костра колыхалась черная завеса тьмы.

К костру подошел граф Анри и налил себе кружку кофе.

— Слишком тихо, — сказал он. — Не нравится мне это. Слишком напоминает Африку. — Он отхлебнул кофе. — Они здесь и, думаю, очень близко.

— Я бы хотела, чтобы Шалако вернулся, — сказала Лора.

Анри посмотрел на нее.

— Я тоже, Лора. Я тоже.

Шалако Карлин устроился на пятачке редкой, жухлой травы среди кустов за разрушенной хижиной. Вначале ее сложили из камня, она развалилась, на ее месте поставили новую из глинобитных кирпичей, а теперь и эта превратилась в руины. Но несмотря на готовое убежище, Шалако предпочел остаться на воле, не желая быть застигнутым врасплох среди стен.

Мохаммет, расседланный и разнузданный, пасся на травянистом склоне у него за спиной. Ночь выдалась тихой, Шалако очень устал и заснул мгновенно.

На ближайшем дереве заухала сова, вздрогнул и удивленно повел носом в направлении спящего человека суслик.

Упала с сосны шишка, сова, лениво взмахивая крыльями, исчезла между редкими деревьями. Успокоенный суслик робко выбрался из убежища в «кошачьем когте», обежал полянку и отправился по каким-то своим ночным делам. Шелестя крыльями, над хижиной появилась летучая мышь, взмыла вверх и погналась за каким-то насекомым. Все шумы исчезли, только лошадь щипала траву. В темном, тихом небе висели яркие фонари звезд, ветерок разносил сосновый аромат.

Несколько часов спустя далеко, среди деревьев, внезапно послышался еле слышный звук, и снова наступила тишина. Жеребец тревожно поднял голову, запрядал ушами, Шалако открыл глаза и тихо лежал, вслушиваясь в тишину.

Револьверы лежали под рукой, однако он не тронул их, а вытащил нож. Он держал клинок острием вверх — только дурак бьет ножом сверху вниз. В верхней части тела слишком много костей… и, если не найти уязвимую точку… Бить надо снизу вверх, в мякоть, где ни одна кость не помешает клинку.

Ни звука… время шло… он не расслаблялся. Вдруг жеребец отпрянул и захрапел, и Шалако учуял апача. Запах костра, оленьей кожи, чего-то горького, странного… шевельнулась тень… прыгнула.

Шалако вскочил на колени. Не видя в темноте индейца, он пошел на риск, полоснул перед собой ножом и почувствовал, как кончик ножа задел плоть. Послышался сдавленный стон, и железная рука сжала его запястье.

Напружив могучие мышцы ног, Шалако разогнулся, вырвал руку и тут же опустил кулак вниз на врага.

Индеец кинулся на него, острие ножа распороло рубашку Шалако. Шалако сделал ответный выпад, но промахнулся, индеец схватил его руку с ножом и попытался перебросить через плечо. Шалако тут же прыгнул на него и поджал ноги.

Неожиданная тяжесть вывела индейца из равновесия, и он упал лицом вниз с Шалако на плечах. Скользкий от грязи и пота, апач вывернулся из-под Шалако и вскочил на ноги. Шалако поднялся вместе с ним и нанес ему точный удар ножом. Клинок прошел под рукой индейца и вонзился ему в бок по рукоятку, Шалако почувствовал на руке теплую кровь и вытащил нож. Индеец вскрикнул и упал навзничь.

Шалако отошел назад, перевел дыхание и стал тихо успокаивать испуганного жеребца. Он не двигался с места и не спускал глаз с темного пятна на земле. Он слышал хрипы умирающего, но не доверял звукам и ждал.

Очевидно, апач остался без лошади во время неизвестной Шалако стычки и надеялся добыть коня и оружие. Его беспокоило, что здесь оказался индеец. За ним следили? Или апач набрел на него случайно?

Прошло несколько минут, все звуки затихли, тогда Шалако опустился на корточки и зажег спичку, прикрыв ее ладонью. Апач оказался небольшого роста и крепкого сложения, он был мертв.

Первый удар вслепую угодил индейцу в плечо, второй рассек горло, кровь растеклась по всему телу.

Неподалеку лежал сравнительно новый «спрингфилд» — армейская винтовка. На апаче был армейский пояс с подсумком. Приклад винтовки, покрытый резьбой, был в руках солдата еще несколько дней назад, а, может быть, даже часов. За прикладом любовно ухаживал человек, понимающий красоту дерева, о чем не беспокоился ни один апач.

Значит, армия в пустыне и, похоже, недалеко. Если так, то вполне вероятно, Чато во все лопатки мчится к границе, обуреваемый жаждой насилий и убийств, добычи и лошадей.

Шалако развязал жеребца, оседлал его и, вложив лишнее ружье в чехол, проверил заряды своего винчестера 76-го года. Когда он садился на коня, восточная часть неба над Волчьим каньоном, начала светлеть.

В десяти милях на юго-восток, Боски Фултон повернулся на бок и открыл глаза. Он встал, рассеянно стряхнул с одежды иголки и траву, прислушался к предутренним звукам. Пора уходить.

Он был встревожен и обеспокоен. Округа кишела индейцами, и он решил, что лучше всего двигаться к перевалу Стайна. И все-таки на душе было тревожно, и, даже оседлав лошадь, он отправился в путь не сразу.

Впервые ему было что терять. На деньги и драгоценности, которыми он разжился, он мог стать сравнительно богатым человеком, и ему хотелось крупно погулять в Сан-Франциско.

Фултон находился сейчас где-то юго-восточнее пика Анимас, мысль о необходимости пересечь долину Анимас пугала его. По долине шел путь на юг в Сонору и Чихуахуа, и апачи, конечно, должны были выбрать его. Тропа, возле которой он остановился на ночь, вела прямо в долину.

Он долго выжидал, затем вывел лошадь из укрытия и снова застыл в ожидании. Наконец сел в седло и пустил лошадь по узкой тропе.

Боски Фултон почесал под мышкой и осторожно огляделся по сторонам. Для этого ему не надо было вертеть головой, скосив глаза, он смотрел через плечо. Его грызло беспокойство и тревога, он помнил двух возчиков, привязанных вверх ногами к задним колесам своего фургона. Под ними горели небольшие костры: старый апачский обычай.

Боится? Да, черт возьми, боится! Любой человек в здравом уме и памяти будет бояться, проезжая по землям апачей. И он тоже боится, но к бою готов.

Эта девка Карнарвон — он неожиданно вспомнил о ней. Черт возьми, с каким удовольствием он бы…

В Сан-Франциско полно баб, и с его деньгами он выберет себе не хуже.

Он медленно ехал и облизывал сухие губы.

В нескольких милях впереди него апач, известный под именем Татс-а-дас-ай-го, выскользнул из камней и подкрался к разрушенной хижине. Он нашел место, где был привязан жеребец, нашел мертвого апача.

Татс-а-дас-ай-го с презрением взглянул на соплеменника. Напал на спящего и дал себя убить!

Татс-а-дас-ай-го присел на корточки у стены и закурил. Дока курил, он читал оставленные Шалако и апачем следы, словно книгу.

Белоглазый проснулся или вообще не спал, просто лежал. Индеец видел отпечатки его колен, следы ног, когда тот вскочил и вступил в схватку с его соплеменником в нескольких футах от места, где спал.

Белоглазый оставил мало следов и спал чутко. Он был воином и носил мокасины… апачские мокасины… может, он даже жил среди них? Убить такого человека — великий подвиг. Татс-а-дас-ай-го встал и вернулся в скалы к лошади.

Да, великий подвиг.

Глава 4

В полдень 22 апреля, через два дня после битвы у Сан-Карлоса, лейтенант Холл отыскал следы экспедиции фон Хальштата.

Двигаясь по колее фургонов, лейтенант вышел на заброшенное ранчо, где всюду были видны следы боя. Разведчики восстановили ход сражения, и оно в основном соответствовало его собственным наблюдениям.

Напали апачи; внутри кольца фургонов они нашли мертвого индейца. Очевидно, оборонявшиеся устояли, поскольку, судя по оставшимся вещам, фургоны грабили не апачи…

Грабителям нужны были драгоценности, они их и искали, прочие вещи, которые взял бы любой апач, остались на месте. Кроме того, апачи непременно унесли бы труп своего воина.

— Отсюда ушли две группы, лейтенант. Первая, с лошадьми и одним фургоном, направилась на юг, к границе. Вторая всего с двумя лошадьми и одним человеком на носилках — скорее всего раненым — пошла на юго-восток, — сказал разведчик и ткнул во вскрытый патронный ящик. — Я насчитал Достаточно гильз на один ящик. Они отбились, затем, должно быть, между ними начались раздоры. Фургон, судя по отпечаткам копыт, тянут верховые лошади. У четверых, что едут в фургоне, сапоги без каблуков… возчики, видно.

— Ну, и что ты думаешь?

Разведчик присел на корточки, минуту подумал и сплюнул в песок.

— Грабеж, вот что я думаю. Не иначе, как дурак Фриц приперся сюда с шайкой безголовых ворюг. У Рио Хокетта никогда не было мозгов. Храбрый, но тупой и нерасчетливый тип. Как я понимаю, он и его шайка помогли отбить индейцев, затем взяли то, что им нужно, и дали деру в Мексику.

Лейтенант Холл обдумал выводы разведчиков и собственные наблюдения, отдал приказ по коням и отправил солдат по следу фургона.

К трем часам они увидели его. Фургон был разграблен и сожжен. Вокруг валялись изуродованные трупы. Лейтенант и его подчиненные знали большинство убитых по именам. Последним опознали Рио Хокетта.

— Туда ему и дорога, — коротко отозвался лейтенант Холл, — этому вору и негодяю.

— Он сражался до последнего, — сказал разведчик, указывая на россыпь гильз вокруг. — Но вот странно: его пояс с оружием исчез. Кто-то вылез из укрытия и забрал его. — Разведчик разглядывал отпечаток каблука. — Похоже, это Боски Фултон. Его трупа я не видел, а если кто и способен выйти из такой передряги целым и невредимым, так это Боски.

— Неужели уцелел? — Лейтенант Холл не верил своим ушам.

— Как пить дать. Нога маленькая, наверняка Фултон. Я много раз видел его след. Они с Хокеттом орудовали вместе, но каким бы мерзавцем не был Хокетт, по сравнению с Боски он — ягненок.

— Боски, должно быть, торопился уйти подальше, — сделал вывод лейтенант. Надо скорее искать охотников.

Повернув на север, отряд обогнул горы Хетчет. При удаче он должен напасть на след группы с раненым и женщинами. У тех было мало шансов на спасение и оставалось тайной: почему они повернули на юг?

— С ними человек, которого вначале не было. По числу трупов у фургона и на ранчо, я решил, что Хардинг и Харрис присоединились к восточной партии, но тут один лишний, — сказал разведчик.

— Может, Уэллс? Как думаешь?

— Может, и он. Хотя непохоже.

На расстоянии многих миль отсюда, за двумя долинами и хребтом Анимас, развивались другие события.

Лейтенант Макдональд остановил свой отряд. Стояла сильная жара. При каждом шаге лошадей поднималась пыль, и, когда они стали, отряд накрыло облако пыли, она оседала на одежде, лицах, лезла в ноздри. Кроме лейтенанта, коренастого капрала с красным лицом и солдата-ветерана, остальные в отряде были индейцами юма и мохава.

Задача лейтенанта состояла в том, чтобы выйти на следы индейцев, обнаружить дислокацию вторгшихся апачей и сообщить обо всем главным силам подполковника Форсайта. Никто лучше не мог бы выполнить задание такого рода и выказать большего рвения в его выполнении.

Лейтенант Макдональд тревожился. Следов он не обнаружил, но со времени нападения на Сан-Карлос прошло три дня, и в самом воздухе чувствовалось напряжение. То, что он не видел апачей — не успокаивало, потому что лейтенант жил по старому правилу: видеть апачей — страшно, не видеть — вдвойне страшнее.

Не стоит стыдиться страха, если ты способен его победить. Страх побуждает к действию и уберегает от беспечности. Макдональд похоронил слишком много солдат, которые вели себя беспечно и неоправданно рисковали.

Ехавший рядом с лейтенантом юма Билл указал на горы Пелончильо; лицо у индейца было такое же темное и складчатое, как и горы.

— Думаю… — начал он.

— Посмотрим, Билл.

Макдональд закурил трубку. Зачем — он и сам не знал, затяжка на вкус была сухой и горячей. Его одежда пропахла табаком, потом, пылью и лошадьми. Сейчас бы выпить холодного виски со льдом, он усмехнулся своему желанию. Сколько времени прошло с тек пор, как он последний раз пил виски со льдом? Два года? Почти три.

И все-таки в этих краях он чувствовал себя как дома. Он никогда не любил показухи и не стремился в теплые местечки на Востоке. Когда он приехал сюда, то понял, что нашел дом… Эта жизнь была по нему.

Лейтенант Макдональд знал индейцев, и они знали его; каждый день он учился у них. Боевому командиру претила муштра, строевая подготовка, униформа и парады. Большая их часть была пустой тратой времени, основывалась на устаревшем военном опыте, и никакой практической пользы от них не было.

Войска надо учить одному — драться и выживать в бою, каждая минута, занятая чем-то другим, потрачена зря.

Все решал бой. Бой — начало и конец жизни солдата. Апачи, искуснейшие партизаны мира, и слыхом не слыхали о строевой подготовке или вообще о какой-то другой подготовке, кроме боя.

Выслав четырех разведчиков на поиски следов, отряд снова тронулся в путь.

Юма Билл ускакал вперед, и не проехали они и пятидесяти ярдов, как он повернулся в седле и махнул рукой.

Он нашел след! Не больше двенадцати часов назад здесь прошел маленький отряд апачей. Лейтенант тотчас отправил Форсайту разведчика с донесением, затем пустился дальше еще более осторожно.

Через милю к отряду апачей присоединились новые, и он стал заметно превосходить силы Макдональда.

Лейтенант медленно продвигался вперед. Он чувствовал напряжение подчиненных и не винил их. Он регулярно делал остановки и осматривал местность, несколько раз менял направление, чтобы затруднить апачам устройство засады.

Он чувствовал присутствие индейцев. Даже юма Билл, обычно суровый и невозмутимый, заметно нервничал. Только дурак не боится попасть под огонь засады вдвое превосходящих сил апачей. И спасти от такой участи может только осторожность.

К этому времени Макдональд был в шестнадцати милях от главного войска под командой Форсайта.

Где-то в этом обширном пустынно-горном краю затерялась горстка мужчин и женщин, не имеющих опыта войны с индейцами, и если апачи их еще не уничтожили, то несомненно идут по их следу.

В знойном воздухе стояла удушающая пыль. Макдональд вытер пыль и пот с костистого лица и выругался. В обжигающей жаре одежда казалась тяжелой и тесной, подтяжки давили на плечи. От песка и камней веяло жаром, как от печки.

Никакого движения… Каньон Лошадиной Подковы открыл перед ними путь в горы. Макдональд с недоверием разглядывал высокие скалы, открытое пространство перед ними.

Юма Билл опередил всех и направил коня в каменистую пасть каньона. Скоро Макдональд увидел, что тот поднял руку.

Когда они подъехали ближе, то обнаружили, что индеец стоит над остатками торопливо затушенного костра, из которого еще струился дым.

Макдональд вытер пот с лица и, сощурившись, пытался сквозь солнечный блеск осмотреть скалы и камни. В глубине души он понимал серьезность положения, костер затушили совсем недавно… возможно, когда они уже подъезжали.

Апачи ускакали? Или залегли в скалах? Сколько их?

— Сколько их, по-твоему?

Юма Билл пожал плечами.

— У костра сидело пятеро или шестеро, но кто знает, сколько их там? — он показал на скалы.

Подождать Форсайта? Или войти в каньон?

Решение — дело командира, вся ответственность лежит на нем. Если послать человека к Форсайту, а здесь только горстка индейцев, убежавших при его появлении, то Четвертый кавалерийский полк зря проскачет шестнадцать миль по солнцу. Может, сперва пройти вперед, прощупать обстановку детальнее?

— Вперед, — отдал он приказ, и тут же в скалах обозначилось движение. Команду накрыл грохот залпа, и двое его людей упали с седел. Один приподнялся, вскинул ружье и упал снова.

Макдональд выстрелил из револьвера в коричневую фигуру, апач замер на полушаге и полупрыгнул, полуупал в камни, скрывшись из виду.

Отовсюду неслись выстрелы и дикие, пронзительные вопли индейцев. Лейтенант хладнокровно повел отряд на гребень невысокого холма. Выкрикивая приказы, он одновременно целился и стрелял, стараясь посылать каждую пулю в цель. Смысл боевой подготовки в том, чтобы при тревоге всегда знать, что делать. Паника возникает только в пустых мозгах.

Он схватил за плечо разведчика и подтолкнул к своей лошади.

— Приведи Форсайта, — хрипло крикнул он сквозь громыхание выстрелов.

Индеец вскочил на коня и ускакал. Конь был скаковой, и пришло время воспользоваться его скоростью.

Макдональд продолжал командовать боем. У него осталось шестеро нераненых людей. Только что упал еще один апач, и юма Билл, бесценный разведчик и воин, скрылся в камнях, очевидно, целый и невредимый. Апачи спускались со скал, сужая круг. Краснолицый капрал — один из лучших стрелков в батальоне — встал на одно колено и методично, как в тире, посылал пулю за пулей.

Атака закончилась так же быстро, как и началась. Лейтенант потерял четырех разведчиков и теперь ждал новой атаки. Кавалеристы залегли в нагромождении валунов на вершине холма и без всякой команды укрепляли свои позиции. Закладывали камнями проемы в валунах, окапывались в песке, увеличивали сектор обстрела. У них было немного воды, хорошая позиция и достаточно патронов, чтобы выдержать большой бой.

— Не торопитесь стрелять, — сказал лейтенант, — пусть сначала подойдут поближе.

Показалась рука, и разведчик выстрелил. Лейтенант Макдональд отметил попадание.

Двое разведчиков собрали патроны у павших, а еще один принес ружье. Теперь у них было два ружья в резерве, что усиливало их огневую мощь.

Шестнадцать миль туда и обратно, жестокая скачка в убийственную жару. Спрятавшись за валуном Макдональд радовался, что полком командует Форсайт, в памяти подполковника еще свежа битва на острове Бичер, и он все поймет, как надо: недавно он сам пережил подобное. С ним четыреста ветеранов войн с индейцами, и они тоже поймут все правильно.

На вершине холма было как в печке. Макдональд отложил револьвер, чтобы вытереть ладонь.

— Скоро они снова пойдут, — сказал лейтенант, — давайте оставим на песке парочку.

Где-то вдалеке, в раскаленной пустыне всадник изо всех сил гнал скакуна к подполковнику Форсайту и его Четвертому кавалерийскому полку.

Апачи поднялись в атаку, и снова отряд кавалеристов отбил нападение, на этот раз потерь не понесла ни одна из сторон. Рядом с лейтенантом Макдональдом, тяжело дыша от жары, заряжал револьвер разведчик-юма.

День обещал быть длинным.

Шалако Карлин услышал отдаленную стрельбу. Он выпрямился и напряг слух.

Наверное, армия и Чато. Он сидел на коне чуть ниже гребня, внизу Волчий каньон вел к Двойному глинобитному пути. Шалако думал, взвешивал все шансы.

Чато пришел на север примерно с сорока индейцами, часть их отделилась для нападения на лагерь охотников. Остальные продолжали идти на встречу с нетерпеливыми молодыми воинами из Сан-Карлоса, теперь они соединились, составив отряд численностью около восьмидесяти человек. Должно быть, он сражается сейчас где-то возле пика Стайна.

Однако если армия выслала против них значительные силы, они оставят поле битвы и побегут к границе. Везде, где только можно, они будут передвигаться горными тропами и, стало быть, скорее всего выйдут на Двойной глинобитный путь, по которому предстоит идти ему. Они будут нападать на все, что подвернется, и, конечно, им прежде всего понадобятся лошади.

Армия погонится за ними. Значит, охотничьей экспедиции надо продержаться, пока армия не покончит с индейцами.

Велики ли шансы охотников устоять перед восемью десятками апачей? Сидя на арабе в тени утеса — чалый стоял рядом, — Шалако пытался увидеть происходящее глазами кружащего в небе стервятника. Стервятник увидит широкую цепочку следов, которая становится все уже и уже, а в центре — охотничью партию. Четыре женщины, семь здоровых мужчин, один раненый. Вооружены хорошо, патронов достаточно для долгого боя. Вода и неплохая позиция для обороны, но продовольствия мало.

Возможно, апачи будут отступать по долине, минуя горы и охотников.

Двое мужчин, Даггет и повар Мако, не знают военного дела, а двое — хорошие бойцы, но никогда не воевали с индейцами. Будет счастьем, если они выдержат полчаса массированной атаки апачей.

— У нас нет ни малейшего шанса, — вслух произнес Шалако, — ни малейшего.

В придорожных кустах лениво жужжала пчела, нетерпеливо переступал с ноги на ногу жеребец, стремясь в путь. Но Шалако выжидал, сворачивал самокрутку, осматривал местность.

Справа лежала долина Анимас, длинный шлейф пыли указывал на то, что на юго-востоке несется отряд всадников. Почти наверняка армия, апачи не любят поднимать пыль и обычно скачут врассыпную, чтобы не поднимать пыль и тем самым не обнаруживать себя.

Тропой, по которой он ехал, пользовались редко. Проложили ее, вероятно, еще таинственные мимбры, а может, кто-то и до них. Белые обычно предпочитают низины, индейцы Же и другие примитивные народы отдают предпочтение горной местности.

Шалако осторожно ехал по еле заметной тропе. Горы над ним поднимались на высоту от восьмисот до полутора тысяч Футов. Дикие и пустынные, поросшие искривленными кедрами скалы были покрыты битым камнем.

На камень у тропы забрался тушканчик, он помахивал хвостом, словно приглашал пробежаться наперегонки, несмотря на жару. Вот он прыгнул, пролетел несколько ярдов по воздуху и поскакал на быстрых ножках по тропе.

Когда Шалако добрался до поворота к заповедному убежищу, он свернул с тропы и углубился в скалы. Не выпуская винчестер из рук, он поставил лошадей в тень и поднялся повыше, тщательно следя за тем, чтобы его силуэт не появился на фоне неба.

Отсюда ему была видна тропа чуть ли не на две мили вперед, до убежища оставалось не более двух миль. Шалако сделал остановку по двум причинам: он хотел подойти к лагерю на заходе солнца и проверить, не идет ли кто за ним.

Следов он не видел. Судя по всему, тропой не пользовались многие месяцы, если не годы.

Первую милю тропа была сравнительно открыта. Он не хотел возвращаться на нее, пока окончательно не убедится, что его никто не видит.

Стояла сильная жара. Как всегда над головой парил стервятник. Его неиссякаемое терпение проистекало от уверенности, что рано или поздно все живое в пустыне станет его добычей, надо только ждать.

По раскаленному камню метнулась ящерка и замерла в тени, подняв хвост. Ее горло пульсировало, словно ей не хватало воздуха. Через мгновение хвост опустился, ящерка успокоилась, но Шалако по-прежнему выжидал.

Он устал, солнце жгло. Медленно, избегая резких движений, потому что они привлекают внимание, он повернул голову и взглянул на коней. Те мирно стояли в кустах.

По тропе протанцевал «земляной дьявол» и скрылся среди камней. Глаза ящерки сонно закрылись. В горах стояла тишина, похоже, вокруг никого не было. Еще несколько минут и пора в путь, решил Шалако. Голова его поникла, на какой-то миг он задремал, но тут же вскинулся и широко открыл глаза.

Внизу по тропе на гнедой лошади ехал всадник в широкополой шляпе. Шалако узнал лошадь. Это была Демпер, кобыла Ирины Карнарвон.

Он разглядывал всадника, пытаясь узнать и его, и наконец вспомнил: черную безрукавку носил Боски Фултон, приятель Рио Хокетта. Шалако знал его.

Араб поднял голову навстречу поднявшемуся ветерку.

— Все в порядке, Мохаммет, — тихо сказал Шалако. — Все в порядке.

Шалако следил за всадником. Что он сделает, когда доберется до развилки? И где остальные? Где Хокетт и украденный фургон?

Внезапно всадник остановился и, похоже, прислушался. Шалако тоже напряг слух и явственно услышал топот копыт. Фултон быстро съехал с тропы, забрался в камни и поспешно достал ружье.

Из-за поворота показалась лошадь без всадника, но с седлом и болтающимися стременами.

Толли, вторая кобыла Ирины Карнарвон. Лошадь замедлила бег, принюхалась, словно гончая, и прорысила дальше. Шалако много раз видел, как точно так же — не хуже волков — идут по следу дикие лошади. Толли явно шла по следу Демпер.

Шалако изменился в лице. А вдруг она побывала у апачей? Вдруг они следуют за ней?

Апачи так часто поступали: отпускали лошадь и ждали, пока она приведет их к другим лошадям.

Толли остановилась. Шалако видел, как Фултон настороженно следит за кобылой, не подозревая, что лошадь, на которой он сидит, и Толли выросли вместе.

Внезапно Толли повернула голову и подняла нос по ветру. Несмотря на расстояние, он прямо видел, как раздуваются ее ноздри, и с ужасом понял, что кобыла учуяла запах Мохаммета! Только он об этом успел подумать, как Толли свернула с тропы и стала подниматься вверх.

Удивленный поведением кобылы, Фултон привстал в седле. Несомненно, Толли решила, что где жеребец, там и Демпер, и направилась к ним.

Шалако торопливо оставил свой наблюдательный пост, вернулся к жеребцу и сел в седло. Ведя в поводу чалого, он поехал прочь, оставляя между собой и Фултоном лабиринт скал и, где возможно, держась мягкой почвы. За спиной он услышал копыта кобылы и тихо выругался.

Оставалось надеяться, что кобыла не ведет за собой апачей, и ехать в лагерь.

Сообразит ли Фултон, что к чему, и поедет ли за ней? Сомнительно. Время в горах дорого, и Фултон несомненно знает, куда едет, но, судя по всему, ехать ему не дальше ближайшего скопления апачей.

Через несколько сотен ярдов он спрятался в кустах, подождал кобылу и поймал ее. Мохаммет, увидев подругу, чуть было не заржал, но Шалако вовремя его одернул.

Скоро он убедился в том, что за кобылой никто не идет. Если Фултон не круглый дурак, он спрячется и переждет налет.

Через некоторое время Шалако отправился дальше и, не пройдя и полумили, заметил след индейцев: отпечаток части копыта неподкованной лошади, оставленный сегодня утром. Он снова остановился и стал тщательно изучать окрестности. Однажды он видел апача, завернувшегося в пыльное одеяло — чем не валун среди множества других валунов! В другой раз, вспомнил Шалако, среди деревьев юкки стоял апач, у которого из одеяла торчало всего несколько колючек, и целое армейское подразделение проехало мимо, ничего не заметив. Разве мог такой человек довериться беглому взгляду?

После внимательного осмотра он заметил дерево, к которому привязывали двух лошадей, кусты, на которых лошади объели листья и ветки, и пришел к выводу, что апачи ехали на неподкованных, а значит, не захваченных лошадях, и каким-то образом обнаружили убежище — возможно, учуяли запах дыма.

В лошадином помете он углядел остатки растений, росших далеко от границы. Скорее всего эти апачи принадлежали к главной шайке, вероятно, они выехали из Мексики значительно позже Чато и добрались сюда, проделав долгий и трудный путь.

Возможно, они хотели привести Чато сюда и отправились за ним, но могли скрываться и где-то поблизости.

Шалако спешился и сделал круг, не спуская глаз с лошадей. Он знал, на что способен индеец, когда речь идет о краже коней. Ему не раз приходилось видеть, как они уводили коней на глазах хозяина. Он хотел удостовериться, остались ли эти двое здесь и есть ли другие.

Приближался вечер. Тени выросли, тишина сгустилась. В чистом воздухе пустыни и гор далеко разносился малейший звук. Страна неба… Чтобы узнать, что такое настоящее небо, нужно побыть наедине с ним где-нибудь в каменистых скалах в светлое время суток.

С темнотой все меняется, дали пропадают. Ночь сужает кругозор, в пустыне видишь лишь молчаливые колонны кактусов, приземистые кустарники и черные таинственные громады гор.

Пустыня и небо одинаково требуют одиночества, чтобы узнать их до конца, надо встретиться с ними с глазу на глаз.

Тело словно разрастается, мозг освобождается, превращаясь в обширный резервуар для восприятия новых впечатлений. Ты слышишь и чувствуешь малейший звук. Пустыня раскрывается перед тобой во всей своей таинственности и вневременности, а небо над головой — во всей своей безграничности и безмерности.

Шалако слушал и ждал. Затем вернулся к лошадям. Мокасины позволяли ступать бесшумно. Под ногами диких животных и индейцев не хрустят ветки и сучья. Шалако чувствовал впереди ветку даже в темноте до того, как поставить ногу и перенести на нее свою тяжесть, — одно из преимуществ мокасин.

Он взобрался на коня и поехал вдоль лысого холма к убежищу, стараясь держаться тени скал.

Вскоре он увидел тонкий столбик синего дыма, словно взывающий к тихому вечернему небу. Теперь он двигался очень осторожно, чтобы не стать мишенью для какого-нибудь нервного члена экспедиции. Отыскав участок, охраняемый Баффало Харрисом, он окликнул его, зная, что тот не будет палить вслепую.

— Давай, — как ни в чем не бывало отозвался Харрис, — проходи.

Шалако провел коня по склону, заросшему кедром, и приблизился к Баффало.

— До чего я рад тебя видеть! — воскликнул Баффало. — А то я чувствовал себя, как одинокая овчарка при отаре овец, к которой подкрадываются волки.

— Кофе есть?

— Только он. Большая часть харчей у тебя.

— Армия вышла. — Шалако показал на «спрингфилд» в чехле. — Прежде чем расстаться с ним, погиб хороший солдат.

— Индеец?

— Угу. Ночью подкрался ко мне. Хотел лошадей добыть.

— Крюгер все еще жив. Не понимаю, как ему это удается.

Ирина сидела у костра; когда она увидела кобылу, ее лицо осветила улыбка.

— О, вы нашли Толли?

— Она меня нашла. — Он не сказал ей о Демпер. Успеется.

Пока Баффало разгружал чалого, Ирина протянула Шалако кружку кофе, и он коротко рассказал новости. Армия в пустыне, на северо-западе произошел бой, и через несколько часов они скорее всего окажутся на пути бегущих апачей.

В конце он упомянул о Боски Фултоне.

— Он был один? — быстро спросил Баффало.

— Ты думаешь о том же, что и я?

— Остальных перебили? Пожалуй, так оно и есть, если только он не поссорился и не откололся, а вряд ли Боски пошел бы на это, разве что ему дали меньше награбленного, чем он рассчитывал.

Шалако разговаривал, пил кофе и одновременно обдумывал сложившееся положение. Все пока шло отлично, но территория, которую они собирались защищать, была слишком велика и предоставляла слишком много возможностей для незаметного проникновения на нее.

— Если армия на северо-западе, — к костру подошел фон Хальштат, — то почему бы нам не выйти и не присоединиться к ней? Теперь у нас три лошади, и мы сможем двигаться быстрее.

— У армии свои трудности. Вы пришли сюда на собственный страх и риск. А если вы сниметесь отсюда, то в любом случае столкнетесь с Чато. Он будет отступать по этой дороге.

— Вы так предполагаете.

— Да, предполагаю. И если вы придерживаетесь другого мнения, идите.

— Если мы решим идти навстречу армии, вы пойдете с нами? — спросила Жюли.

— Нет.

— Вы не очень галантны.

— Да, мэм, как и пули. — Он встал. — Поступайте как знаете. Если останетесь, я с вами, если уйдете, уходите сами.

— Вы останетесь один!

— Конечно! Чтобы обнаружить человека, даже апачу нужны следы. Я просто буду сидеть здесь, чтобы не оставлять следов. Если придется, поголодаю пять-шесть дней, но не двинусь с места и пересижу опасность.

Он выплеснул в костер остатки кофе и поставил кружку на камень, после чего пошел взглянуть на лошадей.

Баффало вернулся на свой пост и чуть позже то же самое сделал фон Хальштат.

Трава на участке была почти вся съедена, но лошади могли протянуть еще пару дней. Воды было вдоволь.

Укреплены позиции были явно не достаточно, но это не имело значения. Им надо только какое-то время продержаться. Кострище расположено в низине, окруженной кедрами, соснами и кустами, которые скрывают языки пламени.

Линия обороны проходила за пределами лагеря, отступать было куда. Горную тропу мог контролировать один человек, у остальных был хороший сектор обстрела. Сперва придется оборонять внешнюю линию, затем отступить к внутреннему кругу, так как их силы очень малы. Шалако вытер Мохаммета пучком травы, вытащил из хвоста несколько колючек, затем проделал то же самое с Толли. После чего внимательно осмотрел их копыта и взялся за чалого. Мустанг снова был в отличной форме и в доказательство тыкался носом в его рукав.

Подошла Ирина.

Шалако сразу ощутил ее присутствие, но продолжал молча работать. Было еще довольно светло, хотя уже зажглись первые звезды.

— Вы нравитесь Мохаммету, — сказала она, видя, как араб тычется в него носом, — а он к немногим так относится.

— Хороший конь. Он прекрасно освоился, словно и родился здесь.

— На что они похожи? Я имею в виду апачей. Ужасно дикие?

— Все зависит от того, как на них смотреть. Люди на Востоке пытались приписать краснокожим христианские добродетели и принципы. Большей ошибки совершить невозможно. Краснокожие, конечно, отличаются благородством, но их нравственные принципы и образ жизни совершенно не совпадают с нашими.

Нельзя судить о людях на основании того лишь, что они думают, как вы. Уважением у них пользуются люди совсем иных достоинств. Наибольшее восхищение вызывает удачливые воры, а убийство из засады ценится выше, чем убийство в отрытом бою.

Удачливый вор больше приносит в семью, поэтому индейские девушки мечтают заполучить в мужья хорошего вора. Конокрадство и война не только единственный источник их существования, но и величайшая радость. Иначе они относятся и к пыткам. Суровая и жестокая жизнь заставляет индейцев подвергать мужчин пыткам, проверяя таким образом их мужество, и, кроме того, для них это предмет развлечения.

Трупы они уродуют из ненависти или презрения, но также и для того, чтобы враги не напали на них после смерти, в будущей жизни.

— Я никогда особенно не задумывалась об этих вещах, но помню, как отец рассказывал мне что-то подобное про обычаи народов Африки.

— Каждое племя апачей имеет свои отличия, но они все без исключения воины. Всюду то же самое. Примитивные народы с грабительскими нравами приходят из краев со скудной, неплодородной почвой, и достаток их находится в прямой зависимости от походов и грабежей. Викинги, пруссаки, монголы, британские корсары… У всех пиратство и военное дело составляли образ жизни, то же самое и у апачей.

Их дружбу нельзя купить. Если вы отнесетесь к ним дружелюбно, они сочтут это за слабость и малодушие. Апачи могут выслеживать противника много дней, прежде чем на него напасть, и никогда не нападут на врагов, превосходящих их числом. Им не знакомо наше чувство сострадания к слабым и беспомощным, они уважают только силу и мужество.

— Вы загадочный человек, мистер Карлин. Интересно, кто вы на самом деле? — Ирина всматривалась в его лицо, но на нем ничего не отражалось, ровным счетом ничего. — Кем вы были, прежде чем стать Шалако?

Он выпрямился и потянулся.

— Не фантазируйте. Я не отставной армейский офицер, не иностранный вельможа и не жертва несчастной любви. Я просто бродяга.

— Не верю.

— Как угодно.

— Что вы собираетесь делать, мистер Карлин? Кем вы хотите быть?

— Тем, кто я есть. Вы когда-нибудь поднимались на вершину холма посреди пустыни и окидывали взглядом пространство, где на мили вокруг не ступала нога человека? Вы когда-нибудь ехали по равнине целый день, не встретив ли одной живой души? Даже следа ноги человеческой? Я это испытал… и хочу снова испытать.

— А женщины? Мистер Карлин, вы никого не любили?

— Ну, почему же не любил. Собственно, я люблю и сейчас.

— Сейчас? — Ирина была поражена… и разочарована.

— Разумеется… я люблю запах дыма костра, ветер в далеких соснах, даже апачей.

— Апачей? Любите?

— Конечно… ведь они дают мне ощущение полноты жизни: если я хоть на секунду утрачу бдительность, с меня снимут скальп. Что бы ни говорили об апачах, воины они первоклассные.

Блики от пламени костра играли на боках коней. Где-то упала сосновая шишка, и опять все замерло. Ирину волновало присутствие Шалако, ее приводила в отчаяние его уклончивость. Он не подпадал ни под одну известную ей категорию людей, не поддавался никакому толкованию.

Стремление понять, что он за человек, подтолкнуло ее к дальнейшим расспросам.

— Вам не хочется иметь дом? Семью?

Прежде чем ответить, он вслушался в темноту. Слишком тихо.

— Не откажусь, если найдется подходящая женщина. Или женщины.

— Женщины?

— Да… — с серьезным видом ответил он. — Хороший добытчик может обеспечить две, три, даже четыре женщины. По-моему, просто непорядочно отвергать других женщин. Вы видели петуха, который ходил бы только с одной курицей?

— Это совсем другое! — Она быстро взглянула на него. — Вы, конечно, шутите.

— Почему? Я знаю индейцев, у которых несколько скво, и все они довольны и счастливы. Так им легче жить. Они делят между собой работу, им всегда есть с кем поговорить. — Он взял ружье. — Лучше ложитесь спать. Другого случая может не представиться.

Шалако зашагал прочь, она проводила его взглядом и рассмеялась. Он тоже улыбался: настоящая женщина, жалко, если она достанется фон Хальштату.

Он обошел посты, проверил позиции защитников. Когда он добрался до фон Хальштата, тот сказал:

— Все тихо.

— Слишком тихо. Нас атакуют на рассвете.

— Я ничего не слышу. По-моему, никого нет.

— Будьте начеку. Если прозеваете, до утра не доживете. — Шалако был явно не в духе и присел рядом с фон Хальштатом. — Слишком тихо, — сказал он. — Не нравится мне эта тишина.

— Да, что-то такое есть в воздухе, — признался фон Хальштат. — Я тоже чувствую.

Шалако вернулся к костру, взял свои одеяла, постелил их в сторонке и мгновенно заснул.

Он давно научился спать урывками, в любую свободную минуту. Он проспал чуть больше двух часов и очнулся внезапно. Было еще темно, но день уже занимался. Он подошел к ручью, вытекавшему из источника, и погрузил пальцы в чистую, холодную воду. Сполоснул лицо и пригладил пальцами волосы. Затем надел шляпу и вернулся к костру.

Там сидел осунувшийся от усталости Анри с кружкой кофе.

Шалако налил себе кофе и присел на корточки.

— Они налетят на заре с первыми лучами солнца.

Анри кивнул.

— Сколько, на ваш взгляд?

— Трудно сказать. Шестеро или семеро так же опасны, как и дюжина. Здесь легче прятаться, чем внизу.

Один за другим мужчины вставали и расходились по местам. Мако следил за горной тропой, Даггет занял позицию, откуда видны были обе стороны каньона Слоновьего холма. Рой Хардинг прикрывал участок между Заповедным каньоном и краем скалы, за которой был лагерь. Анри засел у начала Заповедного каньона.

— Баффало, — сказал Шалако, — ты, фон Хальштат и я будем оборонять тропу и участок между каньонами.

Фон Хальштат вернулся к костру, чтобы обсудить план защиты. Сунув трубку в зубы, он вопросительно посмотрел на Шалако и показал на пик за их спиной высотой в четыреста футов — Слоновий холм.

— А что с ним? Хороший стрелок, если займет вершину, может сделать нашу позицию непригодной.

— Придется рискнуть. Они могут взобраться на вершину лишь по стене каньона, она гораздо круче, чем здесь, но у нас некого туда посадить.

Было все еще темно, однако, когда они расходились по своим местам, уже можно было различить отдельные деревья и валуны. Высоко в небе, на одиноком облаке появился розовый отсвет.

Землю еще окутывал ночной холод. Все замерло. Шалако со своей позиции изучал местность пред собой. Он окинул ее быстрым пристальным взглядом, потом вернулся к дальней границе и начал методично и детально осматривать, постепенно приближаясь к другой стороне открывавшегося ему пространства.

Каждую скалу, дерево, куст он оглядывал особенно тщательно, учитывая утренний свет, контуры, длину теней.

Первый выстрел прозвучал неожиданно на участке Хардинга. За ним последовал второй выстрел. Перед Шалако метнулась тень, но прежде, чем он поднял ружье, исчезла.

Он ждал с ружьем наготове, но снова все замерло.

Теперь индейцы знают, что они готовы к нападению. Была ли это настоящая атака? Или их просто прощупывали?

Он уловил за спиной легкое движение и, обернувшись, увидел Ирину с винтовкой в руке.

— Вам здесь не место, — сказал он.

Девушка устроилась рядом.

— Почему? Я умею стрелять, вы же знаете.

Рассвело, но солнце еще не вышло из-за горизонта. Снова все смолкло и замерло. Тишина беспокоила его: ведь апачи знали слабость их позиций… и знали, что с ними женщины.

Несколько раз ему чудились отдаленные выстрелы, однако он не был уверен, что стреляли на самом деле.

Шалако передвинул ружье и только открыл рот, чтобы что-то сказать, как тут же резко оборвал себя.

Справа раздался слабый вскрик и грохнул выстрел.

Шалако вскочил и побежал. Пуля перед ним зарылась в гравий, он нырнул за камни и только опустился на землю, как от второй пули брызнула каменная крошка.

Перекатившись, он бросился дальше и, падая в укрытие, заметил Роя Хардинга. Тот отползал, волоча окровавленную ногу, а из-за кустов выскочил апач с ножом в руке.

Шалако присел и выстрелил, не поднимая винтовку к плечу. Пуля настигла индейца в прыжке. Из глотки апача вырвался хриплый крик, однако он свалился рядом с Хардингом, ткнув того ножом наугад.

Хардинг ударил индейца здоровой ногой и попал каблуком ему в лицо. Из сломанного носа хлынула кровь, но, невзирая на пулю и жестокий удар, апач встал на ноги и бросился на Хардинга.

Хардинг поймал руку с ножом и вывернул ее, навалившись на индейца сверху. На окровавленном гравии завязалась отчаянная борьба, наконец, когда Шалако подбежал к нему, Хардинг оторвался от индейца.

Ногу Хардинга распорола шальная пуля, он потерял много крови.

Шалако мигом поднял его на руки и побежал неровным, спотыкающимся шагом. Над ухом свистнула пуля, но он был уже вне опасности в низинке, где горел костер.

Он бережно уложил молодого возчика на землю.

— Позаботьтесь о нем, Лора, — сказал он и, пригнувшись, помчался на линию огня.

Подобрав свое ружье там, где его оставил, когда выносил Хардинга, Шалако, укрывшись за камнями, выглянул. Он запыхался, увидев апача, выстрелил, но промахнулся.

Он изо всех сил старался выровнять дыхание, но перед глазами по-прежнему плясали волны раскаленного воздуха. Утренней прохлады как не бывало. Внезапно он услышал шум копыт. К индейцам подъехало подкрепление.

Далеко внизу, на тропе, в ярдах пятистах от него, скакал апач.

Шалако засек расстояние между камнями. А вдруг удастся… вдруг повезет… Он тщательно прицелился, плавно положил палец на спусковой крючок, выждал. Осторожно вдохнул и выдохнул, и, как только в прорези мушки появилась лошадиная голова, нажал на спуск.

В момент отдачи в поле его зрения показался и пропал всадник. В горах разнеслось эхо выстрела.

Он выпрямился, смахнул пот со лба, чтобы соль не ела глаза и не мешала смотреть, и снова зарядил винчестер

Пора отходить назад. Они слишком растянуты и, если апачи зайдут сзади, у них не останется ни одного шанса.

До него донесся легкий шорох, он продолжался одно мгновение, тем не менее Шалако узнал звук. Это трется о камни грубая ткань.

Каньон…

С бесконечной осторожностью, преодолевая дюйм за дюймом, он подполз на животе к точке, откуда мог заглянуть в каньон. Глубина его здесь была не более шестидесяти футов, по стене карабкались трое апачей.

Он вскинул ружье, но вдруг заметил клиновидный камень: глыба величиной с пианино нависла над самым обрывом

Подобравшись к глыбе, Шалако уперся спиной в соседний камень, подтянул ноги к самому подбородку и стал толкать мокасинами клин. Тот зашатался, но не упал, Шалако раскачал заново и, когда глыба подалась вперед, толкнул ее изо всех сил. Камень рухнул вниз. Послышался хриплый вскрик, заглушенный невероятным грохотом падающей глыбы и града камней, которые она увлекла за собой.

Шалако взял ружье и обошел линию обороны, велев всем оттянуться назад. У Анри под глазом кровоточила ссадина от каменного осколка, но в остальном он не пострадал.

Они снова заняли круговую оборону, на этот раз ближе к ложбинке с костром, спиной к скальной стене и башне Слоновьего холма.

Ханс Крюгер все еще был жив и по-прежнему молчал, стараясь не привлекать к себе внимания, скрывая ни на минуту не отпускающую боль. Хардинг лежал с перевязанной ногой, он очень ослабел от потери крови

— Только бы знать, что происходит! — воскликнула Лора. — Только бы знать, идет армия или нет!

— Они могут и не подозревать о нашем существовании, — сказал Даггет.

— Сейчас уже знают, — отозвался Баффало. — Наверняка. Скорее всего, они наткнулись на наши следы.

Он вернулся на свою новую позицию и приготовился к долгому ожиданию. До него доносились голоса у костра, временами он замечал там движение, хотя костер находился довольно далеко от него и был окружен камнями и деревьями. Баффало решил окончательно: когда все кончится, он уедет. Заведет ранчо где-нибудь подальше от индейцев… пустит корни в безопасных краях с нормальной, разумной жизнью.

Через некоторое время охотника охватила тревога. Он сменил позицию, внимательно осмотрел все кругом, но ничего нового не заметил.

Вдали слышался приглушенный расстоянием ружейный огонь. Где-то шел чертовски жестокий бой. Может, армия так взгреет Чато, что у него не будет времени и желания задерживаться.

Он зевнул, перешел на другое место и внезапно замер. Камень, размером не больше кулака… был перевернут.

Всюду, где камни находятся под воздействием воды и ветра, они лежат тяжелой стороной вниз — значит, кто-то очень быстро прошел здесь и по недосмотру перевернул камень. Кто-то шел на него!

Все тихо…

По-настоящему встревоженный, он встал и заново осмотрелся вокруг. Мог он проглядеть камень, когда занимал позицию? Он никогда не пропускал таких примет, ведь от них зависела жизнь. Но, может быть, хотя бы на этот раз, он ошибся?

Стояла глубокая тишина.

Надо уходить. Он неплохо замаскирован и хорошо укрыт, но если кто-то подобрался так близко?

Ничего, ничего.

Баффало снова прислушался: нигде ни звука. Снова осмотрел каждое дерево, каждый камень. Наконец опустился на колени и положил винчестер на землю. Обернулся, чтобы перевернуть поудобнее нож, и тут камень, который вовсе не был камнем, возник у него за спиной, мускулистая рука сдавила горло охотника и рывком повалила назад. Дыхание Баффало пресеклось, он пытался разжать сдавившую его руку, когда между ребер в него вонзился нож.

Могучее тело охотника рванулось, он почти освободился, однако нож снова и снова бил между ребер. Его мышцы постепенно расслабились, исчезла мысль о ранчо, затем исчезла мысль о жизни и наконец исчезла сама жизнь. В могучем теле, полном сил и энергии, в мозгу, полном замыслов и планов… не осталось ничего…

Коричневая рука подняла его ружье, отстегнула патронташ, забрала табак и револьвер.

Татс-а-дас-ай-го скользнул назад в камни, пересек открытое пространство и спрятался в кустарнике, где его коричневое тело слилось с песчаником и лавой.

Снова он появился уже далеко в скалах на краю каньона Слоновьего холма, откуда лагерь был перед ним как на ладони. Татс-а-дас-ай-го был терпелив. Одного убил и удачно, скоро убьет еще одного. Апач не торопился. Эти люди никуда от него не денутся.

Он уже наметил следующую жертву.

В жаркий полдень 23 апреля подполковник Форсайт с невысокого холма осматривал местность. От лейтенанта Холла не было никаких донесений, но это беспокоило его меньше, чем отсутствие вестей от лейтенанта Макдональда с его горсткой разведчиков.

Обводя биноклем окружающее пространство, он уловил еле заметное движение, пригляделся…

Всадник… во весь опор скачет к нему.

По посадке — индеец… Да это Попрыгунчик Джек!

Лошадь по имени Попрыгунчик Джек, самая быстрая в полку, принадлежала Макдональду.

Тревога… Подполковник повел отряд по склону холма навстречу всаднику.

Подскакав к ним, лошадь упала, перевернувшись через голову, разведчик успел спрыгнуть на землю. Донесение было коротким и ясным. Макдональда атакуют крупные силы. Трое или четверо убиты.

Предстояло шестнадцать миль скачки по раскаленной пустыне. Они могут погубить всех лошадей, но выбора не было. Когда-то Форсайт лежал на спине в траве острова Бичер с жуткой раной и молился о помощи.

На вершине взгорья, где шел бой, лейтенант Макдональд постучал по фляжке — пустая… Двое раненых задыхаясь под палящим солнцем, тени нигде не было.

Проверив заряды трех винтовок, из которых он попеременно стрелял, лейтенант оглядел свой маленький отряд. Краснолицый капрал, еще более красный, чем всегда, не потерял боевого духа и сноровки. У разведчика-мохава лицо пересекал багровый рубец — след от пули, один из раненых бредил о горных озерах, тени и рыбе, плескавшейся в холодной воде. Время от времени он издавал почти животные вопли. Второй раненый подполз к камням и приготовился стрелять.

Апачи были уверены в себе. Короткими, быстрыми перебежками они двинулись вперед. Великолепный стрелок, Макдональд поднял первое ружье. Апач приподнялся, и лейтенант выстрелил раз, другой, индеец упал и скатился за камни.

За несколько миль от цели Форсайт услышал выстрелы. Значит, он еще может успеть… пока еще может.

В скалах каньона Лошадиной Подковы засели семьдесят пять индейцев, они не принимали участия в нападении на патруль. Им хотелось добычи покрупнее. Однако они не ожидали, что она окажется настолько крупной.

Локо, руководивший действиями индейцев, вступил в упорное сражение с превосходящими и числом, и вооружением силами и, ведя осторожный арьергардный бой, медленно отступал в глубину каньона.

Такой бой не устраивал ни одну из сторон. Целей появлялось мало, и они быстро передвигались. Несмотря на большое количество бойцов, убитых было немного. Потери, конечно, были, но они никак не соизмерялись с частотой выстрелов.

Апачи всегда воевали осмотрительно, а солдаты уже давно сражались с апачами и научились у них многому такому, чего нет в учебниках военного министерства, поэтому шла прицельная, жестокая борьба, где каждый выстрел означал смерть. В каньоне Лошадиной Подковы встретились далеко не новички.

Бой продолжался до темноты, затем солдаты отошли. Они загнали индейцев в скалы, а ночью ни один здравомыслящий командир не станет рисковать людьми.

Форсайт ни минуты не сомневался, что апачи ушли. Приказав капитану Гордону и лейтенанту Гейтвуду преследовать индейцев, Форсайт стал допрашивать пленных. Они захватили двоих — раненого воина и старую скво. Те отрицали, что слышали об охотничьей экспедиции, но один из убитых имел при себе ружье с вырезанным на прикладе именем «Пит Уэллс».

— Это еще не значит, что их всех уничтожили, — решил Макдональд, — ясно только, что убили Уэллса или как-то добыли его винтовку.

— Чато здесь не было. Скорее всего охотников нашел он. Винтовку мог принести гонец.

Спустилась ночь, теперь оставалось лишь ждать утра. Скачка под палящим солнцем утомила коней, и все, что следовало сделать, предстоит сделать завтра.

— Хотел бы я услышать что-нибудь о Холле, — сказал Форсайт.

Ханс Крюгер умер на закате. Попросил воды и, когда Лора принесла ее, поблагодарил, опустил голову на сложенный вдвое сюртук, служивший ему подушкой, посмотрел в небо, где высыпали первые звезды, и тихо отошел.

Смерть Крюгера подействовала на всех угнетающе. Пит Уэллс тоже погиб, но его по-настоящему знал только Баффало, и он умер вдалеке. Крюгер принадлежал к их кругу, скромный, честный молодой человек пользовался всеобщей любовью.

Ранен Рой Хардинг, запасы продовольствия на исходе, и, наконец, Шалако нашел труп Баффало Харриса.

Большой охотник умер всего несколько минут назад, и причина смерти не вызывала сомнений даже в сгущающихся сумерках. На взрыхленном песке следы короткой, безнадежной борьбы. Шалако сразу понял: Баффало Харриса убил не простой апач.

Большой охотник изучил до тонкости все хитрости и уловки индейцев во множестве стычек. И все же эта схватка оказалась короткой и бесшумной. Ни волк, ни горный лев не мог бы убить быстрее, тише и искуснее.

Убийца забрал оружие и ушел к своим? Нет, у Шалако появилось тяжелое предчувствие, что апач скрывается где-то поблизости и подкарауливает новую жертву.

Территория апачей невелика. От Таксона до юга Эль-Пасо, от Соноры и Сьерра-Мадре до центрального Нью-Мексико… Конечно, набеги они совершают за пределами этой территории. Апачи Белых гор живут дальше на север… но эти края принадлежат им.

В мире апачей и тех, кто знаком с ними, есть имена воинов и вождей, которые действуют магически: Мангас Колорадо, Кочиз, Нана, Джеронимо, Викторио, Чато… и десяток других.

Но среди индейцев ходили легенды и о воинах, что не были вождями. Одно из таких имен пришло в голову Шалако.

Способ убийства, тишина, искусность… все признаки налицо.

Теперь лагерь занимал не более акра. Пространство вокруг костра, заросли кустов, битый камень, глубокие расщелины вдоль обрыва с редкими деревьями и Слоновий холм за спиной.

Крюгер и Харрис мертвы, Хардинг ранен. На ногах и способны драться только пятеро мужчин. С ними четыре женщины. Фон Хальштат и Анри — хорошие солдаты, Даггет и Мако необучены и неопытны. Шалако вернулся к костру.

— Что случилось, Шалако? — Ирина вопросительно смотрела на него.

— Держитесь ближе к костру, — сказал он, — и оставайтесь на ночь здесь. Где-то поблизости индеец.

— Как же так? — спросила Жюли. — Мы внимательно следили.

— Он убил Баффало. — Шалако повернулся к Ирине. — Пусть готовкой займется Жюли. С этого момента вы будете нести охрану с винтовками. Если увидите индейца, стреляйте сразу.

— Может, устроить облаву? — предложил Анри. — У него не очень много пространства для маневра.

— Это все равно, что ночью шарить руками в траве в поисках гремучей змеи. Вы ее непременно найдете.

Анри сменил Мако на краю скалы, и повар вернулся к огню.

Шалако беспокойно бродил вокруг лагеря, наконец тоже подошел к костру.

— Это Татс-а-дас-ай-го, — сказал он. — Уверен.

— Почему? — спросил Мако.

— Можешь считать это предчувствием. Он здесь, никаких сомнений. Это великий воин, может, самый великий в апачском народе, и одинокий волк. Даже апачи его боятся. Держится замкнуто, обычно разъезжает в одиночку, я бы сказал, нелюдим до крайности. В горах ему ничего не стоит затравить большеротого барана, а на равнине — антилопу и оленя. Он знает, как использовать любую тень, любую расщелину, любой куст. Знает, как спрятаться там, где, кажется, совершенно невозможно это сделать, и он опаснее гремучей змеи, потому что не предупреждает о своем присутствии.

Охотников снедали муки ожидания. Шалако тоже испытывал напряжение, но терпение его было безграничным. Остальные проявляли нервозность. Все, даже фон Хальштат, были не в состоянии держать себя в руках. Они хотели добиться цели немедленно. Жизнь не научила их сообразовывать свои желания со временем.

Дикий Запад учит, как ладить со временем, ибо время здесь — мера всего. Говоря о расстоянии, вам назовут не количество миль от точки до точки, а количество дней, за которое вы одолеете это расстояние. Все измеряется временем, и время измеряет все.

— Почему вы остались? — спросила Ирина.

— Леди одолжила мне коня. Будем считать — из чувства благодарности.

— Не за что. Честно говоря, я беспокоилась за коня. Мысль, что его могут съесть, для меня невыносима.

— Все равно. Между прочим, вы могли поехать со мной.

— И бросить друзей? Вы знали, что я не пойду на это.

Лишь половина его разума была занята разговором, а другой половиной он раскидывал так и эдак, стараясь проникнуть в мысли человека, который собирался убить их всех поодиночке.

Ирина помолчала, очевидно, размышляя о том же, потому что вдруг сказала:

— Откуда вы знаете, кто он? Индеец то есть.

— Люди выдают себя привычками, манерой поведения. Иногда вы узнаете их по следам, что они оставляют, иногда по тому, что они не оставляют следов. Из мелочей постепенно складывается картина…

— Знание помогает?

— Случается. Знакомого человека легче понять, а иногда и перехитрить.

Рой Хардинг услышал их разговор.

— О ком ты говоришь?

— О Татс-а-дас-ай-го, Быстром Убийце.

— Я слышал о нем.

В скалах апач услыхал, как громко произнесли его имя, и ему стало не по себе. Имя у апачей — тайна за семью печатями, тот, кто знает твое имя, обладает над тобой определенной властью.

Он не спускал глаз с большого человека, который произнес его имя. Что за волшебство открыло этому белому, кто он?

Его называют Шалако. Человек, приносящий дождь.

Татс-а-дас-ай-го внимательно следил за большим человеком. Перед ним был опасный противник… великий воин… апач пошел бы на все, чтобы сразиться с ним. Но Шалако знает его имя… это дает ему большое преимущество. Никто его не видел, а Шалако говорит о нем.

Индеец остался на месте. Следующим он убьет человека на скале.

Шалако оглядел тех, кто был у костра. Напряжение сказывалось. Эдна Даггет выглядела совершенно изможденной, вздрагивая от малейшего звука, и была на грани истерики.

От Жюли Паж, казалось, остались одни глаза с темными кругами, — бессонные ночи и переживания привели ее в состояние транса. Граф Анри похудел, но сохранял хладнокровие и готовность к действию.

— Смотри в оба, Рой, — сказал Шалако. — Не полагайся на женщин. У них нет опыта. Держи под рукой револьвер… индейцы могут попытаться тебя добить.

— Интересно, что с Боски Фултоном. Ты сказал, что видел его на тропе, но стрельбы там не было.

— Спрятался, если ума хватило. Если попытался бежать, теперь он наверняка мертв.

Шалако знал, что у Фултона свои проблемы. Судя по доносившимся до них звукам ружейной пальбы, битва разыгралась между крупными силами. Были все основания предполагать, что победила армия. Но у нее могли быть серьезные потери, которые задержат ее приход.

Он оглядел участок. Запаса продуктов хватит ненадолго. Еда кончится раньше боеприпасов, достаточно ли выдержки у этих людей?

Выдержат ли они без еды два дня? Три?

До Форсайта не дальше десяти миль, однако подполковник ничего о них не знает. Завтра, если придется отстреливаться от апачей, он может услышать стрельбу. Если сам не будет вести бой.

Правда, к этому времени разведчики должны бы уже сообщить Форсайту, что следы охотничьей экспедиции идут на юг… если они не пришли к выводу, что их убили или взяли в плен.

Лора Дэвис — дочь сенатора Соединенных Штатов, и телеграфный провод из Вашингтона уже должен раскалиться от требований незамедлительно принять меры.

Скажем, три дня. Им надо продержаться еще три дня.

Завтра наверняка будет атака, и интуиция ему подсказывает, что Татс-а-дас-ай-го убьет ночью еще одного. Воин-одиночка, он захочет увеличить разрыв в счете перед последней атакой.

Поднявшись, Шалако обошел линию обороны. К утру будет видно все, однако ночью некоторые посты терялись в темноте. Он беспокоился за людей.

Шалако присел рядом с фон Хальштатом.

— Не оставайтесь слишком долго на одном месте, — предупредил Шалако. — Перемещайтесь, следите за тенями. Думаю, ночью он постарается убить еще хотя бы одного.

Даггет был скорее возбужден, чем испуган. Впервые в жизни он оказался на поле сражения. Он оглянулся на Шалако.

— Я, наверное, дурак, но знаете, — сказал Даггет, — мне это нравится.

— Все верно, это здорово взбадривает.

— Жизнь! Настоящая жизнь! Я всегда хотел быть военным, но отец пустил меня по дипломатической части, и, конечно, Эдна не хотела слышать ни о чем другом. У меня не было даже шанса попробовать.

— Вздремните. Теперь будем спать по двое.

— Не возражаю. Я останусь здесь.

Анри устроился у высокого валуна. Он выбрал сравнительно хорошую и сравнительно защищенную позицию с широким сектором обстрела. Позиция настолько удачна, что едва ли ее атакуют.

Шалако вернулся к догорающему костру. Теперь им надо ограничиться тем топливом, что есть поблизости. Отходить никуда нельзя.

Ирина сидела у костра вместе с Лорой. Жюли Паж разжигала сигарету для Хардинга, лежавшего возле костра на тюфяке.

— Холодает, — заметила Лора. — Никак не могу привыкнуть к ночным холодам после дневной жары.

— Когда я маленькой девочкой жила в Индии, — сказала Ирина, — мне часто не спалось… жара буквально душила… и я слушала рев тигров в джунглях. Лежала в постели и представляла, как они крадутся, как их огромные черно-желтые тела бесшумно, словно змеи, скользят сквозь джунгли.

— Нас сейчас всех поубивают, — сказала Эдна Даггет. — А вы сидите и болтаете.

— А что еще делать? — кротко сказал Хардинг. — В эти скалы, если в них засел апач, ни один человек, кто бы он ни был, не сунется, если только он в здравом уме. — Он взглянул на Ирину. — Мне очень хочется послушать об этой тигриной стране. Я слышал, вы охотились на тигров со своим отцом.

— Да.

— Я охотился на горных львов, — сказал Хардинг. — Не такое уж развлечение, если подумать. Львы — жутко свирепые звери, но у них-таки точно нет мозгов. В один и тот же день я поймал двух львов в одну ловушку… с львиным запахом и следами крови повсюду. С волком такое не пройдет, да я с большинством других животных тоже.

Ирина сложила руки на коленях. Это были не только красивые, но и умелые руки — именно такие и должны быть руки женщины.

Много времени утекло с тех пор, как Шалако соединял себя в мыслях с такой же красивой женщиной, как Ирина. Но сейчас надо быть полным кретином, чтобы думать о Ирине. Ему нечего ей предложить, она наверняка бы изумилась и расхохоталась, если бы узнала, о чем он думает.

Он — бродяга, разъезжает себе с револьвером и винчестером на коне по дикому краю, населенному еще более дикими людьми, и лучше ему оставаться в одиночестве. Шалако, человек, приносящий дождь… и леди Ирина Карнарвон из старинного валлийско-ирландского рода. Нет более далеких людей, — и тот факт, что несколько лет он вел жизнь не слишком отличную от ее жизни, уже давно забыт и дела не меняет. Или он не прав?

В лучшем случае эти годы — просто эпизод в его жизни… Он — человек Дикого Запада и только… и не желает иной судьбы.

Шалако выплеснул кофе в костер.

— Пойду в скалы искать индейца, — сказал он.

Все посмотрели на него, как на сумасшедшего. Может, так оно и есть, но он умел это делать, и попытка не пытка. Он имел об апаче достаточное представление и понимал, что ловить голыми руками гремучую змею куда безопаснее, чем охотиться за ним ночью в скалах.

— Если я его не отыщу, — сказал он, — до рассвета еще кто-то умрет.

— А если с вами что-то случится? — спросила Ирина. — Что нам тогда делать?

Он взглянул на нее с неожиданной горечью.

— Знаете, что остается, когда умирает человек? Ничего, как след пальца на воде. Я оставлю не больше, и обо мне забудут через час-два… Если кто-то и может найти индейца раньше, чем он его, так это я. Попробую.

— Не ходите, — сказала Ирина.

— Мы можем сойтись к костру и следить друг за другом, — предложила Лора.

— И к рассвету нас окружат. Нет, все-таки я попробую.

Он замолчал, думая о том, что ждет его впереди.

Лора бросила в костер палку, и вспыхнувшее пламя осветило лицо Хардинга.

— Подожди, — сказал он, — кто-то едет!

Хардинг лежал на земле и уловил звук раньше всех. Теперь все слышали, как стучат копыта… дикий пронзительный ночной крик, стук копыт все ближе и ближе.

Шалако отпрыгнул от костра и поднял револьвер. Он услышал резкий окрик фон Хальштата, затем более отдаленный выстрел и наконец раздался голос:

— Прекрати палить, Фриц. Это я.

Всадник въехал в круг и приблизился к свету костра. Это был Боски Фултон.

Ухмыляясь, он спрыгнул с седла. Ухмылка была высокомерной, но Шалако подметил и его настороженность, и его буквально животную бдительность.

— Там полно индейцев, и к утру вам потребуется помощь. Не скрою, мне она тоже не помешает.

В круге света появился фон Хальштат.

— Гнусный вор, — сказал он. — Гнусный ничтожный вор!

Продолжая улыбаться, Фултон повернулся к немцу.

— В любое другое время, Фриц, я бы убил тебя за эти слова. Но сейчас, по-моему, нам и так придется много убивать.

Он присел к костру и взял кружку. Затем поглядел на них.

— Где один индеец, та и пятьдесят. Они улепетнули от армии, и Форсайт гонит пять-шесть апачей, которые умудряются оставить следы за пятьдесят. Остальные сбежались сюда, по ваши души.

— И вы явились нас спасать? — скептически заметила Лора. — Что-то с трудом верится.

— Я пришел спасать себя, — нагло ухмыляясь, сказал Фултон. — До армии не добраться, одному мне стало жутко, и я решил, что стоит попытать счастья с вами.

— Ничтожный трус, — сказал фон Хальштат. — Один раз удрал, как кролик, и снова сбежишь.

Боски Фултон слегка сжал губы. Улыбка его стала натянутой.

— А вот за это ты умрешь, — сказал он. — Я тебя убью. Если апачи меня не опередят.

— Храбрости у вас не отнимешь, — сказала Ирина.

— Еще бы. — Он метнул на нее взгляд, не выпуская из поля своего зрения фон Хальштата. — Хотите, чтобы генерал Фриц остался в живых, успокойте его. Если он собирается разговаривать со мной таким тоном, пусть поднимет ружье, прежде чем раскрывать пасть.

Шалако, которого Фултон не видел, вышел из тени дерева, куда отступил, услышав стук копыт.

— Дурацкий разговор, Фултон, если хочешь остаться здесь, заткнись.

Плечи Фултона вздрогнули, как от удара. Желтые глаза застыли на фон Хальштате. Фултону до смерти хотелось повернуться, но он боялся стать спиной к немцу, и фон Хальштат, видя его нерешительность, усмехнулся.

— Нынче требуется большое мужество, чтобы зайти сзади. Может, встретимся лицом к лицу?

Шалако шагнул к нему, взял за плечи и повернул к себе.

— Ладно, Фултон, — он стоял в двух футах, — я готов. Ты чего-то хотел?

Фултон уставился на Шалако, но тот не отвел глаз.

— Можешь, Фултон, оставаться с нами, если будешь выполнять свои обязанности. Перестанешь выполнять или затеешь ссору, сразу вылетишь отсюда.

— Кто меня заставит? — Фултон дрожал от ярости, но что-то в поведении Шалако его сдерживало. Шалако не боялся и не нервничал, в его голосе скорее чувствовалось презрение.

— Я. Попробуй только устроить свару, и я тебя выгоню, как шелудивую собаку. А если хочешь посостязаться в скорости, валяй. Я не пьян и ничего не боюсь. Даже если ты всадишь в меня пулю, я успею убить тебя. Заруби это себе на носу, Фултон. Убью.

Приподнялся на локте Хардинг. Лишь сейчас Фултон заметил в его руке кольт.

— Боски, ты храбрый человек. Там, в скалах, — Татс-а-дас-ай-го. Почему бы тебе не показать свою смелость и не отыскать его.

Фултона душили гнев и бессильная злоба, но все-таки сквозь них пробилось зерно здравого смысла. Татс-а-дас-ай-го… Господи, спаси и помилуй!

— Несколько часов назад он убил Баффало и прячется где-то поблизости. В пятидесяти ярдах отсюда, за камнями. Почему бы тебе не взять его?

Боски Фултон сделал шаг назад и пожал плечами.

— Пускай сам приходит. Я ничего не забыл в этих скалах.

Явившись сюда, он рисковал, но все-таки меньше, чем внизу, среди апачей.

И он не волновался. Если удастся пережить индейский набег с этими людьми, он смоется раньше, чем они станут задавать слишком много вопросов о драгоценностях и деньгах. Главное — удрать прежде, чем подойдет армия.

Что касается фон Хальштата, то немец заслуживал смерти, и он позаботится об этом.

Боски вспомнил Шалако, и ему стало немного не по себе. Ощущение это его раздосадовало, потому что Шалако не должен бы его беспокоить. В конце концов кто он такой… бродячий ковбой и золотоискатель… хотя и строит из себя крепкий орешек.

Пара пуль 44-го калибра расколет его.

С первыми Лучами солнца охотники отошли назад, чтобы в случае чего поддерживать друг друга.

— Зачем он явился? — спросила Лора, указывая на Фултона. — Ненавижу этого типа. И какой же он грязный!

— Он умеет стрелять, — ответил Шалако. — И может быть полезен.

— Все равно ненавижу: грубый, жестокий, омерзительный.

Шалако впервые услышал, что Фултон собирался прихватить с собой двух девушек.

— Глупость, — сказал он. — В этом краю иногда сходит с рук убийство, очень часто кража, но тронь женщину, и тебя вздернут.

Шалако взял винчестер и подошел к позиции фон Хальштата. Шалако присел рядом и глянул в скалы, проверяя сектор обстрела. Он был хорош.

— Берегитесь Фултона, — сказал Шалако. — Он собирается вас убить.

Фон Хальштат резко взглянул на него, но Шалако продолжал, пропустив мимо внимания его взгляд.

— Он убийца. Он убил полдюжины людей на дуэлях и гордится славой быстрого стрелка. Фултон самолюбив и обидчив. Сейчас мы ему нужны и можем его использовать, но как только опасность минует, будьте начеку. Не ходите без оружия и не дайте ему опередить себя даже на мгновение. Он вас убьет.

— Он так быстр и точно стреляет?

— Да.

— Посмотрим. Мне не нравится мистер Фултон.

Шалако поднялся.

— Мне тоже, но он не дурак, поэтому будьте начеку.

— Почему вы меня предупредили? Я вам не друг.

Шалако внезапно усмехнулся.

— Я вам тоже. Но тут вопрос тактики, а его тактика отлична от вашей. Мне показалось, что вам следует знать о ней заранее.

— Судя по всему, вы много размышляете над вопросами тактики.

— Я хочу жить.

— Может, — предположил фон Хальштат, — он согласится драться на моих условиях. Как вы сказали, он гордец.

Шалако занял позицию в скалах и медленно огляделся вокруг. Кольцо обороны сузилось, его радиус едва достигал тридцати футов. За спиной возвышался Слоновий холм, справа — обрыв, а слева, неподалеку, скалы.

— Ирина, — Шалако сделал ей знак рукой, — наполните фляжки. Соберите все вещи и сложите их у края каньона. — Он прислушался… было слишком тихо. Исчезли последние звезды. Над далекими восточными горами появилась серая полоска. — И оттащите туда Хардинга.

Фон Хальштат располагался справа от него, Даггет — слева, Боски Фултон — сзади.

— Анри, смените Мако, — распорядился Шалако. — Пусть что-нибудь приготовит.

Француз поднялся и пошел на край скалы.

Он вернулся почти сразу.

— Мако мертв, — сказал Анри, — Заколот.

Воцарилось молчание. Ирина похолодела. Еще один ушел… Кто следующий?

— Он делал хороший омлет, — сказала Лора, — самый лучший омлет, что я ела в своей жизни.

— Ваши слова пришлись бы ему по душе, — отозвался Анри. — Он гордился своей работой.

— Вы не шутите? — спросил Боски. переводя взгляд с одного на другого. — Проклятый апачский убийца в самом деле там?

— Смотри, Фултон, — насмешничал Хардинг, — снимет он с тебя скальп. Твоя спутанная копна волос будет прекрасно смотреться на уздечке его коня. Закрою глаза и прямо-таки вижу эту картину.

— Заткнись! — огрызнулся через плечо Боски.

Все погрузились в молчание. Не стало еще одного, и скоро налетят апачи. Эта минута приближалась, и все это знали, но все равно атака застала их врасплох. Между деревьями вдруг замелькало около дюжины всадников — быстрые, мельтешащие цели.

Фон Хальштат и Фултон выстрелили одновременно, лошадка под индейцем поднялась на дыбы и сбросила его. Когда индеец вновь садился на нее, выстрелил Даггет и убил его.

— Видели? — возбужденно закричал Даггет. — Я попал!

Он привстал от волнения. Пуля обожгла ему шею, и он упал, прижимая руку к окровавленной шее с выражением ужаса на лице.

Атака закончилась так же неожиданно, как и началась: лошади без всадников исчезали за деревьями, апачи залегли, окружив со всех сторон маленький форт, который теперь легко простреливался из лука.

Они услышали, как сзади на краю скалы дважды выстрелил Анри. Звук его тяжелого ружья легко различался.

Даггет сидел, раскинув ноги, потирая окровавленную шею.

— Ведь чуть не убили!

— Это просто царапина. — К ним подполз Рой Хардинг.

— Пустите меня.

— Лучше вернитесь на свое место, — сказал фон Хальштат. — Скоро мы отступим, тащить вас назад нет времени.

— Он прав, — подтвердил Шалако.

Показался индеец, и Боски Фултон выстрелил. Индеец упал, но только шевельнулся, как Боски выстрелил в него второй раз.

Злобный вопль из-за деревьев был ответом еще на один выстрел Фултона.

Со скалы снова выстрелил граф Анри, а из камней на склоне холма стреляла Ирина. Она вела огонь поверх их голов.

Наступило затишье. Солнце поднялось, жара нарастала. Все словно замерло. Кристально чистая синева небосвода исчезла, небо словно затуманилось… но здесь не бывает туманов. Фон Хальштат с любопытством взглянул на горизонт.

— Странно, — сказал он, набивая трубку и время от времени взглядывая на небо. — Кажется, это пыль!

Внезапно похолодало. Из камней их окликнула Ирина и показала рукой вдаль. Они обернулись и увидели затянутый серой пеленой горизонт.

Шалако повернулся к фон Хальштату.

— Надо спуститься в низину и собраться вместе, — сказал он. — Идет пыльная буря. Может, северный ветер. В такую бурю температура за час падает на тридцать градусов.

— Тридцать? Это слишком!

— Вы когда-нибудь бывали весной в Техасе? Или на прилегающих землях? Дружище, вы еще ничего не видели!

Боски Фултон уже пошел к лошадям и с помощью Шалако согнал их в защищенный угол на западной стороне холма. Склон холма частично прикрывал от ветра с севера, сам холм отвесной стеной поднимался над ними.

Даггет все прижимал к шее окровавленный платок, словно зачарованный своим ранением. Он взглянул на Шалако и сказал:

— Меня могли убить. Я только шевельнулся.

— Пуля не разбирает, в кого попасть, — небрежно ответил Шалако. — Считайте, что вам повезло.

Внезапно один индеец оставил укрытие и побежал. Со своей господствующей высоты фон Хальштат ясно его видел. Мгновение он вел его, затем выстрелил. Индеец споткнулся и упал.

Сквозь поляну пронесся порыв ветра, разбрасывая остатки костра, сметая сухие листья.

Смеркалось. Еще один порыв ветра, и на них с ревом обрушилась буря. Она принесла с севера песок, он лез в глаза, рот, нос, затрудняя дыхание.

Шалако схватил Ирину и быстро завязал ей рот платком. Себе он закрыл рот своим платком. Фултон сделал то же самое. Фон Хальштат быстро последовал их примеру. Граф Анри, последним спустившийся в котловину, уже надел повязку.

Прижавшись друг к другу, они ждали. Только Шалако и Фултон наблюдали у кромки котловины за подходами.

Внезапно грохнула винтовка Фултона, звук тут же потонул в реве бури, Шалако выстрелил вслед за ним.

Занимая позицию, фон Хальштат пошатнулся под силой ветра и почувствовал, как что-то рвануло его за одежду. На край котловины взобрался Рой Хардинг, поднял револьвер и, словно отброшенный порывом ветра, скатился на дно котловины.

У него была прострелена голова.

Эдна Даггет с криком забилась в камни, подальше от упавшего. Она продолжала кричать, но крики ее заглушали яростные порывы бури.

Ветер усилился до урагана и обрушился на гору всей своей мощью. Песок словно кусал лицо крошечными зубами, ветер сбивал дыхание, люди почти задыхались.

Запертые в маленькой впадине, они бездействовали, а тем временем апачи под прикрытием бури подбирались все ближе и ближе.

Дважды стрелял Шалако и дважды промахивался из-за сильного ветра и плохой видимости.

Солнце исчезло, котловина и вся пустыня вокруг приобрели странный желтый оттенок.

Граф Анри из последних сил сдерживал испуганных лошадей, Ирина поспешила ему на помощь, успокаивала их словами, гладила, кони присмирели и прижимались к ней, будто искали защиты.

Под завывание ветра песок хлестал по камням и людям с такой силой, что на щеках Эдны Даггет выступила кровь. Прижимаясь к горе, Шалако старался предохранять затвор винчестера от песка и до боли в глазах вглядывался в темноту.

Вдруг в наступившем затишье он услышал, как пуля вошла в тело, мгновением позже раздался выстрел.

Быстро обернувшись, Шалако взглянул на гору, но ничего не обнаружил. Одну сторону горы разрушила непогода, выступы и карнизы тянулись до самой вершины. Наверху кто-то засел.

Татс-а-дас-ай-го… разумеется.

Послышался истерический плач Эдны Даггет. Глянув в низину, Шалако увидел на руках Ирины неподвижное тело графа Анри.

Подбежав к ней, он склонился над графом и сразу понял, что с ним все кончено. Из раны в груди толчками била кровь, и все усилия Ирины остановить ее ни к чему не приводили:

Граф открыл глаза и взглянул на них, он попытался что-то сказать, но слова потонули в реве бури. Вдруг он обмяк, Шалако услышал за спиной плач и грохот выстрелов.

Обернувшись, он увидел, что в низину мчатся десяток апачей. Фултон, привалившись к стене, с убийственной точностью палил из обоих револьверов.

Загнанный в угол, фон Хальштат отбивался прикладом, а Даггет катался по земле в отчаянной схватке с насевшим на него апачем. Еще один апач схватил за волосы Лору и тащил ее наверх, к краю котловины.

Шалако поднял винчестер и занял устойчивое положение. Мгновенно прицелился и выстрелил.

Один из напавших на фон Хальштата индейцев упал. Развернувшись, Шалако вскинул ружье и застрелил еще одного апача на кромке котловины. Тут кто-то навалился ему на плечи.

Перекатившись, он вскочил на ноги, индеец тоже поднялся, и Шалако ударом кулака отправил его под копыта лошадей.

Выхватив кольт, он убил индейца, который тащил за волосы Лору. За спиной оглушительно грохнуло ружье, и он увидел, как падает еще один индеец. Ирина стояла на коленях и стреляла из его винтовки.

Как только в котловину скатилась вторая волна индейцев, Боски Фултон вдруг повернулся и нырнул в камни. На апачей ринулся, орудуя прикладом, фон Хальштат, когда приклад сломался, он выхватил револьвер. Расстреляв все патроны, он отбросил его и схватил ружье Анри.

Разъяренный Шалако кинулся на индейцев, открыл огонь, и тут они внезапно исчезли. Исчезли, словно их и не было. Остались только трупы, ужасный вой ветра и трое уцелевших мужчин.

Эдну Даггет убила шальная пуля. Граф Анри мертв. Лора в шоке. Боски Фултон сбежал.

— Подонок! — сказал фон Хальштат. — Трус!

— Нет, он не трус. Просто себялюбивый скот. — Шалако зарядил кольт и стал собирать оружие. — Он беспокоился только о себе, вот и все.

Спасения не было. Апачи выжидают. А где-то в скалах прячется Татс-а-дас-ай-го.

Над ними ревел ветер, песок хлестал в котловину и стучал о камни. Ирина успокаивала своих лошадей и чалого. Даггет поднял тело жены и перенес его в укромное место за утесом, где ветер был несколько тише.

Фон Хальштат отложил ружье и перетащил туда же труп Анри.

Шалако собрал тела троих убитых апачей и выбросил их из котловины на склон. Ружье оказалось только у одного, он подобрал его и зарядил.

У фон Хальштата был разодран на плече сюртук, рубашка порвана, лицо в крови. То ли от пули, то ли от удара на голове алела огромная ссадина.

Ирина оставила лошадей, наклонилась к Лоре и обняла ее. Оцепенев от пережитого ужаса, Жюли Паж неотрывно смотрела на них. Шалако пошел к лошадям, снял с одной флягу и смочил рот, затем сделал несколько глотков и предал флягу фон Хальштату и девушкам.

Обхватив голову руками, у трупа жены сидел Даггет.

— Ну-ка вставай! — грубо сказал Шалако. — Возьми ружье. Они скоро вернутся.

Даггет уставился на Шалако.

— Мне теперь все равно, — пробормотал он. — Все равно.

Шалако схватил его за плечо и поднял на ноги.

— А мне не все равно, и горе — роскошь, которой ты не можешь себе позволить. Есть и другие женщины, приятель. Вставай, готовься к бою.

— Убитых было больше, — сказал фон Хальштат. — Могу поклясться…

— Они их уносят с собой. Когда стемнеет, подберут и остальных.

— Мы не переживем еще одну ночь, — запротестовал Даггет. — Это невозможно.

— Выдержим, — сказал Шалако. Он оглянулся на фон Хальштата. — Как вы, генерал?

— Хорошо, — ответил Хальштат. — Разумеется, хорошо.

Бешеный рев ветра не прекращался, в диких завихрениях песка они не могли ничего разглядеть, даже друг друга почти не видели. Все закрывала желтая пелена.

Ожидание новой атаки не прекращалось. С покрасневшими, налитыми кровью глазами они лежали вместе со своим оружием у кромки котловины, щурясь в кромешную тьму, и ждали. В горле першило, губы высохли и потрескались до крови, кожа почернела.

Ждали нового штурма.

Около полуночи кончилась вода, хотя они уже давно ее экономили. Жутко завывал ночной ветер, его могучий вал ударялся о гору, неся перед собой кусты, листья и ветки. С горы катились камни. Наконец на заре буря иссякла, ветер утих; они лежали, словно мертвые, глядя перед собой пустыми, остекленевшими глазами.

Лейтенант Холл услышал стрельбу с вершины горы раньше, чем разразилась буря, но не смог определить точное ее направление. Перед бурей ему несколько раз чудились выстрелы, но гора уводила звук в другую сторону.

Когда началась буря, он находился на подветренном склоне Гиллеспи. Слева от него стояла скала, на которую забрались охотники. Не зная о тропе, Холл даже не подозревал, что они могли туда взобраться.

На открытом месте буря уничтожила все следы, и лейтенант думал, что и другие следы тоже пропали. Он не знал, что в пустыне есть места, где следы сохраняются годами. Не имея представления о горном пути, Холл мог только предполагать, что охотники прошли в долину Анимас через перевал.

Буря заставила солдат искать укрытие, и громады Гиллеспи оказалось достаточно, чтобы сломить силу ветра и песка. Спрятавшись в утесах, они устроили «сухой» лагерь.

Холл уснул, но вскоре его разбудил разведчик Джим Хант, полукровка-делавар.

— На горе идет бой, — сказал Хант. — Я слышу выстрелы.

— В такую бурю? Невозможно!

— Там стреляют, — настаивал Хант.

Холл встал и надел сапоги, предварительно вытряхнув из них песок. Он задумался, потом набросал короткую записку.

— Сумеешь добраться до Форсайта? — Двое перепуганных золотоискателей, спешивших убраться из опасной зоны, рассказали о бое в каньоне Лошадиной Подковы, упомянув, что Форсайт остановился там же.

— Еду, — сказал Хант.

Когда он ушел, Холл больше не лег спать. Он встал и отправился к лошадям. Те нервничали и рвались на север.

К лейтенанту подошел Бранниган, стороживший лошадей.

— Думаю, там есть вода, сэр, — сказал он. — Хотите, взгляну?

— Да, но будь осторожен.

Пока Бранниган искал воду, лейтенант остался с лошадьми и думал о Лоре Дэвис. Он танцевал с ней однажды, когда ее отец объезжал армейские гарнизоны. Невозможно представить, что она могла оказаться в таком месте.

Когда Бранниган вернулся, уже почти рассвело и буря стихла.

— Есть вода, лейтенант. В полумиле отсюда, прямо у подножия горы. — Он поскреб подбородок, зудевший от щетины и пыли. — И хорошая вода!

Когда напоили коней и наполнили фляжки, солдаты стали варить кофе, а Холл в это время осматривал в бинокль скалы.

— Наверху что-то лежит, — сказал он наконец. — Похоже на тело, но довольно высоко.

Он пристально смотрел в окуляры, искренне заинтересованный, так как заметил там отблеск, более яркий, чем отражение ружейного ствола.

К нему подошел Бранниган с кружкой кофе.

— Лейтенант, это для вас. — Он прищурился на скалу. — Хотите, я поднимусь туда? Я страсть какой любопытный.

— Пусть поднимется кто-нибудь другой. Ты сегодня уже Достаточно поработал.

— Если лейтенант позволит, я попросил бы об одолжении. Я думаю, мы найдем там следы боя.

— Ладно, Бранниган. Езжай, если хочешь.

Когда Джим Хант привел Форсайта к подножию Гиллеспи, взвод стоял у тела Боски Фултона.

Труп был страшно изуродован.

— Один из солдат утверждает, что это Боски Фултон, дуэлянт, — объяснил Хант. — Карманы набиты деньгами и драгоценностями. Судя по всему больше пятидесяти тысяч.

Форсайт взглянул на труп. Он знал Фултона в лицо и очень его не любил, но сейчас не чувствовал ничего, кроме жалости. Фултон умирал медленно и тяжело.

Правая рука у него застряла в камнях, а левую перебило пулей, и он не мог пошевелить ею. Индеец спустился к нему и медленно кромсал его кожу на маленькие кусочки.

Тело было в буквальном смысле залито кровью из тысячи порезов, сделанных тщательно и с умыслом.

— Никому не пожелаю такой смерти, хотя судя по содержимому его карманов, он не только убийца, но и вор.

— Подполковник, наверху есть и другие. Бранниган слышал голоса, но после того, что он увидел, ему как-то расхотелось проверять. Он не разобрал слов, но, похоже, говорили по-английски.

— Наверх ведет тропа, — заметил Макдональд. — Мы проехали мимо нее.

— Ладно, — сказал Форсайт, — взглянем. Лейтенант, поднимайте людей.

Шалако потряс фон Хальштата за плечо.

— Проснитесь, генерал. По-моему, мы остались одни. Индейцы ушли.

Солнце уже два часа, как взошло, небо было ясное и синее, его бороздили редкие облачка. Воздух после бури был поразительно чист.

Не видно ни дымка, ничего. Внизу, где был их лагерь, птицы подбирали остатки их трапез.

— Надо набрать воды, — сказал Шалако.

Он взял лошадей Ирины и велел Даггету вести чалого. Затем повел их из котловины вниз по склону, к месту бывшего лагеря.

На земле виднелись следы крови, но трупы исчезли. Троих выброшенных из котловины апачей соплеменники унесли ночью.

С винчестером наготове и величайшими предосторожностями Шалако шел впереди.

Ничего не произошло. Кругом было тихо. Пыль осела, под горячим солнцем пахло соснами и кедрами. Добравшись до водоема, они сошли с коней и наполнили фляги.

— Кофе не осталось, даже вчерашнего, но есть чай. — Ирина взглянула на него. — Заварить?

— Конечно… сейчас чай лучше всего. Крепкий чай, самый горячий, какой только можно взять в рот, прекрасно взбадривает. Это лучшее лекарство от любого шока, от любых потрясений.

Он оглядел маленькую группу. Все были не похожи на себя так же, как и фон Хальштат. Жюли Паж выглядела изможденной и похудевшей, сразу постаревшей на несколько лет. И Лора Дэвис была усталая донельзя, одна Ирина казалась свежей, лишь глаза стали странно большими и под ними залегли глубокие тени.

— Ушли? — спросил фон Хальштат.

Шалако встал и обвел взглядом кусты и скалы.

— Думаю, убрались. Подходит армия… они узнали об этом раньше нас и отступили. Видимо, решили, что овчинка не стоит выделки.

Но Татс-а-дас-ай-го не ушел. Для него не существует понятия высокой цены.

Он — другой, он сам по себе. Он, как ветер или дождь, появляется и исчезает без каких-либо правил.

Он мог остаться. Он такой.

— Не будем рисковать, — сказал Шалако. — Убийца Харриса еще может прятаться поблизости.

Казалось, буря унесла зной, раннее солнце лишь рассеяло ночной холод. В кустах и на деревьях щебетали и перекликались птицы. Шалако отошел в сторонку и сел, положив ружье на колени.

Подошел фон Хальштат и устроился рядом, посасывая трубку.

С места, где они сидели, открывался вид на запад, на дикую, изломанную землю, голые или поросшие серо-зеленой пустынной растительностью горы. Часть панорамы закрывали ближние сосны и кедры, некоторые были повалены и засыпаны грудами красных камней.

— Если бы не вы, мы погибли бы… все до единого, — сказал фон Хальштат.

— Суровый край. Его нельзя победить, человек или живет по его законам, или умирает. Приходится учиться быть его частью, обходиться почти без воды, как пустынные растения, использовать любое прикрытие, как пустынные животные. А чтобы воевать с индейцами, то, как пытался объяснить Брэддоку Вашингтон, необходимо стать такими же, как индейцы.

— Вы упоминали Жомини и Вегеция. Они писали о тактике, искусстве управления войсками. Вы служили в армии?

— Я читал их. — Шалако аккуратно свернул самокрутку, не переставая следить за скалами. — В шестнадцать лет я сбежал из дома и два последних года Гражданской войны воевал в армии Союза, в кавалерии Стал лейтенантом. Решил, что знаю маловато, поэтому взялся читать о тактике Когда война кончилась, уехал в Африку и воевал с бурами в Басуто… около шести месяцев. Потом служил полковником у Шир Али в Афганистане во время междоусобиц после смерти Дост Мохаммеда.

— Анри казалось, что он где-то встречал вас.

— По-моему, он видел меня дважды. Один раз во время франко-прусской войны, когда Мак-Магон послал меня в Мец с приказом Базену.

— Но это невозможно! Мец был окружен.

Шалако взглянул на него.

— Я пробирался туда и оттуда три раза… без труда. Немецким часовым надо бы послужить на индейской границе. Любой апач или кайова с легкостью срежет пуговицы на их мундирах, пока они стоят в карауле.

— А потом?

— Французы проиграли. Я снял форму, выправил свои американские бумаги и отправился в Париж. Пожил немного там и уехал в Лондон…

Неожиданно на них набросилась Жюли Паж.

— Вы с ума сошли? Собираетесь курить и разговаривать целый день? Мы уйдем отсюда когда-нибудь? — ее голос опасно повышался.

— Спешить некуда, Жюли, — ответил фон Хальштат. — Здесь мы в такой же безопасности, как и в пути. Армия при дет. И надо же похоронить наших друзей.

Она было запротестовала, но отвернулась и пошла прочь, с трудом волоча ноги.

— Нас убьют, — сказала она. — Нас всех убьют.

Шалако старался изо всех сил держать глаза открытыми. Он смертельно устал. Слишком долго обходился без сна: короткий отдых за разрушенной хижиной, до этого он спал, когда уехал с ранчо, а в промежутке — переходы в седле, бои, пыль, солнце и борьба за жизнь. А перед этим — долгая тяжелая жизнь в Мексике.

Однако на душе было неспокойно. Он всматривался в изломанные линии склонов Слоновьего холма и кромки каньона. Апачи ушли… чутье его не обманывало, и оно же говорило, что приближается армия. Проблема состояла в том, что где-то в скалах прячется Татс-а-дас-ай-го, а к нему не подходят обычные мерки. Другие могут уйти, но он останется… или сделает вид, что уйдет, и тут же вернется.

Он жил вместе со своими соплеменниками, но всегда держался особняком. Он сидел на советах, но выступал редко и воевал только в одиночку. Его побаивались даже апачи, они опасались его воинского искусства и переменчивого нрава.

— Соберите ветки, — сказал Шалако Даггету. — Разведем костер, чтобы армия быстрее нас нашла.

— Может, кому-то стоит выехать навстречу, — предложила Лора. — Вдруг они проедут мимо.

— Рискнем. Нам надо держаться вместе. Опасность сохраняется.

Ирина принесла всем по кружке чая и присела рядом с Шалако.

— Я слышала, вы говорили Фредерику о Париже? Что вы там делали?

— То, что обычно делают в Париже. Я приехал за несколько месяцев до начала войны и у меня было немного денег. Я захаживал в маленькое кафе на улице Клиши — оно называлось «Жербуа». — Он взглянул на нее. — Я не очень-то образован. В местах, где я вырос, нет школ… точнее, настоящих школ. Но я научился читать, немного писать и взялся за чтение.

— По-французски?

— Да. Я читаю по-французски лучше, чем по-английски, и по-немецки тоже. Правда, говорю лучше, чем читаю.

— Но… не понимаю. Вы же сказали, что там не было школ?

— Настоящих школ. Дело в том, что я вырос в Техасе, а не в Калифорнии, как кое-кто утверждает. Я родился в Калифорнии, но переехал с родителями в Техас. Вы бывали в Сан-Антонио? Неподалеку есть местечко пол названием Кастровилл, а рядом городок Д'Анис.

Кастровилл и Д'Анис основали в 1844 году под предводительством графа Анри де Кастро колонисты из Эльзаса — среди них были швейцарцы, немцы, датчане и другие.

Там сохранились старые дома, которые построены точь-в-точь, как у них на родине. Жители здесь говорят в основном по-французски и по-немецки, мои родители переехали туда, когда я еще только учился говорить.

Д'Анис стоит на самой границе… дальше до Рио-Гранде ничего нет, кроме дикой земли, одичавшего скота и еще более диких индейцев. Там я стал болтать по-немецки и по-французски раньше, чем научился настоящему английскому. Играл с ребятами, которые говорили на этих языках.

Иногда сидел рядом, когда колонисты читали моим друзьям по играм книги. Как я сказал, настоящей школы не было, и я научился читать по-французски раньше, чем по-английски.

— Вы говорили о Париже.

— Да. Я ходил в кафе на улице Клиши, и его, как оказалось, посещало много художников. Одного там так ценили, что оставляли ему даже два стола — его звали Мане note 2.

— О да! Я о нем слышала. Один мой друг купил в Париже его картину. Мой друг — старый знакомый семейства Дега note 3. Вы его знали?

— Аристократа? Знал. В кафе заходил еще один человек. Я читал его книги… Золя, Эмиль Золя.

Она взглянула на удалившегося к костру фон Хальштата.

— Не произносите этого имени при Фредерике. Он его ненавидит. Называет социалистом и дикарем… но мне нравятся романы Золя.

— Он посоветовал мне прочесть кое-какие книги, дал несколько сразу после вечеринки в честь моего вступления в армию. Мы общались всего несколько недель. Они шумные ребята, все время спорили. Я не художник, не писатель и ничего не понимал в их спорах.

Им медленно овладевала сонная одурь. Несколько раз он ронял голову на грудь, но тут же быстро вскидывался и моргал, опасаясь, что она увидит… но она все-таки заметила его состояние.

— Почему бы вам не поспать, Шалако? Фредерик посторожит… а я хочу расчесать волосы.

Она вернулась к костру. Шалако устроился поудобнее и медленно оглядел камни. Он не помнил такой усталости… От костра доносились тихие голоса.

Скоро придет армия.

Из переметной сумы, где хранились ее оставшиеся личные вещи, Ирина достала расческу и головную щетку. По крайней мере их она сохранила. Фон Хальштат помогал Даггету складывать костер. Лора чистила одежду, приводила себя в порядок. Фон Хальштат время от времени оглядывал скалы, а Жюли просто сидела и ждала, ее кружка чая осталась не тронутой.

Татс-а-дас-ай-го лежал на голом каменистом склоне менее, чем в семидесяти ярдах от костра. Все его тело находилось на виду, только ноги частично прикрывал песчаник, нарушая пропорции, и у плеча торчала опунция.

Он лежал почти час совершенно неподвижно. Несколько раз фон Хальштат и Шалако смотрели прямо на него, но ничего не замечали.

Голый склон не имел никаких укрытий, поэтому за ним следили меньше всего, и апач это знал. Несколько раз он мог выстрелить… убить одного, даже двоих. Однако он выжидал.

Наконец он зашевелился.

Апач не произвел ни единого звука, но когда снова застыл в неподвижности, то оказался левее и ближе к каньону. Глаза отыскали цель: девушка берет полотенце… он часто наблюдал у фортов, как женщины и девушки расчесывают волосы и умываются, и сразу понял ее намерения.

Костер горел на небольшом расстоянии от водоема, скрытого грудой камней. Он видел, как девушка скрылась за камнями, остался на месте и несколько минут наблюдал за остальными.

Особенно внимательно индеец следил за человеком, который спал, привалившись к скале.

Он на самом деле спит? Или притворяется?

Тот самый, приносящий дождь… эту историю знали все индейцы. Ему известно имя Татс-а-дас-ай-го, что отдавало колдовством.

Наконец апач покинул свой пост, вернулся в камни и обогнул их, чтобы понаблюдать за девушкой у источника. Она вымыла руки и лицо, затем стала причесываться. Волосы у нее были очень длинные и очень красивые. Бесшумно апач придвинулся ближе.

Сейчас он убьет ее, а когда за ней кто-то придет, то прикончит и его из лука.

Но Татс-а-дас-ай-го все-таки был неспокоен. Ему хотелось видеть человека в камнях. Он чуть-чуть подождал и подтянулся еще ближе.

Он убил большого бородача. Убил часового на краю скалы и человека с двумя револьверами, который сорвался к упал в камни. Спустившись за ним, индеец обнаружил, что тот в ловушке, и провел рядом с ним несколько часов, заткнув ему рот горстью травы с маленького уступа. Человек умирал долго и мучительно. В конце все его мужество пропало, и он рыдал, как ребенок.

Сейчас он убьет девушку, потом еще одного. Потом уйдет, потому что приближаются солдаты на конях. Он следил за ними из скал, когда одного отправили наверх забрать убитого им человека.

У апача появилось искушение убить и его на глазах солдат, но их ружья стреляли очень далеко и там был краснолицый, что приехал вместе с Макдональдом. Этот краснолицый очень хороший стрелок, и риск был слишком велик. Дело того не стоило.

Он подползал все ближе. Девушка оказалась совсем рядом, она снова и снова расчесывала волосы, полностью погрузившись в свое занятие. Она выглядела так, словно думала о мужчине.

Шалако открыл глаза внезапно и по давно заведенной привычке не двигался до тех пор, пока не обвел глазами всю местность перед собой, затем повернул голову к костру.

Фон Хальштат пил чай. Даггет собирал хворост и ветки для сигнального костра. Жюли сидела тихо, наклонившись вперед и спрятав лицо в ладонях. Должно быть, он проспал всего несколько минут.

Ирины нигде не было.

Он встал и подошел к огню. Ему было страшно. Не желая никого пугать, прежде чем задать вопрос, он внимательно огляделся.

— Где Ирина?

— Причесывается у источника, — ответила Лора.

Он взглянул на груду камней, за которой скрывался водоем. Эти люди когда-нибудь поймут, как рискованно уходить из поля зрения остальных, что опасность не миновала? Правда, он сам расслабился, это и его ошибка. Шалако пошел в обход камней, затем остановился и решил обойти их с другой стороны. Никто у костра не обращал на него внимания и не заметил в его действиях ничего странного.

Шалако взобрался на камни и лег, напрягая слух.

Падает вода… стук, что-то положили на камень, возможно головную щетку. На поверхности валуна, на котором он распластался перед ним лежали несколько больших глыб. Укрываясь за ними, Шалако поднял голову.

Сначала он увидел только источник, ручеек стекающий в водоем и оттуда сбегающий по мелкому руслу в Заповедный каньон.

Ирина сидела на плоском камне и расчесывала волосы. В маленьком зеркале водоема виднелось ее отражение… более мирной картины нельзя себе представить.

Шалако открыл рот, чтобы окликнуть ее, но что-то удержало его. И тут он увидел индейца.

Татс-а-дас-ай-го ростом был выше большинства апачей, широкоплечий, с поразительно могучей грудной клеткой. Весь перевитый мышцами, он крался, словно кошка, не сводя глаз с ничего не подозревающей девушки.

Индеец стоял на одной линии с девушкой и попасть в него наверняка было невозможно.

Татс-а-дас-ай-го сосредоточил все свое внимание на девушке у источника. С ножом в руке он перебрался через камни, занес его, и в это мгновение случилось два события.

Подчиняясь какому-то инстинктивному побуждению, Ирина внезапно обернулась, и краем глаза индеец уловил движение Шалако.

Татс-а-дас-ай-го перевел взгляд на Шалако, и в то же мгновение последний спрыгнул с валуна. Индеец хотел повернуться, но его ноги застряли в камнях, и он потерял равновесие.

Шалако приземлился раньше, чем отпрянула от индейца Ирина. Она не кричала. Ее глаза были прикованы к осторожно кружащимся друг возле друга мужчинам.

— Татс-а-дас-ай-го! — тихо сказал Шалако. Он держал нож в опущенной руке, острием вверх. — Сейчас я тебя убью!

Апач бросился неожиданно, клинок прыгнул, словно гремучая змея, и острие полоснуло Шалако по бедру, но только Разрезало кожаные штаны.

Затем они сошлись и покатились по песку, нанося удары друг другу; на какое-то мгновение поднялись и стали лицом друг к другу. На рубашке Шалако выступила кровь. Неожиданно он прыгнул, апач отпрянул, уклоняясь от выпада. Они рухнули в кусты и кактусы, потом снова выбрались на камни.

Ирина с побелевшим и напряженным лицом не могла ни кричать, ни плакать, а только заворожено следила за мужчинами.

Круги, выпады… на руке Шалако появилось еще одно пятно крови. Апач был невероятно быстр и увертлив. Его плоское желтое лицо с широкими скулами и непроницаемыми черными глазами, словно маска, не имело выражения.

Шалако сделал вид, что поскользнулся, и индеец прыгнул на него. Шалако тут же развернулся, ударил левой и попал в шею индейца. Тот кубарем покатился на землю.

Но быстро поднялся и бросился вперед, целясь в живот. Шалако отбил клинок и ударил сам, Его нож вошел в бок индейца, но Татс-а-дас-ай-го вывернулся и нанес ответный удар.

Лезвие вонзилось в Шалако, однако он еще раз ударил индейца кулаком, и они упали. Рука Шалако со всего размаху ударилась о камень, и он потерял нож. Индеец прыгнул на него, Шалако -перекатился и вскочил на ноги, безоружный. Индеец бросился вперед, Шалако шагнул в сторону, поймал его запястье и перебросил индейца в кусты. Из-за скал раздался тревожный оклик Даггета:

— Ирина! Что случилось? Что происходит?

Послышался топот бегущих ног. Апач на мгновение замер, потом бросился в скалы и исчез.

Шалако побежал за ним.

Откуда-то из долины донесся сигнал горна. Даггет, фон Хальштат и женщины обогнули утес.

Тут снова появился Быстрый Убийца. Он прыгал по камням, словно горный, козел, к каньону Слоновьего холма и вдруг остановился — прямо перед ним вырос Шалако. Индеец свернул и побежал вверх по склону, Шалако за ним. Индеец обернулся, бросил в Шалако камнем и продолжал бежать.

Внизу с ружьем в руках стоял фон Хальштат, но зрелище так поглотило его, что он позабыл о винтовке и о том, что может ею воспользоваться.

Двое исчезли, снова появились и внезапно оказались лицом к лицу на вершине холма.

Солнце припекало, ни ветерка. Вершина холма была ровной, лишь местами верхний слой камня искрошился, и обломки сдул ветер. Растений не было, только кривой карликовый кедр зацепился за дальний карниз в нескольких футах от края.

За спиной Шалако гора круто обрывалась на тысячу футов вниз. От рубашки, разорванной и еще больше располосованной о камни, остались одни клочья. Шалако сбросил лохмотья, чтобы не стеснять движений.

Индеец расставил ноги, выставив одну вперед, и пристально глядел на него.

Над ними — знойный, залитый солнцем небосвод, под ними — нескончаемый лабиринт изломанного, зазубренного камня, пустыня, гора, каньон. Они стояли одни под небом, единственным зрителем был стервятник.

Оба понимали, что произойдет сейчас, и знали, что один из них должен умереть… а может, и двое. Знали, что все решится здесь.

Индеец верил в свои силы. Он множество раз дрался с представителями своего и чужих племен, с мексиканцами и янки. Но американца он опасался, ведь тому удалось бросить его в камни. Он показал себя загадочным, опасным противником.

Татс-а-дас-ай-го сжал нож покрепче и пошел на Шалако.

Снизу доносился отдаленный шум, но на холме стояла глубокая тишина. У Шалако пересохло во рту, и он сжимал и разжимал кулаки, следя за каждым движением индейца.

У апача был нож, и он умел им пользоваться. Шалако пошел вправо, заставив индейца поворачиваться. Он сделал ложное движение, но индеец не дал себя обмануть.

Жара стояла ужасная. По груди и лицу Шалако катился пот. Он чувствовал на губах его соленый вкус. Шалако выставил вперед левую ногу, выигрывая несколько ярдов, и пригнулся. Апач сделал ложное движение и замахнулся. Не имея возможности отбить удар в сторону, Шалако направил его вниз, захватив локоть индейца.

Все сильнее сжимая локоть, он впился пальцами в мышцы, отыскивая лучевой отросток нерва, чтобы надавить на него и парализовать руку. Какое-то время они боролись, напрягая каждый мускул, вдруг Шалако, не выпуская руки, подался назад, и индеец потерял равновесие.

Когда индеец падал на него, Шалако нанес ему жестокий Удар в лицо, затем еще один. Индеец пытался поднять нож, но пальцы Шалако нащупали нужный нерв.

Апач вскрикнул, попытался освободиться, но Шалако навалился на него, заставляя податься назад, чтобы не упасть, и, как индеец ни вырывался, Шалако его не отпускал.

Наконец индеец вскрикнул и выронил нож.

Тот упал со звоном на камни. Апач прыгнул за ним, но Шалако оказался первым и ногой отбросил нож подальше. Нож сверкнул на солнце и, вращаясь, полетел в пропасть.

Они сблизились, Шалако ударил индейца и почувствовал, как к нему тянутся похожие на когти пальцы. Завязалась бешеная, отчаянная борьба, их тела блестели от пота и крови, искаженные напряжением лица мелькали в дюйме друг от друга.

Шалако опять неожиданно поддался, и, падая, перебросил индейца через себя. И тут же вскочил, индеец прыгнул на него. Могучие руки вцепились ему в шею, запрокинули голову, Шалако почувствовал, как глотку ему сжимают железные пальцы, просунул обе руки внутрь захвата и разорвал его. Индеец упал вперед, Шалако перекатился и встал на колени. Индеец нанес ему мощный удар в голову.

Подбив опорную ногу индейца, Шалако опрокинул Быстрого Убийцу на камни и с трудом поднялся.

Под палящим солнцем он ждал, пока индеец встанет. Он задыхался в разреженном воздухе. На мгновение Шалако получил преимущество, но у него не хватило сил сделать шаг вперед, и апач встал.

Мгновение они стояли, меряя друг друга взглядом. Затем, тяжело дыша, стали кружить по каменной площадке. Быстрый Убийца прыгнул. Шалако схватил его за запястье и, вывернув руку назад и вниз, взял ее в замок.

Выворачивая и поднимая правое запястье апача все выше и выше, Шалако начал выламывать руку индейца из плеча. Индеец застонал, его лицо стало бескровным. Он пытался повернуться и ослабить давление, но Шалако не позволил. Внезапно он согнул колени, рванул запястье вверх и тут же почувствовал и услышал, как ломается кость.

Индеец вскрикнул, побледнел от боли и вырвался. Затем пошатнулся и попытался схватить Шалако левой рукой. Шалако, размахнувшись, ударил его, индеец потерял опору и упал навзничь.

Падая, он ударился о край площадки — сломанная рука гротескно висела за спиной; опрокидываясь на спину и не отрывая глаз от Шалако, апач медленно перевернулся в воздухе через голову.

Последнее, что видел Шалако, — это черные, устремленные на него глаза Татс-а-дас-ай-го, Быстрого Убийцы.

И тут Шалако вскрикнул с отчаянием и восхищением:

— Воин! Брат!

Он выкликнул это по-апачски.

Шалако услышал дикий крик Татс-а-дас-ай-го, когда тот ударился о камни где-то далеко внизу, потом тело снова показалось и пролетело еще несколько сот футов.

Он остался на вершине один и чувствовал только жару, пот и нехватку воздуха.

Шалако постоял в одиночестве, глядя за холмы, затем почти молитвенно поднял глаза к сверкающему небу.

Внизу его ждали. Он видел, как люди смотрят на него из-под ладоней.

Он видел Ирину, фон Хальштата, Даггета, Лору, Жюли. Армия тоже была там, на лоснящихся крупах лошадей и стволах ружей играло солнце. Кавалеристы вытянулись в длинную, извилистую колонну, их было несколько сотен, и Шалако радовал их вид.

Он медленно спускался вниз, пот стекал в глаза, заставляя его мигать от едкой соли, первым делом Шалако подошел к своим револьверам и поднял их.

Они стояли и смотрели на него, никто не подходил, и Шалако сам пошел к ним.

Он взглянул на подполковника Форсайта.

— Привет, — сказал он. — Кажется, нам можно отправляться.

Подполковник открыл рот… ему отчаянно хотелось знать, что произошло на вершине холма, но оставшийся в живых человек сам по себе говорил о многом.

— Отлично, тогда мы уезжаем.

Фон Хальштат хотел что-то сказать, но Шалако прошел мимо него и придержал стремя Толли для Ирины. Она смутилась, затем позволила ему помочь ей сесть в седло. Она не отрывала глаз от его лица, и, когда все остальные сели на коней, он взобрался на Мохаммета и подъехал к ней.

— Вот моя страна, — сказал он. — И еще Калифорния.

Ирина не отвечала, только слушала и разглядывала свои пальцы. Ногти сломаны, от маникюра ни следа, но это были руки женщины, сильные и умелые. Они не только красивы — они способны к любой работе.

— Все будет по-другому.

— Знаю.

Они тронулись в путь и осадили коней у поворота на восток, к Форт-Каммингсу.

Форсайт и фон Хальштат ехали за ними. Подполковник перевел взгляд с Шалако на Ирину.

— Хотите остановиться? — спросил Форсайт.

— Наш путь лежит на Запад.

Форсайт хотел что-то сказать, но передумал. Фон Хальштат стоял с холодным и упрямым выражением лица. Наконец он сказал:

— Счастливого пути, мой друг, счастливого пути. — Он протянул руку Шалако, и тот пожал ее. — Ирина, — на мгновение Хальштат задержал взгляд на ней, — Ирина… прощай.

— Прощай, Фредерик.

Фон Хальштат посмотрел на Шалако и отдал ему честь, сделав отмашку по общепринятому военному канону, и Шалако ответил тем же.

Когда Ирина и Шалако отъехали, Форсайт заметил:

— Не знал, что он военный.

— Был, — сухо ответил фон Хальштат. — И есть!

После нескольких миль пути Ирина сказала:

— Я совсем не похожа на невесту.

Шалако перехватил поудобнее поводья Демпер и чалого.

— Будешь, — сказал он. — Будешь!

notes

Note1

Вегеций Флавий Фенат (IV-V вв.) — римский военный теоретик и историк. Жомини Антуан Анри (1779-1869) — военный теоретик и историк. Проводил идею «вечных» принципов в искусстве ведения войн.

Note2

Мане Эдуард (1832-1922) — знаменитый французский живописец.

Note3

Дега Эдгар (1834-1917) — известный французский живописец, график и скульптор.

Table of Contents

Луис Ламур Шалако

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Note1

Note2

Note3