- Наталья Баранская

Наталья Баранская

Поцелуй

И пока они опускались — все одиннадцать этажей — длился этот немыслимый поцелуй.

Лифт остановился, открыл нехотя дверцы, и только тут он разомкнул руки и отпустил ее.

Может, и следовало что-нибудь сказать, хотя бы воскликнуть «ну и ну!» или «вы с ума сошли!», но дыханье еще не успокоилось, и она промолчала. Молчал и он.

Надежда Михайловна пошла вперед — спокойно, неспешно, только стройная спина выражала отчуждение. Виктор догнал ее, остановил — стал закуривать. Дул холодный сырой ветер, в котором таяли редкие снежинки. Она смотрела на его лицо в коротких вспышках огня. Он был хорош — крупные черты, твердый рот. Смотрела на огонь в сомкнутых ладонях и думала, как хорошо предаться таким рукам — сильным, надежным, твердым.

Это было хорошо, но не для нее. Она вздохнула, повернулась и пошла дальше, к автобусу. Ей хотелось остаться одной.

Ничего, собственно, не случилось. Были у общих знакомых на семейном торжестве. Встречались здесь и раньше раза два-три. Виктор — старший приятель молодого поколенья, она — молодая знакомая родителей. Впрочем, больше тридцати пяти ей не дают. Она еще интересная женщина — изящная, живая. И сегодня — она это знает — была особенно привлекательна.

Когда гости стали расходиться и Надежда Михайловна поднялась тоже, Виктор сказал: «Подождите, я ставлю вашу любимую пластинку». Она осталась, не спросив даже, какую пластинку он держит в руках. Действительно, она любила Грига, но Виктор не мог этого знать. Случайность? Или судьба? Слушая песню Сольвейг, Надежда Михайловна не печалилась, как обычно, а посмеивалась: «Зацепила молодого парня!» Радовалась бездумно, и даже чуть бесстыдно радовалась.

А теперь он шагает рядом, и она не знает, что с ним делать.

Но тут мелькнул зеленый огонек, заскрипели тормоза — Виктор остановил такси. Он спросил, куда ее везти, и как только машина тронулась, обхватил ее за плечи, пытаясь привлечь к себе. Она не поддалась, но сердце ее замерло и тотчас забилось — совсем как в лифте. Все же он крепко взял ее под руку и придвинул колени к ее ногам. Она отстранилась. «Происшествие» — так она квалифицировала поцелуй в лифте — начинало превращаться в банальное приключенье. Он везет ее через всю Москву, с юго-запада на северо-восток, в первом часу ночи. Надежда Михайловна скептически относилась к рыцарским устремлениям мужчин. Если это корыстные побужденья, то они напрасны — уже год как ее личный счет в любовных делах закрыт.

Она освободилась от его руки, открыла сумку, будто ей надо достать платок или кошелек (но, конечно же, не очки), а Виктор, спросив разрешенья, вытащил сигареты. Такси мчалось по ночным асфальтовым просторам. Молчанье становилось напряженным.

— Вы как будто филолог, а чем занимаетесь или кем? — спросил Виктор.

— Филолог, а точнее — лингвист. Занимаюсь словарем синонимов. — Надежда Михайловна обрадовалась разговору, отвечала охотно.

— Синонимы… Разное звучанье, общий смысл?

— Что значит «общий»? Одинаковый или близкий смысл.

— Тонкости. Для художника необязательные. Я уверен — немногие филологи знают, что такое темпера или сангина.

Нет, разговор не получался. Напряженность не проходила.

— Ах, «сангина»? Действительно… Тогда вот вам… «омонимы». Ну? — Она пыталась внести оживленье в принужденную беседу. Напрасно.

— Омонимы? Синонимы — синонимы, омонимы-омонимы… — бездумно повторял Виктор.

Тут неожиданно в разговор вступил водитель.

— А что, анонимы — люди неглупые. Мнение свое высказать хочется каждому…

Все засмеялись. Московские таксисты известные остроумцы!

Доехали. Виктор вышел, помог выйти Надежде Михайловне и захлопнул дверцу.

— Благодарю вас, вы очень любезны.

Это прозвучало холоднее, чем ей хотелось.

Но Виктор и не думал затягивать прощанье. Поцеловал ее руку, сел рядом с шофером и уехал.

«Ну и хорошо», — сказала Надежда Михайловна, поднимаясь наверх. «Хорошо, хорошо, даже очень хорошо», — промурлыкала она, запираясь в своей однокомнатной квартире. Тут, в ее милом обжитом доме, «происшествие» должно быстро забыться.

Однако вместо того, чтобы скорей лечь, Надежда Михайловна села к зеркалу и принялась изучать свое лицо. Она устала. Легкий румянец погас, четче выступили морщинки. Обыкновенная женщина за сорок лет. Это отчетливо видно в зеркале… Она сняла бусы и кольца, сбросила платье и пошла в ванную.

Как только она легла и вытянулась на спине блаженно, так ощутила твердые сухие губы, сжавшие ее рот… Она повернулась на бок — скорее спать! Но год за годом пошли разматываться воспоминанья: первая любовь и военная разлука, радости и горести семейной жизни, разлад и развод, одинокое материнство, и работа, работа, работа — тяжесть и радость. А чуть в стороне — от работы, от дочери — обманчивые увлеченья, любовь не любовь, ревность, прощанья… И наконец — стойкое равновесие.

Не такое уж стойкое, оказывается.

Надежда Михайловна приняла снотворное и сердито передвинула стрелку будильника. «Спи, бабушка!» — оказала она ехидно. Полгода назад ее дочь родила девочку.

Встала Надежда Михайловна с трудом и весь день была подвядшая, недовольная собой. И вот что странно: она чувствовала себя брошенной! Не ерунда это, не насмешка ли?

Она пыталась с головой погрузиться в синонимы, переключиться на материнские чувства — как там Натуля в своем унылом Чертанове… Не помогло. Неохотно множились синонимы. Дочь была не одна — с мужем. А Надежда Михайловна — старший научный сотрудник института АН СССР, обитательница однокомнатной квартиры, интересная женщина — была все-таки оставленная, покинутая, брошенная, или в просторечном обороте — совсем ужасно! — брошенка.

Виктор позвонил вечером. Должно быть, узнал телефон в справочном. Сказал: «Я должен вас видеть непременно».

— Должны? — она хотела, чтобы это прозвучало насмешливо, а получилось радостно.

— Хорошо, не должен, а хочу, очень хочу вас видеть. Разрешите мне приехать. Сейчас…

— Как «сейчас»? — испугалась она. — Это невозможно.

— Тогда завтра. Когда вы приходите с работы? Хорошо, я буду в восемь.

Свиданье было назначено прежде, чем она успела согласиться. Но разве она не хотела этого? Хватит, довольно сложностей. Все просто и хорошо. Маленькие радости? Пусть маленькие, раз больших нет…

И Надежда Михайловна взялась за уборку, потом приняла ванну, сделала дрожжевую маску и пораньше легла спать. Даже не успев подумать, что наденет вечером, — заснула.

Встала освеженная, с удовольствием прошла часть пути пешком. И весь день пели в ней слова Сольвейг: «И ты ко мне вернешься, мне сердце говорит, мне сердце говорит…» Впрочем, песнопенья эти она заглушала насмешками — это уж слишком.

Надежда Михайловна решила уйти на час раньше, чтобы приготовиться к вечеру. Еще надо сделать покупки к ужину. Она была в пальто, когда позвонила дочь.

Наташа просила ее приехать. Хорошо бы с ночевкой. Сережа опять придет поздно. Девочка много плачет, — должно быть, зубки. У них сильный ветер, дует в окна, холодно. Очень неуютно. Они сейчас возвращаются с прогулки. И если нетрудно, пусть мама купит фруктов, здесь их нет. И еще просьба — наменять двушек для автомата.

Надежда Михайловна представила дочь — тоненькую, высокую — в телефонной будке, возле которой стоит синяя коляска с поднятым верхом. Из-под мохеровой голубой шапочки выбились светлые прямые пряди, а кончик длинного аккуратного носика покраснел — она всегда быстро замерзает на улице.

Огорчать дочь было неприятно, но Надежда Михайловна сказала твердо, что приехать не может.

Делая покупки к вечеру, она купила заодно яблок и винограду для Наташи. Дома положила закуски и фрукты в холодильник, вино выставила на балкон, полежала десять минут на спине с закрытыми глазами, потом оделась и пошла на кухню — приготовить все к ужину.

Нарезала хлеб, открыла консервы, набросила на стол полосатую веселую скатерку, поставила керамические желтые тарелки и синие чашки. Даже пристроила веточку плюща в высокий стакан. Полюбовалась — стол выглядел по-весеннему. Да, она забыла бокалы! И вот в ту минуту, когда она ставила на стол дымчатые бокалы чешского стекла, она подумала тревожно, что ничего, решительно ничего не знает о своем госте: его вкусах, привычках, взглядах. Все ей неведомо. Может, ей будет хорошо с ним сегодня, но что ждет ее завтра? Вдруг, оставшись с ней до утра, он скажет, что намерен здесь жить. Или наоборот: в какое-то утро исчезнет и больше никогда не придет. Но до того, как оставить ее, он сделается невнимателен, забывчив, она же — подозрительна и ревнива. Он молод, красив. Страх старости удесятерится в ней. Начнет считать морщины, красить волосы, ходить по косметичкам. Потеряет свою независимость, потеряет счастливую легкость хорошо поработавшего и хорошо отдохнувшего человека… Боже мой, она даже не знает его фамилии, не знает, женат ли он! Впрочем, какое ей до этого дело? Ведь не собирается она за него замуж.

Все эти мысли не мешали Надежде Михайловне продуманно и аккуратно приготовиться к приему гостя. Она сняла фартук, протерла лосьоном руки и пошла к большому зеркалу — поправить волосы, надеть кольца, серьги. Это называлось «последний штрих».

Из прозрачной зеркальной дали навстречу ей вышла немолодая озабоченная женщина. Приблизив лицо к стеклу, она увидела пылающий на скулах румянец, испуганные глаза. Минута смятенья: «Не принять ли валокордин?» Нет, не надо. Ни к чему все это.

До назначенного часа оставалось двенадцать минут. Быстро, решительно Надежда Михайловна собралась и через полчаса уже ехала в метро с тяжелой хозяйственной сумкой. Кроме яблок и винограда в ней лежали: сыр, буженина, кекс и шоколад. Только вино она не взяла — вино пришлось бы как-то объяснять Наташе, а объяснить она ничего не могла.

Table of Contents

Наталья Баранская Поцелуй