Annotation

Находящегося в Венеции оценщика произведений искусства — молодую американку, родившуюся в Венеции — начинают преследовать сны о знатной влюбленной девушке — видения, которые проливают свет на трагическое прошлое…

- Марианн УИЛЛМАН

- Пролог

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

Марианн УИЛЛМАН

ГОРОД ГРЕЗ

Моим любимым сочинительницам волшебных снов

Норе, Джилл и Рут, Кореи Кац и Дэну. Пусть сбудутся все ваши самые прекрасные сны

Пролог

Венеция, Италия

Тени наполнили большой зал с декоративными гипсовыми и рисованными медальонами. Девушка нервно оглянулась вокруг, потом поспешила внутрь. Кромка ее золотистого бархатного платья, мягкая кожа зеленых вышитых комнатных туфель тихо шелестели по бело-розовым мраморным плиткам пола. Неподалеку капала вода.

Высокие ставни в дальнем конце зала были закрыты, но полосы угасающего света говорили о том, что сумерки стремительно приближаются. Ощущение срочности подгоняло ее. Она опаздывала.

О Боже милый, только бы не было слишком поздно!

Она задержалась у лестницы, ведущей вниз, на первый этаж, который выходил к каналу. По воде она добралась бы быстрее, но не посмела рискнуть быть замеченной. Девушка вздохнула и неохотно отвернулась. Проходя через небольшой вестибюль, оттянула тяжелый занавес, закрывавший дверь, ведущую в заброшенный двор.

Подняв свои бархатные юбки, чтоб не запачкаться, она беззвучно двигалась по саду, освещенному светом первых звезд. Краешек венецианского кружева зацепился за шершавые кирпичи древнего каменного колодца, и она рывком освободила его.

Достав накидку цвета красного вина из тайника в алькове позади статуи, надежно завязала шнурки своей маски. Она поклялась своей жизнью во что бы то ни стало встретиться с ним. Он уже будет на месте, ожидая ее.

Калитка в дальней стене, которая вела на calle, была заперта, но у нее в кармане лежал ключ. Она посмотрела через замысловатый узор из кованого чугуна, вделанный в толстое дерево, потом проскользнула в узкий проход между домами. Заскрипели петли, и дверь, щелкнув, закрылась позади нее. Теперь путь назад отрезан. На наружной стороне ручки не было, и калитку можно было открыть только из сада.

С обеих сторон возвышались глухие стены зданий из четырех и пяти этажей. По мере того как темнота сгущалась, их нежные персиковые и розовые тона угасали, уступая место тусклым красновато-коричневым и бледно-лиловым оттенкам. Скоро они совсем лишатся цвета и сольются с ночными тенями.

Она прислушалась, чтобы убедиться, что никто не идет за ней. При дневном свете она чувствовала себя здесь в безопасности, представляя, что идет по тайному проходу, ведущему к приключению. В этот же вечер, когда ее дорогу освещали только сгущающиеся сумерки, она трепетала. Путь к свободе мог так легко стать ловушкой.

Никаких шагов. Никаких звуков, кроме ее собственного неровного дыхания. Через мгновение она пойдет дальше.

Calle сузилась, потом разветвилась в лабиринт других таких же улочек. Она никак не могла заблудиться. Ей только нужно ориентироваться на высокую остроконечную крышу Кампаниле Сан-Марко, возвышающуюся над черепичными крышами соседних домов и указывающую ей путь.

Вдруг ветер принес заунывный зов гондольера, и где-то вдали отозвался, словно эхо, еще один. Звук был такой одинокий, такой мучительный, что ей казалось, что у нее может разорваться сердце.

Для храбрости она прикоснулась к ожерелью на шее. Это была единственная вещь, которую она взяла с собой, убегая из дома. Его подарок. Кончики пальцев скользили по гладким бусинам, на которых висел рубиновый кулон в форме сердца, словно она перебирала четки. От света звезд кольцо на ее пальце мерцало таинственным светом. Раньше она никогда не осмеливалась надевать его.

Мысли о любимом, об их совместном будущем придавали ей смелости. Он будет ждать ее на мосту. Но чем ближе подходила она к месту свидания, тем сильнее колотилось сердце под кружевным корсажем.

Она скрылась в тени. Доменико там не было. Ей вдруг стало страшно.

Очень страшно…

У меня были свои сны о Венеции.

Но ничто из того, что мне снилось, не было столь невозможным, как то, что я обнаружил.

Артур Саймонс "Города"

Глава 1

Клэр вдруг дернулась и проснулась, совершенно сбитая с толку. Испуганная девушка в длинном бархатном платье и вышитых домашних туфлях постепенно растаяла, и воцарилась реальность: удобное кожаное кресло, элегантный интерьер каюты, приглушенный рев частной яхты, скользящей сквозь туман и дождь.

Оглушена, словно мешком по голове, этим перелетом через несколько часовых поясов, черт возьми! И еще этот сон. Опять.

Она всегда просыпалась до того, как девушка добиралась до моста, до того, как сон превращался в кошмар.

Клэр потрясла головой, чтобы прояснить мысли, потом глянула в иллюминатор. Переливчатый туман поднимался от поверхности лагуны навстречу мелкому серебристому дождю, почти полностью затемняя вид. Где-то там Венеция, самый романтичный и интригующий город на свете.

Время от времени туман перемещался, создавая странный, фантастический эффект. Кусочки Венеции парили в воздухе, как привидения: шпиль церкви, квадратная колокольня, готический фасад палаццо обретали форму только для того, чтобы снова раствориться в перламутровом рассеянном свете.

Клэр казалось, будто она мягко плывет назад во времени, в мир, наполненный декадентским шармом и загадочной красотой.

В богато обставленной каюте было тепло и уютно. Граф Людовичи настоял, чтобы отправить за ней личную яхту. Откинувшись в роскошном кожаном кресле, Клэр улыбнулась. Эта поездка в Венецию, чтобы оценить некоторые из принадлежащих графу картин, стала кульминацией ее карьеры.

Фирма "Стерлинг Гэллериз" из Сан-Франциско, где она работала экспертом по произведениям искусства эпохи Возрождения, считала большим успехом, когда граф Людовичи уполномочил их выставить на частный аукцион несколько рисунков из своей обширной семейной коллекции. Теперь он планировал сделать то же самое с некоторыми удивительными полотнами.

Но настоящей сенсацией стал таинственный телефонный звонок от самого Людовичи, в котором он намекнул Клэр, что у него есть неизвестное полотно Тициана. Почему он хотел продать его, оставалось загадкой, но если это было правдой, то "Стерлинг Гэллериз" и Клэр были наготове!

Еще не было точно известно, что в частном аукционе примет участие именно "Стерлинг Гэллериз". Клэр должна убедить графа, что они лучше других подходят для такой миссии. Что они готовы уладить все дела с итальянскими властями, найдут нужных покупателей — благоразумных ценителей искусства, которые будут рады заплатить огромные суммы за несравненные работы и избежать при этом дурной славы, которая всегда сопровождает публичные аукционы. Большинство картин будет подарено филантропами и покровителями искусств местному музею. Ситуация, при которой все выигрывают. Каждый получает свое.

Она не была уверена, что успешно справится с задачей. В груди трепетала паника. Я не торговец и не делец. Я ученый, книжный червь. Человек, который остается за кулисами, черт возьми!

Тиш Стерлинг, супермодная владелица галереи, думала иначе, очень уж ей хотелось заполучить эту сделку.

— Ты справишься, — говорила она Клэр с улыбкой, столь же яркой, как и ее шикарно постриженные волосы медного цвета. — И ты имеешь отношение к Венеции. Это связывает тебя с графом.

Клэр тогда сложила перед собой руки, взглянув на лак на ногтях. Венецианский перламутр. Может быть, это было предзнаменование. — Я просто не хочу подвести тебя, Тиш. Я раньше не делала ничего подобного.

— Почему ты всегда боишься пробовать что-то новое?

Это был постоянно задаваемый вопрос, но Клэр все еще не нашла на него ответа. Тиш открыла окно, закурила сигарету, затянулась и выпустила облако дыма. Со своими яркими, золотисто-зелеными глазами и причудливо уложенными волосами она была похожа на дружелюбного дракона, который лениво выпускает из ноздрей волнистые потоки серого дыма.

— Я хороший бизнесмен, Клэр, и поверь мне, я бы не отправляла тебя в Италию, если бы не была уверена, что ты справишься. Оставайся самой собой, но с графом будь особо обходительна. Ты знаешь, Фитцджеральд прав: богачи действительно другие. Особенно из старинных знатных семей.

Она взмахнула рукой с шикарным маникюром и широким браслетом из серебра и золота в сторону потрясающей каштановой панельной обшивки своего кабинета, за окном которого открывался вид на мост Золотые ворота.

— Мы все здесь новички. А вот Людовичи могут проследить свои корни в течение тысячелетия. Они жили в Венеции, когда та представляла собой несколько лачуг на сваях, забитых на грязном мелководье в лагуне. Они мыслят не годами, а столетиями.

Тиш еще раз затянулась сигаретой, потом тщательно затушила ее в единственной разрешенной в "Стерлинг Гэллериз" пепельнице.

— Предки графа Андреа Людовичи уже тогда правили Венецией. Мои же воровали из Шотландии английский скот через границу, и у них не было ничего.

Она провела рукой по волосам, отчего те встали дыбом, и все равно выглядела шикарно.

— Ты поедешь в Венецию, Клэр, и убедишь графа подписать с нами контракт.

Ну вот я и здесь, удивленно подумала Клэр, когда яхта в светящейся мгле изменила курс. Двигатель сбавил обороты. Паника притаилась внутри нее. Момент истины приближался с каждой минутой.

На протяжении тысячи лет… Она снова попыталась осознать значимость этого промежутка времени. Точно знать, кто были твои предки за прошедшее тысячелетие, казалось невозможным.

Это определенно было не для нее. Она знала, что прадед ее отца приплыл в Америку из Шотландии шестнадцатилетним парнем и организовал семейное ранчо в Айдахо. По материной линии в роду Клэр были ирландцы и итальянцы.

Вот, пожалуй, и все, что можно было рассказать об истории ее семьи. Мать Клэр умерла слишком молодой, чтобы поведать больше, а отца и деда прежде всего интересовало будущее. Быть может, именно поэтому она так любила прошлое, которое казалось Клэр реальным и неизменным.

Она почувствовала, как яхта разворачивается вправо по длинной дуге. С помощью маленькой карты, расстеленной на коленях, Клэр пыталась угадать, близко ли до места назначения. Если бы только туман рассеялся да небо расчистилось! По одну сторону, она знала, находился Джудекка — изогнутый остров с разрушающимися палаццо и заброшенными площадями, с элегантным отелем "Чиприани", стоявшим, словно драгоценный камень, на самом его конце. По другую сторону было множество островков, соединенных горбатыми мостами, которые и образовывали собственно Венецию.

Она увидела свое отражение в полированных медных предметах. Лампы внутреннего освещения перемигивались с ее сережками из топаза и изумруда и превращали ее вьющиеся светлые волосы в чеканное золото. Когда-то, на первом свидании, бывший муж сказал, что она похожа на женщину с картины эпохи Возрождения. В памяти всплыл низкий голос Вэла:

— Венера Боттичелли, восстающая из моря. Только в одежде. К несчастью.

Клэр вспомнила, как рассмеялась, глядя в его голубые глаза, и что случилось дальше. Она провела пальцами по волосам. Этого у Вэла не отнять, подумала она с горечью. Он наверняка знал путь к сердцу студентки, специализирующейся в области искусств. Но не знал, как удержать его.

Это его проигрыш, говорила она себе, но боль оставалась.

Яхта дала задний ход, замедляя движение.

— Смотрите, синьорина, — раздался голос рулевого по внутренней связи. — Венеция!

Она развернула кресло, чтобы лучше видеть из бокового иллюминатора. Погода менялась. Нежный дождь, который моросил с тех пор, как она ступила на борт яхты, внезапно прекратился. Это было чистое волшебство. Серые воды превратились в серебристые, солнце прорвалось из-за туч. Мгла исчезла, словно по приказу фокусника. Вид — еще недавно одноцветный чернильный рисунок — стал великолепной акварелью; лагуна представляла собою переменчивую смесь цветов морской волны и темной бирюзы, как глаза Клэр.

Она была поражена. Золотые лучи расходились по небу, создавая фон, такой же как на картине эпохи Возрождения, изображающей Мадонну с младенцем. Не хватало только нескольких ангелов, спускающихся на землю в трепещущих одеяниях и с гирляндами цветов в волосах.

Она испытала легкий шок удовольствия. Вот он: Ла Серениссима, самый прекрасный и таинственный город в мире.

Место, где она родилась почти двадцать шесть лет тому назад.

Это было похоже на мираж, сон — византийские купола, фантастические башни, палаццо цвета мороженого, мерцающие в неярком свете, отбрасывающем блики на воде.

Неудивительно, что так много художников и писателей сделали это место своим домом, думала она.

Клэр иногда снилась Венеция — или она думала, что снилась. В ее планы входило побывать в penzione, где ее родители снимали квартиру. Отец работал в Венеции, когда она родилась. Ей было интересно, узнает ли она что-нибудь, чего не видела на тысячах картин, фотографий и календарей. Существует ли где-нибудь маленький кусочек Венеции, который станет именно ее.

Яхта подплыла к тоlо, традиционному месту высадки посетителей Венеции до того, как были построены дамба и железнодорожная станция, соединяющие город с материком. Черные гондолы, наполненные экскурсантами, несколько катеров и лощеные vaporetti — остроумно окрещенные водные такси Венеции — лавировали у входа в Большой канал (Главная водная артерия Венеции).

Воздух был пронизан серебристым мерцанием, которым славился город, отчего все казалось чуточку нереальным. Косые лучи солнца выхватывали лес поднимающихся из воды швартовных свай, огромные колонны со статуями наверху, охранявшими molo, бледно-розово-белый фасад Дворца дожей (Дож — глава республики в средневековой Венеции и Генуе), византийские купола церкви Базилика Сан-Марко.

Клэр замерла. Она словно увидела другой мир.

— Я здесь, — прошептала она. Круг замкнулся. — Наконец.

Затаив дыхание, она напрасно искала в себе чувство, на появление которого надеялась, — чувства, которое подсказало бы ей, что она дома. Снова в том месте, где началась ее жизнь. Но ее ждало разочарование.

Венеция была прекрасной, экзотичной, соблазнительной. И чуждой для нее, как луна.

Вода приобрела очаровательный молочно-зеленый оттенок, когда они вошли в Большой канал. Она еще не успела опомниться, а они уже останавливались у швартовных свай причала отеля "Эуропа э Регина", где она заказала номер. Клэр стояла, обратив лицо к солнцу, пока рулевой выгружал ее сумки.

— В первый раз в Венеции, синьорина? — спросил он на смеси итальянского и английского.

— Я родилась здесь, — ответила Клэр. — Мой отец был одним из технических консультантов, которых вызвали сюда, чтобы помочь предотвратить затопление.

— А! — мужчина покачал головой. — Aqua alta.

Венеция серьезно пострадала в шестидесятых и семидесятых годах от поднимающихся приливов, и весь мир пришел на помощь в попытке уберечь бесценные сокровища. Его темные глаза улыбнулись.

— Тогда Венеция у вас в крови, синьорина. Советую повидаться с Ноной Фраскатти… у нее магазин на Мерсери. После района модных бутиков, понимаете, в старом квартале, где она продает старинные украшения и ларцы. Если вы ей понравитесь, она может предсказать вам судьбу. Скажите ей, что вас направил Пьетро.

— Так и сделаю. Grazie.

Она дала ему щедрые чаевые и пошла в отель. После того как в элегантном вестибюле зарегистрировалась и отдала свой паспорт, Клэр оказалась наконец в сказочном номере с мебелью, отделанной парчой, высокими зеркалами из венецианского стекла и чудесными канделябрами.

Должно быть, Тиш сошла с ума! Либо она абсолютно уверена, что я могу убедить графа позволить нам продавать на аукционе всю его коллекцию.

Хотелось бы Клэр, чтобы и она чувствовала себя так же уверенно. Она не сомневалась в своих знаниях и квалификации. Ей не хватало способности убеждать. Когда она исследовала полотно или изучала мебель, она была спокойна, но всегда волновалась, работая с людьми, как это называла Тиш.

Она выросла на отдаленном ранчо, где ее спутниками были только собаки, книги да молчаливый дед, и так никогда и не освоила искусства общения с людьми. И не нужно доказательств, достаточно, что в рабочем столе в Сан-Франциско лежит свидетельство о разводе.

Полгода, подумала она с болью, которая, возможно, перекликалась с гневом, — и ни единого слова от Вэла. Он исчез из ее жизни так, словно их брак был лишь давним сном, который чудесно начался, но превратился потом в кошмар.

Как те сны, которые она видела почти каждую ночь в течение последних двух месяцев.

— Бар, синьорина. — Коридорный открыл элегантный позолоченный шкаф и показал ей ряды бутылок за резными дверцами. Клэр была рада, что он не заметил, насколько она погружена в свои мысли.

Он быстро показал, где что находится, и ушел. Когда она осталась одна, ее первой мыслью было плюхнуться в кровать в спальне и спать часами. Однако ее внимание привлекла терраса за открытыми двойными дверями и великолепный вид на город.

По ту сторону канала над горизонтом возвышалась бело-матовая мраморная церковь Санта-Мария делла Салюте. У Клэр захватило дух. Хотя здание покоилась на деревянных сваях, глубоко забитых под водой, казалось, что церковь, словно огромная плавучая жемчужина, покоится на собственном отражении в Большом канале.

Это зрелище было ей знакомо, и не только по фильмам или путеводителям. Делла Салюте представлена на некоторых полотнах из коллекции графа Людовичи. Клэр видела несколько хороших репродукций. О, но насколько прекраснее была она в реальности!

Пока она любовалась видом, черную гондолу с веселыми туристами обогнала vaporetto, в которой публики было еще больше и которая оставила на канале пенный след и легкую струю выхлопа. Кроме этого, подумала Клэр, ничего не изменилось за десятилетия.

Или за века.

Все мысли о сне улетучились. Клэр захотелось выйти мимо волнующихся от бриза штор цвета слоновой кости на террасу, расслабиться в шезлонге и наслаждаться зрелищем, словно бокалом игристого вина.

Сделав два шага вперед, она остановилась как вкопанная. Шезлонг был занят. Она видела только блестящие темные волосы над черной подушкой и носки мягких мужских туфель.

— О! Простите, — запнулась она. — Это, должно быть, какая-то ошибка… э… mi dipiache!

Фигура в шезлонге грациозно поднялась.

— Боже мой, Клэр! — произнес со смехом низкий голос. — У тебя такой же жуткий акцент, как и приготовленная тобой еда!

Она напряглась. Как оказалось, на мужчине в хаки, который стоял перед ней, были не туфли, а лишь пара ковбойских сапог ручной работы. Эти сапоги и голос были так же знакомы ей, как и мужчина, которому они принадлежали.

— Какого черта ты делаешь в моем номере, Вэл?

Глаза, более голубые, чем небо Венеции, улыбались, глядя на нее.

— Вот так ты приветствуешь мужа?

— Бывшего мужа. Развод оформлен в мае. Он слегка пожал плечами.

— В джунгли не доставляют американскую почту.

— Для развода тебе не нужен почтовый ящик, Вэл. Я уверена, у твоего адвоката есть все необходимые бумаги.

Он подошел к ней, загорелое лицо стало мрачным. Он коснулся ее щеки своей сильной красивой рукой.

— Неужели, Клэр? Неужели все кончено?

Дыхание застряло у нее в горле. Запах его одеколона был знаком ей, как запах собственной кожи, тепло его руки осталось таким же манящим, как прежде. Он выглядел старше и еще красивее. В уголках глаз появились новые морщинки от солнца. И он попрежнему был единственным мужчиной, который парализовал ее разум, а тело заставлял подчиняться.

Пропади он пропадом со своими феромонами!

— Не пытайся испытывать на мне свое ковбойское обаяние. Не сработает, — солгала она. Откинув голову, отошла в сторону, чтобы не видеть его. Это было ошибкой. Балкон маленький, и идти особо было некуда.

Она глянула вбок из-под ресниц с золотистыми кончиками.

— Один из нас сейчас свалится за перила, Вэл. И это буду не я.

Вместо ответа он взял ее за руки и отвел от перил. Клэр чувствовала притяжение, возникшее между ними, такое же сильное и опасное, как и прежде.

Черт бы его побрал! Она была неспособна думать, когда он был так близко. Воспоминания бились в ней, как волны Адриатического моря о пески Лидо (Популярный морской курорт рядом с Венецией). Если она не будет осторожна, то снова потеряет голову, а потом останется одна и будет плыть в никуда, когда он отправится в очередную горячую точку по заданию "Тайм" или "Ньюсуик".

— Отпусти меня, Вэл, — тихо попросила она. Его губы тронула странная легкая улыбка.

— Никогда. Ты моя, Клэр. А я — твой. Мы принадлежим друг другу.

— Понимаю. Поэтому и провела медовый месяц одна, украшая нашу квартиру и играя в пасьянс на компьютере, пока ты был на Ближнем Востоке. — Она старалась говорить спокойно и удивилась, услышав резкость в голосе.

И горечь.

— И Рождество я тоже провела в одиночестве, — добавила она, — пока ты ездил в Египет, или в Африку, или в какую-то глухую балканскую деревню.

Его рот сжался.

— Ты знала, на что соглашаешься, когда мы поженились, — сказал он, и в его голосе прозвучала нотка раздражения. — Это была часть сделки. Я говорил тебе, что должен браться за командировки, на которые никто не соглашается, пока не добьюсь определенного положения, и что со временем появятся более приемлемые задания. Ты согласилась.

Клэр ощутила прилив вины, но лишь пожала плечами.

— Я не думала, что ты будешь уезжать на несколько недель подряд. Думаю, я была молода и глупа тогда.

Она покинула балкон с видами в духе эпохи Возрождения и вернулась в комнату с высокими потолками. От отраженного света бледно-желтые стены светились, покрываясь переменчивыми прозрачными узорами.

Вэл пошел за ней, ухватил за руку, развернул.

— Да, — сказал он жестко. — Такой ты и была.

Ее гневный сдавленный возглас не остановил его. Пальцы сомкнулись на запястье.

— Или, по крайней мере, притворялась такой. Мне теперь интересно, не я ли был глуп. Я думал, ты понимаешь меня, думал, что мы заключили своего рода сделку.

— В этом вся проблема, — огрызнулась она. — Я-то думала, что мы поженились!

— Да, черт возьми. — Его глаза гневно сверкали. — И мы могли сделать так, чтобы все было нормально. Но как только на твоем пальце оказалось обручальное кольцо, ты стала пытаться изменить меня, вывернуть наизнанку.

— А что, это неправильно — хотеть, чтобы за обеденным столом еще кто-то, кроме растения в горшке, смотрел на тебя? Хотеть, чтобы твои замерзшие ноги в зимнюю ночь согревал любимый мужчина, а не только электрическая грелка?

Его рот был жестким, как кремень.

— Если тебе нужен диск-жокей, следовало выйти замуж за клерка, а не за фотожурналиста. Если тебе нужен домашний любимец, стоило раздобыть канарейку. Меня можно приручить, но засадить в клетку невозможно.

Она протянула левую руку, бледный след на безымянном пальце которой указывал, откуда было снято кольцо-обруч с бриллиантом, и с яростью обнаружила, что дрожит.

— Видишь, его уже нет, Вэл. Ты свободен. И я тоже! Поэтому убирайся из моей комнаты немедленно. И не возвращайся. Я не хочу больше тебя видеть. Думаю, я дала это ясно понять!

Лицо его напряглось, но он обуздал свой гнев.

— О, да. Но боюсь, это будет не так просто. Я взял в журнале годичный отпуск. Тиш Стерлинг наняла меня сделать для "Стерлинг Гэллериз" внештатную работу.

— Я тебе не верю!

Его глаза потемнели.

— Я тебе никогда не лгал, Клэр. И сейчас не собираюсь. Я готовлю аукционный каталог и фотографии коллекции Людовичи.

Ее глаза наполнились слезами. Так заканчивалось всегда: они оба были обижены и рассержены, но никто не уступал ни на дюйм. Вэл шагнул к двери, потом повернулся с жесткой улыбкой.

— Если тебе будет что-нибудь нужно, дорогая, просто постучи в стену. Мой номер рядом.

И вышел, хлопнув дверью.

Глава 2

Клэр заперла дверь, направилась в соседнюю комнату и бросилась на широкую кровать. Лежа на роскошном покрывале, она смотрела, как отраженные от воды огни плясали на стенах. Так красиво. Так успокаивающе.

О Боже, ей нужно утешение!

Она не могла понять, почему так сильно расстроилась, увидев Вэла. Поначалу пыталась убедить себя, что причина в том, что их расставание было болезненным, а их встреча сегодня — неожиданной. Она была так уверена, что может приказать себе не любить Вэла, что зашвырнула воспоминания и чувства — и хорошие, и плохие — в стальной ящик прошлого и навсегда закрыла его.

Но хватило только одного взгляда синих глаз, одного прикосновения загорелой руки к ее коже, чтобы она превратилась в клубок обнаженных нервов, гудящих от потери и гнева. От тоски и опустошенности, от глубокой, болезненной потребности.

Она собрала на затылке волосы, завязав их в узел.

— Ты не сможешь сковать орла цепями, — предупреждал ее дед, когда они обручились с Взлом. — Ты сломаешь ему крылья.

Она помнила этот момент, мягкие сумерки, медленно опускающиеся на узкий порог, холмы Айдахо под светом звезд.

— А если хочешь построить с ним гнездо, то надо научиться летать.

Это был самый продолжительный разговор, который когда-либо состоялся у нее с дедом. Он был человеком земли, а не слов.

Клэр взбила подушку, отчего та приняла еще более неудобную форму. Летать она не умела, да и учиться не хотела. Она мечтала о спокойных вечерах при свете камина, о задушевных ужинах с друзьями, обсуждающими за вином и спагетти произведения искусства. Неосуществимые мечты, если твой муж находится за 10 000 миль. Она пыталась быть терпеливой, мужественно встречать одиночество. Действительно пыталась.

Им удалось протянуть так довольно долго, хотя им давно следовало сказать себе стоп. Такой брак мог длиться годами с неразрешенными проблемами, подобно одному из тех долгих браков, от которых, в конце концов, не остается ничего, кроме двух имен в брачном свидетельстве да альбома никому не нужных фотографий.

Но потом наступило то безысходное время, когда он был ей нужен, но она даже не знала, в какой он стране, тем более, как добраться до него. Воспоминание пережитого все еще было болезненным. Справедливости ради надо признать, она не сказала ему, что беременна. Она была беременной всего шесть недель. Но как она хотела этого ребенка!

Клэр смотрела, как рябь света плетет по комнате светящиеся узоры. Она чувствовала себя слишком уставшей из-за перелета и слишком раздраженной, чтобы расслабиться. Леденисто-мраморный купол Салюте отражался в зеркале над приставным столом на фоне невероятно бирюзового неба. Его красота действовала успокаивающе, и ее быстрое дыхание замедлилось. Через несколько минут она погрузилась в неспокойный сон.

…Петли скрипнули, калитка 6 стене защелкнулась за ней. Теперь путь назад отрезан. На двери не было ручки, и ее можно было открыть только со стороны сада.

Зеленые глаза девушки настороженно глядели сквозь прорези серебряной маски, и сердце ее уподобилось железному молоту, колотившему по хрупкому стеклу ребер. Затолкав под капюшон накидки выбившийся светлый локон, она собрала все свое мужество. Он будет ждать ее на мосту.

Отец запер куда-то ее шкатулку — вместе с драгоценными фамильными жемчугами, изумрудами, рубинами, которые были Частью ее приданого. Но ожерелье и кулон любимого холодили ее кожу, как водa из фонтана во дворе в летний день; в то же время ей казалось, что рубиновый кулон, а также кольцо согреваютее кровь, словно пламя.

Она ничего не взяла с собой, кроме одежды, которая была на ней, когда бежала из дома.

Девушка скользила по calle. Сквозь прорези серебряной карнавальной маски она различала глухие боковые стены зданий. Справа от нее был Палаццо Д'Оро, где жил ее жених. Как и в домах других богатых купцов, первый этаж был отведен под торговлю, но остальная часть дома была жилой, роскошной, набитой сокровищами со всего света.

Она горько плакала, когда отец объявил о ее помолвке с Джованни Гамбелло. Тот был высокомерен и тщеславен. Отвратительные слухи о его репутации развратника дошли даже до Бьянки, защищенной от сплетен стенами отцовского дома. Венеция слыла городом, погруженным в скандал и порок: сделать себе имя среди самых отъявленных — это было что-то!

В ее невинном юношеском восприятии самым страшным было то, что они не любили друг друга. Он лишь хотел обладать ею. И укрепить банковский и торговый бизнес с ее отцом.

Бьянка вздрогнула. Но теперь, благодаря Святой Деве, она никогда не станет его женой. Скоро, очень скоро она будет в безопасности — в объятиях своего любимого!

Вдруг по ветру поплыл заунывный зов гондольера, и где-то вдали его подхватил, словно эхо, еще один. Звук был такой одинокий, такой мучительный, что ей казалось, что у нее может разорваться сердце.

Она остановилась, достигнув моста, охваченная страхом. Что, если ее обнаружат? Что, если ее любимого там не окажется?

Что, если она прождет все темные часы, пока утро не разукрасит небо, а он так и не придет?

Это будет для нее подобающим наказанием, решила она в отчаянии. Она ведь уже дважды подводила его. Но тут кто-то вышел из тени на дальней стороне канала Рио ди Сан Муаз. Это он, ожидающий ее в темном плаще. Глубоко вздохнув, она поспешила к выгнутому мосту. Еще несколько шагов до свободы и начала новой жизни.

Но все же, почему она так боялась?..

Клэр проснулась от стука собственного сердца. Густые вечерние тени узкой calle уступили место роскошной комнате, залитой солнечным светом, крик гондольеров — жалобному зову морских птиц, доносившемуся через открытое окно. Она резко села в кровати, сбитая с толку, осмысливая смутные впечатления прошлого и настоящего.

Потом она вспомнила, где и зачем находится. Венеция. Граф Людовичи.

Вэл, черт бы его побрал.

И сон.

Сон всегда начинался одинаково: перепуганная девушка, пересекающая мраморный пол и торопливо выходящая из двери во двор. На этот раз что-то было по-другому. Но чем больше Клэр старалась вспомнить, что было не так, тем быстрее это ускользало. Но даже сейчас она почти чувствовала прикосновение бархатной накидки к щеке, вес тяжелого ключа в руке, нежное, прохладное прикосновение ожерелья и кулона к шее.

Она никогда не видела их во сне, но точно знала, как они выглядят. Ожерелье было образовано длинными венецианскими бусинами, прозрачными, как вода, но мерцающими настоящим сусальным золотом, захваченным внутрь стекла. Они перемежались крошечными бусинками гранулированного золота. Кулон, который висел на нем, представлял собой изысканный рубин, вставленный в тонкую золотую оправу.

Клэр попыталась стряхнуть сон. Он стал повторяться чаще, и каждый раз добавлялось что-то новое. И усугублялось ощущение страха. Она всегда просыпалась с чувством, что вот-вот произойдет нечто ужасное, трагичное и неотвратимое.

Она сбросила ноги с кровати и села, боясь заснуть снова.

Эти сны начались, когда она распаковала рисунки, которые граф Людовичи через посредника прислал для частного аукциона: Тициан, Беллини, Тинторетто, Джорджоне, Караваджо. Клэр никогда не забудет чувства волнения от того, что держит их в руках, от восприятия через века ауры художников, которые нарисовали их.

Ее любимым рисунком стало изображение сцены "Карнавала": весельчаки, отмечающие праздник в причудливых костюмах, их лица раскрашены или скрыты под искусными масками из папье-маше. Это был лучший пункт лота, приписываемый Тициану, и ожидалось, что он станет кульминацией частного аукциона. Но, как ни странно, он не нашел покупателя даже по отправной цене, и был снят.

Посреди пестрой толпы выделялась фигура молодой девушки, которая стояла в тени на переднем плане, под невесомым балконом; ее светлые кудри выглядывали из-под капюшона накидки цвета красного вина, овальное лицо было скрыто под серебряной маской. На шее красовалось ожерелье из бусин Мурано (Остров к северу от Венеции, на котором начиная с XIV в. было сосредоточено производство венецианского стекла) с маленьким рубиновым кулоном в форме сердца.

С того момента как она впервые обратила внимание на эту девушку на рисунке, у Клэр появилось странное чувство, что она знает ее. Или что это лицо, навечно скрытое под маской, напоминает ее собственное.

Она поднялась, уняв легкую дрожь. Первая встреча с графом должна была состояться сегодня вечером, на ужине в Ка' Людовичи. Ей нужно было как-то провести целый день.

— Пойду, — сказала она себе, — поброжу немного по магазинам.

Она надела повседневный костюм-двойку из синего шелка и, прихватив жакет цвета слоновой кости, сумочку с дивана, вышла. Ей хотелось как-то отдалиться от этого сна.

В животе у нее урчало от голода, когда она шла по саду, но ей не хотелось натолкнуться на Вэла в одном из золоченых ресторанов отеля. Клэр решила, что пойдет на площадь и возьмет gelato — божественное итальянское мороженое, а потом пройдется по Мерчери, главной торговой улице, где было расположено множество самых изысканных магазинов.

Будет преступлением, сказала она себе, не купить какие-либо туфли, одновременно изящные и удобные — сочетание, которое казалось исключительно итальянским. Чтонибудь сексуальное, с ремешками.

Двинувшись по Калле Барроцци, мимо церкви Сан-Муаз, она повернула вдоль береговой линии. Ее соблазняли и кафе в отеле "Монако", и знаменитый "Бар Гарри", но она не поддалась. Она хотела ощутить пульс Венеции и знала, что должна начать свои изыскания в сердце города: Пьяцца Сан Марко.

Еще несколько минут — и Клэр перешла по красивому мосту через Рио дель Джардинетти, канал, который окружал сады, построенные Наполеоном вдоль береговой линии, после того как Венеция отдала на волю победителя тысячелетнюю независимость. Клэр остановилась на тоlо; слева от нее находилось бывшее здание Монетного двора, а справа — причудливые бело-розовые арки герцогского дворца. Она направилась к открытому пространству между высокими колоннами со статуями наверху, которые видела с яхты. Это были статуи Святого Теодора с крокодилом — тут какая-то история, решила она, — и крылатого льва Святого Марка, символа города.

Было удивительно и забавно видеть перед древними зданиями туристов в шортах и бейсбольных кепках, с фотоаппаратами и сумками, вперемешку с модно одетыми итальянками, чиновниками в темных костюмах и живописными продавцами сувениров.

Печально, подумала Клэр. Словно время столкнулось само с собой и при этом жестоко искривилось.

На нее упала тень, и она замерла, когда чья-то рука легла на ее плечо. Это был Вэл. Его ослепительные глаза скрывали солнцезащитные очки.

— Не иди между колоннами, — сказал он. — Дурная примета.

— Десятки людей сейчас только это и делают, — коротко ответила она, — и я что-то не вижу огненных молний, падающих с небес.

— Раньше между колоннами проходили казни. Повешение и обезглавливание, — бодро сказал он, хотя понимал, что все это предрассудки. — Просто подумалось, что тебе будет интересно знать.

Она не обращала на него внимания, пробираясь сквозь толчею щелкающих фотоаппаратами туристов и местных жителей, спешащих встретить друзей, чтобы выпить вместе во "Флориане" или в "Куадри". Но он по-прежнему был рядом, всего в нескольких футах позади нее. Она знала звук его шагов так же хорошо, как и своих собственных.

Клэр бросила быстрый взгляд через плечо.

— Уходи! Ты мешаешь мне любоваться Венецией. Его брови поднялись.

— Не думал, что ты воспримешь это так лично.

— Есть несколько вещей более личных, чем развод, — произнесла она и пошла быстрее.

Вэл не отставал, шагая легкой ковбойской походкой.

— Ты не сможешь постоянно избегать меня, — сказал он небрежно. — Сегодня вечером мы оба ужинаем у графа Людовичи.

Клэр остановилась как вкопанная.

— Я не знала, что ты включен в список приглашенных.

— Я и не был включен. Но чуть раньше я нанес визит вежливости старому джентльмену и договорился о фотографировании его коллекции. Слово за слово, и когда я упомянул, что знаю тебя, он попросил меня присоединиться к вам за ужином.

Клэр заскрипела зубами. Она приехала в Венецию в. надежде забыть Вэла. Ну что ж, будет нелегко, но придется быть любезной.

— Значит, увидимся в восемь.

Вэл сунул руки в карманы.

— Можем поплыть вместе в гондоле.

— Это слишком дорого.

— Нет, если умеешь торговаться с гондольерами. — Он улыбнулся, глядя на нее сверху вниз. — И подумай, как это романтично — лежать на подушках и беззвучно скользить в свете луны мимо сверкающих палаццо.

Она посмотрела на него с усмешкой.

— И может быть, мне удастся столкнуть тебя за борт, пока мы будем беззвучно скользить под каким-нибудь мостом, в какой-нибудь особенно сырой и вонючий канал.

Его улыбка ничуть не изменилась.

— Ах да, вот это хорошо, Клэр. Небольшая страстная схватка, пока гондольер, исполняя серенаду, везет нас домой.

— Слушай! — Она остановилась и глянула ему прямо в лицо, уперев руки в бока. — Это не сработает. И без того плохо, что нас обоих бросили на это задание. И я не позволю, чтобы ты преследовал меня повсюду все оставшееся время, пытаясь завлечь в ностальгические любовные игры. У меня теперь иммунитет к твоему обаянию. Это как корь: один раз переболел — и все.

Он не переставал улыбаться во весь рот, словно ее ложь была для него очевидной и прозрачной, как стекло. Клэр чувствовала, что начинает выходить из себя.

— Иди, потренируйся на какой-нибудь симпатичной синьорине раскидывать свои сети и перестань ходить за мной.

Вэл покачнулся на каблуках сапог и спросил:

— Ты действительно считаешь, что это хорошая мысль?

— Уверена в этом.

Он повернул голову. Арки площади отражались в темных стеклах его очков.

— Хмм. Что думаешь насчет той темноволосой красавицы в широкополой шляпе, что сидит возле "Флориана"?

Она бросила взгляд на столики возле знаменитого кафе. В большинстве своем они были заняты, но она сразу поняла, какую женщину он имеет в виду. Та была изысканно одета в европейском стиле: элегантная, безукоризненная и совершенно потрясающая. Вероятно, одна из пяти самых красивых женщин всех времен и народов.

Клэр улыбнулась.

— Иди, вывернись наизнанку. Вэл в шутку поклонился.

— Ваше желание для меня — закон.

Он пересек длинную площадь своей легкой походкой и подошел к столику. Клэр с изумлением наблюдала, как женщина подняла глаза и улыбнулась. Вэл наклонился и поприветствовал женщину. Она предложила ему для поцелуя свою руку — и щеку. Через мгновение они сидели рядом друг с другом, разговаривая, словно старые друзья.

Каковыми, вероятно, они и были на самом деле, поняла Клэр. Он подставил ее, проклятье!

Какую же она из себя делала дуру, обвиняя его в том, что он ходит за ней. Он направлялся во "Флориан", чтобы выпить с этой прекрасной синьориной! Пока она кипела от злости, он поднял голову и послал ей улыбку через всю площадь.

— Самовлюбленный ублюдок! — сказала она одними губами.

Вэл поднял бокал в ее сторону и еще раз улыбнулся ослепительной улыбкой.

Клэр выругалась, повернулась на каблуках и зашагала прочь.

Глава 3

Она направилась в ближайший магазин мороженого. Заплатив, успокоила у прилавка уязвленную гордость конусом с тремя вкусами и ароматами — как это любят итальянцы. Она выбрала абрикос, белоснежный лимон и то, что, по ее мнению, было бледно-розовой клубникой.

Выйдя из магазина, Клэр все еще не могла успокоиться. Почему голубь не обделал Вэла, когда тот склонился над прекрасной синьориной? Но с Взлом подобные вещи никогда не случались. Он был слишком везучим. У нее снова улучшилось настроение, и она, не сдержавшись, рассмеялась. Вэл всегда умел завести ее, но в этот раз она сама себя подставила. Он лишь позволил подлить масла в огонь.

И будь она проклята, если это сойдет ему с рук. Мысль о том, чтобы спихнуть его в Большой канал, показалась еще более заманчивой.

Он слишком хорошо ее знал. Это было очевидно. Видел ее насквозь, а вот Клэр казалось, что она не до конца понимает, что движет Валом.

Притяжение между ними всегда было сильным, любовь — нежной, секс — страстным. Она почувствовала, что уже от одной этой мысли температура ее тела начинает подниматься.

Вэл мог быть прекрасным спутником: очаровательным, добродушным, непринужденным. По существу, его странноватый юмор был частью того, что ее привлекало в нем. С другой стороны, он мог быть напряженным, охваченным страстью к своей работе. Причем до такой степени, что все остальное для него переставало существовать.

Включая и Клэр тоже.

Он мог переходить из одного состояния в другое в мгновение ока. Как орел, с которым его сравнивал ее дед. Ах, Вэл! Ее вздох превратился в смешок. Ну, я с тобой поквитаюсь, сукин ты сын.

Двигаясь через многолюдную площадь, Клэр лизнула розовое мороженое. Это был самый чудесный вкус, нежный и в то же время неоднозначный. Сначала она не могла подобрать для него слова. Потом ее совершенно неожиданно озарило.

Розы, подумала она. Розы на солнце. И вздохнула от удовольствия.

— Только итальянцы, — прошептала она, — могут делать мороженое, у которого вкус лета.

Площадь постепенно заполнялась людьми, и она поняла, что пришло время кормления голубей. Пока птицы не покидают Венецию, гласила легенда, город будет оставаться во всей своей славе. Несколько птиц, хлопая крыльями, опустились и окружили ее со всех сторон к восторгу детей и туристов. Местные жители, хорошо осведомленные о привычках голубей, предусмотрительно прятались под аркады на площади.

Краем глаза Клэр отметила какое-то огромное кружащееся движение, вспышку света от сотен разноцветных крыльев. На мгновение она снова стала ребенком, глядящим на голубей, которые вздымаются, кружась, мимо куполов Сан-Марко, бледных черепиц Дворца дожей, при этом их крылья меняют цвет в свете угасающего дня. Она почувствовала запах кофе и горячих булочек на столике на улице, где она сидела со своей нянькой, ее пальцы были липкими от развернутой конфеты, и она пыталась, пока никто не увидел, вытереть их о свое синее платье с рюшами.

Она видела женское лицо, улыбающееся ей, полное любви.

— Я помню, — тихо проговорила Клэр.

Ей было всего четыре года, когда умерла мать, упав со стремянки в старом многоквартирном доме, где они жили, и отец забрал дочку и вернулся в Штаты. Он всегда говорил ей, что она была слишком мала, чтобы что-то помнить о годах в Венеции, но Клэр знала, что он неправ. Она могла вспомнить, ей только нужно было найти ключ к своему хранилищу воспоминаний. Некоторые из ее снов можно было объяснить фотографиями прекрасного города, но ни одна из них не ухватила мерцающий, прозрачный свет Венеции таким, каким она всегда его видела мысленным взором.

Таким, каким он был на самом деле.

— Я помню!

Ее глаза наполнились слезами, сердце — давно забытыми эмоциями, а рот — вкусом божественного мороженого. Через столько лет она вернулась в Венецию — так далеко от ранчо в Айдахо, где прошли школьные годы, еще дальше от подернутого дымкой залива Сан-Франциско, где она училась в колледже. Полмира отделяло ее от всего, что было самым знакомым.

Но она была дома.

Жаль, что нельзя поделиться с кем-нибудь этим моментом узнавания города. Мимо проходили пары, семьи туристов, местные жители. В этих толпах она, казалось, была единственным одиноким человеком. Она посмотрела через площадь на столик, за которым разговаривали Вэл и итальянская красавица, но тот был пуст, а их не было и следа. Может быть, они ускользнули в какую-нибудь очаровательную выходящую на канал комнатку, чтобы заняться любовью?

Ревность пронзила ее.

Это удивило и возмутило Клэр. Ведь она подала на развод. Она решила, что их брак был ошибкой, что все кончено и что она хочет все забыть и жить дальше, словно его никогда и не было.

Клэр ошеломленно стояла, не замечая, как вокруг нее толкались люди.

— Это не любовь, — яростно сказала она себе. — Это даже не похоть.

Хотя, думая о том, как тепло пробежало по ее телу, когда Вэл прикоснулся к ней там, в отеле, она вынуждена была признать, что могла не устоять.

Нет, она просто действовала по принципу "собака на сене". Он не был ей нужен. Действительно. Но она не хотела, чтобы он достался кому-то еще.

Смеясь над своей глупостью, Клэр повернулась и направилась к арочным воротам, ведущим на Мерчери. Вэл — свободный человек и волен поступать в соответствии со своими желаниями. Как и она.

Два бронзовых мавра над воротами взмахнули своими бронзовыми молотами и ударили по большому колоколу, отбивая время. Она выбросила Вэла и темноволосую красавицу из головы и погрузилась в исследование магазинов Венеции.

Через час у нее была сумка "Фенди", пара кожаных туфель с плетеным задником — и еще один час, который нужно как-то провести, прежде чем вернуться в отель, чтобы переодеться к ужину. Времени недостаточно, чтобы заглянуть в один из очаровательных музеев или галерей, но наверняка достаточно, чтобы посетить один из интригующих магазинов на улицах, которые разветвлялись в обе стороны. Как называлось это место, про которое ей говорил рулевой яхты?

Она не могла вспомнить названия улицы, поэтому просто бесцельно пошла вперед, чувствуя себя спокойной и удовлетворенной. Остановилась, приблизившись к крошечному магазинчику, в витрине которого были выставлены карнавальные маски. Другие висели на стенах внутри помещения. Клэр рассматривала их через стекло. Некоторые из них были простыми шелковыми полосками, закрывающими глаза, тогда как другие скрывали все лицо. Была жуткая маска "врача чумы" с похожим на рыло носом-воронкой, были серебряные луны, золоченые солнца и остроконечные звезды. Красивые женские лица, раскрашенные всеми цветами радуги или абсолютно белые, пустые, как камень.

В масках было что-то очаровательное и в то же время зловещее. Анонимность этих искусно раскрашенных предметов из папье-маше позволяла слиться с толпой, стать кем угодно — или никем.

Она подумала, не сделала ли это девушка с рисунка. Или девушка из ее сна. Клэр была уверена, что это один и тот же человек. Рисунок положил начало снам, которые были так очаровательны, а заканчивались тем, что она в ужасе просыпалась. Это было единственным логическим объяснением.

Была ли она молодой дамой из знатной семьи, которая искала наслаждение в приключении? Или служанкой, которая взяла накидку и маску своей хозяйки, чтобы ускользнуть и повстречать любовника? Ходила ли она когда-нибудь по этим же самым улицам в своих изысканных вышитых туфлях?

Интересно, как ее звали, и куда она шла, когда художник запечатлел ее. Клэр оглянулась. Черт, интересно, куда это я иду!

Она свернула на неизвестную улочку, пока ее мысли блуждали, и очутилась на полпути на крутой calle, где не видно было ни души.

Ее сердце остановилось, потом пропустило удар, когда она увидела старинную дверь, вделанную в глухую стену. Знакомая декоративная железная решетка была высоко вставлена в толстое дерево, и снаружи отсутствовала ручка. Точно такая же дверь, как и в ее снах.

Клэр запаниковала. Что-то из ее сна. То, чего она не могла отчетливо вспомнить…

Она заставила себя подойти к двери. Пальцы прикоснулись к погрубевшему от времени дереву, паника усилилась. Ей захотелось убежать, но она не сдавалась. Низ кованого чугуна был на уровне ее подбородка. Она заглянула внутрь, хотя сухие листья какого-то вьющегося растения закрывали вид на дворик.

В этом месте не было ничего особенного. И ничего особенного она тоже не увидела — участки красновато-коричневых стен, образующих здание, горшок с пурпурным базиликом, край темно-синей ставни и кожаную детскую сандалию. Таким мог быть любой частный двор в городе.

Вдруг возникло какое-то размытое движение, и Клэр инстинктивно вздрогнула. Поблизости прозвучал низкий раздраженный кошачий вой. Через мгновение лоснящаяся желтая кошка прыгнула со стены на мостовую внутреннего дворика. Клэр отпрянула от калитки.

Вместо того чтобы вернуться, пошла дальше.

Она все еще думала о девушке, которая преследовала ее во снах, когда очутилась на маленькой площади, совершенно очаровательной. Недвижимость в Венеции была слишком дорогой, так что она поразилась, обнаружив участок зелени. Кто бы ни жил в окружающих величественных палаццо, эти люди, должно быть, обладали властью и влиянием. Сейчас большинство зданий были превращены в многоквартирные дома, а их первые этажи — в соблазнительные магазины.

Она собиралась войти в ювелирную лавку, когда увидела позади себя отражение: ФРАСКАТТИ — вывеску из золоченых выцветших букв на черном фоне. Место, о котором говорил ей Пьетро. Перейдя по мосту на противоположную сторону, она стала изучать товар, выложенный на красном бархате в витрине маленького магазинчика.

Тут было все вперемешку: гравюра моста Риальто (Знаменитый мост в центре Венеции через Большой канал в самой узкой его точке. Построен в конце XVI в.) на подставке рядом с фарфоровой куклой, с полдюжины старинных винных бокалов цвета спелой сливы из стекла Мурано, декоративный набор, несколько потускневших серебряных расчесок с монограммами, растрескавшееся изображение херувима, крашенного под черное дерево.

И ожерелье.

Отголосок сна заставил ее вздрогнуть. Она смотрела на старинную безделушку. Та была сделана из прозрачного венецианского стекла, отливающего золотом, с вплетенными бусинками гранулированного золота. В центре находилось что-то вроде кулона. Могло ли это быть рубином в форме сердца?

Нет. Невозможно. Но сердце в ее груди тикало, как бомба с часовым механизмом. Прикрыв стекло рукой, она пыталась разглядеть украшения получше. Освещение было неудачным — свет отражался от окна.

Неужели это было то же самое ожерелье, что и на рисунке? Клэр не была в этом уверена. Но все же…

Лишь на мгновение она представила: прохладу ожерелья из снов на шее, легкий вес кулона.

Сердце ее трепетало, словно у него были крылья. Клэр протянула руку и взялась за дверную ручку. Дверь мягко отворилась.

Глава 4

В магазине царил полумрак. Клэр услышала тихий звон колокольчика. Когда глаза привыкли, она различила венецианское зеркало, пару ламп филигранной работы и старые кружевные воротнички в витрине. Она отшатнулась, когда что-то прикоснулось к ее затылку. Это было всего лишь чучело обезьяны, которое глядело на нее своими черными стеклянными глазами.

— Так-так, — пробормотала она. — Я отсюда ухожу.

Прежде чем она успела повернуться, в глубине магазина отодвинулась штора и вышла полная темноглазая женщина. На ней был великолепно сшитый костюм из черной камвольный ткани и целая охапка тонких золотых браслетов, которые нежно позвякивали при движении.

— Bon giorno, signorina.

Клэр ответила на своем ломаном итальянском, и лицо женщины изменилось.

— А, добрый день, синьорина. Я вас приняла… за кого-то другого. Вы из Америки?

— Да, только что приехала в Венецию.

— Мы польщены. Вам что-нибудь показать?

Клэр колебалась, чувствуя себя глупо. Ожерелье не могло быть тем же самым.

Но оно было тем самым. Она знала это с того самого момента, как увидела его, разложенное на квадрате черного бархата. Не хватало лишь кулона. Клэр увидела кусочек золота, с которого он когда-то свисал.

— Тут раньше был кулон.

Владелица магазина была поражена.

— Да, синьорина. Он у меня здесь.

Наклонившись к витрине, она достала маленький футляр. Однако когда она выпрямилась и открыла крышку, это оказался всего лишь кусочек гранулированного золота в форме сердца.

— Не хватает рубина, — разочарованно сказала Клэр.

— Это мог быть и другой камень, — ответила женщина, улыбаясь. — Или даже кусочек венецианского стекла.

— Нет. — Клэр была уверена. — Это был рубин. Quando? Как только это слово слетело у нее с губ, она поняла, что сказала не то. Это означало "когда", а не "сколько".

— Э-э… Quant-u, per favore?

Женщина назвала сумму, которая показалась Клэр удивительно низкой. Быстрая сделка, и ожерелье было у нее. Она прикоснулась пальцем к кулону.

Тот был прохладным, но тепло пронзило руку Клэр, разорвавшись на маленькие золотые искорки. Ощущение было таким острым, таким пронзительным, что она отдернула палец, почти уверенная, что увидит кровь.

Между нею и ожерельем проплыло видение, принимая очертания, глубину и текстуру.

…светлые оштукатуренные стены. Парапет грациозного моста. Промелькнувшая фигура в плаще и золоченой карнавальной маске. Потом движущаяся мозаика: бледные булыжники мостовой, кромка золотистого бархатного платья, кончик изящной вышитой туфли. Сияние рассеянного света звезд, отражающегося в черно-зеленых водах канала.

Цепенящий холод. Страх. О Боже, этот страх…

Через мгновение видение исчезло. Ей было плохо, у нее кружилась голова.

Мир стал черным, с едва различимыми пятнами света. Она будто смотрела сквозь темную ткань, изъеденную молью. Потом Клэр поняла, что лежит на полу, а женщина из магазина озабоченно склонилась над ней.

Зрение начало проясняться, вернулся слух. Мир был по-прежнему в беспорядке. Она услышала звон колокольчика, затем обмен быстрыми итальянскими фразами, — причем она понимала каждое слово.

— Она просто стояла здесь, смотрела на ожерелье. Потом ее лицо сделалась белым, как у мраморного херувима, и она рухнула на пол.

— Я принесу холодную ткань и воду.

— Может быть, врача, попа?

Небольшая пауза. Появилось пожилое лицо, и пара темных глаз внимательно посмотрела в глаза Клэр. Ей казалось, что она смотрит сквозь них и дальше, по ту сторону, в бесконечное завтра. Или вчера.

— С ней будет все в порядке. Она просто слишком чувствительная и увидела что-то из прошлого. Это может вывести из равновесия.

Обе женщины подняли глаза, когда на Клэр упала тень и сквозняк от открытой двери пронесся мимо них, словно дух. Она мигнула. Женщины по-прежнему говорили на мелодичном итальянском языке, но теперь она не смогла понять ни слова. Потом возле нее на коленях оказался Вэл. Под загаром лицо его было таким же белым, как и у нее.

— Клэр? Ты меня слышишь? Что случилось?

— Я… Я не знаю.

— Обморок, синьор, — сказала пожилая женщина и покачала головой. — Нельзя ходить целый день и не кормить свой желудок. Bella signorina должна что-нибудь поесть. Чтонибудь побольше, чем мороженое. La minestra для primo. Потом risi i funghi. И, — твердо добавила она, — стакан хорошего vino rosso.

Он помог Клэр медленно сесть. Сначала ей было приятно ощущать тепло и заботу его рук, но как только она почувствовала себя лучше, это показалось слишком интимным. Напоминанием о том, что они когда-то имели — и потеряли.

— Я в порядке. Помоги мне встать.

Его глаза потемнели, лицо напряглось, но Вэл легко поднял ее на ноги, потом убрал руку с плеча.

— Ты выглядишь так, словно тебя искупали в приливе. Она бросила в его сторону косой взгляд.

— Я разочарована. Кажется, ты растерял свое искусство рассыпаться в любезных комплиментах.

— Так-то лучше. — Он улыбнулся, но глаза его были по-прежнему тревожны. — Совет синьоры разумен, Клэр. Давай-ка выведем тебя на свежий воздух. Тут в парке, за углом, есть ресторан. Я беру на себя еду.

Она знала, что он прав, и не стала спорить.

— Ожерелье…

— Конечно, синьорина. — Женщина помоложе завернула шкатулку в золотистую оберточную бумагу и вложила в ее сумку маленький сверток.

Клэр и Вэл уже собирались уходить, когда пожилая женщина слегка прикоснулась к запястью Клэр.

— Хорошо, что вы приехали в Венецию. Будет еще лучше, когда вы уедете.

— Ну, — сказала Клэр позже, когда они с Вэлом устроились за столиком с видом на Рио Сан-Зулиан. Мимо скользила гондола — пустая, если не считать одинокого гондольера. — Никогда еще мне не предлагали убираться так вежливо. Не очень-то дружелюбно с ее стороны.

Он посмеялся ее шутке, но голос был серьезным.

— Я не думаю, что она предупреждала тебя держаться подальше. Я думаю, она предсказывала твою судьбу. — Вэл погрузил ложку в густой овощной суп. — Любой в СанМарко слышал о синьоре Фраскатти. Ее называют попа — бабушка. Про нее говорят, что она может видеть будущее и накладывать любовные заклинания. Некоторые говорят, что она может навести дурной глаз.

Клэр внимательно посмотрела в его лицо. На нем играли свет и тени, отраженные от канала.

— Ты веришь, что это возможно, Вэл?

— Я не знаю — но надеюсь, что да. — Морщинки на его лице стали суровыми, а в глазах бродили какие-то неотступные мысли. — Жизнь бывает довольно мрачной без маленького волшебства.

Не задумываясь, она протянула руку через стол и накрыла его руку. Ей хотелось прикоснуться к его лицу, убрать эту нахмуренность, увидеть, как тени исчезают из глаз.

— Бывало очень плохо? Его челюсть сжалась.

— Я стоял на гребне горы вместе с одним пылким молодым британским журналистом, когда ударил миномет. В следующий момент я уже был один.

Он опустил ложку.

— С меня хватит этого супа. Давай закажем десерт. Я бы взял все, что есть в меню.

Она отдернула руку. Он всегда был такой, черт возьми. Отгораживался от нее. Весь их брак она стучала в запертую дверь его молчания, никогда не зная, что окажется с другой стороны.

Ее вдруг поразило понимание того, что он всегда действовал поверхностно и эгоистично. И глупо тоже. Вэл не был таким уж везучим, каким она его считала. По существу, судя по тому, что он ей рассказал, ему просто повезло остаться в живых.

Ей никогда раньше не приходило в голову, что в своих командировках он подвергался опасности. Ее ввел в заблуждение ореол непобедимости, который сопровождал его. Вэл видел и пережил ужасные вещи. У него просто хорошо получалось скрывать это. Очень хорошо.

Подошел официант. Клэр позволила ему забрать ее тарелку с недоеденным рисом с грибами и, нахмурившись, посмотрела на меню, написанное мелом на черной доске рядом с кафе.

Перед темноволосой молодой женщиной напротив стояла стеклянная чаша на ножке с тирамису, любимым десертом Вэла. Она с удовольствием погрузила ложку в пропитанную кофе пенную смесь "дамских пальчиков", маскарпоне и взбитых сливок.

Клэр колебалась. Тирамису было ее слабостью тоже. Она уже сейчас почти ощущала на кончике языка вкус сочной сладости. Через мгновение у нее потекут слюнки. Но она боялась, что если съест слишком много, не сможет ужинать у графа Людовичи.

За другим столиком пара делила чашу с дыней и ягодами.

— Эти фрукты выглядят неплохо. — Она улыбнулась маячившему поблизости официанту. — Ilfritto misto, per favore.

Официант казался озадаченным. Вэл поперхнулся вином и яростно замотал головой.

— La frutta mista.

Официант скрыл улыбку, кивнул и вошел внутрь. Клэр сложила руки на груди и вздохнула.

— Я так понимаю, что заказала что-то не то? Он усмехнулся.

— Нет, если ты действительно хотела на десерт ассорти из жареной рыбы.

— Ой. — Ей захотелось стукнуться головой о стол.

— Вместо этого ты получишь блюдо с разными фруктами.

— Слава Богу! — Клэр скорчила гримасу. — Я здесь родилась. Я провела первые годы жизни в Венеции и всегда была сильна в иностранных языках. Почему же самые простые итальянские фразы даются мне с таким трудом?. Вэл отпил красного вина и пожал плечами.

— Может быть, у тебя с итальянским связана какая-то умственная блокада: по непонятной причине, имеющей корни в прошлом, на самом деле ты не хочешь учить его.

— Что это, черт возьми, означает? Он нагнулся вперед.

— Я думаю, ты могла бы выучить все что угодно, если бы настроилась. Но ты была всегда такой упрямой, как двухголовый осел. И если ты не хочешь что-то обсуждать, ты просто замолкаешь. Отгораживаешься. Ее это задело.

— Точно так же, как делал ты, когда я спрашивала тебя о работе. Ты всегда от меня отгораживался, Вэл. Словно я слишком тупая, чтобы понять.

— Не в этом дело, — резко сказал он. — Есть просто некоторые вещи, про которые я предпочитаю забыть. Может быть, это и невозможно, но это единственный способ, благодаря которому я могу примириться с тем, что видел.

— Я не маленький ребенок. И ты не должен относиться ко мне, как к ребенку.

В ее голосе была боль, но и правда тоже. Он пристально взглянул на нее, словно видел впервые.

— Прости, Клэр. Это была одна из проблем между нами, так ведь?

— Ты вычеркнул меня из своей жизни.

— Я хотел защитить тебя от нее.

Она подняла бокал и смотрела, как свет превратил вино в жидкий гранат.

— Я уже большая девочка, Вэл. И ты знаешь, как говорят: всякое в жизни бывает.

Он косо взглянул на нее.

— Кажется, я слышал, как раньше эту фразу произносили время от времени не так любезно.

Они вместе засмеялись — легко и непринужденно. Как в старые времена. Ему захотелось протянуть руки и обнять ее, погрузить пальцы в пышные золотые кудри. Целовать розовый упрямый маленький ротик, пока у них обоих не закружится голова.

Его голос стал хриплым.

— Ты скучаешь по мне, Клэр?

Не нужно было этого говорить.

— Не больше, чем я скучала по тебе, когда ты находился со своими камерами и другой ерундой на другом краю земли.

Воцарилась холодная тишина, прозрачная и плотная, как лед. Вэл опрокинул остатки вина и заказал жестом еще один бокал. Ничего не изменилось.

Нет, подумал он. Это не совсем так.

Та Клэр, на которой он женился, никогда бы не поехала в Венецию одна. Она моталась туда и обратно между Кёр л'Ален в Айдахо и Сан-Франциско, словно в небе была невидимая колея. Один или два раза она ненадолго ездила в Лос-Анджелес и даже в Чикаго. Но его предложение провести медовый месяц в Австралии было встречено без особого энтузиазма. Вместо этого они провели его в Сан-Франциско.

В конечном итоге, она слишком боялась покинуть свое уютное гнездо, а он был слишком зол, чтобы остаться.

В ней присутствовала удивительная смесь: она стремилась к знаниям, но боялась приключений. С удовольствием изучала прошлое какого-нибудь давно умершего художника, но не задумывалась о своем будущем. Уверенная внешне — и комок переплетенных нервов внутри. Сильная и упрямая — не доверяющая никому. Это было тем камнем преткновения, о который разбился их брак.

И то, что обижало ее, было глубоко спрятано. Он никогда не мог добраться до сути этого. И, Боже всемогущий, после всего, что они пережили, он по-прежнему терял контроль над собой.

Желание сжималось у него внутри, словно кулак. Он безумно хотел ее — как всегда.

— Не смотри на меня так, — нежно сказал она. Он поднял брови и попытался выглядеть невинно.

— Как — так?

— Словно я чаша с тирамису, и ты собираешься съесть меня.

— Это тебя как-то беспокоит?

— Конечно.

Он сцепил руки за шеей и улыбнулся.

— Это хорошо.

Тепло медленной волной затопило ее тело. Она чувствовала, как горячий прилив крови покрыл пятнами шею и согрел щеки. Проклятье! Он по-прежнему знал, на какие кнопки нажимать.

Их внимание привлекли повышенные голоса. Молодая пара стояла на мосту у канала и ссорилась. Мелькали руки, сверкали глаза, ругань становилась все громче. Клэр почувствовала, как у нее упало сердце.

Вэл был прав. Она от чего-то отгораживалась. Вдруг в памяти стремительно всплыло: окно, выходящее на церковь, цветастые шторы, пляшущие на ветру. Голоса родителей, говорящих по-итальянски. Они всегда переходили на этот язык, когда спорили, так было и в тот день, когда погибла мать. Потом шаги, мать, спешащая за угол на лестничную площадку, где кто-то оставил корзину с бельем. Затем негромкий крик, что-то падает. После этого лишь ужасная, звенящая тишина. Именно поэтому какая-то женщина — соседка? — забрала ее на Пьяцца Сан-Марко смотреть голубей. И пока женщина не следила за ней, Клэр отошла — полюбоваться на птиц вблизи.

Она потерялась на несколько часов, искала дом и мать. Когда ее нашли, у нее уже не было матери. Или дома. Меньше чем через три дня она была на самолете, летевшем в Айдахо.

Тем временем ссора молодой пары переросла в разгоряченные вспышки гнева, сопровождающиеся выразительными жестами и активными взмахами рук.

— В чем дело? — на этот раз рука Вэла накрыла ее руку. Он почувствовал, что она дрожит.

— Я… я не знаю. Я терпеть не могу, когда мужчина и женщина ругаются вот так. Я из-за этого расстраиваюсь.

Он спрятал ее руку между своими ладонями и улыбнулся.

— Они итальянцы. С юга Италии, судя по разговору. Они не ругаются, дорогая. Они так любят друг друга.

— Самая глупая вещь, которую я…

Она замолкла. Он был прав. Пока женщина кричала и стучала кулаком по воздуху, мужчина притянул ее в свои объятия. Он почти оторвал ее от земли и страстно целовал. Она отвечала с таким же пылом.

Такая же электрическая дуга проскочила между Клэр и Вэлом. Она поняла, что он чувствует это так же хорошо, как и она.

— И не надо, — сказала Клэр, быстро отдергивая руку, — называть меня "дорогая".

Вернулся официант с вином для Вэла.

— Медовый месяц? Молодожены? — решился заговорить он, практикуясь в английском.

— Нет, — произнесла Клэр.

— Да, — одновременно ответил Вэл.

Официант кивнул, улыбнулся и отошел. Он почесал затылок, думая, что произнес, должно быть, не ту фразу.

— Не нужно было ему лгать, — сказала Клэр, вставая. Медленный, тихо закипающий взгляд, которым посмотрел на нее Вэл, заставил ее испытать возбужденное покалывание от головы до пят. Его рука совершенно естественно обвилась вокруг ее талии.

— Ты могла бы сделать из меня честного человека.

— Вообще-то медовый месяц бывает после свадьбы, — сказала она ему. — Не после развода.

Но она позволила ему взять себя за руку. Когда они шли к отелю "Эуропа э Регина", то старались попасть в один ритм: — Вэл укорачивал свои большие шаги, а Клэр удлиняла свои.

На площади уже было меньше народу, и они немного задержались у Базилика Святого Марка, рассматривая золотую мозаику на фасаде, то, как та ловила свет Венеции и посылала его обратно — стремительный, ослепительный.

Путь в обход был долгий, но ни Клэр, ни Вэла это не волновало. Они почувствовали прикосновение вечности Венеции, принесший внутренний покой, который был одновременно и успокаивающим, и интимным. Оба молчали, идя от piazetta к береговой линии. У лагуны и неба был все тот же затуманенный оттенок воды, и здания мягко отсвечивали всеми переливами розового и белого.

Ей хотелось, чтобы они много часов шли так спокойно вместе, но до отеля добрались слишком быстро. Когда она отпирала свою дверь, Вэл со странным выражением лица смотрел на нее сверху вниз.

— О чем ты думаешь? — спросила она. Уголки его жесткого рта поднялись.

— О тирамису.

Глава 5

Вэл намотал один из ее локонов на палец, как он делал это раньше. В глубине его глаз сиял темный свет, и она была уверена, что в ее глазах светятся ответные огоньки. На секунду она подумала, что он может поцеловать ее. И даже надеялась на это.

Но Вэл лишь прикоснулся к ее щеке.

— До вечера.

Он толкнул дверь, и та беззвучно распахнулась внутрь. Клэр вошла в комнату и мягко закрыла дверь, минуту постояла, прислонившись к ней. Когда она, наконец, пришла в себя, то чувствовала себя легко, но неустойчиво, словно шла по воде.

До вечера.

Клэр рано была готова, и в конечном итоге они решили поплыть на гондоле.

Горел фонарь, над головой раскинулось звездное небо, и ей подумалось, что эта сцена словно была списана из исторической книжки. Или из сказки.

Вэл заранее договорился с гондольером, и они покинули более освещенные районы Большого канала и скользили теперь по маленьким, которые служили улицами Венеции. Они плыли по тем местам, где вода мрачно искрилась, покрывая фасады зданий с обеих сторон ложными лунными лучами, и мимо скверов, полных музыки и смеха, и потом снова вплывали в темноту.

Затем, к ее удивлению, они снова оказались в Большом канале, совсем недалеко от того места, откуда отплыли.

— Мы могли бы пойти пешком, — сказала она смеясь.

— Только не в первую твою ночь в Венеции. — Вэл улыбнулся. — Теперь ты увидела ее такой, какой ее нужно видеть.

Она думала, что их прибытие в Ка' Людовичи относится к разряду событий обыденных. Но она ошиблась.

— Я думала, Са' — это сокращение от casa. Дом.

— Так оно и есть. Не знаю, откуда это возникло. Какая-то местная шутка. — Вэл засмеялся. — Как Вандербильты (Одна из самых богатых и известных семей США) и. их "коттеджи" на побережье.

Дом графа Людовичи представлял собой огромный палаццо из бледно-розового кирпича, из которого столько зданий было построено в Венеции. На фасаде обращали на себя внимание изысканные готические узоры и арочные окна.

Хозяин ожидал их на причале. Когда гондола причалила, он затушил сигарету и подошел поприветствовать гостей.

— Синьорина Джонстон, синьор Блэкфорд, добро пожаловать.

Они поднялись по пролету мраморной лестницы от уровня воды до piano nobile, главного этажа палаццо, где располагались общие комнаты. У Клэр было такое чувство, словно она по ошибке попала в музей.

Первый зал был обшит обильно золоченым деревом, выделанным в венецианском стиле, с потолком, покрытым фресками. Повсюду были зеркала. Картины великих мастеров эпохи Возрождения украшали громадную приемную. Казалось невероятным находиться рядом с бесценными творениями, осознавая, что те являются личной собственностью одного человека. Они веками принадлежат этой семье. В конце концов, предки графа заказывали полотна самым знаменитым художникам своего времени.

Мягкий свет поблескивал на густых седых волосах графа, который повел их на балкон.

— Коктейль? Вино?

На самом деле Клэр больше всего хотелось смотреть на картины. Это, конечно, было бы невежливо. Людовичи налил в бокалы бледного вина, такого прозрачного и золотистого, что, казалось, в нем светились солнечные лучи.

— Из виноградников Людовичи, — сказал он, когда Вэл спросил, откуда оно.

Мужчины разговаривали так запросто, словно были старыми знакомыми. Пока Клэр испытывала смущение, они втянули ее в свою беседу. Она понимала, что Вэл помогает ей, время от времени замолкая, чтобы она могла вставить слово.

— У нас есть немного времени до ужина, — произнес Людовичи почти с сожалением. — Может быть, вы захотите взглянуть на мою коллекцию?

Клэр сгорала от нетерпения. Этот момент наконец настал. Граф повел их в библиотеку, окна которой выходили на чашу Сан-Марко с видом на старую таможню и Салюте. Купола церкви улавливали свет звезд и удерживали его.

Наконец Клэр сосредоточила все свое внимание на картинах. Ей понравился Шагал, но не Пикассо. Франкенталер оставил ее равнодушной. Граф слегка рассмеялся.

— Я чуть-чуть дразню вас. Я знаю, что вы любите старых мастеров.

Он открыл дверь и провел их в следующий зал, удивительно пропорциональный, с розовыми мраморными полами и белыми шелковыми стенами. На них, как драгоценные камни, светились картины. У нее перехватило дыхание. Тут были картины, о которых она никогда не слышала и никогда не читала, картины, неизвестные миру.

Пока они обходили комнату, граф указывал кивком или грациозным жестом, какие из полотен он хотел бы выставить на аукцион. Вэл наклонился вперед.

— Когда Тиш увидит все это без ящиков у себя в офисе, она потеряет дар речи.

Клэр пихнула его локтем в бок, чтобы заставить замолчать. Когда они уже повернули к двери, она заметила маленький альков. В его глубине висела черная штора. На маленьком столике горела лампа из меди и красного стекла — такие Клэр видела в церквях и соборах. Дрожь пробежала по ее рукам. Это напоминало мемориал.

— Картина, которая здесь висела, — спросила она, — она на реставрации?

— Вы не знаете эту историю? — Граф Людовичи казался удивленным.

Протянув руку вверх, он потянул за золотой шнур. Черные шторы раздвинулись, обнажив портрет молодой женщины.

Крик Клэр заглушил сдавленный возглас Вэла. Граф Людовичи посмотрел на портрет.

— Итак, вы оба заметили сходство!

— Нужно быть слепым, чтобы не заметить, — мягко сказал Вэл. — Это просто невероятно.

На картине была изображена молодая девушка. Она была очаровательна — с коротким прямым носом, маленьким подбородком, полными розовыми губами и зелеными, как море, глазами. Каскад светлых вьющихся волос сдерживался изысканной диадемой из золотой оправы и жемчуга, усыпанных топазами. Ее бархатное платье чудесного золотистого оттенка было так блестяще написано красками, что казалось таким же реальным, как и блеск ее кожи цвета слоновой кости.

И это бледное овальное лицо! Клэр видела его тысячи раз. Сходство с ее собственным отражением было сверхъестественным.

— Откуда… откуда вы узнали? — заминаясь, пробормотала она. — Мы же никогда не встречались.

Аристократ поклонился.

— Я дворянин Старого Света, но живу и в Новом тоже. Компьютер — мой незаменимый помощник. В Интернете, на вебсайте "Стерлинг Гэллериз" я увидел вашу фотографию и ознакомился с биографией. Мы, венецианцы, народ суеверный. И конечно же, я посчитал это предзнаменованием.

Клэр проглотила комок в горле. Удивительно узнать себя на портрете, которому сотни лет. Она попыталась скрыть свое эмоциональное потрясение. Сделать так, чтобы вновь в ней заговорил профессионал. Портрет был в отличном состоянии, не поврежденный ни сыростью, ни временем.

— Картина будет гвоздем аукциона, граф Людовичи. А почему вы хотите расстаться с ней… — Она запнулась. — Простите. Я сказала лишнее. Это ваше дело, а мое — оценивать картину. — Людовичи всегда были достойными хранителями.

Свет красной лампы придавал особое своеобразие девушке на портрете. Она выглядела такой молодой, такой бесконечно нежной. Такой… влюбленной! — подумала Клэр с восхищением. Хотя удивляться не следовало: эта молодая женщина была, несомненно, девушкой на рисунке, который не был продан на аукционе.

И той девушкой из тревожных снов Клэр, которая убежала из своего дома, чтобы встретиться с любимым. На ее нежной шее красовалось ожерелье с золотыми прожилками из стекла Мурано. Не хватало лишь кулона со сверкающим рубином в форме сердца.

Должно быть, она стала носить его позже, подумала Клэр. Подарок тайного любовника.

— Вы не должны извиняться, — сказал Людовичи. — Пожалуйста, садитесь, и мы поговорим. Я расскажу вам трагическую историю Бьянки и ее отца. Это позор моего дома. Она была прекрасна, как вы видите, застенчива и изнежена. Она казалась слишком робкой, чтобы бежать со своим любимым. Но стала слишком непокорной, чтобы повиноваться воле отца, когда ее отец договорился о браке ее с другим мужчиной.

У Клэр защемило в сердце. Она боялась услышать, что было дальше. Рука Вэла сжала ее руку.

— Это случилось вскоре после того, как был написан этот портрет, — продолжал граф. — Бьянка узнала, что беременна от Доменико Колеоне, сына одного из благополучных купеческих семейств. Она послала ему записку, когда молодой человек вернулся из Флоренции, хотя впоследствии он утверждал, что не получил послания. Бьянка бросилась в канал — так утверждали некоторые. Ее тело выловили под мостом.

— Ужасная история, — сказала Клэр, вздрогнув.

— Последствия нарушения свадебного договора были тягостны, но еще хуже было другое. Граф Людовичи, живший в то время, был сильным человеком. По слухам, он состоял членом тайного Совета десяти. Если бы все сложилось по-другому, его могли избрать дожем. Наверняка он мечтал об этом, о чем свидетельствуют его дневники. Вместо этого граф был лишен всего и изгнан из Венеции на материк. Он умер в Падуа (Город на севере Италии, к западу от Венеции) сломленным человеком. Понадобилось сто лет, чтобы Людовичи снова стали сильны.

— Я не понимаю. — Вэл подался вперед. — Почему отец был лишен всего за ошибку дочери?

— А, — граф Людовичи вздохнул и откинулся назад, — понимаете, говорили и другое: что отец в ярости убил ее и приказал сбросить тело дочери в канал.

— И поэтому портрет был так долго скрыт от посторонних глаз? — Клэр пристально посмотрела на красивое молодое лицо Бьянки.

Граф кивнул.

— Да. Но теперь пришло время показать картину другим людям. Может быть, тогда ее призрак перестанет бродить по дому.

Вэл оглянулся через плечо.

— Вы имеете в виду — в буквальном смысле?

— О, да. Ее видят время от времени одинокие влюбленные. Она смотрит с балкона или из окна своей спальни. Время от времени слуги докладывают о том, что слышали ее шаги, а также запах роз. Что касается меня, то я никогда не видел ее. — Он сделал паузу. — Только один раз. Во сне.

Глава 6

Назад они снова добирались на гондоле. Когда проплывали под мостом и рука Вэла обняла ее за плечи, Клэр не протестовала. История Бьянки глубоко тронула ее.

Вэл тоже думал об этом. Он процитировал строки из стихотворения Томаса Худа "Мост вздохов " о другой девушке, которая тоже прыгнула с моста и тоже в Венеции:

Поднимай ее нежно, прикасайся с любовью, Ведь она так стройна, молода и прекрасна.

Клэр склонила голову ему на плечо. Фонари освещали широкий сквер, мимо которого они проплывали, из открытых окон доносились голоса. Огни мерцали в воде. Гондольер предусмотрительно отвел глаза, когда рука Вэла легла ей на грудь. Они снова возвращались по длинному пути.

— Кажется несправедливым, — сказала она, — что в таком прекрасном месте случается чтото плохое.

Он не ответил, только взял ее за подбородок и поднял лицо для поцелуя. Его губы были невероятно мягкими и возбуждающими. И руки тоже. Они медленно ласкали ее тело так, словно совершали акт поклонения, когда он привлек ее к себе. Вино и Венеция ударили им в голову.

Когда они достигли отеля, Вэл так спешил, что заплатил гондольеру на бегу.

Тело Клэр страстно желало его, жаждало его прикосновений.

В молчании они достигли своего этажа. Словно сговорившись, поспешили в номер Вэла. В следующее мгновение Клэр оказалась у него на руках.

Он понес ее на кровать через молочный мрак комнаты, осторожно положил, потом несколькими движениями сорвал с себя одежду.

Он расстегивал пуговицы ее вечернего костюма одну за другой, прижимая губы к ее телу всякий раз, как очередным движением освобождал от одежд. Он сдвинул с ее плеч бретельки кружевного бюстгальтера, потом расстегнул переднюю застежку.

— Как прекрасно, — прошептал он, открывая своему взгляду ее грудь. Свет, который заливал Венецию, отбрасывал блики на ее кожу. Вэл застонал. Он хотел овладеть ею медленно и осторожно, но она рвалась к нему. Клэр задрожала, когда его рот прикоснулся к ней и вобрал внутрь бархатный сосок.

Одно движение — и она безумно желала его. Ее пальцы царапали его плечи и грудь.

— Не будь нежным, Вэл.

Но он был. Сначала. Он не спеша снял с нее юбку, мерцающие чулки. Пробовал ее кожу на вкус, пока она не забилась в агонии наслаждения. И только тогда, когда он почувствовал, как ее тело выгибается навстречу его обнаженной груди, он повиновался ей. Вэл был так же охвачен страстью, как и тогда, когда они в первый занимались любовью, и сейчас стал диким и необузданным. Их движения можно было сравнить с танцем, в котором отдают и берут, нарастающим до крещендо, как фламенко, и заканчивающимся взаимным триумфом и изнеможением. Когда она наконец успокоилась, он начал ласкать ее снова, заставив дрожать под умелой рукой на краю обрыва.

Клэр сотрясалась и содрогалась, выкрикивая его имя. Потом он вошел в нее, окружив себя ее теплом. В этот раз он брал свою женщину медленно, нежно и осознанно.

Их единение было слишком напряженным, чтобы сдерживаться. Они вместе достигли пика, закричав в унисон.

Когда все было кончено, они мягко опустились на ложе и заснули, изможденные, в объятиях друг друга.

Следующая неделя промелькнула для Клэр слишком быстро. Днем она была в Ка' Людовичи, составляя предварительный перечень и описание полотен, которые граф хотел выставить на аукцион. Но вечера и — о! — ночи принадлежали только Клэр и Вэлу,

Она уже восемь дней была в Венеции, проводя целые дни среди шедевров в Ка' Людовичи, а Вэл отснял уже десятки фотопленок. Работали они отдельно, и все же были вместе. По вечерам ужинали с графом или бродили по городу, исследуя Венецию. Поездки на гондоле, спокойные ужины при свечах в каком-нибудь очаровательном trattoria, куда они заходили наудачу, поцелуи в сумраке теней, звуки воды, плещущейся о стены домов.

И каждую ночь они проводили в объятиях друг друга, удовлетворенные и пресыщенные.

Он никогда не говорил о будущем, и она тоже. До этого мгновенья.

Клэр отдыхала на мягких вышитых простынях в его комнате, и утренний свет играл на ее обнаженном теле. Перед этим он делал с ней удивительные вещи, а она с ним, пока оба не почувствовали себя уставшими, но счастливыми. Они лежали вместе, свернувшись, рябь света вытанцовывала на потолке, словно паутина волшебства, и ее грудь была в его руке. Вэл трогал шелковистый сосок пальцем и целовал его, пока тот не напрягся.

— Я готов снова привыкнуть к этому, Клэр. Я мог бы провести остаток своей жизни, занимаясь с тобой любовью.

Она боялась позволить ему продолжать откровения.

— Не надо. Не надо говорить, лишь бы что сказать, не надо давать обещаний, которые не сможешь выполнить.

Он обнял ее и прижался к ее телу. Его руки запутались в ее волосах, пока он покрывал ее лицо поцелуями.

— Я люблю тебя, Клэр. И никогда не переставал любить. Ни на минуту. Давай сотрем прошлое и попробуем еще раз. — Он поднял голову и заглянул ей в глаза. — Мы можем начать все сначала. Ты выйдешь за меня снова, Клэр?

Она давно ждала этих слов, но испугалась, услышав их.

— Хотелось бы мне, чтобы мы смогли. Я люблю тебя, Вэл, люблю! Но что, если мы не сможем этого сделать. Что остановит нас от повторения тех же ошибок? — Она прикоснулась кончиками пальцев к его рту. — Думаю, это навсегда разобьет мое сердце.

Звонок телефона опередил его ответ. По привычке он схватил трубку и оперся на локоть, нахмурившись. Звук из трубки ясно доносился до нее: он был похож на ускоренный голос персонажа мультфильма. Она узнала Паркера Фарли, главного редактора "Уан Уорлд Мэгэзин".

— Черт, нет, — сказал Вэл в трубку. — Я в Венеции, в постели, рядом с самой красивой женщиной. С какой стати мне захочется уезжать за полярный круг сегодня вечером? Кроме того, там холодно, а я не взял с собой шерстяное белье.

Клэр легла на бок спиной к Вэлу. Несмотря на то что он шутил, она чувствовала возбуждение, которое он испытывал. Она слышала голос Фарли, дребезжащий и очень далекий:

— Я куплю тебе эти чертовы красные фланелевые кальсоны, которые нужны для поездки. Ты же знаешь, найти женщину, которая не прочь, везде можно, Кинкэйд. Но как трудно найти хороший материал. Слушай, это же не какой-то теплый и пушистый фильм о белых медведях. Тут замешаны Госдепартамент и Министерство обороны. Это может быть серьезно!

Пока они обсуждали этот сенсационный материал, Клэр выскользнула из-под простыни, схватила свои вещи и вышла. Это правда, Вэл может везде найти женщину, которая не прочь. И он, безусловно, найдет такую.

Ей хотелось убить себя.

Его обаяние и обезоруживающая улыбка снова одурачили ее. Она опять на это клюнула. Но когда надо будет решать, когда встанет выбор между ней и этим сногсшибательным материалом, она знает, кто победит, причем без усилий.

Когда он повесил трубку, Клэр уже была завернута в банный халат и сидела на краю кровати.

— Ты едешь, — тускло сказала она.

Он сел рядом с ней, обнаженный и красивый, как бог.

— Ты выйдешь за меня, Клэр? Помнишь, я первый спросил. Она поднялась и пошла к дверям.

— Уже поздно. Граф будет нас ждать.

— Закончим этот разговор позже, — сказал Вэл сквозь зубы. Одеваясь, она слышала, как он уже звонил по телефону.

Они пришли в палаццо графа, и как только остались одни в галерее, их ссора вспыхнула с новой силой. Его голос был мягким, но глаза напряжены, даже мрачны. Она не могла в них смотреть.

— Я не отдам тебе свое сердце снова, чтобы ты мог засунуть его куда-нибудь на полку, пока оно тебе не понадобится, словно это пачка листов или старый фотоаппарат.

Ее плечи дрожали от усилий, которые она прилагала, чтобы не расплакаться, но он был слишком зол, чтобы заметить это.

— Черт побери! Я пытался, Клэр. Бросил "Уан Уорлд Мэгэзин". Взялся за работу в газете, чтобы находиться рядом с тобой. А ты все равно была несчастлива — из-за того, что меня долго нет, из-за поздних звонков о сенсационных материалах. — Его глаза стали темными и твердыми, как алмаз. — И в конце концов, этого оказалось недостаточно. Для тебя. Для меня. Ее трясло.

— И ты вернулся к своей старой жизни. Он пожал плечами.

— Ты вернулась к своей.

— Пока ты был в отъездах, спасая мир, я сидела в углу музея и писала всякую ерунду про художников, которые умерли несколько веков назад!

Лицо Вэла потемнело от гнева.

— Ты никогда не была глупой, Клэр, — сказал он. — Не пытайся казаться такой на этот раз. Твоя работа так же ценна, как и моя. Просто она другая. Ты можешь исследовать прошлое в любое время. У меня этого выбора нет. Настоящее происходит сейчас.

Он был прав. Это рассердило ее еще сильнее.

— А, — горячо сказала она, — но твоя работа гораздо важнее моей!

— Эти слова недостойны тебя. — Его глаза метали синие молнии. — Я никогда такого не говорил. Никогда такого не думал! — Его голос был полон страсти. — Есть события, о которых может рассказать только камера. События, о которых нужно рассказать, чтобы мир узнал и вмешался. Я не могу отворачиваться от них. Но тот ужас, о котором я рассказываю своими объективами, нуждается в противоядии. И оно — здесь, в этой красоте, о которой ты пишешь. Ты разве не понимаешь? Нужно и то и другое!

В его голосе была боль. И правда.

Ее это ударило так, словно швырнуло о стену. О стену упрямства и ложной гордости. Ее наполнил стыд.

— Я была беременна, когда ты поехал на Амазонку, — с трудом произнесла Клэр. — Я не говорила, потому что не была уверена. А через шесть недель потеряла ребенка. А потом уже не было смысла говорить тебе.

— Нет, конечно, нет, — сказал он с горечью. — Ведь я всего лишь отец. Черт возьми, Клэр, ты даже не доверяла мне настолько, чтобы сказать. — Его лицо потемнело. — Или ты хотела меня наказать и поэтому скрывала?

Клэр просто стояла, качая головой, не в силах вымолвить ни слова.

Что произойдет дальше, она не могла знать. Пока она боролась с эмоциями, в салон вернулся граф Людовичи. Он остановился на полпути, увидев их лица. Даже манеры джентльмена из Старого Света не помогли преодолеть неловкость ситуации.

— Простите. Я появился в неподходящий момент. — Он повернулся, чтобы уйти.

Вэл остановил его.

— Нет, все в порядке. — Он взглянул на Клэр. — Все, что можно было сказать, мы уже сказали

И это казалось правильным. Она не могла придумать и слова, которое можно было бы произнести. Вэл протянул руку графу.

— Спасибо за гостеприимство и сотрудничество, граф Людовичи. Я пришлю вам образцы фотографий как можно раньше. А сейчас я должен идти. Мне нужно успеть на самолет.

— В таком случае желаю счастливого полета.

Сердечно улыбнувшись хозяину дома и кивнув Клэр, он ушел — из ее жизни.

Глава 7

Клэр посмотрела в венецианское зеркало над приставным столиком и увидела в посеребренном стекле себя — взрослую женщину с глазами обиженной девочки, которой она, по сути, была.

Вэл никогда не лгал ей. Она сама себе лгала.

В детские годы она никому не была нужна, и никто не любил ее, кроме неразговорчивого деда. А потом — Вэла.

Ей так хотелось любви, она умирала без нее, как от голода. Сейчас было слишком поздно. Вэл ушел навсегда.

Образ в зеркале стал размытым, потому что она смотрела на него сквозь слезы. Клэр во всем винила Вэла. Да, временами она бывала эгоистичной, слабой и неопытной. Не знала, как быть одной и при этом не чувствовать одиночества. И вот, вместо того, чтобы попытаться найти что-то объединяющее их, она попыталась все изменить.

Нет, сказал ее внутренний голос с холодной рассудительностью взрослого человека. Ты пыталась изменить только его. Подрезать ему крылья и держать возле себя.

Клэр легла на спину и стала смотреть на волнистый свет, танцующий на потолке, рисующий бесконечные очаровательные узоры. И это правда. Она была глупой эгоисткой, уверенной в том, что если он ее любит, то позволит делать с собой что угодно, только бы ее романтическое идеальное представление о том, каким должен быть муж, претворилось в жизнь. Может быть, в этом и есть причина их последней размолвки, и из-за этого он в конечном счете ушел.

Она села и посмотрела на часы. Уже было за полночь. Вэл находился в воздухе, улетая прочь от Венеции. От нее. Она упала на подушки и зарыдала.

Тени наполнили большой зал с декоративным гипсовым потолком и рисованными медальонами с нимфами и богинями. Был Карнавал, и отец уехал на бал. Совчерашнего дня, когда они поругались, она была заперта в своей комнате.

— Я не выйду за него! — непокорно кричала она. — Он жестокий, и я не люблю его. Пусть уж лучше меня запрут в монастырь!

— Это, — сказал он ей, — можно легко организовать, если ты ослушаешься меня, глупая, упрямая девчонка!

Но Бьянка знала, что по натуре она не упряма. Робкая и слабая, она боялась покинуть безопасный и надежный дом, в котором, будучи застенчивой и изнеженной дочерью из богатой семьи, вела жизнь роскошную и беззаботную. Каждый шаг планировали за нее, и не было никакой необходимости брать на себя ответственность за свое будущее. Что-то планировать и предпринимать.

До сих пор.

Отец выбрал ей мужа, не поставив ее в известность до тех пор, пока не был подписан свадебный договор. Этот брак должен был породнить два банковских клана и объединить их состояния. От одной этой мысли кровь стыла у нее в жилах.

Особенно сейчас, когда она влюбилась в другого мужчину.

Слава Богу, Джульетта, ее старая няня, сжалилась над ней. Она отнесла записку ее любимому и вернулась, чтобы одеть Бъянку и помочь ей бежать. Старая женщина дрожала от дерзости воспитанницы.

— Да сжалится Святая Дева надо мной, когда граф узнает, что я наделала! И над тобой, донна Бъянка!

Но девушка разработала план, призванный защитить Джульетту.

— Тебе никто не причинит вреда, клянусь!

Она дала служанке маленький флакон из прозрачного дутого стекла.

— Поставь этот флакон на стол возле моей кровати. Потом ложись на свою койку в углу, и расположи возле себя свою чашку так, словно она вывалилась у тебя из руки. Когда отец вернется, ты притворишься, будто тебя трудно разбудить.

Он подумает, что я подсыпала тебе снотворное, чтобы убежать.

И вот Бьянка в пути. Кромка ее золотистого бархатного платья, мягкая кожа зеленых вышитых комнатных туфель тихо шелестели по бело-розовым мраморным плиткам пола. Неподалеку капала вода.

Высокие ставни в дальнем конце залы были закрыты, но полосы угасающего света напоминали ей о том, что сумерки стремительно приближаются. Время подгоняло ее. Она опаздывала.

О Боже милостивый, только бы не было слишком поздно!

Она задержалась у лестницы, ведущей вниз, на первый этаж, который выходил к каналу. Это было так соблазнительно, если бы она могла дать лодочнику монету из своего тяжелого кошелька на талии и отправиться в путь. К тому времени, когда отец вернется, даже если и обнаружит ее отсутствие, она уже будет вне досягаемости — и в безопасности в объятиях любимого.

Если только он придет, чтобы встретиться с ней на мосту. Если ее страхи и робость не возбудили в нем отвращения к ней, не разрушили его любовь.

Такое немыслимо! Он должен прийти. Он должен по-прежнему любить ее! Он должен!

Почему она не убежала с ним три месяца назад, когда он умолял уплыть вместе с ним? Какая дура!

Звуки колоколов церквей и башен города напугали ее, пробив час. Девушка неохотно отвернулась от ступеней, ведущих к воде. На гондоле она убежала бы быстрее, но не посмела рискнуть быть замеченной.

Проходя через небольшой вестибюль, она оттянула тяжелый занавес, который закрывая дверь, ведущую в заброшенный двор. Когда-то он служил входом в дом со стороны суши, но затем маленький первоначальный casa был увеличен до размеров палаццо и стал неудобным.

Она ступала по камням мостовой, которая состояла из двухцветных мозаик, восходивших ко временам древнего Рима. По ним были рассыпаны маленькие листья. Подняв бархатные юбки, чтоб не запачкать, Бьянка беззвучно двигалась по саду, освещенному светом звезд. Краешек кружева зацепился за старые кирпичи, которые образовывали парапетную плиту каменного колодца, и она рывком освободила его.

Из тайника в алькове позади статуи девушка достала накидку цвета красного вина, надежно завязала шнурки своей маски. Она обещала встретиться с ним. Доменико уже будет на месте ожидать ее.

Дверь в стене, которая вела на calle, была заперта, но она прихватила ключ. Посмотрела через замысловатый узор из кованого чугуна, вделанный в толстое дерево. На узкой улочке никого не было. Вставив тяжелый ключ в замок, повернула его. Задвижка с тихим лязгом отодвинулась.

Раздался мягкий стук в темноте. Бьянка застыла в испуге, но никто не остановил ее.

Это вовсе не означало, что за ней не следят. Или не идут. Отец мог дать такое задание кому-то из слуг.

Открыв калитку, Бьянка остановилась с ключом в дрожащей руке. Если ее схватят и приведут назад, ей придется еще раз испытать судьбу. Она должна спрятать ключ. Гденибудь в таком месте, чтобы никто не нашел. Она быстро оглянулась, и ее осенила мысль о тайнике. Когда она оказалась в нужном месте, спрятать ключ было делом одной минуты.

Бьянка проскользнула через открытую калитку. Она вздохнула, когда дверь, щелкнув, захлопнулась за ней с подобающей моменту торжественностью. Теперь пути назад не было: на двери, ведущей на calle, ручка отсутствовала, и ее можно было открыть только со стороны сада.

Девушка кружила по лабиринту улочек. В ее сердце нарастала паника. Один поворот за другим забирал все больше времени. Будет ли ждать Доменико или испугается, что она снова не решится на побег?

Новые сомнения нахлынули на Бьянку. Ее отец тайно сговорился с семьей Гамбелло и хотел разорить ее любимого. Им не на что будет жить в чужой стране, пока он не найдет работу. По крайней мере, у нее с собой рубиновое кольцо и ожерелье, которые он подарил Бьянке, пока его дела с венецианским флотом шли в гору. Если потребуется, они смогут отнести их ростовщику, когда покинут Венецию.

Если, конечно, он по-прежнему хочет бежать с ней. О, она была такой трусихой! Так боялась что-то сделать, не чувствуя рядом сильную руку. Но сейчас наконец она действовала сама. Как только она услышала, что Доменико вернулся, она послала к нему Джульетту с запиской.

Подняв руку, она прикоснулась к ожерелью на шее, чтобы прибавить себе мужества. Кончики пальцев скользнули по гладкому стеклу и золоту медальона, словно она перебирала четки, читая молитву. Рубин исчез!

Бьянка вышла на тихую площадь. Она не находила себе места от беспокойства. Где-то играла лютня, и звуки плыли в неподвижном ночном воздухе. Мост, бледный изгиб над маленьким боковым каналом, соединяя две части древнего здания, построенного на отдельных островах.

Она надеялась, что Доменико будет ждать ее в тени у статуи Венеры. Однако там никого не было, и все в ней опустилось.

Потом она заметила его, быстро идущего по узкой мостовой на противоположной стороне канала. Его темный плащ растворялся в черных как смоль тенях. На нем была золотая маска солнца, как он и обещал. С возгласом облегчения Бьянка выкрикнула его имя.

Он повернул голову в ее сторону, когда она легко побежала к мосту. Золоченые лучи его маски холодно сверкали в тусклом свете. Ей так хотелось видеть его глаза, чтобы знать, по-прежнему ли они полны любви, или он пришел только из жалости.

Потом он протянул к ней руку. Она подобрала свои юбки, чтобы не споткнуться. Ее тонкие туфли шуршали по камням моста. Она задыхалась от напряжения. От возбуждения. Его рука, теплая и сильная, сжала ее руку. Он потянул ее прочь от моста, в защитную тень аркады.

— О, любовь моя! Я так боялась, — прошептала девушка. Он пылко схватил ее в свои объятия. Он говорил так тихо, что она едва разбирала слова.

— Почему ты сомневалась во мне?

— Я боялась, что ты возненавидел меня из-за моей трусости. Я думала, ты передумал. Что ты не придешь встретить меня, хотя моя нянька доставила тебе послание. — Ее пальцы вцепились в его плащ. — Это так ужасно! Они пытались силой выдать меня замуж за Джованни Гамбелло. Я скорее умру, чем позволю ему прикоснуться ко мне — после тебя!

Его тело напряглось под плотным плащом. Бьянка не заметила этого.

— Каждый день я молилась, чтоб ты вернулся ко мне! Когда я увидела тебя вчера на molo во время церемонии, у меня чуть не разорвалось сердце от любви к тебе. И ребенок… ребенок все меняет.

Его голос, был заглушен прорезью в его солнечной маске с лучами.

— Какой ребенок?

— Наш ребенок, — нервно сказала она. Бъянка подняла глаза, когда его руки крепче обвились вокруг ее плеч. — Я не посмела написать это на бумаге! Я беременна уже три месяца. Он родится в сентябре. Сильный сын или красивая дочь! О, я должна была уехать с тобой, когда ты в первый раз просил меня об этом. Тогда не было бы ужасных недель беспокойства, сомнений, мучений по поводу того, любишь ли ты меня по-прежнему!

Над высокими домами поднялась луна, окрасив их в серебро. В лунном свете Бьянке показалось, что его глаза не были черными как ночь. Они были цвета темного золота, словно потускневшая медь.

Девушка оцепенела.

— Ты не Доменико!

Она протянула руку и сорвала маску. Лицо мужчины было настолько искажено яростью, ревностью и разочарованием, что она едва узнала своего жениха.

— Джованни!

Тот схватил ее за плечи и резко встряхнул.

— Дурочка. Нянька у меня на службе, а потому записка не попала к твоему любовнику.

Его смех эхом отозвался в пустоте. Бьянка вздрогнула и попыталась вырваться, но он крепко держал ее.

— Значит, ты дурачила меня! Я зная, что ты вообразила себя влюбленной в другого, но я думал, что ты чиста и незапятнанна, как и полагается застенчивой и нежной девственнице. А ты оказалась шлюхой Доменико Колеоне!

— Нет! Не говори так! Моя любовь к нему чиста и правдива. Он толкнул ее к каменной кладке в конце моста.

— Подумать только, я собирался на ней жениться! Что я был бы за дурак! Вы смеялись над моим неведением, ты и Доменико, когда лежали вместе.

Бьянка попыталась вырваться.

— Я никогда не обещала выйти за тебя замуж. Я говорила, что никогда не стану твоей женой.

— Так ты говорила, — сказал он, и пальцы его глубоко впились в ее руки. — Но ты будешь носить мое кольцо на своем пальце, как вы дали клятву. Ах, Бьянка! Я бы относился к тебе, как к королеве. А вместо этого ты будешь моей шлюхой!

— Никогда. Я скорее умру, чем стану твоей женой!

— Прежде чем я разделаюсь с тобой, ты пожалеешь, что пренебрегла браком со мной, — злобно сказал он. — А когда с тобой натешатся и мои друзья, я отправлю тебя в монастырь. Не в тот, где молятся благочестивые женщины, а туда, где их держат для услады мужчин.

— Ты противен мне. — Она взмахнула рукой. Ее ногти расцарапали ему щеку, и он взвыл от боли. Острый зубец на кольце, которое было на ней, задел его глаз. Кровь закапала из разодранного века, словно черные слезы пролились в лунном свете.

Вдруг он сильно ударил ее, когда она попыталась вырваться. Удар отбросил ее в сторону. На мгновение она задержалась у канала — в следующий миг уже была в нем.

Вода была холодной. Ужасающе холодной.

Потрясенная, Бьянка заглотнула полный рот соленой зловонной жижи. Ее одежды вздымались вокруг нее, словно лепестки упавшего цветка. Потом течение дернуло ее, и вес бархатного платья и тяжелой накидки потянул ее вниз. Она барахталась и боролась изо всех сия.

Волосы разметались, и мокрые пряди окутывали ее, как морские водоросли. Она молящим движением протянула руку.

— Джованни! Помоги мне!

Холод сковал ее движения, а одежды стали тяжелыми как свинец. Она была беспомощна против них. Воды канала сомкнулись над ней, как потолок из рифленого стекла.

Его тело дернулось вперед, словно он хотел сбросить свой плащ и спасти ее. Вместо этого он взглянул на нее в ледяном мерцании звезд, и лицо его было холодным, как камень.

Потом он медленно выпрямился, повернулся и пошел прочь.

Клэр вскочила в темной спальне. Кровь стучала в висках от отчаяния и ужаса. В ее ушах эхом отдавался крик. Она поняла, что это был ее крик.

Глава 8

Клэр убрала с глаз растрепанные пряди. Окно на балкон в ее комнате было распахнуто, прохладный ночной воздух вздымал шторы, как складки бархатного платья Бьянки.

Ее сильно трясло. Она потеряла Вэла. А Бьянка потеряла все, в том числе и свою короткую несчастную жизнь. Беспомощный ужас ее последних мгновений словно саваном окутал Клэр. Если она из него не вырвется…

Раздался сильный стук, и это было не только звуком ее сердца, колотившегося о ребра. Это был Вэл, который ломился в дверь между их комнатами.

— Клэр! Клэр, впусти меня, черт возьми, пока я не выломал эту дверь!

Дверь дрожала, когда он мощными ударами сотрясал ее. Отбросив смятые простыни, Клэр, спотыкаясь, подошла к двери и отодвинула задвижку. Через мгновение он уже был у нее в комнате, а она, задыхающаяся, — в его объятиях.

— Сон… — только и сумела сказать она сквозь дробь зубов.

— Господи, ты холодна как смерть!

Вэл натянул на нее покрывала, потом закрыл окна. Она по-прежнему была такой бледной; а ее глаза так широко раскрыты от шока, что он испугался. Он знал, что такое страх за свою жизнь. Но до сих пор никогда не осознавал, насколько ужаснее бояться за жизнь человека, которого любишь.

Вэл вытер ей слезы и лег рядом с ней, крепко обняв ее руками, чтобы согреть. Сквозь тонкий шелк сорочки он чувствовал, как колотится ее сердце, отдаваясь ударами в его груди.

— Тише, милая. Все в порядке. Я здесь.

Он был здесь. Она прислонилась лицом к его плечу, вдыхая его запах. Сон прошел, а Вэл рядом — сильный и теплый. И настоящий.

Да, он был здесь.

Клэр свернулась калачиком в его объятиях. Она безудержно плакала, проливая все те слезы, которые так долго держала в своем сердце.

— Я думала, ты ушел. Я думала, что потеряла тебя навсегда. Его руки сжались.

— Я не мог оставить тебя.

— Все, кого я когда-то любила, бросили меня…

В ее голосе звучало то, от чего она никак не могла избавиться: страх заблудившегося ребенка, которого бросили без всяких объяснений. Его сердце разрывалось от жалости и любви.

— Даже если я тебе не нужен, я бы не смог оставить тебя. И не сейчас, когда тебе так больно. Вообще никогда, если я тебе нужен. — Он взял в руки ее лицо. — Ты понимаешь это?

Она еще крепче обняла его, плача и дрожа, и вся история предстала перед ее взором. Не Бьянки — ее. Ребенок, выросший среди громких криков и рассерженных голосов. Что их подогревало — любовь, гнев или отвращение, — она не могла сказать.

— Когда мать умерла, меня отправили в Айдахо жить с дедом. Это почти самые ранние мои воспоминания. Я стою посреди широкого зеленого поля, рядом чемодан, и не видно никаких других домов. Я впервые вижу незнакомого человека, с которым мне предстоит жить.

Рука Вэла гладила ее волосы, пока она глубоко погружалась в свое прошлое, к истокам своей боли:

Теплый солнечный свет, холодный ветер. Поля, протянувшиеся вдаль до горбатых зеленых холмов, за ними — пурпурные пики. Пятнистая корова с пожелтевшими рогами, которая казалась намного больше, чем спортивная машина, из которой Клэр только что выбралась. Низкий, потрепанный непогодами дом с одиноким креслом-качалкой на крыльце, и ни единого горшка с цветами. Как она потом тосковала по высоким ярким домам, украшенным цветами, и их холодным отражениям в зеленой воде канала.

На крыльцо вышел человек. На нем был выцветший комбинезон и синяя клетчатая рубаха. В волосах седина, синие глаза смотрели устало, тело изношено работой и плохим здоровьем.

— Так вот эта девочка.

— Да. Это она.

— Вылитая копия Хелен.

— Да.

— Вот так оно и было. — Ее глаза стали безрадостными от воспоминаний. — Помню, как дед поманил меня пальцем, как услышала лай собак, потом звук машины, когда отец уехал. Помню, как повернулась и побежала, крича, чтобы он вернулся. Звала мать…

Она уткнулась лицом в плечо Вэла.

— Я увидела отца только через шесть лет. Он приехал только для того, чтобы отвезти меня в школу-интернат. В первую из нескольких. Все во мне противилось тому, что там происходило.

Вэл хотел утешить ее, но не знал, как это сделать. Как можно исправить ущерб, причиненный застенчивой, чувствительной девочке? Неудивительно, что она боялась доверять любви, которая в один миг исчезла из ее жизни. Он замечал печать заброшенности на лицах беженцев, которых фотографировал. Вэл винил себя за то, что не разглядел ее у Клэр, за то, что пытался не подпускать ее к своей работе, чтобы неистовый мир, который он фотографировал, не столкнулся с ее миром.

Он был глупцом.

Хоть на этот раз ему хватило ума промолчать, не пытаясь найти рациональное объяснение тому, что переживалось на глубоком эмоциональном уровне. О Боже, ему хотелось убить самого себя.

Он целовал ее слезы и нежно держал ее в своих объятиях. Они тихо лежали, и единственным движением в комнате было их дыхание и звездные узоры от водных бликов за окном, покрывающие стены и потолок. Клэр чувствовала горечь и гнев Вэла, словно они были ее собственными. Его ярость и негодование, отражение ее боли уходили в напряжение его тела и печаль в его глазах.

Он утирал ей слезы кончиками пальцев, прижимал к груди, словно она была чем-то хрупким и бесконечно драгоценным. Сила переливалась от него к ней. Биение ее сердца постепенно успокаивалось.

Наконец наступил рассвет. Золотые и розовые полосы скользнули в комнату в пространство между шторами, и все вокруг преобразилось. В Венеции невозможно спрятаться от воды, от света, который отражала ее гладь, от воздуха, который начинал светиться также. Водная стихия, грозящая разрушить город, была одновременно тем, что делало его таким неповторимым, таким прекрасным.

Невозможно убежать от прошлого, поняла Клэр. С ним надо считаться и жить дальше, а как жить — зависело только от нее.

Грудь ее горела, но глаза были сухи. Все слезы одинокого детства уже были выплаканы. Она никогда не узнает, почему отец оставил ее. Быть может, тот винил себя за смерть матери и не мог жить с чувством вины. Или утраты. Сейчас она испытывала жалость к нему и к деду, этому молчаливому старику на отдаленном ранчо в Айдахо. Может быть, им было так же одиноко и больно, как и ей.

Клэр подумала, был ли ее дед орлом, как Вэл, до того как его крылья и сердце сломала жизнь.

Вместе с внезапным пониманием пришло прощение. И с этим прощением словно чтото открылось в ее сердце. Она почувствовала облегчение. Впервые, сколько она себя помнила, Клэр поняла, что может свободно любить. Доверять.

Вэл почувствовал перемену в ней. Он прикоснулся к ее щеке, нежно поцеловал, увидел, как прояснилось ее лицо. Оно светилось изнутри.

— Я люблю тебя, Клэр.

— Я люблю тебя, Вэл. — Она провела пальцами по его широким плечам и вниз по груди. — Люби меня сейчас. А потом можешь упаковывать свои шерстяные кальсоны и ехать за полярный круг.

Он уткнулся лицом в ее шею.

— Часть первая принимается как данное, — прошептал он, накрывая ладонью ее грудь. — Часть вторая откладывается на неопределенное время.

Она подставила губы, мягкие и жаждущие. Он запустил руку в ее волосы, перебирая пряди, наклонил ее лицо к своему. Поцелуй был долгим и пьянящим, как искристое вино. Она почувствовала тепло, поднимающееся по венам шипучими пузырьками, и возбуждение от радости. От желания.

Рука Вэла распласталась на ее спине, притянула ближе, так близко, что невозможно было сказать, где заканчивается он и начинается она. Вэл целовал ее губы, глаза, виски.

— Я была такой дурой, — шептала Клэр.

— Только не ты, — бормотал он. — Не ты.

Он взял ее лицо в свои загорелые руки и торжественно посмотрел на нее.

— Я сделаю все, чтобы удержать тебя, Клэр. Устроюсь на работу в вашингтонское бюро. Черт, да хоть на мойку машин, если придется.

Клэр засмеялась и притянула его к себе для поцелуя. Она не могла подрезать крылья орла, разбить его гордое сердце.

— Нет. Ты не сможешь. Но мы все уладим. Проведем переговоры. Будем ругаться. И какнибудь, каким-то образом, мы найдем решение. Потому что я сделаю все, чтобы понять и удержать тебя.

Ее лицо было полно любви и веры.

— И все будет нормально, когда ты уедешь, Вэл, потому что теперь я знаю, что ты вернешься, и буду ждать.

Дрожь взаимной страсти промчалась по их телам. Его любовь была нежной, но секс неистовым. Его горячий рот и умелые руки заставили ее стонать от жадного наслаждения. Клэр выгнулась и дерзко подняла бедра ему навстречу. Она освободилась из плена эмоций, которые до этого сдерживала, и отбросила все физические ограничения. Подхваченная его сильными руками, пронизанная теплом его любви, Клэр нашла в себе отвагу для свободного полета. Два золотых орла, с солнечным светом на крыльях.

Глава 9

Клэр затолкала в угол чемодана скатанную шелковую кофту, всунула несколько кружевных трусиков в боковой карман и с трудом закрыла крышку.

— Уф! Я боялась, что придется что-то оставить.

Вэл смотрел с изумлением.

— Я думал, ты не засунешь туда две последние пары новых туфлей.

— Либо туфли, либо белье.

Его лицо прояснилось.

— Я бы проголосовал за белье.

— К голосованию не допускаешься.

Она выставила цифры на замке. За открытым окном Большой канал нес бледнозеленые воды и купола Салюте сияли в лучах утреннего солнца.

— Не могу поверить, что уже пора ехать.

Он подошел легкой походкой и поцеловал ее в затылок, золотые локоны. Ее волосы, еще влажные после душа, пахли розами.

— Хммм. У нас все же есть пару часов до того, как за нами прибудет яхта.

— Ненасытный! Прошло всего сорок пять минут!

Он развернул ее и схватил за руки.

— Так долго?

Вэл обнял ее, и его теплый рот прижался к ее губам. Она отдалась поцелую, унеслась вместе с ним, а его руки выдернули ее блузу из абрикосовых брюк и гладили шелковистую кожу ее спины. Жар его тела воспламенял ее, сила его сделала ее колени восхитительно слабыми.

Это было очень соблазнительно, но на этот раз она не поддалась.

— Мы через несколько часов будем в Париже. Кроме того, мне нужно еще кое-что сделать до отъезда.

Вэл убрал волосы с ее виска и поцеловал его.

— Хочешь, чтобы я пошел с тобой?

— Нет. — Ее улыбка убрала из этого слова колкость. — Это я должна сделать сама.

— Что-то, связанное с твоими снами. — Это был не вопрос, а скорее утверждение. Его синие глаза смотрели серьезно и нежно.

Клэр прикоснулась пальцем к его щеке.

— Да, это с ними связано.

— Вы верите в сны, граф Людовичи? В судьбу? — задала вопрос Клэр хозяину палаццо.

Пол был устлан бело-розовыми мраморными квадратами. Высокие окна выходили на Большой канал. Где-то неподалеку капала вода.

На этот раз вид был свободен от vaporetti. Мимо пронеслась одинокая гондола — черный лебедь на мутной зеленой воде. Если бы не современная одежда гондольеров, подумала Клэр, они могли бы вписаться в любой период времени шестисотлетней истории Ка' Людовичи.

Граф Людовичи улыбнулся.

— Ну конечно. Невозможно жить в таком фантастическом городе, как Венеция, если не веришь в сны.

Клэр опустила руку в сумочку и вытащила маленький бархатный футляр, окаймленный медью.

— Тогда это принадлежит вам.

Граф взял его, нахмурившись, и открыл крышку. Ожерелье Бьянки лежало на атласной подушечке.

— Мадонна! — воскликнул он. — Это, несомненно, то ожерелье, которое изображено на портрете Бьянки!

Его пальцы прикоснулись к бусинам, погладили углубление в центре кулона, где когдато был рубин в форме сердца.

— Где вы взяли это, синьорина?

— У Бьянки. Она хотела, чтобы это принадлежало вам.

— Я не понимаю.

— Мы можем пройти на маленький дворик, который выходит на calle? Co старым каменным колодцем? Там я все объясню.

Он с ошеломленным видом смотрел на Клэр, потом пожал плечами.

— Ну конечно же.

Клэр пошла вперед, словно она ходила по этому пути сотни раз. Так оно и было, по крайней мере, во снах.

Она задержалась на верху лестницы, ведущей к воде, подавляя порыв оглянуться через плечо. Она не Бьянка. И неважно, видит ли ее кто-нибудь.

Клэр отдавала себе отчет в том, что могла поставить себя в идиотское положение. Ведь все могло измениться сотни раз со времен отчаянного бегства Бьянки.

Граф Людовичи шел за ней. Пройдя через маленький вестибюль, Клэр отодвинула тяжелый засов, который закрывал дверь, ведущую в заброшенный двор. Петли, которыми долго не пользовались, заскрипели.

Все было точно, как во сне.

По телу пробежала дрожь — словно облако пронеслось над морем. И это тоже было, как у нее во сне. По обе стороны от двери стояли горшки с цветами, и усики новых лоз цеплялись за древние стены. И была запертая дверь, которая вела в узкую улочку между домами.

— Бьянка не покончила жизнь самоубийством и не была убита отцом. — Она глубоко вздохнула. — В ту роковую ночь она вышла через эту калитку, чтобы встретиться с любимым. Она отправила ему записку через свою няню, в которой сообщала, что решила воспротивиться воле отца и бежать с Доменико Колеоне. Вместо этого записка была доставлена в руки Джованни Гамбелло.

— Откуда вы это знаете? — Граф пристально смотрел на нее.

— Считайте, что мне сказала Бьянка. — Клэр подняла подбородок. — Во снах.

Граф Людовичи был озадачен.

— Вы говорите, что она не бросилась в канал.

— За этой дверью — узкая calle. Если вы будете идти по ней достаточно долго, она выведет к маленькой открытой площади со статуей Венеры в одном углу. Над маленьким каналом есть древний мост, такой узкий, что два человека не смогут разминуться на нем.

Хмурые морщины легли на его лоб.

— Вы меня заинтриговали. Эту площадь трудно найти даже с помощью карты. Мост такой старый, что даже гондола под ним не пройдет. Изначально он был предназначен, чтобы соединить две части палаццо. Очень мало людей знает о нем, кроме тех, кто живет неподалеку.

— Бьянка знала. Она добралась до моста, где надеялась найти Доменико Колеоне, но ее записка так и не попала к нему. Там ее поджидал жених, Джованни Гамбелло, в карнавальном одеянии. До тех пор он не знал, что она носит под сердцем ребенка своего любовника.

Людовичи выслушал и это.

— Вы кажетесь очень уверенной, синьорина. По лицу Клэр пробежала легкая тень.

— Я настолько в этом уверена, словно была там. Он угрожал ей, и она пыталась убежать. В борьбе она упала в канал. — Зеленые глаза Клэр затуманились, как воды, которые плескались у ступеней палаццо. — Джованни Гамбелло ушел и оставил ее умирать.

В теплом неподвижном воздухе раздался звон колоколов; звуки церквей и campоniles смешались в хоре сожаления. Глаза Людовичи потемнели от напряжения.

— Я верю, что вы верите, что это правда. Но в глубине души мне бы хотелось иметь какие-нибудь доказательства.

Это был ответственный момент.

— У вас есть ключ?

— Нет. — Граф покачал головой. — Я не припоминаю, чтобы когда-то был ключ. Есть еще одна дверь, которая ведет со двора. Используется именно та дверь.

Клэр подошла к старому колодцу и посмотрела на кирпичную парапетную плиту наверху старого камня.

— Вот здесь Бьянка зацепилась кружевами своего платья.

Она безошибочно подошла к этому месту и встала на колени, раскачала рукой кирпич, и тот отделился, оказавшись в ее руке. Кусочки раскрошившихся листьев и древний раствор отвалились. Она потянулась, и ее пальцы коснулись прохладного металла.

— Вот вам доказательство, — просто сказал она.

Она вытащила потускневший ключ. Тот позеленел от времени, но замысловатая конструкция была по-прежнему хорошо видна. Она положила ключ на ладонь графу.

— Но… откуда вы знали, что он был здесь?

— Его спрятала Бьянка, на тот случай, если ее поймают и ей снова придется бежать. Я видела это — во сне.

Последний сон приснился ей сегодня утром, когда она лежала, удовлетворенная, в объятиях Вэла. На этот раз во сне не было страха, не было ужаса. Просто улыбающаяся девушка с кудрями Боттичелли в платье из золотистого бархата. Тайна Бьянки была разгадана. Клэр восстановила доброе имя семьи.

Граф закрыл глаза. Когда он снова открыл их, они сияли.

— Спасибо вам, синьорина, от всего сердца. — Он взял ее руку и поцеловал. — Я бы хотел, чтобы аукционом занимались вы, — сказал он легко, словно это не имело никакого значения. — И я хочу, чтобы вы взяли это.

Он с силой вложил бархатный футляр ей в руку. Клэр была поражена.

— Я не могу это принять. Это фамильная собственность, которая является достоянием семьи.

— Нет, — сказал он со странной легкой улыбкой. — Ожерелье принадлежало Бьянке, а теперь — вам. Я распоряжусь, чтобы рубин снова вставили в оправу. — Граф улыбался ее удивлению. — Да, рубин Бьянки. Его нашли на лестнице в ту ночь, когда она исчезла. Он хранится вместе с фамильными ценностями.

Яркий воздух замерцал вокруг них, и Клэр вздрогнула. Какую-то долю секунды с ними в саду находился кто-то еще. Нет, скорее угадывалось чье-то присутствие.

— Вы тоже почувствовали, — мягко сказал Людовичи. Клэр кивнула и взяла футляр, сердце ее колотилось.

— В Венеции, — продолжал он, — прошлое живет. Десять лет, сотню… — Он сделала грациозный жест, словно отпускал кого-то. — Веками тень ее трагической истории неотступно преследовала этот дом. Благодаря вам, синьорина, она снова заняла здесь свое почетное место. Ее отец, Андреа Людовичи, тоже. Берите ожерелье и носите на память. Вы не можете знать, каким подарком вы меня одарили.

— И вы не можете знать. — Клэр тепло улыбнулась. Если бы не граф и не Бьянка, Вэл был бы уже на полпути на другой конец света. А она — в одиночестве.

— Вы позвоните мне, когда все приготовите к аукциону, — сказал граф, ведя ее назад в палаццо. — И когда вы приедете снова, то будете моими гостями. Вы и ваш муж.

Теперь была ее очередь поражаться.

— Откуда вы узнали? Граф рассмеялся.

— Наверное, Бьянка сказала. Мне она тоже снилась, синьорина. Она приходила ко мне прошлой ночью, пока я спал. Бьянка сейчас вместе со своей истинной любовью. А вы — со своей.

Глава 10

Вскоре каблучки итальянских туфель Клэр зацокали по белым и розовым плиткам, которыми был вымощен piano nobile, а также вниз по мраморной лестнице, ведущей к воде.

Она собиралась встретиться со своей истинной любовью — но не робко и с сердцем, переполненным страхом, как Бьянка. Клэр шла по ступеням Ка' Людовичи смело, полная надежды и любви.

Вэл ждал ее здесь на частной яхте. Клэр остановилась на причале. Ее сумки стояли на палубе рядом с его багажом. Так, как это и должно быть.

Вдали собирались тучи. Скоро пойдет дождь, но лагуна за каналом была прозрачна и почти неуловимо переходила в небо. За последние несколько недель горизонты Клэр тоже расширились. Она больше не будет пытаться посадить своего орла в клетку. Синее небо было наполовину затянуто перламутровыми серыми облаками, но сквозь них ярко светило солнце. Его лучи покрыли глянцем загорелую кожу Вэла, высекали огонь из глубины его глаз. Она не могла изменить его, а он — ее.

Они могли изменить только себя.

И они добьются в этом успеха, потому что любовь их глубока и сильна. Потому что теперь они оба понимали всю ценность любви и невозвратимость потерь. И потому что она поверила наконец в его любовь и в то, что свобода, подаренная ему, является залогом его верности, его любви.

Когда Вэл увидел ее, лицо его засияло. Затем он помог ей перебраться на яхту и привлек ее к своей груди для долгого, глубокого поцелуя, который солнечным светом пролился через нее, согревая до глубины души.

Вэл почувствовал разницу в том, как теперь ее тело прижималось к нему, почувствовал ее веру в то, что именно так будет и так должно быть. Когда он привлек ее к себе, запах ее кожи и волос взволновал его, как изысканный аромат духов. Это, подумал он, самый лучший момент моей жизни.

— Я люблю тебя, Клэр, — прошептал он. — Я хочу тебя, и ты нужна мне. Всегда.

Она встала на цыпочки и обвила руками его шею.

— Я люблю тебя, Вэл. Всегда любила. Всегда буду. Всегда.

Рулевой прочистил горло.

— Синьор, синьорина. Пора ехать.

Клэр посмотрела на Ка' Людовичи, его выцветший бело-розовый фасад, светящийся в переменчивом свете дня. Граф улыбался им сверху — и на какое-то мгновение ей показалось, что она увидела еще одно лицо позади него: красивую молодую девушку в бархатном платье, с облаком волнистых золотых волос, словно сошедшую с полотен Боттичелли.

Потом образ медленно растаял.

Сердце Клэр парило. Спасибо тебе, Бьянка! За твою любовь, за то, что доверила мне раскрыть правду о тебе. И за то, что научила меня смелости любить.

Пошел легкий дождь. Остров Сан Джордже Маджоре был окутан туманом. Скоро они вернутся, чтобы увидеть его снова. Венеция стала их городом.

Клэр направилась в каюту в сопровождении Вэла. Ее наполнила радость. Бьянка обрела покой и была с мужчиной, которого любила. И она тоже.

Пока яхта прорезала волны лагуны, они улеглись вместе на кожаном диване в глубине каюты. Гудение двигателя успокаивало, было негромким, как биение сердца. Клэр чувствовала, что ее куда-то уносит. Потом губы Вэла прикасались к ее волосам, глазам, покусывали мочку правого уха.

— Прибереги это для Парижа, — сказала она ему с нежным смехом.

Он поцеловал ее в кончик носа и положил ее голову себе на плечо. Они оба глянули в иллюминатор, чтобы в последний раз увидеть Венецию.

Шаловливый ветер с Адриатики разбрасывал прозрачные вуали дождя в стороны. Мгновение казалось, что прекрасные палаццо, башни с черепичными крышами, церкви с куполами плавают в озере расплавленного олова.

Венеция исчезла в нежной серебряной мгле, как мираж. Как заколдованный остров из сказки.

Как сказочный сон.

Table of Contents

Марианн УИЛЛМАН ГОРОД ГРЕЗ

Пролог Венеция, Италия

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10